Потерянным

Пролог

Щелк. Перед глазами чернота. Вязкая и густая, она затопила все вокруг. Тело моё — непослушное, одеревенелое — лежит на дне под толщей этой темноты, не в силах пошевелиться. Сердце заходится от внезапного, бесконтрольного ужаса.

Где я? Смаргиваю и потихоньку начинаю узнавать проступающий сквозь мрак невозможно высокий потолок с лепниной. Чувствую мягкий диван под собой, застеленный фланелевым бельем, и запах чужой квартиры, старой, прожившей не одну жизнь вместе со своими жильцами.

В комнате ещё витает не выветрившийся до конца аромат благовоний, которые Хозяйка квартиры жгла днём ранее в таких количествах, что от пахучего дыма щипало глаза.

Это третья ночь здесь. Первые два дня, перестраиваясь после длинного перелета Хабаровск — Санкт-Петербург, я спала без сновидений до самого утра, а сегодня просыпаюсь так резко, словно кто-то внезапно нажал кнопку «вкл».

Нащупываю под подушкой телефон. После темноты от яркого света экрана глазам больно. Проверяю сообщения, но всё без изменений. Прочитано, ответа нет.

В груди разливается паршивое чувство обиды, от которого хочется выть. Несколько месяцев я копила на эту поездку, чтобы встретиться здесь с подругой, но уже три дня она читает и не отвечает на мои сообщения. Не зная, куда себя девать, я бесцельно таскаюсь по улицам, брожу по залам в музеях или смотрю на прохожих из окон в кофейнях. Жду, когда телефон, который я не выпускаю из рук ни на минуту, завибрирует, и на экране высветится уведомление о новом сообщении.

За окном слышно, как изредка вдалеке проносятся машины. Где-то в доме натужно скрипнул паркет. Сквозь плотно задернутые шторы тянет сырой прохладой с каналов. Июльская ночь в Петербурге как будто бы не наступает по-настоящему, оставляя мазок вечно гаснущего горизонта. Белые ночи уже закончились, а по-настоящему темные ещё не начались — этот переходный момент тут никак не называют. Он тянется безымянным шлейфом, и, опьяненные этими вечными сумерками, люди беспечно шатаются по улицам до рассвета, рождающегося из непотухших угольков вчерашнего дня.

Самый тёмный час остается в это время года смутным ощущением. Но он никуда не исчезает, прячется в арках, в мраке парадных, плывет себе тихонько водами мрака, прижавшись к гранитным набережным, или сворачивается клубком в углу черной лестницы.

Барахтаясь в простынях, я безуспешно пытаюсь заснуть, но странный звук заставляет меня замереть и прислушаться. Шорох и едва уловимый скрежет в стенах. Что-то скребется по ту сторону комнаты, в коридоре. Тихо так, словно боясь разбудить домочадцев.

В темноте все звуки становятся объемнее, весомее, и воображение против воли дорисовывает очертания странных теней по стенам. Нечто, обитающее сейчас за дверью, не имеет формы — сгусток мрака и жути. Через двери ему не пройти, он ищет другие пути: трещинки, воздуховоды, розетки. Пытается уползти поглубже в недра дома и схорониться там до следующей ночи.

Щёлк — разбудивший меня звук заставляет вздрогнуть снова. Неестественный, нервный.

В стенах что-то скрипнуло.

Затаив дыхание, вслушиваюсь в темноту.

Осторожно, приподнявшись на локтях, я гляжу на дверь. Плотно закрыта. Под порогом разлита желто-оранжевая полоска света — в коридоре зажгли лампу. Хозяйке не спится?

Свет должен был меня успокоить, но в этой яркой черте под дверью ощущается что-то необъяснимо тревожное. Такое, от чего хочется накрыться одеялом с головой и лежать, пока свет и шум за окном не вытеснят образовавшуюся в квартире тишину.

Удивляюсь сама себе, это так по-детски — додумывать несуществующих монстров, притаившихся в темных углах.

Тревожит меня то, что этот страх я подхватила, как неведомую хворь, где-то на улицах Петербурга, запутавшись в линиях и улицах Васильевского острова.

Часть 1 Без ответа

Три дня назад.

Примерно в одиннадцать утра я отыскиваю нужный дом и ныряю в арку двора-колодца. Чемодан грохочет колесиками по испещренному трещинами асфальту. Следы времени и влаги обезобразили стены: желтая штукатурка поблекла и облупилась, старые окна хаотично перемежаются с пластиковыми, выглядящими нелепо, будто не на своем месте. В этой грязно-желтой рамке из стен зажато голубое небо с белобокими облаками — потрясающий контраст чистоты и грязи.

Затащив на крыльцо багаж, я набираю номер квартиры и едва успеваю сказать «Здравствуйте» — дверь с пиликаньем открывается, впуская меня внутрь. Воздух затхлый и сырой, в полутьме за новой дверью — обшарпанные стены и вторая дверь, старая, двустворчатая, выкрашенная когда-то в коричневый, который теперь потускнел и истерся. Одна створка открыта, а к ней прибита простенькая рамка, в которую вставлен пожелтевший от времени лист — список жильцов, написанный от руки аккуратным почерком. Сколько из них до сих пор живёт здесь? Живёт ли?

За дверьми — лестница с кованными перилами, впитавшими в себя прикосновения сотен рук, и истёртыми ступенями, которые помнят шаги всех входивших. Стены окрашены столько раз, что наслоение краски растрескалось сухой коркой, куски её местами отвалились, обнажая старые слои штукатурки.

Лифта нет, приходится тащить свой чемодан вверх по лестнице на третий этаж. Я останавливаюсь перевести дух и, взглянув наверх, встречаюсь глазами с маленькой девочкой. Она стоит этажом выше, взявшись обеими руками за пыльные прутья перил, и смотрит вниз на меня. Заношенное домашнее платье в мелкий узор, удивленное личико.

Я улыбаюсь, а она, моргнув большими карими глазами, бежит наверх. Тут же со скрипом щелкает замок и открывается дверь — Хозяйка выходит меня встретить.

— Так долго поднималась! Понимаю, тут лифта нет, по лестнице такой груз попробуй подними! — восклицает она, разглядывая меня, сравнивая с цифровой версией.

Да, на аватарке я выгляжу иначе. Вместо джинсов — строгая юбка, белоснежная блузка вместо синей вельветовой куртки со значками, а светлые волосы на фотографии у меня аккуратно убраны в хвост, а не за уши, как сейчас. Мне это фото двухгодичной давности совершенно не нравится, слишком уж официальное получилось, но выбрала его, потому что других приличных фотографий у меня нет. А ещё в надежде, что, увидев такую меня, Хозяйка охотнее ответит, ведь одно из требований к арендующим в её кратком объявлении — порядочность. Что идеально укладывается в образ на фото.

Едва переступив порог, побыстрее протягиваю деньги, но Хозяйка медлит.

— Брать деньги из рук — к убыткам, — объясняет она. Кивает куда-то в сторону и просит оставить купюры у жабы.

Переживаю, что ослышалась, и оглядываюсь по сторонам. В прихожей умещается такое количество всего, что бронзовую жабу с блестящими глазками-бисеринками и монеткой во рту я обнаруживаю спустя несколько секунд. На тумбе с большим зеркалом, гладкая поверхность которого усеяна вставленными в деревянную раму брошюрами, билетами, открытками, искусственными цветами. В оставшейся ничем не прикрытой части стекла отражается коридор, такой же заваленный вещами, как и тумба под зеркалом. Как подношение оставляю смятые банкноты у растопыренных жабьих лап. Хозяйка удовлетворенно кивает, и я вздыхаю с облегчением.

Объявление о сдаче комнаты в аренду я нашла в интернете. Моя арендодательница — весьма экстравагантная особа, но цена и расположение оказались очень удачными. К тому же выбирать особо было не из чего, лето — сезон отпусков.

Пока расшнуровываю кеды, разглядываю её исподтишка. Она суетится в просторной прихожей в тапочках на босу ногу, в ярком китайском халате, накинутом поверх майки и леггинсов. Свет от оранжевого абажура с бахромой, висящего над зеркалом, разделяет её лицо надвое, пугающе искажая приятные черты, а огненно-рыжие волосы торчат шапкой с маленькими спиральками от химической завивки. Возраст её определить сложно; когда она улыбается, множество морщинок собирается в уголках её глаз, и стоит ей расслабиться, как они отпечатком ещё некоторое время остаются на веках.

Она все время что-то поправляет, двигает коробки, чтобы мой чемодан мог проехать, теребит концы пояса у халата, беспрерывно болтает, звонко и суетливо.

— Я комнату на такой короткий срок обычно не сдаю, до тебя девочка жила здесь почти три года. Даже больше! Думала, что съедет только в следующем году, у неё последний курс в университете. А у неё появился кавалер… — она многозначительно поднимает бровь. — Не хочется, чтобы до осени комната простаивала, понимаешь?

Я киваю, она гасит свет в прихожей и ведёт по коридору, который освещает небольшой настенный светильник, прикрученный между двумя дверями в противоположном конце.

Квартира старая, без ремонта, с выцветшими и истрепавшимися по углам обоями, с высоченными потолками с лепниной и просторными комнатами. Длинный коридор заставлен коробками, по стенам с советскими полосатыми обоями висят фотографии, покрытые полупрозрачной вуалью, осевшей на стекле, скрывая изображения.

Она продолжает.

— Прямо по коридору туалет и ванна. Вот тут моя комната, — она кивает на закрытую двустворчатую белую дверь с матовым остеклением. — Попрошу тебя не заходить, это уже моё личное пространство. Дальше зал, а следом уже твоя комната.

Она останавливается у дверного проёма с разноцветными бусинами. Старые вещи из ушедшей эпохи соседствуют в здесь с новыми. Так, хрустальная люстра с мутными от времени подвесками тускло поблескивает в зале над новеньким телевизором с плоским экраном, который выглядит несуразно, пристроенный на советской стенке из темного дерева, а рядом синеет большой мяч для фитнеса.

Повсюду цветы в горшках, расставленные на полу и подоконниках; вязаные салфеточки и фарфоровые статуэтки; хрустальная вазочка с горсткой мелочи на тумбе рядом с денежной жабой; цветные стикеры с неразборчивым почерком на холодильнике и магнитики с котами; множество свечей в чугунных подсвечниках и в блюдцах.

Попадаются и странные предметы, назначение которых трудно понять: подвески с блестящими шариками и яркими лентами на ручках дверей; свиток с иероглифами на стене в прихожей; музыка ветра на кухонном окне; китайские колокольчики с узелком счастья на ручке двери в ванную.

Комната, которую я сняла, оказалась чистой и почти пустой. Со свежим ремонтом и новой мебелью. Оклеенные однотонными бежевыми обоями стены, из мебели только диван, шкаф и письменный стол с тумбой под ним и пустой книжной полкой сверху. Хозяйка крайне любезна: показывает всё в комнате, открывает шкафчики, перечисляет достопримечательности, до которых идти недалеко. Вручает дубликат ключей.

— Давай, располагайся! Ты с дороги, наверное, устала. Я так, маленькую экскурсию сделала, дом, конечно, у нас интересный! С историей. Люди жили разные, если хочешь, расскажу тебе потом. Ты устраивайся, а я чай поставлю.

В тот день я только и делаю, что бесконечно проверяю сообщения. Волшебное чувство предвкушения притупляет усталость. Я вылетела утром, а тут, спустя восемь часов полета, день только начался, и от этой магии времени захватывает дух.

Мы сидим на кухне. Точнее, не так, я сижу, а Хозяйка порхает от шкафчиков к плите, где жарятся какие-то особенные блинчики. Почему они особенные, я пропустила, отвлекшись на пришедшее сообщение. Час назад, выйдя из аэропорта, я трясущимися руками написала подруге: «У меня сюрприз! Я в Питере!».

Предвкушая скорую встречу, никак не могу успокоиться, жду ответа. Поэтому, когда телефон завибрировал, я кидаюсь к нему. Сообщение пришло от мамы, и от чувства разочарования я тут же испытываю укол совести.

— …тут раз, и революция, он уехал, а квартиру со всем добром бросил! Представляешь, со всем добром! Из многих домов в то время сделали коммунальные квартиры, а наш дом эта участь миновала… Ты травяные чаи любишь? Никак не могу найти черный… — Я пожимаю плечами, мне не принципиально, она даже не обращает на это внимания, уже достает стеклянную банку с чаем и заварник.

— Так вот, — продолжает она, — в нашем подъезде расселили сотрудников медицинского университета, из общежития — в этот простор! А тут и мебель от предыдущих хозяев осталась, добротная такая… Помоги мне, пожалуйста, с чашками! Они на средней полке в буфете, слева…

Массивный деревянный буфет со скруглёнными углами занимает правую стену. Видно, что старый, с потертой поверхностью, мутным стеклом на дверцах. Наверное, тот самый, стоявший тут до революции у прежних хозяев. У действительно старых вещей и специально состаренных есть два принципиальных различия: одни потерты в местах, где их часто касались, в них каждый изъян — какая-то история, а вторые просто потерты. Этот буфет был по-настоящему особенным, с резными дверцами и блестящими латунными ручками. Он стоял тут как старый страж этой квартиры, грозный, с потемневшим от времени деревом, никогда не менявший своего места.

— Ну вон же, слева стоят! — командует Хозяйка, видя что я застыла перед дверцами. Достаю чашки — с цветами на боках и золотой каймой. У нас дома были подобные, но доставали их только по особым случаям от силы раз в год, оттого они выглядели новыми, не то что эти, с поцарапанной позолотой и коричневым колечком от заварки.

Поглядывая на телефон, я пью травяной чай с вареньем, жую блины и слушаю вполуха Хозяйку, которая до того обрадовалась гостинцу, коробке конфет «Слива в шоколаде», что организовывает это чаепитие с красивыми чашками, особенными блинчиками и болтовней. Она рассказывает о том, что работает в швейной мастерской, и я понимаю, что за коробки стояли у стен — швейные машинки всех времен и мастей. Мастерская, в которой она работает, не обычная, туда приходят заказы из театров и от частных клиентов, имена которых, конечно же, нельзя разглашать.

Рассказывает она так, словно посвящает меня в какую-то тайну. Иногда называет фамилии, которые, по её мнению, должны дать мне понять о её работе, но я лишь неловко улыбаюсь, не зная, на какой эффект она рассчитывает. Хозяйку это ни капли не расстраивает, она щебечет о разном, а когда чай выпит, собирается по делам, хитро подмигнув мне и махнув на чашки и посуду, мол: «Оставь! Потом!». Она такая чудная, в этом ярком китайском халате с огромными пионами, с рыжим беспорядком кудряшек на голове, в её манере двигаться и жестикулировать есть какая-то забавная неуклюжесть, которая располагает к ней.

Со всеми насущными делами покончено, а телефон молчит. Беспокойство распускает свои ядовитые бутоны и в груди становится тесно. Просто отмахнуться от этого чувства уже не получается. Сообщение было прочитано. Ожидание ответа мучительное, я все время представляю, что вот-вот телефон пиликнет новым уведомлением. Это странно, обычно она сразу отвечает, даже на незначительные сообщения — смайлом или смешной гифкой. Пьянящее предвкушение тускнеет и замыливается, как отголосок знакомой песни, которую услышал мельком и теперь не можешь вспомнить название. Меня будоражит ожидание нашей встречи, но в голове маячит мысль — вдруг что-то случилось?

Сидеть на одном месте невыносимо и я, спрятав в карман пакет с конфетами — маленький гостинец для подруги, — решаю пройтись.

На лестничной площадке курит сосед, молодой парень. Он вздрагивает от неожиданности, когда я роняю ключи с непривычки, пытаясь закрыть дверь. Они ударяются об плитку с таким оглушительным звоном, что мне становится стыдно за шум.

— Напугала… — выдыхает он.

— Простите! — почти машинально вырывается у меня в ответ.

— Хм… Откуда ты такая вежливая? — удивляется он, бормоча скорее себе под нос, пока я пытаюсь справиться с замком.

— Из Хабаровска, — мне хочется, чтобы он знал, что я его услышала. Старая дверь с облезлой обивкой наконец поддается — закрыла!

— Ха! Правда? — он едва не роняет сигарету от радости.

— А? Правда…— немного опешив от такой реакции, киваю ему.

Сосед стоит, облокотившись спиной о стену, смущенно приглаживая свои темные волосы. Он совсем не ожидал, что я буду поддерживать этот разговор. В черной толстовке и джинсах, по виду обычный студент, ничем не примечательная внешность, такого встретишь на улице и сразу забудешь.

— Первый раз в Санкт-Петербурге? — повеселев, спрашивает он, замечая в моей руке брошюру с картой города, которую я взяла на стенде в аэропорту.

— Да, сегодня прилетела… — пихаю карту поглубже в карман, отчего-то становится неловко, как будто быть туристом и носить карту это что-то постыдное.

— Я бы посоветовал не слишком надеяться на неё… — и, понизив, голос добавляет: — Они врут, а многие заведения в Питере любят менять своё местоположение. Им нравится водить кругами приезжих до изнеможения.

— Им? — видя мою растерянность, он улыбается и тушит сигарету о край банки-пепельницы.

— Я шучу! Но если вдруг поймешь, что ходишь кругами, то развернись и иди в обратном направлении, никуда не сворачивая… Им быстро наскучит и они отстанут. Слушай, а не хочешь посмотреть закат? Тут с крыши открывается потрясающий вид! То, что нужно для знакомства с городом!

— Нет, спасибо я встречаюсь с подругой. — Идти куда-то с незнакомцем мне не хочется, стараюсь поскорее спуститься, он, кажется, это улавливает и скисает.

— Да ты не переживай, мы же соседи теперь… Ты из 34? Как тебя зовут? — Он едва не хватает меня за рукав, пытаясь остановить.

— Людмила, — говорю нехотя, лишь бы быстрее отделаться, он кивает.

— Приятно познакомиться, я Светослав, можно просто Свет. Странное имя? — словно прочитав мои мысли, спрашивает он.

— Почему же не Слава?

— Это же слишком обычно! — улыбается, чудик. — Я город хорошо знаю, если что, спрашивай.

Он улыбается обветренными губами, и ранка на нижней опасно натягивается. Благодарю и спускаюсь мимо него.

— А можно тебя попросить? На обратном пути купи, пожалуйста, сигареты? — клянчит он вдогонку. Что за наглость? И вместо ответа просто машу ему рукой.

Нужно ли быть приветливой с незнакомцами? Особенно с такими чудиками? Думая об этом, я выхожу на улицу. Погода испортилась, светившее с утра солнце скрылось и небо заволокло серым. Я смотрю на пепельный квадратик в грязной раме из стен и гадаю, стоит ли вернуться за зонтом, но нежелание снова столкнуться с соседом побеждает. Покинув двор, я раздумываю куда идти. Плана нет. Точнее, он был, и если бы мой сюрприз удался, то мы с подругой уже болтали бы о том, как я здорово всё провернула и как это всё неожиданно. Я бы с упоением делилась, как было тяжело последние три месяца держать рот на замке. Набираю ещё одно сообщение, ведь, прочитав первое, можно было решить, что это шутка, вчера мы просто болтали до ночи. А тут на тебе, получите-распишитесь!

Иногда она мечтательно писала: «Вот бы ты была здесь! Я бы тебе показала».

Эта идея не давала покоя, но я не могла решиться заговорить об этом. Мы были друзьями по переписке уже давно, но никогда не виделись. Мысль сделать сюрприз и приехать пришла месяцев шесть назад. Долго раздумывая, как все это провернуть, я считала примерные расходы и прикидывала, сколько дополнительных смен на работе мне придется взять.

Решая, в какую сторону отправиться, мне вдруг приходит в голову мысль зайти в кофейню, о которой рассказывала моя питерская подруга. Иногда вечерами я спрашивала, чем она занята, и та отвечала, что пишет курсовую или делает домашку, сидя в кофейне. Она была там завсегдатаем, её знал бариста и всегда угощал печеньем.

Вдруг у неё разрядился телефон и она поэтому не отвечает? Может, она сейчас сидит и ждёт меня там? Смотрит в большие стеклянные окна и переживает, что я не догадаюсь её тут искать. Точного адреса я не знаю, только то, что место недалеко от Невского проспекта, там от Казанского собора нужно повернуть налево — все лучше, чем ничего. Отчего-то я по-глупому уверена, что обязательно узнаю это заведение.

Город развешивает на до мной венки из лепнины, статуи держат над моей головой балконы. Большие арочные окна, колонны и лица дев с развевающимися волосами на фасадах — после безликих панелек, рядами выстроенных в моём микрорайоне, кажутся почти сказочными. Идти по улице и не встретить ни одного одинакового дома, ну разве не чудо?!

Поглядывая на карту, я выхожу к Невскому проспекту, многолюдному, яркому, такому нарядному, со множеством заведений и магазинов, с летними верандами, украшенными цветами, с разноликой толпой и уличными музыкантами. На каждом перекрестке люди с глянцевыми плакатами через громкоговорители зазывают гостей города на обзорные экскурсии по реками и каналам.

Я фотографирую здание Зингер и смешного парня с зелеными волосами, танцующего под кавер Nirvana, музыкантов, которые играют «Rape me» с развеселыми лицами, гляжу на статуи в нишах Казанского собора.

Спустя пару часов идея найти кофейню кажется уже откровенной глупостью, таких заведений слишком много, и все они выглядят так похоже, что я окончательно запутываюсь в них и улицах, а ещё ужасно хочется есть. Телефон молчит, а день перетекает в вечер. Решив больше не полагаться на случай, я захожу в первое попавшееся кафе и, заказав сэндвич с курицей и кофе, занимаю место у окна.

В небольшом зале всего пара посетителей, в ожидании заказа разглядываю полки с книгами, стоящие вдоль стены, барную стойку, украшенную электрической гирляндой, она то потухает, то светит ярче в такт размеренной музыке.

Ждать очень утомительно. Пытаясь отвлечься, гляжу на улицу из окна, но вид болтающих и смеющихся парочек или компаний нагоняет тоску. Даже у одиночек, спешащих по делам, есть явное преимущество — они знают, куда идут. А я сижу и не понимаю, чего жду. Телефон разряжается.

За сегодняшний день я обновила сообщения уже больше сотни раз, но ничего не меняется, последнее висит непрочитанным, а моя подруга была онлайн ещё до его отправки. Я смотрю на улицу и злюсь. Ну какого черта? Все же было нормально! Ведь было? Кусок не лезет в горло. Я же упрямо твержу сама себе, что мне просто нужно немного подождать, она обязательно ответит.

К вечеру небо прояснилось, в кафе зажигают светильники, силы ждать иссякли, а на часах уже начало десятого — нужно возвращаться. На улице сладко пахнет июлем, с каналов тянет влагой и прохладой. Петербург обладает странной, увядающей красотой, ещё немного, и она осыплется штукатуркой под ноги прохожим. На фоне вечереющего неба дома выглядят мрачно, лица скульптур застыли с нечитаемым выражением.

Пытаясь сообразить, куда идти, я каждый раз сворачиваю не туда — вечер меняет очертания улиц, скрывая знакомые ориентиры. Пока разбиралась с картой, включают фонари, зажигаются витрины и вывески — город меняется. Перейдя по мостику с фигурами львов, я сворачиваю в переулок и останавливаюсь, вдруг обнаружив, что в одном из домов появился бар. Он возник из ниоткуда.

Оглядываюсь, но ошибки быть не может, я проходила здесь совсем недавно, до включения уличного освещения, и на этой улице совершенно точно не было никаких заведений. Каретные въезды были наглухо заколочены, а теперь на месте одного из них появился вход с тусклой неоновой вывеской.

Небольшой бар выглядит так, словно находился в этом переулке всегда: большие окна распахнуты, на улицу вынесены столики и стулья, из окон доносятся убаюкивающие звуки блюза, завлекая гостей. Внутри, за барной стойкой, светится стеллаж с алкоголем, а бармен беседует с посетителем. Тот сидит, опустив голову, а когда поднимает — это оказывается не человеческая голова. Я вижу его лишь мельком, он медленно поворачивается в мою сторону, и ноги сами разворачивают меня и несут прочь, но я успеваю разглядеть пёсью морду с острыми ушами.

Часть 2 Всё в порядке

В тот вечер я купила сигареты и оставила на пыльном подоконнике возле жестяной банки.

Унося ноги подальше от странного бара, я выворачиваю к маленькому супермаркету — когда страшно, сгодится любое место, лишь бы там были люди.

Станет легче, если притвориться, что все в порядке — так однажды сказал старший брат. Влад знал, о чем говорил, наша семья постоянно делает вид, что все нормально.

Сколько раз мне врали в детстве, когда я спрашивала, почему завешены зеркала, нельзя шуметь и включать телевизор. В начальных классах, когда мама отворачивалась, пряча слезы. Когда надолго пропадала, и брат приводил её домой, а она падала в коридоре, не в состоянии дойти до спальни, я не понимала, что что-то не так. «Всё в порядке», — успокаивал Влад. Когда училась в старших классах, и они неделями не разговаривали друг с другом, а брат ночами напролет курил в окно. «Всё в нормально», — как ни в чем не бывало отвечала мама на мои вопросы о том, что случилось между ними. И каждый раз я чувствовала, что это враньё. И от этого почти выворачивало душу. Беда связала их крепче, чем родство. Они и не хотели, чтобы я делила её с ними, пытались задвинуть боль подальше.

«Ты не понимаешь», «не помнишь» — звучало как обвинение, упрек, что я не могу разделить с ними утрату. А теперь я пытаюсь скормить эту ложь себе, стоя между полок с ценниками, которые тоже лгут.

Магазин внутри совсем крошечный, в проходе едва ли можно протиснуться, а чтобы пропустить кого-то, нужно прижаться к полке.

Растерянно оглядывая стеллажи, чувствую на себе взгляд продавца. Ужасно неловко от того, что не собираюсь ничего покупать и зашла сюда только потому, что бежала от страха. Он, должно быть, решил, что я пытаюсь что-то стащить, и, привстав со своего места, высматривает меня. Долго тут торчать нельзя. Нужно хотя бы что-то купить, иначе кассир подумает, что я ищу что плохо лежит, но в голове полная каша. Уже протискиваясь к выходу, я вспоминаю просьбу соседа и осипшим голосом прошу сигареты, кассир вопросительно смотрит на меня и я тыкаю в синюю пачку — такие курит мой брат Влад.

Выйдя из магазинчика, я ещё несколько минут стою под светящейся вывеской. На этом пятачке людно: компания парней-неформалов курит возле мусорки, женщина с чемоданом ждет такси, компаниями или по одному мимо проходят люди. Я вглядываюсь в них, пытаясь отыскать признаки ненормальности или нереалистичности, но это самые обыкновенные прохожие. Пройдя ещё пару кварталов, я почти убедила себя, что мне просто привиделось. Никого с собачьей головой быть там не могло. Что это вообще за монстр такой несуществующий?

Вернувшись в комнату, которую арендовала сегодня, и скинув куртку, я заваливаюсь на диван, не расстилая его. Сил нет. Мягкая поверхность с готовностью принимает тяжелое тело. Все события слиплись в один комок из ярких обрывков изображений и звуков, и уже трудно разобрать, было ли это на самом деле или привиделось прямо сейчас на границе сна. Может, я вообще никуда не улетала и, когда открою глаза, этот безумно длинный день окажется странным сном?

Если бы это было так, то я испытала бы невероятное облегчение, но проснувшись следующим утром и увидев высоченный потолок с лепниной, я обреченно тянусь к телефону. Разряжен. Предчувствуя лавину сообщений от мамы, подключаю зарядку с надеждой, что подруга ответит мне и окажется, что дурной день был не только у меня, просто все так совпало, наложилось одно на другое, и мне на самом деле рады.

Проверяю ещё раз сообщения — все так же глухо. Она не выходила в сеть, и моё последнее сообщение висит непрочитанным.

Мы переписывались каждый день, это стало уже таким естественным, что теперь, не получая ответа, я не нахожу себе места.

Наша забавная перепалка в комментариях под каким-то постом ВКонтакте вдруг переросла в ежедневные разговоры. И её ник в ВК — Лена Рыжова — теперь всегда высвечивается, стоит мне зайти в сообщения. В нашем общении было что-то другое, я не осторожничала и не подбирала слова, говорила, что думаю. Так упоительно! Я вдруг осознала, сколько сил у меня уходило на то, чтобы в каждом жесте и интонации угадывать настроение близких, сверять разные их версии в голове и гадать, из-за чего за столом снова повисло тягостное молчание. С одноклассниками я всегда была настороже, не приглашала никого домой, вдруг мы придем, и все узнают, что моя мама пьет — самый большой страх детства. Однажды это едва не случилось, и я стала еще осторожнее. Притворяться перед окружающими, что все в порядке, иногда очень сложно.

А с Рыжей же было классно и легко. Она не знала мою семью, не видела всего того, что, как тяжелое пианино, стоявшее до 2010 года у нас зале, прибивало меня к полу, заставляло вжимать голову в плечи и сливаться со стенкой, лишь бы на меня не обратили внимание, не задали идиотский вопрос обо мне или моих родных. Она жила в другом мире, почти сказочном, но все же очень реальном. Со своими проблемами, которые выглядели на фоне моих интересными и захватывающими. Мне очень хотелось быть ее однокурсницей, ходить вместе на лекции по психологии и делать задания, сидя в кофейнях, обсуждать парней, передающих ей записки в университетских коридорах, и прочее.

Книги, что она упоминала, я тут же жадно читала, песни слушала, фильмы смотрела. Все, к чему она прикасалась, вызывало у меня интерес, казалось, что если внимательно прослушаю песню, то стану на сантиметр ближе, словно все, чем она делилась, являлось тайным посланием, которое я могу разгадать. Ещё она писала стихи, они были наполнены печалью и тяжестью, напевные и немного нескладные, они все равно нравились мне. В ней вообще очень много грустного и красивого, завораживающего глубиной. Она отмахивалась от комплиментов, говоря, что в этом нет ничего особенного, а я поражалась тому, что такой глубокий и разносторонний человек водит дружбу со мной.

В голове крутятся тревожные мысли, они навязчиво пищат над ухом и их невозможно отогнать. Вчера что-то произошло, но что именно, я не понимаю. Тяжелое чувство, как тугая пружина, сворачивается в груди. А если она так и не ответит? Что мне делать? Что мне делать здесь? Я валяюсь и разглядываю белеющий с рассветом потолок. Телефон начинает вибрировать так неожиданно, что на секунду мне во мне вспыхивает огонек надежды, но звонит мама.

В Хабаровске, наверное, разгар дня, стоит летняя непереносимая духота, от которой не спасает даже тень от тополя, раскинувшего густую листву за окном, не давая июльскому солнцу затопить жаром маленькую трешку в Индустриальном. Во всей квартире окна в сейчас нараспашку, но это не приносит никакого облегчения.

Я не беру трубку, телефон вибрирует, а я представляю, как мама сидит в зале на диване, поглядывает на настенные часы-тарелку и отсчитывает семь часов назад. Наверное, с утра не находила себе места, поглядывала на циферблат, чтобы не позвонить слишком рано. Если я сейчас отвечу, то придется лгать и чувствовать себя мерзко, стараясь придать своему голосу напускную веселость. Он вибрирует так долго, что когда на том конце сбрасывают звонок, мне все еще чудится вибрация, и я ощущаю острое чувство тоски по дому.

В Петербурге прохладно, серые облака низко ползут над крышами. При такой погоде все здания за окном выглядят грустными истуканами, в ранний час на улице почти нет прохожих и машин. За вчерашний день я поняла, что город гораздо больше, чем я представляла себе. Как найти человека в таком большом городе, где никого не знаешь?

Стараясь не шуметь, я аккуратно отворяю дверь, но та все же скрипит несмазанными петлями. Оказывается, Хозяйка уже проснулась. В коридоре горит светильник, а проникающий из комнат утренний свет рассеивает резкое желтое свечение, делая его мягче, подсвечивая пыль на коробках и рамках с фотографиями.

В борьбе искусственного электрического света и настоящего дневного победа за вторым, пусть он и не прогоняет густые тени коридорного пространства совсем, но делает их тоньше, длиннее, заставляет жаться к плинтусам и прятаться за коробками.

Из зала доносятся странные песнопения, похожие на мантры, вперемешку с шумом воды, смесь каких-то национальных инструментов и колокольчиков. Тихое мистическое гудение разливается по квартире вместе с травяным запахом.

— Доброе утро! — слышится бодрый голос Хозяйки, и я заглядываю в зал ответить на приветствие.

Женщина сидит в позе лотоса на коврике для йоги посреди просторной комнаты, на экране телевизора видео, где каменный Будда сидит напротив Хозяйки в такой же позе, в блаженстве прикрыв глаза. Вокруг неё стоят пирамида из розового камня и курильница, от которой поднимается белый дымок с тяжелым сладким запахом трав. В окружении разномастных гераней, щучьих хвостов и алоэ всех форм и размеров, расставленных на подоконниках и на полу, советской мебели и старых обоев эта сцена выглядит комично.

— Доброе утро…

— Если хочешь, можешь помедитировать со мной. Звуки древних мантр облагораживают мысли, очищают ауру и карму, приносят внутреннюю тишину и спокойствие. Звуки Вед несут гармонию и успокоение! — она почти пропевает это, вся такая одухотворенная, размякшая от убаюкивающей музыки и благовоний. Ещё немного, и вознесется, подумалось мне. Уже воротит от этой благостной атмосферы, настроение дурное, и все эти звуки и запахи, призванные почувствовать, как она говорит, гармонию и покой, только раздражают.

Выходит неловкая заминка, и я, промямлив, что мне нужно в ванную, ретируюсь.

В ванной я долго пытаюсь отрегулировать воду, она идет то слишком холодная, то нестерпимо горячая. Вчера я уснула, даже не умывшись, а сейчас тот бесконечно длинный день струится по плечам и утекает в слив вместе с мыльной пеной, поднимается густым паром и скатывается капельками конденсата по кафелю.

Выключив воду и соорудив на голове тюрбан из полотенца, я прислушиваюсь к звукам за дверью. Со стороны кухни доносятся звуки какой-то передачи, позвякивание посуды, пошаркивание, перезвон подвески с металлическими цилиндрами на окне. Сталкиваться с Хозяйкой неловко, она почти наверняка будет расспрашивать про вчерашний день.

Я зря надеялась улучить удобный момент, чтобы скрыться в комнате, потому что в ванну настойчиво стучат.

— Ох, я думала, ты там утопла! — взмахивает она руками, поджидая меня под дверью. В тесном, заваленном вещами коридоре нам не разойтись, и я стою на пороге, не зная, куда деться.

— Простите, — вяло мямлю её замызганным китайским тапочкам.

—Ничего-ничего, мне из ванной нужен крем… Ой, ну и напарила! — она втискивается мимо меня в ванну, и я, сгорая от стыда, выхожу в коридор. Из кухни слышится восточная музыка, и томный женский голос просит повторять за ним: «Я приношу в этот мир гармонию и счастье», из ванной сквозь шум возни я слышу неразборчивое:

—…нию… счастье… фух!

В коридоре главное не перевернуть одну из составленных друг на друга коробок, вряд ли даже Хозяйка помнит, что в каждой из них. По клочкам пыли, скопившимся у плинтусов, зацепившимся за углы, можно понять, как давно к ним никто не прикасался и не двигал. В остальном квартира была чистой, заваленной и заставленной бесконечным количеством вещей, но сравнительно чистой. Коридор — словно какое-то третье состояние этой квартиры, неумытый, захламленный — просто проходное место. Метра четыре в длину, его освещает старинный настенный светильник с хрустальным плафоном, который до того пыльный, что выглядит как матовое граненое стекло. Я трогаю одну из фотографий, висящих на стене, и на пальце остается густой серый цвет, как пыльца с крыльев ночного мотылька.

После коридора моя комната выглядит почти операционной — стерильно белый потолок, отдающий голубоватым светом. Отсутствие вещей делает комнату просто огромной и мёртвой, даже пыльный коридор выглядит более уютным и живым.

Хозяйка суетится, громыхает посудой на кухне, хлопает межкомнатными дверями, скрипит половицами и шаркает тапочками. Она предлагает выпить вместе чаю, себе она сварила густой кофе в турке, и теперь кофейный аромат наполняет кухню. Она подмигивает мне, доставая из буфета опустошенную на треть бутылку коньяка, и, плеснув алкоголь в кофейную чашку, усаживается напротив. Халат она сменила на темно-синее платье с большой золотой бляшкой на поясе, в ушах болтаются массивные сережки в виде золотых бабочек.

Гадая, куда она так нарядилась, я делаю комплимент ее украшениям, и она рассыпается в благодарностях, пускаясь в объяснения, по какому случаю выбран такой наряд в воскресенье с утра. Оказывается, что это часть какой-то особенной практики, длинно и путанно она рассказывает об энергии, которую можно привлечь.

— Благоприятный день, понимаешь? Такой только раз в несколько лет бывает, и этот день определяет твою дальнейшую жизнь на следующие годы. Нужно встретить его как праздник, красиво выглядеть и радоваться, это состояние мы закладываем на будущее! Тебе тоже нужно попробовать! — ее густо подведенные глаза горят, и, сидя в окружении оставленных на столе огарков скрученных свечей с травами под переливы музыки ветра, она выглядит как ведунья из сказок.

Хозяйка пододвигает чашечки с конфетами и вареньем поближе ко мне, но я мотаю головой, глядя на её пальцы, окольцованные перстнями с разноцветными камнями. Есть не хочется. В груди тяжелеет чувство, которому еще нет названия, оно сдавливает лёгкие, сжимает желудок до тошноты. Похожее на дурное предчувствие, оно отравляет меня, заставляет обновлять сообщения снова и снова в надежде, что после очередного обновления загорится значок «в сети».

Издерганная, следуя советам из мятой брошюры с картой, я решаю пройтись до Эрмитажа, в надежде, что это поможет мне совсем не впасть в уныние. Не рискнув сворачивать в переулки, я выхожу сразу на широкий и шумный Невский проспект. Если идти по прямой, сложнее заблудиться.

Вчера на всем был налет волшебства, его частички пылью оседали на карнизах, путались у ног прохожих и взлетали к пепельному небу, разносимые интенсивным движением машин. Сегодня город по-прежнему выглядит волшебно, но от вчерашней радости в нем остались только витиеватые узоры лепнины, вертикали фонарных столбов, да колонны зданий.

Я разглядываю прохожих — люди здесь другие, они носят на себе таинственный дух города. Взрослые с выкрашенными в яркие цвета волосами, юноши и девушки с подведенным глазами в сумасшедшей одежде с совершенно спокойным видом проплывают мимо. У книжного в здании Зингера стоит девушка со старинным ридикюлем, в светло-розовом платье в стиле 50-х годов и в туфлях на высоченной платформе. На остановке увлеченно болтают три подруги с черными сумками для подрамников, на одной из них рубашка в яркую полоску и огромный пиджак, у другой тонкие ножки в брюках, подвернутых до середины икры, и выставленные напоказ яркие носки из разных пар.

Кажется, что все тут стремятся выделиться, в городе, где каждый дом особенный, пожалуй, действительно трудно оставаться обычным.

Дойдя до Эрмитажа, я бесцельно брожу по залам, и от обилия всего в глазах уже рябит, поэтому, увидев обитые красным бархатом широкие скамейки, спешу к ним и сидя разглядываю огромные натюрморты, пока не становится скучно.

Все это, конечно, замечательно, красиво, но я себя чувствую неуместно и одиноко.

Мимо чинно проплывают экскурсионные группы из пенсионеров, на полу вокруг какого-то шедевра сидят утомленные школьники, парочки тихонько переговариваются у картин. Я увязываюсь за одной из групп и сворачиваю в египетский зал. Приглушенный свет, огромные каменные и деревянные саркофаги, испещренные иероглифами, следят немигающим взором за проходящими посетителями. Я и не знала, что тут есть такой зал, иначе пошла бы сюда в первую очередь. В моих представлениях Эрмитаж был больше музеем живописи, и зайдя в зал истории Египта, я вдруг испытала детский азарт. Вот они, сокровища и тайны пирамид, прямо передо мной! Настроение сразу поднимается, и я с любопытством спускаюсь по ступенькам к гранитному саркофагу с выдолбленными древними текстами.

Вокруг людно и шумно, стайки детей в одинаковых кепках то и дело подбегают то к одной стене с экспонатами, то к другой, едва не сбивая с ног других посетителей. Я обхожу саркофаг справа, чтобы не мешать большой группе младших школьников, семенящих за своим гидом.

Оглядываю выточенный из камня профиль, сложенные на груди руки — его совершенно не волнуют толпы туристов, проходящих мимо изо дня в день. Я представляю, как этот огромный из цельного камня гроб стоит столетиями, погребенный под песком где-то посреди пустыни, там он, овеянный легендами, выглядит таинственным, опасным. В зале под лампами и взглядами людей он выглядит как будто в половину менее настоящим. Мне трудно представить, что кто-то действительно выставил в зале чью-то могилу. Саркофаг закрыт, а меня донимают мысли о том, где сейчас тело, что определенно когда-то было в него вложено, не обиделась ли та мумия за то, что ее так далеко увезли и разделили с каменной колыбелью?

За саркофагом находится статуя сидящей женщины из черного камня, и я подхожу к ней поближе, чтобы рассмотреть, как вдруг взгляд цепляется за изображение на стене за стеклом. По позвоночнику словно пустили разряд. Я вижу Его. Он существует. Острые уши, вытянутая черная морда, ошибки быть не может! На ватных ногах я приближаюсь к каменной плите. Группа шумных подростков сворачивает к той же витрине, оттесняя меня влево, но я не отвожу взгляд от собачьего профиля, боясь что Он вот-вот закончит разговор с человеком, изображенным перед ним, и повернется прямо ко мне.

— Анубис, — торжественно объявляет седой экскурсовод сгрудившимся вокруг подросткам. — Первый из жителей Запада, Владыка Священной Земли. Владыка Тайн и Правая Рука Осириса. Один из древнейших богов египетского пантеона. Анубис — бог мумификации и проводник душ в загробный мир…— он делает театральную паузу, дожидаясь внимания слушателей, и, не дождавшись восторженных реакций, продолжает уже преподавательским тоном. — На этой стеле, подняв руки в молитвенном жесте, перед Анубисом изображен управитель царским хозяйством и царский опахалоносец Ипи. Такие стелы в эпоху Тутанхамона располагали не только в гробницах, но и в храмах, посвященным различным богам. Так культ Анубиса…

— А тут есть мумия? — спрашивает кто-то из заскучавших ребят, указывая на гранитный саркофаг рядом.

Экскурсовод мягко улыбается, понимая, что подобные стелы и их истории вряд ли будут интересны школьникам перед ним, и ведет их к двум саркофагам в середине зала.

Совершенно растерянная, я стоюа перед витриной, стекло разделяет меня и каменное изображение песьеголового бога. Чем больше я смотрю на него, тем ярче картинка вчерашней встречи, тем больше растет уверенность, что мне не привиделось, не показалось — всё было взаправду!

Что будет, если встретить Анубиса? Есть ли какие-то поверья у древних египтян на этот счет? Как жаль, что экскурсовод не сказал ничего больше!

От этих мыслей кружится голова, а к горлу подступает тошнота. В зале внезапно становится так душно и трудно дышать, что я, едва перебирая ногами, бреду к выходу, но его перегородила группа с седым экскурсоводом. Отовсюду мне мерещатся взгляды, кажется, все вокруг заметили мой испуг и теперь увлеченно наблюдают. Хочу протиснуться через толпу подростков, их седой экскурсовод что-то говорит, мне кажется, он заметил меня… Но нет, на меня смотрит не он. С лацкана его пиджака смотрит Око, маленькая брошь с изображение египетского глаза. В ушах поднимается такой шум, что я уже не различаю голоса людей вокруг, лишь чувствую неморгающие взгляды десятков глаз. Нужно срочно на выход — насколько возможно, я быстро пересекаю зал, нарисованные, выдолбленные, на камне и дереве — глаза следят за каждым моим движением. Перед выходом, как две огромные черные черепахи, стоят саркофаги, а сбоку от них в витрине лежит тело. Настоящий труп! Высохший, потемневший, перед ним прыгают дети, пытаясь заглянуть в сморщенное коричневое лицо, а сбоку в витрине стоит деревянный разукрашенный саркофаг, который поедает их взглядом…

Выбираюсь к лестнице и, держась за перила, сползаю на ступеньки и прижимаюсь щекой к холодному мрамору.

Сердце тяжело бьется о ребра, перед глазами всё плывет, а искорки, то и дело принимающие вид нарисованных глазков, то и дело выскакивают, стоит только попытаться повернуть голову.

На лестнице почти никого нет, и никто не обращает на меня внимания, тут свежо, не то что в тусклом зале, набитом школьникам и туристами. Прохлада от мрамора и тишина приводят в чувства, еще немного, и я точно буду в порядке. Приступ тошноты и головокружения прошёл, сердце все еще трепыхается в неровном темпе, но уже не так бешено колотится, как в египетском зале. Цвета и звуки перестали быть слишком яркими и резкими. Хочется пить. Я вытаскиваю телефон. Время около четырех, значит, в музее я уже часа три, неудивительно, что я так вымотана — вереница залов, блеск золотых рам, карусель из лиц и поз, застывших на холстах и в камне, пронеслась перед глазами, и я поняла, что ничего не запомнила, кроме последнего зала и изображения Анубиса.

На экране телефона по-прежнему никаких уведомлений, мне никто не писал и не звонил. Но кое-что изменилось — сообщение было прочитано.

«Была в сети 29 минут назад».

Я смотрю на наш чат и жду, что вот-вот статус снова сменится на онлайн и я получу ответ.

Ничего не происходит — все мои сообщения прочитаны и оставлены без ответа. Почему? Что произошло?

— Простите! Тут сидеть нельзя! — оклик заставляет меня вздрогнуть от неожиданности, охранник в форме строго смотрит на меня, стоя на несколько ступеней ниже.

— Извините….— выдавливаюа я и спешу к выходу.

Я всегда боялась собак, а теперь у моего страха появилось имя древнего бога смерти. Неживые глаза теперь всюду следят за мной, они смотрят со стен домов, из-под балконов и эркеров, древний символ, заключенный в треугольник, простирает взор даже с Казанского собора. Выйдя на свежий, воздух я осознаю, что причиной моего плохого самочувствия отчасти был голод — я почти не завтракала и весь день проходила в музее. Сворачиваю с проспекта на тихие улицы, где поспокойнее, нет сильного движения толпы, как на Невском, иногда встречаются магазины «все по 45 рублей», небольшие забегаловки с шаурмой на углу дома, маленькие продуктовые, прячущиеся в подвальных помещениях старых домов — они поглядывают окнами на ноги прохожих. Я сворачиваюа в небольшую булочную и, купив плетенку с маком и сок, там же ее съедаю. Становится немного лучше. Руки больше не дрожат и тревога чуть ослабляет стальной обруч, сжимающий нутро.

Поднимаясь по лестнице, я встречаюсь с соседом, который курит, сидя на ступеньках. Увидев меня, Свет улыбается и машет пачкой, которую я оставила на подоконнике. У его ног стоит ржавая банка-пепельница.

— Ну как тебе Петербург? — спрашивает он, выдыхая сизый дымок.

— Красиво! — вздыхаю я, и добавляю уже про себя: — Но мне не нравится…

Он внимательно смотрит своими серыми глазами, видно, что ждет продолжения.

— Музеи это не мое, — оправдываюсь я. — Целый день бродила по Эрмитажу, слишком много искусства за сегодня.

Он хмыкает и делает затяжку.

— Да, местные ходят туда дозировано.

— А я думала, что питерцам нравится искусство, — удивляюсь я.

— Петербуржцам, — поправляет он. — Ну, нравится, конечно, но тут и другая причина есть. Картины и старинные вещи тянут из посетителей энергию, а те даже не замечают этого. Посмертные изображения в камне и на холстах — как сок из трубочки, пьют жизнь. Ты думаешь, отчего все экскурсоводы такие бледные, уставшие и замученные, а смотрительницы залов часто дремлют. Жажда, что живет здесь, никогда не будет утолена. Ей все время мало…

— Это что, какая-то страшилка? — с сомнением уточняю я.

— Я серьезно, многие даже мягкие тапочки с собой берут, чтобы не беспокоить То, что спит по углам и за тяжелыми рамами! — он улыбается, вижу что точно врет!

А мне не по себе, смотрю как он крутит в руке пачку, которую я купила вчера, и гадаю, стоит ли рассказать ему, как бы в шутку, о том, кого я встретила вчера.

— Спасибо за сигареты! — проследив за моим взглядом, кивает он. — Я попозже тебе деньги занесу, мне нужно немного тут пересидеть.

— Пересидеть? — не понимаю я.

— Ну да, дед мой в плохом настроении. Когда он не в духе, лучше ему не попадаться, вот я пережидаю.

— Понятно, — киваю ему, не зная, что еще сказать.

Наверное, нужно как-то попрощаться и подниматься на свой этаж.

— Хочешь, посиди со мной, — вдруг предлагает сосед, пододвигается к стене, освобождая место, и я опускаюсь рядом.

— Ты приехала поступать? — неожиданно спрашивает он, опуская тлеющий окурок в банку.

— Нет, с чего ты так решил? Я похожа на выпускницу?

— Просто подумал. Сейчас же июль, приемные комиссии, все дела… — он заглядывает в пачку, проверяет, сколько осталось сигарет, а я слежу за его руками, мама назвала бы их музыкальными. — Так ты из Хабаровска, учишься? На кого?

— Взяла академ, но вряд ли вернусь, — вдруг признаюсь я. — А ты?

— Аналогично, — откликается он и принимается ковырять обветренный губы.

Разговор как-то не клеится, и некоторое время мы сидим молча. Я ковыряю пальцем дырку в кедах на пятке, они всегда рвутся там, где ткань переходит в полосатый резиновый ободок.

— А в Питер приехала просто погулять? — поворачивается он ко мне, словно какая-то идея пришла ему в голову.

— Типа того… К подруге, вообще-то… — жму плечами я. Самой хотелось бы знать, зачем я приехала. Спроси он меня вчера, я бы, может, ответила уверенно. — Но она мне не отвечает, не знаю, что с ней.

— Она пропала? — с неподдельной тревогой спрашивает он.

От его тона, от того, как он заглядывает в глаза, будто правда беспокоится, становится не по себе, и я опускаю взгляд на свои заношенные кеды с серыми от грязи шнурками.

— Не знаю, просто перестала мне отвечать…

Я не знаю, от чего мне станет легче — от того, что с ней на самом деле что-то случилось, или если она просто решила перестать со мной общаться, потому что мне захотелось увидеться с ней в реале.

— А у тебя есть ее телефон или адрес? — я вздрагиваю, сосед продолжает смотреть на меня. Мне становится любопытно, насколько глупо я сейчас выгляжу, когда мотаю в ответ головой.

— Как же ты приехала в гости, не зная телефона и адреса? — удивляется Свет.

— Я хотела сделать сюрприз… — вижу по его изумленному лицу, как по-идиотски это звучит. Если бы он знал, как я теперь жалею о своем решении, то не стал бы спрашивать.

— Да… Дела…— протягивает он и вытаскивает ещё одну сигарету, предлагая и мне.

Снова мотаю головой. Я не курю, хотя иногда очень хочется ощутить запах сигарет. Он действует на меня успокаивающе, напоминает о брате.

— Ну есть же у тебя хоть какие-то зацепки где искать? — подкуривая от спички, спрашивает сосед. — Например, где она учится или что-то в таком духе?

Конечно! Как я об этом сразу не подумала? В ее профиле был указан университет, я даже вступила в группу студентов и именно в ней нашла объявление о сдаче в аренду комнаты.

Я открыла профиль и показала экран Свету, он нахмурился приглядываясь.

— СПбПУ, — зачитала я.

— Она учится в Политехе? На каком факультете?

Радость от появившейся зацепки потухла, я не знаю, на каком факультете она училась, никогда не спрашивала. Я и про саму учебу у Лены не спрашивала. Меня больше интересовала студенческая жизнь подруги нежели выбор профессии и прочее.

— Ясно, это будет сложно, Политех большой… Да и сессия уже наверняка закончилась. Может, есть какие-то еще варианты? — он задумчиво стряхивает пепел в банку.

Кроме университета, на ум ничего больше не приходит. Я едва не рассказываю про то, как искала вчера кофейню, но вовремя себя одергиваю. Нужно поскорее заканчивать этот разговор. Мне и так понятно, насколько нелепо я выгляжу.

— Ладно, я подумаю, где еще можно поискать, — говорю я, поднимаясь со ступенек.

— Уже уходишь? — Свет тоже поднимается, ржавая банка с тлеющим окурком остается у его ног.

— Да, пойду. Насчет денег — потом отдашь, — машу я ему, и уже у самой двери, воюя с замком, оборачиваюсь и искренне ему улыбаюсь. — Спасибо!

Свет подал мне хорошую идею. Если внимательно изучу ее страницу, возможно, пойму где искать.

Интерлюдия. Песьеголовый

Добрый день! Это добавочная глава, она появилась позже чем опубликованные ранее главы, но её место тут между второй и третьей главой. Если вы уже прочитали 4 главы, то эта станет для вас небольшим бонусом, перечитывать главы до и после не обязательно - это параллельная история, Та сторона основной ветки. Если вы новый читатель, то я желаю вам приятного продолжения чтения.

Едва зажигают фонари в небольшом переулке появляется бар. На месте стены проступают высокие арочные окна. В летнюю пору их распахивают, чтобы скудное тепло летних ночей этого гиблого города могло свободно гулять меж столиков.

Гиблый город. Всё в нём чахнет, задыхается и умирает в чахоточном припадке. Всё его величие надуманное и принесенное со всех уголков света гниет по дворам-колодцам улыбаясь приезжему люду фасадами изуродованными временем.

Место в котором он построен — дурное место, топкое, холодное, продуваемое всеми ветрами и очень мрачное.

Я был рожден в ночи. Служил ей и почитал. Но тьма, которой я поклонялся, была другой, нездешней. Моя Тьма не была жестокой, она была милостью, а не проклятием. Чудища, населявшие мою Тьму, исполняли Закон, в этом же городе, что носил святое имя хранителя ключей от Небесного Царства, чудовищами двигал лишь Голод и Жажда, они как лихорадка захватывали все живое на чем оставался хотя бы слабый след присутствия жизни.

Я смотрю на свои руки, в приглушенном свете бара почти не видно, как они дрожат. Бармен нарочито долго наливает мой виски. Мне нравится односолодовый виски за его послевкусие, оно напоминает мне запах моего ремесла. Ремесла забытого и ненужного сегодня. Пойло здесь неплохое и расчет приятный — его нет. «Всё включено до востребования» — когда с тебя потребуют оплаты, сам черт не знает, но истребуют знатно. Это закрытый клуб. Здесь, в малолюдном переулке, пролегает едва заметная граница между двумя сторонами города — Той и Этой, на той стороне жизнь с сотней правил и законов, на этой — закона три: Тьма, Голод и Жажда.

На Той стороне есть занятные вещицы, как например односолодовый виски со льдом, что наконец-то появляется передо мной с большим куском льда в стакане, и я морщусь, потому что говорил бармену сотню раз, что ненавижу лед. А на Этой стороне можно нарушить те правила, которые невозможно нарушать в мире живых.

Мир живых — это условность, конечно, потому что как там много мертвых, так и здесь немало живых. И вот под искусственным светом фонарей призрачная граница истончается и сквозь стены дома начинают виднеться окна, уютный зал с освещенной барной стойкой.

Место, где встречается Та и Эта стороны, где зыбкое зеркало сталкивает отражения друг с другом.

Сюда приходят за тем, чтобы получить от Той стороны блага. Когда-то в этом месте искали помощи, но со временем сюда стали заходить лишь те, кто хотел решить проблему или, как они говорили, «устранить препятствие» не замарав рук. Заказчиков всегда было немного, а потому выбирать не приходится. Я и раньше имел опыт работы с не самыми приятными представителями мира людей, но раньше было другое время. Моё ремесло ценилось, а теперь все погребено под зыбучим слоем времени.

Я и сам забыл о своем величии. Как здесь говорят, опустился и был, как дворняга, рад любой возможности, брошенной мне, словно, кость голодной собаке.

Неважно, какой ты крови, если ты попадаешь в паутину улиц, ты становишься дворнягой. Смирись и выживай.

Делаю глоток. Ещё. Допиваю янтарную жидкость, пока она не смешалась с талой водой. И с грохотом ставлю на стойку. Повторить.

Бармен с готовностью поднимает голову, но стакан не берет, ждет, когда я уберу свою руку с холодных скользких стенок. Ему противно. Жестом подзываю его ближе и наклоняюсь к его уху, отпуская стакан.

—Безо льда, любезный…

Он даже бровью не повел, лишь пригладил седеющие волоски на виске, встревоженные моим дыханием.

Надеюсь на сей раз запомнит, иначе продолжу шептать ему свои желания.

Спиной почуяв чей-то взгляд я обернулся. За окном мелькнула фигурка. Человек. Должно быть случайно забрел, перейдя по мостику с двумя львами.

Оказаться на Той стороне в Петербурге достаточно просто. В большом количестве порталов, арок и мостиков путается даже сама нечесть. Нет ничего удивительного, если случайный прохожий свернет не туда и окажется по Ту сторону.

Скорее всего, такой незадачливый пешеход ничего не поймет. Возможно, заметит странность и сам себе логически её объяснит. Знающие же специально границу нарушать не будут, они смотрят вверх и по сторонам, проходя рядом со зданиями — ищут едва заметную преграду, пролегающую под ржавеющими крышами и в спутанных проводах. Они не свернут в арку в которой притаилась густая тень и не будут заглядывать в окна во дворах-колодцах, не станут, даже случайно, вслушиваться, а тем более вмешиваться в чужую беседу стоя на перекрестке.

Сбежал быстро, я лишь светлую макушку успел разглядеть. Забавно, жаль что дитя этот нежилец.

Стакан уже без отвратительного куска льда бармен подтолкнул ко мне и я не удержался от оскала. Наконец-то подал как я того желал! Он и так не был из тех кто охотно беседовал со мной, но теперь нарочито держался поодаль. Не впервой, даже здесь на Той стороне от жизни, смерть не уважали, боялись в ней замараться! Смешно!

Я фыркнул пригубив напиток, и золото обожгло губы, хорошо!

И все же руки дрожали и я поспешил поставить стакан на исцарапанную временем стойку и принялся ждать.

Её каблучки я услышал ещё когда она ступила с мостика на пустую улочку укрытую синим покровом сумерек.

Цок-цок.

Мой острый по звериному слух узнал бы эти шаги даже в толпе. Такими точными, отрывистыми и звонкими они были. Ещё тридцать шагов. Столько ей нужно сделать до дверей бара.

Я сделал глоток, покатал на языке солнце залитое в бутылку и оно обжигающим шаром прокатилось по горлу. В груди стало теплеть.

— Я предлагаю пересесть, — вместо приветствия говорит она и я даже не поворачиваясь чую как хмурится. Это не просьба.

— Хорошо. — отвечаю я и киваю бармену на стакан, он понимает меня.

— Кофе. — даже не обернувшись к барной стойке бросает она по пути к спрятанному в углу у нетопленого камина столику.

Я со своим недопитым стаканом покорно иду за ней. Ну и кто здесь хозяин?

Кофе ей, кстати, приносят быстрее, чем мой третий за сегодня виски, но я не в обиде. К чему эта мелочность? В конце концов, раз Василиса пришла сегодня и забилась в наш излюбленный закуток, значит, у неё ко мне дело.

И все же, взглянув на неё, я невольно замираю. Густо подведенные глаза цвета односолодового виски, цвета пшеницы и меда, цвета смолы и масла, смотрят упрямо, хищно, лишь на их теплом дне плещется тоска, такая же, как в моём втором бокале, и я допиваю её залпом за себя и за неё.

— Мне нужно ещё! — тихо и очень буднично говорит она, а я убираю руки под стол, чтобы Василиса не заметила дрожь.

— Разве того, что мы собрали недавно, не достаточно? — я знаю, что нет, просто тяну время беседой, это мой способ научить её манерам. Переходить к делу едва встретившись — это моветон.

Хотя Василиса выглядит словно аристократка, она всего лишь дворняга. Облезлая исхудавшая и жалобно мяукающая бродяга, попавшая в плохие руки. Руки нарушающие Закон, отнимающие жизнь по прихоти, ради собственного веселья, обрекающие души своих жертв на скитания по Той стороне.

— Сейчас самое благоприятное время для этого.

Она нетерпеливо качает головой и золотые серьги звенят в её ушах. Надо отдать ей должное, в этом обличии она прекрасна. Волосы в идеальной укладке, пышное тело, в которое она вдохнула свою кошачью грацию, обтянуто черным платьем-футляром, лакированные туфельки на маленьких ножках и хищная улыбка в обрамлении алых губ — неудивительно, что всеми силами она стремится его сохранить, лелеет свой сосуд как дорогое украшение.

Только глаза горели прежним огнем, пронзительные, янтарные. Как золото песков на закате, перед ними я безволен. С самой первой встречи. Лишь этот блеск заставил задержаться у распластанной тушки с грязной черной шерстью. В этом теле было такое отчаянное желание, такая мольба! Я остановился и ждал. Ждал когда придет кто-то из тех кто отвечает за эту территорию. Но никто не пришел, не забрал. Тесный колодец Двора Духов даже свет луны обходил стороной. И тогда взял я.

Прошло сорок лет — ничтожно мало для меня и невероятно много для существа ее вида. Обнаруженный на Васильевском острове он естественным образом стал называться Васькой, а после этой кардинальной смены обличия стал Василисой.

— А не надо было продавать, часть того, что я добыл тебе. — Я нарочно выделяю эти слова, чтобы дать понять, что мне известно о её делах.

— Сердца у тебя нет!

Я отмахиваюсь от Василисы. Только оно у меня и осталось между прочим! И поднимаю бокал.

— Нужно было взять тело поскромнее… — Я вовсе не хочу обидеть фигуру футляра Василисы, просто он требует много сил, чтобы поддерживать надлежащий вид. До этого сосуда она сменила с десяток других. Мне было любопытно, от чего она так бережет этот. Вкладывая в него все свои силы вот уже больше десятка лет, стоит признать, ни один ей не был так к лицу, но видится мне, что причина крылась в другом.

— Мне нужно это, — холодно отозвалась она, — К тому же с ним удобнее, верно?

С этим не поспоришь, от маленьких лапок мало толку, то ли дело руки. А руки у Василисы ловкие, так что в этом она права. Я хотел было пошутить, но перехватил её обеспокоенный взгляд. Мои руки. Я посильнее сжал стакан, чтобы унять дрожь, но она уже успела заметить и нахмурилась.

— Это от скверны?

— Нет, от виски. — серьезно отвечаю я, опрокидывая в себя последнее под её немигающим серьезным взглядом.

Когда она смотрит так, то очень напоминает мне одну давнюю знакомую.

Где-то в песках уже истлела память о ней, а я вот живу, пусть привязанный к этому месту, потерявший свою родину, свои пески, но все ещё на что-то годный. Пускай и на самую малость.

Я отвечаю Василисе таким же взглядом, и она как бы невзначай оглядывает зал. Не выдержала. Теперь будет дуться за то, что я напомнил ей, кто хозяин. Мне нравилось это своевольное существо, моя давняя прихоть приносила мне немало хлопот, но в них растворилась тяжесть безвременья, которое я влачил.

Я был благосклонен к Василисе, она развлекала меня диковинками мира людей. Там, где давно уже не поклоняются детям Ра, она создала святилище для меня, спрятав его куда время не сможет добраться. Странное место, где я мог вдоволь развлекаться, а она находила там, как сама говорила, нужных людей. Заманивала в сети паутины и проворачивала свои дела.

А последствия скверны — мелочи, пройдут. Это даже хорошо, что мы с Василисой взялись за это дело. Никто не хочет марать руки. Все боятся прикоснуться ко мне, остерегаясь того, что могут тоже подцепить её, как недуг, не зная главного. Скверна лишь отголосок чужой боли. Очень сильной боли, и если эту боль не собрать, не упокоить её, она размножится и разрастется точно паразит, будет цепляться за провода и карнизы, стекать по водостокам, перемешавшись с тьмой. Я забираю их боль и кое-что ещё, что можно дорого продать, а Василиса вместе с трауром носит память из Той стороны в Эту.

Часть 3 Благоприятный день

Все вокруг мечтали уехать из Хабаровска. Куда-нибудь. Полумифический город Санкт-Петербург, находившийся на расстоянии в семь часовых поясов, притягивал и завораживал. Он манил свободой, таинственной красотой и стариной. Казался чуть ли не Изумрудным городом из сказки Волкова, стоит прийти туда, и добрый волшебник Гудвин исполнит твоё желание. Там можно быть любым, и всё спишут на особый менталитет. А вот среди безликих панелек Индустриального района в Хабаровске выделяться было не принято, можно попробовать оправдаться творческим нутром, но прокатывало это не всегда.

В музыкальной школе все буквально бредили Петербургом. Фестивали и конкурсы. За одно несчастное место, что выделяли городу, бились, как в голодных играх. О конкурсах я не мечтала и музыканта из меня не сложилось. Восемь лет упрямо ходила в музыкальную школу, сама не знаю, зачем.

О решении заниматься музыкой пожалела ещё на первом году обучения, но замечала маму, остановившуюся в коридоре, смотрящую на то, как я играю, и чувствовала, что не имею права бросать. Однако позже она потеряла интерес к моим занятиям, а потом вовсе стала раздражаться и жаловаться, что у неё болит голова от моих потуг. Брата тоже злил инструмент, он всегда закрывался в комнате и делал музыку погромче, если я садилась репетировать. Пальцы не слушались, и моцартовский «Менуэт Фа-мажор» никак не удавалось сыграть, а из-за стенки раздавался доведенный до последней грани отчаяния голос, который надсадно хрипел, перекрикивая гитарные рифы. Я попыталась подобрать на слух мелодию, но в дверях громко хмыкнули. Брат стоял, оперевшись на дверной косяк, и наблюдал за мной.

— Если бы Кобейн тебя услышал, то застрелился бы ещё раз!

Я еле доползала до выпуска и больше к клавишам и нотам не прикасалась. А в скором времени пианино отдали. Кажется, когда его увезли, все вздохнули с облегчением. Мама и брат — потому что избавились от громоздкого напоминания о невосполнимой утрате, а я — о своей неудавшейся попытке влиться в собственную семью.

И так всегда, какой бы верной не казалась дорога из желтого кирпича, я всегда оказываюсь в тупике. С музыкалкой, с универом, с этой поездкой. Всегда. Выбирая что-то, я обязательно ошибаюсь.

Вчера я не стала задергивать плотные шторы — оставаться в темноте в незнакомой квартире было неуютно, и теперь ясное небо жалось к окну голубой щекой. Рассвет тут наступает очень рано, подобие ночи длится совсем недолго и сумерки быстро перерастают в рассвет.

За дверью послышались шаги и возня на кухне, Хозяйка встала очень рано и, видимо, собирается на работу. Вчера она допоздна строчила что-то на машинке, и я заснула под её стрекочущий звук, глядя на то, как комната утопает в глубоком синем.

Проверила сообщения. Два от мамы: «Как дела?» и «Шли фото!».

В ответ я отправила смайлик с большим пальцем вверх и фото Зингера, сделанное в первый день, подумав немного, запостила его и на своей страничке в ВК.

Даже на фото город выглядел реальнее, чем ощущался на самом деле.

У Рыжей на страницы кроме репостов с музыкой и мемов из групп «Подслушано Санкт-Петербург» и «Это Питер, детка!» не было ничего, за что можно зацепиться, в фотографиях много города, зелени, красивых зданий и развода мостов — я видела это и раньше, ничего нового, что дало бы мне зацепку. Остался только университет, попробую съездить туда, вдруг мне повезет. Может, стоит ещё раз написать? Эта мысль терзала меня всё время. Вдруг на этот раз она даже не прочитает? В груди болезненно сжалось. Что, если я была слишком навязчивой? С другой стороны, ей ведь нравилось со мной общаться? Рыжая писала первой, делилась смешными моментами или когда было грустно, значит, мне не привиделась наша дружба? Трудно вспомнить, почему человек стал другом. Просто вы узнаете друг друга среди сотен людей и среди тысячи комментариев в сети. Это узнавание похоже на возвращение домой, всё на своих местах и так знакомо. Вам не надо гадать, что сказать или как пошутить, вы будете уверены — вас услышат и улыбнутся. Мы были близки. Мы поддерживали друг-друга. Что случилось?

Услышав, как ключ дважды поворачивается в замочной скважине, я поднимаюсь с постели. По коридору плывет уже знакомый терпкий аромат благовоний — радуюсь, что не застала Хозяйку за медитацией или другой ерундой. Надо позавтракать, но от мыслей о еде и запаха горелых аромопалочек начинает мутить. Попозже поем что-нибудь в центре, все равно продуктов я не купила, и полка, которую Хозяйка выделила в холодильнике специально для меня, пустует.

В прихожей мельком гляжу на своё отражение. Бледная, с вымученной улыбкой, словно отработала пять смен подряд. С такими не дружат, не встречаются, у таких нет яркой интересной жизни. Если бы можно было не быть той из отражения хотя бы день!

На лестничной площадке пахнет сыростью и пылью, солнце проникает сквозь грязное окно и пылинки медленно кружатся на свету. Осязаемая взвесь времени переливается и мерцает на фоне обшарпанных стен.

Закрыть дверь с первого раза не получается, никак не могу привыкнуть к этому старому замку. Когда наконец удается повернуть ключ второй раз, я вздыхаю с облегчением, но тут же напрягаюсь от странного ощущения, почувствовав чей-то взгляд. На один пролёт выше стоит соседская девочка. Не было слышно шагов или скрипа дверей.

Солнечный свет из окна за её спиной очерчивает фигурку резко, словно вырезая из реальности. Личико в тени разглядеть трудно, но я чувствую тяжелый немигающий взгляд. Или это просто игра света и тени рождает такое неуютное ощущение?

Затолкав испуг поглубже, я улыбаюсь и машу ей, но ребенок не двигается с места. Я хочу окликнуть ее, но девочка резко разворачивается и бежит наверх, стуча сандаликами по ступеням. Странная, пугливая, непохожая на других детей.

***

Утренняя толчея возле станции преображается, стоит опустить жетон и пройти за турникет. Огромный организм питерского метрополитена живет своей особой жизнью.

Люди вставают в очередь к эскалатору и занимают лишь одну сторону, никто не смотрит вокруг, не прислушивается к объявлениям, все смотрят внутрь себя. После солнечной улицы станция кажется поразительно темной, лампы тускло освещают уходящий вниз эскалатор.

Люди перемещаются тут, как косяк рыб, почти молчаливым единым потоком. Из глубины туннелей тянется тревожный гул, я стараюсь вслушаться в него, но он теряется в шорохе подошв, поскрипывании эскалаторов, прерываемый искусственно заботливым голосом из динамиков и грохотом поездов.

Я внимательно смотрю на надписи, сверяю станции, на Маяковской нужно сделать пересадку на красную ветку.

Стоя на платформе станции, я гадаю, что буду делать, если мы вдруг встретимся с Леной в универе. Неприятное чувство шевелится в груди, отогнать его от себя никак не удается. А если она притворится, что не знает меня? А что, если в университете я её не найду? Что тогда?

Внезапно меня окликают, к локтю осторожно прикасается приятная женщина, она пробилась ко мне из толпы, ожидающей поезд.

— Милая? Ты потерялась!

— Что вы спросили? — не понимаю я.

— Я не спросила. Я заметила.

Оглядываюсь по сторонам. Да нет же! Станция для пересадки верная. Кто я и куда еду, тоже точно знаю.

— Вы, наверное, меня с кем-то спутали? — осторожно спрашиваю я.

Она улыбается и качает головой, говорит что-то ещё, но слова тонут в гуле приближающегося состава, а в следующий миг бодрый утренний пассажиропоток заносит меня в вагон и я теряю из виду свою собеседницу.

Тогда услышанное мне показалось странным и нелепым, как это всегда бывает с правдой, которую ты ещё не успел толком принять, но где-то внутри уже с ней согласился...

Стоя в переполненном вагоне, я прокручиваю наш короткий разговор. Он всковырнул что-то такое, из-за чего теперь на душе становится совсем скверно.

За окном вагона плещется мрак, никто не обращает на него внимания. Кто-то дремлет, привалившись к дверям, кто-то читает, кто-то слушает музыку, выкрутив громкость на полную, от чего до меня долетает ритмичное потрескивание наушников. Поезд несется в темноте глубоко-глубоко под землей, и от этого осознания сдавливает грудь. Тьма здесь не такая, как на поверхности, настоящая, вечная. Пассажиры меняются местами, выходят и заходят, даже не глядя по сторонам, не слушая объявлений, в молчании и своих мыслях, совершенно не осознавая, что над ними километры земли и темноты.

В кармане настойчиво вибрирует телефон — звонит мама, но звонок срывается и в углу экрана появляется надпись «нет сети». На такой глубине вряд ли удастся дозвониться.

На выходе из метро я едва не сталкиваюсь с мужчиной в спортивном костюме с большим доберманом на поводке, собака поворачивает голову в мою сторону, и по телу бегут мурашки. Вчера я попыталась погуглить, что значит встретить Анубиса, но по запросу «приметы древних египтян» ничего не нашла. Либо таких случаев не было, либо рассказать о них уже не могли. Одно ясно точно — не жди хорошего, встретив проводника в мир иной. Это наталкивает на мрачные мысли о подруге, вдруг случилось что-то по-настоящему ужасное, непоправимое. Отогнать это предчувствие беды никак не получается.

Я быстро отворачиваюсь от собаки, на всякий случай скрестив пальцы в кармане, и спешу за группой парней, которые несут с в руках цветные папки с документами на поступление.

На ограде висят яркие баннеры с надписями «Приемная комиссия» и рекламой факультетов. На кого училась Лена? Что-то с психологией и персоналом, но название специальности я не помню, а может, Рыжая и не называла. Наверное, стоит перечитать нашу переписку, вдруг я пропустила еще одну зацепку.

Я сворачиваю в ворота, к группе ребят, за которыми шла, к ним прибавились и другие абитуриенты, кто-то шел с родителями, кто-то один или с компанией. Все поглядывают друг на друга осторожно-изучающе, наверняка гадают, у кого сколько баллов и хватит ли своих, чтобы пройти. Я помню это липкое чувство страха, хочется развернуться и помчаться прочь, но я уже почти подошла к главному зданию, глупо отступать.

Старинный главный корпус с большими окнами утопает в зелени деревьев, аккуратные газоны так и манят полежать на них с книгой, наверное, здорово учиться в таком красивом месте с просторными светлыми аудиториями, уютным парком вокруг.

Возле входа образовалась небольшая пробка, и я решаю постоять поодаль, разглядывая народ. Кто курит, кто проверяет содержимое папки, зевает или болтает. Мимо проходят мама с дочкой, женщина несет в руках папку с документами и уверенно шагает к дверям, девушка отстает от нее на полшага. Такая же темненькая, кучерявая, как и мать. Они пробираются через стоящих у крыльца и скрываются из виду. Интересно, кто из них двоих выбирал, куда пойти учиться?

Вспоминать свой универ не хочется, фото на аватарке у меня с того времени, когда я только поступила. И снова промахнулась с решением, оно казалось таким верным и правильным, таким логичным и взвешенным, что я изо всех сил старалась не упустить возможность. Думала, что выбираю осознанно, что это для моего блага.

Стараясь отогнать воспоминания о том времени, я разглядываю входящих и выходящих из больших двустворчатых дверей. Никого похожего на Рыжую. Зачем я вообще сюда приехала? Промаявшись возле входа больше двух часов, я решаю, что с меня хватит. Толпа возле входа рассосалась, а редкие проходившие туда-сюда вчерашние школьники не вызывают никакого интереса. Впереди еще полдня, а я не знаю чем себя занять.

Уже сидя в вагоне метро, когда поезд набирает ход, я выхватываю из нечетких силуэтов пассажиров рыжую головку. Сердце пропускает удар. Я почти уверена — это Рыжая! Я вскакиваю с места и прижимаюсь к стеклу, пытаясь разглядеть удаляющуюся фигуру девушки с рыжими волосами, но она быстро исчезает из виду, а за стеклом наступает чернота. Время до следующей станции тянется целую вечность, а ожидание поезда в другую сторону и того дольше. Я ругаю себя за то, что не задержалась на платформе. Если бы я не поспешила к прибывшему поезду, я бы точно столкнулась с ней! Вернувшись на Политехническую, я снова выскакиваю на улицу, но, конечно, Рыжей и след простыл. Иду до главного корпуса, обхожу здание вокруг, стою возле главного входа, но никого похожего больше не вижу. Точно ли это была она? Мало ли рыжих девушек в Питере? Но внутри затеплилась надежда, что я отыщу её.

***

— Ну что, как успехи? — раздалось откуда-то сверху.

Это Свет, он сидит на ступеньках следующего пролета и курит. В ногах у него стоит ржавая банка из-под кукурузы, полная окурков и до того старая, что некогда жизнерадостный желтый цвет этикетки поблек и поободрался с ржавеющих боков.

— Да никак!

Зло шиплю я, разглядывая носки его замызганных кроссовок, отрывать от них глаза совершенно не хочется. Даже не глядя на него, слышу как улыбается, слабо так, как будто хочет пожалеть. Только этого мне не хватало. На потасканных найках царапины, а у левой кроссовки отходит подошва с носка.

Он протягивает сигарету, которую только что извлек из пачки, но я мотаю головой.

— Кажется, я видела её…

— Серьезно? В университете? — Свет замирает с зажатой в зубах сигаретой. Выглядит он неважно, под глазами темные круги, весь какой-то дерганый.

Я киваю, вспоминая рыжую девушку со станции.

— Я увидела её из вагона, она как раз шла к выходу, мы разминулись буквально на минутку! Завтра снова поеду туда.

— Ты уверена, что это твоя подруга?

Чем дальше, тем больше мне кажется, что это была Лена, но я не уверена. Я видела её мельком, с такого расстояния было тяжело разглядеть.

— Не знаю… — мне только и остаётся что пожать плечами. Единственная моя зацепка с университетом почти сработала, я злюсь на себя за то, что упустила ту девушку.

— Завтра поеду туда снова…

— Думаешь, повезет? — подкуривая наконец, спрашивает сосед.

Мне не везет, поэтому я не знаю, что ответить, мы некоторое время молчим.

— Слушай, — нарушает тишину Свет. — Погода классная, город красивый и ты тут впервые. Почему бы тебе не погулять, сходить в музей или на экскурсию? Зачем торчать каждый день возле универа? Хочешь, город с крыши посмотрим как-нибудь?

— Но мне же нужно её найти! — возмущаюсь я. — Мы должны встретиться!

— А вы договаривались? — выпуская дым вверх спрашивает он, взгляд серьезный.

— Нет, я же говорила — это сюрприз! — Почему он такой бестолковый! Я начинаю выходить из себя.

Он разводит руками, мол, понятно.

— Что, если она не хочет с тобой встречаться? — спокойно спрашивает он таким тоном, словно говорит с пятилеткой.

Слова его бьют больно, наотмашь.

Я едва смогла вздохнуть, воздух словно выбили из легких, как он не понимает таких простых вещей?

— Мы подруги, вот что! — почти выкрикиваю я и взлетаю вверх по лестнице.

Внутри все кипит от злости и раздражения. Я долго вожусь с замком, пытаясь провернуть ключ. Свет ничего больше не говорит и не оборачивается, молча выдыхая сигаретный дым.

По квартире плывет удушливый аромат благовоний, которые Хозяйка квартиры жгла в невероятных количествах еще с воскресенья, приговаривая о благоприятном дне. Видимо, она уже вернулась с работы, и сизый дымок снова клубится по длинному коридору, сбиваясь по углам и застревая в проходах. Тонкой дымной полоске, возможно, и хотелось бы подняться к потолку, но дым застревает в где-то посередине сизой неравномерной прослойкой. Глаза щиплет, а в горле стоит вкус жженого сахара и полыни.

«Благоприятный день, чтобы умереть от удушья!» — проносится в голове. Стараясь не вдыхать, я протискиваюсь через коридор, заваленный хламом. Коробки с книгами и старыми журналами, тумба со сломанной швейной машинкой с тяжелой кованой педалью для ног, коробки из под обуви и чемоданы потасканого вида. На стенах развешаны фотографии в рамках. За помутневшими от пыли стеклами на меня неприветливо смотрят черно-белые незнакомцы, под их немигающим взглядом я наконец пробираюсь к комнате, которая на время моего приезда может называться «моей». Я почти рыдаю — дверь была открыта и отвратный запах горелых аромопалочек затопил ее.

Самое странное в этой квартире, заваленной эзотерическим хламом — эта комната. Она словно кубик из другого набора, совершенно не подходит всему остальному. Словно вырванная из другой квартиры, она чужеродным отростком занимает пространство дома, единственная с капитальным ремонтом. Сначала казалось, что это просто первая, которую успели обновить, но в остальной квартире не было и намека на строительную пыль. Дверь и порог как телепорт меж двух миров, настолько ощущается разница. В первый день я подумала, что, возможно, ее специально отремонтировали, чтобы выглядела прилично для аренды. Однако задать такой вопрос Хозяйке было бы бестактно.

Она своеобразная женщина и, возможно, это было очередной денежной практикой или чем-то в этом духе. Запах благовоний, которые она жжет, плывет по коридору удушливым туманом. Я спешу закрыть дверь и сразу распахиваю окно, свежий воздух приносит облегчение. Ставлю локти на широкий подоконник и, подперев ладонями подбородок, разглядываю соседнюю глухую стену и крышу примыкающего к ней трехэтажного домика, за ним виднеются окна и крыши следующих домов. Все тут ютится, жмется друг к другу, смотрит в окна. Слишком близко, не давая свободы взгляду, куда ни посмотри — везде окна, стены, крыши и немного неба. Которое к вечеру затягивает темными тучами.

На душе погано. Как мог Свет сказать что-то подобное? Откуда ему знать, чего хочет, а чего не хочет моя подруга? Внутри все клокочет, но сквозь злость я слышу тонкий писк сомнений. Он сводит с ума. Что, если с ней все в порядке и она правда не хочет со мной встречаться? Но почему? Нет, точно что-то случилось! Но я ведь видела ее сегодня! Или не её? С ней точно что-то случилось, я почти уверена! Лучше бы это было так… Стоп!

Последнее было явно лишним. От этой мысли мне становится не по себе, я точно не имею в виду, что хочу, чтобы с ней что-то произошло! Чувство вины расползается в груди, оно тянется к сердцу и желудку, сжимая их так сильно, что дышать становится трудно. Со стоном прячу лицо в ладонях.

В дверь стучат, и я вздрагиваю.

Хозяйка не спешит войти, ожидая, когда я подам голос.

— Секунду! — сиплю я, пытаясь придать лицу приветливый вид.

—Добрый вечер, — стоит мне открыть дверь, как она затараторила. — Я тут заметила, что ты дома совсем не ешь, ты, если что, не стесняйся, если забыла где что лежит, я покажу еще раз. И как пользоваться плитой, и где кастрюли… — она говорит, а я смотрю, как вокруг нее клубятся завитки дыма, как раскачиваются массивные серьги в виде бабочек.

— Добрый вечер. Да, я забыла купить продукты... Все в порядке, не нужно…— оправдываюсь я, не зная куда деть глаза.

— Ой, я как раз готовлю овощи, хочешь со мной?

Еще минута промедления, и она схватит меня своими руками со множеством колец на пальцах, и мне придется пойти на кухню и поддерживать какой-нибудь бредовый разговор. Я быстро мотаю головой.

— Я как раз за продуктами иду, зашла на секунду, извините! — протискиваюсь мимо нее в коридор и спешу обратно в прихожую. Натянув кеды, я даже не пытаюсь их зашнуровать и просто выскакиваю за дверь, продолжая извиняться. Хозяйка не успевает ничего сказать, только в недоумении провожает взглядом, когда я закрываю дверь.

Только оказавшись на лестнице, я понимаю, что тут Свет, с которым я поругалась несколько минут назад. Но, обернувшись, убеждаюсь, что лестница пуста. Сосед ушел. Осталась только банка-пепельница.

Я присаживаюсь на ступеньки рядом с банкой. Еще чуть-чуть, и разревусь. Хочется спрятаться, убежать, закрыться где-нибудь или вовсе сгинуть. Уткнувшись носом в колени, я баюкаю свою обиду она, перемешивается со злостью и выжигает грудь. Почему это происходит со мной? Возвращаться в квартиру не хочется, гулять по городу тоже, но идти мне больше некуда. Зашнуровав кеды и шумно выдохнув, я отправляюсь в магазин. Как в тумане добираюсь до ближайшего минимаркета на углу дома и, выбрав батон, несколько сырков в шоколадной глазури, пачку чая в пакетиках и большую шоколадку, двигаю к кассе. Поход в магазин выиграет мне от силы полчаса, этого мало. Думая о том, куда себя деть, чтобы не пересекаться с Хозяйкой, я выхожу и просто иду по улице. В паре кварталов — фастфудная, можно пересидеть пару часов там, а потом вернуться обратно.

Тучи набирают цвет, из густого серого они становятся лиловыми и почти черными. Ветер усиливается. Точно будет дождь. Я с тоской наблюдаю за погодой, сидя за столиком в ярко освещенном зале, и без особого желания заедаю бургер картошкой фри.

Злоба уступает место стыду. Свет хотел меня поддержать, он прав — я приехала сюда и глупо упускать возможность насладиться временем здесь. Но разве это отдых, если вся моя поездка отравлена исчезновением Лены? Есть ли смысл в таком путешествии? Не хочу оставаться тут одна! Почему это вообще происходит со мной?

Я снова открываю ее профиль, полная решимости написать всё, что я о ней думаю, и не могу. Она не заходила в сеть со вчерашнего дня. Слова, что вертелись у меня в голове, вдруг пропадают. И я закрываю нашу переписку, ткнув на значок уведомлений. Под моим недавним фото со зданием Зингер собралось с десяток лайков и пару восторженных комментариев. Одноклассник оставил гифку гипно-кота с подписью «Вау! Как круто!» и девочка с работы в комментарии ниже пожелала хорошей поездки, снабдив пожелание подписью «Скучаем».

Ха! Конечно скучаете, больше никто не меняется с вами сменами, вот вы и скучаете. Я не злюсь на них всерьез, они хорошие, смешные, с ними весело работать и день в кофейне не кажется бесконечно длинным. Лучше бы мне оказаться сейчас там, умирать от усталости и перебрасываться подбадривающими и пустыми фразочками, а не сидеть здесь и киснуть.

«Я тоже скучаю. Передавай всем привет!», — отправив сообщение, я чувствую себя чуточку лучше.

Пока не ливанул дождь, лучше поскорее вернуться. Я едва успеваю добежать до арки, как одиночные капли превращаются поток. В три прыжка я оказываюсь около домофонной двери под козырьком, но все равно промокаю до нитки. Поднимаясь по лестнице, убираю оставленную банку на подоконник и кладу рядом новую пачку сигарет.

Та, что протягивал мне Свет, была последней, возможно, он и сам давно сходил за новой, но мне хочется как-то загладить свою вину за то, что сорвалась сегодня, он выглядел не лучше моего, но я так и не спросила, как у него дела. В коридоре горит светильник, наверное, Хозяйка оставила его для меня. Я чувствую, как новая волна стыда накрывает меня.

— Добрый вечер! — говорю я так, чтобы она точно услышала меня из своей комнаты, оттуда доносятся звуки какой-то передачи.

— Добрый, там остался ужин, если хочешь!

— Спасибо, я попозже, наверное… — в ответ она бурчит что-то неразборчивое, вроде «да» или «ага».

Стараясь снять обувь на коврике, чтобы не натекло воды на паркет, я шлепаю мокрыми ногами на кухню. С одежды и волос капает. На столе стоит почти пустая бутылка вина и недоеденный салат. Хозяйка что-то отмечала или это был просто жест любви к себе в честь особенных дней, которые меняют жизнь на многие годы вперед? Разложив продукты, я поспешно иду в ванную, мокрая одежда холодная и неприятно липнет к телу.

Забравшись старую ванну с желтыми разводами на дне, я выкручиваю вентиль горячей воды на максимум. Пространство быстро наполняется горячим густым паром, он поднимается вверх, щекочет ноздри, я подставляю руки под горячие струи воды, кисти быстро краснеют, их покалывает от боли, но я держу их так, пока не чувствую онемение. Горячая вода собирается на дне ванны и обжигает ступни, это приятное и одновременно болезненное ощущение. Замерзшее тело требует тепла, но никак не получается согреться, вода обжигает, но холод прячется глубже под кожу, в самые кости. Я стою под душем, пока от скопившегося пара не начинает кружиться голова. Непослушными распаренными руками вытираю тело, красные пятна расползаются по мне. Уродливо. Зато я согрелась и мне стало лучше, дрожь, что билась во мне, утихает. Выйдя из ванны, слышу громкий хозяйский храп. Я щелкаю выключателем, погасив свет в коридоре, и закрываю дверь в свою комнату.

Часть 4 Тварь

Я так и не смогла уснуть. Едва дыша наблюдаю, как всё глубже прячется темнота, расползается по углам, забирается под шкаф. Она кажется другой, не такой, как во все прошлые ночи — живой. Утро никак не наступает. Мне подумалось, что в этом виноваты плотные шторы. Пересилив себя, я встаю с постели, и паркет жалобно скрипит под босыми ногами. Отдернув штору в сторону, понимаю — все дело в небе. Иссиня черные тучи висят над крышами, задерживая ночь, давая мраку время найти укрытие.

В квартире тихо, больше никаких скрипов и шорохов, но это не спокойная, умиротворяющая предрассветная тишина, это тревожное, давящее отсутствие звуков. Дом затаился. Прислушивается к тому, что стекает вниз к его недрам, затихает в фундаменте.

По карнизу начинает барабанить дождь, а через мгновение небеса обрушиваются под тяжестью воды сильнейшим ливнем. Соседние дома скрываются за стеной дождя, а небо светлеет и поднимается выше над крышами.

От этого шума становится легче, он разбивает пугающую тишину дома. Вместе с дождевыми потоками по водостокам стекает мой страх. Я забираюсь обратно в постель и наблюдаю за светлеющим небосводом. Утро всё таки наступает.

Заснуть я не смогу, а вставать ещё рано. Скоро соседка снова врубит свои мантры для медитации, будет шаркать тапочками и варить кофе, но мне не хочется с ней сталкиваться. Её навязчивая жизнерадостность и активность раздражают. Чтобы скоротать, время достаю телефон и бездумно листаю ленту. В основном всякий мусор с убогими шутками, новые фото кого-то из бывших одноклассниц и сокурсников, смешное видео с гусями, которое мне тут же хочется отправить Лене с подписью «это мы», но рука останавливается, не нажав «отправить».

Сердце ухает куда-то вниз сквозь тело, диван и пол — в темноту, что осталась где-то глубоко под землей. Я ведь даже не могу отправить ей смешную картинку! Глупое чувство обиды душит. Как так вышло? Почему всё так обернулось? Если я и правда видела её на станции, если с ней и правда всё в порядке, то почему она не отвечает? Могу ли я написать ей или это знак, что больше мы общаться не будем? Что, если с ней все же что-то произошло, а я ругаю и обвиняю её? Она нужна мне! Прямо сейчас, очень сильно, просто до невозможности!

Чем больше я думаю, тем сильнее тревога разрывает меня изнутри. Я лежу, уставившись в потолок, и представляю: напишу ей, что ужасно скучаю, и извинюсь, если чем-то обидела, а она ответит, что провалялась с гриппом и не могла ответить. Или скажет, что я надоела ей и она не хочет меня видеть. Я боюсь писать ей. Как мне избавиться от этого разрывающего изнутри страха, что моё следующее сообщение так и не будет прочитано? В уме проигрываю воображаемый диалог, подбираю слова, как комбинацию к сейфу, где лежат все ответы. Сомнения, оставлявшие по началу небольшие ранки, теперь отрастили зубы и вгрызаются глубже, оставляя ноющую боль за ребрами.

Мне нужно разыскать её, узнать, что случилось и почему она бросила меня одну в этом городе.

Раз за разом прокручиваю в голове воспоминание о рыжей девушке на платформе. Никогда не видев в живую, узнала бы Лену в толпе? Уверена — да! Не зря тогда, посмотрев на людей, я чувствовала, что встречу её, замечу среди торопящихся пассажиров. Я верю в связь между нами.

Погрузившись в свои мысли, не сразу понимаю, что время уже близится к десяти утра, а в квартире по-прежнему тихо. Дождь закончился, и сквозь побелевшие облака даже проглядывает солнце.

Нужно собираться, ехать к университету, ждать рыжую девушку, кем бы она ни была. Нужно встретиться с ней. Внутреннее беспокойство никак не утихает, оно бьется жилкой на шее, отдает пульсирующей болью в висок и гонит на поиски.

Светильник в коридоре так и горит, его свет, смешавшись с дневным, потускнел. «Бесполезный», — думаю я и тянусь к пожелтевшему выключателю, но вовремя отдергиваю руку. На его месте зияет дыра, в которой торчат искареженные провода.

— Выключатель сломался… — раздается из кухни.

Повернув голову, я вижу Хозяйку, она сидит за столом, отвернувшись к окну.

— Теперь всегда будет гореть?

—Всегда, — кивает она, даже не взглянув в мою сторону.

Голос у неё какой-то странный, осипший как будто.

— Э-э-э, ладно… — жму плечами я, и она кивает, не отрывая взгляд от окна.

Когда я выхожу из ванны, её место опустело. Выглядываю в окно — мне интересно, что же такое она разглядывала. Там лишь пустой двор, желтые стены, блеклые окна и кусочек неба, зажатый крышами.

Привычным маршрутом я спускаюсь на станцию. Людей гораздо меньше, чем вчерашним утром — час-пик уже прошел. Вместе с двумя работниками метро, одетыми в черную форму, я захожу в вагон. Кроме нас ещё несколько пассажиров, я не хочу занимать свободное место и встаю возле закрывающихся дверей. Не находя себе места, пристально вглядываюсь в прохожих на станциях, ища в толпе девушку с рыжими волосами. Едва замечая отблеск меди среди спин и лиц, сердце тревожно замирает, но каждый раз я убеждаюсь, что обозналась. Закусив губу, я считаю станции до Политехнической. Какова вероятность, что мы пересечемся вновь? Даже если она близится к нулю со скоростью несущегося в темноте поезда, я буду продолжать поиски.

«Станцию Выборгская поезд проследует без остановки», — объявляет спокойный металлический голос. Я напрягаюсь, вслушиваясь в объявление, но в вагоне никто не реагирует на него, словно такие объявления обычное дело.

Поезд притормаживает на пустой, темной станции, и я пытаюсь рассмотреть, как выглядит закрытая платформа. Слишком темно, видно только собственное отражение в стекле. Тьма за стеклом совершенно другая, она как будто дышит, и поезд крадется по станции, боясь разбудить мрак, спящий в недрах земли. Я мотаю головой, избавляясь от наваждения.

Позади тихонько переговариваются служащие метрополитена, я невольно слышу их разговор. Глянув в отражение, я вижу, как один из них качает головой.

— Опять заснула на станции, тварь эдакая? Сладу с ней нет! — с досадой возмущается он, облокотившись плечом на дверь вагона, заслоняя надпись «Не прислоняться».

— Куда деваться? Время сейчас такое, сам знаешь! — пожимает плечами второй; он старше, с седыми волосами.

— Дык, разве привыкнешь? Скорее бы уж нормальные ночи настали, а то никакого житья нет…

Его собеседник понимающе кивает. Я осторожно гляжу на других пассажиров, но никто не обращает внимания на их странный разговор. О какой твари они говорят? На пустой платформе действительно обитает какое-то существо? Это его дыхание я уловила во тьме закрытой станции?

Проехав её, поезд тут же набирает ход, спеша к следующей остановке. Двери разъезжаются в разные стороны, пропуская новых пассажиров. Я в нетерпении жду, когда двери закроются, чтобы внимательнее рассмотреть служащих метро за моей спиной. Но когда двери с грохотом закрываются, позади меня никого нет. Я оглядываюсь, но в вагоне их нет, неужели вышли на станции? Могли ли открыться двери с другой стороны только для них двоих? И, что важнее, неужели на той платформе и правда было Что-то? Город пугал, чем дольше я нахожусь здесь, тем страннее выглядит он и жители.

Кажется, что каждый третий тут сумасшедший, остальные просто лучше притворяются нормальными. Обрывки странного разговора о Твари, уснувшей на станции, сплетаются с воспоминанием о собакоголовом посетителе бара, со странными ночными звуками в квартире, с тем тоскливым холодком от каналов по вечерам, с сообщениями без ответа, со странным разговором с незнакомой женщиной на станции. К горлу подкатывает тошнота. Голова идет кругом. Это связано с тем, что Лена пропала?

Как часто в таком большом городе пропадают люди? Может, стоит посмотреть новости о пропавших, и если я вдруг найду её имя среди других, то буду знать, что причина не во мне?

Гнусная мысль. Хочу прогнать её и взлетаю по ступеням к выходу, но в висках стучит: «Во мне… во мне… во мне…».

Заняв привычное место у главного входа в университет, я наблюдаю за той же картиной, что и вчера, меняются только лица, толстовки, прически, а папки в руках у всех разноцветно одинаковые.

Разговор тех двоих из метро никак не выходит из головы, он слишком странный, из ряда вон выходящий. Объяснить его логически невозможно, как и их исчезновение в отражении дверей. Что на той стороне, отделенной от платформы рельсами, глухая стена туннеля или техническая станция, скрытая от глаз посторонних? Пассажиры так привыкли к темноте за стеклом, что даже не смотрят по сторонам — всё равно ничего не увидишь. Никто не обратит на тебя внимание здесь. От этого осознания становится не по себе. Здесь можно быть любым, потому что никто не смотрит по сторонам, не обращает на других внимания, здесь все спрятаны глубоко в себя. Никого не волнует темнота за стеклом. Или она настолько пугает, что её предпочитают не замечать? Смогла бы я так каждый день ездить в универ, забравшись поглубже в самую свою суть, свернувшись в себе калачиком, держаться за поручни или дремать, пока состав несется во тьме?

Нет. В Хабаровске поездка в университет и обратно была самым приятным моментом студенчества. Выкупленные городом, старые корейские автобусы приходилось ждать минут по двадцать на остановке, дверь посередине отъезжала в бок, выпуская пассажиров, а на окнах болтались короткие занавески с синим узором, одинаковые на всех маршрутах.

Иногда в салоне встречались нацарапанные надписи на корейском, сердечки, номера телефонов как напоминание, что когда-то они принадлежали совсем другому миру.

Мне нравится дорога, сменяющийся пейзаж за окном. Когда утром ехала к первой паре и всё вокруг заливало розовым утренним светом, автобус поднимался на Казачью гору, и от вида на речной порт с кранами, похожими на гигантских механических жирафов, на изгибы широкого Амура, на пустынный левый берег с ивами, захватывало дух.

Те, кто добирается на метро, лишены возможности смотреть, как меняется пейзаж, в окнах у них густой мрак.

Проторчав у входа около двух часов, моя решимость и уверенность уступают место раздражению. Я чувствую себя глупо, ловя взгляды проходящих мимо людей. Ни одной рыжей девушки мне не встретилось. Кого видела я на платформе, может, это призрак, запутавшийся в станциях? А что? Я бы уже не удивилась.

Погода переменчивая, ветер гонит тяжелые облака, солнце выглядывает ненадолго, облизывает крыльцо и дорожку к главному корпусу и снова скрывается. Прохладно. Желудок сводит от голода. И я, засунув руки поглубже в карманы куртки, потихоньку иду обратно к станции, решив, что на сегодня моё дежурство окончено.

Я перекусываю в столовой возле метро и недолго сижу на скамейке на станции, наблюдая за входящими и выходящими из вагонов. Ничего. Но я знаю, что приеду сюда завтра и послезавтра, и ещё через день. Потому что стрелка внутреннего компаса упрямо показывает в эту сторону. Может, это глупо, но других вариантов у меня все равно нет.

Я не хочу быть здесь одна, мне так не хватает моей подруги. Ненавижу чувство одиночества! Я все время одна, и единственный человек, с которым я чувствовала близость, пропал. Впервые вокруг меня происходит столько всего, чем я могу поделиться с ней! Что бы Рыжая сказала на мой рассказ о песьеголовом или о странных работниках метро? В её рассказах Питер был другим. Романтичным, прекрасным и очень дружелюбным. Почему мне досталась какая-то дефектная версия города?

Ехать в обратную сторону как-то жутко, если раньше хотелось разглядеть что-то через темноту, то после подслушанного разговора становится не по себе и хочется отвернуться и зажмуриться, лишь бы не увидеть случайно какое-то движение на закрытой станции или в туннеле — это бы означало, что монстры, которых рисует воображение в темноте, существуют на самом деле.

Я выхожу на Гостином дворе, не в силах больше выносить мрак за окнами вагона. Не зная, на что потратить остаток дня, решаю последовать совету Света и пройтись.

На выходе меня останавливает загорелый мужчина, на шее у него болтается громкоговоритель, а в руках — яркая заламинированная реклама экскурсий.

— Обзорная экскурсия, самые знаменитые места Северной Столицы! Полтора часа, комфортабельный автобус, опытный гид и скидка для студентов пятьдесят процентов! — протягивая мне рекламку, рапортует он. — Поедем? В автобусе как раз последние места остались, отправляемся через десять минут!

Я даже не успеваю сообразить, как меня уже передают в руки какой-то тучной женщине с ярким платком на шее, и вот я сижу на последнем ряду в большом туристическом автобусе, и эта же тучная дама собирает у всех сидящих деньги за экскурсию, а я с ужасом понимаю, что даже не спросила стоимость. Как в замедленной съемке она приближается ко мне и обратного пути у меня нет.

— Ты по студенческому? — спрашивает она, пересчитывая банкноты.

От волнения у меня присыхает язык к нёбу, мысленно я пытаюсь вспомнить, сколько у меня налички с собой, и как-то неопределенно мотаю головой, она даже не смотрит на меня, утрамбовывая деньги в сумку на поясе.

— Тогда по скидке с тебя пятьсот рублей, — я быстро достаю из нагрудного кармана скомканные купюры и дрожащими руками отсчитываю пять сотен. Кажется, что весь автобус наблюдает за этим процессом, и оттого становится ужасно неловко. К счастью, она, быстро запихнув мои кровные в свою сумку, ловко разворачивается, с невероятной грациозностью пройдя к началу автобуса, и выходит наружу, похлопав по плечу сухонького мужчину за пятьдесят — гида.

Гид откашливается и, взяв микрофон, начинает говорить, растягивая слова:

— Судари и сударыни, сегодня нас с вами ждёт увлекательнейшая обзорная экскурсия по нашему городу… — одет он в клетчатую рубашку, рукава которой закатаны по локоть, поздоровавшись, он садится на переднее место вполоборота и начинает рассказывать, раскачиваясь и жестикулируя свободной от микрофона рукой. Я вижу, как мелькает впереди его лысеющая голова.

Место мне досталось посередине последнего ряда, разглядеть что-то в окне тяжело. Поначалу я, как и все, поворачиваюсь, тяну шею, пытаясь увидеть чудной архитектурный элемент, о котором вещает седой гид, но быстро понимаю, что рассмотреть не получится. Расстроенной я себя, как ни странно, не чувствую, гид рассказывает интересно, в автобусе тепло, а за окном накрапывает дождик.

Даты и имена переплетаются с улицами и домами, воображение рисует картины прошлого.

Маковки церквей, мосты, улочки и здания — как декорации сменяются за окнами с такой быстротой, что я едва успеваю ухватить смазанный образ.

Я так пригрелась на своем месте, что в какой-то момент начинаю дремать. Автобус останавливается и всё выходят на улицу, экскурсия закончилась? Но оказывается, что это остановка. Ветер треплет волосы и забирается под куртку, стоит только выйти. После теплого салона на улице зябко. Гид ведет по мокрой от прошедшего дождя набережной, на другом берегу на фоне тяжелого свинцового неба ярко выделяется купол Исаакиевского собора. Строгий пейзаж как с открытки: темные воды Невы и разноцветные здания лепятся друг к другу на противоположной стороне. Но оказывается, смотреть нужно вовсе не на ту сторону.

Гранитные сфинксы переглядываются, устроившись на каменных постаментах друг напротив друга. К горлу подкатывает тошнота. Только не снова! Я хватаюсь за гранитный парапет, пытаясь справиться с приступом головокружения. Это уже не похоже на совпадение, город будто нарочно издевается надо мной, доставая из карманов диковинки в самый неподходящий момент.

Гид бодро сыплет историческими фактами, повернувшись к ухмыляющимся сфинксам спиной. Справляюсь с приступом головокружения и подхожу ближе.

— Возраст данных фигур более трех с половиной тысяч лет! Их привезли из Фив, где эти статные сфинксы охраняли поминальный храм фараона Аменхотепа III. Лица скульптур являются портретным изображением правителя. В 1832 году сфинксов погрузили на борт судна с названием «Добрая Надежда» и привезли сюда. Интересно, что при погрузке многотонной фигуры оборвался трос, едва не потопив корабль. Очевидно, что сфинксы не хотели покидать родину и То, что они там охраняли, — гид сделал таинственную паузу. — Странные события происходили вокруг них давно, так, ещё в древности им отбили каменные бороды — такие носили фараоны, считается, что в них божественная сила, так что это была попытка лишить их силы, неудачная. И, надо сказать, сфинксов это только разозлило. Археолог, нашедший сфинксов, погиб при невыясненных обстоятельствах, капитан и команда судна «Доброй Надежды» умерли спустя пару лет после того, как перевезли эти фигуры в Петроград.

— Зачем же их сюда привезли? — не выдерживает кто-то из группы.

— А вот это интереснейший вопрос, молодой человек! — глаза гида заблестели, словно он ждал этого вопроса всю экскурсию. — Есть несколько версий и мифов. Одна из городских легенд гласит, что сфинксов установили для охраны того, что находится на Васильевском острове. Однако вместо спокойствия после их установки на этом месте стали происходить странные события.

Нева стала выносить к сфинксам утопленников. Засмотревшиеся прохожие сходили с ума, и поговаривали, что надписи на изваяниях — это древнее пророчество, открывающее проход в преисподнюю. По официальной версии сфинксов приобрели специально для Академии Художеств, рядом с которой мы находимся, а надписи были расшифрованы в 1912 году известным египтологом, и в них нет никаких проклятий, только восхваления фараону Аменхотепу.

Дурное предчувствие, ненадолго заснувшее, снова зашевелилось, оно движется, тесня внутренности, выше подкатывая к горлу желчью.

Я разглядываю мягкие черты лиц у каменных изваяний. Они не выглядят пугающими.

Оглядываю гида — сухонький мужичок, выпитый древностями, как сказал бы Свет. Он стоит к изваяниям спиной и наблюдает за теми, кто осмелится вглядываться в лица каменных фигур.

— В Петербурге много легенд и мифов, перед вами один из них, а мы отправимся дальше, и я приглашаю всех обратно в автобус, — улыбается гид, проверяя, чтобы никто не задерживался у сфинксов.

От холодных порывов хочется поплотнее запахнуть куртку, и я по-настоящему радуюсь возможности вернуться в автобус.

«Незавидная судьба у этих существ — стоять под дождем, снегом и ветром», — думаю я, провожая их взглядом.

Сосредоточиться на словах гида никак не получается, мысли, как темные воды Невы, накатывают волной, а потом разбиваются брызгами, и я снова возвращаюсь в реальность. Исторические факты мешаются с мифами.

Переезжаем по мосту на противоположную сторону, в окне мелькает Мариинский театр, Николо-Богоявленский морской собор, вереница доходных домов и даже дом Родиона Раскольникова, Исаакиевский собор и стены Петропавловской крепости, которую гид тут же заселяет образами безвестно сгинувших.

— Визитная карточка Санкт-Петербурга — разводные мосты, но не все знают о страшных тайнах города, связанных с ними, — рассказывает гид, пока автобус проезжает по мосту. — Сейчас мы с вами проезжаем по Троицкому мосту, но рассказать я вам хочу о другом — Литейном, на этой экскурсии мы его не увидим, но он является вторым построенным мостом Санкт-Петербурга. Есть легенда, что в основании Литейного моста скрыт кровавый камень Атакан, на нём много веков приносили жертвы язычники, проживавшие на этих землях задолго до основания города. — Гид рассказывает, и колонки пощелкивают, разливая его голос по салону. — Атакан стал жаден до крови, и люди попросили у духов помощи, тогда Нева изменила своё русло и скрыла в своих водах этот камень, однако при строительстве моста он был потревожен. Много строителей погибло при странных обстоятельствах, когда строительство было завершено, несчастные случаи прекратились, но Литейный мост стал излюбленным местом самоубийц и оброс множеством темных легенд…

Экскурсия заканчивается там же, где меня остановил загорелый с громкоговорителем. В голове каша из фактов и дат, а ещё не покидает странное ощущение. Все эти колонны, каменные титаны, удерживающие своды и балконы, золото куполов — декорации, маска этого города. Что там под двойным дном или на другой стороне темной платформы? У города определенно точно есть оборотная сторона, не парадная, такая, о которой ходят мрачные легенды, ими охотно кормят приезжих, только кажется, что в этих легендах больше фактов, чем вымысла.

Я разглядываю людей и здания, на этот раз внимательно. Хочется найти ниточку того смутного знания, которое я ощутила в экскурсионном автобусе. Люди спешат на зеленый, переходя Невский, торопятся, лавируя между идущими медленно. Я вспоминаю про телефон — забывшись, я могла пропустить сообщение. Мысль об этом пугает меня, но на экране нет уведомлений.

На пути к дому я размышляю о том, как все-таки мало нужно, чтобы узнать город в общих чертах. Полуторачасовая обзорная экскурсия, и вот ты уже знаешь о городе кучу разрозненных фактов.

Поднявшись к двери квартиры, я сую руку в карман в поисках ключей, и нащупываю конфеты. Я совершенно забыла о том, что положила их туда.

Сзади раздается шорох, резко обернувшись, я снова вижу её.

Девочка в цветастом платье стоит на лестнице как и в прошлый раз и смотрит на меня сверху вниз.

— Будешь? — я протягиваю конфету, которую держу в руке.

Она вытягивает шею, но с места не двигается, разглядывая яркий фантик. Наверное, выгляжу сейчас как те самые взрослые, у которых ничего нельзя брать и ни в коем случае не ходить с ними. Протягиваю руку ещё — ну же, бери, не могу же я убрать эту конфету обратно в карман, когда уже показала ребёнку.

— Она не любит конфеты… — раздается сверху, Свет перегнулся через перила на следующем пролете и машет мне.

— Как это?

Он только жмет плечами, спускаясь к девчушке, которая радуется, увидев соседа, и впервые с тех пор, как я её встретила, улыбается.

— Она булочки любит, да? — Свет ласково гладит ребенка по макушке, и девочка, засмущавшись от его прикосновения, убегает по лестнице вверх.

Я так и стою с неловко вытянутой рукой, предлагаю конфету Свету, но тот качает головой.

— Ты её знаешь? Почему она играет тут одна?

— Да, она из квартиры напротив. У неё бабушка болеет, а присмотреть больше некому, — кивает Свет и достает из кармана новую, купленную мной вчера пачку сигарет, сложив ладони вместе, кланяется, как китайский болванчик. Он не злится на меня.

— Не за что, — с облегчением улыбаюсь в ответ.

Конфету кладу обратно в карман, хочется задержаться на лестнице подольше, мне нужно извиниться как следует за то, что сорвалась. Но начать никак не выходит, нужные слова не собираются в предложения, и я только слежу за тем, как он спускается к окну с пепельницей и с наслаждением прикуривает.

Свет начинает говорить первым.

— Слушай, я не должен был так говорить…. С твоей подругой что-то случилось, и ты пытаешься её найти. Я понимаю. Ты ждешь, что она выйдет на связь и всё объяснит. Это логично. Я знаю, каково это. Ждать. — Он отводит взгляд. — Нет ничего хуже этого! Когда ждешь, сам себе не принадлежишь, связан этим ожиданием по рукам и ногам и не можешь пошевелиться. Это чувство топит, и чем дальше, тем глубже затягивает на дно, держит крепко. Но кроме тьмы там внизу ничего нет, поэтому сопротивляйся, пока можешь, не позволяй утащить себя в темноту… Вот что я хотел сказать…

Не ждать? Я не знаю, что ответить на это. Хочется спросить, кого ждал Свет, но я не знаю, могу ли пересечь эту границу. Что, если за ней будет какая-то мрачная тайна, бросающая тень на всю его жизнь? Бескрайние выжженные земли, по которым он всё ещё скитается в одиночку. Никто не захочет пускать туда посторонних.

Время идет.

Нужно срочно что-то ответить.

— Мне и правда очень паршиво,— признаюсь я, и собственный голос кажется чужим. — Она прочитала мои сообщения, но ничего не ответила. Все те слова поддержки, которые мы писали друг другу — были ли они настоящими? Сейчас, когда я так нуждаюсь в ней… Я просто… Не знаю… — Я прижимаю руку к груди, туда, где под ладонью колотится сердце, каждый вздох дается с трудом.

— Чувствуешь себя преданной? — сочувственно спрашивает парень.

Я киваю, понимая, что волна горячих слез поднимается внутри, мне стоит больших усилий сдержаться.

— Я была уверена, что нужна подруге, что наша связь особенная и что я важна для неё. Но теперь чувствую себя брошенной и ничего не понимаю…

— Это как удар моргульского клинка, — понимающе кивает Свет.

— Какого клинка?

— Ну, оружие назгулов из Властелина колец, — поясняет он, и я тут же киваю, боясь, что он решит, будто я не знаю, о чем речь.

— Рана от такого клинка никогда не заживет. Кожа затянется, но время от времени внутри все равно будет болеть…

— Значит, меня ранили назгульским клинком? — стараюсь улыбнуться я.

— Вроде того…— серьезно отвечает Свет.

— Ого, вот это философия… — обреченно выдыхаю я. И мы, не сговариваясь, начинаем хихикать.

Его слова облекают все те непонятные чувства, что ноют в груди, в конкретный образ — рана. Меня ранили, больно. И Свет знает, что это такое, он носит такую же рану преданного, и она не заживает.

Он не злится и не обижен, и он смеется вместе со мной, от этого осознания становится так легко.

Сигарета тлеет в его пальцах. Каждый раз, когда он крутит её в руках, стряхивает пепел или проводит по колесику зажигалки, я не могу удержаться от взгляда. И я знаю, что он замечает это.

Мы усаживаемся на пыльных ступеньках. Лампочка, горящая на этаже, тихонько жужжит от напряжения.

— Знаешь, кажется, что в вашем городе слишком много всего египетского… — осторожно начинаю я.

Хочется поговорить о настоящей тьме, обитающей в городе, той, которую пытаются оправдать легендами.

— Думаешь? — поднимает голову Свет. — Хотя, возможно, ты права, в нашем городе и правда есть ощущение одержимости египетскими артефактами, — он произносит это с нажимом, выделяя мою фразу.

— Разве тут не боятся проклятий гробниц фараонов или чего-то подобного?

— Пфф! Вряд ли об этом кто-то задумывается! Тут и без этого хватает мрачных историй.

Вот оно! Сказать прямо о том, что, кажется, вижу то, чего не должна, не могу и жду, что он начнет рассказывать очередную страшилку, но он молчит. Потом вошкается, видимо, хочет что-то спросить, но не спрашивает. Может, ему показался странным мой вопрос?

— Ладно, забудь. Глупый разговор…

— Да нет же, просто обычно на это не обращают внимания! Сфинксы на университетской набережной, конечно, сомнительная, с точки зрения эзотерики, достопримечательность, — он кивает в сторону двери, за которой квартира Хозяйки, становится приятно, что её странности замечаю не только я. — Но тут ничего странного, просто в то время была мода на всё египетское, — он разводит руками.

— Да? Сегодня на экскурсии про них рассказывали жуткие истории с утопленниками.

— Ты была на экскурсии?

— Так вышло, у меня не было сил противостоять сверхъестественным способностям зазывал, — пожимаю плечами я, а Свет, услышав это, смеется.

— Ну надо же!

Я жду от него фразы вроде «Вот! Я же говорил!» или «Молодец, что последовала моему совету!», но вместо этого он продолжает улыбаться и спрашивает:

— Тебе понравилось?

Я теряюсь, понравилось ли мне? На время я забываю о том, что подруга меня игнорирует, и тот странный разговор рабочих в метро.

Жму плечами, а он не настаивает на продолжении.

— Знаешь, на самом деле случилось кое-что странное, — я медлю, не зная, с чего начать.

По порядку? Но даже мысль о том, что я шла по улице и случайно увидела египетского бога мертвых в баре, выглядит бредово. Я пытаюсь выбрать более невинную странность, с которой можно начать, не опасаясь того, что собеседник покрутит пальцем у виска.

Было в утреннем происшествии что-то неуютное, тревожное, такое, что заставляет внезапно остановиться и оглядеться, убедиться, точно ли все в порядке.

Но вместо истории о Существе, уснувшем на станции, я рассказываю, о том как днём ранее ко мне в метро подошла женщина и спросила, не потерялась ли я. Свет только пожимает плечами, мол, в городе можно встретить много всего странного.

— Например?

— Тебя заинтересовали мои истории?

— Да, они очень необычные! — тут же отзываюсь я.

— Необычные?— повторяет он, взвешивая это слово. — Я рад, что они тебе нравятся! Может, позже что-нибудь расскажу, сейчас мне пора возвращаться.

Ничего не понимая, я разочарованно слежу за тем, как он встает со ступенек и, вернув пепельницу на подоконник, поднимается наверх.

— Ну, увидимся? — мой голос звучит неуверенно.

— Увидимся, — кивает он на прощание.

Я обидела его чем-то? Отпирая дверь квартиры, я прокручиваю наш разговор, но ничего, что что могло бы обидеть его, не нахожу. Напротив, мне кажется, что мы очень сблизились.

В квартире везде включен свет, тихонько булькает телевизор и пахнет на сей раз противно чем-то горело-горьким, сквозь этот запах можно различить ещё один — он тоньше, едва уловимый. Запах сырой земли, сладковатый и удушливый — страшный запах, от которого кружится голова и подгибаются коленки.

Интерлюдия. Ребёнок на лестнице

Она тихая. Как тень, стоит и молча наблюдает. Не двигается, только моргает огромными глазищами. Но стоит повернуться к ней или заговорить, как она срывается с места, убегает вверх по лестнице и прячется за тяжелой, обитой дерматином дверью.

За дверью кашель и болезнь, там никому нет дела до маленького ребенка. Она предоставлена самой себе. Шлёпает по квартире коричневыми сандаликами, вглядывается в собственное отражение сквозь пыльный хрусталь в зеркалах серванта.

Взобравшись на широкий подоконник, она смотрит в окно, которое выходит во двор. Квадратик неба в окружении грязно-желтых стен и блеклых окон, внизу ржавеет брошенная машина. Есть ещё несколько окон, первое на кухне и тоже выходит во двор, но на него неудобно взбираться, второе в зале, но там на подоконнике горшки с геранью, и её будут ругать, если она перевернет их. Но её любимое — третье, в спальне, оно выходит на улицу, можно наблюдать за людьми и машинами. А ещё внизу была булочная, и запах свежего хлеба поднимался вверх по этажам. Она закрывала глаза, вдыхая сладкий, теплый аромат. Представляла, как подойдет к прилавку и выберет самую румяную булочку, посыпанную искрящимся сахаром. Иногда ей даже снились сны, в которых можно было есть булок столько, сколько душа пожелает, и никто не ругал и не заставлял есть полупрозрачную соленую воду под названием суп. Но сейчас в эту комнату было нельзя.

Бабушка сильно болела и не разрешала заходить к ней. Из-под двери пахло лекарствами, а ещё тоской и болью. Поэтому девочка сидела у спальни и гадала, когда ей снова можно будет взобраться на подоконник и смотреть на улицу.

Когда в квартире становилось невыносимо скучно, она выходила на площадку и подолгу стояла возле закрытых дверей на разных этажах, в надежде, что кто-то такой же заскучавший выйдет поиграть, но сейчас лето, и вся малышня разъехалась. В подъезде было очень тихо. Очень хотелось бы поиграть в прятки, но не с кем.

Прятки была самой любимой игрой. Она могла как мышка просидеть в укрытии, пока ведущий наконец не сдавался и не начинал упрашивать её выйти. Со взрослыми тоже можно было играть, но это не так весело, они слишком серьезны и у них всегда нет времени.

С ровесниками было куда интереснее. Когда надоедали обычные прятки, она прятала что-то из вещей и потом наблюдала, как её товарищи по играм отчаянно ищут потерянное. Она активно помогала, давала подсказки, ходила по пятам, изображая крайнюю степень удивления. В эти игры все играли охотнее, но почему-то ужасно злились, ругались и обижались. После нескольких таких игр она оставила это занятие и каждый раз, когда видела какую-то вещь, которую немедленно хотелось спрятать, одергивала себя, представляя, как бабушка ругает её.

Оставалось играть одной. Придумывать игры было весело. Например: перешагнуть как можно больше ступенек, а получалось всего две, но если держаться за прутья перил, то уже три; не наступить на трещинку в полу — игра была сложной, нужно было внимательно смотреть под ноги и если перешагивать быстро, то получался дикий танец; пересчитать все ступеньки от первого до последнего этажа, все прутья в перилах, сопроводив каждый хлопком, от чего уже на третьем этаже начинали болеть ладони и сбиваться счёт; найти все надписи на стенах, даже те, что уже замазаны штукатуркой, нащупать пальцами те, до которых можно дотянутся, встав на носочки.

Иногда, утомившись играми, она садилась на ступеньки, подолгу глядела на небо, смотревшее в окно своим серым боком. Облака, тяжелые, состоящие из разных оттенков серого, были похожи на слоеный пирог, сделанный из ваты, которой бабушка затыкала на зиму окна.

В ясный день можно было увидеть белых барашков на голубом фоне, а вечером, как цвета дня угасают, словно кто-то капнул черной краски в стакан с водой. Тогда становилось совсем тоскливо, и приходило время сокровищ.

Сокровища она носила в кармане своего фланелевого платья. Это были: облезлая бусина, бантик из фантика на нитке (чтобы играть с кошками), металлическая пуговица со звездой.

У неё был друг. Один единственный. Он был скучным и взрослым. Иногда они вместе читали надписи на стенах, считали ступеньки или смотрели на облака и почти не разговаривали. Временами её друг становился ужасно мрачным. Тогда девочка старалась ему не мешать и наблюдала за его сутулой фигурой, стоя на несколько ступеней выше. Но друзей не выбирают, и девочка радовалась ему.

Только он смог оценить сокровища, которые она носила в кармашке. С интересом разглядывал пуговицу и даже пообещал, что если встретит кошку, то обязательно сообщит адрес, по которому с ней поиграют шуршащим фантиком на нитке. От этого она пришла в восторг.

Кошки ей нравились особенно сильно. Однажды они с бабушкой спустились к соседям. «Проходите!» — соседка отступила в глубь прихожей, пропуская их внутрь. Взрослые говорили, используя непонятные слова: ЖЭК, сантехник, разводной ключ. Девочке быстро стало скучно, она заметила, как два желтых глаза смотрят на неё. Из комнаты медленно, переваливаясь, шёл упитанный черный кот. Он подошел и понюхал пустые ладошки, протянутые к нему, взмахнул хвостом и развернувшись пошел в обратном направлении. Девочка поспешила за ним. Уж очень ей хотелось погладить блестящую черную шерсть. Кот остановился посреди комнаты и улегся на квадратик света на полу, подставляя угольный бок солнечным лучам. Она попробовала дотронуться до лежавшего рядом хвоста, но кот дернул им, не дав прикоснуться.

— Он не любит, когда кто-то трогает его хвост! — раздалось сзади. В кресле сидел мальчик, ровесник. Он отложил раскрытую книгу и спустил ноги на пол.

Девочка отдернула руку и потупила взор, ей было неловко.

— Васька любит, когда с ним играют верёвочкой. Вот, смотри! — мальчишка слез с кресла, одет он был странно, в клетчатую рубашку и зеленый сарафан с большим карманом на груди. Он достал из этого кармана толстую шерстяную нитку, к которой был привязан небольшой клочок газеты. Кот тут же раскрыл янтарные глаза, зрачки его превратились в узкие щелки, он весь навострился, услышав шорох газеты. Стоило взмахнуть верёвочкой, как кот ловко бросился следом, подпрыгнув, схватил передними лапами добычу.

Мальчишка заметил удивленный взгляд гостьи и смущенно почесал обритую голову. Она подошла поближе, стараясь рассмотреть его.

— Ты чего? — не выдержал он.

— А ты мальчик или девочка? — мальчишка застыл, заливаясь краской до самых ушей.

— Девочка! — буркнул он в ответ и отвернулся, не выдерживая любопытный взгляд гостьи.

— Тогда почему у тебя волосы как у мальчика? — не отставала она, подойдя уже вплотную.

— Потому что я болею! — раздраженно прозвучало в ответ. И лысая девочка резко выдернула из лап кота веревочку, перекинула её в противоположную сторону и протянула конец гостье. — Держи, можешь с ним поиграть. Мне пока нельзя. — И, раздосадовано вздохнув, она кивнула лысой головой в сторону оставленной книги.

Играть с котом было очень интересно, но гостья то и дело поглядывала на свою новую подругу. Ещё никогда она не видела лысых девочек.

Не в силах сопротивляться любопытству, она оставила веревочку катающемуся по полу коту и подошла к креслу.

— А чем ты болеешь? Это сильно заразно?

— Не знаю, может быть и заразно… — пожала плечами хозяйка кота. — Взрослые говорят, что у меня болит голова…

— Мне, когда старшая сестра делает косички, у меня тоже очень болит голова. Больше не буду жаловаться ей! — испуганно разглядывая бритую голову, затараторила маленькая гостья.

В коридоре послышалась возня, взрослые что-то громко обсуждали.

— Так это вы соседи сверху? У нас таакая лужа натекла с потолка! — поделилась хозяйка кота.

Девочка только сконфуженно улыбнулась, видимо, от её проказ теперь большие проблемы. Кот, устав ждать, что на него обратят внимание, запрыгнул в кресло и свернулся рядом с хозяйкой. Та нежно погладила его черную спинку.

— Он мой самый лучший друг! Мне не разрешают играть во дворе… — грустно поделилась она.

— Это потому что ты болеешь?

— Ага, бабушка говорит, что если я буду бегать, то у меня снова заболит голова и будут сниться страшные сны.

— Жалко, что тебе нельзя играть со всеми… — посочувствовала гостья. — Когда ты выздоровеешь, можем поиграть, а тебе нравятся прятки?

— Нравятся! — радостно отозвалась девочка, закивав бритой головой.

Взрослые в коридоре прощались, а детям не хотелось расставаться.

— А можно мне ещё прийти? — с надеждой спросила девочка.

— Приходи! Я уговорю бабушку, будем играть вместе с Васькой!

Девочки радостно захлопали в ладоши. Обе были несказанно счастливы, что нашли нового друга, даже Васька довольно заурчал, почувствовав их радость.

Новые подруги стали видеться чаще. Девочкам нравилось дразнить кота, который охотно играл в догонялки или прятки. То были самые счастливые деньки в жизни девочки, она перепрыгивала через ступеньки и неслась к соседям снизу, забыв обо всём.

— Завтра меня снова повезут в больницу… — грустно сказала маленькая хозяйка.

— Надолго?

— Не знаю… Папа говорит, что меня только посмотрят, но я знаю, что это враньё…

Девочки расстроено замолчали. Васька беззаботно играл с клубком пряжи у их ног.

— Ваське будет скучно… Можно я буду приходить с ним играть, пока тебя не будет? — спросила девочка.

— Хорошо! Я спрошу у бабушки. Не хочу, чтобы ему было скучно, пока он ждёт меня.

Дети улыбнулись друг другу.

Васька очень скучал по своей хозяйке, и девочка играла с ним, чтобы коту не было грустно.

В один из дней Васька исчез, а взрослые ходили по дому в хмуром молчании и не разговаривали друг с другом. Вскоре вернулась его хозяйка. Её волосы немного отрасли, но выглядела она по-настоящему больной, очень похудела и подолгу смотрела в одну точку, много спала. На гостью, маленькая хозяйка долго не обращала внимания, видимо болезнь забирала все силы, даже не сразу поняла, что Васьки в доме нет, словно никак не могла проснуться.

Маленькая хозяйка плакала и звала кота, просыпаясь от ночных кошмаров. Несколько дней девочка пыталась рассказать ей, что играла с ним, пока подруга была в больнице, но хозяйка не слушала её, только рыдала, обхватив себя руками. Девочка ходила за ней тенью. Наконец однажды маленькая хозяйка подняла на неё глаза. Девочка потянулась к ней, чтобы пожалеть, но та сжалась в комок, крепко зажмурила глаза, заткнула уши ладошками и тихо-тихо зашептала:

— Уйди! Уйди! Уйди!

Больше девочка не приходила. Она подолгу стояла, глядя на закрытую дверь квартиры. Оттуда пахло сырой землей, чем-то сладковатым, удушливым и пугающим.

Глава 5. То для кого разводят мосты

Проснулась я совершенно разбитая, вот уже несколько дней мне не удается нормально выспаться. Во сне я снова и снова спускаюсь на станцию. Еду по темному туннелю в гремящем вагоне, который притормаживает на пустой станции, а двое за моей спиной говорят, что Тварь сожрет девушку с рыжими волосами. Мне хочется кричать, но я не могу произнести ни звука. Не могу остановить её, предупредить. Мне страшно закрывать глаза, тьма под веками тут же возвращает в вагон метро, и мне слышится, как кто-то рядом тихо дышит.

Несколько дней я ходила к университету, но все без толку. Я не продвинулась в поисках. Сегодня оказалось, что по выходным приемная комиссия не работает. Пришлось ехать обратно. Это означает, что в Питере я уже неделю, кажется, что целую вечность.

Я устала ждать. Как и говорил Свет, ожидание выматывает, связывает, подчиняет своей воле, но ничего, кроме смутной надежды, не дает. Или это смутная надежда питает это чувство, что вот-вот все наладится, заставляя ждать?

Я скучаю. Злюсь и обижаюсь. Пишу и стираю набранные сообщения. «Привет, как дела?» — разве это не тупо, как будто я притворяюсь, что ничего не произошло. Я задыхаюсь от невысказанного, запертого внутри. Я так близко к ней, хожу по тем же улицам, запечатленным на её фото в профиле, но внутри у меня течет бесконечное одиночество. Таскаюсь по городу, всматриваясь в прохожих, и уже не знаю, хочу я что-то найти или наоборот переживаю, что увижу оттенки ненормальности, которые все чаще проскальзывают как опечатки в тексте.

Субботний день выдался солнечным и теплым, настоящее лето, думаю я, снимая куртку, с которой не расставалась с самого приезда. Лето в Питере прохладное, сырое и ветреное, совсем не такое, как я представляла себе, разглядывая фото в интернете. Повязав рукава вокруг талии, я, оставшись в футболке, подставляла бледные локти теплым лучам.

Мое бесцельное шатание по улицам уже вошло в привычку. Отдежурив возле университета, я возвращалась на Невский и дальше шла куда глаза глядят. Найдя симпатичную кофейню, я заходила передохнуть, а потом брела дальше. Одна часть меня существовала на автопилоте, такое бывало со мной и раньше. Гоняя гаммы, пальцы механически пробегали по клавишам в одну сторону, потом обратно и так часами, а мысли были далеко. Я фантазировала, представляла, как играю в большом актовом зале, и мама с братом хлопают, а потом учительница говорит им, что я настоящий талант, и они очень удивляются и непременно радуются. Иллюзия распадалась, когда кисти начинало сводить, и я возвращалась к себе настоящей, той, которая никак не может освоить простое произведение в до мажор…

Сейчас в моей голове шла бесконечная переписка, споры, ругань, примирение. Внутренний диалог с исчезнувшей подругой был таким реальным, что иногда я ловила себя на том, как хмурюсь или киваю собственным мыслям. Стараясь не наступать на трещинки в асфальте, я решала, что если до следующего пешеходного перехода не наступлю ни на одну, то все-таки снова напишу Лене. Если птица, усевшаяся на гранитный выступ, не взлетит, пока я на нее смотрю, то Лена напишет мне сама. Я играла в эту глупую игру, но эта ненастоящая сделка с собой только больше раздражала меня.

Вдоль канала Грибоедова до Спаса на крови и дальше к Неве. Ветер спутал волосы, и я заправляю их за уши, чтобы не лезли в лицо. В солнечную погоду город преображался, в нём появлялся яркий блеск куполов и шпилей, он светлел. Даже дышалось легче. В груди потеплело, и вдруг захотелось до одури закричать, чтобы голос мой был слышен на той стороне Невы. Идти по набережной до тех пор, пока не свалюсь от усталости. Да! Чтобы дурные мысли отстали от бедной души моей! Прогулка — лучшее лекарство, и я решаю не думать больше о Лене, мысленно закрываю наш диалог. Смотрю по сторонам, на огромные окна, лепнину, колонны на Медного всадника.

Возле причала толпится народ, снуют зазывалы. Моё внимание привлекает стенд с рекламой ночной прогулки по Неве. Я не видела развод мостов! Целую неделю гулять по Санкт-Петербургу и не вспомнить про визитную карточку города! Хочу посмотреть! — проносится в голове. Встаю в очередь за билетами. Я представляла себе перед поездкой, как мы с Леной будем вместе смотреть на мосты, это должно было стать кульминацией нашей встречи. В груди заныло, весь былой запал улетучился. Одна единственная мысль прогнала радость, с досадой оглядев кораблики на пристани, я развернулась и пошла прочь. В какой момент её присутствие в мыслях стало так раздражать?

Ключ получилось провернуть в замке с первого раза. Там была маленькая хитрость, сначала я бесилась, но потом нащупала тот момент, когда механизм в сердечнике выдает заветный щелчок, от того, что все элементы соприкоснулись там, где им положено. Находить это положение быстро все ещё не получилось, но с каждым разом выходило лучше. Кажется, я начинаю привыкать к этому месту. Маленькая победа над этим городом!

В квартире тихонько бурчал телевизор, сквозь занавес из бус было видно, как мелькает картинка. В зале Хозяйки не было видно. Нацепив разношенные гостевые тапочки, я подхватила пакет из супермаркета и, стараясь не слишком шуршать, пошла на кухню. Кажется, Хозяйка потеряла интерес к ароматическим палочкам, заменив их на церковные свечи и какую-то траву, дым от которой оседал отвратительной гарью на языке. Я видела оставленные на столе белые блюдца, в которых чернотой умирало пламя. Я гадала, что она жгла с таким остервенением в этих бледных фарфоровых бедняжках. Чем они провинились, что заслужили подобную участь?

В последние дни дом затаился, и казалось, что любой лишний шум может потревожить Нечто, что с наступлением дня забивается в самый темный угол, просачивается через тонкие ноздри розеток и скрипит проводкой в стенах.

Мне Оно является тревожной желтой полоской под дверью, скрипом половиц и неясными ночными шорохами, спутанными снами. Сама не знаю, отчего я тоже затаилась. Старалась как можно тише ходить, беззвучно открывать двери. Дом требовал тишины, и всё в квартире было подчинено его желанию. Даже аномальная активность Хозяйки сошла на нет. Она существовала где-то в этой квартире, повсюду были следы её присутствия: посуда в раковине, кружка с побледневшим пакетиком чая и ярким коричневым ободком от заварки, хлебные крошки, обрезки журналов возле переполненной мусорки, брошенное в углу ванной комнаты полотенце. Но мы практически не пересекались, даже по вечерам.

Я снова проверяю страницу Лены — ничего.

Не нахожу себе места, это отравляет каждый день здесь. Свет прав, рана внутри не дает мне ни спать, ни бодрствовать. Правда в том, что я жалею о своем приезде. Ненавижу себя за это решение, оно далось мне с поразительной легкостью, казалось таким верным. Я верила, что как только приеду сюда, всё невыносимое, оставленное за восемь тысяч километров, уже не сможет меня изводить, но стало только хуже. Мне нет здесь места. Подруга не выходила на связь, город запугивал, и в голову всё чаще приходила мысль поменять обратный билет на ближайшую дату.

В стотысячный раз я пролистывала посты на странице Рыжовой, красивые фотографии с видами улиц, которые я исходила уже вдоль и поперёк. В моей реальности они выглядели чуть иначе, не такими яркими, как на фото, бледнее, серее. Сидя на не заправленном диване, я зацепилась взглядом за потасканую карту. Она лежала, сверкая белыми заломами на глянцевой бумаге. Я больше не носила её с собой и она демонстрировала план улиц с безликими пронумерованными квадратиками пустому столу. Уголок её был загнут, на нём кусочек фото фиолетовых сумерек и пролеты мостов, смотрящих в вечно темнеющее небо. Я отложила телефон и развернула карту. Реклама ночной прогулке по Неве. «Лучший вид на развод мостов!» подписано фото, ниже адрес, время начала экскурсии и цена. Приличная стоимость, я прикидывала, сколько осталось денег.

Могу потратиться, пусть об этом городе будет хотя бы одно классное воспоминание!

После полуночи я тихонько выскальзываю за дверь квартиры. Одна часть меня возмущается такому поведению — мне не нужно было скрываться, Хозяйка не устанавливала комендантский час, другая часть меня убеждала, что будет лучше никого не беспокоить. На лестнице было тихо.

Над головой, зажатое в тиски квадратного двора, густым фиолетовым темнело небо. В некоторых окнах горел свет. Я остановилась разглядывать цветные квадратики, одни были ярче, другие темнее, где-то шторы надежно скрывали внутренние убранство, а где-то виднелась люстра, цветы на подоконнике и кухонные шкафчики.

Во дворе было очень тихо, нужно всего лишь вынырнуть из арки, и будет оживленная улица с двусторонним движением, маленьким супермаркетом в подвальчике на противоположной стороне улицы и цветочным на углу. Звуки внешнего мира почти не проникали сюда, порывы ветра иногда толкали в арку обрывки смеха или шороха шин и подошв.

Я медлила, вглядываясь через двор в темноту. В арке кто-то притаился.

Огромная тень затопила проход, или это силуэты прохожих так причудливо исказил свет уличных фонарей? Две красные точки — словно маячки, мерцали в глубине арки. Лиц не разглядеть, разговоров не слышно, точно ли это угольки тлеющих сигарет? Я вглядываюсь и пыталась выхватить из темноты больше подробностей.

Кажется, что кто-то просто курит, но ступни прилипли к асфальту. Тени слиплись в одну большую, меняющую очертания фигуру из мрака. По улице проносятся машины, на мгновения свет фар облизывает своды кирпичных стен, и я вижу. Никаких людей в арке нет, а тень есть. Черным пауком она жмется к стенам, прячась от полосок света. Тянется во двор по трещинкам в асфальте своими длинными лапами, как растекающаяся клякса. Смотрит прямо на меня призрачными огоньками. Сердце гулко стучит.

— Куда собралась на ночь глядя? — раздается сверху, и едва не подпрыгнув от испуга, я обернулась. Свет.

Он перегнулся через подоконник на третьем этаже.

— Иду смотреть, как мосты разводят… — рассеянно отвечаю я, оглядываясь на арку. Тень всё ещё там.

— Не ходи!

В его голосе тревога, или мне просто мерещится в темноте?

— П-почему? — тупо спрашиваю я.

— Покажу кое-что получше! — улыбается он.

— Нет, спасибо… — я гляжу в арку, Тень замерла, идти туда не хочется, но другой дороги нет — хочешь выйти на улицу, пройди через арку. Это всего лишь игра света и тени — убеждаю я себя, но не верю. Внутри всё так и вопит: Дура! Делай как говорит Свет! Уходи!

Я пытаюсь заставить ноги двигаться, ну же! Получается плохо.

— Стой, правда, пойдем покажу! Ты не пожалеешь, и мосты тоже увидишь. Пошли, если не понравится, уйдешь! — уговаривает он.

— Ладно… — сдаюсь я, боясь, что его крики побеспокоят соседей, но больше переживаю, что это разозлит сгусток чернильного мрака, притаившийся впереди. Развернувшись, я буквально несусь к двери и вбежав внутрь, тяну её на себя, кажется, что Оно сорвется с места и в два прыжка окажется у крыльца. Испытываю облегчение, когда понимаю, что дверь закрыта и я в безопасности. Коленки дрожат.

Свет удивляется тому, что я так запыхалась, но я ничего не говорю, лишь качаю головой. Он ведь не видел ЭТО?

— Что за запах? — морщится он, когда я подхожу ближе.

— Не знаю… — я принюхиваюсь, но ничего не чувствую. Когда он отворачивается, я украдкой подношу к носу рукав, от него слабо пахнет той странной гарью, которой пропиталась вся квартира Хозяйки.

— Блин, пропахла всё-таки! Она жжёт какие-то странные свечи… Ну знаешь, аромапалочки всякие… — объясняю я, идя следом за ним на следующий этаж.

— Хозяйка квартиры? — переспрашивает он и тут же сочувственно кивает головой, — Ну да, она со странностями, все соседи про неё знают.

Вместе мы поднимаемся наверх. Подойдя к чердачной двери, он галантно отступает, пропуская меня.

— Дамы вперед!

С крыши вдалеке виднелся канал, мосты почти не разглядеть, но всё же вид на город компенсировал.

Я поежилась от ночной прохлады, а ещё меня колотило от страха. Он заметил.

— Хочешь согреться? — я кивнула, — Если отодвинешь вон тот кирпич, найдешь клад!

Он хитро улыбался. В тайнике обнаружилась початая бутылка ликера.

— Сколько она тут пролежала? — у пыльной бутылки, полиняла этикетка, и теперь часть надписи стала нечитаемой.

В ответ он пожал плечами и как-то тоскливо выдохнул:

— Года два… может три…

Со Светом спокойнее. Если бы в арке действительно что-то было, то он наверняка бы заметил, но на вопрос, почему он позвал меня, он в своей манере лениво пожимает плечами и говорит, что ему скучно, а ещё дедушка, с которым он живет, храпит так, что уснуть невозможно.

— Ты живешь только с дедушкой?

— Не совсем… — уклончиво отвечает Свет, но, увидев мой вопросительный взгляд, все же продолжает, — Это не такая уж интересная история. Мы не родственники. Я у него временно, просто присматриваю за ним.

— Типо сиделки?

Он отворачивается. Видимо, стесняется этого. Я лишь хотела узнать про семью, кажется, не нужно было об этом спрашивать.

— Нет, дед совсем не видит, но в целом обходится без посторонней помощи. Поэтому я просто немного помогаю.

Точно! Свет же рассказывал, что бросил универ, но я и представить не могла, что он работает сиделкой.

— Прости, не хотела тебя обидеть, просто было интересно, чем ты занимаешься…

— Пустяк, я не в обиде. А что насчёт тебя?

— В смысле?

— Ну, чем живешь? — спрашивает он, склонив голову набок.

Я задумалась. Странный вопрос, определенно с подвохом. Я бы ответила, что ничем особенным. Работаю официанткой. Начала потому, что нужно было расплатиться за обучение, которое я позорно бросила, а потом это просто привыкла. Действия доведенные до автоматизма, будто это не реальная жизнь, а очередная фортепианная партия, которую я отыгрываю технично и без ошибок. Играю так, что хвалят и говорят новеньким: «Вот так нужно приветливо улыбаться!». Конечно, они понятия не имеют, что первые три месяца я ревела каждый день, стоя перед умывальником и улыбалась своему заплаканному отражению. Этот ежедневный акт насилия натренировал мышцы лица в любой ситуации выдавать самую искреннюю улыбку.

Но он не спрашивал, чем я занимаюсь, чтобы игнорировать собственную жизнь. Свет задавал обратный вопрос, и это вызывало ступор. Чем я живу?

— Не знаю, но последние несколько месяцев я жила мечтой, что приеду сюда…

Он то ли кивает, то ли напротив качает головой, понимая, что я ухожу от ответа.

Чернильно-синее небо высоким куполом висит над нами, вдоль горизонта светлой полоской тянется уходящий день. Странно, вид с крыши совсем не похож на вид из окна или балкона — в нём было столько свободы и простора. Окна-маяки и огоньки фар и фонарей мерцали, охраняя покой жителей. Хотелось набрать в легкие побольше прохладного воздуха, чтобы он задержался внутри чуть подольше, если бы у меня была возможность забрать его как сувенир, я бы носила его с собой.

— Думаешь, мосты разводят для кораблей? — спрашивает он, кивая в сторону реки, и сам же отвечает, — Нет, чтобы то, что живет на Васильевском острове, не перебралось на другую сторону Невы. Оно выходит по ночам, следит за прохожими в окнах. У него нет рук и ног…

— Да ну? — поежившись, выдаю я, чувствуя, как алкоголь горячей волной прокатывается по пищеводу. Вспомнила жуткую тень в арке и захотела пошутить, что, возможно, Оно уже перебралось на другую сторону Невы.

Ещё недавно он кажется обижался, что я назвала его рассказы необычными, а тут снова его страшилки. Признаться честно, сегодня я не в настроении слушать жуткие истории. Слишком много за последние дни странностей, я хочу один обычный вечер.

Кажется, он это чувствует и замолкает. Я снова отпиваю из оставленной кем-то бутылки. Пойло мерзкое, но оно унимает дрожь, по телу разливается тепло. Я нежно провожу по горлышку бутылки. Спасибо, милая!

— Ты обращала внимание, как много бутылок стоит возле столбов, в арках? Некоторые пусты, а в других ещё осталось немного выпивки на дне.

— Нет, а что?

— Знающие люди оставляют подношения в виде недопитых бутылок, чтобы уставшие духи могли спрятаться там…

— От чего спрятаться? — не понимаю я.

— От солнечного света, конечно! — фыркает он.

Дальше Свет несёт чушь про колдунов, собирающих этих задремавших в бутылках духов, и использующих пропитанный злобой, отчаянием или страхом алкоголь для своих ритуалов.

— Вдруг тут тоже притаился дух? — пугает он меня, не дав сделать новый глоток.

Я трясу почти пустой бутылкой над головой.

Если там кто-то есть, ему вряд ли понравится эта встряска. От этой мысли становится очень смешно, и я, пьяно хихикая, подношу бутылку к лицу, стараясь разглядеть, сколько осталось сквозь темное стекло.

— Если рассвет застал его на крыше, то он определенно романтик. — улыбаюсь я, совершенно не напуганная этой историей.

— Романтик?… — вздыхает он, глядя на огоньки вдалеке.

Действительно, бывают ли духи романтики? Я не романтик, но тоже не отказалась бы от такого укрытия, надеюсь, что в этой бутылке не занято…

Слышу чириканье зажигалки, маленький огонек пару секунд пляшет в ладонях Света у самого лица, а зажигалка исчезает в кармане джинсов.

— Ты случайно не музыкант?

Сосед удивляется вопросу, а я смотрю, как он, зажав между пальцами тлеющую сигарету, подносит её к губам. Мне нравилось наблюдать за его движениями, за тем, как пальцы аккуратно снимают обертку с пачки сигарет, как он теребит шнурок у капюшона толстовки — во всем был ритм.

— А что, похож?

— Ну руки у тебя такие, как будто играешь. Подумала, вдруг ты учился в консерватории и ушел… Только я не придумала почему… — мне стало смешно от собственной пьяной фантазии, стоило представить Света одетого в концертный костюм. Он выглядел в нём нелепо, и я поняла, что фантазия действительно глупая.

— Смешно, но мимо! У меня была техническая специальность, с длинным и скучным названием, как диагноз на латыни — ничего творческого. И ушел я не потому, что бунтовал! По-твоему, бунтовать могут только творческие личности? — он поднимает бровь, — Что насчет тебя? Ты вот не похожа на музыканта, неужели не бунтуешь иногда?

— Верно… — чувство, будто посреди партии мне на руки обрушилась тяжелая откидная крышка, — Не похожа, но когда-то мечтала им стать…

Слова его неприятно кололись внутри. Мне сделалось горько от того, что во мне не осталось и следа от долгих часов за инструментом. Музыка всегда оставляет след, я сама его не раз видела в других, но во мне она не оставила ничего, даже задерживаться не пожелала. Во мне ей не за что было зацепиться, это я цеплялась за неё.

Свет смутился, поняв, что задел меня.

— На чём ты играешь?

— Играла. — жестко поправляю я его, к клавишам я не прикасалась уже несколько лет. — Фортепиано, мой папа был пианистом…

— А почему бросила? — он выпускает облачко дыма, оно поднимается над нашими головами и растворяется в ночном небе.

— Как ты заметил, я не похожа на музыканта. — я продемонстрировала ему свои руки.

— Может, если бы у меня были такие пальцы, как у тебя, я бы играла лучше…

— Думаю, что руки тут не самое главное. — усмехается он и, зажав зубами сигарету, вытягивает свои вперед, разглядывая, словно впервые их видел.

— Как же? Это и есть самое главное! А ты совсем-совсем не интересовался музыкой?

Вдруг, в тебе скрыт этот талант, а ты не знаешь? — предположила я.

Он покачал головой и, затянувшись последний раз, потушил окурок о кирпичную стенку дымохода за своей спиной. На ней остался небольшой черный след.

— Талант обязательно проявится, точно карточка полароида. Знаешь, что случается, если человек начинает отвергать свою натуру? Его талант превращается в монстра и пожирает своего носителя, он бьется в грудной клетке, ломает крылья и кости, подыхает где-то внутри и разлагается, распространяя ужасное зловоние из вины и злости…

— Звучит страшно… — мне становится неуютно. Что-то смутным воспоминанием проскальзывает в голове, но я не могу это никак ухватить.

— Согласен, поэтому ни в коем случае нельзя допустить, чтобы талант сдох!

Он строго смотрит на меня, я кажется понимаю почему и качаю головой.

— Нет, если у меня и есть талант, то точно не к музыке!

Голос мой звучит убедительно, и Свет кивает, ну мол, хорошо.

Надо же! Неужели, имея такие руки, он и вправду никогда не хотел играть? Это все равно что птица не пользующаяся крыльями. Под ребром кольнуло — одну такую птицу я знала, но летать она запретила себе сама.

— Тогда почему ты хотела стать музыкантом? Потому что отец играл?

Мне не хочется об этом думать или говорить, но алкоголь выталкивает из меня слова вместе с теплом, которое копило тело. Я чувствую, что дрожу, мне холодно внутри за ребрами, там, куда мы обычно запихиваем всё болезненное, жалкое, то, что не хотим никогда доставать и показывать.

— Нет, из-за старшего брата, ему пророчили большое будущее настоящего музыканта. Наверное, тогда я просто завидовала ему. Все так носились с этим! Когда он бросил музыку, я решила занять его место. Может, хотела заполнить хотя бы эту пустоту…

Мой папа умер, когда мне было шесть лет…. — я прикрыла глаза, потому что огни города двоились и дрожали, отвлекая от тех крупиц памяти что были во мне. Из воспоминаний о том времени у меня остались долгие часы в немых больничных коридорах, гудение длинных ламп на потолке, кассетный плеер старшего брата и наушники вкладыши с тонкими проводками, которые как пуповина соединяли меня с братом и музыкой. Больше ничего. Кажется, что мои воспоминания начинаются спустя некоторое время после его смерти. Время до, осталось смазанным ощущением, как яркий сон, который никак не удается вспомнить после пробуждения. Мир вокруг изменился, будто телевизор выключили, а когда включили, то начался другой фильм, и я никак не могла вникнуть в сюжет. Мама с братом носили на себе печать этого горя, которое я не могла с ними разделить, словно секрет, оно существовало только между ними.

— Он долго болел, я совсем его не помню… А мама и брат…— я запнулась, под веками стало слишком горячо, открыв глаза я не моргая уставилась в фиолетовое небо, — Они знали, что я ничего не помню, и не собирались делиться воспоминаниями, даже если я тоже в них присутствовала. Я конечно страшно обижалась, злилась, задавала вопросы, но и мама, и брат изворачивались и уходили от ответа. Знаешь, горе искалечило и привязало их друг к другу, а я словно осталась топтаться на пороге, и для меня у них, как для посторонних, всегда приготовлена маска спокойствия и доброжелательности, а ещё ответ "все хорошо". Так что о папе я знаю ничтожно мало, все, что неосторожно обронили в разговоре, как лоскутки, ниточки, ленточки, собирала и, лежа в постели, разглядывая потолок, перебирала свои сокровища. Представляешь? — Свет смотрел куда-то в сторону, на гаснущие огни в доме на соседней улице и кивал давая понять что слушает. И я продолжила:

— Он был пианистом, преподавал в колледже искусств, его инструмент "Приморье" оставался стоять у нас в зале до 2010 года, пока брат с пацанами со двора не вынес его и не погрузил в грузовик. — я вспомнила четкий след на линолеуме, что остался от инструмента. Он как шрам напоминал о том, что здесь что-то было, а теперь тут пустота. — Папа был высокий, с бледными веснушками, и все говорят, что мой брат Влад очень на него похож. Маму это буквально сводило с ума, сначала она пила от горя, потом был перерыв, когда казалось, что всё наладится, а когда брат пришел с армии, она снова сорвалась, и понеслось: пьяные истерики, брат ночами искал ее по подъездам и дворам. Он даже пытался отрастить волосы, чтобы не быть похожим на отца, но мама в алкогольном бреду подстригла его, едва не отрезав кусочек уха… Скандалы, ругань и запои перестали прятать от меня, в восьмом классе. Вот он, их секрет! Стоило мне узнать его, как я тут же пожалела о том времени, когда обижалась на брата за то, что он не пускал меня в комнату к ней, не разрешал включать мультики, чтобы не разбудить пьяную мать. Брату было тогда двенадцать, разница в шесть лет в детстве казалась пропастью. Он был для меня очень большим. Все вокруг говорили, что он взрослый не по годам, совсем как папа, а я стояла рядом с глупой улыбкой и глядела с восхищением. Сейчас мне до дрожи больно представлять, что должно быть чувствовал ребенок, вынужденный самостоятельно готовить еду, отводить младшую сестру в сад и периодически искать по дворам ушедшую в запой маму. Его хвалили, восхищались, но никто не помогал, не жалел. Зачем? Мы ведь отлично справляемся!

Брат ходил в музыкальную школу, отец готовил из него пианиста, но после его смерти брат бросил музыку. Мама очень расстраивалась, что Влад больше не играет, и инструмент простаивает, тогда я заявила, что хочу играть. И на восемь лет оказалась привязана к этому инструменту. Пожалела почти сразу, но чувствовала, что не имею права бросать. Это была единственная тонкая ниточка, связывавшая меня с мамой, напоминающая, что я дочь мужчины, по которому она горевала. Не было в моей жизни творчества… Только желание найти своё место…Глупо да?

Я чувствую, как обмираю внутри, сделав подобное признание. Ещё никому я не рассказывала об этом и не рассказала бы, не будь у меня в руках этой треклятой бутылки! Я отставила её подальше, чтобы не видеть.

Свет сочувственно качает головой.

— А тебе не надоело? Доказывать, что ты достойна внимания и любви? Будь хорошим человеком, но не трать время, чтобы доказать это. Когда пытаешься понравиться другим, очень легко запутаться и потерять себя. Всем хочется быть особенным, но не это делает нас важными для других. Ты хотела чтобы тебя заметили, в этом нет ничего дурного, я вот напротив всё время прятался. В детстве мне хотелось быть обычным, скорее стать взрослым, тогда никто бы не издевался надо мной. Ты спрашивала, почему не Слава, мама меня в детстве звала Светиком. Вот представь, что чувствует пацан, если его через весь двор зовут Светиком… Я был посмешищем, «Светик» и прочие его дурацкие производные приклеились ко мне до самого выпуска из школы. Я хотел быть обычным Славой, только когда переехал и поступил здесь, где никто меня не знал, оказалось, что обычный Слава не так уж интересен другим… Я слишком привык не отсвечивать. — он скривился собственному каламбуру.

— Всего лишь из-за имени? — поражаюсь я.

— Представь себе! На самом деле, не только из-за него, были и другие причины. Но если в имя тыкают из-за дня в день, как во что-то дурное, ты правда начнешь считать его и себя дурным…. И, наверное, от того, что я давил в себе любую искру этой благословенной ненормальности, меня, как на зло, тянуло к тем, кто отличается, к ярким, особенным, но предложить им мне было нечего…

— У тебя очень красивое имя! А творчество сильно переоценивают! Когда рассказываю о том, что училась в музыкальной школе, все восхищаются, но там для меня не было никакого творчества, одна несвобода… Я так долго заставляла себя, что уже не помню, нравилось ли мне когда-то играть… Нравилась ли мне вообще музыка? — я чувствовала, как горят щеки, и надеялась, что в полутьме это не заметно.

Свет заливается смехом.

— Впервые меня так рьяно защищают! Когда встретил тебя, сначала хотел назваться чужим именем, но решил посмотреть на твою реакцию. — отсмеявшись, признается Свет и взгляд его упирается в засвет между вчера и сегодня на горизонте.

— Сейчас ты не стесняешься своего имени?

— А смысл? Оно никуда уже от меня не денется.

Улицы опустели. Окна потухали одно за одним. Облака затянули тот край неба, откуда вставала луна, и её сияющий круг был в дымке. Ночь подбиралась все ближе, заползала за шиворот, заставляя поднять воротник куртки выше.

Я представляла Света маленьким мальчиком, получалось плохо. Образ выходил смазанным, нечетким. Где он жил, кем были его родители? Как выглядела мама? Знает ли он, в чем его талант?

— А что за мост впереди? — спрашиваю я, поглубже засовывая руки в карманы.

— Это Литейный. — отвечает Свет.

— Слышала про него жуткую историю…

— О русалках? — перебивает он, наклоняясь ближе, глаза его горят.

— Нет, — растерянно качаю головой и придвигаюсь ближе, — Что за русалки?

И он, расставляя жуткие паузы-ловушки, переходя на шопот или резко выбрасывая руки, чтобы напугать сильнее, рассказывает очередную страшилку, так как умеет только он один.

О жуткой сделке города с Тем, что обитает на дне Невы уже многие столетия. Где раньше люди приносили жертвы, а теперь никто не приносит, но Голод, что живет в темных водах, не засыпает никогда. Чтобы он не выбрался, русалки — которые украшают ограждения, заманивают заблудших. Поэтому, если вы рассорились с любимым человеком или проиграли большую сумму, стоит обходить Литейный мост стороной, на всякий случай. Легальное жертвоприношение, о котором знают сами горожане и охотно делятся с гостями.

Мы сидели на крыше, с которой едва можно было разглядеть мосты, и я смотрела на парня, который увлеченно размахивает руками и даже не представляет, насколько он чудик — от имени до кончиков музыкальных пальцев.

Утро наступало неожиданно. Не успел горизонт потухнуть, как небосвод стал светлеть. Ветерок размазывал по нему облака, подсвеченные нежно-розовым. Усталость наваливалась тяжелым грузом на веки и тянула замерзшее тело в постель. Недопитая бутылка была возвращена в тайник, а мы спустились на лестницу. Здесь ещё царили сизые сумерки, я выглянула во двор. Арку было видно плохо, но в ней уже никого не было — мрак ушёл.

Задубевшими пальцами я нащупала в кармане ключи и кивнула Сету на прощание, он улыбнулся.

Воздух в квартире был спертым, вязким и смолянистым, похожим на жженый сахар с примесью другого, смутно знакомого, терпкого, сводящего желудок.

Не потухающий светильник освещал коридор, а из дыры в стене, на месте выключателя, торчали вывернутые внутренности проводов, там притаилась тьма, что жила в стенах, я поморщилась от чувства, что она смотрит из этой дыры в квартиру.

Осторожно, чтобы не разбудить Хозяйку, я крадусь на кухню и вижу её за столом. Она заснула, уронив голову на руки. Перед ней все та же грязная чашка со старым пакетиком и распотрошенная плитка шоколада с моей полки. Её фигура не шевелится, край заношенного халата с огромными цветами грустно свисает к босым ногам, и из-под подола ночной сорочки я вижу грязную пятку.

Мне становится не по себе. Она что, просидела здесь всю ночь? Неужели это потому, что я не предупредила её? Я подошла ближе и тронула женщину за плечо. Хозяйка вздрогнула и подняла голову.

— Ааа, Леночка, утро уже? Да? — слова она растягивала, словно ещё не проснулась. Смотрела куда-то сквозь меня. Я не видела её пару дней, за это время она словно ссохлась, посерела, даже рыжие кудряшки, примятые с одной стороны ото сна, словно потускнели.

— Да… только и смогла выдавить я.

Она с усилием встала, в нос ударил кислый запах немытого тела, прошлёпала мимо меня в сторону своей комнаты, а я так и стояла, пока двустворчатая дверь не клацнула замком.

На столе остался детский альбом для рисования, возле него валялись фломастеры, клей-карандаш и журнальные обрезки. Только приглядевшись, я поняла, что это не просто обрезки, это вырезанные с глянцевых страниц части тела.

Глава 6. Ненастоящие воспоминания

Спустившись с крыши, мне так хотелось горячего чая, но, обнаружив на кухне оставленный альбом и кучку вырезанных из журналов рук и ног, желание пропало.

В этих обрезках что-то жуткое, ненормальное, от чего холодок пробегает между лопаток. Вместо чая выбираю горячий душ, долго сижу на краю ванны, дожидаясь, пока вода станет теплее. Только сейчас чувствую, как сильно устала. В теплом и душном нутре квартиры сразу клонит в сон, усталость вместе со странным запахом проникает через ноздри в мозг, оседает в легких и замедляет кровоток, наливая веки свинцовой тяжестью.

Такую усталость не смыть, она уже глубоко под кожей. Меня только больше разморило от горячего пара.

Забравшись в постель, накрывает тёмное ничто, я проваливаюсь в него и, не чувствуя тела и мыслей, выключаюсь.

Когда просыпаюсь, обнаруживаю, что день давно перевалил за середину. Есть хочется так, что сводит желудок, но я лежу, прислушиваясь к звукам квартиры. Тишина.

Давящая, затаившаяся, готовая выпрыгнуть оглушительным звоном разбившейся чашки. Она растягивается минутами и часами, разбавляется звуками с улицы, тоскливым криком чайки, пролетающей над окнами, гудком автомобиля, чьим-то невнятным бранным окриком и всё же остается мутной субстанцией, наполняющей комнаты от потертого паркета до потолочной лепнины. Даже дышать тяжело и тревожно. Не могу вспомнить, что за знакомый запах чувствую последние несколько дней, он впитался в вещи и куда бы я ни пошла, ношу эту тревожную недосказанность с собой в карманах среди мелочи, скомканных чеков, облезлых фантиков и спутанных наушников.

Я вспоминаю про них и тянусь к наброшенной на спинку стула куртке, выуживаю из кармана белый пластиковый клубок. Как давно я не слушала музыку? В последний раз, кажется, ещё в самолете, а приехав, я так боялась не услышать звонка, объявлений в метро или ещё чего-то важного, что забыла про этот спутанный щит от реальности.

Я уже начинаю их распутывать, как снова слышу это. Похожий на звук радио или оставленный телевизор монотонный гул, невнятное бормотание, наполненное до краев тревогой и липким страхом. Кажется, я уже слышала этот звук где-то на грани сна и бодрствования, я узнаю его, он мне знаком. Узнаю по всхлипываниям, которые прерывают это монотонное гудение, но не могу вспомнить, откуда.

Прислушиваюсь, но не могу понять, откуда он исходит, встаю и выхожу в коридор, стараясь не шуметь.

Под потолком снова клубится сизый дымок, и я зажимаю нос. Пахнет жженым сахаром и смолой, удушливо, сладко и едко. Створка дверей в комнату Хозяйки открыта, оттуда и запах, и звук, в котором среди монотонности я и различаю её голос — это она является источником звука, слов не разобрать. Осторожно ступаю по коридору, и паркет предательски скрипит. Бубнеж обрывается, и я слышу её шаги, осторожные, как у меня. Слышу, как грязные ступни прилипают к полу, и каждый шаг сопровождается противным звуком. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

От этого волоски на руках поднимаются, как наэлектризованные. Её тень приближается, я вижу расплывающийся силуэт сквозь мутное стекло створок, через мгновение Хозяйка выглядывает в щель двери, и её воспаленный глаз смотрит на меня всего секунду, и дверь закрывается. Силуэт с тем же шлепающим звуком удаляется. А я так и стою в паре шагов от хозяйской спальни.

Беспокойство, как скользкая атласная лента, разматывается внутри, и я никак не могу свернуть его обратно.

Помявшись у дверей, разворачиваюсь к кухне, пустой желудок уже сводит. Альбом и вырезки исчезли со стола, остались только крошки и мелкие обрезки. От моей шоколадки осталась только серебристая фольга, жаль, я планировала съесть хотя бы кусочек. Из кружки с бесцветно-серым пакетиком чая пахнет каким-то отвратительным лекарством. Тошнотворный комок поднимается к горлу, и я, не дыша, переношу кружку в забитую посудой раковину.

Когда успело столько накопиться?

Думая о том, чем лучше перекусить, бутербродом или сырком в шоколадной глазури, ставлю чайник на замызганную плиту и открываю холодильник.

Пусто.

Я замираю, пытаюсь понять, шарю глазами вокруг. Отодвигаю целлофановый комок, понимая, что мне не показалось. Моей еды нет. На остальных полках лежат увядшая почерневшая зелень, покрытая белым пушком морковка и сморщенное яблоко.

Холодильник пуст. Я уверена, что ещё вчера в нем что-то было. Взгляд рассеяно блуждает по кухне. Чайник на плите закипает, выключаю комфорку, и синий огонь с щелчком пропадает. Кроме чайника на плите пузатая кастрюля, поднимаю крышку, чтобы заглянуть, но тут же кидаю ее обратно. Внутри гниль и плесень. Остатки овощей. Последнее, что готовила Хозяйка, тогда она была странной, но веселой, болтливой, а потом что-то щелк… Стены кухни, казавшиеся раньше уютными, вдруг навалились всем весом так, что стало трудно дышать.

Мотаю головой, стараясь отогнать подальше дурное предчувствие и мысли, что настойчиво лезут в голову, в которой заевшей пластинкой вертится чужое имя, слетевшее с её губ. Имя моей пропавшей подруги.

Уже не хочется есть или пить чай, я возвращаюсь к себе и запинаюсь о порог комнаты, под ногами какой-то комок пыли. В нем есть что-то странное. Это не пыль. Это тёмная шерстяная нитка, обмотанная вокруг маленького пучка сухой травы и залитая воском.

Отдергиваю руку. Каким-то внутренним чутьем знаю, что трогать такие вещи нельзя. Что это? Для чего хозяйка оставила это здесь и как давно?

Оглядываю порог, в небольшой щели между паркетом и старым деревянным порожком небольшой зазор. В нем этот сверток и лежал, пока я не споткнулась, и он не выскочил, зацепившись за тапочек.

Я знаю, что вещи, найденные под порогом, не сулят добра. Идти к Хозяйке? Я и так знаю, что это её рук дело. Но зачем?

Кошмары и странные звуки по ночам как-то связаны с этим мотком ниток?

Кусочком туалетной бумаги я аккуратно подбираю тёмный сверток и смываю в унитаз. Сухие листочки крутятся в водовороте и уносятся вниз по трубам. Мне становится немного спокойнее, избавиться от этой странной вещи было правильным решением.

Потом долго и обстоятельно мою руки, хоть я и не прикасалась к ниткам голыми руками, кажется, что на пальцы что-то налипло, что-то, от чего хочется немедленно очиститься. Все мои неудачи начались, стоило пересечь порог этой квартиры. Лена перестала отвечать, мне виделась всякая чертовщина, и снились кошмары, может быть, в этом причина? Может, не город, а я схожу с ума, надышавшись этим горелым смрадом. Вспоминаю объявление, оно и правда было странным, только тогда мне показалось, что я выиграла в лотерею:

«Удобное расположение в историческом центре города, просторная чистая комната. Сдам желательно на длительный срок, но можно договориться. Внимание, комната сдается только девушкам! Требования: аккуратность, отсутствие вредных привычек, порядочность. Цена по договоренности».

Нужно было сразу заподозрить неладное, но у меня был очень ограниченный бюджет, и я подумала, что вытянула счастливый билет. Почему я решила, что пожить в чужом городе с незнакомым человеком — это хорошая идея?

Меня мутит от этих стен, всё в доме затаилось и ждет, боясь, что я всё пойму раньше времени. Кажется, даже из розетки, соединяющей комнату Хозяйки и мою, кто-то непрерывно следит за мной.

Распихав всё самое необходимое по карманам, тихонько выхожу на площадку, нужно всё обдумать, а в квартире у меня вряд ли это получится.

Свет курит, усевшись на подоконнике, его расслабленный вид с ржавой банкой пепельницей в руках успокаивает. Он живет здесь давно, может знать, что творится в этой квартире.

Я киваю парню, и он, улыбаясь, машет мне рукой с тлеющей сигаретой, зажатой длинными пальцами.

— Ты не знаешь, кто тут жил до меня? — спрашиваю я, устраиваясь на подоконнике рядом с ним.

— У неё часто меняются жильцы, — Свет покачал головой. — Все девушки, скорее всего студентки. Я ни с кем из них не был знаком.

— А последнюю ты случайно не помнишь? Как её звали или как выглядела?

— Последняя, кстати, долго продержалась, год или около того. Обычно они съезжали месяца через два, три… Но имени не знаю, выглядела вроде обычно: невысокая такая, волосы вроде бы длинные, не очень приглядывался, если честно…

— А почему съезжали? Она сказала, что последняя у неё жила, вроде бы, три года… — что-то тут не клеилось, и от неприятных подозрений в груди болезненно сжалось.

Свет усмехнулся. Смешок получился странным, он словно спрашивал: «Ты серьезно не понимаешь? Хозяйка странная, с ней что-то не так, кого угодно такое если не напугает, то точно насторожит. Мне она опасной не кажется, но что если…»

— Три года? Нет, так долго тут никто из них не задерживался! — отмахивается Свет.

Неужели? Зачем она тогда рассказывала про эту девушку, пока показывала квартиру? Почему была такой любезной?

— А ты видел, как они уезжали? — не знаю, зачем задаю этот вопрос. Мне просто нужно удостовериться, что с ними ничего не случилось.

— Я почти не общаюсь с соседями. Просто видел, что жильцы в этой квартире меняются…

Спустя час я сижу в небольшой кофейне на набережной реки Мойка. Разложив перед собой смятую квитанцию авиабилетов, две хрустящие тысячные купюры, четыре потасканные сотенки и горстку мелочи, понимаю, что дела мои плохи. За чайник черного чая, два треугольничка сэндвича и кусок торта, который я уже наполовину прикончила, отдам пятисотку, останется всего ничего… Только что я смогла дозвониться до службы поддержки авиакомпании, где мне сообщили, что поменять билеты нельзя. А судя по оставшимся деньгам, застряла я не только в городе, но и в квартире, и продержаться нужно ещё неделю. Очень хочется выть, и если бы не было свидетелей, я бы отлупила себя по щекам до цветных пятен в глазах. Но вокруг люди, а я не знаю, куда деть эту неупокоенную злобу. Прикусываю палец, но боль облегчения не приносит, только больше нервирует.

Ладно, допустим, Хозяйка поехала кукухой и что-то подкинула мне под дверь. Это уже не такая безобидная хрень, как и все эти её свечки и мантры. Но мне придется ночевать в квартире, идти-то больше некуда. Утешаю себя тем, что комната запирается изнутри. Но возвращаться не хочется, и я сижу, цедя остывший чай и ковыряя бисквитный бок заветрившегося торта, оттягиваю момент.

Когда к моему столу подходит официант и уже в третий раз спрашивает, хочу ли я заказать что-то ещё, понимаю, что пора уходить.

Вечер уже обнимает улицы, накинув прозрачный шелк сумерек. Над крышами медленно темнеющее небо с облаками — клочками сахарной ваты, подсвеченными розовыми лучами.

Вспоминаю про тёмную тень, стоявшую в арке вчера, и невольно прибавляю шаг. Темнеет медленно, но с каждым днем всё ощутимее. Белые ночи прошли, их светлый шлейф ещё тянется, но ткань его истончается. Подобно свечному огарку они тлеют закатным огнем на горизонте, но он становится всё тусклее и меньше.

Я почувствовала себя странно на третьем повороте, переходя через мостик канала Грибоедова — за мной кто-то шел.

Слегка повернув голову на переходе, я увидела мужчину, обычного, но сердце бешено заколотилось в груди от жуткого страха. Уже стемнело, фонари, протянутые над дорогой, раскачивались от ветерка, искажая реальность непостоянством света.

«Мне показалось!» — твержу себе и поворачиваю влево, мысленно умоляя незнакомца пройти прямо, но он сворачивает за мной. Ускоряюсь, и его шаги становятся отчетливее — догоняет. На улице никого. Только недавно я свернула с оживленного пяточка, почему здесь так тихо?

Едва не срываясь на бег, опять поворачиваю на следующем перекрестке и оказываюсь перед небольшим супермаркетом. Возле входа возится с пакетом молодая пара. Я останавливаюсь и чувствую болезненный толчок. Это он. На секунду показалось, что схватит меня, но мужчина делает пару шагов и останавливается немного поодаль. Жмется пару секунд, понимая, что я не иду, и опускается на корточки завязать несуществующие шнурки.

Он ждет. Ждет, что я пойду дальше.

Если бы у меня был выбор свернуть в арку со страшной тенью или пойти вперед, я бы, не мешкая, выбрала первое. Потому что неизвестность гораздо приятнее всех тех вариантов, связанных с мутным типом, притворяющимся обычным прохожим.

Решила было броситься к этой молодой паре, попросить помощи, но вдруг представила, как глупо это будет выглядеть. Этот человек скажет, что я больная, лгу, и он вовсе не шел за мной. Вдруг я правда себе надумала это? В последние дни всё как-то не в порядке… Пара, взявшись за руки, проходит мимо. Думать больше нельзя. И я спешу следом, обхожу их, чтобы быть впереди, как раз в тот момент, когда они идут мимо мужчины, преследующего меня. Я слышу, как он цедит сквозь зубы:

— Сука… — и сплевывает на землю.

Пара, идущая за мной, оборачивается к нему, но мужчина уже шаркает в сторону магазина. Я судорожно выдыхаю и срываюсь на бег. Только на лестнице, когда за мной со стальным щелчком закрывается домофонная дверь, перевожу дух. Тяжело дыша, поднимаюсь на четвертый этаж, уже подходя к квартире, чувствую, что запаху, привычно висевшему там, стало тесно, и он уже выбрался на лестничную клетку.

В коридоре привычно горит свет, лампочка, светящая без перерыва, едва слышно гудит, будто от натуги, и помаргивает, отчего по блеклым обоям пляшут удлиненные тени. Зияющая дыра в стене на месте выключателя как рана с вырванными торчащими сосудами-проводами.

В зале трещит телевизор, выдавая попеременно аплодисменты и смех, на низкой громкости эти звуки искажаются и становятся похожи на предсмертные хрипы загнанного зверя.

Хозяйка в зале, сквозь бусины занавески вырисовывается её силуэт, освещённый высоким торшером на металлической ножке.

Я здороваюсь, но та даже не шевелится. Лежала на диване и остекленевшим взглядом смотрит куда-то сквозь экран. Картинка в телевизоре меняется, и на её лице, казавшемся застывшей восковой маской, пляшут синеватые отсветы — зрелище жутковатое, и я спешу в комнату и на всякий случай закрываю дверь на шпингалет.

«Будет хорошо, если Хозяйка пролежит так всю неделю до моего отъезда», — думаю я. Мне и раньше не хотелось с ней пересекаться, она была слишком навязчивой и странной.

«Главное, что не буйная», — шепчет гаденький голосок внутри, когда я сажусь на расправленный диван. Любопытно, почему она назвала меня Леной? Есть ли какая-то связь между моей подругой и девушкой, жившей здесь до меня?

Моток черных ниток не выходит из головы, и я осматриваю комнату на предмет странных вещей, но ничего не нахожу. Как и следов того, что здесь жил кто-то до меня, да ещё и больше трех лет, как утверждала Хозяйка. Может, она специально так сказала? Если вспомнить, тогда мы как раз осматривали квартиру. Может, это чтобы усыпить мою бдительность? Ведь и в тот момент мне показалось, что слишком всё тут чистое, новое, будто не живое. На всем должны присутствовать следы присутствия, даже в гостиничных номерах остается что-то от гостей. В комнате же было пусто, только мои вещи. Расковыряла заусенец, и палец теперь противно ноет, но я продолжаю давить ногтем на ранку. Это помогает отвлечься от мрачных мыслей о том, что неудача, прицепившаяся ко мне со дня приезда, не унеслась с потоками воды в канализацию, а продолжает ходить по пятам, привязанная шерстяной ниткой, скрепленной не узлом, а воском.

Подтянув ноги к груди, я поглубже зарываюсь в одеяло. Оно пахнет чужой жизнью и не греет. Сколько девушек так же засыпало под этим одеялом в этой квартире?

Сон долго не идет, а стоило, наконец, провалиться в зыбкую дрему, как под подушкой вибрирует мобильный.

Номер неизвестный, неужели?

— Мелкая? Что за дела? — из трубки раздается раздраженный голос брата.

— В смысле? — чувствую, как надежда сдувается, словно воздушный шарик.

— Корамысле, — перебивает он. — Ты чего звонки матери игноришь? Они тут с бабушкой на панике.

— Я в музее была, не могла ответить… — нужно хотя бы попытаться оправдаться.

— Да кому ты лечишь! — теперь старший брат в бешенстве. — Прямо круглые сутки ты в музеях!

Я не знаю, что сказать, меня ловит на лжи самый страшный человек.

— Так, че там у тебя? Ты с подругой встретилась? — торопливо интересуется он.

— Нет, не получилось.

— В смысле?

— Долго объяснять, — теперь растерянность меняется на раздражение, я не хочу рассказывать ему, что произошло. Они с мамой и так считают, что я ещё не выросла для поездок в одиночку.

— Слышь, мелкая! Ты эти фокусы прекращай, матери позвони, скажи, что была в Третьяковке или как её там.

— Третьяковская в Москве, — я спешу поправить его.

— Да хоть где! Мать переживает…

— Хорошо. Ты сам-то где? — кажется, будто кидаю камешек в воду. Плюх. И вокруг расходятся радиоволны раздражения, я чувствую их. А ещё чувствую удовлетворение, словно даю сдачи.

В какой-то пропущенный мной момент они с мамой будто поменялись местами, и теперь уже не он искал её по дворам и квартирам новых мутных знакомых, а она, сидя на тумбочке в прихожей, уткнувшись в висевшие на крючках куртки, ждала сына ночами. Сначала он приходил поздно и ненадолго, а потом совсем пропал, взяв с собой только старую брезентовую сумку и несколько вещей из шкафа. Я знала, что брат оставался в городе, был где-то рядом, ходил по тем же улицам и ездил в тех же автобусах, но связаться с ним было трудно, его телефон почти всегда недоступен. Иногда он звонил, чаще мне, просто спрашивал, как дела, иногда приходил домой и оставлял продукты в холодильнике, но чаще в наше с мамой отсутствие, словно не хотел пересекаться с ней и со мной. Был эдаким неприкаянным призраком, привязанным к месту, будто не мог его покинуть и продолжал возвращаться.

— Где надо! — обрывает он меня, и повисает такая тишина, что кажется, будто звонок сейчас сорвется, но в трубке только вздохнули. — И это… Ты, может, домой поедешь? — в голосе брата не осталось больше раздражения, только усталость.

— Нет, билеты невозвратные, — качаю головой самой себе. К щекам приливает горячий стыд. В груди противно заныло от желания обнять его, уткнувшись в теплое плечо, вдохнуть знакомый запах сигарет и стирального порошка. Пожаловаться на всё, что тут происходит, рассказать, как тревожно из-за подруги, которая не выходит на связь уже неделю, и из-за арендодательницы, что ведет себя подозрительно. Снова быть спасенной им.

— Ну и фиг с ними, ты скажи, если что, денег достану. А хочешь, приеду? — вдруг вырывается у брата, и тут же нам обоим становится так неловко, что это чувствуется через все тысячи километров.

— Влад… всё в порядке.

И я чувствую, как на том конце кивают, самому себе коротко и недоверчиво.

— Че ты там хоть делаешь? — неловко интересуется он.

— Хожу по городу, гуляла вот по крышам…

— Каким крышам? — не понимает он.

— Ну Питерским!

— Одна что ли?

— Да нет же, с соседом!

— С каким ещё соседом? — Влад снова закипает.

— Да успокойся, тут парень на лестничной клетке живет, вот и позвал.

— Так, малая, ты там не гуляй с незнакомыми людьми!

— Да всё нормально, он хороший, — отмахиваюсь я и зачем-то добавляю. — Мне показалось, он музыкант…

— Хороший… Как же! Музыкант? Это он сказал?

— Нет, просто у него руки такие… Ну знаешь, как у папы… — вырывается у меня, на том конце на несколько секунд повисает молчание. В груди царапается сожаление, кто меня за язык тянул? Уже открываю рот, чтобы сказать хоть что-то, перекрыть вырвавшиеся слова, те, что я вовсе не собиралась говорить, но Влад опережает меня.

— Можно подумать, ты помнишь, какие у него были руки… — едва слышно хмыкает он и, спохватившись, снова наседает на меня. — Так, чтобы матери звонила раз… Нет, два раза в день! Иначе я приеду, поняла?

— Поняла! — я почти выкрикиваю это, выходит визгливо и обиженно, по ту сторону усмехнулись и сбросили звонок. Я, сжимая нагревшийся мобильный в руке, откидываюсь на покрывало и, глядя, как свет автомобильных фар скользит по потолку, шепчу в темноту:

— Всё я помню…

Закрываю глаза и снова вижу его.

Мрачный больничный коридор с облупившейся зеленой краской на стенах. За окном темнота зимнего вечера. Жесткие скрипучие стулья вдоль стены, разномастные с полинявшей и затертой до неузнаваемости обивкой на сидушках. Раздражающий запах хлорки, лекарств и боли. Мне пять, а брату одиннадцать. Мы пришли к папе. Я сижу, раскачиваясь взад вперед, вцепившись в края стула, до боли прижимая ладони к сидушке, чувствую, как в левую впивается гвоздь сквозь прохудившуюся обивку. Жужжание кассетного плеера у старшего брата в руках и его теплый бок. Неясный металлический шепот, бегущий по проводам к наушникам-капелькам.

Всё вокруг кружится в какой-то невнятной карусели из запахов и звуков, от которых перехватывает дыхание и мутит. Свет в коридоре тусклый, лампа над нами то и дело с противным цоканьем мигает. В толстых шерстяных рейтузах очень жарко. Гвоздь давит в ладонь, кажется, стоит ещё нажать, и он проткнет кожу, я давлю сильнее. Пульсирующая тупая боль скрывает звуки и запахи, которые невозможно перетерпеть, отводит их на второй план. Мы сидим так уже целую вечность, брат косит взгляд на двери дальше по коридору, стучит ногой в такт своей музыке, молча, сжав губы так, что они превращаются в тонкую тревожную линию. Мне странно, я не понимаю, почему мы не уходим, ведь здесь никому не нравится.

Скучно, и я то и дело дергаю его, задеваю плечом, болтаю ногами и раскачиваюсь на стуле. Влад протягивает мне наушник. В мозг полилась незнакомая мелодия со словами, которые невозможно разобрать, и дурацкая карусель замедляет ход, ладони перестают потеть, и гвоздь уже не давит. Я помню, как разглядывала след от шляпки и теснее прижималась к брату, так, чтобы тонкий черный проводок-пуповина не натягивался слишком сильно, грозясь разорвать эту связь. Песни сменяли друг друга, динамики дешевых наушников уютно шипели на высоких нотах, а мы так и сидели под мигающей лампой.

Всё начинается с этого воспоминания, других, более ранних, будто и нет, а более поздние будто замотаны толстым слоем прозрачной пленки, мутные и невнятные. Они выцвели на фоне этого. Больничный коридор по какой-то причине выдавил из головы все остальные фрагменты детства. Они иногда всплывали неясными образами, как засвеченные фотоснимки — невозможно понять, что на них происходило. Почему из многих моментов мой мозг решил сохранить с такой подробностью именно этот кусочек? Почему единственное четкое воспоминание о папе то, в котором его нет. Где он ещё есть, но его присутствие скрыто за одной из многочисленных дверей в этом длинном коридоре, и я не помню, за которой. Не помню, как отец выглядел и что говорил в этот день. Может, он уже ничего не мог говорить. Сколько бы я ни пыталась, ничего не могла вспомнить, кроме этого краткого момента, между тем, как шляпка гвоздя больно впивается в ладонь, и тем, как музыка в наушнике накрывает плотным куполом, отрезая от реальности.

Я знаю, что происходит после, не помню, а именно знаю. Потому с этого начинается кошмар. Дальше черный разлом, крепко связавший брата и маму, только их. Мне не позволили разделить эту скорбь. Я была слишком маленькая для этого большого горя. Похороны и некоторое время после них остались смазанной вереницей лиц, прикосновений, обрывков слов утешений, которые, как нелепые вещи, не нужны, но отказываться не принято.

Я много раз спрашивала брата про это воспоминание, по его словам, мы часто так сидели и слушали музыку, потому что я начинала капризничать, и мать выгоняла нас из палаты в коридор, заставляя брата сидеть со мной. Но я не помню других таких моментов, остался только один — этот. И меня до сих пор мучает, почему именно он запомнился? Мне это воспоминание кажется неточным, ошибочным, дело в том, что в нем мы слишком близки.

Я видела папу на фото, это было странно — я не узнавала его, страшное чувство. Ещё страшнее было ощущение, что в тех немногих размытых воспоминаниях я вдруг не могла разобрать, взаправдашное ли оно, или это образ, составленный по чьим-то чужим воспоминаниям, украденный из альбома со снимками в силу скудности моей памяти. Было это на самом деле, или я увидела это на фото, а потом выдумала себе воспоминание?

Я не помнила папу, и все это знали. Но я помнила его руки, такие же белые и шершавые, как больничное белье, с синеватым рисунком просвечивающих вен. Я боялась к ним прикасаться, они казались бумажными, чужими.

Руки отца я помнила. Осознала, что это воспоминание точно настоящее, когда увидела, как Свет открывает пачку купленных мной сигарет. Вспомнила, когда смотрела, как огонек зажигалки лижет оранжевыми отсветами его ладони. Вспомнила очень отчетливо.

Я не боюсь темноты. Потому что её всегда можно прогнать светом, а ещё смехом и музыкой. У меня есть воспоминание-подменыш, я его придумала по рассказу соседки. Когда выключали свет во всем доме, все с площадки собирались у нас. Несли с собой сладости, что-то с ужина и белые хозяйственные свечки, пахнущие домом и парафином. Рассаживались везде, где хватало места в зале, вокруг пианино, и папа, окруженный светом множества свечей, играл старинные романсы, и соседка из квартиры напротив подпевала тонким сопрано. Мрак отступал, а в районе солнечного сплетения становилось светло и очень тепло, на лицах появлялась самая добрая улыбка. Когда электрический свет неожиданно вспыхивал, волшебство распадалось — все задували трепещущие огоньки, и они исчезали, превращаясь в белые струйки дыма, тянущиеся к небу. И всё становились будто обычными и расходились по квартирам и комнатам, но уносили внутри теплые живые огоньки.

Мне снится это воспоминание.

Сквозь сон слышу, как кто-то скребётся в дверь, мне не страшно. Сижу в окружении соседей и в трепещущем свете свечей, а в коридоре темнота, и я знаю, что дверь закрыта, её невозможно открыть снаружи.

Щелчок.

Интерлюдия. Маленькая Хозяйка

«Раз стежок - год жизни срок,

Два стежка - годок и два,

Три стежок - за годом год,

Строчка жизни всё идет.

Шьет рубаху жизни День,

Тёмный месяц ткет им тень»

(Колыбельная)

Встать с правой ноги.

Обходить черных кошек.

Показать язык отражению, если пришлось вернуться.

Плюнуть через левое плечо, если уронила ключи.

Развернуться и пойти в обратную сторону, не оборачиваясь и не сворачивая, если заплутал.

Постучать по стеклу: «куда ночь туда и сон», если приснился кошмар.

Не брать оставленных вещей.

Спрятать фигу в кармане, если чувствуешь чей-то взгляд на себе.

Они стучат дважды и под любым предлогом попытаются получить приглашение войти — не открывать дверь незнакомцам, а если всё же так случилось, не впускать на порог.

И главное! Если видишь, как шевельнулась тень — сделай вид, будто не видела, и прочти тихонько молитву, одними губами.

«Господь так проверяет самых светлых людей», — говорила бабушка.

Отец не верил ни в Господа, ни в дьявола, только в силу науки и медицины. Но если ад и дьявол существовал, то был в этих бесконечно длинных коридорах, пах лекарствами, дурманящими разум и убивающими чувства и краски, носил строгий белый халат, имел мягкий голос и совершенно не вяжущийся с таким тембром холодный взгляд. Он прожигал, от него невозможно было спрятаться, взгляд вторгался в грудную клетку, туда, где от ужаса заходилось сердце. Холод электродов, провода, тянущиеся к аппарату, — черные, красные. Тишина, вымученная, усталая и безысходная, запутавшаяся в жестком посеревшем постельном, не пахнущим ничем и всем чужим одновременно.

Иногда в ушах начинало звенеть, и сквозь этот звон все звуки доносились, как будто издалека. Перед глазами всё плыло, свет раздражал и причинял боль, но тьма пугала гораздо сильнее, от нее невозможно было укрыться. На ночь гасили свет в палатах и в коридоре, если хотелось в туалет, невозможно было пройти через темноту. Они приходят по ночам. Оставалось, задыхаясь от стыда и страха, лежать в мокрой постели до утреннего обхода. А потом целый день носить клеймо позора на себе.

— Это святой мученик Пантелеймон, — бабушка подводит бледную внучку к иконе, на ней юноша с печальным взглядом, в руках у него коробочка. — Видишь, у него шкатулка — это лекарства, совсем как у тебя. В них божественная сила, нужно их пить, и кошмары уйдут. Помолись ему, попроси, чтобы помог излечиться.

Кудрявый юноша с иконы протягивал открытую коробочку в руке, но в пляшущем пламени свечей невозможно было разобрать, что там внутри. Бабушка говорила, внутри лекарство — избавление от недугов. Но в свете живых огоньков на дне открытого ларца пряталась тьма. Было ясно, что там нет белых таблеток и капсул с красным боком, которые появлялись по утрам на маленьком блюдечке с тонкой золотой каймой. Молчаливые, они ждали, когда дрожащая рука закинет их в рот, и побледневшие губы сомкнутся в тонкую линию. От этих таблеток отмирал страх, но вместе с ним потухали радость, смех и всё остальное. Летний солнечный день становится серым, бесцветным, осевшим тяжелым горьким привкусом на языке. Запахи превращались в один тошнотворный аромат гнили и лекарств. Сама кожа начинала пахнуть иначе, словно тело было чужим, переставало слушаться.

Жить так было невозможно, поэтому девочка придумала игру. Таблетки исчезали под матрасом, и мир снова обретал краски, в нем рождались прекрасные запахи, звуки, сотни восхитительных мелочей, подсвеченных дневным светом, а ещё невероятная легкость во всем теле, ноги быстрые, руки ловкие. Вверх через одну ступеньку и вниз перепрыгнуть две — ничего нет лучше этого чувства! Вкус возвращался яркими фейерверками во рту, и тонкая линия губ превращалась в счастливую улыбку.

Несколько счастливых дней всегда лишь передышка, время, взятое взаймы у коварной болезни. И она всегда брала свое, резко обрубая начинавшую налаживаться жизнь. Кошмары возвращались, а память как рассыпавшаяся книга с картинками — номеров страниц нет, и всё наспех собрали неправильно.

— Я давно не видела соседскую девочку, ту, что над нами живет… — вдруг спросит она, а бабушка смотрит тревожно.

— Какую девочку, моя хорошая? У соседей сверху нет детей….

Опять всё спутано. Она силится вспомнить, дергает за отросшую до ушей прядь, но не получается. Была ли эта девочка или приснилась ей в одном из немногих хороших снов? В одном из тех счастливых видений, где изъетая молью отцовская шапка стала черным котом. Когда от страха нет сил заснуть, когда каждая тень живет своей жизнью, когда никто не видит то, что стоит поздним вечером в арке, тогда приходится сдаться. Потому что уже нет сил сдерживать крик, потому что снова на край кровати кто-то присел, кто-то, кого не должно быть в комнате. Сдаваться с каждым разом сложнее, потому что кошмары становятся страшнее, больничные коридоры длиннее, лекарства горше.

И тем сильнее хотелось снова вынырнуть из этого дурманящего, вязкого плена. Снова эта игра, нужно спрятать таблетки в матрас, и юноша будет следить с печальным укором. Бабушка говорит, если помолиться, он поможет. Сколько раз нужно помолиться? Она не отвечает, и девочка решает, пусть это будет девять, если получится вспомнить и прочитать загаданное число раз молитву, значит, юноша её услышал. Значит, он забрал болезнь, спрятал её во тьму своего ларца вместе с таблетками и кошмарами. Она сбилась на четвертый. Нужно начать сначала, иначе случится что-то плохое.

В короткий эпизод от спрятанных таблеток до первого кошмара нужно уместить всё, до чего только можно дотянуться. И больше игр, смеха, вкусной бабушкиной еды! Добавка! Ещё одна! Ещё один вкуснейший бутерброд с яблочным вареньем! Уже не хочется есть, но стоит подумать о том, что болезнь явится за ней в одну из ночей, как она навалится всей тяжестью тьмы ей на грудь, как внутри всё начинает противиться и твердить — нужно успеть, распробовать, запомнить! И когда её выворачивало прямо в кровати, девочка улыбалась как безумная, потому что ещё чувствовала во рту вместе с горечью вкус варенья и подгнивших яблок.

Она не смогла прочитать молитву девять раз подряд, поэтому тайник с таблетками обнаружили. Поэтому отец избил её, но больнее всего было от удара, который достался бабушке, вставшей между ней и отцом. Она плакала и прижимала опухшее от пощечин лицо внучки к груди. И грохот отцовского крика стихал, умирал между ударами её доброго сердца. В тепле шершавых ладоней, что гладили покрывшийся испариной лоб. У девочки слез не было, осталась только тупая ноющая боль в области сердца, там умирали любовь и вера. Отец её не любил, ему нравилась та бледная девочка с полным желудком таблеток, та девочка, глядящая в одну точку, не способная долго читать или следить за рукой хмурого врача со страшным взглядом. Тогда она тоже перестала любить отца.

Глава 7. Женщина в чёрном

За окном пепельно-серое небо, словно кто-то законопатил окно грязной ватой. Сон ещё липнет к векам, и вылезать из-под одеяла не хочется.

Нужно сделать звонок, я пообещала Владу. Я знаю, что пластырь с ранки нужно срывать одним резким движением, но не могу. Тяну с этим, нехотя нажимаю кнопку вызова. Знаю, придется врать и говорить, что всё отлично. Потому что если скажу правду, услышу только упреки. Я и так знаю о том, что непутевая, зря трачу деньги, и нужно было слушать маму, когда она говорила, что ехать через всю страну — плохая идея.

В трубке потянулись один за другим длинные гудки, под них я одеваюсь, прижав ухом телефон к плечу. Шея затекла, но трубку не сняли. Выдыхаю с облегчением и набираю маме сообщение: «У меня всё хорошо. Влад попросил тебе звонить чаще, перезвони, как сможешь».

Нужно умыться и придумать что-то с завтраком. Тянусь к шпингалету и чувствую, как страх карабкается горечью от желудка к горлу. Задвижка отведена в сторону. Дверь открыта. Уверена, что закрывала её, я помню прохладу металла и тоненький лязг о металлическую петлю.

Во входную дверь дважды постучали.

Я выглядываю в коридор. Тихо. Работающий круглые сутки телевизор, наконец, заткнулся. С фотографий за пыльными стеклами на меня смотрят неживые глаза незнакомцев. Теплый свет от светильника смешивается с дневным, болезненно давит на глаза, хочется выключить его, чтобы не подсвечивал грязь по углам и слой серой пыли на предметах. Кажется, что в квартире никого нет, но я знаю, это не так. За дверью с матовым стеклом есть Хозяйка. Она больше не ходит на работу, почти не спит, ест мою еду, не моется — ведет себя странно.

Потом снова раздается два настойчивых стука.

Тук-тук.

Хозяйка открывать не собирается, и я подхожу к двери.

Я сглупила, не посмотрев в глазок. Поняла, что совершила ошибку, когда за моей спиной раздалось отчаянное Хозяйкино «не открывай», сказанное шепотом, от которого волосы на затылке встали дыбом. Но остановить свою руку, отворяющую дверь, я уже не могла. Отчего-то подумала, что это Свет, но на пороге стоял не он.

«Соседка?» — первой мыслью пронеслось в голове, когда я увидела пышнотелую женщину в строгом черном плаще с изящно повязанным черно-белым шелковым платочком на шее. Она смахнула тёмный локон волос с плеча и оглядывала меня, немытую и взъерошенную после сна, мне сделалось неудобно под её строгим оценивающим взглядом.

— Ты новенькая, что ли? — фыркнула она, заглядывая мне через плечо, и, увидев Хозяйку, выскочившую из комнаты и очевидно из постели, расплылась в улыбке. — Добрый день! Я была в мастерской, но там сказали, что вы не приходили несколько дней! — елейно замурлыкала она, обращаясь к Хозяйке.

— Позвольте? — женщина перевела взгляд своих медных глаз на меня, и мне ничего не оставалось, как отступить вглубь прихожей.

— Василиса Валерьяновна? — Хозяйка заметно растерялась, огляделась, словно ища, куда бы спрятаться. Стоя напротив этой дорого одетой дамы, Хозяйка выглядела бледной тенью, в ней не было того яркого вихря, который я застала в первые несколько дней после приезда. Тусклой копией себя стояла она в прихожей, не зная, куда деть тревожные руки, которые, как беспокойные птички, порхали от лица к застиранной ночной сорочке в мелкий блеклый цветочек.

— Мы с вами столько лет знакомы, к чему официоз? — мурлычет гостья, по-свойски ставя на заваленную хламом тумбу сумочку.

Если у Хозяйки и есть знакомые, то выглядят они именно так. Носят черные лакированные туфли и черные чулки, делают идеальный макияж и укладку с самого утра. Потому что это привлекает богатство или благополучие. Но сейчас Хозяйка была едва ли похожа на свою знакомую в прихожей, она попятилась к комнате, обхватив себя руками, волосы сальными сосульками падали на лицо, сорочка была явно не первой свежести.

— Я к вам по делу… — начала гостья, совершенно не обращая внимания на то, что её собеседница не в порядке.

Я и сама не замечала то, насколько Хозяйка была не в порядке, — контраст настолько ощутим, что стало тоскливо и жутко одновременно. Мне сделалось неловко, будто в этом есть моя вина.

— Я не могу сейчас, совсем не могу…. Я поправлюсь и потом… — замотала головой Хозяйка, словно отгоняя наваждение. Голос у неё был тихий и слабый. Сама она словно ссохлась.

Я не знала, куда мне себя деть, стоять между ними было очень невыносимо, так и застыла, держась за ручку открытой двери.

Неужели эта Василиса не видит, что Хозяйка не в себе и сейчас не лучшее время для визита? Ещё недавно Хозяйка выглядела жутко, теперь же в свете негасимого светильника она была жалкой.

— Мне нужно срочно подшить платье, время уже пришло, понимаете? — гостья сказала это тоном, нетерпящим возражений.

— В мастерской помогут… Не нужно было приходить… Отдайте кому-нибудь… — Хозяйка мотнула низко опущенной головой.

— Отдать кому-нибудь другому! Невозможно! У вас руки золотые, дар у вас понимаете!

— Не могу… Ничего не могу… Простите! — Хозяйка вдруг сжалась вся и разрыдалась.

Дальше произошло то, чего я совершенно не ожидала. Василиса выпрыгнула из своих лакированных туфель и бросилась к сползающей на пол женщине.

— Чего встала? Закрой дверь и помоги! — зашипела она, зыркнув на меня своими янтарными глазами. От этого недоброго взгляда внутри всё скрутило.

Я подчинилась. Вместе мы подхватили сотрясающееся тело Хозяйки, от неё противно пахло кислым потом и лекарствами, меня замутило от этого запаха, и я отвернула голову и задержала дыхание. Эта Василиса уверенно, словно уже не раз делала это, толкнула двустворчатые двери хозяйской спальни. Они распахнулись, и стекла в дверях задрожали с противным звоном.

Я впервые переступала порог этой комнаты. Она была такой же заваленной, как и вся квартира. Напротив двери два окна, заставленные цветами так, что свет проникал через них редкими порциями, люстра каскад с пожелтевшими пластиковыми висюльками, имитирующими хрусталь.

Несколько шкафов и комодов, из створок и ящиков которых неаккуратно торчали вещи.

Стоило пройти к кровати, стоящей у стены, как в нос ударил запах церковных свечей, горелой травы и земли, едкий запах лекарств и с примесью чего-то ещё тошнотворного и знакомого. В сжатых до боли зубах знакомого.

Василиса осторожно усаживает воющую Хозяйку на расправленную кровать, та падает в подушки и поджимает под себя ноги с грязными пятками, сворачиваясь в калачик, как маленький ребёнок.

— Ну-ну, будет… — тихонько шепчет Василиса и накрывает трясущееся тело одеялом. Хозяйка вздрагивает, но действительно затихает под прикосновениями Василисы, которая гладит её, словно девочку, по укутанному плечу.

Возле кровати на тумбочке целый алтарь из иконок, лампадка и множество свечных огарков. Оттуда на кровать глазами полными печали смотрит юноша с тонким золотым нимбом на голове. На туалетном столике бардак, зеркало перечеркнутое следом от чадящей свечи, раскиданная в беспорядке колода карт таро.

В отражении черная фигура склонилась над набухшим одеялом — выглядело зловеще, и меня передернуло.

— Принеси воды! — уже без всякой ласки в голосе шипит Василиса, поймав мой взгляд в отражении.

Я радуюсь этому поручению, потому что могу покинуть жуткую комнату, заваленную хламом и странными вещами. Воздух в ней такой затхлый и влажный, противно надышанный, что в коридоре я наслаждаюсь возможностью вдыхать пыль.

Долго ищу в шкафчиках чистый стакан или кружку и, наконец, вытаскиваю из буфета одну из нарядных кружек, тех, из которых мы пили чай в день моего приезда. На секунду мне кажется всё это таким нереальным, неделю назад всё было совсем по-другому.

Она открывает форточку, впуская свежий воздух, и задергивает шторы под слабые возмущения Хозяйки, прерывавшиеся шмыганьем, когда я захожу с кружкой в комнату.

— Давай скорее! — незваная гостья протягивает руку и, забрав у меня кружку, подносит её к губам хозяйки. Та уже не возмущаясь, молча пьет, руки её дрожат, и Василиса придерживает их своей ладонью.

Мы оставляем Хозяйку и выходим, тихонько затворив двери. В руках она несет мятые блистеры с таблетками, возвращается в прихожую, но не уходит, вместо этого прячет таблетки в сумочку, вешает свой плащ на заполненную вещами вешалку, оставшись в черном платье и шейном платке, идет на кухню.

— Вы останетесь? — неуверенно спрашиваю я, следуя за ней по коридору, и едва не врезаюсь, когда она внезапно останавливается у дыры с торчащими проводами на месте выключателя.

— Что здесь случилось? — качает она головой, игнорируя мой вопрос.

— Сломался… — пожимаю плечами я, повторяя слова Хозяйки.

Прицыкнув, женщина идет дальше на кухню, не удостоив меня ответом. Там распахивает форточку, и китайские колокольчики жалобно позвякивают.

По-хозяйски обшаривает шкафчики, словно ищет что-то, но на кухне почти нет ничего из еды. Отряхнув с венского стула крошки, Василиса усаживается на него, достает из сумочки серебряный портсигар и с наслаждением прикуривает тонкую сигарету, придвинув одно из червоточящих блюдец к себе. На груди у неё поблескивает брошка в виде черной кошки.

Такой же она и выглядит: наглой, бесцеремонной и высокомерной.

— Тебя не учили, что нельзя открывать дверь незнакомцам? — вдруг спрашивает Василиса, выпуская аккуратное колечко дыма, я киваю, следя за тем, как оно уплывает в сторону открытой форточки.

С какой стати она отчитывает меня, ворвавшись в квартиру, доведя хозяйку до истерики и устроившись тут на кухне?

Я не знаю, могу ли уйти, оставив её в квартире, она была знакома с Хозяйкой, но чувство дискомфорта, возникающее под её взглядом, предупреждает — ничего хорошего от этой женщины не жди.

В дневном свете её черты выглядят мягче, и определить возраст очень трудно. В черных волосах нет ни намека на седину. Я подумала о том, что если бы моя мама не растратила свою красоту, если бы не растворила её, как таблетку аспирина, в горькой, убивающей в ней человека, воде, то была бы похожа на эту женщину. А может, мне просто хотелось такую маму рядом, безупречно красивую в своем трауре. То, что она скорбела, я почувствовала с того момента, как женщина пересекла порог. За ней тянулся густой шлейф запаха, от которого мороз по коже. Я чувствовала его иногда в квартире, но он был слабо уловимым, и никак не получилось вспомнить, откуда я знаю его. Аромат этот вызывал тревогу, граничащую с паникой. Это был плотный запах смолы, свечного воска, костра, ладана, в нем была сладость подгнивших яблок и листьев, а ещё свежесть земли и горчечь карвалола — запах отпевания. Я была на похоронах лишь однажды, в далеком детстве. Может, меня и не было на самом отпевании, но запах, который потом принесли в квартиру живые на своей одежде, в карманах и легких, ещё долго не мог выветриться. Он, как беспокойный дух, метался по комнатам, не в силах забраться под занавешенные зеркала. Иногда я начинала чувствовать его на кухне или лежа в кровати. Вся замирала, боялась вдохнуть этот аромат смерти, как боишься вздохнуть, когда вдруг кольнет под ребром.

Даже сигареты, что курила Василиса Валерьяновна, не перебивали его.

Её нравоучение звучит очень пафосно, и я огрызаюсь.

— Жизни? — я произношу это слово специально, потому что оно противоположно смерти, которой так пахнет эта странная гостья.

— Больше! — усмехается она, и её медовые глаза недобро щурятся. Женщину это нисколько не задело. — Поставь-ка чайник.

Вскакиваю ставить чайник, потому что сидеть напротив некомфортно, а вовсе не от того, что звучит просьба как приказ.

— Семи… — добавляет она, стоит мне отвернуться.

— Что? — не расслышала я.

Она, мурлыча, тушит сигарету, словно не сказала что-то очень странное пару секунд назад.

— Давно так? — кивает в сторону коридора.

— Она не в своем уме? — осмеливаюсь я спросить. Кажется, эта Василиса хорошо знает Хозяйку, раз её не удивил этот срыв, и то, в каком стоянии находятся и Хозяйка, и квартира. Она сидела на месте Хозяйки и держалась так, словно это её кухня.

— В своем, но много лет её убеждали в обратном, и она поверила. Так крепко, что переубедить её невозможно.

Она затушила сигарету и поднялась со своего места. На цыпочках, чтобы не слишком запачкать чулки, прошлась к холодильнику, заглянув в его пустое нутро, захлопнула дверцу с такой злостью, что на пол шлепнулся один из магнитиков с кошкой. Её пластиковое ушко откололось и укатилось куда-то под стол. Василиса подняла треснувшую фигурку и, прицыкнув, сунула её в сумочку. Я притворилась, что ничего не видела, отвернулась к закипающему на плите чайнику.

— Ты учишься? — вдруг спрашивает она.

— Нет.

— Работаешь?

— Нет, я приехала сюда в гости…

— К кому?

— ….

— Короче, деньги у тебя есть?

Я оборачиваюсь. Зачем она спрашивает про деньги, выгонять будет?

— У меня билеты невозвратные… В следующие выходные я улечу… У меня не хватит…

Голос предательски дрожит. Знаю, к чему Василиса завела этот разговор, я бы и сама съехала куда-то подальше из этой странной квартиры.

— Так, у меня мало времени, — говорит она, взглянув на золотые часики на запястье, и поднявшись, оглядела меня. — У тебя кстати тоже…

— Что?

— Я вернусь позже! — игнорируя мой вопрос, она подхватывает свою брошенную на подоконнике сумочку и достает оттуда две хрустящие тысячные купюры. — Вот, купи еды! Что-то не сильно вредное…

Положив их на грязный стол, идет в прихожую.

Действие было таким простым, привычным, сразу понятно, это уже повторялось. У тех, кто жил здесь до меня, тоже был такой разговор.

— Вы не знаете, кто тут жил до меня?

Она внимательно смотрит, словно оценивая, стою ли я этого знания.

Проходя мимо дверей в мою комнату, кидает взгляд и качает головой, словно увидела там что-то нехорошее.

— Пожалуйста, пригляди за ней, — женщина кивает в сторону остекленных дверей. — И не открывай кому попало двери! — только и произносит Василиса Валерьяновна.

Легко впрыгивает в свои туфли на шпильках и, накинув на плечи плащ, не прощаясь, исчезает за дверью. Оставив меня с ворохом вопросов. Что это вообще было?

***

На завтрак я покупаю слойку с яблоком и съедаю её за высоким столиком у окна в маленькой булочной.

Я отстаю от своего привычного расписания, в это время я должна быть у ворот университета. Где-то на задворках сознания тонкий писклявый голосок укоризненно спрашивает, для чего мне это? Но я отмахиваюсь от него. Себе уже давно всё объяснила: я буду винить себя, если не продолжу пытаться. А ещё просто не знаю, чем занять себя здесь. Денег почти не осталось, гулять по городу надоело, а так я занята делом. Иногда совсем не важно, каким образом убивать время.

В метро по привычке смотрю в окно, единственная в вагоне. Но кроме мрака и собственного отражения там ничего. Смотреть на это каждый день, должно быть, не выносимо, вот люди и отворачиваются от собственного отражения, закрывают глаза и прячутся за книгами. Мне тоже не хочется встречаться взглядом с собой, и я упорно смотрю сквозь отражение в густую темноту. Но чувствую собственный суровый взгляд напротив.

В кармане вибрирует телефон. Это сообщение от мамы, я гляжу на экран, и внутри всё сжимается.

«Сказал, где он сейчас?»

«Нет»

Сообщение не доставлено.

«Нет»

Сообщение не доставлено.

«Нет»

Да, твою ж мать! Чертова сеть, которая, словно издеваясь, принимала сигнал, но его не хватало, чтобы отправить ответ.

В голову пришла бредовая мысль. Что если Лена застряла где-то в метро, как в моём сне, и может только читать сообщения?

Стоит мне подойти к университету, как начинается дождь. Я без зонта. Захожу в большие двустворчатые двери, вместе с другими не желающими мокнуть, и никто не обращает на меня внимания, когда я осматриваюсь в холле. Внутри столько простора и света, широченная лестница с литыми перилами.

По коридору тянутся стенды с названиями факультетов и специальностей, снуют абитуриенты с неизменными папками набитыми документами.

Взгляд утыкается в указатель с надписью «деканат». И мне приходит в голову мысль просто пойти и спросить телефон и адрес Лены. Если я объясню ситуацию, возможно, мне помогут. Я даже удивляюсь тому, что не подумала об этом раньше, это ведь так просто. Если с ней что-то случилось, то здесь наверняка об этом знают. И я иду по указателю мимо стендов и столов к тёмной двери с наклеенным листом в прозрачном файле.

«Часы работы», — выбито на нем черными крупными буквами.

Я стучусь и заглядываю внутрь. Девушка чуть старше моего поднимает голову от стопки документов на столе. Рядом допотопный монитор с пожелтевшим от времени пластиком.

— Простите, я ищу человека… Елена Рыжова, она учится здесь…

Я сбиваюсь, как уместить в одно предложение всю важность человека? Сбиваясь, я рассказываю девушке напротив о том, кого ищу. Её лицо мне словно знакомо. Смотрю на светлые волосы, убранные в хвост, аккуратную голубую блузу без единой складочки, она так подходит к её глазам, на руку с аккуратным маникюром, которая застыла, сжимая карандаш.

Я вижу, как шевелятся её губы, девушка отвечает что-то. Но я не могу разобрать слов, слишком сильно сходство. Сходство с моей фотографией, сделанной в первый учебный день на линейке перед университетом, которая стоит у меня на аватарке.

— Что? — шепчу я одними губами, и она, вздохнув, повторяет:

— Мы не можем разглашать личные данные студентов.

Мы смотрим друг на друга ещё некоторое время. Всего мгновение я вижу, как она вопросительно поднимает бровь.

Мне хочется спросить, не кажется ли ей, что мы похожи. Хотя, наверно, мы совсем не похожи, просто есть что-то общее с моей фотографией. Ведь на ней тоже не я. Настоящая я так не выглядит, настоящая я носит рваные кеды и джинсы, предпочитает толстовки и не признает тушь для ресниц. А вот девушка за столом такая и есть, ей комфортно в этой наглаженной блузке, пальцы не обкусаны и нет воспаленных ранок у ногтя. Я долго пыталась быть такой, но что так, что эдак, на меня никто не смотрит, так зачем стараться?

Я извиняюсь и выхожу в коридор. Дождь барабанит по высоким окнам, и потоки воды размывают пейзаж за окном.

На что я рассчитывала?

Потоптавшись у закрытой двери, решаю переждать дождь в кафетерии и, взяв стаканчик растворимого кофе и трубочку с кремом, усаживаюсь на подоконник.

Стоит развернуть сладко пахнущую трубочку и ухватиться зубами за её обсыпанный сахарной пудрой бок, как в кафетерий, озираясь, входит девушка из деканата. Она кого-то высматривает, студенты старшекурсники машут ей, один из них жестом предлагает свой кофе, который только что вытащил из автомата. Она мотает головой и поворачивается ко мне. Она искала меня. Я силой заставила себя проглотить кусок, и он, царапая слоенными краями, тяжелым комком прошел по пищеводу.

— Я посмотрела, в базе нашего факультета студентов такой фамилии, как вы назвали, нет, но есть Рыжковская Алена, — она ждала какой-то реакции. — С фамилией Рыжова — никого… А списки других факультетов я посмотреть не могу, — она запнулась. — Я итак нарушила правила.

— Понятно… Спасибо большое.

— Вы уверены, что у вас верные данные? — она внимательно смотрит на меня, но я только пожимаю плечами.

Уверена ли, что у меня верные данные? Нет! Это же интернет! С чего я вообще решила, что это её настоящее имя?

— Не знаю…

— Что ж, я, к сожалению, не могу больше помочь. Надеюсь, вы отыщите её. —

Строгий взгляд смягчается, в нем проскальзывает что-то похожее на сочувствие.

— Спасибо…

Булка встала недожеванным комком в районе солнечного сплетения. Я глотнула горячий кофе, обожгла язык, но дышать стало легче. Почему я не подумала об этом раньше? Почему только сейчас на меня обрушилась вся абсурдность ситуации…

— Привет! — раздалось сбоку, прервав мои мысли.

Это студент, предложивший кофе девушке из деканата.

Он держал стакан двумя пальцами сверху. Высокий и очень красивый.

— Привет, — отвечаю, стряхивая крошки с губ.

— Я услышал ваш разговор, — он кивает головой в ту сторону, куда ушла девушка с моей аватарки. — Ты кого-то ищешь?

— Ищу свою подругу, она учится… — я запинаюсь, — Скорее всего, учится здесь, — я достаю телефон, показываю её фото из профиля. Он хмурится.

— Не знаю её.

Я особо и не надеялась.

— А ты можешь переслать ссылку на её профиль? Я из студ.совета, могу спросить ребят с других факультетов, вдруг кто знает.

Я поднимаю на него глаза, неужели мне повезло? Боясь спугнуть это неожиданное чудо, киваю.

— Отлично, давай я тебя в друзья добавлю. Артём Тёмный, — представляется он, и я набираю в поисковой строке его имя. На аватарке засвеченный снимок, парень в кожанке на голое тело, в зубах сигарета с красным маячком уголька.

— Ага, добавляйся, — кивает он и достает свой мобильный. — А ты с Лерой, получается, не знакома?

— С кем? — не понимаю я.

Артём кивает в сторону деканата, и я понимаю, что он о той девушке. Я качаю головой.

— Ясно, я сначала подумал, вдруг вы сестры, ну знаешь, похожи чем-то, — он улыбается, и на щеках появляются очаровательные ямочки. Парень выглядит совсем не как на аватарке, и я даже удивляюсь, как может один человек быть таким разным в жизни и на фото.

— Ладно, я напишу, как узнаю что-нибудь! — говорит Артём и отходит к своей компании ребят, которая с любопытством наблюдала за нами всё это время. Кто-то из парней присвистывает и хлопает его по плечу, парень смеётся и качает головой. Я не слышу, о чем они говорят, но, кажется, догадываюсь, и щеки против моей воли заливает краской.

Тяжесть, носимая в груди, становится легче. Это надежда, я чувствую, как она заставляет сердце биться радостнее. Ведь есть вероятность, что Лена найдется. Что всё не зря. Маленькая искорка, которая осветила этот день. Сегодня я приехала без всякой надежды, но мне улыбнулась удача. Вспоминаю про смытый в унитаз моток ниток и чувствую облегчение — это было правильно!

Дождь прошел, и ветер гнал обрывки грязных туч по серому небу. Выйдя на улицу, в нос ударил свежий запах озона и листвы, дышалось легко. Впервые за эту неделю!

Я разглядываю фото в профиле у Артёма, пока вагон громыхая везет меня привычным маршрутом. Он любит, когда на фото изображение не в фокусе или смазано движением, с резким контрастом света и тени. Но на всех изображениях видно его красоту. Странно, он словно издевается и говорит: «Смотри, вот неудачное фото, меня тут почти не видно, но я всё равно красавчик». Видно, как парень наслаждается собой. Такие мне не нравятся, во-первых, потому что никогда не обращают на меня внимания, а во-вторых, я сама к ним равнодушна. Поэтому его попытки произвести впечатление кажутся комичными. То, как Артём улыбался, он знал, что выглядит очаровательно, то, как наклонял голову набок, слушая меня, как серьезно хмурил брови, — во всем желание понравиться. Он такой же, как я, но у меня не выходит быть очаровательной, не получается нравиться другим. В лучшем случае меня не замечают.

Выхожу на Гостином дворе, идти в квартиру не хочется, вернусь туда к вечеру. Буду только ночевать там.

Я прошла совсем немного, свернула на Большую конюшенную, и с неба снова полило.

Забежав от дождя в открытую дверь, огляделась. Небольшое помещение с высокими столиками, вкусно пахнет сладкими булочками. На подоконнике, вытянувшись во всю длину, спит серая полосатая кошка.

— Мы закрыты на перерыв! — донеслось из-за стойки.

Грузная женщина в чепце и фартуке даже не подняла на меня глаза. Других посетителей в зале не было.

— Простите. — стоило мне развернуться и направится к выходу, как она снова громыхнула.

— Погоди… Раиса Альбертовна!

Из подсобки появилась ещё одна женщина постарше, с проседью в волосах и очках для чтения.

— Что такое, Тамара? — раздраженно спросила она, откладывая на стойку папку с документами.

— Ну вы посмотрите! — буфетчица ткнула пальцем куда-то вниз, прямо мне под ноги.

Я опустила взгляд. Старинная плитка подо мной была в грязных мокрых следах. Буфетчица тыкала в них пальцем, а её начальница качала головой.

— Ох… надо же…

— Простите, я не специально! — тут же оправдываюсь я. Внутри всё сжимается от стыда. — На улице дождь… — оправдание звучит слабо.

— Нет-нет, что ты! — вдруг спохватилась женщина, которую позвала грозная Тамара. — Не переживай! Погоди минутку! Тамара, сделайте нам, пожалуйста, чай.

Женщина оставила очки на стойке и подошла ко мне.

— О! Так это ты! — воскликнула она, разглядывая моё лицо, когда я стянула намокший капюшон толстовки.

Я тоже узнаю её — она окликнула меня в метро несколько дней назад, спутав с кем-то, и спросила, не потерялась ли я. Это была странная встреча, которой я не придала особого значения, но внутри шевельнулось что-то похожее на плохое предчувствие.

— Что произошло с тобой? — спросила она, жестом приглашая к столику у окна.

Кошка, спавшая на подоконнике, подняла голову.

В её голосе столько искреннего участия, что невозможно не смутиться. К чему оно?

— Я не очень понимаю…

— Что с твоей тенью, дуреха?! — громыхнула Тамара, ставя передо мной картонный стаканчик с горячим чаем.

— С чем? — я уверена, что ослышалась, ведь это совершенно не логичный вопрос.

— Тамара! — женщина строго одернула буфетчицу, и снова обратилась ко мне. — Ты ведь сюда поэтому пришла?

Я отчаянно замотала головой. Совершенно не понимая о чем речь, переводила взгляд с одной женщины на другую.

— Как? Хочешь сказать, случайно зашла?

— Ну дождь…

— Ну вы гляньте на неё! — снова вмешалась в разговор Тамара. — Она же вообще не алло!

Я была благодарна Тамаре за эти слова, ведь действительно ничего не понимала. Её начальница Раиса точно меня с кем-то спутала.

— Спасибо за чай! — я копаюсь в карманах в поисках мелочи. Нужно уходить и как можно быстрее.

— Погоди, нужно поговорить! Опасно вот так ходить по городу! — останавливает меня Раиса.

Она сказала это так громко, что кошка окончательно проснулась и, сев, устремила свои желтые глаза прямо на нас.

— Расскажи, что случилось с твоей тенью? — уже мягче просит она.

Я, ничего не понимая, гляжу себе под ноги. Они действительно спрашивают про мою тень? Ничего необычного. Однако, переведя взгляд на пухлые ноги Тамары в разношенных туфлях на плоской подошве, я вижу четкую тень. Под моими ногами тоже она есть, но совсем тусклая, неровная, словно старая тряпка, она колышется от каждого моего движения.

В ужасе я поднимаю глаза на женщин:

— Что это?

— Ты не замечала, что с твоей тенью что-то не так? — Они обе качают головами.

— Нет… Как я вообще могла это заметить?

— Что ж, тебя трудно винить. Это такая потеря, которую замечаешь не сразу. Возможно, ты ощущала, как чувство пустоты разрастается внутри?

Я чувствовала, не помню как давно, но чувствовала, как черная дыра в груди расползается. Она была, и я старалась не замечать её, как привыкают не замечать у себя горбинки на носу или родинки.

— Ты не местная?

— Нет…

— Ну тем проще, тебе нужно поскорее уезжать из города! Тут и сейчас небезопасно для человека, который почти лишился тени, а с наступлением по-настоящему тёмных ночей, станет гораздо хуже!

— Я ничего не понимаю! — голос срывается, потому что мне становится дурно. Я смотрю под ноги, надеясь, что так просто падает свет, но, отойдя на пару шагов и покрутившись, не могу не признать — моя тень выглядит странно. Это ведь не может быть каким-то разводом?

Я прикрываю глаза, пытаясь представить, как должна выглядеть моя тень, но, открыв их, вижу истончившийся светло-серый лоскут. По-другому её теперь и не описать. Как будто кто-то наступил на неё, и она осталась под ногами неаккуратного прохожего. Но ведь это тень, с ней такого не может случиться!

— Милая, как же так вышло, что твоя тень в таком состоянии? Тебе нужно поскорее вернуться домой, пока не поздно!

— Можете нормально объяснить?

Они обе застыли на секунду, опешив от моего крика. Их тени тоже застыли, плотные тёмные — абсолютное отражение своих носителей.

— Что ж, Тамара, повесьте, пожалуйста, табличку и заприте двери. Хорошо, что ты нас нашла. Опасно расхаживать по городу с такой тенью. Ты можешь запросто оказаться на Той стороне Петербурга. Но вернуться с такой тенью может быть не просто. Людей с нормальной тенью Та сторона выплюнет, словно косточку, а тебе нужно быть очень осмотрительной… Может быть, ты уже замечала странности?

Так мне это не привиделось? В глазах темнеет, и Тамара хлопает меня по плечу, подталкивая к стаканчику с чаем. От него ещё идет пар, и я не решаюсь глотнуть. Не время, слишком много вопросов.

— Какая ещё Та сторона? — мой сиплый голос кажется чужим.

Тамара закатывает глаза и уходит за стойку, а Раиса, немного подумав, отвечает:

— Если совсем просто — это тень нашей действительности, отражение нашего мира. На первый взгляд обе стороны очень похожи, но каждая живет по своим законам. В этих местах аномалия, топкое место, где границы размыты, и стороны иногда пересекаются или наслаиваются друг на друга. Поэтому могут происходить странные вещи, тут с ними уже свыклись за несколько столетий, поэтому почти никто не обращает внимание. Но бдительность терять не стоит!

— А причем здесь тень? — мне кажется, что вот-вот Тамара не выдержит и покатится со смеху, а потом эти две женщины расскажут, что разыгрывают так туристов уже много лет, но она продолжает сурово смотреть из-за стойки.

— Это наша Та сторона, которую мы неощутимо таскаем с собой, и единственное, что не покидает нас даже после смерти. Бывает, что тень бледнеет, но такого я ещё не встречала… — она снова окинула меня сочувствующим взглядом.

— А что будет, если я останусь без тени?

— Тьма тебя поглотит. Тень — это связь с Той стороной, как ограничитель — тьма не может выйти за пределы тени. Но если этот ограничитель отсутствует, ты станешь Потерянным.

— Кем?

— Так называют обрывки теней, которые очертанием напоминают людей, они застывают под фонарями и подолгу смотрят на свет. У них уже нет разума, они забыли, кем являлись, по привычке тянутся к знакомым местам. Ищут себе подобных и сливаются, в надежде обрести целостность, жалкое зрелище. Со временем могут превратиться в настоящее чудовище, утратившее человеческий облик, Они опасны даже для тех, чья тень в полном порядке. Так уж устроено, человек без тени не может существовать, а вот тень без человека запросто…

Самое страшное в этой ситуации то, что я верю. Потому что подобное чудовище видела ночью в арке. Я не знала, как описать его, Оно было живым, меняло облик, цеплялось множеством рук за стены, ползло по трещинкам в асфальте черной жижей. Я чувствую, как страх скрутил желудок, до тошноты.

— И что мне делать? — я глотаю остывший чай.

— Уезжай, чем быстрее, тем лучше! Избегай темноты — за время белых ночей твари, живущие здесь, изголодались, устали прятаться. Они злы и безжалостны. Я подошла к тебе в метро, потому что беспокоилась, там опасно даже днем. Искусственный свет Их не отпугивает…

— Я слышала разговор… Два работника в метро говорили, что какая-то Тварь заснула на станции, это Оно?! Там ведь столько людей! Как это возможно?

Раиса смотрит в окно, дождь уже закончился, и то и дело мимо проходят люди. Она взглянула на часы на своем запястье и покачала головой.

— Ты обращала внимание на плотные двери на станциях? За ними скрывают перегон Существа, которое чистит туннели от нечести, иногда оно засыпает в неподходящий момент на одной из станций, и тогда её закрывают. В белые ночи тьма стремится спрятаться как можно глубже, и нет ничего лучше туннелей. Этим, конечно, занимается специальная служба метрополитена, они устанавливают защиту, но, как видно, это не всегда помогает… Если всё-таки придется воспользоваться метро, не выходи на безлюдных станциях и не ходи за служащими в черной форме — можно застрять там и не выбраться.

— Точно! Поэтому лучше туда вообще не спускаться! — выкрикивает из-за стойки Тамара.

Она принесла из кухни огромную кастрюлю, накрытую марлей, и тоже глянула на часы, висевшие над входом в кухню. Без пяти минут шесть.

— Раисочка Альбертовна, масло ставлю? Уже пора! — спрашивает она, оторвав взгляд от настенных часов.

— Ставьте, Тамара, — кивает Раиса Альбертовна и идет отпирать двери. — Скоро все с работы пойдут… — она улыбается, словно извиняется за то, что не может уделить мне больше времени.

Я качаю головой, ничего страшного. Мне бы сейчас усмирить тот хаос, что крутится во мне смерчем из тысячи вопросов.

— Я, кажется, видела Анубиса… — если и спрашивать об этом, то сейчас самое время.

Раиса застыла, так и не перевернув табличку с надписью «закрыто».

— Пса, что ли? — громыхает Тамара, даже не обернувшись.

— Тамара!

— Ну пес же он и есть! А чего с ним?

И они обе смотрят на меня так, словно я встретила их давнего знакомого.

— Я умру да?

— Это он так сказал? — буфетчица облокотилась на стойку, словно намечалось что-то интересное.

— Нет.. Я не знаю, просто видела его. Это плохо, да?

— Нет, вовсе нет… — Раиса Альбертовна переворачивает, наконец, табличку и возвращается в зал. — Тамарочка, сделайте, пожалуйста, пончиков для девочки.

Та нехотя отворачивается к плите, видно, что ей тоже хочется поучаствовать в разговоре. Когда шкворчание становится достаточно громким, владелица пышечной негромко спрашивает:

— Где ты его встретила?

— Я видела мельком в баре и подумала, что мне это привиделось… Так он на самом деле здесь? — ладно монстры местные, но что здесь забыл египетский бог?

— А, да… — она, кажется, выдохнула с облегчением. — Видишь ли, он служил при храме в Фивах, и когда сфинксов, охраняющих вход, перевезли сюда, он, привязанный к ним, не по своей воле оказался тут. Тебе он ничего не сделает, главное, если вдруг встретишь, не соглашайся ему служить, нет никакого удовольствия смотреть на покойников…

— Но почему я его встретила?

— Он живёт на Той стороне, поэтому и встретила.

— Ты не бойся! Ему покойников тяжело найти, если крещёная, так он тебя и подавно не тронет…

— Тамара! Не пугай её!

— Дак я же, напротив, успокаиваю! Он же тут без работы практически, раз в пятьдесят лет какой-нибудь египтолог или повернутый на древних цивилизациях окочурится, так он может его проводить куда надо. От того и сидит в этом баре, смотреть противно! На вот, держи!

Она протягивает теплый бумажный пакет, из которого сладко пахнет свежими пышками.

Я не понимаю ничего, но пакет благодарно принимаю. Во рту собирается слюна, трубочка с кремом давно бесследно растворилась в желудке.

— Ешь, не стесняйся! — подбадривает Тамара и возвращается за стойку.

Первые посетители потянулись в пышечную, и Тамара спешила принять заказ.

Кошка, выспавшись на подоконнике, спрыгнула и потерлась серым бочком о мои ноги, оставив светлые волоски шерсти. Я собиралась их стряхнуть, но Раиса меня остановила и, улыбнувшись, шепнула, что это оберег от нечестии, на некоторое время поможет. Ободряюще кивнув, она упорхнула за стойку и принялась расчитывать покупателей.

Пончик был горячим, щедро посыпанным сахарной пудрой, которая липла к пальцам и губам сладкой корочкой.

В углу висел ярко-алый огнетушитель с аккуратной надписью, заставившей меня улыбнуться: «Ответственный за пожарную безопасность: Р.А. Йовченко».

Пышечная, видно, пользовалась популярностью, и скоро в небольшом зале было не протолкнуться. Я оставила на потом несколько пончиков и завернула пакет.

Только выйдя на улицу и шагая в сторону знакомого двора-колодца, сообразила, что не спросила самую важную вещь — как мне вернуть тень.

Сквозь надрез в слоеных облаках желтком вытекает оранжевое солнце.

Я опускаю глаза, под ногами блеклым отрывком тянется то, что осталось от моей тени, словно я тащу её, а она упирается, неровные края цепляются за выступы и трещинки в асфальте.

Поворачиваю на Невский, люди плотным потоком идут навстречу. Множество ног, стук каблуков и набоек, шарканье резиновых подошв кед и кроссовок, из-под каждой пары обуви тянутся тени. Плотные, тёмные, они легко выскальзывают из-под ботинок прохожих, сливаются между собой и так же легко отделяются, словно не были единым целым мгновение назад.

Сворачиваю к каналу Грибоедова и иду вдоль набережной, мимо Банковского моста с крылатыми львами, золотые перья переливаются в солнечных лучах. Красиво, но разве об этом сейчас стоит думать? Одергиваю себя. В кармане вибрирует. Я поднимаю трубку и слышу знакомый встревоженный голос — мама.

— Мам, ну поздно же. Я же написала, что всё хорошо…

— Мил, а Влад номер сменил? Он не говорил, где сейчас?

Я выдыхаю. Нужно сохранять спокойствие, чтобы этот разговор не перешел в скандал.

— Нет, я же написала тебе….

— Мне ничего не пришло! Что ты написала? — она раздраженно затихла и ждала ответ.

— Он не сказал, я не спрашивала…

— Ну как же? Он ведь твой брат! — да, я знаю это! Её слова звучат как тычки, больно, ноющее, так, словно ещё несколько дней в этом месте будет синяк, саднящий чувством вины. Мне хочется ответить тем же, толкнуть сильно, но я беспомощно сжимаю трубку и молчу.

Моя мама не всегда такая, просто иногда что-то, что ест её изнутри, вырывается наружу. И даже у самого сильного человека, из всех, которых я знаю, не получилось выстоять перед этим монстром, и он устал бороться.

— Алло! Ты что молчишь? Алло?

— Да, мам, я тут… Ты чего так поздно не спишь?

— А он тебе сам позвонил? — она игнорирует мой вопрос, продолжая напирать, я чувствую, как она ищет, за что бы зацепиться, где бы меня подловить.

— Да, сказал, что вы с бабушкой переживаете. Я звонила с утра…

— Значит, это она ему сказала! — торжествующе звучит на том конце, а я ковыряю замызганным носком кеда прилипшую к асфальту жвачку.

— Наверно, я не знаю…

— Пришли мне номер, с которого он звонил! — требует трубка, я слышу на том конце истеричные нотки. Я могу легко сбросить звонок, нужно только нажать отбой. Но где эта кнопка во мне? Как сказать собственным слезам, чтобы они не смели собираться на ресницах горячей влагой? Упираться и спорить бессмысленно, мама не станет слушать, она будет требовать, плакать, находить больное место и давить туда, пока от боли и злобы я не сдамся и не попрошу брата, наконец, прекратить это.

И тогда мы снова будем сидеть весь вечер на кухне, и все сделают вид, что ничего не случилось, но как только Влад уйдет, она снова возьмется за свое. Последний год был почти таким же не выносимым, как то время, когда я училась в начальной школе. Я пропустила тот момент, когда они опять перестали разговаривать, а потом брат ушел из дома. Мы остались с мамой вдвоем, но это не сблизило нас. Из безучастного наблюдателя за моей жизнью она вдруг превратилась в строгого надзирателя. С упорством следователя пыталась узнать, известен ли мне новый адрес и телефон брата, закатывала истерики, вынуждая звонить ему, и обвиняла в том, что я ничего не делаю, чтобы он вернулся. Влад поначалу срывался и приезжал по моему звонку, а потом перестал отвечать, менял номера и подозреваю, что обо всех новостях узнавал через бабушку. Её не так просто продавить, в отличие от меня у бабушки есть стержень. Во всем этом я чувствовала себя как в глупой игре «собачка», когда двое перекидывают друг другу какую-то вещь, а третий, стоящий между ними, должен её перехватить, пока она описывает дугу в воздухе.

— Хорошо… — сдаюсь я, потому что сил продолжать этот разговор нет.

— Я жду! Если он тебе опять позвонит, передай, что я очень переживаю и жду его!

Она сбрасывает звонок, не оставляя мне возможности не подчиниться. Знаю, что завтра мама напишет мне, как ни в чем не бывало, и спросит, как дела. Пока чудовище внутри неё спит, она обычная, но нужно быть всегда на стороже. Любое неосторожное действие или слово грозит очередным скандалом и истерикой. Это очень выматывает. Я устала за этот год. Злюсь и завидую брату, который собрал вещи в спортивную сумку и приходил домой только в качестве гостя. Мне было плохо в стороне от них, но быть между ними просто невыносимо!

Я отправляю номер, с которого звонил брат, уже перестала их сохранять и просто копирую из списка входящих.

Интересно, если я исчезну, меня хватятся, только если кому-то из них нужно будет передать сообщение?

Тру глаза рукавами толстовки так сильно, что кожу начинает щипать, нужно затолкать эти слезы от бессилия поглубже, чтобы не катились по щекам мокрыми горошинами!

Я думала, что это чувство обиды не дотянется до меня, потеряет след где-то в полете над Уральскими горами, но ошибалась. Оно душит меня прямо посреди улицы в Петербурге и, преодолев семь тысяч километров, не растеряет силы.

Телефон мигнул новым уведомлением, я знаю, что это мама отправила сдержанный смайлик или слово «ок», но, взглянув на экран, вижу, что ошиблась.

Артём Тёмный

18:36

Привет! Как дела?

Вижу, что она состоит в нашей группе университета. Я кинул клич, найдем твою подругу!)

Слезы мгновенно высыхают.

Теперь мне нужно избегать темноты и, как бы я ни противилась, возвращаться в квартиру.

Требуется хорошо обдумать всё, что я услышала. Пусть звучало невероятно, но это многое объясняло. В голове крутился водоворот из вопросов, которые следовало задать в пышечной, но я растерялась и теперь ругала себя. Как понять, что я оказалась на Той стороне? Я попыталась вспомнить тот бар в безлюдном переулке, тогда даже не поняла, где оказалась, всё выглядело совершенно нормально, кроме собакоголового. И тут же другой вопрос: как я смогла выбраться? Где пролегает эта граница? Можно ли её почувствовать или увидеть? Как её находят те, кто усмиряет нечисть в метро?

Я заглянула в знакомую арку и, только убедившись, что там никого нет, нырнула во двор. Обнаружила соседа сидящим на ступеньках между третьим и четвертым этажами. В ногах у Света стояла неизменная банка с окурками.

— Ты что-нибудь замечаешь? — я встала перед ним. Мне нужно было выяснить, видит ли кто-то ещё то, что осталось от моей тени. Я и сама не помню, когда в последний раз обращала на неё внимание, кто-то вообще обращает?

Свет оглядел меня и пожал плечами.

— Новая толстовка?

— Да, нет же! Ничего не бросается в глаза?

— Вроде всё как всегда, что случилось-то?

Он правда не видит, или заметить это могут не все?

— Слушай, а что ты думаешь о людях, которые видят то, чего не видят другие? — спрашиваю я, стараясь унять дрожь.

— Что, например? Призраков, что ли? — усмехается он и ковыряет пальцем обветренные губы.

Я задумываюсь, как описать то существо из арки, был ли это призрак?

— Не знаю, что-то потустороннее, сверхъестественное… В последнее время мне казалось, что есть вещи, которые вижу я одна, но сегодня случайно зашла в пышечную…

Я рассказываю обо всем, стараясь не смотреть на парня. Боюсь, что увижу на его лице мягкую сочувствующую улыбку, означавшую, что Свету очень жаль, что он выслушал этот бред. Но с кем ещё я могу этим поделиться? Он всё время рассказывал мне страшилки, что случится, если такую страшилку расскажу ему я? Поверит ли в неё? Рассказываю, опустив глаза, будто говорю со своими замызганными кедами, они — молчаливые свидетели того, что со мной произошло.

Сосед молчит, даже не кивает, просто слушает весь этот поток странностей, который я стараюсь проговорить как можно быстрее, чтобы слова скользнули между зубов и растаяли в пыльном воздухе, но они зависают, оставаясь над нами, как тяжелое невидимое облако. И каждый вздох дается труднее.

Договорив, решаюсь оторвать взгляд от заношенных кедов, Свет смотрит мне под ноги, хмурится. Я понимаю, что он разглядывает мою тень, точнее то, что от неё осталось.

— Вот почему… — кивает он сам себе.

— Сильно заметно?

— Ну… Заметно, но пока ты не сказала, я и не понял, в чем дело. Кто вообще обращает внимание на тень?

— Не смотри! — мне вдруг становится стыдно, как будто парень увидел меня голой. Закрываю лицо руками, будто это спрячет меня, но знаю, что он всё ещё смотрит.

— Что же ты теперь будешь делать? — наконец спрашивает сосед.

Я усаживаюсь рядом на ступени. Хочется попросить его сигарету, но не решаюсь — слишком дрожат пальцы, и я сжимаю руки в замок и утыкаюсь носом в коленки.

— Не знаю… У меня появилась возможность найти Лену и встретиться с ней…

— Ты серьезно? — устало шипит он.

— Что?

— Вот думаю, ты реально такая глупая или это последствия шока? Судя по тому, что сказали те тетушки из пышечной, ты в опасности, но продолжаешь думать только о своей подруге. Ты хоть что-то вокруг замечаешь? Кто-нибудь будет искать тебя, если что-то случится? Подумай, наконец, о себе! В каком ты сейчас положении?

Мне нечего ответить на это, просто обхватываю себя руками и утыкаюсь носом в колени.

— Они сказали, как можно вернуть твою тень? — наконец спрашивает Свет. Голос его звучит мягче, парень понял, что перегнул, и теперь старался проявить больше участия.

— Нет, они только сказали, что нужно уезжать до наступления тёмных ночей…

— Да, это очень опасное время… — качает он головой. — Все боятся самой длинной ночи, но вся жуть происходит как раз после окончания Белых ночей. Твари, живущие во тьме, совсем одичали и обезумели от голода, от них трудно спрятаться…

— Почему тогда об этом не пишут в путеводителях?

— Ну, нам же тоже надо как-то выживать? — невесело кривится Свет.

— То есть туристы для вас как скот на убой?

— А ты думала, тебе просто так чай предлагают попробовать на каждом углу? Готовят жертву!

— Откуда вы, местные, вообще про эту всю жуть знаете? Вам что, какое-то пособие вместе с пропиской выдают?

— Ага, вместо азбуки в первом классе…

Мы перекидываемся этими нелепыми шутками, но легче и светлее мне не становится, я словно в метро. В вагоне горят лампы, но они отгоняют темноту на расстояние всего пары сантиметров от стекла, от того там и надпись «не прислоняться», как бы мрак кого-нибудь не утянул в глубину туннеля. Свет не прогоняет тьму, просто держит дистанцию.

— Твои истории… Откуда ты знаешь о Той стороне?

Он больше не улыбается, опустив глаза, ковыряет пальцем отходящую на носке кроссовка подошву.

— Я уже рассказывал тебе, что старался не выделяться, но меня всегда тянуло ко всему необычному. Ещё подростком я наткнулся на форум с городскими легендами. Там люди писали разные истории о том, как с ними происходило необъяснимое на улицах и в квартирах. Город находится в зоне огромной аномалии, где реальность выворачивается и можно увидеть Ту сторону. Но я думал, эти легенды — просто страшные истории…

— Выворачивается? Это не параллельный мир?

— Да, обычно реальность — бетонный забор, за ним всегда что-то есть, но увидеть не так просто. А здесь в заборе есть бреши, иногда очень большие, поэтому тут часто сталкиваются с тем, что невозможно объяснить.

— А ты был на Той стороне?

Он, поморщившись, кивает и переводит тему разговора:

— Ладно, если серьезно, что будешь делать?

Об этом я уже успела подумать. В такое трудно поверить. Нужно будет вернуться в пышечную и расспросить тетушек, как мне вернуть тень. Сейчас я ругаю себя за то, что растерялась и не задала там вопросы, которые мучили сейчас.

— Что мне остается, билеты у меня невозвратные, денег почти не осталось… Что делать с тенью не знаю, попробую завтра разузнать побольше. Буду избегать темноты, дождусь новостей о Лене, — как можно беспечнее пожимаю плечами я.

— О твоей подруге всё-таки есть какие-то новости? — Свет поднимается со ступенек, подхватив двумя пальцами банку.

— Пока нет, но мне пообещали кинуть клич в университетской группе, может, она найдется.

— Ты хочешь, чтобы она нашлась? — спрашивает парень, в его голосе не разобрать никаких эмоций. Он спускается вниз к подоконнику, и я могу только догадываться, какое выражение лица у соседа сейчас. Хочет снова меня задеть?

— Конечно, хочу!

— Хорошо, надеюсь, ты не пожалеешь об этом…

Странное, знакомое до неприятных иголок в груди чувство, что мне что-то не договаривают, колется, но достать его из-под рёбер я не могу. Знаю, стоит сказать это вслух и ответят, что мне показалось.

— О чем ты? — я вскакиваю со ступенек вслед за ним.

— Вся эта история какая-то странная, ты не находишь? Если бы она правда пропала, её бы уже давно искали, на её странице кто-нибудь бы оставил запись…Всем её друзьям бы писали с вопросами, известно ли им что-то. — Свет пожимает плечами и окидывает взглядом стены со следами заштукатуренных надписей.

— Не начинай! — мне не хочется снова спорить на эту тему.

Он поднимает руки, мол, сдаюсь.

— Кстати, не хочешь посмотреть закат?

Я смотрю в окно на небо, которое снова заволокло плотным серым саваном облаков.

— Ты шутишь? Заката сегодня видно не будет!

Он выглядывает в окно и неловко улыбается:

— Точно, просто хотел сменить тему…Если ты вернешь свою тень, то перестанешь видеть странное?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Глава 8. Тень

Перед сном я проверила шпингалет несколько раз, чтобы точно убедиться, что он закрыт. Эта Василиса Валерьяновна что-то знала, то, как она аккуратно обходила тему сумасшествия Хозяйки, как по-хозяйски вела себя, настораживало.

Вопрос Света не шел из головы. Я вижу всё это, потому что Та сторона считает меня своей частью, обычных людей защищает их собственная тьма, носимая с собой. Если я найду способ вернуть себе тень, то перестану видеть странные тени и существ, обитающих на Той стороне. Но станет ли мне спокойнее?

Ночь я провожу в тревожном полусне, вздрагивая от каждого шороха и скрипа, кажется, что за дверью кто-то стоит. Мне снятся тени, стекающиеся под свет фонаря, тянущие бестелесные головы вверх. Они ещё сохраняют очертания человеческого силуэта, но это всего лишь подражательство, они уже забыли, кем были когда-то, и тянутся к искусственному свету, потому что он единственный их не убивает.

Я опускаю глаза, но вижу, что вместо рук у меня тёмная полупрозрачная субстанция с похожими на человеческие пальцы очертаниями. Началось превращение, хотелось закричать, но я не смогла.

Открываю глаза и пытаюсь вдохнуть, грудь словно бетонной плитой придавило. С усилием поднимаюсь и разглядываю свои конечности, всё на месте, темнота не тронула.

В доме тишина. Ещё слишком рано, бледно-голубое небо с розовым румянцем рассвета смотрит в окно, середина лета уже на исходе. Из приоткрытого окна тянет прохладой, чуть тронутой затхлым духом тёмной воды.

Подтянув ноги к груди, поглубже зарылась в одеяло. Оно пахло чужой жизнью и не грело. Сколько девушек так же засыпало под этим одеялом в этой квартире?

Я прикрываю глаза, восстанавливая в памяти все интонации вчерашнего разговора со Светом. Он меняет тему нелепо и даже не пытается скрыть. Мне хотелось сразу уйти, но, взглянув на дверь квартиры, я вспомнила, как Хозяйка произнесла чужое имя, глядя куда-то сквозь меня. Как странная гостья в черном делала вид, что не слышала вопроса. Вспоминаю истерику Хозяйки, она уже не кажется мне похожей на того, кто может напугать, кажется, она сама боялась всего.

Снова проверяю сообщения, надежды на донышке, как в оставленной кем-то бутылке на крыше. Вижу, что подруга снова была онлайн, но мне ничего не ответила. Чувство несправедливости и скука, как выдохшаяся газировка. Во рту надолго остается противный приторный вкус, и ты жалеешь, что сделал глоток. Он того не стоил.

От Артёма тоже не было отклика, меня подмывало написать, спросить, есть ли какие-то новости? Я уже даже набрала «Привет», но стерла, не хочу надоедать, подожду до вечера.

Наскоро собравшись, я запрыгиваю в кеды, дырки на задниках за это время стали больше. Совсем износились, и я знала, что по приезду у меня не будет денег купить новые. Лучше бы купила себе обувь и куртку зимнюю! Из старой совсем вылез пух. Я слышу эти укоры отчетливо в своей голове, они звучат маминым голосом, полным разочарования. Я твержу себе попсовую фразочку из ВКонтакте: «Какая разница, какие на тебе кеды, если ты гуляешь в них по Парижу».

Санкт-Петербург и есть мой Париж, а я едва могу им насладиться. Давая себе мысленных тумаков, прежде чем открыть дверь, смотрю в глазок. Никого. Только после этого открываю замок и выскальзываю на площадку. Вчерашняя гостья растворилась, оставив две новенькие купюры, я потратила их в ближайшем магазине, купив всего понемногу: яйца, молоко, сыр, немного вареной колбасы, хлеба и яблок, а ещё печенья и черного чая в пакетиках.

Помявшись с тарелкой бутербродов у двери хозяйкиной комнаты, я, так и не решившись войти, погромче сказала закрытой двери, что бутерброды в холодильнике, и ушла к себе. Вчера вечером Хозяйка не вышла, пока я не закрыла на ночь дверь, уже проваливаясь в сон, услышала её шаги и звук открывшейся дверцы холодильника.

Прохожу мимо входа в метро, у станции почти никого, час пик уже прошел, из открывающихся дверей тянет прохладным сырым воздухом туннелей. Зов подземелья, но я иду прочь. Мне сказали избегать тьмы.

Ноги сами меня несут уже безо всякой карты. Город зажигает зеленый свет светофора, услужливо перекидывает мостики через каналы, ведет мимо кафеен, заманчиво пахнущих кофе и свежими булочками, мимо маленьких магазинчиков с причудливыми названиями. Солнце светит так ярко, что всё вокруг, непривыкшее к такой щедрости, возвращает это сияние в глаза прохожих, ослепляя бликами.

Даже хмурые дворы-колодцы с мрачными арками больше не выглядят устрашающе, теперь они похожи на корочки хлеба с пятнами плесени на отсыревшей штукатурке.

Но всё это плыло будто мимо меня.

Теперь я только и разглядывала тени прохожих, какой они формы и насыщенности. Я уже не замечала их лиц и причесок, не смотрела на здания, меня интересовали только тени. Стоя на перекрестке, я сравнивала длину и густоту своей тени и уткнувшегося в телефон парня. Чем дольше смотрела, тем явственнее видела свой изъян — бледная даже под ярким солнцем, она слабо трепыхалась у ног.

Раньше я бы и внимания не обратила, но как только мне сказали, что с ней что-то не так, как это немедленно бросилось в глаза. Как ошибка, обведенная красной ручкой, сколько не избегай, глаза так и тянутся к ней, всё остальное становится неважным. У всех вокруг нормальная тень, почему мне так не везет?

В пышечной меня первой встречает вчерашняя полосатая кошка, она лежит в витрине и греет свой мохнатый бок. Щурится и мерно помахивает кончиком хвоста, словно дирижируя в такт невидимому оркестру. Стоит мне войти, как она, зевая и потягиваясь, поднимается со своего места и трется о ноги.

В зале несколько посетителей уже уплетают свои заказы, стоя за высоким столиком у стены и тихонько переговариваясь. Заметив, что кошка подошла ко мне, улыбнулись этому требованию ласки. А я поймала себя на мысли, что решила бы так же, но теперь знаю, что это оберег от тьмы, цепляющийся к неудачливым прохожим в этом городе.

— Снова ты? — громыхает из-за стойки Тамара. Сегодня её грубое приветствие уже посыпано сахаром пусть и не явного, но добродушия. — Раисочка Альбертовна, тут это… — она запнулась, не вспомнив моего имени, но к её радости начальница тут же вышла из-за занавески, отделяющей подсобку.

Я кивнула в знак приветствия, и она бросила быстрый взгляд на посетителей, скомандовала Тамаре:

— Сделайте, пожалуйста, порцию с сахаром, Тамара, — я хотела рассчитаться, но Раиса покачала головой и лукаво шепнула «за счет заведения».

Мы отошли к привычному столику у окна. Я заметила, как Раиса смотрит на мою тень, заметив это, она отвела взгляд.

— Я пришла кое-что уточнить, — начать разговор оказалось сложнее, чем я думала. У меня был миллион вопросов, но все они вертелись вихрем в голове, и выхватить из этой мельтешащей мешанины что-то хоть сколько-нибудь связное никак не получалось.

— Понимаю, наверное, для тебя это было всё очень сумбурно… — От её мягкой улыбки становится легче.

— Раньше я не видела ничего странного, — говорю я, понизив голос, и придвинувшись к ней ближе, чтобы посетители за соседним столиком не могли меня расслышать. — Это означает, что тень я потеряла здесь?

— Давно ты приехала?

— Больше недели назад…

Она задумчиво разглядывает пол — оценивает мою тень или скорее то, что от неё осталось. Небольшой клочок тьмы, пытающийся изо всех сил принять форму моего силуэта.

— За неделю такое точно не происходит… — качает головой она. — А граница с Той стороной для тебя размыта, как раз потому что у тебя нет тени. Как бы сказать, она считает тебя своей частью. У многого по Ту сторону отсутствует тень.

Я задумываюсь о том, как могла потерять её в Хабаровске. Но в голову ничего не приходит. Никаких странных, мистических событий в моей жизни не было.

— Вы сказали, что мне не стоит переживать из-за…Анубиса, — произнесла его имя одними губами, чтобы никто не мог услышать, даже если будет прислушиваться.

Двое за соседним столиком уже засобирались к выходу, и я надеялась, что посетителей некоторое время не будет.

— Живые его не интересуют, можешь не переживать! Он ещё не пропил весь свой нюх.

— Нюх?

— Да, он чует смерть. У него здесь нет работы, вот и пьет целыми днями.

Ты живая, так что переживать не о чем, он бы даже не удивился, увидев тебя…

— Почему?

— Потому что людей, лишившихся тени, немало, я уверена, за свою долгую жизнь он чего только не видывал.

Мне становится чуть спокойнее от этого заверения, и просыпается любопытство. Не каждый день можно послушать рассказы о древнеегипетских богах, живущих в Петербурге.

— А чем он вообще занимается здесь? — почти буднично интересуюсь я.

— Берется за такие дела, о которых даже говорить мерзко, никто из остальных жнецов марать руки в скверне не желает, вот он и провожает безвинно убитых животных. От такого кто угодно запьет…

Раиса отводит взгляд в сторону на освещённую солнцем витрину, где до моего прихода нежилась кошка.

— Не знаете ли вы, как мне вернуть свою тень? Вы ведь встречали уже таких, как я.

Она кивнула, но с ответом не спешила. А потом виновато улыбнулась.

— К сожалению, я не знаю, что делают в таких случаях. Я всего лишь обладаю небольшим даром заглядывать на Ту сторону и немного контролировать тьму с Той стороны. Самое большее, что я могу отыскать там, — след заблудшей души, если ещё не слишком поздно… И помочь уйти, но что делать с тенью, не знаю.

— В книжках искать не пробовала? Или в телефоне своем? — громыхнула за спиной Тамара. Она показала на часы и тоном, не терпящим возражений, объявила: — Обед! Мне нужно уйти, Раиса Альбертовна, я табличку на двери переверну.

Я только заметила, что поварской халат и чепчик она сняла и теперь стояла перед нами в ярком цветастом платье с глубоким декольте.

— И правда, — Раиса тоже рассеянно глянула на часы. — Нам нужно закрыться ненадолго, — говорит она извиняющимся тоном.

Я киваю. Нужных ответов всё равно не получила. Придется искать дальше.

Покинув пышечную, повернула к дому. После слов Тамары пришла мысль попросить о помощи Света. Он рассказывал про форум, на котором обсуждают всякие городские легенды. Интересно, что не такие уж это и легенды, а вполне реальные истории о пересечениях с Той стороной.

Перешагивая через одну ступеньку, я поднимаюсь на третий этаж и застываю.

На лестничной площадке стоит вчерашняя нежданная гостья Василиса, а рядом соседская девочка.

Они не обращали внимания на меня, и выглядело это, словно встреча старых друзей. Я остановилась, смутившись тем, что стала свидетелем странной сцены. Они молча смотрели друг на друга.

Наконец, девочка кивнула, соглашаясь на что-то, и Василиса Валерьяновна, улыбнувшись самой ласковой улыбкой, вдруг достала из своей черной сумочки тот самый магнитик с кошкой, у которой было отбито ухо после падения с холодильника. Девочка взяла безухую кошку осторожно двумя пальчиками из раскрытой ладони и вместо неё опустила какую-то блестящую бумажку, фантик, к которому была привязана нитка. Поломанную кошку она баюкала в своих маленьких ладошках, как сокровище, прижимая к груди и отнимая, чтобы убедиться, что держит её в руках. Я не видела лица маленькой соседки, но чувствовала, как она улыбается.

Василиса тоже выглядела весьма довольной, сунула в сумочку фантик, обмотанный ниткой, и перевела взгляд на меня.

— Где ты пропадаешь с утра? — голос её звучит строго, властно. Она вся переменилась, ни грамма дружелюбия в голосе.

— Ходила по делам… — мне не хочется объясняться перед ней.

— Ладно, давай скорее!

— Что?

Я не понимала, куда она торопит меня.

— Ну, открывай, наконец, двери!

— А что Хозяйка не открывает?

Я осеклась, нужно было назвать её по имени, но я так привыкла называть Хозяйку — Хозяйкой.

— Не открывает.

Я торопливо вытаскиваю ключи, вдруг что-то случилось? Кажется, Василиса, прочитав беспокойство на моём лице, спешит успокоить.

— С ней всё хорошо, просто она никогда не открывает тем, кто стучит дважды.

— Почему?

Я спрашиваю, чтобы как-то сгладить тишину, во время которой пытаюсь найти нужное положение ключа в замочной скважине.

— Суеверие… — пожимает Василиса плечами.

— Тогда почему вы стучите дважды?

— Привычка… — вздыхает она, и замок поддается с радостным щелчком.

— Я тут принесла замечательное средство, сейчас будем вас лечить! — заявляет она и достает из сумочки какой-то странный сверток. — Под наши с Хозяйкой любопытные взгляды идет на кухню, словно находится не в гостях, а в собственном доме.

— Лечить? — слабо переспрашивает хозяйка, видно, что она совсем недавно поднялась с постели, волосы примяты после сна, она так и вышла в прихожую в накинутом на плечи халате, из-под которого торчала ночнушка.

— Именно так!

— Нет, нет… Не нужно, Василиса Валерьяновна, спасибо вам! Но мне не нужно, я пью лекарства от доктора….

Она, покачиваясь, бредет следом. Я иду за ними в комнату, но потом решаю задержаться в коридоре. В квартире несколько дней было невыносимо тихо, хозяйка, как призрак, ходила по комнатам, оставляя странные следы присутствия, и я почти не пересекалась с ней. Мне неспокойно.

— Вы пьете отраву! — фыркает Василиса Валерьяновна и разворачивает перед усевшейся на табурет Хозяйкой сверток, — Сейчас такой отвар сделаю, мигом полегчает! — убеждает она.

— Нет, нет, не нужно!

— Почему это?

— От лукавого это всё! — качает немытой головой Хозяйка.

— От лукавого?! От него ваши таблетки! А это от природы! Настоящее! Бросьте вы эти глупости, вот попробуете и сравните! От лукавого! Ха, тоже мне… Такие травы только с бжже помощью можно найти!

— С Божьей помощью, — поправляет Хозяйка, отрешенно глядя в окно.

— Ну да, так я и сказала! С его самой помощью, мы вас подлечим! Да, Новенькая? — подмигивает она мне. — Что стоишь? Иди сюда! Вот скажи, есть в этих травах что-то дурное?

Я пожимаю плечами, откуда мне знать, что это.

— Ну вот и я не вижу, — с этими словами женщина смахивает выбившуюся со лба черную прядку и, достав из шкафчика заварник, наливает в чайник воды и ставит на плиту.

Скоро по дому разносится приятный аромат травяного чая. Я, привалившись к косяку кухонной двери, жадно вдыхаю его. После всех тех жутких ароматических палочек и свечей этот запах становится благодатью. Хозяйку тоже он оживил, и стоило ей пригубить горячий отвар, перелитый в нарядную кружку, как напряженная фигура женщины расслабилась.

— Помню этот чай… Очень вкусный, я хотела Гостью напоить… Но закончился… Надо тоже угостить…

Лепетала она.

— Да-да-да, вспомнили, значит? Ну и славно, а теперь поспите хорошо. А я угощу Гостью. — С этими словами она помогла Хозяйке подняться, кивнув мне, мол иди сядь, и осторожно повела обмякшую Хозяйку в спальню.

— Что вы сделали?

Мне тревожно. Всё выглядит слишком странно и подозрительно.

— Тише, это просто успокаивающий чай. Она плохо спит, сейчас пару дней его попьет и будет как прежде.

Она испытующе следит за тем, как я усаживаюсь на место, где до этого сидела Хозяйка, сама же Василиса Валерьяновна усаживается на вчерашнее место у окна.

— У тебя есть вопросы, а я наверняка смогу дать на них ответы, — говорит она и показывает на сверток с травами, что недавно заваривала, — Вот, нужно давать ей отвар из этих трав три раза в день!

— А причем здесь мои вопросы? — этот повелительный тон уже порядком надоел.

— Проследи за тем, чтобы она пила отвар! А ещё чтобы ела, деньги ещё остались же? Как ей станет лучше, мы поговорим, сейчас у меня мало времени!

Василиса Валерьяновна засобиралась, и я подскочила за ней. Что это за разговор? Я не успела и слова вставить! Она просит меня ухаживать за Хозяйкой, но так, словно я обязана это делать. Я не прислуга и вообще чужой человек!

— Что случилось с девушками, которые жили здесь? — решаюсь я на вопрос.

Она остановилась напротив закрытой двери в мою комнату и нахмурилась.

— Их съел страх… И они просто съехали… Дай-ка соли! — она протягивает руку, даже не взглянув на меня.

— Зачем? — не понимаю я.

Снова уходит от темы? Что это за странная хворь, которой страдают все, кто селится в этой квартире?

— Порог бы присыпать надо… — едва слышно отвечает Василиса, в её сумочке запиликал телефон, и женщина мельком взглянула на экран, заторопилась в прихожую. — Соль под порог насыпь! — Кидает она через плечо, пока роется в тумбочке у зеркала и, выудив оттуда связку запасных ключей, отцепляет себе один и кидает в зев своей сумочки.

— Что вы?…

— Мы давно знакомы, — с укором говорит она, поймав мой ошалевший взгляд, и, не дав мне и слова сказать, выскакивает за дверь. Только цоканье каблучков разносится по лестнице.

Хозяйка спала, и я вышла в магазин, чтобы немного пройтись и утрясти сумбур в голове, а ещё оставаться там было жутко. Разве можно вот так без спросу брать вещи и ключи даже у знакомых? Творилось что-то совсем странное. Стараясь отогнать от себя плохие мысли, я пересекла двор. Пакет неприятно оттягивал руку, свежая бутылка молока отдавала холодом каждый раз, стоило мне задеть ним ногу.

Достаю телефон и не могу поверить! Сообщение от Артёма!

Артём Тёмный

15:46

Привет! Есть новости!

Мурашки поползли вверх по рукам — наконец-то!

Какие?

Написала в ответ я. С замиранием сердца жду, пока Артём набирает сообщение. Я вижу иконку карандашика и закусываю губу, не в силах терпеть.

Артём Тёмный

15:50

У нас будет вечеринка завтра, как раз собираются со всех факультетов. Я списался с твоей подругой. Приходи, лучше часам к 10 вечера.

Взлетаю вверх по ступенькам и радуюсь, когда вижу Света на привычном месте. Он именно тот, с кем я хочу поделиться этой чудесной новостью!

Новостью, что Лена нашлась! Я нашла свою подругу!

Он хотел прикурить, но, увидев меня, остановился и приветственно кивнул.

— Её, кажется, нашли! — торжествующе сообщаю я ему.

— Твою подругу?

— Ну, да!

— Так, и где она?

— Будет на какой-то тусовке, которую устраивает студсовет.

— Она тебе ответила? — изумляется он.

— Нет, помнишь, я ходила в её универ, — Свет коротко кивнул, — Недавно я зашла в деканат, хотела узнать у них её номер или адрес, но они мне сказали, что не могут разглашать информацию о студентах…

— Конечно, не могут! — фыркнул он.

— Но в фойе ко мне подошел один парень, оказалось, из студсовета. Он обещал мне помочь, и мы обменялись контактами…

Пока я рассказываю, Свет становится всё мрачнее, он не верил в эту затею с самого начала, но удача мне всё-таки улыбнулась. Я встречусь с Леной, узнаю, чем её обидела, и извинюсь.

— Погоди, — прерывает меня Свет. — Ты хочешь сказать, что тебя позвал куда-то незнакомый парень, и ты всерьез собираешься пойти?

Да чтоб тебя! Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Говорю же, он не незнакомый парень! Он из студсовета и зовет меня на какую-то студенческую вечеринку. Там будет толпа народу, с разных факультетов.

— Верно, толпа незнакомцев, которые даже не вспомнят твоего лица, когда следователь будет показывать им твое фото, потому что будут угашены в хлам! Откуда ты знаешь, что он не соврал тебе? Вдруг он не состоит в студсовете, вдруг соврал про твою подругу?

В какой-то момент Свет стал похож на моего брата. Говорит со мной как с маленьким ребёнком! Словно я не понимаю элементарных вещей! Я чувствую, как гнев пульсирует в кончиках пальцев. Вытаскиваю телефон и открыла его страничку.

— Не драматизируй, а? Вот, смотри, он классный парень, у него куча друзей ВКонтакте и…

Внезапно дверь квартиры, в которой я снимаю комнату, открывается, и на площадке появляется Хозяйка. Она накинула поверх грязной сорочки шелковый халат, который выглядел совсем затасканным.

— Ты тут с кем? А по телефону болтаешь, ну ладно!

— Фух, не заметила! — говорит Свет с облегчением, убирая из-за спины руку с сигаретой. — Думал, сейчас глотать бычок придется!

— Она в последнее время совсем странная стала… — говорю я, неотрывно гляжу на дверь, за которой только что скрылась Хозяйка. — Помнишь, я спрашивала про тех, кто жил с ней до меня? Это потому, что она назвала меня чужим именем. Таким же, как имя моей пропавшей подруги.

— Ты думаешь, она что-то делала с теми, кто селился к ней? — недоверчиво спрашивает Свет.

Я киваю. Он бы не сомневался, если бы видел тот моток черных ниток, что я обнаружила под порогом.

— Взгляни на неё внимательно. Она не в себе от страха… — он со вздохом посмотрел на двери квартиры.

— От страха?

— Ну да, всё же очевидно! — разводит руками парень.

Очевидно? Только не мне! Я ничего не понимаю, но чувство зависти от того, что все вокруг знают недоступное мне, поднимает внутри горячую волну гнева.

— Понятно. — Отрезаю я. Почему мы вообще говорим про Хозяйку?

Я надеялась, Свет обрадуется тому, что у меня появился шанс встретиться с подругой, но он, напротив, пытается меня отговорить. Отвернувшись от двери, сосед снова принимается за нравоучения.

— К тому же, как ты пойдешь, если тебе опасно ходить по ночам? — выдает он финальный аргумент.

— Так не путай факты! Мне нужно опасаться по-настоящему тёмных ночей — они ещё не наступили! А ещё вокруг будет много людей, со мной ничего не случится! — отмахиваюсь я, но по коже пробегает неприятный холодок. Что если он прав! Я начала бояться темноты, всё время ждать от неё подвоха.

— Кстати! — я вовремя вспомнила, что хотела спросить у Света. — Помнишь, ты говорил про форум с городскими легендами?

— Плохая попытка сменить тему… — хмурится он.

— Нет, я серьезно! Если там знают про Ту сторону, вдруг будут какие-то истории про тень. Может, я успею вернуть свою тень до вечеринки, и тогда не нужно будет переживать из-за темноты! — я постаралась улыбнуться, но Свет даже не взглянул на меня. Он задумчиво ковырял ранку на губе. — Если ты так переживаешь за меня, то пошли вместе со мной!

Взгляд его метнулся наверх, и я поняла, парень не может оставить старика. Мне тут же сделалось ужасно жаль, что я вообще об этом попросила.

— Прости, я не подумала…

Он качает головой, мол, ничего страшного.

— Давай открывай поисковик, попробуем его найти, я сто лет туда не заходил… — вздыхает он, и я усаживаюсь рядом.

Не сразу, но мы всё же находим этот форум. На тёмной странице регистрации золотые буквы.

«На Той стороне улицы»

Чтобы попасть на Ту сторону, зарегистрируйтесь или войдите.

— Регистрируйся, — командует Свет. — Предупреждаю, там достаточно странно, что люди, что темы. Иногда напоминает медвежий фарш, знаешь такой? — я качаю головой, и он кивает. — Ну и хорошо, тогда забудь. Только не пиши свое настоящее имя, — остановил он меня, когда я начала вводить первые буквы.

— И что мне написать?

— Не знаю, придумай какой-нибудь ник… Только надо, чтобы он привлек модератора, тогда тебе одобрят регистрацию и позволят оставлять комментарии и читать закрытые ветки, — пожимает плечами Свет и снова начинает ковырять незаживающую ранку на губе.

Я могла назваться кем угодно, но ведь мне обязательно нужно быть принятой.

— Как тебе такой ник? Я и моя тень? Помнишь, фильм был такой про двойняшек? — спрашивает он.

Что-то такое смутно припоминаю, но ник мне не нравится, ничего своего придумать не могу, поэтому сомневаюсь:

— Не слишком длинно? — спрашиваю я.

— Одним словом просто напиши. И английский значок «и» поставь, и тень по-английски напиши «шадоу»… — советует Свет.

Я послушно исполняю его советы.

— Готово! — выдыхаю я, и мы оба смотрим на сообщение с зеленой галочкой, означающее, что мой профиль теперь находится на модерации.

— Отлично, теперь можешь посмотреть там созданные темы, может, найдешь что-нибудь, — говорит Свет.

Я с энтузиазмом приступила к изучению форума. Но через некоторое время заметила, что новых сообщений почти нет. Это был еле живой или умирающий интернет-организм. С убогим дизайном из прошлого века, с уродскими шрифтами и низкопробными картинками. Публика тут была странная, Свет прав. Они писали, используя странные слова, из-за чего получалась какая-то бессмыслица.

«Виски и книги обменяю на черную эластичную ткань, обязательно вырванную из-под ног» Кто$казалМ@у

Я показала сообщение Свету, он кивнул.

— Да, я тоже долго не мог понять, что это за каша, но мне кажется, здесь на форуме толкают дурь, а это их шифр. Но я так и не понял, что к чему. Кажется, меня туда приняли случайно из-за ника. Подумали, что я в теме, может, и тебе повезёт.

— А что у тебя за ник?

— Д@будет$vет — объясняет он, и я не могу сдержать улыбку.

— Мило…

— А то!

Попрощавшись со Светом, я открываю дверь квартиры. В ней всё замерло, неприятное ощущение, к которому я почти привыкла, но теперь, как и сказал Свет, здесь чувствуется страх. Всё так тихо, потому что Хозяйка боится. Но чего? Какая природа у этого страха? Что её испугало настолько, что она сама не своя?

Я оглядывала квартиру в поисках источника этого страха, но всё выглядело как обычно. За исключением одного. Я перевела взгляд на торчащие из дыры в стене провода и на горящий круглые сутки светильник. Лампочка от натуги едва слышно гудела. Если она перегорит, что случится тогда?

Эта женщина явно не в себе, но теперь мне стало её жаль. Внутри кольнуло от стыда. Я ведь давно заметила, что с ней творится неладное, но старалась не обращать на это внимания.

Интерлюдия. Хозяйка и ловец снов

На столе в стопке журналов, глянцевых обрезков, фломастеров, которые нужно было послюнявить, чтобы заставить писать, лежал альбом для рисования. В яркой обложке с улыбающимся слоником, который держал палитру и кисти. Уголок был замусолен и немного загнут, краска в этом месте сошла. Сам альбом выглядел распухшим, бугристым, тонкие листы съеживались от клея. Внутри яркие вырезки из журналов: пальмы и пляжные домики на фоне голубого неба и океана, серьги с цветными камнями, замок на фоне зеленых холмов, яхта и стройные загорелые ноги в ярко синих босоножках на шпильках. В альбом вклеивалось всёе, что притягивало взгляд Хозяйки в журналах. Это напоминало детскую игру, где для бумажной куклы вырезали наряды.

В коробке в коридоре хранилась стопка его предшественников, их страницы пожелтели, а от клея разъело типографскую краску, украсив вырезанные фрагменты узорами из пятен.

Закончив очередной альбом, она некоторое время листала страницы, удовлетворенно кивая самой себе, а потом складывала в коробку к остальным таким же альбомам. Хозяйка отсекала ножницами лишнее и примеряла на себя непомерно дорогие украшения, роскошную жизнь и стройные ноги.

Со стен на неё смотрели люди с фотографий, женщина старательно игнорировала эти взгляды. «Пусть себе смотрят!» — думала она, закрывая коробку, почти доверху заполненную альбомами. Сквозь пыльное стекло людям с фотографий, пожалуй, было сложно разглядеть, во что превратился широкий коридор квартиры.

«Они бы не одобрили», — мстительно промелькнуло у неё, и женщина улыбнулась этой мысли. Однако стирать пыль не спешила. Замерла у одной из фотографий: слой пыли был стерт чужим пальцем, Хозяйка нахмурилась — это новая Гостья не удержала свое любопытство. На фото деревянная стена дачного дома, тень от яблони делит фото наискосок, под деревом двое — лицо женщины скрыто под широкими полями шляпы, а глаза мужчины щурятся от яркого света и смотрят прямо в камеру. От этого прямого взгляда становится неуютно, и Хозяйка отворачивается. «Никогда не выиграть мне эту игру, раньше не могла, а теперь тем более», — с досадой думает она и идет по коридору на кухню — это место претерпело меньше всего изменений, оно и ещё бабушкина комната. Теперь, вместо дивана со скрипучими пружинами, который они делили, там стояла широкая кровать на деревянных ножках.

На кухне и в комнате бабушка проводила много времени, а Хозяйка проводила много времени, рыдая и уткнувшись в цветастый пропахший готовкой халат.

Бабушка гладила её волосы, тогда они были светлые, тонкие и немного вились, над ухом ласковый голос шептал молитвы. Этот шепот прогонял кошмары и монстров из темноты, лечил боль от затрещин, сдувал стыд, и в отличие от таблеток и страшных кабинетов, по которым её таскал отец, действительно помогал.

После смерти отца она выскребла из его комнаты всё. Даже плинтуса и те посдирала, чтобы даже частички этого человека в доме не осталось, но жить там боялась, и долгое время комната стояла запертая на ключ. Нельзя было выпускать то зло, что закоченело, впиталось в стены.

Иногда в особенно тёмные ночи она просыпалась от клокочущего чувства, что он где-то за этой стенкой, слушает радио и курит. И женщина судорожно проверяла простыни, окончательно просыпаясь, и долго лежала без сна, вслушиваясь в музыку, доносящуюся откуда-то с улицы. Музыка неясным миражом то возникает, то снова исчезает, уносимая машинами с открытыми окнами. Хозяйка встает, прислушивается, дом спит. Босыми ногами бредет к тумбе, на которой лампадка, несколько иконок и фото бабушки. Достает из вороха разноцветных лент, четок, коробочек с ароматными палочками тонкую церковную свечку. В этом углу пахнет ладаном и бабушкой, она шепчет слова молитвы, обращаясь к бабушке и иконе с изображением юноши. Стоит так некоторое время, глядя на угасающее пламя свечи, и возвращается в постель.

Внизу компания полуночников курит тихонько, о чем-то переговариваясь. Под это пьяное бормотание она проваливается в сон ближе к утру, и потом весь день ходит, словно от неё оторвали кусок.

Открыв глаза, Хозяйка ещё несколько секунд лежит, боясь вздохнуть. Кровь стучит в ушах, а в горло саднит, как от крика.

Кошмары давно ей не снились, такие яркие, выворачивающие душу наизнанку, такие, после которых закрывать глаза страшно. Теперь они вернулись и каждую ночь заставляют задыхаться от ужаса, покрываться липким потом.

Тянется к ночнику, и теплый свет прогоняет дурную темноту. Над кроватью висит большой ловец снов, стеклянные бусины и перышки переливаются в теплом свете ночной лампы.

Она глядит на него укоризненно — «Что же ты меня подводишь?»

В его паутине пустота и остатки темноты, которая жмется теперь по углам, выжидая, когда снова сможет затопить пространство.

В тумбочке под записными книжками, открытками, чеками и прочей дребеденью Хозяйка отыскивает серебристый блистер.

Взгляд цепляется за иконы, расставленные на тумбе. Спокойное лицо златовласого Пантелеймона следит за непослушными руками, пытающимися достать таблетку.

В коридоре чернота, и внутри холодеет с новой силой.

Светильник, который Хозяйка оставляла маяком для таких жутких ночей, не горел. Видимо, Гостья выключила свет, скорее всего, не специально, но это злило. Свет от ночника у кровати едва дотягивался до порога спальни, дальше начинались тёмные воды ночи. Шагнуть в них было почти до невозможности страшно, хотелось зажмуриться и пробежать до выключателя, но стоит закрыть глаза, как десятки других, живущих в стенах, откроются и будут вглядываться в неё жадно, пожирающе. Стены на ощупь мягкие, надави сильнее, и тебя затянет во внутренности кирпичной кладки, пропустит через дымоходы и выплюнет косточки через водостоки.

От темноты нельзя отводить взгляд, от неё невозможно спрятаться. Набрав побольше воздуха, будто собирается нырнуть, Хозяйка бежит на цыпочках по коридору, совсем как в детстве. Почти забытое ничем не притупленное чувство ужаса душит и гонит.

Щелчок выключателя в конце коридора, и она снова в безопасности на поверхности.

Руки тянутся к свечам и спичкам, живые дрожащие огоньки вспыхивают на столе, подоконнике, мойке. Пламя съедает сухие травы, впаянные в мягкие свечные тела, чад и дым поднимаются к потолку и уплывают в коридор — тянутся за сквозняком. Выкурить Тьму из дома в прямом смысле, разогнать всю нечисть ладаном и полынью, шалфеем и мятой, зверобоем и календулой. Не нужно было вестись на рассказы об аромапалочках и дымных пирамидках, вздор! Ничего они не прогоняют — бездушная химия! Только травы и воск, а ещё молитва, как учила бабушка, шепотом, едва слышно над пламенем свечным. Заговорить, запутать тьму.

А ещё сделать так, чтобы темнота не смела пустить в коридор чернила ночи! Схватив со стола вилку, Хозяйка занесла руку над выключателем. Сломать. Вырвать этот злосчастный переключатель! Никто его не смел гасить! Злость к гостье вспыхнула свечным пламенем, дрожащим и чадящим. О, если бы этой девчонке только было известно, как темнота действует на её разболевшееся, расшатавшееся, как говорили врачи, воображение, она бы не посмела тронуть выключатель.

Страх, обитавший в Хозяйке, нужно было усмирять. Он был непокорным, диким, не дающим вздохнуть. Столько талантливых дрессировщиков в белых халатах пытались с ним совладать, но он рвался изнутри, несмотря на все их старания. Только одно средство могло усмирить его…

Сев за кухонный стол, она долго смотрит на гладкую поверхность таблетки, оттягивая момент, когда весь мир для неё погрузится в вязкое желе. Все звуки будут словно из-под толщи воды, мысли и слова замедлятся, сны перестанут сниться совсем, вместо них будет спокойное — «ничто».

С короткой молитвой она глотает таблетку.

Глава 9. Вечеринка или «шаверма 24»

Выйти пораньше было хорошим решением, так до темноты я смогу добраться до места. От беспокойства желудок скручивало до тошноты.

Череда домов, стоящих друг к другу вплотную, стеной тянулись вдоль набережной реки Фонтанки.

Моя совсем истрепавшаяся карта показывала, что нужный вход уже недалеко. Только улица тянулась бесконечно, и дома повторяли друг друга. Странное чувство, кто-то следил за мной, заглядывал в мутные окна. Свернуть было некуда, а хмурое небо нависало над крышами. Вот-вот торчащими антеннами вспорют низко плывущие тучи.

Наконец найдя нужный дом, ныряю в арку двора-колодца. Внутри, вместо привычной тишины и пустоты, огоньки, натянутые над квадратным двором, компании сидят на сколоченных из палет скамейках. Всюду гомон, звон бутылок, пробивающиеся из дверей и окон неразборчивые звуки музыки. Словно несколько мелодий пережевали вместе и выплюнули эту разноцветную жвачку в уши.

Я иду на гул музыки. Целый дом с двором-колодцем превратили в место, где мелодия смешивается с алкоголем, сигаретным дымом и смехом толпы. Это такой тип мест, где даже асфальт липкий.

В парадной синий свет, и стены испещрены надписями, некоторые из которых отсвечивают флуоресцентным сиянием. Поднимаюсь за развеселой компанией на второй этаж, и длинный коридор уходит влево, а справа двустворчатые двери, из-за которых слышен гул музыки. Внутри, в окутанном дымом полумраке, не могу разобрать лиц, переходя от одной компании к другой, пытаюсь разглядеть знакомые черты Лены.

Я жду этого и сжимаюсь от страха каждый раз, когда кто-то оборачивается. Но незнакомцы, скользнув по мне взглядом, отворачиваются, я им не интересна.

Нужно разыскать Артёма, но тусклый красноватый свет превращает черты лица в маски с тёмными провалами глаз. Он уравнивает любую внешность, оставляя только съедаемый дымом силуэт, который маски выпускают из отверстий на месте ртов. Гоню от себя это видение. Где-то совсем близко раздается взрыв смеха, и головы поворачиваются на звук.

Вот он! Я нашла его! Увидев Артёма среди смеющихся, я вздохнула с облегчением. Мне нужно было подойти к нему, но парень с кем-то болтал, и я решила немного подождать. Когда он опустошил стакан и двинулся к столу в углу зала, я поспешила за ним и, догнав, тронула за плечо.

— Привет! — он растянул губы в полупьяной улыбке.

— Привет! Ты написал, что есть новости, моя подруга здесь? — я старалась перекричать музыку, которую, видимо, выкрутили на максимум.

— Да-да! Погоди! — говорит он и кивает на стол.

Возвратившись с двумя пластиковыми стаканами, протянул один мне и на вопрос, что там, добродушно улыбнулся.

— Пей, все свои!

В стакане была отвратительная мешанина из чего-то жутко крепкого и ужасно сладкого. На вкус это было ещё хуже, чем то пойло, что хранил в тайнике Свет. Он наклоняется к моему уху и, перекрикивая музыку, спрашивает:

— Ты давно пришла?

Щеку обдает алкогольным духом. От чего мурашки ползут по спине, я напрягаюсь, чтобы не отшатнуться, и качаю головой.

— Тогда давай! — Артём поднимает свой стакан, и мне приходится чокнуться с ним и сделать ещё один противный глоток. Даже небольшой, он прокатывается обжигающим шаром по пищеводу. Меня передергивает, и Артём, замечая это, смеётся.

— Что, сильно крепко? Ну прости, я от всей души!

Каждого, кто отходит от стола, он подзывает к нам. Называет мне имена, которые тут же растворяются в дыму и тонут в громкой музыке. Мы снова поднимаем стаканчики, и каждый новый глоток уже не такой отвратительный. Артём действительно знает здесь всех, от этого становится спокойнее, все вокруг такие приветливые.

Я хочу спросить его про Лену, но парень тянет меня в толпу, через дым. Перед глазами всё плывет. Я спотыкаюсь. Плохо, что не поела, кажется, меня уже развезло от алкоголя, потому что пьяная душная тьма накрывает, обдавая жаром лицо. Всё замедляется, и я хочу сказать, что мне нехорошо, но губы не слушаются. На языке привкус колы со спиртным и чужой слюны. Несколько мгновений, и я не знаю, как оказываюсь на лестничной площадке, такой же, как перед квартирой Хозяйки, только более грязной, с исписанными стенами и длинным-длинным коридором, уходящим от лестницы вправо.

Из распахнутого окна тянет сырой прохладой наступившей ночи и дождем.

Секунду я пытаюсь вспомнить, как здесь оказалась, а в следующую за мной из зала с грохочущей мешаниной звуков вываливается Артём и хватает за руку.

— Ты чего?

Он это серьезно? Вырываю руку и отскакиваю к лестнице. Меня словно облили холодной водой, опьянение мигом сошло, испарилось, оставив липкий страх под мышками и тошнотворный вкус во рту.

— Да ты чего? Было же классно, пошли обратно! — на моё счастье, он пьян больше, чем я. Если сейчас побегу вниз по лестнице, то парень не сможет меня догнать.

Но если убегу, то не встречусь с Леной, которая где-то в зале.

Значит, нужно, чтобы он отошел от двери, я найду её сама.

Но он не дает мне пройти и снова тянет руки. Желудок скручивает от спазма.

— Дай пройти! — собственный голос кажется чужим. — Ты сказал, что она будет здесь!

— Я этого не говорил! — пьяно хихикает он. — Я сказал, что у меня есть новости!

— Что? — внутри всё похолодело. Дверь снова открылась, кто-то вывалился из зала и грубо толкнул нас. Несколько едва державшихся на ногах ребят и девчонок чуть не скатились кубарем по лестнице. Под их пьяные вопли Артём больно сжал мое плечо, и я не смогла броситься вслед за ними.

— Пошли ещё выпьем! — он тащит меня в зал, в его темноту, которая стирает звуки и эмоции на лицах. Там все настолько пьяны, что даже не вспомнят моего лица. От этого испуг вдруг забился с новой силой, и я дергаюсь изо всех сил.

— Не трогай меня! — вырвавшись, снова отбегаю от него.

— Ладно-ладно! — Артём примирительно поднимает руки.

Своей нетвердой походкой делает пару шагов, заставляя меня отступить ещё, и я с ужасом понимаю, что путь к лестнице отрезан.

— Её здесь нет, да?

Голос звучит хрипло, отчаянно. Если он снова мне соврет, я поверю. Мне до слез не хочется думать, что я зря пришла.

Но парень качает головой и, покачнувшись, хватается за перила и опускается на задницу.

Теперь мне точно мимо него не пройти.

Он, кажется, больше не собирается нападать, и я смелею.

— Ты сказал, что списался с ней!

— Всё, не мельтеши! — отмахивается он, доставая из нагрудного кармана своей рубашки мятую пачку. — Списался я с ней, — я замираю и жду, пока парень мучительно долго пытается прикурить, — такая же тупая, как и ты! — зло выплевывает он и замолкает, втягивая отравленный дым.

— Что?

— Нет её здесь! Она вообще не из Питера, была здесь с родаками два года назад. Ты бы хоть фотки её внимательно посмотрела, там же половина не её...

— Что ты несешь? — пол покачнулся, я чувствовала, как коленки подогнулись, и я едва удержалась, оперевшись об исписанную стену.

— Ты реально не замечала? У неё фейковая страничка... Не существует этой твоей, как её там?

— Лена Рыжова.

— Точно! Её придумал кто-то в интернете, а ты поверила и всё это время гонялась за призраком!

— Что за бред?

— Бред? Вот смотри! — он вскакивает и достает из кармана телефон, пытаясь сфокусировать взгляд, что-то ищет, а потом протягивает мне.

В открытом окне диалога её аватарка. Всё расплывается перед глазами от слез, что подступили к горлу. Я пролистываю сообщения, и глаза цепляются за её ответ:

«Разве тебе не хотелось побыть кем-то другим?»

Я возвращаю телефон Артёму.

Он что-то говорит, но все звуки будто издалека, я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Заметив это, парень указывает куда-то в глубь коридора, и я бегу туда, прижав липкую ладонь ко рту.

В женском туалете отвратительно воняет, и всего две кабинки, одна из которых закрыта, а другая в таком состоянии, что я, уже не в силах терпеть тошноту, разворачиваюсь к раковине. И выкрутив вентиль с водой, позволяю желудку избавиться от содержимого. В соседней кабинке, судя по звукам, происходит то же самое, и от этого становится только хуже. В моём животе уже нет ничего, но я продолжаю сгибаться над раковиной, холодной водой полощу рот, стараясь избавиться от противного привкуса желчи вперемешку с алкоголем, и умываю лицо. В мутном стекле, испачканном шрамами надписей, моё бледное лицо выглядит ненастоящим. Смотрит на меня с таким укором, что хочется влепить пощечину. Взять за грудки и встряхнуть эту глупую, нелепую дуру по ту сторону зеркала.

Не хочу видеть это лицо с жалостливым взглядом! Ладони с влажной прохладой опускаются на щеки, и ногти понемногу впиваются в кожу, я хочу надавить сильнее, до красных следов, но дверь кабинки распахивается, и из неё вываливаются две девушки.

Я вижу в отражении спутанные тёмные волосы, прилипшие к лицу, ниточку слюны, свисающую с подбородка, порванные колготки и разбитые в кровь коленки, короткая джинсовая юбка задралась, обнажая худые бедра. Она была в неадеквате. Подруга не давала ей упасть, держа худое тело.

Спотыкаясь и едва передвигая ногами, они поравнялись со мной, и та, что была трезвее, облокотила свою подругу о стену и, намочив ладонь, убрала с лица слипшиеся пряди.

— Ну же, не отключайся только! — упрашивает она.

— Помоги мне!

Засмотревшись на её ярко-фиолетовые дреды, я не сразу соображаю, что девушка обращается ко мне.

— Помоги мне её подержать! — умоляюще повторяет она.

Пьяная девушка едва не заваливается на бок, когда мы вдвоем её удерживаем и снова прислоняем к стене.

Она, как тряпичная кукла, безвольно опустила тяжелую голову и продолжает всхлипывать и что-то бормотать.

— Сколько она выпила? — изумляюсь я, когда девушка с дредами снова поднимает голову своей подруги и вытирает с подбородка слюну.

Она глянула на меня и, перекинув мешавшиеся дреды за спину, молча покачала головой.

Приведя лицо девушки в относительный порядок, она опустилась на корточки и стала осторожно стирать запекшуюся кровь с острых коленок подруги. Темноволосая девушка всхлипывала и дрожала от каждого прикосновения.

Я смотрела на них, и нутро моё словно протыкали сотни иголок зависти. Я так хотела такой же дружбы и заботы.

— Можешь постоять с ней? Я сбегаю за вещами и вызову такси, — по щекам размазаны блестки пополам с тушью.

— Конечно! Иди, я побуду с ней.

— Спасибо! — кивает она и выскакивает за дверь.

Мигающий противный свет больно бьет по глазам. Я чувствую, как горячее пьяное тело рядом трясет крупной дрожью. Девушка снова плачет, без слез просто обессилено воет, запрокинув голову и уперевшись ей в грязную кафельную стену, пытается шевелить руками. Её ногти с облезлым черным лаком больно впиваются в мою руку.

Безумный взгляд в разводах от подводки мечется по сторонам, не в силах сконцентрироваться.

Несколько минут тянулись ужасно долго, на долю секунды я испугалась, что та с дредами просто бросила нас здесь, и когда, наконец, двери распахнулись, вздохнула с облегчением, увидев знакомую фиолетовую прическу.

Она перекинула через плечо рюкзак, а в руке держала плащ и сумку на длинных ручках — вещи своей подруги.

— Прости, ты не поможешь нам спуститься и дойти до такси? Она совсем на ногах не стоит!

Я киваю.

Мы, удерживая темноволосую с двух сторон, вываливаемся в коридор. Здесь дышать гораздо легче, чем в грязном туалете.

Стоит нам подойти к лестнице, как навстречу кидается Артём.

— Что у вас? — спрашивает он и, оглядев нас, на его лице поступает странное выражение — ему противно.

— Свали, а? — рявкает та, что с дредами, и парень отскакивает в сторону. Но стоит нам сделать несколько шагов, как он идет за нами следом.

— Что, Лер, ты у нас до четвертого курса будешь нянькой? — противно ухмыляется он.

Лера — так он назвал эту девушку с фиолетовыми дредами, даже не обернулась, только плотнее сжала губы и покрепче перехватила ничего не соображающую подругу, ускорила шаг.

Мне было тяжело поспевать за ней, я едва сумела бросить гневный взгляд на Артёма, но он продолжил сыпать издевками.

Смысл которых сводился к тому, что нужно бросить несчастную, и будь что будет. Лера продолжала упрямо его игнорировать до самой последней ступеньки, на ней не выдержала я.

Пот уже стекал вниз по позвоночнику, а поясница ныла.

— Лучше бы помог! — я прошипела это себе под нос достаточно громко, чтобы этот индюк услышал.

Он отшатнулся.

— Ну уж нет! Это на Леру проклятия не действуют, потому что она ведьма, а я простой смертный, к черной вдове прикасаться не буду!

Лера скрипнула зубами от злости, я видела, что ей тоже тяжело нести совсем обмякшее тело. Лицо её покраснело, и высокий лоб покрылся блестящими бисеринками пота. Но она смолчала, решив не растрачивать драгоценные силы на ругань с пьяным идиотом. Нам оставалось пересечь двор, после прошедшего дождя он опустел, и кроме нас четверых, никого больше не было. Никого, кто мог бы отвлечь Артёма, и он продолжал идти за нами, выкрикивая в спину гнусные вещи.

— Ты, — ткнул он меня, — не связывайся с ними! Эта пьяная только и знает, что рыдать и строить из себя жертву, хотя на самом деле жертва вовсе не она! Вот ты жалеешь её, а она человека убила! — выкрикивает он, когда наша процессия входит в арку.

В темноте было трудно разобрать выражение лица Артёма, прислонившегося к противоположной стене.

— Что? — я почти не слушала его пьяный бред и была уверена, что ослышалась.

Лера шипит ему такое отравленное «заткнись», а девушка в наших руках начинает так истошно выть, что у меня пробегает мороз по коже.

— Это несчастный случай! — хрипит Лера.

— Да! Одногруппника моего, Славку, — торжествующе воскликнул он, услышав в моём голосе сомнение, — несчастный случай? Как бы не так! Она даже на похороны не пришла, а теперь делает вид, что страдает! Он дуру эту позвал закат смотреть, идиот! Какой нахрен закат в конце октября? Не дождался, дождь пошел, он поскользнулся… Нелепо так сдохнуть! — парень сплюнул на землю.

— Съебись отсюда! Урод! — орет ему белая как мел Лера. Я уверена, она бы врезала , но не могла отпустить едва волочившую ноги девушку.

Чувство, будто порезался о край бумаги, больно, но сначала не понимаешь, откуда это ноющее ощущение. Смятение. Посмотреть закат?

— Катитесь к черту, суки! — выплевывает он и, развернувшись, шагает обратно во двор.

Лера усаживает свою рыдающую подругу на заднее сидение такси. И таксист начинает возмущаться и говорить что-то про салон авто.

— Спасибо за помощь! — она пытается улыбнуться, выходит криво, и спешит сесть в машину.

Мигнув красными огнями, автомобиль трогается с места и скоро исчезает за поворотом, а я стою на пустом тротуаре, не в силах сделать шаг. Куда теперь?

На такси денег нет, пешком мне минут сорок. По тёмным улицам идти страшно. Внутри всё кипит от гнева и обиды. Я приехала сюда зря. Всё это время меня дурачили!

Если человек создал не настоящую страницу, придумал себе несуществующую жизнь и имя, то что с его отношениями с другими? Они тоже не настоящие? Дружба, в которую я верила, которая поддерживала меня, она тоже ненастоящая? Зачем Лена так живо рассказывала про этот город? Зачем я приехала сюда? Ради чего? Идиотка! С чего я решила, что кому-то нужна?

Странное такое ощущение, что трещины, которые начали расходиться с того момента, как мой самолет приземлился в Пулково, стали глубже, и кусочек собственного Я теперь навсегда откололся. Скол это уже не трещина и не рана, её ничто не залечит. Так горько от этого стало, так жалко себя, что из глаз хлынули горячим потоком слезы. Оплакивая себя, я, кажется, повернула не туда, улица выглядела совершенно незнакомой, кожей ощутила, что кто-то следит за мной. Из глубин тёмных арок, в отражениях окон. Кто-то неустанно следовал по пятам, надеясь, что я не успею заметить. Это Нечто стояло во тьме и жадно смотрело на меня. Смотрело в меня. Свет фонарей поблек, а все тени пропали.

Я оказалась в западне того неизвестного, что обитало здесь очень давно. Словно рыбешка, загнанная хищником, чувствовала, как трепыхается собственная тень, точнее её бледный остаток. Я знала, именно им так хотела полакомиться нечисть.

«Что будет с человеком, который лишится тени?» — спрашивала я, авторизовавшись на форуме, и некто с ником DruJok написал:

«Тогда лишившийся тени станет частью сумрачного мира, и дороги назад не будет. Человек, чья тень становится бледнее, находится в большой опасности. Он легкая добыча, лакомый кусочек для тварей, обитающих здесь».

Мой вопрос о том, как вернуть тень, висел без ответа.

Надо бежать, но куда? Воздух вдруг стал таким густым и вязким, силы оставляли тело, Оно уже прихватило край тени своими когтями. Темнота обвивала ноги, каждый шаг увязал в ней. Сердце колотилось в горле. Пересилив себя, изо всех сил бегу вперед и резко сворачиваю за угол. Там, впереди, яркая надпись, туда, на свет. Скорее! Куда угодно, где тьма подворотен не достанет, где я не буду одна.

Небольшое круглосуточное заведение «Шаурма 24», всего на два пластиковых столика, один из которых я едва не сношу, вбежав внутрь.

— Вай! Ты чего крушишь всё? — возмущается один из посетителей.

— За мной гонятся! — едва дыша, выговариваю я. От страха подгибаются коленки, и я опираюсь ладонями на липкий пластиковый стол.

Взглянув в моё заплаканное испуганное лицо, они с подозрением озираются вокруг. В маленьком помещении умещается всего два пластиковых стола и четыре пластиковых стула. Прилавок отделяет мини-кухню, где стоит немолодой уставший мужчина, похожий на джина из восточных сказок. В зале трое посетителей, в углу по виду таксисты, что заехали ночью перекусить.

Услышав, что за мной гонятся, все притихли. Продавец шаурмы перегнулся через стойку и заглянул куда-то за мою спину, потом улыбнулся и указал на стул.

— Тьма остается за порогом. В окна глядит, но порог пересечь не может. Садись, не бойся! Тут безопасно! — с легким восточным акцентом говорит он.

— Всё так! Тут тебя никто не тронет! Не плачь! — таксисты, сидевшие в углу, дружно подтвердили его слова.

— Вот, выпей горячего чая, — кто-то поставил передо мной пластиковый стаканчик с пакетиком, который в горячей воде стал выпускать из себя тьму.

Они предлагали поесть и подвезти, но я не могла сдвинуться с места от страха. Он парализовал меня, я даже боялась прикрыть на секунду глаза, потому что собственная темнота под веками тут же наполнялась чудовищами. Слезы, не прекращаясь, капали на плохо протертый стол. Я не выйду на эту улицу, пока не наступит рассвет!

Когда таксисты ушли, а чай на столе почти остыл, я спросила у хозяина разрешения посидеть тут до рассвета, и добрый Джин разрешил.

Никого больше не было, и он заговорил.

— Не плачь, тут безопасно. Они находят тех, кто лишен защиты, в ком есть трещины, таких, как ты, — потерянных.

— Что за трещины? — я поднимаю голову.

Ещё когда он сказал про тьму, оставшуюся за порогом, и взглянул мне за спину, ровно туда, где стояла сама тьма или, скорее, её уродливое порождение, я поняла — он тоже видит. Знает, от кого я убегаю, и поэтому разрешил мне остаться.

— Эти разломы ослабляют людей, они теряют чувство цельности, и тогда тем существам проще подобраться к самой сути. Без тени, обнаженная душа — самый лакомый кусочек.

— Как же мне склеить эти трещины? — надежда бьется жилкой на шее. Я не хочу вечно бояться темноты, от этой хвори нужно избавиться!

Я с надеждой смотрю на этого похожего на джина старика. Он, как мудрый волшебник, точно должен знать способ.

— Нет такого средства, — качает он седой головой. — Можно, как прохудившуюся ткань, пришить при должном умении, только это внутренние трещины не затянет, прикроет малость, а потом всё равно по шву разойдется. У потерянных, что у призраков, нет воли, они себя не знают и знать не хотят. Бегут подальше, а страдания за ними, привязанные точно колокольчики, тренькают при каждом движении, напоминают о себе. Колются камушком в ботинке, да не вытряхнешь этот камушек из души, так и мотыляется там. Пока потерянный себя не обретет, пока колокольчиков этих бояться не перестанет, пока камушек этот в драгоценность не обратит. Имя той драгоценности — жизнь. А какой от неё прок, если она щебенкой хрустит внутри? То-то! Только в сказках кто-то придет и поможет, а с тем, что принадлежит только тебе, можешь совладать только ты сам! Заглянуть в себя, ой как страшно иногда! Человек, что колодец, пока на дно не спустишься, не узнаешь, как глубок. Многие так и живут, себя не зная. — Джин сурово кивает сам себе. — Подобно ящерице, которая отращивает хвост, и ты обретешь часть себя, которую потеряла, если будешь искать!

— Где искать? — голос мой хриплый и совсем чужой.

— Везде! — просто отвечает он и принимается за дела. Протирает прилавок, гремит посудой.

Услышав мой всхлип, поворачивается и вздыхает:

— Вот тебе мой совет: держись поближе к людям, помогай и сама проси помощи. Люди не всегда делают зло намеренно, иногда страх и боль ранят, как отравленные стрелы, разносят яд повсюду — так семена прорастают в других. Не носи их в себе! Вырви с корнем и дыши свободно, живи! Бросай и начинай сначала, по-другому не нащупать свой путь. Если будет страшно, заходи в любой ларек «Шаурма24», тут безопасно, мы ставим древнюю защиту, и тьма тебя не достанет.

Глава 10. Свет

Сырые сумерки рассвета окрашивали всё в синие оттенки, темнота расползалась по укрытиям и углам, просачивалась сквозь решетки сточных канав, пряталась в тёмную воду рек и каналов.

Мой страх остыл, как недопитый чай, такой же тёмный, непроглядно мутный, он всё ещё был внутри, но уже не обжигал. Чем светлее за окнами, тем тусклее он становился. Обманчивость дня, ещё не растерявший силу Белых ночей его свет кажется непобедимым, но с каждым днем ночь отвоевывает себе щепотку мрака. Крепнет и густеет. Люди придумали сотню способов изгнать мрак, но он продолжает существовать где-то рядом. Терпеливо ждет возможности пересечь порог, потому что знает, свет — всего лишь гость.

Я глядела в окно на пустую улицу.

Старик насвистывал какую-то незнакомую мелодию, копошась за прилавком. Мне отчаянно захотелось домой. Я часто чувствовала себя одинокой, но в это утро горькое чувство было особенно сильным. Оно настигло меня за липким шатким столиком из красного пластика с затертой надписью «кока-кола», и слезы снова подступили к горлу.

Но кроме душившей жалости к себе, было ещё кое-что. Чувство беспокойства. Больше чем жалость, меня занимала тревога за Света. Пора возвращаться. Я попрощалась со стариком, он настойчиво пытался сунуть мне с собой какой-то пирожок, но я отказалась. Кусок в горло не лез.

Уже совсем рассвело, и на улицах появились первые прохожие, те, кто только встал, и те, кто ещё не ложился, смешивались в единый поток на эскалаторе в метро, и различить вторых от первых можно было только по едва твердой походке.

Я видела двух работников метро в черной форме, они ехали в общей толпе на несколько ступеней ниже и о чем-то тихонько переговаривались. Спустившись с эскалатора, я потеряла их из виду и поспешила к своей платформе.

Скользнув в знакомую арку, пересекла тихий двор и, оказавшись за железной дверью, вздохнула запах пыли и сырости. Я застыла. В полезном пространстве плотной взвесью стояла тишина. И я отчетливо слышала, как о ребра бьется сердце. Выяснить — вот что мне хотелось. Разобраться. Но вот в чем загвоздка, я не решалась сделать шаг. Одна часть тянула меня вверх по ступенькам, а другая уговаривала не торопиться, ни о чем не спрашивать, притвориться, что не догадываюсь. Может. это просто совпадение? Может, зря я надумываю себе? Не могут же призраки выглядеть так реально? Нужно было кое в чем убедиться, и я зашагала по ступенькам выше.

Свет сидел на подоконнике, прислонившись к раме. Теперь я разглядела его по-настоящему, и внутри всё сжалось, стоило нашим взглядам встретиться. Видимо, вопрос, который я несла через ночь, так явно отпечатался на лице, что Свет поначалу растерялся. И взгляд его заметался по стенам лишь бы не встречаться с моим, в котором плескалось «пожалуйста, скажи, что я ошиблась».

— Свет?

Он ответил долгим взглядом.

И губы его дернулись, от чего не заживающая ранка на нижней губе натянулась.

— Только я тебя вижу? Поэтому ты так удивился тогда, в первый день? — я не могу заставить себя произнести «ты мертв?».

Его взгляд потемнел, но тут же прояснился, и парень улыбнулся так, как, должно быть, улыбаются безнадежно больные, вынужденные говорить, что всё в порядке.

— Не только, но из всех, кто меня может видеть, тебе я был рад больше всего!

Значит, это правда. Я искала в нем признаки, которые могла заметить раньше, если бы поняла, что он призрак. Но ничего не видела. Свет понял мой взгляд и усмехнулся.

— Ищешь изъяны? Даже Тот, кто знает, что может видеть призраков, не всегда сразу отличает их от живых, поэтому таких часто считают сумасшедшими… А ты, очевидно, до этого никогда не видела призраков, так что разницу вряд ли заметишь…

Он улыбается, но выходит кривая ухмылка. Достает из кармана пачку, но, открыв её, со вздохом убирает обратно — осталась одна сигарета, бережет, думает, что теперь я не куплю ему сигарет.

— Прости, отдать за них не смогу…

— Забей, — меня интересует другое, — Как ты можешь пользоваться предметами, если…

Я запнулась. Если что? Мертв? Невидим?

К счастью, он не стал ждать, когда я закончу, и объяснил.

— Подношение.

Точно! Оставляя сигареты на подоконнике первый раз, я как раз об этом и подумала, но сделала это совершенно неосознанно…

— Ты помнишь, как это случилось?

Он как-то неопределенно мотнул головой.

— Мои воспоминания очень размыты, не помню, как это случилось. Но чем дольше здесь был, тем больше понимал, как это произошло… Думал, что умру, если она не придет, но не хотел умирать по-настоящему, понимаешь? Я жил глупо и так же глупо умер, я был пьян, и крыша была скользкая…

Свет опустил голову. Я не знала, как утешить парня, да и можно ли утешить.

— Ну и как там? Ну, на Той стороне…. Блин…

— Нуу как-то так, — он кивает в сторону унылых желтых стен двора. — Технически я не совсем на Той стороне… Ммм, как бы объяснить, тело моё всё… А вот сознание или душа ещё здесь… Это очень выматывает, тебя тянет в разные стороны, но сдвинуться с места не получается.

— И почему ты не… Ну знаешь, не ушел?

— Не могу…

— Тебя здесь что-то держит?

— Да… Пожалуй, я сам…

Мы молчим. Я пытаюсь переварить его слова.

— Как это?

— Помнишь, когда я спрашивал, почему ты не прекращаешь мучиться и ждать ответа от подруги, почему не гуляешь по городу и не наслаждаешься им?

Я кивнула.

— Ты сказала, что не можешь. Что это не дает тебе покоя, верно? У меня так же…

— Погоди, это же совсем другое!

— Я тоже так подумал, но чем больше размышлял об этом, тем больше приходил к мысли, что в сущности это одно и то же.

Он замолчал, и я не знала, стоит ли возражать. Были ли это одно и то же? Могут ли мысли о другом человеке удерживать на одном месте? Привязывать призрачный осколок души даже после смерти?

— Ты встретила свою подругу? — нарушил тишину Свет.

Я задумалась. Странно вышло, всё это время я искала несуществующего человека. Не понимаю, была ли эта дружба, я ощущала её очень явно, но что чувствовала та, кто называла себя Леной? Это не могло для неё ничего не значить, потому что в противном случае я выгляжу совершенно ничтожно. Я нашла её, выдуманную мной, вплетенную в каждый скол гранитной набережной, в каждый сырой вдох, в каждый блик на стекле, каждый прохожий носил её отголосок в своей тени. Красивой, уверенной в себе, интересной девушки, той, кем я восхищалась, чьей тенью мечтала быть. Её не существовало, и я ощущала страшное, опустошающее разочарование. Я ждала, что магия города осыплется потрескавшейся штукатуркой, но утро разгоралось в день, блики солнца играли на сгибах алюминиевых водосточных труб, а город продолжал стоять, дышать. Кого же я искала в этом городе? Я знаю, что Петербург навсегда оставил на мне мазок тусклой позолоты, так он отмечал всех, кто побывал в нем однажды, след, который навсегда сделает меня особенной для всех, кто никогда здесь не бывал. Я вспомнила свое отражение в грязном зеркале, даже в этом отражении, искаженном надписями и разводами, я видела, что во мне изменилось что-то. След, который я буду нести с собой с загадочной улыбкой, как тайну. Тайну о призраках и тенях, прячущихся во тьме и боящихся солнечного света.

— Нет, но я встретила кого-то более важного… Кстати, — я решила задать вопрос, который давно беспокоил меня. — А девочка, та, что играет на лестнице?

Свет поднял голову и кивнул.

— Она тоже.

— Такая маленькая… — выдохнула я. Даже зная, что дети тоже умирают, было тяжело свыкнуться с мыслью о том, что маленький ребёнок застрял на границе.

— Если бы она пережила ту весну, то сейчас была бы старенькой бабушкой. Она никогда не ела конфет и мечтала о двух вещах: поиграть с кошкой и съесть сладкую булочку… Помоги ей. Она единственная не оставила меня, когда я оказался здесь, а я ничего не смог для неё сделать…Даже другом был хреновым…

Свет опустил глаза и ковырял об пол отходившую на носке подошву своих грязных найков. Бессмысленное действие в его положении, мне вдруг захотелось прикоснуться к нему, почувствую ли я хоть что-нибудь. Небольшое сопротивление воздуха или холод, но стоило протянуть руку, как парень, вскинув голову, отшатнулся.

— Не надо! — взмолился Свет, наверное, тоже боялся, что не ощутит моего прикосновения.

Я присела рядом. Он достал сигарету и прикурил.

— У тебя есть ещё?

— Эта последняя, — он продемонстрировал пустую мятую пачку.

— Хорошо, дай мне, — он непонимающе уставился на меня, и я кивнула на пепельницу, и Свет осторожно положил тлеющую сигарету на край банки.

Я осторожно взяла её и обхватила губами фильтр, который только что был во рту у Света — единственное доступное нам прикосновение, которое мы можем ощутить.

Сизый дымок царапнул горло, и глаза заслезились, но я упрямо втянула горький воздух.

Свет, не отрываясь, смотрел на меня с нечитаемым выражением на лице. Сделав затяжку, я вернула дрожащими пальцами сигарету на ржавый консервный край, и Свет прикоснулся к ней осторожно и бережно. Хмыкнув, поднес её к губам и затянулся протяжно, с наслаждением, будто дышал самой жизнью. Я смотрела, как быстро тонкая папиросная бумага обращается в пепел. На душе потеплело от этой близости. Он видел меня, и это было так же важно, как и то, что я видела его.

— Ты хочешь уйти? — он кивает и смотрит сквозь пыльное окно на двор.

— Давай посмотрим сегодня закат? — предложила я, и его глаза распахнулись, парень напрягся, словно ждал подвоха. Столько раз он искал этой возможности, предлагал мне попытаться ему помочь освободиться. Если бы я знала, тогда ни за что не отмахнулась бы от него, но я не знала. Человеческая душа — глубокий колодец. Я улыбнулась. — Я обязательно приду!

Он кивнул и, глянув на ясный квадратик неба, тихо сказал.

— Погода отличная…

Свет докурил до самого фильтра, но, занеся окурок над банкой, вдруг помедлил, убрал его в мятую пачку, а пачку сунул в карман джинсов и посмотрел на меня, долго и очень внимательно, словно собирался как можно точнее запомнить. Внутри защемило от тоски. Все невысказанные слова прячутся в левом уголке рта... Так уж сложилось. Сначала они бьются птичками в грудной клетке, а не успевая выпорхнуть, застряв в искусственной улыбке или разбившись о плотно сжатые губы, тихо умирают в левом уголке рта. Почему именно там? Потому что в этом месте рождается та самая улыбка, сотканная из нежности и сожалений...

— До вечера... — беззвучно произносит парень, я знаю, что мне нужно его оставить одного.

Он ведь дождется меня? Не исчезнет прямо сейчас? Мне хотелось его обнять, коснуться руки, оставить на краю банки ещё сотню не выкуренных сигарет, не отпускать того, кто, сам того не сознавая, связал собой все воспоминания о Петербурге. Теперь в одном только названии этого города всегда будет Свет. Я очень хочу помочь ему, чтобы не мучился, не ждал ещё одного такого человека, который сможет увидеть его.

Я думала об этом, пока открывала ключом дверь квартиры, пока тихонько расшнуровывала кеды, кралась по коридору и стаскивала с себя пропахшую ночью одежду. Забравшись под одеяло, была слишком взбудоражена, чтобы заснуть. Столько мыслей и чувств крутились внутри, водоворотом утягивая меня в фантазии, что я, не выдержав, достаю телефон и набираю сообщение своей несуществующей подруге. Когда я, прежде чем отправить, перечитала всё, что вылила в несколько сотен знаков, злость и обида выдохлись, как газировка, в которой не осталось больше пузырьков, только тошнотворный привкус сахара. Мне вдруг стало неважно, прочитает она это или нет, и я стерла все так тщательно подобранные слова.

Вместо этого открыла через её профиль группу университета и под записью о вчерашней вечеринке написала:

«Всем привет! Вчера я помогала двум девушкам, одну из которых звали Валерия, сесть в такси около двух часов ночи, напишите мне, пожалуйста! Нужна ваша помощь!»

Вот теперь я чувствовала себя опустошенной, но это не было плохим чувством. Я всегда боялась его, а оно оказалось не горьким, как я представляла себе, и не вязким, оно было полым, пустым, как комната, из которой убрали всю мебель. Эта пустота не пугала, она странным образом успокаивала и упорядочивала всё внутри, давила на веки, заставляя их закрыться, наливала тело усталостью, и я провалилась в сон.

Интерлюдия. Во тьме

Обида. Жгучая, горячая, вперемешку с болью, как раскаленное железо по венам. Ослепительной вспышкой тянулась бесконечно долго, и не было ничего, кроме боли этой. Такой, от которой не вскрикнуть, ни вздохнуть невозможно. Треск, разрывающий ткань бытия.

А дальше пустота и тьма, где стремительность времени вдруг растянулась и потекла пластилиновым воском. Липкой грязью, что комьями забивалась в глаза и рот, в уши и ноздри вместе с едким запахом. Хвоя и ладан, мед и горечь.

Он бултыхался в этом безвременье вечность, устал сопротивляться, а злость жгла, жгла, оставляя клеймо свое на несчастном осколке сознания, пригвождая и запирая. Ожидание — вот тюрьма и пытка.

Метаться в серости стен, царапать кирпичную кладку и засыпать на холодном полу с битой плиткой.

И люди, ты для них, что пустой звук, навязчивое жужжание над ухом, звон в ушах. Отмахнуться. А ты лежи с болью, корчись от злобы и обиды.

Всё, что не делается, оно к чему? Кто сказал это дерьмо? За что с ним так несправедливо? А время издевается, течет медленно, хотя это иллюзия. Время стоит, мы сами его выдумали, его не существует. А декорации вокруг пляшут блеклым вихрем. Реальность пролетает мимо, как будто он ребёнок на карусели, смазывается неясным пятном, кружится вокруг — неправильная карусель. И он неправильный, стоящий с другой стороны от реальности. Которая размазывается тонким слоем, как теплое масло, какую форму она имела изначально, какой цвет, как пахла? Уже непонятно.

Ему некуда было пойти, он скитался по этажам, отмеряя новые границы своего бытия или небытия. Проклинал ту часть себя, которая в отчаянной попытке цеплялась за край скользкого холодного металла. Эта часть и удержалась, он знал, что был теперь не целый, блеклый осколок, черепок от разбитой чашки, завалившийся в тёмный угол так, что не вымести. Некоторое время ещё чувствовал ту оставшуюся часть себя, которую ссыпали в черный пакет. А потом словно кто-то щелкнул ножницами, и он забыл. Но что забыл? Это было важно? Зачем он здесь?

Помнил только, что ждал. Ждал Её. Она обещала прийти, это было так важно, но почему помнилось с трудом. Решил, что дождется. Нужно остаться здесь ещё немного. Она придет. Показать ей закат — вот что важно. Показать и признаться, и будь что будет!

Он почти не помнил её лица и голоса. Из маленьких фрагментов составил её образ, но он получился недостоверным, смазанным.

Небытие выплюнуло его, и парень нетвердой походкой спустился с лестницы. Запнулся раскрывающимся кроссовком и покатился кубарем. Темнота и дымный смрад рассеялись, и он обнаружил себя лежащим в углу около едва теплой батареи. Вставать не хотелось, в конечностях даже не вата, а дешевый синтепон, которым набивали игрушки в его детстве. Яркая плюшевая шерстка таких зверушек линяла, тускнела и быстро сваливалась в неприглядную наэлектризованную шкуру. Внутренности у них были набиты белым скрипучим пухом, неприятно колющим руки.

Мимо проходили люди, а он видел только их ноги. Стариковские в расхлябанных тапочках, испещренные венами, крепкие, в строгих начищенных туфлях, кроссовках и сапогах — никто не обращал на него внимания. Только потертые сандалики, ещё большеватые, с чужой ноги, останавливались напротив его носа и долго-долго стояли, словно вросли в пол.

«Кыш», — беззвучно шевелили его губы, и сандалики всё понимали, делали пару шагов назад и снова смотрели.

Обида, свернувшись где-то в области груди, уже не жгла каленым железом, но он чувствовал её смрадное дыхание. Не думать о ней не получалось, всюду как тень таскал её за собой. Не хотел цепляться, это она цеплялась за край скользкого металла и сознания. Благодаря ей он и лежал брошенный всеми на лестнице около батареи.

Обида — особенный паразит, поселившись, сворачивает кровь и пьет своего хозяина, словно ягодный сок и всегда издевательски оставляет чуть недопитым, обессиленным, чтобы дать отдышаться минутку другую, а потом по новой опустошать.

Если вокруг никого нет, остается винить только себя, и вина эта едкая, вязкая, склеит челюсти, как ириска, и сколько бы не ждал, не растает. Внутри сознания всегда надзиратель, все поступки, слова и жесты оценивает. Критикует. Обвиняет. Наказывает. От надзирателя этого не спрятаться, всюду он рядом. Глаза закроешь, и он здесь, во тьме под веками: «Хорошо себя вел? Тут грешок за тобой есть, помнишь как…»

И понеслась эта круговерть, и сколько бы не пытался, нет у него оправдательного приговора.

«Светик, солнышко! Ну что же ты горько так плачешь? Они дразнятся, не слушай их!»

Кто это сказал? Голос знакомый. Бабушка?

И прикосновения рук…

Нет, показалось, это сквозняком повеяло, бабушки давно нет в живых, просто снится время от времени… За темнотой сомкнутых век солнечный день и чье-то присутствие. Он открывает глаза.

Над ним к самому носу склонилась маленькая девочка с большими глазами, в которых целый океан тёмной печали. Это её прикосновение он ощутил.

«Сама жалкая, а тебя жалеет, видишь?» — молвит внутри гаденький голос надзирателя.

«Заткнись, урод… Просто заткнись!» — если б можно было вытрясти из себя этого урода, он бы вытряс. Устал его слушать, но от этого присутствия никуда не спрячется. Этот монстр продолжает жрать его, даже сейчас, когда жрать-то нечего. — Т-тварь… — шипит он пересохшими губами, и девочка, дернувшись, отскакивает.

—«Ну что, ублюдок? Напугал ребёнка, да? Ты не заслуживаешь жалости!»

Стереть бы его, добраться бы до тощей скользкой шеи и придушить! Он болезненно сглатывает — это скорее механическое движение, во рту сухо.

— Прости, меня… — давит он подобие улыбки, и девочка у лестницы подходит чуть ближе.

Где он?

Солнечный свет проникает через грязное окно и оставляет сияющий квадратный отпечаток на противоположной стене. Там, покрытый на несколько слоев штукатурки, шрам надписи: «Иду на свет сквозь темноту, но попадаю в пустоту!»

Ответ, сотканный из дневного света. Память болото, он то и дело увязал в ней, тонул в трясине воспоминаний. Небытие выплюнуло, но для чего? Дни бесконечным серым потоком потянулись мимо окон.

На лестнице их двое: Свет и маленькая девочка в цветастом платье. Она показывает свои сокровища единственному другу, а Свету скучно. Тоскливо он разглядывает бусину и старую пуговицу с шинели, смятый фантик на веревке — бесполезный мусор, ребёнок и сам почти не помнит, что это за сокровища.

***

Свет стоял, вцепившись в подоконник, и ждал, когда Гостья снова нырнет в арку и пересечет двор наискосок, пиликнет домофон и скрипнут дверные петли, как, перешагивая через одну ступеньку, она поднимется.

Гостья заговорит с ним! Совершенно обычный диалог, словно они и правда соседи по лестничной клетке. Свету хочется задержать её, побыть подольше.

«Хочешь посмотреть закат?» — ей не нужен этот закат, ей нужен кто-то другой — она отказывает. К кому-то другому отчаянно спешит, ждет и мучается. Одержимая! И Свет не понимает, почему это тяжелым обручем сдавливает грудь.

Какая-то мутная отрава горечью крутилась на языке, что за чувство противно жгло его останки? Зависть.

Она говорит, а его трясет от злости. Это же нужно было родиться такой наивной! «Неужели и я таким был», — думает он, и внутри всё закипает. Всё у неё есть! А она отказывается принимать дары Этой стороны! Отказывается от самой жизни! Как не справедливо! Глупая! Но сколько времени у него не было собеседника, как он изголодался по простым разговорам. Гостья слушает, склонив голову на бок, не верит, хмурится. Она не видит разницы! Не понимает! Глупая!

Ему жаль её и одновременно хочется толкнуть, сделать больно, нагрубить — убедиться, что она чувствует. Чувствует его тычки-слова и пытается отбиваться — восхитительное ощущение, что ты всё ещё что-то значишь, существуешь, чуть больше чем бесплотная тень! Внутри разливается тепло радости.

Когда бесформенное чудовище из мрака Той стороны глядит из арки, ему отчаянно хочется её остановить. И он кричит в открытое окно, просит, уговаривает. Чувствует, что мрак тянет её, как мошку в паутину, а Свет не может ему уступить. Не сейчас, не с ней. Потому что в их болтовне все краски безвозвратно утерянной жизни.

Глава 11. Лучший вид открывается с крыши

Я проснулась уже после обеда, солнце заглядывало в комнату ярким лучом и горячо лизало плечи и спину, несколько мгновений полежала так, накладывая слой за слоем воспоминания и ощущения. А потом отползла поближе к прохладной стене и потянулась за телефоном. Рука застыла в воздухе, на стене напротив моей ладони, сжимающей телефон, было лишь неясное подобие очертания, резко контрастирующее с четкой тенью от бездушного телефона. От злости я прикусила губу, да побольнее, чтобы этой болью хоть немного отвлечь злость. Но стоило разблокировать экран, как она растворилась, мне написала девушка, которая плакала вчерашней ночью в туалете. Я узнала её по аватарке. Брюнетка с мягкими чертами лица серьезно смотрела в камеру, сидя вполоборота и сложив руки на спинке развернутого стула. Вчера со спутанными прилипшими к исхудавшему лицу волосами и разбитыми коленками она показалась мне до болезненного худой, угловатой с заостренными чертами. Наверное, это фото было сделано ещё до того, как… Мне было трудно ощутить смерть Света, ведь я только недавно говорила с ним и не чувствовала её, а для этой девушки его кончина растянулась длинной траурной лентой, которой они были накрепко связаны.

Я читала её сообщение, которое звучало в моей голове вчерашними всхлипами. Несколько раз она сбивчиво извинилась и так же сбивчиво поблагодарила за помощь, написала, что почти ничего не помнит, но если сможет чем-то помочь, то будет рада.

Я почувствовала эйфорию! Невероятная легкость наполняла тело. Мой план, придуманный в тот момент, когда я решила разыскать вчерашних девушек, начинал осуществляться!

Я написала, что знаю о трагедии, которая случилась, что живу в этом самом доме. Если она придет сюда, как обещала когда-то Свету, то он сможет уйти, я была уверена в этом почти на сотню процентов!

Я несколько раз перечитала это сообщение, прежде чем нажать кнопку «отправить», и приготовилась к тому, что придется убеждать её встретиться со мной.

Шанс, что она согласится прийти на место его гибели, был совсем призрачный, но раз призраки существуют, то и мой план возможно не так уж безнадежен.

Она прочитала моё сообщение, и ожидание натянулось тревожной мышцей. Я силой заставила себя отложить телефон и встать с кровати.

Войдя в кухню, увидела сгорбленную фигуру Хозяйки, она сидела над своим альбомом и что-то приклеивала, пальцы её плохо слушались и были все в клею, но женщина не обращала на это никакого внимания, как и на меня.

Хотя сегодня она выглядела гораздо лучше, волосы вымыла, а заношенную сорочку сменила на футболку и легкие домашние штаны, а сверху даже накинула бессменный халат.

— Доброе утро, — в ответ только сосредоточенное сопение.

Не то что бы я сильно расстроилась, уже привыкла к этим переменам в ней. Я не знала, что нужно делать и нужно ли. Интересно, мой брат чувствовал себя таким же растерянным, когда мама на какое-то время выпала из нашей жизни?

Я поставила чайник на грязную плиту. Нужно было выполнить поручение Василисы и заварить лечебный чай. У меня не было сомнений, именно он так действовал на Хозяйку, постепенно возвращая ей саму себя.

Перед ней лежали вырезанные картинки, на этот раз там не было фрагментов рук и ног, она вырезала парусную яхту, срезав ей часть мачты неосторожным движением.

В ворохе обрезков на столе валялись фантики от моих сырков, ну и пусть.

Я приготовила нам чай и несколько бутербродов. Только когда поставила перед женщиной тарелку, она, наконец, обратила на меня внимание. Скользнула по моему лицу безо всякого интереса и подвинула к себе чашку, смахнув широким рукавом халата одну из вырезанных картинок, тут же поспешила нагнуться за обрезком.

Она замерла, согнувшись под столешницей, и я нагнулась следом.

Хозяйка так и не подобрала обрезок с изображением крупного синего камня, вместо этого она держала в руках оторванный край моей тени.

Я моргнула, но видение не исчезло. Мурашки поползли вверх по рукам.

— Что… — «За хрень?» — хотелось сказать мне, но слова застряли в горле булькающим звуком.

Этот клочок тени она подобрала у моей левой стопы. Я даже не заметила, как он отделился от тела. Тонкий полупрозрачный лоскут моей тьмы сейчас был в испачканных клеем пальцах. Она не просто видела, она держала его в руках!

Хозяйка выглядела так, словно сама не понимала, как так вышло.

Поймав мой взгляд, полный ужаса, она тут же выпустила лоскуток, и он беззвучно упал на пол. Я попыталась схватить его, но только ощутила шершавую поверхность давно немытого пола, на пальцах у меня осталась лишь грязь, а лоскуток собственной тени так и лежал. Отделенный от меня.

Неужели вот так я всё и растеряла? Под ногами виднелся тонкий край оставшейся тени, совсем небольшой. Ещё чуть-чуть, и она совсем исчезнет.

Хозяйка испуганно смотрит на мои безуспешные попытки подобрать или наступить на этот лоскуток, в надежде, что если он соприкоснется с остатками моей тени, то прилепится обратно, сольется с тем, что ещё держится за моё тело.

— Помогите! — голос мой звучит отчаянно, с дрожью страха.

— Этого нет…. Это всё от лукавого… Этого нет… — словно сама себе повторяет Хозяйка. Она трясет спутанными слежавшимися кудрями, старается отвести взгляд.

Вдруг подскакивает с места, и ворох бумажных обрезков летит на пол, а женщина спешит из кухни вон. В каком-то отуплении я хватаю её за полы халата.

— Помогите! Поднимите её!

— Нет, этого нет! Тебе показалось! Этого нет!

Её трясет, и Хозяйка пытается вырваться, но я держу её крепко, поражаясь тому, откуда во мне столько силы. Вскочив, тяну её назад и преграждаю выход из кухни. Взгляд у неё безумный.

— Я разобью его! — ору я, указывая на включенный светильник.

И она замирает. А я, приготовившись защищать выход из кухни, киваю в ту сторону, где остался лежать лоскуток моей тени.

— Поднимите его… Пожалуйста!

— Этого нет… — слабо отвечает она, но исполняет мою просьбу. — Это все неправда, я ничего не вижу…

Всхлипывая, она держит дрожащей рукой тонкий лоскут моей тени.

— Всё хорошо! Всё нормально!

Что дальше? В голове у меня нет ни единой мысли. Кроме той, что этот призрачный лоскуток нужно обязательно поднять. Но что с ним делать теперь?

— Что с этим делать? Забери! — визжит она, и волосы на затылке начинают шевелиться.

— Я не могу…. Она рвется, я не могу её удержать! — всё мутнеет перед глазами от слез.

В этот момент громко щелкает замок входной двери, и мы обе замираем, напряженно вглядываясь через коридор. В зеркале мелькает черная тень, и я чувствую, как коленки подгибаются от страха, но в следующую секунду перед нами появляется Василиса.

— Что стряслось? — строго спрашивает она, спеша к нам.

— Ничего-ничего! — мотает головой Хозяйка, но Василиса замечает в её руках лоскуток.

Отодвинув меня в сторону, она придирчиво оглядывает его, а потом бросает на меня свой пронзительный взгляд.

— Всё-таки оторвалась! Я же говорила, времени мало! Надо подшить!

— Подшить? — растерянно переспрашивает Хозяйка.

— А можно? — опомнившись, спрашиваю я, маленький огонек надежды затрепетал внутри.

— Она рассказывала, где работает?

— В швейной мастерской…

— Ооо, милая, это правда только на половину, это не просто мастерская… Я же говорила, что у неё дар! — улыбается Василиса Валерьяновна, и улыбка выходит хищной.

— Туда важные люди ходят! Нельзя рассказывать! — тут же лопочет Хозяйка.

— А мы ничего не расскажем! — успокаивает её Василиса Валерьяновна. — Пойдемте, дорогая, подберем нитки, у вас сегодня будет много работы! Сначала моё платье подошьете, а потом и девочку подлатаете, хорошо?

— Но как же?

— Тссс… — улыбается Василиса самой добродушной улыбкой. — Давайте, дорогая, помогите нам, сроки уже горят. Одна надежда на ваши руки, я вам тут помогу, не переживайте ни о чем!

Она провожает женщину до комнаты и усаживает за машинку, я следую за ними, с любопытством наблюдая. Неужели можно правда пришить тень?

— Вот, — Василиса Валерьяновна поставила перед Хозяйкой небольшую резную шкатулку. — Тут, что подшить нужно.

— Снова кружево?

— Снова, дорогая моя. — Кивает она Хозяйке.

— Как же вы так?

— Что поделать, изнашивается, — пожимает плечами Василиса и двигает шкатулку ближе к рукам Хозяйки.

— А к чему подшивать?

— Прям к этому платью!

— Как!? На вас? Нет, так не пойдет! Я к вам булавочками приколю, а потом снять нужно будет, чтобы на машинке прошлась!

— Нет, дорогая, так нельзя! Помните, в прошлый раз всё кружево посыпалось из-за машинной строчки! Теперь всё переделывать, а у меня, знаете, сколько сил ушло, чтобы это кружево достать? Нет, дорогая, надо шить руками!

— Ох… Как же так! Вы только начальству не говорите!

— Не скажу!

— Ну хорошо, но после того, как подколю, всё равно платье нужно будет снять! Вот, — она подскочила и сняла с себя халат, оставшись в футболке и штанах, — возьмите халатик. Вы уж меня простите, что я так с платьем подвела в прошлый раз, плохо себя чувствую сейчас, но постараюсь всё сделать в лучшем виде.

— А моя т… лоскуток? — не выдержала я, наблюдая, как бледный кусочек, словно тонкий шифон, лежит на краюшке стола, забытый.

— Не бойся, не потеряется! — успокаивает Василиса и, открыв шкатулку, просит Хозяйку положить его в крышку.

Подойдя ближе, я с изумлением заметила, что в шкатулке лежит вовсе не кружево, а только похожая на кружево широкая лента тени. Она была яркой и живой, как сама тьма. Я с восхищением наблюдала, как Хозяйка осторожно вынимает её, как дорогую ткань из шкатулки, и осторожно прикалывает к подолу строгого черного платья Василисы Валерьяновны, и как зажглись желтым огнем глаза этой облаченной в траур женщины.

Тень послушно замирала под руками Хозяйки, сантиметр за сантиметром.

Когда всё было готово, Хозяйка отвернулась к столу и выдвинула ящик, стала копаться в поисках подходящего оттенка черного.

— Выйди, мне нужно переодеться, — попросила Василиса, и я бросила беспокойный взгляд на крышку шкатулки, в которой покоился кусочек тени, и вернулась на кухню.

Вскоре на пороге появилась и Василиса Валерьяновна, облаченная в хозяйский халат.

— Нужно немного, времени, — объяснила она, поднимая с пола бумажные обрезки и комкая их в кулачке.

Я так привыкла к её мрачному наряду, что теперь вид женщины вызывал смешанные чувства. Оставшись наедине, я, наконец, могла задать вопрос, который мучил меня всё это время.

— Вы тоже потеряли тень?

— Не совсем… — уклончиво ответила она, но перехватила мой полный мольбы взгляд и вздохнула. — Это чужая тень, но я её не украла! — тут же поспешила оправдаться она. — Как бы тебе объяснить? Это помогает мне жить и поддерживать свой облик. Умение пришивать тень — это очень редкий дар, поэтому мне пришлось её заставить… — она кивает в сторону коридора.

— Не понимаю…

— А тебе и не нужно! Когда-то давно я жила здесь. У меня была другая жизнь и другое тело… Я потеряла всё, но заключила сделку на Той стороне и, благодаря ей, могу быть здесь. Когда-то давно мной было дано обещание, я хочу его сдержать.

— Если мне пришьют тень, это поможет?

— Да, но ненадолго, поэтому тебе бы уехать отсюда! — говорит Василиса, сметая со стола оставшийся мусор.

В ожидании возвращения Хозяйки, я сажусь на шаткий табурет, нога непроизвольно отстукивает нервный ритм, и я, чтобы унять волнение, прикусываю палец. Не помогает. Слышу, как открываются ящички, как женщина капается среди разрозненных мелочей, и мне хочется поторопить её. Одновременно хочется, чтобы сейчас она вернулась и сказала, что ничего не выйдет, или напротив, чтобы всё чудесным образом разрешилось.

— Так, Хозяйка?… — я запнулась, не зная, как спросить, но Василиса понимает меня и, прикуривая очередную сигарету, хитро щурится.

— Я же говорю, у неё дар! Видит то, что недоступно другим. Обычных людей это пугает, они внушили ей, что она больна. Таблетки, что она пьет, душат этот чудесный дар, притупляют чувства. Поэтому я и просила тебя поить её чаем, там просто травки, они успокаивают и очищают организм…

— Значит, поэтому в доме так много непонятных предметов?

— Нет, — Василиса мрачнеет. — Это я. Много лет я пытаюсь подружить её с собственным даром, но, как видишь, безуспешно…

Ну и странный же способ выбрала она.

Спустя время Хозяйка зовет Василису примерять платье, и та, подмигнув, раздавливает бычок в блюдце, где лежат окурки, похожие на обугленных червей. Она тоже нервничает.

Они вернулись через несколько долгих минут. Василиса снова облачилась в свое траурное платье, у щиколотки кружевом клубилась пришитая тьма. Невозможно! Хозяйка несла в руках несколько катушек ниток разных оттенков серого. Она серьезно?

— Нужно же, чтобы было незаметно, — говорит она, поймав мой взгляд.

Мне всё равно, каким цветом будет этот шов, лишь бы нитка оказалась способной удержать эту часть меня.

— Встань на табурет, — просит она, примеряя цвет нитей к лоскутку.

Я скидываю тапки и стягиваю носки, осторожно встаю босыми ногами на неровную от многочисленных окрашиваний поверхность.

Высоко, но до потолка всё равно не достать, слишком они здесь не достигаемые. Я вижу клочки пыли на шкафчиках и холодильнике, они такие же серые и хрупкие, как осыпающаяся материя моей Той стороны.

Не иметь своей тьмы. Никогда не думала, что это может стать проблемой.

— Я никогда не делала этого… — растерянно шепчет Хозяйка, пытаясь дрожащими руками вдеть нитку в узкое ушко иглы.

— Это почти так же, как с моим платьем, — ласково успокаивает её Василиса Валерьяновна.

Это не вернет мне тень, лишь отсрочит её окончательную потерю, но всё лучше, чем ничего…

Я замерла, когда игла с длинной серой, как пыль, нитью скользнула к моим пяткам, будучи уверенной, что шитье тени будет таким же неощутимым процессом, как и её потеря, я едва не вскрикнула от того странного чувства, пронизывающего всё тело от пяток до самой макушки. Обхватила себя руками, больно впившись ногтями в собственные плечи.

Хозяйка заметила это и остановилась.

— Продолжайте! — сдавлено прошептала я, переживая, что голос вот-вот сорвется.

Больно. Чертовски больно, только боль эта была не в ногах, она выжигала грудь. Тьма чумазым пальцем ковыряла внутренности. Гадкий голосок шептал на ухо «не поможет, тебе это не поможет», а по щеке скатилась первая предательская слеза, она прокатилась в уголок плотно сжатых губ, и я слизнула её. Вкус соли на языке.

Чтобы не думать о боли, я думаю о Хозяйке. Трусливой и странной, пришивающей мою тень дрожащими, перемазанными ошметками клея пальцами. Строчка под ними ложится ровная, едва заметная. Насколько её хватит?

Скорее уехать. Теперь меня здесь ничего не держит, чувство свободы было горьким, отравленным. Однако к моему удивлению, отрава эта не убивала, скорее, отрезвляла, обнажала нервы, заставляя чувствовать острее, ходить осторожнее, с оглядкой. Новое отвратительное ощущение было мне одновременно чужим и смутно знакомым. Из него, как из паутины, хотелось выпутаться, сбросить налипшие тонкие нити. Сделать. Хотелось сделать хоть что-нибудь!

Телефон пиликнул, на экране появилось уведомление, я не видела, что написано, телефон лежал на столе, но знала, что это ответ от той, кого ждал Свет.

****

К метро я не шла, а летела. Подстегиваемая каким-то до трясучки странным ощущением. Словно бы у меня получилось дотянуться до верхней полки, на которой лежит очень нужная мне вещь. Вот это ощущение, когда стоишь на носочках и кончиками пальцев нащупываешь что-то.

Я пришла рано и теперь стояла напротив входа, переминаясь с ноги на ногу, вглядываясь в лица всех покидавших единый зев метрополитена, из которого тянуло сквозняком.

Телефон в кармане завибрировал — сообщение от неё.

Стоило его открыть, как внутри всё оборвалось. Не придет. Девушка написала много слов о том, что это душит её, о том, какую боль испытывает и как страшно возвращаться туда, духа не хватит, поэтому попросила больше не беспокоить. Ответ я отправить не смогла. Меня заблокировали.

Как же так? Я так хотела помочь ему, всё ведь не случайно, я должна была устроить эту встречу!

Простояв в пустой надежде возле входа ещё немного, я побрела в сторону дома.

Золотой свет скользил по крышам, бликовал в окнах и путался в волосах. Солнце медленно ползло к горизонту.

Он ждал на крыше, там, где мы сидели и смотрели на мосты. Кажется, это было так давно!

— Пришла всё-таки? — усмехается он.

— Да, только я…

По его лицу пробегает рябь непонимания, но парень снова простодушно улыбается.

— Это не так уж и важно! Тебя более чем достаточно, я рад, что это ты.

— Я тоже рада, что смогу посмотреть на закат, очень красиво здесь!

— А то! Я же говорил, лучшее место во всем Питере! — усмехается Свет.

Неужели ему не страшно? Спросить не хватает духу. Я достала почти пустую бутылку из тайника, глаза щипало, но я сделала вид, что это от спиртного.

— Всё-таки я рада, что приехала, — наконец выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я тоже очень рад! Ты замечательная, и верю, обязательно вернешь свою тень.

Я глянула на парня, стараясь получше запомнить его черты.

Солнце садилось, и закатные лучи лизали поверхность крыши, цеплялись за края, не желая утекать за горизонт. День гас медленно, но я чувствовала, что времени мало. Ещё немного, и огненный шар исчезнет, оставив над головой высокое темнеющее небо.

— Прости, — выдавила я. — Я договорилась с ней, но она не решилась прийти…

Свет пожал плечами.

— Я не думал, что у нас что-то выйдет, просто пригласил понравившуюся девчонку на крышу. Посмотрев на тебя, я понял, как, должно быть, жалко выглядел тогда. Тебе не нужно было лезть в это дело, — строго говорит он.

— Я знаю, просто так вышло…

— Верно, так уж вышло… — повторяет он.

— Ты не собираешься исчезать? Ты разве не исполнил свое желание? — спрашиваю я в надежде, что он перестанет читать мне нотации. — Не думаю, что именно это было моим желанием…— задумчиво отвечает Свет.

— Что?! — я едва не выронила бутылку. — Мы ведь прощаемся сейчас, да? Всё закончится? — мне страшно пропустить момент, и я не отвожу от него взгляд. Что нужно говорить? Прощай, как в фильмах? Даже зная, что сейчас всё случится, я всё равно не готова. Паника разгоняет кровь так, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Я не знаю, как нужно прощаться!

— Серьезно? Никто не знает! Так что прекрати об этом думать, прощание просто происходит, как выдох. Раз и всё… Воздух из твоих легких унесет с собой частичку тебя, и она растворится во всем этом…— Свет усмехается, обводя взглядом крышу и яркие всполохи света на небе, и я вижу, как солнечные блики дрожат на его ресницах. — Может, просто посмотрим на закат? Без лишних разговоров?

— Хорошо! — поспешно соглашаюсь я, боясь, что скажу какую-нибудь глупость.

—Так здорово, что я сейчас не один…— смутившись, улыбается Свет и отворачивается к горизонту, солнце гладит оранжевым лучом его щеку.

А я думаю, что если бы могла сейчас взять его за руку, то ни за что не отпустила бы! Мне до одури не хотелось потерять друга, того, кто скрасил дни, которые тлели в бесполезной тревоге. Горечью на языке примешивалось разочарование — я всё время смотрела не туда, искала не там, а стоило найти, и это ускользает от меня, как тень, — я отчетливо вижу, но не могу коснуться.

— Так здорово, что я сейчас не одна… — повторяю я, и наши взгляды встречаются, а губы расплываются в дрожащих улыбках.

Мы сидели на выступе возле печной трубы и молчали. Угасание — красивое слово, которым описывают растянутый во времени конец. Мой последний закат здесь. Его последний закат. Красные всполохи медленно гасли. Тени становились гуще. Воздух пронизывали тоскливые вскрики чаек. Слепо зажигались фонари, ещё бесполезные и тусклые, но они как свет, который зажигают в кинозале, когда начинаются титры.

— Красивый закат! Спасибо, что показал это место!

Но никто мне не отвечает.

Я делаю глоток, горький. И оставляю открытую бутылку в тени печной трубы, на случай, если какому-нибудь духу романтику нужно будет укрыться от рассвета.

Спускаясь с чердака, вижу, как маленькая девочка стоит, держась двумя руками за прутья перил, и, задрав голову вверх, выжидающе смотрит на меня своими огромными глазами.

«Прости, кажется, твой друг больше не приедет», — но сказать это не хватает духу.

Эпилог

Было поздно, но я всё равно попробовала дозвониться брату. Влад трубку не снял. Это было ожидаемо. Но сдаваться я не собиралась и написала ему сообщение с просьбой встретить меня в аэропорту. Оставалось чуть меньше суток в Петербурге, и нужно было подумать, что делать с тем, что ожидало меня в Хабаровске. Прежде всего, я намеревалась столкнуть брата и маму, больше не возьму на себя роль передатчика. Не хочу подстраиваться. Если они решили держать меня в стороне от своего горя, то нет смысла претендовать на место, которого мне не видать. Я устала, выдохлась в этой гонке и подозреваю, что так и потеряла тень, вечно притворяясь кем-то другим. Кем-то большим, чем просто я.Сейчас совершенно не понимаю, кто я и чего хочу, но другого пути, кроме как пробовать, у меня нет. Все говорят «найди себя!», но нащупать момент, когда себя теряешь, гораздо сложнее, возможно, пока не растратишь до конца, этого и не поймешь. Хватит с меня! Я виртуозно научилась притворяться, но больше не хочу делать вид, что всё в порядке!

Какая она, моя потерянная Та сторона? Я чувствую, что она ждет меня дома в пыли под продавленным диваном, куда я заметала все свои чувства и мысли, не позволяя себе отклоняться от задуманного маршрута.

Следующим утром я встала пораньше, в квартире было тихо. Ещё вчера собрала все свои вещи в чемодан и поставила его рядом с дверью, от чего комната выглядела так, словно я никогда в ней не жила.

Хозяйка спала, и её храп разносился по коридору. Сунув ноги в кеды и наспех зашнуровав их, выскочила на залитую солнцем лестничную площадку.

Желающих отведать на завтрак пышку было этим солнечным утром много, и пришлось отстоять приличную очередь, прежде чем Тамара, увидев меня в толпе, крикнула Раисе, рассчитывающей очередного покупателя.

— Раисочка Альбертовна, там ваша девочка!

Раиса кивнула и жестом попросила меня подождать, я улыбнулась им в ответ.

На подоконнике, вытянувшись, в солнечных лучах грелась полосатая кошка, увидев меня, она потянулась и махнула хвостом, я ласково почесала её за ухом.

Когда поток гостей схлынул, Раиса Альбертовна оставила кассу на Тамару и вышла ко мне, протянув пакет с горячими пышками.

— Спасибо!

— На здоровье, ты зашла попрощаться?

— Откуда вы…

— Это хорошо! — вздохнула она с облегчением. — По взгляду твоему всё понятно, рассматриваешь всё, будто хочешь унести как можно больше воспоминаний, — объяснила она.

— У меня есть просьба, — не уверена, что могу просить об этом, но оставить Хозяйку просто так не могу. — Одному человеку нужна ваша помощь, у неё есть дар. Она пришила мне тень, — понизив голос, говорю я и киваю вниз, Раиса наклонилась и внимательно рассматривала едва заметный шов.

— Пришили тень? — изумляется она.

— Да, она тоже Видит. Из-за своей тени я, кажется, доставила ей много неприятностей. Она не знает, как пользоваться своим даром, можете ли вы ей помочь. Я попрошу её прийти к вам, можно?

— О, милая, конечно! Дар — это большая редкость, особенно такой — позволяющий шить из тьмы! Должно быть, ей было очень трудно… — качает она головой. — Мы будем ждать! И тебя будем ждать, надеюсь, когда вернешь себе тень, мы снова увидимся! — Раиса ласково улыбается, и от этой улыбки становится очень тепло.

Попрощавшись, я не сворачиваю к метро, решаю пройтись пешком. Погода чудесная.

Нырнув в знакомую арку, я вдруг ловлю себя на мысли, что вхожу в знакомый дворик с тем же чувством предвкушения, каким была наполнена моя грудь, когда я катила чемодан по растрескавшемуся асфальту в первый день. Тогда всё казалось другим, словно это не тот двор, а совсем иной, находящийся не на Этой и не на Той стороне.

За железной домофонной дверью меня обнял знакомый затхлый полумрак, я поднималась, нежно ведя рукой по пыльным перилам, остановилась у подоконника, на котором стояла пустая банка-пепельница, в ней не было ни одного окурка, и мне стало жаль, что я не сохранила себе ничего, что указывало бы на реальность происходившего.

На стене выцарапаны слова песни, их можно было увидеть, только когда солнце светило прямо в окно, и я сфоткала их в доказательство того, что Свет был здесь.

Спиной почувствовала чей-то взгляд. Я больше не боялась, сегодня ждала её и обрадовалась, что мне не пришлось её искать или звать.

Маленькая девочка в цветастом фланелевом платье стояла на площадке и внимательно смотрела на меня.

В моих руках ещё теплый пакет, в котором осталась одна пышка, щедро посыпанная сахарной пудрой.

Я вытаскиваю её и, положив пакет, пропитавшийся маслом, на подоконник, кладу пышку сверху.

— Это для тебя, угощайся!

Она завороженно смотрит на гостинец, и я поднимаюсь к квартире, чтобы не смущать девочку.

Хозяйка сидит на кухне, склонившись над мятым блистером. В нем осталось меньше половины.

— Василиса Валерьяновна сказала выбросить их…

— А вы?

— Страшно видеть… И забыть всё страшно…

Я усаживаюсь напротив неё и раскладываю помятую карту.

Взяв один из фломастеров, валявшихся вместе с клеем и обрезками бумаги, обвожу дом, в котором находится пышечная.

— Сходите сюда, — говорю я, подталкивая к ней карту. — Раиса и Тамара вам помогут. Я рассказала о вас и о том, что вы мне тень пришили.

Она поднимает на меня глаза, в них испуг и недоверие, я успокаивающе киваю женщине.

Не знаю, пойдет ли она по указанному адресу или предпочтет думать, что её способности — это болезнь, и всё что случилось, просто потонет в лекарственном бреду. Время близится к двум, и мне пора в аэропорт.

Выкатив чемодан в прихожую, мы неловко молчим, пока я обуваюсь. Оставляю на тумбе возле жабы ключи и, попрощавшись, выхожу на лестницу. Замок за мной сразу щелкает.

Девочки на площадке уже нет, пышка лежит там, где я её оставила, но если приглядеться, можно заметить след от детских зубов на сахарной посыпке.

Говорят, что у всего есть две стороны, как у монеты, но Питер не монета, а многогранник в детском калейдоскопе, где каждый поворот рождает новую фигуру. За фасадом, за двором-колодцем, выкрашенным в блеклый желтый, за арками, переходами, за черными лестницами, есть ещё Другая сторона, она, как неотъемлемая часть города, существовала тут ещё до самого его создания.