Потерянные

Ответ

— Иногда мне кажется, что ты живешь на работе, — Ален удивленно заглянул в кабинет заместителя директора филиала компании «Холден».

— Я прихожу пораньше, чтобы сделать побольше. Ты же знаешь, в конце квартала всегда дел невпроворот.

— Знаю, — вздохнул тот и прохрустел шеей, — береги себя.

Ален плотно закрыл дверь. Эмет любил, чтобы она была закрыта именно так, чтобы никакие посторонние звуки не отвлекали его от работы. В последние полгода работы заметно прибавилось, и все из-за сумасшедшего руководства, которое меняет директоров как перчатки. Эмет бы понял, если во всех филиалах была бы такая история, но нет, не повезло только ему. Порой ему казалось, что над ним издеваются. Он работал за троих, а порой и за большее количество людей, недосыпал, недоедал, и все ради того, чтобы план был выполнен. Он и сам не всегда знал, зачем так надрывается. Эмет был профессионалом своего дела — ответственный, пунктуальный, всегда сможет подстроиться и найти общий язык. Таких везде ценят. Однако он почему-то прикипел к этому месту.

Почти сразу после выпуска из лагеря Рейна посоветовала ему в это место, обещая замолвить словечко. Может, чувство вины не дает ему уйти? Он не знал, да и не хотел разбираться. Сейчас его интересовал только отчет, который он должен сделать до того, как впервые за месяц сможет позволить себе отдохнуть.

На секунду он посмотрел в окно с пятнадцатого этажа элитной высотки Парижа. Возможно, ему не сильно везло с предыдущими директорами, но сейчас этот пост занимал Вальдемар или, как ему было разрешено называть его, Вальде. Некогда парень, а теперь и муж Рейны. С ним он знаком еще со времен лагеря. Они тогда здорово подружились и поддерживали общение даже после того, как Эмет выпустился.

— Ты чего? Уснул что-ли? — перед Эметом стоял Ален в теплой олимпийке и с сумкой через плечо.

Эмет пришел в себя. За окном уже горели фонари. Черт! Неужели он весь день провел в размышлениях о прошлом?

— Что там с отчетами? — неожиданно сзади появился Вальде. — Сделал?

— Да я вот тут делал, а потом задумался и…

Эмет глянул в экран монитора и сильно удивился. Все отчеты были сделаны и даже распечатаны. «Неужели машинально все сделал?» — парень протер красные глаза и кивнул.

— Молодец! Дам тебе выходные завтра и послезавтра, — Вальде улыбнулся своей привычной сдержанной улыбкой, в которой чувствовалось, с каким усилием он поднимает уголки губ, — но помни, что потом важные встречи.

— Помню.

— Отлично, тогда пойдем в бар.

Ален не особо хотел пить, тем более, что ему никто выходных не давал, но упустить возможность посидеть с Эметом, как раньше он не мог. Они сели в новенький Мерс Вальде и поехали в место, где по его словам должна собраться большая компания. Эмет уловил тот акцент, который Вальде сделал на слове «большая», когда приглашал его, но он знал, что ее там не будет. Пусть даже мозг твердил ему это, но сердце все еще таило маленькую надежду, что сейчас они приедут, и среди десятка лиц он найдет ее.

— Скучали по Рейне? — Вальде решил разбавить неловкое молчание.

— Да так, — уклончиво ответил Эмет, — мы списываемся раз в месяц или около того.

— А я скучал, — признался Ален, — меня она только раз в год с днем рождения поздравляла и все. Это несправедливо!

Вальде рассмеялся. Его жена пыталась поддерживать общение со всеми воспитанниками лагеря, но времени хватало не на всех. После окончания практики Рейна с отличием окончила институт и сейчас работала в частной клинике психологом, попутно подрабатывая в городских. Семь лет назад произошло то, что еще долго будет поводом для тревог и раздумий власть имущих. Обычные же люди разделились, и те, кто выбрал свободу и правду, еще долго приходили в себя, но и это удалось не всем.

— Она там будет? — Эмет наконец вырвался из раздумий и решил, что раз уж ему выпал шанс отдохнуть, то стоит им воспользоваться. Вальде кивнул. — Кто еще?

— Мой брат и ее сестры, знакомые управляющие с соседних филиалов, те, что через два квартала, владелец бара и его семья.

— Скромно, — подметил Ален.

Наконец они подъехали к вывеске «Absolute». Она пестрела то синим, то красным, переливалась огнями, а потом и вовсе начинала рябить так, что прохожим приходилось отворачиваться. Эмет никогда не слышал об этом месте. Не то, чтобы он вообще ходил куда-то, кроме дома и работы, но в подобные заведения он иногда захаживал. Возле бара находилась большая парковка, но сейчас на ней не было ни одной машины. Эмету это показалось странным. Да, сегодня не вечер пятницы, но в барах всегда полно народу, а сейчас никого.

Они вошли внутрь и сразу выбрали ближайшую дверь. Вальде вел их по едва освещенному длинному коридору, которому, казалось, нет конца. Войдя в очередную, они попали на лестницу, по которой поднялись в большой зал, освещенный свечами и тусклыми лампами. Атмосфера больше напоминала романтическое свидание, нежели дружескую попойку. Их уже ждали. Эмет не успел полностью осмотреть комнату, как на него налетела Рейна.

— Ух, как ты подрос. Ведь прошло всего два года, а ты чуть ли не вдвое больше меня.

— Да ладно тебе, отстань от парня, — Вальде отбил своего зама и повел его дальше в сторону барной стойки, — сейчас познакомлю тебя с директорами двух крупных филиалов. Веди себя раскованнее, они это любят. Их помощь тебе обязательно пригодиться.

Эмет начинал нервничать. Если бы он не говорил, что они директоры, то, может, он бы и смог вести себя раскованнее, но сейчас это было куда сложнее.

— О, Феликс, Лукас, вот и вы.

За барной стойкой сидели двое мужчин лет тридцати — тридцати пяти. Один из них был довольно высоким, крепким, с широкой спиной и длинными руками. Его темно-русые волосы, обычно аккуратно уложенные набок, сейчас торчали во все стороны. Костюм слегка помялся, но это не испортило его роскошный вид. Плавные движения выдавали усталость. Все потому, что под конец квартала у него заболели менеджеры и заместитель, так что он один разгребал все отчеты. В нем Эмет ясно увидел себя через несколько лет. От этих мыслей ему стало как-то не по себе.

— Рад познакомиться, — мужчина протянул руку, — вы, наверное, Эмет. Вальдемар нам многое рассказывал про юное дарование из своего филиала. Если вдруг он будет слишком сильно загружать вас работой, то вы всегда можете перевестись ко мне. Я буду только рад получить такого ценного сотрудника.

— Ну что же вы забираете все внимание на себя, — второй был явно не в восторге от таких предложений, — меня зовут Лукас Ширли. Не слушайте его, он, видимо, слишком много работает в последнее время. Мы уважаем выбор человека и ставим его выше всего в отличие от некоторых. Однако в жизни бывают и непредвиденные обстоятельства. На этот случай вот мой номер, — он протянул визитку.

Эмет окинул его взглядом. Он выглядел проще. Обычная белая рубашка и черная клетчатая жилетка смотрелись стильно, но не привлекали лишнего внимания. На руках не было ни украшений с драгоценными камнями, ни дорогих часов. Если бы Эмет встретил его в толпе, то ни за что бы не признал в нем директора крупной фирмы.

— Я рад, что вы настолько высоко цените меня, но вынужден отказать вам обоим, — Эмет положил визитку на стойку, — меня все устраивает, и менять место работы ни сейчас, ни в будущем я не планирую.

— Достойный ответ, — кивнул Феликс.

— Да расслабься, — после небольшого молчания Вальде хлопнул его по плечу, — это была проверка.

— Проверка? — это немного разозлило парня.

— Ну да, знаете ли, мы не первые из наших семей, кто работает в этой компании, и больше всего мы ценим преданность, поэтому и проверяем всех перспективных руководителей, — деловито произнес Лукас и закурил.

— Кто знает, может быть, в будущем вы станете выше нас, — усмехнулся Феликс.

— Но давайте не будем о делах. Под конец квартала работы и так навалом, так что говорить о ней в таком месте и рядом с такими интересными людьми совсем не хочется.

Вальде пригласил всех за большой стол. Почти сразу им принесли множество закусок и несколько бутылок вина. Очень скоро Эмет потерял счет времени. Возможно его увлекла беседа, но скорее всего он просто выпил лишнего. Голова вполне соображала, язык четко следил за каждым словом, но вот тело как будто стало свинцовым. Едкий дым и запах крепких сигарет только ухудшили его состояние, так что он вышел на балкон.

Свежий ветерок тут же привел его в чувство. Он положил руки на ограждение и посмотрел вниз. Парковка все также была пуста. Видимо, сегодня этот бар работает только для них. Оно и неудивительно. Такие люди не делят место с простым народом. С другой стороны, они могли бы выбрать место под стать своему статусу. Не хотят привлекать лишнее внимание или делают вид, что их не испортили власть и деньги? Последняя мысль заставила Эмета улыбнуться секундной наивности.

— Простудишься, — сзади раздался заботливый голос Рейны.

— Я уже собирался заходить.

Она жестом поманила его за отдельный стол, закрытый от лишних глаз ширмой. Как только Эмет сел, она перешла к делу.

— Готова поспорить ты ни на секунду не забывал о ней.

— А что это меняло?

— Пойми, Эмет, она затеяла опасную игру.

— Я знаю, но это…это неправильно. Я ведь хотел помочь. Почему она не разрешила мне быть рядом?

— Потому что любит. Если бы тебе угрожала опасность, ты бы хотел, чтобы ее использовали против тебя? Позволил бы навредить ей?

Эмет замолчал. Он знал ответы, но внутри был не согласен.

— Я могу постоять за себя.

— Против ее врагов тебе не помогут ни кулаки, ни оружие, — она поняла, что начинает слишком громко говорить и выдержала паузу, чтобы успокоиться, — сейчас это неважно. Ты получил письмо?

— Да.

— Что думаешь?

— А что я должен думать?! Я могу поехать хоть сейчас, только скажи куда.

— Тебе стоит успокоиться. Когда вернешься домой, ответь ей и жди. Позже она отправит тебе время и место, однако тебе стоит учесть, что последствия могут быть непредсказуемыми.

— Я костьми лягу, но сделаю так, чтобы она больше не была одна.

Последние слова надолго засели в голове Рейны. С первой встречи он показался ей противоречивым. Уверенный в своих действиях, но не в себе, Эмет горел желанием помогать всем окружающим, тянулся к ним, но сам того не осознавая сжигал их. Он хотел быть Прометеем, а рискует стать Икаром. За время работы Рейна смогла найти подход к сотням людей, но ни на шаг не приблизилась к разгадке Эмета.

— Дело твое. Если думаешь, что поможешь этим ей, то действуй.

Эмет кивнул и вернулся к Вальде. На сцену вышла девушка в черном платье и запела:

Когда снова тупик, когда жизнь — это миг,

Когда против тебя весь мир.

Когда давит в груди, когда зло на пути,

Пускай боль дышит в спину,

Ведь любовь на шаг впереди.

Вальде и другие оживленно обсуждали ее вокал, но их беседы уже не привлекали Эмета. В голове только и были мысли о ней. С каждой секундой он понимал, что больше не может ждать.

— Что-то я неважно себя чувствую. Видимо, переутомился. Благодарю за такой прекрасный вечер.

— Я провожу тебя.

Вальде положил руку на его плечо и повел к лестнице. Темные коридоры они прошли молча. Вальде изредка открывал рот, казалось, чтобы что-то сказать, но позже вздыхал и сильнее сжимал плечо парня. Уже у входа он остановился напротив и посмотрел в глаза Эмета.

— Ты вроде им понравился, — Вальде достал пачку сигарет и протянул Эмету.

— Не курю.

— Точно, совсем забыл, — зажигалка щелкнула, и в воздух поднялось облако сизого дыма.

Он выдержал паузу и несколько раз огляделся, словно выискивая шпиона.

— Когда получишь ответ, дай мне знать. Я выпишу тебе командировку, чтобы тебе не пришлось увольняться.

— А что будет, если я не вернусь?

— Я тебе дам «не вернусь»! Как миленький прибежишь. Чтоб я таких разговоров больше не слышал.

— Но все же.

— Будем смотреть по обстоятельствам, — Вальде докурил одну и сразу же достал вторую, — если все получится, и вам нужно будет переехать, то мы с Рейной поедем за вами. Работа везде найдется. Если погибнешь, то погрустим немного и, может, назовем собаку в твою честь.

Эмет рассмеялся. Он никогда до конца не понимал, шутит Вальде или говорит на полном серьезе. Обычно его это бесило, но сейчас почему-то он не мог сдержать смеха.

— Ладно, пошутили и хватит, — он достал из внутреннего кармана две визитки, — Феликс и Лукас неплохие парни. Если вдруг что случится, можешь смело звонить.

— Спасибо, но, надеюсь, не пригодится, — ко входу подъехало такси.

— Береги себя, — Вальде крепко пожал руку Эмета.

— И ты тоже.

Эмет открыл дверь и, немного потеряв равновесие, плюхнулся на заднее сиденье. Водитель, пожилой мужчина с длинной седой бородой, что-то рассказывал всю дорогу, но Эмет не слушал его. Он не замечал, как они пролетают мимо полупустых улочек, на которых едва ли в такое время можно было кого-то встретить. Под конец парню даже показалось, что он начал проваливаться в сон. Чтобы как-то растрястись, пришлось слушать рассказы старика.

— А я ему и говорю, мол, бросай ты свои писульки, устройся на нормальную работу, а он ни в какую. Хочет и дальше продолжать свои книжки писать. А деньги откуда брать собирается? Или думает его каракули кто-то купит? Бездельник и дармоед. За что мне такой сын?!

За поворотом уже показался дома Эмета. Парень вздохнул и приготовился сделать последний рывок на пути к ноутбуку. Когда машина затормозила возле подъезда, он всучил водителю купюру, и тяжело поднявшись, произнес:

— У каждого своя дорога. Если хотите сохранить хорошие отношения с сыном, прекратите думать только о себе, — Эмет вышел из машины.

— А сдача?

— Вам нужнее.

На крыльце его ждало неожиданное препятствие — бабушка-скандалистка, что жила напротив его квартиры. Обычно неконфликтный Эмет старался не обращать на нее внимания. Вот и сейчас, когда она перегородила ему путь, он послушно остановился и приготовился слушать.

— А чего это ты шляешься в такое время? Никак пьяный еще? — она уперла руки в бока и впилась в него злобным взглядом.

— Это моё личное дело.

— А ты мне похами еще! Ишь какие все стали крутыми. Вот только донесу на вас кому следует и поедите дальнею дорогой.

— Послушайте, что вам нужно?

— Раз есть деньги, чтобы глаза заливать, то найдутся и бедной бабушке помочь.

Эмет опешил от такой наглости. Раньше она ограничивалась криками, но сейчас уже перешла на шантаж и вымогательство. Ходили слухи, что ее внук и вправду работает в правительстве и занимает высокую должность. Подтверждения этого не было, однако это не мешало ей устанавливать свои порядки и поливать грязью остальных жильцов. Эмету хотелось высказать ей все, что о ней думает, но обстоятельства не давали ему этого сделать. Если он и вправду ввяжется в опасные игры с Крестель, то лишнее внимание и записи в личном деле ему ни к чему. К тому же он был воспитан так, что не мог ругаться с кем-то старше его.

— Хорошо, — он достал кошелек и вытащил несколько купюр, — хватит?

— Хватит-хватит. Вот уж удружил так удружил.

Его чуть не стошнило от этой наигранной благодарности. Эмет поднялся на этаж и ввалился в квартиру. Все, чего он сейчас хотел, это скорее сесть за ноутбук и ответить. С момента получения сообщения прошло не больше суток, и все это время чувства растерянности и смятения пожирали его изнутри. Яркий свет ноутбука ненадолго ослепил его, но пальцы машинально ввели пароль и открыли почту.

«Привет, Эмет. Так странно писать тебе это. Вижу, ты не забыл пароль. Наверно, и обо мне много думал. Прости, что пропала на два года. Я сама не знала, чего хочу. Все так сложно. Несколько раз я думала, что окончательно сбилась с пути, но ты вдохновлял меня. Я все знаю о тебе — Рейна та еще болтушка.

В тот день, когда ты признался, что любишь меня, я не приняла твои чувства. Прости. Можешь злиться или ненавидеть меня, но я солгала, чтобы уберечь тебя. Все это время я берегла свою часть храма наших чувств, ухаживала за ним и следила, чтобы он становился больше и прочнее.

Может, это эгоистично, но я прошу у тебя помощи. Знаю, ты на многое готов, чтобы мне помочь, но, прошу, подумай хорошо. У меня нет ничего, но ты рискуешь карьерой и спокойной благополучной жизнью. Взвесь все за и против и ответь, как примешь решение. Если ты откажешься, я пойму. Твоя Крестель.»

Эмет еще раз взглянул на сообщение. Казалось, он уже выучил его наизусть. Какие могут быть сомнения или размышления? Для него все было предельно ясно. Ему не нужна спокойная жизнь, в которой он не будет уверен, что у нее все хорошо. Дрожащими руками он написал, что все обдумал много раз и согласен помочь ей. Дыхание замерло. Ответит или нет? Глаза с надеждой смотрели в монитор. Минута. Потом еще одна. Эмет не заметил как уснул.

Наутро ответа не было. Что ж, он будет ждать столько, сколько потребуется. Он убрал ноутбук с затекших ног. Ему не привыкать спать сидя, но в свой выходной он мог позволить себе полноценный отдых в горизонтальном положении.

Едва голова коснулась подушки, он вновь провалился в сон. Эмет был бы рад увидеть что-нибудь хорошее, например, их встречу с Крестель, но, к сожалению, ему уже давно не снилось ничего подобного. Вместо этого уставший разум терзали самые темные фантазии из тех, что его мозг мог создать. Порой Эмету казалось, что он сходит с ума. Он просыпался в холодном поту, с дрожащими руками и слезами на глазах. В своих снах он видел, как Крестель хватают и тащат в одиночную камеру тюрьмы Хоксфилд — последнее пристанище для особо опасных преступников.

Хорошо это или плохо, но все, кто ценил свободу народа выше собственной, кто не побоялся пойти против системы, и кто вышел в тот декабрьский день на улицы Парижа, считались особо опасными преступниками. С одной стороны, они все были в одном месте. Местами, возможно, даже виделись или улучали момент для обмена парой слов. С другой, их судьба предрешена. Три слоя высоченного забора, на которых стояли десятки охранников, строгий режим, призванный сломать пленников изнутри, и, конечно, отборные надзиратели, о жестокости которых ходят легенды. Из Хоксфилда никто не уходил на своих двоих.

Эмет проснулся рывком. Ему снова снился кошмар. Какой именно он не запомнил — уж слишком много их было. Хоть полностью выспаться и не получилось, сил стало побольше. За окном было темно. Он зашел в ванну и посмотрел в зеркало. В отражении стоял худощавый паренек, который на вид был старше его лет.

— Надо бы побриться, — Эмет провел рукой по легкой щетине, — да и помыться не помешало бы.

С водными процедурами он закончил через час. Это время ему особенно нравилось. Нет дел, нет обязанностей, нет срочных задач с горящими дедлайнами — он был полностью свободен и мог лежать в ванне столько, сколько захочет. Его голова медленно освобождалась от ненужных мыслей. Рейна сказала, что Крестель напишет ему время и место встречи. Значит они точно встретятся. Что будет дальше? Он не знал, но само осознание того, что этот момент скоро наступит придавал ему сил и уверенности. Они обязательно что-нибудь придумают, если будут вместе.

— Кажется, все магазины уже закрыты, — он взглянул на часы, — придется идти до круглосуточного. Привычным движением он не глядя стягивает вещи со стула и надевает их. Все такими же машинальными действиями проходит в коридор и обувается, не забыв покривляться перед зеркалом. Этому он научился у Крестель. Девушка всегда корчила смешные гримасы, пока Эмет перепроверял выключен ли свет, и перекрыта ли вода. Такие мелочи пропитывали всю его повседневную жизнь, которая уже неразрывно связана с ней.

До магазина дошел без происшествий, а вот на обратном пути он снова встретил вчерашнюю вымогательницу. Она разговаривала с кем-то у подъезда, изредка срываясь на визг. Увидев Эмета, она тут же перегородила ему проход.

— А вот и он. Вы только поглядите. Идет в такое время с полными пакетами, а бабушке есть нечего.

— Я дал вам вчера достаточно денег.

— Да что ты говоришь. Вчера было вчера. Бабушке ведь и лекарства покупать надо, — от ее ехидной улыбки Эмета затрясло.

— Знаете, а не пошли бы вы к черту?! Еще раз вы попытаетесь у кого-то вымогать деньги, я клянусь, вы сами сядете до конца жизни, которая у вас будет весьма короткой.

Злобный крик Эмета разнесся по спящему району. Старушка невольно отодвинулась, освобождая путь к двери, которой парень так хлопнул, что, казалось, зазвенели стекла на первом этаже. Войдя в квартиру, он размашистым движением бросил ключи на стол.

— Подумать только. Да как у людей вообще совести хватает?!

Он еще долго ругался в воздух, пока его гнев не отступил. Сил на приготовление еды уже не осталось, так что он лег спать. Уже в кровати он осознал, что это первый раз, когда он смог защитить не кого-то другого, а себя. Ему ничего не стоило заступиться за другого человека или даже ввязаться в драку, но когда нападали на него, он как будто терял все силы. Мысленно посмеявшись над тем, что теперь может смело кричать на старушек, он вновь уснул, предвкушая очередной кошмар.

Исповедь

— Какой чудесный день.

Вальде обходил полупустой офис. Большинство работников сдали квартальные отчеты и получили заслуженный выходной. Без перерывов трудились лишь бухгалтера, которая разбирала и проверяла отчёты перед отправкой в главный офис, и аналитики, чья работа заключалась в постоянной оценке движения рынка.

В большом конференц-зале сидела одинокая фигура, уставившись на белое полотно, где всего через два дня будут показаны результаты их работы, и именно ему, как руководителю аналитического отдела, придется их защищать. Он вставал, репетировал вступление, вздыхал, пил кофе, и все повторялось по новой.

— Какой отвратительный день! — Ален чуть ли не рвал на себе волосы.

— Что-то случилось? — Вальде старался не испугать погруженного в репетиции парня, но тот все же немного дернулся от его слов.

— Я не понимаю. Данные не сходятся, хотя я все перепроверял сто раз.

— Дай посмотрю.

Вальде взял в руки толстую папку и принялся сканировать содержимое взглядом. Прочитав весь документ, он нахмурился и отложил его в сторону.

— И вправду не сходится. А ты когда сверял данные?

— Кажется, два дня назад перед уходом.

— Все ясно. Данные обновляются с утра. Ты не учел один день, поэтому цифры не совпадают.

— Это мне все переделывать придется? — поникший Ален схватился за голову. — Как же я успею, если послезавтра уже встреча?

— Во-первых, не всё, а лишь ту часть, где есть нестыковки. Во-вторых, ты выступаешь последним, так что у тебя будет немного больше времени, чтобы подготовиться. В-третьих, иди домой.

— Но как же?

— Ты мне нужен свежий и подготовленный. От того, что ты сейчас будешь мучаться и переделывать, ни тебе, ни мне лучше не станет.

— Спасибо больше! — Ален крепко пожал руку директора. — Я обязательно все исправлю и выступлю лучше всех.

— Не сомневаюсь.

Ален схватил вещи и убежал домой, а директор филиала «Liberte» поправил стулья в зале, проверил работу компьютера и проектора, полил цветы и затащил деревянную трибуну на сцену. Он бы мог поручить все это Эмету или другим подчиненным, как это делают Феликс или Лукас, но предпочитал все делать сам. Сейчас у других и без этого хватает работы, да и лучше него это все равно никто не сделает.

Закончив с конференц-залом, Вальде направился в бухгалтерию. Там его уже ждали с конфетами и горячим чаем.

— Что-то вы опаздываете, господин директор.

Отдел бухгалтерии состоял из пяти женщин, которые работали вместе больше пятнадцати лет. Каждый предыдущий директор был для них очередным начальником, которого интересовали только бумажки и сроки. Они ходили на работу как на каторгу, и их жизни стали похожи на день сурка. Однако Вальде сумел наладить хорошие отношения с первого дня, и теперь в отделе слышался смех, а дела штамповались как на конвейере.

— Прошу прощения, дела тут, дела там.

Они тепло пообщались и отметили конец квартала. После окончания рабочего дня Вальде вышел из офиса и вдохнул прохладный воздух Парижа.

— Хорошо здесь. Жаль будет прощаться с такими хорошими людьми, — Вальде закурил и отправился домой, где его уже ждала Рейна.

Сумерки уже почти полностью покрыли город прежде чем Эмет проснулся. Сон был тяжелым и беспокойным, как болото, затягивающее его вглубь. Парень метался на простыне, пытаясь вырваться из паутины кошмаров, где тени Хоксфилда смешивались с ехидной усмешкой старухи у подъезда. И сквозь этот хаос прорвался настойчивый звук не из сна. Вибрация.

Он вздрогнул и открыл глаза. Сердце колотилось в бешеном ритме. Короткий звук повторился. Это был не звонок телефона, а оповещение на ноутбуке.

Эмет сорвался с кровати, споткнулся о брошенные на полу джинсы и подбежал к столу. Экран светился одним-единственным новым письмом. Сонная вялость исчезла, смытая ледяным приливом адреналина. Он щелкнул на письмо. Пальцы, еще минуту назад слабые и одеревеневшие ото сна, вдруг стали точными и быстрыми.

«Парк рядом с собором Де-Пари. Лавочка у фонтана. Ровно в 00:00» — все, что было в нем. Эмет глянул на часы. Без пяти одиннадцать. До парка добираться около получаса, но он точно должен прийти заранее.

Эмет метнулся к шкафу. Вся одежда казалась неподходящей для такого случая. Что же надеть? Эмет вдруг ощутил, что волнуется, но как-то особенно. Это не то волнение, что он испытывал перед совещаниями или выступлениями. В груди все трепетало, и предвкушение встречи подгоняло его побыстрее выпорхнуть из дома.

Парк в полночь был безлюдным царством теней и отражений. Уличные фонари отбрасывали на промокшие асфальтовые дорожки длинные, искаженные тени от голых ветвей. Воздух пах сырой землей, прошлогодней листвой и дымом мегаполиса.

Эмет пришел за двадцать минут. Он обошел фонтан по периметру, сливаясь с темнотой, и нашел ту самую лавочку. Тело гудело от усталости и напряжения, но разум был пронзительно ясен. Он замечал каждый шорох: пробежавшую кошку, далекий гудок машины, скрип веток.

Ровно в полночь со стороны собора появилась фигура. Она двигалась плавно, словно плыла. Дыхание участилось. Эмет выдохнул и стал подбирать слова, но предательские мысли смешивались в голове. Между тем фигура вышла из тени собора на яркий свет полной луны. Глаза Эмета наполнились слезами. Это была она. Не письмо на экране, не мысли и воспоминания, а живая девушка.

Пару раз она оглянулась, словно подозревая, что кто-то мог следить. Крестель не подошла сразу к лавочке, а замерла у края газона, осматриваясь. Эмет не сводил с нее глаз, затаив дыхание. Каждая деталь врезалась в память: как она поправила шарф, как ее взгляд метнулся к тому главному входу, откуда донесся резкий визг шин, как она, наконец, села на холодный край скамьи, сжав руки на коленях. Она не выглядела испуганной, скорее, собранной. Как часовой на посту. И от этого сердце его сжалось еще больнее. Неужели она не покажет никаких эмоций? Ни мягкой улыбки, ни доброго взгляда. Он не знал, что сказать, но у Крестель, видимо, был план.

— Мы обязательно поговорим, но не здесь. Мне кажется, за мной следили.

Эмет понимающе кивнул, и они синхронно встали. Парень взял ее за руку и повел вглубь парка. Раньше он часто ходил в этот собор и гулял среди только-только посаженных елей. Сейчас они уже выше Эмета, а единственное, что осталось неизменным это дыра в заборе, которую он заметил еще давно. Выбравшись из парка, Эмет вызвал такси.

В машине Крестель молчала. Её взгляд больше не бегал, но и назвать его мягким язык не поворачивался. Безэмоциональные глаза были направлены куда-то сквозь.

Зайдя домой, Эмет привычным движением кинул ключи и обернулся к Крестель. Девушка молча сделал шаг и уткнулась головой в его грудь. Эмет не видел, но почувствовал, как по ее щекам текут слёзы. Они стояли посреди тихой, знакомой только Эмету прихожей, врезавшись друг в друга, как два корабля после долгого и страшного шторма. Он осторожно обнял ее за плечи, боясь сжать сильнее, словно она была сделана из хрупкого, потрескавшегося фарфора.

Молчание длилось несколько секунд, минут или, может, часов, нарушаемое только прерывистым, едва слышным дыханием Крестель. А потом её тело дрогнуло. Сначала это был глубокий, содрогающийся вздох, вырвавшийся из самой глубины, будто она наконец позволила себе вдохнуть после двух лет под водой. И дамба прорвалась. Тихие, беззвучные слезы сменились дрожью, которая прокатилась по ней волной. Она вцепилась пальцами в ткань его куртки, сжимая её, и плечи затряслись, как будто из неё наконец выходил весь накопленный страх, все напряжение этих лет одиночества и бега.

— Я так боялась, — вырвался у неё сдавленный, хриплый шёпот прямо в его грудь, — боялась, что ты не придешь. Боялась, что придешь, посмотришь на меня и не узнаешь.

Эмет, оглушенный этой внезапной бурей чувств, только крепче прижал её к себе. Его собственное горло сжалось тугой спазмой. Он прижал губы к её волосам, вдыхая знакомый запах дешевого геля для душа.

— Я всегда узнаю тебя, — его голос прозвучал глухо и прерывисто, — всегда. Даже если бы прошло не два года, а двадцать лет.

Крестель откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Слёзы катились по её щекам безостановочно, оставляя блестящие дорожки. В её глазах не было ни капли той ледяной собранности, что была в парке. Там была только глубокая рана и бесконечное, щемящее облегчение.

— Я так устала, Эмет, — прошептала она, и в этих словах была вся её боль, — так устала быть сильной. Быть осторожной. Быть одной. Я думала о тебе каждый день. Каждый проклятый день. Писала это письмо, а потом переписывала сто раз. Боялась сказать слишком много. Боялась сказать слишком мало.

Он не находил слов. Всё, что он мог это смахнуть большим пальцем слезу с её щеки. Его собственное зрение затуманилось.

— А я… я просто существовал, — выдавил он, и голос его сорвался, — работал. Ждал. Сходил с ума от кошмаров, где тебя увозят в Хоксфилд. И ненавидел себя за то, что тогда, два года назад, отпустил тебя. За то, что поверил, что ты не любишь меня.

— Я солгала! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала давняя заноза боли. — Это была самая большая ложь в моей жизни. Я любила тебя и продолжаю любить. Мне пришлось оттолкнуть тебя, чтобы, чтобы ты не пострадал из-за меня.

Она снова спрятала лицо у него на груди, и её слова стали приглушенными.

— Прости меня. Пожалуйста, прости. Прости! Прости! Прости! Я не хотела причинять тебе боль.

Тогда он наклонился и поцеловал её в макушку, в лоб, в мокрые от слез щеки.

— Не прощу, — сказал он тихо, целуя уголки её дрожащих губ, — не за что прощать. Ты жива, и мы вместе. Это всё, что имеет значение.

Их объятия стали не просто пристанищем, а крепостью. В этой тесной прихожей, в тишине его квартиры, которая вдруг перестала быть пустой скорлупой, они позволили стенам, которые годами возводили внутри себя, рухнуть. Она плакала, выплескивая накопленный страх и одиночество. Он молча обнимал её, ощущая, как ледяные оковы, сжимающие его сердце, тают под жаром её слёз. Его чувства превращались в нечто новое, не в прежнюю наивную страсть, а в твёрдую, непоколебимую решимость.

Они стояли так, кажется, целую вечность. Два сломленных, измученных тела, нашедших друг в друге не просто любовь, а точку опоры в рушащемся мире. И в этом молчаливом выплеске боли и нежности рождалось что-то новое. Не просто воссоединение, а клятва. Клятва, что впредь они будут бояться, уставать и сражаться только вместе.

Придя к этому решению, они успокоились. Слёзы иссякли, оставив после себя опустошённую, но странно светлую тишину. Они перешли на кухню, словно по молчаливому соглашению. Эмет налил горячий чай. Простое, бытовое действие, которое вдруг показалось невероятно важным. Крестель села за стол, обхватив руками кружку, которую он поставил перед ней.

— Расскажи, — тихо попросил он, садясь напротив, — всё с самого начала.

Она долго смотрела на пар, поднимающийся над чаем. — Я выпустилась через неделю после тебя, — она начала медленно, подбирая слова, будто разминая давно не использованные мышцы доверия, — с помощью связей Вальде меня впустили в округ Фрус. Внутри я увидела другую страну. В лагере нам показывали леса, поля, отпускали в обсерватории, чтобы мы смотрели за далекими звездами. Мы были окружены картонным благополучием и людьми в масках.

Фрус представлял собой самый темный уголок Франции, как будто сам дьявол выбрал его, чтобы поселиться на земле. Это промышленный район, воздух в котором был настолько тяжелым, что казался почти осязаемым. Дышать им означало чувствовать, как лёгкие медленно покрываются налетом.

Десятки фабрик, заводов и предприятий гудели без перерывов и выходных последние сорок лет. Небо над Фрусом не знало синего цвета. Оно было вечным куполом из грязной ваты — свинцово-серым днём и зловеще багровым, подсвеченным адским факелом сжигания отходов, ночью

Здания здесь прорастали, как уродливые, кривые грибы после дождя. Полуразрушенные кирпичные корпуса времён первой промышленной революции стояли бок о бок с ржавыми ангарами из гофрированного железа и бетонными коробками-общежитиями без намёка на архитектуру. Всё было окрашено в единую гамму грязи и ржавчины. Те немногие окна, что ещё не были забиты фанерой, смотрели на мир мутными, слепыми глазами.

Люди передвигались не спеша, сгорбившись, будто невидимая тяжесть давила им на плечи. Их лица были не выражениями эмоций, а масками изнеможения и апатии. Усталость была вписана в каждую морщинку, в каждый потухший взгляд, устремлённый куда-то в землю перед собственными стоптанными ботинками. Они не разговаривали, не смеялись, не ругались, лишь изредка коротко и хрипло кашляли, прочищая лёгкие от гари. Город был лишен людского шума.

Дети здесь старились, не успев вырасти, их глаза теряли блеск, едва научившись фокусироваться на сером мире вокруг. Молодёжь либо спивалась к двадцати пяти, либо, сцепив зубы, продолжала бессмысленный бег по кругу: дом — завод — дешёвый паб — дом.

Зелени не было. Ни деревца, ни кустов, ни клочка жухлой травы. Только редкие, чахлые сорняки, пробивавшиеся сквозь трещины в асфальте, пропитанные ядами, и потому странного, болезненно-фиолетового оттенка. Река на окраине города не текла, а сочилась чёрной, маслянистой жижей, в которой даже мифологические чудовища не выжили бы.

Это было страшное место, которое пугало меня, но мысли о тебе и сестрах давали мне сил, чтобы двигаться вперед. Хоксфилд находился на севере Фруса. По некоторой информации на месте этого места раньше находилась лаборатория, в которой разрабатывалось химическое оружие. Не то чтобы я в это верила, но, учитывая общую картину, такое вполне могло быть.

Путь к тюрьме был дорогой в никуда. Промзона постепенно редела, уступая место выжженным пустошам, утыканным ржавыми остовами техники и полуразрушенными заборами. По краям дороги валялись пакеты мусора и битое стекло. Воздух стал ещё гуще, но теперь в нём чувствовался не просто дым, а тошнотворный химический запах. Как будто земля здесь была пропитана какой-то болезнью. Небо над этим местом было того самого, багрового от зарева цвета, даже днём. И на его фоне, в конце дороги, возник Хоксфилд.

Это не было просто здание. Это была геометрическая форма страха. Несколько громадных бетонных коробок без окон, окружённых тремя линиями заборов с колючкой, поверх которых тянулись линии токопроводящей проволоки. Вышки. Их было так много, что они казались частоколом. Апогеем безумия стала абсолютная, мёртвая тишина вокруг, нарушаемая лишь далёким гулом с фабрик и редкими, леденящими душу электронными сиренами, проверяющими периметр.

Хоть Хоксфилд и был самой жесткой тюрьмой в стране, но свидания и передачи были разрешены. Я была уверена, что смогу договориться хотя бы о короткой встрече, но меня остановили задолго до главных ворот. Двое в форме, не полиция, а какая-то особая охрана, с нашивками в виде сокола. Спросили документы. Смотрели так, будто я уже была для них трупом.

Она сделала глоток чая, и рука её дрогнула. — Я сказала, что приехала навестить сестер и передать вещи. Отдала им свои настоящие документы. Один из них взял паспорт, посмотрел на фамилию, потом на меня. Ничего не сказал, отошел в сторону и достал телефон. Я видела, как он что-то говорит, часто кивает и много жестикулирует. Через десять минут подъехал чёрный микроавтобус без опознавательных знаков. Из него вышли трое в штатском. Вежливо попросили пройти с ними «для уточнения деталей». В автобусе мне надели наручники. Затянули так, что они почти впились в кожу.

Я думала, что меня отвезут в полицейский участок. Знаешь, все эти стереотипные сырые подвалы с тусклой лампочкой, которые обязательно есть в каждом отделе. Но мы приехали в бежевое здание, которое на фоне других казалось одним из лучших. Меня привели в кабинет, похожий на класс. Допрос вёл мужчина средних лет в очках, с аккуратной бородкой и абсолютно пустым голосом. Он представился специалистом по социальной адаптации.

Он не кричал, не угрожал, он спокойно задавал вопросы, не пытаясь казаться грозным. Зачем, откуда, как и все в этом духе. Он повторял одни и те же вопросы, немного меняя формулировки. Смотрел на меня так, будто я насекомое под стеклом. Я говорила, что просто сестра, что хочу их увидеть, передать письма и рассказать, что со мной все хорошо. Он кивал, делал пометки в блокноте. Допрос длился несколько часов. Меня отпустили только поздно вечером. Он сказал, что «в порядке исключения, из гуманных соображений», мне разрешат короткое свидание с сёстрами завтра.

Она замолчала, и в её глазах отразилась та самая, холодная как лёд, безнадёжность Хоксфилда. — На следующий день за мной снова приехал автобус. Меня провезли через все эти ряды заборов, через зону, где между корпусами под конвоем с опущенными головами шли люди в одинаковых серых робах и доставили к главному административному корпусу. Высокое здание, местами обшитое чёрной сталью, было похоже на маяк. Там, в комнате для свиданий, за стеклом, я должна была увидеть их.

Крестель отпила последний глоток остывшего чая. Её рассказ повис в воздухе кухни, тяжёлый и невыносимый. Она дошла до самого края пропасти, заглянула в неё и теперь несла этот холод в себе.

— И вот я стою перед дверью в это здание, — закончила она шёпотом, — охранник открывает её. Внутри длинный коридор с решётчатыми дверями по бокам и запах… запах хлорки и плесени. Я понимаю, что сейчас увижу их и не знаю, что будет после.

Она посмотрела на Эмета, и в её взгляде была глубокая, неизгладимая печать того места, из которого, казалось, нет возврата. Парень понимающе кивнул и взял ее за руку.

— Если хочешь, можем продолжить позже. Я не заставляю тебя рассказывать это сейчас.

— Нет, все нормально. Просто это очень тяжело, — она выдохнула и через несколько минут продолжила.

Комната для свиданий была небольшим, чистым помещением, разделённым пополам толстым, слегка мутным стеклом. По обе его стороны стояли по два стула.

Я вошла и села. Сердце колотилось так, что, казалось, отзывается эхом в пустом пространстве. Прямо напротив, за стеклом, была дверь. Она открылась.

Сначала вошла Аполлин. Младшая Вероника держалась за её руку, будто слепая. Они не шли — они волочили ноги. Серые, грубые робы висели на них, как на вешалках, подчеркивая болезненную худобу. Каждый шаг давался с трудом, словно их ноги были отлиты из свинца. Лица… лица были масками из воска. Кожа, сероватая и полупрозрачная, плотно обтягивала скулы. А глаза… впалые, заточенные в своих темницах, они были окутаны сине-фиолетовыми тенями такой глубины, что казалось, это не синяки, а провалы в иное, бесконечно тёмное измерение. Взгляд был пустым, устремлённым куда-то сквозь стены, пока он не наткнулся на фигуру сестры. Они остановились. Медленно, с трудом фокусируясь. Секунда. Другая. В глазах Вероники что-то дрогнуло, заблестело, но слеза не выкатилась, будто и они уже давно высохли. Аполлин лишь чуть прищурилась, будто всматриваясь в яркий, болезненный свет.

Они опустились на стулья движениями древних старух. И тогда Крестель увидела руки. Вероника инстинктивно прикрыла одну, но короткий рукав робы не скрывал запястья. И на них, на бледной, почти синей коже, лежали фиолетовое, жуткое пятно — не синяк в привычном понимании, а именно лужа цвета грозовых туч, неровная, с жёлтыми краями. Такое же пятно промелькнуло и на предплечье Аполлин, когда она поправила рукав. Это были не следы ударов. Это были метки чего-то другого, системного, впившегося в плоть.

— Сестрёнки… — мой голос сорвался, став шёпотом, едва проникающим через сетку, — мои родные.

Аполлин первой пошевелила губами. Звук был сухим, как шелест мёртвых листьев.

— Крес…? Это… правда ты?

— Это я. Я здесь.

Вероника беззвучно заплакала. Слёз не было, только её худое тело затряслось в беззвучных спазмах. Аполлин же, наоборот, замерла, стала ещё твёрже, словно вбирая в себя всю хрупкость младшей.

— Зачем? — прошептала она. Одно слово, но в нём была целая вселенная боли, упрёка и ужаса. — Зачем ты пришла сюда?

— Чтобы увидеть вас. Чтобы… чтобы сказать, что я вас вытащу. Обязательно. Мы вместе закончим то, что начали. Мы…

— Нет. — Аполлин сказала это резко, отрывисто, и её пустой взгляд внезапно наполнился острой, животной тревогой. Она наклонилась ближе к стеклу, понизив голос до едва слышного шёпота, который я читала по губам, а не слышала. — Никогда. Ты слышишь? Никогда не возвращайся сюда. Не произноси наших имён. Не думай о нас.

— Но я не могу вас оставить! — в моем голосе прорвалась отчаянная дрожь.

— Ты должна, — в разговор вступила Вероника, её шёпот был слабым, прерывистым. Она с трудом подняла руку ладонью к стеклу, как бы пытаясь дотронуться, но тут же опустила, спрятав фиолетовое пятно, — посмотри на нас, Крестель. Мы уже не мы. Мы — тени. Мы… мы сломаны. Здесь не ломают кости, здесь растворяют душу. По капле. Каждый день. Мы не верим в завтра. Здесь его нет.

— Аполлин… Вероника… пожалуйста…

— Пожалуйста, уйди, — Аполлин произнесла это с такой твердостью, что Крестель вздрогнула. В её впалых глазах горел последний огонь сестринской любви, — у тебя есть жизнь. Ты дышишь другим воздухом. Ты видишь солнце. Живи. Забудь о декабре. Забудь о правде. Забудь… о нас. Сделай это ради нас, чтобы хоть одна из нас была свободна. Чтобы это всё было не зря.

Вероника кивнула, закусывая губы до крови.

— Если они узнают, что ты хочешь что-то сделать, они достанут и тебя. У них длинные руки, Крестель, и их списки никогда не заканчиваются. Ты станешь следующей, и тогда наша жертва будет напрасной.

Я чувствовала, как по её щекам катятся горячие слёзы, оставляя солёные дорожки на лице, которое казалось сейчас единственной живой и тёплой вещью в этой ледяной комнате.

— Я не могу забыть вас. Вы мои сёстры.

— Тогда помни нас прежними, — прошептала Аполлин, и в её голосе впервые прозвучала нежность, — помни, как мы смеялись в мамином саду. Помни запах наших пирогов. А это… это уже не мы. Это призраки. Оставь призраков в их могилах. И беги. Беги далеко и никогда не оглядывайся.

Надзиратель у стены покашлял. Время заканчивалось.

— Мы любим тебя, — выдохнула Вероника, и слёзы, наконец, потекли и по её иссохшим щекам, оставляя чистые полосы на серой пыли отчаяния, — поэтому и говорим это. Уходи. Живи. Это наше последнее желание.

Аполлин в последний раз посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом, вбирая в память каждый её черты, будто понимая, что видит в последний раз. Потом она резко встала, потянув за собой Веронику. Они повернулись и поплелись к двери, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась сидеть одна по эту сторону стекла, в тишине, нарушаемой лишь гулким биением собственного сердца. В ушах звенел их шёпот: «Живи. Уходи. Забудь». Но в груди, рядом с ледяной глыбой горя, рождалось что-то иное, наверно, беспощадная ярость. Они просили забыть, но я запомнила каждую деталь. Каждое пятно на их коже. Каждый оттенок безнадёжности в их глазах. Они сдались. Но я нет. Я не забуду. Я вытащу вас и сожгу это место дотла.

Эмет слушал, не шелохнувшись. Когда Крестель замолчала, в кухне повисла тишина такая же густая и тяжёлая. Он смотрел на её пальцы, судорожно сжатые вокруг пустой кружки, на бледное, напряжённое лицо, в котором застыли отголоски той самой «беспощадной ярости», на слегка подрагивающие плечи.

Его собственная ярость пришла не сразу. Сначала парня накрыла ледяная волна понимания. Он представил тюрьму: высокие стены, колючка, страдание. Но теперь у страдания были лица и имена. Аполлин. Вероника. Он представил двух девушек с глазами, утонувшими в тёмных провалах. Представил, как они волочат ноги. Как шепчут: «Живи. Уходи. Забудь».

И тогда холод внутри него начал закипать. Это был не всплеск гнева, а тихое, глубинное закипание всей его сущности. Той самой сущности, которая годами мирилась с несправедливостью, со старухой-скандалисткой, с чувством пустоты, которая находила отдушину в том, чтобы быть хорошим и полезным для всех, кроме самого себя. Теперь эта ярость обрела фокус, чёткий, как прицел винтовки.

Он медленно поднялся, зашёл за её стул и, не говоря ни слова, обнял со спины. Не для утешения, жалости или сострадания, а чтобы показать, что они вместе и всегда будут рядом.

— Они ошибаются, — сказал он тихо, и его голос в тишине кухни звучал громче, — они думают, что спасение тебя это их победа и твоя свобода оправдает их гибель.

Он повернул её стул к себе, опустился перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне, и взял её холодные руки в свои.

— Они не призраки. Их гробы еще служат домом для птиц. Их могилы не в Хоксфилде, а в том саду, о котором они просили тебя помнить. И наша задача не оставить там призраков, а вытащить их оттуда живыми и вернуть в тот сад. Ты со мной?

В этом вопросе не было смысла. Они оба знали ответ. По телу Эмета пробегала легкая дрожь. Он стал тем, кем всегда боялся стать — человеком, который больше не боится потерять себя, больше не хочет быть удобным и хорошим для всех, потому что точно знает, за что готов сгореть. Парень сделает это не ради Крестель, но и ради себя. С такими мыслями Эмет закончил этот день и повел измученную и уставшую Крестель спать.

Сова

Пусть их сердца жаждали сорваться с места и прямо сейчас поехать в Фрус, разум приводил десятки причин повременить. Крестель понимала, что вдвоем им не справиться. Нужно больше людей.

— Рейна и Вальде, конечно, помогут нам, но нужен кто-то еще внутри Фруса, — грея руки о стакан с горячим чаем, начал рассуждать Эмет, — есть кто-то на примете?

— Думаю. В нашем доме постоянно кто-то гостил, но в тот декабрь мы лишились почти всех. Кого-то убили, кто-то сидит в Хоксфилде, а тем, кому удалось скрыться, вряд ли согласятся пойти на этот риск повторно. Они видели, что за это может быть.

— Может, набрать новичков? Наверняка остались старые каналы связи. Попробуй написать и собрать людей в том месте, про которое знали только вы. Если кто-то откликнется, то сможем собрать хотя бы несколько отрядов для вербовки.

— Попробую, а что у тебя?

— Я тоже помогал, но почти ничего толком не знал. Может, стоило быть более решительным тогда? — Эмет горько ухмыльнулся.

— Ты все сделал правильно. Глупость не смелость. Не стоит лезть в пекло. Если бы тебя поймали тогда, то кто бы сейчас помогал мне?

Эмет кивнул и задумался. Им нужны связи. Вальде предлагал помощь Феликса и Лукаса. Можно ли им доверять? Они ведь почти ничего не знают друг о друге. Однако Вальде говорил так уверенно, как будто директоры точно его поймут. Он отошел в другую комнату и позвонил Вальде.

— Слушаю, — после пары гудков раздался обычно веселый голос Вальде.

— Привет. Хочу спросить у тебя насчет Феликса и Лукаса. Они надежные?

— В них я уверен как в себе, — голос Вальде в трубке звучал спокойно, без привычной иронии, — но, Эмет, есть нюанс. Они надёжны для компании. Они не благотворители. Если ты обратишься к ним, это должен быть не крик о помощи, а деловое предложение. Четкое, с понятными рисками и выгодой. Ты меня понимаешь?

Эмет молчал секунду, впитывая услышанное. — Понимаю. То есть, если у меня есть нечто, что может представлять ценность для «интересов компании» или их личных позиций… — Тогда ты говоришь на их языке, — завершил мысль Вальде. — И чем ценнее актив, тем внимательнее они будут слушать. Но будь осторожен. Ты играешь с огнём. Один неверный шаг, и ты станешь не союзником, а… активом, от которого будут ждать дивидендов. Имей это в виду.

В трубке послышался лёгкий вздох. — Рейна говорит, чтобы ты берег себя и Крестель. Мы готовимся к возможным переменам. Будь на связи.

Разговор оборвался. Эмет стоял у окна, сжимая телефон. Уверенность Вальде была обнадеживающей и пугающей одновременно. «Уверен как в себе? А в чём уверен сам Вальде? В успехе их авантюры? Или в том, что система, частью которой он является, в любом случае останется в выигрыше?» — Эмет пытался это осмыслить. Он вошел в кухню, поймав на себе вопросительный взгляд Крестель.

— Ну?

— Вальде сказал, что они не помогут просто так. Что мы можем предложить им взамен на помощь?

Крестель задумалась. А правда, что они могут предложить? У них нет ни денег, ни влияния, да даже гарантий на успех не было.

— Вальде дал понять, что они действуют в рамках своих интересов. Возможно, у нас получится создать ситуацию, где их интересы пересекутся с нашими, а для этого нужно узнать их получше. Попробую поговорить с ними завтра после переговоров.

Остаток дня каждый провел в своих заботах. Крестель рылась в старых записях и пыталась узнать о судьбе своих знакомых. Эмет же внимательно изучал текст отчета, чтобы выступить лучше остальных. На собрании должно быть все руководство из других филиалов и главных офисов. Возможно, если он произведет хорошее впечатление на кого-то другого, то обзаведется дополнительными связями, которые в нынешней ситуации лишними не будут.

Утро выдалось тяжелым, но не от усталости, а от груза предстоящей двойной игры. Одна часть Эмета была здесь, в отутюженном костюме, с папкой отчётов под мышкой, готовая вступить в корпоративную битву за цифры и репутацию. Другая часть там, в затемнённой квартире, с картой Фруса, планами и хрупкой фигурой Крестель у окна. Он чувствовал этот разрыв физически, как лёгкое головокружение, когда он вошёл в прохладный вестибюль небоскрёба «Холден».

Конференц-зал был вылизан до стерильного блеска. Длинный стол из тёмного дерева, двадцать кресел, гигантский экран, на котором уже циклично сменялись логотип компании и абстрактные графики успеха. Воздух пах дорогим кофе, свежей бумагой и скрытым напряжением.

Первыми прибыли свои: Вальде, собранный и чуть отстранённый, и Ален, бледный от бессонной ночи с цифрами, но с горящими решимостью глазами. Они обменялись кивками. Затем начали подтягиваться остальные. Директора филиалов в безупречных костюмах, их замы, представители головного офиса — мужчины и женщины с лицами, отшлифованными годами принятия решений, влияющих на тысячи жизней. Их взгляды, быстрые и оценивающие, скользили по присутствующим, взвешивая конкурентов.

И вот он увидел их — Феликса и Лукаса. Они вошли не вместе, но заняли места рядом. Феликс, в новом, идеально сидящем костюме, выглядел отдохнувшим и властным, его взгляд был тяжёлым как свинец. Лукас, в своей скромной рубашке и жилетке, казался погружённым в планшет, но Эмет заметил, как его глаза мгновенно, будто сканером, окинули комнату, отметив каждого.

Наконец совещание было открыто. Начались доклады. Цифры, проценты, тренды, вызовы. Эмет слушал, но его мозг работал на два фронта. Он анализировал не только отраслевые отчёты, но и самих докладчиков: кто говорит уверенно, кто ёжится под взглядом начальства, кто задаёт каверзные вопросы, чтобы подставить коллегу. Здесь царила своя, тонкая и жестокая экосистема.

Настала очередь Вальде. Он представил итоги работы своего филиала чётко, ясно, с долей здоровой самокритики. А затем передал слово Эмету для детализации ключевых проектов и финансовой аналитики.

«Пора», — подумал Эмет, вставая. Все взгляды устремились на него. Слишком молодой, слишком неизвестный и слишком легкая добыча для такой опытной аудитории. В воздухе повисло лёгкое, почти неосязаемое сомнение.

Он начал ровно, без суеты. Но на третьем слайде, где шла речь о поставках из восточных регионов, грузный директор парижского филиала «Классик», мсье Бушар, прервал его, ударив ладонью по столу.

— Молодой человек, ваши прогнозы выглядят оторванными от реальности! — его голос гулко разнесся по залу. — Вы основываетесь на данных полугодовой давности. Кто гарантирует, что ваши «адаптивные модели» не рухнут при первом же давлении? Вы просто рискуете деньгами акционеров, играя в стратега!

В воздухе повисла пауза. Все смотрели на Эмета. Он хочет публично раздавить «выскочку». Эмет почувствовал, как адреналин начинает разливаться по телу. Он медленно перевёл взгляд с Бушара на остальных и обратно.

— Вопрос справедливый, месье Бушар, — его голос звучал почти апатично, что заставило Бушара нахмуриться, — однако в приложении Б, на странице 45, приведён свежий мониторинг ситуации, которая была проведена нашей аналитической группой на прошлой неделе. Мы не только отслеживаем официальные отчёты, но и анализируем косвенные индикаторы — движение флотов, биржевые слухи, политические заявления. Наши модели учитывают не данные, а тренды. И, как показано на слайде 17, в прошлом квартале именно такой подход позволил нам избежать убытков в 15%, — Эмет сделал паузу и добавил, смотря прямо в глаза своего визави, — в то время, как ваш филиал, мсье Бушар, понёс значительные потери из-за «внезапного», как вы тогда выразились, кризиса.

В зале кто-то сдержанно усмехнулся. Бушар побагровел. Владелица мисс Лоран склонила голову, изучая упомянутое приложение. — Спасибо за конкретику, — сказала она нейтрально, — дальше.

Он продолжил, углубляясь в логику рискованного, но окупившегося решения по перераспределению бюджета. И вот к диалогу подключился Лукас. Не вставая, глядя в свой планшет, он задал вопрос тихим, ровным голосом, который, однако, заставил всех прислушаться: — Ваша модель предполагает сознательное ослабление контроля в одном сегменте для усиления другого. Это противоречит базовым принципам управления рисками «Холдена». Не считаете ли вы, что добились успеха не благодаря, а вопреки правилам компании? И не создаёт ли это опасный прецедент?

Вопрос был точный и смертельно опасный. Лукас проверял не цифры и не их знание. Он проверял философию, веру в нее и готовность отстаивать свою позицию. — Спасибо за вопрос, месье Ширли, — Эмет встретил его взгляд, — я считаю, что слепое следование правилам ради самих правил и есть главный риск. Правила были созданы еще при основании компании для ее защиты и достижения начальных целей. В той ситуации это было выживание. Сейчас же компании нужен рост. Мы выбрали дух, а не буквы. Мы не нарушали правила, а интерпретировали их в пользу высших интересов «Холдена», как врач, который в критической ситуации нарушает протокол, чтобы спасти жизнь пациента. Прецедент это создаёт только один: гибкость ума ценится выше механического исполнения.

В глазах Лукаса мелькнула искра живого интереса. Он медленно кивнул, не сказав больше ни слова, и снова погрузился в планшет. «Он уловил намёк на „высшие интересы“, которые могут быть шире устава компании. Кажется, контакт установлен.» — Эмет выдохнул.

После выступления, в перерыве, пока все тянулись к кофе, к Эмету подошёл Феликс. Он был на голову выше и стоял так близко, что Эмет почувствовал запах его дорогого парфюма. — Неплохо отработали атаку Бушара, — сказал Феликс, его голос был низким и доверительным, — он дуется, как ребёнок, когда кто-то играет в его песочнице лучше него. Но будьте осторожны. У него хорошая память и грязные методы. Вы теперь на его радаре отмечены красной точкой.

— Спасибо за предупреждение, — ответил Эмет, стараясь сохранить нейтральность.

— Предупреждение бесплатно, — усмехнулся Феликс, словно прочитав его мысли, — а вот помощь… за помощь нужно платить. Вальдемар говорил, вы человек принципиальный и цените преданность, как и мы. Интересные качества. В нашем мире они либо делают тебя королём, либо приводят прямиком под нож. Надеюсь, у вас крепкая шея.

Он похлопал Эмета по плечу с силой, граничащей с болью, и отошёл. «Платить» — парень задумался над этим словом. Неужели он намекает на сделку? Погрузившись в эти размышления, он не заметил, как к нему присоединился Лукас, появившийся словно из ниоткуда. — Не принимайте близко к сердцу слова Феликса, — произнёс он так тихо, что Эмету пришлось наклониться, — он любит драматизировать. Ваша интерпретация «духа правил» была точной. Она показывает системное мышление. Редкий навык, — он отпил глоток эспрессо, — скажите, а вы когда-нибудь задумывались, что «высшие интересы» могут иногда требовать не просто гибкости, а, скажем, полного пересмотра игрового поля?

Вопрос повис в воздухе. Это был уже не корпоративный тест. Лукас смотрел на него прямо, без улыбки. — Любая система, которая не способна к пересмотру, минимум обречена на стагнацию, — осторожно ответил Эмет, выбирая каждое слово, — однако для пересмотра нужны не только видение, но и рычаги. И безупречные данные, чтобы отличать необходимые перемены от хаотичного разрушения.

Лукас снова кивнул, на сей раз более определённо. — Данные — это ключ. А рычаги… рычаги бывают разными. Иногда ими оказываются люди с правильным пониманием «духа», которые в нужный момент оказываются в нужном месте.

— И как же таких найти, особенно в нужный момент?

— Поверьте, когда вам нужна будет сиюминутная помощь, к вам никто просто так не придет. О связях нужно задумываться заранее. Союзы это важнейший ресурс для любого дела, начиная перестройкой в компании и заканчивая, скажем, революцией, — он многозначительно посмотрел на Эмета, — что-то я заговорился. Было приятно пообщаться.

Он удалился так же бесшумно, как и появился, оставив Эмета в недоумении. Парень был мало знаком с Лукасом и Феликсом, но из рассказов Вальде понимал, что эти люди слов на ветер не бросают. Возможно, они знают или по крайней мере догадываются о его связи с Крестель и таким образом предлагает свою помощь. Как он сказал, о связях нужно задумываться заранее. Стоит ли ему заводить такие союзы, Эмет пока не знал.

Люди снова стали стекаться в зал. Похоже, перерыв закончился и теперь предстояло продолжить наблюдение. Возможно, кто-то еще заинтересует его или заинтересуется им.

Совещание возобновилось. Эмету стало скучно уже на втором или третьем выступлении. Люди казались ему насекомыми, которые застыли в янтаре из цифр и статистике. Ни директора, ни их замы не видели ничего, кроме скучных правил. Это бесило парня.

Наконец, когда последний слайд ушёл с экрана, слово взяла сама мисс Лоран. Она встала, и в зале воцарилась абсолютная тишина. Эмет знал, что ей было уже за сорок, но она выглядела лет на десять младше. Её тёмно-синий костюм сидел на ней с той идеальной подгонкой, которая бывает только у вещей, сшитых на заказ лучшими портными Парижа. Никаких лишних украшений, только старинные часы на запястье, которые, казалось, отсчитывали время с той же точностью, с какой она управляла своей империей.

Она не повышала голоса, не жестикулировала, не пыталась привлечь внимание. Она просто стояла, и весь зал замер. Её взгляд, медленный и тяжёлый, обвёл всех присутствующих. Никто не смел отвести глаза. Даже Бушар, который ещё недавно чуть ли не трясся от злости, теперь сидел неподвижно.

— Мы не просто подводим итоги квартала, — начала она, и её голос, тихий и чёткий, заполнил всё пространство, — мы оцениваем устойчивость нашей системы в условиях непостоянства и гибкости рынка. Некоторые филиалы, — её взгляд на мгновение остановился на Бушаре, — демонстрируют стабильность, достигнутую консервативными методами. Это надёжно, но надёжность в шторм может обернуться неповоротливостью.

Она сделала паузу, давая словам осесть. — Другие, — теперь она посмотрела на Вальде и Эмета, — проявили стратегическую гибкость. Они не просто реагировали на изменения, а предугадывали и делали их своей сильной стороной. Особенно впечатлил глубинный анализ и готовность к обоснованному риску, представленные заместителем директора филиала «Liberte», мсье Эйде. В его подходе я вижу не только компетенцию, но и редкое для его возраста системное мышление. Умение видеть не только цифры, но и принципы, которые за ними стоят. В современном мире это и есть самый ценный актив.

В зале зашелестели. Эмет почувствовал, как десятки взглядов впились в него с завистью, уважением и ненавистью. Бушар сидел, наливаясь темно-бордовым цветом. Феликс слегка улыбался, будто наблюдая за удачной игрой своей пешки. Лукас смотрел прямо перед собой, его лицо было каменной маской.

— Такой подход, — продолжала мисс Лоран, — должен стать эталоном для всех наших перспективных руководителей. Мсье Эйде, вы проделали выдающуюся работу. Ожидайте, что в ближайшее время отдел кадров головного офиса свяжется с вами относительно новых карьерных возможностей.

Это был публичное вознесение до элиты и одновременно подписание приговора от таких, как Бушар. Эмет кивнул, сжимая руки под столом, чтобы скрыть дрожь. После окончания совещания, когда зал начал пустеть, Вальде жестом подозвал Эмета в сторону, к огромному панорамному окну, за которым лежал весь Париж.

— Поздравляю, — сказал Вальде без улыбки, — ты только что стал самым ярким пятном на радаре. — Да уж, спасибо, мисс Лоран, — ответил Эмет, глядя на город. — Она не так проста, как кажется, — отрезал Вальде, выпустив струйку дыма, — её похвала это не награда. Она только что публично выделила тебя из толпы. Для одних ты теперь пример, для других — цель, а для неё самой ты стал интересным экспериментом. «Системное мышление» — это её любимая фраза. Она ищет тех, кто может видеть картину целиком, но будь осторожен. Тот, кто видит систему, становится для системы либо инструментом, либо угрозой. Пока она решила, что ты инструмент, причем потенциально очень ценный. Не дай ей усомниться в этом и не обольщайся её благосклонностью. В её мире даже самые талантливые люди всего лишь расходный материал.

Он бросил взгляд на удаляющуюся в лифте группу из головного офиса. — Ты получил то, что хотел. Теперь учись жить с повышенным вниманием к своей персоне и помни, любое твоё движение будут отслеживать вдесятеро пристальнее. Продумывай каждую деталь своих действий, — Вальде потушил сигарету, — и передай Крестель, что её старый канал «Сова», возможно, ещё жив, но это неточно. Пусть пробует.

— Что? Какой канал?

Но Вальде уже развернулся и ушёл, оставив Эмета наедине с видом на вечерний город и тяжёлым грузом новых реалий.

Эмет вернулся, когда фонари на улице уже вовсю горели, освещая темные переулки Парижа. Старушки-скандалистки с того дня он больше не видел, чему был несказанно рад. Крестель не спала. Обложившись горами исписанных листов, она что-то нашептывала, будто читая молитву или заклинание. Девушка не заметила, как Эмет вошел. Поглощенная чем-то интересным в ноутбуке, Крестель выписывала на лист несвязные на первый взгляд слова.

— Есть успехи? — она вздрогнула от слова парня, но быстро собралась.

— Совсем небольшие, но уже что-то, — она указала на короткий список из менее чем десяти слов, — это те люди, которые ответили мне по старым каналам. Никто не согласился помочь нам.

— Вальде сказал, что канал «Сова» должен работать.

— «Сова»? — Крестель быстро стала клацать по клавиатуре, закусив зубами карандаш. — Интересно, откуда Вальде вообще про него знает? Как прошло совещание?

— Даже не знаю. Вроде хорошо выступил, но получил не совсем то, чего хотел. Впрочем, сейчас это неважно.

— Кого-то выделил?

— Одного нового врага и все, — смущенно признался Эмет.

— Отрицательный результат тоже результат, — она продолжала перебирать пальцами по клавиатуре.

— Сегодня лягу пораньше.

— Не жди меня. Спокойной ночи.

Как только голова парня коснулась подушки, царство Морфея тут же забрало его к себе. Ему снилась пустота, но и этой пустоте он был рад. Больше не было страшных картин с пытками Крестель. Одно лишь это заставляло его тело полностью расслабиться и отдохнуть.

Однако не все могли позволить себе отдых. Весь день Крестель восстанавливала старые каналы связи и искала людей, которые хоть как-то были связаны с делами сестер. Увы, результатами поиска становились лишь сотни сообщений с ошибкой доступа и редкие отказы. Но отчаиваться было еще рано. Канал «Сова», о котором напомнил Вальде, отличался более сложным шифром и предназначался только для управляющей верхушки. О нём знали лишь сестры и несколько доверенных лиц. Для большей безопасности один из них разработал структуру входа, которая меняла пароль в зависимости от дня недели, месяца и фазы Луны. Крестель потребовалось довольно много времени, чтобы вспомнить алгоритм и подобрать правильную комбинацию. Спустя пять часов, она все же смогла войти и, на удивление, увидела оживленную переписку трёх участников. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она взяла себя в руки и написала пароль, который они использовали в тот декабрьский день:

— Забытый сад в час грозы.

Пауза длилась вечность. Потом загорелся значок голосового вызова. Она надела наушники, и в ушах раздался низкий, усталый мужской голос.

— Если это розыгрыш, то он в дурном вкусе.

— Это не розыгрыш. Я Крестель.

— Голос твой изменился, но интонация все та же. Ты молчала два года, так зачем сейчас заговорила?

— Потому что сейчас я иду вытаскивать Аполлин и Веронику. Мне нужна помощь.

Второй голос, женский, сдержанный и печальный:

— Вытаскивать? Из Хоксфилда? Дитя, ты с ума сошла? Мы едва поддерживаем то, что есть. Каналы дышат на ладан. Каждый второй контакт для нас потенциальная ловушка. Мы не армия.

— Я не прошу армию, — твёрдо сказала Крестель, — я прошу информацию, доступы, возможность создать один, точечный импульс. У меня есть союзник и кое-что, что может всколыхнуть всю систему. Но мне нужно знать, что происходит внутри Фруса сейчас.

Третий голос, молодой, с обрывистым дыханием, будто человек только что бежал:

— Мы — обрубки сети. То, что от неё осталось после зачистки. Расскажи о себе всё, иначе разговор бессмысленен.

И Крестель рассказала. Кратко, безжалостно к самой себе, о Фрусе, о свидании, о фиолетовых пятнах на руках сестёр и об Эмете. После нее каждый ответил таким же болезненным рассказом.

«Плотник» (Лео, 45 лет):

Он инженер и «технарь» восстания. Лео не выходил на площадь, он обеспечивал тыл: чертил схемы безопасных домов, настраивал рации, организовывал переправы. Его ценили за точность и молчаливость.

Сейчас владеет строительной фирмой в Лионе. Дела идут хорошо, но каждый госконтракт — игра в русскую рулетку. Женат, растит дочь, которая обожает лошадей и ничего не знает о декабре. Лео превратился в осторожного, слегка циничного прагматика. Его помощь всегда взвешена на невидимых весах риска для семьи.

В будущем мечтает не о победе, а о тихом выходе на пенсию где-нибудь вдали от городов. Он помогает не из идеализма, а из холодного расчёта: система, способная на Хоксфилд, рано или поздно придёт за его дочерью. Его цель ослабить чудовище, а не убить.

«Библиотекарь» (Мари, 42 года):

Крестель помнила, что сестры звали ее «Хранительница памяти». В её отделе библиотеки можно было найти книги, которых официально не существовало. Она создала целую систему «мёртвых полок» и шифров в картотеках. Её оружием были факты.

Она больше не держит свою лавку, а работает в частном архиве эксцентричного коллекционера. Она окружена бумажной пылью веков и живёт в мире прошлого. Одинока, замкнута. Её квартира — это лабиринт из стеллажей с папками, каждая из которых чья-то погубленная судьба. Она не борется, она свидетельствует.

Верит, что правда, сохранённая на бумаге, переживёт любое насилие. Её цель спасти не людей, а историю о них. Она считает силовые акции бессмысленными и разрушительными.

«Сова» (Ян, 22 года):

Когда все случилось, он был всего лишь мальчиком-курьером, его звали «невидимка». Он знал каждый двор, каждый чёрный ход в Фрусе, Париже и других городах. На площади его не было, он разносил приказы. Когда полицаи начали применять оружие, помогал раненным. Видел, как застрелили его старшую сестру.

Работает водителем доставки в самом Фрусе. Его фургончик ежедневно проезжает мимо всех КПП Хоксфилда. Живёт в крошечной квартирке, обвешанной картами и фотографиями сестры. В его глазах только невыплаканная ярость.

Не видит будущего. Он — живая мина, ждущая команды «разрядиться». Его цель не освобождение, а возмездие. Любая операция против системы для него это шанс нанести ей боль.

Крестель слушала их, этих трёх призраков из прошлого, и понимала: она нашла не соратников, а три разные вселенные боли и выживания. Объединяло их лишь знание, что система не прощает.

— Я не прошу идти с нами, — повторила она, и её голос обрёл стальную твёрдость, — Плотник, мне нужны документы на въезд в зону для двух людей. Библиотекарь, мне нужна схема Хоксфилда и любые свежие слухи из администрации округа. Сова, мне нужен график патрулей и любая информация о камерах, вышках и т. д. Мы сделаем всё остальное, а если нас возьмут, вы будете в безопасности. Никаких следов вашего участия не будет.

— Ложь, — тихо сказала Мари, — но красивая. Я вышлю тебе то, что есть. Дай Бог, чтобы это было бесполезно.

— Документы будут у тебя через пару дней, — глухо ответил Лео, — деньги нужны наличными, и я не спрошу, откуда.

— График будет на почте к утру, — отрубил Ян, — удачи, сестра.

Связь оборвалась. Крестель сняла наушники. Тишина квартиры оглушила её. На экране потухли значки. Она обвела взглядом комнату, еще темное окно, груду своих записей. Она только что заново сплела три нити в одну хлипкую верёвку. Верёвку, за которую они с Эметом теперь должны были ухватиться, чтобы не сорваться в бездну. Цена каждого шага стала чудовищно осязаемой. Она взглянула на время. До рассвета оставалось чуть больше часа.

Она хотела сопротивляться, продумать всё до мелочей. Мозг требовал активности, но тело, изможденное бессонными ночами, годами напряжения и сегодняшним эмоциональным шквалом, взбунтовалось. Веки налились свинцом, в висках застучала тупая боль, а мир перед глазами поплыл, потеряв чёткие очертания. В таком состоянии можно было только наломать дров или принять роковую ошибку за гениальное решение.

«Пять минут, — мысленно сдалась она, — всего пять минут, чтобы глаза отдохнули».

Она поднялась с жёсткого стула, от которого затекли все кости, и, пошатываясь, побрела в спальню. Эмет спал на боку, лицом к стене, его дыхание было ровным и глубоким. Крестель осторожно, стараясь не разбудить, прилегла рядом. Она лишь хотела ненадолго закрыть глаза здесь, в той же комнате, где был он, для иллюзии безопасности.

Но едва её руки коснулись парня, а тело ощутило исходящее от него тихое, ровное тепло, как что-то щёлкнуло внутри. Напряжение, сковывающее её годами дало микроскопическую трещину, и через эту трещину хлынула волна такой всепоглощающей, животной усталости, что у неё перехватило дыхание.

Она не просто легла рядом с ним. Она растворилась. Каждая мышца, каждый зажатый нерв, каждый кусочек плоти, привыкший быть настороже, вдруг обмяк, сдался, потянулся к этому источнику покоя. Тепло Эмета не просто согревало. Оно, казалось, проникало глубже, вымывая из костей накопленный холод Фруса, леденящий ужас комнаты свиданий, едкую химическую тоску промзоны. Она почувствовала себя невесомой, будто гравитация, годами прижимающая её к земле, наконец отпустила. Тяжёлые мысли, планы, лица сестёр с пустыми глазами — всё это уплыло куда-то далеко, потеряло свою жгучую остроту, превратившись в размытые тени.

Это было не просто физическое расслабление. Это было падение в забытье, в первобытное, детское чувство защищённости. Здесь, в полуметре от его сна, под ровное дыхание, не существовало ни Хоксфилда с его вышками, ни системы с её всевидящим оком, ни дерзкого плана. Существовало только эта тишина, тепло и невероятная, пьянящая лёгкость бытия.

Её сознание не боролось. Оно с благодарностью потонуло в этом ощущении. Последней мыслью, проплывшей, как пузырёк воздуха, перед тем как тьма окончательно накрыла её, было: «Так вот каково это не бояться хотя бы на пять минут». И эти пять минут растянулись в глубокий, беспробудный, первый по-настоящему исцеляющий сон за долгие-долгие годы. Она не просто уснула. Она отключилась, доверив себя тишине комнаты и его присутствию. Это была не слабость. Это был необходимый, жизненно важный перезаряд. Завтра их ждало еще больше работы, но сейчас, в этой предрассветной тишине, они оба, наконец, могли просто быть двумя усталыми людьми, нашедшими в друг друге причал перед самым страшным плаванием в их жизни.

Крестель проснулась лишь к обеду. Эмета уже давно не было. Он оставил на плите половину омлета, чем несказанно обрадовал девушку. Под аппетитное чавканье она запустила ноутбук и обнаружила три новых письма. Одно от Библиотекаря со схемами, второе от Совы с обширной информацией о внутреннем режиме Хоксфилда, а третье от неизвестного пользователя. На секунду она подумала, что ее заметили, когда она пыталась наладить связь по старым каналам, но, открыв письмо, поняла, что дело в другом.

Ей писал один из старых знакомых ее сестер. Он называл себя «Музыкант». Крестель помнила, что сестры часто называли это имя. В письме говорилось, что от знакомых он узнал об их поездке в Хоксфилд, и спрашивал о состоянии сестер. В конце он просил связаться с ним через «Сову», как только у нее появится время.

— Почему бы и нет, — Крестель закинула посуду в раковину и зашла в чат.

Её пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. Она набрала короткое сообщение и отправила в личный канал, открывшийся после подтверждения.

— Я здесь. Вы хотели поговорить о сёстрах.

Ответ пришёл почти мгновенно, будто человек ждал у экрана, не смея отойти.

— Спасибо. Я боялся, что ты не ответишь. Или что этот канал уже мёртв, как и всё остальное. Как они?

Она смотрела на экран, и в груди медленно разрастался тугой, горячий ком. Как они? Как описать человеку, который явно ждал этого разговора годами, что его Аполлин и Вероника превратились в две сломленные тени в серых робах? Что их глаза провалились в черепа, а руки покрыты фиолетовыми лужами, похожими на плесень? Что они просили забыть их и жить дальше?

— Они живы. Это уже больше, чем мы могли надеяться два года назад. Но они… не в порядке. Их держат в условиях, которые не просто ломают тело. Они вынимают душу, по капле, каждый день. Аполлин держится за Веронику, Вероника держится за Аполлин. У них никого больше нет. И они не верят, что увидят солнечный свет за пределами этих стен.

Пауза. Короткая, но бесконечная. Потом строчка «Музыкант печатает…» замигала и погасла несколько раз, будто человек начинал писать и снова стирал, не находя слов.

— Я представлял их каждый день. Сильными, какими они были. Аполлин спорила со мной о гармонии в музыке и математике, говорила, что я слишком упрощаю сложное. Вероника молчала и слушала, а потом одним замечанием могла разрушить всю мою теорию. У них были… такие живые глаза, — ещё одна пауза, — прости. Я не имею права грузить тебя этим. Просто я обещал им, что если однажды они попадут в беду, я приду. А когда это случилось, меня даже не было рядом. Я узнал об их аресте через месяц из обрывка газеты, который нашёл в рыбной лавке.

— Вы не виноваты. Никто из нас не был готов к тому исходу, что случился в декабре.

— Виноват. Я выбрал безопасность. Уехал из Парижа за две недели до разгона, потому что чувствовал, что пахнет жареным. Предлагал им ехать со мной, но Аполлин сказала: «Если мы уйдём, кто поведет их вперед?» Я назвал её глупой идеалисткой. Она ответила, что лучше быть глупой и живой по-настоящему, чем умной и мёртвой внутри. Тогда я не понял. Теперь понимаю. Она была права. Я мёртв внутри уже семь лет.

Крестель смотрела на эти строки, и перед глазами вставало лицо Аполлин за стеклом: впалые щёки, твёрдый, несгибаемый взгляд, прошептавший «Пожалуйста, уйди». Даже там, на краю гибели, она пыталась спасать других.

— Вы были ей дороги. Я помню, как она произносила ваше имя. Нечасто, но всегда тепло. Как будто вы были той ниточкой, за которую она держалась, когда всё остальное рушилось.

— Ты не представляешь, что значит для меня это услышать. Я знаю, что ты задумала. До меня дошли слухи. Ты собираешься вытащить их. Это безумие, Крестель. Хоксфилд — это не тюрьма, это машина для перемалывания людей. Туда входят, но не выходят.

— Знаю. Я видела их. Я знаю, на что иду.

— Тогда я иду с тобой.

Она замерла. Пальцы остановились над клавиатурой. Она ждала отказа, осторожности, холодного расчёта, но от этого человека, назвавшего себя мёртвым внутри, она услышала нечто другое.

— Вы понимаете, что это значит? Если нас возьмут, вы не выйдете. Ваша «безопасность», которую вы выбрали семь лет назад, перестанет существовать. Вы потеряете всё.

— У меня нет «всего», Крестель. У меня есть комната, инструменты и долг, который я не отдал семь лет. Я не инженер, не шпион, не боец. Я просто человек, который умеет играть на виолончели и чинить старые механизмы. Но я знаю Фрус. Я жил там полгода, выступал в маленьких барах, видел, как дышит этот округ. У меня есть квартира в пригороде, недалеко от портовых складов. Там тихо, соседи не задают вопросов. Это не бункер и не крепость, но это крыша над головой. Ещё я умею ждать. Семь лет ждал, подожду ещё немного.

Крестель молчала, перечитывая его слова. В них не было отчаянной ярости Яна или циничного расчёта Лео. В них была решимость человека, который наконец нашёл повод перестать быть мёртвым внутри.

— Вы понимаете, что они могут не узнать вас? Аполлин едва узнала меня. Она смотрела сквозь стекло и не верила, что я реальна. Вероника плакала без слёз. Они сейчас не те, кого вы помните.

— Я знаю. Но я помню их теми, и если они хотя бы на секунду увидят в моём лице отражение того, кем они были, а не того, во что их превратили, этого достаточно. Я не смогу отменить семь лет ада, но я могу быть там, когда они выйдут, то есть если они выйдут. Когда вы планируете операцию?

— Мы еще собираем информацию, ресурсы и людей. Нам нужно попасть в административный корпус, добраться до архивов и найти способ вывести их. Это может занять дни или недели. Я не могу обещать быстрого результата.

— У меня есть время. Собственно, оно единственное, что у меня есть в избытке, — последовала ещё одна пауза, затем текст полился быстрее, будто человек боялся передумать, — Вот мой адрес: улица Кордельеров, 17. Я буду ждать вас.

Он прислал координаты. Крестель смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое, почти забытое. Не надежда, та была слишком дорогой роскошью в их положении. Но что-то похожее. Тонкая ниточка, протянутая через километры, через годы молчания, через страх и отчаяние. Ниточка, сплетённая из чужой вины и чужой любви.

— Спасибо. Не знаю, приму ли ваше предложение, но я благодарна за ваше рвение помочь.

— Это тебе спасибо. За то, что не забыла их. За то, что пошла туда, куда я побоялся идти.

Он отключился. Экран погас, и в комнате снова стало тихо. Только ветер шуршал за окном, да где-то далеко гудел город. Крестель сидела неподвижно, глядя на строчку с адресом, которую сохранила в телефоне.

Она представила себе обычную дверь с дешёвым замком и щелями, в которые задувает холодный ветер. За ней комната с виолончелью в углу, стопками нот и фотографией двух девушек, смеющихся в саду много лет назад. А еще человек, который семь лет ждал, чтобы искупить своё молчание.

Она не знала, что делать с приглашением, но знала, что теперь их стало на одного больше. В их отчаянной, почти безнадёжной затее это было не менее важно, чем схемы Мари и графики Яна. Это было то, ради чего они вообще затеяли эту войну не против системы, а за право людей оставаться людьми после семи лет молчания даже на пороге ада.

Вскоре вернулся Эмет. Девушка рассказала об их разговоре с Музыкантом и спросила, что он думает на этот счет.

— Если ты уверена, что ему можно верить, то нам нужно поехать. Это должно быть недалеко, — он сверился по карте, — всего час езды, но если это даст нам надежного союзника, то я готов хоть пешком весь день идти.

Девушка кивнула и начала собирать вещи. Эмет уладил все проблемы с командировкой и теперь был полностью свободен. Для него было как-то странно осознавать, что завтра не нужно рано вставать и готовиться к очередному кварталу, который сулил легкий старт и, как обычно, много хлопот в конце. Он привык к этому за два года и просто отказаться от этого в один миг для него было сложно. Однако на место отчетов и бизнес-схем в его жизни пришла забота о Крестель, которая совсем не ощущались как что-то тяжелое. Приготовить завтрак, напомнить держать спину прямо или проснуться среди ночи, чтобы укрыть любимую — все это приносило ему удовольствие, которого он был лишен долгое время.

Вещей у Крестель было немного. После приезда в Париж большую часть из них она раскидала по тайникам сестер, чтобы не появляться в своей квартире. Наверняка внутри уже установили прослушку или того хуже — камеры. Однако заглянуть туда все же придется.

На следующее утро, когда они были на месте, Крестель попросила Эмета подождать снаружи. Она пробыла там, наверно, всего пару минут, но вышла с лицом, выражающим тяжелые переживания.

— Что-то случилось?

— Нет, просто попрощалась с домом. Мало ли что может случиться.

Она грустно улыбнулась или скорее попыталась улыбнуться. И хоть получилось так себе, Эмет сделал вид, что поверил ей. Через час они уже были на вокзале и ждали автобус, который ходил всего два раза в неделю. Эмету казалось, что быстрее было бы вызвать такси и доехать так. Да, они потратят больше денег, но толпиться в душном автобусе — это последнее, что ему хотелось.

После получаса ожиданий к остановке подкатил старый проржавевший автобус, которому каждый метр давался с воем и скрипами. Оба кое-как протиснулись на задний ряд по проходу, уставленному сумками и чемоданами.

Автобус, кашлянув двигателем, тронулся, увозя их прочь от знакомых улиц Парижа. Эмет сидел у прохода, нервно барабаня пальцами по старой, обшарпанной обшивке кресла. С каждой минутой, с каждым километром, отделяющим их от столичного комфорта и привычной обыденности, напряжение в его теле нарастало. Он то и дело поправлял воротник куртки, словно тот душил его, хотя в салоне было прохладно. Взгляд метался по проплывающим за окном пейзажам, но мозг не фиксировал детали.

«А что, если это ловушка? — мысль пульсировала в виске, отдаваясь глухой болью. — Что, если „Музыкант — это приманка, а нас уже ждут? Что, если я веду её прямо в руки тем, кто сломал её сестёр?“

Он украдкой взглянул на Крестель. Она сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела куда-то вдаль, сквозь пыльные окна и грязные поля. Её лицо было спокойным, даже отстранённым, но Эмет научился читать между строк этого спокойствия. За ним скрывалась глубокая, сосредоточенная задумчивость, граничащая с отрешенностью. Она не здесь. Она уже там, во Фрусе, в той комнате за стеклом, где сидели её сёстры-призраки.

Ему отчаянно захотелось заговорить, разрушить эту гнетущую тишину, наполненную только скрежетом мотора и его собственными тревожными мыслями. Сказать что-то ободряющее, глупое, простое. Но что он мог сказать такого, что вернуло бы её сюда, в этот момент, к нему? Что могло бы разгладить эти едва видимые морщины усталости на её лбу?

Он протянул руку и накрыл её ладонь, холодную и неподвижно лежащую на колене. Она не отдернула руку и не повернула головы, но её пальцы дрогнули и на секунду сжались в ответ, слабо, почти безжизненно, а затем снова расслабились. Этого хватило. Этого маленького, почти неосязаемого сигнала, что она чувствует его присутствие, что она здесь, с ним, пусть и молча.

Автобус вынырнул из серой ленты трассы и нырнул в узкие улочки пригорода. Городская архитектура, ещё недавно величественная и прекрасная, сменилась унылыми коробками многоэтажек, обшарпанными фасадами и кривыми вывесками магазинов. Воздух, проникающий через щели в окнах, стал тяжелее, с примесью выхлопных газов и сырости. Чувство тревоги Эмета только усилилось. Это был не просто другой район. Это был другой мир. Мир, где правили свои законы, где каждый прохожий казался потенциальной угрозой, а каждая тень — засадой.

Они вышли на пустынной остановке. Автобус с тем же воем скрылся за поворотом, оставив их вдвоем посреди серого, безликого пейзажа. Эмет сглотнул, оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ни души. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет и целлофановые пакеты. Сердце начинало биться сильнее.

Крестель, наконец, оторвала взгляд от горизонта. Она посмотрела на адрес в телефоне, потом на Эмета. В её глазах, на мгновение, мелькнуло что-то живое. Благодарность? Сомнения? Он не разобрал, но наконец-то ее глаза перестали быть стеклянными.

— Дальше пешком, — сказала она, убирая телефон, — минут двадцать.

Эмет кивнул и подхватил небольшую сумку, которую она держала в руках. Крестель не возражала, лишь чуть заметно расслабила плечи.

Они пошли по узкой улице, застроенной одинаковыми двухэтажными домами с палисадниками. Здесь не было суеты Парижа, не было спешащих людей. Тишина стояла такая плотная, что казалась почти осязаемой. Где-то вдалеке лаяла собака, да изредка проезжала машина, поднимая клубы пыли.

Эмет ловил себя на том, что постоянно оглядывается. Ему казалось, что за ними следят, что из каждого окна за ними наблюдают чьи-то глаза. Эта мысль свербила где-то в затылке, заставляя мышцы спины каменеть от напряжения. Он всматривался в лица редких прохожих: пожилая женщина с авоськой, мужчина в кепке, читающий газету на скамейке, парень, неторопливо катящий велосипед. Все они казались неестественно обычными и спокойными для этого пустынного места.

— Слишком тихо, — не выдержал он, сбавляя шаг и провожая взглядом мужчину с газетой, — тебе не кажется? Как будто вымерли все.

Крестель остановилась, проследила за его взглядом и покачала головой.

— Расслабься, — её голос звучал ровно, без тени той нервозности, что терзала его, — это не Париж. Здесь жизнь течёт иначе. Люди не бегут, они ходят. Не суетятся, а существуют. Медленно. Размеренно. Для них десять минут, потраченные на дорогу, не потеря, а возможность подышать воздухом, который здесь чище, чем в центре.

— Не думаю.

Она перевела взгляд на того самого мужчину с газетой, который, словно почувствовав внимание, неторопливо перевернул страницу.

— Он, скорее всего, уже час тут сидит и просидит ещё столько же. Это не слежка, Эмет. Это жизнь на другой скорости. Ты просто отвык.

Эмет хотел возразить, сказать, что бдительность никогда не бывает лишней, что именно такая тишина часто предшествует буре, но не стал. Он посмотрел на её спокойное лицо, на то, как она, словно впитывая эту размеренность, чуть прикрыла глаза, подставляя лицо неяркому солнцу. Она была права. Он слишком привык к бешеному ритму Парижа, к вечной гонке, к необходимости быть начеку двадцать четыре на семь. Здесь, в этом забытом богом пригороде, другие правила и другая жизнь.

— Наверное, ты права, — выдохнул он, заставляя себя расслабить зажатые мышцы плеч. — Просто… не могу отделаться от чувства, что мы под колпаком.

— Мы и есть под колпаком, — просто ответила Крестель и снова двинулась вперёд. — Фрус — один колпак, Париж — другой. Вопрос не в том, следят ли за нами. Вопрос в том, что они увидят, если посмотрят? Двух усталых людей, которые ищут, где перекантоваться. Не вижу ничего подозрительного.

Она говорила это так буднично, словно обсуждала погоду, и от этого спокойствия Эмету становилось одновременно легче и тревожнее. Легче, потому что её уверенность передавалась ему. Тревожнее, потому что он понимал: она научилась так думать, живя в бегах, привыкла к этому постоянному давлению, к этому ощущению невидимой клетки.

Они свернули за угол, и улица стала ещё тише. Дома здесь стояли плотнее, заборы выше, а деревья, тянущиеся к небу голыми ветвями, создавали причудливую сетку теней. Эмет насчитал всего трёх прохожих за последние десять минут. Пожилая пара, медленно выгуливающая собаку, и женщина, вешающая бельё во дворе. Все они даже не взглянули в их сторону. Абсолютное, почти неестественное равнодушие.

«Или притворство», — кольнула мысль, но он отогнал её, вспоминая слова Крестель. Хватит. Нельзя сходить с ума от паранойи раньше времени. Им нужно сохранять холодную голову, а не дёргаться от каждого шороха.

— Смотри, — Крестель остановилась у покосившегося деревянного забора, за которым виднелся старый двухэтажный дом с облупившейся краской, — кажется, здесь.

Она сверилась с адресом в телефоне, потом с номером на калитке. Цифры совпадали.

— Улица Кордельеров, 17.

Эмет подошёл ближе, вглядываясь в дом. Обычный, ничем не примечательный. Таких здесь десятки. Входная дверь на первом этаже. Краска потрескалась, ручка старая, латунная, потемневшая от времени. Окна закрыты плотными шторами. Ни намёка на то, что внутри кто-то есть.

— Жутковатое место, — невольно вырвалось у него.

Крестель не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на дверь. Эмет снова поймал её отражение в мутном стекле. Лицо спокойное, но в глазах… В глазах плескалась та самая глубина, которую он не мог прочитать. Не страх. Не сомнение. Что-то другое. Тоска? Предвкушение? Или просто усталость, ставшая её постоянной спутницей?

— Крестель? — тихо позвал он.

Она вздрогнула, словно очнувшись ото сна, и медленно повернулась к нему.

— Всё хорошо, — сказала она, и впервые за сегодня в её голосе послышалась неуверенность, — просто не уверена, что нас ждет за дверью. Сестры доверяли ему, но прошло столько времени и …

Она не договорила, но Эмет все понял. Он тоже не знал, чего ждать. Будет ли это тупиком, ловушкой или они все-таки обретут надежного союзника не знал никто, поэтому оставалось лишь верить, что все будет хорошо. Эмет подошёл ближе и, не говоря ни слова, взял её за руку. Что бы ни ждало их за этой дверью, они войдут туда вместе. Крестель сжала его пальцы в ответ. Крепко, почти до боли. В этом жесте была решимость, которой они подпитывали друг друга.

— Пошли, — выдохнула она.

И они шагнули к калитке.

Семейная тайна

Он никогда не планировал становиться частью чего-то большего. Максимилиан Дюбуа, или просто Макс, как звали его друзья, родился в семье, где музыка была такой же естественной частью жизни, как дыхание. Отец играл на скрипке в оркестре Парижской оперы, мать преподавала в консерватории. Их дом всегда был полон звуков: Бах, Моцарт, Чайковский лились из старого проигрывателя, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе и яблочных пирогов.

Макс выбрал виолончель не случайно. Ему было семь, когда он впервые услышал, как этот инструмент берет низкие и глубокие ноты, проникая в самую душу. Это была запись виолончельной сюиты Баха в исполнении Пабло Казальса. Он сидел на полу в гостиной, затаив дыхание, а когда музыка стихла, повернулся к отцу и сказал:

— Я хочу так же.

Отец улыбнулся и на следующий день принёс домой детскую виолончель. Инструмент был великоват для мальчика, но Макс не замечал неудобств. Он часами водил смычком по струнам, извлекая сначала жуткие, скрипучие звуки, а потом, месяц за месяцем, всё более чистые и певучие.

К восемнадцати он уже выступал с небольшими концертами, его хвалили педагоги, прочили большое будущее. Но Макс чувствовал, что академическая музыка, с её строгими рамками и канонами, душит его. Ему хотелось свободы. Хотелось, чтобы его музыка звучала не только в стерильных залах консерваторий, но и там, где живут настоящие люди с их радостями, печалями, надеждами.

Так он оказался в свободном плавании. Максу только что исполнилось двадцать пять, и он, бросив аспирантуру в консерватории, отправился в турне по самым неблагополучным районам Парижа. Друзья крутили пальцем у виска, а мать плакала по ночам, но Макс был непреклонен.

— Музыка должна быть для всех, — твердил он, — иначе зачем она вообще нужна?

Новый мир встретил его серым небом и тяжелым воздухом, от которого первое время першило в горле. Мать дала ему номер своей знакомой, у которой Макс снял крошечную комнату в старом доме. Хозяйка, пожилая женщина с вечно мокрыми от слёз глазами, брала недорого и не задавала вопросов. Она, кажется, была рада хоть какому-то живому существу в доме.

Первые недели были тяжелыми. Макс выступал в маленьких барах, где посетители больше интересовались дешёвым пивом, чем музыкой. Его виолончель встречали недоумёнными взглядами, а иногда и откровенными насмешками, но он упрямо продолжал играть. Сначала Брамса, потом Баха, потом начал импровизировать, смешивая классику с народными мелодиями, которые подслушивал на улицах.

И постепенно люди начали слушать. Они приходили не ради музыки, а ради того, чтобы забыть о серости за окном, о бесконечной усталости, о фабричном гуле, который преследовал их даже во сне. Макс давал им эту возможность. Его виолончель плакала и смеялась, рассказывала истории, которых у этих людей никогда не было, и будила воспоминания, которые они давно похоронили.

Именно в одном из таких баров на окраине города он увидел Аполлин. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он не мог расшифровать. Не насмешка, не восхищение, а скорее изучающий интерес, словно она пыталась понять, что за странный экземпляр занесло в их края. Рядом с ней стояла девушка помладше, с такими же черными волосами и огромными глазами, в которых плескалась целая вселенная.

После выступления, когда Макс укладывал виолончель в потёртый чехол, они подошли.

— Интересно, — сказала старшая. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, — Брамс в такой дыре. Ты издеваешься или правда веришь, что это кому-то нужно?

— Аполлин! — младшая дёрнула сестру за рукав. — Не слушайте её, она всегда так. Меня Вероника зовут. А это моя старшая сестра, она на самом деле добрая, просто характер скверный.

Макс улыбнулся. Усталость после трёхчасового выступления вдруг отступила.

— Макс. А вы, я так понимаю, местные?

— Можно сказать и так, мы живем в столице, но эти улочки нам уже как родные, — усмехнулась Аполлин, — местные не слушают Брамса. Местные слушают шансон и матерят правительство. Так что ты тут забыл, столичная штучка?

— Аполлин! — снова возмутилась Вероника.

— Да ничего, — Макс поднял руки в примирительном жесте, — она права. Со стороны это выглядит странно, но мне казалось, что музыка не должна делить людей на столичных и местных. Она или трогает, или нет.

Аполлин прищурилась, внимательно глядя на него.

— И многих ты тут тронул?

— Не знаю. Но сегодня ко мне подходила женщина, сказала, что её сын любил виолончель. Он погиб на фабрике три года назад. Она плакала все выступление, но улыбалась, когда мы разговаривали. Думаю, это чего-то стоит.

Повисла пауза. Вероника смотрела на него с восхищением, Аполлин — с нечитаемым выражением. Потом она коротко кивнула.

— Ладно, музыкант, убедил. Если хочешь играть для местных, надо играть не только в барах. Приходи завтра на площадь Сен-Мишель в шесть вечера. Там собираются люди, которым действительно нужна музыка.

— Какие люди? — насторожился Макс.

— Разные, — уклончиво ответила Аполлин, — те, кто ещё не разучился чувствовать. Придёшь и сам все увидишь.

Она развернулась и пошла к выходу, увлекая за собой сестру. Вероника обернулась на пороге и прошептала одними губами:

— Приходите, пожалуйста!

И Макс пришёл. Площадь Сен-Мишель оказалась небольшим пятачком перед полуразрушенной церковью. Когда-то здесь, видимо, было красиво, но теперь от былого великолепия остались лишь потрескавшиеся стены да покосившийся крест. Однако в этот вечер площадь преобразилась. Кто-то принёс свечи, расставив их по краям. Кто-то разложил на земле пледы и подушки. Человек пятьдесят сидели прямо на камнях, прижимаясь друг к другу, и в воздухе висело ожидание.

Аполлин встретила его у входа.

— А ты пунктуальный, — заметила она без тени улыбки, — это хорошо. Люди устали ждать чудес, которые не случаются. Не заставляй их ждать ещё и тебя.

Макс кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает волнение. Он играл в консерваториях, в престижных залах, перед строгими профессорами и избалованной публикой. Но здесь, перед этими людьми со стеклянными глазами и обветренными лицами, он волновался так, как не волновался никогда.

Он сел на принесенный кем-то старый качающийся стул, раскрыл чехол и достал виолончель. Инструмент блеснул в свете свечей, и по площади пробежал вздох восхищения. Макс закрыл глаза, прикоснулся смычком к струнам и заиграл.

Он играл то, что рождалось здесь и сейчас. Музыка лилась из него, впитывая тишину площади, дыхание людей, запах свечей и далёкий гул фабрик. Он играл их жизнь — тяжёлую, серую, полную потерь, но в которой всё ещё теплилась надежда. Он играл так, как никогда раньше.

Когда он закончил, тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают свечи. Люди плакали, не стесняясь и не скрывая слёз, а потом аплодировали. Не вежливо, как в консерватории, а отчаянно и громко.

Вероника подбежала к нему первой.

— Это было невероятно! — выпалила она, сияя. — Вы слышите? Они плачут! Вы заставили их плакать!

— Это хорошо? — растерянно спросил Макс.

— Это лучшее, что может быть, — тихо сказала Аполлин, подходя ближе. В её глазах, наконец, исчезла настороженность, уступив место чему-то тёплому, — значит, ты достал их, значит, они ещё живы.

С этого вечера всё изменилось. Макс стал здесь своим. Он играл на площади каждую неделю, и люди приходили снова и снова. Они приносили еду, свечи, теплую одежду. Кто-то начал записывать его выступления на телефон, и записи расходились по району, обрастая слухами и легендами. Говорили, что музыкант с виолончелью может исцелить душу, что после его игры даже самое чёрное отчаяние отступает.

Аполлин и Вероника стали его проводниками в этом странном мире. Они познакомили его с теми, кто пытался что-то изменить, кто не смирился с серостью и безнадёжностью. Это были не революционеры в привычном смысле слова, а обычные люди: рабочие, учителя, медсёстры, студенты. Они собирались по вечерам, обсуждали новости, строили планы, спорили. И Макс был с ними.

— Ты не обязан в этом участвовать, — сказала ему как-то Аполлин. Они сидели на крыше её дома, глядя на багровое небо, — ты музыкант. Твоё оружие — виолончель.

— Моё оружие правда, — ответил он тогда, — и если люди хотят её слышать, я буду играть.

Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Нежность? Тоска?

— Ты странный, Макс. Хороший, но странный. Береги себя.

Он не придал значения этим словам тогда. А зря. Время шло. Встречи становились всё чаще, разговоры всё откровеннее. Планы, поначалу робкие и расплывчатые, обретали конкретные очертания. Люди говорили о переменах, о том, что так больше нельзя, что система трещит по швам и нужно лишь подтолкнуть её, чтобы она рухнула.

Макс слушал и играл. Его музыка стала гимном этих встреч, их душой. Он видел, как загораются глаза людей, когда он играет, и верил, что они смогут. Что у них получится. Что правда победит.

В те дни воздух казался наэлектризованным. Люди, ещё недавно ходившие с опущенными головами, начали поднимать глаза. На встречах, куда Макс приходил с виолончелью, говорили уже не шёпотом, а в полный голос. Кто-то приносил листовки, кто-то рассказывал о стачках на заводах, кто-то рисовал схемы безопасных маршрутов.

— Скоро, — говорили они, — скоро всё изменится.

Аполлин стала душой, лидером и стержнем этого движения, вокруг которого всё держалось. Она умела слушать, умела убеждать, умела находить слова для самых отчаявшихся. Когда кто-то срывался, когда страх брал верх, она клала руку на плечо и говорила тихо, но так, что слышали все:

— Бояться можно. Бояться это нормально, но нельзя позволить страху выбрать за нас.

Вероника была рядом. Она не выступала на встречах, не спорила, но её присутствие чувствовалось всегда. Она приносила чай, поправляла свечи, улыбалась тем, кто пришёл впервые. И в её улыбке было столько света, что даже самые мрачные лица начинали светиться в ответ.

Макс смотрел на них и понимал: он никогда не встречал таких людей. В консерватории, в мире академической музыки, все были заняты собой. Карьера, талант и место в иерархии были для тех людей на первом месте. А здесь люди отдавали себя другим без остатка и делали это так естественно, будто иначе и быть не могло.

Однажды вечером, после очередной встречи, Вероника осталась помочь ему упаковать виолончель. Площадь опустела, свечи догорали, ветер гонял по камням окурки и обрывки бумаги. Она вдруг спросила:

— Макс, а о чём ты мечтаешь?

Вопрос застал его врасплох.

— Мечтаю? — он задумался, глядя на багровое небо. — Наверное, сыграть концерт, после которого в зале не будет ни одного равнодушного лица. Чтобы люди выходили и не могли говорить от переполняющих чувств. Только плакали и улыбались одновременно.

— Как сегодня, — тихо сказала Вероника.

— Да, как сегодня.

Она помолчала, потом спросила:

— А ещё?

— Ещё?

— Ты никогда не думал о семье? О доме? О ком-то, кто будет ждать тебя после концертов?

Макс почувствовал, как сердце пропустило удар. Он посмотрел в её глаза, в которых отражались последние отблески свечей, на её тонкие пальцы, сжимающие край куртки, на её надежду, которую она так старательно прятала.

— Вероника… — начал он, но она перебила.

— Нет, не отвечай. Я знаю. Ты — музыка. Ты — надежда. Ты не можешь принадлежать кому-то одному. Я понимаю.

Она улыбнулась — светло, открыто, но в этой улыбке впервые за всё время Макс увидел грусть.

— Просто иногда хочется, чтобы кто-то был рядом. Не для борьбы, не для разговоров о будущем, а просто так. Чтобы можно было помолчать вместе и это не было неловко.

Макс молчал. Что он мог сказать? Что она права? Что он тоже иногда думает об этом? Что в её присутствии его вечная дорога перестаёт казаться такой уж необходимой?

Вместо ответа он поднял виолончель, провёл смычком по струнам и заиграл. Это была мелодия, которую он никогда не играл раньше и никогда не повторит потом. Она родилась здесь и сейчас для неё, для этого вечера, для этого мгновения.

Вероника слушала, закрыв глаза. А когда музыка стихла, сказала:

— Спасибо. Это лучший ответ, который я могла получить.

Они больше не возвращались к этому разговору, но с того вечера между ними возникла особая связь, не романтическая, не дружеская, а что-то более тонкое и хрупкое. Понимание без слов. Принятие без условий.

Осень вступила в свои права. Дожди барабанили по крышам, ветер срывал последние листья, воздух стал ещё тяжелее. И вместе с погодой менялось настроение в городе.

На одной из встреч, в начале ноября, появился незнакомец. Он был одет в темную рваную куртку, говорил тихо, но все почему-то прислушивались к его словам.

— Если мы не выйдем сейчас, — говорил он, — потом будет поздно. Они закрутят гайки так, что никто не вздохнёт.

Аполлин слушала, сжав губы в тонкую линию. После встречи она долго говорила с ним наедине, а когда вернулась, была бледнее обычного.

— Что случилось? — спросил Макс.

— Он говорит, что нужно готовиться к худшему. Что информация из надёжных источников. Уже составлены списки и могут быть аресты.

— Списки?

— Тех, кого считают неблагонадёжными: лидеров мнений, активистов, тех, кто громче всех говорит о переменах.

Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Ты в этих списках?

— Наверняка, — Аполлин усмехнулась, но усмешка вышла горькой, — и Вероника тоже, да и многие из тех, кто приходит на встречи.

— Тогда нужно уходить.

— Куда? — она вопросительно посмотрела на него. — Это наша земля, Макс. Наши люди. Если мы уйдём, кто останется? Кто поведёт их вперёд?

— А если вас убьют или посадят? Кто тогда поведёт?

— Найдутся другие. Всегда находятся. Были до нас, будут и после.

Спорить с ней было бесполезно. Макс понимал это, но не мог смириться.

Ноябрь тянулся бесконечно. Встречи становились всё более мрачными, люди говорили уже не о переменах, а о выживании. Кто-то исчезал, и о нём старались не спрашивать. Кто-то приходил с затравленными глазами и шёпотом рассказывал об обысках и допросах.

Макс играл. Это было единственное, что он мог делать. Его музыка стала тише, печальнее, но люди всё равно приходили. Им нужно было слышать эти звуки, напоминающие, что они ещё живы.

Вероника теперь часто оставалась после концертов. Они сидели на крыше, пили остывший чай из термоса и молчали. Иногда она клала голову ему на плечо, и он позволял себе эту маленькую слабость — чувствовать тепло другого человека.

Однажды она спросила:

— Ты боишься?

— Боюсь, — честно ответил он.

— А если бы мог выбрать, уехать или остаться, что бы ты выбрал?

Он долго молчал, глядя на багровое зарево над фабриками.

— Не знаю. Часть меня хочет остаться. Быть с вами. Играть, пока есть силы. А часть… часть хочет выжить. Чтобы потом, когда всё это кончится, сыграть правду.

Вероника кивнула, словно ожидала этого ответа.

— Ты должен выжить, Макс. Что бы ни случилось. Ты должен сохранить свою музыку. Она нужна миру больше, чем ты думаешь.

— А вы? — спросил он, чувствуя, как сжимается сердце.

— А мы… мы будем там, где должны быть.

Разговор тот отозвался в нем холодной дрожью, но Макс старался не думать о плохом.

Одним утром, в начале декабря, Макс проснулся от странного чувства. Воздух был каким-то другим, слишком тихим, слишком неподвижным. Он вышел на улицу и увидел, что город замер. Люди не спешили на работу, магазины не открывались, только редкие прохожие торопливо пересекали пустынные улицы, пряча лица в воротники.

Вернувшись в комнату, он включил радио. Голос диктора был ровным и спокойным, но слова заставили кровь застыть в жилах: правительство вводило особое положение, запрещало любые собрания, расширяло полномочия полиции. В списке «неблагонадёжных элементов», зачитанном диктором, Макс услышал знакомые имена.

Он бросился к Аполлин. Она открыла дверь сразу, будто ждала его. Вид у неё был измученный, но глаза горели всё тем же огнём.

— Ты слышал? — спросила она вместо приветствия.

— Слышал. Вы все в списках. Аполлин, нужно уходить.

— Куда? — повторила она тот же вопрос, что и месяц назад.

— Ко мне. Спрячемся у моей матери, она никому не скажет. Я договорюсь и что-нибудь придумаю. Если в обмен на вашу безопасность она попросит меня вернуться в консерваторию, я сделаю это, но сейчас на кону ваша безопасность. Потом мы переправим вас за границу. У меня есть знакомые, они помогут.

Аполлин покачала головой.

— Макс, ты не понимаешь. Если мы уйдём, они придут за другими. За теми, кто слабее, кто не готов. Кто поведёт их тогда?

— Это не твоя ответственность! — выкрикнул он, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Ты не обязана спасать весь мир!

— А кто, если не я? — она смотрела на него спокойно, почти с сочувствием. — Кто, если не мы? Ты думаешь, мне не страшно? Думаешь, я не хочу просто взять и убежать, спрятаться, забыть обо всём? Хочу. Каждый день хочу. Но не могу.

— Почему? — голос Макса сорвался. — Объясни мне, почему?

— Потому что, если я уйду, я предам не просто идею. Я предам их, — она кивнула в сторону окна, за которым замер город, — этих людей, которые поверили нам, которые приходят на наши встречи, которые слушают твою музыку и видят в ней надежду. Если мы исчезнем, они потеряют веру. А без веры они погибнут. Может, не физически, но внутри уж точно.

Макс молчал, сжимая кулаки до боли. Он понимал её логику, но принять не мог.

— А Вероника? — спросил он тихо. — Ты подумала о ней?

При упоминании сестры в глазах Аполлин что-то дрогнуло. Всего на секунду, но Макс заметил.

— Вероника… она сильнее, чем кажется. И она тоже не уйдёт. Мы говорили с ней.

— Когда?

— Этой ночью. Она сказала то же, что и я. Мы должны остаться.

— Вы обе сошли с ума, — выдохнул Макс, чувствуя, как по щекам текут слёзы беспомощности. Он не плакал много лет, а теперь не мог сдержаться, — Вы обе… глупые, безнадёжные идеалистки.

Аполлин подошла ближе и положила руки ему на плечи. Впервые за всё время их знакомства она была так близко.

— Лучше быть глупой и живой по-настоящему, чем умной и мёртвой внутри, — тихо сказала она, — ты сам это знаешь. Ты, который играет так, что люди плачут. Ты, который отдаёт им свою душу каждый вечер. Ты не мёртв внутри, Макс. И поэтому ты поймёшь. Не сейчас, но когда-нибудь обязательно.

— Я не хочу понимать! — выкрикнул он в отчаянии. — Я хочу, чтобы вы были живы!

— Мы будем живы, — она улыбнулась той самой улыбкой, которую он видел у Вероники, светлой и грустной одновременно, — в твоей музыке. В памяти тех, кто нас знал. В тех, кто придёт после. А теперь иди.

— Аполлин…

— Иди, Макс. У тебя мало времени. Они могут прийти сюда сегодня или завтра, но тебя здесь быть не должно.

Она развернулась и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Макс стоял в пустом коридоре, глядя на эту дверь, за которой оставались две девушки, ставшие ему родными.

Он хотел постучать. Хотел кричать, умолять, требовать. Но вместо этого развернулся и пошёл прочь.

Веронику он нашёл на площади Сен-Мишель. Она сидела на ступенях полуразрушенной церкви, глядя на серое небо. Рядом стоял термос и две чашки.

— Знала, что ты придёшь, — сказала она, не оборачиваясь, — садись.

Он сел. Молча налил чай в чашку, хотя пить совсем не хотелось.

— Аполлин сказала тебе?

— Сказала.

— И ты тоже остаёшься?

— Остаюсь.

— Вероника…

— Не надо, Макс, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она даже не пыталась скрыть, — не надо уговаривать, не надо объяснять. Я всё знаю и понимаю, но я сделала свой выбор.

— Почему? — только и смог выдохнуть он.

— Потому что я хочу, чтобы, когда всё это закончится, было кому рассказать правду. Чтобы были те, кто помнит. Те, кто может сыграть музыку, которую мы любили. Ты — наш голос, Макс. Ты должен выжить, чтобы говорить за нас, когда мы не сможем.

— А если вы сможете? Если всё обойдётся?

— Тогда я найду тебя, где бы ты ни был, и мы снова будем сидеть на крыше, пить чай и молчать. Договорились?

Она улыбнулась сквозь слёзы, и Макс понял, что это обещание — единственное, что у них остаётся.

— Договорились, — ответил он, сжимая её холодные пальцы.

Они сидели так до самого вечера. Потом Вероника ушла, поцеловав его в щёку на прощание. Лёгкое прикосновение, которое он будет помнить семь лет.

Утром Макс собрал вещи. Виолончель, несколько нотных тетрадей, фотография, где они втроём смеются на крыше. Хозяйка дома, увидев его с сумкой, только вздохнула и перекрестила вслед.

Он уезжал из Парижа в пустом вагоне пригородной электрички. За окном проплывали серые кварталы, фабричные трубы, облезлые заборы. Он смотрел на всё это и пытался запомнить каждую мелочь, потому что знал: сюда он больше не вернётся.

Через две недели он увидел в газете заголовок: «Массовые беспорядки в Париже подавлены. Среди задержанных были лидеры экстремистской группировки». И список фамилий.

Он нашёл их. Аполлин и Вероника Мальйор. Задержаны при попытке сопротивления.

Газета выскользнула из рук. Макс сидел, сжимая край стола, и смотрел в одну точку. В голове было пусто. В тот момент что-то внутри него оборвалось.

Семь лет он ждал. Семь лет он надеялся на чудо, на то, что однажды дверь откроется и на пороге будет стоять Вероника с улыбкой, от которой даже серое небо становится ярче.

И вот теперь, спустя семь лет, в его дверь постучали. Он открыл и увидел девушку с глазами Аполлин и улыбкой Вероники. Их сестру. Ту, ради которой они готовы были на всё.

— Крестель, — сказал он, чувствуя, как горло сжимается, — я ждал тебя. Меня зовут Макс Дюбуа, но ты знаешь меня под именем Музыкант. Заходи.

И она вошла. А за ней молодой человек с напряжённым взглядом и стиснутыми челюстями. Тот, кто держал её за руку так, будто боялся отпустить. Макс закрыл дверь за их спинами и понял: время платить по счетам настало.

Макс провёл их по узкому коридору, такому же старому, как и весь этот дом. Пол скрипел под ногами, обои на стенах местами отклеились и висели неровными лоскутами, но в этом чувствовалась какая-то своя, уютная небрежность. Остановившись перед массивной деревянной дверью в конце коридора, он толкнул её и отошёл в сторону, пропуская гостей.

— Вот ваша комната, — сказал он негромко, — располагайтесь. Здесь тихо, соседи не беспокоят, а окна выходят во двор, так что можете не задёргивать шторы, если не хотите.

Крестель переступила порог и замерла. Комната оказалась на удивление большой, особенно по меркам этого старого дома. Высокие массивные окна выходили на заросший травой задний двор, где одиноко стояла старая яблоня с кривыми ветвями.

В центре стоял диван. Старый, с потёртой обивкой, но такой широкий и с такими толстыми подушками, что он манил к себе, обещая забытьё и покой. Крестель сделала шаг, другой, и вдруг, не в силах больше держаться, просто рухнула на него, утопая в мягкости. Глаза закрылись сами собой. Спина, ноги, каждая клеточка тела, казалось, вздохнули с облегчением, проваливаясь в эту долгожданную невесомость. Дорога, напряжение последних дней, бессонные ночи — всё это навалилось разом и придавило к дивану тяжёлым грузом усталости.

— Крестель, — голос Макса прозвучал откуда-то издалека, но она не открыла глаз, — вставай. Я понимаю, что сил нет, но сначала нужно поговорить. Идём на кухню, я поставлю чай.

Эмет, стоявший в дверях, перевёл взгляд с Крестель на Макса. Он видел, как ей тяжело, как она борется с желанием просто закрыться здесь и не двигаться. Но в словах Макса была не просто просьба, в них звучала необходимость.

— Давай, — тихо сказал Эмет, подходя к дивану и протягивая ей руку, — немного потерпи. Поговорим, а потом отдыхай сколько хочешь.

Крестель вздохнула, открыла глаза и, ухватившись за его ладонь, с трудом поднялась. Тело сопротивлялось, но разум уже включался в работу.

Кухня оказалась такой же старой и обжитой, как и всё в этом доме. Большой деревянный стол, потёртый, но крепкий, стоял у окна, выходящего на тот же двор с яблоней. Разномастные стулья, видавший виды буфет с посудой, на стене полка с книгами и стопками нот. В углу, прислонённая к стене, стояла виолончель. Она была главным сокровищем этого дома.

Макс хлопотал у плиты, ставя чайник. Движения его были неторопливыми, хозяйскими, словно он делал это тысячи раз. Через несколько минут на столе появились три кружки, заварник с крепким чёрным чаем и вазочка с простым, дешёвым печеньем.

— Рассказывай, — сказал Макс, садясь напротив Крестель и обхватывая кружку ладонями, — кто ещё с тобой?

Крестель сделала глоток, чувствуя, как горячий чай разливается теплом внутри, возвращая к жизни.

— Канал «Сова» всё ещё работает, — сказала она, глядя на Макса поверх кружки, — я думала, что он мёртв, как и всё остальное, но Вальде сказал попробовать, и я попробовала.

Макс усмехнулся. Коротко, но в этой усмешке было столько всего и осознание, и горькая ностальгия, и какая-то тёплая грусть.

— «Сова», — повторил он, покачивая головой, — боже мой. Я помню, как мы создавали этот канал. Сидели ночами, спорили о шифрах и протоколах безопасности. Лео, этот зануда, требовал, чтобы всё было идеально. Мари говорила, что лучше меньше функционала, но надёжнее. А Ян предлагал такие безумные идеи, что мы сначала смеялись, а потом делали именно так. Хорошие были люди.

— Они и сейчас хорошие, — тихо сказала Крестель, — немного позже у нас будут документы на въезд в зону Фруса, а сейчас уже есть схемы Хоксфилда, свежие слухи из администрации округа и график патрулей. С местонахождением камер и их слепых зон Ян еще работает.

Макс слушал, и с каждым её словом в его глазах загорался какой-то новый свет. Он словно видел перед собой не просто информацию, а живых людей, с которыми когда-то делил хлеб и ночные разговоры.

— Лео всегда любил возиться с бумагами. Говорил, что если уж строить баррикады, то по науке, чтобы стояли вечно. Если подделывать документы, то уж чтоб комар носа не подточил. А для Мари правда всегда была важнее пуль, потому что пули убивают тело, а ложь убивает душу. И Ян…помню его еще мальчишкой, который знал каждый закоулок в округе. Он водил нас тёмными дворами, когда облавы были слишком близко. Ян никогда не боялся. Вернее, боялся, но шёл вперёд. Упокой Господь душу его сестры.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, в окно, за которым серело небо пригорода.

— Значит, они живы, — тихо сказал он, — и все помогают. Это… это дорогого стоит, Крестель. После всего, что случилось, они могли бы спрятаться, забыть, сделать вид, что ничего не было. Но они не забыли, и они с тобой.

— С нами, — поправила Крестель, кивнув в сторону Эмета, — мы вместе.

Макс перевёл взгляд на молодого человека, который всё это время сидел молча, только слушал и впитывал, сжимая кружку в руках.

— А ты, — сказал Макс, глядя на Эмета внимательно, изучающе, но без враждебности, — ты с ней с самого начала?

— С самого начала, — ответил Эмет, и в его голосе не было и тени сомнения, — и до конца.

Макс кивнул, словно услышал то, что хотел услышать.

— Хорошо, это очень хорошо, потому что одной ей не справиться. А с тем, кто готов быть рядом, когда страшно и непонятно, всегда легче. Поверь, я знаю.

Он допил свой чай и поставил кружку на стол.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он, и голос его стал серьёзным, почти деловым, — здесь вы можете оставаться столько, сколько нужно. Дом старый, соседи привыкли, что я иногда устраиваю репетиции. Небольшой шум их не потревожит. Если будут вопросы, скажите, что вы мои родственники из провинции, приехали погостить. Никто проверять не станет. Комната ваша, ванная в конце коридора, еда в холодильнике, берите что хотите.

Крестель открыла рот, чтобы что-то сказать, но Макс поднял руку, останавливая её.

— Всё, что вы мне рассказали, это уже больше, чем я знал за семь лет. Спасибо. Но сегодня мы больше не говорим о деле. Вы с дороги устали, глаза слипаются. Завтра, когда отдохнёте и голова будет ясной, мы сядем и всё обсудим. План, возможности, риски будут завтра, а сейчас идите отдыхать.

Он поднялся, обводя их обоих взглядом, в котором смешивались твёрдость и какая-то отеческая забота.

— Идите в комнату. Диван там действительно удобный, я сам на нём спал, когда въехал, пока мебель не привезли. Выспитесь как следует.

Крестель хотела возразить, хотела сказать, что у них нет времени на отдых, что каждая минута на счету, что сёстры там, в Хоксфилде, и ждать не могут. Но Макс был прав. В таком состоянии, с такими глазами, полными усталости, она могла только наделать ошибок. Рисковать операцией из-за собственного изнеможения было бы предательством по отношению к Аполлин и Веронике.

— Спасибо, — тихо сказала она, поднимаясь, — правда, спасибо.

Макс кивнул и коротко улыбнулся.

— Идите. Увидимся утром.

Эмет взял Крестель за руку, и они вышли из кухни, оставляя Макса одного в полумраке. Когда шаги затихли, он долго сидел неподвижно, глядя на пустые кружки и недоеденное печенье. Потом медленно поднялся, подошёл к виолончели, провёл рукой по старому потёртому чехлу.

— Ну что, старуха, — тихо сказал он инструменту, — похоже, нам снова предстоит играть, но на этот раз не для себя, а для них.

Виолончель молчала, но Максу показалось, что в ответ он услышал тихую, глубокую ноту, отозвавшуюся где-то в груди. Он улыбнулся своим мыслям, выключил свет на кухне и ушёл в свою комнату, оставляя дом в тишине и покое.

А в комнате с большими окнами на задний двор Крестель уже провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки. Эмет постоял над ней минуту, глядя, как разглаживаются морщины усталости на её лице, как ровнее становится дыхание. Потом лёг рядом, притянул её к себе и закрыл глаза. Завтра будет новый день. А сегодня только сон, тишина и тепло друг друга.

Крестель проснулась от тишины. Не той тревожной тишины, к которой она привыкла за последние годы, когда каждый шорох мог означать опасность, а настоящей, глубокой, уютной тишины старого дома. Свет пробивался сквозь массивные окна и ложился мягкими полосами на пол, диван и на спящего Эмета.

Она осторожно высвободилась из его рук, стараясь не разбудить. Эмет даже не пошевелился, только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Таким расслабленным, беззащитным она видела его редко. Обычно даже во сне его лицо сохраняло напряжение, будто он ждал сигнала тревоги, а здесь, в этом странном доме с незнакомым человеком, он позволил себе отпустить контроль.

Крестель на цыпочках вышла в коридор, прислушалась. Из комнаты Макса доносилось спокойное похрапывание, какое бывает только у людей, уверенных, что в их дом никто не ворвётся. Она улыбнулась своим мыслям и направилась на кухню.

Чайник вскипел быстро. Крестель налила себе кружку, села у окна и уставилась на задний двор. Старая яблоня с кривыми ветвями, заросли какой-то зелени у забора, серое небо — всё это было таким простым, таким обычным, что отчего-то щемило сердце. Она давно не позволяла себе просто сидеть и смотреть. Просто быть. Не думать о планах, не считать минуты до следующего шага, не ждать удара в спину.

Чай остывал в кружке, а она всё смотрела во двор, и мысли текли медленно, лениво, как талая вода. Странно. Здесь, в доме человека, которого она знала только по рассказам сестёр, она вдруг почувствовала то, чего не чувствовала много лет — покой.

Напившись чаю, Крестель бесшумно двинулась по дому. Любопытство, давно приглушённое необходимостью выживать, вдруг проснулось в ней с новой силой. Кто этот человек, который семь лет ждал её сестёр? Кем он был для них? Чем жил всё это время?

Гостиная оказалась небольшой. Старый диван, кресло с пледом, торшер с пожелтевшим абажуром и целая стена, увешанная фотографиями. Крестель подошла ближе, вглядываясь в лица.

Чёрно-белые снимки соседствовали с цветными, старые — с новыми. Вот молодой Макс с виолончелью, вот он на какой-то сцене, вот с группой людей, которых она не знала. Но были и другие фотографии, те, от которых перехватило дыхание.

Аполлин и Вероника. Смеющиеся, молодые, живые. Вот они сидят на крыше на фоне багрового неба Парижа. Вот обнимаются у той самой полуразрушенной церкви. Вот Вероника, прижимающаяся щекой к плечу Макса, и в её глазах столько света, что Крестель почувствовала, как на глазах наворачиваются слезы.

Она провела пальцем по стеклу, обводя знакомые черты. Сестры. Такие, какими она их не знала, не измученными тенями за тюремным стеклом, а живыми, настоящими, полными надежды.

Рядом стоял альбом, такой старый, что обложка потрескалась на сгибах. Крестель осторожно взяла его в руки, села в кресло и начала листать.

Детские фотографии, которые казались чужими, пока она не узнала их. Аполлин лет пяти, серьёзная, с куклой в руках. Вероника, совсем малышка, с огромными глазами и смешными косичками. Крестель замерла, рассматривая каждую деталь. Откуда у Макса эти снимки? Почему он хранит их?

Мысли путались, но ответ напрашивался сам собой: они были важны друг для друга. Настолько важны, что даже спустя годы, даже после всего, что случилось, он хранил их детские фотографии, словно они были его собственной семьёй. Возможно, кто-то из сестер отдал ему эти снимки, когда он уезжал.

Крестель перевернула страницу и замерла. Маленький мальчик лет пяти-шести сидел на коленях у мужчины с виолончелью. Оба улыбались в камеру. Мальчик был светловолосым, курносым, с живыми глазами — несомненно, маленький Макс. А мужчина… мужчина показался ей до боли знакомым.

Она вглядывалась в черты его лица, пытаясь понять, откуда знает его. Высокий лоб, внимательные глаза, аккуратная бородка, благородная осанка музыканта. Где-то она уже видела это лицо. Но где и когда?

Крестель осторожно вытащила фотографию из-под прозрачной плёнки, перевернула её. На обороте старомодным, витиеватым почерком было выведено: «Макс с папой. 13 марта».

Крестель повертела фотографию в руках, вглядываясь в знакомые черты мужчины, и отложила её в сторону, чтобы продолжить изучение альбома. Страница за страницей открывали перед ней историю, которую она никогда не знала. Вот фото мужчины с виолончелью в концертном зале, подпись внизу: «Дидье П., концерт в Лионе, 2015». Вот женщина с тёплой улыбкой, обнимающая маленького Макса: «Ирен Д., лето в Нормандии». И снова эти двое то вместе, то порознь, но всегда с детьми.

Крестель нахмурилась, пытаясь увязать увиденное с тем, что знала. Фамилия Макса — Дюбуа. Значит, он взял фамилию матери. А отец, Дидье П. П. — какая фамилия могла скрываться за этой буквой?

Она листала дальше, и сердце билось всё чаще. Вот Макс подросток с виолончелью, вот Ирен одна, вот Дидье с каким-то важным мужчиной в дорогом костюме. Никаких подсказок, только обрывки чужой жизни, собранные в этом альбоме.

— Доброе утро, — раздалось от двери.

Крестель вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял взлохмаченный Макс с сонными глазами. Он потянулся, хрустнув спиной, зевнул и, не обращая внимания на её замешательство.

— Не спалось? — спросил он буднично.

— Да, — Крестель всё ещё сжимала в руках фотографию, — решила осмотреться. Ты не против?

Макс бросил взгляд на альбом у неё на коленях, на фотографии, разложенные на столике, и криво усмехнулся.

— Нашла что-то интересное?

Крестель помедлила, но решила не скрывать.

— Кто этот мужчина? — она протянула ему фотографию, где Макс сидел на коленях у отца. — Я видела его раньше. Я не могу вспомнить где, но я точно его знаю.

Макс взял снимок, посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл глаза на Крестель. В его лице что-то изменилось — напряжение, которого не было минуту назад, появилось в складке губ и в морщинах возле глаз.

— Знаешь, — тихо сказал он, — я надеялся, что этот разговор состоится не сразу. Думал, будет время подготовиться, подобрать слова. Но, видимо, судьба решила иначе.

Он потянулся и достал из нижнего ящика небольшую кожаную сумку.

— Кажется, пришло время тебе кое-что рассказать.

Он расстегнул сумку и достал оттуда ещё один альбом, который выглядел старше первого, с потёртой кожаной обложкой и пожелтевшими страницами.

— Вот, посмотри, — он протянул его девушке.

Крестель взяла альбом дрожащими руками. Открыла первую страницу, и едва не забыла как дышать.

Десятки фотографий. Мальчик лет десяти, светловолосый, курносый, с живыми глазами, и рядом с ним две маленькие девочки лет пяти-шести. Такие знакомые, такие родные черты…

Крестель провела пальцем по снимку, где мальчик обнимал девочек за плечи. Все трое смеялись в камеру, счастливые, беззаботные.

— Это… — голос её сорвался.

— Листай дальше, — тихо сказал Макс.

Она листала. Вот они в парке. На снимках мальчик и девочки катались на качелях, а рядом стоит мужчина и женщина с тёплой улыбкой. Детям весело, они тянут руки к взрослым, но взрослые… взрослые стоят поодаль друг от друга, не глядя в одну сторону. Женщина смотрит на детей, мужчина куда-то вдаль, мимо кадра.

На следующей странице располагались фото со дня рождения. Мальчик в праздничном колпаке задувает свечи на торте. Рядом, как всегда, две маленькие девочки, сияющие от восторга. На одном снимке женщина обнимает именинника, на другом мужчина держит на руках одну из девочек. Крестель заметила, что лишь на одном фото они были вместе. На остальных всегда порознь, будто они существовали в параллельных реальностях, которые пересекались только в детях.

— Кто это? — спросила Крестель, хотя сердце уже кричало ответ.

Макс долго молчал, глядя на неё с выражением, в котором смешивались боль, вина и какая-то странная нежность.

— Это я и твои сёстры, а это, — он коснулся пальцем изображения мужчины и женщины, — наш отец и ваша мать.

Крестель подняла на него глаза, полные непонимания.

— Но… как? Наша мать умерла, когда я была маленькой. Я почти не помню её. О родителях никогда не говорили.

— Не говорили, потому что хотели защитить вас, — перебил Макс, — по больше мере от отца и от всего, что с ним связано. А еще от меня тоже, наверное.

— Я не понимаю, — выдохнула Крестель.

Макс откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Наш отец, Дидье Полтрон, — начал он медленно, — был женат дважды. Первый раз на моей матери, Ирен Дюбуа. Я родился в этом браке. А второй раз он женился на твоей матери, и в этом браке родились Аполлин, Вероника и ты.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Крестель смотрела на Макса, и слова не складывались в предложения.

— Получается… — прошептала она, — получается, мы…

— Да, — кивнул Макс, — получается, мы родственники.

Крестель перевела взгляд на фотографии, лежащие перед ней. Маленький Макс, маленькие Аполлин и Вероника. Одна кровь. Одна семья, разорванная на части задолго до того, как она научилась помнить.

— Но почему… почему я ничего не знала? Почему сёстры никогда не говорили?

— Вряд ли они помнили меня, — тихо ответил Макс, — наша история не та, которой гордятся. Отец бросил мою мать, когда мне не было и десяти, и твою, когда тебе было около трех. У него были свои причины, свои демоны. Но факт остаётся фактом: он ушёл. И твоя мать, чтобы защитить вас от его мира и связей, сменила фамилию на девичью — Мальйор и вам дала её же.

— Но почему они тебя не помнят?

— Потому что мне довелось видеться с ними только пару раз. В основном это были дни рождения и праздники, на которых отец удосужился прийти и привести меня с собой. Однако и это продолжалось недолго. Кажется, в последний раз, когда мы виделись еще детьми, мне было одиннадцать, твоим сестрам по семь и шесть соответственно, а тебе было не больше года. Я помню, как смотрел на тебя, лежащую в кроватке. Ты была совсем крохой, но твои глаза я запомнил навсегда. Они были такие же большие и светлые как у Вероники. Возможно, они передались вам от матери, потому что глаза отца никогда не выражали эмоций. Мне казалось, что за стеклами его очков такие же стеклянные глаза, не способный к состраданию, радости или горю. Когда я увидел их в баре и когда заговорил с ними, то понял, что не хочу впутывать их в наши семейные распри. Пусть мы будем просто знакомыми. Думаю, нам троим так было бы легче.

Крестель молчала, переваривая услышанное. Перед глазами стояли сёстры такие, какими она их знала. Сильные, решительные, готовые на всё. И вдруг они стали другими, не только сёстрами, но и частью большой, сложной семьи, о которой она никогда не знала.

— И ты ничего не сказал мне, — тихо произнесла Крестель, — когда писал, когда звал сюда. Ты не сказал, что ты мой брат.

— А какой смысл? — в голосе Макса прозвучала боль. — Ты пришла не за родственными связями. Ты пришла спасать сестёр, и я боялся, что если скажу правду сразу, ты не поверишь. Или поверишь, но это всё осложнит. Ты и так на грани, Крестель. Я видел это в твоих глазах вчера. Тебе не нужны были новые потрясения.

Отчасти он был прав, и Крестель это понимала. Поверила ли она ему, если бы услышала от него такую невероятную историю? Конечно нет. Её прагматичный ум уже давно отказывался верить во всякие сказки. Однако сейчас, когда она видит фотографии, то история все больше походит на правду.

В этот момент в дверях гостиной послышался скрип половиц. Оба обернулись. На пороге стоял Эмет с опухшими ото сна глазами.

Макс поднялся с кресла так быстро, словно его пружиной подбросило. Он переглянулся с Крестель, потом перевёл взгляд на Эмета и коротко кивнул.

— Вам нужно поговорить, — сказал он негромко, — наедине. Я буду на кухне, приготовлю завтрак. Приходите, когда будете готовы.

Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, оставил их вдвоем в комнате, заставленной фотографиями и невысказанными вопросами.

Крестель смотрела на Эмета, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Все эти годы она была одна. Все эти годы она сама несла свой груз, никому не доверяя, никого не подпуская близко. И вот теперь за короткий срок у нее появилось сразу два близких человека.

— Иди сюда, — позвала она тихо, указывая на место рядом с собой.

Эмет сел, взял её за руку, и Крестель начала рассказывать. Сначала медленно, подбирая слова, потом быстрее, потому что история лилась сама, не спрашивая разрешения. Все началось с отца и его ухода из двух семей, затем история перешла к трем детям, которые сами того нехотя стали жертвами отношений взрослых, и наконец все закончилось их нынешним пребыванием в этом доме.

Эмет слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, однако в глазах мелькали тени сомнения. Он пытался сложить пазл, который никак не хотел складываться.

Когда Крестель закончила, в комнате повисла тишина. Эмет долго смотрел на стену с фотографиями, потом перевёл взгляд на неё.

— И ты веришь ему? — спросил он тихо.

— Я вижу фотографии, Эмет. Десятки фотографий.

— Фотографии можно подделать, — заметил он осторожно, — особенно если у человека есть связи и время.

Крестель покачала головой.

— Зачем? Зачем ему это? Он позвал нас сюда, дал убежище, рискует своей безопасностью. Если бы он хотел нас сдать или обмануть, проще было сделать это сразу, а не придумывать такую сложную историю.

Эмет вздохнул и сжал её пальцы крепче.

— Я не говорю, что он врёт, — сказал он примирительно, — я просто… я просто не могу вот так сразу принять это. Слишком удобно, понимаешь? Ты приходишь к человеку, который оказывается твоим братом, у которого есть связи, убежище, мотивация помогать. В книжках так пишут.

— В книжках, — усмехнулась Крестель горько, — моя жизнь в последние годы меньше всего похожа на книжку, Эмет. В книжках не бывает таких тюрем, как Хоксфилд. В книжках не бывает сестёр, которые смотрят на тебя сквозь стекло и просят забыть их.

Он замолчал, понимая, что задел что-то важное. Помолчав, он притянул её ближе.

— Прости, — тихо сказал он, — я не хотел обесценить твои чувства. Просто… я привык сомневаться и искать подвох. Это работа, наверное, или жизнь так научили.

— Знаю, — ответила она, утыкаясь носом в его шею, — я тоже привыкла не доверять. Но здесь… здесь что-то другое. Я чувствую.

Они сидели так несколько минут, молча, слушая дыхание друг друга. Потом Эмет заговорил снова, на этот раз взвешивая каждое слово.

— Слушай, — начал он, — я не знаю, правда это или нет. И, честно говоря, сейчас это не так важно. Важно другое: у нас есть союзник. Человек, который готов рисковать, готов помогать, готов идти с нами до конца. Будь он другом, братом или просто хорошим знакомым твоих сестёр. Какая разница? Главное, что он здесь и он с нами.

Крестель подняла на него глаза.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — кивнул Эмет, — я буду наблюдать. Присматриваться. Моя работа научила меня читать людей, и пока я не вижу в Максе ничего, что говорило бы об обмане. Но если я замечу что-то подозрительное, я не буду молчать.

Эмет улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой, которую Крестель видела нечасто. Он поцеловал её в висок и поднялся, протягивая руку.

— Пойдём? Макс там завтрак обещал. А я, если честно, умираю с голоду. И нам нужно обсудить план. Все эти новости пока можно отложить на вечер, а дело ждать не может.

Крестель взяла его руку и поднялась следом. На пороге она обернулась, бросив последний взгляд на стену с фотографиями. На них остались семья, которую она не знала и прошлое, которое вдруг стало настоящим.

— Идём, — сказала она тихо и вышла из комнаты.

На кухне их ждал Макс. На столе уже дымилась яичница с беконом, стоял свежий багет, масло, и снова горячий чай. Макс возился у плиты, но, услышав шаги, обернулся.

— Присаживайтесь, — кивнул он на стулья, — сначала поешьте, а потом поговорим о деле. У меня есть пара мыслей.

Эмет сел напротив, взял вилку, но прежде чем начать есть, посмотрел на Макса долгим, изучающим взглядом.

— Значит, брат, — сказал он нейтрально.

Макс встретил его взгляд спокойно.

— Значит, брат, — подтвердил он, — понимаю, звучит дико, но это факт.

— Факт, — повторил Эмет задумчиво, — что ж, посмотрим.

Больше они не возвращались к этой теме за завтраком. Говорили о планах, о Фрусе, о Хоксфилде, о том, как подступиться к тому, что казалось невозможным. И в этом разговоре, в этих цифрах, схемах и рисках, они были просто союзниками, просто людьми, объединенными одной целью.

А за окном светало. Небо пригорода медленно наливалось светом, обещая новый день, и этот день уже подарил ей брата, а сколько еще впереди.

Право быть собой

Десять дней. Эмет считал их с того утра, когда они впервые сели завтракать втроём, и мир Крестель разделился на «до» и «после». Десять дней он вставал раньше всех, тихо выбирался из комнаты, стараясь не разбудить её, и отправлялся по делам, которые стали его личной войной.

Рации. Чёртовы рации дальнего действия. Он заказал их в первый же день, нашёл проверенного поставщика через старые связи Вальде, заплатил вдвое больше обычного за срочность и тишину. А когда посылка пришла, в коробке оказались дешёвые подделки, которые ловили сигнал разве что на расстоянии вытянутой руки. Эмет тогда прокусил губу до крови, чтобы не заорать. Пришлось всё начинать заново. Новый заказ, новое ожидание, новые нервы.

Карты и схемы, которые прислала Мари, он распечатывал по ночам. Маленькими партиями, чтобы не привлекать внимания в круглосуточной канцелярской на окраине. Ходил разными маршрутами, менял время, платил наличными и улыбался сонной девушке за стойкой так, будто ничего важнее распечатки туристических буклетов у него в жизни не было. Дома прятал листы в тайник под половицей в их комнате, который сам же и вырезал перочинным ножом в первую ночь.

Десять дней он был тенью. Человеком, который делает дело, пока другие занимались воспоминаниями из прошлого.

Сначала Эмет закрывал на это глаза. Ну да, Крестель нашла брата, о котором не знала. Ну да, они пытаются вспомнить детство, которого у неё практически не было. Это нормально. Это пройдёт. Он понимал, что ей нужно прикоснуться к прошлому, узнать сестёр такими, какими она их не знала, заполнить пустоты, которые зияли в её памяти.

Но дни шли, а разговоры не прекращались. Он возвращался с очередного похода, усталый, продрогший на осеннем ветру, сжимая в кармане очередную партию распечаток, а они сидели на кухне. Всегда на кухне. За тем самым столом, где они впервые втроём позавтракали. Крестель обхватывала руками кружку с чаем, Макс сидел напротив, и их голоса текли непрерывным потоком, в который Эмету не было входа.

— …а помнишь, ту вазу с цветами? Она есть почти на всех фотографиях с праздников. Её разбила Аполлин, а Вероника, чтобы её прикрыть, сказала, что это кошка…

— Кошка? У них была кошка?

— Была, серая, пушистая. Я приносил ей колбасу тайком, чтобы мама не ругалась. Аполлин тогда так смеялась, когда Вероника пыталась изобразить, как кошка не могла залезть на сервант…

Эмет проходил мимо, кивал, ставил чайник, садился в углу и делал вид, что изучает карты. А они продолжали. Час за часом. День за днём.

Он пытался не думать о том, что его это задевает. Пытался убедить себя, что это нормально, что у них сейчас такой период, что Крестель имеет право на эту связь. Но внутри росло что-то тёмное и липкое, что он не мог контролировать.

Сегодня было особенно тяжело. Эмет вернулся около пяти вечера, промокший до нитки под внезапным дождём. В пакете, который он прижимал к груди, лежали новые карты со въездами в зону, объездными путями, аккуратно помеченными рукой Мари. Он мечтал только о горячем душе и чашке чая.

Они сидели на кухне. Конечно.

— …а на той фотографии, где вы в парке, у Вероники такое смешное платье, в горошек, — голос Крестель звенел так, как Эмет не слышал никогда за всё время их знакомства. Живо, тепло, почти по-детски, — ты помнишь, где его купили?

— Кажется, его подарили ей на день рождения, — отвечал Макс.

Эмет молча разделся в прихожей, повесил мокрую куртку, сунул пакет с картами под мышку и прошёл в комнату, даже не заглядывая на кухню. Он слышал, как Крестель окликнула его:

— Эмет, ты вернулся? Иди к нам, мы как раз вспоминали…

— Потом, — бросил он, не оборачиваясь, — мне нужно разобрать кое-что.

Он закрыл дверь комнаты и долго стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, глядя на серый двор и кривую яблоню. В груди жгло. Он не мог понять, что именно. Обида? Может, злость?

На Крестель злиться было невозможно. Она все делала правильно. Она просто… жила. Впервые за долгое время по-настоящему жила, а не выживала. Разговаривала, смеялась, вспоминала. Эмет всегда хотел для неё именно этого, чтобы она могла позволить себе быть живой.

Тогда почему так больно? Он достал карты, разложил их на кровати, включил настольную лампу и попытался работать. Но строчки расплывались перед глазами, а из кухни всё доносились голоса, иногда смех, иногда тишина, но такая тёплая, что её было слышно даже сквозь стены.

Они говорили о детстве. О том, чего у Крестель никогда не было. О том, что Макс мог ей дать кусочки прошлого, которые она не помнила, истории, которые делали её сестёр живыми. А что мог дать он, Эмет? Только настоящее, полное опасностей. Только будущее, которого могло не быть.

Он вспомнил, как они ехали в автобусе, и она сидела, прижавшись виском к стеклу, отстраненная, далёкая. Как он протянул руку и накрыл её ладонь, и она слабо сжала его пальцы в ответ. Тогда он думал, что это начало. Что они будут вместе, и он сможет её растормошить, вернуть к жизни.

А теперь её возвращал к жизни кто-то другой, и это было правильно, это было хорошо для неё, но от этого правильного и хорошего внутри с каждым днем разрасталась чёрная дыра.

Эмет сжал край карты так, что бумага смялась. Выдохнул, заставил себя разгладить лист.

«Не будь идиотом, — приказал он себе, — Она нашла брата. Это не про тебя. Это вообще не имеет к тебе отношения»

Однако все же имело, потому что каждую минуту, которую Крестель проводила с Максом, она проводила не с ним. Потому что в их разговорах не было места для него. Потому что он чувствовал себя чужим в этом доме, в этой истории, в этой семье, которая собиралась по кусочкам без него.

Он вспомнил, как вчера вечером зашёл на кухню за водой и застал их сидящими почти вплотную друг к другу. Макс показывал Крестель какую-то старую фотографию, их головы склонились вместе, они рассматривали что-то, и Крестель вдруг рассмеялась звонко и легко, совсем не так, как смеялась последние недели. А потом подняла глаза, увидела его в дверях, и смех оборвался. Улыбка осталась, но стала вежливой чужой что-ли.

— Эмет, ты чего стоишь? Иди к нам.

Он покачал головой и ушёл в комнату. Сказал, что устал. Лег и долго смотрел в потолок, слушая приглушённые голоса за стеной. А сегодня он даже не зашёл. Просто прошёл мимо, бросив «потом». «Потом» не наступало уже десять дней.

Он снова посмотрел на карты. Въезды в зону, графики патрулей, схемы корпусов — всё это было его зоной ответственности. Его вкладом в общее дело. Он делал это не для того, чтобы его хвалили или замечали. Он делал это, потому что иначе нельзя. Потому что если не он, то кто?

Но где-то глубоко, в самой темной части души, он хотел, чтобы его замечали. Чтобы Крестель хоть раз посмотрела на него так, как смотрела на Макса, когда тот рассказывал очередную историю из детства. Чтобы в её глазах загорался тот же свет, когда она говорила с ним.

«Эгоист, — подумал он о себе с презрением, — она налаживает связь с единственным родственником, который у неё остался. А ты думаешь только о себе». Но мысль не помогала. Чувство не уходило. Он услышал шаги в коридоре, потом стук в дверь.

— Эмет, — голос Крестель был тихим и виноватым, — ты обиделся?

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь, — я работаю.

— Можно войти?

Он помолчал, потом кивнул, хотя она не могла видеть. Дверь скрипнула. Она вошла, села на край кровати, глядя на него. Он всё ещё стоял у окна, спиной к ней.

— Ты злишься, — сказала она не вопросом.

— Я не злюсь.

— Эмет, я тебя знаю.

Он обернулся. В полумраке комнаты её лицо казалось бледным, но глаза были живыми, теми самыми, которые он полюбил, и в них была тревога за него.

— Я не злюсь, — повторил он медленно, — просто… я не знаю, где моё место во всём этом.

Крестель встала, подошла ближе, взяла его за руки.

— Твоё место рядом со мной, — сказала она твёрдо, — всегда. Ты думаешь, я не замечаю, как ты таскаешься по городу, рискуешь, делаешь всю чёрную работу? Замечаю. И я благодарна тебе за каждый день.

— Я не за благодарностью, — выдохнул он.

— Я знаю, — она поднесла его ладонь к своей щеке и закрыла глаза, — просто дай мне время. Я только начала узнавать его. Узнавать их. Это важно для меня. Но ты… ты моё настоящее и моё будущее. Если оно у нас будет.

Эмет молчал, глядя на неё. Тьма внутри немного отступила, но не исчезла совсем.

— Я просто… — он запнулся, подбирая слова, — я боюсь, что между нами вырастет стена. Что ты уйдёшь в это прошлое и не захочешь возвращаться.

— Не уйду, — прошептала она, — обещаю.

Она прижалась к нему, и Эмет обнял её, чувствуя, как тепло её тела пробивает броню, которую он выстроил за эти дни. Это не решило проблему. Это не вернуло те десять дней, когда они были чужими. Но это дало надежду, что ещё не всё потеряно.

За окном темнело. В доме было тихо. Макс, видимо, остался на кухне один. А они стояли вдвоём в полумраке комнаты, и в этой тишине рождалось что-то новое.

— Прости меня, — тихо сказал Эмет, — я не должен был уходить в себя. Ты имеешь право на эту связь.

— А ты имеешь право на свои чувства, — ответила она, — просто не молчи. Говори со мной. Хорошо?

— Хорошо.

Разговор с Крестель стал тем глотком воздуха, который не дал Эмету задохнуться в собственных мыслях. Но если он думал, что после этого всё волшебным образом изменится, то жизнь быстро спустила его с небес на землю.

Ситуация сдвинулась ровно на каплю. Крестель стала чуть чаще заходить в комнату, когда он работал с картами. Могла сесть рядом, положить голову ему на плечо и просто молчать несколько минут, слушая, как он бормочет под нос расчёты и пометки. Иногда приносила обжигающе горячий чай, именно такой, как он любил. Эти маленькие знаки внимания грели душу, но полностью растопить лёд не могли, потому что стоило ему уйти по делам или просто отвернуться к окну, как она снова оказывалась на кухне с Максом. И голоса начинали течь своим чередом — воспоминания, истории, смех, который Эмет слышал сквозь стены и от которого внутри всё переворачивалось.

Он запрещал себе ревновать. Запрещал себе злиться. И почти верил, что у него получается. Почти.

Но работа спасала. Работа была тем якорем, который не давал ему утонуть в этом липком чувстве собственной ненужности. Он вцепился в карты и схемы мёртвой хваткой человека, который тонет и хватается за единственную ветку над водой.

Схемы Мари оказались бесценными. Она не просто нарисовала план Хоксфилда, она создала подробнейшую карту каждого корпуса, каждого КПП, каждой вышки. Но самое главное, что Эмет вынес из этих схем: тюрьма была не такой уж неприступной.

Слепые зоны. Они были везде. Углы, которые не просматривались камерами. Участки забора, где прожектора оставляли тени. Маршруты патрулей с интервалами, в которые можно было просочиться, если точно рассчитать время.

— Смотрите, — говорил он Крестель и Максу, разложив карты на кухонном столе, — вот здесь, если верить расчетам Мари, между вышкой номер три и четыре прожектора не достают до забора около трех метров.

Макс вглядывался в схемы, хмурил лоб.

— Три метра это довольно много. Однако ты уверен, что там нет патрулей?

— Пока нет. Мари расписала маршрут, но не время, так что точно сказать не могу.

— Попробуем найти что-нибудь еще.

— Вот здесь, у административного корпуса, камер вообще нет. Странно, правда? Для самого важного здания.

— Может, внутри есть, — предположила Крестель.

— Наверняка, — согласился Эмет, — но снаружи ни одной. А вот здесь, — он ткнул пальцем в другую точку, — забор вообще не просматривается. И патрули проходят достаточно далеко, чтобы полностью рассмотреть, что происходит за ним.

Он откинулся на спинку стула, обводя их взглядом.

— Вы понимаете, что это значит? Хоксфилд неприступен только на первый взгляд. На самом деле там куча дыр. Просто…

— Просто никто не пытался бежать, — закончила за него Крестель тихо.

— Именно, — подтвердил Эмет, — заключённых ломают раньше, чем они успевают что-то придумать. Фиолетовые пятна на руках твоих сестёр — это не просто синяки. Это только видимая часть издевательств. Их кормят раз в день, чтобы не было сил. Каждый день напоминают, что они никогда не вернутся к своим близким, ломая их волю. А когда человек не верит, что побег возможен, он даже не ищет пути.

Макс молчал, глядя на карты. Его лицо было каменным, но в глазах плескалась такая боль, что Эмет на секунду забыл о своей ревности.

— Мы должны это проверить, — сказал Макс глухо, — всё, что ты нашёл — это теория, а нам нужна практика.

— Согласен, — кивнул Эмет, — и у меня есть идея.

Он достал из стопки отдельный лист с распечаткой сообщений от Яна.

— Ян каждый день доставляет письма и посылки в Хоксфилд. Его фургон знают все охранники на КПП. Он проезжает без тщательного досмотра. Если я смогу стать его помощником хотя бы на один день…

— Ты хочешь въехать внутрь? — перебила Крестель.

— Только до административного корпуса, — поправил Эмет, — не в саму тюрьму. Я не настолько безумен. Но если Ян возьмёт меня с собой, я смогу своими глазами увидеть расположение постов, сверить карты Мари с реальностью, заметить то, что нельзя передать на бумаге.

— Это опасно, — сказала Крестель.

— Всё, что мы делаем, опасно, — пожал плечами Эмет, — вопрос в том, насколько оправдан риск. Если я попадусь, Ян скажет, что я новый помощник, нанятый пару дней назад. У них нет на меня досье, нет отпечатков. Я чистый лист.

— А если они начнут проверять?

— Пусть проверяют. Лео обещал документы, которые будут в ближайшее время. К тому времени, как я поеду, у меня будут бумаги, которые выдержат любую проверку. Не волнуйся, я всё продумал.

Он сказал это, и сам удивился, насколько твёрдо звучит его голос. Раньше, ещё месяц назад, он был просто замученным работой клерком, который боялся старуху в подъезде. А теперь он спокойно обсуждал, как проникнуть в самую страшную тюрьму страны.

Крестель смотрела на него долгим взглядом, в котором смешивались страх, гордость и что-то ещё, чего он так ждал всё это время.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен.

Она кивнула, принимая его решение. Макс тоже кивнул, но добавил:

— Есть два варианта. Первый — если фургон все-таки досматривают при въезде. Тогда внутри спрятаться невозможно. Второй — если досматривают выборочно или вообще не досматривают. Тогда можно попробовать спрятать кого-то в самом фургоне, а ты поедешь как помощник. Но само собой для первой попытки так рисковать нельзя.

— Именно, — подхватил Эмет, — поэтому мне и нужно проехать с Яном. Если досмотр есть, значит, мы ищем другие пути. Если нет, у нас появляется возможность.

— А если тебя раскроют? — спросил Макс прямо.

Эмет встретил его взгляд.

— Если меня раскроют, вы будете искать другой способ без меня. Но я постараюсь не подвести.

Повисла пауза. Крестель сжала его руку под столом.

— Мы свяжемся с Яном завтра, — сказала она, — объясним ситуацию. Если он согласится, будем готовить твой выезд.

— Хорошо, — кивнул Эмет, — а пока что нужно ещё раз проверить все карты, сверить с тем, что Ян пишет о патрулях, и продумать запасные варианты на случай, если что-то пойдёт не так.

Они просидели за столом до глубокой ночи. Чай остывал в кружках, карты покрывались пометками, а на заднем дворе старая яблоня скрипела ветвями под набирающим силу ветром. Осень вступала в свои права, и вместе с ней приближался день, когда им придётся действовать.

Когда Крестель и Макс наконец разошлись по комнатам, Эмет ещё долго сидел один, глядя на разложенные схемы. В голове прокручивались варианты, риски, возможные сценарии. Но где-то на периферии сознания теплилась другая мысль, которую он гнал от себя весь вечер.

Крестель сжала его руку. Посмотрела на него с тревогой. Сказала, что он её настоящее и будущее. Может быть, этого было достаточно. Может быть, он просто слишком многого хотел.

Эмет сложил карты, погасил свет и пошёл в комнату, где Крестель уже спала, свернувшись калачиком на своей половине дивана. Он лёг рядом, осторожно притянул её к себе, и она во сне прильнула к нему, ища тепло.

Засыпая, он подумал о том, что завтра начнётся новый этап. Что скоро они перестанут быть просто людьми с планами и станут людьми, которые эти планы осуществляют. И что бы ни случилось, что бы ни ждало их впереди, сейчас, в эту минуту, она была рядом.

Крестель проснулась оттого, что солнечный луч пробился сквозь щель в шторах и лег прямо ей на лицо. Она зажмурилась, потянулась, протянула руку в поисках Эмета, но нащупала только холодную пустоту.

Она села, оглядываясь. Диван был аккуратно застелен, подушка рядом примята, но уже остыла. Эмет ушёл давно. На столике у окна лежала записка, придавленная старой батарейкой от рации:

«Уехал за документами. Буду к вечеру. Не волнуйся»

Крестель провела пальцем по неровным буквам и улыбнулась. Он всегда писал быстро, торопливо, словно боялся, что мысли не успеют за рукой. Внизу, мелко, было приписано ещё одно слово: «Целую».

Она прижала записку к груди на секунду, потом аккуратно сложила и спрятала в карман этот маленький талисман на предстоящий день.

В коридоре было тихо. Крестель заглянула в пустую гостиную и вошла на кухню, где ее ждали только остывший чай на столе и накрытая тарелкой сковорода со слегка теплыми бутербродами. Макс тоже куда-то ушёл.

Она осталась одна в чужом доме. И впервые за долгое время это чувство не пугало. Не было ни тревоги, ни желания оглядываться на каждый шорох. Только тишина и свет за окнами, где серая пелена сентября сменялась редкими проблесками солнца.

Крестель налила себе чай, села за стол и включила ноутбук. Экран засветился, отражая её собственное лицо. Она нашла старый канал связи с Яном. Пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? Как объяснить человеку, что ей нужно въехать в самое сердце ада? Она вспомнила рассказ Макса: «Ян, мальчишка, который знал каждый закоулок в округе. Он никогда не боялся. Вернее, боялся, но шёл вперёд».

Крестель написала коротко, по делу, как учила Аполлин:

«Сова, нужна твоя помощь. Мой человек должен проехать с тобой в Хоксфилд. Чтобы посмотреть, как работают КПП, есть ли досмотр, как расположены камеры. Это первый шаг. Скажи, если готов помочь».

Она нажала «отправить» и замерла, глядя на мигающий курсор. Ответ пришёл через несколько минут. Короткий, но его хватило, чтобы девушка выдохнула:

«Всегда готов помочь».

Ян не спрашивал деталей, не просил гарантий, не торговался. Просто согласился. Она тут же набрала следующий текст:

«Спасибо. Нужно подобрать день, когда охраны меньше всего. И подготовить документы для Эмета. Помнишь, я о нем рассказывала? Он будет твоим помощником. Фотографию пришлю позже».

Ответ снова пришёл быстро:

«В четверг смена лейтенанта Меньяна. Он старый, ленивый, в фургон заглядывает редко, да и едва видит даже в очках. Удостоверение попробую сделать через своих ребят. Жду фото».

Крестель откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Первый шаг был сделан. Она не одна. Люди, которых когда-то знали её сёстры, люди, которые семь лет носили в себе память о декабре, вставали за её спиной, вернее за их спинами.

Она посмотрела на фотографию, которая всё ещё лежала на столе. Аполлин, Вероника, Макс. Её сёстры. Её брат. Её семья, которую она только начала узнавать.

Крестель набрала сообщение Эмету:

«Ян согласился. Напиши, когда заберёшь документы».

Отправила и замерла, глядя на экран. Три точки замигали — Эмет печатал ответ.

«Документы у меня. Лео просто волшебник. Теперь меня зовут Тео Орфелин. Все документы с фото и печатями. Домой буду к вечеру».

Крестель улыбнулась и тут же написала Яну:

«Значит в четверг. Удостоверение нужно будет сделать на имя Тео Орфелина. Еще раз спасибо, что не забыл».

Ответ пришёл через минуту. Крестель прочитала и почувствовала, как к горлу подступает ком:

«Забыть невозможно. Мы все там были. Внутри или снаружи нет разницы. Твои сёстры сделали для меня больше, чем ты знаешь. Теперь моя очередь».

Она долго смотрела на эти слова, пока они не начали расплываться. Потом вытерла глаза, глубоко вздохнула и закрыла ноутбук.

В кухню заглянул вернувшийся Макс. В руках у него были тяжёлые пакеты, от которых пахло свежим хлебом, сыром и ещё чем-то пряным. Он увидел её лицо, поставил сумки на стол и спросил тихо:

— Что-то случилось?

— Ян согласился, — ответила Крестель.

Макс молча кивнул, не спрашивая подробностей. Он сел напротив.

— Ты плакала? — спросил он.

— Нет, — Крестель улыбнулась сквозь непросохшие слёзы, — Просто… они помнят. Все эти годы. Они носят в себе частичку моих сестер.

— Конечно, помнят, — сказал Макс так, будто это было чем-то очевидным, — такое не забывается. И такие люди, как они, не забываются.

Они сидели в тишине старой кухни, и в этой тишине было что-то большее, чем просто ожидание. В ней было осознание, что они не одни. Им помогут. Они справятся.

Крестель взяла телефон, нашла фотографию Эмета и отправила Яну.

Ответ пришёл через пару минут:

«Получил. Документы будут. В четверг в 6 утра жду на выезде из города, у старой заправки. Скажи ему, чтобы не опаздывал и чтобы не боялся. Я проведу».

Крестель перечитала сообщение несколько раз, потом убрала телефон.

— Всё, — сказала она Максу, — он будет ждать.

Макс кивнул, встал, начал разбирать пакеты. На столе появились хлеб, колбаса, овощи, банка маринованных огурцов — такие обычные, такие мирные вещи, которые вдруг стали напоминанием о том, что жизнь продолжается. Что за окнами этого старого дома по-прежнему существует мир, где люди покупают продукты, пьют чай и ждут вечера.

— Ты как? — спросил Макс, не оборачиваясь.

— Нормально, — ответила Крестель.

Она подошла к окну. На заднем дворе яблоня сбрасывала последние листья, кружа их в медленном танце. Серое небо наливалось светом, обещая если не солнце, то хотя бы передышку от дождей.

Эмет вернётся к вечеру. С новыми документами, с новым именем, с новой ролью, которую ему предстоит сыграть. А она будет ждать, потому что сейчас она не может сделать больше, чем просто ждать, верить и держаться за тех, кто рядом.

Она услышала, как Макс загремел посудой, наливая свежий чай. Пахло мятой и мёдом.

— Будешь? — спросил он.

— Буду.

Она села за стол, взяла горячую кружку. Крестель сделала глоток и подумала: может быть, когда всё это закончится, когда они вытащат сестёр, когда опасность останется позади, они смогут собраться все вместе.

— Думаешь, у нас получится? — спросила она Макса.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было всё: и сомнение, и вера, и страх, и надежда.

— Должно получиться, — сказал он, — просто обязано.

— Надеюсь, так и будет, — Крестель кивнула и посмотрела на часы, считая время до прихода Эмета.

— Слушай, а помнишь…

— Не сейчас, — Макс попытался сесть поближе, но она резко остановила его, — лучше просто посидим в тишине.

Макс замер на полпути, посмотрел на неё внимательно, кивнул и молча сел на своё место. Он не обиделся. Кажется, он понимал, что ей нужно сейчас не продолжение разговоров и не новые истории, которые могли подождать, а просто тишина.

Они сидели так, наверное, около часа. Макс пил свой чай, листал какую-то старую газету, где нашёл заметку о концерте в консерватории и задумчиво уставился в потолок. Крестель смотрела в окно, следила, как ветер гоняет по двору сухие листья и как небо медленно темнеет, наливаясь вечерней синевой. Она не считала минуты, просто ждала. Внутри всё замерло в странном, почти болезненном напряжении, и она знала, что это напряжение отпустит только тогда, когда она увидит его на пороге.

За окном зажглись первые фонари, когда она услышала шаги на крыльце. Крестель вскочила так резко, что кружка едва не опрокинулась. Макс поднял голову, а она уже летела по коридору, не чувствуя ног.

Дверь открылась, и на пороге стоял Эмет. Усталый, замёрзший, с покрасневшими от ветра щеками и слегка промокшими волосами, которые выбились из-под воротника куртки. В руке он держал толстый конверт, про который тут же забыл, потому что Крестель бросилась ему на шею.

— Ты вернулся, — выдохнула она в его плечо, чувствуя, как колотится то ли ее, то ли его сердце.

— Вернулся, — ответил он глухо, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе.

Они стояли так посреди тесной прихожей, и холодный воздух с улицы смешивался с теплом дома, а где-то на кухне позвякивала посуда. Эмет уткнулся носом в её макушку, вдохнул знакомый запах, и напряжение, которое держало его весь день, вдруг схлынуло, оставляя после себя только глухую усталость и странное, щемящее счастье.

— Я волновалась, — сказала она тихо, не отстраняясь.

— Зря, — его голос звучал хрипловато, но в нём слышалась улыбка, — со мной всё в порядке. Документы на месте. Меня никто не видел.

Крестель отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Он выглядел уставшим, но глаза блестели. Она провела ладонью по его щеке.

— Ты замёрз, — констатировала она.

— Немного, — согласился он, — ветер сегодня холодный.

Она взяла его за руку и потянула в дом, закрывая дверь. В коридоре было темно, только из кухни падал жёлтый свет, и в этом полумраке она вдруг остановилась, заставляя его замереть рядом.

— Я скучала, — сказала она просто, глядя ему в глаза.

Эмет смотрел на неё, и на его лице медленно расцветала та самая улыбка.

— Я тоже, — ответил он и поцеловал её почти невесомо, но так, что холодная прихожая вдруг стала самой тёплой на свете.

— Эй, вы там, — раздалось с кухни, — чай стынет!

Они отстранились. Крестель рассмеялась тихо, счастливо, совсем не так, как смеялась последние недели.

— Идём, — она потянула Эмета за руку, не отпуская, — расскажешь, как всё прошло.

На кухне Макс уже разливал чай по кружкам. Он взглянул на их сцепленные руки, на раскрасневшееся лицо Крестель, усмехнулся, ничего не сказав, поставил перед Эметом самую большую кружку, пододвинул тарелку с бутербродами и вернулся на своё место.

Эмет сел, не выпуская её руки. Пальцы их переплелись и лежали на столе между кружками. Крестель чувствовала, как постепенно возвращается к нему тепло.

— Рассказывай, — попросила она, глядя на конверт, который он положил рядом.

Эмет отхлебнул чай и обжёгся.

— Лео постарался на славу, — сказал он, открывая конверт и выкладывая на стол документы, — посмотри сама.

Крестель взяла удостоверение. Тео Орфелин, двадцать лет, адрес, прописка — в документах было все. Фотография была чёткой, печати — настоящими, даже голограмма на пластике переливалась при свете.

— Откуда у него это? — спросила она тихо.

— Лучше не знать, — ответил Эмет, — он сказал, что у него есть человек в типографии, которая делает документы для администрации. Эти ненастоящие, конечно, но для проверки на КПП сойдут. Там и твои есть.

— Посмотрю позже.

Макс взял удостоверение, повертел в руках, присвистнул.

— Хорошая работа, — признал он, — если бы я не знал тебя, то точно поверил.

— В этом и смысл, — кивнул Эмет.

Он достал из конверта ещё несколько бумаг — характеристики, пропуска, какие-то сопроводительные письма. Всё аккуратно и по делу.

— Ян сказал, что в четверг Меньян дежурит с шести утра до шести вечера. В это время въезжают в основном фургоны с продуктами и почтой. Он посмотрит на удостоверение, сверит с накладной и махнёт рукой.

— А если нет? — спросил Макс.

— Если нет, — Эмет пожал плечами, — значит, будем импровизировать.

Крестель слушала, сжимая его руку. В голове прокручивались варианты, риски, возможные сценарии. Но главное, что она вынесла из его рассказа: план работал. У них был шанс.

— Ты не боишься? — спросила она тихо.

Эмет посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то же самое, что было в её собственных — и страх, и решимость, и что-то ещё, что было сильнее страха.

— Боюсь, — признался он, — но мы не можем стоять на месте. Каждый шаг приближает нас к их освобождению.

Она не ответила, только сильнее сжала его пальцы. Макс, чувствуя, что стал лишним в этом разговоре, тихо поднялся и вышел, прихватив свою кружку. В дверях он обернулся, посмотрел на Эмета с обожжённым языком, на Крестель, которая всё ещё держала его за руку, и улыбнулся чему-то своему.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел, прикрыв за собой дверь.

На кухне стало тихо. Крестель сидела, глядя на разложенные документы, на их переплетённые пальцы, на спокойное лицо Эмета.

— Иди в душ, — сказала она, — быстрее согреешься, а я тут приберу.

— Я помогу, — начал он, но она покачала головой.

— Иди. Я справлюсь.

Он не стал спорить. Поднялся, поцеловал в макушку и вышел, оставив её на кухне. Крестель слышала, как в ванной зашумела вода, и почему-то это обыденное звучание пробудило в ней давно забытые воспоминания.

Она с детства не любила купаться. Сестры вечно терли ее жесткой мочалкой, которая кусала спину и ноги до красных пятен, втирая в них запах ванильного мыла. Крестель просто так не сдавалась. Она вырывалась, разбрызгивала воду по стенам и потолку и не забывала про самих сестер. После всех процедур сложно было сказать, кто из них принимал ванну.

Девушка улыбнулась этим вспышкам из прошлого, собрала документы, аккуратно сложила их обратно в конверт. Потом выключила свет и пошла в комнату.

Эмет уже вернулся из душа. Он сидел на краю дивана, расчёсывая мокрые волосы. Футболка прилипла к спине, от него пахло ее гелем для душа и мятной зубной пастой.

— Иди сюда, — сказала она, забирая у него расчёску.

Он послушно повернулся, и она аккуратно начала расчёсывать его волосы, распутывая узлы. Эмет закрыл глаза, расслабил плечи, и она чувствовала, как напряжение уходит.

— Знаешь, — сказал он тихо, не открывая глаз, — я сегодня шёл от Лео и думал. Всё это время я чувствовал себя… чужим. Там, — он кивнул в сторону кухни, — между тобой и Максом. Думал, что мне нет места в вашей истории.

Крестель замерла, но он продолжал:

— А сегодня я понял, что это не моя история, а наша. Я не пытаюсь занять чьё-то место. Я просто… рядом, и этого достаточно.

Она обняла его со спины, положила подбородок на плечо.

— Более чем достаточно, — прошептала она.

Они сидели так в тишине. Вода в трубах наконец успокоилась, за окном стих ветер, будто весь мир замер, давая им эту минуту покоя.

— Я справлюсь.

— Я знаю.

Он повернулся, обнял её, и они легли на диван, тесно прижавшись друг к другу. Эмет уснул быстро. Все же сказалась долгая дорога, холодный ветер и напряжение последних дней. Крестель чувствовала, как его дыхание становится глубже, а руки, обнимающие её, тяжелеют. Она лежала рядом, слушая ровный стук его сердца, и тоже начала проваливаться в сон, когда вдруг почувствовала, как тело Эмета напряглось.

Сначала это было едва заметно. Мышцы плеч окаменели, дыхание перестало быть ровным. Потом он дёрнулся, что-то пробормотал сквозь зубы, и Крестель поняла, что кошмары вернулись.

Она видела это раньше. Сначала два года назад в лагере, а потом и в Париже. В лагере он иногда просыпался, в холодном поту, и долго не мог прийти в себя, глядя на неё невидящими глазами. Сейчас всё было иначе. Он не кричал, не метался. Он просто замер, превратившись в камень, и только пальцы, вцепившиеся в простыню, выдавали борьбу, которая шла внутри.

— Эмет, — тихо позвала она, касаясь его лица, — Эмет, проснись.

Он не слышал. Он был там, в своём прошлом, из которого не мог выбраться уже много лет.

В комнате пахнет дымом. Отец курит, хотя никогда не курил в доме. Значит, всё серьёзно.

Эмет стоит посередине гостиной, прямой, как струна. Лицо ещё горит от пощёчины, которой его наградили, едва он переступил порог. Мать сидит в кресле, сжавшись в комок, не поднимая глаз. Она всегда так делает, когда отец в ярости. Молчит, боится, сжимается, чтобы не попасть под раздачу. Эмет давно перестал ждать от неё защиты.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — раздался низкий, рокочущий, как приближение грозы, голос отца. Он расхаживал по комнате, сжимая в руке газету. — Ты, сопляк, подставил под удар всю семью!

Эмет молчит. Смотрит прямо перед собой, на стену, где висит их семейное фото. Кажется, тут ему лет десять, он в футбольной форме. В его руках первый трофей. Тогда всё было хорошо. Тогда отец гордился им.

— Я смотрел новости, — продолжает отец, и в голосе его звенит такая ненависть, какой Эмет не слышал никогда, — смотрел и не верил своим глазам. Ты, мой сын, мой наследник, которого я растил, которому давал всё! Ты помогал им! Ты прятал в моем доме этих… этих… — он не находит слов, только размахивает руками, и в этом жесте столько отвращения, что Эмета это пугает еще больше.

— Людей, — спокойно поправляет Эмет, — я прятал людей.

Отец останавливается. Смотрит на него так, будто видит впервые.

— Людей? — переспрашивает он тихо, и эта тишина страшнее крика. — Ты называешь людьми преступников, террористов, которые хотят разрушить нашу страну? Которые вышли на улицы, чтобы сеять хаос.

— Они вышли, чтобы их услышали, — голос Эмета не дрожит, хотя внутри всё трясётся. Он не даст этому человеку увидеть свой страх, — чтобы им вернули права. Чтобы их дети не работали на фабриках с двенадцати лет. Чтобы они могли дышать.

— Дышать! — Отец смеётся, но смех этот страшный, полный ярости. — Ты, щенок, будешь мне рассказывать о праве дышать? Ты, который живёт в моём доме, ест мой хлеб, носит одежду, купленную на мои деньги? Ты, у которого есть всё, о чём эти… эти ничтожества могут только мечтать.

— У них нет ничего, — тихо говорит Эмет, — поэтому я им и помогаю.

Отец подходит ближе. Очень близко. Эмет чувствует запах табака и одеколона, чувствует, как дрожат руки отца, сжатые в кулаки.

— Ты опозорил нашу семью, — цедит он сквозь зубы, — тренер звонил. Тебя исключают из клуба. Таких, как ты, им не нужно. Мои партнеры уже звонят и спрашивают, что за мразь у меня выросла. Моя репутация, которую я строил двадцать лет, летит коту под хвост из-за тебя!

— Какая разница? — Эмет вдруг чувствует, как внутри закипает что-то, что он сдерживал годами. — Какая разница, что обо мне думают в клубе? Какая разница, что скажут твои партнёры? Вы все сидите в своих теплых домах, пьёте дорогое вино и рассуждаете о порядке. А там, — он машет рукой в сторону окна, за которым темнеет вечерний Париж, — там люди умирают. Их убивают за то, что они хотят есть. За то, что они хотят, чтобы их дети жили, а не выживали.

— Замолчи! — отец бьёт его по лицу. Наотмашь, не сдерживаясь.

Голова Эмета дёргается в сторону, во рту появляется вкус крови. Он проводит языком по рассеченной губе. Из носа тоже течёт горячая, солёная кровь.

— Не смей! — голос отца срывается на фальцет. — Не смей читать мне мораль, щенок! Я растил тебя, я дал тебе всё! А ты? Ты променял свою карьеру, своё будущее на кучку отбросов!

Эмет медленно поворачивает голову, смотрит на отца…и улыбается. Кровь затекает в рот, стекает по подбородку, капает на белоснежную рубашку. Ему больно, но эта боль странным образом освобождает. Он не чувствует себя побежденным. Он чувствует себя правым. Впервые в жизни абсолютно, бесповоротно правым.

— Смеешься? — Отец смотрит на его улыбку, и в глазах его вспыхивает что-то дикое. — Надо мной?

Удар приходится в скулу. Эмет пошатывается, но удерживается на ногах. Улыбка не исчезает с его лица. Наоборот, она становится шире, обнажая рубиновые зубы.

— Прекрати! — мать наконец подаёт голос. Она вскакивает с кресла, но тут же замирает, встретив взгляд отца.

— Сидеть! — рявкает он, и она послушно опускается обратно. Эмет смотрит на неё и не чувствует ничего, кроме тошнотворной жалости. Она всегда будет такой. Всегда будет молчать, когда нужно защищать.

— Ты меня слышишь? — Отец хватает его за окровавленный воротник и трясёт. — Ты понял, что ты наделал?

— Понял, — говорит Эмет спокойно, — я сделал то, что должен был и не жалею.

Следующий удар приходится в живот. Эмет сгибается, хватая ртом воздух.

— Не жалеешь? — отец бьёт снова, куда придётся. — Не жалеешь?

Кровь заливает лицо, но Эмет поднимает голову. Он уже ничего не видит, но всё равно улыбается. Он не знает, почему. Может быть, потому что понимает: сейчас его бьют не за то, что он помогал восставшим. Его бьют за то, что он посмел быть другим. Посмел думать сам. Посмел не стать таким, как они.

— Убирайся, — слышит он голос отца, вдруг ставший тихим, усталым, — убирайся из моего дома. Чтоб я тебя не видел!

Эмет выпрямляется, с трудом разгибая спину. Лицо горит, губы распухли, из носа всё ещё течёт тонкая струйка крови. Он смотрит на отца — большого, властного мужчину, который сейчас выглядит маленьким и жалким в своей ярости. Переводит взгляд на мать, она плачет, закрыв лицо руками.

— Уже ухожу, — говорит он тихо.

Он идёт к двери, каждый шаг отдаётся болью во всём теле. На пороге оборачивается. Хочет сказать что-то ещё. Сказать, что они ошибаются. Что он будет прав, чего бы это ни стоило. Что однажды они увидят и поймут. Но не говорит, потому что знает, что они не поймут. Никогда.

— Эмет! — голос Крестель пробивается сквозь тьму, сквозь боль, сквозь годы, которые легли между тем вечером и сегодняшним днём. — Эмет, проснись!

Он открывает глаза. В комнате темно, только свет с улицы пробивается сквозь щели в шторах. Крестель сидит рядом, её лицо совсем близко.

— Снова кошмар? — спросила она тихо.

Эмет сглатывает, чувствуя во рту привкус крови. Он проводит рукой по лицу. Оно влажное, но не от крови, а от холодного пота. Это был только сон.

— Прости, — хрипит он, — я разбудил тебя.

— Не говори глупостей, — она прижимается к нему, — что тебе снилось?

Он молчит долго. Смотрит в потолок, слушает, как колотится сердце, постепенно успокаиваясь. Рядом её тепло, её дыхание, её руки, которые не боятся его, даже когда он весь в поту и дрожит.

— Отец, — наконец говорит он, — снова отец.

Крестель не спрашивает подробностей. Она просто обнимает его крепче.

— Я не жалею, — говорит он, и в голосе его слышится что-то от того мальчишки, который стоял с разбитым лицом и улыбался, — ни о чем не жалею. Ни о том, что помогал, ни о том, что ушёл, ни о том, что они меня вычеркнули. Я был прав.

— Ты и сейчас прав, — подтверждает Крестель.

— Просто иногда… иногда я думаю, что могло бы быть, если бы я был другим. Послушным. Удобным. Если бы я делал, что они хотели. Карьера, деньги, уважение — всё, что они мне готовили.

— И что?

— Тогда бы я не встретил тебя. Не узнал бы про Аполлин и Веронику. Не был бы здесь. Не был бы собой.

Она улыбается, проводит пальцами по его щеке, по той самой, куда когда-то пришёлся удар.

— Тогда не о чем жалеть.

— Знаешь, что я запомнил из того вечера? — говорит он в темноту.

— Что?

— Когда отец бил меня, я смотрел на него и думал, что он слабый. Он властный, страшный, но слабый. Потому что он боится. Боится всего, что не вписывается в его картину мира. Боится людей, которые думают иначе. Боится меня. А я… я не боялся. Даже когда было больно. Даже когда кровь заливала глаза. Я знал, что я прав, и это знание делало меня сильнее.

Крестель молчала, только сильнее прижимаясь к нему.

— Я всё ещё так думаю, — продолжает он, — я прав. Даже когда страшно, даже когда непонятно, я иду туда, куда должен идти.

— В Хоксфилд, — шепчет она.

— Сначала в Хоксфилд, — кивает он, — чтобы вытащить их. Потом куда-нибудь еще, чтобы закончить то, что начали тогда. Чтобы доказать, что твои сестры и я были правы.

Новая роль

Среда выдалась хмурой. Небо над пригородом налилось свинцовой тяжестью, грозя вот-вот пролиться дождём, но пока держалось. Эмет проснулся с ощущением, что внутри у него завязан тугой узел. Завтра четверг.

Он сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел в одну точку, когда в дверях появилась Крестель. Она была уже одета. Волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное. Эмет знал это выражение: она что-то задумала.

— Вставай, — сказала она без предисловий.

— Куда? — он даже не успел удивиться.

— По магазинам, нам нужно кое-что купить.

Эмет перевёл взгляд на окно, где серое небо обещало скорый дождь, потом снова на неё.

— Сейчас? У нас куча дел, карты не до конца проверены, рации...

— Рации придут сегодня, Макс обещал забрать, пока нас не будет. Карты проверены дважды. А то, что нам нужно, не ждёт.

Он хотел спросить, что именно им нужно, но Крестель уже вышла в коридор, на ходу натягивая его куртку, которая висела на вешалке. Эмет вздохнул, допил кофе и поплелся за ней.

Макс встретил их в прихожей с газетой в руках. Он выглядел непривычно бодрым: гладко выбритый, в чистой рубашке, даже волосы уложены.

— Вы куда? — спросил он, отрываясь от чтения.

— По делам, — коротко ответила Крестель, — а ты?

— Я, — Макс отложил газету, и в его голосе вдруг проступило лёгкое, почти юношеское волнение, — я тут подумал... В консерватории сегодня концерт. Камерный оркестр, играют Баха. Я прочёл заметку вчера.

Крестель замерла на секунду, глядя на него.

— Ты идёшь на концерт?

Макс пожал плечами, делая вид, что ничего особенного не происходит.

— Давно не был. И потом, завтра важный день. Хочется, ну, настроиться. Как раньше.

Она подошла, коснулась его руки.

— Иди, — сказала тихо, — это правильно.

Он кивнул, надевая поношенное пальто, которое висело в коридоре со дня их приезда.

— Вы справитесь без меня? — спросил он, переводя взгляд с Крестель на Эмета.

— Справимся, — ответил Эмет, и впервые в этих словах не было ревности или горечи. Просто констатация факта, — мы ненадолго.

Макс вышел первым, и они слышали, как его шаги удаляются по тротуару. Они были ровными, спокойными, совсем не похожими на шаги человека, который семь лет не выходил из своего убежища.

— Он давно не был на концертах, — сказала Крестель, глядя в окно, — ещё с тех пор, как... ну, ты понимаешь. Иногда поигрывал дома или слушал радио, но не живую музыку.

— Понимаю, — кивнул Эмет.

Они вышли следом. Холодный, пронизывающий ветер налетел сразу. Крестель поёжилась, и Эмет накинул ей на плечи свою куртку, оставшись в одной толстовке.

— Ты замёрзнешь, — сказала она.

— Не в первой, — усмехнулся он.

До центра шли минут двадцать. Улицы были почти пусты: редкие прохожие, торопливо пересекающие дорогу, припаркованные машины с мокрыми крышами, закрытые ставни на окнах. Городок жил своей размеренной жизнью, не зная и не желая знать, что за люди ходят сейчас по его тротуарам.

— Куда мы идём? — наконец спросил Эмет, когда они свернули на главную улицу с десятком магазинчиков по бокам.

— Нужно купить тебе одежду, — сказала Крестель как само собой разумеющееся.

— У меня есть одежда.

— Твоя одежда — это чёрные костюмы, в которых ты ходил в офис, и джинсы, в которых ты чуть ли не спишь. Тебе нужно что-то на завтра. Неброское. Рабочее. Чтобы ты выглядел как обычный курьер, а не как клерк, который заблудился по дороге на совещание.

Эмет хотел возразить, но она уже тянула его за руку в магазин мужской одежды на углу. Магазин оказался маленьким, тесным, забитым вешалками с вещами, которые, казалось, не менялись здесь лет двадцать. За прилавком сидела пожилая женщина с вечно недовольным лицом и вязала нечто серое и бесконечное.

— Нам нужно что-нибудь практичное, — сказала Крестель, окидывая взглядом ряды, — тёплая куртка, штаны и простой свитер. А, и еще обувь, удобную, чтобы много ходить.

— Посмотрите в дальнем отделе, — сказала женщина, не отрываясь от вязания.

Дальнейший час превратился в испытание. Крестель подходила к этому с той же серьёзностью, с какой Эмет изучал карты Хоксфилда. Она перебирала вещи, прикладывала к нему, отставляла, снова прикладывала, заставляла мерить, крутилась вокруг, хмурилась и снова шла к вешалкам.

— Этот свитер слишком уж светлый, — говорила она, отбрасывая бежевый, — ты будешь как фонарь на фоне серых стен.

— В этом я похож на студента.

— Боже, какой ужас. Кто вообще носит такие цвета?

Эмет покорно переодевался, мерил, снимал, надевал снова. Спорить было бесполезно. Он знал это выражение её лица, когда она была занята делом: глаза сужены, губы поджаты, ничто не ускользает от её внимания.

— Вот, — сказала она наконец, протягивая ему серую толстовку без надписей, тёмно-синюю куртку на молнии, плотные чёрные штаны и пару крепких ботинок на толстой подошве, — примерь всё вместе.

Эмет вышел из примерочной, чувствуя себя чужим в этой непривычной одежде. Толстовка сидела свободно, не сковывая движений, куртка оказалась на удивление тёплой, но лёгкой, ботинки удобными, будто уже разношенными.

— Отлично, — Крестель обошла его вокруг, поправила воротник и одернула рукава, — берём.

Они вышли из магазина, и тут же начался мелкий дождь. Крестель чихнула, натягивая капюшон его куртки, которую так и не сняла. Эмет прикрыл пакет с покупками, и они побежали под козырёк соседнего магазинчика, где продавали канцелярию и открытки.

— Нам ещё нужно в аптеку, — сказала Крестель, отряхиваясь, — и купить кое-какие мелочи: бинты, пластырь, обезболивающее. На всякий случай.

— Думаешь, пригодится?

— Надеюсь, что нет, но лучше иметь. У Макса совсем ничего нет.

Они переждали дождь под козырьком, прижавшись друг к другу плечами. Улица перед ними стала мокрой, блестящей, в лужах отражалось серое небо. Крестель смотрела куда-то вдаль, и лицо её было задумчивым.

— О чём ты думаешь? — спросил Эмет.

— О сёстрах, — ответила она тихо, — о том, какими они были до всего этого. Когда Макс рассказывает, я пытаюсь представить или вспомнить, но не могу. Только тени.

— Ты их вспомнишь, — сказал Эмет, — когда мы их вытащим. Вы будете вместе, и старые воспоминания вернуться.

Она повернулась к нему.

— Ты правда веришь, что у нас получится?

— Верю, — сказал он просто, — иначе зачем всё это?

Дождь стих так же внезапно, как начался. Они пошли в аптеку, потом заскочили в маленькую пекарню, где пахло свежим хлебом и корицей, купили багет и слоёные пирожки.

Домой они вернулись к обеду. Макса ещё не было. Концерт, видимо, затянулся. На столе лежала записка: «Рации принесли. Всё работает. Я настраивал. Буду к вечеру.».

Эмет проверил рации. Они действительно работали чисто. Он спрятал их в тайник под половицей вместе с картами и документами.

Крестель разогрела суп, нарезала хлеб, достала сыр. Они ели молча, но молчание было не тяжёлым, а спокойным. После обеда Эмет снова разложил карты, и они в десятый раз прошлись по маршруту, который предстояло проверить завтра.

— Утром в шесть ты встречаешься с Яном, — говорила Крестель, водя пальцем по схеме, — он подвозит тебя до первого КПП. Там нужно будет показать удостоверение и накладные. Если что, Ян будет с тобой и подстрахует.

— Угу, — кивнул Эмет.

— На территории по возможности нужно будет выйти из фургона и осмотреться. Камеры, патрули, любая мелочь – все нужно запомнить и сверить с картой. Если что-то не так, мы переигрываем план. Если же все совпадает, то готовим следующий этап. Справишься? — спросила она.

— Справлюсь, — ответил он.

Они свернули карты и спрятали их обратно. За окном темнело, и на кухне зажёгся свет, когда вернулся Макс.

Он выглядел непривычно расслабленным, почти счастливым. В руках держал программку концерта, свёрнутую трубочкой.

— Как прошло? — спросила Крестель.

Макс сел за стол, положил программку перед собой.

— Играли сюиты Баха, — сказал он удовлетворенно, — я забыл, как звучит живой звук. Не запись, не радио, а настоящая скрипки и виолончель... Я сидел и думал: вот она, музыка, ради которой я когда-то жил. А потом... потом я вспомнил, как Вероника закрывала глаза, когда я играл. Как она говорила, что понимает меня без слов. Я понял, что должен еще хоть раз увидеть это.

Он замолчал, и в тишине кухни было слышно, как за окном шуршит ветер.

— Ты сыграешь, — сказал Эмет, — обязательно.

Макс посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Как дела с подготовкой? — спросил он.

— Всё готово, — ответила Крестель, — завтра важный день.

– Да, поэтому нужно хорошо выспаться.

Макс отправил их спать, а сам сел на кухне и выключил свет. Он сидел в темноте и мысленно прокручивал сегодняшний концерт. Как он был прекрасен! Безошибочное попадание в ноты, пение скрипки, выражение лица музыкантов, которые чувствовали музыку каждой клеточкой своего тела. Он тоже был таким, однако та музыка может привлечь его, как слушателя, но не как исполнителя. Сухие партитуры были для него как большой аквариум для маленькой рыбки. С одной стороны кажется, что тот мир огромен, и куда ни поплыви, конца не будет, но это не так. Рано или поздно ты упрешься в стену, и тогда поймешь, что весь твой мир – всего лишь клетка, из которой нет выхода. Макс понял это раньше, чем чья-то невидимая рука успела закрыть аквариум. Теперь он плыл в огромном океане уличной музыки, в которой безусловно тоже есть границы, но ему не хватит и сотни лет, чтобы доплыть до них. Он улыбнулся своим размышлениям и, потерев уставшие глаза, отправился спать, думая о том, что завтра у Эмета будет непростой денек.

Парень слышал, как закрылась дверь в комнате Макса. Он не спал, хотя усердно делал вид, чтобы не тревожить Крестель. Она провалилась в сон быстро. Ещё на кухне клевала носом, и он радовался этому. Им всем нужны силы, но ему не спалось.

Он перебирал в голове каждую деталь предстоящего дня, как чётки, и каждый раз спотыкался об одно и то же: слишком многое зависит от него. От его выдержки. От его памяти. От его способности не выдать себя, когда внутри всё кричит от напряжения.

В шесть утра встреча с Яном. Эмет прокручивал в голове этот момент: старый фургон, незнакомый человек, которого он знает только по коротким сообщениям и рассказам Крестель. Что, если Ян не тот, за кого себя выдаёт? Что, если за семь лет его перевербовали? Что, если это ловушка, и они все эти дни шли в неё с открытыми глазами?

Он отогнал эту мысль. Нельзя. Не сейчас. Если начинать сомневаться в каждом союзнике, можно сойти с ума. Он решил доверять Яну, потому что в него верила Крестель. Потому что в него верил Макс. Этого достаточно.

Дальше идет КПП. Эмет представил себя в роли Тео Орфелина. Он должен быть спокойным, расслабленным, обычным курьером, который развозит почту. Улыбаться. Не смотреть в глаза слишком долго. Не отводить взгляд слишком быстро. Руки не должны дрожать.

Он вдруг подумал о своём отце. О том, как тот смотрел на него в тот вечер — с ненавистью, с разочарованием, с чем-то, похожим на страх. Страх перед тем, кто не боится. Эмет тогда не боялся. Стоял с разбитым лицом и улыбался, потому что знал: он прав. И сейчас он тоже прав. И эта правота стала для него щитом.

И всё равно страшно. Страшно, потому что ставки слишком высоки. Не карьера, не репутация, не будущее, которое отец готовил ему, а жизни. Жизнь Аполлин, которая держалась до последнего и даже за стеклом не сломалась. Жизнь Вероники, которая умела слушать музыку так, что сам воздух вокруг неё становился чище. И жизнь Крестель, которая ждёт его здесь, в этом доме, и верит, что он справится.

Что, если он подведёт? Что, если его раскроют на первом же КПП? Что, если из-за его ошибки рухнет всё, что они так долго строили? Ян окажется под ударом, Крестель потеряет связь с внешним миром, сёстры останутся в Хоксфилде навсегда, а он... что будет с ним? Не важно. Важно, что он подведёт их всех.

Эмет осторожно повернул голову, глядя на спящую Крестель. В темноте её лицо казалось совсем юным, почти детским. Она не хмурилась во сне, не сжимала кулаки, не готовилась к удару. Просто спала, доверившись ему, этой комнате и этому дому. Завтра, когда он уйдёт, она будет ждать, считать минуты и вглядываться в окно.

Он представил её лицо, когда она узнает, что у него всё получилось. Слёзы облегчения и радостная улыбка. В это мгновение страх отступит. Не исчезнет совсем, ибо он уже был частью её, въелся в кожу за эти годы, стал таким же естественным, как дыхание. Но в тот момент он отступит, освобождая место чему-то другому, что заставляло Эмета стоять под ударами и улыбаться, что заставляло ее сестер быть в городе до конца.

Правота. Он прав, и это знание ведёт его навстречу тому, чего он боялся всю сознательную жизнь.

Эмет закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно. Нужно поспать хотя бы пару часов. Организм должен быть готов. Он представил маршрут, который они с Крестель повторяли десять раз: КПП, дорога к административному корпусу, слепые зоны, мёртвые участки, где камеры не видят. Он должен запомнить всё до мельчайших деталей, потому что от этого зависит жизнь.

Он представил себе Яна. Каким он будет? Молодым или постаревшим от всего, что видел? С весёлыми глазами, как описывал Макс, или с пустыми, как у людей, которые слишком долго смотрели в бездну? Эмет вдруг подумал, что они с Яном, наверное, похожи. Оба выбрали свой путь, когда были ещё мальчишками. Оба заплатили за этот выбор. Оба продолжают идти вперёд, даже когда страшно.

В тишине комнаты было слышно, как тикают часы на кухне. Размеренно, неумолимо, отсчитывая последние часы перед рассветом. Эмет поймал себя на мысли, что считает удары вместе с ними. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят. На двухсотом он понял, что проваливается в сон, и не стал сопротивляться.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание померкло, было лицо Крестель, освещённое уличным фонарём. Она улыбалась во сне, и эта улыбка была светлой и обещающей, что всё будет хорошо.

Эмет проснулся за минуту до будильника. Тело отозвалось сразу. Не было ни секунды той сладкой тягучести, когда не хочется вылезать из-под одеяла. Он открыл глаза, и реальность обрушилась на него.

Он лежал неподвижно, чувствуя, как тяжело бьётся сердце, как напряжены мышцы, готовые к действию. Крестель спала. Её рука лежала на его груди, дыхание было ровным и спокойным. Он смотрел на неё, на её тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Она выглядела такой безмятежной, что ему захотелось отодвинуть время, подарить себе ещё несколько минут этой тишины и покоя.

Но будильник должен был зазвенеть с секунды на секунду. Эмет осторожно, стараясь не разбудить девушку, выключил его. Пусть поспит. Ей тоже нужны силы. Может быть, даже больше, чем ему.

Он начал медленно выбираться из-под одеяла, но Крестель вдруг открыла глаза. В темноте они казались огромными, полными того самого страха, который он чувствовал внутри себя.

— Ты хотел уйти, не попрощавшись, — сказала она тихо и это был не вопрос.

— Хотел дать тебе поспать.

Она села, натянув одеяло на плечи.

— Я бы не простила себе, если бы проснулась, а тебя уже не было.

Они смотрели друг на друга в полумраке, и время вокруг них словно остановилось. Эмет чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, невыразимое словами. Он хотел сказать ей что-то важное, но все слова казались недостаточными.

— Я вернусь, — сказал он.

— Знаю.

Она подвинулась, освобождая место, и он сел рядом. Они сидели, прижавшись плечами, и молчали. За окном начинало светлеть.

— Я хочу кое-что тебе дать, — сказала Крестель и полезла под подушку.

Она протянула ему маленький, потёртый кожаный брелок, крошечную виолончель, такую старую, что лак на ней потрескался.

— Это Вероники, — сказала Крестель, — она всегда носила его с собой. Когда их забрали, брелок остался у меня.

Эмет взял брелок, чувствуя, как тепло её пальцев переходит к нему. Маленькая виолончель уместилась на ладони, лёгкая, почти невесомая, но он ощущал её тяжесть. тяжесть чужой жизни, чужой надежды, чужой любви.

— Возьми его с собой, — сказала Крестель, — через него мы всегда будем рядом, что бы ни случилось.

Он хотел сказать, что не может взять такую ценность, что боится потерять, но Крестель смотрела на него так, что он не посмел отказаться.

— Я верну его, — сказал он, — когда всё закончится. Лично в руки Аполлин или Веронике.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что Эмету показалось: сейчас, в этот момент, она верит в него безоговорочно. И это вера была сильнее страха. Он расстегнул цепочку на шее и продел в нее брелок.

— Пора, — сказал он.

Крестель кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на него так, будто хотела запомнить каждую черточку, каждый изгиб, каждую тень на его лице.

Эмет наклонился и поцеловал её. Она ответила, прижимаясь к нему всем телом.

— Иди, — прошептала она, когда они отстранились, — иди, пока я не попросила тебя остаться.

Он встал, чувствуя, как ноги становятся ватными и как сердце бешено колотится. Надел куртку и проверил карманы. В коридоре было темно. Он прошёл мимо комнаты Макса. Может, он спал, может, притворялся, не желая мешать их прощанию. Эмет тихонько открыл входную дверь и шагнул на крыльцо.

Небо на востоке уже светлело, обещая серый, пасмурный день. Эмет глубоко вдохнул, чувствуя, как кислород заполняет лёгкие, разгоняя остатки сна.

— Эмет.

Он обернулся. Крестель стояла в дверях, кутаясь в его старую куртку.

— Осторожнее, — сказала она, — пожалуйста.

— Обязательно, — ответил он.

Он развернулся и пошёл по пустынной улице, чувствуя её взгляд на спине. Парень не оборачивался. Знал, что если обернётся, то не сможет уйти.

Улица Кордельеров спала. Старые дома с закрытыми ставнями, припаркованные у обочины машины, редкие фонари, роняющие жёлтый свет на мокрый после ночного дождя асфальт. Эмет шёл быстрым шагом, стараясь согреться, и думал о том, что сейчас Крестель, наверное, стоит у окна и смотрит ему вслед..

До старой заправки было минут двадцать ходу. Эмет выбрал маршрут через пустырь, мимо заброшенного склада, вдоль железнодорожной ветки. Здесь безлюдно, темно и нет камер. Он шёл, и тишина давила на уши. Каждый звук казался подозрительным: скрип ветки, шорох шин за домами, лай собаки где-то вдалеке.

Он повторял про себя легенду, как молитву. Тео Орфелин, двадцать лет, курьерская служба «Экспресс-Лион». Цель: доставка корреспонденции в учреждения Фруса. Сегодня первая поездка в Хоксфилд. Всё чётко, всё гладко. Ничего лишнего.

Старая заправка показалась из-за поворота. Она состояла из двух ржавых бензоколонок, небольшого здание с заколоченными окнами и парковки. На этой парковке стоял фургон. Старый, грязный, с облезшей краской и надписью «Экспресс-Лион» на боку. Из выхлопной трубы валил белый пар.

Эмет подошёл ближе, чувствуя, как сердце ухает вниз, к самым пяткам. Дверь фургона открылась, и на асфальт спрыгнул парень. Молодой, лет двадцати, в такой же серой куртке, как у Эмета, и старых джинсах. Лицо его было худым, острым, глаза тёмными и внимательными. Он смотрел на Эмета без улыбки, но и без враждебности.

— Эмет? — спросил он. – Или вернее будет Тео?

— Он самый.

Парень протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким, сухим, быстрым.

— Ян.

Они смотрели друг на друга секунду, может, две. Эмет искал в его глазах что-то, что могло бы выдать обман, предательство или страх, но Ян смотрел открыто и спокойно.

— Прыгай — Ян кивнул на пассажирское сиденье.

Эмет обошёл фургон, открыл дверь и забрался внутрь. Кабина пропахла табаком, дешёвым кофе и бензином. На торпеде лежала стопка накладных, в подстаканнике дымилась кружка. Всё было обыденным, будничным, почти домашним.

Ян сел за руль и выехал на дорогу. Некоторое время они ехали молча, только двигатель урчал, да ветер свистел в щелях.

— Крестель говорила, что нашла брата, — вдруг сказал Ян, не глядя на Эмета.

— У них общий отец, — поправил Эмет.

— Какая разница, — пожал плечами Ян, — брат есть брат. Моя сестра была моей семьёй.

Он замолчал, и Эмет не стал нарушать тишину. Слова Яна повисли в кабине, тяжёлые, как камень. Моя сестра была моей семьёй. Была. Эмет не стал спрашивать, что с ней случилось. Макс рассказывал.

— Она гордилась бы тобой, — сказал Эмет тихо.

Ян усмехнулся одними губами.

— Она бы сказала, что я дурак. Что нечего впутываться в это снова. Что надо жить своей жизнью.

— Но ты всё равно здесь.

— Я всегда здесь, — Ян повернулся к нему, — В Хоксфилд въезжаю три раза в неделю уже семь лет. Знаю каждый камень, каждую трещину, каждого охранника в лицо. Ждал, когда появится тот, ради кого стоит рискнуть.

Он перевёл взгляд на дорогу, и его лицо снова стало спокойным.

— Крестель сказала, ты идёшь до конца.

— До конца, — подтвердил Эмет.

Ян кивнул, будто ждал этих слов.

— Тогда слушай. До Фруса ехать около часа, потом до первого КПП еще двадцать минут. Меньян сегодня на посту. Я вчера узнавал у дежурного. Хоть он старый и видит слабо, но будь осторожен: у него нюх на новичков. Если спросит что-то, отвечай спокойно, не торопись. У тебя удостоверение, накладные, всё в порядке. Ты просто курьер, который пытается заработать на жизнь. Ничего больше.

— Я понял.

— Когда проедем КПП, я остановлюсь у административного корпуса. Там мы разгружаем почту для канцелярии. У тебя будет минут десять. Выходи, осматривайся, но не пялься открыто. Делай вид, что разминаешься, кури, если хочешь. Территория перед корпусом — самая открытая часть тюрьмы. Камеры есть, но есть и мёртвые зоны. Я покажу.

— Хорошо.

— Ещё, — Ян помолчал, подбирая слова, — внутрь мы не заезжаем. Только до административного. Тюремная зона за вторым КПП, туда нас не пускают, вернее пускают, но редко. С первого КПП видно вышки и часть забора. Запоминай всё, что увидишь. Каждую деталь. Крестель говорила, у неё есть карты, но карты это бумага, а живые глаза это другое.

Они замолчали. Дорога тянулась вперёд, по бокам были только пустыри и редкие дома. Солнца еще не было видно. Только густая облачность, обещающая дождь.

Эмет протянул руку к груди и нащупал пальцами маленькую виолончель. Брелок лежал у сердца, и он чувствовал, как от него исходит необъяснимое, почти живое тепло.

Он выдохнул, расправил плечи и посмотрел на дорогу, которая вела его туда, куда он никогда не думал попасть, но шёл, потому что обещал, потому что должен, потому что прав.

Эмет не заметил, как начал проваливаться в дрему. Сказалась бессонная ночь, напряжение последних дней, тяжелый воздух Фруса, который, казалось, проникал даже через закрытые окна фургона. Он боролся несколько минут, моргал, тряс головой, но веки становились всё тяжелее, а мысли начали путаться, теряя четкие очертания.

— Эй, Тео, — голос Яна прорвался сквозь туман, — просыпайся.

Эмет вздрогнул и открыл глаза. Фургон стоял на месте. Впереди, метрах в пятидесяти, виднелся шлагбаум, освещенный тусклым светом утренних прожекторов. Серые бетонные блоки, колючая проволока, будка охранника. Первый КПП.

— Только что проехали последний поворот, — сказал Ян спокойно, — Меньян уже нас заметил. Сейчас подойдёт.

Эмет провёл ладонями по лицу, прогоняя остатки сна. Сердце забилось быстрее, но он заставил себя дышать ровно.

— Я поговорю с ним сам, — сказал Ян, глядя в лобовое стекло, — ты просто сиди. Если спросит что-то, отвечай, но без лишнего. Меньян любит трепаться, но ему быстро надоедает, если собеседник не подыгрывает.

— Понял.

— И не волнуйся, — Ян повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку, — он страшнее выглядит, чем есть на самом деле. Знаю, о чем говорю, уже семь лет с ним работаю.

Эмет кивнул, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает. Ян нажал на газ, и фургон медленно покатил к шлагбауму.

Из будки вышел мужчина. Эмет сразу понял, что это Меньян. Толстый, с сединой на висках, в помятой форме, которая едва сходилась на животе. Лицо красное, с крупными порами и синеватыми прожилками лопнувших сосудов на щеках. Глаза маленькие, заплывшие, но смотрели они цепко, привыкшим к долгой службе взглядом.

Он подошёл к водительской двери, и Ян опустил стекло.

— Опять ты со своим корытом? — голос старика был неожиданно громким. — Не надоело ещё туда-сюда мотаться?

— Работа такая, — ответил Ян легко, будто они старые приятели, — вам бы тоже на пенсию, отдыхать, да внуков растить.

— Ах ты, щенок! — Меньян хохотнул, показывая неровные желтые зубы. — Мне ещё рано. Я тут порядок навожу, пока такие, как вы, всякую гадость не развозят.

— Гадость? — Ян поднял бровь. — Обычная почта. Накладные посмотрите.

Меньян махнул рукой, даже не взглянув на бумаги, которые Ян протянул в окно. Вместо этого он перевёл взгляд на пассажирское сиденье.

— А это что за птица? — спросил он, щурясь. — Новенький?

— Помощник Тео, — буднично ответил Ян, — маршрут расширили, одному не справиться.

Меньян обошёл фургон, и Эмет услышал, как его тяжелые шаги хрустят по гравию. Потом лицо старика появилось в окне с его стороны. Эмет медленно опустил стекло, стараясь, чтобы движения были неторопливыми, без суеты.

— Тео, значит, — Меньян разглядывал его, и Эмет чувствовал на себе этот тяжёлый, оценивающий взгляд, — молодой больно. Сколько тебе?

— Двадцать, — ответил Эмет. Голос прозвучал ровно, чуть хрипловато со сна.

— Двадцать, — повторил Меньян, — ну да, а выглядишь так себе. Работа, видать, не сахар.

— Работа есть работа, — пожал плечами Эмет.

Меньян хмыкнул, достал из кармана пачку дешёвых сигарет и неторопливо прикурил. Эмет смотрел прямо перед собой, не отводя взгляда. Он чувствовал запах табака и несвежей формы, слышал, как потрескивает сигарета на ветру.

— А раньше где работал? — спросил Меньян, выпуская струю дыма.

— На складе в Лионе.

— На складе, значит, — старик усмехнулся, — и как тебя угораздило в курьеры податься? Тоже мне, карьера.

— Платят больше, — коротко ответил Эмет.

Меньян громко засмеялся, будто Эмет сказал что-то невероятно смешное.

— Платят больше! Слышишь, Ян? Твой помощник деньги считать умеет. Это хорошо. У нас тут, во Фрусе, деньги быстро кончаются, если не умеешь их считать.

— Господин Меньян, — голос Яна прозвучал мягко, почти лениво, — мы бы поехали. График поджимает.

— График, график, — Меньян махнул рукой, но не двинулся с места. Он снова посмотрел на Эмета, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство, — а ты, парень, местный?

— Из Лиона, — ответил Эмет.

— Из Лиона, — протянул Меньян, — А глаза у тебя... не из тех мест. В Лионе таких глаз не бывает.

Эмет не ответил. Он сидел неподвижно, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Он смотрел прямо перед собой, на шлагбаум, за которым начиналась дорога к Хоксфилду. Меньян ещё секунду разглядывал его, потом сплюнул сквозь зубы и отступил на шаг.

— Ладно, — сказал он, и в голосе его вдруг пропал интерес, — езжайте. Только смотри мне, чтоб без фокусов. А ты, парень, привыкай. У нас тут тихо, скучно, зато спокойно, если, конечно, спокойно себя вести.

Он махнул рукой помощникам, сидевшим в будке, и те нехотя поднялись. Шлагбаум медленно пополз вверх, издавая пронзительный скрип, от которого у Эмета застучало в висках.

Ян плавно нажал на газ, и фургон покатил вперёд. Эмет смотрел в зеркало заднего вида, как фигура Меньяна становится всё меньше, сливается с серой стеной будки, и наконец исчезает. Только тогда он позволил себе выдохнуть.

— Молодец, — сказал Ян, не глядя на него, — держался хорошо. Он тебя прощупывал, но ты не повелся.

— Он сказал про мои глаза, — Эмет почувствовал, как холодок пробежал по спине, — он что-то заподозрил?

— Нет, — Ян покачал головой, — он всегда так. Любит умничать и делать вид, что видит то, чего другие не видят. Это его единственное развлечение здесь. Не обращай внимания.

Эмет кивнул, хотя внутри всё ещё колотилась тревога.

— Смотри, — сказал Ян, и Эмет поднял голову.

Дорога уходила вперёд, ровная, серая, обсаженная по бокам колючим кустарником. Вдали, на фоне багрового неба, проступали первые очертания. Вышки. Три линии заборов. Похожие на надгробия, бетонные корпуса.

Эмет смотрел на тюрьму, которая вырастала перед ним из утреннего тумана, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тяжёлое, почти невыносимое.

— Всё в порядке? — спросил Ян.

Эмет перевёл взгляд на него. В глазах Яна не было насмешки, только внимательная, спокойная поддержка.

— Да, — ответил он, — всё в порядке.

Фургон медленно приближался к административному корпусу, и Эмет готовился запоминать каждую деталь. Любая мелочь могла стать ключом к спасению Аполлин и Вероники. Он сжал брелок и мысленно произнёс: «Мы вас вытащим».

Ян свернул налево, к невысокому зданию из серого бетона, и заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он, выключая зажигание, — административный корпус. Дальше только пешком, и то не всем.

Он вышел из фургона, потянулся, разминая спину, и достал пачку сигарет. Эмет последовал за ним, стараясь, чтобы движения были неторопливыми и расслабленными. Ноги слегка дрожали, но он заставлял себя идти ровно, не сутулиться, не оглядываться по сторонам слишком заметно.

Ян прикурил, выпустил струю дыма в серое небо и бросил взгляд на здание администрации.

— Почту разгружают сами надзиратели, — сказал он негромко, будто делясь обыденной деталью, — такие правила. Всё, что идёт в тюрьму, проходит проверку. Контрабанда, вещества, телефоны — думаю, сам понимаешь. Так что мы просто стоим и ждём.

Он отошёл на пару шагов, прислонившись к борту фургона, и сделал вид, что его интересует только сигарета. Эмет понял намёк.

Он медленно отошёл от машины, делая вид, что разминает затекшую спину. Потянулся, повернул голову влево, потом вправо, потом сделал несколько шагов в сторону, будто разглядывая унылый пейзаж.

Глаза работали. Первая часть территории, куда их пустили, выглядела пустой и вылизанной до стерильности. Ровный асфальт, никакой зелени, никаких скамеек, никаких следов человеческого присутствия. Только серые стены, серая земля, серое небо и камеры. Чёрные глаза, вмонтированные в стены, в столбы освещения, в углы зданий.

Эмет насчитал шесть. Потом ещё две. Потом ещё одну, которую заметил, только когда отошёл чуть дальше. Все они были на месте. Все соответствовали картам Мари. Он уже хотел мысленно отметить, что карты точны, когда взгляд зацепился за нечто, чего не было на схемах.

Камера прямо над входом в административный корпус. Маленькая, почти незаметная, вмонтированная под самым козырьком. Она смотрела не на дорогу и не на периметр. Она смотрела вдоль стены, перекрывая тот самый зазор, который они обозначили как мёртвую зону. Пять метров пути теперь исчезли.

Эмет почувствовал, как внутри подступает досада. Он продолжал стоять, глядя куда-то вдаль, руки в карманах, лицо спокойное, расслабленное. Но в голове уже лихорадочно прокручивались варианты. Если этого прохода нет, значит, путь, который они планировали, отрезан. Нужно искать другие. Но где и как?

Он бросил короткий взгляд на Яна. Тот курил вторую сигарету, глядя на вышки, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Но когда их взгляды на секунду встретились, Эмет увидел в глазах Яна понимание. Он всё видел и знал.

Ян медленно, будто нехотя, повернул голову влево, выпустил струю дыма и так же неторопливо перевёл взгляд направо. Эмет проследил за его движением.

Слева, между первой вышкой и бетонной стеной, был узкий проход. Свет прожекторов, направленный в центр, не должен доставать туда, оставляя длинную полосу тени. Справа была такая же тропа. Оба края периметра тонули в полумраке, который даже днём казался густым.

Эмет сделал ещё несколько шагов, будто разминая ноги, и бросил взгляд на вышки. Они стояли на равном расстоянии друг от друга, но прожектора на них были настроены так, чтобы освещать центральную зону. По краям свет ложился внахлест неплотно, оставляя щели, длинные, узкие, как трещины в бетоне.

Он мысленно наложил эти щели на карту. Если идти вдоль стены, прижимаясь к ней, можно было оставаться в тени. Не всё время, но достаточно, чтобы перемещаться между секторами обзора. Нужно было только рассчитать время, когда прожектора делают оборот, и знать, куда смотрят камеры.

Эмет зафиксировал оба пути в памяти. Если карты верны, то левый проход вёл к хозяйственным постройкам, где была старая дренажная система. Правый — к воротам, через которые завозили провизию. Оба были рискованными, оба требовали точного расчёта. Но они были и это уже радовало Эмета.

Он перевёл взгляд дальше, за административный корпус, туда, где начиналась настоящая тюрьма. Второй забор, выше первого, с колючей проволокой по верху. За ним начиналась прогулочная зона.

Эмет замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Там были люди. Несколько фигур в серых робах медленно передвигались по прямоугольнику, огороженному сеткой. Они ходили по кругу, опустив головы, или стояли неподвижно, глядя в одну точку. С такого расстояния Эмет не мог разобрать лиц, только силуэты.

Он вглядывался, стараясь не привлекать внимания, стараясь дышать ровно, хотя внутри всё кричало. Фигуры были далеко, очень далеко. Серая роба сливалась с серой стеной, и Эмет не мог разобрать, кто из них мужчина, кто женщина, кто молод, кто стар. Он только видел, как они бредут по кругу, и этот бесконечный, бессмысленный круг был страшнее любой клетки.

Ян потушил сигарету и громко, чтобы слышали в будке охранников, сказал:

— Долго они там ещё? У меня график.

Из дверей административного корпуса вышел молодой надзиратель с бегающими глазами, и забрал стопку накладных, которые Ян протянул ему. Потом двое других начали выгружать коробки с почтой.

Эмет смотрел туда, за второй забор. На ворота, разделяющие административную и тюремную зоны. Они были огромными, металлическими, с мощными засовами. Через них, наверное, проезжали грузовики с продуктами и припасами. Рядом с воротами, в стене, была небольшая дверь. Обычная, металлическая, с ручкой и глазком. Возле этой двери стоял охранник. Эмет заметил, как на посту сменился другой, и оба проверили замок, прежде чем разойтись.

«Пройти мимо будет та ещё морока», — подумал Эмет. Дверь была единственным пешим входом в тюремную зону, и она охранялась круглосуточно. Ни пройти незамеченным, ни отвлечь охранника, ни подобрать ключи — всё это казалось почти невозможным.

Ян отошёл от фургона, потянулся, зевнул и бросил взгляд на Эмета. Эмет едва заметно кивнул. Он всё видел. Всё запомнил. Новую камеру, проходы по краям, дверь с охранником. Он найдёт путь. Они найдут путь.

— Всё, — сказал надзиратель, возвращая Яну документы, — можете ехать.

— Спасибо, — Ян кивнул и полез в кабину.

Эмет уже сидел на пассажирском сиденье, когда заметил движение у второго забора. Одна из фигур в серой робе остановилась и повернулась в их сторону. На мгновение Эмету показалось, что он видит лицо, бледное пятно среди серой массы. Он вглядывался, не дыша, но расстояние было слишком большим, а фургон уже тронулся, разворачиваясь к выезду.

— Увидел кого-то? — шепнул Ян.

— Не знаю, — ответил Эмет, чувствуя, как горло сжимается, — слишком далеко.

Ян ничего не сказал. Они проехали КПП, где Меньян даже не вышел из будки, только махнул рукой из окна. И только когда старый шлагбаум остался позади, Эмет достал из кармана помятый лист бумаги и ручку и стал зарисовывать то, что увидел.

— Прибавилась еще одна камера, — сказал он, орудуя ручкой, — зазора в пять метров нет, но есть два прохода по краям, между вышками и стеной. Прожектора бьют в центр, по краям есть тени. Если идти прижимаясь, можно пройти.

— А дальше?

— Дальше ворота и дверь.

— Да, — Ян помолчал, — это самая большая проблема. Днём один, ночью их двое. Сменяются каждые четыре часа.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Эмет, пряча лист в карман.

Ян посмотрел на него, и в его взгляде была странная снисходительная надежда.

— Ты как Крестель, — сказал он вдруг, — такой же упёртый. Когда она сказала, что вытащит сестёр, я сначала не поверил. А теперь... теперь думаю, что, может, и правда вытащит. Если с такими, как ты, идёт.

Эмет не ответил. Он смотрел в окно и думал, что одной поездки будет мало. Им нужно как-то проехать дальше. Но как это сделать, пока не было идей.

Фургон мерно покачивался на неровностях дороги, и Эмет смотрел в боковое зеркало, пока серые стены Хоксфилда не растворились в утренней дымке. Только тогда он позволил себе откинуться на сиденье и выдохнуть.

— Ян, — сказал он после долгой паузы, — а можно как-то проехать дальше во внутренний двор?

Ян не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, лицо его было спокойным, но Эмет заметил, как пальцы на руле чуть сжались.

— Туда заезжают только свои, — наконец сказал Ян, — все поставщики есть в электронной базе данных.

— А если сделать документы? У нас есть Лео, он сможет...

— Не сможет, — перебил Ян, и в голосе его прозвучала настойчивость, — для въезда за второй КПП нужен не просто пропуск. Нужен доступ в систему. Твоё лицо сканируют, сверяют с базой, пробивают по всем каналам. Поддельные документы там не пройдут. Даже Лео не сможет сделать такое.

Эмет молчал. В кабине повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только урчанием двигателя. Дорога тянулась назад, такая же серая, пустая, как и утром. Только теперь небо затянуло плотными облаками, и моросил мелкий, противный дождь, заставляя дворники мерно скрипеть по стеклу. Эмет смотрел на этот бесконечный ритм — влево-вправо, влево-вправо — и думал. О новой камере, которая перекрыла проход. О проходах по краям, узких полосах тени. О двери с вечным охранником. О внутреннем дворе, куда нельзя въехать, даже если у тебя лучшие документы, какие можно купить за деньги.

Старая заправка показалась из-за поворота так же внезапно, как и утром. Те же ржавые колонки, то же покосившееся здание, та же пустота. Ян заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них сразу, без переходов.

— Приехали, — сказал он.

Эмет не двигался с места. Он смотрел на пустую парковку, на серое небо, на мокрый асфальт, и не мог заставить себя открыть дверь. Слишком много всего было внутри.

— Спасибо, — сказал он наконец, — за помощь, да и за все в целом.

Ян повернулся к нему. В полумраке кабины его лицо казалось высеченным из камня. Глаза смотрели прямо, без тени той пустоты, которую Эмет видел в других людях, слишком долго живших рядом с Хоксфилдом.

— Передай Крестель, — сказал Ян, — скажи, что я сделаю всё, что бы ни понадобилось.

— Я передам.

Эмет открыл дверь, выпрыгнул на мокрый асфальт. Ноги слегка затекли от долгого сидения, и он сделал несколько шагов, разминаясь. Дождь моросил по лицу, холодный, противный, но почему-то приятный после духоты кабины.

— Эмет, — окликнул его Ян.

Эмет обернулся. Ян смотрел на него через открытое окно, и в его взгляде было что-то теплое, чего Эмет не видел утром.

— Будь осторожен, — сказал Ян, — они не любят, когда кто-то суёт нос куда не надо. Если что-то пойдёт не так, — он не договорил, только покачал головой, — просто будь осторожен.

— Конечно, — ответил Эмет.

Ян кивнул, завёл двигатель, и фургон медленно покатил к выезду. Эмет стоял под дождём и смотрел, как серая машина с надписью «Экспресс-Лион» на боку исчезает за поворотом.

Дождь усиливался, барабаня по ржавым колонкам, по крыше заброшенного магазина, по его новой куртке. Эмет посмотрел на дорогу, которая вела обратно в город, к Крестель, к Максу, к тёплой кухне и чаю. Потом перевёл взгляд на другую сторону, туда, где в серой дымке скрывался Хоксфилд. Дорога туда была пуста, как и утром, как и, наверное, всегда.

Вскоре Эмет свернул на улицу Кордельеров. Он шёл уже дольше, чем с утра, но почти не замечал холода и времени. Его мысли всё ещё были там, за бетонными стенами Хоксфилда. Новая камера, проходы по краям, дверь с охранником. Он прокручивал в голове каждую деталь, каждый сантиметр территории, которую успел рассмотреть.

Дом показался из-за поворота. Эмет на мгновение замер, глядя на знакомые очертания, на свет в окнах, на старую яблоню, мокрую от дождя и на фигуру в окне.

Крестель стояла у стекла, прижав ладони к холодной поверхности, и смотрела на улицу. Эмет ускорил шаг. Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

Она бросилась ему на шею, не спрашивая ни о чём и не говоря ни слова. Просто прижалась, вцепившись в его мокрую куртку, и он чувствовал, как дрожит её тело

— Я вернулся, — сказал он глухо.

— Я ждала.

Вода с его куртки стекала на пол, образуя маленькую лужу. Где-то в глубине дома скрипнула дверь, и Эмет поднял глаза. Макс стоял в конце коридора, прислонившись плечом к косяку. На лице его была написана та же сдержанность, что и всегда, но Эмет заметил напряжение и обеспокоенность в его взгляде.

— Идёмте на кухню, — сказала Крестель, отстраняясь, — ты замёрз. Я сделаю чай.

Эмет стянул промокшую куртку и повесил её на вешалку. Затем прошёл в кухню, сев на своё обычное место. Макс занял стул напротив, не сводя с него глаз. Крестель хлопотала у плиты, но он видел, как дрожат её руки, когда она наливала воду в чайник.

— Ну? — спросил Макс, когда молчание стало невыносимым.

Эмет посмотрел на него, потом на Крестель. Она замерла, не донеся кружку до стола.

— Карты почти точны, — начал он, — но есть одна новая камера. Возле административного корпуса, прямо над входом. Она перекрывает зазор в пять метров, который мы планировали использовать.

Макс глубоко вздохнул, но промолчал.

— Однако есть другие проходы, — продолжил Эмет, — Ян показал. По краям, между вышками и стеной. Там тени от прожекторов, и можно пройти, если прижиматься к бетону. С одной стороны старая дренажная система, с другой технический коридор. Оба ведут к хозяйственному блоку.

— А дальше? — спросила Крестель, ставя перед ним кружку с горячим чаем.

— Дальше идут ворота и дверь. Возле двери постоянно стоит охранник.

Он сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя холод.

— Во внутренний двор я не попал. Туда пускают только по электронной базе. Ян говорит, что подделать не получится.

Макс откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Крестель села рядом с Эметом.

— Значит, будем думать дальше, — сказала она тихо.

— У нас есть время, — добавил Эмет, — может, Мари или Лео еще чего-нибудь подкинут.

Они замолчали. В кухне было слышно, как дождь барабанит по крыше, как тикают часы, как соседи разговаривают на крыльце. Эмет допил чай и отставил кружку в сторону.

— Я всё запомнил, — сказал он, доставая свёрнутые листы, — но лучше нанести на бумагу, пока не забыл.

Он разложил карты на столе, придавив края кружками, чтобы не сворачивались. Крестель подвинула лампу поближе, и её жёлтый свет залил исчерченные линии, стрелки и пометки, сделанные рукой Мари.

— Вот здесь, — Эмет взял карандаш и поставил жирную точку, — новая камера. Угол обзора примерно сто двадцать градусов, захватывает всю стену. Я последил за ней какое-то время, и она не двинулась, значит, есть мёртвая зона прямо под ней, если прижаться вплотную.

Он провёл линию вдоль левого края карты.

— Здесь проход. Между вышкой и стеной. Ширина около метра. Прожектора не достают, если идти медленно и не высовываться. Справа то же самое. Дальше оба прохода ведут в хозяйственный блок. Если пойти левым проходом, можно выйти к дренажной системе. На карте она обозначена, но Мари писала, что её закрыли решетками. Рисковать не хочется, но, если срежем ее и пройдем через трубы, нас точно не заметят.

— А дальше? — спросил Макс, подавшись вперёд.

— Дальше хозяйственный блок. Судя по картам, оттуда есть переход в прачечную, а из прачечной в жилой корпус, но это уже за вторым КПП. Какие там камеры, патрули и все остальное мы не знаем.

Эмет помолчал, потом обвёл кружком место у ворот.

— Главная проблема находится здесь. Минимум один охранник всегда стоит возле двери. Если мы не решим этот вопрос, все остальные проходы бесполезны.

Он отложил карандаш и посмотрел на Макса. Тот сидел неподвижно, вглядываясь в карту. На его лице отражалась тяжёлая мыслительная работа.

— Нужно отвлечь охранника, — сказал он наконец, — или убрать, но так, чтобы никто не заметил.

— Убирать слишком рискованно, — покачал головой Эмет, — если пропажу обнаружат раньше времени, всё рухнет.

— Значит, отвлечь. Но чем?

Они замолчали. Крестель смотрела на карту, и её палец медленно водил по линиям, которые нанёс Эмет.

— А что, если устроить ложную тревогу? — сказала она вдруг. — Где-нибудь в другом месте, чтобы охрана сместилась.

— Слишком заметно, — ответил Эмет, — после такой тревоги проверят всё и нас точно найдут.

— Тогда, может быть, подкупить? — спросил Макс.

— Кого? Охранника? — Эмет усмехнулся. — Ян говорил, что туда попадают за надежность, так что не получится.

Тишина снова заполнила кухню. Дождь за окном стихал. Где-то вдалеке залаяла собака, потом замолкла. Эмет смотрел на карту, на точку у ворот, и чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение. Он был так близко. Он видел проходы, видел бреши, видел, куда нужно идти. Но эта дверь, этот вечный охранник, они делали всё остальное бессмысленным.

— Ладно, — сказал он, отодвигая карту, — хватит на сегодня. Голова не варит. Завтра посмотрим свежим взглядом.

Макс кивнул, поднялся и, не говоря ни слова, вышел в коридор. Эмет слышал, как скрипнула дверь его комнаты. Крестель осталась сидеть, всё ещё сжимая его руку.

— Ты молодец, — сказала она тихо, — ты сделал больше, чем мы могли надеяться.

— Но это все еще недостаточно, — ответил Эмет.

— Достаточно. По крайней мере на сегодня.

Она поднялась, потянула его за собой. Эмет послушно встал и дал увести себя из кухни в комнату, где всё ещё пахло утром, их прощанием, её слезами. Он лёг на диван, и она прижалась к нему, положив голову на плечо.

— Ты видел их? — спросила она вдруг. — Сестёр?

Эмет помолчал. В памяти всплыла прогулочная зона, серые фигуры, бредущие по кругу. Одна из них, повернувшаяся в их сторону, замершая на мгновение, будто почувствовав чужой взгляд.

— Не знаю, — сказал он честно, — кто-то точно посмотрел в нашу сторону, но было слишком далеко.

Крестель закрыла глаза, и он почувствовал, как её дыхание становится глубже. Она не плакала. Просто лежала, прижавшись к нему, и слушала, как бьётся его сердце.

— Они знают, что мы придём, — прошептала она, — должны знать.

Сделка

Крестель проснулась от голосов. Сначала ей показалось, что она ещё спит, что это продолжение тяжёлого, липкого сна, где все спорят, а она не может вставить ни слова. Но голоса были слишком громкими, слишком реальными. Макс и Эмет спорили с самого утра, судя по тому, как охрип Макс.

Она лежала с закрытыми глазами, надеясь, что они утихнут сами. Но спор только набирал обороты, и сквозь стену доносились обрывки фраз:

— Ты вообще понимаешь, насколько это опасно?

— А ты предлагаешь сидеть сложа руки?

— Я не предлагаю сидеть, я предлагаю думать.

— Я думал. Всю ночь думал и пришёл к выводу…

Крестель вздохнула, откинула одеяло и села. Ноги сами понесли её на кухню, хотя внутри всё кричало, что она не хочет быть посредником между двумя упрямцами.

Картина, открывшаяся ей, была почти комичной, если бы не напряжение, висевшее в воздухе.

Макс стоял у окна, скрестив руки на груди. Лицо его было красным, губы поджаты в тонкую линию, на лбу вздулась вена. Крестель никогда не видела его таким взвинченным. Обычно сдержанный, спокойный, почти апатичный Макс сейчас напоминал натянутую тетиву.

Эмет, напротив, сидел за столом и пил чай. Спокойно, отстраненно, будто ничего не происходило. Только пальцы, бесконечно барабанящие по столу, выдавали внутреннее напряжение.

— Крестель! — Макс бросился к ней, едва она переступила порог. — Слава богу, ты пришла. Угомони его. Объясни ему, что это безумие.

Она перевела взгляд на Эмета. Тот поднял бровь, сделал глоток чая и поставил кружку на стол.

— Прежде чем ты начнешь, я бы хотел спросить, от чего именно ты хочешь меня отговорить? — начал он ровно. — От попытки спасти твоих сестёр? Или от желания сделать это быстро и без лишних жертв?

— От попытки проникнуть за второй КПП! — выкрикнул Макс, размахивая руками. — Ты вчера сам сказал, что туда только по электронной базе. Что подделать нельзя. И что теперь? Хочешь чуть ли не идти туда в лоб.

— А что ты предлагаешь? — Эмет даже не повысил голос. — Сидеть и ждать, пока у них появится новое окно в расписании патрулей? Или, может, надеяться, что охранник сам уйдёт в туалет в нужный момент?

— Я предлагаю не лезть на рожон! — Макс повернулся к Крестель, ища поддержки. — Скажи ему. Объясни, что это самоубийство.

Крестель молчала, переводя взгляд с одного на другого. Эмет смотрел на неё спокойно, почти отстранённо, но в глубине его глаз она видела ту самую непоколебимую уверенность человека, который уже всё решил.

— Макс, — начала она осторожно, — может быть, выслушаем его сначала…

— Я выслушал! — перебил Макс. — С самого утра он мне уши прожужжал своим планом. Пройти через дренаж, вылезти у хозяйственного блока, потом через прачечную в жилой корпус. А как миновать охрану? Как пройти через дверь, если там постоянно кто-то стоит?

— Я не говорил, что это будет легко, — ответил Эмет, — я сказал, что это возможно. Нужно только отвлечь охранника. Хотя бы на минуту.

— И как ты предлагаешь это сделать?

— Есть идеи, но ты их не слушаешь, потому что сразу кричишь «опасно» и «безумие».

— Потому что это опасно и безумно!

Крестель вздохнула и села на стул рядом с Эметом. Макс стоял напротив, тяжело дыша, и в его глазах был не только гнев, но и страх. Настоящий, животный страх человека, который уже однажды потерял тех, кого любил, и боялся потерять снова.

— Эмет, — сказала она тихо, — может быть, Макс прав? Может, стоит поискать другой путь?

Эмет повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Не злость, не раздражение, а скорее разочарование.

— Какой другой путь? — спросил он. — Ты видишь карту. Ты знаешь, что за вторым КПП есть только один вход, и это дверь с охраной. Если мы не пройдём через неё, мы не попадём в жилой корпус. А если не попадём в жилой корпус, мы не вытащим твоих сестёр.

— Мы можем подождать, — вставил Макс, — попробовать договориться с тем, у кого есть пропуск и кого мы сможем заинтересовать.

— Пока что мы не знаем ни одного человека, у которого есть доступ, — отрезал Эмет, — а если начнём искать, нас быстро вычислят. Это ещё больший риск.

— А если тебя поймают?

— Не поймают.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Эмет встал, и его голос впервые дрогнул.

Он обвёл их взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Боль, решимость, страх, упрямство – всё, что накопилось за эти годы, всё, что он носил в себе.

— Если у вас есть другой план, — сказал он, и в голосе его прозвучала издевка, — предложите. Я выслушаю. Я всегда готов выслушать. Но если вы просто хотите, чтобы я сидел и ждал, пока кто-то другой сделает работу за нас, не просите, потому что я не буду.

Макс открыл рот, чтобы ответить, но Крестель остановила его жестом.

— Хватит, — сказала она, — хватит спорить.

Она посмотрела на Эмета, потом на Макса. Оба были ей дороги. Оба боялись. Оба хотели одного и того же. Просто видели путь по-разному.

— Эмет, — сказала она, — я не прошу тебя сидеть сложа руки, но я прошу тебя быть осторожным. Не лезть в пекло без подготовки. Если мы решим идти через эту дверь, мы должны продумать всё до мелочей. Каждый шаг. Каждую секунду.

— Я согласен, — кивнул Эмет.

— Макс, — она повернулась к нему, — я понимаю твой страх. Я тоже боюсь. Но если мы будем только бояться, мы ничего не сделаем. Эмет прав. У нас нет другого пути. Мы должны попробовать.

Макс молчал, глядя в пол. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он глухо, — но если что-то пойдёт не так, я первым скажу «я же говорил».

— Договорились, — усмехнулся Эмет, и напряжение в комнате наконец начало спадать.

Крестель облегчённо выдохнула. Спор не был закончен, скорее, поставлен на паузу. Она знала, что они ещё вернутся к этому разговору не раз. Но сейчас, в эту минуту, они хотя бы перестали кричать друг на друга.

— Давайте завтракать, — сказала она, вставая и направляясь к плите, — и за едой обсудим, как нам отвлечь того самого охранника.

Макс сел за стол, взял кружку с остывшим чаем и уставился в окно. Эмет смотрел на карту, которую разложил на столе ещё до её прихода. Крестель грела сковороду и чувствовала, как внутри разливается странное спокойствие. Они спорили, но они были вместе.

Завтрак прошёл в напряжённой, но уже не крикливой тишине. Крестель разложила по тарелкам свежий хлеб, фрукты и налила чай. Макс молча жевал, глядя в окно, Эмет пил уже четвёртую кружку чая и смотрел на карту, которую так и не убрал со стола. Глаза у всех троих были красными, у кого от бессонницы, у кого от споров.

— Я сегодня ночью думал, — сказал Эмет, отодвигая пустую тарелку, — у нас есть ещё один ресурс, который мы не использовали.

Макс поднял на него усталый взгляд. Крестель насторожилась.

— Какой?

— Лукас и Феликс. С ними я познакомился на совещании.

Крестель поморщилась. Она не любила людей из системы, не доверяла им, даже если Эмет говорил о них с осторожным уважением.

— Ты хочешь впутать в это ещё и их? — спросила она. — Мы и так уже на грани. Лишние люди приводят к лишним рискам.

— Да, но новые союзники — это новые шансы, — возразил Эмет. Он достал из кармана визитку, которую Лукас протянул ему на баре, казалось, целую вечность назад, — он сказал, что союзы это важнейший ресурс для любого дела, начиная перестройкой в компании и заканчивая революцией.

Макс отставил кружку.

— Он так и сказал? — переспросил он с подозрением. — «Революцией»?

— Именно так, — кивнул Эмет, — я тогда не придал значения. Думал, просто красивое слово. А теперь… теперь я не уверен. Возможно, он догадывался о том, чем мы занимаемся или Вальде ему рассказал. Так или иначе, они предлагали помощь, и сейчас мы в тупике. Любая помощь нам не помешает.

Крестель молчала, переваривая услышанное. Макс смотрел на Эмета с выражением, которое трудно было прочитать.

— Ты им доверяешь? — спросил Макс.

— Я доверяю Вальде, — ответил Эмет,— а он сказал, что они надёжны. Не бескорыстные, конечно, но надежные. Просто с ними нужно говорить на их языке.

— И что ты им предложишь? — Крестель поджала губы. — У нас нет больших денег или влияния. Только план, который может провалиться.

— Денег у них и так хватает. Возможно, мы сможем договориться на чем-то другом.

Он встал и направился на улицу.

— Я позвоню ему, — сказал он.

Макс хотел что-то сказать, но Крестель остановила его взглядом.

— Будь осторожен, — только и произнесла она.

Эмет кивнул и вышел во двор.

Осенний воздух уже нельзя было назвать свежим. Он с ловкостью карманника забирался под одежду и заставлял пожалеть о том, что вы покинули теплый дом. Посередине заднего двора стояла скамейка. Эмет сел на нее и осмотрелся. Отсюда, из глубины двора, его не могли услышать ни Крестель, ни Макс, ни кто-то из соседей, даже если бы открыли окно.

Он достал телефон, нашёл в контактах номер, который вбил в первый же день после совещания, но так и не набрал. Пальцы замерли над экраном. Что он скажет? Как объяснит человеку, который крутится в мире больших денег и политических интриг, что ему нужна помощь, чтобы проникнуть в самую охраняемую тюрьму страны?

Эмет глубоко вдохнул и нажал вызов. Гудки. Один, второй, третий. Он уже почти поверил, что никто не ответит, когда в трубке раздался спокойный, чуть насмешливый голос, такой же, как в конференц-зале.

— Мсье Эйде, — сказал Лукас, — признаться, я не ожидал вашего звонка. Думал, вы из тех, кто предпочитает справляться сам.

— Всему есть предел, мсье Ширли, — ответил Эмет, — я в ситуации, где помощь лишней не будет.

Лукас помолчал. На том конце провода послышалось, как щелкает зажигалка.

— Я слушаю, — сказал он наконец.

Эмет ещё раз вздохнул и начал говорить.

— Мсье Ширли, вы помните наш разговор? Вы сказали, что союзы важны для любого дела. Даже для революции.

— Помню, — голос Лукаса был спокойным, даже ленивым, но Эмет чувствовал, что тот внимательно слушает каждое слово.

— Так вот. Мне нужно вытащить двух людей из Хоксфилда. Они там уже семь лет, и без посторонней помощи мне не обойтись.

Лукас молчал. Тишина затягивалась, и Эмет уже начал думать, что тот положил трубку, когда на том конце раздался тихий, почти удовлетворенный вздох.

— Я думал, что примерно так и получится, — сказал Лукас, — когда Вальдемар рассказал мне о вашей, скажем так, двойной жизни, я предположил, что рано или поздно вы обратитесь за помощью. Вопрос был только в том, когда.

— Вальде знал? — Эмет не удивился, но всё равно внутри кольнуло.

— Вальде знает все и даже больше, — усмехнулся Лукас, — и он достаточно умён, чтобы выбирать правильных союзников. В этом вы с ним похожи.

Эмет промолчал, ожидая продолжения.

— Мы поможем, — сказал Лукас, – я и Феликс, но не бесплатно. Вы же понимаете, в нашем мире ничего не даётся просто так.

— Я понимаю, — кивнул Эмет, хотя Лукас не мог этого видеть.

— Хорошо. Вот что нам нужно. В кабинете начальника тюрьмы есть сейф. Старый, французский, модель «Fichet-Bauche» 2018 года. Мы знаем, что там хранится рабочий ноутбук, которые нас интересуют. Не буду утомлять вас деталями. Скажу лишь, что это очень важно для нас.

Эмет слушал, чувствуя, как внутри всё холодеет. Кабинет начальника тюрьмы. Это было даже сложнее, чем проход через второй КПП.

— Внутри хранится ноутбук со всеми данными. Вам нужно будет вставить нашу флешку на одну минуту и все данные автоматически перенесутся на нее. Все просто.

— Просто, — повторил Эмет с нескрываемой усмешкой, — вы говорите о проникновении в кабинет начальника тюрьмы, где охрана наверняка выше, чем в остальных корпусах. Внутри наверняка есть камеры.

— Возможно, — согласился Лукас, — но мы изучили этот вопрос. У нас есть информация, которой нет у вас. Например, что кабинет начальника находится в административном корпусе, куда вы уже проезжали, и что уборщица приходит туда ровно в пять утра, когда начальник ещё спит, а охрана меняется. Если вы сможете попасть внутрь в это время, то у вас будет неплохой шанс на успех. Я бы даже оценил его чуть выше двух процентов.

Эмет молчал. План был безумным, но не невозможным. Особенно если у Лукаса действительно были детали, которых не хватало им.

— Как я получу флешку? — спросил он.

— Не стоит об этом беспокоиться. Я знаю про вашего друга из доставки. Он получит ее сегодня вечером. Она замаскирована под обычную, с отчётами. Никто не догадается. А когда вы выполните свою часть сделки, мы выполним свою. Поможем с отвлечением охраны, с документами, с чем угодно, но только после того, как «жучок» окажется у нас.

— А если я не смогу?

— Тогда вы останетесь с тем, что имеете, — голос Лукаса стал жёстче, — и без нашей помощи. Я не угрожаю, мсье Эйде, я просто объясняю правила игры. За нашу помощь нужно платить. Всё честно.

Эмет сжал телефон.

— Хорошо, — сказал он, — я сделаю это.

— Я не сомневался, — в голосе Лукаса снова появилась лёгкая усмешка, — буду ждать новостей. И, Эмет.

— Да?

— Будьте осторожны. Вы слишком ценный актив, чтобы терять его на первом этапе. Флешку с данными передадите своему другу.

Связь оборвалась. Эмет убрал телефон в карман и долго стоял неподвижно, глядя на мокрую траву под ногами. Внутри всё кипело: злость, страх, отвращение к самому себе за то, что согласился. Но выбора не было. Лукас прав, в мире ничего не даётся просто так. И если он хочет спасти Аполлин и Веронику, придётся играть по чужим правилам.

Он вернулся в дом. В прихожей было тихо, только из кухни доносилось пыхтение только что закипевшего чайника. Макс и Крестель сидели за столом, и оба посмотрели на него, когда он вошёл.

— Ну? — спросила Крестель. В её глазах была тревога, которую она не пыталась скрыть.

Эмет сел на своё место, взял кружку, которую она подвинула к нему, и сделал глоток.

— Мы договорились, — сказал он спокойно, — они помогут.

— И всё? — Макс прищурился. — Без условий?

— Без условий, — ответил Эмет, не глядя ему в глаза.

Крестель заметила, как дрогнули его пальцы, сжимающие кружку, но ничего не сказала. Она знала, если Эмет не говорит, значит, у него есть на то причина. По крайней мере, сейчас.

— Хорошо, — сказала она тихо, — значит, у нас есть союзники.

Макс хотел что-то добавить, но передумал. Он перевёл взгляд на Эмета, потом на Крестель и молча кивнул.

За окном моросил дождь, и этот звук был единственным, что нарушало тишину на кухне. Эмет сидел, глядя в потолок, и думал о том, что только что поставил на карту не только свою жизнь, но и что-то большее, и отступать уже некуда.

После завтрака Макс молча вышел из-за стола и ушёл в свою комнату, плотно притворив дверь. Крестель задержалась на кухне ещё на несколько минут, молча собирая посуду. Эмет видел, что она хочет спросить о звонке Лукасу, об условиях, о том, что он недоговаривает, но она не спросила. Только коснулась его плеча, когда проходила мимо, и вышла, оставив его одного.

Он сидел за столом, глядя на пустые кружки и крошки от хлеба, и чувствовал, как внутри нарастает тяжёлое, липкое напряжение. Слова Лукаса всё ещё звучали в голове: «Вы слишком ценный актив, чтобы терять его на первом этапе». Актив. Он стал активом. Частью чужой игры, где ставки были выше, чем он предполагал.

Но сейчас не время было думать об этом. Сейчас нужно было проверить одну вещь. Эмет достал телефон, нашёл контакт Яна и нажал вызов.

— Эмет? Ты с ума сошёл? Сколько времени?

— Девять утра, — ответил Эмет, немного краснея, — извини, что разбудил. Мне нужно кое-что спросить.

Ян зашуршал, видимо, садясь на кровати.

— Валяй, — сказал он.

— Если мы приедем к пяти утра, нас пропустят?

Ян хмыкнул. Сначала это был просто смешок, потом он перерос в короткое, нервное карканье, похожее на кашель.

— Ты серьёзно? В пять утра? Там даже старик Меньян ещё не просыпается в это время. Охрана спит, КПП закрыто, только дежурные сидят в будках и кофе хлебают.

— Это не ответ, — спокойно сказал Эмет.

Ян замолчал. Эмет слышал, как он вздыхает и трет еще заспанные глаза.

— Ладно, — сказал Ян наконец, и в голосе его пропала насмешка, — я вспомнил. Пару раз возил срочные письма от самого начальника управления. В первый раз приехал около часа ночи. Тогда дежурил лейтенант Груп, но его не было. Его сменщик проверил всё, включая документы и мой фургон. Потом была ещё одна поездка в четыре утра. На этот раз была смена старшего лейтенанта Бримена, но ему было лень вылезать из будки. Он просто махнул рукой и его помощники открыли шлагбаум.

— Значит, пропускают, — сказал Эмет.

— Пропускают, — нехотя подтвердил Ян, — но не дальше административного корпуса. Как обычно.

— Мне и не надо дальше, — ответил Эмет.

Ян снова замолчал. Тишина затягивалась, и Эмет почти видел, как тот на том конце провода хмурится, перебирает в голове варианты, взвешивает риски.

— Ты хочешь посмотреть на тюрьму в другое время, — сказал он не вопросом, — когда смена другая, когда охранники другие, когда можно заметить то, чего нет днём.

— Да, но не только.

– У тебя есть какая-то дурная идея?

– Есть, но это касается только меня. Ты будешь в безопасности.

– Да я и так в безопасности, – хмыкнул он и, немного помолчав, добавил, – завтра?

— Завтра.

Ян вздохнул, и этот вздох был тяжёлым.

— Дорога до Фруса ночью не освещается, а значит и займет больше, чем обычно, — сказал он, — выезжать надо в три ночи. Я заеду за тобой на ту же старую заправку. Не проспи.

— Не просплю, — ответил Эмет.

— И, Эмет, — Ян понизил голос, и в нём послышалось что-то, чего Эмет не слышал раньше. То ли предостережение, то ли мольба, — будь готов к тому, что увидишь. Ночью Хоксфилд выглядит иначе. Не страшнее, а скорее по-своему, безнадежным и пустым.

Связь оборвалась. Эмет убрал телефон, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Два часа. Дорога до Фруса. Хоксфилд в темноте. Он представил себе вышки с прожекторами, разрезающими ночь белыми лучами. Представил бетонные стены, серые, холодные, подсвеченные снизу, отчего они казались ещё выше, ещё неприступнее. Представил, как Ян курит в стороне, а он ищет возможность, чтобы проникнуть в административный корпус.

Сердце билось ровно и спокойно. Страх был, но он не мешал. Он был тем самым топливом, которое заставляло двигаться вперёд, когда хотелось просто лечь и не вставать.

Эмет открыл глаза, посмотрел на часы на стене. Они тикали размеренно, отмеряя часы перед новой поездкой. Он встал, убрал со стола, вымыл кружки и тихо прошёл в комнату.

Крестель сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Увидев его, она подвинулась, освобождая место.

— Всё нормально? — спросила она.

— Да, — ответил он, садясь рядом, — завтра еду снова. Нужно попробовать осмотреть Хоксфилд ранним утром.

Она ничего не спросила. Просто кивнула и положила голову ему на плечо.

— Я буду ждать, — сказала она.

— Знаю.

Они сидели в тишине, слушая, как за окном шуршит ветер, и думали об одном и том же. О том, что завтра будет новый день. Новый шанс. Новый шаг к цели, которая казалась такой далёкой и такой близкой одновременно.

Эмет смотрел на её руки — тонкие, бледные пальцы, сжимающие край его рубашки. Он думал о том, сколько всего они пережили за эти недели, сколько ещё впереди, Возможно, никогда не наступит момент, когда можно будет просто остановиться, выдохнуть и сказать всё, что накопилось.

— Крестель, — тихо позвал он.

Она не подняла головы, только чуть сжала пальцы.

— М?

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Слова не хотели складываться в предложения, слишком много всего было внутри. Но он знал, что если не скажет сейчас, то, возможно, не скажет никогда. А завтра он снова поедет в Хоксфилд, и кто знает, что ждёт его там.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — начал он медленно, — я понимаю, что сейчас не время для таких разговоров, но я всё равно хочу спросить.

Крестель подняла голову и посмотрела на него. В её глазах было любопытство, смешанное с лёгкой тревогой.

— О чём?

Эмет взял её за руку, переплел пальцы. Её ладонь была холодной, и он сжал её крепче, пытаясь согреть.

— Когда мы вытащим их, — сказал он, — когда Аполлин и Вероника будут здесь, в безопасности, когда всё это закончится. Я хочу, чтобы мы поженились.

Крестель замерла. Её глаза расширились, и Эмет увидел в них удивление и что-то ещё, что он не мог назвать, но что заставило его сердце биться быстрее.

— Ты... — она запнулась, — ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — ответил он, — я никогда не был серьёзнее.

Она молчала, и в этой тишине Эмет вдруг испугался. Испугался, что сказал слишком рано, слишком не вовремя, что она не готова, что всё это безумие, и она просто встанет и уйдёт.

Но Крестель не ушла. Она сидела, глядя на их переплетенные пальцы, и он видел, как дрожат её губы.

— Мы ведь совсем немного вместе, — сказала она тихо, — да и большую часть мы были в разлуке. Ты уверен?

— Уверен, — ответил он без колебаний, — я ждал тебя два года. Я искал тебя. Я думал о тебе каждый день. И когда ты появилась... когда ты написала... я понял, что не хочу больше ждать.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я знаю, что сейчас не до свадеб. Знаю, что впереди опасность. Но я хочу, чтобы ты знала: если у нас все получится, я хочу провести с тобой остаток жизни.

Крестель смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы.

— Ты сумасшедший, — прошептала она.

— Возможно, — согласился он.

— Мы спим на чужом диване. У нас нет ни денег, ни дома. Мои сёстры в тюрьме. Ты рискуешь жизнью каждый день и говоришь о свадьбе?

— Говорю, — кивнул он, — потому что когда всё это кончится, у нас будет всё, чего мы захотим: дом, деньги, спокойная жизнь. Но без тебя всё это не имеет смысла.

Она закрыла лицо руками, и Эмет почувствовал, как её плечи вздрагивают. Он не знал, плачет она или смеётся, но не стал спрашивать. Просто обнял её и ждал.

— Ты идиот, — сказала она наконец, убирая руки от лица. Глаза её были красными, но на губах появилась улыбка, — настоящий идиот.

Она рассмеялась, тихо, сквозь слёзы, и этот смех был для него дороже любых слов.

— Да, — сказала она, глядя ему в глаза, — да, я выйду за тебя, когда мы вытащим их. Когда всё закончится, я буду твоей.

Эмет выдохнул так, будто всё это время не дышал. Он прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце бьётся.

— Обещаю, — сказал он, — мы вытащим их.

Она кивнула, уткнувшись носом в его плечо, и они сидели так, пока за окном не начало темнеть. Дождь давно стих. Ветер улегся.

Эмет не знал, что ждёт их впереди. Не знал, получится ли у них вытащить Аполлин и Веронику. Не знал, выживут ли они сами. Но сейчас, в эту минуту, когда Крестель была рядом, когда он держал её в объятиях и знал, что она сказала «да», а всё остальное казалось не таким страшным.

В половину второго ночи Эмет уже стоял у входной двери, натягивая куртку. В доме было тихо, только часы на кухне мерно отсчитывали секунды. Крестель спала. Она лежала на диване, свернувшись калачиком, её лицо в тусклом свете уличного фонаря казалось спокойным, почти безмятежным. Она говорила, что хочет проводить его, но сон взял своё, и Эмет не стал её будить. Пусть спит.

Макс ждал его в коридоре, прислонившись плечом к косяку.

– Я не знаю, что ты задумал, но ты ведь едешь не просто посмотреть.

Эмет кивнул, и Максу этого хватило. Он открыл дверь, и холодный ночной воздух ворвался в прихожую, заставляя поёжиться.

— Будь осторожен, — сказал Макс, когда Эмет переступил порог.

— Обязательно.

Дверь закрылась за его спиной, и Эмет остался один на тёмной улице. Ночь была безлунной. Фонари горели тускло, разбрасывая жёлтые круги света на мокрый асфальт. Небо затянуло облаками, и только редкие звёзды прорывались сквозь них, напоминая о том, что где-то там, за этой серой пеленой, всё ещё есть свет.

Эмет шёл быстрым шагом, стараясь согреться. Колючий ветер дул в лицо, но волнение, которое терзало его в прошлый раз, почти прошло…почти. Где-то глубоко внутри всё ещё сидел страх, липкий, тягучий, как смола.

Он свернул на пустырь, сокращая путь, и почти сразу услышал рычание. Он замер. Метрах в десяти, на фоне развалин, он разглядел несколько теней. Четыре или пять собак. Они стояли неподвижно, сбившись в стаю, и смотрели на него. Глаза их светились в темноте жёлто-зелёным холодным светом.

Эмет медленно перевёл дыхание. Сердце забилось быстрее, но он не остановился. Нельзя показывать страх. Нельзя бежать. Он продолжал идти ровно, спокойно, не ускоряя шага. Собаки провожали его взглядами, но не двигались с места. Одна, самая крупная, рыкнула громче, но остальные молчали.

Он прошёл мимо, и только когда стая осталась далеко позади, он позволил себе выдохнуть.

Старая заправка показалась из темноты через десять минут. Фургон Яна уже стоял на привычном месте, двигатель работал. Эмет подошёл, открыл дверь и забрался внутрь, не говоря ни слова.

Ян сидел за рулём, сжимая в руках бумажный стакан с кофе. Он выглядел уставшим: глаза красные, лицо осунувшееся. Ян кивнул Эмету, бросив взгляд на его промокшие ботинки.

— Дождь начинается, — сказал он вместо приветствия.

— Похоже на то, — ответил Эмет, расстёгивая куртку.

Ян допил кофе, поставил кружку в подстаканник и тронулся. В кабине повисла тяжёлая, но не тягостная тишина. Оба думали о своём, и слова были не нужны.

Фургон покатил в ночь, увозя их к Хоксфилду. Эмет смотрел в окно, на тёмные силуэты деревьев, на редкие огни дальних домов, и чувствовал, как внутри нарастает странное спокойствие. Он не знал, что ждёт их сегодня. Не знал, удастся ли ему увидеть то, что он хотел. Но знал одно: он сделает всё, что в его силах.

Фургон мерно покачивался на неровностях дороги, и Эмет снова провалился в дремоту — не глубокий сон, а то пограничное состояние, когда сознание ещё цепляется за реальность, но мысли уже путаются. Ему снилась Крестель. Она стояла у окна в том самом доме, в старой куртке, босиком, и улыбалась. А он шёл к ней по бесконечному коридору, но не мог приблизиться.

— Эмет!

Голос Яна прорвался сквозь туман. Эмет открыл глаза и увидел впереди огни КПП. Прожектора освещали серые бетонные блоки, колючую проволоку, шлагбаум. Дождь усилился: крупные капли барабанили по крыше фургона, стекали по лобовому стеклу, заставляя дворники мерно скрипеть.

— Дежурный новый, — сказал Ян, вглядываясь в будку, — вчера услышал, как помощники об этом говорили. Обычно молодые все принципиальные и строят из себя пуп земли. Будь осторожнее.

Он остановил фургон перед шлагбаумом и опустил стекло. Дождь тут же хлынул внутрь, заставляя его прищуриться.

Из будки никто не выходил. Секунд двадцать, может, тридцать, ничего не происходило. Потом дверь со скрипом открылась, и на свет вышел молодой парень, лет двадцати пяти, с жёстким лицом и колючими глазами. Он был в хорошей, новой форме, явно недавно сшитой, и держался с таким видом, будто Хоксфилд принадлежал лично ему. Дождь мочил его фуражку, но он, казалось, не замечал.

— Документы, — бросил он, даже не поздоровавшись.

Ян протянул накладные и своё удостоверение. Дежурный взял их, пролистал, потом перевёл взгляд на пассажирское сиденье, на Эмета.

— А это кто?

— Помощник, — ответил Ян, — в прошлый раз уже ездил, с Меньяном.

— Меньян, — дежурный скривился, будто выплюнул что-то мерзкое, — Меньяну плевать, кто тут ездит. А мне — нет. Документы на помощника есть?

— Есть, — Ян кивнул Эмету, и тот достал своё удостоверение.

Дежурный взял его, повертел в руках, посветил фонариком, сверяя с лицом. Эмет сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, чувствуя, как капли дождя залетают в открытое окно и стекают по щеке.

— Тео Орфелин, — прочитал дежурный, — из Лиона. А что ты тут забыл, Тео из Лиона?

— Работа, — коротко ответил Эмет.

— Работа, — повторил дежурный с усмешкой, — тут у каждого работа. Вопрос в том, какая.

Он вернул документы, но не отошёл от окна.

— Срочная доставка, — сказал Ян, стараясь говорить спокойно, — оборудование для административного корпуса. Если мы не разгрузим сейчас, днем будут проблемы.

— Какие проблемы? — дежурный скрестил руки на груди. — Тут и так всё работает.

— Начальник тюрьмы так не считает, — ответил Ян, — можем ему позвонить, если хотите. Скажем, что, видимо, Хоксфилд не получит новое оборудование, потому что нас не пропускают.

Дежурный прищурился. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Дождь лил как из ведра, и Эмет видел, как вода стекает с фуражки дежурного, заливает воротник его новой формы, но тот не двигался с места, будто пытался выиграть эту маленькую войну за КПП.

— Звони, — сказал он наконец, — посмотрим, что скажет начальник.

Ян не шелохнулся. Он смотрел на дежурного в упор, и в его взгляде было что-то, от чего Эмету стало не по себе. Спокойная, холодная решимость человека, который привык играть по-крупному.

— Хорошо, — сказал Ян и потянулся за телефоном, – интересно, что скажет, начальник, когда узнает, что лейтенант решил, что может ставить себя выше него?

Он не сделал и двух движений, как дежурный выдохнул, махнул рукой и отошёл в сторону.

— Проезжайте, — буркнул он, не глядя на них, — но смотрите у меня. Если что-то пойдёт не так, я лично разберусь.

Шлагбаум медленно поднялся, и Ян нажал на газ. Фургон покатил вперёд, и только когда КПП остался позади, Эмет позволил себе выдохнуть.

— Хорошо ты его, — сказал он.

— Таких только так, — ответил Ян, — показываешь, что не боишься, так они отступают. А если боишься, сожрут на месте.

Он свернул к административному корпусу, остановил фургон на том же месте, что и в прошлый раз, и заглушил двигатель. Тишина сразу же заполнила все пространство.

— Выходим, — сказал Ян, открывая дверь.

Эмет выпрыгнул на мокрый асфальт. Он смотрел на здание администрации, на камеру над входом, на тёмные окна. Где-то там, за этими стенами, был кабинет начальника.

Эмет не сделал и двух шагов, как почувствовал, что Ян сунул что-то в его ладонь.

— Возьми, — прошептал Ян, не глядя на него, — и это тоже, там записка.

Эмет сжал пальцы. Флешка. И маленький клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Он быстро развернул его, пряча от дождя под курткой.

"Камеры в данный момент показывают зацикленную запись. Охрана заподозрит что-то минут через пятнадцать. Делай все быстро. Удачи."

Он поднял глаза на Яна. Тот стоял, прислонившись к фургону, и делал вид, что курит, хотя сигарета давно погасла под дождём.

— Я понятия не имею, что ты будешь с этим делать, — сказал Ян тихо, чтобы никто не слышал, — но делай это незаметно и быстро. Времени у нас немного.

Эмет кивнул, спрятал флешку в карман и записку туда же. Он сделал несколько шагов в сторону административного корпуса, делая вид, что разминает ноги. Глаза работали. Охранников было трое — они выгружали ящики из фургона, перекидывая их друг другу. Молодые, крепкие, в чёрных плащах, почти неотличимых от ночной темноты. Их взгляды то и дело скользили по территории, цеплялись за каждое движение.

Эмет сделал шаг к зданию и тут же поймал взгляд одного из охранников. Тот замер на секунду, будто спрашивая: «Ты куда?». Эмет остановился, наклонился, завязал шнурок на ботинке, хотя тот был завязан туго, затем поднялся и отошёл на шаг назад.

Не сейчас.

Он сделал круг, вернулся к фургону, потом снова отошёл. Каждый раз, когда он приближался к ступеням административного корпуса, кто-то из охранников поднимал голову и смотрел в его сторону. Эмет чувствовал эти взгляды на своей спине, тяжёлые, подозрительные, будто они догадывались, чего он хочет. Эмет не мог рисковать. Ящиков оставалось всё меньше. Семь. Шесть. Пять.

И тут он увидел её. Из-за угла административного корпуса выкатилась тележка, маленькая, старая, с плохо насаженными колёсами, которые скрипели на каждом сантиметре. В тележке стояли вёдра, швабры, тряпки — весь нехитрый арсенал уборщицы. А за тележкой, согнувшись под тяжестью лет, шла пожилая женщина в застиранном халате, с седыми волосами, выбивающимися из-под косынки.

Она шла медленно, но упрямо, толкая тележку вперёд. Дождь мочил её, но она, казалось, не замечала. Эмет смотрел на неё, и внутри что-то ёкнуло. Сколько ей? Семьдесят? Восемьдесят? И она всё ещё работает здесь, в этом аду.

Бабушка поравнялась со ступенями. Она уже почти закатила тележку наверх, когда колесо попало в выбоину. Тележка дёрнулась, накренилась, и женщина, не удержав равновесия, упала. Ведро с грохотом покатилось вниз по ступеням, швабры разлетелись в стороны.

Эмет не думал. Он рванул к ней раньше, чем осознал, что делает. Он подхватил её под руки, помогая подняться. Она была лёгкой, как перо. От нее пахло дешёвым мылом.

— Всё в порядке, мадам? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Она подняла на него выцветшие, с бельмом на одном зрачке, глаза и что-то прошамкала. Эмет не разобрал слов, но кивнул, закатывая тележку наверх, поднимая ведро и разбросанные швабры.

Он чувствовал, что на него смотрят. Охранник, тот, который перехватывал его взгляд каждый раз, замер на секунду, сделал шаг к нему. Но Эмет уже помогал бабушке, и охранник, видимо, решив, что ничего подозрительного не происходит, вернулся к ящикам.

— Я помогу вам, — сказал Эмет тихо, обращаясь к уборщице, — куда закатить?

Она махнула рукой в сторону двери, что-то невнятно бормоча. Эмет толкнул тележку, прошёл через порог и оказался внутри.

Первый этаж административного корпуса был почти пуст. Длинный коридор с решётчатыми дверьми, тусклый свет, запах хлорки и сырости. Где-то вдалеке гудела вентиляция.

Бабушка шла впереди, показывая дорогу. Эмет катил тележку, стараясь не оглядываться по сторонам слишком заметно, но запоминал каждую деталь. Камеры. Их было две — в начале коридора и в конце. Но они не светились красным. В записке было сказано, что картинка заморожена. Оставалось надеяться, что так оно и есть.

Они остановились у массивной двери. Бабушка достала из кармана халата связку ключей, долго искала нужный, потом с третьей попытки открыла замок.

Эмет закатил тележку внутрь. Кабинет был большим, с круглым столом из тёмного дерева, с кожаным креслом, с портретами на стенах. А еще Эмет сразу увидел сейф. Он стоял в углу, возле стола начальника, старый, кованый, с блестящей ручкой. Тот самый. «Fichet-Bauche».

— Я сейчас, — сказала бабушка, поднимая ведро, — воды наберу. Ты пока здесь подожди.

Она вышла, и Эмет остался один. Он не мешкал. Подошёл к сейфу, дёрнул ручку. Закрыто. Сердце ухнуло вниз, но он вспомнил слова Лукаса: «У начальника тюрьмы есть привычка оставлять его не запертым по утрам». Эмет дёрнул ещё раз. На этот раз ручка поддалась.

Сейф открылся. Внутри были папки, конверты, какие-то коробки. Эмет не стал смотреть, что там. Он достал флешку, нашёл ноутбук и вставил ее.

Индикатор загорелся красным. «Одна минута», — подумал Эмет. Он начал считать про себя, глядя на дверь. Секунды тянулись бесконечно. Двадцать. Тридцать. Сорок. Где-то в коридоре послышались шаги. Дверь была прикрыта, но что если это начальник тюрьмы решил вернуться пораньше? Эмет замер. Шаги прошли мимо. Пятьдесят. Шестьдесят. Индикатор мигнул зелёным.

Эмет выдернул флешку, сунул в карман и закрыл сейф. Всё. Он сделал это. Он вышел из кабинета как раз в тот момент, когда бабушка возвращалась с ведром воды. Она посмотрела на него мутным глазом, но ничего не сказала. Только махнула рукой, мол, иди уже.

Эмет кивнул и быстрым шагом пошёл к выходу. На улице дождь всё ещё лил. Охранники заканчивали выгрузку. Оставался последний, самый тяжелый ящик. Они втроём поднатужились, поднимая его на ступени.

Ян стоял у фургона. Увидев Эмета, он даже не повернул головы, только спросил тихо:

— Ну?

— Сделано, — так же тихо ответил Эмет, забираясь в кабину.

Ян докурил, бросил сигарету в лужу и сел за руль. Через минуту охранники закончили, один из них махнул рукой.

Фургон тронулся, выезжая за шлагбаум, в серую дождливую мглу. Эмет смотрел в зеркало заднего вида, как Хоксфилд медленно исчезает в дожде, и чувствовал, как внутри нарастает странное, почти болезненное облегчение.

Когда огни Хоксфилда окончательно растаяли в серой пелене дождя, Эмет позволил себе откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза. Внутри всё ещё колотилось сердце — слишком громко, слишком тревожно, но дыхание постепенно выравнивалось. Флешка лежала в кармане, и он чувствовал её там, маленький холодный комочек, который стоил ему нескольких седых волос.

Он открыл глаза и повернул голову к Яну. Тот сидел за рулём, глядя на дорогу, но на его губах играла странная ехидная улыбка. Не та, которой улыбаются после удачного дела. Другая, какая-то кошачья, что ли.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Эмет, прищуриваясь.

Ян покосился на него, усмехнулся и покачал головой.

— Да так, — сказал он, — представил лицо этого молодого лейтенанта, когда он узнает, что в ящиках не было никакого оборудования.

Эмет сел прямее.

— В смысле не было?

— В прямом, — Ян хмыкнул, — никакого нового оборудования для Хоксфилда не существует. В коробках было старьё, которое я позаимствовал со свалки. Ржавые запчасти, сломанные генераторы, пара дырявых ведер. Всё, что плохо лежало.

Эмет смотрел на него, не веря своим ушам.

— А если бы проверили?

— Кто? — Ян усмехнулся. — Этот молодой? Он уже принял груз и расписался. Теперь это его проблема. А с меня взятки гладки. Я всего лишь курьер. К тому же мне нужно было дать тебе время. Когда вчера мне доставили флешку, то я сразу понял, что тебе нужно будет внутрь административного корпуса. Значит, мне нужно было отвлекать охрану как можно дольше. А как это сделать? Конечно, напихать в коробки побольше всякого тяжелого. Вот так-то.

Они замолчали. Дождь стихал, и дворники больше не скрипели, а ровно скользили по стеклу, разгоняя капли. Эмет смотрел на мокрую дорогу, на серое небо, на редкие огни дальних домов, и думал о том, что сделал. Флешка была у него. Лукас получит, что хотел. Теперь они помогут. Теперь у них есть шанс.

Но один вопрос не давал ему покоя. Он вертелся на языке с того самого момента, как Крестель мельком рассказала историю Яна. Эмет не знал, почему хочет спросить. Может быть, потому, что они оба были здесь, в этой проклятой машине, посреди этой проклятой дороги, и оба что-то потеряли. Может быть, потому, что если не сейчас, то никогда.

— Ян, — сказал он, не глядя на него, — какой она была?

Ян не ответил сразу. Его пальцы на руле чуть сжались, и на секунду Эмету показалось, что он закроется, уйдёт в себя и не ответит, оставив вопрос висеть в воздухе. Но Ян выдохнул и заговорил.

— Марсиль, — сказал он, — её звали Марсиль.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и Эмет не торопил.

— Наши родители были геологами, — продолжил Ян, — изучали почву, минералы, породы. Вечно где-то в экспедициях. Мы росли с бабушкой, а родители появлялись раз в полгода, на пару дней, и снова исчезали. Марсиль было четырнадцать, когда они отправились на остров Рейюньон. Должны были взять анализ вулканической породы. Я помню, как она стояла у карты и показывала мне, где находится эта маленькая точка посреди океана. Говорила: «Вот увидишь, они привезут нам настоящие кусочки вулкана».

Он снова замолчал. Дорога тянулась вперед, серая и бесконечная.

— Вулкан начал извергаться. Землетрясение раскололо часть острова. Вся группа погибла. Нам прислали письмо, – он сплюнул в открытое окно, – сухое и официальное. И больше ничего. Ни тел, ни вещей.

Эмет молчал. Что можно было сказать на такое? Слова были бесполезны.

— Марсиль тогда взяла на себя всё: учёбу, дом, меня. Бабушка слегла после того известия, и Марсиль ухаживала за ней до самой её смерти. Работала, училась, готовила, читала мне на ночь. Она отдавала все силы, чтобы я вырос хорошим человеком, и я вырос. Спасибо ей.

На секунду он перевел взгляд куда-то наверх.

— Мы много читали. Это была наша общая страсть. Книги, журналы, газеты — всё, что попадало под руку. А потом обсуждали. Марсиль всегда умела сострадать. Она читала о чужих бедах и плакала, будто это случалось с ней. Она всегда хотела помогать, но не на словах, а на деле.

— Поэтому она вышла на улицы в декабре? — тихо спросил Эмет.

Ян кивнул.

— Она не могла остаться дома. Говорила, что люди там нуждаются в помощи. Что кто-то должен их защитить. Я пытался её отговорить, но разве её можно было переубедить? Она была старше. Она всегда была права.

Он сжал руль. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым.

— Я стоял в толпе. Видел, как они стреляют. И видел её. Она закрыла собой двоих маленьких, испуганных детей. Они прижались к ней, а она их накрыла своим телом.

В кабине повисла тишина.

— Я стоял, — повторил Ян, — и ничего не сделал. Я не побежал к ней. Не попытался её вытащить. Я просто стоял, как вкопанный, и смотрел. Я до сих пор вижу это каждую ночь.

Эмет хотел сказать, что это не его вина, что он не мог ничего изменить, что толпа, хаос, страх — всё это делает людей беспомощными. Но слова застряли в горле, потому что Ян не искал оправданий. Он искал только одно.

— Я успокоюсь только тогда, когда найду их, — со злобой в голосе сказал Ян, — тех, кто нажал на курок. Кто отдал приказ. Кто заплатил за это. Я найду их всех и тогда, может быть, перестану видеть её лицо каждую ночь.

Он замолчал. Дождь почти кончился, оставляя на стекле только редкие капли. Эмет смотрел на дорогу, на тусклый рассвет, который медленно разгорался за горизонтом, и думал о том, что у каждого из них была своя война. Своя вина. Своя надежда.

— Ты найдёшь их, — сказал он наконец, — мы найдём их.

Ян повернулся к нему на секунду. В его глазах не было благодарности, только та же холодная, твёрдая решимость, которая вела их обоих вперёд, сквозь дождь, сквозь страх, сквозь ночь. Он ничего не сказал. Просто включил магнитолу, из которой тут же раздался женский голос:

Мы перелётные птицы, нам бы не разбиться,

Нам бы не разбиться, нам надо остановиться.

На до боли знакомой улице наступает рассвет.

Оставшуюся поездку они ехали под музыку. Каждый думал о своем, и никому не хотелось нарушать эти размышления.

— Приехали, — сказал он, сворачивая на старую заправку.

Фургон остановился. Эмет передал флешку Яну и выпрыгнул. Он хотел что-то сказать на прощание, но Ян остановился лишь на секунду.

— Береги себя, — сказал он через открытое окно, – думаю, мы еще не раз встретимся.

Он не дал Эмету сказать и слова. Фургон развернулся и уехал, оставляя его одного под серым небом. Эмет постоял немного, глядя ему вслед, затем развернулся и пошел домой. Он шел и думал, что его память пополнилась еще одной тяжелой историей. Сколько их еще будет? Эмет не знал, но надеялся, что немного.

Он шёл быстрым шагом, чувствуя, как усталость тяжелыми гирями привязывает каждую мышцу к земле. Дорога казалась длиннее обычного. Может быть, потому, что ноги не слушались, а может, потому, что голова была забита чужими историями, чужими лицами, чужими потерями. Марсиль. Ян. Крестель. Аполлин и Вероника. Слишком много боли на одну дорогу.

На середине пути телефон завибрировал. Эмет достал его из кармана, бросил взгляд на экран. Он ответил не сразу. Дал себе выдохнуть, чтобы убрать из голоса ту усталость, которая грозила прорваться наружу.

— Слушаю, — сказал он.

— Мсье Эйде, — голос Лукаса был спокойным, почти ленивым, как будто они обсуждали погоду, а не жизнь и смерть, — я звоню, чтобы передать вам свое восхищение. Спасибо за работу.

Эмет замер на месте. В груди что-то ёкнуло, не облегчение, нет. Что-то другое. Тревога, которая только начинала пускать корни.

— Откуда вы знаете? — спросил он. — Вы же не могли...

— Я много чего не могу, мсье Эйде, — перебил Лукас, — но у меня есть глаза и уши там, где вам и не снилось. Важно другое: вы справились. Быстро, чисто, почти профессионально. Я впечатлён.

— Почти? — переспросил Эмет, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Почти, — повторил Лукас с лёгкой усмешкой, — но для первого раза очень достойно.

Эмет сжал телефон так, что он едва не сложился пополам. Он хотел сказать, что ему плевать на оценку Лукаса, что он сделал это не для него, что он рисковал жизнью ради Крестель, ради её сестёр, а не ради чьей-то похвалы. Но Эмет успокоился и выдохнул.

— Вы выполнили свою часть сделки, — продолжил Лукас, — теперь моя очередь. Я помогу вам вытащить сестёр Крестель.

— Поможете, — повторил Эмет. В голосе его прозвучала горечь, — звучит так, будто вы уже всё решили.

— Я решил, но есть один нюанс.

Эмет остановился посреди пустынной улицы. Внутри всё оборвалось.

— Какой нюанс? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мне нужно, чтобы вы выполнили ещё одно задание..

— Вы шутите, — сказал он. Голос его дрогнул, но не от страха, а от ярости.

— Я не шучу, мсье Эйде. Я никогда не шучу в таких делах.

— Я рисковал жизнью! — Эмет повысил голос, чувствуя, как злость переполняет его, как она выплёскивается наружу, не спрашивая разрешения. — Я стоял под дождём, пока охранники сверлили меня взглядами. Я прошёл в кабинет начальника тюрьмы, где меня могли схватить и посадить до конца жизни. Я сделал то, о чём вы просили. А теперь вы говорите, что этого мало?

— Я понимаю ваши чувства, — спокойно ответил Лукас, и это спокойствие было хуже любого крика, — но поймите и меня. Чтобы вытащить двух человек из Хоксфилда, нужны не просто связи и ресурсы. Нужны гарантии, а у меня их пока нет.

— Какие ещё гарантии? – Эмет хотел крикнуть, но сдержался, осознав, что находится на входе в жилой квартал, – я дал вам то, что вы хотели. Информация из сейфа начальника тюрьмы это не шутки. Чего ещё вы хотите?

— Хочу, чтобы у ваших сестёр был шанс, — голос Лукаса стал суровым и не терпящим возражений, — не иллюзия побега, который закончится пулей в затылок через пять минут после того, как они перелезут через забор, а настоящий шанс, и для этого мне нужно кое-что ещё.

— Что?

— Пока не скажу. Ближе к вечеру я позвоню и объясню, а сейчас вам нужно отдохнуть. Я думаю, вы плохо и мало спали. К вечеру я получу дополнительные сведения, и мы с вами поговорим.

Эмет хотел сказать, что плевать он хотел на его заботу, что он не пешка, которую можно двигать по доске, когда вздумается, но Лукас уже положил трубку.

Эмет стоял посреди улицы, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как ярость заливает всё внутри горьким, обжигающим потоком. Он хотел разбить телефон об асфальт. Хотел закричать. Хотел вернуться в Париж, найти Лукаса и высказать ему всё в лицо.

Вместо этого он сунул телефон в карман и пошёл дальше. Дом встретил его тишиной. В прихожей пахло чем-то уютным. Может быть, хлебом, который вчера испекла Крестель, а может, просто памятью о тепле. Он скинул ботинки, повесил куртку на вешалку и прошёл в комнату.

Крестель еще спала или делала вид, что спала. Эмет лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Крестель перевернулась на другой бок и легла к нему поближе.

Он лежал в тишине и думал. О Лукасе, который требовал всё больше. О Яне, который искал убийц сестры. О Крестель, которая верила в его ложь. О том, что, возможно, этот путь никогда не закончится, что за одним заданием придёт другое, за ним третье и так до бесконечности. Но он не мог остановиться. Не сейчас. Не тогда, когда они были так близко.

Эмет закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный теней и голосов, которые шептали его имя.

Бумажный тигр

Лукас Ширли проснулся за пять минут до будильника. Это была старая привычка, выработанная годами. Тело поднималось раньше механического голоса телефона, будто торопясь опередить неизбежное. Он открыл глаза, несколько секунд смотрел в серый потолок спальни, потом сел и спустил ноги на холодный пол.

Никаких тёплых тапочек. Никаких халатов. Только голые ступни на паркете и утренняя дрожь, которая проходила ровно через три минуты. Именно столько он давал себе на то, чтобы окончательно проснуться.

Холодный душ был следующим этапом. Лукас терпеть не мог горячую воду. Она расслабляла, размягчала, делала его уязвимым. А уязвимость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Вода била по спине ледяными струями, и он стоял под ними, чувствуя, как мышцы напрягаются, как дыхание становится глубже, как уходят остатки сна.

Выйдя из душа, он вытерся насухо, надел спортивные штаны и футболку. Никаких галстуков и пиджаков до самого выхода из дома. В этом пространстве между своим и чужим, он позволял себе быть просто человеком.

Разминка занимала двадцать минут. Растяжка, приседания, отжимания — всё без спешки и фанатизма, но с той тщательностью, с какой он подходил к любому делу. Тело должно быть готово к нагрузкам — это было его железное правило.

Завтрак был ритуалом. Овсяная каша на воде, без сахара и масла, зелёный чай и одно яблоко, которое он разрезал на восемь одинаковых долек. Лукас не помнил, когда начал следовать этому ритуалу. Может быть, десять лет назад, может, пятнадцать, но он знал, что если нарушить порядок, день пойдет наперекосяк.

В половине восьмого он уже стоял у порога, натягивая пиджак и застёгивая запонки. В зеркале прихожей отражался мужчина лет тридцати пяти, подтянутый, гладко выбритый, с внимательными глазами, которые, казалось, видели больше, чем следовало. Лукас поправил узел галстука, кивнул своему отражению и вышел из дома.

В отдел он приехал ровно в восемь. Офис компании встречал его привычным гулом шагов и звонков. Лукас прошёл через открытое пространство, кивая сотрудникам, но не останавливаясь. Его кабинет был в конце коридора, с окнами на серое небо Парижа и дверью, которую он всегда закрывал за собой плотно.

Лукас знал, что у него будет пару минут до начала ада. Он не называл это адом вслух, конечно. Для посторонних это была просто работа, но Лукас знал правду. Каждый день он входил в клетку с тигром, и каждый день тигр мог растерзать его, если он ошибётся.

Первая встреча с директором филиала из Лиона. Мужчина лет пятидесяти с лицом бульдога и манерами сантехника пытался продавить условия поставок, которые были выгодны только ему. Лукас слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы, а потом спокойно, почти ласково, послал его. Бульдог побагровел, начал кричать, но почти сразу успокоился. Лукас умело управлял эмоциями своего визави. В этом ему не было равных. Вскоре они разошлись, заключив контракт на совершенно других условиях.

Вторая встреча с поставщиками оборудования. Молодые, амбициозные парни пытались впарить устаревшие технологии под видом инноваций. Лукас позволил им разойтись, выслушал, улыбнулся и выставил их за дверь через семь минут, записав в блокнот: «Проверить контракты с альтернативными поставщиками».

Третьим пунктом было внутреннее совещание. Аналитики докладывали о движении рынка, о рисках, о возможностях. Лукас слушал вполуха. Он знал всё это и без них, но нужно было делать вид, что он доверяет подчиненным и что они единый механизм. Лицемерие было частью его работы, может быть, самой важной.

После всех переговоров настал черед бумаг. Лукас подписывал их быстро и, казалось, не глядя, но на самом деле он замечал каждую опечатку, каждую неточность, каждую попытку обмана и запоминал их, потому что в его мире знание было силой, а незнание — смертью.

К часу дня у него уже гудела голова, и в висках стучало. Он не обедал, но не потому, что не хотел, а потому, что не мог позволить себе расслабиться. Кофе, чёрный, без сахара, и снова за работу.

Он привык ко всему этому. Привык к бесконечной гонке, к давлению, к необходимости быть лучшим каждый день, каждую минуту, но одно всё так же заставляло его поджилки трястись, как в первый раз.

Звонок мисс Лоран. Она звонила всегда неожиданно. Просто когда хотела. И каждый раз, когда её имя высвечивалось на экране, Лукас чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок.

Сегодня звонок раздался в четыре. Лукас взял трубку.

— Мсье Ширли, — голос мисс Лоран был тихим, почти ласковым, но в этой ласке чувствовалась угроза, — я звоню узнать, доставили ли флешку с данными?

Лукас сглотнул. Комок в горле стал плотнее.

— Да, мадам, — ответил он, — флешка у меня. Я изучаю данные.

— Изучаете, — повторила она, и в этом повторении было столько скепсиса, что Лукас почувствовал, как по спине пробежал холодок, — этого недостаточно, мсье Ширли. Их нужно не просто изучить. Их нужно вылизать вдоль и поперёк. Каждую строчку, каждую цифру, каждую запятую. Только тогда у нас будут шансы осуществить задуманное.

— Я понимаю, мадам.

— Надеюсь, — сказала она, — потому что если вы подведете меня, мсье Ширли, вы знаете, что будет.

Она повесила трубку, не попрощавшись. Лукас смотрел на экран телефона и чувствовал, как дрожат его пальцы. Он поставил телефон на стол, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.

Дрожь не проходила. Он сжал руки в кулаки, заставляя себя успокоиться. Не сейчас. Не здесь.

Лукас открыл глаза, взял флешку и вставил её в компьютер. На экране замелькали папки, документы, таблицы. Тысячи страниц информации, которую нужно было изучить, запомнить и использовать.

Он начал работать. Через час дрожь прошла. Через два он забыл о звонке. Через три о том, что вообще существует мир за пределами этих цифр. Лукас читал, анализировал, делал пометки, строил схемы. Это была его стихия. Это было то, ради чего он жил.

Но где-то на самом дне сознания, в той тёмной глубине, куда он не заглядывал, теплилась мысль: он не просто инструмент в руках мисс Лоран. Он — игрок, и эта игра ещё не закончена.

Лукас работал, не поднимая головы, пока за окном не стемнело. Сначала серые сумерки, потом густые синие, а затем и вовсе чернота, которую разбавляли только редкие огни ночного Парижа. Лукас не замечал времени. Он провалился в данные целиком, как ныряльщик на глубину, и выныривал только затем, чтобы сделать глоток остывшего кофе или перевернуть страницу в блокноте.

Блокнот был его главным оружием. Толстый, в кожаном переплете, куда он выписывал всё, что казалось важным: имена, даты, суммы, связи. Каждая деталь ложилась на бумагу его мелким, убористым почерком. Строчка за строчкой, страница за страницей.

Информация из сейфа начальника Хоксфилда оказалась золотой жилой. Не просто документы, а целая паутина коррупционных схем, тайных договоренностей, компрометирующих фактов. Лукас узнал, кто из чиновников получал откаты за поставки в тюрьму. Кто из охранников был связан с внешними группировками. Кто из заключенных на самом деле работал на администрацию, сдавая своих.

Он выписывал всё это, раскладывая по полочкам, выстраивая связи, сочиняя карту власти, страха и денег.

К девяти вечера его глаза слезились, и в спине стреляло от долгого сидения. Лукас откинулся на спинку кресла, закрыл лицо ладонями и несколько минут просто сидел, чувствуя, как усталость тяжелым грузом давит на плечи. Потом открыл глаза, взял блокнот и перечитал всё с начала. Внимательно. Строка за строкой. Слово за словом. Ни одной ошибки. Ни одного пропущенного факта. Карта была готова.

Лукас закрыл блокнот, сунул его во внутренний карман пиджака, достал флешку из компьютера и спрятал в нагрудный карман рубашки. Он не рисковал носить всё в одном месте. Паранойя? Возможно. Но это паранойя, которая спасала жизнь. Лукас достал телефон, нашел контакт Эмета и нажал вызов.

Гудки. Один, два, три. Лукас терпеливо ждал, глядя на свое отражение в темном окне. Уставшее, бледное лицо с небольшими морщинами.

— Да, — голос Эмета был сонным.

— Встречаемся через час, — сказал Лукас быстро, не давая тому ни секунды, чтобы опомниться, — координаты скину сообщением.

— Что? Какая встреча? Вы сказали…

— Через час, — повторил Лукас и сбросил звонок.

Он не слушал возражений. Не потому, что был жестоким или бесчувственным. Просто знал: если дать Эмету возможность ответить, тот начнет спорить, задавать вопросы, требовать объяснений, а на это не было ни времени, ни сил.

Лукас вышел из кабинета, прошел по темному коридору, мимо пустых кабинетов и спящих компьютеров. Охранник на входе кивнул ему, не задавая вопросов. Лукас кивнул в ответ, надел пальто и вышел на улицу.

Ночной Париж встретил его холодным ветром и мелким, противным дождем. Лукас не торопился. Он любил это время, когда город пустел, когда огни становились ярче, а тени длиннее. Он сел в машину, завел двигатель и набрал сообщение Эмету.

«Заброшенный продовольственный склад. Дальний от главного входа ангар. 23.00».

Отправил, положил телефон в карман и выехал с парковки. Дорога до пригорода заняла около часа. Лукас не гнал и ехал размеренно, наслаждаясь тишиной салона и мерным урчанием двигателя. За окном проплывали спальные районы, сменялись частными домами, потом полями, потом снова домами.

Он любил пригороды. Здесь, вдали от суеты столицы, время текло иначе. Медленнее, спокойнее. На смену бетонным джунглям приходили старые каштаны и вековые дубы, чьи кроны чернели на фоне ночного неба. Дома здесь были невысокими в два, редко три этажа, с черепичными крышами и резными ставнями. Некоторые выглядели так, будто их строили даже не в прошлом, а в позапрошлом веке, и от этого они казались уютными, настоящими, живыми.

Лукас опустил стекло, впуская в салон прохладный воздух. Пахло прелыми листьями, сырой землей и то ли дымом из чьих-то печных труб, то ли просто осенью, которая в этом году была холоднее обычного.

Он свернул на узкую, плохо освещенную дорогу, проехал мимо ряда заброшенных зданий. Когда-то здесь был промышленный район, но производства закрылись, и цеха стояли пустыми, с выбитыми окнами и заколоченными дверями. Теперь это место облюбовали бродяги и подростки, ищущие приключений.

Склад, который он выбрал для встречи, стоял в самом конце дороги, упираясь в железнодорожную ветку. Лукас заглушил двигатель, выключил фары и остался сидеть в тишине, глядя на темный силуэт здания.

Он ждал. В зеркале заднего вида отражалась пустая дорога. Ни машин, ни людей. Только ветер изредка завывал между ангарами. Лукас слушал этот вой и чувствовал, как уходит напряжение последних часов. Уверенность возвращалась — та самая, холодная, стальная, которая не давала ему ошибаться.

Он справился. Данные были у него. Теперь оставалось только передать Эмету то, что он должен знать и не более.

Из темноты показалась фигура. Лукас не сразу узнал Эмета. В темноте и с такого расстояния все силуэты казались одинаковыми, но походка была знакомой — быстрая, нервная, с легкой хромотой на левую ногу, которую Эмет, кажется, сам не замечал.

Лукас вышел из машины, оперся на дверцу и сложил руки на груди.

— Вы приехали, — сказал он, когда Эмет подошел ближе.

— Вы сказали, что нужно, — ответил тот. В его голосе слышалась нетерпеливость, но не злость, которую Лукас ожидал, — что на этот раз?

Лукас посмотрел на него долгим взглядом, а потом кивнул в сторону машину.

— Садитесь.

Эмет послушно сел на заднее сиденье. Лукас занял место за рулем.

— Через пару дней в Хоксфилде намечается масштабная проверка, — начал он без предисловий, — она будет длиться несколько дней. Приедут эксперты, которые будут проверять всё — систему безопасности, условия содержания заключённых, медицинское обеспечение, питание.

— И что? — Эмет скрестил руки на груди, откинувшись на мягких креслах.

— Среди проверяющих будет наш человек, адвокат мсье Ренард. Он занимается правозащитной деятельностью, и его пригласили как независимого эксперта. Но вот незадача — его помощник заболел. Грипп, высокая температура, больничный. А без помощника Ренарду будет сложно. Очень сложно.

Лукас сделал паузу, давая Эмету возможность додумать самому.

— Вы хотите, чтобы я стал его помощником, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Хочу, — кивнул Лукас, — это идеальная возможность попасть внутрь Хоксфилда легально без риска быть пойманным на КПП. Вы войдёте как часть официальной делегации. У вас будет доступ во многие зоны, куда обычного курьера никогда не пустят.

— И я смогу увидеть их? — голос Эмета дрогнул.

Лукас помедлил с ответом.

— Возможно, — сказал он осторожно, — я не могу обещать, но шанс есть. Однако это не главное.

Он достал из внутреннего кармана блокнот, пролистал несколько страниц, нашёл нужную и протянул Эмету.

— Из документов на флешке я узнал кое-что интересное, — продолжил рассказ Лукас, — почти все предыдущие проверки Хоксфилда были куплены. Эксперты получали деньги за то, что закрывали глаза на нарушения, а нарушения там есть, и наверняка они очень серьёзные.

— Какие именно?

— Антисанитария, недостаток медицинской помощи, жестокое обращение с заключёнными, коррупция среди надзирателей — всё это есть в документах, которые я изучил. Но официально ни одного зафиксированного случая, ни жалоб, ни наказанных охранников не было.

Эмет слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.

— Вы хотите, чтобы я нашёл доказательства, — сказал он, — во время проверки.

— Именно, — Лукас закрыл блокнот и спрятал его обратно, — мне нужно, чтобы вы нашли как можно больше грубых нарушений. Сфотографировали, запомнили, зафиксировали всё, что сможете. Адвокат Ренард поможет вам, он знает, на что обращать внимание, куда смотреть, какие вопросы задавать.

— А потом? — Эмет поднял на него глаза. — Что будет с этими доказательствами?

— Потом этим займемся мы, — спокойно ответил Лукас, — у мисс Лоран есть множество знакомых в жёлтой прессе. Они сделали на таких разоблачениях неплохие карьеры. Если нарушения будут преданы широкой огласке, полетят головы. Чиновники, занимающие высокие должности, будут уволены. Возможно, даже начальник тюрьмы. И тогда…

— И тогда на его место придет другой идиот, — перебил Эмет, — а система останется той же. Что изменится?

В его голосе была такая горечь, что Лукас на секунду замер. Он узнал эту интонацию. Он сам так говорил много лет назад, когда только начинал понимать, как устроен этот мир. Когда понял, что его маленькие победы ничего не меняют в большой игре.

— Вы правы, — сказал Лукас тихо, — на место одного идиота может прийти другой, но не всегда. Иногда приходит тот, кто умнее, или тот, кто боится больше. А иногда за человеком стоит кто-то еще, кто-то более умный или тот, кто подскажет, как лучше не делать. Люди начинают думать, прежде чем брать взятки. Начинают оглядываться. И это уже не ноль.

Эмет молчал, глядя куда-то в сторону.

— Мисс Лоран что-нибудь придумает, — добавил Лукас, — поверьте, у неё есть план не на один шаг вперёд, а на десятки. Если мы дадим ей рычаги давления, она использует их так, что система дрогнет. А дрогнувшая система — это уже не монолит. В ней появляются трещины.

— У кого-то к успеху есть ключ, а у кого-то есть лом и отмычка, так получается?

— Что-то вроде того.

— И вы думаете, что после этого сестёр Крестель отпустят?

— Нет, — честно ответил Лукас, — но, как минимум, мы сделали первый шаг к этому. Сначала мы добьемся человеческого отношения ко всем заключенным, а после — пересмотра сроков для политических заключенных.

Некоторое время они сидели молча.

— Хорошо, — сказал Эмет наконец, — я согласен.

— Я знал, что вы согласитесь, — Лукас не скрывал удовлетворения, — адвокат Ренард будет ждать вас у входа в день проверки. Когда встретитесь, он спросит: «Что есть восстание?», а вы ответите…

— …это одновременно и самое неотъемлемое право, и самая святая обязанность.

— Рад, что вы помните, — кивнул Лукас, — документы уже готовы.

— Вы обо всём подумали.

— Это моя работа, — Лукас пожал плечами, — думать за других, чтобы они могли делать то, что должны.

— А вы? — спросил он. — Вы будете там?

— Нет, моё место в тени. Я буду ждать и прикрывать вас отсюда. Ренард будет ждать вас через три дня в семь утра. Не опаздывайте.

Эмет не ответил. Он лишь кивнул и вышел из машины. Лукас нажал на газ, оставляя позади пригород, склады, старые дома и черепичные крыши.

В голове уже прокручивались следующие шаги на завтра. Звонок Ренарду, проверка документов, затем ещё раз и еще раз. Все должно быть идеально. Мисс Лоран нужно будет доложить, что всё идет по плану. Она не терпит, когда информация доходит до нее с задержкой.

Лукас выехал на трассу и включил дальний свет. Дорога была пуста, только редкие фары встречных машин мелькали в ночи. Он любил это чувство, когда все нити сходятся в одной точке, когда остаётся только ждать и наблюдать. Он справится. Они справятся. Другого выбора не было.

Пока Лукас возвращался в Париж, разбирая в голове нити завтрашних дел, у его коллеги уже начинался день, который обещал быть не менее напряженным.

Феликс проснулся затемно, как всегда. Он не пользовался будильником. Тело само поднимало его в одно и то же время, независимо от того, сколько часов он провёл во сне. Четыре, пять, шесть — неважно. Организм подчинялся внутреннему расписанию, которое было жёстче любого внешнего.

Он не делал зарядку, не принимал контрастный душ, не медитировал. Сегодня он смотрел на серое небо, на мокрые крыши, на редкие огни, и думал о том, что Лукас, наверное, только что вернулся от своего протеже или, может быть, всё ещё в дороге. Феликс не знал деталей. Они с Лукасом редко делились такими вещами, предпочитая работать в параллельных плоскостях, пересекаясь только в критических точках. Но он чувствовал, сегодня что-то сдвинулось. В воздухе пахло переменами. Теми самыми переменами, о которых они говорили годами, но никогда не решались приблизиться.

Феликс пошел в ванную, привёл себя в порядок и начал одеваться. Костюм, рубашка, галстук — всё, как обычно. Никаких излишеств, но и никакой халатности. Он знал: люди судят по одежде, и первое впечатление часто бывает решающим.

В офис он приехал без пятнадцати девять. Его кабинет был на втором этаже, с окнами на внутренний двор, клумбы и фонтан. Он повесил пальто, сел за стол и открыл ежедневник.

Две встречи. Первая была в девять, с директорами трёх небольших компаний-поставщиков. Вторая — в двенадцать, со старым знакомым, который, как поговаривали, начал играть не на той стороне. Феликс собирался выяснить, правда ли это.

Он уже знал, что на первую встречу не сильно опоздает, минут на пятнадцать. Этого достаточно, чтобы заставить партнёров понервничать, но не настолько, чтобы они ушли. Тонкий баланс, который он выверял годами, но прежде чем идти, нужно было кое-что проверить.

Феликс вышел из кабинета и медленно пошёл по офису, заложив руки за спину. Он делал так время от времени. Обходил рабочие места, здоровался с сотрудниками, интересовался делами. Для них это был жест внимания или заботы. На самом деле он просто наблюдал и запоминал, кто с кем разговаривает, кто куда смотрит, кто слишком нервничает в его присутствии.

Он не верил в случайности. Семь лет назад, когда он только начал работать в «Холдене», его чуть не уволили из-за того, что он допустил утечку данных. С тех пор он дал себе слово: ничего не пройдет мимо его глаз.

Он шёл по рядам столов, кивая знакомым лицам. Вот отдел закупок — вечно недовольные, вечно на взводе. Вот бухгалтерия — тихая, сосредоточенная, пахнет бумагой и остывшим кофе. Вот IT-отдел, где парни в джинсах и футболках чувствуют себя королями мира.

Почти в самом конце, у окна, сидел молодой человек. Феликс знал всех, и он не стал исключением. Паренёк работал в отделе аналитики. Кажется, его звали… Филипп? Нет, Мишель. Точно, Мишель. Он пришёл в компанию полтора года назад, после института. Ошибок за ним не было, работал средне, на корпоративах напивался до чёртиков и становился душой компании. Ничем не выделялся. Обычный сопляк, каких Феликс видывал сотни.

Мишель поднял голову, увидел директора и заметно побледнел. Он заерзал на стуле, потом встал почтительно, но с каким-то нервным напряжением.

— Месье Фламме, — сказал он, не глядя в глаза, — у вас… у вас уже пятнадцать минут как началась встреча. Вас наверняка ждут.

Феликс остановился. Посмотрел на парня долгим, внимательным взглядом. Мишель стоял, переминаясь с ноги на ногу, теребя край рукава. В его голосе была… забота? Или что-то другое? Что-то, что не вязалось с должностью.

— Откуда вы знаете о встрече? — спросил Феликс спокойно, без тени подозрения в голосе.

Мишель моргнул. Несколько секунд он молчал, явно соображая, что ответить.

— Эм… ваша помощница говорила, — наконец выдавил он, — я слышал, как она обсуждала с кем-то по телефону.

Феликс кивнул, улыбнулся и похлопал парня по плечу.

— Хорошо, что вы следите за графиком, — сказал он, — ценю в сотрудниках ответственность.

Он развернулся и пошёл к лестнице, широким шагам, не оглядываясь. На лице его по-прежнему была доброжелательная улыбка, но внутри всё похолодело.

Помощница не обсуждала совещание по телефону. Она, высокомерная, надменная стерва, которая смотрела на менеджеров как на пустое место, ни за что не стала бы обсуждать график директора с кем бы то ни было. Даже если бы её приставили к стенке.

Феликс выбрал её именно за это — за высокомерие. Такие люди самые надёжные. Они не опускаются до разговоров с «низшими», им есть что терять, и они слишком умны, чтобы рисковать.

Сам он тоже не говорил о встрече никому. Даже Лукасу. А значит… Крыса сидела прямо у него под носом. Этот обычный, ничем не примечательный паренёк, который тихо работал, ничем не выделялся, ни с кем не ссорился, был идеальным шпионом, потому что его никто не замечал, а значит и не подозревал.

Феликс спустился на первый этаж, прошёл через холл и вышел на улицу. Машина уже ждала. Водитель открыл дверь, и он сел на заднее сиденье.

— В «Адмирал», — сказал он, — и побыстрее. И так уже опоздал.

Водитель кивнул и нажал на газ. Феликс смотрел в окно на проплывающие улицы, на людей, спешащих по своим делам, и думал о том, что делать с Мишелем. Уволить? Слишком просто. Пусть посидит, поработает. За ним теперь будут следить. Каждый шаг, каждый звонок, каждое сообщение. Он не был жестоким и не любил унижать людей просто так, но предательство было единственным грехом, которого он не прощал.

«Адмирал» встретил его вывеской и швейцаром в ливрее. Феликс вышел из машины, поправил галстук и вошёл внутрь. Конференц-зал был на втором этаже, и когда он открыл дверь, разговоры стихли. К нему тут же подошел заместитель, шепнул что-то на ухо и вышел.

Трое мужчин сидели за длинным столом, перед ними в хаотичном порядке были раскиданы папки с документами, бутылки с водой, пустые блокноты. Все трое смотрели на него с напряжением.

— Месье, — сказал седой, с цепким взглядом, — мы уже начали без вас.

— Извините, задержался, — Феликс улыбнулся своей привычной полуусталой, полунасмешливой улыбкой, — дела. Вы же знаете.

Он сел во главе стола, раскрыл папку и поднял глаза на собравшихся. Внутри всё клокотало — от злости, от предвкушения, от понимания, что игра только начинается. Но на лице не было ни тени эмоций. Только вежливое внимание.

— Начнём, — сказал он.

Феликс открыл папку, не торопясь. Он дал тишине повиснуть ровно настолько, чтобы сидящие напротив трое мужчин начали ерзать. Затем поднял спокойный, почти скучающий взгляд.

— Итак, господа, — сказал он, и голос его прозвучал мягко, — вы хотели обсудить новое соглашение о поставках. Я слушаю.

Седой, которого звали месье Вердье, подался вперёд, положив руки на стол. Его лицо было красным то ли от давления, то ли оттого, что пришлось ждать.

— Месье Фламме, мы уже полчаса сидим здесь. Контракт готов, условия обсуждались заранее. Осталось только подписать.

— Обсуждались, — кивнул Феликс, перелистывая страницы, — но не мной. Я не привык подписывать документы, не ознакомившись с ними лично.

— Ваш заместитель…

— Мой заместитель не уполномочен принимать решения такого уровня, — мягко перебил Феликс, — он может готовить документы, но подписываю их я, и я, видите ли, немного задержался.

Он перевернул ещё одну страницу, пробежал глазами по цифрам, потом поднял взгляд на мужчину слева от Вердье — молодого, с бегающими глазами и слишком дорогим галстуком.

— Месье Корбен, вы отвечаете за логистику, я правильно помню?

— Да, — молодой промокнул лоб платком, — я подготовил расчёты по транспортировке. Как видите, мы снизили стоимость доставки на семь процентов за счёт оптимизации маршрутов.

— Вижу, — Феликс кивнул, — интересно только, каким образом вы собираетесь оптимизировать маршруты через территорию, которая принадлежит другой компании. Вы заключили с ними договор?

Корбен замер.

— Мы… мы ведём переговоры.

— Ведёте. То есть договора нет, — голос Феликса оставался спокойным, но каким-то неуловимым образом в нём появился сарказм, — а без договора ваши «оптимизированные» маршруты — просто линии на карте. И ваши семь процентов — мыльный пузырь.

Вердье закашлялся.

— Месье Фламме, мы можем обсудить это позже. Основной вопрос — цена за единицу продукции. Мы предлагаем…

— Я знаю, что вы предлагаете, — Феликс перевернул страницу и ткнул пальцем в строку, — вы предлагаете поднять цену на двенадцать процентов, ссылаясь на рост стоимости сырья, но параллельно вы заключили контракт с новым поставщиком сырья по цене на восемь процентов ниже рыночной. Я ошибся?

В комнате стало тихо. Корбен перестал вытирать лоб. Третий мужчина, который до сих пор молчал и только кивал, вдруг уставился в стол, будто надеялся провалиться сквозь него. Вердье побагровел ещё сильнее.

— Откуда вы…

— У меня хорошие информаторы, — Феликс улыбнулся, оскалив ряд белоснежных зубов, — но это неважно. Важно то, что вы пытаетесь продать нам воздух, а я не покупаю воздух. Я покупаю оборудование. Хорошее, надёжное и по честной цене.

— Мы всегда работали честно! — Вердье повысил голос. — Наши поставки…

— Ваши поставки в прошлом квартале задержались на две недели, — перебил Феликс всё так же мягко, — вы сослались на погодные условия, но, как выяснилось, погода была ни при чём. Вы просто не смогли вовремя оплатить фрахт, потому что ваши финансовые проблемы глубже, чем вы признаёте.

Вердье открыл рот, чтобы оправдаться, но потом, видимо, передумал и ударил по столу.

— Это возмутительно! Вы обвиняете нас в некомпетентности и обмане?

— Не обвиняю, — Феликс откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, — а констатирую факты и предлагаю вам новый контракт на моих условиях.

Он достал из папки лист и положил на стол.

— Цена останется без изменений. Штрафные санкции за просрочку удваиваются. Предоплата — тридцать процентов вместо пятидесяти. Остальное будем обсуждать по факту поставки.

— Это грабёж! — взвизгнул Корбен.

— Это бизнес, — холодно ответил Феликс, — вы пытались меня обмануть и получили ответ. Если согласны, подписываем. Если нет, дверь открыта, я найду других поставщиков. Рынок, знаете ли, не маленький.

Вердье сжал челюсти так, что отчетливо показались его острые скулы. Он смотрел на лист, потом на Феликса, потом снова на лист. В комнате было слышно, как тикают часы на стене.

— Вы… вы не оставляете нам выбора, — выдавил он наконец.

— Выбор есть всегда, — возразил Феликс.

Молчание затянулось. Корбен смотрел на Вердье, тот — на Феликса, третий мужчина — на свои руки. Наконец седой взял ручку, расписался и отодвинул лист.

— Мы согласны, — сказал он глухо, — но я этого так не оставлю.

— Ваше право, — Феликс взял лист, проверил подпись и кивнул, — приятно было иметь с вами дело, господа. До следующего квартала.

Они вышли, не попрощавшись. Дверь хлопнула, и в конференц-зале снова стало тихо. Феликс остался сидеть, глядя на подписанный контракт.

Встреча прошла как нельзя лучше. Давно он так не давил на поставщиков. На душе было неспокойно, но другого выхода не было, во время кризиса нужно переходить от слов к делу, иначе съедят.

После первой встречи Феликс не стал задерживаться в «Адмирале». Он вышел на улицу. Дождь к этому времени почти кончился, оставив после себя несколько крупных луж. Он достал телефон, мельком глянул на сообщение от Лукаса и убрал обратно в карман пиджака.

Вторая встреча. Он не хотел идти на нее, не потому, что боялся, а потому, что она была с человеком, которого когда-то считал другом или, по крайней мере, союзником.

Феликс сел в машину, назвал адрес и закрыл глаза, предпочитая потратить несколько минут дороги на отдых. Водитель кивнул и плавно выехал с парковки. За окном проплывали мокрые улицы, люди с зонтами, витрины магазинов. Обычный день в Париже, который никак не интересовал Феликса.

Этьен Дюваль. Они познакомились лет пять назад, когда оба были ещё молодыми, амбициозными и верили, что мир можно изменить. Дюваль работал в крупной логистической компании, Феликс — в «Холдене». Они пересекались на переговорах, спорили как заклятые враги, но тем же вечером выпивали в барах и смеялись.

А потом Дюваля повысили, дали больше полномочий, и он вдруг стал другим. Жёстче, циничнее, расчётливее. Исчезли те вечерние посиделки, исчезли шутки, исчезло доверие. Остался только бизнес.

Феликс не винил его. Власть меняет людей. Он сам изменился. Но когда до него дошли слухи, что Дюваль начал сливать информацию конкурентам, что его компания играет на два фронта, что он, возможно, причастен к утечкам в самом «Холдене», тогда что-то внутри оборвалось.

Он подозревал, что в его филиале завелась «крыса», и сегодняшняя утренняя проверка только укрепила эту уверенность. Мишель, молодой аналитик, который слишком много знал о том, чего не должен был знать. И Дюваль, у которого были связи и мотивы. Слишком много совпадений.

Машина остановилась у ресторана с вывеской на французском и английском, со швейцаром в цилиндре и пальмах в кадках. Феликс вышел, одернул пиджак, поправил запонки и вошёл внутрь.

Ресторан встретил его приглушенным светом, запахом дорогих духов и свежей выпечки. Пианист в углу наигрывал что-то джазовое. Посетителей было немного. Пара столиков занята бизнесменами, один — влюблённой парочкой, которая не замечала никого вокруг.

Месье Дюваль уже ждал. Он сидел за столиком у окна, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и крутил в пальцах бокал с красным вином. Увидев Феликса, он улыбнулся, широко, по-дружески, но в глазах не было тепла. Только холодный, оценивающий блеск.

— Феликс! — воскликнул он, поднимаясь и протягивая руку. — Я уж думал, не приедешь.

— Дела, — коротко ответил Феликс, пожимая его ладонь, — ты же знаешь.

Он сел напротив, положив папку на соседний стул. Официант тут же подскочил и принял заказ.

— Что ты такой мрачный? — спросил Дюваль, делая глоток вина. — Контракт с поставщиками не подписал?

— Подписал, — Феликс не стал вдаваться в подробности.

— Слышал, ты их уделал, — Дюваль усмехнулся, и в усмешке этой было что-то хищное, — Вердье звонил моему заму и жаловался. Говорит, ты их разорил.

— Я их не разорял, — спокойно ответил Феликс, — я просто не дал им разорить меня.

Дюваль хмыкнул, отставил бокал и подался вперед, опираясь локтями на стол.

— Ладно, к делу. Ты хотел встретиться. Я слушаю.

Феликс помолчал, собираясь с мыслями. Он смотрел в лицо собеседника — гладко выбритое, с толстыми щеками и морщинами вокруг глаз, которых раньше не было. Дюваль постарел или просто устал, а, может, и то, и другое.

— Ты знаешь, зачем я позвал, — наконец сказал Феликс.

— Догадываюсь, — Дюваль не отводил взгляда, — но хочу услышать от тебя.

— Утечки, Этьен. Из моего филиала утекает информация и попадает она не просто куда-то, а прямо в руки к конкурентам.

— И ты думаешь, что это я? — Дюваль притворно удивился, но в глазах его мелькнуло что-то, похожее на насмешку.

— Я думаю, что ты знаешь, кто это может быть, — поправил Феликс, — у тебя связи. Ты слышишь то, чего не слышу я.

— А если и слышу? Что ты мне за это предложишь?

— Я предлагаю тебе сохранить наши взаимоотношения, — голос Феликса стал жёстче, — или ты хочешь, чтобы я начал копать под тебя?

Дюваль рассмеялся громко и неестественно, привлекая внимание соседних столиков.

— Ты начнешь копать под меня? Феликс, дорогой, ты забываешься. У тебя нет на меня компромата. У меня, в отличие от тебя, всё чисто.

— Чисто? — Феликс подавил желание повысить голос. — А контракты с «Транс-Ориент»? А сделки на Кипре? А твой друг, который работает в налоговой и закрывает глаза на то, на что нужно закрывать?

Дюваль перестал смеяться. Лицо его стало серьёзным, даже мрачным.

— Откуда знаешь про «Транс-Ориент»?

— У меня тоже есть информаторы, — Феликс усмехнулся, чувствуя, что игра перешла на его поле, — мы оба не святые, Этьен, но я, по крайней мере, не предаю тех, с кем начинал.

— Предаю? — Дюваль подался вперёд, и в его глазах вспыхнула злость. — Ты не представляешь, о чём говоришь.

— Тогда расскажи, — Феликс встретил его взгляд, — объясни, почему информация из моего отдела уплывает к конкурентам. Почему сделки, которые мы почти заключили, в последний момент срываются. Почему я должен подозревать каждого человека, включая того, кого считал другом?

Дюваль молчал. Он взял бокал, сделал глоток, поставил обратно.

— Ты не хочешь знать правду, — сказал Дюваль тихо, — поверь мне. Тебе будет легче, если ты просто найдёшь крысу в своём отделе и уволишь её.

— А если эта крыса связана с тобой? — спросил Феликс.

Дюваль поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни вины.

— Тогда тебе придётся решать, что для тебя важнее, — сказал он, — дружба или бизнес.

Он взял со стола счёт, который незаметно положил официант, и протянул Феликсу.

— Я заплачу, — Феликс отодвинул его.

— Нет, сегодня плачу я, — Дюваль достал из кармана пиджака дорогую ручку и расписался, — за старую дружбу, которая, как я понимаю, подходит к концу.

Он встал, поправил галстук и посмотрел на Феликса сверху вниз.

— Берегите себя, месье Фламме. Мир стал опасным для таких, как вы.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Феликс остался сидеть, глядя в опустевший бокал. Внутри было пусто. Не злость, не обида, не разочарование. Просто пустота. Такая же, как детстве, когда он узнал, что отец продал семейный бизнес и уехал на юг с любовницей.

Феликс допил остывший кофе и вышел на улицу. Дождь начинался снова, мелкий и противный, как всё в этот день.

Он сел в машину, назвал адрес офиса и закрыл глаза. В голове крутились мысли о Мишеле, о Дювале, о крысах и предательстве. И о том, что мир, в котором он жил, становился всё меньше, всё теснее, всё опаснее.

Но отступать было некуда. Он сделал свой выбор много лет назад. Оставалось только идти вперёд.

Оставшийся день Феликс провёл в кабинете, не поднимая головы. Бумаги, звонки, отчёты, снова бумаги. Он работал с тем механическим упорством, которое вырабатывается годами, когда нужно забыть о том, что произошло утром, и не думать о том, что ждёт вечером.

Он разослал распоряжения по отделам, проверил отчёты аналитиков, подписал счета, которые ждали его подписи ещё с прошлой недели. Выслушал жалобы начальника отдела кадров на текучку и пообещал подумать над повышением зарплат. Ничего конкретного, конечно, просто сказал стандартную фразу, которая годилась для любого случая.

В голове по-прежнему крутились мысли о Дювале. О том, как он смотрел на него, будто они никогда не были друзьями. О том, как он сказал: «Ты не хочешь знать правду». Что это значило? Что Дюваль действительно был причастен к утечкам? Или что он знал того, кто стоял за всем этим, но не мог сказать?

Феликс злился на себя за то, что не дожал, не потребовал ответа. Мог бы припереть его к стене, вытрясти правду, но что-то остановило. Та самая старая дружба, о которой Дюваль говорил с такой горечью?

Он посмотрел на часы. Полшестого. Рабочий день подходил к концу, но он не собирался уходить рано. Дома его никто не ждал — ни жена, ни дети, ни даже кошка. Только пустая квартира с видом на серое небо.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Феликс, не поднимая головы.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Вальде. Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— Феликс, — кивнул он, проходя к столу, — ты занят?

— Не более обычного, — ответил Феликс, откладывая ручку.

Вальде положил на стол несколько бумаг.

— Мисс Лоран просила напомнить о результатах встреч. Она хочет получить отчёт к завтрашнему утру.

— У неё уже есть отчёт, — Феликс взял бумаги и пролистал, — я отправил его сразу после первой встречи.

— Она хочет получить более развернутый ответ, — терпеливо сказал Вальде, — и ещё она просила передать, что довольна твоей работой с поставщиками.

Феликс усмехнулся.

— Передай ей спасибо и скажи, что я подготовлю итоговый отчёт к вечеру.

Вальде кивнул, но не ушёл. Он стоял напротив, глядя на Феликса с каким-то странным выражением.

— У тебя всё в порядке? — спросил он.

— В полном, — ответил Феликс, — а почему ты спрашиваешь?

— Ты выглядишь… уставшим, — Вальде пожал плечами, — больше, чем обычно.

Феликс хотел отмахнуться, но решил, что лучше будет рассказать. Может быть, потому, что Вальде был одним из немногих людей, которым он доверял. Может быть, потому, что усталость брала своё.

— Я встретился сегодня с Дювалем, — сказал он наконец.

Вальде поднял брови.

— И как?

— Никак, — Феликс тяжело вздохнул, — он не признался, но и не отрицал. Сказал, что я не хочу знать правду и что мир стал опасным для таких, как я.

Вальде молчал. Он сел на стул.

— Дюваль всегда был себе на уме, — сказал он после паузы, — но он не дурак. Если он говорит, что правду лучше не знать, возможно, он прав.

— Возможно, — согласился Феликс, — но мне нужно знать, кто сливает информацию. Пока я не пойму систему, я не смогу спать спокойно.

— Ты поймешь, — Вальде посмотрел на него спокойно, — ты всегда разбирался в этом лучше нас, так что и сейчас справишься.

Они помолчали. В кабинете было слышно, как где-то далеко сигналит машина.

— Ладно, — сказал Вальде, поднимаясь, — я пойду. Жена заждалась.

— Передавай привет Рейне, — Феликс кивнул.

— Обязательно.

Вальде направился к двери, но на пороге остановился и обернулся.

— Феликс, — сказал он, — ты не один. Если что, у тебя есть люди, к которым ты всегда можешь обратиться.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Феликс сидел, глядя на бумаги, которые принёс Вальде.

Он знал, что не один. У него были Лукас, Вальде, Рейна. Была мисс Лоран, которая хоть и давила, но всегда поддерживала. Была команда, которая верила в него. Но вечером, когда он возвращался в пустую квартиру, когда выключал свет в прихожей и шёл на кухню, чтобы разогреть ужин, он был один, и ничего с этим нельзя было поделать.

Феликс вздохнул, взял ручку и начал писать отчёт. Цифры, даты, факты. Никаких эмоций. Только холодная, точная информация.

Вальде был бы рад посидеть с ним еще, тем более он знал, что Дюваль был чуть ли не единственным другом Феликса до их знакомства. Однако он решил, что ему самому нужно разобраться со всеми своими внутренними противоречиями. Шаги Вальде гулко отдавались в пустом офисном пространстве. Большинство сотрудников уже разошлись, оставив после себя только запах принтерной краски и призрачный шелест бумаг. Он спустился по лестнице, проходя мимо опустевших рабочих мест, и толкнул дверь на парковку.

Вальде достал из кармана ключи, нажал на брелок. Машина мигнула фарами и щёлкнула замком. Сев за руль, Вальде перевёл дух и только тогда позволил себе выдохнуть. Разговор с Феликсом был тяжелее, чем он ожидал.

Он завёл двигатель, выехал с парковки и направился к выезду из делового квартала. За окном проплывали вечерние огни Парижа, витрины магазинов, фары встречных машин, неон вывесок. Город жил своей привычной жизнью, не зная и не желая знать о тех битвах, которые разворачивались в его стеклянных башнях.

Рейна сидела на пассажирском, откинувшись на спинку, с книгой в руках, как всегда, когда он задерживался.

— Ты выглядишь уставшим, — сказала она.

— День был долгий, — ответил Вальде, выруливая на основную трассу.

— У Феликса? — она знала, куда он ходил.

— Да. Он в порядке, но… — Вальде помолчал, подбирая слова, — ему сейчас непросто.

Рейна не стала расспрашивать дальше. Она знала: если Вальде захочет рассказать, расскажет сам. Давить не имело смысла. Вместо этого она перевела разговор на то, что было ближе и понятнее.

— Я купила продукты, — сказала она, — сегодня буду запекать курицу с овощами. Ещё я взяла тот сыр, который ты любишь, с плесенью, и свежий багет.

— Ты меня балуешь, — усмехнулся Вальде, и в голосе его впервые за день появилось что-то тёплое.

— Ты заслужил, — она коснулась его плеча, — долгий день, долгая неделя, а впереди ещё квартал, и ты знаешь, какой он будет.

— Знаю, — вздохнул он.

Они ехали в сторону пригорода, где заканчивались высотки и начинались частные дома с черепичными крышами и ухоженными палисадниками. Асфальт блестел в свете уличных фонарей, отражая огни разноцветными лужами. Вальде свернул на знакомую улицу, потом на другую, и наконец остановился у двухэтажного дома с коваными воротами и высокой липой во дворе.

Дома пахло теплом и уютом. Рейна зажгла свет на кухне, поставила разогреваться духовку и принялась за готовку. Вальде снял пиджак, повесил на спинку стула, прошёл в гостиную и упал в кресло. На секунду прикрыл глаза, чувствуя, как усталость тяжёлыми волнами накатывает на тело.

— Иди помой руки, — крикнула из кухни Рейна, — скоро будет ужин.

— Иду, — ответил он, но не двинулся с места.

Он сидел, слушая, как она гремит посудой, как шкворчит масло на сковороде, как тихо играет радио на кухне — какой-то канал с энергичной музыкой, который она включала всегда, когда готовила. Эти звуки, такие обычные, такие домашние, постепенно вытесняли из головы мысли о Феликсе и Дювале.

Через час он сидел за столом, а перед ним дымилась тарелка с запечённой курицей, золотистым картофелем и овощами. Рейна нарезала багет тонкими ломтиками, положила сыр на отдельную тарелку и налила обоим по бокалу красного вина.

— За твой долгий день, — сказала она, поднимая бокал.

— За тебя, — ответил Вальде, — ты меня спасаешь.

Он отпил, поставил бокал и взял вилку. Еда была вкусной, настоящей, домашней. Той, которая не просто насыщает, а согревает изнутри, напоминая о том, что есть вещи поважнее подписанных контрактов и закрытых кварталов.

— Феликс сегодня встречался с Дювалем, — сказал Вальде между укусами.

Рейна подняла глаза.

— Тем самым? — Феликс рассказывал о нем, когда они собирались вместе, так что об их взаимоотношениях Рейна знала хорошо.

— Тем самым, — кивнул он, — Дюваль что-то знает об утечках в филиале Феликса или даже сам в них замешан. Сложно понять.

— И что сказал Дюваль?

— Сказал, что Феликс не хочет знать правду. Что мир стал опасным для таких, как он.

Рейна помолчала, пережёвывая кусочек курицы.

— Все-таки власть изменила его, — сказала она наконец.

— Да в том-то и дело, что Феликса тоже, — вздохнул Вальде, — но они были близки, а теперь эта близость причиняет обоим боль.

Они доели в тишине, нарушаемой только звоном вилок и тихим радио. Когда тарелки опустели, Рейна убрала со стола, поставила чайник и достала из холодильника пирог с яблоками — любимый десерт Вальде.

— Ты сегодня с утра пекла? — удивился он.

— Вчера вечером, когда ты задержался, — ответила она, нарезая пирог, — знала, что сегодня пригодится.

— Ты всё продумываешь, — он улыбнулся.

— Кто-то должен, — она поставила перед ним тарелку с пирогом и чашку горячего чая.

Он откусил и зажмурился от удовольствия.

— Слушай, — сказала Рейна, садясь напротив, — а что, если нам снова собраться всем вместе? Как в прошлый раз, в ресторане, или даже выбраться за город, на природу. Давно мы не отдыхали все вместе.

Вальде отложил вилку, посмотрел на неё с лёгкой грустью.

— Идея хорошая, — сказал он, — я бы с удовольствием.

— Но? — она знала, что будет «но».

— Но сейчас начало квартала. У Феликса проблемы с утечками, Лукас крутится со своими делами, у меня отчёты, встречи, переговоры. А у тебя? Разве ты можешь бросить клинику?

Рейна вздохнула. Она знала, что он прав. Врачей в городской больнице не хватало, да и частная клиника, где она работала, требовала полной отдачи. Отпуск был возможен, но не сейчас, не в начале квартала, когда пациенты записаны за неделю вперёд.

— Ты прав, — признала она, — но хотя бы пообещай, что когда всё наладится, мы это сделаем.

— Обещаю, — Вальде протянул руку через стол, и она вложила свою ладонь в его.

Они сидели так, молча, глядя в окно, где за стеклом темнел вечерний пригород. Зажглись фонари, и в их жёлтом свете старые дома казались почти сказочными.

— Знаешь, — сказал Вальде тихо, — иногда мне кажется, что вся наша жизнь — это бег по кругу: работа, дом, работа. А настоящие моменты, когда мы просто сидим и разговариваем, как сейчас, слишком редки.

— Тогда давай делать их чаще, — ответила Рейна, сжимая его руку.

Закончив с чаем, Вальде помог Рейне убрать посуду, выключил свет на кухне и они поднялись на второй этаж, в спальню. Пока она переодевалась в ванной, он стоял у окна, глядя на звёзды, которые кое-где пробивались сквозь облака.

Феликс. Дюваль. Лукас. Эмет. Крестель. Всё это было важно, всё требовало внимания и сил. Но сейчас, когда Рейна выключила свет и легла рядом, прижавшись к его плечу, всё остальное перестало иметь значение. Осталось только тепло её тела, дыхание и тихое «спокойной ночи».

— Спокойной ночи, — ответил он, поцеловал её и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые встречи, новые проблемы, новые решения. Но сейчас был только сон и надежда на то, что когда-нибудь, в другой жизни, всё будет проще.

Иголка в стоге сена

Октябрьское утро встретило Эмета промозглым холодом и низкими свинцовыми облаками, которые, казалось, нависали прямо над крышами. Он вышел из дома затемно, стараясь не шуметь. Крестель спала, свернувшись калачиком на диване. Её дыхание было ровным и спокойным. Макс тоже не показывался, и Эмет порадовался этому: не нужно было объяснять, куда и зачем он идёт.

Дорога до промышленной зоны заняла около получаса. Он шёл быстрым шагом. В голове прокручивались слова Лукаса: «Ренард будет ждать. Не опаздывайте».

Он не опаздывал. Перекрёсток у въезда в промышленную зону был пустынным в такой ранний час. Редкие фонари горели тусклым жёлтым светом, освещая мокрый после ночного дождя асфальт, и на этом фоне, у обочины, стояла машина. Эмет сразу заметил её, даже в сером полумраке она выделялась.

«Mercedes», последняя модель, чёрный, с тонированными стёклами и дисками, которые стоили больше, чем некоторые квартиры в пригороде Парижа. Машина выглядела так, будто сошла с обложки дорогого журнала, и на фоне заброшенных складов и ржавых заборов казалась почти неприличной.

Эмет замедлил шаг, вглядываясь в тёмные окна. Дорогущая машина. Дорогой адвокат, который, по словам Лукаса, был правозащитником и независимым экспертом, но почему-то ездил на автомобиле, который мог позволить себе разве что очень успешный юрист или тот, кто брал деньги не только с бедных заключённых, но и с тех, кто содержал тюрьмы.

«Помогаю взяточнику поймать взяточников», — подумал Эмет, и эта ирония заставила его криво усмехнуться. Однако он все же не стал делать поспешных выводов. Лукас доверял этому человеку, а Лукас не был дураком. К тому же у каждого своя цена, и иногда люди делают что-то не ради обогащения, а ради доступа туда, куда иначе не попасть. Эмет знал это по себе — он сам недавно играл роль курьера, чтобы проникнуть туда, где не должен был быть.

Он подошёл к машине. Дверь открылась раньше, чем он успел постучать, и из салона выбрался мужчина.

Если честно, Эмет ожидал увидеть кого-то другого. Седеющего, умудрённого опытом адвоката в строгом костюме, с портфелем из дорогой кожи и лицом, которое видело сотни судебных заседаний. Но перед ним стоял молодой человек, на вид лет тридцати, не больше.

Ренард был блондином с короткой, почти военной стрижкой, которая подчёркивала правильные черты его лица. Высокий лоб, чуть асимметричные брови, светлые глаза, Эмет не мог разобрать цвет в приглушённом свете фонаря, но что-то подсказывало, что они голубые или серые. Скулы острые, подбородок волевой, но без той агрессивной жёсткости, которая бывает у людей, привыкших командовать. Он был гладко выбрит, и от него пахло чем-то цитрусовым.

Одет Ренард был просто, но со вкусом: тёмно-синее пальто, из-под которого выглядывал серый костюм и белая рубашка без галстука. На руке были часы, которые выглядели дорого. В целом адвокат производил впечатление человека, который знает себе цену, но не стремится тыкать ею в нос каждому встречному.

Он посмотрел на Эмета изучающе, спокойно, не торопясь протягивать руку.

— Что есть восстание? — спросил он негромко.

— Это одновременно и самое неотъемлемое право, и самая святая обязанность, — ответил он.

Ренард улыбнулся и только после этого протянул руку. Рукопожатие у него было крепким, деловым. Без той наигранной дружелюбности, которую так любят изображать продавцы и политики.

— Садитесь, — сказал адвокат, кивая на пассажирское сиденье, — по дороге всё расскажу.

Эмет сел в машину, и салон поглотил его запахом дорогой кожи, полированного дерева и чего-то ещё, что ассоциировалось с деньгами и властью. Двигатель работал бесшумно, и когда Ренард тронулся с места, единственным звуком был лёгкий шелест шин по мокрому асфальту.

— Вы в курсе плана? — спросил Ренард, ведя машину одной рукой, второй поправляя зеркало заднего вида.

— В общих чертах, — ответил Эмет, — я ваш помощник, мы едем на проверку в Хоксфилд. Я должен искать нарушения.

— Всё верно, — кивнул Ренард, — но есть нюансы. Например, вы не моя тень. Вы активный участник. Я буду задавать вопросы, вы записываете. Я буду отвлекать внимание, вы смотрите по сторонам. Если увидите что-то, что стоит зафиксировать, делайте это незаметно. Камеры и телефонов не будет, их у вас отберут на входе, но у меня есть маленькая камера, замаскированная под ручку. Научитесь пользоваться по дороге.

Он протянул Эмету предмет, который действительно выглядел как обычная ручка, металлическая, с клипом и колпачком, который снимался.

— Нажимаете вот сюда, — Ренард показал на почти незаметную кнопку на корпусе, — Одно нажатие — фото, два — короткое видео. Света нет, звука нет. Просто снимайте. Всё, что покажется подозрительным.

Эмет спрятал ручку во внутренний карман.

— Вы давно этим занимаетесь? — спросил он.

— Чем именно? — Ренард не оборачивался, смотря на дорогу. — Правозащитой или нарушением закона ради его соблюдения?

— И тем, и другим.

Ренард засмеялся.

— Нравитесь вы мне, — сказал он, — сразу к делу, без воды. Не то что некоторые, которые полчаса разжевывают, а в итоге ничего не говорят. Вас так Лукас воспитал?

— Лукас меня не воспитывал, — жестко ответил Эмет, — я сам по себе.

— Ещё лучше. Значит, у вас есть свои принципы. А принципы — это важно, когда идешь в такое место.

Он замолчал ненадолго, повернул на шоссе, ведущее к Фрусу, и продолжил сам, без вопросов:

— Я не всегда был правозащитником. Начинал как обычный уголовный адвокат. Брался за любые дела от краж до убийств. Есть в этом своя романтика, знаете ли. Заходишь в зал и представляешь, что ты гладиатор, а закон твой меч. Только меч у всех одинаковый, а вот щит отличается. И чем больше у тебя денег и связей, тем прочнее щит.

Он посмотрел на Эмета мельком.

— Вы удивитесь, сколько людей, которые не могут позволить себе хорошую защиту, попадают в тюрьмы за то, чего не делали. И сколько тех, кто виновен, гуляют на свободе, потому что наняли правильных адвокатов.

— Поэтому вы переквалифицировались в правозащиту? — спросил Эмет.

— Поэтому, — кивнул Ренард, — но не сразу. Сначала было одно дело. Обычное, каких сотни. Парень, студент, обвинялся в краже. Украл сумку у женщины в метро. Сумка была дорогая, там деньги, документы, всё как полагается. Студент был бедный, но родители на последние деньги наняли адвоката. Адвокат тот был, скажем так, не очень компетентен. Забыл изучить записи с камер, не проверил алиби, не подал ходатайство об экспертизе. Студента посадили.

— А он украл?

— Нет, — Ренард покачал головой, — сумку украла его соседка по общежитию, а он просто оказался рядом в неподходящее время. Я узнал об этой истории уже после приговора, когда ко мне пришла его мать и на коленях умоляла что-то сделать. Глаза у неё были… такие, знаете, которые не забудешь. Я взялся за дело бесплатно. Тогда во мне еще бурлил юношеский максимализм. Возился полгода. Пересмотрел всё, что мог. Нашёл ту соседку, которая к тому моменту уже уехала в другой город. Добился пересмотра дела. Студента выпустили через года.

— Год он уже отсидел, — заметил Эмет.

— Да, целый год, — подтвердил Ренард, — он уже не мог закончить университет, потому что вылетел, пока сидел. Не мог устроиться на работу с судимостью. Его бросила девушка. Родители продали квартиру, чтобы оплачивать прошлого адвоката. И вот он вышел, свободный человек, невиновный, но с разбитой жизнью.

— И вы чувствовали вину?

— Я чувствовал, что этого не должно было случиться и что таких историй много. Слишком много.

Он снова замолчал. За окном дорога тянулась бесконечной серой лентой, по бокам пролетали пустыри и редкие дома. Дождь моросил с новой силой, и дворники мерно скрипели по стеклу.

— А серийный маньяк? — вдруг спросил Эмет. — Я читал о нем, когда жил в Париже. Говорили, что это крупнейшее дело в двадцать первом веке.

Ренард усмехнулся, и на этот раз в усмешке не было веселья.

— Ах да, — сказал он, — это было что-то. Его звали… ну, не важно. Мужчина, сорок пять лет, экономист, работал в крупной компании, женат, двое детей. Никто бы и не подумал, но оказалось, что за десять лет он убил одиннадцать женщин. Возвращался с работы поздно, подбирал их на трассе. Останавливался, предлагал подвезти. А потом…

Он не договорил, но Эмет понял.

— И кто его защищал?

— Я, — спокойно ответил Ренард.

— Серьезно? — в голосе прозвучало едва заметное осуждение.

— Я его защищал, потому что у него было право на защиту. Как у любого человека, даже если он чудовище.

— Вы считаете его виновным?

— Конечно, считаю. Он признался, улики были неопровержимы, никаких сомнений.

— Тогда зачем вы его защищали? — спросил Эмет.

Ренард посмотрел на него через зеркало заднего вида, потом снова перевёл глаза на дорогу.

— Видите ли, — сказал он, — обязанность адвоката не в том, чтобы преступник избежал наказания, а в том, чтобы наказание было соразмерно преступлению. У присяжных, когда они слышат «одиннадцать убитых», возникает чрезмерно отрицательное мнение о подсудимом. Им хочется наказать его не по закону, а по эмоциям, на всю катушку. Пожизненное заключение — это максимум, что мы можем дать. Но иногда присяжные готовы отправить человека в тюрьму до конца жизни за одно убийство, если оно было достаточно жестоким, а если их одиннадцать, то и подавно. Моя задача была доказать, что, несмотря на все его преступления, он всё ещё человек, и у него есть права. Что его можно и нужно наказать, но по закону. Без линчевания, без того, чтобы превращать суд в цирк.

— И у вас получилось? — спросил Эмет.

Ренард улыбнулся широко, почти весело.

— Его посадили на пожизненное, — сказал он, — так что формально — нет, не получилось. Но, знаете, что я сделал? Я добился того, чтобы его отправили в специализированное учреждение для осуждённых с психическими расстройствами. С более мягким режимом, с возможностью прогулок, с психологической помощью, а не в общую тюрьму, где его, несомненно, убили бы в первую же ночь. И теперь он сидит там и, если не совершит ничего плохого, через пятнадцать лет сможет выйти по УДО.

Эмет покачал головой и слегка приподнял уголки губ.

— Смешно? — спросил Ренард.

— Просто ирония, — ответил Эмет, — тот, кто убил одиннадцать человек, может выйти через пятнадцать лет, а Вероника и Аполлин, — он осекся, понимая, что сболтнул лишнего.

Ренард не стал задавать вопросов. Он молча смотрел на дорогу, и лицо его стало серьёзным.

— Человек, который убил одиннадцать человек, получил пожизненное? — переспросил Эмет, чувствуя, как внутри закипает злость. — А что, если будут судить начальника тюрьмы? Дайте угадаю, он сядет тоже на пожизненное или, может быть, выберут какую-то другую меру наказания?

Ренард улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Мой дорогой помощник, — сказал он, и в голосе его появились снисходительные нотки, — вы слишком идеалистичны. В нашем мире редко кто получает по справедливости. Большинство коррупционеров вообще не сидят. Их увольняют, они переезжают в другую страну и живут припеваючи. Начальник тюрьмы, если его поймают, потеряет должность, но не свободу. Это суровая правда, с которой мы работаем.

— Но Лукас сказал…

— Лукас сказал то, что должен был сказать, чтобы вы согласились, — перебил Ренард, — и он не солгал. Если мы найдём грубые нарушения, их предадут огласке. Будут увольнения. Система дрогнет. Но это не значит, что завтра наступит рай на земле. Это значит, что мы сделаем маленький шаг в правильном направлении, а маленькие шаги когда-нибудь превратятся в большой.

Эмет замолчал. Он смотрел на дорогу, на серое небо, на пустыри, и думал о том, что вся эта затея, возможно, была бессмысленной. Что они никогда не вытащат Аполлин и Веронику. Что Лукас и Ренард всего лишь используют его в своей игре, а потом выбросят, как ненужную игрушку.

Но потом он вспомнил лицо Крестель, когда она сказала «я буду ждать». Вспомнил маленькую виолончель, которая висит у него на шее. Вспомнил Яна, который рисковал всем ради памяти о сестре. И понял: даже если это маленький шаг, даже если они не достигнут цели сегодня, они всё равно должны попробовать. Иначе зачем всё это?

Ренард, будто прочитав его мысли, сказал тихо:

— Я помогу вам, чем смогу не потому, что мне что-то нужно, а потому, что это правильно и потому, что я устал смотреть, как люди страдают там, где система должна их защищать.

Он замолчал, и они проехали ещё несколько километров в тишине.

— Вы были женаты? — вдруг спросил Эмет.

— Нет, — ответил адвокат, — и не планирую. Женатые адвокаты, которые занимаются защитой, долго не живут. Нервы не выдерживают. Да и кто захочет связывать свою жизнь с человеком, который каждый день видит чужое горе? Вы бы хотели?

Эмет не ответил. Он думал о Крестель, о том, что они собираются пожениться, когда всё кончится, и молился про себя, чтобы это «когда» наступило.

Машина въехала во Фрус, и впереди, в серой дымке, показались первые очертания Хоксфилда. Эмет чувствовал, как внутри сжимается всё, но не от страха, а от напряжения. Он знал, что от этой проверки зависит многое.

— Мы почти на месте, — сказал Ренард, сбавляя скорость, — вы готовы?

— Готов, — ответил он.

Возле небольшого здания перед забором тюрьмы уже стояло около пяти машин. Все такие же дорогие, как у Ренарда. Эмет насчитал пять. «Эксперты, — подумал он, — люди, которые должны найти правду. Интересно, сколько из них её действительно ищут?»

Ренард припарковался, заглушил двигатель и повернулся к Эмету.

— Выходим, — сказал он, — держись спокойно. Не смотри по сторонам слишком заметно. И вот, — он достал из-под сиденья кепку, простую, тёмно-синюю, без надписей, и протянул Эмету, — надень. Вы кажется, уже посещали это заведение? Будет плохо, если кто-то тебя запомнил.

Эмет взял кепку и надвинул поглубже. Пластиковый козырёк отбрасывал тень на глаза, и он почувствовал себя чуть увереннее, словно полумрак давал ему защиту.

Они вышли из машины. Эмет поёжился, застегивая куртку. Ренард, напротив, казалось, не замечал холода. Он поправил пальто, достал из кармана папку с документами и уверенно направился к зданию КПП.

Эмет пошёл следом, стараясь не отставать и не слишком приближаться. На первом КПП их встретил уже знакомый молодой лейтенант, тот самый, который дежурил, когда Эмет стащил данные из кабинета начальника тюрьмы. Он стоял у будки, заложив руки за спину, и смотрел на проходящих с видом человека, который уже всё видел и которого ничем не удивить.

Ренард протянул два пропуска. Лейтенант взял их, повертел в руках, посветил фонариком. Потом перевёл взгляд на Эмета.

Эмет стоял неподвижно, глядя куда-то в сторону, на вышку с прожектором. Он чувствовал на себе изучающий взгляд, но не поворачивал головы. Кепка надвинута низко, куртка застёгнута — ничего выдающегося.

Лейтенант посмотрел на фото в пропуске, потом снова на Эмета, потом на Ренарда.

— Ваш помощник, месье? — спросил он.

— Мой, — кивнул Ренард спокойно.

Лейтенант хмыкнул, ещё раз посмотрел на Эмета, но пропуск вернул.

— Проходите, — буркнул он.

Шлагбаум поднялся, и они пошли дальше ко второму КПП.

— Ты его знаешь? — тихо спросил Ренард.

— Видел один раз, — так же тихо ответил Эмет.

— Как думаешь, он запомнил твоё лицо?

— Скорее не мое, — усмехнулся Эмет, — в прошлый раз он немного повздорил с Яном, так что уж его он точно не забудет.

Второй КПП был более серьезным с бронированными воротами и вооруженной охраной. Здесь их встретил другой лейтенант. Седина едва заметно проглядывалась на его висках, хотя глаза довольно живо сканировали их сверху вниз. Он проверил документы дольше, пересчитал их, сверил с каким-то списком на планшете.

— Временный помощник? — переспросил он, глядя на Эмета.

— Временный, — подтвердил Ренард.

— У нас нет указаний.

— Будут, — Ренард достал из папки ещё один документ, сложенный в несколько раз, — вот ордер от начальника управления. Подпись, печать. Если хотите, можете позвонить и уточнить.

Лейтенант помолчал, потом вернул документы и махнул рукой охранникам.

— Пропустить.

Второй шлагбаум поднялся, и они оказались на территории. Внутренний двор Хоксфилда был просторным, намного больше, чем Эмет представлял. Серый бетон, разлинованный белыми полосами, как парковка. По периметру тянулись стены, вышки, колючая проволока, камеры. Много камер. Везде. Эмет насчитал не меньше десяти только в пределах видимости, и ещё несколько, которые угадывались по поворотным механизмам на столбах.

Охранники с собаками патрулировали по краям. Животные шли на коротких поводках, наклонив головы к земле, и их дыхание облачками пара вырывалось в холодный воздух. Эмет заметил, как одна из них, крупная, с темной мордой, повернула голову в его сторону и посмотрела жёлтыми глазами. Он поежился и отвернулся. У него никогда не клеились отношения с собаками. Всегда они норовили укусить или облаять.

В центре двора уже стояли люди. Десять человек, одетые в дорогие пальто и костюмы, с папками и планшетами в руках. У кого-то висели сумки через плечо. Они группами переговаривались, жестикулировали, иногда поглядывая на охрану, одни с любопытством, другие с презрением. «Эксперты и их помощники», — сообразил Эмет.

— Ждём ещё двоих, — сказал Ренард, доставая из кармана пачку сигарет.

Он прикурил, и Эмет воспользовался моментом, чтобы осмотреться. Внутренний двор был пугающим в своей открытости. Никаких укрытий, никаких теней, никаких мест, где можно спрятаться. Даже если бы они каким-то чудом пробрались в Хоксфилд ночью, через все кордоны и посты, здесь их ждала верная смерть. Открытое пространство, освещённое со всех сторон, перекрытое камерами, простреливаемое с вышек. Даже если действовать группой, даже если отключить свет, даже если обезвредить собак, всё равно они не успели бы пройти и двадцати метров, как тревога подняла бы всю охрану.

Эмет вдруг остро осознал, что план, который они строили, был безумием. Страх холодной змейкой пробежал по спине.

— Идут, — сказал кто-то негромко.

Ренард докурил, затушил сигарету о подошву и спрятал окурок в карман — привычка человека, который не любит оставлять следы.

Эмет поднял глаза. От главного корпуса, того самого, где была дверь с вечным охранником и кабинет начальника, шли трое. Впереди, чуть выпятив живот и заложив руки за спину, шагал мужчина в тёмно-синей форме с генеральскими погонами. Начальник тюрьмы. Рядом с ним, чуть позади, шли мужчина и женщина, оба в строгих костюмах, с портфелями. Они о чём-то переговаривались, не глядя по сторонам.

— Главные эксперты, — объяснил Ренард, едва шевеля губами, — их прислало министерство. Они должны написать окончательное заключение, исходя из отчетов всех экспертов. По данным Лукаса, они куплены.

— Оба? — спросил Эмет.

— Оба, — кивнул Ренард, — и ещё трое из пяти, что уже здесь. Итого пять из восьми.

— А остальные?

Ренард пожал плечами.

— Остальные? Кто-то может быть честным, кто-то запуганным, кто-то просто делает вид, что работает. Мы не можем знать наверняка. Может, кого-то подкупили недавно, может, кому-то пригрозили. Доверять нельзя никому, кроме себя.

Начальник тюрьмы подошёл к группе, остановился, окинул всех взглядом.

— Господа и дамы, — сказал он, и голос его, усиленный акустикой двора, прозвучал неожиданно громко, — приветствую вас в Хоксфилде. Надеюсь, ваша проверка будет честной, справедливой и объективной. Мы заинтересованы в том, чтобы вы увидели всё своими глазами и дали заключение, которое поможет нам стать лучше.

Ренард едва заметно усмехнулся. Эмет понял: в этой усмешке было всё, что адвокат думал о словах начальника. «Поможет нам стать лучше, — мысленно передразнил Эмет, — как же. С таким пузом легко говорить о честности».

Начальник тюрьмы ещё что-то говорил о важности работы комиссии, о сотрудничестве с администрацией, о том, что все документы будут предоставлены. Эмет не слушал. Он смотрел на главных экспертов, на их гладкие, ухоженные лица, на дорогие костюмы, на то, как они почтительно кивали в такт словам начальника. Все они были частью одной системы, которая держалась на деньгах и власти.

Наконец начальник закончил, махнул рукой, и группа распалась. Эксперты, как муравьи, разбежались по разным направлениям — кто-то в жилые корпуса, кто-то в медицинский блок, кто-то к хозяйственным постройкам. Каждый со своим помощником, со своей папкой, со своей задачей.

Ренард взял Эмета за локоть и повёл его в сторону, куда не пошёл никто.

— Там, — сказал Ренард негромко, указывая на дальнее строение, — по данным Лукаса, есть кое-что интересное. Вообще этот блок уже давно должен находиться на ремонте, но как видишь, никакие работы не ведутся, а ещё там сидят те, на кого администрации наплевать больше всего.

— Аполлин и Вероника? — спросил Эмет.

— Возможно, — ответил Ренард, — если мы хотим найти доказательства, нужно идти туда.

Эмет выдохнул. Он посмотрел на старый корпус. Здание поистине внушало страх. Казалось, если ветер дунет чуть сильнее, то оно сложится как карточный домик.

— Идём, — сказал он.

Ренард кивнул и повел Эмета за собой. Они подошли к старому корпусу, и Эмет почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее. Здание казалось брошенным, забытым, вычеркнутым из жизни. Окна на первом этаже были заколочены досками, на втором — затянуты грязной, пыльной плёнкой, которая когда-то, возможно, была прозрачной. Кривые стены разваливались и осыпались от одного прикосновения.

Ренард толкнул тяжёлую металлическую дверь. Она поддалась с противным скрипом, и в лицо им пахнуло такой густой сыростью, что, казалось, она мешала пройти. Внутри было темно, только тусклый свет пробивался сквозь щели в заколоченных окнах и скупо освещал узкий коридор. Пол был бетонный, местами потрескавшийся, кое-где виднелись лужи, видимо, крыша протекала давно и основательно.

— Чёрт, — тихо выругался Ренард, доставая из кармана маленький фонарик, — здесь даже свет не провели.

— Или провели, но он не работает, — ответил Эмет, оглядываясь по сторонам.

Они двинулись по коридору, и шаги их гулко отзывались от голых стен. Плесень была везде: на стенах, на потолке, на полу в углах, где натекло. Пахло затхлостью, гнилью и ещё чем-то кислым, тошнотворным, что Эмет чувствовал в первые и очень об этом жалел.

В конце коридора они увидели маленькую комнату. За столом, склонившись над кроссвордом при свете маленькой настольной лампы, сидел старик. Ему было лет семьдесят, не меньше. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, казалось серым в этом тусклом свете. Старая, выцветшая форма висела на нём мешком, словно он потерял половину веса, но форму менять не стал. Руки, лежавшие на столе, были узловатыми, с распухшими суставами и кривыми пальцами, которые с трудом сжимали ручку.

Старик даже не поднял головы, когда они вошли. Он медленно, почти с наслаждением, вписал букву в клетку, потом поднял мутные глаза и посмотрел на них равнодушно.

— Эксперты? — спросил он сиплым голосом.

— Эксперты, — ответил Ренард.

Старик кивнул в сторону коридора, который раздваивался дальше, уходя в разные стороны.

— Туда, — он махнул рукой, не уточняя, — прямо камеры, слева камеры, справа камеры. Везде одни камеры. Чего искать-то?

— Всё, на что администрация закрывает глаза, — ответил Ренард.

Старик улыбнулся, будто услышал хорошую шутку, и снова уткнулся в кроссворд. Он даже не встал, чтобы проводить их, не попросил удостоверения, ничего.

— Разделимся, — сказал Ренард и пошел направо, — как закончим, встретимся на посту охраны.

Коридор был таким же тёмным и сырым, как и входной. Лампочек не было, только одинокий луч света от фонарика и тусклое сияние, пробивающееся из-за заколоченных окон. Камеры походили на звериные клетки, а не помещения для людей. Двери железные, с засовами и маленькими окошками, затянутыми грязной пластиковой решёткой.

Эмет подошёл к первой камере, заглянул внутрь. Темно. Только силуэт человека на койке или не на койке, а на чём-то, что отдалённо напоминало койку. Человек повернулся с боку на бок и что-то прохрипел. Эмет не стал его тревожить.

Вторая камера была пустая. Третья тоже. Эмет подошёл к четвертой камере, заглянул в окошко, и сердце его ёкнуло.

Внутри, на грязном матрасе, лежала женщина. Она была такой худой, что даже через грубую серую робу проступали очертания рёбер. Волосы её, когда-то, наверное, красивые, тёмные, сейчас были спутаны в колтуны и покрыты пылью. Лица не было видно.

Женщина открыла глаза. В тусклом свете они казались бездонно черными. Она посмотрела на него равнодушно, как смотрит на стены своего ящика уже который год. Не спросила, кто он, не попросила о помощи. Просто смотрела, и в этом взгляде не было ни одной эмоции.

— Вы слышите меня? — тихо спросил он.

Женщина не ответила. Только чуть склонила голову набок, будто ожидая, что он уйдёт.

Эмет достал ручку-камеру. Сделал несколько фото и записал короткое видео.

— Я вернусь, — сказал он, хотя не был уверен, что она слышит, — обещаю.

Женщина закрыла глаза. Эмет пошёл дальше. В следующей камере находился мужчина. Он не лежал, а сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Когда Эмет заглянул, он медленно, как робот, у которого заканчивается зарядка, поднял голову. Глаза его были красными, воспалёнными, губы треснувшими.

— Помоги.

— Кто вы?

— Не помню, — чуть помедлив, ответил мужчина, — вроде недавно помнил, а сейчас нет.

— Что вам нужно?

— Воды.

Эмет оглянулся. Нигде не было ни крана, ни кулера. Он пошел прямо и нашел комнатку с раковиной. На полу валялся пластиковый стакан, который Эмет наполнил и вернулся к пятой камере. Мужчина схватил стакан дрожащими руками.

— Спасибо, — выдохнул он, отрываясь, — храни тебя бог.

— За что вы сюда попали? — спросил Эмет.

— Не помню.

— Сколько лет вы уже тут?

Мужчина не ответил. Он ушел вглубь камеры и стал лихорадочно метаться от одной стены к другой, выкрикивая числа. На двадцати семи он сделал полный круг.

— А что идет после двадцати семи?

— Двадцать восемь.

— Да, точно, — лицо мужчины просияло, — вы абсолютно правы.

— Получается, вы сидите тут уже двадцать восемь лет?

— С чего ты взял?

— Но вы остановились на двадцати семи и…

— Кто остановился? Я?

— Да, вы ведь только что мне это сказали.

— Не помню.

Эмет не стал настаивать. Он сделал еще несколько фото и двинулся дальше. В других камерах было одно и то же: мрак, сырость, плесень, люди, которые выглядели так, будто забыли, что они люди. Ни имён, ни номеров, ни объяснений, почему они здесь. Темнота, тишина и одиночество довели людей до сумасшествия.

Дойдя до конца, Эмет вернулся к посту охраны. Старик по-прежнему сидел за столом.

— Эпитафия, — подсказал Ренард старику.

— Точно.

Когда Эмет приблизился оба оторвались от кроссворда.

— Нашли что-то? — спросил Ренард.

— Нашёл, — ответил Эмет, — даже больше, чем ожидал.

Старик хмыкнул, покачал головой, будто хотел сказать: «Давно пора», но вместо этого поднялся, тяжело опираясь на край стола, и взял со стены связку ключей.

— Проводить вас? — спросил он.

— Мы сами, — ответил Ренард.

Старик пожал плечами и снова сел на место. Они вышли на улицу, и Эмет снова увидел вышки, камеры, охранников с собаками, но теперь всё это казалось ему не таким страшным, потому что самое пугающее он уже увидел.

— Вы успели всё снять? — спросил Ренард, когда они отошли подальше.

— Да, — ответил Эмет, — грязь, плесень, крысы, люди.

— Люди? — переспросил Ренард. — Вы их снимали без разрешения?

— У них нет права разрешать или запрещать, — ответил Эмет жёстко, — они сидят там без сроков, без приговоров, без надежды. Если мы не покажем их лица, никто не поверит.

Ренард поморщился, но не стал спорить.

— Хорошо, — сказал он, — идём дальше. Сегодня мы должны успеть в медицинский блок и в хозяйственную часть.

— А жилой корпус? — спросил Эмет. — Когда мы пойдём туда? Если мы не нашли Аполлин и Веронику в том забытом корпусе, то они наверняка там.

Ренард посмотрел на него долгим взглядом.

— Жилой корпус завтра или послезавтра, — ответил он, — но мы туда точно попадём. Я обещаю.

Эмет кивнул. Он сунул руки в карман и пошёл следом за Ренардом. Медицинский блок находился в отдельно стоящем двухэтажном здании, которое выглядело чуть лучше старого корпуса. Стены здесь были побелены, а не просто выкрашены, и кое-где даже виднелись плакаты с призывами мыть руки и чистить зубы. Но запах… дешёвая хлорка, пытающаяся перебить что-то более глубокое и противное. Эмет не мог понять, что именно, но в горле першило, а на глазах проступили слезы.

Ренард вошел, как к себе домой. За стойкой сидела пожилая женщина в белом халате. Она подняла голову, увидела их и улыбнулась.

— Вы из комиссии? — спросила она.

— Да, — Ренард показал удостоверение, — мы хотели бы осмотреть помещения, поговорить с персоналом, ознакомиться с документацией.

— Конечно, конечно, — засуетилась женщина, — главный врач сейчас подойдёт, а я пока покажу вам, где что.

Главный врач появился через несколько минут. Это был мужчина лет пятидесяти, лысеющий, в очках с толстыми линзами и старом халате, который давно потерял первоначальный цвет. Он протянул руку Ренарду, представился, потом перевёл взгляд на Эмета.

— А это мой помощник, — пояснил Ренард, — он будет записывать.

— Записывайте, записывайте, — кивнул врач, — только всё равно никто не читает.

Ренард поднял бровь.

— Почему вы так думаете?

— Потому что уже лет пять мы пишем отчёты, просим лекарства, оборудование, персонал, — спокойно ответил врач, ведя их по коридору, — и каждый раз получаем один и тот же ответ: «Нет бюджета». А потом приезжает комиссия, смотрит, кивает, записывает и уезжает. А у нас ничего не меняется.

— Может быть, в этот раз изменится, — заметил Ренард.

Врач недоверчиво посмотрел на него, но не ответил. Первая палата была общей на шестерых. В ней пахло мочой и чем-то кислым. На койках лежали мужчины в серых робах, некоторые под капельницами, некоторые просто так. Эмет заметил, что на всех нет тапочек. Кто-то был босиком, кто-то в носках с дырами. Пол был кафельный, холодный, местами треснувший. У одной из коек стояла табуретка, видимо, вместо прикроватной тумбочки.

— Вот, — врач показал рукой, — палата на шесть человек. Койки у нас старые, многие сетки уже порваны. Новые не выделяют. Говорят, не положено.

— Не положено? — переспросил Эмет. — А что положено?

Врач пожал плечами.

— Хороший вопрос. Я бы сам хотел знать.

Ренард обвел глазами пациентов. Прошелся мимо них и остановился возле одного.

— Это Хосе, — сказал врач, — сидит пятый год. Туберкулёз. Мы его лечим, как можем, но антибиотиков постоянно не хватает. Последний раз новые препараты были полгода назад.

— Как вы их получаете? — спросил Эмет.

— Поставки по контракту, — ответил врач, — но контракт заключается на бумаге, а по факту нам присылают то, что осталось на складах. Половина с истекшим сроком годности.

— И вы это используете?

— А что нам остаётся? — врач посмотрел на него устало. — Если не использовать, люди умрут. А если использовать… ну, иногда тоже умирают.

Эмет сглотнул. Они прошли ещё две палаты — одну мужскую, одну женскую. Картина была примерно одинаковой: грязь, антисанитария, люди на койках, которые выглядели так, будто их оставили здесь доживать. В женской палате Эмет увидел женщину с перевязанной головой. Бинты были серыми, давно не менявшимися. Ренард подошёл к ней, спросил о самочувствии. Женщина молчала, только смотрела в одну точку.

— Она не говорит, — тихо сказала медсестра, молодая девушка с дергающимся глазом, которая присоединилась к ним по пути, — после того, как её сюда привезли, она замолчала. Никто не знает почему.

— Её осматривал психиатр? — спросил Ренард.

— Психиатр приезжает раз в месяц, но у него очередь из сотни человек. Он на каждого уделяет минут пять. Что он может увидеть за пять минут?

Ренард кивнул и что-то записал. После осмотра палат врач предложил пройти в ординаторскую, чтобы показать документацию. Ренард согласился, и они двинулись по коридору, когда их догнала молодая медсестра.

— Месье, — сказала она, оглядываясь по сторонам, — можно вас на пару слов?

Ренард обменялся взглядом с Эметом.

— Конечно, — ответил он.

Медсестра провела их в небольшую комнату, заваленную коробками и старым оборудованием, видимо, склад.

— Не обращайте внимания, — сказала она, закрывая дверь, — я просто не хочу, чтобы меня услышали.

— Что-то случилось? — спросил Ренард.

Медсестра помялась, потом выдохнула и заговорила. Сначала тихо, потом громче и быстрее, будто боялась, что её перебьют.

— У нас катастрофическая нехватка медикаментов, — сказала она, — я не знаю, как ещё это назвать. Нашатырь, зеленка, йод — это все, что есть. Но антибиотики? Обезболивающие? Противоаллергенные? Забудьте. У нас был случай, когда пациент с флегмоной умер от сепсиса, потому что мы не смогли достать нормальные антибиотики. Ему кололи просроченный пенициллин. Разве это лечение?

Ренард записывал.

— А как же контракты?

— Контракты есть, но поставок нет, — медсестра развела руками, — администрация говорит, что сложности с логистикой, что подрядчики подвели, что новый контракт заключат в следующем квартале, и так уже несколько лет подряд. Мы пишем заявки, отправляем наверх, а ответ один и тот же — ждите.

— А персонал? — спросил Эмет. — Как условия для врачей и сестёр?

Медсестра только всплеснула руками.

— Зарплаты маленькие. Работаем в две смены, иногда без выходных. У меня был отпуск два года назад и то только потому, что я в обморок упала прямо в палате. Главврачу выговор сделали, меня отпустили на неделю, а потом снова, в том же духе.

— Почему вы не увольняетесь? — спросил Ренард.

— А куда я пойду? — медсестра пожала плечами. — Я здесь родилась, выросла. У меня муж в городе работает, дети в школу ходят. Если я уволюсь, кто их кормить будет? Тут хоть какие-то деньги, а там — неизвестность.

Ренард закончил записывать и поднял голову.

— Вы не знаете, другие отделы тоже страдают от нехватки?

— Все, — ответила медсестра, — и столовая, и прачечная, и хозяйственный блок. Но медицинский особенно. Потому что, знаете, если у заключённого нет чистой одежды — это полбеды. А если он умирает от заражения крови, потому что бинты грязные и лекарств нет — это уже катастрофа. Но администрации всё равно.

— Спасибо, — сказал Ренард, — мы сделаем, что сможем.

Медсестра посмотрела на него с такой детской надеждой, что у Эмета защемило сердце.

— Вы правда можете что-то изменить?

— Мы постараемся, — ответил Ренард.

Она кивнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и вышла из комнаты.

— Записали? — спросил Ренард, когда дверь закрылась.

— Записал, — ответил Эмет, сжимая ручку-камеру, — и снял.

— Умница.

Они вернулись к главврачу, который, казалось, даже не заметил их отсутствия. Он сидел в ординаторской, листая какие-то бумаги, и когда Ренард спросил о жалобах, только отмахнулся.

— Жалобы? Мы пишем каждый месяц. Никто не читает.

— А вы обращались в министерство?

— Да, и не один раз! — врач снял очки и устало потёр переносицу. — Нам отвечают, что всё будет, что нужно подождать. Ждём уже пять лет. Не знаю, сколько ещё ждать.

— Спасибо за вашу честность. Думаю, мы сможем что-нибудь сделать.

Они попрощались и вышли. Эмет поднял воротник куртки и поежился.

— Как вы думаете, — спросил он, — у нас что-то получится?

Ренард покрутил головой, прикидывая шансы.

— Не знаю, — честно ответил он, — может, да. Может, нет. Но если мы не попробуем, точно не получится.

Они пошли в хозяйственный корпус, где, по словам Ренарда, тоже было на что посмотреть. Эмет послушно пошел за ним. В голове уже немного гудело. Он не позавтракал, а об обеде не стоило и мечтать, но такая уж у него работа. Ренард скорее всего тоже устал и проголодался, но он не жалуется, а значит и ему не следует.

Хозяйственный корпус располагался недалеко от главного входа. Эмет заметил это место ещё утром, но тогда оно не привлекло его внимания. Теперь, подойдя ближе, он увидел, что здесь всё было иначе. Не так мрачно, не так безнадёжно. Воздух пах не сыростью и хлоркой, а землёй, травой и, кажется, дымом.

За высоким, но уже порядком проржавевшим забором виднелись грядки. Кто-то в серых робах полол их, кто-то поливал, кто-то белил стволы молодых яблонь, которые, на удивление, росли крепкими и прямыми. Всё это выглядело почти нормальным, почти человеческим.

— Здесь работают заключённые? — спросил Эмет, оглядываясь.

— Да, — ответил Ренард, поправляя очки, — это так называемая «трудотерапия». По документам — реабилитация, приучение к труду, социализация. На деле — бесплатная рабочая сила для администрации.

Он кивнул в сторону колодца, где двое мужчин в серых робах с трудом вытягивали ведро с водой. Один из них, пожилой, с седой щетиной и трясущимися руками, навалился на ворот всем телом, второй, помоложе, поддерживал ведро, чтобы вода не расплескалась.

— Они могут ходить по всей территории? — спросил Эмет.

— Нет, — Ренард покачал головой, — только здесь, в хоззоне. Границы обозначены, выход за пределы под угрозой расстрела. И охрана, как видите, есть, — он кивнул на вышку, где скучал охранник с автоматом.

Эмет поёжился. Они пошли дальше, огибая грядки. Работающие не обращали на них внимания, будто проверяющие были такой же частью пейзажа, как забор или колючая проволока.

— Здесь в основном мужчины, — заметил Эмет.

— Женщины в другом месте, — ответил Ренард, — их содержат отдельно, и труд у них другой. Швейный цех, например, или уборка помещений. Но сюда, в поле, их не пускают, ибо слишком тяжёлая работа.

Эмет хотел спросить про Аполлин и Веронику, но не успел. Впереди, у открытых ворот большого ангара, они увидели трёх заключённых. Крепких, сильных, в одинаковых серых робах, перетянутых верёвками вместо поясов. Они подкатили тележку, полную мешков с картошкой, видимо, только что собранный урожай. Мешки были тяжёлыми, и тележка оставляла глубокие колеи на влажной земле.

— Вот, — сказал один из них, кивая в сторону ангара, — принимай.

Внутри ангара было темно, но Эмет разглядел маленькую, согнутую фигуру, которая медленно двигалась к тележке.

Из темноты вышел маленький, сухонький старик с редкими седыми волосами и руками, которые дрожали, когда он тянулся к мешку. На нём был старый, застиранный халат поверх свитера, и Эмет заметил, что одна подошва на его ботинках оторвалась и болталась при каждом шаге.

— Добрый день, — сказал Ренард, подходя ближе.

Старик поднял голову, прищурился.

— Здравствуйте, — ответил он дребезжащим голосом, — вы к кому?

— Мы из проверочной комиссии. Хотим посмотреть, как у вас здесь всё устроено.

— Смотрите, — старик махнул рукой в сторону ангара, — только осторожно, тут темно, споткнуться можно.

Он подошёл к тележке, взялся за мешок и попытался поднять. Мешок не поддался. Старик охнул, согнулся ещё больше, попробовал с другой стороны, и снова мешок не сдвинулся с места.

— Дайте я помогу, — сказал один из заключённых, делая шаг вперёд.

— Нельзя, — старик покачал головой, — вам сюда нельзя. Инструменты.

— Инструменты? — переспросил Эмет, — А разве заключённые не могут работать с инструментами?

Старик выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на него усталыми, покрасневшими глазами.

— Не положено, — сказал он, — вдруг сопрут, а потом сбегут или порежут друг друга.

Ренард достал блокнот и начал записывать.

— А почему вы сами разгружаете? — спросил он. — У вас есть помощники?

Старик усмехнулся.

— Помощники, — повторил он чуть не плача, — весь хозкорпус — это я. Ещё бабы есть, которые овощи сортируют да чистят, а мужиков нет. Всех на работы другие отправили, а я, старый хрыч, здесь остался. Не могу я дать бабам таскать эти мешки, они и так по шесть дней тут вкалывают, а седьмой дома, по хозяйству да с ребетенками.

Он снова попытался поднять мешок, и снова не смог.

— Давайте я помогу, — сказал Эмет, шагая к тележке.

— Не надо, — старик попытался отстранить его, но руки его дрожали, — вы ж проверяющий. Не гоже вам опускаться до грязной работы.

— Я помощник, — ответил Эмет, — и очень хочу помочь. Если я не смогу разгрузить мешок картошки, какой из меня помощник?

Он взялся за мешок, легко поднял его, закинул на плечо и понёс в ангар. Старик засеменил следом, пытаясь показать, куда ставить.

— Туда, в угол, — бормотал он, — там остальное. Да не туда, левее. Осторожно, яма там.

Эмет поставил мешок, вернулся за следующим. Ренард тем временем аккуратно расспрашивал старика, записывая каждое слово.

— Сколько вы здесь работаете, месье?

— Дык поди уже лет тридцать, — ответил старик, — когда пришел, еще в руках силы были, а теперь вон, совсем ослаб.

— И как условия?

Старик оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то услышит.

— Какие условия, — вздохнул он. — галера одним словом. Хоть умирать будешь, а все равно выходи, а то уволят, и кто тебя возьмёт в твои годы?

— Жалобы писали?

— А толку? — старик развёл руками. — Начальник хозкорпуса писал. Всё одно — нет денег, нет людей. Крутись как хошь.

Эмет принёс третий мешок, затем четвёртый. С каждым поднятым мешком он чувствовал, как внутри нарастает глухая, тяжёлая злость не на старика, не на охрану, а на систему, которая превратила этого человека в последнюю надежду целого корпуса.

— А почему не нанимают рабочих со стороны? — спросил Ренард.

— Дорого, — ответил старик, — а мы бесплатно, вернее, почти бесплатно. Нам хоть что-то платят, а заключённым вообще ничего. Только баланда и крыша над головой.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Вы только никому не говорите, что я жаловался, а то проблемы будут.

Эмет разгрузил последний мешок, вытер лоб рукавом и вернулся к тележке. Заключённые уже ждали, чтобы забрать её для следующей партии.

— Спасибо, — тихо сказал старик, глядя на Эмета, — вы хороший человек.

— Я просто помощник, — ответил Эмет.

Ренард закрыл блокнот и спрятал в карман.

— Мы сделаем, что сможем, — сказал он старику, — обещаю.

Старик кивнул, повернулся и медленно, согнувшись, побрёл обратно в ангар.

Они вышли за ворота хозкорпуса, и Эмет снова вдохнул свежий, холодный воздух.

— Это будет хороший материал, — уверенно произнес Ренард, — в первый день собрать столько даже выше моих ожиданий.

— Как вы думаете, нам поверят?

Ренард посмотрел на него долгим взглядом.

— Если мы покажем, что это не единичный случай, а система, конечно поверят. А если система рухнет, такие, как он, получат нормальную пенсию и уважение, которое заслужили. Уж мисс Лоран постарается.

Эмет слабо верил в его слова, хоть они и были правильными. Если им удастся расшатать систему, то люди смогут дышать свободнее. Вопрос был лишь в том, как это сделать?

— На сегодня наша работа окончена. Мы уходим.

Эмет с каждым шагом чувствовал, как напряжение начинало понемногу отпускать. Но вместе с облегчением приходила и странная пустота, будто он оставил часть себя там, за этими серыми стенами, в глазах старика из хозяйственного корпуса, в безмолвии женщины из старого блока, в отчаянной усмешке главврача.

Машина Ренарда стояла там же, где они её оставили, покрытая мелкими каплями дождя. Адвокат сел за руль, и они выехали за ворота.

— Устали? — спросил Ренард, не глядя на него.

— Есть немного, — признался Эмет.

— Это нормально. Первый день всегда самый тяжёлый. Потом привыкаешь.

— Привыкаешь? — Эмет повернулся к нему. — К такому нельзя привыкнуть.

— Вы удивитесь, мой друг, но можно. К сожалению, человек привыкает ко всему: и к роскоши, и к грязи, и к чужой боли. Вопрос только в том, как долго он сможет смотреть на это, прежде чем его собственное сердце превратится в камень.

Эмет промолчал. Он смотрел на дорогу, на серые пустыри, на редкие дома, и думал о том, что Ренард, возможно, прав. Что когда-нибудь и он привыкнет, но сейчас он ещё чувствовал, и это было важнее.

До отеля они доехали за полчаса. Место оказалось небольшим, в стороне от основной дороги. Двухэтажное здание с черепичной крышей и вывеской, на которой было написано «Уют». Название Эмету показалось почти насмешкой после того, что он видел сегодня, но внутри, как ни странно, было действительно комфортно. Ренард подошёл к стойке, переговорил с портье, взял два ключа.

— Ваш номер одиннадцать, — сказал он, протягивая Эмету ключ-карту, — мой двенадцатый, напротив. Просьба меня не беспокоить. Нужно написать отчёт для мисс Лоран, а это дело не быстрое.

Он ушёл по коридору, не оборачиваясь. Эмет остался один в холле, чувствуя себя чужим в этом чистом, тёплом месте, где пахло домом, а не сыростью и плесенью.

Номер оказался маленьким, но аккуратным. Односпальная кровать, застеленная чистым бельём, прикроватная тумбочка, небольшой стол у окна, ванная с душем. Эмет посмотрел на себя в зеркало над раковиной.

— Да уж, брат, неважно ты выглядишь.

Он снял с шеи цепочку с маленькой виолончелью и повесил на ночник у кровати, чтобы та всегда была перед глазами. Потом сел за стол, включил настольную лампу и достал блокнот. На первой странице было написано «Крестель», и дальше ничего. Эмет открыл чистую страницу и начал писать.

«День первый. Мы были в старом корпусе, в медблоке, в хозяйственной части. Я видел вещи, которые не хотел бы видеть никогда. Люди живут в грязи, без лекарств, без надежды. Я помогал старику разгружать картошку, он был единственным мужчиной во всём хозкорпусе. Хоть ему и тяжело, но он не позволяет работать женщинам. Этот сильный духом мужчина достоин большего. Система не работает. Она убивает медленно, каждый день, каждую минуту, но он не сломался. Мне кажется, его стойкость это тот пример, на который стоит равняться всем».

Он отложил ручку, перечитал написанное и закрыл блокнот. На душе было тяжело. Не от увиденного даже, а от осознания того, что он ничего не может изменить сейчас. Только записывать, смотреть, ждать.

Эмет лёг на кровать, но сон не шёл. Он смотрел на потолок, слушал, как за окном шуршит ветер и редкие машины проезжают по мокрой дороге. Мысль о Крестель не отпускала. Она сейчас, наверное, сидит на кухне у Макса, пьёт чай и ждёт вестей.

Перед уходом он оставил записку, что уезжает на пару дней. Макс, наверное, прочитал и пошёл пить кофе. А Крестель… Крестель, скорее всего, замерла на мгновение, потом спрятала записку в карман, как делала всегда, и продолжила ждать.

Эмет вздохнул, перевернулся на бок и закрыл глаза. Где-то за стеной Ренард стучал по клавиатуре. Он писал отчёт для мисс Лоран, описывал всё, что они видели, прикладывал доказательства, строил планы на завтра. Эмет подумал о том, что адвокат, наверное, давно привык к такой жизни. Может, для него это была просто работа, но для Эмета это было что-то другое.

Он уснул под стук клавиш, и снилось ему, что он идёт по длинному коридору, а вокруг серые стены и железные двери. Где-то в конце этого коридора его ждёт Крестель, но он не может к ней подойти, потому что ноги приросли к полу.

Проснулся он, когда за окном уже светало. На часах было половина седьмого. Эмет сел на кровати, потёр лицо руками, посмотрел на виолончель, которая висела на ночнике. Маленький кусочек дома посреди этого чужого, холодного мира.

Он встал, умылся, оделся. За стеной было тихо. Наверняка Ренард ещё спал. Эмет написал новые записки: «Ушёл завтракать. Буду внизу». Одну положил на стол и придавил стаканом, а вторую кинул в щель под дверь в номер Ренарда.

В ресторане отеля было пусто. Только официант в белом фартуке протирал стойку да пожилая пара пила кофе у окна.

— Официант, можно чего-нибудь бодрящего?

— Хотите наш фирменный кофе. Его любят все офисные работники с утра. Говорят, после этого даже самые напряженные встречи проходят гладко.

— Ну давайте ваш кофе.

Через пару минут официант принес великолепно пахнущий кофе. После первого же глотка Эмет почувствовал удивительную мягкость и сладость, которая растеклась по всему горлу. Вкус и правда был хорошим. Через полчаса Эмет почувствовал, как ему становится легче. Тревога отступила и он заметно повеселел.

За стеклом просыпался новый день. Серый, пасмурный, но без дождя. Люди шли на работу, машины ехали по своим делам. Обычный день в обычном городе.

Эмет вспомнил про блокнот. Открыл его и перечитал вчерашние записи. Кое-где он писал быстро, стараясь успеть за речью главврача, поэтому буквы слипались, падали или подпрыгивали, а местами и вовсе исчезли. Так не годилось, и Эмет принялся приводить записи в надлежащий вид. Все-таки после проверки он отдаст их Ренарду, чтобы тот составил подробный отчет для мисс Лоран, и будет лучше, если он поймет хотя бы половину.

Ренард нашёл его за столиком у окна, когда Эмет уже заканчивал править пятую страницу. Адвокат выглядел так, будто спал в костюме — пиджак мятый, рубашка выбилась из брюк, под глазами залегли тени. Он сел напротив, кивнул официанту, показывая на пустую чашку Эмета, и уставился на собеседника изучающим взглядом.

— Вы сегодня в хорошем настроении, — заметил он.

Эмет оторвался от блокнота и широко улыбнулся.

— А почему бы и нет? Вчера мы сделали большое дело. Сегодня сделаем ещё больше. Завтра ещё, а потом вернёмся домой, и я наконец высплюсь.

Ренард прищурился.

— Вы вчера вечером были другим: уставшим, мрачным, а сейчас будто вас подменили.

— Может быть, подменили, — пожал плечами Эмет, — а может быть, просто отдохнул.

Он дописал последнюю фразу, закрыл блокнот и отодвинул его в сторону.

— Вы знаете, — сказал Эмет, глядя в окно, — я вчера долго не мог уснуть. Всё думал о старике из хозяйственного корпуса. О том, сколько ещё таких стариков работают там, где должны работать молодые. О том, сколько ещё людей ждут, когда система наконец рухнет. А потом я понял: если ждать, можно не дождаться. Нужно просто делать своё дело и не зацикливаться на результате.

— Звучит как мантра, — заметил Ренард.

— Может быть, — согласился Эмет, — но мне помогает.

Официант принёс две чашки. Одну поставил перед Ренардом, вторую перед Эметом. Эмет взял свою, сделал глоток, блаженно прикрыл глаза. Ренард смотрел на него, потом перевёл взгляд на свою чашку и понюхал.

— Что это? — спросил он.

— Фирменный кофе отеля, — ответил Эмет, — попробуйте, вам понравится.

Ренард сделал глоток и сморщился.

— Здесь коньяк, — сказал он не вопросом.

— Да неужели? Официант сказал, его любят офисные работники и пьют для бодрости.

— Для бодрости, — повторил Ренард, отодвигая чашку, — вы в курсе, что у нас через час проверка в жилом корпусе? Что нам нужно быть в форме, а не в коньячном угаре?

— Я в полной форме, — возразил Эмет, — вы же видите. Я весёлый, бодрый, полный сил. И ваши записи, — он кивнул на блокнот, — я уже почти привёл в порядок. Чего ещё желать?

Ренард покачал головой, подозвал официанта и заказал чёрный кофе без добавок. Потом повернулся к Эмету и долго смотрел на него, будто пытался разглядеть что-то важное.

— Никак не пойму, это коньяк на вас так влияет или ночные размышления?

— Все вместе и ничего одновременно. Понимаете, когда я смотрел на того старика, мне хотелось плакать. Но потом я подумал: если я буду плакать, ему легче не станет. Если я буду мрачным, он не перестанет таскать мешки. Единственное, что я могу сделать — это помочь ему разгрузить тележку, написать отчёт и вернуться туда завтра, а для этого нужно быть в хорошем настроении, иначе я просто сломаюсь.

Он замолчал, сделал ещё глоток своего коньячного кофе, и на губах его снова заиграла улыбка, чуть пьяная, чуть отстранённая, но не фальшивая.

— Вы странный, — сказал Ренард.

— Возможно, — согласился Эмет, — но я не один такой. Мы все странные, каждый в свою сторону.

Ренард допил свой чёрный кофе, поставил чашку и поднялся.

— Пойдемте, — сказал он, — нам пора. Я не хочу, чтобы мы опоздали на проверку только потому, что вы решили выпить на завтрак.

— А вы ревнуете? — Эмет тоже встал, взял блокнот, сунул в рюкзак. — Я нашёл способ быть счастливым, а вы нет.

— Я не ищу способов быть счастливым, — ответил Ренард, направляясь к выходу, — я ищу способы быть эффективным. Это разные вещи.

Они вышли на улицу и сели в машину. Эмет смотрел в окно на серые дома, на мокрые деревья, на людей, которые спешили по своим делам. В голове было легко, почти пусто. Тревога, которая мучила его ночью, куда-то ушла, растворилась в тёплом, сладковатом послевкусии коньяка.

— Месье, — вдруг спросил он, — вам снятся кошмары? Или, может, ваш мозг не способен придумать ничего, кроме отчетов?

Адвокат не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, перестраиваясь в левый ряд и обгоняя медленный грузовик. Потом, когда маневр был закончен, сказал:

— Знаете, Эмет, наш мозг вообще не умеет придумывать кошмары. Ни один, даже самый страшный сон не является продуктом чистого творчества. Мозг — всего лишь архив. Он берёт картинки, которые мы видели, переставляет их в случайном порядке, иногда меняет цвета или голоса, но никогда не создаёт ничего нового, поэтому, когда человеку снится, что его разрывают на части, он когда-то, где-то уже видел разорванное тело. Когда снится падение в бездну, он когда-то, где-то испытывал чувство потери опоры. Кошмары — это не пророчества и не болезни. Это просто напоминания о том, что наш внутренний кинотеатр работает без выходных.

Эмет повернулся к нему, с интересом разглядывая профиль адвоката — острый нос, сжатые губы, морщину на лбу, которая появлялась, когда он о чём-то задумывался.

— А вам что снится? — спросил он.

— Старые дела, — ответил Ренард, — заказчики, которые умерли. Присяжные, которые плакали. Судьи, которые не спали ночами. Всё это прокручивается иногда, в случайном порядке. Как старая киноплёнка, которую забыли в проекторе.

— И вы не боитесь?

— А чего бояться? Это просто воспоминания. Они не могут меня убить. В отличие от коньяка в кофе.

Эмет засмеялся, искренне, по-настоящему, и в этом смехе было что-то мальчишеское, почти беззаботное.

— Вы правы, — сказал он, — наверное, я просто устал, но ваше объяснение мне понравилось. Оно очень… успокаивающее.

— Вот и спите спокойно, — ответил Ренард, — только без коньяка.

Впереди снова показались вышки. Эмет почувствовал, как настроение медленно, но верно сползает куда-то вниз, под слой утренней эйфории.

Ренард оставил машину на парковке, и они поспешили к КПП. Эмет надвинул кепку поглубже и приготовился к новому дню, полному мрака, грязи и маленьких надежд, которые теплились там, где, казалось, уже нечему гореть.

В этот раз их пропустили сразу. Никаких задержек, никаких косых взглядов. Даже дежурный на первом КПП только махнул рукой. Ренард заметил это, усмехнулся и сказал коротко: «Привыкают». Эмет подумал, что привыкание — это, наверное, самое страшное, что может случиться с человеком в этом месте. Привыкнуть к стенам, к запахам, к тому, что люди вокруг теряют человеческое обличье. Привыкнуть и перестать замечать.

Жилой корпус находился в центре тюремной территории, за отдельной стеной, поверх которой тянулись ряды колючей проволоки. Охранников здесь было втрое больше, чем у старого блока, и выглядели они иначе, не сонные, не равнодушные, а напряжённые, готовые к любой угрозе. Эмет подумал, что, наверное, это было главное отличие: тех, кого система списала со счетов, охраняли старики с кроссвордами, а тех, в ком ещё теплилась надежда, военные с автоматами и острыми взглядами.

Перед входом стояли металлодетекторы, который они прошли без проблем, но на этом система безопасности не закончилась. Офицер в стеклянной будке, молодой, с безучастным лицом человека кивнул на сканеры отпечатков.

— Правую руку, — сказал он.

Ренард приложил ладонь. Сканер мигнул зелёным. Эмет пошел следом, и лампочка зажглась красным. Офицер поднял бровь, сверился с планшетом.

— Вас нет в базе, — сказал он.

— Временный помощник, — пояснил Ренард, протягивая ордер, — документы в порядке.

Офицер помолчал, потом пожал плечами и нажал кнопку. Дверь щёлкнула, открывая проход.

— Идите, — сказал он, — Жан вас встретит.

Они оказались в паутине. Эмет не нашел другого слова. Длинные коридоры, уходящие в разные стороны, с серыми бетонными стенами и такими же серыми бетонными полами. Лампы дневного света мерно гудели, отбрасывая на всё вокруг бледный, больничный свет. Камеры слева, справа, сверху, снизу. Казалось, что здание было спроектировано так, чтобы человек внутри него полностью потерял ориентацию в пространстве.

— Доброе утро, — раздалось сбоку.

Эмет обернулся. К ним приближался молодой худощавый парень с гладко выбритым лицом и светлыми, почти белыми глазами. Форма сидела на нём как на вешалке — широкая в плечах, длинная в рукавах, будто он взял её у старшего брата. Он смотрел на них с какой-то странной застенчивостью, даже опаской, потупив взгляд, перебирая пальцами край фуражки.

— Жан, — представился он, — я буду вас сопровождать. Покажу… ну, что положено.

Ренард обменялся взглядом с Эметом. В этом взгляде читалось: «с ним можно работать».

— Эмет, — сказал адвокат, обращаясь к помощнику и подчёркнуто называя его по имени, словно впуская в игру, — почему бы тебе не поговорить с лейтенантом? Вы почти ровесники. Может, найдете общие темы.

Жан слегка покраснел.

— Я не лейтенант, — поправил он, — просто сержант. Не дорос еще до лейтенанта.

— Сержант, так сержант, — легко согласился Эмет. Он чувствовал, как коньяк в крови ещё не выветрился до конца, делая его общительным и почти бесстрашным, — откуда вы, Жан? У вас есть акцент. Вы не местный?

Они пошли по коридору, и Жан, постепенно расслабляясь, начал рассказывать.

— Я с севера, — сказал он, — из Арденн. Там лес, холмы, тишина. Никто никуда не спешит. В детстве я любил ходить в горы. Смотреть вниз на долины. Чувствовать себя… ну, не знаю… выше всех, что ли.

— А здесь вы тоже чувствуете себя выше всех? — спросил Эмет.

Жан замялся, покосился на него, потом снова уставился вперёд, на серую стену.

— Здесь по-другому, — ответил он уклончиво, — здесь я просто часть механизма.

— Вы сами выбрали Хоксфилд?

Жан коротко усмехнулся, будто не хотел показывать, что ему не смешно.

— Мой прапрапрадед служил у Наполеона. Он нёс караул в тюрьме для английских офицеров. Мой дед охранял лагерь для военнопленных после сорок пятого. Отец работал в колонии строгого режима. Понимаете? У меня не было выбора. Тюрьма — это семейное, как династия врачей или учителей. Только здесь вместо учителей надзиратели, а вместо учеников — заключённые.

Ренард шёл чуть позади, делая вид, что осматривает стены. Но Эмет знал: он слушает и записывает.

— А декабрь? — спросил Эмет, будто невзначай. — Вы были на улицах?

Жан замедлил шаг. Потом остановился совсем, повернулся к Эмету, и в его светлых, почти белых глазах что-то мелькнуло. Что-то, чего Эмет не видел у людей. Не страх, не злость. Что-то другое. Ожидание? Он как будто долго ждал этого вопроса и наконец дождался.

— Мне было шестнадцать, — сказал Жан, и голос его стал тише, но каким-то образом плотнее, будто каждое слово весило больше обычного, — я учился в военной академии, которую в последующем не окончил. Мы были курсантами. Зелёными, необстрелянными. Нам впервые дали настоящие автоматы. Я помню запах оружейной смазки. Он показался мне лучшим запахом в мире.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь Эмета, сквозь стену, в тот самый декабрь, который не отпускал его уже семь лет.

— Нас отправили на площадь, — продолжил он, — потому что основная армия не справлялась. Людей было слишком много. Они текли, как грязная, мутная река, которая затапливает всё на своём пути, и мы должны были эту реку остановить.

— Вы стреляли? — спросил Эмет.

Жан не ответил, но руки его, висевшие вдоль тела, вдруг начали подрагивать. Мелко, едва заметно, как у человека, который замерзает. А зрачки расширились, поглотив радужку. Глаза его стали чёрными, бездонными, как два провала.

— Я впервые почувствовал власть, — сказал он, — настоящую, полную, абсолютную власть. Я держал в руках автомат, а они были всего лишь толпой. Безымянной, безликой толпой, у которой не было ни оружия, ни формы, ни права голоса. Они кричали, они требовали, они махали руками, но мы стояли, и они отступали.

Он сжал кулаки, и дрожь перешла в спазм по рукам, по плечам и по челюсти.

— А потом раздался первый выстрел. Я не знаю, кто стрелял. Может, кто-то из наших. Может, кто-то из толпы. Но я помню, как упал первый человек. Он просто рухнул, будто мешок. И воздух… воздух вдруг стал другим. Красным. Запахло кровью, медью и страхом.

Эмет стоял не двигаясь, не желая спугнуть это состояние, боясь, что Жан закроется, замолчит, и тогда они не узнают больше ничего.

— И вы испугались? — спросил он тихо.

Жан посмотрел на него. В его чёрных, расширенных зрачках отражался весь коридор: лампы, стены, двери камер, Эмет, и в этом отражении не было ничего человеческого.

— Нет, — ответил он, — я не испугался. Я понял, что они — твари. Обычные восставшие твари, которые перешли черту, и теперь можно было не сдерживаться. Всё, что мы делали, было правильно, потому что мы защищали порядок.

Он дышал неровно, короткими, рваными толчками, будто только что пробежал километр. Руки его дрожали всё сильнее, и он сунул их в карманы, чтобы скрыть дрожь.

— Вы много убили? — спросил Эмет. Он не хотел этого спрашивать, но слова вырвались сами, подчиняясь какой-то чужой, злой воле.

Жан оскалил белые зубы, и в этом оскале были безумие и наслаждение.

— Я не считал, — ответил Жан, — зачем? Это была война. А на войне не считают убитых. Только победителей.

Ренард, стоявший всё это время в тени, молча подошёл ближе и положил руку на плечо Эмета. Он видел, как напрягаются его плечи и ноги. Еще пару секунд и парень прыгнул бы на Жана и кто знает, чем бы все закончилось. Однако Ренард не мог допустить этого, по крайней мере не здесь и не сейчас. Ему тоже был неприятен этот с виду добрый малый, но они пришли сюда для другого.

— Спасибо, сержант, — сказал он ровным, спокойным голосом, — нам пора дальше.

Жан моргнул. Зрачки его постепенно сужались, возвращаясь к нормальному размеру. Дыхание выравнивалось. Он снова стал похож на застенчивого молодого человека, который стесняется своей формы и не знает, куда девать взгляд.

— Я провожу вас до следующего поста, — сказал он, глядя в пол, — там другой офицер, он покажет вам камеры.

Он пошёл вперёд, и Эмет с Ренардом двинулись следом. В коридоре снова стало тихо. Только шаги отдавались от бетонных стен, да где-то вдалеке лязгнула железная дверь.

— Что скажете? — тихо спросил Ренард.

— Псих, — так же тихо ответил Эмет, — настоящий псих. Их система не просто убивает заключённых. Она растит таких, как он.

— Многообещающий материал для отчёта, — заметил Ренард, — хотя мисс Лоран, скорее, заинтересует не сам Жан, а то, что система поощряет таких.

Они свернули за угол, и впереди показалась металлическая дверь с табличкой «Зона А. Пост 3». Жан остановился, пропуская их вперед.

— Дальше я не могу, — сказал он, — извините, что немного не сдержался во время рассказа, и всего вам хорошего.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился, растворившись в сером бетонном лабиринте.

Эмет перевёл дыхание и невольно дотронулся до виолончели на груди. Мысли о Крестель и ее сестрах помогали не думать о чёрных глазах Жана и о том декабре, который, возможно, никогда ни для кого не кончится.

Они переступили порог. Здесь было светлее не потому, что администрация заботилась о зрении заключённых. Просто лампы под потолком горели ярче, чтобы камеры видели каждую морщину на лицах и каждую неровность на серых робах. Эмет подумал, что тюрьма напоминает гигантский глаз, который никогда не моргает. Глаз, для которого все люди всего лишь точки на сетчатке.

Их встретил офицер лет сорока. На фоне Жана он выглядел как монолитная стена: никаких застенчивых улыбок, никаких внезапных откровений. Гладко выбритое лицо с глубокими морщинами вокруг губ, лоб, пересечённый одной поперечной складкой. Форма сидела на нём идеально, не как на Жане, а как на манекене в витрине магазина военной одежды, где всё на своих местах, но жизнь отсутствует.

— Доброе утро, — сказал он без интонации, — меня зовут Ашиль Дью. Я проведу вас по сектору. Прошу следовать за мной.

Он повернулся и зашагал по коридору, не проверяя, идут ли они за ним. Эмет и Ренард переглянулись и двинулись следом.

— Здесь недавно провели ремонт, — сказал офицер, не оборачиваясь, — залатали крышу, починили трубопровод. Теперь вода не течёт на головы. Не жизнь, а сказка.

Он произнёс это тем же тоном, каким говорят «у вас подозрения на рак» или «в следующем квартале бюджет сократят». Эмет подумал, что человек, который работал здесь достаточно долго, чтобы считать непротекающую крышу чудом, наверное, уже давно перестал видеть разницу между кошмаром и реальностью. Для него и то, и другое было просто сменой декораций.

Они шли по коридору, мимо дверей с маленькими зарешечёнными окошками. Офицер говорил монотонно, как диктор в транспорте, который сообщает, что двери закрываются. Он рассказывал о пищевых нормах, о расписании прогулок, о том, что в этом корпусе сидят те, кто ещё не окончательно потерял надежду, поэтому они позволяют себе жаловаться.

— Жалобы пишут каждую неделю, — говорил он, — на условия, на медицину, на охрану. Мы их отправляем наверх. Оттуда приходят ответы: «Будет улучшено» или «Вопрос на контроле». Наверное, там, наверху, есть специальный архив для таких бумажек, но скорее всего их сжигают, чтобы зимой было теплее.

Эмет прыснул, потому что абсурд ситуации вдруг показался ему весьма ироничным. Система, которая пожирает сама себя, переваривает свои же жалобы, пересылает их по инстанциям, и в конце концов всё упирается в стену, которая называется «бюджет» или «не положено». Он вспомнил Жана, его расширенные зрачки и дрожащие руки, и подумал, что офицер, идущий впереди, и Жан — это два полюса одной системы. Один сгорел в своей одержимости, другой давно превратился в пепел.

Коридор расширился, и по бокам начали появляться двери с табличками. На стенах, рядом с каждой дверью, висели фотографии тех, кто сидел внутри. Эмет замедлил шаг, вглядываясь в лица.

Мужчины и женщины, молодые и старые с лицами, на которых застыло выражение, которое Эмет не мог определить. Это были не гнев, не печаль, не страх, а какая-то пустота. Пустота людей, которых перестали замечать при жизни. Рядом с каждой фотографией висела статья. «Убийство», «грабеж», «мошенничество в особо крупном размере», «участие в массовых беспорядках».

Эмет всматривался, пока глаза не начали слезиться. Ни одного знакомого лица. Ни Аполлин, ни Вероники. Только чужие люди, с чужими историями, чужими приговорами.

— А где политические заключённые? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Офицер остановился, повернулся к ним. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Политические заключённые в другом крыле, — сказал он, — В крыле D. Туда доступ ограничен. Вряд ли вам разрешат с ними пообщаться.

— Мы не просим общаться, — вмешался Ренард, — мы хотим осмотреть условия содержания.

Офицер пожал плечами, мол, «попробуйте».

— Запросите разрешение у начальника, — сказал он, — без его подписи я не могу открыть дверь.

Ренард кивнул, достал блокнот и что-то записал. Эмет смотрел на серую стену, за которой, возможно, находились Аполлин и Вероника, и чувствовал, как внутри разрастается глухая, бессильная ярость. Он стоял в нескольких метрах от них или не от них, он не знал точно, но стена была толще, чем любой бетон. Она была сделана из правил, из разрешений, из подписей и печатей.

Они пошли дальше. Офицер показывал общие камеры на десять и на двадцать человек, где люди спали на нарах в три яруса, где воздух был таким густым, что его можно было жевать, где запах немытых тел и дешёвого освежителя воздуха смешивался в один тошнотворный коктейль.

— Вентиляция не справляется, — комментировал офицер, — ставили лет тридцать назад, с тех пор ни разу не меняли. Но мы открываем окна, когда погода позволяет.

— Окна? — переспросил Эмет, оглядываясь. — Где здесь окна?

Офицер показал на решетчатые отверстия под потолком.

— Эти. Через них поступает свежий воздух, когда они не забиты пылью.

Ренард фотографировал ручкой-камерой, незаметно, будто поправляя воротник. Эмет смотрел на лица заключённых. Они не поднимали голов, не реагировали на проверяющих, будто те были призраками. Может быть, для них проверяющие действительно были призраками. Приходят, смотрят, уходят, а они остаются.

— Сколько людей в этой камере? — спросил Ренард.

— По норме десять, — ответил офицер, — сейчас семнадцать.

— Почему так много?

Офицер посмотрел на него с лёгким недоумением, будто вопрос был неуместен.

— Потому что привезли новых, а места нет. Вот и приходится уплотнять.

— Когда привезут ещё?

— Когда-нибудь. Не я составляю расписание.

Ренард записал. Эмет почувствовал, как усталость накатывает новой волной, не физическая, а какая-то глубинная, будто он наблюдал не тюрьму, а завод по производству одинаковых дней, где каждый новый осуждённый — просто сырьё, а каждый надзиратель — деталь конвейера.

Они обошли ещё несколько камер, записали показания тех, кто ещё мог говорить и не боялся охраны. Эмет заметил, что таких были единицы. Остальные молчали, глядя в стены, в пол, в потолок. Молчали, потому что слова здесь ничего не меняли.

Когда проверка подошла к концу, офицер проводил их до выхода из жилого корпуса.

— Вам нужно будет подписать акт, — сказал он, протягивая планшет, — что вы были здесь, что вы всё видели.

— Мы-то видели, — сказал Ренард, расписываясь, — не всё, конечно, но это пока что.

Офицер кивнул, забрал планшет и ушёл, оставив их в коридоре один на один с бетонными стенами и гудящими лампами.

— Не сдавайтесь, — сказал Ренард, глядя на Эмета, — мы знаем, что они, возможно, в крыле D. Это уже победа.

— Победа? — Эмет усмехнулся. — Это как узнать, что иголка лежит в стоге сена. Только сена десять тонн, а иголку охраняет пёс с автоматом.

— Но вы знаете, где её искать, — Ренард положил руку ему на плечо, — это уже не ноль.

Они вышли на улицу. Дождь окончательно перестал, и небо, серое и тяжёлое, висело над ними, как бетонная плита. Эмет подумал, что это, наверное, и есть настоящая свобода — возможность выйти из здания, где тебя не запирали, и вдохнуть воздух, который не пахнет хлоркой и чужой бедой.

— Завтра мы запросим допуск в крыло D.

— Почему только завтра? Разве нам не нужно быстрее разобраться со всем?

— Нужно, — протянул Ренард, смотря на часы, — но шансов маловато.

— Даже если вероятность стремится к нулю, она ему не равна.

— В чем, в чем, а в логике вам не занимать.

У входа в административное здание они увидели их. Начальник тюрьмы и двое главных экспертов из министерства, которых они видели в первый день. Они стояли вполоборота друг к другу, как три статуи на постаменте из серого бетона, и о чём-то разговаривали. Эмет услышал обрывок фразы, а затем следовал смех.

— …и тогда я ему говорю: «Уважаемый, если вы хотите жаловаться, вам нужно заполнить форму 7-Б в трёх экземплярах, а потом ждать ответа до следующего квартала», а он стоит в одних трусах и сжимает в руке карандаш. Ну я не выдержал, рассмеялся, а он обиделся. Представляете? Заключённый на меня обиделся.

Смех разнесся по двору, отражаясь от стен. Эмет подумал, что это, наверное, и есть главное достижение системы — превратить чужую боль в анекдот.

Ренард подошёл, встал в нескольких шагах от компании, дождался, пока смех стихнет, и сказал:

— Месье, у меня к вам просьба.

Начальник тюрьмы повернулся к нему. Улыбка сползла с его лица, но не полностью, оставив складки вокруг губ, похожие на морщины от долгого ношения маски.

— Слушаю вас, месье Ренард, — сказал он, — что за просьба? Только учтите, лишних пропусков не раздаем.

— Нам нужен доступ в крыло D, — Ренард говорил спокойно, — для осмотра условий содержания политических заключённых, как того требуют правила проверки.

Улыбки исчезла не только с лица начальника, но и с лиц обоих экспертов. Эксперты переглянулись, и Эмет прочитал в их глазах то, что обычно прячут за дипломатическими улыбками.

Начальник тюрьмы покашлял и поправил воротник.

— Крыло D, — повторил он, растягивая слова, будто пробовал их на вкус и искал способ смягчить горечь, — там нет ничего интересного, месье Ренард. Обычное крыло. Старое правда, но мы его немного подлатали. Стены покрасили недавно. Краска ещё не выветрилась. Если вы туда войдете, у вас может закружиться голова, а нам не нужны проблемы со здоровьем у членов комиссии.

— Тем более, — кивнул Ренард, — если краска свежая, значит, в крыле хорошая вентиляция или её недавно установили. Это будет плюс к отчёту.

Начальник побагровел.

— Вентиляция там старая, — сказал он, — мы её не меняли.

— Тогда как там содержатся заключённые, если краска ещё не выветрилась? — Ренард склонил голову набок, как любопытная птица. — Это противоречит правилам содержания. Статья 73, пункт 4: «Помещения для заключенных должны быть проветриваемы и не содержать вредных для здоровья веществ». Я цитирую по памяти, но могу показать выписку.

Тишина затянулась. Эксперты смотрели на начальника, начальник — на Ренарда, Ренард — сквозь начальника, в какую-то точку на фасаде административного корпуса, где, возможно, висела камера, которая всё это записывала. Эмет подумал, что если бы камера могла смеяться, она бы сейчас заливалась истерическим хохотом.

— Там… — пискнула женщина, — там особый режим. Временный. По техническим причинам.

— Каким именно техническим причинам? — спросил Ренард. — За свою карьеру я насмотрелся многого. Расскажите об этих технических причинах. Мне будет интересно послушать.

Она замолчала, затем открыла рот, но передумала. Мужчина сделал шаг вперёд, но тут же остановился, наткнувшись на взгляд Эмета. В нем были и злость, и ненависть, и жгучее желание разрушить все, что они строили на лжи и грязных деньгах. Этого взгляда оказалось достаточно, чтобы он отступил.

Начальник тюрьмы тяжело вздохнул, как человек, который поднимает мешок с картошкой, зная, что этот мешок никто не поможет донести.

— Хорошо, — сказал он, — вы получите допуск, но я предупреждаю: вы сами убедитесь, что там нет ничего интересного.

Он достал из кармана маленький красный жетон с чипом и голограммой и протянул Ренарду.

— Покажете на посту. Вас пропустят.

Ренард взял жетон, не поблагодарив. Повернулся к Эмету, и они пошли прочь от компании, которые вдруг перестали быть статуями и превратились в мокрые тряпки, развевающиеся на ветру.

— А вы умеете давить, — сказал Эмет, когда они отошли на безопасное расстояние.

— Это не я умею давить, — ответил Ренард, — это система даёт трещину, когда на неё смотрят под правильным углом. Иногда достаточно просто спросить: «А как же статья 73, пункт 4?», и трещина становится шире.

— А вы правда знаете все наизусть? — Честно говоря, сомневаюсь, что у статьи 73 есть четвертый пункт.

Они направились к крылу D. Снова встретили Жана. Эмет еще раз удивился его спокойному и даже местами девичьему лицу. Оно совсем не сочетается с его внутренней установкой. Затем Ашиль провел их до крыла D, где их встретил уже третий офицер. Он чем-то был похож на дедушку из хоз двора, разве что выглядел более опрятно. Седина уже полностью покрыла его виски. Глубокие морщины вокруг глаз свидетельствовали о том, что он постоянно щурился, хотя очков не носил. Он взял красный жетон и приложил к сканеру. Сканер мигнул зелёным.

— Проходите, — сказал дедушка.

— Здесь совсем не пахнет краской, — заметил Эмет.

— Неужели вы думали, что они скажут нам правду? Они уже давно утратили эту способность, — Ренард покосился на офицера, но тот не обратил на его слова внимания.

Дедушка, прихрамывая, повёл их по коридору. Хромота у него была не простая. Левая нога волочилась, описывая на бетонном полу полукруг, правая её догоняла, и так на каждые два шага уходило три.

Они прошли мимо нескольких камер. Возле одной из камер дедушка остановился. Он посмотрел на дверь долгим, тяжёлым взглядом, каким смотрят на портрет врага, когда никто не видит. Потом набрал в рот слюны и плюнул. Зелёная, густая капля шлёпнулась на железную дверь и медленно поползла вниз, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

— Зачем вы это сделали? — спросил Эмет.

Дедушка смотрел на дверь, на слюну, которая уже почти достигла нижнего края, потом перевёл взгляд на Эмета. Глаза у него были выцветшие, голубые, с красными прожилками, как у человека, который много плакал, или много не спал, или и то и другое вместе.

— Вы знаете, что было в декабре? — спросил он.

— Знаю, — ответил Эмет, — я там не был, но знаю.

— А я был, — дедушка поправил фуражку и провёл ладонью по седым волосам, — я был перспективным офицером. Метил в командование и неплохо справлялся. Мне прочили роту, потом батальон, потом полк. Всё, как принято у военных людей.

Он замолчал, глядя куда-то в конец коридора, где терялся свет.

— А потом эти… — он поискал слово, не нашёл и махнул рукой, — восставшие вышли на улицы. Нас подняли по тревоге, дали приказ. Я повёл свой взвод и всё шло хорошо. Мы теснили их, они отступали, мы снова теснили. А потом я расслабился. Лишь на секунду потерял бдительность, и в этот момент с крыши раздался выстрел. Пуля попала в колено.

Он похлопал себя по левой ноге, по тому месту, где штанина немного топорщилась.

— Вот сюда. Кость раздробило. Врачи собрали, но уже не то. Теперь я хромаю. С таким дефектом ни о каком командовании речи не идёт. Из Парижа меня перевели сюда, где я и буду служить, пока не уйду на пенсию.

Эмет смотрел на дверь, на которую дедушка только что плюнул.

— И тот, кто стрелял… он здесь?

— Здесь, — дедушка кивнул, — я нашёл его. Потратил на это несколько лет. Поднял архивы, просмотрел дела, допросил свидетелей. Я не жалел времени и нашёл. Он сидит в этой камере уже семь лет и будет сидеть до конца жизни.

— И вы мстите ему?

— При любой возможности, — сказал он, обнажив неполный ряд верхних зубов, — то воду не донесу, то еду холодную подам, то швабру под ноги поставлю, чтобы упал. Маленькие радости.

Эмет смотрел на дедушку, на его согнутую спину, на морщины вокруг глаз, и вдруг вспомнил Яна. Ян тоже искал убийц своей сестры, тоже говорил, что успокоится только тогда, когда найдёт их. Но найдёт ли? И что будет потом? Пустота или новое дно, на которое можно упасть, потому что старого уже недостаточно?

— Приносит ли месть облегчение? — спросил он.

Дедушка открыл рот, чтобы ответить. На губах его уже вертелось уверенное «да», но он так и не произнес его. Дедушка кряхтел, кашлял, тряс головой и наконец выдохнул. Просто выдохнул, без слов, и покачал головой.

— Идемте, — сказал он и пошёл дальше, волоча ногу, оставляя на полу длинную, неровную тень.

Дедушка повёл их дальше, волоча ногу, и его голос, сухой и шуршащий, как песок, который сыплется сквозь пальцы, принялся перечислять достижения. Он говорил о ремонте, о новых кранах, о лампах, которые заменили в прошлом году, и о том, что теперь в камерах не так темно, как раньше. Ренард задавал вопросы про питание, про прогулки, про медицинское обслуживание. Дедушка отвечал односложно, будто экономил слова на чёрный день, когда они могут понадобиться ему для чего-то более важного, чем разговор с двумя проверяющими, которые всё равно уедут, а он останется.

— Нормы питания соблюдаются, — говорил он, глядя вперёд, в конец коридора, — тысяча девятьсот калорий в день. Хлеб, каша, иногда рыба. По праздникам компот.

— А витамины? — спрашивал Ренард.

— Витамины? — дедушка засмеялся, и смех его была похожа на скрип несмазанной двери. — Зимой даём аскорбинку.

Ренард записывал, кивал, задавал новые вопросы. Эмет не слушал. Он шёл чуть позади и смотрел на таблички. Маленькие прямоугольники из белого пластика, привинченные к дверям над смотровыми окошками. На каждой были фамилия, имя, номер.

«Мальйор. Мальйор. Мальйор» — фамилия не попадалась. Вместо неё были Берже, Тевене, Морель, Дюпон, какой-то Леруа с инициалами, которые ничего не говорили Эмету. Он вглядывался в буквы, пока они не начинали расплываться, и чувствовал, как внутри разрастается глухая, бессильная тоска. Он шёл по коридору, который мог бы быть бесконечным, и каждая табличка была кирпичом в стене, отделяющей его от сестёр Крестель.

— А прогулки? — спрашивал Ренард.

— По расписанию, — отвечал дедушка, — два часа в день.

— Выводите всех?

— Не всех, — дедушка на секунду запнулся, но тут же пошёл дальше, — некоторые не могут по состоянию здоровья.

— Это кто решает?

— Врачи местные. Иногда приезжают из Парижа, но это редко.

Ренард записывал. Эмет заметил, что на некоторых дверях табличек не было вообще. Гладкий металл, без надписей, без номеров, без намёка на то, что за ними кто-то есть. Он остановился возле одной такой двери, прижался ухом к холодной поверхности.

— Тишина, — сказал он.

Дедушка обернулся, посмотрел на него, потом на дверь, потом снова на Эмета.

— Там никого нет, — сказал он, — пустая камера.

— Тогда зачем её запирать? — спросил Эмет.

Дедушка помолчал.

— Порядок такой, — сказал он, — все двери должны быть заперты. Незапертая дверь — это нарушение, а у нас нарушений нет.

— Конечно нет, — сказал Ренард, не поднимая головы от блокнота, — у вас всё по правилам: и аскорбинка по праздникам, и двери заперты, и краны починены.

— Стараемся, — огрызнулся дедушка и снова пошёл вперёд.

Эмет отошёл от пустой двери и двинулся следом. Он знал, что она не пустая. Пустая дверь не пахнет, а здесь, когда он прижался лицом к холодному металлу, он уловил запах. Тот самый, что чувствовал у сумасшедшего, которому дал воды.

Они прошли ещё несколько дверей. Эмет читал таблички механически, почти не вдумываясь, пока не наткнулся на знакомые буквы: «Мальйор».

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Эмет остановился, вглядываясь в белый прямоугольник. Аполлин.

— Вы что-то нашли? — голос Ренарда прозвучал откуда-то издалека, будто из другого измерения. Эмет с трудом оторвал взгляд от таблички и посмотрел на адвоката.

— Нет, — ответил Эмет, и голос его прозвучал иначе, будто принадлежал не ему, а кому-то другому.

Ренард подошел ближе и увидел табличку. Он все понял, но сохранил невозмутимое лицо.

— Что вы тут столпились?

Офицер подошёл к ним, кряхтя и припадая на больную ногу. Он посмотрел на Эмета, потом на дверь, потом снова на Эмета.

— Нам бы поговорить с этой заключенной, — сказал Ренард, и в голосе его прозвучала та особая, вкрадчивая интонация, которой он, наверное, пользовался в судах, когда хотел расположить к себе свидетеля.

— Не положено, — отрезал офицер.

— Как вас зовут? — спросил Ренард, переходя к другой тактике. Он убрал блокнот в карман, чтобы офицер не чувствовал себя допрашиваемым, и слегка наклонил голову.

— Клод Маппи, — ответил офицер, выпрямляясь и одёргивая китель, — лейтенант Маппи.

— Месье Маппи, — Ренард говорил мягко, почти ласково, как с ребёнком или с пожилым родственником, которому нужно сообщить неприятную новость, — понимаете, эта девушка была одной из тех, кто организовывал восстание.

— Я знаю, кто эта девушка, — лейтенант скрестил руки на груди, и это движение было похоже на то, как захлопывается дверь, — я здесь уже семь лет. Я всех знаю.

— Во время бунта мой помощник потерял много друзей, — Ренард кивнул в сторону Эмета, который стоял не двигаясь, глядя на дверь так, будто хотел прожечь её взглядом, — Он хотел бы… поговорить с ней.

— Я не могу позволить вам избивать заключённых, — сказал он, — у меня и так проблем хватает. Если вы её тронете, я сяду вместо вас.

— О, нет-нет, он ограничится лишь словами, ведь так? — Ренард посмотрел на ошеломленного этой ложью Эмета.

— Д-да, — выдавил он, и это слово прозвучало так фальшиво, так неправдоподобно, что Эмету показалось, что лейтенант сейчас рассмеется им в лицо и выставит обоих вон, но лейтенант не рассмеялся.

— Месье Маппи, — Ренард сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, — вы, как никто другой, должны понимать чувства моего помощника. Вы ведь тоже искали кого-то, кто отнял у вас нечто большее, чем просто возможность ходить прямо.

— Знаете, юноша, — сказал он, обращаясь прямо к Эмету, и голос его вдруг стал тише, — месть не принесет вам спокойствия. Я вам это как старый дурак говорю, который потратил семь лет на то, чтобы плевать на дверь своего врага. И что? Мне стало легче? — он покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что Эмету захотелось отвернуться, но он упрямо смотрел на него. — Нет. Я просто научился ненавидеть по-другому. Вот и всё.

— И всё же лучше я попробую, чем всю жизнь буду мучиться сомнениями, — ответил Эмет, и в голосе его вдруг появилась твёрдость, которой он сам от себя не ожидал, — я буду думать: «А что, если бы я сказал ей тогда все, что думаю о ней?». Может, от этого мне станет легче. Прошу вас, дайте пять минут.

— Не больше.

Эмет шагнул в темноту, и дверь за ним закрылась с глухим стуком, отсекая коридорный свет, голос Ренарда и все остальное, что напоминало о внешнем мире. В камере было почти темно. Только тусклый, болезненно-жёлтый свет пробивался из-за решётки под потолком, отбрасывая на противоположную стену косые, дрожащие тени.

Эмет перевёл дыхание, чувствуя, как лёгкие наполняются сырым, тяжёлым воздухом. Он подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и увидел её.

Аполлин сидела в углу на низкой металлической койке, прижавшись спиной к холодной стене. Роба на ней висела мешком, подчёркивая остроту ключиц и впадины под ними. Лицо её было бледным, почти прозрачным, с серыми тенями под глазами и тонкими, потрескавшимися губами. Волосы свисали тусклыми прядями, кое-где сбившись в колтуны.

Она не двигалась. Не спросила, кто он. Не подняла головы. Только скользнула по нему равнодушным, усталым взглядом и снова уставилась в стену напротив.

— Здравствуй, — сказал Эмет, и голос его прозвучал глухо, — меня зовут Эмет. Я от Крестель.

Аполлин не шелохнулась. Только веки её чуть дрогнули, как у человека, который услышал звук, но не хочет в это верить. Эмет сделал шаг вперёд, потом ещё один, и сел на корточки напротив неё, стараясь не смотреть на грязный пол, на пятна на стенах, на крысу, которая мелькнула в углу и тут же исчезла.

— Крестель. Твоя младшая сестра. Помнишь ее?

Аполлин медленно подняла голову. Глаза её, тёмные, почти чёрные в этом свете, смотрели сквозь него, будто он был призраком или она уже отвыкла верить в то, что кто-то может прийти не для того, чтобы ударить или посмеяться над ней.

— Крестель, — повторила она, и голос её прозвучал хрипло, как шелест сухих листьев, — малышка Крестель. Ей сейчас… сколько? Двадцать два? Двадцать три?

— Двадцать два, — ответил Эмет, — она уже взрослая, сильная и упрямая, как вы. Она много рассказывала о своих сестрах.

— Зачем она сюда лезет? Зачем ты ведешь ее в это место? — голос её стал тише, но тяжелее. — Вы знаете, что здесь делают с такими, как мы?

— Мы пришли помочь, — сказал Эмет.

— Помочь? — Аполлин злобно посмотрела на него. — Ты что, не видишь? Здесь нет выхода. Стены толщиной в метр, колючая проволока в три ряда, собаки, вышки, охранники, которые получают премию за каждого пойманного беглеца. Ты думаешь, мы не пробовали, не думали, не планировали?

— Но…

— Никаких «но», — перебила она, и в голосе её прозвучала сталь, которую Эмет сразу узнал, — мы сидим здесь, потому что здесь наше место. Мы перешли дорогу системе, и система нас съела. Всё. Точка. А Крестель… Крестель должна жить. Должна забыть наши имена, наши лица, всё, что было. И ты, — она подняла на него глаза, и в них загорелся тот самый непокорный огонь, который он видел на фотографиях и о котором говорила Крестель, — ты должен был её остановить. Должен был сказать: «Не ходи туда, там смерть». А вместо этого ты пошёл с ней. Ты помогаешь ей идти в ад.

Эмет почувствовал, как внутри поднимается злость, но не на неё, а на себя. На свою слабость, на то, что он не может выломать эту дверь, вытащить её силой, увести отсюда. Он сдержался, выдохнул и сказал спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я люблю Крестель, и я сделаю всё, чтобы она была счастлива. А она не будет счастлива, если вы останетесь здесь. Она не сможет забыть. Я её знаю.

Аполлин молчала, глядя на него долгим, изучающим взглядом. В полумраке камеры её глаза казались двумя тёмными провалами, в которых утонули и надежда, и страхи, и годы, проведённые в этом бетонном мешке.

— Ты любишь её, — повторила она, и в голосе её вдруг пропала злость, — значит, ты идиот. Таких, как ты, система ломает в первую очередь.

— Может быть, — согласился Эмет, — но я не сломался пока.

— Пока.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— В тот день, когда Крестель пришла к вам в первый раз, вы не успели поговорить, — начал он, — вы видели её через стекло, и она видела вас. Она искала способ войти, обойти охрану, найти того, кто поможет. Она нашла меня, Яна и Макса.

Аполлин отвела взгляд, и Эмет заметил, как дрогнули её плечи. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но он увидел.

— В лагере, — продолжал он, — Крестель была маленькой, но вы, наверное, знаете. Вы ведь иногда писали друг другу? Она помнит, как вы смеялись, как танцевали на кухне под старый проигрыватель. Она помнит всё.

— Не надо, — тихо сказала Аполлин, — прошу, не надо.

— Я должен, — ответил Эмет, — потому что если я не расскажу, вы никогда не узнаете, какой она стала. Она выросла. Она сильная. Она нашла людей, которые помогают ей. Мы сможем вытащить вас. Не сразу, не сегодня, но мы сможем.

Аполлин молчала. Тишина затягивалась, и Эмет слышал, как за стеной капает вода, как метроном, отсчитывающий секунды чьей-то жизни.

— Крестель говорила о вас, как о тех, кто поднял восстание. Вы ведь вдохновляли людей. О вас говорили, как о новой Марианне. Что с вами случилось здесь? Почему их тех, кто зажигал огонь в других, вы превратились в тех, кто готов убить любую веру в собственной сестре.

— Есть обстоятельства, — сказала Аполлин, глядя куда-то в темноту, — над которыми человек не властен. Ты можешь быть храбрым, умным, сильным, но если система решила тебя раздавить, она раздавит. Не сразу, по капле, день за днём, год за годом. И ты перестаёшь верить, что есть выход. Ты начинаешь думать, что выход — это не вырваться наружу, а смириться, чтобы не разбиться вдребезги, чтобы сохранить хотя бы то, что осталось.

Она перевела взгляд на Эмета, и в её глазах блеснули первые слёзы, которые он видел за всё время разговора.

— Мы сломались не сразу, — сказала она, — нам сказали, что Крестель в безопасности, что она нас не ищет, что она живёт своей жизнью, и мы поверили. Нам нужно было во что-то верить, понимаешь? И мы выбрали эту ложь.

— Крестель искала вас всё это время.

— Но мы-то думали иначе, — голос Аполлин сорвался, — мы думали, что она жива, что она счастлива, что у неё есть будущее. И мы решили: пусть лучше она нас не найдёт. Пусть лучше она думает, что мы погибли, чем узнает, что мы превратились в развалины, которые мечтали умереть.

Эмет смотрел на неё, и внутри у него всё переворачивалось. Он хотел сказать, что они не развалины, что Крестель нужна им не для того, чтобы их спасать, а просто чтобы знать, что они есть, что она готова тянуть их на себе, если понадобится. Но слова не шли.

За дверью раздался стук. Ренард напоминал, что время вышло.

— Я не согласен с вами, — сказал Эмет, поднимаясь, — я считаю, что человек может больше, чем вы думаете, и мы докажем это.

Аполлин посмотрела на него снизу вверх почти равнодушно.

— Ты наивный мальчик, — сказала она.

— Возможно, — ответил Эмет, — но я её люблю, и я не сдамся.

Он повернулся к двери, но на пороге остановился и добавил, не оборачиваясь:

— И мы продолжим этот разговор на свободе.

Он услышал, как Аполлин рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, истерически, надрывно, так, что смех перешёл в кашель, в хрип, в нечто среднее между плачем и смехом. Эмет не обернулся. Он вышел в коридор, где его ждали Ренард и лейтенант Маппи. Ренард вопросительно поднял бровь, Эмет только покачал головой, мол, всё нормально.

Маппи закрыл дверь, задвинул засов, и уставился на Эмета с выражением, которое трудно было прочитать, но ничего не сказал. Только кивнул в сторону выхода.

— Идемте, — буркнул он, — у меня ещё работа.

Они пошли по коридору, а из-за закрытой двери всё ещё доносился смех, похожий на вой одинокой собаки где-то на окраине города. Эмет шагал, не оглядываясь, но знал: этот смех будет преследовать его долго, может быть, даже всю жизнь.

Остальные коридоры слились для Эмета в один бесконечный, однообразный туннель. Маппи шёл впереди, прихрамывая, и его голос звучал где-то на периферии сознания. Эмет кивал, не слыша, и смотрел на таблички.

Он остановился возле очередной двери. На табличке была фамилия Дюбуа. Та же фамилия, что у Макса, но не те инициалы. Он пошёл дальше, и шаги его стали тяжелее, будто ноги наливались свинцом. Вероники не было.

— Здесь только одиночные? — спросил он, перебивая Маппи на полуслове.

— И общие, и одиночные, — ответил тот, не оборачиваясь, — в конце коридора общие, но там сейчас никого, потому что политических не велено сажать вместе.

Эмет замолчал, чувствуя, как внутри разрастается липкий, холодный ком. Он представил Веронику в одиночке, где стены сходятся, чтобы давить на психику, где нет даже окна, только голый бетон и металлическая дверь, которая не открывается часами. Представил её больной, лежащей на грязном матрасе, без лекарств, без помощи, без надежды. А вдруг она что-то натворила? Вдруг её перевели в карцер за отказ подчиняться?

— Не накручивай себя, — Ренард хлопнул его по плечу, выводя из транса.

Маппи покашлял, привлекая внимание.

— Время вышло, — сказал он, кивнув в сторону выхода, — мне нужно закрывать сектор. Если хотите продолжать, приходите завтра с новым разрешением.

Небо над Хоксфилдом было тёмным, без единой звезды, только багровое зарево подсвечивало горизонт со стороны фабрик.

— Нам нужно собираться, — сказал Ренард, направляясь к машине.

— Мы могли бы остаться ещё на один день, — сказал Эмет, садясь на пассажирское сиденье, пока Ренард заводил двигатель.

— Не могли бы, — ответил Ренард, — остальные проверяющие уехали утром. Мы и так задержались до вечера. Если бы мы остались ещё на день, это вызвало бы подозрения. Начальник тюрьмы не идиот, он уже понял, что мы ищем не просто нарушения, а что-то конкретное.

— И что?

— А то, что в следующий раз нас могут не пустить. Мы взяли всё, что могли. Нужно вовремя уйти.

Эмет отвернулся к окну, глядя на серые силуэты вышек, которые медленно таяли в темноте. Он чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

— Вы могли бы уехать один, — сказал он, — я бы нашёл способ остаться.

— И что бы вы делали? — голос Ренарда стал резче. — Бродили бы по коридорам, пока вас не поймали и не посадили в такую же камеру, в какой сидит Аполлин? Вы думаете, это помогло бы? Вы думаете, она обрадовалась?

Эмет промолчал. Ренард тяжело вздохнул.

— Послушайте, я понимаю, что вы переживаете. Я понимаю, что для вас это не просто работа. Но я, знаете ли, тоже устал. Я мог бы уже сидеть дома, писать отчёт для мисс Лоран, пить виски и не думать о том, что где-то в бетонном мешке сидят люди, которых я, возможно, никогда не спасу. Но я здесь с вами, потому что обещал помочь.

— Я не просил вас жертвовать собой, — тихо сказал Эмет.

— А я и не жертвую, — ответил Ренард, — я просто делаю свою работу, и сейчас моя работа — увезти вас отсюда, пока вы не наделали глупостей.

Они выехали на трассу, и фары выхватили из темноты мокрый асфальт, разметку, редкие деревья. Эмет смотрел на дорогу, на бесконечную серую ленту, которая уводила его всё дальше от Хоксфилда, от Аполлин, с которой он так мало поговорил, от Вероники, которую он так и не нашёл. Он чувствовал, как усталость наваливается тяжелым, мокрым одеялом, и не стал сопротивляться. Закрыл глаза, прислонился головой к холодному стеклу и провалился в темноту, где не было ни снов, ни мыслей.

Оттепель

Крестель проснулась рывком. Ей показалось, что Эмет снова кричит во сне, но его не было рядом. Кровать была пуста, а за окном не было ни намека на рассвет.

Она села, кутаясь в одеяло, и посмотрела на часы на тумбочке. Половина шестого. Эмет уехал вчера. Она не знала причин, но надеялась, что у него получится что-то найти.

Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Дом спал. Из комнаты Макса не доносилось ни храпа, ни скрипа кровати, только тишина.

Крестель прошла на кухню, поставила чайник, но пить не захотела. Вместо этого она взяла тряпку, ведро, налила тёплой воды и начала прибираться. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать о том, где сейчас Эмет.

Пыли было много. Макс, судя по всему, никогда не отличался любовью к порядку. Книги лежали стопками на полу, ноты были разбросаны по подоконникам, в углах гостиной скопились паутина и серая, пушистая пыль, которая оседала на пальцах, если провести по поверхности. Крестель протирала полки, шкафы, подоконники, и мысли её постепенно успокаивались, превращаясь в механическое движение.

В спальне Макса она не была ни разу. Комната всегда была закрыта, когда он уходил, и открыта, когда оставался дома, но Крестель не заходила, ибо уважала чужое пространство. Однако была еще одна комната, в которой она не была. Макс называл ее архивом. Дверь там всегда была приоткрыта, но у Крестель все не было времени туда заглянуть. По всему полу валялись стопки книг, чехол от виолончели расположился в углу, а пыльные шторы слабо пропускали свет фонарей. Но было кое-то, что сразу зацепило взгляд девушки. На тумбочке у окна стояла маленькая резная шкатулка из тёмного дерева.

Крестель хотела пройти мимо, честное слово, хотела. Не её дело рыться в чужих вещах, тем более в вещах человека, который приютил её, накормил, дал крышу над головой, но любопытство штука коварная. Оно не спрашивает разрешения, не стучится в дверь. Оно просто открывает её и входит, оставляя после себя чувство вины и сожаление.

Она оглянулась, Макс все еще спал у себя в комнате и не подавал звуков. Тогда она села на стул и открыла шкатулку.

Внутри лежали письма. Старые, пожелтевшие, исписанные аккуратным, каллиграфическим почерком, в котором угадывалась рука человека, привыкшего писать много и часто. Конверты были надорваны, сложены в стопку, перевязаны бечёвкой. Самое верхнее было без марки, только адрес и имя.

Крестель вытащила письмо и развернула его. Листки бумаги были тонкими, почти прозрачными на просвет, и пахли табаком.

«Дорогой Макс, — начиналось письмо, — надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Ты не отвечаешь на мои письма, но я пишу снова, потому что надеюсь: когда-нибудь ты прочитаешь и поймёшь, что я не враг тебе».

Крестель пробежала глазами дальше, и сердце её екнуло.

«Я сейчас работаю в Париже. Должность, как ты понимаешь, не пыльная, но ответственная. Мне бы очень хотелось, чтобы ты приехал, и мы поговорили. Не как отец с сыном, я понимаю, что право называться твоим отцом я давно потерял. Просто как два взрослых человека, которым есть что обсудить. Ты знаешь, где меня найти».

Подпись: «Дидье Полтрон». Тот самый Дидье, который был отцом Макса и отцом Аполлин, Вероники и Крестель. Тот самый, который бросил их. Тот самый, который, по словам Макса, был сложным человеком, одержимым карьерой и никогда не был ему отцом.

Крестель перечитала письмо дважды, потом ещё раз, пытаясь уловить между строк то, что не было сказано. Приглашение. Желание помириться? Что-то другое? Макс хранил эти письма. Не рвал, не сжигал, не выбрасывал, а аккуратно складывал в шкатулку, перевязывал бечёвкой и хранил.

Она положила письмо обратно, закрыла шкатулку и долго сидела неподвижно, глядя на резную крышку. В голове путались мысли. Макс, который так негативно отзывался об отце, на самом деле поддерживал с ним связь? Или не поддерживал, но хранил его письма, надеясь на что-то? На примирение, объяснение или просто потому, что не мог выбросить последнее доказательство того, что у него была семья, пусть сломанная, пусть далёкая, но семья?

А может быть, всё было сложнее. Может быть, Макс был не тем, за кого себя выдавал. Может быть, его рассказы о прошлом были лишь половиной правды, а вторая половина скрывалась здесь, в этой шкатулке, в этих пожелтевших письмах. Возможно, у него были свои планы, свои цели, которые он не раскрывал ни Крестель, ни Эмету.

Она вспомнила, как Макс смотрел на фотографии Аполлин и Вероники. Как его голос дрожал, когда он говорил о них. Искренность его слов не вызывала сомнений. Но правда ли он был братом или просто человеком, который хотел искупить свою вину перед прошлым, и для этого готов был на всё?

Крестель вытерла пыль с тумбочки и вышла из комнаты, осторожно притворив дверь. Она снова взяла тряпку, снова намочила её в ведре, но мысли её были уже не здесь. Они были в Париже, где сидел человек, которого она никогда не знала, но который был её отцом, и рядом с ним Макс. Макс, который говорил одно, а делал, возможно, другое.

Она посмотрела в окно и подумала, что нужно поговорить об этом с Эметом, когда тот вернется, но одних писем было мало. Ей нужно было что-то еще и поиском этого «чего-то», она и займется.

Она как раз закончила уборку, когда услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, быстрые, не такие, как у Макса обычно. Обычно он шлёпал босиком, зевал, чесал затылок и выглядел так, будто только что восстал из мёртвых, но ещё не решил, стоило ли это делать. Сегодня шаги были резкими, короткими, как у человека, который проснулся от сигнала тревоги и ничего не понимает.

Макс появился в дверях кухни, и Крестель сразу заметила, что он не в порядке. Взгляд его был рассеянным, пальцы судорожно застёгивали пуговицы рубашки, и он дважды попытался попасть в рукав, прежде чем сообразил, что рубашка вывернута наизнанку.

— Ты куда? — спросила она, опуская тряпку в ведро.

Макс моргнул, посмотрел на неё так, будто забыл, что она вообще существует, и пробормотал что-то похоже на «надо» или «срочно». Он уже был в прихожей, натягивал куртку, зашнуровывал ботинки, не глядя, и через минуту входная дверь хлопнула, оставив за собой только тишину и лёгкое эхо шагов, быстро удаляющихся в сторону улицы.

Крестель постояла несколько секунд, затем вытерла руки о халат, прошла по коридору, заглянула в комнату Макса. Он не закрыл за собой дверь. Кровать была смята, простыня сбита в комок, подушка валялась на полу. Макс не был аккуратен, но такого беспорядка никогда не оставлял.

Крестель вернулась к шкатулке в архиве. Письма лежали на своих местах. Она перебрала стопку из семи писем. Все от одного отправителя.

Она достала следующее. Почерк был тем же.

«Макс, — начиналось оно, — я знаю, что ты не отвечаешь, потому что не хочешь или потому что боишься, но я пишу снова. Ты должен понять: я не тот человек, каким ты меня помнишь. Я изменился. Может быть, слишком поздно, может быть, нет. Но я хочу, чтобы ты знал: мне жаль. Мне жаль, что я не был рядом, когда ты рос. Мне жаль, что я не защитил тебя от всего, что случилось. Мне жаль, что я не был отцом».

Крестель перевернула страницу.

«Но сейчас у меня есть шанс всё исправить. У меня есть связи, деньги, влияние. Я могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Приезжай, и мы поговорим. Не как враги, а как семья».

Она отложила второе письмо, взяла третье, четвёртое, пятое. Везде было одно и то же: просьбы о прощении, приглашения, сожаления. Нигде не было ни слова ни о ней, ни о ее сестрах, будто их вообще не существовало. Будто у Дидье Полтрона была только Макс.

Шестое письмо было короче, и почерк в нём был более нервным, неровным, будто рука дрожала, когда он писал.

«Макс, я серьёзно болен. Врачи говорят, что мне осталось недолго, но это неважно. Важно, что я могу не дожить до того момента, когда мы наконец увидимся. У меня нет наследников, кроме тебя. Я хочу передать тебе всё, что я нажил и что могло бы принадлежать тебе по праву. Я не хочу, чтобы это досталось чужим. Приезжай, пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу просто быть рядом».

Крестель отложила письмо, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Наследство. Не история, не воспоминания, а вещи, которые можно купить и продать, переписать и разделить.

Последнее письмо было приписано торопливо, почти небрежно, будто Дидье писал его в машине или в ожидании встречи, и мысли его были где-то далеко не здесь.

«Макс, я знаю, что ты злишься. Имеешь право. Но время уходит. Если я умру, всё достанется тем, кто этого не заслуживает. Я хочу, чтобы это было твоё. Твоё, и ничье больше. Приезжай. Хотя бы раз. Просто чтобы я мог посмотреть на тебя перед тем, как… ну, ты понимаешь».

Крестель положила письмо обратно в шкатулку и долго сидела неподвижно. Ей показалось, что она просидела минут пять, но на деле прошло больше часа. На кухне её ждало ведро с остывшей водой, тряпка, которая высохла за время её отсутствия, и тишина, которая стала тяжелее, чем раньше.

За стеклом начинался день. Крестель вылила грязную воду в унитаз и села в гостиной. Она решила, что будет ждать Макса. Когда он вернётся, она спросит его напрямую, потому что если у них есть секреты, то этот секрет касается её тоже, и она имеет право знать.

Макс вернулся через два часа. Крестель слышала, как он снимает ботинки, вешает куртку, что-то тихо бормочет себе под нос. Она сидела в гостиной, делала вид, что читает книгу, которую взяла с полки ещё вчера, но буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова, а в те самые вопросы, которые она так и не решила задать.

Он вошёл в комнату, и Крестель подняла на него взгляд. Макс выглядел то ли уставшим, то ли расстроенным. На лбу пролегла глубокая складка, а в руке он крепко сжимал ключи.

— Ты в порядке? — спросила она, откладывая книгу.

— Всё хорошо.

Крестель помолчала, давая ему время. Макс прошёл к креслу и упал в него. Дыхание его было тяжелым, и она видела, как напряжены его плечи, как пальцы, всё ещё сжимающие ключи, дрожат.

— Я хотела кое-что спросить, — сказала она тихо, — если ты не против.

Макс посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло понимание того, что разговор будет тяжёлым и избежать его не получится.

— Спрашивай.

Крестель принесла шкатулку и достала верхнее письмо.

— Я нашла это, когда убиралась, — сказала она, протягивая письмо Максу, — не хотела рыться, но случайно наткнулась.

Макс медленно протянул руку, взял конверт, повертел в пальцах, не открывая.

— Ты не должна была этого делать, — сказал он, но в голосе его не было злости.

— Я знаю, — ответила Крестель, — прости, но я должна спросить, ты отвечал ему?

Макс молчал долго. Смотрел на конверт, на свою фамилию, написанную аккуратным почерком отца, потом положил письмо на стол и провёл рукой по лицу.

— Да, — сказал он наконец, — вначале отвечал. Я не хотел, но я не мог просто молчать. Понимаешь? Семь лет я носил в себе эту злость, эту обиду, эту пустоту, которую он оставил во мне. Я высказал ему всё, что накопилось.

— Ты писал ему? — голос Крестель дрогнул.

— Два раза. Первое письмо было, наверно, слишком жестоким. Не думаю, что что-то подобное напишу кому-то другому.

Крестель слушала молча.

— А потом, — Макс замолчал, собираясь с мыслями, — потом я понял, что он ничего не чувствует, что слова не доходят до него. Он отвечал на мои обвинения извинениями, но в его извинениях не было раскаяния. Он хотел меня вернуть не как сына, а как вещь. Как имущество, которое он потерял и теперь хочет найти, чтобы поставить обратно на полку.

— И что ты сделал?

— Перестал писать, — сказал Макс, — просто перестал и все. Я понял, что это бессмысленно. Он никогда не поймёт. Он никогда не изменится. Он может говорить о прощении, о семье, о том, как ему жаль, но он всё тот же эгоист, который думает только о себе. Если бы он действительно хотел искупить вину, он бы искал всех. Искал бы тебя, Аполлин и Веронику, но его интересовали только я и его наследство.

Крестель села напротив, положив руки на колени.

— Но ты продолжал хранить письма, — сказала она.

Макс взглянул на неё, и впервые за всё время разговора в его глазах мелькнуло что-то, похожее на стыд.

— Я не мог их выбросить, — признался он, — пока это служит памятью о том, как не нужно жить, а потом… потом я сожгу эти письма на его могиле.

— Значит, ты всё-таки планируешь его навестить.

Макс на мгновение замер, потом откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, где прыгали солнечные зайчики. Губы его дрогнули, но не сложились ни в усмешку, ни в улыбку. Он смотрел куда-то вверх, в пустоту.

— Я планирую пережить его, и когда он умрёт, а он умрёт, в этом я не сомневаюсь, потому что время не щадит никого, я приду на его похороны. Но не чтобы плакать, а чтобы убедиться, что он действительно мёртв.

Он перевёл взгляд на Крестель.

— И тогда, когда я буду стоять над его могилой, я высыплю эти письма ему под ноги, чтобы он понял: даже в земле он не получит от меня прощения. Он ничего не получит. Ни моего имени, ни моего времени, ни моего горя. Только бумагу, которую я сжёг на его могиле.

Крестель смотрела на него, чувствуя, как воздух в комнате становится плотнее.

— Он просил тебя быть рядом, — тихо сказала она, — он хотел, чтобы ты приехал. Может быть, он действительно болен.

— Может быть, — согласился Макс, — но знаешь, что я думаю? Я думаю, что это его последняя попытка купить меня. Сначала он пытался купить моё прощение деньгами, потом связями, а теперь своей смертью. Он думает, что если скажет «я умираю», я забуду все обиды, прибегу, встану на колени и скажу: «Папа, я люблю тебя», но я не люблю его. Я даже не ненавижу его. Я просто… чувствую к нему то же, что чувствую к старой мебели, которую когда-то нужно было выбросить, но руки не дошли. Есть, но не хочется трогать.

Он встал, подошёл к столу, взял шкатулку и высыпал письма на стол.

— Ты хочешь знать, что я ответил на его последнее письмо? — спросил он, не глядя на неё. — Я не ответил ничего. Я просто положил его в эту шкатулку, закрыл её и сказал себе: «Когда он умрёт, ты придёшь и сожжёшь всё это», и это будет мой единственный ответ, потому что в этом мире есть вещи, которые нельзя исправить, и люди, которые не заслуживают второго шанса.

Он подошёл к камину, в котором давно не горел огонь, и опустил руку с письмами над пустой решёткой. Мгновение он стоял так, глядя на пожелтевшую бумагу, на конверты, на строки, которые когда-то значили для него что-то, а теперь не значили ничего.

— Я мог бы сжечь их прямо сейчас, — сказал он, — но не сделаю этого. Потому что если я сожгу их сейчас, я лишу себя того единственного удовольствия, которое у меня осталось.

Крестель поднялась, подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Хорошо, — сказала она, — тогда мы сделаем это вместе. Когда он умрёт, мы придём на его похороны и сожжём все письма.

Макс посмотрел на неё, и впервые за весь разговор на его лице появилось что-то ясное.

— Договорились, — сказал он.

Он убрал письма обратно в шкатулку, закрыл крышку и поставил на место. Руки его больше не дрожали. Взгляд стал чище, как у человека, который наконец принял решение и больше не собирается в нём сомневаться.

— Мари прислала новые карты, — Макс вернулся из коридора со свертком в руке, — я попробую найти еще варианты.

Он ушел в свою комнату, а Крестель осталась в комнате одна. Она была рада, что все-таки спросила напрямую, хоть и не ожидала услышать такого жесткого ответа. Крестель была полностью согласна. Есть люди, которые не достойны прощения или ответа. Они заслуживают лишь того, чтобы о них забыли.

Два дня, которые последовали за разговором, прошли в напряжённой, сосредоточенной работе. Макс почти не выходил из своей комнаты, только иногда появлялся на кухне за кофе, и Крестель видела, как он все чаще и чаще зевает и едва не засыпает сидя. Он чертил, зачёркивал, перерисовывал, и стопка исписанных листов росла с каждым часом.

Крестель присоединилась к нему на второй день. Она принесла чай, чистую бумагу, несколько карандашей и села напротив, за тот же старый стол, где они когда-то пили чай и говорили о прошлом, а теперь обсуждают будущее.

— Вот, — Макс подвинул к ней лист, испещрённый стрелками и пометками. — Это план, который я набросал. Основная идея все та же: использовать старые дренажные туннели, которые идут под хозяйственным блоком. Мари прислала новые карты, и там есть несколько проходов, которых не было на старых схемах.

Крестель вгляделась в схему. Линии, точки, пометки на полях, сделанные мелким почерком Макса. Она провела пальцем по маршруту, который он наметил.

— А если там будет охрана?

Макс помолчал, глядя на карту.

— Тогда у нас есть запасной вариант, — сказал он, — через технический коридор, который идёт вдоль забора. Он длиннее и опаснее, но там точно нет охраны. Только собаки, но мы сможем обойти их, если будем двигаться бесшумно.

— Скорее всего они нас почуют, — покачала головой Крестель.

Крестель взяла другой лист, начала набрасывать варианты, которые приходили ей в голову. Если один путь перекрыт, у нее есть второй, если и он недоступен — третий.

— Нужно будет продумать время, — сказала она, — когда смена охраны, когда патрули, когда тишина. Ян прислал расписание?

— Да, — Макс достал из папки ещё один лист, — пока все без изменений. Патрули меняются каждые четыре часа. У нас будет небольшое окно. Пока первая смена завершит последний обход, а вторая начнет свой первый, пройдет около десяти минут.

— Десять минут, — повторила Крестель, — мало.

— Но достаточно, чтобы успеть пройти через решётку и добраться до прачечной, — ответил Макс, — дальше всё зависит от нас.

К концу второго дня у них был черновой план с основным маршрутом и несколькими запасными.

Крестель перечитала всё, что они написали, поправила несколько деталей, добавила заметки на полях. Она чувствовала, как усталость наваливается на плечи, но в груди теплилось что-то, похожее на надежду. План был ненадежным, но он был.

— Нам нужно будет обсудить это с Эметом, — сказала она, откладывая карандаш, — когда он вернётся.

Макс кивнул. Он сидел напротив, сцепив руки на столе, и смотрел на разложенные перед ними листы, как на карту сокровищ.

— Он скоро вернётся, — сказала она, глядя в окно, — я чувствую.

Макс ничего не ответил. Только кивнул и ушел в свою комнату.

На следующий день Крестель позволила себе поспать немного подольше. Вчера было много работы, так что сегодня можно чуть передохнуть. В кастрюльке бурлил недавно приготовленный Максом луковый суп, который разносил приятный аромат по всей квартире. Именно он заставил Крестель подняться и доползти до кухни. Макса, как всегда, не было дома.

Едва она успела сесть за стол, как услышала шаги на крыльце. Крестель вскочила и побежала в прихожую.

Эмет стоял на пороге. Он выглядел не так, как она ожидала. Не измождённым, не бледным, не с тем пустым, потерянным взглядом, который она видела у него после первой поездки. Он выглядел… собранным. Немного уставшим, но спокойным. В глазах его не было той лихорадочной тревоги, которая жила в нём последние недели.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся, — ответил он, и на губах его появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

Она подошла к нему, обняла, прижалась к нему. Он обнял её крепко, как будто хотел убедиться, что она настоящая.

— Ты, наверно, устал, — сказала она.

— Совсем немного.

Она отстранилась и заглянула ему в лицо. Тени под глазами были, но не такие глубокие, как раньше, и в уголках губ пряталось что-то, чего она не видела уже давно, не улыбка, а её тень. Намёк на то, что внутри него что-то сдвинулось.

— Ты выглядишь… по-другому, — сказала она.

— Может быть, — он пожал плечами, — пойдём на кухню. Я расскажу.

Она провела его на кухню, усадила за стол и налила чай.

— Я был внутри Хоксфилда и видел Аполлин, — сказал он наконец.

Крестель замерла. Чашка, которую она держала в руках, дрогнула, и чай плеснул через край, обжигая пальцы, но она не заметила.

— Ты видел её? — переспросила она. — Она… она жива? Она в порядке?

Эмет помолчал. Он смотрел в кружку, на тёмную поверхность чая, в которой отражался тусклый свет кухонной лампы.

— Она жива, — сказал он осторожно, — но она не в порядке. Я не знаю, как объяснить. Она уже не верит никому и ни во что.

Крестель почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она сжала край стола, чтобы руки не дрожали.

— Что она говорила? Она говорила о нас?

— Она говорила о тебе, — ответил Эмет, — она просила, чтобы ты не лезла в это дело. Она сказала, что выхода нет, что вытащить их нельзя, что лучше забыть и жить дальше.

Крестель откинулась на спинку стула. Она знала это. Знала, что Аполлин скажет именно это. Она помнила их последний разговор, и всё равно слова Эмета ударили больнее, чем она ожидала.

— Но она жива, — сказала она, и голос её стал твёрже, — это главное. А Вероника? Ты видел ее?

Эмет покачал головой.

— Нет, — сказал он, — её не было в том блоке. Я искал. Я проверил все таблички, все камеры, все списки. Её не было. Я не знаю, где она. Может быть, в другом крыле. Может быть, в больнице. Может быть…

Он не договорил, но в голове Крестель уже пронеслась тысяча и одна мысль. Может быть, в карцере. Может быть, уже не в этом мире. Она не позволила себе додумать эту мысль.

— Мы найдём её, — на секунду Эмету показалось, что он снова оказался в той камере напротив Аполлин, — мы найдём их обеих.

Она встала, подошла к столу, где лежали карты и схемы, разложила их перед Эметом.

— Мы работали с Максом, — сказала она, — у нас есть план.

Эмет перевёл взгляд на карты, разложенные перед ним. Линии, стрелки, пометки на полях, аккуратные схемы, нарисованные рукой Крестель и Макса. Он видел усилия, которые они вложили в этот план. Видел надежду, которая теплилась в каждой линии. Ему хотелось верить, что это сработает, что они смогут просто войти, забрать Аполлин и Веронику и выйти, как в кино, но он видел Хоксфилд изнутри.

— Крестель, — сказал он тихо, отодвигая карту в сторону, — я не могу позволить тебе сделать это.

Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло недоумение.

— Что? Ты сам сказал, что мы сделаем это. Ты сказал, что мы вытащим их.

— Я сказал, что мы вытащим их, — кивнул Эмет, — но не так.

Она молчала, глядя на него, и в её глазах закипало упрямство, которое он уже видел раньше.

— Ты не можешь просто взять и сказать, что мой план не работает, — голос её стал резче, — ты даже не дал мне его объяснить.

— Я не говорю, что он не работает, — ответил Эмет, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от напряжения, — я говорю, что он убьёт тебя и всех нас. Ты не представляешь, что я видел там.

Он встал из-за стола, подошёл к окну, глядя на серое небо, которое никогда не менялось над этим пригородом. Он не хотел смотреть ей в глаза, когда будет говорить это.

— Я видел их, — сказал он, и почувствовал, как голос сопротивляется, — я видел военных и гражданских, которые вынуждены работать там. Видел заключенных, которые выглядят как трупы. Ни в ком из них нет надежды. Они уже ни во что не верят. Аполлин не хотела, чтобы ее спасали.

Крестель сжала кулаки.

— Ты не знаешь её, — сказала она, — ты видел её один раз. А я знаю её всю жизнь. Она всегда так говорит, когда ей страшно. Она защищается.

— Я знаю, — сказал Эмет, поворачиваясь к ней, — я знаю, что она защищается.

Она сделала шаг к нему, и в глазах её сверкнула злость.

— Ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока они умрут? Ждать, пока система сделает своё дело и мы получим два конверта с извещением?

— Нет, — сказал Эмет, — я предлагаю сделать это по-другому. Без безумного штурма, без того, чтобы идти через дренажные туннели с инструментами в руках, надеясь, что никто не заметит. Я видел собак там, Крестель. Я видел вышки, охрану, камеры. Там некуда спрятаться. Если мы войдём через эти туннели, нас поймают в течение десяти минут, и тогда мы не просто не спасём их, мы окажемся рядом с ними.

— Я знаю, что делаю, — сказала она, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости.

— Нет, не знаешь, потому что если бы ты знала, ты бы не предлагала идти туда с таким планом. Ты бы поняла, что это самоубийство. Я готов отдать свою жизнь за вас, но я не готов отдать её просто так. Я не готов отпустить тебя туда, какой бы план ты ни придумала. Даже если этот план идеальный. Даже если ты уверена в каждом шаге. Я не могу.

Крестель стояла напротив него, и в её глазах боролись огонь гнева и отчаяния.

— Ты обещал быть со мной до конца! — выкрикнула она. — Ты обещал!

— И я буду! — Эмет повысил голос, и это прозвучало громче, чем он ожидал. — Но до конца — это не значит до смерти от глупости. Это значит до победы. А победа — это когда мы вытаскиваем их живыми и здоровыми, а не когда нас всех хоронят в одной могиле.

Она отвернулась и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, и он не знал, плачет она или просто пытается сдержать крик.

— У меня…вернее у кое-кого есть план. Мы не можем взломать тюрьму, но мы можем сломать систему. Каждая наша победа, будет приближать их к свободе.

Крестель опустила руки, повернулась к нему. Глаза её были красными, но в них больше не было ни злости, ни слез.

— И сколько это займёт времени?

— Не знаю, — честно ответил он, — но это лучше, чем умереть в дренажном туннеле, пытаясь выломать решётку.

Она смотрела на него долго, и в тишине кухни было слышно только их дыхание.

— Ты правда веришь, что это сработает? — спросила она тихо.

Эмет подошёл к ней и взял её за руки.

— Я хочу в это верить, — сказал он.

— Если ты ошибаешься, — сказала она, — я никогда тебе этого не прощу.

— Я не ошибусь.

Макс вернулся вечером и разговор повторился. В отличии от Крестель он воспринял эту новость спокойнее, но не без доли скепсиса. Они не знали, что за план был у «кое-кого». Эмет был бы рад объяснить им все детали, но сам ничего не знал. Ему, как и Крестель с Максом, оставалось только верить, что Ренард побыстрее отправит отчет, и мисс Лоран начнет действовать.

После ужина Макс ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь с тихим, почти беззвучным щелчком. Эмет лёг спать. Дом затих, только старые трубы изредка вздыхали где-то в стенах.

Крестель сидела за столом, глядя на тёмный экран ноутбука. Пальцы её бегали по клавишам, но она делала это на автомате. Мысли текли медленно и каждая из них была тяжёлой.

Она усомнилась в Максе, когда нашла письма от его отца. Она усомнилась в Эмете, когда он начал говорить о том, что не поддержит ее план. Она усомнилась в себе, когда поняла, что здесь и сейчас не может поговорить ни с кем, хотя нуждалась в совете.

Крестель взяла телефон. Экран засветился, слегка ослепив ее. Она нашла контакт Рейны и долго смотрела на её имя. Пальцы дрожали. Она не знала, что написать. Слишком много вопросов, на которые она боялась получить ответы.

Наконец она начала печатать, тщательно подбирая слова. Девушка писала долго. Наконец закончив, она перечитала сообщение дважды, удалила одну половина, другую переписала, и даже так оно получилось слишком личное и откровенно, но она выдохнула, отправила и положила телефон на стол, глядя на экран, который медленно погас, погружая кухню в темноту.

Ответ пришёл не сразу. Минуты тянулись, и Крестель уже начала думать, что Рейна спит и не увидит сообщения до утра. Но телефон вдруг завибрировал, и экран снова засветился.

Глаза Крестель забегали по тексту, с каждой строчкой наполняясь слезами. Она не знала, плачет от облегчения или от чего-то другого. В конечном итоге она получила не ответ, а скорее нечто более важное. Крестель убрала телефон и закрыла ноутбук.

Остаток времени до утра она почти не спала. Как только она чувствовала, что падает в сон, то останавливала себя. Ей не нужен был длинный сон, лишь небольшая передышка от дневных и вечерних хлопот. После сообщения Рейны Крестель поняла, что до этого жалела себя. Каждый день она уверяла себя, что старается ради сестер, хотя после воссоединения с Эметом не сделал абсолютно ничего, а уж после приезда к Максу окончательно опустила руки, переложив все на него и Эмета.

Где же та Крестель, которая два года каталась по стране в попытках добиться освобождения сестёр? Где же та Крестель, которая решила расстаться с Эметом в лагере ради их освобождения? Она не могла ответить на этот вопрос. Чувство стыда нашептывало ей, чтобы она немедленно начала что-то делать. Искать информацию по структуре Хоксфилда, его верхушке или наоборот, начать с низов, раскопать странные истории, которые произошли там недавно — внутреннему демону было без разницы, что именно она будет делать, главное, чтобы она не сидела без дела. Однако Крестель понимала, если она не отдохнет после эмоционального разговора с Эметом, то у нее ничего не получится.

Она не стала ждать, когда солнце начнёт вставать. Едва почувствовав, что напряжение спало, девушка встала и вернулась на кухню. Сначала было трудно. Все, что было доступно, Крестель уже изучила вдоль и поперек, а ничего нового не находилось.

К трём часам ночи она наткнулась на одного интересного политика. Его звали Жан-Поль Мерсье, и долгое время он отвечал за Фрус. О его личной жизни было мало информации, но Крестель заметила одну деталь. Почти все фотографии с ним были сделаны на встречах. Договоры и сделки не особо интересовали Крестель. Её взгляд зацепился за партнера Мерсье. Почти на всех снимках рядом с ним сидел Лукас Ширли. Были ли они только партнерами или их связывали еще какие-то дела? Она открыла заметки и сделала первую запись. Ей совсем не понравилось, что им будет помогать тот, кто когда-то работал с политиками из Фруса.

Первая находка подняла ее настрой, и она продолжила поиски. Очень скоро она нашла несколько выступлений Мерсье, в которых он откровенно говорит об ужасном состоянии Хоксфилда, о коррупции и нехватке ресурсов. В этот момент Крестель подумала, что, может, он не такой уж и плохой. Однако в конце этого же выступления он заявил, что сделает все возможное, чтобы улучшить условия для работников и ухудшить для заключенных.

— А нет, все же мудак, как и большинство политиков, — Крестель встала и поставила чайник.

Пока вода закипала, она успела прочитать еще парочку его речей и интервью. Оказалось, что он крайне нелогичная фигура. Он часто противоречил сам себе, срывал пресс-конференции, даже пару раз подрался с представителями других партий, а сейчас живет в Монако и спонсирует детские дома. Крестель не понимала, как это все может уживаться в одном человеке. Она подумала, что Эмет через Лукаса сможет узнать побольше, и, может, даже организовать им встречу. Все-таки в Мерсье, как и в любом человеке, было и что-то хорошее. Возможно, они смогут узнать у него что-то полезное.

К тому моменту, когда Эмет проснулся, Крестель через Мерсье вышла на еще одного человека, который также работал с Лукасом. Один из ведущих специалистов в области экономического развития Димитрий Со в тот момент преподавал в Парижском университете и в своих статьях выделял одного талантливого студента. Не трудно догадаться, что это был Лукас.

Также Крестель заинтересовалась его социальными сетями. Со активно выкладывал фотографии своей жизни и в красках описывал почти каждый день. Вот и пару дней назад он выложил фото серого неба и подписал: «Небо Монако на что-то обиделось». Девушка пошла дальше и добралась до поста, в котором Димитрий сообщал, что переезжает в Монако. Это было год назад. Примерно в то же время, что и Мерсье. Это выглядело странно. Оба они работали на правительство, оба знакомы с Лукасом и оба оставили свои посты год назад. Что же могло побудить их на это? Усталость или, может, их заставили?

Крестель открыла заметки и добавила вторую запись. Совесть больше не мучила ее. Она отступила еще на этапе поиска информации по Мерсье, а уж когда на горизонте появился Со, то внутри появилось чувство перевыполненного плана.

Она улыбнулась и потерла руки. В этот момент над ухом раздался приглушенный смешок.

— Чего это ты сидишь в темноте и улыбаешься? — голос Эмета немного испугал ее. — Ты не ложилась?

— Бессонница, — отмахнулась Крестель, — зато смотри, что нашла.

Она усадила его напротив, повернула к нему ноутбук с записями и быстро рассказала о Мерсье, Со и их переезде. Эмет слушал и одобрительно кивал.

— Ты думаешь, Лукас согласится нам помочь? — спросил он, когда Крестель закончила рассказ.

— Возможно, — он пожал плечами, вспоминая правило обмена, — у нас нет ничего, что бы мы могли предложить взамен. С другой стороны, ты ведь говорил, что они помогут нам просто так.

— Да, говорил, — Эмет немного замялся, — я обязательно спрошу у него сегодня.

Крестель кивнула, но вместо того чтобы закрыть ноутбук и пойти отдыхать, она снова повернулась к экрану. Эмет смотрел на неё, на её уставшие, но горящие глаза, на то, как пальцы её бегали по клавишам, будто она искала что-то, что не давало ей покоя.

— Ты должна поспать, — сказал он тихо.

— Успею, — ответила она, не отрываясь от экрана, — не знаю, как это описать, но сейчас я чувствую себя живой.

Эмет не стал спорить. Он налил чай и сел рядом, изредка поглядывая в экран ноутбука.

Крестель переключилась на Лукаса. Она знала, что его связи уходят глубоко, но всему есть предел, и ее задачей было узнать, в какой момент он стал подниматься по карьерной лестнице. Помимо статей о его работе в компании, Крестель нашла статью двухлетней давности. Она называлась «Молодые реформаторы: кто формирует новую экономическую политику», и в ней перечислялись перспективные экономисты, которых приглашали в правительственные комитеты. Лукас попал к министру Люку Барейро.

Крестель кликнула на имя Барейро. Страница загрузилась медленно, и она нетерпеливо постукивала пальцами по столу. Имя показалось ей знакомым. Она прокрутила вниз, читая биографию. Барейро работал в Министерстве юстиции и курировал вопросы тюремной системы. Она открыла заметки и внесла туда третью фамилию.

Далее Крестель углубилась в его биографию и нашла новость о его отставке, которая произошла в то же время, что и уход Со и Мерсье. Сейчас он работал в частной консалтинговой фирме, зарегистрированной в Монако.

Крестель обернулась к Эмету. Он сидел, сцепив руки на столе, и смотрел на неё с той терпеливой внимательностью, которая всегда её успокаивала.

— Я нашла ещё одного, — сказала она.

— Дай угадаю, он тоже живет в Монако?

— Да, — кивнула Крестель. — Мерсье, Со, Барейро — все трое бывшие чиновники, которые пересекались с Лукасом и уехали в Монако. Это не может быть случайностью.

— Думаешь, Лукас что-то знает о них?

— Он явно говорит тебе меньше, чем знает. Ему невыгодно, чтобы мы знали много. Возможно, тогда мы бы не приняли их помощь или стали задавать неудобные вопросы.

— Тогда это может быть опасно. Если они уехали, то скорее всего кому-то помешали. Если мы полезем к ним, то можем привлечь и внимание тех, кто посчитал их неугодными.

— В любом случае нам нужно поговорить с Лукасом. Может, он сам расскажет нам о них или даже сможет организовать встречу в безопасном месте, а если не захочет, то мы сами поедем.

Эмет посмотрел на часы. Было около десяти утра. Лукас, скорее всего, уже на работе.

— Хорошо, — сказал он, — я позвоню ему.

Эмет набрал номер и вышел в гостиную.

— Месье Эйде, — произнёс Лукас с той особенной манерной протяжностью, которая делала его похожим на человека, который всегда пьёт кофе с видом на Эйфелеву башню, — какая неожиданность. Вы редко звоните мне просто так. Что-то случилось?

— Мне нужно кое-что спросить у вас. Надеюсь, у вас есть пара минут.

— Для вас всегда найдется, — ответил Лукас, — я вас внимательно слушаю.

— Жан-Поль Мерсье. Димитрий Со. Люк Барейро. Эти имена вам о чём-то говорят?

На том конце провода повисла тишина. Не та напряжённая, которая бывает, когда человек не знает, что ответить, а оценивающая, будто Лукас взвешивал, сколько информации стоит выдать, а сколько оставить за скобками.

— Мерсье… Мерсье, — протянул Лукас, — вы знаете, у меня столько знакомых в разных кругах, что я иногда путаюсь. Это тот политик, который любил кричать на пресс-конференциях? Или тот, который дрался с коллегами? Я слышал о нём, но не могу сказать, что мы были близки.

— А Со и Барейро? — не отставал Эмет.

— Со? Он известный экономист. Я читал его статьи, когда учился. Барейро… кажется, он работал в Министерстве юстиции. Но, Эмет, если вы спрашиваете, были ли мы знакомы лично, я отвечу, что мы пересекались по работе. Однако это было давно, и я не вижу, как это может быть связано с вашим делом.

— Они все уехали в Монако в прошлом году, — сказал Эмет, — все трое примерно в одно время. Вы знаете почему?

— У людей бывают разные причины для переезда, Эмет. Смена климата, налоговые изменения, желание начать новую жизнь. Вы же не думаете, что я слежу за каждым своим знакомым?

— Мы думаем, вы знаете больше, чем говорите, — ответил Эмет, — и если вы не хотите помогать, мы поедем сами. Найдём Мерсье, поговорим с ним напрямую.

Наступила короткая пауза. Лукас больше не казался расслабленным и легким, как раньше.

— Вы серьёзно? Поехать в Монако, искать человека, который, возможно, не хочет, чтобы его нашли? Вы понимаете, что это может быть опасно? У таких людей могут быть враги, и вы рискуете случайно оказаться между ними.

— Мы готовы рискнуть, — сказал Эмет.

Лукас вздохнул и, кажется, выругался, прикрыв трубку рукой.

— Вы начинаете утомлять меня, — сказал он, — давайте встретимся сегодня вечером в баре с большой вывеской кальмара на набережной, в семь. Я расскажу вам то, что знаю, но не обещаю, что это вам понравится. И, Эмет…

— Да?

— Не делайте глупостей до нашей встречи. Монако может подождать ещё один день.

Связь оборвалась. Эмет убрал телефон и вернулся на кухню, чувствуя, как напряжение медленно отпускает плечи.

— Он согласился, — сказал он, садясь напротив Крестель, — и сказал, что расскажет то, что знает, но не обещает, что нам это понравится.

Крестель кивнула, сжав его руку.

— Значит, мы идём вместе.

Они не стали долго готовиться. Оба понимали, что ни к чему было наряжаться или придумывать стратегию. Встреча с Лукасом всегда была похожа на игру в шахматы, где он уже видел партию на десять ходов вперёд, а они только учились различать фигуры. Эмет переоделся в тёмную рубашку, которую нашёл в шкафу Макса, Крестель накинула лёгкую куртку поверх простого платья.

— Готова? — спросил Эмет, стоя у двери.

— Готова, — ответила она, и они вышли в вечерний воздух.

Бар оказался маленьким, открытым, стоящим прямо у самой воды ярким зданием. Несколько столиков были расставлены на деревянном настиле, а вокруг лениво покачивались лодки, привязанные к старым причалам. Ветер доносил солёный запах моря, смешанный с ароматом жареной рыбы и лимона. Небо уже начало темнеть, но в баре горели гирлянды тёплого жёлтого света, разгоняя сумерки.

Лукас уже сидел за одним из столиков, когда они подошли. Он был одет в лёгкий льняной пиджак поверх белой рубашки, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. На столе перед ним стояли три высоких стакана с разноцветной жидкостью, в которой плавали дольки лимона и веточки мяты. Он не жестикулировал, не рассматривал меню, не смотрел по сторонам. Просто сидел, откинувшись на спинку плетёного кресла, и смотрел на горизонт, где море сливалось с небом, оставляя между ними тонкую полоску уходящего света.

— Вы задержались, — сказал он, когда они сели напротив.

— Не сразу нашли место, — ответил Эмет.

Лукас кивнул и подвинул им стаканы.

— Безалкогольные, — сказал он, — нам всем сегодня нужна ясная голова.

Крестель взяла стакан, но не отпила. Она смотрела на Лукаса, изучая его лицо в свете гирлянд. Он выглядел расслабленным, почти беззаботным, но она знала, что это лишь маска.

— Вы сказали, что знаете о Мерсье, Со и Барейро, — начала она, — что вы знаете о них на самом деле?

Лукас сделал глоток, поставил стакан на стол и посмотрел на неё.

— Я знаю их всех, — сказал он, — и не только их. Таких людей немного больше, чем трое, и все они уехали в Монако по моей просьбе.

— По вашей просьбе? — переспросил Эмет.

— Да, — кивнул Лукас, — на одном из корпоративов, мисс Лоран пригласила меня выйти на перекур. Мы стояли на открытой веранде, и она неожиданно предложила мне стать помощником в ее личном деле. Я, если честно, сначала подумал, что она шутит или проверяет меня, но она смотрела на меня так, что я все понял.

Он перевёл взгляд на море, на тёмную полосу воды, которая уходила за горизонт.

— У неё были свои причины, у меня — свои. О них я вам не расскажу. Я знал, кто она такая, и понимал, что если она делает предложение, то либо ты принимаешь его, либо рискуешь оказаться в списке тех, кого она запомнит как «недостаточно амбициозных».

— И вы согласились? — спросила Крестель.

— Согласился, — ответил Лукас, — потому что я уже тогда понял, что она не просто владелица огромной компании. Она играет в другую игру, гораздо более сложную, чем все те, в которых я участвовал раньше, и я хотел быть частью этой игры.

— Что это была за игра? — спросил Эмет.

— Все вам расскажи, — он улыбнулся, — сначала я и сам не знал. Она постепенно вводила меня в курс дела. Мы начинали с малого: информация, документы, компромат. Мисс Лоран уже много лет собирала данные на лидеров нескольких политических партий, особенно на тех, кто продвигал законы об ужесточении цензуры, об усилении контроля над интернетом и прессой. Она ждала момента, когда их можно будет использовать.

— И вы использовали?

— Да, — Лукас сделал ещё один глоток, — мы опубликовали данные об их коррупции, о связях с представителями других стран. Скандал был громким. Газеты писали об этом неделями, на телевидении только и говорили об этом. Их убрали, а закон, который они продвигали, не набрал нужных голосов. Это была наша первая маленькая победа.

Крестель смотрела на него, чувствуя, как в груди разрастается странное чувство, что-то вроде холодного уважения.

— Почему вы попросили их уехать? — спросила она. — Мерсье, Со, Барейро — все они были политиками и чиновниками. Они могли продолжать борьбу. Зачем отправлять их в Монако?

— Потому что они были хорошими людьми, — сказал он, — такими, которые искренне верили в то, что делают. Да, они могли быть несдержанными, могли кричать на пресс-конференциях или сорваться на интервью, если собеседник задавал провокационные вопросы. Но они не продавались. Они не брали взяток. Они не подписывали документы, которые шли вразрез с их совестью. Я не хотел, чтобы они попали под горячую руку мисс Лоран. Вы думаете, она мягкий человек? Думаете, она спасает людей из альтруизма? Нет. Она собирает фигуры на доске, и если фигура становится опасной или бесполезной для игры, она её снимает, не потому, что она злая, а потому что этого требует стратегия.

— Вы боялись, что она может их убрать? — спросил Эмет.

— Я знал, что она сможет, — тихо ответил Лукас, — и я знал, что они не выдержат давления. Они были слишком честными для той игры, которую она вела. Если бы они остались, она бы нашла способ или использовать, или избавиться от них. Я многим обязан этим людям и не мог этого допустить.

— Вы поддерживаете с ними связь? — спросила Крестель.

— Иногда мы обмениваемся короткими сообщениями. Я спрашиваю, как у них дела, они отвечают, что хорошо. Я не прошу их о помощи, они не просят меня о том, чтобы я забрал их обратно. Мы молчаливо договорились, что это временное убежище, а не навсегда, но когда придёт время, они готовы вернуться. Осталось лишь дождаться, когда это будет нужно для следующего хода мисс Лоран.

Крестель наконец поняла его. Лукас был не просто союзником. Он был человеком, который принимал сложные решения, чтобы защитить тех, кого считал достойными, и он был готов нести ответственность за эти решения.

— Спасибо, — сказала она, — за то, что доверились нам.

Лукас поднял стакан, будто произнося тост.

— Я доверяю вам, потому что вы тоже выбрали эту игру и потому что знаю, что вы не сдадитесь. И Мерсье, и Со, и Барейро — все они не просто старые друзья. Они — часть плана. Часть того мира, что мы пытаемся построить. Я верю, что когда наступит время, они будут готовы помочь. К тому же, возможно, оно настанет совсем скоро.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, немного настораживаясь.

Лукас не ответил. Он потянулся к креслу рядом с собой, где лежала сложенная газета, и положил её на стол перед Крестель. Жест был спокойным, почти будничным, но в нём чувствовалась какая-то особая, почти торжественная завершенность. Будто он передавал не просто бумагу, а ключ.

— Прочитайте, — сказал он, — завтра это увидят все в стране. Но безусловно вы заслуживаете узнать это первыми.

Крестель взяла газету, развернула ее и опустила взгляд на первую полосу, где красовался заголовок: «Хоксфилд: за закрытыми дверями. Начальник тюрьмы арестован за коррупцию».

Она не поверила своим глаза и принялась жадно поглощать текст, выхватывая обрывки: «неоднократное присвоение государственных средств, выделенных на благоустройство тюрьмы», «коррупционные схемы», «заключённые содержались в условиях, противоречащих всем нормам», «арестованы по обвинению в растрате и превышении полномочий». Дальше шли фотографии и комментарии официальных лиц.

— Но как вы это сделали?

— Не я, — ответил Лукас, — а вы. Я лишь немного направил вашего друга. Журналисты, с которыми у нас есть договорённости, получили материалы и всего за день собрали из этого информационную бомбу. Пока мы с вами сидим тут, в издательстве печатаются сотни тысяч экземпляров.

Крестель перевела взгляд на Эмета. Он казался расслабленным и спокойным, хотя внутри он был безудержно рад.

— Ты знал? — спросила она.

— Знал, но не стал рассказывать, чтобы ты не волновалась.

— Это только начало? — спросила Крестель.

— Да.

— Значит, Эмету снова придется играть по вашим правилам и куда-то лезть за очередной информацией?

— Возможно, но не сейчас.

— Что это значит?

— Это значит, что нам нужна была одна большая новость, чтобы общество пришло в движение. Сейчас начнутся массовые разбирательства, часть из которых будут наигранными, чтобы показать, что государству не все равно, а часть настоящими. Верхушка должна разобраться, как эта информация утекла к журналистам, и когда они найдут виноватых, то мы уберем еще нескольких высокопоставленных людей. Но останавливаться на этом и надеяться, что Эмет снова сможет провернуть этот трюк, было бы крайне неразумно. У нас есть еще много информации не такого большого масштаба. Сейчас нам остается лишь скармливать ее через газеты и интернет обществу, чтобы волнения не прекращались. Чем сильнее будет раскачиваться лодка общественного сознания, тем сильнее будет трещать система. У нас есть немного времени, чтобы продумать дальнейший шаг и найти самое уязвимое место.

— И как же вам удается всегда быть на шаг впереди?

— Я лишь исполняю все, что мне говорят. Мисс Лоран удивительна, но не стоит думать, раз ваши цели сейчас совпали, то вы союзники. Эта иллюзия может вам дорого стоить.

— Мы это учтем.

— Ну раз мы с вами все обсудили, то я пойду. Мы будем следить за действиями и заявлениями властей. Рекомендую, вам сделать то же. Когда соберем достаточно информации, мы снова встретимся и обсудим дальнейшее сотрудничество, а пока я с вами прощаюсь, — он положил купюру под свой стакан и ушел.

Ветер трепал газету на столе, и Крестель прижала её ладонью, чтобы не улетела.

— И что мы будем делать?

Эмет не ответил. Он и сам не знал. Может, стоит пока остановиться на наблюдении, но будет ли этого достаточно? Мисс Лоран, Лукас и Феликс вероятно проделывают огромную работу, и Эмету не хотелось на их фоне казаться ведомой овцой.

— Вернёмся домой, — сказала Крестель, аккуратно складывая газету в сумку.

Весь путь она размышляла о словах Лукаса. Как долго их цели с мисс Лоран будут совпадать? Что будет с ними после того, как их пути разойдутся? Они знают достаточно, чтобы представлять опасность для нее, поэтому об этом нужно было задумываться уже сейчас.

— Может, уедем, когда все закончится? — предложила Крестель.

— Я тоже об этом думал. Даже если все наши планы осуществятся, и текущей системы не станет, мы не будем в безопасности. Найдутся те, кого не посадили и кто захочет отомстить.

Они свернули с набережной на пустынную улочку, ведущую к дому Макса. Ветер больше не выл, и стало так тихо, что Крестель слышала только звук своих шагов и стучание зубов Эмета. Конец октября давал о себе знать. Последнее, что им хотелось сейчас, это заболеть, так что они отложили этот разговор и ускорили шаг.

Паутина прошлого

Комната была маленькой, почти квадратной, с одним окном, выходящим во двор, где вечно сохло бельё. Запах вонючего стирального порошка смешивался с застоявшимся воздухом, которым были пропитаны стены. На столе, который одновременно был и письменным, и обеденным, лежала раскрытая книга по экономике, а рядом стопка конспектов и пустая чашка из-под чая.

Элен сидела за столом, низко склонившись над учебником. Свет лампы падал на её лицо, высвечивая мешки под глазами, которые она уже перестала замечать. Было далеко за полночь, но она не могла позволить себе спать. Завтра один из главных экзаменов, и она должна была знать всё. Не «почти всё», не «достаточно для четвёрки», а в прямом смысле всё, потому что если она провалится, у неё не будет второго шанса. Стипендия, на которую она жила, зависела от каждой оценки, а стипендия — это было то, что отделяло её от того, чтобы бросить учебу и пойти работать на фабрику как мать.

Она вспоминала ее редко. Мать возвращалась домой с ткацкой фабрики с красными, воспалёнными глазами, с руками, которые вечно болели от станка, с улыбкой, которую она надевала как маску, чтобы дочери не видели, как ей тяжело. Мать работала в две смены, а иногда и в три, когда у кого-то из коллег был больничный. Она приходила домой, падала на кровать и спала четыре часа, чтобы снова уйти на работу.

Отец был таким же. Он работал на заводе, а по ночам в такси, чтобы хватало на жизнь. Он возвращался под утро, садился на кухне, пил холодный чай и смотрел на пустую стену с таким видом, будто искал в ней ответы, которых не существовало. Они редко говорили. На пустые разговоры не было ни сил, ни времени.

Элен выросла в этой тишине. Когда она поступила в университет, мать плакала от облегчения. Как будто она наконец могла выдохнуть, зная, что одна из дочерей не повторит её судьбу.

— Выучишься и пойдешь работать в хорошую компанию, — сказала она, обнимая её так крепко, что Элен почувствовала, как дрожат её руки, — у тебя будет другая жизнь.

Элен не знала, будет ли у неё другая жизнь, но она должна попытаться. Когда мать умерла, мир рухнул. Ее сердце не выдержало, и она умерла на прямо за станком. Говорят, она слишком много работала и слишком мало спала. Элен не пошла на похороны. Просто не смогла заставить себя.

Отец заболел через год. Не внезапно, а постепенно, как будто внутри него медленно гасла лампа. Он перестал водить машину, потом уволился с завода, а затем перестал выходить из комнаты. Доктора говорили о сердечной недостаточности, о болезни лёгких, о том, что ему нужен покой, но откуда взять покой, когда счета растут, а пенсии едва хватает?

Элен начала подрабатывать. Сначала на кафедре, потом уборщицей по вечерам. Она возвращалась домой в час ночи, брала учебник и училась до четырёх, засыпала за столом и просыпалась через два часа, чтобы успеть на первую лекцию. Она не жаловалась. Она просто делала то, что должна была делать.

Младшая сестра Клэр жила своей жизнью. Клэр появлялась дома редко. Она смеялась слишком громко, говорила слишком быстро, пахла чужими духами и алкоголем. Элен смотрела на неё и не узнавала ту девочку, с которой они когда-то играли на полу в старой квартире, пока мать гладила бельё и напевала какую-то песенку.

В ту ночь она сидела за столом, готовилась к экзамену, и мысли её медленно плыли от учебника к прошлому. Она вспоминала мать, отца, ту бесконечную гонку, которая длилась годами и, казалось, никогда не закончится. Она закрыла глаза на секунду, и в этот момент дверь распахнулась без стука.

Клэр стояла на пороге, пошатываясь, но держалась настолько уверенно, чтобы не падать от дуновения ветра. На губах её играла улыбка, а в руках была пачка мятых купюр.

— Привет, сеструха, — она вошла в комнату и размашистым движением швырнула деньги на стол, — ты не заплатила свою часть за квартиру в прошлом месяце. Это за меня.

Купюры разлетелись по столу, смешиваясь с конспектами и страницами учебника. Элен смотрела на них, чувствуя злость.

— Откуда у тебя деньги? — спросила она тихо.

— Не твоё дело, — ответила Клэр, усмехаясь, — просто живи и радуйся, что хоть у кого-то в этом доме есть мозг.

— Если бы у тебя был мозг, ты бы не была проституткой.

— А это уже не твое дело. Единственное, что ты можешь, это зубрить, в то время, как я оплачиваю счета.

— За один месяц. Я также плачу свою часть.

— Тогда отдай деньги за него.

— Подавись, — Элен вытащила из кармана последние деньги, схватила купюры со стола и бросила в сестру, — забирай и проваливай! Не хочу тебя видеть.

— Гордая дура! — Клэр сделала шаг назад и захлопнула дверь, оставив за собой только запах духов и странную, почти болезненную лёгкость.

Элен осталась одна. Тогда она не знала, что это была их последняя встреча, а если бы знала, то, конечно, не наговорила бы лишнего. Она быстро успокоилась, снова открыла учебник и продолжила читать.

Через час она закончила и встала, чувствуя, как пальцы онемели, а в спине застыла ноющая боль. Часы на стене показывали начало третьего. Элен встала и пошатнулась. На секунду перед глазами поплыли тёмные пятна. Она оперлась рукой о край стола и подождала, пока мир снова обретёт чёткие границы.

Комната отца находилась в конце коридора, за тяжёлой деревянной дверью, которую он всегда закрывал, даже когда был один. Элен постучала. Изнутри не донёсся ответ, но она знала, что он не спит. Отец редко спал по ночам. Сказал однажды, что ему снятся станки и цеха, и он просыпается с болью в руках, хотя руки давно ничего не держали.

Она вошла. Комната была такой же маленькой, с одним окном, которое выходило на глухую стену соседнего дома. На кровати, накрытый старым шерстяным одеялом, лежал отец. Он был таким худым, что одеяло не скрывало остроты коленей и плеч. Голова его была повёрнута к стене, и Элен не видела лица, но слышала, как тяжело он дышит.

— Пап, — сказала она тихо, садясь на краешек кровати, — ты спишь?

Он не ответил, но его рука, лежавшая поверх одеяла, чуть шевельнулась. Отец медленно повернул голову. Глаза его были мутными, глубоко запавшими, и он смотрел на неё с той же внимательностью, с какой она смотрела на страницы учебника.

— Мне показалось, что я слышал голос Клэр.

— Она приходила, — кивнула Элен.

— Она хорошая девочка, — сказал отец, — просто запуталась.

Элен сжала край одеяла, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое.

— Она не запуталась, — возразила Элен, — она сама выбрала этот путь.

Отец снова повернул голову к стене, и Элен увидела, как его плечи едва заметно дрогнули, будто он пытался вздохнуть глубже, но не смог.

— У неё не было выбора, — сказал он, — как и у всех нас.

Элен хотела продолжить спор, хотела сказать, что выбор есть всегда, что она сама выбрала учиться, работать, тянуть эту лямку, чтобы не стать такой, как Клэр, но решила не делать этого.

Она посидела ещё немного, держа его руку в своей, чувствуя, как холодные пальцы едва заметно сжимаются в ответ. Потом встала, поправила одеяло и поцеловала его в лоб.

— Спи, — сказала она, — завтра я приду к тебе после экзамена.

Отец не ответил, и она вышла, закрыв за собой дверь так же тихо, как и открыла. В коридоре было темно. Элен вернулась в свою комнату, села на край кровати и долго смотрела в окно.

На следующее утро Элен смогла справиться с волнением и спокойно сдала экзамен. Профессор, который обычно смотрел на студентов с кислой миной, даже улыбнулся, когда она закончила отвечать. Элен вышла из аудитории и почувствовала, как мир вокруг неё становится ярче, как воздух становится чище, как будто кто-то снял с её плеч мешок с камнями. А потом случилось нечто, чего она совсем не ожидала. К ней подошли девушки из параллельной группы, которые всегда казались ей далекими, занятыми своей жизнью, своей легкостью. Они улыбнулись ей и сказали:

— Ты же идешь с нами? Мы отмечаем конец сессии.

Элен растерялась, но кивнула. Впервые за долгое время её кто-то приглашал не для того, чтобы попросить о помощи, а просто, чтобы быть рядом. Они гуляли по центру города, много разговаривали и делились планами на лето. Кто-то рассказывал смешную историю о том, как уронил кофе на экзаменационный билет. Кто-то жаловался на сложную тему по статистике. Обычные разговоры, обычная жизнь. Элен вдруг поняла, что она тоже часть этой обычной жизни.

Она почти плакала от этого чувства. Девушка сдерживалась изо всех сил, чтобы не показаться слишком сентиментальной, но внутри неё всё пело и плясало.

Они разошлись поздно вечером, когда на улицах зажглись фонари. Элен шла домой и улыбалась в темноту, чувствуя, как ветер холодит щёки, на которых ещё не высохли следы радости. Она думала о том, как много хорошего сейчас расскажет отцу.

В доме было тихо. Она не слышала привычного кашля из комнаты отца, не слышала скрипа его кровати.

— Пап? — позвала она, но голос её прозвучал глухо, будто его съела темнота.

Она прошла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Дверь в комнату отца была приоткрыта, а не закрыта, как обычно. Элен толкнула её, и она открылась с тихим скрипом.

Отец лежал на спине. Глаза закрыты. Одна рука свисала с дивана как плеть. Сначала Элен показалось, что он просто спит, что она сейчас подойдёт, коснётся его плеча, и он посмотрит на неё своими мутными, усталыми глазами. Она сделала шаг, потом ещё один, села на край кровати, как всегда.

— Пап, — позвала она тихо, — я сдала экзамен.

Он не ответил. Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была холодной, но не так, когда человек замёрз, а той ледяной, неподвижной, которая бывает только у тех, кто уже не вернётся.

— Пап?

Её голос сорвался. Она отшатнулась, будто от удара, и врезалась затылком в дверь. Сердце бешено забилось, заглушая все звуки и мысли.

— Пап! — закричала она, бросаясь к нему, тряся за плечи, пытаясь разбудить и вернуть в этот мир, который был пуст без него. — Проснись! Я сдала экзамен! Я всё тебе расскажу! Ты слышишь меня? Слышишь? Слышишь?

Это слово эхом отзывалось в голове, пока ее руки не коснулось что-то теплое. Она подняла глаза и увидела его.

— Мисс Лоран, вы меня слышите? — Вальдемар сидел напротив нее с обеспокоенным видом.

— Да, немного отвлеклась.

— Я говорю, что в новостях появился ответ правительства на наше разоблачение, — он протянул планшет с открытой статьей.

«В связи с появившейся в открытых источниках информацией о нарушениях в тюремном учреждении „Хоксфилд“, правительство выражает глубокую обеспокоенность и заявляет о немедленном начале всесторонней проверки. Руководство учреждения временно отстранено от должностей до выяснения всех обстоятельств. Мы не потерпим коррупции и нарушений прав работников и заключенных. Виновные понесут наказание в соответствии с законом. Министерство юстиции создаёт специальную комиссию, которая проведет полный аудит финансовых операций „Хоксфилда“ и других исправительных учреждений, чтобы исключить подобные случаи в будущем. Мы призываем граждан доверять процессу и не поддаваться панике. Правительство держит ситуацию под контролем».

— Слова правильные, но это все равно слова.

— Именно, — кивнул Вальдемар, — никаких конкретных имён или сроков. Только «глубокая обеспокоенность». Пока они будут проводить проверку, всё успокоится, а потом они сделают вид, что нашли пару виноватых, уволят их и вернутся к прежней жизни.

— Они надеются, что общественность забудет через неделю. Мы сделаем так, чтобы не забыли, — мисс Лоран вернула ему планшет, — передай Ренарду, чтобы он внимательно следил за тем, какие юристы будут заниматься этим делом. У нас есть данные на некоторых из них, так что мы можем влиять на процент достоверности этих проверок.

— Как скажете.

Он повернулся и почти дошел до двери.

— И еще, — она остановилась, раздумывая стоит ли продолжать, — впрочем ладно. С этим я справлюсь сама.

Вальдемар ушел. Мисс Лоран снова осталась одна со своими воспоминаниями. В последнее время они приходили все чаще и чаще, забирая у нее драгоценное время. Так не могло продолжаться долго. Сейчас у них есть небольшой перерыв, но кто знает, сколько он продлится. Власти могут начать действовать в любой момент, и ей нельзя показывать слабость.

Она выключила компьютер, погасила свет и спустилась к главному входу. Там ее уже ждало такси. Она села, назвала адрес и забылась на ближайшие полчаса.

Город за окном медленно сменял деловые кварталы на спальные районы, а затем и на старые, обшарпанные улицы, где фонари горели реже и где на смену дорогим магазинам пришли заколоченные витрины и пустые дворы.

Водитель остановился у серого здания. Когда-то оно было крепким, но теперь стены его покрылись трещинами, окна на первом этаже были наглухо закрыты деревянными листами, а на втором и третьем зияли чёрными провалами, из которых кто-то, видимо, вынул рамы. Дом давно признали аварийным, но не сносили, видимо, власти экономили, откладывая решение на потом.

— Подождите здесь, — мисс Лоран вышла из машины.

Она стояла перед подъездом, сжимая в руке ключ. Ключ был старым, потемневшим, но до сих пор подходил к замку, который скрипел и поддавался с трудом, как будто не хотел впускать её внутрь.

Она вошла. Внутри пахло гнилью, пылью и всеми отвратительными запахами мира вместе взятыми. Тёмную лестницу покрыл слой грязи, перила шатались и скрипели под её рукой. Она поднималась медленно, считая ступеньки, как когда-то в детстве. Два пролёта. Третий этаж. Дверь направо.

Квартира была пуста. Она открыла дверь и замерла на пороге, вглядываясь в темноту. Когда она уезжала, здесь ещё оставалась старая мебель. Теперь ничего не было. Только пустые стены, обои, местами отклеившиеся и свисающие лохмотьями, да старый линолеум на полу.

Она медленно прошла по комнатам. На кухне только трубы торчат из стен, да остатки старой проводки, которую кто-то выдрал, видимо, чтобы сдать.

Она вошла в комнату отца. Здесь было так же пусто, как и везде. Только гвоздь на стене напоминал о том, где когда-то здесь висело их семейное фото, которое исчезло вместе со всем остальным. Она села на подоконник, глядя в пыльное окно, и снова перенеслась в тот день.

Она вспомнила, как, обнаружив его тело, стояла на коленях и кричала, пытаясь вернуть его в этот мир. Как она звонила в скорую и плакала, а потом сидела на полу и смотрела на него, пока врачи не приехали и не забрали его. Ей казалось, что она прожила целую жизнь в тот вечер.

А потом она вспомнила, что было до этого. Как гуляла с подругами, как смеялась, как пила кофе в маленьком кафе и чувствовала себя счастливой. Она сдала экзамен. Она была свободной и поверила, что всё начинает налаживаться, а он в это время умирал. Она думала об этом и каждый раз чувство вины накатывало с новой силой.

Но сегодня что-то изменилось. Она сидела на подоконнике, смотрела на пустую комнату и чувствовала не вину, а пустоту, которая медленно, но верно заполнялась чем-то другим. Может быть, принятием. Может быть, пониманием того, что она не могла бы ничего изменить, даже если бы знала. Его время пришло. Не в тот день, так на следующий или через неделю, но он бы неминуемо ушел.

Она встала, обвела взглядом комнату в последний раз, и вышла из квартиры, закрыв за собой дверь.

— Прощай.

Таксист терпеливо ждал у подъезда, и когда она села на заднее сиденье, он спросил:

— Куда теперь?

— Иври-Сюр-Сен, — ответила она.

Таксист поежился, но завел машину и поехал. Город за окном снова начал меняться. Сначала те же обшарпанные дома с заколоченными окнами, потом спальные районы с редкими фонарями и пустыми детскими площадками. Дорога становилась шире, но чем ближе к окраине, тем темнее становилось вокруг. Таксист молчал, только изредка поглядывая в зеркало заднего вида, будто проверяя, не передумала ли пассажирка. Мисс Лоран смотрела на ночь за стеклом, и мысли её текли медленно.

Они проехали мимо старого моста, мимо заброшенного завода, мимо рядов одинаковых панельных домов. Вскоре они свернули на узкую дорогу, усаженную старыми тополями, ветви которых тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Впереди показались высокие кованые ворота с вывеской, которую почти не было видно в темноте. Кладбище Иври-Сюр-Сен.

— Остановите здесь, — сказала она, и машина замерла у входа.

Она расплатилась и вышла. Таксист, помедлив, уехал, оставив её одну посреди тишины, которая здесь была особенной. Такая тишина не пугала её. Она знала её с детства, когда приходила с матерью на могилы родственников, которых никогда не видела.

Ворота были закрыты, но калитка, как всегда, оказалась приоткрытой. Кладбище не охранялось по ночам, потому что здесь нечего было красть, а те, кто приходил сюда после заката, либо искали покоя, либо несли его с собой.

Она шла по узкой дорожке между рядами могил. В темноте она не видела имён, но знала, куда идти. Через пару минут она была на месте. Две могилы рядом. Две одинаковые плиты. Мать и отец.

Мисс Лоран опустилась на колени перед ними. Трава была влажной, и холод быстро проник сквозь ткань брюк. Она положила ладони на холодный камень и почувствовала, как мир вокруг неё сужается до размеров этой маленькой площадки, где лежали люди, которые дали ей жизнь, но не дожили до того, чтобы увидеть, кем она стала.

— Мама, папа, — прошептала она, и голос её дрогнул, — я не знаю, есть ли что-то там, за гранью, может быть, там просто пустота. Но если там есть что-то, если вы действительно способны чувствовать и видеть, я хочу, чтобы вы знали.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Ветер шевелил её волосы, и где-то вдалеке заухала сова.

— Я не стала той, кого вы хотели бы видеть. Я знаю, что вы мечтали, чтобы я была просто счастлива, чтобы я жила спокойно, работала в хорошей компании, имела семью и детей, чтобы я не повторяла вашу судьбу. И я старалась. Я закончила университет, у меня есть работа, но я не живу спокойно.

Она перевела дыхание, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но не давая им прорваться, потому что еще не закончила.

— Вы не знаете, что я делаю. Вы не знаете, сколько врагов у меня появилось, сколько людей желают мне зла и скольким желаю я. Вы бы, наверное, испугались, если бы узнали, но я не могу остановиться. Я вижу столько несправедливости и боли, которую причиняют тем, у кого нет голоса. И я не могу просто смотреть. Я не могу делать вид, что этого не существует. Вы научили меня, что нужно бороться. Вы научили меня, что даже если сил нет, даже если кажется, что всё против тебя, нужно идти вперёд.

Она коснулась плиты матери и провела пальцем по её имени.

— Помнишь, мама, как ты говорила: «Ты будешь помогать людям, у тебя будет другая жизнь»? Я помогаю людям по-своему. Я вытаскиваю тех, кого пытались похоронить заживо. Я даю им голос, которого у них не было. Я не знаю, достаточно ли этого, но я стараюсь.

Она перевела взгляд на плиту отца.

— Папа, ты говорил, что у нас нет выбора. Что жизнь — это просто череда обстоятельств, которые мы не можем изменить. Я помню, как ты сидел на кухне и смотрел на стену, будто искал в ней ответы. Я тогда не понимала. Я злилась на тебя. Я хотела, чтобы ты боролся, а теперь я понимаю, что ты и так боролся. Каждый день и ночь ты отдавал всё, чтобы мы могли жить. И когда я хочу отступить, когда я чувствую, что больше не могу, я вспоминаю твои руки. Ты не сдался, и я не сдамся. Я не имею права.

Она замолчала на мгновение, чувствуя, как ей становится тяжелее дышать.

— Я не знаю, есть ли что-то после смерти. Может быть, там просто тишина. Но если вы меня слышите, я прошу вас о помощи. Я прошу сил. Я прошу мудрости. Я прошу, чтобы вы были рядом, даже если я не могу вас видеть. Я не могу допустить, чтобы всё, что мы делаем, оказалось напрасным. Слишком много людей зависит от меня. Слишком много жизней на кону.

Она поднялась с колен, чувствуя, как ноги затекли, а колени промокли. Она посмотрела на две могилы, на две плиты, которые лежали рядом, и тяжело выдохнула.

— Я вернусь, — сказала она, — я всегда возвращаюсь, и когда-нибудь, когда всё закончится, я приду сюда и расскажу вам, что мы победили. Я обещаю.

Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Шаги её были твёрдыми, и каждый из них отдавался в тишине как обещание.

Она вернулась в офис, поднялась на свой этаж, прошла по тихому коридору, мимо пустых кабинетов, и села за стол. Компьютер включился с тихим гудением, и она открыла документы, которые остались с вечера.

Мисс Лоран работала не думая, механически перебирая бумаги, проверяя отчёты, подписывая документы, которые принёс Вальдемар. Голова была ясной, впервые за долгое время. Воспоминания больше не давили на неё, не заставляли замирать посреди шага и терять нить разговора. Она знала, что вернулась оттуда другой, может быть, не сильнее, но спокойнее. Принятие, которое она нашла у могил родителей, поселилось внутри неё, как тихий свет, который не давал ей утонуть в прошлом.

Работа продолжалась всю ночь. Без четверти девять в дверь постучали. Два коротких, уверенных стука. Она узнала этот ритм, потому что слышала его сотни раз.

— Войдите.

Лукас и Феликс вошли почти одновременно. Оба выглядели, как всегда, великолепно, но она точно знала, что оба не спали в ту ночь. Феликс положил на её стол тонкую папку, Лукас сел напротив, сложив руки на коленях.

— У нас есть новости, — сказал он без предисловий, — государство сформировало отдельный комитет по борьбе с информационными утечками.

Мисс Лоран взяла папку, открыла, пробежала глазами по первым страницам.

— Они не теряли времени, — заметила она.

— Они планируют контролировать типографии и частные издательства, — продолжил Лукас, — интернет-цензура также будет усилена. Я знаю, что у них уже есть список сайтов и блогов, которые должны быть закрыты.

— И, разумеется, они попытаются перекрыть каналы, по которым мы работаем, — добавил Феликс, — но с этим мы можем справиться. У них есть инструменты, у нас тоже и ничуть не меньше.

Мисс Лоран закрыла папку и отодвинула её в сторону.

— Я предполагала такой сценарий, — сказала она, — у меня есть несколько сотен людей и оборудование. Мы можем сами производить и разносить газеты с утра до поздней ночи.

Лукас кивнул.

— И что дальше? — спросил он.

Мисс Лоран поднялась и подошла к окну.

— Мы не будем ждать их следующего хода, — сказала она, — мы сделаем его первыми. Завтра мы выпускаем второе разоблачение. Думаю, лучше всего ударить в центр города. Столичный судья Мирельем Фосси брал взятки, сажал невиновных и оправдывал преступников. У нас есть документы, показания и всё, что нужно, чтобы уничтожить его репутацию, а заодно показать, насколько честный суд был в Париже. Материал должен быть готов к сегодняшнему вечеру, чтобы завтра утром он ушёл в печать.

Лукас поднялся, и на его губах заиграла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Он уже готов, — сказал он, — все это время мы не сидели, сложа руки.

— Тогда действуйте, — ответила она, — у нас нет времени ждать, пока они перекроют нам кислород. Мы должны успеть рассказать как можно больше.

Следующие несколько дней мисс Лоран почти не покидала офис. Она выходила только в двух случаях: поесть в кафе через дорогу и домой, чтобы принять душ и переодеться.

Иногда она ловила себя на том, что её мысли начинают путаться, что она несколько раз перечитывает одну и ту же строчку, не понимая её смысла. Тогда она вставала, делала несколько кругов по кабинету, открывала окно, чтобы впустить холодный воздух, и садилась снова. При ее графике сон был роскошью, которую она не могла себе позволить.

Именно в эти дни она особенно остро чувствовала, как ей не хватает знаний. В школе они учили немецкий и испанский. Они казались ей бесполезными и далёкими от её жизни. Теперь она проклинала себя за это. Она сидела перед телефоном, разглядывая контакты иностранных журналистов, которых ей достались через знакомых, и не знала, как написать им так, чтобы они поняли всю важность того, что она собиралась им рассказать.

— Идиотка, — шептала она в пустоту, — сколько времени у тебя было? Сколько возможностей? Ты могла бы сейчас говорить с ними напрямую, а вместо этого вынуждена полагаться на других.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, но через минуту уже сидела прямо, сжимая в руках распечатки, и снова диктовала Вальдемару, что нужно перевести, а что выбросить.

Ей удалось связаться с журналистами из Великобритании, Германии, Испании и Италии. Те, кому она доверяла, передали её контакты тем, кому доверяли они. Цепочка была длинной и хрупкой, но она работала. В течение двух дней она отправила несколько писем. Мисс Лоран описывала коррупцию, репрессии, сфабрикованные дела и тех, кто стоял за ними. Она говорила о тюрьмах, особенно о Хоксфилде, о судьях и политиках и, конечно, прикрепляла информацию, которая у них была.

Ответы приходили медленно. Сначала шли просто подтверждения, что письма получены. Потом начинались вопросы, уточнения, просьбы предоставить дополнительные доказательства. Она отправляла всё, что у неё было: фотографии, документы, показания. Она не скрывала ничего, потому что знала, если она сейчас не скажет правду, никто не скажет её вместо неё.

Через три дня первая публикация появилась в британской газете. Статья была жёсткой, с фактами, датами, именами и фотографиями, которые невозможно было опровергнуть. За ней последовала ещё одна в немецком издании, а потом и в испанском.

Мисс Лоран сидела за столом и читала эти статьи. Она знала, что это должно иметь последствия. Внешнее давление было сильнее внутреннего. Если бы это был только внутренний скандал, его можно было бы замять, но когда громкие случаи просачиваются за пределы страны, власти вынуждены реагировать.

Она решила продолжать давить. Вслед за статьей о судье Фосси в печать пошло разоблачение политика Баре, который обещал жителям Фруса новые воздухоочистительные сооружения, но жители так ничего и не получили, хотя бюджет на это был выделен. Смертей от болезней легких становилось больше, в правительство ежемесячно поступали пачки жалоб, на которые все закрывали глаза. Она отправила её в несколько изданий одновременно, чтобы никто не мог проигнорировать этот материал.

Проделав все это, мисс Лоран наконец отправилась домой. Она позволила себе выключить свет и лечь. Сон пришёл мгновенно. Она провалилась в него, как в тёмную воду, и мир перестал существовать для неё на несколько часов.

Разбудил её настойчивый звонок телефона. Она открыла глаза, чувствуя, что прошло всего несколько минут, но солнечный свет уже заполнял комнату, а часы на тумбочке показывали пять минут одиннадцатого. Она с трудом села, провела рукой по лицу, пытаясь сообразить, кто может звонить и зачем.

— Лукас, — голос её был хриплым, — что случилось?

— Мисс Лоран, во Фрусе рабочие отказались выходить на работу, — быстро заговорил он, — они собрались у администрации и требуют отставки текущего главы. Толпа большая. Митинги уже перекрыли центр. В новостях показывают.

Она потянулась к планшету на прикроватной тумбочке и открыла прямой эфир новостного канала.

Камера показывала площадь перед зданием администрации. Там было много людей, сотни, если не тысячи. Они стояли плотно, сжимая в руках плакаты, на которых было написано: «Верните Мерсье!», «Долой коррупцию!», «Мы не хотим умирать от вашей халатности!». Крики были такими громкими, что звук перекрывал голос ведущего, который пытался комментировать происходящее.

Мисс Лоран молча смотрела на экран. Они ждали годами, пока кто-то обратит на них внимание, и теперь, когда правда начала выходить наружу, люди сами не могли больше молчать.

— Я вижу, — сказала она Лукасу, — сейчас разберусь.

Она сбросила вызов, встала, накинула халат и прошла на кухню, где налила себе стакан воды. Она стояла у окна, глядя на город, и чувствовала, как мысли её собираются в единую картину. Скандал в Хоксфилде, разоблачение судьи Фосси, статьи в иностранных изданиях — всё это работало как механизм, который она запустила, и теперь механизм начал двигаться сам. Нужно было лишь продолжить и вскоре маленькие волны соберутся в одно большое цунами и снесут все на своем пути.

Через несколько часов в сети появилось видео. Его подхватили мгновенно и через двадцать минут уже цитировали все крупные новостные каналы. Мерсье стоял на фоне своего дома в Монако и смотрел прямо в камеру. Он говорил спокойно, не пытаясь казаться важным или чрезмерно сострадательным.

— Я обращаюсь к властям, — сказал он, — я готов вернуться к своей должности, если вы меня об этом попросите. Я готов сделать всё, чтобы навести порядок. Я не собираюсь спасать вашу репутацию. Я собираюсь спасать людей, которых вы бросили. Если вы действительно заботитесь о народе, вы дадите мне возможность работать. Если нет, вы сделаете еще один шаг в пропасть.

Он добавил, глядя в объектив:

— А вы, жители Фруса, возвращайтесь домой. Я не хочу, чтобы вы страдали. Я сделаю всё, что обещал. Дайте мне немного времени. Я уважаю ваше право выражать свое недовольство и всецело нахожусь на вашей стороне. Однако в нашей истории было одно черное пятно. Я прошу вас не доводить до этого.

Рабочие начали расходиться не сразу, но постепенно толпа стала редеть. Кто-то кричал, что не верит, кто-то пожимал плечами и уходил, кто-то оставался стоять, глядя на опустевшую площадь. Но главное, они остановились и дали себе время подумать.

Мисс Лоран выключила планшет и откинулась на спинку стула.

— Ну что ж, — сказала она в тишину, — теперь очередь за властями. Посмотрим, что они скажут.

Власти не заставили себя долго ждать. Уже к вечеру того же дня на всех новостных каналах появилось официальное заявление действующего главы Фруса. Он стоял за трибуной, бледный, с заметно дрожащими руками, и зачитывал текст, который, судя по всему, составлял не он сам.

— В связи со сложившейся ситуацией, — говорил он, стараясь не терять лица, — и в интересах стабильности региона я принял решение подать в отставку. Я надеюсь, что новый руководитель сможет оправдать доверие граждан и решить накопившиеся проблемы. Я благодарю всех, кто поддерживал меня на этом посту, и желаю региону процветания.

Он не ответил ни на один вопрос журналистов, развернулся и ушёл, оставив за собой гул голосов и десятки вспышек камер. Мисс Лоран смотрела на его бледное лицо и удовлетворение растекалось по ее уставшему телу. Она знала, что это не конец, но это был маленький шаг.

Народ во Фрусе добился своего. Толпа разошлась, площадь опустела, и город снова погрузился в тишину. Где-то в администрации уже готовили кабинеты для нового главы, а жители, наконец, почувствовали, что их голос был услышан.

Но успокаиваться было рано. Мисс Лоран знала, что это только один регион. Впереди были другие районы, другие проблемы, другие люди, которые ждали, пока кто-то обратит на них внимание.

Она сидела и просматривала список областей, где можно было начать следующую волну. Звонок от Лукаса раздался, когда она решила сделать перерыв. Мисс Лоран взяла трубку, ожидая услышать последние новости. Голос его был снова напряженным, но не как утром, а иначе.

— Я видел новость, — сказал он, — Мерсье официально назначен главой Фруса. Это произошло быстрее, чем мы ожидали.

— Это хорошо, — ответила она, — они спешат, а значит паникуют.

— Да, — Лукас помедлил, — но я хочу попросить вас кое о чём.

— Слушаю.

— Не используйте Мерсье в своих целях. Он хороший человек. Он заслуживает спокойной работы, и если вы втяните его в свои игры, то рискуете потерять его.

Мисс Лоран закрыла глаза, разминая затекшую шею. Она понимала, что Лукас говорит об этом не просто так. Он действительно беспокоился о Мерсье, и это было для неё неожиданным. Обычно он держал эмоции под контролем.

— Лукас, — сказала она, и голос её звучал мягко, но даже такому голосу было сложно возразить, — напомни мне, чьи цели мы преследуем? Твои или мои? Или, может быть, мы всё делаем для общего блага? И если Мерсье станет частью этого блага, он будет использован ровно настолько, насколько это необходимо для нашей общей победы.

Лукас молчал. Она слышала его дыхание в трубке и чувствовала, как между ними повисает та самая тишина, которая бывает, когда два человека понимают, что их интересы совпадают, но не совсем.

— Я просто прошу вас быть осторожной, — наконец сказал он, — он не должен пострадать.

— Он не пострадает, — ответила она, — и не забивай себе голову ненужной информацией. Мы на правильном пути, и сейчас нам нужно думать о будущем.

Она положила трубку и снова повернулась к списку на экране. Города, области, проблемы. Она знала, что Лукас был прав в одном: Мерсье был хорошим человеком. Но в этой игре иногда нужно было жертвовать хорошими людьми, чтобы спасти ещё больше хороших людей, и она была готова к этому.

Следующие несколько дней мисс Лоран провела в разъездах. Встречи сменяли одна другую и каждая договорённость становилась ещё одним кирпичом в стене, которую она строила.

К концу четвёртого дня она вернулась в офис. В коридоре её встретил Вальдемар. Он шёл рядом, не отставая, и говорил быстро и чётко, стараясь уместить всё в те несколько минут, пока они двигались к кабинету.

— Мы успешно заключили сделки с тремя поставщиками. Условия выгодные, контракты уже подписаны. Две сделки сорвались, потому что конкуренты перебили цену, предложив покупателям более низкий ценник. Я проверил, это «Норд-Инвест», они вышли на рынок с агрессивной политикой. За ними крупные инвесторы. По моей информации несколько месяцев они будут работать в убыток, чтобы набрать как можно больше клиентов.

— Мы это учтём, — ответила она коротко.

— И ещё, — Вальдемар помедлил, и его голос стал чуть тише, — тот сотрудник Феликса, которого он подозревал в сливе информации, сам во всём признался. Вчера вечером пришёл к Феликсу и сказал, что больше не может скрывать это.

Мисс Лоран остановилась у двери своего кабинета. Она не повернулась к нему, но он почувствовал, как зловещая аура поползла по стенам.

— Где он?

— В отделе, ждёт решения.

Она открыла дверь, вошла в кабинет, и села за стол. Руки её лежали на столе неподвижно, но Вальдемар, стоявший на пороге, знал, что она зла. Он узнал эту походку, эти размашистые движения, эту тишину, которая предшествовала буре.

— Обоих сюда, — сказала она, повышая голос, — живо!

Вальдемар кивнул и вышел. Через несколько минут в кабинете уже стояли Феликс и Мишель. Мишель выглядел бледным, глаза его были красными, руки дрожали. Феликс, напротив, держался ровно, только складка на лбу выдавала напряжение.

Мисс Лоран посмотрела на Мишеля. Он не выдержал и опустил голову.

— Я не буду кричать, — сказала она, и голос её звучал тихо, но каждый звук был как удар, — это бессмысленно. Ты сам пришел и признался, именно поэтому ты всё ещё стоишь здесь.

Мишель сглотнул.

— Мисс Лоран, я…

— Молчи, — перебила она, — я не хочу слышать оправданий. Ты предал нас, но тебе хватило смелости признаться. Это единственное, что спасает тебя от того, чтобы я сделала твою жизнь невыносимой. Ты уволен, но я предлагаю тебе сделку. Я даю тебе отличную характеристику, рекомендательное письмо и сохраняю за тобой десять процентов от твоего оклада, а ты, когда устроишься в другую компанию, будешь делиться с нами информацией.

— Я…

— Я не договорила. Конечно, если твоя совесть решила взыграть именно сейчас, то у тебя есть второй вариант. Мы предаем твою ситуацию огласке через наши социальные сети и даем соответствующую характеристику. Не думаю, что тебя с ней куда-то возьмут. Твой выбор?

— Я согласен на ваши условия.

— Отлично, и последнее, — она сделала небольшую паузу, — если я узнаю, что ты где-то упомянул нашу компанию или продолжаешь обсуждать наши дела с кем бы то ни было, я сделаю так, что ты до конца жизни будешь благодарить судьбу за стакан воды и черствый сухарь. Твоя жизнь станет одной длинной, бесконечной ночью без единого луча света. Ты понял меня, Мишель?

Мишель побледнел ещё сильнее, но кивнул.

— Да, мисс Лоран.

— Свободен.

Он вышел, даже не подняв головы. Тишина заполнила кабинет. Феликс стоял неподвижно.

— В следующий раз, — сказала она, поворачиваясь к нему, — я хочу знать обо всех подозрениях раньше. Мы не можем позволить себе терять время и деньги. Если ты думаешь, что кто-то сливает информацию, приходи ко мне сразу. Мы будем вырезать эту гниль, не дожидаясь, пока она расползется по всем углам.

Феликс кивнул, и в его глазах мелькнуло то же самое напряжение.

— Понял, мисс Лоран.

— Свободен.

Феликс вышел. Чтобы не слушать тишину, она включила новости. Мерсье не стал долго затягивать и сразу приступил к делу. О его подвигах она уже мельком слышала в дороге. Сначала это были короткие заметки в утренних сводках, а сейчас уже крупные репортажи и интервью, в которых Мерсье выглядел не как уставший изгнанник, а как человек, который знает, что делает.

Фрус оживал. Медленно, но верно. Мисс Лоран сидела за своим столом, крутила в руках карандаш и слушала, как диктор на экране рассказывает о новых программах по очистке воздуха, о запуске социальных инициатив, о том, что впервые за много лет в городе начали ремонтировать дороги.

Ренард стал одним из главных советников Мерсье. Она знала, что они с Мерсье работают над тем, чтобы превратить Фрус из символа запустения в пример того, как может выглядеть город, если его не убивать. Она знала, что за каждым их решением стоит не только политическая воля, но и те самые данные, которые когда-то достал Эмет.

Иногда, когда новости были особенно хорошими, она позволяла себе выключить экран, откинуться на спинку кресла и закрыть глаза. В такие моменты она думала о том, что, возможно, именно в этом и заключается её главная победа — не в том, чтобы разрушить систему, а в том, чтобы дать людям возможность построить что-то новое на её обломках.

Но она не теряла бдительности. Мисс Лоран знала, что еще ничего не кончено. Может, сейчас власть слегка разжала хватку, но за этим обязательно последуют много новых решений, которые усложнят им жизнь.

Она открыла глаза, взяла телефон и набрала номер Лукаса.

— Как там наш новый глава? — спросила она без приветствий.

— Работает, — ответил Лукас, — у него много планов и много врагов.

— Это хорошо, — сказала она, — когда у человека есть враги, значит, он делает что-то важное.

Она немного помедлила и добавила.

— Знаешь, я подумала, что хочу лично познакомиться с твоими друзьями. Скажи, что я заеду к ним в пятницу около шести вечера.

— Как скажете, мисс Лоран.

Разговор без гарантий

Рейна вошла в клинику без десяти восемь. В приёмной уже горел свет, а на стойке лежала стопка свежих карточек, которые она заполнила ещё вчера вечером, но привычка перепроверять всё же была сильнее утренней сонливости. Она сняла пальто, повесила его на вешалку, прошла в кабинет и включила настольную лампу. Тусклый утренний свет за окном смешивался с жёлтым теплом лампы, создавая ту особую атмосферу, в которой ей было легче работать.

Она открыла планшет, пробежалась по списку пациентов. Первая запись на девять утра. Имя: Сильви. Возраст: двадцать два. Диагноз: тревожное расстройство, депрессивный эпизод. Рейна помнила эту девушку, она приходила пару раза, и каждый раз говорить с ней было как пробивать стену, не потому, что она не хотела говорить, а потому, что внутри неё было слишком много тишины, которая годами накапливалась и заполнила всё пространство.

Ровно в девять раздался тихий стук в дверь.

— Войдите.

Сильви вошла бесшумно как тень. Она была худой, бледной, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывала даже косметика. Волосы, туго стянутые в низкий хвост, подчёркивали остроту скул и тонкую шею. Она села на край кресла, будто готовая сорваться и убежать в любой момент, и сложила руки на коленях. Пальцы её были тонкими, почти прозрачными, и она теребила край рукава свитера, не глядя на Рейну.

— Здравствуй, Сильви, — сказала Рейна мягко, — как прошла неделя?

Сильви пожала плечами. Движение было почти незаметным.

— Нормально.

Рейна не стала настаивать на подробном ответе. Она знала, что в таких случаях лучше дать человеку время и позволить ему заговорить самому.

— Я смотрю, ты снова похудела. Ты хорошо питаешься?

Сильви кивнула, но Рейна заметила, как дёрнулась её челюсть, когда она сжала зубы. Это был жест «я не хочу говорить об этом», который она уже научилась читать.

— Расскажи мне, что ты чувствуешь, когда просыпаешься утром, — сказала Рейна, меняя тактику.

Сильви подняла глаза.

— Ничего, — ответила она, — я просто встаю.

— Ты не чувствуешь грусти или, может, тревоги?

— Нет.

— А чего-то хорошего? Может быть, тебя радует солнце за окном, чашка чая, чья-то улыбка?

Сильви медленно, как в замедленной съёмке, покачала головой.

— Я не чувствую ничего, — сказала она, — иногда я смотрю на свою руку и думаю: это моя рука, но я не чувствую, что она моя, как будто я смотрю на кого-то другого.

Рейна видела это раньше. Диссоциация и отчуждение от собственного тела не редкость для ее диагноза.

— Ты хочешь вернуть эти чувства? — спросила она.

Сильви молчала. Пальцы её сжимали край рукава всё сильнее.

— Не знаю, — ответила она наконец, — я не знаю, что такое чувствовать. Моя мать говорила, что чувства — это слабость. Что они отвлекают от истинного пути. Что нужно очистить себя от всего лишнего, чтобы стать чистой.

— Что такое «истинный путь»? — спросила Рейна, хотя уже догадывалась.

— Служение, — ответила Сильви, и в голосе её не было ни веры, ни сарказма, — служение тем, кто знает больше, кто видит дальше. Мои родители ходили в церковь, но потом нашли «настоящих» учителей. Они ушли из церкви и стали ходить в подвал. Там были люди, которые говорили, что мир скоро погибнет, что нужно спасаться и что мы — избранные.

— И ты ходила с ними?

— Сначала да. Я была маленькая. Я не понимала, что происходит. Мне говорили, что я должна быть послушной, что если я буду сомневаться, я погибну вместе с остальными. Я верила. А потом… потом я выросла и поняла, что это неправда.

Она замолчала. Рейна ждала, чувствуя, что ей нужно еще немного времени.

— Я сбежала, — сказала Сильви, и голос дрогнул впервые за разговор, — я сбежала, когда мне было шестнадцать. Я пошла к бабушке. Она была единственной, кто не верил в это. Она говорила, что мои родители скоро все тоже поймут. Но они нашли меня и сказали, что если я не вернусь, то я не смогу спастись и обреку себя на вечные муки.

— И ты вернулась?

— Нет, — сказала Сильви, — я не вернулась. Я устроилась на работу, ночевала у подруги, иногда на работе. Бабушка помогала, как могла. Я думала, что если я переживу этот год, то всё будет хорошо.

Она снова замолчала, и Рейна увидела, как её глаза начали блестеть.

— Бабушка умерла в прошлом году, — сказала Сильви, и голос её был ровным, как натянутая струна, — оторвался тромб. Я приехала через три дня, потому что она долго не звонила. Соседи сказали, что её нашли на полу. Она лежала там два дня.

Рейна почувствовала, как у неё пересохло в горле.

— А подруга? — спросила она. — Ты говорила, что у тебя была подруга.

— Была, — сказала Сильви, — она умерла две недели назад. Рак. Слишком поздно заметили. Я сидела с ней в больнице до последнего. Она…она умерла у меня на руках.

Рейна видела, как дрожат губы девушки, но слёзы не текли. Они не разрешала себе плакать.

— Ты чувствуешь что-то сейчас? — спросила Рейна, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но настойчиво.

Сильви долго молчала. Потом медленно подняла глаза.

— Я должна плакать? — сказала она, и голос её был таким тихим, что Рейна едва расслышала.

— Ты никому ничего не должна. Если хочешь, поплачь. Это абсолютно нормально.

— Я не могу. Я забыла, как это делается.

— Ты не забыла, Сильви, — сказала она, — ты просто спрятала это так глубоко, что сама перестала верить, что это существует, но это не так. Ты чувствовала, когда говорила о бабушке. Ты чувствовала, когда говорила о подруге. Ты боишься позволить этим чувствам выйти наружу.

— Я боюсь, что если я начну плакать, я не остановлюсь, сломаюсь, и всем будет плохо.

— Сломаться — это не страшно, — ответила Рейна, — страшно — не собраться, но ты сильная девушка, так что, насколько бы частей ты ни распалась, шаг за шагом мы будем пробовать собрать тебя.

Сильви смотрела на неё долгим, пристальным взглядом.

— Когда я была маленькой, — сказала Сильви, — я хотела стать художницей. Я рисовала на обоях, на полу, на тетрадках. Мать ругала меня и говорила, что это бесполезно, что это отвлекает от главного. Я перестала рисовать.

Она замолчала, и Рейна увидела, как прерывисто она дышит.

— Я думала, что если я перестану чувствовать, мне станет легче, но мне не стало легче. Мне стало… пусто.

— Тогда давай попробуем снова порисовать просто так. В следующий раз принеси свои рисунки, и мы вместе посмотрим на них, хорошо?

— Я попробую, — сказала она.

— Отлично.

Время сеанса подходило к концу. Рейна не стала задерживать её. Она знала, что для таких пациентов важна не столько продолжительность разговора, сколько само ощущение, что их слышат. Она проводила Сильви до двери, и та вышла так же тихо, как и вошла.

Следующие несколько часов пролетели незаметно. Рейна принимала ещё двоих пациентов. Сначала мужчину средних лет с паническими атаками, который никак не мог смириться с тем, что его уволили с работы, а затем молодую женщину, страдающую от бессонницы и постоянного чувства вины перед матерью. Рейна слушала, задавала вопросы, кивала, иногда что-то записывала. Она делала это уже столько лет, что движения стали почти автоматическими, но внутри неё не было механического безразличия. Каждый случай был отдельной историей, отдельной болью, которую она старалась если не исцелить, то хотя бы облегчить.

К пяти часам вечера у неё было свободное окно. Она заварила себе чай, села у окна и смотрела на серое небо, которое быстро начинало темнеть. Мысли её были далеко. Ровно в шесть в дверь кабинета постучали.

— Войдите.

В дверях стоял Вальде. Обычно он ждал ее у выхода, но тут решил подняться.

— Сегодня нужно заехать к Крестель и Эмету.

Рейна закрыла ноутбук, собрала вещи, надела пальто и вышла следом за ним.

В машине было тихо. Вальде вёл машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Рейна смотрела в окно на проплывающие огни, на редких прохожих, которые кутались в воротники от вечернего холода, и думала о Крестель.

— Что-то случилось? — спросила она, когда они проехали уже половину пути.

— Не знаю, — ответил Вальде, — Лукас позвонил и сказал, чтобы мы ехали к ним. Он не звонит просто так, поэтому, думаю, там что-то важное.

— И ты не сказал мне раньше?

— Я говорю сейчас.

Она вздохнула, но без раздражения. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: если он не говорит, значит, у него есть на то причина, или он просто не хочет волновать её раньше времени.

Они остановились у старого дома на улице Кордельеров. В окнах горел свет. Рейна вышла из машины, и Вальде пошёл за ней.

Крестель открыла дверь, и секунду они просто смотрели друг на друга. Крестель сильно изменилась. В последний раз они виделись еще в лагере. Тогда она была напуганной девочкой, которая не знала, что будет дальше. Сейчас же перед ней стояла повзрослевшая Крестель. Ее взгляд был спокойным, движения плавными. Но все же осталось кое-что, что ни обстоятельства, ни время не смогли изменить — ее улыбка. Она по привычке прятала ее, прижимая уголки губ.

— Мы вас ждали, — сказала она, отступая в сторону.

Девушки ушли в комнату, а Эмет остался с Вальде в коридоре.

— Ну как ты? — Вальде крепко обнял его. — Слышал, ты сделал кое-что очень важное.

— Да нет, врут все.

— Можешь не скромничать. Лукас все равно все рассказал.

— Вечно он знает больше всех.

— Не злись на него. Он много работает, поэтому и знает больше всех. Все эти встречи, сделки, переговоры — я удивлен, как он умудряется все это хранить у себя в голове, так еще и подчиненными управляет.

— Вот именно, что «подчиненными»? Я не хочу быть одной из его пешек.

— Когда люди стараются ради общего дела, то им не очень-то и важно, пешки они или короли.

— Все равно не понимаю.

— Ничего, может, когда-нибудь поймешь. Кстати, о королях, — Вальде услышал звук подъезжающей машины, — кажется, они приехали.

— Кто они?

— Сейчас увидишь.

Вальде открыл дверь. В свете уличного фонаря стоял чёрный автомобиль. Дверь машины открылась. Сначала показался Лукас в своём неизменном льняном пиджаке. Он оглянулся на дом, будто проверял, тот ли это адрес, и, увидев Вальде, коротко махнул рукой. Потом из машины вышла мисс Лоран.

Эмет видел её всего пару раз, и уже успел подзабыть ее черты. Женщина среднего роста, в тёмном пальто, под которым угадывался строгий костюм, закрыла дверь и направилась к ним. Волосы ее были убраны в аккуратный пучок, из которого не выбивалась ни одна прядь. Лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, но глаза замечали многое. Она шла к дому твёрдым, уверенным шагом.

— Мисс Лоран, — сказал Вальде, слегка наклонив голову в знак приветствия и придерживая дверь.

— Спасибо, Вальдемар, — ответила она, и в голосе её не было ни холода, ни тепла.

Она перевела взгляд на Эмета. Тот стоял чуть позади, чувствуя себя так, будто его сейчас будут оценивать на экзамене, который он не успел выучить.

— Месье Эйде, — сказала она, и впервые в её голосе появилось что-то, похожее на человеческую интонацию, — я хотела поблагодарить вас лично. То, что вы сделали, было рискованно, но необходимо. Без вас у нас не было бы того, что есть сейчас.

— У нас с Лукасом был уговор, — ответил Эмет, — услуга за услугу.

— Мне нравится такой подход, — сказала она. — альтруизм нынче не в моде.

Мисс Лоран кивнула ему, коротко, но без пренебрежения, и прошла внутрь. Лукас последовал за ней, но перед тем как войти обменялся рукопожатием с Вальде. Эмет заметил, как они переглянулись.

— Уютный домик, — сказал Лукас, оглядывая прихожую, — у вас есть вкус.

— Макс постарался.

Эмет закрыл дверь и прошёл за ними. Они вошли в гостиную, где уже горел свет, и на большом столе, который Крестель и Рейна накрыли, пока их не было, стояли тарелки с едой, несколько бутылок с вином и вода в графине. Ничего лишнего, но всё выглядело так, будто они ждали гостей не просто так.

— Проходите, садитесь, — сказала Крестель, указывая на стулья, — не шведский стол, конечно, но тоже кое-что.

— Я не люблю излишеств, — сказала мисс Лоран, садясь во главе стола. Сняв пальто, она осталась в строгом тёмно-синем костюме.

Мисс Лоран откинулась на спинку стула, слегка повернув голову, чтобы окинуть взглядом всех присутствующих. Глаза её скользнули по лицам Крестель, Вальде, Лукаса, Макса, который тихо стоял в углу, и остановились на Эмете.

— Я хочу ещё раз поблагодарить каждого из вас, — сказала она, и голос её зазвучал чуть теплее, чем обычно, хотя всё ещё сохранял ту профессиональную дистанцию, которая была её второй натурой, — то, что мы видим сегодня во Фрусе — это не просто победа. Это доказательство того, что система может давать трещину, если в неё бить с правильной силой и в правильном месте. Вы все внесли в это свой вклад.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Так она делала при выступлениях, когда эхо раскатывалось в больших залах.

— Но Фрус — это только начало, — продолжила она, переведя взгляд на Крестель, — изменения, которые мы запустили, не остановятся на одном регионе. Они будут распространяться, как круги по воде, и в конечном счёте затронут всю страну. Это не быстро. Это не легко. Но это неизбежно, если мы продолжим двигаться в том же направлении.

Крестель встретила её взгляд и слегка кивнула. В этом жесте было спокойное принятие, которое мисс Лоран оценила.

— Я редко позволяю себе говорить подобные вещи вслух, — добавила она, — но я рада находиться сейчас здесь, в компании людей, которые понимают, что такое цена свободы и что такое цена ответственности.

Она взяла бокал с водой, сделала глоток и поставила его обратно на стол. Потом повернулась к Эмету, и в её взгляде появился лёгкий, почти незаметный интерес.

— Месье Эйде, — сказала она, — вы упомянули, что между вами и Лукасом был уговор. Услуга за услугу, кажется? Я бы хотела знать, что именно вы имели в виду. Это не допрос, — добавила она, заметив, как напряглись его плечи, — просто любопытство. Я знаю Лукаса достаточно долго, чтобы понимать: он редко делает предложения, которые не выгодны ему в первую очередь. Мне интересно, что он предложил вам такого, что вы согласились рисковать своей жизнью ради дела, которое тогда казалось почти безнадежным.

Лукас, сидевший рядом, слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Он тоже ждал ответа. Эмет посмотрел на мисс Лоран, потом на Лукаса, потом снова на неё. Он чувствовал, что все взгляды сейчас направлены на него.

— Он сказал, что поможет вытащить сестер Крестель.

— Вот как. Это сложная задача. Значит, сестры Крестель. Я не обещаю, что это будет быстро. Такие дела не решаются за один день. Но я обещаю, что это будет сделано. У нас есть ресурсы, у нас есть влияние, и у нас есть информация, которая может стать рычагом для давления.

Она перевела взгляд на Крестель.

— Я не могу сказать вам точные сроки, — добавила она, — это зависит от многих факторов, в том числе от того, как быстро мы сможем использовать наше влияние, но я могу сказать одно: мы уже работаем над этим.

Крестель смотрела на неё молча. Она не отводила взгляда, и в этом взгляде была не только надежда, но и что-то ещё, может быть, страх, а может, нетерпение.

— А что мы можем сделать, чтобы ускорить этот процесс? — спросила она.

Мисс Лоран на мгновение задумалась.

— Вы уже сделали всё, что могли, — ответила она, — вы дали нам информацию. Теперь наша очередь. Я не прошу вас сидеть сложа руки. Это не в вашем характере. Но я прошу вас доверять нам. Это будет непросто, и это займёт время, но я не нарушаю своих обещаний.

Она посмотрела на Лукаса, который слегка кивнул в ответ.

— Мы подготовили план, — сказал Лукас, — который обсудим с Мерсье. Если все будет в порядке, то он выдвинет предложение о пересмотре сроков для политических заключенных.

— Когда это предложение будет выдвинуто?

Лукас замялся. Он не был человеком, который часто терял слова, но сейчас он переглянулся с мисс Лоран, и Крестель заметила этот короткий, но достаточно красноречивый обмен взглядами.

— Мы не можем дать вам точную дату, — сказал Лукас после паузы, — это зависит от того, как Мерсье сможет встроить это предложение в свою повестку. Нужно выбрать правильный момент, чтобы оно не было отклонено или заблокировано.

Крестель кивнула, но не отводила взгляда.

— Тогда какой шанс, что моих сестёр освободят?

На этот раз ответа не было вовсе. Мисс Лоран смотрела на неё с выражением, которое трудно было прочитать. Лукас опустил взгляд, и в этом жесте было больше, чем в любых словах.

— Мисс Лоран? — тихо, но настойчиво спросила Крестель.

— Я не могу сказать вам даже приблизительный процент, — ответила мисс Лоран, — слишком много переменных и факторов, которые мы не можем контролировать. Я могу только сказать, что мы делаем всё возможное.

Крестель медленно поднялась из-за стола. Она не выглядела рассерженной, скорее расстроенной.

— Значит, так, — сказала она, и голос её был тихим, но чётким, — Эмет рисковал своей свободой и жизнью и выполнил свою часть уговора. Честно, без вопросов, до конца.

Она обвела взглядом всех, кто сидел за столом.

— А теперь вы говорите, что не можете дать мне ни сроков, ни гарантий. Вы говорите, что план есть, но вы не знаете, когда он сработает. Вы говорите, что шанс есть, но вы не можете оценить его. Вы хотите, чтобы я просто ждала.

Она перевела взгляд на мисс Лоран.

— Я понимаю, что это сложно. Я понимаю, что вы не боги и не можете управлять всем миром. Но если вы просите нас доверять вам, вы должны дать нам за что зацепиться. Я наслушалась много громких слов, которые так и остались словами, поэтому больше не верю в них.

Мисс Лоран молчала. Впервые за весь вечер она не знала, что сказать.

— Я не требую от вас чуда, — продолжила Крестель, — я просто хочу знать: вы верите в то, что это сработает или вы просто говорите нам то, что мы хотим слышать?

За столом стало неуютно, но только не для Эмета и Крестель. Он смотрел на девушку и чувствовал, как гордость за неё смешивается с болью от того, что она снова вынуждена стоять и просить то, что должна была получить по праву.

— Я верю, — сказала мисс Лоран наконец, — я верю, что мы сможем это сделать. Я не могу ставить четких сроков, но я могу обещать, что мы не остановимся, даже если это займёт больше времени, чем мы думаем, даже если нам придётся пройти через новые препятствия. Мы не оставим ваших сестёр.

Крестель стояла, глядя на мисс Лоран, и в её глазах всё ещё теплился огонь. Она хотела ответить, хотела сказать что-то ещё, но вместо этого она почувствовала, как чья-то рука мягко коснулась её плеча.

— Крестель, — раздался тихий голос Рейны, — сядь, пожалуйста.

Крестель повернулась к ней, и напряжение в её плечах чуть спало. Рейна смотрела на неё с той спокойной уверенностью, которая всегда появлялась у неё в самые сложные моменты.

— Я знаю, что ты устала от ожидания, — сказала Рейна, — я знаю, что ты прошла через такое, что большинство людей не выдержали бы, и я знаю, что ты имеешь право требовать ответов. Но посмотри на нас. Мы все здесь, сидим за одним столом, и мы все хотим одного и того же. Мы не враги друг другу. Мы — команда. И команда не работает, если каждый тянет в свою сторону.

Крестель медленно опустилась на стул, чувствуя, как Рейна продолжает держать её за руку.

— Я не говорю, что ты должна слепо верить словам, — сказала Рейна, — но я говорю, что ты должна верить в то, что мы делаем. Если мы будем работать вместе, результат обязательно будет. Может быть, не завтра. Может быть, не через месяц. Но он будет. Я верю в это.

— Ты всегда умеешь найти нужные слова, — сказала Крестель.

— Работа у меня такая, — улыбнулась Рейна.

Остаток вечера прошёл в спокойных разговорах. Кто-то говорил о политике, кто-то о планах на будущее, кто-то просто молчал, глядя в окно на огни ночного города. Напряжение рассеялось, уступив место тихой, тёплой атмосфере, которая бывает только среди тех, кто прошёл через общее испытание.

Лукас уехал раньше, потому что с утра у него запланированы две встречи. Мисс Лоран ненадолго задержалась. Эмет заметил, что она много и открыто разговаривает с Рейной, а когда уходила она даже вышла проводить мисс Лоран за порог квартиры. С окна кухни Эмет видел, что они стоят на улице и о чем-то продолжают разговаривать. Ему стало интересно, поэтому он приоткрыл окно и прислушался.

— Хороший был вечер. Даже не вспомню, сидели ли мы так с тобой когда-нибудь.

— Один раз, когда Клэр притащила меня к вам домой.

— Точно. Мама тогда испекла большой пирог, — мисс Лоран засмеялась и добавила, — спасибо тебе.

— За что?

— За то, что убираешься у них. Я постоянно забываю, а когда прихожу у них всегда чисто и стоят свежие цветы.

— Они дали мне многое, и Клэр в том числе, так что это меньшее, что я могу сделать. Кстати, у Клэр немного расшаталась задняя часть ограды.

— Я поняла. Завтра же позвоню и скажу, чтобы починили.

Вскоре к дому подъехала машина, и они попрощались. Когда Рейна вернулась в дом, то как ни в чем не бывало стала помогать Крестель убирать со стола.

— Кажется, вы очень близки? — спросил Эмет, когда уборка была закончена.

— Не с ней, а с ее сестрой. Клэр всегда была окружена разношерстной компанией, а у меня не получалось завести друзей. Когда я была с ней, то чувствовала, что я тоже, как все, нормальная. В детстве мы вообще не совсем понимаем, какие ценности для нас важны, а какие нет. Мы смотрим на других и думаем: «Почему они такие, а я не такая? Почему у них всё получается легко, а у меня все через одно место?», и мы начинаем пытаться быть такими, как они. Мы надеваем маски, учимся смеяться в нужные моменты, говорить правильные вещи. Мы боимся, что если мы покажем себя настоящими, нас не примут, отвергнут, оставят одних. Мы идём на компромиссы с собой, не замечая, как маленькие уступки превращаются в большие потери.

Она вздохнула и посмотрела на Эмета, будто спрашивая: ты ведь понимаешь, о чем я?

— Я думала, что если буду дружить с Клэр, если я буду рядом с ней, если буду в её компании, то я стану такой же, как все. Что я перестану чувствовать себя странной, неудобной, не такой, как надо. Но со временем я поняла, что проблема была не в том, что я не такая. Проблема была в том, что я пыталась быть кем-то другим. Что я отказывалась от себя, потому что боялась, что настоящая я недостаточно хороша.

— В итоге ты смогла принять себя?

— Да, но не потому что я поговорила со своими внутренними демонами и договорилась с каждым, а потому что Клэр показала, что будет, если я этого не сделаю. Сначала я думала, что общительная и открытая девушка — это и есть настоящая Клэр, но это не так. Она не смогла принять себя и носила разные маски, пока они не убили ее.

Эмет молчал, переваривая услышанное. Он думал о своём детстве, о том, как он пытался быть «нормальным», о том, как он боялся быть собой. Он вспоминал те чувства, когда вскрылась его помощь протестующим. В тот момент от него отвернулись многие, двери к карьере футболиста закрылись, наследие отца исчезло, но он чувствовал легкость, потому что именно в тот момент он перестал врать себе.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивилась Рейна.

— За то, что рассказала. Это правда было важно для меня.

Рейна улыбнулась и взъерошила его волосы. Она любила делать так, когда они были еще в лагере. Эмету это не особо нравилось, а Рейну, наоборот, веселило. Но сейчас он не стал отстраняться. Он думал, что давненько не ощущал подобного спокойствия, и не знал, когда наступит снова сможет его почувствовать.

На следующее утро все вернулось на круги своя. Рейна вновь сидела напротив пациентов, Лукас — напротив клиентов и торговых представителей, мисс Лоран, окруженная горами бумаг, — в своем кабинете, а Эмет, Крестель и Макс — на кухне, обсуждая будущее.

Только Вальде вновь был в пути. На этот раз он ехал не на встречу с поставщиками, а в главный офис компании «Холден». Он бывал там редко, но каждый раз разговор получался тяжелым. Вот и сейчас он готовил себя к худшему.

Офис компании «Холден» встретил Вальде привычным холодом, и дело было далеко не в ноябрьской погоде. Высокие потолки, полированный мрамор, свет, льющийся из огромных окон, и тишина, которая давила на уши. Вальде прошёл через вращающиеся двери и сразу увидел крупного охранника с непроницаемым лицом, стоящего у металлодетектора.

— Доброе утро, — сказал Вальде, — у меня встреча в главном офисе.

Охранник кивнул, не улыбнувшись, и жестом указал на рамку. Вальде снял часы, выложил ключи и телефон в пластиковый лоток, прошёл через детектор. Тот пикнул, но охранник только махнул, чтобы он поднял руки для дополнительного досмотра. Руки скользнули по его бокам, по спине, по ногам — все профессионально, быстро, без лишних слов. Потом охранник открыл его дипломат, проверил каждый отдел, каждую папку, даже постучал по обложке, будто проверяя, нет ли там чего-то спрятанного.

— Всё чисто, — сказал он наконец, возвращая Вальде вещи, — проходите.

Вальде забрал свои вещи, застегнул дипломат и направился к лифтам, но не успел он сделать и трёх шагов, как к нему подошла молодая девушка в строгом сером костюме, с планшетом в руках.

— Месье Фидели? — спросила она. — Я сопровожу вас.

— Спасибо, — ответил Вальде, и девушка развернулась, ожидая, что он последует за ней.

Они прошли через холл, мимо охраны, мимо стеклянных перегородок, за которыми виднелись кабинеты с людьми, которые не поднимали головы. Везде было тихо, чисто и безжизненно. Вальде подумал, что в этом здании, наверное, никто не улыбается или улыбаются, но только тогда, когда это выгодно.

Лифт поднялся на шестой этаж, и они пошли по длинному коридору, где за каждым углом стоял охранник и каждая дверь была оснащена электронным замком. Девушка остановилась перед массивными деревянными дверями, украшенными резьбой, которая выглядела так дорого, что Вальде на секунду задумался, сколько человек могли безбедно жить на эти деньги.

— Вас ждут внутри, — сказала она и, не добавив больше ни слова, развернулась и ушла.

Вальде остался один. Он поправил галстук, отдернул воротник, провёл рукой по волосам. В голове прокручивались сотни вариантов, что ему скажут, что спросят, как он ответит. Он глубоко вдохнул и постучал.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Вальде открыл дверь и перешагнул порог. Кабинет был просторным, с панорамными окнами, откуда открывался вид на весь Париж. За столом из тёмного дерева сидел мужчина лет пятидесяти, с легкой сединой и острым, проницательным взглядом. Это был управляющий отделом организации и развития компании. Вальде слышал про него разные слухи, мол, он никогда не выходит из офиса, поэтому такой бледный. Они забавляли парня, и он был уверен, что про него говорят также.

— Садитесь, Вальдемар, — сказал он, указывая на стул напротив, — у нас есть о чём поговорить.

— О чем же, если не секрет?

— Конечно не секрет. Вы наверняка читаете новости, и должны быть в курсе нынешней ситуации в нашей стране.

— Месье Полтрон, в газетах часто преувеличивают, а я не люблю забивать себе голову ненужной информацией.

— Что ж, возможно, это правильно. Однако, нестабильность страны распространяется и на компании внутри нее, и чем больше компания, тем больший ущерб она несет.

— Вы хотите, чтобы я занялся политикой? Если так, то я не самый подходящий кандидат.

— Меня интересует не политика, а деньги, которые я теряю из-за того, что какой-то идиот не уследил, и лишняя информация попала в руки журналистам. Моя задача — выстраивать четкую стратегию развития, но в нынешних реалиях это сделать практически невозможно.

Вальде с непониманием посмотрел на директора. «Что же ему нужно?» — с каждой секундой вопросов становилось только больше.

— Так вот, Вальдемар, у меня есть информация, что вчера вы и мисс Лоран встречались с младшей из сестер Мальйор. Мне показалось это странным.

— Я не могу навестить своих друзей? К тому же там была не только она.

— Это я тоже знаю.

Он сделал паузу, а в голове Вальде лихорадочно скакали мысли. «Неужели он знает, что это они слили информацию журналистам?» — он всеми силами сдерживался, не проявляя никаких эмоций.

— Меня интересует не эта девушка, а юноша по имени Макс. Видите ли, Вальдемар, этот юноша мой сын, и я бы хотел, чтобы он приехал сюда.

— Я не знал, что у вас есть сын, — соврал Вальде. Он прекрасно все знал, и для этого даже не нужен был рассказ самого Макса. Мисс Лоран уже давно подозревала, что этот человек имеет много грехов за спиной и, как всегда, оказалась права.

— Мало кто знает, — ответил мужчина, и в его голосе послышалась едва заметная горечь, — это не та информация, которую я афиширую. Но сейчас обстоятельства сложились так, что мне необходимо с ним встретиться. Я знаю, что он общается с вами и с мисс Лоран, и я хочу, чтобы вы передали ему моё приглашение.

Вальде молчал, переваривая услышанное. Он знал историю Макса. Знал, как тот ненавидит отца, как болезненно переживал его предательство. И сейчас он оказался между двух огней: с одной стороны начальник, который требует, с другой — товарищ.

— Я не уверен, что он согласится, — сказал Вальде осторожно, — мы не обсуждали его семейные дела.

— Он согласится, — ответил директор, — потому что у меня есть информация, которая может его заинтересовать. Скажите ему, что я знаю о его делах и что если он хочет сохранить то, что у него есть, ему стоит прийти.

Вальде почувствовал, как холодок пробежал по спине. В словах этого человека звучала прямая угроза. Однако и у них было не мало информации про Полторона.

— А вы не думаете, что и мы многое знаем о вас?

— Думаю, но меня это не заботит. Видите ли, жить мне осталось недолго. Я прожил долгую жизнь и совершил кучу ошибок, о которых ежедневно жалею. Вы не сможете сделать мое существование хуже, как бы ни старались. Я прошу вас не как работник работника, а как человек человека. У меня осталось не так много времени, чтобы исправить хоть что-то.

— Я передам ему, — сказал Вальде, — но я не могу обещать, что он придёт.

— Передайте, — повторил директор, и его голос стал мягче, почти отеческим, что контрастировало с тем, что он говорил до этого. Дидье протянул ему лист с номером телефона, — если он все же согласится, пусть позвонит.

Вальде взял его и поднялся, чувствуя, что разговор окончен. Он поправил галстук и направился к двери.

— Вальдемар, — окликнул его директор, когда он уже взялся за ручку двери, — я знаю, что вы хороший человек и заботитесь о своих друзьях. Но иногда забота означает, что нужно сделать то, что они не хотят делать. Подумайте об этом.

Вальде кивнул и вышел. Он шёл по длинному коридору, чувствуя, что он совершенно не понимает, что только что произошло.

Вечером того же дня Вальде сидел на кухне и смотрел на Рейну. Она только что вернулась с работы, но ещё не сняла пальто, видимо, почувствовала что-то по его лицу, когда вошла.

— Что случилось? — спросила она, садясь напротив.

Вальде рассказал всё как есть без утайки и без прикрас. Когда он закончил, Рейна долго молчала, а потом сказала:

— Нужно сказать Крестель и Максу.

— Я знаю, — ответил Вальде. — просто думаю, как?

— Я скажу правду, как есть. Это единственное, что мы можем сделать.

Она встала, взяла ключи и направилась к двери. Вальде хотел спросить, куда она, но уже знал ответ.

Рейна приехала к дому Макса через полчаса. Крестель открыла дверь.

— Что случилось? — спросила Крестель, пропуская её внутрь.

— Нам нужно поговорить, — сказала Рейна, — всем.

Они собрались на кухне. Макс сидел в углу, молчаливый и настороженный. Эмет стоял у окна, Крестель — напротив Рейны, которая начала рассказывать всё, что рассказал ей Вальде.

После рассказа тишина повисла в комнате. Макс сидел неподвижно, глядя в пустоту, и Крестель видела, как его руки сжались в кулаки, а потом разжались. Он не кричал, не ругался, он просто смотрел на стену.

— Как он смеет использовать моих друзей, чтобы заставить меня приехать? — процедил он сквозь зубы и вышел в свою комнату.

Через минуту все услышали его голос. Он кричал в трубку, и слова были неразборчивы, но смысл был ясен. Он не хотел видеть отца. Вскоре крики утихли, и Макс вышел.

— Я еду завтра, — сказал он, скрывая раздражение в голосе, — мы поговорим, и он больше не будет беспокоить нас.

Эмет и Крестель не стали спрашивать. Макс не стал объяснять. На следующее утро Макс вышел из дома, не оглядываясь. Машина тронулась и через минуту исчезла за поворотом. Эмет стоял у окна и смотрел ей вслед.

Макс подъехал к покосившимся ворот, которые когда-то были коваными, а теперь больше напоминали ржавый скелет. Он остановился напротив них и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на то, что осталось от парка.

Он узнал это место. Когда-то давно, еще ребенком Макс бегал здесь по длинным каменным дорожкам, слушал, как журчит вода в фонтанах, и смеялся, катаясь на качелях, которые его отец собственноручно красил каждую весну. Тогда этот парк был центром его мира, теперь он выглядел как труп, который забыли похоронить.

Вокруг было тихо. Воздух пах сыростью и ржавым металлом. Макс шёл по дорожке, которая когда-то была ровной и гладкой. Теперь асфальт потрескался, из трещин пробивалась жухлая трава, а местами земля и вовсе просела, образуя ямы, заполненные дождевой водой. Фонтаны, которые когда-то били вверх чистыми струями, теперь стояли пустыми, с засохшей грязью на дне. Детская площадка, где он провёл столько счастливых часов, была разрушена: качели лежали на земле, перекладины согнулись и поржавели, а горка, которая когда-то блестела на солнце, теперь была покрыта слоем мха.

Он остановился. На одной из покосившейся и почти прогнившей скамеек сидел его отец. Он был одет в простое пальто, которое казалось ему слишком большим, и держал в руках трость. Макс помнил ее с детства. Тогда она казалась ему символом власти, как у царей. Теперь она выглядела просто старой и рассыпающейся, как и сам отец.

Макс приблизился. Дидье поднял голову. Их взгляды встретились, и Макс почувствовал смесь старой, забытой боли и холодной, невыносимой тоски. Он не знал, что чувствует на самом деле: ненависть, которую носил в себе столько лет, или жалость, которая начинала просачиваться, когда он видел, насколько постарел, ссутулился и сжался этот человек.

— Спасибо, что пришёл, — сказал Дидье, — я знал, что ты придёшь.

Макс не ответил. Он стоял напротив отца, глядя на него сверху вниз, и чувствовал, как ветер пробирается сквозь дыры в его пальто. Он подумал о том, что этот парк, который они оба помнили живым, сейчас был мёртв, как и их отношения. Возможно, они оба пришли сюда, чтобы попрощаться не только друг с другом, но и с тем, что когда-то было между ними.

— Почему ты выбрал это место?

Дидье медленно обвёл взглядом разрушенный парк.

— Потому что здесь мы были счастливы. Я хотел, чтобы наш последний разговор состоялся там, где ещё осталось что-то от нас.

— Ничего не осталось, — ответил Макс, — всё сгнило.

— Ты думаешь, я не знаю? — спросил Дидье. — Я знаю. Я знаю, что ты ненавидишь меня. Я знаю, что ты имеешь на это право. Но я хочу сказать тебе одну вещь, которую не говорил никогда.

— Что же?

— Я горжусь тобой.

— Серьезно? — Макс рассмеялся, но это был истерический смех. — Ты гордишься мной? Ты даже не знаешь меня. Ты не знаешь, что я делаю, кем я стал, чем живу. Ты не знаешь моей музыки. Ты не знаешь моих друзей. Ты не знаешь ничего, кроме того, что я твой сын, и это для тебя всегда было просто лишней строчкой в документах.

— Это неправда, — сказал Дидье, — я знаю о твоей музыке. Я знаю, что ты играешь на виолончели. Я знаю, что ты помогаешь людям. А еще я знаю, что ты — единственное, что я сделал правильно в этой жизни.

Макс молчал. Слова отца повисли в воздухе.

— Если ты знаешь всё это, — сказал он, — почему ты не искал меня? Почему ты не сказал этого раньше? Почему ты ждал, пока не стало поздно?

— Я боялся, что ты отвергнешь меня. Я боялся, что ты посмотришь на меня и увидишь того человека, которым я был. И я был прав. Ты отверг. Но я не мог умереть, не попытавшись.

— Ты думаешь, что смерть даёт тебе право на прощение? Думаешь, что можешь просто прийти и сказать: «Я умираю, прости меня», и я забуду всё, что ты сделал? Как ты бросил мать? Как ты оставил нас? Как ты никогда не был рядом? Это просто чушь.

Дидье молчал. Он смотрел на сына, и в его глазах не было желания защищаться.

— Я не прошу прощения, — сказал он, — и я не говорю, что у меня были причины, которые оправдывают меня.

Он перевёл взгляд на разрушенный фонтан.

— Когда я ушёл, у меня была цель. Я хотел денег, власти, уважения. Я оправдывал себя тем, что делаю все это ради вас, но я врал себе.

Макс стоял неподвижно с абсолютно безэмоциональным лицом. Теперь его окончательно перестала трогать история отца.

— Ты гнался за деньгами, — сказал он, — а мои сёстры в это время боролись за то, чтобы люди могли дышать. Они не думали о деньгах. Они думали о справедливости. И знаешь что? Они не сдались. Даже когда всё рухнуло, даже когда их посадили, они не сдались. А ты? Ты выбрал деньги.

— Я знаю, — ответил Дидье, — я променял вас на то, что ни тогда, ни сейчас не имеет значения, и мои сожаления не вернут мне вас.

Он поднял глаза на Макса.

— Если ты когда-нибудь встретишься с ними, с Аполлин и Вероникой, скажи им, что я видел, как они боролись и что я горжусь ими. Я смотрел новости, читал газеты, и понимал, что мог бы быть с ними.

Макс молчал. Ветер снова подул, и где-то вдалеке заскрипела ржавая конструкция, которая когда-то была качелями. Он смотрел на отца, на его седые волосы, на его руки, которые дрожали, когда он опирался на трость.

— Ты не можешь просить прощения у меня. Ты должен просить его у них, но ты даже не попытался. Ты не искал их, а сейчас уже поздно.

Он повернулся и сделал шаг в сторону выхода.

— Подожди, — сказал Дидье, и было видно, что он хотел вскочить, но ноги не подчинились, и он лишь слегка качнулся вперед, — просто скажи, что мне нужно сделать. Я сделаю всё, что ты скажешь.

Макс остановился, но не обернулся.

— У тебя есть деньги?

— Конечно, — радостно закивал Дидье.

— У тебя есть связи?

— Само собой. Если скажешь, я смогу договориться с кем угодно в нашей компании, и тебя возьмут на высокую должность.

— Мне не нужна должность. Если у тебя все это есть, то вытащи Аполлин и Веронику.

Полтрон опешил. Он попытался сказать, что не может этого, но Макс опередил его.

— Не можешь? Тогда к чему были все эти слова? Ты потратил годы жизни, потерял близких, у тебя даже нет настоящих друзей, потому что ты променял их на повышения. Но всего этого достаточно лишь для того, чтобы тебе жилось хорошо в твоем маленьком мирке. Если хочешь, чтобы этот разговор что-то значил, ты должен понять одно: ты не можешь исправить прошлое. Ты можешь только принять его. И если ты действительно хочешь что-то изменить, начни с себя. Прощай.

Макс пошёл по треснувшей дорожке, мимо разрушенных фонтанов, мимо ржавых качелей, мимо всего, что когда-то было живым. Он не оглядывался. И только когда вышел за пределы парка, он позволил себе закрыть глаза на мгновение и перевести дух. Позади осталась часть его прежней жизни, ставшая мертвой, и отец, который, возможно, наконец понял, что его время ушло.

На до боли знакомой улице

Прошло три недели. Три недели, которые встряхнули страну до самого основания.

Каждое утро начиналось с новостей. Какие-то умещались в одну колонку, какие-то занимали целые полосы, с фотографиями и схемами, с цитатами и комментариями экспертов. Ведущие на радио и телевидении уже не пытались скрывать своего волнения. Прямые эфиры собирали у экранов миллионы людей, затаивших дыхание.

Мерсье не просто выдвинул предложение о пересмотре сроков для политических заключённых. На каждом выступлении он выкладывался на сто процентов. Он не читал с бумажки, не прятался за дипломатическими формулировками. Он смотрел прямо в камеру, и его голос был таким, что каждый, кто слышал его, чувствовал себя так, будто стоит рядом с ним и видит то же самое.

— Я видел эти камеры, — говорил он в своём первом обращении, которое транслировали все основные каналы, — я стоял там, где солнце было редким гостем. Я смотрел на стены, покрытые плесенью, которая не просто портит воздух, а въедается в лёгкие людей, которые вынуждены дышать ею годами. Я видел лица совсем молодых юношей и девушек, которые забыли, что такое улыбка. Глаза, которые перестали надеяться. Руки, которые уже не пытаются держаться за что-то, потому что не верят, что есть за что держаться.

Он сделал паузу. Камера приблизила его осунувшееся лицо с глубокими фиолетовыми мешками под глазами.

— Я видел тех, кто должен был заботиться об этих людях. Тех, кто получал зарплату за то, чтобы обеспечивать безопасность и нормальные условия. И вместо этого они закрывали глаза, считали деньги, которые им платили за молчание и подписывали документы, которые отправляли невиновных в ад.

Его голос дрогнул, и это был не расчётливый приём, это была искренняя эмоция человека, который слишком долго носил в себе правду и наконец решил выпустить её наружу.

— Я не прошу вас верить мне на слово, — сказал он, — я прошу вас просто посмотреть на то, что мы показываем. Посмотреть на фотографии, на документы, на лица тех, кто сидит там годами без надежды на справедливость и спросить себя: это та страна, в которой мы хотим жить? Это то, что мы хотим оставить нашим детям? Это то, ради чего мы работаем, платим налоги, воспитываем следующие поколения?

Его слова подхватили газеты. Заголовки пестрели один громче другого: «Мерсье: пересмотр сроков — это вопрос совести», «Политические заключённые: правда, которую скрывали семь лет», «Фрус требует справедливости». Журналисты, которые ещё вчера писали о погоде и светских сплетнях, вдруг начали всерьез интересоваться условиями содержания в тюрьмах, именами чиновников, которые закрывали на это глаза, и суммами, которые уходили в карманы коррупционеров. Кто-то делал это из профессионального интереса, кто-то — потому что чувствовал, что это важно, кто-то — потому что не мог остаться в стороне, видя, как его коллеги уже взялись за эту тему.

Мисс Лоран и её люди, конечно, приложили к этому руку. Они аккуратно подбрасывали факты в нужные редакции, подсказывали темы, связывали журналистов с теми, кто мог дать показания, открывали доступ к документам, которые официально не существовали. Они работали в тени, как фокусник, который отвлекает толпу, пока его помощница творит «магию». Но основная заслуга была у Мерсье. Он стал тем голосом, который услышали все. Он говорил так, что в его слова верили даже те, кто привык не верить никому. Даже те, кто считал себя циниками, вдруг ловили себя на мысли, что хотят, чтобы этот человек говорил ещё.

Крестель не могла без слёз слушать его выступления. Она сидела перед экраном и смотрела, как Мерсье говорит о том, что она знала, но никогда не могла произнести вслух. Она знала, что сёстрам тяжело. Она знала, что им страшно и одиноко. Но она даже подумать не могла, что за этими стенами творятся такие зверства.

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она слушала, и в каждом слове Мерсье она слышала голоса Аполлин и Вероники.

Эмет сидел рядом и держал её за руку. Он не говорил ни слова, потому что всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Он просто был рядом. Иногда она поворачивала голову и утыкалась лицом в его плечо.

По всей стране началось движение. Граждане занимались своими делами, жили своей жизнью и не думали о тюрьмах и политических заключённых, но, увидев правду и получив необходимый толчок, они вышли на улицы. Сначала это были небольшие группы по несколько человек с плакатами у зданий администраций в маленьких городах, о которых никто не писал в центральной прессе. Их заметки появлялись в местных газетах, иногда в социальных сетях, но мало кто обращал на них внимание. Потом появились сотни. Потом — тысячи. Митинги охватывали десятки городов один за другим, как волны, набегающие на берег. Люди требовали пересмотра приговоров, требовали справедливости, требовали, чтобы их голоса были услышаны.

В Париже площадь Республики заполнилась так, что перекрыла прилегающие улицы. Толпа колыхалась, как живой организм. Здесь были студенты с горящими глазами, пожилые пары, которые держали плакаты с фотографиями своих детей и внуков, не побоявшихся семь лет назад выйти на улицу ради свободы, рабочие в спецовках, вышедшие прямо со смены, матери с детьми. Они скандировали имя Мерсье, и оно звучало как призыв, как надежда, как требование перемен.

В Лионе, у здания мэрии, собралась такая толпа, что властям пришлось вызвать дополнительные наряды полиции. Люди стояли плечом к плечу, и их крики были похожи на гул далёкого прибоя, который с каждой минутой приближался всё ближе. Кто-то держал в руках портреты Аполлин и Вероники, те самые, которые когда-то были напечатаны в газетах и которые теперь превратились в символ сопротивления. Лица сестёр Мальйор смотрели с плакатов на толпу, и в этих лицах не было ни страха или слабости, а несгибаемая воля.

Даже в тех городах, которые обычно оставались в стороне от политической жизни, люди выходили и говорили: «Мы больше не можем молчать». В провинциальных городках, где все друг друга знают, соседи собирались на центральных площадях. Фабричные рабочие обсуждали речи Мерсье в обеденные перерывы. Учителя приносили газеты в классы и говорили с учениками о том, что такое честность и что значит бороться за правду. Водители автобусов, останавливаясь на светофорах, переговаривались через открытые окна о том, что надо что-то менять.

В правительстве началась паника. Чиновники, которые ещё недавно уверяли всех, что ситуация под контролем, теперь судорожно искали выход. В кабинетах министров гасили свет, чтобы не привлекать внимания, но это было бесполезно. Разговоры просачивались наружу, утечки становились новыми заголовками, и каждый новый скандал подливал масла в огонь. Кто-то предлагал пойти на уступки, чтобы успокоить толпу. Кто-то — ужесточить меры и показать, кто в доме хозяин. Кто-то — просто переждать, надеясь, что волна схлынет, как это уже бывало раньше. Но они ошибались. Волна не схлынет. Она нарастала с каждым днём, подпитываемая новой информацией и всё большим количеством голосов, которые требовали ответов.

На закрытых заседаниях царила нервная атмосфера. Министры, привыкшие решать всё за закрытыми дверями и подписывать документы, которые никто не читает, теперь боялись выглянуть в окно, ведь там, за стёклами, стояли люди. Даже самые опытные политики, прошедшие кризисы и декабрьские события, растерялись, не зная, как реагировать на то, чего никто не ожидал. Звучали слова «революция», «восстание», «кровавый декабрь», которые правительство пыталось забыть семь лет. Теперь они возвращались, как бумеранг, и били сильнее, чем когда-либо. Никто не хотел повторения тех событий, которые уже вошли в историю и оставили неизгладимый след в памяти каждого француза. Но страх уже поселился в кабинетах, и он разрастался с каждым новым выпуском новостей, с каждым новым репортажем с очередного митинга, с каждым новым лицом, которое появлялось на экранах с требованием правды.

В воздухе висело напряжение. Слишком много людей вышли из тени. Слишком много голосов слились в один, и этот голос требовал, чтобы его услышали.

В то время как страна бурлила, в доме на улице Кордельеров жизнь текла спокойнее и медленнее. Будто внутри старых стен существовал свой, отдельный мир.

За окнами стоял холодный конец декабря с мелким снегом. Внутри дома было тепло. Старая печь, которую Макс наконец починил, гудела негромко, разгоняя сырость по углам, а на кухне постоянно что-то варилось, пеклось, настаивалось.

Крестель почти каждый день созванивалась с Рейной. Они говорили о простом: о погоде, о планах, о том, что нужно купить к празднику. Но иногда разговоры становились глубже.

— Вы приедете на Новый год? — спросила Крестель однажды вечером, глядя, как за окном кружатся первые настоящие снежинки, которые не таяли на земле.

— Конечно, — ответила Рейна, — я хочу посмотреть, как вы там устроились и хочу услышать, как Макс играет на виолончели. Он обещал?

— Не обещал, — призналась Крестель, — но я думаю, если попросить, он не откажется. Он её уже достал, протёр от пыли, несколько раз настраивал. Я видела, как он смотрит на неё.

— Тогда мы обязательно приедем, — сказала Рейна, — и привезём что-нибудь вкусное. У Вальде есть знакомый пекарь, который делает пироги с яблоками и корицей. Я попрошу его испечь специально для нас.

— Буду ждать, — улыбнулась Крестель.

Остаток декабря они провели в подготовке. Эмет сам вызвался украшать дом. Он принёс из города небольшую ёлку, поставил её в углу гостиной, и они вместе с Крестель развешивали на ней старые стеклянные шары, которые нашлись в шкафу у Макса. Некоторые из них были сколотыми, но они всё равно блестели, отражая свет ламп, как маленькие застывшие звёзды.

Крестель разбирала старые коробки с гирляндами, которые когда-то принадлежали матери Макса, и находила в них не только украшения, но и частицы чужой, забытой жизни. Она осторожно расправляла бумажные снежинки, которые кто-то вырезал много лет назад, и вешала их на окна, чувствуя, как через них просачивается свет.

Макс следил за всем этим со стороны, иногда помогая, иногда просто сидя в кресле. Он казался спокойным, но Крестель видела, что внутри него что-то изменилось после той встречи с отцом. Ему не стало легче, но он больше не ждал писем на почте и не переживал из-за новой встречи с отцом. Как будто он наконец перестал искать ответы на вопросы, которые не имели смысла, и начал просто жить.

Новый год приближался. Они ещё не знали, что принесёт им следующий год, но уже знали, что в эту ночь они будут вместе, и этого было достаточно, чтобы почувствовать, что всё не зря.

В канун Нового года вся троица проснулась рано. Эмет выбрался из-под одеяла следом за Крестель, и они, не сговариваясь, начали собираться. Накинули куртки, сунули ноги в ботинки и вышли за дверь, оставляя за спиной тихий дом, где Макс только начинал возиться с веником и тряпкой.

Магазины был уже открыты. В праздничный день продавцы работали с самого утра, и прилавки ломились от товаров. Они купили все необходимые продукты, которые выбрал Эмет, глядя на этикетки с видом знатока, хотя на самом деле просто взял то, что показалось ему самым красивым. Крестель долго выбирала мандарины, перебирая их и принюхиваясь, а потом положила в корзину целую сетку, потому что праздник без мандаринов не праздник.

Они вернулись, когда солнце уже поднялось над крышами. Макс успел закончить уборку: полы блестели, мебель была расставлена так, как будто только и ждала гостей, а в воздухе пахло лимоном и мылом. Крестель сразу прошла на кухню, развязала сумки и начала готовить. Эмет помогал ей, подавая продукты и отходя в сторону, когда требовалось. Макс сидел в гостиной, перебирал струны виолончели, настраивая инструмент, и его глаза были спокойными, как вода в глубоком озере.

Внезапно в дверь постучали. Эмет вытер руки о полотенце, прошёл в прихожую и открыл. На пороге стояла женщина и мужчина с заснеженными плечами и раскрасневшимися от мороза лицами. Женщина улыбалась, мужчина держал в руках небольшой свёрток, перевязанный бечевкой.

— Должно быть, вы Эмет? — спросила женщина.

— Да, — ответил он.

— Я Библиотекарь, а это Плотник, — сказала она, указывая на себя, а потом на спутника.

Эмет захлопал глазами, не совсем понимая, правда это или нет. Он не мог поверить, что они здесь, на пороге этого старого дома, в канун нового года. Те важные люди, которые помогли им в самом начале, когда они были почти безоружны и не знали, куда идти.

— Проходите скорее! — сказал он, отступая в сторону и жестом приглашая их войти. — Мы как раз готовимся. Крестель будет рада вас видеть!

Крестель услышала его голос и вышла из кухни, держа в руках ложку, которой только что помешивала соус. Она увидела их и замерла на мгновение, а потом улыбнулась так широко, как только могла.

— Вы пришли! — воскликнула она, подходя ближе.

Мари шагнула вперёд и обняла её. Крестель ответила на объятие, чувствуя, как тепло чужого тела пробивается сквозь куртку, как будто они были знакомы не заочно, а всю жизнь.

— Мы ненадолго, — сказала Мари, отстраняясь, и в голосе её слышалась та самая спокойная доброта, которую Крестель помнила по их редким созвонам, — хотели передать вам кое-что.

Она взяла у Лео свёрток, развязала бечёвку и протянула Крестель стопку книг. Они были новыми, с ровными корешками и тиснеными золотом названиями на обложках. Это была небольшая серия книг о символах французской революции с иллюстрациями, цитатами и комментариями. На титульной странице каждого тома стояло имя автора.

— Я написал их, — сказал Лео, слегка смущаясь, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой человека, который привык говорить мало, — Мари помогла с изданием. Я хотел, чтобы ты знала, что я описал не только то, что было в учебниках. Я описал и декабрь.

Крестель смотрела на книги, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она открыла первую, пробежала глазами по страницам, где мелькнули знакомые имена, и закрыла обратно, чтобы не разрыдаться прямо там.

— Это… — начала она, и голос её дрогнул, — это самое лучшее, что я могла получить сегодня.

— Мы хотели подарить их именно вам, — сказала Мари, — потому что ваши сёстры — часть этой истории, и мы хотели, чтобы вы знали: их подвиг не забыт. Мы не дадим этому случиться.

Крестель поставила книги на стол и обняла их обоих по очереди. Сначала Мари, потом Лео, чувствуя, как он неловко хлопает её по плечу.

— Оставайтесь с нами, — сказала она, вытирая глаза, — мы будем встречать Новый год вместе.

Но они покачали головами.

— Я не могу, — сказал Лео, — у меня дома дочка, и она не ляжет спать, пока я не вернусь. Я обещали, что мы посмотрим вместе салют.

— А у меня работа, — добавила Мари, улыбнувшись, и в этой улыбке не было грусти, — но я хотела успеть к вам. Это было важно.

— Тогда хоть выпейте с нами чаю, — предложил Эмет, — пять минут.

Лео и Мари переглянулись, и потом кивнули. Они прошли на кухню, и Эмет поставил чайник, пока Крестель доставала из шкафа несколько чашек. Комната наполнилась запахом свежего чая, мандаринов и корицы.

Они сидели за столом несколько минут, говорили о том, как изменилась жизнь, о том, что происходит в стране, о том, что их усилия не пропали даром. А потом Лео и Мари поднялись, надели пальто и, попрощавшись, вышли в снежную метель.

Крестель стояла у окна и смотрела, как их фигуры тают в белой пелене, а затем повернулась к книгам, лежащим на столе. Она открыла одну из них, нашла страницу, на которой говорилось о декабрьском восстании, и провела пальцем по строчкам, где были написаны имена Аполлин и Вероники. И в тишине старого дома, в канун нового года, она почувствовала, что они где-то рядом.

Крестель всё ещё держала в руках книги, когда в дверь снова постучали. На этот раз стук был громче, увереннее, будто пришедший не сомневался, что его ждут. Эмет открыл. На пороге стоял Ян. Он был в старой, замшевой куртке, с шапкой набекрень, и в руках держал огромную плетёную корзину, из которой выглядывали гроздья тёмно-синих ягод и россыпь красных, как рубины.

— Это тебе, — сказал он, протягивая корзину Крестель, которая подошла ближе, почувствовав запах леса, — когда-то Вероника говорила, что ты любишь ягоды. Это из нашего леса, что на окраине. Я сегодня на рассвете собирал, чтобы успел привезти свежие.

Крестель приняла корзину, чувствуя, как холодные ягоды касаются её пальцев, и на мгновение ей показалось, что она слышит голос Вероники. Она обняла Яна, и он неловко, но искренне прижал её к себе, как когда-то прижимал Марсиль.

Не успели они дойти до кухни, как раздался новый стук. На этот раз на пороге стояли Феликс и Лукас. Они выглядели так, будто только что вышли из деловой встречи, но в руках у них была коробка с изысканным шоколадом и бутылка старого коньяка, которую Феликс протянул Эмету с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой.

— Для праздничного настроения, — сказал он, — коньяк, конечно, не новогодний, но, думаю, вам понравится.

Лукас добавил, что это маленькая благодарность за их доверие.

А вслед за ними, через полчаса, пришли Рейна и Вальде. Рейна держала в руках большую коробку, перевязанную лентой, и от неё пахло яблоками и корицей. Вальде шёл следом, неся бутылку красного вина и широко улыбаясь.

— Это тот самый пирог, — сказала Рейна, ставя коробку на стол, — и ещё яблочный джем, который я сама варила в этом году.

Они прошли к столу, где уже собирались гости, и в воздухе запахло теплом, смешанным с запахом ягод, шоколада и свежей выпечки.

— Всем хватает? Никому не нужно ещё вилки? — Крестель металась между столом и кухней, поправляя салфетки, пододвигая тарелки, проверяя, не остыл ли суп. — Я, кажется, забыла поставить соус, сейчас принесу. И хлеб ещё, наверное, нужно нарезать, а то мало…

— Крестель, — мягко остановила её Рейна, коснувшись запястья, когда девушка пролетала мимо, — сядь, пожалуйста. Всё уже есть. Ты сделала больше, чем нужно.

Крестель замерла на мгновение, оглядывая стол. Он действительно был полон: запечённое мясо, овощи, зелень, хрустящий багет, салаты, тарелки с мандаринами и конфетами. Пирог Рейны занимал почётное место в центре, рядом с корзиной ягод, принесённых Яном. Чуть поодаль стояла бутылка коньяка от Феликса, которую Эмет уже открыл, и вино, принесенное Вальде.

Она глубоко выдохнула.

— Хорошо, — сказала она, садясь между Эметом и Максом, — тогда все, наверное, уже проголодались.

— Давно, — улыбнулся Макс, наливая всем вино, — я уже начал думать, что мы будем просто любоваться на еду.

Все рассмеялись. Напряжение, которое иногда чувствовалось между ними, когда они говорили о серьёзных вещах, сейчас растворилось, уступив место простому человеческому теплу. За окном кружил снег, отражая огни гирлянд, а внутри дома было так уютно, что хотелось сидеть и слушать, как тикают часы в ожидании полуночи.

Начались разговоры. Кто-то вспоминал забавные случаи, кто-то рассказывал о своих планах на будущий год. Эмет встал, чтобы произнести тост, и все подняли бокалы.

— За нас, — сказал он, глядя на всех собравшихся, — за тех, кто не сдался, и за тех, кто ещё ждёт нас. За новый год, в котором всё изменится.

Бокалы звякнули, и Крестель посмотрела на лица всех, кто сидел вокруг. Возможно, этот Новый год действительно станет началом чего-то нового и настоящего, чего-то, за что стоит держаться.

Когда часы пробили полночь, они вышли на улицу, чтобы посмотреть на салют. Снег хрустел под ногами, а в небе вспыхивали огни, разгоняя тьму. Кто-то загадал желание, кто-то просто смотрел вверх, зажмурившись от счастья. А Крестель, стоя рядом с Эметом, почувствовала, как его рука обнимает её за плечи, и закрыла глаза, загадывая то, о чём думала каждый день, чтобы её сёстры были живы, чтобы они скоро оказались здесь, за этим столом, в этом кругу людей, которые стали их семьёй, и она верила, что это обязательно случится.

Они вернулись в дом. Внутри было тепло, а на столе уже дымился свежий чай, который Рейна успела заварить, пока все стояли на улице.

Макс прошёл в угол комнаты, где стояла виолончель, и взял в руки инструмент. Он долго держал её, будто прислушиваясь к тому, что она скажет, а потом сел на старый деревянный стул, положил инструмент между колен и провёл смычком по струнам. Звук был низким, глубоким. Он разлился по комнате, заполняя каждую щель.

Макс заиграл. Мелодия была знакомой всем, кроме разве что Рейны. Они слышали ее много лет назад, когда улицы были полны людей и голосов. Тогда эти песни пели хором, поднимая кулаки к небу, и казалось, что они никогда не умрут. Сейчас они звучали тихо, сдержанно, как будто каждая нота была напоминанием о том, что было потеряно.

Никто не пел. Все сидели вокруг, слушая, как виолончель напоминает о том, чего уже не вернуть, и о том, что осталось в памяти. Вальде смотрел на огонь в печи, как будто видел в нём отражение тех дней, когда они были моложе и не боялись петь во весь голос. Ян сидел неподвижно. Наверно, он вспоминал сестру.

Крестель смотрела на Макса, на его склонённую голову, на то, как его руки двигались вдоль грифа, извлекая звуки, которые проникали прямо в сердце. Она видела, как он играет не для них, а для тех, кто уже не может слышать.

Эмет почувствовал, как в спину подул холодный ветер. Он заставил его плечи чуть заметно дрогнуть. Возможно, где-то приоткрылось окно. Он хотел было встать и закрыть его, как только Макс закончит играть.

Музыкант на несколько секунд замер, опустил руки, размял затёкшие пальцы и шею, и медленно, глубоко вдохнул. А потом снова провёл смычком по струнам. Музыка полилась ровным, мягким потоком, наполняя комнату той самой грустью, которую все уже успели узнать за этот вечер. Это была последняя песня. Он берег ее для самого конца.

Как только он отыграл вступление, сзади раздались женские голоса. Они звучали тихо, почти шёпотом, но в них была такая сила, что все присутствующие замерли, не в силах пошевелиться. Голоса были незнакомыми, но в то же время почему-то родными, как будто они всегда были здесь, просто ждали своего часа, чтобы зазвучать. Слова песни лились, касаясь каждого сердца:

Когда снова тупик, когда жизнь — это миг,

Когда против тебя весь мир.

Когда давит в груди, когда зло на пути,

Пускай боль дышит в спину,

Ведь любовь на шаг впереди…

Эмет медленно, почти боясь поверить в то, что может увидеть, обернулся.

В проходе, залитом мягким светом из прихожей, стояли Аполлин и Вероника. Они были совсем не такие, как на фотографиях, но не узнать их было нельзя. На них были теплые вязаные кофты, которые висели на их худых плечах, и черные штаны.

Рядом с ними стояли Мерсье и мисс Лоран. Они просто смотрели, и в их взглядах читалось, глубокое удовлетворение людей, которые довели дело до конца. Мисс Лоран поднесла палец к губам, едва заметным жестом останавливая Эмета, который уже открыл рот, чтобы позвать Крестель. Эмет замер.

Макс продолжал играть, не поднимая головы, и смычок двигался по струнам с той же точностью, с какой он играл весь вечер. Сёстры, стоя у входа, продолжали петь, и их голоса переплетались с голосом виолончели так, что невозможно было понять, где заканчивается музыка и начинаются слова:

Мы перелётные птицы, нам бы не разбиться,

Нам бы не разбиться, нам надо остановиться.

На до боли знакомой улице наступает рассвет.

Мамин сад попал под прицел, он скоро тоже пробудится.

Себя вижу в отце, когда вижу я цель,

У меня ничего не волнуется,

Мне как будто бы снова семь.

Из закрытых глаз Макса текли слёзы. Они стекали по его щекам, падали на виолончель и струны. Он просто продолжал играть, чувствуя, как музыка становится тем, что соединяет их прошлое, настоящее и будущее, которое только начиналось.

Все обиды сотри, но огонь, что внутри,

Не теряй — пускай он горит.

Нужна помощь — проси, но его пронеси,

Иногда обжигая, он дарит тебе много сил.

Крестель пела одними губами. Она уже развернулась и смотрела на сестёр, не веря своим глазам. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, боясь, что если моргнёт, сестры растворятся в воздухе, как утренний туман, оставив только пустоту, которая была в ней все эти годы.

Когда сёстры подошли ближе и обняли её, три голоса слились в один поток:

Я знаю, всё изменится и всё сбудется,

Боль растворится, обиды забудутся,

И тысячи глаз в моём лице зажмурятся,

Я снова найду себя

На до боли знакомой улице.

Песня закончилась. Макс опустил смычок, и в комнате повисла такая тишина, какой не бывает в обычные дни. Это была тишина, в которой слышно, как бьются сердца, как тикают часы, как за окном падает снег, кружась в бесконечном танце.

Аполлин и Вероника обнимали Крестель, которая уже не могла сдерживать слёзы. Она всхлипывала, прижимаясь к ним, чувствуя, как руки сестер, холодные и тонкие, обнимают её так крепко, как будто они боялись отпустить и потеряться снова. Все остальные просто смотрели, не решаясь нарушить этот момент.

Потом Аполлин подняла голову, взглянула на Макса, на его мокрое от слез лицо, на виолончель, все еще лежащую у него на коленях. Она улыбнулась той улыбкой, которую он помнил еще с детства.

— Отлично сыграл, столичная штучка, — сказала она тихо.

Макс медленно поставил виолончель, поднялся и сделал шаг к ней. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Макс просто подошёл и обнял её, а потом Веронику, чувствуя, как они дрожат в его руках.

Мерсье и мисс Лоран отошли в сторону, давая им эту минуту. Эмет встретил взгляд мисс Лоран, и она коротко кивнула ему, но в этом кивке были слова, мол, я же обещала.

Снег за окном всё кружился, и в старом доме на улице Кордельеров, в эту новогоднюю ночь, наконец они все были вместе.