Постучи по дереву

1. Входя в Лес, поздоровайся

Мне этот город со всеми его поверьями и приметами поперёк глотки встал ещё в девять лет, когда на ярмарке в честь Ночи Красных Огней Клара прямо посреди площади накинула на мою шею подожжённую связку фейерверков. Я безуспешно пытался сбросить её с себя за верёвку, но тянул, видно, не в ту сторону, потому что перепугался до усрачки, пока в ушах шипел звук горящего фитиля, неумолимо отсчитывающего доли секунд на остаток жизни, а люди вокруг только смеялись, находя мои потуги спастись до колик забавными. Если бы не додумался прыгнуть в фонтан с каменными воронами, из клювов которых лились потоки воды, и не затушил искры, кто знает, может, с тех пор моя голова с рыжей копной волос не украшала бы плечи. Вот только в народе верят: кто упадёт в этот фонтан, того ждёт тринадцать лет неудач. Так что пока я радовался спасению, люди вокруг уже мысленно колотили мне гроб. Конечно, искры пиротехники на ребёнке — ерунда, зато старая примета — реально опасная штука. Короче, связка фейерверков была испорчена, вода в фонтане испачкана, покой праздника нарушен, я проклят, а моя задница высечена розгами тридцать три раза крепкой рукой Вайноны, потому что всем нашим приютским из-за того случая запретили на целых полгода появляться на городских праздниках, и виноват в этом оказался с какого-то хрена я. За попытку отомстить Кларе (два мохнатых паука под одеялом в её кровати почему-то никому весёлыми не показались) меня на неделю заперли в свинарнике. Правда, просидел я там вместо семи дней всего два — тогда узнал, что свиньи не только адски воняют, но и кусаются. Чуть не сдох от потери крови, на левом бедре в напоминание остался здоровенный шрам, как от шрапнели. Поверил ли я после этого в тринадцать лет неудач? Хер там. Просто меня в этом городе никто никогда не жалел и не любил — ни дети, ни взрослые, но я, дурак, раз за разом доверчиво тянулся к людям, отчего-то думая, что они вдруг изменятся. То ли память мне отшибало после каждого подобного случая, то ли вера в человечество была невероятно сильной, но вот на тот раз, наконец, урок усвоил: в Эбонхайне каждый сам за себя. Да и во всём Эберне, пожалуй. В том, что моя жизнь — кусок говна, какой-то фонтан не виноват.

Но вот сейчас я снова наступаю на грабли безответной любви к человечеству, и они припечатывают древком по лбу с таким громогласным «бам», что там не то что шишка — кровавая вмятина должна бы остаться. Потому что иначе как собственной тупостью своё решение поступить на службу к егерям никак назвать не могу. Тот же свинарник кажется более разумной идеей — работал бы себе в тишине, в компании старых своих розовобрюхих знакомых. Там, по крайней мере, почти не нужно пересекаться с людьми. А здесь они, сука, повсюду.

— Вуд, тебя кто учил рапорты составлять? Опять ошибка! Сначала пишется время прибытия, а потом уже — скорость. Переделывай и не вздумай ко мне больше приходить с такой ересью, только время трачу.

В кабинете у Рунге вечно толпится куча народу и постоянно трезвонит телефон. Не я один страдаю от постоянных проволочек с бумажками — самая неприятная часть работы.

Три года назад, когда только поступил в академию красной стражи, представлял себе быт этих ребят несколько иначе, но после окончания обучения, за целое лето пребывания в Доме егерей розовые очки подростковых романтизаций разбились стёклами вовнутрь. Я мечтал помогать людям, охотиться на монстров, бороться с нечистью или хотя бы с обычными смертными ублюдками, которые грабят, убивают и насилуют в Эберне, пробивался в отдел по борьбе с особо тяжкими с упорством, которому позавидуют крепкорогие бараны, а на деле получил бесконечную бюрократическую возню и тычки в спину. Дом оказался мало чем лучше приюта.

— Прикалываешься? Я же написал, как ты сказал!

— Не мог я так сказать! — Рунге суёт мне рапорт обратно в руки, и я тупо хлопаю глазами: то на бумажку, то на этого бородатого толстого моржа, который, кажется, не вылезает на солнечный свет из своего убежища никогда. Его тотальная убеждённость в собственной правоте сбивает с толку, но уже через пару секунд я прихожу в себя и нависаю над столом, сжимая челюсти почти до скрипа.

— Нет, ты именно так и сказал: сначала скорость прибытия, потом время.

Кто-то пихает меня локтем, чтобы пробиться вперёд, и я грубо отталкиваю, потому что ещё не закончил тут.

— Чушь! — фыркает Рунге, сдувая со вспотевшего лба сальную волнистую прядь, что выбилась из пучка светлых волос на затылке. Поднимает массивной татуированной рукой (рукава чёрной рубашки закатаны до локтей) пожелтевшую телефонную трубку и тут же роняет обратно, так что та грохает, зато проклятый звон прекращается. — Все знают, что наоборот, кроме тебя, очевидно.

Немыслимый бардак. Он меня за психа или за придурка держит? Не приснилось ведь, что Рунге ясно сказал обратное! Как ненавижу людей, кто бы знал. У некоторых в головах такое желе, что булькает и воняет даже с расстояния пары метров, но они-то преспокойно живут с этим холодцом под черепной коробкой — все страдания достаются адекватным окружающим.

— Я второй раз переделываю, — встряхиваю листом для убедительности, — его надо было сдать два часа назад, уже некогда, потому что каждый раз нужно подписывать у секретарей, а они теперь ушли на обед. Или ты примешь, как есть, или…

— Или что? — он бросает на меня полный грозного вызова взгляд. Глаза мелкие и тёмные, точно бусины в прорезях кожи. — Не сделаешь, как надо — впаяю очередное взыскание и штраф за то, что вообще рапорт не предоставил. Сколько их там у тебя уже, за тридцатку ещё не перевалило за всё время работы? Катись отсюда, Вуд, у меня дел до жопы.

Рунге машет массивной рукой и жестом подзывает егеря за моей спиной, мол, «подходи, следующий». Телефон на столе снова разрывается трелью, голова аж гудит от этого звука. Я сминаю бумагу в кулаке и уже открываю рот, чтобы обложить матом как следует, но кто-то хватает меня за локоть и тащит прочь из кабинета, расталкивая очередь.

— Успокойся, Акс. Не видишь, что он специально тебя выводит? — шепчет Руна на ухо.

Знаю, конечно. Рунге с первого раза бумаги принимал даже с десятью ошибками у тех, с кем пил после работы по пятницам и толкал сортирные истории, попутно лапая девок в баре, а я ему занозой в пятку воткнулся — невзлюбил он меня тупо с самого первого дня, вот и гонял по три сотни раз по всякой ерунде, ещё и отметки о нарушениях вписывал в личное дело по поводу и без (впрочем, не он один), да разве кому это докажешь? Я стажёр зелёный, а он старший егерь, уже третий десяток пашет. Люди прекрасно справляются с задачей обходить старые правила или придумывать новые, когда им это на руку или приносит удовольствие, вот и Рунге ловит очевидный кайф от грызни со мной. Впрочем, знаю, в чём ещё дело — он не в ладах с Нейтом, а Нейт — мой наставник, соответственно, за все мои косяки и ему прилетает. Чем не челночная дипломатия?

— Теперь тут проторчу до самого вечера, исправляя и по новой подписывая эту тупую бумажку. Меня Форст с потрохами сожрёт, — едва ли не вою от досады, поднимая голову к потолку, когда подруга выводит меня из кабинета.

Мы останавливаемся посреди коридора. Нутро Красного Дома — главной базы егерей в Эбонхайне — кипит жизнью в самый разгар рабочего четверга: народ привычно суетится, перед глазами мелькают алые плащи на фоне тёмно-серых каменных стен, льётся гомон десятков голосов (то грубые оклики, то тихие перешёптывания, то громкий смех), а в нос бьёт привычный запах древесины, пороха, табака, кофе, свежей выпечки (как раз время обеда) и крепкого мужского пота. Все окна распахнуты, чтобы разогнать духоту осенним ветром.

— Всё лучше, чем получить выговор и вычет из зарплаты. Как будто тебе их мало. Пошли покурим.

В такие нервные моменты обычно помогают две вещи: никотин или секс. Мы с Руной сошлись на обоих, но сейчас, очевидно, без вариантов для второго. Остаётся никотин.

Выходим на переднее крыльцо через массивную тёмную деревянную дверь с витражом, что преломляет тусклый свет и рисует на полу силуэт чёрной сосны на алом фоне, прямо как у нас на шевронах. Встаём чуть поодаль от входа, у перил, под кроной старого раскидистого дуба.

Руна расстёгивает верхние чёрные пуговицы на алом плаще ниже колена (когда-нибудь и я такой надену — не простой стажёрский до середины бедра, без изысков, а настоящий, как у неё, с этими чёртовыми пуговицами и угольными оторочками по швам), откидывает назад две густые вороные косы до самой поясницы и позволяет прикурить ей. Залипаю на плотные чёрные тени вокруг её карих глаз, скольжу взглядом по загорелой коже на скулах.

Мы познакомились в академии красной стражи: я тогда только поступил, а она уже заканчивала, опережала меня на два года. Немного разминулись, пока учился, но часто созванивались и даже встречались иногда по выходным. В мае её перевели из стажёров в егеря, хотя Нейт с ней всё ещё нянчится — то ли по привычке, то ли Руна ему просто нравится (склоняюсь ко второму, но не уверен). А в июне я закончил академию и попал в Дом — так и воссоединились.

Я щёлкаю портсигаром, убирая его в карман. Мы почти синхронно затягиваемся сигаретным дымом. Приятная сентябрьская прохлада после разгорячённых стен кажется настоящим блаженством.

Красный Дом, отстроенный из кирпича соответствующего цвета, прячется неподалёку от центра столицы за высокими стенами, хотя кованые ворота почти всегда распахнуты. Просторный двор с лавочками, колодцем по центру и качающимися сейчас от сильного ветра кронами деревьев глушит уличный шум, делая это место почти безмятежным. «Почти», потому что егеря всё равно превращают его в хаос: вечно толкаются на проходной, снуют туда-сюда с полными коробками из ближайшей булочной, курят, громко обсуждают дела и личную жизнь.

Ветер усиливается, пыль поднимается с земли и кусает щёки. Облака стелются по небу серыми шторами, дождь пока не спешит с появлением, но всё-таки последняя в этом году гроза будет, даже запах тот самый — холодный, с примесью озона, влажной почвы и металла. Жаль, даже он не отрезвляет — я всё ещё чувствую, как под кожей клокочет ярость. Руна это замечает.

— Успокойся ты, пора уже привыкнуть.

— К чему привыкать, Ру? Бесит! Эти рапорты вообще никто не читает, пока не прижмёт, какая разница? Рунге ещё и противоречит сам себе. Всё из-за их тёрок с Нейтом, а я тут каким боком?

— Он так со всеми новичками, не принимай на свой счёт.

— С тобой не так. У тебя сколько отметок в личном деле? Ни одной.

— У меня нет отметок, потому что я не матерю старших егерей и не нарушаю правила, — она закатывает глаза. — А ещё никогда не лезу не в свои дела и не нервирую наставника. Нейт сказал, что ты утром опять пытался слинять в патруль.

— Ну, пытался, и че? Я не могу уже сидеть с этими бумажками, Ру, мне не шестьдесят! У нас отдел особо тяжких, и чем мы занимаемся? — я трясу рапортом в руке. — Катаемся на ложные вызовы. У бабки козу спёрли, и она думает, будто манилка поработала, а я ставлю сотку, что это её сынок по пьяни продал, потому что всё остальное более-менее ценное имущество давно проиграл в «Восемь сосен».

— А чего ты хотел? Больших дел, как в книжках? Редко такое. Наша работа — скучный кусок говна, смирись, — она пожимает плечами, затягиваясь и медленно выпуская дым изо рта — его тут же подхватывает и разносит ветер. Продолжает после паузы. — Или порадуйся: в Эберне стало тише и спокойнее в последние годы, люди в безопасности. Это ведь хорошо.

— Для людей — может быть. А я со скуки скоро сдохну, — пинаю крошечную ветку на плитке.

— Не можешь изменить ситуацию — измени своё отношение к ситуации.

— Проблема в том, что эту ситуацию можно изменить. И я пытаюсь это сделать!

— И ничерта у тебя не выходит. Повзрослеешь — поймёшь, ещё зелёный.

— Керн, ты егерский плащ надела, а не корону, хватит из себя корчить умудрённую опытом, — кошусь на неё, затягиваясь до переполненных лёгких.

Она старше меня всего на два года, а ведёт себя порой так, будто на все двадцать переросла. И всё почему? Больше на стажёр, видите ли. Почти все здесь болеют этой заразой: смотрят на меня, как на сопляка мелкого, сверху вниз, хотя за Руной редко такое отмечается, но вот и она туда же.

Вдруг из-за угла, огибая куст тёмно-красных роз, выбегает светловолосая кудрявая девчушка в небесно-голубом платье, белых колготках и крохотных кедах, с накинутым на плечи и завязанным на кривой узел алым платком. Пухлые розовые щёки, губы бантиком, огромные лазурные глаза и надкушенный пончик с малиновой глазурью в правой руке, от которого вся ладонь у шестилетки липкая — невозможно не обратить внимание. Она несётся наверх по ступеням крыльца и спотыкается на последней. Рефлексы оказываются быстрее моей головы: шаг вперёд, сигарету в зубы, а её — руками за плечи. Лист бумаги шуршит, зажатый между моими пальцами и её ажурным рукавом. Аккуратно ставлю ребёнка на крыльцо. Присаживаюсь на корточки и вытаскиваю сигарету изо рта одной рукой, второй всё ещё придерживая за плечо.

— Так и прочесала бы носом по плитке, малая.

— Аксель! — она заходится в радостном вопле и виснет у меня на шее. Потом отрывается, заглядывает в глаза, широко улыбается (на губах виднеются следы джема) и протягивает своё наполовину съеденное сокровище. — Хочешь пончик?

Давлю в себе желание поморщиться, вежливо улыбаюсь и отпускаю её, когда убеждаюсь, что твёрдо стоит на ногах.

— Спасибо, Элли, я не люблю сладкое, ты же знаешь.

Удивительно, как у моржа Эрика Рунге могла родиться такая милейшая дочь. Я не люблю людей. У нас это взаимно. Но в любом правиле есть исключения, вот эта малышка — оно самое. Может, конечно, она и вырастет когда-нибудь в противную барышню с запросами до небес, но пока эта девчушка — самое приятное лицо во всём Доме. Жена бросила Эрика четыре года назад, укатив в закат с каким-то торговцем из Хартвейла, за что я её не осуждал, но вот за то, что дочь бросила — ещё как. Рунге работал с утра до самой ночи, и раньше большую часть времени Элли находилась на воспитании у бабушки, но в конце апреля старушки, увы, не стало, так что теперь девочка почти перманентно обитала тут, под присмотром егерей. Мужики стали контролировать речь в её присутствии (не всегда успешно), учили малявку вязать узлы, обращаться с карманным ножом и давали дрессировать (или скорей развлекать) служебных собак. Тильда из хранилища даже взялась за её подготовку к школе — учила читать, писать и считать. Элли делала и без того излишне живой Дом ещё теплее, и хотя некоторые возмущались попервой, что ребёнок катается по перилам солидного учреждения, на моей памяти никто всерьёз не просил Эрика что-нибудь придумать и перестать водить дочь на работу. Только смотритель Бертольд, наш главный егерь, сказал, что раз Элли теперь часть Дома, то надо бы ей тоже носить красное. Так на её шее появился платок (по иронии судьбы, такой же, как у служебных собак).

— Было бы невежливо не предложить. Привет, Руна! — малая поднимает глаза на Керн, и та с улыбкой приветственно машет рукой. — Мне надо к папе. Тильда попросила принести банки для написей.

— Бланки для описей, — поправляю ошибку, и Элли кивает. В голове у меня тут же зажигается лампочка гениальной идеи. — Слушай, а можешь своему отцу ещё вот это отнести? Я как раз к нему шёл, но если ты всё равно поднимаешься, отдай заодно.

Протягиваю ей слегка помятый рапорт. Она с улыбкой щурится.

— Он у тебя это не принял, да?

Я виновато улыбаюсь и приподимаю плечи. Элли выдерживает драматическую паузу в несколько долгих секунд, всё это время держа подбородок вздёрнутым кверху и надменно глядя из-под светлых ресниц, а потом звонко смеётся и выхватывает лист из моих рук.

— Что бы ты без меня делал, Аксель. Тебя бы уже вышкирнули.

— Вышвырнули. Да, если бы не ты, так и случилось бы.

— Ладно, — она взмахивает рапортом в воздухе, как флагом. Под рукавом платья звенит браслет из разноцветных бусин (мой подарок за другую подобную услугу). — Будешь должен.

Нахваталась от отца и других егерей сотню подобных выражений. Я расплываюсь в довольной усмешке.

— За мной не заржавеет, ты же знаешь.

— Ага, — она трясёт в воздухе рукой, показывая браслет на запястье и напоминая, что ставки растут, — блестяшки не ржавеют. Чао-какао!

Элли огибает меня и скрывается за дверью. Я поднимаюсь на ноги и делаю затяжку — пока болтал с ней, сигарета почти до фильтра дотлела.

— В тебе умирает дипломат, Акс, — хмыкает Руна, скрещивая руки на груди.

— А ты говоришь, что с ситуацией ничего нельзя сделать, — довольно подмигиваю в ответ. Настроение ощутимо улучшается.

Дверь резко распахивается и ударяется о каменную стену, заставляя нас обоих обернуться. На крыльцо вылетает Нейт: взъерошенный, злой, его длинный алый плащ до самых икр с чёрным подкладом распахнут не по уставу, явно накинутый наскоро.

— Где тебя носит? — тут же движется на меня, а я на инстинктах подбираюсь и опускаю сигарету. Его серо-зелёные глаза агрессивно впиваются в мои. — По всему Дому тебя ищу! Ты рапорт сдал?

— Да, только что.

— А хули так долго возился?

— Рунге отправил меня…

— Твою мать, Вуд, — перебивает своим громким басистым голосом, попутно сокращая расстояние, а я с опозданием понимаю, что на предыдущий вопрос вообще не надо было отвечать, — ты должен был сдать его два часа назад! Можешь хоть раз сделать что-то вовремя и правильно?

Я уважаю Нейта, но, клянусь, за малым удерживаю себя в узде хоть какой-то субординации, чтобы не схватить его за отросшие до плеч русые волосы за вот это «хоть раз». Это даже не моя вина!

— Я сделал! — бросаю окурок на плитку и тушу подошвой берца. — Он выдумал какую-то хрень и отправил переделывать, а потом секретари пошли на обед…

Нахера я оправдываюсь? Оправдывается виноватый. Нейт тут же об этом напоминает, хлопая меня ладонью по затылку.

— Мне плевать, что там случилось. Ты должен был сдать рапорт и быть в кабинете давным-давно, а сам стоишь тут и прохлаждаешься!

Он принимается быстрыми точными движениями застёгивать серебряные пуговицы на плаще и нервно хлопать себя по карманам в поисках сигарет. Я хмурюсь — всё желание поругаться и отстоять свою позицию в момент словно сдувает вот этим самым сентябрьским ветром, потому что мой наставник обычно собран и похуистичен, а сейчас нервы его явно подводят. К тому же, кулачный топор покоится в кобуре на поясе, а ружьё перекинуто за спину. С чего вдруг он вообще средь бела дня с оружием, при полном обмундировании вывалился из здания и так срочно искал меня? Догадка сама стучится в мозг. Я успокаиваюсь, слегка склоняю голову набок и снижаю тон голоса, чтобы чуть успокоить бурю.

— Что случилось?

— Пиздец случился, — он вздыхает и машет рукой. — Собирайся и погнали, у тебя две минуты. У тебя тоже, Ру.

— Куда едем, далеко? — выпрямляется девушка.

— В Лес.

— В Лес? — в один голос выпаливаем мы с Руной.

Он молча кивает, застёгивает до конца плащ и достаёт из кармана портсигар, чтобы не сойти с ума, дожидаясь нас на улице. Проводит грубой ладонью по недельной щетине, задевая пальцами кривые шрамы от когтей гриммхунда, что тянутся по левой половине лица, и закуривает.

Случилось что-то плохое. Что-то страшное.

Наконец-то.

Не нужно повторять дважды. Мы с Руной расходимся в холле — она идёт за своими вещами, а я быстро поднимаюсь по деревянной лестнице на второй этаж, в общий зал, где рабочие места рядовых егерей образовывают лабиринт, заставляя петлять между проходами. Шуршат папки с бумагами, ветер из распахнутых окон гоняет листы на столах, стучат кнопки печатных машинок, на малой кухне за стенкой свистит чайник и кто-то громко ржёт. Но мне не сюда. У нас отдельный кабинет.

Нейтану сорок два — за двадцать с лишним лет дослужился до наставника, а это уже о многом говорит, ранг для опытных и на своём веку повидавших всякого, выше тут только смотритель. Я у него нынче единственный подопечный (до меня была Руна, но в мае она поднялась выше в пищевой цепочке), а потому пользуюсь привилегиями работы в закрытом кабинете под крылом напарника, но в то же время регулярно получаю за все косяки премию из матерных выговоров и болезненных оплеух.

Прикрываю за собой дверь, ненадолго погружаясь в блаженную почти-тишину (всё ещё доносится приглушённый гул, но здесь всегда приятно отдохнуть от пульсации Дома). Достаю из сейфа полуавтоматическое ружьё и топор с гравировками «Вуд», забираю сумку-ягдташ (всегда собранную на подобный случай), убеждаюсь, что складной нож на месте — в специальном внутреннем кармане в высоких кожаных берцах, и застёгиваю ремни. Бросаю беглый взгляд в мутное зеркало без рамы на стене: мутно-зелёные глаза с янтарными пятнами у зрачков внимательно смотрят в упор, рыжая чёлка падает на лоб, в левой брови и на ухе блестит пирсинг, а россыпь веснушек так никуда и не делась. Ощупываю кулон на груди под чёрной рубашкой, поправляю капюшон алого плаща и проверяю, что все петли застёгнуты, как положено. Запираю кабинет на ключ на выходе.

Тяжёлый ствол ружья приятно бьётся о спину, когда я почти бегом спускаюсь вниз. Проскакиваю мимо дежурного и уже хватаюсь за дверную ручку, когда сзади окликают.

— Аксель!

Оборачиваюсь через плечо. Элли широко улыбается и подбрасывает в воздух крупное красное яблоко. Ловлю на лету.

— Твой отец забрал бумагу?

— Ага. Со словами «проклятый мальчишка, чтоб его леший в ж…»

— Стоп, это передавать не надо, — смеюсь, в красках представляя пунцовое от гнева лицо Рунге. Кажется, судьба решила вознаградить меня за страдания.

— Я жду плату, не забудь, — девочка хитро щурится и вновь звенит браслетом на запястье.

— Я всегда отдаю долги. Спасибо, малая. И за это тоже, — поднимаю вверх яблоко.

— Вы уезжаете? — она догадывается по оружию за моей спиной.

— Да. Поболтаем потом, хорошо?

— Пусть Лес отвернётся, — желает Элли.

— Пусть отвернётся, — добавляю тихо, толкаю дверь на выход и вгрызаюсь в яблоко зубами. Кисло-сладкий сок брызгает на язык.

Руна уже стоит на крыльце с большой кожаной сумкой в руках и с Шейд у ног. Чёрная овчарка с красным платком, повязанным вокруг лохматой шеи, в ожидании сидит рядом с хозяйкой и пялится на меня блестящими глазами-бусинами.

Стоит мне появиться на крыльце, как Нейт тут же тушит сигарету о кирпичную стену, спускается по ступеням и двигает по дорожке к воротам, по пути выбрасывая окурок в урну, огибая колодец и едва не задевая плечом спешивших с обеда секретарей, с которыми я всё-таки разминулся, да уже и без надобности — Элли выручила.

Неподалёку гремит гром. Выходим на парковку перед забором и прыгаем в красный универсал с эмблемами егерей на дверях и капоте: я спереди, Руна и Шейд на заднем. Нейт поворачивает ключ и заводит мотор. Трогается с места.

— Расскажешь, что случилось, пока едем? — спрашивает Керн, ловя взгляд наставника в зеркале заднего вида.

— Лес забрал подростка.

Я замираю на мгновение, осознавая услышанное. По-настоящему серьёзное дело, как по запросу. Откусываю кусок от спелого яблока, чтобы не ляпнуть это вслух (Руна бы отгрызла мне голову за любые проявления радости).

Овчарка на знакомое слово ёрзает на своём месте. Нейт прибавляет скорость, включает радио на минимальную громкость и выруливает на дорогу, ведущую к выезду из Эбонхайна. Я жую и смотрю то на наставника, то за стекло: на проезжающие мимо машины и трамваи, на счастливых детей, спешащих из школы после занятий, на мамочек с колясками, на людей с полными покупок бумажными пакетами. Город живёт свою жизнь, не догадываясь о том, что произошло нечто, о чём я и сам пока не имею ни малейшего понятия. Нейтан продолжает.

— Наши в Мистхайне тело мальчишки нашли во время обхода. И мужика ещё, который там гулял.

— В Лесу гулял? — со звенящим ужасом в голосе уточняет Руна.

— По грибы он ходил. Якобы, — презрительно фыркает Нейт. — Ребята его задержали, ждут нас.

«По грибы», как же. Я сжимаю челюсти. Каждый ребёнок в Эберне знает, что даже краткосрочные путешествия в Лес не просто так запрещены законом — можно и не вернуться. Без специального разрешения свободно входить туда позволено только егерям. Огромная, непроглядная чаща из чёрных сосен гигантским пятном сжирает добрую четвёртую часть всей страны по самому центру карты. Эберн славится этими благородными деревьями, их почитают, как святыню, но многие людские поверья являются отнюдь не просто страшилками, иначе егеря не существовали бы даже на бумаге — в роще водится хтонь, от одних рассказов про которую мурашки бегут по коже. Хотя не только нечистью опасен Лес — случается, кого-то задирает дикий зверь или душит придурок какой (неизвестно, что хуже: быть сожранным заживо сворой или стать жертвой безумца, который возомнил, будто имеет право распоряжаться чужими жизнями). Словом, в Лесу не только манилок и пусторогов хватает, но и вхожих безумцев, которые типа «гуляют по грибы», а потом на опушке находят трупы. И ладно взрослые лезут по собственной воле (нелегально охотятся на живность, рыбачат и рубят ценную древесину), за бабки можно и рискнуть шеей, но дети-то куда?

— Нейт, опять ребёнок, ты ведь понимаешь? — шепчет Руна. — Спустя почти полгода тишины. Я надеялась, всё закончилось.

— Все мы надеялись, крошка. Молюсь, чтобы это не было связано с тем дерьмом.

Я свожу брови и наклоняю голову на наставника.

— С каким именно дерьмом?

Руна и Нейт переглядываются через зеркало, и я чувствую флёр общей тайны между ними. Что-то скрывают. Всё интереснее и интереснее, аж в районе солнечного сплетения щекочет.

— Не для твоих стажёрских ушей пока история, Вуд, — качает головой Форст. — Если это не то дерьмо, о котором мы думаем, рано тебе пока о нём знать.

Очередное напоминание о том, что я ещё зелёный. Молча разворачиваюсь к окну и откусываю ещё один кусок от спелого яблока. Когда-нибудь всё изменится. Когда-нибудь. Нужно только немного терпения, да вот только я им никогда не отличался, жаль.

Мистхайн — небольшой посёлок на окраине столицы, который примыкает к Лесу, дома местных стоят почти вплотную к чаще. Я там бывал однажды, когда сбежал из приюта в четырнадцать лет и слонялся по окрестностям, но помню плохо, пьяный был, да и нашли меня быстро. Путь до него недолгий — уже через пятнадцать минут мы выезжаем на почти пустую трассу, а ещё через двадцать показывается дорожный знак, знаменующий въезд в Мистхайн. Вырастают по обе стороны аккуратные жилые постройки из разноцветного камня, даже уютные: то серо-голубые, то бледно-жёлтые, то светло-розовые, с флюгерами и трубами на крышах. Дождь начинает моросить, но настоящая гроза, видимо, остаётся терзать Эбонхайн и за нами не следует. Пока что.

Нейт сворачивает с трассы к просёлочной дороге, и Руна впервые за долгое время решается подать голос.

— Надо было кого-то другого взять вместо меня.

Я оборачиваюсь через плечо: Керн кусает губы и с тоской смотрит в окно, а Шейд таращится на хозяйку преданными, немного грустными глазами.

— Уж прости, что ты в моей команде, Ру, не повезло сегодня, — вздыхает Нейт, а я так и не понимаю по его тону, сарказм это или искреннее сочувствие. — Всё хорошо будет, не дрейфь, мы рядом.

— Ты-то ладно, а Акс даже никогда там не был, — фыркает девушка.

— Ну, технически, был, — Форст бросает на меня короткий взгляд. — Но сегодня впервые в осознанном возрасте, да? У тебя боевое крещение, стажёр. Отметим потом все втроём, договорились? — на последних словах он смотрит на Руну в зеркало, но она ничего не отвечает.

Удивляет её реакция. Когда-то егеря были сформированы как отряд смельчаков для охраны границы между соснами и обществом: защищать Лес от людей, а людей — от Леса. Но исторически потребность в этом снизилась: монстров за пределами чащи становилось всё меньше, а благодаря новым законам короля Кайра и благоустройству городов люди почти перестали нарушать границы. Вот и сталось, что нужда в защите минимизировалась. Егеря всё реже заходили в Лес, на сегодняшний день некоторые и вовсе ни разу там не бывали, я не один такой. Существуют специальные группы для патрулей от всяких любителей «погулять», браконьерствовать или незаконно вырубать древесину, но в остальном мы стали рукой закона и порядка на улицах городов. Однако, снизилась угроза или нет, егерям не положено бояться Леса — в этом суть нашей работы. Так почему Руна выглядит такой бледной и вжимается в сидение от ужаса?

Мы доезжаем до конца дороги, машина останавливается рядом со второй такой же. Наши давно уже тут. За спиной остался Мистхайн, а прямо перед лобовым стеклом, метрах в тридцати от капота, гигантской стеной до самого неба возвышается чёрная стена из вековых сосен. У самого её края стоят трое мужчин, двое из которых одеты в красные плащи — они кажутся муравьями по сравнению с деревьями.

Дождь усиливается, дворники на стекле принимаются работать активнее, а я придвигаюсь ближе к лобовому, чтобы сквозь капли впитать взглядом невероятную картину. В предыдущий свой визит в Мистхайн я не оказывался к Лесу так близко, и вот сейчас впервые вижу его во всей красе, вот так открыто, а не где-то за крышами домов. Чёрные сосны поражают, некоторые из них достигают в высоту до шестидесяти метров. Кора на толстых стволах выглядит, как уголь, а густая хвоя, слегка покачиваясь на ветру, преломляет свет и отливает на кончиках рыжиной, словно тлеющие угли, на которые подуй — вспыхнут и разгорятся. Тысячи деревьев. Достояние Эберна, предмет зависти других стран, самое таинственное и опасное место в мире. Словно живое, мыслящее и обладающее собственным разумом, нуминозное, до того невероятное, что от него и мороз по коже, и дыхание замирает благоговейно. Недаром ему поклоняются, как божеству.

Я смотрю на Лес, а Лес смотрит на меня.

Мурашки не по коже — под кожей. На внутренних органах, на языке, на кончиках пальцев — там, где их быть не может физически, но они есть, колючие, как микроскопические искорки тока, как будто эта хвоя уже забралась в меня и шевелится внутри, кусается прямо в желудке, оставляет алые точки на каждом миллиметре моего тела.

— Твою мать, какая же махина, — не могу удержаться от восторженного вздоха.

— Не страшно, стажёр? — улыбается Нейт и глушит мотор. Дворники ложатся на своё место на капоте.

— Акселю? Страшно? Он грезил об этом дне с пелёнок, — Руна сдувает со лба прядь волос.

Это правда. И одна из причин, почему я вообще так стремился к егерям. Обычным жителям Эберна почти нереально получить разрешение попасть сюда, но егеря могут ходить в Лес, сколько угодно, да хоть жить в нём, если того захочется (хотя мало кто пользуется этой возможностью по достоинству). Я мечтал об этом с детства и вот, наконец, смогу войти.

Корни желания прозаичные: меня ведь нашли в Лесу. Если где-то и есть ответы на вопросы о том, кто я такой, где мои родители и какого чёрта двадцать лет назад они оставили годовалого ребёнка спать под соснами, то хранятся здесь — в чаще. Так я думал: что главная причина кроется лишь в стремлении узнать о себе немного больше. Пока не увидел его воочию. И теперь… Теперь я смотрю в него и понимаю: он зовёт. Зовёт меня так, будто я — его часть. Потерявшееся дерево. Порченый, который рано или поздно должен вернуться обратно. Двадцать лет скитаний вдали от этого места завершены, и мне не терпится пересечь границу.

— Даже странно, что Вуд никогда не пытался попасть сюда нелегально, — тихо посмеивается Нейтан.

Пытался. Однажды как раз отсюда, из Мистхайна, но тогда меня поймали раньше, чем успел подойти к этому полю перед деревьями. Форсту знать об этом необязательно.

Я первым выхожу из машины, выбрасывая огрызок яблока на траву и нетерпеливо одёргивая ремень, на котором висит ружьё. Дождь тут же мочит макушку — приходится поспешно накинуть глубокий алый капюшон. Следом хлопает дверью Нейт, выходит Руна и спрыгивает на траву Шейд.

— Я не смогу, — шепчет Керн, обнимая себя за плечо одной рукой и с опаской глядя на чёрную стену.

— Сможешь. Ты сильная, Ру. И ты не одна на этот раз, — Форст тоже накидывает капюшон. Забирает у девушки сумку и идёт вперед.

Капли мажут по щекам, прохладный ветер забирается под плащи, и с каждым шагом деревья становятся всё ближе, всё больше и всё чернее, а в груди у меня закручивается крохотный смерч приятного предвкушения.

Я здесь. Восемнадцать лет взросления с попытками сбежать из приюта и отправиться в чащу — все полные неудач. Три года академии как единственный способ получить легальную возможность исследовать Лес вдоль и поперёк. Три с половиной месяца стажировки с десятками безуспешных поползновений примкнуть к группам, что патрулируют местность, и сотни ночей надежд, что подвернётся дело, благодаря которому я всё-таки окажусь по другую сторону. Как ни странно, вознаградилось не упорство, а терпение: все попытки нарушить правила ради этого места провалились, будто время лучше меня знало, когда можно будет познакомиться с Лесом.

Мы приближаемся к мужчинам, что ждут в тени сосен. Двое наших, рядовые егеря, судя по таким же плащам, как у Руны. Я видел их лица в Доме, но имён точно не помню. Кажется, тот, что справа — Карл, ему лет сорок, напарник его ещё постарше. Рядом с ними стоит седой старик в серой куртке с капюшоном и красным платком на шее. На него уже успели надеть наручники, но, кажется, дедуля не собирается оказывать сопротивление или предпринимать попытки к бегству.

— Наконец-то. Вы чего так долго? — Карл сильнее натягивает на голову алый капюшон. В руке он держит плетёную корзину, на дне которой лежит несколько разномастных грибов (видимо, конфисковали у старика). На ручке трепыхается алым червяком атласная лента.

— Сколько надо, столько и ехали. Боишься промокнуть? — улыбается уголком губ Форст.

Егерь в ответ только усмехается. Нейт пожимает коллегам руки, я делаю то же самое. Руна в это время подходит к старику и оглядывает его с головы до ног, а Шейд семенит ближе и обнюхивает подозреваемого. Не лает — просто заинтересованно склоняет голову набок. Значит, ничего запрещённого у него при себе нет.

— Меня зовут Руна Керн, егерь красной стражи Эбонхайна. Как ваше имя?

— Элден Леммель, — голос у деда мягкий и тихий, с лёгкой хрипотцой.

— Дайте свою руку, пожалуйста.

Старик послушно протягивает ладонь, и Руна мягко кладёт свою сверху, не отрывая взгляда от его бледно-серых глаз, окружённых плотным рисунком мелких морщинок.

— Это вы по Лесу гуляли?

— Да, душенька, — дедуля кивает. — Так это дом наш, не я один гуляю. Лес нас кормит и защищает.

— Письменного разрешения у вас нет, разумеется? — уточняю я под пристальным взглядом Нейта.

— Не имеется, — честно признаётся старик.

— Тело в Лесу видели? — продолжаю допрос на месте.

— Нет, не видал.

— То есть вы не убивали?

— Как можно! — возмущённо втягивает воздух Леммель.

— Врёт? — смотрю на Руну, которая всё ещё внимательно изучает бледные глаза подозреваемого и держит его руку.

— Не врёт, — плечи девушки расслабленно опускаются, она отпускает чужую ладонь и убирает свою в карман.

— Понял, — я поворачиваюсь к Карлу. — Права ему зачитали?

— Конечно.

— Хорошо. Везите в участок — проверьте, первое ли нарушение. Если да, выпишите предупреждение. Если нет, знаете, что делать. Не отпускайте до нашего возвращения — мы повторно допросим позже. Свободны, нечего вам тут ошиваться, сто пудов уже натоптали там.

Я с ними не церемонюсь: они простой патруль, а у нас отдел по тяжким преступлениям. Пусть я и ношу пока простой плащ стажёра, всё равно у нас полномочий больше согласно пищевой цепи.

— Смотри-ка, растёт твой зелёный росточек, — громко хохочет напарник Карла, бросая взгляд на Нейта.

Форст довольно поджимает губы, и от этого лёгкий прилив гордости приятно согревает моё нутро. В конце концов, прекрасно знаю регламенты работы, три года в академии не балду пинал, а дрессировка наставника в течение последних месяцев дала плоды. И всё-таки… приятная редкость.

Прощаемся с ними. Егеря ведут дедулю к машине — тот не сопротивляется.

— Что думаешь, нормальный старик этот? — спрашиваю у Руны, едва они отходят на достаточное расстояние.

— Или правда нормальный, или сам в это верит. Но намерения чистые, он спокойный.

— Если не самый отбитый маньяк, которому на всё похер, — скептически добавляет Нейтан.

Я согласно киваю. У Руны врождённая способность при прикосновении к живому существу считывать его настроение, состояние и намерение, так что мы доверяем ей в этом вопросе, но Форст прав: бывает и такое, что человеку просто плевать даже на самые страшные злодеяния, которые совершил. Так что допросить старика тщательно всё равно придётся.

— Ладно, погнали, — Нейт поправляет ремень ружья и делает широкий шаг в сторону чащи.

Я уже собираюсь за ним, когда боковым зрением замечаю, что Керн не двинулась с места. Оборачиваюсь на неё, останавливаюсь.

— Ру, ты чего? Пошли.

Вкопавшись ногами в землю и не моргая, она пялится на гигантскую стену перед собой. Смуглая кожа становится бледнее, в широко распахнутых карих глазах плещется страх. Посерьёзнее, чем в машине. Её всю в мрамор сковывает, точно Лес — медуза из сказок, что обращает путников, взглянувших на неё, в камень.

— Блять, — ругается Нейт, возвращается к девушке и берёт её за руку, опуская голос до шёпота. Я даже не знал, что эта прокуренная грозовая туча способна быть столь заботливой и аккуратной. — Ру, мы должны это сделать, это наша работа, ты давала клятву.

Она опускает на него перепуганные глаза.

— К чёрту клятву. Я не пойду. Не проси. Я увольняюсь нахрен, не пойду туда.

Ого. Я вообще никогда не видел её в таком состоянии: в академии нам давали разного рода задания, и даже когда она на третьем курсе жила две недели в лесополосе, имитируя вылазку в настоящий Лес, самостоятельно добывая себе еду охотой, засыпая на мокрой промёрзшей ноябрьской земле и стуча зубами от холода под дождём, не сломалась, хотя ломались в этом испытании и крепкие парни. А тут даёт заднюю, даже больше того: плюёт на клятву, грозится уволиться. Нам предстоит это обсудить. Я понятия не имею, что за чертовщина с ней творится — только знаю, что Ру бывала в Лесу ещё в статусе стажёра, и именно после этого получила повышение, но деталей не рассказывала, отмахиваясь, что ничего необычного там не видела, как я ни уламывал поделиться подробностями из праздного любопытства. И вот это никак не похоже на «ничего необычного». Это похоже на «я чуть не умерла там однажды». Так что с ней случилось в этих соснах?

— Не будь дурой. Нам не надо заходить глубоко, здесь метров сорок по тропе всего до тела, — Нейт всё ещё держит её за руку.

— Нет.

Она мотает головой в тотальном ужасе, а у меня мороз ползёт по коже. Без причины. Какого лешего?

Оглядываюсь и всматриваюсь в деревья. Темно. Непроглядно, будто в чаще мрак обретает физическую форму и гуляет меж стволов, как чёрный дым, как жидкая ночь — вот так темно. Поворачиваюсь обратно к Руне и Нейту — наставник уже перехватил её за плечи.

— Ты нужна мне. Ты нужна этому мёртвому ребенку, Ру, давай, всего сорок метров, пятьдесят небольших шагов, ну же.

Аксель.

Резко оборачиваюсь. Кто-то позвал меня? Так тихо, словно шёпот смешивается с самой природой.

Это дурная примета — все знают. У егерей целый свод правил, и вот это в нём одно из главнейших:

если услышал собственное имя, беги.

По регламенту о таком стоит немедленно сообщить наставнику, но у меня нет уверенности, что именно услышал. Да и услышал ли вообще?

Прислушиваюсь. Больше ни звука. Ничего. Тишина — только дождь стучит по мягкой ткани плащей, да кроны сосен качаются высоко над головой. Неужели показалось? Но даже если слух обманул, всё-таки что-то заставило меня повернуться и вглядеться. Глубже. Пристальнее. В темноту между угольных стволов. Что-то позвало меня.

— Ты справишься. Дыши. Это просто деревья, что растут из земли, — тихо успокаивает Нейт Руну. Я не смотрю на них, но слышу голоса за пеленой дождя.

— Просто деревья, что растут из земли, — вторит она эхом, и эта фраза пульсирует в моей голове под ритм сердца вместе с кровью.

Внезапный поток сильного ветра бьёт прямо в лицо: облизывает щёки, впутывается в рыжие волосы под капюшоном, свистит в ушах, треплет полы алого плаща. По коже моментально расползаются мурашки. Да, должно быть, то ветер свистел — просто почудилось, что он нашептал моё имя.

Но разве возможно, чтобы ветер дул из густой чащи, когда мы стоим в ровном поле?

Сердце ускоряется, ладони потеют, дышать становится как-то неприятно, тяжело, будто приходится заставлять лёгкие работать, а те сопротивляются. Отбойный молоток в груди, совсем крохотный, но очень быстрый, долбит по диафрагме сотнями беспорядочных «тук-тук-тук», заставляя меня потеряться на ровном месте.

Откуда это чувство? Откуда он взялся — липкий, морозный, непривычный мне, я с ним так плохо знаком — страх?

Что-то смотрит на меня из темноты. Что-то шепчет моё имя ветру, несущемуся из-за стволов.

Аксель.

Что-то приближается к нам. Невидимое. Стремительное. Большое. Нет, гигантское. Грохочущее, стучащее, пульсирующее, как тот самый молоточек, что долбит мне уже прямо по вискам. Почти физически осязаемо. Больно.

Акс-с-с-с-сель.

— Вуд!

Вздрагиваю от нетерпеливого окрика наставника. Поворачиваюсь к егерям: Нейт ведёт Руну к деревьям — она всё-таки решилась, а я и не услышал, как согласилась и как они двинулись вперёд.

— Ты-то чего завис? Потом на свои драгоценные деревья налюбуешься.

Иду за ними. Так и не говорю, что услышал. Так и не задаю вопрос: «Какого чёрта происходит?». Почему молчу? Не хочу показаться параноиком? Или стыдно признаться, что место, к которому меня влекло магнитом двадцать лет, вдруг испугало до тошноты, да ещё и чем? Потоком ветра? Смешно.

Мотаю головой, откидывая наваждение.

Мы переступаем невидимую линию, которая обозначает границу — едва заметная тень под деревьями. Ветер из чащи больше не дует, не лижет моё лицо, остаётся только за нашими спинами, как ему и положено — гулять в поле.

Ещё шаг, и я равняюсь плечами с чёрными соснами. Ещё шаг, и они обнимают меня за спиной.

Нейт и Руна тихо здороваются с Лесом, и я вспоминаю важное правило егерей, которое успел позабыть от волнения. Как учили:

входя в Лес, поздоровайся.

Сжимаю руку в кулак и тихо стучу три раза по ближайшему дереву.

— Здравствуй, — шепчу в темноту, и она расступается, давая разглядеть очертания стволов.

Шейд бежит впереди, Нейт и Руна следуют за овчаркой. Я ориентируюсь на алые пятна перед собой: главная причина, по которой мы носим красное — так легче находить друг друга в чёрной бездне этого места (есть и другие теории, но все они по-идиотски смешные). Дождь едва проникает сюда, удерживаемый густыми кронами. Пахнет свежестью, хвоей, влажной почвой, древесной корой, озоном и… страхом. Всё ещё страхом. Кисло-лимонным, с нотками гвоздики, заставляющим внутренности сжиматься, а челюсти неметь.

— Дыши, Керн, — просит Нейтан, держа девушку под локоть.

Она собирается: вдыхает глубоко через нос и выдыхает через рот, каждый раз складывая губы трубочкой и выпуская воздух с легким свистом. А я и сам не замечаю, что делаю почти так же: глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Иду позади напарников — оно и к лучшему, что Нейт не видит моей тревоги. Откуда она взялась? Я так мечтал войти сюда, стоит радоваться. Хочется ударить себя по лбу: «Очнись, Вуд, ты там, где хотел оказаться».

Меж деревьев вьётся тропинка, усыпанная сухими еловыми иголками, по бокам зеленеет свежая трава, но тёмная, неяркая, потому что света в этом месте до неприличия мало даже посреди дня, к тому же, дождливого.

Силуэт Шейд теряется между стволов в тон собачьей шерсти — я понимаю, что она останавливается, только по движению алого платка. Овчарка громко лает. Мы на месте.

— Хорошая девочка, тише, не надо шуметь, — Нейт вполголоса обращается к собаке, треплет её по холке, и та замолкает.

Хочется не издавать ни единого звука. Замереть, вжаться в одну из сосен и раствориться в ней, слившись с местностью, а ещё лучше — развернуться и бежать, бежать, бежать до тачки, завести мотор и съебаться как можно дальше отсюда.

Движимый инстинктами, снимаю ружьё со спины и крепко сжимаю его обеими руками, готовый стрелять в любой момент. Становится легче. Наставник обращает на это внимание.

— Вуд, успокойся. Просто деревья.

— Просто деревья, — повторяю тихим эхом.

— Не вздумай стрелять.

Зачем он это говорит?

— Я не собирался.

— Тогда убери палец со спуска.

Я моргаю и опускаю взгляд на собственные руки. Указательный и правда лежит на крючке. Даже не заметил. Чертыхаюсь, перехватываю за приклад и цевьё.

— Здесь нельзя бояться, — напоминает Нейт, не сводя с меня пристального взгляда.

Киваю. Помню. Лес чует страх. То, что в нём живёт, всегда идёт на запах, на эмоции, на стук зубов и дрожащие пальцы — хуже только запах крови, этого нельзя допускать. Правила, правила, правила — надо срочно вспоминать всё, чему учили, но голова словно жидким свинцом наливается. Ещё было бы дело мне до всех этих правил, проще бы работалось.

Считаю до десяти. Успокаиваюсь. Когда мне был едва ли год, я провёл здесь не меньше суток в полном одиночестве — так говорили в приюте. Тогда выжил, сейчас тем более смогу.

Просто деревья, растущие из земли.

Просто деревья, растущие из земли. Просто деревья, растущие из земли. И что-то словно бы смотрит на нас из-за стволов. Внимательное.

Руна ставит на землю кожаную сумку, расстёгивает молнию и достаёт чёрные перчатки. Натягивает их на руки. Вытаскивает фотоаппарат. Делает шаг к Нейту. И замирает.

Я подхожу ближе (осторожно, потому что нельзя топтать, пока Керн не закончит) и, наконец, вижу то, что скрывали сосны.

Мальчишка. Лет четырнадцать на вид — не больше. Простая одежда: потёртые грязные джинсы, выцветшая футболка и когда-то зелёная ветровка. Русые волосы, симпатичное лицо, родинка на шее. Вырос бы, закончил школу, нашёл себе красивую жену, работал, как все. Чёрт знает, кем он был, что любил, о чём мечтал, о чём думал вчерашним утром. Никто не узнает уже. Потому что земля под ним красная (лужа крови успела впитаться в почву, да на траве так и осталась цветными пятнами), а грудь и живот превратились в сплошное месиво, как будто его кто-то здоровенной вилкой ковырял: лохмотья ткани, ошмётки кожи, разворошённые кишки, обломки рёбер — всё смешано в кашу, над которой жужжат мясистые зелёные мухи. Воняет металлом и смертью, но гнить тело ещё не начало. Хуже всего, что капли дождя заполняют вспоротый живот, вода набирается, как в таз с грязным бельём, и плещется там, алая.

Какая дрянь его так выпотрошила?

Мы возвышаемся над телом. Я видел с десяток трупов, однако вот такой — впервые. Внутренности скручивает, но позыв тошноты в себе давлю. Сглатываю, глубоко вдыхая и рвано выдыхая. Да, говорят, в первый раз с теми, кого забрал Лес, всегда сложно, но можно привыкнуть. Наверное.

— Керн, — зовёт Нейт.

— Да, прости, — девушка мотает головой, приходя в себя. Задерживает дыхание, закусывает губу и сосредотачивается на работе. Первая вспышка фотокамеры с громким щелчком затвора разрывает полумрак на долю секунды.

Я закидываю ружьё обратно за спину, присаживаюсь на корточки и оглядываю тело со своего места, чтобы не мешать — таксидермисты не любят, когда затаптывают улики при осмотре места преступления. Руна продолжает делать фотографии, невесомо шагая вокруг трупа. Иногда присаживается, приподнимает мальчишке руку или откидывает край одежды, разглядывает вблизи важные для неё нюансы.

— Он не сопротивлялся. Зубы целые, ногти чистые, — озвучивает для нас.

— Время смерти можешь сказать?

— Ночью, — отвечает, не отвлекаясь. — Около двух-четырёх часов, точнее скажет Кроу после вскрытия.

Я наклоняю голову, гадая, что могло случиться. Вряд ли дело рук того старика. На первый взгляд, потрудилось крупное животное. Похоже на свору или волколака, судя по ранам от когтей, но они сожрали бы кишки, печень и сердце, как минимум, а мальчика порвали, не съели. Мало что в Лесу убивает ради забавы: у всего есть цель. По пальцам можно пересчитать виды существ, которые способны на лишение жизни без дальнейшего съедения. Например, мстительные неупокоенные духи, которые обычно не питаются жертвами, а забирают себе в качестве игрушек или просто бросают под деревьями.

— Тут мара поработала? — озвучиваю предположение, поднимая глаза на Нейта.

— Мары убивают спящих, — качает головой Форст и указывает пальцем на детали, о которых говорит. — Посмотри на мальчишку: руки раскинуты, голова в неестественном положении, да и место странное. Вряд ли он так уснул.

Тоже верно. Мара может идти за человеком несколько часов, пока тот не свалится в сон под её чарами, обессилевший, а потом убивает добычу тихо, в блаженном неведении. Но люди до засыпания находятся ещё в сознании, выбирают место и позу поудобнее.

Нейт смотрит на труп мальчишки так, будто уже видел подобное не раз, что немудрено, ведь дети не так уж редко пропадают: они идут в Лес на спор или движимые чистым интересом — разумеется, не все выходят обратно. Вот только меня не отпускает ощущение, что этот случай — особенный. В памяти прочно зафиксировалась и повторяется теперь, как на плёнке, фраза, брошенная Руной в машине: «Спустя почти полгода тишины. Я надеялась, всё закончилось». Они знают, кто убил мальчишку. Форст просто ждёт, когда я догадаюсь, даёт возможность самостоятельно найти ответ. Не знаю, все ли наставники так делают или только мой, но мне нравится эта его черта. Нейт предоставляет свободу, шанс сделать ошибку и научиться на опыте под присмотром опытного человека, который вовремя укажет на косяк или похвалит за движение в верном русле.

Вот только пока мои теории летят мимо. Может, я задаю неправильные вопросы. Пробую с другой стороны.

— Надо личность установить. Никто не заявлял о пропаже?

— Заявляли, — он достаёт из кармана портсигар и цепляет оттуда сигарету. Чиркает бензиновой зажигалкой, закуривает. — Это Тимоти Миллер. Отсюда, из Мистхайна.

— Как давно пропал?

— Вчера вечером не вернулся домой, но заявили только сегодня утром. В это же время ребята Лес прочёсывали по регламенту, вот и нашли. Совпадение.

— Повезло, — киваю.

Руна убирает камеру от лица и выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз, вздёрнув тёмные брови.

— Повезло?

— Да, повезло. Как часто пропавших детей так быстро находят? — не понимаю её наезда.

— Находят мёртвыми? — повышает голос Керн. — Лес его забрал — это не «повезло».

— Да какая разница? — я встаю и развожу руки в стороны. — Что живыми, что мёртвыми, обычно неделя на поиски, а то и месяцами иногда ищут в таких случаях. Ясно написано, чёрным по белому, во всех законах, и в школе учат: сюда не шастать.

Шейд заходится лаем.

— А ты сам-то лучше? Сколько раз пытался сюда сбежать из приюта? А сколько ныл про то, что тебя не пускают егеря?

— У меня была причина.

— Может, у него тоже.

— Что ж, тогда эта причина нашла его раньше, чем он её. Печально, — я цокаю языком и закатываю глаза, а она из-за этого едва не взрывается.

Собака продолжает разрываться, гавкает громче.

— Это ребёнок, Аксель! Он умер! — Руна делает шаг ко мне, переходя на крик. — Ты хочешь сказать, что это лучше, чем необходимость его искать?

— Мы могли не найти его труп ещё месяц — вот что я хочу сказать! — ору в ответ.

— Заткнитесь! — разрывает перепалку Нейт громким басистым криком, и мы захлопываем рты. Синхронно, все трое: и я, и Руна, и Шейд. — Вы слышите? — добавляет он уже тише.

Мы перестаём дышать, прислушиваясь. Над головами капает по веткам дождь. И то ли это место сводит меня с ума, то ли просто в очередной раз кажется, мерещится, хоть бы чудится, пожалуйста, но я чувствую чей-то взгляд на затылке. И слышу дыхание. Тихое, размеренное, глубокое. Не своё.

Руна вскрикивает, а у меня сердце чуть не останавливается, когда воздух разрывает грохот. Гром. Гроза пришла.

— Твою мать, — перевожу дыхание, пытаясь успокоить подорвавшееся сердце.

Гроза. Просто гроза.

Просто деревья, растущие из земли.

— Керн, ещё раз так сделаешь, и заработаешь себе первую отметку о нарушении устава, — предостерегающе хмурится Нейтан.

— Сделаю что? — удивляется девушка.

— Так ты даже не заметила? Может, рано я тебя в егеря перевёл, — недовольно ворчит Форст, выдыхая облако дыма. — Что она сделала, Вуд?

Я смотрю на Руну: взгляд у неё слегка потерянный, да и у меня, наверное, не лучше. Она повысила голос, но мы орали оба — не так уж критично, чтобы угрожать взысканием. Так что она сделала? Что она…

Доходит.

— Она назвала меня по имени.

Руна невольно делает шаг назад, когда я это озвучиваю. Страшная ошибка.

— Поздравляю, стажёр, — Нейт подходит ближе ко мне и хлопает по плечу. Немного издевательский жест. — Первый раз тут, а уже с мишенью на спине.

— Я не хотела. Прости, Вуд, — на выдохе шепчет извинения Керн.

— Вот почему егерям, которые вместе ходят в Лес, нельзя быть в отношениях. Вы привыкаете называть друг друга по имени и палитесь на эмоциях. Сами как дети.

Керн выглядит разбитой. Смотрит с сочувствием и раскаянием, будто толкнула меня под поезд, будто я уже ходячий труп, который можно отпевать, да не помогут самые длинные молитвы. Глупость. Всего лишь имя, сказанное вслух. Примета у егерей такая:

оставь имя в Доме.

Я всё спрашивал у коллег: «Что будет, если Лес услышит, как меня зовут?», да только ответы получал самые разные. Одни говорили, что леший придёт и лично сотрёт с лица земли. Другие твердили, что манилка начнёт подражать и звать, пока не сойдёшь с ума. А третьи и вовсе верили, будто это дурной знак, и сама чаща тебя уже не отпустит. В единственном сходились: имя нельзя называть, потому что Лес его запомнит. Навсегда. Словом, идиотское суеверие, у которого нет никаких доказательств. Одно только дерьмово: это правило зафиксировано письменно, на самом высшем уровне, и Нейтан верит в него. Взгляд серо-зелёных глаз так и стоит на мне, помрачневший, внимательный, будто голова моя может вот-вот взорваться или я весь в секунду обращусь в омутника. И пусть ошибся не я, становится стыдно, неприятно. Хочется как-то очиститься, закрасить белое пятно, сместить фокус. Мозг работает активнее, и я выпаливаю первое, что приходит на ум.

— На пацане ничего красного нет.

Это скорей примета, чем ошибка нашего юного горе-туриста. И егеря, и простой народ — все хором говорят, что, входя в Лес, нужно обязательно носить алый и иметь при себе что-то из чёрного дерева в качестве оберега (в нашем случае эта роль отводится древку топора). Я в это тоже не верю: и нечисти, и животным наплевать, что ты там с собой таскаешь. Коллеги так-то тоже в своих красных плащах погибают, и что? Но Нейтан верит и в эту чушь, и во многие другие бредовые знамения, вот я и решаю, что факт отвлечёт его внимание. Частично срабатывает. Он возвращает взгляд на тело мальчишки.

— Это не единственное, что меня волнует.

— А что ещё?

— У Тимоти есть сестра. Или была. Роза Миллер — они близнецы. Их родители заявили о пропаже обоих.

— Тогда где девочка?

— Отличный вопрос.

— Кажется, искать всё-таки придётся, да, Вуд? — ядовито выплёвывает Руна.

— Я не об этом говорил, — рычу на неё сквозь стиснутые зубы.

— Это не отменяет главного: тебе начхать. Тебе всегда на всех плевать. Радоваться смерти ребёнка, потому что это хороший предлог для…

— Хватит собачиться, — обрывает Форст, — займитесь делом. Что бы ни убило мальчишку, если оно сделало это ночью, может быть ещё здесь, — вот от этого предположения у меня кровь превращается в ледяную крошку. — Вуд, обойди окрестности, может, найдёшь чего. А ты заканчивай, Керн. Надо забирать тело и валить отсюда.

Я принимаю приказ, перекидываю ружьё обратно в руки и иду вдоль деревьев — всё приятнее, чем продолжать бессмысленный разговор с Руной. Лучше не связываться с женщиной, которая нервничает — вот что страшнее любой лесной хтони.

Дождь не утихает, где-то сверкает молния, а через пару секунд снова гремит гром. Я знакомлюсь с местом, которое столько раз снилось мне по ночам, что заебался бы считать. Россыпь хвои под ногами, свежеизготовленные природой лужи, в которых отражаются пушистые лапы деревьев и мой собственный силуэт, блестящие от влаги стволы (растущие и поваленные), кустарники малины, крыжовника и жимолости, крупные поросшие мхом булыжники и камни поменьше. Мы зашли неглубоко, тропинки здесь рисуют кривые акварельные полосы среди травы, точно вздувшиеся вены на руках, где-то потолще, попроторенней, где-то совсем неявные — лишь слегка притоптанная трава. Чем дальше продвигаюсь, тем меньше их становится, словно кто-то отрывает одну за одной, как лепестки с ромашки. Интересно, в глубине тропы есть или совсем пропадают? Как далеко гуляют нынче егеря? Где-то сосны расступаются, образуя пустые пространства в пару метров, а где-то растут едва ли не вплотную друг к другу, соприкасаясь кронами, сцепляясь хвойными ветками, как пальцами, держась друг за друга мёртвой хваткой, точно влюблённые, перепуганные, что кто-то их разъединит, заставит расстаться. Какие-то — совсем ещё молодые и невысокие, а какие-то поражают своими размерами. На иголки ложатся, зависают на время, а потом срываются блестящие капли, точно хрустальные подвесы на люстре. И воздух такой чистый, прозрачный, тонкий и острый, прохладный — кажется, его можно пить.

Я видел Лес в своих снах именно таким. Словно бы вспоминаю теперь его с точностью до изгиба и в то же время не знаю, где я, куда иду. Как будто лишь шаг спустя на меня накатывает чувство дежавю: «Где-то я это уже видел, я знаю это место, вот этот самый клочок земли, вот это самое дерево». И всё-таки я не мог бывать здесь — меня нашли рядом с другим поселением. Ошибка мозга, забавная игра воображения, приятный самообман. Совершенно новое, незнакомое, впервые исследуемое, но такое родное место. Я бы должен сам прорастать среди этих сосен. Или, быть может, лежать под этой почвой. Кто знает.

Нахожу выпотрошенную белкой шишку и следы, но только те, видно, наши, наших коллег или того старика — не разберёшь, да и дождь их уже прилично размыл. Никаких улик вроде клочков одежды, шерсти животного или признаков нечисти — крови, слизи или сукровицы. Странно. Как будто мальчишку убило нечто бестелесное. Или просто дождь хорошо поработал.

Почему он не сопротивлялся? Где его сестра? Почему они вообще пошли сюда?

Останавливаюсь на тропе. Земля в этом участке холмистая, я стою на возвышенности, внизу простирается небольшой овраг (такие у нас называют глоткой), а на дне его что-то валяется. Если подарок от Леса, то надо бы срочно сменить направление, но может быть и улика, так что обхожу по краю, аккуратно спускаюсь полубоком, скользя подошвами по мокрой почве, и подхожу ближе.

Рюкзак. Кажется, мне всё-таки везёт.

Красный. Может, Тимоти всё-таки верил в приметы.

Как по мне, у егерей слишком уж много правил. Сами себе их придумали. Большинство — старые суеверия, которые не имеют ничего общего с миром, который существует сегодня. У меня за спиной полуавтоматическое ружьё — вот что реально поможет, а не какая-то красная тряпка.

Присаживаюсь на корточки, достаю из кармана и надеваю перчатки, чтобы не оставлять отпечатков. Поднимаю рюкзак. Открываю молнию и заглядываю внутрь. Пенал, учебники, тетради — ничего особенного. Вытаскиваю случайную и читаю имя владельца: «Тимоти Миллер». Значит, рюкзак и правда принадлежал мальчишке. Только как-то далековато нашёлся от тела. На молнии висит брелок из чёрной древесины: круг с тиснением в форме солнца. Выходит, Тимоти всё-таки взял с собой обереги по всем правилам, вот только остался без них, за что и поплатился. Такие вещи обычно на теле носят.

За спиной хрустит ветка. Достаточно громко, чтобы услышать сквозь шум дождя. Поворачиваю голову на звук, вглядываюсь в темноту меж деревьев — мутирующая, жидкая, точно нефть разливается по несуществующим стенам. Прислушиваюсь. Звуки естественные: капли хлюпают о ветки и почву, птицы шуршат в гнёздах, где-то жужжит муха, да моё собственное дыхание лижет воздух. Поднимаю глаза на выступ над глоткой. Ничего. Мотаю головой, засовываю тетрадь обратно в рюкзак, застёгиваю молнию и забираю находку с собой. Ещё раз внимательно осматриваю пространство вокруг.

Если рюкзак здесь, то как Тимоти оказался за добрые метров сорок от него? Бежал от чего-то? Или оставил сам и пошёл добровольно? Или, наоборот, кто-то оттащил сюда его вещи уже после того, как убил? Но почему сюда? Слишком много вопросов.

Обхожу овраг вдоль и поперёк, но больше ничего не нахожу. Поднимаюсь обратно на выступ, поскользнувшись на склоне четыре раза — вылезаю грязным и мокрым, как болотник, и в другом случае бы выматерил уже и погоду, и ситуацию, но в этот раз отчего-то молчу, вообще не испытываю ни капли гнева. Осматриваюсь ещё вокруг, не избавляясь от ощущения, будто кто-то (или что-то) наблюдает из-за сосен. Неприятно. Адски давит на затылок, как будто кто-то дышит в спину. Постоянно. Сука, постоянно. Неужели за мной манилка увязалась или ещё какая дрянь?

— Вуд, ты чего там, в соснах потерялся? — зовёт Нейт.

Поворачиваю голову и вижу красное пятно, что приближается из-за деревьев. Да, всё-таки ясно, почему три сотни лет назад егеря выбрали именно алые плащи — практичное решение, хотя многие (в том числе в академии) говорили, что причина совершенно не в этом. Ну и где их поверья теперь? Пацана вон не спас ни красный цвет, ни амулет.

— Я нашёл рюкзак Тимоти, — поднимаю в руке доказательство, что не просто так прохлаждался. — Хотел ещё осмотреться, может, вещи его сестры где-то здесь окажутся.

— Потом. Дождь поливает, следы смыло, а нам ещё нужно тело отвезти.

— Как повезём-то?

— Машина уже должна из города приехать — я сразу ребят из морга попросил отправить, они выехали через полчаса после нас. Пойди встреть их. Помнишь, где заходили?

Я киваю и иду за Нейтом. Если честно, помню херово, но не говорить же об этом наставнику.

В академии нас учили ориентироваться на сложной местности, готовили к вылазкам, при этом в сам Лес тоже один раз водили (жаль, я тогда пропустил всё веселье — слёг с ангиной на неделю, как назло, а ведь так ждал), но мало помогло. Все эти деревья — проклятый лабиринт. Одинаково чёрные, одинаково пугающие, атмосфера места давит на плечи и думать особо не получается. Благо, с нами Шейд — вот кто точно знает, куда идти, можно даже компас не доставать.

Я забираю у Руны сумку. Мы оставляем Нейта рядом с телом, а сами идём за собакой к выходу.

— Как ты? — спрашиваю подругу по пути.

— Ничего. С вами и правда легче. Извини, что сорвалась.

— Всё в норме. Расскажешь, что с тобой случилось? В смысле… здесь, — машу рукой на деревья.

— Позже. Сейчас нужно разобраться с телом.

Не донимаю её вопросами. Мы промокли и уже начали замерзать, гроза гремит над головами, а на затылке всё ещё сидит ощущение чужого взгляда. Выходим из чащи, не оборачиваясь. Напоследок стучим по дереву. Очередная глупость, конечно, но иногда проще молча сделать, чтобы не выслушивать нотации.

В отдалении от Леса, рядом с нашей тачкой, уже стоит машина для перевозки тел. Руна здоровается с коллегами и остаётся там, пока я веду таксидермистов с носилками обратно в чащу. Шейд бежит за нами. Забираем тело, захлопываем двери и снова оказываемся под крышей машины, спасённые от дождя.

— Ну что, сегодня Лес нас отпустил. Раз, два, три, четыре, — пересчитывает Нейт. — Порядок, лишние не увязались за нами и ладно. Только опять салон мыть, — он тяжко вздыхает, потому что все мы мокрые, а я и Шейд — ещё и грязные. — Ты как, стажёр?

— Отлично. Предложение отметить в силе?

— Ещё бы. Нам всем надо выпить после такого.

♠ ♥ ♣ ♦

Когда возвращаемся в Дом, Форст сразу уходит допрашивать старика, который всё это время дожидался нашего возвращения за решёткой. Мы на него ставок не делаем: судя по всему, дед и правда просто оказался не в то время не в том месте. Очень удивлюсь, если он вот так разворошил мальчишку ночью, а потом ещё двенадцать часов шатался вокруг трупа.

Быстро принимаю душ и переодеваюсь в сухое — приятно снова почувствовать тепло. Дом является для многих из нас домом почти буквально: здесь работают, едят, занимаются спортом в зале на первом этаже, хранят сменную одежду, ходят в баню на заднем дворе, проводят вечера на малой или большой кухне, отмечают праздники и частенько спят — то в перерыве на обед, то ночью. Быстро привыкаешь. Как бы я ни плевался от людей, сам люблю задержаться здесь подольше. Дело в месте, конечно же. Просто классное место — вот и всё.

Задачи на сегодня ещё не закончились: мы с Нейтом закрываемся в кабинете и принимаемся составлять рапорт. Очередная бумажная волокита. Он подсказывает, что писать, а я фиксирую: как получили вызов, как выехали на место, за сколько добрались, о чём говорили с коллегами и с грибником, как обнаружили тело и рюкзак, а после передали всё таксидермистам на изучение. Засиживаемся до позднего вечера — народ уже собирается по домам. Я отношу рапорт Рунге, и тот, на удивление, принимает без проволочек — должно быть, сам устал за сегодня. Элли лежит на диване в его кабинете, качая ногами и читая книжку. Я подмигиваю ей на выходе, и она делает то же самое, будто у нас есть маленькая тайна.

Заглядываю к таксидермистам — они работают обычно на первом этаже или в подвалах, в морге, но Руна туда редко спускается, вот и сейчас находится на своём месте: стоит возле высокого стола по центру помещения, на который направлены яркие лампы, низко свисающие с потолка, и в кожаных перчатках перебирает тетради из рюкзака Тимоти Миллера. Её плащ сушится на вешалке в углу, так что в чёрной форме и портупеях поверх приталенной рубашки девушка словно растворяется в полумраке. Никогда не устану ей любоваться.

— Ты уже закончила? Нейт ждёт нас на кухне.

Руна недовольно морщится, упирается ладонями в столешницу и мотает головой. Тяжёлые косы перекатываются по плечам.

— Не хочу праздновать. Обстоятельства не особо располагающие.

— А мы и не празднуем. Надо обсудить многое, как минимум.

Я непрозрачно намекаю на то, что она пообещала рассказать о случившемся в Лесу, и Руна прекрасно понимает подтекст. Косится на своего коллегу за соседним столом — тот не отрывается от каких-то бумаг. Или просто делает вид.

Керн отходит от стола, выключает над ним свет и стягивает перчатки. Бросает на своё рабочее место у стены. Подплывает ко мне и мягко выталкивает из кабинета, прикрыв за спиной дверь.

— Акс, не надо делать вид, будто тебе не плевать на моё состояние. Тот факт, что мы спим иногда, не делает нас парой.

— Мне не плевать, — пожимаю плечами и перехватываю её пальцы. — Ты никогда не говорила о том, что случилось. И сегодня, похоже, тебе непросто далась вылазка.

— Просто… — она вздыхает, вырывает руку и дёргает себя за косы, — это снова случилось. Мы с Нейтом думали, что всё закончилось, но сегодня… ещё один ребёнок. Мы облажались. Я облажалась.

— Расскажи мне.

— Я не готова. Не сейчас. Спроси у Нейтана — он расскажет, а я закончу работу, хорошо? Надо осмотреть вещи мальчика. Приду к вам, если найду что-то интересное.

Приходится принять это. Целую её и оставляю в коридоре. Поднимаюсь обратно на второй этаж и вхожу в малую кухню — Нейт уже ждёт, как раз достаёт из морозилки джин. Больше никого нет, только в общем зале осталась ещё пара егерей, что дежурят в ночную смену.

— Руна не придёт? — догадывается Форст.

Я отрицательно качаю головой и сажусь на деревянный стул, привалившись плечом к стене. В кухне приятный полумрак, нарушаемый тусклым жёлтым светом настенной лампы над входом. Через приоткрытое окно врывается свежий воздух и треплет бледно-красные выцветшие занавески. Дождь уже закончился, осталась только приятная прохлада и запах свежести, что смешивается на кухне с ароматами чьего-то недавнего ужина и чёрного чая. Нейт ставит на стол два стакана, бутылку и тарелку с сэндвичами. Очень кстати, потому что я вдруг понимаю, что с самого утра съел только одно яблоко, и то благодаря Элли. Вгрызаюсь зубами в хлеб с ветчиной, сыром и овощами.

— Как тебе первый раз в Лесу, стажёр? — Нейт разливает джин по стаканам.

— Был бы лучше, если бы не выпотрошенный мальчишка.

Я поднимаю стакан, он делает то же самое. Выпиваем, не чокаясь.

— Что за концерт сегодня был? Что случилось с Руной в Лесу?

Нейт подливает нам ещё джина. Недолго молчит, видно, решая, стоит ли рассказывать.

— Это не моя история. Но скажу так: Руна столкнулась с Лесом лицом к лицу в мае, незадолго до твоего появления в Доме. Это не первый ребёнок, который пропадает. За этот год, за прошлый, за всё время, что я работаю — случаев хватает.

— Это я знаю, — киваю, продолжая жевать. — Дети уходят в Лес. Иногда возвращаются сами. Иногда их находят. Иногда мёртвыми. Но почему вы относитесь к этому случаю так, будто он особенный?

Форст прикусывает нижнюю губу и качает головой.

— Потому что это так. За двадцать лет моей работы было сто двадцать семь случаев исчезновения детей, но семьдесят процентов из них сами возвращаются. Сложно отсеять порой, кто из них относится конкретно к нашему делу, а кто просто случайно попадает в список.

— «Наше дело» — это какое?

— Это сегодняшнее. Под «наше дело» попадает сорок один ребёнок из ста двадцати семи пропавших. Теперь уже Тимоти сорок второй, сестра его сорок третья. Неприятная статистика.

— И чём они отличаются от других? — проглатываю кусок, чтобы задать вопрос, и откусываю новый.

— Обстоятельствами. Есть дети, которых мы так и не нашли — как ни прочёсывали, ни единого следа, словно и не было, растворились в воздухе, прямо как Роза. Впрочем, с ней ещё есть шансы… Есть дети, которые возвращаются из Леса и не помнят, что с ними происходило в чаще. Память словно ластиком стёрта. Готов поспорить, даже если мы найдём Розу, она нам ничего не расскажет.

— Но некоторых находите мёртвыми?

— Да. Обстоятельства, Аксель. Одно дело, когда сбежавшего подростка задрала свора, сожрала манилка — это прозрачно, мы знаем, какое существо и как убивает. Но вот эти случаи… Признаки одинаковые. Выпотрошенные внутренности, но не съеденные — мы имеем дело с дрянью, которая убивает словно просто ради забавы. Чаще всего следы сопротивления отсутствуют, а личные вещи оказываются не рядом с трупом, а разбросанными по Лесу. В наших энциклопедиях нет существа, которое попадает под описание. Только если это не человек, который имитирует существо. И вот самое интересное: их возраст растёт. Двадцать лет назад всё началось с годовалых ребятишек. Потом двухлетних. Трёхлетних. И так далее, почти всегда по нарастающей, за редким исключением, которое я нахожу скорей случайной ошибкой, ведь эта дрянь вряд ли спрашивает их возраст напрямую. Сегодня новый рубеж — четырнадцать.

Задумываюсь. Неприятная мысль стучится в голову.

— Меня ведь тоже нашли двадцать лет назад.

— Да. Но мёртвых детей с такими ранениями начали находить спустя полгода после тебя.

— Выходит, мне повезло вернуться в числе тех, кто ничего не помнит.

— Я верю во многое, но в везение — в последнюю очередь. И всё-таки… да. Ты открыл этот марафон. Ты был первым.

На мой счёт строили множество теорий: начиная с того, что моих родителей забрал Лес, и заканчивая тем, что я сам — порченый, один из тех, кто возвращается живым, но переломанным. Ни одна из них не подтвердилась. Никого из моей родни так и не удалось отыскать, словно никто из живущих не терял ребёнка: ни бабушек, ни дедушек, никаких вообще родственников. Словно меня породила и выплюнула из утробы сама чаща. Но вот такой версии событий я не слышал ни разу. Неудивительно, конечно: тут егерская служебная тайна, которую намеренно хранят подальше от людей. В газетах часто пишут об исчезновениях, но никогда не в подробностях — гвардия лично цензурирует прессу. Максимум, что до нас в приюте доходило — это слухи о том, что у кого-то на заднем дворе лебедница растерзала корову.

Под сердцем у меня появляется облако: пушистое такое, невесомое, влажное, росинками удобряет пульсирующий орган и поит дождевой водой, заодно и лёгкие, как цветы, окропляет. Я надеялся, что найду в Лесу ответы на вопросы о том, кто я и откуда взялся. Ждал, когда подвернётся возможность попасть в чащу. А судьба, наконец, решила меня одарить сокровищами, видимо, потому что дело, в котором я был своего рода нулевым пациентом, теперь ляжет на мой стол. Я получу все подробности. И даже больше: я добуду, расследую, выкопаю их из-под земли сам, своими руками. Хватаюсь за возможность обеими руками.

— Сколько детей возвращались без воспоминаний? Кто они? Сколько погибших? Какие у вас теории? Я хочу знать больше.

Нейтан смеётся потоку вопросов.

— Вот он, загорелся. Я ждал от тебя подобной реакции.

— Почему раньше мне не рассказал об этом?

— Всему своё время, Акс. Да и рассказывать особо нечего. Двадцать лет, больше сорока детей, с десяток теорий, но среди них ни одной подтверждённой. Мы предполагаем, что за дрянь это делает, но всё ещё не уверены, да и не знаем, зачем. А цель у неё очевидно есть.

— Я докопаюсь, — доедаю сэндвич и смахиваю ладонью крошки со стола. Ни капли не сомневаюсь, что смогу, потому что между мной и остальными егерями есть огромная разница: я заинтересован в этом деле лично.

— Я порадуюсь, если это случится, но не строй воздушных замков. Можешь завтра изучить все материалы — там уже много интересного скопилось, да и твоя голова свежая, взгляд не замыленный, может, найдутся интересные мысли. Выпишу тебе доступ в архив утром.

Он салютует мне стаканом. Пьём ещё по одной. Я не сдерживаю довольную улыбку, и Нейтан это, конечно, замечает. Наконец-то хоть какое-то продвижение, хоть одно настоящее дело, а то я уже успел поверить, что все рассказы о похождениях егерей — не более, чем выдумка.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Аксель?

— Я думал, что вообще тебе не нравлюсь.

— Если бы не нравился, я бы реально вышвырнул тебя ещё на десятой отметке в деле, но терплю.

Душу глупую улыбку в стакане.

— И почему?

— Не драматизируешь. Ребёнка нашли в Лесу выпотрошенным, как яйцо, которое в кипящей воде лопнуло, а ты и глазом не моргнул — начал теории строить, даже не зная, что это тебя самого касается. Хорошая черта для егеря. Раньше таких больше было, как ты и я. Сейчас чаще молодняк нежный приходит, взять хотя бы Руну — классная девчонка, умная, но слишком близко к сердцу всё принимает.

— Ру говорит, что я бессердечная мразь.

— И она права, — Нейтан размашисто кивает, взлохмаченные русые волосы мажут по небритым щекам. — Но в Лесу это скорей плюс, чем минус. В нашей работе тяжело быть эмпатом. Одного только не пойму: чего ты здесь забыл.

Делаю очередной глоток джина и пожимаю плечами.

— А где мне быть? Когда в приюте объявили, что набирают в академию красной стражи, я первым руку поднял. Куда ещё идти-то? Денег на другое образование нет, сирота и беспризорник. Всё, что умел с детства — из рогатки стрелять по голубям, бегать и драться, больше на улицах ничему не учат. А тут вроде как солидная профессия, егерей уважают.

— Допустим, но чего ты в гвардию не пошёл? Звали ведь. Катался бы сейчас, как сыр в масле — общежитие у них приличнее, зарплата выше, да и руки марать не надо.

Тоскливо улыбаюсь. В гвардию, как же. Меня туда не то что звали — тащили за руку силой. После второго года обучения все студенты академии проходят распределение: одни становятся егерями, вторые — гвардейцами на службе его величества. Ещё год учатся по специальности, а потом уже идут работать. Гвардейцы живут в замке, трахают местных девиц и никогда не марают руки — только делают вид, что защищают короля и народ, а на деле защищать-то не от кого, войной нынче и не пахнет, к счастью. У Руны отец там служит — она надеялась по его стопам пойти, но не взяли. Даже со связями, вот так бывает, хотя я в курсе, что многие себе купили пропуск во дворец, но Керны не настолько богаты. Ру тогда сильно расстроилась. И занервничала ещё больше, когда моё имя назвали в числе тех, кого распределили в гвардию. До сих пор не понимаю, как так вышло вообще: простого пацана без родословной вписали к понторезам из высшего общества, которых с детства учили держать осанку и отвешивать поклоны. Думал поначалу, что ошибка просто, перепутали. Оказалось, нет. Когда отказался и взмолился перекинуть меня к егерям, преподаватели насели, отговаривали. Со мной даже смотритель гвардии Эбонхайна лично за закрытой дверью разговаривал: рассказывал, какой я дурак, что отворачиваюсь от такой бриллиантовой возможности. Чёрт знает, нафиг я им сдался. Нейтан всё это, конечно, знает из моего личного дела. Но чего он пока ещё не знает, так это того, что пацана из приюта вытащить можно, а вот приют из пацана — нет.

— Индюки они, — отмахиваюсь от вопроса. — Мне там не место. Да и в Лес хотелось. Тянет туда. Как видим, не зря, есть шанс узнать хоть что-то о себе. Люди не понимают, каково это: жить без даты рождения, с ненастоящим именем, не зная абсолютно ничего о своих родных. Дом дал мне шанс разобраться.

Нейтан задумчиво глядит куда-то в дверной косяк за моей спиной.

— Знаешь, ты мне кое-кого напоминаешь.

— Кого?

— Моего наставника, Холта. Его тоже гвардейцы к себе требовали, всё за ним хвостом ходили. Говорят, сам король хотел в личную охрану поставить. Ни в какую. Не знаю, чего так — каждый из наших бы пошёл, в замке блатным ходить с короной на шевроне, сам знаешь. Вот только он отказался, принципиальный был. Как ты.

— Где он сейчас?

— Ушёл в Лес и не вернулся. Давно уже. Два года его искали, потом признали погибшим при исполнении, вот только тело так и не нашли.

Нейт пьёт. Я поддерживаю. С минуту сидим в тишине.

— Один ушёл?

— Да. После его исчезновения как раз и ввели правило, согласно которому егерям нельзя заходить в Лес поодиночке — только с напарником или в группе.

— И зачем он туда пошёл?

— Не знаю, — пожимает плечами и опускает глаза в стол. — Он перед исчезновением недели две ходил сам не свой. Всегда был скрытным, но тогда вообще замкнулся, сильно в себя погрузился, почти ни с кем не разговаривал.

Форст выглядит разбитым, а я вижу в нём в этот момент нечто новое. Так бывает, когда человек, с которым общаешься уже долгое время, начинает открываться. Замечаю блестящую проседь в щетине и волосах, морщины на лбу, между бровей и в уголках глаз, зависаю на рваных шрамах на левой щеке. Нейтан всегда выглядит скалой, за которую можно спрятаться, не удивляется ничему, но это не значит, что ему не бывает больно моментами. Самые сильные люди несут в своих душах самый тяжёлый опыт. Я догадываюсь, что он многих товарищей похоронил, но вот этот, кажется, был особенным — один разговор о Холте разбудил давно не затрагиваемые воспоминания. Нейтан продолжает.

— Холт был отличным наставником, научил меня всему, что я сам знаю. Самый молодой в истории, кстати — ему всего двадцать пять лет было, когда повысили, прикинь. До сих пор никто не перебил эту планку. Я сам тогда пацаном совсем был, сопли на кулак наматывал и всё мечтал стать таким, как он. Видит Лес, так и не стал. Мы недолго вместе работали, всего год, зато весьма насыщенный — тогда время было тяжёлое, война недавно закончилась, новый король менял законы, вся страна привыкала жить иначе, и далеко не все были согласны с этим «иначе». На Дом сыпалось по два десятка вызовов в сутки. Отовсюду: из города, из посёлков, даже в Лесу творилась какая-то чертовщина, будто сами сосны чувствовали изменения и не могли к ним адаптироваться. Гвардейцам тогда сильно доставалось, но и мы пахали без выходных, ночевали в Доме.

Он замолкает, а я понимаю, что жду продолжения. Интерес копошится в груди пчелиным роем. Придвигаюсь ближе.

— Расскажи ещё.

— Зачем тебе?

— Просто интересно. Может, я тоже хочу стать самым молодым наставником.

Он смеётся, тянется через стол и взъерошивает мне волосы.

— Аксель, ты можешь стать только самой большой занозой в заднице, — откидывается назад, на спинку стула, и крутит в руках стакан. — Ну, он был… черт, да как сказать-то... Входил в Дом, и Дом забывал дышать — вот такой. Все затихали всегда рядом с ним. Упёртый, все дела расследовал так, будто от каждого его собственная жизнь зависит, на амбразуру первым лез. И красивый. Девки всё хвостами вертели, а он даже не замечал как будто: есть они и есть, типа ничего особенного. Словом, похожи вы, — на последних словах его губы трогает усмешка, которую я невольно отзеркаливаю.

— Почему я чувствую, что есть какое-то «но»?

— Потому что оно есть. Вы оба чокнутые. До сих пор не понимаю, почему он ушёл один и, тем более, почему не вернулся. Холт отлично знал Лес, он не мог там сдохнуть. Так куда, блять, делся?

— Все умирают, Нейт.

— Все умирают, — он кивает. — Но когда умирают такие люди, боль особенная. Яростная. Я злюсь на него за то, что он сдох, понимаешь? Он не имел права так делать, на него люди надеялись. Время трудное было, каждый егерь на счету, а такие, как он — особенно. Своим решением пойти в Лес в одиночку и сгинуть там он нас всех подвёл.

Это уже пьяный разговор — один из тех, в ходе которых у людей развязывается язык, и с него слетают крылатые демоны, как стайки летучих мышей, оскверняющих всё хорошее, что ты напредставлял себе раньше. Не хочу поддерживать, да и не смог бы. Отчасти потому что Нейтан прав: я и правда чем-то похожу на того парня, видимо. Понимаю, почему Холт мог уйти: если появилось нечто такое, во что он не захотел ввязывать других егерей, с чем предпочёл разобраться самостоятельно, значит, у него были на то и причина, и право. Он умер, чёрт возьми, а Форст говорит «подвёл». Никому он ничего не был должен, чтобы не оправдывать ожиданий. Ожидания людей — это проблемы людей.

Поспешно прощаюсь с Нейтаном, ссылаясь на то, что до дома добираться ещё минут сорок, а завтра лучше встать пораньше. Он отпускает меня с напоминанием зайти к нему утром и забрать разрешение для входа в архив. Когда ухожу, Форст подливает себе новую порцию джина.

По дороге домой всё думаю о том парне. Самый молодой наставник. «Ему всего двадцать пять лет было, прикинь. До сих пор никто не перебил эту планку». Мне двадцать один — значит, есть три с хвостиком года, чтобы побить рекорд. Никто не давал мне такой задачи, да и вряд ли она что-то бы изменила своим существованием, но почему-то услышал эти слова, как вызов, и они прорастают в голове, прикрепляются корнями к мозгам, присасываются паразитирующими пиявками. Я должен его переплюнуть. Хочу, чтобы после смерти про меня вот так говорили, как Нейт говорил про Холта.

Что нужно сделать, чтобы стать наставником в таком возрасте? Что-то великое, чёрт возьми.

Что сделал Холт? Я должен узнать.

Иду пешком по улицам, потому что поздно уже и трамваи не ходят, а на такси денег, как обычно, нет, погружённый в эти мысли и потерявший ощущение времени — ноги сами ведут по привычному маршруту, так что можно отключить голову и позволить сознанию свободно блуждать.

Вот только что-то вдруг заставляет остановиться. Резкое ощущение, словно появилось рядом нечто неправильное, инородное. Где-то не перефирии зрения, бестелесное и неуловимое, я не вижу его, но чувствую, как предзнаменование беды, которую ты ещё не встретил лицом к лицу, но уже понял: она пришла.

Оглядываюсь. Я уже почти на окраине, далеко от центра Эбонхайна, время около полуночи, и здесь совершенно никого. Пустая улица, раздолбанный асфальт, молчаливые трамвайные пути, горящие через один фонари, гусеница пятиэтажек по левую руку. Близко к дому. Вроде всё как обычно.

Так в чём же дело?

В тишине. Непривычной и неправильной. Ни лая собак во дворах, ни отдалённых голосов, ни шума ветра, ни музыки из распахнутых окон — глухо, будто вся улица втянулась в вакуумную воронку вместе со мной. И ощущение. То же самое, что было со мной в Лесу: чужой взгляд на затылке.

Резко разворачиваюсь. Вглядываюсь в дорогу, в проулки между домов, в густые тени. Метрах в десяти от меня замигал фонарь, а потом снова засветился ровно.

Никого тут нет. Я просто уставший, а сознание полупьяное. Забиваю хер на предчувствие и топаю дальше.

Выдыхаю и направляюсь в сторону нужного дома. Старая подъездная дверь, запах сырости и табака на лестничной клетке, облупившаяся краска на стенах, пятый этаж, квартира с номером тридцать семь. Привычные вещи всегда помогают быстро вернуться в реальность. Тихо проскальзываю в тёмный коридор, запираю дверь за собой на замок, поворачиваюсь к нутру квартиры.

И вздрагиваю. Пробирает так, что сердце чудом не останавливается, аж холодный пот проступает на седьмом позвонке.

Из-за дверного косяка на меня глядит один глаз. Половина морщинистого лица со впалыми глазницами и щеками, тонкие бледные губы, жидкие седые волосы торчащими паклями из-под белого платка. Худая рука с выступающими сине-серыми венами держится за откос, из-под свободной ночной сорочки в мелкий синий цветочек торчит тощая босая нога. В комнате, откуда она вышла, горит тусклая жёлтая напольная лампа — свет рассеивается за спиной и создаёт ощущение, что у неё того самого единственного видного мне сейчас глаза и вовсе нет — глухая чернота на его месте.

— Шлялся опять поздно по бабам своим, — хрипит старуха, делая шаг в сторону и показываясь в коридоре почти целиком.

Я глубоко вдыхаю и шумно выдыхаю. Нельзя же так пугать людей, в конце концов.

— На работе задержался, миссис Беккер.

— На работе, как же, — презрительно фыркает бабка. — Алкоголем от тебя несёт, аж здесь чую.

Нюх у этой карги и правда отменный.

— Так это на работе мы и выпили с коллегами. День сегодня тяжёлый.

Пытаюсь пройти мимо неё по коридору, чтобы попасть в свою комнату, но она перекрывает дорогу телом.

— Ты сегодня ускакал с утра и опять посуду грязную оставил на кухне. А убирать кто будет? Мыть я должна?

— Так там всего одна кружка была, — ворчу себе под нос, но она, разумеется, слышит.

— Хоть бы и ложка. Я в уборщицы тебе не нанималась! А коль нанимаешь, плати сверху, господин нашёлся.

— Так вы и не убирайте. Сейчас я помою.

— Уже помыла я. Но ещё раз оставишь — или будешь больше платить, или вышвырну твои манатки к чёртовой матери, разговор короткий.

Прикусываю щёку изнутри, чтобы не ляпнуть что-нибудь обидное. На миссис Беккер нарываться совершенно не хочется — эта бабка хоть и мерзкая, но мало кто готов сдавать комнату за такие смешные деньги, за какие сдаёт она. У меня выбора нет: с егерской зарплаты (а у стажёра от жалования одно название) либо долги отдаю, которые накопились за время обучения в академии, либо на своё жильё откладываю (мало и редко), потому что ворковать с этой каргой до собственной старости совсем не улыбается, а в том, что она меня переживёт, даже не сомневаюсь. Бубню под нос извинения и всё-таки протискиваюсь мимо неё по коридору, закрываясь в своей комнате. Слышу, как она бурчит что-то вроде «такой молодой, а уже алкаш проклятый» и закусываю нижнюю губу, давясь нервным смехом. Не весело нихрена, на самом деле.

Моя комната, как и вся квартира, давно требует ремонта. Маленькое совсем пространство: выцветшие обои, деревянное пыльное окно с облупившейся белой краской, письменный стол со стулом, старый шкаф с покосившимися дверцами, скрипучая кровать, застеленная колючим шерстяным пледом, ковёр под ногами и дурацкая маленькая люстра с тремя плафонами-цветками на потолке. Запах старости, жжёного растительного масла и сырости отсюда не выводится ни моющими средствами, ни порошком, ни парфюмом. Привык.

Свет даже не утруждаюсь включить. Раздеваюсь, падаю на кровать, вытягиваю гудящие ноги и уплываю в мысли. Временами слышу, как миссис Беккер хрипло и мокро кашляет из дальней комнаты. Каждый раз гадаю, не в последний ли раз она задыхается.

Придумываю, что подарю Элли в благодарность. Красное она носит, но по-хорошему нужно ещё чёрное дерево. У Тимоти, земля ему пухом, вон амулет висел на рюкзаке, а рюкзак он то ли бросил, то ли потерял — остался перед Лесом совсем без защиты. Надо раздобыть для Элли оберег, пусть носит на шее, не снимая. Завтра же утром загляну в лавку, где продают такое, и выберу что-нибудь подходящее. Это не значит, что я резко поверил в приметы, просто почему-то кажется, что ей понравится. Может, даже её отец такой жест оценит и ко мне потеплеет.

Долго ещё лежу, то глядя в потолок, то закрывая глаза, то снова их открывая. Звуки в квартире давно стихли: миссис Беккер, должно быть, уснула. Или… уснула ли?

Тишина гробовая, темно, почти как в могиле, только тусклый одинокий фонарь на улице едва дотягивается до зашторенного окна, слабо и неуверенно пробиваясь через пыльно-зелёную ткань, рисуя в комнате убогие тени.

Сон никак не приходит. Мысли то разбредаются, то собираются обратно, подобно стайке мух. Поворачиваюсь на бок, лицом к стене и спиной к двери. Прокручиваю в голове ускользающий день.

И ловлю вдруг что-то странное.

То самое давление на затылке. Едва осязаемое, как лёгкое дыхание, но ровное, не прерывистое, не прекращающееся.

Оно пришло со мной из Леса. Я постучал трижды по дереву на выходе, но не помогло. Будто что-то увязалось, подобно моей собственной тени — всегда здесь, навечно теперь ко мне приклеено, не оторвать. Последовало в Дом, затем по улицам, а теперь и в эту квартиру.

Такое странное это чувство…

Как будто знаешь наверняка: что-то стоит за твоей спиной. Что-то точно есть там, за плечом. Что-то смотрит на тебя из темноты. Что-то дышит тебе в затылок. Ты можешь развернуться и проверить в любой момент, но почему-то не хочешь. Не можешь. Парализовало.

Там ведь не может быть никого, правда?

Но уверен ли ты в этом? Уверен ли ты, что темнота не живая, что она пустая, и если ты повернёшься, ни на что не наткнёшься взглядом? Уверен ли ты, что прямо сейчас что-то не пялится на тебя? Уверен ли ты, что если развернёшься, ни с чем не встретишься?

Я создаю себе собственные правила.

Не вставай.

Не открывай глаза.

Не поворачивай голову.

Потому что если там ничего нет, всё будет хорошо. Но если есть… пусть лучше оно тебя не заметит.

Не двигайся.

2. Не сходи с тропы

— Ты же говорил, что это тупые суеверия.

— Это и есть тупые суеверия. Просто… на всякий случай. Не снимай.

Я завязываю на шее Элли красную нить и поправляю плоский круглый оберег, одна половина которого сделана из чёрного дерева, а вторая — из алой смолы. На стыке они образовывают красивый узор, словно кровавая волна бьётся об угольный берег. Купил амулет сегодня утром в лавке на главной улице, едва та только открылась. Торговка сказала, что он защищает от дурных намерений, и неважно, от кого те исходят — от людей, животных или нечисти. Чушь собачья, конечно, но вещица как минимум симпатичная, лишней не будет.

— Спасибо, — девочка задерживает дыхание и осторожно трогает подарок поверх ворота шерстяного платья. — Если нужно будет ещё что-то передать папе, скажи.

Смеюсь и обещаю, что так и сделаю. Да, Элли не упустит шанса получить очередной дар в обмен на свою помощь. Любая женщина по истинной своей природе предприниматель, и неважно, шесть ей лет или тридцать шесть.

Нейт выдаёт запрос в архив, и я вытаскиваю оттуда целую коробку с материалами «нашего дела», обнаруживая, что серия весьма длинная, а содержимое коробки — весьма увесистое. Удобно устраиваюсь в кабинете за своим столом и дрожащими от нетерпения руками раскрываю сокровищницу, хранящую возможные ответы о моём прошлом. Десятки скоросшивателей разной толщины, сотни фотографий и заметок, а ведь тут даже нет улик и вещдоков — все они хранятся отдельно.

Раскладываю папки в хронологическом порядке. Первой открываю свою и глубоко вдыхаю, представляя, как двадцать лет назад кто-то оставлял записи, которые могут повлиять на мою жизнь сегодня.

Аксель Вуд.

Двадцать первое декабря. Двое егерей патрулировали Лес и нашли в чаще, примерно в сотне метров от границы, маленького мальчика в красном одеяле. Светлый пушок волос на макушке, зелёные глаза с золотистыми вкраплениями. Бровь у него была рассечена, но кровь уже запеклась — в остальном никаких ранений, ушибов или ссадин не обнаружили. Он не выглядел испуганным, не плакал, не убегал и ничего не говорил, даже не лепетал. Просто молча смотрел на егерей, сидя под огромной сосной.

В рапорте читаю имена патрульных: Нейтан Форст и Эрик Рунге.

Кто бы мог подумать. Как редко вообще мы задумываемся о том, что случайности в нашей жизни не случайны вовсе? Если бы я верил в судьбу, предназначение и связь душ, решил бы, что имена на бумаге — точно что-то из списка. Но это всего лишь забавное совпадение, которое укрывает меня тоской, как колючим пледом: тепло, но неприятно шуршит в ушах, на зубах неприятное скрипящее ощущение, дёсны зудят, а скулы сводит.

— Почему ты не сказал? — спрашиваю тихо. Даже не уверен, что он услышит.

Нейт поднимает голову от бумаг, над которыми работает, и поначалу хмурится, не понимая, о чём я. Потом, должно быть, догадывается: морщинка между бровей разглаживается, взгляд смягчается.

— А это разве важно?

— Да, блять, это важно! — повышаю голос, врезаясь в наставника почти что криком. — Всё это время я мог поговорить с тем, кто нашёл меня!

— И что нового я тебе расскажу, стажёр? — Нейтан вздыхает и откидывается на спинку стула, покачиваясь на деревянных ножках. — По крайней мере то новое, что что-то изменит. Мы вообще не тебя искали — надеялись найти Холта. Тогда как раз недели две прошло с его исчезновения, может, чуть меньше. А потом смотрим: гигантский алый свёрток на белом снегу. Подошли ближе — там ты. Сидишь, укутанный, лупишься на нас своими глазищами. Мы обалдели с Эриком, конечно. Зима, холод собачий, снега по щиколотку, а ты целый и невредимый, одинокий ребёнок в месте, где даже опытные егеря выживают не без труда. Невозможно. Грёбаное чудо. Забрали тебя, отвезли в Дом, пригласили врачей. Они сказали, что тебе примерно год, никаких отклонений нет, здоров, как бык, и в Лесу провёл не меньше суток. Может, и больше. И ничто тебя не тронуло: ни холод, ни звери, ни дрянь какая. А бровь ты рассёк скорее всего просто о камень — шёл да упал, потому что ходил тогда ещё так себе, вразвалочку, еле-еле метр на шатающихся ногах. И для всех нас было загадкой, как ты умудрился проторчать там так долго. Но эту загадку так и не решили. Держали тебя в Доме два месяца в надежде, что родители или кто из родственников объявится, сами искали тоже, да только никого не нашли. Решили, что твои мать или отец, леший знает кто, пропали в Лесу.

Вроде и правда ничего такого, что меняет ситуацию или проливает хоть какой-то свет на моё прошлое, но всё-таки это новое. За каждое слово я хватаюсь так, будто рассыпал по полу жемчужные бусы и теперь пытаюсь собрать круглые перламутровые шарики обратно на нить.

— Тогда меня сразу отдали в приют?

— Ну… — он медлит, отводя взгляд, будто отчего-то стыдится встречаться со мной глазами. — Вообще я думал тебя к себе забрать.

У меня дар речи пропадает. Таращусь на Нейта, не моргая, до сих пор держа в руке папку с собственным делом, а пальцы точно примёрзли к бумаге, онемели.

— Рот закрой — муха залетит, — улыбается он, всё-таки бросая на меня короткий взгляд.

Захлопываю челюсти. Пытаюсь свыкнуться с этой мыслью. В голове только один вопрос — его и озвучиваю:

— Почему?

— Не знаю, просто так чувствовал. Мне казалось, странно всё это. Холт пропал. Мы искали его, а нашли тебя. Он бы тебя точно забрал — он такой был. И я хотел, правда. Уже даже собирался, но Эрик на меня насел, говорил, что я дурак, что загублю свою молодость, что буду ничем не лучше его... Мы тогда поссорились. Сильно. Но больше не из-за тебя, конечно, а в целом из-за ситуации, на нервах оба были. Холт был его другом.

— Чего? Другом этого моржа? — давлю смешок. По рассказам наставник Форста был классным парнем, сложно представить его рядом с вечно хмурым Рунге, да и Нейтана, в общем-то, тоже.

— Ага. Эрик тогда уже пухлый был, кстати. Везде за Холтом таскался, а тот всё с ним носился. Потом я появился, они стали меньше общаться — одна из причин, почему Рунге меня невзлюбил. Они вроде как росли вместе во дворце, их родители там работали. У этих двоих была долгая история, но подробностей не знаю, они никогда не делились, а я и не спрашивал. Эрик всё твердил, что Холт пропал, потому что полез не в своё дело. Я думал, он что-то знал. До сих пор так думаю. Но мне не рассказал. На этой почве ругались вдрызг, а тут ещё и ты нарисовался, вот и добил — развалилась наша дружба, как карточный домик, до сих пор не собралась обратно, как видишь. Короче, я не успел. Тебя определили в приют святой Марии, а потом уже как-то не до того стало. Так что… да, вот такая история.

Задумываюсь, как могло бы сложиться, если бы Нейт всё-таки сделал, что хотел, если бы я рос под его опекой. Леший знает. Может, я бы здесь и не сидел. В любом случае, жизнь всегда без нас решает, как лучше. Или как надо. Да и изменить прошлое никто не в силах.

Меняет ли что-то новая информация? Вроде как нет, но становится приятно от этого нового знания, и уважение к этому человеку крепнет, прогрессирует на бессознательном уровне. Иногда достаточно пары слов, чтобы люди в наших глазах выросли до размеров небесного светила. Нейтан классный мужик, и я бы не отказался от такого отца, даже приёмного.

— Это я тебе имя дал, кстати. Надо же было как-то назвать — вот и придумал.

Ещё одна неожиданность. Приятная.

Аксель Вуд. Акс. Я знал, конечно, что имя это ненастоящее, и даже спрашивал, кто мне его дал, но никто в приюте не мог подсказать ответ. Теперь я смотрю этому человеку в глаза и работаю под его началом. Чувствую себя должным почему-то.

Он глядит куда-то в пол — глубоко задумчивый, складка лежит меж бровей. Чувствую, что винит себя. А нахрена винить-то? Не взял меня и ладно — я вырос тем, кем должен был вырасти, в приюте тоже многому научили, пусть жизнь и сложилась далеко не коробкой с леденцами. Было и было.

— Эй, Нейт…

— Не начинай, — он мотает головой, отгоняя мысли, и машет рукой, явно не настроенный на лиричный лад. Переводит тему. — Короче, едва из академии поступило сообщение, что Аксель Вуд определён в Дом как стажёр, я сразу сказал, не думая: «Этого ко мне». Эрик тоже тебя вспомнил, конечно. Многие тут помнят — это имя не забыть, ты был нашим два месяца.

В моменте даже хочется зайти к Рунге и спросить, какого хрена он постоянно скалится на мальчишку, которого когда-то спас. Сейчас сложно представить, что этот морж сам был молодым стажёром — таким же, как я. Ещё сложнее представить, что они с Нейтом дружили, потому что сейчас этих двоих лучше не оставлять в одной комнате наедине (только если не хочется заменить дверь на новую).

— Неужели у вас не было совсем никаких зацепок о том, откуда я взялся?

— Были, но они скорей усложняли дело, чем облегчали его. Одеяло, в которое ты был завёрнут, да и одежда под ним — всё было совершенно обычным, простым. Но вот на шее у тебя висел кулон на цепочке, такой…

Я моментально тянусь к вороту рубашки, нащупываю пальцами серебро и вытаскиваю за цепь подвеску в виде паука с тонкими лапами, двумя крохотными рубинами вместо глаз и одним крупным — на брюшке. Украшение нагретое от тепла кожи, я всегда ношу его под одеждой как единственное напоминание о семье, которой у меня никогда не было. Кто-то надел на меня это. Кто-то любил меня достаточно сильно, чтобы подарить подобную вещь годовалому ребёнку.

— Надо же, он всё ещё с тобой, — хмыкает Нейт, вглядываясь в кулон. Рубины блестят в утреннем свете, лучи солнца бликуют от граней камней. — Мы удивились, увидев такую побрякушку на ребёнке. Ручная работа, явно дорогая. Хотели найти мастера, который это сделал, но специалисты подсказали, что в Эберне нет такой техники — работа ювелира из Хартвейла.

— То есть мои родители могут быть оттуда? — прячу кулон обратно под рубашку.

— Возможно. Или они просто купили её там, когда ездили в отпуск, — он пожимает плечами. — В любом случае, паук на твоей шее стоит целое состояние. Мы думали, что это отличная зацепка, но, как ни удивительно, ни одна состоятельная семья так и не признала пропажу ребёнка или подобной побрякушки. Ходила даже версия, что кулон надели тебе на шею воры, знаешь, хотели таким образом спрятать украденное или вообще изобрели новый способ передавать контрабанду.

Я едва не прыскаю со смеху.

— Ага. А ещё вы думали, что я порченый.

— Мы в принципе много чего думали. Но чем больше детей находили, тем меньше оставалось теорий. Ты смеёшься, но когда поработаешь столько же, сколько я, начнёшь предполагать даже самые безумные варианты.

В этом не сомневаюсь. Возвращаюсь к папкам с бумагами на столе, листаю своё дело ещё немного, но больше ничего интересного в нём не нахожу, кроме кучи допросных листов и заметок егерей с предположениями.

Перехожу к следующим.

Нейтан не соврал: большинство детей в списке чётко соответствовали возрасту, и шёл он по нарастающей, год за годом, постепенно жертвы становились старше. За редким исключением, но в этом исключении почему-то всегда фигурировали девочки. Так, семнадцать лет назад пропала и так и не была найдена двенадцатилетка, хотя в остальном в то время исчезали дети примерно трёх-четырёх лет — довольно большая разница. Таких было мало, на делах большинства из них стояла отметка о том, что они могут не относиться конкретно к этой веренице.

Те, кого находили без памяти о событиях, произошедших с ними в Лесу, не привлекали внимание ни особыми чертами, ни ранениями. На детях не было ни следа. Я отличался ото всех тем, что никто из моих родственников так и не обнаружился — в случаях остальных были либо родители, либо опекуны. Двое детей из приюта также нашлись в списке.

Много всего. Пожалуй, даже слишком много, чтобы голова смогла это переварить и обработать за несколько часов, и очень скоро я чувствую, как виски сдавливает крепким обручем мигрени. Картинки с фотографий кружатся перед глазами, перетекают одна в другую и образовывают одно большое пятно из грязи, крови, рук, ног и лиц — юных, невинных. Я вижу в погибших себя: мог ведь оказаться среди них, с вывернутыми наизнанку внутренностями, разбросанными по влажной траве кишками, и всё думаю, что мне повезло. Повезло выйти из Леса, вырасти и сидеть сейчас под крышей Дома, в то время как они уже никогда не узнают, что это такое — быть живыми.

Но вот что ключевое я выношу из часов своих копаний в бумагах по этому долгому, состоящему из нескольких, делу.

Егеря знают, что убивает детей.

Они знают уже больше двенадцати лет. И нихера не могут с этим сделать.

Захлопываю очередную папку.

— Больше ни один ребёнок не умрёт.

Видимо, говорю это вслух, потому что Нейт поднимает на меня голову и хмурится.

— Не вздумай принимать это на свой счёт, Аксель.

Уже принял. Мне плевать на людей, но дети ни в чём не виноваты. Да, я вижу в них себя — мальчика, которого бросили, оставили одного в темноте, заблудившегося, потерявшегося, навсегда отрезанного от семьи. И тем сильнее ярость. Никто не заслуживает подобного.

Спрашиваю прямо:

— Когда мы выезжаем?

— Выезжаем? — он фыркает и проводит рукой по волосам. — Нет, мы не пойдём в Лес.

— Чего? Почему это?

— Потому что для этого существуют патрули, — Форст закатывает глаза и достаёт из кармана портсигар, чтобы прикурить. — У нас отдел по расследованию особо тяжких, Вуд, мы не занимаемся прочёсыванием территории. Если ребята что-то найдут, они сообщат.

Я молчу, закусив губу. Несправедливо. Может, и логично, но я должен быть там, в чаще. Что если память ко мне вернётся? Что если вспомню что-то важное? И что если у меня получится спасти Розу раньше, чем до неё доберётся эта дрянь? Каждая минута на счету, а мы отсиживаемся в кабинете и теряем время.

— Вуд, — тянет Нейтан грубым басом на выдохе никотинового облака, хмуро глядя на меня из-под бровей, — поодиночке в Лес ходить запрещено, ты же помнишь?

Спорить сейчас бессмысленно. Форст упёртый, и если он сказал, что никуда не поедет и меня не пустит, значит, решения своего не поменяет. Но это не значит, что я с ним согласен.

— Помню, — киваю и поднимаю вверх раскрытые ладони, театрально принимая поражение и послушно капитулируясь. — Я понял: работать мозгами, не соваться никуда без разрешения.

Кажется, он мне не верит. Нейт сидит за бумагами ещё полчаса, пока у него не затекает шея. Встаёт, разминается, хрустит позвонками.

— Кофе будешь? — спрашивает.

Поначалу хочу отказаться, но секундой позже включаю мозг и решаю, что это хороший шанс. Прямо отличный.

— Да, давай.

Форст выходит из кабинета. Я выдерживаю всего две секунды, прежде чем сорваться с места. Достаю ружьё из сейфа, перекидываю через плечо ягдташ, отправляю за пояс топор и утаскиваю ключи от тачки со стола наставника. Не могу сидеть в четырёх стенах. Запри волка в клетке — он себе хвост отгрызёт.

Выглядываю за дверь, чтобы убедиться: Нейтан на кухне. Бегом спускаюсь по лестнице, пересекаю двор и прыгаю в машину. Поворот ключа в зажигании, педаль газа в пол, и вот я уже мчу по дороге в сторону Мистхайна. Водить научился ещё пять лет назад, когда Нина, выйдя из приюта на волю в свои восемнадцать, первым делом купила тачку. Мы дружили — она и показала мне, что к чему. Полгода со мной возилась, пока не убедилась, что держусь за рулём уверенно и могу даже задницу кому-нибудь на дороге надрать. Потом даже давала мне иногда ключи, позволяла погонять. Крутая была девчонка. Жаль, когда я учился на втором курсе, получил грустную весть от общих знакомых, что на той самой тачке она и разъебалась: какой-то мудак выехал на встречку на большой скорости и вдолбился прямо в её капот. Умерла до приезда скорой. Вот так бывает: хороших людей забирает какая-то ублюдская случайность. Права я так и не получил, но никто и не спросит у егеря, особенно, если ехать достаточно быстро.

Солнце светит, после вчерашней грозы природа наслаждается последними тёплыми днями. Весьма удачно, даже погода на моей стороне.

Патрули наверняка уже вовсю работают и ищут пропавшую девочку, поэтому соваться туда же, где мы были вчера, значит выстрелить себе в ногу. Еду дальше — в объезд посёлка, вдоль домов, туда, где трасса сворачивает к дикой, заросшей и грязной дороге. Кручу колёса на неё, моментально ощущая разницу между ровным асфальтом и ухабистой землёй — подкидывает на каждой кочке, старая, с десяток раз уже переваренная подвеска жалобно трётся о твёрдую почву на особенно неровных участках. Какая-никакая дорога заканчивается. Выхожу, хлопаю дверью и закуриваю, глядя на высокую стену Леса перед собой.

Мне влепят очередную отметку в личное дело за эту выходку, а следом из и без того небольшой зарплаты вычтут ощутимые двадцать процентов, учитывая все прошлые «заслуги», что успели накопиться за пару недель сентября. Но останавливает ли меня это? Не остановило бы и большее. Если ради мечты ты не готов отрезать себе руку, это не мечта. А у меня не просто мечта — у меня цель.

Подхожу к границе по узкой тропинке. Тяжёлое ружьё своим весом придаёт уверенности. Я дохера чего боюсь, но есть одна вещь, которая отлично помогает заглушить любой страх: план действий. Когда знаешь наверняка, что делать в случае опасности, трусливый заяц в груди дрожит меньше.

Касаюсь пальцами слегка влажной чёрной коры. Это не просто деревья — кости, на которых построен Эберн. Когда-то Лес принадлежал сразу четырём странам: мы делили его с Хартвейлом, Брейвеном и Валерией, но потом страна отрастила клыки и пошла в наступление, откусив огромные куски от соседей. Тридцать четыре года назад правитель Брейвена хотел вернуть себе земли — развернулась война длиной почти в десять лет. За это время наш старый король успел помереть, на смену ему пришёл Кайр и закончил дело отца. Говорят, в Брейвене до сих пор зализывают раны от кровавой бойни, которую устроил молодой монарх, но лично я считаю его жестокие методы оправданными — кто к нам с топором придёт, от топора и поляжет. Северяне покусились на то, что им уже давно не принадлежит, и поплатились. Обладать этими чёрными соснами — не просто прихоть, а стратегическая необходимость. Ценнейшая древесина прочная, но гибкая, идеальна для строительства, в том числе флота, да и смола её отлично горит, много где применяется. Существа, что живут в Лесу, обладают дорогостоящим мехом и вкусным деликатесным мясом, а кровь и яды некоторых используются для лечения болезней, которые когда-то уносили целые города. Эберн живёт благодаря этим соснам, использует их дары для себя и продаёт в портовый Хартвейл, не последовавший примеру соседа и давно принявший, что с нами лучше дружить, чем воевать. Владение Лесом досталось нам кровью, и чаща периодически напоминает об этом, когда забирает себе людей, словно бы в уплату долга, который никогда не будет закрыт до конца.

— Здравствуй.

Стучу по дереву и делаю шаг в чащу. Узкая тропа петляет меж деревьев, и я двигаюсь по ней, как корабль в русле реки, не задумываясь о следующем повороте.

Егеря наверняка прочёсывают Лес в том районе, где мы нашли Тимоти, но я не уверен, что это хорошая тактика. Роза может быть далеко. Чёрт, я надеюсь, что она так далеко, как только возможно.

Иоганнес и Маргаретт Вильд, девять и семь лет.

Пропали шесть лет назад. Примечательно, что ни родной отец, ни мачеха о пропаже не заявляли. Дети сами вышли из Леса и нашли дорогу до деревни, где обратились к егерям. По их словам, помнили, как зашли в чащу за отцом, а потом словно провалились в темноту. Память вернулась, когда они вышли из Леса за летящим пепельником — птица вывела блуждающих детей к тропинке. В карманах Иоганнеса и Маргаретт нашлись золотые украшения с драгоценными камнями, но они не смогли ответить, где их взяли. Владельца одного удалось установить: золотое обручальное кольцо с гравировкой «моему свету» принадлежало Паулю Бернштейну — егерю, убитому манилкой ещё тремя годами ранее. Кольцо опознала его жена, которая и сделала гравировку перед свадьбой. Сейчас с Иоганнесом и Маргаретт всё хорошо, но память к ним так и не вернулась. Примечательно, что по словам экспертов дети пробыли в Лесу не меньше недели, но вернулись сытыми и здоровыми. На их одежде обнаружились следы сахарной пудры. Откуда ей взяться в чаще?

Это был единственный случай исчезновения сразу двоих детей — никогда прежде и никогда после они не пропадали парами или группами, только поодиночке. До Тимоти и Розы Миллер. Вот только, в отличие от Иоганнеса и Маргарет, как минимум один из близнецов уже не вернётся домой.

Энди Барнуэлл, пять лет.

Пропал десять лет назад. Найден спустя неделю: лежал на спине, руки раскинуты, стеклянные глаза устремлены в небо, а тело вспорото. Ни единого следа сопротивления. Егеря нашли его красную куртку в пятидесяти метрах от тела.

Как и у Тимоти, как и у многих других — всё, что имело якобы защищающий в Лесу алый оттенок или было изготовлено из чёрного дерева, словно кем-то заботливо снималось и отправлялось на безопасное расстояние. Впрочем, у егерей водилась и другая теория: дети сами снимали защиту. Вот только на какой хрен — загадка. И пусть я не верю в чушь про то, что красная тряпка способна защитить от монстра, идущего на запах свежей плоти и пульсацию крови, слишком уж стабильные, систематически повторяющиеся и даже по-своему доказательные эти совпадения. Ведь все дети, которые вернулись, оставили обереги при себе.

Каролина Браун, десять лет.

Найдена на окраине Леса восемь лет назад, когда вышла туда сама. Ничего не помнила. На теле ни одного ранения, исключая ушиб на колене — она упала, споткнувшись, когда бежала. От чего именно бежала — не помнила. Была одета в красное платье и синие туфли, волосы завязаны в косы с помощью резинок с бусинами из чёрной сосны.

Продвигаюсь всё дальше по тропе, иногда поправляя на плече ремень ружья. Солнце совсем разыгралось — настойчиво бьётся сквозь густые кроны, с особенной яростью врезаясь в землю там, где деревья слегка расступаются. Силуэты стволов кажутся плоскими. Чёрная хвоя искрится и переливается, на концах иголок будто горят угли — алые, рыжие, белые. Листья кустарников точно хрустальные подвесы на люстре — прозрачные и светятся, как разноцветные витражи из стекла, жилистые, а крохотные нарисованные вены и капилляры внутри каждого пульсируют жизнью, и я почти слышу, как она внутри течёт, шумит, точно кровь, и звук такой же, как если к уху приложить раковину. И во всём — каждой ветке, в каждом стволе, в каждой трещине смоляной коры, в каждом листе и в каждой иголке — Лес существует единым и цельным живым организмом, точно все его деревья, камни, овраги, холмы и тропинки — органы, мышцы, нервная система, сосуды и кости. Вот они: окружают меня, стучат сердцебиением в ушах, шуршат течением крови, хрустят под ногами. Вот только куда мы попадаем, делая шаг в его владения? В голову, в мозг? В сердце, в душу? Или прямиком в желудок, уже готовые быть переваренными?

— Где же ты, детка?

Задаю этот вопрос вслух шёпотом, вот бы кто мог ответить. Не решаюсь окликнуть её по имени. Может, позже. Просто не хочется пока, нет нужды.

Тропинка сужается. Я замечаю гнёзда отпевал на ветках деревьев, и пусть самих чёрных воронов над головой не видно, на всякий случай перехватываю ружьё в руки. Отпевалы всегда приводят за собой свору — такой у них симбиоз. Гриммхунды, следуя за птицами, выходят к добыче, а потом обязательно оставляют после себя объедки (специально, в уплату долга, хитрые твари). Не хочется стать чьим-то обедом.

Жаль, что сейчас стажёров не водят в Лес сразу же после приёма на работу. Была давным-давно такая традиция, но потом от неё отказались. Когда стану самым молодым наставником, верну её и буду каждого своего подопечного первым делом возить сюда — пусть привыкают. Хорошо бы и мне привыкнуть поскорее.

К счастью, ни сегодня утром, ни сейчас я не чувствую странного давления на затылке. Должно быть, вчера просто устал, словил нервное перенапряжение (ещё бы, не каждый день видишь выпотрошенного ребёнка) — достаточно было поспать, чтобы дурацкая паранойя отпустила.

Тропинка сворачивает влево, и я останавливаюсь на изгибе. Мне туда не хочется. Что-то толкает вправо.

Верчусь вокруг себя в надежде найти хоть какую-то зацепку, но на все триста шестьдесят градусов — одни лишь руки природы, ни следа человека. Только интуиция зудит под черепной коробкой: «Поверни, поверни, поверни».

Тропы проторены людьми. Где дорога — там и человек, и выход, и безопасность. Только самые опытные старшие егеря способны ходить не по тропам, но даже они редко рискуют, да и незачем. Исключение — поисковые рейды, когда целые группы прочёсывают Лес и могут доверить друг другу собственную защиту. Но если ты один, правило нерушимо:

не сходи с тропы.

Я сворачиваю. Потому что своей интуиции доверяю больше, чем старым правилам, да и никто сейчас не видит.

Иду по траве — там, где нога человека явно давно не ступала, если ступала вообще. Прохожу так метров сорок, ведомый каким-то внутренним чутьём, которое всё продолжает пульсировать где-то глубоко-глубоко в подсознании: «Иди, иди, иди дальше».

Пока голос в башке не затыкается. Я оглядываюсь, точно просыпаюсь и теряюсь, где именно оказался. Выбираться придётся по компасу и ориентирам, потому что совершенно уже без понятия, куда занесло.

Касаюсь ближайшего дерева, провожу рукой по шершавой поверхности. Свожу брови. Прикладываю ладонь во всю площадь, слегка надавливаю. Вот с этой сосной что-то не так. Не знаю, почему так думаю, просто чувствую.

Поднимаю голову вверх, не отрывая руки. Ветви слегка покачиваются, солнце блестит на хвое. Вроде ничего необычного, но я готов поклясться: в этом дереве поселилось нечто странное. Как будто слышу: внутри копошится, живёт и грызёт несчастный ствол какая-то дрянь, но не как жук или паразит, а как отрава, как вирус, как вопль сгорающего от лихорадки больного, замурованного прямо под корой.

Резко отдёргиваю руку, когда слышу странный шуршащий звук по левую сторону. Как будто кто-то бежит. И приближается. Ещё ближе. Ноги маленькие, но быстрые, листва шуршит, воздух рассекается со свистом. Может, это нахтлёйфер? Вот только бегуны появляются по ночам, днём они спят. Так кто же несётся по Лесу ещё и в мою, сука, сторону?

Перехватываю ружьё в руки и опускаю палец на спусковой крючок, прицеливаясь в пятна света между деревьев. Звук становится громче. Громче. Громче.

И я вижу силуэт. Вдалеке меж стволов мелькает светлое пятно, как будто целиком белое. Увеличивается.

— Он меня прикончит, прикончит! — раздаётся высокий крик, едва ли не переходящий в ультразвуковой вопль.

Девушка. Совсем молодая и хрупкая, судя по голосу. Первой мыслью думаю, что она это про меня. Или мне.

Опускаю ружьё вовремя — до того, как глаза среагируют на движение и отправят сигнал мозгу. Она бежит быстро, и через пару секунд удаётся разглядеть из-за деревьев фигуру более отчётливо: молодая, худющая, ростом метр с кепкой, в воздушном коротком платье с рюшами и в туго затянутом на и без того хрупкой талии корсете. Светлые волосы спускаются по спине, под ними на пояснице колышется гигантский бело-розовый бант. Гольфы в ромб, туфли на невысоком каблуке, а на голове — ободок, на котором в разные стороны качаются торчащие вверх плотные ленты, напоминающие большие заячьи уши. Вся будто из другого времени или на маскарад собралась, пенно-розовая, как зефирина или причудливая морская ракушка.

— Чёрт возьми, я опаздываю…

Кричит она не мне, а скорей уж себе самой. Проносится мимо, метрах в десяти, даже не заметив, а я ведь сам не то чтобы маленький, ещё и в красном плаще, но девушка даже головой в мою сторону не ведёт. Что-то держит в руке, то и дело поглядывая на ладонь.

Какого чёрта она тут забыла? И куда направляется?

— Эй, стой! Красная стража Эберна!

Даже не притормаживает. Я закидываю ружьё за спину и рву за незнакомкой со всех ног.

Зефирное пятно её платья то появляется, то пропадает за стволами деревьев, гипнотизируя меня белыми, бежевыми, розовыми и голубыми ромбами, воланами и оборками. Она быстрая, но я часто играл в догонялки на улицах.

Приближаюсь к ней. Совсем близко. Волосы, что издалека показались пепельными волнами, теперь маячат передо мной паклями — можно только гадать, как давно они встречались с расчёской. Ещё несколько широких шагов, и я хватаю её за плечо и резко разворачиваю к себе.

— Стоять! Красная стра…

Замолкаю на полуслове. С бледного кукольного лица на меня таращатся два огромных бледно-серых глаза. Или нет, они смотрят не на меня — сквозь меня. Безумный, ошалевший, потерянный взгляд, который никак не может сфокусироваться перед собой, точно девчонка под чем-то. Вблизи понимаю, что на вид ей лет семнадцать, и она вся грязная: платье местами разодрано, в пятнах, брызгах и разводах влажной почвы и чёрт знает чего ещё, на щеках и подбородке застыло что-то чёрное, кожа местами в мелких царапинах, как будто лицо не раз повстречалось с хвойными лапами сосен, вокруг глаз широко размазаны розовые тени, а губы в кровь искусаны, с уже подсохшими корочками.

Медленно разжимаю её плечо и поднимаю вверх раскрытые ладони.

— Всё хорошо, я егерь. Ты в порядке?

Спрашиваю, потому что взгляд у неё «я-совсем-не-в-порядке». Сколько дней она провела в Лесу?

Девушка опускает голову и смотрит на то, что держит в ладони. Я следую за взглядом и удивлённо вскидываю брови, когда натыкаюсь на круглые винтажные часы на тонкой золотой цепочке, что тянется от корсета. Девчонка смотрит на время. Потом на меня. Хмурится. Снова на часы. Снова на меня. Хмурится сильнее.

— Это не ты.

— Чего?

Я успеваю только моргнуть, как она уже метров за пять улетает. Матерюсь, двигаю следом, но девица какая-то удивительно быстрая, особенно если учесть, что такая низкая и ноги короткие.

В какой-то момент теряю её из виду, но упорно двигаюсь дальше — уже больше на звук, потому что слышу её голос — нервный, надрывный, словно плёнка в проигрывателе иногда заедает и выходит в жутковатые высоты.

— Я опаздываю, опаздываю, опаздываю…

А я всё бегу за ней, пока не оказываюсь на небольшой поляне, где деревья расступаются и дают вдохнуть полной грудью. Останавливаюсь, глядя на открывшуюся картину.

На небольшом холме возвышается приличных таких размеров двухэтажная егерская хижина из чёрного дерева. Раньше много таких по Лесу строили: егеря тут дежурили сутками, ночевали, собирались после охоты, отдельные даже жили на постоянной основе. Эта давно заброшена: крыша дырявая и вся усыпана хвоей, ставни перекошены, стёкла на окнах мутные, точно илом намазаны.

— Время вышло! Открывай! — орёт девчонка, и жуткие ноты в её голосе становятся грубее, точно какая-то инородная сущность рвёт ей глотку, прорываясь наружу. — Открывай и отдавай!

Никто не открывает. Чёрт, никто и не откроет, там нет никого!

Она поднимает к лицу часы на пару секунд и снова опускает руку вдоль тела.

— Я опаздываю из-за тебя, дерьма ты кусок! Отдай её мне!

Ошалело таращусь на эту психованную, думая, что ещё страннее этот день стать уже не может. Но я ошибаюсь. Может.

— Открывай. Чёртову. Дверь.

С каждым словом она бьёт носком туфли в дверь, да так сильно, что удивляюсь, как не ломает себе пару костей. Но удивляюсь я рано, потому что она продолжает делать это: бить ногой в дверь, и бить, и бить, и бить, и туфля у неё разваливается, и окровавленное месиво вместо пальцев я вижу даже с приличного расстояния метров в десять, а что там вблизи открывается, представить страшно. Девчонка всё орёт:

— Открывай! Времени нет! Выходи! Отдавай!

Хижина молчит, а девица всё долбит по двери ногой, и вот теперь я удивляюсь уже тому, какая всё-таки это крепкая порода дерева, раз её до сих пор не пробило. Сбиваю с себя наваждение и двигаюсь вперёд.

— Эй! — окрикиваю её, но, разумеется, безуспешно. — Барышня, там никого нет! Отойди от двери!

Она на меня даже внимания не обращает. Только смотрит временами на свои часы, а потом возвращается к крикам и продолжает колотить вход в хижину. Теперь ещё и кулаками.

Дело дрянь. Стягиваю со спины ружьё, укладываю в руки и направляю на девчонку. Взвожу с громким щелчком — невозможно не услышать.

— Отойди. От двери, — повторяю тихо, но отчётливо.

Она всё-таки прекращает бить и поворачивает ко мне голову. Я смотрю в безумные серые глаза, не моргающие, стеклянные, как у старой фарфоровой куклы.

— Ты тут лишний, — бросает мне и снова отворачивается. Крепко ударяет кулаком по древесине.

А я вдруг вспоминаю.

Иза Боумен, девять лет.

Пропала десять лет назад. Отличительные черты: альбинос, большие светло-серые глаза, бледная кожа, очень светлые, пепельные волосы. При себе имела карманные часы на цепочке, подаренные отцом перед смертью. Так и не была найдена. Лес забрал.

И я бы в жизни не сложил факты, если бы не проклятые часы, фотографию которых видел утром в папке с её делом. Чертовски похожие.

Десять лет назад. Если Изе тогда было девять, то сейчас ей могло бы быть… девятнадцать. Что ж, подходит по описанию, но это невозможно, малявка не могла прожить одна в Лесу грёбаных десять лет, а если бы и смогла, так вышла бы наружу — предположение даже в теории отбитое, наитупейшее.

Может, я схожу с ума, но с языка само срывается:

— Иза!

Она замирает со сжатым у двери кулаком. И я вместе с ней.

Твою мать, не может этого быть!

Девчонка поворачивается ко мне. Невольно опускаю глаза вниз и давлю позыв тошноты, когда вижу перебитую в мясо ногу: нос туфли раскрошен, бело-розовые гольфы в ромб забрызганы, кровь льётся на траву, а сама стопа обрела такую неестественную форму, будто кости на каждом пальце вывернули в обратную сторону. Сглатываю, поднимаю глаза.

— Что ты сказал? — переспрашивает девушка, а я слышу в вопросе не неуверенность, а ярость.

— Ты Иза Боумен, так ведь?

Она тощая, ниже меня сантиметров на тридцать, но смотрит снизу вверх так, будто вот-вот вцепится зубами в кадык. Удивительное свойство есть у всех живых существ: внутренний напор. Мы боимся намерения куда больше, чем размера, потому что даже самый крошечный пушистый кролик представляет опасность, если бешеный и кусается. А вот эта сука — тотально ебанутая.

Она только открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг позади хижины что-то с грохотом трескается. По звуку как будто по деревянным стенам кто-то с силой долбанул с другой стороны. Мы синхронно поворачиваем головы. Ловим тишину, прислушиваясь, но ничего не происходит.

Иза смотрит на меня и набирает полные лёгкие воздуха. Злость пропадает из её глаз, но на смену ей приходит нечто куда более опасное — ужас.

— Ты что наделал, красная дрянь? — шипит сквозь зубы. Её челюсть подрагивает.

У меня много вопросов. Блять, у меня миллион вопросов! Жаль, задать не успеваю ни одного.

С другой стороны хижины к нам что-то движется. Что-то огромное. Слышу, как тяжело, массивно ступает по земле — ветки хрустят, трава сминается, почва слегка содрогается. Оно с другой стороны дома. Клянусь, я слышу, как хрипло дышит.

Поворачиваю корпус к углу дома, упираю приклад ружья в плечо, уверенно укладываю палец на спусковой крючок и прицеливаюсь. А девчонка вдруг огибает меня со спины и несётся к Лесу, да так резво, будто не у неё нога в мясо перебита, пусть и прихрамывает — вижу боковым зрением, как проседает на каждом шаге.

Оно то ли замечает её, то ли слышит. Останавливается на секунду, затихая. И срывается с места.

Из-за угла выскальзывает огромная, метра два высотой, чёрная, как смола, мохнатая туча. Я стреляю. Скорей инстинктивно, чем осмысленно нажимаю на спуск, и громкий выстрел рвёт воздух, а отдача бьёт в плечо. Птицы в соснах орут и вздымаются вверх, хлопая крыльями. А я даже понять не могу, нашёл ли патрон с дробью гигантскую тушу, потому что та не останавливается — мчится по поляне за Изой.

Это ёбаный волк. Огромный, угольный, двухметровый блядский волк!

Лапы долбят по земле. В два здоровенных прыжка он пересекает поляну, пока я целюсь, а на третий — настигает девчонку. Стреляю ещё раз, удерживая плечо на отдаче. В этот раз точно попадаю.

Короткий скулящий звук — волка подбивает в воздухе, и он рушится на Изу. Она успевает лишь немного отскочить, чтобы вес здоровой туши пришёлся не на корпус, а на ноги, но это всё равно валит девушку на землю. Я попал ему в бедро. Не лучший выстрел, чёрт знает, достала ли дробь до жизненноважных органов через шкуру, да и живая ли эта тварь сама по себе, берут ли её обычные снаряды, но уже лучше, чем ничего. Иза истошно орёт, пытаясь вырвать ноги из-под давящего её веса. Я опускаю ружьё от лица и, всё ещё держа его наготове для следующего выстрела, бегу к ней.

— Стой! — орёт она мне, вытягивая грязную ладонь. — Не вздумай стрелять!

— Ты спятила? — слегка притормаживаю, в ужасе пялясь на эту полоумную.

— Вали отсюда!

— Я тебя не брошу, — машу головой и подхожу ближе, чтобы достать девчонку из-под твари. Замечаю, что при первом выстреле часть облака дроби всё-таки достигла волчьего хвоста — на шерсти блестят влажные тёмно-красные росинки.

Она опускает руку на землю, упираясь в почву, чтобы сделать новую попытку вытащить ноги, и заливается звонким хохотом. Скрипучий, истеричный смех разносится по округе. И тут же гаснет, как сдутое пламя свечи, когда волк начинает двигаться. Лапы скользят по земле, голова поднимается, и вот зверь уже поворачивает к девчонке свою лохматую морду. У него глаза красные, точно кровью налитые.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — шипит девчонка, брыкаясь и всё-таки находя в себе силы выползти из-под волка. — Нет, не стреляй! Убери оружие! — орёт на меня, когда поднимаю ружьё. — Нестреляйнестреляйнестреляй, — слова смешиваются в одну длинную мольбу.

Но хер я буду её слушать. С такого расстояния даже слепой попадёт на звук.

— Аксель!

Я замираю на секунду, переводя глаза с прицела на Изу. И думаю: когда это успел назвать ей своё имя?

Эта секунда лишает меня преимущества. Волк вскакивает с земли и одним прыжком оказывается рядом. У меня есть мгновение, чтобы опомниться — давлю на спуск наугад в спешке. Выстрел гремит одновременно с ударом тяжёлой лапы, что выбивает ружьё из моих рук. Дуло уходит от цели, патрон вырывается куда-то в деревья.

Иза перекатывается на карачки, поскальзывается, падает на колени и локти, но упорно насилует ноги и всё-таки поднимается. Бежит к чаще.

А меня откидывает на бок. Мозг не успевает обработать, как вообще так вышло, теряю небо и землю, ударяясь головой о твёрдую почву, и резкая боль намекает: зверь приложил лапой. На какое-то время теряю ориентацию в пространстве, перед глазами темнеет, но заставляю мышцы работать. Переворачиваюсь на спину, приподнимаюсь и ползу назад на локте, отталкиваясь пятками. Правой рукой тянусь к поясу и срываю топор. Хватаю за рукоять под самую металлическую голову, как кастет, и держу лезвие направленным на зверя. Пытаюсь проморгаться, чтобы тёмные пятна отступили и вернули мне зрение.

Он нависает надо мной. Приоткрывает пасть, скалясь белыми острыми зубами. Слюна стекает с клыков к алым дёснам и чёрным губам. Воняет влажным собачьим мехом, почвой и кровью.

Мышцы сковывает ужас, и я борюсь с ними, попутно заставляя мозг оставаться в фокусе. Я не сдохну в этом Лесу. Он мной скорей подавится.

Перехватываю топор покрепче и смотрю волку в глаза — в алые радужки, в чёрные зрачки, в собственное отражение. Он смотрит на меня в ответ, и я ловлю в этом взгляде, пожалуй, самое страшное, что могу увидеть — сознание. Эта тварь разумна.

И я ей не нужен.

Волк фыркает, разворачивается и бежит к деревьям — за Изой. Немного прихрамывает, но моя теория, видимо, верна: обычные патроны ему по большей части до пизды. Чёрная туша скрывается среди стволов так ловко, будто те его проглатывают.

Даю себе пару секунд, чтобы перевести дыхание. Подрываюсь с земли, морщась от боли под черепом и прикладывая руку к голове. Возвращаю топор на место, цепляя за ремень. Подхватываю ружьё, бегло проверяю на целостность и спешу за девушкой и зверем — обратно в густой Лес.

Мутит немного. Ноги заплетаются, тело качает, но сейчас нельзя останавливаться. Бреду через заросли, цепляюсь за колючие кусты плащом, хватаюсь за стволы по дороге, пока в ушах слегка гудит, а временами перед глазами пляшут всё те же тёмные пятна, как вспышки на очень пьяной вечеринке. Перезаряжаю ружьё на ходу.

Не нахожу их: ни девчонки, ни зверя. Даже не слышу.

— Иза! — ору что есть сил, хоть и нельзя в Лесу так громко, но ситуация-то критическая. — Где ты? Иза!

Надеюсь, что она мне ответит, подаст знак какой-то, заорёт погромче и поможет понять, куда вообще идти. Я не могу её оставить здесь. Я не могу её оставить с этим. Чокнутая девчонка, и почему она не дала выстрелить, пока была возможность?

Блуждаю между сосен чёрт знает сколько: может, минут двадцать, а, может, и больше часа — восприятие времени стирается в песок. По дороге пару раз ловлю лицом паутину и плююсь, пытаясь снять с кожи липкие нити. Останавливаюсь, когда голова уже сильно кружится. Приваливаюсь плечом к сосне, опускаю ружьё и даю себе продышаться. Оглядываюсь, прислушиваюсь, но так и не нахожу ничего, за что можно зацепиться. Отгоняю здоровую жужжащую осу, которая с какого-то хрена ко мне прицепилась и бесит, потому что явно не собирается сваливать. Наверное, гнездо у них тут где-то рядом.

Как вдруг…

— Аксель!

Это её голос. Это Иза!

Подкидываюсь на месте, перехватываю ружьё и вращаю головой, чтобы понять, откуда звук.

— Аксель! — повторяется снова, чуть громче.

Второе дыхание открывается, адреналин бьёт по венам, заставляет забыть про пульсацию под черепом, и я перебираю ногами быстрее, чтобы добраться до неё, чтобы помочь ей, чтобы вывести её из этого проклятого места.

— Где ты? — кричу, чтобы она снова подала знак.

— Убери оружие! — требует ответным воплем.

Звук совсем близко, но я до сих пор её не вижу.

— Всё хорошо, я заберу тебя отсюда.

Должна быть где-то рядом, вот прямо тут…

— Убери оружие! — повторяется крик.

— Я не буду стрелять, — опускаю ружьё, вглядываясь в сосны. Солнце уже клонится к закату, становится темнее, золотые лучи сажают красные искры на кончики чёрной хвои. — Всё хоро…

Я поднимаю голову очень вовремя. На стволе толстенной старой сосны, перед которой стою, метрах в четырёх от земли сидит ебучая манилка.

Восемь толстенных паучьих лап, только совершенно лысых, кожаных и костлявых, обнимают ствол. Неестественно лишнее, словно припаянное к этим ногам голое тело молодой стройной девушки изгибается на весу. Прекрасное лицо, длинные чёрные волосы, и даже можно залюбоваться, если забыть про ебучие лапы. Я люблю пауков и в академии засматривался на иллюстрации манилок в учебнике, но увидеть эту мразь вживую — совсем не то же самое, что листать книжку на паре. Кровеносные тельца в моих сосудах будто разом взрываются от ужаса, волна жара бьёт по вискам, а на спине выступает ледяной пот. Одна из худших вещей, которая может произойти в Лесу: манилка таращится на меня, открывает рот, обнажая челюсти с острыми, как колья, зубами (по два ряда внизу и вверху) и орёт голосом Изы:

— Аксель!

Тем же самым тоном, которым она звала меня возле хижины. Эти твари с удивительной точностью имитируют звуки, которые услышали.

Успеваю только понять, какой я идиот, когда манилка раскидывает в стороны тощие девичьи руки и с открытой зубастой пастью прыгает на меня с дерева. Восемь лап дают ей уверенный толчок.

Доля секунды на принятие решения. Отскакиваю в сторону, чтобы не попасться. Резко разворачиваюсь, когда она уже приземляется рядом — ловко, тихо, пружиня на лапах. Выпрямляется и оказывается одного роста со мной: крупная тварь, наполовину паук, наполовину девушка, вот только предпочитает не конфеты, а живых, трепыхающихся жертв. Резко вытягивает вперёд руки. Вместо пальцев у неё длинные, острые, голые кости-когти, идеальные для захвата и разрыва плоти. Едва успеваю увернуться — свистят прямо перед лицом, за малым с кожей не прощаюсь.

— Акс…

Выстрел. Прямо в грудину — с такого короткого расстояния я даже не прицеливаюсь, просто навожу дуло в нужную сторону. Манилку бросает назад и роняет на спину в облаке брызг тёмной крови. Но мразь не умирает, хотя должна бы. Паучьи лапы барахтаются в воздухе. Она визжит, и я морщусь, потому что её настоящий крик — это громкий ультразвук, уши его едва вывозят, хочется зажать раковины руками. Перебарываю отвращение, делаю шаг вперёд и ещё один — вбок, чтобы не нарваться на лапы, нависаю сверху и теперь уже целюсь. Ещё один выстрел. В голову. Дробь разрывает череп в кашу: ошмётки костей и мозга, оторванные пряди волос — всё разлетается тёмно-красным дождём по земле. Лес погружается в тишину, хотя у меня в ушах до сих пор гудит.

— Не зря ты боялась ружья, мразь, — плюю на труп и с омерзением оглядываю месиво.

От красивого лица ничерта не осталось, а вот заряд, что попал в грудь, оставляет возможность изучить строение тела. Кожа разорвана, обилие крови усложняет обзор, но я всё равно могу разглядеть, что внутри у манилки не рёбра, а какие-то сухие чёрные корни — они и задержали снаряд. Что ж, в следующий раз буду знать, что эффективнее всего палить сразу в ебало.

Понимаю теперь на личном опыте, почему егеря говорят, что, услышав в Лесу собственное имя, лучше бежать в противоположном направлении. И никакая это не дурная примета, а весьма рациональный совет.

Голова раскалывается, адреналин в крови утихает. Успеваю вспомнить, чему учили в академии: когда манилка умирает, её тело испускает феромоны, которые ощущают остальные особи вида в радиусе до пятидесяти метров, а эта гнида ещё и визжала. Сородичи становятся крайне агрессивными и стремятся к источнику запаха, чтобы отомстить. Это значит только одно: надо валить отсюда нахуй и побыстрее.

Вот только куда? Где я вообще?

Достаю из сумки компас, кладу на ладонь и замираю, чтобы стрелка стабилизировалась. Нервничаю, пока жду. Напрягаю слух, судорожно сглатываю и понимаю, что каждая сотая секунды отсчитывает мне срок до приговора. Долго. Сука, долго! Наконец, стрелка успокаивается. Я пришёл с юга, значит, сейчас направо и потом прямо. Убираю компас в карман, перекидываю ружьё за спину, разворачиваюсь и бегу. Бегу к чертям собачьим от трупа манилки, к которому уже наверняка мчатся ей подобные. Бегу, несмотря на пульсирующую от боли голову. Бегу, несмотря на заплетающиеся ноги. Бегу, несмотря на горящие лёгкие. Бегу, потому что когда человек хочет жить, он никогда не остановится.

Лес не кончается. Я не узнаю ничего вокруг, да и не узнал бы, наверное — он, чёрт возьми, весь словно бы одинаковый, одни проклятые деревья, бесконечный лабиринт из чёрных сосен. Ещё и солнце садится, темнеет стремительно, а я теряю самое главное — надежду. Надо было взять с собой собаку.

Останавливаюсь, чтобы ещё раз свериться с компасом. Я немного отклонился, пока огибал деревья, но, в целом, должен двигаться в верном направлении. Как же далеко занесло. Снова убираю в карман. И снова бегу. Проскальзывает шальная мысль бросить ружьё, потому что четыре килограмма за спиной не облегчают ситуацию, но сразу же от этой идиотской идеи отказываюсь.

Наконец, нахожу тропу. Может, это та самая, по которой сюда пришёл? На первый взгляд выглядит похожей.

Снова сверяюсь с компасом. Кажется, это и правда то самое место, где я заходил. Поворачиваю на дорогу и позволяю себе перейти на быстрый шаг, то и дело оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к звукам Леса, хотя в ушах звенит и гудит уже так громко, что хочется себя по голове стукнуть, лишь бы сделалось потише.

Иду долго. Кажется, целую вечность. Душу адское желание рухнуть под ближайшим деревом и закрыть глаза, но бужу себя каждый раз, заставляя ноги ступать дальше по земле.

Пока, наконец, не вижу просвет за деревьями.

Ускоряюсь, едва ли не бегу к нему. На ходу трижды стучу по дереву и вываливаюсь наружу, набирая полные лёгкие воздуха, точно из воды выныриваю.

Лес отпускает меня.

Иду к красному пятну машины. Солнце только-только опустилось за горизонт, опушка укрыта сумерками. Скидываю со спины ружьё прямо на траву, сажусь рядом с тачкой, откидываюсь спиной на колесо и достаю сигарету. Затягиваюсь, глядя на чёрную стену перед собой. Кроны впиваются в сизо-лавандовое небо, словно протыкая хвойными иголками размазанные, полупрозрачные, акварельные облака. Ночь опускается.

Пожалуй, стоит всё-таки иногда доверять поверьям егерей. Хотя… если бы не сошёл с тропы, не встретил бы Изу.

Я должен за ней вернуться.

♠ ♥ ♣ ♦

Все лесные монстры кажутся не страшнее гусениц на деревьях, когда в Доме встречают со словами: «Ты где был? Тебя наставник искал». Лучше бы всё-таки загрызла манилка.

Нейтан с меня за малым скальп не снимает голыми руками за обман, угнанную служебную тачку и пересечение границы Леса в одиночестве. Сваливаю из кабинета так быстро, как только могу — едва закрываю дверь, слышу, как в неё с другой стороны (точно в том месте, где только что была моя голова) врезается что-то тяжелое. Возможно, пепельница. Возможно, она бы пробила мне череп.

Теперь мы курим с Руной, сидя на ступенях заднего крыльца Дома, и смотрим, как щенки овчарки играют на лужайке во дворе, а их мать лежит неподалёку и сонно наблюдает за происходящим. Уже ночь, звёзды мерцают над головами, и мне адски хочется спать, а в висках всё ещё слегка пульсирует. Думаю, никуда сегодня не пойду — упаду прямо в Доме, на диване в гостиной.

— Тридцать пять отметок в личном деле, — выпускаю облако дыма из лёгких и наблюдаю, как оно кружится в золотом свете, что падает из окон за нашими спинами.

— Ты ведь знаешь, что на сотке увольняют? Если продолжишь в том же духе, продержишься в лучшем случае до конца года.

Да, знаю. Не то чтобы это меня радует, не то чтобы я к этому стремился. Просто так получается. С детства не умею быть послушным и правильным, вот у Руны это шикарно получается: отличница в академии, ни одной отметки о нарушении устава в личном деле, да и плащ егеря надела быстро. Ни с кем не ругается, тактично избегает конфликтов, соблюдает субординацию, умная, схватывает всё на лету. Короче, хер знает, почему вообще со мной общается.

Как ни глянь, Руна права: у меня слишком дофига отметок, такими темпами рекорд поставлю не как самый молодой наставник, а как самый быстро уволенный стажёр. Сейчас не хочу думать об этом. Перевожу тему.

— Я видел его. Волка.

Она медленно поворачивает на меня голову и задерживает дыхание. Молчит какое-то время. Потом затягивается и на выдохе спрашивает:

— Ты сказал Нейту?

Мотаю головой, задерживая никотин в груди.

— Акс, ты должен ему сказать.

Смеюсь, кашляя дымом.

— Ну, когда он перестанет пытаться пробить мне голову топором или подручными средствами, попробую.

— Ты же знаешь уже, что это за волк? — тихо спрашивает Руна, пока тушит окурок о каменную ступеньку.

Киваю. Да, сегодня утром узнал. В последнем деле в папке.

Джессика Флейм, тринадцать лет.

Пропала в мае этого года. Родители той же ночью заявили, что дочь не вернулась домой из школы. На поиски незамедлительно отправили патруль с собаками — выдвинулись егеря, которые на тот момент дежурили в ночную смену в Доме. В состав патруля попала Руна Керн, стажёр. Патрульные прочёсывали Лес по регламенту, находясь на расстоянии не более двадцати метров друг от друга, когда Керн услышала крик девочки и побежала на звук вместе с псом по кличке Оникс (регламент допускает подобное в экстренной ситуации). Позже Руна призналась: была уверена, что кто-то из егерей тоже слышал крик и отправился следом. Однако этого не произошло. Когда Керн и Оникс прибыли на место, увидели Джессику Флэйм по колено зашедшей в реку. Над поверхностью воды блуждала лошадь. Керн поняла, что это колония омутников, которые заманивали в воду (небольшие существа размером с ноготь, по отдельности напоминающие маленьких скатов, селятся колонией в водоёме и способны принимать на удивление реалистичную форму любого существа, которое сожрали — стоит подойти, как тысячи омутников распадаются на чёрное облако и несутся к жертве, чтобы вонзить в неё крошечные, но очень острые зубы, и вот уже тысячи тварей жрут тебя одновременно). Руна мягко уговорила девочку осторожно выйти из воды — Джессика послушалась, но едва ступила на песок, из чащи появился двухметровый чёрный волк. Оникс бросился в атаку, и зверь разорвал пса на глазах у Руны и девочки. Керн стреляла, попала в переднюю левую лапу. Это выиграло им время для побега. Однако волк довольно быстро нагонял, и Керн приняла решение задержать его, спасая ребёнка. Она отправила Джессику в сторону, которую должны прочёсывать егеря, а сама осталась один на один с монстром в непроглядной чаще. Волк вгрызся ей в ногу. Руну спас подоспевший Нейтан Форст, который дезориентировал зверя дымовой шашкой и выстрелил ему под рёбра. Волк скрылся, скуля от боли. После этого Руну Керн перевели из статуса стажёра в статус егеря. За храбрость и самоотверженность при спасении ребёнка ей выписали премию в размере двух месячных окладов.

— Близко видел?

— Так же близко, как тебя сейчас. Почему ты не рассказывала мне? Какого хрена, Ру?

Когда утром я прочитал эту историю, в груди стало пусто и тяжело одновременно. Мы лучшие друзья с первого курса, всегда вместе, даже трахаемся, в конце концов, так почему она ничего не сказала? На смену пустоте быстро пришла злость. После прогулки по Лесу она поутихла, но сейчас снова взбунтовалась под сердцем.

Когда я вернулся из академии и поступил на службу в июне, Руна ещё хромала, да и видел шрамы на её левой ноге — спрашивал, откуда они взялись. Что она ответила тогда? «Служебная собака покусала». И если Руна соврала в тот раз, сколько ещё лжи я наслушался за три с лишним года? Неужели не посчитала меня достойным знать этот маленький секрет, о котором в курсе, сука, половина Дома?

— Ты злишься, — она не спрашивает, просто факт констатирует.

— О, серьёзно? — поворачиваю голову и выдыхаю дым прямо ей в лицо. Морщится. — А что я должен испытывать, не подскажешь? Напиши список допустимых эмоций в ситуации «моя лучшая подруга не рассказывает, что её в Лесу чуть не сожрали, а ещё она стала героиней, когда спасла подростка». Хотя, знаешь, не утруждайся, список не понадобится. Потому что есть вопрос получше: раз уж я не достоин знать о таких вещах, какого хрена ты вообще со мной общаешься?

— Я не сказала не потому что ты не достоин, Аксель! — она поднимает глаза к небу и едва ли не стонет от отчаяния. — Это глупо, знаю. И я хотела бы рассказать, потому что, если уж говорить начистоту, то ты достоин был узнать про это первым.

— Тогда почему не сказала? — тушу окурок, кладу рядом с собой на ступень.

— Потому что мне стыдно! — она резко поворачивается ко мне и выкрикивает это с горящими глазами, а потом замолкает на несколько секунд. Набирает полные лёгкие воздуха и тяжело вздыхает. Облизывает губы.

Я вижу, как ей больно, и в этот момент готов простить любую ложь. Чёртовы люди, мне ведь обычно плевать, но Руна — это другое, я ей дорожу, и мне тошно от того, что она вообще испытала подобное. Она не заслужила. Понимаю вдруг, что в её глазах помимо стыда и боли скрывается ещё кое-что — вина. Хочу уже спросить, откуда взялась эта херня, но она опережает, сама озвучивает.

— Все говорили, что я героиня, спасла девочку, а мне в ночных кошмарах снится эта ночь и этот чёртов Лес. В деле всё описано очень сухо, но в реальности… Это было ужасно, — Руна вздрагивает, голос у неё срывается, и я обнимаю её левой рукой, притягивая к себе, чтобы успокоить. Работает. Девушка кладёт голову мне на плечо и продолжает уже более ровным голосом. — Темнота непроглядная, свет фонарика до жопы, он там не особо помогает. Девочка кричит, а я бегу по зарослям, пока в голове ужасные картинки того, что с ней может происходить, рисуются. Вылетаю под свет луны к реке, смотрю на воду, а на воде, сука, лошадь стоит! Лошадь на воде, Акс! Стоит и пялится на меня! Никогда в жизни такого ужаса не испытывала. Оникс начал лаять — я только тогда голову включила и поняла, что не может быть такого, это омутники наверняка. Говорю Джессике выходить, а она боится, с места сдвинуться не может, её панической атакой вот-вот накроет. Я в истерике просто, потому что колония к ней приближается, она по колено в воде, и надо срочно её на берег вытаскивать, а если сделаю резкое движение, они рванут вперёд всем роем и сожрут заживо нас всех — и меня, и её, и Оникса. Несла какую-то чушь, старалась выглядеть храброй, и, к счастью, она вышла на берег. Стояли с ней в обнимку, а лошадь всё пялилась на нас, как настоящая. А потом эта тварь показалась из-за сосен… Огромная, глаза краснющие, светятся в темноте. Рычала. Хотела ребёнка. Прямо видно было, что целенаправленно двигалась. У меня до сих пор перед глазами стоит, как Оникса пополам челюстями ломает и когтями рвёт на земле. В кошмарах снится, как он скулит… Бедный, бедный, мой хороший…

Слышу, что у Руны ком в горле застрял, говорить совсем тяжело, голос глухой, низкий, срывается на хрип. Прижимаю к себе крепче и целую в пробор тёмных волос.

— Всё хорошо, ты уже не там.

— Но я была там! Бежала, сжимала руку Джессики и рыдала, потому что собака, бедный Оникс… блять. В общем, бежала и понимала, что мы не уйдём вдвоём — эта тварь слишком быстрая. Толкнула Джессику вперёд и заорала, чтобы она привела помощь, а сама думала, что помощи никакой не дождусь. Благо, девочка уже взрослая, всё поняла и не стала спорить — побежала. А я осталась одна. С этой мразью. И с пониманием, что из Леса вряд ли выйду.

Она всё-таки всхлипывает, но давит в себе позыв разрыдаться. Шмыгает носом, глубоко втягивает воздух и медленно выдыхает, складывая губы в трубочку. Повторяет ещё раз. Сама себя успокаивает.

Понимаю теперь, почему Руна так вела себя вчера в Лесу: она не заходила в него с того самого случая в мае — неудивительно, что запаниковала от нахлынувших воспоминаний. Меня лично ни встреча с волком, ни стычка с манилкой, конечно, не останавливает, но это не значит, что имею право обесценивать её чувства. На одну и ту же ситуацию два человека реагируют совершенно по-разному, у каждого из нас свои травмы.

— Фонарик мне так и не помог в этой кромешной тьме. Выстрелить не успела — тварь догнала меня и повалила на землю, но я боролась. Только когда зубы на моей ноге сомкнулись, думала, что это всё. Конец. Думала, что умру там. Топором отбивалась, но держало крепко, челюсти как стальные. Если бы не Нейт… Если бы я так и осталась там одна…

Последнее слово Руна произносит едва слышно, но я им оглушён. Она боялась не Леса, не темноты, не монстра. Она боялась, что не справится в одиночку.

— Ты больше никогда не останешься там одна.

Это я могу пообещать. Если Руна и пойдёт в Лес, то только в составе группы — со мной, с Нейтом.

— Вчера, когда мы приехали в Мистхайн, я думала: «А что если эта тварь всё ещё там?». Да пусть даже не она, а другие? И на секунду показалось, что ваше присутствие делает всё ещё хуже, потому что я чуть не свихнулась, когда потеряла собаку, а потом всё думала, что на моих глазах могла умереть и Джессика. А что если ты или Нейт? Я бы увидела, как вас разрывает то, что водится в этой грёбаной чаще, а потом умерла сама. Убитая ужасом, а потом сожранная заживо. Что может быть хуже?

Меня передёргивает. Я не боюсь того, что пугает Руну, но чувствую её тревогу прямо сейчас — она передаётся по воздуху.

— И после всего этого, — Керн резко поднимается с моего плеча и сурово смотрит в глаза, — ты пошёл туда сегодня. Нейт влетел ко мне и сказал, что ты угнал тачку и отправился в Лес. Один. Один, Аксель! Нахера? Я орала, чтобы он поехал за тобой, и знаешь, что Нейт ответил? Что это будет твоим уроком. Ты идиот, Вуд, ты не представляешь, как там опасно!

Хочу сказать, что ещё как представляю, но вовремя захлопываю варежку. Не хватало ещё, чтобы она за меня волновалась. Впрочем, уже волновалась сегодня.

— Ну, с волком я всё-таки пересёкся, так что какое-то представление да имею.

Руна поджимает губы и мотает головой. Отворачивается от меня и смотрит на щенков, что барахтаются перед крыльцом, кусают друг друга за хвосты и уши и временами поскуливают.

— Знаешь, что я поняла, когда егеря меня вынесли оттуда, всю в крови, орущую от боли? Многие думают, что Лес живой, обладает чем-то вроде собственного разума, будто эти сосны сами по себе опасны. Но правда в другом. Лес не хочет тебя убить. Лесу на тебя насрать. И неизвестно, что хуже. Потому что убиваешь ты там себя сам: только твои решения, твои действия, твои ошибки. Пойти туда в одиночку — твоё решение, Аксель. Это ты нарушаешь правила, и тебе же за ошибки расплачиваться. Придётся рано или поздно заплатить.

Какое-то время мы сидим молча. Я думаю над её словами, пока Руна смотрит куда-то в пустоту, в несуществующую точку на плитке. Она первой нарушает молчание.

— Мы думали, что всё закончилось. Нейтан ведь ей в грудину попал, а я топором покоцала. Когда патрули вернулись утром и осмотрели место, сказали, что крови было дофига. Я надеялась, что она сдохла. Почти полгода прошло, дети перестали пропадать. Молились, что теперь вздохнём спокойно. А она выжила.

Вдруг застываю, понимая: кое-что в её словах меня сильно удивляет. Уточняю сразу:

— Она? Ты сказала «она»?

— Мы думаем, это волчица. Ну, учитывая, что вид нам неизвестен, сложно определить визуально, а под хвост я не заглядывала. Но да, предполагаем, что это самка.

— Почему? — сдвигаю брови к переносице и думаю, не выкурить ли ещё одну сигарету.

— Ты что ли не читал теории егерей в деле?

— Ещё не все.

Потому что я сбежал, бросив последнюю папку, едва Нейтан вышел из кабинета за кофе. Там немного дочитать оставалось, но до этого дойти не успел.

— Эта — самая рабочая. Тебе не кажется странным, что пропадают именно дети? Более того: дети, попадающие под определённые критерии. А потом мы узнаём о существовании этого волка, и всё сходится: раны на телах точно как от его когтей, тупики в поисках можно легко оправдать повадками неизвестного нам вида. Так что если это волчица, которая не может, но очень хочет или попросту должна, согласно своему природному механизму, иметь детей? Единственная представительница вида на весь Лес, ей одиноко. Это грустно. И жутко. Она собирает себе волчат, словно компенсирует отсутствие сородичей, пары, щенков. Но не все подходят для стаи, естественный отбор делает своё дело. Вот почему кто-то возвращается обратно, а кто-то умирает. И вот почему некоторые дети навсегда остаются в Лесу — они всё-таки становятся частью стаи. Доказать пока не можем, однако из всех теорий вот эта звучит наиболее логично.

Я смотрю на щенков на лужайке. Пушистые комки, которые скоро вырастут и будут ходить в Лес с егерями, сейчас живут свою лучшую, беззаботную жизнь. А мать всё наблюдает за ними одним глазом. Сонная, ленивая, однако всегда рядом. Всё-таки прикуриваю вторую сигарету.

— Но почему дети, которые возвращаются, ничего не помнят? Думаешь, она может стирать им память?

— Может быть. А, может, просто защитный механизм психики срабатывает: то, что происходит с детьми, настолько ужасно, что они забывают.

Задумываюсь, прокручиваю слова в голове раз за разом, глядя на тлеющий табак между пальцами. Эта гипотеза и правда многое объясняет. Особенно то, что я видел сегодня.

— Возможно, у меня есть доказательство этой теории.

— Какое доказательство? — звучит мужской голос под аккомпанемент тихого дверного скрипа.

Мы с Руной синхронно поворачиваемся — на крыльцо выходит Нейтан, дверь за ним закрывается. Он садится по левую руку от Керн и закуривает.

— Давно ты подслушиваешь, старый ящер? — улыбается девушка.

— Не такой уж и старый. Пару минут всего, — Форст даже не отрицает. Я не злюсь, так даже лучше — не придётся второй раз пересказывать. — Так что за доказательство?

— Я видел девочку в Лесу сегодня. Это Иза Боумен.

Они переглядываются и в один голос выдыхают:

— Что?

Делаю паузу на затяжку, да и нравится видеть их нетерпеливые лица. Не всё же им над моей психикой издеваться — пусть хотя бы десять секунд помучаются. Когда Нейтан уже начинает откровенно злиться молчанию, продолжаю.

— Иза Боумен. Пропала десять лет назад, так и не нашли. Помните такую? Я видел её сегодня. Молодая девушка, блондинка, альбинос, на вид как раз лет девятнадцать, хотя я сначала подумал, что моложе. Не сразу понял, что это она, пока не увидел часы в её руке — те самые, которые подарил ей отец. Я назвал её по имени. Она отозвалась.

Пересказываю им всё. В особенных красках описываю, как девчонка не дала мне выстрелить в волка — это самое важное. Я не понимал, какого чёрта Иза меня остановила и орала «убери ружьё», но теперь всё сходится, егеря не ошиблись.

— Она защищала то, что считает матерью, — догадывается Руна.

— Вполне возможно, — киваю. — И это значит, что другие дети тоже могут быть живы. Я должен их найти.

Докуриваю до фильтра и тушу окурок о ступеньку. Щенки во дворе, наконец, устают играть и сонно бредут к матери.

— Мы, — поправляет Нейтан. — Ты больше не пойдёшь туда один.

— А ты пойдёшь со мной? — выгибаю бровь и упираюсь локтем в колено, чтобы лучше видеть его из-за сидящей между нами Руны.

— Нет, Вуд, ещё раз для особо одарённых повторяю: есть регламенты, есть поисковые отряды…

— И как у них успехи? — перебиваю, повышая голос. — Двадцать лет — ни одного найденного ребёнка. Я пробыл в Лесу несколько часов и нашёл и девчонку, и волчицу, и доказательство вашей теории.

— Тебе просто повезло, но это не значит, что повезёт снова, — агрессивно скалится на меня Нейтан. — Это случайность, ошибка выжившего.

— Это факт. Ты не думал, что и дети, и сраная зверюга просто остерегаются толп егерей? Руна была одна, когда встретила волка. Я был один, когда встретил волка. Это не совпадение и не удача, Нейт. И знаешь, почему? Эта тварь разумна. Я смотрел ей в глаза и видел, как она думает. Я лежал перед ней на земле, она меня сожрать могла запросто, но развернулась, отпустила и побежала за Изой. Если она умеет мыслить, если у неё есть сознание, а не просто животные инстинкты, то…

— Слушай, Аксель, — перебивает Руна, — не факт, что ты видел осознанное существо. Нам часто кажется, что кошки или собаки, — она кивает на щенков, засыпающих рядом с матерью, — обладают разумом, думают себе что-то. Однако так только кажется.

— Я знаю, что видел, — мотаю головой.

— И можешь это доказать? — она выгибает бровь.

Я молчу. Сейчас не могу. Пока не могу.

— Волчица отпустила, потому что на тебе был красный плащ, а в руках ты держал топор с рукоятью из чёрной сосны — вот и всё, — говорит Нейтан, а я хочу взвыть. Опять сраные суеверия.

— Неужели? Почему тогда она чуть не оторвала ногу Руне? — скептически сдуваю со лба чёлку, которая падает на глаза.

— Потому что Руна забрала ребёнка, — не задумываясь ни на секунду отвечает Нейтан. — Когда детёнышу угрожает опасность, мать забывает про инстинкт самосохранения — она борется лишь за потомство. В твоём случае Иза сбежала, и тебя спасло то, что всегда нас спасает: красный цвет, чёрная древесина. Все вы не верите в приметы, пока не сталкиваетесь с их последствиями лицом к лицу. Зверь вряд ли разумен — он просто живёт по тем же законам, по которым живёт весь Лес.

Моё терпение лопается, как мыльный пузырь, с тихим хлопком и радужными мыльными брызгами прямо в глаза. Поднимаюсь с крыльца и иду в Дом.

— Стой, стажёр, — тормозит Нейтан, и я замираю, держа пальцы на дверной ручке.

Он встаёт и подходит ближе. Кладёт грубую руку поверх моей, открывает и проталкивает меня в коридор. Дверь хлопает. Нейт резким движением разворачивает меня к себе лицом, кидает спиной о стену с такой силой, что я больно прикладываюсь о камень лопатками и невольно втягиваю воздух сквозь зубы. Хватает за плечо, сжимает наверняка до синяков. Я корчусь и пытаюсь вырваться, но держит крепко. Шипит тихо мне в лицо:

— Я не стал говорить при Руне и надеюсь, что тебе хватит ума вообще никому об этом не трепаться, но скажи мне вот что. Ты сказал, что выстрелил в волка трижды, так?

— Так. И что?

Он сильнее сжимает пальцы на моём плече, и теперь уже я не могу сдержать тихий стон. Больно, блять!

— А то, что я пересчитал твои патроны. Не хватает пяти. Где ещё два, Аксель? Куда ушли два чёртовых выстрела?

Бегаю глазами по его лицу, искажённому яростью, и в истеричной спешке пытаюсь придумать правдоподобную ложь. Потерял? Сделал ещё два выстрела мимо волка? Ни то, ни другое Форсту не понравится. Остаётся правда. Коротко выдыхаю.

— Ещё два чёртовых выстрела ушли в манилку. Сидела на дереве, звала меня голосом Изы. Прыгнула, едва подошёл ближе. Один в грудину разрядил, второй — в голову.

Хватка на моём плече ослабевает, а глаза напротив расширяются. Ярость покидает лицо наставника.

— Ты убил манилку? — переспрашивает так, будто не верит. Вот почему я не хотел говорить. Наверняка думает, что я просто пуха на себя накидываю, доверие ко мне и без того ниже плинтуса.

— Можешь не верить.

Он несколько секунд вглядывается мне в лицо, и я держу взгляд, не моргая. Наконец, убирает руку с моего плеча и отходит на шаг назад. Говорит шёпотом:

— Ты быстро оттуда ушёл?

— Я оттуда сбежал, Нейт. Как видишь, на мне ни одного укуса, так что да, хватило ума свалить, пока не появились остальные.

Он смотрит на меня всё тем же немигающим взглядом, и от этого становится не по себе. Уже не различаю, злится он, собирается влепить мне новую отметку в дело или просто…

— Всё нормально? — слегка склоняю голову и вздёргиваю брови, когда понимаю, что именно вижу в его лице.

Это заставляет Форста отвести взгляд. Чёрт, неужели я попал в яблочко?

— Не смотри на меня этими щенячьими глазами. Ты должен докладывать о таком.

— Думал, ты не поверишь.

— Ты придурок, Аксель, но не слабак. Верю ли я, что ты в одно лицо завалил одно из самых хитрых существ Леса? Верю. И вот что скажу, — он снова поворачивается лицом и грубо тычет указательным пальцем мне в солнечное сплетение, заставляя вжаться в стену за спиной. — Если ты ещё раз ослушаешься и пойдёшь в Лес один, я лично, вот этой самой рукой подпишу приказ о твоём увольнении. Тебе ясно?

Хочу вгрызться зубами ему в лицо и добавить новых шрамов к тем, что когда-то оставила свора, потому что с тем же успехом Нейтан мог бы выстрелить мне в колено вместо этого идиотского приказа. Я доказал, что могу справиться в одиночку, а он запирает меня в Доме, как нашкодившего ребёнка. Это справедливо? Нихера не справедливо!

И всё-таки выражение его лица и этот едва заметный блеск в глазах даёт мне понять причину, по которой Форст ставит ультиматум. Он боится за меня. Не знаю, почему, ведь Нейтан с первого дня знакомства представляется мне человеком, которому абсолютно на всё фиолетово — он из тех, кто «не драматизирует» (по его же словам), но вот сейчас тревога где-то в глубине его радужек активно плещется, задетая новостями, разбуженная этими недостающими двумя патронами и мыслями, что всего несколько часов назад вверенный ему стажёр повстречался лицом к лицу с тем, с чем многие егеря нынче не встречаются даже за всю свою карьеру. Может, он просто не хочет навлечь на себя беду. Наверняка за мёртвого стажёра смотритель Бертольд, самый главный егерь в Доме, может сожрать наставника с потрохами. Да, определённо, подобные мотивы мне хотя бы понятны. Он боится не за меня — за себя. В каком-то смысле на мне лежит ответственность за благополучие моего учителя, и это отвратительная мысль, которая моментально выкручивает внутренности в жгуты и вызывает неприятный зуд под рёбрами.

Ненавижу людей. Ненавижу, что мне не насрать. Ненавижу себя, потому что всё, что могу сказать в ответ — это короткое…

— Ясно.

♠ ♥ ♣ ♦

Надеваю джинсы и красную толстовку (носить этот цвет — уже давно привычка, он нравился мне ещё до поступления в академию, а теперь приобрёл какой-то приятный символизм) и выхожу из квартиры. Пока ещё не стемнело, могу выдохнуть. В последние дни совсем мало сплю, по ночам в темноте гудит голова и что-то давит на затылок, но при свете дня или рядом с людьми отпускает, значит, есть ещё несколько часов блаженного спокойствия. Курю по дороге, прыгаю в красный трамвай и еду шесть остановок, глядя через окно на окрашенную розово-золотым закатом улицу.

Всё-таки Эбонхайн — красивый город. Столица Эберна восхищает своим умением сочетать контрасты: величественный алый замок с чёрными шпилями возвышается над центром из старых зданий из кирпича и окраинами серых муравейников-многоэтажек. Главные улицы вымощены плиткой, аккуратно стоящие домики с резными ставнями, деревянными массивными дверьми и готическими крышами привлекают туристов, всюду растут кусты благоухающих цветов, а фонари ровными рядами, точно солдаты, освещают мягким светом ухоженные тротуары. Но стоит отъехать от центра, и ты погружаешься в лабиринты пяти-, семи- и девятиэтажных зданий. Бетонные коробки, асфальт, попытка уместить растущую численность населения на меньшем участке земли. Я знаю точку неподалёку от дома, в котором живу — там открывается удивительный в своей забавности вид. Над серой стеной из панелек растёт на холме, как молчаливый надзиратель, гигантский дворец его величества, точно две эпохи схлестнулись за первенство. Такое можно увидеть только в Эбонхайне.

Выхожу на нужной остановке и иду к бару «Последний выстрел». Курю перед входом, провожая взглядом последние лучи солнца.

Завтра октябрь. Я не был в Лесу уже две недели, и за это время никаких продвижений по делу Миллеров, естественно, не случилось. Поисковые отряды не нашли ни Розу, ни Изу, ни кого-либо из других детей, хотя я точно знаю, что Нейтан передал всем последние новости: волк жив, и дети могут быть живы тоже. Собственное бездействие выводит из себя. Терпением я никогда не отличался, и сейчас оно истощилось до ниточки, что вот-вот оборвётся — прямо чувствую, как натянулась, аж звенит. Срочно надо переключиться.

Тушу окурок, кидаю в урну и захожу внутрь. В баре привычный полумрак, народ толпится у стойки и громко смеётся за столиками. Аншлаг — неудивительно, сегодня пятница. Знакомо пахнет древесиной, пивом и солёными закусками: сушёной рыбой, фисташками, хрустящими луковыми чипсами. Здороваюсь с барменом, наливающим пенное, и спрашиваю, можно ли спуститься вниз. Он говорит, что уже почти все собрались.

Иду по узкому коридору и сворачиваю вправо — на лестницу, что ведёт в подвал. Спускаюсь по деревянным ступеням, толкаю дверь и попадаю в небольшое помещение, которое знаю так же хорошо, как свою собственную комнату. Круглый стол по центру — столешница деревянная, местами порядком затёртая. Над ним — низко висящая люстра с пыльно-жёлтым абажуром. По кругу — шесть стульев и темнота по углам, заставленным шкафами, картонными коробками и деревянными ящиками, в которых хранится выпивка, запасная посуда и старый хлам. За столом сидят четверо.

— О, Вуд! Давно тебя не было! — машет мне Билл и привстаёт с места, чтобы пожать руку, когда подхожу ближе.

Он мне нравится, приятный мужик чуть за пятьдесят, густые седые волосы, всегда носит причудливые металлические кольца на пальцах и много пьёт в процессе, так что к концу игры часто теряет фокус и сливает бабки, но никогда по этому поводу не ворчит, а только тепло заразительно смеётся. Билл из тех людей, хохот которых моментально порождает ответный смех, даже если шутка нихрена не смешная.

Ещё здесь сегодня Кристина, Отто и… чёрт, вот имя четвёртого забыл. Видел его всего раз за этим столом, да тут много людей бывает. Никак не могу вспомнить.

Здороваюсь со всеми по очереди и спрашиваю всё-таки его имя. Вильгельм. Помню, что и он, и Отто — гвардейцы красной стражи. Сегодня в штатском, разумеется, но мы почти коллеги, хоть я и не уважаю эту структуру в целом. Отто лет двадцать пять, а Вильгельму — за тридцать (или просто выглядит не очень свежо, как знать, я не спрашиваю). Оба ровно держат спины, точно не на стульях сидят, а на кольях — привычка такая, у шавок его величества иная выправка, не как у егерей. Усмехаюсь мысли, что мог бы быть таким же. Лучше сразу застрелиться.

Сажусь на своё место и улыбаюсь, потому что кто-то поставил на стол тарелку с красными яблоками. Для меня. Приятно. Хватаю одно и киваю на пустой стул по правую руку.

— Кого ещё ждём?

Кристина делает глоток пива и ставит тяжёлый стакан из толстого стекла обратно на стол. Бросает в рот солёный арахис.

— Один леший знает, — говорит тихим, слегка прокуренным голосом. — Эмма больше не разглашает списки до игры. Сказала, что так честнее.

— Какое ей вообще дело? — посмеивается Билл.

Кристина пожимает плечами. Тёмно-каштановые волосы собраны в высокий пучок, с мочек ушей свисают золотые серьги-нити с жемчужинами на концах, вязаное оливковое платье с высоким воротом плотно облегает крепкую фигуру. У Кристины такие плечи, что нет сомнений: она может даже меня вырубить парой точных ударов. Ей под сорок, двое детей, но выглядит всегда хорошо, следит за собой, пусть и работает на лесопилке.

Что ж, пока компания для игры по приятности пятьдесят на пятьдесят рисуется. С Биллом и Кристиной мне комфортно, но гвардейцы за столом никогда и никому не внушают доверие. Конечно, все мы люди, и никто не без греха, но когда к подпольной карточной игре на деньги присоединяются представители закона, волей-неволей начинаешь нервничать. Здесь никто вслух не возникает, когда они появляются, потому что действует негласное правило: пока сами молчат в тряпочку, их тоже не трогают. В подпольном мире свои законы, на бумаге не написанные, но почитаемые не меньше, чем официальные. Только факта не меняет: атмосфера всегда немного плывёт. Впрочем, я сам уже как четыре месяца ношу красный плащ, но я егерь, а не гвардеец — нас люди любят больше.

Уже наполовину съедаю яблоко, когда дверь открывается и входят двое. Эмма, владелица бара, оглядывает нас и с порога напоминает правила.

— Все в сборе? У вас два часа. Посуду не бить, мордобой в баре не устраивать, если чего не поделили — на улицу. Что-то понадобится — звонить в колокольчик, — указывает на верёвочку рядом с дверью. — Кристина, после игры мой процент заберёшь у победителя и занесёшь в кабинет.

— Конечно, милая, — кивает женщина старой подруге.

— Веселитесь, ребята.

Эмма выходит, плотно закрывая за собой дверь, и оставляет с нами парня, которого я вижу впервые.

Со мной примерно одного роста, на пару лет моложе. Бледная кожа, брови вразлёт, налитые сочные губы, острые скулы, светлые, платиновые мягкие волосы (крашеные — об этом говорят чуть отросшие тёмные корни) и глаза такие ярко-ярко зелёные — свежая хрустящая трава по весне. Только круги вокруг них тёмные, будто пацан спит от силы пару часов в сутки. На мочках ушей серьги, хрящи тоже проколоты. Одет в тёмно-синюю толстовку, рваные потёртые джинсы (до того потрёпанные, что непонятно — это специально в угоду подростковой моде или он реально в них по помойкам лазил) и чёрные кеды. Несколько цепей разной длины звенит на шее. Молча садится на пустой стул, кладёт на стол руки. На левой блестит металлический браслет. Замечаю, что у него носки забавные: длинные, полосатые, чёрно-белые. Неформальный такой весь, прикольный пацан. С таким лицом он, наверное, очередь из девчонок за собой собирает.

— Классные кольца, — замечает Билл и поднимает ладонь, чтобы показать свои. — Я тоже люблю.

Парень смотрит на него своими огромными зеленющими глазами — оценивающе так, будто прикидывает что-то в голове. Ничего не отвечает.

— Болтливый зайчик попался, — саркастично цокает языком Кристина. — Как зовут-то тебя?

— Элис.

Редкое имя для парня, но где-то я его уже слышал. Только вот где? Ненавижу это ощущение, когда что-то вертится в голове, но никак не можешь поймать. Кажется, что вот оно, на поверхности, и всё же постоянно ускользает. Не успеваю как следует напрячь память — игра начинается.

Я подсел на «Восемь сосен» ещё в приюте. Играл с самого детства: сначала просто по приколу, потом мы с ребятами начали делать ставки — рубились на выпечку, конфеты, сигареты. В шестнадцать лет узнал, что в некоторых барах типа «Последнего выстрела» народ собирается, чтобы играть серьёзно, на деньги, а я на тот момент уже хорошо разбирался в механике, даже фишкам кое-каким научился — решил попробовать, до сих пор не завязал.

Игра старая, егеря придумали её чёрт знает сколько лет назад, чтобы коротать время в Лесу, а потом она ушла в народ, сейчас даже дети в Эберне знают правила. В Доме нельзя раскидывать карты, хотя мы иногда нарушаем запрет, конечно (шесть отметок в личном деле я получил как раз из-за того, что был пойман Нейтом на кухне за руку в процессе).

Каждая партия — путешествие через Лес, и игрок либо выходит из него с добычей, либо исчезает в чаще. Ты собираешься перед собой Тропу — цепочку карт длиной минимум в четыре штуки. Цель — закончить партию с самой сильной Тропой, то есть получить как можно больше комбинаций.

Делаем ставки, деньги отправляются на стол. Доедаю яблоко, отправляю огрызок точным броском в урну в углу комнаты и чувствую приятную щекотку в области живота. Соскучился.

Традиционно первым ходит тот, кто старше по званию, но сейчас за столом не егеря, а простые люди, так что выбираем Билла как старшего по возрасту. Сегодня нас шестеро, поэтому используем две колоды по пятьдесят две карты. Билл сгребает их в одну, тасует, раздаёт всем по пять, а оставшуюся стопку кладёт в центр.

Я смотрю в руку. Так себе раздача. Чёрные масти символизируют Лес, а красные — городскую дорогу, и лучше, когда рука выпадает одного цвета, а у меня сейчас пополам. Впрочем, даже так можно выиграть, пока рано делать выводы. Что мне нравится в «Восьми соснах» — так это сочетание удачи и тактики. Ты не можешь повлиять на карты, которые берёшь из колоды, но именно ты решаешь, как их разыграть. Пойти по безопасной красной дороге, по опушкам или через густой Лес. Удачей можно управлять, если научиться собирать сильные комбинации даже со слабой рукой.

Билл берёт из колоды в центре стола две карты. Смотрит на них и сразу кладёт рядом с собой на стол рубашками вверх. Следом выбирает одну карту из руки и кидает в сброс — на кладбище. Потом забирает со стола те две, добавляет в руку, выбирает ещё одну и кладёт перед собой взакрытую — это Тропа. Дважды стучит по деревянному столу (старая традиция, говорят, в Лесу егеря стучали по деревянному пню или срубу). Ход по часовой стрелке переходит к Отто, и он делает то же самое. Затем Вильгельм, Элис и я. После — Кристина и снова Билл.

В процессе медленно течёт разговор о всякой ерунде, в котором Элис не участвует.

Элис, Элис… Чёрт, ну конечно! Находится в моей памяти только один Элис, про которого даже спрашивал у егерей дней десять назад. Что если это он и есть?

Пока нет времени думать об этом — игра в самом разгаре.

Все карты в Тропе должны идти последовательно, и я выкладываю в каждый свой ход по одной: семёрка бубен, восьмёрка треф, девятка пики. В следующий раз хорошо бы достать десятку или шестёрку — тогда можно будет подложить перед семёркой. Но лучше десятку.

— Я по тропинке, ребята, — вздыхает Билл и кладёт одну закрытую карту вторым рядом, внизу, под основной Тропой.

Это даёт нам всем чуть больше времени, но Билл может собрать комбинации в обоих рядах, если игра затянется.

— Аксель Вуд… — тихо повторяет Отто, постукивая пальцами по столу. — Откуда я про тебя знаю?

— Мы уже играли вместе. Забыл?

— Нет, это помню. Но я от кого-то про тебя слышал.

Пожимаю плечами. В свой ход достаю бубнового короля и червовую даму. Прячу удивление, сохраняя лицо беспристрастным, потому что повезло невероятно. Это особые: Старший егерь и Красная шапочка автоматически добавят по десять очков каждая, если выложить их на стол. Хороню на кладбище одну карту, добавляю новые в руку и сразу же отправляю даму в тропинку вторым рядом. Дважды стучу по столу, передавая ход.

— От меня ты про него слышал, — подаёт голос Вильгельм. — Это тот Аксель, из-за которого моего брата чуть не отправили к егерям.

— Чего? — смеюсь, с сомнением глядя на гвардейцев.

— Точно, — щёлкает пальцами Отто. — Тот парень, которому отдали место Лукаса. Ты тогда очень злился.

— Конечно, злился. Я малого лично тренировал, он с десяти лет готовился к поступлению, а в итоге вместо моего брата в списках появился какой-то сопляк безродный.

Очередь снова подходит ко мне. Беру две карты, сбрасываю одну из руки, кладу в тропинку справа от дамы бубнового короля и стучу по столу. Мысли немного спутаны разговором, а надо не забывать следить за тем, что делают остальные.

— Видимо, Лукас всё-таки недостаточно тренировался, раз вместо него хотели взять «безродного сопляка», — выплёвываю ядовитый ответ, и Элис впервые за всю игру тихо смеётся, чем собирает на себе взгляды присутствующих.

— Хотели, но так и не взяли, — подчёркивает Вильгельм. Слышу в его голосе растущее напряжение и не могу отказать себе в удовольствии снова уколоть.

— Так я сам отказался, — опираюсь локтями на стол и смотрю ему прямо в глаза, не моргая. Пару секунд он пялится на меня молча, пока на щеках проступают розовые пятна.

— Отказался от места в гвардии? Чеши больше.

— Это правда, — расслабленно откидываюсь на спинку стула. — Я бы помер со скуки в рядах таких имбецилов.

Вильгельм с грохотом опускает массивный кулак на стол, за что тут же получает грозный взгляд от Кристины.

— Сказали ясно: без мордобоя.

— Так драки и нет, — тут же успокаивает женщину Отто. — Так, собачатся. Вилли, ты чего нервничаешь?

— Я не нервничаю. Просто вот что интересно, — он делает небольшую паузу, пока смотрит на две карты, которые взял из колоды, выкидывает одну с руки в сброс и кладёт новую в Тропу. Стучит по столу и продолжает. — В гвардию попасть адски тяжело. Лукас занимался восемь лет, я был в нём уверен. Кому ты подлизал, а? И кто поверит в бред, что ты просто взял и отказался от места? Так не бывает, нет, — качает головой с мерзкой кривой ухмылкой.

— Просто признай, что я оказался лучше твоего братца, Вилли, — кривляюсь, потому что как бы он ни пытался вывернуть ситуацию, фактов это не меняет.

— А ты уверен, что тебя взяли за навык сражаться, Аксель? — вдруг подаёт голос Элис.

Мы все синхронно поворачиваемся на него. Я даже ненадолго теряюсь с ответом, потому что он молчал всю дорогу, а тут влез не в свою тему.

— А за что ещё, по-твоему?

— Не знаю, просто спрашиваю. Они не говорили, с чего вдруг ты им так интересен?

— Нет, не говорили.

— Так подумай, — подмигивает мне. — Что в тебе есть такого, за что готовы были скинуть подготовленного бойца в обмен на «безродного пацана»?

Я замираю. Пытаюсь осмыслить его слова, но не прихожу ни к чему толковому.

Ничего. Во мне нет ничего особенного.

— Твой ход, — Элис кивает на карты в моей руке.

Я молча добавляю ещё одного короля к тропинке — на этот раз червового. И всё ещё думаю.

— Я заблудилась, — нервно вздыхает Кристина.

У неё нет карт, чтобы продолжить ряд: ни в основной Тропе, ни в тропинке, ни справа, ни слева. Редко, но бывает и такое. Кристине приходится сбросить ещё одну карту с руки, чтобы их осталось ровно пять, и пока отсидеться.

Круг идёт за кругом. Остаток партии мы доигрываем молча, пока Билл первым не говорит:

— Схожу с тропы.

Отто недовольно ворчит, Элис загадочно улыбается, а я впервые не могу как следует сосредоточиться на игре, потому что мысли заняты другим.

Почему меня так сильно хотели взять в гвардию?

Да, я неплохой боец, но точно не лучше младшего брата Вильгельма. Я помню Лукаса — он был асом в борьбе на клинках и отличным стрелком, это не враньё. А ведь с нами в потоке были и другие классные ребята: из благополучных семей, воспитанные, сильные, крепкие, ответственные, умные. Если так посудить, с десяток парней и девчонок можно насчитать, кто превосходил бы меня по всем показателям. Так почему я? Почему они уговаривали меня и не хотели отпускать к егерям?

После того, как Билл объявил, что сходит с Тропы, у всех остаётся по одному последнему ходу. Я достаю из колоды Волка — пиковый туз, ещё одну особую карту. Думаю, стоит ли класть его в тропинку, где уже собралась солидная комбинация: червовый валет, бубновый валет, червовая дама, бубновый король и бубновый туз. Все карты красные — это Красная дорога, плюс десять очков, а вот Волк будет чёрным, он собьёт комбинацию. Зато даст мне десять очков и ещё пять сверху, как новая карта. Решаюсь, кидаю на стол.

Когда Кристина закрывает круг, мы вскрываемся по очереди, как и ходили, начиная с Билла. Карты переворачиваются по одной: сначала Тропа, за ней — тропинка. Самая сильная комбинация на столе пока у Элиса: у него два ряда, шесть карт в верхнем и пять — в нижнем. За каждую карту после четвёртой игрок получает по пять очков, так что это уже пятнадцать. Но это не главное, вся суть в наполнении. У него Егеря — четыре карты людей (плюс десять), одна из которых — Старший егерь (ещё десять). И чёртов Дом, потому что абсолютно все его карты — красные. Это ещё плюс двадцать пять. Итого шестьдесят. Мощно. Что ж, пацан, очевидно, хорошо играет, потому что здесь не просто «повезло» — собрать такое надо додуматься.

Моя очередь вскрываться. Переворачиваю по одной.

Тропа, верхний ряд: семёрка бубен, восьмёрка треф, девятка пики, десятка треф (Десять шишней, плюс десять очков) и десятка бубен. Пять карт — пять очков за пятую. Начал и закончил ряд алыми мастями, когда внутри чёрные — это Старая дорога, плюс пятнадцать. Насчитываю тридцать очков за верхний ряд.

Тропинка, нижний ряд: червовый валет, бубновый валет, червовая дама (Красная шапочка, десять), бубновый король (Старший егерь, десять), бубновый туз и пиковый туз (Волк, десять). Шесть карт. Из них — четыре «с лицами» (два валета, дама и король) — это егеря, ещё десять. Пятьдесят очков за нижний ряд.

Итого у меня восемьдесят.

— Ты все четыре особые собрал, Вуд, поздравляю, — присвистывает Кристина, пока вскрывает свой длинный ряд из десяти карт. — А я по опушкам прошла.

У неё на столе чёрная и красная масти чередуются через одну, но больше ничего интересного в комбинации не находится, одни лишь простые карты: тройка, двойка, туз, снова двойка, тройка, четвёрка, пятёрка, ещё пятёрка, шестёрка и опять шестёрка. Итого пятнадцать баллов за прогулку по опушкам и плюс тридцать за длину Тропы — сорок пять.

Я выиграл. Забираю себе весь банк, не забывая отстегнуть процент, который Кристина передаст Эмме.

— Может, тебя хотели взять в гвардию, потому что ты хорошо играешь в «Восемь сосен»? — улыбается уголком губ Элис.

Билл заливается звонким хохотом, я тоже не удерживаюсь от смеха.

— Забавно, что выгнать из егерей меня хотят по той же причине.

На это смеются уже все за столом.

Мы продолжаем. Поскольку победа осталась за мной, я раздаю карты и начинаю следующий круг. Все заметно расслабляются: пиво делает своё дело, простые разговоры текут, как река, свободно и без напряжения. Во второй партии Элис и Вильгельм набирают одинаковое количество очков, но у Элиса в Тропе чёрных карт больше на две — победа достаётся ему. Я внимательно наблюдаю за парнем в ходе игры и всё думаю: не тот ли самый это Элис?

На третьей партии решаюсь спросить его фамилию. Он отвечает, даже не поднимая глаз от карт в руке.

— Лидделл. Элис Лидделл.

Твою мать. Не двигаюсь, не дышу, не моргаю, потому что таких совпадений не бывает. Это он, действительно тот самый. Поворачивается ко мне и слегка склоняет голову в нетерпении, как бы спрашивая: «Чего сидишь?». Мой ход, надо взять карты. Знаю, но не могу пошевелиться. Всё смотрю в его зелёные-зелёные глаза. Я читал про него. Я спрашивал про него егерей. Я даже сам думал найти его.

Элис вдруг расплывается в ленивой, но безумной какой-то улыбке.

— О, так ты знаешь, кто я?

Догадливый какой.

— Ещё бы, — отвечаю тихо и достаю портсигар.

Элис Лидделл.

Пропал восемь лет назад — ему тогда было десять. Единственный ребёнок, который вернулся из Леса с сохранённой памятью и смог рассказать, что с ним случилось. Вот только его рассказы посчитали достойными только психиатрической лечебницы. Этот парень чокнутый. Буквально: стоит на учёте в психушке.

Его поставили под надзор врачей сразу же, как только поняли, что ребёнок, вернувшийся из Леса, поехал крышей. Через три года, после смерти семьи, самочувствие Элиса на фоне травмирующего события резко ухудшилось — он пролежал в клинике полтора года, пока не стабилизировался до состояния, в котором его можно выпускать в люди. Впрочем, с последним многие до сих пор спорят.

— Лиддел? — спрашивает Билл, почёсывая седой затылок. — Случайно не сын Генри Лидделла, бывшего директора первой школы?

— Не случайно, его сын, — равнодушно отвечает Элис. Улыбка пропадает с его лица.

— Лидделлы же в пожаре сгорели? — хмурится Кристина, перебирая карты в руке, чтобы выложить новую в свою Тропу. Дважды стучит по столу после хода.

— Да, пять лет назад. И Генри, и его жена, и трое детей, — кивает Билл и берёт из колоды две карты. — У меня дочка в первую школу ходит, помню шумиху.

— А я помню, что в газетах писали. Тринадцатилетний юноша сжёг всю семью, — Кристина косится на парня, наблюдая за его реакцией.

Билл стучит по столу, ход передаётся Отто.

— Это не доказано. Иначе я бы тут не сидел.

Элис даже бровью не ведёт, когда говорит это, глядя женщине прямо в глаза. Мне вдруг становится некомфортно сидеть рядом, словно его тело источает скрытую угрозу. Снова появляется это странное ощущение. Последние две недели оно периодически напоминало о себе (в основном по ночам, когда я ворочался в кровати, не мог уснуть и почему-то постоянно думал о том, что какая-то дрянь стоит за моей спиной, проклятая паранойя). И вот оно снова здесь. Впервые при окружающих людях, когда я не один, не в темноте, не в тишине. И исходит оно от Элиса. Подобное я чувствовал, когда прикоснулся к сосне в Лесу: словно бы заражение каким-то вирусом, что имеет чёрный оттенок и клубится внутри живой дымкой. Только на этот раз не под корой, а под кожей у Элиса. Захотелось коснуться, чтобы проверить, но я ещё не настолько ёбнулся, чтобы лапать незнакомых людей, тем более, публично. До чего странно…

— Зато доказано, что ты сумасшедший. Сколько там ты пролежал в психушке? — смеётся Кристина, делая глоток пива.

Отто заблудился. Скидывает дополнительную карту в сброс и передаёт ход Вильгельму. Я молча курю, впитывая каждое слово.

— Полтора года. Сейчас я на таблетках, так что переживать не о чем, — всё тем же спокойным, но прохладным тоном отвечает Лидделл.

— А мы и не переживаем, — пожимает плечами Билл.

— Говори за себя, старый хрен, — фыркает Кристина.

Вильгельм кладёт карту в тропинку и дважды стучит по столу.

— А чего ты накинулась на пацана? — Билл повышает голос — теперь все взгляды за столом направлены на него. Все, кроме моего. Я смотрю на Элиса. А он — на меня. — Представляю, как ему достаётся из-за этих старых слухов. Мало ли домов горит? Да, с Лидделлами спорная ситуация, но если не смогли доказать, что мальчишка виноват, значит, не виноват. Презумпция невиновности, слышала, не?

Элис тянется к колоде в центре стола. Приподнимает верхние две карты, отгибая углы, и тут же накрывает рукой. Быстро, движение отточенное и уверенное. Достаёт две, но не сверху — вытаскивает те, что лежат ниже. Смотрит на них и кладёт рядом с собой на стол.

— Я слышала, что двери в комнатах у них были заперты — вот они и не смогли выйти. Кто запирает на ночь дверь в спальню? Вот ты запираешь?

Элис сбрасывает с руки одну карту, забирает две со стола и докладывает новую в Тропу, даже не глядя. Зато пялится на меня, слегка улыбаясь. Я уже видел подобный блеск в глазах — такой же сверкал в радужках Изы. Как будто смотрит не на меня, а сквозь меня, видит мой мозг, каждую извилину, каждую нейронную связь, каждую мысль, и в то же время не видит ничего вообще, как будто я для него прозрачный, подобно хрустальной рыбе витрее, у которой можно разглядеть каждую косточку через стеклянную чешую.

— У богатых свои причуды, мало ли что им там нравилось. Лидделлы в шоколаде жили. Зачем ребёнку убивать всю семью, которая его кормит и золотыми цацками обвешивает? Чтобы загреметь в приют или, чего хуже, в психушку?

Элис подмигивает мне и дважды стучит по столу. Моя очередь. А я не могу опустить глаза на руки. Тянусь к колоде и достаю две верхних карты вслепую.

— Вот и спроси у него, зачем он это сделал.

— А я лучше вот у знающего человека спрошу. Аксель! — зовёт Билл, и я вздрагиваю, как будто задремал и проснулся от того, что упал во сне. Поворачиваю на него голову. — Что егеря говорят? Это же вы парнишку тогда в психушку определили.

— Так я тогда ещё не работал, — бросаю короткий взгляд на Элиса, кладу две карты на стол и добавляю уже увереннее. — А даже если бы работал, хер бы вам что сказал. Это служебная тайна. И хватит обсуждать человека, который находится с вами в одной комнате, в конце концов. Совсем приличия пропили уже.

Сбрасываю, добавляю карту в свою Тропу и стучу по столу. Билл цокает языком.

На самом деле, я не могу рассказать им ничего по другой причине. Элис болен. Сильно и, скорей всего, давно уже неизлечимо. Но большее мне неизвестно, потому что в его деле почти ничего нет — там куча вырванных листов и всё в пометках «секретно», потому что после того, как его поставил на учёт в институт психического здоровья Ратбоун (назван так в честь королевы, что его основала, и до сих принадлежит Короне), мозгоправы приказали егерям засекретить информацию в том числе от красной стражи. Даже те, кто работал над делом Лидделла восемь лет назад, не смогли мне ничего раскрыть, кроме однотипного «да псих он, нихера там интересного».

Разговор этот, к счастью, быстро схлопывается после моих слов. Игроки переключаются на обсуждения других пожаров, что случались в Эбонхайне за последние пять лет, и перебирают, кажется, все случаи, которые знают. Отто и Вильгельм активно участвуют в этой беседе, но я не встреваю и даже не вслушиваюсь. Наблюдаю за Элисом, который на моих глазах мухлюет ещё раз, подменяя карты в руке и сбрасывая ту, которую только что взял (запрещено правилами). Ловко, действительно незаметно, перебирая длинными бледными пальцами, как уличный фокусник. Стоит сказать об этом, но я молчу. А он знает, что я всё видел и в первый раз, и в этот. Мы как будто ведём ещё одну игру параллельно, вот только это уже не «Восемь сосен», с правилами я не знаком.

— Схожу с Тропы, — говорит Лидделл.

Я докладываю одну карту в свой последний ход. Хотелось бы две, потому что проебался на прошлых кругах, отвлекаясь на этого странного пацана, но всегда можно только одну, поэтому заранее принимаю поражение.

Элис ходил первым — он первым и вскрывается.

И я понимаю, что не зря смирился с проигрышем заблаговременно, потому что иначе было бы вдвойне обидно. В одной длинной Тропе перед Элисом — Восемь сосен. Восемь чёрных карт, исключительно пики или трефы. Это автопобеда, единственная комбинация в игре, которая бьёт все остальные даже вместе взятые — вскрываться дальше бессмысленно.

Отто присвистывает.

— Сукин сын, — хохочет Билл, хлопая ладонью по столу. — Вот тебе и мальчик из психушки, Кристина!

— Это невозможно, — хмурится Вильгельм.

— Возмо-о-ожно, — тянет Билл, доставая сигарету. — При мне редко их собирали, правда, но возможно.

Я бы согласился с Биллом, если бы не видел, как Элис мухлюет. Он забирает банк и подмигивает мне второй раз за вечер. В стопке и мои деньги лежат, и обычно я бы за них придушил, а за мухлёж пару пальцев отрезал (ходит такая практика в подворотнях), но сейчас почему-то так похер. Меня больше волнуют другие вещи. Меня интересуют весьма конкретные вещи.

Встаю из-за стола.

— Думаю, я всё на сегодня.

— Как, уже? — Билл аж дымом закашливается от удивления. — Ты никогда раньше пятой не уходишь.

— На работу завтра, — вру, не краснея.

— И когда тебя это останавливало? — фыркает Кристина.

Вопрос риторический — не отвечаю. Легко толкаю Элиса в плечо.

— Пошли покурим.

Он тихо вздыхает, но не сопротивляется, хотя наверняка догадывается, что я могу предъявить ему за фигню, которую исполнил. Вот только зову его не за этим.

Выходим на улицу, отходим в подворотню неподалёку от входа в бар. Здесь полумрак, свет фонарей у дороги в переулок едва дотягивается. В глубине стоят мусорные баки, валяются мешки с сухим цементом и свалены в груду битые, непригодные для строительства кирпичи. Достаю портсигар, открываю, протягиваю Элису.

— Я не курю сигареты, — коротко машет головой.

— Ты не сказал.

Зажимаю одну во рту и чиркаю зажигалкой.

— Так ты меня и не курить-то позвал на самом деле, — он засовывает руки в карманы и откидывается спиной на кирпичную стену. — В чём дело?

— Ты мухлевал, — начинаю с другой темы, чтобы раскачать разговор.

— А ты промолчал. Хочешь, чтобы я тебя научил?

На секунду замираю с сигаретой у губ. Чёрт, а я и правда не против.

— А ты можешь?

Элис усмехается, отрывается от стены и подходит ближе. Достаёт из кармана правую руку и вертит перед моим лицом, демонстрируя пустые пальцы. Заводит ладонь мне за ухо, раздаётся щелчок, и вот перед глазами у меня уже играет в тусклых лучах дорожного фонаря пиковый туз — карта Волка. Перехватываю её, зажимая между средним и указательным пальцами.

— Фокусник, значит?

— Жизнь заставила подружиться с картами. Я уважаю их, а они — меня. Так что? — он слегка наклоняет голову, и я снова вижу этот блеск в зелёных глазах. — Научить?

— Может быть, — прячу туз в задний карман джинсов. — Но вообще я не об этом хотел поболтать. Твоё имя в списках тех, кто пропал в Лесу, но вернулся.

— И что?

— Ты единственный, кто что-то помнит.

Он смеётся.

— Многие тут с тобой поспорят. Это галлюцинации и бред. Я сошёл там с ума.

— Это твои слова или чужие?

Он вдруг становится серьёзным. Молчит какое-то время, стоя на расстоянии раскрытой ладони, и я чувствую исходящий от него запах: что-то сладкое, цветочно-сахарное — розы, конфеты, ваниль — с пряно-колючими нотками перца, настолько сильными, что в носу даже немного зудит.

— Слова — это попытки людей хоть как-то обозвать смыслы. Вот только смыслы всё равно никогда не обзываются в то, что значат на самом деле.

— И что же они значат на самом деле?

— Ровно то, что люди никак не хотят облачать в слова.

— То есть ты не псих?

— Я состою на учёте в психушке, яблочко. Никто из нас не может поспорить с официальным документом, даже если он подписан не меньшим психом, чем я.

Мне приходится затянуться во всю мощь лёгких, чтобы не послать его на хер в этом витиеватом диалоге. Так недолго и самому сделаться чокнутым.

— Ты можешь рассказать, что видел там? В Лесу, когда тебе было десять.

— На эту тему мне хватает общения с психиатром каждое воскресенье в пять часов, спасибо. Но можешь заглянуть к нам на чай, если так уж хочешь послушать весёлые истории.

— Я не хочу весёлые. Я хочу правду.

— Одно не отменяет другого, если ты достаточно смелый, чтобы поверить. Как жаль, что мне пока встречаются одни лишь трусы.

— Что если я верю?

Он придвигается ближе и шепчет мне прямо в лицо:

— Тогда ты, считай, уже мёртвый. Потому что даже я всё ещё жив лишь по одной причине: не верю себе до конца.

Дверь бара громко ударяется о стену, явно открытая кем-то очень нервным.

— Они ушли уже, Вилли, — узнаю доносящийся из-за угла голос Отто.

— Я им обоим руки оторву!

Слышатся шаги за поворотом. Элис делает шаг назад, и мы оба поворачиваем головы ко входу в проулок. Вильгельм и Отто появляются там в ту же секунду, фонарь у дороги очерчивает их силуэты, делая тёмными и плоскими, как картонные фигурки.

— О, смотри-ка, вот они!

— Что-то потеряли, парни? — спрашиваю сразу, потому что ни тон, ни сами слова мне не нравятся.

— Это ты потерял, лесник. Ты и твой дружок потеряли совесть — вот что, — фыркает Отто.

Вот так пренебрежительно, сверху вниз, словно мы жуки под ботинками, «лесниками» нас зовут только гвардейцы. Это напоминает мне сразу обо всех различиях, на которые точат зуб егеря, да точили бы меньше, если бы дворцовые псы меньше выёбывались в нашу сторону. Очевидно, подвальное перемирие закончилось.

Всегда считал не особенно справедливым распределение внутри красной стражи: егерям достаётся большая часть работы, в то время как гвардейцы пользуются теми же полномочиями при меньшей численности. Мы патрулируем Лес — они патрулируют город. Мы боремся с нечистью — они охраняют замок, на который в мирное время никто и не нападает. Мы выезжаем на вызовы — они бухают в кабаках. Получают гвардейцы при этом больше нас и могут любого привлечь к ответственности. А куда везут нарушителей закона первым делом? Правильно, к нам в Дом. Чтобы мы дальше уже разбирались, пока не придёт время сажать в тюрьму при дворце. При всех очевидных плюсах я бы никогда не согласился служить с этими понторезами в одном строю, ни за какие бабки.

Не стоило им вот так начинать разборки. Я измотан мыслями и не особенно в настроении для милой беседы.

— Ну, мы хотя бы совесть потеряли, а вы свои мозги даже не находили ещё, видимо, раз так базарите.

Большое заблуждение думать, будто человек, который нарывается, не понимает, что он нарывается. Ещё как понимает, даже больше того: если делает это уверенно, то наверняка не в первый раз. Я вот лет до семи предпочитал не отсвечивать и не ввязываться в конфликты, а потом понял, что обратная сторона вопроса веселее, особенно когда умеешь уворачиваться от ударов и давать сдачи.

Они двигаются ближе — неспешно, но напористо, я чувствую флёр агрессии даже с расстояния пары метров, а оно ещё и неизбежно сокращается.

— Вы мухлевали.

— Можете это доказать? — Элис вздёргивает подбородок, и я кошусь на него боковым зрением. Кажется, мой новый знакомый не из робкого десятка.

— Тут и доказывать нечего. Ты подтасовал карты, чтобы собрать Восемь сосен. Я видел.

— Да что ты? И почему тогда сразу не сказал?

— Просто не сразу понял. Гоните бабки, и разойдёмся по-тихому.

— Всё-таки мозгами они и правда не разжились, — Элис с усмешкой толкает меня плечом. Руки так и держит в карманах.

Если честно, я рад и даже испытываю некоторую уверенность впополам с облегчением от того, что он на моей стороне, потому что встать против чокнутого из Ратбоуна как будто менее выигрышно, чем против двух гвардейцев. Напор, будь он неладен. А ещё это новое, странное чувство, которое так и не отпустило: будто Лидделл заразный. Точнее, заразно его безумие, словно вирус, который оседает в лёгких и дурманит сознание на каждом новом слове. Сколько я уже успел вдохнуть?

— Последний раз повторяю: гоните бабки или заставим отдать силой.

— А силы-то хватит? — бросаю с вызовом.

Я бы мог на мировую спустить, конечно, но разговор с самого начала кривой вышел, так что отступать уже гордость не позволяет. Если уж решил давить, то дави до конца. Да и лично я никого не обманывал, деньги выиграны честно. Стоит ли встревать за Элиса? Иногда жизнь сама решает, кому быть твоим новым другом.

Я не надеюсь, что не пропущу ни одного удара — в конце концов, у гвардейцев боевая подготовка лучше, чем у егерей. Нас больше учат сражаться с монстрами или животными, а с ними тактика иная, не как с людьми. Но меня хотели взять в гвардию в том числе из-за потенциала в бою (наверное, теперь вопрос подвешенный), который показывал на тренировках в академии. Эхо улиц, которые меня взрастили: там если не бьёшь, то получаешь по морде, а я получать никогда не любил, вот и учился защищать себя всеми доступными способами.

Вильгельм срывается с места, как больная бешенством корова. Двигает на меня (за дерзость, разумеется). От первого удара уклоняюсь. Второй пропускаю — попадает в бровь, прямо по пирсингу поверх шрама. Острой белой вспышкой боли пробивает моментально. На третий перехватываю летящую на меня руку своей левой за локоть, а правой хватаю Вилли за пояс. Шагаю вперёд, разворачиваюсь, подбиваю и бросаю спиной на асфальт. Скорость решает. Вот только в ту секунду, когда я нагибаюсь над Вильгельмом, Отто оказывается рядом, закидывает мне руку на шею и принимается душить сгибом локтя.

— Тебе пизда, лесник, — грозно шипит мне на ухо.

— Боюсь, ты перепутал, — слышу тихий ледяной голос Элиса, а следом за ним — глухой тяжёлый удар. — Пизда тебе.

Хватка на моей шее моментально ослабевает. Выныриваю из-под тела, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и вижу, как Отто валится на асфальт, точно один из мешков с едой для свиней, которые Вайнона вечно заставляла таскать из сарая. Перевожу взгляд на Лидделла — тот подкидывает в руке половину битого кирпича.

— Что? — он невинно хлопает глазами в ответ на мой немой вопрос «какого хера».

— Ты че сделал, ублюдок? — орёт Вилли, уже поднимаясь с земли и глядя на Отто. Вспоминаю про его существование. Разворачиваюсь, пинаю ногой под рёбра. Он закрывается руками, матерится. Пинаю ещё раз.

— Валим отсюда, — Элис хватает меня за плечо и тянет в сторону.

Понимаю, что он прав, но пинаю в третий раз. Элис сильнее дёргает меня за рукав и тащит за собой из переулка. Слышу, как кирпич из его руки ударяется об асфальт. Выныриваем из проулка и рвём когти по улице. Сваливаем быстро, а в спины слышим крик:

— Вы трупы! Оба! Присматривайте себе гробы!

Бежим, не оборачиваясь. Хорошо знаю эти улицы, все их тайные проходы, повороты и укромные места, так что специально веду за собой Элиса маршрутом, который легко может запутать погоню, если она вдруг есть. Левая бровь пульсирует, чувствую на ней что-то влажное — стекает к глазу. Не обращаю внимания. Лёгкие горят и посвистывают, ноги становятся тяжёлыми, но я бы скорей упаду, чем остановлюсь. Только спустя минут десять торможу в пустом дворе рядом с детской площадкой и проверяю, что на горизонте никого.

Мы оба тяжело дышим от долгого быстрого бега. Здесь темно: фонари горят над входами в подъезды многоэтажек, но сама площадка не освещена, мы словно стоим в большом мрачном пятне, окружённом островками света. Элис садится на качели и отталкивается ногами в кедах от земли, покачиваясь.

— Это было весело. У тебя кровь, — указывает пальцем себе на бровь.

Поднимаю руку и осторожно касаюсь лица. Смотрю на подушечки — на них красные влажные пятна. Не волнует. По крайней мере, не это.

— Да пофиг, царапина. Ты убил его?

— Нет, вряд ли, — отвечает очень уверенно, и я молюсь, чтобы не ошибался. — Хруста черепа не было, просто вырубил. Но вполне вероятно сотрясение, — говорит так буднично, будто рассказывает, что ел на завтрак.

— Ты реально ебанутый, Лидделл.

Достаю сигарету, прикуриваю зажигалкой, перевожу дыхание. Ну и вечер выдался.

— У меня никогда не было друга-егеря, — отмечает Элис, продолжая раскачиваться на качели. Цепи на металлических подвесах тихо скрипят в тишине.

А у меня — друга, который полтора года провёл в психиатрической лечебнице. Впрочем…

— Мы не друзья.

— Если мы не друзья после того, как отделали двух гвардейцев, то я даже не знаю, какие ещё тебе нужны условия для создания социальных связей, яблочко.

— Нечем гордиться. Меня на работе за такое четвертуют, если узнают.

— Тогда зачем за меня вступился? Мог просто сказать, что я один мухлевал. Тем более, это правда.

— Тогда пришлось бы бить тебя. Или как минимум оставить им на растерзание.

— Вот видишь, ты всё-таки на моей стороне.

— Просто трое, да даже двое на одного — не очень честно.

— Я бы в это поверил, Аксель, но знаю, что ты не из тех, кого волнует справедливость или равенство сил в бою. Я ведь про тебя тоже слышал. Ты сделал выбор, который захотел сделать. Я масок не ношу, поэтому скрывать не буду: приятно, что этот выбор — я.

Меня удивляет его искренность. Цепляюсь за вскользь брошенные слова.

— И где же ты про меня слышал?

— Когда меня выпустили из Ратбоуна, отправили в приют святой Марии — я же несовершеннолетний был на тот момент. А ты как раз всего пару месяцев как поступил в академию и свалил оттуда, но байки про тебя травили. Местная знаменитость.

Беззвучно смеюсь, глядя в ночное небо. Звёзды подмигивают. Голова снова начинает гудеть — не понимаю, от удара Вильгельма или по недавно образовавшейся традиции, как и всегда в темноте, хотя сейчас рядом Элис, а обычно с людьми не появляется эта фигня. Так что наверняка от удара. Точно от него.

— Небось одно враньё болтали.

— Когда люди разносят молву про других людей — это показательно, как демонстрация веса личности. Про скучных не говорят, память о них разносит разве что ветер. Но когда люди врут о других людях — это знак, что личность весит настолько много, что о ней хочется фантазировать. Истории выдумывают только о тех, кто их по-настоящему цепляет. Так что даже если они врут… — Элис загадочно улыбнулся, — это лишь доказывает, что с тобой стоит завести знакомство.

Выгибаю бровь. Интересно, все обладатели справок — философы? В любом случае, дружить с ним кажется не лучшей идеей.

— Я плохая компания.

— Как здорово, что про меня говорят то же самое.

Не понимаю, что чувствую к Элису. С одной стороны, интерес к его истории всё ещё кусается. С другой стороны, интуиция вопит, что к нему лучше не приближаться. Снова кажется, будто кто-то наблюдает за мной. Или… теперь уже — за нами.

Оборачиваюсь. Вглядываюсь в темноту, что копошится у стен домов, между облачков света, сбивается в неровные кучи и кривые тени. Оно там. Оно теперь всегда там.

— Что-то не так? — Элис замечает мой взгляд и смотрит в ту же точку.

Разворачиваюсь обратно, делаю затяжку и мотаю головой. Снова кажется. В последнее время слишком уж часто кажется.

— Хочешь подружиться? Расскажи, что ты видел в Лесу.

— Это долгая история, и я не настроен рассказывать её без пары колёс весперина, уж извини.

Выгибаю бровь. Он шутит? Нет, не шутит. Смотрю на него обновлённо: не только псих, но ещё и торчок. Может, и правда не стоит его слушать. Может, и правда не стоит ему верить. Может, и есть в этом смысл: «Тогда ты, считай, уже мёртвый».

Элис вдруг встаёт с качелей, словно вспоминает, что куда-то опаздывает.

— Рад был с тобой познакомиться, Аксель.

Он уходит. Понимает как будто, что я про него думаю, и что именно думаю, и не хочет спорить — делает выводы, не давит, не пытается больше навязаться в приятели, принимает моё решение. Стоит отпустить его. Мы не друзья, и не хочу я заводить вот таких друзей, потому что чокнутый подросток на таблетках — правда плохая компания, ещё хуже моей собственной. Кеды шуршат по гравию, тихие шаги разносятся по детской площадке. Стою, убеждая себя мысленно: «Отпусти его. Отпусти, забудь вообще, ничего толкового не расскажет, только мозги запудрит». Только вот сам себе проигрываю. Разворачиваюсь и бросаю ему вслед громко, чтобы точно услышал:

— Как тебя найти?

Останавливается, но не оборачивается. Засовывает руки в карманы, поднимает голову к небу и вглядывается в звёзды. Смотрю на его светлые волосы, что переливаются серебром в тусклом свете.

— Так ты всё-таки хочешь дружить?

Нет. Или да. Сам не знаю, да это и неважно, как будто. Говорю, как чувствую:

— Я хочу ответы.

— Вопрос в том, хотят ли ответы тебя. Я у них спрошу.

— У кого?

Опускает голову, отрываясь от неба, и оборачивается ко мне через плечо.

— У ответов, конечно же. Если они согласны отдаться, я сам тебя найду.

Напоминаю себе: он болен. Вот только его слова не удивляют, не бесят, даже не звучат инородно или неправильно, как будто совершенно логичные — принимаю их в качестве рационального объяснения. Может, я реально надышался и сам схожу с ума. Даю возможность делать, как хочет, в конце концов, найти меня легко — достаточно прийти в Дом и спросить, на месте ли тот рыжий.

Элис вдруг снова останавливается и во второй раз оборачивается через плечо.

— И ещё… совет. Не оставайся в полной темноте. Лучше ходи под фонарями и не выключай лампу в комнате, когда ложишься спать. Держись света.

На этом сваливает окончательно. Провожаю его силуэт и долго стою посреди детской площадки, пока не понимаю, что нахожусь в тёмном пятне у качелей, без единого проблеска. Поспешно докуриваю и иду туда, где горят фонари. Облегчённо выдыхаю под их светом. И правда становится лучше, тревога отпускает, гул в голове затихает, а давление на затылке ослабевает. Так и иду, передвигаясь от фонаря к фонарю, как ребёнок, который вдруг решил, что тёмный асфальт — это лава, а пятна света — спасительные островки.

Добираюсь до Дома. В квартиру к миссис Беккер не хочу, да и за всю последнюю неделю ночевал там всего дважды, а все остальные ночи проводил здесь, даже если у меня не стояло дежурства в ночную смену. Тут спокойнее: всегда кто-то тихо разговаривает, стены живые, тёплые. Захожу в гостиную на первом этаже и ложусь на диван у горящего камина. Не тушу ни его, ни тусклый торшер в углу. Пусть горят.

На всякий случай.

Держись света.

3. Если услышал своё имя, беги

— Вуд!

Резко вскакиваю под громкие звуки грубого, басистого голоса. Инстинкты тут же отправляют тело в вертикальное положение, мозг отдаёт сигнал собираться, хвататься за оружие, защищаться или рвать когти. Вот только когти рвут разве что на мне: Варлок, чёрный лохматый кот со сломанным левым ухом, подскакивает на мне точно так же, как я подскочил на диване. Бедняга, видно, уснул на мне, а теперь с мяукающим визгом подорвался, отталкиваясь лапами и царапая даже через джинсы. Шиплю от острой боли. Варлок спрыгивает с моих колен и улетает угольной тучей куда-то в сторону кухни.

— Вуд, твою мать! Я знаю, что ты тут!

Тон Нейтана не предвещает ничего хорошего. Встаю с дивана, поправляю красную толстовку, в которой вырубился вчера ночью, и бросаю взгляд на окно — за стеклом всё серое, утренний густой туман стелется по земле. Смотрю на часы над погасшим камином: половина седьмого. И чего Форст здесь забыл в такую рань?

Зарываюсь руками в рыжие волосы, прочёсывая спутанные пряди пальцами, и глубоко вдыхаю. Что бы там ни случилось, судя по голосу наставника, мне, очевидно, светит очередная задница. Перед смертью не надышишься. Выхожу из гостиной и сталкиваюсь с Нейтаном в коридоре. Он в форме, но красный плащ небрежно расстёгнут, волосы слегка растрёпаны, и я ясно чувствую запах сигаретного дыма. Нихера хорошего.

— Ты охуел? — бросает мне вместо «привет».

— И тебе доброе утро.

Игнорирует. Молча хватает меня за ворот толстовки и тащит к лестнице. Запинаюсь о ступени, едва не падая, но он удерживает в вертикальном положении и ведёт дальше. По дороге здоровается с егерями, что уже жужжат, как пчёлы, над столами в лабиринте рабочего пространства, и толкает меня в кабинет, наконец, отпуская ворот. Захлопывает дверь.

— Какого хера ты натворил вчера ночью?

— Ничего. Заглянул в бар, посидел с ребятами, потом пришёл сюда и лёг спать, — притворяюсь невинной овцой.

Более дерьмовое утро сложно нарисовать даже в воображении. Нейт злой, я невыспавшийся. Мышцы ноют после ночи в неудобном положении на старом диване, во рту привкус металла, в горле сушняк, а в памяти — вчерашние косяки, которые, очевидно, уже всплывают.

— То есть гвардейцы, которые сегодня завалились в Дом и искали «рыжего ублюдка», вчера не на тебя нарвались? И не ты одному из них рёбра отбил, а второго приложил кирпичом по голове?

— Чего? — округляю глаза, типа удивляюсь от души. — Конечно, нет! Мало ли психов? И я один что ли во всём городе рыжий?

— Ага, вот только явно один-единственный, кого зовут Аксель Вуд.

Говорят же, что всё тайное рано или поздно становится явным, но в моём случае как-то уж очень рано — в ёбаных шесть тридцать утра. Понимаю, что мне всё равно пиздец, так что засовываю руки в карманы джинсов, вздыхаю и отхожу к стене, чтобы прислониться к ней спиной. Кажется, я раньше так не делал — хмурюсь, ловя себя на этой мысли, но быстро откидываю, потому что есть проблема поважнее.

— Как они до тебя добрались-то?

— Никак. Пришли в Дом, начали орать на дежурного, тебя требовали. Не слышал?

— Не-а, — зеваю, чем моментально заслуживаю подзатыльник от Нейтана. Отрываюсь от стены и вытаскиваю руку из кармана, чтобы потереть ушибленное место. — Ай, да за что?

— Я говорю, что ты облажался, а ты стоишь зеваешь! — зачем так орать?

— Потому что ты меня разбудил! Время видел вообще?

— Ох, блять, прости, спящая красавица, — закатывает глаза и превращает тон голоса в поистине издевательский. — Может, тебе ещё кофейку налить и за эклерами в пекарню сгонять?

— Да, было бы славно, — широко улыбаюсь, и он бьёт меня кулаком под рёбра. Не сильно — чисто так, чтобы злость выплеснуть. Сгибаюсь пополам, перехватывая себя рукой вдоль тела. Доступно и понятно, что пора прекращать прикалываться над ситуацией — дело серьёзное. Следующий вопрос выходит хриплым. — Кто дежурный-то сегодня?

— Колин. Повезло ещё, что кореш твой на проходной, а не кто-то другой. Он сказал, что тебя в Доме нет и сразу мне позвонил со словами, что пока ты пускаешь пузыри на диване в гостиной, тебя гвардейцы разыскивают.

Выпрямляюсь, выравнивая дыхание. Достаю сигареты, протягиваю одну Нейту — он принимает, хороший сигнал, значит, не так уж сильно злится, как хочет показать, просто показательную порку устраивает. Прикуриваю себе. Форст обходит свой стол и падает в кресло, чиркая зажигалкой.

— Оправдываться-то хоть будешь ради приличия или как?

— Это возня, Нейт, — выдыхаю дым по дороге к окну, чтобы открыть раму и впустить в помещение свежий воздух. С улицы тут же втягивает запах влажной земли, прохладной октябрьской свежести и перегноя. — Они не будут всерьёз заявлять об этом. Мы в «Восемь сосен» играли, и придурки решили, будто я их надул. Не в их интересах публично трепаться о том, что подпольно в азартные игры на бабки рубятся — за такое сразу за решётку как минимум загремят.

— И всё-таки они пришли в Дом, — затягивается Нейт.

— Как пришли, так и ушли. Я поблагодарю Колина, — поворачиваюсь к Форсту и опираюсь на подоконник.

— Они тебя искать будут, ты же понимаешь?

— Пусть ищут, — пожимаю плечами. — Ещё раз по башке кирпичом получат и перестанут. Сам разберусь. Но спасибо, что переживаешь.

Курю и думаю, что про Элиса Форст ничего не говорит, а, значит, и гвардейцы про него не трепались. Может, просто Колину не стали сообщать, но надо бы проверить, что с Лидделлом всё нормально. Вот только как? Пацан так и не сообщил, где его искать. Можно пробить его адрес по базе, конечно.

— Зачем я вообще с тобой связался… — ворчит Нейт.

— Видишь во мне потенциал. Да ладно, хорошо же я их отделал?

Форст глядит на меня волком, а потом всё-таки смягчается и усмехается.

— Ты придурок, Аксель.

Больше не злится. Нейт, как и большинство егерей, не любит гвардейцев, так что за вчерашнюю потасовку мне даже засчитывается плюсик к отношению. Это хорошо. Ещё лучше будет всё-таки найти где-нибудь свежий, обжигающе горячий кофе для нас обоих — тогда грозный наставник совсем потеплеет.

♠ ♥ ♣ ♦

Кофе и горячий душ приводят меня в чувства после вчерашней ночи и, видно, прочищают мысли, потому что впервые за последние пару недель приходит хоть одна хорошая. Элис был единственным из пропавших в Лесу детей, кто вернулся с сохранённой памятью, а теперь к этому короткому списку можно смело добавить Изу, ведь девчонка тоже наверняка что-то помнит (правда, она ещё не вернулась, но вернётся или я верну — вне сомнений). Мой мозг цепляется за искру безумия, которую я видел в глазах у обоих — блеск очень подобный, почти одинаковый. Это пока единственное, что я нахожу у них общего, но может сильно помочь в деле. Только сначала нужно узнать больше. И, если повезёт, найти другие точки соприкосновения.

Спрашиваю у Нейта, могу ли реализовать свою идею — он не против, хоть и говорит, что вряд ли выгорит, потому что дело это старое, а мать Изы и девять лет назад не особенно охотно общалась с егерями. Всё-таки лучше попробовать, чем и дальше сидеть без дела. Вообще-то у меня выходной сегодня, но я не отношусь к егерству как к работе — это скорей искра, что горит под сердцем и заставляет двигаться, особенно когда появляется весьма конкретная цель, которая, к тому же, напрямую касается меня самого. Не так уж много в моей серой жизни вещей, которые могут по-настоящему заинтересовать, а Лес (как и всё, что к нему относится) — единственная, которая занимает с детства.

Переодеваюсь в форму и прыгаю в трамвай. Люди пялятся, я привык. Удивительно, какое большое значение в жизни человека играют сшитые между собой куски ткани: они почему-то за долю секунды определяют, как к тебе будут относиться окружающие. В красной толстовке я обычный парень, на которого изредка косятся девчонки, но в алом плаще я егерь, на которого направлены абсолютно все, сука, без исключения, взгляды в закрытом помещении или в общественном транспорте. Бельмо на глазу. Хорошо, если попадётся нормальный контингент, а не какой-нибудь придурок, который несомненно захочет высказаться при мне относительно законов, власти или чего-то в этом духе. Сегодня не везёт.

— Егеря совсем охерели. Думают, что Лес — это их собственность, не пускают туда простых людей. А это всё наше. Наша земля, наши деревья.

Подвыпивший лысый мужчина со шрамом на губе и отсутствующим мизинцем на левой руке тихо, но всё-таки достаточно различимо, толкает бравую речь своему качающемуся (не от езды, а от собственного состояния) попутчику, а я стою, упираясь плечом в поручень, и смотрю на него из-под бровей. Знаю, что некоторые мои коллеги это хавают, но лично я не отношу дерьмо к списку своих любимых блюд.

— Какие-то проблемы у вас, уважаемый? — поворачиваюсь и смотрю на него в упор, не моргая.

Дерзкий попался. Не затихает, как часто бывает в таких ситуациях, а, наоборот, нахально вскидывает подбородок и с вызовом пялится на меня в ответ, повышает голос.

— Да вот говорю, что нехорошо получается: Лес — достояние всего Эберна, но людям не дают туда даже входить.

— Как это не дают? — искусственно улыбаюсь, чувствуя кожей взгляды каждого, кто находится в чреве этого трамвая (за исключением, разве что, водителя). — Я только сегодня утром видел, как подписали два разрешения. Кому надо, тот ходит — законно, легально, как положено.

— Неужели? — щурится лысый. — А мой брат недавно подавал прошение, и ему отказ пришёл.

Хочется от души прописать ему кулаком по челюсти, желательно так, чтобы она хрустнула и лишила хозяина возможности складывать слова в предложения на ближайшие пару месяцев, пока не срастётся, но продолжаю держать на лице наигранную улыбку, потому что люди смотрят.

— Значит, на то были основания. Законы для всех одни. Кстати, придумали их не егеря, а Корона. Или у вас есть какие-то претензии к его величеству? — якобы удивлённо вскидываю брови, попутно тянусь к сумке и достаю оттуда блокнот и карандаш. — Тогда я могу передать. Егеря всегда на стороне народа, мне нетрудно, — открываю блокнот и заношу грифель над листом. — Как, говорите, вас зовут?

Где-то за спиной слышу, как кто-то посмеивается. Чудно, хоть людей повеселил. Лысый внезапно перестаёт быть таким дерзким: хмуро сдвигает брови, отводит взгляд и накрывает отсутствующий мизинец правой рукой.

— Решения Короны всегда во благо, — бормочет себе под нос. — Наверное, мой брат просто неправильно написал что-то в бумагах.

— Наверняка, — улыбка слетает с моего лица, а блокнот захлопывается и отправляется обратно в сумку. — Но если вдруг вы захотите всё-таки обратиться к Короне, красная стража всегда рада выслушать.

Конечно, рада — для нас это своего рода аттракцион. Если вот такой нахальный мужлан придёт в Дом и заявит, что хочет отправить письмо королю, послание первым делом, конечно, прочитают. Потом поржут и пообещают, что оно непременно дойдёт до адресата (нет). И если вдруг в строчках найдётся что-то предосудительное, инициативного гражданина на месте скрутят в жгут так, что он обмочится от боли, а потом бросят в камеры суток на пятнадцать. И это ещё хорошо, если не отдадут гвардейцам, те вообще не церемонятся. Мне не надо рассказывать лысому о подобной практике — судя по отсутствующему мизинцу, он о ней и без того в курсе.

Мужик отворачивается к окну и остаток пути проводит молча, а я ловлю себя на мысли, что впервые использовал власть таким образом. Красная стража — огромная структура, и все в ней (и егеря, и гвардейцы) подчиняются неизменно его величеству.

«Наши законы — это его законы. Наши решения — это его решения. Наше лицо — это его лицо».

Не мои слова — часть присяги, которую наизусть учил в академии. И пусть я лица нашего монарха никогда не видел (у его величества забавный пунктик — ненавидит фотографии и портреты, никому не разрешает себя писать или снимать на камеру, хотя народ говорит, что Кайр Морвейн на зависть красивый и тот ещё сердцеед, высокий, стройный, голубоглазый блондин, да и лицо его отца раньше украшало все первые полосы газет и в обязательном порядке красовалось в кабинетах школ, коридорах больниц и даже холлах банков), оказалось невероятно приятным на себе ощутить, как много весит одно лишь его упоминание. Словно у меня есть старший брат, наличием которого можно пригрозить хулиганам во дворе — вот такое чувство, умноженное на десять. Приятное.

Люди боятся Кайра. Нейтан говорит, это хорошо, потому что именно за счёт того самого страха с правлением нового короля в Эберн пришло небывалое спокойствие. Ещё бы: когда за преступления чаще не сажают в камеры, а выкрашивают лицо в красный, лишают пальца или вовсе отрубают голову, приходится дважды подумать, прежде чем воровать соседских кур или лапать девок на улицах. Однако боятся — не значит, что довольны. Впрочем, люди вечно недовольны, так пусть лучше они ворчат, будучи живыми и при своём имуществе. Конечно, я не всегда был таким умным: раньше сам ненавидел его величество вместе со всеми дурацкими законами, потому что нас, приютских беспризорников, они сильно ограничивали. Обносить пекарни и канцелярские магазины не так весело, когда боишься, что можешь попасть в лапы гвардейцам и ближайшие лет десять не увидеть солнечного света, прозябая в подвалах тюрьмы глубоко под дворцом. Да что там воровство — дохера чего нам нельзя было. Курить, играть в «Восемь сосен», ругаться матом на улицах, плохо говорить о Короне, читать запрещённые книги и, конечно, приближаться к Лесу. Только поступив в академию и погрузившись в первопричины создания всех ограничений с головой, я, наконец, понял, зачем они нужны, а к личности монарха даже стал испытывать уважение, граничащее с лёгким фанатизмом. Он суровый мужик, но разве это минус для такой здоровенной страны, как Эберн? Кайр Морвейн в семнадцать лет потерял отца, взошёл вместо него на престол, а потом за два года закончил войну, которая тянулась до него восемь чёртовых лет. Да, он жестокий ублюдок, как поговаривают, человек сложный и неприятный, но при нём мы живём в мире и спокойствии, уровень преступности достигает рекордно низкой отметки, а рождаемость растёт. К тому же, лично мне никто не мешает обходить законы (особенно это удобно, когда носишь красное и знаешь все лазейки изнутри).

Чем дальше трамвай под первым номером отъезжает от центра, тем меньше людей остаётся на сидениях, потому что этот маршрут идёт напрямую к замку, а туда держат путь разве что многочисленные работники (ну, и элита, но она на трамваях не катается).

Выхожу в Хаймире — фешенебельном районе Эбонхайна, что располагается между центром и холмом, ведущим к Красному замку. Свободная застройка двух-, трёх- и даже четырёхэтажных особняков одним своим видом создаёт благоговейную щекотку где-то в солнечном сплетении. По всей улице ровной линией стоят причудливые фонари, отцветают кусты роз и слегка качаются на ветру благородные туи. Всё чистое, вылизанное и выстроенное по линейке. Чтоб я так жил.

В детстве мы с парнями и девчонками из приюта порой бегали сюда, чтобы подглядеть за жизнью богачей: огибали особняки и подтягивались на руках на каменных оградах там, где возможно, чтобы подглядеть за жизнью на задних дворах. Особенная удача случалась, когда нас замечали благородные местные и угощали сладостями, но бывали и откровенно херовые дни, когда гнали взашей гвардейцы или местная охрана, угрожая разрядом солевой дроби в задницу.

Без труда нахожу нужный дом по чёрной адресной табличке: Марбл-лейн, сорок пять. Два этажа, благородные стены из кремового камня с колоннами, серо-голубая черепица на крыше, большие чистые окна. Заборов с передней стороны домов на этой улице нет, так что свободно иду по аккуратной тропинке с выстриженным по обе стороны газоном (трава уже пожелтела, но всё равно ухоженная). На пышном клёне замечаю повязанную на ветку алую ленту — по поверьям защищает от злых духов. Занятно: даже высшие слои общества верят в подобное. Поднимаюсь по светлым каменным ступеням и тяну за кольцо в носу у металлической лошади на тёмно-синей двери, чтобы трижды постучать.

Открывают через минуту. Низкая пухлая женщина лет пятидесяти, у которой уголки губ так неестественно для её возраста приподняты вверх, что кажется, будто она постоянно улыбается, даже если не делает этого намеренно, одета в светло-серое платье, белоснежный передник и короткие перчатки в тон. Русые, местами седеющие волосы собраны в пучок на затылке, а на розовом носу сидят крошечные овальные очки на цепочке. Оглядывает меня приятными карими глазами, напоминающие две круглые шоколадные конфеты.

— Добрый день! Чем могу помочь?

— Здравствуйте! — улыбаюсь ей так обаятельно, как только могу, и достаю из нагрудного кармана удостоверение. — Аксель Вуд, красная стража, егерь, отдел по раскрытию особо тяжких преступлений. Могу я поговорить с Хелен Боумен?

Она берёт из моих рук ксиву в красной обложке, вглядывается в буквы, сравнивает моё лицо с фотографией. Потом возвращает обратно — убираю в карман.

— Стажёр, — скептически прищуривается женщина. Не понимаю, улыбается она или нет.

— Стажёр, — утвердительно киваю и решаю немного присесть ей на уши, чтобы не ломалась, потому что ордера у меня нет, а поговорить надо. — Первое большое дело доверили, знаете, большая ответственность.

— Издеваются они так над вами, стажёр, — хихикает женщина и открывает дверь шире. — Проходите. Я спрошу у мадам, готова ли она принять.

Вхожу в просторный холл — женщина закрывает за мной. Осматриваюсь, задержав дыхание, потому что такие хоромы видел только по ту сторону окон ночами, когда внутри горел свет, и всё мечтал когда-нибудь оказаться внутри. Потолок такой высокий, что под его сводами впору летать птицам — с него свисает хрустальная люстра, до того блестящая и чистая, что я невольно задаюсь вопросом, какая же лестница нужна, чтобы её вымыть. Пол в белом жилистом мраморе, блестящий и натёртый, точно зеркало, а ноги тонут в мягком ворсе нежно-голубой ковровой дорожки, как в траве. Стены отделаны камнем и тканью в тон коврам с узорами из серебристых нитей. По углам стоят здоровенные растения в горшках, каждый из которых наверняка стоит столько, сколько мне не заработать за год, а рядом с лестницей благоухает букет из роз и лилий, да и в целом тут пахнет приятно: цветы, хлопок, белое мыло, крем для рук и — отдалённо — свежая выпечка.

Пока я глазею по сторонам, давясь от желания заглянуть в соседние комнаты, женщина в переднике поднимается по полукруглой мраморной лестнице и скрывается за стеной.

В приюте многие ненавидели богачей — не только дети, но и взрослые. Вайнона говорила, деньги извращают людей, делают их злыми и корыстными эгоистами, а Эрнст называл всех представителей высшего класса поголовно тупыми.

«Нет ничего мудрёного в том, чтобы родиться с золотой ложкой в жопе, Аксель. Они живут, как мухи: жрут, срут, спят, кружат над своим золотыми говном и жужжат друг с другом о том, какие успехи делают их детишки. Бесполезная и безмозглая житуха — от горшка до гроба».

Приютские мальчишки и девчонки впитывали это с молоком, которое наливали в столовой, но у меня было другое мнение по данному вопросу. Сформировалось оно в семь лет.

— Что вы делаете? Я позову воспитателя!

— Вали отсюда, дура!

— Дядя Эрнст! Дядя Эрнст! — вопит девчонка на весь двор, и от её крика козы за оградой принимаются блеять и бегать по кругу.

Ругаясь матом, Уве, Клара и Густав торопятся свалить. Напоследок Уве пинает меня ещё раз под рёбра, а Клара по пути толкает Эрику так сильно, что я уверен — она упадёт, но девчонка стоит ровно и смотрит на них грозно.

Когда троица сваливает за угол, я приподнимаюсь на локте, отползаю в грязи назад и падаю спиной на стену. Сплёвываю кровь и обнимаю себя рукой под рёбра. Задняя дверь открывается — из просвета показывается голова Эрнста.

— Кто орал? — недовольно хрипит мужчина, сдвигая на переносице кустистые брови.

— Это я, — Эрика поднимает ладонь. — Акселя…

— Заткнись, — обрываю её на полуслове, и девчонка замирает, глядя на меня с расстояния пары метров.

Эрнст высовывается из-за двери по пояс и глядит на меня с крыльца.

— Опять тебя отделали?

— Не твоё дело.

— За поганый язык я бы и сам тебя отлупил, — плюётся Эрнст и закрывает дверь, скрываясь в нутре приюта.

Эрика поджимает губы, подходит ко мне и садится на корточки. Ей девять, она на два года старше. Попала сюда по несчастливой случайности. Родители были богатые, известные в городе, но три месяца назад разбились на машине. Девочку временно определили в приют, но вообще-то её хочет забрать к себе дедушка из Хартвейла. У него возникли небольшие трудности с тем, чтобы перевезти ребёнка в другую страну, но дела уже почти улажены: совсем скоро, через месяц-другой, богатенькая Эрика вернётся в свой сказочный замок на мягкие перины. Так чего она наживает тут себе врагов? Сидела бы тихо, не отсвечивала, пока не улетит восвояси.

Тянется рукой к моему лицу, но я уворачиваюсь.

— Вали отсюда, принцесса вонючая. Чего тебе надо?

Она лишь сильнее поджимает губы и глубоко вздыхает. Берёт себя за край лавандового платья — красивое, хорошее, любая приютская девчонка за такое убила бы, да они и пытались украсть у Эрики, но получили за это, потому что девчонка моментально донесла на воришек воспитателям. Безжалостно отрывает длинный кусок. Ткань хрустит, а у меня аж рот открывается от удивления.

— Что ты делаешь?

Она молча встаёт и идёт к колодцу — рядом с ним стоит полное ведро воды, и Эрика подхватывает его, несёт ко мне, покачиваясь от тяжести. Пялюсь на неё во все глаза. Она снова садится на корточки, опускает лоскут ткани в воду, выжимает и тянется вновь к моему лицу.

— У тебя кровь. Можно я уберу?

Молчу, потому что не могу из себя ни слова выдавить. Киваю. Она осторожно, даже ласково касается губы. Шиплю от саднящей боли, но совсем тихо — держусь, хотя щиплет сильно.

— Потерпи чуть-чуть. Сильно разбили, лишь бы шрама не осталось.

Она убирает кровь с моего рта, потом со скулы. А я смотрю на неё, как заворожённый: на крохотные веснушки на круглом носу (почти незаметные), на медовые радужки глаз, на светло-русые волосы, собранные в колосок сиреневой лентой. Эрика точно не относится к тем девочкам, про которых говорят «красавица», но есть в ней что-то иное, от чего просто невозможно оторвать взгляд. В том, как она ходит, держит спину, берёт в руки столовые приборы, складывает одежду на стуле у кровати, говорит, улыбается и даже хмурится. В каждом движении этой девчонки — магия, вшитая в генетический код (я тогда таких слов ещё не знал, потом только осмыслил и понял).

— Ты не должен позволять им так обращаться с собой, Аксель.

— И что ты предлагаешь? Их трое, а я один.

— Почему не говоришь воспитателям? Они их накажут.

— Чтобы меня потом отмутузили ещё сильнее? — уворачиваюсь от её руки, разозлённый таким предложением. — Ты не знаешь, как мы тут живём! Глупая, росла в своём сахарном королевстве, думаешь, всё так просто? Ты скоро туда вернёшься, а мне тут дальше разгребать, — она снова тянется к моему лицу, и я хлопаю её по ладони. — Не надо мне помогать!

Жду, что она разозлится или расплачется, как сделала бы любая другая девчонка, обольёт меня водой из ведра и уйдёт в своём красивом, дорогом, но теперь уже порванном платье, а она всё сидит и смотрит на меня. Долго так. Пока не вздыхает по-взрослому.

— Ты терпишь людей, которые вытирают о тебя ноги, и прогоняешь людей, которые хотят тебе помочь. Кто из нас глупый? Если не в состоянии побеждать их умом, научись побеждать силой.

Эрика вручает мне в ладонь мокрую ткань, поднимается, отряхивается и идёт прочь. Я сижу у стены ещё с минуту, глядя на отрыв платья, который покрыт красными пятнами моей крови. Встаю, морщась от боли под рёбрами. И бегу за ней.

С того самого дня мы стали лучшими друзьями. Эрика показала мне: не деньги делают человека злым, а боль их отсутствия. И, как ни странно, у Эрики никогда не болело. У неё умерли родители, её вырвали из родного дома, она лишилась возможности спать на мягкой кровати, мыться в горячей ванной с пеной, есть мясо, эклеры и экзотические фрукты, но ничего из этого её как будто совершенно не беспокоило. На первый взгляд, конечно, потому что я знал: на самом деле Эрика тосковала по родителям, но виду не подавала, а к любым лишениям относилась всегда философски. Делилась со мной хлебом, яблоками или конфетами, когда вдруг удавалось найти, лезла в драки, когда кто-то попадал в беду (включая меня, но ограничиваясь лишь мной), не боялась порвать платье или испачкаться. Не белоручка, не жадина, не дурочка. Она знала вещи, которые не знали даже некоторые взрослые: названия столиц всех стран, в какие моря впадают реки, как быстро умножать в уме, имена королей, учёных, писателей и художников, да даже как быстро и правильно залечить рану, чтобы инфекция не попала. А ещё она читала наизусть сюжеты, кажется, всех сказок на земле. Эрика была пусть и не самой красивой, но самой умной, воспитанной, щедрой и понимающей из всех детей, которых я знал. По иронии судьбы, в моём окружении она была единственным ребёнком из богатой семьи. Конечно, после знакомства с ней я не мог сказать, что деньги делают людей злыми и эгоистичными, а после знакомства с её дедушкой — и подавно. Ходили слухи, что он думал забрать и меня, но этого, конечно, не случилось, хоть мы с Эрикой и мечтали, что станем братом и сестрой, будем жить в Хартвейле, вместе ходить в школу и пить чай с пирожными с кремом, по которыми девочка, конечно, всё-таки скучала, но никогда не со злостью или грустью, а скорей вдохновлённо, замотивированная во что бы то ни стало снова их попробовать.

Однажды дедушка Эрики забрал нас на весь день. Мы были в кондитерской, пили какао (настоящее, а не ту бурду, что мешают с порошком в приютской столовой), ели эклеры (такие воздушные, что во рту словно бы растворялось облако), гуляли по парку и заглянули в шикарную гостиницу, где он остановился, пока решал вопросы с документами по опеке над внучкой. Потом ночью я лежал в кровати в приюте и думал, что хочу вот такую жизнь. Красивую, вкусную, чистую и добрую. Потому что уж не знаю, где там они обитают, эти злые богатые, но я никогда за все семь лет своей короткой на тот момент жизни не ощущал такого спокойствия, тепла и мира, в какое погрузился в те пару месяцев.

Через неделю дедушка Эрики закончил все дела с бумагами и забрал её из приюта святой Марии. Мы больше никогда не виделись.

— Гертруда, я же говорила: никаких встреч. Что тут делать егерям? Гони этих вшивых бродяг отсюда. От них больше грязи, чем пользы! Земляных блох из Леса натаскают ещё в дом, потом выводить!

Она выходит на лестницу и тут же замирает, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Едва сдерживаюсь, чтобы вслух на заматериться, когда вижу эту дамочку: низкая, бледная и худая, прямо как Иза, да и вообще они одно лицо, но только миссис Боумен вся в чёрном, точно альтер-эго, полная противоположность своей дочери. Тугое корсетное платье облегает фигуру и бёдра, а ниже колен расширяется рыбьим хвостом. Ткань причудливая: матовая, но фактурная, точно вороные перья, местами кружево совсем тонкое, паутиной обнимает кожу. Оголённые острые плечи, длинные перчатки, тёмно-карие, почти эбонитовые глаза, волосы в тон платью в высокой причёске с ниспадающими на виски локонами, словно бы случайно выбившимися из укладки, но несложно догадаться, что на подобную «случайность» её парикмахер с утра убил больше часа. Шею обнимает дорогое колье-чокер: перламутровые жемчужины на угольном кружеве. Дамочке тридцать семь лет (в досье утром прочитал), но выглядит она так, будто каждую ночь проводит не в кровати, а в морозильной камере. Едва удерживаю челюсть от падения на пол, короче, и впопыхах вспоминаю, зачем пришёл и что вообще происходит.

Судя по контексту последних её слов, брошенных экономке, понимаю, что меня сейчас выкинут из этого дома пинками под зад, поэтому спешу сделать хоть что-то, чтобы хозяйка передумала.

— Здравствуйте, миссис Боумен! Извините, что потревожил, я ненадолго. Есть вопросы касательно вашей пропавшей дочери и…

— Ох! — она вздыхает до того показушно-театрально, что острые плечи дёргаются у неё, а перетряхивает изнутри меня. Не спускается по лестнице, а прямо плывёт или парит над ступенями, пока платье от каждого шага колышется тысячей перьев. — Нет-нет, это вы извините. Я подумала, что к нам заявились егеря.

Допускаю мысль, что она спятила, прямо как Иза, но в глазах Хелен нет той безумной искры, которая проскакивала у девчонки в Лесу. Миссис Боумен скорей… просто странная. Напоминаю, что она подумала правильно (хотя странно: я в красном плаще, в конце концов).

— Да, я и есть егерь.

— Вы? — она тихо смеётся, как смеются только женщины её положения: точно серебряный колокольчик звенит. — Глупости. Даже без алой формы по лицу вижу, что вы гвардеец.

Да что ж у меня с лицом такое, что всем так охота приписать к дворцовым шавкам? Поворачиваюсь к ней полубоком и молча показываю шеврон на плече. У гвардейцев вышита корона, у егерей — сосна. Миссис Боумен даже немного замедляется в своём театральном спуске по лестнице. Экономка в переднике появляется наверху и двигается в медленный тихий поход следом за хозяйкой, точно тень.

— Как занятно. Я бы даже сказала, что из ряда вон, удивительно…

Она ступает с последней ступени на пол и останавливается рядом со мной. Не сводит взгляда с моего лица — от этого неловко. Не моргает, разглядывает каждый миллиметр моей кожи, каждую веснушку. Втягиваю носом воздух и борюсь с убийственным желанием сделать шаг назад.

— Что удивительно, миссис Боумен?

— Вы, — хлопает густыми чёрными ресницами. Кажется, она хочет поднять брови вверх, но получается с трудом — на лбу ни морщинки не появляется, две аккуратно выщипанные линии так и остаются на своём месте. — Удивительное и презабавное сходство. Как вас зовут?

— Аксель Вуд. С кем сходство?

— Аксель Вуд, — она смакует моё имя, словно пробует новый сорт винограда, которым будет закусывать шампанское на званом ужине. — Приятно познакомиться, Аксель. Можно на «ты»?

— Да, конечно. Но…

— Чудно! — всплёскивает руками и дважды хлопает в ладоши, так и не ответив на мой вопрос, что дико раздражает. — Гертруда, сделай нам чай. И нарежь пирог, — смотрит на меня, слегка прищурившись. — Какой тебе нравится, Аксель?

Теряюсь от каждого её нового вопроса.

— А какой есть?

— Любой.

— Яблочный? — спрашиваю неуверенно, потому что сложно представить, как это в доме может быть «любой» пирог.

— И правда удивительно. Яблочный! — не отводя от меня взгляда кричит миссис Боумен прислуге, которая уже проскальзывает прямо за её спиной в сторону кухни. — Я Хелен, кстати, — протягивает мне руку.

Я в курсе, как её зовут, но не говорю этого. Вспоминаю всё то немногое, что знаю о правилах приличия и поведения в высшем обществе (реально немногое: прогуливал девять уроков этикета из десяти в школе), беру её ладонь в свою и наклоняюсь, чтобы поцеловать. Ткань чёрной перчатки на губах оказывается мягкой — наверняка стоит целое состояние.

— Вы совершенно обаятельно смущаетесь, — неестественно смеётся, когда я медленно возвращаю ей руку и выпрямляюсь. Заглядывает в мои глаза.

Мороз ползёт по коже и странное предчувствие появляется. Может, я и правда спятил, но готов поспорить на собственное ружьё, что мне, сука, не кажется, и взгляд этот я узнаю. Нет, не с безумной искрой — другой. Только этого не хватало.

Она элегантно машет рукой, как крылом, и идёт в соседнюю комнату, а я плетусь за ней следом, точно привязанный нитью. Не нравится, что она игнорирует мои вопросы и повторяет это своё дурацкое «удивительно». Впрочем, догадка есть — она в её глазах, а времени на подобное у меня нет, хотя, признаюсь честно, мысль не то чтобы неприятная (в других обстоятельствах могла бы быть даже притягательной).

— Я не отниму у вас много времени.

— Мы же договорились на «ты», — она улыбается, и я не могу сдержать ответную усмешку.

— Да, извините, просто непривычно. То есть… извини.

И непривычно мне не столько из-за возраста, сколько из-за разницы в социальном положении. Если представить общество, как лестницу, то Хелен танцует где-то на десятом этаже, а я гнию в подвале.

Мы проходим в просторную гостиную. Пусть за окном сегодня облачно, окна здесь огромные, в них проникает достаточно белого света. Всё в изящных голубых, сине-серых, белых и кремовых тонах. Хелен, точно птица на воду, грациозно приземляется на незабудковый диван, а я останавливаюсь возле мраморного камина, такого идеально чистого, будто его и не зажигают никогда.

— Вуд, значит, — она кладёт правую руку на спинку и подпирает подбородок сложенными пальцами. — Не знаю эту фамилию. Кто твои родители?

Самый ужасный вопрос, который Хелен только могла бы задать. Сливаюсь с него филигранно, как научился уже давным-давно. Показываю на фотографии в рамке над каминной полкой.

— Это Иза?

Миссис Боумен явно недовольна, что я вот так соскакиваю, но зато её внимание, наконец, переключается (хоть куда-то, даже вздыхаю с облегчением). Она смотрит на пять деревянных рамок, а я вглядываюсь в лица на фотографиях.

— Ты пришёл спрашивать про неё? — в голосе за моей спиной сквозит лёгкое разочарование. — Я думала, это дело давно закрыли.

— Выяснились новые подробности. Пока только теории, но я хочу задать вам пару вопросов — это может помочь в расследовании.

Пока я не вытащил Изу из Леса живой и невредимой, не спешу раскрывать её матери суть ситуации. Ни к чему женщине волноваться, да и шумиха поднимется, если у меня ничерта не получится (уверен, что получится, но нужно оставить себе пространство для манёвра, всякое бывает).

— Да, это она. Я, Чарльз, Иза и мой прекрасный Том.

В самом центре — групповое семейное фото на фоне этой самой гостиной. Посередине стоит светловолосый мужчина среднего роста в костюме и прямоугольных очках, из нагрудного кармана свисает цепочка для часов. Справа от него — Хелен в чёрном платье совершенно другого вида, но не менее вычурном. Держит на руках темноволосого мальчишку, ему года два, может, три. Чарльз сжимает руку дочери — Изе на этом фото лет пять-шесть. Рядом наблюдаю также снимки членов семьи отдельно, особенно вглядываюсь в совместное фото Изы и Тома — там дети уже постарше, ей около девяти (наверняка незадолго до исчезновения), Тому лет семь. Девочка обнимает брата одной рукой с улыбкой, но та натянутая, ненастоящая, потому что бледно-серые глаза грустные, наполненные тоской до краёв, а пальцы едва касаются плеча мальчишки. На всех кадрах Иза наряжена, как принцесса: пышные платья, словно взбитые сливки, с десятками слоёв, оборок, сплошь покрытые вышитыми вручную узорами. Светлые волосы собраны в высокую причёску, почти как у матери.

Не могу не отметить, как Хелен называет сына «мой прекрасный Том», а вот при упоминании дочери её голос даже не дрожит. Цепляюсь за это.

— Вы похожи.

У них практически одно лицо, исключая, конечно, что Иза моложе и светлая, в то время как Хелен со своими чёрными волосами, карими глазами и налитыми винными губами кажется ярким пятном чернил на фото рядом с дочерью.

— Ты не первый, кто так считает, но какой в этом смысл, если Иза всё равно родилась с дефектом.

Хмурюсь стене с фотографиями, не оборачиваясь к женщине.

— С дефектом?

— Конечно. Ты же видишь, — пренебрежительно фыркает Хелен, и я вдруг начинаю понимать.

Снова смотрю на пальцы Изы на плече Тома, на её грустные глаза и натянутую улыбку. Прямо слышу, как кто-то по другую сторону камеры говорит: «Улыбнись, Иза. Неужели тебе не хочется получиться красивой на фотографии рядом с братом?».

И вот что особенно примечательно: я вглядываюсь в радужки девочки так внимательно, как только могу, но так и не вижу там той искры безумия. Её попросту нет. Значит, она появилась в Лесу? Или всё-таки раньше, где-то между этой фотографией и её последним путешествием?

За спиной раздаётся тихий звон фарфора, и я оборачиваюсь на звук. Гертруда ставит на лакированный журнальный столик поднос с чайником, двумя чашками на блюдцах и двумя тарелками с кусками ароматного яблочного пирога. Молча расставляет всё на столешнице, разливает чай и удаляется из гостиной. Хелен зовёт её уже на выходе.

— Принеси-ка мне вина.

Экономка останавливается на мгновение, но не решается перечить — послушно ретируется.

Миссис Боумен кивает на соседнее кресло, и я сажусь, понимая, что разговор будет совсем не таким, каким его представлял: вместо материнских слёз и тяжёлых вздохов ждёт тяжёлая история о нелюбимой дочери «с дефектом». Отличный день, что сказать. Беру тарелку с пирогом, разглядываю причудливый бело-розовый узор по ободку и отламываю кусочек серебряной вилкой. Как только печёные яблоки в сладком тесте растворяются на языке, готов, в принципе, выслушать и сотню душещипательных историй, потому что ничего вкуснее, кажется, в жизни не ел.

— Миссис Боумен, можно я к вам ещё приду вот за этим пирогом?

Она выныривает из своих мыслей и звонко смеётся.

— И не только за пирогом, Аксель, но только если прекратишь называть меня «миссис Боумен».

Зря я это сказал. Отправляю в рот ещё один кусок, чтобы не ляпнуть очередную глупость, которая меня похоронит. Гертруда возвращается с бокалом и бутылкой. Наливает красное и густое вино в пухлые стенки, собирается забрать бутылку с собой, но Хелен её останавливает.

— Оставь на столе.

Экономка послушно, хоть и без энтузиазма, выполняет приказ и исчезает из комнаты. Я молча ем обалденный яблочный пирог и думаю, как подступиться к разговору об Изе, но Хелен достаточно сделать один большой глоток вина, чтобы начать его самостоятельно.

— Иза была себе на уме. Постоянно проводила время в своих фантазиях, а мне приходилось возвращать в реальность. Она опаздывала везде: на уроки, на званые ужины, даже на собственный День рождения. Чарльз даже подарил ей собственные часы, чтобы она начала, в конце концов, смотреть на время и осознавать его ценность. Он обожал её.

«Я опаздываю», — тут же мелькает у меня в голове.

— А ты?

— А что я? — она поворачивает ко мне голову и слегка склоняет набок. — Обожала ли я свою дочь? Ты-то как думаешь?

— Я думаю, что нет.

Она смотрит на меня внимательно, как будто не ожидала услышать такой ответ. После долгого молчания выдаёт:

— Мы были идеальной семьёй.

Это говорит мне всё, что нужно услышать. Иза никогда не была любимым ребёнком — из неё лишь делали идеальную представительницу фамилии.

— Пока Чарльз не умер, — добавляет Хелен. — Вот тогда всё и пошло наперекосяк.

Я доедаю пирог и ставлю пустую тарелку на столик. Она к своему так и не притрагивается — только пьёт вино, бокал стремительно пустеет.

— Почему Иза пошла в Лес?

— О, это всё Кайр, конечно, — подливает себе ещё из бутылки.

Я знаю только одного Кайра, но это вполне может быть совпадением — людям нынче нравится называть детей в честь монархов.

— Кайр — это… — начинаю осторожно.

— Король, милый! — она смеётся, точно я сморозил глупость.

— Тот самый Кайр? Вы знакомы?

Она может небрежно называть короля по имени вот так вот, в разговоре? Моё удивление делает ей комплимент — Хелен довольно улыбается и начинает сильнее заигрывать: ведёт плечами, наклоняет голову под разными углами. Засматриваюсь на её жемчужные серьги, чтобы не думать о том, что происходит.

— Разумеется, знакомы. Это привилегия нашей семьи, — добавляет с нескрываемой гордостью. — Мне было девятнадцать, когда Чарльз впервые пригласил Кайра на один из приёмов, и с тех пор он был и остаётся покровителем этого дома. Удивительный мужчина, я даже…

— Так какое он имеет отношение к тому, что Иза пошла в Лес? — возвращаю её в нужное русло, и она этому явно не особенно рада.

Хелен некоторое время молчит, задумчиво плеская вино в пухлом бокале и наблюдая, как алая гуща оставляет разводы на хрустальных стенках, пока неожиданно не встаёт с дивана.

— Пойдём.

Иду за ней, вдыхая шлейф дорогого цветочно-пудрового парфюма с тонкими нотами восточных пряностей. Мы поднимаемся на второй этаж, проходим по коридору почти до самого конца и останавливаемся перед закрытой дверью. Хелен надавливает на ручку, открывает и пропускает меня первым. Делаю шаг внутрь и попадаю в светлую комнату. Тут пахнет чем-то сладко-ореховым. Гигантская кровать с балдахином и десятком подушек разных пастельных оттенков, большой кукольный дом в самом центре на пушистом ковре и десятки, нет, чёрт возьми, сотни фарфоровых кукол разных размеров. Большие и маленькие, улыбаются и плачут, с волосами всех цветов радуги, в платьях, комбинезонах и брючных костюмах — они стоят и сидят на полу, на комоде, на маленьких столиках и вокруг игрушечного дома, что в точности повторяет особняк, в котором я прямо сейчас нахожусь. Это столь же прекрасно, сколько и жутко.

— Она обожала кукол, — объясняет Хелен и шагает в комнату, медленно обходя её по кругу. — Я оставила тут всё, как было. Точнее, не я, а мать моего покойного мужа. Старуха совсем из ума выжила и всё твердит, что когда-нибудь Иза вернётся.

Останавливается у комода, ставит на него бокал и берёт в руки особенно впечатляющий экземпляр. Я подхожу ближе, чтобы разглядеть куклу с молочной кожей, белоснежными, слегка волнистыми волосами, бледно-серыми глазами и пухлыми губами. У неё изящный розовый макияж и бело-розовое платье, напоминающее плотно взбитый зефир. На ногах — крошечные туфли и гольфы в ромб, а к корсету платья прикреплены круглые часы на золотой цепочке (не удивлюсь, если благородный металл настоящий). Точная копия Изы, даже наряд удивительно совпадает с тем, что я видел в Лесу. Мурашки бегут по плечам.

— Подарок Кайра на девятилетие, — поясняет Хелен, откидывая волосы с плечей куклы. — Он души не чаял в Изе. Почему-то все мужчины были в восторге от этой девчонки. Иза всё спрашивала, кто сделал такое великолепие. Кайр сказал, что в Лесу живёт мастер, и я, конечно, пыталась потом объяснить, что это просто сказка, но она в неё уже поверила и всё умоляла меня отвести её в Лес, чтобы заказать ещё одну куклу. До истерик доходило. Ну, у детей бывает.

Хелен буднично пожимает плечами, словно это и правда является чем-то обычным, хотя я не представляю, какой избалованной в таком случае была Иза, чтобы устраивать прямо-таки скандалы из-за игрушки, тем более, что в комнате их не пересчитать. Может, она просто хотела таким образом добиться внимания матери? В любом случае, уже догадываюсь, чем закончилась эта история.

— Иза пошла в Лес одна в надежде найти мастера?

— Сбежала, — фыркает Хелен и ставит куклу на место. — После школы села в автобус и отправилась в Мистхайн, как какая-то простолюдинка.

И не вышла из чащи. Грустная история. Вот только миссис Боумен пока не знает, что её дочь жива. По крайней мере, была жива пару недель назад.

Конечно, никакой мастер в Лесу не живёт — там вообще сейчас никто не живёт, только пара егерей в хижинах, да народ в поселении Рэдвотер на севере, где находится та часть чащи, что сгорела во время войны. Так зачем король рассказал такую сказку ребёнку? Не думал о последствиях? Вряд ли, учитывая, что Кайр выиграл чёртову войну — со стратегией у него точно всё в порядке. Просто решил пошутить? Поговорить бы с ним, конечно, чтобы не гадать, но я попаду к нему на аудиенцию только в одном случае: если сделаю нечто такое, за что мне впору будет отрубить голову.

Может, Хелен поможет?

Собираю всё доступное мне обаяние и мягко, даже немного игриво улыбаюсь ей.

— Его величество часто здесь бывает?

— На приёмах иногда случается, — она снова светится гордостью, хотя каждая эмоция на лице выглядит ненатуральной, прямо как у одной из этих кукол.

— А можно ли… знаешь, всегда было так интересно его увидеть, — напускаю на себя смущённый вид, потому что наглею, конечно, но раз уж она так ко мне расположена, почему бы не использовать наглость в качестве второго счастья?

— Хочешь приглашение? — улыбается Хелен и кладёт руку на лацкан моего плаща, приглаживая красную ткань пальцами. — Что ж, я могу это устроить. Может, на Ночь Тишины, мы обычно устраиваем приём на праздник.

— Ты святая. За мной должок, — улыбаюсь шире, и она ведёт оголёнными плечами.

— Мы придумаем, как ты можешь мне отплатить, Аксель.

О, я догадываюсь. А ещё игнорирую и делаю вид, что не понимаю, на что получаю намёки. Она смотрит мне в глаза. Держу несколько секунд, а потом поворачиваю голову к кукольному домику.

— Можно открыть?

Хелен убирает руку, забирает бокал с комода и взмахивает кистью, показывая, что ей плевать. Подхожу ближе к домику, будто он является чем-то особенным, да так, наверное, и есть на самом деле. Сажусь перед ним на колени и раздвигаю стенки. То, что вижу, могло бы морально убить более чувствительного человека, но я лишь делаю последние нужные выводы.

— Это подарок Чарльза, — поясняет Хелен. — И дом, и куклы внутри, — осушает бокал до дна после этих слов.

Пять кукол, если точнее: миниатюрные копии юной Изы, Чарльза, Хелен и Тома, а вот последняя явно не из этого набора — небольшая фарфоровая красавица. Подарками наверняка являются только первые четыре. Куклы матери и брата сидят на кухне, Иза находится в своей комнате, а отец и незнакомка лежат на кровати в спальне на втором этаже.

«Мы были идеальной семьёй».

Бросаю косой взгляд на Хелен — она разглядывает комнату с отсутствующим видом и не смотрит в мою сторону. Закрываю створки домика.

Перед тем, как уйти, наглею окончательно.

— Хелен, можно ещё одну просьбу? Могу я взять куклу?

— Зачем? — она бы нахмурилась, но брови лишь едва сдвигаются к переносице.

— У нас есть зацепки по делу твоей дочери. Пока не могу разглашать деталей, но, думаю, это может помочь. Я верну её сразу же, как только проверю одну зацепку.

На самом деле, я думаю, что если покажу куклу Изе, она охотнее пойдет со мной. На моё счастье, миссис Боумен соглашается. Несказанно везёт сегодня, всё-таки отличная была идея отправиться сюда.

Мы спускаемся вниз, горничная упаковывает куклу в мятный бумажный пакет с атласными ручками, и я прощаюсь с хозяйкой. Напоследок она двусмысленно касается моего плеча, стряхивая невидимую пыль с красного плаща.

— Я пришлю тебе приглашение на приём, но ты заходи как-нибудь на чай с пирогом, Аксель. Запомню, что любишь яблочный.

Благодарю её и пулей вылетаю наружу. Выхожу из особняка, останавливаюсь на крыльце. Ещё раз гляжу на металлическую голову лошади на синей двери. Достаю сигареты, чиркаю зажигалкой, прикуриваю и пытаюсь сложить то, что увидел и услышал, с общей картиной дела.

♠ ♥ ♣ ♦

Я постоянно хочу домой, но я без понятия, где это.

Мы говорили «пошли домой», когда жили в приюте, но каждый из нас понимал, что не имел в виду то, что вкладывал в слова. Как сказал бы Элис, «смыслы никак не обзывались в то, что значили на самом деле». Я не могу назвать домом съёмную комнату в квартире миссис Беккер, потому что это просто пара квадратных метров, в которые мне не особенно хочется возвращаться. Я мог бы назвать домом Дом егерей, но всё-таки там не живу, да и принадлежит он не мне, тем более, что вечно маячит угроза вылететь оттуда пробкой. И есть лишь одно место, которое постоянно зовёт домой… Место, в которое меня как назло не пускают.

Я сдаюсь спустя ещё четыре дня. Точнее, спустя четыре бессонные ночи, в которых не могу сомкнуть глаз и лишь изредка проваливаюсь в неглубокую, тревожную дрёму на пару часов.

Паранойя становится сильнее. Три из четырёх ночей провожу в Доме, потому что совершенно уже не могу оставаться в темноте и одиночестве комнаты, которую сдаёт старуха Беккер. Только возня егерей, лай служебных собак, треск камина и мурчание чёрного кота, который засыпает на моём животе или рядом с моей головой, успокаивает и помогает хотя бы немного отдохнуть. Каждая ночь становится наказанием. Густые тени пульсируют, и я ищу свет, словно мотылёк. Сам себя бешу, когда постоянно включаю лампы, а в голове всё долбится последняя фраза, которую бросил мне Элис:

«Держись света».

Полный бред, но иначе голова начинает гудеть, а на затылке снова появляется то самое ощущение. Может, это мне пора к мозгоправу? Я никогда не боялся темноты, да и сейчас не боюсь, в ней нет ничего, она пустая, просто отсутствие света, но какого-то хера иней покрывает меня, как влажную ветку, каждый раз, стоит лишь остаться во мраке.

Когда не сплю (точнее, не пытаюсь спать), кожа по всему телу зудит со внутренней стороны. Каждую. Грёбаную. Секунду. Курю чаще, кофе пью, как по таймеру, и челюсти постоянно держу сомкнутыми. Раздражительный, нервный, дёрганый. Бесит, что сижу без дела. Бесит, что езжу на какие-то тупые вызовы-пустышки и копаюсь в бумажках без цели и результата. Неэффективная, липкая, серая жизнь, которая держит в клетке из ограничений и правил, установленных наставником. Я рассказал Нейту про то, что узнал дома у Боуменов, но он всё равно не пускает меня в Лес. Хотел, чтобы я отдал куклу поисковому отряду, но хер там — я вручу её только лично Изе в руки. Поругались из-за этого, два дня уже не разговариваем.

— Ты же сегодня выходной. Почему опять здесь? — спрашивает Руна, когда приношу ей кофе и коробку со свежими эклерами. Кивает на бутылку в моих руках, которую оставляю себе. — Это что, пиво? Сейчас полдень.

— Сидр. У меня выходной, как ты верно заметила, — делаю глоток, опираясь ладонью на высокий стол под лампой, за которым Керн в чёрных перчатках перебирает вещдоки: бумажник, трубка, мешочек с табаком, потрёпанная колода карт, складной нож, очки и стопка фотографий. — Это что?

Она косится с недоверием, но больше никак не комментирует бутылку в моей руке. Возвращается к работе.

— Убийство неподалёку от доков. Мужчина сорока восьми лет, зарезан.

— За долги?

Она молча берёт бумажник, раскрывает и показывает мне содержимое: много банкнот разного номинала, штук двадцать точно, и ещё мелочь в боковом кармашке. Значит, не за долги — забрали бы бабки.

— Дорогу кому-то перешёл? — делаю новое предположение.

Она улыбается краем губ, продолжая играть со мной. Достаёт из бумажника сложенную пожелтевшую бумажку, раскрывает на столешнице и придвигает ближе. Я не трогаю руками — просто читаю.

«Если вдруг меня не будет дома, звони сюда, дорогой. Всегда скучаю».

И номер телефона ниже.

Следом Руна выбирает из стопки фотографий на столе одну и показывает, придерживая за уголок. Я вглядываюсь: на изображении видна рука убитого, на безымянном пальце — отчётливый след от отсутствующего кольца. Ясно. Делаю глоток яблочного сидра и ухмыляюсь.

— Жена узнала о любовнице. Ничего не забрала, кроме кольца и души в обмен на запятнанную честь.

— В яблочко, — кивает Керн и убирает фотографию обратно в стопку.

— А любовница что? — киваю на записку. — Уже стала второй жертвой?

— Пока нет. Если я успею закончить со сбором доказательств раньше, чем миссис Тейлор до неё доберётся, мы спасём одну невинную жизнь.

— Не такую уж невинную.

Руна задумывается на какое-то время, пока собирает вещдоки в коробку.

— Мы не знаем всей истории, Аксель.

— Будешь оправдывать ветреную женщину или мужика, что ходил налево?

— Никого не буду оправдывать. Никто не заслуживает умереть из-за любви.

— Думаю, любовь — одна из самых частых причин, по которой умирают люди. Просто это не всегда любовь к другим людям.

— Где ты этого нахватался? — смеётся Руна.

— Чего именно?

— Философии. Не замечала за тобой раньше.

Да, я тоже. Задумываюсь. Делаю ещё глоток — приятный кисло-сладкий вкус растекается по языку.

— У меня появился новый друг. Думаю, его манера рассуждать на подобные темы заразна.

— Общайся с ним почаще, — она улыбается и стягивает с рук перчатки.

Не уверен, что это хорошая идея, но держу мысли при себе. Перевожу тему, потому что вообще-то пришёл к ней по делу.

— Можно попросить тебя об одолжении?

— Ты редко о чём-то просишь, так что давай, — пожимает плечами и берёт в руки стаканчик с кофе.

— Вытащи у Нейтана ключи от сейфа с оружием.

Она давится глотком горячего напитка, а я виновато улыбаюсь с самым милым выражением лица, на которое только способен.

— Ты спятил?

— Это же простая просьба.

— Это подстава! — она нервно ставит кофе обратно на стол, берёт в руки коробку с вещдоками и идёт с ней в сторону коридора.

— Да ладно тебе, Ру, — топаю следом, умоляюще завывая ей в спину. — Ты же видишь: по делу никаких подвижек. Мне нужно в Лес, а Нейт забрал ружьё и топор и не разговаривает со мной. Не пойду ведь без оружия, в конце концов, ты же не хочешь, чтобы я там сдох. Или хочешь?

Трёхсекундным молчанием, которым она меня награждает, можно стрелять в людей — эффект будет тот же, что от пули.

— Нет, — ровно и чётко, без объяснений. Не отступаю.

— Раз уж вы верите, что это была просто случайность, то давай один раз протестируем и докажем. Если я ничего там не найду, вернусь обратно и больше не буду пытаться, откажусь от этой затеи навсегда, клянусь.

— Нет.

— Ру…

— Нет! — она резко останавливается, и я врезаюсь ей в спину. Разворачивается и сверлит меня полным праведного огня взглядом карих глаз. — Тебе по буквам повторить? Эн. Е. Тэ. Нет. Нет, я не буду нарушать правила. Нет, я не буду воровать у наставника ключи от сейфа. И нет, ты не поедешь в Лес, тем более один, потому нет, я не хочу, чтобы ты там сдох!

На последних словах она кричит так, что я невольно оглядываюсь, молясь, чтобы нас никто не услышал (хоть в коридоре и пусто, всё-таки стены тоже имеют уши). Руна разворачивается и идёт в сторону архива. Сначала хочу последовать за ней, но останавливаюсь, потому что слишком хорошо знаю эту девушку, уговаривать бесполезно. Едва Керн скрывается за поворотом, бью кулаком в стену с такой силой, что от костяшек до локтя простреливает молния боли.

Нейтан прячет от меня ключи в собственном кармане, добраться до них нереально (пробовал), но идти пустым в чащу не вариант, а Руна встала в позу, так что придётся как-то по-другому изворачиваться. Планирую ещё раз попытать удачу самостоятельно, когда замечаю Элли, и в голове вновь загорается лампочка гениальной идеи. Зову малявку к себе и увожу на улицу, чтобы никто не подслушал. Она щурится, недоверчиво глядя мне в глаза, пока рассказываю в красках, что именно прошу её сделать. Когда заканчиваю, прищуривается сильнее и шипит на меня шёпотом.

— Аксель, ты сейчас просишь ребёнка совершить кражу? Нарушить закон? У меня папа егерь и твой начальник.

Сижу перед ней на ступени заднего крыльца и виновато улыбаюсь. Малая права, конечно, но какие у меня ещё варианты? Нейтан мне руку отгрызёт, едва только заметит, что взгляд в сторону его кармана в очередной раз направил, а Элли ловкая и неглупая, ещё и внимание умеет отвлекать отлично.

— Ты хоть понимаешь, сколько это тебе будет стоить? — заканчивает малышка после паузы.

Подхватываю её, поднимаю с крыльца и кружу в воздухе, глядя, как вязаная кофта разлетается в разные стороны парашютом.

— Дорого, Аксель, это будет очень дорого, — кричит Элли сквозь хохот.

Что ж, я готов отплатить за услугу столько, сколько скажет, и она называет цену в фарфоровую куклу. Это дохера, но если хочешь нарушать одни правила, подчиняйся другим.

Карманник из Элли вышел бы отменный: уже через полчаса она прилетает ко мне с ключами в ладони.

— Он не заметил?

— Пока нет. Но ты вали поскорее, а то скоро свахтится.

— Хватится, — поправляю ошибку и забираю ключи. Целую малявку в златовласую макушку и подскакиваю с крыльца. По пути бросаю через плечо благодарность. — Спасибо, малая! С меня кукла!

— Её зовут Анжелика! Магазин «Медвежонок Лу»! — кричит мне вслед.

Запоминаю. Ягдташ и рюкзак с куклой Изы и всем необходимым уже при мне — специально забрал заранее. Вбегаю в кабинет — Нейта внутри нет. Открываю сейф, достаю топор и ружьё, а ключи кидаю на стол — они больше не нужны, лучше вернуть. К своему счастью замечаю там же, рядом с наполовину заполненной пепельницей, связку от машины. Вообще я думал доехать до Мистхайна на автобусе, а оттуда двинуть в Лес пешком, но если уж ключи так удачно ждут меня и сами просятся в руку, почему бы не воспользоваться более приятным и быстрым видом транспорта. Надо бы, кстати, обзавестись собственной тачкой, но ближайшие года два мне это даже как теоретическая возможность не светит. Хватаю и пулей вылетаю наружу. Мчу к выходу со двора.

Вываливаюсь в улицу, чуть не сбивая какую-то перепуганную моим неожиданным появлением проходящую мимо ворот старушку, бормочу извинения и бегу в сторону парковки. Грею двигатель уже пару минут, когда замечаю в левом зеркале Форста.

— Вуд! — его крик глушится поднятым стеклом, но вижу, как рот открывается, а ещё что руки сжаты в кулаки.

— Прости, Нейт. Мне проще застрелиться, чем сидеть на жопе.

Давлю на педаль газа и выворачиваю руль. Шины поднимают белое облако от жжёной резины, и я рву к дороге, оставляя злого, как целая свора, Форста лишь силуэтом в зеркале заднего вида.

У меня есть только один вариант, чтобы после такого выкрутаса не вылететь из Дома пробкой от шампанского и не распрощаться раз и навсегда с красным плащом — принести из Леса информацию. Достаточно ценную, чтобы меня не было смысла не оставить. Ещё лучше — привести с собой кого-то из пропавших детей, но тут уже совсем надо куш выбить.

Есть ли у меня хоть капля уверенности, что выгорит? Конечно, нет. Нельзя исключать, что Нейт прав: случившееся со мной в прошлый раз — просто случайность, ошибка выжившего. Но люди говорят, я везучий. Может, сегодня тоже повезёт ошибиться? Да пусть даже не сегодня, а завтра или через неделю — я не выйду из Леса, пока не добуду как минимум информацию.

Машина у границы, сигарета напоследок, и вот я уже стучу по ближайшему дереву.

— Здравствуй.

День не солнечный, небо затянуто серыми облаками, воздух в начале октября уже прохладный, забирается под плащ, лижет нос и уши, но хоть дождя нет, и на том спасибо.

Удивительно, но гул в голове моментально затихает, стоит лишь переступить границу Леса. Ступаю по чаще тихо и уже чувствую себя здесь, как дома или даже лучше, потому что в квартире меня жрёт тревожка, особенно в темноте, а здесь, в полумраке, расслабляюсь и выдыхаю. Свежий, пропитанный землисто-хвойным ароматом воздух забирается глубоко в лёгкие, и каждая его молекула там словно расширяется, заполняя собой всё пространство, раздвигая стенки и приподнимая тело от земли, точно в меня вкачали гелия, как в воздушный шарик на ярмарке. Кажется, что не иду — плыву по тропе. Он звал меня почти три недели, ждал меня каждую секунду, и вот он я, вернулся к нему, вернулся домой. Не в Дом, не в съёмную комнату и даже не в приют. Вот оно — это место. Домой — это в Лес.

Жаль только, что эйфория моя заканчивается спустя два с половиной часа безуспешных блужданий. Всё это время пытаюсь найти хоть что-то: улики, волчицу, Розу, Изу, кого-то ещё из детей или хотя бы ту самую хижину, которую видел в прошлый раз, но не нахожу ровным счётом нихрена.

Егеря узнали о существовании зверя двенадцать лет назад и за эти годы не раз собирали отряд, чтобы убить, но волчица пряталась, её попросту не нашли. Разве это не доказывает, что она разумна? Вот и сейчас, может, чувствует, что я здесь — не показывается, никаких следов не оставила, а я ищу внимательно, смотрю во все глаза, как учили. Следы, шерсть, сломанные ветки, примятая трава, запах — хоть бы что из этого обнаружить.

Иду не по тропам, а по компасу, но так и не обнаруживаю той самой поляны с небольшим холмом и двухэтажным старым зданием, в которое стучала безумная девчонка в бело-розовом платье, хотя должен бы — направление-то верное. Веду себя тихо, но не привлекаю внимания ни одного из тех, кто меня волнует, да и в целом вообще никого и ничего на пути не встречаю. Даже удивительно, ведь Лес кишит и монстрами, и безобидными созданиями, но мне попадаются максимум птицы, жуки, комары, мухи, шершни и пара белок. Словно чаща специально то ли уводит меня от всего живого, то ли всё живое — от меня. Спустя эти самые два с половиной часа я уже откровенно злюсь и начинаю искренне верить в то, что Лес надо мной нарочно издевается. А ещё он, кажется, водит меня по кругу, потому что вот этот куст точно уже видел — ещё подумал, что он забавный такой, напоминает заячьи уши.

Плюю на своё долгое путешествие, потому что ноги уже начинают гудеть от долгой безостановочной ходьбы по сложной местности, и сажусь на землю, прислонившись спиной к старой сосне. Достаю из сумки флягу, пью воду, оставляя на всякий случай небольшой запас, но если что постараюсь выйти к реке. Безумно хочу курить. Вообще в чаще не рекомендуется, но если аккуратно, то можно, так что с кайфом затягиваюсь, обещая мысленно, что окурок нигде не оставлю и пожар не устрою. Откидываюсь затылком на кору, прикрываю глаза.

Ловлю тишину на выдохе.

Слышу, как воздух выходит из моих лёгких. Ветер качает ветки над головой, колышет хвою на соснах и листву на кустарниках. Мошки мерно, убаюкивающе жужжат неподалёку. Стайка птиц перебирает лапами, хлопает крыльями и поёт наперебой нескладные, но такие приятные песни. Где-то вдалеке стучит по стволу дятел. Природа живёт, а я вдруг понимаю, что это место не такое страшное, каким его считают. Как тот старый грибник сказал, которого егеря нашли в тот же день, что и Тимоти? «Так это дом наш… Лес нас кормит и защищает». Понимаю теперь, что он имел в виду, как и понимаю, почему люди считают это место священным. Хотя оно никакое не божественное, но приятное, наполняющее силой, вдыхающее в тебя энергию через поры — вот что точно. Очередная затяжка. Табак прогорел уже до фильтра — осторожно сбиваю пальцем правой руки остатки пепла.

Возвращаюсь в реальность, когда чувствую щекотку на левом запястье. Открываю глаза, опускаю голову. Ладонь лежит на бедре, а по коже перебирает лапами большой (сам практически с мою ладонь) мохнатый паук. Густая бархатная шерсть чёрная, но когда существо двигается, отливает красным и золотым на свету, точно тлеющий уголь. Восемь маленьких глаз смотрят перед собой. Не двигаюсь, стараюсь даже не дышать. Морочник. Этот вид распространён в Эберне, они не только в Лесу водятся. Существуют разные окрасы, но вот такого, огненно-золотого, я никогда прежде не видел даже на картинках. Яд у этой твари очень опасен: вызывает мощные галлюцинации, в том числе физические, когда кажется, что всё тело горит, и они могут быть очень страшными и длительными, приводить к бессоннице, обезвоживанию, истощению организма, потере памяти и, как следствие, к безумию (ещё бы сорок восемь часов ощущения, что ты горишь заживо, не лишали рассудка). Один укус, и я могу провалиться в долгий ночной кошмар, сопровождающийся тремором, адской болью, повышенным потоотделением и даже кровотечением из носа часа на три-четыре, а два или более укусов вырубят и оставят лежать под этим деревом на сутки или даже три дня. На основе токсина морочника делают лекарственные и наркотические вещества, он очень ценен. Не шевелюсь, когда паук ползёт выше, по красному рукаву плаща. Он не прокусит плотную ткань, но может прыгнуть на лицо, так что лучше зря не нервировать, да и не хочется. Красивый, грациозный, завораживающий. Борюсь с желанием прикоснуться к бархатным волоскам. Говорят, если потереть шерсть морочника, можно высечь искру. Интересно, правда или нет?

Паук двигается выше, пока не останавливается на моём плече. Совсем близко к лицу. Разглядываю блестящие чёрные глаза, замечая в них собственное отражение, а он смотрит на меня в ответ.

— Ну, привет, — улыбаюсь, слегка склоняя голову и присматриваясь к существу.

Я люблю пауков (уж точно больше, чем людей), но это не значит, что не нужно быть осторожным. Эта милашка всё ещё может прыгнуть и вцепиться в кожу, а укус в лицо будет самым болезненным и опасным, я даже сделать ничего не смогу. Однако пока морочник выглядит спокойным, и я его не трогаю, надеясь, что он ещё немного посидит на плече и привыкнет к моему запаху, чтобы позже можно было взять в руку. Забавно вообще, что пауки чуют не носом, а ногами, с помощью чувствительных волосков.

Отворачиваюсь от морочника, проверяя, что окурок в руке не тлеет, а вокруг ничего не загорелось. Кидаю уже прохладный фильтр в портсигар и снова возвращаю взгляд к пауку — он не двигается с места.

— Хочешь со мной остаться, приятель? Ты вроде безобидный. Не будешь кусаться?

Паук молчит. А хули я хотел, чтобы он попросил сигарету?

— Как бы тебя назвать? — оглядываюсь вокруг в поисках вдохновения. Вечереет, и идея как-то сама приходит на ум. — Может, Веспер?

Паук, разумеется, не отвечает, зато я удовлетворяюсь собственной идее. Медленно поднимаюсь с земли и отряхиваюсь — он так и сидит на плече. Кажется, Лес только что вручил мне подарок.

Сумерки накрывают чащу медленно, будто подбираются ко мне тихим хищником. Свет становится иссиня-лиловым, воздух густеет. Вообще расклад хреновый: если не найду ту хижину или какую другую, придётся ночевать под открытым небом, а это опасно. Я готовился к такому исходу: взял с собой одеяло, немного еды и всё необходимое для костра, но всё равно отстойно, потому что ночами уже холодно, да и не все существа боятся огня.

Иду через лабиринт сосен, временами поглядывая на Веспера, которому, кажется, вполне комфортно на моём плече, и продолжаю искать признаки знакомой местности или следы (волчицы, детей — хоть чьи-нибудь).

Пока оно снова не появляется — то мерзкое ощущение на затылке. Это происходит не резко, а плавно. Может, я даже не сразу его обнаруживаю. Может, оно здесь уже давно, просто я был отвлечён мыслями и не заметил, когда подкралось. Озираюсь на сосны, кустарники и укрытые мхом камни. Темнота в просветах между стволами подходит ближе. Что-то в ней подходит ближе.

Я параноик, просто параноик. Ничего там нет. Просто деревья, растущие из земли.

Аксель.

Мне кажется. Мне кажется.

Мне кажется!

Акс-с–с-сель.

Останавливаюсь, ошпаренный громким шелестом собственного имени в ушах. Тихий свистящий шёпот тонет в типичных для Леса звуках птиц и насекомых, но я его слышу, чёрт возьми, я слышу его!

Мне не кажется.

Одно из главных правил пульсирует в висках:

если услышал своё имя, беги.

Хер я куда побегу.

Потому что это не манилка — голос новый, шепчущий, и непонятно, мужской или женский, один или сотня, я его никогда не слышал, и он не повторяет одну интонацию, а меняется: то звучит коротко, то шипит долго, подражая змее. Даже не могу понять, доносится он откуда-то извне или отдаётся эхом прямо в голове, словно это мои собственные мысли или до жути реалистичная слуховая галлюцинация. Готов поклясться: он связан с этим странным ощущением на затылке. Они, блять, одно целое.

Снимаю со спины ружьё. Щелчок предохранителя, приятный вес в руках. Борюсь с липким холодным потом на спине единственным доступным мне способом: наличием плана действий. Стрелять. Жать на крючок и ебашить патроном с дробью в морду тому, что идёт за мной, чем бы оно ни было. Олень, медведь, манилка, волчица — плевать, у меня свинца на всех хватит, главное не проморгать угрозу.

Настороженно напрягаю слух и медленно ступаю по траве. Под берцами хрустят сухие листья, ветки и иголки.

— Хватит играть в прятки, мразь, выходи.

Аксель.

Раз, два.

Помни, егерь, тьма жива.

Три, четыре.

Лес не дарит сувениры.

Пять, шесть.

Ничего не вздумай есть.

Семь, восемь.

Кто остался среди сосен?

Акс-с–с-сель.

Что-то движется меж деревьев, словно призванное детской считалочкой, которую достаю из памяти. Вижу тёмный силуэт среди стволов. Навожу прицел. Почти поймал. Ещё немного. Вот она — чёрная тень. Появляется на секунду и тут же исчезает — быстро, но на спусковой крючок нажать успеваю. Выстрел хлопком сотрясает воздух, эхом разносится по чаще и заставляет птиц сорваться с насиженных мест. И где-то в заглушающемся звуке выстрела тонет молодой крик. А я понимаю, что попал в человека.

Глаза округляются, сердце на мгновение останавливается, а потом устремляется галопом под рёбрами даже быстрее, чем несут меня ноги в сторону тела, из которого патрон пару секунд назад вырвал вопль. Огибаю деревья, нависаю над ним — он спускается по чёрному стволу вниз, к влажной почве, прижимая правой ладонью левый локоть к животу.

Живой. Дышит. Быстро, рвано, болезненно, но всё-таки дышит, пусть иногда дыхание и срывается в задушенный, рычащий крик. Я попал в левое плечо — из раны струится тёмно-алая кровь, но это всего лишь рука, не грудь, не спина, не брюхо, не сердце. Если остановить кровотечение, всё будет хорошо. Обязательно будет. Обязательно. Опускаюсь рядом с ним на колени и укладываю ружьё на землю.

— Ëбаный в рот, Лидделл…

— Если бы все так встречали друзей, друзей бы на земле не водилось, — хрипло отзывается Элис.

— Какого чёрта ты тут делаешь? — спрашиваю на автомате, перекидывая со спины рюкзак.

Быстро. Нужно действовать быстро. Быстрее, чем стучит обезумевшее сердце.

— Гуляю, — шипит и морщится.

Бесит, что мои пальцы подрагивают, когда смахиваю вереницу звенящих цепей с его груди и расстёгиваю тёмно-синюю толстовку на молнии. Осторожно и поспешно стягиваю рукав до локтя. От каждого моего движения Элис давится новым воплем, но плевать — время сейчас играет за другую команду. Белую футболку с вышитой вручную тёмно-синей надписью «что от меня останется, когда меня не останется?» на груди уже успела окрасить кривым пятном кровь, и я, блять, не хочу сейчас даже задумываться над символизмом этих слов и над их ёбаным смыслом.

— Почему на тебе нет ничего красного?

Отвлекаю разговором, пока визуально оцениваю повреждения. Несколько дробин застряли в коже, как минимум три штуки, точнее не разобрать из-за крови. Ключицы и грудь не задеты — уже победа.

— Теперь есть, — сквозь боль смеётся Элис, кивая на алые пятна на одежде.

Мне не смешно. Леший с ними, с приметами — красный цвет работает как минимум на обнаружение. Если бы я увидел алое пятно, понял бы, что это человек или егерь, не перепутал бы парня с чем-то иным, не стал бы стрелять. Я бы никогда не выстрелил в человека!

Дёргаю молнию на рюкзаке, достаю бинт, вскрываю бумажную упаковку зубами, разматываю, наспех складываю и прижимаю к ране. Давлю, и Элис орёт, а я шиплю на него.

— Тише. Кровищей воняет, на запах и звук могут прийти хищники.

— Надеюсь, в зверей ты стреляешь лучше, чем в людей. Ай, твою же мать!

— Повезло тебе, что у меня её нет.

Он орёт снова, когда я надавливаю сильнее и добавляю ещё один бинт сверху, потому что первый пропитывается красным, но кровь течёт, а не фонтанирует, да и Элис способен шутить — это хорошо.

Одной рукой всё ещё держу бинты, а второй тяну рукав толстовки ниже, чтобы осмотреть кожу. Лидделл возмущённо вскрикивает. На внутренней стороне его локтевого сгиба замечаю и другие следы: алые и синие точки разной степени свежести. Видел подобное раньше (в приюте некоторые ребята баловались, пару человек мы даже похоронили), но почему-то на теле Элиса они выглядят так, будто имеют значение для меня лично — пробирает до костей, аж потряхивает. Почему так корёжит? Я вижу этого парня второй раз в жизни, мы не друзья.

Он замечает мой долгий взгляд на собственные вены и ловит глаза. Вглядываюсь в его лицо в полумраке: зрачки расширены явно не от слабого освещения, губы бледные не только от потери крови. Ещё в прошлую встречу я для себя сделал пару мысленных пометок относительного этого парня, и теперь они подкрепляются доказательствами — наглядно, хлёстко, и в любом другом случае я бы наплевал на наличие этих следов, но сейчас... Да и сейчас надо наплевать. Не моё дело. Какого тогда хрена трясёт сильнее?

— Я мог убить тебя.

Сначала произношу это вслух — потом уже догоняю головой и леденею, пальцы вдруг перестают слушаться. Не понимаю, за кого боюсь больше: за него или за себя. Я чуть не убил человека. За малым, едва-едва не лишил жизни, ещё и по такой тупой случайности. Смотрю на собственные руки, что держат бинты на чужом плече. На пятна крови: на его толстовке, щеке и футболке, на моих костяшках. Не замечаю, как моё дыхание учащается, зато замечаю, как к горлу подкатывает тошнота. Ещё немного, и я бы…

— Успокойся, — мои мысли срывает его голос, твёрдый и острый, как клинок. — Чем больше ты будешь думать о смерти, тем больше смерть будет думать о тебе.

Смотрю в глаза: ярко-зелёные, разве что не светятся. Он держит взгляд, словно пытаясь вытащить меня из паники. Слабо помогает, потому что в голове крутится только одна мысль: он мог бы уже на меня не смотреть. Вообще ни на что не смотреть. Лес его не убил, а вот я был на волоске от этого. Потому что Лесу плевать — ошибки совершаю я.

— Перестань! — срывается на крик.

— Не могу! — кричу в ответ и, видимо, дёргаюсь, потому что Элис орёт уже не на меня, а от боли.

— Чёрт, ты меня добьёшь! Погоди секунду...

Лидделл приподнимается и достаёт здоровой правой рукой из кармана джинсов небольшой фиолетовый тканевый мешочек, из которого ловкими окровавленными пальцами вытягивает круглую голубую таблетку.

— Что это? — недовольно цепляюсь глазами за колесо.

— Ты прострелил мне руку. Я имею право на обезболивающее, не думаешь?

— И где ты берёшь эти «обезболивающие»?

— Эти? — он показывает таблетку и кидает на язык прежде, чем успеваю рассмотреть выбитый на ней текст. — Эти от дока. Могу показать рецепт, если не веришь.

Он говорит «эти» так, будто есть и другие. Впрочем, конечно, они есть. Мне стоит отвести его в Дом, заставить сдать кровь, чтобы проверить на вещества, а потом закрыть и за употребление, и за то, что шатается по Лесу без разрешения. Вот только есть один нюанс: я его, блять, подстрелил!

Лидделл усаживается обратно, достаёт ещё одну таблетку (розовую), крутит перед лицом, убирает обратно в мешочек. Проделывает это ещё раз, пока не находит нужную (серую) и не протягивает мне.

— Возьми.

— Я не буду глотать эту дрянь, — возвращаюсь к его плечу.

— У тебя руки дрожат, а нужна холодная голова.

Хочу отказаться, но захлопываю рот. Тошно, потому что он прав. Поднимаю голову и киваю на таблетку.

— Что это?

— СМУ, умбрин. Успокоительное, в Ратбоуне прописывают от нервов. Можешь съесть половину, если боишься.

Я беру только по двум причинам, каждую их которых нахожу достаточной весомой. Первая — мне и правда нужно приглушить нервную систему, потому что потряхивает до сих пор. Вторая — я слышал про умбрин, это даже бабули пьют, правда, в каплях. Кручу колеса в пальцах и читаю крохотную надпись: «Съешь меня — У».

Похер. Кидаю на корень языка и глотаю, смывая слюной горьковатый привкус.

Лидделл перебирает мешочек в пальцах правой руки — видно, его это успокаивает. Проверяю бинты: кровь уже не рвётся из раны так сильно. Надавливаю снова. Он терпит.

Сердце, что минуту назад готово было прорвать грудную клетку изнутри, замедляется. Глубоко вдыхаю. Выдыхаю. И правда отпускает. Быстро.

Элис прав: нельзя зацикливаться на мрачных мыслях, они могут свести с ума, да и в целом паника — злейший враг в ситуации, которая требует решимости и трезвости. В моих руках чужая жизнь — надо держать крепко и бережно. Всё обошлось. Он жив, рана неглубокая, я не дам ему истечь кровью, вытащу отсюда и довезу до больницы, благо, машина стоит у границы. Последствия, правда, будут хуже некуда. Из Леса ни с чем вернусь, из егерей попрут сразу же, моментально, даже без разбирательств. В лучшем случае. В худшем — приставят к суду. Будет зависеть от того, что скажет Элис и в каком настроении будет Нейтан, а будет он, сука, в ярости.

Осторожно беру в левую руку его пальцы. Прохладные и бледные, но у Лидделла в целом кожа далеко не самого румяного оттенка — рано делать выводы.

— Пальцы чувствуешь? Можешь ими пошевелить?

Элис задерживает дыхание и пробует сделать, как я сказал. Длинные фаланги медленно перебирают воздух — не без сопротивления, но всё-таки радует. Значит, нервы не задеты. Я бы сказал, что нам обоим повезло, но так себе везение.

— Хорошо, — выдыхаю с облегчением, отпуская его ладонь.

— Аксель, почему каждый раз, когда мы встречаемся, кто-то из нас обязательно оказывается в крови? — Элис усмехается, когда я поднимаю голову, чтобы возмутиться, но нервная система расслабляется, ресурсов на гнев уже не хватает.

— Ты в курсе, что в Лесу нельзя называть людей по имени?

— В курсе. Но Лес твоё имя уже знает. Вот только вопрос: откуда? — слегка склоняет голову.

Он прав. И всё равно удивляет. Откуда Лидделл-то в курсе?

— Я тут с подругой поругался — она случайно выкрикнула.

— Давно? — снова шипит (совсем тихо), когда я двигаюсь, чтобы достать ещё один бинт из рюкзака.

— Три недели назад, — звуки выходят глухими, потому что на этих словах вскрываю зубами новую упаковку.

Я начинаю бинтовать ему плечо, чтобы давящая повязка тормозила кровотечение. Таблетка действует — от боли он больше не орёт, зато хмурится, будто не верит моим последним словам.

— Не сходится, яблочко. Лес знает твоё имя явно дольше трёх недель. Он знает его давно. Очень давно.

— И откуда ты это знаешь?

Он зависает на какое-то время. Зрачки расширяются (хотя куда уж шире). Улыбается и откидывается затылком на дерево.

— Егеря думают, что знают об этом месте больше всех остальных, — Элис опускает взгляд, с интересом наблюдая за моими движениями. — Нихрена вы не знаете. Но это один из тех ответов, которыми я не могу распоряжаться без согласия. Если тебе станет легче, Лес знает и моё. Зови меня Элис, не люблю по фамилии.

Мне не нравится эта идея ровно в той же степени, в которой не нравятся замысловатые путаные слова, что вылетают из его рта. Нельзя забывать: Лидделл — чокнутый. Это место промыло ему мозги, больше нет таких людей в Эберне, он единственный в своём роде. Вот только его безумие не объясняет, откуда он вообще берёт информацию, не угадывает же.

Заканчиваю бинтовать его руку и оглядываю проделанную работу. Помогаю подтянуть обратно рукав толстовки и застегнуть молнию. Нахожу в рюкзаке упаковку с более широким бинтом, придерживаю руку Элиса согнутой в локте, продеваю ткань под предплечьем и завязываю концы за шеей, чтобы обеспечить покой. Сгодится, чтобы добраться до больницы.

— У тебя новый друг? — вдруг спрашивает Лидделл, слегка наклонив голову.

Я слежу за его взглядом и поворачиваюсь на собственное левое плечо — морочник всё ещё там. Забыл про него на нервах и теперь удивляюсь, что он не спрыгнул даже после выстрела.

— Это Веспер, — поясняю.

Элис с интересом наблюдает за пауком, и взгляд у него ленивый, размазанный, зато дыхание ровное и спокойное.

— Тебя когда-нибудь кусал морочник? — спрашивает, облизывая пересохшие губы.

— Нет. Надеюсь, что и не укусит.

— А меня кусал. Незабываемый опыт, — Лидделл тянет здоровую руку к пауку, и я тут же отшатываюсь назад. — Жадина, — фыркает и убирает пальцы.

Достаю флягу с водой и отдаю Элису, приказывая пить мелкими глотками — слушается. С каждой секундой меня самого отпускает. Я удержал чужую жизнь, которую сам едва не отнял. И пусть этот день будет сниться в кошмарах (как будто их мало), сейчас умбрин делает своё дело и заставляет мысли течь в голове спокойно, без напряжения. Пальцы больше не дрожат, сердце не заходится в истерике.

— Встать сможешь? Нужно отвезти тебя в больницу.

— Тебе уже надоело быть егерем? — возвращает мне флягу.

— Что? — непонимающе хмурюсь, убирая воду и собирая упаковки от бинтов в рюкзак, чтобы не оставлять мусор.

— Ты хочешь отвезти меня в больницу, Акс, серьёзно? — убирает тканевый мешочек обратно в карман джинсов. — Что скажешь людям? «Я пошёл в Лес один, что запрещено правилами, и подстрелил там человека, за что меня тоже по макушке не погладят»? Ты проделал во мне несколько дырок, но я не мудак, чтобы так подставлять.

Лидделл медленно поднимается на ноги, опираясь на ствол за спиной. Встаю и помогаю ему, давая перенести вес на мои плечи. Псих и торчок, но голова у него работает: быстро сложил два и два, в курсе о правилах егерей и даже (смешно, но факт) переживает о моём будущем. Этот парень — неразгаданная загадка.

Он отрывается от меня и уверенным шагом (видимо, та розовая таблетка чертовски хорошо справляется со своей задачей) направляется в неизвестном направлении.

— Ты куда?

Не отвечает. Идёт медленно, смотря себе под ноги, то и дело шуршит кроссовками по траве, раздвигает опавшие листья и иголки, особенное внимание уделяет местам вокруг стволов. Двигаю за ним и сдаваться не собираюсь: да, меня ждут последствия, но я не могу дать этому идиоту разгуливать с дробью в плече.

— Нам нужно отвезти тебя в больницу.

— Нет, не нужно.

Мне хочется злиться на него, но не получается — уже слишком расслабило. Слова выходят с уставшим выдохом из лёгких.

— Нужно. Даже если боль ушла, у тебя в мясе свинец. Может быть повреждение тканей или заражение, да и кровь всё ещё…

— Аксель, — он резко останавливается, оборачивается на меня через плечо и так серьёзно смотрит, что я аж притормаживаю, — тебе нельзя никому рассказывать об этом, а мне нельзя в больницу. Как видишь, мы оба не заинтересованы в том, чтобы сейчас куда-то ехать.

— Тебе нужно в больницу — это не обсуждается. И что ты ищешь, чёрт возьми? — всё-таки немного психую на последних словах.

— Грибы, — отвечает он спокойно и буднично, игнорируя мою предыдущую фразу. — Бирюзовые. Нужны не синие, а именно бирюзовые, с белыми точками, мортелла. Лучше заткнись и помоги.

Вспоминаю всё, что знаю о грибах, но биология никогда не была моей сильной стороной (или дело просто в том, что я часто прогуливал её и в школе, и в академии, предпочитая где-нибудь эстетично курить). Помню только одно.

— Они очень редкие.

— Да, невероятно. Но вежливость открывает ворота в Красный замок. Проси любезно, уважительно и не в ущерб другим — тогда мир непременно подарит тебе то, чего так сильно хочешь.

Думаю, безумие Элиса действительно передаётся воздушно-капельным путём, а, может, дело в умбрине, что туманит мой разум — ничем другим не могу объяснить то, что сам начинаю смотреть под ноги и отодвигать берцами листву вместо того, чтобы взять придурка за шкирку и потащить к тачке (знать бы ещё, как к ней выйти). Стемнело уже, остаточный свет едва-едва пробивается сквозь кроны, и я достаю из кармана маленький тактический фонарь, чтобы подсветить пространство вокруг.

— Зачем тебе грибы?

— Остановить кровотечение. Но нужен только крохотный кусочек, не больше ногтя. Легко переборщить с дозировкой — тогда свернётся вся кровь нахрен.

Да, кажется, зря всё-таки прогуливал биологию.

— Я запомню, — обещаю самому себе вслух.

— Это хорошо. Обычно то, что мы запоминаем, никогда не пригождается, зато вещи, которые могли бы спасти жизнь, вылетают из головы. Надеюсь, ты и правда запомнишь, а, значит, информация эта никогда не понадобится.

К моему искреннему удивлению не проходит и десяти минут, как Элис победно посмеивается и присаживается на корточки. Просит посветить фонарём, и я направляю луч на землю у его ног. Правой рукой разгребает листья.

— Видишь? Я достаточно вежливо попросил, и Лес всё-таки решил меня спасти. Или нас обоих, как знать. Ты везучий?

— Так говорят.

— Значит, мне повезло быть подстреленным именно тобой.

— Нихера это не смешно, Лидделл.

— Элис. Сказал же: не люблю, когда зовут по фамилии.

В свете фонаря, окружённый листвой и травой, действительно сидит бледно-бирюзовый гриб в белую крапинку со шляпкой конусообразной формы. Похож на картинки из учебников, но чёрт знает, мортелла это или что-то иное.

— Ты реально собираешься его съесть? — морщусь от одной мысли об этом.

У егерей есть вполне разумное правило:

не ешь в Лесу ничего, что не принёс с собой.

В отличие от других дурацких примет, здесь есть рациональное зерно: многие ядовитые растения успешно мимикрируют под съедобные, и даже с большим опытом бывает сложно отличить одно от другого.

— На вкус напоминает картошку.

Даже не удивляюсь, что он пробовал, да и вопросов больше не задаю. Правой рукой Элис достаёт из кармана толстовки нож и протягивает мне.

— Не поможешь?

Коротко вздыхаю, зажимаю фонарик в зубах и забираю. Кручу в руках, разглядывая. Это керамбит: клинок на красной кожаной рукояти с кольцом под палец того же цвета. На четырёх нитях с навершия свисают крошечные фигурки карточных мастей: пики, бубны, трефы и червы. Освобождаю лезвие из чёрных узорчатых ножен и кручу под светом. На изогнутой, как коготь, стали занятная гравировка: узоры растений и грибов сплетаются в подобие то ли улыбки, то ли оскала, что повторяет форму ножа. Такие вещи не покупают в обычных магазинах — они делаются на заказ.

— Нравится Соня? — спрашивает Элис.

Вопросительно выгибаю бровь. Не очень удобно отвечать с продолговатым предметом во рту. Элис тихо смеётся, считывая мой немой вопрос.

— Как у любого хорошего клинка, у него есть имя. Это подарок от друга.

Даже не уверен, хочу ли знать, почему Элис вообще носит с собой керамбит и использовал ли он Соню когда-нибудь по назначению, хотя потёртости кожи на рукояти намекают, что как минимум практикуются с этой штукой частенько. Присаживаюсь и срезаю ножку гриба, обтираю лезвие о брюки, вставляю обратно в ножны и отдаю Лидделлу. Нож он прячет в широкий карман толстовки, а гриб вертит в здоровой руке. Вынимаю фонарик изо рта и поднимаюсь на ноги.

Элис, недолго думая, откусывает от шляпки небольшой кусочек (действительно чуть меньше ногтя на мизинце) и довольно глотает, не жуя.

— Ну, всё, — встаёт, с улыбкой глядя мне в глаза. — Теперь ты доволен, что я не истеку кровью?

— Не особенно. От нас обоих наверняка несёт за версту, хищники могут выйти на запах. И у тебя всё ещё дробь в плече.

— Это мелочи для неё.

— Для кого? — он открывает рот, чтобы ответить, но я поспешно закатываю глаза и мотаю головой, уже догадываясь, каким будет ответ. — Ой, нет! Только не говори, что твоё плечо — мелочь для дроби. Меня скоро затошнит от твоих словесных оборотов.

Поднимает вверх руку, капитулируясь, а потом протягивает зажатый в пальцах гриб мне.

— Дарю. Надеюсь, не пригодится.

Я тоже. Снимаю со спины рюкзак и прячу мортеллу в одну из пустых упаковок от бинтов. Радует, конечно, что мы решили одну проблему, но осталось ещё с десяток. Надо проваливать из чащи и отвезти придурка в больницу. Только собираюсь об этом напомнить, как он говорит:

— Так что ты сам забыл в Лесу, Аксель?

Первая мысль — не рассказывать ему ничего. Это моё дело и служебная тайна. Вторая мысль — выложить всё. Потому что Элис, очевидно, неплохо знает чащу и провёл здесь больше времени, чем я. Когда он пропал, его искали почти целый месяц, и пусть он тут свихнулся, в грибах разбирается, значит, способен ещё чем-то помочь.

— Насколько хорошо ты знаешь Лес?

— А насколько хорошо тебе нужно, чтобы я его знал?

Чтобы я ещё хоть раз попытался с этим чокнутым нормально разговаривать — себе дороже. Матерюсь и прохожу мимо, намереваясь уйти в чащу и дальше искать то, что искал. Самостоятельно. Пусть сам разбирается — и с рукой, и как отсюда выбраться в обход хищников, плевать.

Разумеется, он меня догоняет.

— Любишь убегать, красная шапочка?

— Не люблю вести беседы с ебанутыми. Не хочешь нормально разговаривать — не надо, можешь проваливать. Я тебя не видел, ты меня тоже.

— Разве мы не нормально разговариваем?

Останавливаюсь так резко, что он едва не впечатывается мне в спину. Разворачиваюсь и повышаю голос.

— Ты не отвечаешь ни на один вопрос!

— Отвечаю. Просто не то, что ты хочешь услышать, — пожимает одним плечом.

— Я слышу, но не понимаю. Правду говорят: поведись с чокнутым…

— Ты же говорил, что веришь мне, разве нет?

Замираю. Да, это мои слова. Вот только он на всё отвечает загадками, увиливает, философствует или бросается словами, смысла которых я не улавливаю, да и большой вопрос, улавливает ли он сам, что несёт.

— Допустим, — машу рукой, давая ещё один шанс. — Последняя попытка: расскажи, что помнишь про тот месяц, когда пропал.

— Я не могу рассказать, яблочко. Точнее, могу, слова-то у меня имеются самые разные, но доносить эту историю буквами по воздуху — то же самое, что играть в теннис веером вместо ракетки.

— И как же мы тогда будем разговаривать? — рычу сквозь зубы.

— Не обязательно использовать слова, чтобы донести смыслы, — он придвигается ближе, и я снова чувствую запах роз, конфет и перца, теперь смешавшийся с металлическими нотами крови. — Давай договоримся: я отвечаю на каждый твой вопрос так, как могу ответить, потому что, раз уж ты мне веришь, поверь и в то, что рассказать могу не всё. Но я стараюсь, правда. И у меня будут проблемы из-за этого. Я обхожу правила, тем самым их нарушая и вовлекая себя в несусветную, непроглядную задницу, по сравнению с которой разряд дроби в моём плече — комариный укус, потому что в той заднице поджидает уже не комар, а камышник, и ты можешь и дальше на меня рычать, а можешь поблагодарить и попробовать услышать, а не просто слушать. Хочешь узнать, что случилось со мной в Лесу восемь лет назад? То же самое, что происходит с тобой. Прямо сейчас. Ты уже заблудился здесь, Аксель. Как я. Как все мы. Просто раскрой глаза и смотри. Улавливай смыслы. Итак, повторяю вопрос, на который ты, к слову, так и не ответил вовсе, а он пиздец какой весомый по важности: насколько хорошо тебе нужно, чтобы я знал Лес? Что ты ищешь?

Начинаю уже думать, что это не он ебанутый, а я. Вздыхаю. Пробую прямо.

— Я ищу хижину.

— Хижину? Которую из хижин? Я знаю по меньшей мере штук десять. Ближайшая подойдёт?

Вот это уже что-то. Это уже дохера! Что ж, кажется, я, наконец, понимаю, как надо разговаривать с Элисом, принимаю правила этой странной игры. Киваю. Он улыбается и сворачивает вправо. Иду за ним, а по дороге подбираю более конкретные и точные вопросы, от которых Лидделл не отвертится.

— Ты знаешь что-нибудь о девушке по имени Иза?

Он спотыкается (как мне кажется, на совершенно ровном месте). Идёт рядом молча, пока я свечу фонариком нам под ноги, потому что уже совершенно стемнело, и не видно нихрена даже на расстоянии вытянутой руки, свет звёзд не проникает сквозь густые заросли. То ли подбирает слова, то ли не расслышал вопрос, то ли игнорирует.

— Элис?

Непривычно и неправильно ложится на язык, ну и к черту приметы, раз даже Лидделл говорит, что ему так больше нравится. И всё-таки звуки, которые слетают с моих губ на этом коротком «Элис» почему-то в Лесу звучат так… к месту. Как будто нет на свете более подходящей локации для того, чтобы звать этого парня по имени.

— Боумены жили через три дома, — отвечает он.

Я как-то успел забыть (точнее, вообще не особенно думал), что Лидделлы были богатой семьей до того, как сгорели заживо в своём шикарном особняке — ещё одна общая черта у этих двоих, которую стоит сознательно отметить.

— Вы дружили?

— Нет, пересекались иногда. Иза дружила с моими сёстрами и братом, но они не брали меня в свою компанию. Я был всегда в семье белой вороной, знаешь, младший ребёнок, которого обожают родители, но терпеть не могут старшие дети. Это было в прошлой жизни. До того, как она ушла в Лес. До того, как я ушёл в Лес. До пожара. До психушки.

Последние слова разносятся по чаще минорными аккордами его тихого голоса — холодного и текучего, как горный ручей.

— Ты не видел её в Лесу?

Молчит.

— Элис? Ты видел Изу? — повторяю громче, с нажимом.

Останавливается и поворачивается ко мне.

— Видел ли я в Лесу девчонку, которая пропала десять лет назад и не вернулась? Аксель, кто из нас состоит на учёте в Ратбоуне?

— Точно не я. Потому что я видел, — направляю луч фонарика ему прямо в лицо. Лидделл щурится и смотрит на меня грозно, сдвинув брови. — Три недели назад Иза, мать её, Боумен, бежала через этот Лес, долбилась в хижину с воплями «выходи» и «отдай», откликнулась на собственное имя, а потом не дала мне выстрелить в волчицу, которая её чуть не сожрала, а потом и меня заодно. Так я повторяю вопрос: ты видел Изу или нет?

Он вскидывает брови от удивления. Какое-то время пялится на меня, игнорируя яркий свет в лицо, а потом кладёт свою ладонь на мою и опускает фонарик в землю.

— Ты кто такой?

Неожиданно, я даже теряюсь с ответом.

— Это один из твоих вопросов с подвохом?

— Нет, Аксель, это вопрос без подвоха. Лес знает твоё имя, ты видел девушку, которую не мог видеть, ты столкнулся с волком и ушёл живым, на твоём плече неподвижно сидит морочник, как послушный ручной попугайчик, и от нас по меньшей мере час воняет кровищей, а на запах ни одна дрянь так и не вышла, — Элис поднимает правую руку и начинает показывать мне пальцы по одному на каждое следующее предложение. — Один удивительный факт — это прикол. Два — совпадение. Три — чудо. Но четыре и больше — сраная хуйня, от которой стоит держаться подальше. Так кто ты, блять, такой? — опускает руку, приближается ко мне и шипит прямо в лицо. — Говоришь, я от тебя дохера скрываю? А сам-то ты сколько загадок носишь в капюшоне?

Он говорит все эти вещи с упрёком, будто я в них виноват, будто осознаю их и сделал что-то неправильно, а я, блять, и сам понятия не имею… кто я. У меня даже имя ненастоящее — его дал мне егерь, который случайно нашёл под соснами двадцать лет назад. Я не знаю, кто мои родители, почему я здесь оказался, почему меня хотели забрать в гвардию, почему с детства зовёт эта чаща и какого чёрта со мной вообще всё это происходит — вся эта жизнь. Так и стоим в молчании, глядя друг на друга в упор во мраке, пока Элис не фыркает и не отодвигается.

— Ты и сам понятия не имеешь, кажется. Прежде чем пускаться на поиски других, себя для начала найди.

Лидделл делает шаг назад, разворачивается и вдруг меняет маршрут — идёт влево. Мне требуется пара долгих секунд, чтобы прийти в себя.

— Куда ты? Мы шли в другую сторону. Нам надо к хижине!

— Нам надо к другой хижине.

— С чего ты взял?

— С того, что ты мне только что рассказал. Если Иза ломилась в дверь, это могла быть только одна дверь.

Честное слово, в ближайшем же прекрасном и самом сладком сне мне придёт видение о том, как я стреляю Элису в грудину с ружья, а потом пробиваю до кучи его череп топором. Раз сорок — не меньше.

Потому что он её видел. Видел и сознательно скрывает это от меня. Он знает, что здесь происходит, а я не знаю нихера, и он не отвечает на мои вопросы, а я заебался их задавать, и он невыносимый придурок, а я с нервами не в ладах, но хоть сейчас они, благо, задушены.

— Ты не расскажешь мне ничего больше, разумеется?

— А ты не хочешь раскрыть глаза и увидеть хоть что-то самостоятельно, разумеется, — плюётся словами. Кажется, тоже злится.

— Так не видно ни зги.

А вот это его уже веселит — тон голоса моментально меняется на приподнятый, пусть и всё ещё ядовитый.

— Вот теперь ты говоришь, как мы. Расскажу всем — покатятся со смеху от того, какой ты упрямый.

— Кому это — «всем»?

— Моим друзьям.

— Не верю, что кто-то водит с тобой дружбу.

— Говоришь, как мой психиатр. «Все они воображаемые, Элис, ты же понимаешь?», — кривляет.

Не могу сдержать смешок, и он от этого тоже расслабляется. Да, я уже точно заражён этим вирусом. Очевидно, это все ответы, которые Лидделл может мне дать сейчас, и я пробую делать то, что он посоветовал: вникнуть в смыслы. Элис видел Изу, пусть и не говорит это напрямую, но между строк читается ясно. Элис понимает, какую именно хижину я ищу, значит, он там был. А ещё Элис знает Лес лучше, чем я, может, даже лучше, чем все егеря вместе взятые, и если кто и в курсе, что за чертовщина тут происходит, то только он.

— Далеко нам до места?

— До любого — рукой подать, до нужного — топать часа три. Но мы сократим путь через Дверь.

Тут уже я спотыкаюсь. Он ведь шутит? Двери раскиданы по всему Лесу — я много про них слышал, но увидеть пока не довелось. В учебниках написано, что это порталы, связанные друг с другом: входишь в одну — выходишь из второй в другой точке чащи, вот только в совершенно случайной, никогда не угадаешь, где окажешься, чистая лотерея.

— Двери меняют расположение, — пытаюсь вразумить его, потому что не собираюсь прыгать в проклятую червоточину наугад.

— Нет, не меняют, — уверенно отрезает Элис, шагая дальше.

— Меняют, — не отстаю от него. — Купер как-то пытался доказать, что они связаны неслучайно, и это едва не стоило ему жизни. Он был уверен, что одна ведет к поляне, а в итоге оказался на болоте. Еле выбрался.

— Это доказывает, что Двери меняют расположение, или что Купер просто попытался таким образом прикрыть свою ошибку? Некоторые люди ненавидят признавать, что оказались неправы. Настолько сильно, что целый пласт научных исследований об удивительном явлении может быть похоронен из-за одного их дурацкого утверждения в попытках эту ошибку прикрыть. Эти Двери, как и любые другие, запросто открываются тем, у кого хватает смелости в них войти.

— Хочешь сказать, у Купера не хватало смелости?

— Разумеется. Купер говорил Лесу своё имя?

— Вряд ли, он хороший егерь.

— А знаешь, в чём отличие хорошего егеря от Двери?

— Двери не умеют рассказывать анекдоты?

— Двери принадлежат Лесу, Аксель. Хорошие егеря — нет.

— Зато мёртвые — да.

— Вау, ты всё-таки начал видеть смыслы.

— Лишь бы не там, где их нет.

— Там, где смысла нет, его всегда можно придумать.

— А надо ли?

— Так веселее. Вот в жизни нет изначально никакого смысла, но некоторые его себе придумывают — так и причина просыпаться по утрам появляется. А у кого фантазии не хватило, так те вечно грустят, скучают и думают о самоубийстве.

— О самоубийстве начну задумываться я, если мы не закончим этот разговор.

— Какое счастье, что мы уже почти пришли, и я смогу потерпеть твою рожу подольше.

И правда. Свет фонарика разрезает густую тьму перед лицом и упирается в Дверь. Никаких стен вокруг, только прямоугольная рама плотно держит чёрную, поросшую мхом деревянную конструкцию с объёмным узором: две тонкие гибкие ветви выходят из нижних противоположных углов, поднимаются навстречу друг другу и образуют круг в центре. Одна из них одарена листьями, вторая — сухая и крючковатая. Подхожу ближе, разглядывая рисунок и старую медную нажимную ручку.

— Ты хочешь сказать, что вот эта Дверь точно ведёт к хижине?

— Нет, она ведёт именно к той хижине, в которую стучалась Иза. Это важно, — подчёркивает Элис. — Ты ведь помнишь, как выглядит то место?

— Помню, — обхожу Дверь с другой стороны и вижу тот же узор, совершенно одинаковый. Само существование этой штуки порождает в груди тревогу. Это неестественно, не должна стоять такая хрень посреди чащи безо всякой опоры. — Но ты уверен? Даже в академии говорили, что это лотерея, иногда убийственная.

Он подходит ко мне и обнимает пальцами ручку. Смотрит мне в глаза.

— Аксель, давай вернёмся к началу. Ты мне веришь?

Да. Нет. Не знаю.

Я хочу ему верить — вот настоящий ответ. Элис обладает знанием, недоступным ни мне, ни кому-либо из егерей — вот что по-настоящему очевидно. Но доверюсь ли я человеку, которого весь город, включая профессионалов в копании в людских мозгах, считает чокнутым? Если да, мне самому пора показаться в Ратбоуне.

Не стоит верить психам.

И всё же…

— Верю.

Элис давит на ручку, открывает Дверь и кивает.

— Тогда заходи.

Направляю свет фонарика вовнутрь и вижу только ту же чащу, в которой мы стоим.

«Вы никогда не узнаете, что скрывается за Дверью, пока не шагнёте через неё двумя ногами», — вспоминаю слова учителя.

В груди что-то сжимается, волоски на предплечьях поднимаются. Стрёмная херня. И есть, в конце концов, правило, которое написано в учебниках, и которое знают все егеря:

не заходи в Двери.

Я пойду.

Я делаю сознательный выбор довериться психу. Кто бы назвал меня самого нормальным? Доверять Элису — плохая идея. Шагать в Дверь — плохая идея. Да даже быть здесь, сходить с тропы, нарушать правила — всё одна большая плохая идея, и вот он я, полон до краёв этими дурацкими решениями.

— Аксель, — давит Элис, — ты ведь пришёл сюда за ответами?

— Да.

— Тогда шагай. Они ждут, но ждать не любят. Правда не жалует опоздавших, зато её сестра — ошибка, всегда рада видеть любых гостей. Не хочешь повидаться с последней — приходи вовремя.

Элису не доверился бы ни один разумный человек на земле. Каждое его слово только сильнее напоминает, какой он ебанутый. Теперь я ничем не лучше.

— Я пойду, если ты пообещаешь, что как только мы осмотрим хижину, сразу поедем в больницу.

— Нет. Я с тобой не пойду, мне туда нельзя. Да и… — немного мнётся на этих словах, — у меня тут, знаешь, дела.

— Дела? — голос срывается в истерический смех. — У тебя рука прострелена!

— Да, это теперь часть моих дел, — кивает и выглядит совершенно спокойным. Непробиваемый баран.

— Элис, нам нужно…

— Акс, — снова перебивает, — нам не нужно в больницу. Они будут лечить эту царапину недели две, в то время как моим друзьям понадобится два часа.

— Друзьям?

— Воображаемым, помнишь? — улыбается, и у меня мороз ползёт по коже.

— Нет, — отрезаю, качая головой. — Я тебя тут не оставлю.

— Слушай, яблочко, я не…

Он не успевает договорить.

Э

э

э

э

л

и

и

и

и

с

Твою мать, что это такое?

— Блять, блять, блять, — в неожиданно нахлынувшей истерике Лидделл нервно толкает меня в плечо в сторону Двери.

Я упираюсь ногами в землю и верчу корпусом, чтобы подсветить деревья. Хриплый, рычащий, протяжный мужской голос, что только что позвал Элиса по имени, победил даже действие от успокоительного: у меня ледяной пот на спине, мышцы каменные, а сердце снова колотится отбойным молотком, ломая рёбра.

— Заходи, быстрее! — ещё раз толкает здоровой рукой.

Бью его по предплечью. Не уйду отсюда. Не без объяснений. Не один.

— Что это было?

А

а

а

а

к

с

е

е

е

е

ль

Он повсюду. Сзади, спереди, справа, слева, по кругу!

— Что это такое? — с криком задыхаюсь от ужаса.

Нам про подобное никто не рассказывал. Так не бывает. Это не живое. Это не существо, не зверь, не человек — это что-то, от чего у меня на затылке появляется то давящее ощущение, и оно такое сильное, будто вот-вот раздавит голову, как арбуз.

Ветер поднимается и несётся к нам из-за стволов, качает кроны сосен подобно урагану, а в груди всё бьётся: «тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктукТУКТУКТУКТУК»!

Вот только это не ветер.

А

а

а

а

к

с

е

е

е

е

ль

— Валить, надо валить отсюда! — орёт мне Элис.

Он достаёт из кармана керамбит и зажимает ножны в зубах, чтобы вырвать из них лезвие.

— Ты объяснишь, что это? — перекрикиваю шум ветвей и свист в ушах, снимая со спины ружьё.

Элис убирает ножны в карман, перехватывает керамбит и интенсивно толкает меня спиной к Двери.

— Даже если бы я мог рассказать, ты бы не поверил.

— Это берут патроны? Пули? — я хватаюсь пальцами одной руки за деревянную раму, чтобы не упасть в распахнутый проём, пока второй всё ещё придерживаю ружьё.

— Нет, — он едва не воет от отчаяния, поднимая голову к небу и снова возвращает взгляд ко мне. — Нам надо разделиться. Запутать его. Ты пойдёшь к хижине, я — в другую сторону. Как только войдёшь в Дверь, не иди обратно — она может переместить уже в другое место, и я тебя не найду, — он хлопает меня по щеке, когда я оглядываюсь, потому что не-ветер усиливается. Кричит громче. — Ты меня слышишь? Не вздумай возвращаться, оставайся там! Не угадаешь, окажешься не здесь. Я найду тебя!

А

а

а

а

к

с

е

е

е

е

ль

тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук

— Ты спятил? — я отталкиваюсь от рамы и выпрямляюсь, твёрдо вставая на ноги. Хватаю ружьё в две руки и снимаю с предохранителя. — Я не оставлю тебя.

— Оставишь, — тихо шепчет Лидделл.

Делает шаг назад и толкает меня в раму ногой.

Я не ожидаю от него этой хуйни. Еле-еле удерживаю себя в вертикальном положении, чтобы не свалиться на задницу, и собираюсь уже рвануться вперёд, когда в последнюю долю секунды понимаю: Элиса тут нет.

Я по другую сторону. За открытой Дверью — молчаливая, совершенно иная часть чащи.

Оборачиваюсь. Стою в новом месте, в совершенной тишине. Ни не-ветра, ни не-голоса, ничего. Только сверчок неподалёку мирно трещит в траве.

Сердце всё колотится. Хочу закричать, позвать его по имени, но звуки оседают в горле. Чёрт знает, как далеко мы теперь друг от друга.

Дышу часто и через рот, охуеваю от случившегося даже через действие умбрина, который не вывозит напряжение.

Это ведь была не галлюцинация? Мы ведь оба это слышали? Оба видели, как ходили ходуном вековые пятидесятиметровые сосны? Оба чувствовали, что тьма между деревьями будто бы ожила?

Свечу фонариком по сторонам и резко отскакиваю назад, когда замечаю движение чего-то чёрного под ногами. Направляю луч на траву под берцами. Перевожу дыхание. Это паук упал с моего плеча на землю и теперь ползает по ней — только и всего.

— Ëбаный ты нахуй, — выдыхаю в темноту, хватаясь рукой за раму Двери. Стараюсь успокоиться.

Молоточек в груди медленно успокаивается, а давление на затылке куда-то пропало. Оно не здесь, чем бы оно ни было.

Что Элис говорил мне?

Что нам надо разделиться? Что мне нельзя уходить отсюда? Что Дверь не вернёт меня обратно, а перебросит в другое место? Что он найдёт меня?

Это безумие. Но что из того, что я видел и слышал минуту назад, можно назвать нормальным?

Лидделл просил поверить. Я верю. Это всё, что могу.

Цепляю фонарик на дуло ружья и присаживаюсь к земле, чтобы поднять паука. Опускаю пальцы в траву — он забирается по фалангам, и правда, как ручной. Усаживаю его на плечо.

Выпрямляюсь, закрываю Дверь и рассматриваю рисунок на деревянной поверхности: точно такой же, никаких отличий. Поворачиваюсь к ней спиной, подсвечиваю пространство фонариком на дуле ружья: кругом лишь деревья, но вдалеке перед лицом они кажутся реже.

Нужно двигаться. Не стоять, не ждать, пока произойдёт новый пиздец, а уходить, причём быстро и тихо.

Иду прямо. Не уверен, что правильно, что вообще оказался там, где хотел, но уже спустя пару шагов понимаю: место очевидно неслучайное. На деревьях справа и слева колышутся алые ленты, словно образовывая коридор, по которому следует двигаться, что я и делаю. Интересно, кто их повязал?

Скоро стволы сосен расступаются. Выхожу на ту самую поляну, где был три недели назад, только с другой стороны — смотрю на хижину с тыла, а не спереди, как в прошлый раз. Чёртов Элис Лидделл оказался прав. Егеря не могли доказать, что порталы связаны между собой какой-то логикой, а чокнутый парень с зелёными глазами просто взял и толкнул меня в нужный. Ему бы в академию красной стражи — преподавать.

Свет в окнах не горит, здание очевидно заброшено. Держу ружьё крепко, палец на спуске, потому что всё ещё помню, что произошло здесь в прошлый мой визит. Не знаю, о чём молюсь больше: встретиться с волчицей или никогда больше её не видеть. Сейчас, пожалуй, всё-таки второе, хотя изначально пришёл в чащу за первым.

Здесь тихо. Трещат сверчки, естественные звуки Леса текут в уши, но никаких посторонних шумов нет. Хорошо, и всё-таки слух напряжён до предела.

Подхожу к задней двери, прикладываю ухо к дереву, прислушиваюсь. Ничего. Внутри никого нет. Дёргаю ручку — заперто. Обхожу здание по кругу и подхожу к главному входу. Повторяю то же самое. Тоже закрыто. Разумеется, иначе Иза не долбилась бы так яростно в прошлый раз. Заглядываю в мутные окна, свечу в них фонариком, но ничего не вижу, кроме тёмных силуэтов старой пыльной мебели за грязными стёклами. Постоянно оглядываюсь и прислушиваюсь, но всё ещё окружён только неспящими насекомыми, молчаливыми растениями и звёздами над головой. А ведь мы удивлялись, что на звук выстрела, шум и запах крови не явилась никакая дрянь. Накаркали, получается. Теперь любое затишье будет пугать даже больше, напоминая: так не должно быть, запас удачи рано или поздно закончится.

Возвращаюсь к заднему входу и перекидываю ружьё за спину, предварительно отцепив фонарь. Нахожу в сумке складной егерский нож и щелчком вытаскиваю из корпуса отмычку. Зажимаю фонарик в зубах, присаживаюсь перед замком и вставляю металлический стержень в личинку. Не совсем законно, но кого это сейчас вообще ебёт? Всё лучше, чем выбивать выстрелом, зная, что эта дрянь (чем бы ни была) может найти меня по звуку.

Я должен узнать, что внутри. Зачем Иза долбилась сюда? Кого она звала? Живёт ли здесь кто-то?

«Ты ведь пришёл сюда за ответами?».

Ответы — за дверью.

А ещё я должен дождаться здесь Элиса. Молюсь, что он в порядке.

К счастью, у меня был прекрасный курс по взламыванию замков в приюте — мы столько раз пробирались в продуктовые лавки и на кухонный склад, что теперь я умею делать это с закрытыми глазами. Минута возни — заветный щелчок в замке. Коротко облегчённо выдыхаю, складываю отмычку в нож и освобождаю рот от фонарика. Сглатываю металлический привкус, кладу пальцы на ручку и открываю.

Внутри темно и пусто. Когда тихо прикрываю дверь за спиной, погружаюсь в густую тишину. Я на кухне. Подсвечиваю шкафчики у стены, плиту, неработающий холодильник, мутное окно, деревянный стол с четырьмя стульями. Кажется, тут тонко и едва уловимо пахнет жареным мясом и свежим хлебом. Забавная галлюцинация. Наверное, я просто адски голоден — эту мысль тут же подтверждает урчащий желудок, звук кажется громогласным. Замираю, ожидая, выйдет ли кто-то или что-то проверить, но хижина молчит. Клацаю выключателем на стене, но свет не загорается, питания нет.

Прохожу дальше — через арку в соседнюю комнату. Половицы скрипят под берцами. Лестница на второй этаж, потрёпанный серый диван, небольшой протоптанный полосатый коврик, журнальный стол из чёрной сосны, пыльный кривоватый камин из крупного камня, комод и три двери — одна закрыта, выходит наружу, ещё одна заперта (может, кладовка) и последняя — в туалет.

Давным-давно егеря обитали в Лесу круглогодично — сюда отправляли или в командировки, или на полное проживание, некоторые даже забирали с собой жён и детей. Этой практики нет с конца войны, хотя осталась ещё пара добровольцев, которые продолжают так жить, но в основном подобные хижины используются сейчас как временный перевалочный пункт, если нужно подежурить в ночь или попросту нет времени возвращаться в город. Удивительно лишь то, что пропавшая девчонка ломилась в явно заброшенное здание — судя по обстановке, тут давно никого не было, хотя мне всё мерещится, что в воздухе расплываются запахи. Гостиная приятно пахнет костром, хвоей, влажным мхом и кожей — очень яркий, одновременно дымный и свежий аромат, как когда сидишь на природе у костра под навесом, а вокруг льёт дождь. Неожиданно уютно.

Наверх пока идти не спешу, потому что замечаю два предмета, которые приковывают внимание.

Над камином висит ружьё, подобное тому, что тяготит мою собственную спину. Всё-таки оружие егеря узнаю даже издалека, хотя это предыдущая модель — лет десять назад начали выдавать уже другие, поновее (я такое и ношу с гордостью). Приближаюсь, направляю луч фонаря на приклад и приглядываюсь к гравировке — конечно, она там есть.

Мерсер

— И кто ты такой, Мерсер? — шепчу в темноту.

Никто не отвечает.

Интересно, где этот егерь? Я не знаю никого из Дома с такой фамилией, да и непохоже, что он тут живёт. Может, когда-то здесь обитал, умер давно, а вещи остались?

Продолжаю движение по комнате. У главного входа замечаю алый плащ с капюшоном на вешалке. Не нужно даже вглядываться, чтобы понять: это плащ наставника. Длинный, с чёрный подкладом, серебряными пуговицами и егерской нашивкой на плече. Ныряю рукой в нагрудный карман и нахожу там то, что ищу. Достаю удостоверение в красной обложке, открываю и перестаю дышать. Фотография отсутствует — кто-то грубо вырезал её ножом, оставив кривую рваную проплешину на бумаге, зато имя читается ясно: чернила отпечатываются прямо у меня в голове, вбитые в память раз и навсегда. Ответ на вопрос, который я задал минуту назад, приходит вот так неожиданно и просто.

Холт Мерсер

Холт. Наставник Нейта, который пропал двадцать лет назад, когда-то жил в этой хижине.

Не знаю даже, почему эта новость так сильно на меня влияет. Из тела словно в одно мгновение выкачивают все силы. Он был здесь. Его искали, а он перебивался в домике в Лесу неизвестно сколько и непонятно по какой причине. Что с ним случилось? Куда он ушёл отсюда? Почему оставил плащ и ружьё? Слишком много вопросов разом атакуют голову, как осиный рой, что вырвался из гнезда и напал на мой мозг, беспощадно жаля. Надо будет обязательно рассказать Форсту. Приятно, что с пустыми руками отсюда не уйду — информация, за которой и отправился в Лес, хотя бы частично добыта, пусть и не та, которую ожидал найти.

Убираю удостоверение обратно в карман плаща на вешалке, сажусь на диван, стаскиваю с себя на пол рюкзак, сумку и ружьё. Включённый фонарик оставляю рядом, чтобы разгонял темноту. Снимаю с пояса топор и верчу в руках.

Никакого давления на затылке, никакого ощущения, что за мной кто-то следит и никаких живых теней во мраке. Нужно держаться света, нельзя оставаться в темноте, но есть гипотеза, и я спешу её проверить. Выключаю фонарик.

Всматриваюсь во мрак, прислушиваюсь к тишине. Только чёрный цвет, к которому глаза постепенно привыкают и вылавливают очертания камина и деревянных стен. Только моё тихое дыхание. И полное, даже оглушительное в своей новизне, такое непривычное за эти несколько недель спокойствие.

Я отвык от него. Я соскучился.

Поразительно. Несколько минут назад я видел, слышал и чувствовал что-то, чему не могу найти ни одного разумного объяснения. И пусть всё ещё тревожусь за Элиса, может, умбрин в крови всё-таки делает своё дело, потому что появляется уверенность: он точно не пропадёт. Лидделл уже вышел из этой чащи однажды — выйдет снова.

Подтягиваю к себе пустую пыльную пепельницу, что стоит на журнальном столике. Закуриваю — пламя зажигалки чиркает в темноте, а после него остаётся тлеющий кончик сигареты, и впервые за все эти долгие дни мне не страшно, что свет отсутствует. Курю, глядя в пустоту перед собой. Привыкаю. Не знаю, то ли это место заколдованное какое (конечно, нет, ересь), то ли токсин в крови работает, то ли я просто так вымотан, что уже ничего совершенно не чувствую, но, блять, как я истосковался по тишине и отсутствию стука того самого молоточка, что издевался над моей головой и грудной клеткой своим бесконечным «тук-тук-тук» буквально только что, за той Дверью, что даже не верится теперь.

Докуриваю. Тушу окурок в пепельнице. Выдыхаю и ложусь, вытягивая ноги. Веспер сползает с моего плеча на диван. Топор кладу у головы. Закрываю глаза. И охуеваю от того, что могу реально вот-вот уснуть, выжатый от усталости и в то же время словно очищенный от скверны.

И когда уже почти проваливаюсь в темноту, ловлю одну-единственную мысль, которую умоляю себя запомнить, не потерять наутро.

Верь.