Александр Овчинников

Посредственность. Восьмой семестр. Часть вторая

10.1. Нигде у конца времён. Хроники конца света

Я проснулся в пять часов утра. Я спустил ноги на пол, проследил, чтобы первой ковра коснулась правая. Тишина, только едва слышно тикали часы, да едва слышно шумел за закрытыми окнами МКАД. Я был полностью один, и это моё одиночество длится уже так долго, что мне даже невозможно сказать, когда именно оно началось на самом деле.

Рассвет будет через полчаса, так что чтобы к нему приготовиться, я первым делом отправляюсь в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – покуда не закончится режим изоляции, я никуда выходить не планирую, а если и буду, то в магазин, а в магазине всем будет до лампочки мой внешний вид, особенно с учётом того, что я буду в маске, которая скроет мою солидных размеров бороду. Пытаюсь вспомнить, а когда я вообще брился в последний раз? А когда стригся? Так и не вспоминаю…

Иду в кухню, делаю себе чай, с чаем в руках возвращаюсь к себе в комнату, отдёргиваю шторы и раскрываю окна настежь, впуская в свою квартиру холодный свежий воздух. Весна в этом году больно чудесная, жалко, что ей никто не может насладиться.

Встреча рассвета – моё главное и единственное развлечение в эти дни. Лишь наблюдая, как солнце появляется в просветах между домами, я вспоминаю что-то, что я знал об этой жизни. Наблюдая за солнцем, во мне пробуждается что-то вроде умиротворения и примирения с самим собой. Свежий воздух бодрит меня, однако эта бодрость меня удручает. Моя воля, впал бы в спячку до конца своих дней.

Я бессильно сижу в кресле. Хоть я и сделал чай, мне до него тянуться тяжело. Я бессмысленно смотрю в окно и жду первые лучи солнца. С каждым днём моё ожидание будет всё сокращаться и сокращаться. И вот, в просвете меж двух домов появляется небольшое яркое пятнышко, которое увеличивается на глазах, наполняя мою комнату густым оранжевым светом. Восславьте солнце. Я понимаю, почему во всех культурах мира поклонялись солнцу. Вот он – наш самый настоящий Господь, создавший жизнь на Земле. Ну или хотя бы создавший условия для жизни, что есть чистая правда.

Я иногда кручусь в кресле, чтобы увидеть, как лучи солнца раскрашивают мои монотонные стены в яркие цвета. Мне это очень нравится. Это меня успокаивает, умиротворяет. Я будто соединяюсь с природой. Снова смотрю на солнце. У меня не так много времени – скоро оно скроется за домом, после чего уже покажется вновь над домом, но будет не грейпфрутово-оранжевым, а ярко-жёлтым, и это уже будет не нежный утренний солнечный свет, а жестокий дневной солнечный свет. Мне не нравится дневной солнечный свет, я люблю солнце лишь утром и вечером. Поэтому я и перешёл на ночной образ жизни – когда я сплю днём, я не вижу солнца.

После ежедневного ритуала любованием солнцем я подхожу к книжному шкафу. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я каждый день подхожу к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное?

Закончив с этим, до меня дошла мерзкая мысль – я уже слишком долго не мастурбировал. Вчера не выдалось возможности, а стоило моей мысли зацепиться за образы обнажённых дев, нарисованных ли, реальных ли, знакомых ли, как мерзкая похотливая мысль начала разрастаться, заполоняя всё моё естество. Возможно, именно это и ощущают наркоманы и алкоголики, когда их лишают дозы – ноющее чувство того, что нужно немедленно затянуться хоть чем-то, хоть как-то, хоть зачем-то.

Короче говоря, я подрочил. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. На что я дрочил, перестало быть принципиально буквально в тот же миг, когда я кончил. Мужской организм устроен просто – его задача оплодотворять как можно больше самок, и после эякуляции надо искать следующую. Организму насрать, что я трахал свою руку, программа есть программа.

Покончив со всем этим, всё-таки сел за компьютер. Прикасаться к выпускной работе было попросту страшно. Я уже две, кажется, недели… нет, вру, три! Три недели я уже не выходил на связь ни с Юрьевой, ни с Сергеевым, и я поражён, что они ещё не начали меня сами разыскивать! Юрьева вон отправила Морозову меня искать уже на второй неделе учёбы, а тут третий день хуй пойми какого существования, а всем до сих пор на меня наплевать! Я не обижен, я напуган!..

Я смотрю на иконку Ворда, а самого пробивает иррациональный страх. Не смогу, не смогу. У меня не получится, уже поздно, слишком поздно. Я упускаю время, я не знаю, я ничего не понимаю, надо делать, но я не знаю, что и как делать, не понимаю, не понимаю, не понимаю.

Чтобы убежать хотя бы от этой мысли, решаю решил как-нибудь снять напряжение и успокоить свои расшатанные своей жизнью нервы. Для этого я открыл браузер и решил первым делом проверить соцсети. Если в них что-то и было новое, то только в моей ленте – группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них не происходило ничего интересного – мир ушёл на изоляцию. Никто ничего не рекламировал, все сообщали о том, что надо сидеть дома, не выходить на улицу без лишней необходимости. Мир ушёл в глубокую спячку, и осознавать, что это не дурной фильм-катастрофа, а наша жизнь, было по-настоящему ужасно. Никто не вспоминал ничего, кроме как про коронавирус.

Я проверил сообщения. Но нет, полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Мне никто ничего не писал. В чате нашего потока все обсуждали либо коронавирус, либо какие будут когда дистанционные пары, либо кто сколько написал выпускной работы. Не буду их читать, у меня от них сразу пропадает желание существовать. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться. Ладно, буду играть.

Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения, когда тебя ничего не волнует, когда весь твой мир находится там, за монитором, где ты вершишь судьбы государств, межзвёздных империй, где ты – могучая воительница (или воитель, если игра не даёт выбора пола персонажа), хитроумная волшебница, ну и так далее и так далее. Я звучу сейчас как жалкий герой дешёвой книжонки, написанной людьми, не разбирающимися в играх, о том, что компьютер порабощает молодёжь, и что она туда уходит исключительно чтобы сбежать от реальности. Это не так. Для многих теперь игры – это не только развлечение, но и способ дружить, заводить знакомства. Кто-то даже зарабатывает. Игры стали частью повседневной жизни.

Но для меня да, игры – способ сбежать из реальности. Я – эскапист, каких ещё поискать надо. Я слишком много лет воевал с миром жестокой правды, с миром сладкой лжи, и в итоге я принимаю сладкую ложь вместо жестокой правды.

Сегодня понедельник, будут две дистанционные пары по правовым основам. Так что в один момент захожу в конференцию, где нам зачитают лекцию, делаю звуки игры тише и слушаю лекцию, боясь, что про меня вспомнят. Но на лекции не вспоминают, а во время семинара снова дают какое-то задание, но я его не делаю – Снежана же ведь делает за меня, так что нахер стараться? Лабораторную работу по Сергееву я не делаю. Сделаю потом.

Вечереет. В комнате становится всё темнее и темнее, и я закрываю окна и зашториваю их. Пришло время ужина – моего первого и последнего приёма пищи, который я могу себе вообще позволить теперь. После ужина и чашки чая смотрю новости, но там нет никаких других новостей, кроме сводок с полей коронавируса. В России по десять тысяч заболевши ежедневно, по всему миру заболевших всё больше и больше, число заболевших уже перевалило за десять миллионов с начала эпидемии. Конечно, из них уже пять миллионов выписали из больницы, вот только уже пятьсот тысяч человек скончалось. Экономический финансовый кризис усугубляется, компании разоряются, люди теряют работу и надежду на завтрашний день. Мир погружается во тьму.

Мне же не остаётся ничего, кроме как отправиться в свою комнату. Меня уже клонит в сон – всё-таки я теперь стал жаворонком. Так что забираюсь в постель. Я обнимаю одеяло и пытаюсь отчаянно вспомнить, какого это – обнимать другого человека. Я много девушек обнимал, кажется. Наверное, десяток наберётся. Но это всё в прошлом, а в последнее время я разучился жить настоящим, только и живу в прошлом, где у меня хоть что-то было. Я нежно обнимаю одеяло, глажу его. Положил на него голову. В груди заныло в области сердца от одиночества. Слишком отвык от одиночества, слишком отвык. Не с кем обниматься, нечем обнимать.

Я теперь не могу заснуть, не обнимая что-то. Это ужасно, это отвратительно – я словно маленький ребёнок, который не может заснуть без любимой игрушки. Вот только… Вот только мне уже двадцать три. Мне отключили социальную карту, прекратили выплачивать пенсию, мои родители умерли, у меня нет вообще никакого прихода, одни расходы. Как я закончу обучение, если забил хер на выпускную работу, я без понятия. Мне теперь необходимо пойти на работу. О магистратуре можно забыть думать – я не смогу совмещать и работу, и учёбу.

Я не хочу взрослеть. Лёжа в кровати, я осознал, насколько мне нравится эта невыносимо тяжёлая бессмысленная жизнь. Серая, скучная, посредственная жизнь. Настоящее существование посреди пустоты, но в этой пустоте мне комфортно, в этой пустоте ничего не меняется, всё предказуемо, и всё пляшет вокруг меня. У меня есть мама, на чьей шее я всё ещё сижу. Есть мой дом, из которого мне нет нужды никуда ходить. Я могу спокойно быть затворником, и никто меня не осудит.

Я почувствовал, как к горлу подступают слёзы. Как же я не хочу всё-таки в университет. Как же я не хочу ничего делать. Я не хочу ничего. Абсолютно ничего не хочу.

Но как же меня тошнит от этой жизни. Мне в ней комфортно, но комфортно настолько же, насколько комфортно в обитой мягкими подушками комнате для сумасшедших. Это не то. Это не то. Я тут схожу с ума от одиночества. Я уже забыл, когда разговаривал с кем-то по пустякам. Я стал забывать лица других людей, их голоса. Стал забывать, что есть что-то реальное, кроме моей квартиры и магазина с едой. Я стал забывать, что существую. Я стал забывать, что это всё происходит в самом деле.

Кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь…

***

Я проснулся от рези в горле. Оно саднило так, будто я только что выпил стакан гвоздей, которые расцарапали моё горло. Я дотянулся до тумбочки у рабочего стола, нашёл средство от боли в горле и закинул его в рот, начав его сосать. Стало чуть легче. Потянулся за термометром, воткнул в подмышку. Стал ждать минут пять, затем взглянул на показания градусника – тридцать шесть и один. Значит, теперь болит горло, да?.. Ну, нет хоть вялости в теле и свербящей боли в висках. Вряд ли это такой уж сильный повод для радости, но уж лучше пусть так, чем вообще никак.

Я поднимаюсь на ноги и уже иду умываться, как соображаю, что только что рассосал лекарство от боли в горле, так что нужно выждать какое-то время, чтобы не смыть его. Так что возвращаюсь обратно в комнату и, не придумав ничего лучше, берусь за телефон и вылезаю в соцсети.

Тут я обнаруживаю кое-что интересное – Снежана добавила меня в чат нашего потока вместе с Настей. Я решил посмотреть, а где Алина, но её я так и не обнаружил. Возможно, Снежана хотела и её добавить, но Алина в своём фирменном стиле ведения отношений («горит сарай – гори и хата!») решила не добавляться или типа того. Это действие не было встречено никак, все сделали вид, будто так всё и должно быть. Надо понимать, Снежана поняла, что если не добавить меня, то я рискую оказаться полностью оторванным от этого вашего дистанционного обучения. Спасибо больше, Снежана. Главное, что сейчас всех занимал вопрос дистанционного обучения, а не моё возвращение в чат группы. Снежана написала:

«Я разговаривала с Аркадием Борисовичем, он ответил, что на этой неделе у нас не будет никаких учебных занятия, но уже со следующей недели начнутся дистанционные занятия. Он сказал, что мы все должны получить электронную почту домена нашего университета как минимум, для этого скоро пришлют инструкцию».

И, не дожидаясь этой инструкции, Снежана сама объясняет каждый шаг того, что нужно сделать. Описание, как и всегда у Снежаны, достаточно подробное. Даже я с этим справлюсь. Что там, прислать на почту техподдержки вуза фото себя на фоне пропуска?.. Говно вопрос.

Я беру пропуск и, недолго думая, иду в ванную. Теперь можно и умыться. Привожу свою рожу в порядок, прикладываю пропуск к зеркалу лицом к себе и, удерживая его пальцем, делаю фото отражения себя на фоне пропуска. Надеюсь, мой внешний вид их не будет шокировать. Перешлю фотографию уже с компьютера. Пока что начинаю умываться. Движения отточены, доведены до автоматизма. Я уже даже могу не думать о том, что и как я делаю во время чистки зубов, просто делаю то, что тело привыкло делать уже много-много лет как. Закончив умываться, иду на кухню, а уже потом до меня доходит, что в этом не было особой нужды. Я пытаюсь вспомнить – а когда я в последний раз ел? Вчера перед сном, точно. Значит, время ежедневного приёма пищи у меня будет ближе к вечеру.

Ладно, я возвращаюсь в комнату и включаю компьютер. Теперь вся жизнь будет проходить дистанционно, так что у меня не остаётся иного выхода, кроме как постоянно сидеть за компьютером. Теперь у меня на это есть абсолютно легальное право.

Я смотрю на иконку Ворда и думаю – писать ли мне работу или нет. Ой, не буду. У меня впереди как минимум неделя каникул, так что могу к следующему понедельнику успеть сделать, а дальше будет видно, когда я покажу Юрьевой сделанную работу.

Я с головой погружаюсь в игры. Весь день я играю, заглушая голод внутри себя, заглушая тоску, заглушая вообще всё, что во мне есть. Я должен существовать хоть как-то, и я буду существовать хоть как-то. Весь день глаза слипались, что-то в них чесалось, и я их постоянно пытался протереть. В глаза словно соринки попадали, что странно.

Вечером иду в кухню и делаю себе еду. Поужинав, возвращаюсь к себе, смотрю на время – уже девять вечера. Мама в это время уже написала бы, что едет домой. Но теперь никто никогда ко мне не приедет. Вздыхаю – а что мне ещё делать?

Я играю до тех пор, пока мои глаза не начинают буквально болеть. Понимаю, что больше просидеть у меня не получится, и я выключаю компьютер и ложусь спать. Закрываю глаза, боль проходит, но сна всё ещё нет. Как обычно, стоило замолкнуть шуму компьютера, а моему разуму перестать быть сосредоточенным на какой-то бесполезной фигне, как возвращается и тревога, и отчаяние, и нервозность, и безысходность, и одиночество. Я покрепче сжимаю одеяло и пытаюсь заснуть.

Так и подошёл к концу первый день самоизоляции – бессмысленно и бесперспективно.

***

Сегодня вторник, так что плевать. Сегодня не будет дистанционных пар. Хорошо, что их ввели – я вроде бы теперь могу и дурака валять, и при этом моя учёба куда-то движется. Красота.

***

Проснулся, горло уже не болело так сильно, как вчера утром (вообще уже к вечеру моё горло прошло), но зато болели глаза. Они жутко чесались, и когда я их тёр, то эта странная боль никуда не девалась. Я в итоге поднялся, умылся, после чего вернулся к себе. Делать было решительно нечего, так что включил компьютер и стал играть. Игралось тяжело, потому что в глазах всё плыло и рябило, словно я смотрю дрянной телевизор, и при этом ещё глаза болели. Решил просто посидеть в интернете, и тут к своему удивлению обнаруживаю статью, в которой сказано, что ещё одним симптомом коронавируса может быть конъюнктивит. Вздыхаю – час от часу не легче. Ещё не хватало заболеть коронавирусом… Если я им уже не переболел на прошлой неделе, конечно. Всё-таки то, чем я болел неделю назад, мне напоминает коронавирус. Как минимум, хочется верить, что я им уже переболел, и в ближайшее время уж вряд ли переболею снова. Надеяться на это наивно, но я хотя бы попытаюсь поверить, что уже заболел, выработал иммунитет и могу уже спокойно дальше жить. Хотя говорят, что иммунитета нет, и можно повторно заразиться… Странная болезнь, мне она катастрофически не нравится.

Ладно, хрен с ним с конъюнктивитом или что там у меня с глазами. Я тут ещё полистал новости и обнаружил хорошую новость – после миллиона заболевших в понедельник ежедневный прирост заболевших уменьшился до всего лишь двухсот тысяч человек в день. Вот только теперь заражённых стало больше в России – уже примерно по полтысячи человек в день ежедневно. Пока, правда, преимущественно в Москве и Петербурге. Что же, значит, буду сидеть дома. Не то, чтобы мне было куда выползать, но всё-таки…

Закончив читать новости, сажусь дальше играть. Дел у меня в ближайшее время вообще не будет, так что буду хоть как-то глушить своё одиночество за видеоиграми. Уж лучше там, чем топить в алкоголе.

В какой-то момент сидеть за компьютером мне надоедает, так что я перебираюсь в бывшую комнату мамы, где находится большой телевизор с приставкой. Давно я на ней не играл, а у меня на ней накопилось довольно много игр, которые я во времена оные накупил, но так толком и не играл. Раньше мешало отсутствие времени и присутствие мамы в комнате, а теперь есть время и нет мамы. Не то, чтобы она была хоть когда-то против того, что я играл, но просто… Теперь это полностью моя квартира, хоть от этого факта мне и не становится более спокойно.

Придя в комнату мамы, понимаю, что на балконе уже который день сушится бельё. Ну, раз уж пришёл, то надо проверить, как оно там, высохло али как. Выхожу, проверяю. Вроде бы высохло… Значит, пришло время вернуть мою одежду в шкаф, а одежду мамы сложить в её бывшие шкафы до тех пор, пока не придёт время их продавать. С утюгом я пока не хочу иметь дел.

Минут через десять, когда моя одежда была в моём шкафу, а одежда мамы – в её шкафу, я с чистой совестью возвращаюсь в комнату матери, беру в руки пульт от телевизора и контроллер – пришло время играть и в этой комнате. А сам думаю – наверное, я и компьютер мамы могу как-нибудь приспособить под свои нужды. Монитор от компьютера мамы я точно как-нибудь заберу себе и сделаю вторым – у нас с ней одинаковые мониторы. Начинку компьютера, пожалуй, буду потрошить. Я в этом, увы, не слишком хорошо разбираюсь, но, слава богу, ещё в живых один знакомый моей матери, который в этом разбирается лучше моего. У него и попрошу разобраться со всем этим. Но это уже будет явно после окончания эпидемии. Да и нужно будет перетащить с маминого компьютера все файлы… Хотя если я смогу подсоединить жёсткий диск, то зачем мне это тогда?

Впрочем, не суть. Я теперь лежу на диване и играю в игры в комнате мамы. Наверное, прогресс, что меня тут не пробивает на слёзы, но я бы сказал, что это не прогресс, а наоборот, регресс. Будто я считаю, что мама где-то далеко-далеко в отпуске, а не лежит в земле и уже разлагается. Откуда во мне такая безэмоциональность? Откуда эта бесчувственность? Откуда во мне так много равнодушия к собственному несуществованию? Откуда это всё? Откуда эта пустота?

Наверное, просто так проще всего пережить то, что переживаю я – не думать лишний раз, не чувствовать ничего лишний раз. Перестать думать и просто наслаждаться текущим мигом, закрывая глаза на тот факт, что уже к следующей неделе надо будет написать выпускную работу до приемлемого состояния.

Вечером отправляюсь ужинать, и за ужином смотрю новости. Двести тысяч с чем-то заболевших за день. Ситуация ухудшается во всех странах с одинаково стабильно высокой скоростью. Мир экстренно запирается. У нас пока ситуация не такая уж и плохая, но надежды, что пронесёт, мало. Впрочем, меня это не беспокоит. Меня беспокоят глаза, которые всё ещё чертовски болят. Должно быть, было не самой умной идеей весь день смотреть в телевизор…

В итоге я не придумал ничего лучше, чем снова лечь спать. Всё равно никаких других дел у меня теперь не было, так что пойду себе спать. Забрался в постель, закрыл глаза. Глазам сразу стало чуть проще жить.

Так и подошёл к концу второй день самоизоляции – бессмысленно и бесперспективно.

***

Сегодня среда, будут две дистанционные пары по технологическому регулированию. Так что в один момент захожу в конференцию, где нам зачитают лекцию, делаю звуки игры тише и слушаю лекцию, боясь, что про меня вспомнят. Но на лекции не вспоминают, а во время семинара снова дают какое-то задание, но я его не делаю – Снежана же ведь делает за меня, так что нахер стараться? Лабораторную работу по Сергееву я не делаю. Сделаю потом.

***

На третий день просыпаюсь в сильной резью в глазах. Смотреть на что-то яркое было невыносимо, и я понял, что так жить нельзя. Пришёл в ванную и первым делом посмотрел в зеркало на глаза. Белки глаз все были бледно-розового цвета из-за многочисленных проступивших капилляров. Дело дрянь. Ладно, я умылся, пошёл на кухню и стал искать в шкафчике в залежах лекарств глазные капли. Я либо плохо смотрел (что иронично с учётом боли в глазах), либо их и в самом деле не было (не похоже на маму, у неё всегда были лекарства на все случаи жизни), но в итоге я так ничего и не нашёл. Зато нашёл залежи масок, которые точно понадобятся в ближайшее время. А покопавшись, отыскал ещё и хирургические перчатки. Вот откуда у мамы эти запасы? Неважно. Главное, что теперь пришло время их использовать на полную катушку. Пока что не было приказа, что надо ходить в масках и перчатках, так что пусть лежат на видном месте.

Ладно, хрен с этим. Пока что меня больше беспокоят проблемы с глазами. А это значит, что нужно будет выбраться в аптеку. Для этого одеваюсь во что попалось под руки, затем кутаюсь в куртку, обуваюсь и выбираюсь наружу. Оказалось, что за окном была самая настоящая весна – светило солнце. Давно я его не видел. Людей на улице не было – всё-таки разгар рабочего дня, а, как мне известно, на каникулы разогнали только школяров да студиозусов.

До аптеки на углу квартала дошёл за пять минут, и на входной двери я увидел объявление: «Масок нет». Оно было напечатано на одном листе формата А4. Под ним другое объявление на листе А4: «Перчаток нет». И третье: «Антисептиков нет». Чего и следовало ожидать – уже всё в панике разобрали, так что мне чертовски повезло, что у моей мамы были запасы вообще на все случаи жизни.

Я, однако, зашёл в аптеку. В ней никого, кроме провизора за стойкой, не было. Подошёл к окну и спросил про капли для глаз. Наверное, запрос её удивил. У нас тут эпидемия коронавируса, который выражается в кашле и всяком таком, а тут, смотрите, пришёл с глазами! Ну кто виноват, что я всю свою сраную жизнь пренебрегал такими советами как «не сиди за компьютером в тёмной комнате», «не смотри в монитор сутками» и так далее?

Спросили про симптомы. Я описал свои ощущения. Женщина кивнула и удалилась, принеся мне какие-то капли. Я не стал спорить, а просто заплатил и пошёл обратно домой. Вот так и состоялся мой первый вояж наружу. Надо будет по возвращению домой проверить холодильник на предмет еды.

Дома я первым делом открыл упаковку с каплями, прочитал инструкцию, после чего открутил колпачок и стал кое-как себе закапывать глаза, лёжа на кровати. Когда жидкость попала на роговицу, то её чертовски обожгло – должно быть, это хороший знак. Кое-как закапал оба глаза, после чего лежал с закрытыми глазами и отдыхал. Вот что-то за этот месяц у меня, как говорится, то понос, то золотуха. Хорошо, что хоть не было ещё пищевого отравления, хотя я не знаю, чем мне отравиться-то, если я в последнее время не ем ни хрена. Ты не отравишься, если не будешь есть.

Прошло минут пять, когда я решил открыть глаза. Ощущения были уже не такими хреновыми, и осмотр глаз в коридоре показал, что они стали чуть менее бледного розового цвета, что уже прогресс. В следующий раз теперь надо закапать через три-четыре часа. Вернулся, значит, к себе в комнату, включил компьютер. Работать над выпускной работой не было ни смысла, ни желания, так что проверил почту (мне пока не пришёл ответ из техподдержки университета), проверил социальные сети (народ пытался понять, что и как им нужно отправлять, чтобы получить пароль – с учётом подробной инструкции от Снежаны, я вынужден сделать неутешительный вывод, что обучаемость у людей нулевая). Ничего интересного. Так что ухожу в комнату мамы играть на приставке. Делать в этой жизни решительно нечего и незачем, так что буду просирать её так, как это получается у меня лучше всего.

Играть было тоскливо, но ничего другого я делать не мог. В голове не было мыслей, и это замечательно. В какой-то момент мои глаза снова разболелись, стали чесаться, но я просто поставил игру на паузу, принёс в комнату мамы капли для глаз, использовал их, после чего лёг на кровать и закрыл глаза, чтобы дать лекарству подействовать. Тоскливо. Очень тоскливо.

Когда глаза прошли, продолжил дальше играть. Я не задумывался о том, что буду делать сегодня вечером – скорее всего, поем и дело с концом. Я не задумывался о том, зачем буду делать сегодня вечером – скорее всего, чтобы увидеть завтрашний день. Я не задумывался о том, ради кого буду делать сегодня вечером – скорее всего, не для кого. Я не задумывался о том, когда буду делать сегодня вечером – скорее всего, никогда, ведь времени так много, что тратить его нет никакого смысла.

Настал вечер – я это опознал по тому, что за окном стемнело. Сохранил игру, выключил приставку и пошёл в кухню делать себе скромный ужин. Всё-таки я не могу долго жить на одних лишь ужинах, но… Нет, нельзя тратить деньги слишком много.

Я ненадолго остановился, закрыл глаза. Тишина. На улице, может, что-то и шумело, но закрытые окна не пропускали шум. Я посмотрел вперёд и увидел выключенный телевизор, в отражении которого увидел самого себя. Тихо, как же всё-таки тихо и тоскливо, господи ты боже мой. Не с кем поговорить. Абсолютно не с кем.

Я включаю телевизор. Эпидемия не думает стихать, но до России пока ещё не добралась. Непринципиально. Миру настала жопа, а трагедия моего существования – лишь один несчастный элемент в мозаике бытия.

Я возвращаюсь в свою комнату, сажусь на кровать и пытаюсь придумать, чем же таким я могу заняться, чтобы убить своё треклятое время. Снова разболелись глаза. Капаю капли ещё раз, после чего забираюсь в постель, закрываю глаза и принимаю решение всё-таки лечь и заснуть. Это невыносимо, я устал от этого дерьма всего лишь на третий день самоизоляции. Я не хочу думать, сколько ещё времени мне придётся перетерпеть самого себя в одиночестве. Но деваться уже некуда. Я заперт с самим собой, и смогу выбраться отсюда только если одолею самого себя в неравном бою.

Так и подошёл к концу третий день самоизоляции – бессмысленно и бесперспективно.

***

10.2. Нигде у конца времён. Горизонт посреди пустоты

В понедельник началось дистанционное обучение. Выходные я провёл ровно так же, как и предыдущие дни – наедине с самим собой. За выходные удалось вылечить свои глаза, и теперь я чувствовал себя относительно хорошо. Другое дело, что я на выходных снова чуть не сошёл с ума от одиночества, но деваться некуда, к сожалению. Подходят к концу мои запасы еды, так что завтра придётся выбраться в магазин за едой. Для этого точно придётся использовать перчатки – их уже сделали обязательными для посещения мест за пределами дома.

Ещё в воскресенье пришло письмо из техподдержки, где мне выслали какие-то пароли, почту и всякое такое. Мне удалось этим воспользоваться, и господи ты боже мой, где это всё было у меня все эти годы?! Я смог без труда попасть в особую версию электронного журнала, где можно посмотреть абсолютно все баллы всех студентов нашего вуза, найти много интересной статистической и не только информации! Ну и ещё попал в почту с доменом нашего вуза. Работает она, как по мне, так себе, но это лучше, чем ничего.

В десять часов чат нашего потока разрывался от тщетных попыток понять, что и где будет. То, что Снежана скинула куда-то ссылку, народ благополучно проигнорировал, и теперь пытался добиться ответа от непонятно кого. Я же прошёл по ссылке, попал в какой-то сервис онлайн-конференций, где уже было несколько людей нашего потока. Вот он, мать его, двадцать первый век. Кто бы мне сказал год назад, что у нас будут дистанционные пары, ни за что не поверил бы. Мне теперь оставалось лишь терпеливо ждать, когда придёт преподавательница. В ожидании этого я лёг на кровать и вытянул ноги. Как же приятно лежать!..

Через несколько минут я услышал голос из динамиков – то была наша преподавательница, которая пыталась понять, слышат ли её вообще студенты. Через пару секунд несколько голосов ей поспешили уведомить, что прекрасно слышат. Она ответила, что тогда начинает лекцию, а я даже не удосужился подняться с кровати. Это был не протест против чего-то там, это была банальная нечеловеческая лень.

Так бы я и пролежал всю лекцию, если бы в середине оной не пропала бы преподавательница. Мне пришлось встать и заглянуть в чат нашего потока, где выяснилось, что сайт попросту упал, и теперь толком не работает. Чего-то такого я и ожидал. Нет, серьёзно, почему не условный Дискорд, где я сидел с парнями? Он надёжный, как швейцарские часы. Пусть и выглядит несколько аляповато (временами юмор у него в духе «How do you do, fellow kids?»), но зато он работает, в отличие от этого дерьма. Впрочем, какая разница?

Оказалось, разница есть – раз не удалась лекция, то вместо неё преподавательница накидала нам домашнюю работу, причём я её посмотрел и понял, что эта работа довольно сложная, тут нужно быть полноценным юристом, чтобы её сделать, а вовсе не каким-то непонятными полу-инженерами полу-экономистами. Впрочем, я уже привык, что многие преподаватели серьёзно переоценивают наши когнитивные способности. По-моему, совершенно напрасно переоценивают.

Я смотрел на работу с тупым выражением лица, пока не получил сообщение от Снежаны:

«Ты планируешь делать эту работу? – и, не дав мне ответить, прислала ещё сообщение: – Можешь не утруждать себя. Я сделаю сама, а потом припишу тебя – командная работа, все дела. Я просто знаю, что ты с этим не справишься, а я не хочу, чтобы ты был единственным, кто рискует не получить по этому предмету зачёт. Я ведь прекрасно понимаю, что остальные все уже между собой скооперировались, а ты остался один. Так что будешь как бы работать в моей команде. Не думаю, что преподавательница будет в самом деле проверять, кто и что делал. Так что иди писать выпускную работу, а эту ерунду оставь мне».

Я смотрел в это сообщение, не веря своим глазам. Похоже, мироздание настолько заебалось от меня, что решило дать мне хотя бы закончить учёбу без каких-либо потрясений. Могу лишь оценить этот великодушный жест по достоинству:

«Спасибо, Снежана. Ты даже не представляешь, как сильно ты меня этим выручаешь!»

И это была чистая правда.

«Я же сказала, что можешь обращаться, – ответила она. – Должно быть, ты там усердно работаешь, так что не буду тебе мешать учиться».

Снежана, ты глубоко заблуждаешься относительно меня… Прости, но я воспользуюсь твоей добротой, и ничего не верну взамен.

Раз такое дело, то о дистанционном обучении можно не беспокоиться. Главное – вовремя заходить в конференцию и слушать преподавателей. Думаю, в моей ситуации это самая оптимальная форма обучения. Хотя что ещё за «моя ситуация», чёрт побери? Наверное, подразумевалось, что «в моей ситуации» – это когда нет никакого желания существовать, но есть способ существовать максимально неэнергозатратно, так почему бы им и не воспользоваться?

Весь остаток дня я провёл в безделье и лености. Мне оставалось лишь играть и ничего не делать, чтобы не позволить гадливой мысли о том, что нужно садиться за выпускную работу, распространиться в моей голове и поработить меня. Нет, я буду убегать всё дальше и дальше от проблем, пока не убегу настолько далеко, насколько это вообще возможно.

Когда стемнело, пошёл в кухню за ужином, но обнаружил, что еды практически не осталось. Я пойду завтра, а сегодня доем всем, что осталось в холодильнике. Раньше я был крайне привередлив в еде, но теперь съедаю всё за милую душу. Вот уже закончились старинные залежи фруктов, которые никто не ел. Уже давно как закончились сделанные мамой блюда, теперь я питаюсь одними полуфабрикатами или яичницей. Овощи пока что не съедены, но скоро придёт и их черёд. Я, конечно, хвалюсь тем, что ем раз в день, но я просто очень экономно расходую старые запасы. Скоро придётся серьёзно закупиться. Наверное, нужно будет рассмотреть возможность онлайн-доставки. Надеюсь, что за доставку сдерут не слишком много…

Новости не смотрел – как-то было всё равно, сколько там уже миллионов человек по всему миру заболело. Мир катится под откос, мне было достаточно этого простого факта, благо осознать это не составляет никакого труда.

Отправился спать. Первый день дистанционного обучения был довольно скучным и бестолковым. Уже ворочаясь в постели, вспомнил, что надо было сделать присланную Сергеевым работу в Экселе. Да вот только смысла в этом никакого. Ещё подумалось, что я уже неделю не выбирался из дома, так что завтра будет первый день, когда нужно будет выбраться.

Так и подошла к концу первая неделя самоизоляции – бессмысленно и бесперспективно.

***

Дни начали набирать скорость, что не могло меня не радовать. Терпеть своё существование было безумно обременительно, и для моего несуществующего психологического здоровья будет гораздо лучше, если я попросту перестану осознавать течение времени.

Во вторник вышел из дома и отправился в магазин. Народ друг от друга шарахался как от прокажённых, в кассе старались соблюдать дистанцию полтора метра. В масках были все, в перчатках – нет. В магазин я отправился после того, как оформил доставку на дом довольно большого количества продуктов. Они приедут только в пятницу, так что в магазин пришлось пойти, чтобы закупиться снедью до выходных. После этого вернулся домой и, придя домой, тщательно вымыл руки. Чувствовал себя сталкером, который вернулся из Зоны. После этого продолжил играть и дальше тратить время максимально не продуктивным способом. Так прошёл восьмой день самоизоляции.

В среду снова были дистанционные занятия, причём была только одна пара, по техническому регулированию. Она проходила в Дискорде, что меня не могло не радовать, так как это максимально удобный и понятный сервис для общения, и искренне жалко, что его игнорируют, считая, что он только для геймеров. Впрочем, Дискорд показал себя великолепно: ни единого разрыва, как говорится. Сегодня была только лекция, так что просто лежал и слушал оную. Заметил, что Алины на занятиях не было. Не то, чтобы это было какое-то уж особенное событие, но просто занятно. Памятуя её поразительную для человека моего поколения неумение пользоваться техникой сложнее условной плойки для волос, полагаю, что она просто не смогла подсоединиться. Витя вот был… Неужели решил, что Алиночке незачем помогать настраивать аппаратуру? Впрочем, это их право. Так прошёл девятый день самоизоляции.

В четверг произошло событие, которое положило начало отчёту хроники самоизоляции для всей страны. Президент России обратился по телевизору и заявил, что своей волей назначает следующую неделю полностью выходной, что все предприятия не первой необходимости должны прекратить свою работу со следующей недели. Это было самое главное в его послании. Я понял одно – дело совсем труба. Впрочем, это было легко понять по тому простому факту, что каждый день по всему миру выявляли по триста – четыреста тысяч заболевших, а умирало ежедневно по пять-шесть тысяч человек. Хроники из Европы и США всё больше напоминали хроники конца света. При этом некоторые страны, такие как США, продолжали играть в политику, запрещая, например, Кубе отправлять врачей в другие страны и продавать Кубе лекарства (может, они ещё что делали, но эта новость меня возмутила до глубины души – если это наш гарант демократии, то в жопу такую демократию!), а многие наши «западные партнёры» обвиняли нас в неискренности помощи другим странам. Но я могу прекрасно понять политиков – умерло слишком мало людей, чтобы об этом беспокоиться. Двести тысяч умерших – это ерунда. Думаю, мир сплотится вокруг борьбы с эпидемией только когда будет двести миллионов умерших. Так прошёл десятый день самоизоляции.

В пятницу приехала доставка. Расплатился по карте, разложил еду по шкафчикам и полкам холодильника, после чего отправился оплачивать коммунальные услуги. Нашёл у мамы записную книжку, в которую она заносила показания электричества и воды, после чего добросовестно заполнил за этот месяц. Оказалось, что я за прошлый месяц ни за что не платил, но, надеюсь, это не такая уж и великая проблема. Вон, я тут полистал и увидел, что мама тоже не всегда платила, так что всё будет в порядке. В своей комнате стал платить за всё, что можно: за свет, за воду, за газ, за интернет, за мобильный телефон. Вспомнил, что могут прислать платёжку по почте, так что прогулялся до почтового ящика. Он оказался битком забит всем, чем можно – всё-таки я его без малого месяц не проверял. Выгреб его полностью, вернулся к себе и продолжил оплачивать коммунальные услуги. В итоге на это ушло, как и рассчитывал, семь тысяч. Тут я взглянул на календарь и понял, что сегодня двадцать седьмое марта. Уже почти месяц как мама умерла, и за этот месяц я потратил восемнадцать тысяч, если учитывать большую закупку провизии. Вышло вполне неплохо. Такими темпами я смогу держаться ещё очень и очень долго. Так прошёл одиннадцатый день самоизоляции.

В субботу и воскресенье я, как добропорядочный гражданин, сидел дома, а не шлялся чёрт знает где. По-моему, народ абсолютно неверно истолковал эти выходные. Оправдание, что «но ведь президент не сказал прямо, что нужно сидеть дома», не принимаю – если вам нужны прямые указания, надо ли выбираться на природу или нет, то у вас серьёзные проблемы с логикой. Впрочем… Впрочем в субботу и воскресенье я сидел и размышлял о том, что я уже две недели не связывался ни с Юрьевой, ни с Сергеевым, а моя работа так и не сдвинулась с мёртвой точки… Ладно, не на следующей неделе точно. На следующей неделе у всей страны выходные, так что… так что не знаю. Ничего не знаю и не понимаю. В воскресенье вечером достал спиртное и выпил за упокой матушки – минул уж месяц. Хотя, как я знаю, по христианской традиции положено поминать на сороковые сутки после смерти. Если я ничего не путаю, то это будет девятое апреля. Дожить бы…

События ускорялись и ускорялись. Мой режим, который держался целый месяц, пошёл коту под хвост. Я стал засыпать всё позже и позже, пока не перешёл на полуночной, а затем и полностью ночной образ жизни. В моей жизни не было абсолютно никого, кто мог бы контролировать мой режим, Россия, как и мир, погрузилась в спячку, замерла, надеясь переждать бурю. Мне ничего не оставалось делать, кроме как дальше влачить своё существование. Так и прошла целая неделя с тридцатого марта по пятое апреля. Четвёртого апреля я с трудом вспомнил, что сегодня же литературный клуб. Интересно, они соберутся дистанционно? Впрочем, это я уже вряд ли когда-либо узнаю.

Ближе к концу этой недели я завёл у себя привычку встречать рассвет. В этом не было особого сакрального смысла, просто этот процесс меня невообразимо умиротворял. Есть что-то волшебное в том, чтобы бодрствовать одновременно с началом дня.

Говорить, что я целых две недели пинал хуи – очень легко. В разы тяжелее это всё было пережить. В разы невыносимее было существовать все эти две недели, потому что в эти две недели я либо лежал на кровати и смотрел в потолок, либо лежал на кровати и смотрел в стену, либо лежал на кровати мордой вниз, либо сидел на кровати и смотрел в потолок, либо сидел ан кровати и смотрел в стену, либо сидел за компьютером и смотрел в компьютер, сквозь компьютер, в стену, в потолок, в окно, либо ходил по квартире без цели и без идеи, либо лежал на полу, скрючившись от безумия тишины, либо ничего не делал, либо делал вид, что ничего не делаю, либо просто пытался думать вообще ни о чём, чтобы не сойти с ума от мыслей своего безумного одиночества.

За это время я так ни разу и не притронулся к выпускной квалификационной работе. В этом не было абсолютно никакого смысла.

***

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Я потерял счёт времени, и моя жизнь была доведена до автоматизма. Я делал то, что делал, а то, что является моим самосознанием, той искрой, что отличает меня от философского зомби, не регистрировала события, пропуская их мимо себя. Я не был зрителем и свидетелем собственных поступков, я и в самом деле обратился философским зомби. Я не мыслил, следовательно, не существовал.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Мой разум, опустевший и отупевший от одинаковости грядущего и неизбежного, теперь лишь плодил вокруг меня обрывки разговоров, отголоски некогда сказанных мне слов, разрозненные осколки видеохроники моих событий. Я пребывал в бесконечном самоповторе. Обретя возможность существовать и не думать, я получил возможность ежедневно пребывать в нескончаемой петле сожалений и нереализованных возможностей.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Я вспоминал всё, что было со мной. Я рефлексировал всё, что было со мной. В голове всплывали всё, что мне некогда говорили. Я не хочу сказать, что слышал голоса в голове, это будет слишком пошлое и недостаточное сравнение и описание того состояния. Я будто оказался в кинотеатре, где каждая стена, каждая поверхность и каждый объект был полотном, на которое проецировались воспоминания былых дней, а в ушах был нескончаемый звон от тысячи тысяч проигрываемых видеофрагментов.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Я метался по квартире, как загнанный зверь, хотя почему «как»? Я и есть загнанный самим собой в тупик зверь, которого ещё и посадили на карантин, занавесили клетку шторкой, и теперь я пытаюсь убедить себя, что вокруг меня – вечная ночь, что мне надо спать, но в этой клетке у меня нет ничего, кроме железных прутьев, а грызть их нельзя – они под напряжением.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Каждый раз слышу одни и те же обвинения, которые я выдвигаю сам себе, и каждый раз с этими обвинениями не могу не согласиться. Мир за окном стал белым шумом, телевизор показывает белый шум, в голове – белый шум. Всё вокруг – нерабочая передача, созданная лишь чтобы заставить меня отвечать на вопросы. А я не хочу отвечать на вопросы. Меня тошнит от напряжения, выворачивает наизнанку, зеркала не работают, стены не работают, всё сломано, всё безосновательно и окончательно сломано. Попытка к бегству невозможна – за пределами квартиры нет мира, он сузился до моей квартиры, где я могу лишь ходить туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. Ничего не остаётся из того, что раньше мне помогало. Заглушить вопль моего разума невозможно никак – ничего не помогает. Раскаяние неизбежно, и каждое раскаяние – это раскалённый добела кол, вбиваемый мне в череп. Это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват, это я виноват. Если бы не я, всё было бы в разы лучше, но для кого? Не для меня уж точно. Нет ни единого шанса, ни единого варианта, где мне стало бы лучше. Я обречён слушать обвинения в свой адрес бесконечно, раскаиваться и искать искупления.

С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее. С каждым днём всё тяжелее и тяжелее.

***

Бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно…

Я открываю глаза, но ничего не понимаю. Я делаю вещи на автопилоте, но ничего не понимаю. Я дышу, но ничего не понимаю. Я лежу, но ничего не понимаю. Я забираюсь в постель, закрываюсь одеялом, плачу, рыдаю, но ничего не понимаю. Я царапаю кожу, но ничего не понимаю. Я затыкаю уши, но ничего не понимаю. Я кручусь от боли в сердце, но ничего не понимаю. Я кричу, но ничего не понимаю. Я бреду, но ничего не понимаю. Я бью кулаками в стену, но ничего не понимаю. Я вою, но ничего не понимаю. Я снова прячусь от самого себя, но ничего не понимаю. Я пытаюсь сцарапать с себя кожу, чтобы сбежать из своего тела, но ничего не понимаю. Я скулю, но ничего не понимаю. Я барахтаюсь в пустоте, но ничего не понимаю. Я снова плачу, но ничего не понимаю. Я бьюсь головой об стену, но ничего не понимаю. Я существую, но ничего не понимаю. Я не существую, но ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю.

Дни стираются, дни сжимаются, дни ускоряются, дни замедляются. Я теряю счёт времени. Это всё сливается в единую кашу, в одну безумную галлюцинацию. Вчера я что делал? А позавчера? Или это я уже делал завтра? Или сделаю вчера? Что я должен делать? Что я должен делать? Что я должен делать, чёрт побери? Пытаюсь вспомнить, кто я. Пытаюсь вспомнить, какого это – говорить. Я открываю рот, но мои голосовые связки могут лишь бессвязно рыдать, звать на помощь пустоту и скулить от боли.

Я чувствую, что теряю способность к членораздельной речи. Я теряю способность издавать звуки, отличные от плача и скулежа. Я ни с кем не разговаривал с момента, когда заказал запасы на дом, а было это настолько давно, что я уже и вспомнить-то не могу. В тех книгах, что я читал, главные герои сходили с ума от одиночества и репетативности бытия за месяцы, годы и века. Мне же потребовалось от силы месяц. Я раскрываю рот, чтобы поговорить с самим собой, а могу лишь рыдать от отчаяния, от боли, царапать своё горло, будто надеясь тем самым извлечь хоть какой-то звук.

Почему, почему, почему, почему, почему…

Я не знаю, сколько времени приходит. Я не понимаю, сколько времени проходит. Я без понятия, сколько времени проходит. Я просто существую, я просто знаю, что существую. Я просто вижу, что существую. Я перестаю различать дни и ночи, перестаю опознавать время. Это всё вливается в единое бессознательное, из которого мне не выплыть никогда. Я захлёбываюсь в блевотине своего мировоззренческого поражения.

Однажды мой рассудок вылавливает что-то осознанное – тишину. Я лежу, сжавшись под одеяло, слышу тишину. Мою душу парализовал страх – страх того, что я могу оказаться не один в этой пустой квартире. Страх того, что я не один. Я плачу от ужаса, я будто слышу что-то, что не должен слышать. Мне тут ужасно, мне тут страшно, мне тут непонятно.

Я не могу спать, я не знаю, сплю я или нет. Я не понимаю, сплю это я или уже не сплю. Или я никогда не спал? Или это что? Что это? А это что? Что это? Я не знаю, что это. Ничего не знаю, оставьте меня в покое. Я существую в бесконечном бреду, из которого не могу выбраться. Я теряю то, что делало меня человеком – связь с реальностью. Я запираюсь в самом себе. Я существовал лишь пока у моей жизни были наблюдатели – другие люди. Теперь, когда я оказался абсолютно один, моё существование не может быть подтверждено никем и ничем, и поэтому оно перестаёт иметь место быть.

Я не спрашиваю, где я – я в своей квартире, запертый в темнице своего рассудка, запертый наедине с самим собой. Как и всегда был заперт наедине с самим собой, и только лишь в схватке с ужасом собственной жизни я смогу куда-то сбежать, куда-то выбраться, куда-то убежать.

Я – нигде у конца времён, у горизонта посреди пустоты.

Одно я понимаю точно – мне скоро конец, и я это чувствую, как никогда прежде.

Холодные тиски моей моральной кончины стискивают меня.

Я погружаюсь во тьму. Ход течения времени полностью разрушен.

Я перестаю существовать. Я растворяюсь в своём рассудке.

***

– Кто-нибудь… Пожалуйста…

11.1. Двадцать пятое собрание литературного клуба. 017-019

017

Я поняла, что есть один вопрос, который требует безотлагательного решения, и раз уж мне судьба предоставила целую неделю отдыха, то я планирую заняться этим вопросом вплотную. Вру, даже два вопроса. Но одним я займусь незамедлительно, а вторым – позже.

Утром семнадцатого марта, когда ни я, ни Света в университет не отправились по той причине, что и у неё, и у меня начались незапланированные каникулы, я отправилась к ней в комнату. Она ещё спала, однако мне нужно было поговорить с ней в любом случае. Жалко, что её придётся будить, но ничего с этим не поделаешь. Я осторожно потрясла Свету за плечо и села рядом с ней. Света покряхтела, открыла глаза и взглянула на меня.

– Сне-ежка… – она зевнула. – Ну что ты будишь? У нас же каникулы.

– Я тут подумала о том, кто я, – заговорила я.

– Снежка, давай ты не будешь с утра пораньше заниматься кризисом души?.. – попросила сестра. – Или хотя бы дашь мне поспать…

– Да я просто… – я знала, что хотела сказать, но не могла это сформулировать. – Понимаешь, Света. Есть одна девочка, которая мне кажется симпатичной, и которая ко мне тоже неровно дыши, и меня это настораживает.

Неловкое молчание. Света вздохнула, после чего сняла с себя одеяло и похлопала рядом с собой. Я вопросительно угукнула.

– Ложись рядом, будем шушукаться о всяком, – предложила Света.

– Вот это меня и напрягает, что и я, и ты так крайне спокойно относимся к своим странным наклонностям! – я возмутилась и не стала принимать её предложение. Вместо этого я подкатила к кровати Светы её компьютерный стул и, сев в него, закинула ноги на сестру, которая залезла под одеяло. – Я знаю, что мы, девушки, более склонны к такому, но…

– Я что-то не думала, что у тебя этот кризис однажды произойдёт, – Света достала руки и погладила мои ножки. Я хмыкнула, но убирать их не стала. – Я полагала, что ты уже давно определила для себя свою бисексуальность, разве нет? Или у тебя появились причины сомневаться, нравятся ли парни вообще?

– Они мне не нравятся в той же степени, как они должны вообще нравиться.

Света вздохнула. Могу её понять – возможно, это не та тема, которую она хотела бы обсуждать с утра пораньше.

– Всё ещё сомневаешься, да? – сказала Света. – А что тебя заставило усомниться во всём этом?

– В последнее время я всё больше и больше общаюсь с Алёной из литературного клуба, – ответила я. – Я её тебе показывала, да и ты помнишь её по катку.

– О, да, помню, очаровательная девушка, за ней парни наверняка в очередь выстраиваются, – кивнула Света. – Но что именно тебя не устраивает?

– Меня не устраивает, что я так и не решила для себя, кто я, – сказала я. – Это странно, Света, что сколько себя помню, убеждала себя, что мне нравится Ярослав, но это даже любовью нельзя было послать. Потом был Антон и Агата.

– К Антону ты ведь ничего не испытывала, разве нет? Про Агату ты уже рассказывала, это я помню, а вот Антон…

– Антон был близким для меня человеком, и я полностью осознала всю глубину его чувств ко мне только после Выпускного. Прониклась настолько, что невольно искала Антона в ком-то другом, хоть и… Хоть и искала себе новую Агату. А искать замену не надо было ни в коем разе, это я понимаю. Что было дальше, ты прекрасно знаешь и так, а потом был Костя, и это было ошибкой от начала и до конца.

– Тут я признаю – я совершенно зря тебя на это надоумила, – сказала Света. – Я даже не думала, что ты мою шутку воспримешь настолько серьёзно!

– Я не восприняла, как видишь. Если бы восприняла, осталась бы с Костей и пыталась бы с ним строить личную жизнь, но в этом, Света, и сложность, что с ним я вообще ничего не могу представить. С той же Алёной могу, хоть мы и знакомы не так хорошо, как хотелось бы и мне, и ей. Да даже с тобой мне это проще представить. Мне гораздо проще представить, как мы с тобой, Света, съезжаем от родителей, работаем, живём вместе, вместе же ходим по магазинам, гуляем по развлекательным местам, и вообще ведём себя скорее как любовная пара. Вот представляешь, как это неправильно? Ты – моя сестра, но при этом в моём рейтинге людей, с которыми я бы хотела встречаться, ты выше многих – если не всех – парней. Странно, да? Странно, что я вообще не думаю особо о парнях, не фантазирую и не мечтаю о них?

– Год назад ты уже задавала себе эти вопросы, и напомнить тебе, к чему твои поиски привели? Ты пыталась себе найти парня, но в итоге это принесло тебе лишь лишние расстройства. Так что мой совет – Снежана, не противься своей природе. У нас же двадцать первый век на дворе, время всеобщего равенства, толерантности и политкорректности.

– Я не противлюсь…

– Противишься, – Света легонько шлёпнула рукой по моей коленке. – Противишься и пытаешься сказать себе, что ты не та, кем тебя заставляет быть общество… Ох, Снежка, я сама для себя прекрасно понимаю, что у меня есть иногда лесбийские фантазии и мысли, и это нормально. Полностью гетеросексуальных людей не бывает. Да даже парни, Снежка, ведь постоянно отпускают друг с другом гомосексуальные шутки, а это, как по мне, главный признак латентных желаний.

– Я бы так не сказала…

– А эти шутки про то, что трапы – это женщины, и нет ничего зазорного в том, чтобы на них мастурбировать?

– Света, тебя вообще не в ту степь понесло…

– Короче, то, Снежана, что тебе больше нравятся девушки – это хорошо и абсолютно естественно. Просто прими тот факт, что ты мало того, что бисексуалка, но ещё больше по девушкам, чем по парням. Такое бывает.

– Я могу это принять, но кое-что я всё-таки не могу принять. Я всё ещё хочу обычную семью, всё ещё мечтаю о том, чтобы вырастить ребёнка. Причём что-то во мне говорит, что я не хочу усыновлять его.

– Слышала про суррогатное материнство?

– Нет, Света, я планирую самостоятельно родить ребёнка.

– Поразительная наивность, – Света улыбнулась. – Ни одна девушка в здравом уме такое точно не скажет, поверь мне. Рожать ребёнка тяжело и больно… Но до нас же сколько тысяч поколений женщин рожало? И наши предки-обезьяны рожали. И до них рожали…

– А сотни миллионов лет назад наши предки откладывали яйца, а ещё пару миллиардов лет назад наши предки делились, – ввернула я.

– Ну, тоже верно. Так что я просто поражаюсь твоей уверенности, что ты сможешь спокойно родить ребёнка.

– А я такого, Света, и не заявляла. Я просто готова пройти через такое, потому что понимаю, что без этого никуда. Ну и я всегда могу на эту тему с нашей мамой проконсультироваться. Она ведь нас как-то сама родила, у неё в этом деле опыта явно больше будет.

– Снежка, ты так говоришь, будто от кого-то залетела, – Света рассмеялась. – Если бы не весь тот предыдущий разговор про то, что ты предпочитаешь девушек, я бы решила, что ты с кем-то недавно переспала и умудрилась забеременеть.

– Понимаешь, просто я не вижу вокруг себя ни одного… – я осеклась. – Ну, одного я вижу… Словом, только с одним парнем я вижу своё будущее в, хм, традиционном виде. Да даже с Алёной я не вижу особо будущего в виде пары. По-моему, это всё несерьёзно, что меня особенно расстраивает. Ведь даже в наш прогрессивный век решение о, хм, начале однополых отношениях или о выборе ориентации не должно быть каким-то несерьёзной и мимолётной фантазией. То есть, вот смотри, Света, я тут начала разговор с того, что испытываю к Алёне определённые чувства. А в самом ли деле я их испытываю? И это прямо чувства или же желание быть подругой? Или желание быть больше, чем подругой? Вот с этого всегда и начинаются проблемы – вроде бы я считаю, что могу дружить с девушками, а потом Алёна в магазине начинает краснеть, ломаться и говорить странными полунамёками, и я сама в это вовлекаюсь… Отношения с людьми тяжело. Вот я и пытаюсь понять – а бисексуальна ли я вообще? Или просто скучаю по парням, вот и проецирую свои фантазии на девушек? Что думаешь?

– Я думаю, что давай хоть позавтракаем, а то ты меня разбудила, используешь как подставку для своих ножек – не спорю, многие парни позавидовали бы мне – так что давай я хоть сначала умоюсь, приму душ, а потом сделаем завтрак… А ты-то сама хоть умывалась?

– Ещё нет, – я вздохнула. – Я пойду первой. И не пытайся мне предложить вместе принять ванную – я ведь могу и согласиться.

– Ну и соглашайся, – Света подобрала ноги и выбралась из-под одеяла. Что же в этом плохого?

В итоге мылись мы, конечно, порознь. После завтрака мы написали родителям с целью узнать, как у них дела на работе, а то в связи со всей этой эпидемией я не удивлюсь, если уже на этой неделе всех разгонят по домам. Но нет, ни у папы, ни у мамы на работе никто не планировал вводить удалённую работу или вовсе не работать. Так что я взяла свой ноутбук, перебралась к сестре с ним, и мы уже вдвоём сидели в её комнате и продолжили наш утренний разговор.

– Я вот что тут подумала, пока суд да дело, – заговорила Света. – Ответь на простой вопрос: что тебе нравится в девушках такого, чего нет у парней? Чем девушки так хороши, что они выигрывают в твоих глазах?

– Хороший вопрос… – я замолчала, чтобы задуматься. – Девушки более… спокойные и предсказуемые. Я их не всегда понимаю настолько хорошо, насколько этого следует, но всё-таки в них меньше рациональной злобы и безумия. Как минимум, девушки реже устраивают групповые изнасилования. Когда ты с ними общаешься, то подсознательно чувствуешь себя в безопасности… – я сделала паузу, осмысливая свои же слова. – Звучит так, будто у меня боязнь мужчин, и эту боязнь мужчин я и объясняю своей не совсем обычной ориентацией. Но есть ещё одно преимущество женщин, с которым даже ты, Света, согласишься…

– Я с тобой, Снежка, даже пока не спорила…

– Женщины гораздо красивее мужчин, – заявила я. – Просто подумай, Света, об этом.

– Ну да, женщины красивее мужчин, вот только у нас с ними разная красота, – заметила Света. – У них красота, можно сказать, животная, а у нас красота в том значении, в каком понимают значение «красота». Термин «красота» довольно многозначен, согласись. Впрочем, да, женщины красивые.

– Ну и вот получается, что мне больше нравится наслаждаться эстетически прекрасной девушкой, приятнее болтать с ней, с девушками мне спокойнее, только с одним парнем я могла чувствовать себя довольной и умиротворённой самой собой, и с девушкой я могу понять её логику в большей степени, чем логику парня. Тебя такой ответ устраивает?

– А я что? Ты саму себя спрашивай на эту тему.

– Это же ты меня спросила, что мне нравится в девушках. Или ты просто задала вопрос, ответ на который должен мне помочь найти ответ внутри самой себя? Я всё ещё плохо понимаю, как так вышло, что я и до Выпускного предпочитала Агату тому же Антону. Это ведь уже не спишешь на психологическую травму, вызвавшую андрофобию. И что, я всегда была такой, получается?

– Всегда или не всегда – чёрт его знает. Знаешь, Снежана, я что предлагаю: расслабься и получай удовольствие. Тебе же было хорошо с Василисой?

– Было, но нам с ней было не по пути, и в ней было довольно много мальчишеского. А ещё… – я чувствовала, что смущаюсь, но всё-таки сказала следующую фразу: – Мне не понравилось быть ведомой. Ведущей мне нравится быть больше.

– С парнями же обычно ты предпочитаешь наоборот…

Я не понимаю, о каких это «парнях» она говорит. Неужели ей достаточно было того, что у меня было всего только два парня: ты да Костя? Костя же был формально, формальнее некуда. С тобой у нас было, как по мне, абсолютное равноправие… Ну, может, только я чуть-чуть над тобой доминировала в некоторых аспектах.

– С парнями я никак не предпочитаю, – ответила я после раздумий.

– Но всё-таки занятно, что ты любишь быть ведущей в отношениях с девушками, – тут Света задумалась. – Подожди, а какие у тебя были отношения с девушками?

– Если считать, что я невольно склонила Алину к поцелуям, вполне осознанно споила Таню, Олю, Настю и Валю, чтобы потом их целовать, после чего во время пьянки с Ирой и Сьюзен тоже вполне себе убедительно доказывала им, что один поцелуй со мной ничего не изменит, а где-то на втором курсе с Викой и Катей напились до того, что мне даже особо не надо было стараться их убеждать провести со мной время…

– Подожди, это же все твои однокурсницы… Ты что, каждую из них так совратила?

Я почувствовала, что расплываюсь в улыбке.

– Между прочим, ни один парень нашей группы – не то, чтобы их много – не может таким похвалиться, – я посмеялась – а ведь у меня уже был такой разговор, с Димой. – Да и вряд ли где-то в университете вообще найдётся один парень, который смог поцеловать каждую свою однокурсницу. А я вот смогла.

– Побуду занудой и скажу, что такой парень может быть, если в группе одна девочка.

– Хорошо, уточнение: вряд ли где-то в университете вообще найдётся один парень, который смог поцеловать каждую свою однокурсницу при условии, что однокурсниц больше одной.

– Впрочем, всё равно это не считается – ты их под алкоголем целовала… Что же у вас за девочки такие, которые под алкоголем так раскисают, в самом деле?

– Справедливости ради, это только Таня, Оля, Настя и Валя раскисли, но там мы выпили так много алкоголя, что после поцелуев Танечка решила позвонить мальчикам, чтобы те приехали, и…

– Господи ты боже мой, Снежка, почему я об этом всём узнаю только сейчас? Что это за странные и непонятные подробности?..

– И, самое смешное, что к тому моменту я уже протрезвела, а парни приехали, так что я поспешила удалиться восвояси. Я с ними не пересеклась, так что не переживай, со мной там ничего не было. Что было с девочками – вопрос уже другой.

– Напомни, когда ты с девочками пьянствовала?

– После окончания первого семестра, – вспомнила я. – Причём Таня ещё тогда с Димой встречалась, но вызвала на дом Рому, потому что уже тогда у них с Валей начинались шуры-муры, но вместе с Валей припёрлись все парни той группы. Видимо, фразу Тани, что «нас тут пять девчонок, так что не бойся, Рома» они расшифровали как «нас тут пять девочек, так что для баланса нужны пять парней».

– Ладно, это я, кажется, даже припоминаю. А с Ирой и Сьюзен что было?

– Это уже было после окончания первого курса. Помнишь, я тогда ещё сказала родителям, что переночую у подруги, а они тогда ещё очень занервничали, потому что это прозвучало так, словно я остаюсь ночевать у друга мужского пола? И предубеждая вопрос: с Викой и Катей это было во второй половине второго курса.

– Нет, я не настолько любвеобильна в плане девушек, – Света покачала головой. – Тебе ещё нужны какие-то доказательства твоей нетрадиционной ориентации?

– Нужны. Понимаешь, я уже давно как заметила, что у многих девушек от алкоголя сносит голову, причём даже от тех, кто умеет пить. Повышается либидо и прочие эффекты, а также снижается граница допустимого. И ещё почему-то у девушек сразу возникает желание друг друга потрогать, пощупать. Откуда это всё, Света? Нас же вроде всех растят нормальными, парни друг друга не лапают, а почему мы, девушки, лапаем?

– Чтобы, Снежка, ирония твоих слов была ещё сильнее, ты должна была бы в это время приставать ко мне.

– Ты ещё скажи, что жалеешь об этом.

– Это было бы весело, согласись.

– Это было бы странно, но весело, спорить не буду.

– Жалко, что мы родились сёстрами, а то у нас есть ещё какой-никакой барьер, сдерживающий нас.

– Я бы сказала, что в этом и есть проблема, Света. Девушек во все времена возбуждает во всех смыслах слова неизведанное, запретное, тайное. Недаром в поговорке на базаре откусили нос любопытной Варваре, а не любопытному Ивану. Любопытство особенно проявляется у нас, девушек. Это не хорошо, не плохо – это то, что есть. В конце концов, без любопытства человечество всё ещё занималось бы охотой и собирательством. А тут у нас, Света, накладывается не только то, что мы сёстры, но и то, что мы – девушки. Вернее, наоборот.

Света, дослушав меня, рассмеялась чему-то своему. Я вздохнула – что-то я окончательно потеряла нить разговора за всеми этими пространными рассуждениями и воспоминаниями. Кажется, я пыталась понять, бисексуальна ли я. Видимо, поняла – да. Я удивилась тому, как легко я приняла этот факт. Может, я всегда это принимала, но только сегодня засомневалась. Ну и тогда возникает вопрос: что это меняет? Да ничего, по сути. Так вышло. Так сложилось моё воспитание, существование вокруг меня. Не хочу говорить, что это моя природа, меня эта формулировка искренне корёжит. Главное, что я – это я.

– Обожаю тебя, сестричка, – сказала я, с другом сдерживая саркастическую улыбку.

– Я тебя тоже люблю, Снежка, – Света повернула ко мне голове и ответила улыбкой. – Кстати, а у вас много таких?

– Что значит «таких»? – я нахмурилась.

– Ну, нетрадиционных: геев, лесбиянок…

Я закатила глаза. Шуточки у Светы…

– Просто у нас в МГУ их достаточно, – поспешила объяснить Света. – Про Василису ты и сама помнишь. У нас на потоке в одной группе есть парочка геев. Один из них даже ходил на попытки проведения гей-парадов. Не особо успешно. Ещё я знаю, что особенно таких много на всяких гуманитарных факультетах. Уж не знаю, почему… Я даже не хочу сейчас прозвучать как сексистка, ну, что «настоящие мужики идут в инженеров, а ненастоящие – во всяких бухгалтеров», – Света намеренно поставила в слове «инженеров» и «бухгалтеров» ударение на «о» в обоих случаях. – Статистка и реальная жизнь – невероятные расисты, сексисты, гомофобы, трансфобы и так далее!

Неудивительно, что современные борцы за права всех и всякого (отчасти, из-за них я и не хочу причислять себя к бисексуалам – я не хочу иметь с теми отбросами ничего общего) живут в своих выдуманных мирках – так проще делать вид, что фактов не существует.

– Я лишь знаю, что у нас на потоке есть одна лесбийская пара, – я говорила о Жанне и Софье. Всё-таки их отношения не оставляют никаких сомнений, и они пару раз в разговорах об этом обмолвливались. – Про то, где ещё кто водится, я не знаю… Хотя в параллельной группе есть парень, который пытался быть пассивным гомосексуалистом. Не особо задалось. Но там речь скорее шла об эксперименте и поиске новых ощущениях.

– Вот, – Света победно воздела палец к потолку, – а ты говорила, что только девочки друг с дружкой экспериментируют! Мальчики тоже иногда таким балуются.

Впрочем, разговор о геях и лесбиянках начал утомлять не только меня, но и Свету. Обсуждать их не слишком весело, да и в нашем мире есть одна огромная проблема, которая пока что гораздо важнее всякого такого – пандемия уже у порога, и с этим надо что-то решительно делать. Впрочем, пока что ничего и не поделаешь – мы ведь с сестрой будем сидеть дома и, тем самым, снизим риск заразить себя или кого-нибудь ещё.

В тот день больше о геях и лесбиянках мы не разговаривали. Мне позвонила наш куратор, которая рассказала мне о том, как у нас будет устроена последующая учёба. Скажу так: я не одобряю решение перейти на дистанционное обучение, но другого выхода всё равно нет. После того, как мне объяснили, я пошла печатать сообщение в чат нашего потока, и уже там обнаружила, что не было ни тебя, ни Алины, ни Насти. В какой момент вас удалили, я вспомнить не могла, но оставлять вас троих за бортом было бы абсолютно неправильно. Я добавила тебя и Настю, но потом возникла проблема: Алина меня удалила из друзей, добавила в чёрный список, и теперь я никак не могла её добавить. Пришлось написать Насте:

«Слушай, ты ещё общаешься с Алиной? Добавь её в чат нашего потока, а то она же первой будет искать решение проблемы у всех подряд».

«Я бы с радостью, но она меня добавила в чёрный список, так что мне ей даже не написать. А если Вите написать?»

«Тогда ты пиши. Я отказываюсь с ним иметь дела. Считай моим принципом. Но вообще только он сейчас и общается с Алиной, если я правильно понимаю».

Главное умение менеджера – найти исполнителя той работы, которую менеджер не может выполнить. После нахождения исполнителя, главная задача менеджера – проследить за выполнением работы. Так что я решила, что если к пятнице Алина не появится тем или иным образом в чате, то буду дёргать Настю, а затем отправлюсь на поиски виноватых.

К счастью, уже к вечеру того же дня Виталий добавил Алину в общий чат, так что миссия Насти была успешно выполнена, и я могла вздохнуть с облегчением – как минимум, ко мне с этой проблемой больше никто приставать не будет. У Алины есть Виталий, который остался единственным звеном между ней и остальным потоком, так что пусть она через него будет свои вопросы прояснять, если будет такая необходимость.

***

018

К концу недели ничего особенного не происходило. Я один раз списалась с Валентиной Евгеньевной на предмет написания своей выпускной работы. Она мне ответила так:

«Ты и без этого идёшь с очень сильным опережением графика. Фактически, у тебя уже готовы две трети выпускной работы, так что с учётом того, что в ближайшее время будет много работы как с аккредитацией, как с дистанционным обучением, так и с другими студентами, которые пишут у меня НИРС и только сейчас вспомнили о том, что нужно что-то делать, я предлагаю отложить написание работы на потом. Пока что пиши НИРС у Сергеева, а потом отправишь сделанную работу, как закончишь. Мы ещё не решили, как будем зачитывать работу. Скорее всего, на дистанционном обучении мы просидим до конца учебного года, так что придётся этот вопрос как-то решать».

Таким образом, у меня официально не было вообще никаких дел. Одна статья была готова и даже опубликована, а вторую статью я начала писать, однако пока что продвижения не было – всем было попросту не до публикации, так что мне оставалось лишь дальше читать «Малазанскую книгу павших», коротая время в комнате сестры. Вечером приходили родители и рассказывали новости с работы. В целом, всё было как и везде: то тут то там на работе у родителей появлялись люди, которые заболевали коронавирусом, отделы выгоняли на удалённую работу, и уход на изоляцию был уже вопросом времени.

Когда не читала книгу, удалялась к себе, где продолжала готовиться к экзаменам в магистратуру. Иногда я созванивалась по интернету с теми, кто мне в этом вопросе помогал, и однажды обсуждение тем вопросов перешло в странное русло.

– И вообще, что все носятся с этой идеей изоляции, это же нарушение наших прав! – сказала Рената.

Дело было днём пятницы двадцатого марта, она любезно согласилась со мной кое-что обсудить, и в какой-то момент всё пошло наперекосяк. Я сидела за своим компьютером со включённой камерой, как и Рената. Я видела её изображение, это была довольно красивая девушка с несколько надменными чертами лица, как бы это не звучало странно, ведь надменным может быть выражение, но не черты, однако маска презрительного высокомерия настолько плотно слилась с её лицом, что она уже просто не может чисто физически смотреть на вещи не свысока.

– По-моему, очевидно, почему носятся – люди умирают, и если пустить всё на самотёк, то будет больше умерших, а больше умерших – больше удар по репутации правительства.

– Ха, думаешь, наших чинушей это беспокоит? – фыркнула Рената. – Очень сильно сомневаюсь. У нас никогда не думают о благосостоянии народа, уж поверь мне.

– Рената, я не горю желанием лезть в обсуждение политики… – но она меня прервала:

– Вечно вы там в своём университете такие аполитичные, а потом опросы показывают, что у вас там в вузе около семидесяти процентов за нашего президента голосуют!

– Ну так я-то тут причём?..

– А кто мне сказал что-то вроде того, что «неужели вас при поступлении в Высшую Школу Экономики обязательно заставляют сдать экзамен на нелояльность режиму?», – фыркнула Рената

Рената училась в Высшей Школе Экономики, и насколько она прекрасно знала финансовую экономику, настолько же она была ярой сторонницей оппозиции и, что главное, крайне агрессивно продавливала её среди всех остальных. Как минимум, меня она однажды заставила посмотреть агитационный ролик одного оппозиционера. Сначала я долго упиралась, однако это было как об стенку горох. Пришлось посмотреть. Когда после окончания просмотра я начала по пунктам разбирать это видео, разнося его в пух и прах, Рената бросила трубку, а потом перезвонила лишь спустя час. Все попытки обсудить с ней видео дальше она пресекала.

– А если отвечать на твой вопрос, в чём я не вижу смысла, то у нас такие аполитичные или горе-патриоты не задерживаются, – продолжала Рената. – Или понимают, что политика поимеет всех всенепременно и начинают слушать кого надо, а кого надо не слушают. Да и нужно быть полным дебилом, чтобы обожая нашего царька, идти в наш университет.

– Ты сказала «слушать кого надо, а кого надо не слушать».

– Ну оговорилась я, не цепляйся к словам!

– Ладно, атмосфера есть атмосфера, непринципиально, но что же ты тогда такую аполитичную, как я, не бросила?

– С тобой весело спорить, пока ты не начинаешь оказываться правой, – ответила она.

Зато честно говорит. Удивительное создание.

– Впрочем, даже у нас в университете про тебя знают, – продолжила Рената. – Я наводила справки, и у нас учится один парень, который был твоим бывшим одноклассником. Да даже в интернете по запросу «Морозова Снежана» можно отыскать много интересной информации касательно того инцидента на выпускном. Так что я удивлена, что такая, как ты, настолько нейтрально относишься к вопросам политики. Если бы я пережила такое, я бы сделала всё, чтобы свергнуть всех этих зажравшихся хапуг и поставить на их место…

– Тех, кто просто хочет присосаться к этой кормушке. Рената, как по мне, абсолютно все люди, рвущиеся во власть, это люди, которые хотят неприлично много денег. Я не уважаю вообще никого из политиков, но без них, увы, никуда – анархия даже хуже, чем самое плохое правительство.

– Да лучше анархия, чем наша власть.

– Да господи, откуда у вас такая непоколебимая уверенность в том, что абсолютно всё, что делает наше правительство…

– Да если бы не ближайший референдум по поправкам, хрен бы нас разогнали по домам! – взбеленилась Рената. – Власти просто боятся массовых митингов, наш царёк всё боится, что жалкие холопы, вроде меня, пошатнут его трон и свергнут его. Тиран ведь знает, что он доживает последние дни, вот он и решил воспользоваться хорошим предлогом, чтобы…

– Подожди, а если бы нас не загнали на изоляцию…

– Мы бы все начали массово умирать, и люди вышли бы на баррикаду.

– Рената, мне недосуг с тобой опять на эту тему спорить. Ты лучше скажи, что там про меня у вас известно?

– Да всё то же, что и любому, кто хочет заинтересоваться той историей. Я просто всё ещё поражаюсь тому, как ты этим не пользуешься. Вот если бы ты пошла в оппозицию…

– Я понимаю, к чему ты клонишь. Мне уже поступало однажды такое предложение, но как минимум это нерационально по той причине, что это же не правительственные структуры устроили тот кавардак, в самом деле.

– А если подумать? – Рената сложила пальцы «домиком». Как мне поведал твой одноклассник…

– Кстати, что за одноклассник-то?

Она назвала имя. Оно тебе ничего не говорит, так что я опускаю это имя. Но оно много что сказало мне.

– Я не помню, чтобы он насиловал Агату, так что его словам я верю. С другой стороны, всех, кто насиловал её, уже пересажали, так что он точно не насиловал. Впрочем, он, думаю, мог всё рассказать правильно. И что же тебя может навести на то, что в Выпускном могли участвовать сильные мира сего?

– Глушилки, слишком долгая реакция силовых структур, слишком большое количество противников, вооружение у противников. Слушай, подруга, я ни за что не поверю, что Выпускной организовала парочка человек, которые позвали своих гопников-дружков, чтобы родителей загнать под шхонку, а затем переебать всё, что движется. Снежана, ты же лучше моего знаешь, что там было. Это была террористическая атака, да ещё и высокого уровня. Ты никогда не задумывалась о том, как именно это всё было спланировано?

– Меня больше беспокоил вопрос, зачем и почему. Я знала ответ, но меня всегда ужасал факт того, что люди до такого вообще додумались.

– Снежка, наш патриархальный мир в желании изнасиловать всех баб на планете Земля рожает такие мерзости, что тебе они и не снились.

– Я догадываюсь о них. Впрочем, это сути дела не меняет.

– Очень меняет, Снежана. Если бы это был какой-нибудь преступный синдикат, мы бы с тобой сейчас не разговаривали – тебя бы, лапочка моя, уже давно вывезли бы из России и продали бы как блядь какому-нибудь арабскому шейху. Понимаешь, у тёмной стороны жизни слишком длинные руки, и они не забывают и не прощают. Наша же власть имеет настолько длинные руки, что чисто физически не способна помнить и мстить. На поддержание столь длинных рук уходит чрезмерно много… сил, если упростить мои рассуждения. Таким образом, то, что произошло в Выпускном – это правительственная акция.

– А зачем? Рената, какой резон властям устраивать…

– Ладно, тут проблема формулировки. Скорее… Я так и не смогла навести нужные справки, но просто если вдруг окажется, что кто-то из главных идеологов твоего Выпускного был ребёнком какого-нибудь чиновника, то многие вещи встанут на свои места. Это объяснит и такой уровень подготовки, и отсутствие последствий – во избежание утечки информации о таком бардаке, наши власти решили замести вообще все следы, максимально дистанцироваться от всего этого…

– А ещё можно предположить, что всё так просто, как оно и есть: не было никакого правительственного заговора, а это просто странное стечение обстоятельств, когда в Выпускном встретились те, у кого были средства и силы…

– И ты с этой верой жила все эти четыре года?! – охнула Рената. – Серьёзно?! Ты в каком вообще мирке существовала? Я бы на твоём месте пошла бы куда угодно, чтобы докопаться до истины, а ты…

– Истина меня не волнует – главное, что всех преступников посадили на пожизненное, и никто не ушёл от длани правосудия. А то, как и почему это вышло – вопрос, который меня не беспокоит.

– Слишком веришь в нашу систему правосудия. Я удивлена, что она вообще сработала как надо – я бы не удивилась, покарай она не тех и не так. Впрочем, то дело было под таким пристальным наблюдением, что было бы невозможно с ним обосраться. Впрочем, хрен с ним, с Выпускным. Делай, Снежана, выводы сама.

– Я их уже сделала для себя очень и очень давно.

– Ну-ну. Выводы она сделала… – Рената покачала головой. – Ты же вроде сильная и независимая девушка. Алёна вообще намекала на то, что ты больше по девочкам. Так чего ты тут сидишь и не лезешь в движения по борьбе за права?

– Мои права не ущемлены.

– Ущемлены, просто ты всё ещё живёшь в своём розовом мире, где живут одни пони, которые какают бабочками, блюют радугой и кушают солнечный свет. Снежана, ты родилась женщиной, а это уже начало твоих бесконечных истязаний…

– Я сдала самодостаточной и сильной настолько, чтобы бороться со всеми несправедливостями, – заявила я. – Я никому не даю ни единого повода усомниться в своей компетентности и своих способностях.

– Это ты молодец, но разве оно тебе было надо на самом деле? Почему ты должна прыгать выше головы, чтобы доказать, что ты не только дырка для ёбли?

– Я никому ничего не доказываю. Я прыгаю выше головы, потому что могу и потому что мне это интересно.

– Доказываешь, как минимум самой себе, что не просто дурочка, а дурочка выдрессированная, готовая стать инкубатором для продолжения рода. Вот ты же, небось, ищешь себе мужика, хоть и водишь Алёну за нос обещаниями нежной любви?

– Не ищу.

– Не в данный момент, а вообще ты бы не прочь выйти там замуж, угадала? Нарожать спиногрызов. Если да, то такой вопрос: нахуй – то есть, зачем? Что тобой движет? Инстинкт размножения или же вбитые патриархатом конструкты про то, что ты должна обязательно родить ребёнка, выйти замуж за какого-нибудь неудачника, чтобы он у тебя сидел на шее до тех пор, пока ты не станешь старой и толстой, чтобы он мог с чистой совестью бросить тебя ради молоденькой суки? Или ты считаешь, что нужно выйти замуж, потому что так надо?

– У меня была подруга, которая так считала. Она искала себе первого встречного, кто позовёт её в жёны. И, что характерно, нашла.

– Знаю я ваши «у меня была подруга». Про себя говоришь, небось?

– Вот тут вообще не про себя, уж поверь мне.

Говорить, что мои представления о необходимости официальной регистрации брака, носят скорее романтический характер, не хотелось. Такая реплика не будет соответствовать моему образу. Впрочем, проблема была не в этом.

– Рената, ты совершенно неправильно интерпретируешь мой характер. Мне не нужно замужество как сам факт. Это лишь акт гражданского состояния. Такой же акт гражданского состояния, как рождение и смерть. Главное – найти нужного человека, чтобы с ним было комфортно существовать.

– Ой, ну ты начни мне ещё затирать про настоящую любовь. Снежка, я понимаю, что ты дальше своих учебников ни хрена не видишь, но вот настоящей любви…

– Бывает, – уверенно заявила я. – Рената, я на эту тему спорю со своими дражайшими однокурсницами уже который год. Поверь, если ты, Рената, не смогла найти нормального парня, это не значит, что их нет. Просто ты ищешь не там, находишь не тех или, что ещё хуже, у тебя просто в голове кавардак из непереваренного и гниющего на воздухе цинизма, приправленного наивной верой в светлое будущее, окроплённое святой водой из сока мозговых червей идеологии. Рената, если в твоей жизни не было никакого счастья, это не значит, что его не было вообще нигде. Я лучше тебя знаю, что мужчины – существа довольно отвратительные и мерзкие. Вот только мы, женщины, чем лучше? Мы причиняем боль окружающим иначе. Мы создаём токсичное окружение, атмосферу слухов, постоянно друг против друга плетём козни, науськиваем друг друга друг на друга. Женщины могут быть такими же жестокими, как и мужчины, с таким же усердием убивать, калечить, даже насиловать. Мужчинам это проще с технической точки зрения, только и вся разница. И начинать нужно не с того, что мужчины должны ползать на коленях перед женщинами. Это не равноправие, это такая же диктатура матриархата, как та диктатура патриархата, с которой вы боретесь. Все эти борцы за права кого-либо борются не за равноправие, а за перемену мест слагаемых, они считают, что только если угнетённые будут угнетать угнетателей в ответ на то, что угнетатели угнетали угнетённых, то это сделает мир лучше. Нет, мир будет таким же, просто одни и те же роли будут играть разные люди. Поэтому я ни на чьей стороне ни в вопросе политики, ни в вопросе гомосексуалистов, ни в расовом вопросе, ни в гендерном вопросе. Настоящая толерантность и абсолютная корректность – никакой «полит-»! – абсолютно невозможна, пока не изменить человек. Термин «политкорректность» чрезмерно честен – речь идёт исключительно о том, чтобы быть дипломатом, чтобы изображать на людях нестерпимую любовь к меньшинствам, используя корректные формулировки, но на деле просто использовать их как электорат и видеть в них лишь бюллетени с нужным голосом. Политкорректность исключительно про политические технологии победы на выборах, а не про улучшение мира, так зачем дальше использовать этот лицемерный термин? Однако бороться с неравноправием надо, тут спорить не буду. Но бороться нужно, начав с самого себя. Скажи, Рената, ты хочешь, чтобы мужчины ползали перед тобой на коленях?

– Конечно – ни для чего другого они попросту неспособны.

– В то же самое время ты не хочешь ползать на коленях перед ними?

– Конечно. Что, хочешь поймать меня на противоречии? Никакого противоречия, потому что если создать эту твою сраную утопию, в которой все равны и друг друга любят, то она продержится ровно несколько секунд. Нельзя создать мир, где все абсолютно счастливы и довольны.

– Нельзя. Но это не значит, что мы должны перестать пытаться. Люди не полетят в космос со дня на день. Но это не значит, что мы должны бросить исследование космоса и остаться копошиться здесь, на Земле. Люди не откроют эликсир бессмертия со дня на день… Хотя это неудачный пример – у нас тут пандемия, нам не до этого. Ну, значит, мы не сможем победить коронавирус со дня на день… Ладно, ты уловила суть. Как по мне, бороться с проявлениями расизма, сексизма, гомофобии, трансфобии надо, вот только сейчас эта борьба уже приняла форму обратного расизма, обратного сексизма, гетерофобии и цисгендерофобии, если такие термины вообще существуют. Эти качели будут продолжаться раз за разом, раз за разом. Сегодня у нас есть радикальные борцы с расизмом против цветных людей, сексизмом против женщин, гомофобией, трансфобией, а завтра у нас будут радикальные борцы с расизмом против белых людей, сексизмом против мужчин, гетерофобией и цисгендерофобией. Порочный круг будет работать до тех пор, пока мы все друг друга не перебьём. Рената, ты всё ещё находишься в этом замкнутом круге, а я предпочла из этого круга выйти. Из двух зол я никакое не выбираю.

– А, «Ведьмака» начиталась. Ну так ты должна лучше всех знать, что неприсоединившихся бьют сильнее всего. Ты либо занимаешь одну из двух сторон, либо тебя сжирают. Или ты считаешь, что возвысилась над этим конфликтом, преисполнилась всякого высококонцептуального и теперь полагаешь себя лучше других? Делай что хочешь, Морозова. Можешь дальше тешить своё эго и чувство собственной важности, мне плевать. Но если ты поступишь к нам, я обещаю, что я тебя перевоспитаю. У тебя есть все задатки сломать эту систему, но ты предпочитаешь тратить свой талант на всякую хуйню вроде мужиков. Одумайся, женщина! Оно тебе не надо! Мужчины переоценены! Хотя, может, у тебя и парня-то никогда не было…

– Был, – сказала я. – И поверь мне, это были лучшие годы моей жизни.

В ответ Рената исторгла из себя саркастическую улыбку.

– Значит, тебе чертовски повезло, а я просто дурочка и завидую тебе. Можешь думать так, это к сути не относится. Но учти – твоя наивность в вопросе полов тебя погубит, и, если ты через пять лет не скопытишься, я буду очень сильно удивлена.

На этом мой разговор с ней подошёл к концу. Она отключилась, а я ещё какое-то время смотрела в экран. Нет, Рената, я с тобой во многом не согласна, и вопросы половых отношений для себя уже решила. Признательна за попытку помочь мне, но ты вряд ли сможешь что-то с этим ещё сделать.

Впрочем, на выходных ничего интересного не было, и началась новая неделя. Утром понедельника двадцать третьего марта мы с сестрой завтракали, она театральным жестом взглянула на наручные часы и сказала:

– Ой, я опаздываю на пары.

– Света, не переигрывай.

– Ладно, мне надо спешить, – и Света, взяв свой завтрак, ушла в свою комнату.

– Эй, я же могу у тебя посидеть?

– Так ты же меня отвлекать будешь!

Впрочем, я, доев завтрак, с ноутбуком перешла в комнату сестры. Та сидела перед компьютером со скучающим выражением лица.

– Фигня, через которую должна быть пара, накрылась медным тазом, – объяснила она. – А ведь пары даже ещё не начались!

– Замечательно, – сказала я с нескрываемым сарказмом. – Что-то так и думала, что этим всё закончится.

– Я пыталась! – Света смеялась. – Правда пыталась!

– Хотя через неделю-две всё настроят, так что я зря ёрничаю.

– Вполне возможно, – Света задумалась. – Знаешь, а ведь мы впервые будем сидеть вместе на лекциях и семинарах. Кто бы мог подумать, что это будет выглядеть так?

– Ещё не поздно уйти в академический отпуск, чтобы я смогла поступить на то же направление, что и ты, – сказала я. – Или тебе исключиться и поступить ко мне.

– А ведь нашим родителям предлагали тебя сразу ко мне отправить, – вспоминала Света. – Учились бы вместе, всё было бы замечательно… Но нет, всё сложилось так, как сложилось.

– По-моему, мы друг к другу слишком сильно привязаны, нечего ещё сильнее усиливать нашу связь.

– Впрочем, если не удастся с лекцией, то, может, удастся с народом поболтать, – решила Света. – Я уже неделю их не видела и уже начала скучать.

– Жаль, что я не могу сказать того же. Я, наоборот, наслаждаюсь тем, что, когда никто из моих друг друга не видит, все сидят тихо и не пытаются друг друга придушить.

– Серьёзно, Снежка, я бы ни за что не пошла в магистратуру учиться с этими людьми.

– К сожалению, мне придётся пойти, если не останется иного выхода.

Но надеюсь, что до такого у нас дело не дойдёт.

Сегодня в итоге с дистанционным обучением не задалось не только у сестры, но и у меня. Когда у меня началась лекция, я всё-таки ушла к себе и пересела за компьютер, но это было почти зря – лекция продлилась от силы сорок минут, пока сервера сайта, где шла лекция, не упали. Тогда просто нам отправили домашнее задание, а я решила помочь тебе. Зная, что ты вряд ли будешь что-то делать сам, а диплом тебе нужно всё равно как-то защитить, подумала, что, если припишу твоё имя к выполненной только мной работе, хуже не будет. Ради такого жалкого домашнего задания мне не жалко было тебе помочь.

Так и пошла вторая неделя этого странного карантина. Во вторник двадцать четвёртого марта я бездельничала в комнате сестры и слушала её занятия, благо во второй день у неё в университете смогли всё наладить. Родители всё так же ходили на работу, но они всё чаще говорили, что со следующей неделе их могут разогнать по домам. В среду двадцать пятого марта у меня состоялся ещё один дистанционный день, и к моему удивлению, он прошёл в «Дискорде», где мне пришлось, зайдя на сервер, поменять своё имя на нём. Никогда бы не подумала, что буду слушать лекции в «Дискорде», но у мира странное чувство юмора.

В чате литературного клуба главной темой обсуждения был не «Ведьмак», а коронавирус. Почти все присутствующие и завсегдатаи клуба были ещё студентами, так что каждый спешил поделиться вестью о том, у кого и как в университете вводят карантинные меры. Лёша сказал, что половина обитателей общежития МИФИ разъехалась по домам, пока не стало слишком поздно, Вадим Мещеряков жаловался на то, что его не пустили в университет, хотя он там на кафедре чем-то важным занят. Диана вообще заявила, что уже хочет обратно в университет, потому что пять часов сдавала коллоквиум. Лёша, правда, пытался всех успокоить, говоря, что у него родители – врачи, и они говорят, что в России ситуация пока ещё не такая скверная, как за рубежом.

В четверг двадцать шестого марта президент объявил о том, что на следующей неделе будут выходные, что означает, что ни родители не пойдут на работу, ни у нас не будет дистанционных пар. Так же собрание литературного клуба придётся проводить онлайн. Родители приехали домой относительно довольными.

– Хоть переведу дух, – говорил отец. – Займусь кое-какими домашними делами, а то я совсем всё запустил.

– Я хоть смогу починить кое-какую одежду, – говорила мама. – А то всё никак руки не доходили.

– И вас не беспокоит, что вам урежут зарплаты? – спросила Света.

– Беспокоит, но я за свою компанию не беспокоюсь, мы ведь на государство работаем, – сказал папа. – Я понимаю, что эти выходные серьёзно пошатнут экономику, но…

– Шведы решили не уходить на карантин, – заметила мама. – Пока что у них не так уж много заболевших и умерших, даже в процентном отношении.

– Да до них ещё не дошло просто, – заметил папа. – Впрочем, все эти карантинные меры или их отсутствие – палка о двух концах в любом случае. Без жертв не уйти, к сожалению… Но тебе же ничего не угрожает, Настёна? Вряд ли я смогу сразу тебе найти у нас работу, если твоя компания разорится…

– Да не переживай ты так, всё у нас будет хорошо, – ответила мама. – Меня больше беспокоит твоё, Снежана, обучение. Как ты диплом писать будешь?

– Дистанционно, – ответила я. – И не переживайте вы так, я его уже на две трети написала. Мне даже делать толком ничего теперь не надо.

– А как защищать будете? – спросил папа.

– Я надеюсь, что к июню ситуация улучшится, – ответила я. – Вообще я без понятия, что будет даже завтра, а вы хотите у меня узнать о таких далёких планах.

Завтра родители вернулись с работы рано, так что мы собрались за обедом, где отец вот что сказал:

– Очень хорошо, что мы так и не смогли ничего придумать в качестве летнего отпуска, и мы так и не оплатили никакие путёвки. Сейчас же их массово отменяют и переносят.

А ведь если подумать, то я последние три года всегда куда-то выбиралась. И, чего уж греха таить, я планировала после получения диплома и окончания истории с магистратурой отправиться в путешествие до конца лета, но так и не придумала маршрут, а сейчас его придумывать поздно. Надеюсь, что в следующем году получится.

– Причём переносят на следующую неделю! – сказала мама. – Моя коллега купила билет в Адлер на этот понедельник! По-моему, народ совершенно не так понял фразу про «выходные». Неужели никого не пугает эта пандемия? Или нужно, чтобы у каждого в семье кто-нибудь умер, чтобы до людей дошла серьёзность ситуации?

– Люди бестолковые, – только и мог согласиться папа.

Начались выходные. На них моя семья занималась, в основном, домашними делами. Мы с сестрой и мамой устроили в квартире генеральную уборку, раз уж на то дело пошло, а заодно стали разбирать некоторые залежи хлама, которые скопились по всей квартире в совершенно разных местах. Это у нас заняло всю субботу и первую половину воскресенья.

В понедельник тридцатого марта я проснулась в десять утра, и меня поразил тот факт, что сегодня будний день, а родители дома. Обычно такое бывает на новый год или другие крупные праздники, но сейчас дверь в их комнату была прикрыта, но оттуда доносился тихий храп отца. И ещё неделю это продлится минимум, но с учётом того, что уже во многих странах введён режим изоляции и карантина, то нам бы хоть дожить до конца апреля.

За завтраком мы все собрались за завтраком, и Света задала нашим родителям такой вопрос:

– И что вы будете делать?

– Честно говоря… не знаю, – мама выглядела несколько растерянной. – Я вроде уже сделала уборку, и вроде бы планирую сесть за шитьё, но… Как-то неохота, если подумать. Наверное, посмотрю какой-нибудь сериал. Я там давно хотела кое-какие сериалы посмотреть. Поможешь скачать, Света?

Света кивнула. Я и сама не знала, что мне делать, кроме чтения. Разве что в игры играть, но я не самая большая любительница такого.

Впрочем, отец сегодня вышел из дома – он пошёл проводить что-то вроде техобслуживания нашего автомобиля. Он себя не стал утруждать маской, а перчатки взял грубые холщовые, в каких дворники работают. Возможно, не самое умное решение, но раз он будет крутиться во дворе дома, то пускай.

Я в тот день переписывалась с Настей и Маргаритой (те даже создали отдельную беседу со мной), узнала, как у Эммы, Жанны и Софьи дела (так себе), после чего попыталась попереписываться с Ренатой (у неё было очередное помутнение рассудка, но на этот раз темой помутнения стало убеждение, что я недостаточно уважаю гомосексуалистов, что довольно иронично), а также написала послание Алёне (та отвечала не слишком быстро, явно тщательно выверяя каждый свой шаг и поступок), и всё это время я просидела в комнате сестры, которая развлекалась такой же ерундой. В какой-то момент она, правда, позвала меня сесть рядышком и предложила поиграть в пятых «Героев» за одним компьютером.

– Серьёзно, может, что-нибудь глянем? – поинтересовалась я. – Какой ты там сериал хочешь глянуть?

– «ДжоДжо»!

– Если подумать, то мы не будем ничего смотреть… Стоп, что?

– Знаешь, Снежка, это ты не листаешь всякие приколы и мемы, а я в них неплохо разбираюсь, – Света самодовольно хмыкнула. – И я хочу ознакомиться с этим кладезем шуток!

– Ты мне моего бывшего напоминаешь – тот мне тоже предлагал разную ерунду смотреть, – где-то в глубине души мне так нравилось использовать оборот «мой бывший». Возможно, придаёт загадочности и аутентичности моему образу или просто имитирует мою взрослость. – Ладно, уж давай в игры играть. Интересно, а чем родители заняты?

И пока Света настраивала игру, я вышла в гостиную. Там родители смотрели по телевизору детективный сериал. Главное, что не отечественный, а то они у нас вообще смотрят абсолютно все детективные сериалы, вот только их обычно показывают либо глубокой ночью, либо в рабочее время, но сейчас им выпала возможность в кои-то веки их посмотреть. Матушка положила голову на плечо отца, а тот её приобнял. Ладно, не буду им мешать наслаждаться обществом друг друга.

Я вернулась к Свете, и мы начали играть. Попутно думали вслух.

– А кого мы вообще можем играть в игры позвать? – спросила я. – И во что вообще играет современная молодёжь?

– Батлл рояли, сессионные шутеры, МОБА… – стала вспоминать Света, которая сидела на своей кровати, демонстративно не смотря в мою сторону, ибо сейчас был мой ход.

– Нет, ну а твои подруги во что-нибудь играют? – поинтересовалась я. – Я тут просто обнаружила странный факт: мне, думается, будет скучно без других людей на этом карантине, так что было бы прекрасно найти себе какое-нибудь развлечение с людьми. И вообще, может, будем вместе какие-нибудь сериалы смотреть. Или фильмы. Или ещё что.

Я закончила делать ход, и мы поменялись местами.

– Мои подруги играют только в то, что им помогают спиратить их парни, – ответила Света. – Это мы тут с тобой две сильные и независимые женщины и играем в то, что сами спиратили. Ну и ещё некоторые придерживаются идеологии честной и добросовестной покупки игр. Таких всё больше и больше.

– И что им помогают пиратить парни? Дай угадаю – то, во что они сами играют, чтобы было во что играть вместе? А именно парни и задают тренд того, во что играть, угадала?

– Именно, так что девушки играют в то же, что и парни.

Света закончила делать ход, и мы поменялись местами.

– Впрочем, я даже не знаю, кого я смогу позвать на эти гипотетические онлайн-собрания, – заговорила я. – Ту же Ренату я на пушечный выстрел не подпущу ближе, чем на расстояние куратора по магистратуре. Стоп, онлайн-собрание. Я чуть не забыла, что на этой неделе у нас будет первая суббота месяца.

– Литературный клуб, поди, тоже в интернет уйдёт? – сказала Света.

– Да, Виктор уже создал отдельный сервер в «Дискорде» под это дело. Добавить тебя?

– Да я сама зайду… А вообще представь эту эпидемию лет пятнадцать назад, когда ни у кого толком даже мобильных телефонов не было. Это сейчас жизнь ушла в интернет, и никто подвоха не заметил. А тогда-то такой возможности не было. Как время летит быстро-то!

– Это точно… – согласилась я. – Ладно, что это мы тут как две старухи ворчим, делай ход давай, а то скоро у родителей закончится сериал, и мы пойдём ужинать.

***

019

Вторник тридцать первого марта прошёл примерно в такой же манере. Позавтракали всей семьёй, после чего родители отправились в гипермаркет за провизией на ближайшее время. Они, как добросовестные граждане, взяли с собой маски и перчатки. Мы же с сестрой остались на какое-то время дома одни, что нас не так уж и расстроил. Я снова проводила время у сестры, а когда родители вернулись, мы с сестрой помогали разбирать сумки и готовить обед. После оного отец ушёл к себе, а матери позвонила одна из её давних подруг, и та осталась болтать в гостиной о том о сём. Я же снова ушла к сестре в комнату. Наша семья если и пересекалась друг с другом, то только за обеденным столом. Никто никак не мешал жить, и это было прекрасно.

В среду первого апреля ближе к вечеру мне надо было поговорить с отцом, так что я зашла к нему в комнату, а там…

– Броня не пробита, – услышала я голос из динамиков компьютера отца.

Тот сидел за ним и усердно всматривался сквозь прицел танка, выцеливая притаившегося за холмом противника в таком же танке. Зрелище довольно абсурдное, на самом деле. Идёт всего лишь третий день самоизоляции, а мой папа уже сходит с ума от одиночества. А может, это розыгрыш такой? Сегодня же первое апреля. Хотя отец не из тех, кто бы так шутил. Впрочем, кто его знает.

– На банане олени никого не прикрывают, дураки, – ворчал отец.

– Я постараюсь туда поехать, – ответил ему голос молодого парня.

– Да ты не успеешь, – сказал другой голос, более молодой, я бы вообще предположила, что это школьник говорит. – Лучше оставайся тут и помогай Гнездилову.

– Да не Гнездилов я, – проворчал мой папа. – Ты вообще должен мою фамилию знать, почему Гнездилов?

– Не знаю, но мне это так понравилось, что теперь вы, Александр Сергеевич, Гнездилов, а не Морозов.

– Я тебе, Михалдык, после карантина обязательно покажу, кто тут кто, – раздался выстрел – отец всё-таки прицелился в какой-то танк, и…

– Готов! – победный возглас игры свидетельствовал о том, что вражеский танк уничтожен.

Я решила подойти поближе. Да, как я и думала, отец играл в «Танки». Иногда за ним это водилось, надо признать. Удивлена, что прошло всего три дня, а он уже играет в «Танки», да ещё и с какой-то молодёжью. Судя по счёту «10:6», дела у команды отца шли хорошо.

– Да, Снежка, что-то случилось? – отец скосил на меня взгляд, но от монитора не оторвался.

– Я хотела тебе напомнить про то, что сейчас твоя очередь мыть посуду… Серьёзно, пап, что это?

– Ну играю я, ну имею право, давно не садился за них, – отец улыбнулся и, щёлкнув мышкой, выстрелил по ещё одному танку.

– Ты с этим не перебарщивай, всё хорошо в меру, – я упёрла руки в боки. – И вообще, папа, ты же не тратишь деньги на эту ерунду?

– Меня так даже мама не распекает… – сказал самый молодой голос.

– Ой, забыл отключить микрофон… – отец явно растерялся, но продолжал сражаться.

– Эх, Гнездилов, не дают тебе дома житья, да? – веселился Михалдык, который, надо полагать, коллега отца. – И не переживай, Снежана, твой отец ни копейки не потратил на эту игру, даже ради премиумного аккаунта. Хотя слушай, почему?

– Игры играми, а жизнь жизнью, – назидательным тоном произнёс папа. Тут матч закончился победой. – Я, всё-таки, главный добытчик в семье, и я не так хорошо зарабатываю, чтобы тратить деньги на игрушки.

– Ну, я не знаю, я могу вкладывать пятьсот рублей раз в полтора месяца… – заметил коллега отца.

– Так у тебя нет семьи, вот ты и можешь всё на себя тратить, – сказал папа. – Поживёшь с моё, заведёшь жену, детей, сразу поймёшь, на что нужно деньги тратить, а на что – не стоит.

– Так у меня уже девушка есть, – напомнил Михалдык.

– Ну, вы же ещё не съехались, так что пока не считается, – ответил мой папа. – Вот когда мы с Настёной съехались, сразу жизнь другая пошла…

– Гнездилов, у меня ведь и раньше были девушки, я и так это прекрасно знаю, – коллега откровенно веселился.

Парнишка притих – видимо, в вопросе отношений он, как и многие школьники (а что-то мне казалось, что он ещё в школе учится), недостаточно компетентен.

– Да и смысл тратить деньги на несуществующие вещи? – продолжал ворчать мой папа. – Вот если бы мы собирали какие-нибудь марки, как в моё время, или фигурки, тогда ладно.

– Я собираю фигурки… – произнёс юный голос.

– Нет, друг, Гнездилов говорит о других фигурках, не тех, что ты собираешь, – ответил Михалдык.

– А почему Гнездилов? – не выдержала и поинтересовалась я.

– А, так это Сакамото прочитал так его ник в игре, – ответил коллега. – Я уже и сам не помню, какой у Александра Сергеевича тут ник, но мне так понравилось это Гнездилов, что теперь так и буду его в игре звать.

Наверное, «Сакамото» – ник подростка.

– А ваша дочь, кстати, в «Танки» не играет? – поинтересовался Михалдык. – А то не хватает народа в отряд.

– Так ведь нас уже трое… – заметил Сакамото.

– И вообще, моя дочь в такие глупости не играет, – ответил папа. – Ладно, Снежка, можешь идти. Сейчас как раз пауза, заодно посуду помою.

Он встал из-за компьютера и, обогнув меня, вышел из комнаты. Тут заговорил Михалдык:

– Александр Сергеевич, вы забыли отряд распустить…

– Да мы можем выйти… – предложил Сакамото.

– Есть идея получше, – и коллега сказал: – Снежана Александровна, вы ещё тут?

– Я ещё тут, – ответила я. – А что, предлагаете мне заменить отца?

– Ну, да, пожалуй, – ответил Михалдык. – Вам же нетрудно?

– А сколько ей лет, что ты по имени-отчеству обращаешься? – поинтересовался Сакамото.

– Больше, чем тебе, – ответил коллега. – Сакамото, пересаживайся на танк уровнем ниже какой-нибудь. Снежка, садись и возьми… Хм, что там у твоего отца в ангаре есть?

Я, подумав, села за компьютер. Это мне казалось занятным, да и когда ещё будет возможность познакомиться с кругом общения отца? Я думала, он общается только с людьми своего возраста.

– Уровнем ниже – это какой уровень? – спросил Сакамото.

– Третий, наверное, – сказал Михалдык. – Снежана, есть что-нибудь третьего уровня? Если что, уровень техники можно посмотреть…

– Да я вижу, – я прокрутила ангар отца и назвала все имеющиеся танки этого уровня.

Коллега назвал, какой выбрать, после чего спросил, готов ли Сакамото, а когда тот ответил утвердительно, сказал нажать на кнопку начала боя. Когда бой грузился, я смотрела на карту и состав противоборствующих команд (я лишь поняла, что наши танки в данном составе котируются тут как середняки), а Михалдык попытался ввести в курс дела:

– Как управлять знаешь?

– «W», «A», «S», «D» для управления, мышкой крутить, левой клавишей стрелять, колёсиком прицеливаться, – ответила я. –Тонкости не знаю, но разберусь по ходу дела.

– Она схватывает на лету лучше многих, – сказал Сакамото.

– Своей девушке я дольше объяснял управление… – заметил Михалдык.

– Я ведь не полный новичок в играх, и я не какая-нибудь кисейная барышня, которая даже не знает, с какой стороны за клавиатуру браться, – заявила я. – Даже если дело касается игр…

– Ну, если что, то можешь держаться рядом с нами и действуй по обстановке, – сказал Сакамото. – Не думаю, что у нас будет повод геройствовать и тащить бой втроём.

Бой начался, и я покатилась за своими товарищами по отряду. Поговорить не получилось – уже скоро показался противник, и началась фаза боя, в которой мне приходилось помогать своим товарищам.

Вышло на удивление толково – я сама подстрелила несколько танков, а мои товарищи по отряду оказались крайне умелыми игроками.

– Слушай, а она даже получше своего отца играет, – заметил парнишка.

– Ой, да не драматизируй, – веселился Михалдык. – Хотя она уничтожила больше танков, чем мы… Для первого боя просто прекрасно!

– Нам повезло – рандом мог нам ниспослать более скилловых игроков в соперники и больше оленей к нам, – сказал Сакамото.

– Может, великий белорусский рандом почувствовал, что за рулём новичок и решил его побаловать? – сказал коллега отца. – Я бы понял, будь у неё совсем новый аккаунт – я читал, что в «Танках» белорусы внедрили эту механику, когда дают новичкам поблажку, чтобы те почувствовали вкус победы и втянулись… Впрочем, неважно.

– Ещё бой? – я поняла, почему люди играют в такого рода игры – у победы был сладкий вкус, и хотелось ощутить её ещё раз.

– Давай лучше твоего отца подождём, а то мне тут есть, что сказать тебе. Снежана, – заговорил Михалдык. – Твой отец в своё время у меня интересовался относительно целевого приёма в нашу компанию. Просто если что, это нужно будет делать через меня – мой отдел этим занимается. Я твоему отцу отправил нужные бумаги, но… я чёрт его знает, как вы это будете организовывать в условиях пандемии.

– А, так ты не его подчинённый, – догадалась я.

– Нет, мы с ним в разных отделах, но пересекаемся по работе регулярно, – ответил коллега. – Так, Сакамото, не несись вперёд, а не то засветят.

– Да тут можно не беспокоиться, – сказал парнишка. – Хм, а тебя в самом деле зовут Снежаной?

– В самом деле, – ответила я. – А вас-то как самих звать-то?

Они и представились. Михалдыка звали Алексей Николаевич, а Сакамото оказался Андреем. Вот занятно – что-то в последнее время мой круг общения всё расширяется и расширяется, и пополняется необычными знакомствами.

– Короче, у нас тут Команда «А», как ты могла заметить: Александр, Алексей и Андрей, – сказал Михалдык. – При этом один школяр, а остальные уже работают. Но нас вместе сплотили «Танки»!

– Вообще так занятно – никогда не думал, что буду играть вместе с пятидесятилетним мужиком, – сказал Андрей. – Я вот только в десятом классе…

– Эй, кто тут пятидесятилетний мужик? – отец вернулся в комнату. – Так, что это вы тут делаете, приобщаете мою дочь к этой ерунде?

– Она играет лучше вас! – заявил Михалдык. – Отдайте свой аккаунт дочери, так будет лучше. Всё равно сейчас каникулы, так что…

– Это у нас с тобой тут отдых, а она диплом пишет, не мешайте ей, – отец подошёл к креслу. – Хотя ладно, она у меня почти диплом написала, может отдохнуть.

– Я, наверное, пойду, – сказала я. – Рада была с вами поболтать! – я поднялась из кресла и обогнула папу, который плюхнулся на место.

– Надеюсь, ещё увидимся! – сказал Михалдык, и когда я выходила из комнаты, то услышал его голос: – Хорошая у вас дочь, Александр Сергеевич.

– Конечно, хорошая, – ответил мой папа. – Сам удивляюсь, как она у меня такой выросла.

В четверг второго апреля отец не играл со своими товарищами, а работал в компьютере и о чём-то говорил по мобильному телефону. Не то, чтобы я к нему заглянула специально, чтобы ещё раз посмотреть, как он играет, но смотреть на то, как мой папа дурачится как мальчишка, было занятно. И в самом деле говорят, что в жизни мальчиков первые сорок лет самые сложные… Но у отца-то уже пошли вторые сорок лет. Мама ковырялась в кухне, а мы с сестрой коротали время вместе, продолжая партию в «Героев». Днём мы все собрались у телевизора – вещал президент. С учётом ситуации, послушать его было бы разумной мыслью – он точно обмолвится о режиме самоизоляции.

– Знаете, я бы ещё недельку так дома посидела, – сказала мама.

– С учётом того, что в стране всё больше и больше заболевших, это будет нелишним, – ответил отец. – Да и я говорил со своим начальником, он сказал, что нам на следующей неделе подключат виртуальный рабочий стол, и часть людей будет работать дистанционно. Но, скорее всего, мне придётся ездить лично.

– У нас пока ни о чём таком не говорят, – заметила мама.

Однако то, что сказал президент, нас удивил всех: он объявил продлении выходных и режима самоизоляции до самого конца апреля.

– Я, конечно, хотела об отдыхе, но не таком же длинном! – охнула мама.

– Значит, в университете я больше не появлюсь, – поняла Света. – Где «до конца апреля», там и «до конца мая», а там и «до конца июня» близко.

– И «до конца года» рукой будет подать… – прошептала я.

– Ладно, посмотрим, к чему это приведёт, – решил папа. – Но до конца этой недели точно никто ничего не будет делать.

В тот день в чате литературного клуба было бурное обсуждение этого решения, равно как и это обсуждали в чате моего потока. Занятно, что за всё время этой самоизоляции в чате потока не было ни одной склоки. Не то, чтобы там она хоть когда-то бывала, но всё-таки. Никто меня в личные сообщения не досаждал разными вопросами о том, что где и когда будет, и это меня очень радовало. Обсуждать было нечего особо, и хвала богам. Подумала, что у Ренаты на это решение правительства будет своё мнение, но это ко мне особо не относилось. Главное, что постепенно в моей семье привыкали к этой странной новой жизни. Человек – существо простое, ко всему рано или поздно привыкнет.

11.2. Двадцать пятое собрание литературного клуба. 020-023

020

Четвёртое апреля было субботой, а это значит очередное, уже двадцать пятое, собрание литературного клуба. Никуда идти не надо было, так что я позавтракала с семьёй, заглянула к отцу, который как раз решил сегодня провести день, играя со своими товарищами. Скоро ко мне присоединилась и Света, и мы вдвоём следили за игрой отца.

– Со следующей недели я выйду на работу, – сказал папа во время одного из боёв. – А тебя, Алексей, уже выгоняют в офис?

– У меня такая работа, что я могу её из дома делать, – ответил молодой мужчина. – Вот только у нас же айтишники пока не спешат с подключением удалённого рабочего стола. Ну вы там поосторожнее тогда, Александр Сергеевич. Вам ведь уже под шестьдесят…

– Я на здоровье не жалуюсь, никаких хронических заболеваний нет, никаких проблем с дыханием не было, – ответил он.

– Да эта зараза странная, она и здоровых косит будь здоров, – сказал Михалдык. – А вы ведь уже в возрасте, так что кто его знает, как она по вам ударит. Может, она вас подкосит.

– За меня не бойся, я постараюсь не заболеть, – пообещал папа. – Да и я выходить буду не каждый день, а через день. Мне уже составили расписание выходов, так что вот, буду выходить ещё реже в сеть.

– У меня послезавтра начинается снова учёба, – юный Андрей звучал не слишком довольный этим фактом. – Так что такие дела…

– Ну, вечерами собираться будем, – сказал Алексей.

– Если меня родители пустят… – заметил Андрей.

– Если меня дочки пустят… – ответил папа. – А то они тут сидят и недовольно на меня смотрят.

– Папа, не драматизируй, мы просто сидим и восхищаемся твоим искусством игры! – ответила Света. – Это только Снежка не одобряет твоё невинное увлечение. Хоть и играет за тебя…

Когда папа закончил играть, я ему сказала:

– Скорее всего, мне понадобится камера для моего компьютера. Камера на ноутбуке не слишком хорошая, тем более мне его некуда толком ставить.

– А зачем она? – удивился он. – Думаешь, что будешь дистанционно защищать диплом?

– Она как минимум не будет лишней, – ответила я. – В ближайшее время вся моя жизнь будет проходить дистанционно, и камера мне точно понадобится. Так что…

– Ну давай посмотрим, – сказал отец. – Придётся оформлять доставку, но куда деваться?

– Главное, купить пораньше, а то цены на камеры наверняка уже поползли вверх.

И пока не забыли, стали с отцом выбирать камеру в онлайн-магазине. Как и полагала, цены на них уже поползли вверх, но надо было брать либо сейчас, либо никогда.

Посидев с отцом, пошла сидеть с мамой, которая больше нашего не одобряла увлечение папы, но мы со Светой её успокаивали тем, что он редко когда играет. Она смотрела «Коломбо», и мы успели на самое начало серии. Наверное, из всех классических, если такое слово вообще уместно, детективных сериалов мне «Коломбо» больше всего нравится. Пытаться самому расследовать преступление вместе с героями книги – скучно, гораздо интереснее смотреть за тем, как преступник попадается в ловушку или на чём-то прокалывается. В одну из рекламных пауз она сказала, что от твоей мамы давно не было вестей.

– А вы часто созваниваетесь? – удивилась я.

– Время от времени, – ответила мама. – Мне она почти не звонит, так что я сама ей звоню. Звонила пару дней назад, она не сняла трубку. Ну, думаю, занята. Может, в душе или ещё где. Я уж перезванивать не стала – чего я буду ей названивать? Мы не настолько близкие подруги. И она не перезвонила…

Да, ты тоже не любитель первым писать людям с целью завести светский разговор. Теперь понятно, в кого ты такой – яблоко от яблони…

Так мы с сестрой и убивали время до двух часов дня. После этого мы пошли в комнату к Свете за её компьютер, ведь только у неё была камера. Мы зашли на сервер и вошли в голосовой чат, дожидаясь хоть кого-нибудь. Я устроилась на кровати, а сестра листала интернет, пока не раздался звук подключения в голосовой чат, после чего раздался голос Виктора, который поприветствовал Свету, а когда та поздоровалась с ним в ответ, он спросил:

– А Снежана где?

– Я тут! – сказала я. – Мы с одного компьютера, если что.

– Я так и понял… Что, прочитали книги?

– Мы уже все семь книг прочли, – сказала Света. – Может, их и обсудим все сразу? Чего время тянуть?

– А Лёша будет? – поинтересовалась я.

– Думаю, скоро подключится, – ответил Виктор. – В крайнем случае, напишу ему. Да и у нас есть ещё минут двадцать, куда спешить?

– О, а мы с камерами? – спросила Света.

– Ну, я могу включить, но не знаю, будут ли они у остальных. Ладно, подумаем.

Скоро подключился ещё один человек.

– Привет, Алёна, – поприветствовал её Виктор.

– О, Алёна! – я мигом оживилась и встала рядом со стулом Светы.

– Снежка?.. – она охнула. – Подожди, а почему ты… А, вы же сёстры, точно, вспомнила… Ну привет…

Звучала она смущённо. Света посмотрела на меня с крайне хитрой и ехидной ухмылкой. Да, верно, она ведь знает о моей с ней, скажем так, интрижке… Лучше бы не знала.

– Да, привет-привет, – Света звучала крайне жизнерадостно. – Как делишки? Скучаешь без нас?

– Скучаю, чего уж греха таить, – сказала Алёна. – С вами весело было, а тут сидишь в квартире и знай себе развлекай себя сам. У меня тут, конечно, дома аншлаг – родители, бабушка и двое мелких детей.

– Твоих? – Света рассмеялась.

– Ха-ха, нет, конечно – младший братик и сестричка.

Тут в разговор вошли Яна и Диана. Какое-то время они пытались понять, слышно их или нет. Когда оказалось, что да, то мы друг с другом поздоровались. В основном разговоры шли о том, у кого как проходит карантин. Проходит он, в целом, одинаково.

– У меня вот скоро день рождения, и я не знаю, как он у меня проходить будет, – заговорила Диана. – Я уже планировала там с друзьями в кафе пойти, Яна обмолвилась, что они мне сюрприз хотели устроить, а в итоге проведу дома как под домашним арестом. Ну не печально?

В чат зашла Майя.

– Всем доброго дня, – сказала она. – Ну хоть тут побуду дистанционно, а то из-за этого карантина жизнь стала совсем тоскливой – квизы закрылись, а работа у нас всё ещё очная.

– Кошмар какой, – сочувственно сказала Света. – Это кем же ты таким работаешь, что тебя нельзя выгнать домой работать?

– Скорее не «кем», а «где», – было слышно по голосу Майи, что её это задело. – Хм, а Снежана здесь?

– А зачем я тебе? – я подала голос.

– Да так, подумала, что странно тебя тут не видеть.

– Тут я, – ответила я. – Я через компьютер Светы сижу. Она тоже тут.

– Приятно, Снежка, когда за тобой аж две девушки охотятся? – улыбалась Света.

– Ну тебя с твоими шуточками…

– Хотя вообще я хотела…

Но чего хотела Майя так и не стало известно – появление Эммы прервало её речь. Давно я её не видела в рамках литературного клуба.

В этот момент мне надоело стоять, так что…

– Эй, Снежка, ты что делаешь?.. – невольно вырвалось у Светы, когда я садилась на неё боком, закидывая свои ноги на подлокотник кресла. – Мы же так кресло сломаем!

– Не думаю, что: в нас обеих едва ли наберётся сто двадцать килограмм, а кресла должны и не на такой вес быть рассчитаны, – я хмыкнула, обвила шею Светы руками и устроилась поудобнее. – Да, так удобнее…

На самом деле, не слишком удобнее, но зато занятно.

– Д-дай я хотя бы руки вытащу из-под тебя… – сказала Света.

– Видимо, вы будете без камер… – догадался Виктор.

– Чем вы там занимаетесь при свете дня? – сказала Алёна.

– По-моему, сёстры таким не должны заниматься… – заметила Яна.

– Завидуй им молча, – хихикнула Диана.

Майя лишь разочарованно вздохнула.

– Мы просто кое-как уместились вдвоём в одном кресле, благо мы обе худенькие, – сказала я. – А я придавила руку Светы.

– Худенькие они, – буркнула Диана.

– Я не хотела тебя задеть, – честно сказала я.

– Ну-ну, – только и сказала она.

Тут в голосовой чат зашёл ещё человек.

– Здравствуй, Вадим, – поприветствовал его Виктор.

– Вадим – это кто? – Света отключила микрофон перед этой своей репликой.

– Тот парень, которого я невольно отшила на прошлом собрании… – вспомнила я. – Бедный парень, наверное.

– О, а Света – это кто?

– Это блондинка с предыдущей встречи, – ответил Вик. – Сестра Снежаны.

– А, значит, они обе тут, – догадался он. – Здравствуйте!

– Точно, микрофон, – Света включила его обратно. – Ага, привет тебе.

Энтузиазма в её голосе не было. Могу понять – она ещё более жестока в градации парней. Даже хуже тебя.

Денис начал что-то пытаться втолковать, однако тут зашёл Лёша, который переманил на себя разговор. Мне даже жалко стало Дениса – он так пытается стать частью клуба и терпит такие катастрофические неудачи, что жалко на него глядеть. Впрочем, тут ни у кого не было камер, одни лишь голоса…

Как странно, что об этом собрании мне даже нечего сказать. Без малого полчаса мы просто болтали между собой о различной ерунде, обсуждая абсолютно всё, что накопилось друг у друга. Я болтала ножками и жалась к Свете, а та гладила мои волосы рукой. Я думала, что быть ведомой в отношениях со Светой было бы особенно приятно. А ещё приятно вот так сидеть на человеке боком – это здорово. Но, самое главное, каждый из нас был очень рад поговорить с каким-то другим человеком, кроме тех, с кем они проводят карантин. Я себя успокаивала тем, что у тебя дома есть мама, с которой ты всегда можешь спокойно поговорить. Я помнила, что у тебя с ней были хорошие отношения, всяко лучше, чем у многих других.

Рано или поздно нам удалось приступить к непосредственному обсуждению книг.

– Вообще кто сколько прочитал? – сказала Майя. – Я только-только добралась до конца третьей книги и, чую, буду безнадёжно отставать.

– Это не беда, – подал голос Вадим. – Книги читаются легко, так что нагнать можно без труда.

– Было бы время – у меня-то его не так много, хотя после того, как квизы прикрылись, его стало чуть больше.

– Что такое вообще «квиз»? – спросила Диана. – Я же не слишком отстала от жизни? Это же не что-то в духе «марок», «вписок» или ещё какого-то там молодёжного жаргона?

– Это всего лишь интеллектуальные игры, – ответила Майя. – Где собираются разные команды, которые отвечают на вопросы. Зачастую квизы тематические – то есть, все вопросы будут на определённую тематику. В Дубне был один ресторан, где они проводились по несколько раз в неделю, но, увы, из-за пандемии… Без них тоскливо.

– Зато есть мы! – Вадим сказал это с нескрываемой гордостью.

– Вряд ли Майя так рада конкретно тебе, – ввернула Света.

– Это было жёстко, – хмыкнула Яна.

– Да ладно вам, чего вы над парнем издеваетесь? – вступился за него Виктор. – Ладно, ближе к сути. Снежана, тебе есть, что сказать?

– А чего я сразу?

– Ну кто-то же должен начать, так почему бы это не сделать самому разумному человеку тут?

– Я польщена… Ну, раз вы так просите, я бы сказала так: видно, что, начиная уже с «Крови эльфов», повествование и общий тон книг становится более классическим тёмнофэнтезийным, – заговорила я. – Я не самый великий эксперт по тёмному фэнтези, однако я сейчас читаю «Малазанскую книгу павших»…

– Что-то такое я слышала, – сказала Яна. – А, о ней упоминали, точно!

Скорее всего, она говорит о тебе (кто тут, кроме тебя, вообще так много тёмного фэнтези читает?), но так как твоё имя стало в стенах клуба своеобразным табу, то ей и приходится говорить эвфемизмами.

– Да, упоминали, – согласилась я. – И я к тому, что переход от деконструкции сказок к эпику и размаху заметен. Вообще я сразу так скажу: у меня особо нет замечаний к книге глобально. Да и я бы хотела подвести итоги по всей-всей серии на заключительном собрании, которое будет в июне…

– Если мы доживём, конечно, – ввернул Лёша.

– Так что пока готова лишь обсуждать какие-то детали и ещё что-нибудь, что я по ходу дела вспомню, – закончила я свою речь. – Просто вот странно, я книгу прочитала уже месяц-полтора как и многое уже из головы выветрилось.

– Наверное, это значит, что книга ерунда? – поинтересовалась Алёна. – Просто как-то и до этого этот ваш «Ведьмак» был… ну… средне так, а чем дальше, тем больше какой-то мрачнухи и безысходности. Это что, и есть это ваше тёмное фэнтези?

– Между прочим, сериал по духу и атмосфере ближе именно к третьей и четвёртой книгах, – сказала я, – вот только всё равно сериалу веры нет, и если они экранизируют следующие книги, то выйдет так же плохо, как и первый сезон, уж поверьте мне.

– Вечно ты недовольна экранизациями, – заметил Лёша.

– Я вообще не люблю экранизации, потому что язык кино плохо передаёт язык литературы, как ты не ухищряйся, а в половине случаев у автора включается желание показать своё мнение, хотя никто тебя о нём не спрашивал. Но, впрочем, о проблеме адаптаций я уже неоднократно говорила… – но меня прервала Алёна:

– Вообще что может сказать нового экранизация, если есть книга? Прочитал книгу – знаешь, о чём и про что фильм, так что фильму совершенно нечего нового будет сказать.

– Не, ну тут ты загнула, конечно, – ответила Яна. – А что будет сказать книге после фильма? Обычно книга от фильма отличается и сильно.

– Много чего, ведь при экранизации книги очень часто кромсаются страшно, и ты верно сказала, что книги отличаются, но это если «по мотивам», а если экранизация, то и не должна отличаться. Какой тогда во всём этом смысл?

– Ну, я считаю так, – настаивала Яна: – посмотреть фильм после книги – это как посмотреть с другой стороны на то, что ты уже видел. Прочитать книгу – это как подтвердить впечатление после фильма, потому что образы уже все равно будут заимствованы оттуда. По мне, гораздо лучше сначала прочитать книгу, а потом уже смотреть фильм.

– Да кто же спорит, – сказала Света. – И, по-моему, об этом Алёна и говорит, разве нет?

– Да Алёна что-то совсем безапелляционно заявила, что фильму ну вообще нечего будет сказать, – посмеялся Лёша. – Как минимум, тот же «Ведьмак» стоит смотреть хотя бы потому что это фэнтези, в этом жанре большую роль играет визуальное повествование, картинка, графика и экшн, на худой конец.

– С чем у сериала проблемы… – шепнула я.

– Плюс, книгу после прочтения забываешь, а сериал позволяет напомнить, – продолжил Лёша. – Но и книгу после фильма можно прочитать, ведь в фильме нет самого главного – внутренних переживаний героя, так что книга в любом случае даёт больше.

– Раз об этом зашла речь, – я подала голос, – то я вообще могу сказать, что задача фильма весьма утилитарна: передать на экране текст в том виде, в каком оно задумывалось или максимально близко к тексту. Бывает и так, что адаптация может расширить исходный текст в ту или иную сторону. Сокращения нежелательны, и только если они не нарушат логику повествования. Фильм очень даже может показать чувства и внутренние монологи, если снимает это дело нормальный режиссёр, так что это не столько проблема языков, хоть я об этом и говорила ранее, а проблема таланта режиссёра и актёров отчасти.

– Ну, тут ты, Снежка, тоже явно перебарщиваешь, – Яна со мной не была согласна. – Я считаю, что фильм – это, наоборот, не передача текста максимально близко, а своя интерпретация текста, и поэтому многие фильмы не похожи на книги, а скорее являются отдельными произведениями, например, те же «Маленькие женщины» были очень близко к тексту сняты, но оставляют совершенно другое впечатление, нежели книга.

– У меня был случай, когда фильм по одной книге отдельно был так себе, – начала вспоминать Диана, – но после книги фильм был шедевром. Так что иногда фильмы подпитывают то, что уже в голове отложилось и вызвал у меня в итоге очень много разных эмоций.

– Это ты про что, если не секрет, конечно? – спросила Света.

– Это я про «Комнату».

– А я фильм смотрел, – вспомнил Виктор.

– О, хай, Марк, – сказал Денис, и после его реплики повисла неловкая пауза. Не хватало ещё чтобы кто-нибудь завёл звук сверчков на заднем фоне. Я шутку поняла, но она вышла… слабой.

– Хорошо, что ты не вспомнил другую реплику… – пробормотала Света.

– Вообще раз уж мы тут рассуждаем ещё и о том, насколько точно и близко должны быть книга и экранизация, – продолжила я, – то я скажу так: как по мне, в аниме с этим полный порядок, и оно всегда очень близко следует букве первоисточника.

– Ну так они же в основу берут мангу, разве нет? – спросила меня Эмма. – А это же комиксы, считай, раскадровка. Просто бери и раскрашивай.

– Ну не совсем, – ответила я. – Конечно, наличие первоисточника, который очень близок по своей форме к визуальной форме, облегчает задачу, но всегда можно пуститься в улучшение или дополнение уже этого. Например, часто в комедийных аниме могут визуальным языком усиливать те или иные шутки, или же в серьёзных сериалах подчёркивать трагичность момента. Но это и так понятно. Как и всегда: какие-то сцены могут добавить, чтобы заделать дыры первоисточника, какие-то сцены убрать, потому что хронометраж или ещё что. Аниме часто спасает, что у них есть много времени, как минимум серий двенадцать уж точно. Поэтому я и терпеть не могу «Игру престолов» как экранизацию – более бездарной траты экранного времени при таком-то первоисточнике – это надо уметь. И хрен с ним с пресловутым восьмым сезоном, там не было первоисточника, и авторы показали свою полную профнепригодность этим фактом, но в первом сезоне нужно просто не сесть в лужу. Но они даже с этим не справились. Впрочем, когда речь заходит о лайт-новеллах, то начинаются сложности. Всё-таки это уже ближе к классической книге, разве что иллюстратор уже нарисовал тебе персонажей и некоторые особо важные – или особо фансервисные – моменты сюжета, так что просто нарисуй так же героев – это к разговору о традиции давать в экранизации внешность, не соответствующую оригиналу – и следуй за текстом. Вообще в аниме всегда очень низкий уровень режиссёрского… своенравия, самоуправства и самодеятельности, если мы не говорим о старых работах Симбо Акиюки, например.

– Почти все аниме студии «Шафт», – перевёл Виктор. – «Моногатари», «Безрадостный сенсей»…

– Спасибо, – кивнула я. – Правда когда речь заходит об экранизации именно что книг, особенно иностранных, то тут уже сушите вёсла, начинается старая добрая история про то, что «художник так видит». Ещё очень весело видеть как западные режиссёры снимают свои фильмы-экранизации японской манги или лайт-новелл – «Аэлита», «Грань будущего», «Призрак в доспехах»…

– «Тетрадь смерти»… – вспомнил Денис.

– Да это мертворождённый сериал, боже, – сказала Эмма. – А что, разве «Грань будущего» по японской книге?

– Именно, – ответил за меня Денис. – Поэтому он и вышел таким хорошим.

– Кстати, я слышал, что «Сворд Арт Онлайн» планируют на западе экранизировать, – вспомнил Виктор.

– Для начала японцам надо доснять «Алисизацию», – сказала Света, – а уже потом пускай что угодно снимают. А то её уже перенесли на июль, как и «РеЗеро».

– Меня больше расстроило, что «Рейлган» выходит через пень-колоду, – приободрился Денис, явно найдя в Свете собеседника на аниме-тематику.

– Да он никому нафиг не нужен, – отмахнулась Света, – тоже нашли, по чему горевать. Ну, хоть «Кагуя» выйдет этой весной, будет что смотреть.

– О манге, – заговорил Лёша. – Ты, Снежана, права, хотя вот та же «Атака титанов» – это, увы, единственная манга, которую я читал – воспринимается совсем иначе в формате манги, чем в формате аниме. Как по мне, в манге больший упор на психологию героев, нет?

Мне на это было особо нечего ответить. Но тут заговорила Яна:

– Кстати, про фильмы и книги вспомнила отличный пример, когда книга и фильм воспринимаются совсем по-разному – «Властелин колец» Книга гораздо менее мрачная, чем фильм, но и у фильма есть своя прелесть.

– Та-ак, – я навострила ушки, – и что же ты понимаешь под той самой мрачностью? Хочу сразу сказать, «Властелин колец» никогда сам в форме книги не был про мрачность.

– Ну, просто в фильме нагнетается атмосфера, мрачные приглушённые тона и нет той лёгкости и сказочности, что была в книге. И вообще в книге они большую часть времени просто идут и поют, – и Яна рассмеялась.

– Яна, ты уж меня прости, но ты каким местом это читала? – я была оскорблена до глубины души, так что позволила себе чрезмерно грубую реплику. – Так, мы сейчас точно про «Властелин колец»? Просто если про «Хоббит»…

– Нет, я про «Властелин колец», – сказала Яна.

– Ну ты напросилась… – я вздохнула, слезла со Светы. – Света, включай камеру, я пошла за книгами.

– Подожди, я же ничего такого…

Но конец фразы Яны я не услышала – я вышла в коридор, отправилась в свою комнату, где взяла с полки издание «Властелина колец» с иллюстрациями, вернулась в комнату Светы, прогнала её с кресла и, сев за стол, направила камеру на книги на столе и начала листать книги.

– Вот такое издание! – я показала её в камеру ещё раз.

– Подожди, Снежка, я не совсем это имела в виду… – Яна пыталась как-то оправдаться, но меня уже было не остановить.

– Итак, беру «Братство кольца» и открывают на первой попавшейся странице, – сделав так, я начала листать книгу. – Что-то тут не вижу песен, тут один текст и разговоры, где песни-то?... Вот они тут даже идут и что-то даже не поют? Где пе… А, вот песни… – я остановилась и пробежалась глазами. – Что это за песни вообще?.. – я продолжила листать, натыкаясь на всё большее и большее количество стихотворений и песен. – Кто это поёт? Ладно, одну песню отыскали, идём дальше. Вот, книга вторая, начинается со встречи героев, и тут точно пойдут песни… А, и в самом деле пошли… Ладно, меня подловили! Похоже ты была права, Яна, тут много песен, но они все служат цели углубить лор вселенной, или вот песня: «Аш назг дурбатулук, аш назг гимбатул, аш назг тракатулук, аш бурзум-иши кримпатул». Уж что-что, а это стихотворение даёт очень сильный…

– У тебя слишком красивый голос, у тебя не получилось Тёмное Наречие, – сказала мне Майя, – попробуй что-нибудь эльфийское спеть.

– Слушай, не сбивай меня с мысли, – я почувствовала, что смутилась. – Хотя вот есть песня, которая исполнена на Тёмном Наречии, так что можно и спеть… Ладно, пожалуй, ты, Яна, была права, песен тут что-то многовато, вот только не все они нужны просто для создания атмосферы лёгкости или ещё что. Тут полный порядок с атмосферой, да и не ставил перед собой Толкиен задачи показать мрак и безысходность – тёмное фэнтези в те времена ещё никто не изобрёл. А то, что Джексон начал лепить непонятно что – это уже проблема Джексона, кто его просил этой самодеятельностью заниматься?

– Что?! – опешил Вадим. – Ты чего бочку на экранизацию «Властелина колец» катишь? Ты ещё скажи, что в нём геев, лесбиянок и негров нет!

– В экранизации и без этой ерунды достаточно вольностей и чуши, – сказала я. – Впрочем, на фоне того, что лепят сейчас, это можно почти без иронии назвать образцовой адаптацией. Да даже «Хоббит», как бы его все не ругали, получился отличной трилогией!

– Серьёзно, «Ведьмак» и «Игру престолов» ты ругаешь, – в голосе Яны было нескрываемое изумление и разочарование, – а «Хоббита» хвалишь?

Словом, обсуждение пошло куда-то не туда, а пока я разговаривала, все остальные включили свои камеры. Жить стало как-то веселее, чего уж греха таить. Смотреть на людей было интересно. Люди замечательными бывают временами.

– Ладно, ну это всё к чёрту, давайте лучше в «Мафию» сыграем! – предложила Диана. – Я боялась, что без камер будет неудобно, но раз такое дело…

– Ну давайте, – Виктор не особо был этой идеей заинтересован.

– О, а кто будет ведущим? – спросил Лёша.

– Я могу быть, – предложила Яна. – Сколько человек будет у нас мафией?

– Я пойду в твою комнату за стулом, – сказала Света.

– Кстати, а как мы роли будем распределять, если есть двое за одним компьютером? – сказал Лёша.

– Я могу за свой ноутбук пересесть и уйти в другую комнату… – предложила я.

– Да ладно, пусть вместе будут, всё равно мафия будет со мной через сообщения общаться, а я… – Яна оборвала себя на полуслове. – И в самом деле… Снежка, возьми ноутбук тогда свой.

– Света, захвати ещё и мой ноутбук тогда, – сказала я ей, так как моя сестра ещё не ушла в мою комнату.

В итоге через пять минут мы смогли приготовиться к игре. Я лежала на кровати Светы, и было так смешно видеть её и живьём, и через экран монитора. Я в кадр с камеры Светы не попадала.

В итоге так мы и провели этот вечер. Мы играли в «Мафию» допоздна, причём очень скоро я добровольно стала ведущей. Отчасти это было связано с тем, что когда я и Света стали мафией, то мы очень быстро уничтожили всех, а когда мне выпала возможность сыграть за детектива, я смогла уже ко второй ночи вычислить всю мафию, так что меня перевели в ведущие, чтобы я не слишком мешалась. Меня это абсолютно устраивало – было особенное удовольствие в том, чтобы тасовать между собой разных людей, заставляя их играть совершенно разные роли, и смотреть, что именно выйдет из той или иной комбинации. Наверное, за тот вечер я смогла перебрать абсолютно все возможные комбинации игроков. Когда ещё мне выпадет возможность провести такой социальный эксперимент?

Но главным итогом сегодняшнего собрания было не обсуждение книги, до этого как-то речь даже не дошла, не ещё что-то, а приятное времяпрепровождение в компании людей, с которыми меня что-то даже связывает. Наверное, в это время общемирового одиночества это – самое важное, что только может быть.

Ближе к концу мне написала Алёна и предложила потом ещё созвониться. Мы договорились на вторник – в тот день ни у меня, ни у неё не будет дистанционных занятий.

***

021

Пандемия и не думала сбавлять обороты. Ежедневно по всему миру выявляли по двести тысяч человек стабильно. Пандемия захватывала всё больше и больше стран, уже почти весь мир сидел в жёсткой изоляции. Сообщения между странами прекратились, уже даже перестали вывозить граждан обратно на родину, оставляя их на произвол судьбы. В Западной Европе и США ситуация стала немногим лучше, но об окончании первой волны пандемии было говорить ещё рано.

На этом фоне в России усиливался режим самоизоляции, который вызывал всё больше и больше вопросов. Запрещают передвижение по городу, дальше, чем на сто метров от дома, нельзя отходить, вводят пропускной режим, без масок и перчаток никуда не пускают. Это объяснимо – эта пандемия развивается гораздо хуже, чем оно ожидалось. По некоторым расчётам к апрелю должно было быть всего миллион заражённых, а сейчас уже пять-шесть миллионов заражённых по всему миру, и темпы прироста не думают снижаться. В России ситуация была и в разы не такой плохой, но не до конца понятно, что нужно благодарить в первую очередь: то, что основной удар ещё не пришёл или то, что у нас удалось подготовиться к эпидемии. Многие говорят, что первое.

Шестого апреля началась учебная неделя, и с этого дня мой папа вышел на работу. Он оформил рабочий пропуск и теперь мог путешествовать на своей машине из дома до работы. Мама пока ещё наслаждалась полным бездельем, так как на её работе ещё не смогли наладить систему удалённого рабочего стола. Мы же с сестрой отзанимались в понедельник. В тот день я видела, что ты «пришёл» на занятия, в отличие от Алины. Возможно, она не сладила с техникой, но это на неё не похоже – она в своём стремлении посетить абсолютно все пары, готова будет даже приехать в квартиру к преподавателю. Видимо, с ней что-то случилось, но никто ничего не знал, а меня Алина не уведомляла по вполне очевидным причинам. Также впервые появился на дистанционных парах Мансур, а по сообщениям в общем чате я поняла, что его выписали из больницы уже какое-то время как назад, и в данный момент он пребывает в полном здравии в своих родных Набережных Челнах. Может быть, в этом и есть причина того, что Алины нет? Неужели она находится под следствием? Я бы об этом узнала так или иначе, так что это для меня оставалось загадкой, но, опять же, мне не слишком хотелось об Алине беспокоиться.

Во вторник седьмого апреля я созвонилась с Алёной. Она мне написала, что хочет посмотреть на меня и поговорить со мной голосом, а я ей не могла отказать. Я закрылась в своей комнате, включила ноутбук и, устроив его поудобнее на своём животе, легла на кровать и приготовилась к разговору с Алёной. Меня это всё не то чтобы настораживало, просто было необычно, что всё дошло до такого. Что-то было странного в желании девушки со мной поговорить, но я не могла ей отказать.

Мы созвонились. Она явно сидела за компьютером, а по моему окружению было видно, что я лежу в постели. Надеюсь, это не будет воспринято как-то не так. Убедившись, что мы друг друга видим и слышим, я поинтересовалась:

– Да, что случилось?

– Ну почему сразу «случилось»? – Алёна выглядела несколько озадаченной. – Неужели нет вероятности, что я хотела с тобой поговорить просто так?

– Есть, но сейчас время неспокойное, всякое можно предположить. Да и мы не настолько хорошие друзья, чтобы друг с другом так разговаривать.

– Твоя прямолинейность, Снежана, меня часто в тупик ставит. Я иногда пытаюсь понять, серьёзно ли ты сейчас такое говоришь или нет, и практически никогда не уверена на сто процентов в ответе для самой себя.

– Иногда слишком серьёзно, – ответила я. – Впрочем, ты ведь хотела со мной поговорить не потому что соскучилась?

– А если да? – Алёна закатила глаза. – Ты, Снежана, и в самом деле слишком серьёзная. Я ведь и в самом деле начала по тебе скучать. Вот как ты так вообще делаешь: сначала наговорила мне всякого в день собрания, потом разное мне писала в личные сообщения, а теперь удивляешься, почему я хочу с тобой повидаться? Я бы даже пригласила куда-нибудь погулять, вот только этот коронавирус спутал все карты.

Как я знаю, именно так себя и ведут девушки с заинтересовавшими их парнями. Не помню, чтобы за тобой так же девушки бегали, писали тебе первыми сообщения. Ты об этом ни разу не рассказывал, да и я прекрасно понимаю, что ты, увы, мало кому был интересен. А вот за мной бегают и девушки, и парни. Второе меня не радует так, как должно радовать, а первое – настораживает. Впрочем, когда я вижу, как Алёна накручивает волосы на палец и косится в камеру, начинаю понимать, ради чего нужно встречаться с девушками – парни такие милые и стеснительные мордашки ни за что не сделают.

– Я была бы только рада с тобой погулять, – сказала я. – Что, как карантин проходит? Так тоскливо?

– Конечно, тоскливо, – ответила Алёна. – Дома я, родители и младший брат с сестрой, а с ними особо ни о чём таком не поговоришь. В университете я с подругами общалась, это было весело и задорно. Литературный клуб был ещё хорошим местом, чтобы поговорить. Я только сейчас начала ценить общение с людьми. Никогда раньше не задумывалась о том, как сильно человеку нужно общение.

– Наверное, тяжело сейчас людям, которые живут в одиночестве, – сказала я.

– Да одиночки наверняка привыкли так жить, – сказала Алёна.

– Привыкнуть – не значит полюбить.

– Просто мне очень сложно представить, как это может так быть, чтобы человек ни с кем не виделся, ни с кем не общался… – Алёна покачала головой. – Это же очень сложно ни с кем не иметь дело. Заводить знакомства, друзей и не только друзей довольно легко.

– Это у тебя просто характер такой, что у тебя это получается гораздо проще, чем у многих других людей. Если это получается у других людей, то не значит автоматически, что будет получаться у тебя. Впрочем, я тебя не виню ни в коем разе.

– Ты снова ударилась в философию, – Алёна улыбнулась. – Я просто хотела повидаться с тобой, потому что всё ещё пытаюсь понять саму себя.

Вот разговор и перешёл на тему, которую я остерегалась – тему наших с Алёной отношениях. Я всё ещё не знала, чего я хочу от этой девушки. Я хочу с ней именно что встречаться? Это будет сложно, особенно в условиях пандемии. Просто быть с ней очень хорошей подругой? У нас не так уж много общего, чтобы такое себе позволить.

– И что именно ты в себе не понимаешь? – я постаралась соорудить вежливую улыбку. Уж не знаю, получилось ли или нет.

– Да просто из моей головы всё не лезет наш разговор после собрания. Я пытаюсь понять, чего именно ты и я хотим друг от друга. Просто мне… – Алёна вздохнула. – Мне было бы интересно с тобой познакомиться поближе, но я не знаю, как и чем мне объяснить свои чувства, которые меня подтолкнули к этому решению.

– Можешь объяснить их влюблённостью, – предложила я.

Алёна смутилась, замялась, но потом нашлась, что ответить:

– Да почему же сразу влюблённость. Да и мы ведь обе девушки, я никогда не имела таких вот наклонностей. Может, это просто уважение к тебе? Знаешь, люди ведь могут искренне восхищаться и восторгаться друг другом. Отношения меду любви не всегда могут быть только враждебными, только дружественными и только романтическими. Ведь есть ещё чувство безграничного уважения к другому человеку, обожание, носящее какой-нибудь религиозный оттенок. Вот есть какой-нибудь известный учёный или там писатель, который тебе очень нравится, но это же не любовь физическая?

– Ну так ещё древние греки выделяли несколько видов любви: агапэ, филия, эрос и сторге.

– Это верно, – кивнула Алёна, – но я про то, что я тебя не то чтобы люблю-люблю, скорее люблю-уважаю. Хотя мы виделись не так уж много, с чего это я должна такое говорить?

– Люди могу начать уважать друг друга после первой же встречи. Сама я такого никогда не испытывала, но, говорят, такое возможно. Может, у тебя то же самое? Я была бы такому только рада.

– Возможно, – кивнула Алёна. – Но я ведь даже не спросила, как у тебя-то идут дела.

– Думаю, так же, как и у всех сейчас: сижу безвылазно дома, ничего не делаю, убиваю время за книгами, просмотром сериалов и играми. Кстати говоря, а ты сама во что-нибудь играешь? Или же, может, что смотришь? Просто если ты скучаешь по мне, то мы могли бы вместе что-нибудь смотреть, возникни время или желание.

– Да времени будет полно… – ответила она. – У нас даже толком дистанционки на предыдущей недели не было, я уж не знаю, что будет не следующей. А у вас?

– У нас она была, хотя я же выпускной курс, так что у нас и так занятий почти нет. Два дня по четыре пары, ну какие же это занятия?

– Ясно… Значит, времени будет полно, – поняла Алёна. – Заодно сможем друг друга лучше узнать. Я ведь не лгала, когда говорила, что хочу быть рядом с тобой, но ещё не знаю, в качестве кого.

Интересно, ради этого парни существуют? Чтобы ощущать этот восторг от того факта, что девушка хочет быть с тобой? Моё сердце невольно дрогнуло, когда Алёна так говорила. Или же просто мне нравится быть «парнем» в женских отношениях?

– Пока что в качестве подруги, – предложила я. – А дальше посмотрим.

Это я что, зафрендзонила бедняжку? Хотя вроде нет, она улыбнулась. Значит, довольна.

– Я и в самом деле хочу тебя понять и узнать, – продолжила Алёна. – Можешь считать, что я к тебе подмазываюсь, но ведь я вижу, что ты – очень необычный человек. Может, я просто хочу следить за тобой, чтобы однажды увидеть, куда тебя в итоге заведёт жизнь.

Это уже звучит как-то странно. Но как можно отказать девушке после таких-то слов?

А после этого дни шли, сменяя друг друга. Восьмого апреля был ещё один дистанционный день, в которой я вместе с Эммой, Софьей, Жанной, Настей и Маргаритой делала работу. Тогда я поинтересовалась у Насти и Марго, что там с Алиной.

– Да хер его знает, – ответила мне Маргарита – мы сидели в «Дискорде» и работали над заданием. – Мне самой интересно, куда она пропала.

– Мне тоже она ничего не пишет теперь, – сказала Настя.

– Я знаю лишь то, что Виталий как-то обмолвился в чате нашего потока, что Алина живёт у него, – сказала Эмма. – Так что… Может, она просто с его компьютера сидит?

– Если бы сидела, то на перекличке она бы точно подала голос и сказала «Я тут!», – ответила я. – Нет, она явно куда-то пропала… Ох, как же мне не хочется, чтобы с ней что случилось. Это же будут проблемы, разбирательства, ещё что. И не дай бог я же ещё и окажусь крайней… Из-за неё я проблем не хочу.

– Вообще будь она у Вити в самом деле, она бы обязательно об этом дала всем знать, – сказала Жанна. – Она бы тут без умолку трещала о том, что как же ей хорошо вместе с ним и вообще мы все ему завидуем и ничего не понимаем.

– Ой, да хрен с ней, надоела она хуже горькой редьки, – вздохнула Софья. – Всё, забыли о ней.

В четверг вместе с мамой смотрела сериалы, а потом играла с народом из литературного клуба и Светой в «Мафию». Я думала, что в тот день не произойдёт ничего знаменательного, однако после окончания игры я обнаружила себя в голосом чате наедине с Майей.

– Ты-то мне и нужна, – сказала она.

– Ты мне могла бы просто написать в приват, необязательно было меня вот так подкарауливать.

– Я бы тебе написала, но раз вышло всё так, то почему бы и нет?.. Понимаешь, просто меня всё не отпускает то, что мы друг другу наговорили перед карантином. Сама говорила, что будет целый карантин познакомиться, а в итоге так и не написала мне.

– Прости, я как-то…

– Я шучу, – Майя рассмеялась. – Расслабься ты так, всё хорошо. Но просто есть одна вещь, которая мне всё не даёт покоя.

Она называет твоё имя и объясняет свою мысль:

– Это абсолютно не моё дело, скажу прямо, я ведь в клубе без году неделя, но разве правильно, что вы его так оставили за бортом в такое время?

– Ты это не мне втолковывай, а Лёше и Вику, – я почувствовала, что слова Майи больно ударили по мне – я ведь хотела узнать, как у тебя дела, но так тебе ни разу не написала, ни разу не поинтересовалась твоей жизнью. Я выкинула тебя из своей головы, но… – Без обид, но ты права – кто ты такая, чтобы пытаться исправить то, к чему не имеешь отношения?

– Я просто проходила через то же, что и ты. Должно быть, это частое в мире явление, когда замкнутый и нелюбимый парень становится близким с такой же замкнутой и нелюдимой девушкой… – Майя вздохнула. – Я не хочу сказать, что мы с тем парнем встречались, просто твой бывший мне его очень напомнил, а ты мне напоминаешь меня – такая же обожжённая внешним миром, такая же сломанная, но в разы более сильная, чем я.

– Хочешь через меня исправить ошибки своего прошлого?.. – я задумчиво смотрела в аватарку Майи – мы были без камер.

– Хочу исправить ошибки твоего прошлого… или же побудить тебя отказаться от прошлого вообще. Ты ведь всё ещё не знаешь, как тебе решить проблему своего бывшего, ведь так?

Майя била не в бровь, а в глаз.

– Поэтому задумайся, – продолжала Майя. – Говорю как человек, которому небезразлична твоя судьба. Пока не стало слишком поздно, попробуй помириться с ним… или же сломай ему сердце окончательно. Иногда жестокость – лучший выбор.

В пятницу отец был дома, и я ему помогала по дому. Дни шли своим чередом, и как-то незаметно настала новая учебная неделя. Тринадцатого апреля ты был на занятиях, а Алина так и не появилась. Пятнадцатого апреля ты тоже вроде бы присутствовал на занятиях, но ты мне тогда даже не отвечал, но раз у тебя хватило сил, чтобы зайти в чат лекции, то, полагаю, ты был. Алина так и не появилась. Дни смазывались и перетекали один в другой без какой-то особой логики и последовательности. Я на этой изоляции потеряла некоторый счёт времени и даже не знала, какая на улице погода. Меня от сумасшествия спасала только компания моей семьи и регулярное общение с людьми из литературного клуба, то с людьми из окружения Яны и Дианы (а его оказалось очень много), то с Алёной или Майей (она больше не поднимала ту тему, полагая, что я обдумываю её слова и без её напоминаний – и была абсолютно права), то с Настей и Маргаритой, для которой я явно стала заменой тебе и Алине: от тебя им нужен был острый язык, а от меня – принадлежность к женскому полу. В наших разговорах о тебе или об Алине речи не заходило. Единственное, что меня немного расстраивало, это то, что с Димой я в те дни почти не общалась. Может, ты с ним помирился?.. Было бы хорошо.

И хоть я описываю эти дни бегло, но лишь потому что в моей жизни ничего не происходило, в то время как во всём мире всё шло коту под хвост. В США начались массовые столкновения на расовой почве невиданных масштабов. Полицейские убили афроамериканского преступника, и хоть сама ситуация мне кажется крайне спорной, я понимаю, почему именно она стала той искрой, что разожгла по всей Америке протесты. США в тот момент уже находилась на грани – пять миллионов заболевших, более ста тысяч умерших, бесконечное количество потерявших работу или жильё, странная политика правительства, которое будто бы прячет голову в песок, крайне слабые карантинные меры – это всё создало в стране обстановку, в которой абсолютно любая искра, особенно такая, способна разжечь огонь. Вряд ли США погибнет от такого протеста, но ведь и Рим не за один день рухнул. И империя Карла Великого, и Византия, и Османская империя, и Британская империя, и Российская империя, и СССР… Впрочем, какое нам до США дело, верно? Нам бы самим не загнуться.

Шестнадцатого апреля мне пришло письмо от Сергеева, в котором он спрашивал у меня, не знаю ли я, случаем, что случилось с тобой? Ты, дескать, уже месяц ничего не писал и не отправлял ему, и он беспокоится, не случилось ли что с тобой? А через полчаса – похожего содержания послание от Юрьевой. И я поняла, что пришло время ответить самой себе на самый главный вопрос всех этих четырёх лет.

***

022

Что я испытываю к тебе? Люблю ли я тебя до сих пор?

Почему же из всех парней я полюбила и сошлась именно с тобой?

В начале первого семестра я была сосредоточена на самой себе, и мне не было абсолютно никакого дела до окружавших меня людей. Ты для меня был странным призраком прошлого, знакомым настолько же, насколько и незнакомым. Света о тебе рассказывала, Ярослав о тебе рассказывал, и даже от Агаты я слышала пересказы слов Вероники. И в самые первые дни университета ты был именно таким, каким я себе представляла – человек, который сдался и поставил на себе крест. Однако я помню, как ровно за один день ты преобразился. Пятого сентября шестнадцатого года ты был погружённым в отчаяние существом, таким же, как и я, хоть и не пережившим Выпускной, а на следующий день ты приходишь, а в глазах застыло то, чего не хватало у меня – решимости, жажды превозмогать и нестерпимого устремления довести начатое до конца.

Именно в тот день, именно эта перемена и заставила меня обратить на тебя внимание. Что бы было, не возьми ты себя в руки?..

Чем больше я следила за тобой, тем более интересная складывалась картина: вполне себе не обделённый внешними данными парень, в очках (многим девушкам нравятся парни в очках, равно как и вам, парням, нравятся девушки в очках), умный, начитанный, эрудированный, если дать тему для разговора, может говорить с вдохновением, а девушки и в самом деле любят ушами, нам правда нравятся парни, которые говорят о чём-то со страстью, причём речь идёт не о сексуальной страсти, а о любви к теме разговора. Мы прекрасно можем чувствовать неискренность слов, желание подстроить ответ под вопрос и тему разговора под желания девушки. Одни девушки этим наслаждаются, им нравится видеть, как парень ради них унижается как физически, как морально, так и ментально. Меня это искренне раздражает, я терпеть не могу неискренность.

На самом деле, девушки даже в таком возрасте падки на умных парней. Другое дело, что у тебя было несколько очень серьёзных недостатков: неуверенность, закомплексованность, неумение себя продать и показать. У тебя был огромный потенциал, которые замечали и Света, и Вера, и Вероника, и Ярослав, и Максим, но который ты так и не смог в себе развить. Кто в этом виноват – вопрос риторический. Главное, что всегда ценится внешняя форма. Я знала, что у нас много общего, и ведём мы себя схожим образом, только мой образ казался окружающим людям чарующим и притягательным, а твой – отталкивающим и не заслуживающим какого-либо внимания. Наверное, схожесть характеров и сыграла на руку тому, что мы в итоге смогли сойтись.

Я не люблю идею, что противоположности друг друга притягивают. Мы с Алиной были полностью противоположны во многих вещах, и к чему это привело? Со Светой у нас и в самом деле много разного, то столь же много и общего. Поэтому не считаю, что наши с тобой отношения были чем-то неправильным. Мне казалось, люди должны искать близких по духу людей, с которыми комфортно, разве нет?

На первом семестре после того разговора в начале сентября я следила за тобой не слишком внимательно, но поняла, что все самые лестные отзывы о тебе – сущая правда. А ещё я отчаянно искала себе замену Агате, причём в глубине души моё нежелание признать свою бисексуальную ориентацию требовало мне найти Агату, но в мужском обличии, а ты под это определение подходил вполне себе неплохо. А ещё ты мне напоминал Антона, когда он ещё был наивным мальчиком. Это и твоё умение каким-то волшебным образом находить в себе силы дальше бороться и предопределило то, что я в тебя влюбилась.

Самое странное – это понять, что ты любишь другого человека. Сколько слов сказано о любви и сколько ещё будет сказано, потому что и по сей день это – одна из самых главных загадок человеческой психологии. Странно – понимать, что любишь и странно знать, что любишь. Это знание просто в тебе есть.

Так что да, я влюбилась в тебя, но не знала, что именно мне делать с этими чувствами. Как мне о них тебе поведать? Да и примешь ли ты их? А если и примешь, то что будешь делать?

Я не знала тогда, заинтересован ли ты во мне. Полагала, что да, но заинтересован в такой же степени, как и заинтересован в любой девушке вокруг себя абсолютно любой парень – то есть, если она скажет «давай встречаться», ответишь без раздумий, ведь своих мыслей на сей счёт у тебя нет. В этом я убедилась на втором курсе, особенно в четвёртом семестре, когда ты ухаживал за Леной, а когда не получилось с ней, стал бегать по девушкам, собирая отказы. Тогда я и поняла, что ты меня и в самом деле любил, что и предопределило события конца четвёртого семестра.

Я не люблю вопросы «за что ты его любишь?», «что ты в нём любишь?» и тому подобные. Как по мне, нельзя любить человека за что-то. Это уже не любовь, а какая-то коммерция. Любовь – это сходимость в характерах, схожесть во взглядах и, самое главное, безграничное желание быть рядом друг с другом и не уставать друг от друга. Наивно, романтично – но вот именно за этим все и гонятся, маскируя эту якобы детскую наивность за различные сложносочинённые конструкции.

Так что я люблю тебя за то, что ты – это ты. Вот и весь секрет.

А что я чувствую теперь по отношению к тебе? Я смотрела на тебя целый год и видела, что после нашего расставания всё идёт под откос не только у меня – хоть у меня это в меньшей степени – но и у тебя. Ты мечешься из угла в угол, не зная, что делать. Я хочу прервать твои мучения, но понимаю, что ты сам кое-что не понимаешь. Что-то невероятно важное, что-то фундаментальное, что не даёт мне полностью восстановить с тобой отношения.

В тебе есть один недостаток, с которым я не намерена мириться. Я надеялась, что ты с ним справишься сам, но ты с ним так и не совладал. Я давала тебе несколько шансов этот недостаток исправить, но ты так и не смог это сделать. И я теперь даже не знаю, смогу ли я в себе найти силы, чтобы дать тебе последний шанс.

Главное, что я всё ещё люблю тебя, но чем больше проходит времени, тем больше понимаю, что нужно однажды просто будет перешагнуть через эти чувства и отпустить тебя. Это будет очень больно и мне, и тебе, вот только мне начинает казаться, что нам никогда и ни за что не удастся быть вместе друг с другом, как бы я этого не хотела.

Однако иногда я отбрасываю этот цинизм и понимаю, что просто лгу самой себе, потому что не хочу признавать себе, что поступила как дура, прервав с тобой отношения. Одна ошибка, которая в итоге стоила чему-то такому, о чём я, возможно, буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Вот только… Вот только…

Почему я тебе не звоню? Потому что боюсь. Почему я тебе не пишу не по делам университетским? Потому что боюсь. Почему я делаю вид, что тебя не существует? Потому что боюсь.

Я боюсь за себя и за тебя. Я хочу быть с тобой, но это желание меня пугает. Я знаю, что должна однажды в себе найти силы, чтобы просто перешагнуть через наше общее прошлое, но как же мне этого не хочется.

Я люблю тебя, но с каждым днём эта любовь угасает и угасает. Однажды она потухнет навсегда.

***

023

Меня разбудил телефонный звонок. Я с трудом разлепила глаза, после чего потянула руку к телефону, поднесла к лицу, чтобы посмотреть, кто звонит. Но когда я увидела там твоё имя, то сон сняло как рукой. Я вскочила с кровати и незамедлительно сняла трубку.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

Ответом мне служат рыдания. На другом конце несуществующего провода рыдал человек в твоём лице, который явно потерял абсолютно всё, у которого больше ничего не осталось, кроме какой-то странной надежды, за которую он хватается. Ты был загнан в угол, и мне было страшно представить, что именно должно было случиться, чтобы ты дошёл до того, чтобы обращаться именно ко мне.

Я слушала, когда ты сможешь прийти в себя. Это заняло несколько минут, а я рисовала в своей головы картину одна ужаснее другой. Тебя похитили? Вряд ли, кому ты сдался? Тебе угрожают? Вряд ли, кому ты сдался? Так что… получается, что ты дома. И…

Ты обращаешься ко мне за помощью. Говоришь, чтобы я спасла тебя. И я отвечаю без раздумий:

– Я скоро буду, – и кладу трубку. Смотрю на время – шесть с половиной утра, восемнадцатое апреля. Надеюсь, я не перебудила всех в квартире.

Я начинаю одеваться. Добираться буду пешком или, если повезёт, смогу прокатиться пару остановок зайцем на автобусе до твоего дома. В связи с этими пропусками, я могу встрять на сумму, но должно пронести. Я должна попасть к тебе и помочь тебе всем, чем могу.

Я выскочила из квартиры спустя пять минут после окончания звонка. А ведь я впервые выбираюсь наружу за всё время этой изоляции. За это время уже настала самая настоящая тёплая весна, вот только и в такой час на улице людей бывает немного, а в условиях пандемии так и вовсе пусто, словно вся Москва вымерла.

Я иду, а сама постепенно думаю – а что я скажу тебе, когда приду к тебе? Что я должна буду сделать и как именно я тебе помогу? И постепенно… постепенно в голове появляется мысль: а зачем мне тебе помогать? Я ведь уже когда-то для себя постановила, что больше не буду пытаться помочь тебе, что я планирую жить без тебя, вот только… Вот только…

Я хочу дать тебе шанс. Я хочу всё-таки увидеть, что ты осознал свою главную – и единственную ошибку всей своей жизни. Вот только нужен ли будет этот шанс мне? А нужен ли он будет тебе? И всё-таки что стряслось?

Наверное, думаю я, твоя мама при смерти, и ты вызвал врача, а теперь позвонил мне, чтобы был хоть какой-то человек, который бы мог тебе помочь. Может, ты боишься, что и сам умрёшь? А если у твоей мамы коронавирус? Ну и пусть, если я заражусь, то должна перенести легче. А твоя мама в зоне риска, я это прекрасно помню.

Я шла и шла, шла и шла в сторону твоего дома, прокручивая в голове абсолютно все возможные варианты развития событий и все возможные реплики, которые я тебе скажу, когда приду. В моей голове зрело решение, и это решение… я ощущала, что именно это решение станет окончательным и бесповоротным, после него моя и твоя жизнь разделятся на «до» и «после».

Я не встретила ни одного человека на своём пути.

И когда я зашла в подъезд, то уже знала, что скажу.

Я отперла дверь в твою квартиру. Я знала, что ключи от твоей квартиры мне рано или поздно понадобятся, но не думала, что это произойдёт при таких условиях. Я удивлена, что ты не заперся на щеколду – неужели ты всё это время ждал меня? Или у вас с мамой просто такая теперь привычка?

Когда я зашла в твою квартиру, то меня сразу поразила атмосфера квартиры. Затхлый воздух, горы хлама в углу, где ты обычно собираешь мусор. В воздухе витала пыль, словно ты тут не пылесосил уже много-много дней. С порога я видела твою комнату. Ты пошевелился, но не проснулся, а, казалось, заснул ещё крепче, чем спал раньше. Я разулась, прикрыла входную дверь на щеколду и, закрыв дверь в твою квартиру, пошла в комнату твоей мамы.

Её там не оказалось. Я стала осматривать комнату, пытаясь понять, куда она могла пропасть. Может, её положили в больницу? Вот только я замечаю толстый слой пыли на компьютерном столе, словно им уже давно никто не пользовался. Я вижу, что одеяла на кровати матери скомканы как попало – это полностью противоречит тому, как твоя мама аккуратно складывает бельё. Всё говорило о том, что в этой комнате уже давно никто не живёт.

До меня начало доходить, что произошло. Я невольно схватилась за рот, чтобы подавить в себе рыдания и возглас ужаса. До меня начало доходить абсолютно всё. Твоя мама умерла ещё давно как, но ты не находил в себе сил и желания кому-то об этом рассказать. И я тогда поняла, когда это произошло – в начале марта, когда ты пропустил несколько дней. Ты тогда либо ездил к ней в больницу, либо же ты её уже хоронил. Ты полтора месяца провёл абсолютно один, а со времён изоляции так и вовсе наедине с самим собой. Я боялась представить, что ты перенёс и пережил.

Вот только я уже приняла решение. Я ещё никогда не принимала настолько жестокого решения, как то, что пришло мне в голову сейчас. Смерть твоей мамы его не поколебала. Я абсолютно уверена в том, что нужно сделать. Я делаю вдох, а затем выдох. Я успокаиваю себя, пытаюсь понять, а знали ли мои родители, что твоя мама умерла? Надеюсь, что нет, ведь если знали, то это значит, что они обрекли тебя на медленную смерть от самого себя.

Отправляюсь из комнаты мамы в кухню. Как и думала: горы немытой посуды, забитые упаковками из-под еды мусорные пакеты, сковородки, которые уже, казалось, покрылись коркой из масла, немытая плита. Всюду эта атмосфера затхлости, словно ты здесь не живёшь. Но я знала, что ты просто не знаешь, как жить. И всё же…

И всё же моё решение будет крайне жестоким, причём не знала, кто от него пострадает больше – я или ты.

Я отправляюсь к двери к твоей комнате. Ещё раз вдох, ещё раз выдох. Пришло время…

Я никогда ещё не чувствовала такой кристальной ясности в голове. Я никогда ещё не чувствовала такой одухотворённости в своей решимости.

В этот день начинается моя новая жизнь. И твоя – тоже.

Я уверена, что однажды ты возненавидишь моё решение. Но ты его поймёшь и примешь – я это знаю.

Ты однажды спросишь – зачем я поступила именно так, а я отвечу.

Потому что я…

12.1. Человек, что кричал о себе в самом центре мира. Любовь разрушительна

Чего конкретного я ожидал от студенческой жизни? На этот вопрос я вряд ли смогу дать чёткий и развёрнутый ответ.

Я всегда искал в себе этот чёткий и развёрнутый ответ, но так и не нашёл его. Я и не смог дать краткий и лаконичный ответ. Я никогда ничего от своей жизни не ожидал, так что теперь я пребываю в подвешенном состоянии.

А если подумать, то в этом подвешенном состоянии я был всю свою жизнь, сколько себя помню. Но тогда возникает вопрос: откуда всё началось? Где та отправная точка, от которой можно отсчитывать моё существование? С чего начинается моя история как посредственности? В какой момент всё свернуло не туда? Я уже давно искал ответ на этот вопрос, и, наверное, ответ этот – сразу всё не туда свернуло.

Когда всё приближается к своему логическому завершению, пришло время мне поведать историю своей жизни в том виде, в каком оно поможет хоть кому-то хоть ненамного понять, что же я за человек такой.

Родился я двадцатого февраля девяносто седьмого года. Если верить записям отца, в тот день стоял двадцатиградусный мороз и бушевала метель. Как я помню рассказы мамы, родился я обычным ребёнком без каких-то осложнений, хотя матери на момент моего рождения было почти сорок, а отцу – почти пятьдесят. Я – единственный ребёнок своих родителей, родственников у меня нет. Родственники со стороны отца от него открестились, а со стороны матери не дожили до моего рождения. Бабушки и дедушки все умерли ещё до моего рождения. Вся моя семья состояла из трёх людей – я, мама и папа.

Как я уже рассказывал Снежане, отец мой родился в подмосковной деревне в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Окончил сельскую школу, потом два года отслужил на флоте, после чего отучился в колледже на ремонтника холодильников или что-то вроде того. В неизвестный мне уже момент времени попал в метрострой, где проработал в тоннельном отряде до самого конца своей карьеры, пройдя путь от проходчика до начальника отряда. Параллельно с этим успел жениться в первый раз, но тот брак закончился для отца катастрофой – развод, жена отсудила всё его имущество, и тому пришлось вести бездомный образ жизни, нелегально существуя на стройке метро. К счастью, именно в этот момент времени он познакомился с моей матерью.

Моя мама родилась в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Она родилась в Москве, но выросла на юге Казахстана в Джамбуле (ныне – Тараз) – мама моей матери была химиком, которую отправили работать в построенный в Джамбуле химический завод. Юг Казахстана в шестидесятых-семидесятых был настоящим «плавильным котлом», где можно было встретить представителей всех национальностей, ведь именно в эти бескрайние среднеазиатские степи советская власть ссылала различные неблагонадёжные районы. Мама вспоминала, что по соседству с ней жили поволжские немцы, крымские греки, были все возможные народы Средней Азии, уйгуры, русские, украинцы, белорусы. Мать с тоской вспоминала Джамбул и всё порывалась туда вернуться на поезде, чтобы воссоздать детские ощущения от путешествия в поезде через бескрайние степи Казахстана, но мама от идеи отказалась – она бы такого попросту не пережила.

Окончив с отличием школу, моя мама смогла поступить в тот же вуз, что и я, и даже успела отучиться два курса, но в один год она потеряла сначала маму, а потом – бабушку по линии мамы. Ей пришлось бросить вуз, найти работу. Тогда же она окончила какой-то техникум, после чего в неизвестный мне момент времени стала работать в метрострое в геодезическом управлении.

Мои родители познакомились за десять лет до моего рождения. Где-то после этого они поженились, поселились в коммуналке. Отец продолжал работу в тоннельном отряде, а мать работала в геодезическом управлении, которое в те годы выделилось в отдельную организацию. Они хотели завести ребёнка, но случился развал Советского Союза, и стало не до детей. В девяносто шестом моя мама забеременела мной, ушла в декрет, и с тех пор всё пошло под откос. Отец попал под сокращение – всё-таки ему уже было под пятьдесят лет, а в тоннельном отряде старикам нет места. А геодезическое управление, где работала мама, развалилось вскоре после моего рождения – скоропостижная кончина идейного создателя и руководителя оного положило конец тому управлению как независимой организации. Вот она, роль личности и скоропостижной кончины в истории.

Таким образом, в девяносто восьмом году мои родители оказались с годовалым ребёнком на руках, без средств к существованию, кроме положенной отцу пенсии, и новой квартирой, которая была куплена чуть ли не на последние деньги, из которых большую часть составляли деньги, вырученные за продажу коммуналки.

Так и началась жизнь моей семьи. Отец так и не смог официально трудоустроиться и стал, по сути своей, таксистом. В те времена не существовало никаких более-менее централизованных сервисов такси, все тогда были «частниками». На пенсию в те годы ещё можно было существовать семье из трёх человек. Моя мама же была вынуждена оставаться дома – я оказался сложным в ухаживании ребёнком.

Я не ходил в детский сад. Причина проста – у меня были серьёзные проблемы с речью, о чём однажды признался Снежане. Моя мама смогла найти логопеда, который смог выправить мою речь так, что теперь у меня практически нет дефектов дикции. Я помню, что очень не любил эти походы к логопеду, но без них я бы не смог разговаривать так же хорошо, как это получается сейчас. Я очень благодарен этой женщине, хоть даже и не помню её имени. О тех занятиях у меня воспоминания неприятные, но понимаю, что я был слишком мал, чтобы понимать всю их ценность. Помню, что там в углу комнаты был какой-то водопад, а ещё пахло кошками. Кажется, у логопеда была кошка.

В детский сад я не ходил, поэтому до семи лет у меня не было никаких друзей. Мои родители были существами нелюдимыми, ни у мамы, ни у папы толком не было каких-то близких друзей, так что я мы ни с кем семьями толком не дружили. И даже та подруга моей матери, что была на её похоронах, хоть и считалась подругой, но виделись мы крайне редко, а её сын со мной не особо дружил. Мой отец же оборвал все связи после своего сокращения. Единственные дети, с которыми я тогда общался, были деревенские мальчишки, но и они меня не любили. Один из них был старше меня на год, а в те годы это был значительный разрыв, а второй был моим дальним родственником по линии отца и, следовательно, не считал меня за человека, хоть и был моложе на год. Другие дети были слишком молоды, чтобы с нами дружить, а детей постарше не было – никто в те годы не рожал.

Первые воспоминания мои относятся к трёхлетнему возрасту: меня привезли родители на дачу, я что-то гулял у пруда, потом меня уложили в кроватку, а мне снилось, как я упал в яму, а пластилиновые гномики кидаются в меня настоящими камнями. Чтобы я знал, что этот сон символизирует.

После этого каких-то значимых воспоминаний нет вплоть до начала обучения, словно я и не жил всё это время, словно моя настоящая жизнь началась только в школе. Вся моя жизнь с первого сентября две тысяча четвёртого года была теперь поделена на классы и курсы. Помню, что в тот день линейку задержали – случился Беслан. После первого сентября я свалился с болезнью на пару дней, но потом не пропускал ни дня. У меня не было других забот, кроме уроков и катания на велосипеде. Первый компьютер у меня появился только к концу первого класса, но это был очень древний агрегат, который годился только как музыкальный плеер и средство для рисования в Пеинте. Но мой пытливый детский мозг даже в Пеинте умудрялся делать игры. Ещё я тогда же начал писать рассказики и сохранять их на дискеты, так как в те годны дискеты ещё более-менее пользовались спросом. В школе я вроде бы болтал со всеми одноклассниками, но народ там был бестолковый, хотя чего ожидать от семилетних детей. Чтобы вы понимали, я тут откопал диск, где сохранилась видеохроника моей жизни в школе, и там есть восхитительный раздел, где каждый из моих одноклассников представляется и рассказывает о себе. Вот что сказал я-первоклассник о себе после того, как представился:

– Мне восемь лет, я учусь в первом «бэ» классе школы номер такая-то, но скоро буду учиться во втором «бэ» классе. Я увлекаюсь динозаврами и вселенной.

Это довольно исчерпывающая характеристика, я имею в виду. С другой стороны, более глубокого анализа самого себя в восемь лет сложно представить. Пятнадцать лет спустя в свои-то двадцать три года не могу понять, чего конкретно хочу от этой жизни, а ожидать, что это поймёт восьмилетний мальчик, который увлекается динозаврами и вселенной – тем более наивно.

Что же происходило со мной в первом классе? Да ничего особенного. Я был тихим и прилежным мальчиком, который отлично учился. Друзей и приятелей у меня толком не было, но и врагов не было – надо мной никто не издевался, хотя школа была, откровенно говоря, ниже среднего. В столовую всегда ходил за ручку с одной и той же девочкой – у неё была какая-то кожная болезнь, из-за чего руки у неё были шершавыми, и никто другой с ней не хотел ходить за ручку. Но над ней не издевались, не подумайте ничего такого!

Я пытаюсь что-то вспомнить из событий в самом первом классе, но ничего в голову не приходит. Разве что в мае меня мама повела после уроков на премьеру третьего эпизода «Звёздных войн». Это было так удивительно – мы всегда ходили в кино либо в каникулы, когда показывали мультики, либо в выходные с утра, когда сеансы дешёвые, а тут середина рабочего дня, и поход в кино! А потом мы ещё раз сходили всей семьёй – я, мама и папа. А ещё тем летом вышел фильм «Война миров», который напугал меня до чёртиков. Не давайте детям увлекаться динозаврами и вселенной – их слишком быстро постигнет треклятый экзистенциальный кризис. И тем более не давайте детям, увлекающимся динозаврами и вселенной, смотреть фильмы в духе «Война миров» – впечатления будут на всю жизнь.

Как я упоминал, в начальной школе я катался на велосипеде. Я обожаю кататься на велосипеде, и ирония ситуации в том, что в Москве сейчас делается очень многое, чтобы привить москвичам культуру велосипедных поездов: создают эти ваши велодорожки (если вы на них мастурбируете, то лучше прекращайте), создают парковки для велосипедов на каждом углу, открывают места аренды велосипедов – однако я не делаю вообще ничего, чтобы этим пользоваться. Наверное, отчасти потому что я живу в глухом спальном районе, где нет центров аренды велосипедов, а в центр ради такого ездить глупо и бесполезно. Вот я и тоскую по дням, когда у меня был велосипед. Когда был отец, он следил за ним, а когда он умер, я даже не могу вспомнить, куда он делся. Может, продали. Хотя, скорее всего, просто отдали кому-то.

В конце первого класса со мной случилась первая любовь. Я влюбился в девочку по имени Яна. Она была высокой, с русыми волосами, и почему-то очень напоминала мне тогда Эмму Уотсон из первых фильмов о Гарри Поттере, хотя теперь, смотря на это всё взрослым взглядом, понимаю, что общего с той Гермионой у неё максимум цвет волос. Но я влюбился и… Ну… Как оно всегда и бывало со мной, держал это в себе. Я краснел, смущался, но не знал, что мне делать и как. Кажется, она догадывалась о моих чувствах, но её это лишь забавляло. Весь четвёртый класс она сидела рядом со мной – нас так рассадила классная руководительница. Это было занятное время в моей жизни, хотя никакой пользы из этого я извлечь не смог.

А кроме этого я продолжал учиться, катался на велосипеде в свободное время, общался с одноклассниками. Самое серьёзное изменение в моей жизни произошло в середине второго класса – родители купили нормальный (по тем временам) компьютер. Очень скоро на компьютере появились игры, и я стал тем, кем стал – игровым задротом. Не имея полноценной возможности веселиться и отрываться по-настоящему, я это всё компенсировал в играх. Начиналось всё с простеньких аркад, и первой серьёзной игрой стала «Битва за Средиземье», хотя до неё была игра по «Мадагаскару» и первый «Гарри Поттер». Родители мне игры покупали неохотно.

В начале третьего класса произошло событие, которое дополнительно сделало меня тем, кто я есть. Смотря вечером телевизор, я случайно наткнулся на какой-то эротический фильм, и с тех пор я стал интересоваться сексом. Начались первые сексуальные фантазии, первые попытки онанизма. По фильмам и используя медицинские книги я узнал, как делаются дети…

Кстати об этом. Родители всегда считали меня умным мальчиком, поэтому мне никогда не рассказывали баек, что якобы детей находят в капусте или аисты приносят, а честно говорили: так и так, детей рожают женщины, происходит зачатие. А вот зачатие… Родители мне говорили, что женщины пьют специальные таблетки, но уже тогда я понимал подвох: «А в Средние века какие были таблетки?» Родители ответ придумать не смогли, а я себе голову не забивал.

А в середине третьего класса произошло событие, которое закончило формирование меня как личности – родители провели в квартиру интернет, и мне стали доступны все тайны и знания этого мира.

Так что я уже с третьего класса стал заниматься тем, чем и занимаюсь до сих пор всё своё свободное время – игры, интернет и мастурбация. Что изменилось с тех пор? Я стал взрослее, игры – сложнее, интернет превратился из блажи в продолжение человеческого существования, а сексуальные предпочтения более разнообразными и извращёнными. А суть остаётся прежней.

Конец четвёртого класса был омрачён тем, что в классе начались какие-то странные клановые разборки – народ друг с другом дрался, махался линейками и провоцировал друг друга, а я оказался посередине, и на моей стороне никого не было. Я будто бы был в глазу странной бури.

На фоне этих событий родители мне подыскали новую школу – продвинутую, именную, с углублённым изучением английского и музыки. Как я говорил, моя самая первая школа была довольно посредственной, и родителям было понятно, что я попросту зарываю свой талант в песок, что в первой школе я далеко не пойду. В среднюю школу я поступил без особых сложностей. Школа была и в самом деле продвинутой – у неё была своя форма, которую надо было обязательно носить. Я ещё тогда не знал, что проделываю путь обычного японского школьника с отечественным колоритом.

Таким образом, с пятого класса я начал учиться в новой школе. Моя социальная адаптация к ней проходила тяжело – я ведь уже тогда стал замкнутым и нелюдимым парнем, который мог заслужить место под солнцем лишь тем, что учился, не покладая рук. Эта адаптация проходила так тяжело, что в какой-то момент родители попросили меня перевести в другой класс, и с ними я проучился несколько месяцев, пока меня не вернули в «Б»-класс, куда я и был официально зачислен. «А»-класс мне всегда нравился больше – народ там был взрослее, серьёзнее. Именно там училась Маргарита Маркова, которая потом станет одной из лучших подружек Морозовой Светы. Теснота мира меня порой ужасает. И именно в «Б»-классе учился Илья Тихомиров. Мы потихоньку в непонятном экскурсе в историю подбираемся к тем фактам, что уже как-то повлияли на мою университетскую жизнь.

Именно в средней школе я начал в полной мере увлекаться девочками и фантазировать о них в сексуальном плане. Половое созревание и неудачи в личной жизни начинали давать о себе особенно сильно. И ведь мне некуда было эту энергию девать, вот я и тратил на игры. На музыку тратить не хотелось, меня от музыки тогда тошнило. И если в начальной школе я любил только одну девочку, то в средней меня объекты своих вожделений как перчатки. То одна моя одноклассница, то другая, то третья, то четвёртая, то девочка из параллельного класса, то вообще девушка из класса старше меня, то некоторые старшеклассницы…

В средней школе я был музыкантом – играл на ударных. Как говорилось, школа была продвинутой на голову, поэтому все её ученики обязаны были дополнительно изучать сольфеджио, музыкальную литературу и играть на инструментах. Меня записали в новообразованный класс ударных. Я об этом однажды говорил, что именно тогда я и зарыл свой талант, если он у меня был. В седьмом классе я ездил на концерты в составе небольшой труппы, но в этой труппе я всегда был самым младшим. Нас было тогда пять человек: два пианиста, два аккордеониста и я, на ударных. В первом составе за роялем было два восьмиклассника, а на аккордеонах два девятиклассника, а я был единственным семиклассником. За пианино играла блондиночка, а на аккордеонах была брюнетка. Как же они мне нравились, боже! Блондиночка-пианистка была пухленькой, ходила всегда в юбочке, была милой и доброй, а брюнетка-аккордеонистка была высокой, стройной, со зрелой фигурой (даже на фото она выглядит как студентка или выпускница школы), одевалась со вкусом, ходила в штанах, которые подчёркивали её тело. Почему-то вспоминаю, как мне очень хотелось с ними заниматься штуками. Я знал, что у меня нет шанса, но как же приятно было об этом хотя бы думать, знали бы вы! Во втором составе за пианино была ещё одна девушка, десятиклассница, если я ничего не путаю. Она тоже была красивой. Наверное, тогда у меня появился фетиш на «старших сестричек». В начале десятых годов в наших широтах ещё не знали про типаж «старших сестричек», это я сейчас задним умом понимаю, что хотел быть для них милым младшим братиком, которого бы они любили и ласкали. Я бы хотел быть их другом, и не только другом. К сожалению, в школьные годы разрыв в один-два года катастрофический. Особенно если это мальчик моложе девочки, а не наоборот.

Ладно, средняя школа, а то я ушёл куда-то в глубины портрета своих сексуальных предпочтений. Что я там делал? Учился я там, учился отлично, без четвёрток в триместрах. Меня всегда поражала эта странная схема, что вот у нас есть классические четверти, разбитые как бог на душу положит, а вот есть параллельно триместры, которые никак с этими четвертями не совпадают. Ну хоть в университете с этим порядок: вот ты отбарабанил шестнадцать-семнадцать учебных недель, потом сдаёшь сессию и идёшь гулять, и это всё был один семестр. Чертовски удобно.

Что я ещё в средней школе делал? Занимался музыкой, верно. Мне это не слишком нравилось, ведь лучше бы я в игры тогда играл. Но альтернативы у меня не было. Сольфеджио бесило – это был непонятный предмет, который вела вредная тётка, и в половине случаев сольфеджио ставили не сразу после уроков, а где-то через урок. Окна были ужасным злом даже в школьные годы, когда надо было прождать всего-то сорок пять минут, а не все полтора часа, как в университете. Ненавижу ждать.

Наверное, тогда, в средней школе, я и начал впервые прогуливать хоть что-то. Я под разными благовидными предлогами сваливал с сольфеджио, не готовился к нему, искренне презирал и ненавидел его. Радовало, что оценки за него никак не влияли на мою общую отличную успеваемость.

В средней школе я был звездой локального масштаба. У меня в друзьях-приятелях была вся моя параллельно (два класса, но всё-таки), половина народу из сэмпаев на год старше, народец из кохаев на год моложе, и даже были несколько друзей-сэмпаев на два года старше. Как уже упоминал, мне всегда больше нравился параллельный класс – народ там был дружелюбнее, общительней и не таким… детским, как в моём классе. Даже чисто внешне они все были высокими и походили на сэмпаев, в то время как я в своём классе был самым высоким и самым старшим. Среди сэмпаев я тоже был известной личностью, и часто с ними зависал на детской площадке после уроков. Были даже девочки, с которыми я играл вместе. Я был в те годы молодым и глупым, и чем меньше я буду об этой глупости говорить, тем будет лучше для меня самого. Зависал с кохаями – словом, полная и тотальная дружба между поколениями. Можете спокойно представить себе странную школьную аниме-комедию про учеников средней школы – не ошибётесь. Я участвовал в концертах как в школе, так и по линии своего преподавателя, писал многочисленные олимпиады, наша классная руководительница устраивала всякие спектакли, и всё было хорошо, пока однажды я не впал в немилость к ней, и всё пошло под откос.

Как я теперь понимаю, всё пошло под откос из-за меня. Средняя школа для меня отмечена чередой ошибок, за которые я до сих пор расплачиваюсь. Именно в те годы моя похоть и озабоченность выплёскивались в особенно неприятных формах, которые, как я теперь понимаю постфактум, и подвели меня под перевод. Даже сейчас, перед концом всего, я не намерен раскрывать, что это были за ошибки, но знайте – за них я уже расплатился сполна. Я хочу это оправдывать своей незрелостью во всех смыслах слова. Возможно, это и будет оправданием, и кто-то скажет, что проходил через это, и у него всё прошло хорошо… Но нет. Не получится оправдать, как я названивал одной девушке по сто раз на дню (и это не метафора). Не получится оправдать, как я разбил сердце той рыжеволосой Алине, о которой я рассуждал перед Четвергом. Не получится оправдать Инцидент с Мартой, который явно стал достоянием общественности, что и сделало меня врагом номер один. В своё оправдание лишь скажу, что всё это имело место быть до моего четырнадцатилетия…

Хотя я всё равно буду считать, что жизнь меня всегда чрезмерно наказывала за ошибки, которые любым другим людям простительны. Так что я на девушках в средней школе постоянно обжигался, обжигался, обжигался, пока в восьмой класс я не пришёл полностью обожжённым и замкнутым в себе глиняным горшком с запаянной крышкой. Я стал панически бояться ошибок, до ужаса остерегался любого проявления любви и похоти со своей стороны. Я боялся раскрыть себя во всех смыслах слова. Для всех людей вокруг меня я должен был быть не более чем тихим очкарик-задротом, который только и умеет что смотреть аниме и играть в игры.

Самое тоскливое, что было в моей жизни в старшей школе – отсутствие того самого опыта, за который многие называют этот период лучшим в своей истории. Да, у меня в друзьях было больше девочек, чем парней (две подруги больше, чем ноль друзей), но вот только толку, если одна была Верой (хоть постфактум я и знаю, что она была в меня влюблена, этого не знал я из школьных лет), а другая – Вероникой, а я был полным нулём в этом плане и даже не знал, как мне действовать. В старшей школе я просто ходил в школу, делал школьные дела, а потом возвращался к себе, и всё потом начиналось заново. Это была очень тихая и бестолковая жизнь. Иногда в ней происходило что-то интересное, но ничего сверх этого и не было. Максимум, я познакомился тогда со Светой и безнадёжно влюбился в неё, хотя называть это любовью было, опять же, опрометчиво. Я просто восхищался ей, как восхищаются той или иной аниме-героиней, называя её своей «вайфу».

Самым лучшим периодом моей жизни был десятый класс: Ярослав принял меня в свой круг, Максим постоянно со мной болтал, Вера помогала мне по учёбе. Савва выступал комической разрядкой, Света мне улыбалась в коридоре и махала ручкой. Даже появление Тихомирова в моём классе не было чем-то серьёзным – он почти сразу оказался на обочине жизни. Кто же знал, к каким это приведёт последствиям… Но самым главным была моя дружба с Вероникой, о которой я уже в своё время рассказал более чем достаточно. Она ведь однажды сказала, что в какой-то миг своей жизни ценила меня. Если бы я тогда ей признался в любви… Если бы, если бы, если бы...

Я просто вспоминаю и вспоминаю всё, что было в моей жизни, без какой-либо цели и привязки к повествованию. Я просто хочу выговориться, хотя бы самому себе, обо всём том, что сделал за свою жизнь. Моя тихая и спокойная жизнь ведь подходит к концу, я уже в июле выйду на работу, буду зарабатывать на своё существование, только будет ли в этом хоть какой-то смысл? Я буду кормить самого себя, но… должно же быть ещё что-то, что давало бы мне повод и дальше влачить своё существование.

Одним из самых ярких воспоминаний в старшей школе была поездка в Белоруссию на осенних каникулах в девятом классе. Получается, что это было уже без малого восемь лет назад! Вот и получается, что прошло уж семь лет как, а я всё ещё помню.

Из моего круга общения тогда со мной были только Максим и Вера. К сожалению, вместе нас не могли поселить (мы были разных полов, а в те годы было опасно селить мальчиков и девочек вместе), но в остальное время мы могли наслаждаться обществом друг друга. В Минск мы приехали ночным поездом, а оттуда на автобусе нас сразу привезли в небольшой санаторий в паре километров от Минска, где и поселили. В ту пору в Белоруссии уже выпал снег, и пейзажи были фантастически прекрасными. Санаторий находился на берегу водохранилища, которое уже было покрыто снегом. Я мог подолгу стоять у окна и любоваться видом на замёрзшую и заснеженную водную гладь.

В санатории мы пробыли несколько дней. Утром был завтрак, днём – экскурсии, а вечером мы возвращались, измученные, ужинали и ложились спать. Помню, как одним вечером я сидел с Верой в номере и мы читали вместе белорусскую поэзию. Надо было тогда её приобнять, поцеловать, но в те годы я очень боялся снова обжечься, боялся отказа, боялся позора. Ах, если бы…

За это время нас несколько раз возили по экскурсиям в Минск, затем мы посетили Хатынь и одну из оборонительных линий времён Великой отечественной войны. Хатынь поразила меня гробовой тишиной. В тот день там было чертовски холодно, и всё было завалено снегом. Снег был главным спутником моего путешествия по Белоруссии.

На третий день мы выехали из Минска, посетили пару средневековых крепостей где-то на просторах Белоруссии, а затем сели в автобус и поехали в Брест. Никогда не забуду этот миг: серые облака скрыты белоснежным туманом, который плавно перетекает в заснеженные гладкие поля. Автобус едет один по этой дороге посреди белого ничего. Всюду снег и туман, будто ничего и не существует, кроме этого автобуса. Я сидел в автобусе и смотрел в окно, раскрыв глаза от восторга. Потом, к сожалению, автобус выехал на федеральную трассу, и к тому моменту уже стемнело настолько, что туман перестал отличаться от ночи. Как я знаю, я тогда умудрился заснуть на плече у Веры.

В Бресте нас поселили в гостиницу, где произошёл один весёлый случай. Ко мне в номер зашли мои одноклассники и, не придумав ничего лучше, кинули петарду в унитаз. Он не взорвался, но номер провонял порохом, а учителя сказали, что будут утром проверять номера на предмет запаха. Я тогда отправился по комнатам, где ночевали девочки, с целью получить у кого-нибудь из них духи. К счастью, духи я получил (у Веры как раз), опрыскал ими комнату, но запах пороха всё равно никуда не делся. Вот только учителя на следующее утро были настолько пьяными, что они ни на что не обращали внимания.

Впрочем, главное в моей поездке был вовсе не инцидент с петардой, а белорусские туманы. Та осень (или зима, уж как посмотреть) навсегда запала мне в душу, и моя душа постоянно стремится вернуться в тот день, чтобы снова пережить эту белоснежную пустоту.

А кроме этого… Ну, в одиннадцатом классе нас перевели в новый корпус, из-за чего схожесть с аниме стала ещё сильнее. Об одиннадцатом классе я кое-что даже рассказывал: новый год со Святославом, сессия в ДнД, где я увидел Морозову Снежану. Выпускной был – я там признался Свете в любви и получил закономерный отказ.

Ну а дальше уже нет смысла думать. Дальше про мою студенческую жизнь сказано и без того много слов. Возможно, что слишком много слов для ничтожного четырёхлетнего промежутка времени.

Вся жизнь научила меня простой вещи – любовь разрушительна, деструктивна, она уничтожает всё, что дорого мне и, в первую очередь, уничтожает меня самого. И поэтому я запер себя изнутри – чтобы не чувствовать снова эту тупую, ноющую боль. Ценой этому стало то, что я превратился в жалкую, ничтожную посредственность. Малая цена за спасение от боли.

***

Если бы…

А что бы я изменил в своей жизни? Вот мне внезапно выпала удивительная (или не слишком удивительная) возможность вернуться назад во времени. Лена на эту тему много мне вопросов задавала, я помню. И вот в какую точку времени я бы себя отправил? В первый класс? Вряд ли. Максимум, что я бы там исправил, это попытался бы с первого класса завести личную жизнь. Не так стеснялся бы своей первой любви, признался бы ей, делал бы с ней всякие невинные детские вещи. Я не знаю, во сколько обычно люди должны целоваться? В первом-четвёртом классе где-то, да? Ну и ещё исправил бы кое-какие недостатки своего характера. Возможно, старался бы с младых ногтей не быть слишком уж нервным и буйным. Не слишком уж много болтал и шутил всяких странных вещей. Помню, что пару раз мне тяжело доставалось за то, что я что-то про кого-то сболтнул. Мне было ужасно обидно и досадно из-за этого – я в этом не видел ничего такого, но жизнь меня наказывала в разы строже, чем других детей за те же просчёты.

Наверное, что-то я бы начал менять с пятого класса, когда перешёл в другую школу. Я уже несколько раз упоминал, что в те годы я учился в чрезмерно пафосной школе, где стал жертвой синдрома высокого мака – я слишком хорошо тогда учился, и в итоге за что был затравлен с попустительства и одобрения классной руководительницы. Думаю, что я бы с самого начала старался себя позиционировать как человека, который выше всех в этой иерархии. Я бы беззастенчиво стал пользоваться памятью грядущих лет, и при этом пользовался житейским опытом не мальчика одиннадцати лет от роду, а парня двадцати трёх лет. Я бы не допустил, чтобы меня загнобили.

Вот только в те годы я уже начал потихоньку ехать крышей. В те годы у меня уже был компьютер, я активно играл в игры, так же в те годы я научился рукоблудить, во мне играли гормоны, я хотел романтики, хотел целоваться и всякое такое, так что искал себе девочку… но искал несколько чрезмерно активно. Подозреваю, что это и стало началом моего конца. Я не хочу поднимать эту тему даже перед лицом приближающегося финала моей истории, потому что она слишком постыдна.

Я даже сейчас мечтаю лишь о том, чтобы исправить свою личную жизнь, чтобы она была у меня такой, какая она у обычных людей: невинные поцелуи в первых классах, потом постепенно познавание своей и чужой сексуальности в более зрелые годы, первый секс, начало первых отношений, кризисы в этих отношениях, которые учат тому, что нужно с ними как-то бороться. Я ведь даже сейчас, спустя год, не понимаю, что именно я должен был делать со Снежаной и как мне корректнее надо было пережить разрыв с ней. Ещё я бы хотел подружиться с кем-то вроде Димы ещё в школьные годы. В те дни я мог назвать друзьями мужского пола только Максима и Савву, но про Савву я так редко вспоминаю, что даже стыдно теперь понимать, что я-то с ним более-менее общался, а в итоге выкинул его полностью на помойку своей истории. Ярослав ещё был, но он не считается, он был другом друга, да ещё всегда был выше в иерархии, чем я сам.

В шестом классе умер мой папа, о чём я уже рассказывал. Так что если бы я и вернулся во времени, то уже после смерти отца и после того, как мама нашла ту работу, где она работала до самой своей смерти, ведь она её нашла благодаря мне. Я однажды рассказал о своей ситуации одной своей однокласснице, и её мама помогла моей маме устроиться. До сих пор не могу забыть этот факт. И я подхожу с рациональной точки зрения, что я не смогу воссоздать те же условия во второй раз.

Тогда что, закидываю себя в этом мысленном эксперименте в старшую школу? Вот я прихожу в восьмой класс и первым делом сажусь рядом с Верой? С первых же дней общаюсь с ней, она в меня снова влюбляется по уши, а потом мы вместе строим отношения, а дальше… А дальше видно будет. Или всё-таки я терпеливо жду появления в сюжете своей жизни Веронику, чтобы потом в какой-то случайный момент времени начать с ней отношения? Ну хорошо, вот только в моей школе всё то время училась Снежана. Как мне с этим фактом быть? Мне нужно её спасти от Выпускного – предотвратить его не получится… только если не заделаться целью стать лучшим другом Тихомирова, но и это неточно. Нет, нужно будет спасти только тех, кого можно спасти: Снежану, Свету, Агату, Антона, Ярослава, Максима, его брата… А остальное оставить на самотёк.

А кроме этого что мне ещё менять в старшей школе? На успеваемость мне наплевать, разве что мог бы постараться сдать итоговые госэкзамены получше… Вот только я тогда не смогу попасть туда, куда попал, а попаду куда-то, где мой опыт прошлого ну ни разу не поможет.

А может тогда ну его, а просто откатить время назад до физического факультета? Я верю, что в какой-то миг нашего прошлого, хоть на пару мгновений, но Лена меня любила по-настоящему. В первом семестре есть совсем короткий промежуток, когда она ещё не начала отношения с Ярославом, и мне нужно этим воспользоваться. Лена, наверное, третья девушка в моей жизни по силе моих чувств к ней после Снежаны и Светы. Если бы я с ней стал встречаться, остался бы на физическом факультете, с её помощью смог бы закрывать предметы, рано или поздно смог бы стать полноценным физиком, окончил бы университет в девятнадцатом. Я бы встретил смерть матери не одиноким ничтожеством, а человеком с любимой. Был бы я в магистратуре… Ах, если бы, если бы, если бы…

Хочу вернуться в начальную школу, чтобы прожить те беззаботные деньки, когда я мог круглыми сутками играть и бегать по улице. Хочу вернуться в те времена, когда у меня были оба родителя, когда я мог не задумываться ни о чём серьёзнее того, как сделать домашку.

Хочу вернуться в среднюю школу, чтобы избежать тех ошибок, что совершил, чтобы их исправить и прожить всё заново. Я бы перетерпел нападки, я был бы выше этого всего, я бы попросту задавил всех своих завистников интеллектом. А, самое главное, я бы не оказался в ситуации, в которой меня надо было подвергать гонениям.

Хочу вернуться в старшую школу. Я бы смог заново прожить период становления сексуальности, я бы смог сделать себя обычным подростком. Были бы у меня друзья и подруги, девушки и любимые… Я бы пользовался загруженностью матери с умом, я бы каждый день веселился и отрывался, я бы не был такой посредственностью…

Хочу вернуться в физический факультет и избежать той боли и того отчаяния, что пожирали меня изнутри от осознания собственного бессилия. Хочу исправить ошибки, я хочу всё исправить.

Хочу вернуться в прошлое, чтобы воспользовался отведённым мне временем до смерти моих родителей! Четвёртое ноября две тысяча девятого – день смерти моего отца. Я бы к тому моменту узнал об отце гораздо больше, чем я знаю сейчас о нём. Он для меня теперь – навсегда утраченная историю, свидетелей которой уже нет в живых. Он теперь – непонятное нечто, которое породило меня, а теперь сгинуло в никуда. Я бы научился у отца всему, что он знал, чтобы я смог стать нормальным мужчиной.

Двадцать девятое февраля две тысяча двадцатого – день смерти моей матери. Я бы к тому моменту постарался ни разу не ругаться с ней, не расстраивать, не разочаровывать. Я был бы для неё самым лучшим сыном, о котором она могла лишь мечтать. Я был бы идеальным подростком. Я бы привёл домой такую девушку, в которой мама могла не сомневаться, на которую она могла бы положиться и с чистой совестью отойти на покой. Я бы сделал всё возможное, чтобы она так не перерабатывала, чтобы она не валилась с ног ежедневно.

Я хочу исправить всё, что натворил и совершил, но я понимаю, что попросту не могу! Это уже всё совершено! Это уже всё свершилось! Обратного пути нет! Я навеки застрял в этом мироздании, из которого только один выход – смерть, что поставит финальную точку в моих страданиях.

Но я не могу убить себя сейчас. Я не должен убивать себя. И я не покончу жизнь суицидом. И поэтому я обречён проживать свою жизнь до тех пор, пока не умру от старости.

Я могу лишь безвольно сожалеть о том, что жизнь моя безвозвратно испорчена как моими ошибками, так и внешними обстоятельствами, к которым я не смог подготовиться, с которыми я не смог совладать.

***

Должно быть, мне снился какой-то очень длинный и страшный сон. Должно быть, я и не существовал до сих пор никогда. Но лишь теперь, лишь сейчас, я чувствую, что пробуждаюсь ото сна, открываю взгляд…

Лишь за тем, чтобы обнаружить, как на мне лежит Вероника. Чёрт, вот почему мне такие тяжёлые сны снились – она опять пробралась ко мне, легла на меня, спёрла мне дыхание, из-за чего мне и казалось, будто я задыхаюсь от отчаяния.

Хотя она плоская как доска и худенькая как щепка, чем ей меня придавливать?

– Ай!

Моментально получил кулаком в лицо. Даже когда Вероника дремлет, она чувствует, когда я называю её плоской худышкой.

– Ай! Ника, хватит спать! – возмущаюсь я.

– А ты меньше болтай с самим собой, дурак! – она распахивает глаза и поднимается на кровати. Как и всегда по утрам, она была в пижаме, которая игриво была расстёгнута на одну верхнюю пуговицу.

На мои бёдра приятно давило тело Вероники, отчего я сразу пришёл в боевую готовность. Вероника собиралась что-то сказать, но почувствовала это, густо покраснела и крикнула:

– Извращенец!

Стукнула меня по голове и вскочила с кровати.

– А кто лежал на мне и ласково тёрся об меня? – возмущаюсь я. – Цундере недоделанная, сама залезла на меня, сама тискала меня, сама бормотала, сама меня возбудила своим изящным худеньким стройным тельцем, а извращенец я!

Вероника покраснела ещё сильнее и, крикнув, «дурак!», выбежала из моей комнаты, убежав в свою квартиру.

– Что, с утра пораньше уже друг с другом флиртуете? – в дверях показалась голова отца. Хоть ему уже было за шестьдесят, он держался бодрячком.

– Папа, ну тебя, – я вылез из кровати и вышел в коридор. – Да, доброе утро.

– Доброе-доброе, – он зевнул. – Ох, суббота, а Ника устроила тут переполох с утра пораньше. Ладно, в школу идёшь? Подбросить?

– Ещё чего! Я уже взрослый парень, сам доеду.

– Ну-ну, – отец покачал головой. – Ладно, пойду завтрак себе и маме делать. Будешь с нами есть или к Шанским пойдёшь? Пойми уже, что Вероника любит тебя. И Агата любит. И даже Кристина в тебе души не чает.

– Да понимаю я, просто, ну, моё сердце принадлежит другой. И вообще ну тебя, отец, чего ты начинаешь в мою личную жизнь лезть.

– Так я хочу дожить до появления внуков, а ты всё какой-то хернёй страдаешь.

Завтракать у Шанских я, очевидно, не стал, а пошёл умываться.

Шанские начали снимать соседнюю квартиру в начале восьмого класса, когда переехали в Москву, и для всех нас стало настоящим шоком, когда оказалось, что все три сестры Шанских ходят в ту же школу, что и я, а Вероника и вовсе попала в мой класс. Но с тех пор наши две семьи дружат, из-за чего мы теперь даже не запираем двери в квартиры, а только лишь запираем дверь в тамбур. Мы часто едим вместе, проводим время вместе, а главный спор среди наших родителей заключён в том, на какой из дочек меня надо бы обженить. Пока что в этом негласном споре побеждает Вероника.

Жалко, что у меня на эту ситуацию свой взгляд.

Закончил с водными процедурами и отправился собираться в школу. Закинул учебники и тетрадки в рюкзак, одел рубашку и джинсы, после чего заглянул в комнату родителей, где обнаружил, что мама ещё спала. Попрощался с ней, потом зашёл на кухню к отцу, пожелал ему удачной субботы и вышел в тамбур, откуда прошмыгнул в квартиру Шанских. В главной прихожей-коридоре, из которой были двери аж в три комнаты и кухню, уже стояла Агата, которая, при виде меня, счастливо улыбнулась.

– Братик! – она подпорхнула ко мне и, недолго думая, заключила в объятия.

Я погладил её светлые волосы в ответ. Быть старшим братиком приятно, особенно если твоя младшая сестричка – само очарование, души в тебе не чает, а ещё и не является твоей родной.

– Что, будешь меня навещать сегодня на перемене? – щебетала Агата, отпустив меня. – Без тебя скучно…

– Так у тебя в классе есть отличные друзья – Антон, Снежана…

– Но братика я люблю больше, – Агата продолжала излучать лучезарную улыбку.

– Эй, не трогай мою сестру! – из своей комнаты вышла Вероника, которая уже была готова к выходу.

– Она первая начала, – ответил я и развёл руки в стороны, чем Агата и воспользовалась, прижавшись ко мне.

– Эй, а ну отпусти его! – Вероника подошла к сестре и попыталась её оттащить от меня.

В коридор вышла Кристина. Она была как всегда сонной, холодной и отчуждённой. Она молча кивнула нам, после чего, увидев меня, подошла ко мне и молча погладила по голове.

– Я тебе что, зверюшка, что ли? – сказал я.

Впрочем, чего уж греха таить, это внимание мне только льстило.

– Старшая сестричка обязана баловать своих братиков, – ответила она.

– Кристина, я…

– «Сестричка» – поправила она меня. – Зови меня сестричкой, – и принялась дальше гладить меня по голове.

Мы вышли из дома и отправились к остановке. Сёстры болтали о своём, а мне было достаточно просто идти с ними рядом и наслаждаться их обществом.

В автобусе Агата повисла на мне с одной стороны, Кристина – с другой, а Веронике оставалось лишь стоять рядом и бросать косые взгляды. Ну хочется ей меня обнять, только гордость не позволяет. Цундере… Надеюсь, другие пассажиры не слишком завидуют мне, хотя могу их понять, если да.

Ведь о такой жизни я всегда мечтал.

В школе нам пришлось разделиться – Кристина ушла к своим, а мы с Вероникой пошли к классу Агаты – как-то так вышло, что мы решили её сегодня проводить прямо до кабинета, где пройдёт у неё первый урок. У дверей класса мы обнаружили Антона.

– О, старшой! – он помахал мне рукой и пошёл мне жать руку.

– Я тебе не старшой, – но руку ему пожал.

– Так ты же старше меня, значит старшой, – сказал Антон. – О, Ника!

– Не зови меня так! – Вероника тряхнула головой – «Никой» могли звать только я и её семья. – Слушай, он вообще обнаглел! – она показала на меня. – С вечера опять забыл свои вещи в свою корзину для белья убрать.

– Да ладно, ну за был я, что тебе, жалко, что ли? – я почесал затылок. – Ты, между прочим, вообще с утра взяла и…

– Заткнись, заткнись! – Вероника покраснела и уже собиралась было меня стукнуть, но одумалась.

– Не ругайтесь, – Агата пожала руку сначала своей сестре, а потом мне. – Я вас обоих люблю.

– Вроде бы в старшей школе, а всё в любви старшему братику и сестричке клянётся, – улыбался Антон.

– Я ей не старший брат! – напомнил я.

– О, что у вас тут за движуха с утра пораньше? – услышал я знакомый женский голос. Повернув голову в сторону источника, увидел Светлану и Снежану Морозовых, с которыми шли Рита и Надя.

– Привет-привет! – сказала Рита. – Вот вечно вокруг тебя какая-то суета, - обратилась она ко мне. – Что в предыдущей школе, что в этой. Ну что ты за человек?

– Доброе, – кивнула Надя.

Я снова залюбовался Снежаной. Хоть она моложе меня на год, она в разы умнее, мудрее и серьёзнее. И именно в неё я влюблён по-настоящему, но признаться в любви не могу – я ведь не только её люблю. Я вообще всех вокруг себя люблю, и люблю не только в романтическом плане, но и в дружеском. Хотя девушек обычно люблю в романтическом.

Просто для меня дорога и Снежана, которая подошла ко мне, поклонилась и поздоровалась со мной.

– Да зови меня по имени, господи… – меня всегда удивляло это почти что японское отношение Снежаны к именам.

Та, подумав, всё-таки назвала меня по имени, при этом отчаянно краснея.

– Снежка! – Агата отпустила меня и полезла обнимать свою лучшую подругу, а мне оставалось лишь полюбоваться ими.

– Твоя сестричка обняла мою, так что обнимаешь меня? – Света распахнула перед Вероникой свои руки.

– Обойдёшься… – Вероника смутилась, но Света её всё же обняла, прижала к груди и погладила по голове. – Отпусти, сисястая…

– Ой, завидуешь? – хихикнула Света.

Агата отпустила Снежану и, приобняв меня на прощание, пошла болтать с Антоном. Снежана же подошла ко мне и спросила:

– Если ты не против… – она отвела взгляд. – М-мы бы могли после уроков…

– Что, гулять? – Света услышала свою сестру. – Да, давайте все вместе после уроков отрвёмся. Я позвоню Диме – он должен быть сегодня свободен. Заодно своих подружек позовёт.

– Вижу, все решили тут собраться! – раздался мужской голос, и к нам вышел Ярослав, за которым шли Максим, Савва и Вера.

Мы пересеклись с Верой взглядом, и та отвела его. Да, я тоже догадываюсь о твоих чувствах, но всё-таки сейчас пока я не могу их разделить, хоть мне это и очень лестно.

– Ох, ну начинается… – Вероника демонстративно покачала головой.

– Да ладно, вместе веселее, – сказала Вера. – Хотя я думала, что мы в нашем классе соберёмся.

Ярослав, Максим и Савва подошли ко мне и Антону, после чего я обменялся с парнями рукопожатиями.

– Что, тяжело быть с утра нарасхват? – с усмешкой сказал Яр.

– Я бы так не сказал… – сказал я.

– То есть, легко? – догадался Савва.

– То есть, не нарасхват.

– А, хочешь сказать, мы ещё не видели, что бывает, когда ты нарасхват, – понял Максим. – Ну-ну.

– Точно, совсем забыла! – Света отпустила недовольную Веронику и обняла меня. Я приобнял её в ответ. Как же её приятно обнимать.

– Что, подумал, как приятно обнимать мою сестру? – съязвила Снежана.

– Тебя обнимать ещё приятнее! – Света полезла обнимать свою сестру.

– Ох, надо бы на урок поспешить… – Вера нервно теребила в руках сумку – ей явно хотелось тоже принимать участие в обнимашках.

Как бы там ни было, но пришло время отправляться на урок, так что мы разбрелись по классам – Антон, Агата и Снежана остались у кабинета, Ярослав, Света, Надя и Рита пошли в одну сторону, а я, Максим, Савва и Вера пошли в другую. Перед уходом Снежана мне шепнула:

– Вообще я хотела погулять с тобой наедине… Но я всё равно тебе скажу то, что хотела сказать.

Я был заинтригован – не каждый день Снежана была настолько смелой и откровенной.

В эту школу я перешёл в восьмом классе, и хоть не сразу смог найти себе товарищей, но всё-таки уже к концу месяца обрёл друга в лице Максима и подруги в лице Веры. Так как я дружу и фактически живу с Вероникой, то через неё и Агату вышел на Снежану, а через неё – на всех остальных. Вот и получается, что в друзьях у меня так много людей.

И это я ещё не начинаю рассказывать о Диме, Лёше и Викторе, с которыми я познакомился на одном форуме несколько лет назад. Я с ними регулярно играем после уроков, а ещё оказалось, что Дима живёт в Москве и даже дружит со Светой.

На уроках я сижу рядом с Вероникой, а за нашими спинами сидят Максим и Вера. Мы – ученики старательные, на уроках стараемся не болтать, но иногда всё-таки начинает болтать о том да сём. Да в целом, все прекрасно знают, о чём могут болтать школьники – о всякой весёлой ерунде, которая в те годы кажется такой важной и интересной.

Мне хочется уже побыстрее перенестись в конец учебного дня, чтобы отправиться большой компанией чем-нибудь таким заниматься. А чем – неважно. Гулять по городу? Только за! В парк отправиться? Всегда пожалуйста! Завалиться в кино? Я готов на любой сеанс, только дайте мне знать!

После уроков мы собираемся у входа в школу и весёлой гурьбой отправляемся к метро – Дима согласился приехать со своими подругами, Снежана решила позвать свою подругу из другой школы, а Света – свою знакомую. Мы завалились в первый попавшийся ресторан быстрого питания, где заняли собой без малого два стола. И почему-то…

– Снежка, Света, почему я сижу между вами? – спросил я. – И почему напротив меня сидят Агата, Вероника и Вера? А куда Кристина подевалась?

– Да, я бы хотела сидеть рядом с братиком, – закивала Агата.

– А чем я тебе не нравлюсь, Агата? – Вероника оскорбилась.

– Да просто ему с нами весело, – ответила Света. – Тебе весело же?

– Возможно… – я неловко рассмеялся.

Первым приехал Дима со своими четырьмя подругами детства. Как и всегда, он излучал харизму такого уровня, что всё вокруг начинало фонить. Завидев меня, он протянул мне руку:

– Как и всегда, окружён любовью и лаской, – он рассмеялся.

– Кто бы говорил, – я ему пожал руку. – Сам привёл Таню, Вику, Катю и Валю и ещё мне что-то предъявляешь.

– Ничего он не окружён любовью и лаской, – сказала Вероника.

– Конечно, не окружён, обманывай себя дальше, – возразила Света. – Верно, сестрёнка?

– Вы все такие шумные… – Снежана осторожно облокотилась об меня.

Мне оставалось лишь смутиться и застыть в ожидании очередной порции реплик и всякого такого, но вроде бы обошлось.

После Димы приехала подруга Светы. Кто бы мог подумать, что ей окажется Лена, с которой мы познакомились на одной из университетских олимпиад. Всё-таки как здорово ходить на олимпиады! Хотя бы ради такого и стоит. А то были времена, я совсем о будущем не думал. Но теперь-то я себе такую роскошь как безалаберное отношение к грядущему позволить не могу. Не имею права.

– Так, вижу, его мне у вас не забрать… – она задумчиво смотрела на меня. – Молодец, Светочка, заблокировала его так, чтобы только ты и твоя лапонька-сестрёнка могли его тискать.

– Эй, а ты что тут забыла? – возмутилась Вероника.

– Эх, все про меня забывают… – прошептала Вера.

– Я бы села между Снежкой и братиком, – сказала Агата.

– Ох, ну и балаган у вас тут, конечно, – улыбалась Лена. – За это я вас, ребята, и обожаю. А то у меня в школе все такие серьёзные, просто застрелиться и не жить.

– О, а её я не помню! – подал голос Дима.

– А ты сиди, куда ты лезешь, – Ярослав посадил его обратно. – Тебя и так слишком много, постоянно в свои игры играть зовёшь.

– Так тут разве кто против? – ответил он. – Эх, зануды вы!

Потом приехала и подруга Снежаны – Алина. Где она её откопала, я до сих пор не понимаю, а как они подружились – тем более.

– У, дайте мне туда сесть, – она встала напротив нашего столика и показала пальцем примерно между мной и Снежаной.

– Кто же тебе туда даст сесть? – хмыкнула Света. – Найди себе своё место, не вредничай. Всё равно мы сейчас будем по парку до упаду гулять, можешь хоть весь деть к моей сестре клеиться.

– А я не к ней планировала, – Алина тряхнула волосами. – Я решила, что после университета возьму его в мужья, – она показала на меня.

– А меня тут кто-нибудь спрашивать планирует? – я подал голос.

– Нет, – почти хором ответили присутствующие дамы.

Впрочем, даже без меня народ вполне спокойно расселся кто куда и принялся болтать обо всём подряд. Я в какой-то момент мог позволить себе блаженно откинуться на диванчике, попивать газировку из стаканчика и любоваться компанией.

Всё-таки как же приятно быть в толпе людей.

Мы закончили обедать, после чего огромной толпой вышли из ресторана и направились гулять по районам, кварталам и жилым массивам. Наш путь пролегал куда-то, куда смотрели наши глаза. У нас не было цели, а только путь и бесконечные разговоры обо всём подряд. Вокруг меня крутились и мои друзья, и мои подруги. Я был, может, не главой всего этого, но точно был их душой, их сердцем – тем, кто соединял их силой своей харизмы.

Как мы добрались до этого парка, я уже и не вспомню, но я помню, что то место было, как бы, далеко от нашей школы, но мы всё же добрались. Всё, как я помню и люблю – среднего размера пруд, посреди него – остров, к которому перекинут мостик. Мы размещаемся на острове, я же стою на мостике и любуюсь водной гладью. Рядом со мной оказывается Снежана.

– Что, именно об этом ты и мечтал? – спрашивает она.

– То есть? – я приподнимаю бровь.

– Ну, ты же помнишь, что это всё ложь? – говорит она. – Просто ты себе рисуешь в воображении посредственный гаремник, да ещё и на полпути плюнул на попытки его как-то прописать, обосновать, и в итоге вывалил недописанную идею, до которой никого нет дела. Более-менее проработал лор для Шанских, а потом плюнул. Об этом ты и мечтал, да? О такой низкопробной комедии юности? Чтобы была, значит, наполовину подруга детства Вероника, которая будит тебя по утрам – настоящая цундере! У неё есть ещё старшая сестра Кристина и младшая Агата, которые тебя тоже любят, но каждая в своей манере. Агата тебя стесняется, зовёт «братиком», а Кристина велит называть «сестрицей». А главной героиней в этом гаремнике занимаю я, а помимо меня была бы жизнерадостная дура Алина, ехидная стервочка Света, умная и обаятельная Елена… Ты же понимаешь, что это мертворождённая идея? Как и весь этот ваш жанр.

Я не решаюсь спорить, а сам лишь думаю, что именно такую романтическую комедию юности – «восемь девок один я» с элементами «маленького гиганта большого секса» – мне в своё время хотелось увидеть, но так и не получил от японцев.

– Я прекрасно понимаю, что гарем – вещь абсолютно нереалистичная, но всё-таки в гареме ещё воплощается желание убедиться в собственной состоятельности как мужчины.

Я вздыхаю и понимаю, что говорю то, что говорю совсем не то, что думаю на самом деле.

– Но даже это – ложь, очередная ложь. Я хочу убедиться в собственной состоятельности как человеческое существо. Просто хочется понимать, что я хоть что-то значу, хоть ради чего-то существую.

Я не слишком заострял внимание на своих первых семестра не столько потому что там было не так уж много событий, заслуживающих моего внимания (правда кто-то может сказать, что и потом этих событий не так уж и прибавилось), сколько потому что мне было нечего о них рассказывать положительного. Я помню это грустное ощущение абсолютной заброшенности, когда я сижу на лекции, где собралось шесть групп, но рядом со мной никто не сидит, и вообще ряд, где ты сидишь, пустует, тут только ты, хотя в этой лекционной не так уж много места, но люди предпочитают сидеть где угодно, но не рядом с тобой. Первокурсники и второкурсники всегда тогда сбивались в небольшие группы, которые они полагали своими лучшими друзьями до самого конца дней. Они сидят вместе, болтают вместе, а мне оставалось лишь следить за ними и завидовать. В те дни Снежана со мной почти не сидела, и никто другой рядом со мной не задерживался – с Димой у меня отношения были противоречивые, Алину я избегал, а с другими ребятами своей группы общался поверхностно.

Как сейчас вспоминаю это странное ощущение – вот я один, а вокруг меня толпа, но этой толпе глубоко наплевать на тебя. Что ты есть, что ты нет – однохуйственно. Ты словно смотришь какой-то спектакль, только ты не зритель, а актёр, которого выгнали на сцену без сценария, а потом этот сценарий подсунули, а там одна строчка: «сиди и не мешайся». Меня это не устраивало, но я в итоге ничего и не смог добиться. Я не смог сделать так, чтобы в результате всех моих телодвижений что-то изменилось. Я сидел на этих лекциях, ни с кем не разговаривал, и мог лишь ждать чего-то. Возможно, для всех было бы лучше, если бы мои годы так и прошли – один посреди толпы, незваным гостем пришедший в этот мир и так же молча ушедший восвояси.

– Дело никогда не было только в ощущении одиночества, – говорю я, любуясь тем, как все мои друзья на острове общаются друг с другом и иногда машут мне рукой, вспоминая обо мне. – В конце концов, абсолютно любому человеку время от времени необходимо побывать наедине с самим собой без других людей, но это одиночество должно носить временный характер, а не постоянный. Я прекрасно понимаю, что люди могу уставать от отношений с другими людьми и взять небольшой перерыв, но такие люди не понимают, что есть люди, у которых этот перерыв начался с момента рождения. Дело ещё в желании любить и быть любимым. Дело было в желании знать, что ты для кого-то значишь хоть что-то. Дело в желании быть с кем-то, кто тебе дорог, кто тебя ценит, кто тебя любит. Знать, что ты не зря живёшь, что в твоём бренном существовании есть хоть какая-то цель. Даже если эта цель – делать приятное одним своим существованием близким людям. Человек не может жить в одиночестве, ему нужен хоть кто-то рядом, и если вырвать человека из общества и заставить его день за днём жить наедине с самим собой, то у него поедет крыша.

Сколько раз я уже говорил про одиночество, и буду говорить про него ещё много. Всё никак не могу привыкнуть к тому, что я остался один, что я всегда был и буду один. Один. Один. Я смакую это слово, пытаясь понять, насколько оно звучит грустно. Я уже давно как привык к этому состоянию, но никогда не смогу смириться с ним. Я пытался с ним бороться, но всегда оказывался в изначальной точке. Моя борьба лишена смысла и надежды на победу. Сейчас я этой надежды и не вижу.

В памяти всплывают мои школьные годы – хоть рядом со мной сидит Вероника, но она всегда на переменах разворачивается лицом к своим лучшим подружкам, болтает с ними, а про меня забыла, потому что я в её глазах утратил доверие. Совсем рядом веселятся мои одноклассники, самые клёвые, самые общительные, самые молодёжные. До них рукой подать, но это счастье от меня бесконечно далеко. Я не мечтаю ни о чём другом больше, чем о возможности прожить весёлую школьную жизнь. Я не хочу видеть перед собой собственный силуэт, застывший во времени, пока вокруг него происходит жизнь. Я не хочу чувствовать невидимую стену, что была воздвигнута между мной и остальным. Я хочу её сломать, но из этой зеркальной темницы нет средства сбежать. Меня оттуда выпустили на пару семестров, а потом загнали пинками, а я вместо сопротивления громко хлопнул дверцей, замуровал себя изнутри, и теперь сижу и рву на себе волосы от отчаяния.

Видение исчезает, сбоит. Все эти люди, все те, кто был рядом со мной в школьные годы, все те, кто был со мной до экономического факультета, все те, кто был моими лучшими друзьями… Где вы теперь? Что вы обо мне думаете? Или вы уже позабыли обо мне? Я же оставил в вашей жизни хоть какой-нибудь след? Потому что я не хочу кануть в лету безвестным. Потому что я хочу любить и быть любимым. Да, чёрт возьми, я хочу быть героем третьесортного гаремника – ведь так я смогу почувствовать себя живым, частью общества. Да, я хочу быть героем идиотского молодёжного сериала, которого все любят за просто так – потому что меня не любят никаким, даже когда я предпринимал попытки что-то изменить.

Всё распадается. Иллюзия распадается, мираж пропадает, всё исчезает в абсолютно белом.

12.2. Человек, что кричал о себе в самом центре мира. Я нуждаюсь в тебе

Так когда всё пошло под откос? Где я или мои родители наделали дров, которые привели к тому, что я в свои двадцать три года чертовски несамостоятелен? Вот только что такое вообще «под откос»?

– Наконец-то правильный вопрос! – восклицает Миронов.

Я смотрю на него. В белоснежной пустоте моего рассудка его вид меня вымораживает – всё такой же блондинистый, такой же смазливый, хорош собой, всё так же одет как голливудский актёр на красной дорожке церемонии «Оскар». Всё ещё моя полная противоположность.

– Понимаешь, – продолжает Миронов, – всю свою жизнь – ну или последние несколько десятков минут своего бестолкового существования – ты задавал кучу вопросов из раздела «почему моя жизнь отстой?», но никогда не давал определения слову «отстой». То есть, вот у тебя хреновая жизнь, хорошо. А что для тебя хреновая жизнь? Ты на эту тему когда-нибудь вообще задумывался хоть на секундочку? Можешь не отвечать, мы это уже успели увидеть. Я так и знал, что ты просто создал в себе воспетый массовой культурой образ типичной такой юношеской жизни. Что, думал, что все проходят через пьянки-гулянки, наивные детские романы и всякую прочую розовую комедию юности, или ты там какую фразу используешь для этого?

– Он всегда был слегка отсталым в развитии, – говорит Диме моя мама. – Никогда не было друзей, и он никогда не знал, как правильно следует обращаться с ними. Он всегда, по сути своей, рос с задержкой в социальном развитии. То, через что и ты, и все другие, прошли в десять-пятнадцать лет, он постигает только сейчас. Лишь сейчас он только-только научился дружить с людьми, но уже поздно.

Меня пробивает гнев. Мать, ты зачем меня вот так закапываешь в землю? Я помню, как ты пару раз незнакомым людям брякала, что я «отсталый в развитии», и я знаю, как они на меня смотрели – как на дауна, как на умственно отсталого, а не как на человека. Я понимаю, что ты пыталась той фразой сказать, но реплика «отсталый в развитии» означает ровно одно – что этот человек имеет серьёзные мыслительные проблемы. А у меня с этим полный порядок, я просто чрезмерно замкнутый, и, в самом деле, поздно научился и разговаривать, и заводить отношения во всех смыслах слова. Но не смей меня называть «отсталым в развитии»!

– Впрочем, это не так важно, – Дима отметает в сторону замечания мамы. – Смотри, какая петрушка. Наверняка ты мне всегда завидовал. Говорил, что как же здорово, что у меня был мой гарем?

Спорить не буду, Дима. Я и сейчас завидую тебе. Ты смог перебеситься, перестать шляться по бабам и начал строить долгосрочные отношения. Я же так и не смог вкусить удовольствия распутной жизни. Я так и не смог постичь прелесть регулярной смены сексуального партнёра. Я бы не хотел этого делать на самом деле, но…

– Всё просто – он просто вырос на японских мультиках, где в каждом втором случае есть гаремы, только и всего, – Виталий появился в поле моего зрения в окружении Инны, Анны, Юлии, Натальи, Дарьи, Татьяны и Ольги, которые трутся у его ног, словно его наложницы. – Он думал, что он такой же главный герой, что ему вот вдруг с неба упадёт на голову пяток девиц, которые будут вокруг него ошиваться и добиваться его внимания. Да кому ты вообще нужен, если подумать? Но проблема не в этом. Проблема в том, мой наивный дружочек, что девушки так не работают. Несомненно, меня и Миронова они добиваются. А потому что я хорош собой. Миронов тоже ничего так, в гей-порно на него был бы спрос. Но мы не просто прекрасные парни чисто внешне, но ещё и хороши своим богатым внутренним миром. Про Миронова я такое сказать не могу, а про себя – очень даже могу.

– Дело не только в богатом внутреннем мире и богатстве банковских счетов, – продолжает Лёша, – дело ещё в харизме. Вот посмотри на меня. Ну какой из меня, в самом деле, бизнесмен? Я же не делаю бешеные деньги в месяц, в отличие от этого вашего Виталия. Я не пишу статьи и не делаю всякую общественно нужную вещь. И какая из меня тонкая натура с душевной организацией? Я – это просто я. Да и у меня не так уж хорошо подвешен язык.

Язык у него не подвешен. Тоже мне глупость сказал. А напомнить, кто мог поддерживать с той девушкой болтовню, когда мы гуляли после кинотеатра?!

– Ну, я надеялся, что ты подключишься, но ты решил потратить эту возможность на очередное самоуничижение, – возразил мне Лёша.

– Это он регулярно делает, – фыркнул Виктор. – Только и делает, что жалеет себя, и при этом палец о палец не ударит, чтобы что-то поменять.

А ты-то, Виктор, менялся?

– Откуда я знаю? – Виктор рассмеялся. – Ты ведь болтаешь с собственным рассудком, откуда ему знать что-то про меня? Ты ведь мной никогда не интересовался. Я просто был, а ты просто считал меня своим другом, даже не интересуясь моим прошлым, моим будущим, моей предысторией – тебе было попросту плевать на меня. И ты после этого называл своим другом? Вот что ты знаешь обо мне?

Живёшь в Люберцах, есть родня в Миассе под Челябинском, есть ещё дача в Псковской области. В юности был любимцем у девушек, хрестоматийным протагонистом гаремного аниме, которое завершилось тем, что этот гарем распался от осознания бесконечной непробиваемости парня, который не понимал намёков, даже когда на него сажались и говорили «выеби меня».

– Вот вечно ты всё к бабам сводишь! – возмутился Виталий. – Ты вообще можешь не думать о бабах? Думаешь, на этих вот блядках вся жизнь и сконцентрирована?

А тогда почему ты окружаешь себя девушками, и теперь пытаешься мне доказать обратное?

– А почему я должен делать то, о чём говорю? – ответил Виталий. – Я делаю то, что считаю нужным и должным. А говорю то, что правильно. Почему ценность слов вообще должна определяться правильностью поступков говорящего? Дурик, говорят же умные люди, что «когда мудрец показывает на звёзды, нужно смотреть на звёзды, а не на палец». Ты всегда смотришь на этот метафизический палец, а не на звёзды. Какое тебе дело, если этот мудрец, втолковывая про звёзды, слеп? Он знает про звёзды, а ты – нет, так что заткни ебало и смотри на звёзды сам.

Всегда терпеть не мог эту фразу. Что значит «смотри на звёзды, а не на палец»? Говорящий имеет такое же значение…

– Да не имеет, в этом-то и суть! – возмутился Виталий. – Но мы отвлеклись. Хватит думать о бабах. Не в них счастье.

– Смешно это слышать от человека, который привёл на этот мальчишник целый прайд, – рассмеялся Лёша.

– Понимаешь, я это могу говорить, потому что я знаю цену женской любви, – Виталий властно махнул рукой, и девушки отошли в сторону. – Мне это приелось, и я знаю, что трахать девушек просто потому что можешь – это тупо и бесполезно. Нужно заниматься собой. Расти морально и ментально. Да хоть зарядку делать. Ты когда вообще занимался спортом в последний раз? Когда на физкультуру ходил? Вот поэтому-то ты и располнел, идиот.

У меня никогда не было возможности в полной мере познать радость обычной жизни со множеством девушек.

– Ну и не познавай, господи, это никому не надо, – Дима вскочил на ноги. – Это тебе не надо! Просто живи обычной жизнью.

Вы мне это говорите, чтобы устранить соперника. Мне все это говорят в той или иной форме, чтобы устранить соперника.

– Не начинай этот параноидальный бред в духе непонятно кого, что есть какое-то там лобби альфа-самцов, которое кодирует омега-самцов на что-то там, – отмахнулся Лёша. – Всё проще – ты не вписался в рынок. Отличная фраза, если подумать. Бессмысленно и зубодробительно честная в своей искренности. Просто представь, насколько двинутыми были люди, которые её сказали всерьёз? Настолько, чтобы развалить Советский Союз. А теперь вот и ты не вписался. И не будешь дальше вписываться, уж поверь мне.

И что предлагаешь делать?

– Я ничего не предлагаю тебе делать, – кто же мне это говорит?.. – Я вообще тебе ничего не говорю. Перестань нас слушать, просто ничего не делай, нафиг это надо.

– Нет, ты подожди, – вторит ещё голос. – Мы так и не узнали, чего он хочет от этой жизни? Вот как ты себе представлял абсолютно идеальную жизнь?

Что значит «абсолютно идеальную жизнь»?

– Ты всегда жаловался на то, что романтическая комедия твоей юности не задалась, – выступает вперёд Снежана. – Ты всегда говорил эту присказку, но так и не удосужился ответить, что она для тебя означает? И не смей заводить шарманку про «что-то подлинное, настоящее», пожалуйста. Ты же сам в своё время хотел за это кому-то в лоб дать.

– Мне он хотел дать, мне! – вспомнил Дима.

– Ну же, пользуйся шансом, поведай нам, что для тебя – идеальная комедия юности, – Снежана саркастически разводит руками.

А действительно, что я всегда вкладывал в эти слова? Что я всегда преследовал? О чём мечтал, о чём фантазировал?

Я начинаю вспоминать, как было что-то, что я знал. Я начинаю вспоминать.

Я всегда был парнем влюбчивым. Хотя вернее было бы сказать, что, научившись мастурбировать, я стал парнем очень озабоченным, однако моё воспитание позволяло мне держать в узде свою похотливую натуру. Наверное, из семи смертных грехов, во мне сильнее всего проявлена именно что похоть.

– Гнев у него проявлен, – перебивает меня Алина. – Вы забыли, как он на меня наорал?

– Гордыни у него тоже хватает, – замечает Инна. – Ты ему делаешь абсолютно верное замечание, а он отвечает что-то вроде «вы дураки и не лечитесь». Стыдно!

– Алчность тоже присутствует, – встряла в разговор Вероника. – Он мне до сих пор припоминает, что я ему что-то должна.

Да не припоминаю я!

– Лень в нём есть, без сомнения, – сразу несколько человек наклоняют вбок голову и заливаются безумным смехом.

– Про чревоугодие заикаться не стоит, просто взгляните на этого толстяка, – фыркнул Виталий. – Самый жирный на нашем потоке. Только он ещё высокий, как оглобля, из-за чего кажется пропорциональным.

– Ну и он ревнив до жути, – добавляет Снежана. – Хотя, думаю, это даже и неплохо…

– В уныние впадает регулярно, – сказал Виктор. – Всё, что его не устраивает, его немедля расстраивает. Видели бы вы, как он любит расстраиваться, когда в играх проигрывает!

– Ну и ещё тщеславен до одури, – сказала Лена. – Вечно мнит о себе непонятно что, верит, что все девушки просто должны перед ним раздвигать ноги и умолять их выебать.

– Вы набрали больше, чем семь смертных грехов, – говорит тут Виктор.

– Да просто обычно Лень и Уныние считают за один грех, как и Гордыню и Тщеславие, – ответила Снежана. – Но дело в том, что Лень и Уныние в оригинале обозначались латинским словом «Акедия» – это уныние от осознания бессмысленности своих действий, что и приводит к лени.

– Так, кто-то не высказался на тему похоти, – сказала тут Маргарита. – Кто что скажет про его похоть?

– Могу я сказать, мне не жалко, – пожала плечами Светлана. – Хотите?

– Да мы и так всё про его похоть без этого знаем, что тут говорить попусту, – сказала Снежана.

– А вообще хороший вопрос, – зевает Настя, – а какого греха в нём больше? Как думаете?

– Вообще-то эти грехи называются «главными», а не «смертельными», потому что именно эти семь-девять грехов… – но Снежану прерывает Лена:

– Мы поняли, что ты тут исполняешь роль бессмысленного источника информации, можешь не перетруждаться почём зря.

– Итак! – Дмитрий Миронов, переодевшийся в рясу, воздел руки кверху и провозглашает. – Я – олицетворение греха Лени, Дмитрий Миронов, – после чего начинает смеяться умалишённый.

– Олицетворение греха Алчности, Вероника Шанская… – она тяжело вздыхает и встаёт рядом с Димой. – Я понимаю, на что мы тут делаем отсылочки, но…

– Отсылки – это тупо, – заявляет Виктор. – В том, чтобы сказать узнаваемую фразу из книги, которую читала достаточно людей, чтобы эту отсылку узнать, нет никакого искусства.

– На умении говорить узнаваемые фразы из книги, которую читало достаточно людей, построены такие религии, как иудаизм, буддизм, христианство, ислам… – шепчет Снежана. – С ходу я и не вспомню, в каких ещё книгах могут присутствовать священные писания.

– Архиепископ греха Гнева, Гладышева Алина, – говорит она без всякого энтузиазма. Она даже не злится.

– Знаете, я ощущаю себя полковником из «Монти Пайтона», который врывается в накал идиотии и говорит, что это всё абсурдно, – вздохнула Снежана.

– Или на того чувака в командах КВН, который говорит «так, стоп», – поддержал её аналогию Алексей. – Он меня всегда раздражал. Как по мне, горит сарай – гори и хата! Ладно, у нас осталось ещё шесть архиепископов.

– Ой, ну чёрт с этим, мы поняли, что тут будем судить человека по грехам его, – Елена рассердилась. – Всё, давайте просто скажем, что в нём больше всего…

– Так, а зачем вообще это судилище? – Дима задаёт единственно верный вопрос. – Я, конечно, тут первый нарядился в шмотьё Петельгейзе, однако вот мы постановили, что наш несчастный подсудимый в себе больше имеет похоти, что дальше?

– А ничего, – Алёна качает головой. – Просто ему настолько одиноко, что он выдумал себе всё это судилище, чтобы заполнить тишину своей квартиры. Чтобы хотя бы голоса его головы о нём заботились. Ведь, в сущности, настоящим нам до него нет абсолютно никакого дела. Мы продолжаем жить, пока он тут разбирается в своей голове с несуществующими собеседниками.

– Ты отвлёкся от разговора на тему твоей идеальной комедии юности, – обращается ко мне Снежана. – Вечно уходишь от важных ответов, даже в своей голове. Вечно уходишь от ответственности даже за свои собственные мысли. Даже когда разговариваешь со своей головой, ты всё ещё делаешь вид, будто ты не при делах.

– Да, по сути, вся его жизнь была огромным тысячестраничным диалогом с самим собой, – сказала Лена. – Только он в этот диалог вставлял разных людей: меня, тебя, Дима, Ярослава, Свету, Алину…

– По сути, это и есть человеческое общение, – замечает Диана. – Ты всегда, болтая с другим человеком, общаешься не с человеком, а с его тенью, проекцией внутри твоей головы. Что бы человек не говорил, ты это интерпретируешь в соответствии со своей точкой зрения, но уж никак не с позиции того, что эти слова сказаны абсолютно чуждым тебе разумом. Мы друг для друга – безумные инопланетяне, которые не могут в принципе никогда и ни за что договориться. Ты разговариваешь всегда с маской, с вымышленным образом, и подстраиваешь слова под этот образ. Сколько раз так было, что ты интерпретировал чужие слова как что-то положительное, даже когда это не подразумевалось? А ты ведь этого даже не узнаешь. Ты никогда не узнаешь, в самом ли деле к тебе относились с пренебрежением, или же это попросту твоя фантазия и желание жалеть себя без причины и без достойной цели? Но чтобы компенсировать это катастрофический дефицит информации, ты выдумаешь все эти «в её взгляде читалась ласка», «он улыбнулся раздражённо» и прочие атавизмы дисфункции человеческой эмпатии. Никто не понимает тебя, это верно. Но и ты никого не в силах по-настоящему понять. Разве это не грустно, что мы вынуждены всегда разговаривать с собственными отражениями в других людях? Каждый человек, кроме нас самих, это кривое зеркало, в котором мы видим своё же отражение, но принимаем за другого человека. Нет ни единого способа преодолеть этот барьер.

– Каждый из нас разговаривает с отражениями, да? – повторяет Снежана. – Ну, возможно. Многомерное и многоперсональное размножение личности, выраженное в бесполезном ожидании той линии поведения, что считается для тебя лишь одного приемлемой. Диалоги с самим собой без самого себя – такова суть жизни в одном из её приближений.

– Расценивать все эти разговоры как некое хронологически связанное повествование чрезвычайно наивно, – подхватывает Дима. – Разговоры возникают из ниоткуда, уходят в никуда. Причины и следствия разговоров лежат на поверхности, только мы все находимся глубоко на дне, и со дна не увидеть ни поверхности, ни даже лучей солнца, что пробиваются сквозь массу вод. Не стоит искать в разговорах ни с кем и ни с чем смысла. Ты вот продолжаешь следовать некоей внутренней хронологии повествования, но она ведь уже давно как нарушилась, не так ли? Ты раздаёшь реплики своим знакомым в наивной надежде, что они будут говорить то, что думаешь ты, но ты ведь уже не думаешь, а продолжаешь изрыгать из себя заготовленные шаблоны, и в этих шаблонах ты ищешь ответы на вопросы, которые тебе нужно задавать другим людям. Ты будешь находить в других людях такие же говорящие головы, какими мы стали здесь и сейчас, однако толк всё-таки будет – только эксперимент может подтвердить научную теорию. Бросайся в зеркала прыгучими мячиками своих бестолковых мыслей – авось, один из них да отскочит под правильным углом!

– Однако же мы всегда ходим вокруг да около проблематики сексуальной неудовлетворённости, – говорит Яна. – Частая проблема мужского рода, она усугубляется, если её долго не решать. И ещё более ухудшается, если бросить лечение на половине пути.

– В своё время было лечение – кастрация, – замечает Виталий. – Китайцы, вон, вокруг института евнухов целую цивилизацию создали, а мы чем хуже? Всё равно в наше время лишь двадцать процентов мужского населения нашего возраста пользуется без малого восьмьюдесятью процентами населения женского нашего возраста. Раньше проблему ненужных мужчин, разогретых тестостероном, решали бесконечные войны, где это мужское население истребляло себя. Сейчас воевать нельзя, так что нужно что-то другое изобретать.

– Что, предлагаешь внедрить кастрацию? – смеётся Маргарита. – Смешное предложение, но к делу вообще не относится. Это просто попытка уйти от вопроса. Уходишь вечно от вопросов из ниоткуда в никуда, но нигде не находишь покоя от своей головы.

– Ничего, он теперь прижат к стенке, и отсюда он не убежит, – смеётся Виктор.

– Современное общество построено на чрезмерном гуманизме, – Яна снова возвращается за кафедру и начинает вещать. – Нельзя потворствовать бесперспективному стремлению рода людского построить утопию: коммунистическую ли, капиталистическую ли, националистическую ли, демократическую ли, анархическую ли, социально-справедливую ли, толерантно-политкорректную ли. Утопия недостижима ни в каком виде. Всегда будут угнетаемые и…

– Тебе не тот сценарий выдали, – Снежана подходит к Яне и вырывает её листки. – Это должна была быть вообще речь Протопопова. Куда он подевался?

– Ушёл баб клеить! – ответила Алина. – Вот козёл, а? Нет бы меня клеить!

– Разговоры, разговоры, разговоры… – Агата сидит в углу посреди пустоты, обхватив голову руками. – Вечные разговоры. Что это за разговоры такие, где нет никакой свободы воли, кроме той свободы, что существует только в голове чего-то другого сознания? Мы разговариваем не сами с собой, а развлекаем одного конкретного человека. Целый бесплатный табор клоунов у пидараса. Или пидарасы у клоуна, это уж как посмотреть. Разговоры ради разговоров, текст ради текста, форма ради формы.

– Это постмодернизм, детка, – отвечает Дима.

– Это не постмодернизм, это сумасшествие, – отвечает Виталий. – И нам нужно лишь посмеяться над человеком, который выдумывает себе развлечение, лёжа на полу и подыхая от голода.

– Во все времена такие люди придумывали себе страшные религиозные суды, – говорит Снежана. – Перерождение ли, суд в царстве мёртвых у Осириса ли, распределение в ад, чистилище или рай ли – суть неважна. Человеку нужно постоянно как-то обработать информацию о чём-нибудь, особенно о своём текущем местоположении в социуме и жизни. У людей это происходит обычно перед смертью, потому что больше не будет никакой возможности. После смерти – пустота. Ничего. Абсолютное ничего. Твоя мама ушла в никуда. Твой отец ушёл в никуда. Агата ушла в никуда. Антон ушёл в никуда. Тихомиров ушёл в никуда. Люди уходят в никуда. Приходит из ниоткуда и уходят в никуда, а жизнь – это краткий миг сияния чистого разума, который нужно ухватить и увековечить…

– С чем у нас и проблема! – Дима вскакивает на ноги и радостно хлопает в ладоши. – Вот мы окольными путями и подобрались к истине, настолько простой, насколько и сложной. Он попросту не хочет уходить в никуда, не сделав ничего такого, что могло бы остаться после него.

– Ну так это тщеславие, – выносит вердикт Лена. – Всё, дело раскрыто. Наш парень одержим тщеславием, поздравляю вас. Я победила. Где мой приз за звание самого удачного архиепископа этого симпозиума? Я что, зря старалась?

– Господи, не начинайте этот греховный синод архиепископов, умоляю! – взмолился Виктор. – Ваши отсылки – отстой, вы ничего не понимаете в отсылках!

– Чуваки, этот паноптикум отстой, – заявляет Алексей. – Я, бля, ненавижу всех этих людей…

– Проблема не в тщеславном желании прославиться, – качает головой Алина. – Проблема в эгоистичном желании стать кем-то для других людей, быть для них смыслом их жизни. Не уйти в никуда одному. Не уйти в эту звенящую пустоту, не запав людям в души по-хорошему. Нацистских преступников тоже помнят и по сей день, но как примеры того, кем люди быть не должны. А он этого не хочет. Он хочет любить и быть любимым.

– Что снова нас возвращает к разговору о бабах, – говорит Виталий. – Всё вокруг баб у этого недоноска, ну что это такое, а? Ну это же нелепо и неспешно, право боже!

– У Гладышевой тоже все проблемы от мужиков, – заметила Маргарита. – И ничего, она из этого сделала культ, и как ревностный культист оберегает свою точку зрения на любовь ото всех.

– Любовь! – кричит Алина. – На любовь можно ответить на любовь! О, да, я – раба любви!

– Что, опять отсылка? – вздыхает Виктор.

– Да, все проблемы от баб, – соглашается Дима. – Но не в том значении, что «все бабы – козлы, а мужики – суки» или типа того, а в том значении, что без любви жить тяжело.

– Асексуалы, не? – говорит Вероника. – Антисексуалы, не? Они спокойно живут без этой вашей романтической белиберды и радуются жизни.

– А ты вообще кого-нибудь когда-нибудь любила? – спрашивает Света. – Я всё ещё помню, как он ревновал тебя…

– Допустим, не ты, а он сам, – Дима кивает в мою сторону, – просто он решил вложить эти слова в твои уста, потому что это весело, я полагаю.

– Он хочет фантазировать о том, как в его гареме спорят из-за него, только и всего, – сказал Виталий.

– Он ревновал тебя к нашему однокласснику, – говорит Вера. – Помнишь такого? Низенький, полненький и смешной. Смотрел те же сериалы, что и ты, Вероника. Ты с ним так оживлённо эти сериалы обсуждала, право боже! Помнишь его?

– Я помню, но неужели он мог ревновать меня из-за такой ерунды? – фыркнула Вероника. – Я что, теперь должна была вообще ни с кем не общаться, чтобы не провоцировать его нежное эго на глупости? Это его и только его сложности, право слово! Нашёл, из-за чего ревновать.

– Ревность – штука такая, – соглашается Снежана.

– Точно, ты же у нас архиепископ Ревности, – вспомнил Дима.

– Но ведь ревновать можно не только в любовном плане, – Снежана проигнорировала реплику Димы. – Можно ревновать друзей друг к другу, можно ревновать… Впрочем, вы это и без меня понимаете.

– Как удачно у тебя закончилось желание вещать о том, как можно ревновать, ровно на моменте, когда у нас закончились мысли о том, что именно ещё можно ревновать, – сказала Инна.

– Когда-то у нас даже были свои особые роли, – вспоминает Елена. – Помните? Раньше он пытался сделать так, чтобы каждый из нас олицетворял ту или иную часть его души.

– А что, разве что-то поменялось? – сказал Дима. – Я – Лень. Снежана – Ревность.

– Снежана у него всегда была чем-то вроде фрейдистского Сверх-Я, оно же Супер-Эго, – сказала Лена. – Ты всегда был Оно, или же Ид.

– А Я или Эго? – спрашивает Снежана.

– Он и есть Я или Эго, – отвечает Антон. – В этом и главное назначение Эго – подвергаться беспрестанным терзаниями, раздираясь между животным Ид и идеализмом сверхгуманистического Супер-Эго.

– Спасибо, но мы тут все знакомы с этой частью Фрейда, – процедила Алина.

– Это была моя реплика, – говорит Таня. – Ты должна была сказать что-то вроде «ой, Фрейд, а я знаю, кто это, этот тот, у которого всё член!»

– Всё член у нашего слушателя, – отвечает Виталий. – Эй, ты чего молчишь?

– Так он и не молчит, – заявляет Маргарита. – Он через нас говорит. Устроил тут, блин, консилиум, и радуется тому, какой он восхитительный эстет. Пригласил сюда всех нас и смотрит.

– Да он даже не смотрит, а лежит и просто молча смотрит в пустоту, – отвечает Виктор.

– Мы ходим вокруг да около, – постановила Снежана. – Мы так ничего и не узнали. Мы просто переливаем из пустого в порожнее и почитаем суицидальную иронию нашего положения за высшее достижение философской науки за последний час истории человечества – потому что, я уверена, других достижений философской науки за последний час истории человечества, не случилось. Пандемия-с, не до философии, и все доктора философии обязаны переквалифицироваться в докторов обыкновенных.

– Мы лежим под одуванчиковым солнцем, и под нами крутится земля, – пропела Агата.

– Я хочу знать, – продолжает Снежана. – Я хочу знать, что я об этом всём думаю. Я хочу знать, что именно я думаю. Зачем я это всё думаю. Ради кого и ради чего я думаю.

– А ведь как у нас живо идёт обсуждение в форме диалога с пустотой! – хлопает в ладоши Дима. – А то пока Эго у нас тут отдувалось за самого себя, тут совсем тухло было. А так у нас есть я, Ид, Супер-Эго в лице Снежаны и целая толпа массовки в роли… хм-м-м…

– Смысла в этих разговорах ни на грош, – утверждает Светлана.

– Смысл есть всегда, – сказала Снежана. – Создание смысла в этих разговорах и есть основная прерогатива твоего существования. Вычленять из рассудка отдельные мысли, сплетать воедино, а уже потом на их основе делать безосновательные выводы – вот и есть вся задача человека.

Ради чего это всё, да?

Потому что за последние два месяца не с кем было говорить. За последние два месяца я мог максимум заговорить с преподавателями на рабочую тему, но разве же это разговор? Это не то. Для меня разговор – это желание открыть свою душу, высказаться, выговориться, поделиться и выплакаться в жилетку. Я просто хочу говорить хоть с кем-то хоть о чём-то. Но получается, что я этими разговорами сам себя закапываю в могилу. Зачем мне вообще общаться с самим собой, если это приводит лишь к большим проблемам с самоидентификацией Я открываю глаза, я закрываю глаза, но ничего не меняется. Пустота не существует, и я нахожусь в пустоте. Умь-заумь ради уми-зауми. Говорить, хочу говорить. Хоть с кем-то. Пускай даже я просто разыгрываю театр одного актёра с самим собой.

«Романтическая комедия юности»? Очень прикольное выражение, которое мне запало в душу. Занимает почётное первое место в списке очень прикольных выражений, запавших в душу. Второе место – «Розовая весна юности», а третье – «Невыносимая лёгкость бытия». Но, может, вы и правы, я всегда хотел быть частью любовной истории с несколькими девушками. Я ведь уже говорил, жанр гарем – не про полигамию. Он про отчаянное желание быть любимым. Ведь если вокруг тебя будет несколько красоток, то уж хотя бы одна из них будет любить тебя по-настоящему, разве нет?

Правильный ответ – разве нет. Количество в качестве с девушками не перетекает. Никакое из тех утверждений, что должно якобы работать, так не работает в отношении девушек. Существа они иррациональные, движимы эмоциями, причём сиюминутными, и такими же краткосрочными чувствами. Но зачастую они безобидны, и никакого интереса для широкой публики попросту не могут представлять. Хотя вру, девушки для широкой публики представляют повышенный интерес. Мне всегда было интересно понять, насколько легко девушка может продавать своё тело? Вернее, насколько быстро найдётся покупатель?

– Это к предмету разговора не относится, – говорит Настя.

Не относится, и то верно.

Отчаянное желание быть любимым не только в романтическом плане, но и в плане дружбы. Желание не быть одному. Желание остаться после смерти хоть в чём-то. Наверное, это желание мне диктует инстинкт размножения, ведь потомство – это олицетворённое желание остаться после смерти хоть в чём-то. Твоё семя прорастает в этом мире в виде твоего наследника. Звучит как-то убого и недостаточно высокопарно, чтобы сойти за умную мысль.

В университете я обрёл это всё. В университете у меня было абсолютно всё, о чём я мечтал, но я всё испортил, причём испортил своими собственными руками.

– Ну ты молодец, – Виталий хлопает в ладоши. – Или ты ждёшь, что тебя тут будут жалеть? Никто тебя не должен жалеть. Никто тебя и не будет жалеть, пойми ты уже. Твоя жизнь не несёт абсолютно никакой ценности, ни сама по себе, ни в составе чего бы то ни было более крупного. В лучшем случае будешь бесполезным винтиком переусложнённой машины общества. В худшем, будешь вообще лежать на дне крышки как бесполезный элемент.

Сложно спорить с самим собой. Сложно с чем-либо теперь спорить. Могу лишь соглашаться с приговором. Обжалованию он не подлежит. Никто ничему не подлежит.

– Твоя главная проблема в том, что ты возвёл своё одиночество в статус божества, – ко мне подходит Ирина. – Ты считаешь, что что-то понимаешь в этом и, что самое главное, что с этим нельзя бороться. Выкинь из головы весь этот бред про то, что «я всегда буду один». Твои мысли формируют этот мир. Смотри позитивно, думай о том, что «у меня всё получится». Общайся, заводи друзей…

«Чтобы перестать быть бездомным, надо купить дом» – это советы из такой же области. Пустые советы, пустые слова, пустые мысли. Ты в это сама-то веришь, Иришка? Наверняка веришь. Многие люди почему-то считают, что одиночество – это просто нежелание с кем-то общаться, что почему-то просто человек такой «я не буду ни с кем дружить», а потом обижается. Одиночество – это неспособность понять причину своей тревоги от нахождения в обществе. Одиночество – это невозможность смотреть на людей без страха. Одиночество – это отсутствие коммуникативных навыков, когда каждый разговор превращается в пытку, а ты не обворожительная, божественно красивая девушка с длинными чёрными волосами, чтобы вокруг тебя водили хороводы и устраивали культы в твою честь! Одиночество – это постоянная фобия новых людей. Каждый человек несёт угрозу, потому что раньше они несли угрозу. Загнанный и забитый, человек начинает бояться даже своей тени. Надо мной не издевались, но меня всегда жизнь наказывала за попытки вырваться из одиночества. Жизнь всегда била меня по рукам и ногами, чтобы я не смел вылезать из своего кокона.

– Так вылези! – кричат мне Ира и Сьюзен.

Как я вылезу, если я уже пытался.

– Ты пытался плохо, – говорит Прокофьев.

Я пытался достаточно. Что значит «плохо»?

– Это значит, что у тебя не получилось, – замечает Бедуинской.

Что такое «хорошо», а что такое «плохо», и как делать хорошо?

– Ты либо делаешь всё сразу правильно, либо не делаешь ничего и никогда, – говорит Артур. – Вот и весь секрет. Перестань быть таким и стань другим.

В этом и есть ваша проблема. Вы верите в возможность измениться, вы полагаете свою точку зрения, что можно просто взять и сделать, чем-то самим собой разумеющимся. У вас это всегда получалось, у меня – нет. Выученная беспомощность. Ничего не получалось тогда – ничего не получится теперь.

– Ты не пытался, – сказала Марина.

Я пытался. Я пытался достаточно. Вы не говорите, как сделать хорошо. Меня никто этому не учил, я должен был набивать шишки. Я набил шишки. Я теперь отказываюсь что-то делать.

– Значит, я это сделаю за тебя, – процедил Виталий.

Он хватает меня за одежду и швыряет на мороз. Я оказываюсь посреди заснеженного поля, обдуваемого всеми ветрами. Вот он, мир за пределами моей ничтожно маленькой зоны комфорта, в которой я и моя квартира. В этом мире всюду бродят серые тени, воет вьюга, а я сразу замерзаю. Я сжимаюсь и молю о помощи, но Виталий беспощаден:

– Встань и иди!

Куда я пойду?

– Вперёд, к своему ненужному счастью! – кричит он. – Нельзя сидеть в зоне комфорта. Зона комфорта – для слабых духом. Я силён духом.

Ты когда-нибудь из своей-то зоны комфорта вылезал?!

– Нет, но я её раздвигал так, чтобы она была размером со вселенную!

Так тогда почему я должен вылезти наружу из этой зоны комфорта?

– Потому что иначе ты ничего не сможешь добиться, – Виталий поднимает меня и, отвешивая пинка под зад, отправляет вперёд. Я, пошатываясь, делаю неуверенные шаги в снежную бурю. – Иди и смотри!

Куда смотреть-то, ёб твою мать, я тут нихуя не вижу! Что я тут должен сделать? Тут одна лишь ебучая метель!

– Умирать, страдать, – отвечает Виталий. – В этом и суть. Людей, неуверенных в себе, нужно вышвырнуть из зоны комфорта, и если они выживут, то приспособятся. Социальный дарвинизм как он есть. Естественный отбор. Выживает сильнейший. Ты умрёшь и не оставишь потомства, и в популяции не закрепится ген такого неудачника, как ты. Человечество устроено очень элегантно, согласись. Ты тут не выживешь, и это прекрасно, так даже лучше будет. Ты умрёшь, и спасёшь мир от таких, как ты.

Я не хочу вот так умирать! Я не хочу, знаете ли, вот так вот отказываться от права на счастливую жизнь.

– Ты его и не заслужил, – подходит Алина. – Вот ты точно ничего такого не заслужил, уж поверь мне. Ты вообще должен радоваться, что дожил до наших дней. Ты и не должен считать, что тебе весь мир хоть чем-то обязан. Никто тебе ничего не должен, пойми ты уже. То, что ты родился, не значит, что ты должен быть счастливым.

Почему нет?

– А почему да? – говорит Инна. – Что в тебе такого, чтобы ты был счастлив? Ничего такого. Ты не заслужил быть счастливым и жить такой же жизнью, как и все остальные. Ты вообще ничего не заслужил. Перестань пытаться, в конце-то концов, ты выглядишь как трясущий своими усохшими ногами дед на вечеринке. Стыдно должно быть, стыдно! Всё пытаешься что-то изменить вокруг себя.

– Ты ничего в себе не изменишь, и мир не изменится под тебя, – соглашается Дима. – Ты же сам неоднократно заявлял, что существуешь только ради того, чтобы проживать день за днём без какого-то смысла, да ещё и постоянно отвергал возможность внутреннего совершенства. Вот ты и получил по шапке за свои идеи. Или ты теперь отказываешься от своих слов? На каком основании ты отказываешься от всего того, что раньше пытался ревностно кому-то доказать?

– Счастья нет, – заявляет Агата. – Есть лишь кратковременное удовлетворение от достижения тех целей, которые ты себе провозгласил как свои собственные амбиции. Ты поставил перед собой цель, о которой никто тебя не просил, ты этой цели добился, и ты сам себя награждаешь пустотой. Это самолюбование пустотой и есть счастье. Так что ты пытаешься добиться ничего. Ты играл в игры, и был счастлив. Так почему ты ищешь другого счастья?

– Есть люди, которым не нужно сексуальное удовлетворение для счастья, – продолжает Вероника. – Они отказываются от плотских утех ради чего-то большего. Ты не задумывался, почему абсолютно во всех культурах секс мешает просветлению? Потому что это факт.

Мне не нужно просветление, чёрт побери. Я сюда не за этим пришёл?

– А за чем ты пришёл сюда? – кричит Снежана. – За ёблей?

Да.

Все в ужасе уставились на меня. Воет лишь ветер, который заглушает шаги бредущих сквозь буран путников. Да, я просто хочу трахаться.

– Тьфу на тебя! – Виктор со всей дури бьёт меня в живот, и я сгибаюсь пополам. – Просто надо было это всё устраивать ради того, чтобы ты в конце сказал «я хочу ебаться». Восхитительно, просто замечательно!

Лёша подходит, бьёт меня по спине, и я падаю в снег. Он чересчур холодный, и сразу обжигает мою кожу, забивается под мою рубашку. Я тяжело дышу, но морозный воздух ещё сильнее колет мои лёгкие. Я пытаюсь отдышаться, но не получается.

– Сними проститутку, – Виталий лягает меня в спину. – Хотя ты же без денег сидишь. Тогда просто подрочи.

– Ты развёл всю эту демагогию ради… такого?.. – ужаснулась Диана. – Всего лишь из-за такой ерунды, что тебе не дают девочки?

– Это, к сожалению, частая проблема современного общества, – вздыхает Яна, пока меня избивают. – Оно настолько далеко зашло в деле сексуальной революции, что абсолютно обесценило секс сам по себе, при этом задрав его ценность настолько, что оно стало одновременно и чем-то самим собой разумеющимся, и чем-то чрезвычайно необходимым. Можно сколь угодно рассуждать о том, почему так вышло – смена парадигм, хитрый заговор порно-магнатов, постепенная деградация общества – главное, что теперь каждый считает, что секс – это очень хорошо и довольно просто. Но оба эти утверждения – ложь в такой же степени, насколько и правда. Для одних это хорошо, для других – плохо. Для одних это просто, для других – чрезвычайно тяжело. Главное, оказаться с рождения и выбором бога в нужной категории. Тут ему не повезло оказаться среди тех, кто этого добивался с трудом.

– Так уж с трудом, – зевает Дима. – Давайте просто начнём загибать по пальцам все его инциденты с девочками. Сначала Алиночка, потом Леночка, затем Светочка, потом Снежана целых полгода, и замыкает этот круг Алиночка. Шесть человек – довольно неплохо для человека, который провозгласил себя вечно одиноким.

– Он им и не был никогда таким, – Савва безучастно смотрит на мой окоченелый труп, который начинают растаскивать шакалы. – Он любит лукавить о том, что был одиноким всегда. Всё у него было, просто он не ценил.

– Конечно, не был, – фыркнула Вероника. – Он любит многое драматизировать, чтобы выставить себя жалким и глупым. Даже своё финансовое положение. Считает себя сраным нищебродом, хотя матушка у него зарабатывает столько, чтобы содержать себя, транжирящего деньги великовозрастного дебила и при этом оставалось на телефоны, поездки на моря и так далее. Зажравшийся ублюдок, вот кто он!

– Проблема не в этом, – кивает головой Снежана, пока всё возвращается в белоснежную пустоту. – Проблема в том, что он сам себя ощущает никому не нужным, а это гораздо хуже, чем быть одиноким на самом деле. Да и… может, мне начать перечислять те случаи, когда ему с девушками не везло?

– Нет, ну понятно, что тут ты выступаешь его адвокатом, – сказал Алексей. – Дескать, ты через Снежану пытаешься самого себя убедить, что «да, я, конечно, был ничего так парнем, но так-то я отстой», но тогда вопрос: а зачем? Зачем ты это делаешь? Нет, можешь хоть самого бога использовать в качестве адвоката против самого себя, но зачем ты себе-то лжёшь?

Я не себе лгу. Я никому не лгу. Я просто объясняю это гипотетическому читателю, потому что всегда кажется, что одинокий человек – это тот, кто годами рта не открывает. Одиночество тем и отвратительно, что оно находит себе путь даже среди тех, кто, казалось, имеет всё, что ему нужно. То, что внутри – это загадка для других людей. Я уж не говорю о том, что современное общество имеет очень серьёзные предубеждения относительно одиночек. Одинокий парень теперь – это всегда женоненавистник, девственник, извращенец, эгоист, да ещё и просто мразь. Наверное, такой образ очень удобен. Если мы в мире толерантности и политкорректности теперь не можем ненавидеть людей других рас, национальностей (но некоторые можно – генеральная линии партии такое одобряет), сексуальной ориентации, то нужен какой-нибудь признак, по которому можно спокойно подвергать обструкции целый класс людей, не получая в ответ ничего. А кто на эту роль подойдёт, если не одинокие люди? Во-первых, хрен они скооперируются, а во-вторых, пока ещё нет формального повода их защищать. Увы, одиночество толкает на преступления, и это факт. И в самом деле брошенные обществом люди ненавидят всех вокруг себя. А что им ещё остаётся делать, кроме как лежать и гнить заживо в темнице своего рассудка?

– А ты чем лучше? – спрашивает Алёна. – Ты разве не сам такой же? Постоянно завидуешь чужому успеху, принижаешь достоинства других людей, ищешь себе оправдания. Вот и теперь ты бесконечно оправдываешь себя, раз за разом, раз за разом. Обманываешь себя и тех, кто мог бы попытаться тебя оправдать, но теперь им это попросту не удастся. Как можно защищать и встать на сторону такого человека, как ты? Это невозможно! Да и это никому не надо. Зачем оправдывать тех, кто сам себя закапывает в могилу? В этом нет никакого смысла.

– Дело не только в том, что он не любит других людей, – замечает Антон, – но и в том, что он полностью пренебрегает всякими попытками поставить себя на место других людей. Он не знает, что не только он может страдать, что у других людей тоже может быть вагон и маленькая тележка проблем, которые они тоже неспособны решить самостоятельно. Но он пренебрегает страданиями чужих людей, полностью замыкаясь на себе.

Мне плевать на других людей. Почему мне на них не должно быть плевать? Я думаю о себе. Мы все живём в эпоху звериного эгоизма. Либо ты – их, либо они – тебя. И почему я должен забыть о своих страданиях в угоду чужим страданиями? Вы хотите попросту обесценить мои страдания?

– Чтобы их обесценить, они должны иметь цену, – сказал Сергей, – а твои страданьям грош цена. Ты ничем не отличаешься от миллионов таких же забитых и одиноких, только вот себя ты полагаешь самым униженным и самым оскорблённым.

Я так не считаю, это во-первых. Во-вторых, почему, опять же, меня должны беспокоить проблемы других? У меня сейчас очень тяжёлый период в жизни, и ты будешь утверждать обратное? Вы будете заявлять, что раз кто-то где-то более несчастлив, чем я, то это меня успокоит? Это типа «тебе оторвало руку, а кому-то оторвало и руки, и ноги, так что забей!» Нет, не забью! Рука оторвана в любом случае, и с этим уже ничего не поделать! То, что кому-то хреновей, чем мне, это печально, но мои-то чувства от этого не станут иными! Я всё ещё переживаю, я всё ещё ощущаю внутреннюю пустоту, я всё ещё живу в абсолютном одиночестве? Чего ради я должен сделать вид, будто это всё – ерунда на постном масле?! Почему я должен пренебрегать самим собой?

– Ты не имеешь права защищать себя от критики других людей, – говорит Кирилл. – Зачем тогда ты вообще есть, если ты всякий раз закрываешь уши руками и делаешь вид, что это не ты виноват, а жизнь такая? Нет, это ты такой, а не жизнь. Научись уже брать на себя ответственность, чёрт побери!

Да сколько можно этой ответственности брать на себя? Я что, в ответе за каждый свой шаг, за каждое событие в своей жизни, за каждое движение жизни вокруг себя?

– Именно, – соглашается Виталий. – Только ты можешь либо сделать себя великим, либо погубить себя. Ты решил погубить себя, за это ты и поплатился. Вот и молодец.

– Проблема гораздо глубже лежит, – вздохнула Снежана. – Он слишком избалован матерью. Мальчику было двадцать два годика, а он всё сидел у мамочки на шее, свесив ножки вниз, вот она и померла от нагрузок. Он не хотел работать, он не хотел меняться, а лишь потреблял, потреблял и потреблял. Он хотел играть в романтику, в что-то вроде комедии юности – как же меня уже тошнит от этой фразы! – а жизнь всё не поддавалась ему.

– Все видят, что ты ищешь девушку и для секса, и для того, чтобы она стала твоей новой мамочкой, – говорит Елена. – Всё просто – женщины хотят быть матерями для своих детей, а не для таких вот олухов, как ты. Пойми ты уже.

– Все это видят, – кивает Дима. – Все видят твои попытки. Никого не обмануть твоими маневрами вокруг девушек. Все это видят, все смеются над тобой, видя, как ты на игрушечной лодочке своего житейского опыта пытаешься взять даже самый захудалый баркас. Это попросту смешно, мой друг. На это попросту стыдно смотреть.

– Все знают, что ты ищешь девушку, и всех это расстраивает, потому что ты не знаешь, что надо остановится, – сказала Инна. – Тебе нужно просто перестать пытаться, чтобы заслужить уважение. Или не заслужить уважение. По крайней мере, если ты перестанешь делать вид, будто можешь кого-то там совращать, к тебе перестанут относиться как к клоуну.

– Что ты можешь дать девушке? – продолжает Снежана. – Ты мне дарил свою любовь, нежность, ласку, верность, преданность… А оно надо? Оно надо другим девушкам?

– Оно им и не надо, – соглашается со Снежаной Виктор. – Им нужно совсем другое. Нет, не деньги. Им нужна уверенность в завтрашнем дне. А ты даже не знаешь, зачем ты существуешь в этом дне, так что о какой девушке мы говорим?

– Ты просто сидишь в своей квартире и жалеешь себя, – сказал Дима. – Лежишь, смотришь в пустоту, видишь пустоту, ощущаешь пустоту и в пустоте же и живёшь. Нужно встать и метафизически выйти куда-нибудь. Жизнь всегда проходила мимо тебя, когда ты сидел в своей квартире и посмотрел в пустоту. Но сейчас Земля встала на паузу – ради тебя, можно сказать. Давай, начни новую жизнь после всей этой катавасии!

– Ты не сможешь начать новую жизнь, – покачал головой Лёша. – Ты можешь уехать в другой город, другую страну, но ты не можешь уехать в другого тебя. Ты будешь делать всё то же, что делал и до этого – ошибаться, пока не умрёшь от суммы накопленных ошибок.

– Вечно одинокий, вечно покинуты, вечно никому не нужный… – бормочет Агата.

– Ты ничего не можешь дать девушке, – сказала Лена. – Ты неинтересен девушкам, пойми ты уже. Никто не любит тебя, смирись с этим. Нет ни одной девочки, кроме Снежаны, которая влюбилась бы в тебя. Нет вообще никого. Ты не состоялся как мужчина. Тебя такой ответ устраивает?

Нет, не устраивает.

– Ну и хуй с тобой, – Лена махнула на меня рукой. – Верь дальше, что однажды тебя кто-то полюбит. Никто тебя уже не полюбит, пойми ты уже. Поезд ушёл. В пятнадцать лет ещё у всех бушевали гормоны, и молодость била ключом. Сейчас все ищут долгосрочных партнёров. Расценивай это как то, что в студенческие годы студенты ищут подработки, чтобы набраться опыта, а затем, заполучив опыт, уже устроиться на настоящую работу. У тебя только один опыт работы, так сказать, со Снежаной, но и тот – по блату.

– Да он даже не знает, что такое работа, – смеётся Алина. – Живёт с матерью… Жил, вернее. Загнал своей ленью её в могилу. Равнодушно смотрел, как она умирает. Слишком мало плакал, слишком мало переживал. Он попросту не понимает, что есть другие люди, кроме него, что они тоже могут что-то чувствовать. Вот он и не понял, что его мама страдает от его ничтожества. Она жалела, что ты родился на свет. Она проклинала себя за то, что воспитала из тебя ничтожество.

Я не виноват. Она не виновата. Если бы мой отец был жив… Всё было бы иначе. У меня жизнь отняла отца. С отцом всё было бы гораздо лучше. Мама нашла бы работу, отец мог бы дальше подрабатывать таксистом, он бы научил меня школе жизни. А так я с шестого класса большую часть своей жизни провожу в пустой квартире. Один, наедине с самим собой. Без друзей, без подруг. Без никого. Совсем один.

Я… Я…

Я всегда мечтал о том, чтобы разделить своё одиночество хоть с кем-то. Чтобы ко мне ходил в гости мой лучший друг, чтобы ко мне заглядывала подруга, которая любит меня. Да пускай даже в моих фантазиях есть гарем, но главное не то, что мы проводим ночи напролёт в безудержных оргиях, а то, что они всегда рядом, всегда со мной, никогда меня не покинут.

Я не хочу быть один. Я не хочу оставаться один. Я не хочу жить один. Я не хочу существовать один. Я не хочу думать один. Я не хочу осознавать один. Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу. Я хотел, чтобы рядом со мной, пока мама на работе, был хоть кто-то, с кем я мог бы делиться тем, что узнал, что увидел, что услышал, что понял, что вспомнил, что осознал. Я всегда хотел делиться своей жизнью с кем-то, и чтобы они радовались этому простому факту. Чтобы они говорили мне: «Как здорово, что это с тобой произошло!» Необязательно такая формулировка, но я всегда хотел хоть с кем-то болтать. Но я никому не был нужен ни в средней школе, ни в старшей. В средней меня загнобили за то, что я отвернулся от коллектива, хотя это коллектив отвернулся от меня. В старшей школе всем было плевать на меня. Я был не более чем неплохим школьником, который мог что-то рассказать и чем-то помочь. Меня ценили не больше, чем Википедию. Никто не спрашивает у Википедии, как у неё дела. Так и чего ради спрашивать меня? Никто мной не интересовался в той форме, чтобы я это понял. Никто не хотел сделать меня частью своей жизни. Я никому не был нужен. Никогда и никому не был нужен. И сейчас я никому не оказался нужен. Я разрушил всё вокруг себя своими руками, но никто не пытался ни остановить меня, ни как-то починить то, что я натворил. Я уже несколько месяцев нахожусь в этом пустом доме наедине с самим собой. Я не хочу быть один, я хочу быть с кем-то. Я хочу жить с кем-то. Я не хочу быть один.

Слёзы обжигают мои щёки. Я слышу свои рыдания. Я сворачиваюсь ещё сильнее. Слёзы текут по моему лицу, и я полностью погружаюсь в кратковременный приступ отчаяния.

Почему ты меня оставила, мама? Почему я раньше не мог пытаться облегчить твою ношу? Почему считал тебя бессмертной? Почему я должен был остаться один на один со своими проблемами в конце своего длинного пути? Почему я должен быть один? Почему ты умерла, мама? Почему? Почему? Почему?

– Потому что это ты её загнал в могилу своей безграничной ленью, – говорит Дима.

– Потому что она умерла, пытаясь сделать твою жизнь лучше, – говорит Вероника.

– Потому что это ты молча смотрел, как она умирает, – сказал Алексей.

– Потому что она устала терпеть твоё существование, – сказал Виктор.

– Потому что жизнь хочет проучить тебя, – сказала Агата.

– Потому что она заболела и сдохла, идиот ты эдакий, вот почему! – смеётся Виталий.

Холодно, больно, одиноко, тоскливо, безысходно, безрадостно, молчаливо, нелепо, несмешно, тяжело, безучастно, тихо, безмолвно. Сердце буквально начинает разрываться от отчаяния. Ничего не хочу. Ничего не хочу. Ничего не хочу. Ничего не хочу. Ничего не хочу. Ничего, ничего, ничего, ничего, ничего!

Я хочу домой. Я хочу вернуться туда, где всё было хорошо. Я хочу домой, где меня любят. Я хочу туда, где меня примут таким, какой я есть. Почему других принимают, а меня – нет?

– Потому что ты этого недостоин, – говорит Алексей. – Вот и весь секрет. Другим простительно быть слабыми. Тебе – нет. Тебе никто не будет прощать, просто потому что тебе не будут прощать. В этом и есть вселенская тайна. Тебе не повезло существовать, вот и всё.

Домой, домой, домой, домой, домой…

Как же пусто, как же тихо, как же одиноко.

Я всё ещё рыдаю, я всё ещё зову кого-то, но никто не слышит. Никто не придёт. Никто не отзовётся. Никто и никогда не отзовётся. Никто, никогда и ни за что не отзовётся.

Никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, никто, НИКТО!

– А знаете, что самое смешное? – говорит Виталий. – Это то, что никто об этом никогда не узнает! Никто не узнает обо всех этих ментальных переживаниях! А даже если и узнают, то пожмут плечами и скажут: «и что?» И что? Ты что, веришь, что если это кто-то услышит, то тебе помогут? Ой, да ну брось, ты никому не нужен. Это всё бесполезная ерунда. Ты ничего не добьёшься, можешь даже не пытаться. Так что можешь лежать, плакать, ссаться под себя, рыдать, бить кулачками, звать мамочку, но тебе никто не ответит. Никто и никогда. Никто и никогда.

Никто и никогда.

Как же меня пугают эти ультимативные слова: «никто», «никогда», «нигде», «ничто». От них веет безысходностью неизбежности, неизменности, неотвратимости и окончательности приговора. «Никто и никогда» означает то, что означает – никто и никогда ни за что не попробует быть с тобой, и это факт. В твоей жизни теперь нет места таким концепциям.

Никто не услышит. Никто не поможет. Никто не скажет «я рядом». Никто не подскажет, что делать. Никто не погладит по голове. Никто. Никто.

Никто и никогда.

Я хочу, чтобы меня обняли, чтобы меня погладили. Я так устал от одиночества. Я забыл, что это такое – чувствовать человека рядом с собой. Я хочу перестать чувствовать это одиночество. Я хочу перестать его чувствовать уже хотя бы ещё один раз в этой жизни. Я не хочу дожить этот век в бесконечной изоляции. Я хочу вспомнить тепло человеческих слов, звук человеческой любви, прикосновение человеческих взглядом.

Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один. Я не хочу быть один.

– Как же ты жалок, – сказала Лена. – Как же ты смешно. Как же ты нелеп и ничтожен. На это попросту мерзко смотреть, бог ты мой! Ну ради кого ты это всё говоришь? Ради чего ты это всё делаешь? Ты лишь ещё сильнее позоришься. Пожалуйста, перестань, ради всего святого.

Почему вы так жестоки со мной? Почему вы будете сопротивляться моему стремлению открыться?

– А нахуй ты нам всрался? – говорит Дима. – Люди друг другу не нужны. Мы – существа стайные, но как только появляется возможность добиться успеха ценой других людей, то все сразу пускаются в животные склоки и драки за звание сильнейшего. Ты слаб. Ты проиграл. Ты должен умереть. Всё, смирись с поражением!

– Тебя все всё равно ненавидят, – сказал Лёша. – В университете ненавидят открыто, твои бывшие друзья ненавидели тайно, девушки ненавидели, в клубе ненавидели. Все ненавидели. Ты никому не был нужен, а ты пытался доказать обратное. Ты всех злил и раздражал.

Ненависть?..

Я смеюсь, и смех мой подобен предсмертному хору гиен. Ненависть, да? Я уже с ней свыкся. Я так долго жил с ненавистью в крови, что кроме неё и пустоты ничего не осталось. Я уже разучился ненавидеть за что-то. Я просто не могу вас всех терпеть. Но всё же. Но всё же…

Когда я вспоминаю свою жизнь со Снежаной, когда я вспоминаю то тепло и то нежность, когда я вспоминаю всё то, что было у меня светлого и тёплого в жизни, я вспоминаю о ненависти направленной. Я вспоминаю, как ненавидел всех. И понимаю – я всё ещё всех ненавижу. Я ненавижу всё вокруг себя. Я ненавижу каждого из тех, кто учит меня жить. Я ненавижу. Нет более жестокого слова, чтобы описать то, что я чувствую, но я ненавижу.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Я вас всех ненавижу!

Ненавижу за всё. Абсолютно за всё, что в моей жизни есть плохого – ненавижу. Абсолютно за всё, что в моей жизни было хорошего – ненавижу. Абсолютно за всё, из-за чего меня преследуют кошмары – ненавижу. Абсолютно за всё, что могло бы стать для меня бесценным – ненавижу. Абсолютно за всё, ради чего я продолжаю жить – ненавижу. Абсолютно за всё, что когда-то играло роль, но теперь не имеет никакого смысла – ненавижу.

Я кричу от бессильной ярости. Я плачу от этой ярости, я скребусь, я царапаю всё вокруг себя, я ору, я ненавижу, ничего не остаётся, кроме как бессильно бить кулаками в пол. Не быть, не существовать, ничего. Только ненависть. Злая, жестокая, нелепая ненависть на весь мир за то, что обрёк меня на одиночество.

Что я вам всем сделал?

– Ничего.

Почему я должен быть здесь и сейчас?

– Просто так.

Почему я?

– Потому что. А почему кто-то другой?

Я не хочу этого.

– Да плевать на это.

Я снова ложусь на пол и снова сворачиваюсь в позу эмбриона. Я чувствую, как надо мной склоняются тени, и они начинают говорить голосами, знакомыми голосами, но этих голосов так много, что я узнаю их всех, и не узнаю ни один из них:

– Тебя никто не любит.

– Ты никому не нужен.

– Твоя жизнь пуста и бессмысленна.

– Никто тебя не ждёт.

– Никто тебя не примет.

– Никто тебя не помнит.

– Никто о тебе не вспомнит.

– Никто не беспокоится о тебе.

– Ты существуешь просто так.

– В твоём существовании нет никакого смысла.

– Твоё рождение было ошибкой.

– Ты не должен был рождаться на свет.

– Никто тебя не просил существовать.

– Никто тебя не просил жить.

– Ты – ошибка, и жизнь твоя – ошибка.

– Ты недостоин ничего из того, что у тебя есть.

– Перестань существовать.

– Не мешай своим существованием никому.

– Не мешай другим людям наслаждаться жизнью.

– Других людей тошнит, когда ты рядом с ними.

– Они все тебя ненавидят.

– К тебе не испытывают ничего, кроме презрения и недовольства.

– Всё, что от тебя хотят, это того, чтобы ты исчез с их глаз навсегда.

– Ты недостоин счастья.

– Ты недостоин любви.

– Ты недостоин тепла.

– Ты ничего не достоин.

– Перестань быть.

– Хватит пытаться.

– Хватит хоть что-то делать.

– Ты только мешаешь остальным.

– Ляг на дно и умри.

Я не могу с ними поспорить. Я не могу с ними ничего поделать. Я ничего не могу. Я просто лежу себе и лежу. Лежу и лежу. У меня нет сил даже на то, чтобы подняться и дать последний бой.

Вокруг меня никого. Только пустота. Меня оставили абсолютно все. Абсолютная тишина. Никому нет до меня никакого дела теперь. Похоже, мне сказали всё, что хотели сказать, да и я уже больше не могу ни о чём думать.

Даже моё сознание решила оставить меня в абсолютной тишине. Вот я и лежу себе посреди ничего, где звуки угасают, стоит им появиться на свет. Из ниоткуда пришёл, и в никуда уйду. Тихо, как же тихо так лежать без всякой мысли в голове. Наверное, так и надо было поступить с самого начала – просто перестать пытаться. С самого начала я понимал, что один этот бой я не вытянут, мне не удастся победить безумное мироздание, разозлённое на меня, просто лишь убедив самого себя, что это не так.

Моя голова пуста, и нет более приятного и сладкого ощущения. Когда я лежу и не думаю вообще ни о чём, я могу отдохнуть. Нет отчаяния, нет боли, нет сомнений, нет рассуждений – нет абсолютно ничего. Я обретаю внутренний мир с самим собой, пускай даже ценой полного уничтожения этого внутреннего мира. Возможно, я перегибаю палку, и этого разрушения мира нет, просто для меня это эквивалентно тому, как если бы я отключил питание своей души, навеки погасив огонь сияния чистого разума. Меня это устраивает. Больше не надо думать о других. Больше не надо думать о себе. Больше не надо вообще ни о чём думать. Как прекрасен новый мир.

Раз за разом я прокручиваю в голове всё, что я думал о себе и окружающих. О тех, кто был вокруг меня, мне думать тяжело – они не думали обо мне, и я о них думать не буду. Они выкарабкаются. Я – нет. Поэтому мне их совершенно незачем жалеть. Поэтому мне совершенно нет смысла радоваться за других. Ни в чём нет абсолютно никакого смысла. Это всё абсолютно бесперспективно. Было, есть и будет.

Думается, на этом всё. Вот это всё и подошло к концу. Я даже более опустошён, чем был раньше. Я…

Я даже не знаю, что мне теперь делать. Полагаю, что нужно и в самом деле лечь на дно и умереть. Метафорически, конечно. Я не убью себя никогда – это противоречит самой основе моего естества. Я просто перестану существовать и скроюсь в пустоту.

***

Надежда умирает последней.

Вот и теперь…

– Ты устал, да? – я снова слышу голос Снежаны.

Я устал. Я смертельно устал.

– Я так и знала, что ты это скажешь.

Я поворачиваю к ней голову. Она в белоснежном платье садится рядом со мной и треплет мои волосы. Я ничего не чувствую. Что я должен чувствовать, если это всё – часть моей фантазии?

Но всё-таки…

– Раз я здесь и сейчас, то… – Снежана смеётся. – Ещё не всё потеряно. Есть последний шанс. Ты ведь ещё жив. Ты выплакался. Ты выговорился. Ты это всё обратил пустоте, но ты смог себя опустошить. А это значит, что теперь ты можешь себя заполнить чем-то новым.

Я успокаиваю самого себя. Неужели я только сейчас начал думать о том, что есть что-то, что ещё можно изменить? Да и что мне изменить-то? Что именно я могу сделать?

– Ты ещё не дописал выпускную работу, – говорит Снежана. – И ты… И ты всё это время пренебрегал возможностью помочь совета у других людей. Попробуй написать тем, кто, как тебе кажется, тебя ненавидит. Возможно, они уже давно простили тебя. Хватайся за соломинку, барахтайся! Но не опускай руки раньше срока.

А если окажется, что я абсолютно никому не нужен? Что будет, если на мой крик о помощи никто не придёт? Что, если я остался совсем один?

– Ты не один, – говорит Снежана.

Я хочу верить, что я не один. Я хочу надеяться, что я не один. Кроме надежды у меня нет ничего.

Я смеюсь над собой. Да, и в самом деле. Я вовсе не смог перебороть себя и победить отчаяние. Просто это отчаяние выпало конденсатом в форме надежды. Я настолько отчаялся, что теперь пытаюсь сам себя убедить в том, что меня ещё можно спасти, что есть кто-то, кто мог бы меня спасти.

Что может быть смешнее человека, который пытается убедить себя в том, что он ещё может самого себя спасти? Но… Но…

У меня не остаётся ничего. А где-то внутри меня есть нечто, не дающее мне умереть просто так. Нечто, что диктует мне встать и идти. «Раз не осталось живых, значит, мёртвые – встать!».

– Есть ещё те, кто помнят о тебе, – сказала Снежана. – Ты что, зря все эти годы общался с людьми? Пытался с ними договориться? Пытался с ними завести отношения? Зря дружил? Зря влюблялся?

А если окажется, что зря?

– Не окажется, – мотает головой Снежана. – Этот путь в четыре года – нет, в двадцать три года – ты проделал не просто так. Ты его проделал ради чего-то, но что – ещё предстоит узнать и мне, и тебе. Разве это не прекрасно? Разве это не восхитительно?

Отчаяние и надежда – две стороны одной медали. Но это одна монетка, хоть ты тресни. И я знаю, что если есть надежда, порождённая отчаянием, то будет и отчаяние, порождённое надеждой.

Но мне некуда деваться, это правда. Мне ничего не остаётся, кроме как взять себя в руки и начать действовать.

Я планирую положить этому конец. Мой путь ещё не окончен. Остался последний рывок.

Даже если этот рывок будет стоить мне остатков моих сил, я его совершу. Несмотря ни на что.

Я кричу о себе в самом центре своего мира. Кричу о том, как сильно я нуждаюсь в тебе:

– Кто-нибудь! Пожалуйста!..

***

Сколько я пробыл в беспамятстве? Я не знаю. В квартире темно и тихо. Нет абсолютно ничего, что помогало бы мне установить время и число. Я с трудом поднимаюсь на ноги, не понимая, где я нахожусь в своей небольшой квартире. Я лежал на полу в своей комнате, кажется. Да, лежал. Я спал? Я упал? Что со мной было? Последние дни и так стёрлись в непонятную мешанину, а что я делал в последнее время, уже не помню. Отчаяние поражает мою память. Я впадаю в деменцию. Я ничего не помню.

Я ищу свой телефон, жадно хватаюсь в него. Включаю его. Вижу время и число: шесть тридцать утра, восемнадцатое апреля двадцатого года. Пытаюсь вспомнить, когда у меня начались провалы в памяти? Кажется, в начале этой недели. Впрочем, это всё больше не имеет значения.

Я разблокировал телефон, открываю записную книжку. Я хочу поговорить. Я хочу услышать чужой голос. Я хочу вспомнить, что есть люди, кроме меня. Меня колотит дрожь, меня скручивает от изнеможения, но мне нужно сделать последнюю попытку. Я чувствую, что если не позвоню никому сейчас, уже никому никогда не позвоню.

Я брошу клич о помощи. Пусть кто-нибудь придёт и спасёт меня.

Я начинаю звонить людям. Хоть кому-то. Хоть кто-то. Хоть как-то ведь должен ответить? В моей телефонной книге почти все контакты – это мои друзья и знакомые. Взрослых уже не осталось, да и они не станут мне помогать. Единственный контакт, который бы мне мог помочь – мама – отныне вовеки веков недоступен.

Звоню Князевой Диане – она была той, кто беспокоилась обо мне после катастрофы в литературном клубе и пыталась узнать через Снежану, как у меня дела. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Белковой Яне – она знает меня по литературному клубу, она меня вроде бы уважает, я хочу верить, что она мне сможет помочь. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Шестаковой Жанне – я обнаружил её телефон, она никогда не была против моего существования, когда мы ещё ходили в университет, а это уже большее, чем кто-либо мог себе позволить в моём отношении в этом семестре. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Карташёвой Софии – я обнаружил её телефон, она никогда не была против моего существования, когда мы ещё ходили в университет, а это уже большее, чем кто-либо мог себе позволить в моём отношении в этом семестре. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Нечаевой Эмме – она всегда пыталась меня защитить, когда меня оскорблял мой поток, всегда была на моей стороне. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Шанской Веронике – я хочу верить, что наша школьная дружба хоть что-то ещё значит, что я не зря делал это всё, что мы с ней не просто так были знакомы. Она может войти в моё положение, она же сама проходит через это. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Перестукиной Елене – я хочу верить, что наша дружба хоть что-то ещё значит, что она может убедить Виктора мне помочь, что они втроём мне помогут. Я уже просто перебираю все те контакты, что нахожу в телефоне. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Тишиной Маргарите – мы с ней ведь чем-то похожи, да и живёт она рядом, может прибежать. Тем более почему так вышло, что я звоню и Яне, и Эмме, и Маргарите, у которых уже давно как есть парни? Потому что они могут войти в положение, попросят своих парней мне помочь. Мужская солидарность может и сработать. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Звоню Мартынской Анастасии – мы с ней ведь много чего делали вместе, да и мне она внешне нравится, вот только толку от этого нет, в этом нет смысла. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить во второй раз смысла нет никакого.

Долго думаю, звонить ли Свете. Позвонить Свете – то же, что и позвонить Снежане. Почему я не позвонил Снежане в первую очередь? Я боюсь, что она может ответить, что она ради меня пойдёт на жертву, что ради меня она всё угробит в своей жизни… Но она сделает всё, как надо. Но… Но она мне поможет точно. Я позвоню ей в последнюю очередь. Мне ведь кто-то ещё должен ответить. Осталась Света, остался Виктор, остался Алексей, осталась Алина, остался Дима, осталась Снежана. Дима точно ответит. Вик и Лёша точно ответят. Вместе с парнями я горы переверну, а Снежана точно мне не откажет.

Пожалуйста, помогите мне…

Звоню Морозовой Светлане – почему-то я некстати вспоминаю наш с ней непонятный разговор после собрания примерно год назад. Она ведь свободна, так что… не удалось со Снежаной, удастся со Светой. Я даю волю своей пустоте, что я несу? Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить в четвёртый раз смысла нет никакого.

Звоню Одинцову Виктору – я уж надеюсь, что он простил мне инцидент в литературном клубе. Он мне точно поможет. Кто, если не он?.. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить в четвёртый раз смысла нет абсолютно никакого.

Звоню Ферзёву Алексею – ну он-то мне точно должен уже ответить. Почему мне никто не отвечает. Почему, почему, почему? Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звоню ещё раз Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить в четвёртый раз смысла нет абсолютно никакого.

Звоню Гладышевой Алине– она меня точно простила, она точно скучает по мне, она же не может без меня. Пожалуйста, Алина, я готов даже взять тебя в жёны, только помоги мне! Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить в шестой раз смысла нет абсолютно никакого.

Звоню Миронову Дмитрию – он ведь уже тогда демонстрировал признаки того, что хочет стать моим другом снова. Я в последние годы с ним дружил больше всего. Он – мой лучший друг. Пожалуйста, Дима, умоляю, спаси меня! Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Разрыв соединения – нет ответа. Звонить в одиннадцатый раз смысла нет абсолютно никакого. Если даже после такого он не ответил…

Я обессиленно сажусь на пол. Никто. Никто не ответил. Осталась лишь Снежана. И если она не ответит… Даже если она не ответит…

Я улыбаюсь. Я ведь звонил. Они увидят мой звонок. Они подумают, что что-то стряслось. Они решат, что нужно мне перезвонить, чтобы узнать, зачем я звонил. Так что не ответили сейчас – ответят потом. Не беда. Не беда. Не беда. Не беда. Не беда.

Звоню Морозовой Снежане – моей последней надежде. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки. Гудки.

Соединение – она снимает трубку.

Спрашивает у меня:

– Что стряслось?

Я с трудом сдерживаю улыбку и чувствую, как начинаю рыдать. Снежка… Снежка…

Я плачу, как маленький ребёнок, позабыв, что я, вообще-то, на проводе. Я плачу и плачу. От счастья? От отчаяния? От того, что впервые за месяц самоизоляции заговорил хоть с кем-то? Я не знаю. Я ничего не знаю. Я просто даю волю своим чувствам.

Снежана терпеливо слушает меня. Я слышу её дыхание, и оно меня успокаивает, словно она рядом со мной. Есть ещё люди, кроме меня. Есть ещё кто-то, кто знает обо мне. Я чувствую, как передо мной всё плывёт. У меня практически не остаётся сил на то, чтобы вести с ней разговор. Я с трудом беру себя в руки, после чего делаю усердие, чтобы сказать следующие четыре слова:

– Снежана… Пожалуйста… спаси меня…

Голос меня не слушается. Я ни с кем не говорил без малого месяц. До сих пор единственные звуки, что я исторгал из своего рта, были рыданиями, плачем, стонами и болезненным бормотанием. В этой темнице я говорил лишь обрывками, редкими фрагментами. Я мог лишь постоянно звать хоть кого-нибудь на помощь, но меня никто не слышал.

И только теперь мои бесплотные мучительные обрывки истязания моих голосовых связок до кого-то донеслись.

Снежана молчит. Я с трудом удерживаю сознание, ожидая её ответ. Она молчит. А потом она отвечает:

– Я скоро буду, – и положила трубку.

Какое-то время мне понадобилось, чтобы осознать её ответ. Она скоро будет. Это значит, что она… она будет здесь. Она вернётся, она узнает, что со мной произошло и… Она мне поможет, даже если в этом не будет абсолютно никакого смысла или резона ни для неё, ни для меня.

Она мне точно поможет.

Я с трудом сдерживал смех. А потом не выдержал и засмеялся, одновременно плача. Я спасён, я спасён, я спасён! Я не заслужил это спасение, но всё же оно снизошло на меня!

Я поднимаюсь с пола и, с трудом держа равновесие и сохраняя себя в сознании, добираюсь до дверной ручки. Как я и думал, я заперся на ключ. У Снежаны есть ключи, она может отпереть. Так что я спокойно отправляюсь в свою комнату и проваливаюсь в сон.

Сквозь пустой сон, в котором не было абсолютно ничего, я слышу звон ключей – звук, по которому я очень скучал. Вот звук отпираемой двери и звук открываемой двери. Снежана вернулась – и моё одиночество подошло к концу.

Я больше никогда не буду один.

И с этой мыслью я с чистой совестью погрузился в бессознательное состояние. Мой долгий бой с судьбой и самим собой подошёл к концу.

– Кто-нибудь… пожалуйста… спасите меня…

13.1. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустыня дней

Мой сон был нарушен – меня дёргали за плечо. Я с трудом открыл глаза – я смог более-менее заснуть, а теперь меня будили.

– Мама, мне не надо вставать… – проворчал я.

Я не сразу вспомнил, что меня мама не могла будить – она ведь умерла. Тогда я мигом проснулся – а кто меня разбудил?! Я поднял глаза и увидел, что надо мной склонилась Снежана. Она была в верхней одежде. Я смотрел на неё и пытался вспомнить, что она тут делает. А потом вспомнил.

– Ты пришла… – только и сказал я.

– Нам надо поговорить, – сказала она.

Этот тон… Я чувствовал, что с этой интонацией что-то не так. Определённо не так. Но что?.. Или я просто не проснулся.

Я сел и поставил ноги на пол. Обе ноги коснулись пола одновременно. Снежана отошла к двери. Я потёр глаза и на ощупь отыскал очки, которые обнаружились на моём столе. Нацепил их на нос и повернул голову к Снежане. Она смотрела на меня безучастными глазами. Этот взгляд…

– Снежка… – только и мог сказать я. Мой голос был крайне сиплым – я ведь не использовал голосовые связки уже очень и очень давно. – Как же я соскучился по тебе. Как же я…

Я чувствовал, что слёзы снова пытаются дать о себе знать. Я всхлипнул и, не выдержав, снова заплакал. Я плакал, но уже скорее по привычке. Я ликовал простому факту того, что есть целый один человек на всём белом свете, которому не плевать на меня. Я забыл, что бывают другие люди. Я забыл, что эти люди хоть как-то беспокоятся обо мне…

Снежана терпеливо ждала, когда я наплачусь. Я смог прийти в себя лишь спустя несколько минут. Я смог посмотреть на Снежану. Она всё ещё молчала.

– Я… Полтора месяца толком ни с кем не общался, – я начал изливать душу. – Ни с кем не мог поделиться тем, что произошло. Я…

– Я знаю, зачем ты мне позвонил, – Снежана не дала мне договорить, но я и не был против. Когда она говорила за меня, мне было гораздо проще. – Мне на днях писали Сергеев и Юрьева, они ищут тебя, так как ты уже месяц не выходишь на связь и ничего не делаешь. Также я поняла, что твоя мама умерла в начале марта, что и привело тебя к текущему душевному состоянию. Но я не понимаю одного: почему ты всё это время молчал?

– А кому я должен был об этом сказать? – я чувствовал, что всё идёт не так, как я планировал. Снежана меня будто бы отчитывала, хотя это последнее, что нужно делать в моей ситуации. – Мне некому было рассказать, понимаешь? Ни тебе, ни Диме, ни народу из литературного клуба – я потерял абсолютно всех, понимаешь? Преподавателям до этого нет совершенно никакого дела, они даже решат, что я им лгу.

– Да кто такое вообще подумает?! – возмутилась Снежана. – Кто будет лгать о смерти собственной матери, чтобы прикрыть свою лень?!

– Я слышал несколько раз, как люди так делали, да и где гарантия, что моя мама умерла? Я что, должен в каждого тыкать свидетельством о смерти?

– Ох, ладно, – Снежана качнула головой. – Раз ты не говорил, то у тебя должна была быть на это хоть какая-то причина, потому что я не понимаю, как и зачем ты довёл себя до такого состояния. Ты вообще видел, во что превратилась твоя квартира? А ты себя давно в зеркало видел? На тебя даже взглянуть больно!

Я кивнул в ответ. Всё я знаю прекрасно, Снежана, можешь лишний раз не напоминать.

– Вот только я немного другое хотела сказать. Когда я получила твой звонок и поговорила с тобой, то прекрасно поняла, до чего ты довёл ситуацию, но я даже не могла себе представить, что всё будет так плохо. Я без раздумий бросилась помогать тебе, вот только… Я шла и думала – а чем именно я смогу тебе помочь? Как именно я вытащу тебя из того тупика, в который ты загнал, по большому счёту, сам себя? Я шла и пришла к выводу, что я всё-таки ничем тебе помочь не могу.

Я смотрел на Снежану и не верил своим ушам. Что она такое говорит? Ты же Снежана, ты можешь почти всё, что угодно! И я…

– Ведь ты сам не знаешь, как именно я тебе должна помочь, верно? – продолжила она. – Ты просто позвонил мне в состоянии полного отчаяния, ища моральной и душевной поддержки. Тебе нужна не я, тебе нужен какой-нибудь психолог или кто-то схожей профессии. И я мало того, что не смогу помочь, так я и не горю желанием помогать тебе.

– Т-то есть? – я эту реплику сказал практически на автопилоте.

– Мне нет никакого смысла помогать тебе, – объяснила Снежана. – Я от этого ничего не выиграю, а лишь потрачу своё время. Это во-первых. Во-вторых, тебе уже нет смысла помогать мне. Я бы могла тебе помочь из какого-то чувства долга, обязанности или неких былых заслуг, ну а также из чувства того, что всё-таки между нами были отношения и так далее. Вот только есть проблема – нет больше этих чувств. Вообще ничего нет. За этот месяц я многое передумала и пришла к выводу, что год назад я приняла правильное решение, расставшись с тобой. Так что и тебе нужно сделать то же самое. Отпусти и меня, и себя, и только так ты сможешь сделать шаг вперёд. Я ведь уже с тобой на эту тему говорила в конце прошлого семестра. Я больше не готова давать тебе ложную надежду, что придёт добрая Снежана и спасёт тебя. Я больше не готова давать тебе ложную надежду, что можно всё вернуть, как было раньше. Я не понимала, что ты только этой надеждой и живёшь. Она отравляет тебя, внушает тебе несуществующие мысли и туманит глаза.

– Нет, подожди, Снежана, – я прекрасно понял, к чему она сейчас клонит, но мне это не нравилось, – я не прошу тебя…

– Просишь. Может, ты сам себе в этом не признаёшься, но ты хочешь именно того, чтобы я изменила твою жизнь, которую ты же сам и разрушил. Я знаю, что смерть мамы не твоя вина, но ведь ты мог ещё в марте мне всё объяснить, рассказать об этом Диме…

– Да не мог я этого сделать, понимаешь?! Я ведь никому не был нужен тогда, а сейчас я тем более никому не нужен! Снежана, я сейчас звонил всем, кого знаю и кому мог – мне никто не ответил!

– Так потому что ты звонил в шесть часов утра, дурачок! И вообще, раз ты звонил, то они обязательно тебе перезвонят, так что если не я, то хотя бы Дима точно сможет тебе помочь. Понимаешь, я хочу сказать это честно: я не хочу обрекать себя на участь твоей вечной помощницы. Делать вместе с девочками работы по праву и регулированию и дописывать твою фамилию – это несложно. А вот писать за тебя выпускную работу…

– Да я с этим как-нибудь сам справлюсь, мне нужна…

– … и сопровождать тебя по жизни, словно замена твоей матери – я не готова, – Снежана проигнорировала мой возглас. – Я об этом уже говорила однажды, но я скажу вот что ещё: ты был прав, когда неоднократно говорил, что люди не меняются. Ты абсолютно прав. Моя любовь к тебе была построена на том, что однажды ты смог бы измениться и побороть в себе одну твою глупую и нелепую идею, которую ты себе вбил в голову. Вот только я не хочу больше ждать, потому что ты прав – люди не меняются, так что и ты не изменишься. Ты навеки застрял в том состоянии, в котором ты находишься сейчас, так что мне ничего не остаётся, кроме как сказать тебе: с этого момента ты должен делать всё абсолютно сам. Ты эти полтора месяца провёл в надежде, что кто-то заметит твою боль и отчаяние, верно? И ты надеялся, что кто-то придёт тебе помочь?

– Но я ведь попросил тебя о помощи! – воскликнул я. – Что ещё надо?! Я перестал прятаться, я… Я больше не могу прятаться, мне нужна помощь!

– В чём именно тебе помощь нужна?

– Я не знаю! – честно сказал я. – Я просто знаю, что больше так жить не могу!

– Всё ты знаешь, – сказала Снежана, – просто тебе нужен кто-то, кто вправил бы тебе мозги, обнял на дорожку и сказал бы «встань и иди». Я и говорю: встань и иди. Тебя уже ищут и Юрьева, и Сергеев. Ты не можешь больше убегать, так что просто перестань прятаться от самого себя и остальных и просто сделай это. Ты раскис на три месяца раньше положенного. Получишь диплом – можешь хоть год лежать и плакать в подушку.

– Я знаю, но…

– Ты месяц приходил в себя, а теперь тебе нужно встать и идти навстречу своей судьбе и победе, – Снежана меня не слушала. – Я не могу быть с тобой во всех смыслах слов, я не могу позволить себе бегать за тобой в наивной фантазии вернуть утраченное и не могу позволить себе быть с тобой и постепенно превратиться для тебя в замену утраченной мамы. У меня есть своя жизнь, которую я хочу потратить на саму себя и на тех, кого я люблю.

– Я знаю, но…

– И можешь ты только повторять эту фразу как мантру. Ладно, мне пора идти, пожалуй. Я не могу помочь тебе больше, чем я помогаю тебе сейчас, а ту помощь, что ты ищешь, я предоставить не могу. За сим, я откланиваюсь, – тут я увидел, что в руках у Снежаны появилась связка ключей с брелоком Эмилии-тан. Она легонько кинула ключи в мою сторону, и я на автопилоте протянул руку, чтобы их поймать, но они упали к моим ногам. Специально ли Снежана так сделала или нет, мне неизвестно. – Я их хранила у себя полтора года с момента нашего расставания, и они мне больше не понадобятся. Нам обоим нужно просто оставить наши отношения в прошлом и перейти к чему-то новому. Однажды ты поймёшь моё решение. Я не жду, что ты сейчас будешь этому так рад, но… Я верю, что у тебя всё получится.

Она развернулась и дошла до входной двери. Я лишь смотрел ей вслед. Она открыла дверь и сказала:

– Увидимся на предзащите или даже защите, я уж не знаю, когда там этот карантин закончится.

Она закрыла за собой дверь, а я продолжал смотреть в то место, где она была, всё ещё пытаясь уместить в голове то, что произошло, хотя прекрасно понимал, что это значит. Я прекрасно понял, что именно Снежана мне говорила и что именно это всё означает. Она мне не будет помогать, причём она прекрасно поняла, какого рода помощи мне была нужна. Я вызвал Снежану в наивной надежде, что одно её существование рядом со мной исправит всё вокруг меня, что она и в самом деле заменит мне маму. Я верил в то, что, как и всегда в моей жизни, у этой истории будет счастливый конец, и я позвонил Снежане, чтобы она мне этот счастливый конец обеспечила, только вот у моей истории не должно быть никакого счастливого конца. Я постоянно забываю, что мироздание меня обрекло на страдания, и они не закончатся, пока я не умру.

Я опустил голову. У меня не было сил лить слёзы, я уже всё, что можно, из себя выплакал. Я был полностью опустошён. Я понимал, что больше нет абсолютно никого, на кого бы я мог положиться… кроме самого себя. У меня ещё остался я. У меня всё ещё есть моя голова, и раз уж я застрял в болоте, то нужно просто вытащить себя за голову.

Я дохожу до входной двери и закрываю на щеколду – впервые за очень долгое время. Мне больше некого ждать и незачем.

Постепенно ко мне возвращаются чувства, и первое из них – обида. Снежана, ну ради чего ты это всё устроила? Неужели это тебе хоть какое-то удовольствие доставило? Неужто ты что-то выиграла от того, что обрекла меня на дальнейшее одиночество?

С другой стороны, она абсолютно права. У неё своя жизнь, и жертвовать ею ради меня – совершенно неправильно. Я был бы для неё камнем на шее. Но всё же до чего обидно, до чего обидно снова оказаться одному.

Я умылся, а в голове была поразительная лёгкость, словно не было той недели, которую я провёл в беспамятстве и бесконечных ментальных метаниях из пустоты в пустоту. Я устал воевать с самим собой, признал полную капитуляцию, сдался на милость победителю, но, как известно, «горе побеждённым», так что я теперь должен иметь дело с бесконечным одиночеством.

Я смотрел в зеркало, вцепился руками в раковину. Раз Снежана на мне поставила крест, раз все на мне поставили крест… Я видел, как мои губы искажаются в кровожадной ухмылке. Я им всем покажу, я им всем докажу, что меня рано списали на свалку истории. У меня есть время. Я на физическом факультете закрыл весь семестр за три недели, а у меня есть ещё полтора месяца, чтобы написать одну сраную работу, один ебаный диплом. Херня, не из такого дерьма выбирался.

Наверное, мне просто не хватало мотивации работать. Теперь у меня есть желание – утереть всем нос, показать всем, что я в разы сильнее, чем они обо мне думают, обскакать всех и показать Снежане, что она зря от меня отказалась. Я знаю, что не впечатлю её тем, что напишу один работу, но…

Я отправляюсь в комнату, включаю компьютер. Проверяю почту – и в самом деле мне написал Сергеев, искал меня. Юрьева же мне ничего не писала. Ну и пускай, я ей сам напишу. Напишу максимально раскаивающийся текст, буду расшаркиваться в извинениях, мне уже нечего терять, а своей гордыней пора уже пренебречь в кои-то веки! Сергееву и Юрьевой я отправил свои кое-как сделанные работы и написал честно, что вообще не знаю, что мне делать и как именно. Стал ждать ответ. Они оба ответили лишь ближе к вечеру: Юрьева мне назначила консультацию на следующий вторник в Скайпе, а Сергеев обещал посмотреть работу и дать более подробный ответ позже.

Что же, теперь от меня не зависит абсолютно ничего. Мне нужно вернуться к молчаливому созерцанию своей жизни. Только так, перестав думать обо всём, что связано со мной, я и смогу протянуть дальше. Я больше не позволю отчаянию сломить меня. Я больше не позволю ничему сломить меня. Я наивно полагал, что борьба окончится, что вместе со Снежаной я смогу свернуть горы, но нет, если кто мне и поможет, то только я и никто, кроме меня самого. Я отомщу им всем, я покажу им всем.

Единственное, что меня настораживает – это то, что никто кроме Снежаны мне на выручку так и не пришёл. Ни Дима, ни Лёша, ни Вик, ни кто-либо ещё, кто мне звонил, мне не перезвонили и даже не написали ответ. Словно я им и не звонил, словно они все решили меня игнорировать, словно меня и не существовало никогда.

В тот день я лёг спать, не испытывая абсолютно ничего. Полный отказ Снежаны от меня настолько сильно выбил из колеи, что у меня больше не было сил ни на отчаяние, ни на страх – ни на что, кроме пустопорожней атараксии.

Как я и полагал, в конце длинного пути я остался один на один со своими проблемами.

Прошло восемнадцатое апреля.

***

Мне пришло ещё одно письмо. Я не ожидал его, но, увидев отправителя, невольно подскочил на месте. Мне писала Морозова Снежана.

Открыв письмо, правда, я испустил выдох, полный разочарования. Пустое письмо с одним лишь прикреплённым файлом под названием «24.01.2020 – 18.04.2020.docx». Открыл его – ни предисловия, ни послесловия. Я принялся жадно читать текст, будто веря, что в нём найду ответы на все свои вопросы.

Это оказалась очередная компиляция того, что делала Снежана в этом семестре. Наверное, она хотела мне этим поведать, что происходило с ней в этом семестре или, возможно, подвести меня к ответу на вопрос, почему она решила мне не помогать.

Когда я это читал, то моё сердце обливалось кровью. Снежана, Снежаночка… Почему ты так поступила со мной?!..

Извини, Снежана, но момент, когда я смогу понять твоё решение, наступит много позже сегодняшнего дня.

Прошло девятнадцатое апреля.

***

Молчаливое созерцание своей жизни прервалось в понедельник, когда я отправился на дистанционные пары. В этом не было какого-то смысла, кроме разве того, что в тот день я вспомнил, что нужно в экстренном порядке сделать лабораторные работы для Сергеева, чем после дистанционных пар я и занялся. Вечером отправил ему работы, а затем в час ночи получил от него ответ на моё письмо о НИРС. К моему вящему удивлению, в этом письме я обнаружил не только исправленную свою НИРС (а исправлять там нечего, потому что в работе нет ни хрена), но и методические указания к тому, как делать конкретно мою работу, а также экселевскую таблицу, в которой моя задача уже была оформлена, а мне оставалось лишь довести до ума. Я не поверил своим глазам – я не ожидал, что Григорию Матвеевичу настолько будет нечего делать, что он сделает добрую часть работы за меня! Чего уж греха таить, имея что-то готовое, мне работается гораздо легче. Но эту работу я отложил на завтра.

Прошло двадцатое апреля.

***

На следующий день я потратил весь день, работая в присланной Сергеевым таблице, убивая время до вечерней консультации с Юрьевой. Вот только ближе к вечеру она мне сама написала, что сегодня не сможет и предложила устроить консультацию завтра с утра. Я согласился на десять утра – думаю, за два часа (а дистанционная пара у меня будет в двенадцать) мы успеем решить все вопросы, а их будет предостаточно, я в этом абсолютно уверен.

И ни в понедельник, ни во вторник мне никто не написал и не перезвонил. Похоже, все просто проигнорировали меня. Значит, мне больше не нужно ждать от них ни звонка, ни текстового сообщения – абсолютно ничего. Заодно в эти дни я ходил выносить накопившиеся горы мусора и заказал ещё продуктов на дом.

Я продолжал работу над работой для Сергеева весь остаток вторника.

Прошло двадцать первое апреля.

***

В среду я поставил будильник пораньше, чтобы точно успеть на консультацию к Юрьевой. В без десяти десять написал ей в Скайпе (а именно там она назначила консультацию), что готов. Через десять минут она мне позвонила. Я снял трубку и включил камеру – наверное, впервые за то время, что она у меня есть, она оказалась нужна. Увидел, что Юрьева тоже с камерой – она сидела на фоне какой-то паркетной стены. Увидев меня, она сказала:

– Да, ты и в самом деле запустил свои дела…

Явно она намекала на мою небритую бороду и отросшие волосы. Но их уже поздно стричь – все парикмахерские закрыты, и это лишняя трата денег. Я в вопросе стрижки несколько суеверен, так что не стригусь до экзаменов. А борода… Хрен с ней.

– Где же ты всё это время пропадал? – спросила она. – Впрочем, можешь не отвечать.

Она начала демонстрировать свой экран, на котором было видно, как она открыла мою работу и начала её просматривать. Не думаю, что моя работа сильно изменилась за этот месяц, но Валентине Евгеньевне точно нужно вспомнить, о чём вообще у меня шла речь. По ходу дела она начала делать замечания, которые я заносил в записную книжку, которую еле нашёл вчера. Всё было как и до карантина: тут не такая формулировка, тут не так оформлено, этот раздел убрать, этот раздел переписать, этот заголовок сформулировать иначе, добавить тут ещё раздел с выводами, в которых написать, что «как было изложено выше, в течение года происходило то-то и то-то, и если дальше действовать так, то всё будет плохо»… Замечания касались первой части – вторая часть является НИРСом, а за неё отвечает Сергеев, которому я пока ещё ничего не отправлял.

На это всё ушло без малого час. В конце пришло время договариваться о следующей консультации:

– Тогда увидимся через неделю, двадцать восьмого, – сказала Юрьева. – В десять утра, чтобы успеть перед первыми предзащитами. Будешь свободен?

– Подождите, какие ещё предзащиты? – спросил я. Я был абсолютно уверен, что у меня полно времени.

– А, это защищаются самые ранние пташки: Морозова, Шульц, Гладышева и Зинченко. Для всех остальных предзащиты начнутся после майских праздников. Так что пока что ты в график укладываешься, даже несмотря на месячную задержку. Первая часть у тебя почти готова, так что на следующей неделе пришлёшь исправленную работу, и первую часть уже можно оформлять в качестве практики. Ты же будешь на этой предзащите?

– То есть?

– Её может посетить любой желающий – Сергеев на почту кидал письмо со ссылкой на онлайн-конференцию, где она будет проходить. Тебе будет полезно самому понять, какие вопросы будут на твоей предзащите, на чём нужно акцентировать внимание и к чему быть морально готовым. Ладно, раз ты всё понял, то тогда до вторника. И напомни мне о консультации накануне, а то мало ли, вдруг у меня что-то поменяется к тому моменту.

Мы попрощались, она отключилась, а я оказался снова предоставлен сам себе. На часах было одиннадцать десять – через час начнутся сегодняшние пары. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти на кухню и приготовить себе хоть какой-то завтрак.

Когда начались пары, я делал НИРС для Сергеева: экспериментировал с таблицами, прорабатывал разные варианты развития предприятия, придумывал разные условия, подставлял разные значения, правил, исправлял и смотрел, чтобы это всё было хотя бы приблизительно похоже на реальность. На это у меня ушла вся среда.

Прошло двадцать второе апреля.

***

А за средой – и весь четверг. В те дни не происходило со мной вообще ничего. Я не лежал больше в прострации и не думал о бессмысленности своего существования (она мне была очевидно), я больше не бродил по квартире в поисках смысла существования (мне было очевидно, что его нет). Больше не было ни боли, ни страданий – было лишь механическое желание как-то допросуществовать, как-то дописать работу и досуществовать до логического завершения.

Вечером четверга отправил Сергееву написанную работу и большую такую таблицу. Теперь дело за его правками и предложениями, так что сел вплотную за исправление уже выпускной работы.

Прошло двадцать третье апреля.

***

На исправление ушла вся пятница. В те дни я сидел дома, питался раз в день, умывался и не делал больше ничего особенного – свободного времени у меня не было, так что мне не приходилось думать ни о чём постороннем.

Прошло двадцать четвёртое апреля.

***

Настала суббота. В ночь с пятницы на субботу Сергеев прислал правки и ещё замечания к работе, и я сел их исправлять. Дел у меня не было абсолютно никаких – гладить или стирать ничего не надо было, мыться или ещё что делать – тоже. Я мог целыми днями работать, работать и ни хрена не делать. Обо мне никто не вспоминал.

Прошло двадцать пятое апреля.

***

В воскресенье оплатил квартплату – я потратил уже сорок тысяч с начала своего одинокого существования.

Прошло двадцать шестое апреля.

***

В понедельник были последние дистанционные учебные занятия. Мне предстояло написать контрольную по правовым основам, с чем я кое-как справился даже без помощи Снежаны. В тот день продолжил работу над НИРС, а вечером отправил исправленную работу Сергееву и написал Юрьевой напоминание, что мне назначена консультация, в ответ она сказала, что всё остаётся в силе.

Прошло двадцать седьмое апреля.

***

Так что на следующее утро проснулся пораньше, и в десять десять началась консультация. Всё прошло как обычно: сначала она критиковала мою работу, затем предлагала улучшения, я это скрупулёзно заносил в книжку, после чего доводили до ума первые два раздела.

– Название раздела два точка один будет «Описание производственных площадей», а уже раздел два точка два – это твой НИРС, и название будет название твоего НИРС. Напомни, как он у тебя называется?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я в панике начал листать свою записную книжку, отчаянно ища хоть какое-то подобие темы работы.

– Ясно… – Юрьева вздохнула. – Ну, я бы назвала так: «Разработка оптимизационной модели»… Хотя лучше «Разработка модели оптимизации производственных площадей предприятия». Но этот вопрос надо будет уточнить сегодня. Хорошо, тогда так: сегодня после защит я попрошу Сергеева остаться в чате, где будет проходить предзащита, и мы втроём обсудим название твоей НИРС.

Меня это полностью устраивало.

А затем пришло время начать подготовку к оформлению.

– Я уже разрешаю тебе начать собирать подписи, – говорила Валентина Евгеньевна. – Вам всем Сергеев должен был прислать об этом письмо, но я тебе всё равно объясню, – и это она решила правильно, так как общую корреспонденцию от Григория Матвеевича я не читаю. – Ты должен предоставить следующие сканы: титульный лист с подписями и задание с подписями к отчёту по практике, научно-исследовательской работе и курсовой работе. Задания ты ещё не оформлял, как я вижу… Хотя чего там оформлять?..

Но всё равно под её руководством я сразу же записал, что именно мне потребуется указать в задании. Задание, как бы, это такая штука, которую, в теории, тебе должны были выдать в начале семестра и по которому ты всё делаешь, но так как очень многое в нашей жизни делается не ради удобства, а формальностей для, то это задание оформляется в конце семестра, когда работа уже почти сделана. Впрочем, не мне жаловаться на бессмысленность формализма современного мира.

Ладно, хрен с этим. Я заполнял задания, делал правки – словом, убивал время до начала предзащиты. Всё равно иного развлечения в моей жизни не предвидится ещё очень и очень долго. Я, конечно, в свободное время играл либо у себя в комнате, либо в бывшей комнате мамы, только разве это развлечение? Я уже начисто забыл, чем вообще можно заниматься. Я даже не знаю, какая на улице погода, но, судя по тому, что с каждым днём в квартире становится всё теплее и теплее, полагаю, что там началась самая настоящая весна, переходящая в лето. Я ведь теперь не выхожу на улицу, а заказываю раз в полторы недели доставку продуктов из гипермаркета на дом, чем и питаюсь последующее время.

В три часа я начал подключаться к онлайн-комнате, где пройдёт предзащита. Для этого пришлось скачать ещё одно приложение. Серьёзно, у меня уже стоит Дискорд, Скайп, Зум, а теперь ещё и Тимс установлен, куда так много? Я понимаю, почему Дискордом никто не пользуется – он слишком хорош для этого мира. Понимаю, почему для больших конференций не используют Скайп – он морально устарел. Но Зум вполне неплохо работает (кстати, как он умудрился выстрелить?), зачем ещё Тимс? Ну хоть мне удалось через него подключиться к онлайн-комнате, и то хлеб. Когда я подключился, то первое, что увидел, это лицо Бориса Эдуардовича. Тот сидел в гавайской рубашке на фоне холодильника, кухонных шкафов и часов. Честно говоря, я вообще удивлён, что меня пустили, но раз пустили, то пускай. Тот моё появление никак не прокомментировал, а лишь взирал куда-то в сторону камеры и молчал. Нашёл кнопку вывода всех участников конференции и обомлел, увидев тут добрую половину своего потока (вот Снежана, вот Инна, вот Алина и вот Анна – все участники сегодняшнего шоу на месте), а также почти всех преподавателей, которых знал: помимо Полянского Бориса Эдуардовича была и Юрьева Валентина Евгеньевна, и Сергеев Григорий Матвеевич, и Акимов Олег Болотбекович (а он как сюда попал, он же без году неделя как с учёной степенью!), и Сычёв Иван Александрович (приглядевшись, увидел, что он тоже был со включённой камерой, и на его коленях лежала чёрная кошка, которую он гладил – выглядит как злой учёный злого злодея из шпионского фильма), и Чернова Наталья Николаевна (может, хоть увижу её в первый раз), и Пеплов Борис Юрьевич (а этот что тут делает?!), и Кожемяка Василиса Святославовна (как обычно с выражением лица «я не знаю, что тут забыла»), и Рязанский Николай Олегович (я уже забыл этого преподавателя – он у нас вёл занятия во втором и четвёртом семестрах, а в третьем курировал курсовые работы по экономике предприятия), и ещё двое преподавателей, которых я знал исключительно по расписанию магистратуры или других факультетов, у которых экономические дисциплины ведут преподаватели нашей кафедры. Преподавателей было столько же, сколько и студентов. Да, это будет весёлая предзащита.

Какое-то время спустя преподаватели начали между собой разговаривать. В основном разговоры были уровня «ой а как тут камеру включить, а то я что-то нажала и оно не работает» или «Наталья Николаевна, вы не ту кнопку включили!». Поняв, что у них будет не слишком интересно, решил заглянуть в чат моего потока, а то я туда что-то давненько не заглядывал. Но там тоже особого обсуждения не было. Были дежурные поздравления от людей Клики в адрес всех, кто сегодня сдаёт, но я был уверен, что они поздравляли в первую очередь Инну и Аню, а уже потом – Снежану. Алину не поздравляют, и это факт, тут к гадалке можно не ходить.

Ладно, вернулся в Тимс, где преподаватели уже почти все включили камеры. Вот Сергеев в костюмчике, вот Юрьева в той же комнате, откуда она выходила со мной утром на связь, вот Чернова (худосочная старушка с чёрными волосами), вот Акимов в жёлтенькой рубашке (выглядит как студент, а не как преподаватель). Обсуждают что-то там. Я смотрел на время.

И вот, настало четыре часа, и предзащита началась.

Сергеев выступил с небольшой речью в духе «ввиду такой вот ситуации, проводим в таком вот режиме», все дела, а затем пригласил защищаться Морозову Снежану. Та включила камеру. Я мигом узнал комнату, которая была видна в камеру – это была её комната, а не чья-либо ещё. Она представилась, после чего включила свою презентацию и принялась рассказывать. Я же записывал за ней заголовки слайдов, так как понимал, что у Снежаны будет образцовая работа, на основе которой можно уже делать что-то своё. За пять минут она всё рассказала, после чего были вопрос. Пеплов задал вопрос, который вообще не по теме, но Снежка на него ответила. Затем уточняющий вопрос задал Полянский, но этот вопрос был простым, даже я смог бы ответить. Затем голос подал Сычёв, который начал в своей протяжной манере вещать:

– Да, очень хорошая работа, и использованы, главное, математические методы. Я консультировался с госпожой Морозовой на эту тему, и ещё с несколькими студентами, а остальные студенты с этим медлят… Да…

– Кстати о методах, – встрепенулся Сергеев, – Ефремов Аркадий Борисович сказал, что во всей выпускной квалификационной работе в этом году в качестве исключения разрешены минимум два математических метода, а не три, как обычно оно было раньше.

Хрен редьки не слаще… Я уверен, что у меня есть только один метод – линейное программирование, а есть ли что-то ещё, я без понятия.

Впрочем, на этих словах Снежану и отпустили. Наверное, вопросы ей вообще задавали для проформы, чтобы хоть какая-то формальность была.

Следующей выступала Инна Шульц, которая говорила многословно, многосложно, но вроде всё по делу, и с общим планом Снежаны многое совпадало. Её тоже отпустили без каких-либо вопросов. Следующей должна была быть Алина, но…

– Она мне только что написала, что возникли какие-то проблемы с соединением, – подала голос Кожемяка. – Так что давайте сначала пусть ответит Аня Зинченко.

– Ну хорошо, – кивнул Борис Эдуардович, – но только предупреди её, Василиса Святославовна, что если она не подключится, мы её перенесём на восемнадцатое мая.

Я быстро проверил календарь. Это оказался понедельник, а памятуя, что традиционно защиты на нашей кафедре проходят по понедельникам и четвергам, я сделал для себя вывод, что восемнадцатого уже будут в самом разгаре предзащиты. Возможно, что это будет первый день предзащит.

В итоге Алина всё же смогла подключиться, правда только после того, как защитилась Аня (её тоже не спрашивали толком). Причём камера у неё висела кое-как, будто бы сбоку от неё, выглядела Алина так, словно это она провела полтора месяца на грани безумия, а не я, и рассказывала всё уверенно, но стоило начаться вопросам, как девочка поплыла. Причём вопросы поначалу были безобидные, но, почувствовав вкус крови, преподаватели накинули на неё и принялись терзать вопросами, на которые она толком даже отвечать не успевала. Пришлось вмешиваться Кожемяке и Черновой (как я помнил по титульнику презентации, они у неё научные руководители ВКРБ и НИРС соответственно), которые кое-как смогли защитить девочку.

Интересно, когда я буду так защищаться, то Юрьева вмешается? Вряд ли – не имеет права. Тут произошло что-то исключительно неординарное…

Скоро всех выгнали из конференции – преподаватели обсуждали выступления. Я же, закрыв Тимс, написал Юрьевой, что готов и жду её приглашения в тот чат, а сам принялся дальше бессмысленно тратить своё время за бесперспективным наблюдением пустоты.

Скоро Юрьева сказала подключаться, и я оказался в компании Юрьевой и Сергеева. Валентина Евгеньева заговорила:

– Григорий Матвеевич, у нас тут возник вопрос по НИРС. Мы никак не можем понять, какое у неё название. Я предложила свой вариант, «Разработка модели оптимизации производственных площадей». Вас устраивает такой вариант?

Григорий Матвеевич какое-то время молчал, думал. А потом сказал:

– Да, вполне.

– И я правильно понимаю, что вы уже готовы её подписать? – продолжила расспросы Валентина Евгеньева.

– Да, готов. Я смотрел последнюю редакцию, замечаний и исправлений у меня уже почти нет, разве что источников нет, так что сегодня вышлю обратно работу с замечаниями, и уже готов буду подписать титульный лист и задание.

Ну, раз этот вопрос решён, то Юрьева сказала, что хотела бы со мной ещё сегодня что-то обсудить, так что мы договорились о заключительной на сегодняшний день консультации в десять часов вечера, и я снова оказался предоставлен сам себе.

Решил заглянуть в чат потока, а там все друг у друга спрашивали, как проходила защита. Все отмечали, что по Алине особенно жёстко проехались, но никого этот факт не пугал – кто-то вообще сказал, что «нечего было её вообще допускать до защиты». Делать тут решительно нечего.

Я возвращаюсь к самому себе и трачу время до десяти часов вечера на разную ерунду, а также создаю файл с презентацией. Пока что в нём нет ничего, кроме титульного листа, куда я с гордостью поместил название своей работы. Интересно, у меня где-то были образцы других презентаций? Кажется, нет. Пока суд да дело, играюсь с дизайном, выбирая максимально невырвиглазный и похожий по цветовой гамме с дизайном моего предприятия.

В десять вечера созваниваюсь с Юрьевой.

– Ну, что-нибудь извлёк из защит? – спрашивает она.

Если я что и извлёк, то это то, что как-нибудь я точно защищусь. Не могу гарантировать стопроцентно высокий уровень выполнения заданий, однако же должно что-то выйти внятное. Не всё так плохо. Хотя, может, просто сегодня защищались самые сильные, хотя наличие Алины говорит, что защищались самые торопливые и ответственные. Интересно, Снежана уже дописала диплом до конца? Хотя зачем, всё равно защиту диплома заранее не провели бы даже без коронавируса, так как смысла в этом нет – дипломы-то выдаёт университет, а там всё будет зависеть от того, как быстро их напечатают.

– Ладно, можешь не отвечать, – продолжила Валентина Евгеньевна. – Думаю, ты уже понял, какие именно должны быть слайды, верно?

Я кивнул и перечислил те слайды, что записал. Она слушала меня, после чего сказала:

– Да, в целом, такого же плана тебе и следует придерживаться. Как минимум титульный лист и слайд с целями и задачами у тебя должен быть обязательно. Потом будет слайд про компанию – о чём я тебе говорила регулярно всё это время, затем ещё слайд-два про ситуацию на компании, из чего должна следовать проблема – это тоже слайд, а потом будут слайды с расчётной частью, а потом выводы. Всего слайдов должно быть не больше пятнадцати.

После этого она мне объяснила, какие вопросы могут задать, чего стоит опасаться, после чего продолжила говорить, как оформлять задание и титульные листы. Заняло это ещё какое-то время. Затем сказала, как писать вступление и заключение для отчёта по практике, для НИРС и для курсовой работы, в конце назначила мне консультацию на четверг, после чего отправилась спать, а я остался сидеть и доводить до ума свои работы.

Прошло двадцать восьмое апреля.

***

В среду были последние дистанционные пары. Почему-то все эти пары прошли мимо моего внимания. Должно быть, потому что на них не происходило ничего интересного. Народ, не имея возможности друг друга видеть, не имел возможности друг с другом и собачиться. Половина народу «приходила» на пары с задержкой, а перед парами все сидели, выключив микрофоны и камеры, так что никто ни с кем толком не общался. Так что когда эти тупые дистанционные пары закончились, я не испытывал ровным счётом ничего, кроме удовлетворения от того, что очередная ерунда закончилась. Насколько я понимаю, я выполнил абсолютно все возможные работы – не без помощи Снежаны, конечно, но всё-таки выполнил. Так что о парах мне больше нет никакого смысла беспокоиться. Никогда не думал, что мои учебные занятия закончатся так бесславно, так позорно и так скучно. Всю среду делал презентацию, писал НИРС и выпускную работу – всё равно не было абсолютно никаких других занятий.

Прошло двадцать девятое апреля.

***

В четверг была очередная консультация с Юрьевой, на которой в первую очередь обсуждалась уже презентация. Я чувствовал, что и курсовая, и НИРС находятся в финальной стадии написания, так как про них речи почти не шло, тем более мне Сергеев уже написал в письме, что ждёт листы с моими подписями. Так что я договорился с Юрьевой о консультации на шестое мая, следующую среду, и отправился дальше доводить всё до ума. Вечером того же дня распечатал титульные листы и задания, которые подписал своей ручкой, а затем отсканировал и отправил своим руководителям – пускай подписывают.

Прошло тридцатое апреля.

***

Начался май. Стало уже так жарко, что я больше не мог держать окна закрытыми, и теперь в моей комнате были постоянно открыты окна. Уже началось самое настоящее раннее лето: днём было жарко, деревья покрывались зеленью, на улицах с каждым днём появлялось всё больше и больше людей. Карантин начал ослабевать, и статистика заражённых постепенно выравнивалась: по всему миру эпидемия начала отступать, и если раньше каждый день заражалось по двести тысяч в день, то теперь заражается от силы сто тысяч. В России же пик заболеваемости пришёлся на конец апреля, когда было максимум тринадцать тысяч заболевших за день. Сейчас же прирост заражённых в день стабильно уменьшался, хоть и не так быстро, как того хотелось бы.

Прошло первое мая.

***

Второго марта вспомнил, что сегодня первая суббота месяца, так что наверняка должно состояться очередное собрание литературного клуба. Жаль, что я больше к этому не имею никакого отношения. Этот факт не вызвал во мне ничего, кроме пустой досады. Я уже настолько привык не ощущать ничего, кроме базовых потребностей, что это меня попросту пугает. Неужели мой моральный дух был так сильно подорван тем фактом, что Снежана меня отшила? Или этот дух просто истончался и истончался по мере моего пребывания в одиночестве, пока в итоге не уничтожился окончательно? Впрочем, сейчас уже давно на всё насрать. Я сижу, работаю, наружу не вылезаю. Ничего другого в моей жизни попросту нет.

Прошло второе мая.

***

Прошло третье мая.

***

К понедельнику у меня на руках были полностью подписанные титульные листы для отчёта по практике, научно-исследовательской работы и курсовой работы – словом, я вышел на финишную прямую написания двух третей выпускной работы.

Прошло четвёртое мая.

***

На майских праздниках я работал и играл. С учётом того, что других вариантов моего времяпрепровождения попросту не было, удивлён, что об этом нужно отдельно говорить…

Прошло пятое мая.

***

Шестого мая с утра пораньше была консультация. Как и всегда, Юрьева вывела мою работу на экран и принялась её штудировать, но уже не так внимательно, как в марте, а бегло просматривала последние разделы. Замечаний не было, так что перешли к презентации, которая у меня была почти полностью готова. Я сначала рассказал всю презентацию, будто бы защищаюсь, а уже потом мы начали редактировать слайды. Парочку слайдов объединили, один слайд разбили на двое, а ещё слайд отправили под нож. Главное, что Юрьева сказала следующее:

– Восьмого встретимся ещё раз, прогоним твою презентацию, после чего ты отошлёшь всё-всё-всё Сергееву, и он тебя внесёт в очередь на предзащиту.

Я невольно взглянул на календарь. С восемнадцатого апреля прошло уже две с половиной недели, и я за это время сделал такой качественный прыжок вперёд. Это не могло меня не радовать. Я уже не просто верил, а знал, что теперь однозначно окончу выпускную работу. От былого задора утереть всем нос не осталось и следа. Я уже давно позабыл, что есть какие-то другие люди, которым я что-то должен доказать. Они всё равно не увидят результатов моих трудов, так чего ради я должен ради них стараться?

Я стараюсь, потому что других вариантов у меня всё равно нет.

Прошло шестое мая.

***

Весь следующий день я занимался тем, что доводил презентацию до ума. В пятницу консультация назначена на утро, так что нужно сделать всё, чтобы уже потом дать себе отдых.

Прошло седьмое мая.

***

Началась консультация с Юрьевой. Я прогнал всю презентацию, рассказал всё, после чего снова пошли замечания, но некритичные. К тому же, исправлять уже было что-то поздно, потому что этим вечером Сергеев отправляется куда-то на дачу, где он будет уже недоступен, и ему будет сложно проверять работы.

В конце консультации Юрьева сказала:

– Ну всё, теперь исправляй, отправляй Сергееву, и я тебе разрешаю отдохнуть вплоть до двенадцатого мая. Вечером, где-то после шести, ты мне напиши двенадцатого, и мы будем уже обсуждать третью часть выпускной работы. Всё, теперь отдыхай.

На этом консультация завершилась. Разумеется, я не отправился отдыхать, а исправил презентацию, после чего отправил все документы Сергееву, и только после этого смог с чистой совестью выдохнуть.

– Три недели, да?.. – пробормотал я.

Завтра, девятого мая, будет три недели, как я выбрался из темницы собственного отчаяния и принялся навёрстывать упущенное. Кто же мог предположить, что мне это удастся сделать так быстро? Может, Юрьева хочет побыстрее от меня отделаться? Это было бы неплохо.

Прошло восьмое мая.

***

В этом году, несмотря на семидесятипятилетие победы в Великой Отечественной войне, никаких парадов не было – коронавирус и тут нагадил в кашу. Из-за него уже отменили абсолютно все крупные спортивные мероприятия, которые должны были состояться в этом году, их перенесли на следующий год. Ну, теперь бы нам всем пережить двадцать первый год. Я же сидел и думал – и как я буду работу искать? Сколько же нас будет таких вот безработных, которым нужно будет хоть чем-то питаться?..

Прошло девятое мая.

***

В воскресенье пришло письмо от Сергеева, где он подтвердил получение моих файлов и сказал, что мне назначена защита курсовой работы (читай, предзащита диплома) на восемнадцатое мая. Отлично, у меня есть неделя на отдых… Вот только что я буду в эту неделю делать? Домашних дел у меня почти нет. Одежду я практически не меняю, так что мне нечего ни стирать, ни гладить. Ну, готовлю себе ежедневный приём пищи, но это не занимает много времени.

Так что я просто лежал и смотрел в потолок. В голове была звенящая пустота. Никогда бы не подумал, что доживу до такого состояния.

Прошло десятое мая.

***

Я просто лежал и смотрел в потолок. В голове была звенящая пустота. Никогда бы не подумал, что доживу до такого состояния. Но я этому невероятно благодарен.

Прошло одиннадцатое мая.

***

Утром была консультация с Юрьевой, где она мне набросила очень приблизительный план того, что должно быть в моём третьем разделе. К моему некоторому разочарованию, этот набросок был настолько примерным, что по нему я бы вряд ли мог написать, но всё-таки это было хоть чем-то, так что на ближайшее время у меня было хоть какое-то развлечение… Совсем сидеть без дела мне не хотелось. Я уже начинал лезть на стенку от скуки. Не думал, что из всех чувств ко мне вернётся лишь скука.

Прошло двенадцатое мая.

***

В эти дни я должен был, кажется, готовиться к своему выступлению, но какой в этом смысл? Вопросы я всё равно заранее не угадаю, знаний у меня толком нет, чтобы на эти вопросы отвечать. Выучивать текст нет смысла – я же буду сдавать из своего дома. Так что я просто играл и играл. Как же это всё скучно…

Прошло тринадцатое мая.

***

Сергеев прислал на почту наших групп письмо, где расписал очередь предзащиты. Восемнадцатого мая защищались Мережко Валентина, Смолова Татьяна, Протопопов Виталий и я (словно за закуску), а также девушка-магистр. Девятнадцатого мая защищались Миронов Дмитрий, Прокофьев Георгий, Юнусова Ольга и Тишина Маргарита (я удивлён, что она успела вовремя всё сделать – я её недооценивал), а также ещё один магистр. Двадцать первого защищались Бердяева Юлия, Дмитриев Роман, а также ещё два магистра. Думаю, эта очередь ещё будет дополняться, но уже людьми после Романа. Ладно, хрен с этим.

Значит, я буду выступать в тот день последним, прямо перед девушкой-магистром. Я ведь вроде прислал свою работу довольно рано, откуда такая несправедливость? Ладно, пофиг, пляшем.

Прошло четырнадцатое мая.

***

В чате нашего потока обсуждали решение о проведении нашего вуза провести государственные экзамены дистанционно. Мне было как-то на это глубоко плевать. Уж эти экзамены я как-нибудь напишу, могу не переживать. Но вообще занятно – за написанием диплома я про них напрочь забыл и не вспомнил бы ровно до дня накануне их проведения. Может, к ним начать готовиться?

Прошло пятнадцатое мая.

***

Главное, что я продолжал ничего не делать, а потом вспомнил, что надо всё-таки писать диплом. Как я мог об этом забыть, в самом деле? Взял себя в руки и принялся из себя выдавливать по абзацу третий раздел. Это получалось крайне мучительно и, чего уж греха таить, неплодотворно. Но мне никуда не деться. Вернее, мне некуда деваться.

Прошло шестнадцатое мая.

***

Продолжал корпеть над третьей частью. Надо будет попытаться договориться о консультации на этой неделе, а то в прошлый раз как-то она недостаточно внятно объяснила, когда она будет готова меня снова принять. Впрочем, сейчас меня должно беспокоить что-то другое, а именно – завтрашняя предзащита. В ночь перед ней я долго не мог уснуть – ворочался во сне. К моему ужасу, ко мне начали возвращаться другие эмоции, кроме как скуки и безразличия. Надо это в себе подавить, пока не стало слишком поздно.

Господи, как же я устал. Как же я устал…

Прошло семнадцатое мая.

***

Восьмой семестр подходил к концу, остались защита курсовой работы, государственный экзамен и защита выпускной квалификационной работы.

Когда я проснулся восемнадцатого мая, то первым делом отправился в ванную, однако тут меня поджидал сюрприз – моя попытка включить свет в ванной закончилась никак, то есть, свет не включился. Проверил свет по всей квартире и обнаружил, что его нигде не было. По идее, мне не могли отключить свет за неуплату счетов. Значит, пришло время проверить электрощиток, но и там всё было в полном порядке. Ответ нашёлся на доске объявления у лифта – сегодня будут плановые работы до двух часов дня. Очевидно, что я об этом не знал – я и в былые времена на эту доску объявлений не смотрел, а сейчас, когда дальше мусорных контейнеров на улице уже не хожу, тем более не смотрю. Ладно, надеюсь, что до двух часов всё и в самом деле исправят, так как меня в самом деле пугает тот факт, что этот плановый ремонт решили устроить именно что в день моей предзащиты! И ведь наверняка если я, не дай бог, не сдам сегодня, то меня перенесут не на завтрашний день, а в самый конец!

Я вернулся к себе и стал делать завтрак, вот только плита не работала. Вернее, она работала, газ шёл, но он не поджигался. Пришлось спичками зажечь плиту, а потом делать себе завтрак. Хотел сделать чай, да вот чайник-то у меня электрический, так что хрен мне, а не чай. Всё-таки как много завязано на электричестве в наш передовой век, диву даёшься!

Поев, вернулся к себе и лёг на кровать с телефоном в руках. Без компьютера я ощущал себя как в заключении. И в самом деле электричество и компьютеры нас очень сильно избаловали. А ведь всего пятнадцать лет назад это всё казалось чем-то из области фантастики. Интересно, а что я подумаю пятнадцать лет спустя? Как далеко скакнёт человечество через те же пятнадцать лет? Вот будет мне уже под сорок лет, что будет с миром? Мне же сорок будет в тридцать седьмом году, если я ничего не путаю? Мама вот прожила всего пятьдесят семь лет, и она ещё застала времена, когда даже городской телефон был редкостью и был в единичных квартирах, а уже сейчас эти городские телефоны никому даром не нужны, у всех есть мобильные телефоны.

За такими философскими мыслями я и коротал время, пока не включился телевизор в моей комнате – это означало, что дали свет. Телевизор в моей комнате довольно дурной, он включается всегда, когда после отключения света его дают обратно. Так что пошёл выставлять по квартире правильное время на всех возможных часах, а затем сделал себе чай и вернулся в свою комнату, где включил компьютер и стал коротать время в ожидании начала предзащиты.

В полпятого дня начал подключаться, и первое, что я там увидел – это вид на комнату Пеплова Бориса Юрьевича. За его спиной была книжная полка, и обложкой к камере стоял огромный том «Капитала». Надо понимать, он долго эту сцену готовил, чтобы сразу дать понять этим молокососам, кто тут батя. Впрочем, я тоже читал «Капитал», хотя и ничего из него не вспомню. В советское время я бы точно завалил какой-нибудь предмет, на котором надо было знать «Капитал» как «Отче наш». Помимо Пеплова в конференции была ещё Снежана, Виталий и ещё неизвестный мне преподаватель нашей кафедры.

На какое-то время Пеплов куда-то отошёл, а к моменту, когда он вернулся, с камерами и микрофонами уже были Чернова Наталья Николаевна и Гаврилова Элоиза Гавриловна.

– О, Борис Юрьевич, добрый день, сколько лет не виделись! – поприветствовала его Чернова.

– Да, здравствуй, Наталья, – кивнул мужчина. – Ну, давненько, согласен.

– Вижу, вы отпустили бороду, – сказала Гаврилова.

– О, да, – он погладил небритость, которую Элоиза Гавриловна опрометчиво назвала бородой. У меня больше борода! – Отпустил её на этой самоизоляции. Как-то пару дней решил не бриться, а теперь вот жалко сбривать. Да и с этой бородой я хоть солидно стал выглядеть!

Солидно, может, и стал выглядеть, только толку?

Следующие минут пять эта троица и ещё примкнувшая к ним Перестукина Светлана Егоровна обсуждали бороду Пеплова. Очень интересный разговор, бесспорно. Я же читал распечатку доклада. Я выступал последним, так что у меня было время хотя бы прочитать и успокоить себя и свои нервы, но получалось это откровенно неважно. Как же здорово, что тут очередь формируют преподаватели кафедры, а не мы сами, а то я знаю нас, нам только дай очередь создать, мы друг друга через экраны мониторов придушим.

Постепенно в чат стали подтягиваться остальные преподаватели и студенты. И в семнадцать часов защита курсовой работы началась.

Первой выступала Мережко Валентина. Зато я узнал, что тут делает Пеплов – он оказался её научным руководителем. Вот только, как по мне, само содержание работы Вали оставляло желать лучшего, и вопросов к ней было предостаточно. Я ждал вопроса от Пеплова не по теме, а затем вспомнил, что он – её научный руководитель, и права вмешиваться не имеет. Так что за него странные вопросы задавала Чернова – кто бы мог подумать. Ну и ещё Рязанский отрывался по полной программе – его вражда с Мережко была известна всем на кафедре. Впрочем, Валя и без Рязанского испытывала серьёзные трудности с ответами на вопрос. Юрьева же, один из главных поставщиков сложных вопросов, молчала – возможно, она слишком серьёзно относилась к фразе, что «научный руководитель не должен вмешиваться когда защищается его студент», и поэтому планировала весь этот день хранить тишину.

Помучив так же, как мучили Алину, девочку отпустили, и второй выступала Смолова Татьяна. На фоне Вали выступление Тани было образцово-показательным – всё-таки недаром Таня испокон веков соперничала с Алиной за звание второй лучшей студентки группы (к сожалению для Алины, состязание было односторонним и имело место быть только в голове Гладышевой, а Смолова об этом даже не догадывалась и при этом всегда была в рейтинге студентов нашей группы на втором месте), а её научным руководителем был сам Сергеев. Пеплов задал свой странный вопрос, Таня умудрилась на него дать ответ, и на этом, в целом всё. Юрьева молчала.

Таню даже толком не спрашивали, а сразу приступили к гвоздю сегодняшней программы – Протопопову Виталию. Тот говорил так много, что я отчаянно искал в мироздании кнопку «замедлить воспроизведение в два раза», чтобы уместить в голове весть тот поток шизофазической истерии, что он выдавал за текст. Он любовался своим голосом и, казалось, скоро кончит от восторга и обожания своей божественной богоподобной сущности. Впрочем, в итоге это закончилось, и на него посыпался вал вопросов, на которые он отвечал с такой же доблестью, с какой стражники рубят в капусту вышедших на голодный бунт чернь.

Ну и теперь я. Меня вызвали, я включил камеру, показал всем свою небритую рожу (думаю, преподаватели даже не помнили, кто я такой), поздоровался, включил презентацию, сделал вдох и начал выступление. И вот…

– У вас слайды не прокручиваются, – прервал меня на четвёртом слайде Сергеев.

Я остановился, проверил и обнаружил, что в самом деле, оно не работало. Помудрив немного, продолжил выступление. Разумеется, меня лучше было поставить вторым, я бы тогда более выигрышно смотрелся. Ведь, как бы я не язвил на тему Виталия, он проделал огромную работу, это даже я был вынужден признать, и его работа заслуживает больше внимания и уважения, чем моя жалкая поделка. Впрочем, к сути это не относится. Я закончил выступления, и начались вопросы. К моему удивлению, всё это время молчавший Борис Эдуардович и в данный момент никак не дал о себе знать. Что-то мне кажется, он просто молча копит свои силы на защиту самих дипломов – уж там-то на нас оторвутся. Зато снова был вопрос от Пеплова, спросила Чернова, и на этом вопросе я откровенно поплыл. Я старался держаться уверенно и отвечать чётким поставленным голосом, с трудом понимая, откуда у меня такая сила духа, но в какой-то момент Сергеев, будучи на правах главного, сказал, что моя защита окончена, после чего добавил:

– Но ведь у вас все ответы на вопросы были, что же вы не сообразили их назвать?

Я без понятия, о каких ответах он говорит. Надеюсь, он это сказал просто так, чтобы хоть как-то меня оправдать.

Я попрощался, отключил камеру, микрофон и облегчённо вздохнул. Что же, на этом первое серьёзное испытание на пути к финишу завершено. Теперь остались государственные экзамены, а потом и сама защита диплома. Вот только что-то я не чувствовал никакого успеха от достижения этой заветной цели. Вообще ничего не чувствовал.

Я лёг на кровать и слушал выступление девушки-магистра. К ней отношение было в разы лояльнее, чем к нам всем, это сразу чувствовалось. Впрочем, это уже неважно. В какой-то момент нам сказали отключиться, что я и сделал с превеликим удовольствием. Подумав, я отправился играть. Думаю, я хоть как-нибудь защитился, на какой-нибудь проходной балл всё-таки наскрёб что-нибудь, так что от меня можно будет отстать на какое-то время. Я ничего не делал, пока не получил уведомление на почту, в котором Сергеев прислал оценки за сегодняшний день. Формально, мы сегодня получали аж три оценки: за практику, за НИРС и за курсовую. У всех пятёрки… кроме меня. У меня – одни четвёрки. Я даже не обиделся. Толку было обижаться? На эти оценки всем уже попросту насрать, надо просто уже доучиться до конца и уже закончить весь этот абсурд.

Хотя я явно держался лучше Мережко… Если у неё пятёрки, то и мне были положены отличные оценки.

Вечером написал Юрьевой чтобы узнать о дате следующей консультации. Она сказала, что не раньше пятницы. Значит, у меня есть ещё некоторое время на то, чтобы что-то там править. Удивлён, что она сегодня ничего не устроила – должно быть, была так разочарована в моей работе, что даже не хочет меня лишний раз видеть. Не переживайте, Валентина Евгеньевна, я тоже так сильно себя ненавижу, что попросту не могу терпеть своё существование.

Прошло восемнадцатое мая.

13.2. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустая жизнь

Сегодня защищались Дмитрий Миронов, Ольга Юнусова, Прокофьев Георгий и Тишина Маргарита. Причём, чего уж греха таить, нахождение Георгия и Маргариты в списке сдающих во второй день, меня знатно удивило. Никогда бы не подумал, что они смогут так быстро собраться и всё сделать. Да вот только мне на это как-то уже давно плевать с высокой колокольни.

Сначала работал над дипломом, а затем подключился к конференции. Она для меня была чем-то вроде прикольного ток-шоу, которое я смотрел не в первую очередь и из-за того, что ужасно соскучился по другим людям. После появления Снежаны в моей квартире, я если с кем и разговаривал, то только с курьерами гипермаркетов или с продавцами в магазинах, да вот только разве назовёшь это разговорами? Да и это не разговоры, и я узнавал ровно ноль новой информации из этих защит, вот только мне нравилось их слушать, кажется. Или мне хотелось так думать. Я жил в пузыре, и не знал, что вообще происходит с другими людьми.

Я лёг в кровать и прикрыл глаза. Меня всё клонило в сон – должно быть, на меня так влияет жара или же моя терминальная усталость от существования. Я знал себе лежал и слушал разговоры преподавателей о какой-то своей преподавательской ерунде, а потом вызвали первого человека – Дима Миронова. Ради него я даже поднялся с кровати и сел. Тот вещал из своей квартиры, которую я мигом узнал. Я не чувствовал на него обиды или ещё чего из-за того, что он мне не ответил – я отучил себя хоть что-то чувствовать, окромя безразличия.

К моей радости, Дима вступал уверенно, говорил чётко и по делу. Оно и неудивительно – у него ведь Полянский научный руководитель. На вопросы Миронов отвечал поразительно адекватно, и даже смог не провалить проверку Пепловым. Я был за него только рад. Интересно, откуда у меня это странное обожание Димы?

Смотреть на Олю не было никакого особого желания, так что я вернулся в кроватку и стал лежать под разговоры защит. Ничего такого необычного с Олей не было – она всегда была девочкой неглупой, так что она защитилась, ответила на вопросы, а большего пока что и не требуется, да и непонятно, когда может потребоваться вообще.

Выступал Георгий. Тот говорил плохо, и для меня было большой загадкой, как он вообще попал во второй день? Неужели он просто раньше всех скинул? Да вот только работа, на мой взгляд, была довольно слабой, и преподаватели, почувствовав это, стали задавать различные вопросы, и на них он отвечал ещё более неуверенно, нежели я сам в своё время.

Маргарита выступила немногим лучше, как по мне. Но тут уж не знаю, в чём проблема, ведь она девушка крайне неглупая. Интересно, а Виталий и Иван, смотря на неё, думают ли о том, что попади она к ним, они бы её потенциал ух как раскрыли бы, так раскрыли бы… Или Витя теперь думает об Алиночке, а Ваня – об Анфисочке? Да и мне какое, в сущности, дело?

Через пару часов прислали результаты. Они все сдали на отлично. Даже Георгий. Теперь за мои четвёрки становилось всё обиднее и обиднее.

Прошло девятнадцатое мая.

***

Ближе к вечеру написал Юрьевой о том, когда мы завтра соберёмся на консультацию. Она ответила, что не раньше того, как закончатся защиты. Значит, буду ждать.

Прошло двадцатое мая.

***

Сегодня защищались Бердяева Юлия, Дмитриев Роман, Тузова Виктория и Нечаева Эмма. Похоже, сейчас выдерживают режим «четыре бакалавра в день защиты». А так как с учётом сегодняшних людей уже защитилось шестнадцать человек из тридцати, то как раз остаётся четырнадцать человек и, вполне возможно, в одни из трёх следующих дней защиты последней недели мая будет пять защищающихся. Или же последних двух перенесут на первое июня. Это уже явно не моя забота.

Сегодня опять свет не отключали. Вот надо было его отключать именно в тот день, когда защищался я? Конечно, всё обошлось, но кто мне вернёт потерянные нервные клетки?

За полчаса до начала подключился к конференции, и снова первое, что я увидел, была комната Пеплова. На этот раз вместо «Капитала» место на полке за компьютерным креслом занимали «Основы финансовой грамотности». Уж кто бы про эту самую грамотность говорил… Самого Пеплова, правда, не было в кадре. Также с камерами было несколько преподавателей, но они все были довольно неразговорчивы. А я снова отправился на кроватку дремать – из сегодняшних людей меня интересовала разве что Эмма, но и то не настолько сильно, чтобы отрываться от бесконечной прокрастинации и смотреть в монитор.

Бердяева Юлия выступала, по-моему, довольно посредственно. Что было такого в её работе я, хоть убей, не запомнил. Скучно рассказывала свой текст, затем довольно слабо отвечала на вопросы, и не было даже каких-то скандалов или особо жестоких расспросов от преподавателей. Юрьева сегодня, надо сказать, была гораздо активнее, чем позавчера. Ну а кроме этого защиты стали превращаться в скучную рутину. Как минимум, мне их слушать было крайне тоскливо.

Дмитриев Роман также не хватал звёзд с неба. Если бы не огромное количество вопросов, которые на него посыпались от преподавателей, я бы даже не запомнил, что он вообще был. Но, повторюсь, я сюда прихожу не ради того, чтобы понять, как правильно и грамотно нужно защищаться уже на своей защите, а потому что мне всё равно больше нечем заняться. А так я хоть поддерживаю в себе воспоминания о своих однокурсниках. Не уверен, что мне это так уж жизненно не обходимо, справедливости ради.

Тузова Виктория вступила довольно неплохо, мне это понравилось. Вообще мне крайне приятно видеть, что она, начав свой путь как крайне раздражающий всех человек, прошла сквозь эпоху, когда она вообще не ходила в университет долгие недели, и в итоге стала серьёзной и ответственной девушкой. Думаю, это и есть то самое мифическое «изменение самого себя», о котором все так талдычат. Неужели это сила любви к Диме? Если да, то я искренне восхищён этим. Я надеюсь, что Дима и Вика ещё долго будут вместе.

Выступление Нечаевой Эммы мне так же запомнилось с хорошей стороны. Но тут я задумался – а, может, мне понравились их выступления, потому что я предвзято к этому отношусь? Дескать, выступают люди, которые мне нравятся, и я считаю, что они выступают лучше чем те, кто мне не нравится? Неужели я попросту субъективен или, что ещё хуже, предвзят? Наверняка. Все люди предвзяты, чего ради я буду играть в благородство?

Сегодня тоже огласили результаты выступлений – одни пятёрки. На их фоне мои четвёрки выглядят как злонамеренное издевательство, либо же как какой-то непонятный урок либо мне, либо окружающим.

Прошло двадцать первое мая.

***

В пятницу проснулся пораньше – была консультация у Юрьевой. К этому моменту я уже более-менее сделал третью часть в том виде, в каком я её себе представлял, так что мне оставалось лишь скинуть её, а затем просто записать правки и предложения. Впрочем, ничего нового.

Созвонились, и Валентина Евгеньевна стала листать мою работу. Не то, чтобы там было что-то такого интересного, но правок было очень много, я этого не ожидал. Я думал, что хоть что-то начал делать в верном направлении, но оказалось, что до идеала мне ещё очень и очень далеко, увы и ах, увы и ах… Следующая консультация была назначена на двадцать седьмое мая.

После окончания консультации я начал незамедлительно вносить правки, а также дополнять и расширять третий раздел предложениями от Валентины Евгеньевны.

На это ушла вся пятница.

Прошло двадцать второе мая.

***

И вся суббота.

Прошло двадцать третье мая.

***

И всё воскресенье.

Прошло двадцать четвёртое мая.

***

В понедельник был четвёртый день предзащит. В этот день защищались Воробьёва Екатерина, Ханданович Иван, Карташёва София и Шестакова Жанна. Даже интересно будет посмотреть на защиту Ивана – всё-таки он был моим конкурентом, и мне хочется понять, насколько он превосходит меня. Но ради него я не планировал вставать с постели, так что подключился к конференции и под бормотание преподавателей прикрыл глаза и просто стал слушать выступления людей.

Выступление Воробьёвой пошло как-то сразу под откос. Она кое-как смогла дорассказать до конца, а потом её засыпали вопросами так, что даже Снежана не смогла бы выпутаться из той передряги, в которую она угодила. Без малого полчаса шла её защита, из которых минут двадцать на неё вываливали вопрос за вопросом. Я без понятия, чем она так прогневала преподавателей, однако её в итоге отпустили после того, как она без малого минуту молчала и не могла ничего из себя выдавить. Особенно сильно ей доставалось от Юрьевой, Рязанского и Полянского.

Однако же ради выступления Ивана я сел за компьютер. Как минимум у меня была для этого одна корыстная цель – позаимствовать у него какие-нибудь интересные цифры о предприятии, которые у него точно будут правдивыми – он ведь с ними сотрудничал в разы плотнее, нежели я.

Ханданович же на фоне Кати выглядел как настоящий гуру маркетинга и организации производства. Он уверенным тоном рассказывал тоном о предприятии, о том, как у них происходят дела (надеюсь, что хоть несколько преподавателей вспомнили, что неделю назад уже был один студент, который что-то такое в этом духе уже рассказывал) и что он предлагает делать. Наши с ним работы и в самом деле имели достаточно общего, вот только… вот только на его фоне моя работа – жалкая поделка, и мне было крайне больно это признавать для самого себя. Как я и надеялся, у него были кое-какие интересные данные о предприятии, которые я на всякий случай себе записал. Уж не знаю, понадобятся ли они мне, но пускай будут.

На вопросы Иван отвечал крайне самоуверенно, иногда даже позволяя себе дерзкие формулировки. Я вынужден это сказать, но даже Протопопов Виталий, самый высокомерный и эгоистичный человек на моей памяти, не был и в половину так дерзок, как Иван был во время защиты. Если так вспомнить, то Виталий вообще был слишком поглощён своей гениальной (не особо, на самом деле) идеей, и его искренняя заинтересованность делом передалась даже мне, его главному врагу. И при этом некоторая дерзость Ивана сочеталась с грустным фактом того, что он попросту не справлялся с ответами на поставленные вопросы. Всё было так плохо, что когда Сергеев объявил об окончании защиты Ивана, Григорий Матвеевич ему сказал:

– Ханданович, в следующий раз постарайтесь использовать менее резкие формулировки. Например, реплики уровня «Вы неправильно поняли» недопустимы.

– Хорошо, я это приму к сведению, – смиренно ответил Иван.

На фоне Ивана технические проблемы Карташёвой Софьи, странная тематика работы Шестаковой Жанны и подозрительная похожесть работ обеих девушек даже не вызвала у меня какой-то реакции. Я к этому моменту вернулся к своей дремоте – я старался как можно меньше расходовать силы, чтобы мне приходилось меньше есть и меньше ещё чем-то занимался. Я чувствовал, что мой организм уже полностью свыкся к крайне скудному и редкому рациону. А я же чувствовал, что заметно отощал. Впрочем, возможно, я просто себе это придумал.

Прошло двадцать пятое мая.

***

Утром я доделал третий раздел и отправил его на проверку Юрьевой, а затем стал ждать вечера, когда начнутся предзащиты.

Сегодня был уже пятый день предзащит, и сегодня в нашей программе Бедуинский Сергей, Шарафутдинов Мансур, Брусенцова Наталья и Оганесян Артур. Чую я, из этой компании только у Брусенцовой что-то может пойти по плану, насчёт парней у меня были очень сильные сомнения.

Мои оправдания были ненапрасными. Выступление Сергея и я бы оценил на крепкую тройку, Мансур вещал из абсолютно белого и вещал довольно бесполезно, ну а Артур кое-как отработал свой номер, после чего кое-как ответил на вопросы, и на этом всё. Надо сказать, что их всех спрашивали особенно строго и особенно долго. Легче всего обошлись с Натальей. Возможно, потому что она рассказывала всё так быстро, что они просто не поняли, о чём она вообще говорит. На самом деле, мне там глубоко насрать, что там все другие люди думают.

Вечером я получил сообщение от Валентины Евгеньевны:

«Я прочитала, что ты прислал. Большой разговор. Давай завтра утром на свежую голову часов в десять».

Эта фраза не внушала никакого спокойствия. Похоже, я либо что-то серьёзно сделал не так, либо же наоборот, она хочет мне в чём-то помочь, потому что, скажу откровенно, я уже сам запутался в своём третьем разделе.

Прошло двадцать шестое мая.

***

В третьем разделе всплыл один пункт, который я никак не мог как следует оформить, а именно я должен был посчитать эффект от внедрения своей несчастной инновации, и я всё никак не мог это треклятый эффект посчитать. Самое грустное, что, по-моему, даже сама Валентина Евгеньевна не понимала, как мне считать эффект в моём случае. Или, что ещё хуже, она это понимала, а я – нет, но объяснять мне она пока что не спешила.

Как она и предупреждала накануне, разговор был долгим, он шёл без малого полтора часа. Очень подробно разбирали каждый из пунктов третьего раздела, а особенно серьёзно раздел про расчёт эффекта от внедрения. Но и даже после этих полутора часов ситуация для меня не стала более понятной. Но правок было так много, что пришлось снова за них сесть.

Прошло двадцать седьмое мая.

***

Новый день принёс с собой новый день предзащит. Сегодня у нас в программе Мартынская Анастасия, Клушевский Артём, Малышко Дарья и Овсова Анфиса. Честно говоря, из всех этих людей оптимизм внушает только Настя. Вообще удивлён, как она попала в категорию сдающих так поздно, она ведь очень даже неглупая. Другое дело, что она ленивая и несколько, хм, безответственная, но какой студент не является таковым, в самом деле? Я себя что, давно в зеркале не видел?

Настю спрашивали крайне нестрого. Меня строже спрашивали, хотя я не понимаю до сих пор, что я им всем такого сделал. Её отпустили минут пять спустя после начала её защиты. А затем принялись за Клушевского. Он сам по себе выступал отвратительно, а вкупе с вопросами, которые были один веселее другого, то я вообще решил, что его отправят на пересдачу или ещё что-то в этом роде. Но в какой-то момент преподаватели поняли, что спрашивать с него больше не имеет ни малейшего смысла, так что отпустили. Дарья не продемонстрировала ничего интересного, так что про неё даже нечего сказать, а вот Анфиса меня удивила, и я её даже слушал – я ведь был с ней на одном предприятии, и мне хотелось узнать, что же она делала. Оказалось, много чего толкового, хотя и выступление было крайне общим и непонятным – я для себя даже не понял, чем именно она занималась в нашей компании. Впрочем, это уже не мне решать, насколько это выступление соответствовало критериям качества, установленным преподавателями.

Прошло двадцать восьмое мая.

***

В пятницу снова была консультация у Юрьевой. Мы снова пытались что-то сделать с расчётом эффекта, но не преуспели. Мы правили мелкие ошибки, а потом она сказала, что следующая консультация будет во вторник в десять утра. Ну и ладно. Я начал очень уставать от повторения одного и того же действия, что странно – я уже весь этот календарный год повторяю одно и то же действие – бессмысленно существую.

Прошло двадцать девятое мая.

***

Оплатил счета. Иногда прогуливаюсь до почтового ящика и очищаю его. Заполняю квитанции, оплачиваю их онлайн. Плачу за свет и воду. Деньги уменьшаются, но я научился жить максимально экономно. Ничего, я знаю, что человеческий организм и не на такое способен в минуты нужды. Осталось всего полтора месяца, потом будет диплом, а с ним – и хоть какая-нибудь работа. Боже, надо всего лишь полтора месяца продержаться…

Прошло тридцатое мая.

***

Я что вспомнил. Я ведь оплачивал изготовление на надгробном камне имени матери. Интересно, его сделали? А то я даже не помню, что я должен был сделать, чтобы проверить это, или что должны были сделать работники кладбища. Ладно, хрен с этим. Когда закончу с университетом, поеду на могилу и наведу там порядок. Кто, если не я?

Прошло тридцать первое мая.

***

Настал июнь. Май был довольно жарким, так что уже долгое время я проводил дни с открытыми окнами, чтобы хоть как-то не перегреться дома. За окном уже началось настоящее лет, на детских площадках уже играли дети, гуляли их родители, словно никакой эпидемии и нет. Дела внешнего мира меня не беспокоили. Я лишь смутно догадывался, что эпидемия постепенно сдаёт свои позиции, но все понимали, что зимой будет вторая волна, к которой надо будет как-то приготовиться. Зима близко.

Сегодня был последний день защит. Сегодня должны были защищаться Школьник Ирина и Тагор Сьюзен, вот только сегодня я, пожалуй, присутствовать не буду. Я не испытываю к ним какого-либо раздражения или презрения, скорее мне уже это стало попросту неинтересно, да и мне нужно сконцентрировать своё внимание на доведении работы до ума. Пока суд да дело, начал постепенно заполнять огромное количество каких-то дополнительных бумажек, которые рано или поздно будут нужны для отчётности.

Прошло первое июня.

***

Утром я обнаружил на почте группы письмо от Сергеева, в котором он прислал план защит ВКРБ. Защиты проводились в три дня: по десять студентов каждый день. Я обнаружил себя последним в первый день защиты – восемнадцатого июня. Вместе со мной в тот же день защищались: Морозова Снежана, Шульц Инна, Зинченко Анна, Гладышева Алина, Смолова Татьяна, Протопопов Виталий, Миронов Дмитрий, Нечаева Эмма и Тишина Маргарита. Второй и третий день меня не слишком волновали.

Этот график примерно напоминал график того, как мы сдавали курсовые работы, но Эмма, если мне не изменяет память, сдавала позже Димы, а вместе с Димой сдавал Прокофьев, куда он подевался? Впрочем, какая разница. У меня появилась чёткая дата: восемнадцатое июня. В этот день для меня всё закончится.

Вот только очередную консультацию Юрьева начала с таких слов:

– Что-то мы закопались в пункте три точка три… Может, мы перенесём день твоей защиты на следующий день? Мы явно не успеваем довести всё до ума. По моим смелым планам, ты должен был уже восьмого-девятого июня – то есть, до государственных экзаменов – мне отправить предварительную версию диплома, чтобы я её отправила Менасовой Юлии Сергеевне, дабы та загрузила её для проверки на плагиат. Я могу договориться с кем-нибудь из преподавателей, у кого студент будет защищаться двадцать второго и кто будет готов к восемнадцатому. Ты в первый день просто посмотришь, как все защищаются, так что ничего страшного не произойдёт.

Я смотрел в глаза Валентине Евгеньевне (буквально – вот только камера была выше уровня моих глаз, так что для неё я напряжённо смотрел в монитор). Нет, мне не нравится, куда вы клоните. И почему вы так рано решили сдаться? Ещё есть возможность всё исправить! Даже я считаю, что нет смысла сдаваться.

А помимо этого моя гордость была задета. Я сдам восемнадцатого, чего бы мне не стоило. Уж поверьте, Валентина Евгеньевна, я постараюсь сделать так, чтобы дату переносить не пришлось.

Интересно, именно поэтому Прокофьева нет в первый день защиты? Его научный руководитель попросил его перенести на другой день?

– Ладно, нам нужно тогда до восьмого июня всё сделать в лучшем виде, – продолжила женщина.

И снова началась уже набившая мне оскомина исправления одного и того же по кругу. Кажется, что я на эту гору никогда не вкачу этот треклятый камень, этот сизифов труд мне надоедает. Одно и тоже же исправляем раз за разом, раз за разом. У Валентины Евгеньевны слишком поздно проснулся перфекционизм, надо уже ускоряться, в самом деле! Впрочем, а кто у нас месяц хуи пинал? Верно, это был я.

Так что после консультации мне ничего не оставалось делать, кроме как работать. Да и в конце презентации Валентина Евгеньевна сказала:

– Не забудь, что четвёртого июня будет консультация по госэкзаменам.

– Не забуду.

Я не могу забыть того, о чём не знал.

Прошло второе июня.

***

Раз такое дело, решил посмотреть, что там по госэкзаменам.

Мы их сдаём дистанционно, в два дня: восьмого и девятого июня. В первый день пишем письменную часть, но так как все прекрасно понимают, как это всё пишется в условиях дистанционного обучения, то во второй день будут устные вопросы, которые и выведут людей на чистую воду. Я не планировал готовиться – я вообще не умею готовиться к экзаменам, и уже слишком поздно этому учиться. Так что просто понадеюсь, что кто-нибудь скинет в общий чат готовые ответы прошлых лет.

Прошло третье июня.

***

Четвёртого июня будет три консультации, так как экзамен разбит на три части: часть про управление инновационной деятельностью (один вопрос в билете, отвечает за эту часть Кожемяка Василиса Святославовна), часть экономическая (либо вопрос, либо задача, отвечает Рязанский Николай Олегович) и часть про организацию производства или научную организацию труда (либо вопрос, либо задача, отвечает тандем Юрьевой и Полянского). В десять утра – консультация с Юрьевой и Полянской, в двенадцать – консультация Кожемяки и в два дня – Рязанского. Честно говоря, я только сейчас увидел вопросы в первый раз – всё-таки нашлась добрая душа, что скинула готовые ответы на вопрос в чат. С задачами, правда, там было плохо, но придумаем.

Ближе к десяти я стал подключаться к конференции. Скоро туда запустили всех, кто успел прийти. Полянский и Юрьева уже сидели со включёнными экранами. Особенностью данного собрания было то, что надо было полностью указать своё имя: фамилия, имя и отчество. К сожалению, не все люди справились с этой задачей, и этих людей Юрьева заставила выйти и войти нормально.

– Как же хорошо, что проверяют не нас, – поделилась мыслью Юрьева. – У нас же нет аспирантов по этому направлению.

– Это да, – согласился Полянский. – И хорошо, что проверяют выпускников четвёртой кафедры. Ты слышала, Лена, их результаты? Они все провалились!

Оно и неудивительно – народ на четвёртой кафедре был настолько безответственным и бестолковым, что даже когда ещё были очные пары, было счастьем, если хотя бы один человек пришёл на лекцию Матвеева.

– Мне говорили, что у студентов проверяли инженерную графику и линейную алгебру, – продолжал Полянский. – Они и на первом курсе эти предметы не знают, а чего уж говорить о четвёртом курсе.

Пока преподаватели обсуждали аккредитацию, подтягивался народ, и когда у Бориса Эдуардовича часы пробили десять, Валентина Евгеньевна принялась объяснять организационную часть экзамена:

– В день экзамена вы должны будете войти в эту конференцию, указав полное имя. Заходите вы с выключенными камерами и микрофонами. Когда вас вызовут, вы включите камеру и микрофон и покажете документ, удостоверяющий личность. Это государственный экзамен, проведение которого записывается, по результату составляется протокол, поэтому всё должно быть максимально официально. После этого вы называете номер варианта – выбирайте любой – и мы отправляем на вашу университетскую почту – университетскую, а не личную! – письмо с заданием и вордовским файлом-шаблоном. Этот файл-шаблон вы у себя копируете, чтобы было три разных файла, называете их так: фамилия, инициалы, нижнее подчёркивание, номер вопроса. И в каждый файл пишете отдельный вопрос. Первый вопрос – в файл первого вопроса, второй вопрос – в файл второго вопроса и третий вопрос – в файл третьего вопроса. Файлов должно быть три, потому что каждый файл будут проверять разные преподаватели. Условия нужно переписывать! Если задачу не получается оформить в самом файле, то делаете скан или фотографию и копируете в файл задания. Именно в файл задания, а не отдельно присылать!

– Валентина, ну неужели они будут настолько бестолковыми, что не поймут это, если не повторять дважды? – не выдержал Борис Эдуардович. – Хотя да, не поймут.

Тут даже спорить не с чем.

– А теперь вот ещё что, – продолжил говорить Борис Эдуардович. – Уже скоро вы все защитите свои выпускные работы, а до этого вы должны выполнить увлекательные задания по правильному оформлению и брошюрованию работы. Вы должны будете подшить свою работу на кольца. Именно на кольца. Не в твёрдый переплёт а-ля книжка. Не скрепкой, не на папку на кольцах, не степлером, не в файлики рассовать, а обычным таким переплётом. В эту работу подшивается титульный лист, задание, календарный план, аннотация, сама работа с приложениями, и среди приложений должен быть комплект графических материалов – то есть, распечатанная презентация. У вас может не быть вообще приложений, но приложение с презентацией должно быть обязательно. Письмо от предприятия и рецензия от предприятия не подшивается.

Слава богу, мне не надо было приносить письмо с предприятия о разрешении или запрета открытой публикации выпускной работы – на моё счастье, я писал диплом на базе АО, а для АО этого разрешения не нужно. Хвала богам!

– Но вообще распечаткой всего этого добра вы займётесь уже после сдачи диплома, – говорил Полянский, – потому что пока что действуют строгие карантинные ограничения, и чёрт его знает, когда они закончатся. Печатать нужно только диплом, все эти курсовые, отчёты и НИРС печатать не надо. Вопросы по этому всему есть?

Вопросы были, но в основном уточняющего характера. Но тут Инна задала такой вопрос:

– Борис Эдуардович, а что с магистратурой?

– Честно – чёрт его знает, – ответил он. – Пока что мы действуем по тому плану, который утверждён был в начале года, так что с десятого июля должны начаться экзамены, но вы сами понимаете, что в этой обстановке всё меняется буквально ежечасно, так что… Вам бы хоть выпускные работы дописать и защитить, вы это слишком далеко забегаете вперёд.

Когда закончились вопросы организационные, началось страшное – консультация.

– Вопросы по самому экзамену есть? – спросил Полянский.

Неловкое молчание.

– Понятно, – цокнул он языком.

– Вы учтите, что мы все – и вы, студенты, и мы, преподаватели – прекрасно понимаем, как именно вы будете писать экзамен, – сказала Юрьева, – так что если раньше, когда вы сдавали очно, мы ещё старались не ставить слишком много двоек, то теперь у нас есть полный карт-бланш на это, так что вы зря надеетесь, что сможете спокойно списать экзамен. Как минимум устная часть вас всех выведет на чистую воду.

На выручку вышел Протопопов: тот смог из себя родить один вопрос, а затем и ещё один, и ещё один.

– У вас что, один Протопопов готовился? – не выдержал и спросил Полянский.

Скорее уж только он один достаточно быстро придумывает вопросы, читая вопросы к экзамену.

Тут в десять тридцать в чат зашёл Рязанский Николай Олегович.

– Я не слишком рано пришёл? – поинтересовался он своим высоким для мужчины голосом.

– О, Николай Олегович, здравствуйте! – вмешалась Инна. – А вы можете тогда провести нам консультацию не в два часа, а в одиннадцать часов?

– Да, пожалуй, – согласился он. – Так что я посижу тут, и когда Борис Эдуардович и Валентина Евгеньевна закончат, я буду консультировать по экономической части.

К сожалению, лично мне эта консультация ничего не дала. Но мне было слишком наплевать на всё вокруг, так что я даже не находил в себе сил, чтобы побеспокоиться о грядущих государственных экзаменах.

Прошло четвёртое июня.

***

Надо было ускоряться, так что мы встретились с Юрьевой на следующий же день после консультации.

– Ты уже проверял свою работу по программке? – спросила она у меня в первую очередь.

Самая страшная часть процедуры перед самой защитой – проверка на плагиат, совмещённая с нормаконтроллем. Последнее включает в себя редакцию файла в соответствии с требованиями и ГОСТом: определённый шрифт, определённый кегль, определённые отступы, определённое вообще всё. Шаг влево или шаг вправо – расстрел на месте. У меня никаких проблем не возникло, и я сказал:

– У меня только три ошибки: слишком много текста до аннотации, неправильные отступы в шаблонной таблице календарного плана и много неизвестных слов.

Думается мне, у Алины этих ошибок возникло так много, что она наверняка рвёт на себе волосы. Хорошо, что это больше не будет моей заботой никогда! Если и есть что-то хорошее в моём текущем положении, так только это.

– Думаю, это Юлия Сергеевна может как-нибудь исправить, чтобы загнать файл на проверку и провести без ошибок, – ответила мне Валентина Евгеньевна.

После этого мы начали ещё раз проверять проклятый (ударение можно ставить и там, и там) третий раздел, а в конце она сказала:

– Как отредактируешь, пришли мне абсолютно всю работу целиком и отдельно раздел три точка два. Уже завтра я отправлю твою работу Менасовой, чтобы она провела нормаконтролль. С завтрашнего дня начнём работать с презентацией. Ты её тоже не забудь прислать. Ты же делал её? – я кивнул. – Тогда пришлёшь вечером.

Похоже, Юрьева подумала на неделе и поняла, что лучше будет просто сдать всё на этой неделе, в конце концов. Вот и прекрасно.

Прошло пятое июня.

***

На следующий день консультация началась с того, что Валентина Евгеньевна мне дала правки по всей моей работе, а затем мы продолжили страдания над расчётом эффекта от внедрения. В итоге мы просидели какое-то время, после чего она сказала мне прислать финальную версию сегодня вечером. Так что весь день корпел над работой – впрочем, это будет в последний раз, так как после нормаконтролля я не буду иметь никакого права править текс работы.

В конце консультации Валентина Евгеньевна мне строгим тоном наказала готовиться к экзамену и пока что отложить в сторону презентацию.

О том, что сегодня должно было быть собрание литературного клуба, я вспомнил лишь когда засыпал, обнимая одеяло.

Прошло шестое июня.

***

Утром мне написала Валентина Евгеньевна:

«Готовься к экзаменам!»

Как знала, что я планировал работать над презентацией или пинать болты! К сожалению, я сегодня только лишь работал над презентацией. Никаких пинаний болтов.

Прошло седьмое июня.

***

Во мне проснулась совесть, и я стал читать файлы для подготовки к экзаменам. Сдался на первой же странице. За окном была жара, так что я лежал в одних труселях и смотрел в потолок. Надо доводить до ума презентацию, а у меня голова не работает на такой жаре. Решил побаловать себя и сходить в магазин, чтобы купить большую бутылку газировки, дабы разбавлять её льдом. Как же подорожали газировки! Они всегда были такими дорогими?!

Впервые за долгое время я питался чем-то, кроме задравших меня полуфабрикатов или ещё какой продукции. Какая же всё-таки вкусная газировка! Знаю, что вредная, но… наверное, на такой диете я себе угробил желудок. Уверен, через десяток лет мне этот голодный период аукнется…

Прошло восьмое июня.

***

Восьмой семестр подходил к концу, остался государственный экзамен и защита выпускной квалификационной работы, начался первый день госэкзамена.

Проснулся, приоделся в простенькую рубашку (парадную я берегу на восемнадцатое июня), в назначенный час стал подключаться к конференции. У меня всё получилось, хотя у Мартынский Анастасии возникли какие-то технические проблемы. Я показал паспорт, выбрал номер варианта и стал ждать письма на университетскую почту. А потом произошло странное: нам сказали, что мы можем отключить и камеры, и микрофон.

Господи, и это государственный экзамен?!

Я на радостях снял рубашку (было утро, светило солнце, и в комнате было жарко), плеснул себе колы со льдом, расслабился. Пришло письмо с билетом, прочитал его (я даже что-то из этого знал и так!) и принялся писать. Работалось легко и непринуждённо – теорию я своим текстом переписывал из ответов в бланк, а задачу по организации производства нашёл в интернете, так что уже через час из полутора положенных я отправил ответное письмо. Что же, на этом первый день экзамена подошёл к концу.

Вечером Валентина Евгеньевна мне написала, что у меня пять за организационную часть – то есть, задачу. В тот день результаты экзаменов не огласили.

Прошло девятое июня.

***

Восьмой семестр подходил к концу, остался государственный экзамен и защита выпускной квалификационной работы, начался второй день госэкзамена.

Понимая, что на этот раз точно будет и камера, и микрофон, снова надел вчерашнюю рубашку и стал ждать, когда нас запустят. Нас запустили все вместе и выяснилось, что защищаться будет только моя группа, да и то в алфавитном порядке.

Когда пришла моя очередь, я зашёл в чат, включил камеру и микрофон, поздоровался и стал слушать вопросы. Меня спрашивали по моему же билету. Первой меня спросила Кожемяка, я вспомнил, что там писал в своей работе и пересказал своими словами (получается, это пересказ пересказа). Второй меня спросил Рязанский, и там пришлось вспомнить что-то по схожей теме. А третьей меня спрашивала Юрьева, и я честно сказал, что не могу ответить на вопрос. То есть, я мог своими словами ответить, что я и сделал, но термин не вспомнил. В итоге меня отпустили, а я оказался наедине с самим собой.

Вечером того же дня была консультация у Юрьевой. Та не обсуждала со мной результаты экзамена, а сразу приступила к обсуждению презентации, которую снова пришлось править будь здоров. Сильнее всего изменялся слайд с треклятым эффектом. Наша борьба с этим эффектом перенеслась со страниц выпускной работы на слайды презентации. Что меня сильнее всего удивляло, это то, что Валентина Евгеньевна была готова пойти на серьёзные противоречия текста и слайдов. Наверное, никто этот текст всё равно не читает…

Вечером прислали результаты экзаменов – у меня была «четыре». Думаю, справедливая оценка.

Прошло десятое июня.

***

Помимо презентации мне надо было написать на самого себя рецензию. Ради этого мы с Валентиной Евгеньевной собрались на небольшую консультацию, где она мне скинула образцы и сказала мне написать самому какие-нибудь замечания, которые я сам у себя подмечаю. Я указал целых семь замечаний. Вообще, как по мне, работа полная херня, но деваться уже поздно. Мой внутренний перфекционист негодовал. Наверное, будь у меня впереди ещё семестр, я бы многое переделал, но у меня нет семестра впереди, у меня вообще нет ни хрена времени ни на что, кроме сраного диплома!

Прошло одиннадцатое июня.

***

У меня было время до пятнадцатого июня, чтобы и написать рецензию, и довести до ума презентацию. Все остальные сопроводительные документы я уже давно как сделал.

Прошло двенадцатое июня.

***

Прошло тринадцатое июня.

***

Какое-то время я смотрел в календарь и не мог поверить своим глазам. Завтра понедельник, а уже в четверг это всё закончится. Я не так себе это всё представлял, я абсолютно не так себе это всё представлял, господи ты боже мой! Как же я не так это всё представлял! Рядом должна была быть мама, моя девушка, никакой эпидемии не должно было быть в принципе!

Но зато… Уже в четверг всё закончится. Все мои четыре года на экономическом, весь мой год на физическом факультете, все мои одиннадцать лет в школе, все мои семь лет дошкольного состояния, все мои двадцать три года существования придут к своему главному логическому завершению – я получу диплом о высшем образовании и стану полностью взрослым.

Я горько заплакал. Сколько времени я не давал волю своим чувствам? Месяц? Два? Как долго я держался. Но я уже больше не могу делать вид, что мне не плевать.

Я не хочу, чтобы всё закончилось именно так, в пустой квартире наедине с самим собой.

Почему всё должно закончиться именно так?

Прошло четырнадцатое июня.

***

Пришло письмо от Менасовой, в котором были результаты заимствования – ноль процентов. У меня была абсолютно оригинальная работа! Значит, не полное говно моя работа! Хотя может и говно, но зато оригинальное.

Созвонился с Юрьевой, и прежде, чем приступить к презентации, Валентина Евгеньевна поправила за меня мою рецензию, оставила два замечания, дала на них ответы, а затем спросила:

– Кто-нибудь тебе её может подписать?

Я отрицательно мотнул головой. Вообще по сюжету эти рецензии пишутся сторонними людьми, которые связаны либо с темой диплома, либо со специальностью – словом, экспертами – и которые якобы добросовестно всё прочитали. Не знаю, как оно делается в другие годы, но сейчас роль рецензентов взяли на себя сами студенты, но подпись всё равно нужно откопать где-то на стороне.

– Ладно, что-нибудь придумаем… – Юрьеву это явно не устраивало. – На худой конец попрошу Гречневикову подписать, хотя это не самый красивый ход…

После этого продолжили править презентацию.

Прошло пятнадцатое июня.

***

Продолжили дальше править презентацию. В конце Юрьева сказала:

– Я нашла того, кто подпишет тебе рецензию. Сегодня должны тебе её прислать. Завтра встречаемся в последний раз – наводим последние штрихи. Нам бы ещё больше времени, но его уже неоткуда брать.

И в самом деле вечером приходит письмо от Рязанского с рецензией, подписанной директором какой-от организации. Наверное, лучше, чем ничего.

Прошло шестнадцатое июня.

***

Что же, уже завтра это всё закончится.

Я решил просмотреть всю свою работу и презентацию, и только сейчас обнаружил один недостаток, который был заложен настолько глубоко в основу моей выпускной работы, что буквально вся работа на этом недостатке была построена! Я понял, что моя работа попросту не имеет ни малейшего смысла! Причём этот недостаток лежал на поверхности, но его все проморгали!

Ладно, похуй. Главное – завтра всем достаточно эффективно бросить людям пыль в глаза, а потом – хоть потоп.

Встретились с Юрьевой в десять утра. Она от меня требовала исправить один слайд конкретным способом, а у меня всё не так выходило.

Встретились с Юрьевой в два часа дня. Всё ещё слайд получался не так. Юрьевой это надоело, и она решила сделать всё сама. Да, Валентина Евгеньевна, я тоже считаю, что хочешь что-то сделать хорошо – сделай сам.

Встретились с Юрьевой в четыре часа дня. У неё не получилось исправить как надо. Я тогда сделал так, как она планировала и – о чудо! Всё в итоге получилось. Я ей скинул эту сраную презентацию, и она сказала:

– Теперь повторяй доклад и готовься к завтрашнему выступлению. Не забудь изменить в файле диплома презентацию на эту версию, – и после некоторой паузы она снова заговорила: – Мы проделали отличную работу и хорошо потрудились. И я не только про презентацию, а вообще про всю выпускную работу. Так что не переживай – ты защитишься, и всё в твоей жизни будет хорошо. А теперь – до завтра.

Мы отключились, и какое-то время я смотрел в окно. Уже завтра, да? Через двадцать четыре часа я буду абсолютно свободным человеком. Уже завтра это всё закончится.

Только сейчас я понял, насколько сильно я устал во всех смыслах слова. Только сейчас я понял, насколько сильно я устал от одиночества.

Я добрался до ванной и посмотрел на себя. Волосы отрасли ниже плеч, борода отросла значительно так. По одному моему виду, что я уже давно плюнул на свой внешний вид. Ну хоть жира не было, да и откуда ему взяться, если я уже давно на голодном пайке? Кожа бледная, мешки под глазами здоровенным, а в глазах – пустота. Они ничего не выражали.

Вот он я. Вот во что я превратился – жалкий опустошённый человек. Я иду в свою комнату и ложусь спать. Как и в прошлые ночи, оставляю окно на ночь открытым – уже давно настала летняя жара.

Прошло семнадцатое июня.

***

Впервые за последние два месяца мне этой ночью приснился сон – в нём я лежал на коленях у Снежаны, а она гладила меня и ласково говорила:

– Ты больше не один.

Но я прекрасно понял, что сплю. Такое может быть только во сне.

Это всё не имеет ни малейшего смысла.

Пустыня дней, пустая жизнь, пустые сны.

Это всё абсолютно бесперспективно.

***

Восьмой семестр подходил к концу, осталась защита выпускной квалификационной работы. Подходило к концу моё обучение в университете.

Я проснулся, умылся. Долго думал, бриться или нет. Решил, что не стоит. Сделал себе завтрак. Сегодня будет праздник – я сегодня поем два раза в день. Сколько я так не питался? Мой желудок вообще ещё помнит, как я переедал, объедался и всякое такое? От воспоминаний счастливых дней я заплакал. Надо взять себя в руки – продержаться всего ничего, а потом можно хоть в петлю лезть. Хотя не стоит – тогда какого хрена я досуществовал до сегодняшнего дня?

Пришёл в комнату. Время было без десяти десять. Начало защиты в десять тридцать, так что я сел в кресло, откинулся и прикрыл глаза. На улице лишь вдали шумел МКАД. Никаких других звуков не было. Я ждал.

И вот, момент истины настал. В десять двадцать начал подключаться, хотя нахрен мне спешить, если я буду сдавать самым последним? Ладно, хоть послушаю других людей.

Сегодня был полный аншлаг – помимо защищающихся, были почти все студенты нашего потока, а также почти все те преподаватели, что были на всех предыдущих защитах. Даже появился заведующий кафедры, сам Ефремов Аркадий Борисович собственной персоной. И я понял, что всё максимально серьёзно.

В десять тридцать Ефремов заговорил:

– Здравствуйте, уважаемые студенты, здравствуйте, коллеги. Сегодня у нас начинаются защиты выпускных квалификационных работ бакалавра. Это волнительный момент, но всё будет хорошо. Юлия Сергеевна, все сегодняшние студенты на месте?

– На месте, Аркадий Борисович, – ответила Менасова, которая является секретарём экзаменационной комиссии.

– Тогда приглашай первого студента.

– Морозова Снежана Александровна, – огласила Юлия Сергеевна. – Научный руководитель: Юрьева Валентина Евгеньевна.

Пока Снежана подключала презентацию, я думал – а когда Юрьева успевала с ней работать? Хотя чего со Снежкой работать, она сама всё сделает. Это за мной нужен глаз да глаз, а с ней всё гораздо проще и удобнее…

Выступление Снежаны я помнил по прошлому разу, и с тех пор оно изменилось незначительно (я не говорю о третьем разделе, так как это очевидно). После окончания выступления какое-то время не было вообще никаких вопросов. А затем Борис Эдуардович задал один, Снежана ответила, и снова повисла тишина.

– Что, вы хотите сказать, что к ней вообще нет никаких вопросов? – удивился Ефремов.

– Да тут нечего уточнять, это образцовая работа, – сказала Чернова.

– Хорошо, тогда, Юлия Сергеевна, зачитайте рецензию, – попросил Ефремов.

Интересно, а Снежана сама составляла рецензию или же в самом деле заставила кого-то прочитать работу и дать оценку? Судя по наличию нескольких замечаний и неточностей по делу, может, и не сама.

– Вам есть что ответить на замечания? – спросил Ефремов.

Снежана какое-то время думала. Интересно, это она притворяется или нет? Впрочем, она думала недолго, и она стала очень подробно давать ответ на каждый из вопросов. Когда она закончила, Ефремов сказал:

– Что же, вы можете быть свободны. Юлия Сергеевна, пригласите следующего человека.

– Шульц Инна Александровна, – зачитала Менасова. – Научный руководитель – Сергеев Григорий Матвеевич.

Выступление Инны я уже не помнил, но и сейчас она выступала вполне себе неплохо, мне нравилось. В конце она даже не постеснялась сказать, что на основе своей работы написала статью. После этого пошли вопросы, которых было уже больше, чем к Снежане, но всё ещё они были довольно спокойными. Пеплов, который на предзащитах был самым активным, хранил молчание. Зато сейчас вопросами сыпался Полянский.

Зачитали рецензию:

– Из недостатков указаны только орфографические ошибки, – сказала Юлия Сергеевна.

Ефремов очень тяжело вздохнул, после чего сказал:

– Предыдущая работа была образцовой, но к ней были замечания, которые я сам для себя выделил. А тут работа хорошая, но не такая хорошая, как предыдущая, а из замечаний только ошибки. Кто рецензию писал? Вы сами, Шульц?

– Аркадий Борисович, я не виновата, что мне на предприятии такую рецензию написали! – стала защищаться Инна.

– Ладно, пусть это будет на вашей совести, – махнул рукой в итоге на это всё Ефремов. – Можете быть свободны. Следующий.

– Зинченко Анна Дмитриевна. Научный руководитель – Полянский Борис Эдуардович.

Значит, сейчас он будет молчать.

Аня выступила. Вопросов к ней было немного, а среди замечаний в рецензии было что-то серьёзное, так что Ефремов на этот раз промолчал. Аня на предложение оспорить недостатки, смирилась с ними.

– Можете быть свободны. Следующий.

– Гладышева Алина Денисовна. Научный руководитель – Кожемяка Василиса Святославовна.

Алина подключилась. Я до этого не слишком обращал внимания на внешний вид девушек. Снежана была одета очень красиво, но на ней даже мешок картошки будет выглядеть прекрасно. Она выглядела вполне себе здоровой и счастливой. Инна и Анна тоже вроде были обычными. Но внешний вид Алины мне сразу бросился в глаза – она выглядела чрезмерно измождённой, словно это она проводит второй или третий месяц наедине с самой собой.

Она выступила, после чего на неё повалились вопросы, причём вопросов как-то неожиданно много. Алина отбивалась, но довольно паршиво, буду откровенным. В итоге зачитали рецензию. Замечания были, Алина с ними даже спорить не стала. Следующий:

– Смолова Татьяна Викторовна. Научный руководитель – Сергеев Григорий Матвеевич.

Таня выглядела милой и довольно здоровой. Что же с Алиной стряслось? Как бы это в итоге по нам всем не ударило, ей богу…

Таня выступала хорошо, вот только даже я заметил, что её тема с темой Инны пересекается значительно. Но ладно, это они там все на одном предприятии, делали что-то похожее, пускай. Их право. Кто я такой, чтобы лезть в это дело? В конце она даже не постеснялась сказать, что на основе своей работы написала статью. С учётом того, что то же самое сделала Инна, неужели это им посоветовал сделать Сергеев?

Пошли вопросы, где почти сразу указали на схожесть работ. А потом пошли вопросы, но не самые сложные. Замечания снова были одни лишь орфографические.

– Что же там за люди работают на предприятии, что неспособны найти замечания? – возмутился Ефремов.

– Аркадий Борисович, я готов поручиться, что моим студентам рецензию писали люди с предприятия, и там непрофессионалов нет, – сказал Сергеев.

– Ладно, это неважно, – решил завкафедры. – Следующий? Или уже было уже пять человек?

– Было, – ответил Полянский.

– Тогда перерыв, – сказал Ефремов. – Нам нужно обсудить первые выступления, пока свежи воспоминания. Я попрошу студентов отключиться и подключиться заново через пятнадцать минут.

Я и отключился, куда деваться? Десять минут ничего не делал, а лишь листал свой доклад, чтобы хоть как-то его запомнить, чтобы совсем уж по бумажке не читать. Стал подключаться. В какой-то момент запустили.

– Так, кто там в очереди следующий? – сразу спросил Ефремов.

– Протопопов Виталий Денисович. Научный руководитель – Сергеев Григорий Матвеевич.

Как и в прошлый раз, он говорил много, на слайдах информации было чрезмерно много, а в конце он зачитал целый список из своих регалий за этот семестр в частности и за все четыре года в общем. Когда он умудрился? Мы же все на карантине были!!! Потом посыпались вопросы, которых было даже больше, чем в прошлый раз. Но он, к моему разочарованию, отвечал на них уверенно, и в итоге отбился от всех вопросов. Похоже, он так всех восхитил, что даже когда и у него в рецензии обнаружились лишь орфографические ошибки, Ефремов на это закрыл глаза. Ладно, кто там дальше?

– Миронов Дмитрий Викторович. Научный руководитель – Полянский Борис Эдуардович.

Давай, Дима, удачи. Снежане я не желал – она и без удачи справится. А тебе она лишней не будет.

Дима говорил уверенно, говорил по делу, и на вопросы отвечал так же уверенно, хотя, по-моему, иногда он откровенно пытался запудрить преподавателям мозги. Но у него всегда был хорошо подвешен язык, так что это у него даже получалось. В замечаниях было что-то дельное, Дима их оспорил, так что вызвали следующего бакалавра:

– Нечаева Эмма Павловна. Научный руководитель – Пеплов Борис Юрьевич.

Я невольно сочувствую Эмме – я не знаю, какого это работать с ним, я могу лишь предположить, что удовольствие крайне сомнительное. Впрочем, она выступала хорошо, на вопросы отвечала, но не совсем уверенно.

К этому моменту уже я начал нервничать. Несколько раз бегал в туалет – шалили нервы. А если не бегал в туалет, то сидел и напряжённо смотрел в экран или в листок. Надо уже просто сделать это. Во что бы то ни стало.

– Тишина Маргарита Семёновна. Научный руководитель – Рязанский Николай Олегович.

Маргарита даже подключилась и даже выступила без особых проблем. На вопросы отвечала средне. В рецензии были замечания. Она с ними не спорила.

И вот, вызвали меня, последнего на сегодня студента.

– Ни пуха, ни пера, – пожелал я самому себе, включая камеру и микрофон.

К чёрту.

***

Я безжизненным взглядом смотрел в экран монитора, на котором было уведомление, что я вышел из чата.

Всё.

Это конец.

Я выступил, отвечал на вопросы, потом зачитали рецензию, я на неё ответил. Мне сказали идти, а потом вернуться через двадцать минут, чтобы узнать результаты защиты.

А это значит, что история моего обучения завершилась. Вот и всё. Так и закончились четыре года моего обучения. Теперь осталась лишь одна формальность – получение на руки диплома и поиск работы. Теперь эта долгая, бессмысленная и бесперспективная история подходит к своему логическому завершению.

Вот только финал у этой истории какой-то смазанный и… печальный. Мне он не нравится, но… куда деваться?

Обсуждение оценок затянулось аж на полчаса. Лишь полчаса спустя нас всех обратно запустили в чат, и слово взял Ефремов:

– Дорогие студенты, я вас поздравляю: вы все успешно защитили свои выпускные работы. Ваш долгий путь подошёл к концу, и этот конец стал для всех вас счастливым. Вас впереди ждёт ещё много испытаний, но только что вы преодолели одно из самых важных в своей жизни. Я вас поздравляю ещё раз.

– Спасибо, Аркадий Борисович, – наперебой все заговорили.

– Девять человек из десяти сегодня получили отличные оценки за свои работы. Это: Морозова, Шульц…

– Может, проще назвать того десятого, кто не защитился? – спросил Виталий.

Сука тупая. Ведь знает, что этот десятый – я. Хочет меня опозорить перед всем. Ладно, пускай. Если тебе так это хочется…

Ефремов вздыхает:

– Во-первых, как я сказал, защитились абсолютно все десять человек, просто, к сожалению, один защитился не на «отлично», – и, что было ожидаемо называет мою фамилию, после чего, обращаясь ко мне говорит: – К сожалению, ваша работа крайне слабая и, чего уж греха таить, посредственная. В вашей работе не чувствуется ничего, кроме пустого и формального желания написать откровенную отписку. Я знаю, что все студенты так делают в той или иной степени, но за вашей работой нет абсолютно никакой души, никакого «себя». Вы, я смею предположить, лишь делали то, что вам говорила Валентина Евгеньевна. Она проделала отличную работу, но… защищаетесь ведь вы, а не она. Она уже своё защитила многие годы назад. Самое главное, в вашей работе есть один недостаток, который виден любому дилетанту. Я не знаю, специально ли он остался или случайно, но… Я не могу поставить вашей работе ничего выше «удовлетворительно». Ваша работа удовлетворяет минимальным требованиям, предъявляемым к выпускным работам, но не более того. Тут даже «хорошо» не за что ставить – как бы на этом не настаивали все прочие преподаватели.

Повисло напряжённое молчание. Честно говоря, я уверен, что никогда ещё не ставили тройку в первый же день защит. Я был уверен, что для такого нужно ну очень сильно постараться. Или… или, видимо, не стараться вовсе. И у меня это получилось.

Я сжал кулаки.

– «Удовлетворительно», да?.. – только и мог сказать я.

– «Удовлетворительно», да, – подтвердил Ефремов.

А, так у меня микрофон включен, да?..

– «Удовлетворительно»? – повторил я, чувствуя, как с каждым слогом в моём голосе набирается гнев. – «Удовлетворительно»?! Вы там с ума сошли, что ли?! Я ничем не хуже всех остальных, я так же, как и все, сделал всё на отъебись, но им вы ставите пятёрки, а мне – трояк!

– Молодой человек, следите за языком! – одёрнула меня Гаврилова.

– Вы хотите сказать, что я всё это время пинал хуи, а потом сварганил на коленке какую-то поеботу, которую выдаю теперь за работу?! – у меня сорвались все клапаны, которые были, и я начал говорить то, что думаю. – Да если бы вы знали, через что мне пришлось пройти! Я с марта ничем не питаюсь! Я ем один раз в сутки, потому что если буду есть два раза в сутки, то я разорился бы уже к этому дню! Я не могу спать ночами, потому что меня одолевают кошмары! Я всё это время не делал ничего, кроме вашей ебаной ВКРБ! Я ел, спал и работал! И вы хотите сказать, что это всё было зря?! Вы хотите сказать, что это всё – хуйня на постном масле? Да идите вы все в пизду! Пошли вы все нахуй, чтобы вам всем пусто было! Ненавижу!

Я хватаю бутылку воды и швыряю её в стену, после чего ору в микрофон:

– Ненавижу! Я вас всех ненавижу! Да чтобы вы все сдохли к хуям собачьим! Вы хотите сказать, что я зря страдал? Что я зря плакал? Что это всё было зря? Я пытался! Видит бог, я пытался! Я пытался, я пытался, я пытался!!! Не смейте это отрицать!!! Не смейте считать, что я это делал просто так!!! Чтобы вам всем пусто было! Чтобы вы все провалились сквозь землю! Я вас уничтожу! Я вас убью!

Я рухнул на пол и зарыдал. Как же это несправедливо. Как же это, господи ты боже мой, несправедливо. Что я им всем сделал? Что я им всем сделал? Почему именно меня нужно так демонстративно унижать? Кого я прогневал? Там Алина избила человека – а её пять дали! Там Виталий унижает меня уже второй год – а ему пять дали! А мне за якобы отсутствие какого-то там нахуй никому не нужного энтузиазма дали тройку! Да идите все в пизду!

Я лежал на полу, обхватив колени руками, и дал волю копившимся во мне все эти два месяца чувства. Я рыдал и звал хоть кого-то: маму, папу, Снежку.

Но никто не пришёл. И не придёт больше никогда, никогда.

Никогда.

***

Раздался звонок телефона. Мне уже давно никто не звонил, так что я даже забыл, что мне телефон нужен только чтобы ставить будильник и листать в постели новости. Взялся за телефон. Звонила Юрьева. Мать твою. Снял трубку. Услышал голос Юрьевой:

– Ты идиот! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!

Я стыдливо молчал. Гнев отпустил меня, и я понял, что только что попросту убил себя. После такого демарша мне даже пересдача не светит.

– Хорошо, что я успела выкинуть тебя из конференции после того, как Элоиза Гавриловна одёрнула тебя за мат, а то, чую я, ты бы ещё такое наговорил, после которого я бы ни за что не смогла тебя оправдать.

Она очень тяжело вздохнула. Мне даже нечего было сказать. Мне снова чертовски повезло, и я снова не понёс воздаяния за свою вспышку гнева.

– Ты лучше меня знаешь, что ты натворил, – говорит она. – Всё должно было быть не так. Мы планировали и тебе поставить «отлично». Аркадий Борисович считал, что нужно тебе дать «хорошо», потому что ему твоя работа показалась крайне шаблонной и он заметил тот критический недостаток, но он решил тебе прочитать что-то вроде морали. После того, как тебе сказали, что у тебя «удовлетворительно», он хотел сразу объяснить, что у тебя «отлично», потому что я рассказала Аркадию Борисовичу, что ты работал, что ты делал всё, как надо. Но… Похоже, что этого не следовало делать.

Мне всё ещё нечего было говорить.

– Снежана… – Валентина Евгеньевна запнулась. – Она мне рассказала ещё в апреле о твоих обстоятельствах, и меня поражала твоя решимость довести дело до конца. Я смотрела на то, как ты стоически проводишь со мной консультации и думала: «Какой же он прочный!» Оказалось, что я была права – ты прочный, но как чугун – прочный, но хрупкий. Мне удалось объяснить другим преподавателям природу вспышки твоего гнева, но всё равно мы… не можем не поставить тебе «удовлетворительно» в такой ситуации.

– Я был зол не на несправедливость, а на самого себя, – выдавил я из себя охрипшим голосом. – Потому что Аркадий Борисович был прав абсолютно – от и до. Я просто делал то, что вы говорили, не привнося ничего нового.

– У тебя ноль процентов оригинальности, а это уже что-то да значит! – возразила Валентина Евгеньевна. – Да и, думаешь, ты у меня – первый студент? Да я таких, как ты, на своём веку столько перевидала, что я могу с закрытыми глазами написать эту выпускную работу. И вообще, если уж так думать, то никому нельзя ставить ничего выше «удовлетворительно»… Впрочем, на работе никто не спросит, какая у тебя была оценка в дипломе, всех будет волновать, что именно ты делал для диплома, а это главное. А теперь отдыхай. Григорий Матвеевич напишет вам на почту, когда и как можно будет получить диплом. Так что пока просто отдыхай и приходи в себя. Время всё лечит. Всё в твоей жизни наладится. До встречи.

Я не успел ответить, а она уже положила трубку. Я очень тяжело вздохнул. Поднялся с пола и проверил компьютер – и в самом деле меня выкинули из чата, а с этого момента прошёл целый час. Мне ничего не оставалось, кроме как, выключив компьютер, лечь в постель и заснуть крепким сном.

Теперь я абсолютно свободен. Моё обучение подошло к концу. Осталась лишь одна небольшая формальность.

Прошло восемнадцатое июня.

13.3. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустые сны

Я хотел узнать, что ещё произошло после того, как меня выкинули из чата сдачи выпускной работы, но единственным источником может выступать разве что чат моего потока, но заходить туда я боюсь. Но всё-таки переборол себя и зашёл туда. Как оказалось – не совсем зря. Увидел, что все друг друга поздравляют, а Инна написала, помимо всего прочего, такое:

«Снежке, мне, Инне, Алине, Тане и Вите рекомендовано поступать в магистратуру, а Снежане вообще сказали, что её работу рекомендуют к доработке в виде выпускной работы магистра».

«Вот козёл, он мог бы и меня порекомендовать!» – отшутился Дима.

Но почти сразу сообщения Виталия, в котором он уведомлял всех о том, как у меня «бомбануло, когда узнал, что ему влепят трояк – он на самого Ефремова наорал!»

«Вот дебил, – ответила ему сразу Алиночка. – Надеюсь, он не получит диплом».

Я тебе ебало набью, если увижу, вонючая ты манда.

«Да получит – в письме вечером сказано, что у него таки трояк, хотя реально его надо было послать куда подальше», – поддержала Алину Анна.

За меня вступились только Снежана и Дима, а посередине их спора с остальными, меня выкинули из чата. Ну и нахуй идите, я вас всех ненавижу.

Я даже не буду пытаться поступать в магистратуру. Я хочу настолько далеко от них всех уйти, чтобы больше не пересекаться с ними никогда и ни за что в своей треклятой жизни.

Самое весёлое, что я даже сразу нашёл себе развлечение. Я боялся, что после сдачи диплома я буду бездельничать ещё больше, вот только оказалось, что на компьютеры вышла четвёртая «Персона». А я же проходил пятую вместе со Снежкой, а затем и один, так что… Потратил тысячу двести рублей, но купил игру, которую пытался пройти много лет назад на эмуляторе, а теперь она вышла официально. Надеюсь, эти тысячи двести мне не аукнутся. Нервы дороже.

Так что я весь день играл в «Персону». Всё равно больше заняться решительно нечем.

Прошло девятнадцатое июня.

***

Раз такое дело, то сначала распечатал свой диплом, после чего занялся поиском места, где его могут прошить. Нашёл такое место в паре станций от университета. Значит, надо будет ближе к делу туда съездить. Выходить наружу не было вообще никакого желания. Я играл в четвёртую «Персону» и не знал горя.

Прошло двадцатое июня.

***

Эта игра начинает оскорблять мои чувства – она ведь про дружбу, нахождение друзей и всякого такого. Словом, про всё то, чего я теперь лишён и вряд ли обрету в ближайшем будущем. С другой стороны, игры всегда были про эскапизм, так что почему бы и нет, в самом деле?

Прошло двадцать первое июня.

***

Сегодня был второй день защит, но я на него не пошёл. Я знал, что сегодня защищались Мережко Валентина, Юнусова Ольга, Мартынская Анастасия, Тузова Виктория, Воробьёва Екатерина, Ханданович Иван, Бердяева Юлия, Брусенцова Наталья, Карташёва София и Шестакова Жанна, да вот только мне никто из них не был толком интересен. Разве что хотелось узнать, какую оценку получит Ханданович, но, думаю, эта информация однажды где-нибудь да всплывёт.

Так что я весь день играл в «Персону».

Прошло двадцать второе июня.

***

Честно говоря, неопределённость в плане того, что где и когда будет выдача дипломов меня напрягала. Хотя чего это я, ещё ведь остался последний день защиты двадцать пятого июня и ещё двадцать девятого защитятся магистры, и уже после этого можно будет говорить о дипломах. Так что я сейчас имею полное право не думать вообще ни о чём, кроме того, чтобы играть в игры, что я и делал.

Прошло двадцать третье июня.

***

Весь день играл в «Персону».

Прошло двадцать четвёртое июня.

***

Сегодня – последний день защит, и сегодня должны были защищаться Шарафутдинов Мансур, Оганесян Артур, Клушевский Артём, Прокофьев Георгий, Бедуинский Сергей, Дмитриев Роман, Малышко Дарья, Овсова Анфиса, Школьник Ирина, Тагор Сьюзен. Да вот только я даже не могу теперь пойти и посмотреть на их выступления. После того демарша, что я устроил, будет чудом, если мне выдадут диплом на руки.

Так что я провёл этот день так же, как и предыдущие – играл в «Персону». Других занятий у меня всё равно нет.

Прошло двадцать пятое июня.

***

А ведь если подумать, то сейчас все, должно быть, готовятся к экзаменам в магистратуру… Впрочем, я даже не знаю, когда и как они проходить буду.

Я снова играл в «Персону». Она мне давало приятное чувство эскапизма. Получу на руки диплом, а потом уже буду искать работу…

Прошло двадцать шестое июня.

***

Интересно, а как поживает Алина? А то она выглядела совсем болезненной, а уж я в этом знают толк. А чем занят Дима? Тоже готовится? Или отмечает уже которую неделю как? А Снежана уже выучила наизусть все вопросы к экзамену? А Лёша и Вик как, закрыли первый курс магистратуры? А Лена ещё встречается с Виком? Вообще как люди поживают?

Думаю, мне нужно однажды просто взять и отпустить их всех. Меня пугает ровно одна вещь – я совершенно разучился испытывать хоть что-то, кроме безразличия ко всему окружающему.

Продолжаю проходить «Персону».

Прошло двадцать седьмое июня.

***

Я пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз ходит куда-то дальше магазина или мусорки? Кажется, только когда ходил за каплями для глаз в самом начале изоляции. Впрочем, что толку теперь об этом рассуждать?

Продолжаю проходить «Персону».

Прошло двадцать восьмое июня.

***

Как же меня это всё заебало, да вот только уже ничего с этим не поделать.

Ладно, мне это надоело, так что я потратил какое-то время на исследование, посвящённое тому, что я могу делать как безработный. Оказалось, что я как минимум могу записаться в центр занятости и получать даже какое-никакое пособие по безработице. Но это, опять же, только с дипломом на руках. Так что мне остаётся лишь сидеть и играть в «Персону». Как же я наслаждаюсь этой игрой! И почему их разработчики до сих пор ничего не портировали на компьютер?

Прошло двадцать девятое июня.

***

Я сегодня прошёл «Персону».

Вернее будет сказать, сегодня я вышел на плохую концовку.

Я не смог убедить своих товарищей в игре, что этот человек, возможно, не преступник, так что его выкинули в телевизор, но вот только убийства продолжились. Что меня больше всего поразило в этой игре, так это то, как игра пропустила абсолютно все события от того дня до самого конца игры. Мне это очень сильно напомнило то, как я сам сейчас живу: где-то, возможно, с марта я сам себе выбил плохую концовку своей жизни – ну, или может, только университетской жизни – и теперь сюжет как-то пытается промотать самого себя, чтобы уже как-то прийти к логическому завершению. Будто из чувства долга пытается дорассказать историю, чтобы не получилось совсем уж в духе «на них всех упал камень, они умерли, конец».

Поэтому я и ненавижу реальный мир – в «Персоне» я просто загрузил старый сейв (благо игра честно предупредила, что дальше будут очень важные для сюжета события) и, воспользовавшись подсказами, смог пройти дальше. Вот только в реальном мире нет ни подсказок, ни сейвов – ты каждый выбор видишь в первый раз в своей жизни, принимаешь его один раз в своей жизни, а потом расплачиваешься за его последствие до конца своих дней. Сколько я уже ошибок совершил? Наорал на преподавателей, рассорился со всеми своими друзьями по очереди, крайне посредственно учился все четыре года. Наверное, главной моей ошибкой было родиться, да вот только я за это не отвечал.

Но вот можно ли было избежать моего попадания сюда? Моё одинокое существование – это результат моих ошибок или же всё-таки влияние внешних сил? Вот ко мне же на дом приезжала Снежка пару месяцев назад, и тогда она отказала мне в помощи. Был ли вариант, при котором она мне помогает пережить это одиночество? Это событие было предопределено или же я мог что-то изменить в прошлом, чтобы этого избежать.

Я не знаю.

Да и толку рассуждать?

В этом главная сила виртуального мира – можно всегда всё переделать, переиграть. Каждый человек живёт под гнётом своих неверных решений, а игры помогают эти ошибки нивелировать. Поэтому я в играх и не терплю режим с одной жизнью или без сохранений – я сюда прихожу не для того, чтобы вспоминать о несправедливом мироустройстве, в котором у тебя нет абсолютно никаких механизмов на изменение своей треклятой судьбы. И это никак не изменить.

Я навеки застрял в этой вселенной, в которой у меня всё пошло через жопу. Как же я хочу вернуться назад во времени. Как же я хочу начать всё с чистого листа, вот только это абсолютно невозможно.

Всё, что мне остаётся, это и дальше смотреть вперёд в кромешную тьму и тщиться увидеть свет в конце туннеля. Никакого света нет, меня ждёт несчастливый конец, и ничего это уже не изменит.

Прошло тридцатое июня.

***

Начался долгожданный июль. К этому моменту я израсходовал уже девяносто тысяч рублей из своих семисот тысяч, оставшихся в наследство. Значит, я пережил. Я смог дожить, но мне ещё предстояло узнать, какой ценой.

К этому моменту мир вроде бы пришёл в норму. Начавшиеся в США бунты, продолжавшиеся весь апрель и май, подошли к концу, так ничего глобально не изменив. Разве что массовая культура в США стала ещё более толерантной и политкорректной, хотя куда уж дальше. Если где теперь и бушевала эпидемия, то как раз в США: там каждый день число заболевших било всё новые и новые рекорды. Ещё центрами заражений стала Индия и Бразилия. Во всех остальных странах эпидемия вроде бы отступила, так что в России уже давно как отменили пропускной режим, но масочный режим всё ещё остаётся в силе. Да, думаю, все уже свыклись к тому, что нужно носить маски.

Так что, подумав, я первого июля решил выйти из дома и отправиться подшить свою дипломную работу. Так что я оделся по погоде (а за окном уже была летняя жара), собрал рюкзак, который в буквальном смысле слова покрылся пылью, после чего надел маску, перчатки и вышел на улицу.

Я пошёл к остановке автобуса. Мимо меня проходили редкие люди, но все они были в масках, но у многих маска висела на подбородке. Я и сам её стянул на подбородок, так как на жаре дышать в маске было невыносимо. Надену в автобусе.

Он вскоре приехал, и я сел в него. За автобус я платить не стал, конечно же. Я сам думал – а стоит ли мне оплачивать безлимитный проезд по студенческому проездному? Не думаю, что в этом есть хоть какой-то смысл. Куда я буду в этом месяце выбираться, в самом деле? Поеду пару раз за дипломом, а затем в лучшем случае буду ездить по интервью, но на них меня ещё пригласить должны! Ладно, посмотрим. На обычном проездном ещё есть деньги на метро, так что поживём – увидим.

Спустился в метро. Везде были объявления и напоминания о соблюдении социальной дистанции, ношении масок и перчаток, а в метро и вовсе на всех сиденьях через одного была наклейка, что сюда садиться нельзя. Но народ на эту наклейку внимания не обращал, но всё равно старался рассесться подальше друг от друга.

Вышел на нужной станции, поднялся наружу, а затем немного поплутал в поисках этой небольшой типографии. В итоге нашёл – это был небольшой прилавок где-то в коридоре чуть ли не под лестницей. Ей богу, какой-то чулан под лестницей. За прилавком скучал парнишка моих лет, которому я протянул свои сто десять листов диплома и сказал, может ли он их подшить. Он спросил, на какой переплёт, я ответил, что на обычный. Он пошёл его делать, а я остался скучать. Минут через десять он мне протянул работу, подшитую на пластиковые колечки с прозрачной обложкой и чёрной задней обложкой. Заплатил за заказ и отправился домой.

К этому моменту на небе появились тучи, так что я поспешил спуститься в метро, но на моей станции ливень меня всё равно настиг. Когда я ехал в автобусе до своего дома, то увидел в окно парня, который прикрывал девушку от дождя своей курткой или типа того. А сам я подумал о том, что, наверное, здорово привести свою подругу домой после такого ливня, чтобы та помылась, высушила свою одежду, да вот у меня такой ситуации никогда не было, да и не будет уже никогда.

Весь оставшийся день играл в «Персону». Думаю, завтра я её уже допройду.

Прошло первое июля.

***

Допрошёл «Персону», на этот раз на золотую концовку. Я молодец.

Вообще мне больше всего нравится развитие главного героя четвёртой «Персоны» именно в аниме-экранизации, где ему дали мотивацию в духе «я не хочу быть один», и что для него самым страшным событием было потерять обретённых друзей. В игре это не слишком раскрыто, а в аниме – очень даже. Я солгу, если скажу, что мне эта тему неблизка, скорее наоборот, игра слишком сильно срезонировала во мне. Да впрочем… это же игра, ненастоящий мир, так что чего я буду расстраиваться, верно?

Прошло второе июля.

***

Прошло третье июля.

***

Интересно, литературный клуб сегодня собрался в библиотеке? Или если нет, то они собрались онлайн? А если нет, то где-то в антикафе? Небось ещё и гуляли по Москве на радостях…

Прошло четвёртое июля.

***

Прошло пятое июля.

***

После полутора недель молчания пришло письмо от Полянского, в котором он чётко указал, что девятого июля нужно будет приехать в университет, сдать на кафедру диплом с сопроводительными бумагами и зачётную книжку, получить обходной лист, который, правда, в условиях данной пандемии уже почти весь сделан за нас. Так же он отдельно упомянул, что дипломы мы девятого не получим, так как они ещё не изготовлены, так что они будут где-то в после девятого, но вскоре. Ещё он сказал, что сдать распечатанную ВКРБ можно только девятого, потому что он точно будет в этот день, чего он не может сказать о других днях и других преподавателях.

Вот и прекрасно. Ожидание конца моей студенческой жизни подходит к концу. Так что я вовремя успел подшить диплом, это я хорошо придумал.

Раз такое дело, то решил отсканировать зачётку, чтобы она у меня осталась на память.

Прошло шестое июля.

***

Через неделю день рождения Снежаны. Я его полноценно с ней его отмечал только один раз, увы и ах. А вот мой день рождения никто и никогда не отмечал за время обучения в университете. Будто я и не рождался вовсе…

Прошло седьмое июля.

***

Прошло восьмое июля.

***

Проснулся по будильнику, умылся, помылся, после чего перекусил чем нашёл у себя в шкафчиках для еды, после чего оделся, собрал рюкзак и отправился в университет. Я там не был, получается, как раз четыре месяца. Дай бог, чтобы всё сегодня прошло хорошо. Вот только не будет ничего хорошего – увидев друг друга снова, мы захотим друг друга поубивать. Я вообще не знаю, кто пойдёт в магистратуру нашей кафедры. Ни у кого уже нет сил друг друга терпеть ещё целых два года! Впрочем, я всё равно в магистратуру не иду, так что какая, мать его, разница? Я этих людей увижу только сегодня и ещё раз в день выдачи дипломов, и на этом моё общение с ними подойдёт к логическому завершению.

Я приехал в университет, и на входе в корпус моего факультета у меня замерили температуру, пропустили. Поднялся на пятый этаж и проследовал к кабинету, где сидит Полянский. Время было половина одиннадцатого, а в одиннадцать он планировал начать забирать дипломы. Постучался, заглянул внутрь. Он сидел на своём месте.

– Здравствуйте, я пришёл сдать…

– Сколько время? – одёрнул меня Полянский.

– Десять тридцать две…

– А во сколько я сказал приходить?

– Намёк понял.

– И иди тогда сразу к пятьсот одиннадцатому кабинету, – сказал мне напоследок Полянский. – Я подойду в одиннадцать часов.

– Вас понял.

Закрыл за собой дверь и отправился ждать у указанного кабинета. Ну, в одиннадцать так в одиннадцать, мне не жалко и подождать. Всю жизнь ждал, и сейчас подожду, куда я денусь?

Вскоре в коридоре появилась Снежана. Она была в маске и перчатках – как добросовестная гражданка. Дошла до меня, поздоровалась и спросила:

– Тебе тут сказал ждать Полянский?

– Именно, – кивнул я. – Сказал, что в одиннадцать будет.

Я смотрел на Снежану и думал – я в обиде на неё за то, что она меня оставила и дальше гнить дома в полном одиночестве? Скорее всего, нет. Мной можно было пожертвовать, жалеть меня нет ни малейшего смысла, скажу честно. Но всё же…

Снежана смотрела на меня и явно что-то хотела сказать, но, что удивительно, не могла придумать нужную фразу. А мне и нечего было говорить. Уже хочу побыстрее домой.

Некоторое время спустя к кабинету подошла Клика в полном боевом составе: Шульц, Зинченко, Протопопов, Гладышева, Смолова, Мережко, Романов, Юнусова, Брусенцова, Бердяева, Малышко, Прокофьев, Ханданович и Овсова. Алина липла к Виталию, не желая его отпускать. В глазах у неё я видел глубоко укоренившееся сумасшествие иного рода, что поселилось в моей душе.

– Так и думал, что увижу вас тут вместе, – Протопопов стянул маску на подбородок и презрительно хмыкнул. – Давно не виделись. Удивлён, что ты посмел выползти из своей ебаной конуры после того, что наделал.

– Протопопов, закрой свою пасть, – приказала Снежана. – Мы друг друга больше никогда не увидим, просто угомонись уже!

– Сама пасть собой, блядь! – крикнула Алина.

– А ну цыц! – Инна отвесила Алине подзатыльника, а та лишь жалобно заскулила. – Тебе, Гладышева, слова не давали.

– Мы можете хотя бы два дня потерпеть и не наезжать на меня? – взмолился я. – Что я вам всем сделал? Какого хуя я уже два курса вынужден терпеть от вас унижения?

– Да потому что ты чмо ебаное, – сказал Прокофьев, – а зачем тебя жалеть? Чмошники должны страдать и вообще таких, как ты, стерилизовать надо, чтобы не плодили дебиков.

– Стерилизовать надо таких, как ты, – ответил я.

– Мне это надоело, – Протопопов стряхнул с себя Гладышеву жестом, каким стряхивают с себя паука. Та рухнула на пол и, обессиленная, села на пол, поджав ноги, словно её отключили от сети. Виталий подошёл ко мне, но сразу же между мной и ним появилась Снежана. Она сказала:

– Я не допущу драки. Будешь драться с ним – будешь драться и со мной тоже.

Виталий застыл в метре от нас со Снежаной. Тут я увидел, что к нам приближались ещё люди, среди которых я заметил и Диму. Тот быстрым шагом приблизился к нам и, растолкав зрителей, дошёл до Виталия.

– Что вы тут опять не подели, чёрт побери?! – сказал Дима. – Протопопов, как же ты достал, ну что он тебе сделал? Посмел в своё время встречаться со Сне…

Тут Дима зашёлся в кашле. К нему сразу подбежала появившаяся из ниоткуда Вика и осторожно подхватила, когда Дима, согнувшись пополам, пытался отдышаться.

– Твою мать… – только и мог сказать Дима.

– Ты нахер сюда выбрался, чумной? – сказал Виталий.

– Это не коронавирус… – Дима приходил в себя. – Я же в больнице лежал, на ИВЛ. Лёгкие всё ещё не выздоровели, и часть из них уже всё, отмерла… Твою мать…

– А, значит, ты теперь не представляешь никакой угрозы, – догадался Виталий и, повернувшись к Диме, одним движением своего худосочного тела вырвал его из руки Вики и пнул его в живот, отчего Дима согнулся пополам и, зайдясь в страшном кашле, рухнул на пол.

– Ты его убьёшь так! – Вика в ужасе присела рядом с Димой и пару раз вдохнула ему в рот свой воздух.

Она не успела откачать его, как к ней подползла Алина и с диким криком набросилась на Вику и, повалив на пол, схватила её за волосы и стала бить её.

– Это тебе за то, что отняла у меня пост старосты! – кричала Алина.

Пока Алина набрасывалась на Вику, Бедуинский схватил Протопопова и оттащил его от тяжело дышавшего Димы и прижал к противоположной стене, сказав:

– Возьми себя в руки, Протопопов, ты уже все берега попутал!

– Ой, ну не начинай мне тут изображать добродетель! – Виталий закатил глаза.

Тем временем я решил помочь Вике. Схватив Алину за её рыжие патлатые волосы, я стащил её с Вики и, пока она дико верещала, оттащил в сторону. Та брыкалась и пыталась лягнуть меня куда-то в область паха, но несколько ударов ногами угомонили её.

– Виталий, держи свою поехавшую на цепи, она совсем ебанутая, – сказала Анна.

– Его бы самого кто на цепи держал, – сказала Снежана.

– А ты вообще молчи, – сказала Малышко. – Морозова, все знают, что ты там продалась преподам, чтобы этого урода не выкинули после того, как он на всех наорал, так что иди к Полянскому и соси у него дальше.

Вика смогла поднять Диму на ноги. Алина же лежала и скулила, словно побитая собака. Я решил проявить милосердие и оставить её в покое. Она и так уже превратилась в животное, чего я буду дальше унижать её достоинство?

К сожалению, я за своё милосердие расплатился – через несколько секунд я рухнул на пол, потому что мне в спину что-то врезалось, а затем мне в спину стало втыкаться что-то длинное и острое – возможно, что тонкие шпильки обуви Алины. Я кричал от боли, но тут к нам прибежал Полянский. Увидев эту сцену, он крикнул:

– Так, немедленно всем разойтись друг от друга на полтора-два метра! Какого чёрта вы не соблюдаете социальную дистанцию?

Алина ещё раз нанесла мне ударом шпильками по спине, пока её не оттащил Прокофьев от меня. Я с трудом поднялся. Спина горела. Надеюсь, что хоть она меня не до крови дырявила. Проверил спину – кровь не шла, и на том спасибо.

– Морозова, что произошло? – обратился Борис Эдуардович, пока все друг от друга отдалялись в разные концы коридора.

После пересказа Снежаны всех событий, мужчина долгое время чесал переносицу, словно собираясь с мыслями, после чего сказал:

– Вы совсем, что ли, поехали головой, а? Я понимаю, что вы друг друга ненавидите и презираете, но вы можете хотя бы на два чёртовых дня засунуть это всё глубоко в себя? Вы на работе тоже будете неугодных себе людей бить и убивать? Что вы как дети малые?! Вы сюда пришли за дипломом, вроде должны быть взрослыми людьми, а ведёте себя худе деток в саду. И что, нужно к каждому из вас прикрепить преподавателя, который бы вам не давал друг друга избивать? Я вам это устрою, можете не переживать! Только учтите, что такими темпами я сделаю всё, чтобы никто из вас не поступил к нам на кафедру в магистратуру! И мне будет наплевать, что это противозаконно – я не хочу ещё два года слушать, как вы друг с другом дерётесь, ругаетесь и пытаетесь как-то ещё подставить! Я буду куратором магистров этого года поступления, и я не хочу каждый божий учебный день слышать, что вы выкинули какую-то очередную хрень!

– Борис Эдуардович, мы не…

– Шульц, молчать, – одёрнул её мужчина. – Так, все стоят на своих местах. Никто не двигается с места, пока я не скажу. Я сейчас открываю кабинет и заходите строго по одному. Если я услышу хоть один звук из коридора, я собираю вещи и отправляюсь домой, и дальше вы сами будете сдавать диплом на кафедру!

Молчание. Мужчина дошёл до кабинета, отпер его и пригласил первого человека:

– Протопопов, за мной.

– А чего я сразу?

– Я, по-твоему, не знаю, что этот весь сыр-бор всегда из-за тебя? – ответил Полянский. – Всякий раз, когда я слышу, что вас поток опять что-то выкинул, в половине случаев оказывается, что ты, Протопопов, начал кого-то цеплять, что и привело в итоге к бардаку. Так что сдай свой диплом и иди на все четыре стороны – если я ещё раз увижу тебя сегодня здесь в университете, тебе не поздоровится.

– Борис Эдуардович, если не он… – он показал на меня.

– В кабинет, живо! – Полянский – удивительное дело – терял терпение.

Виталию пришлось подчиниться. Со своей точки я не видел, что там происходит, но зато я не спускал глаз с Алины. Та нервно теребила руки, явно планируя наброситься на кого-то, но она явно восприняла угрозу Бориса Эдуардовича, так что ей оставалось лишь теребить руки и пытаться убить кого-нибудь взглядом. Получалось плохо.

Судя по звукам в кабинете, у Виталия всё было сделано чин чинарём, так что скоро он получил на руки обходной лист.

– И что мне с этим делать, Борис Эдуардович? – спросил Виталий.

– Заполнить его, – ответил мужчина.

– И как мне это сделать?

– Ну уж придумай что-нибудь, ты что, зря щеголял на защите своими тоннами статей? Гладышева! – позвал Полянский девушку.

– Так как мне это сделать?

Преподаватель проигнорировал вопрос парня и зашёл в кабинет. Виталий же дошёл до двери к лифту и застыл там. Скоро Алина зашла в кабинет, а через полминуты…

– Гладышева, что это такое? – спросил мужчина.

– Распечатанный диплом.

– Я говорил в каком его стиле нужно оформить? – судя по голосу, мужчина хотел выкинуть Алину в окно.

– Подшить.

– Подшить на кольца, а не в твёрдый переплёт!

Раздался звук, с каким швыряют книгу в стену.

– Неужели это было так сложно сделать и понять?! – у мужчины сдали нервы. – Я несколько раз объяснял это во время консультаций, Сергеев в своих посланиях сто раз говорил как нужно подшивать, почему ты сделала всё так?!

– Я подумала…

– Надо было не думать, а сделать так, как сказано!

Звуки шагов – похоже, Полянский пошёл за дипломом.

– Где тут подпись? – говорил он. – Где направление?

– Вот, лежит…

Параллельно с этим рядом с Витей появилось ещё несколько студентов нашего потока, которые поднялись на лифте и теперь не могли внять в толк, что тут происходит. И тут…

– Какого чёрта, Гладышева, почему ты его распечатала на двух листах?!

– Направление не помещалось на одно!

– Так надо было сделать так, чтобы помещалось! – заорал Борис Эдуардович. – И этот человек планирует поступать в магистратуру! И этот человек метил в преподаватели! И этот человек работал на нашей кафедре!!! Да я бы ушёл с кафедры в тот день, когда такая, как ты, стала бы тут учить! У тебя нет ни здравого смысла, ни умения выполнять приказы, которые даже мой внук понял бы! Я специально проверил свои инструкции на своём семилетнем внуке, и знаешь что! Он смог мне объяснять, как делать, а ему семь лет исполнилось только в мае, и в школу он пойдёт только этой осенью! Почему мой внук умнее выпускницы нашего университета?!

– Но ведь в инструкции не было сказано, что надо…

– А головой своей рыжей и лохматой нельзя было подумать?! Ты где-нибудь вообще видела хоть один документ, где несколько подписей разбиты на разные страницы? А знаешь, почему не видела? Потому что никто так не делает! Здравый смысл включай хоть иногда! Ты хоть знаешь, что такое здравый смысл?!

Нет, не знает она.

– Но я… – Алина начала рыдать.

– Пока не оформишь диплом как надо и не перепечатаешь направление, я отказываюсь выдавать тебе обходной лист, – сказал Полянский.

Алина продолжала рыдать. К сожалению для неё, мужчину эти рыдания никак не беспокоили. Судя по всему, он терпеливо ждал, когда она наплачется, чтобы выпроводить из кабинета. Но Алина сама ушла – она поднялась на ноги и, плача от отчаяния, дошла до Вити и упала ему в руки. Тот её ласково обнял и стал успокаивать. Борис Эдуардович вышел в коридор и, увидев новые лица, сказал:

– Все, кто подошёл только что, выйдите к лифту и стойте там, пока я вас не приглашу. Протопопов, Гладышева, убирайтесь он отсюда, чтобы я вас сегодня здесь больше не видел.

– Вы не имеете права… – начал говорить Виталий, но преподаватель его прервал:

– Имею, ещё какое. Вон отсюда.

Протопопов тряхнул своей неказистой шевелюрой и вышел к лифту. За ним вышли и те, кто подошёл только что.

Полянский пригласил меня в кабинет, и пока я доставал работу, он позвонил Валентине Евгеньевне:

– Здравствуй, Валя, ты ещё в Москве?

– Да, Борис Эдуардович, а что стряслось?

– Да тут наши выпускники опять передрались, а я не хочу быть одним единственным нянькой для этих остолопов. Ты можешь подойти и просто проследить, чтобы они опять друг друга не поубивали? Я главных провокаторов уже отправил восвояси, но тут, по-моему, каждый выпускник может что-нибудь такое выкинуть.

– Вообще сегодня должен был быть на кафедре Шевцов Геннадий Геннадьевич, его там нет?

– Ещё нет. Ладно, я тогда ему перезвоню и узнаю, как скоро он приедет. До связи.

Закончив разговор, он осмотрел мои распечатки.

– Уже неплохо, – только и сказал он, после чего дал мне обходной лист и сказал: – Сегодня должен быть Геннадий Геннадьевич Шевцов, у которого надо будет получить подпись о том, что вы все материалы кафедры сдали обратно на кафедру.

Не помню, чтобы я вообще какие-то материалы кафедры брал. Ну да ладно. Надо – значит, надо. Формальности есть формальности.

Борис Эдуардович позвонил Геннадию Геннадиевичу:

– Здравствуй, Гена, ты сегодня когда на кафедре будешь?

– В два, а что?

– Приезжай быстрее, а то наши выпускники-бакалавры опять сходят с ума. Ты им должен всем расписаться, чтобы они смогли потом забрать свои дипломы, и лучше сделать это быстрее, пока они не начали друг друга опять убивать или ещё что делать.

– Что, опять что-то пошло не так?

– Да, опять. Так что… хотя бы через час ты тут будешь?

– Постараюсь, но ничего гарантировать не могу.

– Хорошо, тогда буду ждать тебя. До связи, – он убрал телефон, а потом сказал мне: – Садись куда-нибудь в конец кабинета и сиди там, пока не приедет Шевцов.

Я так и сделал. Всё равно я не знал, куда мне ещё подеваться, чтобы дождаться Шевцова.

Дело пошло живее, и уже скоро все участники драки получили свои направления и сидели в кабинете. Полянский явно планировал нас всех тут держать до прихода Шевцова, чтобы мы опять ничего такого не сделали. Вполне разумная мера. Так же к нам в кабинет подсаживались те, кто пришёл позже драки. Скоро в кабинете собрался почти весь наш поток, кроме Вити, Алины, Иры и Сьюзен. Борис Эдуардович сидел и смотрел на нас, чтобы мы ничего не набедокурили. Но мы лишь молчали или же тихо переговаривались между собой. Я и вовсе лежал, прикрыв глаза. Спина всё ещё болела.

Приехал Шевцов, и люди начали получать у него подписи.

Я, Дима и Снежана получали в первых рядах. Дима вышел из кабинета и пошёл куда-то. Скоро подпись получила Снежана, а затем – и я. Но тут раздался истошный крик откуда-то из коридора, а затем звуки убегающих шагов. В голове мелькнула безумная мысль, что это Алина решила отомстить Снежане, так что я, схватив бумажку, выбежал в коридор и побежал в сторону далёких шагов. Эти звуки вели меня к одной из боковых лестниц. Почему за мной никто не побежал ещё – я без понятия. Тут у самого входа на боковую лестницу увидел Виталия, который мне перегородил путь, но я, набрав скорость, попросту снёс его, и тот кубарем покатился по лестнице, пока я, перепрыгивая через ступеньки, бежал по лестнице.

Мне удалось настигнуть источник крика. Как я и боялся, Алина решила отомстить Снежане, вот только месть приобрела совсем дурную форму – в руках у Алины был огромный нож, а у Снежаны в руках – тазер для самообороны. Ран у Снежки не было. Девушки находились на лестничной клетке в полном одиночестве и буравили друг друга глазами.

– Я тебя убью! – кричала Алина, пытаясь выровнять дыхание.

– Успокойся, Алина, – просила Снежана, сохраняя поразительное спокойствие духа для человека, которого явно хотят зарезать. – Ты ведь сядешь в тюрьму, если убьёшь меня, оно тебе надо!

– Я тебе отрежу язык! – Алину было уже не остановить. – Это ты виновата, что я сегодня не получу свой красный диплом!

– Да он у тебя синий, вообще-то, – не выдержала и съязвила Снежана.

– Это ты виновата! – говорила Алина. – Ты у меня отняла всё: мой пост старосты, мой статус профорга, моего парня! Ты у меня постоянно пыталась увести Витечку!

Витечка ещё не успел прийти – видать, я его здорово припечатал. Я пользовался тем, что меня ещё никто не заметил и ждал момента, чтобы атаковать Алину – я был у неё за спиной.

– Ты мне завидовала всегда, сука! – продолжала Алина. – Витя мой – и только мой! Я убью любого, кто покушается на него! Я убью тебя, а потом убью Инну!

Жалко, что нас тут никто не услышит – надо ведь вызвать полицию или ещё что-то в этом роде…

– Я всех убью, кто будет мешать моему с Витей счастью!!!

И на этой реплике Алины я понял, что больше не могу бездействовать. Я вскочил на ноги и в прыжке спрыгнул вниз прямо на Алину, повалив её на пол и используя её тело как подушку безопасности. Тело от такого кульбита ныло, но, главное, что нож выпал и покатился в сторону. Пока я держал Алину за всё, что мог, Снежана подошла к ножу и встала рядом с ним, чтобы, в случае чего, его никто не мог взять. Алина брыкалась, вырывалась из моих рук, а потом она умудрилась меня перекатить на спину и принялась бить в грудь руками и говорить:

– Ах ты сука! Это тоже ты виноват! Ты мне постоянно мешался! Из-за тебя я и провалила учёбу! Если бы не ты, у меня был бы красный диплом! Ты меня на дно тянул, ничтожество!

Снежана стояла в стороне, явно боясь мне помогать.

– Урод! – кричала Алина. – Думаешь, раз у тебя сдохла мамочка, то это даёт тебе легальное право считать всех вокруг себя ничтожествами?! Ой, бедненький, мамочка у него умерла и он жил один-одинёшенек. Да знал бы ты, что пережила я!!! Меня выгнали из дома в первый же день изоляции!!! ВЫГНАЛИ, ПОНИМАЕШЬ?!! Я бродяжничала, пыталась добраться до дома Вити, но он меня не впустил!!! Я бомжевала! Меня забирали в полицию как бродягу, хотя у меня есть дом!!! Ты знаешь, как это было унизительно! Витя меня не пускал долго, а потом пустил, и я ему всё простила! Он меня успокоил, он мне помог, понимаешь? А ты мне помог? Нет? Снежана ваша помогла?! НЕТ!!! МНЕ ПОМОГ ТОЛЬКО ВИТЯ!!! Он – мой бог! Он меня спас! Я неделю жила на улице, я воняла как последняя скотина! Знаешь, как хуёво бомжевать, а? Да не знаешь ты, ты ведь лежал у себя дома и плакал от одиночества, убогое ты ничтожество. Ублюдок. Блядь. Мразь, нахуй иди, нахуй иди, нахуй иди! А потом я заболела коронавирусом, и Витя меня выгнал на улицу! Но он был прав, я не должна была его заражать! Меня не положили в больницу, потому что у меня не было документов, а домой меня не пустили! Меня облили кипятком, избили и не пустили! В МОЙ РОДНОЙ ДОМ! ЗА МОИМИ ДОКУМЕНТАМИ!!! НАХУЙ МРАЗЬ ИДИ НАХУЙ СУКА НЕНАВИЖУ В ЖОПУ БЛЯДЬ УМРИ УМРИ УМРИ…

С каждым словом удары Алины были всё слабее и слабее, пока она не застыла. Я видел, как в её глазах появилось осознание произошедшего, но было уже поздно – на лестничной клетке появился Виталий, который взял за волосы и стащил с меня, швырнул в сторону, после чего сказал:

– Гладышева, ты меня заебала. Я больше не намерен с тобой встречаться. Это было одной огромной ошибкой. Просто умри. От прежней тебя больше ничего не осталось.

Алина лежала и явно не могла поверить своим ушам. Она смотрела на Виталия и пыталась понять, шутит он или нет.

– Витя… – она раболепно поползла к нему, но он прижал её голову к полу своей ногой.

– Заткни свою пасть, животное, – произнёс он. – В тебе больше нет ничего человеческого. Я не зоофил и не ебу зверей. Отправляйся в зоопарк, животное. Тебе нет места в человеческом обществе.

– Витя…

– Закрой пасть, – он надавил ещё сильнее. – Ты не имеешь права жить, зверьё вроде тебя нужно усыпить. Ты бешеная, ты пытаешься убивать людей. Ты не заслуживаешь жить.

– Витя…

– Научись другим словам, – Виталий снял с её головы свою ногу и, обогнув Снежану, пошёл вниз, словно он только что помыл руки, а не отшил Алину.

– Витя… – Алина с трудом поднялась на четвереньки и засеменила за ним. – Витя!!! ВИТЯ!!!

Они исчезли куда-то прочь, а я пытался прийти в себя. Всё тело болело от боли, а Снежана мне не спешила помогать.

– Ты как, Снежка? – поинтересовался я у неё.

– Ты как?

– Хреново, но… – я с трудом поднялся. – Твою мать… То спина, то грудь и живот, то мои ноги… Всё болит… А ещё надо до дома добираться.

– Обратись в полицию по деле о побоях, – посоветовала Снежана.

– Да жизнь Алину накажет строже, чем машина отечественного правосудия. Хуй с ней, Снежка.

– Возможно, – она смотрела в ту сторону, куда уползла Алина. – Знаешь, мне очень больно на это смотреть. Я ведь считала Алину как минимум человеком, которого знаю и уважаю. А она так… я даже не знаю, какой мне термин подобрать, чтобы охарактеризовать ту степень абсурда, до которой она докатилась. Я не верю, что это в самом деле случилось с Алиной. Неужели это всё любовь?

– Это не любовь, а одержимость. И… я подозреваю, Витя специально её такой выдрессировал для каких-то своих целей.

– Самое ужасное, что я даже не хочу ей помогать, – призналась Снежана. – Она так много мне наговорила и без влияния Вити, что… просто не хочу. Я жестокая, да?

– Не более жестокая, чем когда ты радовалась, что изнасиловали Агату, а не тебя.

– Возможно, – Снежана оправилась и пошла прочь. – Возможно…

Я остался один на лестничной клетке. Больше никто из тех, кто был в кабинете, не появился, так что, полагаю, все просто решили, что я делаю какую-то ерунду. Вот смешно – если бы меня тут зарезали, об этом никто не узнал бы ещё долго…

С трудом переставляя конечности, я отправился домой. В ближайшие дни буду отлёживаться.

Остался последний шаг – получить диплом. И на этом история моей студенческой жизни подойдёт к концу.

Прошло девятое июля.

***

Сегодня, оказывается, уже были экзамены в магистратуру. Они проходили дистанционно, так что решил заинтересоваться, чтобы понять, смогу ли я зарегистрироваться и попытаться сдать, раз такое дело. Оказалось, что очень даже. Да вот только… зачем? Учиться с этими людьми ещё два года? Я этого попросту не выдержу, так что пусть они все идут к чёртовой матери, моя нервная система и здоровье мне дороже. Если я попаду в одну группу с Алиной, то она же меня точно зарежет однажды! Я ещё не готов умирать!

Словом, я весь день лежал и пытался прийти в себя после вчерашней передряги. Получалось так себе. Но у меня целая вечность впереди на исцеление.

Прошло десятое июля.

***

Сегодня был экзамен по иностранному языку, который проходит только у нашей кафедры. Интересно будет узнать потом, у кого какие результаты. Да вот только как я об этом узнаю?

Постепенно боль отступала. Похоже, я отделался лишь синяками и порезами, но это уже сущие мелочи.

Прошло одиннадцатое июля.

***

Пришло письмо от Полянского, в котором сообщалось, что четырнадцатого июля будет выдача дипломов. Как иронично, что это произойдёт в день рождения Снежаны. Думаю, красный диплом будет для неё прекрасным подарком.

Прошло двенадцатое июля.

***

Я стал собираться к завтрашнему походу в университет. У меня было нехорошее предчувствие, что всё, что может завтра пойти не так, пойдёт не так в разы трагикомичнее, чем я это себе представляю.

А впрочем… какой в этом смысл? Я весь день лежал и смотрел в потолок, как-то не веря, что всё заканчивается именно так бесславно. Как-то это всё бессмысленно. Не так, всё должно было быть не так! Я протестую! Да вот никто не услышит моих протестов.

Прошло тринадцатое июля.

***

И вот настал последний день меня как студента. Мой четырёхлетний путь подошёл к своему логическому завершению сегодня, четырнадцатого июля две тысяча двадцатого года. На получение высшего образования у меня ушло пять лет, за эти пять лет со мной так много произошло, и я…

И я отправляюсь в университет в полном одиночестве. Как четыре года назад тридцатого августа шестнадцатого года я ехал на собрание абитуриентов экономического факультета и последующий посвят абсолютно один без какого-либо желания и каких-либо надежд. Круг замкнулся – я еду абсолютно один и снова без каких-либо желаний или надежд.

Эти четыре года не имели никакого смысла.

Перед выходом из дома я решил проверить свой телефон и обнаружил, что мне пришло сообщение от Снежаны и Димы. Начал с сообщения от Димы:

«Глянь новости!!!»

А сообщение Снежаны расставило всё на свои места:

«Алина убила свою семью и убила саму себя».

Я поначалу решил, что это какой-то глупый розыгрыш, но потом открыл новостные порталы и обнаружил, что в первой же строке была новость: «Молодая москвичка убила свою семью и себя на северо-западе Москвы». Стал читать, а там – знакомые имена:

«Сегодня ночью на северо-западе Москвы произошло зверское убийство семьи Гладышевых, совершённое одним из членов семьи, Алиной Гладышевой, которая была вторым ребёнком. Двадцатидвухлетняя девушка жестоко убила и расчленила своих родителей, старшую сестру и младшего брата, после чего покончила жизнь с собой. В настоящий момент следствие рассматривает мотив убийства, вызванный разногласиями в семье. Соседи семейства Гладышевых говорят, что Алина Гладышева на протяжении полугода демонстрировала все признаки постепенного сумасшествия».

И все новости были в этом духе. Я это читал и попросту не верил, что это происходит в самом деле. Мне это всё казалось какой-то несмешной шуткой. Да вот только разве будут разыгрывать такими вещами? Нет, нужно просто принять как факт, что Алина и в самом деле совершила такое.

Я ехал, читал новости и думал о том, что я как-то… Даже не удивлён. Не расстроен. Не опечален. То, что Алина перестала быть частью моей повседневной жизни таким радикальным образом мне кажется каким-то очень странным поворотом сюжета, в который никто никогда ни за что не поверить, но однако же это как-то ведь произошло! Это и в самом деле только что произошло!

Я приехал в без десяти десять, а в десять должна была начаться выдача диплома, но оказалось, что уже можно было пройти в кабинет деканата и заполучить его. Очереди там никакой не было, так что прошёл внутрь, и через минуту у меня в руках была синяя книжечка, в которую был вложен вкладыш крупнее книжечки в четыре раза.

Я вышел к лифту и, устроившись у подоконника, стал разглядывать этот диплом. К глазам подступили слёзы. И ради этой корочки я четыре года это всё делал. Ради неё я четыре года попадал в разные истории. Ради неё это всё было. Всё – ради этого мига абсолютной пустоты.

Тут, к моему ужасу, меня позвали. Я обернулся и увидел Дима Миронова. Он был один. Подойдя ко мне, он протянул руку. Я не сразу сообразил, что в таких случаях принято пожимать руку. Пожал. Дима собирался с мыслями, а потом сказал:

– Поздравляю с получением диплома!

– Ага, спасибо…

– Хорошо, тогда стой здесь, я свой заберу и к тебе присоединюсь! – сказал он и убежал в сторону нужного кабинета.

Через пять минут он вернулся, держа в руках такую же синюю корочку.

– Ну что, поздравляю! – Дима счастливо улыбался – он был с маской на подбородке. – Мы смогли! Мы справились!

Я вяло угукнул. Дима вздохнул и сказал:

– Ладно, собирайся. Нам тут, пожалуй, делать нечего. Наш поток планирует сейчас фотографироваться с этими дипломами, ещё что делать…

– А ты не будешь, что ли?

– Да я сам не знаю, – ответил он. – Нет, наверное. Поеду отмечать с друзьями, а потом буду готовиться к экзамену в магистратуру. А ты будешь поступать?

– Ни в коем разе, – сказал я. – Мне некуда и… времени не будет. Мне уже надо искать работу, а я тут прохлаждаюсь и ничего не делаю. Ладно, я тогда домой, Дима. Рад был поболтать, но…

– Я хотел с тобой о другом поговорить, – прервал меня Дима. – Давай отойдём куда-нибудь, где нас не увидят. А то… Ну, сам знаешь, народ у нас в потоке стал совсем отбитым.

Мы ушли на одну из боковых лестниц, которой редко кто пользуется. Мы сели на ступеньки, и Дима заговорил:

– Честно говоря, я планировал немного о другом поговорить, но когда я прочитал эту новость, то…

– Ты об Алине, да?

– Я об Алине, – кивнул он. – В голове не укладывается.

– Укладывается, – и я пересказал ему события прошлого четверга.

– Ёб твою мать, – только и мог сказать он. – Серьёзно? Я, конечно, подозревал, что у Алины поехала крыша, но я думал, что это так, несерьёзно. То есть, ты сейчас говоришь это…

– На полном серьёзе. Всё так и было. Если увидим Снежану, можешь сам с ней на эту тему поговорить.

– Да, пожалуй… – Дима запнулся. – Но ладно, про Алину потом поговорим. Главное, что я видел, как ты мне звонил десять раз несколько месяцев назад. Я был бы очень рад тебе помочь, вот только я в тот день лежал, прикованный к аппарату искусственной вентиляции лёгких. А потом, когда меня выписали из больницы, я писал диплом, и мне надо было как-то ещё восстановить свой организм. Поэтому… я даже не вспомнил, что ты мне тогда звонил, да и…

– Я без обид, – честно сказал я. – А что, всё было так плохо?

– Всё было так плохо, – кивнул Дима. – Я уж не знаю, где я его подхватил, но, полагаю, где-то на улице. Я карантин проводил в своей квартире с Викой. Мы с ней покупали продукты, а затем она шла к отцу и давала ему пайку. Мой папа ведь в зоне риска – помнишь, на первом курсе он болел? У него тогда был туберкулёз, так что у него и по сей день есть серьёзные осложнения дыхательных путей, а коронавирус мог бы его добить. При этом он сам, к счастью, не заболел, а вот по мне досталось по полной программе… Никогда не думал, что буду болеть так хреново. Сначала была температура, затем кашель, от которого я задыхаться начал. Меня сразу увезли в больницу, а Вику посадили на изоляцию в моей квартире. При этом у неё самой выявили коронавирус, но у неё даже кашля не было! А меня положили в больницу, а затем и вовсе перевели в отдел интенсивной терапии, где подключили к ИВЛ. Знаешь… я никогда не боялся смерти, как в те дни. Да и моя жизнь в самом деле висела на волоске… Я лежал тогда, смотрел в потолок и думал – а как там Вика? А все остальные как? А папа? А ты там как? И – самая глупая мысль тех дней – думал я о том, что не успел с Викой заделать ребёнка. В те дни я жалел, что она от меня не успела забеременеть, чтобы хоть мой сын остался в память обо мне. Смеяться будешь, а я так жалел своего неродившегося сына. Но… Думается мне, именно это желание не умереть, чтобы не подводить Вику и папу и помогло мне выкарабкаться. Ну ещё моё здоровье и наша медицина – оказывается, со вторым бывает иногда даже порядок. Похоже, у меня, как и у отца, предрасположенность к проблемам с дыханием, вот поэтому меня так и зацепило. Впрочем, какая теперь разница? Я жив, лёгкие, я надеюсь, однажды заживут полностью, а пока что мне нельзя слишком перенапрягать дыхалку. Так что… – Дима вздохнул. – Такие дела. Можешь считать, что я оправдываюсь, что не смог тебе ответить…

– Да я тебя не виню, – честно сказал я. – Я никого не виню. Я и так знаю, что никому не был нужен ни тогда, ни сейчас. Ты не переживай, со мной всё хорошо.

– На не ври мне тут, видно же, что ничего хорошего с тобой нет! – ответил Дима. – Ты всегда был довольно самокритичным и пессимистичным парнем, но сейчас ты уже все рекорды бьёшь. Я ведь видел, как ты наорал на Ефремова. Я знаю, что ты парень гордый, но не настолько же!

– Дима, не ходи вокруг да около: Снежана тебе всё рассказала?

Дима потупил взор, а потом кивнул.

– Ну так сразу и сказал бы, – недовольно проворчал я. – Ладно, сейчас я расскажу, как у меня прошла самоизоляция. Сначала в конце февраля умерла мама – сгорела за неделю, буквально. Ещё в мой день рождения была живой и здоровой, а двадцать девятого она умерла. Я остался один и пытался как-то выжить, а затем начался карантин. На нём я ничего не делал целый месяц, болтал с самим собой, ненавидел всех вокруг и хотел убиться, но потом в порыве отчаяния стал искать того, кто мог бы мне помочь. Ответила только Снежана, но она сказала мне, что я должен выкарабкаться сам, что я и сделал. Три месяца не болтал ни с кем, кроме Юрьевой, так что вот и вся моя история.

– Какой же ты дурак… – покачал головой Дима. – Ты мог бы мне ещё в марте сказать, что произошло, я бы помог тебе!

– Так мы же были в ссоре!

– Да я уже ближе к марту думать об этом забыл! Я как раз хотел сегодня прийти и сказать, что тот инцидент полностью исчерпан! Всё, проехали. Я сделал выводы для себя, ты сделал выводы, всё. Ох, какой же ты всё-таки дурак. Ну что ты себе постоянно усложняешь жизнь? Ладно, что я буду тебя пытаться исправить? И как ты жил эти месяцы? На что?

– Питался раз в день и покупал максимально дешёвые продукты. Деньги остались после смерти матери кое-какие. Вот и весь мой секрет.

– Ясно…

Мы молчали. Мне это надоело, так что сказал:

– Ладно, если больше нечего сказать, то я пойду домой. Рад был повидаться, но мне уже нужно искать работу. Удачи те…

Я не успел договорить, так как на лестнице появилась Снежана. Увидев нас, она кивнула нам.

– С днём рождения! – сказал ей Дима. – Как там твой красный диплом?

– С днём рождения, – тихо вторил я Диме.

– Да, привет, – Снежана подошла к нам. – Да, диплом красный.

– Ты же писала экзамены в первую волну? – спросил Дима.

– Да, – кивнула она. – Давайте спустимся отсюда, а то я еле смогла избавиться от наших однокурсников.

Мы спустились по этой лестнице на пару этажей ниже в глухое место, где не было хода с этажа. Тут нам никто не мог помешать поговорить.

– Как будешь отмечать получение диплома и свой день рождения, Снежка? – поинтересовался Дима.

– Планировала устроить дома вечеринку. Родители сегодня согласились переночевать у друзей, чтобы я могла всю ночь веселиться.

– Звучишь как Марго, ей богу, – Дима развеселился. – О, а что не у неё в квартире? Можно и у меня, кстати!

– Я пригласила много людей: как минимум Настю и Маргариту, многих из литературного клуба, некоторых своих подруг, подруг Светы со школы, а в моей квартире достаточно места на всех, как ты можешь помнить.

– Да, хоромы у тебя огромадные, – подтвердил Дима. – Не разнесёте её?

– Не разнесём. Не допущу. И вообще, вы тоже можете приходить. И ты тоже, конечно, – она обратилась ко мне и улыбнулась. – Не кисни один дома, правда! Люди…

– Спасибо за предложение, но нет, – я понял, что даже компания двух людей меня теперь ужасно утомляла. – Я там буду лишним. Мне рады только вы двое, да и то с натяжкой, а там будет и литературный клуб…

– Да, это проблема – они ведь всё ещё вроде тобой не совсем довольны, – подтвердила Снежка.

– Да и Насте с Марго я нахуй не нужен.

– Думаю, они уже поняли, что в твоём конфликте с Алиной правда всё-таки была на…

Мы осеклись. Я ведь как-то забыл, что она умерла.

– Да, Алина… – Снежана стыдливо примолкла. – Я…

– Мне тут рассказали, что ты с ней дралась в четверг, – сказал Дима. – Это правда? Просто это…

– Чистая, – кивнула Снежана. – Но это какой-то абсурд, как по мне. Я понимаю, что это произошло, но я просто не могу поверить, что я стала частью ещё одной кровавой драмы! Это как-то нелепо и странно!

– Мирозданию наплевать, чего ты хочешь, – сказал я. – Скажи спасибо, что у нас сейчас тут коронавирус. Так бы мы устроили выпускной, который закончился бы, готов поспорить, даже хуже твоего Выпускного.

– Им пришлось бы серьёзно переплюнуть тех парней, – Снежана ответила крайне едким тоном. – Но всё же… Мне жалко Алину. Я понимаю, что к этому всё и могло прийти, но не думала, что это произойдёт в самом деле.

– А что именно произошло? – спросил Дима.

– А кто его знает, – ответила Снежана. – Все свидетели мертвы, а соседи слышали сначала лишь какой-то шум, не придали значения – думали, пёсик лает. А потом услышали истошный женский крик, тогда и вызвали полицию, а когда приехали, то вся кухня в крови, тела расчленены, разбросаны по всей квартире, а в комнате Алины она мёртвая и без руки, которую, видать, себе отрубила сгоряча. Что бы там ни произошло, это уже… ну, рано или поздно нас тоже опросят, но мы не сможем ничего сказать, кроме, разве что… – она обратилась ко мне: – Ты будешь поступать в магистратуру?

Я отрицательно мотнул головой.

– Просто есть кое-что интересное, – ответила Снежана. – Вчера в понедельник, когда произошло преступление, всем сдавшим пришли результаты экзаменов. У меня двести баллов за оба экзамена.

– Это было ожидаемо, – Дима издал смешок.

– Да, вот только я не планирую сюда поступать.

А вот это стало неожиданностью для всех.

– Я нашла один интересный вариант в МГУ, – ответила Снежана. – На следующей неделе сдам туда экзамены. А пока что буду делать вид, что поступаю сюда… Наверное, хочу позлить всех своих однокурсников, чтобы я со своими двумястами двадцатью пятью баллами была бы им как заноза в заднице.

– Молодец, что сбегаешь не абы куда, а в МГУ, – сказал Дима. – Но ты отвлеклась. Ты сказала, что пришли результаты. И что? Алина провалила экзамены?

– Экзамен – она ведь на ракеты поступала. Но нет, она его сдала хорошо – девяносто шесть баллов. Но вот Виталий сдал… посредственно, мягко говоря. Шестьдесят баллов – это отвратительный результат для такого человека, как Протопопов Виталий.

– Нихера себе, как так вышло? – охнул я. – Стоп, неужели ты хочешь сказать…

– У меня есть безумная теория, что Виталий решил убрать конкурента, – призналась Снежана. – Я понимаю, что это звучит как бред сивой кобылы, но… Я помню, какое Витя на неё имел влияние. Она стала его рабыней до мозга костей. Что ему мешало сказать «убей себя и своих близких»?

– Статья сто десять, «Доведение до самоубийства»: Доведение лица до самоубийства или до покушения на самоубийство путем угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства потерпевшего наказывается принудительными работами на срок до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до семи лет или без такового либо лишением свободы на срок от двух до шести лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до семи лет или без такового. Но это ещё доказать надо. А это тяжело сделать. Да и кто этим заниматься будет? У нас же тут нет великих детективов и сыщиков. Плюс, как я читал, всё на поверхности: на ноже отпечатки руки Алины, никто к ней не приходил и не заходил, криминалисты уже установили, что смерть наступила примерно в одно время, так что какая разница?

Снежана явно была с этим не согласна.

– И все ведут себя так, будто ничего и не произошло, – сказала Снежана. – Наш поток веселится и скачет от радости, словно для них в сладость, что Алина померла.

– На моей могиле они бы все точно станцевали, уж поверьте мне, – процедил я.

– Скорее всего, ты прав, – вздохнул Дима.

– Как это меня расстраивает… – я сел на ступеньки и опустил голову. – Вот что я им всем сделал, а? Вот что такого я посмел сотворить, что они жить не могут со мной? Я ведь… я ведь даже не делал ничего! Я просто жил, а потом бум – и всё пошло под откос… Как же я от этого устал. Знали бы вы, как я устал. Знали бы вы…

Повисло молчание. Меня похлопали по плечу. Поднял голову – это оказался Дима.

– Ладно, я тогда пойду… Наверное, тебе лучше на эту тему не со мной говорить. Буду нужен, обращайся, я пойду ждать Вику и Катю, а потом посмотрим. Думаю, Снежка, мы к тебе подъедем, если ты уж нас приглашаешь.

– Тогда до вечера, – сказала ему Снежана.

Дима поднялся обратно наверх, а я остался сидеть. Снежана спустилась на лестничную клетку ниже и, прислонившись к стене, смотрела на меня. Её присутствие меня успокаивало, но…

– Я только сегодня понял, насколько это всё было бессмысленно, – сказал я. – Эти четыре года были абсолютной тратой времени.

– Ты получил диплом, так что…

– Это верно, но, кроме этого, я не приобрёл вообще абсолютно ничего нового. Я закончил там же, где и начал. Я как был унылой посредственностью без друзей и подруг, так ей и остался. Все эти четыре года я что-то делал, с кем-то виделся, общался с разными людьми, но это всё теперь не возымело никакого смысла. У меня были друзья, но я их всех потерял. У меня был литературный клуб, но и его теперь нет. У меня была девушка, и даже её я потерял. По итогу этих четырёх лет я больше потерял: я потерял маму, я потерял свои нервные клетки и уверенность, что я вполне себе здравомыслящий, я потерял даже те немногие связи, что у меня оставались после школы, я потерял право на счастье. Я потерял так много, что это теперь никак не возместить. Это попросту невозможно возместить. И, самое страшное, даже нет смысла это всё возмещать. Незачем. Мне уже больше ничего не надо.

Я опускаю голову и начинаю снова плакать. В последнее время я только и делаю, что плачу.

– Я устал… – бормочу я сквозь рыдания. – Я смертельно устал… Как же я устал… – я нахожу в себе силы поднять голову и посмотреть Снежке в глаза. – Зачем, Снежана? Зачем ты меня оставила одного? Зачем ты бросила меня?! Ради чего тебе это всё надо было! Почему ты так хотела заставить меня страдать! Когда ты ушла прошло три месяца! Три! Я три месяца сидел дома в полном одиночестве! Дни проходили один за другим, но мне так тяжело было сохранять в себе подобие того, что мне до этого нет никакого дела! Я так усердно притворялся, будто мне до этого нет дела, что я разучился хоть что-то чувствовать! Это было так тоскливо, так одиноко! Знаешь, как мне было одиноко без хоть кого-то! Как одиноко, как одиноко!

Я продолжил плакать, обхватив голову руками. Снежана стояла и смотрела на меня. Возможно, ей просто нравится видеть, как я страдаю. Вполне возможно.

– Я не прошу тебя вернуться, – произношу я. – Я прошу тебя об одном – скажи мне, почему ты это делаешь со мной?

– Ты так и не смог понять свою главную ошибку, – ответила она. – И я не хочу взваливать на себя груз твоей жизни. Но я верю, что однажды ты найдёшь девушку, которую полюбишь так же, как любил меня. Ты ей подаришь свою любовь, и к этому моменты ты сможешь стать обычным мужчиной. У тебя вся жизнь впереди. Жизнь не заканчивается после университета.

– Заканчивается, – я покачал головой, всхлипывая. – Для таких, как я – заканчивается. Я не могу найти друзей и собеседников за пределами каких-то сообществ. На работе мне будет не до отношений. И… Я слишком не умею ни с кем ничего делать. Я не умею жить, и мне уже так поздно научиться это делать.

Снежана тяжело вздыхает, после чего говорит:

– Значит, я была абсолютно права. Тогда мне больше нечего тебе сказать. Спасибо, что был моим первым парнем и первым мужчиной. Я ценю то время, но, к сожалению, его больше никогда не вернуть. Прощай. Я буду помнить всё то добро, что ты мне сделал. Однажды ты сможешь найти своё счастье, но, к сожалению, оно будет не со мной. Мне искренне жаль, что так вышло.

Я знаю, что это конец. Финиш. Последняя глава истории моей студенческой жизни, и заканчивается она так. От этого становится особенно досадно.

– Снежка… – я буквально молю её. – Не оставляй меня одного…

– Я не могу удовлетворить свою просьбу, – отвечает она.

– Снежка… Я не хочу быть один…

– Я не могу помочь тебе – ведь ты сам не хочешь, чтобы тебе помогали.

– Снежка…

– Прощай, – повторяет она. – Однажды ты сможешь понять моё решение, но это будет очень сильно позже. Прощай.

Сквозь залитые слезами глаза я видел, как Снежана спускается вниз по лестнице и куда-то удаляется. Я же остался сидеть на лестнице и рыдал.

Морозова Снежана перестала быть частью моей повседневной жизни.

На этот раз – навсегда.

14.1. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одни и те же поступки

Чего конкретного я ожидал от студенческой жизни? Слишком много. А получил слишком мало. Впрочем, мои ожидания – мои и только мои проблемы.

***

После стольких лет – всегда одно и то же, всегда одни и те же поступки, одни и те же проблемы, всегда она и та же пустота.

Этот сон мне снится довольно часто. Нежные прикосновения рук, ласковый шёпот, чарующий взгляд. И это всё – Снежаны. И это всё – моё. Бесконечные обрывки разговоров и эпизодов, что происходили с ней и мной, но больше не произойдут никогда. Лишь во снах я могу хоть ненадолго вернуться в те мифологические дни, когда у меня была девушка. Я будто наяву вижу одну и ту же картину – пробивающиеся сквозь листву лучи солнца, Снежана в белоснежном платье, которая мне что-то рассказывает. Или вот я лежу у неё на коленках, и её тонкие ручки гладят мои волосы. Или же я понимаю, что мы лежим вместе, и она смотрит мне в глаза.

Иногда сон сменяется – я начинаю видеть лес, протянутую руку, зовущую меня куда-то по залитой летним солнцем аллее. Вперёд, куда-то, где мне есть место, где меня ждут. Я выхожу на поляну и вижу…

Просыпаться мучительно тяжело. Продираю глаза и осознаю, что, как и всегда, оказался в своей пустой квартире, в которой есть только я и ошибки моего прошлого. Я протягиваю руку к телефону, на котором звенел будильник. Выключаю его и смотрю время: семь утра пятнадцатого июля две тысяча двадцать пятого года.

Уже пять лет прошло с тех пор, как я окончил университет, но события моего студенчества меня так и не отпускают. И никогда не отпустят.

Моя жизнь – серая громада бессмысленных дней, и чтобы в этом отсутствии всяческого смысла не потерять рассудок, я выработал несколько ритуалов, которые я делаю через не могу каждый день, чтобы не сойти с ума. Один из них – небольшая зарядка, чтобы держать себя в форме. После того, как я сбросил тридцать килограмм во время написания диплома, я очень быстро снова набрал вес, когда начал работать, и чтобы окончательно не располнеть, теперь стараюсь держать себя в форме. Это никому не нужно, кроме меня самого – мой организм и так угроблен к херовой матери, не хочу его утруждать ожирением, а ведь оно мне грозит – я люблю питаться вкусно, ведь кроме еды у меня в моей жизни не так уж много радостей.

После зарядки иду умываться и бриться. Бреюсь я каждые два дня, и сегодня настал день бритья. Бороду, которую я отпустил на самоизоляции, я сбрил ещё до конца двадцатого года, а потом и не пытался отпустить обратно. Закончив с этим, пошёл делать себе кофе, чтобы проснуться окончательно. Мои движения выверены и отточены до автоматизма – каждый будний день последние четыре года я совершаю эти ритуальные, почти религиозные манипуляции. Кофе был готов в семь двадцать – через двадцать минут мне нужно выйти из дома, чтобы успеть на автобус до работы. Смотрю за кофе новости. Ничего интересного.

С завтраком я покончил в полвосьмого. Начинаю собираться. Я терпеть не могу находиться дома, меня это место угнетает. Тишина давит на меня, и давит на меня моё одиночество. Как бы я не хорохорился, что смирился с ним, это ложь – с одиночеством никогда нельзя смириться. После стольких лет – всегда оно будет преследовать тебя, хочешь ли ты того или нет.

У входа в квартиру бросил взгляд на лежащую уж пять лет как коробочку с масками. На лице появилась ностальгическая улыбка – уж несколько лет как пандемия коронавируса сошла на нет – изобрели вакцину, волей-неволей выработали коллективный иммунитет, и теперь COVID-19 стал немногим опаснее сезонной простуды. Но всё-таки несколько десятков миллионов жизней по всему миру он успел унести, и по сей день в некоторых неблагополучных странах люди от него умирают, а многие до сих пор носят в кармане маску на случай новой эпидемии. Я из их числа, но маску ношу по иной причине – зимой в ней не мёрзнет на таком морозе нос. Но так как сейчас разгар лета, она мне без надобности.

Как всё-таки изменился мир за эти пять лет. И только я никак не изменился.

– Я пошёл, – говорю я пустоте своей квартиры, когда перекидываю через плечо сумку и выхожу из квартиры.

На улице было самое настоящее лето – солнце уже висело высоко в небе, раскаляя Москву до предела. Оказавшись на улице, невольно прищуриваюсь – яркий свет бил мне в глаза. Наверное, до остановки нужного мне автобуса я бы смог дойти вслепую, но всё-таки не стану бы так делать – мне нужно один раз перейти дорогу и ещё раз перейти по подземному переходу, чтобы сесть на автобус, который ходит по шоссе, сворачивает на МКАД и едет на юг.

Каждый день я иду без малого минут десять до остановки утром и от остановки те же десять минут вечером обратно. Тоже способ не располнеть и не позволить серости дней себя уничтожить. Такое себе, конечно, средство держать форму, фитнес-залы, поди, более эффективные, но зато бесплатно, а я со времён восьмого семестра у себя завёл привычку экономить на каждой мелочи, даром что сейчас зарабатываю достаточно, чтобы позволять себе почти любые траты.

Я теперь понимаю, почему богачам тяжело жить. Вот ты вроде бы всего добился, а деньги не на что тратить. А ведь раньше было на что, но не на что тратиться. А теперь наоборот. Хотя какой я богач? Так, жалкий средний класс, саларимен российского масштаба, офисный планктон, который может позволять себе оплачивать подписку на аниме-сервисы и через день заказывать еду доставкой, а время от времени покупать лайт-новеллы (как их много стали выпускать в последнее время!), мангу и интересующие игры. Другого удовольствия в моей жизни всё равно нет.

В семь пятьдесят пять оказываюсь на остановке, а в восемь ноль пять приезжает мой автобус. Он всегда приезжает полупустым, и сегодняшний вторник не исключение. Сажусь, достаю телефон и начинаю смотреть новую серию аниме – без пробок автобус едет двадцать пять минут, этого хватает на одну серию.

В восемь тридцать он приезжает к метро, и я спускаюсь вниз. Опять попадаю на «окно» – в восемь тридцать один через станцию без остановки проезжает поезд. Сажусь на следующий. В восемь сорок приезжаю на нужную мне станцию, поднимаюсь наверх. У самого метро высится безликий бизнес-центр – стеклянный параллелепипед, который, словно Вавилонская Башня, устремлён вверх, будто насмешка над богом, хотя над кем эта Башня и смеётся, так это над людьми.

В восемь сорок два прохожу через турникеты на входе и встаю в очереди к лифтам. Замечаю среди ожидающих лифта коллегу из другого отдела. Он на меня не видит. Или же видит, но не замечает.

В восемь сорок пять я поднимаюсь на восемнадцатый этаж, который весь занимает компания, где я работаю. Прохожу по коридору в ту часть этажа, где находится комната с моим отделом. Попадаю в ресепшн, где за стойкой уже сидят две секретарши, а у кофемашины стоят двое парней.

– Доброе утро, – говорю я присутствующим.

В ответ получаю игнор – секретарши болтают с женщиной из отдела продаж, а двое парней обсуждают какие-то рабочие дела. Я прохожу через ресепшн и попадаю в огромное офисное помещение, в котором стоит без малого тридцать столов в несколько рядов. Некоторые ряды отгорожены друг от друга перегородками. В это время половина мест пустует – менеджеры обычно приходят в девять, а сейчас всего лишь восемь сорок шесть, рано ещё.

– Доброе утро всем, – говорю я.

В ответ слышу тишину.

Я прохожу через весь офис в самый дальний угол, где за стеклянными перегородками-стенами в отдельной комнатке расположен мой отдел. Если у моего отдела и было название, оно ныне роли не играло. Я превратился в программиста, который теперь просто поддерживает некоторые внутренние программы, некоторые из которых даже написаны мной с нуля. Кто же знал, что всё моё организационно-управленческо-производственное образование окажется нахер никому не нужным? Иногда я спрашиваю себя – если бы меня судьба занесла на факультет информатики, что было бы со мной? Стала бы моя жизнь лучше или хуже?

Однозначно стала бы хуже – там не было бы Снежаны. Но, может, был бы кто-то другой? Я ничего не знаю, и переиграть реальность нет никакой возможности.

Кроме меня в моём отделе работает ещё пяток человек, причём каждый делает что-то своё. .У меня стойкое ощущение, что в наш отдел компания спихнула всех тех, кому не нашлось места в других отделах, поставила начальником главного (потому что единственного) аналитика, и теперь под его крылом работает в том числе и инженер-программист в моём лице.

– Доброе утро, – шепчу я.

В ответ снова слышу тишину – я, как обычно, пришёл самым первым. Наш отдел находится в углу офисного помещения, и со всех сторон окружён стеклянными окнами и стенами – две из них выходят на улицу, а два других отгораживают от остального помещения. Окна выходят на юг и запад, поэтому круглые сутки светит солнце. Моё же место находится в самом углу, и с двух сторон меня окружают угловые простенки. От места напротив меня отгораживает перегородка, которую поставила коллега – якобы, чтобы ей солнце в глаза не било, но я-то знаю, что она от меня отгородилась. Место слева от меня пустует – с тех пор, как я пришёл в эту компанию, это место так никем и не оказалось занято. Я этому более чем рад. Всё-таки я всё ещё слишком нелюдим и слишком привык к одиночеству.

Прохожу на своё место, бросаю сумку на соседнее кресло, сажусь в своё и включаю моноблок. Рабочий день начинается.

С самого утра проверяю почту на предмет новых правок – они есть, так что мне ничего не остаётся, кроме как, открыв среду разработки, взяться за медитативный труд по выявлению ошибки. В нормальном месте я, возможно, был бы частью большой команды разработчиков, а тут я в одном лице и тим-лид, и исполнитель, и программист, и тестировщик, и бог весть ещё кто. Меня устраивает – работать в команде я так и не научился.

Пока я этим занимаюсь, в нашу «комнату» заходят мои коллеги по отделу – сплошь молоденькие девушки. Они здороваются друг с другом и не замечают меня. Могу их понять – со мной чертовски скучно.

К этому моменту заканчиваю работу с первичными правками и, достав чашку, отправляюсь делать чай. Ритуализация действий продолжается – заглянуть на кухню, кинуть в чашку пару пакетиков чая, четыре куска сахара, отрезать ломтик лимона, налить кипятка из кулера, находящегося у ресепшена. В это время у кофемашины продолжают тусоваться менеджеры. На меня они внимания не обращают. Я здесь будто бы посторонний, который пришёл сюда из другой компании, чтобы ограбить на предмет чая.

С полной чашкой в руках возвращаюсь на своё место, надеваю мониторные наушники, включаю на моноблоке свою музыку и принимаюсь за работу. У меня и своих обязанностей выше крыши, но каждый день девушки моего отдела мне подбрасывают дополнительную работёнку. Сами работать они не особо желают, в основном они либо болтают друг с дружкой, либо с менеджерами отдела продаж (а в отделе продаж сплошь мужики, причём их возраст разнится от моего и до сорока максимум). Вот и сейчас, ко мне подошли девушки отдела и по очереди положили что-то рядом со мной. Стопка дел, над которой мне сегодня предстоит горбатиться, растёт не по дням, а по часам.

В десять утра приходит начальник – Денис. Высокий красавец с тёмными волосами до плеч, руки покрыты татуировками. Он старше меня на несколько лет, и возглавляет этот момент с самого его создания в двадцать первом году. Мне тогда невероятно повезло оказаться в нужное время в нужном месте, и меня взяли на работу в этот новосозданный отдел. С тех пор так тут и сижу.

Когда он приходит, я снимаю свои наушники. Он подходит ко мне и говорит:

– Доброе утро.

– Да, доброе, – я впервые за сегодняшний день пожимаю хоть кому-то руку. – Как де…

– Я сейчас тебе скину работу на сегодня, – у Дениса нет времени на болтовню со мной. – Нет бы тебе уже научиться с людьми ладить, а то мне надоело самому узнавать у всех, что им нужно для программ, а потом тебе это транслировать.

– Денис Викторович, я…

– Я понимаю, что у тебя проблемы с общением, но ты тут уже пятый год работаешь, – он проигнорировал меня, – можно было бы научиться оставлять в стороне личную ненависть к людям и завести рабочие деловые отношения.

– Я бы с радостью, но…

– Всё, потом скину, а то там опять что-то их не устраивает, но общаться с тобой никто не желает, – Денис отмахнулся от меня и приступил к своей работе.

Поняв, что на сегодня со мной сегодня вряд ли заговорят, снова надеваю наушники и принимаюсь за свою работу. Через несколько минут получаю техническое задание от Дениса. Изучаю его, мысленно проклинаю всех и вся – но в первую очередь самого себя – и принимаюсь за работу.

Так проходит время до обеда. Время от времени хожу и наливаю себе новую чашку чая. Я работаю, краем глаза вижу, как девушки отдела в основном занимаются ерундой, пока Денис с ними болтает. Он это называет «обучением», хотя я-то прекрасно понимаю, что ему чертовски важно поддерживать с ними хорошие отношения, чтобы нас не разогнали к такой-то матери – к сожалению, все эти дамы тут находятся, можно сказать, по протекции одного человека, с которыми лучше вообще не ссориться. Вот удивительное дело – хоть он работает с нами в одном отделе, сегодня он куда-то запропастился…

Как в этот оплот кумовства запихнули меня, человека без роду, племени и имени, и Дениса, который тоже никому тут никем не приходится, для меня большая загадка. Наверное, чтобы хоть кто-то работал…

Иногда, когда я прохожу с чашкой по офису, то застаю девушек своего отдела или инжинирингового отдела, болтающими с менеджерами по нерабочим делам. Меня это удивляет – кроме меня, все мужики отдела продаж либо женаты, либо имеют стабильных партнёрш. Впрочем, Денис, насколько я знаю, холост. Я ни с кем эту тему не обсуждаю – я вообще ни с кем ничего не обсуждаю. Чего же тогда девушки моего отдела и инжинирингового отдела вешаются на них?

Хотя могу их понять. Просто представьте, что перед вами стоит выбор между хорошо зарабатывающим мужчиной в годах, у которого подвешен язык, у которого есть машина, своя квартира и так далее, и между мной – работающим от звонка до звонка ничтожеством без амбиций и целей в жизни, у которого из достоинств только московская прописка и собственная квартира. Я бы тоже не обращал на себя внимание.

На обед офис пустеет – все уходят есть. Когда все мои коллеги уходят обедать, я позволяю себе расслабиться, откинуться в кресле и, достав остатки вчерашнего ужина, тихо-мирно листать новости. Ничего интересного в мире не происходит, и это не могло меня не радовать. Уж лучше там, чем какая-нибудь новость о пандемии или войне.

Закончив с новостями, просто стал смотреть смешные картинки и видео. Юмор за последние шесть лет стал ещё более абстрактным и непонятным. Как минимум, уже каждая буква латинского алфавита успела побыть мемом, даже уникальные для того или иного языка буквы. Нет, серьёзно, я помню, что в конце десятых были смешными буква “H” и “E”, и уже тогда я думал о том, что не так с этими людьми? Впрочем, может, это я старею?

Два часа дня, положенный трудовым законодательством часовой обеденный перерыв подходит к концу, и я принимаюсь дальше за работу. В какой-то момент пытаюсь вспомнить, сколько раз за сегодняшний день я хоть с кем-то разговаривал, но так и не могу. Кажется, в последний раз я раскрывал рот, чтобы поприветствовать начальника.

Продолжаю работать – иногда отвлекаюсь, чтобы себе ещё чаю налить. В один из таких перерывов на чай обнаруживаю рядом с собой у кофемашины Дениса. Тот обращается ко мне и говорит:

– На балкон.

Ясно – ему нужно сделать перекур, а меня он туда тащит, чтобы поговорить со мной. Болтать со мной в стенах офиса он не любит, вот мы и общаемся иногда на балконе, когда рядом нет лишних ушей. Я вернулся на рабочее место, оставил там кружку и последовал на выход из офиса.

У нас нет курилки – ей служит балкон. Я туда сам не хожу – не завёл привычку курить. Но этот балкон служит отличным местом, где можно поговорить без лишних глаз, особенно в те часы, когда никто не курит. Сейчас нам повезло – балкон, залитый солнцем, пустовал. Я встал в тени, создаваемой бетонной стеной, а Денис, закрутив табак, разжёг самокрутку и сделав затяжку, сказал:

– Прости, что утром сорвался при всех.

Дениса можно без преувеличения назвать единственным человеком, который считает меня на работе человеком и общается со мной не только по работе, но и по жизни. К сожалению, он такой же раб системы, как и я, и потому вынужден болтать со мной лишь когда рядом никого нет. Я его не осуждаю – ему надо делать карьеру, а если она пойдёт насмарку из-за какого-то ничтожества, вроде меня, то виноват буду я.

– Ничего страшного, – ответил я.

– Просто мне вчера в техотделе выговаривали в твой адрес, дескать, такой-сякой, с нами не общается, никого не любит, считает себя лучше всех, зажрался и просто говно, а не человек, жирует на двести тысяч в месяц, пока мы все тут горбатимся за сотку в лучшем случае. Я от такого охренел и наорал на них, дескать, вы с ним сами не хотите общаться, игнорируете, когда он к вам приходит, и вообще он сидит на голом окладе в семьдесят тысяч. Они как-то резко засунули языки куда подальше, но сегодня утром мне снова высказали. Сраный гадюшник… Я тебе давно говорил: вали к херам отсюда. Вот объясни мне на милость, зачем ты тут просиживаешь штаны? Я понимал, когда ты тут сидел год-второй, нужен опыт работы. Теперь что мешает?

– Ничего, наверное… – я почувствовал, что своими мыслями ушёл так далеко, что, смотря в стеклянную дверь, не воспринимаю мир перед собой. – Я просто привык. Мне как-то всё равно. Платят и платят. Мне нет смысла что-то менять, перемены всегда к худшему.

А в самом деле, почему я ещё не уволился? Мне нравится моя работа? Программировать – да. Сама организация – нет. Коллектив? Боже упаси. Карьерный рост? Хрена с два. Меня тут ничего не держит, кроме дурацкой привычки и нежелания что-либо менять.

Денис же тяжело вздохнул и сказал:

– Ну как знаешь. Всё равно, к сожалению, тебя пока некем заменить. Девочки не хотят брать на себя твой объём работ, а Никита… Ну, с ним всё и так ясно… Но ты всё равно начни уже искать какие-нибудь другие варианты.

Я флегматично пожал плечами – мне было как-то всё равно. Меня уже долгие годы абсолютно ничего не могло заинтересовать.

Закончив болтать с Денисом, возвращаюсь на рабочее место и продолжаю работать. В какой-то момент вижу, как в нижнем правом углу экрана моноблока время сменилось на восемнадцать ноль-ноль. Больше меня тут ничего не держит. Когда только начал работать, то имел привычку подолгу задерживаться на работе, чтобы не возвращаться в пустую квартиру. Я работал на износ, сверхурочно, веря, что мне это принесёт дополнительные деньги и полагая, что чем больше работаю, тем меньше у меня остаётся времени на нахождения наедине с самим собой. Но теперь я научился извлекать максимум удовольствия из повседневных мелочей и, самое главное, когда мне несколько раз отказали в повышении зарплаты и выплате сверхурочных, убедился, что нет никакого смысла работать сверх меры. Тем более что к шести вечера я уже сделал всё: и работу за сегодня от Дениса, и все прочие поручения. Я не беру на дом работу, я с ней прекрасно справляюсь и в рабочее время. А всё, что не успеваю сделать, откладываю на завтра. Мне никто не платит за переработки, а за недоработки… Я всегда в первую очередь делаю свои прямые обязанности, а за коллег работаю в последнюю очередь. Если они проебутся, то это их проблемы. Всё равно формально это не моя вина, что не мою работу не сделали, а им за это ничего не будет – кто же уволит дочек важных шишек?

Я начинаю собираться и замечаю, что мой отдел уже пустует. У нас на работе никто не задерживается после окончания рабочего дня, так что и мне не стоит. Собравшись, выбираюсь из закутка отдела обработки информации и вижу, что менеджеры уже тянутся на выход. Снова прохожу через всё помещение. Пытаюсь хоть кому-то сказать «до свидания», но меня никто не слушает. Прохожу через ресепшн – секретарши уже ушли домой.

Спускаюсь на лифте вниз, выхожу на улицу. Солнце начинает потихоньку опускаться на западе, окрашивая мир в оранжевые цвета. На улице жарко, но я быстро спускаюсь в метро – обратно еду тоже через МКАД, он в это время пустует. Через сорок минут выхожу на остановке, на которой сел утром, и иду по до боли знакомым проулкам, пока в итоге не добираюсь в восемнадцать пятьдесят пять до своего подъезда. Уже скоро пойдёт четвёртый десяток моих лет, а я всё живу тут. Захожу в подъезд, поднимаюсь на первый этаж и открываю дверь в свою квартиру.

– Я дома, – на автопилоте говорю я.

Ответом мне послужила вековечная тишина. Я уже пять лет говорю по возвращение «Я дома», и все эти годы слышу в ответ одну лишь тишину. Я уже давно как перестал ждать ответа – я просто не хочу сходить с ума от абсолютного одиночества.

Первым делом моюсь с дороги, переодеваюсь в домашнюю одежду и иду делать ужин. Плюс того, что я теперь работу, является возможность самому готовить еду и, что самое главное, питаться три раза в день. Я полюбил готовку. Конечно, шеф-поваром меня никуда не возьмут, но всё-таки умение готовить сильно снижает расходы на ужины дома, да и можно всегда недоеденное взять с собой на работу, чтобы там поесть перед работой и в обеденный перерыв, что я сегодня и делал. Делаю себе чай, кофе, и пока ужинаю, включаю телевизор и смотрю новости. За эти десять часов, что прошли с того мига, как я смотрел новости за завтраком, ничего не случилось Не то, чтобы мир сильно изменился за все эти годы. Как по мне, он вообще не меняется теперь. Думаю, мироздание нашло некую точку равновесия, с которой боится сползти. Оно и к лучшему. Не хватало ещё какой-нибудь войны или новой эпидемии.

После ужина, в девятнадцать тридцать, отправляюсь в большую комнату, чтобы посмотреть аниме на большом экране телевизора. Я ведь теперь сам себе зарабатываю, так что могу позволить себе оплачивать стриминговые онлайн-сервисы с аниме, моей главной страстью и любовью нынешних лет. Уж пятнадцать лет как смотрю, всё не надоедает. Так что включаю старенькую четвёртую Плейстейшн (для неё уже и игр давно не делают, хотя использовать как центр мультимедии ещё можно), открываю приложение стриминого сервиса и включаю новую серию.

В этом нет особо какого-то смысла, просто все эти мероприятия мне помогают не сойти с ума. Я на автопилоте, машинально проживаю день за днём, и вечером просто поглощаю различный контент, чтобы прожить другую жизнь посредством вымышленных, несуществующих героев. Я сам не замечаю, как начинаю обсуждать с самим собой вслух новую серию, пока в какой-то момент не осознаю, что у меня нет собеседника – я разговариваю с пустотой. Как и всю свою жизнь болтал с пустотой.

Девять часов вечера. После аниме отправляюсь в свою спальную комнату, она же рабочий кабинет, она же моё гнездо. Сажусь за компьютер. Я его смог обновить лишь пару лет назад, когда стал зарабатывать достаточно, чтобы откладывать деньги.

Включив, открываю Ворд. Фома Загадкин продолжает своё неказистое существование. Я продолжаю выкладывать различные рассказы и повести. Читателей у меня немного, но их достаточно, чтобы я смог оформить платный доступ к книгам. Денег с этого немного, но мне просто приятно от того, что моё писательство хоть кому-то нравится, что я это пишу не просто так, что мой труд и в самом деле вознаграждается.

Работаю над очередной повестью до полдвенадцатого, когда не начинаю ощущать усталость. Больше всего в этой жизни я люблю несколько вещей, и сон занимает почётное первое место в этом списке. Так что выключаю компьютер, свет и ложусь спать.

К сожалению, перед сном наступает непродолжительное время, когда я оказываюсь наедине с самим собой и собственными мыслями, которые теперь никак не заглушить. Но в какой-то момент усталость берёт своё, и я начинаю проваливаться в сон.

Так подошёл к концу мой очередной день моей тихой, невзрачной, серой, посредственной, ничтожной жизни.

***

Так проходит шестнадцатое, семнадцатое и восемнадцатое июля. В пятницу я ухожу на час раньше, дома оказываюсь на час раньше, и оказываюсь предоставлен сам себе на целые выходные. В последние пять лет на выходных у меня абсолютно ничего не происходит. Из дома я теперь выхожу только на работу или забрать новые книги и тома манги или лайт-новелл – если мне нужно что-то купить в магазине, то просто делаю доставку на дом. Даже после работы практически не захожу в магазин, только если не хочу взять себе чего-нибудь попить, как спиртное (алкоголь, по очевидным причинам, через доставку не возят), так и просто какой-нибудь сладкой газировки. В кинотеатры если и выбираюсь, то либо на какой-то особенно интересный фильм, либо на аниме. В театры не хожу, в парках мне делать нечего. Вот и получается, что жизнь моя сократилась до двух локаций: дом и работа. Должно быть, именно так и работает современное общество.

Девятнадцатого июля просыпаюсь не по будильнику, но так как я уже плотно вошёл в режим, то всё равно просыпаюсь в восемь утра. Принимаюсь за ритуалы – сделать зарядку, пойти умыться. Бриться нет нужды – сегодня не день для бритья. После этого иду делать себе завтрак, а потом посмотрю, что нужно из домашних дел делать.

Я не люблю выходные. Эти два дня для меня всегда проходят безвылазно дома, а дома мне одновременно и хорошо, и тошно. Мне нравится ничего не делать. Да и какой человек не любит праздного лежания на диване, в самом деле? Вот только мне настолько опостылело находиться в своей квартире за все эти годы абсолютной пустоты в ней, что каждый прожитый наедине с самим собой час сводит меня с ума всё больше и больше. Другое дело, что я покрылся настолько толстой бронёй равнодушия к самому себе, что это вряд ли сможет меня хоть как-то задеть. Но дома мне всё равно не нравится, хотя на выходных я обычно не лежу на диване, а занимаюсь домашними делами – стираю и глажу. В основном, глажу, так как это у меня получается очень плохо, и на это уходит много времени. Раз в месяц делаю генеральную уборку. А если выдаётся свободная минутка, то, конечно, либо читаю книжку, либо смотрю сериалы, либо играю. Словом, обычная жизнь и довольно скучные интересы.

Вот и сейчас после завтрака понимаю, что нестиранного белья накопилось за неделю достаточно, так что первым делом закидываю бельё в барабан, бросаю в него капсулу со стиральной смесью, заливаю лосьон и ставлю на обычный режим стирки. Какое-то время машинка думает, а потом начинает грохотать, набирая воду из водопровода. Этой машинке уже без малого двадцать лет, была она куплена ещё при живом отце, удивлён, что она ещё работает. Я отправляюсь в большую комнату, где приступаю к самому сложному для меня делу – глажке белья. На это у меня уходит без малого два часа. За годы холостяцкой жизни я, конечно, научился гладить, но, как было сказано раньше, мастерства матери мне в глажке ещё достигать и достигать.

К моменту, когда одежда была более-менее поглажена, отстирала стиральная машина. Так что убираю отглаженную одежду в свой шкаф и отправляюсь развешивать мокрую одежду сушиться на лоджии. После этого принимаюсь за уборку квартиры. Я, может, и холостяк, но квартиру держу в чистоте. Причина проста – ритуализация моего существования. Если не буду ежедневно, еженедельно совершать одни и те же поступки хоть с минимальным смыслом, то сойду с ума, войду в штопор и рухну на дно, откуда еле выбрался в конце двадцатого года. Пропылесосил квартиру, вытер везде пыль, окна трогать не стал – они и так чистые. Потом выношу накопившийся за неделю мусор. К двум часам дня я полностью заканчиваю дела по дому и делаю себе обед, а после обеда понимаю, что впереди меня ждёт целых полтора дня, которые мне нужно как-то теперь тратить.

Но ничего страшного, я просто сажусь за компьютер и остаток дня провожу, играя в игры, смотря аниме, листая интернет. Вечером делаю ужин и отправляюсь спать – мне нет никакого смысла ложиться спать поздно.

На следующее утро всё повторяется: просыпаюсь, делаю зарядку, умываюсь, снова не бреюсь (завтра будет день для бритья), глажу одежду, которую вчера повесил сушиться, после чего валяю дурака до вечера. Вечером ложусь спать – завтра рано вставать, завтра понедельник, начинается очередная рабочая неделя.

***

Из всех призраков своего прошлого я поддерживаю связь только с Димой. Школьные товарищи обо мне явно позабыли, а университетские меня попросту «отменили», из-за чего если кто теперь задастся целью узнать, учился ли я хоть с кем-то из них, то никакой информации не всплывёт. В интернете нет ни одной совместной фото со мной, ни единого упоминания меня – такое ощущение, будто я вовсе эти четыре года не учился, и лишь синяя корочка диплома бакалавра в моём шкафу документов служит напоминанием, что те четыре года мне не померещились.

К сожалению, с Димой я вижусь очень редко, но созваниваюсь регулярно – примерно раз в две недели, когда у него выдаётся свободная минута. У него-то там какая-то серьёзная работа, у него ещё семья, нужно содержать своего отца. И, что-то мне кажется, я для Димы стал не более чем обузой и неприятным напоминанием из прошлого, от которого всё никак не отделаться.

Вот и сегодня, вечером двадцать пятого июля, я смог созвониться с Димой по интернету. Я откинулся в кресле, закинул ноги на стол, нацепил гарнитуру и приготовился к разговору.

– Добрый вечер! – раздался голос Димы. – Как жизнь?

– Ты что там, решил выпить? Я узнаю твой пьяный голос.

– А чего нет? Пятница же! Тебе бы тоже не помешало выпить.

– Один не пью – это верный путь к алкоголизму, а в моём положении стоит мне начать пить, так точно сопьюсь, – я криво усмехнулся – было тяжело воздерживаться от распития спиртных напитков, вот только я если и пью, то либо только с Димой, когда мы лично пересекаемся, либо по очень большим праздникам.

Ведь алкоголь помогает заглушить боль одиночества, ненадолго забыться в беспамятстве и предаться сладким воспоминаниям, а для меня это смерти подобно.

– Ты там так и не смог ни с кем на работе подружиться, что ли? – в голосе Димы слышалось сочувствие.

– Увы. Но я привык.

– Ну, привык так привык…

За что я люблю Диму как друга, так это за то, что после выпуска он никогда не пытается меня научить жизни, ни разу не лез с советами в духе «выходи из зоны комфорта». Он принял меня таким, какой я есть – сломленным и бездушным человеком без всякого смысла для существования. С одной стороны, это хорошо, но если подумать, то насколько же я безнадёжен, что мой единственный друг на меня рукой махнул?

Вместо нравоучений Дима рассказывает о своей жизни. Говорит, что у него начался отпуск, и в следующий понедельник уезжает в Кисловодск поправлять своё здоровье, дышать горным воздухом и отдыхать от суеты мегаполиса. У Вики дела лучше всех, живёт, радуется жизни.

– А дети? – поинтересовался я.

– А что дети? Подумываем уже… Я уже начал достаточно зарабатывать, и Вика уже более-менее готова к беременности. Наверное, в следующем году задумаемся об этом вплотную.

Мне же рассказывать было нечего, но оно мне и не надо было. Для меня разговоры с Димой – возможность прожить другую жизнь, представить себе, что, оказывается, люди могут так существовать, могут любить, могут вести активную жизнь, могут радоваться каждому прожитому дню.

Так почему же я сдался, отказался от всего этого? Думаю, это легко понять, если изучить историю моего студенчества внимательнее. Только кто этим заниматься будет?

В разговорах с Димой мы почти не обсуждаем наших старых знакомых – Дима понимает, что мне эти разговоры очень неприятны. Я намеренно оборвал все возможные контакты со всеми моими бывшими друзьями, и не хочу их восстанавливать. Для меня важнее общение с Димой, а остальное уж как-нибудь я переживу.

Однако…

– Знаешь… – Дима заговорил неожиданно серьёзным тоном. – Я понимаю, что эта тема может быть для тебя больной, но… На днях тут была встреча выпускников. Пять лет ведь, как никак, прошло с момента окончания вуза. Просто из всех тех, кто дожил до этого дня, не было только тебя и Снежаны. Впрочем, даже ты из своей берлоги что-то да мог про неё слышать.

– Нет – я тщательно фильтрую информацию.

Сказав это, я опустил голову и прикрыл глаза. Честно говоря, мне не слишком хотелось с Димой разговаривать о делах минувших дней, но… всё-таки, даже спустя пять лет, всё ещё где-то внутри меня жив интерес к людям, с которыми я проучился четыре года. Мне хочется вернуть хотя бы частичку того былого, даже если это «былое» было преисполнено боли и ненависти всех ко всем.

– Понимаю, – ответил Дима после долгой паузы. – Я пойму, если ты не захочешь на эту тему говорить…

– Нет, думаю, я готов выслушать. За пять лет я должен был достаточно омертветь изнутри, чтобы это перенести.

– Как знаешь… Ну, наверное, начну с тех, чью жизнь можно охарактеризовать фразой «они вышли замуж или женились и теперь живут счастливо вместе со своими супругами»: я и Вика, Рома и Валя, Катя, Эмма. Про них как-то и нечего больше добавить. Сюда ещё можно записать Жанну и Софью. Они вообще теперь делают карьеру в одной западной компании – их, хм, отношения друг с другом делу здорово помогают. Их откровенно набрали по гомосексуальной квоте.

– Даже у нас такие стали появляться?

– Во-первых, это компания с головным офисом где-то на западе, да ещё и идейные, которые даже у нас вводят эти квоты. Да уже даже наши, отечественные компании, этим не брезгуют. Если компания очень хочет работать с западом, то вводят такие квоты. Хорошо, что у нас не додумались ввести квоты на негров – откуда им у нас взяться?

– Так, Дима, ты так договоришься…

– Да, договорюсь, пожалуй. Хотя кто нас тут услышит?

– Ты отвлёкся… И что, тебе совсем нечего рассказать о Роме, Вале, Кате и Эмме?

– Я же говорю, нечего про них интересного рассказывать. Ну вышла Эмма за своего Коля, и слава богу. Имя мужа Кати я до сих пор запомнить не могу. Настя ещё в девках ходит, работает в каком-то НИИ аналитиком или типа того, зачем-то соискателем на нашей кафедре числится. Вот кто не изменился за эти годы, так это она – она будто всё это время в спячке пробыла.

– Хоть что-то в этом мире стабильное.

– Могу сказать то же самое про тебя. Марго, откровенно говоря, скатилась, но настолько не туда скатилась, что это трагикомедия, достойная отдельного рассказа. Понимаешь, когда она стала тем, с чем боролась все студенческие годы, то это настоящая трагедия… Мансур работает на своей исторической родине, пытается всё открыть свою сеть ресторанчиков. Ирина продолжает прожигать свою жизнь на всякую ерунду, а Сьюзен умудрилась найти работу на исторической родине своего отца, в Индии, стало быть. Сергей унаследовал дело своего отца и теперь припеваючи живёт в… он же из Тамбова, нет? Или из Саратова? Не помню. Георгий о себе ничего не рассказывал, ну а остальные… – тут Дима рассмеялся. – Ты даже не представляешь, насколько с ними всё неоднозначно.

– Ты не назвал всю Клику Шульц, если я ничего не путаю.

– Не путаешь. Хотя теперь они скорее Клика Протопопова. Ты совсем, что ли, ничего не знаешь?

– И что же я должен знать?

– Так он у нас теперь, немного немало, самый молодой долларовый миллиардер России, новый Илон Маск и Томас Эдисон в одном флаконе, настоящий гений, миллиардер, плейбой и филантроп в одном флаконе!

Вот примерно поэтому я и не желал слышать ничего… Впрочем, если Протопопов теперь настолько великий, то я бы об этом узнал в любом случае. Не от Димы, так из интернета или ещё как.

Но всё равно было чертовски обидно. Как оказалось, Протопопов был всю дорогу прав – он великий человек, а я – говно на палке. Жизнь и время всё расставили по своим местам. Так и должно было всё быть.

– Секунду, я хочу это сам проверить… – произнёс я.

Открыл поисковик, начал набирать «протопопов», а поисковик услужливо дописал «виталий». Нажал «энтер». Сразу под статьёй в Википедии была новость:

«Протопопов Виталий, самый молодой долларовый миллиардер России, планирует выпустить свою автобиографию в феврале следующего года».

– А ты там не слишком рано задался автобиографией, парень? – фыркнул я. – Сколько тебе там? Двадцать восемь, вроде бы?.. Или уже двадцать девять? А, это мне ещё двадцать восемь… Значит, тебе вообще двадцать семь.

– Он, как ты помнишь, всегда отличался любовью к чтению нравоучений всем окружающим, а теперь ему сама судьба велела книжонку настрочить! Как же – он у нас не абы кто теперь! И ведь не только он важная шишка! Клика Шульц в полном составе теперь работает на него, заняв почти все руководящие должности. Если бы Витя им самим не обеспечил такой карьерный рост, то та же Шульц сделала бы всё возможное сама, а уж у неё на это достаточно… характера. Словом: Таня, Инна, Аня, Оля, Юля, Даша, Наташа, Анфиса, Иван, Артур и Артём – все работают на Виталия. Занимают важные должности и чувствуют себя попросту превосходно. Так что, как можешь понять, эта встреча выпускников больше походила на собрание высшего руководства компании Виталия, куда были приглашены клоуны на потеху этим пидарасам. Впрочем, Витенька всё собрание ходил с кислой миной – он явно надеялся увидеть Снежану, но она не смогла прийти. Вернее, не захотела. Она выше этого. Всё-таки Снежана – это Снежана…

Повисла тишина. Наверное, я должен был сейчас узнать в интернете что-то про Морозову, но руки не поднимались это сделать. Нет уж, мне достаточно и всего этого разговора. Слишком много потрясений и ненужной боли на единицу времени. Я бы предпочёл и дальше жить в блаженном неведении.

14.2. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одни и те же проблемы

Так пролетело лето – каждый будний день я отправлялся на работу, сидел там с девяти до восьми, возвращался в родную конуру, заглушал время до сна, чтобы не слишком много думать перед сном, спал, пережидал выходные.

И сам того не заметил, как настала осень. Первое сентября выпало на понедельник. Никак не могу привыкнуть к тому, что теперь для меня этот день ничем не отличается от всех прочих. Впрочем, посмотрев утром на календарь, я осознал кое-что.

– Десять лет назад у меня началась учёба на физическом факультете… – бормотал я, пока завтракал. – А вчера было десять лет с тех пор, как я познакомился с Леной… Интересно, как она там сейчас? Может, уже замужем за Виктором? А Ульяна и тот прибалт? Витаутас, точно. Боже, десять лет, десять лет… А позавчера было девять лет с тех пор, как я впервые поцеловался с Алиной… Интересно, как она… а, точно… она же мертва.

И я даже не знаю, где она погребена.

Впрочем, начало нового времени года означает соблюдение ещё одного ритуала – стрижка. Когда была жива мама, она меня загоняла в парикмахерскую раз в полгода или когда вспоминала. В двадцатом году было не до стрижки, но когда я начал стабильно зарабатывать, то выработал очередной ритуал – в первые выходные нового времени года ходить к парикмахеру.

Иногда мне кажется, что я стригу волосы и бреюсь лишь чтобы не напоминать в зеркале самого себя образца двадцатого года. Ведь стоит мне увидеть сальные волосы, ниспадающие до плеч, заросшие щёки и подбородок, как сразу вспоминаю восьмой семестр, как в полном одиночестве, всеми брошенный и покинутый, дописывал диплом. Я не хочу бередить старые раны, так что если для поддержания психического здоровья надо ходить стричься, я буду этому только рад.

В парикмахерской в соседнем доме меня уже знают – я к ним хожу стабильно с двадцать первого года, стабильно четыре раза в год, стабильно в первую субботу нового времени года. Вот и сегодня, когда утром шестого сентября двадцать пятого года я зашёл в ресепшн, переделанный из комнаты квартиры на первом этаже, женщина за стойкой меня узнала:

– Так и знала, что вы придёте. Я уже зарезервировала на вас время. Как обычно?

Я кивнул.

Она прошла в другую комнату, где стояли кресла перед зеркалами, раковины для мытья головы. Сел на обычное место и приготовился к стрижке.

Час спустя я вышел из парикмахерской. Теперь про волосы можно забыть до первой субботы декабря, и вернуться к тихому, нелепому и ничтожному существованию.

***

В понедельник седьмого сентября я сидел на рабочем месте и занимался тем, что не доделал до выходных, когда после утреннего приветствия Денис сказал:

– В переговорную.

Я вздохнул – должно быть, мне будет поручено какое-то особенно сложное задание, которое требует дополнительного разъяснения. Я уже морально приготовился к этому мозгоёбству, ибо иного термина на ум не приходило: сейчас придёт кто-нибудь из другого отдела, скажет, что «нам нужна программа, которая сделает всё заебись, причём сделает здесь и сейчас», я попытаюсь задать вопрос, что именно им нужно, на что получу хамское «кто у нас тут кодит – я или ты?», после чего Денис задаст тот же самый вопрос, получит в ответ размытое объяснение и видение, а мне надо будет на его основе сотворить чудо, потому что всякая моя попытка поговорить с «заказчиком» закончится фиаско – меня пошлют нафиг по причине того, что я – конченый. Но, увы, ничего не поделать – я взял свой верный ежедневник, ручку и, заблокировав моноблок, направился в переговорную. Она находилась на другом конце офиса, не имела окон с двух сторон и была огорожена стеклянными стенами с ширмой с остальных двух сторон. Убранство было обычным – большой стол, много стульев, белая доска, проектор на потолке. Сел на первый попавшийся стул, стал ждать Дениса. Тот появился через пять минут – должно быть, наговорился со всеми девушками нашего отдела и вспомнил обо мне. Сел напротив меня.

– Новый учебный год – новые практиканты, – сказал он. – К нам в отдел направляют ещё одного студента. Магистратура, первый курс. Диплом тоже у нас писал.

Я стал вспоминать всех студентов, что проходили через отделы продаж, но так никого не вспомнил. Вроде бы у нас вообще практикантов, кроме нашего отдела, нигде толком нет.

– Он писал диплом на заводе, а не в офисе, – Денис правильно расшифровал мою задумчивость. – Теперь вот направили в наш отдел.

– Понял, – сухо кивнул я. – Что от меня требуется? Освободить место слева от меня? Я его и так особо не занимаю.

– Пока просто посиди здесь – он должен скоро приехать. Я проведу с ним интервью, посмотрю, что ему можно будет поручить, узнаю, когда и как будет появляться… А потом обсужу с Александром Николаевичем идею реорганизации нашего отдела. Есть у меня пара мыслей… и если всё получится, то станешь начальником нового отдела.

Он дал мне некоторое время обдумать это предложение. Сказать, что это звучало как прекрасные новости – ничего не сказать. Да вот только…

– У меня несколько вопросов, – заговорил я. – Во-первых, что за отделы появятся?

– Я понял, что наш отдел серьёзно так отклонился от изначальной моей задумки. У нас в отделе работает много людей, которые к изначальной задаче отдела никакого отношения не имеют.

Я бы сказал, что они вообще никакого отношения к работе не имеют, но такую реплику я могу говорить лишь с подготовленным и подписанным мной заявлением об увольнении, чтобы ничьё время зря не терять.

– Поэтому я планирую слегка разделить наш отдел на отдел аналитики и на информационный отдел. Будешь во главе второго отдела… если всё получится хорошо.

– Понял, – я стал ещё более задумчивым.

Я знаю, что нельзя ни в коем случае перед начальством делиться своими переживаниями, тем более что с Денисом меня не связывает ничего, кроме сугубо деловых отношений, но всё-таки если мои переживания рассматривать под призмой «деловые опасения», то…

– Позволь мне быть прямолинейным, Денис. Я не создан для роли управления людьми. Взаимодействие с ними всеми, разрешение спорных ситуаций, переговоры с другими отделами, с другими организациями – это всё не моё. Я прекрасно знаю, что на работе нет места «хочу» или «не хочу», но я беспокоюсь, что не смогу профессионально выполнять свои обязанности на данном посту. Я уж не говорю о… своей репутации в компании.

– Это для меня самый сложный момент. Я прекрасно знаю, что с тобой – и особенно под тобой – никто принципиально не захочет работать. У нас тут детский сад, а не взрослый рабочий коллектив, разве что мы все друг друга совочками по голове не дубасим. А уж про наших девчат и нечего говорить… Но, мнится мне, возможно, удастся набрать ещё практикантов, которые будут работать под твоим началом, а девчата будут работать под руководством Никиты, раз уж он у нас есть. Вот с ним они точно в дёсны лобызаются, так что все будут довольно.

Я бы сказал, что «лобызаются в дёсны» слишком буквально, но я всё ещё не смог наколдовать за эти реплики заявления об увольнении, поэтому буду держать язык за зубами.

– Но вообще ты об этом пока не особо задумывайся – это у меня пока только проекты, которые с действительностью вряд ли будут иметь что-то общее. Я уж не говорю о том, что всё ты сможешь, если захочешь. Ты просто сам себе в голову вбил, что не создан для такой роли. Тебе нужно преодолеть этот мозговой барьер. Если так говорить, неужели тебе не нужно повышение хотя бы ради зарплаты?

– Собственно, это моё «во-вторых». Разве ты мне сам не советовал начать искать новую работу? С чего ты решил мне предложить повышение?

– Решил, что раз уж тебе в самом деле привычней ничего не менять, раз уж ты решил тут остаться до конца своих дней, то надо хотя бы улучшить тебе жизнь. Делаю это, конечно, не из большой к тебе любви, а просто потому что лучше уж повысить кого-то из своих, чем нанять пришлого человека. Я знаю, что ты неамбициозный, но настолько же, чтобы отказаться от такого предложения? Впрочем, есть ещё проблема: отдел кадров не совсем устраивает твоё образование.

– А с ним что не так?

– Видишь ли, для той должности, на которую я хочу тебя поставить, требуется диплом об окончании магистратуры… Если я правильно помню, ты её бросил?

– Я её даже не начинал. Это был две тысяча двадцатый год, и в тот год моей задачей было не умереть с голода, так что о магистратуре я даже не думал. Я еле-еле окончил бакалавриат, а потом сразу пошёл работать.

– Я понимаю. Другое дело, что отделу кадров такое объяснение покажется не просто неубедительным, но и, чего уж греха таить, несущественным. Впрочем, напоминаю, мою идею ещё могут зарубить, так что просто знай, что есть такая вероятность. В крайнем случае…

Тут ему позвонили на телефон. Он достал, ответил:

– Алло?.. А, это ты. Сейчас смущу к тебе человека, жди, – и положил трубку. – Спустись на проходную, пропусти практиканта и приведи его сюда.

Уточнять внешность не было нужды – я прекрасно знаю этот смущённый и перепуганный взгляд студентов, оказавшихся на серьёзном предприятии, ведь этот взгляд меня сопровождает всю мою сознательную жизнь. Я поднялся, вышел из переговорной, оставив там мой ежедневник и ручку, дошёл до лифтов и спустился вниз на проходную, прошёл через турникеты, покрутил головой.

И тут я понял кое-что, что усугубляло дело с практикантом.

– Денис, твою мать, мог бы и сказать, что это девушка…

На краю диванчиков сидела девушка, которую я поначалу принял за Майю, уж больно они были похожи: высокая, каштановые волосы обрамляют овал её лица, одета она была со вкусом, разве что глаза были не карими, а голубыми, и вместо застывшей в них вековой печали был лёгкий испуг, которым обычно отделываются люди в неприятных ситуациях, и они несколько испуганно моргали и бегали туда-сюда. А круглые очочки на носике ей придавали ещё более запуганный вид, чем я того ожидал.

Других людей, кроме охранника и меня, здесь не было, так что сомнений не оставалось – передо мной тот самый практикант, чей пол Денис по каким-то своим соображениям умолчал.

Я подхожу к девушке и спрашиваю, не в нашу ли она компанию идёт.

– А, да, это я, – она вскочила на ноги, поправила свою юбку и кивнула.

– За мной, – говорю я и иду к турникетам. Она – за мной.

Пропускаю её через свой пропуск, сам захожу, вызываю лифт. Практикантка молчит, и я не желаю завязывать лишнего разговора. Если чему меня жизнь и научила, так это держаться от женщин подальше – от них вечно одни проблемы в моей жизни. Всё равно было у меня чувство, будто она не слишком задержится в нашей компании. Всё подмывало спросить, чья она родственница, но я так и не написал заявления об уходе, чтобы быть таким наглым.

Мы поднялись на восемнадцатый этаж, и я отвёл её в переговорную. Денис всё ещё находился там.

– Присаживайся, Алиса, – он указал на место рядом с тем, где сидел я.

Алиса, значит. Пускай.

Я вернулся на своё место и стал равнодушно смотреть то куда-то сквозь Алису, будто не замечая её, то в точку, находящуюся за головой Дениса. За эти годы я научился смотреть людям в глаза, не замечая их лица. Полезное свойство, если у тебя непереносимость человеческого социума.

– Как ты знаешь, Алиса, меня зовут Каргапольцев Денис Викторович, и я возглавляю отдел обработки информации. Мы существуем уже без малого три года, работы у нас непочатый край, так что не переживай, мы найдём, чем тебя занять… Но для начала нужно понять, что ты вообще умеешь. Я стараюсь придерживаться подхода, что в работе каждый человек должен что-то уметь. Вот, например, он, – и показывает на меня. – Когда пришёл, был совсем нулёвым, а теперь – самый ценный сотрудник отдела!

Потому что все остальные болты пинают.

– И я считаю, что человеку надо давать такую работу, которая ему будет самому интересна, – продолжал Денис. – Так что… Рассказывай, что умеешь, что делала, что интересно. Не переживай, это не какое-то серьёзное собеседование, просто пытаюсь понять, что полезного можешь сделать ты для нас, и что мы – тебе.

Алиса выслушала, задумалась, после чего начала говорить:

– Ну, скажу честно, так такового опыта серьёзной работы у меня нет – я только лишь работала на полставки в кафе. Хотя у меня довольно серьёзная история научных публикаций… хотя это прозвучало слишком пафосно, – она рассмеялась. – Ну, просто я уже со второго курса пишу научные статьи со своим научным руководителем, эти статьи даже публикуются в научных журналах… Хотя чего это я, наверное, вы сами знаете, что такое «опубликовать студенческую статью» – просто красивое словосочетание, а толку в этих статьях только в увеличенной стипендии. Хотя не спорю, что мне нравится тема, в которую я погружаюсь – человеческий фактор.

На лице Дениса отобразилась заинтересованность. Проявление ли это вежливости или нет – сложно сказать, однако лично я навострил уши – меня всегда восхищал тот факт, что…

– …какой бы отлаженной не была структура, – Алиса будто бы озвучивала мои мысли, – насколько всё не было бы проработано, как бы всё не было гладко на бумаге, стоит запустить в систему людей, как всё становится максимально непредсказуемым. Просто… Даже моя учебная группа состояла из настолько разных людей, что ничем иным, как чудом, не объяснить факт того, что мы окончили бакалавриат, друг друга не поубивав. А чего уж говорить о серьёзных вещах. Менеджеры, бухгалтеры, простые рабочие, руководители и много-много кто ещё – все они зачастую состоят из совершенно разных людей, и каждый человек абсолютно индивидуален. Не бывает каких-то усреднённых людей, заготовок, посредственностей, каждый индивидуален.

Наивно, Алиса, очень наивно. Заготовка и посредственность сидит рядом с тобой и внимает тебе, будто пытаясь поверить в то, что ты говоришь.

– Я это и исследовала всю свою студенческую жизнь, – продолжала Алиса. – Я диплом писала на заводе, и темой моего диплома было «Применение методов научной мотивации сотрудников для увеличения показателей производительности рабочих». Правда про рабочих писать и легко, и сложно одновременно – уж больно они… своеобразный народ – простой как палка, грубые, неотёсанные.

– Какая работа, такие и люди, – произнёс я. – Для простой и грубой работы – простые и грубые люди.

– Но я пытаюсь понять – это работа так меняет людей или люди формируют самим собой портрет работы, – ответила мне Алиса. – Но я понимаю, что обработка информации не совсем то, что делаю я…

– Я бы сказал, что более чем то, – щёлкнул пальцами Денис. – Изучение всех нас как людей и как работников – очень полезное дело, и таким у нас ещё никто не занимался. Можешь, наверное, попытаться поизучать загрузки менеджеров, ещё что. Нормировать там что-нибудь. По ходу дела будет понятно. Но я тебя понял. Да, тебе определённо будет, чем у нас заняться. А теперь по расписанию – когда и как ты сможешь быть?

– У меня по понедельникам вечерние пары раз в две недели, и сегодня как раз нужно будет ехать в университет, – говорила Алиса, а Денис стал записывать. – Во вторник у меня всегда вечерние пары после обеда, в среду и четверг ничего, и в пятницу вечерние пары раз в две недели, и на этой неделе занятий нет. Ещё занятия в субботу, но вряд ли мне нужно будет ехать сюда в субботу.

– Нет, конечно, у нас-то выходной, – ответил Денис. – Тогда будем ждать тебя по средам и четвергам.

– А я думала…

– Нет, если хочешь, можешь приезжать сюда каждый день, сидеть до обеда и уходить в обед, но зачем? Поверь, пока тебе лучше учиться и лишь изредка тут появляться, чтобы просто вникать в суть дела. Ты же на первом курсе магистратуры, если я ничего не путаю? Вот тем более потихоньку вникай – за два года в таком темпе спокойно напишешь диплом и защитишься. Ну а пока… – Денис посмотрел время. – Езжай-ка на пары, увидимся в среду.

– А, хорошо, поняла, – Алиса поднялась и отвесила поклон. – Спасибо большое! До свидания!

– Постой, – окликнул Денис, – Алиса, сообразишь, как выйти? Я могу тебе сопровождающего дать.

– Спасибо, я помню обратную дорогу, – Алиса ещё раз отвесила поклон и вышла из переговорной.

Когда она ушла, я взялся за ежедневник и ручку (которые так и не понадобились) и уже собрался пойти дальше работать, как Денис позвал меня и спросил:

– Ну, что думаешь о ней?

– Почему ты не сказал, что это девушка?

– Ты что-то имеешь против женщин? – Денис сказал это насмешливым голосом.

– Ни в коем разе, я просто остерегаюсь за свою репутацию. Денис, учитывая мою репутацию в компании, даже самые безобидные наши взаимоотношения могут быть легко восприняты как попытки сексуального домогательства и произвол на рабочем месте…

– Сам знаю. Буду надеяться, что ты не будешь дурить, что ты у нас парень благоразумный, и руки распускать не будешь, кто бы что о тебе не говорил. И что не будешь за кулисами что-то такое с Алисой делать. Это не в твоих же интересах… даже если ты в неё влюбишься как мальчишка.

– Не переживайте, я разучился любить уж много лет как. Я просто честно предупреждаю, что если вдруг возникнут слухи, что я якобы пытаюсь слишком сблизиться со своим стажёром, то это будет наглый навет! Не удивитесь, если получите похожего рода кляузу уже в эту среду. Я даже могу сказать, кто будет её автором.

Денис поморщился – мы оба прекрасно понимали, из-за кого именно моя репутация в компании ниже плинтуса, но ничего поделать не можем. А что можно поделаешь с сыном нашего непосредственного начальника? Может, Денис Викторович и начальник сынишки Александра Николаевича, но Александр Николаевич всё ещё начальник Дениса Викторовича, и с этой порочной системой кумовства ничего не поделать.

Самое мерзкое, что сынок Александра Николаевича более чем усердно работает. По моим ощущениям, я вкалываю больше, но и он не так сильно бьёт баклуши, как мне бы хотелось.

– Так ты не ответил на мой вопрос – что думаешь о ней как о практиканте и потенциальном стажёре? – после затянувшегося молчания сказал Денис.

– Кроме того, что рассматриваемая ей тема мне относительно близка, особо и нечего – нужно дальше пожить и посмотреть, что да как. Вроде выглядит… нормальной, – я едва не сказал «выглядит в разы адекватнее тех куриц, что нам понабросали в наш отдел». – Без понятия. Я никогда не умел оценивать людей.

– Как знаешь, – Денис поднялся на ноги. – Пошли дальше работать. Я тебе тогда сейчас отправлю ещё задачи на сегодня, постарайся с ними разобраться как можно быстрее.

***

В среду Денис пришёл как обычно в девять утра и, позвав меня, сказал спуститься вниз и впустить Алису.

– Пропуск ей должны сделать на следующей неделе, так что сегодня и завтра ты её впускаешь, – объяснил он мне.

Делать нечего. Поднимаюсь со своего кресла, блокирую моноблок, под молчаливый и осуждающий взгляд сотрудников моего отдела и отдела продаж выхожу к лифтам и спускаюсь вниз. Как и в понедельник, Алису я обнаруживаю, сидящей на диванчиках за турникетами. Заметив меня, она встаёт на ноги и подходит к турникету. Узнала…

Она со мной здоровается и даже называет меня по имени. Удивительное дело – обычно меня либо никак не зовут, либо зовут Женей. Почему-то все вокруг меня уверены, что моё имя – Женя. Скоро я сам начну откликаться на это имя.

Подхожу к турникету и передаю ей пропуск.

– Приложи, пройди и верни мне, – даю я инструкцию. Должно быть легче лёгкого.

Алиса с этим справляется на «отлично». Вернула пропуск и направилась к лифтам. Я с ней.

– Как у Вас дела? – спрашивает она, пока мы ждём лифт.

Такие вот small talks я терпеть не могу. Кому они нужны? Мне – нет. Ей – тем более? Честное молчание лучше, чем пустопорожнее сотрясание воздухом бесполезной трескотнёй.

– Не жалуюсь, – но не ответить я не могу. – А твоя учёба?

– Потихоньку. Как-то её слишком мало даже, я ожидала от магистратуры немного другого.

– Может быть – я-то в магистратуре не учился, не знаю, как там дела обстоят.

– А что так?

Я ненадолго зависаю. Вот как мне ответить? Честно или…

– Я решил сразу пойти работать. Так сложилась жизнь.

Конечно, мне приятно болтать с милой девушкой, да ещё и студенткой. Кто бы не хотел болтать с милой девушкой? Но я прекрасно понимаю, что нужно держать дистанцию, нужно сдерживать себя, нужно контролировать. И, самое главное, всё равно скоро Алисе расскажут обо мне, что со мной водиться нельзя. Так что лучше сразу оттолкнуть, чтобы она не питала лишних иллюзий относительно моей персоны. Буду подчёркнуто серьёзным, деловым, профессиональным. Таким, каким должен быть настоящий взрослый человек. Мне кажется, что двадцать восемь – уже достаточный возраст, чтобы считаться взрослым.

Мы поднялись на восемнадцатый этаж и проследовали к нашему отделу. Там я молча сел на своё место, предоставляя Денису дальше представлять её остальным. Тут моя роль окончена.

После того, как с Алисой перезнакомился весь наш отдел, её посадили на единственное свободное место, слева от меня. Я услышал тихий голос девушки, сидевшей напротив меня:

– Не повезло тебе с соседом справа… Ну хоть слева сидит Маришка, она ничего так. Можешь к ней обращаться, если что.

И скоро уже всё женское население нашего болтало с Алисой. Я старался не обращать внимания на женский трёп – он меня попросту отвлекал от работы. Я пытался печатать, но стойкий шум над ухом меня нервировал. Я бы, может, надел наушники, чтобы их вовсе не слышать, но было бы глупостью отбросить возможность узнать что-нибудь дополнительно о новой сотруднице. Впрочем, женские разговоры обычно многословны, шумны, но бессодержательны…

Пока в дело не вмешался сынишка начальника всего нашего подразделения:

– Алисочка, а у тебя парень есть?

– Ха-ха-ха, ну ты нашёл, что спросить, – податливо рассмеялась одна из девушек.

– Эх, Никита, совсем ты не умеешь быть галантным, – «пожурила» парня другая.

Я бросил взгляд и посмотрел на главный источник своих проблем – наглого рыжего ублюдка, Овчинникова Никиту Александровича.

Судьбе мало было надо мной посмеяться, превратив мою жизнь в ебаную шутку после смерти матери. Ей мало было втоптать меня в грязь, обоссать сверху и закопать, чтобы я никогда не мог ничего поделать. Нет, ей надо было посмеяться надо мной ещё сильнее, ведь надо же было такому случиться, чтобы Овчинников Никита оказался сыном начальника всего нашего подразделения, Овчинникова Александра Николаевича. Что бы там Снежана не говорила о том, что он исправился, это всё полная херня – он стал для меня такой же занозой в заднице, каким был для меня Протопопов. Но только если я раньше мог хотя бы на него наорать или понадеяться, что его кто-нибудь другой изобьёт, то на Овчинникова у меня никакой управы нет – я должен терпеть его, чтобы и дальше получать зарплату и не сдохнуть с голоду.

Когда я пришёл в эту компанию в конце двадцать первого, он уже здесь работал стажёром и параллельно писал тут магистерский диплом. Стоило мне начать работать, как он стал обо мне распускать порочащие меня слухи. Я пытался с ними бороться, но всё было бесполезно. Да и что я мог поделать, если Никита рассказывал, как я якобы отдыхал с ним в одну смену и… да, похищал и продавал чужое женское нижнее бельё, а Никита, весь такой благородный и великий, меня выручил. Я пытался рассказать, что в то время вообще был в Москве, но никто не мог этого подтвердить. Все, кто бы мог доказать мою невиновность, со мной уж давно как не общаются.

Коллектив взрослых ничем особо не отличается от коллектива подросткового, только громких скандалов меньше, истерик почти нет, а механизмы взаимодействия ровно те же самые. Все эти хвалёные «чисто рабочие и деловые отношения», подразумевающие, что если ты своего коллегу считаешь последним гондоном, то всё равно с ним нужно общаться по рабочим моментам, есть бред сивой кобылы.

Это было бы некритично, будь у меня такая работа, что даже не подразумевала бы общения по работе с другими людьми, максимум, с Денисом. Но нет, мне же надо выслушивать обратную связь, узнавать требования заказчика, а мне никто ничего не скажет.

Мне лишь остаётся надеяться, что по-настоящему Никите и его россказням обо мне никто не верит, но все вынуждены поддерживать со мной такие отношения, чтобы не обидеть его и, соответственно, Александра Николаевича. Хотя легче мне от этого не становится – всё-таки дьявольская харизма Никиты такова, что он кого угодно может склонить на свою сторону. Скоро даже я начну верить, что и в самом деле похищал и продавал чужое нижнее бельё в студенческие годы.

Впрочем, судя по реакции Алисочки на вопрос Никитки, парня у неё нет. Впрочем, какое мне до этого в самом деле дело?

Мне надоело слушать их трёп – разговор стал абсолютно бессодержательным, так что я снова нацепил на голову свои мониторные наушники и погрузился в работу. Если что Алисе нужно будет, вокруг одни девчата, где-то тут есть Денис. А я буду делать дела.

***

Что-то на следующий день, в четверг, перед началом рабочего времени сидел с чашкой чая, листал новости. Ничего нового в мире не происходило и не менялось. В чтении новостей я забрёл в раздел новостей из мира технологии и науки и осознал, что безнадёжно отстал от современных тенденций в области науки и техники, так что если что и менялось, так это технологии вокруг меня.

Я давно как застрял в начале двадцатых годов. У меня старенькая четвёртая «Плейстейшн», даром что уже анонсировали шестую, компьютер хоть и был мной обновлён и куплен в двадцать четвёртом году, к настоящему моменту уже морально устарел, смартфон купил в двадцать втором на свою первую зарплату в текущем месте работы. К двадцать пятому году технологии сделали шаг вперёд, но этот шаг стал таким большим, что я попросту перестал за этим поспевать, так что решил, что буду жить так, как жилось давным-давно. Многие технологии, которые казались фантастикой ещё десять лет назад. становились реальностью, а нужды современного общества требовали создания того, о чём никто и подумать не мог. Космос всё ещё остаётся непостижимой мечтой, но люди и на Земле находят чем себя развлекать. Если раньше у меня были силы и время хоть как-то следить и отмечать изменения, то теперь я даже пытаться перестал.

Словом, я сидел и понимал, что застрял в прошлом. Меня бы это могло расстроить, будь мне до этого хоть какое-то дело. Разбудите меня, когда изобретут технологию полного погружения в виртуальный мир – тогда я смогу сбежать от этого опостылевшего мира и уйти.

К десяти утра, когда нужно было идти за Алисой, меня уже успели нагрузить разного рода работой – приближался конец рабочей недели, и все осознавали, что внезапно всё это время валяли дурака. Но в десять пятнадцать я без всяких указаний Дениса поднялся с места, заблокировал свой моноблок и отправился вниз впускать Алису. На душе была лёгкая досада – эти десять минут, что я потрачу на девушку, я бы мог потратить на работу, чтобы иметь возможность её закончить пораньше и свалить домой. Всё равно для меня нет никакого смысла и пользы от того, что я встречаю Алису.

Девушку я снова обнаружил, сидящей на диванчиках. Заметив меня, она вскочила на ноги и помахала мне рукой. Удивительное дело – я уж думал, что после одного дня работы, когда ей расскажут, что я за человек, она в меня будет плеваться.

Как и вчера передал ей пропуск, она прошла через турникеты, и мы встали ждать лифты.

– Как тебе вчера было у нас? – я решил от нечего делать поговорить.

– Интересно – на заводе было совсем не то, – затараторила она. – А тут всё так интересно, и коллектив приятный, дружелюбный. У нас в отделе, оказывается, так много занятных личностей собралось. Вот только… Что-то Вы вчера весь день молчали.

– Я предпочитаю работать, а не лясы точить.

– А, понимаю, – закивала она.

Повисло неловкое молчание. Вот и замечательно. Я бы, конечно, хотел с ней подольше поговорить, но я не должен ни с кем никаких связей налаживать. Меня жизнь много раз наказывала за желание быть частью коллектива, за желание с кем-то общаться. Больше я этой ошибки не буду повторять – я вполне себе неплохо существую эти пять лет в гордом одиночестве, и буду существовать дальше до тех пор, пока либо не умру, либо не сойду с ума по-настоящему.

Когда мы поднялись в офис, то обнаружили у стойки с секретаршами Дениса.

– Привет, Алиса, – он протянул ей пропуск. – Держи. Пошли в переговорную – у меня возникла кое-какая мысль.

Алиса кивнула и направилась за ним. Я посмотрел им вслед и пошёл обратно на своё место. Работа не волк – в лес не убежит.

До обеда я ни Алису, ни Дениса на рабочем месте так и не увидел. Когда наступил час дня, то заблокировал моноблок и пошёл обедать. Столовая располагается на первом этаже. Вообще есть ещё довольно дорогой и пафосный ресторанчик на самом верхнем, двадцатом этаже, идти до него быстро, но туда ходит только высокое начальство – цены такие, что оно того просто не стоит. А я человек простой, я в столовых обедаю.

В столовой уже был аншлаг. Минут десять стоял в очередях и собирал себе обед, после чего отправился с подносом в руках к своему любимому месту в углу столовой. Туда никто не садится, и я могу наслаждаться одиночеством.

Сегодня, к сожалению, соседний стол оккупировали менеджеры из отдела продаж, среди которых затесался Овчинников Никита. И мне волей-неволей пришлось слушать их разговоры. Пока они обсуждали машины, спорт и ещё что-то, я их не слушал, но тут Никита задаёт вопрос:

– Ну что, парни, как вам Алисочка?

– А, эта новенькая в твой отдел? – ответил лысый парень. – Я понимаю, что у нас тут чисто мужской коллектив, но обсуждать девушек как-то…

– А что ещё обсуждать прикажешь, не нуди, – фыркнул Никита.

– Так мне смысл её обсуждать – у меня жена есть, – ответил длинноволосый парень. – Ну студентка и студентка. Все студентки поначалу красивые, а потом выходят замуж, толстеют, рожают детей, дурнеют и всё.

– Эх, вы, зануды, – рассмеялся белобрысый красавчик, напоминающий мне Диму. – Все девушки прекрасны и хороши. Ты что, хочешь сказать, что наши секретарши страшненькие? А ведь уже обе матери.

– Я и не говорю, что все такие, – нахмурился длинноволосый. – Чёрт, вот поэтому и не люблю с вами обедать – всё к бабам сведёте.

– Ну и не обедай, – махнул рукой Никита.

– Нос не дорос на меня рукой махать, – буркнул длинноволосый. – Руками он мне тут машет.

– Ладно, чтобы поддержать разговор скажу, что эта ваша новенькая ничего, – сказал лысый. – Всё, больше не лезьте ко мне с этими разговорами.

Впрочем, я уверен, что тут никому не придёт в голову за Алисой ухлёстывать. Во-первых, это противоречит элементарному здравому смыслу. Одно дело – флиртовать, заигрывать, отпускать сальные шутки, а совсем другое – серьёзно ухаживать с намерениями. Во-вторых, со студенткой многим тут будет слишком скучно. Разумеется, мне сложно судить, насколько хорошо со студентками, всё-таки когда у меня была личная жизнь, я сам был студентом и встречался со Снежаной, но я и так понимаю, что у тридцатилетних или сорокалетних мужчин совсем другие интересы и цели в жизни, нежели у двадцатилетних девушек. Если за молоденькими и ухлёстывать, то только ради того, чтобы с ними кувыркаться в постели, но какая девушка на это пойдёт? Да и если девушке нужен богатенький папик, то у нас тут такие не водятся. Хотя, полагаю, всё-таки на первом курсе магистратуры больше какого-то жизненного опыта или есть хотя бы амбиции в жизни. Без понятия.

– О, девчата! – местный аналог Димы заметил среди стоявших в очереди девушек нашего отдела и группы поддержки, где находятся секретарши и делопроизводительницы. – Садитесь к нам, у нас свободно!

Всё-таки как-то тяжело мне существовать в нашей компании. Мне бы работать в какой-нибудь компании, которые все ещё в плане корпоративной культуры живут в Советском Союзе, где работают старики и старухи. А так я окружён людьми приблизительно своего поколения или поколения чуть старше моего. Менеджеры у нас в основном красивые и интеллигентные мужики, а девушки – умницы и красавицы. Я уже давно как приучил себя не пялиться ни на кого, никем не любоваться… Но иногда это получается с большим трудом.

Вот и когда дамы подсели к парням, я снова с тоской отмечаю, какие у нас в офисе работают красивые девушки, если задуматься. И ведь у них тоже, наверняка, есть парни. Вон у начальницы группы поддержки вообще сынишка есть. У секретарш есть. Они же их не от святого духа зачали и родили, значит, у них мужья есть. Даже у этого блондинчика, что сейчас флиртует с главной делопроизводительницей, есть девушка, как я знаю, а всё за молоденькими таскается, хотя может себе позволить.

Впрочем, в присутствии девушек Никита распушил свой хвост и стал с ними ласковым и обходительным, словно кот. Иван, впрочем, тоже – его вообще все зовут Котом (не в первую очередь благодаря фамилии – Котёночкин). При этом вот знают же, что у них есть жёны, и используют очень фривольные реплики, ведут себя развязно, а им прощают. А если бы я так попробовал сделать, меня бы извращенцем окрестили.

Мне это остчертело настолько, что я в пару присестов добил обед, отнёс поднос и пошёл обратно работать.

До конца рабочего дня Денис и Алиса толком на рабочем месте не появились. Полагаю, он её знакомил с нашей компанией. Мне до этого нет никакого дела.

***

Появление Алисы никак ничего не изменило в моей жизни или жизни офиса. Она приходила в десять утра, после чего что-то показывала и обсуждала с Денисом, потом садилась слева от меня, работала над университетскими делами, болтала с девушками отдела, а потом уходила в пять часов вечера. Со мной она не разговаривала, да и не о чем было. Она максимум здоровалась со мной лично и прощалась со мной лично. Других разговоров она не поддерживала.

Так прошёл сентябрь, а за ним и октябрь. Алиса исправно ходила на практику и что-то даже делала. Я в это особо не лез – мне ни до чего нет никакого дела. А потом начался ноябрь, и придя после ноябрьских праздников на работу пятого ноября в среду с удивлением обнаружил, что Алиса уже сидит за своим рабочим местом.

– Доброе утро, – буркнул я себе под нос.

– Доброе! – Алиса улыбнулась мне. – Как жизнь?

– Как обычно, – я обогнул Алису и сел на своё место. – Чего так рано?

– А, я с сегодняшнего дня тут официально работаю! – ответила она. Теперь вот тоже буду с девяти до шести.

– Поздравляю, – сказал я тоном, каким обычно выражают соболезнования. – На полную рабочую неделю?

– Нет, конечно, гибкий график. Мне же ещё учиться и учиться. Ну и зарплата у меня будет так себе, конечно. Но ничего, главное – опыт и сам факт работы!

Я что-то крякнул в ответ и пошёл себе делать чай. Вернулся и обнаружил, что Алиса всё ещё сидит в одиночестве.

Тут она обращается ко мне и говорит:

– Я не верю слухам о Вас. Вы мне кажетесь хорошим человеком. Никита вас оболгал. Почему вы ничего не можете ничего поделать?

– Ты же знаешь полное имя Никиты?

– Нет, это я понимаю, но…

– Вот и всё. Это ты можешь, наверное, жить на деньги родителей, а у меня такой роскоши нет. Вот я и работаю клоуном у пидарасов. За это в основном бьют палкой по голове, но зато платят. Если всем надо меня ненавидеть, то пускай. Меня устраивает быть козлом отпущения – я к этому сам морально готов.

Алиса собиралась было что-то возразить, но тут в наш кабинет заходит Никита.

– О, Алисочка, ты так рано, – сказал он. – Чего так?

– На работу устроилась. Теперь я у вас работаю.

– Вот умница, – улыбался Никита. – Будешь отмечать первую зарплату, можешь нас всех смело звать, мы уж знаем, как просирать деньги, ха-ха-ха!

Мне стало тошно от его голоса, так что заткнул голову наушниками и погрузился в работу.

День прошёл как обычно. В восемнадцать часов стал собираться, попрощался с присутствующими (ответом мне послужила тишина) и пошёл в раздевалку переобуваться и надевать куртку. Я стоял у лифтов, когда услышал, как меня окликнул голос Алисы. Я повернул к ней голову и постарался взглянуть на неё максимально равнодушно. Что бы ей от меня не было нужно, мне это неинтересно.

– Вы домой? – спросила она.

– А куда ещё? А ты чего ушла? Могла бы дальше там посидеть и поболтать с народом.

– Так все ушли, оставалась только я и вы с Денисом.

– Разве?.. Мне казалось, кто-то ещё был.

Алиса со мной спорить не стала. Приехал лифт, и мы погрузились в него.

– До метро? – спрашиваю я. Она кивает. – Значит, нам по пути.

Лифт тронулся, и Алиса сказала:

– Я утром что хотела сказать. Просто когда пришёл Никита, постеснялась продолжать разговор.

– Тебе не следует со мной знаваться, – прервал я её. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Неужели жизнь тебя не научила, что с изгоями и отбросами общества общаться себе дороже? Оставь при себе эту вежливость и желание быть доброй и хорошей. Меня это положение более, чем устраивает. А тебе здесь ещё учиться, работать, жизнь налаживать. Не гробь себе репутацию общением с отбросами и ничтожествами.

– Но ведь я не считаю Вас таким, – заявила Алиса.

– Ты, может, и не считаешь, но так считают все остальные. Не иди против течения или толпы, толпе всегда видней, кто прав и кто виноват.

– Вот именно из-за такого отношения я и решила посвятить свою жизнь исследованию людей и человеческого фактора. Ну кто имеет хоть какое-то право решать, кто хороший, а кто нет? Я считаю…

– Алиса, люди много чего могут считать, но главное, что считает коллективное бессознательное. Понимаю, что тебе меня жалко, но оставь эту жалость при себе. Мне она ни к чему.

Лифт доехал до первого этажа, и я направился к метро своим привычным быстрым шагом. Возможно, сегодня он был особенно быстр – мне хотелось побыстрее оторваться от Алисы.

Правда обогнать её не удалось – она меня нагнала на платформе.

– Что ты здесь делаешь? – шикнул я, увидев, как она встала рядом со мной. – Поезд в центр в другой стороне!

– Я живу на конечной. А Вы зачем едете на конечную?

– Мне нужно на автобус, который там идёт.

Мы замолчали – приехал поезд. Зашли внутрь и встали у двери напротив той, что сейчас была активна. Алиса молчала, а я не спешил продолжать разговор. Мне кажется, мы друг друга поняли.

Зачем я отталкиваю от себя Алису? Наверное, привычка. За эти пять лет я настолько привык к одинокому существованию без друзей и знакомых, без приятелей и подруг, что когда кто-то ко мне начинает проявлять хотя бы минимальный интерес, пусть даже и вызванный исключительно деловой необходимостью и корпоративной этикой. Но всё-таки где-то в моей душе была и забота о девушке – нечего ей общаться со всякими отбросами вроде меня. Или… или же в моей душе есть что-то ещё, что сомнительно – свою душу я постарался ампутировать и отвергнуть, мне без неё проще. Жалко, что пока не нашлось дьявола, которому бы я мог продать свою душу, да и что бы я смог за неё выторговать.

На конечной мы пошли в разные стороны – ей нужно было к восточному выходу, мне – к западному.

***

На следующий день, шестого ноября, Алиса снова пришла раньше меня. Она поздоровалась со мной и сказала:

– Вы всегда так рано приезжаете? Хотите избежать пробок?

– Чего? – на автопилоте переспросил я.

– Ну, некоторые мои знакомые так делают, – объяснила Алиса, пока я садился за своё рабочее место. – Выезжают ни свет ни заря, чтобы миновать московские пробки.

– А… ты об этом… – я взглянул на время. Восемь тридцать утра, до начала рабочего дня ещё полчаса. – Никогда об этом не задумывался, скажу честно. Я просто приезжаю рано, только и всего. Ты можешь не приезжать так рано.

– Да мне несложно, – ответила девушка. – Вы же знаете теперь, что я живу буквально в двух станциях отсюда. Пять минут до метро, ещё десять в метро, и я на работе.

– Я иногда тоже подумывал подыскать квартиру поближе к работе, но… меня и моё текущее место проживания устраивает.

Мне не хотелось говорить, что я вообще родился, вырос в Москве и имею свою собственную квартиру, которая мне досталась в наследство от родителей. У многих и такой роскоши нет. Так что мне нужно бесконечно благодарить судьбу и родителей за то, что благодаря им я могу вести вегетативный образ существования в послерабочее время и тратить свою не самую большую зарплату на разную херню, а не на аренду или ещё что.

– А ещё я подумала над Вашими вчерашними словами, – сказала Алиса. – И решила, что буду делать так, как посчитаю нужным. Буду общаться с теми, с кем хочу. Буду вести себя так, как нужно вести, а не как скажет общество.

– Как пожелаешь, – я лениво махнул на неё рукой. – Только когда ты окажешься в одиночестве, помни, что я тебя предупреждал.

В следующий четверг, когда мы шли к метро, я поинтересовался:

– Что ты там в магистратуре вообще сейчас делаешь? Ты же должна им какие-то работы предоставлять, как я знаю. Тот же Овчинников их постоянно на работе делал, хотя должен был работу делать.

– Да, я сейчас как раз пишу научно-исследовательскую работу. А ещё отчёт по практике пишу – просто десяток страниц о компании, ничего необычного. А НИРС… Ну, пока предварительно темой будет что-нибудь про внутренний климат компании.

– Ясно… – повисло неловкое молчание. – Ну, если понадобится, обращайся к Денису, он мастер своего дела. Со мной советоваться смысла нет никакого, я всё равно ничего не знаю и не могу по определению знать.

– Вот снова этот Ваш пессимистичный взгляд на жизнь. Откуда он?

– Жизнь приучила. И тебе советую ничего хорошего от жизни не ждать. Поверь, нет ничего более больного и тяжёлого, чем разбитые надежды.

Вряд ли Алиса на полном серьёзе внимала моим наставлениям. В них было больше желчи и обиды на всё сущее, чем оно положено для… сколько ей? Двадцать три? Да, наверное, двадцать три.

Хотя я старше её всего лишь на пяток лет, куда я с наставлениями-то лезу? Стыдно должно быть.

Перед тем, как мы разошлись в разные стороны на конечной, я уточнил её расписание.

– Я буду только в среду и четверг, – объяснила она. – В остальные дни могу иногда появиться с утра, если мне что-нибудь понадобится.

***

В следующий раз Алису я увидел только в следующую среду, двенадцатого ноября. До этого я если с кем и разговаривал, то только с Денисом или принимал от девушек нашего отдела поручения, которые выполнял с присущим мне равнодушием. Она снова приехала ни свет ни заря. Она поздоровалась со мной, а я невольно застыл на входе в «кабинет» – оказывается, так приятно, когда кто-то тебя приветствует. Интересно, то же самое испытывают и мои коллеги, с которыми с утра здороваются секретарши, а вечером ждут жёны? Кажется, что-то такое я чувствовал, когда встречался со Снежаной… Но это уже настолько далёкие события, что кажутся вымыслом, мифом Древней Греции. Проще забыть те времена и жить без этой ноющей боли в сердце.

– И тебе доброго утра, – я пробираюсь на своё место и начинаю вытаскивать из своей сумки записную книжку и рабочий жёсткий диск. – Если есть что сказать, говори сейчас – скоро придут коллеги, будет не до болтовни.

– Просто иногда я задумываюсь: а не слишком ли Вы привыкли жить в постоянном негативе и презрении к самому себе? Это абсолютно нездоровая тенденция.

– Я привык, – ответил я. – Уж лучше в негативе буду жить я, чем кто-то другой. На меня всем, по большому счёту, наплевать. Ты всё это про негатив и всякое такое где такого вычитала?

– Каюсь, курс назад я плотно подсела на различных инфоцыган, и хоть я в итоге так и не купилась полностью на их слова, но кое-что у них переняла. В частности, про негативный и положительный образ мысли. Вот видишь этот свитер?

Когда она успела перейти на «ты»?

Свитер был обычным таким, бежевым, плетёным. Я такое люблю. На Алисе он выглядел хорошо, но я убил в себе эти мысли. Я не должен не думать ни о чём, что выходило бы за рамки моих обыденных повседневных размышлений.

– Просто я себя порой ловила на мысли, что этот свитер мне удачу приносит – именно в нём я лучше всего сдавала экзамены, и именно его я носила, когда меня сюда взяли на работу. Вот казалось бы, одежда никак не может повлиять на успех или неуспех, но однако же.

– Влияет – красивая одежда на красивом человеке даст лучший эффект, чем некрасивая одежда на красивом человеке. Я не заикаюсь о красивой одежде на некрасивом человеке и некрасивой одежде на некрасивом человеке. Эффект ореола, все дела. Ничего такого необычного.

– А я, по твоему мнению, попадаю в первую категорию?

Я решил это оставить на усмотрение девушки. Ещё чего не хватало мне называть её красивой – так и до обвинений в сексуальном домогательстве недалеко. Я понимаю, что обычные человеки могут вполне спокойно хвалить внешний вид друг друга, но я-то не обычный человек, а ебаное ничтожество, которое тут находится лишь благодаря своей эффективности.

Но я всегда держу в голове простую мысль – незаменимых людей нет. И я – не исключение. Впрочем, и начальники тоже не незаменимы… просто у них лучше получается цепляться за места.

Вопрос Алисы так и остался без ответа – пришёл Никита, который, поздоровавшись с Алисонькой, обратился ко мне:

– Тебя мой папа вызывает.

Я издал тяжёлый вздох – никакие разговоры с Александром Николаевичем ничем хорошим не заканчиваются.

Я поднялся на ноги, печально взглянул на свою пустую чашку, в которой должен был плескаться чай и, засунув руки в карманы, направился к кабинету руководителя подразделения. Тот сидел в кабинете и что-то набирал на клавиатуре. Я постучался и приоткрыл дверь.

– Вызывали, Александр Николаевич?

Тот повернул ко мне голову. Это был полный мужчина лет сорока-пятидесяти в массивных очках. Должно быть, именно так выглядят персонажи в работах с тегом «агли бастард».

Он кивнул, я зашёл внутрь, сел напротив него. Тот продолжал набирать что-то на клавиатуре, пока на его компьютере не раздался звук входящего звонка.

– Так, чего ей надо?.. – прошептал он, нацепил наушники и снял «трубку». – Да, Ирина Александровна?

Какое-то время он молча что-то слушал, после чего сказал:

– Я ему это растолкую, я Вас понял.

Он положил трубку, встал из-за стола, открыл дверь и на весь огромный офис крикнул:

– ЕВГЕНИЙ, ЁБ ТВОЮ МАТЬ! КАКОГО ХУЯ?!

Все сорок-пятьдесят человек мигом притихли. Александр Николаевич в гневе ужасен, а я в нём узнаю кривую карикатуру на самого себя.

Упомянутый Евгений, сидящий на самом дальнем от кабинета начальника месте, аж подскочил на месте.

– Какого хуя мне тут звонит наш главный бухгалтер, – бушевал Овчинников, – и заявляет, что ТЫ ПОСМЕЛ ЕЙ ЧТО-ТО НАПИСАТЬ? Думаешь, у неё есть время слушать идиотские просьбы таких, как ты? У тебя есть начальник отдела?

– Но я… – попытался что-то сказать Евгений.

– У ТЕБЯ ЕСТЬ НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА, ИДИОТА КУСОК, ИЛИ НЕТ? – Овчинников заорал ещё громче, хотя куда уж громче. – У нас всё так: если есть вопросы к бухгалтерии, то сначала обращается к своему руководителю, а уже он передаёт просьбу мне, а я обращаюсь в бухгалтерию. Мы не должны дёргать понапрасну бухгалтерию! Для чего нужны ещё начальники отделов? Почему я должен выслушивать от бухгалтерии то, какие вы тут все идиоты, которые не могу даже такую простую субординацию соблюдать? Чёрт вас всех бы побрал, дураков. Я понятно объясняю? И если какая сука ещё раз посмеет позвонить в бухгалтерию напрямую…

Он хлопнул дверью, протопал к своему рабочему креслу и рухнул в него. Помассировал виски. Я сохранял неподвижность, боясь издать лишний звук. Попасться под горячую руку Александра Николаевича было не просто легко, а слишком легко. Особенно такому, как я.

Полминуты ничего не происходило – Овчинников сидел, массируя виски и закрыв глаза, я терпеливо ждал, когда он обо мне вспомнит. Потом от открыл глаза, заметил меня.

– Да, точно, ещё и ты… – произнёс он, будто это я был причиной сегодняшнего ора. – В отпуск. До конца года остаётся полтора месяца. Две недели чтобы отгулял. Ещё не хватало, чтобы ты это перенёс на следующий год. Понял?

– Понимаю, но мне незачем в отпуск.

– Конечно, незачем, чем ты вообще в отпуске заниматься планируешь? – фыркнул Овчинников. – Это компании надо, чтобы тебе меньше платить пришлось. У нас не так хорошо дела идут, чтобы платить полную зарплату таким дармоедам, как ты. А теперь дуй на место, бумажку и листок в руки и бери две недели. К обеду чтобы листок был у меня на столе. Время пошло.

Возражать Овчинникову было абсолютно невозможно, так что мне оставалось лишь встать и вернуться на своё место. Уходить в отпуск мне не было совсем никакого резона. Ни летом, ни тем более осенью-зимой. Я буду просто две недели лежать дома и смотреть в потолок, а для меня нет ничего страшнее, чем оставаться наедине с собственными мыслями.

– Ну хоть не заявление об увольнении, уже неплохо, – я старался даже в таком положении искать хоть какой-то плюс.

Я вернулся за своё рабочее место и посмотрел на календарь, стоявший у моноблока. Когда бы мне отпуск взять? А, возьму на предпоследней неделе и до нового года. Доделаю все дела и буду гулять три-четыре недели.

К Александр Николаевичу я вернулся через пять минут с заявлением. Тот чуть ли не вырвал его из моих рук, пробежался глазами, после чего скомкал и швырнул в мою сторону.

– Одна неделя, – ответил он. – Двадцать девятого, тридцатого и тридцать первого декабря выходишь на работу. Если не ты, то кто будет в эти дни работать. У всех жёны, дети, один ты живёшь один без друзей и любимой, вот и будешь впахивать в праздники.

Я поднял листок с пола и вышел из кабинета. Надо так надо, куда деваться?

В следующий раз он моё заявление принял молча. Просто пробежался глазами и кивнул на дверь, дескать, «выметайся». Ну ладно, неделя в конце декабря тоже хорошо. Правда выяснится, что в эти три дня на меня свалят всю работу за ту неделю, которую мне надо будет сделать до нового года…

Стоило мне вернуться на место (в который раз за сегодня), как мне шепнула Алиса:

– Что стряслось?

– В отпуск выгнали в декабре, – пробормотал я.

Я поспешил нацепить на голову наушники – продолжать с ней разговор я не планировал.

А вечером того дня Алиса задала вопрос, которого я боялся всю дорогу:

– А ты вообще какой университет окончил?

– Я думал, тебе уже все всё рассказали, – я шёл, засунув руки в карманы и смотря в пустоту. – Раз я – герой россказней Овчинникова, где я в его смену творил злодеяния, то очевидно, что я из того же университета, что и он сам.

– А, я думала, что ты где-то ещё учился… – заметила Алиса. – Ну, ладно. А на каком факультете? А, дай угадаю. На физическом?

Я почувствовал, как мои губы изгибаются в едкой усмешке.

– Хорошая попытка – я и в самом деле подавал туда документы… Но в итоге окончил экономический.

Ни слова ложи. Я всегда говорю только правду. Другое дело, что стараюсь её теперь преподносить в такой форме, чтобы мой собеседник сам сделал неверные выводы и, тем самым, сел в лужу самостоятельно. Лгать легко, но ещё сложнее говорить правду так, чтобы из неё сделать неверные выводы.

– Ясно… – тут Алису будто бы осенило. – Так подожди, я тоже на экономическом! Вторая кафедра!

Тут уже пришёл мой черёд застыть на месте в шоке. Нет, это не может быть совпадением. Это явно чей-то замысел. С чего бы к нам в отдел посадили девушку, которая учится там же, где учился я?.. Или же…

– Я тоже оканчивал её, – мне пришлось в этом сознаться.

– Ничего себе, как тесен мир! – Алиса засияла от счастья. – Так, погодите… Если тебе сейчас двадцать восемь…

Мне реально уже двадцать восемь?.. кошмар…

– То раз ты поступил в… сейчас посчитаю… в пятнадцатом, то окончил в девятнадцатом… – продолжала Алиса рассуждения. – Я сейчас на первом курсе магистратуры, поступила в двадцать первом… Мы пересечься не могли, даже если бы ты окончил магистратуру, но… Слушай, а ты в студенческие годы знал Морозову Снежану и Протопопова Виталия?

Я почувствовал, как моё сердце пропустило пару ударов. Снежана… Как же давно я не слышал это имя из чужих уст (Дима не в счёт). Я-то постоянно мыслями с ней, но другие люди… Я стараюсь максимально дистанцироваться от окружающей действительности, чтобы не знать о мире вокруг себя, поэтому о том, что с ней произошло с тех пор, не знаю абсолютно ничего. Даже Дима мне о ней ничего не рассказывает – знает, насколько это для меня больная тема.

Я перестал стоять на месте и двинулся дальше. Я мог себе позволить минутную задержку, но лучше не рисковать – автобусы штука ненадёжная в плане регулярности движения.

– Я… я на год их старше, – и я даже не солгал – он ведь девяносто восьмого года рождения, в отличие от меня. – Так что легко догадаться, что мы никак не могли пересечься. Но о нём в те годы я слышал меньше, чем о Морозовой Снежане.

И это тоже было правдой – в те дни имя Снежки было у всех на слуху, в отличие от Виталия. Ну а реплика, что «легко догадаться, что» не является ни ложью, ни истиной, так что обвинить меня во лжи не получится. Это лишь сделанное мной заведомо неверное предположение из двух истинных утверждений: «я на год старше Морозовой и Протопопова» и «я учился на одной кафедре с ними». Никакого противоречия с алгеброй логики – операция импликации подразумевает неверный вывод из истины.

– Ничего себе… – присвистнула Алиса. – Это прям здорово. То есть, Виталий же почти как отечественный Илон Маск – весь такой фонтанирует идеями, двигает нашу науку вперёд, грезит о космосе. А Снежана – это просто Снежана! Я регулярно смотрю видео на её канале и читаю её эссе – они ну очень интересные! Сложно поверить, что ей всего двадцать восемь.

– Двадцать семь, – на автопилоте поправил я Алиса. – У неё день рождения четырнадцатого июля.

А потом сообразил, что сморозил – откуда я это должен знать?! Я не должен знать такие подробности!

– Оу, – Алиса моргнула пару раз глазами. – Я и не знала… А откуда ты знаешь?

Впрочем, выкрутиться легко.

– Вычитал однажды, и почти сразу меня посетила одна занятная мысль, благодаря которой я и запомнил её день рождения: произведение четырнадцати и семи равно девяноста восьми. Четырнадцать – день её рождения, семь – месяц рождения, а девяносто восемь – год рождения…

– Ого… – Алиса задумалась. – И в самом деле похоже на правду. Но всё-таки она – удивительная женщина! Такая карьера в таком возрасте! Да ещё и такая предыстория! Вы же…

– Да, я знаю про то, что на её Выпускном всё пошло наперекосяк.

Об этом я знаю прекрасно, Алиса.

И всё же… Чем же таким они оба занимаются таким, что Алиса говорит о них с таким придыханием? О Виталии я кое-что читал – он там у нас самый юный долларовый миллиардер из России, а о Снежане я не знаю абсолютно ничего.

И предпочту дальше ничего не знать. Это теперь абсолютно не моего ума дела. Я не хочу ничего из этого знать.

– Как бы там ни было, по этой теме мне нечего сказать, – продолжил я.

Я думал, как бы мне вывернуть реплику так, чтобы сказать «я не знаю никого, кто мог бы о них рассказать», чтобы это не было ложью, поэтому решил завершить разговор. Моя последняя реплика тоже не ложь – мне правда нечего больше сказать. Я не на допросе и поэтому не обязан никому ничего докладывать.

***

Серые, ничем не примечательные будние продолжались. Погода с каждым днём портилась всё сильнее и сильнее, приходилось кутаться всё теплее и теплее. Когда я приходил на остановку по утрам, то солнце ещё не встало, и в конце ноября выпал первый снег. Алиса продолжала ходить на работу, делать свои учебные дела, обсуждать с Денисом свою работу, а я – сидеть рядом с ней, абстрагировавшись от всего. Текущее положение дел меня устраивало более чем.

Начался декабрь. Шестого декабря отправился в парикмахерскую на обязательную процедуру стрижки. Грядущий отпуск на меня никакого эффекта не имел – с тем же успехом, его могло бы не быть.

С того разговора, где я выяснил, что Алису можно с определённой натяжкой назвать моим кохаем, мы не поднимали ни тему университета, ни тему учёбы, ни тем более тему Виталия или Снежаны. Кем бы и чем бы не была Снежана сейчас, эту информацию я старался от себя держать настолько далеко, чтобы лишний раз не расстраиваться или печалиться. А в наших ежедневных разговорах Алиса эту тему не поднимала. Меня это устраивало. В конце концов, кто я такой, чтобы что-то рассказать дельное по теме?

Одним декабрьским вечером Алиса спросила:

– Почему ты даже не пытаешься изменить положение вокруг себя? Даже я вижу, как тебя абсолютно все ненавидят и презирают.

– Будешь со мной больше общаться, и ты замараешься, – сказал я. – Мы эту тему уже обсуждали. Со мной водиться – себе дороже. На меня самого мне наплевать, я всю жизнь привык так жить, а тебе ещё жить и жить. Не пытайся взвалить на себя то, чего не потянешь. Можешь быть хоть трижды магистром и экспертом по человеческой психологии, общество тебе не победить. Раз я для всех – злодей, то так и есть. Истина не нужна.

– Я же чувствую, как тебе тяжело!

– Алиса, оставь свою жалость при себе, мне она ни к чему, – я сжал кулаки, которые, как и всегда, были в моих карманах. – Потрать свою энергию и силы на что-то более продуктивное и полезное для тебя сейчас. Найди себе хобби. Книжки читай. Уроки делай. А на меня забей.

– Я не могу так.

– Вот чего ты прицепилась вообще ко мне? Лучше вокруг Никиты или Дениса ошивайся. Первый тебе такую лапшу на уши повесит, закачаешься. А второй – начальник, светлая голова! Уж лучше такого, как я.

Зачем я вообще отталкиваю от себя Алису? Боюсь чего-то? Просто хочу сохранить свою репутацию в покое? Чего я так цепляюсь к девочке? Меня бесит её попытка быть доброй и наивной? Кому эта наивность вообще помогала? Никому, всё, отстань от меня, женщина. Я уже пять лет живу один и не планирую никого в свою жизнь пускать.

Хотя я, скорее всего, просто боюсь, что Алиса могла сдуру влюбиться в меня. Такой шанс есть, он минимален, но мне его исключать никак нельзя. Я буду идиотом, если буду отвергать такую вероятность. Но буду ещё большим идиотом, если буду считать это основной гипотезой.

Да и с хрена ли она вообще влюбилась в меня? Мы общаемся раз в сто лет, за это время никакие чувства возникнуть не могли. А что я раньше влюблялся в девушек из литературного клуба, так то не считается – я был тогда таким же молодым и глупым, как Алиса, только хуже.

– Зря вы так о себе говорите… – произнесла Алиса. – Обещаю, я вам помогу. Я восстановлю ваше честное имя.

– Удачи, – я отмахнулся от неё.

С тех пор Алиса не поднимала со мной тему моей репутации и вообще больше со мной не болтала. Похоже, я своего добился – оттолкнул от себя первого человека за столько лет, который хотел быть со мной дружелюбным совершенно искренне.

Приближался мой отпуск, на котором я не планировал ничего такого делать. Во время того отпуска в пятницу должен был пройти корпоратив. Ни разу на них не было – первая компания, где я работал, развалилась почти сразу после моего прихода, во второй я не доработал до конца года, а когда я перешёл сюда, то почти сразу обнаружил Овчинникова, и меня после этого вообще ни в какую корпоративную деятельность не вовлекают. Я даже не знаю, что на них вообще происходит, слышал лишь обрывки разговоров. Денис на них не ходит – он у нас слишком трудоголик, а никто другой мне ни за что не скажет, что на них происходит. Я солгу, если скажу, что не хотел бы на таком оказаться, но кто же меня туда пустит?

Девятнадцатого декабря я весь день заканчивал свои дела и подготавливал всё к отпуску. Как тут люди будут без меня выживать, меня совершенно не волновало. Хотя я могу себя слишком переоценивать. Уверен, моё отсутствие никто и не заметит. Вот и сейчас ушёл с работы в пять вечера, ни с кем толком не попрощался, отправился к себе, и на этом всё. Следующие девять дней мне суждено провести наедине с самим собой.

Оказываться наедине с самим собой ужасно, начинают в голову лезть посторонние мысли. Об этом я уже несколько раз говорил, но у меня есть одно надёжное средство – игры, книги и сериалы, чтобы эту боль нивелировать. А ещё различные домашние дела. Их не то, чтобы у меня много, но они позволяют мне отвлечься от посторонних мыслей.

14.3. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одна и та же пустота

Отпуск пролетел моментально. Как и всё хорошее, он закончился слишком быстро. Оказалось, что за это время я и в самом деле устал настолько, что мне был необходим отдых хотя бы в неделю. А потом выйти и перетерпеть три дня до нового года уже не казалось такой уж ужасной идеей. Всего лишь три дня, и очередной бесполезный год в моей жизни подойдёт к концу. А дальше пойдёт ещё один год, и ещё один, и ещё один…

Двадцать девятого декабря я отправился на работу в семь сорок. Я неукоснительно следовал расписанию, ведь кроме каких-то обыденных вещей, которые я делаю из раза в раз, у меня не остаётся абсолютно ничего. На работу приезжаю в восемь сорок, захожу в офис и по привычке здороваюсь с секретаршами.

– Доброе утро, – бормочу я.

– Доброе, – отвечают они.

Я сразу же застыл на месте и посмотрел на них. Они уже забыли про меня и занимались своими делами. Нет, что-что, а они точно прекрасно умеют отличать, когда в кабинет пришёл я или кто-то более достойный приветствия.

– Доброе… – повторил я себе под нос и пошёл снимать куртку и переобуваться.

В основном офисном помещении со мной несколько раз поздоровались менеджеры отдела продаж. Даже руки пожали. Эта перемена была настолько разительной, что я начал пугаться. Выглядело так, будто меня за время отпуска уволили, и теперь со мной напоследок решили пообщаться как с обычным человеком. Я зашёл в «кабинет» своего отдела, где к своему вящему неудовольствию обнаружил Овчинникова Никиту.

– Отлично, ты пришёл, – заговорил он.

На секунду я испугался, что и он полезет мне пожимать руку, но нет. Я проследовал на своё место, когда он меня окликнул:

– Я удивлён, что ты терпел без малого четыре года, чтобы выкинуть эту глупость.

– Я без понятия, о чём ты.

– Мне ещё в студенческие годы Протопопов рассказывал, что ты у нас тот ещё мастер планов, в которых ты якобы пускаешь всё на самотёк, потом пропадаешь на день-другой, в твоё отсутствие происходит какое-то дерьмо, а по итогу ты магическим образом оказываешься в выигрыше, а мы все у разбитого корыта.

– Хватит говорить, чёрт возьми, загадками, Овчинников, переходи уже к делу. Что я якобы сделал за эти каникулы?

– О, нет, это ты делал весь этот учебный семестр Алисы. Впрочем, я могу лишь похвалить тебя – я как-то позабыл, что ты всегда был тем ещё расчётливым говнюком.

Что-то произошло за этот отпуск такого, что перевернуло всё с ног на голову, и в этом замешана Алиса. Ладно, пускай. Осталось теперь узнать, что же именно произошло.

– Ладно, ты меня раскусил, – я решил подыграть Никите. – А теперь раскрой свой план, а я скажу, насколько ты близок к истине.

– Вот уже другой разговор, – Овчинников откинулся в кресле и закинул руки за голову. – Итак, ты с самого начала появления Алисы в нашем отделе сдружился с ней. Если ты думаешь, что ваши утренние и вечерние посиделки были для кого-то тайной, то советую подумать ещё раз. Ладно, раз уж болтал с ней, то, значит, было ради чего. Ты её переманивал на свою сторону, рассказывал о том, насколько ты бедный и несчастный тут, как тебе тут тяжело, а Алиса, будучи девушкой, начала тебя жалеть. Как и в студенческие годы, твоей единственной сильной стороной всегда было вызывать у сильных мира сего жалость. И хотя у Алисы тут особо нет власти, но ты её каким-то волшебным образом свёл с тем, кто смог раскрыть мою, скажем так, дезинформацию о тебе. Использовать в наведении своей жизни в офисе такую могущественную фигуру, как Морозова Снежана, было, как по мне, перебором.

Я в ответ многозначительно хмыкнул, а у самого в голове мозг начал работать на пределе мощностей. Откуда тут вообще Снежане взяться?

– Не знаю, почему, имея за спиной такого могущественного покровителя, как она, ты четыре года пинал болты, но, полагаю, это входило в твой план, – продолжал Никита. – А потом Алиса записалась у нашего дражайшего начальника, Дениса, на что-то вроде выступления – вот надо было моему отцу одобрить такое проявление корпоративной культуры? – где сначала рассказала о своей учебной работе, а потом начала рассказывать всю правду о том злополучном лете семнадцатого года. Уже почти десять лет прошло, можно было бы давно уже забыть и отпустить ту тему, но нет, Алиса вытащила все доказательства, которые прямо говорят о моей вине, о том, что тебя там не было, что я тебя оболгал, и теперь тебя все считают невинно пострадавшим из-за моих махинаций.

– Так это правда, – ответил я. – В тот раз ты пытался оболгать Виктора, а сейчас – меня. Правда всплыла, а ты понёс справедливое наказание.

– Вот только у Алисы ничего бы не получилось без поддержки Снежаны, – заметил Никита. – Ей самой пришлось выходить с нами на связь и подтверждать всё, что тогда наговорила Алиса. Мой отец был чертовски недоволен. Уволить бы тебя, на самом деле, но за тебя вступился Денис, а ещё мы все понимаем – ты опять настучишь Снежане, если мы тебя будем тут обижать.

– Надеюсь, вы все сделали нужные выводы, – я сел на своё место. – А теперь прошу меня простить, мне нужно работать. Я хочу за эти три дня закончить всё, чтобы в новый год выйти без задолженностей.

А самого пробивала дрожь. Алиса, мать твою за ногу, что ты тут такого в моё отсутствие устроила? Я что, теперь даже в отпуск уйти не могу без того, чтобы в моей жизни не произошла какая-то из ряда вон выходящая херня? Неужели было так сложно просто взять и сделать так, чтобы мир вокруг меня не пытался каждый раз выкинуть какой-нибудь номер?

Впрочем, подумалось мне, Алису я всё равно не увижу в ближайшие несколько недель, поэтому это останется для меня загадкой…

А потом в наш «кабинет» зашла Алиса и, проигнорировав никитинское «Алисоньку», подсела ко мне и заговорила:

– Скажи, приятнее приходить на работу и знать, что тебя никто не ненавидит?

Я вздохнул, отъехал на стуле, поднялся и пошёл на выход. Алиса правильно догадалась, что я хочу с ней поговорить наедине, поэтому последовала за мной. Мы отправились на балкон. Сейчас, когда на улице зима, менеджеры редко когда ходят курить, поэтому я мог спокойно поболтать на балконе с Алисой без лишних зрителей.

Выходя из офиса, накинул на плечи куртку, то же самое сделала Алиса, и через пару минут мы уже стояли на балконе. В такие моменты я пожалел, что не начал курить – нервы были ни к чёрту, а одним из способов снять напряжение, который я для себя открыл, было крутить в руках или зубах зубочистку. Поэтому, наверное, люди и курят?

– Итак, Алиса, что тут в моё отсутствие произошло? – я решил взять быка за рога. – Овчинников мне уже рассказал, что ты устроила какой-то перфоманс, из-за которого теперь все меня считают человеком, но это даже больше пугает, чем обычное отношение людей ко мне. Он считает, что я с тобой сговорился и ты действовала по моей указке. Пусть и дальше так думает. Но правда нужна мне, понимаешь?

– Понимаю, но я решила, что лучше тебе ничего не говорить, а не то сюрприза не будет или ты случайно что-то не так сделаешь.

– Для начала… Что там с Морозовой Снежаной?

– А, это… – Алиса расплылась в улыбке. – Я поверить не могла, что она сама вышла со мной на связь. Я просто запостила в Твиттере историю о тебе…

– Подожди, какая ещё история обо мне? То есть, это же Твиттер, а что если бы её увидели наши коллеги?

– Они слишком старые для него, – ответила Алиса. – Они вообще в соцсетях не сидят, даже в «Одноклассниках», хотя всем тут от силы тридцатник.

– Это не снимает вопроса, зачем тебе вообще понадобилось интернету рассказывать обо мне.

– Просто… Во мне взыграло чувство справедливости!

Я презрительно фыркнул. Алиса, наивная ты душа, какая ещё, богу в душу, справедливость?

– Что? – Алиса недоумённо вскинула брови. – Между прочим, ты мне благодарен быть должен!

– Я не просил об этом. Меня устраивала моя тихая, невзрачная, серая, посредственная и ничтожная жизнь, и тебе не было никакого резона пытаться что-то изменить. Зачем оно тебе? Решила меня пожалеть? Решила поиграться в благородство?

– Как минимум я это сделала, чтобы улучшить климат в нашей компании! – Алиса начала возмущаться. – Темой моей научной работы, чтобы ты знал, было «изучение наличия «козла отпущения» для повышения эффективности работы компании». Или как-то так.

– Ну и темочка. Сама название придумала?

– Да, но мой научник её немного по-другому назвал. Меня всегда, знаешь ли, возмущало мнение, что «если в коллективе есть общий враг, то он работает более сплочённо и эффективнее», что «токсичная атмосфера способствует конкуренции и, соответственно, воспитывает сильных людей». Что это за социальный дарвинизм такой? Это бред сивой кобылы! Я хочу – и я смогла, и смогу ещё раз! – это доказать! Я изучила показатели деятельности отдела продаж и нашего отдела аналитики, и теперь мне нужно проверить то же самое, но когда в коллективе нет человека, которого все ненавидят – тебя.

– Не будет меня – будет кто-то ещё. Алиса, сражаться против человеческой гнилой природы не имеет никакого смысла. Люди всегда будут искать себе врагов, уж поверь мне. Ты скажи, разве в твоём бакалавриате все были друзьями, целовались в дёсны и радовались жизни друг с другом?

– Может, и нет, но мы уважали друг друга, ценили и старались помочь! Люди – существа социальные!

– И вы даже не шутили, что «мы – хорошая группа, а остальные – лохи педальные»?

– Что, кто вообще говорит «лохи педальные»? – Алиса издала смешок. – Нет, зачем это?

Она неожиданно замолчала и переменилась в лице. Она будто бы что-то для себя осознала, после чего сказала:

– Но ведь ты хотел узнать, что там с Морозовой Снежаной, верно?

– Было бы неплохо, но если хочешь и дальше меня пытаться убедить в том, что люди – хорошие существа, которым совершенно нет нужды друг с другом враждовать на пустом месте, то я готов спорить на эту тему до хрипоты. Если чему меня и научила жизнь, что отвратительнее людей сложно выдумать разумных существ. Даже фантасты и фэнтези на этом поприще потерпели сокрушительный крах.

– Однажды я смогу это доказать… Но да, речь о другом. Со мной связалась Морозова Снежана. Она… она узнала в моём описании тебя.

Снежана… Какой ей вообще резон следить за тем, как у меня идут дела? Если она настолько могущественна, как о ней тут говорят (а я всё ещё не понимаю, о каком там могуществе вообще идёт речь), то её взор должен быть обращён вперёд, ей нет нужды следить за призраками прошлого, особенно если этот призрак – я.

– Я поражена, как она смогла вообще обнаружить мою историю на просторах сети, но каким-то образом нашла и связалась лично, – продолжила Алиса. – Она расспросила меня о подробностях, после чего предоставила мне доказательства твоей невиновности. А дальше было уже дело техники – записаться у Дениса на мероприятие – всё равно их у нас почти не проводят – там рассказать о своей научной работе, а потом раскрыть все карты.

– Удивлён, что тебя не уволили за такие фортеля… Хотя меня же не уволили. Ладно, меня не уволили, потому что я, в теории, ценный сотрудник. А ты тут без году неделя, за такие отжиги уволили бы.

– Вы явно застряли в прошлом, – Алиса рассмеялась, – сейчас у нас эпоха гласности, прозрачности и справедливости. За правду никого не будут увольнять.

Тут я не выдержал и рассмеялся в голос. Алисочка, Алисонька, выбрось из головы эту наивную белиберду! Ничего за эти годы не поменялось! Ничего и никогда не меняется! Правда там, где сила и власть, и так было, есть и будет всегда!

Разве что…

Я прекратил смеяться.

– Снежана гарантировала твою безопасности, верно? – предположил я. – Иначе я вообще не понимаю, что мешало Александру Николаевичу выгнать тебя в тот же день. Или ты обратилась к общественности? Что должно было произойти, из-за чего тебя не уволили в тот же день, когда ты посмела пойти против сыночка нашего дражайшего начальничка?!

Алиса явно не намеревалась отвечать. Пускай останется на её совести, раз ей так хочется. И всё-таки…

Всё-таки где-то в глубине души, где-то в той части моего разума, который я намеренно выжигаю, чтобы в моей душе не зарождалось ничего из тех эмоций, что культивируются в детских книгах, зарождалась благодарность к Алине и надежда. Надежда – омерзительное ощущение. Терпеть его не могу. Надежда отравляет, ослабляет, делает ничтожным. Надежда подобна тому, как ты доверяешь всего себя броскам кубикам. Откажись от этих азартных игр, подави в себе лудоманию, и тогда сможешь возвыситься над происходящим.

Или закопаться настолько глубоко, где до тебя никому не будет абсолютно никакого дела, как это сделал я.

И всё-таки что я ощущал, когда в офисе со мной заговорили впервые с тех пор, как я сюда устроился? Я был рад? Вряд ли. Человеческое общение – лишняя морока. Я отказываюсь от его – не хочу иметь лишних дел ни с кем. Чем меньше в моей жизни непредсказуемых переменных, тем лучше. Всё должно быть предсказуемо, ожидаемо и неизменно. Статус кво – единственная моя награда, доступная в моём положении.

И даже если я сейчас себя намеренно заставляю так думать, это единственный доступный мне образ мысли.

Я огибаю Алису и застываю в дверях. Я понял, что так и не услышал самого главного вопроса, а именно…

– Ты даже не спросишь, откуда Морозова Снежана знает о моём существовании? – сказал я.

– Так она о тебе и не знает, – ответила мне Алиса. – Она просто была свидетелем той истории, что произошла с Никитой. А неужели вы были лично знакомы?

– Я знал её старшую сестру – мы с ней учились в параллельных классах.

Снова сказав лишь часть правды, открываю дверь и возвращаюсь с балкона внутрь. Пришло время работать. За эти три дня я должен успеть многое сделать.

***

В обед того же дня ко мне обратился Денис с предложением пообедать вместе. Я бы не сказал, что это так уж удивительно, просто обычно он работает весь обеденный перерыв (еду ему покупает либо Никита, либо кто-то из девчат), а сейчас ему понадобилось со мной поговорить. Я уже догадываюсь, что может стать темой разговора.

– А вообще что сегодня здесь забыла Алиса? – спросил я, когда мы стояли и ждали лифта вниз.

– Она со мной обсуждает планы на следующий семестр – мы её до февраля, скорее всего, не увидим, – ответил Денис. – По идее, она уже уехала домой. Но речь не совсем о ней, а о тебе.

– Я не имею никакого отношения к тому, что она тут в моё отсутствие устроила.

– Да я не об этом, мне на это наплевать, честно говоря. Помнишь наш довольно давний разговор о создании нового отдела?

– Припоминаю. Какие-то подвижки?

– Не особо. Просто, чтобы ты знал, я с самого начала не верил, что этот план одобрят, ведь у меня в планах было совсем другое.

Приехал лифт, мы зашли внутрь, и разговор не продолжили – в нём уже были люди. Денис заговорил, когда мы вышли на первом этаже и пошли к столовой.

– Разделение на два отдела никогда не представлялось возможным, если ты ещё помнишь тот разговор, – заговорил Денис, – и дело в бюрократической махине, которую представляет собой наша компания. Как и всегда, впрочем. И ещё, конечно же, личность Александра Николаевича.

Мы зашли в столовую, набрали себе обед и, сев за стол в углу, продолжили разговор.

– Я планирую уходить из компании в конце следующего года, – сказал Денис.

– Что? – опешил я. Я никогда не считал Дениса ни своим другим, ни приятелем, однако он был единственным человеком в компании, на которого я мог положиться. И он был единственной моей надеждой на продолжение существования в компании. – Подожди, но ты не можешь вот так вот взять…

– Я в этой компании уже без малого девять лет, и за это время ни хрена не смог тут поменять. Я, конечно, знал, что не смогу за день или два что-то изменить, когда смог продвинуть у Овчинникова идею нашего отдела, но не понимал, насколько у нас всё-таки тут бюрократическое болото. Еле-еле удалось добиться создания нас как отдельного отдела – мы ведь почти год работали просто как три бизнес-аналитика без привязки к какому-либо отделу… Внедрить полноценную SRM так и не удалось, база на SQL работает, и слава богу, борьба с 1С продолжается, уйти от файловой системы не удалось. Я чувствую, что мне нужно двигаться дальше. Тем более что мне сделали одно заманчивое предложение.

– Вот оно как… – честно говоря, слова Дениса меня очень расстроили.

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но я верю, что ты без меня тут как-нибудь проживёшь, – Денис попытался улыбнуться. – Видишь ли, я ведь всю эту кутерьму затеял с простой целью – я хочу видеть тебя своим преемником. Я хочу поставить Александра Николаевича перед фактом, что либо отдел остаётся в том виде, в каком он есть, но во главе с тобой, либо же ему нужно будет удовлетворить и своё желание посадить сына на хорошую должность, и сохранить дееспособность нашего отдела, сделав вторым начальником тебя. Думаю, логику понимаешь, зачем нужно это разделение на два отдела. Это компромисс – одну должность, не самую для меня важную, отдадим Овчинникову-младшему, а вторую – тебе. Александр Николаевич, конечно, тебя презирает, но он не дурак и понимает, на ком наш отдел держится: на мне, тебе и на Никите в том числе. Все эти девушки, к сожалению, служат массовкой. Никакого сексизма, ты сам видишь, как много я с ними работаю, но всё равно воз и ныне там… Наверное, это ещё причина, почему я ухожу – я понял бесперспективность попыток сделать из них нормальных сотрудников. Хотя могу их понять – был бы я чьим-то родственником, вряд ли бы так активно рвал задницу. Зачем это нужно, в самом деле?

Мне стало неловко – я ведь сам не образец трудолюбия, усердия и усидчивости. Раньше-то, может, я и засиживался допоздна, но эти времена прошли, я выгорел и теперь просто проживаю день за днём от звонка до звонка.

– Я тебе даже завидую – мне совесть не позволяет не работать сверхурочно, – продолжил Денис. – Иногда я смотрю, как ты уходишь ровно в шесть и думаю: «а нахрена я тут дальше жопу рву, если мне это даром не сдалось? Он-то уже это осознал и делает то, что должен».

– Я бы не сказал, что моя пунктуальность – это что-то хорошее. Мне правда очень неловко уходить, когда ты ещё работаешь. Но я ещё раз скажу – ты совершенно зря считаешь, что я справлюсь с отделом. Даже если считать, что после того, что устроила Алиса в моё отсутствие, меня начнут все резко уважать, я всё ещё не лидер и не кто бы то ни было ещё. Я не гожусь на руководящую должность. И никогда не годился. В студенческие годы я только и умел что прожигать свою жизнь и валять дурака, а когда пришло время научиться, уже стало слишком поздно.

– Я это тоже понимаю… И поэтому у меня есть третий вариант. Если Овчинников не пожелает тебя оставлять здесь в качестве руководителя, то я предложу тебе уйти со мной. Мне на новом рабочем месте нужен такой человек, как ты – исполнительный, трудолюбивый и разбирающийся в программировании. Я постараюсь в том случае убедить новое руководство, что ты мне нужен. Тем более ты ведь уже не бездарный студент, каким был, у тебя уже есть опыт работы, множество кейсов, которым ты сможешь завоевать уважение у нового работодателя. И это будет для тебя отличной возможностью сменить обстановку. Я бы вообще больше над этим вариантом думал.

– А тогда зачем вся эта кутерьма с разделением отдела и попыткой назначить меня начальником?

– Я не хочу, чтобы моё начинание заглохло, но и не хочу, чтобы у тебя были какие-то проблемы. Может, мы не смогли стать друзьями, но я не хочу терять такого ценного кадра. Тебе нужно расти дальше хотя бы в профессиональном плане. Я уже понял, что ты махнул на себя рукой как на человека, но если уж ты решил в себе убить всё человеческое, то постарайся хотя бы тогда быть идеальным сотрудником.

Кажется, впервые за все годы работы наш разговор перешёл на тему моей личности. Я равнодушно вздохнул и продолжил есть.

– Но если Алиса останется у нас… – продолжил Денис. – Тогда может что-то толковое из этого выйти. Помнится, когда только отдел создали, болтал я с Глебычем, он мне сказал, что в идеале хороший начальник должен за пять лет себе подготовить смену, потому что пять лет – тот срок, за который у человека теряется запал и задор, желание что-то изменять и перестраивать, и что в идеале нужно менять работу раз в пять лет. Я с ним тогда не согласился, и всё ещё считаю, что менять прям работу раз в пять лет не нужно… хотя он сам тут уже лет девять работает… Но всё-таки о преемственности задумался. И понял, что, надеюсь, смог из тебя что-то толковое создать. А теперь, раз появилась Алиса, то ты можешь её в свои ученики взять. Чёрт, получилось какое-то «правило двух» – «всегда должно быть только два аналитика, ни больше, ни меньше – учитель и его ученик».

– Мне кажется, в оригинале было как-то иначе…

– Не суть. Ладно, это всё разговоры о пустом. Может быть, мне и не дадут ту новую должность в другой компании. Может, Овчинников вообще откажется меня куда-либо отпускать. Всё может быть. Но… ты задумывайся время от времени о сегодняшних словах. Это же для тебя третья работа, если я правильно помню?

– Технически, да, но на первом месте я даже толком поработать не успел, а на втором продержался меньше полугода. Так что считай это моей первой полноценной работой.

– Ну и вот, ты же здесь работаешь пять лет, как раз можешь сменить работу. Хотя, по-моему, ты уже к концу первого года работы морально выгорел.

– Я больше скажу – пять лет назад я пришёл на работу уже морально выгоревшим, и это уже ничего не сможет исправить.

Денис на меня внимательно посмотрел, а потом явно решил не лезть не в своё дело, поэтому мы продолжили обед в тишине.

Я ел и корил себя – незачем было раскрываться перед Денисом. Он мне и в самом деле не друг, а всего лишь мой руководитель. Никому на работе не должно быть дела до моих ментальных переживаний. Я – это я, я здесь – винтик механизма под названием «компания», а моя личность играет роль только за пределами работы. Тут мы все должны отказаться от человеческого, но оно не получается, я это прекрасно понимаю, и именно это изучает Алиса.

Вот если бы мы все были такими же бездушными, мёртвыми изнутри существами, как я, жить было бы в разы проще.

***

К моему вящему удивлению, Алиса пришла и на следующий день.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, когда зашёл в наш кабинет и обнаружил Алису за её рабочим местом. – Сегодня тридцатое декабря, иди к новому году готовься.

– Я хочу доделать все свои дела, чтобы с чистой совестью выйти на каникулы – я уже даже сдала все экзамены!

– Молодец, – я рухнул на своё кресло.

– Всё-таки какой же ты вредный, – сказала мне Алиса. – Тебе не к лицу изображать недотрогу.

– Я – это я, – вспомнил старую присказку. – И ничего с этим не поделать. Я – сформировавшаяся личность, и не стоит прогибаться под изменчивый мир. Пусть лучше он прогнётся под меня. Однажды он прогнётся под меня.

– Всё равно, чем я тебя не устраиваю? – продолжала допрос Алиса. – Выглядит так, будто ты меня невзлюбил с первой нашей встречи.

– Честно? – я повернул к ней голову. – Мне на тебя до лампочки. Я не испытываю к тебе ничего. Ты – просто младший коллега, только и всего. Я со всеми одинаково холодно общаюсь. У нас тут работа, а не кружок по интересам. Личное нужно оставить за порогом офиса, здесь мы – профессионалы.

Я отворачиваю голову. Я остерегаюсь Алису, ведь всё ещё где-то в глубине моей души живёт парень, алчущий любви и нежности. Я в себе задушу все проявления подобной слабости.

Начался рабочий день. Никита вёл себя сегодня поразительно тихо, никак не напоминая о своём существовании. Алиса что-то делала в своём компьютере, а я активно навёрстывал упущенное за время отпуска. Когда начался обеденный перерыв, я поднялся на ноги, как тут меня окликнула Алиса:

– Я с тобой обедать.

Я удивлённо посмотрел на неё, но ничего не сказал. Это дружелюбие Алисы ко мне меня начинает утомлять. Я могу подумать чего не того, а это никому не нужно.

В лифте я заговорил:

– Тебе нужно со мной о чём-то поговорить?

– А что, я теперь даже не могу с тобой сходить пообедать?

– Можешь, но какой тебе в этом резон? Иди лучше с девушками нашего отдела болтай и общайся. Я-то тебе зачем?

– Снова ты вредничаешь. Ведёшь себя как герой какой-то второсортной драмы, который разочаровался в этом мире и теперь отталкивает всех от себя.

– Думай, как хочешь.

Взяли себе обед в столовой, сели в углу. Я не успел толком притронуться к еде, как к нашему столику подошло несколько менеджеров. Я насторожился – если чему меня жизнь и научила, так это избегать разговоров с толпами людей.

– Мы к вам, можно? – заговорил тот самый, кого Денис звал «Глебычем».

Я уже настроился дать колкий и едкий ответ, но вместо этого кивнул. Пусть садятся, хотя сейчас в столовой хрен да ни хрена народу, зачем к нам лезть? Менеджеры заняли весь стол, мы пожелали друг другу приятного аппетита и принялись обедать.

Я поглядывал на мужиков. Они ведь сюда пришли с какой-то целью. Им что-то нужно либо от меня, либо от Алисы. Когда они уже перейдут к сути? Не люблю, когда тянут с этим.

– Знаешь, – заговорил в итоге Глебыч, – а ты ведь вроде не такой уж и плохой парень, как о тебе говорили.

– Ты это понял, просто посидев со мной пару минут за одним обеденным столом? – я больше не мог сдерживаться, поэтому решил не останавливать цинизм, просившийся наружу.

– Да не, просто мы ведь уже все с тобой лет пять работаем, – продолжил тот блондинчик-красавчик, – и за эти годы поняли, что зря на тебя Никита наговаривал.

– Вы это начали говорить только сейчас, когда что-то такое там Алиса устроила в моё отсутствие, – процедил я. – Грош цена вашим словам.

– Не серчайте на него, – вмешалась Алиса, – сами понимаете, ему очень сложно доверять вам после, ну, всего этого.

– Да мы понимаем, – сказал длинноволосый. – Просто хотели сказать, что нам правда жаль, что мы решили поверить слухам, не проверив их. И, ну, какая-то в итоге хуйня вышла, честно говоря.

– Это точно, – я почувствовал, как мои губы изгибаются в кривой усмешке – единственной форме улыбки, которая мне теперь доступна в последние годы. – Ничего, я привык. В школе был изгоем, в университете был изгоем, и теперь на работе изгой. Судьба у меня такая.

Ответом мне послужила тишина. Может, решили, что это шутки у меня такие. Или решили, что нахуй со мной надо общаться. Надеюсь, что второе. Честно говоря, я не нуждаюсь в общении. Пусть меня уже все оставят в покое.

День подошёл к концу, все друг друга поздравляли с наступающим, и даже когда я выходил из офиса, мне пара человек успела пожать руку и пожелать счастливого нового года. Точно, я и забыл ведь, что, во-первых, послезавтра новый год и, во-вторых, что завтра я чуть ли не единственный выхожу на работу. Для всех уже завтра начинаются новогодние праздники, а я об этом вспомнил только сейчас.

За мной увязалась Алиса. Точно, нам же на одну станцию.

– Что ты раньше домой не ушла? – спросил я, когда мы ждали лифта. – Ты вообще тут студентка, иди учиться, а не штаны на работе просиживать. Работа не волк – в лес не убежит.

– А что если я хочу работать и мне тут нравится?

– Сочувствую.

Я поправил шарф на шее. Работать она хочет… Впрочем, что я вообще знаю о том, как работают другие люди? Они, оказывается, бывают идеалистами, движимыми самыми благими начинаниями. И, самое страшное, им это может в самом деле нравиться. Я-то тут просто работают, чтобы не сдохнуть от голода и не оказаться без крыши над головой. У Алисы-то за спиной ещё родители должны быть.

Спустились на лифте, вышли на улицу. Шёл снег.

– Красота… – произнесла Алиса.

Я невольно залюбовался снегопадом. Как давно я не замечал этой зимы вокруг себя? Как давно я вообще не обращал внимания на всё, происходящее со мной? Интересно, что-то изменилось за последнее время или же нет?

Мы шли к метро, под ногами хрустел снег.

– Как проведёшь новый год? – спросил я.

– С семьёй, а потом буду гулять с друзьями. А ты?

– Как обычно – дома, наедине с самим собой. Зачем этот вопрос вообще задавать?

– Извини, больная тема?

– Нет, я же говорю, что привык. Человек ко всему привыкает.

Мы спустились в метро, где пришло время разделиться – Алиса шла в другой конец платформы.

– С наступающим тебя! – пожелала она мне. – Чтобы грядущий год принёс вам только счастья и радость!

– Взаимно, – проворчал я.

Девушка удалилась прочь, а я проводил её взглядом и прошептал себе под нос:

– Смысл желать, всё равно не сбудется…

Возвращаться в свою квартиру было сегодня как-то особенно тоскливо. Неужели меня Алиса умудрилась разжалобить общением со мной? Я думал, что смог убить в себе всё живое, но, оказывается, мне ещё расти и расти.

***

Я чувствовал, что мои глаза слипаются. Я пытался проморгаться, но это не помогало. Я кивал головой в компьютерном кресле и погружался в сон. Экран компьютера сливался в одно белое пятно, таблицы теряли свои формы, и я понимал, что уже пора уходить.

В какой-то момент я не выдержал и позволил сну взять над собой вверх. А уже через мгновение почувствовал, как меня дёргают за плечо. Ко мне обратились по имени-отчеству. Открыл глаза и повернул голову к источнику звука. Надо мной склонилась уборщица.

– Я закрываю кабинеты, – сказала она. – Так что не спите, собирайтесь и отправляйтесь домой.

– А… – я пытался вспомнить, где я.

Мне казалось, что за этот краткий миг сна я видел сон. Очень длинный сон. Нестерпимо прекрасный сон, в котором я…

Уборщица снова обратилась ко мне:

– С вами всё хорошо?

– Да, да, – я закивал и кое-как поднялся на ноги. – Просто, должно быть, переутомился.

Я осмотрел помещение – в кабинете уже никого не было, кроме меня и уборщицы. Стал собираться – сохранять файлы, перекидывать их на свой жёсткий диск и собирать вещи.

– Спасибо, что разбудили, – сказал я.

– Да не за что! Я же не имею права вас тут оставить ночевать. Тем более сейчас тридцать первое декабря, ночь нужно провести дома, с семьёй. Видели бы вы, какой у меня прелестный внучок родился!

– А, да, как скажете. Точно, новый год… С наступающим.

– И Вас!

Перед уходом зашёл в туалет, где умыл лицо холодной водой и сделал свои дела на дорогу. Через минуту закончил одеваться, повесил на плечо сумку и, попрощавшись с женщиной, вышел из кабинета. Посмотрел на время – шесть часов вечера.

Сегодня я приехал на работу как обычно и планировал здесь просидеть до пяти, но в какой-то момент, похоже, отрубился и заснул. Всё равно в офисе не было никого, кроме меня, секретарш и нескольких менеджеров, поэтому я мог абсолютно спокойно бездельничать хоть весь день, но мне нужно было кровь из носу довести все дела до конца нового года. В итоге это у меня вышло, и я решил поделать ещё другие дела, но в какой-то момент меня сморил сон.

У меня ощущение, будто я уже когда-то так просыпался. Будто мне всю жизнь снился какой-то сон, из которого я пытаюсь отчаянно выбраться. Словно где-то я вижу в ткани своей жизни фальшь, позволяющей уличить бытие мироздания в сомнамбулической природе. Но каждый раз, когда я хватаюсь за эту подсказку, что-то ускользает, что-то теряется.

Через несколько минут я шёл к метро. Давно в Москве не было таких морозов. Уж не знаю, насколько сильно влияет глобальное потепление, но что-то по этой зиме не скажешь, что оно существует. Уже вторую неделю морозы за минус двадцать. Такого я не помню с, кажется, зимы на первом курсе своей жизни на экономическом факультете, а это было…

Господи, сколько же лет назад это было?.. Я так сходу и не смог сосчитать…

Я закутался потеплее и проклинал мороз. У меня уже много лет как нет толком зимней куртки – в этом не было нужды, а когда она появилась, было поздно метаться, так что под лёгкую зимнюю куртку одеваю побольше одежды и перебежками двигаюсь от офиса до остановки, затем до метро, и от метро до дома. Ощущаю себя Башмачкиным – такой же без тёплой шинели и такая же жалкая офисная крыса, как и Акакий Акакиевич, только тогда это называлось «титулярный советник», а теперь – «бизнес-аналитик». Меняются времена, меняются средства производства, а суть одна и та же.

Я проверил телефон – мой автобус будет на остановке через пятнадцать минут (удивительно, что он ещё ходит – новый год же). Были непрочитанные сообщения – от Миронова. Он спрашивал, свободен ли я – хотел подъехать и поздравить с новым годом. Потом он интересовался, куда я пропал. Надо позвонить – а то решит, что я свёл счёты с жизнью.

– Тьфу, пропасть! – сказал мне Дима, когда я дозвонился до него, стоя на остановке и ожидая своего автобуса до дома, – Ты где пропадал? Уже нажрался, что ли?

– На работе был. Всё, уже еду домой, не паникуй. Ты там как?

– Я тут уже извёлся – решил, что всё, либо ты лежишь у себя дома, вдрызг пьяный, либо решил убить себя.

– Ты меня знаешь, я никогда не считал суицид выходом из жизненной жопы. Я ещё не увидел финал «РеЗеро», мне ещё рано умирать.

– Ну хотя бы так. Хорошо, тебе сколько до дома ехать?

– Полчаса-сорок минут. Если тебе совсем нечего делать, можешь забрать меня на остановке в моём районе, куда я приеду.

– Я приеду на такси, приятель. Так что буду ждать у твоего дома.

Присутствие Димы на праздновании нового года было небольшой отдушиной в моём существовании, но я не должен обманываться – он не проведёт со мной много времени, ему ведь ещё возвращаться домой и отмечать новый год со своей семьёй. У него ведь жена есть, родня с разных сторон… А приглашать меня на праздник, где будут другие люди, которые помнят меня, глупо – всё закончится скандалом и неприятностями, в первую очередь для самого Миронова.

Через полчаса я был в своём районе. Начался снегопад. Я закутался потеплее и побрёл в сторону своего дома через плохоосвещённые дворы. Хрум-хрум, хрум-хрум. Через десять минут медитативного похода через дворы добрёл до магазинчика у моего дома. Решил заглянуть в него – надо хоть какую-то видимость новогоднего стола создать, что ли. Там набрал несколько бутылок шампанского и готовый салат.

Есть только одно время в году, когда я позволяю себе выпивать алкоголь – новогодние праздники. Чтобы заглушить боль нестерпимого одиночества, которое я маскирую за непрошибаемой волной цинизма почти круглый год, я топлю одиночества и боль разлуки в алкоголе. Только когда я впадаю в приятное беспамятство алкоголя, я чувствую себя живым и счастливым. Это редкий миг примирения моей души с реальностью – потому что моя душа перестаёт что-либо осознавать вообще.

С пакетами в руках вышел из магазина и пошёл к своему дому. Я заметил на площадке одинокую мужскую фигуру с пакетом в руках. Должно быть, это и есть Дима. Я направился через площадку к этой фигуре, и это в самом деле оказался Миронов. Со времён университета он мало изменился, разве что немного располнел, а на лице появилась щетина. Думаю, он всё ещё может даже пользоваться успехом у девушек, но вряд ли это ему так уж надо. Годы никого не щадят, и теперь предо мной – верный муж, примерный семьянин и, однажды это произойдёт, любящий отец.

– Всё такой же мрачный и подавленный, – резюмировал Дима, заметив меня. – С наступающим.

– И тебя, – я осмотрел его. – Не слишком заставил тебя ждать?

– Не особо – хоть протрезвел на морозе, – Дима хихикнул.

Он поднялся на ноги, забрал пакет из моих рук и скомандовал:

– Открывай двери, я за тобой проследую.

Через несколько минут мы столпились в прихожей моей квартиры. В последние годы здесь из гостей бывает только Миронов, и то по большим праздникам – буквально.

– С последнего раза тут стало ещё более затхло и уныло, – заметил Дима. – Настоящая холостяцкая берлога.

– Заглохни, – фыркнул я и, разувшись, ушёл переодеваться в свою комнату.

Через несколько минут, когда я закончил с переодеванием, а Дима помыл руки с дороги, стали раскладывать пакеты. Дима с собой тоже кое-какую еду принёс.

– Серьёзно, ты просто набрал бургеров? – я кивнул на пакеты из Макдональдса.

– Между прочим, я успел до их закрытия! Можно сказать, урвал прошлогодние бургеры! Я же знаю, что у тебя еды дома для праздника ни хрена не будет.

Мы расположились за обеденным столом. Кроме Димы после смерти мамы всё равно за ним никто не обедает. На столе, кроме бургеров, стояли салаты и десяток бутылок выпивки.

– А почему на такси? – задал я вопрос, который меня терзал всю дорогу. – У тебя же своя маши… А, чтобы не сесть за руль в нетрезвом виде?

– Не только поэтому. Перед тобой я уже успел отметить новый год со Сн… со своим коллегой. Сам знаешь, официальный такой ужин, куда начальники приглашают своих особо ценных подчинённых. Важные разговоры о работе, плавно переходящие в уличный трёп с каждым выпитым бокалом. Просто способ показать друг другу, что никто ничьё доверие не утратил. Так что я весь день катаюсь на такси. На худой конец поеду на автобусе.

– Меня на такие сборища, к счастью, не приглашают, – я взял в руки бутылку шампанского и без особого труда открыл её. К счастью, я более-менее наловчился открывать бутылку, чтобы не выстрелить пробкой и не разлить всё по столу, полу или одежде, после чего разлил напиток по бокалам.

– С уходящим, – зачитал Дима тост, взяв в руки бокал. – Господи, сколько раз я этот тост говорил?

– Ты хотел сказать, «с наступающим»? – поправил я его.

– Ах, да, точно, – Дима рассмеялся. – Вон, видишь, совсем уже шарики за ролики заезжают.

Мы чокнулись бокалами, и я в пару глотков осушил бокал. Хорошо пошло…

– Когда мы с тобой в последний раз виделись? – стал я вспоминать. – По-моему, чуть ли не до лета. Мы, конечно, потом ещё созванивались, но это всё-таки не совсем то. Ты меня знаешь, я всегда был сторонником личного общения. Хотя я теперь вообще не сторонник с кем-либо видеться.

– Ты им никогда не был. Ну, рассказывай, как жизнь? Что-нибудь поменялось? Ну ведь должно было ведь?

– Ну… Да, кое-что пришло в движение.

И я принялся рассказывать об Алисе и о том, как она умудрилась непонятным мне образом восстановить мою несчастную репутацию.

– Не то, чтобы мне это было нужно, но ты же просил рассказать об изменениях, вот и рассказываю, – закончил я свою речь.

Дима слушал мой рассказ молча, будто что-то прикидывая в голове. Он лишь задумчиво угукал и агакал, после чего выдал:

– Ну вот и в твоей жизни задули ветра перемен. А ты, небось, думал, что после университета всё, жизнь закончилась? Нет, дружище, поверь мне, теперь у тебя всё только начинается. Эта твоя Алиса… непонятно, каким чудом ей удалось это сделать, но старайся теперь держаться за неё. Ты у нас баловень судьбы, она тебе дала ещё один шанс выбраться из той трясины, в которой ты погряз с головой. Дерзай.

– Посмотрим, как оно всё сложится, – сказал я. – Я бы не был так оптимистично настроен. Кто-то явно играет в какие-то странные игры, а я не хочу становиться частью чьего-то заговора.

– Боже упаси, ты так далёк от мира закулисных интриг, что даже метафору страшно представить, – Дима рассмеялся. – И даже от интриг на твоей работе, поверь мне, ты далёк. Ну ладно, ты мою идею понял. Всё, пять лет твоего затворничества подходят к концу, радуйся! В следующем году твоя жизнь круто изменится, я тебе это гарантирую!

Мне хотелось съязвить, что «слышу эту реплику от тебя уже который год», но, увы, Дима впервые был в разговорах со мной таким оптимистом. Он, казалось, уже сам давно отчаялся ждать от меня чего-то, кроме самокопания.

– Твои бы слова да богу в уши, – сказал я. – Хотя обычно господь над человеческими планами лишь смеётся…

Мы продолжили ужин, и в какой-то момент стали больше смотреть фильмы и смеяться над ними, нежели обсуждать какие-то житейские дела. Время пролетело незаметно, и в восемь вечера Дима сказал:

– Ну, прости, мне надо ехать домой – Вика юмора не поймёт, если я у тебя проведу новый год. Рад был тут с тобой посидеть.

– Взаимно, – и это было чистой правдой. Мне не хотелось, чтобы этот миг заканчивался, ведь я снова окажусь один в пустом доме.

Но всё-таки Дима встал из-за стола, и я пошёл его провожать. Когда он одевался, я сказал:

– Извини, что без подарка, кстати. Я тебя сегодня не особо ждал, честно говоря. И у меня всегда были с подарками проблемы, ты же знаешь.

– Я к тому привык. Забей, общение с тобой для меня всё ещё отличный подарок. Хоть так я могу вернуться в те времена, когда мы были беззаботными студентами, а не женатым семьянином и затворником.

Дима закончил одеваться, пришло время прощаться. Обменялись рукопожатиями. Только сейчас заметил на безымянном пальце его руки кольцо. Время летит…

– Ну, давай, не хандри тут, – сказал мне Дима. – Мир меняется, я это чувствую в земле, чувствую в воде, ощущаю в воздухе… И только от тебя зависит, будешь ли ты свидетелем изменений или нет… Ладно, бывай!

Он вышел из квартиры, а мне оставалось лишь закрыть за ним дверь, выключить свет на кухне и продолжить есть и пить в одиночестве. Я сидел за столом и без какой-то задней мысли наливал себе в стакан всё новую и новую порцию алкоголя, которую либо пил так, либо разбавлял газировкой.

Всё, что мне хотелось теперь, это заглушить в себе боль от одиночества. Никогда бы не мог поверить, что визит Димы так сильно расслабит меня. Я постоянно забываю, насколько всем людям нужно человеческое общество, насколько мы как вид абсолютно не приспособлены к одинокому существованию. Лишь когда я глушу алкоголь стакан за стаканом, позволяя своему разуму затуманиться, я могу ненадолго успокоиться. В этом безмятежном состоянии я совершаю так давно желанной мной акт побега от реальности. Меня не пугает мысль о похмелье или о тошноте. Когда у меня болит голова, она не занята мыслями об упущенных возможностях и безвозвратно утраченном прошлом. Когда я блюю в ванной, исторгая из себя всё моё нутро, мне не до самобичевания. Боль от тошноты в разы терпимее боли душевной.

Именно поэтому я продолжаю пить бутылками, просто чтобы жить с собой.

– Я привидение, – стал зачитывать я, – чёрная дыра, которая ещё невольно дышит.

Никто не мог слышать моих слов. Я и не надеялся, что кто-то меня услышит.

Предпоследнее, что я помню, это как я добираюсь до своей комнаты. Ждать новогоднюю речь президента не имело никакого смысла – я это всё уже слышал всю свою сознательную жизнь. У меня уже всё плыло в голове, а тело было неестественно лёгким и подвижным. Как же приятно быть пьяным – не нужно отвлекать свой взбудораженный разум. Как же приятно не думать ни о чём и ни о ком.

А последнее, что я помню – я лежу в своей постели, обняв одеяло и подушки, рыдаю от отчаяния и ужаса и бормочу:

– Снежана… Пожалуйста… спаси меня…

Так и подошёл к концу очередной год моей тихой, невзрачной, серой, посредственной, ничтожной жизни.

15.1. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Приквел к сиквелу

После получения диплома моя жизнь не сильно изменилась. Я всё так же сидел дома, только теперь ещё и работу искал. Поиски продвигались медленно и безуспешно, так что в те дни я просто лежал дома и ничего не делал. После получения диплома я оборвал абсолютно все свои связи с людьми, которые хоть как-то меня знали. Вернее будет сказать, что эти связи оборвали все эти люди и без моего желания, а я просто решил принять этот поворот судьбы и не противиться ему. Я общался только лишь с Димой, но и это были редкие разговоры. В июле он сдавал экзамены в магистратуру другого университета, а в августе уехал поправлять своё здоровье куда-то на юг – дышал свежим горным воздухом и наслаждался какими-никакими каникулами. Я же сидел безвылазно дома и думал о том, что всего лишь год назад ни о какой эпидемии никто ничего не думал, а в моих планах было съездить с Димой, Лёшей и Виком куда-нибудь ещё раз. А вот теперь я даже не знаю, что с ними хоть происходит.

Самым странным днём было первое сентября две тысяча двадцатого года. Это был вторник, но я остался сидеть дома. До этого целых пятнадцать лет моей жизни первое сентября у меня прочно ассоциировалось с началом учёбы, с определённостью, но теперь я будто бы вернулся в давно забытое детство, когда школа казалось чем-то далёким и нереальным. Весь тот день я просидел дома. Я рассылал резюме, но на них толком никто не отвечал, так что мне оставалось лишь ждать, когда хоть кто-то мне отзовётся. Лишь вечером я позвонил Диме, чтобы узнать, как у него прошли дела.

– Знаешь, давай я подъеду в воскресенье, и мы это обсудим у тебя в квартире, – предложил Дима.

Я был не против. Хоть я уже полностью свыкся с чувством абсолютной ненужности самого себя, я был бы очень рад визиту Димы. Я бы хоть увидел его впервые после четырнадцатого июля.

В воскресенье он приехал в мою квартиру. С собой он набрал два больших пакета с едой и напитками.

– И не вздумай от всего этого отказаться! – сказал он мне. – Я ведь знаю, что ты до сих пор питаешься через жопу. Всё, это тебе провиант, чтобы ты ближайшее время ел два раза в день, а сейчас закажем чего-нибудь. Я оплачу.

– Дима, что ты творишь?.. – но сумки я всё же взял. – Какого чёрта ты тратишь на меня деньги?

– Хочу и трачу, – ответил он. – Я хочу тебе хоть как-то помочь, пока ты ищешь работу. Вряд ли смогу тебя содержать, но уж ты точно должен что-нибудь найти.

Мы собрались в моей комнате… хотя теперь это всё мои комнаты, чего уж греха таить. На моём компьютером столе разместили еду и выпивку. Я сидел в своём кресле, а Дима – на моей кровати, как в старые времена.

– За твою маму, – предложил первый тост Дима. – Если надумаешь поехать на её могилу, можешь пригласить меня.

– Я с этим как-нибудь справлюсь один, – сказал я и опустошил свой стакан с разбавленным в коле виски. – Ладно, Дима, ты сам как? Лёгкие всё ещё дают о себе знать?

Дима набрал воздуха в грудь и ненадолго замер, после чего выдохнул, но в конце слегка закашлял.

– Уже почти отошли, но всё равно тяжко, – Дима недовольно поморщился. – Ощущаю себя инвалидом… Хотя в горах было прекрасно, без шуток! Дышалось так легко, что я даже закрыл глаза на то, что иногда приходилось ходить в маске.

– Ладно, об этом ты потом расскажешь. Лучше расскажи, что там происходит с народом?

– Да много чего, – сказал Дима. – Тебе с чего начать рассказ? Со Снежаны?

– Да с чего хочешь.

– Вот всё-таки удивительный ты человек – вместо того, чтобы узнать про то, как мне на новом месте учёбы, ты сразу лезешь спрашивать, как там сложилась участь у остальных людей, которых мы знали. Всё-таки ты к ним волей-неволей прикипел, не будешь же спорить?

– Мне просто хочется понять, стоит ли мне от них ожидать подвоха или нет. В моей жизни люди имеют неприятное свойство всплывать через много лет с неприятным сюрпризом, так сказать.

– Можешь оправдываться как хочешь, – Дима отпил из стакана. – Начну с простого, пожалуй. Алину похоронили только недавно, кажется. Сам понимаешь, сначала расследование, потом то, потом сё. Я даже не знаю, где её именно погребли, но, честно скажу, никому до этого нет дела. Даже Настя и Маргарита не горят желанием почитать её память. Так, теперь о магистратуре нашей кафедры. О, там был настоящий цирк! Снежана устроила настоящее безумие, когда ушла учиться в МГУ.

– Она мне об этом говорила, – сказал я. – Рад, что ей удалось туда поступить. Надеюсь, там народ будет адекватнее нашего.

– Я сильно сомневаюсь в этом. Если бы она ещё училась на каком-нибудь техническом факультете МГУ, то ещё можно было бы такое подумать – мажоры и прочая отбитая на голову золотая молодёжь туда не проходит даже платно. А вот всякие экономические и прочие факультеты – очень даже. Впрочем, Снежана явно преследует какие-то свои амбиции, что удивительно, но это нас уже не касается…

– Ты говорил про переполох.

– Именно! Просто знаешь, до этого никто не хотел на нашу кафедру, потому что реально понимал, что будет всего четыре места или вообще три, так как кроме двухсотбальной Снежаны был бы ещё какой-нибудь целевик. Однако, когда одно бюджетное место освободилось, то туда ломанулись почти все, кого мы знаем, и в итоге помимо пяти бюджетников на контроллинге оказалось ещё семь платников из пяти возможных мест. Как я знаю, на бюджете оказались Инна, Таня, Бердяева как целевик, Ханданович и ещё девушка из МГУ. Вот такой вот обмен людьми – Снежка ушла в МГУ, а та девушка как раз оттуда ушла. Весело, да?

– Весело, что Ханданович смог на бюджет попасть – он же всю дорогу был платником.

– Да? Я не знал. И им компанию составила Марго, Анфиса, Мансур, Мережко, Прокофьев и Бедуинский.

– Компания собралась просто сногсшибательная, – заявил я. – Марго ещё не полезла на стенку?

– Уже полезла. На ракетах ситуация ещё веселее: Протопопов, который умудрился со своими шестьюдесятью баллами угодить на бюджет, Зинченко, Брусенцова, Прокофьев – смеяться будешь, у него больше всех баллов за экзамен! – и ещё сын Кожемяки, Филипп. И шестой, платницей, угодила Настя.

– Серьёзно, настоящий цирк уродов.

– Ну, тут такая ситуация, что главный клоун в твоём лице из этого цирка уехал, другой клоун в лице Алины доблестно выпилила себя из жизни, так что там процветает атмосфера благочестивого покоя, как в субботний день в синагоге. Марго и Настя порознь не могут служить общим врагом. Я это, если что, всё знаю от Маргариты, Насти и Сергея. Хотя прошла неделя, ещё рано о чём-либо говорить.

– А ты-то сам как? – спросил я. – Куда поступил хоть?

Дима назвал университет, но его название мне ничего не сказало. Он потом сказал:

– Туда ещё, кроме меня с Викой, ушли Софья и Жанна. Мы даже умудрились попасть в одну группу. Конкурс туда был не самым большим, мне в самом деле интересно моё направление, так что выбор был предопределён.

– Вижу, все разбрелись кто куда…

– Ага. Ещё несколько человек ушли на другие кафедры нашего университета. Артур с Артёмом ушли на машиностроительный факультет, это я точно знаю. Оля смогла поступить в университет в Италии… Вообще странно, что Снежана не уехала учиться за границу. По-моему, из тех, про кого я хоть что-то знаю, только ты, Катя и Эмма никуда не поступили. Эмма и Катя решили взять то, что на западе называют gap year, ну а про тебя… Ещё я не знаю, куда пропали Ира, Сьюзен и Малышко. Так что… такие дела.

– Надеюсь, вы не собираетесь устраивать уже этой зимой встречу выпускников? – сказал я.

– Ну так тебя туда никто и не пригласит, – заметил Дима. – Это же будет организовать условная Шульц, так что они сделают всё возможное, чтобы отменить твоё существование, благо это сделать проще пареной репы. Некоторые вообще думают, что ты тоже покончил счёты с жизнью.

– Не дождётесь, суки. Я вас всех ещё переживу и станцую на их могилах, – я долил себе ещё виски и разбавил колой. – За моё здоровье – чтобы я смог исполнить свою угрозу.

Дима с удовольствием поддержал мой тост. Я осушил свой стакан и взглянул в окно.

– Вроде прошло всего полтора месяца, но события предыдущего семестра мне кажется уже такими далёкими… Будто этого всего и не было никогда, а если и было – то не со мной. Как-то даже не верится, что я в самом деле прожил все эти месяцы наедине с самим собой, не верится, что когда-то у меня была мама. Будто я всегда был в этой квартире, словно гений этого места. Странно, да?

– Думаю, это ощущение будет усиливаться в тебе с каждым прожитым тобой днём… или с каждым выпитым тобой алкоголем, что тоже вполне вероятно.

Спорить не стал. Я лишь повернулся к Диме и сказал:

– Всё-таки я очень рад, что мы с тобой снова начали болтать. Мне ведь сейчас чертовски одиноко, а так хоть ты мне помогаешь скрасить мою жизнь.

– Ну, друг, не надо такие сентиментальные вещи говорить, а не то я подумаю не то.

– Подумает он… – я покачал головой. – Ладно, думай, что хочешь.

Я закинул ноги на тумбочку у стола и притих. Тут заговорил Дима:

– Мы с Викой уже обсуждаем свадьбу. Вряд ли мы этим всерьёз займёмся раньше, чем окончим магистратуру, но… Я планирую сделать ей полноценное предложение.

– Поздравляю, – честно сказал я. – Без шуток!

– Спасибо!.. Надеюсь, ты ещё сможешь побывать на моей свадьбе.

– Я бы этого предпочёл избежать. Наверняка ты пригласишь ещё людей, которые знают или помнят меня, а я это не слишком люблю.

– Ну не будешь же ты всю жизнь бегать от Вика, Лёши, Снежки, Насти, Марго?.. Рано или поздно у ваших разногласий попросту истечёт срок давности, и все эти раны зайдут, словно их и не было. Ну что вы будете, в самом деле, будете изображать обиженок.

– Да никто не изображает. Просто я никому не нужен, я это знаю. Ты ещё со мной зачем-то нянчишься, но зачем – без понятия.

Дима закатил глаза, но ничего не сказал.

– Ладно, посмотрим, как там сложится всё, – решил я. – Так как там Снежана?

– Лучше всех, – ответил он. – Я с ней виделся вчера – ты же помнишь, какой был вчера день?

– День литературного клуба… – догадался я. – Какое там собрание уже по счёту? Тридцатое, если я ничего не путаю?

– Вот только вряд ли тебе теперь есть хоть какой-то смысл за этим следить, – сказал Дима. – Ты же с ним порвал окончательно и бесповоротно, разве нет?

– Порвал, признаю. Да и… Мне туда незачем уже ходить.

– Думаешь, все помнят обвинения тебя в том, что ты туда только ради баб ходишь? Думаешь, они в самом деле верят в такое?

– Думаю, что это чистая правда, а я же не извращенец какой, чтобы ходить по клубам и кадрить милашек?

– Снова эта твоя тупорылая упёртость, ну ей богу, – Дима покачал головой. – Я скажу так: народ в клубе счастлив. У всех всё хорошо. Надеюсь, это тебя не слишком расстроит.

– А чего меня должны расстраивать успехи чужих людей?

Вот только меня это и в самом деле печалило. Я продолжал искать ответ на вопрос, где и что пошло не так, вот только я так и не находил этой точки бифуркации, когда всё пошло под откос.

Дима и в самом деле заказал еду. На фоне того, чем я питался уже полгода как, она была как манна небесная. Дима милостиво уступил мне всю пиццу и все купленные с ней роллы. Ради возможности питаться всякой вкусной дрянью чаще и нужно найти работу.

До самого вечера Дима мне рассказывал о прошедшем отпуске на юге и о своей неделе на новом месте, после чего рассказал о вчерашнем собрании.

– «Ночь на галактической железной дороге»? – я встал и, покачиваясь, дошёл до книжного шкафа. – А, блин, она в комнате мамы…

Отправился туда и нашёл томик, который в своё время читал год назад примерно в это же самое время. Дал Диме и сказал:

– На, пользуйся. Можешь вернуть, а можешь и не возвращать.

– Слушай, я тебе очень признателен! – Дима пожал мне руку. – Я, конечно, нашёл электронную версию, но… Слушай, какое классное издание! Я, конечно, не букинист и не библиофил, но всё-таки крутая вещь! Будет чем хоть похвалиться на следующем собрании.

– Да обращайся, – сказал я.

Ближе к вечеру я чувствовал, как в моей голове приятно плывёт, живот был полностью заполнен впервые за очень долгое время, так что пришло время прощаться.

– Я постараюсь заехать к тебе в ближайшее время! – пообещал Дима. – Возможно, на выходных я и смогу появляться.

– Давай, – ответил я, – буду ждать вестей.

Мы пожали друг другу руки, и я закрыл за ним дверь. И снова на меня накинулось это одиночество. Как же всё-таки легко было с другом человеком, который ещё и твой лучший друг. Как же всё-таки приятно быть с кем-то другим…

Я отправился спать, надеясь, что мне сегодня приснится что-нибудь хорошее, чтобы хоть во сне вернуть всё, что у меня было. Вот только мне уже очень давно не снятся сны.

***

После вторжения Димы моя жизнь потекла в том же русле, что и была до этого, и с этим я ничего поделать не мог. Я несколько раз ездил на интервью, но только получал от ворот поворот.

В следующий раз Дима смог ко мне попасть лишь две недели спустя, двадцатого сентября. После того, как мы обменялись новостями друг от друга, я сказал ему пройти в комнату матери, чтобы он мне кое с чем постарался помочь. Я показал на компьютер мамы и спросил:

– У тебя есть какой-нибудь компьютерщик, который бы мне мог помочь это добро разобрать?

– А что надо? – Дима смотрел на компьютер мамы. – Хочешь разобрать и все необходимые материалы забрать себе, а остальное продать?

– Именно. Я уже продал всю одежду мамы – выручил двадцать тысяч.

– Ого, ничего себе.

– Год назад мама купила дорогую дублёнку для зимы, отходила в ней последнюю зиму перед своей смертью, её я и смог сбыть за восемь тысяч. Ещё дорого смог продать обувь мамы.

– А мог бы сам носить.

– Нет, её обувь мне мала. Ну и ещё по мелочи сбыл её повседневную одежду.

– А ювелирные украшения?

– Пусть будут на чёрный день, – я поморщился. – Не хочется идти с ними в условный ломбард, я надеюсь их продать с рук кому-нибудь. Да и… Может, они ещё понадобятся как украшения.

– Думаю, девушка не оценит, если ей подарить ношеные драгоценности.

– Девушки вообще не оценят меня и мой никакой достаток, – возразил я. – Да и… мне пока рано искать себе девушку. Нужно хотя бы на ноги встать, а уже потом искать ту сумасшедшую, что согласится разделить со мной мою жизнь. Ну так ты не ответил на вопрос, Дима. Раньше нам с мамой с компьютерами помогал один мужчина, но он умер во время пандемии…

– Бог ты мой… – Дима невольно охнул. – Ну, у меня есть несколько знакомых. На худой конец, даже я могу что сделать. Как минимум переустановить Виндоус, скачать программы или ещё что смогу сделать. А вот с железом ковыряться – это не моё, но с этим может помочь Егор. Помнишь Егора с третьей кафедры?

– Как же его забыть? Как он, кстати, сейчас поживает?

– Остался учиться на третьей кафедре. У них же там аж три направления подготовки по пять бюджетных мест, а он парень неглупый, так что поступил без проблем.

– Свяжешься с ним? Я готов даже ему заплатить. Тысяча рублей подойдёт?

– Да думаю он тебе бесплатно поможет.

Так что в следующую субботу ко мне подъехали Дима и Егор. Перекусили и прошли в комнату мамы. Объяснил Егору ситуацию, тот ответил:

– Да, думаю, тут можно кое-какие запчасти сбыть на радиорынках.

Он отключил компьютер от сети, отсоединил все провода и стал изучать внутреннее содержимое системного блока.

– Ни хрена какое тут всё древнее… – сказал он. – Вы когда компьютер покупали?

– Этот где-то… – я стал прикидывать. – Очень давно. Наверное, пятнадцать лет назад. Но где-то ему от пятнадцати до девяти лет.

– Какая странная точность, – Егор стал откручивать жёсткий диск. – Вот это добро я тебе перенесу в твой компьютер, а остальное тут только если в музей продавать. Хотя почему, проверим, подойдут ли плашки от оперативки к твоей материнке, может, и их удастся сохранить. Удивлён, что тут нет приёмника для дискет. Ладно, сейчас сделаем.

Следующий несколько часов он ковырялся уже в моём системном блоке. В результате у моего компьютера появился второй монитор, дополнительный жёсткий диск (уже третий) и несколько гигабайт оперативной памяти. Клавиатуру, мышку и колонки я убрал куда подальше, а системный блок Егор забрал с условием:

– Десять процентов комиссия в качестве оплаты устроит?

– Слушай, не сдирай с человека деньги, – возмутился Дима.

– Нет, он имеет полное право, – сказал я. – Я ему не друг, а если компьютер такой уж ветхий, то не факт, что ты, Егор, даже сможешь продать эти запчасти. Ему нужна хоть какая-то гарантия.

– Рад, что ты это понимаешь, – сказал Егор. – Дима, я понимаю, что у человека тут сложная ситуация и мне самому не хочется с него сдирать деньги, но…

– А я понимаю, что денежные отношения стали обычным делом ещё давно как, – сказал я. – Я ведь сам в своё время помогал Диме по учёбе за деньги на первом семестре. И по информатике ему помогал.

А уже через неделю мне Егор перевёл на мою карту три тысячи. Он сказал, что «вообще нужно благодарить судьбу, что мне удалось впарить это добро». Я его не виню.

В следующий раз Дима был у меня дома четвёртого октября, на следующий день после очередного собрания литературного клуба. Он мне вернул книгу и сказал:

– Скорее всего, я в ближайший месяц не смогу к тебе ездить. Ты же видишь сам, как увеличивается число заражённых.

После лета, в котором пандемия почти никак о себе не напоминала и уже все перестали носить маски и перчатки по всему миру, осенью началась вторая волна, которая оказалась… странной. Во всех странах рекорды заболеваемости били все мыслимые и немыслимые рекорды, несколько дней кряду ежедневно заболевало по пятьсот тысяч человек по всему миру, однако ни в одной стране не объявили карантинные меры, хотя бы в половину такие же строгие, как полгода назад весной. Однако на фоне роста числа заболевших, число госпитализированных и умерших было не таким большим, каким его стоило ожидать при таких темпах прироста заболевших. Также во многих странах были на подходе свои вакцины, народ вырабатывал пресловутый коллективный иммунитет, так что жизнь почти что вернулась в своё русло.

– Я сдал тест на антитела, они у меня ещё есть, но их меньше, чем было, – продолжил Дима. – И я не уверен, что если заражусь во второй раз, то смогу выздороветь, так что в ближайшие пару недель я планирую сидеть дома. Нас перевели на дистанционное обучение, так что всё будет хорошо.

– Ладно, я уж как-нибудь постараюсь без тебя прожить, – сказал я. – Да и… Я с завтрашнего дня уже выхожу на работу.

– О, поздравляю! – Дима мне пожал руку. – А кем будешь работать?

– Да хрен его пойми кем. Конторка небольшая, снимает парочку комнат в одном бизнес-центре ближе к центру городу, людей там от силы десять, а работать буду чем-то вроде бухгалтера. Меня взяли без опыта работы, так что иного просто нельзя было представить, да и грех жаловаться, как по мне.

– А платить хоть будут?

– Платить хоть будут. Немного, но больше, чем пособие по безработице.

– Мне кажется, что угодно будет больше, чем пособие по безработице, разве нет?

– Ну, да. Я, как ты знаешь, веду ну очень скромный образ жизни, но даже с ним этого пособия мне не хватало. И учти, Дима, что в этом году правительство крайне щедро разбрасывается деньгами на пособия, дабы как-то смягчить урон, нанесённый пандемией. Но у меня, Дима, категория ищущих работу, так что получаю минимум. За июль и август получил четыре с половиной тысячи, а за сентябрь – полторы. Эти десять тысяч рублей покрывают квартплату за один месяц. Один, Дима!

В тот день мы ещё поболтали, Дима рассказал о том, что происходит с остальными (ничего интересного – люди просто существуют), а после чего вернулся к себе домой, а я снова остался один. Поужинав, лёг спать – с завтрашнего дня начинается моя новая жизнь.

***

В первый раз после смерти матери я на кладбище смог попасть лишь четвёртого ноября двадцатого года. Я к этому моменту уже месяц как работал в той небольшой конторе. За этот месяц я так и не понял свои обязанности, но в конце октября я получил зарплату, так что грех жаловаться.

К этому моменту я обнаружил одну интересную особенность – моя социальная карта студента работала без каких-либо проблем, и при этом срок её годности должен был истечь только лишь в двадцать четвёртом году, так что у меня впереди очень много времени на то, чтобы нещадно эксплуатировать её. Никогда бы не подумал, что она мне понадобится только после окончания университета.

Так что четвёртого ноября я собрал в свой рюкзак вещи для кладбища – несколько мусорных пакетов, пустую бутылку – и отправился на кладбище. Это был холодный и дождливый день. Вчера шёл дождь со снегом, но сейчас шёл обычный дождь. Приехал на кладбище я в подавленном настроении – всё-таки как-то меня это всё расстраивало. Ну не так всё должно происходить, вообще не так!

Я дошёл до могилы родителей. В последний раз она была разворочена, так как надо было внести гроб и закопать его. Сейчас о том, что тут хоронили человека напоминали лишь сложенные в углу каменные плитки, которые нужны были для создания чего-то вроде дорожки. Забор поставили обратно. На каменной плите же появилась новая запись: имя мамы и даты жизни – декабрь шестьдесят второго и февраль двадцатого года. Вот и всё. Участок был завален осенними листьями, а каменная плита покрылась слоем грязи.

– Ну здравствуйте, – только и сказал я.

Следующие полчаса я приводил участок в порядок. Первым делом пришлось разложить все плитки обратно, образовав дорожку. Нашёл в ящике под скамейкой веник, который почти что пришёл в негодность, которым кое-как и собрал листья. Вынес мешки с мусором, помыл надгробную плиту, заборчик, плиточки – словом, навёл красоту. Закончив с уборкой, подстелил под себя газетку, сел на лавочку и перевёл дух. Вокруг меня была тишина: был слышен лишь шум ветра, играющего в ветках. Людей на кладбище не было, так что я словно бы оказался абсолютно один. Смотрел на могилу и думал: а что мне сказать-то? Разве что…

– Прости, мама, что обманул, – в итоге сказал я. – Тебе-то с небес было виднее, что я тебе нагло наврал про Снежану, но, надеюсь, ты поймёшь, зачем я это сделал. Если же загробного мира нет, то ты умерла с мыслью, что я не пропаду. Если же он есть, то, надеюсь, тебе там сейчас лучше, чем было тут, – я с трудом сдерживал слёзы. – Хочется верить, что вы с отцом воссоединились, хотя о чём это я. Смерть – это всё. Конец, финал, точка. После смерти – ничего, одна лишь пустота. Так что я просто облегчил твои страдания, только и всего.

Зачем я это вообще говорю? Всё равно меня никто не услышит.

– Я заодно оцифровал почти все негативы, которые были в твоём шкафу, мама, – продолжил я. – Помнишь, мы однажды говорили о том, что нужно этим заняться когда-нибудь. У меня после написания диплома было полно времени, вот я этим и занялся. Я знаю, что надёжнее бумага, но всё-таки неплохо бы иметь и цифровую копию. Ну и ты сама хотела этим заняться, так что… так что такие дела. Ну и ещё собрал полную подборку фотоархива. Получилось как-то… занятно. До пятого класса архивы очень полные, а потом начинаются огромные пробелы, будто ни я тогда не жил, ни ты. Ты всё-таки была права, когда заставляла меня фотографировать тебя на память.

Я сидел и думал. Вроде бы сегодня у меня выходной день, надо бы уже поехать домой и готовиться к завтрашнему дню, но что-то домой возвращаться не хотелось. Я продолжал сидеть и смотреть задумчиво на памятник и даже не знал, что мне думать.

– Я работу нашёл, – отчитался я перед могильным камнем. – Не бог весь что, но, главное, что платят. Друзей у меня уже не осталось – только если Дима и всё. Больше никого не осталось.

Я откинулся и посмотрел в небо. Всё-таки крайне тоскливо это всё.

В тот день я вернулся домой ближе к вечеру и, помянув родителем алкоголем, отправился спать. Я уже месяц не виделся с Димой и был без понятия, что происходит во внешнем мире.

***

Тридцать первого декабря две тысяча двадцатого года я, как и добрая половина человечества, проводила дома с одной мыслью – вот это была жопа! Вот это был пиздецовый год, чего уж греха таить! Угроза третьей мировой войны, эпидемия, переросшая в пандемию, целый месяц общемировой изоляции, бунты в США, экономический кризис, обвал всего, что связано с фондовыми рынками, ещё раз пандемия, отменённые и перенесённые фильмы, книги, сериалы, спортивные мероприятия, вторая волна пандемии, а потом – выборы в США, которые закончились так плохо, что народ до сих пор не может успокоиться – митингуют сторонники обоих кандидатов, причём результаты выборов не признаёт ни одна из сторон. Ну а что касается моей жизни, то всё уже давно и бесповоротно покатилось под откос ещё когда, ну а теперь я сижу в своей пустой квартире, смотрю старые советские комедии и жду доставку еды на дом. Моих кулинарных навыков хватает исключительно на что-то простое, но я уже хочу себя хотя бы в новый год себя побаловать вкусной едой. Абсолютно уверен, что в ближайшее время у меня не будет возможности вкусно перекусить.

Меня уволили в конце декабря. Технически, меня не уволили, а эта шарашкина контора элементарно обанкротилась, но вышло так, что в конце декабря у меня выявили коронавирус, а после окончания больничного узнал, что предприятие ликвидируется, и все разбегаются кто куда. Так как я проработал от силы два месяца и ни с кем толком не завёл знакомств, то меня даже по знакомству никто никуда не позвал. Я не полагался на такой способ поиска работы, но всё-таки не стал бы отказываться. Снова пришлось обратиться в центр занятости и получать пособие. Хорошо, что хоть зарплату за пару месяцев удалось получить. Главное, что я опять оказался без работы, но при этом у меня в графе «опыт работы» гордо значилось число больше нуля. Думаю, два месяца могут вызвать у работодателей вопрос, но что я поделаю, если это правда и всё рухнуло не по моей вине?

Коронавирус я подхватил в первых числах декабря. Всё началось с кашля, который мне поначалу не казался чем-то серьёзным. Параллельно я решил поучаствовать в программе экспериментальной вакцинации, сдал анализы, и оказалось, что у меня коронавирус, и следующие две недели мне надлежало провести дома безвылазно. Заставили скачать приложение для того, чтобы отслеживать мои перемещения и присылать фотоподтверждения своего добровольно-принудительного заключения дома. Я решил, что ещё две недели с самим собой кое-как перетерплю, так что даже добросовестно соблюдал изоляцию – продукты заказывал в гипермаркете как во время учёбы, мусор выносил поздно вечером (я считаю, что уж хоть до мусорки можно уж дойти), а дни проводил за просмотром сериалов и редкими поручениями, которые мне присылали по работе. Написал Диме о своём недуге, вот только болезнь протекала так легко, что я даже забыл о ней. Напоминал лишь лёгкий кашель, который не проходил всё время болезни. В первые дни я, правда, кашлял очень много и не совсем здоровым кашлем, надо признать, но в остатках лекарственных запасов матушки нашлась неплохая микстура от кашля, да даже выданные врачами лекарства вроде бы сработали.

А когда в середине декабря меня выписали, и я вернулся на работу, узнал, что компания к новому году прекратит своё существование, так что ещё неделю походив на работу без особой на то цели, получил на руки положенные мне деньги и под день рождения матушки остался снова безработным. Ну и пусть, наверное. Что-нибудь новое найду.

Сейчас, тридцать первого декабря, я был относительно здоров, денег было достаточно, чтобы пока ещё не переходить на экономный режим, ну а квартира была всё такой же пустой, как и последние месяцы, что матушка умерла. А под новый год это чувство одиночества особенно обострилось, а сегодня достигло своего пика.

Новый год для меня последние лет одиннадцать, как умер отец, был праздником грустным и безрадостным. Раньше нас за новогодним столом хоть три человека собиралось, потом были только я да мама. Два года назад я верил, что проведу его со Снежаной, но вышло настолько всё бесполезно, что даже вспоминать тяжело. А теперь не осталось даже мамы, и за новогодним столом буду сидеть абсолютно один.

Курьер приехал, и я пошёл забирать еду. Оплата была наличными, так что, отсчитав достаточную сумму денег, забрал заказ и ответил:

– Без сдачи. С новым годом.

– А-ага, спасибо, с новым годом! – кивнул мне курьер и ушёл.

Надеюсь, что хоть как-то очистил свою карму перед курьерами. Скажу честно, я ничего с ними не делал, никак не оскорблял и вообще прекрасно понимаю, что они – люди крайне подневольные, но если я перед ними хоть в чём-то провинился, то простите. А то чую я, буду тоже еду разносить за гроши, а уж в таком деле готов буду хоть в буддисты заделаться для очистки своей кармы. Вот только чистить её придётся несколько перерождений кряду, и до нирваны я так и не доберусь.

Я зашёл к себе и, расположившись в большой комнате, принялся есть. Еду мы и с Димой заказывали, так что вкус такого рода пищи ещё не полностью стёрся из моей головы. Смотрел, значит, себе кино и набивал брюхо. Правильней было бы это всё сберечь до новогодней ночи, да вот я до неё не дотерплю. Тем более все службы доставок перестают работать с середины дня, так что не съем сейчас – никогда не съем.

Весь день я бродил по квартире, смотрел фильмы, сидел в интернете и чувствовал, что так в своей жизни и не пережил ни одного нормального, человеческого нового года с друзьями. Уж не знаю, насколько они часты у обычных людей, но сейчас, когда по телевизору, в интернете я вижу тысячи счастливых людей, которые, несмотря на пандемию, решили выбраться и отпраздновать вместе новый год несмотря на то, что ситуация с вирусом ухудшается с каждой неделей. Людям очень нужен праздник, люди терпеть не могут находиться в одиночестве или наедине с одинаковыми людьми, люди уже хотят вернуть прежнюю жизнь… хоть и платой за это веселье станет возможная третья волна, которая окажется даже хуже второй, хотя уж куда хуже.

Так что, возможно, даже хорошо, что я остался абсолютно один в эпоху всеобщей эпидемии. Меньше контактов, больше шансов встретить завтрашний день. Хотя у меня же есть иммунитет, но он долго не продержится.

После плотного обеда или ужина, это как посмотреть, я мог лишь смотреть телевизор и ничего не делать. Было чертовски скучно, а мне даже никто не написал с новым годом. Думаю, что у Димы попросту возникли какие-то дела, ну а от остальных посланий я и не жду. Коллег у меня больше нет, а никого прочего в моей жизни и нет. Так что…

Ближе к полуночи достал бокал и кое-какое спиртное, которое у меня скопилось из запасов мамы и того, что накупал и оставлял мне Дима, и перебрался в кухню. Традиционно я встречаю новый год именно что в кухне, выключив свет и отдёрнув шторы. Уже начали за окнами греметь первые салюты, а дома было тихо и пусто, только лишь шумел телевизор.

На всех каналах стали показывать речь президента. В этом году он разошёлся в своём монологе не на шутку. Раньше он явно слишком скучал, придумывая каждый раз один и тот же монолог на разный лад (или это ему придумывают пиар-менеджеры), но в этом году столько произошло, что он не мог не разразиться речью в духе «мы – великая держава», «нам надо сплотиться против пандемии», «вместе мы победим» и так далее и так далее. Надеюсь, что хоть в следующем году можно будет по итогу сказать, что пандемия была побеждена и всё встало на круги своя.

Когда куранты Спасской башни пробили двенадцать, я начал опустошать алкоголь. Особого смысла в этом не было, но всё-таки скоро я почувствовал приятную лёгкость в теле. Возможно, именно из-за алкоголя мне и взбрела в голову идея выбраться на улицу. Оделся, взял с собой одни лишь ключи и вышел на улицу. Шёл снег – хорошо, что хоть в этом году зима не заставила себя ждать.

Я добрался до детской площадки, на которой никого не было, даром что новый год. Сел на лавочку и стал дышать морозным зимним воздухом и смотрел в небо. Оно было затянуто тучами. Я ведь любил раньше с родителями гулять по улице в новогоднюю ночь, но эта традиция закончилась вместе с детством, когда я ещё верил в Деда Мороза.

Как там говорилось? «Спрашивать человека о том, долго ли он верил в Санта Клауса, неприлично, даже если больше совсем не о чем поговорить». Интересно, мы перестали наряжать ёлку ещё при жизни отца? Уже не помню. Но после смерти отца мы с мамой никогда себя этим не утруждали. Даже какую-нибудь гирлянду или мишуру не вешали.

Я сидел и смотрел в серое небо и думал о том, кто как его проводит. Дима там с Викой самоизолировались от всего вместе с её родителями. Снежана, поди, с семьёй отмечает. Алина… А, точно, она же умерла. Думаю, что из-за того, какой это год, почти все отмечают в узком семейном кругу. Кто-то может рискнуть здоровьем и устроить с друзьями вечеринку, но это может дорого всем обойтись.

Я подумал, а не прогуляться ли мне до пруда? Всё равно в такой час я ни с кем не столкнусь. Вот только было ужасно лень, так что остался сидеть и смотреть в небо. Как говорится, как встретишь новый год – так его и проведёшь… Надеюсь, это не будет каким-то мрачным предзнаменованием.

***

После того, как я оказался без работы в конце двадцатого года, я вплоть до марта ничего не мог найти. Я отправлял резюме, ходил на интервью, но нигде дальше разговоров дело не заходило. Мне обещали перезвонить, но в основном перезванивал я, и всякий раз мне отвечали, что «Вы нам не подходите». К тому моменту запасы сбережений начинали подходить к концу, и я понял, что нужно будет перестать капризничать и искать совсем уж никчёмную подработку, пока мне судьба не улыбнулась в первый раз за последние годы.

Одним мартовским днём зазвонил мой телефон. В те дни, когда происходил звонок, я жадно хватался за трубку в отчаянной надежде, что это будет звонок с работы. Однако когда увидел позвонившего мне человека, глаза округлились, а я мигом проснулся – мне звонила Валентина Евгеньевна. Вот такого вот призрака из прошлого я точно никак не ожидал встретить…

– Здравствуйте, Валентина Евгеньевна! – я снял трубку и аж вскочил на ноги. В голове как-то некстати вспомнилось, что в последний раз мы разговаривали в день защиты диплома, когда она мне позвонила и высказала всё, что думает обо мне и моих нервных срывах.

– И тебе доброго дня. Ну как ты там поживаешь? Только отвечай честно, а то знаю, что скажешь «нормально» и снова голову в песок засунешь.

Меня всё порывало спросить, зачем она мне вообще позвонила. Вроде бы я больше не учусь, никаких задолженностей перед вузом не имею, а это вряд ли звонок от учителя, что беспокоится о судьбе своего ученика. Хотя кто его знает, люди всегда умудрялись удивлять меня как широтой души, так и глубиной мерзости.

– Да вот, работу ищу, – честно сознался я. – Зимой немного удалось поработать, а потом компания развалилась, и я снова ищу.

– Как знала, что ты без работы сидишь. Тут просто одна компания, которая с нашей кафедрой сотрудничает, набирает сотрудников нашей специальности. Из наших магистров никто не подошёл: во-первых, они все уже работаю, а во-вторых, там полный рабочий день, а ты ведь уже выпустился, так что сможешь там работать на полную ставку. Я тебе тогда письмо перешлю.

– Спасибо огромное, Валентина Евгеньевна! – я попросту не мог поверить своему счастью.

Она не стала дальше интересоваться, что у меня да как, так что просто положила трубку, а я остался наедине с самим собой и очень странным ощущением незаслуженности происходящего. Вот снова мне сказочно повезло. Я снова без труда выловил ещё один шанс. Всю мою жизнь мне откровенно подыгрывали, а я транжирил шанс за шансом и ещё на свою судьбинушку жаловался, мразь неблагодарная.

Через несколько минут Юрьева мне прислала письмо с координатами человека с предприятия, которому мне надо будет позвонить. Не стал откладывать дело в долгий ящик и сразу же набрал.

К сожалению, в тот день мне не удалось дозвониться до женщины с предприятия, но уже на следующий день ближе к обеду она сняла трубку. Мне пришлось почти скороговоркой представиться: зовут так-то и так-то, я со второй кафедры экономического факультета такого-то вуза, Вы, дескать, отправляли Аркадию Борисовичу Ефремову письмо, где просили прислать бакалавров и магистров, и вот я тут, бакалавр-с, опыт работы небольшой, но кое-что понимаю. В общем и целом, та женщина меня выслушала и пригласила на собеседование.

На следующее утро достал из шкафа рубашку понарядней (они у меня в последние месяцы только пыль собирали – я никуда не ходил дальше магазина), привёл себя в порядок и отправился на собеседование. Это предприятие располагалось за МКАДом, но, к счастью, за той частью МКАДа, до которой я мог добраться на автобусах. Стоял погожий мартовский денёк, и на душе у меня было светло и радостно – впервые за долгое время. Я готов был на хоть какую уже работу, а тут мне подкинули работу в каком-то относительно солидном относительно техническом и научном предприятии, я должен зацепиться за эту возможность любой ценой! Правда добираться пришлось несколько окольными путями – так-то туда проще всего ехать через район, где живёт Снежана, но мне настолько не хотелось туда ездить и бередить тем самым старые раны, что я вышел на остановку, с которой буду отправляться на работу по сей день, сел на другой автобус (не тот, которым сейчас пользуюсь), доехал до пересадочной остановки и сел на автобус, уезжающий в город-спутник, где и было расположено то предприятие.

Собеседование прошло настолько гладко, что всю дорогу пытался найти, в чём всё-таки заключается подвох. Зарплата была, конечно, абсолютно так себе, однако мне нельзя было привередничать – я всё ещё не мог перейти на полноценное трёхразовое питание и продолжал кое-как держаться на одноразовом, так как двухразовое мне уже было не по карману.

С тех пор для меня начались новые рабочие дни. Отдел, в котором я теперь работал, на бумаге был каким-то полу-инновационным, но из инновационного там были разве что компьютеры – работавшие там люди были теми ещё динозаврами, и самым молодым сотрудником там оказался я сам. В те дни я приезжал ни свет ни заря – из-за особенности движения автобусов я приезжал на работу за час до начала. Брал на посту охраны ключи от кабинета, открывал кабинет и начинал готовиться к рабочему дню.

На самом деле, кабинет на той работе был большой и, что меня больше всего устраивало, каждый стол друг от друга отгорожен либо ширмой, либо шкафами. Создавалась какая-никакая иллюзия личного пространства и независимости от других людей, которой мне так не хватает на текущей работе.

На той работе в отделе работало четырнадцать человек: восемь мужчин и шесть женщин. Возраст людей в нашем отделе в среднем около сорока. Мужчины все были женатыми занудами, которые на меня не обращали никакого внимания не в первую очередь из-за моего возраста. Хотя я всегда испытывал трудности с парнями, а теперь они усугубились ещё сильнее. Но меня это устраивает. А все женщины были замужними сорокалетними особами разной степени стервозности. Это не сексистское заявление, а грустная правда. Меня прекрасная половина отдела недолюбливала, явно считая молокососом. И абсолютно правильно считала. Я был самым молодым, и хоть полагал, что будут ещё какие-то студенты, похоже, в это предприятие шли только полностью отчаявшиеся выпускники, вроде меня.

Кабинет наполнялся коллегами. Женщины со мной здоровались сквозь зубы, мужчины жали руки и уходили к себе. Мне приходилось работать, не обращая внимания на женский трёп или мужицкие россказни.

С началом рабочего времени я работал, не разгибая спины. Поначалу мне вообще никакой работы не давали, и мне приходилось ходить по кабинету и приставать ко всем подряд, пытаясь понять, что мне тут вообще делать. В какой-то момент я этим так всех достал, что меня на ковёр вызвал начальник, отсчитал, но потом, как по волшебству, меня всё-таки стали вовлекать в рабочий процесс. Я был чем-то вроде секретаря и господина оформителя таблиц и документов – кроме меня, тут никто не имел никакого представления о том, как правильно, чёрт возьми, работать в Ворде и Экселе! Ближе к концу моего пребывания на той работе приходилось не только заниматься своей непосредственной работой, но ещё совершать рабочие звонки, узнавать, где данные, которые так и не предоставили, иногда даже спорить с людьми – словом, обычное существование офисного планктона. Меня такая работа абсолютно устраивала, благо звонить приходится не так часто, а в основном я тихо работал в Экселе и оперировал счетами, и никто мне толком не мешает.

После обеда я продолжал работать и работал до самого конца. В семь вечера мои коллеги начинали покидать рабочее место, а я оставался сидеть. Причина была чертовски проста – я ужасно не хотел возвращаться домой слишком рано. Мне дома нечего особо делать. Дома тоскливо, одиноко и, к сожалению, бесперспективно. А на работе я хоть могу отвлечься от забот. Так что работал до тех пор, пока не начинали слипаться глаза. И только тогда я выключал компьютер, выключаю свет, запирал комнату на ключ и отправлялся домой, едва успевая на последние автобусы до своего дома.

В те дни я питал ещё какие-то иллюзии и верил, что бесконечные переработки помогут делу. А в итоге оказалось, что мой наивностью и молодецкой удалью откровенно пользовались. Платили мало, и я продолжал благодарить судьбу за то, что родился в семье, владеющей московской квартирой. Так бы приходилось в лучших традициях персонажей романов Достоевского снимать обшарпанный уголок в скособоченной квартире. А так все деньги уходили на квартплату, еду и транспорт. О повышении мне, конечно, говорили, но как-то обтекаемо. Надо было уже тогда что-то заподозрить, но я и продолжал верить в лучшее, и осознавал, что нужно пользоваться даже такой возможностью.

В итоге в сентябре я попал под сокращение. Мне даже толком не объяснили, что я делал не так – просто в какой-то момент ко мне в кабинет вызвал начальник и сообщил, что меня сокращают. Я даже опротестовать ничего не смог, а мог лишь недоумённо хлопать глазами и смотреть, как я получаю на руки увольнительные, как у меня отобрали пропуск и выставили вон. Я снова оказался безработным, и снова не по моей вине. Я, что ли, виноват, что руководство зачем-то решило что-то там наверху у себя переиграть, и я оказался никому не нужен?

В жалком состоянии безработного мне не довелось пробыть долго – снова воля случая избавила меня от перспективы отправиться на малооплачиваемую низкоквалифицированную работу, для которой мой диплом скорее помеха, чем подспорье. И снова случай явился в лице Валентины Евгеньевны. Одним холодным и тоскливым декабрьским утром, когда я лежал и смотрел в потолок, отчаянно пытаясь не сойти с ума от накатывающего одиночества и отвращения к самому себе, она мне позвонила.

– Доброе утро, – она не стала ждать моего ответа. – Как я знаю, ты оказался снова без работы – мне позвонили и сообщили, что они больше не хотят набирать студентов, вот и уволили всех студентов. Очень… странное решение, как по мне. Ты, как я понимаю, не смог найти работу?

– Валентина Евгеньевна, – я решился задать вопрос, терзавший меня с того момента, как она мне позвонила без малого полгода назад, – почему Вы так беспокоитесь обо мне? Неужели у Вас нет никаких других студентов, за которыми надо присматривать? Я ведь даже в магистратуре не учусь!

К моему вящему изумлению Валентна Евгеньевна не нашлась, что ответить. Прошло несколько секунд, прежде чем она, вздохнув, сказала:

– Я – твой научный руководитель, и для меня важно, чтобы такой способный студент смог найти своё место в мире. Очень жаль, что ты не пошёл в магистратуру, но я прекрасно понимаю твои обстоятельства. И, раз уж на то дело пошло, то кроме тебя из всего твоего потока нет абсолютно никого, кто бы сидел без работы. Как минимум из тех, про кого я знаю и до кого мне есть дело. Из тех, кто учится в нашей магистратуре, уж точно все с работой. И из тех, про кого я хоть что-то знаю, тоже. Вот и получается, что только ты сидишь без работы. Впрочем, тут такое дело, что появилась одна интересная, скажем так, вакансия, которая тебе должна подойти идеально. Когда ты ещё писал диплом, я заметила одну твою сильную сторону – умение обрабатывать огромный массив информации, вычленять оттуда ключевое и общую трудоспособность. Тут на предприятии одного бывшего ученика Бориса Эдуардовича появился аналитический отдел, и им нужен человек, который бы им подошёл. Из студентов магистратуры – что второго курса, что первого – это без надобности, а вот ты… Что скажешь?

– Я готов на что угодно – мне нужно себя кормить, мне не до капризов.

После этого Юрьева мне скидывает контакты человека с предприятия, которым и был Овчинников Александр Николаевич. Я ему набрал, представился и сказал:

– Мне Борис Эдуардович…

– А, ты и есть тот студент, которого он мне рекомендовал, – прервал меня Александр Николаевич. – Да, надо бы на тебя посмотреть, что ли. Завтра подъезжай к… одиннадцати, например. Как подъедешь, набери мне, я спущу кого-нибудь за тобой.

На том разговор и завершился. На следующее утро я отправился по нужному адресу и, тем самым, впервые оказался на месте работы, где работаю сейчас.

Поначалу ничего не предвещало беды и каких-то значимых проблем – хоть фамилия «Овчинников» мне казалась смутно знакомой, я поначалу не связал в своей голове Овчинникова Никиту и Овчинникова Александра, тем более я тогда явно не знал отчества Никиты. И на первом собеседовании Александр Николаевич либо не узнал меня, либо решил поначалу не устраивать скандала. Я просто поднялся в офис, который уже скоро стал моим вторым домом, побеседовал с Александром Николаевичем, который тогда был настоящим душкой.

– Ну что, товарищ студент, – добродушно улыбался он, когда мы сели в переговорной, – рассказывай, что умеешь. Мне Борис Эдуардович тебя описал как такого себе аналитика с задатками программиста. Что скажешь?

– Ну, в студенческие годы и в самом деле на уроках программирования был лучшим. Анализировать люблю, особенно любил прикладную статистику. За последний год работал в основном с отчётами, договорами, счетами, много в базах данных оперировал.

– Ладно, идею уловил. Ох, так-то, у нас уже есть один человек, который перекрывает твои обязанности… Но у нас на предприятии никого из таких вот аналитиков, кроме Дениса, нет, так что… Ладно, назначаю испытательный срок под началом Дениса до нового года, а после нового года будем думать, брать тебя на работу или нет.

Декабрь был лучшим месяцем в моей жизни на работе – Никита тогда на работу почти не ходил, так как пропадал на учёбе, поэтому я смог сразу найти общий язык с Денисом, начал потихоньку знакомиться с другими менеджерами, и в начале января мне предложили полноценную должность.

А с февраля Никита начал ходить на полный рабочий день, и тогда-то он и увидел меня и убедился, что загадочный работник Дениса, о котором он так много говорил, это его старинный соперник за Снежану, а не случайный тёзка.

Очень скоро я обнаружил себя в настоящем вакууме. Никита крайне быстро и умело распространил слухи обо мне, и уже к концу февраля я оказался на положении всеобщего изгоя. Поначалу я ещё как-то пытался это оспорить. Время от времени пытался даже к самому Александр Николаевичу ходить, пытаясь сначала воззвать к нему как к руководителю, пытаясь объяснить, что Овчинников Никита в корне неправ. И поначалу Александр Николаевич даже отвечал в нейтральном стиле:

– Не вздумайте ещё раз поднимать тему того, что якобы Никита Александрович на Вас наводит напраслину! – сердился Александр Николаевич. – Я уже проводил с ним разговор, он ни в коем разе не пытается Вас выдавить с работы! Я понимаю, что у Вас тяжёлая жизнь, но у Вас уже начинается откровенная паранойя. Абсолютно все люди вокруг почему-то о Никите Александровиче отзываются максимально положительно, и только у Вас с ним почему-то какие-то разногласия. Я готов ручаться, что это примерный сотрудник и хороший человек.

Мне хотелось тогда верить, что с Александром Николаевичем или Никитой ещё удастся договориться. Но второй делал вид, будто все эти слухи возникают из ниоткуда, а первый в какой-то момент сорвался и наорал на меня:

– Слушай сюда, кому я должен верить – своему сыну или какому-то левому парню, которого мне навязал мой бывший научник?! Скажи спасибо, что Денис постоянно заступается за тебя и говорит, что без тебя он как без рук, так бы ты у меня давно как оказался на улице, сволочь ты неблагодарная! Но помяни моё слово – если ты будешь тут распускать руки, будешь мне тут портить атмосферу, психовать, устраивать скандалы, то я не посмотрю на то, что ты стал толковым работником, в тот же миг окажешься на улице с голой жопой. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?!

И с тех пор началась моя невзрачная и нелепая взрослая жизнь. Я старался быть тише травы, ниже воды, и, к счастью, эта тактика сработала – уже через пару лет я стал привидением, которое появляется на работе, делает дела, а потом убирается восвояси. Такая жизнь меня полностью устраивала.

15.2. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Мир больших денег, большой политики и большой крови

Что-то снова преследовало меня всё то время, что я пробуждался. Странное чувство неправильности нашего мира, будто на секунду мне удалось увидеть изнанку, будто где-то мой разум зацепился за тот единственный фрагмент обоев мироздания, который начал отклеиваться, и я обнаружил за этими обоями пустую голую бетонную стену новой жизни. Я будто бы смог, будто бы мне удалось вырваться в этот новый мир, но всё безуспешно. Будто бы я смог сбежать из этой дурацкой реальности, но…

Как бы я ни пытался, как бы я ни старался, всё равно даже после такого я просыпаюсь с девственно чистым разумом, и только бесконечная сухость в горле напоминала, что я нажрался в новый год как свинья.

Я делаю неосторожный взмах рукой, после чего слышу звук, с каким стеклянные бутылки стукаются друг об друга. Я поднимаю туловище и вижу, что вообще умудрился оказаться на полу. Секундочку, я же засыпал на кровати…

Я поднимаюсь на ноги, и сразу же голову пронзила боль, а мир вокруг меня закружился. Чёрт, резкая смена перспективы…

Я оказался в своей комнате, вокруг меня на полу стояли пустые бутылки из-под спиртного и несколько опустошённых бутылок из-под газировки. Первым делом я пошёл в туалет опорожнять мочевой пузырь, а уже после этого стал оценивать, что происходит в моей квартире и, самое главное, в каком временном промежутке я оказался.

Выяснилось, что сегодня уже второе января двадцать шестого года. Куда пропало первое января, я без понятия. Должно быть, именно это обстоятельство и объясняет, почему я заснул в последний раз, когда у меня ещё работала память, на кровати, а очнулся на полу – весь вчерашний день я снова топил свою печаль, одиночество и безысходность в алкоголе, а теперь вот очнулся, куда-то потеряв целый день. Нет, у меня такое в новогодние праздники происходит ежегодно, но к такому никогда не привыкаешь.

Откровенно говоря, глядя на то, что происходит вокруг меня, мне меньше всего хотелось дальше пить. Я всё ещё остаюсь наивным мальчиком, который полагает алкогольный марафон за апогей взрослой жизни. При этом трезвость разума возвращается в мой разум, а вместе с этим в голове снова воцаряется так знакомое мне ощущение неограниченного и ничем не нарушаемого одиночества. Ничего не поделаешь, надо будет просто сделать то, что получается у меня лучше всего, а именно замазать уши воском и дальше убегать от реальности менее опасными для здоровья способами.

Кто-то скажет, что я поступил как последний слабак, сдавшись на милость судьбе. Это не так. Я убедился в простой вещи: проще всего именно что не сдаваться, бороться до конца, потому что в такой парадигме каждого из нас воспитывали. Каждому из нас вбивали в голову необходимость и неизбежность борьбы до упада. Поэтому так легко сказать себе «Я ещё поборюсь! Я ещё не слышал звонка!» и, отряхнувшись, дальше сражаться с ветряными мельницами. А вот капитуляция, признание абсолютного поражения – это настоящий подвиг, невероятное усилие. Нужно иметь невообразимую силу, чтобы осознать невозможность и бесперспективность борьбы, чтобы сказать себе: «В этом всём нет смысла». Отказаться даже от мысли как-то выкарабкаться. Полностью убежать ото всего. Это сделать невероятно сложно, но я чувствую, что не до конца смог убить в себе всё живое. Я всё ещё снедаем надежной. Я всё ещё дышу. Пока дышу – надеюсь.

***

«Морозова Снежана – возможное будущее России»

Видео с таким заголовком всплыло в рекомендациях моего Ютуба, что ещё сильнее заставило заподозрить современные мегакорпорации в том, что они прослушивают нас из каждого утюга. Откуда, мать его так, они могли узнать об этом, если я о Снежане ничего не гуглил, но болтал об этом с Димой?..

Однако же я посмотрел на превью. К моему удивлению, оно было довольно аскетичным: фотография Морозовой Снежаны (она с университетских лет вообще не изменилась) и продублировано название видео. Первым делом посмотрел все прочие видео данного канала. Судя по всему, копаться в чужом белье и разбираться в скандалах и интригах современных знаменитостей, начиная от интернет-блоггеров и заканчивая всякими экономистами и бизнесменами вроде Виталия и Снежаны, их основная специализация, главное – хайп. Вообще на этом канале просмотров было немного: до миллиона, что в наш век считается результатом ниже среднего. Впрочем… мне стало интересно, что же такого успела натворить Снежка, что её теперь называют, немного немало, «возможным будущим России»?

Я всё ещё был на новогодних выходных, и ещё нескоро предстояло вернуться в офис. И раз уж в мою жизнь вмешалась Снежана… даже интересно, что же она за человек, раз заставила всех так переполошиться…

Я запустил видео, и ведущий начал своё повествование…

– Всем известные события двадцать третьего – двадцать четвёртого годов положили конец старой политической верхушке стран развитого мира (куда мы можем, не кривя душой, внести и Россию). Мир, погрязший в геронтократии выживающих из себя старцев, которые своими действиями едва не подвели мир к Третьей Мировой, был очищен, и на политико-экономической сцене мира стали восходить новые персоналии, Новое Поколение, предвестники Нового Мирового Порядка. Ни для кого не секрет, что во все времена сильные мира сего сгруппировывались вокруг того или иного образа объединений – клановая система США, печально известный Кооператив в России первых десятилетий двадцатого века, генеральный секретариат Компартии Китая. К сожалению, и сейчас мы имеем неудовольствие наблюдать становление в России двух противоборствующих структур – Клика Протопопова (подробнее о происхождении Клики вы можете посмотреть в нашем видео по аннотации) и Литературный Клуб (подробнее о происхождении Клуба можете, опять же, посмотреть в нашем видео по аннотации), лидером которого и является героиня нашего сегодняшнего рассказа – Морозова Снежана Александровна, человек, который в этом году заняла почётное третье место в рейтинге самых влиятельных и значимых людей России моложе сорока.

Пересказывать её биографию нет нужды, но чтобы понимать её роль в современном мироздании, важно понимать, что происходит она из обеспеченной семьи среднего класса: её бабушкой была известная профессор института восточных языков МГУ Мирошниченко-Хосокава Юкико, дедушкой – ведущий инженер НИИДАР в шестидесятые-семидесятые годы Мирошниченко Александр, матерью – известная переводчица с японского языка Морозова Анастасия, а отцом – заместитель генерального директора по развитию НПО Машиностроениия Морозов Александр. Поэтому не так уж и удивительно, что она смогла без особого труда пробиться в высший свет, но даже на фоне остальных представителей Нового Поколения (кроме Протопопова Виталия) её карьера поражает воображение. За два года, прошедших с момента окончания ей магистратуры в зарубежном вузе по программе обмена, она проделала путь от мало кому известной жертвы Выпускного Шестнадцатого Года до лидера мнений, одного из самых ярких политиков современной России, за спиной которой маячат силы, постичь которые ещё только предстоит.

Отсюда и возникает главный вопрос: откуда она вообще взялась? Что стоит за ней, кроме декларируемого ей желания перестроить этот мир и привнести «счастья для всех, даром»?

Морозова Снежана олицетворяет собой левое направление современной российской политической мысли (в противовес правому Протопопову), сочетая в себе как около-социалистические идеи, так и крайне популярные в западном политическом дискурсе идеи, которые до двадцать третьего года можно было охарактеризовать словами и словосочетаниями «политкорректность», «толерантность» и «социальная справедливость». Она выглядит почти идеальной марионеткой запада: женщина, на четверть не европейка, ориентация как минимум бисексуальная, а как максимум гомосексуальная (хоть она никогда не совершала полноценного каминг-аута, многочисленные намёки и слухи дают понять, что муж ей нужен скорее как формальность). Возможно, именно это и заставляет многих остерегаться её, хоть она в своих публичных выступлениях никогда не использует клише и идеологемы, присущие так называемой «либеральной оппозиции» десятых и первых годов двадцатых годов. Она выступает против законов о запрете пропаганде гомосексуализма, но никогда не говорила, будет ли легализовывать однополые браки, если доберётся до власти (об этом, конечно, говорить рано – ей даже тридцати нет, но блестящую политическую карьеру ей уже пророчат все). В её программах речь идёт обо всех слоях населения сразу, что вызывает определённые кривотолки на Западе: «где права женщин, гомосексуалистов, трансгендеров и чернокожих?», хотя ответ гораздо проще – она настолько не гомофоб, трансфоб или расист, что попросту не видит смысла в выделении этих категорий как особенных. По её идеологии, нет никакого резона выделять кого-то, ведь позитивная дискриминация – всё ещё дискриминация.

Так откуда же она взялась? Разговоры ходят совершенно разные. Одной из самых убедительных версий является предположение о том, что она своим неординарным умом пробилась в зарубежный университет, где прошла своего рода подготовку и «вербовку» западными службами с целью стать прозападной марионеткой (свидетельства существования подобным программам были обнародованы в двадцать четвёртом году), однако благодаря своему уму смогла в итоге усидеть на нескольких стульях сразу, продолжая пользоваться поддержкой запада и гнуть при этом свою линию.

Вторая версия настолько проста, насколько и нереалистична – она и в самом деле всего добилась своими силами, сама проделала свой путь, пользуясь поистине сверхъестественными талантами, подаренными природой, граничащими с откровенным читерством со стороны природы или того, кто творит этот мир и сюжет. За ней не стоит абсолютно ничего, и она сама проделала дорогу к вершине.

Третья версия была популярна в те годы, когда она только набирала силу и не была так уж известна – дескать, она пользовалась своим женским естеством, чтобы, будем прямолинейны, делать карьеру через постель. Впрочем, в современной политической парадигме, когда вопрос секса стал настолько прозрачен, что даже супружеские обязанности политики вынуждены совершать чуть ли не после нотариального заверения, подобное стало практически невозможно.

Историю Снежаны имеет смысл отсчитывать с двадцать первого года, когда она проучилась без малого год по программе обмена в японском университете. В те годы она завела ютуб-канал, в котором рассказывала о Японии изнутри, об особенностях японской образовательный системы и делилась, в том числе, и своими мыслями о политической обстановке в мире, чем завоевала репутацию и расположение многих зрителей, которые постепенно разочаровывались как в оппозиционных блоггерах, так и в провластных. В двадцать третьем году, с началом изменений, Снежана продолжала обучение за рубежом, регулярно возвращаясь в Россию, чтобы оказывать поддержку тем, кому она была нужна, завоёвывая дальнейшую популярность, пока в двадцать четвёртом году, после окончания падения геронтократии она не оказалась довольно странным образом в должности главы одного из подразделений всем известной крупнейшей отечественной Ай-Ти корпорации, где она начала делать карьерный рост, пребывая сейчас в должности заместителя генерального директора по развитию. Все эти годы она продолжала вести свой ютуб-канал, рассказывая о своей политической программе, просвещая зрителей о современных политических тенденциях и продолжая рассказы о Японии – в двадцать пятом году компании удалось открыть в Саппоро своё представительство, и Морозова ныне является куратором данного представительства.

Морозова Снежана пользуется популярностью и за рубежом – жители Запада и руководство западных стран видят в ней так давно ожидаемую ими возможность демократического преобразования России, шестое поколение компартии Китая – потенциального союзника в деле становления коммунистического режима в России, страны третьего мира – возможного лидера, который своими усилиями поможет развивающимся странам финансами.

Впрочем, пока что текущая российская власть на Клику и Клуб не обращает должного внимания. Слишком занятая попытками удержаться у власти, у неё хватает сил лишь на то, чтобы существовать. Ни у кого нет сомнений, что текущий президент одержит победу на выборах в 2030-ом, равно как ни у кого нет сомнений, что на выборах в 2036-ом Морозова Снежана будет основным кандидатом… если, конечно, за эти десять лет ничего не поменяется.

В удивительное всё-таки время мы живём, когда во всех развитых странах мира у руля находятся молодые люди, которым нет даже тридцати или тридцати пяти, а текущие президенты, премьер-министры и главы правительств осознают, что они служат не более чем перемычкой, буфером между Старым и Новым Мировым Порядком.

Это видео сопровождалась как иллюстрациями тех событий, как фотографиями упоминаемых людей, так и дополнительной сводной информацией. В частности, уточнение про поколения лидеров компартий явно было нелишним. Я-то, допустим, про это знаю, а кто, кроме меня, об этом догадывался?

Впрочем, после этого видео в моей душе было что-то… очень странное. Я могу сказать так – я не сомневаюсь, что Снежана всего этого добилась своим трудом. Ей слишком много дано природой, чтобы её талант никак не дал о себе знать. И даже если её относительно «незнатное» происхождение является помехой, то наверняка сильным мира сего нужна ещё и чрезмерно компетентная свежая кровь. Я хочу в это верить, как минимум.

Кто бы мог подумать, что я чуть ли не сидел за одной университетской скамьёй с самым молодым долларовым миллиардером России и одной из самых влиятельных женщин России?

Впрочем, нас же было тридцать человек. Кто из нас, кроме этих двоих, вообще хоть чего-то добился? Впрочем, чего это я завидую? Хотя это не зависть, а скорее горькое чувство несправедливости.

Однако же я смел ощущать своеобразную причастность к чему-то великому… И эта причастность меня откровенно пугала. Я боялся, что большая политика сожрёт Снежану, уничтожит её… и, что более страшно, в эту политику буду вовлечён и я. Всем известно, если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой.

***

Впрочем, задумываться обо всём этом мне пока не было никакой нужды. Когда закончились новогодние праздники, я отправился на работу, прекрасно осознавая, что хоть у меня появился такой могущественный покровитель и благодетель, как Морозова Снежана, моя жизнь всё ещё висит на волоске, ведь она не будет по пустякам отвлекаться из своего мира небожителей. Всё-таки была права Зоя (так же звали ту знакомую Снежаны с конкурса красоты?), когда делила мир на несколько уровней. Господи, как же там было?.. У меня ведь всё ещё где-то хранится это послание Снежаны. Вообще удивлён, что Снежка никуда свои дневники не выкладывает… а потом я подумал и понял, почему она так не делает – в текущем политическом климате ей не нужно излишнее внимание к её прошлому.

Да, точно: мир внешний, мир политический, мир экономический и мир насилия. Или, как модифицировала это деление Снежана, мир посредственностей и мир больших денег, большой политики и большой крови.

Насколько далеко Снежана оказалась от меня теперь, я в полной мере осознал, когда одной январской субботой смотрел от нечего делать телевизор и наткнулся на интервью с ней. Можете мне предъявить, что я вообще смотрю телевизор, но, во-первых, в мире сейчас настолько ничего не происходит, что даже новости теперь можно смотреть без риска для ментального здоровья, во-вторых, будто в интернете все новостные агентства предельно честны и искренни, и, в-третьих, обычно по телевизору меня интересуют либо спортивные каналы, либо каналы, где крутят аниме (таких становится больше и больше). Впрочем, интервью со Снежаной было на экономическом канале.

– …что свидетельствует в очередной раз о неизбежности событий четырёхлетней давности, – я попал на окончание реплики Снежаны.

Она была облачена в строгий деловой костюм с брюками и всем своим видом демонстрировала… ох, знаете, это чувство, когда вы смотрите на человека и понимаете простую вещь – «он из совсем другой лиги, из другой касты, настоящий небожитель, которому я явно не ровня»? Снежана и в студенческие годы создавала ощущение статуи, к которой опасно подходить, а теперь она будто бы физически заставляла людей внимать ей. Это и есть харизма, да?

Самое странное, что она за эти годы вообще не изменилась, а будто бы стала краше. Думаю, когда вместе встречается хорошая наследственность, природная красота и огромное состояние, то даже я смог бы стать секс-символом. Но Снежана… она будто бы стала более зрелой, что ли? Не хочу опускаться до метафоры «она стала со временем лучше, как вино», но…

– Так вы считаете, что это всё было неизбежно? – спрашивает журналистка-интервьюер.

– Абсолютно – классовое сознание, о котором в своих трудах так много говорил Маркс, наконец, смогло дать о себе знать именно в начале этого десятилетия, которое было, как по мне, определяющим. Если бы этого не произошло, у нас был бы у всех очень реальный шанс оказаться в несмешном постироничном настоящем, которое воплощает все самые серьёзные опасения из киберпанковских антиутопий. И хотя даже по сей день мы можем наблюдать процесс слияния большого капитала и мегакорпораций с политическими структурами…

Тут она сделала странную паузу, которой журналистка воспользовалась:

– Довольно иронично это слышать от Вас.

– Я знала, что Вы это скажете, – Снежана улыбнулась. – Поэтому и сделала эту паузу, чтобы дать возможность Вам дать этот комментарий. Действительно, я оказываюсь в невероятно занятной ситуации, когда работаю на такую корпорацию, а сама при этом критикую текущий экономический строй. Никакого парадокса – мы всё ещё живём в той среде, что нас окружает, и не существовать в ней невозможно. Невозможно не играть по этим правилам… Но в наших силах эти правила изменить. Этого я и желаю добиться в будущем.

– Вас часто критикуют за, скажем так, «непрогрессивность».

– Я? Непрогрессивная? – Снежана рассмеялась. – Я понимаю, к чему эти разговоры, но каждый раз смешно как в первый раз! Да, я никогда не акцентирую внимание на проблемах сексуальных меньшинств и трансгендеров, потому что для меня всё это деление – очередное проявление дремучего трайбализма. Мы всегда делим себя на «мы» и «они», просто сейчас появились новые критерии отбора, и ментальность «кто не с нами, тот против нас» никуда не делась. Сейчас всё ещё нельзя просто быть в стороне – нужно обязательно сказать своё мнение по каждому из вопросов. Отсюда и моя непрогрессивность – я принципиально отказываюсь участвовать в различных дискурсах, предпочитая считать, что если мы сможем обеспечить для всех людей достойную жизнь, то это поможет и всем тем многочисленным подвидам людей, что входит в общность хомо сапиенсов.

– Но всё-таки согласитесь, что у нас в России пока вопросы трансгендеров и сексуальных меньшинств не стоят так остро, как на Западе, так что если бы Вы выступали с такими лозунгами, у нас бы вас, мягко говоря, не поняли.

– Всё ещё проще – нам нужно для начала решить общие проблемы, а уже потом разбираться с частностями. Возможно, в предыдущем ответе я была излишне размытой, но именно это я и пытаюсь донести – сначала нужно думать обо всех людях разом, а уже потом решать проблемы слоёв населения в индивидуальном порядке. Сейчас слишком модно бежать впереди паровоза.

– Даже несмотря на то, что вы сами являетесь частью «радужного» сообщества?

– Сложно быть членом «радужного» сообщества, будучи женатой, – улыбнулась Снежана. – А различные слухи о том, что мой брак якобы прикрытие, предпочитаю отвергать – домыслы есть домыслы, слухи есть слухи, и комментировать их выше моего достоинства.

Впрочем, из слов Снежаны я ничего такого, чего не знал о ней или её политической программе, не услышал. Но всё-таки понимать, что только что на экране была девушка, которую я когда-то знал и любил… Несколько обескураживает.

***

Январь пролетел незаметно. Каждый день кутался потеплее, километр шагал до остановки и ехал на работу. В офисе обстановка явно начала меняться – секретарши меня теперь каждый день приветствовали, мужики в офисе пожимали руки, когда видели, и только в моём отделе всё было без изменений – Никита демонстративно игнорировал моё существование, а девушки продолжали нагружать своими прямыми обязанностями.

– Не думай, что стал бессмертным, – однажды предъявили мне в моём отделе. – Если у тебя в друзьях оказалась Морозова, то это ничего не значит.

Я вообще молчал, какого хрена вам всем так надо до меня доебаться?

Алиса в те дни не ходила, и могу её понять – каникулы и всякое такое. Хотя она вроде бы официально работает, а по её трудовому договору она работает на… по идее, раз два дня в неделю, то на две пятых ставки. Это, получается, ноль четыре ставки. Ладно, неважно, я в этом ничего не смыслю, я её трудовой договор в глаза не видел, так что ничего сказать не могу. Это не моего ума дело.

Однажды поговорил с Денисом о его будущем в компании и его планах:

– Возвращаясь к разговору до нового года… – начал я, но Денис покачал головой:

– Пока ничего конкретного сказать не могу, потому не слишком себе забивай этим голову. Действуй в обычном режиме. Будет какая конкретика, ты об этом узнаешь, не переживай.

А кроме рабочих дел в моей жизни ничего не менялось.

Начался февраль. Как-то не сразу вспомнил, что уже в этом месяце мне исполнится двадцать девять лет. И день рождения выпадает на пятницу… Надеюсь, про него никто не вспомнит. Тем более если о своём дне рождении не помню даже я, то почему должны помнить все остальные?

Второго числа Алиса впервые появилась после новогодних праздников. Я прихожу в кабинет, а она уже сидит за своим рабочим местом.

– И когда тебя я буду видеть? – спросил я после обмена дежурными приветствиями.

– У меня учебные занятия в понедельник, вторник и четверг, так что буду ходить по средам и пятницам.

Я в ответ лишь кивнул.

Когда пришёл Денис, он позвал Алису с собой в переговорную, а через десять минут оттуда вернулась Алиса и сказала мне тоже идти в переговорную. Взял свою верную записную книжку и отправился за ней. Что Денису могло от меня понадобиться, я не представлял – понадобиться могло абсолютно что угодно. Когда я зашёл, Денис показал на место рядом с собой. Когда сел, он заговорил:

– Я принял такое решение. Начиная с этого семестра, Алиса будет под твоим непосредственным руководством.

Я посмотрел на Алису. Она, заметив это, кивнула.

– Даже если я останусь и никуда не уйду, она будет стажироваться – если это можно назвать стажировкой – у тебя. Будешь нести за неё полную ответственность. Будет приносить какие бумаги из вуза, где нужен руководитель практики с предприятия – будем тебя указывать. Будешь её коучем, наставником – называй как хочешь. Будешь поручать ей свою работу, чтобы она постепенно развивалась.

– Погодите немного, вы серьёзно? – я недоумённо моргал глазами. – Начну с тобой, что я даже магистратуру не оканчивал. Чем я ей помочь-то могу?

– У тебя есть кое-что важнее магистратуры – опыт работы, – сказал Денис. – Алисе нужно освоиться на компании, понять, как она сможет применить свои интересы и способности здесь, и поэтому ей нужен кто-то, кто здесь уже давно как работает. И, самое главное, тебе самому нужно научиться быть не только исполнителем, но и руководителем. Полезный навык, который тебе обязательно пригодится по жизни. И не отпирайся – хватит уже корчить из себя человека, неспособного ни на что серьёзное. Пора уже меняться.

Я понимал, что Денис хочет сказать – «если уж я планирую из тебя сделать своего наследника, будь уж так добр научиться работать с людьми», и если бы тут не сидела с нами Алиса, он бы так и сказал. Но ей такие подковёрные интриги знать ни к чему.

– Как бы там ни было, с сегодняшнего дня она переходит под твоё подчинение, – сказал Денис. – Алиса, если возникнут какие-то вопросы, можешь смело обращаться к нему или, если что-то очень серьёзное, ко мне. Не думай, что я бросаю тебя на произвол судьбы или ещё что. Я пойду. Можешь поговорить с Алисой, если надо.

– Да я вроде бы и так её знаю…

Однако Денис, не дослушав меня, вышел из переговорной. Я остался с Алисой один в переговорной. Та смотрела на меня и явно ждала, что обучение в моём исполнении сейчас ка-а-а-ак начнётся!.. А я сидел и не знал, что мне теперь прикажете делать?

– Ну, эм, да, – произнёс в итоге я. – Это будет мой первый раз, поэтому, пожалуйста, будь со мной нежнее.

Алиса кивнула. Она шутку не поняла, и хвала богам.

– Ну, расскажи о себе что-нибудь, – начал я говорить.

– Так я с тобой уже несколько месяцев работаю, и ещё в сентябре успела всё рассказать Денису Викторовичу о себе и своих заслугах, – Алиса улыбнулась.

– Ну, хм, – я открыл свою записную книжку и на новой страничке написал «Михалёва Алиса». – Да, это я помню. Различные академические достижения, красный диплом, участие в научных конференциях и прохождение стажировок в других компаниях. Словом, ты у нас профессионал своего дела, даром что лишь первый курс магистратуры. Напомни, как ты вообще на эту компанию вышла?

Алиса на секунду замялась, после чего сказала:

– Ну, мне её порекомендовал мой научный руководитель.

– А кто у тебя научный? Надо было это ещё в прошлом семестре спросить, да вот к слову никак не приходилось.

Алису мой вопрос поставил в ступор. Слушай, раз мы с тобой на одной кафедре…

– Полянский Борис Эдуардович, – ответила она после раздумий, – но разве ты…

– Так я же с твой кафедры, забыла?

Алиса моргнула глазами, после чего ахнула и сказала:

– Да, точно, совсем забыла! Просто ты так не похож на человека с экономического факультета…

– Я это слышал все те годы что учился там, – я постучал ручкой. – Полянский, да?.. Приятно слышать, что он ещё работает…

В какой-то мере воспоминание об этом мужчине даже можно было назвать приятным – как минимум, с преподавателями я никогда не скандалил, поэтому у них обо мне даже могли остаться приятные воспоминания… Но это неточно – вряд ли они меня вообще помнят.

– Так, если подумать… – я погрузился в свои мысли. – Если ты сейчас на первом курсе, то, получается, в двадцать пятом ты поступила в магистратуру, а бакалавриат окончила …

– Вторую кафедру, да, я осталась учиться дальше.

– Значит, ты поступила в двадцать первом, если я ничего не путаю.

– Именно.

– К этому моменту я уже закончил учиться, так что мы даже не пересеклись… Ну и ладно. Так, если я ничего не путаю, бакалаврский диплом ты тоже писала в нашей компании, но на заводе?

Алиса кивнула.

– А эту компанию Борис Эдуардович тебе порекомендовал, потому что Александр Николаевич у него диплом писал, – продолжил я. – Сам в своё время именно так сюда и попал… Ладно, я помню, что в прошлом семестре ты изучала нашу обстановку и пыталась там понять, что там с различными козлами отпущений. А вообще что тебе Борис Эдуардович хоть говорил делать по НИРС этого семестра?

Она сразу начала озвучивать и свои наработки, и предложения Полянского, и то, что ей накидал Денис. Я кивал и понимал, что тут я вряд ли чем могу ей помочь. Максимум могу ей какую-то информацию накидать, да и только чисто техническую.

– Да тут понимаешь, Алиса, твоя тема хорошая, вот только ты предлагаешь тут какую-то корпоративную культуру выработать, изменять что-то, ворошить. Зачем? Это никому толком не надо. Повысить производительность труда не получится, нормировать тут нечего. Гиблое дело, гиблое болото. Хотя для формальности делай, конечно, но это никому не надо. Всех нас тут всё устраивает, а перестроить всю вселенную у тебя не выйдет при всём твоём желании.

– Но… – девушка нахмурилась. – Я не говорю, что это всё надо внедрить, я просто… ну, вроде должна рассказать, что если провести все эти мероприятия, то будет хорошо, разве нет?

– Ну, расскажешь, и не более того. Не обманывайся ожиданием, что это всё удастся внедрить, – сказал я. – А по твоей теме… я тебе могу кое-что накидать, но не знаю, хватит ли тебе этого. Да и генератор идей из меня так себе, так что не знаю, не знаю.

Алиса, однако, не выглядела больше недовольной или расстроенной. Она была озадачена или даже… вдохновлена предстоящими испытаниями. Мне бы эту веру в светлое будущее!

– Я поняла, – ответила она. – Буду думать, чтобы в следующий раз вам что-нибудь предоставить.

– Учти, что научный руководитель из меня будет отвратительный. Ты же знаешь, я теперь больше программист, а не какой-то там организатор чего бы то ни было.

– Да оставь ты эту свою самокритику, она тебе не к лицу. Я обещаю, что буду делиться с тобой своими наработками. Всё-таки ты – мой наставник.

Да какой из меня наставник, ну боже правый. Я тебя только работой нагружу и всё. Ну вот чему ты у меня научишься за это время, кроме как бесперспективно тратить своё время?

– А что касается рабочих моментов, то… – я издал нервный смешок. – Ох, видела, сколько на меня дерьма сваливают мои дражайшие коллеги? Сможешь хотя бы часть из этой ерунды разобрать, будет тебе почёт и уважение. Изучай языки программирования, наши дурацкие базы данных, которые делали какие-то дуралеи, а нам в этом разбираться. И раз уж ты так горишь желанием лезть в чужой монастырь и перестраивать всю вселенную, то общайся с народом там, слушай, что да как там что делает, зачем, для чего и ради чего… Точно! Можешь вместо меня общаться с людьми и спрашивать, что их опять не устраивает в моей программе. Я болтовню с людьми терпеть не могу, а тебе это полезно. Ладно, – я поднялся с места, поняв, что так ничего в свою записную книжку после имени Алисы, и не написал, – пошли работать.

Когда мы вернулись на свои рабочие места, то стал разбирать то, что мне там накидали мои коллеги по отделу. Отобрал что попроще и побезобидней и переслал Алисе – пускай пока разбирается и постигает всю глубину наших глубин. Она с огнём в глазах бросилась работать. Мне бы этот энтузиазм в её годы.

На самом деле Алисе я дал работу не столько потому что мне ей было недосуг заниматься и не столько потому что хотел её хоть чему-то научить, сколько чтобы дать самому себе время на раздумья. Вся эта ситуация с моим шефством над Алисой была несколько из ряда вон – я не представлял себя в роли наставника, эдакого мудрого сэмпая или сэнсэя, особенно для первого курса магистратуры. Меня не слишком расстраивало, что я не смог окончить магистратуру, меня больше расстраивало, что я вообще оказался в ситуации, в которой у меня не было иного выхода, кроме как не поступать в магистратуру. А сейчас уже поздно туда идти – я даже не смогу сдать экзамены на платное отделение.

Ближе к шести вечера Денис вызвал меня на балкон. Я послушно отправился за ним. Когда проходил мимо Алисы, она меня спросила:

– Тебя подождать?

– Как хочешь – если тебе так хочется гробить своё здоровье, то всегда пожалуйста.

– Я больше про то, что мы же вместе до метро идём.

– Всё ещё на твоё усмотрение, – я пошёл дальше за Денисом.

Уже на балконе Денис, закурив самокрутку, спросил:

– Как тебе Алиса?

– Спрашиваешь так, будто она у нас не работает уже который месяц.

– Я подразумевал, как тебе работать с ней.

– Ничего не изменилось. Она всё ещё умная девушка, исполнительная, ответственная и легкообучаемая, как минимум сейчас. Что там будет дальше, покажет время. Рано мне ещё какие-то выводы делать.

– Рад слышать, – тут Денис нахмурился. – Буду с тобой предельно честным – я поначалу был скептически настроен, когда нам к ней приставили, но, вижу, мои сомнения были беспочвенны. Хотя я сам уже убедился в том, что она толковый студент, но просто мне нужно было время и твоё мнение.

Я хотел было сказать, зачем Денису голова на плечах, но это было бы совсем уж наглостью с моей стороны. Хотя Алиса всё равно появлялась не так уж и часто…

– Тебе есть что ещё сказать, спросить? – поинтересовался Денис. – Когда мне приставили в своё время Никиту, а потом тебя, я тоже поначалу не понимал, что мне и как делать.

– Посмотрим по ситуации. Я буду обращаться за помощью, но постараюсь как-нибудь сам справиться с этой неожиданной ответственностью. И… Ну, я пойду?

– Да, можешь уже идти. Просто хотел понять, правильно ли сделал, что переназначил Алису тебе. Думаю, что да. Время покажет.

Я вернулся на рабочее место, а Денис остался курить.

Скоро на часах пробило шесть, а это значит, что пора отправляться домой – задерживаться здесь я ни в коем разе не намерен. Заметив, что я начал собираться, Алиса стала следовать моему примеру, и через пять минут мы уже ехали вместе в лифте.

– И вы такую ерундистику делаете каждый день?! – поразилась Алиса. – Я про то, что вы на меня спихнули! Это же такая легкотня!

– А однако же забивает моё время. Если ты не заметила, наши коллеги занимаются чем угодно, но не тем, чем надо.

– Я как-то этому и значения не придавала…

– Просто в тебе это говорит женская солидарность или что-то в этом роде. Никакого сексизма, просто наблюдение о том, как работают существа разных полов.

Какую я толерантную реплику сварганил – «разных полов», а не «обоих»!

Лифт приехал вниз, и мы отправились в сторону метро.

– Я надеялась, что после твоего возвращения в коллектив, всё станет лучше, – честно сказала Алиса. – А пока получается какая-то ерунда, как по мне.

– Что, в твоих пафосных книжках по психологии не говорилось, что люди – существа чертовски упрямые, не желают меняться и возвращать в свои сообщества козлов отпущения? – я рассмеялся. – Мне тоже говорили всю жизнь, что нужно принести извинения и тебя простят, что ошибки – это не конец света. Нет, Алиса, стоит один раз оступиться, и ты социальный труп. Исключения только для красивых милашек. И для сексуальных мачо, ладно, не буду совсем уж под сексиста косить.

– Какой же ты всё-таки вредный! Ну нельзя таким быть! Ты будто намеренно всех от себя отгоняешь, ну в самом деле!

– Привычка. И не планирую её менять. Мне и так неплохо живётся. Можешь думать, что я просто привык, но всё иначе – мне и не нужно было никогда общество других людей. Уж такой я человек.

Я нагло вру, но пусть Алиса воспользуется своими знаниями из книжек по психологии и решит, что я говорю чистую правду. Чего-чего, а жалости к себе я не потерплю.

– Я всего лишь эгоист-гедонист, который занимается тем, что проживает каждый день в своё удовольствие, – продолжил я. – В моих поступках нет никакого смысла, кроме получения удовольствия. Считай меня продуктом общества потребления. Я это признаю и полностью принимаю возложенную на себя роль. Мне комфортно. Что-то менять я не планирую и не хочу.

– И всё-то ты врёшь, я же чувствую, – сказала Алиса. – Пытаешься сам себя заболтать красивыми и пустыми словами, выдумываешь какие-то нелепые объяснения…

Впрочем, дальше Алиса сменила разговор на тему своей текущей научной работы, а мне оставалось лишь слушать и осознавать, что тут я ей не буду таким уж помощником.

Почему-то всю дорогу домой думал об Алисе. Я прекрасно понимаю, что между нами не может быть ничего общего, но где-то в душе засела странная тоска. Я вытряхнул из головы. Я для неё, во-первых, староват и, во-вторых, мы коллеги. Да и даже если бы мы не были коллегами… это был бы крайне жалкий мезальянс.

15.3. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Кузнец своего счастья

Впрочем, Алиса всю эту неделю не появлялась на работе, так что просто каждое утро выходил из дома, обматывал вокруг шеи и лица шарф, чтобы ничего не мёрзло, после чего брёл в сторону автобусной остановки, за десять минут ходьбы коченели ноги, которые, к счастью, в автобусе приходили в себя, приезжал остановку, спускался в битком набитое метро и доезжал до станции своего офиса, а на работе занимался тем же, чем и всегда, как-то не слишком придавая значения тому, что вокруг меня должна была каким-то магическим образом улучшиться атмосфера.

В пятницу шестого февраля моё утро было омрачено чрезмерно ранним появлением Овчинникова Никиты.

– Я тебя ожидал здесь увидеть.

Услышать голос Никиты с утра пораньше – не то, чего я очень хочу. Но всё же мне пришлось отвлечься от компьютера и посмотреть на него. Обычно он делает вид, что меня не существует. Я отвечаю ему тем же, и это положение меня абсолютно устраивает, тем более что в декабре Алиса ему своим выступлением явно пообломала рога и надавала метафизических щелбанов. Похоже, прошло достаточно времени, чтобы его гордыня восстановилась.

– Чего надо? – я не утруждал себя говорить менее враждебным тоном, Никита не утруждал себя смотреть на меня менее презрительным взглядом, и мы оба не утрудили себя пожатием рук.

– Да просто… – Никита развернул стул Алисы и сел рядом со мной. – Видишь ли, какая штука. Меня крайне расстраивает твой низкий моральный дух и абсолютно нежелание вписываться в наш коллектив.

– А напомнить, из-за кого я не вписался, Никита Александрович, а? – хоть я себе всегда говорил держать язык за зубами, настолько наглая провокация не могла меня не зацепить, хоть я и понимал, что этот уёбок того и добивается. – Или ты мне хочешь сказать, что во время обучения в магистратуре тебе рассказали об основах управления персоналом или ещё что, и согласно данной концепции моё поведение нежелательно, вот ты и решил выслужиться перед кем-нибудь?

– Во-первых, к чему этот сарказм, я ведь искренне хочу тебе помочь, – Никита улыбнулся, но я видел, что он меня хочет придушить. Это взаимно. – Во-вторых, магистратуру я оканчивал на своём математическом факультете, подобных дисциплин не было, хотя не спорю, что после вуза проходил дополнительные курсы профессиональной переподготовки…

– …во время которых всю твою работу делал я, – процедил я.

– Что-то сказал? – Никита сменил притворное дружелюбие на честное презрение, но потом взял себя в руки и продолжил говорить елейным голосом. – Так что предлагаю начать с чего-то простого. У тебя, кажется, восемнадцатого февраля будет день рождения, я ничего не перепутал?

– Перепутали – он у меня двадцатого. Это у твоего отца он восемнадцатого.

– Ах, да, прощу прощения, запамятовал! – Никита хлопнул себя по лбу – дескать, «экий я дурак!» – И я к чему? Вот будет странно, если на одной неделе весь наш отдел будет праздновать день рождения нашего многоуважаемого начальника, причём ты ведь сдавал на…

– Я понял, к чему вы клоните, но я не сдавал, – сказал я. – Если ты не заметил, меня тут долгое время не любили. Может быть, ты упустил этот факт из своего взгляда, так как был слишком занят самолюбованием, но это так и было. Когда вы все проставляетесь, скидываетесь на еду и прочее, я довольствовался тем, что доедал объедки из холодильника…

– А, так вот кто в холодильнике куски пиццы и пирогов воровал! Ах ты сволочь! – тут Никита взял себя в руки. – То есть, да, это некрасиво. Даже если ты ел объедки, за них ты не уплачивал.

– И не планирую. Это уже дело принципа. Видишь ли, меня больше расстраивает, что люди считают, что «день рождения – это когда именинник всех задарма кормит». Я, к сожалению, не в таком финансовом положении, чтобы кормить людей даром.

– Но один-то раз в год можно? Ну невозможно же быть настолько алчным?

– Никита, даже если мы закроем каким-то чудесным образом глаза на то, что из-за тебя меня тут все ненавидели, то я не алчный, а экономный. Впрочем, у каждого своя граница между этими двумя терминами. Я слишком привык к ограниченным средствам, чтобы разбрасываться деньгами.

– Рад, что мы смогли найти общий язык, – Никита издал неприятный смешок. – Ладно, не смею тебя больше отвлекать от твоих дел. Все же знают, что вы работаете с утра до ночи, не покладая рук! Поразительное усердие!.. Да вот только один вопрос: зачем?

– Я привык работать так, чтобы к самому себе не было претензий, – сказал я. – Это главное.

Я не люблю праздновать свои дни рождения, так что и не требовал ничего такого от других, и сам ничьи дни рождения не отмечал. Другое дело, что мне и не предлагали что-либо отмечать, так что я попросту перестал задумываться о днях рождения. Более того, я даже не знаю, когда у кого дни рождения. Я знаю только про двух других людей: про Снежану и Дмитрия, но из них только Диму это будет волновать.

Тем более я и не планировал двадцатого ничего устраивать – я уже наметил встречу с Димой, первую в этом году. Что-то мы с ним вообще в этом году даже не созванивались…

***

Седьмое февраля было обычным субботним днём. Проснулся поутру, начал делать свои дела, пока не осознал один досадный факт – сегодня же снова первая суббота месяца. Судя по тому видео о Снежане, что мне довелось посмотреть, Литературный Клуб (который теперь нужно называть именно так – почтительно, каждое слово с большой буквы) процветает, значит, сегодня должно быть очередное собрание. Какое же это будет по счёту?..

Я не стал утруждать себя дальнейшими размышлениями, так что просто, закончив с домашними делами, стал лениво щёлкать телевизор без какой-то особой цели. Однако почти сразу наткнулся на экономический канал и смог попасть на самое начало интервью, которое брали у Протопопова Виталия.

– Добрый день, Виталий Денисович! – приветствовал его интервьюер, когда Протопопов зашёл в студию и сел напротив журналиста. Виталий почти не изменился – такой же худощавый, такой же светловолосый и с зализанными волосами, разве что стал ещё более смазливым, хотя вроде с возрастом люди дурнеют. – Я очень рад вас приветствовать в нашей студии. Вы ведь занятой человек, так что…

– Я тоже рад находиться здесь в вашей приятной компании, – Виталий улыбнулся и кивнул журналисту. – Не переживайте, на вас у меня времени предостаточно.

– В первую очередь, хочу поздравить вас с выходом книги и её рекордными продажами, – сказал журналист. – Согласно данными издательства, тираж печатной версии уже был распродан, а продажи электронных копий бьют все возможные рекорды. И рецензии от профессиональных критиков исключительно хвалебные! Поздравляю!

Ах да, точно, Витенька же у нас заделался бумагомарателем, высрав свою автобиографию в свои двадцать-с-чем-то лет. Почему-то сразу на ум пришли новомодные блоггеры из бесконечно множащихся социальных сетей, которые выкидывают на лавки книжных магазинов написанные литературными рабами писульки, которые разбирают впечатлительные фанаты младшего и среднего школьного возраста, и притом ценность данных писулек стремится к нулю. Вот и Витя стал таким же ничтожным щелкопёром.

– Спасибо больше, – на этих словах Виталию журналист пожал руку, дескать, «поздравляю ещё раз». – Я очень рад, что моя книга так продалась. Дело не только в том, чтобы потешить моё самолюбие, а в том, что каждый рубль, каждая копейка, каждый доллар и каждое евро – да, мою книгу уже хотят опубликовать за рубежом – с этой книги уходят в фонды помощи тяжело больным детям, сиротам и нуждающимся.

– Очень благородное решение, Виталий Денисович, – интервьюер закивал, дескать, «да, очень благородное».

Я же подумал о том, какие у Протопопова грамотные пиар-менеджеры. Наверняка после этого интервью пойдут много разговоров о том, какой Витя у нас великий и благородный, какой он у нас миллиардер и филантроп, ну ей богу Тони Старк в реальном мире! А то что-то прошлый «Тони Стар в реальном мире» не оправдал людских надежд… Я абсолютно уверен – именно для удовлетворения своего непомерного эго всё это и делалось, я уж знаю этого человека лучше многих.

– Давайте начнём с простого: как у вас вообще появилась идея этой книги и когда вы её начали писать? – спросил журналист.

– Всё просто – я начал писать, когда заработал первый миллиард долларов, – ответил Виталий и рассмеялся вместе с журналистом – тот шутку оценил. Жалко, что я – нет. – И это лишь частично шутка. Во-первых, кому нужна будет автобиография никому не известного парня, который просто излил свои внутренние переживания на бумагу? И во-вторых, когда я заработал первый миллиард долларов, я решил на секунду остановиться и подумать: а как я сюда попал? Как именно так вышло, что именно я стал самым молодым долларовым миллиардером России? В эпоху, когда мир меняется прямо на глазах, когда старые фигуры уходят в небытие, и из ниоткуда появляются новые творца истории, каким образом я, обычный российского парень, стал тем, кем стал? Что легло в основу моего успеха? И, чтобы поделиться секретом своего успеха с остальными и вдохновить людей, я и написал эту книгу, всё просто.

Да какой секрет успеха, ну господи ты боже мой! Ни одна из таких книг не может научить ничему более банальному, чем «будь собой», «верь в себя», «вкладывай деньги куда надо, а не туда, куда надо».

– Я собрал все рецензии профессиональных литературных критиков, а также некоторые отзывы простых читателей, и ещё сам прочитал – очень интересно, правда! – и у меня есть кое-какие вопросы именно по содержанию. Но если вы можете рассказать нам что-то о процессе создания книги, то я рад буду услышать!

– Главной проблемой при написании стал мой не самый высокий литературный талант, – признался Виталий. – Я никогда не увлекался художественной литературой, а мне хотелось создать не только очередную книгу в духе «Как я пришёл к успеху», но и ещё написать некий промежуточный итог моей жизни и как миллиардера, и как обычного российского парня двадцати семи лет от роду. Но, думаю, я смог кое-как с этой задачей справиться.

– Очень даже хорошо справились! Теперь – к содержанию. Абсолютно всех критиков и очень многих читателей больше всего вопросов вызвали первые две главы и последняя.

– Про последнюю я, допустим, догадываюсь, что там такого, – Виталий нахмурился, – а что не так с первыми двумя главами?

– В первых двух главах вы рассказываете о своей жизни до конца обучения в университете, и при этом, как было сказано в одной рецензии, «умело жонглируете как личной жизнью, так и общественной, показывая себя и как обычного студента, и как будущего гения». Однако у некоторых рецензентов возникает вопрос: так ли было важно знать читателю о вашей личной жизни? Насколько нам известно, в данный момент вы не женаты.

– Точно так, – ответил Виталий. – А что касается вашего вопроса, то всё просто – я и в самом деле хотел показать, что я не какая-то бездушная машина для зарабатывания денег, а такой же обычный парень, как и все мы. Кроме того, мне было очень важно это показать для своей последней главы. Но мы это позже обсудим, верно?

– Думаю, да. Хорошо, я задам главный вопрос: ваши описанные отношения с Морозовой Снежаной – правда?

Я уставился в экран. Что же там такого понаписал Виталий в своей книге? Надо будет скачать и посмотреть.

– Абсолютная правда, – ответил Виталий. – Возможно, было неправильно раскрывать настолько интимные детали наших отношений, однако мне хочется ещё и помочь своей дорогой подруге с её образом. Да, она очень популярна у молодёжи и даже некоторых взрослых, но всё ещё она для всех – холодная и бездушная снежная королева, а я хотел показать, что она – такая же девушка, как и любая другая, может быть нежной и доброй.

– Согласовывали ли вы эту главу с Морозовой Снежаной и её пресс-службой? Всё-таки настолько интимные подробности – это довольно серьёзно.

Я уже начал догадываться, что же там такого понаписал Витя, но всё-таки продолжал смотреть – мне нравилось, что интервьюер явно намерен задать как можно больше провокационных вопросов Протопопову.

– Да, разумеется, – ответил Виталий. – Я могу даже предоставить доказательства такого. Эта глава опубликована с разрешения её пресс-службы, и при этом прошла даже частично проверку самой Морозовой Снежаной, откуда она, надо сказать, кое-что вырезала, но и сама кое-что добавила. Поэтому всё чисто.

– Но вообще это так удивительно, что два таких великих человека учились вместе на одном потоке! В первых двух главах вы упоминали, что вместе с вами училась Гладышева Алина.

– Да, это правда. И, предубеждая ваш вопрос, да, она в самом деле преследовала меня всё время обучения. К сожалению, я не мог ответить на её чувства – у меня ведь была Морозова Снежана, и я понимал, что Алина, к глубокому прискорбию, душевнобольная. Если мне не изменяет память, то судмедэкспертиза в итоге подтвердила, что на момент того кошмарного случая она уже давно была больна шизофренией.

– Да, была, – ответил журналист.

– Значит, я об этом в книге упоминал. Её смерть и тот инцидент очень сильно поразил всех нас, и я был бы очень рад помочь их родственникам, вот только их больше нет, и род Гладышевых пресёкся… – Виталий перевёл дух. – Я так полагаю, вы сейчас хотите обсудить последнюю главу?

– Да, именно, – кивнул интервьюер. – По мнению многих критиков, это самая слабая глава. Другие критики указывают, что данная глава очень сильно по своему тону и характеру выбивается из общего повествования.

– Нет, эту главу никто другой не писал за меня, – Виталий рассмеялся, довольный своей шуткой.

– Я не хотел обвинить вас в использовании литературных негров, мне всё-таки понятно, что в своей последней главе вы хотели донести одну очень субъективную точку зрения, которую я, надо сказать… готов оспорить.

Протопопов Виталий на этих словах заметно нахмурил свои тощие брови. Что бы в той главе не было, он ей очень гордился, да и сюда он пришёл не отвечать на неудобные вопросы, а, распушив свои павлиньи перья, демонстрировать своё великолепие. А жалкая журнашлюка посмела тут, видите ли, перечить его божественной фигуре!

– И, раз уж такое дело, с вами готовы поспорить и многие читатели, и даже некоторые критики, – продолжал интервьюер. – Смотрите. Для начала – простой вопрос. Имя «Евгений Шашин» было вдохновлено пьесой «Октава мелодия юности»?

Ничего себе что всплыло!.. И я уже даже догадываюсь, кто такой Евгений Шашин в книжонке Виталия. Стоп, что там с «Октавой мелодии юности»? Почему она всё ещё на слуху?! Как она всё ещё на слуху?! Я явно очень многое пропустил в этой жизни.

– Да, это так. Я в своё время был шапочно знаком с авторами пьесы, и я попросил у них разрешения использовать данное имя. Сразу хочу обозначить – образ Евгения Шашина полностью вымышленный, и он служит для донесения моей жизненной философии. К счастью, со мной не учился такой же жалкий и ничтожный червяк, как тот Евгений Шашин, которого я описал в книге.

Я рассмеялся в голос. Да-да, Виталий…

– Многих как раз откровенно отталкивает то, в каких уничижительных и даже оскорбительных интонациях вы описываете этот образ. Я понимаю, что вы не подразумевали никого конкретного, однако многие читатели узнали в Евгении Шашине самого себя…

– Это очень плохо, – цинично отрезал Виталий. – К сожалению, с такими читателями я не могу сотрудничать, если можно так выразиться. Мне с ними не по пути и, к сожалению, моя книга не для таких людей. Видите ли, в своей главе «Посредственность: поучительная история Евгения Шашина» я хотел сказать, что люди, которые умеют только лишь жалеть себя, ныть, жаловаться на окружающих, завидовать и постоянно считать, что весь мир им должен, попросту не имеют права существовать и, очевидно, они никогда и ни за что не добьются такого же успеха, как я. Образ Евгения Шашин утрирован, карикатурен, а моё противостояние с ним за Морозову Снежану является вымыслом, однако таких вот Шашиных по всей России наплодилось очень много, и именно в этом главная проблема России. Наш народ, ментальность нашего народа и даёт почву для процветания таким посредственностям, как Женя Шашин. И именно такие посредственности и тянут нашу великую Родину на дно. Я в этом вопросе крайне категоричен и не признаю иного мнения на сей счёт. Жалкие посредственности тянут нашу Родину вниз, и мы не должны допустить, чтобы это оставалось без обсуждения. Я – патриот своей страны, и мне больно видеть, что она страдает под гнётом серых ничтожеств.

– Однако многие литературные критики, проводя анализ вашей последней главы, указывают, что очень многое выглядит именно как ваша подлинная автобиография.

– Я могу понять их логику. Тон моего повествования в той главе явно указывает на мою искреннюю озабоченность и личную неприязнь к данному человеку, однако она направлена не на некую персону, которую я якобы откровенно пощадил и переименовал, а на абстрактный образ людей. Поверьте мне, если бы я свою книгу задумывал как вендетту против настоящего Шашина, я бы не шифровался, а прямо назвал имя этого человека. Это было бы не самым красивым решением, однако если бы такой человек был со мной рядом в мои золотые университетские годы, я бы точно не позволил ему кануть в лету, я бы сделал его примером для остальных, чтобы каждый знал этого человека.

– С другой стороны, вы бы тем самым обрекли своего визави на участь Герострата. «Забудьте имя безумца Герострата!».

– С чего бы это? Его имя забылось бы вскоре после прочтения моей книги, в то время как я планирую задержаться в истории подольше. Да и кого будут помнить люди: миллиардера или какого-то там парнишку, который с этим миллиардером враждовал в годы своей молодости?

– Так что можно ли сказать, что вы намеренно изменили имя данного человека, скрыв его за именем Евгения Шашина? Все прочие личности в вашей книге имеют реальные имена, и только он назван как вымышленный.

– Наверное, если что-то выглядит как слон, ведёт себя как слон и по всем параметрам является слоном, то это слон и есть. Вы ищете чёрную кошку в чёрной комнате, вот только в этой комнате нет кошки. В лучшем случае чучело кошки. Однако вы говорили, что не согласны с моей последней главой. Что именно вас не устраивает?

– Видите ли, я понимаю вашу позицию: вы считаете, что люди, обделённые талантом и желанием не должны существовать. Будем считать это метафорой. Вряд ли вы желаете таким людям смерти, однако вы считаете, что такие люди не могут ничего добиться и, следовательно, не должны никуда лезть. Я иного мнения. Как по мне, таким людям надо помогать. Людей без амбиций и без целей в жизни предостаточно.

– Но ведь вы пришли в журналистское дело не просто так, верно?

– Верно. Я горел своим делом, мне было интересно рассказывать людям об экономике, чтобы было как можно больше экономически подкованных людей. Но ведь есть много людей, которые в силу своих способностей или обстоятельств…

– Я понимаю, что вы выросли гуманистом, но нельзя таким быть в наше время. Ваш альтруистичный подход делает только хуже. Нельзя создать утопию, в которой каждый человек будет великим человеком. Я это прекрасно понимаю. Но меня удивляет, что из всей моей книги вас, читателей и критиков больше всего заинтересовала только та часть, что касается так или иначе моей личной жизни, а не история успеха моей компании.

– Просто конкретно эти главы лучше и подробнее всего прописаны, на мой скромный вкус. Значит, вас больше интересовала ваша философия, о чём – я это не забыл – вы говорили в самом начале нашего интервью.

– Возможно, что и лучше всего написаны.

После этого обсуждение перешло на другие главы, и я перестал внимательно слушать. Экономические приключения Протопопова Виталия меня не интересовали. Я отправился в свою комнату и стал искать в сети бесплатную версию книжонки Вити, но, к сожалению, не нашёл. Платить ему деньги мне не хотелось, а в байку, что каждый рубль пойдёт на помощь нуждающимся, я не верил – это никак не связано с той философией, что пропагандировал Витя. Да и мне не хотелось вообще никак помогать Виталию хоть в чём-то. Даже одна купленная лишняя книга ещё сильнее удовлетворит его эго.

Его книга меня заинтересовала, без шуток. Мне было очень важно понять, в какую именно сторону Виталий попытается извратить реальность, как именно он решил переписать историю. Историю пишут победители, я это прекрасно понимаю. И я прекрасно понимаю, что уж меня-то победителем точно невозможно назвать ни в каком случае. Я проиграл ровно в миг, когда появился на свет, но я уж как-то с этим простым фактом смирился. Если и до этого моя жизнь была бессмысленным абсурдом, то она и дальше будет таковой.

Ну а кроме этого никаких других событий за те выходные попросту не происходило. Я листал обсуждения этой книги и приходил к выводу, что довольно многие люди её не принимают. Я мог лишь порадоваться. Так же мне была интересна реакция Морозовой Снежаны, однако она пока что молчала. Меня это искренне расстраивало – я ведь всё-таки считал, что она сразу попытается опровергнуть всю ту ложь, что говорил Виталий о своих с ней «отношениях».

***

На работу в среду одиннадцатого я вышел со смешанными чувствами. Среда – очень странный день, когда ты уже полноценно вкатился в рабочий режим, при этом осознаёшь, что впереди ещё столько же, сколько и позади. Однако в моём случае эти чувства были связаны с Алисой. Надо было как-то её пристроить и чему-то обучать, но пока что у меня было ощущение, что у нас тут какая-то средневековая гильдия, где опытный мастер взял подмастерья и будет учить его уму-разуму. Я всегда считал такой подход неэффективным, но что поделать…

Стоило мне приехать на работу, как ко мне с утра пораньше решили докопаться девушки моего отдела:

– За какие это заслуги тебе назначили в помощники Алису?

– Такие вопросы находятся в компетенции Дениса Викторовича, – отбарабанил я. – Если он так решил, значит, было за что.

– Да все знают, что он во все времена к тебе лояльнее прочих относился, – фыркнула другая. – Но знай, что мы до сих пор считаем тебя недостойным человеком. В нашем отделе только Денис и Алиса считают тебя за человека, знай это! Поэтому то, что тебе отдали Алису на растерзание…

Будто бы этого было мало, в кабинет зашёл Никита. Та, что мне всё это время выговаривала, сразу же приобняла его, тот её чмокнул в щёчку (говорят, так здороваются обычные люди, но я за годы своего существования так к этому и не привык), после чего развалился в своём кресле, закинул руки за голову и, заметив меня, сказал:

– Что ты к ней пристаёшь?

– Она первая начала.

Пока я доставал чашку и готовился к утреннему ритуала изготовления чая, девушки пересказали Никите разговор (как ни странно, довольно близко к первоисточнику), после чего Никита изрёк:

– Так это просто Денис своего любимчика тешит, вот и всё.

– С учётом того, что я единственный, кроме Дениса и тебя, Никита Александрович, кто тут работает, мне точно не помешает хотя бы один человек, который будет разгребать за всеми вами ваше дерьмо.

– Ой, ну полно тебе меня по имени-отчеству называть, – Никита ухмыльнулся.

– Ты у нас более образованный, чем я, – заметил я, – так что, значит, выше по статусу.

Никита поморщился. Оказалось, гораздо проще перед людьми, которым ты не нравишься, изображать ехидную вежливость, нежели бросаться сразу с кулаками.

– Когда ты так зовёшь меня по имени-отчеству, возникает ощущение, будто ты пытаешься мне намекнуть, будто я без своего отца и выеденного яйца не стою, – Никита нахмурился, будто уже приготовился всерьёз ругаться.

– Когда кажется, креститься надо, – я отправился делать чай – дальше упражняться в остроумии с Никитой не было никакого желания.

Когда наливал кипяток в кулере, мимо меня прошла Алиса. Заметив меня, она поздоровалась и, встав рядом, спросила:

– Что сегодня надо делать?

Недолго думая, осмотрел её. Она уже сняла куртку и оказалось, что она решила сегодня одеться в своеобразный деловой костюм. В нашей компании нет строго дресс-кода, так что она могла не мёрзнуть в условной юбке и колготках в двадцатиградусный мороз. Это вот высшее начальство всё ходит как с иголочки, а я хожу почти что как попало. А зачем ей так наряжаться, я не понимал. Ну хочет так ходить, её право.

– Погоди, пожалуйста, дай мне чай сделать, а потом я сяду на место, посмотрю, что да как, а уже потом видно будет.

Я вернулся на рабочее место, поставил кружечку с чаем, потом краем глаза следил, как Алиса, положив сумку в своё кресло, ушла пить кофе, после чего услышал ещё одну шпильку от девушек отдела:

– Тебе её дали в подчинение только неделю назад, а ты её уже заставляешь приезжать ни свет ни заря?

– Она всегда так рано приезжает, чтобы ты знала, – ответил я, не отрывая взгляда от монитора. – Радует, что хоть кто-то в нашем отделе есть ответственный, не то, что вы. Если бы приезжала когда надо, то тоже знала бы, что обычно Алиса даже раньше меня приезжает.

– «Не то, что вы»… – передразнили меня. – Да ты, я погляжу, зарвался.

– Не драматизируй – всего лишь мне надоело молчать и делать вид, будто меня всё устраивает. Иди работай.

В ответ мне на стол швырнули рабочие документы. Я демонстративно передвинул их на стол Алисы – вот ей и работа подвалила.

Когда Алиса вернулась, заметил, как девушка сразу же погрузилась в работу с головой. Рад, что молодёжь в наше время такая усердная.

Я невольно залюбовался Алисой. Даже без учёта моих серьёзных проблем с личной жизнью, девушка была очень хороша. Где-то в голове со мной болтал неприятный голос, который утверждал, что она – наша, раз уж мы её начальник, а раз она наша, то её нужно оберегать от посягательств других самцов. Я вытряхнул эту мысль из головы – это уже что-то совсем меня заносит на поворотах. Да и некому тут покушаться, в самом деле.

Интересно, откуда у меня в голове такие мысли? Алиса же у нас тут уже который месяц, откуда во мне проснулся такой вот собственник-хищник? Самому становится страшно.

Рабочий день проходил без каких-то необычных событий. Алиса консультировалась у меня по некоторым вопросам, я на них отвечал, после чего возвращался к своим обязанностям. Ближе к вечеру Денис вызвал меня на разговор на балкон. Когда он закурил, я решил превентивно начать разговор:

– Денис, всего лишь второй день пошёл, ещё рано выводы по Алисе делать.

– Я это понимаю, просто ты ещё следи за тем, чтобы её не обижали, – попросил он.

– Что, теперь начал осознавать, что поставил её под удар, когда решил её со мной связать? – я недовольно хмыкнул. – Утешай себя, Денис, только тем, что её могут обижать только люди нашего отдела, менеджерам на неё как-то, как я понимаю, наплевать.

– Не думаю, что так уж подставил, но всё равно надо будет готовиться к любому повороту, тут с тобой вынужден согласиться, – Денис сделал затяжку. – Но я верю, что из вас двоих хотя бы Алиса знает, как с конфликтными ситуациями разбираться. А что касается тебя… Тут Никита мне успел накапать мне на мозги, что ты с утра был каким-то больно дерзким. Так-то я на твоей стороне, но… Пожалуйста, держи себя в руках. Морозова Снежана, кем бы она тебе не приходилась, не будет помогать всякий раз, как ты будешь лезть в бутылку. Её тут нет и по определению быть не может. Поэтому не лезь на рожон.

Мне оставалось лишь смириться с этим. Разве что…

– И ты даже не спросишь, откуда Морозова Снежана знает обо мне? – спросил я.

– А мне до этого какое дело? – Денис пожал плечами. – Этот мир такой странный, что я бы не удивился, если бы вдруг узнал, что вы были любовниками или типа того. Если чему меня двадцатые годы и научили, это тому, что стрястись может абсолютно любое дерьмо, что возможно вообще всё, что угодно.

Если бы он знал, насколько сильно он попал в точку, то точно бросил бы курить. Я же в ответ пожал плечами.

***

Незаметно для меня самого наступило восемнадцатое февраля. К тому моменту Алиса уже проработала четыре полноценных рабочих дня под моим началом. Не думаю, что что-то за это время могло как-то измениться, и я не наблюдал за ней какого-то прогресса. Она, как и до этого, добросовестно выполняла бессмысленную рутину, которую я на неё сваливал, а ближе к вечеру нагружала подробностями своего диплома. Я внимательно слушал, давал какие-то советы, а потом перенаправлял к Денису, когда понимал, что мои познания тут заканчиваются. Потом мы уходили примерно в одно время, ехали на одну станцию метро и расходились по разным выходам. Если и болтали, то о работе или учёбе – я продолжал крайне демонстративно держать между собой и Алисой линию, крайне чётко давая понять и себе, и ей, что не желаю прослыть героем новостей о сексуальных домогательствах на работе, даже если ничего страшнее разговоров у нас и не могло быть.

Восемнадцатое февраля – день неприятный, ведь сегодня день рождения нашего дражайшего начальника, Овчинникова Александр Николаевича. И дело не в том, что я на него приглашён или ещё что. Скорее наоборот – так как я всё ещё персона нон-грата в офисе для Овчинниковых и прочих жертв кумовства, то я с одной стороны на проставлении абсолютно нежелателен и с другой стороны моё отсутствие будет лишним напоминанием, что что-то в нашем Датском королевстве прогнило. Понимаете, я как неприятное чёрное пятно на белоснежной рубашке – вывести уже невозможно, но глаза мозолит, а виновато, конечно, пятно, а не горе-хозяин рубашки.

Когда я приехал в офис, покрутил головой и, не обнаружив именинника, прошмыгнул в свой «кабинет». К счастью, тут была только Алиса. Поздоровался с ней, сел на своё место.

– О, забыл предупредить: сегодня у нашего начальника, Александра Николаевича, день рождения, так что постарайся там оторваться, – сказал я, пока включал компьютер и делал утренние дела – потом себе чай сделаю. – Меня там не будет.

– Я думала, он просто накупит, как и все остальные, тонну пирогов и пицц, – удивилась Алиса. – Разве будет что-то роскошное?

– Я об этом и говорю. Может, он ещё после работы потащит кого-нибудь играть в настольные игры. Ты когда-нибудь была на таких посиделках, напомни?

– Да, по осени часто зависала с девчатами и играла в «Манчкина».

– А теперь что, не зовут? – я почувствовал, как мой голос становится едким. – Я тебя предупреждал, Алиса, что если спутаешься со мной, то тоже окажешься на дне. Хотя сейчас тебе уже поздно куда-то дёргаться – ты себя замарала общением со мной. Надеюсь, ты этим довольна.

– Снова ты драматизируешь, – Алиса покачала головой. – Никто меня не обижает, все наоборот, жале… то есть…

– А, жалеют, что чудаковатый Денис Викторович поставил ублюдка меня руководить бедненькой Алисой, – догадался я. – Так и знал, что все эти улыбки и пожимания рук лишь притворство. Ну, чего я хотел, взрослая жизнь, хуле поделаешь. То есть, ничего не поделаешь – нельзя же материться. В любом случае, если меня не будет на раздаче пирогов и пицц, прошу тебя, не вздумай устраивать скандал и напоминать обо мне. Спасибо за заботу и за то, что ты там продолжаешь эксперимент по реинтеграции козла отпущения в рабочий коллектив, но, право слово, это уже никому не надо. Я об этом тебе говорю с осени. Надеюсь, хоть сейчас ты начнёшь внимать моим словам.

Начался рабочий день. Ближе к обеду был брошен клич, что приехали пироги, пиццы и прочие яства, поэтому все отправились в переговорную. Наш кабинет опустел едва ли не первым. Я же оставался сидеть, работать и невольно глотать слюни – жрать всё ещё очень хотелось. Ладно, сейчас под шумок улизну в столовую обедать.

Закончив текущую работу, уже собрался было пойти, как тут в кабинет вернулась Алиса с несколькими кусками пирогов на импровизированной тарелке-бумажке. Она сразу же окликнула меня и, положив пироги на мой стол, сказала:

– Это тебе.

– Спасибо, не надо – я на это добро не скидывался, и поэтому не имею права есть, – я поднялся на ноги. – Лучше сама их поешь. А я в столовой перекушу.

– Но подожди, я же хотела как лучше… Ну что ты такой вредный?

– Я не вредный, а осторожный – если меня уличат, что я ел объедки со стола Александра Николаевича, мне устроят головомойку, напомнят, что я жмот, жлоб, сноб и просто гов… нехороший человек, а потом вспомнят, что это ты решила подкормить меня, а знаешь, как люди относятся к тем, кто кормит бродячих собак? Надеюсь, аналогия понятна.

Не желая продолжать разговор, я вышел из кабинета и, пользуясь тем, что все сейчас едят в переговорной, незамеченным ушёл в столовую.

Когда я вернулся из столовой, «тарелка» с пирогами пропала с моего стола. Похоже, Алиса вняла моему голосу разума и поступила как надо.

Рабочий день подходил к концу, и я к своему вящему неудовольствию заметил, что кое-что я не могу просто взять и отложить на завтрашний день, нужно будет задержаться и довести дело до конца, так что когда пробило шесть, я посмотрел на Алису и сказал:

– Рабочий день закончился, можешь идти, – сказал я. – Мне тут ещё надо задержаться. Терпеть не могу задерживаться, но сейчас никак.

– Как же я могу уйти раньше вас? – спросила она.

– Я могу тут засидеться ещё на час-полтора, так что езжай уже домой.

Алиса явно испытывала серьёзный моральный конфликт. Она явно уже хотела свалить домой, но что-то не позволяло ей вот так просто это сделать. Неужели думала, что мне нравится заставлять людей сидеть допоздна? Я бы и сам тут не стал задерживаться, не будь работа срочной, а мой дом – пустым и неинтересным.

– Иди уже домой, – повторил я. – Тебе совершенно незачем гробить себя почём зря. Или ты хочешь тут остаться и работать дальше?

– Мне тут нравится, – ответила девушка. – И я бы даже хотела обсудить с тобой тему для выпускной работы.

– Лучше за этим обратиться к Денису. НИР я тебе ещё смогу как-то проконсультировать, как ты заметила, а вот выпускную – точно нет. Я ведь даже магистратуру не окончил толком, плюс он лучше моего знает о делах в нашем отделе.

– Я уже обсуждала, и он мне предложил несколько тем, которые я бы хотела обсудить с тобой.

– Ты их могла бы в любое удобное рабочее время обсудить, – сказал я, – зачем тебе задерживаться после работы?

– Да просто не знала, как к тебе подступиться, ты ведь постоянно занят и сосредоточен, не хотела отвлекать от дел.

– Ну ладно, тогда ты можешь и задержаться, – я сохранил файлы и, сделав это, сказал: – Садись рядом и рассказывай, что ты там надумала. А то в последний раз мы это обсуждали неделю назад, а это было давно и неправдой.

Так мы просидели ещё минут десять. В какой-то момент я понял, что моих познаний больше не хватит, так что сказал Алисе собираться.

– Кстати, чуть не забыла! – встрепенулась Алиса, пока укладывала вещички в сумку. – У тебя же день рождения послезавтра?

– Ничего себе, что ты вспомнила… Мой день рождения же не указывают в списках именинников.

Я на всякий случай проверил по календарю. Да, сегодня среда восемнадцатого февраля, так что мой день рождения будет послезавтра двадцатого.

– Алиса, предупреждаю сразу – не рассчитывай на роскошный банкет, как сегодня.

– Я догадываюсь. Но ведь это как-то обидно, что ли. Что ты, не заслуживаешь теперь праздника?

– Никогда не заслуживал, – прошептал я.

Алиса мой комментарий не услышала. Закончив собираться, попрощалась со мной, вышла из кабинета, а мне оставалось лишь проводить её взглядом.

Я смотрел в монитор и понял, что сейчас уже не получится никак работать, так что немного потёр переносицу и стал сам собираться домой.

Вышел на улицу, а там бушевала метель. Постепенно морозы отступали, но температура всё ещё была на уровне минус десяти градусов. Меня это не могло не радовать – не приходилось теперь кутаться во всё то, что найду дома.

Дома оказался позже обычного, так что пришлось лечь позже. Весь вечер ещё думал о том, чем и как именно могу помочь Алисе в её университетской деятельности. Она там себе темой выбрала исследование человеческих ресурсов, оптимизацию труда и всякие прочие умные слова. Тогда она нашла не того специалиста – в людях я вообще не разбираюсь, как показал жизненный опыт.

Надо будет у неё в следующий раз спросить, как там изменился университет и кафедра. Удивлён, что она меня не начала заваливать вопросами о том, как я сам учился – наверное, решила, что мне нечего сказать. Да, пожалуй, особо нечего сказать. Как минимум нечего сказать того, что могло бы ей помочь в учёбе. А чтобы травить университетские байки, нужно чтобы мы должны быть не коллегами, а просто приятелями.

16.1. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Сильные мира сего

Мой день рождения ничем не отличался от абсолютно всех тех дней рождений, что у меня были на протяжении последних пятнадцати-двадцати лет – всё ещё никто меня ни с чем не поздравляет, всё ещё всем на меня абсолютно насрать. В школьные годы я просто приезжал на учёбу и делал свои дела, а о моём празднике вспоминала в лучшем случае Вероника, а потом даже она не помнила. Дни рождения в университетские годы вспоминать бессмысленно. В первый год после окончания университета день рождения я провёл дома, так как сидел без работы, а на следующий год моя репутация уже была уничтожена, поэтому я так толком никогда и не праздновал день рождения как обычный человек. Так что именно поэтому я перестал праздновать дни рождения – в этом не было никакого удовольствия. Каждый новый день рождения служил мне горьким напоминанием о постепенном и неизбежном приближении смерти и обо всех тех упущенных и нереализованных возможностях, коих в моей жизни было предостаточно.

Когда я подходил к небоскрёбу бизнес-центра, то мне почти сразу позвонил Дима Миронов – с ним я не общался с нового года. Снял трубку.

– Ну, ты и сам всё без меня прекрасно знаешь, что я буду повторяться в девятый раз, – сказал мне Дима.

– В десятый – ты познакомился со мной уж десять лет как назад, когда мне было девятнадцать, и ты застал двадцатый, двадцать первый, двадцать второй, двадцать…

– Да, я тебя понял. С днём рождения, зануда! Сегодня без изменений?

– Без изменений – свалю с работы в пять.

– Позволь уточнит: в «пять» – это в пятнадцать или семнадцать? А то я тебя знаю, ты эти вещи путаешь без особого труда.

– Второе – я научился не путать эти вещи, можешь поздравить меня с этим, если хочешь. Тогда прости, мне надо работать. Да и тебе тоже, наверное.

– Я как раз подъезжаю к работе, так что да, увидимся вечерком.

Поднялся в офис. Поздоровался с теми, кого заметил. С днём рождения никто не поздравил, и хвала богам – чем меньше людей знает о празднике, тем лучше для меня. Не надо будет проставляться. Добрался за места, принялся за утреннюю рутину, когда в кабинет зашла Алиса. Она сразу же направилась ко мне и поздравила меня с днём рождения:

– Желаю здоровья, счастья и успехов в начинаниях!

– Ни первого, ни второго, ни третьего никогда не было, но всё равно спасибо, – я решил себе позволить одну колкость за сегодня.

– Ну, ваша правда, – она смущённо хохотнула. – Я тут тебе подарок сделала.

Уже страшно. С этими подарками вечно какая-то беда.

– Денис Викторович обмолвился, что ты обожаешь читать, да и во все времена книга была лучшим подарком… – начала она говорить. – Так что…

Она поставила сумку на мой стол и достала оттуда книгу, при виде которой у меня глаза на лоб полезли.

– Я помню, что Протопопов и Морозова учились примерно в одно время с тобой на одной кафедре, так что решила, что это будет тебе интересно – так сказать, сравнить…

– Алиса… – я ощущал себя главным героем детективного сериала, которому помощник достал последнюю улику, которая помогает сложить весь паззл дела. – Я не знаю, как, но ты абсолютно угадала, что именно эту книгу я и хочу!

Это не было шуткой – за последние пару недель я ещё несколько раз искал бесплатную версию, но так и не нашёл. А тут вот она…

– Спасибо огромное! – я забрал книгу и осмотрел её.

Глянцевая суперобложка, на которой был изображён Протопопов Виталий. На фотографии он, конечно, выглядит сногсшибательно: стройный, изящный, в очень стильном деловом костюме, с красиво приглаженными светлыми волосами – ну просто мечта любой девушки (и некоторых парней). И, конечно, название: «Протопопов Виталий. Кузнец своего счастья». Внизу – парочка выдержек из рецензий, описывающих книгу как чуть ли не новую Библию (хотя это будет в лучшем случае новый расправляющий плечи Атлант). Сзади аннотация, ещё больше выдержек из рецензий. Книга сама по себе не самая большая, где-то полтора-два обычных тома лайт-новелл.

– Я не знала, что ты его поклонник, – ответила Алиса.

– Скорее наоборот, – ответил я, – но мне больше интересно, что он за человек… А ты где книгу раздобыла?

Алиса несколько смутилась, но всё же поведала:

– Борис Эдуардович отдал. Сказал, что ему, цитата, «эта белиберда даже в качестве туалетной бумаги не годится, а ты прочти и пойми, кем не надо быть».

Могу себе представить, как Полянский устал от Протопопова за те годы, что он учил его.

– И ты решила сбагрить эту не годящуюся даже в качестве туалетной бумаги белиберду мне, – я улыбнулся. – Алиса, не делай такое лицо, я шучу. Ты правильно решила мне дать – я её хоть прочитаю… А откуда она у Бориса Эдуардовича взялась, к слову?

– Ну так Протопопов подарил каждому из преподавателей нашей кафедры по книжке с автографом и именной дарственной подписью.

И в самом деле, на книге не было тонкой защитной плёнки. Я решил найти эту дарственную подпись и нашёл сразу же на форзаце:

«Дорогой Борис Эдуардович!

Между нами было достаточно разногласий, причём не только в плане экономической деятельности, однако сейчас я понимаю, что если бы не ваша критика, я бы не добился того, чего добился!

С уважением, Протопопов В.Д.»

Дата, подпись. Послание так себе, как по мне. Мог бы постараться.

Я хочу показать конкретно эту книжку Виталию просто чтобы увидеть его реакцию. Но, надеюсь, мы с ним не увидимся – всё-таки сейчас он на олимпе, а я так, копошусь у подножия как жалкое насекомое.

– Ладно, спасибо огромное, буду изучать, как появится время, – сказал в итоге я. – Может, даже поделюсь с тобой своими мыслями.

– Рада, что тебе подарок понравился, – и Алиса, светясь от счастья, вернулась на место, а я, отложив суперобложку в сторону, раскрыл книгу на предисловии и погрузился в чтение, пока было время. Надеюсь, что хоть предисловие успею прочитать.

«Оказавшись на вершине экономического Олимпа, я остановился и повернул голову назад, чтобы обозреть весь тот путь, что проделал я за это время. Ну и много же я сделал, хочу сказать! Я даже не мог себе вообразить, что всего за шесть лет я поднимусь так высоко! Знал бы я из университета, что я стану миллиардером?

Хотя я знал, почему же не знал. Я себе сразу поставил цель – стать миллиардером, создать такое дело, которое озолотит меня. Кто-то может спросить – а зачем мне это? Что я, рос в плохой семье? Нет. Я хотел кого-то впечатлить? Нет. Так зачем мне это надо было?

А почему нет?

Почему обязательно для желания богатства надо искать какую-то причину? Почему всякие люди любят искать в желании делать карьеру и деньги какие-то там комплексы, нереализованные возможности, если ответ очень прост: нужно делать деньги, чтобы быть лучшим, вот и всё! Сила в деньгах!

Так что, оказавшись на вершине экономического Олимпа, я решил не только для себя ответить на вопрос, как тут оказался, но и открыть дорогу к своему успеху. Моя книга – это история моего успеха с момента, когда я поставил себе цель заработать миллиард и до настоящего момента. Думаю, лет через десять или пятнадцать смогу написать ещё книгу, чтобы продолжить свою историю, но эти десять-пятнадцать лет ещё нужно прожить.

Моя книга – это ещё и история меня как человека. Не каждый может заработать миллиард, однако все те люди, что заработали миллиард, обладают одной одинаковой чертой, которая отличает их от остальных людей. Надеюсь, что многие люди, прочитав эту книгу, узнаю во мне самих себя и тоже изменят свою жизнь к лучшему.

Не спорю, в моей истории было полно элементов везения, но не везёт тем, кто ничего не делает. Были и провалы, кто же отрицает. Но мой путь – это мой путь, и я хочу его рассказать.

Я не планирую быть скучный педантом, который считает, что только мой путь правильный, это не так, но всё-таки советую по ходу книги делать какие-нибудь заметки хотя бы для самого себя, чтобы потом иметь возможность что-от извлечь для себя».

К счастью, на этом предисловие закончилось. Отложив книгу в сторону, помассировал виски. У меня от этой книги чертовски голова разболелась, хотя я думал, что это физически невозможно. Дело не в слоге, а в напыщенном самолюбовании, которое я увидел в книге. Впрочем, это всегда была его отличительная черта. Плевать. К тому же, лучше убрать книгу подальше, чтобы не было вопросов со стороны коллег.

День проходил в расслабленной обстановке – пятница, никто толком не желал работать, в том числе и я. Денис меня поздравил с днём рождения лишь когда мы отошли на балкон обговорить рабочие моменты.

– Не мог сказать раньше – не хотел напоминать остальным, а то было бы неловко, – сказал Денис. – Извини, я без подарка.

– Ты не в том положении, чтобы делать подчинённым подарочки, – сказал я. – И я не какой-нибудь сынок кого-то важного, чтобы меня нужно было умасливать.

Когда на часах пробило пять вечера, я стал собираться. Задерживаться больше не хотел, да и надо было поспешить к Диме, так что из кабинета я вышел чуть ли не самым первым. Вышел в коридор, но уже через пару метров за моей спиной открылась дверь, и в коридор вышла Алиса.

– Я тогда тоже домой иду, – ответила она.

– Тебе необязательно мне составлять компанию до метро, – заявил я.

– Но без тебе мне совершенно точно нечего делать на рабочем месте.

Я спорить не стал, а просто дёрнул плечами и двинулся в сторону выхода.

Мы вышли вместе с работы. Она шла чуть позади меня. Шёл лёгкий снег.

– Ты сейчас будешь как-то праздновать свой день рождения? – поинтересовалась она. Не думаю, что в её вопросе есть хоть какой-то злой или не очень злой умысел, обычное желание поддержать разговор.

– Поеду с другом в баре пить, – честно сказал я. – Посидим, поболтаем о жизни, а потом по домам. Вот и весь мой день рождения.

– Звучит неплохо. Надеюсь, ты хорошо повеселишься с ним.

Рад, что она не брякнула что-то вроде «А вы со своей девушкой отмечать будете?». Хорошо, что всем абсолютно на это насрать, а не то пришлось бы всякий раз отвечать, что девушки у меня нет, а в моём возрасте это уже считается сигналом. Часики тикают, дал бог лужайку, даст и зайку, и так далее. Но если поздно находящих себе партнёров девушек ещё общество иногда оправдывает, то парней – нет. Ведь если парень не может в свои двадцать девять вести активную сексуальную жизнь, то у него проблемы и вообще он подонок. Или вы думали, что только девушек стигматизируют за неправильную сексуальную жизнь?

– Надеюсь, что, – а в голове возникла шальная мысль пригласить её с собой, но, очевидно, что у неё есть дела. – Как продвигается твоя научная деятельность?

– Да пока я занята другими учебными делами, мне не до этого, хотя уже начала писать научную работу и оформлять всё в единое целое. Но я буду к тебе ещё за советом обращаться!

Я в ответ угукнул. Всё ещё не считаю себя достаточно компетентным для подобного, но посмотрим, что из этого может выйти.

В метро мы разделились – мне-то надо было ехать в центр, а ей – на окраину. Попрощались, она мне ещё раз поздравила с днём рождения, а я поехал на встречу с Димой.

***

Бар, в котором мы с Димой регулярно встречаемся, размещён в центре Москвы на «Чистых Прудах». Я уже настолько привык, что добрая часть моей жизни связана с этим районом, что уже подумываю тут снять квартиру. Это было бы самым глупым вложением моих денег, честно говоря. Я пришёл в бар, и оказалось, что Дима уже ждал меня за небольшим столом в углу зала. Увидев меня, он поднялся с места, заключил меня в объятия, пожал руку (на ней я заметил обручальное кольцо) и поздравил с днём рождения. Я сел напротив него, Дима подозвал официанта, и мы сделали заказ, благо меню знаем очень хорошо. Мне, как имениннику, даже предоставят скидку. После того, как официант ушёл, Дима сказал:

– Не виделись со времён нового года. Ты как, не скучаешь без меня?

– Да я уже привык, что мы видимся всё реже и реже, – честно сказал я. – Я понимаю, у нас обоих работа, нам уже не до друг друга. Ну ты как?

– Я?.. – тут Дима улыбнулся. – Отцом стану.

– Отцом… – повторил я. – Поздравляю. Кто– мальчик, девочка?

– За такой вопрос в западных странах тебя отменят, – Дима хохотнул. – Но у нас, к счастью, такого нет, да и… Будет мальчик. Уже четвёртый месяц, так что в июле ждём ребёнка.

– Мог бы ещё в новый год сказать.

– Так я сам тогда не знал! То есть, я, конечно, задумывался о ребёнке, но я не думал, что Вика уже беременна! Я как домой приехал тридцать первого, так она меня сразу ошарашила этой новостью. Новогодний, блин, подарочек!.. – но Дима, вопреки своим словам, счастливо улыбнулся. – Вообще чувствую себя очень волнительно. Я, знаешь ли, до этого не имел дела с беременностью ни как в качестве наблюдатели, ни как в качестве непосредственного участника.

– Технически, в качестве непосредственного участника ты имел дело, когда тебя твоя мама рожала.

Дима криво усмехнулся. Даже спустя без малого тридцать лет тема его матери, которая бросила его с отцом, его расстраивала.

– Отец недавно узнал, что мама умерла, – сказал Дима. – У неё к тому моменту была совсем другая семья, совсем другие приоритеты, и о нас с папой она даже не вспоминала. Я даже не знаю, где она похоронена. Так что… Ну, зато родители Вики живы-здоровы, мой отец тоже пока ещё не готов умирать.

– Ясно… – только и мог сказать я. – Не думаю, что тут уместно будет сказать, что я тебе сочувствую – вряд тебя это так сильно расстраивает.

Дима дёрнул плечом. Нам принесли наш заказ, и Дима, зачитав формальный тост, чокнулся со мной стаканом, отпил из него и продолжил говорить:

– Но, главное, что мы с Викой приняли решение о том, что пора стать родителями. Мы к этому морально готовы.

– Я за вас рад, честно, – сказал я, потягивая бельгийское пиво. Чертовски приятная штука, хочу вам сказать!

– Ты же будешь готов стать крёстным отцом моего ребёнка?

– Крёстным?.. А это так надо?

– Формальность, но я просто хочу, чтобы ты был тоже частью моей семьи в том или ином виде.

– Звучит странно, как по мне.

– Возможно. Всё равно сейчас вся эта идея с крёстными родителями – пустая формальность, служащая лишь для закрепления отношений между семьями. Вот, скажем, мой крёстный отец – отец Тани Смоловой, а толку? А у тебя кто?

– Я даже имени этого мужчины теперь не вспомню. Он был другом моего отца, и мы с ним не поддерживали связь с самых пор, когда умер мой папа, а это уже было очень много лет назад.

– Ну вот о чём и речь. Но, надеюсь, что у тебя получится быть хорошим крёстным для моего сына. Или дочери.

– Хорошо, я приму твоё предложение. Вика что по этому поводу думает?

– Она не возражает. Да и кто, если не ты?

– Да много кто. Та же Катя… Не знаю, какой-нибудь Бедуинский, если ты с ним ещё держишь связь… Ах, точно, он же теперь в Клике.

– Именно, а я в силу обстоятельств ни с кем из Клики не держу связь, хотя и виделся с ними на встрече выпускников летом… А, я об этом рассказывал, точно.

Я сделал ещё глоток из бокала. Да, жизнь не могла придумать более смешной шутки, чем моя жизнь.

– Уж пять лет как прошло с тех пор, если подумать, – Дима задумчиво окачивал бокалом, любуясь тем, как тёмно-коричневое пиво в нём переливается. – Как быстро летит время…

– А ещё десять лет назад я окончил школу, – вспомнил я. – Так что, думаю, по осени была встреча выпускников уже в моей школе. А у тебя это будет только через год. То есть, этой осенью.

– Я точно не пойду – я и так много кого из бывших одноклассниц вижу каждый день.

– А ведь ты, наверное, будешь первым из нашего выпуска, кто станет родителем?

Дима поднял на меня глаза и приподнял бровь.

– Я думал, ты знаешь… – сказал он. – Снежана ведь родила полгода назад.

Меня эта новость не могла шокировать. В конце концов, наши с ней пути разошлись много лет назад, но было как-то неприятно осознавать, что у неё уже есть ребёнок. Хотя странно, что я хоть и гуглил про Снежану, но не находил такой информации.

– Вообще это всех поразило, – заговорил Дима. – Мало того, что у неё репутация бизнес-леди, которая делает карьеру и пытается перевернуть всю вселенную, так она чуть ли не открытая бисексуалка или вообще лесбиянка. Почти все говорят, что её муж в их отношениях нужен… не особо нужен. Она ведь даже его фамилию брать не стала! А тут – ребёнок! Я не удивлюсь, если однажды он возьмёт себе отчество «Снежанович». Вернее, матчество. Это же теперь вроде так называется?

– «Снежанович»? Значит, у неё родился сын?

– О, ты про это не слышал, да? – Дима рассмеялся. – У меня есть кое-какие связи с близким кругом Снежаны…

– Литературным Клубом, да?

– Ха-ха-ха, ты слышал об этом? – Дима сделал глоток. – И вообще, это теперь называется ВЛКСМ – Всероссийский Литературный Клуб Современной Молодёжи. Аллюзии максимально очевидны и, более того, намеренны. Но речь не об этом, а о Снежановиче, хе-хе. Боже, ты даже не представляешь, какая история стоит за именем её ребёнка.

– Я уверен, что если это знаешь ты, то знает ещё кто-нибудь, и это стало достоянием общественности.

– Не преувеличивай мои способности выцеживать информацию. В конце концов, её заявление, что она назвала своего сына в честь дорого ей человека, было довольно публичным – она его там даже на свой канал выложила или типа того. Важно другое – имя ребёнка. Попробуешь угадать?

– Дима, мне лень играть в твои ребусы. Говори уже.

Дима назвал моё имя, а затем отдельно добавил:

– Мой источник, близкий к Снежане – это была Света, не буду тут делать из этого секрет – отдельно подчеркнул, что да, Снежана назвала своего сына в честь тебя. Именно тебя, а не кого-либо ещё. Её муж был очень взбешён, но… – Дима рассмеялся. – В конце концов, что он может поделать? Он, конечно, не куколд, но и Снежана – не шалава, которая бы изменяла своему мужу… как минимум с мужчинами. С женщинами – вопрос дискуссионный, да и хрен его знает, может, тот парень тоже какой-нибудь гомосексуалист, а они в браке друг на друге, потому что наше общество даже сейчас к такому относится с предубеждением. Да и западное тоже, кто бы что ни говорил, тоже. К счастью или нет, гомофобия в России носит более открытый характер, чем на западе. На западе её просто очень сильно маскируют, но проблема есть.

– За такое, Дима, тебя лишат права въезда в просвещённый мир.

– Слава богу, что мне это не требуется.

Но всё-таки… Я чувствовал что-то очень странное в своей груди. Почему-то новость о том, что Снежана назвала сына в мою честь, меня очень тронула. Да вот только это всё равно, как по мне, что назвать сына в честь умершего кота – красивый жест, но толку? Почему-то… почему-то мне казалось, что даже Снежана всё ещё жалеет о том, что мы расстались, хоть я и не понимаю, почему это её должно расстраивать? Я для неё был даже не первой любовью, а просто первым серьёзным парнем в её жизни, к чему такая сентиментальность, к чему такая пустопорожняя привязанность? Или это ещё какое-то решение, чтобы заставить меня ещё сильнее жалеть о прожитой жизни? Я и так жалею, Снежана, незачем ещё сильнее это усугублять. Я и так чуть ли не каждый раз, как вижу сны, вижу в них тебя и наше с тобой прошлое?

Я молча осушил стакан, и горько-сладкое пиво развеяло мою голову. Будет проходить официант, попрошу добавки.

– И как она сына воспитывает? – уточнил я. – Она же слишком занятая женщина, разве нет?

– Во-первых, за сыном приглядывают её родители. Во-вторых, Морозова может себе позволить няньку. В-третьих, по слухам, Алёну Галенковскую она держит рядом с собой не только как своего менеджера и свою любовницу, но и как свою, скажем так, кормилицу для ребёнка. Но я не хочу в это лезть.

– Много слухов о Снежане ты знаешь.

– Ну так каждое её действие разбирают люди по всему миру, – Дима пожал плечами. – Как разбирали шаги всяких там голливудских звёзд, Гейстов, Джобсов, королевскую семью Великобритании…

Тут я рассмеялся – вспомнил, как год назад умер принц Чарльз, так и не дождавшись своего трона, ведь королева Елизавета всё ещё жива. Сколько ей уже? Сто? Сто десять?!

– А ведь королеве в этом году как раз сто будет! – сказал Дима. – Так что боже, храни королеву!

– Мы не в той стране, чтобы эти лозунги говорить, и даже не в том баре, раз уж на то дело пошло. Вот сидели бы мы в каком-нибудь с закосом под британский паб, тогда да. А так у нас тут бельгийский бар, так что…

– Боже, храни короля? Или кто там сейчас в Бельгии правит?

– Король, но в Бельгии всегда к монархии был меньший пиетет, чем в соседних Нидерландах и уж тем более чем в Великобритании.

– Но ты идею понял, – Дима продолжил свою мысль. – За Снежаной все пристально следят, потому что это – аномалия, которая меняет мир вокруг себя, да которая ещё и может устроить в России что-то похлеще даже октябрьской революции, даже похлеще развала Советского Союза, даже похлеще событий двухлетней давности. Так что лучше держать нос по ветру и внимательно следить за развитием событий.

Я бы очень хотел верить, что Дима окажется в итоге абсолютно прав в своих прогнозах. Уж если не Снежане, то кому менять мир вокруг себя? Мне? Не смешите меня!

– А ты читал книжку Вити? – спросил тут Дима.

Я достал из своей сумки книгу и протянул Диме, объяснив:

– Подарил стажёр на работе.

– О, ничего себе ты там себе стажёра отыскал… – Дима стал листать книгу. – Потом дашь почитать? Я бы, может, купил, но я тоже не горю, как и ты, желанием помогать… Стоп, Борис Эдуардович?

Он наткнулся на дарственную подпись. На лице Димы появилась улыбка.

– Как к тебе попала именная копия для моего любимого научника?

– А он научный руководитель моего стажёра, – объяснил я.

– Вот это я понимаю, тесный мир такой тесный, – Дима вернул мне книгу. – Ты же дашь почитать?

– Не раньше, чем прочитаю сам. Самому интересно, что за ерунду он там понаписал. А то я знаю, что он описал там свою бурную жизнь со Снежаной.

– Это я знаю, – сказал Дима. – Ты же не видел, поди, последние новости? Дома посмотришь.

Я решил пока что заткнуть своё любопытство и потерпеть с этими последними новостями до дома.

– Меня ещё больше веселит глава про Шашина… – продолжил Дима. – Как же сильно он тебя ненавидит, если написал про тебя главу!

– Если бы он меня так сильно ненавидел, я бы тут не сидел. Думаешь, ему бы не хватило наглости и кровожадности послать за мной наёмного убийцу? Особенно если учесть, что обо мне никто бы не вспомнил? Он однозначно в своё время убил Алину – как минимум, довёл до самоубийства – так что мешает ему устранить меня?

– Ты переоцениваешь свою роль в повествовании истории Виталия. Да, он тебя ненавидит и презирает, но твоя смерть ему сыграет боком. Во-первых, лишняя кровь на руках. У него её наверняка предостаточно – миллиарды без жертв не делают. Даже Снежаны. Как минимум Алина точно на его совести, пускай и косвенно, ты прав. Во-вторых, он боится гнева Снежаны. Она назвала своего сына в твою честь, что ей мешает уничтожить Витю, если он тебя тронет? Как минимум из безграничного чувства справедливости. И, в-третьих, думаю, ему приятнее видеть, как ты гниёшь заживо в четырёх стенах. Это гораздо веселее – знать, что твой враг и без тебя самого оказался на дне существования без каких-либо способов сбежать или триумфально отомстить. Ну вот что ты можешь сделать с Витей? Ни-хе-ра. Абсолютно нихера. Ты даже зарезать его в подворотне не можешь – такие типы по подворотням не шляются. На каком-нибудь публичном мероприятии? Я готов поспорить, что даже если он завтра организует бесплатную раздачу еды бездомным и ты решишь его убить там, тебя и то не пустят, даже если ты оденешься как стопроцентный бомж.

Странная аналогия, но я её понял.

– Так что не бойся, Виталий про тебя помнит, но ты для него не интереснее, чем паук, который ползал вчера по туалету, но которого ты пощадил, и он куда-то убежал. Даже интересно, выберут ли эту книгу на следующем собрании Литературного Клуба.

– А тебе-то об этом откуда знать? – я хмыкнул. – Раз теперь это такая важная структура, вряд ли ты…

– Не хочу тебя расстраивать… – Дима сложил руки перед собой и улыбнулся улыбкой, которую я у него давно не помнил – улыбка человека, что готов уничтожить мировоззрение невежды. – Но перед тобой сидит один из основателей ВЛКСМ и постоянный член Внутреннего Круга. Дмитрий Викторович Миронов к твоим услугам.

И тут произошло то, что я не сразу осознал. Я будто почувствовал эту треклятую ауру, харизму, что преследует сильных мира сего. Стоило Диме перестать валять дурака, как предо мной теперь сидел не мой лучший друг, а человек из совсем другого круга. Он будто расправил плечи и готов был творить дела. Эта резкая смена… Эта странная и непонятная аура власти…

– Какой ещё Внутренний Круг?.. – прошептал я. – Дима, что я пропустил за эти годы?

– Очень многое, – Дима сделал ещё глоток, и эта странная аура исчезла, и передо мной снова сидел мой друг, а не один из будущих сильных мира сего. – Позволь мне тогда устроить краткий экскурс в структуру и историю ВЛКСМ. Всё-таки с учётом, что Снежана является постоянным его участником, то Клуб стал чертовски популярным. Уже организованы малые клубы, которые обсуждают всё то же, что и центральный клуб, но во Внутренний Круг простым смертным не попасть. Туда довольно жёсткий отбор, особенно после одного неприятного инцидента в двадцать первом году. Ты что, вообще не слышал об этом? Господи, ты там вообще в какой пещере живёшь? Вокруг столько всего происходит, а ты всё через меня всё узнаешь… Впрочем, неважно.

Дима достал из своей сумки лист формата А4 и принялся чертить.

– Смотри, вот – тот самый Литературный Клуб, который зародился уж почти десять лет назад как, – он нарисовал в центре кружок и подписал «Внутренний Круг». – Собирается раз в неделю в первую субботу, причём собирается – смеяться будешь – в особняке Морозовой.

– Это звучит как несмешная шутка.

– Что именно?

– «Особняк Морозовой». Она бы…

– Ну, во-первых, без особняка в её обществе никуда. Во-вторых, стала бы она жить в своей квартире? Там теперь бывают только её родители, но и те перебрались за город. Главное, что вот есть особняк. Всё с ним прекрасно, и читальный зал там прекрасный!.. Во Внутренний Круг вхожи все те, кто всегда ходил на собрания. Попробуй назвать всех, кого ты помнишь по Литературному Клубу, и с вероятностью в сто процентов назовёшь члена этого Внутреннего Клуба.

– Ты, Снежка, Лёша, Вик, Лена, Яна, Эмма, Диана, Костя, Алёна…

– И да, ты угадал – они все входят во внутренний клуб. А ещё входит Ника, Светочка, Майя и Вадим. Нахер Снежана держит Вадима, я без понятия, но, думаю, он нужен как придворный шут. Клоун у лесбиянки, если простишь такую шутку.

– Ты не перед тем извиняешься.

– А также в этот Внутренний Круг входят несколько людей, которых ты не знаешь, которые туда попали через… я уже забыл, как они называются, так что назовём их «Средним Кругом», – он нарисовал вокруг центра четыре круга, подписал их «СК» и порядковый номер и подвёл из них к «Внутреннему Клубу» от каждого по стрелочке, а затем нарисовал большой круг вокруг всей этой конструкции. – На собраниях Среднего Круга наоборот, обсуждают не те же книги, что и Внутреннем Круге, но чтобы даже в этот Средний Круг попасть, надо пройти через сито «Внешнего Круга», – и Дима нарисовал много-много-много кружков, которые соединил стрелками со Средним Кругом. – У ВЛКСМ теперь во многих библиотеках Москвы и крупных городах страны есть филиалы, которые могут посещать все желающие. Уже из них кураторы присматривают особенно перспективных для Среднего Круга, а уже в Среднем Круге мы, Внутренний Круг, смотрим и отбираем тех, кого готовы пригласить в наш круг. Всё-таки не забывай, что в этом Внутреннем Круге слишком много важных людей. Во-первых, сама Морозова. Во-вторых, Лёша, Вик и Лена. Они же теперь трио писателей, «Перестукин Алексей Викторович», чьи работы даже ставят в театрах.

– Такую, как «Октаву мелодии юности»?

– Такую, как «Октаву мелодии юности». Творчески переработанную, но всё ещё хранящую в себе шарм студенческого максимализма. Можешь даже не пытаться отбить у них эту пьесу – у тебя силёнок не хватит.

– У меня желания на это нет.

– Тогда тем более. В-третьих, из этих людей многие состоят на службе в компании Морозовой… Да, иронично прозвучало – мы тут смеялись над Виталием, а сами чем лучше? Так что если ты попал в центр, то ты можешь сделать очень многое. Вот все туда и рвутся, чего уж греха таить. Меня эта структура самому не нравится. Она никому не нравится, но, к сожалению, иначе систему безопасности не выстроить. Иначе миропорядок вокруг не сломить.

– Догадываюсь. Это как всякие маленькие семейные компании, разрастаясь и разрастаясь, превращаются в очередную безликую корпоративно-бюрократическую машину.

– Мы решили сохранить семейность хотя бы для самих себя. Для каждого из нас Литературный Клуб в итоге стал местом, где мы можем вернуться в славные студенческие годы. Разве мы многого просим? – Дима допил свою порцию алкоголя. – А ещё мы ведём трансляции собрания Внутреннего Круга, так что само собрание чётко разбивается на две части: на камеру и не на камеру, где мы делаем всё то, за что ты так полюбил клуб…

Дима подозвал официанта и заказал себе ещё еды и напитков. Я тоже заказал добавку. Имею право погулять, в самом деле!

– Так что такое вот дела, – заключил Дима, когда официант удалился. – Очень чудно всё изменилось за это время, не так ли?

– Очень чудно, – только и мог согласиться я. – Кто бы мог подумать, что Литературный Клуб вырос до такого?

– Тебя только это удивляет?

– Меня много чего, Дима, удивляет и поражает, но… ощущаю себя так, будто эти пять лет провёл в коме или без сознания, ей богу, а тут на меня начали вываливать информацию в каких-то катастрофических объёмах.

– Да просто мир начал приходить в движение, если позволишь мне такую формулировку. Что-то затевается, и это явно связано с тем, что устроил Протопопов. Впрочем, я не хочу лезть в конспирологию и искать первопричину тех или иных событий.

– Так всё-таки, Миронов, какую роль во Внутреннем Круге играешь ты, скажи на милость? – я прищурился. – Ты ведь там находишься не только из-за того, что являешься старинным, с позволения сказать, другом Снежаны. Ты, конечно, рассказывал, кем работаешь, но… Я хочу понять – какую роль я играю в этом новом миропорядке?

– Подозреваешь, что меня приставили к тебе, чтобы следить за твоей жизнью? – Миронов снова нацепил маску человека, вхожего во Внутренний Круг. – Не без этого. Снежана всё ещё следит за твоей жизнью. Но не обольщайся – в этом всё меньше сентиментальности и всё больше страха, что тобой можно воспользоваться. Только представь, насколько опасной фигурой ты можешь стать, если попадёшь, куда не надо?

– Не представляю. Что и кому я сделать-то могу, Дима? Я теперь – жалкий ничтожный офисный планктон. Что, расскажу всем, как по молодости встречался со Снежаной? Расскажу какие-то секреты? Что такого я могу рассказать?

– Вот первого-то она и опасается.

– И при этом назвала сына в мою честь.

– Она назвала сына в честь «дорогого ей человека», широкая общественность не свяжет имя её сына с кем-то, кто с ней учился. Твоё имя всё ещё слишком популярное, чтобы думать на тебя.

– Так каким образом условное существование её бывшего в моём лице ей навредит, ещё раз? Разрушит репутацию? Будут меня в заложниках держать? Дима, вы там явно поехали головой на почве власти и теперь видите заговор там, где его нет.

– Не спорю, но без паранойи на уровне Снежаны никуда. И для этого я и нужен, чтобы у Снежаны было как можно меньше поводов для беспокойства.

– Так всё-таки… кто ты, Миронов, в структуре Литературного Клуба?

Дима рассмеялся. От этого смеха меня снова пробрало до костей.

– Тот, чья роль тебя должна волновать меньше всего, если желаешь сохранить свою жизнь такой, какой к ней привык.

Мы закончили посиделки где-то через час. Тема разговора стала менее абстрактной, Дима рассказывал о своей «обычной» работе, я – о своей. Об Алисе упоминал исключительно как о «стажёре», не уточняя её пол. Ближе к одиннадцати вечера мы расплатились, оставили чаевые и пошли в сторону метро. Всё ещё шёл снег. Мы молчали – уже было сказано предостаточно. Мы дошли до подземного перехода, где мы и разделились – Дима ушёл на «Тургеневскую», а я – на «Сретенский бульвар», чтобы побыстрее добраться до своей линии.

Уже дома я, как обычно, принял душ, переоделся в домашнее, сделал себе чай и кофе. В обеде не было нужды, я уже был сыт. Мне хотелось сейчас разве что лечь, посмотреть сериалы, а потом сесть за книгу и в итоге заснуть. Звучит как довольно слабый план на день рождения, чего уж греха таить. Простые желания для простого человека.

Пока пил чай в одиночестве, думал о словах Димы. Меня почему-то особенно задел рассказ про Литературный Клуб. Так и представляю себе это их собрание, которое всё такое пафосное и патетическое. Почему-то чувствовал досаду – а ведь я там тоже мог бы быть, наверное! Я, между прочим, так много сделал для клуба в своё время!

Я посмотрел на календарь. Во-первых, совсем забыл, что меня ждут трёхдневные выходные. Хорошо, что я это выяснил сейчас, а то встал бы двадцать третьего и поехал бы на работу как ни в чём не бывало. Во-вторых, через неделю, двадцать восьмого февраля, поеду на кладбище почтить память мамы. И, в-третьих, через неделю будет очередное собрание этого Внутреннего Круга. Меня туда не приглашают, и я даже не буду пытаться туда пробиться. Мне там тем более не будут рады, и мне это нахрен не надо.

Так что всё, что мне оставалось – это в итоге лечь в постель и продолжить чтение книги Протопопова. Честно говоря, никогда бы не подумал, что проведу свой день рождения именно так – читая книгу о наполовину вымышленных событиях, где я низведён до роли антагониста-пугалки.

Забегая вперёд, скажу, что из этой книги вышло прекрасное снотворное. Хорошо это или плохо – вопрос дискуссионный.

16.2. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Поучительная история Евгения Шашина

От нечего делать двадцать первого февраля включил на Ютубе тот канал, где было видео про Морозову Снежану. Мне хотелось найти видео про Литературный Клуб. Долго искать его не пришлось – видео «История и структура Всероссийского Литературного Клуба Современной Молодёжи (ВЛСКМ) или Литературный Клуб как образец будущего России» было одним из самых популярных на канале. Ну, раз такое дело, то давайте глянем…

«В библиографии знаменитых фантастов братьев Стругацких есть один неоконченный роман – «Белый ферзь», который должен был повествовать о внедрении Максима Камеррера, главного героя одного из самых известных произведений Стругацких «Обитаемый остров», в Островную Империю – крайне милитаристское государство, которое совершало рейды на берега главного континента планеты Саракш. В «Обитаемом острове» об устройстве Островной Империи неизвестно ничего, однако в романе «Белый ферзь» оно должно было бы раскрыться полностью. Согласно нему, вся Империя делится на три круга: Внешний, Средний и Внутренний. Во Внешнем Круге собирается вся гниль, шваль и отбросы общества, все преступники, подлецы и лжецы, именно Внешний Круг устраивает разбойные нападения на Саракш. Средний Круг – место, где живут обычные люди, вроде нас с вами. Ну а Внутренний Круг – это утопия, в которой оказываются все самые одарённые, образованные и способные. Внутренний Круг – место, подобное Земле мира «Полдня XXII-ого века». Основная идеология ненаписанного романа была в противопоставлении Внутреннего Круга утопическому миру Земли. Стругацкие устами жителей Внутреннего Круга хотели сказать, что утопия, описанная ими же самими в ранних работах, невозможна. Перевоспитание человека абсолютно невозможно, можно лишь выстроить такую систему, в которой каждый сам себе найдёт своё место. Если человеку уготовано на роду быть негодяем, он окажется во Внешнем Круге. Если человек – настоящий гений, то он окажется во Внутреннем Круге. По Стругацким социальные лифты между Кругами работали идеально, и каждый оказывался на своём месте без исключения.

В своих речах Морозова Снежана неоднократно говорит о своей глобальной, утопической цели построить идеальный мир. Однако какой ценой он будет воздвигнут? Она утверждает, что сейчас построить идеальный мир невозможно, но возможно, если заняться перевоспитанием людей, если с младых ногтей попытаться воссоздать хотя бы в миниатюре идею Наставничества. Однако так ли это на самом деле? Может, цель Снежаны – воссоздать идеи Островной Империи и разделить Россию на круги? Тем более что Островная Империя уже существует в миниатюре, и имя этому – Всероссийский Литературный Клуб Современной Молодёжи.

Равно как и в Островной Империи можно выделить три круга, так и в Литературном Клубе существуют те же самые круги. Конечно, во Внешнем Круге находятся не преступники, а просто люди со стороны, равно как и во Внутреннем Круге оказываются те, кто в своё время был сторонником Морозовой Снежаны, кто был с ней с университетской поры…»

Дальше в видео автор рассказывает историю клуба, которую я и так знал – был основан в августе семнадцатого года тремя студентами: Ферзёвым Алексеем, Перестукиной Еленой и Одинцовым Виктором. Собирался сначала в стенах вуза, потом перебрался в библиотеку. Через него прошло много людей, пока однажды туда не пришла Морозова, и уж с этой-то поры и начинается история клуба в том виде, в каком мы его знаем.

«Расслоение литературного клуба произошло в начале двадцать первого года, когда произошёл инцидент с сексуальным домогательством к одной из участниц клуба. После этого было приятно крайне тяжёлое решение, призванное ограничить вероятность участия в клубе асоциальных элементов: появился прообраз Внутреннего Круга, куда вошли все те, кто входит в него сейчас – Морозова Снежана, вся троица «Перестукин Алексей Викторович» и прочие имена, которые в ролике уже упоминались ранее. Был создан параллельный литературный клуб, где должность своеобразного супервайзера выполнял Одинцов Виктор, однако с началом общественно-политической деятельности Морозовой Снежаны в двадцать третьем – двадцать четвёртом годах в других библиотеках Москвы стали появляться филиалы, и решением министерства культуры по городу Москве была организована структура, названная «Московский Литературный Клуб», которая поначалу включала в себя Внутренний Круг, несколько филиалов в разных библиотеках Москвы и выполняла административную службу по надзору над другими ридинговыми клубами Москвы, однако к двадцать пятому году все ридинговые клубы Москвы вошли в Литературный Клуб, в Санкт-Петербурге открылся филиал Литературного Клуба, и МЛК был преобразован в ВЛКСМ. Именно в те годы была разработана трёхуровневая структура ВЛКСМ. Взрывному росту популярности Клуба не в первую очередь помогла популярность личности формальной главы – Морозовой Снежаны.

Однако только ли в личности Морозовой Снежаны и трио писателей «Перестукин Алексей Викторович» таится секрет популярности ВЛКСМ? Как показывают опросы, рост числа читающей молодёжи благодаря деятельности Клуба увеличился на пятьдесят процентов. Одни считают, что один ВЛКСМ делает для дела просвещения молодёжи больше, чем министерство культуры. Другие полагают, что виной тому – деградация современных видом искусств, таких как видеоигры, кино и сериалы. Видеоигры пали жертвой собственной популярности, выродившись в невероятно дорогие и невероятно забагованные цветные пустышки, которые выходят ежегодно, а в киноиндустрии, особенно западной, балом правят квоты, нормы, повестка и прочие ограничивающие творческий потенциал вещи. По-настоящему дух творчества остаётся пока только в литературе и в тех странах, что не до конца приняли идеологию западного мира.

Впрочем, может, истина гораздо проще. Может, это всё – стечение обстоятельств, и влияние внешних факторов настолько ничтожно, что ими можно пренебречь?»

***

Читать книгу Виталия было занятием крайне тоскливым. Самыми интересными главами были самые первые, но и даже там он постоянно впадал в ненужное морализаторство и принимался учить морали по любому мало-мальски несерьёзному поводу. Чуть ли не на каждой странице была врезка раздела «Советы от Протопопова», в которой он изрекал мудрость уровня «хорошо – это хорошо, а плохо – это плохо».

Если верить книге, то Протопопов Виталий был самым обычным самарским пареньком, который почти всю школу провёл там. Ну, как обычным…

«У меня, Протопопова Виталия, была мечта!»

Именно такими словами начинается первая глава самой книги, если не брать во внимание предисловие автора.

Серьёзно, отсылка на «ДжоДжо»?! Ты за кого держишь свою публику? Это ты сам эту реплику придумал или же её тебе подсказали твои литературные негры? Если второе, то пускай. Или ты считаешь, что отослался на Мартина Лютера Кинга? Так у него было «У меня есть мечта», а тут уже… Ладно, если я буду каждую сточку книги так разбирать, то мы просидим до вечера.

Главное, что наш Протопопов Виталий, мальчик-который-мечтал, видел себя великим экономистом. Я без понятия, правда это или нет, но, полагаю, что такие люди есть. В конце концов, многие старшеклассники абсолютно неиронично участвуют в школьных олимпиадах и пытаются пробиться в люди. Вот только Виталий это преподносил так, словно он уже со школьной скамьи видел, какая ему уготована великая судьба. Ну пускай. Мания величия – диагноз довольно известный.

В десятом классе его родители и он сам переезжают в Москву, где он и оканчивает школу с красным аттестатом. После этого начинается описание его студенческих дней… И с первой же строчки данного раздела главы он безбожно врёт.

«С Морозовой Снежаной я познакомился тридцатого августа, когда наш факультет присутствовал на вводном собрании первокурсников. Она была старостой параллельной группы, и в тот же день я смог с ней познакомиться и поговорить, но, увы, её сердце ещё не готово было раскрыться для меня. Рассказывать о ней не вижу смысла – она была так же прекрасна, как и прекрасна сейчас. Главное, что я понял, что в её душе есть великое горе, и я отправился изучать её биографию».

Дальше он рассказывает совершенно фантасмагоричную историю того, как он с помощью своей безграничной любви к чтению, своей тонкой душевной организации, невероятной харизмы и ангельской, почти божественной доброты раскрыл Снежану, стал её наставником и помог ей обрести себя. При этом в его мифологии они стали встречаться уже в третьем семестре. Он привёл историю того, как они со Снежкой болтали на крыше его дома, но в его интерпретации всё закончилось в его постели. К счастью, он хоть не стал утомлять описанием того, насколько он хорош в постели.

Дальше в его версии событий Алина была его поклонницей, которая строила против него и Снежаны козни, потому что хотела его всего себе. Вот только он, благородный рыцарь на белом коне, оберегал и свою любимую, и окружающих от безумной Гладышевой. В этой книге мимоходом появляются и другие персонажи, но в основном народ из Клики.

Что занятно, Виталий не поленился вписать в свою структуру мироздания и Диму. Вот что он написал:

«У нас на потоке после трагического случая с Булочкиным Андреем, осталось десять парней: пять в моей группе и пять в параллельной. Я дружил со всеми парнями своей группы, однако в параллельной группе сильная половина (вернее, треть) группы меня недолюбливали. Виной тому был Дмитрий Миронов. Чтобы понять эту личность, представьте максимально стереотипного мачо-школьника из дурацких американских комедий девяностых и начала нулевых про различные учебные заведения: бестолковый ловелас, который совращает всё, что шевелится, весь такой из себя крутой и свой парень. Правда, у него была своя индивидуальность, что уже неплохо. На первом курсе его природная харизма ещё помогала, однако потом его токсичная маскулинность перестала действовать на повзрослевшие умы, и он канул в безвестность, оставив после себя лишь нелюбовь параллельной группы ко мне. Увы и ах».

Так же под раздачу попала Маргарита:

«В моей группе была Маргарита Тишина – прогульщица и бездельник, но красивая, и это было её единственной сильной стороной. Она вела крайне разгульный и распутный образ жизни: пьянствовала, курила, употребляла наркотические вещества, а также явно изменяла своему парню. Достаточно сказать, что во время отмечания окончания первого курса она ко мне клеилась, зная, что я могу помочь людям улучшить себя, и предлагала крайне нескромные услуги в обмен на мою помощь. Я бы не согласился, даже не будь в моей жизни Снежаны. Всё-таки помогать такого рода девушкам – ниже моего достоинства. После отказа она устроила небольшой скандал и ушла, не заплатив за свою долю. Потом пришлось всё время обучения с неё эти деньги вытряхивать».

Я решил посмотреть, кого он назначил в пятого парня параллельной группы. Он использовал Руслана Длинного. Неплохое решение – об этом персонаже никто даже в нашей группе не знает и не помнит, так что почему бы и нет?

Главы, в которых Протопопов описывает свой карьерный рост, мне не были интересны. В этих главах уровень морализаторства достиг критической отметки, и были целые страницы, где наш гуру экономики давал полезные советы. Я эти страницы откровенно пролистывал. Я, откровенно говоря, очень спешил – мне не терпелось узреть своими глазами финальную главу всего этого театра абсурда.

Глава «Посредственность: поучительная история Евгения Шашина» по своему объёму чуть ли не превышает все прочие главы (не то, чтобы они у него были длинными – Виталий очень любит дробить свой текст на много-много мелких глав, и самые крупные главы у него посвящены школьным годам, студенчеству и, собственно, Евгению Шашину), а также у неё нет нумерации. Все главы до этого называются «Глава такая-то. Название главы». А тут просто – «Посредственность: поучительная история Евгения Шашина». И, прочитав её, я понял – ради этой главы Виталий всё и задумывал. Ему было плевать на помощь другим людям раскрыть свой потенциал, ему было плевать на саморефлексию собственной жизни, ему было плевать на людей вокруг себя, ему было плевать даже на написание фанфика про себя и Снежку. Страшно сказать – ему было наплевать даже на самого себя и на словесную мастурбацию на своё отражение! Ему важно было утереть мне нос абсолютно любой ценой. Даже если ради этого утирания ему придётся написать целую книгу не про это. Господи, насколько же сильно он меня ненавидит! Угомонись, Виталий, я уже давно как повержен во прах!

«В своей жизни я повидал очень много людей. У меня в знакомых были мужчины, женщины, трансгендеры, транссексуалы и так далее; гетеросексуальные люди и гомосексуальные люди, пансексуальные люди и асексуальные люди; приверженцы всех конфессий миры, закоренелые атеисты и разумные агностики; фанатики и пофигисты; физики и лирики; гуманитарии и инженеры. Я видел, наверное, весь спектр человеческих характеров и образов, разве что не знаком с убийцами, насильниками, грабителями и прочими преступниками. Я научился терпению, терпимости и толерантности.

Однако, к сожалению, есть один тип людей, которых я искренне ненавижу и презираю. К несчастью, эти люди могут быть и мужчинами, и женщинами, и трансгендерами, и транссексуалами, и гетеросексуалами, и гомосексуалистами, и пансексуалами, и асексуалами, и верующими, и агностиками, и атеистами, и экономистами, и писателями, и музыкантами, и учителями, поэтому когда я буду этот тип людей критиковать без всякой жалости, помните, что я обрушил свой праведный гнев именно на таких людей. Они плохи из-за своих характеров, а не из-за того, кто они есть.

Я называю всех этих людей одним словом – Посредственностями.

Вы, наверное, думаете, что скучных людей вокруг великое множество – и абсолютно правы. Вы, наверное, думаете, что скучные люди не несут никакой угрозы – и катастрофически ошибаетесь.

Но сразу возникает вопрос: Виталий, а кого ты назвал таким грубым словом? Кто для тебя – посредственность? Это ведь многозначный термин. Что же, – может меня спросить мой дорогой читатель, – теперь каждый, кто не смог заработать в двадцать восемь миллиард или даже миллион – посредственность и ничтожество?

Нет, конечно.

Давайте я всё объясню на очень простом примере. Честно говорю: если вы узнаете в следующем примере самих себя – верните книгу в книжный магазин. Мне не нужны ваши деньги, и эти деньги не нужны детям, сиротам и бездомным. Ваши деньги – пустота. С таким же успехом вы бы могли расплатиться за книгу осенними листьями клёна.

Примером у нас будет Евгений Шашин. Неискушённый читатель может вспомнить, что это имя уже было в книге – так назвали антагониста пьесы «Октавы мелодии юности» члены литературного клуба (я об этом уже рассказывал, если кто забыл). Я решил использовать снова это имя, чтобы читатель моей книги смог сразу прикинуть, о чём речь, а читавший пьесу – ещё быстрее понять, к чему я буду вести своё повествование.

Наш Евгений Шашин родился в обычной семье: мама и папа. Братьев и сестёр у него нет, так что у него нет возможности ни увидеть, как надо правильно воспитывать детей, ни самому быть для кого-то наставником. Он – единственная и главная радость своих родителей, и это играет с семьёй очень злую шутку. Такой ребёнок вырастает инертным, пассивным и, чего уж греха таить, бесполезным.

Критически настроенный читатель сразу заметит, что мне легко говорить, я-то средний ребёнок. У меня есть и старший брат, и младший, и по закону жанра, мне доставалось меньше всего внимания. Но именно такая обстановка меня и закалила. Кроме того, почти у всех моих знакомых, кто хоть чего-то добился, были братья и/или сёстры, в отличие от таких вот Посредственностей.

Наш Евгений Шашин рос без друзей. В детский сад его никто не водил: родители считали, что ему там делать нечего. Либо родители боялись, что его будут обижать, либо у Евгения были проблемы с развитием. Главное, что к началу школы мы имеем крайне бесполезного мальчика, который не умеет дружить, не умеет общаться, не умеет заводить знакомства, не умеет абсолютно ничего.

И он попадает в школу.

Надо ли говорить, что это для него – катастрофа? Он не может приспособиться, над ним могут начать издеваться, он не любит учёбу, но его заставляют учиться из-под палки. И он прогибается, и он поддаётся, и он ломается, и он страдает. Жизнь идёт так для него без малого одиннадцать лет. За эти одиннадцать лет у него в школе так и не появляется друзей и, очевидно, нет девушки. Гомосексуалистами такие ничтожества не могут стать – для этого нужна сила духа, а у такой аморфной сопли её нет по определению.

Кто-то сейчас пустил слезу, верно? Кто-то пожалел бедненького и несчастного парня, затюканного и обиженного всеми силами мира? Ха! Такие сентиментальные читатели мне не нужны! Пусть вернут книгу в магазин! Евгений Шашин сам виноват в своих бедах. Он не смог вписать себя в коллектив. Коллектив не обязан под него прогибаться, и коллектив его проучил. Шашин не должен отвечать на агрессию агрессией – это путь слабака, путь ничтожества, путь посредственности. Шашин должен измениться – и только когда он изменится, его примут.

Но такие люди не меняются. Они обожают боль и унижения. Им нравится быть всеми обиженными, они от этого получают удовольствие. Не сексуальное, разумеется, а психологическое, моральное. Такие люди хотят быть маменькими сынками до конца дней несчастной матери, которая обрекла себя на вечные страдания, родив такого ребёнка.

Наш мир жесток, и только полный идиот будет с этим спорить. В нашем мире правит закон сильного, и самое ужасное, что сделал человечество – это дало всем людям шанс. Не все люди должны этот шанс иметь, но это деление должно проходить именно в плане характера.

Однако вернёмся к нашему Евгению. Вот он окончил школу девственником, так как никакая девушка на это не клюнет. Даже если на планете останется только она и этот парень, она предпочтёт наложить руки, чем быть с Шашиным. Такого рода посредственности ужасно страдают из-за своей девственности. Я не хочу использовать термин «инцел», но все такие парни – инцелы в худшем смысле этого термина. Отвратительные мизогинисты, которые считают, что любая девушка перед ними должна раздвинуть ногу лишь потому что она родилась женщиной, а они – мужчиной. В них нет абсолютно ничего, что делало бы их хоть чем-то привлекательным в глазах женщин.

Евгений Шашин вырос в закомплексованного женоненавистника, который считает себя самым лучшим человеком. Ему все должны, а он никому и ничего не должен. Он отвратителен, он ничтожен, но при этом у него нет сил и возможности – и слава богу! – как-то «отомстить» миру. Мир его пытался научить, а он не понял урока, так что пускай он дуется на несуществующих врагов – он сам себе злобный буратино! В университете его жизнь не сильно меняется. Он никому не нужен, он делает всё из-под палки, и он погружается в пучины отчаяния. Жалеть его незачем – такой человек теперь нужен лишь как винтик в машине. Мне такие работники не нужны даже как уборщики и чистильщики унитазов.

Я никогда не писал, почему расстался со Снежаной. Теперь пришло дать ответ на вопрос – мы не сошлись в точках зрения относительно того, что делать с такими вот Посредственностями. Снежана верит, что их нужно спасать, я же считаю, что это дело гиблое и, более того, вредное, так как силы, затраченные на спасение таких Посредственностей, можно было бы применить гораздо лучше.

А теперь начинается очень важное предупреждение. Евгений Шашин – персонаж вымышленный, у него нет никакого реального прообраза. Это собирательный, утрированный до одури образ, который я описываю, возможно, в чрезмерно гротексной форме с одной целью – показать, насколько такие посредственности опасны для общества. Так что…

Однажды я решил представить, а что было бы, учись такой Евгений Шашин со мной. И результат меня ужаснул.

Закинем Шашина в группу, параллельную моей. Он учится вместе со Снежаной, и постепенно она, будучи безумно наивной и идеалистичной девушкой, проникается к такому сопляку симпатией. Она считает, что это – любовь, но это – жалость. Она жалеет его как жалеют бездомного щенка. Его нельзя подбирать – он вырастет в неблагодарную псину. И уж тем более с ним нельзя заниматься сексом – это вообще зоофилия, Шашины и Морозовы принадлежат разным видам!

Снежана начинает игнорировать меня в своей наивной вере, что такого Шашина можно перевоспитать. Они даже могут начать встречаться, но их отношения не продлятся долго. Они даже могут заниматься сексом, но это испортит Шашина, он уверует в себя и будет совершать в других отношениях ошибки, полагая себя великим секс-гуру, хотя он всё равно что ребёнок, который «управлял» машиной папы, используя детский руль. Главное, что такие отношения испортят и Снежану, и Евгения – такой вот Шашин уничтожит великолепную Морозову, потому что такая Морозова может даже начать с ним вести совместную жизнь и выйти за него замуж. Она попросту уничтожит саму себя, искренне полагая это лучшей формой любви.

Евгений Шашин выполнил свою безумную программу – он нашёл себе новую мамочку, и теперь уже другая женщина ему меняет памперсы (и хорошо, если это лишь гипербола!), готовит вкусную пюрешку, кормит грудным молочком и тешит его детский менталитет. «Кто у нас хороший мальчик? «Кто у нас такой хорошенький? «Кто у нас такой слабенький? Да, Женечка, это ты. Не бойся, Женечка, твоя новая мамочка тебя не бросит». Снежана могла бы быть величайшей женщиной своего времени – а она лишь сидит дома, пока великовозрастный дебил Евгений Шашин играет в Танчики, смотрит японские мультфильмы или собирает комиксы. Думаю, тут можно даже поставить точку в жизни Жени, всё равно это была убогая жизнь. И, к сожалению, такую же точку придётся поставить в жизни Снежаны. Настоящий гений настоящего времени, нашей эпохи, превратился в обслугу Посредственности.

Это мерзко. Это отвратительно. Именно чтобы такое предотвратить и борются феминистки – а вовсе не чтобы загнать всех мужиков в резервации, как считают инцелы и женоненавистники (как ни странно, эти две категории не есть одинаковые). Женщина не должна быть для мужа второй мамой. А Шашины, а такие Посредственности и закабаляют женщин. Они это делают специально, потому что они считают себя правыми. Они считают, что все им должны, а бесконечное благородство Снежаны играет им на руку.

Я хоть и атеист, но я готов молить бога за то, что в моём потоке не было ни одного Евгения Шашина! А если бы он был… Я бы с ним воевал. Я бы сделал всё, чтобы он вылетел из университета.

Евгений Шашин не должен существовать ни в каком виде. Его нельзя жалеть. Такие люди не имеют права даже на существование. Такие люди тормозят генофонд человечество. Без таких людей человечество уже покоряло бы открытый космос, но они уничтожают не только женщин вокруг себя, но и мужчин.

Евгениев Шашиных вокруг бессметное количество. Особенно высоко процентное содержание на постсоветском пространстве, потому что советская пропаганда плодила таких Посредственностей в промышленном масштабе. Слава богу, что уже не осталось ни следа советской программы зомбификации. Но, увы, технологический прогресс стал возможным появление Посредственностей по всему миру. Эта чума поразила все страны мира, и с этим надо что-то делать. Я не могу дать никакой рекомендации, я могу лишь кричать о том, что это неправильно».

На самом деле, Виталий тут бессовестно лжёт – ещё несколько страниц он посвящает тому, как нужно с такими людьми бороться. Я всё ждал, когда он напишет, что «их нужно убивать и стерилизовать». Не дошло, но между строк подтекст читается ого-го как.

Дочитав книгу, я отложил в сторону. Почему-то вся эта часть про Шашина меня задела не так сильно, как я того ожидал. Меня больше разозлило, что он откровенно использовал наши со Снежаной отношения, чтобы реализовать свои фантазии о ней. Вот это уже неправильно. А писать, что я – плохой… Пусть пишет. Если ему такое нравится, то пускай, я ему не буду мешать. А вот наводить напраслину на Снежану не стоит.

Дочитав книгу, решил кое-что проверить. Я ведь так и не проверил, что там за новость такая была, которая меня могла бы заинтересовать. Эта новость нашлась легко:

«Морозова Снежана объявила, что подаст в суд на Протопопова Виталия в ответ на его автобиографию».

Так же легко нашлось видео Снежаны по этой теме. Видео, озаглавленное «О «Кузнеце своего счастья» уже собрало несколько миллионов просмотров. Что радовало, это соотношение лайков и дизлайков – последних было пренебрежимо мало. В этом видео Снежана сидела за столом на нейтральном фоне и держала в руках злополучную книгу. После небольшого интро, Снежана заговорила:

– Автобиографии – это очень сложный жанр, как бы это странно ни звучало. Можно решить, что рассказать о себе проще простого. Вот только в истории каждого человека так много событий, из которых надо выбрать самые важные, что глаза разбегаются. Также есть события, о которых хочется умолчать или как-то изменить в тех или иных целях. Я была удивлена, услышав о том, что Протопопов Виталий решил написать свою автобиографию. Впрочем, это его право. Главное другое – его книга с действительностью имеет мало общего. Я не могу опровергнуть или подтвердить ту часть, что посвящена истории становления его компании, однако я могу без труда опровергнуть все те главы, что посвящены его студенческой жизни. Мои отношения с ним в том виде, в каком они описаны в книге, есть ложь чистой воды. В настоящий момент моими юристами начата работа по сбору доказательной базы и подготовке иска в суд по делу о клевете. Я бы могла проигнорировать эту книгу, если бы не смелое утверждение Виталия, что это – автобиография. Напиши он книгу по мотивам своей жизни, и подобная фривольность была бы расценена как просто очень странное – на мой взгляд, безвкусное и пошлое во всех смыслах слова – художественное решение. Виталий ведь так и сделал – как бы он не утверждал, что образ Евгения Шашина собирательный, он подразумевал конкретного человека и описывал конкретные действия, но, списав всё на вымысел, он прикрылся непроницаемым щитом. Да, Виталий и в самом деле обращался к нам с вопросом об уместности и возможности разгласить ту или иную информацию – речь шла о главах, описывавших сотрудничество наших компаний. Этот факт не является секретом, как бы Виталий не хотел это выставить. Кроме того, Протопопов Виталий имел неосторожность предоставить для чтения черновую версию своей автобиографии, в которой первые главы были в разы ближе к действительности, а последняя глава отсутствовала вовсе. Таким образом, он занимался неприкрытыми манипуляциями, чтобы и добиться нашего разрешения

И примерно в таком ключе Снежана говорит ещё какое-то время, а затем очень вкратце пробегается по всей книге, объясняя некоторые несостыковки. Про реальный прообраз Евгения Шашина она ничего не говорит.

Что же, теперь я полностью удовлетворён. Я рад слышать, что Снежана начала борьбу с Виталием, пускай даже и в виде иска в суд. Вряд ли ей удастся как-то проучить Виталия серьёзно, однако один факт этих событий уже наложит несмываемое пятно на репутацию автобиографии Виталия.

***

Началась рабочая неделя. Дочитав книгу Протопопова, написал Диме, что готов её ему отдать ненадолго, тот предложил пересечься как-нибудь на неделе. Я предложил ему поехать со мной на кладбище в субботу. Он согласился. Там и отдам книгу.

Во вторник дамы нашего отдела поздравили всех парней с днём защитника отечества. Подарили формальные подарки, и на этом, пожалуй, всё. Алиса на поздравлениях не присутствовала, так как у неё были занятия. С утра среды, когда мы были вдвоём в кабинете, я рассказал Алисе, что дочитал книгу Протопопова.

– Это было быстро! – поразилась девушка.

– Это я ещё читал медленно, – возразил я. – Книга оказалась довольно скучной, и я из неё ничего для себя не извлёк. Сейчас же модно искать в каждой книге что-то новое для себя. Книги ведь читаются ведь не ради развлечения, а ради поиска глубинного смысла, а если ты читаешь что-то несерьёзное, то просто зря время тратишь.

– Ну… мне кажется, ты преувеличиваешь. Нет смысла так уж везде искать смысл.

– Я-то и не ищу, но ищут остальные. Ты даже не представляешь, Алиса, насколько токсичны любители книг. Они ведь начинают сразу незамедлительно считать себя более умными, более просвещёнными, более одухотворёнными, чем всё то быдло, что книги не читает. Впрочем, бог им судья.

– Возможно, – Алисе явно было тяжело с моим утверждением поспорить. – Но я рада, что ты оценил мой подарок, правда!

– Кстати, а ты бы сама книгу эту прочла? Ты вроде бы упоминала, что личность Протопопова тебе интересна.

– Ну, возможно… Просто чем больше я читаю отзывов, тем больше сомневаюсь, стоит ли.

Правильно сомневаешься. Но я считаю, что пока своими глазами не увидишь, доверять отзывам стоит лишь наполовину.

– Хорошо, тогда я её могу тебе дать, но с одним условием – до пятницы прочитаешь? Считай это приказом от своего начальника. Просто я уже обещал отдать её своему другу, а я его увижу только в субботу, так что…

– Да, постараюсь! – она энергично закивала головой.

Так что достал книгу из своей сумки (я её туда положил, чтобы не забыть потом в субботу) и передал девушке.

В среду Алиса весь рабочий день сидела на работе, а перед окончанием рабочего дня объявила:

– Мне тут Борис Эдуардович накинул кое-какие темы для обсуждения и вопросы, которые можно было бы позадавать на работе.

– Ты по этому вопросу уже обращалась к Денису?

– Обращалась, но я хочу знать твоё мнение тоже.

– Приятно слышать. Ладно, показывай, что там у тебя.

Она пересела ко мне, достала кипу своих бумаг и, отдав их мне, стала увлечённо рассказывать о теме своего диплома. Я уже более-менее запомнил, что она занимается исследованием работы офисных сотрудников и факторов, которые на эту работу влияют. Что же, если она решит использовать меня в качестве примера офисного планктона, то лучше меня примера не отыскать. Я ведь настолько типичный, стандартный и усреднённый, что хоть сегодня заноси в палату мер и весов как эталон офисного планктона. Вряд ли я ей мог хоть чем-то ещё помочь, но выслушать всё же выслушал. И даже дал какие-то свои рекомендации. Надеюсь, что они достаточно адекватные, и они не заведут Алису в тупик.

– Мне тебя ждать? – спросила она, когда мы закончили с её работой.

– Я уже сам собирался уходить – с твоим появлением у меня стало меньше работы.

– Рада это слышать.

Мы собрались, вышли из кабинета и вдвоём пошли к метро.

– Как там в университете дела? – спросил я. – Я ведь там не был без малого шесть лет. С момента моего выпуска я там не появлялся.

– Ну, дела в университете хорошо идут, я полагаю. Достроили там общежитие у учебно-лабораторного корпуса, в корпусе нашего факультета сделали ремонт и открыли буфетик, буквально на первом курсе открыли. Достраивают ещё больше новых корпусов. М-м-м, мне ведь особо не с чем сравнивать.

– Понимаю. А преподаватели на нашей кафедре как, ещё живы? Смотри, у вас Сычёв был?

– Иван Александрович? Он умер год назад в январе.

– Жалко… Балтайсвилкс была?

– Была, конечно! Она ещё была научницей моей лучшей подруги.

А ведь точно, Балтайсвилкс может быть научным руководителем, но почему-то в моём выпуске она ни у кого не была таковым. Странное стечение обстоятельств…

– Юрьева и Полянский всё ещё всё делают вместе? – спросил я, когда мы сели в автобус до метро.

– Всё ещё, надо понимать. Юрьева у меня вела НИРС в восьмом семестре.

– Сергеев как поживает?

– Живёт и процветает. Григорий Матвеевич всегда был таким педантом?

– Всегда. Кузнецов?

– Я всё то время, что знаю его, пыталась понять: почему его ещё держат на кафедре?

– Этим вопросом задавались, думаю, абсолютно все, кто учился на нашей кафедре. Акимов?

– Он у нас вёл прикладную статистику. Я это запомнила, потому что сначала вёл какой-то мужик, а потом стал вести он.

– Кожемяка?

– Она всегда была такой… безобидной?

– Разумеется, люди вообще плохо меняются со временем. Менасова?

– Я еле прошла нормаконтролль… Кому вообще нужны эти требования?

– Добролюбов?

– Он был весёлым, но бесполезным.

– Значит, почти ничего не изменилось с тех пор, как я учился. Хотя за шесть лет вряд ли что-то изменится. Вот за шестнадцать лет точно всё изменится.

Меня пугает эта смена поколений. Советская школа образования всё ещё даёт прикурить современной, и чую я, что, когда уйдут преподаватели старой закалки, уровень образования упадёт значительно. Я помню, что работа преподавателем не такая уж и высокооплачиваемая, а уровень стресса слишком высок.

– Ладно, расскажи хоть, какие у тебя занятия и пары были на бакалавриате, я сравню со своими.

Алиса принялась вспоминать, что у неё было. Оказалось, что не так уж сильно изменилась программа на факультете, разве что в каких-то побочных предметах, которые никому не были толком нужны. Я это всё слушал, вспоминал свою учёбу, давал кое-какие выдержки из своей студенческой жизни, и мы делились воспоминаниями об общих преподавателях и всяком таком.

В пятницу утром она мне отдала книгу со словами:

– Это была странная книга. Вроде бы и интересные вещи с точки зрения ведения бизнеса пишет, но когда дело касается людей, он что-то совсем жестит.

– Есть такое, – я убрал книгу в сумку. – Думаю, ты это заметила по моим карандашным заметкам. Я там просто выделял особо впечатлившие меня пассажи.

– Да, этих карандашных заметок было полным-полно!.. Я там тоже кое-что решила написать. Подумала, что ты эти заметки делал для своего друга, и что я тоже могу кое-что внести со своей точки зрения.

– Скажу своему другу, чтобы тоже что-нибудь понаписал… Ты же слышала, что у вас в университете есть подразделение ВЛКСМ?

– Конечно, слышала! Я даже несколько раз ходила туда, но меня это не слишком заинтересовало, и эта иерархическая структура меня откровенно напугала и насторожила. Я, конечно, понимаю, что это Морозова Снежана специально сделала так, чтобы отсеять лишних людей, но это не чересчур разве? Да и я не так люблю чтение, честно говоря.

– Просто этот мой друг – член литературного клуба, но который не внутренний самый, а срединный клуб, так что читать любит, и его заметки явно стоит будет оценить.

– Занятно… – Алиса задумалась. – Я так и думала, что этот твой друг – такой же умный и начитанный, как и вы.

Я чуть было не рассмеялся, но сдержался. Дима, конечно, умный, но не такой книгочей, как я.

– Я не умный и не начитанный, я просто прожил больше твоего, и это всё. То, что я взрослее тебя, не делает меня умнее или более начитанным. Технически, последнее может быть правдой – я ведь прожил больше и имел физически больше времени читать…

– Снова ты прибедняешься, – Алиса улыбнулась. – Когда мне наши коллеги из отдела продаж говорили, что ты слишком скромный, я думала, что они шутят. Ты ведь со мной такой разговорчивый. Хотя вот с остальными… с остальными – не особо.

Что правда то правда. И ведь поначалу мы даже не слишком много общались. И я только сейчас понял, что на работе практически перестал слушать музыку – в конце концов, нужно всегда быть начеку, чтобы услышать, когда я понадоблюсь Алисе.

После этого ностальгические посиделки продолжались – мы болтали не только до начала рабочего времени, но даже во время работы. Именно тогда народ в комнате и узнал, что я учился на той же кафедре, что и Алиса.

– А, это всё объясняет, – сказал Никита. – Поэтому-то Алису и назначили тебе в стажёры, верно, потому что вы учились в одном месте?

– Видимо, да, Никита Александрович, – только и оставалось что ответить мне.

Потом эта информация всплыла среди менеджеров, и после этого отношение к тому, что Алиса постоянно крутится рядом со мной и спрашивает у меня совета, здорово изменилось. Если до этого я физически ощущал скрытое в глубине душ подозрение и настороженность других людей (это же что, взрослый мужчина над студенткой шефствует – как так?!), то теперь все воспринимали нас как странных университетских друзей, которые просто сто лет не виделись.

После окончания работы мы снова отправились вместе в сторону метро, и по пути разговорились. Алиса сказала:

– Кстати, через неделю будет новое собрание внутреннего литературного клуба! Будете смотреть трансляцию?

– Если не забуду об этом, – решил ответить я. Скорее всего, смотреть не буду, но солгу и кажу, что элементарно забыл. Почему-то мне не хотелось находиться на собрании даже в таком виде. Однако…

– Я тебе напомню! – предложила Алиса. – Хм, а ты ведь есть в соцсетях? Или лучше мне тебя там не добавлять?

– Да добавь, почему нет, – я пожал плечами и скинул Алисе свои координаты. Скоро получил уведомление на добавление друга. Подтвердил.

– М-м-м, да, вы явно этой страничкой не особо пользуетесь, – сказала она, явно смотря её. – И друзей у вас особо нет…

Да, друзей у меня очень мало. Со времён университета меня из друзей поудаляли почти все, с кем я хоть как-то общался. В списке моих друзей остались только Дима, Максим и Эмма. Что там делают Максим и Эмма я не понимаю – должно быть, попросту забыла меня удалить. Теперь вот и Алиса появилась.

Однако в этом списке друзей есть один человек, которого я скрываю – Морозова Снежана. Её страничка, с которой я дружу, стала её официальной страницей, и список её друзей ограничен лишь участниками Внутреннего Круга и ещё несколькими друзьями и знакомыми, которых я знаю или которые играют в её жизни роль. При этом она меня тоже скрыла. Должно быть, не хотела меня совсем уж удалять, но всё-таки решила убрать упоминания моей скромной персоны от греха подальше. Я же скрыл, чтобы не привлекать к себе внимание, хотя кому я нужен?

– Ладно, теперь можно и на «ты» общаться, – пошутил я.

– Подожди, – Алиса явно напряглась, – так я до этого постоянно к тебе… к Вам… то есть, прости…те…

– Да забей, просто я на это даже не обращал внимания – всю жизнь ко мне все были на «ты», даже те, кто моложе меня и ниже по статусу, – сказал я. – Хотя меня всегда поражало твоё… твоя непосредственность, вот. Я же твой начальник…

Я посмотрел на неё. Похоже, Алиса решила, что я это говорю всерьёз.

– Забей, это шутка, – поспешил заявить я. – Ты можешь ко мне обращаться так, как тебе комфортнее.

– Мне комфортнее на «ты», но я как-то не думала, что тебе… Вам…

– Мне как-то всё равно, – честно признался я. – Можешь выкать, а можешь тыкать, это сути не меняет.

Алиса замолчала – возможно, прикидывала, как ко мне лучше обращаться. Да уж, я думал, что только в аниме бывают сложности с обращениями, но в нашем языке тоже нашлось множество причин для такого рода неудобств.

– Значит, буду на «ты» – привыкла уже.

Она тут вздохнула, причём вздохнула облегчённо.

– Да, с тобой и в самом деле проще быть проще, – она хихикнула, довольная своим каламбуром, если это вообще каламбур.

Вот так в наших отношениях наметился небольшой сдвиг. Хорошо это или плохо – покажет время.

***

Утром субботы мне позвонил Дима и сказал:

– Я тебя заберу, ты не спеши такси заказывать.

– А, чего?.. – я был разбужен его звонком, так что не понимал, что ему от меня требуется. – А, да, кладбище… Я как раз вставал…

– Ясно, значит, зря спешу… Ладно, ты мне тогда скажи, когда мне заехать за тобой.

– Подожди, какое ещё заехать?..

– Я могу спокойно приехать к тебе домой на машине. Для меня это не такой уж большой крюк, а то я знаю, что ты будешь сто лет добираться транспортом. Да и мне самому не совсем удобно приехать на машине, хотя ты без машины. Ладно, ты там собирайся. Через час подъеду, ладно?

– Да, давай.

Я выбрался из кровати и стал заниматься утренней рутиной: умылся, сделал зарядку и перекусил, после чего собрал сумку для кладбища, и когда уже одевался, мне позвонил Дима и сказал, что подъехал. Мне оставалось лишь закончить одеваться и выйти на улицу. Стоял погожий зимний денёк: светило солнце и было едва морозно.

Машина Димы была припаркована на свободное место у подъезда, и я сразу же пошёл садиться на пассажирское переднее сиденье. Сел, пожал Диме руку и бросил сумку на заднее сиденье. Когда я пристегнул ремни, Дима завёл мотор и отправился в путь.

– Я всё равно не ожидал, что ты решишь меня подвезти, – сказал я.

– На самом деле, мне нужно ещё сегодня ехать в Икею, смотреть кое-что, так что решил ещё тебя подвезти. Но не переживай, даже без Икеи я бы тебя подвёз, просто сейчас хоть не потрачу бензин впустую.

– Ты, я понимаю так, поедешь потом в «Химки»?

– Нет, зачем? Поеду в «Белую Дачу». Я как это видел? Вот сейчас приехал к тебе, затем с тобой на кладбище, потом увожу тебя домой, а оттуда мне ближе к «Белой Даче».

– Но обратно-то тебе добираться дольше?

– Я смотрел по картам, я намотаю примерно одинаковое количество километров. А в «Белой Даче» мы практически не бываем. Заодно посмотрю, есть ли там то, что мне нужно.

– Присматриваете уже обстановку и мебель для комнаты ребёнка? – предположил я.

– Как ты догадался? – Дима приподнял бровь. – Но да, ты абсолютно прав. Вика сегодня не смогла мне составить компанию, так что смотреть буду один. Заодно, может, что хорошее выберу, а то я знаю этих женщин… Ладно, про книгу не забыл? А то мы ещё не выехали на МКАД, можем ещё развернуться. Но я буду ругаться!

Судя по тону, он максимум мог бы пожурить меня. Но я проверил сумку. Вот на, книга, лежит.

– Потом отдам, – ответил я. – А то там ещё мой стажёр книгу прочитал, оставил там кое-какие заметки на полях. Как и я тоже. И я планировал все эти заметки тебе позже объяснить спокойно.

– Да говори сейчас, всё равно едем, а музыку в машине ты терпеть не можешь.

– Да могу я терпеть, просто никто никогда не слушает ту же музыку, что и я.

– Ну уж прости, у тебя ну очень специфические музыкальные вкусы. И вообще, в наш передовой век в машине можно не только радио слушать, но и свои плейлисты из стриминговых сервисов, подкасты различные, так что ради тебя я готов даже подключить твой плейлист… Хотя какой у тебя может быть плейлист? Я понимаю, что у тебя машины нет, но ты ведь хоть музыку через всякие Спотифаи слушаешь или по старинке скачиваешь на компьютер, а затем кидаешь на эм-пе-три-плеер?

– На телефон – от плееров я отказался на втором курсе.

– Ну хвала богам… Короче, музыку теперь слушают совсем по-другому. Ну хоть ты, я знаю, подписан на стриминговые аниме-сервисы, уже неплохо. Небось и книги тоже не покупаешь электронные? Ты в каком веке вообще застрял, приятель?

– Я всего лишь застрял в две тысяча двадцатом, в славных доковидных временах.

– Прошло уже шесть лет, за это время человечество куда-то шагнуло, возможно, что даже не в пропасть. Ладно, хрен с тобой. Ну так что там с книгой? Что там весёлого?

– Там есть ты.

– Ужас какой. И что он про меня написал?

– Не боишься испортить себе впечатление?

– Да я уже представляю, какое там будет веселье. Ладно, читай давай.

Я достал книгу и зачитал несколько моих любимых пассажей о Диме, в том числе такой абзац:

– «Я никогда не любил и не понимал футбол, так что вся эта истерика относительно чемпионата мира по футболу была для меня выше моего разумения. Чего ради ликовать из-за какой-то там ничтожной игры, да ещё и вливать в это такие огромные деньги, если экономического эффекта нет никакого? Я посчитал этот самый эффект и пришёл к выводу, что наша страна от проведения чемпионата только проиграет».

– Подожди, но тут про меня не строчки!.. А, вспомнил! Он же не пришёл на сходку всех парней потока, когда мы смотрели одну восьмую с испанцами. Ну-ка, удиви меня, что он там на эту тему накалякал?

– «Так что когда я узнал, что Дмитрий Миронов, самопровозглашённый лидер параллельной группы, не пригласил меня на встречу абсолютно всех парней нашего потока, чтобы посмотреть матч наших с кем-то там, я расстроился, но не потому что не посмотрю игру с мячиком, это можно сделать и одному, а потому что мне не понравилось это детское поведение парня, который всегда кичился своей взрослостью».

– Я так понимаю, он там абсолютно всё так… переиначивает так, чтобы выставить себя победителем по жизни и просто лучшим мужчиной, что мир видывал?

– Ты ожидал иного?

– Я ожидал более творческой реализации, а то тут что-то совсем тухло.

– Я ещё не дочитал последнее предложение этого абзаца: «К тому же, моей Снежане эта возня с мячиком была так же неинтересна, так что я тем более не расстроился таким проявлением неуважения».

– А, ну так это я знаю. Ты что, забыл, что я один из приближённых Морозовой, если ты мне простишь столь высокомерный термин? Конечно, я знаю, что он там представил Снежану как свою девушку. Но вот подробностей – не знаю. Знаю лишь, что у Снежаны есть своя именная копия от Виталия, но я не настолько близко общаюсь с ней, чтобы иметь к ней доступ.

– Вот и приходится просить у кого попало.

– Ну, ты совсем уж себя не принижай. Ты не кто попало.

Вот уж спасибо.

Дальше Дима всё-таки включил лёгкий и не напрягающий мозги эмбиент (вот всегда бы в такси такая музыка играла!), и мы без особых разговоров доехали до кладбища. Рядом с ним находился торговый центр, на парковке которого и припарковались.

– Я же могу воспользоваться твоей добротой и накупить продуктов в гипермаркете у кладбища? – спросил я, когда мы свернули со МКАДа на шоссе. – Тебе же всё равно ехать в ту сторону.

– Ну уж давай, – но видно было, что Диме это не так и сложно.

– Ты уж прости, что пользуюсь твоей добротой, но это в первый и последний раз.

– Да я знаю, что ты лишний раз меня не хочешь напрягать. Вроде бы и приятно, но кажется, будто мы отдаляемся друг от друга.

Мы дошли до кладбища и отправились прямиком к могиле моих родителей – все вещи у меня уже были с собой. Кладбище было занесено снегом, но было видно, что его тут хоть убирают время от времени. Участок моей семьи же был занесён снегом, и мне пришлось постараться, чтобы расчистить дорожку, очистить надгробный камень и сесть на лавочку.

– Уже шесть лет прошло, значит? – Дима смотрел куда-то вперёд и вверх.

– Уже шесть лет, как я остался абсолютно один в этом мире, – кивнул я. – День смерти матери был таким же снежным, как мне помнится. И это меня удивляло – всю ту зиму снег не шёл, а тут пошёл. И на похороны шёл снег… Вроде бы совсем недавно тут был.

– Летом надо будет проведать Агату и Антона, – предложил Дима. – Ведь уже десять лет как пройдёт с Выпускного.

Я пересчитал в голове и действительно, получилось десять лет как.

– Да, действительно, – удивился я. – Но это уж вы там своим Внутренним Кругом без меня делайте. Я вот ещё могу вспомнить, что у нас есть ещё общий покойник: Алина.

– Что-то все наши мертвецы из нашего поколения на «А»… Кстати, а ты знаешь, где Алина погребена?

– Без понятия. Вообще разве ей положены нормальные похороны?

– А чего нет? Другое дело, что за её могилой толком никто не ухаживает – родни у неё после той резни не осталось, а та, что осталась, открестилась от них и сделала вид, что их и не существовало никогда. Насколько я сам знаю, они где-то на северо-западе похоронены, точнее уже сказать не могу… – тут Дима почесал подбородок. – Мне тут мысль одна в голову пришла, но она бестолковая, так что потом озвучу. Она не для кладбища.

Я решил не настаивать и не развивать тему.

– Всё ещё так странно, что из всех людей, кого я знаю, ни у кого ещё родители не умерли, только у тебя, причём папа у тебя ещё в детстве скончался, а потом мама немного не дожила до конца. Ну, есть ещё я, но у меня мамы всю жизнь не было, так чего мне её теперь упоминать?

– Вот несправедливо жизнь устроена. Вроде бы не настолько уж у меня старые родители были… Хотя вру, были. Отцу было за сорок, маме – за тридцать. Меня это всегда так напрягало, что у меня такие старые родители. А теперь понимаю, что мне очень с этим повезло: они ведь у меня были в разы мудрее и опытнее родителей моих сверстников. Уж не знаю, было бы ли всё так же хорошо, будь они все на десять лет моложе самих себя. Впрочем, ну узнаю я ответ, а что это изменит? Моих родителей это не вернёт, не вернёт и те годы, что я влачил одинокое существование. Ничего уже не вернуть, ничего не станет прежним. Никогда и ни за что.

Дима не мог со мной поспорить. Он смотрел и думал вслух:

– Моему отцу становится хуже с каждым годом. Это не так заметно, он всё ещё держится поразительно крепко для своих лет, но… Я-то вижу, что годы уже берут своё. Это страшно видеть, честно говорю. Агата, Антон, Алина – они все умерли неестественной, насильственной смертью, так что их смерти – это напоминание, что лучше не попадать в неприятности. А вот смерть твоих родителей – напоминание, что мы все смертны. И что-то я всё больше сам начинаю бояться смерти. Это уже и есть кризис среднего возраста?

– После рождения ребёнка уже можешь к нему готовиться, – я рассмеялся. – Мне это не грозит, я в пресловутом кризисе среднего возраста приблизительно с четырнадцати лет, так из него и не выбираюсь.

– Вот вечно ты считаешь, что страдаешь больше остальных… Хотя да, не поспоришь – уж побольше моего.

Мы ещё помолчали, а затем я заговорил:

– Что, мама, папа, мы вас тут развеселили? Не переживайте, за мной хоть Дима присматривает. Ему это делать с каждым разом всё сложнее, но всё-таки у меня хоть кто-то в жизни есть.

– Говоришь так, будто я твой любовник, – нахмурился Дима.

После того, как мы кое-какой порядок навели, пошли в сторону гипермаркета. Я вспомнил кое-что:

– Когда мама умирала на моих глазах, я солгал ей, что помирился со Снежаной, что всё стало хорошо. Иногда думаю: зря я это сделал. Мама тогда решила, что может спокойно умереть. Надо было сказать всё как есть, но этим я лишь бы продлил её мучения. Всё-таки мама была привязана к Снежане, уже считала её частью нашей семьи, и этот разрыв…

– Всё ещё так сильно тебя беспокоит?

– Всё ещё. И будет беспокоить и меня, и Снежану до конца наших дней. Я уж не знаю, почему, но… и я, и Снежана это понимают.

– О мыслях Снежаны мне ничего неизвестно, но… но раз она даже назвала сына в честь тебя, то полагаю, что ты прав.

Все эти походы по кладбищам навевают тоску и служат лишь чтобы в очередной раз напомнить о неизбежности смерти. Зачем это делать так регулярно, я хоть убей не понимаю. Но… я всё равно скучаю по родителям, а так хоть иллюзия, что я с ними повидался.

16.3. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Собрание

Началась новая рабочая неделя, а вместе с новой рабочей неделей начался и март. Я жил ожиданием ещё одних длинных выходных, хоть и знал, что я с трудом могу себе придумать развлечение на два дня выходных, а уж на три у меня фантазия может и закончиться.

Вместе с новой рабочей неделей начался и новый этап моих отношений с Алисой, если вообще корректно такое слово использовать. Когда она пришла на работу в среду, она со мной поздоровалась:

– Привет!

– Ага, здравствуй, Алиса, – я оторвался от монитора и увидел, что настроение у девушки приподнятое. – Что-то стряслось? Выглядишь сегодня жизнерадостной.

– Да просто мне почему-то гораздо приятнее ощущать, что с тобой можно на «ты». Я, конечно, и до этого особо не церемонилась, а теперь имею на то разрешение от тебя. И ничего, что я «привет»?

– Да как хочешь. Надеюсь, что наши коллеги поймут всё правильно.

– А что они могут не так понять?

– Алиса, ну ты же вроде не в лесу выросла. Что могут подумать взрослые люди, если неожиданно молоденькая студентка начнёт обращаться к своему наставнику так фамильярно? Я понимаю, что ничего они не подумают вслух, но про себя подумают. А потом доложат Александр Николаевичу, и я вылечу отсюда как пробка из бутылки.

– Нет, я это понимаю, но вроде бы мы тоже взрослые люди и понимаем, что ты… ну… как бы сказать? – Алиса наклонила голову вбок.

– Ладно, закрыли тему, – предложил я. – Мне этот разговор кажется всё более и более ненужным, не хочу его продолжать.

Алиса сразу закивала. Да, так будет лучше.

Пожалуй, это лучше всего описывает мою точку зрения на существование Алисы. Она стала для меня настоящим слоном в комнате моей жизни. Разумеется, она мне нравилась, как нравится любая красивая девушка. Да вот только прекрасно понимаю, что мы не имеем права встречаться, да и… Конечно, разница в нашем возрасте всего-то семь лет. У моих родителей разница в возрасте была в два раза больше, и они жили душа в душу двадцать лет, пока не умер папа. Но пока ещё до тридцати лет даже такая разница в возрасте ощущается значительно.

Да и какого чёрта я буду лезть в её личную жизнь? У неё ведь наверняка есть парень (или девушка, в конце концов, у нас тут крайне прогрессивная эпоха), причём либо её возраста, либо на год старше, либо на год младше. Вряд ли она совсем уж по молоденьким мальчикам. Вот кстати, никогда в своей жизни не видел женщин любого возраста старше возраста согласия, которым бы нравились прямо мальчики-школьники.

Да, мне, двадцатидевятилетнему мужчине, совсем не о чем думать, как о полной несостоятельности и нереалистичности жанра сётакона в реальной жизни. Я, конечно, встречал раньше новости о том, что ту или иную американскую учительницу (почему это происходило только в США?) посадили за секс со своим студентом, но где такое бывает в России и где-либо ещё? Или они хорошо скрываются?

И вообще мне кажется, что молоденькие мальчики среднего школьного возраста могут нравиться взрослым женщинам исключительно из-за своеобразного материнского инстинкта, так как такие мальчики выглядят очень юно, совсем как дети. Вот могу понять, почему взрослая женщина или условная студентка может встречаться со старшеклассником, однако… Однако проблема в том, что мужчины ещё могут терпеть молоденькую и неопытную во всех смыслах слова девушку, потому что она красивая и молодая (в конце концов, уж сколько раз мир видывал ситуацию, когда двадцатилетняя деваха выходит замуж за шестидесяти-семидесяти-восьмидесятилетнего старика, и дело не только в том, что она хочет пережить своего муженька, но и в том, что старичок хочет вернуть себе молодость хоть в таком виде), но женщины – вряд ли. Ну будет ли женщина на полном серьёзе мириться с тем, что она, вся такая взрослая и серьёзная, имеет отношения с парнем, у которого единственная забота на данный момент – закончить школу и сдать экзамены?

И, главное, не все парни такие уж геронтофилы. Вот когда я ещё болтал с разными парнями, то с удивлением узнал, что из них только я один смотрю порно или хентай со взрослыми женщинами, остальным подавай молоденьких (от восемнадцати до двадцати пяти). Ну а сейчас, когда всем моим бывшим друзьям скоро будет под тридцать, как-то странно смотреть порно. Либо у многих уже есть постоянный сексуальный партнёр, либо же многие достаточно поднаторели в личной жизни, чтобы иметь возможность заниматься сексом.

Ну и что касается взрослых женщин, то мы уже сами скоро станем настолько взрослыми, что они будут нам ровесницами. Я помню, как меня с восемнадцати лет всё больше и больше поражало то, что, например, открываю страничку с какой-нибудь порноактрисой, а она моложе меня! Раньше была моложе на пару месяцев, затем на год, потом на два, три… А сейчас уже есть актрисы, которые моложе меня аж на десять лет. Вот это, думаю, и есть старость. Ещё старость – это когда иногда узнаёшь, что та или иная актриса-«милфа», на которую ты мастурбировал в детстве и юношестве, уже умерла от старости.

Короче говоря, разница в возрасте – штука коварная. Вот, думаю, многие девочки в школьном и раннем студенческом возрасте могли мечтать о том, чтобы встречаться со взрослым мужчиной. Парни точно фантазировали о какой-нибудь особенно симпатичной молоденькой учительнице, преподавательнице или ещё что. Потом уже в студенческие годы ты становишься слишком взрослым и опытным, чтобы о такой ерунде думать – ты начинаешь крутить шашни со своими сверстниками или сверстницами и перестаёшь заглядываться на взрослых. А потом уже ты сам взрослый, смотришь на молоденьких, а они на тебя – нет. Я хотел такую мысль сказать: когда тебе хочется встречаться с кем-то постарше, ты им неинтересен, а когда ты уже сам постарше и хочешь кого-то помоложе, то ты опять неинтересен.

А если вернуться к этой теме, то я помнил где-то исследования, которые показали, что мужчин во все времена интересуют женщины в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, в то время как женщин всегда интересуют мужчины приблизительно их же возраста плюс-минус четыре-пять лет. Это даже можно объяснить биологически: женщине нужен надёжный защитник потомства, а мужчине – молоденькая самка для продолжения рода.

Ладно, хрен со всем этим. А мне-то что нужно? Вот Алиса, ей двадцать один год, если я ничего не перепутал. День рождения когда-то летом будет. А вот я, неделю назад исполнилось двадцать девять годиков, через год уже буду тридцатилетним мужиком. Но если подумать, то пока что имеет серьёзное значение – и всегда будет иметь – первая цифра возраста. Вот какая разница между двадцатью девятью годами и тридцатью? Не такая уж и большая, если подумать. А вот ментально двадцатидевятилетний ощущается как ещё молодой человек, а уже тридцать лет всё, прям точно взрослый-взрослый.

И что, я хочу сам себя убедить, что мне нужно за этот год закрутить с Алисой? Нет, ни в коем разе! Я не должен до такого опускаться, в самом деле! Да и как я вообще могу узнать, есть ли у неё кто? По осени, конечно, мои коллеги по отделу спрашивали, но сейчас же они такое спрашивать не будут, хоть им на это хватит слабоумия и отваги. Решат, что «а почему нет? Это же такой невинный вопрос! Да и не посмеет нам отказать эта малышка!» А парни? А что парни, у нас тут вроде бы все парни, кроме меня и Дениса – женатые. Никита, кажется, тоже женатик. Так что они тем более не будут интересоваться. Нет, ну можно предположить, что кто-то решит изменить своей жёнушке с молоденькой студенткой, но я бы на месте такого неверного муженька хоть пошёл куда-то в другое место, чтобы не вызывать проблем на работе, ну в самом деле! Впрочем, что я вообще понимаю в изменах? Слава богу, мне никто не изменял, и я сам считаю, что изменять своей женщине – нехорошо. А если кто-то скажет, что «а если она сама тебе изменяет?», то тогда такой вопрос: «А как ты тогда с такой сукой сошёлся? И, к слову, может, проблема в тебе?», как считаете?

Короче, измены – это плохо, понятненько? А если кто считает, что «измена позволяет разнообразить и обострить личную и супружескую жизнь», то такие люди, как по мне, из тех, кто прыгают с крыши для поднятия адреналина в крови. Типа да, адреналина будет до усрачки, а толку-то?

Ну и да хер со всем этим. В конце концов, на работе надо работать. Для отношений и прочей ерунды есть другие места, вот только я за всю свою жизнь так и не понял, что это за места. Насколько я помню, мои родители познакомились именно что на работе. А из всех тех знакомых, что попереженились и повыходили замуж, все встретились либо в университете, либо в школе, либо ещё где-то, где они проводили много времени вместе. Так тогда почему общепринято, что нельзя искать партнёра на учёбе и работе, если так делает подавляющее число людей?

Нет, я подхожу с неправильного вопроса. Главный вопрос – а хочу ли встречаться с Алисой? Узнали бы коллеги, что меня, двадцатидевятилетнего мужика, беспокоят вопросы уровня школьника, засмеяли бы, ей богу! Ладно, оставим этот вопрос на потом. Всё равно я в свои двадцать девять лет всё ещё плохо понимаю, как нужно правильно встречаться с людьми.

В четверг я смог невольно вздохнуть с облегчением – когда Алисы не было, , мою голову покинули посторонние мысли, и я с головой смог уйти в работу. В тот день пришлось снова задержаться допоздна – Алисы, которая помогала мне заканчивать работу к концу рабочего дня, не было, так что на меня лёг весь тот объём работы, что ложился на меня до появления в моей жизни стажёра. Надо будет в ближайшее время поговорить с Денисом, а то он что-то давненько у меня не интересовался, как у девушки дела. Интересно, почему? И за одно узнать, что там с новыми отделами. Я чувствую, что пока что всё более-менее застыло без движения, но затишье ли это перед бурей или нет – покажет время.

***

В пятницу поздравляли дам с восьмым марта. Я в этом не участвовал – я не скидывался, потому и не имел никакого права, поэтому под шумок, пока никто ничего не просёк, свалил на балкон, предварительно шепнув Денису, что буду его там ждать. Сейчас там точно никто курить не будет, и мой расчёт оказался верен. Я облокотил руки на перила балкона и осмотрел окрестности. Весна вступала в свои права – светило яркое солнце, а белоснежный снежный покров уже наполовину сошёл, обнажая буро-чёрную землю и серый асфальт. Уже ничего не напоминало о том, что ещё месяц назад бушевали морозы.

Денис вышел на балкон спустя пять минут. Он достал сигару, поджёг её и, вобрав в себя дым, сказал:

– Что такое?

– Просто меня настораживает, что особо вестей нет ни о чём, а ты не интересуешься делами Алисы. Что, неужели она тебе и так обо всём рассказывает и поэтому в разговоре нет нужды?

– Конечно, нужда есть, тем более что как раз месяц прошёл, уже можно делать те или иные выводы. И мне важно твоё мнение. С чего это мне слушать мнение Алисы о том, как ей тут живётся?

– Разумно. Ну, я могу только нахваливать её – отличный сотрудник. Я могу и дальше использовать стандартные формулировки про то, что она ответственная, исполнительная… Но лучше этого избегать?

– Если они соответствуют истине, зачем намеренно усложнять жизнь? – Денис слегка развёл руками, после чего сделал ещё затяжку.

– Никаких серьёзных замечаний, проступков и прочее не было, на работе она всегда появляется вовремя, уходит тоже вовремя, не прогуливает, не отлынивает от работы, даже когда её пытаются отвлекать дамы нашего отдела. Образцовый сотрудник. Причём за месяц её энтузиазм, к моему удивлению, никуда не пропал.

– Почему это «к удивлению»?

– Потому что я прекрасно помню себя студентом. Да и вы, возможно, помните. В её возрасте такое усердие поразительно и вызывает неподдельное уважение, но теперь, когда вспоминаю, в её возрасте девушки в моей группе были в целом в разы более ответственные и серьёзные, чем я и многие другие парни. Но всё же я опасался, что прежний запал может исчезнуть, когда она погрузится в эту офисную рутину. У нас ведь тут не какое-то там передовое… лучше будет сказать, что не какая-то там прогрессивная компания с… очень продвинутыми ценностями и современной корпоративной культурой. Думаю, ты тоже это застал, но когда я сам учился в университете в конце десятых годов, все студенты прямо мечтали работать не в таких вот офисах, а в каких-нибудь местах вроде какого-нибудь Гугла, где очень молодёжная атмосфера. Я объясняю это путано, но…

– Я понял, о чём ты. Да, спорить не буду, корпоративная культура у нас довольно архаичная, но всё-таки у нас тут не «совковая» культура, как в госучреждениях и некоторых госкорпорациях. Совсем уж мы не закостенели в бюрократизме. Но подожди, мы об Алисе разговаривали, а не о нашей корпоративной культуре. Тем более что все мои попытки её создать закончились… безрезультатно. Нет, Алиса успела воспользоваться ей, но потом наш начальник инициативу зарубил… Хм. Ну да, надо было догадаться… – последнюю фразу он сказал себе под нос.

– Ну тогда мне по этой теме нечего сказать. К девушке нареканий нет, она всё делает как надо.

– Вот и замечательно. И… Касательно твоих опасений, что некоторые люди смогут неправильно интерпретировать твои с Алисой деловые отношения. За этот месяц ни одной жалобы на тебя ни с чьей стороны, что очень удивительно.

– И мне это, прямо скажу, вообще не нравится. Я считаю, что лучше добрая война, чем худой мир. На войне хоть сразу понятно, кто ты, кто твои союзники, а кто твой враг. А когда все занимаются какими-то подковёрными интригами, я теряюсь. Я – человек простой, лучше меня прямо нахуй послать, зачем вся эта ерунда вообще нужна?

– Никогда этого сам не понимал…

– Но я больше другое хотел узнать. Что там с твоим уходом из компании?

Денис какое-то время стоял с тлеющей сигаретой в руках, потом сделал затяжку и, выдохнув дым, заговорил:

– Дорабатывают до августа, а в сентябре уже ухожу. Переговоры с Александром Николаевичем зашли в тупик. Ему претит сама мысль, что ты тут останешься после моего ухода. Говорит, что «раз ты его так ценишь, то и забирай с собой».

– И что мешает так поступить? Тем более нафига тогда я должен был шефствовать над Алисой, если всё равно на втором курсе она останется без своего руководителя? Тоже заберёшь с собой, что ли? Одно дело – я. У меня хоть опыт работы уже без малого лет пять, есть несколько сертификатов по знанию языков программирования. Я-то смогу себе найти работу. А она куда денется?

– Вот в этом и проблема…

– А что мешает тогда тебе задержаться на работе? Или уже всё, твой уход – вопрос решённый?

– Увы. Так что… Будь морально готов с сентября уходить со мной на другую работу.

– А в какую хоть компанию?

Денис назвал, и у меня невольно глаза на лоб полезли. Это же…

– Одна из дочерних компаний концерна «Эдисон»… – произнёс я. – Мои соболезнования, но я туда не смогу попасть ни при каком желании.

– С чего это? – Денис приподнял бровь. – Вроде ты парень толковый, должны взять.

– Есть одна очень необычная и серьёзная личная причина, почему я туда не смогу попасть…

Повисла пауза. Денис явно ждал, что я продолжу свою мысль, но я не знал, стоит ли о таком вообще говорить вслух. А впрочем…

– Я был знаком с Протопоповым Виталием, – заговорил я. – Мы с ним настолько сильно друг друга ненавидим, что он меня не пустит к себе работать даже уборщиком.

– Господи ты боже мой, ты что, думаешь, что он всё ещё помнит тебя? – фыркнул Денис. – Без обид, но где ты, а где он! У него там своя империя, а ты тут даже с нашими коллегами общий язык найти не можешь.

– Он настолько обидчивый и ненавидит меня, что в своей новой книге целую главу выделил тексту, где поливал меня дерьмом. Денис, попробуй рассказать тем рекрутёрам обо мне. Сначала не называй имя, а потом назови. И если тебе самому не откажут в работе, то это будет чудом. Уж меня-то там ждать не будут, это точно.

– Посмотрим-посмотрим… – Денис бросил сигарету в урну и открыл дверь с балкона. – А, чуть не забыл. А когда это мы с тобой перешли на «ты»?

Я вздрогнул и почувствовал, как готов рассмеяться – у меня ведь уже был когда-то такой разговор, где я был в роли начальника, к которому подчинённый чрезмерно фамильярен.

– Ой, прошу прощения, я…

– Да забей, – Денис улыбнулся. – Просто ты начал потихоньку выбираться из своего кокона. Это очень приятно видеть. Без малого четыре года ты провёл в самом себе, а теперь стал хоть на человека походить.

Остаток дня доработал без каких-то особых проблем, и когда пришло время собираться, Алиса, по сложившейся традиции, увязалась за мной. Я ей препятствовать в этом не стал.

– Уже месяц прошёл, как ты работаешь под моим начальством, – начал я разговор, когда мы вышли в коридор и направились к лифтам.

– Да, я знаю, – ответила она. – И ни разу не жалею об этом.

– Ну рад слышать. Я всё боялся, что я как руководитель твоей практики и наставник по работе окажусь совсем никчёмным.

– Ну снова ты на себя наговариваешь, ну что ты за человек такой… – мы добрались до лифтов и стали их ждать. – Вообще мне тут нравится, чтобы ты понимал. А то когда я проходила практику на заводе компании, было как-то совсем тухло. Но всё ещё лучше, чем моя самая первая работа! Я же не рассказывала об этом?

– Нет, я бы это запомнил, – перед нам раскрылась дверь лифта, и мы зашли внутрь.

– Но там не о чем рассказывать. Помнится, была я тогда наивной первокурсницей, мне нужна была подработка, вот я и поработала в непонятной конторе, которая занималась тем, что направляла людей работать консультантами, мерчендайзерами и такими вот чернорабочими, а сами прикрывали это всё красивыми формулировками. Я купилась на это и проработала до самого нового года, пока не плюнула на всё и не поняла, что моё время дороже тех жалких копеек, что я зарабатываю. А ведь мне матушка говорила, что я не должна с ними связываться, но я решила, что она просто ничего не понимает.

– Слушай своих родителей больше, пока они ещё не умерли, – сказал я. – Потом уже будет поздно. Хотя иногда родители бывают теми ещё.

– Да я знаю. Но вообще я с родителями уже давно не виделась, так что они надо мной не имеют особой власти.

– А, так ты… – я думал какое-то время, чтобы придумать альтернативу слову «иногородняя», чтобы это не прозвучало как оскорбление или типа того.

– Ну да, я не из Москвы, – подтвердила она. – А что?

– Значит, ты на той станции метро квартиру снимаешь… Недурно, чего сказать. И как, дорого? – лифт спустился вниз, и мы пошли к метро.

– Кусается цена, но сам понимаешь, что раз съёмная квартира, то часть расходов берут на себя родители, так что я пыталась уже давно как вырваться на работу, чтобы хоть как-то облегчить ношу. Хорошо, что хоть я и тогда, и сейчас учусь на бюджете. Сейчас вот уже зарабатываю и способна частично платить за аренду. Вообще я раньше жила в общежитии, причём была среди первых студентов нашего факультета, кто получил место в новом общежитии. Мне говорили, что раньше у нашего факультета не было выделенных мест в общежитиях, это так?

– Чистая правда. Вот только мне до этого не было особо дела, я ведь родился и вырос в Москве.

– А, это удобно. Я-то сама из Читы – слышал об этом городе?

– Столица Забайкальского края, да?

– Абсолютно верно. Удивлена, что ты знаешь.

– Обижаешь, у меня не так плохо с географией России, как думают жители регионов. Вообще это хорошо, когда родители помогают тебе, – я невольно вздохнул, вспоминая то, как моя мама всю себя вкладывала в то, чтобы я вырос достойным человеком. Жалко, что это у неё не получилось, и я в итоге стал непонятно кем и непонятно зачем.

– Да, так что жалко, что я с ними вижусь раз в полгода на каникулах. Но ничего, главное, что я за эти четыре года уже полностью привыкла к городу, освоилась тут и, надеюсь, после получения диплома смогу зарабатывать достаточно, чтобы сама за себя платить.

– Похвальное стремление.

Я мог лишь вспомнить ещё раз о том различии, что есть всегда между людьми, которым с рождения всё досталось, и теми, кто хочет вырваться вверх. Я вот всегда был пассивным и незаинтересованным ни в чём вокруг меня человеком, но жизнь меня постоянно сводила с теми, кто летел вперёд, кто пытался добиться чего-то, а я не привык ни за что бороться, ведь всегда проще просто плыть по течению. А иногда жизнь тебе даже не даёт возможности что-то с этим поделать, и ты вынужден плыть себе до тех пор, пока не приплывёшь непонятно куда.

Мы добрались до метро. Прошли через турникеты, встали в ожидании поезда. Алиса, сделав странный вздох, произнесла:

– Всё-таки хоть и говорю, что привыкла к Москве, но по-настоящему так и не смогла постичь дух огромного города, как бы это странно ни прозвучало. Конечно, Чита – не самый маленький город, там проживает почти полмиллиона человек, но он не идёт ни в какое сравнение с Москвой. Я тут поначалу чувствовала себя очень потерянной, но жизнь в общежитии с такими же, как я, для кого это всё – дикость, помогла кое-как мне освоиться. Я нашла друзей, подруг, проводила с ними свободное время и радовалась жизни. Но всё-таки слишком много людей вокруг. Я вспоминаю пандемию, я тогда была в десятом классе, и в нашем городе ситуация была довольно неприятной. Я даже не могу представить, какого было тут.

– Да у нас было спокойно в те дни. Хотя я не знаю, я из дома не выползал в тот год. Самоизоляция и различные жизненные обстоятельства.

Приехал поезд, и мы погрузились в него.

– Ну и я тоже сидела дома и общалась с одноклассницами и подругами по интернету. Хорошее было время, но по живому общению очень скучала. Хорошо, что эпидемия в итоге закончилась.

– А, получается, что ты поступила уже после окончания эпидемии? – сообразил я. – Ты поступила в сентябре двадцать первого, а к этому моменту у нас точно отменили все ограничения.

– Да, в этом плане мне очень повезло. Конечно, на первом курсе ещё все ходили в масках на всякий пожарный, а потом как-то сами собой перестали. Но и отчасти поэтому мне было тяжело привыкнуть к Москве – я всё боялась, а что если я заболею тут, в тысячах километрах от дома? А если что с роднёй случится? Всё это меня так пугало и настораживало, но слава богу, что всё обошлось. Наверное, всё это звучит странно для того, кто всю жизнь рос в Москве?

– С чего бы? Я бы себя ощущал так же потерянно в твоей Чите. Всё-таки где родился, там и пригодился… Хотя это не очень удачная поговорка. Вспомнил: в гостях хорошо, а дома лучше. Не то, чтобы в моей жизни было много возможностей для путешествия по разным городам. Я… Я раньше если и ездил, то либо на море, либо в Петербург. Вру, ещё однажды был в Казани и в Осташкове, но на этом всё.

– Осташков – это где?

– Это, грубо говоря, на полпути между Москвой и Петербургом, но при этом ещё где-то на сто километров вбок в глубь тверских лесов. Я там был в девятнадцатом году, за год до пандемии, и семь лет назад это был небольшой городок, потерянный во времени и пространстве, на берегу Селигера. Место тихое и спокойное, вот только с водопроводом у них безумные проблемы были.

– Звучит интересно!

– Туда ещё ходили паровозы. Один раз в неделю в субботу утром, так что даже не знаю, остался ли этот рейс или добавили ещё один. Но летом из Осташкова ходили поезда в Петербург – раз в неделю, по воскресеньям. Интересно, изменилось ли что…

Я вспомнил Киру и Веру. Интересно, как сложились их судьбы? Надеюсь, они вырвались из того городка, перебрались в Тверь, нашли там хорошую работу, мужа и, может, уже даже осели в Москве или Петербурге. Надеюсь, они не жалеют о странных интрижках с Димой и Лёшей.

– Надо тогда туда поехать, – решила Алиса. – Я однажды каталась с друзьями-однокурсниками на Рускеальском экспрессе. Слышал о таком?

– Паровоз в Карелии?

– Он самый. Но там всего лишь час поездки, хотя места очень красивые. А в Осташков тоже какой-то фирменный паровоз едет?

– Нет, это, по сути, обычная электричка – то есть, пригородный поезд – но на паровой тяге. Четыре часа по убитой одноколейке, чьи лучшие годы были даже не во времена Советского Союза, а во времена царской России на паровозе, который как раз ровесник этих лучших времён.

– Звучит… необычно, – вынесла вердикт Алиса.

– Звучит утомительно, но где ещё удастся на паровозике покататься?

– Хм, а тебя как в Осташков занесло?

– Ну, ездил с туристическими целями. Это довольно скучная история, особо нечего рассказывать.

Алиса решила не развивать тему, да и если бы она захотела, то возможности уже не было – мы доехали до конечной, нужно было расходиться в разные стороны.

***

На выходных я планировал лежать, приходя в себя после очередной недели, вот только лежать было некогда, так как накопилось предостаточно домашних дел, на которые я и планировал угробить все свои выходные. Вот только в два часа дня я получил сообщение от Алисы в соцсетях:

«Здравствуй, я тебя не отвлекаю от дел? Через час начнётся собрание литературного клуба, вот ссылка. Будешь смотреть?»

Я в это время был занят глажкой белья, так что прочитал сообщение и, соответственно, ответил не сразу.

«Да, буду», – я решил не спрашивать себя, зачем мне это надо, но раз назвался груздем, то полезу в кузов, раз такое дело. Я ведь обещал, что посмотрю, хотя плохо понимаю, какой в этом смысл. И неужели людям нравится смотреть, как другие люди обсуждают что-либо?

После того, как более-менее закончил свои домашние дела, сел за компьютер и перешёл по ссылке на стрим, который пока ещё не был активен, так что стал читать новости за эту неделю. Мне была интересна реакция Протопопова на заявления Снежаны, что она на него в суд подаст, но тот молчал. Надо будет заодно узнать у Димы, как у него дела с книгой Вити.

Минут за пятнадцать до официального начала стрим включился, и на экране появилась относительно скромно обставленная комната с большим столом посередине. Камера была поставлена во главе этого овального стола, словно зритель был таким же участником заседания. Было видно окно, но пейзаж в окне нельзя было толком различить. Я думал, что увижу что-то вроде пафосного читального зала, но получалось, что как минимум эта комната выдержана в крайне адекватном стиле: тёплого цвета стены, книжные шкафы повсюду и никакой пошлой роскоши. Интересно, когда Дима говорил про «особняк», то насколько сильно преувеличивал?

К разговору о. За столом уже все сидели, и я сразу же стал всех узнавать. За эти шесть лет никто толком не изменился, разве что Лёша отпустил усы и бороду, Виктор стал выглядеть как-то более нездорово, Лена сменила причёску и будто бы поправилась, Света стала походить на своего отца, Вероника стала ещё более худой. Диана изменилась сильно, я с трудом её узнал – такой стройной стала! Яна и Эмма вообще не изменились. Костю эти годы не пощадили сильнее всех – он снова набрал весь, располнел и теперь походил на описание Иванова Ивана, которое мне когда-то давала Света. Алёну вспомнил с трудом, но она была такой же красивой, как и многие годы назад. Будь я Снежаной, тоже сделал бы своей любовницей. Майя стала ещё более женственной – вот уж она-то точно из тех дам, что с возрастом лишь хорошеют. Ещё было несколько людей, которых я не знал. Ну и, конечно, сидел Дима – так странно было видеть его всего лишь спустя неделю после того, как я с ним на кладбище ездил!

И в центре стола прямо напротив камеры сидела Морозова Снежана. Она не выглядела как женщина, которая недавно родила ребёнка – как минимум, фигура у неё была такой же стройной, как и всегда, как я мог посмотреть. Уж не знаю, насколько сильно она изменилась под одеждой, но… Морозова Снежана точно никак не изменилась. Она словно застыла во времени, а для девушки это, возможно, лучший комплимент. Интересно, как много Снежка тратит на поддержание такой красоты?

Каждый из присутствующих был одет примерно в деловую одежду, а напротив некоторых людей стояли ноутбуки. Лена, например, всё это время сидела и увлечённо что-то печатала на ноутбуке, время от времени поправляя очки или делая глоток из стоявшей рядом чашки. В центре были положены закуски, а в углу комнаты кипел электрический чайник. Интересно, где Лена себе уже раздобыла напиток?

– Что, трансляция работает? – спросила Снежана.

– Да, работает, – ответил Дима, проверяя что-то на ноутбуке. – Так, тут пока в комментариях одна ерунда, толком нечего выводить и не на что отвечать.

– Всё ещё настаиваю, что надо было вернуть систему платных донатов, – сказал какой-то парень, который напомнил Пигмея. Это и есть Вадим?

– Количество ерунды, которую туда пишут, превышает все разумения, – возразила Снежана.

– Но многие в чате начинают спрашивать, будем ли мы обсуждать книгу Вити, – сказал Лёша. – Нет, друзья, наш новый том пока ещё в работе, там нечего обсуждать.

– Очевидно, что они говорили не про вас, – проворчала Вероника.

– Именно поэтому мы не понимаем, зачем приглашаем тебя сюда – где твоё чувство юмора и прекрасного? – улыбнулся Костя. – Ну ладно, у нас есть какой-то серьёзный ответ?

– Да было бы некорректно обсуждать такую книгу тут, раз тут почти все знают Протопопова, – сказала одна из неизвестных мне девушек. – Всё-таки эта книга вызвала у вас сильную эмоциональную реакцию…

– Да мы никогда тут не обсуждаем книги так уж беспристрастно, – возразил другой неизвестный парень.

– Во-первых, тут не все читали его книгу, – заговорила Снежана. – Вот кто, кроме меня и сестры, читал её?

Руку поднял только Виктор. Он растерянно покрутил головой.

– А ты её откуда взял? – удивился Дима. – Только не говори, что купил!

– А что, у нас тут разве есть запрет на покупку? – сказал Лёша. – Я вообще с самого начала скептически отнёсся к затее Виталия писать книгу, ну да ладно.

– О, тут спрашивают, почему Лена такая молчаливая сегодня, – встрял в разговор Дима.

– Я книгу пишу, – ответила Лена, – если вы не заметили. Как раз ту самую, о которой шутил Лёша.

– Я, лично, не покупала книгу Виталия – мне было достаточно экземпляра, подаренного Снежке, – сказал Света.

– Ну с тобой-то понятно, – веселился Костя. – Я вот не купил, потому что прочитал отрывок, затосковал от авторского слога и решил не читать без необходимости. Да и теперь как-то не хочу отдавать деньги, раз там всё так плохо… Там ведь всё плохо?

– Ты даже не представляешь, насколько, – ответила Снежана. – Во-вторых, у нас на это собрание уже запланирована другая книга, но позвольте мне для начала поднять тему, которую мы не успели поднять на прошлом собрании, по «Ветрам зимы» – о том, сколько лет должно пройти, чтобы спойлеры перестали быть спойлерами. Кстати, Дима, а ты-то чего не прочитал труд Виталия?

– А я как раз читаю! – и Дима достал откуда-то томик. Должно быть, что это тот самый том, что получил я. – Мне вот дал почитать книгу друг, который с ситуацией вообще никак не знаком, но даже он своим непредвзятым мнением так раскидал книгу, что мало не покажется.

– А что за друг-то?.. – Лёша приподнял бровь.

– Так у меня много друзей, прикажешь их всех перечислять? – Дима улыбнулся, но как-то странно улыбнулся. Видимо, он понимал, что если он тут назовёт моё имя, то многое сразу пойдёт под откос, так что не спешил ничего говорить.

– Хм, и как далеко ты продвинулся в чтении?.. – Снежана забрала у него книгу и стала листать. Стало заметно, что она сразу же остановилась на форзаце. Она хмыкнула своим мыслям.

Значит, ей в руки попал мой том. Значит, очень скоро она увидит мои заметки, и одному лишь богу известно, какой она из этого сделает вывод.

– Февраль в этом году какой-то лютый, – Алёна решила обсудить максимально нейтральную тему – погоду.

– Самое то было для обсуждения «Ветров зимы», – сказал Вадим.

– Да вообще, – Костя с радостью её поддержал. – Давно такой зимы не было. Я уж отвык от классической русской зимы.

Снежана же продолжала листать книгу, с каждой страницей листая всё медленнее и медленнее. Я понимаю, что она прекрасно смогла узнать автора этих заметок и теперь пыталась понять, что же именно такого она может подчерпнуть из этих обрывков моего сознания. Вряд ли что-то толковое, хочу сразу заметить.

– Кстати, Дима, можешь глянуть, сколько нас людей смотрит? – поинтересовалась Снежана.

– Уже сто пять тысяч человек, – ответил Дима.

– Ясно, – Снежана выглядела будто бы расстроенной. – Ладно, держи. Как прочитаешь – дашь мне? Мне комментарии твои двух друзей показались занятными.

– Двух? – Дима взял книгу обратно. – Нет, я заметил, что мой друг её тоже кому-то давал читать, но это уже друг друга там пометки оставлял… И вообще, пожалейте книгу, а то она тут по рукам пойдёт, и в итоге там не останется живого места от всех этих замечаний на полях.

– Ладно, если отставить шутки в сторону, то мы приняли внутреннее решение не выносить обсуждение книги Протопопова, чтобы не создавать некрасивую ситуацию, что мы можем этим самым выступлением так или иначе помешать судебному процессу, – заговорила Снежана. – Да, дело уже передано в прокуратору и, не буду скрывать, уголовное дело скоро будет открыто, так что следите за развитием событий.

– Стоит им сказать про ответ Виталия? – вмешалась в разговор Алёна.

– Пока не стоит, – Снежана отмахнулась. – Как только он даст официальный и открытый ответ, тогда и будем обсуждать именно его, а не какую-то личную переписку. Она к сути не относится.

– Ладно, давайте начинать уже, – Света оторвалась от телефона.

– И к слову, – Дима поднял руку, – от лица всего мужского коллектива Литературного Клуба поздравляю дам с наступающим праздником!

Остальные парни сказали «поздравляем», аплодисменты.

– Да, точно, восьмое марта, а я и забыла… – охнула Снежана. – Так, что там у нас было с «Ветрами зимы»… Ах, да, точно. Лёша, может, ты что скажешь про «Ветра зимы»? А то мы вроде бы ради неё собрались, но так толком до её обсуждения и не дошли…

– Да что тут говорить? – ответил он. – «Ветра зимы» – одна из самых долгожданных книг последних нескольких десятилетий… Вернее, всего двух. И вышла она всего три года назад и вызвала такой фурор, что Эйч-Би-О решили снять новый сезон своего многострадального сериала прямо по книге… Вы смотрели этот сезон, кстати?

– Боже, лучше бы они не пытались! – впервые заговорила Диана. – Просто… Как бы… Они и в первом сериале много чего намудрили, и к концу пятого сезона от книги остались рожки да ножки, а в новом шестом сезоне они принялись это всё исправлять, и это выглядело просто нелепо!

– Так, у нас тут в комментариях все неистово требуют не спойлерить… – заметил Дима. – Ладно, как уже было сказано, мы саму книгу обсуждать будем сильно позже. Наверное, в самом конце, чтобы остались в чате лишь те, кто хочет. Выберем сразу книгу, а потом будем обсуждать саму книгу, чтобы не дай бог ничего не проспойлерить!

– Вот, собственно, о спойлерах я и хочу всё поговорить, – заговорила Снежана. – В наше время спойлеры, политика избегания оных и так далее – одна из самых сложных и необъятных… – тут она прервалась и взяла в руки телефон. – Так, мне надо ненадолго отойти. Кто из вас готов заменить меня в монологе о спойлерах? Алёна? Света?

– Я могу, – поднял руку Костя.

– Ну тогда давай, – Снежана встала с места и вышла из кабинета.

Костя никуда пересаживаться не стал, а заговорил так:

– Короче, я понимаю, что хотела сказать Снежана, да и мы это уже обсуждали до начала стрима в нашей приватной беседе. Спойлеры – это нехорошо, так как какое ты можешь получить удовольствие, если ты уже знаешь события книги наперёд? Ну или сериала, фильма, игры и так далее. Идею поняли. Вот только… Ну, у нас тут сидят трое писателей. Что вы думаете о спойлерах?

– Мне не нравится, когда книги утекают в сеть, – честно признался Виктор. – Дело не только в том, что из-за пиратства книг у нас могут упасть доходы, я это не отрицаю. В конце концов, для нас троих книги – это не только хобби и любимое дело, но и так же неплохой заработок. Мне скорее не нравится, когда книги утекают в сеть раньше положенного, хотя с нами такого, к счастью, не происходило. Нам ведь хочется, чтобы читатели были заинтригованы в истории, которые мы рассказываем… И да, мы правда так считаем. Я-то точно. И это не просто красивый ответ на камеру, как тут могут подумать.

– А ведь подумают, – съязвила Эмма.

– Ну, я лично как автор скажу, что нелюбовь людей к спойлерам помогает продавать книги – читатели хотят сами узнать, что там есть, поэтому они сами покупают книгу или арендуют в онлайн-библиотеках и читают, – продолжил говорить Виктор. – Читатели наслаждаются книгой в том виде, в каком мы задумывали, а мы получаем небольшую деньгу.

– И что, хотите сказать, что исключительно коммерцией объясняется факт существования спойлеров? – нахмурилась Яна.

– Нет, конечно, просто люди не хотят портить другим впечатление вполне осознанно, так как хотят, чтобы другие испытали те же чувства и эмоции, что и они сами, – ответил Лёша.

Честно говоря, мне их уже надоело смотреть. Это было невыносимо больно – сердце предательски сжималось от осознания того, что я и только я разрушил свои связи с клубом, что я сам себя оттуда изгнал. Я уже собирался было закрыть трансляцию, как тут…

– Майя, – Снежана, вернувшаяся незаметно для меня, повернула голову к доселе молчавшей девушке, – чего ты снова притихла? Неужели всё ещё обижаешься на нас, что не победил тот Фома Загадкин?

Я сразу же застыл на месте. Какого чёрта?.. То есть, я же всего лишь непонятный писака, зарабатывающий ничтожные гроши, чьи книги даже никто не публикует! Как так вышло, что Майя всё ещё продолжает следить за моим творчеством и, более того, о моём творчестве знает даже Снежана?! Они знают? Они наверняка знают!

– Просто мне несколько обидно, что мы выбираем книги, которые опубликованы, которые у всех на слуху или ещё что, – заговорила Майя. – А, да, всем зрителям привет. Так вот, я верю, что мы можем использовать эти стримы и для, скажем так, продвижения очень талантливых, но крайне малоизвестных писателей, чтобы наш рынок литературы получил хоть какую-то свежую кровь.

Что это за треклятое совпадение такое?! Как так вышло, что я умудрился попасть на собрание, где решили рассказать обо мне?! Я бросил взгляд на Диму. Тот молчал. Хотя ему-то об этом откуда знать?

– Просто я наткнулась на этого писателя случайно, и он меня зацепил, очень зацепил, – продолжала Майя. – Я поискала информацию о нём в интернете, но, очевидно, ничего не нашла. Это явно какой-то творческий псевдоним, но кто за ним скрывается – непонятно. На комментарии не отвечает, никакого личного блога нет – ему будто наплевать на своё творчество, он будто просто выкидывает его на мороз в слепой надежде, что однажды произойдёт чудо, которое сделает его писателем. Ну, я и решила ему это чудо обеспечить.

– Чудотворка ты наша, ты явно не просто так этого Загадкина упомянула, – заговорил Дима. – Я читал его творения – неплохо, но прям так его нахваливать…

Интересно, неужели из собравшихся никому стиль Фомы Загадкина не показался знакомым? Хотя вон как Снежка задумчиво смотрит, аж соединила кончики пальцев. Она-то точно может догадаться, но в самом деле, мало ли у нас в России людей, пишущих в том же стиле, что и я? Так что вряд ли догадались.

– Ну, не мне тебя осуждать – я сам люблю некоторых отечественных фантастов, которые пишут всякое про попаданцев, – сказал Дима. – Вы мне говорите, что это полный шлак, а мне нравится. На вкус и цвет, как говорится… Хотя вот не знаю, чего там обсуждать в этом творчестве Загадкина. Тяжело его читать. Всё-таки какой он неисправимый пессимист этот ваш Фома Загадкин, ну ей богу. Читаю, и всё желание жить пропадает сразу. В первом сборнике у него ещё были добрые и оптимистичные романтичные повести, а во втором сборнике он как-то совсем зажестил.

– Деконструирует различные штампы, вот чем он занимается, – сказала Лена. – И зачастую он развивает свои же собственные идеи из первого сборника. Это я про второй, если что. Вот у него была там мини-повесть в стиле аниме-ромкомов эпохи Рейва… серьёзно, как мы до такого докатились?.. А уже во второй то же самое, но всё заканчивается плохо, безысходно, что вот эта архетипичная героиня такого ромкома и не любила главного героя никогда, что вообще ненавидела и презирала… Почему-то я, прочитав это, вспомнила свои студенческие годы. Был у меня один такой, хм, ухажёр, который всё никак не понимал слова нет. Мне пришлось дважды на него наорать прилюдно, чтобы до него дошло.

Ох ты, господи. По идее, об этом инциденте знает только Лена и я, так что вряд ли они… хотя они-то прекрасно могут догадаться, о ком шла речь. Будто был ещё один пар… а, да, точно, был – Пётр. Его же Петей звали?

А впрочем, на Петю она, насколько я знаю, прилюдно не орала. Но я не могу быть в этом уверен.

– Ну, меня тоже Майя заставила прочитать этого вашего Загадкина, и поняла, что у него вообще самая любимая тема – побег от реальности, – сказала Вероника. – Эскапизм во все поля. Что-то вспом… неважно. Для меня лично эта тема довольна близка, и я резко против эскапизма. Это малодушие, это трусость, это неправильно. Ни к чему хорошему это привести не может.

– Ну так и Загадкин-то явно пишет об этом, – сказал Дима. – Если он не сказал прямо, что «эскапизм – это плохо», это ещё не значит, что он этого не подразумевал. Между строчек надо смотреть. Я что, тут один читаю между строк?

– Дима, не ёрничай, – улыбнулся Костя, – я понимаю, что ты у нас тут считаешься не самым интеллектуалом, но не серчай ты так.

– Да я всё одну штуку вспоминаю, забей, – махнул рукой Дима. – Очень старую, очень забытую… Впрочем, ладно, чёрт с вами. Ну не нравится автору эскапизм, но он не видит другого выхода.

– Выход есть всегда! – настаивала Вероника.

– Выход в окно тоже выход, согласен, – рассмеялся Дима.

– Нет – просто закусить удила, взять себя в руки и не страдать хернёй, – ответила Ника. – Вот главный выход. А убегать от проблем любой дурак может. Этим меня всегда этот автор и бесил – он уже будто бы сдался, махнул на всё рукой, и теперь вещает из своего богом забытого логова и пытается доказать окружающим, что только он прав. Я только рада, что его с такими посланиями так и оставили в интернете. Если его начнут публиковать, то это же кошмар будет!

– Лучше это, чем очередной попаданец, – сказал Вадим.

– Лучше тогда ничего, чем это, – возразила Вероника.

– Откуда у тебя к этому автору такая жгучая ненависть? – спросила Майя. – Будто он лично тебе что-то сделал.

– Да просто он мне напомнил одного моего старого знакомого, вот я и бешусь, – заметила Вероника.

А вот теперь-то они точно должны догадаться. Догадаются ли? Я не хочу, чтобы тайна личности Загадкина исчезла.

Света будто бы решила поднять руку, но потом поднесла её к своим губам, будто бы задумчиво куснула палец, а потом опустила руку. Она явно что-то хотела сказать, но передумала.

– Снежана, а ты что скажешь? – обратилась Лена. – Как я понимаю, Майя всех тут достала своим Загадкиным, и, небось, тебя тоже.

– Эй, за «достала» я могу серьёзно обидеться! – Майя скрестила руки на груди. – Вы же сами сказали, что «прочитаем вместе с «Ветрами зимы», чтобы обсудить и не расстраивать тебя».

– Я бы вряд ли согласилась такую книгу читать, у меня с ней очень сложные отношения, – заговорила Снежка. – Она мне… не то, чтобы не нравится, я ей скорее идеологически не желаю признавать. Она мне претит. Автор однозначно застрял в каком-то своём прошлом, из которого ему не выбраться. И ведь самое обидное, что он и в самом деле не сможет выбраться оттуда. Никогда и ни за что. Вот ему и остаётся что транслировать свои мысли на широкую публику, чтобы хоть кто-то попытался его понять и простить. Но читателей у него не слишком много. Неужели у нас выросло целое поколение, которое разделяет его мысли, готово его слушать и, что самое печальное, полностью его понимает, понимает его проблемы, опасения и чаяния?

– Это поколение в процентном отношении не так уж и велико, – сказала Вероника, – это всё равно что полагать инцелов за серьёзную угрозу. Их слишком мало, чтобы они были опасны для всего общества. А силёнок у них хватает только на единичные акты террора и единичные же случаи преступлений на сексуальной почве, только и всего. Однако такие писатели, как Фома Загадкин, которые говорят с такими асоциальными элементами на их языке, могут послужить…

– О, да, конечно, ведь именно Сэлинджер подвиг того идиота убить Леннона, а вовсе не мозговые черви в его голове, – прервала Веронику Майя. – Конкретно эта книга ничему плохому не научит. Люди, которые оправдывают книгами свои злодеяния, просто находят в книгах, простите за тавтологию, оправдание собственной низости, только и всего. Поэтому говорить, что такая книга что-то там плохое наделает…

– Да чёрт с ним с Загадкиным, кому он вообще сдался? – сказал Вадим, – давайте уже «Ветра зимы» обсуждать, я тут ради этого нахожусь, а не чтобы обсуждать никому не известных писателей из интернета – будто у нас не полнится интернет непризнанными гениями.

Дальше смотреть я не стал. Я отключил трансляцию, стал заниматься своими делами, а потом через час с чем-то мне тут позвонил Миронов:

– Слушай, тут такое дело, я тебе книгу позже верну, ладно? Так вышло, что Снежана увидела мою книгу и узнала твои замечания.

Я это знал, ведь смотрел трансляцию собрания литературного клуба. Но так как Диме такое знать не надо, то спросил:

– Как так вообще вышло?

– А, она просто увидела мою книгу на собрании клуба, нашла там твои заметки и решила их дополнить. Возможно, что она попросит меня тебе однажды передать книгу, так что раньше апреля её не жди.

– Да мне как-то на неё наплевать, – а потом понял, как это прозвучало, после чего поспешил добавить: – На книгу плевать, не на Снежану. Можешь её себе оставить. А можете по рукам пустить, мне не жалко.

Мне хотелось с ним ещё кое-что обсудить, но он со мной торопливо попрощался и положил трубку. Но вот так просто уйти делать свои дела мне не дали – через минуту позвонила Алиса.

– Я тут тебе пыталась позвонить, но у тебя линия была занята, – сказала она. И, не дав мне ответить, спросила: – Ну, как тебе собрание? Круто же!

– Да, круто, – не спорил я. – Жалко, что не все принимали такое уж активное участие, но вспоминаю, что в своё время были различные подкасты…

– А собрание, кстати, можно скачать в аудио-формате! – сказала Алиса. – Иногда, когда я пропускаю собрание, я включаю звук и слушаю дорогой.

– Интересно, а тогда зачем этот весь цирк с трансляцией? – этот вопрос я задал абсолютно искренне – я правда не понимал, ради чего все эти сложности. – Неужели только ради атмосферы?

– Конечно, атмосфера ведь важна! – Алиса произнесла это с явным упрёком. – Какое же это литературное собрание, если не создана подобающая атмосфера?

А все литературные сборища должны быть с той или иной «ламповой» атмосферой? Что это за навязчивая идея?! Просто всегда и везде, когда я встречал упоминание хоть о чём-то, приближенное к обсуждению литературного творчества, всегда все, причастные к этому делу, пытались создать – или хотя бы декларировали о попытке и желании создать – дружелюбную, уютную атмосферу. Почему? Я этого никогда не понимал, хотя ради именно такой вот атмосферы и ходил в клуб. Именно поэтому у меня и был термин «актёры массовки», потому что я не желал иметь дело ни с кем посторонним. Но всё-таки… почему?

– Твоя правда, – в итоге согласился я. – Я ведь никогда не был вхож на все эти собрания, так что даже не знаю, ради чего народ на них ходит.

– Но тебе ведь понравилось? К сожалению, я сериал не смотрела, а до книг ещё руки не дошли, так что не особо поняла, кто есть кто. Так что не знаю, чего они боятся спойлеров. Ты не поймёшь спойлеры, если не знаешь, о чём они!

Удивлён, что они не подняли эту тему – мне вот такая мысль в голову пришла почти сразу. Какой смысл говорить, что, например, Дарт Вейдер – отец Люка или что «розовый бутон» – это сани, если никто не имеет никакого представления, кто такой Дарт Вейдер и что такое «розовый бутон». Но если целенаправленно интересоваться темой, то тогда да, спойлеров приходится избегать. Не совсем, правда, понимаю, почему они вообще вышли на ту тему, но это не так уж и важно.

– А вообще как у тебя дела? – поинтересовалась она.

– Разве это должен спрашивать подчинённый у своего руководителя, звоня ему на телефон? – я был полон сомнений. – Это же явное нарушение субординации и делового этикета.

– Господи, какой ты зануда бываешь иногда, – Алиса рассмеялась. – Мы же теперь на работе так хорошо общаемся, можем и вне работы поболтать, ну не тушуйся!

Хотя я совру, если скажу, что не хотел с ней поболтать в свой выходной. Я рухнул на свою кровать и позволил себе сегодня побыть обычным человеком – слушал Алису, болтал с ней о пустяках. Сказал, что планирую сейчас домашними делами заняться. Она посетовала, что уже надо делать домашние задания. Потом она принялась со мной обсуждать само собрание – оказывается, она тоже читала мою книгу, и ей есть что сказать. Я выслушивал её и поддакивал.

На секунду у меня даже сложилось впечатление, что мы болтаем как влюблённая парочка, но я эти мысли незамедлительно выкинул из своей головы. На работе мы должны работать, никаких отношений. И дело не в том, что это этикет или ещё что, просто я запрещаю самому себе хоть что-то испытывать, чтобы больше не испытывать эту ноющую боль в сердце.

Сдвиг в наших отношениях становился всё заметнее и заметнее, и я застыл в ожидании того, как далеко этот сдвиг всё переменит. Сказать, что я застыл в ужасе – ничего не сказать. Я боялся, что всё закончится так, как я об этом мечтал; так, как я на это надеюсь.

17.1. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Ничего, кроме правды

Снова открываю глаза, снова в моей душе пустота, снова в моей голове туман, и снова я чувствую, что всю ночь мне снилось что-то, отчего текли слёзы. Просыпаясь, протягиваю вверх руку, будто отчаянно желая схватиться за что-то, будто где-то надо мной висел спасительный канат, что вырвет меня из этого проклятого мироздания. Но тщетно. Надо мной был лишь до чёртиков знакомый потолок.

Я поворачиваюсь в постели, протягиваю руку к телефону, смотрю время. Девять утра, восемнадцатое апреля, двадцать шестой год, суббота. Я тупо смотрю на эту дату, пока не осознаю, что ведь шесть лет прошло с того дня, как у меня произошёл тот финальный срыв, после которого я попытался сбежать из той пустоты, в которой был, но попытка была тщетной. И, самое смешное, шесть лет спустя дни недели совпадают. По идее, это совпадение началось с марта, потому что двадцатый год был високосным, а двадцать шестой – нет, но я только сейчас обратил на это внимание.

– Шесть лет… – произношу я.

Делать нечего, выбираюсь из постели и осматриваю свою комнату. За эти шесть лет ничего не поменялось в моей квартире. Я пожимаю плечами и принимаюсь за утреннюю рутину – если я не хочу сойти с ума, то обязан безотлагательно выполнять все те ритуалы, что вбил в себе голову.

– Шесть лет… – повторяю я. – Если бы только шесть лет назад всё пошло совсем иначе… Если бы шесть лет назад Снежана ответила бы иначе…

Но история сослагательного наклонения не имеет. Я навеки обречён существовать в этом проклятом мире, а даже если я получу призрачный шанс на спасение, то не смогу им воспользоваться.

В тот день, правда, произошло кое-что, что я поначалу чуть было не упустил мимо своего внимания – история с судебным делом между Морозовой Снежаной и Протопоповым Виталием продолжалась. Закончив со своими домашними делами, сел за компьютер листать новости и нашёл на такого рода заявление Виталия:

– Морозова Снежана своим иском лишь опорочила своё имя, а также лишний раз подтвердила истинность всего, о чём я писал в своей книге. Если она опустилась до столь низкого и дешёвого приёма, как судебное разбирательство, то это лишь показывает, насколько я прав в своей книге, что обычная история нашей с ней любви заставила её пойти на жалкую попытку заткнуть мне рот по суду. Моя команда юристов уже подготавливает все необходимые доказательства и опровержения всех её обвинений. Надеюсь, что наш суд не будет уделять этому суду слишком много времени, а то у меня, без обид, нет времени на то, чтобы разбираться с такой ерундой, как студенческие обиды.

К сожалению для Виталия, это его заявление оттолкнуло от него часть сторонников. Я всё чаще встречал в интернете мнение, что Протопопов, может, и великий бизнесмен, но его человеческие качества настолько оставляют желать лучшего, что Морозова абсолютно права, когда подала на него в суд. Ещё ходили разговоры, что Протопопов и в самом деле в университете был совсем другим, иногда даже делались ссылки на «пожелавших остаться анонимными бывших однокурсников Виталия». Я в этом бардаке не участвовал и не хотел иметь к нему абсолютно никакого отношения. Я просто смотрел со стороны и ждал, когда уже начнутся судебные заседания.

***

С начала марта время будто бы ускорилось, а жизнь моя стала однообразнее. Рабочие дни шли своим чередом. Когда у Алисы были занятия в университете, я надевал наушники на голову, отключался от происходящего и работал в своём темпе, а когда она работала, то доброй традицией стало уходить вместе со мной после работы и разговаривать на различные нейтральные темы, благо таких было достаточно, хотя я мог говорить в основном всё о работе и о работе. Как-то особого хобби, которое могло бы её заинтересовать, я не имел, политику с ней не обсудишь (вообще современную политику лучше вообще ни с кем не обсуждать), о спорте толком не поговоришь, вот и приходится разговаривать в основном о том, о чём предложит она, а пока она живёт достаточно счастливой жизнью, чтобы главной заботой была учёба. Перед уходом с работы она сидела со мной, а я ей помогал с её университетскими делами. Ближе к концу семестра у неё появлялось всё больше дел в университете, и они была вынуждена отпрашиваться после обеда или вообще на весь день.

Прошло ещё два собрания литературных клубов. На этот раз я решил их смотреть полностью и фоном, чтобы было о чём поговорить с Алисой. Ничего необычного на тех собраниях не было, и судя по атмосфере, царившей там, они и в самом деле смогли воссоздать наши старинные посиделочки, когда всё было так легко и понятно. Могу только порадоваться за них.

Миронов иногда мне подкидывал кое-какие интересные новости из первых рук, но этих новостей было мало, информации было ещё меньше, да и сам Дима признавался, что с каждым днём у него всё меньше и меньше времени на общение со мной.

– Я даже не знаю, смогу ли я общаться с тобой после рождения сына, – говорил Дима. – Он будет отнимать всё моё свободное время, и мне нужно будет работать в разы усерднее, так как Вика уже ушла в декретный отпуск, а наши родители не смогу финансово помогать в достаточном объёме.

– Да я понимаю, – только и сказал я. – Кстати, ты мне так и не вернул мою копию книги Виталия, где она там?

– Ходит по рукам. Надеюсь, что когда-нибудь смогу её тебе вернуть.

Что же касается меня, то мои отношения с Алисой улучшались. Я уже воспринимал её как хорошую приятельницу, хотя и был вынужден себя всякий раз одёргивать, чтобы не начать видеть в ней девушку. В конце концов, я для неё – начальник, я не имею никакого легального права ей интересоваться. Мы на работе, в конце концов! У нас разница в возрасте! Я же буду выглядеть смешно! Хотя вот Алиса со мной болтает без особых проблем, шутит, иногда даже присылает в нерабочее время какие-нибудь смешные картинки. Я бы решил, что она даже оказывает знаки внимания, если бы не считал, что это всё какая-то несусветная глупость.

После майских праздников, которые я провёл дома, Алиса стала появляться на работе в обычном режиме – она закончила со многими университетскими делами и теперь могла не отвлекаться на учёбу. Она даже сказала, что с июня будет работать в полную рабочую неделю. Надеюсь, она не перегорит. Всё ещё не понимаю механизм того, как она может так себе менять смены…

А в понедельник восемнадцатого мая произошло то, чего я вообще никак не мог ожидать.

Утром пришла Алиса со счастливой улыбкой на лице. Вкупе со свободной блузкой и штанами, она выглядела как счастливая школьница, радующаяся наступлению лета. И в самом деле, с начала мая установилась тёплая – и я бы даже сказал – жаркая погода. От холодной зимы не осталось ни следа, все перебрались в летние одежды, и я теперь ходил на работу в своих любимых рубашках с короткими рукавами (в основном, белых тонов) и чёрных джинсах. Алиса вон тоже перебралась во что-то летнее.

Словом, она была счастлива, а мне нравится, когда людям вокруг меня хорошо. Собственно, почему бы просто мне не радоваться за других людей, если дела у них идут неплохо? Однако она с этой счастливой улыбкой подсела за мой стол и сказала:

– Скажи, а ты в следующий вторник, двадцать шестого, свободен?

Я напрягся всем телом. Что значит «свободен»?.. Так, двадцать шестое будет через неделю. На самом деле, это не имеет ни малейшего смысла и не играет никакой роли, у меня практически каждый день свободен.

– Так, секундочку, что ты здесь делаешь? – я задал вопрос, который должен был задать с самого начала. – У тебя же сегодня занятия, выходной день!

– Так я приехала у тебя подписать документы по практике, – сказала она и протянула мне несколько бумажек, в которых я узнал календарный план и списки-ведомости. – Вон тут, тут и тут, – она тыкала в разные части листов, а мне оставалось лишь взять ручку из своего органайзера и ставить свою закорючку-подпись. – Так что, двадцать шестого свободен?

– Да, свободен, а что? – ответил я, не отрываясь от бумажек.

– Я тут раздобыла два билета на «Октаву мелодии юности», – сказала Алиса. – По линии профкома урвала два бесплатных билета, но, к сожалению, никто из моих друзей не сможет пойти, а жаль.

– Это же вторник, у тебя учёба, разве нет?

– А, по всем предметам во вторник я уже получила зачёты, так что могу не приходить.

– И что, зовёшь меня на эту постановку? – догадался я. – Ну… – я покрутил головой. Утро, никого не было. – Да, можно сходить. А что, тебе совсем не с кем идти?

Я сразу же начал корить себя за этот разговор. Дурак я, куда я лезу к Алисоньке?!

Алиса покраснела. Да, понимаю твою реакцию – я уже не так понял твоё приглашение, мне очень стыдно.

– Ну, не с кем, а чего билету пропадать?.. – она отвела взгляд. – И вообще, ты же как-то говорил, что смотрел пьесу, читал её. Так же она была написана в ваше время. И это будет уникальная постановка – в ней сыграют все актёры первой постановки.

Интересно, конечно, кто эти «все актёры», если один из них сидит сейчас тут?

– …ведь прошло уже восемь лет с первой постановки.

– Восемь лет?

Я решил проверить на компьютере. Восемь лет назад был две тысяча восемнадцатый год, и тогда двадцать шестое мая было субботой. Господи, время действительно летит…

– Да, точно, теперь вспоминаю… – пробормотал я. – Действительно, восемь лет назад это было.

– А ты?.. – Алиса вопросительно приподняла бровь.

– Я ходил на первую постановку, – объяснил я. – Я тогда был на третьем курсе, меня пригласил мой лучший и единственный друг, оставшийся с университетских времён. И это было занятно, мне понравилось. Так что посмотрю, что изменилось за восемь лет.

Можно сказать, что я тут отступил от принципа «говорить правду и ничего, кроме правды – но не всю правду», но я могу оправдаться, сказав, что «мой лучший и единственный друг, оставшийся с университетских времён» – это я сам. Будет ли это элегантным решением? Сомневаюсь.

– Я читала, что эту пьесу ставят во многих студенческих и молодёжных театрах, но раз год оригинальные актёры дают одну постановку в годовщину самой первой, – объяснила Алиса. – Этой традиции уже три года, кажется. Я знаю, что они так собрались на пятую годовщину, а это было в двадцать третьем году. Значит… Да, уже три года, получается!

– Хорошо, тогда скинь мне адрес, где это будет… А во сколько это будет? Мне нужно будет отпрашиваться с работы пораньше?

– В восемь вечера, так что вряд ли. Я подъеду сразу к театру – я в тот день буду дома. Или же… – она ещё больше смутилась, что меня насторожило. – Можем встретиться на моей станции метро, а потом вместе поедем… Хотя нет, лучше тогда просто встретимся в метро на лавочку, чего это ты будешь делать крюк?

– Разумно. Ладно, тогда в восемнадцать встречаемся в центре зала ближайшей станции метро, а потом поедем к этому вашему театру. Погоди, а это разве будет не в стенах нашего университета?

– Нет, как ни странно. Но этот театр находится рядом с университетом, хотя я ещё не придумала, как отсюда будет быстрее до него добраться.

– Ничего. Скинь адрес, я разработаю маршрут. Что-что, а прокладывать пути по общественному транспорту я умею бесподобно.

Меня теперь интересовал такой вопрос: а кто будет играть Евгения Шашина? Кто вообще на этих ежегодных выступлениях играл Евгения, если человек, игравший его в своё время, был мной, а меня явно уже давным-давно отменили. Хотя кто по прошествии стольких лет вообще помнит, кто кого тогда играл? Не уверен, что сейчас кто-то сможет вот так сразу найти запись того выступления.

Вопрос актёра на роли Евгения не покидал мою голову, так что в тот же день я решил позвонить Диме в обеденный перерыв. Вышел в коридор, набрал телефон Димы и, дождавшись его ответа, сказал:

– Я тебя не сильно отвлекают?

– Нет, у меня как раз сейчас обеденный перерыв, а что случилось?

– Через неделю будет постановка «Октавы» со старыми актёрами, верно? И…

– Кто играет Женю? А постановке в двадцать третьем играл я, но моё видение персонажа их не устроило, так что… Да и я не смог бы сейчас участвовать, у меня слишком много других забот. Так что в двадцать четвёртом Женю сыграл Костя, а уж остался ли он в той роли или нет – вопрос десятый. А что так?

– Да меня тут на работе пригласили на следующей неделе, вот и заинтересовался.

– О, ничего себе у вас там интеллектуалы собрались… Твой стажёр позвал? Ты же говорил, что он с нашей кафедры, да?

– Да, это всё мой треклятый стажёр.

Дима выдержал паузу, после чего произнёс:

– Ну, я тебя не осуждаю, я тебя понимаю. Отчаяние, все дела…

– Я не хочу знать, что ты там понял, Дима. Ладно, ещё увидимся.

Я положил трубку, а потом сообразил, что ни разу так и не назвал пол стажёра, так что Дима мог решить, что из-за отсутствия успехов на личном фронте я решил сменить команду. Нет, Дима, я просто не хочу, чтобы ты думал что-то ещё. Думать вредно. Меньше думать надо. А то я боюсь, что ты попытаешься нас двоих свести, а я не просто не буду упираться, но и активно тебе помогать сводиться с Алисой. И, что меня больше всего настораживает, это возможная вероятность того, что у нас с Алисой даже что-то может получиться вместе. Впрочем… речь не об этом.

***

Нашего похода в театр я не ждал с каким-то особенным предчувствием или настроением. Меня больше пугали последствия, причём как разговоры между коллегами, так и ещё какие-нибудь факторы, которые могли бы вмешаться в мою жизнь. Ещё я боялся того, что Алиса это всё устроила с какой-то более тёмной целью. Я уже никому толком не доверял, а решил зайти в ловушку и посмотреть, что из этого выйдет. Особенно с учётом того, что я до этого несколько лет работал в окружении врагов, а стоило хватке на моей шее хоть немного ослабнуть, как сразу же я собственными руками начал на себе затягивать петлю. Это я поступаю очень умно, конечно. И ведь всё это время Никита сидит тише воды, ниже травы, и это меня до ужаса пугает. Это затишье затянулось, а Никита не из тех людей, что оставит меня в покое.

Двадцать пятого мая, накануне спектакля, перед началом обеденного перерыва Денис позвал меня курить на балкончик. Я сразу напрягся всем телом, причём если с Алисой я напрягался по-хорошему, потому что от неё нет никакой особо серьёзной угрозы, то от начальника угроза вполне может исходить. Но делать нечего, пошёл за ним, на балконе мы встали в тенёк, он достал сигарету, поджог её, а я встал так, чтобы на меня не сносил дым.

– Собственно, чего я хотел с тобой поговорить, – заговорил Денис. – Мне тут из отдела кадров на тебя жалоба пришла, так сказать.

Душа сразу ушла в пятки. Всё, я допрыгался. Захотел на старости лет поиграть в отношения со студенткой, называется. Небось, Никита прознал. Или Алиса по доброте душевной разболталась девочкам нашего отдела, а отдуваться в итоге мне…

– Отпусков у тебя дохрена и больше, – продолжил Денис, и я сразу почувствовал, как моя душа возвращается из пяток в положенное ей место. – Около сотни неиспользованных отпускных дней и они хотят тебя отправить в отпуск. Ну ты прекрасно знаешь эту схему.

– Да не нужен мне отпуск, – честно сказал я. – На что я его тратить буду, Денис? И почему ты этим озаботился? В прошлый раз меня к себе выгнал Александр Николаевич, наорал на меня, а только потом выгнал в отпуск, а теперь со мной ты болтаешь, а не Овчинников. Что изменилось?

– А то изменилось, что я решил этим вопросом озаботиться раньше, чем это сделает Александр Николаевич. А то знаю я его, всё по-своему сделает. Но ты всё же подумай. На море съездишь, в горы, по стране поездишь… Плохо, что ли? Хорошо же! Этим летом все в основном будут в отпусках в июле, так что если ты и можешь уехать, то только в августе.

– В августе? – я достал телефон и посмотрел в календарь. – А Алиса будет уходить в отпуск? У нас вообще кто когда в отпуск уходить будет?

– Точно помню, что она в отпуске с тринадцатого июля по десятое августа. Девчата тоже весь июнь-июль гуляют, Никита, если я ничего не напутал, отпуск себе взял с двадцать седьмого июля по девятое августа. Потом проверю.

– Ничего себе, Алиса на месяц взяла… У неё вообще накопилось столько отпускных за время работы?..

– А почему нет? Всё равно у неё пока работы не слишком много. Она же ещё студентка, ей летом отдыхать надо, а не вкалывать. И тебе тоже, а то кроме отпуска зимой я даже не могу вспомнить, когда ты в последний раз отдыха. Что думаешь?

– Хм, – я продолжал изучать календарь. – Может, мне с десятого августа тогда? И на три недельки.

– Три? – удивился Денис. – А чего тогда не на весь месяц?

– Ну, не знаю… Ладно, это я ещё подумаю. Но тогда примерно скажи Александру Николаевичу, что я возьму в августе.

На следующий день добросовестно отработал до шести вечера, после чего вышел из офиса, спустился в метро и обнаружил Алису, сидевшую на лавочке. Только сейчас осознал, насколько всё-таки опасно было устраивать встречу тут – её ведь могли заметить наши коллеги! А потом вспомнил, что из тех, кто мог бы реально, заметив нас, устроить различные неприятности, в метро никто не ездит. Почти все менеджеры и руководители на машинах, Никита тоже на машине. Подошёл к Алисе, поздоровались и сели в поезд в центр. Нам надо проехать одну станцию, потом выйти и сесть у метро на автобусе, который подъедет прямо к театру.

Когда мы сели на свободные места в вагоне, невольно задумался – как мы выглядим со стороны? Надеюсь, что если нас и примут за парочку, то хотя бы за парочку студентов, а то люди разные бывают. Вон, вспоминаю Гошу, он на первом курсе выглядел на все тридцать. Интересно, а он как поживает? Он хоть окончил университет? Я уже даже забыл, остался ли он на кафедре или полностью забрал документы. Впрочем, какое это теперь имеет значение?

– Что-нибудь на работе происходило, когда меня не было? – поинтересовалась Алиса.

– Тебя не было всего пару дней, что могло за это время стрястись?

– Вот вечно ты такой весь ехидный, едкий. Но ты стал больше общаться в такой манере со своими коллегами, меня это радует.

– Меня это самого не слишком радует. Несколько лет с ними не знавался, а теперь чуть ли не в дёсны лобызаемся. Мне такое неприятно – я ведь всё помню. Вот и стараюсь не общаться лишний раз. Не люблю заводить отношения на работе в любом виде.

А сам пошёл с молоденькой коллегой в театр. Восхитительная логика, надеюсь, что Алиса тоже будет закрывать глаза на подобные нарушения в моих логических последовательностях. Главное, что нам обеим достаточно весело сейчас жить, а остальное уже особой роли не играет.

Проехав станцию, выбрались наружу, дошли до остановки.

– Ты давно была в театре, к слову? – я решил начать светский разговор.

– Я регулярно туда хожу по бесплатным билетам, – похвалилась Алиса. – Чего пропадать возможности духовно обогатиться! Я столько интересных постановок повидала благодаря этим билетам. И даже ходила на бесплатные фильмы, хотя обычно успевала получить билеты только на самые неинтересные варианты. А тут я сама удивлена, что смогла урвать билеты.

– У тебя их два, – напомнил я, – а значит, что один тебе дал кто-то из твоих однокурсников. Или однокурсниц. Верно?

– Да, мне дал мой однокурсник. Я его попросила, всё равно он не хотел пойти.

– Это парень, да? – мне стало сразу жалко паренька. Знал бы он, что его однокурсница решила воспользоваться его добротой, чтобы она могла пригласить двадцатидевятилетнего мужика. Хотя если бы она пригласила пятидесятидевятилетнего мужика, это уже было бы совсем странно – обычно оно наоборот происходит в таких случаях.

– Он мой друг, – подтвердила Алиса, – но у него девушка есть, если я ничего не путаю.

– А, да, я постоянно забываю, что к магистратуре уже все находят себе девушек или парней… – тихо пробормотал я.

Приехал автобус, мы погрузились в него. Слон в комнате начинает буянить. Он негодующе топает ногами, сбивая с полок всю имеющуюся посуду, но мы с Алисой продолжаем странное блуждание вокруг столба, пытаясь понять, в какую сторону и кто должен двигаться, кто кому должен сказать «а ты красивая» или «а ты красивый», чтобы что-то получилось, при этом мы даже не знаем, что именно должно получаться, хотя я-то примерно понимаю, что так могут боги зародиться, а что у нас получится – неизвестно. Параллельно со всем этим столб уже качается из-за негодующего слона и готов рухнуть нам на голову и уже положить конец этим хороводам.

– Это ты какого-то странного мнения о магистратуре, у нас в группе с этим не очень хорошо, – сказала Алиса.

– А что насчёт тебя?

Боже ты мой, какой позор, как по мне. Двадцатидевятилетний мужчина и начальник студентки, спрашивает у своей подчинённой, молоденькой двадцатиоднолетний милашки, есть ли у неё парень. Я хочу провалиться сквозь землю. Так мужчины работать не должны. Нет, так вещи иногда работают, но я считаю, что не имею абсолютно никакого права так делать. Я ведь клялся и божился, что всё в себе задушил, так какого хрена оно вылезает наружу?!

– Нет, с этим у меня не очень хорошо. С работой и учёбой совсем нет сил ещё и на парней.

– Понимаю, как я тебя понимаю, – ответил я.

Почему я отказался сопротивляться? Почему я, человек, который всегда ставил себе цель найти девушку, в итоге бросил эту бесперспективную затею? На что я променял свою мечту? Я не променял мечту, я просто отказался, поняв простую вещь – меня никто не любит в любом случае, я никому не нужен. И даже если Алиса в самом деле влюбилась в меня – а я не буду исключать такой вероятности – надо побыстрее с этим закончить. Пусть она себе другого парня найдёт. Наверное, я должен был быть на десять-двадцать лет старше, чтобы убеждать Алису не встречаться со мной из-за разницы в возрасте в самом деле, да вот только всё равно через год мне тридцать, и наш альянс будет смотреться странно. Нет, не странно. Но мне этого не надо. Почему?

Ответ лежит на поверхности, но я предпочитаю его игнорировать.

– До сих пор не понимаю, как люди находят друг друга, – честно сказала Алиса. – Я пробовала сайты знакомств, но количество идиотов-парней там превышает все возможные границы.

– Так поэтому там они и сидят, потому что в обычной жизни никто таких не возьмёт, только если совсем не останется вариантов. Я, если тебе интересно, тоже не понимаю, как люди это делают. Толку от моего жизненного опыта никакого.

– Ну, думаю, у нас с тобой всё ещё впереди, – решила Алиса.

Почему это «у нас с тобой», я решил не уточнять. Не дай бог девочка решит, что «у нас с тобой» означает «у нас с тобой как пара». Я ведь могу и поверить, в самом деле.

Автобус приехал на нужную остановку, мы вышли. Театр обнаружился на противоположной стороне перекрёстка. Это было небольшое строение, в котором, по моему мнению, была бы от силы сотня зрителей. Перешли дорогу, подошли ко входу. Мой взгляд упал на афишу, которая сталась повторять самую первую афишу, но было одно изменение, которое меня сразу вывело из равновесия: пьеса обзавелась подзаголовком «Поучительная история Евгения Шашина». Теперь понятно, откуда растут ноги у названия главы, где Виталий меня смешивает с говном.

Когда мы зашли внутрь, я обратил внимание на то, что зрители были в массе своей студентами. Надо понимать, что более взрослой аудитории пьеса, написанная двадцатилетними студентами попросту неинтересна. Даже если учесть, что этим студентам сейчас по тридцать, и как минимум трое из них стали известными писателями. Впрочем, какая разница?

Мы с Алисой прошли в зрительский зал. Да, как я и думал, зал совсем небольшой. Хорошо, что у нас места далеко от сцены, а то меня могли бы и заметить.

– Интересно, а почему такой зал? – спросил я в итоге. – Не знаешь, Алиса?

– Мне тоже интересно. Я читала в Википедии, что в этом театре уже который год проходят такие вот специальные выступления. А небольшой зал нужен, чтобы успеть каждому выдать книгу с автографами. Плюс они хотят добиться уютной и ламповой атмосферы.

Ну и ладно. Я ведь впервые увижу эту постановку со стороны зрителей. Даже интересно, какого это – быть тем, для кого эта история рассказывается. Надеюсь, я не сгорю со стыда, когда увижу собственное творение после стольких лет.

Пьеса началась так, как я её помнил. Вот начали выходить герои. Вот появился Виктор Одинцов в роли Ивана Худоярова, вот Алексей Ферзёв в роли Андрея Шахова, а вот появился Кирилл Заболотный в роли Казимира Болотина. Я удивлён, что они смогли найти его для того, чтобы вернуть на сцену, но, полагаю, для него это единственный шанс хоть как-то дать о себе знать хотя бы самому себе. Разговоры между ними такие же, какие были в моём сценарии. Полагаю, главные изменения начнутся с появления Евгения Шашина.

Он не заставил себя ждать. На сцене появился Константин Алексеев в роли Евгения Шашина. Образ получался несколько карикатурным: полный и несколько чудаковатый студентик в нелепой шапке как у таксиста. Хорошо, что хоть без акцента, а то за такое в наше время можно и получить в лоб, и ещё повезёт, если только в лоб! Константин откровенно переигрывал все возможные реплики, будто подчёркивая, что Шашин тут нужен исключительно как персонаж-комик. С другой стороны, он делает всё правильно – главный герой тут не Женя Шашин, а Иван Худояров.

В первом акте изменений никаких не было, а если и были, то я уже всё напрочь забыл. Вот кульминация, где Казимир разразился речью о том, что быть правильным – чертовски тяжело. А вот Иван пытается его как-то приободрить:

– Ещё не поздно, Казимир. Тебе необязательно так страдать и ломаться. Посмотри на меня – я такой же умный парень, как и ты, у нас одинаковые оценки, но я умею радоваться жизни. Для меня тут всё так ново и здорово! Посмотри на Андрея – он прожигает жизнь в ночных клубах и счастлив! Посмотри на того же Женю – он вообще…

Казимир неожиданно рассмеялся. Я стал перебирать в памяти сценарий. Нет, он не должен был смеяться. И на первой постановке он сказал что-то вроде «Я не желаю слышать это имя». Интересно, что они решили тут придумать?

– А что на него смотреть? – Казимир закончил смеяться. – Как был посредственностью, так ею он и остаётся. Был таковой и сдохнет таковой, вот и всё.

Это было довольно жестоко, как по мне. Я понимаю, что Женя тут не нужен, но всё-таки он не должен быть прямо таким уж антагонистом. Или Казимир подчёркивает своё отношение к нему?

Ладно, там начался второй акт уже. И сразу пошли изменения. Количество шуток разной степени фривольности уменьшилось (правильно я всегда сам себе говорил, что полным ходом идёт сексуальная контрреволюция), остались лишь самые невинные, а все самые пошлые шутки шутил Евгений. Образ получался ещё более карикатурный, но… Над некоторыми шутками даже я посмеялся. Я и забыл, что в своё время был довольно остроумным. Или эти шутки писали другие? Я точно помню, что половину всех шуток за меня другие написали… После стольких лет – всегда что-то да напоминает о моём отсутствующем чувстве юмора.

А вот сцена, в которой я помню изменения в первой постановке. Женя, выступая в роли Купидона, который хотел помочь Ване, не зная, что у Вани уже есть Ира, делает своё дело, но безуспешно. И вот, Ваня уходит, а Валя и Женя остаются наедине.

– Подслушивал, да? – спрашивает Валя.

– Я бы сказал, слежу за успехами своего ученика.

– Очень смешно, – отвечает она. – Учитель из тебя аховый. Но к делу это не относится. Мне больше интересно, какое ты вообще имеешь право вмешиваться в чужие жизни?

И в моём старом сценарии, и в постановке, речь не доходила до вопроса о легитимности вмешиваться в чужие жизни.

– Имею такое же, какое имеют все другие…

– Ну себе-то не ври, Женя, а? – тряхнула головой Валя. – Ну куда ты лезешь? Ты же ничего, кроме как шутить на тему жоп и сисек, не умеешь! Всё, просто исчезни и не мешай взрослым людям делать взрослые дела.

И Женя, пристыженный, удаляется прочь.

До конца второго акта никаких изменений, а затем – третий акт. Я вздохнул. Вот здесь начнётся наверняка полный кошмар. Приготовьтесь, будет тяжко.

Женя как-то особенно печально взирает на происходящее, на воркующих друг с дружкой Иру и Ваню, на играющих любовную комедию абсурда Лену и Андрея, и Женя начинает вспоминать и сожалеть:

– Я всегда хотел быть кем-то большим, чем жалкой посредственностью.

Та-ак, стоп, а это уже совсем никуда не годится. Такого в книге не было! Я понимаю, что вы хотите максимально извратить мой образ, но… вы не перегибаете палку?!

– Всегда рвался туда, куда меня не просят, – продолжал Женя, – всегда хотел чего-то большего, а сам не хотел ничего, кроме пустых похвал и бесстыжих восторгов. Вот какой я человек – оказавшийся там, где меня об этом никто не просил и желавший того, чего не имеют права получить.

Женя рассказывает свою предысторию про Анастасию и Казимира, после чего всё идёт так же, как и задумывалось. И вот, финал, где собрались все герои. Я уже морально приготовился к тому, что здесь Жене достанется сильнее всего.

– Настя! – окликает её Женя, но она продолжает игнорировать его. – Настя! Это я. Я вернулся.

– Зачем? – спросила она. – Кто тебя просил сюда приезжать? Кто тебе тут вообще будет рад? Я – нет. Я ведь специально уехала сюда, в незнакомый мне город, чтобы порвать с прошлым. А тут ты заявляешься, требуешь к себе внимания. Кто ты вообще такой?

– Ну… Я – это я.

Так, это совсем не в стиле Жени так выражаться. Он обычно говорит «Я всего лишь Женя, и ничего более». «Я – это я» – вот это в моём стиле. Почему они сохранили это изменение?

– «Я – это я», «я – это я», ну сколько можно уже?! – взбеленилась Анастасия. – Я от тебя это слышу каждый божий день! Ну, слышала в школе. И твоё это мерзкое «абсолютно бесперспективно». Хватит ныть! Хватит уже! Ты сюда зачем приехал? Жаловаться мне на жизнь? Я думал, ты себе нашёл предостаточно людей, которым будешь плакаться в жилетку. Или ты их настолько достал, что решил обратно приползти ко мне?! Тебе не стыдно вообще?

– Да я ничего такого… – Женя осёкся. – И это то, что ты мне хочешь сказать после того, как мы год не виделись?

– Я тебе много чего хочу сказать, дружочек, – процедила Анастасия. – О, ты даже не представляешь, как много я хочу сказать!

– А ещё больше хочет сказать он, – вперёд вышел Андрей Шахов. – Впрочем, что толку его слушать? Мальчик окончательно заблудился в собственных иллюзиях, в которых именно он – главный герой, в то время как его участь – быть персонажем второго плана. Мне правда жаль, что все мы здесь оказались в этом периоде времени. Надеюсь, ты простишь Жене его… заблуждения.

– Да не заблуждаюсь я, это вы все тут поехали крышей! – кричит Женя. – Я даже толком ничего не сделал такого, чтобы заслужить вашу ненависть!

– Слишком громкое слово, – веселится Ирина (всё ещё поражаюсь тому, что её смогла сыграть Марина). – Мы тебя не ненавидим. Нам просто на тебя плевать. А для таких, как ты, наплевательское отношение хуже ненависти. Когда тебя ненавидят, ты ощущаешь себя живым. А когда на тебя всем плевать, ты всё равно что мёртв. Тебе нужно, чтобы после стольких лет – всегда находился хоть кто-то, кто поминал о тебе, даже если твоё имя будут твердить с ненавистью.

– Так что убирайся в забвение, безымянная посредственность, тебе нет места в этом мире, – заключает Казимир.

И на этом третья часть завершилась. И был дан антракт.

– Что?! – я невольно воскликнул.

– Что-то не так? – спросила меня сразу Алиса.

– В прошлый раз тут был финал! – ответил я. – После третьего семестра должен быть финал! Так было восемь лет назад!

– Видимо, они что-то изменили, – решила Алиса. – Может, решили довести историю до того финала, который есть сейчас? Не знаю, но я читала книгу, и мне больше нравилась вторая половина, которая следует как раз после момента, когда Женя отправляется в академический отпуск. Мне персонаж нравится, и с ним как-то странно обходятся, всё ещё не понимаю, почему надо было всё так делать.

У меня есть объяснение, но Алисе его знать нельзя.

– Я тогда отойду в уборную, – сказала в итоге девушка. – А ты останешься тут?

– Думаю, да. Не хочу ни в буфет, ни куда-либо ещё.

Вся вторая половина постановки была для меня настоящим кошмаром. Абсолютно все мои идеи эпилога были вывернуты наизнанку. И даже не просто вывернуты, а подвергнуты насмешке, деконструированы и уничтожены. Мой оригинальный посыл был прост: «что бы ты ни пытался сделать, в результате всё будет плохо в любом случае, все твои чаяния пусты». Во второй половине постановки, которая охватывает следующие три семестра с эпилогом, диаметрально противоположная идеология. Я понимаю, что это очень ободряющая идеология, очень правильная и хорошая, но… В этой истории никогда не должно было быть счастливой концовки! Попросту унизительно и оскорбительно слышать из уст героев что-то вроде:

– Будто мы все должны были тут сидеть в кружочке и вещать из темноты чрезмерно пафосный бред!

Признаю, моя постановка была чрезмерно максималистичной, но разве не в этом её прелесть? В том, что она отражала чаяния обычного студента? А тут что за учебник в духе «верь в себя и верь в свою веру в себя»? Что за ерунда? Что за пошлость? Катитесь к чёрту, эта книга никогда не должна была быть про счастливый конец! То, что он получился у вас, не означает, что он получится у всех! Хватит врать людям в глаза!

И вот, этот позор закончился. Могу понять, почему его показывают людям: все хотят верить, что они-то все уникальные и хорошие. Тут и мораль есть: «Будь самим собой и люби себя». И нет никаких острых углов, никаких неоднозначных дилемм, один лишь слащавый пафос. Тошно, как же тошно. А Женя, как олицетворение «токсичного» и негативного образа мысли, был подвергнут справедливому осмеянию. Ура.

Когда закончились овации, Виктор Одинцов объявил:

– А сейчас мы начнём раздавать печатную версию этой пьесы и ещё несколько других пьес с автографами, так что подождите немного, пока мы подготовим сцену, а потом можете подходит ближе, но постарайтесь слишком уж не толпиться.

Несколько минут актёры ставили в ряд парты, садились на них, а рабочие из-за сцены вынесли несколько запакованных коробок с книгами. Лёша с Виком вскрыли их и стали подписывать. И тогда народ из зрительского зала выстроился в одну огромную очередь, которая на сцене разделялась на восемь частей – каждый шёл к одному из актёров.

– Ну, тогда встанем в очередь, – предложил я.

Мы были где-то в середине этой процессии. Я же думал, что предпримут актёры, когда увидят меня? Узнают? Сделают вид, что я – непонятно кто? Надеюсь, что второе.

Прошло какое-то время, очередь дошла до меня. Я поднялся на сцену и, потупив взор, отправился к Виктору, который только что освободился.

– Ага, приветствую, – сказал мне Виктор, даже не глядя на меня. Он взял ещё одну книжку (не самую толстую, в мягком переплёте), подписал её на первой странице. – Пожалуйста…

Он протянул мне книгу, поднял голову и застыл, увидев меня. Было ясно – он узнал меня. Только сейчас понял, какую я сделал глупость. Зачем я вообще решил показаться им на глаза? Чтобы их выбесить? Чтобы показать, что я ещё жив и могу бороться? Чтобы что? Просто побыть жестоким призраком из прошлого, который пришёл мстить живым за всё хорошее?

– Извините, мы нигде не встречались? – неожиданно говорит Виктор.

Я забираю книгу и, не успев ответить, слышу:

– Извините, обознался, – сказал Виктор.

Я кивнул и поспешил удалиться, пока привидение в моём лице не окажется раскрыто другими людьми. Вик, может, и не узнал меня, но меня могут узнать другие.

Я протиснулся через людей, вышел в гардероб, где рухнул на первое попавшееся сиденье, где решил перевести дух. Нет, ответ очевиден – я просто хотел выпендриться, но это чистое ребячество. Всё равно что фигу в окно показать. Или на заборе либо написать «хуй», либо его нарисовать. Фиглярство и идиотизм. К счастью, мироздание снова меня пощадило, и я ушёл неузнанным.

Но неужели я так изменился? Или Виктор просто не стал делать скандала? Решил притвориться дурачком, чтобы потом в кулуарах, где-то за кадром очередного собрания Внутреннего Круга поведать, что я выбрался из своей конуры? Интересно, сильные мира сего что сделают? Пожурят Диму? Скажут ему, что он плохо следил за мной?

Хотя кого я обманываю, всем настолько похуй на меня, что мои мысли можно объяснить лишь манией величия.

Алиса появилась рядом со мной через полминуты. Она села рядом и спросила:

– Я так понимаю, пьеса тебе не понравилась?

Я долго не знал, что мне ответить. Быть честным? Рассказать всё как есть? А зачем? Ради чего я хочу раскрыться перед Алисой? Каждое сказанное мной слово будет использовано против меня. Поведать о своих переживаниях человеку – дать ему заряженный револьвер и попросить выстрелить мне в висок. Я ещё не готов умереть. Даже если.

– Неужели так больно смотреть на то, как испортили твой текст? – спрашивает Алиса.

– Да причём тут…

Я осёкся. Что-что она сказала?..

– Неужели ты думала, что я не спросила у Морозовой Снежаны, откуда она тебя знает? – продолжила Алиса. – Неужели ты поверил, что такая, как она, откажется от правды о том, что вы учились вместе? Зачем тебе постоянно врать о своём прошлом? Что там такого случилось, что тебе надо теперь говорить всем полуправду? Да, ты не лгал, но и не говорил всей правды.

– Почему я обязан отвечать хоть кому-то хоть что-то о себе? – ответил я. – Моё прошлое – моё дело, и только я решаю, пустить ли туда человека или нет. И я…

И я в глубине души сомневаюсь. Хочу ли я в самом деле ей что-то поведать? Или это она уже себе придумывает? Я бы сказал, что придумывает, но… Но нет. Алиса хочет мне доверять, я это чувствую. А я не имею никакого права подводить её доверие. Она ведь мне уже много чего рассказала о себе и о своей родне, а я все темы о своём прошлом свожу к шуткам. А тут она видела сама, что я что-то скрываю. Что-то очень серьёзное, что может поменять полностью её отношение ко мне.

Разговор, который я откладывал так долго – разговор о моём прошлом – всё-таки придётся провести. Хотя где-то в глубине души я ликовал – я так давно мечтал найти хоть кого-то, кому могу выговориться.

– Если так хочешь, можем сейчас зайти в какой-нибудь бар, – предложил я. – Хочу выпить. Знаю, что середина недели, но… плевать. Наверное, этот разговор был неизбежен… Я этот разговор откладывал очень давно, но теперь уже нет смысла это делать.

***

Зашли в первый подвернувшийся бар, который сейчас пустовал – середина рабочей недели, не так много желающих опохмелиться найдётся в такое время. Алиса взяла себе лёгкий коктейль, я – стакан пива. В ожидании заказа я задал вопрос:

– Итак, что обо мне тебе рассказала Снежана?

– Нет, так дело не пойдёт. Я уже поняла, что ты начнёшь выкручиваться, что-то утаивать, замалчивать. Да, ты мне нигде не соврёшь, но смысл в такой полуправды?

– Когда это успело превратиться в допрос? С таким подходом, Алиса, предлагаю просто тогда выпить по бокалу за всё хорошее и разойтись по домам. Нет, я готов рассказать, но мне правда надо знать, что ты уже знаешь. А не то мой рассказ может серьёзно затянуться – я ведь начну повествование с сотворения мира.

Алиса какое-то время молчала, а потом вздохнула и сказала:

– Да, ты прав. Зря я на тебя напирала. Ну… Морозова Снежана мне рассказала немного: вы учились в одной группе, но друзьями вас нельзя было назвать. Ты ходил в Литературный Клуб, написал там эту пьесу, но потом тебя оттуда изгнали. Почему – не знаю.

– «Друзьями вас нельзя было назвать»… – повторил я. – Да, так оно и было. Друзьями мы точно не были.

Сначала мы были влюблёнными друг в друга подростками, которые тянулись друг к другу, потом мы встречались, а потом были людьми, которые не хотят вспоминать о расставании. Ни на одном этапе мы не были друзьями. Сначала мы были больше, чем друзья, но меньше, чем любовники, а потом были двумя обиженными на себя и остальных людьми.

– Да, всё так и было, – заговорил я. – Я в своё время был однокурсником Морозовой Снежаны, однокурсником Дмитрия Миронова – ты его должна знать по литературному клубу. Со Снежаной я, как она верно заметила, не общался толком – мы были из двух разных вселенных, из двух разных весовых категорий. Я мог лишь любоваться ей, восторгаться, даже любить её, но всегда понимал своё место в этом мире, поэтому об нет смысла уточнять, были ли между нами отношения. Я знал её сестру и парня сестры – они учились в параллельном классе, и это всё. Ещё знал Алину Гладышеву. Виталий её в своей книге упоминал. Она была… своеобразной девушкой. Вот только, повторюсь, Виталий не со Снежаной встречался, а с Алиной, так что катастрофа, которой закончилась жизнь Гладышевой, это вина Виталия. Но, очевидно, уже что-то сложно доказать. Что же касается Протопопова, то он был в параллельной группе, и практически всё, что он писал в своей книге – ложь от и до. Очень долго разъяснять, что и где всё не то. Ну и ещё я очень долгое время состоял в литературном клубе. Вступил туда в нулевом же собрании по приглашению Елены – я с ней учился в одной группе, пока не ушёл оттуда, чтобы поступить на экономический – и был бессменным его участником до определённых событий, из-за которых меня и изгнали из клуба. Но я там сам виноват. Ну и ещё это я написал эту пьесу, играл Шашина, и оригинал от данной версии отличается значительно…

Повисла неловкая пауза. Мне казалось, что нужно ещё что-то сказать, но вот только…

– Знаешь, когда я это всё сказал, то вышло, что мой рассказ оказался в разы короче, чем я предполагал, – я издал смешок.

Меня это даже расстроило. Я думал, что мне будет так много чего рассказать, а оказалось, что вся моя жизнь сводится к одному параграфу, который едва ли займёт страницу машинописного текста.

Когда я рассказывал о себе, принесли бокалы с алкоголем. Алиса молча стала тянуть коктейль через трубочку, явно переваривая в голове всю эту информацию. В итоге она сказала:

– Интересно… Я догадывалась, что в твоей жизни что-то произошло, раз ты о своём прошлом ничего не говоришь, но, честно говоря, я боялась чего-то более плохого. Значит, ты имеешь шапочное знакомство с людьми, ставшими в последнее время известными. Учился вместе с Морозовой, вместе с Протопоповым… – пауза. – Значит, ты с ним конфликтовал, верно?

– Очень серьёзно конфликтовал. Как видишь, жизнь расставила всё по своим местам, и где я, а где – он. Он добился всего, что можно, и теперь, на правах победителя, может писать абсолютно любую дичь в своей книге и посвящать целый раздел войне с якобы вымышленным персонажем. А мне остаётся лишь рыть землю у подножия Олимпа, где он восседает, и довольствоваться простыми радостями.

– Я теперь поняла, что вся та глава про Шашина была одним большим «выкуси» в твой адрес. Но я всё ещё не могу поверить, что он так сильно тебя ненавидел, раз, даже став миллиардером, Протопопов продолжает против тебя выступать.

– Ненависть – чувство очень сильное. И, опять же, победителей не судят и горе побеждённым. Кто, вспоминай, заработал миллиард в двадцать восемь? Во всяком случае не я. Ну а причины ненависти… – я рассмеялся. Мне только что пришла в голову красивая легенда наших конфликтов, которая не будет слишком уж отличаться от правды. – Как ты поняла, он всегда обожал Морозову Снежану, но она ни с кем не встречалась, так как была выше этого, чего уж говорить о том, что она была травмирована Выпускным. А однажды он узнал, что я люблю Снежану, вот только он не понял, что я любил Снежану той же любовью, какой любят каких-нибудь писателей и поэтов, и потому увидел во мне конкурента за сердце Снежки. Я всегда был слабым ничтожеством, а унижать слабых – это главное развлечение сильных мира сего, так что он постарался превратить мою жизнь в ад. Постоянно критиковал мои поступки, своей шайкой наезжал на меня, прилюдно высказывал мне, что я – полное ничтожество… Словом, я испытал всё, что тебе приходит в голову при слове «буллинг» и «травля». Что меня больше всего поражало, это то, что никто на мою сторону не вставал. Снежана пыталась угомонить Виталия, но даже она не могла вразумить его. Дима мне помогал, но… Единственное, что меня обнадёживает, это то, что в итоге Виталий Снежану так и не добился, ну а теперь он и вовсе может хоть частично получить по заслугам.

– Звучит крайне депрессивно, – подытожила Алиса. – Так что забираю свои слова обратно, я теперь понимаю, почему ты о таком не хотел рассказывать.

– А смысл мне было кому-то об этом распространяться, меня могли бы не так понять, – заметил я. – Я читал отзывы на книгу Виталия, и находилось достаточно людей, которые полностью поддерживали его позицию по Шашину.

– Это кошмар вообще. Он предлагал узаконить буллинг над слабыми! Как такое вообще пустили в печать?

– Думаю, с его возможностями он мог бы пропихнуть какую угодно книгу в печать. Да и, говорю, его идеи находят отклик в сердцах людей. Можно сказать, что он просто выступает рупором самых базовых капиталистических или – я бы даже сказал – империалистических идей: сильный наживается на слабом и становится сильнее, и главная задача любого человека, организации или страны – выйти на бесконечную спираль развития и обогащения, когда сложная самоподдерживаемая машина структуры будет обеспечивать неприкосновенность, и для этой машины будут приноситься в жертву все, кто попадутся под руку. А ещё каждый хочет верить, что именно он будет Протопоповым, а не Шашиным. Правда в том, что весь мир не населён ни Протопоповыми, ни Шашиными. Мир в разы сложнее, но это сложно понять, вот поэтому все и делают вид, что можно всё упростить и опошлить. Это скучно и нелепо.

– Мне кажется, людям просто нравится друг над другом издеваться, это повышает чувство собственной важности и веру в самого себя, и при этом не требует никаких усилий сверх меры. Ну и ещё в человеческой культуре принято, почему-то, считать, что жертва сама виновата.

– Я о том и говорил. Это пагубная логика, что «если он слабый, то он заслужил все эти издевательства». Думаю, эти же люди издеваются над животными, но только над такими животными, что слабее их.

Я сделал глоток из бокала с пивом, которое было таким приятно холодным. Хлад перебивал горечь хмеля.

– Вот, значит, кто ты такой, – сказала в итоге Алиса. – Ты оказался довольно необычным человеком.

– Я обычнее многих прочих, не льсти мне, – я почувствовал, как мои губы искривляются в усмешке. – Моя жизнь пуста и бессмысленна и была таковой на протяжении всей той поры, что я самого себя знаю. Я просто тебе рассказал о том, что у меня довольно необычное прошлое, это не делает меня кем-то особенным. Не делай из меня какого-то кумира или ещё что. Мне просто повезло вырасти рядом с необычными людьми. Только и всего.

Я знал, что отталкивал этими словами от себя Алису, однако…

– Да я и не делала, – Алиса пожимает плечами. – Просто так странно… Ты выглядишь вполне себе обычным парнем, а у тебя такое богатое и насыщенное прошлое. Удивительно, что ты в итоге оказался здесь и сейчас.

– Меня это самого удивляет каждый раз, честно скажу. Но, думаю, это было неизбежно. Я бы оказался здесь в любом случае, и ничего бы это не могло изменить.

Кроме нас в этом баре и нет никого. Хорошо, когда нам никто не мешает. Некоторого рода тишина мне помогла дать небольшую передышку, и, сделав ещё глоток, я начал прокручивать в своей голове все события данного вечера, а также принимался анализировать все свои с Алисой отношения, и вывод, к которому я пришёл, меня и восхищал, и пугал одновременно. Алиса, судя по всему, влюбилась в меня или же пока просто заинтересована в отношениях. Уж не знаю, чем я смог покорить её сердце, но ладно. Может, она думала, что я гораздо круче, чем кажусь на первый взгляд. Жалко будет разрушить её иллюзии…

Ладно, раз уж так вышло, то что мне делать? Отказать? Предложить встречаться? Попробую второе. Я ведь не завожу отношения с девушками не потому что там всё ещё надеюсь, что каким-то волшебным образом ко мне вернётся Снежана, а потому что прекрасно понимаю, что такие отношения не нужны ни, в первую очередь, девушке, ни мне. Но раз до этого дошло дело…

– Алиса, скажи честно: я тебе нравлюсь? – я решил, что если не спрошу сейчас, то ближайшей возможности не будет ещё долгое время, так что сейчас или никогда!

Мы посмотрели друг другу в глаза. И я, и она смотрели, не мигая и не отрываясь, словно тот, кто первый отведёт взгляд, автоматически проиграет. Я ждал её ответа, а она всё ещё смотрела. Неужели она всё думает и думает?

И тут она отводит взгляд и краснеет. Возможно, она что-то поняла или до чего-то додумалась, но до чего именно? Она потупила взор и начинает говорить:

– Ты, без сомнения, хороший человек, прекрасный начальник…

До боли знакомые интонации, до боли знакомые выражения, до боли знакомый язык тела. Значит, нет. Я смотрю на Алису и… чувствую какое-то очень странное облегчение. Почему-то мне было так спокойно и приятно понять, что она ко мне не испытывает никаких романтических чувств, что было очень странно. Я ведь так соскучился по теплу человеческой жизни, что инстинктивно тянусь к любой девушке, которая проявляет более тёплые чувства, чем равнодушие. Так почему же сейчас, когда Алиса чуть ли не прямым текстом сказала мне, что ничего ко мне не испытывает, мне стало так легко на душе?

А ответ настолько же прост, насколько и очевидны мои попытки от ответа уйти.

– И, думаю, было бы совершенно неправильно встречаться с тобой, ведь я – твоя подчинённая, а ты – мой начальник, – продолжала Алиса. – И я уж не говорю о том, что… Я к тебе испытываю очень глубокое уважение, но уж никак не романтические отношения.

– Понимаю, – я кивнул и решил, что можно уже спокойно дальше попивать пиво из бокала. – Я не в обиде, не переживай. Просто я думал, что все эти наши разговоры и это сегодняшнее мероприятие – знаки твоего внимания. Извини, что так думал.

– Да ничего, я понимаю, что вела себя довольно необычно, что вы могли подумать что-то не то.

Вот так и разрешилось это недоразумение. Но всё-таки… всё-таки отчего-то было очень грустно осознавать, что Алиса ко мне не испытывала никаких романтических чувств. Да и это было бы неправильно, испытывай она ко мне что, чертовски неправильно. С чего бы ей вообще надо было так беспокоиться обо мне? Никто и никогда обо мне не беспокоился и было бы странно, дай она мне столь призрачный шанс. Хорошо, что его уже растоптали, чтобы потом не стало больнее.

– Да и было бы странно, влюбись ты в меня, – честно признался я. – Всю жизнь меня никто не принимал, никто не ждал, никто не помнил обо мне и даже сейчас не вспоминает, так что было бы очень странно, если бы это ты бегала за мной в ожидании признания, а не наоборот. Девушки – и люди в общем и целом – так не работают, как минимум в моём случае.

Я много раз себе фантазировал, что однажды в моей жизни появится девушка, которая меня спасёт из той серой жизни, в которой я оказался, вот только я прекрасно знаю, что меня никто никогда не спасёт. Никто и ни за что даже не попытается как-то облегчить мою участь, на которую я сам себя обрёк волей или неволей.

А что до Снежаны, бывшей идеальным кандидатом на такую роль… То да, она была, но я сам всё испортил, и теперь не имею никакого морального права сетовать.

– Да и чего я, в самом деле, вообще такое подумал? – я усмехнулся и сделал ещё глоток. – Сразу такой «я тебе нравлюсь?»… Я серьёзно считал, что можно вот так запросто спросить, нравлюсь ли я тебе, а затем так же спокойно предложить тебе встречаться? Так отношения не работают, в моём случае они никак и никогда не работали.

Алиса смотрела на меня, как на дурака. Она даже не могла предположить, что всё закончится именно так. А я что? А я просто забивался дальше в свой уютный и спокойный мир, в котором сам себя похоронил, так как знал, что если бы даже всё вышло так, что Алиса мне предложит встречаться, то всё обязательно однажды пойдёт под откос. Я нарушу не только моральные нормы, но и обреку себя на тяжёлую участь. Однажды наши отношения всплыли бы, и меня бы точно уволили. Однажды она бы поняла, что зря потратила на меня лучшие годы, и мы бы расстались. Однажды её юношеское увлечение мной прошло бы, а её лучшие годы остались бы в прошлом. Если бы мы начали встречаться, то угробили бы и меня, и Алису, только и всего. А это кому-нибудь надо?

– Почему ты не хочешь понять, что хотя бы один человек может к тебе что-то испытывать? – спросила Алиса. – Откуда такой безысходный фатализм? Что это за отчаяние тебя гложет? Просто… ты это всё говоришь так, словно ты уже поставил на себе крест.

– На мне крест давно уже жизнь поставила, а я только недавно смог принять этот факт. До этого всё сопротивлялся, боролся и полагал, что однажды смогу одолеть этот злой рок, но чем больше времени шло, тем больше понимал, что с каждым годом шансов у меня всё меньше и меньше. На романтические отношения у меня нет времени, нет сил, нет желания и, что самое главное, нет девушки, которая бы согласилась на такое.

Я и не заметил, как озвучил свои мысли вслух. Что же, оно и к лучшему – этим признанием я окончательно похоронил абсолютно все шансы с Алисой. Девушки терпеть не могут нытиков вроде меня, их от них воротит. Они ненавидят парней, которые на них вываливают свои комплексы, свои переживания, свои опасения, свои переживания. Мужчина в наш век абсолютного полового равенства должен быть таким же мужественным, стоическим и невозмутимым, как и века назад.

Я подзываю официанта и прошу нам выписать счёт. Когда он удалился, говорю:

– Найди себе парня получше, нежели я. Я не достоин ни счастья, ни любви, ни тепла. Я ничего не достоин. Мне уже жалко ту безумную девушку, что захочет со мной связаться отношениями. Ей бы пришлось иметь дело с очень сложным человеком, который будет сомневаться и в ней, и в себе. Я буду считать, что это просто её увлечение, потому что я никогда не ищу добра от добра. Я буду о ней низкого мнения, но… У тебя есть какой-нибудь парень на примете?

– Нет, но… Я уверена, что и у тебя, и у меня всё будет хорошо. Твой пессимизм чрезмерен и излишен, правда! Всё не так плохо, как ты себе воображаешь! Однажды ты повстречаешь девушку, которая будет с тобой мила и добра, которая поможет тебе избавиться от всех этих демонов, я верю! Я понимаю, это звучит очень жестоко, ведь я вряд ли могу стать таковой, но ведь… Я же могу в это верить, ведь так?

Верь, Алиса, верь. Уж если я не буду верить, то кто верить будет?

Официант возвращается с терминалом и спрашивает:

– Вам раздельно посчитать?

– Вместе, я заплачу, – говорю я.

– Но ведь…

– Я заплачу, – я прерываю Алису. – Твоей текущей зарплаты и стипендии явно не хватает на походы по барам со мной, а моё финансовое положение таково, что лишняя переплата ничего не изменит – это прозвучит тупо, но мне не на что тратить свои немногочисленные сбережения.

Заплатив за всех нас, поднимаюсь на ноги и надеваю сумку через плечо. Пришло время возвращаться домой.

– Тебе на трамвайную остановку и до метро, а мне – к ближайшей станции, – объясняю я. – Буду с тобой предельно откровенным: я не верю, что однажды такая женщина найдётся, потому что так люди не работают. Никогда не работали и не заработают никогда. Увидимся послезавтра, Алиса.

Я вышел из бара и пошёл в сторону метро. Наверное, я слишком жестоко обошёлся с девочкой, вывалив на неё весь этот поток собственных опасений и неоправдавшихся надежд, но мне надо было хотя бы раз в жизни выговориться.

А ведь я абсолютно прав. Моей гипотетической девушке со мной будет тоскливо, я не смогу быть для неё хорошим парнем, даже если буду очень сильно пытаться. Я уже забыл, что такое – быть с девушкой, мой опыт уже давно как испарился, и мой интерес лишь только в моих каких-то знаниях, которые я даже толком не демонстрирую, потому что моя работа требует однотипных и монотонных действий, бездумных и безмозглых решений и безынициативного существования. Я уже давно как не верю, что кому-то нравлюсь. Алина была из тех, кто вешается на любого плюс она была ненадолго одурманена моим умом и сообразительностью, что такое себе достижение. Снежана меня любила, но мы тогда были на равных, мы любили друг друга и всё должно было быть правильно и хорошо. И вообще, это мужчина должен добиваться девушки, я не должен упускать этот простой факт из вида. Не бывает такого, не бывает такого, ну не бывает такого! Хотите мне сказать, что я внезапно становлюсь интересен девушкам! Не смешите меня! Я никому не сдался!

Я вернулся домой, помылся и сразу рухнул спать. Меня беспокоило только одно – надеюсь, что весь этот сегодняшний вечер никак ни на мне, ни на Алисе не отразится, а то было бы неловко, если я выложил бы ей душу, а это потом мне как-нибудь аукнулось. Я постоянно забываю, что нельзя раскрываться перед людьми. Вообще перед никаким людьми нельзя раскрываться. Никогда и ни за что.

Даже если очень хочется. Даже если сердце больше не может держать в себе всю ту боль, что я копил годами.

17.2. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Загадочная история Евгения Шашина

Ответ очень прост. После стольких лет – всегда одолевает страх изменить мою жизнь. За эти годы я настолько привык к своему одинокому существованию, что попросту боюсь перемен. То самое парализующее ощущение, что сковывало меня во времена Снежаны. Всю мою жизнь моё бытие было элементарным донельзя – рядом была мать, которая всё делала за меня, а я знай себе учился и хуи пинал. Когда не стало никого, я жил тихой жизнью холостяка: работаю, дома пинаю хуи, на выходных делаю свои дела. Играю в своё удовольствие, смотрю аниме и сериалы в своё удовольствие – делаю всё в своё удовольствие. Не задумываюсь ни о себе, ни о ком-то другом. Не несу ни за что ответственность, кроме себя самого. Плыву по течению. Я так жил все свои двадцать девять лет своей жизни, не зная любви, кроме материнской. Я привык к такому образу жизни, и мне теперь страшно что-то меня. Половой инстинкт требует меня продолжать род, но разум так сильно не хочет впутываться в эту авантюру, что я просто живу по инерции. Моя жизнь лишена смысла, и этот смысл я заполняю всякой ненужной ерундой. Я не умею жить ради других – только ради себя любимого. Я и не хочу жить ради других – другим я даром не сдался. Где-то в глубине души я даже рад, что скоро стану тридцатилетним – когда тебе меньше тридцати, есть иллюзия, что что-то можно исправить. Если же я буду таким же ничтожным и после тридцати, то на мне можно будет смело поставить крест и, наконец, оставить меня в покое.

Может быть, именно этого я и желаю? Чтобы абсолютно всё оставило меня в покое? Послать всё далеко и надолго и убить себя метафорически?

Вполне возможно.

***

На работу следующим утром я приехал в дурном расположении духа, зная, что сейчас придётся столкнуться с последствиями вчерашнего разговора. Надеюсь, что она просто будет делать вид, что ничего не произошло, хотя это ни разу не правда. Как же не люблю иметь дело с человеческими отношениями. Я их так и не научился понимать.

Алиса зашла, поздоровалась со мной и села за своё рабочее место.

– Ты в порядке? – спросила она. – Просто ты вчера был таким подавленным, что я начала серьёзно беспокоиться за твоё душевное здоровье.

– Я в полном порядке, просто выпустил пар, не более того, – я потёр переносицу. – Ничего страшного.

– Да не переживай ты так, ты не настолько плох, как себе кажешься! – Алиса явно решила взяться за моё перевоспитания. – Я же вижу, что ты – хороший человек, который боится ранить и меня, и себя. Люди любят добрых и порядочных людей, а я в тебе не вижу чего-то непорядочного. Мне с тобой приятно было проводить время не только на работе, но и вчера, хоть мы впервые куда-то вышли. Так что однажды будет такая девушка, которой с тобой будет так же хорошо, как нам было вместе вчера! Я не могу быть такой девушкой, да и… Ты ведь ко мне всё равно ничего не испытываешь?

Тут я поспорить не мог, к Алисе я не испытывал никаких романтических чувств, однако всё равно слышать это было странно. Почему-то было это очень обидно слышать. Так же обидно, как было в своё время обидно слышать на интервью реплики в духе «вы нам подходите, но, извините, мы вас не возьмём на работу, вы нам не совсем подходите».

Но она абсолютно права. Я просто видел в ней красивую и миленькую девушку, с которой приятно проводить время на работе. Вот только тогда какую девушку я бы хотел видеть в качестве своей спутницы в жизни? Я до сих пор не имею ни малейшего представления. Я просто решил схватиться за первую попавшуюся возможность, и этой возможностью оказалась Алиса.

– Ладно, давай сядем за работу! – Алиса фонтанировала весельем сегодня. – Надо всем доказать, что ты не такой плохой, как ты и другие тебя считают!

Мне оставалось лишь кивнуть ей и приняться за работу.

– Ты сегодня просто сверкаешь от радости, – заметил я. – Помнится, ты начинала работу в качестве неуверенной студентки. Откуда у тебя столько уверенности?

– Да как-то за три месяца освоилась и привыкла. О, придумала! Мы можем иногда вместе гулять на выходных. У меня как раз закончилась учёба, и я могу радоваться жизни.

– Не думаю, что в этом будет какой-то смысл, без обид. Я не хочу ничего такого сказать, но…

– Да, согласно, это было бы странно. Нечего всякие слухи плодить, а то у меня уже некоторые спрашивают, встречаюсь ли я с кем или нет. Даже про тебя спрашивают, дескать, уж не встречаемся ли мы с тобой. И это почему-то задают таким недовольным тоном, что это меня по-настоящему пугает!

Вот и ещё причина, почему я не желал отношений с Алисой – уж как-то подозрительно давно не было слышно ни от Никиты, ни от других барышень моего отдела. А им только дай повод…

***

Двадцать девятого мая в середине рабочего дня Дмитрий Миронов мне прислал ссылку на видео, сопроводив комментарием:

«Ты посмотри, какие вещи творятся!»

Заголовок видео был таков: «Загадочная история Евгения Шашина» На превью была сокрытая в тени чёрная фигура, к которой велись стрелки от фотографий Морозовой, Протопопова, Одинцова, Ферзёва и Перестукиной. Так же чуть поодаль были фотографии ещё некоторых участников литературного клуба. Как оказалось, это было видео с канала, на котором я уже смотрел видео о Снежане и Литературном Клубе. Любопытно…

«Дима, о чём видео? Я на работе, не могу посмотреть».

«Значит, посмотришь потом. Как я понял, кто-то решил заинтересоваться тем, кто скрывается за именем «Евгений Шашин». Больше сказать не могу – не хочу портить тебе сюрприз».

После работы мы с Алисой опять возвращались вместе, и я решил у неё поинтересоваться:

– Как в итоге у тебя прошла твоей НИРС, которую мы с тобой делали?

– Так я её уже давно как защитила, а ты только что вспомнил? Нормально защитилась, меня тут Полянский ещё больше нагрузил на это лето. Сказал, всё лето копаться в источниках и следить за ситуацией на работе, но я плохо представляю, как мне применить свои навыки и свои наработки у нас на работе. Вроде бы у нас нет ничего такого, что требовало бы моего анализа… И мне всё не даёт покоя наш поход во вторник, особенно то, что эту пьесу написал ты. Меня поражает то, что ты на них в суд не подал за нарушение авторского права. Ты же говорил, что сам написал эту пьесу, а они её себе присвоили.

– Знаешь, мне как-то на это всё равно. Я изначально не воспринимал свою пьесу так уж серьёзно, а теперь, когда она пережила меня, я могу лишь отчасти порадоваться. И во время нашей самой первой постановки все актёры вносили в неё так много правок, что от моего исходного текста осталось мало чего, так что они вполне имеют право присвоить всё авторство себе. И ещё: судебное разбирательство – дело дорогое, долгое, отнимет много времени и сил, а выгоды нет никакой. Откровенно говоря, я до февраля этого года даже не знал о том, что её теперь ставят хоть где-то.

– Может, ты и прав, но неужели у тебя нет абсолютно никакого желания бороться за свои права? Хотя бы какие-то формальные отчисления?

– Никакого. Судиться нет смысла, я даже адвоката себе найти не смогу. Ну и… Это того не стоит, поверь мне.

Я про себя подумал, что если попытаюсь хоть как-то заявить о себе и потребовать вернуть мне права на книгу, то тем самым привлеку к своей персоне нежелательное внимание, а мне этого не хотелось бы – мироздание уже начало обращать на меня слишком много внимания, раз уже существует это видео, которое скинул Дима.

– И всё-таки мне до сих пор сложно поверить, что ты был знаком и со Снежаной, и с Виталием…

– Ну, в конце концов, многие из правителей разных стран учились в обычных школах, так что кто знает, где сейчас все те люди, что учились с ними вместе?

– Меня больше удивляет, что ты такого сделал, что с тобой никто больше не общается…

– Ничего такого я не делал – проблема в том, что я ничего не делал, чтобы с ними общаться. Я просто жил себе, поживал, никому не мешал, а уже потом оказалось, что все мои бывшие знакомые преуспели в жизни, а я – нет. Только и всего.

– Больше удивительно, что им ещё и тридцати нет, а уже добились успеха. Вот что восхищает.

– Мне кажется, это просто смена поколений. После событий двадцать третьего года очень многое в мироустройстве поменялось, и только ещё предстоит понять, в какую сторону будут эти изменения. Вот и получается, что успеха добились молодые, которые объединены вместе против всего мира. Тот же Виталий ведь тоже собрал вокруг себя команду друзей, которые ему помогли добиться всего. Снежана тоже смогла добиться всего не без помощи товарищей.

Алиса задумалась над моими словами и в результате ответила так:

– Но всё равном не кажется, что однажды их заставят отступить и вернуться в никуда. Выскочек никто и никогда не любит.

– Надеюсь, что у них всё получится…

Дома я смог добраться до видео, которое мне прислал Дима. Видео вышло на днях и собрало не так много просмотров, но нужно посмотреть, сколько оно наберёт просмотров спустя неделю.

«Кто такой Джон Галт?» Данным вопросом начинается знаменитый роман «Атлант расправил плечи», и на протяжении большей части романа данный вопрос используется как своеобразная шутка, местный мем в исходном значении слова, обозначающий безысходность и отчаяние людских масс, ищущих спасения хоть в чём угодно, пускай даже в возможно несуществующем спасителе-Галте. Однако сейчас пришло время задать другой вопрос: «Кто такой Евгений Шашин?»

Небольшое интро, видео продолжается.

«Ответ на данный вопрос кажется простым. Впервые данный литературный персонаж появляется в пьесе «Октава мелодии юности», написанной совместными усилиями трёх друзей-студентов: Ферзёва Алексея, Одинцова Виктора и Перестукиной Елены, которая ныне вышла замуж за Виктора. Пьеса была написана в две тысяча восемнадцатом году, и в мае того же года увидела свет постановка данной пьесы в стенах их альма-матер. Данная пьеса была создана как плод деятельности литературного клуба их университета, созданного всё тем же трио студентов. В данной пьесе главные роли, помимо самих авторов, также сыграли Шанская Вероника, Нечаева Эмма, Заболотный Кирилл, Прокофьева Марина. Роль Евгения Шашина сыграл Дмитрий Миронов.

Восемь студентов приходились друг другу друзьями в разной степени, а также все состояли и состоят по сей день в Литературном Клубе. Алексей и Виктор учились в одной группе, Вероника училась на их кафедре на год моложе, вместе с Вероникой учился Кирилл, Марина приходится Виктору подругой со школьной скамьи, а Виктор и Елена познакомились друг с другом во время летней поездки в лето создания клуба. Из всей этой схемы выбиваются Нечаева Эмма и Дмитрий Миронов, однако они вместе учились на одной кафедре и то, как они вышли на Литературный Клуб, пока что роли не играет. Алексей, Виктор, Елена и Марина учились на курс старше Вероники, Кирилла, Эммы и Дмитрия.

Образ Евгения Шашина намеренно карикатурен – он олицетворяет все возможные черты слабого человека. Он мелочен, завистлив, зануден и, что самое главное, чрезмерно пессимистичен и циничен. Он выбивается из общего оптимистичного фона книги, будто введён как некая насмешка… но над кем? Над общим типажом таких парней или же над конкретным лицом?

Странности начинаются уже здесь – в сети не сохранилось ни одной видеозаписи самой первой постановки, которая могла бы подтвердить данный состав актёров на первой постановке. Состав известен со слов самих актёров, и, не имея возможности проверить видеоматериалы, приходится верить им на слово. Подобный скепсис связан с простым фактом, что Дмитрий Миронов, сыгравший Евгения Шашина на постановке, посвящённой пятилетию пьесы, прямо так и не ответил на вопрос о том, играл ли он Евгения в самой первой постановке.

– Скажите пожалуйста, какого это – вернуться в образ персонажа пятилетней давности? – появляется видеофрагмент, на котором некая девушка задаёт Диме данный вопрос во время чего-то вроде интервью.

– Я бы сказал, что это очень необычно, – Дима улыбается одной из своих дежурных улыбок. – Как минимум потому что слово «вернуться» тут неуместно. Это как скорее… примерить костюм, который тебе купили родители на вырост, а затем надеть его в первый раз. Как минимум я стал бы избегать слово «вернуться» – оно подразумевает не то, что вы имеете в виду.

Несмотря на эзопов язык Миронова, чувствуется, что он не считает себя актёром, игравшим Шашина в те годы, – продолжил автор ролика. – Дальнейшие подтверждения теряются, так как не сохранилось ни записей в социальных сетях той поры, ни видеоматериалов, ни плакатов, ни постеров, ни фотографий – не осталось ничего, что могло бы опровергнуть или подтвердить слова Дмитрия. Возможно, Миронов намекает на то, что он лишь замена некоему другому актёру.

Во второй и третий раз Евгений Шашин появляются в коротких рассказах вышеуказанного трио «Абсолютно бесперспективно» и «Обжалованию не подлежит». Никакой сюжетной связи с пьесой нет – как минимум, по словам авторов. Однако образ остаётся тем же: такой же мелочный человечек, который не находит себе места в мире.

И тут несколько месяцев назад выходит автобиография Протопопова Виталия «Кузнец своего счастья», в которой Евгений Шашин использован в качестве метафорической аллегории на тип людей, которые, по мнению автора, олицетворяют всё самое плохое и негативное в людях. Однако главная загадка содержится вовсе не в этой главе, а в другой главе, где Виталий приводит список всех учеников своего потока. Среди учащихся параллельной группы упоминается Руслан Длинный, который, согласно книге, учился все четыре года и никак себя не проявлял. Его Протопопов приводит в качестве примера «прекрасного Евгения Шашина».

Однако есть одна проблема: Руслан Длинный не учился в то время. Он отчислился по собственному желанию после второго семестра.»

На этом моменте видео делает небольшую драматическую паузу, после которой диктор продолжает речь.

«Морозова Снежана, двадцать семь лет. Заместитель генерального директора по развитию крупнейшей отечественной ай-ти компании «Индекс». Миронов Дмитрий, двадцать семь лет. Должность засекречена. Ферзёв Алексеев, Одинцов Виктор и Одинцова Елена, в девичестве Перестукина. По двадцать восемь лет каждому. Трио писателей и драматургов, чьи произведения ставят в театрах крупных городов Москвы, международная известность пришла после ошеломительного успеха экранизации их фэнтези-серии «Под взором нечестивого божества». Наумова Майя, ведущий инженер АО «Роснано». Галенковская Алёна, двадцать четыре года, ведущий специалист эйч-ар отдела «Индекс». Белкова Яна, двадцать семь лет. Глава правозащитной феминистической организации «Женщины СНГ». Князева Диана, двадцать семь лет. Доцент химического факультета МГУ имени Ломоносова. Алексеев Константин, тридцать два года. Менеджер отдела закупок и продаж ОАО РТИ имени Минца. Мещеряков Вадим, двадцать семь лет. Род деятельности не определён. Шанская Вероника, двадцать восемь лет. Род деятельности не определён. Морозова Светлана, двадцать восемь лет, старшая сестра Морозовой Снежаны. Род деятельности не определён.

Всё эти люди, несмотря на абсолютно разные положения в обществе, являются ядром Литературного Клуба и их неизменными участниками, однако данное ядро сложилось, согласно имеющейся информации, только в сентябре две тысяча двадцатого года. До тех пор состав участников клуба варьировался, но неизменным был только Одинцов Виктор. Подробнее об истории и становлении Литературного клуба можно ознакомиться в другом нашем видео, ссылка будет в аннотации в правом верхнем углу. Сейчас нас больше волнует период с две тысяча семнадцатого года по две тысяча двадцатый, когда клуб пребывал в абсолютной безвестности. О тех временах не осталось никаких свидетельств, кроме того, что в две тысяча восемнадцатом году клуб поставил пьесу, в две тысяча девятнадцатом году переехал из университета в городскую библиотеку, а в две тысяча двадцатом приостановил деятельность ввиду пандемии COVID-19. О том, кто ходил в те годы, у каждого из текущих участников Клуба разные версии. Известно, что трио «Ферзёв-Одинцов-Перестукина» было изначально, и к ним в первых рядах присоединилась Нечаева Эмма, учившаяся на одной кафедре с Морозовой Снежаной. В свою очередь Морозова Снежана узнала о литературном клубе во время совместной поездки с Вероникой, Еленой и Виктором на море. Ездила она туда в компании четырёх девушек-однокурсниц: Смолова Татьяна, Юнусова Ольга, Тузова Виктория и Мережко Валентина. В начале того лета произошёл инцидент, в котором Валентина подверглась сексуальному домогательству со стороны их однокурсника Булочкина Андрея, исключённого по результатам внутреннего расследования вуза. В том инциденте участие принимала и Морозова Снежана.

Морозова Снежана впервые попала в сводки новостей в июне шестнадцатого года как первая школьница, набравшая на четырёх экзаменах максимальные четыреста баллов, а затем её имя печально прославилось после Выпускного, одного из самых странных событий тех лет. Выпускному посвящено отдельное видео на нашем канале, ссылка в описании. Среди погибших на Выпускном числятся Шанская Агата, младшая сестра Шанской Вероники, и Оболенский Антон. Агата и Антон были одноклассниками Снежаны. Также в той катастрофе в качестве пострадавших были Морозова Светлана и старинный друг семейства Морозовых Ястребов Ярослав.

Во всех этих событиях одну из ключевых ролей играет Морозова Снежана. Подробнее о её биографии мы рассказали в другом видео, ссылка будет, опять же, в аннотации в верхнем правом углу. И Морозова Снежана – единственный из всех людей, кто прямо подтверждает, что никакого Руслана Длинного никогда не было. Она – единственный человек, кто прямо подтверждает, что вместо него был кто-то ещё.»

Ещё одна драматическая пауза.

«Протопопов Виталий, двадцать семь лет. Основатель и генеральный директор самой быстрорастущей Ай-Ти компании России «Эдисон», созданной как наш ответ «Тесле» и превзошедший «Теслу» на российском и восточноевропейском рынке. Протопопова Татьяна, в девичестве Смолова, двадцать семь лет. Главный бухгалтер «Эдисон». Шевцова Инна, в девичестве Шульц, двадцать семь лет. Директор отдела контроллинга «Эдисон». Оганесян Анна, в девичестве Зинченко, двадцать семь лет. Директор отдела научных разработок «Эдисон». Ханданович Иван, двадцать семь лет. Глава финансового отдела «Эдисон». Ханданович Анфиса, в девичестве Овсова, двадцать семь лет. Глава отдела информационных технологий «Эдисон». Никифорова Юлия, в девичестве Бердяева, двадцать семь лет. Глава отдела кадров «Эдисон». Сидорова Ольга, в девичестве Малышко, двадцать семь лет. Глава планового отдела «Эдисон». Оганесян Артур, двадцать семь лет. Глава отдела безопасности «Эдисон». Аракчеева Ольга, в девичестве Юнусова, двадцать семь лет. Глава маркетингового отдела «Эдисон». Стрекозина Наталья, в девичестве Брусенцова, двадцать семь лет. Глава отдела закупок «Эдисон». Клушевский Артём, двадцать семь лет. Заместитель главы отдела безопасности «Эдисон».

Все вышеуказанные люди учились вместе с Протопоповым Виталием и именно они были во главе стартапа «Эдисон», который буквально за шесть лет вырос во вторую по значимости ай-ти компанию России. В настоящий момент все люди, что были у истоков стартапа, занимают ведущие должности в компании.

О самом Виталии не было ничего известно вплоть до момента создания стартапа и его стремительного роста вопреки всем прогнозам и ожиданиям. Он нигде не светился в новостях, информации о жизни в ту эпоху поразительно мало. Он, в отличие от Морозовой, которую помнили по прошлым событиям, появился из ниоткуда и стал тем, кого уже называют «российским Илоном Маском».

Таким образом, в контексте текущего судебного разбирательства мы можем говорить о противостоянии двух, не побоюсь этого слова, кланов: клана Протопопова и клана Морозовой. Однако откуда пошли эти противоречия? Как и при каких обстоятельствах оформилось данное противостояние? И замешан ли в этом деле таинственный Евгений Шашин?

Наш ответ – абсолютно. Именно Евгений Шашин своими действиями – прямыми или же косвенными – посеял разлад между Морозовой и Протопоповым.»

Ещё одна драматическая пауза. Я начинаю уже уставать от данного ролика.

«Равно как астрономы смогли высчитать, рассчитать и математически обосновать, но не обнаружить, девятую планету Солнечной системы, которая должна объяснить особенности орбит транснептунных объектов, так и существование Евгения Шашина прекрасно объясняет абсолютно все пертурбации, недомолвки, искажения, аномалии и несостыковки, окружающие Клику и Клуб.

Разговоры с кафедрой не привели ни к чему – они отказались давать комментарии. Разговоры с вышеперечисленными персоналиями ни к чему не привели – они все отказались давать комментарии. Только Морозова Снежана дала нам ответ:

– Никого Руслана с нами не училось, – голос Снежаны игрался на чёрном фоне. – Это ложь, которая уже была доказана в суде, и я могу об этом говорить спокойно. За этим именем Протопопов зашифровал кого-то ещё, но кого – непринципиально.

Так же регулярно в подсчётах участников литературного клуба до популярности Алексей и Виктор путаются в числах, зачастую то прибавляя, то отнимая единицу.»

В видео приводится несколько отрывков из разных интервью, где Лёша и Витя вынуждены друг друга поправлять и путаться в показаниях.

«Один факт того, что Руслана никогда не было, наталкивает на единственный вывод: за его именем Протопопов Виталий скрыл Евгения Шашина, который был настоящим человеком, однокурсником Морозовой Снежаны и Дмитрия Миронова… А так же тем самым дополнительным участником Литературного Клуба.

Теперь вопрос: кто же такой Евгений Шашин на самом деле?

Об этом человеке нет абсолютно никакой информации. По косвенным признакам можно предположить следующее: он учился в той же школе, что и Ярослав, Светлана и Снежана. Либо он учился в одном классе с Ярославом или Светланой, либо учился в их параллели – то есть, был на год старше Снежаны. В пользу последнего говорит тот факт, что он, предположительно, учился вместе с Еленой на физическом факультете, затем ушёл на экономический факультет, где учился вместе со Снежаной, Дмитрием, Эммой, Виталием и так далее. Все следы и последующие упоминания обрываются после две тысяча двадцатого года. После того года никто больше не путается в показаниях, а Дмитрий Миронов открыто заявляет, что «до двадцатого года даже не был в Клубе».

Есть несколько версий того, почему имя данного человека было стёрто из всех возможных источников.

Версия первая: он воспользовался правом на забвение. В таком случае мы не сможем узнать ничего сверх того, что уже лежит на поверхности. Однако данная версия даёт ответ на технический аспект «почему», но не на моральный аспект. Причины, побудившие его это сделать, остаются загадкой.

Версия вторая: он есть то самое лицо, которое всеми возможными правдами или неправдами добился колоссального карьерного роста Морозовой Снежаны. Данная версия находится в области теорий заговора, однако если предположить, что тот человек принадлежит к секретной тайной ложе, то он мог обеспечить всем вышеперечисленным персонажам успех во взрослой жизни. Это объясняет и такой гнев Виталия на Шашина – тот явно отказался продвигать Протопопова. Впрочем, тогда это должен быть отпрыск одной из элит предыдущей власти, а под заданные категории никто не подходит.

Версия третья: он самый обычный человек, который и в самом деле общался со всеми вышеперечисленными людьми, но который в результате естественного хода событий был вынужден прекратить все связи со старым окружением и перебраться на новое место жизни.

Версия третья с половиной: этот человек скончался во время пандемии в двадцатом году, и именно этим объясняется, что о нём никто даже не вспоминает.

Версия четвёртая: он является неким таинственным любовником Снежаны. В пользу этой версии говорит тот факт, что Снежана один раз упоминала, что в студенческие годы у неё были романтические отношения с парнем, но не уточняла, с кем именно. Несмотря на то, что почти все, знавшие Снежану, утверждают, что её парнем был Константин, она это яростно отрицает. Константин так же опровергает данные домыслы… Понять, кто из них где врёт, не представляется возможным.

Причины, почему он был исключён из истории, прозаичны – подобного рода призрак прошлого наложил бы на репутацию и имидж Снежаны несмываемое пятно, которое необходимо устранить как можно быстрее, пока есть такая возможность, что и было проделано. В результате все ниточки, ведущие к Евгению, обрываются у самого начала нити.

А что же по этому вопросу думаем мы сами? Ну, если честно, хочется верить в красивую сказку о человеке, что настолько мастерски манипулирует событиями из тени, но, как писал в своё время Пелевин, «миром правит не тайная ложа, а явная лажа», поэтому, скорее всего, Евгений Шашин – не более чем забытый всеми человек. Однако если чему нас и научили события этого десятилетия, так это тому, что случиться может абсолютно всё, что угодно. Так что кто знает. Может быть, прямо сейчас настоящий Евгений Шашин смотрит это видео и либо, посмеиваясь, продолжает дальше плести свои сети, либо же, разводя руками, закрывает вкладку, понимая, что все эти измышления ни к чему не приводят

Кто такой Евгений Шашин? Истинный кукловод и архитектор Нового Мирового Порядка? Забытый всеми посредственный человек? Или же фантом, закравшийся как следствие недомолвок и неправильной интерпретации фактов? Ответ даст лишь время».

Видео закончилось дежурной просьбой подписаться во всех имеющихся соцсетях, поставить лайк и рассказать своим друзьям и родственникам.

Было непонятно, откуда у авторов видео такая подробная информация, но… но это видео меня заставило испугаться. Я почувствовал, что мироздание решила вспомнить о моём существовании и показать меня всему миру. Евгений Шашин был объявлен в своеобразный розыск, а награда за его голову – хайп, лайки, просмотры и возможность шантажировать Морозову Снежану, хотя вряд ли она будет таким впечатлена. И это видео в лишний раз напомнило мне, как наше время сложно скрыть информацию о себе, что о другом человеке найти так много, что проще уехать в Сибирь и стать отшельником.

Диме я отписался:

«Видео странное и сумбурное. Составлено из каких-то обрывков мыслей, которые не вытекают из ничего и ни к чему конкретному не выводятся».

«Есть такое. Главное, что тобой начали интересоваться. Снежану это видео напугало. Похоже, она больше всех хочет спрятать тебя от общественности. Я тоже приложу все усилия для такого, но… умоляю тебя, не засветись где-нибудь. Постарайся даже в пьяном виде на улице не бывать. Всё может быть».

«Почему ты это пишешь, Дима? Что такого может произойти, что я должен быть всегда начеку?»

«Произошло то, что коллектив данного канала смог вычислить, что был ещё некий человек, который дружил со Снежаной и Виталием, на основе каких-то косвенных доказательств. Причём точно установили, кто это, что он делал, чем занимался. И, клянусь всеми богами, я им в расследовании не помогал. Они сами до этого дошли, хоть в видео и не показан ход их мыслей, который навёл их на гипотезу о существовании Евгения Шашина. В комментариях уже шутят, что этот Шашин на самом деле – тайный правитель или вообще даже сам наш президент, но это их уже заносит».

«Я и не планировал светиться. Но всё-таки скажи, чем же это таким ты работаешь, что твоя должность указана как «засекреченная»?»

«Она потому и засекречена, что о ней нельзя говорить, дурачок. Но не переживай – меньше знаешь, крепче спишь. Я же говорил, дурашка, что стоит тебе понять мою роль в этом мироздании, то мир для тебя изменится навсегда. Озарение приводит к сумасшествию не только в Ярнаме, но и в нашей реальности».

17.3. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Зона комфорта

Тридцать первого мая, в воскресенье, ко мне заехал Дима Миронов. В субботу он написал, что хотел бы со мной повидаться, а я был и не против. Думал, рассказать ли ему об Алисе, но решил, что в этом смысла нет. Вот если бы мы с ней начали встречаться, мне бы потребовалось уточнить у Димы, правильно ли я всё делаю. А так в этом нет абсолютно никакой нужды.

Дмитрий приехал в середине дня где-то. Я впустил его в дом, а тот привёз с собой еду и немного выпивки.

– Я иногда думаю: я что, кот, которого ты подкармливаешь? – спросил я после приветствия. – Что ты ко мне постоянно с едой приезжаешь?

– Ну так я же знаю, что у тебя довольно странные представления о сбалансированном и грамотном питании – то есть, полностью отсутствуют представления. Удивлён, что ты ещё не заработал себе язву желудка, гастрит или ещё какую болячку пищеварительной системы, особенно после того, как почти год питался раз в день.

– Последнее точно было не по моей вине. Я уж не заикаюсь о том, что ты привозишь с собой ко мне всякую нездоровую еду и выпивку, а выпивка точно не может быть частью сбалансированного питания. И ещё заказываем всякую дрянь вроде пицц или ещё чего.

– Ладно, хочешь дальше ворчать – милости прошу, только дай мне хоть руки с дороги помыть, пожалуйста.

Через несколько минут сидели в моей комнате и, как обычно, выпивали. Окна были открыты нараспашку – был жаркий летний день. Дул ветерок, а я сидел, откинувшись в кресле, закинув ноги на кровать и держа в руках стакан с сидром со льдом.

– Ветерок… – только и мог сказать я. – Знаешь, ветер всегда вызывает у меня странную тоску. Помню времена, когда ещё учился и когда сижу на уроке или паре и из окна на меня дует лёгкий ветерок, во мне пробуждается тоска по никогда не существовавшим временам. Ветер треплет моё лицо, а я смотрю в окно и смотрю куда-то в никуда, ища чего-то, что я знал, но никак не могу вспомнить… Надо выбраться за город куда-нибудь… А то ведь уже лето скоро.

– Угу, – Дима крутил в руках стакан. – Скоро июль. У Вики уже заметный такой живот – всё-таки восьмой месяц.

– Я думал, беременности считают триместрами.

– Их и считают, но мне проще в месяцах. Вике уже всё тяжелее заниматься физическими упражнениями – она ведь делала гимнастику, чтобы не растерять форму. И ещё тяжелее ей сохранить рассудок. Она ведь всё боится, что станет типичной «овуляшкой» и «яжматерью». Иногда в её речах начинают проскальзывать разные обороты в духе «мы сделали то-то и то-то», но она обычно проводит время со своими родителями, а они люди адекватные, должны ей помочь. Ну а я понимаю, что нужно ещё больше работать, чтобы прокормить семью.

Не прибедняйся, Дима, я уверен, что на твоей засекреченной должности тебе платят достаточно, чтобы ты мог содержать свою семью, будущего ребёнка, родителей Вики и своего отца. Иначе какой смысл засекречивать её?..

– Хотя да, раз ты посмотрел видео, то знаешь, что я вроде как большая шишка, но поверь мне, я содержу не только себя, Вику и ребёнка, но ещё помогаю родителям Вики и своему отцу. Так что… Ладно, ты в августе-сентябре будешь в Москве, верно? А то мало ли, вдруг ты в отпуск уходишь?

– Я подумываю на эту тему, но это будет, возможно, в начале августа. А что тебе нужно от меня ближе к осени? Крестить ребёнка?

– Именно, хотя я уже сам не вижу смысла в этом ритуале. Вот Снежана своего ребёнка крестить наотрез отказалась, даже формальности ради. Была бы возможность раскреститься, она бы и эту процедуру провела. Из моих знакомых никто не хочет крестить ребёнка, так что… Да, возможно, и я не буду. Это мы её обсудим с Викой. Впрочем, не суть. Ты меня за чем-то позвал на этой неделе для личного разговора. Я уже привык, что ты иначе не можешь вести серьёзные переговоры.

– Так, Дима, что не так с тем видео, что ты мне скинул? Откуда вообще оно появилось? Кто все эти люди и как мы дошли до того, что есть такого рода видео?

– Ну, я полагаю, что раз Снежка популярна у современной либеральной молодёжи как новая надежда на свободную Россию будущего, а Виталий с гордостью взял на себя титул «российского Илона Маска», при этом закрыв глаза на то, что оригинальный Маск уже давно как лежит мёртвый где-то на Марсе, а после его смерти вскрылось много порочащих его фактов, то видео, где будет раскрыта их подноготная, подноготная их окружения, а также будет создан мифический персонаж-кукловод Евгений Шашин, будет вполне себе иметь успех. Надо сказать, оно имеет. Удивлён, что его ещё никто не удалил, но это показало бы, что либо Виталий, либо Снежана испугались чего-то в той информации. Снежка не планирует вмешиваться, считая, что это ниже её достоинства. Виталий же не вмешается, чтобы не опорочить свою и так уже пошатнувшуюся репутацию – стоит ему это сделать, как все поймут, что часть истины в том видео есть, особенно та часть, что касается самого Виталия. А остальные герои видео слишком мелкие сошки, чтобы что-то изменить. Меня больше повеселило то, что автор умудрился непонятным и непостижимым мне образом прийти к абсолютно правильным выводам. Жалко, что он мало времени уделил, собственно, объяснению хода мыслей. Может, ему кто-то эти выводы подсказал, а, может, они решили поступить как поступает любой уважающий себя учебник физики: опустить все доказательства, оставив лишь «очевидно, что» и «легко доказать, что» там, где жизненно необходимы страницы формул и расчётов. Впрочем, это ещё причина, почему видео никто не трогает. Его легко развенчать, и пусть этим кто-нибудь другой займётся.

– Вот только, Дима, принцип фальсифицируемости гласит, что научная теория может считаться полноценно научной, если можно придумать эксперимент, развенчивающие её, или некие контрдоводы и контраргументы. Так что… Меня больше, Дима, вот что настораживает: что будет, если вдруг моя личность всплывёт наружу? Вот узнают все, что Евгений Шашин – это никому не нужный двадцатидевятилетний парень, что дальше будет?

– Да много чего. Представь, что кто-то узнал, что ты – бывший Морозовой.

– И? Что, неужели найдутся те, кто захотят это как-то использовать? Дима, ну не смеши меня.

– Рассмешу: иногда ко мне обращаются журналисты непонятных газет с просьбой и даже требованием им всё рассказать о Морозовой. Я уж не понимаю, на что они рассчитывают. Но тебя точно без соли съедят. Ну и ещё твои знания о личной жизни Снежаны тоже можно как-нибудь использовать. Иногда я думал, что мы все зря полезли в большую экономику, если так вообще можно выразиться. Нам, простым людям, нечего делать в мире многомиллионных операций и огромного охвата территорий сбыта продукции. Снежане там место, а остальным – нет.

– Прости, Дима, но тут я вынужден категорически не согласиться – мы все можем быть в том месте, в каком захотим, независимо от того, подходим ли мы ему в самом деле или нет. Или ты боишься, что чем больше денег вращается, тем выше риск умереть?

– Есть такое. Впрочем, меня вряд ли это коснётся. Мне остаётся лишь ждать второй части. Может, что даже там назовут твоё имя… Снежана мне уже отдала приказ следить, чтобы твоя жизнь была в полном порядке.

– Все-таки ты и в самом деле всю дорогу был приставлен ко мне, чтобы я не наделал ничего такого. Кто же ты такой на самом деле, Миронов?

– Я же говорил, не забивай себе этой незначительной мелочью свою головушку. Всё хорошо, всё замечательно, а твоя любовь к теориям заговора тебя же и доконает, помяни мои слова. Хемингуэй, конечно, совершенно правильно параноил о приставленных к нему агентах ЦРУ и ФБР, но вот ты-то не Хемингуэй. Ну не суть. Пока что нет смысла беспокоиться. Я лишь знаю, что дело против Виталия продвигается хорошо, а недавно Снежка обмолвилась, что откопала нечто, что перевернёт всё с ног на голову…

Мы какое-то время замолчали, после чего я решил заговорить:

– Дима, тут у меня на работе появился стажёр. Кажется, я уже говорил об этом. Так вот, этот стажёр – студентка первого курса магистратуры нашей кафедры. И…

– Дай я угадаю: ты сейчас хочешь сказать, что «она мне нравится, но я боюсь, что мы не сможем быть вместе, так как мы коллеги и между нами разница в несколько лет, так что она вряд ли поведётся на такого старика как я». Я сражу скажу: Ну твою мать, ну постыдился бы себя стариком называть! Было бы тебе тридцать девять, ещё можно было бы такое сказать. Но тебе всего-то двадцать девять. Двадцать. Девять. Лет. Твоя жизнь, можно сказать, только начинается! Или у тебя всё-таки начался кризис среднего возраста? А, он же у тебя перманентный и начался со средней школы, как я мог забыть.

– Да в том-то и дело, Дима, что я хотел другое сказать: мы с ней ходили во вторник на «Октаву мелодии юности», а потом как-то так вышло, что мы поговорили на эту тему, и она сказала, что не хотела бы со мной встречаться. Да и сам я не горел желанием, так что… Да, какая-то тупая история.

– Жизнь полна тупыми историями, без обид. Ну… Ну, зато у вас много общего! Будет что обсуждать!.. Ладно, что у вас там во вторник произошло?

Я кивнул и рассказал события этого вторника. Дима слушал, попивая ещё выпивки, которую себе плеснул в начале моего монолога.

– Господи, как ты всё переусложняешь, – постановил Дима. – Ну зачем тебе, в самом деле, начинать монологи в духе «я тебя недостоин»? Тебе что, пятнадцать? Девятнадцать? Впрочем, раз не встречаетесь, то вообще плевать. Ну поболтали о жизни в возвышенно-бестолковой манере, ну с кем не бывает. Ладно, ты мне лучше скажи: ты вообще планируешь себе девушку находить? С этой твоей Алисой понятно: вы друг другу нужны только как друзья, такое иногда бывает. Сам такое не практикую, но остальным советую. А если не Алиса, то кто?

Я взглянул на него и непонимающе заморгал глазами. Этот вопрос поставил меня в тупик – я ведь и сам не знал, хочу ли я встречаться с кем-либо. Хотя почему, знаю – очень хочу! Но просто я не могу себя уже с девушкой представить. Я хочу обниматься, хочу заниматься сексом, хочу вернуть всю ту нежность и романтику, что была со мной со Снежаной, вот только… Только во мне уже давно как сломалось всё, что отвечает за желание меняться, и это никак не починить. Жизнь пуста и бесперспективна, и ничего с этим не поделать. Вот только если подумать…

– Ясно… – Дима совершенно верно истолковал моё молчание. – Ты, друг, так привык к своей холостяцкой, одинокой и бестолковой жизни, что уверовал в её абсолютный статус. Нет, ты просто впал в семилетнюю депрессию, вызванную смертью твоей матушки и окончательным расставанием Снежаны, которая помножилась на не менее депрессивный посткоронавирусный период, когда у всего земного шара был чёртов стресс. Выбирайся уже из своей берлоги. Судьба тебе не будет давать шансов. Один шанс был – со Снежаной… Ладно, два шанса: Алина и Снежана. И всё эти шансы ты упустил. Могу тебя только поздравить, наверное, хотя хрен его знает. Ладно, чёрт с этим. Что я буду учить тебя жить? Вроде не маленький уже. Однажды ты перестанешь изображать титана одиночества и просто найдёшь себе девушку, как любой обычный парень. Хотя ты – необычный парень, я полагаю.

Дима как-то странно на меня посмотрел, после чего, тяжело вздохнув, продолжил:

– Вообще я понял, как это выглядит. Ты не просто привык к своей жизни, ты активно сопротивляешься любому, даже гипотетическому шансу от неё убежать. Тебя ведь текущее положение дел абсолютно устраивает, не так ли? Ты живёшь в своё удовольствие, и хотя удовольствий в твоей жизни нет, ты за них цепляешься, как за единственный смысл существования. Тебе нравится твоя холостяцкая жизнь. Ты никому ничего не должен, делаешь свои неказистые дела, смотришь свои сериальчики, играешь в игрушки, жрёт всякую хрень – в том числе и с моей подачки. Вот только ты совершенно верно понимаешь, что стоит в твоей жизни появиться другом человеку – девушке, например, – как всё перевернётся с ног на голову. Больше никаких сериалов до ночи, больше никаких игр, никаких лишних трат. На твои плечи ляжет метафизическое бремя содержать свою жену, а потом – своих отпрысков, а единственный плюс во всём этом – тепло человеческой жизни, любовь, ласка и нежность. Быть взрослым ужасно хуёво, я буду честным. Думаешь, я не боюсь стать отцом? – Дима рассмеялся. – Я до усрачки боюсь мига, когда на свет появится мой сынок! Что мне тогда делать, чёрт возьми? Я перечитал не одну книгу о воспитании детей, я спрашивал своего отца, тестя и тёщу, но всё ещё не смогу свыкнуться с тем, что вот я уже должен слепить из чего-то полноценного, полноправного и дееспособного члена общества. Удовольствие от взрослой жизни содержится, если так честно подумать, только в сексе. Нахер быть родителем, если подумать? Нахер нужна работа, кроме как делать деньги? Нахер это всё. И ты ведь это понимаешь прекрасно. Ты сейчас смог растянуть свои университетские годы до конца своих дней. Просто теперь ты ходишь не в универ, а на работу, для тебя ничего не изменилось. Вот поэтому-то ты и боишься отношений с Алисой. Не потому что какие-то там социальные нормы, разница в возрасте или отсутствие взаимности. Не потому что ты любишь одну лишь Снежану даже после стольких лет. А потому что ты боишься изменить жизнь вокруг себя. Ты настолько боишься выбраться из своей зоны комфорта, что согласен даже существовать как последняя посредственность и ничтожество, лишь бы тебя и дальше все оставляли в покое.

Я повернул голову к нему и обнаружил, что его слова меня не тронули. В молодые годы я бы на него накинулся с кулаками. А сейчас мне осталось лишь молча согласиться с ним. Та степень безразличия, что вскрылась после такого монолога, обращённого к тому существу, что притворяется мной, меня ужаснула, хотя я уже давно как должен был усвоить, что я давно как перестал что-либо чувствовать. Ну или продолжаю себя в этом убеждать, уверовав в это словно религиозный фанатик в морально устаревшие догмы.

Дима кивнул своим мыслям, после чего, допив свой стакан, стал собираться. Пришло ему время возвращаться к себе, а мне – оставаться дальше наедине с самим собой.

Надо уже просто дожить сегодняшний день и как-то подготовиться к продолжению бессмысленной рутины.

***

В среду третьего июня перед началом рабочего дня мы с Алисой снова болтали о всякой ерунде. А в частности, об отпуске.

– Кстати, а чем ты будешь заниматься в отпуск? – поинтересовался я.

– Сначала поеду на полторы недели к родителям в Читу, а потом как-то даже не думала. Полагаю, вернусь в Москву и буду с друзьями и подругами развлекаться… – тут она что-то подумала и рассмеялась своим мыслям. – Знаешь, а давай я познакомлю с девчатами своей группы? Ни у кого из нас толком нет парней, так что… Да, слушай, а это я хорошо придумала! Им нужен парень, тебе нужна девушка – так что сможешь выбирать. Не переживай, у нас такие девочки в группе, что ты захочешь из них целый гарем собрать!

– У меня, конечно, есть проблемы в личной жизни, я это не вижу смысла скрывать или преуменьшать, но неужели ты настолько сильно не уважаешь меня или своих подруг, что хочешь нас свести вместе? Хотя, может, так люди друг с другом и знакомятся? Через друзей, знакомых, и так далее? Без понятия.

– Я не планировала тебя обидеть, я наоборот, помочь тебе хотела. Не переживай ты так, у нас в группе отличные девчата учатся, они тебе понравятся!

– Я им не понравлюсь, уж помяни моё слово…

– Если и дальше будешь таким занудой, то точно не понравишься.

– Ты серьёзно хочешь познакомить меня со своими подругами? Ты их хоть предупреди об этом.

– А почему нет? Я тут вообще что придумала: мы ведь можем компанией поехать куда-нибудь. Я накопила деньги, так что поездку куда-нибудь сможем обеспечить.

– С ума сошла? Куда это мне с тобой ехать? Мы не в тех отношениях, чтобы себе такое позволить.

– Мы можем поехать как друзья, коллеги. Вон, пара менеджеров из которого отдела каждый месяц вместе на рыбалку ездят, и ничего!

– Так там они оба – мужики под сорок, чем им ещё вместе заниматься? Правильно, пить друг с другом, прикрываясь рыбалкой. А ты – мой подчинённый, да ещё и девушка. Даже те, кто хочет как-то иначе это понять, не смогут понять так, как надо. И…

– Ой, ну вот ты снова начинаешь какие-то оправдания искать. Какой же ты бываешь порой упёртый, как баран.

– Я не упёртый. Вообще на какие это шиши ты хочешь поехать? Что, тебе так много платят у нас на работе за два дня на работе? Или вместе со стипендией получаются нормальные деньги? Не смеши меня. И вообще на какие деньги-то вы все поедете куда-то? Всю жизнь девушки требуют для себя так много денег, сколько это может вообще водиться у парня в кошельке.

– Я что, по-твоему, дура? Я прекрасно понимаю, как именно работают и мужчины, и женщины… Знаешь, меня так злит этот стереотип, что женщины видят в мужчинах ходячие кошельки. Такой же стереотип, как и то, что мужчины в женщинах видят только ходячие секс-куклы. Не спорю, что есть парни, которые не могут предложить ничего, кроме денег, да и девушки есть такие, что кроме секса ничего и не могут дать. Вот они друг друга находят и, как ни странно, больше всего радуются жизни. Никто ничего не требует и получает то, чего ожидал. Идеально. Но я-то понимаю, что парень – это ещё и моральная поддержка, и душевное равновесие рядом, и приятный собеседник, и близкая душа. Ну и ещё парни разные бывают. Одни богаче, одни беднее.

– Я бы не назвал себя бедным, я-то сам себя обеспечиваю без особых сложностей.

– Ладно, я идею поняла. Придумаю что-нибудь в качестве мероприятия для тебя на август. У меня есть пара идей… А ты вообще что по отпуску?

– Планирую с третьего августа и на весь август. Отгуляю все положенные мне в году дни – чего добру пропадать? А у тебя, кажется, с тринадцатого июля и до десятого августа?

Она кивнула. Я тогда сказал:

– Тогда позже продолжим разговор – я, кажется, слышу Никиту.

За обедом мы продолжили разговор. Сели в углу столовой и, приступив к еде, стали обсуждать идеи отпуска.

– Значит, мне нужно уговаривать народ поехать где-то с третьего по шестнадцатое августа, – поняла она. – Хорошо, я тебя поняла! Знаешь у меня идея возникла! Можем поехать в тот же Осташков, а затем оттуда в Петербург.

– А это мысль, – согласился я. – Я не был там с девятнадцатого года.

За это время в Петербурге открылось пяток станций и целая новая линия из, правда, пока что двух станций, но это уже что-то! К сожалению, в других городах с этим дела обстоят ещё хуже, чего нельзя сказать о Москве. Да и, думаю, в Петербурге ещё что-нибудь изменилось с той поры.

– Тебя так притягивает перспектива прокатиться на паровозе? – поинтересовался я. – Я проверил, он всё ещё ходит. И жалко, что нигде ещё не пустили паровозы. А вообще если в пределах России, то где бы ты мечтала побывать?

Алиса задумалась. Я, честно говоря, всё ещё хочу посетить Нижний Новгород, Самару, Волгоград, Екатеринбург и Новосибирск, так как метрополитены тех городов я в глаза ещё не видел. Остальные города меня не интересовали, разве что…

– Меня посетила очень безумная идея, – сказала тут Алиса. – Я всегда мечтала прокатиться на Транссибирской магистрали от одного конца в другой. Чита ведь стоит на Транссибе, и мне это казалось таким интересным, что мы находимся почти что в середине этой дороги.

– Предлагаешь мне поехать с тобой на твою родину? – догадался я. – Ну, то есть, мне и твоим друзьям. А они согласятся? Я устаю от одной ночи в поезде, а от семи ночей в поезде точно захочу кого-нибудь придушить. Не говорю уж о том, что если ты приведёшь меня или ещё кого в родной дом, твои родители могут всё не так понять.

– Будто твои родители так поймут, если меня занесёт к ним.

– Да они уже ничего не поймут – они мертвы.

Я не рассказывал Алисе о том, что мои родители мертвы. Я об этом не слишком распространяюсь, чтобы избежать лишней жалости к себе. Но сейчас, думаю, я могу позволить Алисе пожалеть меня. В этом не будет ничего постыдного. Я и так нахожусь на дне.

– Оу, прости, – сказала она. – Я правда не знала. В разговоре как-то не всплывало, вот я и думала, что ты либо съехал от них, либо живёшь с ними, но стыдишься этого.

– Нет, всё гораздо проще, – я пожал плечами. – Ну, я уже привык к тому, что они умерли. Надеюсь, что они гордятся тем, кого они вырастили.

– Думаю, что вполне гордятся…

Неловкая пауза, которую решила прервать Алиса:

– Знаешь, ты прав, поездка по Транссибу – не самая разумная затея. Да и потом как вспомню, как однажды ехала поездом из Москвы в Читу, так сразу хочется забыть про идею Транссиба навсегда. Но жаль, что ты к нам не попадёшь, места у нас хорошие. Байкал рядом есть. Я однажды даже ездила с родителями по Кругобайкальской железной дороге. Удивительный опыт! Причём не с экскурсией ездили, а своим ходом. Но я не захочу ещё раз так ездить, как минимум не этим летом. Так что лучше то, что не так далеко от Москвы.

– Тогда нужно решить, поедем ли в Петербург, причём желательно быстрее, пока билеты на поезд не подскочили в цене.

– Хорошо, тогда завтра продолжим этот разговор. Я абсолютно уверена, что смогу убедить людей поехать с собой в Осташков.

– Всё-таки ты хочешь туда поехать… Ладно, главное, чтобы твои друзья меня не испугались, хотя чего меня бояться?

Стоп, а когда это я уже успел вписать себя в план поездки Алисы? И какого хрена я так спокойно вообще обсуждаю поездку с Алисой?!

– Я поняла, что сам по себе Петербург мне не так уж интересен, – продолжила Алиса. – Я там была несколько раз, и это такой же большой и шумный мегаполис, как и Москва. Красивый исторический центр, не спорю, даже красивее московского – у вас в центре из всей истории остались только Кремль, театры, памятники и дома, да и всё. А в Петербурге есть огромное количество старинных зданий, дома-колодцы и, конечно, Нева – это очень красиво. И белые ночи. И Финский залив. Но я это уже всё видела… Я ведь туда и с друзьями ездила, и с Андреем. Хотя вот Андрея было не вытащить из номера отеля, я чувствовала, будто приехала туда с дохлой козой на верёвке.

Нет, я, конечно, домосед и тоже терпеть не могу куда-то выбираться, но в моей жизни всё не так плохо. И если я поеду, то обещаю не быть дохлой козой на верёвке. И откуда ты вообще эту фразу взяла? Кто так говорит?

Стоп, Андрей?

– А, ты об этом… – Алиса улыбнулась и густо покраснела. – Извини, я как-то не подумала. По инерции брякнула… Ну… Мой бывший.

– А, ясно…

Почему-то информация о том, что у неё был парень, меня никак не удивила и не расстроила. Да и почему она должна была расстроить? Я что, претендую на Алису? И вообще, у всех людей в шкафу полно скелетов, нечего на них обижаться лишний раз, они не будут с тобой драться.

Было бы удивительнее, не будь у неё бывшего вообще.

И я что, вслух сказал «Стоп, Андрей?».

– Короче, мне больше интересны небольшие городки, – продолжила мысль Алиса. – Мы можем посмотреть города Золотого Кольца. Или, например, Вологду. Или Калязин или Углич. Что-то такого рода. Ну и, конечно, Осташков.

– Вообще я сам тут изучал варианты, нашёл так много маленьких городков, в которых можно просто побыть денёк вдали от суеты! – закивал я. – И до которых долго и интересно добираться всякими поездами и электричками.

– Только вот хватит ли у нас на это всё сил?

– Если не уверена, что будут силы и желание или если народ не соберётся, то мы можем и не ехать, я не расстроюсь… А вообще куда бы ты хотела поехать?

– Честно? – Алиса как-то помрачнела. – Очень хочу на море поехать. Вот только мне туда не с кем ехать. С тобой ехать было бы очень странно, а никто из моих друзей не смогли раздобыть бесплатные путёвки по линии профкома, увы и ах. Я хочу поехать на море, вот только понимаю, что всё упирается в деньги. Всё всегда упирается в деньги.

После обеда отправился к Александру Сергеевичу на поклон. Постучался в дверь. Он гаркнул «Войди», я так и сделал. Сел напротив него, после чего заговорил:

– Я желаю написать заявление об отпуске.

– Так и пришёл бы сразу с бумажкой, чего моё время тратишь? – огрызнулся Овчинников.

– Я планирую уйти с третьего августа и до тридцать первого. То есть, на четыре недели.

Александр Николаевич хмыкнул, после чего полез проверять графики отпусков. Что-то ещё раз хмыкнул и сказал:

– С третьего по седьмое не будет тебя, Алисы, Никиты и Дениса. Кто у вас в отделе работать будет?

– Я уверен, что отдел, где я работаю, сможет протянуть без нас целую неделю. У нас же там все – высококвалифицированные дипломированные специалисты.

– Ты мне тут не ёрничай, умник, – фыркнул Овчинников. – С десятого в отпуск пойдёшь и до тридцать первого, как и планировал.

– Но тогда до… седьмого сентября?

– Тридцать первое, – Овчинников меня прервал. – А не то вообще в отпуске откажу. Ишь ты мне тут выискался. Всё, дуй отсюда. Если через пять минут не вернёшься с заявлением, хер тебе на постном масле, а не отпуск.

Вернулся на место, достал листок из принтера и, скрепя сердце, принялся писать заявление на отпуск.

– Что такое? – Алиса мигом почувствовала перепад моего настроения.

– Меня отпускают только с десятого августа, – тут я криво усмехнулся. – Впрочем, может, оно и к лучшему…

Честно говоря, эта странная затея Алисы потащить меня с собой в свой отпуск мне с самого начала казалась безумной, нереалистичной и утопической. Так будет лучше для всех.

– Да не расстраивайся ты так, – сказала мне Алиса, – в следующий раз поедем!

– Я и не расстроен, не переживай, – я продолжал выводить на листе текст заявления. – Так, дата, подпись… Всё, побежал.

Взял листок и отправился к Александру Николаевичу. Тот молча подписал заявление и выгнал меня из кабинета.

После окончания работы мы с Алисой снова вместе пошли к метро. Алиса что-то смотрела в телефоне, а я почувствовал себя каким-то странным студентом, который выгуливает свою девушку-школьницу. Тут она восторженно охнула и ткнула мне в нос свой смартфон, где был постер какого-то очередного посредственного поп-корнового блокбастера, который должен был выйти на днях. Я во всём этом ни хрена не разбираюсь.

– Я всё хочу на этот фильм пойти! – заговорила она. – Ты уже ходил? Я с однокурсницами решила на этих выходных сходить! Можем обсудить!

– Я даже не знаю, что это за фильм, за франшиза и так далее, – ответил я. – Я за тебя рад – веселись с подругами, пока есть время, потом поздно будет… Но выглядит довольно… неинтригующе. Вообще я тут что подумал. Алиса, ты когда-нибудь смотрела старые советские фильмы? И не только советские фильмы. Главное, чтобы это было что-то старое.

– Смотрела, конечно. Ты меня совсем за молодую дуру не держи, современное поколение не настолько безнадёжно, как ты думаешь. А что?

– Я просто часто замечаю, что в современных фильмах очень частыми стали смена кадров. Кадры сменяют друг друга чуть ли не каждые десять-двадцать секунд, и это наблюдается не только в фильмах с огромным количеством экшена на единицу времени, но и в тех фильмах, где такое не требуется. В то время как в старых фильмах кадры могут тянуться по минуте или две. Я уж не помню, снимает ли ещё… господи, как же того режиссёра звали? Может, слышала про «Выжившего» и «Бёрдмена»?

– Не просто слышала, а даже смотрела. Да, операторская работа там бесподобная.

– Хотя согласен, примеры некорректные. Операторская работа там слишком хороша. Я же говорил про то, что раньше, особенно в моменты разговоров героев, камера не скакала как сумасшедшая туда-сюда, меняя планы и кадры так быстро. Герои могли долго между собой что-либо обсуждать, а сейчас я такого не наблюдаю. Везде какое-то мельтешение, суета, спешка. Куда бежим, зачем? Или это какие-то непонятные мне художественные решения? Мне иногда кажется, что ответ один: упала планка актёрского мастерства не только у нас в стране, но и за рубежом. Актёры либо уже не способны держаться в образе дольше минуты, либо не хотят, зная, что монтаж и спецэффекты могут сотворить чудеса. Раньше как-то приходилось всё делать с первой попытки сразу и без каких-либо ошибок. А сейчас можно даже не стараться. Сейчас вообще не только в кино превалирует движение, все спешат, все куда-то торопятся, пытаются успеть что-то зачем-то сделать… Я этого не понимаю. Наверное, поэтому-то я и выпал из жизни, что никогда не стремился ни к чему. Вокруг меня все несутся с какой-то катастрофической скоростью, а мне и остаётся что смотреть им в спину и удивляться тому, как я сам мог когда-то быть частью этого броуновского движения судеб.

Я сделал паузу, вздохнул и продолжил:

– Извини, что снова жалуюсь на жизнь и на окружающих.

Мы спустились на платформу и стали ждать поезд.

– Ничего, я могу даже разделить твои тревоги, – сказала Алиса. – И… Можешь рассказать, что у тебя на душе, я не испугаюсь.

– Да незачем рассказывать, честно говоря…

Однако я заметил, как моя рука предательски сжала рубашку в той области, где у меня должно было быть сердце. Мне будто бы хотелось обо всём ей рассказать, вот только…

Приехал поезд. Толпа вышла из него, и несколько человек, включая нас с Алисой, зашли. За это время я решился и, прислонившись к противоположной от входа двери вагона, заговорил:

– Если хочешь, можем поесть, пока я жду автобус. Минут двадцать у нас точно должно быть.

Мы приехали на конечную и оба пошли к моему обычному выходу. У метро был «Макдональдс», где мы сели, взяли себе ужин, и мы смогли продолжить разговор, начатый до метро.

– Да я просто знаю, Алиса, что уже безнадёжно отстал от жизни, всё живу то ли в начале этого десятилетия, то ли в предыдущем, то ли вообще в двухтысячных, когда у меня и компьютера не было, и телефон был городским. Люблю личные встречи, терпеть не могу знакомиться и общаться онлайн, хоть это и очень удобно, не знаю все эти новомодные гаджеты, с трудом привыкаю, что современное общество настолько глобализовано и пронизано интернет-вещами, что о каждом человеке можно выудить столько информации, сколько не выуживали даже разведчики в советское время.

– Мне понятны твои переживания. Я сама когда-то была такой, как ты. Тихой, замкнутой, нелюдимой. Я боялась людей вокруг себя и не знала, как с ними поговорить. Знакомо ли было тебе такое, что тебе в ответ на твои жалобы о том, что тебе сложно заводить друзей, тебе отвечали: «Не парься, всё будет хорошо, просто заводи друзей, общайся» и так далее?

– В своё время мне такое говорили, а потом решили, что я и выеденного яйца не стою и бросили все попытки со мной поговорить на эту тему.

– Я в своё время тоже подобного наслушалась. При этом в те дни, где-то на первом курсе, мне… мне просто было тяжело. Не только из-за переезда и эпидемии, но и из-за какого-то внутреннего неудовлетворения от окружавшей жизни. Я в те дни могла лежать в своей комнате в общежитии и ничего не делать, пока соседки делали свои дела и будто бы не замечали меня, а когда замечали, начинали мне говорить, что я не должна париться, не должна переживать и многим вообще приходится хуже. И в те дни я стала встречаться со своим однокурсником. Андрюша был хорошим парнем, и друг в друге мы увидели людей, которые могли бы помочь друг другу выбраться из беды посредственного существования. Вот только я тянула его, тянула, как-то сама раскрывалась перед другими людьми и пересиливала в себе внутреннее отчаяние, то Андрей оставался и топтался на месте. Так что мы расстались, я пошла своим путём, а он остался там, где был. Он и сейчас живёт себе, да ещё в одной группе со мной.

– А, так это и есть Андрей, о котором ты упоминала.

– Он самый. У нас были своеобразные отношения. Мы оба были в ментальном болоте и тянули друг друга из него, вот только он даже не пытался выбраться из этого болота, а у меня больше не оставалось сил на то, чтобы спасать и себя, и его. Я решила оставить его. Может неправильно, но я видела, что он уже даже не пытается, так чего ради должна была пытаться я и тратить своё время на заведомо бесперспективное дело?

Наверное, Снежана думала в те годы точно так же. Должно быть, она уже тогда поняла, что из меня ничего путного не выйдет, и в тот день, когда я её позвонил и взмолился о помощи, она приняла решение дать мне окончательный и бесповоротный отказ. Но…

– Я тут подумала, что тебя ещё можно вытащить, – заявила Алиса с абсолютной уверенностью в голосе. – Я это знаю. И ты знаешь, что тебя можно спасти. Ты ещё можешь жить обычной жизнью обычного парня, ты хочешь таковой жить. Тебе поначалу будет тяжело, непривычно, но… Но однажды ты сможешь найти ту девушку, которая тебе поможет это сделать, я верю в это. Даже если не ты с ней заведёшь отношения, а она – с тобой, что в этом плохого? Что такого, что девушка хочет найти себе парня и выбирает себе такого, который ей кажется неплохим?

Очевидно, себя в роли моей спасительницы она не видит. И слава богу, нечего мне давать шанс, пусть даже и призрачный. Да и… Я ведь по описанию похож на этого Андрея. Такой же очередной Евгений Шашин, каких вокруг миллионы. Вряд ли она захотела бы ещё раз наступать на одни и те же грабли. Я вот в студенческие годы на поле граблей станцевал чёртовое танго с пустотой, так что прекрасно понимаю Алису.

Нам принесли заказ, и мы приступили к своеобразному обеду или ужину, уж как на это посмотреть.

– Может, поэтому меня так к тебе тянет, уж прости за такую формулировку, – Алиса улыбнулась. – Должно быть, я просто вижу в тебе Андрея.

– Мне это уже говорили. Я вечно кому-то кого-то напоминаю, но меня за этой схожестью никто не смог разглядеть… кроме одного человека.

– И кто же это, если не секрет?

– Моя мама.

Мне хотелось назвать Снежану, но в последний момент я немного струсил – вспомнил слова Димы и ту паранойю. Что начинает окружать мою личность, личность Евгения Шашина и личность Снежаны. Да и… Снежана ведь тоже долгое время не видела во мне кого-то, кроме Антона. А вот для мамы я всегда был её любимым сыном.

Я почувствовал, как в моём сердце что-то кольнуло. Всё-таки я очень скучаю по матери. Я отпил из стакана.

– Вижу, ты очень скучаешь по родителям, – сказала Алиса. – И… Как давно ты так один живёшь? Ты сказал, что твои родители умерли, но…

– Уже шесть лет как. Отец умер семнадцать лет назад, а мама – шесть лет назад. Кроме родителей у меня никогда толком не было ни друзей, ни подруг, так что когда мама умерла в начале пандемии – не от коронавируса, сразу говорю – я всю изоляцию и все последующие изоляции проводил один. Никому в группе до меня не было дела, и мне оставалось лишь молча, стиснув зубы до боли в них, в абсолютном одиночестве дописать выпускную работу. А потом продолжил своё одинокое существование. Так и живу до сих пор. Никому не мешаю, ни с кем стараюсь не ссориться и не ругаться, живу себе потихоньку и наслаждаюсь тем, что имею. Жизнь, может, простая и неправильная, но…

Алиса смотрела мне в глаза, и в её глазах я читал сочувствие. Могу тебя понять, истории с мёртвыми родителями любого заставят расстроиться. А уж я-то как расстроен.

– Мне тяжело представить, что я буду делать, если… то есть, когда такое случится со мной, – сказала честно она. – Я надеюсь, что это произойдёт ещё очень нескоро.

К сожалению, этого никак не избежать, и каждый из нас это прекрасно понимает.

– Спасибо, что ты поговорил со мной, – сказала вдруг Алиса. – Для меня правда важно, что ты решил мне довериться. Всё-таки я вижу, как тебе тяжело держать это всё в себе…

– Ошибаешься – это поразительно легко делать, – я нахмурился. – Я просто постоянно слежу за своими мыслями, не позволяя отчаянию возобладать надо мной. Только и всего. Я привык так жить, и буду дальше так жить.

Я поднимаюсь на ноги – я уже к этому моменту закончил есть, так что имею возможность ретироваться и вернуться в свою тихую обитель. Прощаюсь с Алисой и иду на остановку.

Когда ехал домой, то думал: а всё-таки как остальные находят себе партнёров по жизни? Вот так вот болтают о всяком в состоянии друзей? Стоп, это, получается, Алиса меня зафрендзонила, а я сам на это подписался? И вообще, неужели именно так наши родители друг друга и находили, так и начинали встречаться? Мне матушка ничего не говорила о том, как она с отцом познакомилась, да и уже никогда не скажет.

Впрочем, когда рядом есть такой друг, как Алиса, то можно даже закрыть глаза на то, что мы с ней разного пола. Всё-таки дружба между парнем и девушкой – вещь очень странная и… тяжёлая. Интересно, когда я сам себе говорю, что она мой друг, я говорю правду или просто пытаюсь что-то оправдать или как-то объяснить то, что я с ней не пытаюсь завести отношения? Должен ли я вообще попытаться сделать её чем-то больше, чем просто другом? Нет, не должен. Меня абсолютно устраивают текущие отношения.

18.1. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Тогда

Самая главная проблема повествования – необходимость заканчивать историю там, где она закончилась на самом деле. Я всегда мечтал закончить историю своей молодости в далёком будущем, в котором я добился всего и теперь лежу на личном пляже в компании любимой женщины и попиваю вкусный коктейль. Можно было бы закончить свою историю эпилогом в духе «кто где спустя столько лет», вот только…

К сожалению, эпилог моей студенческой жизни даже не думал заканчиваться. К сожалению, пока я жил обычной жизнь, гнил от одиночества и всячески абсолютно никому и никоим образом не мешал жить, вокруг меня сгущались тучи, причём они сгущались очень давно, а я так и не научился этого замечать. Почему я уже не могу просто промотать свою жизнь до куда-нибудь в момент, где всё со мной будет хорошо? Почему вместо этого я вынужден делать паузу, которая претворила бы последующие события? Почему жизнь не хочет оставлять меня в покое? Что я такого сделал, что навлёк на себя все возможные наказания?

В этом и есть проблема жизни: она слишком сложная, слишком многогранная, и никогда не позволит себя упростить до абсолютного минимума. Абсолютно всегда на наши жизни будут влиять не абстрактные алгоритмы или ещё что, а странные, видоизменяющиеся желания людей. Постоянно действует так много факторов, что лишь спустя много лет понимаешь, почему всё закончилось так или иначе. К сожалению, у каждого из нас своя точка зрения на происходящее вокруг. К сожалению, я забываю, что если в моей жизни всё хорошо, то потом станет ещё хуже. Хуже было, есть и будет всегда.

***

Следующая неделя была короткой, так как двенадцатое июня. Оно выпадало на пятницу, что меня радовало – почему-то мне комфортнее заканчивать рабочую неделю в четверг. А ведь уже во многих странах начинают вводить повсеместную четырёхдневную рабочую неделю. Когда уже и у нас такое введут?

Всё-таки это для меня крайне странный праздник. Вот все говорят, что четвёртое ноября – странный праздник, но для меня всегда двенадцатое июня было самым странным и непонятным праздником. День народного единства – пускай. Минин и Пожарский, все дела. И понимаю настоящую цель этого праздника – праздновать в наше время день октябрьской революции как-то некорректно, а в ноябре народ привык отдыхать, вот и сварганили такой вот праздник. А зачем нужно двенадцатое июня я, хоть убей, не понимаю. День России? Серьёзно? Впрочем, если этот праздник нужен для увеличения патриотических настроений, то пускай, не возражаю.

Из-за экзаменов Алису я не увижу вплоть до первого июля. А потом она отходит неделю и в отпуск на месяц, а в конце её отпуска в отпуск уйду я, так что полноценно мы с ней сможем продолжить общение только в начале сентября.

Десятого июня я приехал на работу и осознал, что без Алисы стало как-то совсем тоскливо. Я поразился тому, насколько печальным событием для меня оказалось не увидеть её с утра. Не с кем толком поговорить, не о чем и незачем. Я уже настолько привык к ней, что её непоявление, хоть и было ожидаемым, действовало на меня удручающе. Наверное, она для меня стала чем-то вроде любимого сериала, который неожиданно встал на паузу. Я выглянул в окно и вспомнил все те летние дни, когда я приходил на работу рано утром, а затем поздно вечером уходил, чтобы не толкаться в жару летних вечером. Сколько лет я влачил такое одинокое существование, когда моей главной радостью в жизни были выход нового сезона любимого сериала или продолжение любимой книги? И сколько я буду дальше влачить такую жизнь? Всё-таки Алиса в качестве друга никогда и ни за что не сможет мне помочь прервать эту бессмысленную жизнь ради себя. Такая жизнь, может, и очень просто и не требует лишних затрат, но как же она скучна и нелепа!

О том, что когда-то я даже смел мечтать об отношениях с ней, больше ничего не напоминало, кроме глубокого одиночества.

Первым пришёл Никита. Он частенько приходит довольно рано и застаёт нас с Алисой, работающих за компьютером. Сейчас же мы были вдвоём в кабинете.

– А где Алиса? – спросил он.

– У неё сегодня экзамен в университете, вот она и взяла отгул, – объяснил я. – Она ещё на следующей она взяла дни за свой счёт.

– А, точно, она же магистр, я и забыл, – Никита сел на своё место и включил компьютер. – Помню, когда я сам был магистром, мне приходилось в разы тяжелее отпрашиваться с работы. Представляешь, я пытался втолковать своему начальнику, что у меня экзамен – именно экзамен! – а он такой «для тебя учёба важнее работы, что ли?».

– Мне казалось, ты всю жизнь проработал здесь, а уж здесь-то твой начальник точно тебя бы отпустил, – я постарался придать своему тону максимально нейтральный оттенок, чтобы сарказм и издёвка была не такой сильной.

– На первом курсе я работал в другом месте, – ответил Никита. – Я понял к чему ты клонишь, но…

Я скосил на него взгляд, и, к своему удивлению, обнаружил, как лицо Никиты преобразилось. Он смотрел куда-то в пустоту, а на его лице было так знакомое мне по моему отражению в зеркале выражение человека, который искренне раскаивается в собственных грехах.

– Я никогда не хотел здесь работать у своего отца, – Никита сжал кулаки. – И не потому что это идиотская компания или ещё что. Я хотел – нет! – я был обязан пройти по своему пути, я обязан был сам добиться успеха! Я со второго курса искал работу, ходил на все возможные стажировки, летом перед магистратурой нашёл нормальную работу. Сам нашёл, сам! А в итоге я не смог там задержаться. Всюду в этом идиотском мире процветает кумовство, коррупция, мздоимство и лицедейство. Я пытался что-то изменить на той работе, как-то сделать лучше жизнь для всех, но меня выкинули нахер, чтобы освободить место сынку какого-то начальника.

– И поэтому ты решил присоединиться к этому порочному кругу? Стать очередным сынком начальника, который пристроился по блату? Тебя это устраивает?

– Ни хера подобного, – Никита свернул глазами. – Но мне надо жить. Мне нужно кормить себя и свою семью.

– Какая ещё семья, прости господи, ты же…

Никита показал мне тыльную часть своей правой руки, и на безымянном пальце блеснуло простое золотое кольцо.

– Что?! – я опешил. – Ты что, женат?

– Always has been, – вспомнил он шутку из начала двадцатых. – Впрочем, ладно, я с тобой заболтался, – он опустил руку и стал набирать что-то на клавиатуре. – Душу тебе раскрыл. Всё, доволен, да? Ты ведь всегда так работаешь – начинаешь любить людей, когда они тебе раскрываются. Стоит тебе услышать слезливую предысторию, как ты сразу начинаешь любить человека. Ну не смешной ли ты?

– Так работают все люди, чтобы ты знал. Это понимаю даже такой субъект, как я.

– Просто не думай, что я – какой-то там избалованный папенькин сынок. Я бы не работал тут, но у меня не было выхода, кроме как присоединиться к этой порочной системе, – тут он хмыкнул. – Эх, университетские годы… Хорошие были времена. Ты-то можешь с этим не согласиться, но я теперь вспоминаю магистратуру с улыбкой. Хорошо, что хоть кто-то из нас их переживает.

Снова намёк на то, что я-то в магистратуре не учился? Ну бог ты мой, Никита, ну ты постарайся придумать что-то поновее или поинтереснее. Эти приёмы уже давно не работают. И что это за контрастный душ? То ты мне тут душу вываливал, то ты теперь снова помоями меня поливаешь. Извини, но цундере из тебя омерзительный. Девушки-цундере милые, а парни – нет.

– А что касается Алисы, я ещё рад, что она смогла найти в нашем отделе друзей и подруг, – продолжил Никита. – Жалко, что она в основном общается с тобой, вряд ли с тобой так уж интересно болтать.

– Но ты как раз занят тем, что разговариваешь со мной, – я сразу нашёл несостыковку в его словах.

– Ну, я с тобой ещё более-менее могу найти общий язык. Не думал, что у вас с Алисой будет так много общего, – Никита зевнул. – Впрочем, что я понимаю в современной молодёжи?

– Ты не настолько старше всех в нашем отделе, чтобы так говорить.

Впрочем, я для себя определённые выводы сделал. Вряд ли Никита уверен на сто процентов, что мы якобы встречаемся, но попытка сказать, что мы просто друзья, только усугубит ситуацию. Он же не сказал ничего такого. Просто одну фразу брякнул, ещё фразу брякнул, и вот уже это всё сложилось в какую-то идею, только и всего. Как я понимаю, если бы он хотел меня уничтожить, то уже принялся бы что-либо предпринимать такое, что поставило бы на мне крест или как минимум сильно навредило бы мне. Вряд ли ему так уж принципиально меня уволить, но понизить в должности или вовсе лишить возможности карьерного роста – очень даже.

После окончания обеденного перерыва никто не утруждал себя работой, так что когда в половине третьего к нам заглянул Александр Николаевич и попрощался со всеми, каждый из нас это воспринял как сигнал, что смысла оставаться на работе больше нет. Уже через пятнадцать минут я обнаружил себя последним в кабинете – и когда это только все успели убежать раньше меня? Я ведь в университетские годы обладал навыком собираться быстрее всех и быстрее всех уходить прочь из кабинета. Однако мне теперь ничто не мешает без особого труда направиться в сторону своего дома.

Когда приехал домой, то мне ничего не оставалось делать, кроме как сесть за компьютер. Всё ещё светило солнце, что меня ужасно злило. Я терпеть не могу день, мне проще и эффективнее живётся и работается в тёмное время суток: вечером, ночью и утром. Солнце меня удручает и расстраивает, особенно летнее солнце. Лето – это пора расцвета жизни, пора веселья, пора отдыха, а я свою жизнь сейчас продолжаю тратить на пустоту. Разговоры с Алисой хороши, но… но моё внутреннее одиночество, моё глубокое отчаяние они никогда и ни за что не смогут победить.

***

Я с трудом могу перенести два дня выходных, но три дня выходных – уже настоящее безумие для моей бедной и несчастной психики. В воскресенье я обнаружил себя, лежащим в постели и с жутко ноющим сердцем. Оно болело от понимания того, что скоро начнётся четвёртый десяток лет, а я разучился выстраивать отношения, собственноручно разрушил все свои шансы с Алисой, а теперь жду какого-то призрачного шанса. Зачем мне вообще сдался этот сраный шанс? Мне вообще никакой шанс не нужен.

В ночь с субботы на воскресенье мне снова снились родители, словно они возвращаются из какого-то санатория, где они просто долго-долго лечились, и вот они вернулись, и всё стало хорошо. Но я снова просыпаюсь в пустой квартире, в которой нет никого, кроме меня самого. Возвращаясь домой, уже шесть лет кряду говорю «Я дома», и шесть лет кряду слышу в ответ пустоту.

Насколько же я всё-таки сломан изнутри. Я обнимаю одеяло покрепче и зарываюсь в него, словно пытаясь почувствовать несуществующее тепло человеческой жизни, словно я хочу найти что-то, что когда-то имел, но утратил. Хочу вернуться во времена со Снежкой, чтобы она меня так же ласково обнимала, но…

Я не обнимался уже много-много лет. Даже не помню, когда меня обняли в последний раз. Кажется, это было в один из дней седьмого семестра. Возможно, во время Четверга с Алиной, или даже чуть позже, но это было явно в промежутке от Четверга до её дня рождения, когда я начал уничтожать свою жизнь. Шесть с половиной лет я не обнимался, не держал девушку за руку, не целовался, не занимался сексом. Шесть с половиной лет я существую независимо от других людей, не имея возможности к ним прикоснуться. Я заперт в собственном теле, и не имею никакой возможности из него сбежать.

Моё тело – идеальная тюрьма, а мой разум – идеальный надзиратель. Я ни за что не смогу победить самого себя. У меня для этого уже нет ни сил, ни желания. Я заключён в оковы собственных страхов, и могу лишь равнодушно смотреть за своим пребыванием за решёткой.

Почему я вообще заперт в этом теле, в этом разуме? Почему именно тому, что я называю самим собой, выпала участь быть ничтожеством? Почему я осознаю эту нелепую жизнь, а не какую-то другую? Хочу до слёз прожить другую жизнь. Лучшую жизнь. Хочу быть кем-то, кто будет сильным, умным, красивым, популярным. Счастливым.

Порой меня посещает очень страшный экзистенциальный кризис. Я будто бы пытаюсь вырваться за пределы собственного тела, чтобы тем самым пытаться постичь, что есть «я», через которое я постигаю этот мир. Каким образом так вышло, что я наблюдаю это мироздание через это тело и эту душу? Почему я – это я? Почему я – не кто-то иной? Как так вышло, что из всех возможных вариантов того, как мне прожить жизнь, мне выпал именно этот ничтожный и нелепый, до одури бестолковый, до смешного жалкий? Прав был Никита – лучшие мои годы остались у меня в студенчестве.

Как же я устал. Хоть бы кто знал, как я устал за эти шесть лет одиночества. И за предыдущие двадцать с чем-то лет одиночества. Как же я устал, как же я хочу вернуться в детство, когда всё было легко и понятно. Я так и не стал взрослым, не принял того факта, что никогда не вернуться в прошлое. Мне уже скоро тридцать, а я так и не смог понять, что жизнь в разы сложнее, чем я хочу думать. Я очень устал. Ужасно устал делать вид, что всё хорошо, делать мину при плохой игре. Очень устал. Хочу немного отдохнуть.

Я ведь существую просто так, в моём существовании никогда не было никакого смысла. В моей жизни меня ценило лишь несколько людей: мама, Дима и Снежана. Но Дима уже скоро станет отцом, а нянчиться с двумя оболтусами ему не хватит сил, тем более из них один – его родная кровинушка, а другой – почти тридцатилетний малолетний дебил. Снежаны больше в моей жизни нет, а мама умерла. Всю жизнь был призраком…

Подумал об Алисе. Интересно, Андрей ей так же жаловался? Наверняка. Она ведь прямо сказала, что нашла во мне второго Андрея, так что однозначно решила не повторять ту же ошибку дважды. Она это правильно делает. Это я пытаюсь делать одно и то же раз за разом, раз за разом, раз за разом. Она – независимая личность, а я и в самом деле Евгений Шашин, который всё ещё ищет себе что-то вроде замены матери. Прав был Виталий. Вот почему все те мудаки, которых я искренне презираю и ненавижу, в итоге оказываются так правы? Потому что мир – место мудацкое?

Что бы Алиса сказала, узнай, что я лежу себе и не могу даже заставить себя перестать плакать от отчаяния? Кому вообще может прийти в голову оправдывать меня, пытаться как-то мне помочь? Да кому я вообще нужен?

Я пытаюсь хоть как-то прийти в себя и успокоить свои нервы, но не получается. Кажется, если и был где-то свет в конце туннеля моей жизни, то я этот выход собственноручно взорвал, и теперь не смогу отсюда выбраться. У меня не осталось никакой надежды на счастливый конец. Вот только когда мои чаяния и ожидания окажутся растоптаны, я должен буду найти снова в себе силы для борьбы. Я не буду сдаваться никогда. У меня нет ничего, кроме моего упорного желания продолжать борьбу непонятно за что в слепом предчувствии неминуемого, неизбежного и такого близкого конца.

***

Рабочие дни потекли один за другим, и в них не происходило ничего, заслуживающего внимания. Я вернулся в те старые времена, когда я приходил на работу, где меня все презирали и ненавидели. В этом не было ничего интересного или хорошего, но зато я смог отключиться от негативных мыслей и от мыслей вообще, погрузившись в рабочий процесс с головой. Денис продолжал раздавать всем задания, Никита не давал знака о том, что тот разговор что-то и как-то изменил в наших отношениях, а всем остальным на меня всё ещё было до лампочки. Меня это более, чем устраивает.

Пятнадцатого июня начался чемпионат мира по футболу, который проходит в Канаде и Мексике (Штаты отказались по очевидным всем причинам), и участвует в нём сорок восемь команд, в том числе и наша сборная. После триумфа восьмилетней давности, мы умудрились выиграть ещё чемпионат Европы в двадцать первом году, после чего наша сборная вернулась на тот уровень, на котором она была всю свою жизнь. К сожалению, из-за работы я теперь практически не слежу за футболом, так что даже не знаю, что вообще происходит там. Может, оно и к лучшему.

Так пролетела одна неделя, а потом и вторая. Я обнаружил себя вечером двадцать шестого июня в пустоте своей квартиры и осознанием того, что есть вещи, которые мне всё же нужно будет сделать на выходных. Приближалось десять лет с Выпускного, так что я обязан был сделать то, что должен был, а именно, поездить по кладбищам.

Двадцать седьмого июня я вышел из дома с пакетом в руках примерно в десять часов утра. В этом пакете были кое-какие принадлежности для уборки на кладбище – всё-таки у меня неприлично большой опыт взаимодействия с могилами для… хотя, возможно, для двадцатидевятилетнего уже вполне обычный опыт. Наверняка многие в моём возрасте уже потеряли родителей.

Я планировал за эти выходные посетить Антона и – впервые за свою жизнь – Алину. К Агате ехать я рисковал и откровенно боялся. Считал себя не вправе там показываться. То место я всегда считал слишком личным для Снежаны. Так почему я не отказываюсь ехать к Антону, пускай это именно благодаря его самопожертвованию Снежка и смогла выжить? Может, чувствую в нём родственную душу?

Мой план очень прост – из моего района до кладбища Антона ходит один автобус, причём едет прямо до ворот кладбища. Именно на этом автобусе я каждый день добираюсь до работы, поэтому для меня ничего не поменялось – я просто выйду не у метро, а доеду до конечной. После этого еду до пересадки на свою линию и еду на другую конечную, где похоронена Алина. На всё про всё должно хватит времени с лихвой. Наводить порядок на могиле родителей поеду позже. Может быть, вообще во время своего отпуска. Всё равно тогда нечем будет заняться.

Я ведь так ни разу не был со Снежаной на могиле моего отца, когда была жива моя мама. А сейчас уже стало поздно – нет уже ни отца, ни матери, ни Снежаны.

На кладбище оказался через час, в одиннадцать часов. Я с трудом помнил, где погребён Антон, но стоило мне ступить на кладбище, как память услужливо мне показала маршрут. Я шёл по дорожкам, пока не добрался в итоге до окрестностей нужного участка, однако тут произошло то, чего я боялся больше всего на свете – я заметил в стороне могилы Антона женскую фигуру. Может, это просто соседи пришли, но всё-таки оставалась вероятность, что это кто-то из тех, кого я знаю. Тут мне махнули рукой, и мне оставалось лишь проследовать к участку.

Чутьё меня не обмануло – приблизившись, я увидел, что это Морозова Светлана. Сколько лет мы не виделись вживую? Когда я вообще в последний раз видел её живьём? По-моему, это было во время последнего собрания литературного клуба в шестом семестре. А, вру, это было летом между третьим и четвёртым курсом в Санкт-Петербурге. После этого Света стала для меня персонажем-призраком.

Света подняла голову и, увидев меня, раскрыла глаза от удивления, а затем улыбнулась одной из тех улыбок, что я некогда любил. Она махнула мне рукой, приглашая к себе. Я зашёл на участок и встали у входа, смотря то на Свету, то на надгробную плиту. Участок выглядел ухоженным.

– Здравствуй, друг, – сказала мне Света. – Сколько лет утекло, да? Я уж начала думать, что ты и в самом деле умер.

– Откуда такие подозрения, Света? – ответил я. – Вижу, я зря тащил грабли и метёлки.

– В этом мире ничего не происходит зазря, – Света улыбнулась совершенно искренне. – Ладно, как твоя жизнь? Моя – вполне ничего. Знаешь, это так непривычно, что меня начинают узнавать на улице. Вдвойне приятнее, когда узнают не как сестру Снежаны, а как участницу Клуба. Иногда быть в тени своей сестры утомительно… Не подумай, что я тут прячусь от неё или ещё что. Просто сегодня выходной день, а тридцатое июня, увы, вторник, и взять отгул я не могу. А Снежана и вовсе вся всегда в делах. Особенно после рождения сына.

– Вот тебе и приходится ездить за неё? – предположил я.

– Я и сама не против, – Света дёрнула плечами. – Присаживайся, на лавочке всем места хватит.

Я так и поступил. Где-то в голове мелькнула очень странная мысль: предложить Свете начать встречаться. Возможно, это во мне говорил тот же самый голос, что предлагал предложить Алисе начать встречаться. Я уже забыл, каким голосом он должен говорить, но слушать его – себе дороже, честно говоря. Ладно, предложу в самом конце. Хуже уже не будет.

– А ведь через четыре дня будет ровно десять лет, как это всё произошло, – сказала Света. – Эх, Антон. Хороший был человек, вот только он теперь – мёртвый. Может, и герой, но мёртвый герой. Толку от этого абсолютно никакого… Ты всё ещё один, да?

– Откуда этот вопрос возник? – я невольно рассердился, уж больно терпеть не могу, когда мне тыкают носом в мой статус. Я лучше буду сам язвительно комментировать своё одиночество, чем позволю это делать остальным.

– Потому что я прекрасно понимаю, что эти шесть лет прошли для тебя чертовски тяжело. Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы это понимать, только и всего.

– Извини, Света, но от твоего понимания мне не станет ни жарко, ни холодно. К тому же…

– Если ты хочешь сказать что-то вроде «если хочешь мне помочь, давай встречаться», то вынуждена тебя расстроить – у меня есть молодой человек, и у нас с ним всё серьёзно.

Вот и отпала необходимость предлагать встречаться – уже всё давно решено за меня. Ну и пусть, пускай. Мне не привыкать. С другой стороны, мог бы и промолчать. Вот высказал я претензию в духе «раз знали, так почему не помогли?», но что это поменяет теперь? Потерянное время не вернуть. Ничего никогда не вернуть. Драка закончилась, и махать кулаками поздно. А я всегда если и махал кулаками, то после драки, когда уже был вынесен судом приговор, хулиганов этапируют в места заключения, и тут я начинаю бить кулаками воздух и возмущаться.

– Так странно видеть, что ты так и не изменился… Хотя вообще каким ты был в те годы? В школьные годы ты был угрюмым, нелюдимым подростком, который всегда был со мной вежлив, болтал со мной о всякой ерунде при любой возможности, а возможностей у тебя было так мало. Ну и ещё у меня тогда был парень, так что, к сожалению, твои чаяния были пусты.

– Это я и так помню, чего ради ты мне напоминаешь?..

– Да мне интересно, стала ли твоя нелюдимость и угрюмость социофобей и ненавистью ко всему живому. И… Похоже, что да.

– Ненависть и гнев – слишком сильные эмоции, а у меня не было достаточно сил, чтобы тратить это на всякого рода ерунду. Я из-за своего гнева и так уже потерял всё, что было, не хватало окончательно всё растерять. У меня есть максимум равнодушие ко всему, что вокруг меня. Вот на равнодушие сил у меня слишком много. Да и что значит «каким я был в те годы»? Всяким был. Но одиночество всегда довлело надо мной. Не было счастливее человека, чем я, когда у меня была Снежана, и не было несчастнее человека, чем я, когда мы с ней расстались. Конечно, можно сразу мне возразить, что многим тысячам – нет, миллионам людей приходится в разы хуже, что страдания человека из-за неразделённой любви, из-за окончания отношений – это пустота и тлен, однако страдания есть страдания независимо от причины. Мы же не делим радости на «достойную» и «недостойную». Не говорим, что «ты радуешься, что купил себе машинку? А вот в мире люди радуются, открывая новые технологии, а ты!..».

Света с этим спорить не стала. Они лишь молча кивнула головой.

– Всё-таки странно, что мы встретились здесь сегодня в одно и то же время, – сказал я. – Я понимаю, что и тебе, и мне хотелось посетить могилу в районе тридцатого июня, и ближайшие выходные будут сейчас, но в сутках двадцать четыре часа, какова вообще вероятность, что мы с тобой пересечёмся в одном месте в одно время?

– Довольно высока, на самом деле, – возразила Света. – Мы приехали в середине дня, когда все обычные люди просыпаются и начинают делать свои дела, только и всего. Вот если бы мы встретились в полночь, это уже было бы очень странным совпадением.

Интересно, это Свете подсказывает её житейский опыт или же её профильное образование математика? Я ведь даже не знаю точно название её специальности.

– Почему-то подумала, что Снежана однажды дала интервью, в котором рассказала о событиях Выпускного, – Света взглянула на надгробный камень. – Да… если подумать, то восхитительно, что Снежана смогла перебороть себя и рассказать о тех событиях всему миру. Правда после этого последовало одно занятное журналистское расследование, после которого несколько человек загремело в тюрьму по делу об организации Выпускного, так что… – Света нахмурилась. – Я начинаю бояться свою сестру. Я боюсь, что она заигрывает с силами, которые сотрут её в порошок в тот же миг, что она перестанет быть полезной и начнёт представлять огромную угрозу всем нам. И ещё больше боюсь, что Снежка сможет их обуздать.

Я бы предпочёл от всего этого кавардака держаться настолько далеко, насколько это вообще возможно. Это не моя война, это не моя игра, это всё меня не касается. Я не хочу быть посреди всего этого хаоса.

– Я думал, что по случаю десятилетия будут какие-нибудь памятные торжественные мероприятия, – заметил я.

– Вряд ли наша школа будет таким заниматься – они открещиваются от тех событий до сих пор, так что никто этим не займётся, – сказала Света. – Ну и неважно, я даже рада, что никто не будет лишний раз бередить те раны.

Мы замолчали. Я смотрел на памятник, на одинаковую дату смерти у людей семьи Оболенских.

– Ладно, я пойду, – решил я. – Рад был повидаться.

– Не спеши, друг мой, – Света поднялась с места и взяла в руки мобильный телефон. – Я тут хочу набрать Снежке и рассказать о нашей встрече. Ты не против?

– А зачем оно тебе? – я сразу напрягся всем телом.

– Да просто думаю, ей будет интересно узнать, что ты всё ещё жив и что-то даже пытаешься делать.

Сказав это, Света вышла с участка и отошла на достаточное расстояние, чтобы я не слышал её разговор. Мне оставалось лишь сидеть и ждать, когда она вернётся. Произошло это через несколько минут. Вернувшись, она сказала:

– На могилу к Алине ты сегодня не поедешь, а поедешь завтра.

– Что?! – опешил я.

Я даже не знаю, каком не вопрос задать первым! Ладно, начну с простого:

– Какого хрена?

– Снежана предположила, что ты можешь устроить своеобразное турне по кладбищам, – объяснила Света. – Она тебя знает достаточно хорошо, чтобы предположить такое. И поэтому она просит тебя поехать на могилу к Алине завтра, желательно к часу дня.

– Снежана планирует сама туда приехать? – охнул я.

– К сожалению, Снежана слишком занята для такого, так что она пошлёт кого-нибудь, с кем вам будет интересно поговорить, – сказала Света.

– Что значит «интересно поговорить»? – я не поспевал за словами Морозовой.

– Ты у нас любитель поболтать с людьми о прошлом, о минувшем, о том, что было тогда, в те славные наивные годы, – объяснила Света, – а что может быть для тебя приятнее, чем встреча с кем-то, кого ты когда-то знал и, возможно, ценил? Снежка решила, что это тебя может заинтересовать.

– Меня бы заинтересовало, если бы моей жизнью так не распоряжались, – я почувствовал странное раздражение. – Какое Снежане дело до того, что я хочу, а что – нет?

Я задумался: кого мне может Снежана послать для завтрашнего разговора? На ум приходили только Настя и Маргарита, но было удивительно, что Снежана с ними ещё поддерживает связь, в то время как Дима – нет. Либо Дима мне не врал, либо же у него какие-то свои соображения на происходящее.

В любом случае, мне это всё чертовски не нравится.

– Ладно, пожалуй, перенесу на завтра Алину, – решил я. – Ох уж это вмешательство сил извне – вечно от него какие-то проблемы.

Я попрощался со Светой и отправился обратно на автобусную остановку. А уже сидя в автобусе понял, что так и не смог у Светы спросить её мнение относительно того видео, а также соображения, кто это сделал, как они раздобыли информацию и, что самое главное, зачем и с какой целью? Это «ж-ж-ж» – неспроста ведь.

И всё-таки мне не нравится это всё. Мне не нравится, что меня впутывают во что-то, чего я пока не понимаю. Я, конечно, могу этому дать объяснение. Но смысл?

Я вернулся на остановку и стал ждать автобуса до своего дома. Я был слишком обеспокоен тем, что Снежана вокруг меня устроила какие-то непонятные манипуляции. Я бы предпочёл этого избежать. Не хочу быть марионеткой в чужих руках. Даже если это Снежана.

***

На следующий день я приехал на кладбище в назначенное время и стали добираться до участка Гладышевых. В поисках оного мне приходилось руководствоваться объяснениями Димы, так как он помнил лишь номер ряда и примерное расположение, что вообще ни разу не облегчало задачу по нахождению могилы.

Я бы блуждал долго, если бы не заметил две знакомые женские фигуры. Они тоже меня заметили и теперь смотрели в мою сторону почти неотрывно. Похоже, я иду куда надо.

Я подошёл к ним, и да, это были Настя и Маргарита. За те шесть лет, что мы не виделись, они заметно изменились. Маргарита будто постарела лет на десять, ну а Настя теперь стриглась почти под мальчика.

– Ты совсем не изменился, – только и сказала Маргарита.

Они будто прочитали мои мысли.

– Просто тебя прочесть легче, чем детскую книжку – взрослому, – объяснила Маргарита. – Ты никогда не умел скрывать свои эмоции от других и всегда полагал себя великим эмпатом и телепатом.

– Я тоже не слишком рад вас видеть, – честно признался я.

– Нас с Марго выдернули в наш законный выходной! – возмутилась Настя. – Выдернули, чтобы поговорить с тобой! Из всех вариантов наших знакомых, почему это должен был быть обязательно ты? Только потому что мы с тобой когда-то там общались? Что за бред?!

– Учти, я всё ещё считаю тебя категорически неправым не только в отношении треклятого инцидента на дне рождении Алины, но и по жизни неправым, – Маргарита не дала Насте договорить, а мне – вмешаться в разговор. – Ты, небось, думаешь, что я все эти годы бухала и кутила, да? Хрена с два, я настолько сильно изменила свой образ жизни, что теперь меня не узнать. Понимаешь, я повзрослела. А ты?

– Так я тоже не стоял на месте, – заявил я. – И если ты считаешь, что я не изменился, то это лишь свидетельствует о том, что ты совершенно не умеешь следить за происходящим вокруг себя, а зациклилась на себе.

– Я не зациклилась на себе, – прервала меня Маргарита. – Я уже давно как не занимаюсь самокопаниями. Мне это совершенно не нужно. Впрочем, полагаю, что ты считаешь чужие самокопания недостойными твоего внимания.

– Марго стала чем-то вроде духовного гуру, – поспешила объяснить Настя. – Пишет книжки со своими умными мыслями, проводит тренинги личностного роста и так далее.

Я не выдержал и рассмеялся. Я помнил, что Дима об этом упоминал, но как же смешно это слышать из уст человека, который понимает в происходящем больше моего! Боже, вот это я понимаю – ирония судьбы! Маргарита, которая как от огня бежала прочь от Протопопова и Хандановича, двух апологетов тренинга личностного роста, сама стала такой. Сука, ради этого и стоило сюда приезжать.

– Понимаешь, когда я пересмотрела своё отношение к жизни, то во мне столько мыслей обнаружилось, – продолжила Маргарита, – что я просто не могла не делиться ими с остальными. Миллиард историй, и каждая история снабжена миллиардом мыслей. А я тратила время на тебя, на Алину и на бухло. Позор!

– Ты не так много времени тратила на меня, хочу заметить, – заявил я.

– Да что ты вообще хоть что-нибудь обо мне хоть когда-либо знал? – возмутилась Маргарита. – Вот кем я была для тебя в университетские годы? Какая я для тебя?

– Не такой раздражающей, как сейчас. Похоже, когда ты перестала пить и веселиться, ты стала ужасной занудой.

Маргарита презрительно махнула рукой и сказала:

– Прекрати паясничать, ну в самом деле.

– Прекращаю, – я собрался с мыслями и стал отвечать на заданный ей вопрос: – Понимаешь, ты всегда была в истории моей жизни своеобразным придатком Алины, но… Наверное, вы неплохо друг друга дополняли, выступая в роли троицы по Фрейду: Алина выступает в роли Ид, Настя – Супер-Эго, а ты – Эго. Интересы у тебя всё-таки приземлённые, но при этом у неё есть чувство собственного достоинства, уважения, очень сильное ощущение своего «Я» и своей свободы, а также благородство и желание за эту свободу бороться, что и привело к конфликту с Кликой Шульц, которая, наоборот, ратует за подчинение слабых сильной и подавляющей личности Шульц. Ты выступала резонёром…

– «Приземлённой»? – Маргарита насмешливо фыркнула. – Знаешь, мой бывший – тот, что было до Паши – часто говорил, что у меня достаточно приземлённые взгляды на комфорт и место в жизни, но ты случаем не думал о том, что я просто объективно оцениваю обстановку?

– Значит, у нас расхождение в терминах: я в слово «приземлённый» вкладывал то, ты более многих была сосредоточена на проблемах вокруг себя, а не на внутренних терзаниях. Плюс, насколько я…

– Да ни хрена подобного, – Маргарита снова меня перебила. – Я не экстраверт. Тебе не хватает опыта общения с настоящими экстравертами. Хотя по сравнению что с тобой, что с Настей – тот ещё экстраверт. Видишь ли, тут у нас нарисовываются очень интересные плоскости, в каждой плоскости своя ёлка, и мы все видим по-своему.

– Да куда ты со своими ёлками и плоскостями? – сказал я. – Во-первых, как приземлённость связана с объективной оценкой обстановки связано с другим? Во-вторых, я считаю, что сосредоточение на внешнем – это необязательно про экстраверсию, и я это вовсе не подразумевал. Просто ты была человеком, который для себя внутри себя всё решила, и теперь она смотрит на мир вокруг себя и думает, а что дальше.

– Что ты за чушь несёшь? – Маргарита прищурилась. – Приземленность, на мой взгляд, прямо связана с оценкой обстановку. Грубо говоря, бы хочешь космонавтом, спасающим мир, но ты из Сыктывкара какого-нибудь. Плюс у тебя хилая генетика и бедная семья. И как куда дальше?

– Да причём это вообще?

– Никуда, правильно, – Маргарита меня проигнорировала. – А объективно будет, если этот мальчик мечтает о своей даче с красивым ландшафтом, где можно сидеть и отдыхать. Он этого может добиться. Вот это и есть приземленная мечта, которая исходит из реальной оценки дел.

– Да подожди, у нас тут абсолютные расхождения…

– Какое ещё расхождение в терминах? У тебя просто мозгов нет. Но ты постарайся поглубже думать, товарищ мой бестолковый, и осознать ход моих мыслей, который и сделал меня тем, кто я есть. Вот смотри: была раньше Алина. Бегает по парням. Почему бегает? Слушаешь, делаешь предоставление о человеке, делаешь выводы о ней, а затем спрашиваешь себя: «А почему я с ней общаюсь?» Делаешь выводы о себе и, возможно, уходишь в запой. Или вот Настя, которая мается ерундой. Почему мается? Почему я с ней общаюсь? Думаешь, возможно, уходишь в запой. Тот же Миронов. Почему я с ним общаюсь? Делаешь выводы и о нём, и о социуме, делаешь выводы о себе – запой. И вот по каждому человеку так думаешь, и думаешь не пару минут, как это делаешь ты, а по нескольку дней. И ещё ты должен подумать, почему я именно так сформулировала свои мысли?

– Может – потому что ты – самоуверенная бл…бестолочь? – вырвалось у меня. – Которая настолько уверовала в собственный просветлённый разум, что ничего за ним не видит, кроме собственного кривого зеркала.

– Так и думала, что с тобой бесполезно говорить хоть о чём-то серьёзнее темы бухла и секса, – Маргарита обогнула меня и, отойдя, развернулась и добавила: – Вы с Алиной были отличной парой – два овоща без души, мозгов и совести, которые только и делали, что просирали своё время. Только Алина тратила его на парней и саморазвитие, а ты – на унылую хуйню и тупорылую хуйню. Разговор окончен. Даже не буду тебе предлагать прочесть мои книги – ты всё равно их не поймёшь своим скудным умишкой.

Маргарита пошла прочь, а я остался наедине с Настей. Я повернул голову к неё и вежливо попросил:

– А теперь ты начнёшь мне медленно и вдумчиво объяснять, что это была за херня, Настя.

– Ну, Маргарита сильно изменилась, как ты видишь, – ответила Настя. – Она и самом деле стала более… таким себе психологом, чего уж греха таить. Книжки пишет, семинары по личностному росту ведёт. Инфоцыганство как оно есть.

– И как вы обе связаны со Снежаной? – поинтересовался я.

– Снежана однажды решила пригласить Маргариту к себе и попытаться у неё чем-то научиться, но после первого же семинара Марго заявила, что «я с этой вещью в себе разбираться не буду», так что с тех пор их дружба подошла к концу. Ну а я работаю в компании Снежки, на ничего не значащей должности…

– Но это не объясняет того, откуда у Марго столько ненависти к моей персоне.

– Я могу лишь предположить, что Маргарита считает тебя виноватым в этой катастрофе, – Настя показала на надгробный камень, где были указаны все члены семьи Гладышевых: отец, мать, старшая дочь, младший сын и, в самом низу, Алина, и у каждого из них одинаковая дата смерти. – Просто всё пошло у нас под откос, когда мы были на праздновании дня рождения Алины в январе двадцатого, ещё до всей этой пандемии, и там ты свалил со Снежкой от ментов, когда они нас чуть не повязали. На следующий день… Я вообще без понятия, почему, но Марго на тебя так взъелась…

– Ты, Настя, белой овечкой не притворяйся – ты мне тоже тогда что-то высказала.

– Я лишь сказала, что это было некрасиво.

– Возможно, я уже не помню конкретные формулировки, сказанные в тот день, так что спорить не буду.

– И в тот день ты с Алиной серьёзно разругались, из-за чего она ушла к Протопопову, поехала крышей и убила свою семью и себя, – закончила рассказ Настя. – Так что вот Маргарита считает, что если бы ты держал свой язык за зубами и не орал на Алину, то она не ушла бы тогда к Вите, не поехала бы крышей и была бы жива.

– Не надо на меня одного вину перекладывать – Алина могла спокойно понять своей бестолковой головой, что с Протопоповым каши не сваришь.

– Но не поняла.

– Но никто не помог ей понять.

– Мы все были в ссоре с ней, как мы должны были ей помочь?

Справедливое замечание. Мне-то никто не помогал тогда именно по той же самой причине. Впрочем… кто ей хотел бы тогда помочь и с какой целью?

– А ведь у нас с Марго была идея её как-то выручить, – заговорила Настя. – Но до реализации не дошло дело. Может, именно это и не помогло Алине?

– А теперь что рассуждать? Назад во времени не вернуться, прошлого не исправить. Всё, Алина мертва и перебила свою семью. Остальное – пустой трёп ради пустого трёпа, успокоительные пилюли, которые не дадут даже секундной передышки от гнёта ошибок.

Настя задумалась и, кивнув, пошла прочь. Я остался наедине с самим собой и всё-таки зашёл на участок и посмотрел на плиту.

Алина, да?.. Алина была… сложным человеком. Но при этом именно она была одной из первых в моей жизни, кто заинтересовалась мной как мужчиной. Снежка была моей первой девушкой, но именно Алина была той, кто со мной впервые поцеловалась. История крайне нелепая, откровенно говоря, но она послужила спусковым крючком ко многим другим событиям.

– Интересно, – произнёс я, – если бы в тот дождливый августовский вечер десять лет назад Алина выбрала бы не меня, а Виталия… Если бы она сразу начала с ним встречаться… если бы она даже не тратила свои поцелуи на такое ничтожество, как я, что изменилось бы?

Я с Алиной много общался после расставания со Снежаной, и меня всегда злило, что она так и не решилась встать на мою сторону в моём конфликте с Виталием. Она была им одержима и, чего уж греха таить, её всегда беспокоило, что ей уж замуж невтерпёж, а её никто не зовёт. Несчастная жертва своих безумных родителей, словом, а страдали все окружающие. Её замуж мог звать только Виталий, её идеал, но в итоге он её попросту бросил, а она сошла с ума от такого.

Может, именно поэтому она сначала убила свою семью, а затем и себя? Просто раз её бросил Витя, то будь я бестолочью, я бы просто бросился под поезд, но не устроил бы такой вот мясорубки. Наверняка она решила отомстить им за все прожитые годы.

Впрочем, этого я уже не узнаю никогда.

Что тогда, что сейчас, я не понимаю Гладышеву Алину. Я не понимаю Тишину Маргариту. Я не понимаю Мартынскую Настю. Я не понимаю никого. После стольких лет – всегда выясняется, что человеческая душа для меня – непроходимый тёмный лес.

18.2. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Никогда

После кладбищенских поездок жизнь снова вернулась в привычное русло. Началась очередная рабочая неделя. Было начало июля, и чемпионат мира по футболу уже шёл полмесяца как. За это время только-только были сыграны все групповые матчи, которые я толком не смотрел. Знаю, что наши смогли выйти из группы, что удивительно – в каждой группе по три команды и выходит победитель, так что странно, что наши вышли при вероятности один к трём, хотя раньше не выходили, когда достаточно было занять первые два места или даже первые три места. Впрочем, я половину игроков попросту не узнаю не только в нашей команде, но и во многих других командах. Восемь лет в футболе – ужасно большой срок.

Первого июля произошло возвращение Алисы после сессии. Когда она пришла, я уже сидел за своим рабочим местом. Она поприветствовала меня, а я стал вспоминать, сколько я её не видел. Месяц, получается. Ничего себе, как быстро время-то летит…

– Как экзамены прошли? – поинтересовался я первым делом. – Сложно было?

– Да я бы не сказала. Я, конечно, не так хорошо готовилась, как наш староста, но всё равно сдала без затруднений. Предметы были довольно простыми, и вообще сейчас нам оценки ставят совсем от балды. Так что даже не чувствую, что старалась и чего-то добилась, – она рассмеялась. – Честно говоря, даже не верю, что через год закончу университет навсегда, и семнадцать лет учёбы закончится навсегда.

– Но ведь говорят, что человек учится столько, сколько живёт.

– Говорят, но я-то говорю именно про учёбу как её все понимают: ходит на уроки или пары, делать домашние задания, писать контрольные, сдавать экзамены. Вот ты же потратил на учёбу пятнадцать… А, точно, шестнадцать лет своей жизни. Скажи, ты скучаешь по школе, по университету? Хотя я, кажется, знаю ответ.

– Правильно догадываешься – не слишком скучаю.

Это было очередной ложью, которую я говорю раз за разом Алисе и самому себе, чтобы не сойти с ума от ужаса и отчаяния.

После работы мы с Алисой опять шли домой вместе, и она меня спросила:

– Я ещё подумала, что ты для решения проблемы своего одиночества мог бы завести себе кошку или собаку. Тебе кто нравятся больше? Кошки хорошие и миленькие, но мне больше нравятся собаки, но не какие-нибудь большие там, а что-то вроде такс. Таксы милые и добрые. Маленькие, добрые и милые собачки – это хорошо. Всякие там чихуахуа выглядят мерзко, а вот таксы или корги – очаровашки.

– Я больше по кошкам, – признался я. – И я задумывался. Было бы прекрасно возвращаться домой и встречать на пороге своего дома кота. Есть шутка, конечно, что это они – наши хозяева, но поверь мне, кошки любят людей не меньше нашего, просто выражают свою любовь иначе. Считай их цу… короче, они просто живут по принципу «дразнит – значит любит».

– Да, очень похоже на котов и кошек. Так почему не завёл? Хлопотно? Просто помнишь, ты рассказывал, что у тебя дома кондиционера нет, потому что это напряжно, вот я и подумала…

– Вообще-то я другое говорил. Мы его не поставили раньше, потому что, когда отец был жив, кондиционеры ещё не были в ходу, а потом у нас не было ни сил, ни средств, ни желания его ставить. А ещё мама всегда беспокоилась, что у нас могут украсть внешнюю часть, да и вентилятор нужен только три месяца в году в лучшем случае. А то, что хлопотно, это я уже в конце сказал, так что помимо хлопот есть ещё много других причин. И забивается очень часто.

– Вечно ты жертвуешь всем в угоду тихому и мирному существованию, – заметила Алиса.

– Я предпочитаю термин «рациональное использование имеющихся средств к существованию». Ну а с кошками всё проще. Я понял, что не имею никакого права обрекать ещё одно живое существо на вечное одиночество. Понимаешь, я бы бывал дома в лучшем случае часов десять своей жизни. Утром я уезжаю на работу, возвращаюсь вечером, и кот был бы предоставлен сам себе. Ему дома было бы очень тоскливо. Он бы не смог весь день лежать и спать, а бодрствовать тогда, когда я дома. Не хочу, чтобы он был так же одинок, как я. Уже есть я, нечего и дальше плодить одиночек. Вот скажи, Алиса, в твои школьные годы ты часто возвращалась домой раньше родителей?

– Регулярно. Я поняла твою идею, но… Да, пожалуй, ты прав. Животинка не заслуживает одиночества, да и ты не заслужил быть один.

Да, было бы очень грустно быть моим домашним животным. И ещё больше я боюсь, что невольно затяну свою гипотетическую девушку, в то болото, в котором я сам же и нахожусь. Я должен что-то делать, но пока не понимаю, что именно мне предпринимать, кроме того, чтобы и дальше жить своей обычной жизнью. Иногда самый простой ответ оказывается самым правильным, а самый сложный ведёт к самой большой катастрофе.

– Я буду делать всё возможное, чтобы не зависеть ни от кого, – бормочу я себе под нос. – Правда, Алиса. Я не позволю самому себе сесть тебе на шею и понукать тобой.

– Снова у тебя это мрачное настроение, – ответила она.

– Оно у меня перманентно уже много лет как.

Обычно Алиса мне что-нибудь сказала бы в ответ на это, а вместо этого она лишь взглянула на меня, что-то про себя подумала и печально вздохнула. Мне знакома эта реакция – так звучит окончательное разочарование в человеке.

***

Третьего июля Алиса была самой задумчивостью. Перед началом работы мы обменялись приветствиями, она села за работу и, к моему удивлению, даже не завязала со мной разговор. А я со своей стороны не спешил начинать разговор – мне было не о чем говорить, и я был уверен, что однажды Алиса сама расскажет, отчего она так молчалива. Я стал перебирать в голове всё, что сделал в последние дни, но не нашёл причины, по которой я мог её расстроить или ещё что сделать. Я и так вёл себя максимально разочаровывающе всю дорогу, смысл ещё больше печалиться?

После работы Алиса увязалась за мной, хота мне всё хотелось сказать, что «если тебе так в тягость быть рядом со мной, то езжай одна». Мы вышли из небоскрёба бизнес-центра и шли к метро, когда она обратилась ко мне:

– Поедем ко мне домой?

Я остановился, повернулся к ней. Её лицо было красным от смущения. Она теребила прядь волос и сжимала другой рукой лямку своей сумочки.

Секунду-секунду. Как мне ответить на такой вопрос? «И зачем?». Ясен хер, зачем девушка может пригласить парня к себе в квартиру. Но нет, это какой-то бред. В моей жизни уже был один такой инцидент, с Леной, во второй раз я на эту удочку не клюну.

Тем более что если я приму это приглашение, это поднимает настолько много вопросов, если это всплывёт. Я не хочу рисковать. Я, конечно, ёбаное ничтожество и концептуальный девственник, но мне нужно содержать самого себя. Я хочу каждый день просыпаться в своей квартире, сытый, с ощущением, что сегодняшний день не будет хуже вчерашнего, а не пробуждаться на нарах от побудки охранников тюрьмы. Гипотетическая – и, что самое главное, – ничем не подтверждённая возможность секса не стоит риска. Оно настолько того не стоит, что мне хочется рассмеяться – услышал бы я из прошлого эти слова? Услышал бы я десятилетней давности свои слова?

Неужели я принял впервые в своей жизни взрослое решение? Охренеть.

– Неужели в твоей жизни нет другого парня, которого бы тебе хотелось пригласить к себе в квартиру? – отвечаю я.

– А кого? – на её лице появляется совершенно мне незнакомое выражение в её исполнении – едкая усмешка человека, который перепробовал все варианты и остановился на самом невыгодном.

– Кто угодно, кроме меня, – заявил я. – Я – твой начальник. Неуставные отношения – это неправильно, и не потому что я такой правильный, а потому что я…

– Тогда просто посиди со мной в этот вечер, – прервала меня Алиса. – Мне нужен кто-то, кому я могу излить свою душу. А там как карта ляжет.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать странность формулировок Алисы. «Тогда просто посиди»? Если бы она изначально и не планировала со мной проводить ночь, выразилась бы она так?

Мы приехали на её станцию, я молча, словно приговорённый, следовал за конвоиром Алисой. В этой части района я за все эти годы ни разу не был. Ничего необычного – многочисленные высотки в стиле начала нулевых. Алиса показала на одно из бело-рыжих строений.

– Там я живу, – потом показала на магазин у самого метро. – Накупим поужинать? Я приготовлю.

– Я могу полностью оплатить.

– Не надо, – Алиса покачала головой и улыбнулась. – Всё-таки какой же ты добряк, хоть и притворяешься врединой. До боли обидно, что ты притворяешься циником.

– Алиса, я…

Она покачала головой. Я давно уяснил, что после такого жеста спорить с кем-либо бессмысленно.

Еду и напитки мы оплатили поровну. Я понёс сумки и следовал за Алисой к её дому. Она открыла дверь в подъезд своим ключом, прошли мимо консьержки к лифтам, поднялись на седьмой этаж, попали в коридор, потом она отворила дверь в тамбур, где было много дверей в разные квартиры. Она подошла к своей и открыла.

Её квартира была однокомнатной, и планировкой мне напомнила квартиру Гоши – большая прихожая, она же коридор, она же центральный «хаб», из которого вели двери на кухню, в единственную комнату, в туалет и в ванную.

– Разувайся и чувствуй себя как дома, – сказала Алиса. – Можешь пока разобрать сумки, я приму душ с дороги. Можешь потом принять душ после меня, если хочешь.

– Не отказался бы…

Я разложил содержимое пакетов с едой по кухне, убрал напитки в холодильник, чтобы стыли, а параллельно Алиса ушла в душ, и через какое-то время раздался шум струй воды. Наверное, будь я моложе, то в моей голове сразу всплыли бы фантазии об обнажённой девушке, но сейчас в моей душе было больше напряжения и усталости, чем непонятного и пустопорожнего предчувствия. Должно быть, и мне, и Алисе просто нравится играть во взрослых, которые делают такие взрослые штуки, как совместные посиделки без видимой и внятной перспективы секса.

Через восемь минут шум воды сменился шумом фена, а ещё через пару минут Алиса вышла в коридор. Она переоделась в домашнюю футболку и спортивные штаны и, выходя из ванной, продолжала вытирать свои волосы полотенцем. Она прошла на кухню и сказала:

– Можешь идти в душ, я начну готовить.

Я проследовал в ванную. Там было ещё душно и влажно. И ещё стоял приятный запах шампуня Алисы. Моё воображение начало потихоньку распаляться, но я его задушил – уже почти двадцать лет своей жизни я оттачивал мастерство удерживать свой извращённый ум в узде, теперь такая ментальная гимнастика не составляет для меня абсолютно никакого труда.

Когда стоял под струями дождя, невольно пытался понять, какого хрена я вообще делаю сейчас и какого хрена мне предстоит дальше делать? В голове было поразительно пусто.

К сожалению, у Алисы не было сменной одежды для меня (да и откуда бы ей взяться?), так что мне ничего не оставалось, как вернуться в свою одежду, что, как по мне, слегка обесценивало факт пребывания в душе.

– Ничего себе ты быстро! – поразилась Алиса из кухни, когда я выбрался в коридор. – Я только порезала колбасу для салата…

– Я могу помочь, – я пришёл на кухню. – В холостяцкой жизни есть один плюс – волей-неволей становишься хорошим поваром. Скажи, что будем готовить, и я сделаю.

Вдвоём дело заспорилось. Алиса продолжала быть молчаливой – она лишь ближе к концу попросила меня перенести всю еду из кухни в комнату. В самой же комнате был шкаф с одеждой, письменный стол, на котором лежал ноутбук, рядом с ним кровать. Так что, недолго думая, стал раскладывать еду на письменном столе, отложив ноутбук в сторону.

Через несколько минут Алиса села на свою кровать, а я сел в компьютерное кресло.

– Налей-ка мне винишка, – попросила она. – Под вино разговоры пойдут хорошо.

– Всё-таки, Алиса, – я взял в руки штопор и стал ввинчивать в пробку бутылки вина, – что же такого случилось, что тебе понадобилась психологическая помощь человека, максимально непригодного для такого?

– Ну хватит уже этого самоуничижения, – Алису будто бы физически ранили мои слова, – ну сколько можно уже? Надоело, ей богу. Попробуй хотя бы один вечер побыть без этой идиотской маски самоненавистничества… Такое слово вообще есть?

– В английском его прекрасно заменяет “self-hatred”, – пробка с лёгким хлопком вышла из горла бутылки, и я стал разливать кроваво-алую жидкость по стаканам. – Странно, что в нашем языке нет отдельного слова для ненависти к себе. Уж с нашим-то образом мысли оно точно должно было быть.

Было бы корректнее сказать «с нашей ментальностью», но я это слово терпеть не могу.

Я передал Алисе стакан. Она забрала его, молча осушила и, будто выжидая, пока подействует алкоголь, застыла. Через пару секунд она заговорила:

– На самом деле просто мне вчера Андрей снова предложил начать встречаться, – она неловко улыбнулась. – Не знаю, зачем я это тебе говорю, наверное, потому что ты мог бы его логику… Он ведь, дурашка, всё ещё хочет вернуть то, что у нас было, но не понимает, что он ищет совсем другое.

Прямо как я в свою время. Мне нужно будет жизненно необходимо переговорить однажды с этим парнем, но вот только как мне это провернуть и что я ему скажу? «Привет, я коллега Алисы и не её парень, а ещё я был таким же лошарой в твои годы, когда у меня была другая девушка, я делал те же ошибки, что и ты, но так и не нашёл ответ на то, что я должен был делать так». Какой-то тупой монолог получился, я бы на месте Андрея себя в жопу послал. И был бы абсолютно прав.

– И теперь ты ищешь человека, которому ты можешь поделиться своими тревогами и у которого можно будет попросить совета…

– Я ещё в раздумьях, на самом деле. Есть что-то, что мне не дало сразу сказать ему «нет»… Налей ещё вина, пожалуйста.

Я поставил свой стакан на стол и взялся за бутылку.

– Так вот, Андрей… – начала говорить Алиса, пока я наливал вино. – Стоп, достаточно… Я тебе не рассказывала о наших с ним отношениях? – и сделала глоток.

– Рассказывала – вы оба были замкнутыми и запуганными существами, которые нашли друг в друге родственные души. Я помню.

– Я не совсем об этом хотела поговорить. Но всё так, как ты и вспомнил. Просто вспомнила, как он мне признался тогда в любви. В тот день ничего не предвещало беды – был обычный учебный день середины второго курса, мы шли к метро, и Андрюша начал свой разговор как-то издалека. Я поначалу подумала, что он вообще начал говорить об учёбе, но чем дальше он сбивчиво мне втолковывал, тем больше до меня доходило, что именно он мне пытается донести. Я поначалу даже не поверила в это, – она улыбнулась. – Это было первое признание в моей жизни.

– Смеёшься? У такой красавицы, как ты, должно было быть полно поклонников ещё в школьные годы.

– Льстец, – Алиса рассмеялась. – Но да, Андрюша действительно был первым, кто мне признался. Вот интересно, а как думаешь, почему мне парни до этого не признавались? В школьные годы это сильно задевало мою гордость, между прочим.

– А чего ты сама не признавалась?

– Да как-то некому было, – Алиса слегка покраснела. – Мне в школе никто из мальчиков не нравился. А в университете да, был Андрюша. Мы с ним отлично подружились, а потом он мне предложил встречаться. Я поначалу испугалась, попросила его дать время подумать. Ту неделю на Андрея было даже жалко взглянуть – весь на нервах, весь в тревогах, боялся не только меня, но и своей тени. И… Что мной тогда двигало? Я тогда верила, что любовь, что просто слова Андрея помогли мне самой дать определение своим чувствам. Ведь у нас тогда были очень хорошие отношения, и было бы разумным их перевести на следующий уровень. Ну, наверное, у тебя было так же в своё время?

– С чего бы? – я фыркнул. – У меня никогда не было девушки.

Я соврал, не моргнув глазом. Никому не стоит знать, что у меня был роман с самой Морозово…

Мои рассуждения прервал смех Алисы. Он мне показался странным – это была будто насмешка над моей несмешной шуткой.

– И даже сейчас, даже сейчас ты продолжаешь зачем-то косить под дурака и ничтожество и врать почём зря! – воскликнула она. – Почему ты так до боли похож на Андрея? Он ведь был таким же – постоянно принижал себя, ненавидел себя и врал о самом себе. Я-то знаю, что у тебя был роман с Морозовой Снежаной.

– Это не соответствует…

– Скажи мне, почему ты и дальше пытаешься врать, будто этого не было? Потому что хочешь показать чем-то незначительным?

– Потому что мои отношения со Снежаной остались в далёком прошлом, вот почему, – я понял, что отпираться нет смысла. Пока неважно, откуда Алиса прознала об этом. Стала бы сама Снежана ей об этом рассказывать! – И говорить о них нет никакого смысла. Это дела минувших дней. Всё, было да всплыло. Нечего бередить настолько старые раны. Разве не видишь, как мне эта тема неприятна? А ты всё хочешь посудачить об этом…

– Я вижу, что это для тебя тяжёлая тема, но я бы могла как-то помочь тебе с этим! Если ты и дальше будешь держать в себе всё, что ты сейчас держишь, то точно можешь сойти с ума!

– Ну и сдалось оно тебе? – я вперил взгляд в Алису. – Скажи мне: нахрена тебе заботиться обо мне? Я просил о том, чтобы хоть кто-то вообще лез в мою жизнь? Ты уже почти год знакома со мной, Алиса, и уже должна была запомнить – я не потерплю, чтобы кто-то копался в моей душе, пытался в ней что-то изменить и выискать. Для меня жизнь – вопрос решённый. Я для себя всё решил. Не надо лезть ко мне в душу, ничего хорошего там нет, чёрт возьми.

Алиса едва ли не закусила губу от недовольства.

– Почему ты так хочешь всех оттолкнуть от себя? – спросила она. – Бог ты мой, почему ты такой… Что должно было произойти с тобой, чтобы ты так упирался? Неужели дело в том, что тебя бросила Снежана? Неужели потому что тебя ненавидел Протопопов? Неужели из-за того, что твоя мама умерла? Что должно было такого произойти, чтобы ты стал настолько диким и озлобленным?

Мы смотрели друг другу в глаза. Как же мне ответить?.. Честно или же дальше изображать циника?

– Всё и сразу, – сказал я в итоге. – Всё происходило постепенно, незаметно, день за днём, день за днём. А смерть матери стала просто последней каплей, которая сломала мне мой моральный стержень. Вот я и сломался. Всю жизнь я был посредственностью, вот только в студенческие годы, когда я общался с Морозовой Снежаной, Мироновым Дмитрием, Гладышевой Алиной, ребятами из Литературного Клуба и многими другими, то верил, что смогу сломать свою судьбу, измениться, смогу стать кем-то другим. Вот только произошло то, что и должно было произойти – я уничтожил всё вокруг себя. Снежана меня бросила не потому что нашла кого получше или ещё что, а потому что поняла, какое я ничтожество. Виталий меня ненавидел не потому что я встречался со Снежаной, а потому что я был слабым и психованным, потому что надо мной было так приятно издеваться. Алина разругалась со мной из-за того, что я не смог принять её такой, какой она была. Дима относится ко мне как к своему великовозрастному дебилу-брату, потому что я и есть великовозрастной дебил без всякой надежды на искупление. Я разругался с Литературным Клубом. Я уничтожил свою репутацию среди всех своих знакомых. Это был я и только я! Что мне ещё нужно тебе сказать, чтобы ты поняла, почему я отталкиваю всех от себя? Потому что мне это не надо, потому что я никому не нужен, потому что никому до меня не должно быть никакого дела. Всё, дайте мне уже спокойно сдохнуть на обочине жизни. Оставьте меня уже в покое!

Я вскакиваю на ноги и чувствую странную головную боль и странное чувство в сердце, будто оно начинает истекать болью.

– Я не хотел быть тем, кем я стал, но я всегда был так слаб в душе, что просто оправдывал своё ничтожество, скрывал за красивыми формулировками и верил, что кто-то другой – не я! – должен буду всё изменить.

– Это так и есть… Но ты неправ вот в чём – люди не могу протянуть в одиночку, – Алиса подползла поближе. – Я понимаю, почему ты оказался в таком положении. Как я понимаю, твоя мама умерла в начале пандемии, и на весь карантин ты остался абсолютно один, да? Неужели в тот период, когда ты пытался найти себя, никого не оказалось рядом?

– Никого, – я вздохнул. – Хотя… Был один случай, который бы мог всё изменить. Одним апрельским днём, когда я дошёл до самого дна отчаяния на изоляции, я стал тупо звонить всем своим знакомым в надежде, что хоть кто-нибудь ответит и побудет рядом. Отозвалась только Снежана. Она приехала ко мне в квартиру лишь за тем, чтобы отказать мне лично. Ей нужно было дать однозначно понять, что между нами абсолютно всё кончено, что я теперь не имею никакого права даже помыслить о том, чтобы я мог рассчитывать на неё. И когда она так сделала, я окончательно убедился, что для меня, по большому счёту, всё уже кончено. Я оказался абсолютно один в этом мире, и это ничего – абсолютно ничего – не могло исправить. А сейчас мне уже слишком поздно искать кого-то, кто согласился бы меня вытащить на свет божий. Я на себе поставил крест, это важнее всего.

Я обратно сел в кресло и налил ещё вина. Алиса что-то явно пыталась обмозговать. Потом она заговорила:

– Знаешь, что я вообще думаю о прошлом? О событиях из прошлого, о всяком таком. Да о том же Андрее, который хочет вернуть утраченное. Ерунда это всё. Утраченного не вернуть, но можно начать всё с чистого листа, с нуля. Вот как я считаю.

Я повернул к Алисе голову, не веря своим ушам. Мне эта истина казалась такой… глупой, нелепой. Ведь нельзя ничего начать с нуля. Это невозможно. Прошлое будет всегда влиять на настоящее, ошибки, порождённые в прошлом, будут всегда аукаться в настоящем, и никакого «с нуля» никогда не получится. Это попросту невозможно. Видит бог, я пытался всё делать «с нуля», да вот это невозможно. У меня нет Возврата После Смерти, чтобы отказывать события и отменять их. И в этой жизни нет Платинового Поколения, ради которого Мироздание разрешило бы мне вернуться на первый курс.

Что же, вот я получил один из вариантов ответа на те вопросы, те отказы, что мне давала давным-давно в прошлой жизни Снежана. Она тоже считала, что можно просто сделать вид, что прошлого не было, притворяться, что его не было и построить на этом что-то новое и долговечное. Потому что если да… То я официально расписываюсь в абсолютном непонимании Снежаны.

– Знаешь, почему ещё я рассталась с Андреем? – заговорила она.

– Откуда я это знать должен?

– Не ворчи, это был риторический вопрос-подводка. Если вкратце, то ему в какой-то момент от меня нужен был только секс. Во время секса он даже не старался, хотя это, боюсь, частая проблема. Мне подруги жаловались, что мальчики совсем не стараются, а норовят всё удовольствие самим получить.

– Я этого не понимаю – ну девушка же тоже хочет получить удовольствие? Хотя, может, это я не понимаю… Откуда мне это знать, я же…

– Снова пытался мне солгать? – Алиса вздохнула. – Впрочем, ты всё ещё можешь не понимать, хотя ты и говоришь всё верно.

– Я бы мог сказать, что всё ещё девственник, несмотря на роман со Снежаной, и это даже не было бы противоречием, зная, что она за человек.

– Даже интересно, как это у вас проходило…

– Извини, это личная тема. Уж это я точно не буду рассказывать.

– Прости, но я уже собралась рассказать всё о своей личной жизни, – Алиса будто бы пыталась шантажировать меня. – Понимаешь, Андрей как раз был из тех, кто старался так себе. Наш первый раз был таким себе, но мы были оба девственниками, у него с трудом встал, было сумбурно и… Ну хоть он смог с первого раза войти в меня… Прости, что разговариваю на эту тему, но просто мне не с кем об этом поговорить. Да и мне хочется знать мнение парня на этот счёт… А тебя не беспокоит, что я не девственница?

– Алиса, с чего это меня вообще должно беспокоить? Во-первых, отбрось ты эти патриархальные устои. Парни, которые хотят себе только девственница, это ханжи, лицемеры или ещё что похуже. Но обычно это ещё более закомплексованные в себе девственники, которые боятся, что от них, таких ничтожеств, девушка уйдёт, поняв, что они ничего не представляют собой, – я рассмеялся. – Во-вторых, даже если я вдруг найду такую девушку, у которой до меня кто-то был, то только обрадуюсь – значит, она опытнее меня и сможет мне помочь. Может быть, она даже не будет смеяться надо мной лишний раз. И, в-третьих, мы с тобой, Алиса, не встречаемся. Ты – взрослая девушка, у тебя точно должна быть сексуальная жизнь. А то, что её нет у меня, это, на самом деле, полная ерунда, не думай об этом слишком много.

– Рада это слышать. Так что насчёт Андрея… Он… в какой-то момент он от меня хотел только секса. Он не хотел выбираться из того болота, в которое загнал самого себя и… хотел, чтобы я была для него и личной горничной, и личной секс-игрушкой, и личным психотерапевтом. Я этого не выдержала и ушла. Расставались мы очень тяжело. Не хочу вспоминать те дни. Надеюсь, ты мне это простишь. И вот теперь он хочет всё вернуть.

Неожиданно до меня дошло, что мне это напомнило. Это же практически вернулись те времена, которые, казалось, больше никогда не повторятся – я вернулся в те дни, когда Алина мне жаловалась на своих бывших.

Однако её слова меня каким-то образом задели. Я ведь когда мечтал вернуть Снежану, ведь не хотел просто вернуть себе источник бесплатного секса? Я же не пытался сделать из неё свою горничную? А если бы Снежана в тот роковой день восемнадцатого апреля двадцатого года согласилась бы со мной встречаться, что бы произошло? Я же не уничтожил бы Снежану, как об этом писал Виталий? Я бы не превратил её в посредственность?

– Всё ещё не понимаю, чем я заслужил такую честь выслушивать твои рассказы о себе и Антоне, – сказал я. – Всё ещё не понимаю, отчего ты мне так доверяешь, что готова такие откровенные вещи рассказать… Да и, на самом деле, я всё боюсь стать таким, как Андрей. Никогда не знал любви и тепла человеческой жизни, всегда к нему стремился, но что будет со мной, когда я до этого доберусь? Я хочу в отношениях с девушкой уважать её чувства, её независимость, но… Смогу ли я это сделать? Не потребую ли я у неё стать для меня заменой матери? Или же та девушка сразу поймёт, что из меня вырастет в итоге жалкая посредственность?

– Всё-таки мне тяжело слушать такие самоуничижающие речи. Я знаю, что сама постоянно корила раньше себя, но… Ты правда очень хороший человек, пойми ты это уже! Попробуй хотя бы полюбить себя, чтобы хоть так начать изменять своё отношение к окружающим. Ты не поверишь, как много изменится, стоит тебе перестать так отчаянно изображать ничтожество.

Засунь себе в жопу этот аргумент, Алиса, без обид. Оно так не работает, и я надеялся, что ты это понимаешь лучше всех! Но вслух я лишь сказал:

– Я постараюсь. Я постараюсь.

Алиса мне улыбнулась. Мы пересеклись взглядами.

Так… и что же нам дальше делать? У меня возникло странное ощущение, будто темы для разговоров подошли к концу, хотя нам ещё предстоит рассказать.

Я понял, что пора действовать. Я допиваю вино, поднимаюсь на ноги. Никакого опьянения – мой разум кристально ясен, словно я пил не дурманящее пойло, а нектар для просветления. Я смотрю на Алису. Я знаю, что мне надо сделать.

– Тебе стало легче? – спрашиваю я.

– Отчасти, – соглашается она.

– Тогда я пойду. Если есть что-то в этой жизни, что я ненавижу, так это быть чужой подушкой для нытья. Я сам разучился ныть другим людям, и не позволяю другим это с собой делать.

Я бегу прочь во избежание проблем. Я трус, но мне насрать. Оно того не стоит и никогда стоить не будет.

Я смотрю в глаза Алисы, пытаясь понять, расстроило ли её моё решение ретироваться? Не понимаю – её взгляд затуманен. Неужели она уже опьянела? Я и забыл, как быстро девушки пьянеют. Тогда я тем более должен удалиться.

***

До начала отпуска мы с Алисой особо не разговаривали. Казалось, будто мы с ней уже переговорили на все возможные темы, и некий резерв тем иссяк. Она в те недели выглядела какой-то подавленной, но, полагаю, на неё так действовала жара. Или же она уже хотела домой на родину к родным? Кто же знает, кто же знает…

Я не жалею, что ушёл в тот день. Я поступил как взрослый человек, не поддался ни на какие провокации и ушёл восвояси, чтобы не опорочить ни свою честь, ни честь Алисы. Оправдываться дальше нет смысла.

Придя в среду пятнадцатого июля на работу, сел на место и бросил взгляд на рабочее место Алисы. Оно будет пустовать ещё какое-то время, и смотреть на него было крайне грустно. Как так вышло, что я к ней привязался? Нас же толком ничего не связывает! Мы не обязаны друг другу ничем! Мы просто знаем друг о друге непростительно много, а ещё вместе выпили в её квартире. Только и всего. Что за непонятная тоска?!

Я уже стал забывать, какого это – работать в одиночестве. Хоть я и видел Алису всего два дня в неделю, без них было как-то особенно тоскливо.

Семнадцатого июля был последний рабочий день у Никиты перед его отпуском.

– Ну, ты без меня тут не скучай, – сказал мне Никита незадолго до окончания рабочего дня, когда в кабинете людей было уже не так много.

– Я и не планировал скучать, Никита Александрович.

– Да уж я понимаю – без меня-то жить будет гораздо проще, особенно тебе, не так ли?

– Что ты мне всё пытаешься сказать? Твои намёки слишком туманны и абстрактны.

Никита в ответ пожал плечами и, взяв свою сумку, вышел из кабинета. К сожалению, разговор вышел так себе, но мне всё кажется, что он планирует под меня что-то копать. У меня ведь было достаточно времени, чтобы подготовиться к подобному повороту событий. Я ведь ухожу на работу как раз в тот же день, когда он возвращается с отпуска. Отчасти, ради этого я и взял отпуск именно на весь август, чтобы вообще не видеть его так долго.

Так и подошла к концу рабочая неделя. За это время ничего толком не происходило, кроме чемпионата мира по футболу, за которым я уже давно как перестал следить. Кто бы его не выиграл, мне уже было глубоко побоку. Единственное, что меня расстраивало – отсутствие хоть каких-то новостей от Димы. Он должен был в июле стать отцом. Неужели не стал? Хотя июль закончится только в следующую пятницу…

Началась вторая неделя без Алисы. Без Никиты присмирели и девушки моего отдела, так что я мог работать в своё удовольствие. Тем более что они сами все пропадали в отпусках. На следующей неделе в отпуск уйдёт и Денис, так что с двадцать седьмого июля по седьмое августа отдел лежит на мне. В понедельник двадцать седьмого июля мы с Денисом стояли на балконе и обсуждали рабочие моменты, когда я спросил:

– Что в итоге с реорганизацией?

Денис сделал затяжку и ответил:

– Ты возвращаешься тридцать первого августа из отпуска, да? Да, в тот день уже всё будет решено, можешь не переживать. Тридцать первого августа всё решится.

Эта реплика прозвучала уж очень странно, но я на неё не обратил внимания, хотя стоило бы, как мне кажется.

Рабочие дни протекали один за другим. Каждый день я просыпался, отправлялся на работу, работал, ждал сообщения от Димы, потом вечером засыпал обратно. Так пролетел июль, и тридцать первого июля произошло то, чего я ждал. В разгар рабочего дня мне позвонил Дима. Он знает, что я терпеть не могу болтать по телефону в рабочее время, так что если он звонит, то это означает, что произошло что-то серьёзное. И я уже догадывался, что могло произойти.

– Мне тебя поздравить? – спросил я, когда снял трубку. К этому моменту я вышел в коридор, чтобы никому не мешать болтовнёй, и отправился на балкон.

– Поздравить – у меня родился сын! – Дима ликовал. – Поверить не могу! Я стал отцом!

– Поздравляю! – я вышел на балкон облокотился об парапет. – Поверить не могу, что ты отцом стал. Вроде бы вчера ещё были шалопаями, которые на первом семестре что-то не поделили. А теперь уже у тебя есть сын. Как его хоть назвали?

– Я выбираю между Игорем или Ильёй, но Вика хочет назвать его Андреем.

Что-то в моей жизни полно Андреев: то исключённый Андрей, то бывший Андрей, то новорождённый Андрей. Серьёзно, Дима, твоя любовь к смешным акронимам – это нечто! Назвать ребёнка именем на «и» только ради инициалов «МИД»? Хотя «Андрей» тоже даст хорошие инициалы: «МАД». На английском прозвучало бы лучше. Хорошо, что Дима не фанат метро, а то он бы придумал имя на «ц», чтобы получить «МЦД». Какое вообще можно имя на «ц» придумать? Цицерон?

– Ну, уж сами решайте, как назовёте. Только не передумайте через пару лет – а то у Вероники младшенькую сестру переименовали, когда ей было три с чем-то года.

– Какую сестру? – удивился Дима. – Агату, что ли? А, точно, у неё же есть ещё сестра. Нет, мы не передумаем, обещаю.

– Ясно… Ну, тогда удачи тебе – ты теперь уже прямо совсем-совсем-совсем взрослый мужик. Если будет нужна помощь, то со следующей недели я в отпуске до сентября.

– И… ты весь отпуск будешь сидеть дома?

– Видимо, да…

– Блин, звучит отстойно. Ладно, надеюсь, ты не слишком поедешь крышей от одиночества.

– Может быть… Ну, что умного скажешь ещё? Я могу лишь радоваться за тебя и желать тебе, Вике, твоему сынишке и вашим родителям всего хорошего. Ладно, иди звонить всем остальным.

– Обязательно, – Дима хмыкнул. – Я тебе первому позвонил!

– Приятно слышать, – и это было чистой правдой. – Ну, бывай!

Думаю, что сегодня я слышал Дима в последний раз в ближайшие несколько месяцев. Он, должно быть, будет слишком занят всеми этими детскими делами, чтобы вспоминать обо мне, только если ему не понадобится что-то от меня. Интересно, смогу ли я быть для ребёнка хорошей нянькой? Никогда не имел дело с маленькими детками. Вообще с детьми дел не имел.

Я вернулся в комнату и продолжил работать. У Димы свои заботы, у меня – свои.

И всё же… Интересно, Снежана была первой из нашего выпуска, кто стала родителем? Наверняка кто-то в Клике тоже обзавёлся ребёнком, хотя об этом в книге Виталия ничего не было сказано. Хотя стоп, он в той книге всё о себе и о себе говорил, какое ему будет дело до окружающих?

Интересно, как там проходит суд между ним и Снежкой?

***

Неделю, начавшуюся третьего августа, я провёл в отделе в полном одиночестве. Теперь понимаю, почему Александр Николаевич был так резко против того, чтобы я уходил – без меня тут совсем дела были плохи. Но зато я смог всю эту неделю работать вволю. Вообще удивительно, как наш дражайший начальник вообще допустил, чтобы все ушли в отпуск одновременно, но это пусть будет на его совести.

Таким образом, седьмого августа в пятницу я закончил свои дела и покинул офис в полном одиночестве. Начался мой трёхнедельный отпуск.

Новость, что Виталий взят под стражу (так же ещё говорят?) меня шокировала. Дело было двенадцатого августа, почти что середина моего отпуска, а я сидел за компьютером и деградировал. Дима занят отцовством, с Алисой мы не друзья, чтобы общаться, так что только и оставалось что сидеть дома. Протопопова арестовали, и чтобы понять, как это вышло, открыл первую же ссылку и начал читать. «Протопопов Виталий, самый молодой долларовый миллиардер России, взят под стражу по делу о доведении до самоубийства…» Стоп, что? Так, взят под стражу… Ага! «Во время расследования дела о клевете, суд обнаружил доказательства, прямо указывающие на то, что именно он спровоцировал резню семейства Гладышевых в июле двадцатого года». Так, тут уточняют, что он, скорее всего, не отдавал прямого приказа убить всю семью, а просто довёл до самоубийства, но это всё ещё подсудное дело, так что какая, в самом деле, разница уже?

Я, на самом деле, был почти уверен, что он легко откупится и вообще избежит наказания, но мне казалось, что весь этот поворот в деле Виталия был бы невозможен без той или иной степени влияния или участия Снежаны. Я не знаю и знать не хочу, насколько сильное она имеет влияние во всей этой истории, как далеко она может запустить руки, однако у меня устойчивое ощущение, что именно Снежка смогла что-то такое раскопать на Витю, что его арестовали. А даже если его отпустят, то какое-то время будут мариновать в СИЗО, а уж куда дальше он двинется – непонятно…

О, акции его компании резко упали на фоне информации о его аресте. Неудивительно.

Хотя я побуду сейчас недополитическим аналитиком и заявлю, что Виталия точно посадят. Можно всегда сказать, что нашему правительству он элементарно неудобен, ведь у нас испокон веков подавляют инакомыслие, борются за уравниловку в духе «если есть безногие, то ради всеобщего блага надо всем отрубить ноги», так что селф-мейд-бизнесмены являются настоящим бельмом на глазу и позорным напоминанием обычному плебсу, что каждый из нас может чего-то добиться, что нет смысла прогибаться под Систему, что можно воспарить над Системой и сколотить миллиард в двадцать семь лет. Или двадцать восемь? Неважно. В нашем обществе – вернее, только в российском, если уж я продолжаю придерживаться оппозиционного дискурса – действует неукоснительный принцип «высокого мака», и Система исполняет его неукоснительно. Вот и сейчас Протопопов зарвался настолько, что Система зацепилась за первую же возможность его отменить, только и всего.

Я вспоминаю, что в конце десятых годов живо интересовался политикой, но потом к этому абсолютно охладел. Так я вспоминаю, что оппозиция умудрялась выворачивать абсолютно все события в свою пользу. Иногда эта вывернутая реальность с действительностью совпадала, но иногда… Они в своё время даже до Беслана добрались: то были борцы за свободу, кровавый ОМОН трупами завалил несчастных борцов и вообще ничего страшного там не было. А тут такой повод! Протопопов Виталий – человек, который сделал себе имя сам – арестован в таком мутном деле! Наверняка скоро пойдут обвинения в том, что Морозова Снежана – агент правительства, купленная с потрохами, хотя вроде политическая программа Снежаны расходится с правительственной в нескольких ключевых пунктах. Вернее было бы сказать, что даже с микроскопом будет сложно отыскать схожести в политической программе Морозовой и текущей генеральной линии партии нашей страны.

Как по мне, истина гораздо проще: если Виталия и убирает кто-то из верхушки, но по другой причине: передел влияния. Наш мир очень прост. В нём нет злого-злого правительства, которое творит зло, чтобы творить зло или там кому-то что-то доказывать в духе «вы все рабы Системы». Нет, современный мир похож больше на огромную ультраимпериалистическую помойку, где корпорации, слившиеся с государствами, делят между собой деньги в той или иной степени. Ныне какими-то там абстрактными идеями вроде вопросов веры и национальными вопросами обеспокоены только на каком-нибудь Ближнем Востоке, все большие мальчики по всему миру делят деньги. Сейчас войн почти нет и передел сфер влияния происходит не посредством мировых войн, а посредством либо локальных войн или же переделом в наших головах. Впрочем… Какая это разница? Мы эту систему не сломаем, мы в ней работаем себе потихоньку и радуемся жизни. А нас и отвлекают от этих проблем и мыслей сериалами, фильмами, играми, книгами. Пусть за нас думают большие дяди, мы слишком маленькие и ничтожные, чтобы на что-то влиять. Кроме, может, Снежаны. Но пока она ещё недостаточно сильна, чтобы что-то влиять. Или уже сильна? Чёрт его знает…

Надеюсь, Виталий не уйдёт от правосудия. Он ведь, зараза, ещё специально везде открещивался от того, что Женя является вымышленным персонажем, чтобы меня никоим боком нельзя было приплести к делу, а то я бы много чего мог наговорить такого, что помогло бы обрушить его далеко в бездну прошлого. Если это сделала Снежана, то я снимаю перед ней шляпу. Лучше она просто и не могла придумать. Но правду мы никогда не узнаем… Может, мне мог бы что Дима рассказать, вот только он пишет редко, и пока ни о чём, кроме своего Андрюши. Могу понять – счастливый отец, на которого свалилась обязанность ухаживать за ребёнком. До года или даже трёх лет он будет слишком занят ребёнком.

В общем и целом, ситуация вокруг Виталия мне не казалась настолько заслуживающей внимания, так что уже ближе к этому вечеру я об этом перестал думать. Как мне казалось, меня это никак касаться не будет. Меня не позовут свидетелем, я не буду давать показаний в суде. Моя жизнь будет тихой и спокойной, как я того и хочу.

Жизнь стала ужасно скучной и посредственной. Я сидел дни напролёт дома, смотрел сериалы, играл и ничего не делал, и лишь изредка выбирался в магазин за продуктами. Иногда мне присылали с работы кое-какие материалы, которые ну никак нельзя было сделать без моей помощи. Мне это даже нравилось – сидеть и совсем ничего не делать я уже попросту не мог. Мне всегда надо было что-то делать, чтобы как-то оправдывать свою жизнь.

Почему-то однажды вспомнился один сон, который мне приснился через пару лет после смерти отца. Будто бы моя матушка вышла повторно замуж за какого-то дальнобойщика. Я не помню, как и зачем, но я помню одну сцену: мы втроём сидим в кабине грузовика, и мой отчим распевает: «Гря-азный Ватика-а-ан во времена Панкрата-а». Меня всегда беспокоило – откуда взялся Панкрат? Кто это такой? Что он делал в Ватикане? Я перепроверил источники и не обнаружил ни одного Панкрата на посту папы римского. Но я пытался понять, откуда взялся этот «грязный Ватикан во времена Панкрата»? Я знаю, что у папства было много тёмных моментов в истории, но… меня почему-то этот сон до сих пор беспокоит.

Но сейчас мне снятся либо Снежана, либо родители, либо Лена, либо Света, либо ещё кто – словом, все те люди, что в моей жизни хоть когда-то играли хоть какую-то роль, но сейчас их нет и не будет больше никогда.

Вот, например, недавно мне снилось, будто вот у нас со Снежаной хорошо, словно ничего и не было. Снилось, будто мы учимся вместе на магистратуре нашей кафедры. Если бы так было, то я бы даже смог встретиться с Алисой. Она была на первом курсе, а мы были бы на втором курсе магистратуры, уже выпускной, считай что. Во снах мне часто снится мир, где все мои ошибки и неудачи прощены, вот только этот мир уже не построить. Но…

Мне в голову пришла одна мысль. Алиса, помнится, сказала, что нужно начинать с нуля? Кажется, я нашёл ещё один способ – полностью уничтожить своё прошлое. Отречься от него. Отказаться от него навсегда. Я ведь всё ещё цепляюсь за него, будто мечтаю однажды вернуть Снежану, Диму, Алину – ладно, неудачный пример – Лёшу, Вика, Настю, Маргариту, Литературный Клуб, своих однокурсников. Будто однажды этот раскол закончится, и всё будет так, как было когда-то – или никогда, а лишь в моих фантазиях. Можно сказать, что мой вариант слишком радикальный, и «начать с нуля» означает не об отказе, а о принятии прошлого. Я ничего не выиграю, если сожгу мосты, но, впрочем, легко сказать – я всю жизнь только и делаю, что чешу языком, ища того, кто будет меня слушать дольше, чем одну минуту. И если уж я перед собой поставил цель отказаться от прошлого… То тогда мне нужно начать это делать как можно скорее.

Тем более что я лучше всех знаю, что от своего прошлого никогда не удастся убежать навсегда. Никогда при жизни не будет момента, когда твоё прошлое перестанет карать тебя изнутри или извне.

Ну а пока у нас был отпуск, то в один день отправился на кладбище к моим родителям. Добирался своим ходом через МЦК, потом на автобусе до кладбища. За все те годы, что я сюда езжу, тут ничего толком не поменялось. Вряд ли я смогу проследить, добавилось ли могил, ведь, как я помню, на этом кладбище запрещены новые захоронения. Интересно, а у Алисы кто-нибудь в семье уже умер? Она мне ничего такого не рассказывала. Впрочем, через тридцать-сорок лет у всех в покойниках будут друзья и знакомые.

Я дошёл до могилы моих родителей. Я в последний раз тут был в конце февраля, но тогда максимум снег расчистил. Сейчас же предстояло сделать полноценную уборку участка – сгрести листья, помыть памятник. Словом, рутина, от которой было чертовски странно устать, ведь в каком ещё мире люди должны уставать от ухода за могилами? Лучше вообще не иметь дело с покойниками и молиться, чтобы жизнь не убивала людей вокруг тебя.

Закончил с уборкой и присел на скамейку, переводя дух. Что-то слишком много покойников. Я уже начинаю уставать ездить по этим бесконечным кладбищам. Интересно, а вообще зачем мы это делаем? Зачем вообще мы ездим на могилы к мертвецам? Почтить память умершего, чтобы человек не забылся? Древние считали, что человек жив, пока живы те, кто о нём помнят. Я шёл и замечал много запущенных участков и думал: «Неужели уже не осталось никого, кто знал этого человека хотя бы по рассказам других людей?» Наверное, мы все ездим по могилам, чтобы не забывать, что каждый из нас рано или поздно умрёт, чтобы с этим знанием жить и действовать дальше, успеть в жизни сделать всё, чтобы о тебе помнили другие. У меня одна из самых наивных фантазий – прожить жизнь так, чтобы мою биографию нельзя было уместить в два предложения «родился тогда-то, умер тогда-то», чтобы вот в этом тире между датами рождения и смерти было сказано очень и очень много. Но чем больше я живу, тем больше понимаю, что умру в безвестности без кого бы то ни было.

Когда я умру, то и этот участок придёт в запустение, ведь не будет абсолютно никого, кто бы помнил обо мне. Может, Дима ещё и будет по старой памяти навещать меня, но смысл будет его потомкам (или даже потомкам той же Снежаны) вспоминать какого-то всеми забытого мертвеца без роду, без племени, без имени и без истории?

Я взглянул на плиту. Разделена на две половины. На правой стороне плиты указана родня мамы: её мама – моя бабушка, её бабушка – моя прабабушка – и её дедушка, мой, стало быть, прадедушка. Ну а слева уже моя семья: мама и папа. Они были хорошими людьми, мне с ними очень повезло. Я неоднократно слышал от других людей истории о том, какие у них были своеобразные и порой жестокие родители, которые делали глупые ошибки, не понимали детей и просто были идиотами. Я благодарен судьбе за то, что мои родители такими не были. Я ведь это говорил так много раз и готов буду повторить ещё много-много раз, но я не могу в полной мере оценить заслуги мамы в моём воспитании и становлении. Может, если бы мая мама не умерла так рано, моя жизнь была бы совсем иной. Надеюсь, что была бы в разы лучше, чем она сейчас.

Шесть лет прошло с тех пор, как моя студенческая жизнь подошла к концу, а я всё ещё невольно разбираю последствия тех лет. Всё ещё приходится жить в тени тех совершённых ошибок и тех несчастных обстоятельств, что свалились на меня в те годы. Я ещё какое-то время посидел и подумал: может, для того люди и ездят по таким местам, чтобы собраться с мыслями и на свежую голову придумать что-то новое, что-то, что поможет прояснить всё в голове и расставить все точки над всеми буквами?

Вот только я знаю – я никогда не смогу полностью разрешить все загадки жизни, что множатся ежесекундно.

18.3. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Навсегда

В моей истории достаточно позорных инцидентов, которые, к счастью, уже практически полностью стёрлись из моей памяти. Так я уже позабыл почти свой инцидент со Светой, когда я провожал её до дома, забыл инцидент, когда дрался с Ярославом (кстати, а он как поживает?) на одном из его дней рождения. Позабыл свои странные интрижки с Алиной, забыл так много, будто я и не жил никогда. Но вот этой истории я невероятно стыжусь, и без труда можно понять, почему. К сожалению, главным её героем был я, так что прошу меня простить и попытаться найти тем поступкам хоть какое-то рациональное объяснение.

Дело было два года назад, зимой двадцать четвёртого. Я уже второй год работал в этой компании, и уже прошло четыре года, как я окончил университет. Те дни были чертовски скучными и однообразными – они были таковыми все те годы, так что я просто жил своей жизнью. Однако именно тогда эта история и началась. В те дни я ещё жил в наивной иллюзии, что если буду работать до потери сознания, сидеть допоздна, то мне это воздастся сторицей. Из-за этого я добирался до дома на другом автобусе, который останавливался ближе к моему дому, так что заходил в небольшую кафешку на углу, в которой можно дёшево поесть и выпить чашечку кофе.

В те дни меня чертовски доставало ужинать у себя дома, так что после работы я почти всегда заходил туда и брал себе небольшой ужин. В те дни там работала одна официантка, которая была очень милой: чёрные волосы, белоснежная кожа, голубые глаза, стройная, изящная и ласковая. Она была феей моего ужина, и я ходил в тот ресторан, чтобы поглазеть на неё. Ну и заодно брал себе есть, разумеется. Она не всегда работала, и не всегда именно она брала мой заказ, но всё-таки она радовала мои глаза. Она мне напоминала Снежану – очень была на неё похожа. В те дни я был довольно одинок, и с Димой не особо общался – всю первую половину двадцать четвёртого года он вкалывал на работе как проклятый, так что мне даже не с кем нечего было обсудить. Теперь я понимаю, что он, ввиду своей абсолютной секретности работы, явно разгребал последствия событий двадцать третьего и готовил почву для изменений, произошедших позже, но речь не об этом.

Я постоянно ходил в то кафе после работы, и однажды сделал то, чего делать не должен был – решил заговорить с официанткой. В те дни отсутствие какого-то общения и продолжительные тёрки с Никитой – хорошо, что наш с ним конфликт вроде бы исчерпан – мне было позарез нужно человеческое общение. Так что начал болтать с ней. Её эти разговоры очень сильно тяготили, я это понимаю, но ещё меньше я понимал, почему мне потом не запретили вход в кафе. Но она отвечала крайне вежливо и корректно. Удивлён, что со мной на эту тему не пытались говорить другие официанты. А мне эти непродолжительные разговоры были в радость, я жил ради них. Тогда я не думал о том, что своей навязчивостью создаю ей проблемы. Я не думал о том, что из-за меня её жизнь стала до боли неприятной.

Однажды я смог раздобыть её мобильный номер. Очевидно, не она мне его дала. Я смог найти её телефон окольными путями. А затем узнал её адрес – очевидно, раз она работала в кафешке в моём районе, то мы были соседями и жили на двух разных концах квартала. Надеюсь, она и сейчас живёт здесь. «Надеюсь» – потому что не хочу, чтобы из-за такого, как я, она предприняла бы попытку куда-то переехать. Главное, что однажды я ей предложил погулять на выходных – написал в мессенджере, что мы живём в одном районе, так что ей не придётся далеко ехать. Боюсь себе представить, как она отреагировала, когда получила такое сообщение. Тогда я ни о чём не думал, кроме того, что очень скоро моя скучная жизнь серьёзно преобразится.

Разумеется, она мне не ответила. Я тогда начал откровенно сталкерить за ней – пару раз пропустил свои походы в кафешку и ждал, когда у неё закончится смена, а затем преследовал её до самого дома. Мне казалось это таким обидным, что она меня игнорирует. Я в те дни был… довольно жалок, так что даже не понимал, что творю, по суди своей, подсудное дело. Я узнал, где она живёт, после чего писал ей, чтобы погулять вместе, но она всякий раз возвращалась со своими друзьями. Удивлён, что её друзья не выловили меня одним тёмным вечером и не надавали по почкам. Я бы так сделал, заведись у тебя такой вот горе-поклонник.

Я стал ходить каждый день в кафешку, но её всё не было и не было. Полагаю, что её прятали от меня работники. Я даже спрашивал, а где она. Мне и говорили: так и так, заболела. А я продолжал караулить её у её подъезда, и однажды мне повезло – она возвращалась домой совсем одна, и тут я выхожу и перехватываю её у самого подъезда. Пригласил поговорить на площадке. Она подчинилась. Как сейчас помню – мы сели друг напротив друга на крутящейся такой карусели. Она сидела и панически клацала пальцами по экрану телефона – явно писала, что влипла, а я…

А я смотрел на неё, и до меня начало постепенно доходить, что я натворил. Я понял, что опустился до очень низкого уровня, я чуть ли не превратился в какого-то маньяка. Хотя им и стал – преследовал её, терроризировал своим существованием, надоедал в мессенджерах. Я почувствовал ужасное такое раскаяние. Помню, как опустил голову и начал сквозь слёзы рассказывать о себе: о том, что у меня нет толком друзей, нет девушки, что я никому не нужен, что никому до меня нет такого дела, а тут такая хорошая ты, добрая, славная… А потом стал извиняться. Мне стало тогда так стыдно за себя, я почувствовал, что опозорился по полной программе. Я раньше так много слышал от девушек странных и попросту ебанутых историй того, как к ним домогаются парни: то преследуют в деревне через сады-огороды, то предлагают подвезти и даже не скрывают, что увезут хер знает куда, то умоляют сделать девушке куни, то ещё какие мерзости, а теперь я обнаружил себя в такой ситуации. Это было ужасное ощущение – я почувствовал себя настоящим скотом, животным. Я извинялся перед ней, раскаивался, а самому хотелось уже самому сбежать домой, чтобы больше не испытывать этого позора с самим собой.

Уже был пару раз в ситуации, когда мои желания – не только сексуальные, но и общечеловеческие – так меня ослепляли, что, будучи ведомый ими, творил несусветную чушь, но в те дни я окончательно погрузился на дно. В итоге я кое-как выкарабкался, девушка убежала, а я удалил её номер и перестал ходить в ту кафешку. Уже с трудом помню, где она жила, но проверять, жива ли она там, не буду ни в коем разе.

Этот инцидент мне наглядно показал, что мне лучше с девушками не сходиться. За долгие годы моего ничтожного существования ничего хорошего, кроме Снежаны, не выходило из моих отношений с девушками. Да и за эти годы моё сердце окончательно очерствело, а мой разум притупился, раз я опустился до такого. Ну и все эти годы я очень скучал по Снежане. Было очень тоскливо понимать, что её жизнь теперь настолько далека от моей, что мы с ней, возможно, больше никогда и ни за что не увидимся лично. Скорее всего, я буду видеть её на экранах телевизоров, читать заголовки статьей в интернете, как это происходит сейчас со мной, но мы больше никогда не будем вместе.

Эта история навсегда запечатлелась в моём сердце, она навсегда останется позором, который я буду переживать раз за раз в своей душе. Лучшего наказания для меня и не придумать.

***

Мой отпуск был одной большой ошибкой, и я это осознал слишком быстро и слишком ясно. Нечего было уходить на него. Я за этот отпуск никуда не ездил дальше кладбища, всё время сидел дома и ничего не пытался сделать или изменить. Это меня ужасно угнетало, я чувствовал, что постепенно возвращаюсь в ту безумную эпоху, когда искал работу после бакалавриата. Или же что я на каких-то очень странных каникулах, что мама куда-то уехала, а вернётся первого сентября. Но никто не вернётся. Никто никогда и ни за что не вернётся.

Отпуск подошёл к концу, и тридцать первого августа, в понедельник, я вышел на работу. Алиса сказала, что будет в тот день. Я не возражал. За этот месяц отпуска я уже успел очень соскучиться по работе, ведь только работа мне помогла бы избавиться от мыслей.

Вернуться за свой рабочий компьютер после трёх недель отдыха было, правда, уже не настолько волнительным событием, как я предполагал. Я сел за компьютер, включил его и стал постепенно разбирать накопившуюся за эти недели почту. Кое-что я уже сделал дома, но, к сожалению, основной объём работы меня ждал здесь, на работу, и никак это всё нельзя было разрешить дома.

К моему удивлению, Алиса пришла не второй, а ближе к началу рабочего времени. А до этого, когда стали подтягиваться коллеги, я сразу обратил внимание на одну странную деталь – со мной никто толком не здоровался, будто я всё ещё был в отпуске. Мужики со мной не пожимали руки, только лишь кратко говорили «привет», а затем уходили на свои рабочие места. Я сразу насторожился. И даже некого было спросить на предмет того, что именно происходит. Я решил на это не обращать внимания. В конце концов, я сюда хожу не чтобы с людьми общаться.

После обеда меня вызвал по телефону Александр Николаевич. Я незамедлительно отправился к нему. Постучался в кабинет.

– Заходи, – звучал он как обычно – одновременно и взбудораженным, и взбешённым, и незаинтересованным. – Разговор о твоём повышении.

А, это всё объясняет. Похоже, у Дениса всё получилось, и меня ждёт повышение. Вот народ и недовольный такой – я же резко стал большим человеком…

Я зашёл внутрь. На лице у Александра Николаевича была счастливая улыбка. На секунду я испугался – видеть, как он смотрит на меня таким довольным взглядом, было сродни тому, как, угодив в капкан, обнаружить над собой нависшего охотника с ружьём.

– Что же, я тебя поздравляю! – сказал мужчина. – Я не знаю, как ты, а я этого дня прям ждал очень долго! Невероятно долго! Наконец-то ваш отдел реорганизуют. А то мне начальство все мозги проело, что вы, дармоеды, ничем не занимаетесь. А теперь всё, вы будете полезными и важными людьми! Итак, как мы с Денисом и договаривались, начальником одного отдела ставим Никиту, второго – Алису. С тебя заявление об уходе по собственному желанию.

Тишина. Я смотрел на то, как мужчина, потеряв ко мне интерес, стал что-то смотреть в моноблоке. А сам почувствовал абсолютное опустошение в душе. То есть…

– Я… То есть…

– Заявление, – Овчинников посмотрел на меня, а на устах у него играла улыбка. – Немедленно, – он швырнул мне ручку. – Лист можешь взять слева от себя. Или ты ждёшь, чтобы я тебе его продиктовал? Сам напишешь.

– Подождите, Александр Николаевич, что это…

– Ты уволен, идиота кусок, – Овчинников продолжал улыбаться. – Хуле тут непонятного-то?! Наша компания не нуждается в твоих услугах, но сокращать тебя не будем – это тебе ещё дополнительные деньги выплачивать. Скажи спасибо, что мы по-хорошему расстаёмся.

– А, то есть, я могу не писать это заявление! – догадался я. – Ладно, как скажете. Я тогда пойду на своё место и буду ждать приказа об увольнении. Сам я уходить не намерен в таком случае.

Овчинников едва ли не смеялся. Я понял, что он сейчас швырнёт на стол свой главный козырь. Я-то знал, что при такого рода сокращениях надо цепляться до последнего и не соглашаться на уход по собственному желанию, но тут дело было явно в разы серьёзнее. Что-то такое было на меня, что давало этому жирдяю возможность смеяться.

– Ладно, будем по-плохому, – сказал мужчина. – В отношении тебя начато внутреннее дисциплинарное расследование. Почти все люди нашего отдела подписали служебную записку, в которой указывали о твоём неподобающем и непристойном поведении, а также злоупотреблении служебных полномочий и сексуальном домогательстве на рабочем месте.

Я это выслушал, а сам никак не мог внять в толк, о чём он говорит. Весь масштаб трагедии доходил до меня постепенно, но когда дошло, уже стало поздно как-то реагировать – Александр Николаевич продолжил:

– Данное расследование только началось, но я не сомневаюсь, что оно будет крайне скоротечным – столь серьёзные обвинения нельзя оставлять без внимания. Ты можешь, конечно, и дальше упираться, но учти, что у тебя есть шанс выкрутиться из этого дерьма. Либо я к концу рабочего дня вижу заявление на увольнение по собственному желанию без двухнедельной отработки, либо через несколько дней отдел безопасности заканчивает внутреннее расследование, которое постановит, что тебя надо уволить по статье. В зависимости от тяжести ситуации, мы дело можем даже передать в полицию, и тогда тобой займутся соответствующие органы. Я, скажу тебе честно, уже сейчас вызвал бы полицию, чтобы тебя, уёбка, замели, но нашей компании не нужны скандалы. Поэтому думай сам. А теперь вон.

Я продолжал сидеть и пытаться осознать произошедшее, хотя было всё ясно как светлым днём – меня давно планировали уволить, а теперь нашёлся повод надавить на меня. И… Раз сексуальное домогательство…

– Кто был инициатором расследования? – спросил я. – Алиса, верно?

– Она всё отрицает, однако никто не сомневается, что ты тем или иным образом запугиваешь, склоняешь к недобровольному соитию, злоупотребляя служебным положением и шантажируя её.

– Александр Николаевич, все эти обвинения – ложь чистой воды! Я бы никогда и ни за что…

Я ведь с ней даже не встречаюсь! Если бы я с ней встречался, было бы не так обидно всё выслушивать! А так меня обвиняют в преступлении, которое я даже не совершал! Это абсурд! Это нелепо! Это попросту несмешно! Хватит это делать!

– Да всем насрать, что ложь, а что – нет, идиот ты эдакий. Какая тебе, нахрен, разница, кто начал это дело? Мы тебя отсюда вышвырнем любой ценой. И либо ты сделаешь жизнь проще себе и упростишь это дело нам, либо мы пойдём по плохому пути. И учти, что никакая Морозова Снежана тебе не поможет – она не будет вступаться за потенциального маньяка-насильника. Один раз она тебе помогла, но дважды молния не бьёт в одно место. А теперь убирайся из моего кабинета, и без заявления не возвращайся. А если вернёшься… Хорошо, война так война. В войне я тебя уничтожу. Ты ещё можешь сдаться и убраться по-хорошему. Это решение устроит абсолютно всех – ты выйдешь сухим из воды, а мы без шума и пыли уберём человека, который всем всё портит.

Я понял, что из этого дерьма мне не выбраться. Это явно всё готовилось не один день, и теперь ловушка захлопнулась. Мне осталось лишь узнать, как эта ловушка работает.

– Ладно, хоть покажите это заявление, что ли, – сказал я. – Интересно, что же я там такого натворил.

– Вообще-то не должен, но ознакомиться тебе надо, это я не спорю, – мужчина взял с бумаги лист, на котором была ксерокопия заявления.

Я начал читать: от…

– ДЕНИС?!

Нет-нет-нет-нет-нет-нет, ну нет же, ну нет!

Заявление от Каргапольцева Дениса Витальевича главе службы безопасности такому-то такому-то такому-то. Доводим до вашего сведения, что сотрудник такого-то отдела в моём лице неоднократно был замечен за неподобающим поведением сексуального характера, а именно использовал своё служебное положение для склонения сотрудницы Михалёвой Алисы Сергеевны к разного рода извращениям. Написано было немножко иначе, но суть именно что такая. перечисленные проступки, когда я «оказывал давление» на Алису были наглой ложью, вот только написано всё было так, что я даже не мог с ходу придумать, как именно мне оправдаться. Я решил посмотреть на дату, когда это заявление было написано: десятое августа.

Это стало ударом ниже пояса. Раз десятое августа, то Алиса всё это время знала. Всё это время она знала… и поэтому молчала, да? Потому что она вступила в заговор против меня? Потому что она решила помочь Денису меня уничтожить?

Я был предан. Я ведь, сука, знал, что нельзя никому раскрываться. А я, блин, выложил Алисе всю свою подноготную, все свои страхи и переживания. Интересно, а она всё это время специально ездила со мной всюду, чтобы было чем меня шантажировать? Я ведь и Денису доверял – я верил, что мы с ним смогли стать хорошими приятелями. Однако теперь это доверие было… Блин, твою мать, я ведь знал, я ведь знал, что нельзя никогда и ни за что доверять людям! Особенно тем, с кем ты работаешь! Вокруг меня всегда одни предатели, лжецы и сраные лицемеры! Всегда были и будут! И я никогда и ни за что не должен это забывать и считать, что что-то когда-то изменится!!!

Оставив заявление от имени Дениса, вышел из кабинета, и у входа в свой кабинет увидел Дениса, рядом с которым, потупив взор, стояла Алиса. Предатели…

– За мной, – приказал Денис – от его былого дружелюбного отношения ко мне не осталось и следа.

– Я планировал написать заявление об увольнении.

– Потом напишешь. Поговорить надо.

Он обогнул меня и пошёл к выходу из офиса. Я посмотрел на Алису, но Денис окрикнул меня:

– Это разговор между мной и тобой, её не смей в это вовлекать!

Я молча подчинился и послушно поплёлся за ним, ловя на себе взгляды всех менеджеров, сидевших в основной части офиса. В моей душе была настоящая пустота, и я попросту не знал, что мне делать. Понимал, что сегодня у меня хватит сил и возможности только на то, чтобы написать заявление. Бороться смысла не было, оставалось лишь признать поражение.

Мы вышли на балкон. Я встал в самом углу в тени, а Денис, облокотившись о парапет, закурил самокрутку.

– Предатели… – разговор начал я. – Ладно Алиса, но ты!!! – я вперил в Дениса взгляд.

– Не буянь, приятель, – Денис сделал затяжку. – Всё гораздо проще, чем тебе кажется.

Денис разошёлся в негромком смехе, полном злорадства, торжества. Он смеялся так какое-то время, и мне оставалось лишь ждать, когда он закончит театр одного актёра.

– Рассказывай свой злодейский план, Денис, – охнул я. – Денис, серьёзно, ты?! Я думал на Овчинникова-младшего, но ты-то тут каким боком возник?!

Во взгляде Дениса не было того былого уважения или, скажем так, признания меня за хомо сапиенса, что было раньше. Теперь он видел во мне что-то вроде подстреленного оленя, который испускает последний вздох и смотрит своими влажными добрыми глазами на охотника.

– Друг мой, – то, с какой издёвкой заговорил Денис, меня покорёжило. – Ты думал, что в сказку попал? Думал, что во взрослой жизни есть место дружбе, товариществу, сопереживанию, сочувствию? Ты, идиот, совсем забыл, где оказался? Мы на работе, а на работе все друг другу грызут глотки, вырывают кадыки, жрут с потрохами. Убей или будь убитым. Поэтому когда я заполучил возможность получить повышение, обеспечить себе безбедное существование… Я что, должен был не пожертвовать таким ничтожеством, как ты? И мне насрать, насколько ты ценный сотрудник – незаменимых людей нет.

– Так… что стряслось?.. То есть… Денис, я понял, что проиграл в пух и прах. Я здесь не задержусь, понимаю. Поэтому просто расскажи, что здесь происходит, чтобы я мог сдохнуть в канаве с чистой совестью.

– Ты даже такой участи недостоин, но… так уж и быть, – Денис развёл руками. – Знаешь, я начну издалека. Всё-таки ты оказался таким слабовольным ничтожеством и посредственностью, что это уже несмешно. Даже в такой мелочи ты умудрился мне насрать в кашу. Вот… Вот просто какого чёрта, а? Когда я трахнул Алису в первый раз, то я ликовал – я ведь тебе наставил рога, сделал сраным куколдом, а потом оказалось, что вы даже не трахались. Вот что это за пиздец, а? Ты… ты либо гей, либо идиот, либо просто сраная тряпка, господи ты боже мой!

Я смотрел на него и, должно быть, яблоки моих глаз дрожали, так как в глазах всё плыло. Что… что… что это всё… Я думал, дело только в карьере, но теперь я как-то перестал понимать, где оказался.

– Я ведь обожаю футбол, – продолжал Денис, – и помню слова одного тренера о том, что владение мячом не играет смысла. Давай вспомним ту легендарную аналогию. Вот есть ты, а есть Алиса, она – мяч. Ты её привёл в ночной клуб, не отходишь ни на шаг, развлекаешь её… А потом стоит тебе на одну минуту отлучиться в туалет, как появляюсь я и забираю к себе из бара. Так что вопрос: зачем нужен высокий процент мячом, если в итоге побеждает тот, кто более… – Денис засмеялся, будто полагая, что я сам скажу, кто именно побеждает. Но я даже не знал, как я должен закончить фразу.

Я смотрел на Дениса и у меня в голове была ровно одна фраза:

– Я не верю… – пробормотал я. – Я не верю, что она…

– Что она «что»? Не клюнет на меня? Ты, идиот, вообще меня видел? Я всегда был популярен у женщин, но просто я не хотел начинать отношения, не имея за собой серьёзную работу. Разумеется, если выбирать между мной и тобой, абсолютно кто угодно выберет меня. Я уж не говорю о том, что у нас с Алисой было очень много возможности разговаривать и по рабочим делам – ты ведь её всегда ко мне отправлял, чтобы со мной не болтать, и после работы. Ты, может, болтал на работе с ней, но всё время вне работы было за мной. И у нас с ней оказалось больше общего, чем у неё – с тобой… Хотя не так. У неё с тобой было слишком много общего, в отличие от меня. Мы были как две половины одного целого, а вы – две одинаковые половинки. Впрочем, что я тебе толкую, всё равно ты не поверишь. Впрочем, у тебя никогда не было особых шансов. Я, честно говоря, решил, что проиграл, когда она пошла с тобой в театр, вот только ты там такую хуйню нагородил, что она поняла одно: с этим идиотом каши не сваришь, вот и переключилась на меня. А я и не против. Я ведь с первого дня думал: если сойдётесь, отберу её любым способом. Что, собственно, и сделал. Жалко, что ты с ней даже не трахался, так бы моя победа над тобой была бы более значимой и более сладкой, но уже ничего не поделать.

Почему-то тот факт, что Алиса решила встречаться с Денисом из всех людей, меня угнетал больше всего. Ни расследование, ни предстоящее увольнение, а вот этот факт… Я ведь Алисе доверял, раскрывал ей свою душу. Я ведь и Денису доверял!..

– Алиса мне постоянно жаловалась, что ты ей всё ноешь и ноешь, ноешь и ноешь, – Денис продолжал измываться надо мной. – Какое же ты жалкое ничтожество. Только и можешь, что постоянно жалеть себя, искать себе мамочку, которая будет тебя кормить. Знаешь, мне тебя жалко, правда! Вот тут Виталия арестовали, книги его из продажи изъяли, а ведь он был прав. Если ты и в самом деле тот самый пресловутый Евгений Шашин – а я в это не верю – то всё сходится. Он писал про таких, как ты. И он абсолютно прав! У таких людей, как ты, нет абсолютно никакого права на жизнь. Вот и весь секрет! Впрочем, она мне про тебя много чего говорила. Жалкий девственник, который не знает, как работают девушки, а ещё тут обижается на меня. Ладно, хрен с этим… – он вздохнул. – Проблема в том, что у тебя не было абсолютно никаких шансов победить. Вообще. Ты проиграл ровно в тот момент, когда Алису взяли на работу… Ты никогда не задумывался, почему у неё так много прав и свобод? У нас, конечно, к студентам очень лояльное отношение, они могут ходить на учёбу, у них гибкий график, но… Ты не задумывался, как она смогла так быстро вообще получить эту работу? А причина проста – когда твой начальник – дядя, у тебя много вольготностей.

– Александр Николаевич?! – опешил я. В моей голове постепенно стала складываться картина происходящего.

– Ну, технически, он её двоюродный дядя, – Денис решил пуститься в объяснения, до которых мне не было никакого дела. – Начну по порядку. Как ты помнишь, где-то год назад я тебе говорил, что будет реорганизация отдела, вот только на нашу с тобой должности нужен был человек с магистерским дипломом.

И тут меня пробило на смех. Денис великодушно замолчал и позволил мне насмеяться. Я произнёс:

– Боже, ты мне об этом сказал прямым текстом, а я не смог сложить два и два! Ты предлагал должность, для которой нужна магистратура, а через пару месяцев на работе появляется девушка из магистратуры, который имеет то же образование, что и я, но который в магистратуре! Чёрт, всё это время меня готовили на убой, да? Меня бы выкинул из отдела в любом случае, верно? Хотя нет, он мог бы мне сказать, что…

– Нет, парень, – Денис расплылся в зловещей улыбке. – Я сказал, что ты проиграл ровно в тот момент, когда пришла Алиса? Прости, солгал: ты проиграл ровно в тот момент, когда попал в этот отдел. Ты же… знаешь фамилию нашего начальника?

– Овчинников, – сразу сказал я. – Ну я помню, что он меня ненавидит, потому что у меня были конфликты с Никитой в университетские годы, но это не объясняет того факта, почему он меня вообще на работу взял.

– Чтобы дать ответ на этот вопрос, позволь мне начать очень сильно издалека. Итак, жили были в Чите брат и сестра: Михалёв Михаил и Михалёва Ирина. Михаил был идиотом и бестолочью, а Ирина – умной малой. Они друг друга терпеть не могли, и она смогла поступить в московский вуз – к слову, тот же, что окончил и ты. Уже после университета она вышла замуж за Овчинникова Николая, и этот брак её родня встретила с ненавистью, а потом пытались вырваться из Читы в Москву и прибиться к новой семье, но их выгнали поганой метлой, и правильно сделали. Главное, что в семьдесят девятом году восемнадцатого февраля родился наш дражайший и почтеннейший начальник Овчинников Александр Николаевич. Вот только он умудрился уже в девяносто восьмом году заделать себе ребёнка, Овчинникова Никиту Александровича, но это подстегнуло его работать как не в себя. Ну не важно. Параллельно Михалёв Михаил женился на ком-то там, у них родился Михалёв Сергей, а потом Михалёв Сергей женился на ком-то там, и у нас появилась Михалёва Алиса Сергеевна. Причём смотри, Александр Николаевич считает, что семья – это святое. Правда, для него семья – это его сын, его жёнушка, родители начальника, а также Алиса, потому что она единственная нормальная из Михалёвых. Так что он решил помочь своей двоюродной племяннице встать на ноги. Алиса поступила в твой вуз, отучилась, он её на пару с родителями Алисы спонсировал, а теперь пристроил сюда. А теперь смотри, какая очень смешная история получается. Семь лет назад Никита жалуется отцу на то, что есть в Литературном Клубе один такой нехороший человек. Александр Николаевич на него рассердился, дал житейские советы сыну, и это бы стёрлось из памяти… Если бы спустя – страшно сказать – три года этот обидчик сына вдруг не попадает к нему в отдел. Овчинников Александр какое-то время смотрел на этого новенького и думал: какой смысл мне держать у себя этого человека? Просто чтобы Никита мог над ним издеваться и спускать пар? И Александр Николаевич разработал настолько долгоиграющий план, что я снимаю шляпу. Четыре года назад Алиса начала выбирать, куда поступать, и Овчинников посоветовал поступить туда же, куда и ты, потому что знал, что когда он реорганизует отдел, то на должность начальника подразделения возьмут кого-то с магистратурой схожей с тобой специальности. Да, идея с реорганизацией принадлежит не мне, а ему. Но если бы он мне об этом рассказал сам, ты бы мог заподозрить неладное. А так ты жил, в ус не дул, страдал хернёй, будучи уверенный, что это всё делаю я. Так что Александр Николаевич решил заранее обеспечить Алисе место. Я тебя кормил завтраками, а Александр Николаевич ждал момента, чтобы отомстить тебе за своего сына, которого ты наглым образом выдавил из Литературного Клуба и, тем самым, лишил возможности Никите сблизиться с Морозовой. Ведь сейчас Морозова – сила, которая уже начинает воротить дела. Она станет президентом, наверняка станет, и нужно было быть её другом, чтобы выиграть эту жизнь. И ещё Александр Николаевич тебя невзлюбил по тем же причинам, что и любой нормальный человек. Ты – полная противоположность Овчинникова, и он, как и любой нормальный бизнесмен, терпеть не может «Шашиных». Он – великий человек, в отличие от тебя… – Денис хмыкнул. –Ты себе нажил так много врагов, что было бы удивительно не столкнуться с ними где-то во взрослой жизни, не думаешь? Но… В этом-то и прелесть жизни, не думаешь? Впрочем… – он взглянул на время. – Я с тобой заболтался. Хотя подожди, может, у тебя вопросы есть?

Денис замолк. Мне тоже было как-то нечего сказать. Всё было ясно как день, кроме пары вещей.

– А какой тебе во всём этот профит?

– Дурак, что ли? Если ты не заметил, это предприятие погрязло в клановой системе, где абсолютно все высокие должности занимает клан семейства генерального директора. Овчинниковы – одна из побочных ветвей этого клана, и поэтому у меня появился шанс войти в это семейство хотя бы через Алису. Да, Каргапольцевы окажутся побочной ветвью побочной ветви, но это лучше, чем совсем ничего. Тем более что я буду казаться в глазах людей независимым лицом, у меня будут развязаны руки, но я буду при этом повязан кровью с сильными мира сего… ну, сильными по меркам нашей компании.

– И как долго вы с Алисой?

– Тьфу ты, я тут тебе такой план рассказал, а ты о ёбле! Ну, вообще с одиннадцатого июня, если быть точным. В те дни, когда она не работала, она гостила у меня, а в те дни, когда работала, уезжала к себе в квартиру. А с отпуском вышло очень даже неплохо. Первые две недели отпуска она была у себя в Чите, а потом двадцать седьмого июля я поехал вместе с ней, Никитой, его женой и друзьями Алисы по Центральной России. Третьего августа мы вернулись в Москву, а она осталась жить у меня… Ты даже не представляешь, какое наслаждение – возвращаться домой после работы, говорить «Я дома!», а в ответ слышать «С возвращением!»… Быть женатым на любимой девушке человеком – замечательно. Хотя ты это всё равно не узнаешь, потому что ты – жалкая посредственность. А, у тебя ещё есть такой вопрос: «Но что будет, если Александр узнает, что я встречаюсь с его племянницей?» Да ничего, он знает об этом, и его это абсолютно устраивает. Устраивает и Алису. Посуди сам: Александру Николаевичу тут крайне выгодно создать целую семейную структуру: вот есть он, есть его племянница, а есть муж его племянницы. При этом она с ним – седьмая вода на киселе, об их родстве знаю только я, ну а если мы поженимся… Ну, люди иногда знакомятся на работе. Это ты, дебил, ныл Алисе, что «ой мы коллеги как же быть бла-бла-бла». Господи, какой ты тюфяк. Ну и о коллегах… Нет, они совершенно спокойно подписали моё заявление. Они все знают, что вы с Алисой приходите рано утром, и обычно третьим прихожу именно я. Так что когда я доложил, что всё это время с утра пораньше мерзкий и подлый человечишка в твоём лице при свете дня домогался бедной несчастной студентки, мне все поверили! Потому что я, в отличие от тебя, никогда и ни у кого не вызывал сомнений в своей… порядочности. В то же самое время на тебя два года назад уже поступала жалоба из, сука, какой-то сраной забегаловки, что, дескать, «ваш сотрудник пристаёт к нашим официанткам, пожалуйста, примите, блин, меры, мы заебались его терпеть!». Тогда это замяли, и ты почему-то перестал туда ходить, хуй знает, почему. А тут, блин, снова оказалось, что ты пристаёшь к молоденьким девушкам. Ну что ещё все должны были подумать? В той забегаловке были неопровержимые доказательства твоего… преступления, скажем так. А теперь это происходит у нас, в нашем кабинете! Короче, парень, ты проебался по всем фронтам, с чем я тебя торжественно и поздравляю. Молодец. Просто молодец. Я аплодирую стоя – ты сделал всё, чтобы оказаться в той жопе. А, ну и ещё тебя никто никогда особо не любил, ты всех бесил своим чрезмерным трудолюбием, ну и просто по мелочи ты всех бесил. Ты об этом и так знал, но поверь, что когда Алиса по доброте душевной решила устроить тот перфоманс и обелить твою репутацию… Она повела себя как сердобольная мясничка, которая решила не просто забить поросёнка, а выходить его, ухаживать за ним, чтобы он провёл остатки своих нелепых дней в тепле и покое. Так что… Овчинников Александр крайне великодушен – он тебе разрешает уйти сейчас, получить деньги за отпуска и выплаты, а потом катись нахер с пляжу. Мы чинить тебе препятствий не будем. Чего тебе мешать? Ты уже и так проиграл по жизни… – он взглянул на время. – Так. Теперь мне точно пора идти. Да и тебе тоже. Напиши объяснительную и заявление об уходе.

Он ушёл, а я остался стоять и думать, вот только в голове была абсолютная пустота. Наверное, я должен был бороться за себя, найти адвоката и подать в суд по делу о клевете, но вот только зачем? Отсудить деньги? Из принципа? Сохранить своё место? Мне уже все всё сказали данной писулькой, так что смысла задерживаться здесь больше нет. Да и мне всего лишь двадцать девять, я ещё успею найти новую работу.

Почему-то всё ещё во всей этой истории злило, что Алиса выбрала не меня, а Дениса. Почему? Почему?..

Вернулся на рабочее место и, выключив компьютер, незамедлительно сел за написание объяснительной и заявления об увольнении. На коллег я не смотрел, да и я им был не нужен толком. Не был нужен ни раньше, не буду нужен и потом.

Через час я зашёл в кабинет Александра Николаевича и положил обе бумажки ему на стол. Он, не читая, подписал обе и сказал:

– Отнести заявление в отдел кадров. С завтрашнего дня ты у нас не работаешь, так что убирайся на все четыре стороны. Путь в нашу компанию тебе заказан навсегда.

***

И первого сентября двадцать седьмого года, я официально стал безработным. Остаток своего последнего рабочего дня я занимался тем, что в спешке собирал все свои вещи, чтобы утащить абсолютно всё, что натаскал из дома на работу (кружки, канцелярские принадлежности, какие-то листы и так далее) за один присест – мне сюда ни за что не дадут вернуться.

Я хотел было поговорить с Алисой, но так и не смог себя заставить это сделать. Тем более что вокруг неё крутились разные люди, будто боясь, что я опять буду к ней домогаться. Так что в итоге домой тридцатого августа я отправился с грустным осознанием, что больше с ней никогда не поговорю. Хотя чего мне её жалеть? Она, поди, всё знала лучше меня и всё понимала. Может, поэтому она и была со мной такой доброй, потому что знала, что я не жилец? Хрен его знает.

Жизнь, которая началась после моего увольнения, была крайне незатейливой. Я просыпался, делал зарядку, завтракал. Пока что я решил себе продлить своеобразный отпуск до конца сентября, а уже в октябре плотно сесть за поиск работы. То, что я её найду, я нисколько не сомневался. Я работал над своим резюме, расширяя и дополняя его всем своим четырёхлетним опытом работы в этой компании.

Пока что хотелось отдохнуть, благо деньги, которые я получил после увольнения, плюс мои сбережения могли бы мне дать возможность спокойно существовать ближайший год или даже два, даже без перехода на крайне бедную и скудную диету и аскетичное существование. Я не планирую беситься с жиру и транжирить деньги, а буду тихо-мирно жить и никому не мешаться.

В те дни я ни с кем не общался. Дима мне с самого рождения ребёнка никак не давал о себе знать, ну а о прочих людях даже говорить незачем. Кроме Димы из всех тех, кого я знал со времён университета, я никому не был нужен. Я оказался абсолютно один, и это одиночество было даже страшнее того одиночества, что было во время изоляции в двадцатом году. Там весь мир сходил с ума от одиночества, а теперь – только я.

Дома я занимался тем же, чем и всегда: игры, аниме, валяние дурака. Я жил в своё удовольствие и мог валять дурака целыми днями. Оказалось, что за эти шесть лет бесконечной работы я так по этому соскучился, так устал постоянно каждый день что-то делать, что теперь будто бы отрывался по полной программе.

В конце сентября произошло то, чего я вообще не ожидал – канал, который уже выпустил видео с расследованием того, кто же такой Евгений Шашин на самом деле, выложил продолжений той истории с заголовком: «Настоящая личность Евгения Шашина». Я, ясное дело, пошёл смотреть видео.

– Личность Евгения Шашина окутана ореолом загадочности, и нужно сразу сказать: этот человек и в самом деле учился вместе с Морозовой Снежаной, и в самом деле стоял у истоков Литературного Клуба, и в самом деле был соперником Протопопова Виталия… Однако правда настолько скучна, насколько это вообще может быть возможно.

После этого следующие несколько минут рассказчик пересказывал содержание предыдущей серии. Но всё-таки в какой-то момент он возвращается к повествованию:

– Этого видео могло и не быть. Наше расследование в поиске Евгения Шашина зашло в тупик… Однако недавно с нами связались представители Литературного Клуба и согласились дать нам специальное интервью, которое мы вам сейчас и продемонстрируем.

И тут появляется уже знакомая мне комната Литературного Клуба, в которой собрались все те, кого я знал: Снежана, Дима, Лёша, Вик, Лена, Света, Вероника, Эмма, Яна, Диана. Помимо них в комнате было двое ведущих канала, один из которых заговорил:

– Мы очень рады вашему приглашению! У нас – и у наших зрителей и подписчиков – накопилось много вопросов, на которые мы всем будем рады услышать. Начнём с главного вопроса: что именно вас побудило выйти с нами на связь?

– Мы решили, что данная загадка и тайна уже немного переходит границы, – заговорила Снежана. – Ларчик открывается слишком просто, и то, что все теперь зачем-то пытаются узнать этого человека, нам кажется смешным, ведь эта тайна и выеденного яйца не стоит.

– Однако же вы зачем-то не желали рассказывать, что это за человек изначально. Нет ли в ваших словах противоречия?

– Никакого – мы тогда не считали, что есть смысл на эту тему говорить, – заявил Алексей. – Теперь возникла необходимость развеять эту пелену слухов, которую вы же и породили.

– Мы не ожидали, что это видео так выстрелит! – оправдывался интервьюер. – Ладно, тогда первый – и самый главный вопрос: как всё-таки зовут Евгения Шашина на самом деле?

Ответила Снежана: она назвала моё имя. Без отчества, что уже неплохо. К счастью, моё имя и отчество настолько популярные и распространённые, что меня будет сложно отыскать... наверное.

– Этот человек и в самом деле учился со мной в одной группе, – продолжила Снежана. – Подтвердить это могут преподаватели нашей кафедры, а также можно спокойно поднять документы тех лет, но кто этим будет заниматься? Я хочу сразу сказать: этот человек был довольно… он был… как бы выразиться? Он был… Посредственностью. Ни рыба, ни мясо. Ему просто повезло оказываться в нужное время в нужном месте. Его история абсолютно незначительна и никак ни на что в итоге не повлияет.

– Но, может, вы бы хотели о нём что-то подробнее рассказать?

– Нечего рассказывать, в этом и проблема, – заговорила Елена. – Вы очень серьёзно переоцениваете его влияние хоть на что-то. Он учился, он ходил в клуб, а потом просто испарился из нашей жизни, так ничего и не изменив и ни на что толком не повлияв.

– Вы называли несколько версий произошедшего с «Евгением», – заговорил Виктор, – и вы полностью угадали третью. Истина действительно крайне проста и скучна. Он просто был рядом с нами, а потом перестал быть, только и всего.

– Вражда между Снежаной и Виталием, если это можно вообще назвать враждой, носила односторонний характер, и «Евгений» к ней отношения не имел, – заговорил Дима.

Всё последующее интервью было выдержано в таком вот стиле: этот человек никто, звать его никак и вообще ничего интересного, вы это всё совершенно зря делаете. Главное, что авторы видео явно поверили, что расследование полностью завершено. Я за них очень рад. Решил почитать комментарии – народ оказался разочарован. Они надеялись, что «Евгений» окажется чем-то более серьёзным, но истина была бессмысленной и беспощадной. Впрочем, истина всегда умудряется быть в разы скучнее лжи, таков закон мироздания.

Однако же по итогам этого видео меня не покидало очень странное чувство, будто меня предали. Мне казалось, что всё-таки они могли бы обо мне с большим уважением, что ли, разговаривать. Я не прошу раболепно хлопать в ладоши при моём упоминании и поднимать бокалы за моё здоровье… Вот только почти все люди в том интервью продвигали одну простую мысль: «Тот человек – Посредственность». После стольких лет – всегда посредственность.

Я всегда называл себя посредственность, и это, сожалению, грустная и чистая правда. Слышать её от других людей было больно, но я окончательно убеждался, что, по сути своей, моё рождение было той ещё ошибкой. Мне не следовало рождаться на свет, вот только меня никто не спрашивал, хочу ли я появляться на свет. С другой стороны, никто меня не просил существовать и жить, но это уже другой разговор. Однако теперь мой статус посредственного человека зацементировали окончательно и бесповоротно. Что написано в интернете, никаким топором не вырубишь. Моё имя, моё существование стало достоянием общественности и… Общественность явно пришла к выводу, что история и в самом деле не заслужила всего того внимания, что она в итоге получила. Мне кажется, что это будет лучше всего для всех нас.

После того видео прошло несколько дней, однако у двери моей квартиры не околачивались поклонники, личные сообщения никто не пытался штурмовать, в друзья мне никто не набивался. Обнародование моего существования оказалась настолько бесполезным и безынтересным, что даже я был поражён.

Я понял, что уже давно перестал что-то выкладывать в сети под именем Фомы Загадкина. Раньше не было толком времени, но было желание, теперь – наоборот. Я проводил день за днём в лени и ожидании чуда. Я чувствовал, что спираль отчаяния затягивает меня всё сильнее на дно.

В октябре мой режим дня и ночи окончательно дал сбой. Я засыпал, когда придётся, и просыпался, когда придётся. С октября начал рассылать резюме, однако меня никто никуда не звал. Либо мне отказывали, либо же попросту игнорировали мои сообщения. Так что я просто прожигал день за днём. Всё больше наседал на игры и на сериалы, всё дальше уходил из реальности.

В ноябре российскую общественность потрясла новость:

– Протопопов Виталий приговорён к десяти годам лишения свободы по статье «Доведение до самоубийства», – именно так начался репортаж новостей в первых числах ноября.

Дальше рассказывалось, как дело о клевете постепенно переросло в дело о доведении до самоубийства, а затем в дело о хищениях в особо крупных размерах и коррупции, что в итоге и похоронило Виталия окончательно и бесповоротно. Мне оставалось лишь ликовать, смотря на кадры того, как он на скамье подсудимых выслушивает безжалостный приговор в десять лет лишения свободы. Может быть, он все эти десять лет не просидит, однако на его жизни поставлен окончательный и бесповоротный крест. В истории его книги и его суда со Снежаной была поставлена точка.

Четвёртого ноября я на кладбище не ездил. Смысла не было – я уже был там, плюс обычно я навещаю могилы своих родителей в конце февраля и летом, когда навожу генеральную уборку.

В середине ноября появилась новость:

– Контрольный пакет акций «Эдисон» был выкуплен «Индексом».

Ну, значит, теперь детище Виталия окончательно ушло от него, и Литературный Клуб одержал своеобразную победу в противостоянии с Кликой Шульц. Очень странно наблюдать это всё так со стороны, будто меня это вообще не касается, будто я все эти два месяца погружаюсь всё дальше и дальше на дно.

Подходил к концу ноябрь, а я так и не нашёл работу. В октябре я подавал заявления, даже ездил на интервью несколько раз, но в итоге меня никто никуда не позвал.

Начался декабрь. Я потерял всякую надежду найти работу до конца календарного года, так что решил начать праздновать новый год за месяц до окончания года. В те дни я перестал вообще хоть что-то делать, а просто сидел дома, играл, смотрел сериалы. Я уже перестал бриться, в сентябре не сходил на стрижку, мои волосы начали обрастать, а все те ритуалы, которые я у себя выработал, перестали работать. Я на них хер положил. Я слишком долго жил в этом никому не нужном расписании. Да и кому я нужен вообще? Денег было достаточно на безбедное существование, да и я в те дни если и тратился на что-то, кроме еды и квартплаты, так это на книги.

Однажды в декабре я оторвался от компьютера и будто посмотрел на всё то, что я делал в последнее время и осознал, что я попросту просираю свою жизнь. Стоило реальности ослабить хватку, перестать хлыстать кнутом и понуждать работать, как я моментально пустился во все тяжкие и превратился в скучную кучу унылого говна, какой я и был всегда. Я снова подсел на наркотическую иглу видеоигр, с которой не было абсолютно никакого смысла слезать.

Почему-то думать становилось всё тяжелее и тяжелее. Раньше я мог исторгать из себя бесконечные монологи о собственном душевном состоянии, о том, что всё вокруг меня летит коту под хвост, однако теперь во мне была такая сильная апатия, такое сильное безразличие хоть к чему-либо, что это уже походило на непонятную одержимость пустотой. Может быть, это и есть настоящая, неподдельная депрессия?

Настал конец декабря, и я обнаружил, что мне вообще нечего сказать о той поре. Я тогда мог лишь лежать в постели, накрывшись одеялом и отчаянно пытаясь хоть как-то оправдать своё существование. Вот только у меня не было ни на что сил, кроме как на пустое существование.

На сам новый год меня никто не поздравил. Я отметил его наедине с самим собой и алкоголем. После нового года я выждал, когда закончатся праздники, а потом стал снова рассылать резюме в какой-то непонятной надежде хоть на что-то.

Но всё было тщетно.

Я впервые в своей жизни ощутил, что навсегда погряз в этой трясине. Всё, что было до этого, было лишь прелюдиями. После стольких лет – всегда есть куда падать ещё ниже. Но однажды это падение прекратится навсегда.

***

Настало двадцатое февраля две тысяча двадцать седьмого года. В этот день мне официально исполнилось тридцать лет. Я всё ещё был без работы, всё ещё получал пособие по безработице, всё ещё искал работу и всё ещё жил, хотя и я, и моя жизнь – сраная ошибка. То была суббота, и в ту зиму снова были холода и снег.

В этот день я обнаружил, что мне сто лет назад пришло письмо (самое настоящее, с конвертом!), где меня Морозова Снежана приглашала на сотое собрание литературного клуба. Вот только оно уже прошло шестого февраля двадцать седьмого года, так что…

Сотое собрание литературного клуба. Я горько рассмеялся. Юбилей, сука! Вот только я больше никогда не смогу быть участником того клуба…

Мне это всё надоело, и я вечером отправился на свой любимый остров в парковой зоне. В это время на улице никого не было, и местность встретила меня первозданной тишиной. Сел на лавочку на островке и прикрыл глаза. Я так просидел какое-то время, пока не услышал позади себя шаги, а затем…

– Я знала, что встречу тебя сегодня здесь и сейчас.

Мне не надо открывать глаза, чтобы узнать этот голос.

– Снежана, – зову я её.

– Давно не виделись, – говорит она и, судя по звукам, садится рядом со мной. – Ну что, как жизнь? Как твоё ничего?

– Абсолютно никак.

Я с ужасом понимаю, что мне абсолютно нечего сказать. Я так долго воображал в своей голове этот разговор, но теперь понял, что ни мне ни, тем более, Снежане абсолютно нечего друг другу сказать. Она молчит, молчу и я, и никто не нарушает это неловкое молчание.

– Это конец, – говорю в итоге я.

– Почему же конец?

– Я чувствую, что настал конец моей истории, Снежана. Конец истории меня как Посредственности. В моей жизни больше не осталось никого и ничего, что связывало бы меня с моим прошлым. Я отрёкся от всех, кого знал и любил. Мои родители уже семь лет как мертвы. Работы у меня нет. И, что главное, постепенно всё, что происходило со мной в студенческие годы, окончательно растеряло всяческий смысл и какую-то связь с текущей действительность. Если и были нити, которые ведут к истории моего студенчества, то они уже окончательно оборвались.

Снежана молчит. Да и что ей сказать на это заявление? Что ей вообще можно мне сказать?

– Однако есть одно незаконченное дело, – говорю я в итоге.

Я поднимаюсь со скамейки и, не глядя на Снежану, подхожу к берегу и смотрю в сторону города, погружённого в вечернюю тьму.

– После стольких лет – всегда любил тебя, – я начинаю говорить. – Всегда. Я обрёл тебя ненадолго в образе другой девушки, вот только это делу не помогло, ведь я всегда любил именно тебя. Причём любил… ну, не прямо так любил-любил, что пытался вернуть тебя. Я уж не знаю, какая это разновидностью любви, если для такой любви вообще есть слово. Нет, я просто восхищался тобой, ровнялся на тебя и стремился к тебе во всём. Вот только между нами – бескрайняя пропасть возможностей… Да и… Да, главное, что мне нужно отказаться от тебя, перечеркнуть мои с тобой отношения. Я так и не смог смириться с нашим расставанием. Сколько лет назад это было? Восемь? Девять? Какая, в сущности, теперь разница? Срок давности давно истёк, пора уже выбросить всё на свалку истории. А я всё держусь.

– Думаю, ты принял правильное решение, – отвечает она.

– Я не думаю – я знаю… Скажи, Снежана, а зачем вы Литературным Клубом решили вот так вот преподнести историю своих отношений со мной? Зачем решили рассказать, что я – никому не нужная посредственность?

– Чтобы обезопасить тебя, чтобы тобой никто не интересовался, чтобы до тебя никому и никогда не было дела. Ты бы мог нам помешать своими знаниями о нашем прошлом. Ну и, честно говоря, нас выбесило то видео, так что мы решили его опровергнуть, вот и всё. Да и какая разница, если уж ты полностью решил перестать с нами связь поддерживать?

– Согласен, никакой разницы… – я так и не взглянул на Снежану, будто боюсь, что расплачусь или ещё что, хотя на душе у меня – абсолютная пустота. – Скажи, Снежана… А ты что чувствуешь относительно всего этого? Любишь ли ты меня до сих пор?

– Нет, разумеется. У меня уже давно как своя жизнь. А, или ты спрашиваешь про сына? Я решила, что уж пусть хотя бы у него жизнь получится, если уж у тебя она не задалась. Он не твоя реинкарнация, но… я хочу спасти тебя, пускай даже и таким странным способом.

Мы замолчали. Оставалось не так много вещей, которые мне надо было высказать, пока не стало поздно:

– Я понял, что должен был сделать это очень давно. Надо было просто перестать существовать. Не мешать больше своим существованием никому. Я работал на своей предыдущей работе и никому не мешал жить. Но когда пришла новенькая, у меня включились гормоны, я стал думать половыми органами, что и привело к тому, что меня уволили. Хотя меня бы и так уволили – я просто им дал весомый повод. Почему-то подумал, что та девушка была чем-то вроде последнего проблеска моей старой жизни, жизни посредственности-студента. После стольких лет – всегда студент экономического факультета, всегда Посредственность. Мне нужно просто не мешать другим людям наслаждаться жизнью. Всех остальных тошнит от меня, когда я рядом с ними. Они все меня ненавидят и не испытывают ко мне ничего, кроме презрения и недовольства. Это было очевидно любому, но не мне. Я наивно верил, что хоть кому-то до меня есть хоть какое-то дело, но… На самом деле… На самом деле всё, что от меня все хотели все эти годы, это то, чтобы я исчез с их глаз долой. Я согласен, я тоже их всех ненавижу, не хочу с ними иметь никакого дела и вообще, Снежана…

Я замолчал. Снежане нечего было сказать. Думаю, она уже сто раз пожалела, что пришла сегодня.

– Мне сегодня исполняется тридцать лет, – я решил немного сменить тему. – Теперь я – полноценно взрослый. Первая цифра изменилась, и теперь изменился мой жизненный статус, кто бы что ни говорил. Теперь я уже – молодой человек, мужчина, хотя интеллект и душа у меня откровенно детские. Наверное, именно сегодня я и должен подвести итог под той частью жизни, что я сегодня планирую отпустить навсегда. И итог этот… Ну, ты и сама видишь, какой итог. Бессмысленный итог. Я ничего не добился, остался у разбитого корыта и окончательно перестал понимать, что же я такое, почему меня ценят, как меня ценят и так далее. Я возвращаюсь в своё незаметное существование. Мне это так нравится. Я так привык быть на дне, что уже больше никогда не захочу поднять голову и увидеть над собой свет небесных тел, а не бескрайний и бесконечно толстый и непроницаемый потолок. Я перестаю быть и перестаю пытаться. Хватит быть, хватит пытаться, хватит хоть что-то делать. Я только мешал остальным. Так что мне нужно просто лечь на дно и, рано или поздно, умереть.

К счастью, Снежана понимает, что «умереть» метафорически. Я не планирую убивать себя. Нет, в жизни слишком много маленьких радостей, ради которых стоит жить, игнорируя амбиции, истинные желания, отсутствие общеконцептуального смысла и так далее. Новая игра, новый сериал, новая книга, новая еда, новое что-то, что приносит низменное удовольствие. Вот так я и стал частью общества потребления, жалким винтиком в машине. А я и рад.

– Я устал бороться ни с чем и со всем одновременно, Снежана, – честно признаюсь я. – В этой борьбе никогда не было абсолютно никакого удовольствия. Так что… Это конец, Снежана. История моей студенческой жизни подходит к концу. Эпилог слишком затянулся, но теперь мне пора. Прощай, Снежана.

Я поворачиваю к ней голову, но никого не вижу ни на скамейке, ни где-то в окрестностях. Я горько усмехаюсь, а по щекам начинают течь слёзы от понимания, что всё это время я, как и всю свою сознательную жизнь, разговаривал с самим собой.

Теперь моим собеседником навсегда буду только я сам.

***

Я сижу напротив выключенного телевизора с осознанием произошедшего.

Всё закончилось.

Абсолютно всё.

Четыре года моего обучения в университете закончились только сейчас, в моё тридцатилетие, шесть лет спустя.

В истории моей жизни можно, в кои-то веки, поставить точку, после которой уже не будет никакого смысла что-либо говорить. Сейчас – и в будущем, на самом деле – не будет никакой разницы, найду ли я себе кого-то, женюсь я или же нет. Не будет разницы, восстановлю ли я свои отношения или ещё что.

На самом деле – нет, ничего этого не будет. Люди моего склада характера, моих систем взглядов на жизнь, никогда и никого не хотят, они никому никогда не нужны, и я обречён на вечное одиночество.

Они все правы. Я – Посредственность, у которой нет никакого права на жизнь, которая родилась по ошибке, которая никогда и не должна была жить. Если я завтра умру, то об этом никто не вспомнит, а мой труп обнаружит много месяцев спустя, когда вонь от разложения будет настолько стойкой, что кто-нибудь да обратит на это внимание.

Я продолжаю сидеть напротив выключенного телевизора и пытаюсь придумать, что же мне ещё сказать.

Мне уже больше нечего сказать. Мне нечего и незачем говорить. Некому и нет ради чего писать.

Моё сердце сжимается от особенно сильной боли. Предо мной будто встают все те годы пустоты, на которые я обрёк своим желанием убежать от всего, и эти годы меня пугают до ужаса.

Мне остаётся лишь свернуться на кровати калачиком и зарыдать навсегда от одиночества, ужаса и отчаяния, что поселились в моём сердце навсегда.

Навсегда. Навсегда.

Навсегда…

Список персонажей

Мои однокурсники:

Морозова Снежана Александровна – прекрасная девушка с длинными чёрными волосами, голубыми глазами и нежной бледной кожей. Характер стоический, но в глубине души очень нежный. Невероятно одарённая и способная. Крайне начитанная. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Выше всякого рода взаимодействий с однокурсниками. Староста моей группы. Младшая сестра Морозовой Светланы. Моя бывшая девушка. В настоящий момент испытывает такой же серьёзный экзистенциальный кризис и поиск себя, как и я. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Миронов Дмитрий Викторович – красавец-блондин с располагающим к себе характером. Душа коллектива. Мой лучший друг и единственный человек, который понимает меня лучше всех. Встречается с Викой. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Гладышева Алина Денисовна – симпатичная девушка с рыжими волосами и взбалмошным характером. С ней у меня был первый поцелуй на посвяте. Меняет парней как перчатки. Профорг моей группы. Лучшая подруга Насти и Маргариты. В серьёзных идеологических противоречиях со Снежаной. Снова стала встречаться с Виталием, на почве чего начинает в буквальном смысле сходить с ума. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мартынская Анастасия Валерьевна – невзрачная девушка с длинными чёрными волосами. Оказалась на обочине жизни. Лучшая подруга Алины и Маргарита. В активном поиске. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Смолова Татьяна Викторовна – красивая девушка несколько детской наружности с русыми волосами и крайне двуличным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Часть Клики Шульц. Больше не общается с Димой. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мережко Валентина Викторовна – полноватая блондинка с несколько хамоватым характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Встречается с Романом. Часть Клики Шульц. Больше не общается с Димой. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тузова Виктория Викторовна – красивая блондинка с крайне склочным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы и его девушка. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Воробьёва Екатерина Викторовна – похожая на азиатку невысокая девчушка с беззаботным взглядом на жизнь. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Юнусова Ольга Маратовна – эффектная красотка с чёрными волосами и смугловатой кожей. Характер податливый и мягкий. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Часть Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Школьник Ирина Сергеевна – весёлая и абсолютно беззаботно-безалаберная милашка, которая предпочитает тусовки парам. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тагор Сьюзен – обворожительная девушка с индийскими чертами. Лучшая подруга Ирины. Абсолютно не заинтересована в женском коллективе. Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Клушевский Артём Дмитриевич – высокий и поджарый парень со взглядом, устремлённый в будущее. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Шарафутдинов Мансур Махмутович – долговязый и худощавый парень с чёрными кучерявыми волосами. Обладает своеобразным характером и умудрился рассориться с несколькими людьми и вдрызг разругаться с Алиной. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Оганесян Артур Амбарцумович – крепко сбитый парень, занимающийся на профессиональном уровне единоборствами. Отличный, хоть и простоватый, парень. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Параллельная группа:

Шульц Инна Александровна – симпатичная и крайне говорливая девушка. Староста параллельной группы. Лучшая подруга Анны. Неформальный центр притяжения влияния в группе (неглавный лидер Клики имени себя). Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Протопопов Виталий Денисович – очень худощавый парень с зализанными светлыми волосами. Невероятно высокомерный и эгоцентричный. Считает себя величайшим экономистом, что свет видывал. Считает всех девушек вокруг своей собственностью. Имеет виды на Снежану. Профорг параллельной группы. Член Клики Шульц. Идеал для Алины. Мой личный заклятый враг. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Зинченко Анна Дмитриевна – красивая шатенка. Лучшая подруга Инны. Характер крайне двуличный. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Бердяева Юлия Юрьевна – не самая симпатичная особа с очень стервозным характером. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Малышко Дарья Кирилловна – невзрачная особо с довольно хамским характером. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Брусенцова Наталья Григорьевна – красотка со сбитыми ориентирами. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечаева Эмма Павловна – довольно симпатичная блондинка. Начитана и эрудирована. Член литературного клуба. Есть парень Коля. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тишина Маргарита Семёновна – чарующе прекрасная блондинка, которая умудрилась стать изгоем в своей группе. Лучшая подруга Алины и Насти. Поддерживает связи с Димой. Обладает крайне независимым взглядом на происходящее вокруг. Есть парень Паша. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Карташёва Софья Петровна – выглядит как «пацанка» и ведёт себя так же. Свой парень в мужских коллективах. Определённо встречается с Жанной. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Шестакова Жанна Сергеевна – женственная и тихая, ведёт себя как настоящая леди. Определённо встречается с Софьей. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Овсова Анфиса Олеговна – худосочная блондинка с соломенными волосами. Девушка Ивана. Вместе проходили практику. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Ханданович Иван Иванович – невысокий чернявый парень, который, как и Виталий, пробует себя в бизнесе, но при этом в разы человечнее. Неплохо ко мне относится. Парень Анфисы. Вместе проходили практику, что закончилось катастрофой. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Дмитриев Роман Васильевич – парень с бородой и усами, алкоголик и курильщик, в душе полный инженер. Парень Вали. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Бедуинский Сергей Дмитриевич – лысый «браток» с крайне своеобразным взглядом на жизнь. Я его откровенно побаиваюсь. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Прокофьев Георгий Олегович – лысоватый придурок с замашками гопника. Готов «шестерить» любому, кто обладает силой и влиянием. Член Клики Шульц. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Литературный клуб:

Одинцов Виктор Артёмович – симпатичный парень в очках с крайне мягким, невозмутимым и незлобным характером. Мой хороший друг. Основатель и текущий глава литературного клуба. Однокурсник Алексея. Иван Худояров из «Октавы мелодии юности». Парень Лены. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Ферзёв Алексей Владимирович – блондин и красавец (эдакая копия Димы), обожающий чтение и знакомство с интересными личностями. Мой хороший друг. Основатель литературного клуба. Вернулся в клуб. Однокурсник Виктора. Андрей Шахов из «Октавы мелодии юности». Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Перестукина Елена Семёновна – чарующая красотка со сногсшибательной фигурой и потрясающими волосами. Умна, начитанна и интеллигентна. Моя бывшая однокурсница. Основательница литературного клуба. Валентина Котова из «Октавы мелодии юности». Девушка Виктора. Вернулась в клуб. С ней была интрижка в Ступино. Искренне меня ненавидит. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Белкова Яна – напоминающая внешне Эмму девушка с очень высоким пониманием литературы. Школьная подруга Дианы. Придерживается умеренных феминистических взглядов. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Князева Диана – полноватая, но очень жизнерадостная и общительная девушка. Школьная подруга Яны. Обожает чтение. Учится на химфаке МГУ. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Алексеев Константин – крайне активный новенький парень клуба. Ходит в шофёрской кепке. Есть ощущение, что я о нём где-то слышал. Вполне неплохо выглядит. Рядовой член клуба. Бывший Снежаны. Однокурсник Ярослава, учится в магистратуре нашей кафедры. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Колесниченко Полина – довольно миловидная девушка. Окончила исторический факультет где-то за Уралом. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Галенковская Алёна – очень миловидная (почти как Снежана) девушка из Финансового университета. Молодая и наивная. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мещеряков «Пигмей 2» Вадим – ещё один Пигмей. Рядовой член клуба. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Наумова Майя – зрелая и женственная девушка, которая ездит в клуб аж из Дубны. Уже окончила магистратуру и работает. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечаева Эмма – Анна Сёмина из «Октавы мелодии юности». Перестала ходить в клуб.

Заболотный «Пигмей» Кирилл – однокурсник Вероники. Казимир Болотин из «Октавы мелодии юности». Перестал ходить в клуб.

Карпенко Любовь – магистр физического факультета. Симпатичная девушка. Перестала ходить в клуб.

Прокудина Марина – подруга детства Виктора. Ирина Алексеева из «Октавы мелодии юности». Перестала ходить в клуб. Скоро выйдет замуж.

Знакомые из моей последней школы:

Морозова Светлана Александровна – моя школьная любовь, познакомился в школе. Очень красивая блондинка с карими глазами. Обладает мягким, жизнерадостным характером. Учится на ВМК МГУ. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Шанская Вероника Харитоновна – моя бывшая одноклассница с крайне тяжёлым характером. Внешне напоминает Снежану, пускай и не так прекрасна. Сестра Кристины и Агаты. В ужасных отношениях с родителями. Учится в том же потоке, что Алексей и Виктор. Однокурсница Кирилла. Анастасия Белковская из «Октавы мелодии юности». Некогда ходила в литературный клуб, но перестала по семейным обстоятельствам. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Оболенский Антон Николаевич – один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Трагически погиб, когда спас Снежану и Светлану с Выпускного. Был другом, одноклассником и, возможно, первой любовью Снежаны.

Шанская Агата Харитоновна – одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Не выдержав истязаний, перенесённых на Выпускном, покончила с собой следующей осенью. Была лучшей подругой, одноклассницей и, возможно, первым любовным интересом Снежаны.

Максимов Максим Максимович – чудаковатый парниша, похожий на Битла. Мой бывший одноклассник, бывший в своё время неплохим другом. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Ястребов Ярослав Яковлевич – познакомился в школе, помог мне закрыть первый семестр на физическом факультете. Выглядит как средневековый воитель. Один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Однокурсник Кости, учится в магистратуре нашей кафедры. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Шигорина Вера – невзрачная, полноватая, но крайне добрая и понимающая девушка, моя бывшая одноклассница. С ней я разругался в пух и прах. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мертезакер Надя – невысокая брюнеточка, подруга детства Светы и её одноклассница. Учится в МГИМО на япониста.

Маркова Маргарита – невысокая блондиночка, выглядящая как куколка. Училась в одной со мной средней школе, но в параллельном классе, ушла в мою последнюю школу после девятого класса и попала в класс Нади и Светы, став их лучшей подружкой.

Сенин Савелий – позабытый мной друг школьных лет.

Мои бывшие однокурсники:

Перестукина Елена – член литературного клуба.

Артемьева Евгения – моя бывшая однокурсница, невзрачная, но хорошенькая девчушка. Была моей единственной подругой на физическом факультете. Вышла из академического отпуска. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

НестероваУльяна – староста моей бывшей группы. Девушка Витаутаса. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Лаукжямис Витаутас – литовец, парень Ульяны.

Ким Аркадий – пухлый парень корейской наружности.

ДроботенкоБорис – занятный парень, с которым у меня были хорошие отношения.

Тарасов Пётр – один из друзей Елены, когда-то даже ходил в клуб.

Другие:

Карякина Александра – эффектная блондинка. Познакомились на физкультуре в первом семестре. Учится на первой кафедре нашего факультета. Иногда общаемся. Подруга Алины. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Чумаков Егор – школьный друг Димы и его подруг детства. Презирает и ненавидит Миронова за всё хорошее, но готов с ним иногда сотрудничать. Парень Тани. Учится на третьей кафедре экономического факультета. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Петраева Оксана – староста второй группы третьей кафедры экономического факультета. Внешне напоминает Эмму Уотсон в молодости. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Петренко Ксения – староста первой группы третьей кафедры экономического факультета. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Эрнандес Анжелика Хосеевна – очень сексуальная девушка со смуглой кожей и светлыми волосами. Подруга Вероники с тех пор, как она училась в МГУ. Есть парень. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Кшиштовская Каролина – полноватая и красивая брюнетка. Когда-то ходила в литературный клуб, но теперь не имеет с ним ничего общего. Несколько раз ходил с ней гулять. Родом из Молдовы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Франц Елизавета – худощавая и миловидная блондинка с несколько напуганным выражением лица. Когда-то ходила в литературный клуб, но теперь не имеет с ним ничего общего. Несколько раз ходил с ней гулять. Родом из Казахстана. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечестивая Троица – трое парней во главе с Овчинниковым Никитой, которые какое-то время ходили в клуб и мешали мне жить. Никита выглядит как рыжий красавчик. Наглый. Остальные двое - Панюков Лев и Гнеценко Павел.

Торбин «Тошик» Анатолий – глава художественного отдела моего университета.

Мадьярский Руслан Альбертович – глава профкома моего факультета, тип в лучшем случае скользкий, в худшем – гнилой с головы до пят.

Гай – странный белорусский парень со своим гаремом девушек с волосами всех цветов радуги.

Демьянов Стас – однокурсник Ярослава Ястребова. Познакомился на гитарном сборе.

Зинченко Вероника – очень высокая блондинка с интересными губами. Познакомился на гитарном сборе.

Акопян Эмилия – познакомился на гитарном сборе.

Ермоленко Мария – крайне сексуальная девушка с моей кафедры на курс моложе меня. Настоящая лисичка. Знакомая с выезда в Ступино.

Анита и Чжуэй – знакомые с выезда в Ступино.

Ковалёва Арина – девушка с седьмой кафедры экономического факультета. Знакомая Оли Юнусовой. Участвует в бизнес-делах. Заглянула однажды в литературный клуб.

Лихачёв Валентин – один из бывших Алины: однокурсник Егора, имел отношения с Алиной когда-то там, я без понятия, когда, и не хочу знать.

Владлен – один из бывших Алины: кажется, это тот, у кого Алина брала кофе.

Олег – один из бывших Алины: какой-то весёлый парень или не особо, я без понятия.

Степан – один из бывших Алины: кажется, из МГУ, но я уже окончательно во всём этом заблудился.

Кожемяка Филипп – один из бывших Алины: сын Кожемяки Василисы Святославовны, имевший неосторожность встретить на своём жизненном пути Алину.

Убайдуллоев Ибрагим – один из бывших Алины: парень откуда-то из Средней Азии.

Четыре Подруги Алексея – четыре подруги Алексея из его родного Омска, чьи имена я так и не выучил. В Москве стажировались, и во время стажировки ходили в литературный клуб.

Кабачков Леонид – претендент на Снежану из шестого семестра: парень с четвёртой кафедры, искренне меня бесил ещё до того, как я узнал, что его пытались подсунуть под Снежану.

Орлов Валерий – претендент на Снежану из шестого семестра: слишком неплохой для Снежаны вариант – к счастью, ничего не вышло. Брат Василисы. Учится в МГУ.

Орлова Василиса – претендент на Снежану из шестого семестра: очень красивая девушка из МГУ нетрадиционной ориентации. Явно была очень близка (если вы понимаете, о чём я) и со Светой, и со Снежаной, и даже с Алиной.

Даниил – претендент на Снежану из шестого семестра: персонаж и полузабытой истории школьной драмы Булочкина Андрея, пытались его использовать как парня на ночь для Снежаны. К счастью, абсолютно безуспешно.

Шанская Кристина Харитоновна – старшая сестра Вероники.

Кира и Вера – девушки из Осташкова.

Преподаватели:

Менасова Юлия Сергеевна – куратор моей группы. Искренне уважает меня как лучшего друга Снежаны.

Иванова Ольга Николаевна – молодая невысокая женщина, ведёт физкультуру у специальной медицинской группы. Мы со Снежаной и Алиной на физкультуру ходили к ней. Очень классная, все студенты её любят и ценят.

Юрьева Валентина Евгеньевна – строгая и требовательная женщина с нашей кафедры, вела введение в профессию, научную организацию труда и экономику и организацию производства. Мой научный руководитель и научный руководитель Снежаны.

Полянский Борис Эдуардович – худощавый мужчина с крайне острым языком и язвительной манерой говорить, вёл введение в профессию, экономику и организацию производства и моделирование бизнес-процессов. Научный руководитель Димы и Ани.

Рязанский Николай Олегович – напоминающий Йоахима Лёва мужчина со скрипучим голосом, вёл экономику предприятия и управление нематериальным активами. Научный руководитель Маргариты.

Кузнецов Дмитрий Андреевич – очень своеобразный и очень непонятный преподаватель, вёл инновации в технике и управлении и коммерциализацию инноваций. Протопопов работает на него.

Сычёв Иван Александрович – полный мужчина, признанный эксперт статистических данных, говорит крайне своеобразно, вёл прикладную статистику и эконометрику.

Пеплов Борис Юрьевич – безалаберный мужчина, вёл (если это можно так сказать) прикладную статистику. Научный руководитель Вали и Эммы.

Добролюбов Глеб Валерьевич – абсолютно бестолковый мужчина, который ведёт пары кое-как (и ещё поёт), вёл основы делового общения и экологический менеджмент. Научный руководитель Иры и Тагор.

Балтайсвилкс Наталья Олеговна – очень требовательная и очень толковая преподавательница, вела учёт и анализ хозяйственной деятельности предприятия.

Кожемяка Василиса Святославовна – очень мягкая и лояльная к студентам преподавательница, вела управление инновационными проектами и управление инновационной деятельностью. В очень хороших отношениях с Алиной. Научный руководитель Алины.

Акимов Олег Болотбекович – относительно молодой преподаватель, который курирует практику следующего семестра. Ханданович работает на него. Научный руководитель Ивана.

Сергеев Григорий Матвеевич – один из самых опытных преподавателей нашей кафедры, вёл основы контроллинга. Научный руководитель Тани, Инны и Виталия.

Чернова Наталья Николаевна – ответственна за маркетинговое направление нашей кафедры. Научный руководитель Насти и Юли.

Смолова Дарья Валерьевна – чрезмерно требовательная и педантичная преподавательница, слепо верящая Сычёву, вела эконометрику.

Перестукина Светлана Егоровна – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Оли и Наташи.

Гаврилова Элоиза Гавриловна – ведёт занятия у студентов других кафедр нашего факультета. Научный руководитель Софьи и Жанны.

Чуканов Семён Владимирович – ведёт занятия у магистров. Научный руководитель Вики.

Халдеев Владимир Андреевич – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Анфисы и Артура.

Иноземцев Станислав Андреевич – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Мансура и Романа.

Сметанина Валентина Никитовна – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Георгия.

Шевцов Геннадий Геннадьевич – куратор параллельной группы.

Ефремов Аркадий Борисович – заведующий второй кафедры. Научный руководитель Кати, Артёма, Сергея, Ольги.

Взрослые:

Морозов Александр – отец Снежаны и Светланы. Отличный мужик. Понимающий отец. Светловолосый блондин с ясными голубыми глазами, который даже в свои годы сохранил остатки былой красоты. Несмотря на то, что мы со Снежаной расстались, всё ещё относится ко мне с уважением.

Морозова Анастасия – мать Снежаны и Светланы. Чуткая женщина. Понимающая мать. Черноволосая дама с карими глазами, которая даже в свои годы сохранила остатки былой красоты. Имеет японские корни. Несмотря на то, что мы со Снежаной расстались, всё ещё относится ко мне с уважением.

Шанская Галина – мать Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Убитая горем женщина чрезмерно религиозных взглядов. Искренне ненавидит Веронику. Умерла.

Шанский Харитон – отец Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Уставший от жизни мужчина, кое-как сдерживающий свою сумасшедшую жену. Остался вдовцом.

Миронов Виктор – отец Димы. На первом курсе перенёс тяжёлую болезнь, но ныне бодрствует. В свои годы продолжает бегать за девушками.

Менасов Иннокентий – психотерапевт с запоминающейся внешностью. Курирует Снежану. Муж Юлии Сергеевны.

Чугунов Семён Владимирович – начальник моей мамы.

Бывшие однокурсники с экономического факультета:

Иванов Григорий – крайне несимпатичный парень, выглядящий в разы старше, чем он есть. Невысокий и нелепый. Был моим единственным другом, пока не ушёл из университета.

Спиридонов Родион – выглядит крайне нелепо парен с усами девственника. Тихий и немногословный. Ушёл из группы.

Булочкин Андрей – полноватый парень с мечтательным взглядом. Лудоман. Некогда лучший друг Артёма. Был влюблён в Валю. Был исключён после первого курса.

Гусев Глеб – бестолочь, ушёл после первого курса.

Длинный Руслан – хер знает кто, ушёл после первого курса.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Посредственность. Восьмой семестр. Часть вторая

Посредственность. Восьмой семестр. Часть вторая

10.1. Нигде у конца времён. Хроники конца света

10.2. Нигде у конца времён. Горизонт посреди пустоты

11.1. Двадцать пятое собрание литературного клуба. 017-019

11.2. Двадцать пятое собрание литературного клуба. 020-023

12.1. Человек, что кричал о себе в самом центре мира. Любовь разрушительна

12.2. Человек, что кричал о себе в самом центре мира. Я нуждаюсь в тебе

13.1. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустыня дней

13.2. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустая жизнь

13.3. И в конце длинного пути ты остаёшься один на один со своими проблемами. Пустые сны

14.1. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одни и те же поступки

14.2. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одни и те же проблемы

14.3. После стольких лет – всегда I. Тихая, невзрачная, посредственная жизнь. Одна и та же пустота

15.1. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Приквел к сиквелу

15.2. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Мир больших денег, большой политики и большой крови

15.3. После стольких лет – всегда II. После длительной спячки. Кузнец своего счастья

16.1. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Сильные мира сего

16.2. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Поучительная история Евгения Шашина

16.3. После стольких лет – всегда III. Девяностое собрание литературного клуба. Собрание

17.1. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Ничего, кроме правды

17.2. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Загадочная история Евгения Шашина

17.3. После стольких лет – всегда IV. Призрачный шанс на искупление. Зона комфорта

18.1. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Тогда

18.2. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Никогда

18.3. После стольких лет – всегда V. Посредственность. Навсегда

Список персонажей ​

Список персонажей