Александр Овчинников

Посредственность. Восьмой семестр. Часть первая

1. Невыносимая тяжесть бытия I

Что-то начинается, а что-то кончается.

Моя история студенчества вышла на финишную прямую. Я уже отчётливо вижу далеко впереди огромную арку, на которой написано «Финиш», вот только между мной и этой аркой – полоса препятствий: разухабистое минное поле, по которому разгуливает оно – диплом, он же выпускная квалификационная работа бакалавра, стоногое, стоголовое, кровожадное чудовище, сразив которое, я стану полноценным взрослым с правом на существование. И если полгода назад я видел только это чудище, то теперь замечаю, что рядом с ним бродит несколько более мелких, но не менее гадких существ: переливающееся всеми цветами и оттенками безумия научно-исследовательская работа, а также два доппельгандера научно-исследовательской работы, олицетворяющие собой курсовую и отчёт по практике. И только сразив их, мне будет дана возможность одолеть выпускную работу.

Мне осталось проучиться, по сути своей, меньше, чем полгода. Январь почти закончился, впереди февраль, март и апрель, за которые я закрою семестр, а потом май и июнь, в котором сдаю диплом. За февраль, март и апрель пишу НИРС, курсовую и отчёт, это всё – часть выпускной работы, потом дописываю работу, и в конце июня защищаюсь, и на этом история моей студенческой жизни подходит к концу. Пять месяцев – всё ещё поразительно огромный участок времени. За один семестр может произойти так много событий, что я даже не верю, что они и в самом деле происходили! Начать семестр я могу как полным неудачником, а кончить счастливым человека. Обратное – верно. Ну а за семестр я могу проделать путь из ниоткуда в никуда, по пути повидать столько, что на описание этих событий ушло бы даже не десяток, а сотня страниц машинописного текста! А параллельно моя личная жизнь, над которой я пекусь как умалишённый дурачок, выделывает непонятные мне кульбиты, то заставляя меня голодным псом бегать за каждой встречной юбкой, то подбрасывая мне Алину, чтобы я вдоволь нарезвился, а затем жестоко наказывая тем, что у меня ничего не встало.

Когда я отмечал с матерью новый год, то мелькнула мысль – уже через год я даже не знаю, в каком качестве буду этот самый новый год встречать. Я буду учиться на магистратуре? Я уже буду работать? Или я всё ещё буду бездельником? Мне осталось всего-то полгода счастливой, безмятежной и размеренной жизни. Весна юности, окрашенная в серо-розовые цвета, подходит к концу.

Четыре с половиной года назад я начал учиться в университете. Четыре с половиной года назад для меня началась сага физического факультета, о которой я лишь вскользь упоминал когда-то там. События тех дней отложились в моей памяти навсегда, и с этим уже ничего не поделать. Если бы судьба сложилась иначе, я бы сейчас либо был на магистратуре, либо же лихорадочно искал работу. Или, что более вероятно, просто сидел бы на шее у матери, пока она верила бы в то, что у меня всё получится, и что из меня вырастет достойный член общества.

Время летит, и ход его движения не остановить – это самый страшный ужас нашей вселенной. Никакие инопланетяне, никакие чужеродные чудовища из самых безумных уголков разума людей, не могут превзойти по степени ужаса его величество время. Время неумолимо идёт вперёд, безостановочно, и в абсолютно одинаковом темпе. А я что? А я просто плыву в этой реке времени, и молча наблюдаю за тем, куда она меня вынесет.

***

Коронавирусная инфекция COVID-19, вызванная коронавирусом SARS-CoV-2, появилась в жизни человечества абсолютно внезапно, и поначалу даже не вызывала никаких опасений. В конце концов, уже на одной моей памяти человечество успешно пережило вспышки лихорадки Эбола в Африке, птичий и свиной гриппы, а также атипичную пневмонию, которую я, правда, застал в далёком детстве, и помню разве что по некоторым юмористическим зарисовкам Задорнова и рассказам матери. Да и в январе человечество было занятно чем-то более весёлым, чем грядущей пандемией. Очередное обострение политической обстановки на Ближнем Востоке, и вот уже трясущая окровавленной дубиной демократии и правосудия США грозится восстановить вселенскую справедливость и привнести всем, кто подвернётся под руку, высшее благо, демократию и толерантность. За этим инфоповодом человечество упустило из вида странную болезнь, которая начала распространяться в Китае. Можно понять – Китай — это где-то далеко, Китай – это Восток, Восток – дело тонкое, так что нас-то пронесёт. Нас же проносило всех в предыдущие разы, верно? Почему текущая ситуация должна чем-то концептуально отличаться?

Можно сколь угодно времени диспутировать на тему того, насколько эффективно и правомерно поступил Китай, вводя параноидально-безумные карантинные меры, сажая целые мегаполисы на карантин. Можно сколь угодно долго доказывать всем, что кровавый китайский режим скрыл миллионы умерших в бездне ноосферы. Можно сколь угодно понапрасну философствовать на тему того, насколько корректно потом поступили страны Запада, которые слишком промедлили. Можно сколь угодно яростно полемизировать на тему того, насколько слишком рано ввели ограничительные меры в России, не были ли они избыточны. Можно сколь угодно смотреть по сторонам и видеть ровно то, что хочет увидеть каждый человек. Факт в том, что в моей жизни эта эпидемия как некое событие, происходящее в мироздании, появилась как раз после окончания сессии. Тут сложились две причины: во-первых, я теперь сидел безвылазно дома и до февраля не планировал выбираться никуда дальше собственного дома и, во-вторых, эпидемия начала набирать обороты только во второй половине января, где-то в двадцатых числах.

Как и весь мир за пределами Китая, я поначалу следил за эпидемией вполглаза. Эпидемия была далеко. Хоть мы и имеем общую границу с Китаем, я реально понимал, что через границу вирус не пройдёт – только под Благовещенском есть общая точка пересечения, а в остальных случаях граница с Китаем – дремучие леса и Амур. Если меня чему и научили игры, это тому, что если эпидемия и будет распространяться, то через путешественников всех мастей и сортов.

Мир тогда больше волновался грядущей Третьей Мировой (по-моему, это уже пятая Третья Мировая на одной только моей памяти – стало быть, уже Восьмая Мировая, ха-ха), лесными пожарами в Австралии и странными перестановками в правительстве России. О том, что настоящая угроза только-только набирает обороты, никто не имел никакого представления.

Я люблю думать о том, что бы изменил я, вернись в прошлое. Так что я себя спрашиваю: а что изменил бы я, вернись в самое начало эпидемии? Какие меры я бы предпринял, чтобы изменить ход своей истории?

К сожалению, на этот вопрос у меня только один ответ: «Абсолютно ничего». События тех дней были за пределами контроля конкретного человека. Поэтому-то человечество всегда боялось пандемий – над ними у него крайне опосредованный контроль, и как ни старайся, но тебе не удастся с ней совладать в одиночку.

Впрочем, чего толку рассуждать о том, что стряслось? Главный страх жизни – необходимость жить в том мире, какой ты построил своими собственными руками.

***

Двадцать третье января, четверг.

Я проснулся в шесть часов утра. Я вчера лёг спать под вечер, так что, проспав десять-одиннадцать часов, выспался и, уже готовый к продолжению своего бессмысленного существования, выбрался из постели и отправился умываться. Закончив с этим, пришёл на кухню. Там сидела мама и, пока работал телевизор, накрашивалась к сегодняшней работе. Я стал делать себе чай и кофе.

– О, проснулся, – сказала она. – Чего весь вечер проспал? Праздновал окончание семестра, что ли?

– Да не особо, просто устал от учёбы, – признался я.

– Ты уж как-нибудь соберись с духом, остался-то один семестр, – сказала мама, после чего уставилась в телевизор.

– Вчера правительство Китая объявило о ста четырнадцати новых случаях заболевания новой коронавирусной инфекцией, а также о восьми умерших от данной инфекции, – вещал ведущий новостей. – Все случаи зарегистрированы в Ухани, столице провинции Хубэй. В настоящий момент число заболевших составляет пятьсот пятьдесят четыре, из которых уже семнадцать человек скончались в больницах города и ещё двадцать восемь были выписаны из больницы. Правительство Китая готовится к максимально решительным мерам. Мы будем держать вас в курсе событий.

– А что за болезнь-то? – спросил я. Семнадцать умерших на пятьсот человек? А не слишком ли много? Да ещё восемь новых смертей, и в сумме стало семнадцать. В два раза!..

– Как я поняла, разновидность пневмонии, – ответила мама. – Подробнее даже сами китайцы не понимают.

Я задумчиво хмыкнул. Ну, будем посмотреть. Паника китайцев мне казалась чрезмерной, но, подумав, вспомнил, что они пережили атипичную пневмонию, так что они не хотят повторить ошибки прошлого.

Впрочем, вскоре я про эту новость позабыл. Сделав чай и кофе, вернулся в свою комнату, где взял в руки свою зачётную книжку. Надо бы подпись в ней получить, да вот только чего ради я поеду в университет ради такой лабуды? К чёрту. Я лучше буду и дальше тратить своё время на различную ерунду. Так что зачётная книжка отправляется куда подальше.

Матушка ушла в семь утра, и я остался предоставлен сам себе. Довольствуясь полученной свободной, принялся мастурбировать, не боясь быть застигнутым врасплох. Откровенно говоря, дрочилось тяжело – не было никакого настоящего желания, это больше походило на то, как наркоман исключительно по привычке потребляет наркотики, уже не ловя никакого кайфа, просто потому что он привык постоянно передёргивать. С другой стороны, дрочка помогла ненадолго отключить разум от посторонних мыслей. К сожалению, после окончания они вернулись, и я подумал, что надо бы завязывать с рукоблудием. Ох, не зря, всё-таки, рукоблудие считается грехом, ох не зря.

Самым мерзким был запах. Меня всё ещё преследовал запах Алины, и я боролся с желанием забраться под душ, чтобы вымыть из себя этот запах. Но я не знал, откуда этому запаху взяться.

Покончив с этим нехитрым делом, оказался снова предоставлен сам себе. Посмотрел на время – семь двадцать. Раз такое дело, то сяду за компьютер. Включил, сел. Первым делом, когда он прогрузился, бросил взгляд на иконку Ворда на панели быстрого доступа. Щёлкнул правой кнопкой – в контекстном меню появился список недавних файлов, из которых был закреплён только один – «ВКРБ». Открыл его. Меня встретил чистый лист. Минуты две смотрел в него, словно я сейчас силой мысли наколдую тут текст. Этого, как ни странно, не произошло. Закрыл файл и решил не вспоминать о нём до лучших времён.

Когда я открывал Ворд, то в панели закреплённых вордовских файлов мелькал файл, который я назвал «Мои рассказы» – туда я записывал абсолютно всё своё несчастное писательское творчество. Именно оттуда я извлёк наружу то, что отправил Майе. С тоской вспомнил Майю. Где-то в глубине души мне хотелось написать ей, но я понимал, что уничтожил себя в её глазах своим поведением, поэтому если я посмею ей написать, то, тем самым, подпишу смертный приговор. Я открывал этот файл, проматываю в самый конец на тот рассказ, над которым я в прошлый раз остановился. Руки застывают в миллиметрах от клавиатуры, разум сосредотачивается, и я начинаю транслировать свои мысли на экран посредством клавиш. Вот бы мне с таким же успехом работать над дипломом.

В голове появилась мысль, что было бы неплохо поиграть с парнями, да вот только мне сейчас совершенно не с кем играть. Для Алексея, Виктора и Дмитрия я теперь – персона нон-грата. Я продолжал бессмысленно смотреть в экран, отчаянно пытаясь придумать себе развлечение. Играть, да? Да, надо бы играть.

Но я всё же решил дойти до книжного шкафа, будто надеясь, что там будет что-то интересное. С тех пор, как я проверял его в последний раз, а было это где-то пару дней назад, в шкафу ничего магическим образом не появилось замечательного и необычного. Так ничего и не выбрав почитать, вернулся за компьютер. Может, найду во что поиграть?

Слава богу, нашлось. Следующие несколько часов самозабвенно играл, позабыв обо всём на свете. Жилось легко и непринуждённо, и я не следил за ходом времени. Очнулся где-то в два часа дня, когда понял, что хочу ещё чай и кофе, а то в моей чашке уже всё закончилось. С чашками в руках отправился в кухню, где к своему разочарованию обнаружил полную раковину немытой посуды. Я вздохнул, но понял, что сама себя посуда не помоет, так что потратил время на мытьё посуды. После этого остался делать себе чай и кофе. Вернулся в комнату, продолжил играть.

В какой-то момент, а именно в пять вечера, когда на улице стемнело достаточно, чтобы я на это обратил внимание, я обнаружил себя, смотрящим тупо в монитор без какой-либо мысли. Осознание собственного отключения от реальности меня не настораживало. Я ощущал себя грязным, но в душ не было сил идти. Продолжал смотреть в пустоту, потом понял, что дальше смотреть в пустоту нет абсолютно никаких сил, так что лёг на кровать. Стало ещё хуже – в голову полезли мысли о былом и грядущем. Я ведь так и не сел за диплом, даже не записал тему. Как я планирую чёртов диплом-то писать? Я ещё даже на предприятие не ездил!

Потянулся за телефоном. Оттуда вылез в соцсети. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – все хранили гробовое молчание, словно никого больше не существует. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Я стал лазить по разным сайтам, не слезая с кровати. Я коротал время и давал отдых спине – я уже чертовски устал лежать на спине.

Скоро написала мама. Она едет домой и будет через час-два, как ситуация на дороге сложится. Мне оставалось лишь дальше ничего не делать. Но, подумав, всё-таки поднялся на ноги и снова сел за компьютер. В этих моих поступках не было совершенно никакого смысла, я просто механически повторял всё то, что делаю каждый день и без чьего бы то ни было указания. Я просто делаю то, к чему моё тело привыкло, и не получаю от этого удовольствия. Вот только безделье ещё хуже, так что я сам себя загнал в странный цикл, из которого нет спасения.

Время шло. Я играл, а пока я не играю, то не ощущаю этого безумного одиночества. Было так странно и неприятно вернуться в то состояние, в каком я пребывал почти всю свою сознательную жизнь: абсолютная независимость ни от кого и ни от чего, густо завязанная на осознании собственной абсолютной никчёмности. Я с этим чувством только учусь снова жить. Я не был так одинок практически никогда за всё время обучения на экономическом факультете: даже на первом курсе я знал, что в университете есть хотя бы пара человек, что меня поддерживают. Теперь же я был полностью одинок, и в этом одиночестве мне предстоит провести значительную часть отведённого мне времени до конца обучения. Я грустно усмехнулся – и надо было мне остаться в одиночестве именно под конец обучения?..

Приехала мама. На часах было девять часов вечера. Встретил маму у порога.

– Я в магазин не заходила, – сказала она. – Я слишком устала, так что сразу домой.

Я не возражал. Я просто принял у мамы куртку, повесил в шкаф. Мама пошла мыть с дороги руки, я же пошёл обратно к себе. Скоро мама отправилась на кухню и позвала меня – надо было решить, что мы будем на ужин. Выбрав в итоге какое-то мясо, которое мне даже не хотелось есть (мне вообще весь день не хотелось есть), она сказала мне помыть посуду, а сама стала готовить. Вымыв чашки, снова ушёл к себе. Когда дома мама, жизнь хоть чуток веселее становится, чего уж греха таить.

Когда ужин был готов, мы собрались за столом, где включили телевизор на рубрике новостей. Второй-третьей новостью, что мы посмотрели, был отчёт из Китая:

– За сегодняшний день в Китае было зарегистрировано девяносто девять новых случаев заболевания, один человек скончался в больнице города, а ещё двое – выписаны. Общее число заболевших на данный момент составляет шестьсот пятьдесят четыре человека. В Ухани остановлено движение общественного транспорта, закрыты все железнодорожные вокзалы и аэропорты, остановлено сообщение с соседними городами – город готовится к массовому карантину. Так же, согласно последним данным, ещё в двух новых странах были выявлены первые случаи заболевания коронавирусом: в Сингапуре и Вьетнаме. До этого новая болезнь уже была выявлена, помимо Китая, в Таиланде, Японии, Южной Кореи, США, Тайване, Гонконге и Макао. Мы будем вас дальше держать в курсе событий.

– Уже закрывают весь город? – поразилась мама. – А сколько там людей-то проживает?

– Девять миллионов, кажется, – вспомнил я. – Упоминали пару раз.

– Я просто пытаюсь себе представить, какого было бы, если у нас в России закрыли бы Москву.

– Мам, Ухань, чай, не столица Китая, и что для полуторамиллиардного государства закрыть небольшой, в девять миллионов, городок?

Пожалуй, ничего более я за сегодня сделать не смогу. Переключил на футбол, но довольно быстро заскучал, так что, забрав еду и чашки, ушёл к себе. А через полчаса со мной попрощалась мама – она тоже отправилась спать. Пожелал ей спокойной ночи, а сам ещё какое-то время сидел за компьютером. Всё-таки как чудно: с матерью я вижусь только по утрам, если очень повезёт, а вечером она ложится спать, стоит только поесть. Я уже начинаю понимать, откуда появился термин «спальный район».

Впрочем, я тоже лёг спать где-то в полночь. Делать было решительно нечего, и я не знал, как буду убивать время следующие семнадцать дней каникул.

***

Двадцать четвёртое января, пятница.

Я проснулся в семь часов утра. Я вчера лёг спать в двенадцать, так что удивительно, что я проспал всего семь часов. Должно быть, меня разбудил шум уходящей на работу мамы. Не то, чтобы она как-то слишком громко уходила, просто моя комната у самой входной двери, так что я мог услышать. Я не чувствовал, что выспался, но и спать не было сил и желания, так что, готовый к продолжению своего бессмысленного существования, выбрался из постели и отправился умываться. Закончив с этим, пришёл на кухню. Тут никого не было, очевидно. Посмотрел в раковину – была немытая посуда со вчерашнего дня. Среди них были и мои чашки. Значит, чай и кофе будет только тогда, когда помою посуду. Значит, надо мыть.

Закончив с мытьём посуды, поставил кипятить воду. Я бы ещё поставил греться в микроволновке молоко, однако из-за особенности того, как у нас теперь соединены приборы, на кухне лучше одновременно с электрочайником микроволновку и кофеварку не включать. Так что стал шариться по холодильнику и шкафчикам в поисках еды. Ничего интересного не нашёл. Тогда стал готовить чашку для чая: вытер, положил туда сахар, ломоть лимона и плеснул заварки. Слава богу, хоть заварки был полный чайник. Вскипел чайник, так что смог сделать чай и поставить делать кофе.

Через пять минут уже сидел в своей комнате и включал компьютером. Мой взгляд упал на лежавшую на краю зачётную книжку. Я же убирал её, откуда она тут снова взялась? Надо бы подпись в ней получить, да вот только чего ради я поеду в университет ради такой лабуды? К чёрту. Я лучше буду и дальше тратить своё время на различную ерунду. Так что зачётная книжка отправляется куда подальше. На этот раз – прямиком в рюкзак. Надеюсь, до начала семестра мы её больше не увидим.

Возвращаемся к компьютеру. Первым делом, когда он прогрузился, бросил взгляд на иконку Ворда на панели быстрого доступа. Щёлкнул правой кнопкой – в контекстном меню появился список недавних файлов, из которых был закреплён только один – «ВКРБ». Открыл его. Меня встретил чистый лист. Минуты две смотрел в него, словно я сейчас силой мысли наколдую тут текст. Этого, как ни странно, не произошло. Не произошло вчера, так почему должно произойти сейчас? Закрыл файл и решил не вспоминать о нём до лучших времён.

Но я всё же решил дойти до книжного шкафа, будто надеясь, что там будет что-то интересное. С тех пор, как я проверял его в последний раз, а было это вчера, в шкафу ничего магическим образом не появилось замечательного и необычного. Так ничего и не выбрав почитать, вернулся за компьютер. Может, найду во что поиграть?

Слава богу, нашлось. Следующие несколько часов самозабвенно играл, позабыв обо всём на свете. Жилось легко и непринуждённо, и я не следил за ходом времени. Очнулся где-то в два часа дня, когда понял, что хочу ещё чай и кофе, а то в моей чашке уже всё закончилось. С чашками в руках отправился в кухню. Посуду я помыл утром, так что, поставив чашки в раковину, на том и успокоился. Потом помою.

Вернувшись домой (то есть, в свою комнату), понял, что мне совершенно не хочется дальше сидеть за компьютером, так что пришло время ежедневной мастурбации. Откровенно говоря, дрочилось, как и всегда, тяжело – не было никакого настоящего желания, это больше походило на то, как наркоман исключительно по привычке потребляет наркотики, уже не ловя никакого кайфа, просто потому что он привык постоянно передёргивать. С другой стороны, дрочка помогла ненадолго отключить разум от посторонних мыслей. К сожалению, после окончания они вернулись, и я подумал, что надо бы завязывать с рукоблудием. Ох, не зря, всё-таки, рукоблудие считается грехом, ох не зря.

Меня всё ещё преследовал запах Алины, и я боролся с желанием забраться под душ, чтобы вымыть из себя этот запах. Но я не знал, откуда этому запаху взяться. Этот запах всё ещё преследовал меня, словно напоминание или наказание за мои грехи.

В какой-то момент, а именно в пять вечера, когда на улице стемнело достаточно, чтобы я на это обратил внимание, я обнаружил себя, лежащим на кровати после акта самоудовлетворения. Осознание собственного отключения от реальности меня не настораживало. Я ощущал себя грязным, но в душ не было сил идти. Продолжал смотреть в пустоту, потом понял, что дальше смотреть в пустоту нет абсолютно никаких сил, так что лёг на кровать. Стало ещё хуже – в голову полезли мысли о былом и грядущем. Я ведь так и не сел за диплом, даже не записал тему. Как я планирую чёртов диплом-то писать? Я ещё даже на предприятие не ездил!

Было восемь часов вечера, когда мне позвонила мама и сказала:

– Я в магазине, что на ужин будем?

– Я не знаю, – честно сказал я.

– Значит, возьму то, что мне интересно, – решила она. – Скоро приду.

Мама пришла домой через полчаса. Я вышел в подъезд и забрал два больших пакета с едой и пошёл на кухню. Пока раскладывал еду по холодильнику и шкафам, мама повесила свою куртку, помыла руки с дороги, переоделась в домашнее и вернулась на кухню. Там она сказала мне помыть посуду, а сама стала готовить что-то из купленного. Вымыв чашки, снова ушёл к себе. Когда дома мама, жизнь хоть чуток веселее становится, чего уж греха таить.

Когда ужин был готов, мы собрались за столом, где включили телевизор на рубрике новостей. Мы успели на начало новостного блока, и первая же новость была посвящена новой эпидемии:

– За сегодняшний день в ещё двух странах были выявлены первые случаи заболевания новой болезнью: во Франции и Непале. Как и в предыдущих случаях, речь идёт о заболевших китайских гражданах из Ухани. Франция стала первой страной Европейского Союза, в которой была выявлена новая коронавирусная инфекция. Таким образом, за сегодняшний день по всему миру было выявлено двести восемьдесят восемь новых случаев заболевания новой коронавирусной инфекцией, из них двести семьдесят семь приходится на Китай. Ещё восемь человек скончалось в больницах Китая, а ещё шестеро – выписаны из больниц. Так же, согласно последней информации, полученной от ВОЗ, во Вьетнаме зарегистрирован первый случай за пределами Китая передачи инфекции от человека к человеку. Таким образом, общее число заболевших на настоящий момент составляет девятьсот сорок один, умерших – двадцать шесть, выздоровевших – тридцать шесть.

– Слишком быстро, – заявила мама после окончания репортажа.

– Что именно?

– Я просто помню предыдущие эпидемии, да и ты помнишь, так вот тогда болезнь так быстро не распространялась, кажется, – мама задумалась. – Вроде бы уже неделю об этой эпидемии говорят, а уже под тысячу заболевших.

– Ну, вроде людей умерло не слишком много, – я успокаивал сам себя. – Двадцать шесть на девятьсот с чем-то? Это что, два процента?

– Это только пока, – моя мать была полна пессимизма.

Пожалуй, ничего более я за сегодня сделать не смогу. Я забрал еду, чашки и ушёл к себе. А через полчаса со мной попрощалась мама – она тоже отправилась спать. Пожелал ей спокойной ночи, а сам ещё какое-то время сидел за компьютером. Всё-таки как чудно: с матерью я вижусь только по утрам, если очень повезёт, а вечером она ложится спать, стоит только поесть. Я уже начинаю понимать, откуда появился термин «спальный район».

Впрочем, я тоже лёг спать где-то в час ночи. Делать было решительно нечего, и я не знал, как буду убивать время следующие шестнадцать дней каникул.

***

Двадцать пятое января, суббота.

Я проснулся в восемь часов утра.

Сегодня ночью мне снилась Елена. В том сне я, магистр первого курса, сначала о чём-то с ней мило разговаривал в стенах нашего вуза, а потом она поехала ко мне домой. Дома мы начали ласково и нежно обниматься. Она меня гладила по голове и прижималась ко мне, и как-то само собой всё закончилось нежными поцелуями – моё сознание вполне неплохо смогло воссоздать ощущения от поцелуя с неё в Ступино (бог ты мой, это же было полтора года назад!). Сон был так сладок и так приятен, что когда он подошёл к своему логическому завершению (Лена отправилась домой после того, как приятно провела со мной время), я уже во сне осознал, что сплю. Что мне снилось потом, я не помню, но я очень хорошо запомнил то пустопорожнее одиночество, что наполнило меня во сне от осознания собственной нереальности.

Я довольно часто уже в самом сне понимаю, что всего лишь сплю. Обычно это, правда, происходит в кошмарах – в самые критические моменты кошмара, когда происходит самый страх, я неожиданно понимаю – я же всего лишь сплю! И это осознание либо меняет мой сон, либо же пробуждает меня. Вот теперь к типу снов, чью сонную природу я осознаю, добавились и сладкие романтические сны.

Мне часто снится Снежана, но те сны я запоминаю с большим трудом – они все слишком эфемерны, слишком иллюзорны и слишком абстрактны в своей простоте, чтобы запомниться в памяти. С этим сном было всё как-то проще. Леночка была в нём чудо как хороша. Такая добрая, нежная и ласковая. Ничего общего с той девушкой, что поливала меня едкими словами много-много раз.

Я лежу в своей постели и обнимаю одеяло, словно девушку. За окном, судя по всему, ещё раннее утро. Раньше сны с девушками меня расстраивали. Теперь мне от них даже не становится на душе хорошо. Возможно, я слишком зачерствел, чтобы меня такие романтические сны трогали. Но всё-таки… Как же приятно видеть такие сны! Как я люблю тёплую и нежную романтическую атмосферу. Тупая дура Гладышева может сколь угодно говорить, что в отношениях должны быть потрясения, переживания. Она дура, тупая дура и бестолочь. В отношениях главное – чтобы всё было хорошо, чтобы была любовь, чтобы можно было на другого положиться. Алина этого не понимает, поэтому она – тупая дура.

Впрочем, чёрт с ней, с Гладышевой. Как подумал о ней, сразу настроение испортилось. Лучше буду думать о Лене или Снежане. Думаю, эвфемизм понятен.

Подумав об этом определённое время (после таких размышлений жить стало сразу так мерзко и неприятно), выбрался из постели и направился в ванную. Там посмотрел на самого себя в зеркало. В последний раз я брился в утро экзамена, и за эти несколько дней уже успела отрасти какая-то поросль на лице. Посмотрел на свои волосы. Они отросли до средней для меня длины. Стал вспоминать, когда меня в последний раз водили в парикмахерскую. Так сразу и не вспомнил. В любом случае, почистил зубы, умылся и пошёл обратно к себе в комнату. Там включил компьютер и принялся бессмысленно и бесцельно лазить в интернете по сайтам. Нарезав три круга по одним и тем же сайтам (удивительное дело, оказывается, если проверять сайт каждую минуту, то ничего нового там не появится!), залез в соцсети. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – все хранили гробовое молчание, словно никого больше не существует. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт.

Я услышал, как в соседней комнате проснулась мама. Я сидел и валял дурака, когда она прошла мимо моей комнаты, пожелала мне доброго утра и пошла в сторону туалета с ванной. Через десять минут она стояла у порога моей комнаты и спрашивала:

– Пошли на кухню придумывать завтрак.

Я пошёл. На кухне мама посмотрела на гору немытой посуды, после чего открыла холодильник и стала спрашивать, чего я хочу. Я ничего не хочу, так что предоставил маме свободу воображение. Она предложила яичницу с ветчиной. Звучит неплохо. Меня поставили мыть посуду, а мама делала яичницу. Закончив с посудой, стал делать чай и кофе. К моменту, когда я покончил с чаем, мама уже сидела за обеденным столом и смотрела телевизор. Был включён спортивный канал, показывали повтор какой-то футбольной игры.

– Всё-таки хоть я на тебя ругаюсь, но ты молодец, – говорит мама. – Помощником вырос. Одна я бы до сих пор возилась на кухне, а в четыре руки мы уже и завтрак приготовили.

Я в ответ только лишь угукнул. Посмотрел в окно – за ним был серый, облачный, промозглый осенний день: голые деревья, голый асфальт, лужи. О том, что это зима, напоминал только дата.

– А ведь, кстати, сегодня двадцать пятое января! – вспомнила моя мама. – Ты разве не должен ехать на каток со своим книжным клубом?

Вот чёрт. Об этом-то я и не думал. Я ведь так и не рассказал маме ни о скандале в литературном клубе, ни о ругани с Алиной, ни о драке с Димой, ни о разрыве со Снежаной. Она всё ещё пребывает в уверенности, что моя жизнь просто идёт своим чередом без каких-то потрясений. Я был уверен, что моя мама об этом не думает, но…

А ведь она вполне правильно что-то заподозрила. Я ведь хранил подозрительное молчание о делах клуба. Обычно я маму о том, что еду куда-то с клубом, предупреждаю сильно загодя. А тут… Надо как-то солгать.

– В этом году у всех слишком много дел, – в итоге придумал я. Так что никто не смог собраться. Многие, как и я, пишут диплом, и они-то заняты больше моего. Это я тут валяю дурака, а остальные работают. Так что в итоге никто никуда не едет.

– А, жалко, – сказала мама. – Ну, и правильно – нечего в такую дурную и дрянную погоду на улице делать. Я удивлена, что когда ты в декабре на каток ездил, тебе везло со снегом.

Слава богу, маме удалось запудрить мозги. Ну или же она легко раскусила мою ложь и решила поверить ей.

Когда яичница была готова, я забрал еду и обе тарелки к себе в комнату и продолжил свою бесконечную деградацию за компьютером. Первым делом, вернувшись за него, бросил взгляд на иконку Ворда на панели быстрого доступа. Щёлкнул правой кнопкой – в контекстном меню появился список недавних файлов, из которых был закреплён только один – «ВКРБ». Открыл его. Меня встретил чистый лист. Минуты две смотрел в него, словно я сейчас силой мысли наколдую тут текст. Этого, как ни странно, не произошло. Закрыл файл и решил не вспоминать о нём до лучших времён.

– Поставь сразу в раковину, – сказала мама. – Ну что ты за человек такой, а? Раковина же буквально рядом со столом.

Вздохнул, поставил тарелку в раковину, а потом, зайдя в свою комнату, решил дойти до книжного шкафа, будто надеясь, что там будет что-то интересное. С тех пор, как я проверял его в последний раз, а было это вчера, в шкафу ничего магическим образом не появилось замечательного и необычного. Так и не выбрав ничего почитать, вернулся за компьютер. Может, найду во что поиграть?

Слава богу, нашлось. Следующие несколько часов самозабвенно играл, позабыв обо всём на свете. Жилось легко и непринуждённо, и я не следил за ходом времени. Очнулся где-то в два часа дня, когда услышал, как мама шуршит на кухне – моет посуду. Это было для меня условным рефлексом, и я, с чашками в руках, отправился в кухню. Мама ещё не успела домыть посуду, так что я поставил рядом с ней чашки и украдкой вернулся к себе в комнату. Маме не слишком нравится, когда я так спохватываюсь под конец мытья посуды, но что я ещё могу поделать?

Вернувшись домой (то есть, в свою комнату), понял, что мне совершенно не хочется дальше сидеть за компьютером. Но что ещё делать дома, кроме компьютера, я так и не придумал, так что какое-то время просто лежал на кровати, смотря в потолок. Я бы, может, вздремнул, чтобы не жить в сегодняшнем дне и как-то уже промотать его. Или не надо проматывать. Ничего не знаю.

Меня всё ещё преследовал запах Алины, хоть я сейчас даже и не наяривал, и я боролся с желанием забраться под душ, чтобы вымыть из себя этот запах. Но я не знал, откуда этому запаху взяться. Этот запах всё ещё преследовал меня, словно напоминание или наказание за мои грехи.

Я изнывал от скуки собственного существования. Затравленным зверем начал ходить туда-сюда по комнате, пока мама была занята своими делами на кухне, потом снова лёг на кровать. Я вообще не знал, что мне и зачем что-то делать. Стало ещё хуже – в голову полезли мысли о былом и грядущем. Я ведь так и не сел за диплом, даже не записал тему. Как я планирую чёртов диплом-то писать? Я ещё даже на предприятие не ездил!

Подумал о том, что как много я на маму взваливаю. Она за меня стирает, гладит, сушит бельё, готовит, моет посуду чаще моего и, что главное, она работает и вынуждена кормить и себя, и меня. А я, как и десять лет назад, продолжаю сидеть у неё на шее. Но тогда я имел моральное право – мне было лет двенадцать-тринадцать, а теперь – нет. Через полгода я закончу университет, и тогда точно уже закончатся последние оправдания моему паразитическому образу жизни. Если я, конечно, не поступлю каким-то чудом на магистратуру – это оттянет момент прекращения моего детства ещё на два года.

А ведь я хотел как-то помочь матери, облегчить её ношу. Врал я, причём врал сам себе, как оно всегда и получается в моей никчёмной жизни. Врал и ною, врал и ною.

В какой-то момент, а именно в пять вечера, когда на улице стемнело достаточно, чтобы я на это обратил внимание, я обнаружил себя, сидящим за компьютером. Значит, в какой-то момент я решил снова играть или что-то делать, это уже хорошо. Главное, что я мог ненадолго отвести от себя это безумное одиночество, забыть о том состоянии, в каком я пребываю теперь, которое, казалось, навсегда осталось в моём прошлом: абсолютная независимость ни от кого и ни от чего, густо завязанная на осознании собственной абсолютной никчёмности. Я с этим чувством только учусь снова жить. Я не был так одинок практически никогда за всё время обучения на экономическом факультете: даже на первом курсе я знал, что в университете есть хотя бы пара человек, что меня поддерживают. Теперь же я был полностью одинок, и в этом одиночестве мне предстоит провести значительную часть отведённого мне времени до конца обучения. Я грустно усмехнулся – и надо было мне остаться в одиночестве именно под конец обучения?..

В восемь часов вечера мама мне что-то начала втолковывать из кухни. Я ничего не слышал. Она начала говорить со мной громче, но я всё равно ничего не расслышал. Сейчас я услышал чуть больше, но всё ещё невнятно. Мама замолчала, а через минуту появилась на пороге моего порога и недовольным тоном сказала:

– Ты меня вообще слышал?

– Не слышал, – ответил я недовольным тоном.

– Ну и чёрт с тобой, повторять не буду.

– Слушай, ну говори давай, – я повернулся к маме. – Хватит тут мне обиженку изображать.

Мать, которая собиралась уже пойти обратно на кухню, остановилась и взглянула на меня.

– Что ты сейчас сказал? – с явной угрозой в голосе сказала она.

– Ну ты можешь уже сказать то, что ты мне там хотела, или нет? – крикнул я ей.

– Не смей на меня голос повышать, – приказала мать.

– Ты первая начала, – напомнил я. – Пришла сюда, начала наезжать на меня. Я что, должен, по-твоему, делать?

– Прекрати со мной разговаривать в таком недовольном тоне, – сказала мама. – Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком тоне.

– Я должен прекратить?! – закричал я. – Я?! Ты начала первой, ты и прекращай, чёрт возьми! Что у тебя там такого случилось, говори уже, или катись к хреновой матери отсюда!

Мама зашла в комнату и направилась ко мне. Я понял, что драки не избежать, так что ударил кулаком её в область плеча. Да как она смеет наезжать на меня?! Как она смеет вообще влезать в мою комнату и начинать делать всё, что ей вздумается?!

Мать качнулась и застыла на месте, словно не веря своим глазам.

– Да как ты посмел?.. – произнесла она. – Как ты посмел поднять руку на свою мать?!

– ВОН! – закричал я. – ВОН ОТСЮДА!

Пелена гнева начала спадать, и до меня начало доходить, что же я такого наделал. Не было раскаяния – я не ощущал себя виноватым. В конце концов, что мешало матери просто засунуть свою вонючую гордость себе в глотку и сказать уже что-то там?

Мама вышла из комнаты и сказала:

– Я с тобой отказываюсь разговаривать. Да как ты посмел вообще?..

Она ушла на кухню. Я же остался стоять и смотрел в пустой дверной проём. Начал понимать, что надо пойти и поговорить с ней, так что вышел из комнаты и направился на кухню. Мать сидела спиной ко входу. Я встал в дверях.

– Ну что? – сказал я.

– «Ну что»? – передразнила она меня. – У меня плечо болит, понимаешь ли? Ты что, совсем дурной, что ли, бить свою родную мать?!

– Этого можно было бы избежать, если бы ты просто засунула свою сраную гордость себе в жопу и просто ответила бы на мой вопрос!

– Как я могла вообще говорить с тобой, когда ты был так взбешён?

– Я взбешён? Я был взбешён? Я, вообще-то, был спокоен, пока ты не пришла ко мне и не начала предъявлять мне претензии! Я не намерен терпеть, как ты кричишь на меня…

– Я не кричала…

– Ты не кричала?! – закричал я. – ТЫ НЕ КРИЧАЛА? А что это было тогда? Ты вообще отдаёшь отчёт своим поступкам или нет?! Ни хрена ты не отдаёшь.

– Хватит орать, соседи услышат!

– Ну и похуй! Пусть услышат! Мне похуй на них! Всем в этом ебучем мире похуй друг на друга, пойми ты уже! Кто тебе что выскажет, а? Засунь своё ебучее чувство гордости куда подальше! Думаешь, что раз ты мать, то я должен молчать в тряпочку, когда ты меня ругаешь? К чёрту это! К чёрту!

– Я – твоя мать. У меня есть право…

– У меня есть право, вообще-то, не позволять себя макать лицом в говно, чтобы ты понимала. Я не хочу, чтобы ты об меня вытирала грязь!

Мать замолчала.

– Ну? – я постарался говорить максимально спокойным и максимально язвительным тоном. – Нечего сказать?

– Пошёл вон отсюда, – судя по голосу, мама была готова зарыдать.

– И куда мне идти?! – я насмешливо хмыкнул.

– Кого я воспитала… – процедила она сквозь слёзы. – Что ты за моральный урод, а?..

Я думал, что у меня больше нет никаких резервов гнева. Я думал, что мама умудрилась своими поступками сорвать все имеющиеся у меня предохранители. Я думал, что уже больше ничего не может меня ещё сильнее разозлить. Но я ошибался. Как же я ошибался.

– Моральный урод?.. – произнёс я, чувствуя, как сам готов зарыдать. – Я?! МОРАЛЬНЫЙ УРОД?!

– А кто ещё? – закричала мать. – Ты ударил свою мать!

– Я стал моральным уродом только после того, как ударил тебя?! Всё это время я был хорошим мальчиком, ты меня хвалила, говорила, что я умный и замечательный, а теперь я стал моральным уродом?! Ты, женщина, не знаешь, что такое моральный урод Надо было на тебя вылить кипяток, обоссать, переломать все конечности, чтобы ты сдохла! Вот это было бы моральным уродством!

Слёзы подступали к глазам. Глаза увлажнились, всё помутнело.

– Теперь я урод, да? – зарыдал я. – Всё это время я был хорошим, а теперь ты говоришь, что я был уродом, да?! Когда я тебя расстроил, ты меня обозвала уродом?! Пошла нахуй! Нахуй иди! Я не уродом! Я не уродом, чёрт тебя подери, женщина!!!

Меня пожирала обида. Для неё что, одно неправильное действие и всё, я уже переведён в категорию полных отбросов?! Ну у вас и требования, женщина!

– Я не урод – кричал я сквозь рыдания. – Почему даже ты меня ненавидишь? Я-то тебе что сделал? Я делал всё, чтобы было хорошо и нам, и тебе, а теперь, когда я посмел не затыкать свой рот хуем по твоей указке, я стал уродом?! Ненавижу! Ненавижу вас всех! Ненавижу!

Я вцепился руками в косяк двери. Я знал, что ещё немного, и я на полном серьёзе осуществлю все свои угрозы физической расправы над матерью, так что мне приходилось держаться хоть за что-то, чтобы не взорваться.

– Ненавижу! – продолжал я. – Ненавижу! Ненавижу! Да, ты воспитала урода, тебе это нравится? Это ты виновата! ТЫ!

Я не слышал, но уже и мать рыдала, уронив голову на стол. Скоро и у меня остались силы только чтобы рыдать. Мне уже больше нечего было говорить, а обида за «морального урода» обжигала сердце. Всего одна ошибка – и всё, да?

– Почему мне никогда не дают шансов на исправление ошибки? – заплакал я. – Почему мне никогда не прощают ошибки? Почему меня никто не учил не совершать ошибки? Почему я постоянно ошибаюсь, а все только и делают, что смеются надо мной? Почему даже ты мне не даёшь права на ошибку? Я-то тебе что сделал? Что я вам всем сделал?! Ненавижу, всех ненавижу!

Мать закончила рыдать, я же ещё плакал. Скоро я, обессиленный, рухнул на пол и прислонился к стене. Мать всё ещё сидела, уронив голову на стол. Она тяжело вздохнула:

– Кто – «все»?

– Параллельная группа, – начал жаловаться я. – Моя группа. Литературный клуб. Алина с подружками. Дима. Снежана. Меня все ненавидят. У меня никого не осталось. Только ты была, но и для тебя я теперь – моральный урод, да?

Мать снова тяжело вздохнула.

– Ты что, со всеми умудрился рассориться? – сказала она. – Ну что ты за человек такой, а?

– Со своим вонючим потоком я был на ножах уже долгое время, – заметил я. – Это не беда. А вот клуб, Алина, Дима и Снежана… Тут только я виноват.

– Так и знала, что ты мне утром солгал о клубе, – заявила она. – И что ты там натворил? А с Алиной-то что? А с Димой ты как умудрился? А со Снежкой-то что ты сделал?

Я начал рассказывать, не вдаваясь в излишние подробности. Рассказ занял у меня много времени. Мама слушала, развернувшись ко мне на табуретке. Когда мне больше нечего было рассказывать, она сказала:

– Да, всё-таки ты у меня ещё ребёнок. Глупый ребёнок, а. Ну… Остался всего семестр. Это всё, что я могу тебе сказать. Я понимаю, что то, что я скажу, тебе не понравится, но… Поставь крест на клубе, и на абсолютно всех своих однокурсниках. Жизнь будет постоянно вынуждать тебя бросить тех, кого ты сам считал друзьями. Даже если ты сам в этом виноват, после таких неприятных историй, будет чудом, если ты сможешь со всеми ими помириться. Уж поверь мне – сколько раз в моей жизни мне приходилось прекращать с кем-то связи навсегда. Жизнь состоит из расставаний. Я понимаю, что у тебя с литературным клубом были связаны самые хорошие воспоминания, с Алиной у тебя были отличные отношения, Дима был твоим лучшим другом, а Снежана – твоей любимой. Это всё в прошлом, этого уже никак не вернуть. Прекрати цепляться за это прошлое, так будет лучше для тебя самого. Через полгода жизнь вас всех раскидает в разные стороны, и больше вы друг о друге даже вспоминать не будете. Через полгода начнётся новая жизнь, в которой у тебя не будет никого из тех, кто есть сейчас. Со сколькими людьми из школы ты общаешься? Вероника? Ярослав? А из совсем предыдущих школ?

– Мне как-то уже всё равно на это, – мне было неприятно понимать, что, возможно, моя мама абсолютно права. – Меня просто расстраивает, что даже ты во мне разочаровалась.

– Я в тебе не разочаровалась, я в себе разочаровываюсь. Когда ты меня ударил, у меня была мысль: «это я тебя таким воспитала, да?» Получается, что я – дурная мать, вот и всё. Немногим лучше своей матери… Плечо всё ещё болит, знаешь ли.

– Извини.

– Да толку, – мама попыталась поводить плечом. – Но всё-таки ты тот ещё дуралей. Я всегда буду на твоей стороне. В конце концов ты – мой сын. Как я могу тебя бросить на произвол судьбы? Никак. И ты поднял на меня руку… Когда ты ударил, мне захотелось уйти из дома, да только куда бы я поехала? У меня самой подруг уже не осталось, одни коллеги на работе, но коллеги – это коллеги, а подруги – это подруги.

Мама замолчала. Я сидел и смотрел вперёд, а в голове была звенящая пустота мыслей.

– По молодости шутки ради я согласилась на гадание на руке, – заговорила мама. – И мне тогда предрекли, что я ни спички просто так задаром не получу. И ведь сбывается… И твоему отцу, и мне приходилось подниматься из низов хоть куда-то повыше. У меня были эпизоды в жизни, когда я откровенно голодала, а твой отец вообще бомжевал и был вынужден жить на стройке метро. Мы тебе даём хоть какой-то фундамент, но даже этот фундамент – ничтожен, если сравнивать с остальными. Тебе тоже придётся всего добиваться самому. И нам нет никакого резона ругаться друг с другом. Кроме нас двоих, никто друг у друга не остался в жизни. А если мы друг с другом так капитально рассоримся… Куда я подамся? Никуда. А ты? Ты без меня пропадёшь, я же понимаю.

Снова молчание. Я кое-как поднялся и побрёл в свою комнату.

– Я спать, – сказал я. – Я ужасно устал.

– Я тоже сейчас пойду спать. Спокойной.

Я, не прощаясь, зашёл в свою комнату, выключил компьютер и лёг в постель. Почему надо мной довлеет это бессмысленное осознание собственной никчёмности и абсолютной бесперспективности? Осознание, что находишься в болоте, и из болота никак не выбраться, меня угнетает.

Я знаю, что есть семьи, где ситуации гораздо хуже. Та же Алина, у неё вообще родители поехавшие на голову, в отличие от моей адекватной матери. Но всё-таки… У Алины есть что-то, чего не хватает мне – и это «что-то – зубодробительное упорство. Мать меня всё-таки ужасно сильно избаловала, а я так и не научился это ценить.

И никогда, думаю не смогу оценить. Только когда она умрёт, я пойму, насколько же мне повезло со своей мамой.

Я всё ещё не имел ни малейшего представления, как проведу оставшиеся пятнадцать дней каникул.

***

Двадцать шестое января, воскресенье.

Я проснулся в девять часов утра. Во сколько я вчера лёг спать после ругани с матерью, не помню, но зато я чувствовал себя относительно выспавшимся. Спустил ноги на пол, проконтролировал, чтобы первой ковра коснулась правая. Вышел из комнаты. Судя по тишине в квартире, мать ещё спала. Отправился в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – ближайшие две недели я никуда выходить не планирую, а если и буду, то в магазин, а в магазине всем будет до лампочки мой внешний вид. Я бреюсь только если нужно ходить в университет, в литературный клуб или на какие-нибудь прогулки с друзьями. Так как последних двух пунктов у меня больше нет, а университет начнётся где-то на второй-третьей неделе февраля, то и бриться незачем.

На кухне не обнаружил еды, но обнаружил немытую посуду со вчерашнего дня. Среди них были и мои чашки. Значит, чай и кофе будет только тогда, когда помою посуду. Значит, надо мыть. Как минимум, мне нужно хоть немного загладить вчерашние события, а мытьё посуды – одно из немногих дел, что я могу реально сделать.

Покончив с посудой, включил телевизор, и под бормотание оного принялся делать себе чай и кофе. Я включил новости, так как вчерашний «отчёт» об эпидемии пропустил по вполне очевидным причинам. Новости о коронавирусной эпидемии не заставили себя ждать. После того, как было показано официальное заявление председателя Китая, в котором не было ничего содержательного, одни общие слова о слишком быстрых темпах заболеваемости, диктор принялась рассказывать о ситуации по всему миру:

– К концу вчерашнего дня все населённые пункты провинции Хубэй были закрыты на карантин. Разрешение на въезд и выезд из городов имеют только военные, медицинские сотрудники, а также получившие специальное разрешение от властей провинции. К концу двадцать пятого января в Китае было выявлено четыреста восемьдесят три новых случая заболевания. Новая коронавирусная инфекция была выявлена в трёх новых странах: Австралии, Канаде и Малайзии. Как и во всех предыдущих случаях, она была выявлена у граждан Китая из провинции Хубэй. Таким образом, на настоящий момент по всему миру выявлено уже тысяча четыреста тридцать восемь новых случаев, из них почти треть – четыреста девяносто семь – выявлены вчера. Шестнадцать человек скончались в больницах Китая, и таким образом число умерших от новой болезни составляет сорок два человека. Три человека были выписаны из больниц, и таким образом число выздоровевших составляет тридцать девять человек. Врачи пока не готовы дать однозначного ответа на то, появляются ли антитела у переболевших новой коронавирусной инфекцией. Мы будем держать вас в курсе событий.

Я сидел и пил кофе, а у самого появлялась странная тревога. Вроде бы сколько раз нас пугали эпидемиями, сколько выпустили фильмов про то, как какая-нибудь пандемия выкашивает всё человечество, сколько игр выпущено, но почему-то сейчас я ощущал, что человечество оказалось перед самой настоящей угрозой из этих фильмов. Я могу допускать, что СМИ, как обычно, сгущают краски, но даже если и сгущают, то, как говорит моя матушка, лучше перебдеть, чем недобдеть. Ну и ещё можно заявить, что СМИ решили накинуться на любую более-менее провокационную новость, способную вызвать ажиотаж, а что может быть лучше, чем странная эпидемия, которая может в теории угробить человечество?

Впрочем, кто прав, а кто – нет, покажет время.

Я услышал, как проснулась мама. Она дошла до двери туалета, увидела меня и пожелала мне доброго утра. Я кивнул в ответ. После всех утренних процедур она пришла на кухню и спросила, что мы будем есть на завтрак. Я поручил ей самой выбрать, а сам допил чай и кофе, после чего ушёл к себе в комнате, где включил компьютер. Первым делом, когда он прогрузился, бросил взгляд на иконку Ворда на панели быстрого доступа. Щёлкнул правой кнопкой – в контекстном меню появился список недавних файлов, из которых был закреплён только один – «ВКРБ». Открыл его. Меня встретил чистый лист. Минуты две смотрел в него, словно я сейчас силой мысли наколдую тут текст. Этого, как ни странно, не произошло. Закрыл файл и решил не вспоминать о нём до лучших времён.

Когда я начал играть, ко мне в комнату пришла мама с тарелкой еды в руке. Поставила рядом со мной и сказала:

– В кухне чай и кофе, если что.

– А, хорошо, спасибо.

Мне стало так неловко от того, что мне мама приносит еду в комнату. Могла бы просто позвать. Да я бы не услышал… Ох, не люблю, когда мне так приносят еду, ох не люблю…

Следующие несколько часов самозабвенно играл, позабыв обо всём на свете. Жилось легко и непринуждённо, и я не следил за ходом времени. Съел в какой-то момент завтра и вспомнил про то, что меня на кухне ждёт чай и кофе. Отправился на кухню с тарелкой, поставил её в раковину, а потом отнёс чашки к себе, где продолжил самозабвенное и ничем не обременённое существование. Правда решил всё-таки прогуляться до книжного шкафа – вроде бы я хотел читать, но в какой-то момент возникла мысль: а зачем мне читать теперь? Не то, чтобы я раньше читал исключительно ради литературного клуба, я и в самом деле люблю читать, но в процессе чтения меня больше прельщает непосредственно то, что именно я буду читать: насколько интересной будет книга, насколько занятные в ней будут мысли высказываться. Вся эта психологическая и философская херня про то, что «я читаю книгу, чтобы ощущать запах кожи и бумаги, чтобы нежно водить пальцами по бумаге, или там сидеть, завернувшись в пледик и попивая кофеёк или куриный бульон», как по мне, отвлекает от сути. В книги главное – содержание, и цель чтения – получение информации или приятное времяпрепровождение от самого содержимого книги, а не от сопутствующей атмосферы. Поэтому я терпеть не могу читать дома – я начинаю на что-то сразу отвлекаться и забываться, если только не читаю лайт-новеллы. В пути, в дороге мне читается в разы легче.

Так что, дойдя до шкафа, стал разглядывать его содержимое, будто надеясь, что там будет что-то интересное. С тех пор, как я проверял его в последний раз, а было это вчера в шкафу ничего магическим образом не появилось замечательного и необычного. Так и не выбрав ничего почитать, вернулся за компьютер, где просидел ещё какое-то время. В четыре часа дня я обнаружил, что чашки оказались пусты, так что пошёл с ними на кухню поставить их в раковину. Мамы на кухне не оказалось – должно быть, она ушла к себе в комнату. Может, делает какие-то дела по работе.

Я вернулся в свою комнату, где продолжил своё скучное существование. Как хорошо, право слово, делать вещи на автопилоте и ни о чём не думать! Просто жить себе, жить, ничего не осознавать и не понимать. Вот играю себе, играю, толку нет, а зато мыслей тоже нет – ну чудесно же! Да ещё и хоть чего-то добиваюсь в играх. Если в реальном мире всё плохо, так я убегаю в виртуальный, где у меня есть успехи. Поэтому-то я так бешусь, когда проигрываю в игре – уж там-то у меня по определению не могут плохо идти дела!

Скоро настало время ужина. Мама позвала меня решать, что мы будем есть, а когда я снова не смог ничего придумать такого, она, вздохнув, отправила меня мыть посуду, а сама стала готовить. В итоге ужин был готов, и мы сидели, ели, а по телевизору был блок новостей, и главной новостью, конечно, была ситуация с коронавирусом. Репортажи теперь были значительно длиннее, чем раньше. Показывали больницы Ухани, показывали то, как сам город постепенно погружается в безысходную атмосферу всеобщей изоляции и карантина, показывали, как в Ухани начали экстренно строить дополнительную больницу, которую грозятся чуть ли не за неделю построить, показывали интервью с различными врачами, экспертами, политиками, главами различных стран и организаций – словом, ситуация вокруг эпидемии начала набирать оборот. И только ближе к концу репортажа был ежедневный отчёт о том, сколько ещё людей заболело:

– К настоящему моменту по всему миру было выявлено ещё шестьсот восемьдесят новых случаев заболевания. Всего число заболевших теперь составляет две тысячи сто восемнадцать. Четырнадцать человек умерло – всего умерших теперь пятьдесят шесть. Впервые была зафиксирована смерть от коронавируса за пределами Ухани, в Шанхае. Из больниц Уханя выписано тринадцать человек, и таким образом, общее число выздоровевших составляет пятьдесят два.

– А ведь болеют только азиаты, – заметила мама.

– Это только пока, – сказал я. – Я читал сегодня в интернете версию, что этот вирус страшен только азиатам, но, по-моему, фигня это всё.

– Да, наверняка, – согласилась мама. – Плечо всё ещё болит, знаешь ли.

Я почувствовал укол совести. Всё-таки нельзя бить свою мать, я понимаю, прекрасно понимаю.

– Прости, – сказал я. – Я не хотел.

– Ну, не думаю, что это что-то серьёзное, просто неприятно… Я удивлена, даже поражена, что ты так со Снежаной никогда не обращался. Я-то боялась, что ты и свою девушку бить будешь. Это я такое проглочу – я понимаю, что ты так делаешь, потому что ещё маленький и глупый, хоть и стукнет тебе скоро двадцать три. А жена тебе такого не простит – и правильно сделает.

– Я знаю, мама, я знаю.

Больше мне нечего было сказать или сделать за сегодня, так что, доужинав, отправился к себе, где, плюнув на всё, лёг спать. Закрыл дверь, выключил свет, взял телефон, лёг в постель и принялся сидеть в интернете с телефона. Как засыпать с телефоном в руках – попросту не представляю, это же самое настоящее мучение, ведь в телефоне сидеть так интересно! А если не сидеть в нём, то в голову начинают лезть мерзкие мысли о собственном одиночестве. Я начинаю в пустой постели физически ощущать это самое одиночество, свою общую ненужность и бесполезность. Так что мне нужно постоянно чем-то занимать свой разум, чтобы он не отвлекался ни на что.

Я всё ещё не имел ни малейшего представления, как проведу оставшиеся четырнадцать дней каникул.

***

Двадцать седьмое января, понедельник.

Я проснулся в десять часов утра. К этому моменту мама уже давно как ушла из дома, так что я был предоставлен весь день самому себе. Каких-либо дел на эту неделю у меня вообще не было запланировано, мама мне явно не могла никакого дела придумать, каким бы я мог заняться, так что я сейчас мог целыми днями делать абсолютно нихренашеньки. Надеюсь, что к концу каникул я на стенку от скуки не полезу. Конечно, можно задать мне философский вопрос, а как я, чёрт возьми, существовал все предыдущие годы, но тут ситуация стала несколько… иной. Раньше я жил скучной жизнью, не имея ни малейшего представления, что можно жить как-то иначе, что жизнь моя не состоит из двух комнат, туалета, ванной, кухни и коридора между всеми этими помещениями, по которым я брожу туда-сюда, выполняя чисто механические действия. Теперь же я остался один после, не буду этого скрывать и отрицать, четырёх лет, наполненных событиями под самую макушку. Жизнь и судьба показали мне, как и ради чего можно жить, вот только, как оно часто бывает, бесплатный демо-режим закончился, и меня вернули обратно в скучную жизнь, где я и пребываю в настоящий момент.

Я спустил ноги на пол, проконтролировал, чтобы первой ковра коснулась правая. Вышел из комнаты. Тишина, только едва слышно тикали часы, да где-то далеко за окном, возможно, были какие-то разговоры и прочие звуки города. Я был полностью один. Отправился в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – ближайшие две недели я никуда выходить не планирую, а если и буду, то в магазин, а в магазине всем будет до лампочки мой внешний вид. Я бреюсь только если нужно ходить в университет, в литературный клуб или на какие-нибудь прогулки с друзьями. Так как последних двух пунктов у меня больше нет, а университет начнётся где-то на второй-третьей неделе февраля, то и бриться незачем.

На кухне не обнаружил еды, но обнаружил немытую посуду со вчерашнего дня. Среди них были и мои чашки. Значит, чай и кофе будет только тогда, когда помою посуду. Значит, надо мыть.

Помыв, стал делать себе чай и кофе. Выглянул в окно – снега не было, на улице было сухо и облачно. О том, что сейчас зима, напоминал только календарь. Через минут пять с чашками в руках вернулся в свою скромную обитель – свою уютную комнатку, поставил чашечки на стол рядом с компьютером, поставил его включаться, а сам проследовал к книжным полкам. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я каждый день подхожу к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное?

Вернувшись за компьютер, до меня дошла мерзкая мысль – я уже слишком долго не мастурбировал. Вчера не выдалось возможности, а стоило моей мысли зацепиться за образы обнажённых дев, нарисованных ли, реальных ли, знакомых ли, как мерзкая похотливая мысль начала разрастаться, заполоняя всё моё естество. Возможно, именно это и ощущают наркоманы и алкоголики, когда их лишают дозы – ноющее чувство того, что нужно немедленно затянуться хоть чем-то, хоть как-то, хоть зачем-то. Вот и теперь я сидел за компьютером, смотрел в монитор, а у самого руки уже чесались потеребить самого себя, и мой мозг уже услужливо отправил сигналы к члену, чтобы тот возбудился.

Покончив со всем этим, всё-таки сел за компьютер. Первым делом я, как прилежный мальчик и студент, открыл файл со своей выпускной работой. Потянулся к записной книжке, в которой вёл записи по диплому, открыл на странице с темой. Я размял пальцы и набрал на первой странице: «Разработка комплекса мероприятий по рациональному использованию площадей предприятия» и название предприятия. Осмотрел труд. Получилась надпись в две строчки. Мне оставалось лишь саркастически похлопать самому себе – это уже лучше, чем ничего! Я посмотрел на календарь – всё ещё было двадцать седьмое января. В последний раз с Юрьевой на тему диплома я виделся месяц и два дня назад, и за это время я смог родить только тему диплома, которую даже не я придумал. Блеск. Ну, Рим не сразу строился, так что пускай. Лёд тронулся!

Абсолютно неудовлетворённый темпами своей собственной работы над дипломом, я решил как-нибудь снять напряжение и успокоить свои расшатанные своей жизнью нервы. Для этого я открыл браузер и решил первым делом проверить соцсети. Если в них что-то и было новое, то только в моей ленте – группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них происходило много чего интересного. Издательства рекламировали свои книги, музыкальные паблики выкладывали альбомы, паблики про кино и телесериалы рассказывали последние новости из мира кино и сериалов – словом, жизнь шла своим чередом, и про коронавирус никто не вспоминал. Разве что меня позабавила новость, что продажи «Плаг Инка» подскочили в несколько раз.

Удивительное дело, но сегодня я смог себя настолько сильно увлечь играми, что даже не заметил, как за окном стемнело, мне пришлось включить свет, и я даже позабыл отнести чашки на кухню, чтобы потом их как-нибудь помыть! Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения, когда тебя ничего не волнует, когда весь твой мир находится там, за монитором, где ты вершишь судьбы государств, межзвёздных империй, где ты – могучая воительница (или воитель, если игра не даёт выбора пола персонажа), хитроумная волшебница, ну и так далее и так далее. Я звучу сейчас как жалкий герой дешёвой книжонки, написанной людьми, не разбирающимися в играх, о том, что компьютер порабощает молодёжь, и что она туда уходит исключительно чтобы сбежать от реальности. Это не так. Для многих теперь игры – это не только развлечение, но и способ дружить, заводить знакомства. Кто-то даже зарабатывает. Игры стали частью повседневной жизни.

Но для меня да, игры – способ сбежать из реальности. Я – эскапист, каких ещё поискать надо. Я слишком много лет воевал с миром горькой правды, с миром сладкой лжи, и в итоге я принимаю сладкую ложь вместо горькой правды.

Ближе к вечеру написала мама, что едет домой. Она ничего не хочет готовить, так что попросила меня что-нибудь заказать. Сказано – сделано. Заказал бургеры, расплатился картой матери, вот только продолжить играть так и не смог. Мне было ужасно совестно из-за того, что мы с мамой теперь слишком часто налегаем на еду из доставок. Вот только теперь еда из доставок стоит примерно столько же, как и нормальный ужин, но при этом он вкуснее, хоть и в разы калорийнее, чем оно того требуется для обычного существования. Но всё равно я знал, что набираю лишний вес, отрицаю я это или нет, и я не хотел полнеть ещё сильнее, чем я уже есть. Но что я могу поделать, в самом деле?

Приехал курьер с едой. Я забрал еду и отнёс её на кухню, при этом забрав свою пайку себе. Съел в своей комнате. Скоро приехала и мама. Я встретил её у порога.

– Я в магазин не заходила, – сказала она. – Я слишком устала, так что сразу домой.

Я не возражал. Я просто принял у мамы куртку, повесил в шкаф. Мама пошла мыть с дороги руки, я же пошёл обратно к себе. Но долго я там не просидел – мама позвала к себе на кухню. Я пошёл туда.

– Помоешь посуду? – сказала она. – Я чай и кофе сделаю. Ты уже поужинал? Не голодный?

Мне оставалось лишь отрицательно мотнуть головой. Нет, я не голодный. Я принялся мыть посуду, пока мама ужинала. Скоро мы поменялись местами: она стала у рабочего стола и делала чай и кофе, я же сидел за обеденным столом и смотрел выпуск новостей про эпидемию в Китае. По всему миру все страны начали активно готовиться к эпидемии у себя в стране. Уже массово отменяются полёты в Китай, сам же Китай садится на карантин всекитайского масштаба. Соседние страны начинают постепенно закрывать границы.

– Новые случаи заболевания выявлены в Шри-Ланке, Германии и Камбодже. За сегодняшний день выявлено восемьсот восемь новых случаев по всему миру, двадцать шесть человек скончалось и девять человек выписаны из больниц. Таким образом, всего с начала эпидемии заболело две тысячи девятьсот двадцать шесть человек, умерло восемьдесят два, а выздоровело – шестьдесят один.

– Так, пока не забыла! – сказала мама. – Я тут с работы одну бумажку принесла, и мне нужна будет с ней твоя непосредственная помощь.

– Мне принести сумку сюда? – предложил я. – Разберёмся с этой бумажкой тут, пока мы оба помним.

Мама кивнула, и я пошёл в её комнату за сумкой. Вернулся, отдал маме. Та стала рыться в ней, пока не достала какое-то заявление.

– Мне по линии профкома полагаются тоже, оказывается, льготы за то, что ты учишься на очном отделении в университете, – начала объяснять мама. – С твоей стороны потребуется справка из университета о том, что ты учишься. Мне это заявление лучше всего сделать к пятнице, так что вот у тебя какое-никакое развлечение на неделю. А то ты за эту неделю… Кстати, а когда у тебя учёба начинается?

– Где-то на следующей неделе, кажется.

– Значит, полторы недели ты точно ещё будешь сидеть дома. Хорошо, тогда съезди завтра в университет. Когда будет справка готова?

– Наверное, через день-два. Это, получается, в среду-четверг. Я могу тогда сразу после того, как получу справу, подъехать к тебе на работу. Я же знаю, где твоя работа находится, заодно на МЦД прокачусь.

– Да, там же рядом с моей работой открыли МЦД, – вспомнила мама, – но у меня здоровья и сил нет путешествовать им. Это же надо подниматься по лестнице, а для меня нет ничего хуже лестниц теперь… – мама вздохнула. – Я чувствую, как разваливаюсь на глазах. Не знаю, сколько ещё я смогу протянуть. Когда там, говоришь, дотянут Большую Кольцевую от моей работы до нашей ветки?

– В двадцать втором обещали открыт, – меня всегда напрягали такие разговоры матери. Как по мне, она ещё не настолько старая и не настолько больная, чтобы так причитать. По моим прикидкам, ещё лет десять или даже больше она спокойно проживёт.

– Не доживу, – мама горько усмехнулась. – Ну, ладно, задачу на завтра ты понял, да?.. Ты же не боишься ездить в университет из-за того, что со всеми рассорился?

– Нет, с чего бы? Я же не увижусь ни с кем завтра.

Я знаю, что этой фразой только что накликал себе нежелательную встречу, но всё-таки я этой встречи не слишком боялся. В лучшем случае, мы просто друг друга благоразумно проигнорируем, и на этом всё и закончится. В худшем… Надеюсь, что худшего случая не будет.

– Я ещё подумала, что за каникулы страсти и чувства улягутся, и, может быть, уже в самом семестре ты со всеми сможешь восстановить отношения, – сказала мама. – Время лечит.

Я бы себя такой наивной надеждой тешить не стал.

Я отправился к себе в комнату. Пришло время плавно готовиться ко сну. Я лёг в кровать с телефоном и принялся смотреть видео, разные посты и просто радоваться жизни, пока в итоге не почувствовал, что окончательно засыпаю. Я как-то пропустил момент, когда мама тоже пошла спать, но это не играл особой сути.

До конца каникул оставалось тринадцать дней.

***

Двадцать восьмое января, вторник.

Я проснулся в одиннадцать часов утра. Вернее будет сказать, что просыпаться я начал в десять утра, когда зазвенел поставленный мной на телефоне будильник, однако окончательно голову от подушки я смог оторвать только в одиннадцать утра. Даже если я не буду слишком торопиться, то к двенадцати я уже буду в университете. Как я помню, та комната, где заказываются и выдаются справки, работает до часа, потом у них перерыв, так что до часа я точно успею приехать и сделать все свои дела, а потом поехать обратно домой.

Так что выбрался из кровати, первой пола коснулась правая нога, и пошагал в ванную. Там я осмотрел свою небритую рожу, но решил с этим ничего не делать. Кого я, в самом деле, удивлю такой мордой в университете? Так что просто умылся, после чего сходил в туалет, а потом вернулся в комнату, где начал одеваться и собираться к походу на улицу. Выглянул в окно – снега нет, небо затянуто беспросветными облаками. Сухо и, надо понимать, прохладно. Так что нет смысла кутаться. Надел рубашку, свои обычные джинсы, после чего подошёл к книжному шкафу с мыслью – а не почитать ли мне что-нибудь дорогой? В итоге мой взор ни на что не упал, и, решив, что нет смысла начинать книгу, если после сегодняшней поездки и завтрашней (или послезавтрашней, зависит от того, как быстро сделают справу) я никуда выбираться не буду, я продолжил собираться. Закинул в рюкзак недопитую бутылку с минералкой, потом вышел с рюкзаком в коридор, там обулся, надел куртку и, воткнув наушники в уши, включил музыку и вышел из дома.

Как я и предполагал, погода оставляла желать лучшего. Дул промозглый ветер, и я порадовался решению повязать шею шарфом, иначе бы задувало под куртку. Асфальт был сухим, и вроде бы не было так уж влажно, что уже неплохо. Поправив рюкзак, пошёл к остановке. Предстоял дежурный для меня путь до университета. Ничего необычного – уж сколько раз я ездил туда?

Приехал на станцию метро у университета, дошёл до трамвайной остановки, и на трамвае без проблем добрался до корпуса своего факультета. Прошёл через проходную, поднялся на пятый этаж, затем дошёл до кабинета, где можно получить справки, зашёл внутрь, попал в «предбанник», откуда одна дверь вела в нужный кабинет, а другая – в тот кабинет, где я некогда с Алиной делал эконометрику, а она мне гадала на Таро. Интересно, хоть что-то из того, что она мне нагадала там, сбылось в итоге? Сильно сомневаюсь. Да и не был это полноценный кабинет – стенка заканчивалась на полметра ниже потолка.

Я просунул голову в нужный кабинет и спросил, где я могу заказать справку о том, что я… Но меня прервали и сказали, что там лежит книга и лоток со справками. Откланялся, вернулся в предбанник. И в самом деле, в углу оного был стол, на котором и лежала книга, а рядом с ней – лоток со справками. Зато удобно – тот кабинет уходит на обед в час дня, а эта книга вряд ли уйдёт на обед, я надеюсь. В итоге открыл эту огромную амбарную книгу, вписал своё имя, группу и место, куда требуется справка, после чего с чувством выполненного долга отправился в сторону дома.

Вышел из университета, и идя в сторону трамвайной остановки, отзвонился матери и отрапортовал о проделанной работе.

– И когда будет готова справка? – спросила она.

– Завтра поеду проверять, но обычно их делают день-два, так что…

– Тогда езжай за справкой в четверг, чтобы наверняка, – сказала мне мама. – А то если ты завтра поедешь, то, наверняка, просто потеряешь время. Так что езжай послезавтра. До пятницы это может подождать, а сегодня ещё только вторник.

Ну, значит, послезавтра. Я не возражал. Заодно завтра отдохну от поездки, а то я уже чувствую себя уставшим и хочу уже просто приехать домой и лечь спать.

Проснулся я сегодня в одиннадцать, в половине двенадцатого я вышел из дома, в университет приехал где-то в тринадцать пятнадцать, так что приблизительно в половине третьего я уже был дома. В рюкзаке был пакет с едой из Макдональдса, и этой едой я и планировал питаться ближайший вечер. Так что, помыв руки с дороги и переодевшись в домашнее, засел в своей комнате, где, включив компьютер, принялся обедать. Закончив с обедом, помыл руки (вытер их влажной салфеткой, то есть), после чего приступил к ежедневному ритуалу существования.

Открыл вордовский файл с выпускной работой. В ней гордо красовалась тема диплома и больше ничего. Тогда я сделал отступ на следующую страницу и, подумав, написал: «Содержание». Точку ставить не стал. Открыл методичку – а там оказалось, что надо набирать «Содержание» полностью заглавными буквами. Сделал. Теперь осталось понять, а что у меня с содержанием? Но вроде бы в методичке на эту тему ничего умного сказано не было, так что на сегодняшний день я решил закончить работу с выпускной работой.

К моменту, когда я закончил работу над рассказом, мои глаза начали невольно слипаться – мне хотелось спать. Так что я решил пока что оставить компьютер в покое и перебрался на кровать, где взялся за телефон, и уже оттуда вылез в соцсети. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – все хранили гробовое молчание, словно никого больше не существует. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Я стал лазить по разным сайтам, не слезая с кровати. Я коротал время и давал отдых спине – я уже чертовски устал лежать на спине.

Лёжа на диване, понял, что я ещё сегодня не дрочил. Так что пришло время данного ежедневного ритуала. Не самое достойное занятие, скажу честно, но раз мой разум захватила мысль, что «а я же не дрочил сегодня!», то эта мысль меня не отпустит до тех пор, пока я всё-таки не начну мастурбировать. По-моему, это уже зависимость, и, кажется, в интернете это прямо называют зависимостью, но я слишком избалован и слишком, по своему скромному убеждению, разочарован жизнью, чтобы лишать себя таких вот маленьких радостей жизни.

После онанизма я заметно притомился. Данный процесс всегда у меня отнимал не только время, но и жизненные силы, так что я, завернувшись в одеяло, лёг на пол, а потом с кровати спустил подушку и подложил под себя. Мне нельзя было спать, ведь если я засну сейчас, то мой режим пойдёт коту под хвост, а это мне нельзя делать, так что на жёстком полу я мог не заснуть. К себе я взял телефон, чтобы не заскучать. Где-то надо мной тихо шумели кулеры системного блока моего компьютера. Я лежал, сидел в телефоне и отчаянно пытался не заснуть, ведь даже прохладный пол не гарантировал того, что я не засну сейчас. Как показывает мой житейский опыт, в пределах своей квартиры я могу заснуть где угодно.

Шло время. За окном стемнело, и я пролежал достаточно времени, чтобы первичная сонливость вроде бы исчезла, и я смог выбраться с пола, потянуться, а затем сообразить, что я же сегодня ни чая, ни кофе не пил. Отправился на кухню, обнаружил там немытую посуду и свои чашки. Начал мыть посуду, потом сделал чай, кофе, отнёс всё к себе в комнату и всё-таки сел за компьютер. Сначала, попивая чай, сидел в интернете и читал последние новости (они были в основном о коронавирусе), а потом снова сел играть, и играл до тех пор, пока мама не позвонила и не сказала, что едет домой, и что планирует зайти в магазин. Я как обычно не знал, чего я хочу, так что предоставил маме выбрать, что мы будем на ужин. Я никогда ничего толком есть не хочу. Меня эта потеря аппетита настораживает, но не так уж и сильно. Не хочу и не хочу.

Мама приехала в девять вечера. Я вышел встречать её, и забрал сумки ещё на лестнице от входа в подъезд, после чего вернулся в квартиру, проследовал на кухню и стал разбирать пакеты. Мама же доковыляла до квартиры и принялась снимать куртку и разуваться. К моменту, когда я разложил еду, мама уже помыла с дороги руки, переоделась в домашнее, после чего выбрала какое-то мясо, решила его готовить, а меня поставила мыть посуду.

Когда я закончил с посудой, мама приступила к приготовлению ужина. Я вернулся к себе, где просидел недолго – скоро мама позвала меня обратно на кухню, где мы стали ужинать и смотреть новости о продвижении эпидемии по планете. Это стало уже небольшой традицией – всё-таки вся эта история с эпидемией явно выходила из нормы, и надо было держать руку на пульсе. Та часть репортажа, что посвящена не перечислению голых цифр, а описанию реакции мировой общественности, сильных мира сего и обывателей, становилась с каждым днём всё длиннее и длиннее. Похоже, мир постепенно понимал, что столкнулся с чем-то слишком серьёзным, чтобы просто его игнорировать. Ограничения были всё строже, и чем строже ограничения, тем громче были голоса о том, что эта болезнь не страшнее гриппа, что болеют только азиаты. Но я понимал, что редколлегия телеканала резко осуждает подобные точки зрения.

– За сегодняшний день в Китае были выявлены две тысячи шестьсот тридцать один случай заболевания новой коронавирусной инфекцией, из которых больше двух тысяч – ранее неучтённые случаи, которые были упущены медиками Ухани ввиду несовершенства имеющихся тестов на коронавирус. Всего же по всему миру, включая Китай, зарегистрировано две тысяча шестьсот пятьдесят два новых случая. Сорок девять человек скончалось, сорок шесть – выздоровело. В сумме: Пять тысяч пятьсот семьдесят восемь заболевших, сто тридцать один умерший и сто семь выздоровевших.

– Лавинообразно, – сказала мама. – За один день число заболевших подскочило в два раза почти что!

– В начале эпидемии так всегда бывает, – я пытался как-то успокоить и себя, и маму. – Плюс, ты же слышала, эти две тысячи – те, кто раньше не попался под руку врачам.

– Всё равно не нравится мне это, – заявила мама.

Меня эта эпидемия тоже настораживала, но что с ней поделаешь?

Закончив ужинать, я, пожелав маме спокойной ночи, отправился спать. Ужасно уже хотелось спать, так что я решил не откладывать это дело в долгий ящик. Забравшись в постель, обнаружил, что я даже не хочу за телефоном сидеть – до того я был уставшим.

До конца каникул оставалось двенадцать дней.

***

Двадцать девятое января, среда.

Я проснулся в полдень. К этому моменту мама уже давно как ушла из дома, так что я был предоставлен весь день самому себе. Завтра мне надо поехать в университет и забрать справку, а потом поехать к маме на работу и передать её, а заодно покататься по МЦД, а то из-за всех этих событий прошлого семестра мне было как-то не до этого. Сегодня у меня был «выходной», и я весь сегодняшний день планирую провести дома. В магазин мне ходить не надо, до Мака гулять нет ни сил, ни желания, так что весь день буду играть за компьютером и дальше разлагаться.

До сих пор удивляюсь тому, как я раньше так жил. Неужели вкус безмятежной жизни с любимой девушкой настолько меня опьянил, что и спустя год с хреном я не могу его забыть и всё ещё тоскую по тем дням? Я думал, что время лечит, но нет, время лишь углубляет нанесённые раны. Каждая секунда – как гранула соли на ране моего одиночества.

Я раньше считал, что мне нужно снова свыкнуться с тем, что мой мир снова сократился до двух комнат, туалета, ванной, кухни и коридора между всеми этими помещениями, по которым я брожу туда-сюда, выполняя чисто механические действия. А теперь… Да какое «теперь», я и раньше не знал, что мне нужно думать на самом деле. Я метаюсь туда-сюда, да так и не могу понять, что конкретно мне надо сделать, чтобы в моей душе воцарился мир. Ну или, на худой конец, вечный покой.

Я спустил ноги на пол, проконтролировал, чтобы первой ковра коснулась правая. Вышел из комнаты. Тишина, только едва слышно тикали часы, да где-то далеко за окном, возможно, были какие-то разговоры и прочие звуки города. Я был полностью один. Отправился в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – никого я своей рожей ни в университете, ни в общественном транспорте не напугаю, всем мой внешний вид до лампочки. Я бреюсь только если нужно ходить в университет, в литературный клуб или на какие-нибудь прогулки с друзьями. Так как последних двух пунктов у меня больше нет, а университет начнётся где-то на второй-третьей неделе февраля, то и бриться незачем.

Вернувшись за компьютер, до меня дошла мерзкая мысль – я уже слишком долго не мастурбировал. Cтоило моей мысли зацепиться за образы обнажённых дев, нарисованных ли, реальных ли, знакомых ли, как мерзкая похотливая мысль начала разрастаться, заполоняя всё моё естество. Возможно, именно это и ощущают наркоманы и алкоголики, когда их лишают дозы – ноющее чувство того, что нужно немедленно затянуться хоть чем-то, хоть как-то, хоть зачем-то. Вот и теперь я сидел за компьютером, смотрел в монитор, а у самого руки уже чесались потеребить самого себя, и мой мозг уже услужливо отправил сигналы к члену, чтобы тот возбудился.

Короче говоря, я подрочил. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. Когда я приходил в себя после окончания процесса, в голове снова появилась эта мерзкая мысль о том, что с Алиной у меня даже такое не получилось. Сегодня мастурбировал на хентай. Кто-то скажет, что ниже падать некуда, но поверьте мне, всегда есть, куда падать ниже. А в плане хентая я вообще эстет, каких поискать надо. Мне подавайте только нежный и трогательный хентай, где максимум один парень делает всякого рода порнографические дела, и чтобы никаких изнасилований, наставлений рогов, монстров, тентаклей, мерзких мужиков, орков, плохих демонов и так далее и так далее. Словом, всё то, что у рядового обывателя появляется в голове при слове «хентай», я не просто отвергаю, но и считаю недостойным существования. А некоторые жанры у меня и вовсе вызывают вопрос: «Зачем, Япония, почему, ради чего вы это всё делаете?». Впрочем, хентай мне нравится – он искренний, я могу поверить в то, что, хоть он и нарисован, но в нём больше жизни и нет фальши, чем в порно. Я ищу подлинное, настоящее, но ищу его явно не там.

Покончив со всем этим, всё-таки сел за компьютер. Первым делом я, как прилежный мальчик и студент, открыл файл со своей выпускной работой. Открыл методическое указание и обнаружил, что если всего-то полистать его, то обнаружится много интересного! Ничего себе! Я тут увидел, что в работе положено три части: аналитическая, расчётная и планово-организационная. Что же, так и запишем.

В итоге под надписью «СОДЕРЖАНИЕ» красовались три строчки: «1. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ», «2. РАСЧЁТНАЯ ЧАСТЬ» и «3. ПЛАНОВО-ОРГАНИЗАЦИОННАЯ ЧАСТЬ». Красота! Я потом вынес каждый заголовок на отдельную страницу, сделал каждую строчку заголовком, а потом под содержанием добавил оглавление. Что же, я определённо делаю прогресс! Такими темпами как раз к июню напишу диплом!

Но для меня да, игры – способ сбежать из реальности. Я – эскапист, каких ещё поискать надо. Я слишком много лет воевал с миром жестокой правды, с миром сладкой лжи, и в итоге я принимаю сладкую ложь вместо жестокой правды.

Ближе к вечеру написала мама, что едет домой. В магазин она не пойдёт, она уже была там, так что она прямой наводкой домой. Ужинать будем тем, что в холодильнике. Я хотел, конечно, заказать, и знал, что если скажу об этом маме, она это одобрит, но я не хотел тратить наши деньги и не хотел ещё сильнее полнеть. Хоть так я как-то пытаюсь удовлетворить свою совесть, но мой живот предательски заурчал от голода. Я обнаружил, что тупо смотрю в монитор. Это всё бессмысленно, абсолютно бессмысленно, бесперспективно, абсолютно бесперспективно, не имеет смысла, не имеет ни малейшего смысла! Ничего не имеет никакого смысла!

Мама приехала в девять вечера. Я встретил её у порога.

– Я в магазин не заходила, – сказала она. – Я слишком устала, так что сразу домой.

– Помоешь посуду? – сказала она. – Я приготовлю ужин и сделаю чай с кофе. Что будешь есть?

– Что-нибудь, – ответил я дежурной фразой.

Мама вздохнула. Я знал, что этот ответ её раздражает, но я и сам не знал, что хочу есть. Я не хотел есть. Я ничего не хотел.

Я принялся мыть посуду, пока мама возилась у плиты. Закончив с посудой, сел за обеденным столом и смотрел выпуск новостей про эпидемию в Китае. Мир медленно начинал реагировать на эпидемию, но всё-таки недостаточно медленно. В конце концов, Китай далеко, да и Китай как-то – ишь ты! – слишком недемократичными и нелиберальными методами разбирается с эпидемией, говорят западные политики. На карантин всех сажает, всё подряд запрещает. Одно слово – коммунисты.

Впрочем, слушать западных политиков – себе дороже.

– В Объединённых Арабских Эмиратах и Финляндии выявлены первые случаи заболевания. Всего по миру зарегистрировано пятьсот восемьдесят семь новых случаев, два человека скончалось, девятнадцать выздоровело. Всего с начала эпидемии заболело шесть тысяч сто шестьдесят пять человек, умерло сто тридцать три, выздоровело сто двадцать шесть.

Сухие цифры, но за этими цифрами стоят не только шесть тысяч с чем-то заболевших, из которых уже сто тридцать три отдали богу душу, но и ещё несколько десятков тысяч их родственников, друзей, знакомых, врачей. В новостях уже который день мелькают новости, что тот или иной китайский врач сам скончался от коронавируса, что в Китае уже наладили производство масок и перчаток, но пока что их всё равно катастрофически не хватает на всех.

Неужели это – только начало? Неужели дальше будет только хуже?

Я решил не забивать себя подобными мыслями, а просто отправиться спать. Пожелал маме спокойной ночи.

– Спокойной, – ответила мама. – Кстати, ты не забыл, что тебе завтра ехать за справкой?

– Не забыл, – сказал я. – Постараюсь завтра пораньше встать.

Я лёг в постель, но ещё пару часов сидел с телефоном в постели. Сна особо не было, но скоро я понял, что засыпаю.

До конца каникул оставалось одиннадцать дней.

2.1. Двадцать третье собрание литературного клуба. 001-002

В отличие от прошлого раза, этот файл был всё же подписан: «24.01.2020 – 18.04.2020». Как и в прошлый раз, главы были подписаны не по датам, а по порядковому номеру отрывка. Полагаю, что сюда Снежана просто скомпилировала свои дневники за означенный промежуток времени, хотя я всё ещё не понимаю, ради чего мне это читать. В конце концов, в том состоянии, в каком я пребываю, получив это послание девятнадцатого апреля двадцатого года, оно не несёт никакого смысла. Потому они здесь будут представлены с одной лишь целью – пролить свет на те события, свидетелем которых я не был и расширить понимание тех событий, что я имел неудовольствие быть свидетелем.

***

001

Двадцать четвёртого января я проснулась в девять часов утра и первым делом решила проверить свою сестру.

– Ты прямо как мама, – проворчала Света, когда я заглянула в её комнату. Света сидела в шортиках и футболке за своим компьютером и что-то на нём печатала. Присмотревшись, я увидела, что у неё был открыт Ворд. Может, научную статью для магистратуры пишет или ещё что. – Ну проснулась я. Ну каникулы же, ну что ты такая…

– Ты слишком часто ленишься, – парировала я. – В последнее время ты только и делаешь, что спишь.

– Я на магистратуре, Снежка, – возражала Света. – Когда мне спать прикажешь?.. – Света тут улыбнулась. – Но я рада, что хоть сестрёнка у меня такая славная, хорошая и исполнительная. Горжусь тобой.

– Света, не пытайся меня задобрить лестью, – я покачала головой. – Я в ванную. Ты там уже была?

– Была, так что можешь занять её всю.

– Хорошо, – я кивнула. – Пока я не ушла, у меня к тебе есть небольшой разговор.

Света заинтересованно прищурилась.

– Хочешь поговорить о позавчерашнем? – спросила она.

– Ни в коем разе, – я ответила возражения не допускающим тоном. – Однако оно опосредованно с ним связано. Ты завтра ничем не занята, случаем? Просто меня тут позвали на каток, и я решила пригласить тебя заодно.

– И кто тебя позвал? – Света наклонила голову вбок. – Если это ты так пытаешься саботировать свидание, то я-то, конечно, тебе в этом помогу, но всё-таки спрошу тебя, зачем оно тебе надо.

– Во-первых, это не свидание, – я почувствовала в голосе нотки лёгкого раздражения. – Во-вторых, если мне нужно саботировать свидание, то я в этом достаточно поднаторела, чтобы самостоятельно с этим справиться. В-третьих, ты забыла, какой завтра день?

Света посмотрела на календарь.

– А, день студента, – сообразила она. – Что, хочешь пойти на каток, пока будет скидка? Я только за! – тут Света призадумалась. – Тебя на каток позвал литературный клуб, я права?

– Абсолютно. И… Обстоятельства так сложились, что я могу там спокойно появляться без… того, чтобы вызвать ненужные разговоры, пересуды и недомолвки, – я вздохнула. – Кости там больше не будет, так что я могу спокойно там появляться.

Дополнительно уточнять Свете, что и тебя там не будет, я не стала – она была сама в курсе тех событий, что привели к твоему изгнанию из литературного клуба.

– Ну, я за тебя только рада, – Света улыбнулась. – Конечно, мне не совсем нравится, что ты себе создала так много ограничений и условий, чтобы ходить в литературный клуб, но… А мне точно там можно быть? То есть, я там, конечно, разок появлялась, но не более того.

– Света, это каток, конечно, тебе там можно быть.

– Хм… Может, я кого-нибудь даже из своей группы позову, – подумала Света. – Василису вытащить, может?..

– Она не из твоей группы.

Я несколько нервно дёрнулась при упоминании Василисы. Я бы предпочла держаться от неё подальше по вполне очевидным всем причинам.

– Хм, а кто вообще завтра на этом катке будет? – спросила Света. – Те две девочки будут? Яна и Диана, да? Они занятные, они мне понравились.

– Думаю, будут, – сказала я. – Виктор ещё наверняка будет. Виктора помнишь?

– Виктор… – Света напряглась. – Он был на единственном собрании, которое я посетила… Где я его ещё видела? А, конечно, вспомнила. Хороший парень. Он же, вроде бы, с Леночкой теперь крутит шуры-муры?

– Кто сейчас говорит «крутит шуры-муры», в самом деле? – я покачала головой. Как-то запоздало вспомнила, что хотела пойти мыться, но слишком уж разговорилась с сестрой.

– А как сейчас у молодёжи модно говорить?

– Света, мы с тобой обе – молодёжь, как бы.

– Я в этом не уверена. Современная культура так быстро развивается, что уже через неделю все тренды изменятся настолько, что мы с тобой, Снежка, будем двумя безнадёжно отставшими динозаврихами, которые не секут фишку.

– Никто уже не говорит «сечь фишку», Света.

– Точно, ты же хотела пойти мыться! – Света слезла со стула. – Пошли вместе!

Снова у Светы это весёлое настроение. Оно меня всегда пугало, потому что иногда я не знала, насколько это настроение серьёзно и насколько серьёзно мне нужно реагировать.

– Нет, Света, я и одна неплохо справлюсь, – заявила я.

– Я тебе спинку потру! – пообещала Света. – И волосы тебе буду мыть и вытирать потом!

Я прищурилась.

– Хорошо, тогда ты мне высушишь после душа мне волосы, – разрешила я. – А то я с ними порой устаю возиться.

– Так постригла бы их, – сказала Света. – Они у тебя там не доросли уже до поясницы?

Я осторожно завела все волосы вперёд себя и осмотрела их.

– Думаю, до уровня живота они уже доросли.

– Не думаешь сходить их постричь? – спросила Света. – Я не предлагаю тебе их полностью состричь, но чуть подровнять.

– Думаю, до весны это потерпит, – решила я. – Всё, я в ванную. Не подглядывай!

Закончив умываться, я стала наливать себе ванную, и пока вода набиралась, моя голова была забита различными мыслями. Среди них были и те, что были обращены на позавчерашние события. Я вспоминала те события и думала, а правильно ли я поступила? Я себя успокаивала – конечно же правильно. В конце концов, ты хоть помнишь, что ты тогда наговорил? Ты тогда не столько переходил все допустимые границы, сколько откровенно путался в собственных мотивах. Ты окончательно потерял смысл своей жизни.

А я понимала, что могу тебе в этом помочь, но немилосердно отказала тебе в шансе. Почему?

Наверное, потому что я испугалась. Я не захотела брать на себя такую ответственность. Не хотела быть вершителем твоей судьбы. В конце концов, какой это тяжкий труд – брать на себя бремя помогать другому человеку, следить за его ошибками, а потом учить не совершать ошибки в будущем.

А есть ли ещё что-то помимо этого страха? Отчаяние? Разочарование? Что я испытывала позавчера? Мне кажется, что это было так давно, что я уже позабыла события того дня. Что я испытывала, когда поняла, что того человека, которого я любила, больше нет? Что вместо него теперь что-то жалкое и нелепое?

Ложь. Я лгу себе. Я знала, что тот человек, которого я люблю, всё ещё есть. И что то жалкое и нелепое – это именно то, что я и любила.

Я выключила воду, когда её набралось в ванной достаточно, чтобы я могла погрузиться в воду по самую голову. К сожалению, у нас ванна маленькая, так что мне пришлось подгибать колени, чтобы полностью уместиться. Иногда я мечтаю понежиться в огромной тёплой ванной, чтобы спокойно вытянуть ноги. Я улыбнулась – а ведь я была в такой ванной – в онсене под Нагоей. Сколько же это было лет назад?.. Почти три года назад! Как быстро время летит.

Я откинула голову и посмотрела в потолок. В квартире было тихо. Так чего же я сама хочу достичь? Что именно я сама преследую? Какие я ставлю перед собой цели?

Достаточно сказать, что моя собственная мотивация для меня – та ещё загадка.

Мои разрозненные, слабоструктурированные и противоречивые мысли прервал стук в дверь.

– Я тебе говорила, Света, что не буду с тобой купаться, – я проворчала.

– Я хотела с тобой поговорить, Снежка, – ответила она мне.

– Ну заходи, – я не смогла сдержать вздоха. – Что я тебя, прогонять буду, в самом деле?

Света зашла. К моему облегчению, она зашла одетой, а не абсолютно голой, так что я могла не бояться, что та полезет в ванную. С неё станется. Иногда моя сестра выкидывает такое, что я поражаюсь – вроде бы она росла нормальной девочкой, когда она успела стать тайной извращенкой?

– Ты же не плачешь тут? – спросила сразу Света.

– С чего мне плакать? – я повернула к ней голову.

– Ну мало ли, – Света тряхнула головой. – Знаешь, когда ты пришла позавчера и первым делом обняла меня и зарыдала, я подумала, что он что-то не то опять наделал, но…

Наверное, я должна была на этой фразе сестры ужасно засмущаться и попытаться её выдворить, но я же не в средней школе, чтобы так нервно реагировать. Да. признаю, позавчера я приехала домой в ужасно разобранном состоянии и плохо понимала, что же мне делать со своими чувствами. Сейчас же мне стало гораздо лучше. Всего-то мне стоило выплакаться.

– Ты там наломала дров, да? – спросила она. – Расскажешь, что там было? Или я слишком рано решила полезть к тебе с такими вопросами?

– Мне не о чем с тобой на эту тему говорить, – я слишком поздно сообразила, что эта фраза прозвучала слишком высокомерно. – Прости, не хотела обидеть. Просто… Я вроде бы тогда тебе всё выплакала, разве нет?

– Ты тогда много чего говорила, – заметила Света. – Напомнить?

– Не напоминай.

Света дёрнула плечиками. Я помню, что одним из пассажей, что я выдала во время рыданий, было что-то вроде «Я сама во всём виновата», «Я не хотела» и «Я всё испортила». Это было чистой правдой, но пока что я не хотела смотреть этой правде в глаза.

– Всё-таки ты, Снежка, такой романтик, – Света улыбнулась. – Всегда знала, что ты будешь гораздо более нежной и ласковой, чем я. Я всё-таки уже слишком заражена прагматизмом и цинизмом, а ты… Романтичная ты, Снежана. Недобитый романтик.

– Ты пришла сюда издеваться или разговаривать?

– Я пришла убедиться, что ты не будешь плакать в подушку, – ответила Света. – А не то я буду лежать с тобой в обнимку и ласково утешать. Или ты этого и хочешь?

– Твои шутки, Света, с каждым разом становятся всё более пошлыми и всё более несмешными, – но я улыбнулась. – Но всё-таки я рада, что ты пытаешься хоть так меня приободрить. Знаешь ведь, как я реагирую на твои шутейки. Да и… – я посмотрела на сестру. – Я понимаю, что ты беспокоишься, но с этой проблемой я должна разобраться своими собственными силами. Можешь считать это самоуверенностью, излишней настойчивостью, но всё-таки мои с ним отношения – это мои с ним отношения, и я с ними…

Я осеклась. Я хотела сказать, что «прекрасно знаю, что делать», но это было бы ложью.

– Не знаю, что делать, – призналась я. – Но я обязательно придумаю.

– Ты это придумываешь целый год, и самая твоя толковая идея была в декабре – бросить Костю и вернуться к нему. Но нет, – Света саркастически взмахнула руками, – ты решила, что это будет слишком легко? Ох, Снежка, ты не ищешь лёгких путей. Я знаю, что тебе по плечу вообще всё, что можно, но всё-таки не стоит изобретать проблемы на ровном месте. Я знаю, что это общечеловеческое – героически решать собственноручно созданные неприятности, но это вообще не в твоём стиле. Ну, главное, не затягивай с обдумыванием слишком долго. Через полгода жизнь вас раскидает кого куда. Или ты веришь, что вы вдвоём сможете поступить на магистратуру?

– Не особо, – я посмотрела на торчавшие ножки и поняла, что они слишком долго были без воды, так что изменила позу – я села в воду, но из-за этого мне пришлось по грудь вылезти из воды. В ванной было достаточно тепло, чтобы я не замерзала, но всё равно я чувствовала себя несколько неловко – сестра же рядом! – Понимаешь ли… В себе-то я не сомневаюсь, да и у меня есть один козырь в рукаве, который я очень не хочу применять…

Вернее, даже два. Один из них – треклятая сигара с визиткой, доставшаяся мне после «Мисс Гаечки», но это оружие последнего шанса. Мне не нужна помощь сильных мира сего, не нужна сделка с дьяволами.

– Я думала, ты без труда наберёшь максимальный балл на вступительных экзаменах, – удивилась Света. – Ты идёшь на красный диплом, у тебя есть статьи, так что у тебя и дополнительные баллы будут.

– Двадцать пять баллов из двадцати пяти возможных у меня точно будут, – я удивилась, с каким холодным и циничным тоном я это произнесла. – Значит, я имею права написать оба экзамена суммарно на сто семьдесят шесть баллов. Нет, нужно оба экзамена написать на сто из ста. Двести двадцать пять баллов из двухсот двадцати пяти возможных – неплохая заявка, да? Особенно с учётом, что у нас на кафедре бюджетных мест – кот наплакал. Впрочем, нельзя говорить «гоп», пока не перепрыгнешь. Но проблема в другом – я-то поступлю, а он? Я в этом очень сильно сомневаюсь.

– Было бы проще, будь вы вместе, – Света вздохнула. – Он бы ради тебя горы перевернул, а так… Ну, ладно, это уже будут его сложности.

– У меня была мысль попытаться его натаскать к экзамену, но… оно ему надо? – я горько усмехнулась. – А оно мне надо? Толку помогать тому, кто не хочет себе помогать для начала?

– А ты никогда не думала о том, чтобы магистратуру окончить в другом вузе? – Света решила немного изменить тему. – Например, в МГУ?

– Я не пойду к тебе на факультет, – заявила я. – Математика – не моё.

– Очень смешно, Снежка – у кого на ЕГЭ было сто баллов по математике?

– У нас обеих, вообще-то…

– Да, точно, совсем забыла. Я срезалась на информатике и физике, набрала всего по восемьдесят баллов. Зато по русскому сто из ста! Впрочем, Снежка, я поняла, к чему ты клонишь. Ты у нас типа экономист, и я не предлагала идти ко мне на кафедру. Есть экономический факультет в МГУ, туда и идти. Я тебе постараюсь раздобыть образцы билетов прошлых лет, вопросы, посмотришь, сможешь ли ты с этим справиться.

Я ответила кивком. Честно говоря, я никогда всерьёз не задумывалась о магистратуре. Глубоко в душе я понимала, что это – вопрос решённый, что я точно буду там учиться, и буду, наверняка, продолжать обучение на своей родной кафедре. Однако тут я поняла главную ошибку – я никогда не рассматривала никакие другие университеты. В самом деле, я ведь вольна учиться где угодно и на кого. Вот только…

– Я сама плохо понимаю, чего хочу от этой жизни, – заявила я. – Надеюсь, я смогу себе обеспечить ещё два года поисков смысла собственной жизни. Но вообще, Света, спасибо за наводку. Скажу честно, я никогда об этом не задумывалась. Ладно, давай я теперь хоть домоюсь по-человечески, а уже потом дамся тебе, и ты будешь мне сушить волосы?

Света довольно улыбнулась и, помахав мне ручкой, вышла из ванной. Я вздохнула – ну зачем такие церемонии устраивать на пустом месте?

Из ванной я вышла через полчаса, вытерлась, переоделась в домашнее и ушла к себе в комнату, а Света увязалась за мной – она всё-таки планировала и в самом деле просушить мои волосы…

После того, как она мне просушила волосы феном и попыталась их во что-нибудь заплести (я долго сопротивлялась, а потом разрешила Свете собрать мои волосы в хвост), мы отправились завтракать. Приготовив себе поесть, сели завтракать. Света спросила:

– Что планируешь делать все эти каникулы?

Для неё-то каникулы начались полноценно только сегодня – у неё вчера был последний экзамен, и только теперь она может сама полноценно расслабиться. Вчера она пришла поздно вечером – должно быть, отмечала с однокурсницами окончание первой магистерской сессии. Вот поэтому она у меня и спрашивает только сегодня, что я сама планирую на каникулах делать.

– Думаю, что отдыхать – для этого человечеством и придуманы каникулы, – отвечаю я. – Но что именно я на каникулах делать буду, пока ещё не придумала. У тебя есть план, я так понимаю?

– Я планирую на каникулах гулять с однокурсницами, – сказала Света. – Ты их помнишь по моему дню рождения.

– Славные девушки, – согласилась я. – А я разве вам не буду мешаться?

– Ну ты скажешь, – фыркнула Света. – Нет, конечно. Ты моим однокурсницам вообще приглянулась. Точно, завтра же у нас литературный клуб, да? О, и в следующую субботу будет! Первая суббота месяца! Я, пожалуй, тоже пойду. А что обсуждаете?

– «Искусство любить».

– О, помню, читала, – закивала Света. – Смешная книжка. Будет её весело обсудить.

– Так, подожди, почему я вообще ответила на вопрос «А что вы обсуждаете?» Я же не говорила, что пойду на собрание!..

– Я думала, что пойдёшь. Или ты на каток пойдёшь, а на само собрание – нет? Экая ты смешная.

Тут она права. Было бы странно не пойти на собрание после катка. Пожалуй, так и сделаю. Плюс…

– Ну и Яна с Дианой явно мне до нового года намекали, что я должна буду его заменить в клубе, – сказала я. – Хотя «заменить» – довольно сложное и опасное слово. Скорее «подменить». Или даже «компенсировать».

– Он был таким важным человеком в клубе? – удивилась Света. – Нет, я знаю, что он был лучшим другом Виктора и Алексея и всегда был одним из самых активных ораторов, но всё-таки…

– Он и в самом деле был чем-то вроде души клуба. Постоянный его член, который, несмотря на все его недостатки, был чем-то вроде сердца. Он всем сердцем был привязан к клубу, и это-то его и погубило.

Впрочем, может, то была не привязанность, а бессмысленно безумная одержимость?

Впрочем, после завтрака я, взяв ноутбук, перешла в комнату сестры. Как она и обещала, она мне начала кидать учебные планы магистратуры МГУ, образцы билетов, а я это всё внимательно изучала. Параллельно с этим мы болтали о всякой разной ерунде. Больше к серьёзным темам мы в тот день не возвращались, если не считать таковой тему с магистратурой. Думаю, считать стоит.

***

002

В субботу мы с сестрой встали рано. Я, например, так и вовсе себе будильник на семь утра поставила и тем самым встала раньше Светы, так что первой заняла ванную, а уже потом вышла и обнаружила, что мама уже хлопотала на кухне. Пожелав ей доброго утра, я ей сказала:

– Мы с сестрой сегодня на каток с литературным клубом поедем.

– О, вы вдвоём поедете? – ответила она. – Когда вас ждать?

– Вечером, думаю, – сказала я. – Посмотрим. Мы вам позвоним, когда поедем домой.

Я пошла будить свою сестру. Та ещё дрыхла, так что я бесцеремонно вломилась в комнату и слегка потормошила Свету. Та недовольно что-то пробурчала, но всё-таки открыла глаза.

– Сне-ежка, ну что ты делаешь?.. – заканючила она.

– Мы на каток сегодня едем, помнишь?

Света непонимающими глазами замигала в мою сторону, а потом вспомнила – взгляд обрёл осмысленность.

– О, точно! – она выбралась из постели. – Мы же ещё не опаздываем?

– Время только полвосьмого, а встречаемся мы в двенадцать на «ВДНХ». Я планировала вообще добираться на трамвае, а только потом спуститься под землю, так что… Советую тебе поспешить.

Света недовольно застонала.

Она отправилась в ванную, а я на кухню, где мама поставила передо мной чашку чая.

– Завтракать будете? – поинтересовалась она.

– Я не особо хочу есть, – честно сказала я. – Но спасибо за предложение.

Работал телевизор, показывавший новости. Главной темой новостей стала эпидемия в Китае. Я её не слишком боялась – ни у кого из нас в семье нет проблем с лёгкими, а мои родители по возрасту ещё не были в группе риска, но я понимала, что эта болезнь выглядит слишком странной, чтобы её так легко игнорировать. Я ещё не изучала подробно информацию о ней, но даже по тем обрывкам, что были мне доступны, я могла делать вывод, что это что угодно, кроме обычной простуды. Эта болезнь слишком странная, но пока что её бояться не стоит. Но если она доберётся до России, то точно будет ходить в масках, перчатках и всячески дистанцироваться в любом случае.

– Скажи, Снежка, ты уже думала о магистратуре? – заговорила со мной мама. – Я знаю, что думала, но просто…

– Думала, – ответила я. – А что? Я вроде бы никогда не говорила, что не планирую поступать в магистратуру. Или что-то поменялось?

– Я просто уточняю, – пояснила мама. – Я не сомневаюсь, что ты ещё два года ещё будешь учиться, просто… – она неожиданно тяжело вздохнула. – Я никогда по-настоящему не спрашивала, чего ты сама хочешь? Кем ты хочешь работать? Чем ты планируешь заняться в будущем? Когда ты поступала, я даже не спрашивала. Никто не спрашивал, потому что ни мне, ни твоему папе до этого не было, честно скажем, дела. Мы больше переживали о твоём психологическом здоровье и искренне радовались, что ты смогла всё-таки найти в себе силы поступить и учиться. Мы не спрашивали у тебя, почему ты выбрала именно это направление – всё-таки оно звучит крайне перспективно и многообещающе, но… Всё-таки почему именно на него, Снежка?

– Я и сама, мама, не знаю, – я отпила из чашки. – Возможно, меня привлекло название направления. У меня и в школе-то не было особых интересов, у меня и так всё получалось, так что выбрала что-то, чего в школе было меньше всего – экономики, организации производства, планирования и так далее.

– Знаешь, я поняла, что так и не смогла понять, довольна ли ты тем, что поступила именно туда, – продолжила говорить мама. – Ты учишься великолепно, у меня к этому никаких вопросов нет. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой! Но всё-таки, Снежка, ты крайне редко на что-то жалуешься, и это… ну…

– Я знаю, мама, что отсутствие обратной связи – это нехорошо, и что обратная связь должна быть как позитивной, так и негативной. Нет, мама, меня всё устраивает. И я довольна тем, что поступила именно сюда. И я планирую дальше углубляться в области организации и планирования предприятием, и магистратуру себе выбираю из этой вот области.

– Рада слышать, – сказала мама. – Просто иногда я смотрю на тебя и думаю: а ты это делаешь зачем? Ты будто бы оттачиваешь и работаешь в первую очередь над внешней формой, забывая про наполнение и содержание, в то время как Света наоборот, искренне наслаждается математикой, пошла на своё направление целенаправленно и делает то, что ей нравится. Я не обижаю тебя, я не сомневаюсь, что ты трудишься даже слишком много, как мне иногда кажется, но мне иногда просто кажется, что ты, может, не совсем туда направляешь свои силы. Не хочу, чтобы ты в июне, получив диплом, вынесла грустный вердикт, что ты впустую потратила четыре года своей жизни.

– Я не скажу, – заявила я.

Даже если я и в самом деле через полгода решу, что ни в чём этом не было ни малейшего смысла, я об этом вслух не скажу. Я просто молча сделаю определённые выводы, и в следующий раз, в магистратуре, постараюсь провести работу над ошибками.

Скоро в кухню зашла Света, и мы втроём стали завтракать. Отец, надо понимать, спал крепким сном, раз он так и не появился на завтрак. Мама всё пыталась у меня дознаться, помимо вопросов, связанных с магистратурой, кто будет на катке. Даже пару раз спрашивала, будешь ли ты на катке. Она-то не знала о том, что у нас с тобой было двадцать второго января и пребывала в некоторой уверенности, что я пытаюсь с тобой восстановить отношения. Моего отца это ужасно злило, кажется. Как минимум, он не желал на эту тему разговаривать, так что я сделала такой вывод.

Впрочем, позавтракав, мы с сестрой вернулись в свои комнаты, где стали собираться к выходу. Мы собрались минут за десять, и уже в половине десятого вышли из квартиры и пошли к лифту.

Вышли на улицу, и я сказала:

– Знаешь, Света, я тут подумала… К чёрту каток.

– Да, Снежка, погода оставляет желать лучшего, – Света недовольно поморщилась. – Но мы уже вышли, так что…

Погода была омерзительной – никакого снега и в помине не было. Дул противный пронизывающий ветер, да моросил противный дождь. Я поёжилась. Я оделась тепло, конечно, но всё равно чувствовала озноб.

– Пошли на остановку, – заявила я. – Мы до трамваев проедем три остановки. Я их шагать не буду…

И мы отправились в сторону остановок. Хорошо, что в последнее время появилось аж три прямых маршрута до трамвайной линии. До «ВДНХ» можно без особого труда доехать из моего района на трамвае, что мы со Светой и планировали сделать. Вернее, планировала я. Я не уверена, что Света как-то продумывала маршрут.

– Я думала, мы поедем до красной линии, чтобы на ней доехать до «Тургеневской», – сказала Света, пока мы шли в сторону перекрёстка.

– Это долго. Гораздо быстрее доехать на трамвае. Тем более сейчас такие хорошие трамваи пускают, на них грех не прокатиться!

– Я удивлена слышать от тебя, Снежка, восхищение общественным транспортом, – Света явно не могла поверить своим ушам, что это говорю я.

– Это больше восхищение возросшим уровнем комфорта.

Один из нужных нам автобусов приехал очень скоро. Три остановки пролетели меньше, чем за десять минут, и мы, выйдя из автобуса, прошли чуть назад, чтобы перейти через улицу с трамвайными путями и дойти до трамвайной остановки. Она была первой после разворотного круга трамваев, так что подъехавший трамвай был почти что пустым, и мы с сестрой сели в хвосте трамвая на два соседних места. Я села ближе к окну, а Света – рядом.

– Что, будем болтать до «ВДНХ», или я включаю себе музыку? – поинтересовалась сразу Света.

– Света, а я точно делаю то, что должна делать?

Света в ответ на мою реплику тяжело вздохнула.

– Да, Снежка, ты делаешь то, что должна делать. Ты учишься во всех смыслах слова. Расслабься, ну в самом деле. Я понимаю, что после того, что было поза-позавчера… то есть, уже два дня назад, да? Ну, что ты тогда много такого поняла из разряда «я знаю, что ничего не знаю». Но мы едем на каток, ну, не надо так сильно загоняться по каждой более-менее сложной теме.

– Просто я всё ещё не знаю, что я буду делать после окончания университета.

– Никто не знает. Я пошла в магистратуру не только из любви к математике, но из желания ещё два года взять себе времени подумать, зачем я это всё делаю и кому это всё может понадобиться, в самом деле. Так что… Вот получишь диплом, тогда и думай. Или ты думаешь, что я собираюсь серьёзно уйти в математическую науку? Это вряд ли.

Меня её слова не слишком обнадёжили. Света же решила, что дала своей сестричке достаточно мудрый совет, так что нахлобучила на себя наушники. Я же стала смотреть в окно. Ничего интересного там, к сожалению, не было. Будь этот город покрыт снегом, всё было бы получше. Хотя снег снегу рознь. Это мог бы быть тот самый белоснежный красивый снег, под которым город выглядел бы как новогодняя сказка, но это и могла бы быть серобуромалиновая тошнотворная слякоть. Сейчас же слякоть смешивалась с разбухшей от дождя землёй, и перемещаться где угодно, кроме как по тротуару, было попросту опасно для чистоты сапог. Слава богу, что от дома до трамвайной остановки мы дошли без проблем, в трамвае, очевидно, сухо, а у ВДНХ, я уверена, будет всё чисто – всё-таки одна из туристических достопримечательностей.

В это субботнее утро трамвай ехал быстро, не встречая на своём пути никаких пробок. Он ехал по более-менее старинным кварталам, в какой-то момент пересёк шоссе и ехал через Богородское, затем ехал через лес, пока в какой-то момент не пересёк по мосту Ярославское направление железной дороги, затем трамвай пересёк Ярославское шоссе, и мы с сестрой вышли у остановки у подножья станции монорельса. Время было половина двенадцатого. Моросил дождь, и мы спрятались под эстакадой монорельса у входа на станцию.

– Я сейчас напишу Виктору, спрошу, есть ли кто в метро, – сказала я Свете. – Честно говоря, я не особо хочу идти к метро – это нужно будет круг сделать.

– Да, мы тут и так неплохо стоим, – согласилась Света, поправляя капюшон на своей голове. – Может, тогда прокатимся на монорельсе? Мы на нём в последний раз катались вскоре после его открытия. Надо успеть, пока его не закрыли.

– Мы будем дольше ждать поезда, – я набирала сообщение Виктору. Отправив, убрала телефон. – Они же теперь ходят тут раз в полчаса.

– Но, может, после катка покатаемся, – предложила Света. – Всей компанией. Надеюсь, нас не будет слишком много.

– Я не думаю, что будет больше пяти человек: ты, я, Виктор, Лёша, Яна, Диана… Это уже шесть.

Виктор ответил мне: «Хорошо, тогда мы дождёмся остальных и пойдём в вашу сторону».

Мы стояли под укрытием от дождя и смотрели в сторону станции.

– Летом надо будет с тобой развлекаться всё лето, – решила Света.

– Летом я буду поступать в магистратуру, – напомнила я.

– Ну, к августу-то ты поступишь, – возразила Света. – В начале августа сдаёшь экзамены, а потом мы будем гулять, развлекаться, приглашать моих и твоих друзей и подруг, веселиться и наслаждаться последним летом юности! У меня потом будет второй курс магистратуры, а в аспирантуру я вряд ли потяну, это нужно слишком любить науку, и это нужно любить науку в себе, а не себя в науке. Да даже если и так, то аспирантура уже не будет лёгкой прогулкой, это будет такой же невыносимый труд, как и работа, только ради крайне пространных и эфемерных идей… Короче, Снежка, нам с тобой осталось развлекаться всего ничего! Потом у нас будет работа, а там, глядишь, и семья, дети, и всё.

– Как тебя пробило на мрачные мысли, – заметила я. – И не лень тебе передо мной дома играть беззаботную и безалаберную сестричку?

– Не хочу, чтобы ты из-за меня слишком много переживала, – сказала Света. – Оставь тяготы мне. Это же моя роль – быть твоей клёвой старшей сестрой.

– Если тебе так хочется, то пускай, – я спорить не стала.

В ответ Света потрепала меня по макушке и, ласково произнеся «Сне-ежка», оставила в покое и продолжила смотреть в сторону метро.

Литературный клуб пришёл минут через десять, и его состав меня несколько удивил. Моё предсказание, что будут Виктор, Алексей, Яна и Диана, сбылось на три четверти – Лёши не было. Но зато была Елена, Эмма, Алёна и незнакомая мне девушка со светлыми волосами и странной аурой зрелой женственности, от которой моё сердце странно затрепетало. Я покрутила головой и поняла, что больше ни одного парня литературного клуба не было. Виктор выглядел откровенно растерянным.

– О, Леночка, – сказала Света довольно прохладным голосом.

– Светочка, – в голосе Лены так же не было ни капли тепла.

Однако почти сразу обе девушки улыбнулись и рассмеялись.

– Да, было бы глупо из-за такой ерунды и дальше продолжать склоку, – заявила Света.

– Нерационально и бесперспективно, – согласилась с ней Лена.

Я лишь позже сообразила, что Лена, как бы, увела у Светы Ярослава, что и послужило причиной их конфликта, но раз Ярослав перестал быть частью их жизни уже давно как, то и суть конфликта исчерпана. Две девушки обнялись, после чего Света стала обниматься со всеми остальными девушками. В какой-то момент и меня стали обнимать на радостях от факта встречи. Зато познакомилась с незнакомой девушкой – её звали Майя.

– Снежана, да?.. – пробормотала она, когда я представилась.

– Что обо мне успели в клубе рассказать? – я напряглась.

– Нет, это просто абсолютно всё объясняет… – Майя продолжала изучать меня своими тёплыми карими глазами. – Ладно, потом объяснюсь.

Переобнявшись и поздоровавшись со всеми, мы смогли продолжить путь в сторону ВВЦ. Лена и Света не преминули возможностью поддеть Виктора. Света сказала:

– Что, Вик, тебе нравится быть единственным парнем среди девок?

– Как в песне: «восемь девок, один я», – продолжала измываться над своим парнем Лена. – Рад, да?

– Ну, не жалуюсь, – как по мне, Виктор выбрал не самую удачную реплику в такой ситуации, да и что бы он мог выбрать, в самом деле?

– Я ожидала тебя сегодня встретить здесь, Снежка, – заговорила со мной Эмма.

– А почему так? – я повернулась к ней.

– Поначалу я думала, что вы с ним снова сойдётесь, – очевидно, Эмма намекала на тебя. – Но раз его тут нет, то причина, по которой ты здесь и сейчас, какая-то другая. Скорее всего, он умудрился и тут со всеми разругаться, и с тобой в том числе.

– А тебе это зачем? – я к Эмме относилась настороженной по простой причине – она из параллельной группы, и хоть все знали о её крайне пренебрежительном отношении к идеалам группы и идеалам Клики, она всё ещё оставалась человеком из параллельной группы.

– Исключительно женское любопытство, только и всего, – сказала Эмма. – Не бойся, мне нет никакого резона под него копать. Я вообще в нём разочарована не меньше, чем все остальные.

Слышать эту реплику было крайне досадно. Я знала, что ты своими склоками испортил себе репутацию, но не настолько же, чтобы даже всегда лояльная к тебе Эмма прямо сказала, что она в тебе разочаровалась!

– Впрочем, не будем о грустном, – заявила Эмма. – Здорово тебя здесь видеть.

– Могу сказать то же самое, – я вежливо улыбнулась ей.

Меня тут позвала Яна, и я отошла к ней. Рядом с ней была Диана, Майя и Алёна. Эмма уткнулась в телефон, а Лена и Света продолжали дразнить и терроризировать Виктора.

– Помнишь наш разговор до нового года? – Яна решила не тратить время зря и сразу перешла к теме.

– Прекрасно помню, – ответила я, а потом посмотрела на Майю.

– Я в курсе – я там тоже была, – она смогла правильно расшифровать моё молчание.

– Я вам так отвечу: стало только хуже, – сказала я. – Гораздо хуже.

– Что, он совсем распоясался? – удивилась Диана.

– Можно сказать и так, – я призадумалась. – Я бы могла подробнее объяснить, вот только стоит ли? Не хочу трепаться о таких вещах почём зря. Мне это кажется нечестным в его отношении.

– И что, его совсем никак нельзя, хм, исправить там, наставить на пути истинный? – говорила Диана.

– Это очень сложно, и в ближайшее время этот трюк не удастся, – заверила я. – И ведь самое печальное, он как обычно испортил всё своими собственными руками. Такая вот трагедия человеческой жизни.

– Может, и не трагедия, – заметила Алёна. – Можно сказать, что зря вообще мы так из-за него переживаем. В конце концов, кто мы для него?

Кто я для него, да?.. Этот вопрос я вроде бы уже давно как оставила в покое и нашла для себя приемлемый ответ.

– Ну да, мы всего лишь его бывшие товарищи по клубу, а она – его однокурсница и староста, только и всего, – сказала Яна.

– Впрочем, не будем о грустном, – Диана решила сменить тему. – Как вам каникулы? Как погода?

– Смеёшься, да? – я с трудом сдержалась от того, чтобы ответить более едкой репликой.

Мы дошли до касс и, оплатив билеты и коньки, зашли в раздевалку. В ней мы проторчали довольно долго времени. Когда я надевала коньки, ко мне обратилась Диана:

– Снежана, а ты на коньках вообще как?

– Да вроде не жалуюсь, – сказала я. – Никогда не была большой поклонницей коньков, фигурного катания и прочих деятельностей, связанных с коньками, но я на них кататься умею.

– Хм, ну ладно, просто у него с ним были большие проблемы, так что… – Диана как-то странно улыбнулась. – Просто будет обидно, если у тебя тоже будут какие-то сложности.

– Не бойся, мне, если что, точно поможет Света… – я бросила на неё взгляд. – Если они на пару с Леной перестанут тиранить бедного Вика.

– Я думаю, ему наоборот, льстит такое внимание, – заявила Алёна. – Хотя вообще то, что он тут один единственный…

– Что-то не так? – я задумчиво осмотрела Алёну.

– Мелькнула мыслишка, что к нам ведь могут всякие клеиться на катке, если увидят, что парень один, а нас восемь, – заявила Алёна.

– Ой, ну не придумывай глупостей, в самом деле, кто к нам клеиться будет? – ответила Диана.

– Да найдутся, – я поддержала Алёну. – Парни – существа простые и бесперспективные, откровенно говоря. А некоторые и вовсе ходят в такого рода места только чтобы подцепить девушек.

– Честно говоря, что-то такое могла бы выдать Гладышева, – сказала мне Эмма. – Ты-то в эту степь не ударяйся.

– Да я не ударяюсь, я просто говорю, что думаю, – ответила я. – Можно было бы уже запомнить, что я о всяких там отношениях и подкатах крайне низкого мнения. Не практикую сама и вам не советую. Но вообще даже хорошо, что с нами только один лишь Виктор.

– Это ещё почему? – Яну, судя по интонации, разговор не интересовал, но какое-то чувство долга обязывало её поддерживать разговор.

– Ну давайте посмотрим так: представьте, что вы – охочие до пикапа парни, и видите тут толпу девушек, восемь штук, но рядом с ними – восемь парней. Ваши действия?

– Разочарованно цокнуть языком и отправиться дальше, – ответила Алёна.

– Почему мы болтаем о парнях, ещё раз? – возмутилась негромко Яна. – У нас что, совсем нет других тем для разговора, дамы?

– А если семь парней? – я продолжала этот странный разговор.

– Значит, одна из них свободна и надо понять, кто именно, – предположила Алёна.

– И так далее – вы уловили главную мысль, – продолжила я. – Важно понять, что современное общество – общество иерархий, общество структур, порядков, замкнутых на самих себе сообществ и так далее и так далее. Главная задача любого человека – сходу определить, с каким видом сообществом ему придётся иметь дело в той или иной ситуации. С одиночками всё легко – одиночка один, и, независимо от пола, представляет почти нулевую угрозу. Разнополые компании, в которых отношение двух полов примерно одинаково или недостаточно критично, взаимодействуют как огромная стая, в которой каждый член и каждая пара – автономные и самодостаточные единицы, а одиночные люди – в одиночные запишем тех, кому не досталась пара – могут уже представлять потенциальный интерес и не несут в себе никакой угрозы. Однако другое дело – когда парень один, а девушек целая толпа. Алёна, представь, что ты – охочий до похождений парниша. И представь, что ты увидела такого вот шаха с гаремом на выгуле. Твои действия?

Алёна задумалась, а Яна покачала головой:

– Снежана, я прекрасно понимаю, что у тебя был очень неприятный и травмирующий опыт взаимодействия с мужчинами в прошлом, и у тебя развилась андрофобия, однако твои суждения даже по моим меркам крайне, хм, сексистские и…

– Да не особо, я бы сказала, – подала голос Майя. – Вполне себе здравые рассуждения. Наш мир довольно жесток, и если не развить в себе нездоровый цинизм, то можно и оказаться на обочине жизни.

– Ты мне, Майя, всегда казалась крайне спокойным и добрым человеком, откуда такие слова? – удивилась Диана.

К нам подошли Света, Лена и Виктор.

– О чём болтаете? – спросила Света.

– О том, почему гарем – наиболее универсальная и удобная форма межличностных отношений, в которой девушки могут без лишних сложностей отгородиться от внимания и посягательств, – заявила я.

Света с Леной переглянулись. Виктор как-то нервно улыбнулся и посмотрел на моих изначальных собеседниц. Яна покачала головой, Диана пожала плечами, Майя закатила глаза, а Алёна же кивнула и сказала:

– Потому что когда люди видят одного единственного парня в окружении девушек, то наш патриархально структурированный мир сразу начинает считать его достойным внимания, а также более значимой силой, чем человек с одной девушкой. Я права?

– Права или не права, пошли на каток, – заявила Лена. – Давайте будем медленно катиться, а Снежка будет нам излагать свои необычные мысли.

– Да нормальные у неё мысли, – Алёна решила заступиться за меня.

Мы выбрались на каток и нам пришлось поехать несколько излишне широкой шеренгой, чтобы все могли услышать мои слова:

– В этом-то и суть, что когда все сейчас видят Виктора, то думаю, что «какой он, должно быть, восхитительный и сногсшибательный молодой человек, раз смог окружить себя такой толпой». И в итоге никто не рискнёт приблизиться, потому что такого рода мужчины мыслят именно такими категориями. Вы думаете, что я несу какую-то околесицу, но лишь потому что такая извращённая во всех смыслах этого слова логика – это именно то, как работает разум у такого рода мужчин. Свою жизнь они видят исключительно как череду сексуальных похождений, безумный эротический сериал, в котором им уготована главная роль.

– Но не все мужчины такие, – запротестовал Виктор.

– Я и не говорила такой глупости. Я всегда говорила фразы в духе «такого рода мужчины». К тому же, в тебе, Виктор, я и не сомневаюсь. Ты не такой, верно…

Но тут я чуть покатилась вперёд и не без труда развернулась лицом к Виктору и покатилась спиной вперёд, пожирая Виктора глазами.

– Вот только этим ты ещё хуже, – заявила я.

Мы все остановились, потому что некоторая театральность моих действий сбивала всех с толку. Лена взглянула на меня непонимающими глазами и сказала:

– Снежана, не поленишься объяснить свою мысль?

– Не поленюсь, – я кивнула. – Виктор у нас – замечательный человек. Хороший, славный, добрый… Но, может, он просто хочет своей добротой добиться своих крайне корыстных целей?

– Без обид, Снежана, но ты звучишь прямо как…

– Да, Лена, знаю, – я прервала её – речь, очевидно, шла о тебе. – Однако это не мои мысли, это мысли определённой части женской половины человечества. Как говорится, пусть первой в меня камень бросит та девушка, что ни разу не подозревала Виктора в низменных целях.

Повисло неловкое молчание. Что же, неужели я своей репликой попала в точку? Виктору как-то даже неловко стало. Он-то, дурашка, поди, считал, что его все ценят и любят, и что злой и нехороший ты напраслину наводил… Я всё ещё считаю, что твоя безумная теория заговора не имеет ни малейшего смысла, но…

– В этом и есть главный парадокс современного общества, как по мне, – продолжила я. – Мы настолько друг другу перестали доверять, что подозреваем абсолютно каждого в нечистоплотности мыслей, но при этом сами этой нечистоплотности желая. Одним мы отказываем в праве на лицемерие, двуличность и изворотливость и потворствуем настоящему, даже если это настоящее отвратительно и мерзко.

– Вот надо было тебе, Снежка, устраивать тут филиал литературного клуба? – рассмеялась Света. – Боже мой, ну ты всё настроение испортила.

– Испортила не испортила, но это наша задача как литературного клуба – рассуждать на серьёзные темы и философствовать почём зря, – заявила Диана. – Но я тебя, Снежана, поняла. Можешь не переживать – тут, в клубе, собрались люди обоих полов определённого мировоззрения, и мы, вроде бы, можем здраво оценивать происходящее и не ударяться в животный эгоцентризм.

– Я в это верю, – я почувствовала, что улыбаюсь. – Поэтому-то с вами и заговорила на эту тему… Хотя нет, это вышло случайно. Я даже не предполагал, что мы вообще этой темы коснёмся! И вообще, я планировала на эту тему на собрании подискутировать.

– Так что пошли кататься, – сказала Яна. – А то ты, Снежка, весь свой пыл растратишь здесь и до собрания ничего не придумаешь.

– Не переживай, Яна, у меня слишком много мыслей об этой книге, так что мне будет, о чём поговорить на собрании, – сказала я.

И мы стали кататься по катку. У каждой из нас был разный уровень подготовки и разный уровень желания кататься. Лена с Виктором сразу укатились вдвоём куда-то далеко, а нам вшестером оставалось лишь медленной группировкой катиться поближе к бортику, потому что Полина и Диана явно испытывали определённые проблемы с коньками. Я же чувствовала себя замечательно. Разве что надоедала сестра:

– Сне-ежка, пошли наперегонки!

– Нельзя наперегонки, тут сказано, что скоростные гонки запрещены, – возразила я.

Подначиваемые Дианой, мы сделали один большой круг по катку и, добравшись до ресторанчиков, поняли одну проблему.

– А куда Вик с Леной подевались? – спросила Майя, которая сразу поспешила занять место на лавочке.

– Снова они уехали вдвоём миловаться, ей богу, – заявила Яна. – Что до нового года они вдвоём куда-то укатили, что сейчас.

– Завидуй молча, – Диана рассмеялась.

– Ладно, но мы же не будем Вику и Лене звонить? – спросила Эмма.

– О, а ты была довольно молчалива в последнее время, – заявила Света.

– Да просто не о чем было говорить, – Эмма пожала плечами. – Вы и без меня там неплохо толкали профеминистические речи. От тебя, Снежана, я такого не ожидала. Я знала, что ты не любишь мужчин, но как-то думала, что ты с этим либо борешься, либо не даёшь этой нелюбви мешать тебе жить.

– Давайте не будем об этом, – я недовольно поморщилась. – Ну ей богу, ну сколько можно уже эту тему мусолить? Лучше расскажите, как у вас сессия прошла.

Тут мой взгляд зацепился за Алёну. Мало того, что это была очень милая, красивая и чарующая девушка, так она ведь ещё училась в Финансовом университете. Значит…

– Алёна, прокатишься со мной? – поинтересовалась я у неё.

– Ну-у-у… – Алёна неуверенно качнула головушкой. – Давай…

– Так что с Виком делать будем? – поинтересовалась Эмма.

– Я хочу дать ногам отдых, – заявила Майя. – Я никуда не поеду. Буду тут сидеть.

– Эй, Майя, ну ты чего?.. – Диана присела рядом. – Если у тебя проблема с коньками…

– Да я просто не слишком хорошо на коньках стою, – ответила Майя.

– Ладно, Алёна, поехали, – я подкатила к девушке поближе.

Она кивнула, и мы поехали по большому кругу. Я старалась выдерживать неспешный темп, чтобы Алёна была рядом и чтобы я не могла слишком далеко отъехать.

– Возможно, Алёна, ты не совсем тот человек, к которому мне следует обратиться, – заговорила я. – В конце концов, ты, как я помню, ещё на втором курсе, и до выпуска тебе далеко.

Я заметила, как Алёна расслабилась. Это явление не ушло от моего взора незамеченным. Она что, подозревала, что я её за какими-то целями решила вытащить покататься? Я догадываюсь, что она могла узнать о моей репутации или заподозрить меня в чём-то странном, но такое отношение меня расстроило.

– Хочешь узнать про магистратуру? – догадалась Алёна. – Просто я знаю, что ты на выпускном курсе, и раз ты с ним в одной группе, то, возможно, ты решила узнать у меня, как у человека с похожим профилем подготовки, что у нас в магистратуре.

Как, всё-таки, приятно иметь дело с людьми, которые понимают тебя с полуслова, в самом деле! Раз уж я взялась за выбор магистратуры всерьёз, надо как можно дальше и как можно больше удочек забрасывать. Я этим должна была заниматься весь прошлый семестр, но полгода назад я игралась в романтическую комедию юности, но потерпела в этом жанре оглушительный провал. Я должна была заниматься вопросами магистратуры чуть ли не с первого курса – это непозволительный для меня провал, что о магистратуре я начала думать лишь сейчас.

– Именно, – я кивнула. – Если не знаешь сама о магистратуре, то, возможно, есть кто-то, с кем ты знакома?

– Я могу спросить в своей группе, – сказала Алёна. – Могу даже сейчас в паузу кинуть клич в группу, может, кто отзовётся. Уж среди моих одногруппниц точно кто-нибудь да общается с магистрами.

– Спасибо огромное.

Мы медленно катились по катку, и я уже даже перестала обращать внимания на то, как и зачем переставляю ноги. Алёна спросила:

– Я так понимаю, тебя лучше связать с кем-нибудь из девушек-магистров? Их наверняка большинство, но всё-таки.

– Думаю, да, – ответила я, даже не подумав о странности подобного вопроса.

– Честно говоря, когда я слышала о тебе, то думала, что ты вопросы с магистратурой уже давно как решила, – сказала Алёна. – Или что-то поменялось?

– Ничего не поменялось – я просто впервые по-настоящему задумалась о своей взрослой жизни, только и всего, – я посмотрела вперёд. – А ты?

– Уже задумывалась – я ведь уже в прошлом семестре выбрала профиль подготовки, – сказала Алёна. – Я уже стараюсь думать о том, какую тему выберу для диплома. Ну, я просто стараюсь думать о том, в каком направлении будет диплом.

– Звучит перспективно, – я подумала, что в моём потоке только я да Алина думали о дипломе чуть ли не на третьем курсе, а тут девушка на втором курсе, а уже так масштабно мыслит. – Как минимум, у нас диплом ещё можно написать за один семестр, я уж не знаю, как у вас.

– Мне хочется пораньше определить для себя, что мне интересно в первую очередь, – объяснила Алёна. – Чтобы именно на этом сосредоточить своё внимание.

Целеустремлённость людей меня всегда восхищала. Я редко когда была способна найти в себе силы для преследования цели, хоть обо мне все и думают обратное. Я просто делаю свою работу настолько качественно, чтобы не было ни единого изъяна. Я – перфекционист, потому что так привыкла быть, но что стоит за моим перфекционизмом?

– А ты знаешь кого-нибудь из Высшей Школы? – я решила вернуться к теме магистратуры. – У меня училась там подруга моей сестры, вот только та подруга ушла оттуда, как мне известно.

Речь шла о Шигориной Вере. Мне даже интересно, как она сейчас поживает? Мы с ней общались лишь пару раз – кажется, один раз был на олимпиаде по русском, когда я, Вера и Света прошли на окружной тур, и мы отправились втроём в другую школу писать её. Потом, кажется, мы сталкивались пару раз в коридоре и заводили вежливые беседы. Нас объединяла одна лишь Света, но Вера никогда не была ей такой уж близкой подругой. Вряд ли она даже сможет мне помочь – как я знаю, она ушла после первого курса в Дипакадемию, а мне там явно нечего делать в любом случае.

– У меня несколько одноклассников туда поступило, – сказала Алёна. – Я постараюсь у них поспрашивать. Я с одной девочкой ещё общаюсь, она мне точно поможет.

В какой-то момент я себя спросила: а зачем я вообще решила начать все эти поиски? Что они мне дадут? Но пока что не буду о грустном.

– Спасибо, – я кивнула Алёне. – А ты бы что сказала о своём обучении? Ты бы пошла на магистратуру на свою кафедру, факультет, вуз?

Алёна задумалась, после чего неопределённо пожала плечами.

К моменту, когда мы сделали круг, на «месте встречи» мы обнаружили Виктора и Елену. Девочки, должно быть, решили покататься без нас. Вот только...

– А куда Света подевалась? – спросила я и покрутила головой в поисках своей сестры.

– Она решила покататься одна, – ответил Виктор. – А я тут отдыхаю.

– Какой же из тебя бестолковый всё-таки ходок, – сокрушалась Лена. – Представляете, он без моего пинка не хочет гулять по центру на десять-двадцать километров! Я в его возрасте спокойно доходила от нашего вуза до Лубянки пешком!

– Это не так уж далеко, – заметила я. – Километров пять от силы.

– А ты что, уже ходила? – удивилась Лена.

– Я просто в голове прикинула, – сказала я.

– А что мы после катка делать будем? – спросила Алёна.

– Ты уже хочешь уйти? – расстроилась Лена.

– Я планировал погулять по ВВЦ, – подал голос Виктор. – А потом пойти поесть в какой-нибудь ресторан.

– Я бы пошла в «Чернику», но ближайший ресторанчик у метро «Проспект Мира», – сказала Лена. – Хотя это сколько, получается, перегонов? Три? Между «ВДНХ» и «Алексеевской», между «Алексеевской» и «Рижской» и между «Рижской»… Да, три! Это где-то по два километра. Ну, всего-то шесть километров! За час дойдём.

– До сколько они работают? – Алёне этот план показался несколько нереалистичным.

– До одиннадцати вечера, а сейчас только-только час дня наступил, – Лена посмотрела в небо. – Интересно, дождь пойдёт или нет?

– Лена, помнишь, мы два года назад, когда мы ещё были на третьем курсе, катались в «Сокольниках», а потом отправились в Аптекарский сад? – заговорил Виктор. – Мы тогда до него доехали на метро, хотя было примерно столько же километров идти.

– Но потом-то до Детского мира мы дошли пешком, – заметила Лена.

– Но расстояния от Аптекарского сада до Детского мира и от Сокольников до сада несравнимы, – настаивал Виктор. – Ну и… Я не уверен, что остальные девушки согласятся идти час с чем-то до кафе.

– А «Черника» что за кафе? – спросила Алёна.

– Просто кафе, но у них волшебные кондитерские изделия, – в глазах Лены я могла увидеть самые настоящие сердечки – настолько она была от этой идеи в восторге. – Но там есть и здоровая еда, если что! Но просто если вы не попробуете их чизкейки, вы многое потеряете.

Мы с Алёной невольно переглянулись. Думаю, что мой живот выдержит испытание сладостями. Алёна кивнула – она тоже была к этому готова. Я лишь подумала – а я когда-нибудь вообще задумывалась о том, что я ем и в каких количествах.

Скоро к нам вернулись остальные участники вылазки литературного клуба на каток, и Лена озвучила свою идею: доехать до ресторанчика на «Проспекте Мира». Услышав про кондитерскую, девушки засомневались – судя по всему, тут определённая часть девушек старалась как-то следить за своим питанием. Диана и вовсе сказала:

– Я, конечно, поеду с вами, но учтите, что в ресторане я буду смотреть на это всё злыми и недовольными глазами и ворчать о том, что хочу себе вкусняшку, но мне нельзя, потому что потом надо будет каждый съеденный калорий в наказание пробегать, а я даже не заикаюсь о том, что в такую погоду бегать – только зарабатывать себе воспаление лёгких.

– Нельзя съесть калории! – возмутилась Елена. – Калория – единица измерения тепла! И надо говорить не «каждый съеденный калорий», а «каждая съеденная калория», на худой конец!

– Справедливости ради, мы же говорим, что едим граммы и так далее, – сказала Майя.

На лице Елены отобразилось несколько эмоций, начиная от гнева и кончая смирением. Она тяжело вздохнула:

– Давайте вы просто при мне не будете заикаться о калориях. Никто из вас не учился на физика, никто не понимает мою боль, когда я слышу разговоры про калории. Особенно когда они откладываются то в жире, то в груди, то ещё где.

– Я, может, не совсем физик, я училась на наноинженера, но я бы не стала так сильно цепляться к словам, – продолжила Майя. – Смысл цепляться к словам.

– В жире и груди откладывается тогда уж килограммы… – подхватила аналогию Майи Света.

– И целлюлит – это вовсе не означает, что ты толстая! – у Лены произошёл ещё одна вспышка праведного гнева, после которой она взяла себя в руки и сказала: – Хорошо, тогда когда пойдём в кафе?

– Поедем, – поспешил поправить её Виктор. – Мы поедем на метро.

– Может, тогда на автобусе? – предложила Лена.

– Зачем в автобусе? – спросила Эмма. – Любоваться на виды из окна? Что сейчас везде серым серо, что в метро будет черным черно. Из двух зол лучше никакое не выбирать.

– О, «Ведьмак»! – оживилась Яна. – Я на днях досмотрела сериал. Какой же он классный!

Виктор и Лена согласно закивали.

– Ну не зна-аю… – протянула Света. – Мы с сестрой пытались посмотреть, но…

– Во-первых, мы даже не прочитали первоисточник, – заговорила я. – Ну, и на этом, в целом, можно закончить перечисление. Я терпеть не могу смотреть адаптацию, если не знакома полностью с первоисточником.

– Как же ты тогда аниме смотришь? – поинтересовался у меня Виктор.

– Точно так же – знакомлюсь с первоисточником, хотя бы с первым томом, а уже потом смотрю, – заявила я.

– А как? – продолжал расспрос Виктор. – Ты же…

– Она японский знает, – объяснила Света. – Как и я. Так что она отправляется на поиски бесплатно выложенного первоисточника – это найти не так сложно, как кажется – листает его, а потом смотрит сериал.

– Охренеть можно, – только и сказала Диана. – То есть, без шуток, да? Правда знаешь настолько хорошо японский?

– Я бы этим не стала гордиться, в этом нет никакой нужды, – я закатила глаза.

– Ладно, литературоведы, мы кататься дальше будем или как? – возмутилась Света. – Мы сюда кататься пришли, а не рассуждать о всякой ерунде.

– О, а, может, тогда поедем в мой любимый ресторанчик на Чистых прудах? – предложила Диана. – Он вегетарианский, и там меня не будут соблазнять кондитерские изделия.

– Да не так уж в «Чернике» много кондитерского… – заметила Лена.

– Да, пошли кататься дальше, – Эмма демонстративно оттолкнулась и покатилась. – За мной!

Мы снова вышли на каток. Я себе задалась целью поговорить с Майей – уж больно её реплики мне показались странными. Так что когда мы снова вышли на лёд, я подкатила к ней и сказала:

– Ты что-то мне явно хотела с самого утра сказать.

– Было дело, но всё возможность не предоставлялась, – Майя обогнула меня и покатилась в неспешном темпе ближе к центру ледовой дорожки. Я за ней.

В первую очередь она спросила меня о тебе. Я какое-то время думала над ответом, пока она не ответила за меня:

– Я прекрасно понимаю, что вас двоих друг с другом связывает. Нет, мне никто о вас двоих не рассказывал, я просто догадалась. Особенно когда он мне скинул свои рассказы.

– Свои что? – я сразу напряглась. В моей жизни уже был один парень-писатель, испытывавший ко мне чувства. Он погиб, я бы точно не хотела, чтобы ты разделил его судьбу.

– Рассказы, – повторила Майя, либо не поняв моего смятения, либо не желая брать его во внимание. – Просто он как-то нервно реагировал на имя «Снежана», а когда узнала, что он пишет в стол, попросила его скинуть и обнаружила, что он в основном пишет разную романтику разной степени трагичности. Так что сложить два и два мне не составило труда.

– Я бы сказала, что это очень в его стиле, но я удивлена, что он снова взялся за перо. Неужели он тебе не скинул свою пьесу? Её даже в нашем университете ставили.

– Нет, – в голосе Майи было неподдельное удивление. – Я об этом даже не догадывалась. Что же он её не показал?

– Может, забыл. Или он считал, что та пьеса не соответствует каким-то его внутренним стандартам. Мне-то откуда знать?

– Ты-то его знаешь явно лучше моего. Я-то виделась с ним дважды: один раз на собрании клуба, а второй раз на катке, где он… Ну, дальше ты, наверняка, знаешь. После того скандала, что он устроил, меня не покидал вопрос: а что он за человек на самом деле? И насколько низко он умудрился пасть?

– Тебе его жалко, что ли? – я приподняла бровь, а у самой к горлу ком подступил. – В этом нет никакого смысла. Я с ним говорила на днях – к сожалению, он пропал для общества на какое-то время. На нём можно и нужно смело ставить крест. Он утонул в ненависти к окружающим, умудрившись собственноручно разрушить всё, что ему самому было дорого. Конечно, ему ещё активно помогали извне, но нет никого, кого ему нужно винить больше, чем его самого. И он это осознаёт лучше всех нас.

Майя слушала меня. Почему она заинтересовалась твоей персоной? Неужели это какой-то странный романтический интерес? Вряд ли. В моём сердце не возникло той ревности, что я испытывала, когда рядом с тобой крутилась Алина, когда я реально осознавала, что она к тебе что-то испытывает.

Оттого мне было особенно больно видеть, как ты уничтожил её чувства в день экзамена по управлению инновационной деятельности. Она того абсолютно не заслужила.

– Жалко это слышать, – произнесла Майя. – Он мне показался занятным человеком… который смог достучаться до моей души своими словами.

Я почувствовала, как всё моё естество напрягается. Что же Майя за человек, раз ты смог найти к её сердцу путь той же тропой, что и к моему? Возможно, мы с Майей даже более похожи, чем я предполагала.

– Впрочем, давай не будем о нём, – сказала я. – Давай лучше о тебе поговорим. Нечего о парнях в такой хороший день разговаривать.

– Я бы поспорила о том, насколько этот день хороший… – Майя обвела руками. – Холодрыга, промозгло, снега нету нифига.

Я издала смешок.

В итоге с катка мы ушли только через час. К тому моменту ноги у меня отваливались, а в животе была неприятная пустота. Надо было всё-таки позавтракать дома… Ну, тем слаще будет долгожданный обед в ресторане.

Мы закончили переобуваться, забрали свои вещи, а потом вышли на улицу и пошли прямой наводкой в сторону метро. Слава богу, к этому моменту моросящий дождь уже закончился. Я шла рядом с сестрой и думала: да если бы мы не переубедили Лену, мы бы точно свалились от усталости где-то на полпути до этого ресторанчика!

– О чём задумалась, Снежка? – раздался голос Светы.

– О том, что слишком много ходить – тяжело и неприятно, – честно сказала я. – Ответ тебя не устраивает, верно?

Очевидно, не устраивал, но Света решила не развивать разговор.

Я до метро не участвовала в разговорах, да и разговоров было не слишком много. Меня это устраивало. На метро же мы проехали три станции, вышли на «Проспекте Мира» и, пройдя немного по улице, добрались до ресторанчика. Когда мы зашли внутрь, меня невольно восхитил этот крупный прилавок, где лежали различные кондитерские изделия под стеклом. Глаза невольно разбегались!

Через минут двадцать мы сделали заказы и разместились в одном из углов ресторана. Часть заказа уже была готова – это были различные кондитерские изделия. Оставшуюся часть заказа уже готовили при нас и надо было самим забрать. Слава богу, у каждого был свой отдельный счёт, а то самое мерзкое, что только может быть при совместных походах в рестораны – это подсчёт того, кто, сколько и как должен заплатить, в конце концов.

– Возвращаясь к «Ведьмаку»… – заговорила Яна.

– А вы его разве ещё не обсудили? – я удивилась.

– Мы решили отложить это до ресторана, – объяснила Лена.

– Ты и в самом деле, Снежка, не признаёшь ни в каком виде экранизацию «Игры престолов»? – спросила Диана.

– И в самом деле, – подтвердила я. – Уже первый сезон делает попросту отвратительную работу с адаптацией материала, хотя иногда видны проблемы первоисточника, которые сериал не просто не маскирует, а лишь усугубляет. Хотя тут я дала маху – нет в первоисточнике таких уж вот недостатков, чтобы о них можно было долго распространяться. Но уже в первом сезоне всё, что можно, летит под откос, я уж не заикаюсь про последующие.

– Это уже какой-то совсем радикальный подход, – заметила Яна. – Я понимаю людей, которые отвергают восьмой сезон, или седьмой и восьмой. Я сама считаю, что уже после пятого, когда закончились книги, всё пошло наперекосяк. Но первый-то почти по книге снят, что там не так? И вообще, у нас, у нас на повестке дня – «Ведьмак», нет?

– А что нам мешает его обсудить к следующей встрече? – спросила Майя. – Или это серия книг?

– Серия, но книги небольшие, – сказала Света. – Я их планировала на каникулах прочитать – думаю, как раз за неделю успею.

– Подождите, но у нас уже выбрано «Искусство любить»… – напомнил Виктор.

– Я его перечитала за один довольно тоскливый вечер, – сказала я. – Этот тоскливый вечер имело место быть перед новым годом. Так что…

– Мы не будем брать ещё одну книгу, – в голосе Виктора появились стальные нотки непоколебимого отказа. Я ещё никогда не слышала, чтобы что-то могло как-то изменить вечное благодушно-равнодушное настроение Вика. – Точка.

Судя по всему, инцидент с тобой так сильно его задел, что он теперь был решительно против того, чтобы менять книгу. Я уж не знаю, с чем это связано. Подозреваю, что это в нём говорило некое подобие гордости – ведь если мы будем читать и «Искусство любить», и «Ведьмака», то это косвенно будет означать, что ты победил.

– Я вообще предлагала прочитать к марту, – сказала я.

– Тогда можно аж две книги: первые две, которые сборник рассказов про Геральта, – сказала Эмма. – Ну и сериал глянуть.

– Ведьмаку-у заплатите… – начала петь Алёна, но тут…

– Можно не надо эту тупую песню? – сказала Яна. – Что по ней все прутся? Она меня дико бесила в сериале, а когда её стали из каждого утюга перепевать…

Алёна разочарованно угукнула.

– Короче, мы выбираем на мартовское собрание «Ведьмака»? – спросила Диана.

– Не думаю, что это будет правильно… – Виктор задумался. – Но я всё-таки внесу их в список на голосование на следующем собрании. Посмотрим, как оно получится с голосованием.

– И… Только не надо в следующий раз проводить какие-либо эксперименты с голосованием, ладно? – заметила Диана. – Просто в прошлый раз я…

Повисло молчание. Виктор явно не желал рассуждать на эту тему. Ладно, оставим эту внутреннюю кухню им всем, я в это дело лезть не буду – нет смысла.

К моменту, когда народ всё-таки стал обсуждать «Ведьмака», уже принесли всем все заказы, так что обед протекал неспешно и за обсуждением сериала. Обсуждали его, правда, не все. Я и вовсе старалась придерживаться принципа «когда я ем, я глух и нем». Я чувствовала, что после обеда мы все разъедемся по домам и ничего против этого не имела.

Когда мы закончили обедать и вышли на улицу, то уже начало темнеть. Лена, довольная жизнью, заявила:

– Пошли в Детский мир на смотровую площадку? Это традиция нашего клуба.

– Такая традиция, что из всех присутствующих её застал только я, – возразил Виктор.

– Но вообще мне уже надо ехать… – сказала Майя.

– Мне тоже уже надо бы возвращаться к себе в город, – сказала Эмма. – Сергиев Посад тоже не ближний свет, знаете ли.

– Мне бы тоже… – сказал Виктор, но Лена обхватила его за руки и, прижавшись к нему, лучезарно всем нам улыбнулась:

– Хорошо, тогда мы с Виком вас покидаем – нас ждёт прогулка до Детского мира, – она помахала нам всем рукой и, таща за собой Вика, удалилась в сторону метро.

Мы же всемером проследили за ними, и Света изрекла:

– Вот она, счастливая супружеская жизнь во всей красоте.

– Иногда я своего также таскаю, – сказала Эмма, а Яна согласно кивнула.

– Я своего устала так таскать, – сказала Диана, – потому и бросила, ну его, раз он такой унылый. Правильно? Пра-авильно.

Майя что-то невнятно себе пробурчала под нос – похоже, тема парней была для неё несколько больной.

Почему мы опять обсуждаем парней и отношения в общем и целом? И странно, что кроме меня ещё только Алёна не высказалась. Не то, чтобы мне интересно, есть ли у неё парень или девушка, но всё же было бы неплохо этот момент прояснить.

– Ну, кому куда? – я решила сменить тему.

– Мне на Ярославский, так что сяду на трамвай, – сказала Эмма.

– Мы тогда с тобой прокатимся, – решила Эмма. – Нам с Дианой на Ленинградский.

– Мне на «Аэропорт», – сказала Алёна, – так что, похоже, поеду одна.

Мы с сестрой переглянулись. А нам как лучше будет добраться?

– Может, нам тогда тоже на трамвай, а, Снежка? – предложила Света. – Приедет «седьмой», доедем до «Преображенской площади», а там на двести тридцатый автобус. Если «пятидесятый» – доедем до нашей линии.

– Да давайте все на трамвай, что может пойти не так? – предложила Эмма.

– Мне вообще в другую строну… – сказала Майя, но её никто не слушал – решено было пойти на трамвай. – Ла-адно, думаю, я смогу с вами задержаться и прокатиться к «Комсомольской» – сильно меня это не задержит.

Сказано – сделано, и мы всей компанией добрались до остановки. Ждали недолго – почти сразу приехал «седьмой», и мы все сели в него. До Комсомольской площади доехали быстро – в вечер субботы дороги были полупустыми. Мы даже не успели разговориться, как трамвай выкатился на площадь. У вокзалов вышли все, кроме нас со Светой. На прощание каждая обнялась со мной и Светой, после чего вышли дружной компанией наружу. Мы же сели в конце трамвая, и я смогла перевести дух – этот длинный день подходит к своему логическому завершению.

– Мне кажется, мы отлично развеялись! – Света потрепала меня по голове.

– Эй, ты что делаешь? – я нахмурилась – она ещё мне волосы так спутает, а я терпеть не могу, когда они у меня спутанные и скомканные. – Но вышло неплохо. Я поговорила зато с Алёной на предмет магистратуры в её вузе и других вузах. У тебя, кстати, нет друзей из Вышки?

– Кроме Веры – не особо, но она оттуда ушла, как ты помнишь. Кажется, ещё какие-то мои одноклассники уходили туда, но я с ними тем более не поддерживаю связи. Но вообще, вижу, ты всерьёз задумалась над моими словами. А что так?

– Ну, лучше сейчас интересоваться, чем в июне или июле. Я не уверена, что у меня будет тогда время на это всё.

Уже дома мы по очереди приняли душ с дороги, после чего поужинали вчетвером, а затем мы с сестрой ушли в её комнату – мне всё-таки было скучновато одной, а вместе с сестрой искать информацию и переписываться с Алёной, которая меня связала с несколькими девочками-магистрами своего университета было как-то интереснее и веселее. Всё-таки я очень нуждаюсь в компании, как бы кому не казалось, что я – очень холодный и необщительный человек.

– Скажи, а может, начнём тоже читать «Ведьмака»? – спросила тут Света. – Я надеюсь, что его всё-таки выберут к следующему собранию.

– Если обещаешь прийти в марте, то тогда да, – сказала я. – Подожди, а ты в следующую субботу пойдёшь?

– Конечно – я ведь тоже прочитала эту книгу, и мне тоже есть, что обсудить. Ну и тебе будет там скучно без меня, я же знаю тебя.

Я кивнула, а сама вспомнила кое-что: ты же разрешил Алине и Насте прийти на собрание. Интересно, они всё-таки придут?

2.2. Двадцать третье собрание литературного клуба. 003-005

003

После похода на каток моя жизнь стала довольно однообразной. Держать себя в ритме у меня получалось гораздо лучше, чем у сестры, так что на каникулах мне приходилось чуть ли не каждый день заглядывать к ней и будить её. Она ворчала на меня, дескать, «Снежка, ну что ты делаешь, дай сестричке поспать», но я знала, что уж ей-то расслабляться противопоказано. Одно неловкое движение, и она слишком обленится.

Каждый мой день начинался приблизительно в девять утра. Проснувшись, я сначала проверяла свою сестру. Та либо спала, либо уже делала свои дела и недовольно смотрела на меня, когда я к ней заглядывала. После этого я уходила мыться, потом готовила себе и сестре завтрак.

Началась последняя неделя января, в конце которой будет собрание литературного клуба (порядковый номер которого я вряд ли смогу установить вот так с ходу). В среду я решила выйти из дома и отправиться в университет, чтобы проставить, во-первых, подписи и печати в свою зачётную книжку, во-вторых, чтобы обсудить с Юрьевой свою выпускную работу (разумеется, я ей заблаговременно написала о своих планах, чтобы моё появление не было для неё сюрпризом) и, в-третьих, обсудить с Полянским публикации статьи в необходимых для дополнительных баллов базах данных (с ним связаться у меня не вышло). Как показало моё исследование, наличие статей и красный диплом – абсолютно обязательные условия для получения дополнительных баллов, независимо от того, в какой вуз я поступаю. Насколько я знаю, все мои статьи опубликованы во всех необходимых базах, однако необходимо уточнить на всякий случай.

Проснулась поутру и пошла проверять сестру. Та лежала на своей кровати в одном нижнем белье и читала что-то на телефоне. Должно быть, «Ведьмака». Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Я молодец, я проснулась раньше тебя!

– Ага, – я кивнула. – Я сегодня в университет поеду по делам. Не будешь скучать без меня?

– Буду, – сказала Света. – Одной дома скучно и одиноко.

– Позвони подруге какой-нибудь, – предложила я. – И болтай с ней, пока я не вернусь. И у тебя же были Рита и Надя, куда ты их потеряла?

– Ну так у них тоже дела, они тоже в магистратурах страдают, – ответила Света. – Ладно, Снежка, иди мыться и не отвлекайся на разговоры со мной.

Я так и сделала. Закончив с водными процедурами, просушила волосы и приготовила себе завтрак, на который подтянулась и Света.

– А ты сама готов не хочешь? – спросила я у неё, стоя у плиты.

– Зачем, если есть ты? – веселилась Света.

Справедливое замечание, с которым мне сложно даже поспорить.

Оставила сестру в одиночестве, а сама отправилась в университет. По дороге меня терзали некоторые сомнения, связанные с тем, что я смутно себе представляла, как мне лучше вести себя с однокурсниками, если их увижу. У меня с ними никогда не было хороших отношений, но даже те, что были, я испортила… И ни разу не жалею об этом. Где-то в голове сидела мысль, что мне нужно поступить в магистратуру другого вуза хотя бы ради того, чтобы больше никогда не иметь с ними никаких дел. Я ведь понимаю, что у Клики не хватит ни сил, ни мозгов уйти в другой университет, да и некоторые из них тут уже пустили свои корни. Немножко расстраивает, что единственный способ борьбы с ними – это уход в другое место, но что поделать?

Поднялась на этаж своей кафедры и первым делом проследовала к кабинету Валентины Евгеньевны. Поставить подписи в книжку всегда успею, сейчас важнее сделать дело, а потом уже гулять смело. У меня было сомнение, встречу ли я сегодня Бориса Эдуардовича, но тогда этот вопрос я бы постаралась обсудить с Юрьевой. Постучалась в дверь кабинета и заглянула внутрь. В кабинете была и Юрьева, и Полянский. Я поздоровалась с каждым из преподавателей, и Валентина Евгеньевна мне сказала:

– Да, Снежана, здравствуй. Проходи.

Я села рядом со столом Юрьевой и, пока женщина что-то заполняла в своём компьютере, достала из своей сумки среднего размера кипу распечаток, на которой и разместилась моя выпускная работа, а вместе с ней и блокнот со своими записями и ручку.

– Да, показывай, что у тебя, – Валентина Евгеньевна обратила внимание на кипу бумаг. – Напомни, о чём мы говорили в последний раз?

В последний раз мы с ней виделись ещё до нового года, так что уже даже я немного позабыла, о чём шла речь. Я быстро открыла блокнот на последней странице и пересказала Юрьевой содержание последнего разговора. Она же стала листать мои бумаги и постепенно вспоминать, что же происходило у нас на консультациях.

– Ага, вижу, ты все мои замечания учла, – сказала Юрьева. – И даже пишешь вполне себе нормальным языком. Давно не встречала студентов, чьи работы я бы читала без желания всё переписать самой. Хотя вот смотри, Снежана, ну что это за фраза у тебя? – она показала лист и ткнула в абзац. – У нас тут не урок русского языка, а это не сочинение по литературе, незачем такие сложносочинённые, сложноподчинённые и мудрёные отступления делать. Тем более, что ты в этом предложении запуталась и совсем сбилась с мысли.

Я перечитала предложение. Да, действительно, вышло слишком перегружено оборотами, надо упрощать. Ну и оно в самом деле не соответствует публицистическому стилю написания.

– Это ты не видела самые первые статьи Морозовой, – вмешался в разговор Борис Эдуардович. – Мне приходилось очень упорно бороться с ней, пока её текст не начал напоминать что-то, похожее на обычную статью, а не на пространный трактат о смысле жизни и всяком таком.

Как по мне, все статьи в наше время – это переливание из пустого в порожнее, особенно если это студенческая статья. Я прекрасно понимаю, что единицы студентов своими статьями раздвигают горизонт науки куда-то вперёд, и я не в их числе. Я просто каталогизирую информацию, собираю результаты других людей в единое целое. В теории, такие статьи, которые просто собирают информацию о уже существующих достижениях и веяниях научной мысли, тоже важны – на их основе кто-то другой может что-то новое найти или отыскать вдохновение для себя. Но на практике, все статьи сейчас пишутся с одной целью – получить прибавку к стипендии, заиметь дополнительные баллы при поступлении в магистратуру или же ещё что-то.

– Я с Вами как раз планировала обсудить свои статьи для магистратуры, Борис Эдуардович, – сказала я.

– А что обсуждать? – он посмотрел на меня, как на дуру. – Твои пятнадцать баллов – или сколько там положено за статьи, я уже не помню – у тебя в кармане, или ты про статью, которую будешь писать в этом семестре? Впрочем, если есть тема – обсудим.

Меж тем, мы продолжили разговаривать с Юрьевой. Мой прогресс ей нравился, хотя всё равно моя работа была лишь на первой части, и ко второй я пока не могла приступить, потому что во второй части я должна буду сделать научно-исследовательскую работу, а для этого мне нужен Сергеев Григорий Матвеевич, а его нет, так как он в отпуске до начала учебного года. Так что мы с Валентиной Евгеньевной лишь примерно наметили содержание второго и третьего разделов, она внесла кое-какие правки в первый, так что всё, что мне остаётся – это их исправить, чтобы потом с чистой совестью показать их в начале восьмого семестра.

– У вас уже появилось расписание? – спросила Валентина Евгеньевна в конце консультации. Я отрицательно мотнула головой. – Просто как начнётся восьмой семестр, нам нужно встречаться на консультации каждую неделю, а я пока ни своего расписания не знаю, ни вашего.

Подумав, Юрьева спросила у меня про то, как у тебя идут дела, объяснив этот вопрос так:

– Я и не ожидала, что кто-то, кроме тебя, будет на каникулах делать выпускную работу, но просто интересуюсь на всякий случай, а то мало ли, вдруг он пропадёт. Вроде бы он на моих парах всё делал вовремя, но кто знает…

– Думаю, он начнёт работу в начале самого семестра, – я прекрасно знала твой темп работы, и знала, что без меня ты окончательно отбился из рук. Это печально.

– Хорошо, я иного и не ожидала, – сказала Валентина Евгеньевна. – Впрочем, что сейчас говорить об этом? Если он не появится на консультации в первый месяц, тогда и будем говорить. А сейчас, Снежана, просто доведи до ума первую часть и отдыхай.

Я кивнула и пересела к Борису Эдуардовичу. У него я просидела немногим дольше, чем с Юрьевой, после чего всё-таки вышла из их кабинета и отправилась в сторону кабинета, где сидят замдеканы. Очереди к ним не было, так что я зашла внутрь, обнаружила там одного скучавшего замдека, у которого и получила подпись. Я вышла из кабинета и уже шла в сторону лифта, как меня позвал женский голос:

– Снежана, – причём, судя по интонации, обладательница голоса мне не была слишком рада.

Я обернулась и увидела Алину Гладышеву. Она ещё работает на кафедре? Разве у неё не должен быть отпуск, скажем, или ещё что-то в этом роде? Впрочем, это меня не беспокоит. Главное, что произошло то, чего я остерегалась – я столкнулась с кем-то из однокурсников, и теперь мне нужно что-то делать. Я смотрела на Алину и пыталась понять её чувства.

– У меня как раз закончился рабочий день, – сказала она мне. – Поговорить надо. Выйдем?

– Ну выйдем, – решила я. – И куда мы выйдем?

– Ну хотя бы к лифту, – сказала Алина.

Так мы и сделали. Мы стояли у окна и смотрели в улицу, когда Алина спросила:

– Ну что, ты с ним снова начала встречаться?

Речь, ясное дело, шла о тебе. Я понимала недовольство Алины – она наверняка знала и понимала, что в твоём с ней конфликте я изначально занимала твою сторону, пока не убедилась окончательно, что тебе сейчас ни в каком виде не помочь. Вот только наши отношения с Алиной претерпели слишком много испытаний на прочность и, судя по всему, настал решающий момент, после которых они либо окончательно будут уничтожены, либо же смогут быть починены.

– Нет, – сказала я.

Пауза. Как по мне, этот ответ не требует столь долгих обдумываний и, тем более, не требует следующего вопроса:

– Ты мне это сказала, чтобы успокоить или обмануть меня?

– Я тебе это сказала, потому что это правда и потому что «нет» означает «нет», – я бы могла ответить ещё более едко, но сдержалась.

Алина продолжала думать, и я даже не могла понять или представить, с чем именно связаны такие раздумья. Чем дольше она думает, тем более сумасбродная мысль ей обязательно придёт в голову.

– Похоже, ты мне не врёшь, – решила в итоге Алина.

– Я тебе никогда ни в чём не лгала, – сказала я. – Твои обвинения безосновательны и попросту оскорбительны. Что значит «ты мне не врёшь», и почему при этом «похоже»? Ладно, Алина, говори, зачем ты вообще затеяла этот разговор?

– Просто если бы ты с ним стала встречаться после… после такого, я бы в тебе окончательно разочаровалась! – я чувствовала, что Алина с трудом держала себя в руках, чтобы не сорваться на нервный крик.

– Раз «окончательно», то ты мной никогда и не восхищалась на самом деле, – сказала я. – Впрочем, Алина, если ты хочешь со мной разругаться, то тогда…

– Не хочу я с тобой ругаться! – Алина надулась. – Слушай, я понимаю, что ты в него влюблена без ума…

– Алина, – я постаралась говорить настолько угрожающим и холодным голосом, насколько это было возможно, – пожалуйста, не перекладывай свою одержимость Виталием с себя на меня и не пытайся интерполировать свою нездоровую любовь на всех остальных. Если ты не умеешь нормально любить нормальных людей, то это не значит, что и остальные это не умеют делать. Повторяю ещё раз, Алина: мне с тобой ругаться нет никакого смысла. Ты сама себе накручиваешь, сама себе создаёшь проблемы и сама с ними потом героически не справляешься. Ты хотела узнать, стала ли я с ним встречаться после такого? Ответ: «Нет, не стала». Всё. Наш разговор мог быть сокращён до такого, но ты стала искать проблемы на ровном месте, чтобы что, Алина? Я тебя не понимаю.

Алина выслушала мою тираду молча, после чего произнесла:

– Всё-таки ты, Снежана, невыносима. Я ничего такого не пыталась сделать или сказать. Я просто хотела понять, но ты…

Она замолчала. Я терпеливо ждала продолжения её реплики. И дождалась:

– Почему ты меня так не любишь? Что я такого сделала, что ты меня так сильно невзлюбила?

– Ты ищешь себе проблемы на свою голову, ты себе накручиваешь какие-то непонятные ситуации, обижаешься по пустякам, и ты бываешь порой ужасно невыносимой, – стала я говорить. – Но я никогда тебя не презирала и не ненавидела… Кроме, конечно, пятого семестра, но тогда ты пересекла все возможные границы дозволенного. Я просто относилась к тебе, как к чему-то ужасно раздражающему. Вот и всё. Обижайся на правду сколько хочешь, мне плевать на это.

Алина повернула голову к окну и, подумав, сказала:

– Ты, наверное, ещё и думаешь, что я – тупая дура, раз стала снова встречаться с Витей?

– Я на эту тему вообще не думала.

– Понимаешь, – Алина полностью проигнорировала мою реплику, как она очень часто делает со своими собеседниками, – Виталий… меняется. Что-то в нём такое стало, что он решил мне помочь, когда от меня отвернулись абсолютно всё… – Алина всхлипнула. – Когда он на меня наорал, я была в шоке.

Я не сразу сообразила, что она заговорила о тебе.

– Я просто не могла поверить, что это правда, что он может опуститься до такой мерзости. Мне было так обидно, я была так напугана… Я знала, что в глубине души он меня презирает, но чтобы настолько!.. Это было выше моего понимания. И тогда…

– И тогда Виталий решил сыграть на контрасте, показал своё благородство, чтобы покорить твоё сердце, и поэтому ты влюбилась в него без памяти снова, сейчас у вас нежный букетно-конфетный период отношений, у вас всё снова идёт хорошо, а потом всё снова пойдёт под откос. Алина, ты через это проходила столько раз, что даже у животного смог бы выработаться рефлекс, но, видимо, люди в этом плане превосходят животных и они попросту… – я решила не говорить «необучаемые». – И прежде, чем ты, Алина, опять обидишься, учти: я это сказала, основываясь на предыдущем опыте. Если вдруг окажется, что я не права, и всё будет хорошо, тогда ладно.

– Вот тебе обязательно это всё было говорить, да? – в голосе Алины была слышна неприкрытая ненависть. – Как ты смеешь такое заявлять? Как ты вообще смеешь мне всё ещё продолжать завидовать? Какая же ты… Всё-таки в тебе никогда не было абсолютно ничего человеческого. Жалкая, бездушная бестолочь, которая только и может, что завидовать чужому счастью! Ты можешь сколько угодно утверждать, что ты меня не ревновала к Виталию, но я-то знаю, что на пятом семестре у тебя были такие дерьмовые отношения, что ты завидовала мне! Да, ты мне и сейчас завидуешь! Разве твой ненаглядный помогал тебе хоть когда-то? Да никогда! Ему помогала только ты! А мы с Виталием помогали друг другу, у нас были взаимные отношения, а не то, что один сидит на шее у кого-то, и при этом на шее сидит парень! Ну что это за позор, Снежана?

Как обычно, Алине снесло голову от отношений с Виталием. Я смотрю на неё и понимаю: я должна прекратить общаться с Алиной раз и навсегда. Я уже прекрасно понимала, что наши с Алиной отношения окончательно разрушены. Возможно, мы и не могли никогда по-настоящему подружиться. Уж слишком мы разные. Вот только я искренне надеялась, что могу как-то воззвать к голосу разума Алины, но, судя по всему, свой голос она хочет слушать с гораздо большим удовольствием.

Надо прекратить с ней общение, чтобы как можно меньше разочаровываться в людях в общем и в парнях и девушках в целом.

– Можешь говорить что угодно, но у меня к тебе одна просьба, – заговорила я: – Постарайся сделать всё, чтобы твой Протопопов никого не задирал. Когда я говорю «никого» – я имею в виду «абсолютно ни одну живую душу, ни одного человека». Понятно?

Алина молчала. Очень долго. А потом ответила:

– И почему я это должна делать?

– Потому что тогда у тебя будут проблемы. Серьёзные. И их тебе не я обеспечу, а тот, кому терять абсолютно нечего. Он рассорился со всеми, кто ему был дорог – с тобой, с Димой и со мной. У него больше не осталось абсолютно никого, кто бы мог его остановить. Так что если его будут провоцировать, поддевать или ещё что делать… то всё пойдёт настолько под откос, насколько это вообще возможно. Мы друг друга поняли?

Судя по молчанию Алины, мы друг друга поняли. Впрочем, у меня не было особого желания продолжать разговор.

– Хорошо, раз мы друг друга поняли…

– Погоди, Морозова, – прервала меня Алина. – Ты же планируешь поступать в магистратуру?

Я на секунду застыла с полураскрытым ртом – такая смена темы меня удивила, но…

– Планирую, – ответила я.

– И ты, поди, пойдёшь на то направление кафедры, где будет английский? – судя по интонации Алины, любой мой ответ ей одинаково не понравится.

– Да, – сказала я. – Второе направление мне вообще неинтересно.

И тут впервые за всё время разговора Алина улыбнулась и, облегчённо вздохнув, сказала:

– Вот и прекрасно. Так что не лезь на это направление – дай мне хоть какой-то шанс поступить на бюджет магистратуры.

Я хотела было сказать, что вообще рассматриваю возможность поступить в магистратуру другого университета, но решила это не говорить. Это будет моим козырем в… какой-нибудь ситуации. Как показывает жизнь, лучше ничего не раскрывать и не рассказывать никому и ни за что. Так будет лучше в первую очередь для меня. Мы все живём в мире коварства и лжи, и если играть честно, то можно и проиграть.

– И не собиралась, – я пожала плечами и подошла к лифту, нажала на кнопку вызова лифта.

Молчание. Алина смотрела в окно, а я смотрела на то, как тросы приводятся в движение и поднимают кабину лифта. Я однозначно поняла, что больше нас с Алиной ничего не связывает. Я чувствовала в душе странное умиротворение, но при этом смешанное с разочарованием и тоской. Я ведь с Алиной дружила долгое время, и мы друг к другу привыкли, но всё-таки, как уже говорилось, мы слишком разные. Жалко, что всё заканчивается именно так.

А ведь на нашем тройном свидании с Василисой мне казалось, что мы сможем выйти даже на новый уровень отношений. Жалко, что всё вышло именно так. Очень жалко. Алина сделала свой выбор – она выбрала свою странную любовь к Виталию. Я же свой выбор тоже сделала – я выбрала спокойную жизнь без лишних раздражителей.

Я вернулась домой через полчаса после момента, когда вышла из корпуса факультета. Придя домой, с порога спросила:

– Света, ты спишь?

– Нет, а что?

– Можешь мне какой-нибудь обед соорудить, пока я моюсь с дороги? – попросила я.

– Хорошо!

Света выходила из комнаты, когда я заходила в ванную. В ней я провела достаточно времени, чтобы полностью привести себя в порядок. Закончив вытираться и сушить волосы, пришла на кухню, где мы с сестрой сели обедать. За обедом я и сказала:

– Я окончательно разругалась с Алиной.

– О, поздравляю, – без особого энтузиазма сказала Света – она об Алине слышала из моих уст достаточно, так что её эта новость вряд ли могла впечатлить. – А что так? Решила пойти по стопам своего бывшего и разругаться со всеми, с кем ты общаешься?

– Нет, просто я настолько устала общаться с ней, что поняла, что если попытаюсь примириться ещё раз с ней, то всё опять закончится однажды тем, что либо у неё шарики за ролики заедут, либо я на ней сорвусь. Это никому не надо, так что я просто решила перестать с ней общаться, высказала всё, что о ней думаю, и на этом, надеюсь что, будет поставлена точка. Вышло некрасиво, но…

– Ну а мне это зачем говорить? – Света нахмурилась. – Звучишь так, будто ты об этом очень жалеешь и хочешь найти у меня одобрения своим поступкам.

– Допускаю. Вот как тебе мои оправдания?

– Вполне нормальные. В университете я тоже не со всеми девочками общалась, и в школе тоже. Тех, кто меня откровенно раздражал, я старалась как можно дальше держать от себя. Ну и круг общения – такая штука, что он меняется постоянно. Вот я в школе в первых классах общалась с одними девочками, затем с другими, а в итоге закончила школу, дружа вообще с третьими. В университете такая же чехарда.

– Справедливое замечание – я-то с Алиной полноценно дружила только четыре семестра – второй, третий, четвёртый и пятый. Ну и эпизодически в конце шестого и в начале седьмого.

– Подожди, Алина? – тут до Светы что-то дошло. – Это с которой ты гуляла в январе?

– Я не просто гуляла, а была на её дне рождении. А что?

– Нет, просто я пыталась вспомнить, когда я это имя слышала в последний раз. Ну-у… Вообще, она вроде бы тебя сама пригласила к себе на день рождения, а ты за это отплатила тем, что послала её куда подальше.

– Меня взбесило, что из-за неё я чуть не оказалась в участке, – заявила я. – Ну, не из-за Алины, а из-за Маргариты, но они же все такие подружки, что куда Марго, туда и Алина. А страдать пришлось бы всем нам! Ну, ладно, главное, что я всё-таки теперь… вроде бы не жалею о совершённом. Что сделано, то сделано. Всё равно после окончания университета я бы ни с кем не желала дальше поддерживать связь. Так точно как минимум у Алины не возникнет желания со мной разговаривать после выпуска.

– Только если вы не пойдёте в магистратуру, – напомнила Света.

– Мы идём на разные направления, так что тем более не пересечёмся.

– Вот и замечательно. Может, ты мне что-то недоговаривала, но, как я помню, эта Алина – довольно бестолковая девушка, разве нет? Ну и чёрт с ней, Снежана, хватит себя по таким пустякам загоняться. Убиваться стоит из-за работы, учёбы и своего любимого. Алина не твоя девушка, чтобы так из-за этого переживать.

Мне оставалось с этим согласиться и приступить к обеду. Думаю, время всё исцелит, и к началу восьмого семестра я перестану беспокоиться о том, что так немилосердно поступила с Алиной. Я чувствовала странное облегчение – словно я покончила с чем-то, что давно должна была сделать, но всё никак не доходили руки.

***

004

Откуда у меня такое отношение к Алине? Наверное, оно началось с самого первого семестра, когда Алина до него пыталась со мной слишком настойчиво подружиться, а затем пыталась сместить меня с места старосты. Во время тех событий меня больше всего злила не Виктория, а именно Алина – она создавала даже ещё больше бессмысленных телодвижений, чем Вика, плюс именно Алина сильнее всего меня отвлекала от попыток собраться после Выпускного, а потом у меня с ней был первый скандал, связанный с той дракой, которую устроил один из парней Алины с другим парнем Алины и Ивановым Григорием.

В тот день, как я сейчас вспоминаю, Алину и трёх дерущихся парней удалось растащить только с помощью подоспевших преподавателей, после чего всех четверых и меня, как старосту Алины, увели в деканат нашего факультета. Хорошо, что меня в тот день повели не в качестве свидетеля, а в качестве старосты двух из четырёх участников конфликта. В деканате же на нас накинулась Юрьева, Менасова, а также парочка замдеков, которым повезло (или нет) оказаться в тот день в деканате. Самое интересное началось потом. Двух парней (причёс оба, как оказалось, были с нашего факультета) отпустили сразу, а нас втроём ещё долго распекала Юрьева. Вернее, только Гошу и Алину. Гоша смотрел пустыми глазами куда-то вперёд, а Алина в открытую рыдала и клялась, что «не виноватая я, они сами пришли». Юрьеву слёзы не растрогали. Я же слушала это всё и думала о том, зачем я тут сижу, если всё равно до меня нет никакого дела. Мне нужно было идти домой, а вместо этого я теряю время, слушая то, как ругают других людей.

Оказалось, что есть дело. Гошу и Алину выпроводили в коридор, а я осталась наедине с Юрьевой. Вздохнув, она сказала мне:

– Морозова, ну как так? Ты же староста, ты должна была что-то сделать!

– Валентина Евгеньевна, – в те дни мой голос был бесцветным и безэмоциональным, и каждую свою реплику я говорила как пономарь, – в той драке участвовало три физически крепких парня, а мои физические данные не позволили бы мне успешно разнять их.

– Ты могла бы попросить кого-то из парней их разнять.

– Один парень моей группы попытался, да только он сразу получил кулаком в лицо, что послужило для остальных сигналом не вмешиваться.

– Ох, что за поколение пошло?... – Юрьева покачала головой. – В любом случае, Морозова, подобный климат в коллективе абсолютно недопустим, понимаешь?

– Валентина Евгеньевна, позвольте мне сказать кое-что.

Она промолчала. Решив, что молчание – знак согласия, я продолжила:

– Я не нянька и не мама для своей группы. Я – такой же студент, как и все остальные девятнадцать человек моей группы. В мои обязанности не входит следить за моральным ростом каждого из них. И уж тем более не входит копаться в чужом личном белье.

Уже через семестр, когда с такой же претензией выступит декан нашего факультета, я отвечу более длинной и более развёрнутой речью, которую можно считать чем-то вроде прямого наследника этого ответа. Меня всегда поражало, что на первых курсах меня, старосту, считали чем-то вроде няньки для девятнадцати (а затем четырнадцати) оболдуев моего же возраста. У меня совсем другая задача была!

– Пожалуй, я тут могу согласиться, – сказала Юрьева. – И кстати, что это за парень решил вмешаться?

Я назвала твоё имя. Я хорошо запомнила, что Юрьевой понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, кто это. Когда она всё-таки вспомнила тебя, она сказала:

– Ну хоть кто-то ещё остался честным и благородным. Можешь быть свободна.

Попрощавшись с Валентиной Евгеньевной, я вышла из кабинета и обнаружила, что Алина стоит напротив двери в кабинет и смотрит на дверь. Она явно ждала меня. Я какое-то время смотрела на неё и, решив, что мне ей нечего говорить, пошла в сторону выхода из корпуса. Алина увязалась за мной. Всё-таки ей нужно поговорить. Тогда я, отойдя от кабинета, повернулась к ней и решила перехватить инициативу в неминуемом разговоре:

– Алина, так дела не делают. Мне всё равно, сколько у тебя парней: ноль, один, два, десять, двадцать. Но, пожалуйста, делай так, чтобы твоя личная жизнь не становилась достоянием общественности.

– Это всё потому что тебя отчитали? – в голосе Алины была тогда враждебность, словно это я устроила ту потасовку. – Ведь ты вся такая идеальная староста, аж тошно!

– Просто я не люблю разбираться в чужих проблемах, если они касаются личной жизни.

Ведь именно отношения между парнями и девушками и привели к тому, что произошёл Выпускной. Я не допущу второго Выпускного ни в каком виде.

– Да ты просто ничего о личной жизни не знаешь, – фыркнула Алина. – Что может знать такая холодная и бездушная особа, как ты? Вот у тебя разве бывало такое, чтобы аж двое парней уделяли тебе внимание? Да ты этого и не замечала, поди. Ну в самом деле, Снежана, ну кто так живёт?

– Меня это абсолютно устраивает – я не хочу излишнего внимания к себе, так что и не обвиняй меня в чём-то, в чём сама не разбираешься, – я развернулась и пошла дальше, но тут Алина мне сказала в спину:

– Да просто у тебя нормального мужика не было, вот ты и бесишься, что из-за того, что у меня есть личная жизнь, а у тебя – нет, у тебя, такой идеальной, возникли проблемы!

Я не остановилась, а просто запомнила эту реплику, как и весь разговор, навсегда. Я вспоминала всякий раз, когда Алина со мной пыталась разговаривать на животрепещущие темы. Я вспоминала всякий раз, когда Алина мне жаловалась на свою личную жизнь. Я вспоминала всякий раз, когда Алина радовалась за меня и тебя. Я вспоминала, когда Алина оскорбляла меня и обвиняла в том, что я увожу у неё Виталия. Я вспоминала, когда Алина пыталась на пару с Кликой копать под меня. У неё это настолько не получалось, что я забыла об этом и простила этот неприятный факт.

Я понимаю – Алина это говорила не со зла. Она просто не могла ни четыре года назад, ни, тем более, сейчас понять, что люди могут жить как-то иначе, не так, как живёт она сама. Ей очень сложно, практически невозможно представить человека, которого не интересуют романтические отношения так же сильно, как интересуют они Алину. Ей абсолютно невозможно понять, что люди бываю настолько отличными от неё, что эти отличия стремительным образом могут выбиваться из её общепринятой картины мироздания.

И, самое главное, Алина так и осталась в детстве, она так и не смогла вырасти из детских эмоций, обид, переживаний, детского мировоззрения и деления на чёрное и белое. Я всегда была для неё среди «чёрного», и поэтому мне никогда нет места среди «белого». Зло всегда неправо, а Добро всегда право. Виталий для неё – абсолютное добро, а я – что-то, близкое к абсолютному злу. Полутонов она не видит, не понимает, не признаёт.

После Выпускного я была такой же. После Выпускного мир мне прекрасно показал деление на хорошее и плохое, и этого деления я придерживалась всё то время, что помню себя после Выпускного. Я не могу и не желаю искать оправдание преступникам, убийцам, насильникам, живодёрам, душегубам. Я не желаю знать, что их на это подвигло. Зло есть зло, и зло должно быть наказано. Вот только в обычной жизни, когда мир не переходит в безумные крайности, такое деление не просто вредно, оно губительно. Это Алину и губит – тотальное непонимание того, что вокруг неё не крутится абсолютно ничего. Вокруг меня точно ничего не вертится, это я прекрасно осознаю.

Я помню, как она непринуждённо набилась ко мне и тебе в компанию во втором семестре. Я думала, что это хитрый расчёт, однако это была детская наивность со стороны Алины, она действовала так, словно она на меня не наезжала в первом семестре, словно я об этом забыла, словно я должна была забыть. Меня так взбесило, что она стала третьей лишней, но что я могла поделать? Алина меня откровенно не раздражала только на третьем семестре – я даже не могу припомнить ни единого косяка за ней в тот период, который бы меня разозлил. Когда она отобрала у меня место рядом с тобой в четвёртом семестре, мне хотелось на неё накричать, но знала, что сама виновата, что ни ты, ни я не можем толком друг другу сказать те простые вещи, которые должны были сказать. Когда она на пятом семестре обвинял в том, что я увожу Виталия, я думала – неужели я такая же безумная, неужели я такая же одержимая тобой? На шестом семестре я развлекалась, перебирала парней и ощущала себя Алиной. Не поймите неправильно, я считаю, что раз парни могут менять девушек, как перчатки, то и ничего не мешает девушкам крутить парнями, как им заблагорассудится. Другое дело, что я в этом удовольствия никакого не вижу. Алина мне однажды сказала, что ей доставляет доводить парней до слёз, но я решила эту тему даже не затрагивать – как по мне, это попросту отвратительно.

Я проанализировала свои чувства и поняла – я что, ревновала Алину к тебе? Всё моё отношение к Алине обусловлено банальной ревностью?.. Звучит и в самом деле глупо. Я знаю, что ревности в нашем мире не отыскать, у нас люди слишком заняты совсем иными вещами, чем предаваться дешёвыми мелодраматическими сюжетам. Наше общество окончательно погрязло в прагматизме, меркантилизме и цинизме, чтобы интересоваться такими вещами. Более того, общество теперь наказывает за проявления романтики. Нельзя быть романтичным! Нельзя, хоть ты тресни. Ничего нельзя! Вообще ничего нельзя!

Но если отринуть это всё и быть максимально честной с самой собой, то да, это так. Я и в самом деле где-то в глубине души попросту ревную к тебе Алину, как бы смешно это ни звучало. Когда я узнала, что ты с ней целовался и, более того, это был для тебя первый поцелуй, где-то в глубине души меня это ужасно разозлило. С первого сентября шестнадцатого года я подозревала, что между тобой и Алиной что-то было, но не знала, что. Меня лишь успокаивало, что ты к ней никогда ничего не испытывал.

Вот только вы на седьмом семестре были так дружны, что это меня пугало. Я знала, что у тебя сердце Алиной не может быть занято… Господи, почему я звучу, как глупая и наивная школьница, переживающая из-за своей первой любви? Меня на седьмом семестре должен был беспокоить мой парень, но я следила за Алиной и пыталась понять, чего она добивается, но так и не смогла этого понять! В итоге я так и не смогла понять мотивацию Алины, если таковая, конечно, присутствовала. Вы разругались… и меня ничего не радовало как то, что ты Алину облил помоями с ног до головы! Это означало, что ни ты, ни Алина больше друг с другом никогда и ни за что не заговорите. Это было самое жуткое чувство со времён Выпускного, когда я испытала облегчение от того, что меня никто не изнасилует – странное злорадство, смешанное с облегчением и радостью.

Я относилась к Алине как к младшей сестре, это факт. Но это была невероятно раздражающая младшая сестра. Я для Светы была куда более порядочной младшей сестрой, как и она для меня была куда более хорошей старшей сестрой, чем оно могло бы быть.

Я понимаю, что Алина – сложный, запутавшийся в себе человек. Но я начинаю постепенно ужасно уставать от оправдания с тяжёлым детством и нехорошими родителями. Вырасти уже над собой, Гладышева!

Ни один из людей, с которыми я общалась в последнее время, меня не злил настолько же сильно, насколько Алина. Ни один из них не удостаивался от меня столь тяжёлых и противоречивых мыслей, как Алина. Она этим может гордиться… вот только она никогда этого не узнает.

Впрочем, всё, что мне остаётся сейчас сделать – это забыть её и готовиться к своей жизни: к магистратуре, к выпускной квалификационной работе. В конце концов, я ещё не приступала к правкам. Я их сделаю до следующего собрания литературного клуба, чтобы у меня было предостаточно времени на полноценный отдых, возможно, что последний в моей студенческой жизни.

***

005

Остаток среды, четверг и пятница прошли абсолютно спокойно. Как и до этого, я вставала рано, потом будила сестру, шла мыться, с сестрой делала завтрак, после чего брала ноутбук и уходила к сестре, и уже с ней в комнате делала за ноутбуком все свои дела. За один день исправила все замечания Юрьевой, после чего переписывалась с магистрами, которых мне порекомендовала Алёна и Света. Они мне скинули образцы билетов прошлых лет, и в итоге у меня на руках были билеты вступительных экзаменов МГУ, Высшей школы и Финансового университета плюс, очевидно, билеты моего университета. Я изучала не только билеты, но и описания различных направленностей на сайтах вузов и поняла одну вещь – мне нужно серьёзно подтянуть мои знания по экономической теории. Другие университеты я пока что не рассматривала.

Сестра же за то время, что я сидела у неё в комнате, успела прочитать две книги «Ведьмака», поболтать со своими подругами через интернет и даже во что-то поиграть. Но в основном она работала над статьёй для магистратуры. Глядя на неё, я тоже переставала валять дурака и садилась за свою статью. К моему удивлению, за всё это время чат моего потока не подавал абсолютно никаких признаков активности, хотя я ожидала не самых умных вопросов от Прокофьева, Бедуинского или ещё кого-нибудь. Но все молчали, словно все испарились в один момент.

– Кстати, а ты чего не садишься за «Ведьмака»? – поинтересовалась Света, когда заканчивала вторую книгу.

– Пока не выбрали, я не намерена читать, – сказала я. – Когда выберут, тогда и буду читать. Не то, чтобы мне абсолютно неинтересна эта серия книг, просто… – я задумалась. – Я пока другое читаю и не хочу отвлекаться на что-либо другое. Не люблю читать по сто книг одновременно.

Настал день собрания литературного клуба. Проснулась в тот день я рано, пошла будить сестру. Оказалось, что мои родители тоже ещё спят, так что решила, что сестру будить пока не стоит, так что тихим шагом направилась в ванную. Шум душа не разбудит их, так что спокойно помылась, высушила себе волосы, а только потом отправилась на кухню, где первым делом выглянула в окно. На часах было девять утра, а погода была такой же, как и в начале недели: снега не было. Я помню, что позавчера, в четверг, в кои-то веки выпал снег, и мы со Светой на радостях даже вышли из дома и погуляли немного вокруг дома, любуясь снегопадом. Сейчас же всё снова растаяло к моему великому сожалению. Я стала заваривать себе чай и, сделав его, унесла к себе, где, попивая его, стала искать, есть ли в моей библиотеке книг «Искусство любить». С учётом того, что это полу-философская литература, то вряд ли. Как и ожидала, не нашлось. Всё-таки я уже слишком привыкла к своей электронной книге и к электронным книгам. Бумажные книги, конечно, душевны, однако не всегда душа должна стоять на пути технологического прогресса, как мне кажется.

Я тогда допила чай и пошла всё-таки будить сестру. Та будилась неохотно и недовольно ворчала. В итоге я кое-как заставила её подняться и направила её в душ, а сама ушла на кухню делать лёгкий перекус и ещё две чашки чая – себе и Свете. Когда она пришла, родители ещё спали.

– Вот не лень тебе, Снежка, так рано просыпаться? – сказала Света.

– Ты мне это почти каждый день говоришь, – возразила я и, подумав, включила телевизор на новостной программе, чтобы не сидеть в полной уж тишине.

– Просто каникулы же, можно и поспать подольше, – Света посмотрела на часы. – Собрание же всё равно в три часа, сейчас только десять утра, куда спешить? У нас ещё три часа, если не три с половиной.

Пока мы обедали, к нам в кухню заглянул отец. Поздоровавшись с нами, он спросил:

– О, вы уже проснулись? А чего так рано?

– Мы сегодня едем в клуб, – сказала Света.

– Какой клуб? – отец насторожился, а потом вспомнил: – А, книжный, кажется, да? Вы с ними ещё на каток ходили неделю назад, вспомнил!

– Литературный, папа, – поправила я его.

– А, да, ты же туда ходила год назад, – вспомнил он. – Что, там снова стали обсуждать нормальные книги?

– Как видишь, – я неопределённо качнула головой.

Отчасти, именно это объяснение я использовала для своих родителей, чтобы оправдать своё отсутствие в литературном клубе, чтобы они не могли начать ворчать, что «ну и что, что там твой бывший на постоянной основе, если тебе там нравится, надо всё равно ходить».

– Ну вот и хорошо, – отец заглянул в холодильник и посмотрел, что там есть интересного.

Через несколько минут он присоединился за завтрак к нам, и тогда я решила поднять одну тему, которую надо было давно поднять, но я всё не решалась.

– Папа, скажи… – я нервно сглотнула. – Я посмотрела на сайте нашего университета список предприятий, через которые можно оформить целевой приём на обучение в магистратуре. И там есть твоё предприятие. Ты… Можешь как-нибудь узнать у себя на работе, так ли это или нет, и если да, то могу ли я заключить с твоим предприятием такой договор? И, главное, нужно ли на твоём предприятии специалисты моего профиля?

Папа смотрел на меня весь разговор несколько удивлённо. Света тоже недоумённо хлопала глазами.

– А целевой приём – это что? – первым делом просил отец.

– Поступление вне конкурса, так сказать, – стала объяснять я. – На каждое направление выделяется часть бюджетных мест, куда народ поступает вне очереди. Давай на примере. На моём направлении всего пять бюджетных мест, из которых одно может быть выделено для целевого набора. Есть шесть студентов, которые стали на двести двадцать пять – это максимум – двести десять, двести, сто девяносто, сто восемьдесят и сто семьдесят баллов. Должны пройти только первые пять, однако тот, что со ста семьюдесятью баллами, заключил договор с предприятием о целевом обучении, и поэтому он поступит в первую очередь, даже раньше того, кто сдал на двести двадцать пять баллов. Даже если будет пять людей, сдавших на двести двадцать пять, один из них не поступит, потому что появился кто-то из целевиков, и даже если он сдаст на позорные сто или пятьдесят баллов, он пройдёт. И вообще, тебе разве Света это не объясняла год назад?

– У меня была не настолько катастрофическая ситуация с бюджетными местами, как у тебя, Снежка, – возразила мне Света.

– Этот целевой приём… – отец о чём-то думал. – Я правильно понимаю, что после окончания университета ты должен будешь работать на предприятии, с которым заключил этот договор?

– В точку, – я кивнула. – И проходить все практики на предприятии. Я должна буду проработать что-то около двух-трёх лет после окончания университета.

– Это я понимаю, – отец почесал небритый подбородок. – Но ты мне скажи, Снежка, неужели ты своими силами не поступишь? Ты же сдала в своё время три выпускных экзамена на сто баллов каждый! Я не сомневаюсь в тебе, но…

– Папа, я хочу быть готовой к любому повороту событий. Мне нужно во что бы то ни стало сдать идеально экзамены – дополнительные баллы у меня уже есть – чтобы гарантировать себе восьмидесятипроцентный шанс поступить. Папа, я начала рассматривать альтернативные варианты. Но мне нужен один железобетонный вариант – некий вуз, куда я поступлю точно, и поступлю на бюджет, а не на платное. В идеале, мой родной вуз, чтобы не привыкать к новому месту.

– Платное обучение… – отец вздохнул. – Сколько?

Я назвала сумму. В год, конечно. Отец, прикинув в голове, сказал:

– Если это в год, то делить на двенадцать… почти тридцать тысяч в месяц… И так на протяжении двух лет. Охренеть.

– Это ещё дёшево, папа, – заверила я его.

– Это минус приблизительно четверть моей зарплаты и почти треть зарплаты мамы, – сказал он. – А ты сколько накопила за всё время обучения? Я помню, что когда ты мне назвала свою стипендию, я даже ушам своим не поверил!

– Достаточно, чтобы обеспечить себе образование, – ответила я. – Но я это коплю на чёрный день. Время сейчас такое, что сбережения нужны всегда и везде. Да и… на что мне их было тратить?

– Косметика, наряды, ювелирные украшения, – предположила Света. – Ты же девочка!

– Ты тоже! – напомнила я.

– Я это обязательно узнаю на работе, Снежка, – сказал папа, – я и не говорил, что не буду. Просто ты в последнее время уже всё делала сама, и вообще училась без нашего вмешательства, а тут… Это просто меня очень удивило. Но я понимаю – в наше время нужно быть ко всему готовым, – он повернул голову к телевизору. – Хотя если эта эпидемия вырвется наружу, нам всем будет уже не до университетов и работ, как по мне.

– Ты веришь, что эта эпидемия нас всех убьёт? – засомневалась Света.

– Убьёт не убьёт, но точно всё остановит, если мы над ней потеряем контроль, – ответил папа. – Мы работаем с китайскими поставщиками, так они уже практически все перестали работать и ничего нельзя получить – границы закрываются. Я верю, что ты, Снежана, сможешь в любом случае поступить на бюджетное направление. Но я, повторюсь, обязательно узнаю.

– Спасибо огромное, – я почувствовала, как с каждой минутой моё будущее становится всё более и более прозрачным и определённым.

Мы закончили завтракать втроём, после чего я решила посмотреть, есть ли что на кухне такого, что я могла бы взять для литературного клуба. Я искала какие-нибудь сладости или бутылку воды, но ничего такого не было, так что ушла к себе в комнату, где стала готовиться к выходу из дома. В первую очередь, я включила свой стационарный компьютер, чтобы довести до ума свои заметки по книге и распечатать их.

Мы с сестрой вышли из дома в час дня и отправились первым делом в магазин, где купили бутылку минералки, а также пакетик конфет. Я знала по опыту прошлых собраний, что их никто не съест, но этикет обязывал, ну и мне не хотелось приходить с совсем уж пустыми руками.

В библиотеку мы прибыли в два часа дня. Света отправилась было к раздевалкам, но я её остановила:

– В этом нет нужды – можно спокойно подняться в верхней одежде.

Со Светой дошли до лифта и поднялись на пятый этаж. Как я и думала, мы были первыми, кто пришёл, и я решила проверить, открыт ли кабинет. Он был открыт, но там уже были какие-то люди, которые что-то обсуждали, так что закрыла дверь и села на стоявшие в коридоре столы (или это парты?).

– Занято, как видишь, – резюмировала я.

– Я это поняла.

Сказав это, Света решила походить по коридору туда-сюда. Я подумала, что не была в стенах библиотеки дольше Светы – я была в последний раз на апрельском собрании, а она – на июньском, так что это уж я должна походить и посмотреть, что тут да как. Но особого интереса это у меня не вызывало. Меня больше интересовало, что там за люди собрались. Неужели это всё желающие в литературный клуб? Могли бы хоть спросить, что я сюда заглянула, в конце концов. Никакого уважения.

Я залезла в интернет и стала проверять и соцсети, и сайты. К сожалению, я, как и любой человек наших дней, стала своеобразным рабом смартфона. Меня это не слишком беспокоит – до тех пор, пока я заблокировала все свои личные сообщения для незнакомых людей, меня всё устраивает. Всё равно мне надо было как-то убить своё время, а Света гуляет по коридору, и я не планирую ей в этом мешать.

В половине третьего из лифта вышел Виктор в компании с Лёшей. Увидев нас, оба парня помахали нам рукой. Мы помахали в ответ, а когда они подошли поближе, Света (к этому моменту она закончила ходить туда-сюда) даже приобняла и Лёшу, и Вика. Она покрутила головой:

– А Лена?

– Лена задержалась внизу – регистрируется в библиотеке, – ответил Виктор. – Она тут впервые, так что она не применит возможностью в ещё одной библиотеке зарегистрироваться.

– Ну что, как прошла неделька? – спросил Лёша.

– Какая ещё «неделька», тебя же не было на катке неделю назад, – удивилась Света.

– Я был с вами ментально, – ответил Лёша.

– А, вы же читали книгу, точно, – Виктор сказал это явно скорее себе, чем нам. – Помню-помню.

– А ты, Лёша? – поинтересовалась Света.

– Прочитал и не согласен с книгой, – ответил он. – А вы, дамы?

– Аналогично, – хором сказали мы с сестрой, а потом так же хором спросили: – Виктор?

Парни невольно посмеялись над нашей синхронностью, но всё же Вик ответил:

– Ну-у, да-а-а… – он как-то странно хмыкнул. – Типа да…

У него такая реакция, будто она ему пришлась по душе. Никто не собирается его ругать за это, чего он так стесняется?

Скоро из лифта вышла и Лена. Она сразу направилась ко мне, обняла меня, а потом, подумав, приобняла и Света, после чего моя сестра спросила:

– Лена, почему Виктор боится говорить о книге?

– Потому что она ему не понравилась настолько сильно, насколько мне, – заявила Лена. – Как так, а?

– Ну, вот как-то так, – только и мог сказать Вик, после чего спросил: – Кабинет, я так понимаю, занят?

– Глупый вопрос – иначе бы мы тут не стояли, – сказала я.

– Я просто уточнял, – ответил Виктор.

Скоро из лифта вышла Алёна. Она была снова одета очень стильно, настолько, что даже я об этом заикнулась. Она поприветствовала всех нас, после чего я обратилась к ней:

– Спасибо ещё раз, Алёна, за помощь.

– Да не за что, – она несколько удивилась тому, что я её поблагодарила уже то ли в третий, то ли в четвёртый раз за прошедшую неделю. – Я и сама, глядя на тебя, начала интересоваться, что да как. Похоже, мне нужно всё-таки сосредоточиться и начать уже нормально учиться, если я хочу в магистратуру.

– Как по мне, магистратура – это просто один из способов оттянуть взросление, – сказал Виктор. – Ну, не знаю, я-то уж точно по этой причине пошёл в магистратуру. Ну и ещё потому что когда я пытался найти работу сразу после получения диплома, меня почти отовсюду выгоняли со словами «у вас нет диплома магистра».

– Я сделаю вид, что не слышала ту часть, что про оттягивание взросления, – проворчала Елена. – Я-то в магистратуру пошла, чтобы полноценно завершить своё обучение и углубить свои знания. Я-то осталась на своей кафедре.

– Как и я, к слову, – вмешалась в разговор Света.

– А вы двое почему ушли со своей кафедры? – спросила я у парней.

– Ну, отчасти, потому что нам весь четвёртый курс обещали, что будет десять бюджетных мест, а потом их оказалось пять, и все испугались, – сказал Лёша. – Я ушёл в МИФИ, а Вик…

– А меня прибрал один преподаватель, с которым я и ещё двое моих однокурсников делали один научный проект, и мы с ним ушли на конструкционный факультет, – рассказал Вик. – Там такие интриги были! Когда мы сдали экзамен на конструкционный факультет, то он нам строго-настрого запретил кому-либо рассказывать об этом. У нас на кафедре преподаватели воевали друг с другом за то, чтобы именно на их направление выделили бюджетные места, и моё направление, как видите, не особо победило в этой игре престолов.

– Нет, у нас будет игра престолов среди студентов, – предрекала я. – В моём гадюшнике все друг другу грызть глотку за бюджетные места, будут друг друга предавать, обманывать, подставлять.

– А тебе-то что? – удивилась Лена. – Сдашь на свои сто двадцать пять…

– Двести двадцать пять – у нас два экзамена, а не один, – поправила я её. – Ну, так-то да, только умножьте это на ненулевой шанс появления целевиков, странные махинации на экзаменах и так далее и так далее.

– Всё ещё не понимаю, как тебе так не везёт с классами, – сказала Света. – Что в школе у тебя в классе нормальными были только Антон да Агата, что теперь в твоей группе нормальных можно пересчитать по пальцам рук фрезеровщика с Паркинсоном.

– Думаю, это у меня просто характер такой, что я ни с кем толком сойтись не могу, вот и вся разгадка.

Шло время, уже было без пяти три, а народ из того кабинета не выходил. Тогда Виктор решил заглянуть в соседний кабинет, где сидели кураторы клубов. Куратор нашего клуба была там, и Виктор, поздоровавшись с ней, сказал о том, что кабинет ещё занят.

– Но вообще сейчас должно быть ваше время, и кто бы там ни был, они должны кабинет освободить, – ответила ему женщина, после чего проследовала в соседний кабинет, где сказала присутствующим: – Народ, сейчас тут по расписанию будет литературный клуб, так что…

– Ну а нам некуда идти сидеть, – ответила ей какая-то девушка.

– Я вам найду где-нибудь место, – пообещала женщина. – Но вам всё равно нужно покинуть кабинет.

К счастью, никто, кроме той девушки, больше не спорил (и вряд ли реплику девушки можно было назвать «спором»), так что абсолютно все находившиеся в кабинете молодые люди вышли вон. После них, к счастью, столы уже были сдвинуты вместе, так что мне оставалось лишь занять своё любимое место (лицом ко входу и в дальнем конце стола – приблизительно напротив того места, где обычно сидишь ты) и выложить из сумки бутылку и конфеты. Я села на место и осмотрелась – с момента, когда я тут была в последний раз, тут появились афиши какие-то на стене, но вроде кардинально ничего не изменилось. Но тут произошло кое-что занятное: в кабинет зашли трое парней, которых я сразу узнала – я их видела буквально только что, когда они выходили из кабинета. Зачем они вернулись?

– Это правда, что тут литературный клуб? – спросил один из них.

– Да, проходите, – сказал Виктор.

Вик и Лёша стали здороваться с парнями и представляться. Я запомнила только одно имя – Прохор, потому что уж слишком необычным оно было. Хотя от меня, Снежаны, такое слышать довольно лицемерно. Мне эти парни не нравились, моё женское чутьё, отвечающее за опасность, начало тревожно ворочаться во мне. Я следила за каждым их шагом и попросту не знала, что они могут выкинуть. Я быстро пересчитала количество парней и девушек: пять парней и четыре девушки. Почему я так беспокоюсь? Почему так испугалась?

Когда парни сели рядом друг с другом и между Виком и Лёшей, в кабинет зашёл ещё один парень, причём зашёл как к себе домой. Тот непринуждённо пожал руку Вику, Лёше и трём другим парням. Я следила за ним. А это кто? Судя по всему, он появился в клубе когда я отсутствовала.

Тут этот парень заметил нас со Светой и Лену и сказал:

– Как тут много новых лиц!

– А ты что, уже давно ходишь? – спросила у него Алёна.

– Да не особо, я сюда впервые пришёл на «Жука в муравейнике», а потом был на последнем собрании… – тут он покрутил головой. – Что-то почти никого не вижу тех, кого я помню.

– Ну, Яны и Дианы не будет – они все в разъездах и отъездах, – сказал Виктор. – А остальные…

Я так понимаю, «остальные» – это ты.

Он не успел договорить – в кабинет почти одновременно зашли две девушки, из которых одна была Майей, а вторую я не узнала. Алёна махнула Майе рукой. Вошедшие девушки сели на «женскую» половину стола (как-то так вышло, что стол начал чётко разделяться на «мужскую» и «женскую» половину – неужели потому что мы обсуждаем что-то про любовь?), после чего они представились. Вторую звали Таисия, и она мне напомнила Оксану из второй группы третьей кафедры нашего факультета. Я снова стала считать людей – шесть на шесть. Отлично. Надеюсь, никто больше не придёт, чтобы испортить гармонию и равновесие сил.

И тут в кабинет влетела девушка, которую я не ожидала увидеть. Пышная копна рыжих волос, как говорится, показалась в кабинете раньше, чем её обладательница, и когда эта обладательница задала вопрос «Простите, я не опоздала?..», у меня глаза на лоб полезли, потому что кого-кого, а Алину Гладышеву я тут вообще не ожидала увидеть.

Тут мы пересеклись глазами с Алиной, и я увидела, что на её лице отобразился настоящий испуг. На что она рассчитывала вообще, приходя сюда? Она же знала, что в этом клубе будешь ты как минимум – я прекрасно помню, как она выпросила у тебя разрешения на посещение клуба. Она что, знала, что здесь не будет тебя? Или это что-то ещё означает?..

– Да, ты успела как раз к самому началу, – ответил ей Вик.

Алина испуганно угукнула, после чего села между одним из парней Прохора и Таисией на другой конец стола от меня. Она крутила головой.

– М-м-м… Меня зовут Алина Гладышева, – представилась она. – И я тут в первый раз, так что если я что-то делаю не так, пожалуйста, не серчайте.

На этих словах я увидела, как аж три человека заинтересованно подняли голову: Виктор, Алексей и Елена – словом, все те, кто мог слышать это имя из твоих уст в том или ином виде. Вряд ли ты им что-то рассказывал конкретное про неё, максимум, упоминал её в разговорах. Я видела, что Света нахмурилась. Не переживай, сестрёнка, я тоже не знаю, что тут происходит.

– Да не бойся, я тут тоже новенькая, – успокоила её Таисия.

– Я пришла во второй раз, – добавила Майя.

– Я в третий, – вмешался тот парень, что так и не удосужился представиться.

– В четвёртый, – добавила Алёна.

– А я в пятый, получается, – дошло до меня, и я поделилась этим откровением со всеми окружающими.

– Чувствуй себя тут спокойно, – предложил Вик.

Алина кивнула, но менее спокойно чувствовать она не стала. Она постоянно бросала на меня взгляды. Я тоже, Алина, без понятия, что ты тут забыла.

– Ну что, можем начинать? – спросил Виктор. – А то время уже три с чем-то, нас тут уже десять человек.

– Думаю, да, – сказала я.

– Ну-у-у… Кто читал? – задал Вик самый простой вопрос.

Руки подняли все. Удивительно – я думала, что компания Прохора сюда вломилась просто так. А они даже что-то читали. Удивительное дело. И Алина прочитала. Вообще не знала, что она хоть что-то читает.

– Кому понравилось? – второй простой вопрос от Вика.

Неловкая пауза – никто не понял руку. И тут в воздух поднялась одна неуверенная ручка. Принадлежала она, как я и предполагала, Алине. Она стеснительно опустила руку.

– М-м-м? – если бы я не знала Лену, то думала бы, что это была дружелюбная интонация, вот только это был крайне угрожающий тон. – Значит, тебе понравилось, да?

– Ну-у-у… – Алина явно не хотела быть абсолютно единственной, кто будет защищать книгу. – Понимаете, я начала читать эту книгу, чтобы найти для себя ответы на то, как любить…

– Ты их там не найдёшь, – прервала её Лена, но тут…

– Лена, не надо пугать человека почём зря, – одёрнул её Виктор. – Продолжай, Алина.

Она так и сделала:

– Да, ответы на то, как любить, потому что, ну, мне кажется, что я что-то делаю в этом плане не так… А эта книга… Она… Она говорит такими понятными и умными вещами, она так удачно раскладывает всё по своим местам. Я и не думала, что смогу всё так понять.

– Снежана? – обратилась ко мне Лена, недослушав Алину.

– А что я? – я даже удивилась.

– Она на тебе – я не хочу возиться с такого уровня аргументацией, – Лена отмахнулась от Алины.

– Лена, это некрасиво, – вступилась за Алину Света. – Давай лучше ты скажи нам всем, почему у тебя такое резкое отношение к книге? И не перекладывай это на Снежану. Ей, конечно, эта книга тоже не понравилась, но она не демонстрирует такого пренебрежения.

– К тому же, разве не ты, Лена, предложила эту книгу на катке? – сказала Алёна. – Помнишь, что ты тогда говорила? «Довольно серьёзный и занятный труд о том, что же такое – искусство любить».

– Одно другому, Алёна, не противоречит, – заявила Лена. – Понимаешь, этот труд серьёзен, потому что он написан нарочито серьёзным тоном, будто автор открыл для себя какие-то неведомые горизонты небытия. Труд занятен, потому что в своей попытке каталогизировать и объяснить природу любви автор терпит катастрофический провал, словно пьянчуга, вздумавший бродить по тонкой леске, протянутой под крышей циркового манежа. Очевидно, что всё, что остаётся этому пьянице, это сверзиться с этой лески, а из-за полученного ускорения при падении ещё и быть перерубленным леской так, чтобы все его прогнившие от постоянного запоя внутренности гнусно-кровавым дождём окропили и манеж, и ошарашенных зрителей. Для меня эта книга – лакмусовая бумажка. Если человек её прочитал и оказался в восторге – этот человек недостоин существования и разговора со мной. Если же он остался равнодушен – уже хорошо. Если возненавидел так же сильно, как и я, то я на его сторону, – тут Лена повернулась ко мне. – Снежана, у тебя такой книгой является, как я помню, «Хижина», да?

– Виктор рассказал? – я улыбнулась, вспомнив, как год назад разносила эту книгу в пух и прах. – Да, было дело. Ну, мне нетрудно и сейчас эту книгу уничтожить, но мне правда было бы интересно выслушать твои аргументы «против» книги, Лена.

– Я аргументы «за» не услышала, начнём с этого, – Лена повернулась к Алине и презрительно хмыкнула.

– По-моему, вы слишком строги к новенькой… – сказала Майя.

– Я уже сказала – лакмусовая бумажка, и она этот тест провалила, – Лена нахмурилась.

– Простите, а ты что, какая-то важная шишка в клубе, Лера? – спросил какой-то парень Прохора, смотря на Лену.

– Лена, – Лена даже не взглянула на парня Прохора.

– Извини.

Можешь не извиняться, всё равно тут никто не запомнил твоего имени, так что чего ради тебе запоминать чужие? Я-то уж точно.

– Ну, я – одна из основательниц клуба, – заметила Лена.

– И я, как непосредственный основатель клуба, говорю – не мешай Алине высказывать свою точку зрения, как бы тебе от неё не было противно, – сказал Лёша. – Алина, тебе есть ещё что по книге сказать?

Алина выглядела так, словно тут заседание выпускной комиссии нашей кафедры, а Алина забыла дома свой диплом. Словом, она была так напугана и встревожена, что своим испуганным видом могла бы вызвать жалость у парней. Я всегда поражалась той ауре Алины, которая помогает ей влюблять в себя парней. Что парни в ней находят? Это было для меня всегда загадкой.

– Ммм… Ну, я могу, пожалуй, ответить на обвинения в адрес книги, во-о-от, – сказала в итоге она. – Просто я… Ну, мне кажется, я не до конца поняла основной её посыл.

– Хорошо, у кого-нибудь есть вопросы Алине? – спросила Лена. Сходство с экзаменационной комиссией, которая хочет завалить студента, только усилилось. – Нет? Хорошо, тогда я постараюсь вкратце обрисовать свои проблемы с книгой.

Это «вкратце» заняло минут пятнадцать. Мне кажется, даже я так жестоко не уничтожала «Хижину», как «Искусство любить» уничтожала Лена. Свою речь, в которой она прошлась по каждому аспекту книги, она завершила таким монологом:

– Для меня любовь – это одна из самых важных человеческих эмоций и состояний. Я верю, что любой человек может и хочет любить, способен чувствовать тепло ближнего. При этом я консерватор – любовь между представителями одного пола я считаю чем-то странным и непродуктивным. Пусть они там любят друг друга, но любовь между парнем и девушкой – это особенная любовь.

– Подожди, то есть, ты против гомосексуальных отношений? – вмешалась в монолог Алёна.

– Мы потом эту тему поднимем, – предложила Лена и продолжила речь: – Любовь – это осязаемая величина. Любовь подвигает на великие свержения, любовь может менять человека до неузнаваемости. Любовь может помочь выжить, пережить, прожить. Когда рядом любимый, тебе всё нипочём. А я уж не говорю о тепле супружеского очага! И вы хотите этой книжонкой донести мысль, что любовь – не более, чем искусство? Я не делаю скидку на время, потому что сейчас любовь превратили в насмешку, именно в тот маргинализированный продукт, о котором в книге идёт речь. Ты либо научился любить, либо научишься на собственном опыте. Эта книга хуже всяких книг и тренингов по пикапу. Такие тренинги уже одним своим видом дают понять, что это шарлатанство, что это сравнимо тому, как… я даже метафору не могу подобрать, но поверьте, это ужасно. Любовь – чувство светлое, хорошее, замечательное, искреннее, а эта книга утверждает, что это что-то вроде стула из Икеи, который никто из нас не умеет собирать. Чушь собачья!

– Но ведь книга не об этом… – возразила Алина. – И я с тобой согласна – любовь, это замечательно, но я правда не знаю, правильно ли я люблю парней или нет.

– Судя по всему, неправильно, – сказала Лена, даже не подозревая, насколько она права. – Впрочем, я готова выслушать тебя. Снежана, твои пункты критики совпадают с моими?

– Преимущественно, да, но я больше придиралась к внутренней логике повествования, – ответила я.

– А не слишком ли высокомерно – придираться к внутренней логике повествования в книге заслуженного человека? – спросил Прохор.

– А не слишком ли высокомерно собираться здесь, чтобы коллективно и целенаправленно придираться к внутренней логике повествования хоть в какой-либо книге? – ответила ему Света. – Если так подумать, то все эти ваши новомодные ридинг-клубы – это настоящие сборища лицемеров, которые, как говорится, ничего не добились, ни одной книги не написали и не выпустили, а сами лезут что-то критиковать. Раз уж у нас тут критерием является то или иное литературное признание, то я знаю только одного человека, чьё произведение было поставлено на сцене, который ходит в этот клуб. Уж он-то точно, по твоей логике, имеет полное право критиковать книги!

Я бросила взгляд на Лёшу и Вика – их лица ничего не выражали.

– Мы все здесь удовлетворяем своё эго, своим незрелым, двадцатилетним опытом жизни пытаясь объять то, на что у многих уходят годы, разве нет? – продолжала тираду Света. – Так ради чего мы все здесь собираемся в клубе, если подумать, а?

Ответ очевиден каждому, и мне в том числе. Ты этот ответ знал всегда и даже иногда его давал.

– Так что моя сестра имеет полное и абсолютно легальное право критиковать книгу какого угодно автора, – заключила Света.

– Впрочем, суть не в этом, – Лена смотрела на меня. – Снежана, ты что скажешь?

– Мне нечего дополнить, потому что если и нужны вопросы к Алине, то по общеконцептуальным проблемам книги, а не к каким-то мелочам и деталям, – отвечаю я.

– С вами понятно, – в разговор влез Лёша, – а остальные-то почему не оценили книгу?

– А ты почему? – сразу спросила Света.

– Автор устарел, автор путается в показаниях, и автор попросту скучен, – ответил Лёша. – Сойдёт за ответ? А ты почему не оценила?

– Наивно и бесперспективно, – Света повернула голову к сидевшей рядом Алёне. – А ты почему?

– Я не вынесла эту тягомотину, – и Алёна взглянула на сидевшую через Лену Майю.

– Что, мы теперь по кругу говорим? – удивилась она. – Ну, тогда так скажу: бессмысленно и беспощадно.

– Мы что, должны в двух словах охарактеризовать теперь книгу? – сказала Таисия. – Ну-у… тогда пусть будет «наивно и неразумно».

Как книгу охарактеризовали парни, я не слушала. Я лишь обратила внимание на то, что Виктор снова деликатно отмолчался относительно своего мнения о книге. Пытается на нескольких стульях усидеть?.. Ну, пускай, его сложности.

– Вообще занятно, что на обсуждение этой книги пришло так много людей, – сказал вместо этого Виктор.

– А сколько обычно приходит? – поинтересовалась я.

– Человек семь-восемь, – ответил Вик.

Я посмотрела на Прохора и его двух дружков. Я даже не знаю, кто из этих троих – Прохор…

– Я просто подумала, а ради чего мы, в самом деле, ходим в этот клуб? – заговорила я. – Ответ прост: мы сюда приходим тусоваться, проводить время в компании людей с общими интересами. Одни ходят по ночным клубам, другие шляются по подъездам, третьи записываются в фитнес-центры, а мы убиваем время здесь. Висящий за мной постер «Клуба «Завтрак» максимально подчёркивает иронию нашей обстановки. Так что очень смешно видеть, что на собрание по книге о любви пришло так много новых парней и так много новых девушек. Это крайне наглядно иллюстрирует, что мы все сюда ходим как на сайты знакомств. Ну или чтобы тут заполучить что-то вроде руководства к сайтам знакомств.

– О господи, у Снежаны случился новый приступ мизандрии, – проворчала Лена. – Света, останови её.

– А зачем? – Света рассмеялась. – Ты ещё скажи, что сама так не подумала?

Лена стыдливо примолкла. Я продолжила:

– Боюсь, вы сюда, парни, пришли зря. Тут вам нечего делать. Вы тут девушек не получите. Как и не получите советов. Мы тут все слишком заняты для такой пустопорожней ерунды – иногда буквально, иногда фигурально.

– Чёрт, это же точь-в-точь слова Вероники! – вспомнила Лена. – Она мне однажды что-то такое говорила… Помните Никочку?

Никто не помнил Никочку, так что Лена примолкла.

– Итак, Алина, тебе есть, что сказать? – Виктор решил сменить тему, пока всё не пошло под откос. – Просто ты же у нас на стороне книги.

Алина понуро помотала головой. Ну точно студент, которого разнесли на защите диплома. Или адвокат, который вынужден оправдывать в суде маньяка.

– Ладно, тогда я тебя оставляю в покое, – решила Лена. – Хорошо, Снежка, что там у тебя с претензиями к внутренней логике повествования?

На эти «претензии к внутренней логике повествования» ушло без малого час времени, потому что у каждого человека было своё мнение относительно того, что, как и зачем имел в том или ином месте автор. Как по мне, главной трагедией книги является то, что автор сам не понимает, что он говорит.

В разгар этого собрания Алина нас покинула, причём покинула тихо и незаметно. Я проследила за тем, как она сбежала из клуба, а сама поставила в голове пометку – как только начнётся учёба, дознаться у неё, что она тут вообще забыла.

В какой-то момент нам надоело обсуждать саму книгу и обсуждение ушло несколько в другое русло.

– Итак, Лена, мне тут что не даёт покоя, – заговорила Алёна. – Ты заявила, что против однополых браков?

– Тут я Лену полностью поддерживаю, – кивнула Таисия.

– Что, да как так можно вообще рассуждать в наш век-то? – возмутилась Алёна.

– Алёна, я не против однополых браков, – Лена хмыкнула. – Я вообще против однополых отношений, если уж начистоту говорить. Я не верю, что мужчина может любить мужчину, а женщина – женщину. Как по мне, это отклонение, которое может быть вызвано банальным одиночеством и неумением жить. Девушки начинаются вешаться на девушек, потому что у них мужиков нормальных нет, как и парни ложатся под парней, если не могут лечь на девушек.

– Подожди секунду, – прервал её Лёша, – бисексуальность женщин является вполне, хм, распространённым и известным фактом. Неужели у тебя вообще никогда не было никаких таких мыслей о женщинах?

– Никогда, – сказала Лена. – Я понимаю, почему вам, парням, нравятся лесбиянки – красивые женщины нравятся парням, а если их несколько, то это ещё лучше. Но мне напомнить вам, что реальные лесбиянки выглядят иначе?

Я промолчала. В конце концов, я, на худой конец, бисексуалка, но и даже это ставлю под определённое сомнение.

– К тому же, – подхватила Таисия, – что меня искренне раздражает, так это пропаганда гомосексуализма.

– Да господи ты боже мой, какая ещё пропаганда?! – всплеснула руками Алёна. – Вы что, серьёзно верите, что если ребёнок посмотрит фильм с геями, то он решит стать геем?

– Ну да, – сказала Таисия. – Понимаешь, вот возьмём последние фильмы от Диснея. Ты же не будешь спорить, что фильмы для детей во все времена были, ну, основополагающими для детской психики, а герои таких фильмов становились, в той или иной степени, ролевыми моделями. А если такая ролевая модель будет утверждать, что однополые отношения – это хорошо?

– Так что в этом плохого? – удивилась Алёна. – Почему ты будешь против того, чтобы твоя дочь, например, стала лесбиянкой?

– А почему я должна быть за? – сказала Таисия. – Почему я должна считать гомосексуализм чем-то нормальным? Природа создала два пола не просто так. Да, в животном мире есть случаи гомосексуализма, но они носят единичный характер и, во-вторых, эволюция никогда ничего не создаёт просто так, чтобы было. Гомосексуализм, по вполне очевидным причинам, мешает виду развиваться тем, что не даёт потомство. Гомосексуальные особи в итоге оказываются нежизнеспособны в глобальном смысле. Так почему это должно быть чем-то нормальным?

– И вы с Леной откажете геям и лесбиянкам в праве на счастье и любовь? – заявила Алёна. – Вы назвали это ненормальным.

– Таисия не говорила, что это плохо, – заметила Лена. – Почему всякий раз вы приписываете нам какие-то странные аргументы в духе «вы считаете гомосексуализм плохим». Я считаю это неправильным, неестественным и ненужным. Ни одно из этих слов не является синонимом для слова «плохо».

– «Неправильно», разве нет? – Алёна нахмурилась.

– Неправильно, Алёна, носит вещи наизнанку, – заметила Лена. – Но является ли это плохим для кого-то, кроме тебя, кому вывернутая наизнанку одежда мешает спокойно наслаждаться жизнью? Вещи, которые не являются плохими, но являются неправильными, попросту не несут никакой пользы. И я именно про это говорю в первую очередь. А уже из этого я и делаю вывод о том, что в однополой любви нет никакого смысла. Это контрпродуктивно.

– А любовь между мужчиной и женщиной продуктивна? – спросила Алёна.

– Каждый из присутствующих тут является результатом продуктивной любви между мужчиной и женщиной! – Лена развела руками. – Или тебя в пробирке вырастили?

– Допустим, ладно, – Алёна поморщилась, – однако тогда ещё остаётся вопрос, почему пропагандировать гомосексуализм – это плохо?

– Ты так и не сказала, почему пропагандировать гомосексуализм – это хорошо, – напомнила Таисия. – Это меня всегда поражало – вы говорите, что нельзя запрещать пропаганду, но никогда не даёте аргументов, почему это можно и нужно делать.

– Мы так далеко не уйдём, – заявила Алёна. – Но я просто поражаюсь тому, какие вы зашоренные и отсталые!

Словом, судя по комментарию, в этом споре как обычно имела место быть боевая ничья. Впрочем, ничего нового.

А что же я? Уж не знаю, что там с остальными, однако я наиболее близка к обсуждаемой теме. Более-менее серьёзные чувства я испытывала впервые к девушке, у меня за плечами есть крайне травмирующий опыт взаимодействия с мужчинами, есть всего один мужчина, к которому я чувствую физическое и духовное влечение, при этом в прошлом семестре я исследовала свою бисексуальность настолько далеко, насколько это может зайти. Оскорбилась ли я тем, что мне Лена отказала в чувствах и что Таисия отказала мне в праве говорить? Нет, я полагаю. Во-первых, я не лесбиянка. Я либо на самом деле би, либо же би, потому что у меня стадия исследования самой себя. И, во-вторых, я хочу от этого спора держаться подальше не только потому что стоит в нём принять участие, как невольно замараешься с ног до головы, но и потому что мне нечего на эту тему сказать. Василиса – единственная настоящая лесбиянка, с которой я когда-либо общалась, но даже с ней я боялась эту тему поднимать, чтобы ни я не была не так понята (а то ещё решит, что я уже совсем отказалась от парней), ни она как-то не могла что-то такое сказать, что меня может оттолкнуть от неё в том или ином виде.

Время было уже почти шесть, когда собрание было решено прикрыть. Прохор и сотоварищи ушли самыми первыми и почти сразу ушёл тот парень, чьё имя я так и не узнала. Ну и пускай. Остальные же стали собираться. Ну и я тоже, куда деваться? Как я поняла, мы вообще задержались тут на час дольше положенного, но всем на это было, в сущности, наплевать. Особенно хорошо, что никто из руководства библиотеки нас не пытался поторопить.

– Мы книгу забыли выбрать! – неожиданно сказала Света.

– Уже все убежали… – посетовал Виктор. – Я и сам забыл об этом… Ну, думаю, можем провести голосование потом… Или…

– Я думала, мы будем «Ведьмака» читать, – сказала Света.

– Это вы тогда без меня как-нибудь, – сразу сказала Лена.

– Ты же сама говорила, что вряд ли будешь больше ходить на наши собрания, потому что у тебя будут дела, – Виктор скосился на свою девушку. – Да и я уже как-то прикупил себе первые книги «Ведьмака». Хорошо, пожалуй, так и поступим. Сколько там книг? Семь?

– Они читаются довольно быстро, так что предлагаю по две книги за раз, – сказала Света. – А седьмая книга большая, и на собрании по седьмой книге подведём итог всему циклу.

– Зато не надо будет выборы проводить, – Лёша рассмеялся. – Отличный план, Вик, давай за?

– Ну давайте, – Виктор сдался. – Всё ещё считаю, что читать длинные циклы – занятие безблагодатное… Ох, ладно, да будет так.

Закончили собираться и отправились в сторону метро. Когда мы вышли на улицу, как-то так вышло, что рядом со мной шла Алёна. Света болтала с Таисией и Майей, впереди шли Лёша с Виком, а мы с Алёной замыкали процессию. Она сказала:

– Снежка, а почему ты не вступилась, когда я защищала однополые отношения?

Этот вопрос меня поставил в тупик, причём поставил не сам вопрос как вопрос, а сам факт того, что этот вопрос вообще возник.

– А почему это я должна была их защищать?.. – поинтересовалась я осторожно.

– Ну, просто я подумала, что ты… – Алёна отвела взгляд. – Когда ты меня пригласила тогда покататься на катке, у меня даже мелькнула мысль, что ты хочешь поухаживать за мной?

– Я что, так похожа на… любительницу девушек? – удивилась я.

– Есть в тебе что-то такое… – Алёна улыбнулась. – М-может, просто я к этому проявляю интерес, вот и решила, что остальные тоже…. П-послушай, давай закроем эту тему.

– Со мной ты её можешь спокойно обсуждать, – заговорила я. – Я не вмешивалась, потому что мне, как ни странно, абсолютно нечего было сказать на эту тему нового или ключевого.

Нет, это уже несмешно, почему я притягиваю к себе какие-то необычные ситуации полу-лесбийского содержания? Неужели я настолько привлекательна, что даже девушки от меня без ума?.. Или мы, девушки, все, в самом деле, любим и девушек, и парней?

– Ну, ла-адно… – Алёна задумалась. – Но просто про то, что через мультики дети станут геями, это же глупость!

– Ну, да, но речь шла, скорее, именно о том, что нечего формировать представление о том, что это хорошо, – ответила я. – Это всё равно, что утверждать, что «плоскоземельщики считают, что земля стоит на трёх китах и на черепахе». Нет, у них своя, крайне странная философия. Ну или утверждать, что «реальный сатанизм – это когда приносят в жертву младенцев и девственных девственниц во славу Сатане». Так что и утверждать, что противники пропаганды гомосексуализма верят, что «посмотрев мультик или фильм, ребёнок сразу станет геем», это глупо.

Судя по всему, Алёну этот аргумент не убедил.

– А ты бы, Снежана, что сделала, если бы твои дети оказались геями? – спросила она меня.

– А ты? Ещё рано мне пока думать о своих детях, а ты уже вопросы на такие сложные материи задаёшь… Кстати, Алёна, я тут вспомнила, что кое-что недорассказала на катке. Мы разобрали случаи, когда мало парней и много девушек. А про обратную я позабыла. И забыла такую мысль: одна единственная девушка в окружении толпы парней-воздыхателей будет вызывать раздражение и презрение, это факт, но это будет чёрная зависть со стороны девушек и подсознательный ужас со стороны парней. Знаешь, почему?

– Зависть, потому что такая популярная?

– Зависть, потому что она смогла вокруг себя создать эффективную сеть верных ей адептов. А страх, Алёна, потому что парни боятся сами в такую ловушку угодить. Парни терпеть не могут быть не единственным мужчинами в жизни женщины. Про тех, у кого фетиш на куколдизм, я заикаться не буду. Рогоносец – он и в Африке рогоносец.

Алёна призадумалась, а потом сказала:

– Такую девушку все будут называть шлюхой.

– Это следствие, а первопричина – зависть и страх. Вот и, пожалуй, всё. Теперь, думаю, тему с катком можно смело закрыть.

Мы шли по бесснежной Москве, а я невольно бросила взгляд на тёмно-серое небо. Начался второй месяц этого года, и уже через неделю начнётся последний учебный семестр бакалавриата. Уже скоро меня ждёт последнее испытание, одно из самых серьёзных, что было когда-либо в моей жизни.

3. Невыносимая тяжесть бытия II

Тридцатое января, четверг.

Я проснулся в час дня. Протерев глаза и, посмотрев на время, обомлел. Я же себе ставил будильник на десять утра, как так вышло, что я проспал три лишних часа! Я даже не помню, что будильник звенел! Может, у меня уже память сбоит, и никакого будильника я не ставил? Ладно, надо спешить, а то такими темпами я успею только забрать бумажку, и ни на какую работу к маме не успею!

Спрыгнул с кровати, поспешил в ванную, где быстро умылся, почистил зубы, после чего пошёл к себе в комнату, где стал одеваться и собираться. Уже минут через десять вышел из дома и пошёл в сторону остановки. На улице всё ещё была дурная погода – ни снега, одни облака да голые деревья.

В университете я был минут через сорок. Кабинет уже был на обеде, но мне, к счастью, нужен был лоток в предбаннике. Я стал рыться в нём, и почти сразу нашёл свои справки. Засунул их в рюкзак и позвонил маме, что выдвигаюсь в её сторону и будут где-то через час. Мама ответила, что как буду у входа на её предприятие, я должен буду позвонить. Я ничего не имел против.

Выйдя к трамваям, стал думать, в какую сторону мне ехать – сразу на вокзал или всё же к «Каланчёвской» и уже там сесть на МЦД? Я стал вспоминать, насколько далеко трамвайная остановка от платформы. Получалось, что довольно далековато, а вокзал на то и вокзал, что там уже всё рядом, там точно можно будет найти кассы. Меня смущал, что Курский вокзал – место крайне бестолковое, и организация всего, что там можно организовать, страдает на обе ноги (да и заявлять, что «хромает на обе ноги» – сделать комплимент, потому что это заявление предполагает, что там хоть чему-то можно хромать). Но уж лучше Курский вокзал, чем «Каланчёвская», так что принимаю волевое решение ехать через вокзал.

Я перешёл дорогу и встал на трамвайной остановке. Ждать пришлось минут пять, но скоро трамвай приехал, и я погрузился в него. Смотреть в окно было тоскливо – серый город, серый пейзаж, серые улицы, серые дома, серые машины, ничего белого, одна лишь серость. И люди такие же серые. Тоскливо же, как тоскливо.

Трамвай доехал до конечной у вокзала, и я увидел, что всю площадь от трамвайного разворотного круга до входа в метро занимала стройка жилого дома. Ох уж эта точечная застройка… Я пошёл в сторону вокзала и оказался внутри через несколько минут. Там стал крутить головой в поисках пригородных касс, но сразу их не нашёл, так что отправился в блуждание по вокзалу, и начать решил с нулевого этажа. Слава богу, там я и нашёл пригородные кассы, а у них висел огромный плакат, где пытались объяснить схему оплаты проезда на МЦД. Как я понял, мне, как держателю соцкарты москвича, положен бесплатный проезд по МЦД, а для этого надо обратиться в кассу, что я и сделал – встал в очередь, вот только, как на грех, моя очередь продвигалась так медленно, что я уже решил было перейти в другую. Вот надо этим всем бабкам и дедкам обязательно тут покупать билеты до своей чёртовой Тулы? Впрочем, я сам у кассы застрял надолго – я несколько минут выяснял, как именно я могу получить бесплатный проезд на МЦД, и в итоге всё-таки смог его получить, что уже неплохо. Оказывается, это ещё и действовать будет всего месяц, и если мне надо поехать куда-то дальше городской зоны МЦД, то нужно будет отдельно платить, но так как у меня соцкарта москвича, то и платить мне нет нужды. Как же всё сложно…

Однако на этом караул не закончился. Я отправился по подземному переходу в сторону платформы МЦД и обнаружил, что, несмотря на то, что это вокзал, один путь для МЦД находится на одной платформе, а другой – на другой, хотя тут находится несколько платформ! Интересно, в этом есть какой-то особый смысл, но я его попросту не понимаю?..

Я дошёл до самой дальней платформы, прошёл через турникет и поднялся на платформу. К этому моменту на улице пошёл дождь, грозящийся перейти в ливень, так что я прятался под навесом. Сейчас пока что особо никакого движения на вокзале не было, так что свою электричку я увидел очень скоро. Приехала фирменная «Иволга» в расцветке МЦД, и я сразу поспешил внутрь. В поезде было немноголюдно, и я это спишу на разгар рабочего дня – время было почти полтретьего. Сев у окна по пути, выдохнул и стал смотреть в окно.

Поезд тронулся с вокзала и поехал. До «Каланчёвской» вся местность вокруг путей представляла собой одну огромную стройку – тут необходимо было построить два дополнительных пути в месте уже существующей жилой застройки. На «Каланчёвской» я понял, что правильно сделал, что не поехал туда – я не увидел никаких лестниц между двумя боковыми платформами, а трамвай приезжает к «южной» платформе. После «Каланчёвской» началась крайне безрадостная местность (но, возможно, она была таковой из-за грянувшего дождя, который заволок и без того серый город ещё более сизо-белёсой беленой дождя), представлявшая собой бесконечные пути, свалки, гаражи – словом, какие-то непонятные индустриальные задворки. В окно смотреть было незачем, но больше смотреть некуда было.

Я приехал на платформу рядом с работой мамы и обнаружил, что тут никаких турникетов на выход не предусмотрено, но есть просто стойка-валидатор, и предполагается, что нужно честно и добросовестно ткнуть в неё картой. Я-то честный и добросовестный, так что так и сделал. Стал подниматься по лестнице через пути и побрёл в сторону работы мамы. Я был в этих местах пару раз, так что представлял себе, куда идти. Так что уже через пять минут я зашёл в холл предприятия мамы и позвонил ей оттуда. Холл был вполне обычным местом: просто огромный зал, где в одном углу была пафосная кофейню-буфетик (таких у нас в университете как минимум две), в другом – огороженные ширмой пространства, а вдоль стены между улицей и помещением стояли диваны, на которые я и сел. Мама сказала, что спустится через несколько минут, так что мне оставалось лишь ждать.

Как мама и сказала, она пришла через пять минут.

– Есть будешь? – она кивнула на кофейню. – Тут очень вкусные круассаны и кофе хороший, хоть и дорогой. Я заплачу.

– Да я только бы кофе горячего попил, – ответил я. – А, я же ещё не…

– Сядем за стол, тогда и отдашь справку, – сказала мама.

Мы пошли к буфету, где я выбрал себе рекомендованный мамой круассан (в пафосных кафешках моего университета такие же круассаны) и средний кофе. Мама расплатилась, а я забрал заказ. Мы с мамой пошли в сторону огороженных ширмой столов с креслами, где и расположились с едой. Первым делом отдал маме справку.

– Тогда прямо после перекуса схожу в профком, – сказала мама. – Ну что, как тебе МЦД?

– Да неплохо, хотя ощущение, что нас слегка обманули, присутствует, – заметил я. – Те же электрички, из инноваций, поди, только новые поезда. Да и с оплатой какая-то дурная система. Хорошо, что я сразу на вокзал поехал, иначе бы вообще никуда не приехал. Или нарезал бы по всей Москве круги по МЦД с дикими матами.

– Понятно, – резюмировала мама. – Не ешь так жадно! Я понимаю, что ты голоден, но ты мать-то не позорь.

– Да никто тут не увидит, – отмахнулся я. – Да и не так уж жадно я ем.

Впрочем, я и в самом деле ел слишком быстро и слишком большими кусками, тут спорить не буду. Запивал круассан кофе и, в целом, был доволен. Горячий кофе приятно бодрил тело после промозглой улицы.

– Что, потом домой? – сказала мама. – Или ещё по МЦД покатаешься?

– Не думаю, что, – ответил я. – Думаю, поеду сразу домой, а там, может, лягу, а, может, и не лягу.

– Если надумаешь лечь, запрись на ключ, а не на щеколду, – сказала мама. – Хотя ты это знаешь, но всё равно напоминаю, а то ведь забудешь.

Чтобы ты знала, мама, я уже год как не запираюсь на щеколду.

Мы не особо долго посидели с мамой. Она мне предлагала ещё что-нибудь в буфете купить, но я уже был сыт, так что мама побежала дальше работать, а я собрался и вышел на улицу. К этому моменту уже начало темнеть.

Я отправился в сторону платформы. За то время, что я шёл, шедший весь день дождь превратился сначала в слякотный снег, а потом – в обычный снег, и уже когда я стоял на вершине пешеходного моста и думал, а не поехать ли мне дальше в область, доехать до недавно открывшейся «Волоколамской», перессесть на метро, а потом – домой, с неба падали крупные снежные хлопья. Вот это красота, вот это я понимаю – зима! Если бы весь день шёл такой снег, я бы всё простил. Уж лучше снежная буря, чем проливной дождь, ей богу!

В итоге я решил, что этот трюк займёт слишком много времени, так что решил просто спуститься вниз на платформу, приложить карту к валидатору, сесть под навес и дождаться электрички.

Дома я был через час с лишним. Весь этот час шёл снег, и если в центре города он ещё, в целом, таял, то на окраине он лёг тонким слоем, создавая иллюзию того, что у нас тут самая настоящая зима. Придя домой, повесил куртку сушиться, а сам отправился в душ, где заодно и помыл голову и тело мочалкой. После душа причесался, переоделся в домашнее и отправился на кухню – там была немытая посуда с чашками, так что пришлось её мыть. Помыв посуду, сделал себе чай и кофе, после чего отнёс чашки к себе в комнату. Пока компьютер ещё не был включён, решил потратить немного времени на рукоблудие. Я был слишком уставшим с дороги, а мастурбация меня ещё сильнее вымотала, так что мне снова пришлось лечь на пол, чтобы не заснуть.

Пока лежал на полу, завёрнутый в одеяло, с телефоном в руках, пытался вспомнить, какое сегодня число? Вроде бы уже четверг, это я помню, а дата? Двадцать какое? А, уже тридцатое. Послезавтра будет собрание литературного клуба, но мне там места не будет. Очень жаль, очень жаль. Ну хоть снег пошёл, и то неплохо.

Скоро я смог более-менее оклематься, а когда я влил в себя домашний кофе, то окончательно проснулся и смог сесть за компьютер и приступить к своей обыденной компьютерной рутине. Начинается эта рутина у меня с написания выпускной квалификационной работы. То есть, вот я открыл файл с работой, посмотрел содержимое. Первая страница – «титульный лист», но тут пока только тема. Вторая страница – оглавление, в котором пока только три пункта. С третьей по пятую страницы – три раздела, пустые, как шкатулки. Тогда я понял, чего не хватает! Перед первым разделом я сделал заголовок «ВВЕДЕНИЕ», а после третьего – «ЗАКЛЮЧЕНИЕ», а потом – «СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ». Обновил оглавление – теперь там было аж шесть заголовков! Я определённо куда-то движусь!

Не успел я сесть играть, как позвонила мама и сказала, что едет домой. Она сказала, что поедет сразу домой, потому что у нас дома вся еда есть. Я не возражал. Я посмотрел в окно – а там уже было так темно, что я сам не помню, когда включил свет. Значит, через пару часов мама будет дома.

И в самом деле, в девять вечера мама приехала домой. Я встретил её у порога – она была без сумок, так что, забрав её куртку, повесил её в шкаф, а сам ушёл к себе в комнату. Я как раз допил чашки, так что отнёс их на кухню, где и оставил. Мама даже не стала спрашивать, что мы будем на ужин, а молча стала готовить. Уже сидя в своей комнате, я слышал, как она моет посуду, потом готовит ужин, а затем делает чай и кофе. Я же прохлаждался и сидел в интернете, позабыв про хлопоты. Мама позвала меня минут через двадцать, и я отправился на кухню ужинать. За ужином, по уже сложившейся традиции, смотрели новости, а именно ту часть, что была про коронавирус. Мир начинал панически обрубать все связи с Китаем, и сам Китай постепенно садился в глубокий карантин. Что же до заболевших…

– За сегодняшний день новые случаи заболевания выявлены в Индии, Италии и Филиппинах. Всего по миру выявлено две тысячи семьдесят новых случаев заболевания, тридцать восемь человек умерло, ещё семнадцать выздоровело. Итого с начала эпидемии выявлено восемь тысячи двести тридцать пять заболевших, сто семьдесят один человек скончались, сто сорок три выздоровели.

– Я тут что подумал, мама. А ведь если подумать, то смертность-то – пятьдесят процентов?

– С чего это? – мама нахмурилась – она не поняла мою логику.

– Смотри: у нас всего уже триста человек закончили болеть коронавирусом. Из них сто семьдесят умерли, а сто тридцать – выжили. Остальные восемь тысяч ещё только ждут своей, так скажем, «очереди» на вынесение вердикта.

Мама задумалась. Ей нужно было некоторое время подумать, чтобы понять мою несколько извращённую логику.

– Не знаю, по-моему, правильней считать смертность как обычно – отношение числа умерших к числу заболевших.

– Это будет правильно в том случае, когда эпидемия закончится. Сейчас же она только начинается, и эти восемь с чем-то тысяч заболевших только ещё лечатся, и с пятидесяти… нет, шестидесятипроцентной вероятностью либо умрут, либо с сорокапроцентной вероятностью вылечатся. Мне кажется, нужно так рассуждать.

Мама со мной явно была не согласна, но спорить смысла не имело. Я забрал еду к себе в комнату, где, играя и сидя в интернете, продолжил своё скучное существование.

Ближе к полуночи мама отправилась спать – завтра была пятница, последний рабочий день, так что ей нужно было отоспаться. Я же выполнил свой квест по получению справки, и всю следующую неделю мне предстояло провести в гордом одиночестве. Я постепенно никому не был нужен – ни самому себе, ни свои бывшим друзьям. Я выключил лампу и играл в темноте. Я бы мог спрашивать самого себя, зачем я это делаю, но вряд ли бы смог дать самому себе ответ.

В два часа ночи мне это всё надоело, и я выключил компьютер и лёг спать. Я оказался наедине с самом собой, с собственными гнетущими мыслями. Возникло ощущение, будто я – один во всём мире, всеми покинутый и оставленный. Я ворочался туда-сюда и не мог заснуть – меня одолела бессонница. С этим состоянием я был слишком хорошо знаком, так что мне нужно было срочно отвлечься хотя бы на телефон, чтобы не забивать себе голову ненужной информацией. Вот, с телефоном жить стало проще и веселее. Телефон позволяет мне перестать думать о серьёзных вещах. Помню, как у меня в конце первого семестра физического факультета была такая же бессонница, и я тогда тоже ночи напролёт сидел за телефоном, хотя мне нужно было тогда в обязательном порядке идти спать. А что сейчас?

Я сейчас отчаянно убиваю время, чтобы хоть как-то заполнить его до начала учёбы. Когда начнётся учёба, я смогу хоть что-то делать, хоть как-то себя развлекать, хоть каким-то образом поддерживать в себе стимул существования. Я вспомнил, что так и не ездил на предприятие, что не понимаю, надо ли мне туда ехать, что пока что вся моя работа с дипломом – это мышиная возня. Грехи моего существования наваливаются на меня один за другим и не дают мне толком забыться во сне. Раз за разом я прокручиваю в голове собственные ошибки, и не могу не прокручивать. Меня не учили не беспокоиться, не париться, забить на всё. Я знаю только несколько способов – играть, мастурбировать, листать интернет. Больше ничего мне не остаётся.

До конца каникул оставалось десять дней.

***

Тридцать первое января, пятница.

Я проснулся в два часа дня. К этому моменту мама уже давно как ушла из дома, так что я был предоставлен весь день самому себе. У меня больше не было абсолютно никаких дел, в магазин меня мама не посылала, до Мака или другого фастфудного ресторана ехать и ехать, так что всё оставшееся время до прихода мамы буду сидеть дома, играть в игры и дальше деградировать.

Я спустил ноги на пол, проконтролировал, чтобы первой ковра коснулась правая. Вышел из комнаты. Тишина, только едва слышно тикали часы, да где-то далеко за окном, возможно, были какие-то разговоры и прочие звуки города. Я был полностью один. Отправился в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – никого я своей рожей ни в университете, ни в общественном транспорте не напугаю, всем мой внешний вид до лампочки. Я бреюсь только если нужно ходить в университет, в литературный клуб или на какие-нибудь прогулки с друзьями. Так как последних двух пунктов у меня больше нет, а университет начнётся где-то на второй-третьей неделе февраля, то и бриться незачем.

Помыв, стал делать себе чай и кофе. Выглянул в окно – вчерашний снег ещё не растаял, и это было прекрасно. Хоть сегодня ещё будет нормальный зимний денёк, а то я же знаю эту погоду, уже завтра-послезавтра, поди, всё снова растает, и снова о том, что сейчас зима, будет напоминать только календарь. Через минут пять с чашками в руках вернулся в свою скромную обитель – свою уютную комнатку, поставил чашечки на стол рядом с компьютером, поставил его включаться, а сам проследовал к книжным полкам. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я каждый день подхожу к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное?

Короче говоря, я подрочил. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. Когда я приходил в себя после окончания процесса, в голове снова появилась эта мерзкая мысль о том, что с Алиной у меня даже такое не получилось. Сегодня мастурбировал на порно с живыми актёрами. Хоть я и готов в любой момент разразиться речью, что «хентай более искренний», у порно есть одно главное преимущество – в нём снимаются живые, реальные люди. Конечно, для меня хентай более ценен своей атмосферой и душой, но мы говорим о виде искусства, главная задача которого – вызвать животное удовольствие, а что лучше, чем реально существующие обнажённые женщины? Но даже в выборе порно я – тот ещё привереда. Снова начинаются разговоры о том, что на порно со стариками не дрочу (хотя если очень красивая женщина в годах, то почему нет?), никаких групповушек с множеством парней (обратное приветствуется), только что-то «от первого лица», или же без парней вообще. Ну и чтобы сюжет был… хммм… Я ищу подлинное, настоящее, вот только что же за подлинное я ищу, если нахожу и в хентае, и в порно?

Покончив со всем этим, всё-таки сел за компьютер. Первым делом я, как прилежный мальчик и студент, открыл файл со своей выпускной работой. Открыл методическое указание, но вот только в нём не было написано самого главного – как, мать его за ногу, писать сам диплом? Окей, я, сногсшибательный студент, написал тему, оглавление, введение, три части, заключение и список литературы. Замечательно, а дальше что мне делать? Я взялся за блокнот – Юрьева точно мне говорила на консультациях, что и как должно быть как минимум в первой части. Ммм… История предприятия, да?.. Залез на сайт своего предприятия, а там даже толком не было истории. Основа в девяностые, ага, и всё. Ладно, вряд ли от меня требуется что-то на уровне статьи в Википедии, просто парой абзацев обозначить, что за предприятие. Эту информацию позаимствую прямо с главного сайта.

И вот, в моей работе появился первый абзац! Блеск! Дальше что? Ладно, на сегодня всё. Я молодец.

Ближе к вечеру написала мама, что едет домой. Она едет прямой наводкой домой и говорит мне что-нибудь заказать. Она хочет китайскую лапшу, так что делаю заказ в одном ресторане, где себе заказываю пиццу, несколько видов роллов себе, роллы маме и ей лапшу. После этого продолжаю играть. На подкорке сознания всё кричит об абсолютной бессмысленности этих трат, что нужно было чем-то другим питаться, но я прекрасно вижу, как мама устаёт после работы, понимаю, что ей порой тяжело даже просто делать мне чай кофе, но… Я же могу что-то сделать, ведь так? Могу ли? Должен ли? Должен. Могу?..

Ничего я в этой жизни не могу. Только лишь убегать раз за разом от самого себя. Ничего другого мне не остаётся – бесконечное бегство от ответственности.

Доставка приехала в половине восьмого, и я, забрав всё к себе, принимаюсь жадно есть. Я не ел весь день, и теперь отчаянно хочу наесться хоть чем-то, и понимаю, что не всё, что себе брал, съел, так что отношу всё в кухню. Потом возвращаюсь в комнату за выпитыми чашками и мою их, а уже потом ухожу к себе в комнату.

Мама приехала в девять вечера. Я встретил её у порога.

– Еда приехала? – спросила она. Я кивнул. – Ты уже поел? – я кивнул. – Вот и замечательно.

Я забрал её куртку и ушёл к себе. Мама пошла мыть руки, переодеваться в домашнее, и когда она пришла на кухню, я уже снова сидел у себя в комнате и ничего не делал. Я бы мог смотреть в пустоту, словно выключенный робот, ещё долго, если бы мама не позвала меня пить чай и смотреть новости. И сразу же…

– В России выявлены первые случаи заболевания коронавирусом, – говорил ведущий новостей. – Два гражданина Китая, находящиеся в Тюменской области и Забайкальском крае, в настоящий момент находятся на изоляции, за ними ведётся наблюдение. Устанавливается список людей, с которыми они могли контактировать за последнее время.

– Началось, – только и сказала мама. – Сегодня – жители Китая, а уже через несколько недель – уже граждане России.

– Это было неизбежно, – сказал я. – Ну, вроде бы у нас активно блокируют границы и пытаются всеми силами оттянуть начало эпидемии.

Надо ли говорить, что в интернете уже появляются параноидальные заявления, что у нас уже скрывают эпидемию?

Закончив рассказывать про Россию, в новостях рассказали о ситуации во всём остальном мире. Мир продолжает блокировать связи с Китаем, кто-то активнее, кто-то – нет. Китай же принимается за совсем уже безумные меры. Страны Запада уже обвиняют Китай в дезинформации. Ничего нового.

– За сегодняшний день, помимо России, новые случаи выявлены так же в Испании, Швеции и Великобритании. Все заболевшие – граждане Китая. За сегодняшний день выявлено тысяча шестьсот девяносто новых случаев заболевания. Сорок два человека скончалось, ещё семьдесят десять выписаны из больниц. Всего с начала эпидемии заболело девять тысяч девятьсот двадцать пять человек, двести тринадцать умерло, двести двадцать два выздоровело.

Я понимал, что это – только начало, что дальше будет только хуже. Злой джин уже вырвался из бутылки и начинает свою кровавую жатву.

Забрал к себе чай и кофе и пошёл дальше играть в своей комнате. Ближе к полуночи, когда я играл, мама прошла мимо моей квартиры и сказала, что идёт спать. Я пожелал ей спокойной ночи и всего лишь прикрыл дверь в свою комнату, а сам продолжил играть.

В этом не было никакого смысла, но я играл. В этом не было ни малейшего смысла, но я продолжал играть, потому что ничего другого у меня не остаётся. Просто делаю вещи, потому что вещи делаются. Раз за разом, машинально, на автопилоте, бездумно и бесперспективно.

Снова у меня была бессонница. С каждым днём я засыпаю всё позже и позже, я выпадаю из режима, и я с этим уже ничего не могу поделать. Мне остаётся лишь дальше следить за собственным падением из ниоткуда в никуда. Я засыпаю каждый день всё позже и позже. Вот я просидел за телефоном до часу ночи, до двух, до трёх. Я несколько раз бегал в туалет, подъедал остатки доставки и отчаянно пытался себя развлечь.

Самое ужасное – оставаться наедине со своими собственными мыслями. Нельзя ни в коем случае позволять собственным мыслям захватить мой разум. Стоит мне перестать отвлекаться, я начинаю думать, и я терпеть не могу думать.

Слава богу, я начал чувствовать, как засыпаю. Нет ничего лучше сна. Во сне я не думаю, и во сне ко мне нет абсолютно никаких претензий.

До конца каникул оставалось девять дней.

***

Первое февраля, суббота.

Я проснулся в три часа дня. Строго говоря, я проснулся ещё раньше, однако потом снова заснул, дремал и нежился в постели. В три часа я принял окончательное решение о своём пробуждении, а произошло это после того, как я решил посмотреть на время и обнаружил, что мало того, что сейчас уже пятнадцать часов, так ещё сегодня и первая суббота месяца, и буквально только что начинается очередное собрание литературного клуба. А я тут лежу, никому не нужный.

Я не должен позволять обиде и досаде терзать меня. В конце концов, в моём текущем положении виноват я и только я, ни на кого другого я не имею права взваливать ответственность за совершённые ошибки. Только я и испортил свои отношения в клубе, только я и уничтожил свою репутацию. Я и только я.

Я поднялся, убедился, что встал с правой ноги, и пошёл в ванную умываться. Увидел, что мама находится на кухне.

– О, ты проснулся, – сказала она. – Что будешь на… я даже не знаю, как это назвать… обед?

– Доем что-нибудь из вчерашнего, – решил я и зашёл в ванную.

В зеркале на меня смотрела обросшая небритая рожа, но бриться не было смысла. Если бы я ехал сегодня на собрание, то вчера точно сбрил бы эту никчёмную бородёнку и усики, а так мне было слишком лень это делать, и я не видел в этом особого утилитарного смысла. Конечно, борода чесалась немного и кололась, но это ерунда. Так что я просто почистил зубы и пошёл в кухню. Обнаружил, что меня ждут чай и кофе. Они остыли, но это мелочь. Посмотрел в окно – снег растаял. Обидно. Я надеялся, что он хоть до понедельника полежит.

– Побрейся, – бросила мне мама. – Вот ты был в ванной, чего не побрился?

Я в ответ пожал плечами, забрал к себе чай, кофе, а потом и остатки вчерашней доставки. Обедать я планировал в своей комнате. Не то, чтобы я прятался от взгляда матери, скорее просто мне было бы комфортнее у себя «дома».

В своей комнате включил компьютер и залез в соцсети. Если в них что-то и было новое, то только в моей ленте – группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них происходило много чего интересного. Издательства рекламировали свои книги, музыкальные паблики выкладывали альбомы, паблики про кино и телесериалы рассказывали последние новости из мира кино и сериалов – словом, жизнь шла своим чередом, и про коронавирус никто не вспоминал. Я подумал, что вчера или позавчера в группе литературного клуба было бы сообщение, что «в субботу у нас будет собрание, приходите все желающие!», но я же заблокирован в их группе, я теперь просто не смогу открыть ту страницу. Тут я понял, что это меня ужасно злит – то есть, все прекрасно могли видеть, что двадцать шестого декабря Одинцов Виктор выгнал меня из чата клуба! У любого человека сразу должны были появиться подозрения, что литературный клуб начинает гнить... Ну или же все поняли, что я что-то сделал настолько непростительное, что иного выхода, кроме как публичной казни, просто не могло быть.

Я проверил сообщения. Но нет, полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – все хранили гробовое молчание, словно никого больше не существует. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться. Я поражён, что меня ещё не выгнали из чата нашего потока, это было бы иронично, и это было бы очень сильным ударом по мне. В конце концов, восьмой семестр не за горами, в нём нужно постоянно держать руку на пульсе, и не проще способа мне помешать это делать, чем попросту отрубить мне руки. Ты не будешь держать руку на пульсе, если у тебя не будет руки, которую ты держишь, и руки, на которой меряешь пульс.

Я сел играть. Что-либо делать не было ни малейшего смысла. Я посмотрел на иконку Ворда, но садиться за диплом не было ни сил, ни желания. Я играл, а сам где-то на подкорке сознания думал – а ведь сейчас клуб неплохо проводит время. Я ведь тоже мог бы там быть, но я сам своими руками всё испортил. Впрочем. Я об этом уже сегодня думал, так что лучше думать о чём-нибудь другом.

За играми ход времени ускользал от меня. Я и не заметил, как прошло достаточно времени, чтобы мама позвала меня с кухни выбирать, что я буду на ужин. В кухню я пришёл с тарелкой и чашками, которые поставил в раковину.

– Помоешь посуду? – спросила мама. – Тут всего ничего.

Мне было всё равно нечего делать, так что принялся за посуду. Помыв её, сказал маме, что мне всё равно, что я хочу есть, и ушёл к себе дальше играть. Через минут двадцать мама позвала меня обратно на кухню – ужин, чай и кофе были готовы, и мы сели смотреть новости.

Коронавирус шагал по планете, и его нельзя было остановить. Мировое сообщество, отошедшее от первоначальной паники, решило, что нет нужды переживать, всё в пределах нормы. Китай же был иного мнения – карантин в масштабах всей страны только набирал у них оборот. Ухань оцеплена и изолирована от внешнего мира. Десятимиллионный город заблокирован, чтобы избежать дальнейшего распространения вируса, но не стало ли всё слишком поздно?

– За сегодняшний день ни в одной новой стране не были выявлены случаи заболевания коронавирусом. По всему миру выявлено две тысячи сто тринадцать новых случаев заболевания. Сорок шесть человек скончалось в больницах Китая, шестьдесят два были выписаны из больниц. Всего с начала эпидемии выявлено двенадцать тысяч тридцать восемь заболевших, двести пятьдесят девять скончалось, двести восемьдесят четыре выздоровело.

Интересно, через сколько дней мы дойдём до десяти тысяч заболевших ежедневно? А до ста тысяч дойдём? Надеюсь, что нет.

Я пошёл в свою комнату, где продолжил играть, полностью выключив свой мозг. Я не думал ни о дипломе, ни об учёбе, ни о литературном клубе, ни об эпидемии. Я играл и играл. Вот только в какой-то момент в моей голове появился червь похоти, который требовал уже взяться за мастурбацию. Но мама ещё не спала, а я не рискую дрочить сейчас. Интересно, мама знает, что я дрочу? Наверняка она об этом догадывается, но благоразумно молчит. Она-то понимала, что мы со Снежкой не в шахматы друг с дружкой играем, и понимает, что после того, как моя половая жизнь оборвалась, мне куда-то надо всё-таки выпускать пар. Ну и она понимала, что половозрелый подросток тоже должен куда-то свою энергию девать. Но я хочу считать, что мама об этом даже не подозревает и не догадывается. Поэтому я вынужден играть, терпеть зуд в голове и в паху и ждать, когда мама пойдёт спать.

Ожидание затянулось до часа ночи. Только тогда мама решила пойти спать. Она пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе. Я же ещё выждал минут двадцать, а только потом лёг на кровать. Сегодня объектом моей дрочки будут… хмм… что первое под руку подвернётся, то и будет.

Очевидный плюс воздержания – после того, когда всё-таки удаётся вздрочнуть, то удовольствие от процесса в разы больше. Получать желаемое очень приятно, пускай это и жалкое удовольствие от мастурбации.

Закончив с этим, вернулся за компьютер и просидел за ним до четырёх часов ночи. Я и сам не заметил, как летело время. В какой-то момент я понял, что мои глаза слипаются. Пришло время лечь спать.

До конца каникул оставалось восемь дней.

***

Второе февраля, воскресенье.

Я проснулся в четыре часа дня. К этому моменту за окном уже начало темнеть. Я невольно порадовался за себя – я терпеть не могу солнце, мне проще живётся в тёмное время суток. Когда я заснул в четыре-пять часов утра, то солнце ещё даже не встало, а теперь оно уже садится. Вот и славно – я всё-таки перешёл на ночной образ жизни. Интересно, дотяну ли я сегодня до семи часов утра, когда мама пойдёт на работу?

Я вышел из своей комнаты и пошёл в ванную. Мама сидела на кухне и смотрела телевизор.

– Опять под утро лёг? – спросила она. – Правильно, спи, когда хочется, пока есть такая возможность. Уже через полгода тебе придётся вставать на работу строго по расписанию. Если ты, конечно, в магистратуру не поступишь. Да и через неделю у тебя учёба начнётся, практика… Так что отдыхай, пока есть возможность.

Выслушав пространный монолог матери, пошёл умываться. Снова в зеркале увидел свою небритую рожу. Ничего с ней делать не буду. Почистил зубы, пошёл в кухню.

– Я не хочу ничего готовить, – заявила мама. – А ты? Может, закажем что-нибудь?

– Можем и заказать, – легко согласился я. – Что ты хочешь?

– Сама не знаю, – говорит мама. – Может, пироги осетинские закажем?

– Меня всегда интересовало, почему так отдельно выделяют именно осетинские пироги? Вроде бы пироги есть во всех культурах, которые знают выпечку.

– Осетинские пироги, если помнишь, с таким тонким и полу-пресным тестом. Наши, русские, пироги более пышные. Ну так что думаешь? Закажем?

– Давай, – согласился я. – Пойду со своего компьютера закажу.

– А я пока чай и кофе сделаю, – решила мама.

Через пять минут я расплатился с карты мамы и пришёл на кухню, где меня уже ждали чай и кофе. Забрав их, ушёл к себе, однако, поставив чашки на компьютерный стол, сел не за него, а на кровать, где подтянул к себе одеяло и обнял его. Я часто встречаю в интернете тексты, в которых говорится, что человек не может прожить без тактильных ощущений. Вот уж правда. Я в последний раз прикасался к другому человеку в середине декабря, когда у меня дома была Алина. А если я потом к кому и притрагивался, то когда дрался, но это не совсем то. Я, конечно, получал определённое удовольствие, избивая человека, но это не те прикосновения, что нужны людям для счастья. Нежные объятья, ласковые поглаживания, трогательные поцелуи, тёплое дыхание, размеренный подъём и опускание груди от дыхания – это именно то, что нужно многим людям. Люди заключены в одинокую оболочку, и для того, чтобы ощутить жизнь, им нужно тепло чужих людей, в том числе и буквально – касаться, обниматься, целоваться.

Я обнимаю одеяло и пытаюсь отчаянно вспомнить, какого это – обнимать другого человека. Я много девушек обнимал, кажется. Наверное, десяток наберётся. Но это всё в прошлом, а в последнее время я разучился жить настоящим, только и живу в прошлом, где у меня хоть что-то было. Я нежно обнимаю одеяло, глажу его. Положил на него голову. В груди заныло в области сердца от одиночества. Слишком отвык от одиночества, слишком отвык. Не с кем обниматься, нечем обнимать.

Закончив тискать от безысходности одеяло, вернулся за компьютер, где продолжил самоуничижительное бегство от реальности. Самое мерзкое, что сбежать не удастся. Как бы я ни пытался, я всё ещё оказываюсь прикован намертво к бренному телу и к этой реальности. Начинаю понимать, почему в России и Японии так популярны различные попаданческие сюжеты – что у нас, что у них, многие люди попросту не видят никакой возможности что-то изменить в этой жизни, и поэтому они ищут счастья в параллельном мире. А уж в параллельном-то мире все находят силу, власть и любовь во всех её проявлениях. Эскапизм никуда не денется, и чем дальше заходит человечество, тем сильнее будут эскапистские настроения в обществе, уж поверьте мне.

Через час с чем-то позвонили в домофон – это приехал курьер. Я забрал коробки с пирогами и отнёс их на кухню. Потом пришёл на кухню с чашками и помыл их, чтобы сделать себе кофе. Пока мыл посуду, мама пришла из своей комнаты, и скоро мы сели ужинать. Включили телевизор. В новостях был один коронавирус, и оно неудивительно – эпидемия начала набирать обороты.

– Сегодня по всему миру было зарегистрировано четыре тысячи семьсот сорок девять новых случаев заболевания. Сто три человека скончалось – впервые с начала эпидемии число умерших перевалил за сто. Из больниц выписано сто восемьдесят восемь человек. Всего с начала эпидемии зарегистрировано шестнадцать тысяч семьсот восемьдесят семь случаев заболевания коронавирусом, триста шестьдесят два человека умерло, четыреста семьдесят два выздоровели.

Ну, первый психологический рубеж в сто умерших за день преодолён. Люди – существа с логарифмическим мышлением, поэтому следующий рубеж будет в тысячу умерших в день. А уже скоро люди свыкнутся с тем, что число умерших каждый день будет исчисляться сначала сотнями, а потом – тысячами. Это неизбежно, я это чувствовал.

После ужина ушёл к себе в комнату дальше за компьютер. Ничего не происходило, ничего не менялось, я просто жил себе и жил, никому не мешая, ничего не делая, ничего не создавая. Я проживал день за днём без какой-либо мысли и без какой-либо идеи.

Мама ушла спать ближе к полуночи, и когда она легла спать, я понял, что пришло время ежедневной мастурбации. На что я тогда наяривал, уж и не вспомнить. Может, на что-то конкретное, или на все мысли, что приходили в голову, или на что-то, что под руки подвернулось. Сути дела это не меняет.

Чтобы не думать ночь напролёт, вернулся за компьютер. Стал играть. В какой-то момент подумал, что совсем забил на попытки что-нибудь читать. Возможно, это и есть признаки грядущей деградации. Или же я просто слишком обленился, кто знает.

Я не заметил, как в комнате мамы раздался звонок будильника. Посмотрел на время – было уже пять двадцать, мама в это время всегда встаёт на работу. А я ещё даже не ложился спать. Так что, пока мама окончательно не проснулась, я выключил компьютер, после чего тихо закрыл к себе дверь и лёг в постель.

Я окинул взглядом всю предыдущую неделю и понял, что если выкинуть все-все события, то в сухом остатке останется, что «за эту неделю я один раз ездил в университет заказывать справку, и во второй раз ездил к маме на работу, чтобы эту справку отдать». Маловато дел. Но у меня и доступных вариантов активностей хрен да ни хрена. Мне кто-то может сказать, что я мог хотя бы попытаться эту деятельность разнообразить, но… В этом нет никакого смысла. Ни в чём нет смысла.

До конца каникул оставалось семь дней.

***

Третье февраля, понедельник.

Я проснулся в шесть часов вечера. К этому моменту солнце уже опустилось, и была самая настоящая ночь. Так что я смог полностью избежать нахождения в солнечном дне. Хорошо это или плохо – дело десятое. Главное, что, взяв телефон в руки, с удивлением обнаружил, что спустя полторы недели молчания в соцсетях появилось какое-то движение! Разумеется, это не мне кто-то писал, а писали в общую группу потока. Алина, пользуясь своим привилегированным положением работницы нашей кафедры, скинула, как модно сейчас говорить, «инсайд» – расписание на следующий семестр. Я понял, почему оно вызвало такие активные споры: если ему верить, то у нас будет всего два учебных дня: понедельник и среда. Все остальные дни будут выходными. В понедельник будет по четыре пары, в среду – либо три, либо четыре. С учётом того, что, де юре, семестр начнётся в эту пятницу, то на следующей неделе у нас будет уже вторая неделя. И таким чудесным образом у нас сожрали неделю на раскачку! Окажется, что уже на второй неделе, поди, надо будет сдавать контрольную, сдавать первую часть диплома и вообще караул кошмарный! Ладно, главное, что расписание меня абсолютно устраивает – утренние пары, просто отсидеть на них, а потом поехать домой и отдыхать от всего этого. Плюс, я буду видеться со своими дражайшими однокурсниками всего два раза в неделю – красота да и только! Восьмой семестр уже не кажется таким уж плохим – могло быть хуже.

Впрочем, к моменту, когда я проснулся, всё обсуждение уже подошло к концу, да и там ничего умного не было: Шульц и Зинченко сомневались в правдивости информации Гладышевой, та на них наезжала, а Протопопов выступал в роли третейского судьи (или, скорее уж, адвоката Алины). Я склонен верить расписанию Алины, хоть оно и выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ещё занятно, что это расписание идеально подходит для моих поездок на предприятие: как я помню, Мохову сложнее всего принимать меня именно в среду, а во вторник и четверг он всегда был готов уделить мне час своего драгоценного рабочего времени. Ну да ладно, надеюсь, что я не слишком часто буду торчать на предприятии.

Закончив проверять сообщения, пошёл листать с телефон сайты и соцсети. Ничего нового или необычного не было. Группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них происходило много чего интересного. Издательства рекламировали свои книги, музыкальные паблики выкладывали альбомы, паблики про кино и телесериалы рассказывали последние новости из мира кино и сериалов – словом, жизнь шла своим чередом, и про коронавирус никто не вспоминал.

Впрочем, и на этом все мои взаимодействия с соцсетями закончились. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться.

Я отложил телефон в сторону и стал думать, чем мне заняться. На ум приходило только одно развлечение – помастурбировать. Сейчас я не испытывал совершенно никаких мук совести относительно того, что буду заниматься столь низменным делом. Я просто хотел расслабиться, и только.

Закончив с этим делом, пошёл в ванную мыть руки и заодно умываться. Надо будет в субботу или воскресенье побриться всё-таки. Не уверен, что буду стричься, если только мама насильно не загонит в парикмахерскую.

После ванной пошёл на кухню. Обнаружил, что посуда была вымыта – должно быть, мама сегодня с утра её помыла. Так что я просто сделал себе чай, кофе и ушёл к себе. Включил компьютер и стал себе шарить по разным сайтам, читать новости и просто прохлаждаться. Решил написать маме, что я проснулся, чтобы та не боялась в магазин зайти или ещё что. Мама ответила, что уже едет в сторону дома. Вот и хорошо.

Мама была дома через полтора часа. Она в магазин не заходила, так что я просто забрал её куртку, повесил её в шкаф, а потом отнёс свои чашки на кухню и ушёл к себе. Я ничего не хотел на ужин, и надеялся, что это маму не слишком расстроит. Да и вроде бы у нас ещё оставались пироги со вчерашнего дня. Я пока что к ним не притрагивался сегодня. Так что пусть мама сделает чай и кофе, а я поем остатки пирогов.

Через несколько минут мама позвала придумывать ужин. У меня никаких идей не было, так что честно сказал, что буду доедать пироги. Не то, чтобы я очень уж их хотел, но еда есть еда, хотя от меня такую фразу довольно неожиданно услышать, всё-таки я крайне привередливый в плане еды. Но не суть.

Через десять минут мама ела разогретую из холодильника еду (какое-том мясо и какие-то макароны), а я пил новую чашку чая, и мы смотрели новости. Канал, который мы обычно смотрим для того, чтобы узнать новости о коронавирусе, сделал некоторое изменение: теперь вместо диктора, который зачитывал сводку вестей с фронта, просто сухие цифры под гнетущую музыку: «Всего заболевших: 19 881 (+3094). Всего умерших: 426 (+64). Всего выздоровевших: 623 (+151)». Очевидно, что число в скобках – это за сегодняшний день, а без скобок – это сумма накопленным итогом. Честно говоря, было как-то лучше, когда зачитывали голосом, но, похоже, им самим надоело каждый раз это зачитывать, плюс эпидемия явно не планирует сбавлять обороты, так что если они будут каждый день читать вариации одного и того же текста на тему «сегодня заболело столько-то, умерло столько-то», то они крышей поедут.

После цифр пошли репортажи из разных стран. Преимущественно из Китая, где, по очевидным причинам, ситуация была самой сложной. Кто-то может сказать, что «двадцать тысяч заболевших – ерунда», но вот это какая-то новая болезнь, и одному лишь богу известно, во что эта болезнь может развиться.

– Кстати, вывесили расписание занятий, – сказал я. – У меня учебные дни только по понедельникам и средам, так что у меня занятия начнутся только на следующей неделе.

– Что, два дня – и всё? – удивилась мама. – Точно ничего не напутали?

– Точно, – отвечаю я. – Остальные дни нам нужны, типа, на написание диплома.

– Что-то я сильно сомневаюсь, что как минимум ты это время будешь на диплом тратить, – заметила мама. – Ты на каникулах вообще хоть что-то по диплому написал?

– Хоть что-то написал, – я насупился – у меня был готов целый один абзац и оглавления!

– Ну-ну, – мама мне не особо поверила.

Забрал к себе чай и кофе, и, находясь в своей комнате, обратил внимания на то, что за моим компьютером находится книжный шкаф. Недолго думая, решил прогуляться до него и посмотреть, что там есть интересного. Как ни странно, в нём ровным счётом ничего не изменилось с последнего раза, когда я смотрелся в него (а я уже даже забыл, когда это было). На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я подхожу к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное?

Потерпев фиаско со шкафом, вернулся за компьютер. Бросил взгляд на иконку Ворда, но выбросил из головы всю эту ерунду с написанием диплома. Рано ещё, слишком рано. Спешить совершенно некуда и незачем…

Поэтому вместо файла «ВКРМ» я открываю файл «Мои рассказы» – туда я записывал абсолютно всё своё несчастное писательское творчество. Именно оттуда я извлёк наружу то, что отправил Майе. С тоской вспомнил Майю. Где-то в глубине души мне хотелось написать ей, но я понимал, что уничтожил себя в её глазах своим поведением, поэтому если я посмею ей написать, то, тем самым, подпишу смертный приговор. Я открывал этот файл, проматываю в самый конец на тот рассказ, над которым я в прошлый раз остановился. Руки застывают в миллиметрах от клавиатуры, разум сосредотачивается, и я начинаю транслировать свои мысли на экран посредством клавиш. Вот бы мне с таким же успехом работать над дипломом.

В какой-то момент сочинительствовать мне надоедает, поэтому принимаюсь листать сайты. Пока этим занимался, задумался: а что я вообще на этой неделе делать-то буду? Мама мне никаких поручений не давала, так что мне остаётся только сидеть дома и медленно деградировать. Раньше я был только рад возможности ничего не делать… но и сейчас рад, конечно. Я понял, что мне одинаково не нравится как перспектива делать что-то, так и перспектива не делать ровным счётом ничего. Оба варианта мне казались одинаково беспеспективными, но одинаково возможными в моём ближайшем будущем.

Скоро мимо моей комнаты прошла мама – она отправилась спать. Пожелали друг другу спокойной ночи. Я снова оказался предоставлен сам себе. Почему-то это меня особенно расстроило – хоть иногда присутствие мамы меня утомляет, но с ней хоть можно о всякой ерунде поговорить, а так я снова остался один, и до пяти утра буду в гордом одиночестве.

Я играл и играл, потому что других вариантов больше не было. Ужасно скучно делать одно и то же, но хоть это довольно приятное «одно и то же», так что грех жаловаться. Шло время. Вот уже час ночи, два часа ночи, три часа ночи, четыре часа ночи, пять часов утра. Сна не было ни в одном глазу, но я решил, что пора всё-таки выключать компьютер и отходить ко сну. Не то, чтобы я хотел лечь спать раньше, чем проснётся мама, просто надо хоть в какой-то режим уже входить.

Я уже лежал в постели и сидел в телефоне, когда в комнате мамы раздался будильник. Услышал, как мама выключила его, стал ждать. Если она не поднимется через десять-двадцать минут, пойду её будить. Но нет, мама проснулась сама. Она заглянула ко мне в комнату.

– Ещё не спишь? – спросила она. – Будешь со мной завтракать?

– Не думаю, – сказал я. – Я попробую заснуть, чтобы днём встать не в восемнадцать часов.

– Ну, как знаешь. Если что, заходи, чай и кофе сделаю.

Мама ушла мыться, а я отнёс чашки на кухню и лёг в кровать. Но сон всё равно не шёл в голову. Я ворочался туда-сюда и откровенно уже жалел, что выключил компьютер. Мог бы себе играть, а не тратить время на всякую ерунду. Ну не суть. Главное, что я сам не заметил, как на часах стало шесть утра. Мама позвала меня и сказала, что сделала мне чай и кофе. Ответил, что потом заберу. Это «потом» настало в семь часов, когда мама уже ушла.

Нравится раннее утро, особенно зимнее раннее утро, когда ещё достаточно темно, чтобы не было солнца. Есть в этом времени суток что-то замечательное. Пить чай и кофе в момент, когда добрая половина Москвы спешит на работу – замечательно. Вот только уже через неделю… ну, через неделю будет вторник, а во вторник я никуда не поеду в такую рань. Но уже в следующий понедельник мне самому придётся ехать в университет, хочу я того или нет.

Закончив пить чай и кофе, лёг в кровать. Надеюсь, что мне удастся скоро заснуть.

Восьмой семестр начнётся через шесть дней.

***

Четвёртое февраля, вторник.

Я проснулся в восемь часов вечера. Когда проверил на телефоне время, подумал, что уже скоро мама приедет. Она мне несколько раз сегодня писала, спрашивала, сплю я или как. Но кроме мамы мне никто ничего не писал. Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Не было никакой активности в чате нашего потока – после вчерашних разговоров все хранили гробовое молчание. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться.

Я понял, что у меня осталось не так много времени, чтобы подрочить. Уже через час-полтора мама будет дома, и тогда придётся терпеть до ночи, а мне бы этого не хотелось. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. Когда я приходил в себя после окончания процесса, в голове снова появилась эта мерзкая мысль о том, что с Алиной у меня даже такое не получилось.

Закончив с этим, спустил ноги на пол, проконтролировал, чтобы первой ковра коснулась правая. Вышел из комнаты. Тишина, только едва слышно тикали часы, да где-то далеко за окном, возможно, были какие-то разговоры и прочие звуки города. Я был полностью один. Отправился в ванную, где почистил зубы. Бриться не было нужды – никого я своей рожей ни в университете, ни в общественном транспорте не напугаю, всем мой внешний вид до лампочки. Я бреюсь только если нужно ходить в университет, в литературный клуб или на какие-нибудь прогулки с друзьями. Так как последних двух пунктов у меня больше нет, а университет начнётся десятого февраля, то и бриться незачем.

Отправился на кухню. Я думал, что найду пироги, но их не было. Должно быть, мама забрала все остатки на работу. Но зато увидел немытую посуду, среди которой были и мои чашки. Значит, чай и кофе будет только тогда, когда помою посуду. Значит, надо мыть. Помыв, стал делать себе чай и кофе. Выглянул в окно – мало того, что темно, так ещё и снега нет. Отвратительная погода, право слово. Где зима?

Через пять минут с чашками в руках вернулся в свою скромную обитель – свою уютную комнатку, поставил чашечки на стол рядом с компьютером, поставил его включаться, а сам проследовал к книжным полкам. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я каждый день подхожу к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное?

Я сам не заметил, как раздался звон ключей, а затем звук отпираемой двери – это вернулась мама. Она зашла в коридор, включила свет.

– О, ты не спишь, – сказала она, увидев, что меня нет в постели. – Я думала, ты ещё спишь – ты не пишешь, свет не горит.

Справедливости ради, у меня горела настольная лампа, однако она не давала достаточно света, чтобы это было заметно с улицы.

– Ага, привет, – я вышел из комнаты. – Да я только в восемь проснулся.

На часах уже было девять с чем-то.

– Ох, ну и режим у тебя… – сказала мама. – Ладно, пойду делать ужин.

– Я там посуду помыл, – отрапортовал я.

– Вот и замечательно, – ответила мне мама.

Я включил компьютер и стал листать сайты, пока мама возилась на кухне. Через двадцать минут она позвала меня ужинать. Меня ждала тарелка с мясом, чай и кофе. Я остался в кухне, чтобы посмотреть ежедневный отчёт об эпидемии. Ещё четыре тысяча одиннадцать человек заболело (всего заболевших теперь двадцать три тысячи восемьсот девяносто два), шестьдесят шесть умерло (всего умерших четыреста девяносто два), двести двадцать девять выздоровело (всего выздоровело восемьсот пятьдесят два). Если подумать, то ситуация начала даже улучшаться – выздоровевших в два раза больше, чем умерших, так что, надеюсь, уже скоро человечество сможет выработать какие-то общие рекомендации по лечению этой заразы.

Ну да ладно, хрен с этим. Ситуация в мире лучше не становится, если не сказать обратное. Так что я забрал еду к себе в комнату, где и стал по-настоящему ужинать. Закончив есть, отнёс тарелку на кухню. Мама к тому моменту уже ушла в свою комнату, где, должно быть, работала за компьютером. Я продолжал ничего не делать.

Ближе к полуночи мама отправилась спать и пожелала мне спокойной ночи. С этого мига я снова оказался предоставлен сам себе. Чем себя развлекать, я примерно себе представлял – буду дальше играть до тех пор, пока не сойду с ума от скуки или пока мама не проснётся, чтобы вместе с ней позавтракать.

В какой-то момент обнаружил, что чай и кофе закончились, так что отнёс чашки на кухню. Потом помою. Сейчас у меня нет сил и желания. Но времени – хоть отбавляй.

В какой-то момент мне надоело играть, и я просто лёг на кровать, чтобы вытянуть ноги, дать своей спине отдых и расслабиться. Когда лежал, то в голову снова начали подступать неприятные мысли о собственном месте в этом мире, и мне эти мысли не нравились. Я тогда обнял одеяло, представляя, что это Снежана, но память меня начала подводить – я с трудом уже помнил ощущения от её тела, я уже не помнил гладкость её кожи, её тепло, её дыхание. Я даже стал забывать, как выглядят мои однокурсники. Они для меня стали просто именами. Я знал, что есть Дмитрий Миронов, но его внешность для меня становилась загадкой. Да, он беловолосый красавчик, но что это означает? А как выглядит Алина Гладышева? Рыжая, не самая симпатичная. А Снежана-то? Я уже забываю даже её внешность, хотя она для меня – идеал красоты. И зачем это всё тогда, спрашивается? Зачем мне пытаться что-то вернуть, возродить, если я даже не имею ни малейшего представления, что именно я конкретно пытаюсь возродить, во имя всего святого!

Да я уже ничего не пытаюсь возродить, давно надо от этой идеи отказаться. Нужно начать жизнь с чистого листа после окончания бакалавриата. Может, даже магистратуру окончить в другом университете, подальше ото всех. Хотя я в эту магистратуру даже не попаду. Уже через полгода я должен буду найти работу, и моя беззаботная жизнь подойдёт к концу.

Слишком долго предаваться самокопанию не было сил, так что поднялся, добрёл до кухни в поисках питьевой воды, вспомнил про чашки, решил всё-таки не мыть их, отправился обратно в свою комнату. В комнате ничего не придумал лучше, чем дальше играть. Ни цели, ни кульминации – одна лишь пустая трата времени.

В пять тридцать у мамы раздался будильник. Через несколько минут она прошла мимо моей комнаты, сказала мне «Доброе утро» и ушла умываться и мыться. Я продолжал сидеть за компьютером – ничего особенно для меня не изменилось.

Скоро мама закончила мыться, после чего ушла на кухню делать себе завтрак.

– Ты что-нибудь на завтрак будешь? – спросила она.

– Только чай и кофе, – ответил я.

Через десять минут мама сказала, что чай и кофе готовы. Я ответил обычной фразой:

– Потом заберу!

Это «потом» настало ещё через десять минут, когда я вспомнил о том, что меня ждут чай и кофе. Мама к этому времени уже наводила на себя красоту для сегодняшнего дня.

В семь часов мама вышла из дома, и я снова остался предоставлен сам себе. От нечего делать выглянул в окно. Всё ещё не было снега, всё ещё была голая земля, всё ещё всё выглядело как затянувшаяся несмешная осень. Разочарованный, снова лёг на кровать и стал смотреть в потолок, полностью выключив свой разум. Но я даже заснуть толком не мог – мне не хотелось спать, поэтому я снова вернулся за компьютер.

Удивительное дело, но сегодня я смог себя настолько сильно увлечь играми, что даже не заметил, как за окном рассвело, мне пришлось выключить свет, и я даже позабыл отнести чашки на кухню, чтобы потом их как-нибудь помыть! Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения, когда тебя ничего не волнует. Однако рассвет означал, что мне нужно ложиться спать. Я стал полностью ночным существом, и свет меня только раздражает. Так что часов в двенадцать я забрался в постель.

Восьмой семестр начнётся через пять дней. Или уже четыре дня? Я сбился со счёта.

***

Пятое февраля, среда.

Я проснулся в десять часов вечера. К этому моменту мама уже давно как вернулась домой и, кажется, именно её возвращение и разбудило меня. Я уже не помню, точно ли это было, но, кажется, я слышал, как она вернулась, и после этого я точно не смог заснуть дальше обратно. Именно в десять я закончил ворочаться и пытаться дальше заснуть. Взял в руки телефон и обнаружил, что появилось официальное расписание, а не инсайд от Алины, и официальное расписание совпало с инсайдом от Алины на сто процентов. Я мысленно хмыкнул – Шульц и Зинченко утёрли нос! Так им и надо! Ну а кроме небольшой переписки в чате общей группы, мне никто ничего не писал: ни Алина, ни Дима, ни Снежана. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться. Полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт.

Закончив листать телефон, слез с кровати, убедился, что первой пола коснулась правая нога, поднялся на ноги, вышел из своей комнаты и отправился на кухню.

– Я знала, что дождусь твоего пробуждения, – сказала мама. – Ты здоров? А то ты спишь когда ни попадя.

– Вроде бы здоров, – сказал я.

– Есть будешь?

– Только чай и кофе, – ответил я. – Не особо хочу есть.

Пошёл умываться. Интересно, моя растительность на лице хоть как-то отросла или нет? Я всё ещё лелею надежду однажды отрастить себе что-то, похожее на нормальную бороду, а то она у меня не растёт, хоть ты тресни. Вроде бы не особо отросла. В субботу-воскресенье надо будет побриться наконец.

После умывания пошёл на кухню, и пока мама делала чай и кофе, смотрел новости. Ситуация с коронавирусом в мире лучше не становилась. Теперь главной темой новостей стал круизный лайнер, на котором произошла вспышка новой болезни. Одного человека, который уже даже сошёл давным-давно с лайнера, оказалось достаточно, чтобы теперь он находился, пришвартованный в Йокогаме, на карантине, и при этом никого из заболевших на сушу в больницы явно не планировали увозить. Интересно, на что расчёт? На то, что они все там на корабле и подохнут, но никого не заразят в Йокогаме? Я уверен, что что-то такое практиковали в средние века во время чёрной смерти. Да и наверняка уже в Йокогаме есть два-три заражённых, либо выявленных, либо же ещё нет.

Впрочем, и без этого круизного лайнера ситуация лучше не становилась. Ещё три тысячи семьсот сорок четыре заболевших и уже всего двадцать семь тысяч шестьсот тридцать шесть, ещё семьдесят два умерших и уже всего пятьсот шестьдесят четыре, ещё двести семьдесят два выздоровевших и уже всего тысяча сто двадцать четыре.

Я пошёл к себе в комнату. Впереди меня ждала очередная скучная ночь, за которую я ничего не буду делать, кроме как дальше тратить своё время на всякого рода ерунду.

Вернувшись за компьютер, до меня дошла мерзкая мысль – я уже слишком долго не мастурбировал. Но нельзя, пока нельзя – мама ведь ещё не легла спать! Стоило моей мысли зацепиться за образы обнажённых дев, нарисованных ли, реальных ли, знакомых ли, как мерзкая похотливая мысль начала разрастаться, заполоняя всё моё естество. Я сидел за компьютером, смотрел в монитор, а у самого руки уже чесались потеребить самого себя, и мой мозг уже услужливо отправил сигналы к члену, чтобы тот возбудился. Возможно, именно это и ощущают наркоманы и алкоголики, когда их лишают дозы – ноющее чувство того, что нужно немедленно затянуться хоть чем-то, хоть как-то, хоть зачем-то.

Терпеть ломку пришлось полтора часа – где-то за полночь мама сказала, что ложится спать. Пожелал спокойной ночи, а сам выждал какое-то время, чтобы мама точно заснула или хотя бы была в полудрёме (в отличие от меня, мама засыпает легко и быстро), а только потом принялся за дело. Иногда только жалею, что для мастурбации мне нужен обязательно источник фантазий – ну не получается у меня автоматизировать процесс!

На «время философа» у меня не было, простите за каламбур, времени, так что сразу после дрочки вытер руки и вернулся за компьютер. Бросил взгляд на иконку Ворда, но решил, что нет, не стоит. Я всё ещё имею крайне смутные представления о том, что надо писать, и вообще я на каникулах, я на каникулах отдыхаю, а не работаю!

Закончив с рассказом, принимаюсь за игры. Удивительное дело, но сегодня я смог себя настолько сильно увлечь играми, что даже не заметил, как за окном рассвело и мне пришлось выключить свет, и я даже позабыл отнести чашки на кухню, чтобы потом их как-нибудь помыть! Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения.

В какой-то момент из соседней комнаты раздался звук будильника – мама просыпается на работу. С её точки зрения вообще ничего не поменялось. Она ложилась спать – я играл, она проснулась – я играю. Интересно, а сама обо всём этом что думает? Жалеет ли она, что вырастила меня таким? Рада тому, что у меня есть ещё возможность наслаждаться мелочами жизни? Или она ничего не думает? Наверное, свою маму я понимаю гораздо хуже, чем мне кажется.

Она помылась, почистила зубы, а потом ушла на кухню, откуда спросила:

– Что будешь на завтрак? Чай и кофе?

– Да, пожалуй, – ответил я. Я всё ещё не ощущал особого аппетита. Мне не особо хотелось есть, и я не знал, с чем это связано. Как давно я не ел? Уже не помню.

Через десять минут мама сказала, что чай и кофе готовы. Ответил дежурным «Потом заберу» и продолжил играть. Время шло, за окном становилось светлее и светлее (хоть солнце ещё и не взошло), и в семь утра мама вышла из дома. Я закрылся от неё на ключ, а не на щеколду, так как понимал, что в связи с изменившимся режимом моей жизни, она точно придёт домой, когда я ещё буду спать.

Через час после ухода мамы решил походить по дому в поисках еды. Очевидно, что еда могла водиться только на кухне, так что там и стал искать. Посмотрел в холодильнике и в шкафу для сладостей. Были какие-то булочки, которые мама купила. Интересно, когда она их купила? Вчера или даже позавчера? Я уже не помню, приходила ли она с сумками позавчера. А позавчера – это когда? А вчера – это когда? С этим режимом я всё ещё считал, что сегодня – пятое февраля. У меня всё просто – день начинается, когда я просыпаюсь, а заканчивается, когда я засыпаю. Остальное уже несущественные и недостойные внимания мелочи.

В итоге пожевал булочки, после чего вернулся к себе в комнату, где продолжил ничего не делать. Скучно, очень скучно. Невыносимо скучно. Тоскливо, одиноко и печально. Безысходно, бесперспективно. Невыносимо.

Я лёг на кровать и стал тупо смотреть в потолок. Я смог очистить разум от мыслей, и какое же было блаженство не думать! Нет сомнений, нет тревог, нет страхов – ничего. Пустота. Блаженная пустота, в которой нет абсолютно ничего.

Долго лежать в таком состоянии я, правда, не смог. К сожалению, для перманентной поддержки такого ментального состояния нужна тренировка и более серьёзная психика, чем она есть у меня сейчас. Я завернулся в одеяло и лёг на холодный пол. К себе я взял телефон, чтобы не заскучать. Где-то надо мной тихо шумели кулеры системного блока моего компьютера. Я лежал, сидел в телефоне и отчаянно пытался не заснуть, ведь даже прохладный пол не гарантировал того, что я не засну сейчас. Как показывает мой житейский опыт, в пределах своей квартиры я могу заснуть где угодно.

В этом не было смысла – как нет смысла ни в одном из тех действий, что делаю я с начала своих каникул. Нет смысла лежать на полу, нет смысла не лежать на полу, нет смысла играть, нет смысла не играть. Нет смысла есть, пить, спать. Нет смысла голодать, нет смысла испытывать жажду, нет смысла страдать от бессонницы. Нет смысла развиваться, нет смысла деградировать.

Ни в чём нет абсолютно никакого смысла.

Восьмой семестр начнётся через четыре дня. Или уже три дня? Я сбился со счёта.

***

Седьмое февраля, пятница.

Я проснулся в полночь и проснулся при этом на кровати. Пытаясь восстановить последовательность событий, кроме привели меня от пола к кровати, установил, что в какой-то момент времени я проснулся, выключил компьютер и перебрался на кровать, где и заснул окончательно. А теперь я проснулся, время уже полночь с чем-то, и пока рядом со мной телефон, решил посмотреть, что там происходит в сети, пока я отсутствовал. Но, как обычно, полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – похоже, единственной заслуживающий внимания общественности вещью было исключительно расписание, и когда оно было официально подтверждено, все решили дальше уйти в режим радиомолчания. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться.

Потом, не вставая с кровати, решил проверить соцсети. Если в них что-то и было новое, то только в моей ленте – группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них происходило много чего интересного. Издательства рекламировали свои книги, музыкальные паблики выкладывали альбомы, паблики про кино и телесериалы рассказывали последние новости из мира кино и сериалов – словом, жизнь шла своим чередом, и про коронавирус никто не вспоминал.

Судя по тому, что в квартире была тишина, мама уже легла спать. Вот и замечательно. Значит, что я теперь до пяти тридцати предоставлен сам себе. Как минимум, я смогу за это время помастурбировать, ведь других радостей в жизни у меня осталось не так уж и много.

И только закончив со всеми теми делами, что могут быть сделаны в кровати, я соизволил вылезти из неё. Первой пола коснулась правая нога, я проконтролировал это. Потом я вышел в коридор. Свет был выключен, мама спала. Я тихо отправился в туалет, а оттуда – в ванную, где почистил зубы. После этого сделал крюк до кухни. Увидел помытую посуду и сохнущие чашки. Чай и кофе себе потом сделаю.

Вернулся в комнату и включил компьютер. Первым делом посмотрел на иконку Ворда. Не сегодня. Не сегодня.

Закончив с этим, сажусь играть. Удивительное дело, но сегодня я смог себя настолько сильно увлечь играми, что даже не заметил, как за окном начало едва заметно светать! Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения.

Звук будильника из комнаты мамы послужил для меня сигналом, что началось полноценное утро. Значит, скоро будет завтрак, чай и кофе. Это хорошо. Прошло минут десять, а мама так и не вышла из комнаты. Тогда я встал и пошёл её будить.

– Мама, вставай, – сказал я.

Мама заворочалась и повернулась.

– Да-да, – прокряхтела она. – Уже встаю… Ох, как же хочется спать…

Я тебя понимаю, мам… хотя не понимаю. Я ведь не встаю в пять утра каждый божий будний день и не возвращаюсь домой в девять-десять вечера. Интересно, насколько это всё маму достало?

Она полноценно встала только через пять минут. К этому моменту я уже ушёл к себе и думал – не пойти ли мне её будить ещё раз? Но мама уже брела в сторону ванной. Закончив мыться и чистить зубы, она позвала меня на кухню.

– Ты голодный? – спросила она. – Ты ночью же ничего не ел? И вчера, поди, не ел. Яичницу будешь?

– Давай, – согласился я.

Я вернулся к себе в комнату. Через двадцать минут мама позвала на кухню. Под шум телевизора она прихорашивалась (если это слово уместно, конечно, в отношении пятидесятисемилетней женщины, которая просто хочет выглядеть пристойно на работе). Я остался посмотреть сводки событий коронавируса за шестое февраля.

В целом, пока что ничего кардинально не изменилось. На том круизном лайнере вспышка эпидемии набирала оборот, и по всему миру заболело ещё три тысячи сто шестьдесят два человека, и число заболевших перевалило за тридцать тысяч. Умерло семьдесят человек и всего заболевших стало за шестьсот, а выздоровело триста шестьдесят три. Честно говоря, эти новости меня успокаивали – я видел, что вероятность выжить всё-таки стала гораздо выше, чем вероятность умереть.

Закончив смотреть новости, забрал еду и чашки к себе в комнату, где и позавтракал. Когда я отнёс пустую тарелку в кухню и поставил в раковину, мама уже заканчивала накрашиваться.

– Ты сегодня спать когда ляжешь? – спросила она меня.

– Постараюсь как можно позже, – ответил я.

– Учти, сегодня пятница, а уже через два дня тебе нужно в университет к первой паре, – напомнила мама. – Так что уж постарайся как-нибудь войти в режим, хорошо? Кстати, мы вечером чем ужинать будем?

– Я не уверен, что не буду спать вечером, – сказал я. – Скорее всего, я проснусь сильно за полночь.

– Это ты тогда ляжешь под вечер? Может, тогда попытаешься дождаться моего возвращения?

– Постараюсь, но гарантировать не могу.

– Тогда не забудь запереться на ключ, а не на щеколду.

– Я вроде бы в последнее время об этом не забываю…

Я ушёл к себе в комнату, и скоро мама ушла на работу. Я закрылся на ключ и вернулся к себе.

Чтобы сделать его чуточку менее бессмысленным, я проследовал к книжным полкам. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я сегодня решил подойти к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное, если уже околачивался у этого шкафа несколько раз за время каникул.

Попытки как-то перестать деградировать (на самом деле я не верю в целительную силу книг, но это тема для другого разговора) с помощью литературы завершились так же, как и всегда – я капитулировал и вернулся за компьютер, за которым, очевидно, и проведу всё время до тех пор, пока и не засну. Впереди меня ждал очередной день бесцельного существования.

Восьмой семестр начнётся через два дня.

***

Восьмое февраля, суббота.

Я проснулся в три часа ночи. Я лежал себе в постели и отчаянно пытался вспомнить, а что же такого я делал в последнее время интересного? Хотя сейчас меня больше заботил другой вопрос – а что я вообще делал вчера? Помню, что сидел за компьютером. Хорошо, а дальше что? В какой именно момент времени я заснул? По-моему, это было уже ближе к вечеру, но подробности не помню. События стирались в одну неразличимую серую массу, и из этих событий я ничего толком извлечь не мог. Ладно, чёрт с этим. Будем что-то придумывать.

Самое главное, что я проснулся. Я держу в руках телефон, который мне услужливо сказал, что время-то уже три с чем-то. И хоть я знал, что мои последующие действия ни к чему не приведут, решил посмотреть, что же там происходит в сети. Может, мне кто-то даже написал? Но нет, зря надеялся. Как обычно, полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – похоже, единственной заслуживающий внимания общественности вещью было исключительно расписание, и когда оно было официально подтверждено, все решили дальше уйти в режим радиомолчания. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться.

Раз сейчас три часа ночи, то мама уже давно как легла спать. Вот и замечательно. Значит, что я теперь до самого утра предоставлен сам себе Я помню, что сегодня суббота, а, значит, маме не надо никуда вставать. Как минимум, я смогу за это время помастурбировать, ведь других радостей в жизни у меня осталось не так уж и много.

Короче говоря, я подрочил. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. С каждым днём мастурбировать на знакомых девушек всё тяжелее и тяжелее, и причина проста – я продолжаю с катастрофически быстрой скоростью терять память о том, как они выглядят. Уж не знаю, с чем это связано. Словно я их всех выдумал, и теперь плод моих фантазий растворяется в пучине моего рассудка.

Вернулся в комнату и включил компьютер. Первым делом посмотрел на иконку Ворда. Не сегодня. Не сегодня.

Будильника не было, так что у меня не было никаких ориентиров, кроме того, что в какой-то момент я обнаружил, что за окном стало слишком светло. Я встал из-за компьютера, подошёл к окну и отодвинул штору, чтобы посмотреть, что там на улице. На улице был типичное такое осеннее утро: солнце освещало голую буро-серую землю, на улице не было ни души, и лишь ветер гонял пыль по тропинкам. Я посмотрел на время – уже десять часов. Поразительно, чего уж греха таить! Как я смог так эффективно время-то убить? Ну и неважно. Главное, что мама всё ещё не вставала, так что я вернулся за компьютер.

Мама проснулась только в полдень. Проходя мимо моей комнаты, она сказала:

– Уже не спишь?.. Во сколько проснулся?

– В три часа.

– А чего не разбудил раньше? Ну хотя бы в десять. Я бы уже тебе завтрак приготовила. А так ты, поди, голодный сидишь.

– Да не особо… – но я и в самом деле хотел есть.

– Ладно, скоро пойдём завтракать.

Мама ушла в сторону ванной, а я вернулся к себе за компьютер.

Через полчаса мама позвала меня завтракать. Я пришёл на кухню и решил вместе с мамой посмотреть отчёт за вчерашний день. Ничего необычного не произошло: новые случаи по всему миру, у нас в России новых заболевших нет, в Китае ещё больше заболевает каждый день, на лайнере тоже насчитывают новых заболевших. Итого за вчерашний день заболело три тысячи пятьсот девяносто четыре человека, так что всего заболевших стало тридцать четыре тысячи триста девяносто два. Умерло восемьдесят пять, а всего семьсот девятнадцать. Выздоровело пятьсот двадцать четыре, а всего две тысяча одиннадцать. Выглядит относительно неплохо. Настораживает, что как-то мировое сообщество всё ещё не воспринимает угрозу всерьёз.

Посмотрев отчёт, ушёл с завтраком к себе в комнату. Там мне и оставалось что, доев, вернуться за компьютер, и провести за компьютером весь сегодняшний день. Мама несколько раз ходила мимо моей комнаты туда-сюда, но на меня особого внимания не обращала. Обо мне она не вспоминала, и я как-то вскоре позабыл, что дома не один. Вроде бы в одной квартире живём, а общаемся крайне редко. Ну, мама сейчас, поди, делает свои рабочие дела, а я что? Трачу дальше своё время на всякую ерунду.

В какой-то момент я понял, что у меня больше нет абсолютно никаких сил на то, чтобы играть. Я понял, что невыносимо устал так жить, и что от безделья уже полезу завтра на стенку. Я выключил компьютер и лёг на постель, где стал тупо смотреть в потолок. Я терпеливо ждал момента, когда можно будет заснуть, чтобы точно проснуться позже трёх часов утра. Я лежал, смотрел в потолок пытался вспомнить, сделал ли я хоть что-то полезное и необходимое за эту неделю? Ответ – нет. Ничего я не сделал. И уже не сделаю.

В восемь часов вечера, когда я чувствовал, что скоро засну, решил выползти на ужин. Мама в это время сидела на кухне и читала книжку. Заметив меня, она сказала:

– Я думала, ты заснул. Ужинать будешь?

– Да, пожалуй, – только и ответил я.

Мама начала хлопотать над ужином, мыла мои чашки, а я пока смотрел новости за сегодняшний день. В целом, ситуация с коронавирусом лучше или хуже не стала. Заболело две тысячи семьсот двадцать девять, умерло восемьдесят семь, выздоровело шестьсот пять. Итого: тридцать сем тысяч сто двадцать один, восемьсот шесть и две тысяча шестьсот шестнадцать соответственно. Я знал, что за этими голыми числами стоит тридцать семь с лишним тысяч жизней и ещё больше жизней родственников, но уже сейчас эти числа не воспринимаются как что-то реальное. Может быть, я уже слишком привык, или же просто эпидемия не настолько разошлась, чтобы бояться.

Поужинав, понял, что меня клонит в сон. Посмотрел на время – девять вечера. Пожалуй, теперь я точно имею полное моральное право лечь спать.

Восьмой семестр начнётся через день.

***

Девятое февраля, воскресенье.

Я проснулся в шесть часов утра. Я лежал себе в постели и отчаянно пытался вспомнить, а что же такого я делал в последнее время интересного? Я бессмысленно тратил своё драгоценное время на ерунду. За эти каникулы я ничего не сделал. Мой диплом топчется на месте. За это время я ни разу не съездил на предприятие. Я ни с кем не говорил, кроме кассиров и своей матери. Мой круг действий скатился до стандартного шаблона действий: «посмотреть на книжный шкаф», «помыть посуду», «почистить зубы», «сделать чай и кофе», «мастурбировать», «думать о смысле жизни и всяком таком», «проверить социальные сети», «убедиться, что я никому не нужен», «поесть». Эти стандартные действия повторяются из раза в раз, меняется лишь порядок. Окей, что у меня сейчас по плану?

Ну, раз сейчас шесть утра, то мама спит. Раз она спит, мне доступна опция «мастурбировать». Этим и займёмся. Короче говоря, я подрочил. Как говорится, что естественно, то не безобразно, потому я об этом так спокойно и говорю. Всё равно моя личная жизнь ближайшие долгие месяцы будет представлять собой исключительно что дрочку. С каждым днём мастурбировать на знакомых девушек всё тяжелее и тяжелее, и причина проста – я продолжаю с катастрофически быстрой скоростью терять память о том, как они выглядят. Уж не знаю, с чем это связано. Словно я их всех выдумал, и теперь плод моих фантазий растворяется в пучине моего рассудка.

С «мастурбировать» покончено. У меня тут рядом телефон, значит, будем «проверять социальные сети» и «убеждаться, что я никому не нужен». Как обычно, полковнику никто не пишет, полковника никто не ждёт. Мне никто ничего не писал. Не было никакой активности в чате нашего потока – похоже, единственной заслуживающий внимания общественности вещью было исключительно расписание, и когда оно было официально подтверждено, все решили дальше уйти в режим радиомолчания. Ни Алина, ни Дима, ни Снежана – никто мне не писал. Не писал даже условный спам-бот (хотя таких обычно практически нет). Мне на это лишь оставалось саркастически усмехнуться. Потом, не вставая с кровати, решил проверить соцсети. Если в них что-то и было новое, то только в моей ленте – группы, на которые я был подписан, жили своей жизнью, и в них происходило много чего интересного. Издательства рекламировали свои книги, музыкальные паблики выкладывали альбомы, паблики про кино и телесериалы рассказывали последние новости из мира кино и сериалов – словом, жизнь шла своим чередом, и про коронавирус никто не вспоминал.

Хорошо, ещё два пункта обязательной программы на день я вычеркнул. Что дальше? «Умыться», точно! Первой пола коснулась правая нога, я проконтролировал это. Потом я вышел в коридор. Свет был выключен, мама спала. Я тихо отправился в туалет, а оттуда – в ванную. Там осмотрел себя в зеркало и понял, что надо бриться. Я это слишком долго откладывал, я попросту не могу прийти завтра в таком виде в университет. Не то, чтобы кому-то будет хоть какое-то дело до моего внешнего вида, я это готов гарантировать, однако моя бородёнка уже неприятно колется и чешется, и сам я напоминаю какого-то заросшего дикаря, а не человека.

За бритьём я провозился минут двадцать. Поросль была густой, поддавалась неохотно, но в итоге я справился, и на меня из зеркала смотрел гладко выбритый красавец. Ай да я, ай да сукин сын! И только побрившись, я смог с чистой совестью почистить зубы и отправиться на кухню, где решил первым делом проверить погоду. Но нет, за окном всё ещё была полная херня, а не зима. Я печально вздохнул – я начинаю реально уставать от этой зимы. Сколько можно уже? На кухне я так же увидел помытую посуду и сохнущие чашки. Значит, пункт «помыть посуду» можно смело вычёркивать. Чай и кофе себе потом сделаю. Хотя вру – мне чай и кофе сделает мама, когда проснётся.

Вернулся в комнату. Что у меня там по плану идёт? Уже и не помню. Наверное, какой-нибудь пункт про то, чтобы книжки почитать. Хорошо, я встаю и иду к книжному шкафу. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас. Интересно, зачем я сегодня решил подойти к шкафу в отчаянной надежде, что увижу тут что-то новое или интересное, если уже околачивался у этого шкафа несколько раз за время каникул.

Итак, с этим пунктом развлечений покончено. Что там ещё есть? «Сесть за компьютер» я всегда успею, как и «подумать о смысле жизни»… А другого и не осталось. Вот чёрт.

Пока я ужасался тому, что я умудрился переделать все свои немногочисленные дела, из своей комнаты вышла мама и дошла до моей комнаты.

– Всё, просыпаемся? – спросила она меня. – Что будем на завтрак?

– Что-нибудь, – ответил я. – Я не знаю, чего хочу на завтрак.

Маме явно надоело со мной на эту тему воевать и пытаться выудить из меня, что я хочу, так что она просто пошла дальше в сторону ванной, а я остался у себя в комнате ждать, когда меня позовут на завтрак.

Это произошло через полчаса. Мама нажарила для меня ломти колбасы. Нормально.

– Что, готов к восьмому семестру? – спросила она меня, когда я пришёл забирать еду.

– Ну а что к нему готовиться? – я попытался обратить всё в шутку.

– Ты будешь выпускную работу писать, как бы, – напомнила мама. – У тебя будет много дел. Уже через полгода ты будешь дипломированным специалистом, и перед тобой уже будут открыты все дороги. Ты не жалеешь, что твоя студенческая жизнь подходит к концу?

– Не особо, – честно признался я. – Мама, ты же помнишь, что я свою студенческую жизнь собственными руками прос… испортил?

– Помню. Но ты ведь не жалеешь о всех прочих событиях?

– Не жалею. Мне не нравится, что всё в итоге обесценилось. Это несправедливо, мама. Почему из-за ошибки на финале весь мой труд в итоге пошёл насмарку?

– Жизнь вообще несправедлива, и очень часто всё идёт под откос именно потому что кто-то ошибается на финишной прямой. Это самое досадное, я тебя понимаю. Но… Ничего уже не исправить. Ты наломал дрова, тебе с этим и разбираться.

– Ладно, мама, я пойду к себе, позавтракаю.

Честно говоря, от всех этих разговоров лучше или хуже не становится. Все эти разговоры – пустая трата времени. Я про себя подумал, что хоть буду от них избавлен в университете. Вряд ли Алина, Дима или Снежана захотят со мной разговаривать хоть о чём-либо. Я уверен, что даже если вся судьба моего треклятого потока будет зависеть от меня, никто даже не попытается со мной поговорить. Да даже если их жизни будут зависеть от меня, они всё равно ничего не сделают, чтобы со мной заговорить. Меня это устраивает – ещё не хватало, чтобы меня жить учили. Надеюсь, все уже убедились, что учить меня жить слишком поздно.

Вернулся в комнату и включил компьютер. Первым делом посмотрел на иконку Ворда. Не сегодня. Не сегодня.

Закончив с этим, сажусь играть. Сегодня я смог себя настолько сильно увлечь играми, что даже не заметил, как за окном стемнело, мне пришлось включить свет, и я даже позабыл отнести чашки на кухню, чтобы потом их как-нибудь помыть! Я играл себе и играл в своё удовольствие, позабыв обо всём на свете, и не было ничего приятнее, чем это сладостное чувство блаженного забвения, когда тебя ничего не волнует, когда весь твой мир находится там, за монитором, где ты вершишь судьбы государств, межзвёздных империй, где ты – могучая воительница (или воитель, если игра не даёт выбора пола персонажа), хитроумная волшебница, ну и так далее и так далее. Я звучу сейчас как жалкий герой дешёвой книжонки, написанной людьми, не разбирающимися в играх, о том, что компьютер порабощает молодёжь, и что она туда уходит исключительно чтобы сбежать от реальности. Это не так. Для многих теперь игры – это не только развлечение, но и способ дружить, заводить знакомства. Кто-то даже зарабатывает. Игры стали частью повседневной жизни.

Настал вечером. Вечером мама позвала меня выбирать, что мы будем есть на ужин. Я и этот выбор полностью предоставил ей. Можно я уже просто пойду домой и как-нибудь доживу до завтрашнего дня? Когда я сказал, что ничего особо не хочу, она сказала:

– Может, тогда закажем? Бери мою карту и заказывай, что хочешь.

– Я ничего не хочу, – настаивал я. – Можно просто чай и кофе? Я тут чашки принёс…

В итоге я сидел у телевизора, смотрел выпуск про коронавирус, а мама делала мне чай и кофе. Ничего с коронавирусом не случилось: ещё три тысячи тридцать человек заболело, ещё сто человек умерло и ещё шестьсот двадцать восемь выздоровело. Итого: сорок тысяч сто пятьдесят один, девятьсот шесть и три тысячи двести сорок два. Всё больше и больше людей заболевает за пределами Китая. И хотя пока что доля заболевших в Китае составляет девяносто процентов, скоро всё поменяется, я это чувствую, и все это прекрасно понимают.

Я забрал чашки и ушёл к себе пить чай и кофе. Я сидел за компьютером и смотрел в монитор. Вот и подошли к концу мои каникулы – абсолютно бесполезные и невыносимо тяжёлые. Я ничего не делал, прекрасно понимаю, так что не имею никакого легального права говорить про невыносимо тяжёлые каникулы, однако это безделье меня выводит из себя, заставляет нервничать и переживать даже хлеще, чем что-либо ещё. Я чувствую себя ужасно уставшим – я устал существовать день за днём в такой серой и посредственной манере. Трачу день за днём в пустых попытках что-то отыскать или понять. Ничего не делаю и пытаюсь это как-то оправдать. Продолжаю паразитировать. Ничего не добился, ничего не изменил, ничего не решил, ничего не постиг, ничего не осознал, ничего не понял. Ничего, абсолютно ничего не выходит так, как оно мне надо и как оно хочется мне.

Я просто трачу своё время на всякую ерунду.

Закончив пить чай и кофе, отнёс чашки на кухню, а сам отправился спать. Лёг в постель и скрутил плед так, чтобы его можно было обнять. Я теперь не могу заснуть, не обнимая что-то. Это ужасно, это отвратительно – я словно маленький ребёнок, который не может заснуть без любимой игрушки. Вот только… Вот только мне скоро будет уже двадцать три. Мне отключат социальную карту, мне прекратят выплачивать пенсию, и моя семья лишится небольшого, но стабильного прихода в шестнадцать-семнадцать тысяч. А потом я закончу обучение, и у меня даже стипендия закончится. Мне придётся пойти на работу в любом случае. Если я поступлю на бюджетное место в магистратуре, то наверняка нужно будет как-то помогать маме кормить нас. Если не поступлю, то просто пойду работать, чтобы однажды, когда мама умрёт (а это неизбежно), я уже мог вести самостоятельную жизнь.

Я не хочу взрослеть. И не хочу в университет. Лёжа в кровати, я осознал, насколько мне нравится эта невыносимо тяжёлая бессмысленная жизнь. Серая, скучная, посредственная жизнь. Настоящее существование посреди пустоты, но в этой пустоте мне комфортно, в этой пустоте ничего не меняется, всё предказуемо, и всё пляшет вокруг меня. У меня есть мама, на чьей шее я всё ещё сижу. Есть мой дом, из которого мне нет нужды никуда ходить. Я могу спокойно быть затворником, и никто меня не осудит.

Я почувствовал, как к горлу подступают слёзы. Как же я не хочу всё-таки в университет. Как же я не хочу ничего делать. Я не хочу ничего. Абсолютно ничего не хочу.

Восьмой семестр начнётся завтра.

4.1. Болезнь под названием "отчаяние". Его сторона. Существовать – довольно тоскливо и одиноко

Началась учёба. В шесть тридцать прозвенел будильник, и, казалось, ещё никогда будильник не звенел так настойчиво и требовательно, как в это утро десятого февраля. Я открыл глаза, выключил будильник и с трудом принял сидячее положение. И толку, что я вчера лёг рано, всё равно чувствовал себя разбитым и совершенно неготовым к жизни. Я утешал себя мыслью, что, придя домой, смогу лечь спать и что завтра мне никуда не надо идти. Я сидел, смотрел на собранный с вечера рюкзак. Не было абсолютно никакого желания никуда идти. Ничего хорошего завтра не будет. Ничего хорошего…

Я выбрался из постели и побрёл умываться. На меня с зеркала посмотрел почти что гладко выбритый я. Кое-как причесал волосы, почистил зубы. Потом отправился на кухню. Времени на чай и кофе не было, так что, поздоровавшись с мамой, попил обычной кипячёной воды, а потом ушёл к себе, где сел на кровать и стал безучастно смотреть на настенные часы. Я ждал чего-то. Кажется, я должен в семь выйти, но я тогда приеду слишком рано. Тогда выйду в семь десять, тогда приеду в восемь десять или даже восемь двадцать – меньше придётся пялиться на однокурсников. Так и решил.

Мама собиралась к выходу и, собираясь, решила заглянуть ко мне в комнату. Я в это время только-только начал одеваться.

– Я уж решила, что ты снова будешь прогуливать, – сказала она.

– В этом нет смысла, – только и ответил я. – Не переживай, я буду ходить в университет.

– Рада слышать, – мама ушла дальше собираться, а я продолжил неспешно одеваться.

В итоге я вышел и в самом деле в семь десять – мама ушла к этому моменту уж десять минут как. Вышел на улицу, а там – холодрыга, дул противный ветер и снова не было ни одной грёбаной снежинки. На автобусной остановке уже собралась толпа, а в автобусе не смог занять стоячее место. В метро тоже ехал до своей станции стоят, и даже в трамвае пришлось три остановки проехать на своих двоих. Так что к моменту, когда я добрался до корпуса своего факультета, я уже чувствовал себя выжитым как лимон. Я шёл к корпусу и посмотрел на время – восемь пятнадцать. Всё ещё слишком рано.

Когда я поднялся в кабинет, он уже был открыт и там было всего несколько человек: Зинченко, Протопопов, Гладышева и Снежана. Первые трое сидели на первом ряду, Снежана в среднем ряду. Я же ушёл в самый конец, где сел в тихом и неприметном углу, где до меня никому не должно быть никакого дела. Пока я шёл, то слышал разговор Анны с Виталием. Алина в нём не участвовала – она сидела, обняв Виталия за руку, и наслаждалась жизнью.

– Я в итоге так и не смогла сесть за диплом на каникулах, – жаловалась Аня. – Понимаешь, Витя, мне нужно поговорить с Полянским, потому что я не понимаю, что мне писать на мою тему.

– А у тебя какая тема? – спросил Виталий.

Аня назвала её. Что-то, как обычно, мудрёное и связанное с организацией производства. Ничего нового.

– Ну, то есть, я понимаю, о чём мне писать и как писать, вот только конкретики не хватает, – продолжила Аня. – Я не знаю, какую именно сторону моей темы освещать, она слишком многогранная.

Я бы так не сказал, на самом деле. Впрочем, это тема Ани, пусть Аня с ней и разбирается. Я же тут просто буду молчаливым манекеном без права голоса.

Я же посмотрел на Алину. Та прижималась к Виталию, словно всё хорошо. Я знаю, что у них снова начались шуры-муры, но неужели нельзя хоть немножко сдержанности? Я уж не говорю о том, что выражение лица Ани свидетельствует о желании придушить Алину. Скорее всего, это не ревность, а элементарное презрение к одному факту существования Гладышевой.

Скоро стали приходить люди моего потока. Когда пришли Настя с Маргаритой, то Алина, чмокнув Витю в щёчку, покинула его и отправилась со своими подружками на задние парты (слава богу, подальше от меня) болтать о своём. Клика Шульц, по моим прикидкам, разрослась до каких-то неприличных размеров. Сейчас в неё входят (загибаем пальцы): Шульц, Зинченко, Бердяева, Малышко и Брусенцова (закончились пальцы на одной руке), Дмитриев, Бедуинский, Ханданович, Прокофьев и Протопопов (закончились пальцы на второй руке, начинаю снова загибать пальцы), Смолова, Мережко, Юнусова, Овсова и Тагор (во-первых, это уже третья рука, во-вторых, я был в шоке увидеть Тагор живой и, в-третьих, для меня было неприятным откровением то, что она явно влилась в Клику). Получается, что в ней пятнадцать человек – это половина всего потока! И весь этот паноптикум занял первые ряды аудитории. Дима с Викой и Катей пришли за пару минут до начала пары и сели на свободные места. Я рад, что хоть у них всё хорошо. Неподалёку от Димы расположились остальные парни моей группы: Мансур, Артём и Артур. Артём всё ещё был в кепке – видать, шрамы ещё не зажили. Снежана сидела в гордом одиночестве, и как-то вокруг неё стали собираться все те, кто не вошёл в остальные группировки: покинутая и преданная Сьюзен Ирина, Эмма, Софья и Жанна.

Вот и получается, что уже выделились четыре группировки: Клика Шульц (итого пятнадцать человек), коллектив вокруг Димы (его мини-гарем и приятели мужского пола, итого шесть человек), тройничок имени Алиночки (три человека) и странное нечто вокруг Снежаны (итого пять человек). В сумме получается двадцать девять человек.

И я. Один единственный, покинутый и оставленный абсолютно всеми. Жалкий призрак, который ещё влачит своё жалкое существование вопреки всему. Сидящий вдали ото всех и позабытый, в первую очередь, мной самим. Всё время до начала пары (а преподаватель опаздывал) я сидел и лишь следил за развитием отношений. Смотрел, как парни моей группы болтают с Димой, словно мы вернулись в первый семестр. Смотрел, как к Снежане обращается Эмма с каким-то вопросом, а потом и сама Снежана начинает втолковывать что-то Софье и Жанне, пока Ирина подрёмывала. Слышал далёкие разговоры Алиночки, Настеньки и Маргаритки (первая щебетала о том, насколько Виталий богоподобен, вторая жаловалась на неудачи с парнями, а третья саркастически это всё комментировала). На первых рядах творился форменный балаган, потому что пятнадцать человек будут шуметь в любом случае. Мне же отводилась роль наблюдателя, эдакого лишнего, которого все не замечают, чтобы, видимо, проклятье не начало действовать.

Меня это устраивает. Абсолютно устраивает.

В восьмом семестре будет всего двенадцать учебных недель. По расписанию будет два учебных дня. Итого меня ждет всего лишь двадцать четыре учебных дня – раньше это было бы шесть недель (по четыре дня, как в последние три семестра), а теперь нужно отмучаться двадцать четыре раза… А, даже меньше – двадцать два! Из-за праздников пропадёт двадцать четвёртое февраля и девятое марта – замечательно! А если ещё вспомнить, что предыдущая неделя технически является первой в семестре, а сейчас технически вторая… Двадцать раз отходить и всё. Ну а что диплом? Диплом – это отдельный разговор, и я его касаться не хочу…

Восьмой семестр начинается. Осталось двадцать учебных дней.

***

Первая пара закончилась вскоре – Добролюбов, который ведёт эту пару (я с ним знаком по пятому семестру – он тогда должен был рассказывать про деловое общение, но в основном пел и травил байки из прошлого), на неё попросту не пришёл, и через полчаса, когда Шульц вышла, чтобы отыскать его на кафедре, но вернулась с вестью о том, что его не будет, все разошлись. Я же остался сидеть абсолютно один в кабинете – мне некуда и не с кем было идти, и я хоть смог целый час посидеть в тишине, а то от болтовни потока у меня башка разболелась.

Когда я пришёл в кабинет, где будет вторая пара, по правовым основам инновационной деятельности (должно быть, это будет логическим продолжением правоведения из предыдущего семестра), то там уже собрался почти весь поток. Клика сидела на задних партах, в середине кабинета расположились остальные, так что мне оставались первые, пустующие, ряды. Туда я и сел. Разложил вещи, положил голову на парту и прикрыл глаза. До начала пары ещё минут двадцать, так что могу и отдохнуть.

Через пару минут моего тихого существования я стал слышать разговор.

– Эй, Морозова, – обратилась к ней Зинченко.

Судя по молчанию, Снежана не отвечала.

– Ты же на магистратуру пойдёшь? – Зинченко явно решила не дожидаться реакции, а сразу задать вопрос. Тут я вынужден сказать: мудрое решение. Терпеть не могу, когда обращаются, типа, «эй, ты», а сам вопрос зададут в лучшем случае через минуту. Если что-то надо, говори сразу, не трать ни своё, ни чужое время!

– Пойду, – заговорила Снежана.

– Блеск, значит, у нас остаётся всего четыре места на бюджет, – голос Анны был недовольным. Я мог лишь порадоваться тому, что один ответ Снежаны их всех разозлил. Это весело.

– Так, а вообще кто будет поступать в магистратуру? – встрепенулась Инна. – Если что, поступать буду я, Аня, Таня, Оля…

– Я не буду сюда поступать, – сразу сказала Юнусова.

– Оу, ну ладно, – Шульц, судя по голосу, об этом даже не подозревала. – Тогда ещё Валя, Юля, Анфиса, Ваня… Так, Рома, ты поступать будешь?

– Надо бы, – сказал он. – Раз Валя пойдёт в магистратуру, то и я пойду.

– Вот молодец, – Шульц звучала как гордая собой кошка, принесшая своему хозяину дохлую мышку. – Так, вы двое, поступать будете?

– Мы думаем, – ответил Сергей – должно быть, вторым, к кому обратилась Инна, был Прокофьев.

– Подожди, Виталий, а ты? – Инна вспомнила о великом и ужасном Протопопове.

– Я туда, куда и Алина, – раздался его голос.

– Я, вообще-то, тоже планирую подавать документы в магистратуру, – заявила Настя, но всем, похоже, было на это наплевать, потому что на середине этой реплики Инна заговорила:

– Так, Гладышева, только не говори, что ты тоже поступаешь!

– Скажу и поступлю! – Алина высокомерно хмыкнула. – Но я поступаю не на контроллинг, а на ракеты!

У нас на кафедре есть два направления: «организация и управление наукоёмкими производствами» и «ракетные комплексы и космонавтика». Первое – это практически прямое продолжение нашего курса, причём по этому направлению готовят на всех кафедрах (кроме первой) нашего факультета, и в расписании мы всем факультетом сидим на некоторых общих лекциях. А вот второе – это тоже углубление экономики и организации производства, но с уклоном в ракетно-космическую промышленность. На первое направление нужно сдать два экзамена: профильный и английский, сто баллов каждый, на второе – только профильный. Двадцать пять баллов сверху даются за различные достижения: красный диплом (пятнадцать баллов), статьи (пять, пятнадцать, двадцать или двадцать пять баллов в зависимости от того, в какой системе опубликована статья, я в этом не разбираюсь, но разбирается Алина или Снежана, но хрен я у них что узнаю), олимпиады, патенты и так далее. Ты можешь иметь хоть все эти достижения, но в сумме будет всё равно максимум может быть двадцать пять. Я не знаю ни одного человека, который участвовал в студенческих олимпиадах, про патенты даже не заикаюсь, так что остаются только диплом и статьи. На оба направления есть пять бюджетных мест, в сумме – десять мест, а нас…

– Так, парни, а из вас кто-нибудь пойдёт на нашу магистратуру? – спросила Шульц.

– Мы с Викой и Катей уже выбрали себе другое направление, – сказал Дима. – Так что я с вами всеми больше не увижусь никогда.

– Мы с Артёмом тоже пойдём на другое направление, – сказал Артур.

– Я планирую остаться здесь на магистратуру, – сказал Мансур.

– А вы не слишком рано беспокоитесь о магистратуре? – спросила Снежана. – Из вас никто толком за диплом ещё не садился, а вы уже…

– Морозова, то, что ты уже одной ногой в магистратуре, не означает, что остальные люди в таком же положении, – прервала её Аня. – И то, что Гладышевой уже обеспечили местечко люди с кафедры, это вообще пиздец как несправедливо!

– Эй, ничего такого…

– Слушай, ну не пизди, а? – Малышко Алине даже не дала договорить. – Короче, мы тут все в тяжёлом положении, и нам нужно как-то выкручиваться.

– И мы должны понять, кто куда поступает, – сказала Шульц. – Итак, из двадцати девяти человек на нашу кафедру поступает тринадцать человек.

– Тридцати, – неожиданно прервала её Снежана.

Повисла пауза.

– Какие ещё тридцать? – удивилась Шульц. – Смотри, в моей группе учатся: я, Бедуинский, Бердяева, Брусенцова, Дмитриев, Зинченко, Карташёва, Малышко, Нечаева, Овсова, Прокофьев, Протопопов, Тишина, Ханданович и Шестакова. В твоей, Морозова: ты, Воробьёва, Гладышева, Клушевский, Мартынская, Мережко, Миронов, Оганесян, Смолова, Тагор, Тузова, Шарафутдинов, Школьник и Юнусова. Математика мне подсказывает, что это двадцать девять.

– Вообще-то в моём журнале есть пятнадцатый, – и Снежана называет мою фамилию.

Я чувствую на себе взгляды всех присутствующих. Я весь разговор мирно себе лежал на парте и делал вид, что дремлю. Я буду и дальше дремать. Пусть думают, что я заснул или сдох.

– Ох, Морозова, всё-таки ты – ледяная бестолочь, – сказала Зинченко. – Очевидно, что когда Инночка сказала про двадцать девять человек, я выкинула это ничтожество, и это была шутка, очевидная любому, у кого есть чувство юмора. Кому он, нахуй, нужен вообще? Постоянно забываю, что ты, Морозова, органически не способна испытывать что-то, кроме равнодушия ко всему живому.

– Вы можете его игнорировать, но…

– Слушай, Морозова, я понимаю, что он – твой бывший, – Снежану прервала Алина, – и что ты…

– Алиночка, – голос Виталия был презрительно высокомерным в своём гнилом покровительстве, – не сердись на Снежку. Она просто слишком правильная, и если в её журнале написано про пятнадцать человек, то она будет этому следовать неукоснительно. Инночка права – у Снежаны туго с воображением и метафорами. Плюс, Алиночка, чем ты тогда будешь лучше Снежки, которая так же, как и ты, страдает из-за своих бестолковых чувств.

– Но ведь я-то влюблена в тебя, – заявила Алина.

– Господи, Витя, выведи эту дуру в коридор и тискайся с ней там! – фыркнула Малышко.

– Ты – да, а она – в ничтожество, – согласился Виталий. – Ну ладно, Снежка, мы тебе подыграем. Эй, ты, ты же не спишь, да?

Я сплю. Иди нахуй.

– Да тут хуй заснёшь, – заметил Прокофьев. – Мы тут все горланим что пиздец.

– Ты пойдёшь на магистратуру нашей кафедры? – спросил Виталий.

Молчание. Я же сплю, Виталий.

Я услышал, как рядом со мной что-то стукнулось. Судя по звуку, в меня швырнули пустую бутылку, но из-за того, что кидавший – косорукий дебил, то он в меня не попал. Как же тяжело иметь дело с такими идиотами, в самом деле. И я поражён, что Клика смогла собраться после того, что было в прошлом семестре! Я даже не знаю, мне восхищаться их дружбой или же наоборот ужасаться тому, что их ненависть к чему-то так сильна, что они готовы сплотиться против кого-то несмотря ни на что.

– Ты можешь просто ответить на вопрос уже или нет?! – крикнул Сергей. – Хватит изображать спящего.

Проблема в том, Сергей, что я сам не знаю ответ на ваш вопрос. Я хочу в магистратуру, однако понимаю, что мой единственный шанс туда поступить – сдать все экзамены на сто баллов из ста. Для меня это практически неосуществимо. Но… Попытка – не пытка. Вот только я знаю, что есть другие магистратуры, есть другие вузы. Так зачем я вообще решил оставаться тут? Зачем я вообще это буду делать, если я даже толком не сел за диплом! Снежана права – нужно сначала написать диплом, защитить его, получить диплом об окончании университета, а уже потом пытаться поступить в магистратуру! Нам нужно закрыть этот чёртов семестр хоть как-то! А вы…

Я открываю рот, чтобы впервые заговорить за сегодняшний день в университете:

– Я никуда не пойду.

Мой голос был поразительно сиплым, хриплым. Мои голосовые связки будто успели забыть, что такое человеческая речь.

Пауза.

– Ну и нахуй мы у тебя что-то спрашивали, бесполезный ты кусок говна?! – закричал Прокофьев. – Сука тупая, ну и нахуй, а? Сидел бы ты там, бля…

– Ну так это не он о себе напомнил, а Морозова, ты не на того орёшь, дебил, – сказал ему Сергей.

– Ага, если из-за кого-нибудь из нас всех с этой суки хоть волос упадёт, нам всем пизда же, – сказал Прокофьев. – Эта задавит нас своими связями с преподами.

– Просто заткнитесь уже! – крикнула Эмма. – Вы все. Молчать! Вы можете просто держать свои языки за зубами уже или как?! И не смейте оскорблять Снежану – она в разы лучше любого из вас!

Увещевание подействовало. Занятно, что когда я призывал всех заткнуться, все только лишь продолжали ещё говорить. Возможно, проблема в том, что это говорю я, а не кто-то ещё. Как многое меняется от того, кто что говорит.

– Короче, – снова заговорила Инна, – из тридцати человек поступает тринадцать…

– Не то, чтобы тридцатый что-то изменил, – Аня не удержалась от язвительного комментария, – мы лишь бездарно потратили наше время на то, чтобы выяснить то, что все мы и так знали. Спасибо, Морозова, большое.

– А ну цыц, – строгим голосом одёрнула её Инна. – Словом, тринадцать человек на десять бюджетных мест. При этом есть Морозова и Гладышева, которые сожрут по одному месту. Так что получается одиннадцать человек на восемь мест. Неплохо звучит. Три лишних человечка есть, так что… – Шульц сделала паузу – должно быть, думала о чём-то. – Кому-то из нас троих поступающих может не повести.

– Давайте поступим проще, – предложила Анна, и я даже прислушался, мне интересно, что она придумает. – Мартынская, Шарафутдинов, я бы вам не советовала идти в магистратуру?

Восхитительная идея…

– С хуя ли? – задал Мансур самый логичный вопрос.

– А, и тебе, Рома, тоже лучше никуда не идти, – Анна проигнорировала вопрос Мансура.

– У меня в таком случае такой же тогда вопрос, как и у Мансура! – воскликнул Рома.

– Эй, это что за беспредел? – спросила Настя.

– Нам нужно выбрать трёх лишних людей, и я выбрала их, – сказала Анна. – Инна, ты же не против такого решения?

– Нахуй иди, а? – предложил ей Мансур.

– Поступят те, кто лучше всего сдаст экзамены, – усталым голосом сказала Снежана. – Не забывайте, что ещё будут люди со стороны, которые могут сдать экзамены лучше всех нас.

– Да никогда не будет такого, – фыркнула Инна, – не рассказывай мне сказки, Морозова. Ты ещё скажи, что они сдадут лучше всех нас. Как человек, который не учился у нас, может знать что-то лучше нас?

Морозова спорить с этим голословны заявлением не стала. А я же убедился, что в этой группе лучше вообще не заикаться о том, что ты хоть что-то планируешь делать. Шульц явно готова любого, кто посмеет учиться в магистратуре и кто не из её ближнего круга общения (Роману она сказала не поступать только лишь потому что он явно был ей не самым близком другом), растерзать, если заподозрит человека в стремлении поступить хоть куда-либо на нашу кафедру без её разрешения или ведома.

Эта долгая перемена закончилась – пришла преподаватель, и началась пара. Ничего значимого на ней не было, да и что могло быть? Этот предмет ведёт не наша кафедра, в этом семестре ни по одному из предметов не будет экзаменов, сама преподаватель понимает, что этот предмет никому не нужен, что все сейчас думают либо о выпускной работе, либо о работе, либо о магистратуре, либо обо всех этих трёх вещах сразу. Вот только это явно не мешало ей дать понять, что требовать она с нас будет в любом случае. Буду считать, что можно будет обойтись малой кровью.

Прошла вторая пара, и наш поток перебрался в другой кабинет, где будет продолжение этой пары. Было время обеда, так что, на моё счастье, почти весь поток разбрёлся по буфетам и столовым. В кабинете остались сидеть редкие личности, вроде меня, снова начавшего изображать сон, Снежаны и ещё пары людей. Делать было решительно нечего, говорить было абсолютно не с кем. Раньше хоть Алина была. Хотя нет, к чёрту Алину – я от её разговоров и так уставал, а теперь я хоть наслаждаюсь неожиданной и крайне неприятной тишиной. Ну и чёрт с этим.

Прошла третья пара. На ней пришла информация о том, где будет проведена пара по контроллингу, которую будет вести Сергеев. Занятие пройдёт примерно там же, где были пары по информационному менеджменту в далёком четвёртом курсе. Когда же закончилась пара, то Шульц выступила с заявлением, что все должны пойти за ней, она нас, дескать, туда, приведёт. Я на такую ерунду время тратить не стал, так что, собравшись, вышел и отправился в сторону этого обособленно находящегося корпуса, который, если не знать, не найдёшь никогда. Но я-то знал, где он находится, так что чего ради я буду тратить на этих людей своё время?

На улице было солнечно, холодно и абсолютно бесснежно. У меня стойкое ощущение, что больше снег мы не увидим. Печально. Я шёл, слушал музыку и думал о том, что мой диплом пребывает в крайне позорном состоянии, что с дипломом в том виде, в каком он уже есть, я ничего толком поделать не могу и не буду при всём своём желании. Я уже чувствовал нестерпимую усталость – надо было возвращаться домой, ложиться спать и думать о завтрашнем дне. Или не думать о завтрашнем дне, а подумать о чём-то другом. Или вообще не думать – ничего бы всё равно не изменилось.

Я пришёл в этот корпус минут за пятнадцать до начала пары, так что решил потратить это время на исследования немногочисленных коридоров и этажей на предмет того, что тут вообще есть. Но, увы, ничего, достойного внимания или упоминания, не нашёл, кроме занятного тупичка на этаже с кабинетом, где будет пара. Я подумал, что это могла бы быть отличная точка для того, чтобы тискаться здесь с девушкой. Вот только есть проблема – не с кем обниматься, нечем обнимать. Хотя тут даже вездесущих камер нет.

Я вернулся к кабинету, но он был заперт. Лавочек не было, так что опустился на пол, поджал ноги под себя и стал сидеть. Скоро услышал звуки шагов в коридоре и увидел, что по нему идёт Снежана – в полном одиночестве. Я проводил её взглядом. Тут она сказала:

– Я и без Инны знала, куда идти.

Я ничего не спрашивал, Снежана. Я это и так понял. Можешь не уведомлять меня о такой ерунде, право слово.

Скоро стали подтягиваться и остальные люди с потока. Слава богу, что всем было сейчас абсолютно наплевать на меня, так что люди просто проходили мимо, рассредоточились по всей площади коридора в своих маленьких группках и обсуждать всякую ерунду. Заметил, что Алина болтала с Настей и Алёной, а рядом с ней был Виталий, который кивал с таким умным и вовлечённым в разговор видом, будто он на самом деле слушал, о чём они болтают. Я уверен, что он просто пропускает весь их пустой трёп мимо своих ушей. И, в общем-то, правильно делает.

В какой-то момент в коридоре появился Сергеев. Я его сразу узнал, всё-таки моя память ещё не настолько ужасная, чтобы не помнить этого преподавателя. Он отпер кабинет и запустил внутрь. Там я увидел целые ряды компьютеров и, недолго думая, ушёл в самый конец и сел в самом углу. Слева от меня села Жанна, которая кивнула мне. С учётом того, что я стал персоной нон-грата масштаба потока, это уже достижение – она как минимум не ненавидит меня. Плюс, мне будет спокойней сидеть рядом с ней, Софьей (которая сидела слева от Жанны), Эммой и Мансуром. Тихий и спокойный уголок, где я могу спокойно аутировать.

Пара началась. Первым делом Сергеев представился (он оказался, немного немало, главой экзаменационной комиссии) и оставил свои контакты: телефон, почту и, что меня удивило, Скайп и ВотсАп. Я не ожидал от человека его профиля такого владения компьютерными технологиями… Ну да ладно. Он даже сказал:

– Если у вас будут ко мне какие-то вопросы, то можете мне смело звонить по телефону или в Скайпе, или писать на почту или в ВотсАп, я постараюсь ответить как можно быстрее. В два часа ночи звонить лучше не стоит, но вечером я, скорее всего, буду на связи.

Сергеев осмотрел присутствующих ещё раз. Может, считал тех, кто пришёл. Он продолжил:

– И прежде, чем я начну семинар по основам контроллинга, я скажу вам о том, как вы будете работать в этом семестре. У вас всего двенадцать учебных недель. Даже одиннадцать, потому что первая неделя у вас прошла, но уж так вам составили расписание, ничего с этим не поделать. У вас совсем нет времени на раскачку: уже в середине марта должна быть готова первая часть вашей выпускной работы, она же отчёт по практике, а к концу апреля – первые две части вашей выпускной работы, представляющие собой курсовую работу, и научно-исследовательская работа. У вас всего три месяца на всё про всё. Мы постарались вам максимально упростить задачу, сделав отчёт по практике и курсовую работу частью выпускной работы, а также интегрировав НИРС в вашу работу, но всё равно вам предстоит много работы. Уже сегодня вы мне должны предоставить имена кураторов по научно-исследовательской работе и связаться с ними максимально быстро.

Дальше он рассказал, кто ведёт НИРС, но это я помнил и так: он, Юрьева и Чернова (если я не напутал её фамилию).

– И при этом до майских праздников вы должны закрыть учебный семестр, – продолжил Сергеев. – Я это всё говорю не с целью вас напугать, а с целью сразу вас настроить на тяжёлый труд. Вам осталось терпеть всего ничего: февраль, март, апрель, май и июнь. Уже в июле вы будете свободны, словно птицы в небесах. Нужно просто взять себя в руки, собраться, плотно поработать в следующие три месяца: в мае и июне уже не будет учёбы, и вы можете полностью сосредоточиться на выпускной работе и подготовке к государственным экзаменам. Я верю, что у вас всё получится. Опять же, не с целью вас запугать или наоборот, расстроить, но честно предупреждаю: кто-то из вас может не дожить до получения диплома. В прошлом году пять человек не смогли аттестоваться, так как не выполнили требования в срок. Говорю ещё раз: к концу мая вы должны все закрыть этот семестр, абсолютно все долги по предыдущим, а так же сдать курсовую работу, отчёт по практике и научно-исследовательскую работу. Если вы не сделаете это к концу мая, то… У вас будут очень большие проблемы.

Что за проблемы конкретно у нас будут, он не уточнил, но тут и без него можно прекрасно обо всём догадаться. Я слушал Сергеева, и руки опускались сами собой. Всяческое желание что-то продолжить дело пропадало. Остаются считанные недели, и я это понимал. Надо уже просто пересилить себя, да вот… да вот незачем и нет смысла пересиливать. Я сидел и впервые за сегодняшний день ощутил это треклятое одиночество в аудитории. Хоть я за весь день говорил только когда преподаватели называли своё имя, я вплоть до сей поры не ощущал то, насколько я, в сущности, теперь остался одинок. Я был среди людей, но только сейчас ощутил полную и сверхъестественную чужеродность самого себя относительно посторонних. Я на некоторое время будто выключился из реальности. Сергеев что-то говорил, но я ничего не слышал. Я понял, что оказался в абсолютном социальном вакууме, куда сам же и загнал себя. Чужой среди чужих и среди своих.

Закончив с вводной частью, начался семинар. Ничего сложного на нём не было, надо было просто сделать простенькую табличку в Экселе, напихать туда кое-какие формулы и, самое главное, сделать это всё по указаниям, запутаться в которых может только полный идиот. Параллельно с этим сам Сергеев писал поясняющие формулы на доске, а за компьютером, изображение с которого выводилось на белую доску, сидел Миронов и сам делал максимально чётко и понятно. Так что нужно обладать поистине феноменальными мыслительными способностями, чтобы не сдать эту работу. Судя по тому, что в ряду впереди меня, где сидели Алина, Витя, Настя и Маргарита, началась возня и панические возгласы со стороны Алины, то у кого-то такие феноменальные мыслительные способности точно наблюдаются.

Я выполнил задание, вот только у этого задания был последний пункт: дать управленческие рекомендации на основе проведённого анализа. Я смотрел на получившиеся цифры, вот только в этих цифрах я видел абсолютную пустоту. Это просто цифры для меня. Я ничего не могу с ними поделать, хотя меня четыре года учили по ним делать какие-то выводы. Я могу лишь сделать вывод, что таких денег у меня никогда не будет на руках, только и всего.

Вот только и Виталий, и Инна, и даже Снежана смогли дать Сергееву какие-то свои рекомендации. Попыталась и Алина, но Григорий Матвеевич деликатно объяснил Алине, что она не совсем права. Впрочем, мой разум сейчас занимает проблема написания выпускной работы и научной работы. Как я понимаю, мне в первую очередь необходимо обсудить с моим научным руководителем, на какую тему у меня может быть научная работа… А, стоп. Я же это обсуждал, и меня как раз к Сергееву и направили. Хм, наверное, тогда Сергеев уже знает, что я у него и дополнительно уведомлять его нет никакого смысла. Ну и пусть.

В конце пары он начал подходить к каждому из студентов и смотреть прогресс выполнения. К этому моменту все уже всё сделали, так что народ начал собираться. Последним он посмотрел мою работу, исключительно потому что я сидел в самом дальнем углу кабинета. Зачтя мне семинар, он удалился за свой преподавательский стол, где его уже перехватила Смолова и Протопопов – они же у него пишут диплом, как я мог забыть? Но я просто оделся и вышел в коридор. Предстоял путь до дома.

Осталось девятнадцать учебных дней.

***

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Конечно, я должен был сказать «тадаима» и не получить в ответ «окаеринасай», но так тоже неплохо. Всё-таки приезжать в пустой дом – ужасно скучно и тоскливо. Меня успокаивает только одно – через несколько часов дома будет мама, так что моё одиночество не будет совсем уж безграничным.

Первым делом я разделся, скинул одежду в стирку, а сам отправился принимать с дороги душ. Покончив с водными процедурами, переоделся в домашнюю одежду и пришёл в свою комнату, где лёг на кровать. Я уже нестерпимо устал ходить в университет, а это только начало учёбы! Я зевнул. Хочу спать. Может, лечь спать? Всё равно завтра выходной, могу спать сколько угодно! Ну проснусь ночью, значит, не буду ничего ночью делать, а сразу постараюсь лечь обратно спать. Хорошо, чем я ещё могу заняться в этот вечер?.. Посижу за компьютером.

Я включил компьютер и первым делом посмотрел на иконку Ворда. Открыл «ВКРБ» – пришло время продолжить работу над ним, любой ценой. Я достал свою записную книжку и посмотрел в неё. У меня сразу как-то снова пропал весь боевой настрой, так что свернул Ворд и открыл браузер. Соцсети проверять не стал – там опять идёт какая-то переписка в чате моего потока, где выясняют какую-то лабуду. Неинтересно. Надо уже давно отключить уведомления в этом чате, всё равно Снежана дублирует всю важную информацию в чат важной информации, а читать очередные несмешные препирательства Клики мне не хочется. Так что всё-таки залез в соцсети и отключил уведомления. А кроме этого, мне никто не писал. Впрочем, ничего нового.

В какой-то момент я плюнул на выпускную работу и открываю файл «Мои рассказы» – туда я записывал абсолютно всё своё несчастное писательское творчество. Именно оттуда я извлёк наружу то, что отправил Майе. С тоской вспомнил Майю. Где-то в глубине души мне хотелось написать ей, но я понимал, что уничтожил себя в её глазах своим поведением, поэтому если я посмею ей написать, то, тем самым, подпишу смертный приговор. Я открывал этот файл, проматываю в самый конец на тот рассказ, над которым я в прошлый раз остановился. Руки застывают в миллиметрах от клавиатуры, разум сосредотачивается, и я начинаю транслировать свои мысли на экран посредством клавиш. Вот бы мне с таким же успехом работать над дипломом.

После этого стал гробить время, листая сайты и играя в игры. Скоро написала мама, сказала, что будет дома. Спросила, что будем на ужин. Я не знаю. Я сегодня весь день не ел, ощущаю голод, но при этом от одной мысли о еде у меня к горлу подступает ком и какое-то отвращение к самому себе. Я устал сидеть в компьютерном кресле, так что слез с него и, закутавшись в одеяло, лёг на пол, чтобы не заснуть. Стоило мне прекратить убивать время за компьютером, как в голову сразу полезли неприятные мысли о моём беспросветно мрачном будущем. Я сегодня уже вряд ли вернусь к написанию диплома. Да я и не написал ни строчки сегодня! Я даже не создал файлы с научной работой! Я уже даже забыл, о чём у меня там диплом был, если подумать…

Мне же нужно ещё на предприятие попадать, но у меня к нему толком вопросов нет. Или были? Я уже напрочь забыл! Ох, не хочу ничего делать. Буду и дальше лежать на полу и валять дурака.

В какой-то момент раздался звонок в домофон – вернулась мама. Через пару минут она уже была на пороге моего дома, с которого сказала:

– Вечер начинается…

Это означало, что я должен убрать вещи в стирку. Для меня «убрать вещи в стирку» – это «положить их у шкафа с корзиной грязного белья». Для мамы это всё-таки «положить вещи в корзину грязного белья». Ну и ещё я должен повесить свою и мамину куртку, что я и сделал.

Помыв руки, мама пришла на кухню, откуда снова позвала меня обсуждать, что мы будем есть. Я снова ответил:

– Без понятия. Можно чай и кофе только?

– А что ты весь день ел? – стала допытываться мама. – Ты куда-то заходил поесть? Не хочешь есть мою стряпню, закажи себе что-нибудь.

– Давай ты сама что-то сделаешь на своё усмотрение, – предложил я.

На том и решили. Я вернулся к себе в комнату, где лёг на кровать. Лёжа на ней, подумал, что я словно снова вернулся в зимние каникулы. Ничего не изменилось, только утром делал какие-то несущественные дела, только и всего. Всё так же валяю дурака, всё так же не пишу диплом, всё так же не знаю, что буду ужинать. Эх, ладно…

Минут через двадцать мама позвала ужинать, и когда я пришёл, она сказала:

– Пожарила колбасу. Я после ужина сразу спать пойду – ужасно устала.

– Хорошо.

Мы сели ужинать и попутно смотрели новостью. Я за всеми этими событиями – ну, походом в университет и всякое такое – совсем позабыл, что у нас в мире вроде бы эпидемия начинается. Что там по ней? Новые страны заболели, границы закрывают, все готовятся, готовятся и никак не приготовятся, на круизном лайнере вспышка только набирает обороты, а действие японских властей вызывает одни вопросы. Впрочем, ничего нового. Заболело ещё две тысячи с чем-то человек, сто с чем-то скончалось, семьсот с чем-то выздоровело. По миру уже заболело сорок две тысячи человек, умерших перевалило за тысячу, но хоть выздоровевших в три раза больше. Интересно, через сколько дней число заболевших перевалит за сто тысяч?

Я забрал еду и чашки с чаем и кофе к себе, где и стал ужинать. Скоро мимо моей комнаты прошла мама и ушла спать. Я снова остался один. Суммарно мама бодрствовала дома что-то около сорока минут, и вот она уже ложится спать. У неё как обычно работает телевизор – чуть ли не с самой смерти моего отца она не может заснуть в полной тишине. Так что в какой-то момент я иду в комнату к маме, забираю пульт, который лежит где-то у её головы, и выключаю телевизор. Мама уже к этому моменту спит как сурок.

Я возвращаюсь к себе и думаю, что мне сейчас делать. Посмотрел на время – половина одиннадцатого. Завтра никуда не вставать, так что закрываю Ворд (он даже не предложил ничего сохранить), выключаю компьютер, закрываю дверь в свою комнату и ложусь спать, завернувшись в одно одеяло и обнимая другое. Я тоже не могу заснуть без имитации хоть какого-то тепла тела в постели. Я закрываю глаза и вижу абсолютную пустоту. Завтра надо сесть за выпускную. Завтра надо сесть, а на неделе надо написать Мохову и спросить, когда можно подъехать.

Завтра, завтра, не сегодня…

***

Весь вторник прошёл абсолютно бесполезно. Проснувшись поутру, первым делом стал думать – что мне сейчас делать? Решил посмотреть на время – уже полдень. Я тяжело вздохнул – я же вчера не так поздно лёг спать, почему же я теперь проснулся так поздно? Умылся, вернулся в комнату. Понял, что так жить нельзя, так что включил компьютер и первым делом открыл выпускную работу. Взялся за лежавшую без дела со вчерашнего дня записную книжку. Ещё раз полистал её, потом посмотрел на свою работу. Нет смысла делать. Абсолютно никакого смысла садиться за эту неблагодарную работёнку нет. В этом нет ни малейшего смысла. Могу сделать это послезавтра. Завтра вряд ли, завтра я буду отсыпаться после учёбы. Самое мерзкое, что только сегодня я вспомнил, что вчера нам что-то даже задавали делать.

Пока я аутировал за компьютером в тщетных попытках хоть что-то сделать, обнаружил, что в чате моего потока произошли какие-то события. Оказалось, на связь со старостами вышел Добролюбов и приказал всем разбиться на три группы по десять человек для лабораторных работ. Да, по его предмету ещё какие-то лабораторные. Абсолютно уверен, что он даже сам не знает, какой он у нас предмет ведёт, но на группы разбили. Мне было абсолютно плевать, в какой я нахожусь, я всё равно должен буду делать всё самостоятельно, так что просто закрыл соцсети (всё ещё никто мне не пишет) и сел играть, поглядывая на время и успокаивая себя тем, что вот сейчас до трёх часов поиграю, а потом сяду за диплом… Ну ладно, до четырёх часов… пяти… шести… ладно, вот мама придёт, и тогда точно буду ночью писать диплом… хотя нет, вечером буду, ночью мне нужно будет спать перед завтрашними парами.

Так я и дождался прихода мамы. Та шла с сумками, так что мне пришлось перехватить сумки и отнести их на кухню, где стал разбирать. Когда мама пришла на кухню, я уже всё разобрал.

– Выбирай, что будешь есть, – сказала она мне. – Я-то буду что угодно, я в этом плане совершенно неприхотливая.

Были блинчики с мясом, я их и выбрал.

– А посуду кто мыть будет? – вздохнула мама. – Ты чем весь день вообще занимался? Дурака валял?

Мне оставалось лишь кивнуть. Мама вздохнул, но всё же сказала:

– Хорошо, сама помою.

Мама осталась готовить ужин, а я ушёл к себе. Пришло время сесть за диплом – в конце концов, я же себе дал слово, что буду писать после прихода мамы. Но я на что-то отвлёкся, так что сам не заметил, как мама меня позвала к себе ужинать. Смотрел ежедневный отчёт о ситуации с пандемией: ещё две тысячи заболевших, ещё сотня умерших и ещё семьсот выздоровевших. Уже сорок четыре тысячи заболевших, тысяча сто умерших и почти пять тысяч выздоровевших. Но пока основная доля заболевших приходится на Китай, рано делать выводы, очень рано…

К своему удивлению, я с ужином справился в кухне, чего со мной бывало довольно редко. Поставил тарелку в раковину, а сам забрал чашки и ушёл к себе.

Я сидел у себя в комнате и доедал ужин, когда мимо мена мама прошла и сказала мне:

– Я спать. Что вчера приехала вся никакая, что сегодня вымотанная сверх меры. Еда у тебя вроде есть, питьё тоже. Завтра… А, завтра у тебя пары, вспомнила! Во сколько будить?

– Мне всегда к первой, – ответил я.

– Хорошо. Спокойной ночи тогда.

Она ушла к себе, а я остался наедине со своим скромным ужином и чашками с чаем и кофе. Впереди меня ждёт ночь, за которую я даже не написал ни единого слова в свою несчастную выпускную работу.

***

Настала среда. Проснулся я далеко не сразу – где-то два раза выключал будильник, заглядывала мама и убеждалась, что я всё-таки проснулся. Как же я не люблю первые пары. Ко второй паре почему-то гораздо проще просыпаться. Впрочем, я на эту тему возмущался уже много-много раз.

Умылся, почистил зубы, после чего вернулся к себе, где стал дальше лежать, будто пытаясь доспать оставшиеся часы. Не вышло, к сожалению, потому что университет. В семь часов мама вышла из дома, напоследок сказав:

– Не засни мне тут!

– Я и не планировал.

– Ну-ну.

Я и сам сильно сомневаюсь, что не засну. Но всё-таки в семь ноль пять поднялся и стал одеваться. Моей задачей было приехать в университет как можно позже, и с этой задачей я не справился – я был в нём в семь пятнадцать. Кабинет был полупустым: была троица Алиночки, Снежана читала что-то, и в дальнем углу аудитории сидел хмурый парень с четвёртой кафедры – у нас сейчас будут две лекции по контроллингу с Сергеевым, а нам этот курс почему-то читают вместе с четвёртой кафедрой. Пускай. Я сел на передний ряд и, вытащив тетрадь и пенал, положил голову, чтобы спать. Весь день предстояло сидеть в этом кабинете, так что я хотел валять дурака как можно дольше. Я хотел полежать и подумать о том, где я буду есть, но, к сожалению, сзади меня в буквально одной парте сидела троица Алиночки, и надо было такому случиться, что они опять болтали о своём о девичьем.

– До меня тут только что дошло – надо сделать Вите подарок! – сказала Алина.

– Снова здорово, – охнула Маргарита. – С хрена ли ему подарки делать?

– Четырнадцатое февраля же! – Алина возмутилась, словно Маргарита подвергла сомнению факт того, что солнце восходит каждый день. – Надо сделать ему подарок!

– А он-то тебе подарок делать будет? – спросила Маргарита. – Ты же сама говорил, что он тот ещё хрен с горы.

– Он изменился! – заявила Алина. – Он стал лучше, честнее и добрее! Он мне точно сделает подарок! Мы даже договорились о походе на свидание с ним в этот день! Так что я ему приготовлю подарок, и он мне тоже. Вот я теперь и думаю, что ему подарить… Может, запонки!

– Господи ты боже мой, да никто эти запонки не носит теперь! – охнула Маргарита. – Настя, скажи что-нибудь умное!

– Ну, я бы запонки дарить не стала, – согласилась Настя. – Лучше подари ему…

– Кулон! – Алина явно была в своих мыслях и Настю слушать не желала. – Я ему подарю милый кулончик, где выгравирую наши с ним имена!

– Делай, что хочешь, – сдалась Маргарита.

– Да ладно, Маргаритка, неужели ты проведёшь четырнадцатое февраля без каких-то празднований? – удивилась Алина. – Вы же с Пашей такая славная пара!

– Нам не нужен отдельный праздник, чтобы выразить свои чувства, – сказала Марго. – Да и у нас нет столько денег на такое баловство. Лучше закажем много еды и накупим выпивки и отметив вдвоём.

– М-м-м, и как вы планируете отвечать? – Алина сказала это тем тоном, каким люди начинают говорить пошлые шутки.

– Каким надо, – хмыкнула Марго. – Можешь себе нафантазировать что угодно.

– Настенька! – Алина вспомнила о другой своей подруге. – А ты что будешь в этот день делать?

– М-м-м… – даже я понял по интонации, что Настя этот день как-то проведёт интересным способом. – Ну-у-у-у…

– О, у тебя свиданка будет! – Алина догадалась. – Молодец! С кем? С тем викингом или…

– Нет, с музыкантом, помнишь такого?

– О, да, помню, мы с ним гуляли! Такой душка! Такой интеллектуал! Такой творческий! Я бы себе, может, забрала, если бы не было Вити.

– Погоди, нечего у подруг парней отбивать, – сказала Марго. – Так, а что за музыкант-то?

– Ну, он учится в каком-то музыкальном училище, – сказала Настя. – Уже забыла в каком. И он прямо живёт музыкой! Видно по нему, что для него нет ничего более дорогого в жизни, чем музицирование!

– М-м-м, это так мило, – сказала Алина. – Надеюсь, вы сойдётесь.

– Ну, надеюсь, что да, – ответила Настя. – Мне же не надо ему никакой подарок готовить? Просто мы с ним болтали, переписывались, виделись, когда мы с Алиной гуляли, и нас ничего толком не связывает.

Откровенно говоря, в этот момент меня настолько достал их бабский трёп, что я заткнул уши наушниками и включил музыку.

К сожалению, уже через пару минут пришлось выключить музыку, потому что в кабинет пришёл Сергеев. Я осмотрелся: в кабинете уже был почти весь наш поток и полтора землекопа из четвёртой кафедры. Ну и пускай. Сергеев устроил перекличку, и лекция началась. Что меня удивило, это то, что у него были установлены будильники на телефоне, служившие ему чем-то вроде альтернативы звонкам. Когда один такой прозвенел, то он отмерил собой середину первой пары, и Григорий Матвеевич устроил небольшой перерыв. Мне ничего не оставалось, кроме как достать телефон и залипнуть в него на несколько минут. Всё ещё никто ничего мне не писал, и активность в группе потока была нулевой.

Существовать – довольно тоскливо и одиноко. Я уже начал поглядывать на время, нетерпеливо дожидаясь начала лекции. На лекциях Сергеева хоть много чего писать надо, это хоть как-то позволяет занять меня.

Первая лекция закончилась, и я, взяв кошелёк, накинул на себя куртку и отправился в сторону буфета. Шёл я в гордом одиночестве, и на меня снова опустилось ощущение собственной абсолютной ненужности и абсолютной бесперспективности собственной жизни. Я привык жить с отчаянием своего одиночества, но никогда ещё оно не было так сильно. Вот я иду по коридорам университета, мимо меня проходят люди, и они даже не замечают меня, словно меня и нет. Я спускаюсь на этаж ниже и иду в сторону небольшой столовой. Захожу туда и встаю в очередь, опередив на несколько секунд какую-то компанию. Стою себе, вижу, что я в очереди – единственный одиночка. Смотрю на еду, а самого начинает мутить от одного вида еды – я ничего не хочу, но живот урчит от голода, так что покупаю булочки и иду обратно в кабинет, по пути поедая булки. Ноги переставлялись неохотно и неумело. Я думал – надо что-то делать. У меня впереди четыре дня, за эти четыре дня я точно могу перевести в цифровой вариант абсолютно все заметки. Я не могу связаться с Юрьевой, пока у меня нет хоть каких-то более-менее пристойных заметок и набросков.

Вернулся в кабинет, а там народ развлекался разговорами. С учётом того, что Сергеев куда-то отошёл, вполне разумное занятие – при нём все вели бы себя как в разгар утренней молитвы в любом религиозном заведении. Я увидел, что Зинченко наклонилась над Снежаной, явно что-то у неё пытаясь выпытать. Я услышал реплику Снежки:

– Да не знаю я ничего, что вы прикопались?

– Ты же у Юрьевой, она тебе наверняка уже всё про экзамены сказала! – возмущалась Анна.

– Это лучше у Полянского спрашивайте, а не у меня, – ответила Снежка. – Он за магистратуру отвечает в том или ином виде.

– Ой, ну тебе-то, поди, уже все билеты скинули? – усмехнулась Зинченко.

Тут я увидел, что откуда-то взялся Протопопов, который сидел рядом с Алиной и лениво поглядывал на склоку Снежки с Аней.

– Да ладно, Анечка, ей билеты и не особо-то нужны, – хмыкнул Витя.

– Вам бы думать о написании диплома и прохождении практики, а не о магистратуре, – заявила Снежана. – Вы бежите впереди паровоза.

Мимо меня, так и стоявшего в дверях и смотревшего за разговорами, прошёл Сергеев – началась вторая пара, и все расселись по своим местам.

Но как началась, так и закончилась. Сидеть на парах мне нравилось – на них я хоть что-то мог делать, и мне не приходилось скучать. Пара закончилась, и Сергеева обступили самые инициативные студенты, явно договариваясь с ними о консультации или ещё что. Рано же, куда вы все летите? Спешить некуда и незачем. В ваших действиях нет совершенно никакого смысла и логики…

Однако я понимал, что если в чьих действиях и нет логики, так это в моих. Я продолжаю сидеть на жопе ровно и ничего не предпринимать, кошмар! Я должен уже хотя бы переговорить с Юрьевой, но… нет, мне нечего ей показывать. Некому и нечего.

Сергеев ушёл, а половина потока ушла обедать. Хорошо, что я поел парой ранее. И Алиночка с подружками куда-то ушли. В кабинете была тишь да благодать. Мне оставалось лишь сидеть в телефоне и ничего не делать.

Скучно. Как же скучно. Скучно. Нетерпимо скучно. Лучше бы я сидел дома и играл в игры или дрочил. Тут ни подрочишь и не поиграешь. Какая это всё херня.

Началась пара по техническому регулированию. Преподавательница представилась, вкратце рассказала, что нас ждёт, лекция началась. По ходу лекции я слышал, как народ моего потока возвращался после обеда. Он не слишком спешил – Прокофьев, например, вообще пришёл в середине пары. Похоже, народ уже окончательно потерял всякую связь с действительностью и просто уже хочет как-то побыстрее закрыть этот семестр, вот и делают какую-то ерунду. Могу понять.

Лекция прошла, начался семинар. И на нём произошло то, чего я боялся больше всего.

– Так, раз все подошли, то разбиваемся на шесть команд по пять человек, я вам дам задание, – раздался голос преподавательницы.

Я тяжело вздохнул. Что же, придётся работать в полном одиночестве или, что ещё хуже, меня посадят к кому-нибудь в команду, отчего мои товарищи по команде будут плеваться. Я сидел и не двигался и, видимо, только это мне и помогло, когда преподавательница прошла мимо меня и стала пытаться равномерно распределить окружающих по командам.

Тут я услышал своё имя. Меня звала Снежана. Рядом с ней уже сидели Мансур, Ирина и Эмма. Я посчитал – вместе со мной будет как раз пять человек. Я пересел к ним. Снежана мне сказала:

– Сиди в стороне и не мешайся. Я уж постараюсь сама всё сделать как-нибудь. Можешь помогать, но можешь и не помогать, от тебя всё равно ничего не зависит.

Я в ответ лишь кивнул и сел у самой стены.

– Мы что, вчетвером всё делать будем? – проворчал Мансур.

– Я бы и одна справилась, думаю, – Снежана потёрла переносицу.

Компания подобралась занятной, если подумать. Какой-то сброд и отщепенцы. Ну и пусть. Меня устраивает.

Судя по всему, ни у кого другого, кроме Мансура, мой статус балласта возражений особых не вызывал. Разве что я сам хотел что-то делать, но… в этом не было особого смысла.

Интересно, как долго у меня будет получаться в этом семестре сидеть на шее у Снежаны? Я понимаю, зачем она позвала меня к себе в команду – понимает, что кроме неё, меня у себя никто не потерпит. Три команды точно заняты Кликой, которая разбилась по каким-то своим принципам. Одна команда – это команда Димы, из которой ушёл Мансур, который всегда держится особняком. Ещё команда – Алиночка, Настенька и Маргаритка, к которым примкнули Жанна и Софья. Ну и мы – все остальные.

Командам дали задание, и работа началась. Снежана и в самом деле неплохо справлялась и без нашего участия. Мансуру оставалось лишь пытаться делать редкие ремарки, но которые не несли особой ценности, Ирине и Эмме записывать что-то за Снежаной, а мне в какой-то момент отдал бумажку с заданием, как отдают небольшую безделушку ребёнку, чтобы тот не плакал от скуки. Стал читать задание – ничего серьёзного, просто много информации в интернете искать. Это ужасно тоскливо и бесперспективно. Уже хочу пойти домой.

Наша команда отвечала самой первой. Снежана поручила это дело Мансуру и Эмме, и у них двоих это вышло прекрасно. Позадавав вопросы, преподавательница всем зачла семинар, и мы стали собираться. Слышал, как Алина ворчала, что не у них первыми спросили. Я закончил одеваться, собирать портфель и вышел из кабинета первым – до конца пары было формально ещё сорок минут.

Я засунул руки в карманы и пошёл по пустым коридорам университета. Ну вот и всё. За сегодняшний день я проронил лишь несколько слов – когда покупал в буфете еду. Интересно, мне удастся однажды провести в университете день, вообще ни разу ни с кем ни о чём не заговорив? Скорее всего, скоро таких дней будет даже больше, чем мне хотелось бы.

Вышел на улицу. Уже начало темнеть, кажется. Я закутался потеплее и пошёл в сторону метро. Сердце ныло от боли и одиночества. Всё-таки я слишком привык быть в компании хоть кого-то. Слишком привык. Пора снова возвращаться в ту раковину, в которой я был до начала обучения.

Осталось восемнадцать учебных дней. Подошла к концу вторая учебная неделя.

***

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Дома я первым делом принял душ, переоделся в домашнее и пришёл в свою комнату. Я лёг на кровать и посмотрел в потолок – вот и подошла к концу первая (или вторая, как считать) учебная неделя из двенадцати положенных. Я не успел моргнуть глазом, а уже начались выходные. Четыре дня впереди, и я обязан уже хоть что-то предпринять.

Но не сейчас. Сейчас я буду либо спать, либо играть. Я вообще ужасно не люблю теперь что-то делать сразу после возвращения из университета. После университета я всегда жутко вымотанный, несобранный и вообще ничего от этой жизни не хочу, кроме как лечь и забыться во сне. Вот и сейчас, сидя за компьютером, моя голова сама собой клонилась вниз, глаза слипались, и всё моё тело ныло от усталости. Я сегодня даже не смог открыть файл с выпускной работой, так что решил как-то иначе провести свой сегодняшний вечер. Я уж было подумал о дрочке, но после неё меня начало бы ещё сильнее клонить в сон, так что решил обойтись без этого. Так что продолжил сквозь силу сидеть за компьютером, закинув ноги на тумбочку и клюя носом.

Время шло довольно медленно и бесполезно. Ничего не менялось, никто никуда ничего не писал, мне оставалось лишь молча следить за абсолютной пустотой происходящего вокруг себя.

Шло время, но ничего не менялось. Скоро моё тихое существование было нарушено звонком в домофон – мама вернулась. Как только дверь открылась, мама сказала:

– Вечер начинается…

Я вздохнул, убрал в корзину с грязным бельём рубашку и носки, а потом повесил обе куртки, после чего ушёл к себе. Я совершенно не был заинтересован ни в какого рода ужине, так что даже не хотел участвовать в разговоре «что мы будем есть?» Хотя, конечно, скоро мама ушла на кухню и оттуда мне задала этот вопрос. Я ответил дежурное «что-нибудь!». Мама явно устала со мной в этом плане воевать, так что ничего не ответила, а я остался предоставлен сам себе на минут двадцать, пока не был готов ужин. Мама позвала его, чтобы я забрал ужин. Был включён телевизор и показывали новости пандемии. Уже сорок четыре тысячи заболевших, тысяча с чем-то умерших, и уже четыре с чем-то тысячи. Наверное, ещё рано совсем бить тревогу. Я как-то понял, что новости об эпидемии перестали меня так уж сильно пугать.

Я забрал ужин и чай с кофе. Как и последние два дня, мама отправилась спать почти сразу как поужинала сама. Она только успела пожелать мне спокойной ночи, после чего ушла в свою комнату, где скоро перестала подавать признаки активности. Так что, какое-то время спустя, я пошёл в её комнату и, вытащив пульт от телевизора, выключил его. Теперь точно спокойной ночи.

У себя в комнате я продолжил ничего не делать, пока сердце предательски ныло от одиночества. Я не делал ровным счётом ничего, и ничего путного я и не мог толком поделать. Надо уже как-то побыстрее завершать этот день, что ли.

Но стоило мне выключить компьютер и лечь в постель, как стало только хуже. Меня снова начали пожирать внутренние демоны, совесть, разочарование в собственной непродуктивности и ничтожности. Завтра я должен всенепременно сесть за работу. У меня нет другого выхода. Я должен перестать валять дурака на этой первой неделе. Нам всем не просто так дали дополнительные три дня отдыха на неделе. Они нужны, чтобы мы ездили на предприятие и писали выпускную работу.

Предприятие, да?..

Я всё-таки открываю почту на телефоне и набираю письмо на предприятие. Пришло время отправиться туда в первый раз в этом семестре. Я набираю письмо и отправляю его, но назначаю датой отправки полдень завтрашнего дня. Надеюсь, к вечеру четверга Мохов мне ответит.

Я лежу в постели, уже перевалило за час ночи, а я уже не хочу спать. Вот парадокс: после университета так хотелось спать, а теперь сна ни в одном глазу. Вот я и трачу время на всяческую ерунду – сижу в телефоне и… сижу в телефоне. У меня уже осталось так мало активностей: компьютер, телефон, учёба. Вот и всё. Книжки я уже забросил, да и нечего мне читать. Как минимум благодаря литературному кругу я хоть минимально поддерживал свой литературный, скажем так, статус или типа того, а теперь я и в этом плане окончательно разленился. Когда-то я ещё пытался писать свои книги, но за это время я потерял всяческую волю к этому сочинительству. В этом не было абсолютно никакого смысла.

Думаю, если бы мне кто-то сказал «аната тайда десу не», я бы даже не испугался, а лишь смиренно признал сей досадный факт.

Я откладываю телефон в сторону и закутываюсь в одеяло. Я понял, что мне начинает ужасно нравится спать. Когда я сплю, я не должен ничего делать, с меня никто ничего не требует. Когда я лежу и пытаюсь заснуть, я ощущаю странное облегчение, будто я говорю себе: «Я сделал сегодня всё, что мог, и теперь имею право чуточку поспать». Так что я каждый день ложусь спать с относительно чистой совестью.

Лежать в постели ужасно приятно. Думаю, засыпать – самое приятное, что осталось в моей жизни, раз всё остальное меня теперь не слишком радует. Ну, ладно, чай и кофе ещё радуют. К еде я потерял всякий, простите за каламбур, вкус, и теперь ем просто потому что надо. От компьютера меня тошнит, на всех сайтах всё одно и то же. Общаюсь я теперь либо с мамой, либо с продавцами. Дома я либо сплю, либо не сплю. Примитивная жизнь для примитивного человека вроде меня.

Ладно, завтра, завтра, не сегодня. Завтра я точно сяду за диплом. Мне там писать всего ничего, за четыре дня точно должен управиться. Да и, может быть, даже в пятницу удастся поехать на предприятие – вообще красота будет!

Я лежу, а сна ни в одном глазу нет. Я ворочаюсь туда-сюда и пытаюсь что-нибудь обнять, вот только ничего толком не обнимается. Я вздыхаю и закрываю глаза. Я постепенно начинаю уставать даже от сна. Ужасно, просто ужасно.

***

На следующее утро я кое-как заставил себя встать в десять утра. Я бы, может, проспал дольше, но организм меня разбудил, чтобы я пошёл в туалет, а после него я включил компьютер и сел за него. Подумав, решил, что раз я проснулся, то пора умываться. Умывшись, вернулся за компьютер. Значит, теперь надо точно сесть за диплом!

Я открываю его, беру в руки несчастную записную книжку и начинаю думать. Думать мне надоело, так что я откладываю на время выпускную работу и принимаюсь за что-то другое. То есть, начинаю сидеть в интернете (всё ещё никто ничего нигде не пишет – ни в чате потока, ни мне в личные сообщения) и играть в разное.

Я начинаю панически поглядывать на время, снова играя с самим собой в надоевшую мне игру в духе «я это сделаю, но ещё часик поиграю». Вот сначала я говорю себе, что сяду в двенадцать. Потом настаёт полдень, и я отодвигаю срок до тринадцати часов. Вот уже час дня, так что сяду в четырнадцать. Два часа дня, и я себе говорю: «Всё, в три сяду однозначно!» И я даже смог себя пересилить и в пятнадцать часов открываю выпускную работу, вот только я на что-то отвлекаюсь, и вот уже новый срок: четыре часа дня. Ладно, я уже молодец, я хотя бы снова полистал свою тощую, как вешалка, работу. В шестнадцать часов я снова открываю работу, ставлю курсор после первого (и пока что последнего) абзаца текста и напряжённо смотрю в белый лист. Я делаю вдох, берусь за записную книжку и начинаю – страшно сказать! – перепечатывать содержимое этой книжки. В итоге у меня появилась целая страничка текста! Я смотрю на время – шесть вечера. Что же, тогда…

ЧТО?! Я печатал одну сраную страничку два сраных часа?! Что я эти два часа делал? Ну… Да, если подумать, то вышло так долго, потому что я снова на всё подряд отвлекался. Напишу предложение – и снова в интернет лезу. Ещё предложение – снова в интернет. Так я и растянул написание одной несчастной страницы на пару часов. Ну, ладно. Я уже достаточно много сделал, так что я откладываю в сторону записную книжку, закрываю выпускную работу и с чистой совестью возвращаюсь к играм.

Пока я играю, в голову пришла мысль, что каникулы, в целом, так и не закончились. Я не ощущаю, что начался восьмой семестр. Думаю, вина тому – крайне свободное расписание и то, что я в университете ни с кем толком не общаюсь. Раньше вокруг меня, хотел я того или нет, кипела жизнь, а теперь мне остаётся лишь вспоминать старые времена, когда я играл хоть какую-то роль. Жить прошлым очень неприятно, но если будущее безысходно, а настоящее не несёт смысловой нагрузки, то остаётся лишь возвращаться в прошлое.

В какой-то момент я обнаруживаю себя, сидящим в кресле и смотрящим в погасший монитор. Я настолько предался воспоминаниям прошлого, что выключился из настоящего. Я почувствовал, как уголки моих глаз слегка увлажнились. Что, я плачу? Какая нелепость.

Умыл лицо и пришёл на кухню, где обнаружил немытую посуду. Надо помыть, чтобы мама не ворчала почём зря. Она в последнее время слишком много устаёт на работе, так что надо хоть как-то облегчить её ношу. Закончив мыть посуду, вернулся к себе, где вернулся за компьютер – надо хоть как-то убивать время до возвращения мамы.

Мама позвонила в восемь вечера – сказала, что только что отправилась домой и спрашивает, что мы будем на ужин. У меня как обычно не было аппетита, так что ответил что-то вроде «дома придумаем». На том разговор и завершился.

Мама была дома в десять вечера. Зайдя домой, она сказала:

– Прости, сегодня без ужина, я помоюсь с дороги и спать.

Я мог лишь кивнуть ей и вернуться к себе. Мама разделась с дороги, приняла душ и, вытершись, ушла к себе, откуда и пожелала спокойной ночи. Уже через десять минут она заснула. Словом, за сегодняшний день мы ни о чём толком не поговорили, если не считать того вечернего звонка.

Когда она заснула, я отправился на кухню, где решил сделать себе чай и кофе. Раз уж с ужином не задалось, то хоть кофе и чай попью, а потом сам отправлюсь спать, и с едой буду что-то придумывать уже на следующий день. Надеюсь, что до завтра я протяну без еды.

На кухне я стал делать себе чай и кофе и параллельно смотрел телевизор. Пришло время ежедневного отчёта по ситуации с коронавирусом. У меня уже стало традицией следить за эпидемией.

Мои глаза невольно поползли на лоб, когда было сказано, что за сегодняшний день заболел пятнадцать тысяч человек – чуть ли не треть от тех сорока пяти тысяч, что были выявлены вчера! Ведущий же успокаивал слушателей, заявляя, что Китай провёл пересмотр каких-то методов подсчёта заболевших, учёл какие-то старые случаи, и этим и объясняется такой скачок заболевших. Этим же объяснили и двести пятьдесят новых смертей – дескать, почти все эти смерти – неучтённые ранее случаи. Я мысленно пожал плечами – ну пускай они там сами разбираются, как правильней считать.

Пока шли новости, я сделал себе чай и кофе, после чего забрал всё к себе. Мне предстояла тихая и одинокая ночь наедине с самим собой. Я выпил кофе, затем стал медленно пить чай и сидеть за компьютером. В какой-то момент я обнаружил, что это всё мне настолько надоело, что я стал думать, какой бы мне аниме-сериал посмотреть. Залез в свои старые записи, чтобы вспомнить, что же такого я мог пропустить, какие сезоны не смотрел и вообще что там прикольного вышло за последние годы. Я помню, что этой весной должно быть три отличных сериала, которые буду смотреть онгоингом, это точно, но что ещё там выходило раньше?

Отправил на закачку несколько сериалов и, решив, что на сегодня я сделал достаточно дел, отправился спать. Пускай компьютер себе скачивает сериал, а я буду спать. Я бы мог настроить компьютер, чтобы он, скачав всё, выключился, но эта функция как-то не слишком работает. Так что я лёг в постель, и в комнате был лишь шум вентиляторов компьютера. Я закрыл глаза, но сон в голову не шёл. Виной тому был не компьютер, а вернувшиеся ко мне мои мрачные и безысходные мысли. Стоит моему разуму ничего не делать, он начинает самокопаться. Это ужасно утомляет, но с этим уже ничего не поделать – это суть моего естества. Мне остаётся лежать в постели и иногда вставать с неё, чтобы, побродив по комнате туда-сюда, успокоить свои расшатанные нервы. Я смотрю куда-то вперёд себя, но ничего не вижу и ничего не замечаю, кроме отчаяния, в которое погружаюсь. Природа этого отчаяния мне так знакома – я не вижу ни одного варианта исхода событий, при котором я бы смог как-то закрыться. Мне нужен мощный пинок под зад, и я разучился раздавать самому себе такого рода пинки. Я надеюсь на помощь извне, но мне уже никто не поможет. Никто и ни при каких условиях.

Я ложусь спать, и мне приходится очень сильно постараться, чтобы очистить свой разум и, закрыв глаза, погрузиться в умиротворяющий шум вентилятора компьютера – он для меня слаще всякой колыбельной.

***

Проснувшись в середине дня, обнаруживаю, что компьютер всё ещё работает. Ну а куда он денется, если я его со вчерашнего дня не выключал? Мамы уже не было, и я с трудом вспоминал, какой сегодня день. Пятница, да? Точно, я же вчера написал часть диплома, но… ладно, потом как-нибудь допишу. У меня же впереди аж два дня!

Умылся, пошёл к себе, активировал компьютер. Обнаружил, что он уже всё, что мне хотелось, скачал. Обнаружил рядом с собой чашки и отнёс их на кухню – потом помою. Вернулся за компьютер и решил проверить соцсети и почту. В соцсетях никто ничего не писал, а вот на почте обнаружил письмо от Мохова – он писал, что он готов будет меня принимать по вторникам и четвергам. Это меня устраивало на сто процентов, так что я написал ему письмо, что приеду в следующий вторник к двум часам. Отправив письмо, решил, что выпускную буду писать потом, так что, пожалуй, буду смотреть сериалы – зря я его, что ли, качал?

Стандартный аниме-сериал идёт либо двенадцать-тринадцать серий, либо двадцать четыре – двадцать пять. Серия идёт примерно двадцать четыре минуты, это четыре десятых часа, так что на двенадцатисерийный сериал уйдёт почти пять часов, если туда заложить время на перерывы, отвлечение по пустякам и прочую ерундистику. Так что, когда я закончил смотреть сериал, время было уже почти шесть, и я смог этим изящным манёвром убить много времени. Убивать время в моей ситуации – единственное достойное развлечение.

Покончив с одним сериалом, отвлёкся на то, чтобы помыть чашки и сделать себе чай и кофе. Вернулся за компьютер, но решил немного полежать на кровати, так как моя спина устала сидеть.

Позвонила мама: сказала, что решила уйти с работы пораньше, потому что устала и потому что пятница. Заодно предложила что-нибудь заказать. Идея меня абсолютно устраивает. Где-то через час она сказала, что уже через час будет дома, так что я заказал еду.

Мама приехала в восемь вечера, что в последнее время – чудо чудесное. Она так и сказала, когда зашла в квартиру:

– Не могу поверить, что уже восемь вечера, а я уже дома! Я в это время обычно ухожу домой, но я решила хотя бы сегодня послать всё к чёрту. Имею право, считаю.

Она ушла мыться после работы, а я остался ждать доставку, которая приехала через некоторое время. Мама ещё мылась, когда я отнёс еду на кухню, где приступил к ужину, не дожидаясь маму. Та вышла и потом ещё отправилась переодеваться, и только переодевшись, пришла в кухню, где я уже доел свою пайку (я её сам себе определил так). Мама включила новости. Показывали новости эпидемии. За сегодняшний день выявили шесть с половиной тысяч новых заболевших, и это то ли ещё какие-то неучтённые случаи предыдущих месяцев, либо это уже эпидемия разошлась настолько, что теперь заболевает каждый день по пять тысяч человек. Теперь заболевших шестьдесят семь тысяч, полторы тысячи умерших и восемь тысяч выздоровевших.

– Помой посуду, пожалуйста, – попросила меня в какой-то момент мама. – Я тогда сделаю чай и кофе, а потом лягу спать. Может, хоть высплюсь.

Я не стал спорить, а сделал это. Закончив мыть посуду, пошёл к себе, пока мама говорила мне, что я молодец. Да, мама, я молодец.

Я унёс часть еды к себе в комнату (для меня моя комната стала моим домом, и я иногда её на полном серьёзе называю «домом»), где вернулся за компьютер. Делать было нечего, так что я тупо смотрел в погасший монитор – безыдейность моего существования возрастает с каждым днём. Мама позвала за чаем и кофе. Я пришёл, забрал его, и теперь смыслом моей жизни на текущий вечер было смотреть в пустоту и пить кофе. Мама ушла спать, а я допивал чашку кофе. Выключил компьютер и продолжил пить чай в гробовой тишине.

Это всё не имеет ни малейшего смысла. Никакого смысла. Это всё бессмысленно. Абсолютно бессмысленно.

Допив чай, понимаю, что даже малейший смысл сегодняшнего дня ушёл. Мама легла спать, и я уже всю неделю с ней толком не разговаривал – она либо на работе, либо отсыпается. Может, хоть завтра что-то поменяется? Я пытаюсь вспомнить, когда я хоть с кем-то разговаривал на хоть какую-то тему? Уже не помню.

Я отнёс чашки на кухню и лёг спать. В комнате была тишина, и лишь тикали настенные часы. Впервые за долгое время меня не преследовали гнетущие мысли, но я за это расплатился абсолютно пустой головой. Я смотрел вверх, в потолок, но ничего не мыслил. Вообще ничего. Абсолютно ничего. Я словно и не существовал. Больше всего мне хотелось хоть что-то начать ощущать сейчас. Но и так неплохо – лежать и не думать довольно неплохо.

Выходные, да? А что мне на них надо делать? Я уже забываю, для чего нужны выходные. А какой сегодня день? Тринадцатое? А, нет, сегодня же четырнадцатое. Надеюсь, хоть у Алины и Насти сегодня свиданки прошли хорошо. И у Димы с Викой был хороший романтический вечер. А Снежана как, интересно? Проводит одна или с сестрёнкой? Или вообще не празднует? В пятом семестре я однажды запланировал вполне себе неплохое четырнадцатое февраля со Снежаной, но мы расстались за месяц до него. Бестолковый праздник, но пусть будет. Кто-то говорит, что «не нужен специальный день, чтобы напоминать любимому, что любишь его». Я считаю, что если не будет хотя бы такого специального праздника, то вообще никто никогда не будет напоминать. А что до разговоров, что этот праздник пришлый… Условные японцы празднуют рождество, явно христианский праздник, хотя все поголовно синто-буддисты (или буддо-синтоисты, хрен их разберёт) и ничего, радуются жизни. Чем мы хуже?

Впрочем, это уже мелочи. Я заворачиваюсь в одеяло, обнимаю плед и пытаюсь заснуть.

***

Во сколько я проснулся в субботу? Кажется, я начал просыпаться уже в десять-одиннадцать, но окончательно встал в двенадцать. Мама в этот момент ещё спала. Раз она ещё спит, то я могу оставаться в своей комнате и дальше. Нет смысла куда-либо идти из своей комнаты. Даже умываться смысла особого нет. Я включил компьютер и начал смотреть ещё один сериал, на двадцать две серии. Две серии спустя я услышал, как мама встаёт в своей комнате и дойдя до моей комнаты, здоровается со мной и говорит:

– Чего не будишь?

– Да зачем будить? – отвечаю я.

– Ладно, пойду завтрак делать, – сказала она. – Что будем на завтрак?

– Что-нибудь.

– Яичницу, может?

– Ну можно.

Мама уходит умываться, а я остаюсь в своей комнате. Впереди меня ждёт довольно тоскливый и скучный день.

Одну серию спустя (уже три позади) мама зовёт меня к себе на кухню делать завтрак. В мои обязанности входит мытьё посуды и приготовление чая и кофе, а уж сам завтрак мама как-нибудь сама сделает. Справившись с этой нехитрой работёнкой, я остаюсь сидеть на кухне и включаю новости, но в них всё то же, что и вчера.

Мы сели завтракать. Наверное, впервые за эту неделю мы собрались вместе за одним столом как обычная семья. Я по этому ужасно соскучился.

– После завтрака пойду работать – работы до хрена и больше, – сказала мама. Но сначала вздремну. Вечерком, наверное, буду стирать и гладить.

– Как скажешь, – меня этот план не слишком интересовал.

– Как учёба? А то я за эту неделю с тобой совсем не разговаривала. Стоило мне домой прийти, я сразу спать ложилась.

– Нормально учёба. Всего два дня-то прошло.

– Я завидую тебе… – мама вздохнула. – Знал бы ты, с каким же я всё-таки удовольствием ушла бы в отпуск… Но нельзя. На работе сейчас некому работать, кроме меня.

Мне на эту фразу было совершенно нечего сказать. Я как-то даже не знал, что мне сейчас говорить.

– Как однокурсники? – спросила мама. – Тебя не обижают?

– Всем глубоко нас… наплевать на меня, – я себя одёрнул в последний момент.

– Ну, как и должно быть во взрослом обществе, – сказала мама. – Что, совсем никто с тобой не общается?

– Никто: ни Алина, ни Дима, ни Снежана. Меня в лучшем случае единицы терпят, а остальные делают вид что меня не существует. Меня устраивает.

– Тебе с ними всё равно осталось учиться полгода, если ты не поступишь в магистратуру. Но там вам всем будет уже не до склок. Нормально, никакого криминала нет.

Я пожал плечами. Мне на это всё было как-то наплевать с высокой колокольни теперь, хоть и одиночество было почти что осязаемым.

Закончив завтракать, унёс чай и кофе к себе. Мама вскоре ушла дремать, а я зашёл в сеть и стал проверять, что там происходит в моих соцсетях. Всё ещё никто ничего не пишет, никто со мной не пытается заговорить или как-то вспомнить о моём существовании. Значит, будем продолжать смотреть сериал. Прошло ещё двенадцать серий, когда за окном начало заметно темнеть, чтобы я сообразил, что мама всё ещё дремлет. Ну, пусть отдыхает. Она тоже ночной человек, как и я.

Три серии спустя мама выбралась из своей комнаты, дошла до туалета, после чего начала шуршать в своей комнате. Что бы она там ни делала, меня это не слишком беспокоило. Ещё две серии спустя мама спросила меня из своей комнаты:

– Ужинать будем?

– Не знаю, – ответил я.

На этом разговор завершился. Мама оставалась у себя, а я – у себя. У меня как обычно не было аппетита и какого-либо желания что-то делать. Я вспомнил, что всё ещё не работал над дипломом, да даже не пытался хоть что-то сделать! Ну и плевать. У меня впереди ещё будет воскресенье, тогда и сяду, точно говорю.

Сериал подошёл к концу. Двадцать две серии – это почти девять часов. Смотрю в вечно закрытые шторы – за ними уже было, судя по всему, темно. Я понял, что уже хочу есть, так что отправился на кухню, где стал шариться по шкафчикам в поисках припасов. Ничего не нашёл. Вернулся в комнату и отнёс на кухню чашки. Поняв, что если вернусь в комнату, то окажусь в абсолютной скуке, решил помыть чашки. Закончив с этим, сделал себе чай и кофе, затем отправился с чашками к себе в комнату. Через пару минут мама прошла мимо моей комнаты и спросила:

– Ужинать будем?

– Надо бы, – согласился я.

– Я тогда что-нибудь сделаю, – решила она.

Через двадцать минут она позвала меня на кухню, и мы приступили к ужину. Работал телевизор – показывали новости. Уже шестьдесят девять тысяч заболевших коронавирусом, всё ещё чуть больше полутора тысяч заболевших и почти десять тысяч выздоровевших. Всё пока что идёт своим чередом.

Поужинав, ушёл к себе. Мама вскоре тоже ушла к себе в комнату. Я же смотрел в компьютер и понял, что так от этого устал, что просто выключил его и лёг спать. Но сон снова не шёл в голову. Я лежал, ворочался, отчаянно стараясь не думать ни о чём.

Полчаса спустя мама открыла дверь в мою комнату и заглянула внутрь:

– Спишь?

– Пытаюсь заснуть, – сказал я.

– Ну хорошо, спокойной ночи тогда. Я скоро тоже лягу спать. Что-то сегодня немного поработала и уже с ног сваливаюсь. Да ещё и вроде бы простыла.

Мама ушла к себе, закрыв за собой дверь, а я же остался лежать у себя в комнате и смотреть в пустоту.

***

Во сколько я проснулся в воскресенье? Кажется, я начал просыпаться уже в десять-одиннадцать, но окончательно встал в двенадцать. Мама в этот момент ещё спала. Раз она ещё спит, то я могу оставаться в своей комнате и дальше. Нет смысла куда-либо идти из своей комнаты. Даже умываться смысла особого нет. Я включил компьютер и начал смотреть ещё один сериал, на двадцать пять серий. Две серии спустя я услышал, как мама встаёт в своей комнате и дойдя до моей комнаты, здоровается со мной и говорит:

– Чего не будишь?

– Да зачем будить? – отвечаю я.

– Ладно, пойду завтрак делать, – сказала она. – Что будем на завтрак?

– Что-нибудь.

– Яичницу, может?

– Ну можно.

Мама уходит умываться, а я остаюсь в своей комнате. Впереди меня ждёт довольно тоскливый и скучный день.

– После завтрака пойду снова спать, – сказала мама. – Что-то я совсем никакая, хотя всю ночь спала. Надеюсь, что хоть вечером будут силы на домашние дела, а то я их совсем запустила.

– Как скажешь, – меня этот план не слишком интересовал.

Закончив завтракать, унёс чай и кофе к себе. Мама вскоре ушла дремать, а я зашёл в сеть и стал проверять, что там происходит в моих соцсетях. Всё ещё никто ничего не пишет, никто со мной не пытается заговорить или как-то вспомнить о моём существовании. Разве что Мохов написал, что готов меня принять в следующий вторник. Ну хорошо, да будет так. Ну а пока что будем продолжать смотреть сериал. Прошло ещё двенадцать серий, когда за окном начало заметно темнеть, чтобы я сообразил, что мама всё ещё дремлет. Ну, пусть отдыхает. Она тоже ночной человек, как и я.

– Ужинать будем?

– Не знаю, – ответил я.

Сериал подошёл к концу. Двадцать пять серии – это больше десяти часов. Смотрю в вечно закрытые шторы – за ними уже было, судя по всему, темно. Я понял, что уже хочу есть, так что отправился на кухню, где стал шариться по шкафчикам в поисках припасов. Ничего не нашёл. Вернулся в комнату и отнёс на кухню чашки. Поняв, что если вернусь в комнату, то окажусь в абсолютной скуке, решил помыть чашки. Закончив с этим, сделал себе чай и кофе, затем отправился с чашками к себе в комнату. Через пару минут мама прошла мимо моей комнаты и спросила:

– Ужинать будем?

– Надо бы, – согласился я.

– Я тогда что-нибудь сделаю, – решила она.

Через двадцать минут она позвала меня на кухню, и мы приступили к ужину. Работал телевизор – показывали новости. Уже семьдесят одна тысяча заболевших коронавирусом, всё ещё чуть больше полутора тысяч заболевших и почти одиннадцать тысяч выздоровевших. Всё пока что идёт своим чередом.

Полчаса спустя мама открыла дверь в мою комнату и заглянула внутрь:

– Спишь?

– Пытаюсь заснуть, – сказал я.

– Ну хорошо, спокойной ночи тогда. Я скоро тоже лягу спать. Что-то сегодня немного поработала и уже с ног сваливаюсь. Завтра я бужу тебя к первой паре, я помню.

Мама ушла к себе, закрыв за собой дверь, а я же остался лежать к себя в комнате и смотреть в пустоту. Только сейчас я понял, что оба моих выходных дня прошли как под копирку – абсолютно одинаково и абсолютно скучно. Да и, в сущности, у меня всегда были такие выходные, но просто теперь они достигли настоящего апогея. Я уже забыл, какой была скучной моя жизнь.

Вторая учебная неделя подошла к своему концу. За эту неделю я не сделал ровным счётом ничего, заслуживающего внимания или одобрения. Так и не продвинулся с дипломом дальше каких-то жалких черновичков, только-только приступил к практике. Я лежал и с ужасом осознал, что совсем забыл о домашнем задании по основам интеллектуальной деятельности! Слава богу, что хоть по контроллингу ничего дома делать не надо. И ведь мне никто не сможет завтра выручить с домашним заданием. Ладно, просто отмолчусь в сторонке. Буду надеяться, что пронесёт.

4.2. Болезнь под названием "отчаяние". Его сторона. Совсем другой характер – будничный, незаметный

Настала третья учебная неделя. Мама разбудила меня в шесть с чем-то, я с трудом встал, терпел будильник, и моим единственным желанием было просто лечь и умереть. Я заставлял себя двигаться, теша одной целью – завтра отдых… А, твою мать, завтра же не отдых! Завтра я еду на практику!.. Моя воля к сопротивлению упала ниже плинтуса, но я к этому моменту уже находился в ванной и чистил зубы. Понял, что мои волосы заметно так обросли. Когда я стригся в последний раз? Кажется, чуть ли не до начала седьмого семестра. Да, это было, как я вспоминаю, вскоре после моей поездки с парнями. Значит, скоро мама загонит в парикмахерскую.

Умывшись, пришёл на кухню, где стал пить кипячёную воду. Мама завивала волосы плойкой. Поздоровалась со мной и сказала:

– Я тут вспомнила, что у тебя в четверг день рождения.

Я посмотрел на календарь. Сегодня семнадцатое февраля, двадцатого мой день рождения, и в самом деле это так!

– Я уже забыл об этом… – признался я.

– Я не забыла – тебе же исполнится двадцать три, и у тебя закончится пенсия и отключат социальную карту. Может, до конца месяца она ещё поработает, но потом тебе нужно оформлять студенческий проездной. В начале месяца тебе уже перечислили небольшую пенсию.

Я на это как-то не обратил внимания. Я и в самом деле забыл о своём дне рождения, уж насколько бесполезным праздником он для меня стал.

– Тебе что-нибудь подарить на него? – спросила мама.

– Мне ничего не надо, – честно сознался я. – Вроде у меня всё есть. Живу своими маленькими радостями жизни, и меня это вполне устраивает.

– Ну и ладно, – решила мама. – Просто куплю тогда торт и закажем что-нибудь.

Меня это абсолютно устраивало.

Мама ушла на работу, а я ещё минут десять посидел дома, и вышел из дома только в семь пятнадцать. Через час уже приехал в корпус своего факультета и поднялся на свою кафедру. В кабинете, где будет, надеюсь что, пара по экологическому менеджменту, уже были люди – всё те же, всё так же, всё за тем же. Сел в своём углу, разложил вещи и стал следить за сидевшими. Снежана что-то читала, Алина липла к Виталию, а тот болтал с Кликой, а Клика бросала на Алину презрительные взгляды. Дима болтал о чём-то с Мансуром. Я слышал их голоса, различал отдельные слова и предложения, но никакого смысла в их словах я не находил. Снова вспомнил, что нужно было сделать домашнее задание на следующую пару. Я на это махнул рукой. Уже слишком поздно дёргаться и как-то сопротивляться. Уже всё стало слишком поздно.

К нашему удивлению, Добролюбов всё-таки явился и первым делом спросил низким басом Филиппова, словно зачитывая «Балладу о гангрене»:

– Какая у меня сейчас пара должна быть?

– Экологический менеджмент, – ответила сразу Снежана.

– Да, точно, – Добролюбов задумался. – А я не взял свои записи. За-аписи не взя-ал… – пропел он последнее предложение. – За-аписи-и… Ладно, схожу на кафедру, поищу их.

И ушёл. И этот человек каким-то образом смог дослужиться до своего статуса? Или он уже в таком состоянии, что он может делать любую ерунду, и ему за это ничего не будет? А не честнее ли было бы не проводить эту пару вовсе? Мы бы все вставали ко второй, всем было бы проще и спокойней, ну в самом деле, зачем усложнять?

Через десять минут он всё же вернулся со своими каким-то записями и началась пара. Опаздывавшим он давал какие-то странные и непонятные задания, а я радовался тому простому факту, что сижу и никому своим существованием не мешаю. Добролюбова как всегда понесло не в те степи, и про свой предмет он практически не вспомнил сегодня. И нафиг было таскать записи?

Закончилась пара, и все пошли в сторону главного корпуса. Ну и я тоже. В кабинете оказался раньше всех, так что занял своё место впереди кабинета. Скоро ввалилась шумная компания – Клика, сразу ясно. Подошли и остальные. Как я понимаю, после того, как неделю назад все узнали о том, кто будет поступать в магистратуру, а кто – нет, все решили пока что отложить эту тему до лучших времён, потому что и в самом деле, сейчас гораздо важнее было писать выпускную работу. Я слушал и понимал, что не я один так сильно буксую. Настя вон тоже была в панике, Алина из-за чего-то плакалась Виталию в жилетку. Виталий же был подозрительно спокоен в этой обстановке. Неужели у него уже всё готово? Не поверю ни за что. Либо он хитрит, либо же у него есть тактика, которой он не придерживается.

Оставим все эти вопросы на совести всех этих людей. Главное, что я сам даже ещё не связался с Юрьевой и даже не знаю, что мне ей писать и о чём разговаривать, в самом деле. Я для себя решил – после завтрашнего визита на предприятие точно возьмусь за хоть какую-то работу! С завтрашнего дня начнётся моё полноценное написание выпускной работы!

Шла вторая пара. Я пытался записывать эту лекцию, но получалось так себе – было слишком много ненужной и бесполезной информации, которую я даже не пытался хоть как-либо фильтровать. Я тупо смотрел в презентацию, слышал слова, но все они проходили сквозь меня, никак не откладываясь в моём сознании. В моих конспектах эта лекция отразилась лишь в виде даты и темы лекции, больше ничего не было. Сидеть и смотреть в ничто было ужасно утомительно, но я никуда не мог подеваться и ничего не мог с этим поделать.

Вторая пара закончилась, и мой поток расползся по многочисленным буфетам и столовым. У меня в животе тоже предательски урчало, но пока что ничего с этим поделать было невозможно. Я пришёл в кабинет, где будет третья пара, забился в самый конец аудитории, где разложил свои вещи и, положив голову на парту, прикрыл глаза. Я так и провожу теперь время – пытаюсь выспаться, потому что сна катастрофически не хватает.

Помимо меня в кабинете было немного народу: Алина, Настя и Маргарита сидели через ряд от меня, Снежана что-то читала, а больше никого не было. Так что я мог слышать разговор трёх своих бывших подруг.

– Кстати, Настенька, я всё забываю спросить тебя: как там свидание с музыкантом? – заговорила Алина.

– Я была уверена, что тебе писала тогда, – ответила Настя. – Ну, прошло неплохо. По лесу гуляли, разговаривали о всяком. Хотя я иногда себя ловила на мысли, что мой «викинг» был веселее… Хотя он, козёл такой, начал меня откровенно игнорировать ближе к концу. И я даже понять не могла – это он что делает и как?

– Поэтому у вас двоих и будут постоянно беды с парнями, – заявила Маргарита. – Что ты, Алина, что ты, Настя, ищете не любимого, а приключения на непонятные части тела. Причём тот ещё вопрос, на задницу или на… не суть.

– Ладно, Алина, лучше ты скажи, что у тебя там с Витей? – Настя решила сменить тему разговора. – А то ты весь день сегодня с ним болтала, а про нас вспомнила только сейчас.

– Ну болтала, – Алина явно задрала нос, хоть я этого и не видел. – У меня ведь, наконец, началась нормальная романтика с Витей! Это так классно! Не то, что у вас.

– Что? – Настя недовольно хмыкнула затем. – Что значит «не то, что у вас»? У меня с музыкантом пока ничего серьёзного.

– Я уж тем более не хочу слушать критику в свой адрес от тебя, Алина, – сказала Маргарита. – Я тебе серьёзно говорю, Алина: в отношениях главное – взаимное уважение, взаимная любовь и стабильность. У тебя пока что ничего такого не было, и ты постоянно ищешь каких-то проблемных парней.

– Виталий не проблемный, – сказала Алина.

– Тогда какого чёрта, раз он такой непроблемный, он сказал тебе сидеть тут, а сам ушёл с Шульц и остальными жрать в столовую? – спросила Маргарита.

– Я не обязана быть с ним ежеминутно, у каждого из нас есть право на свободное время друг без друга, – сказала Алина, и я удивился тому, что услышал от неё что-то толковое, вот только…

– Ты же сам канючила и ныла всю вторую половину предыдущей пары, что ты хотела пойти с ним, а он тебе отказал, – сказала Маргарита. – Ты хотела с ним поесть, но он тебя послал к чёрту. Кто он после этого, если не мудак?

– Может, и мудак, но охрененный, – Алина мечтательно вздохнула.

– Поэтому у тебя в жизни такие проблемы, – заключила Марго.

– Маргаритка, не говори такие слова, у меня нет проблем, – в голосе Алины мелькнули так знакомые мне нотки, когда она начинала чувствовать, что кто-то сомневается в её гениальности. – Слушай, это кто тебя такие слова надоумил говорить?

Я приоткрыл глаза и посмотрел на четырёх присутствующих девушек. Где остальные? А преподавательница куда пропала? Я заметил, что Снежана уже сама смотрела в сторону трёх девушек. Алина стояла на ногах и буравила взглядом Маргариту.

– Ты не могла такого сказать, Маргаритка, – Алина крутила головой, будто ища этого подлого врага. Меня она не заметила, но увидела Снежану. – Это ты виновата?

– Ты что, тупая, что ли? – Снежана не церемонилась в выражениях, и это было чуть ли не впервые на моей памяти, когда она такое делала. – Какой мне резон что-то делать с тобой? Можешь просто оставить меня в покое?

– Алина, Снежана вряд ли бы стала так делать, – вступилась за неё Настя.

– Алина, я это сказала, потому что это мои мысли, – заявила Маргарита, – хватит разводить паранойю на пустом месте.

– Нет, это точно Снежана во всём виновата, – Алину уже нельзя было остановить.

– Тебе опять снесло крышу от Виталия? – в голосе Снежаны была неприкрытая злоба. – Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не лезла с этой темой ко мне? Неужели в твою тупую голову не может поместиться такая небольшая фраза?

Даже со мной в моменты разрыва Снежана так не разговаривала. Мне оставалось лишь догадываться о причинах такой агрессии.

– Ах ты!.. – Алина полезла на Снежану с кулаками, но тут в кабине зашла Клика в почти полном составе. Пришёл и Витя, и Алина бросилась ему на шею со словами: – Снежана меня обижает!

– Никто тебя, тупое ничтожество, не обижает лучше тебя самого, – сказала Малышко достаточно громко, чтобы даже я услышал. – Одно твоё существование – уже оскорбление миру.

– Угомонись, Малышко, – одёрнул её Виталий. Он, как повелитель мира, нежно поглаживал Алину по голове и обратился к Снежане: – Неужели ты продолжила наш разговор недельной давности?

Что это был за разговор, я не знал, так как, очевидно, не был его свидетелем. Но что же должно было стрястись, что Снежане понадобилось с ним поговорить?

– Эй, Мартынская, что стряслось? – вышла вперёд Шульц.

– Алина с чего-то решила, что Снежана против неё козни плетёт, – честно сказала Настя.

– Конечно, плетёт! – Алина насупилась. – Мне никто не верит. Вы мне все не верите!

– А с чего тебе верить? – заметила Юнусова.

– Вы можете все угомониться или нет? – сказала Снежана на повышенных интонациях. – Потом разбираться будем, кто кому верит. Пара начинается.

Снежану они бы, может, и не послушались, но появление преподавательницы заставило всех рассесться по своим местам. Начался семинар, на котором я стыдливо молчал, а отвечали только Снежана, Алина пыталась Снежану постоянно перебить, в разговор влезали ещё Шульц, Зинченко и Бедуинский, который возомнил себя великим юристом, но на деле был жалким клоуном и посмешищем. От каждой его реплики веяло бессмысленно-гнилостным желанием выставить себя умным, но чем больше Бедуинский говорил, тем тупее казался он сам. Я вспомнил, насколько я ненавижу других людей, насколько я их презираю, и всё благодаря одному лишь Бедуинскому – удивительно, на самом деле!

Словом, то, что я не сделал домашнюю работу, не было проблемой в итоге. Но и я никаких баллов сверх балла за посещение не получил. Меня это устраивает.

Когда я вышел из кабинета, то услышал позади себя голос Алины:

– Я с тобой, Морозова, ещё не разобралась!..

Слушать, как они разбираются между собой, у меня не было особого желания, так что я заткнул уши наушниками и пошёл в сторону корпуса, где пройдёт последняя на сегодня пара.

Там мне пришлось очень долго одному скучать. Похоже, склока Алины и Морозовой затянулась настолько долго, что к моменту, когда пришёл Сергеев, в коридоре был только я, Софья, Жанна и пришедшие только на эту пару Артур и Артём. Сергеев даже спросил перед тем, как открыть дверь, у нас:

– А где все остальные студенты?

– Возможно, обедают, – ответила Жанна. – У нас день начинается с первой пары, так что некогда перекусить.

– Ну, хорошо, мы можем подождать, тем более что пара начнётся только через пять минут, – решил Сергеев.

Я снова сел за самый дальний компьютер. Через пять-семь минут в кабинет пришёл и остальной мой поток. Ещё минут десять он рассаживался, и в итоге пара началась.

Сергеев снова посвятил минут десять от начала пары напоминанию тому, что с ним на связь вышло всего пара человек, что только двое-трое ему назвали своих научных руководителей по научно-исследовательской работе.

– Февраль закончится уже на следующей неделе, у вас совершенно нет времени на раскачку, – предупреждал мужчина. – Плюс из-за праздников на следующей неделе мы увидимся только в среду, так что если вам нужно будет со мной провести консультацию, а вам её желательно провести до начала марта, то у вас всего два дня: эта среда и следующая.

Я подумал, что я даже с Юрьевой ещё не связывался, чего уж говорить о том, чтобы с вами, Григорий Матвеевич, консультироваться. Меня это всё расстроило ещё сильнее. Думаю, что я настолько сильно расстроился, что, приехав домой, сразу лягу спать, чтобы отоспаться к завтрашней поездке. Да, так и поступлю, пожалуй.

Закончив с вводной частью, Сергеев приступил к самому семинару. Таблица в Экселе была элементарной, я справился очень быстро. Почему-то мне доставляло настоящее удовольствие видеть, что Алина страдает над своей таблицей, и ни Настя, ни Маргарита, ни даже богоподобный и солнцеподобный Виталий ничего не могут поделать с работой. Видеть чужие страдания и радоваться им – единственное, что мне остаётся теперь.

Пара закончилась и я стал собираться домой. Вышел из кабинета в числе первых и отправился в сторону остановки. Пришло время отправиться домой.

Осталось семнадцать учебных дней.

***

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Вот только я это вряд ли застану.

Я помылся с дороги и, переодевшись в домашнее, закрылся на ключ, забрался в постель и прикрыл глаза. Не было ничего слаще, чем лечь в постель после долгого рабочего дня. Хоть я сегодня и не делал ничего в университете продуктивного, я всё-таки вымотался. Тут до меня дошло, что я за сегодняшний учебный день открывал рот четыре раза – чтобы назвать своё имя во время переклички на четырёх парах. Вот это я понимаю – серая и тоскливая жизнь.

Я лежал в постели, обнимал пледик и думал о том, как я не хочу это всё прекращать. Как бы мне хотелось лежать вечно и никуда не уходить ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо ещё…

***

Во вторник пришлось встать в восемь утра. На предприятии я буду в два часа дня, потому что первая электричка днём будет только в час дня, так что мне нужно приехать на станцию где-то в половине первого, а для этого мне надо выйти из дома в половине двенадцатого, а чтобы проснуться к одиннадцати тридцати, мне надо начать вставать задолго до положенного срока. В восемь утра начал звенеть будильник. Мне оставалось лишь кое-как протереть глаза и, закутавшись в одеяло, переехать на пол, где и продолжить лежать. На полу я продолжил борьбу со сном и боролся с ним до девяти утра.

В итоге пришлось всё-таки вставать и идти умываться, мыть голову и приводить себя в порядок, что ли. Закончив с водными процедурами, пошёл попить воды на кухню. Уже была половина десятого, так что я вернулся к себе и снова лёг на пол, закутавшись в одеяло. Сильнее всего я сейчас хочу оказаться в четверге, где мне не надо будет что-либо делать. Завтра опять университет, а в четверг – свобода, и свобода на целую неделю! За эту неделю надо точно будет хоть что-то сделать с выпускной работой, у меня будет полным-полно времени на это всё.

В какой-то момент я окончательно проснулся, понял, что не хочу больше валять дурака, так что, поднявшись на ноги, отправился дальше пить кипячёную воду. Пока пил воду, решил посмотреть телевизор. Эпидемия шагает по планете, и в Италии какая-то непонятная вспышка заболеваемости, но пока вроде бы ничего серьёзного. Уже семьдесят три тысячи заболевших по всему миру, почти две тысячи умерших и двенадцать с половиной тысяч выздоровевших. Ну и пусть.

Напившись, отправился одеваться и собираться. Из дома я вышел в одиннадцать часов. Добрался до платформы за полчаса, так что у меня впереди было аж полтора часа. Это время я решил угробить в Маке – хотелось есть, да и надо было заскочить в туалет на дорожку.

Покончив с последним, приступил к первому. Сделал скромный заказик и нашёл небольшой столик в углу зала, где мне никто не мог помешать. Я поставил на стол табличку со своим заказом и стал откровенно скучать. Я думал о том, что вряд ли смогу тут просидеть оставшийся час с чем-то до электрички, так что придётся идти и мёрзнуть на платформу.

Я что-то подумал, что примерно по той причине, что я испытываю сейчас ужасную неловкость и одиночество, смешанное с отчаянием, я не люблю есть в общественных местах один. Мне проще и лучше взять еду и уползти в свою норку и уже там есть, чтобы никому не мешать своим существованием. В публичных местах я ощущаю себя некомфортно. Я знаю, что всем на меня плевать, но меня несколько иное угнетает. Как раз это вот всеобщее одиночество, когда мы все, вроде бы, в толпе, но при этом разобщены, и пугает меня. И ещё мне начинает казаться, что я, занимающий столик на четверых, не должен тут сидеть.

Еду принесли, и я приступил к небольшому завтраку. Покончил я с ним очень быстро и, допив Колу, убрал за собой поднос и вышел на улицу. Купил билет до платформы туда и обратно, благо моя социальная карта была бесплатной, и билет мне обошёлся бесплатно. Я поднялся на платформу и сразу вышел на саму платформу, обдуваемую всеми ветрами. Впереди меня ждало полчаса бессмысленной скуки на платформе. Сидеть было холодно, но если я не буду сидеть на холоде, то буду стоять в тепле. Альтернатива так себе, и я выбираю сидеть на морозе. Обнимаю портфель и закрываю глаза – меня уже клонит в сон. Ничего, подремлю в электричке. Главное – свою платформу не проехать ненароком.

Сидеть и ничего не делать ужасно утомительно. Как же мне не хочется никуда идти, право слово… Но надо. К сожалению, я слишком уважаю слово «надо». Так что я продолжаю сидеть на морозе, пропускаю электричку за электричкой и жду свою.

Нужная в итоге приехала и я, заняв своё любимое место, обнял рюкзак и прикрыл глаза. В тепле я мог позволить самому себе отдохнуть и расслабиться. Я и сам не заметил, как и в самом деле задремал. Тело ужасно затекало от неудобной позы, но даже так я всё равно с трудом мог держаться от того, чтобы не заснуть в самом деле. Я с трудом помню, как мы проехали «Выхино», но ближе к «Люберцам» я всё-таки проснулся. Уже скоро будет нужная мне платформа.

Когда я вышел из электрички на платформе, то увидел ближе к спуску с платформы знакомую фигуру. Приглядевшись, я увидел, что это Ханданович, про которого я как-то позабыл. Ну, да, он же в итоге так и остался со мной на одном предприятии. Как и Анфиса, к слову. Я постоял на платформе, проследил, чтобы он ушёл подальше, а только потом двинулся. Впереди меня шёл какой-то мужчина с молоденькой девушкой. Я не вслушивался в их слова, но судя по интонации мужчины, он пытался так или иначе впечатлить девушку какими-то там репликами, словами или поступками, мне плевать. Хорохориться перед девушками – общемужское.

Несмотря на все мои старания, в проходной мы все оказались почти сразу: Ханданович ещё получал пропуск, когда туда зашёл мужчина с девушкой и я следом. Я забился в дальний угол проходной, молясь, чтобы Ханданович меня не заметил. Слава богу обошлось. Теперь у окна проходной крутился мужчина, который начал о чём-то трепаться с охранницей (той же самой, что и в прошлом семестре). В какой-то момент охранница заметила меня и спросила у мужчины:

– А он с вами?

Мужчина с девушкой посмотрели на меня примерно так же, как смотрят на случайно забредшего на остановку бомжа.

– Нет, – ответил мужчина.

Они удалились, а я подошёл к окну, где сразу назвал своё имя и фамилию.

– Да я уже запомнила тебя, – сказала женщина и протянула мне гостевой пропуск.

Я прошёл на территорию предприятия и неспешным шагом пошёл в сторону корпуса. Сегодня было восемнадцатое февраля, но на улице не было ни снежинки. Я снег не видел, по-моему, с самого начала месяца. Было так тепло, что я так и не перешёл в зимнюю куртку за всё это время. Интересно, почему я вспомнил о погоде только сейчас? Наверное, потому что только сейчас мои мысли оказались достаточно пусты, чтоб вспомнить о природе вокруг себя.

Дойдя до подъезда, достал телефон, чтобы позвонить Мохову, но тут душа ушла в пятки: впервые за этот месяц кто-то писал лично мне. Пока я шёл от электрички до сюда, мне умудрились почти одновременно написать Юрьева и Морозова. Стоять на морозе и читать их сообщения я не планировал, так что первым делом отзвонился Мохову и уведомил его, что прибыл на место. Он сказал, что освободится через десять минут.

Поднялся в приёмную, повесил куртку в шкаф и сел на диван. Теперь можно и читать поступившую корреспонденцию. Я решил пока не читать сообщение Юрьевой, хотя прекрасно догадывался, что там может быть написано. А сообщение Снежки прочитал:

«Здравствуй, я была сегодня на консультации у Юрьевой Валентины Евгеньевны, она спрашивает, куда ты пропал и всё ли с тобой хорошо? Свяжись с ней как можно быстрее и начни работать над выпускной работой, пока не стало слишком поздно».

Я вздохнул. Ясно, вот и закончилось терпенье у Юрьевой. Я знал, что с ней нельзя ни в коем случае расслабляться, однако я постоянно говорил себе, что уж когда-нибудь я точно сяду за работу, и это «когда-нибудь» в итоге толком и не наступило. Теперь моему научнику нужно своими руками запинывать меня в светлое будущее.

«Я знаю, Снежка, – начал писать я ответ. – У меня до сих пор ничего не было готово, но я сейчас на предприятии, и я после предприятия как раз планировал связаться с Юрьевой».

Это было правдой – после сегодняшней поездки я в самом деле хотел сесть за работу и, доведя диплом до приемлемого состояния, показаться Валентине Евгеньевне на глаза.

«Но ты всё равно напиши ей, а то ты с ней не связывался уж два месяца как», – ответила Снежана.

«Напишу», – сказал я и убрал телефон в карман. Сообщение Юрьевой я не читаю не только потому что мне страшно, но и потому что если я не отвечу сразу, то она, увидев, что сообщение прочитано, может решить, что я её целенаправленно игнорирую, а так я могу списать всё на занятость, что даже будет чистой правдой.

Я достал свою записную книжку и стал перечитывать тот список вопросов, который я составил давным-давно по наводке научника. Я нервно стучал пальцем по вопросам. Я плохо себе представлял, что буду делать.

Мохов вышел ко мне спустя двадцать минут после звонка. Обменялись рукопожатиями и проследовали в его кабинет, где он мне сразу сказал:

– Извиняюсь, что только сейчас смог тебя принять, я попросту забыл про тебя, плюс навалилась работа.

– Ничего страшного, – я вообще удивлён, что он извинялся. В конце концов, он тут – большой начальник, а я так, непонятно кто. По-моему, лучше было сказать не «ничего страшного», а что-то другое. Но я не успел придумать, какую реплику стоило сказать в такой ситуации, так как Тимофей Алексеевич заговорил:

– Ну, что там у нас было в последний раз? Мы, кажется, до нового года решили, что у тебя работа будет про площади, да?

– Именно, – кивнул я и начал задавать те вопросы, какие у меня были к нему.

Разговор затянулся на без малого два часа. За это время я получил столько информации, что голова пухла, и я едва успевал всё записывать. В первую очередь, проблемой было то, что Мохову пришлось где-то примерно час перечислять все те площади, что у них есть, и чтобы мы при этом сами не запутались. Потом ещё час он примерно расписывал, сколько и чего производится по кварталам. В итоге мы закончили разговор на том, что он попросил меня напомнить ему, чтобы он скинул мне все необходимые числа.

Когда я вышел из здания предприятия, начало темнеть. Я пришёл на платформу, до электрички оставалось минут десять. Достал телефон и всё-таки прочитал сообщение Юрьевой. К моему удивлению, оно было написано не в гневном или приказном тоне, который я определённо заслужил, а в нейтральном и даже вежливо-благоприятном тоне. Она спрашивала, куда я пропал и что у меня с выпускной работой. Пока дожидался электрички, набирал ответ:

«Здравствуйте, Валентина Евгеньевна! Прошу прощения, что не писал всё это время, мне нечего было вам показать. Я сегодня был на предприятии, где собрал информацию, которую Вы мне сказали отыскать, и я уже готов продолжить работу над выпускной работой».

Не ахти, что, но ничего лучше в голову не пришло. Отправил, воткнул наушники в уши и включил музыку.

В электричке я откровенно дремал. Приеду домой, точно спать лягу. У меня уже нет никаких сил на то, чтобы что-то сегодня ещё дополнительно делать или писать. Да, так и поступлю.

Домой я добрался, когда уже стемнело. Помылся с дороги, переоделся в домашнее и обнаружил, что пока ходил в душ, Юрьева мне ответила:

«После четырёх в этот четверг сможешь приехать на консультацию?»

Поначалу я удивился формулировке вопроса. Что значит «сможешь»? Если вам надо, Валентина Евгеньевна, я приеду в любое удобное для вас время! А потом сообразил, что она-то, может, и не знает моего расписания, вдруг у меня в этот день вечерние пары или ещё что. Я посмотрел на календарь. Это оказался мой день рождения. Ну и пускай, всё равно я бы этот день рождения провёл, лёжа дома на кровати. Ответил, что смогу, и лёг в кровать. Пока что я не собирался ложиться спать – надо было дождаться ответа Юрьевой. Слава богу, он не заставил себя ждать. Она тогда окончательно утвердила, что ждёт меня в этот четверг на кафедре. Ну и слава богу – я хоть теперь буду знать, что моё дело куда-то будет двигаться. Надо тогда будет завтра каким-то образом после пар всё-таки написать выпускную работу. Я бы сейчас сел за работу, да вот только я слишком уставший для этого, так что ещё какое-то время полежал в постели, после чего всё-таки отложил телефон в сторону и попытался заснуть.

***

Судя по тому, что я в итоге проснулся по будильнику и при этом не испытывал желания убить себя, у меня это получилось, да ещё как. Тут до меня дошло, что и-за того, что я засыпаю рано вечером, я уже где-то два дня не разговаривал ни о чём с мамой. Ну хоть теперь выдастся возможность.

Умылся и пришёл на кухню попить воды. Мама как обычно прихорашивалась к работе и смотрела новости. Снова речь об одном лишь коронавирусе и о том, что ко вчерашнему дню стало семьдесят пять тысяч заболевших, две тысячи умерших и четырнадцать тысяч выздоровевших. При этом в Италии продолжались подозрительные увеличения числа заболевших.

– Вроде бы мы с тобой в одной квартире живём, а я тебя не видела два дня, – сказала мне мама, когда я пришёл. – Ты вчера ездил на предприятие, как я помню?

– Угу, а завтра у меня встреча с научным руководителем, – сказал я. – Сегодня я, наверное, тоже лягу спать пораньше.

Я тут что-то подумал, что лучше я в четверг встану пораньше и на свежую голову продолжу работу над выпускной работой, чем буду мучить себя этим вечером. Я же знаю себя, я не смогу полноценно работать этим вечером. Хоть я и работаю не так много, как моя мама, я всё равно почему-то после каждого выхода из дома чувствую ужасную усталость по возвращению домой. Значит, в четверг поработаю.

– Хорошо, тогда не забудь закрыть дверь на ключ, – сказала мама.

– Я уже давно как всегда закрываю дверь на ключ, приходя домой, – ответил я. На то была одна ещё одна причина, довольно глубинная, которая, к сожалению, к сути дела не относится пока что. – Так что не переживай.

– Я вчера, приехав домой, тоже сразу легла спать, глядя на тебя, – вспомнила мама. – Что-то я с каждым днём устаю всё больше и больше. Заболеваю, что ли?..

Без понятия.

Я заканчиваю пить воду и ухожу к себе. У себя я одеваюсь и начинаю ждать подходящего момента, чтобы поехать в университет. Мама ушла на работу, и я ещё минут десять посидел, после чего отправился из дома.

В кабинете, где пройдут все три сегодняшние пары, я прибыл за десять минут до начала пары, хотя, так как сегодня будет информационный менеджмент, можно было бы спокойно приехать в десять минут после начала пары, и даже это было бы слишком рано. Я сел на своё место в передней части кабинета и включил музыку, чтобы не слышать разговоры всех прочих. Заходя в кабинет, я видел, что тут уже была и Клика, и компания Димы, и Снежка, и Алина, и я не хотел иметь никакого отношения к происходящему тут. Я уже хотел побыстрее закончить всё это обучение и пойти на работу, например.

К моему глубочайшему сожалению, пара не началась в восемь тридцать, как она должна была начаться. Мне пришлось ещё минут двадцать сидеть с наушниками и отчаянно пытаться не умереть со скуки, но даже когда пришёл преподаватель, он говорил что-то такое, что не требовало снятия наушников с головы. Я сидел себе и смотрел в пустоту. Полчаса спустя преподаватель куда-то убежал и пара закончилась. Оставалось ещё полпары, так что все начали разбредаться по различными столовым. Я тоже отправился есть. Я уже проголодался и достаточно проснулся, чтобы отправиться за едой.

Я обошёл несколько буфетов, но они ещё были закрыты. Так что я пошёл в блинную. Кроме меня, туда из моего потока практически никто не ходит, так что риск встретить там кого-то из своих однокурсников минимален. Кроме того, в это время там никого не должно быть, и я смогу спокойно поесть в тишине и в пустоте. Всё ещё не люблю есть в битком набитом зале.

Как я и ожидал, в блинной было всего пара человек. Я сделал заказ и сел ждать, когда мне его сделают. Меня снова охватило это странное отчаяние, которое очень сложно выразить словами… Понимаете, когда вы слышите слово «отчаяние», то вам на ум приходит что-то очень резкое, очень больное и очень… изматывающее. Моё же отчаяние теперь носило совсем другой характер – будничный, незаметный. Я научился жить с этим отчаянием настолько, что перестал его воспринимать. Стоило мне хоть ненадолго посмотреть себе в душу, я замечал, как меня разъедает тьма, как я боюсь любого шороха, как я каждый день ожидаю какого-то неминуемого краха. Я не знаю, что означает это затишье. Я боюсь, что скоро грянет такая буря, после которой я никогда не оправлюсь. Я хочу молча вслушаться в тишину и услышать отзвуки грядущего, но лишь слышу, как моё сердце бьётся всё тяжелее и тяжелее. Отчаяние поглотило меня настолько, что даже недостойно теперь зваться отчаянием.

Позавтракав, пошёл обратно в сторону кабинета. Я никуда не спешил – времени было навалом, и чего ради я буду возвращаться в кабинет? Чтобы там снова сидеть и скучать? Стать свидетелем какого-то очередного разговора, главная суть которого в том, что все всех в этом потоке ненавидят и презирают? Я так от этого устал. Будь моя воля, я бы после получения диплома взял отпуск на целый год. Сидел бы дома или подрабатывал на лёгкой работёнке, а затем поступил бы в магистратуру, набравшись свежих сил. Я настолько сильно устал, что даже моя любимая присказка, что я «смертельно устал» не может объять степень моей усталости.

К сожалению, я пришёл в кабинет за двадцать минут до начала пары. В ней я застал примерно всё тех же людей, что и обычно ходят на пары. Моё появление оказалось незамеченным, что меня радует. Сел на своё место и снова положил голову на парту. Я слышал разговор Алины:

– Ви-итя, ну зачем тебе туда ехать?

– Надо, Алина, надо, – Виталий разговаривал примерно таким же тоном, каким озабоченные продюсеры объясняют неопытным актрисам, что секс с ними является совершенно обязательным процессом для получения роли в сериале или кино. – К тому же, ты драматизируешь ситуацию, всё будет хорошо. Это всего лишь простуда, а паники развели, будто это бубонная чума.

О, знакомые речи. Судя по всему, Виталий поедет в какое-то место, где сейчас бушует коронавирус… Интересно, он в Китай едет или куда-то в Европу? Кажется, в Италии сейчас начинается какая-то вспышка.

Я хмыкнул. Ну и пускай. Надеюсь, он там заразится и сдохнет ко всем хуям собачьим. Я даже приду на его похороны и от всей души плюну ему в могилу. Интересно, а за такой демарш какое-нибудь наказание положено? То есть, это же явно не какое-то уголовное дело или ещё что. Получается, это административное правонарушение? Хрен знает… Где Миронов с его знанием уголовного кодекса?

– Алина, если человек на фоне эпидемии в Италии едет в Италию, то он либо тупой, либо самоуверенный, – сказала Маргарита.

– Он не тупой! – вступилась за Виталия Алина.

– Маргаритка, ты чрезмерно драматизируешь ситуацию, – Виталий продолжал источать своим голосом высокомерное снисхождение. Должно быть, именно этим тоном он когда-то предлагал Марго стать её куратором и «раскрыть её потенциал». – Мне, конечно, свойственна вера в себя, но ни о какой самоуверенности речи не идёт!

– Алина, пожалуйста, воркуй с ним где-то вдали от нас, – сказала Марго. – Я впервые вынуждена согласиться с Кликой Шульц, хватит тискаться рядом со мной!

– Ты просто мне завидуешь! – злобно прошипела Гладышева.

– Ты слышала Тишину, Гладышева, даже она устала от тебя! – раздался голос Брусенцовой. – Серьёзно, Витя, зачем ты с ней таскаешься?

– Потому что люблю, – сказал Виталий.

– Витя… – судя по тону, Алина только что кончила от восторга, и это даже не была гипербола.

– Господи, как ты заебала… – сказал Прокофьев.

А как меня вы все заебали. Вы можете хотя бы один учебный день пожить без постоянных склок, а? Я понимаю, что вы, возможно, хотите создать, как модно говорить, токсичную атмосферу, чтобы в ней Алине было невозможно работать, но как вы-то в ней каким макаром умудряетесь выживать? Вам доставляет удовольствие постоянно сраться? Если да, то я не желаю признавать вас за людей, я отказываюсь считать вас хомо сапиенсами.

– Вот снова ты против меня, Маргарита, – процедила Алина. – Снова против меня! Как и вчера была против меня, и сегодня ты против меня!

– Жора, Серый, втащите этой дуре, – приказала Бердяева.

Судя по шуму отодвигаемых стульев, Прокофьев и Бедуинский восприняли этот приказ максимально буквально. Я не хотел смотреть, что там у них будет, так что просто стал слушать, что происходит.

– Так дело не пойдёт, – услышал голос Димы. – Парни, вы хотите драться из-за этой бестолочи?

– Дима, тупую суку нужно приструнить, – сказал Прокофьев. – Она стала как бешеная овчарка, которая бросается на своих же хозяев.

– Чёрт побери, у нас же тут не звериное, мать его, общество! – Дима пытался выступить голосом разума.

– Парни, Алина, конечно, бестолковая, но она наша однокурсница и товарищ, – раздался голос Артура. – Да и непорядочно, как-то, бить девочку просто потому что она вас бесит.

– Мне не нужна твоя помощь, Миронов! – злобно процедила Алина. – Я и без тебя справлюсь!

– Она в прошлом семестре мало получила, Дима, – сказал Мансур. – Её жизнь ничему не учит.

– Просто угомонитесь уже или выясняйте отношение в коридоре, – в разговор вступила Снежана. – Вы меня все настолько утомили, что ещё немного, и я буду на полном серьёзе рассматривать возможность подать на вас всех жалобу в деканат.

– Ты что, стучать на нас будешь?! – похоже, это рассердило Бедуинского даже сильнее, чем «неподобающее» поведение Алины.

– С учётом того, что меня регулярно уведомляют о ваших кляузах в адрес студентов моей группы, в том числе и за твоим авторством, твоя реплика настолько лицемерна, что тебе, Бедуинский, нужно немедленно перестать жить, – Снежана не церемонилась в выборе слов. – Как же я от вас устала всех за эти четыре года.

Я удивился тому, насколько искренне прозвучали эти слова Снежаны. Потом я услышал смех – это смеялась Снежана. По-моему, впервые за очень долгое время я слышал её смех. В кабинете все молчали, явно тщась понять причину такой перемены в настроении Морозовой. Та насмеялась и сказала:

– Аж на душе полегчало.

Похоже, то, что она сказала об усталости за эти четыре года, как-то помогло ей освободить свою душу от некоего гнёта. Я могу только порадоваться за Снежку. Вряд ли остальные будут рады.

Пришёл Сергеев, все расселись по своим местам, и лекция началась. Сергеев снова напомнил, что нужно поторапливаться, сказал, что сегодня с ним о консультации договорились Морозова, Смолова, Протопопов и Шульц. Я же даже не знал, надо ли мне уже с ним идти разговаривать на тему консультаций или же ещё рано. Ладно, завтра это обсужу с Юрьевой.

Лекция началась. Я покрутил головой и тут обнаружил в углу кабинета нескольких людей из четвёртой кафедры. Все уже напрочь забыли, что у нас лекции по контроллингу и информационному менеджменту проходят с четвёртой кафедры. Я боюсь себе даже представить, что думает народ с четвёртой кафедры, увидев наши внутренние склоки.

В середине лекции Сергеев устроил перерыв, и его облепили люди нашей кафедры, явно планируя провести с ним консультацию. Я же сидел и смотрел в пустоту. Я и так знал, что дела мои плохи, но что-то только теперь до меня начало доходить, насколько же они плохи. При этом я даже не знал, с какого конца мне надо будет браться за выпускную работу и уж тем более не представлял, как мне писать научную работу. Ничего не хочу делать. Хочу уже домой. Осталось отсидеть полторы пары, и слава богу!

Вторая пара закончилась, и все снова разбрелись кто куда. Я продолжил лежать на парте и слушать музыку и ни на что не обращать внимания. Когда началась третья пара, по техническому регулированию, – преподавательница сказала, что мы сейчас будем писать какую-то проверочную, но можно будет пользоваться телефоном. Раз можно, то тогда в этой проверочной нет особого смысла – это просто будет навыком на использование функции поиска на текущей вкладке в браузере. С этим я могу справиться и в гордом одиночестве.

Слава богу, пара закончилась без необходимости разбиваться на команды и делать что-то вместе. Это значит, что этот бестолковый день наконец-то подошёл к концу, и я могу уже поехать домой.

Осталось шестнадцать учебных дней, подошла к концу третья учебная неделя.

***

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Вот только я это вряд ли застану.

***

Настал новый день, и я проснулся в восемь утра. Мама уже ушла на работу, так что я был в гордом одиночестве. Умывшись, вернулся в комнату и включил компьютер. Открыл файл с работой, взял свою записную книжку и принялся судорожно хоть что-то переносить в текст. Получалось так себе. Я сам видел, что мой текст при первом же серьёзном рассмотрении развалится на куски, но мне нужен был хоть какой-то скелет, на который бы я уже начал наращивать текст. Ну и пусть, главное, не прийти к Юрьевой с совсем уж пустыми руками. Если я после двух месяцев отсутствия приду без даже намёка на черновик работы, она точно окончательно разочаруется во мне, и будет абсолютно права. Ну и гораздо удобнее работать хоть с чем-то, чем ни с чем.

Времени у меня, казалось, было полно, вот только к двум часам дням я еле-еле справился с тем, чтобы всё перенести из записной книжки в электронный вид. Распечатал работу, собрал рюкзак и вышел из дома. На улице как обычно не было ни намёка на снег.

В университет я приехал в три часа дня. Сам удивился тому, что приехал настолько загодя. Поднялся на этаж своей кафедры и проследовал до кабинета, где сидит Юрьева. Постучался, заглянул в комнату. Она уже была на месте. Она несколько удивлённо на меня посмотрела и сказала:

– Да, подожди, я сейчас чай попью.

Ну, кто я такой, чтобы её поторапливать? Я отошёл от двери и прислонился к стене. В коридоре никого не было. Но тут в него из-за угла завернули Артур, Артём и Дима. Они о чём-то оживлённо разговаривали. Пройдя мимо меня, они встали у подоконника, разложили там какие-то бумажки. Судя по голосам, Дима (и немного Артур) помогали Артёму с эконометрикой за прошлый семестр. Точно, Артём ведь весь конец прошлого семестра провёл в больнице, так что ему нужно как-то закрыть все свои долги по предметам. Я в их разговоры вслушиваться не стал. Меня лишь удивило, что здесь забыл Дима – вроде бы он не настолько их друг, чтобы крутиться с ними сутки напролёт.

В какой-то момент Артур и Артём куда-то ушли, а Дима остался тут. Я почувствовал на себе его взгляд. Вряд ли мне есть о чём с ним говорить, да и Дима не спешил заводить разговор. Неловкое молчание затягивалось не на шутку, и я не знал, как его разрешить.

– Ждёшь Юрьеву? – сказал тут Дима.

Я, не глядя на него, кивнул.

– Ясно, – Дима замолчал. – Я у неё научно-исследовательскую работу пишу, так что…

Я сообразил, что это второй за весь этот семестр мой разговор с кем-то из моего потока. Первый разговор был в первый учебный день, когда меня спросили, буду ли я поступать в магистратуру, и вот второй разговор.

Молчание. Я чувствовал, что мне нужно что-то сказать Диме, но я даже не знал, что именно мне ему сказать-то, на самом деле. Проще будет дальше молчать и пустить всё на самотёк.

– А ты тоже ждёшь? – спросил я в итоге. – Просто она меня сейчас примет…

– Я у неё сегодня уже был, – прервал меня Дима.

– Ясно…

Молчание. Куда Артём и Артур пропали?

– Кстати, – Дима позвал меня. – С днём рождения.

Я повернул к нему голову и непонимающим взором уставился на него.

– Что ты так смотришь? – Дима слабо улыбнулся. – Ты что, забыл, что сегодня твой день рождения?

– Забыл, – честно признался я.

Разговор на этом и закончился – Юрьева открыла дверь в кабинет и пригласила меня внутрь. Сел на стул рядом с ей столом и стал вытаскивать наружу свою записную книжку и распечатки. Юрьева взглянула на эти распечатки, но пока что ничего с ними делать не стала.

– Для начала нам нужно определиться, когда у нас будут еженедельные консультации, – заговорила она. – Нам нужно видеться каждую неделю независимо от того, готово у тебя что-то или нет. Времени у нас не так много, чтобы тратить его на всякую ерунду… У тебя когда пары?

– В понедельник и среду с утра по четыре пары.

– Понятно… Во вторник у меня Морозова, так что… в пятницу с утра, сойдёт? У меня в пятницу пары начинаются с третьей, так что я готова буду тебя принимать на второй паре в одиннадцать часов. Сойдёт?

Я кивнул. Конечно, сойдёт. И хорошо, что с утра – я могу хоть спокойно отоспаться, приехать, поговорить и уехать обратно, а день только-только будет начинаться.

Юрьева записала к себе, что она будет ждать меня по пятницам, после чего забрала себе мои черновики со словами:

– А говорил, что ничего нет.

– Я это смог написать только после позавчерашней поездки на предприятие, – и это даже было правдой.

Юрьева стала их просматривать, и с каждым листом я видел, как она хмурилась всё сильнее и сильнее. Закончив их листать, она тяжело вздохнула.

– Да, полный сумбур… Писать студенты как не умели, так и не умеют. Но это уже что-то. Так, это всё, конечно, хорошо, но… у тебя есть содержание твоей работы? Или пока ты просто пишешь всё в стиле «что вижу, то пою»? Я же тебе давала примеры оглавлений?

Я отрицательно мотнул головой. Юрьева задумалась.

– Ясно… Тогда сейчас дам тебе парочку оглавлений…

Она открыла какие-то свои папки и стала долго выбирать выпускные работы прошлых лет, ища в них более-менее похожие на мои. Найдя их, распечатала три оглавления и протянула их мне. Пока я их изучал, говорила:

– Без оглавления пока что не о чем предметно говорить. Пока что даже я сама смутно представляю, о чём именно будет твоя выпускная работа и что именно мы в ней будем писать. Как видишь, оглавления все, в целом, однотипные, так что набросай своё. Пока что главное сейчас – написать первую часть. Первая часть – это отчёт по преддипломной практике, и по плану отчёт должен быть написан к… – она глянула на календарь. – К восьмому марта. Но если оно будет написано на неделю-две позже, сильного криминала не будет. При этом у тебя всё, что нужно для первой части, уже есть. Содержание ты напишешь, описание предприятия, историю, форму собственности, число персонала, организационную структуру, поставщиков и заказчиков ты более-менее расписал… Так, ты уже думал о том, как это всё будет выглядеть в форме презентации?.. Вижу, что не думал. Начинай думать, потому что тебе нужно будет презентовать свою работу рано или поздно. Так, для первой части оглавление ты напишешь, и для второй тоже… Хотя вторая часть у тебя будет научно-исследовательской работой, так что её ты будешь писать с Сергеевым. Ты с ним уже связывался?

Я отрицательно мотнул головой.

– Мы же до нового года решили с ним, что ты будешь писать у него… – Юрьева явно была разочарована в моих поступках. – Чего ты медлишь? Ох… – она ещё раз взяла в руки мои листы с набросками. – Тогда напишешь Сергееву, что у тебя тема будет приблизительно в духе «Расчёт оптимальной величины производственной площади участка по сборке»… чего у тебя предприятие производит?.. Неважно. Напиши ему как можно скорее и договаривайся о консультации, чтобы не попасть в просак. Ладно, теперь давай разбираться с тем, что ты мне тут понаписал…

Юрьева, тяжело вздохнув, принялась докапываться до каждого предложения. Её в основном не устраивали мои формулировки и выбор слов. Иногда она показывала на предложение, и я видел, что я его писал в такой спешке, что забывал те или иные слова.

Этот процесс редактуры занял минут двадцать, в конце которых она сказала:

– Я не смогу за тебя твою работу писать, хотя у меня руки чешутся сделать всё так, как мне кажется правильнее. В следующий раз принесёшь исправленную работу с оглавлением. Получается, что следующий раз будет… – она посмотрела на календарь. – Двадцать восьмого февраля. Всё, у тебя неделя. Удачи.

Я собрал вещи, убрал всё в рюкзак, попрощался с Валентиной Евгеньевной и вышел из кабинета. В коридоре снова никого не было. Предстояла дорога домой.

Дома я оказался в шесть вечера. Добравшись до входной двери, просунул ключ в верхний замок, на который мы с мамой закрываем дверь, когда уходим из дома, однако с удивлением обнаружил, что он уже был открыт. Значит, дверь была закрыта на нижний ключ, а это значит, что мама уже была дома… Или что квартиру взломали и дверь открыта. Но нет, к счастью, квартира была заперта на нижний замок. Я открыл дверь и вошёл в дом. Получается, что мама дома. Что стряслось?..

Разувшись и сняв куртку, проследовал в комнату мамы. Она лежала на кровати и спала. Услышав, как я вошёл, она пошевелилась и открыла глаза.

– Ты вернулся?.. – пробормотала она вялым голосом.

– Что случилось? – насторожился я.

– У меня температура поднялась, и я ушла с работы, – ответила она. – Весь день была вялой, а потом померила температуру, а там тридцать восемь. Я без понятия, смогу ли завтра поехать на работу… Наверное, возьму денёк за свой счёт, посижу на выходных, полечусь, а потом на работу. Ох, как же мне тяжко…

Я кивнул. Сейчас как раз сезон болезней, плюс эта эпидемия… Вряд ли это коронавирус – в России всё ещё всего лишь два случая заболевания, да и те уже выздоровели.

– Ладно, отдыхай, – сказал я.

– Ты не голодный? – поинтересовалась мама. – Закажи себе что-нибудь. И на мою долю тоже что-нибудь… Хотя я не особо хочу есть. Ладно, к завтрашнему дню я оклемаюсь и сделаю нормальный завтрак.

Я кивнул.

– Я пойду к себе, – сказал я. – Спокойной ночи. Дверь прикрыть?

– Спокойной, – мама закрыла глаза. – Прости, что ничего не купила. Сегодня ведь твой день рождения, а я была такой слабой, что еле-еле до дома добралась. Так что можешь себе что угодно заказать, пусть это будет моим подарком на день рождения.

Я бы предпочёл, чтобы ты выздоровела, мама. Это было бы идеальным подарком на мой день рождения.

– Да, точно, сегодня же день рождения у меня, – вспомнил я.

– С днём рождения, – сказала мама слабым голосом.

– Спасибо… Ладно, я к себе. Пока.

Я закрыл за собой дверь и пошёл мыться с дороги. Надеюсь, с мамой ничего серьёзного. Выглядит как обычная простуда, помноженная на безумное переутомление.

Помывшись и переодевшись в домашнее, пришёл в свою комнату. Я достал из рюкзака распечатки с содержанием, свои черновики с многочисленными замечаниями Валентины Евгеньевны и свой блокнот. Впереди у меня – пятница, суббота, воскресенье, понедельник и вторник. Пять дней, за которые мне нужно во что бы то ни стало привести свою работу в божеский вид.

Я включил компьютер и, первым делом, написал Сергееву письмо с темой своей научно-исследовательской работы и вопросом, могу ли я прийти к нему на консультацию в следующую среду. К моему удивлению, он ответил спустя полчаса. Сказал, что готов будет меня принять в среду в четыре вечера. Меня это абсолютно устраивало – это как раз после конца четвёртой пары.

Начал смотреть один сериал на двенадцать серий и, посмотрев шесть серий, решил сделать себе чай и кофе. Время было уже девять часов, и мама всё ещё отсыпалась. Пока делал себе чай и кофе, включил новости. С коронавирусом всё было без значительных перемен – всё ещё семьдесят пять с половиной тысяч заболевших, всё ещё две тысячи с лишним умерших, но уже шестнадцать тысяч выздоровевших. Получается, что пока что эпидемию удаётся сдерживать… Но надолго ли?

Впрочем, вряд ли это меня коснётся в той или иной степени, если подумать честно.

Я вернулся в комнату с чашками и продолжил смотреть. Шесть серий спустя сериал закончился, вместе с ними закончились чай и кофе, и я лёг спать с чистой совестью.

Я решил проверить перед сном социальные сети. К моему удивлению, мне даже кто-то написал сообщение. То была Снежана:

«С днём рождения! Желаю тебе всего наилучшего!»

Я улыбнулся и почувствовал, как по моей щеке потекли слёзы. Спасибо, мама. Спасибо, Дима. Спасибо, Снежка. Спасибо вам, что хоть вы всё ещё хоть как-то помните обо мне…

Я не знал, что с завтрашнего дня моя жизнь в том виде, в каком я к ней привык, закончится навсегда.

5.1. Болезнь под названием "отчаяние". Её сторона. 006-007

006

После двадцать третьего собрания литературного клуба время пошло быстрее. На каникулах я читала «Ведьмака» и неторопливо изучала любезно предоставленные мне материалы по магистратуре различных вузов. Постепенно до меня начало доходить, что проблема поступления в магистратуру, как бы это странно ни звучало, не является такой уж большой, как она кажется человеку, который в эту тему недостаточно углубляется. Если говорить откровенно, то вариантов, куда можно поступить, настолько много, что глаза разбегаются. А моё текущее направление даёт базовые знания в ряде смежных областей, что позволяет мне рассматривать довольно много вузов, куда я могу метнуться.

Но, конечно, главный вопрос в другом:

– А ты, Снежка, сама чего хочешь от этой жизни?

Света спрашивала у меня это постоянно, когда я, сидя в её комнате со своим ноутбуком, зачитывала ей вслух ту или иную образовательную программу.

– Не особо представляю, – честно признавалась я.

– И ты надеешься отыскать себя за эти два года магистратуры? – Света не то, чтобы спрашивала меня, а скорее просто ждала подтверждения этим словам.

– По-моему, ты слишком глубоко копаешь, – решила я. – Мне нужно просто продолжить своё обучение в данном направлении, чтобы, обретя полученные знания…

– Ты это будешь не мне, а преподавателям объяснять, а я снова повторю этот вопрос: а ты, Снежка, сама чего хочешь от этой жизни? Тебе так нравится экономика? Прельщает перспектива организовывать и управлять производством? Ты видишь себя топ-менеджером?

– А ты?

– Вопрос справедливый, но у меня относительно узкая направленность, и я примерно знаю, где, кем и как я буду. Плюс, Снежка, я занимаюсь своим любимым делом. А вот любимое ли это дело для тебя – вопрос открытый.

Словом, эти разговоры не приводили ни к чему толковому.

За эти каникулы я дважды выбиралась из дома со Светой на прогулки с её друзьями. Мне же гулять было толком не с кем. Ну не с Алиной же, в самом деле? И не с Кликой Шульц. Так что я была своеобразным довеском к Свете, и была полностью этим довольна. Однажды даже гуляла с Василисой, но там не было ничего, заслуживающего чьего-либо внимания. Вот только в конце последней недели каникул Света стала ходить в университет – у неё началась учёба. Однажды я вышла из дома вместе с ней – мне надо было заехать в деканат своего факультета и получить там журнал на этот семестр.

К началу восьмого семестра я была готова. Я довела до ума первую часть выпускной работы, закончила написание статьи, прочитала первые две книги «Ведьмака», посмотрела сам сериал (лучше бы я этого не делала), так что утром первого учебного дня десятого февраля проснулась без каких-либо сожалений. Я лишь настраивала себя на очень тяжёлый день, который будет наполнен, готова поспорить, скандалами, интригами и расследованиями.

Я приехала в кабинет самой первой и села на приглянувшееся мне место. Чтобы не заскучать, решила заполнить журнал и вписать все пятнадцать фамилий и имён студентов моей группы. Закончив писать, почувствовала странную улыбку на своих устах и произнесла:

– Последний семестр, да?

Кто же знал, что эти четыре года пройдут та странно? Кто же мог предположить, что за эти четыре года раны от Выпускного смогут более-менее затянуться? Кто же знал, что я…

Мои мысли были немилосердно прерваны раскрывшейся дверью, и в кабинет зашли Виталий с Алиной, которая жалась к нему, словно новобрачная, которую суженый ведёт к брачному ложе для консумации брака. Алина бросила на меня победный взгляд, но с тем же успехом чемпион мира по бейсболу (кстати, если кому интересно, то такой и в самом деле проводится, и в нём доминирует – страшно сказать – Куба, а в последнее время – Япония) мог бы трясти своими медалями перед носом победителя «Своей игры» – занятие довольно весёлое, вот только игроку в «Свою игру» на регалии бейсболиста до лампочки, его это не слишком интересует. Я ещё раз хочу у тебя, Алина, поинтересоваться: ты серьёзно полагаешь меня соперницей за сердце Виталия?

Когда они сели, я решила взять быка за рога и задать Алине один вопрос, который меня беспокоил в последнее время:

– Скажи, Алина, ты же не просто так пришла на последнее собрание литературного клуба?

Можно решить, что я выбрала не самый удачный для этого момент. В самом деле, зачем мне распространяться о своих подозрениях в отношении Алины в присутствии её парня? Вот только в мою голову закралось серьёзное подозрение, что Алину туда подговорил пойти Виталий.

Алина и Виталий повернули ко мне голову и испытующе посмотрели на меня. Я же смотрела в глаза Алины немигающим взором, и той пришлось потупить взгляд.

– Ну-у-у-у… – промямлила она. – Понимаешь… Просто я там так давно не была…

– Ты никогда там не была, – одёрнула я её. После того, что она мне наговорила на каникулах, я не планировала с ней миндальничать. – Виталий, ты подговорил?

– Я хотела туда пойти до своего дня рождения, а потом передумала, – Алина решила ответить за Виталия (он вообще будет сегодня говорить?), – но потом решила сходить, потому что Витя туда очень хочет вернуться.

– Если ты забыла, Морозова, я был оттуда с позором изгнан, потому что кое-кто, не буду называть конкретные имена, – хотя любому было очевидно, что Протопопов говорил о тебе, – сделал так, чтобы я не мог посещать это место. Но тут до меня дошли вести, что он сам был выкинут из клуба к чёртовой матери, так что я готов восполнить образовавшийся вакуум…

– Образовавшийся вакуум заполняю я, и тебе там места нет, – честно сказала я. – Не забывай, что тебе там не рады и Виктор, и Алексей, а они оба теперь постоянно туда ходят… То есть, Алина, серьёзно, ты пришла, чтобы узнать, может ли Виталий туда прийти?

– Между прочим, эта самая Лена оказалась стервой и сукой! – оскорбилась Алина. – Она с вами двоими так хорошо тискалась и общалась, а меня сначала игнорировала, а потом и вовсе на клубе поносила… Она что, самая умная, что ли? Да как она смеет?!

– Так что не бойся, Снежка, я не буду тебе мешаться в вашем сборище эстетов, лицемеров, в этом оплоте дедовщины и тщеславия, – Виталий рассмеялся смехом, каким смеются злодеи в мультиках, какие я с сестрёнкой смотрела после школы по телевизору.

– Вот и молодец, – я не поскупилась на комплимент в адрес Виталия. Он его не заслужил, но мелькнула мысль, что это может выбесить Алину, а я начала понимать, почему девушки так обожают друг против друга строить козни – смотреть за болью другого человека удивительно приятно… Особенно если есть внутренняя убеждённость, что этот человек заслужил.

Алина заскрежетала зубами. Похоже, для неё любое слово, сказанное из уст девушки, обращённое её Виталию – это как красная тряпка для быка. Ну пускай.

От гипотетической расправы меня спасло появление Зинченко. Она подошла к Виталию, они друг друга хлопнули в ладоши, а Алина ощерилась, словно кошка, у которой отнимают любимую игрушку.

– Не бойся, Гладышева, я не планирую его уводить, – Зинченко нахмурилась, словно Алина могла серьёзно об этом подумать.

Не обращая на Алину внимание, Анна села рядом с Виталием, и в этот момент в кабинет зашёл ты. Я внимательно следила за тем, как ты прошёл в дальний конец аудитории и засел там, не подавая абсолютно никаких признаков активности или заинтересованности в происходящем. Говорить с тобой было бы излишним, как по мне. Я всё ещё силилась понять, что ты вообще планируешь делать в этом семестре. Ты загнал сам себя в тупик, и, похоже, начал заделывать кирпичами единственный выход из тупика. А я думала – стоит ли мне ломать эту кирпичную кладку или оставить это на твоей совести?

В кабинет стали заходить люди нашего потока, которые рассаживались по крайне определённому «клановому» признаку. Вот сюда села вся Клика Шульц. Сюда – Алина с подружками. Сюда – Дима со своим небольшим гаремом и друзьями. А вокруг меня сгрудились все остальные, кроме тебя. Но, судя по всему, тебя это абсолютно устраивает, так что чего ради я буду тебе мешать?

Я прекрасно знаю, что это тебя не устраивает, но пока что мне проще считать, что ты смирился с этим статусом и просто ждёшь некоего момента, чтобы снова начать действовать. Я не понимаю, о чём ты думаешь, но, в конце концов, это твоя жизнь, зачем я в неё лезть буду?

Первая пара так и не состоялась, так что я поспешила удалиться в блинную. Я заметила, что туда никто из Клики Шульц никогда не ходит, все они ошиваются в обычной столовой, а в блинную обычно хожу я, ты да Дима. Так что когда в блинной появился Миронов с Тузовой и Воробьёвой, я этому не удивилась, а лишь спросила, когда они подсели ко мне:

– А Артур с Артёмом где? Я их сегодня видела.

– Они пошли в столовую с остальными, – ответил Дима.

– Ничего, что мы к тебе подсели? – спросила Катя. Главное – вовремя и, что самое главное, хоть спросила, это уже неплохо. – Ты же никого не ждала?

– Мне некого ждать, – честно сказала я. – Садитесь, раз уж сели.

Они положили вещи, после чего сделали заказ и вернулись за стол. Дима сел напротив меня, справа сидела Катя, слева – Вика. Дима заговорил:

– Снежана, есть одна тема для разговора, которую я бы хотел с тобой обсудить… Может быть, даже две.

– Я слушаю, – мне всё равно не оставалось ничего, кроме выслушать Диму. Специально ли он пришёл сюда, чтобы выловить меня? Или просто так совпало, и он решил воспользоваться сложившейся ситуацией и что-то у меня узнать?

Дима сразу сказал: дескать, ты со мной рассорился, и этот факт его расстраивает по такой причине:

– Он ведь один пропадёт.

– Почему же тогда тебе не пойти с ним на примирение? – сказала я. – Он никогда первым не пойдёт на примирение и по одной простой причине – он об этом попросту забудет. Он не видит в этом какого-то смысла, кроме формального подхода, а к формальностям у него аллергия.

– Это я помню, – Дима почесал подбородок. – Но просто… Ладно, возможно, я пока что слишком рано нагнетаю панику. Просто в прошлом семестре ярость из него била ключом, особенно в конце семестра, а сейчас…

– Рано ещё выводы делать, – одёрнула я его. – Если хочешь следить за его поведением, то следи. Выводы можно делать потом.

Дима на это ничего не ответил, а лишь дёрнул плечами. После этого я начала болтать с Катей и Викой о насущных делах: о выпускной и о магистратуре, которая была всё ближе и ближе.

После завтрака отправились в кабинет. К счастью, он сейчас пустовал, так что расселись кто куда. Я достала электронную книжку и продолжила читать третий том «Ведьмака», вот только всё испортило появление Клики в полном составе. Поначалу ещё было ничего, вот только в какой-то момент ко мне обратилась Анна:

– Эй, Морозова.

Настолько грубую формулировку в свой адрес я проигнорировала. Если ей и в самом деле что-то от меня надо, то она продолжит свою реплику. В противном случае она замолчит и больше ничего не скажет.

– Ты же на магистратуру пойдёшь? – продолжила она.

О, вот оно как. Места же у нас ограниченны, и она хочет знать, кто будет ей конкурентом. И она прекрасно знает, что я смогу без проблем поступить. Я обнаружила в себе невиданное доселе тщеславное желание сдать оба экзамена на сто баллов, чтобы пройти с максимально возможным баллом.

Я повернулась к Анне и, посмотрев на неё, ответила:

– Пойду.

Она недовольно цокнула языком:

– Блеск, значит, у нас остаётся всего четыре места на бюджет…

На этих словах встрепенулась Инна и покрутила головой по сторонам:

– Так, а вообще кто будет поступать в магистратуру? Если что, поступать буду я, Аня, Таня, Оля…

– Я не буду сюда поступать, – сразу сказала Юнусова.

– Оу, ну ладно… – Инна удивлённо посмотрела на Олю.

Я сама была удивлена – я была уверена, что уж Юнусова-то попытается пойти на магистратуру в любом случае. Я помнила, что она уже начала со своей научной руководительницей писать статьи по теме маркетинга и вообще демонстрировала желание учиться дальше. Впрочем, это её дело.

– Тогда ещё Валя, Юля, Анфиса, Ваня… – Инна крутила головой, выискивая взглядом называемых людей. – Так, Рома, ты поступать будешь?

– Надо бы, – сказал он. – Раз Валя пойдёт в магистратуру, то и я пойду.

– Вот молодец, – Шульц закивала головой, будто полностью одобряя ход размышлений Романа. – Так, вы двое, поступать будете? – она повернулась к Сергею и Георгию.

– Мы думаем, – Сергей почесал свои коротко стриженные волосы.

– Подожди, Виталий, а ты? – Инна повернула голову к Протопопову, которого сейчас тискала, словно большую плюшевую подушку, Алина. Зрелище это было довольно неприятным, так что неудивительно, что на этих двоих никто не смотрел и Инна про них забыла.

– Я туда, куда и Алина, – Протопопов покровительственно потрепал Алину по голове, словно это он тут решает, куда пойти, а не Гладышева.

– Я, вообще-то, тоже планирую подавать документы в магистратуру, – заявила Настя, вот только этот возглас остался неуслышанным, и на середине этой реплики Инна заговорила:

– Так, Гладышева, только не говори, что ты тоже поступаешь!

– Скажу и поступлю! – Алина высокомерно хмыкнула. – Но я поступаю не на контроллинг, а на ракеты!

Для меня это новостью не было. Для остальных – тоже, потому что новости должны быть чем-то. что хоть кто-то услышит и примет к сведенью, а какие это новости, если источник информации все пропускают мимо ушей? С тем же успехом Алина могла бы что угодно говорить, это осталось бы никем не услышанным. Даже если бы она привела железобетонные доказательства того, что мы все завтра умрём, это осталось бы неуслышанным.

– Так, парни, а из вас кто-нибудь пойдёт на нашу магистратуру? – Инна пропустила реплику Алины мимо ушей и посмотрела на Диму. Тут я поняла, что никогда не видела, чтобы Дима с Инной хоть в каком-либо виде конфликтовал.

– Мы с Артёмом тоже пойдём на другое направление, – сказал Артур.

– Я планирую остаться здесь на магистратуру, – сказал Мансур.

В этот я поняла, что весь этот разговор не имеет особого смысла, и не удержалась от ремарки:

– А вы не слишком рано беспокоитесь о магистратуре? Из вас никто толком за диплом ещё не садился, а вы уже…

– Морозова, то, что ты уже одной ногой в магистратуре, не означает, что остальные люди в таком же положении, – прервала меня Аня. – И то, что Гладышевой уже обеспечили местечко люди с кафедры, это вообще пиздец как несправедливо!

Допустим, про то, что я одной ногой в магистратуре – это отчасти правда. Когда мне папа подтвердит, что с его предприятием можно будет заключить договор о целевом обучении, то я буду всеми двумя ногами там. А вот касательно того, что Алине обеспечат местечко… Я полагаю, что вряд ли будет это всё настолько откровенным, хотя я кое-что знаю о нашей кафедре, так что…

– Эй, ничего такого… – но Алине даже договорить не дали, как Малышко процедила сквозь зубы:

– Слушай, ну не пизди, а?.. – а потом нормальным тоном продолжила: – Короче, мы тут все в тяжёлом положении, и нам нужно как-то выкручиваться.

– И мы должны понять, кто куда поступает, – подхватила её реплику Шульц. – Итак, из двадцати девяти человек на нашу кафедру поступает тринадцать человек.

Я быстро пересчитала всех присутствующих. Тут я обнаружила тебя, мирно лежавшего на парте.

– Тридцать, – я прервала Инну.

Я поначалу решила, что число «двадцать девять» появилось в словах Инны из-за того, что всего в кабинете двадцать девять человек. Однако она либо про кого-то забыла, либо… Вернее, так: она кого-то забыла, и теперь вопрос в том, намеренно или нет.

В образовавшейся после моей реплики тишине я видела, как на лице Инны сменяется несколько выражений лица, будто она пыталась понять, что ей стоит сказать сейчас. В итоге она изобразила удивление и сказала:

– Какие ещё тридцать? Смотри, в моей группе учатся: я, Бедуинский, Бердяева, Брусенцова, Дмитриев, Зинченко, Карташёва, Малышко, Нечаева, Овсова, Прокофьев, Протопопов, Тишина, Ханданович и Шестакова. В твоей, Морозова: ты, Воробьёва, Гладышева, Клушевский, Мартынская, Мережко, Миронов, Оганесян, Смолова, Тагор, Тузова, Шарафутдинов, Школьник и Юнусова. Математика мне подсказывает, что это двадцать девять.

– Вообще-то в моём журнале есть пятнадцатый, – я называю твою фамилию (раз уж тут выражаются фамилиями) и показываю на тебя.

Все поворачивают к тебе голову, а я пытаюсь вспомнить, когда же ты зашёл в кабинет, вот только я так и не смогла вспомнить. Я с ужасом поняла, что с трудом помню, что ты сегодня вообще делал, если, конечно, делал.

Аня вздохнула, покачала головой и сказала:

– Ох, Морозова, всё-таки ты – ледяная бестолочь. Очевидно, что когда я сказала про двадцать девять человек, я выкинула это ничтожество, и это была шутка, очевидная любому, у кого есть чувство юмора. Кому он, нахуй, нужен вообще? Постоянно забываю, что ты, Морозова, органически не способна испытывать что-то, кроме равнодушия ко всему живому.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев, и я попыталась хоть немного дать волю своим чувствам:

– Вы можете его игнорировать, но…

– Слушай, Морозова, я понимаю, что он – твой бывший, – Алина оборвала меня на полуслове, – и что ты…

В этот момент я почувствовала, как этот гнев уже переливается через меня. Я всё понимаю, Алина, ты меня назначила своей соперницей в непонятно чём и теперь пытаешься меня уязвить, но нужно хоть какую-то совесть иметь.

Помощь пришла с неожиданной стороны.

– Алиночка, – Виталий погладил её по голове, – не сердись на Снежку. Она просто слишком правильная, и если в её журнале написано про пятнадцать человек, то она будет этому следовать неукоснительно. Инночка права – у Снежаны туго с воображением и метафорами. Плюс, Алиночка, чем ты тогда будешь лучше Снежки, которая так же, как и ты, страдает из-за своих бестолковых чувств.

Я забираю свои слова обратно, если это была помощь, то это эквивалентно тому, как лечить перелом пальца руки ампутацией всей конечности по самый плечевой сустав.

– Но ведь я-то влюблена в тебя, – заявила Алина и уткнулась мордочкой в его грудь. Было бы во что тыкаться – Протопопов как был тщедушным цыплёнком, так им и остался.

– Господи, Витя, выведи эту дуру в коридор и тискайся с ней там! – фыркнула Малышко. Я обнаружила, что неожиданно согласна с ней. И, судя по реакции окружающих, её полностью в этом поддерживают. Никогда не думала, что ненависть к Алине может превзойти ненависть к тебе. Всё ещё смутно понимаю, с чем это может быть связано.

Я посмотрела на тебя, но ты не реагировал. Неужто спишь? Я уже собиралась было сказать, чтобы тебя оставили в покое, но тут подал голос Прокофьев:

– Да тут хуй заснёшь. Мы тут все горланим что пиздец.

– Ты пойдёшь на магистратуру нашей кафедры? – Виталий задал главный вопрос сегодняшнего дня.

Я уже собиралась было сказать, что вряд ли мы услышим ответ, как тут что-то промелькнуло мимо твоей головы. Это оказалась пустая бутылка, которую в тебя запустила Алина. Я уставилась на неё, чувствуя уже праведный гнев. Да какое ты, Гладышева, имеешь право так себя вести?! Алина торжествующе улыбнулась, но сразу получила от Виталия подзатыльник.

Бутылка же в тебя не попала, а стукнулась о парту впереди тебя. Ты вздрогнул, явно давая понять, что ты либо проснулся, либо больше не можешь делать вид, что тебя нет.

– Ты можешь просто ответить на вопрос уже или нет?! – крикнул Сергей. – Хватит изображать спящего.

Я никогда с тобой на тему магистратуры не разговаривала. Я всегда полагала, что ты, в общем-то, хочешь поступить в магистратуру, только прекрасно понимала, что тебе на сдачу экзаменов может не хватит сил. Раньше бы я тебе точно постаралась помочь и подготовила бы к экзаменам, но теперь… Боюсь, теперь ты предоставлен сам себе.

Я всё ещё сидела и думала над сказанными Алиной и Виталием словами. Снова и снова я зачем-то ищу в себе ответ на вопрос о чувствах к тебе, вот только никак не могу найти этот самый ответ. Я зато понимаю вот что: однажды мне придётся дать ответ на этот вопрос, и этот ответ будет окончательным, бесповоротным, и обжалованию приговор подлежать не будет.

Когда ты ответил, что никуда не пойдёшь, задумалась, солгал ли ты только что или нет.

Дальнейший разговор ты точно знаешь – даже если ты весь предшествовавший этому разговор и в самом деле проспал, после того, как тебя разбудили, ты точно не мог пропустить его мимо своих ушей.

Во время последовавшего разговора меня удивило, что у Эммы есть сила заткнуть этих парней, но, полагаю, просто к Эмме ни у кого никаких претензий (кроме, возможно, Виталия, если вспомнить, как она с ним спорила в конце шестого семестра, что привело к тому, что в итоге Виталий там с каким-то парнем подрался), вот она и может выступать третейским судьёй в этих бессмысленных разборка. Я ей благодарна.

Когда Аня потом начала найти лишних людей, которые не должны идти в магистратуру, меня всё подмывало спросить: «Анна, ты же понимаешь, что условный Мансур может просто подать документы и положить означенный им орган на все твои увещевания? Или ты считаешь, что обладаешь абсолютной властью? Или же ты считаешь, что ты сможешь, хм, иными способами надавить на того же Мансура?»

Когда скандал продолжался, мне оставалось лишь тяжело вздохнуть и следить за реакцией Инны. Так как-то странно молчала и даже не пыталась одёрнуть Аню. Интересно, идея с тем, чтобы указать «лишним» на дверь – это идея Ани или же её надоумила Инна, которая решила её озвучить не своими устами, а через Аню. Хотя странно, если бы мне надо было выкинуть непопулярную идею в народ, я бы воспользовалась услугами Малышко. С другой стороны, у нас её никто не уважает, она тут на должности шакала Табаки, а вот у Ани есть вес, с которым многие должны считаться.

– Поступят те, кто лучше всего сдаст экзамены, – я стала это втолковывать, словно репетитор втолковывает материал особенно недогадливому ученику. – Не забывайте, что ещё будут люди со стороны, которые могут сдать экзамены лучше всех нас.

Ясно. Втолковывать стенке и то эффективнее, чем всем этим твердолобым баранам, которые зовутся моими однокурсниками. Раньше я их просто старалась не замечать, но теперь поняла, что нельзя просто игнорировать проблему деградации местных людишек. Нужно что-то решительно предпринимать, и перспектива свалить от их всех к такой-то матери в другой университет кажется всё более и более перспективной.

К счастью, скоро началась пара, и эти разговоры прекратились. После окончания оной я перешла в другой кабинет и дождалась, когда зайдёт Алина. Я планировала с ней переговорить в любом случае, независимо от того, будет ли с ней Виталий или нет. К счастью, мне повезло, и его с ней сейчас не оказалось. В кабинете были только я, она и ты.

– Алина, – я помахала перед ней той бутылочкой, которую она швырнула в тебя и кивнула на дверь.

Алина сжала кулаки, но вышла со мной в коридор. Я облокотилась об подоконник, она встала рядом и буравила меня взглядом, словно я задушила её пёсика.

– Что это? – я демонстративно (сама удивляюсь, откуда у меня взялись такие манеры).

– Бутылка…

– Гладышева, не коси под дурочку, какого хрена ты бросаешься ими в людей?! – я решила отбросить последние остатки своего равнодушия и уставилась на Алину, пытаясь её подавить своим уничижающим взглядом. – И учти, я бы тебе устроила эту воспитательную беседу, кидайся ты в кого угодно. Потому что ты, Алина, не в детском садике, чтобы…

– Не смей меня учить жить, тупая ты сука, – приказала мне Алина, но она не звучала грознее, чем котёнок, который пытается напугать своего хозяина. – Не смей только сейчас быть нянькой для всех нас!.. Надо было тебя свергнуть ещё на первом курсе…

– У тебя на это «свергалка» не выросла, – я смотрела на Алину и пыталась понять, в какой момент её жизни она свернула на этот путь саморазрушения и абсолютной деградации духа и разума? В какой момент единственный голос, который она стала слушать, это голос какой-то беспричинной и беспочвенной злобы. – Швыряться бутылками больше не будешь?

– Я буду делать то, что я сочту нужным, – Алина высокомерно тряхнула головой. – Ты мне не указ.

Я стукнула её по голове бутылкой, от чего та застыла, словно отключённый робот. Я отставила бутылку в сторону и сказала:

– Я, может, и нет, но однажды ты нарвёшься на кого-то менее…

– Ты меня ударила! – Алина осознала, что я натворила, и теперь перешла в режим бессмысленной и беспощадной ярости ко всему живому. – Да я тебя…

– Алина, иногда думай своей головой о том, что ты делаешь и как себя ведёшь, – заметила я. – Мы с тобой в людном коридоре – будешь драться на виду у всех?

Это подействовало на Алину. Она потупила взор, но ненадолго.

– Ты меня ударила бутылкой! – вспомнила она. – Хотя мы в коридоре. Так что я тоже имею право тебя ударить! Не считай себя умнее, чем ты есть!

Здравомыслие Алины явно покинуло девочку. Я бы могла ещё раз у неё спросить, будет ли она больше швыряться в людей бутылками, но с ней уже ни о чём нельзя говорить – она поехала крышей, и её больше ничто не спасёт.

Я вернулась обратно в кабинет. К сожалению, убедить Алину не творить ерунду я не могу. Мне лишь остаётся надеяться, что она не будет слишком много безумствовать. Надежда слабая, но она всё-таки есть. Надежда, как известно, умирает последней.

Прошла ещё пара, и после окончания оной я не стала утруждать себя тем, чтобы идти вместе со всем потоком. Я и без них поняла, где пройдёт пара Сергеева.

После окончания пар я стала собирать вещи, когда рядом со мной нарисовалась Инна и обратилась ко мне:

– Ты сейчас к метро или на консультацию?

Я первым делом осмотрела кабинет и обнаружила, что в нём оставались только я, Инна, кое-кто не из Клики да Сергеев. Я не слишком горела желанием вести очередные разговоры с Инной или Кликой на повышенных тонах, так что сказала так:

– Инна, если ты и твоя Клика опять будут наезжать на меня, то я отказываюсь. У меня, знаешь ли, есть чувство собственного уважения и достоинство, как-никак. Напомнить, как со мной днём разговаривали твои товарищи?

– Ну, я их не смогла бы одёрнуть в любом случае, – Инна недовольно поджала губы. – Что я, должна была перед всеми миндальничать после всего, что произошло?

– Ничего не произошло. Я-то точно считаю, что ничего такого не произошло, чтобы со мной разговаривать сквозь зубы на публике, а потом подходить тайно и пытаться со мной быть ласковой и нежной.

Инна задумалась. Вздохнула.

– Ладно, прости, что сегодня утром про тебя все говорили гадости, короче. Я постараюсь в следующий раз сдержать их порыв.

Я пожала плечами. Я слишком ценю своё время, чтобы обижаться на всех подряд, так что…

– Нет у меня сейчас консультаций, – ответила я на поставленный в начале разговора вопрос, – а что?

– Я просто хотела обсудить с тобой проблему Гладышевой, так скажем… Скажу так – её поведение не устраивает вообще никого.

Я ещё раз убедилась, что тут нет никого из близких людей Алины. Как же меня утомляют эти странные интриги… Я вздохнула.

– Ладно, на эту тему я с тобой готова поговорить. В конце концов, она мне так же доставляет неприятности своим неадекватным поведением, так что, надо понимать, наши цели совпадают.

Мы закончили собираться, надели куртки и вышли из кабинета. Я опасливо озиралась, будто боясь, что скоро наш с Инной разговор будет кем-нибудь прерван, например, кем-то из её Клики. Но этого так и не произошло, к счастью.

– Ты меня тоже пойми, я скованна руками и ногами своим образом и тем, как я должна себя вести, – заговорила Инна. – Я же не могу просто так с тобой проявлять на публике дружелюбие, когда меня окружают мои товарищи, которые от меня ждут другого?

– По-моему, лидерство работает диаметрально противоположным способом – ты своим примером и поведением, которое может противоречить общепринятой догме, показываешь всем, как нужно себя вести. Впрочем, не буду тебя учить жить.

– Снежана, пойми меня так: наши две группы серьёзно… как бы сказать… антагонизированы.

– Я бы предпочла словосочетание «между нашими двумя группами очень серьёзные противоречия». Меня всё ещё оскорбляет, что твоя лучшая подруга – я не знаю, какие у вас там с Аней отношения – меня называет «холодной сукой». Или стервой. Непринципиально, знаешь ли.

– Я тебя понимаю, мне было бы самой это неприятно выслушивать… – Инна вздохнула. – Считай, что я – руководство США, которое одной рукой вводит против Китая санкции, а другой пытается как-то вести с китайскими компаниями торговлю, чтобы не потерять в деньгах.

Не ожидала от неё такой политической аналогии. Вот только постоянно забываю, что общечеловеческие взаимоотношения – это та же политика, но которая ведётся не между огромным государствами, обладающими ядерным запасом, способным стереть Землю в порошок несколько раз, а между отдельными людьми. Что годится для двух людей, пригодно и для двух держав. Верно и обратное.

Мы вышли на улицу и пошли в сторону метро.

– Политика – штука мерзкая, – сказала я. – Надеюсь, я никогда туда не залезу.

– От сумы и от тюрьмы не зарекайся, Снежка.

– Я лучше тебя, Инна, знаю, что означает это выражение, – произнесла я. – Но я поняла, к чему ты. Ладно, возвращаемся к сути разговора.

– Алина, – Инна прокряхтела. – Господи, эта девка… – она цокнула языком. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Начни с начала.

– Ой, это придётся вернуться в первый семестр, – Инна невесело рассмеялась. – Я помню, у вас в самом первом семестре была какая-то странная возня за выборы старосты, и я помню, что тогда-то я впервые с ней и познакомилась. Тогда же она начала общаться с Виталием – они-то познакомились на посвяте.

Я едва не удержалась от выкрика «снова этот посвят!». Я уже начинаю жалеть, что не пошла туда. Какая-то часть меня даже подумала, что тогда ты был бы не с Алиной, а со мной. Меня почему-то до сих пор задевает, что Алина тебя на посвяте совратила.

– Алина просила у нашей группы поддержки своей кандидатуры, – продолжила Инна. – Пыталась убедить хотя бы меня как-то посодействовать на преподавателей. Я попыталась как-то ей втолковать, что вряд ли смогу помочь, так она меня обвинила тогда в том, что ты на моей стороне, хотя я… Когда мы с тобой вообще полноценно познакомились?

– Думаю, что первого сентября, – вспомнила я. – И мы общались только по учебным делам.

– Я тогда больше с Таней общалась, а она – с тобой, вспомнила. Ты тогда была… Нелюдимой.

– Я это прекрасно помню.

– Но что больше тогда Алину поразило, это то, что у нас с Виталием стали складываться хорошие отношения… – тут Инна неожиданно примолкла. – Думаю, ты уже знаешь, что я с ним…

– Знаю, – и я честно не могу вспомнить, от кого я эту информацию услышала в первый раз. Возможно, это было просто всем известно, или же мне об этом сказала по секрету Таня, или же Алина, или же ещё кто-то сболтнул.

– Продолжаем экскурс в историю. И где-то в это время Алина начала ещё больше общаться с Виталием. А потом, во втором семестре, она пыталась закрутить с Виталием, и это стало, по очевидной причине, очень серьёзной проблемой между мной и Алиной. Всё-таки мы тогда с ним были вместе достаточное время, а тут лезет какая-то Гладышева, которая пытается у меня увести парня! Возмутительно!

– И ведь увела в итоге, как я понимаю, – я бы могла съязвить и намекнуть, что Виталий – не тот парень, ради которого можно и нужно устраивать такую трагикомедию, но оставим этот вопрос на совести Инны.

– Не она увела, а он сам ушёл, – ответила Инна. – Это две большие разницы – у Алины уводилка не выросла уводить парней.

Логика Инны мне была понятна, хоть я её и не разделяла.

– Он её поматросил, бросил и решил приползти ко мне на коленях в третьем семестре, но я ему отказала, конечно, я что, дура?

– Виталий считал, что да.

– Так тогда он сам дурак. В любом случае, даже без Алины мы бы расстались, хотя она не поленилась приписать себе эту заслугу, скажем так. Пускай, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. В конце концов, между мной и Виталием всё закончилось уже на втором курсе. Он не может испытывать к кому-либо серьёзные романтические чувства… думала я до недавних пор. Ладно, вроде бы тогда у нас с Алиной наступил мир, после чего она с ним опять сошлась, вот только она ни с кем из нас так и не смогла толком подружиться, хоть и крутилась вокруг Виталия в пятом семестре ежедневно. А потом она и вовсе рассорилась со всеми, с кем можно, а Виталий ей указал на дверь, так сказать. И сделал правильно – нечего её терпеть…

Тут Инна остановилась и погрузилась в свои мысли. Мне ничего не оставалось, кроме как так же остановиться и подождать дальнейших её действий.

– Я подумала, а насколько хорошо я знаю Гладышеву? – заговорила тут она, стоя на месте. – Видишь ли, я с ней никогда не говорила по душам, но зато говорила на тему Алины с Виталием. И меня всегда удивляло то, с какой странной затаённой нежностью в голосе он о ней отзывался. Я ведь видела только внешнюю сторону, видела только эту высокомерную, заносчивую и самовлюблённую дуру, которая абсолютно не понимает, как работает мир вокруг неё. Но Виталий видел что-то другое. Что-то, что заставляет его раз за разом возвращаться к Алине. Это и есть любовь, да?

– Я сразу вспомнила, как ты говорила мне в прошлом семестре, что настоящей любви не существует.

– Я буду дальше на этом настаивать, но пример Вити и Алины… – Инна продолжила путь, а я пошла за ней. – Может, и вправду есть? Просто тогда мне обидно даже становится – а где моя любовь? Где мой «тот самый» тогда?

– Я бы не сказала, что у Виталия и Алины дела идут в этом плане замечательно. По-моему, этому рада только Алина.

– Это верно. Но всё-таки Алина отдаёт всю себя Виталию, и это меня пугает. С одной стороны, я сразу спрашиваю себя: а я способна на такое? А иногда думаю: что есть в Алине такого, чего не было у меня? Почему Виталий уже который раз между мной и Алиной выбирает её? И… я знаю один ответ, но я не хочу в этот ответ верить.

– Вера Алины в то, что нужно быть хорошей женой, надеждой и опорой для своего мужчины? – предположила я. – Что-то о таком она мне однажды говорил, и я даже…

– Анальный секс, – прервала меня Инна.

Мой разум ненадолго завис, обрабатывая последнюю реплику и увязывая её с предыдущим контекстом. Но удалось увязать с тем, что я знала о происходящем. Стало быть, Дмитрий в тот день не врал. Но Инне необязательно знать, что я знаю, поэтому как бы мне не хотелось копаться в настолько интимных подробностях, мне пришлось изобразить недоумение и попросить пояснений.

– Гладышева без ума от анального секса, и это ни для кого не секрет в нашем потоке, – заговорила Инна. – Она только притворяется недотрогой, которую пугает сама возможность того, чтобы позволять в себя тыкать членом.

– Вот трепло…

– Эй, я это говорю, потому что…

– Я про Виталия – а кто ещё мог об этом рассказать? Алина слишком внимательно следит за такими вещами.

«А Дмитрий слишком не любит Алину, чтобы гордиться успехами с ней», – закончила я про себя.

– Да, тут Виталий поступил откровенно некрасиво, но, Снежка, если об этом все знают, то какой это секрет? И я считаю, что раз все знают, то могу смело это обсуждать. Секрет Полишинеля как он есть… – Инна вздохнула. – Что меня больше ужасает, это то, что они друг с другом баловались в задницу за моей спиной. Они уже на четвёртом семестре начали эти анальные баловства. Что касается меня, то мне этот анальный секс неинтересен. Пробовала, конечно, но никакого кайфа. Больше, прости меня за каламбур, геморроя, чем удовольствия. А вот Виталий обожает такие развлечения. А тут Алина, которая готова на всё, чтобы быть с ним. И…

Всё-таки увела Алина у неё Виталия. Как бы Инна не пыталась это оправдать, абсолютно любой человек, даже я, назову простым словом: увела. Есть ли термин «наставить рога» применительно к женщине?

– Вот и всё преимущество Алины передо мной – безумная податливость в тех аспектах, когда это никто не просит и не требует, и странная готовность на различные эксперименты. Вот и всё. Я понимаю, что Алина отдаёт всю себя, и при этом от этой отдачи она теряет что-то, что обычно зовётся здравомыслием… Слышала бы ты, какие она мне слала сообщения, когда снова сошлась с Виталием. Она мне открыто угрожала, чтобы я не смела даже думать вернуть себе Витю. Она всех, кто хоть как-то контактировал с Витей, так «предупредила». Она одержима Витей, но…

– Про то, что у Алины давно крыша поехала, я и без тебя знаю

И я пересказала наш с ней сегодняшний разговор.

– Вот и это тоже! – Инна закивала. – Так что об этом и я хотела поговорить: Алина представляет угрозу. Я серьёзно говорю –когда я сегодня отходила с девчатами в туалет, она увязалась за нами, а в туалете наорала на нас, чтобы мы не смели крутиться вокруг Виталия. А ещё она… – тут на лице Инны отобразилось смятение. – Да, много чего она нам наговорила. Всё перечислять будет некрасиво и нехорошо.

Но про её страсть к анальному сексу сказала. Никогда не могу понять, почему у разных людей в совершенно разных и практически никак не связанных между собой местах проступает своеобразная красная линия приличия.

– Алина опасна для общества, – сказала Инна, после чего выдала такой пассаж, который меня восхитил: – Она даже опаснее твоего бывшего. Тот сегодня весь день сидел и никому не мешал своим существованием. А вот она… Угроза. Причём серьёзная! Она того и гляди будет бросаться на людей с ножами!

Я могу тебя лишь поздравить – теперь в нашем потоке именно Алина – главный враг, против которого можно и нужно сплотиться. Ты не справился даже с такой задачей как быть персоной нон-грата и общим врагом, против которого надо сплотиться. Ты настолько оказался ничтожен, что даже лишился возможности быть антагонистом в героическом эпосе о дружном потоке экономического факультета.

– Я пока не знаю, как и что именно мы будем делать, чтобы остановить безумие Алины, но есть ещё один вопрос, который я бы хотела обсудить с тобой – магистратура.

– Я никому помогать готовиться к экзаменам не планирую, – сразу заявила я. – Я понимаю, что у нас «дружный» поток, вот только на кону – почти семьсот тысяч рублей, я не хочу рисковать даже этим. Поэтому даже не прости помощи.

– Я хотела тебя попросить мне помочь, но не с вопросами, а… как бы сказать?

– Связей с преподавателями у меня тем более нет, а если бы и были, я и сама ими не пользовалась бы, и вам не дала воспользоваться. Но говори, что ты задумала.

– Я задумывала с тобой договориться, чтобы на бюджет прошёл кто надо… Но тут я тебя понимаю – никто нам теперь не может быть другом в этой ситуации, – Инна нахмурилась. – Впрочем, ты была права – о магистратуре рано думать. Диплом бы написать. И с Алиной разобраться.

– Ты сначала скажи, как, а я уж постараюсь в этом плане помочь. Я буду её пытаться одёргивать, но… вот только в этом не будет смысла – она меня даже слушать не будет. Постарайся на Алину как-то через Витю… Хотя если бы ты могла, ты бы уже сделала…

– Именно. Виталий тоже как-то странно двинулся головой из-за Алины, и я даже не могу понять, это он серьёзно или притворяется.

Тут мы неожиданно остановились, и Инна сказала:

– Спасибо, что довела меня до дома! Я пошла!

Помахав мне рукой, она дошла до подъезда дома, напротив которого мы остановились. До меня дошло, что мы за разговорами явно прошли расстояние, значительно превышающее дорогу от университета до метро, плюс мы ушли куда-то вглубь этого района, но я на это даже внимания не обратила. Что же, буду добираться до метро – карты мне в помощь.

Этот день вышел слишком длинным, как по мне. Вот бы последующие были проще…

***

007

Во вторник я сидела дома. Света опять ушла на занятия ни свет ни заря, а вернулась только под вечер. Весь день я сидела и работала над статьёй и доводила до ума выпускную работу. Я планировала уже во вторник пойти к Юрьевой и уже завершить написание первой части, чтобы спокойно приступить к написанию второй, но она вчера написала, что сможет меня принять лишь в следующий вторник, так что придётся подождать.

Так что в следующий раз в университете я оказалась в среду. Пришла самой первой, села на передние ряды и задумалась о том, чем же я буду заниматься в ближайшие выходные. Сегодня я встречусь с Сергеевым и хочу уже с ним вплотную обсудить НИРС, так что ей на выходных и займусь. Быстрее сделаю – быстрее освобожусь, и именно по такому принципу я и жила всю жизнь.

Я никогда не ставила перед собой задачу быть всегда в первых рядах и учиться всегда на отлично. Я просто хотела делать работу быстро и качественно. И как-то так выходило, что «быстро и качественно» обычно оценивается на отличную оценку. Вот только теперь я точно должна сосредоточиться, чтобы экзамены в магистратуру сдать даже лучше, чем я могла это сделать без дополнительных усердий.

Впрочем, о чём это я? Пока что я должна разобраться с выпускной работой, а уже потом – магистратура.

Пока я сидела, погружённая в мысли о своём ближайшем будущем, в кабинет пришли Алина, Настя и Маргарита, которые принялись сразу же обсуждать свои личные дела. В них волей-неволей пришлось вслушаться – других источников шума не было, а ещё мне надо было понять, что может набедокурить Алина в ближайшем будущем, чтобы как-то быть к этому готовым. Но нет, Алина пока что просто пыталась придумать, как Вите сделать хорошо, как её поздравить с этим бестолковым праздником четырнадцатого февраля. Кажется, ты тогда уже пришёл в кабинет. В этом семестре ты стал настолько незаметным, что даже я, человек, чьи глаза постоянно обращены приблизительно в твою сторону, начала терять тебя из виду.

Для меня этот праздник всегда был вторым среди самых неприятных, после восьмого марта. Почему либо четырнадцатого февраля, либо восьмого марта некоторые парни, особенно старшеклассники, считали своим долгом подарить мне что-то вроде «валентинки», чтобы, я полагаю, выразить свою заинтересованность во мне. Я на эти ухаживания никак не отвечала, а парни обижались. Мне это тогда казалось странным, но сейчас я более-менее понимаю, что ими двигало и откуда берётся эта обида. Другое дело, что окажись я сейчас в похожей ситуации, я бы поступила так же, как и тогда. Никогда не понимала, на что рассчитывают парни, признаваясь в чувствах незнакомой девушке. Неужели они надеются, что она, поражённая их отвагой и стремлением показать свои чувства, решит с ними начать встречаться? Просто как можно довериться человеку, которого узнала буквально только что? Никогда этого не понимала и вряд ли пойму.

А ещё меня раздражало четырнадцатое февраля тем, что в моём классе все очень хотели его праздновать, но школа отказывалась признавать этот праздник, и это одноклассников бесило, ведь «в других школах этот праздник отмечают, а мы чем хуже?» вопрошали мои одноклассники учителей. Самое смешное, что «праздновать» надо было не прогулом школы, что было бы логично ожидать от школьников, а прямо мероприятиями, каким-то там признавашками и прочей романтической мишурой.

Теперь я более-менее понимаю, с чем был вызван такой ажиотаж. Сердце подростка любого пола – штука ужасно простая, но зато чрезмерно перенасыщенная гормонами и желанием любить и быть любимым, познавать себя и людей вокруг себя, экспериментировать и так далее. А этот праздник – настоящий повод дать волю подростковой страсти. И меня радует, что в студенческие годы об этом празднике все позабыли, а если кто и помнит, то не те, чья жизнь мне могла бы мешать.

До второй пары моя жизнь не была омрачена никакими посторонними разговорами людьми, которые мне могли бы мешать сосредоточенно думать, как именно мне писать мою же НИРС. Я знала, о чём там писать и даже догадывалась, как именно мне проводить расчёты. Хоть и наивно такое заявлять, ведь научный руководитель и нужен для того, чтобы помогать написать выпускную работу, а я посмела, дескать, взять на себя этот неблагодарный труд.

В перерыве между первой и второй парами подошла к Сергееву, чтобы обсудить с ним сегодняшнюю консультацию, заодно указать на один момент:

– Я не знаю, почему никто это не сказал, но у нас по чётным неделям четыре пары, а по нечётным – три, а Вы сказали, что будете нас ждать на четвёртой паре по чётным и на пятой – по нечётным.

– Да, в самом деле?.. – Сергеев залез в какие-то свои бумаги. – Хм, почему же я перепутал?.. Ладно, понял. Тогда я об этом объявлю в начале следующей пары. Ещё какие-то вопросы, Морозова?

– Вот как раз касательно сегодняшней консультации – она, значит, будет на пятой паре?

– Да, как только Вы освободитесь, можете подходить ко мне в кабинет. Ещё мне пока никто, кроме Вас и Гладышевой не отправил тему и научного руководителя НИРС. О чём думают остальные? Или они ещё ни с кем не договорились?

– Возможно, второе, – я решила хоть как-то выгородить своих товарищей по потоку. – Некоторые ещё даже со своими научными руководителями не обсуждали свой диплом.

– Это плохо, – сказал Сергеев. – Ну, ладно, это пусть они уже сами разбираются как-нибудь. Им сдавать диплом, а не Вам или мне.

Закончив со мной разговаривать, Сергеев покинул кабинет, а я не успела даже толком сесть на своё место, как рядом со мной нарисовалась Зинченко, которая сразу же спросила у меня:

– Ты же скинешь по-братски ответы на экзамены?

– Какие ещё экзамены? – я даже не поняла, что она такое несёт.

– Магистерские, конечно, – Аня наклонилась надо мной. – Мы ведь все тут дружные ребята, надо друг другу помогать.

– Я так не думаю. Помогать – хорошо, но не когда стоит вопрос денег. Вот если бы у тебя были эти ответы, ты бы их остальным скинула?

– Нет, конечно.

– Так почему должна я?

– А какой ещё от тебя может быть прок? – фыркнула Зинченко. – Ну ладно, не хочешь делиться ответами – твоё право. Ты лучше скажи, что хоть на этих экзаменах хоть будет! Или тебе даже это не позволяет сделать религия?

– Да не знаю я ничего, что вы прикопались?

– Ты же у Юрьевой, она тебе наверняка уже всё про экзамены сказала! – возмущалась Анна.

– Это лучше у Полянского спрашивайте, а не у меня, – ответила я. – Он за магистратуру отвечает в том или ином виде.

– Ой, ну тебе-то, поди, уже все билеты скинули? – усмехнулась Зинченко.

Тут раздался самодовольный голос Виталия, который сидел всё это время с Алиной, приобнимая её и осматривая окружающий мир взглядом сибаритствующего господина.

– Да ладно, Анечка, ей билеты и не особо-то нужны, – хмыкнул Витя.

– Вам бы думать о написании диплома и прохождении практики, а не о магистратуре, – заявила я. – Вы бежите впереди паровоза.

К счастью, тут мимо нас прошёл Сергеев, и Ане пришлось ретироваться на своё место, а я была оставлена в покое на целую пару. После окончания оной, Сергеева обступили многие студенты моего потока. Почему они это не сделали пару назад, я не знаю. Может, думали, что с ним нет смысла болтать, но когда увидели, что с ним разговариваю я, то решили сами спохватиться и взяться за ум? Неважно. Я же решила пообедать. Я всё ещё остаюсь живым человеком, которому нужно питаться. На первых курсах почему-то моих однокурсников почему-то очень удивлял вид меня, обедающей в столовых. Они каждый раз спрашивали меня, что я там делаю. А что я ещё могу делать, если не обедать?

Я отправилась бродить по университету, размышляя, где же мне перекусить. Увидела, что в дорогом и излишне слащаво-пафосном буфете нет очереди. А очереди нет, потому что цены кусаются, хоть и кормят в ней очень вкусно. Почему бы мне не побаловать себя, в самом деле? Заказав себе булочку и стакан кофе, села за столик, насыпала себе сахар и уже собралась было попить кофе в тишине и покое, но тут ко мне подсела Шульц.

– Не ожидала тебя тут увидеть! – сказала она.

– Ты удивлена, что я ем? – я размешивала сахар в кофе.

– Удивлена, что ты ешь в этом буфетике, – ответила Инна. – Посиди тут, я себе сейчас тоже кофе возьму.

Через пару минут Инна вернулась со стаканом кофе. Закончив с ним возиться, она обратилась ко мне:

– Что, Снежка, думаешь о поведении Алины сегодня?

– Она ведёт себя тихо и слава богу. Хочет сделать Вите подарок по случаю четырнадцатого февраля. Пускай этим себя развлекает. Главное, чтобы меня не трогала.

– Хм, ну ладно, – Инна отпила из своего стакана кофе. – Послушай…

– Постарайся, пожалуйста, своим втолковать, чтобы те меня не дёргали по разным вопросам, – я прервала Инну. – А то сегодня Аня ко мне приставала с бестолковыми расспросами. Может, ты видела, конечно, но постарайся в следующий раз такого не допускать. Считай это небольшой приятельской просьбой. Или условием сделки: ты держишь своих оболтусов на коротком поводке, а я тебе помогаю.

– Ладно… – Инне не нравилось, что я её тут отчитываю. – Но я недоговорила. Просто меня Виталий вчера спросил, чтобы я хотела получить на четырнадцатое февраля, и…

– Скорее всего, он решил быть галантным, но получилось, что он оказался немногим галантнее скользящего на льду слона, хотя аналогия так себе, ведь у индусов слон наоборот, олицетворяет изящество и грацию, – сказала я. – К тому же, Инна, чего ради я тебе должна давать житейские советы, если ты мне их давала так много, что я от них отказывалась, потому что мне они не были нужны?

– Жизнь вообще странно меняется, Снежка, лучше с этим смириться.

Я внимательно смотрела на Инну. Я всё боялась, что она откровенно подлизывается ко мне с какими-то своими целями, но понять это мне было сложно. Я знала, что мне нельзя с ней откровенничать, пускай сама Инна уже многое мне поведала такого, чего лучше никому не разглашать.

– Короче, сегодня не произошло ничего необычного, можешь не переживать, – сказала я и, доев булочку, взяла с собой стакан и сказала. – Пошли в кабинет, пока пара не началась.

На четвёртой паре (второй паре подряд по техническому регулированию) преподавательница сказала нам разбиться на шесть команд по пять человек. Я подождала, пока народ не разобьётся сам по себе, после чего подозвала к себе Мансура, Иру и Эмму, после чего позвала и тебя. Когда я взглянула на тебя, то старалась отчаянно вспомнить, что же ты сегодня сделал такого. Поняла, что ты себя за этот день вообще никак не проявлял, что, полагаю, в твоей ситуации – лучшее, что ты можешь вообще сделать.

Мансур не слишком одобрял твоё присутствие и твой статус нахлебника и талисмана нашей команды, но я знала, что если ты не будешь в команде со мной, то ты ни с кем в команде не будешь. Я готова была взвалить на себя ношу обеспечить тебе зачёт по предметам, так как понимала, что в этом семестре учебные пары будут скорее помехой, чем чем-то полезным. И, главное, мне не было сложно сделать всё за всех – задание было, как по мне, элементарным, так что мы с ним справились раньше всех. Мансур даже пытался мне помочь, но как-то не особо.

После конца пары я собиралась к Сергееву на консультацию, когда ко мне обратилась Эмма:

– Ты сейчас на нашу кафедру?

– А что?

– У меня сегодня консультация с Сергеевым, как и у тебя, вроде бы… Значит, я за тобой, да?

– Значит, за мной.

Как хорошо иметь дело с человеком, который не пытается меня переспорить, в самом деле.

Мы отправились в сторону нашего корпуса, и по дороге Эмма со мной заговорила:

– Какой-то дурной восьмой семестр получается. Не так я себе всё представляла.

– А ты его как себе представляла? Что весь наш поток в едином порыве братской любви примется вместе делать выпускную работу – одну на всех, ага – и бороться за светлое будущее?

– Было бы неплохо, на самом деле, но я про то, что всё выглядит как-то… очень бледно, что ли. Наверное, я, Снежка, говорю абстракциями…

– Говорить абстракциями тоже надо время от времени.

– Просто это всё как-то не имеет особого смысла. Мы будто просто уже отбываем номер, доигрываем роль в пьесе, до которой уже никому нет дела: ни зрителям, ни актёрам, ни режиссёру.

– Режиссёру пьесы нашей жизни было плевать с самого начала, Эмма – бог если и интересовался происходящим, то только когда первые люди жрали что ни попадя в его саду, а потом до того наворотили бед, что Господь решил их всех смыть, как смывают в унитаз испортившийся ужин.

– Я не про настолько абстрактные темы хотела поговорить, я про то, что я больше не чувствую вообще никакого духа единения.

– От тебя это странно слышать, Эмма. Ты всегда была человеком, который максимально не вписывался во всю эту концепцию дружного потока.

– Я надеялась, что хотя бы ближе к концу мы сможем найти общий язык. Возможно, я была просто слишком вдохновлена примером своего выпускного из школ… ой, прости.

– Меня не обижают рассказы о других выпускных, даже о других выпускных моей школы, – я попыталась улыбнуться. – Я тебя понимаю. Я регулярно слышала мнение, что только ближе к выпуску вся параллель более-менее сливалась в единое целое. Я даже таким похвастаться не могу, чего уж говорить о нормальном выпускном.

– Всё ещё поражаюсь тому, как ты спокойно говоришь о своём Выпускном спустя столько лет.

– Время лечит очень многое. А ещё лечит психотерапевт и общение с близкими людьми.

Эмма тряхнула головой – она явно хотела уже закрыть эту тему, да и я понимала, что мой треклятый Выпускной не должен быть такой уж главной темой.

– Будешь слишком много думать о том, почему в нашем потоке такой бардак, можешь поехать крышей, – посоветовала я Эмме.

– Твоя правда, – Эмма невесело усмехнулась. – Но я немного о другом хотела поговорить. Я что-то совсем перестала ходить в литературный клуб, так что не знаю, что там такого случилось, но в конце декабря…

Я сразу предположила: уж не связано, дескать, это с тем, что почему-то тебя удалили из чата литературного клуба.

– Да, именно с этим, – Эмма задумалась. – Ну, я решила, что у него напрямую спрашивать это нехорошо, да и все эти два дня он ходил как в воду опущенный, так что решила узнать у тебя, может, ты что знаешь. Или ты всё ещё не ходишь в клуб?

– Хожу, почему нет…

Я задумалась о том, как бы рассказать о тех событиях. Решила вкратце их описать, не вдаваясь в подробности. Эмму рассказ удивил, но она честно сказала, что может понять и тебя, и Виктора, который немилосердно выгнал тебя из чата, совершив своеобразную публичную казнь.

– Всё равно это неправильно – выносить сор из избы, – сказала она. – Я лишь надеюсь… хотя странное слово, «надеюсь»… что там был просто настолько грандиозный скандал, что такая мера была адекватной. Ну просто если его выгнали за какой-то пустяк, то тогда какой смысл в этом вашем литературном клубе? Нет его ни черта. Что же, получается, нужно всех и каждого выгонять, кто не согласен с генеральной линией партии?

Я этими вопросами не озадачивалась. Меня больше печалит, что я лично не была свидетелями той истории, я лишь знаю твою версию и версию девчат клуба, так что мне остаётся лишь делать выводы на основе своих мыслей.

– А что вы выбрали читать, кстати? – поинтересовалась Эмма.

– Всего «Ведьмака». Будем читать несколько собраний кряду по две книге на собрание, чтобы совсем уж не затягивать это дело.

– Вам что, настолько нечего делать, что вы будете три-четыре собрания обсуждать одного «Ведьмака»? – поразилась Эмма. – Я тогда тоже в деле, если что. Только надо будет прочитать, а то я только сериал смотрела.

Всё ещё не понимаю, что все находят в этом сериале. Как по мне, это ужасно переоценённое действо, да ещё и снято ужасно лениво и бестолково. Впрочем, это уже проблемы других людей.

За разговорами мы и не особо обратили внимания на то, что уже добрались до кабинета, где я обнаружила и Сергеева, и Полянского. Консультация с Григорием Матвеевичем шла где-то минут тридцать, и меня поразило, что он чуть ли не за меня расписал всю НИРС от и до в общих чертах. Как минимум, с этим я смогу написать работу за неделю. После консультации я выглянула в коридор и сказала Эмме, что она может зайти – мне ещё нужно было поговорить с Борисом Эдуардовичем, раз уж он тут оказался.

– Борис Эдуардович, я могу задать Вам один вопрос по магистратуре? – заговорила я негромким голосом, чтобы не мешать Григорию Матвеевичу и Эмме обсуждать её работу.

– Я бы сказал, что вам всем о ней ещё рано думать, но ты, Морозова, можешь задать вопрос, другое дело, поможет ли тебе мой ответ и не будет ли он слишком опережать события, – Полянский снова пустился в несколько абстрактные пространные рассуждения.

Поняв, что ответ – «да», я села рядом с ним и заговорила:

– Я хотела уточнить кое-что по целевому набору.

– Это не совсем ко мне, сразу предупреждаю, я могу лишь сказать общую какую-то информацию… – тут Полянский прищурился и посмотрел на меня. – А тебе это, Морозова, зачем?

– Общая информация, которая может кому-то помочь поступить: мне или ещё кому. К тому же, у нас на потоке есть как минимум два целевика, которым эта информация может помочь. Или не очень помочь.

– Просто я-то думал, что ты сможешь поступить и без этой палочки-выручалочки… Но спрашивай.

– Меня интересует количество целевых мест. На официальном сайте я нашла упоминание про шесть мест из тридцати бюджетных на направление подготовки. Как эти места распределены между шестью кафедрами нашего факультета? По одному целевому месту на каждую кафедру? Или как? И тогда, раз одно место, то будет и конкурс среди целевиков?

– Ты сказала всё так, как оно есть, зачем тогда задавать мне вопросы? – хмыкнул Борис Эдуардович. – Как минимум, так было в прошлом году. Как будет в этом, я не знаю. Но ты всё верно поняла, будет так, как ты описала. Но ты не об этом думай, а скажи, что тебе ответили по статье – тебе её утверждают?

– Утверждают, – ответила я. – Хорошо, я тогда пойду?

– Ну, если у тебя есть ещё вопросы, то можешь их задать, это ты ко мне обратилась с вопросами, а не я тебя сюда вызвал.

Я кивнула, попрощалась тогда с обоими преподавателями и отправилась домой.

5.2. Болезнь под названием "отчаяние". Её сторона. 008-011

008

После окончания первой учебной недели я находилась дома, работая над научно-исследовательской работой. Несмотря на громкое название, это было гораздо проще, чем можно было ожидать, и я хотела сделать большую часть работы уже за оставшиеся четыре дня недели, чтобы на следующей неделе хоть немножко отдохнуть. Хотя нет, отдохну только в середине семестра или ближе к его концу. Пока что нужно усердно поработать.

Света же дома появлялась редко. Утром уходила на занятия, а возвращалась поздно вечером, после чего заваливалась ко мне в комнату и садилась рядом со мной.

– Чего тебе? – спросила я однажды. – Я работаю, как видишь. Я же тебе год назад не мешала, если ты не помнишь.

– А я и не мешаю, – ответила Света. – Я просто хочу посидеть с тобой, потому что мне скучно.

– А что, твои подружки не могут тебя развлечь?

– Ну у тебя и выбор слов, сестрёнка…

Я решила даже не думать о том, что там себе навоображала Света.

– Ладно, а тебе не надо на практику ездить? – спросила тут Света. – Ты вроде говорила, что нужно поехать.

– Я там им не слишком нужна, а необходимую мне информацию могу получить дистанционно.

– Ленишься… – догадалась Света. – Это на тебя непохоже. И неужели ты не попытаешься набиться к ним на подработку?

– Нет уж, я бы предпочла работать в другом месте, – я старалась методично набирать текст и не слишком отвлекаться на сестру, но получалось так себе. – Поступлю в магистратуру, буду искать себе подработку, однозначно.

– Хм, какая ты ответственная, – Света зевнула.

– Тебе бы тоже не помешало, Света.

– Я знаю, но у меня на это времени нет – ты же сама видишь, что я из университета возвращаюсь лишь вечером. Так что и тебе, сестрица, советую либо найти такую магистратуру, где можно и работать, и учиться, или же сделать выбор: или ты учишься, или ты работаешь.

– А ты бы что выбрала?

– Я бы ничего не выбрала.

– Зато честно.

– Ты ещё скажи, что ты тоже выбрала бы «ничего».

Тут я спорить не хочу. Я умею работать, но я была бы последней дурой, отказывайся я от возможности отдохнуть.

Помимо этого мои выходные проходили вполне спокойно. В пятницу за ужином я спросила у отца:

– Пап, как там дела с целевым приёмом?

– Я как раз на днях обсудил этот вопрос с отделом кадров, они ответили, что это вполне возможно сделать, – сказал он. – Они даже нашли несколько договоров с твоим вузом на различные… ну, на разные там условия: и практика, и целевой приём, и всякое такое. Так что если у тебя, Снежка, всё так серьёзно не заладится, то тогда я готов буду тебе помочь, можешь не переживать.

Меня это успокоило. Я уверена, что желающих на целевой приём будет немного, и я смогу сдать достаточно хорошо, чтобы обеспечить себе самое первое место как минимум среди целевиков. Я убедилась, что моё будущее теперь в относительно надёжных руках.

За выходные я достаточно хорошо продвинулась в написании научно-исследовательской работы, чтобы договориться с Сергеевым о консультации на среду. На выходных со мной связалась Юрьева и написала, что хотела бы увидеть меня во вторник, чтобы продолжить работу над выпускной работой. Я продолжала читать «Ведьмака», когда выдавалась такая возможность – в моих планах было осилить всю сагу до следующего собрания, чтобы говорить максимально предметно. Думаю, у меня это получится без труда.

В понедельник я приехала в университет рано. Кабинет уже был, правда, открыт уборщицей, так что мне оставалось занять своё место и продолжить чтение «Ведьмака». На заходивших в кабинет людей я внимания не обращала, особенно когда оказалось, что самыми первыми в университет приехали Алина и Виталий.

– Блин, Морозова уже тут… – проворчала Алина. – А я так надеялась, что её не будет, и мы сможем тут вдвоём поделать штуки…

Вы бы хоть постеснялись такое вслух говорить. И вообще, если вам уже хочется наброситься друг на друга и заняться совокуплением, то поезжайте домой или…

– Ну, я знаю тут одно отличное местечко, где не будет никого, и где нам никто не помешает, – сказал Виталий, после чего прижал Алину к себе и поцеловал в губы. Несколько секунд я слышала чавкающие звуки поцелуя, пока Алина не промурчала:

– Ви-итя… Ну не тут…

– Так она на нас даже не реагирует, тут всё равно что никого нет, – фыркнул Витя. – К тому же, Алиночка, она о таком и мечтать не могла со своими неудачниками-парнями… Да и они все её бросили.

– Вот дураки… – Алина хихикнула. – Просто они поняли, что с ней слишком скучно…

– Поэтому ты зря ревнуешь меня к ней – я бы на такую ни за что не купился… – сказав это, Виталий продолжил целовать Алину, а я вспомнила про себя все те случил, когда Виталий абсолютно точно демонстрировал, насколько сильно он не купился на меня, да-да-да.

Мне больше вот что интересно – какого они хотят добиться эффекта? Я должна по их хитрой задумке сейчас намокнуть от возбуждения в сладострастном желании с кем-нибудь потрахаться? Я должна скрежетать зубами от зависти, типа «я тоже так хочу»? Они у меня вызывают лишь раздражение, какое вызывают ползающие по столу мухи – вроде бы и прогнать надо, но силы тратить не хочется. Я лишь надеюсь, что они настолько сильно увлекутся друг дружкой, что сейчас сюда кто-нибудь зайдёт и спалит их.

Прошло полминуты, как эти двое сосались, когда я услышала реплику Инны:

– Ну вы ещё потрахайтесь здесь!

Испуганный вскрик Алины, и я даже повернула голову, чтобы увидеть, что здесь происходит. Алина и Виталий отпрыгнули друг от друга, а в дверях стояли Шульц, Смолова и Зинченко. На лице последних двух девушек отобразилось искреннее отвращение.

– Слушай, Гладышева, если у тебя течка, то постарайся сдерживаться, – сказала Зинченко. – Так, а что тут Морозова делает?

– Они начали сосаться при мне, – сказала я. – Либо они слепые, либо они хотели меня на что-то спровоцировать.

– Вы мне просто завидуете, фригидные суки, – Алина презрительно фыркнула. – Особенно ты, Морозова.

– Ты можешь, Гладышева, не делать тупорылую хрень хотя бы один, сука, учебный день? – сказала Шульц и зашла в кабинет, после чего села рядом со мной. – Снежка, что тут стряслось?

– Да ничего не стряслось, девочки, не ссорьтесь из-за меня, – Виталий рассмеялся голосом антагониста, который обязательно попытается увести у главного героя его девушку, потому что чем ему ещё заниматься, в самом деле. – Просто у нас с Алиночкой такие хорошие и страстные отношения, что она просто не может сдержаться, да?

– Да-а-а… – Алина, судя по голосу, кончила от этих слов (и уж пусть это будет метафорой, а не правдой…).

Слава богу, скоро они сели в одну сторону, а Инна осталась сидеть рядом со мной. Когда в кабинет пришло ещё несколько человек, она у меня негромким голосом поинтересовалась:

– Так что случилось?

– Я уже ответила: пришла, сижу, приходят они и начинают прелюдии.

– И всё?

– Мне кажется, этого уже, Инна, достаточно, чтобы сделать какие-нибудь выводы. Чем они вообще думают?

– На Виталия это не похоже… – сказала Инна. – Он, конечно, обожает тискаться, целоваться и лапать, но всё-таки старается сдерживать себя…

– Мне как-то до лампочки, похоже это на него или нет, меня больше веселит, что они явно пытались меня спровоцировать на что-то…

Инна на это ничего ответить не смогла. Да и что тут можно было ответить кроме того, что это всё попахивает каким-то странным абсурдом?

Когда Добролюбов пришёл на пару и не смог с первой попытки вспомнить название своего предмета, после чего удалился за своими записями, я задумалась. Меня всегда удивляет то, что таких вот безалаберных и бестолковых преподавателей кругом пруд пруди. Но я могу их понять: чем больше они валяют дурака и не дают полноценных знаний студентам, тем дольше они все ценны как преподаватели. Они не хотят себе плодить конкурентов и новую смену. Вот она, геронтократия как она есть.

Пара прошла, что уже неплохо. Даже он дал какое-то задание. Будет ли он его проверять – вопрос дискуссионный.

Уже перед началом второй пары я сидела на своём месте, читала «Ведьмака» и вслушивалась в разговоры людей вокруг себя. Рядом со мной села Эмма, а рядом с ней – Жанна и Софья, и их компания меня несколько успокаивала. Они хорошие люди, правда.

– Мать твою, а я не сделала это правоведение! – сказала Настя, которая сидела с Алиной, Маргаритой и Виталием не так уж далеко от меня.

– Ой, да тут не до правоведения сейчас… – Алина жалостливо хныкала, а Виталий её успокаивал, гладя по голове. – Я тупая…

Интересно, как много людей согласятся с этой истиной?

– Ну, ты не глупая, ты очень умная, – говорил ей Виталий. – Кто тебе сказал такую глупость, что ты бестолковая?

Она сама себе это постоянно накручивает, причём, как я понимаю, это она так выражает свои комплексы неполноценности, связанные с тиранией родителей, которые её заставляют всегда быть на самых ведущих ролях, и Алина хочет попросту доказать самой себе, что она – не пустое место. К сожалению, для любого постороннего все эти реплики «Я глупенькая девочка» звучат как дешёвое набивание цены. Я этого не понимаю и не признаю. Я прекрасно понимаю, что в наше прогрессивное, толерантное и равноправное время женщина всё ещё может разыгрывать карту «слабой и зависимой милашки», и на это покупаются даже самые прожжённые феминисты (особенно феминисты, хочу заметить!), а Алина обожает отыгрывать миленькую и глупенькую дурочку, но…

– Все так говорят… – хныкала Алина.

– Они неправы и ничего не понимают, – сказал ей Виталий.

Я посмотрела на тебя. Ты, как и всегда в последнее время, лежал и дремал на парте. Я помню, что ты часто страдал от недосыпа ещё когда мы встречались, а уж со мной-то ты хоть в режиме был, а сейчас-то как? Или ты просто не хочешь всех этих дураков слушать?

– И у меня диплом не готов… – продолжала ныть Алина..

– У тебя ещё предостаточно времени, – Виталий продолжал её успокаивать. – И я тебе смогу помочь – у меня-то уже всё готово.

«Всё» – понятие растяжимое. Что конкретно у тебя готово-то?

– Ну и вообще тут только я да Снежана, наверняка, уже что-то делают, – сказал Витя. – Вон, неделю назад у Ани были проблемы. Таня тоже пока движется медленно. Инна буксует. Так что не бойся, Алина, без диплома ты не уйдёшь.

Вторая пара закончилась, и я перешла в кабинет, где будет третья пара. Решила, что пообедаю потом. Судя по тому, что в тот момент в кабинете были только ты, Алина, Настя и Маргарита, все остальные решили не откладывать приём пищи в долгий ящик. Может быть, мне надо было тоже пойти, если так подумать…

Алина и Настя принялись обсуждать свои свидания, а я пожалела, что не пошла в столовую – хуже, чем других женщин, женские сплетни не бесят никого. Я даже подумывала о том, чтобы поспешить ретироваться, как тут Марго начала откровенно наезжать, высказав то, что у меня было на языке, но что я не могла сказать по вполне очевидной причине – я-то в их разговоре не участвовала.

Дальше я старалась разговор не слушать, пока Алина не брякнула что-то в духе «у меня началась нормальная романтика, а не то, что у вас.» Это, Алина, было очень грубо с твоей стороны. За такую неосторожную реплику можно поплатиться. Они, конечно, твои подруги, но нужно знать же границу между дружескими подколами (хотя это прерогатива парней, как я понимаю) и откровенным наездом на ближнего своего.

– Что? – Настя недовольно хмыкнула. – Что значит «не то, что у вас»? У меня с музыкантом пока ничего серьёзного.

– Я уж тем более не хочу слушать критику в свой адрес от тебя, Алина, – сказала Маргарита, и я уже больше не могла притворяться, что не слышу их разговор. Я повернула голову так, чтобы, скосив глаза, видеть их без труда. – Я тебе серьёзно говорю, Алина: в отношениях главное – взаимное уважение, взаимная любовь и стабильность. У тебя пока что ничего такого не было, и ты постоянно ищешь каких-то проблемных парней.

Для меня всегда было загадкой, зачем род женский ищет таких вот парней и восхищается ими. Я всегда хотела понять, что движет девушками в этом плане, я даже пыталась как-то сама увлечься такими парням, но… но нет. Так и не смогла. И не жалею об этом. Меня раздражает, что я о девушках понимаю немногим больше, чем о парнях, и в итоге не понимают ни первых, ни вторых.

Но сейчас я чувствовала, что Маргарита высказывает ту мысль, которая её беспокоила уже давно, и что Алине это явно не придётся по вкусу.

Они ещё полминуты обменивались руганью, пока Алина в какой-то момент не произнесла:

– Слушай, это кто тебя такие слова надоумил говорить?

Хоть я и не двигалась, но всё равно напряжённо замерла. Алина выходит на тропу войны с ветряными мельницами, и при этом грозные лопасти мельниц уже готовы ничего не сделать с Алиной, но она уже скачет вниз на хромой лошадке, так что она очень скоро свергнется с лошадки на каменистую почву и расшибёт себе лоб. Алина ищет себе врага, и найдёт, уж помяните моё слово. Я уже даже догадывалась, что этим врагом буду я.

– Ты не могла такого сказать, Маргаритка, – Алина крутила головой, пока она не посмотрела на меня. – Это ты виновата?

Так и думала. За что мне это всё?..

После этого мы продолжили разговор на повышенных тонах, а я в выражениях решила не церемониться. Я уже устала от тебя, Алина. От того, что ты хочешь против меня что-то плести. Что ты хочешь меня выставить каким-то нестерпимым врагом. Ты ревнуешь меня к Виталию? Завидуешь моим способностям? Считаешь меня недостойной старостой? Что именно заставляет тебя с таким усердием находить во мне врага? Я знаю, что ты любого человека, который тебе не нравится, так демонизируешь, но что тебя побуждает?

В какой-то момент Алина с возгласом «Ах ты!..» сжала кулаки и выдвинулась в мою сторону, но, на счастье, Клика вернулась в кабинет. А где Клика, так и Виталий, и вот Алина уже жалуется ему на то, что я её, видите ли, обидела.

Мы продолжили скандалить, пока не началась пара. Она прошла своим чередом, я собрала вещи, чтобы отправиться на следующую пару, как надо мной нависла Алина и сказала:

– Я с тобой, Морозова, ещё не разобралась!..

Я осмотрелась – преподавательницы уже куда-то испарилась, что и объясняет

Я решила, что тратить на неё время – занятие очень глупое и нерациональное, так что уже собралась было встать, вот только к Алине на помощь поспешил Виталий.

– Меня очень не устраивает, что ты против меня и моей девушки плетёшь козни, – сказал он мне.

Я в их слова не слишком вслушивалась. Я смотрела туда-сюда, чтобы понять, как я могу их обогнуть, чтобы выйти в коридор.

– Алина, а ну угомонись, – сказала ей Шульц. – Ты, Виталий, ей не потакай почём зря.

Меня хоть радует, что в этом противостоянии с Алиной Клика на моей стороне. Я бы предпочла не иметь дела с такого рода и качества союзниками, но уж пусть будут хоть какие-то союзники, чем никакие союзники.

– Я и не потакаю, я просто хочу добиться справедливости и правосудия, – Виталий тут покрутил головой, будто кого-то искал… – Куда он сбежал, чёрт возьми?

– Вроде бы вы двое хотели со мной поговорить, – я сразу поняла, кого ищет Виталий, так что решила вызвать огонь на себя. – Я не плету против тебя, Алина, никакого заговора.

А ведь если подумать, то я сейчас лгу. Я определённо вступила с Инной в преступный сговор. Вот только я ведь лишь наблюдаю и никак не вмешиваюсь. И уж тем более не науськиваю никого против неё – Алина с этим неплохо справляется и без меня.

– Алина, пошли давай, – тут появилась Маргарита и положила ей руку на плечо. – Ну, немного мы не сошлись во мнениях, это что же теперь…

– Нет, ты мне тут зубы не заговаривай, – Алина убрала руку Марго.

– Я прошу тебя, Алина, прислушаться к голосу своего разума и понять, что никакого заговора нет и в помине, – сказала я.

Я покрутила головой и заметила, что почти весь поток смотрит на наш небольшой скандал. Надо с этим покончить как можно быстрее. Я говорю:

– Алина, я бы попросила тебя оставить свои подозрения при себе и для начала накопить доказательств заговора, а уже кричать о нём.

– Марго никогда бы не пошла против меня, она моя подруга! – Алина привела такой аргумент.

Этот разговор не имеет ни малейшего смысла. Алина как попугай повторяет одни и те же слова, и с каждым повтором всё больше и больше верит в истинность своих слов. Она всё больше и больше убеждает себя в существовании врагов, желающих ей всего плохого, и это по-настоящему печально. Я огибаю и Алину, и Виталия, но тут чувствую, что кто-то взялся за мою сумку.

– Если ты хочешь увести меня у Алины, то знай, что я никому никогда не изменяю, Морозова, – заявил мне Виталий. – Ты же теперь голодная сука, которая лишь хочет себе якобы достойного тебя самца, да?

Эта реплика с действительностью не имела ничего общего. Либо он сам, либо Алина вскружил ему голову так, что он поверил в свою исключительность и абсолютность, что любая женщина готова будет повеситься ему на шею, стоит ему лишь показаться.

Я не хочу спорить с этой репликой. Кто будет считать, что он прав, тем я не смогу втолковать даже то, что солнце и в самом деле встаёт на востоке, так что пусть каждый сам думает, сказал ли Виталий правду или нет.

Я дёрнула плечом, вырвав сумку из руки Виталия. Открыла дверь, чтобы уже выйти из кабинета, как Виталий решил продолжить тему:

– Не вздумай убегать, Морозова, просто так! Мы все знаем, какое у тебя холодное и бездушное сердце, что мы все для тебя – жалкие червяки, мешающиеся под ногами.

Я повернула голову, и к своему удивлению обнаружила, что в глазах лишь половины людей Клики увидела немое согласие с репликой Виталия. Что-то происходит такое, что заставляет всех нас пересматривать свою точку зрения на ситуацию на потоке. Посмотрела на Виталия. Он теряет авторитет? И теряет, потому что связался с Алиной или потому что до всех начало доходить, что он представляет собой как человек? Уж надеюсь, что второе.

Я вышла из кабинета и не успела отойти от кабинета на пять метров, как услышала сзади голос Димы:

– Снежка, подожди меня!

Я остановилась, оглянулась и увидела, что пока ещё из кабинета не все вышли. Дима же был один – ни Вики, ни Кати рядом не было.

Подождала, пока Дима догонит меня, после чего продолжила идти вместе с ним в сторону корпуса, где пройдёт занятие с Сергеевым. Поравнявшись со мной, Дима заговорил:

– Ты вовремя сбежала из кабинета, хочу сказать – там Инна взялась песочить Виталия и отчитывать его за недостойное поведение. Что это с Шульц стряслось?

– Развитие персонажа, наверное, – я задумчиво хмыкнула. – Что-то она за эти две недели здорово подобрела. Меня это может лишь порадовать… Ладно, а Вика и Катя куда подевались-то?

– Да они там задержались – остались посмотреть, что там происходит. Ну, что скажешь?

– Я много чего что могу сказать на практически любую тему, Дима.

Дима сказал, что твоё поведение его всё ещё печалит.

– Так и попробовал бы ты сам первый к нему подойти, – сказала я. – В конце концов, у него есть и гордость не подходить первым, и искренне непонимание устройства человеческого социума, чтобы не считать необходимым первым извиняться. Ну и… Возможно, он считает, что ты не согласишься принять его извинения.

– Это неправда… но лишь наполовину, – Дима засунул руки в карманы. – Я и сам не знаю, хочу ли с ним возрождать дружбу. Я не жалею, что общался с ним в студенческие годы, но я вот что думаю: а будем ли мы после университета общаться? Я после школы-то общаюсь, кроме девчат, только с Егором из третьей кафедры иногда, но и только лишь потому что иногда вижу его в коридорах. А после университета нас всех раскидает по жизни ещё сильнее, чем после школы. Так что… Может, лучше пусть наше с ним общение завершится на такой депрессивной ноте, но завершится хоть как-то? Несчастливый конец лучше вообще отсутствия концовки.

– Чувство незавершённости – это, конечно, неприятно, но что же тогда, совсем впадать в такую крайность? Впрочем, тут ты сам думай, как с ним быть.

– А ты-то что на эту тему думаешь? – поинтересовался Дима.

– Я ничего на эту тему не думаю, – солгала я. – Я уже давно ничего на эту тему не думаю.

Не знаю, почувствовал ли Дима фальшь в моих словах или нет, но он притих. Я не хочу думать на эту тему слишком много – я, в конце концов, не какая-то романтизированная дурында, которая только и может думать о своих чувствах. У меня есть другие дела помимо всего этого.

***

009

Во вторник я отправилась в университет на консультацию к Юрьевой. Когда проснулась, то была одна в квартире. Не слишком привыкла быть одной в квартире, обычно дома бывает сестра. На консультацию я приехала вовремя. Кабинет был закрыт на ключ, так что я стала ждать Валентину Евгеньевну – по идее, у неё сейчас занятия, так что скоро она должна подойти.

Пока стояла, то думала, в основном о ситуации в мире. Коронавирус начал свой марш по планете, и теперь всем нам лишь оставалось следить за развитием событий и ждать момента, когда эта зараза доберётся и до нас. Ситуация в моём потоке меня не беспокоила – у нас было всё стабильно бессмысленно и беспощадно.

Юрьева появилась в коридоре через пять минут. Подойдя поближе, она поздоровалась со мной и сказала:

– Дай мне пять минут, я переведу дыхание после пары и сделаю себе чай, а потом будем обсуждать.

Перевод дыхания после пары и изготовление чая отняло у женщины больше пяти минут, но я не возражала. Когда она меня пригласила внутрь, я зашла, села за её стол и стала вытаскивать из своей сумки распечатки по диплому и НИРС – пусть она всё посмотрит. Евгения Николаевна принялась изучать мои бумаги. Она это делала молча, и, судя по выражению лица, её всё устраивало. Закончив с выпускной работой, взялась за НИРС.

– Тебе так советовал писать Григорий Матвеевич? – поинтересовалась в какой-то момент Юрьева. Я кивнула. – Ну, ему виднее, но я бы так это всё оформила иначе…

Она стала корректировать мой текст и предлагать добавить те или иные абзацы, в основном, касающиеся введения.

– С другой стороны, если это тебе так сказал писать Григорий Матвеевич, то можешь мои правки и не принимать во внимание, – повторила Юрьева после того, как закончила смотреть мою работу. – Просто по опыту прошлых лет могу сказать, что введение лучше расширить. Остальное пусть уже Григорий Матвеевич думает…

Юрьева отложила в сторону мои бумажки и сказала:

– Принеси к следующей неделе отчёт по практике. Отчёт по практике, если ты помнишь, это вся аналитическая часть выпускной работы. Титульный лист Сергеев должен был выслать на почту.

– Да, он высылал все титульные листы. А мне просто распечатать или же ещё что-то дополнительно написать?

– Вступление у тебя уже есть, можно использовать его, а вывод у тебя – это реплика про то, что ты проходила-проходила практику и выявила то-то и то-то… – Юрьева посмотрела в календарь. – Ты опережаешь план на несколько недель. По плану ты должна сдать первую часть в начале марта, хотя всё равно не так уж существенно – защита первых двух частей диплома всё равно будет проходить в апреле…

Тут Юрьева замолчала, после чего сказала следующее:

– Если мы доживём до апреля, конечно.

– А что может произойти? – хотя я уже догадалась, что она может намекать на ситуацию с коронавирусом.

– Аркадий Борисович Ефремов был на собрании заведующих кафедр, и на этом собрании ректор университета сказал, что необходимо внимательно следить за ситуацией с этой эпидемией в Китае, и особенно за китайскими студентами, которые бывали в Китае на каникулах. На нашем факультете таких студентов нет, но на других – есть. Ещё ректор аккуратно намекнул, что если ситуация усугубится, то нас могут перевести на дистанционное обучение. Я не представляю себе, как они это себе воображают, но… Надеюсь, пронесёт.

Что-то я сомневаюсь. Если даже на высоких кругах начинают аккуратно говорить о всеобщем карантине и изоляции, то дело труба. Хоть сейчас и заболевших немногим больше ста тысячи, если я ничего не путаю, но где сто тысяч, там скоро и один миллион, а затем ещё один, и ещё один… Там и до одного миллиарда заболевших и общемирового коллапса недалеко.

– Так что лучше поспешить, пока ситуация не вышла из-под контроля, продолжила говорить Юрьева. – На следующей неделе у нас вторник уже рабочий день, так что приезжай с отчётом по практике и пиши пока работу с Сергеевым. К третьей части ещё рано приступать.

Я кивнула и уже вознамерилась собрать свои вещи и пойти домой, как тут Юрьева спросила у меня, куда ты пропал, после чего объяснила, что ты уже два месяца не выходишь с ней на связь и никак о себе не даёшь знать.

– Так что я беспокоюсь – время-то идёт, ты вот уже на треть всё сделала, а как у него ситуация, я не знаю, – говорила Юрьева. – Может, с ним что случилось?

– Вроде бы ничего такого не произошло, – я ответила после раздумий.

Разумеется, с тобой много чего случилось, но нужны ли Юрьевой все эти подробности твоей личной жизни? Я уверена, что нет. Я догадывалась, что ты можешь валять дурака, полагая, что у тебя полно времени, но… Но ты мог и в самом деле впасть в депрессию по причинам, которые лишь опосредованно относятся к учёбе.

– Ну ладно… – Юрьева снова погрузилась в раздумья. – Я ему тогда сейчас напишу, и ты тоже свяжись с ним. Может, с тобой он будет охотней вести переговоры.

Я не имела ничего против. Закончив обсуждать проблему твоего отсутствия с преподавательницей, я вышла в коридор и на ходу набросала тебе сообщение. Отправив его, подумала: а не слишком ли скупая вышла реплика? Вроде бы нет, ты должен был привыкнуть к тому, что у меня такой стиль ведения переписки с кем-либо.

Ответ от тебя я получила лишь когда села в трамвай до метро. Ты не спешил с ответом… Возможно, ты просто был слишком занят, чтобы мне написать. А когда в твоём ответе была фраза, что ты на предприятие, я успокоилась – ты не убегаешь от проблем, а просто так вышло, что совпали два события: твоя поездка на предприятие и моё сообщение тебе.

На этом разговор завершился. Предупредила, чтобы ты отписался Юрьевой, и на этом успокоилась. Если ты так и не напишешь ей, то уже она мне напишет рано или поздно. Я свою часть работы сделала. Теперь всё остаётся за тобой. Теперь ты и только ты должен взяться за ум, собраться душой и телом и всё-таки сделать то, что должен сделать – написать выпускную работу и обеспечить себе хоть какое-то будущее.

Я вернулась домой. Сестры дома не было, родители ещё не вернулись, так что я, приняв душ, ушла в свою комнату сушить волосы и стала думать: а если я слишком быстро напишу диплом, то что мне нужно будет делать? Наверное, надо будет всё-таки вплотную засесть за подготовку к магистратуре. Я пока что лишь собираю информацию о разных вузах, но не прорабатываю билеты. Непозволительная слабость, как по мне.

Я поняла, что если и буду поступать на магистратуру своей же кафедры, то буду обязана сдать все экзамены на сто баллов из ста. Меньшего от меня никто не ждёт.

***

010

В кабинет, где пройдут все три сегодняшние пары, я прибыла слишком рано, так как ещё никого не было. Я зевнула, села за своё место и стала заниматься своими делами. Весь вечер работала над выпускной работой, вот и вымоталась. Всё-таки я испытываю крайне странное ощущение усталости, словно она копилась во мне как радиация, и лучевая болезнь морального истощения меня всё-таки настигла. Я сидела и с некоторым трудом понимала, ради чего я сейчас сижу. Да, нужно закончить обучение в университете. А дальше? Я не знала – и никто не мог мне подсказать.

Появление Алины, Насти и Маргариты я упустила из вида, но журнал посещаемости занесла тот факт, что девочки пришли. К сожалению, в кабинете было слишком тихо, так что я слышала их разговор.

– Итак, рассказывай, что там с твоим музыкантом, – почти что потребовала Алина.

Тут я бросила на них взгляд – я хотела увидеть, пришёл ли Виталий, но его не было. Интересно, что так? Неужто поссорились? Это было бы хорошо, но, зная их, это дало бы лишь кратковременную передышку.

– Вот тут мне бы лучше с кем-нибудь из парней проконсультироваться, чтобы понять их мужскую логику, – сказала Настя. – Хм, Марго…

– Я не парень, но примерно могу понять, о чём они думают, – сказала Маргарита. – Рассказывай, что там стряслось.

– Да всё просто: мы общались с музыкантом – вообще-то у него имя есть, но не суть – общались, а потом он заявляет что-то вроде того, что он не хочет со мной больше общаться, он во мне видит замену своей бывшей, и он не видит во мне меня.

– М-м-м, а что у него за бывшая? – спросила Алина.

– Как я поняла, я на неё похожа внешне и характером, – объяснила Настя, – и его это расстроило. Он не хочет искать себе замену… Хотя я его понимаю – я бы наоборот предпочла бы найти себе такого парня, который был бы максимально не похож на предыдущего… Но вообще там у них такая история расставания! Он же из Кемерово, кажется, и с девушкой он познакомился там же, в Кемерово. Он учится здесь и подрабатывает по мере возможностей, вот только в какой-то момент родители той девушки сказали: «Не встречайся с этим нищебродом».

– Караул какой, – заметила Марго несколько безучастным голосом. – А что, её родители какие-то олигархи?

– Смеяться будете, но нет! – Настя невесело усмехнулась. – Сама она при этом учится в колледже на повара…

– Ну ни хрена себе запросы у девочки! – Алина аж поперхнулась от возмущения. – Какая-то никчёмная повариха считает, что ей не нужен музыкант! Это же творческая личность! И даже если он не зарабатывает слишком много, она поступила как последняя сука. Я бы так не сделала.

– Ой ли? – Маргарита озвучила мои мысли.

– Что значит «ой ли»? – фыркнула Алина.

– Уж не ты ли на первых курсах говорила, что хочешь себе богатенького мужа, который бы тебе подарил бизнес? – вспомнила Настя.

– Да я не могла такого…

Могла. Даже я помню, как ты об этом говорила всем нашим однокурсницам, когда мы шли домой. Кажется, это было во втором семестре, но я точно запомнила этот разговор. Другое дело, что ты сейчас. Алина, могла…

– Ну а давай будем вспоминать всех твоих бывших, – предложила Марго. – Олег – работает. Влад – работает. Стёпы – работают. Филипп – работает. Ибрагим – работает. Валентин – работал, если я ничего не путаю. Выбирала ли ты хоть раз парня, который не был либо обеспеченным изначально, либо который не обеспечивал себя сам?

– Ты Виталия не упомянула, – заметила Настя.

– А что его упоминать? – фыркнула Марго. – Он у нас величайший бизнесмен…

– Не надо мне тут только твоего сарказма, Марго, ладно? – Алина недовольно тряхнула волосами. – Виталий зарабатывает достаточно, но я его искренне люблю его вовсе не за это. Я его полюбила за характер, за внешность, а уже потом узнала, что он обеспеченный!

– Я вообще другое хотела узнать! – возмутилась Настя. – Просто это вообще нормально, что парни ищут себе такую вот замену девушками? И что мне делать? Просто он сказал, что попытается вернуть ту девушку.

– Ничего не делай, забудь про него, отпусти и так далее, – сказала Марго. – У вас это были бы не отношения, а херня. Особенно с учётом того, что он хочет вернуть себе ту повариху.

– Повариха, может, и сука, но ситуация романтичная: это так красиво, когда он добивается её! – Алина восторженно охнула. – Люблю, когда мужчины добиваются женщин!

Разговоры им пришлось прекратить, так как в кабинет зашла Клика. Виталия среди них не было. Когда разговор закончился, я вернулась к чтению книги. Меня не интересовало само содержание разговоров Алины. Меня беспокоило, что Алина может в результате этих разговоров принять странное или абсолютно неверное решение, которое вызовет кучу хлопот и мне, и ей, и всем окружающим.

Пара закончилась, не успев начаться. Я поняла, что надо позавтракать, но с кем и где, не понимала. Решив, что решу по ходу дела, вышла из кабинета и направилась в сторону столовых, и в коридоре на полпути к оным столкнулась с шедшими в противоположную сторону моего движения Эмму, Жанну и Софью.

– О, Снежана! – Софья подошла ко мне. Мы поздоровались друг с другом, после чего Софья поинтересовалась: – Что, опять не было пары по информационному менеджменту?

– Конечно, не было, – я недовольно проворчала. – С чего мы вообще решили, что этот препод возьмётся за ум?

– Впервые слышу, чтобы ты жаловалась на преподавателей, – заметила Жанна.

– Я точно была очень сильно недовольна Пепловым, и ещё недовольна Добролюбовым, – сказала я. – Ладно, я иду есть куда-нибудь… – и после небольшой паузы, спросила: – Вы со мной?

Трио девиц переглянулись, после чего они кивнули.

– Всё равно, получается, зря на пару ехали, – сказала Эмма. – Куда пойдём есть?

– Не в нашу столовую и не в блинную, – я сразу поставила такие условия.

Причины для таких условий были таковы: во-первых, мне не нравится местная еда, во-вторых, в столовой всегда обедает Клика, и, в-третьих, в блинной наверняка был бы ты, и я решила не мешать тебе трапезничать почём зря.

– Ну и прекрасно, я как раз хотела поесть чего-то калорийного, так что пошли в Мак, – сказала Эмма.

– Потом сгонять эти бургеры… – Жанна скосилась на свою фигуру (я почувствовала некоторое недовольство – Жанна не была толстой, и у неё была красивая зрелая фигура, в отличие от хотя бы меня). Наверное, будь я более бесцеремонной, ответила бы, что…

– У тебя же всё в сиськи уходит, чего ты боишься?

Спасибо, Софья, что озвучила мои мысли.

– Не за то, Снежка, – Софья рассмеялась.

Стоп, я это что, вслух сказала?

Повеселившись вволю, мы отправились в сторону Мака. Как-то само собой вышло, что я разговорилась с девушками – мы обсуждали наболевшее, а именно выпускную работу.

– Ты уже написала диплом? – спросила меня Жанна.

– Нет ещё, – я ответила серьёзно, а потом поняла, что этот вопрос требовал шутливого ответа.

– Мне нравится это «ещё», – сказала Эмма.

– Я что-то так и думала, что Снежана будет в завершающей стадии написания работы уже сейчас, – эта фраза принадлежала Софье.

– Я бы вам посоветовала не расслабляться, и я серьёзно говорю, – сказала я. – В ваших же интересах побыстрее всё сделать… И извините, что звучу как преподавательница.

– Да ничего страшного, мы и сами понимаем, что надо побыстрее делать, – Эмма помрачнела, – вот только… У меня вот Пеплов ведёт выпускную работу.

– Хо… – я издала странный звук, который выражал моё сомнение, сожаление, сочувствие и интерес. – И как это?

– Могло быть хуже, – ответила Эмма. – Вот у девчат Гаврилова, кстати. И у них нет таких серьёзных проблем.

– Она очень доходчиво всё объясняет и помогает чем может, – закивала Софья. – Мне даже неловко, что я была на её консультации только один раз пока, и толком ещё ничего не показала путного.

– Ой, да прорвёмся, – успокоила всех Жанна. – До нас же люди сдавали дипломы, верно? И мы сдадим как-нибудь. Не мытьём, так катаньем.

Вот он, студенческая вера в «авось». Кто-то говорит, что «авось» – это исконно русское понятие. Отнюдь – «авось» есть всегда и везде. Человечеству всегда проще надеяться на божественное чудо, что всё решится как-то само собой. Именно поэтому, возможно, и появилась религия – пусть кто-нибудь решит всё за нас, чего ради мы должны стараться.

Впрочем, сейчас у меня не было настроения для излишних философствований. Я болтала с девочками, и за разговорами мы и убили время до Макдональдса. Сделали заказ и нашли свободный столик. Жанна и Софья сели по одну сторону стола, а я с Эммой – по другую.

– Всё ещё не верится, что всё подходит к концу, – сказала Жанна.

– Ещё ничего не подходит к концу, рано ещё так рассуждать, – сказала я. – Так можно будет сказать только…

– На смертном одре, понимаю, – съязвила Софья. – Снежка, ну не ворчи ты. Нам осталось учиться полноценно всего два с половиной месяца.

– Четыре года позади… – произнесла Эмма.

Почему я так нервно реагирую на тему того, что всё подходит к концу? Неужели я жалею о каких-то упущенных возможностях? Или боюсь, что и в университете выпускной в том или ином виде пойдёт наперекосяк? Или я не люблю расставания? Вся жизнь будет наполнена расставаниями, я должна с этой простой истиной смириться. Неужели даже во мне проснулась сентиментальность?

Мне хочется сказать, что они переоценивают значимость студенческой жизни, но это было бы ложью. Я понимаю, что даже для меня эти четыре года много чего значили. В конце концов, именно в эти четыре года я познакомилась с тобой, и встреча с тобой изменила меня. За эти четыре года я так же смогла примириться с Выпускным.

– Серьёзно, что это за молчание, словно мы на похоронах? – повисшую тишину прервала Софья. – После выпуска можем ведь видеться, если будет силы и желание.

– Да с кем видеться-то? – я почувствовала, как мои губы искривляются в усмешке. – Мне ни с кем из вас не хочется видеться за некоторым исключением. С вами можно, не спорю, но…

– Вот вечно ты сразу рубишь правду-матку, – заметила Эмма. – Ну да, мы с тобой не настолько хорошие подруги, но зачем же так прямолинейно?

– Но ведь и в самом деле, с кем у нас четверых вообще сложились хорошие отношения с кем-либо? – сказала Жанна. – У меня есть Софья, у тебя, Эмма, только твой парень. А ты, Снежана…

Чтобы предубедить очевидную попытку изменить разговор на тему наших с тобой отношений, я сказала:

– Ну не Клика Шульц, это точно, и не окружение Гладышевой. Разве что компания Миронова ничего так.

– Дима, да? – Софья тут о чём-то задумалась. – Да, он нормальный парень, и Вика с Катей оказались не такими вредными, какими казались поначалу. Вика и вовсе преобразилась за эти годы.

– Вот она, сила любви – она поначалу казалась и была такой стервой, – вспомнила Эмма. – Без обид, конечно, если что. Не люблю вообще болтать о людях за их спиной, но… С другой стороны, наверняка сейчас… Снежка, как ты называешь компанию Шульц? Банда?

– Клика.

– Хм, занятно. Ну, значит, Клика точно нам все косточки промывает.

Нам принесли заказ, и мы приступили к завтраку. Я начала завтрак с того, что насыпала в кофе сахар и размешала его. Пока размешивала, решила кое-что уточнить:

– Интересно, а где Виталий-то? Меня этот парень настораживает, а тут его сегодня не было с утра, хотя Алина была.

– «Настораживает»? – Жанна чуть не рассмеялась. – Он чуть ли не прямым текстом к тебе домогается, а после этого ты говоришь, что он «настораживает»? «Настораживает» он тебя… После того, что он тебе наговорил в понедельник, он тебя должен не «настораживать», а как минимум приводить в бешенство.

– Не переживай, никто не верит в то, что ты к ему якобы пристаёшь или что-то ещё, – поспешила заявить Софья. – Или не пристаёшь, но он явно хотел показать, что вот есть такая ты вся плохая, которая пытается его увести от Алины.

– От этого разговора у меня пропадает аппетит и появляется понимание того, почему Снежана не хочет ни с кем из нашего потока общаться, – сказала Эмма. – Кстати, кто-нибудь планирует учиться здесь в магистратуре?

– Вряд ли – я не думаю, что смогу сдать экзамен, так что поступлю в другое место, – сказала Софья. – Жанна тоже ищет что-то другое. А ты, Эмма?

Эмма пожала плечами:

– Я сама ещё не определилась. Но… Не у нас буду учиться уж точно. Я вообще мечтала учиться на ВМК в МГУ, но сейчас меня увлекает робототехника, так что… не знаю.

Мне нечего было сказать на эту тему. Все и так понимали, что я остаюсь учиться здесь, и это меня устраивало. Пусть это будет тайной для всех, даже для тех, кто ко мне относится хорошо. Чтобы обмануть врага, надо сначала обмануть друзей.

– Тут ходят странные слухи об эпидемии, – я решила поднять эту тему. – Говорят, что высшее руководство нашего вуза подумывает о карантине.

– Какой ещё каранти… – но Эмма осеклась. – А ведь и в самом деле. У нас же полно иностранных студентов.

– Виталий! – тут Софью осенило.

– Что с ним не так? – я насторожилась.

– Он же недавно писал в чат нашей группы, что поедет в Италию на следующей неделе, – объяснила Жанна. – «Недавно» было ещё тогда, когда в Италии не началась эта вспышка. Интересно, он надумает туда ездить?

– Он будет полным идиотом, если не откажется, – сказала я.

В итоге он оказался полнейшим идиотом. Вообще не новость.

Мы вернулись в кабинет, и там никого не было. Мы сели неподалёку друг от друга и стали заниматься каждая своим делом. Скоро ввалилась Клика, сзади которой, словно пленные рабы, идущие за рабовладельцами, брели Настя и Маргарита – в самом центре Клики шёл Виталий с Алиной, и та светилась от счастья.

Они расселись на своих местах, и Алина начала ворковать вокруг Вити, словно кошечка во время течки:

– Неужели ты меня покинешь, Витя?

– Увы, с этим ничего поделать нельзя, – оправдывался он. – Эта поездка была запланирована задолго до всех этих событий, и из-за какой-то там простуды я не буду её отменять. Алиночка, пойми, что я еду туда по важным бизнес-делам, а не просто погулять по Италии.

– Но всё равно я волнуюсь… – Алина ужасно неправдоподобно отыгрывала роль верной жёнушки и преданной спутницы жизни. Или же она искренне в это верила, но выражала свои чувства максимально топорно. – Просто такие разговоры ходят…

– Ой, верь больше разговорам, – Виталий рассмеялся.

Они ненадолго примолкли, но потом Алина снова заговорила:

– Ви-итя, ну зачем тебе туда ехать?

– Надо, Алина, надо. К тому же, ты драматизируешь ситуацию, всё будет хорошо. Это всего лишь простуда, а паники развели, будто это бубонная чума.

Я бы могла объяснить Виталию причины, почему разводят панику, будто это бубонная чума, но пусть это останется на его совести. Это должна ему объяснять Алина, но с объяснениями у неё туго.

– Он не тупой! – вступилась за Виталия Алина.

– Маргаритка, ты чрезмерно драматизируешь ситуацию, – Виталий продолжал источать своим голосом высокомерное снисхождение. – Мне, конечно, свойственна вера в себя, но ни о какой самоуверенности речи не идёт!

Вот тут Виталий слишком преуменьшил масштабы собственного эгоцентризма.

– Ты просто мне завидуешь! – злобно прошипела Гладышева.

Я тихо выругалась. Опять продолжается позавчерашний разговор и разговоры недельной давности. Неужели в этом потоке нельзя прожить хотя бы один учебный день от начала и до конца без скандалов? Пусть уже и у нас будет эпидемия – нас хоть разгонят по домам!

– Ты слышала Тишину, Гладышева, даже она устала от тебя! – раздался голос Брусенцовой. Слышать, что она встала на сторону Марго, чтобы уязвить Алину, было ужасно потешно и грустно одновременно. – Серьёзно, Витя, зачем ты с ней таскаешься?

– Потому что люблю, – сказал Виталий.

– Витя… – судя по тону, Алина только что кончила от восторга.

– Господи, как ты заебала… – сказал Прокофьев.

Я смотрела в парту и пыталась придумать, как можно их урезонить. И чем больше думала, тем больше понимала, что ответ – никак. Они слишком любят друг с другом скандалить, им это доставляет извращённое удовольствие. Одни люди для боли и унижений ходят в БДСМ-клуб, а другие создают тут атмосферу хаоса и бардака. Им нравится ругаться, им нравится поливать других грязью, потому что, унижая других, они чувствую себя великими и сильными, они самоутверждаются.

– Жора, Серый, втащите этой дуре, – приказала Малышко.

Тут я повернула голову к скандалящим и увидела, что Алина стояла рядом с Марго, Виталий держал Алина за руку, а Прокофьев и Бедуинский отодвинули стулья, встали и уже явно намерились выполнить приказ Малышко.

В ситуацию вмешался Дима – он встал на пути между парнями и девочками и сказал:

– Так дело не пойдёт. Парни, вы хотите драться из-за этой бестолочи?

– Чёрт побери, у нас же тут не звериное, мать его, общество! – Дима пытался выступить голосом разума, и это у него получалось хорошо. На его месте должна была быть я, но я уже слишком сильно удостоверилась в абсолютной бесперспективности попытки успокоить этих людей. Пусть скандалят. Я хочу лишь верить в карму, что однажды они за всё заплатят.

– Парни, Алина, конечно, бестолковая, но она наша однокурсница и товарищ, – Артур встал рядом с Димой. – Да и непорядочно, как-то, бить девочку просто потому что она вас бесит.

– Мне не нужна твоя помощь, Миронов! – злобно процедила Алина. – Я и без тебя справлюсь!

– Она в прошлом семестре мало получила, Дима, – сказал Мансур – он сидел за партой и зевал. – Её жизнь ничему не учит.

Я поняла, что дальше делать вид, что это всё меня не касается я не могу. Я встала и подошла ко всем со словами:

– Просто угомонитесь уже или выясняйте отношение в коридоре. Вы меня все настолько утомили, что ещё немного, и я буду на полном серьёзе рассматривать возможность подать на вас всех жалобу в деканат.

Я очень не хотела пользоваться угрозой жалобы в деканат и каким-либо официальным расследованием, но что на них ещё может подействовать, если не открытая угроза и шантаж, ну в самом деле?!

– Ты что, стучать на нас будешь?! – прорычал Сергей и сделал ко мне шаг, но Дима встал прямо напротив него.

Неужели он всё ещё считает меня косвенно виноватой в событиях, которые произошли на его даче?

– С учётом того, что меня регулярно уведомляют о ваших кляузах в адрес студентов моей группы, в том числе и за твоим авторством, твоя реплика настолько лицемерна, что тебе, Бедуинский, нужно немедленно перестать жить, – поведение Сергея меня так возмутило, что я решила не сдерживаться, а сказать всё как есть.

Я тяжело вздохнула, после чего почувствовала, как мои губы расплываются в улыбке, и я на выдохе говорю самую честную фразу за сегодня:

– Как же я от вас устала всех за эти четыре года.

Я рассмеялась. С моей души упал камень. Как же приятно говорить правду людям в лицо! Как же приятно высказывать искренние чувства, будь то любовь, дружба или презрение! Как же приятно не носить маски! Как же замечательно жить в мире горькой правды!

Я смеялась, и не было счастливее меня в этом кабинете. Я и так старалась всегда говорить то, что думаю, но сейчас… Сейчас я чувствовала странное освобождение. Я перестала делать вид, что хочу поладить с Кликой или Инной. Она может на меня обижаться, принять всё на свой счёт (и тем самым подтвердить правильность моих слов), но как же мне нравится быть самой собой, как же это восхитительно!

– Аж на душе полегчало.

Я вернулась на своё место, и только сейчас заметила тебя. Ты, как обычно, спал. Или делал вид, что спишь. Я уже и забыла. Когда ты в последний раз хоть что-то делал и хоть как-то напоминал о своём существовании? Ты стал настолько незаметным, что я даже перестала замечать тебя.

Пришёл Сергеев, все расселись по своим местам, и лекция началась. Сергеев снова напомнил, что нужно поторапливаться, сказал, что сегодня с ним о консультации договорились Морозова, Смолова, Протопопов и Шульц. Я насторожилась – это значит, что после окончания следующей пары нужно незамедлительно выдвигаться в кабинет к Сергееву на консультацию, пока Смолова, Протопопов или Шульц не выкинут какой-нибудь фокус.

Во время перерыва в середине лекции я сидела на своём месте и взглянула на тебя. Я запомнила, что ты смотрел куда-то в пустоту, и по твоему лицу совершенно ничего нельзя было сказать о том, что ты думаешь, как и зачем ты думаешь. Ты просто сидел, словно отбывал какой-то срок. Я подумала, что, возможно, надо с тобой хоть о чём-то поговорить. Мне захотелось узнать, что у тебя на душе, но… но это «захотелось» было очень странным.

Мне ещё предстоит много работы в осознании собственных чувств. Я даже не понимала, что именно я должна чувствовать, глядя на тебя. Но, надеюсь, день, когда пойму, будет не за горами.

***

011

В четверг мне написала Инна со словами:

«Скоро двадцать третье февраля, так что, наверное, нужно, как и в прошлом году, вместе поздравить парней, как думаешь?»

Я ответила максимально прямолинейно:

«Я думаю так: если мы будем поздравлять всех десятерых парней, то я готова даже буду поддержать. Если нет, то увольте, я в этом абсурде участвовать не буду».

Инна над ответом думала долго – это было видно по тому, что надпись «Инна Шульц печатает» не появлялась слишком долго. Потом эта надпись появилась на достаточно длительный срок, и вот я получила ответ:

«Боюсь, есть такая вероятность, что если мы будем скидываться на десятерых парней, то многие девчата откажутся. Сама понимаешь, что его в нашей группе мало кто ценит. Я не хочу тебя обидеть или как-то намекнуть на что-то, я просто честно предупреждаю».

«Мало кто – это кто? Ты, Анна, Наталья, Дарья, Анфиса?»

«Меня можешь вычеркнуть. Но всё равно остаётся четыре человека в моей группе минимум. А в твоей ещё есть Алина, Настя, Таня, Оля и Валя. А, и ещё в моей Маргарита. Одиннадцать против девятерых. И это в лучшем случае – может вообще оказаться восемнадцать против одной тебя. Неучтённый голос – мой. Ну и вот получается, что проще не поздравить одного парня, чем не поздравить никого».

«А что сами-то парни скажут? Чтобы ты знала, в моей группе все парни к нему настроены относительно положительно. А в твоей только у Виталия и Ивана есть серьёзные к нему претензии».

«Я бы сказала, что в моей группе никому из парней он не нравится, так что выходит пять против четырёх в любом случае. Я понимаю, Снежка, что ты хочешь всеобщего равенства и блага для всех и каждого, но в самом деле, бодаться из-за такой ерунды – очень глупое занятие, скажу тебе честно. Короче говоря, ты скидываться не будешь?»

«Не буду, и не советую этого делать остальным моим однокурсницам, можешь так и передать. Если хотите на меня наложить санкции, то можете пожаловаться парням, что я для их подарка не скидывалась и пусть они тогда не будут поздравлять меня с восьмым марта».

Я хотела было написать, что «на худой конец я его могу сама поздравить», но подумала – а смысл поздравлять «от лица коллектива», если этот коллектив будет делать всё возможное, чтобы откреститься от такого поздравления? Лучше будет вообще тебя не поздравлять.

Тут я посмотрела на дату и обнаружила, что сегодня твой день рождения. Надо тебя поздравить с днём рождения. Не желая откладывать дело в долгий ящик, и пока Инна корпела над ответом, я отправила тебе простенькое поздравление, после чего прочла ответ Инны:

«Ну, как знаешь. Тебе виднее. Хочется тебе быть принципиальной – будь такой. Хотя, наверное, с принципами жить проще, я без понятия».

На этом наша переписка подошла к концу. Ну и пусть.

Я продолжила работать над НИРС, благо вчера я была на консультации, и мне теперь есть чем заняться. Работала я до возвращения Светы из университета. После того, как я встретила её на пороге дома, я ушла делать себе и ей обед, а она пошла мыться после дороги. Закончила она с водными процедурами аккурат к моменту, когда я расставляла тарелки с едой по столу. Света зашла в одном нижнем белье.

– Постыдилась бы, – буркнула я. – Ты бы хоть халатик какой надела.

– Да ладно, чего ты там не видела, – хмыкнула Света.

– Замёрзнешь ведь, – сказала я. Справедливости ради, у нас топили хорошо, так что Света могла себе позволить расхаживать в таком виде.

– Не замёрзну, не переживай, – Света села за стол. – Вот и ужин готов… Начинаю понимать, зачем парни хотят жениться – чувствую себя вернувшимся с работой мужем, которому милая жёнушка сделала ужин!

– Шуточки у тебя, – я поставила перед Светой чашку с чаем и села напротив неё, после чего тоже стала пить чай.

– Спасибо… – Света счастливо улыбнулась и отпила из чашки. – Кстати, тут у нас слухи ходят, что нас всех чуть ли не с марта посадят на карантин!

– «Всех» – это МГУ, что ли?

– Нас уж точно, – Света закивала. – Но это пока слухи, не переживай ты так. Или переживай – вот если я буду учиться дистанционно, то мы все дни будем снова проводить вместе.

Она рассмеялась. Если Света счастлива, то и я тем более довольна.

– Что это у тебя сегодня такое настроение хорошее? – спросила я. – Что-то случилось?

– Просто поняла, как ты мне нравишься, – Света хмыкнула. – Зачем нужен муж или жена, если есть младшая сестра, особенно такая хорошая? Можно я буду жить за твой счёт? Обещаю быть полезной и хорошей.

– Света, не дури, – я отпила из своей чашки. – Тем более я теперь даже знаю, из какого сериала ты позаимствовала эту шутку.

– Да я понимаю, – Света тяжело вздохнула. – Просто подумала: я буду очень скучать, когда нас жизнь раскидает по разным семьям. У меня, возможно, будет мой муж, у тебя – тоже. И будем видеться только по большим праздникам.

– Можно и не выходить замуж, а остаться жить вместе, – заметила я.

– А можно выйти замуж за одного парня, – предложила Света. – Вариант?

– Ох, шуточки всё шутишь, – только и сказала я.

Но и в самом деле, я никогда об этом старалась не думать, но скоро этой сестринской идиллии придёт конец. Каждая из нас разойдётся кто куда, мы обе покинем отчий дом, уедем жить к своим мужьям. С другой стороны, возможно, либо я, либо Света останутся тут жить со своим избранником. Я сразу подумала, что если мы вдвоём уедем к своим мужьям, то кому достанется эта квартира? Господи ты боже мой, а ведь квартирный вопрос стольких людей попортил.

Но всё-таки странно осознавать, что всему подойдёт конец, даже такой мелочи, как нахождению сестры рядом. Наверное, не будь мы так дружны, я бы это пережила спокойней, или вообще радовалась бы до глубины души, ведь наконец свалила эта бестолковая сестрица, которая только и может что мешаться.

– Вообще удивительно, что мы вроде так хорошо общаемся, – сказала в итоге я. – Просто, например, в моей группе я точно знаю, что у Гладышевой есть старшая сестра, и отношения у них ужасные. У остальных девочек есть старшие братья, но они слишком старшие, чтобы с ними как-то общаться…

– У меня в группе есть девочка, у которой разница с младшей сестрой в пятнадцать лет, – сказала Света. – Я этого не понимаю – зачем родителям рожать ребёночка в таком возрасте?

– У Вероники так же, – сообразила я. – Её самой младшей сестре сейчас как раз будет шесть лет, кажется.

– Но всё-таки… – Света задумалась. – А ты бы хотела, чтобы наши родители завели ещё ребёнка? Вот представь, что мы где-то в десятом классе, и у нас дома была бы малютка?

– А кто бы за ней следил? – сказала я. – У нас и мама, и папа работают, не на кого было бы оставить. Вот приедут родители, можешь у них спросить, почему они решили так не делать...

Я знаю, что одна из самых сильных сторон Вали Мережко – это её чрезмерно развитый материнский инстинкт. Она постоянно нянчится со своим племянником и очень этим гордится. Интересно, а из меня насколько хорошая вышла бы мать? И как мне надо воспитывать своего ребёнка? Или даже детей? Я никогда не задумывалась серьёзно о перспективе заводить детей и о том, к чему это может привести. А не думала, потому что не с кем было… И сейчас, в сущности, не с кем… А что я думала о детях, когда встречалась с тобой, я уже и не помню.

– Боишься становиться матерью? – поинтересовалась вдруг Света.

– С чего это такой вопрос? – я знала, что это не самый корректный вопрос. Было понятно, откуда он возник – мы тут о детках рассуждаем.

– Я вот не слишком боюсь, – заметила Света. – Меня больше беспокоит перспектива воспитания детей. Я восхищаюсь нашими родителями – они нас воспитали, по-моему, настолько хорошо, насколько это возможно. А сможем ли мы добиться такого же?

На этот вопрос ответ может дать лишь время.

– В беременности меня больше пугает перспектива отупеть, – честно призналась я. – Это, конечно, предубеждение, но всё-таки все эти шутки про «пузожителей», «тугосерей» возникли не на пустом месте. Я… Я боюсь, что у меня могут мозги набекрень от такого поехать.

– У нашей мамы же они не поехали, и у всех наших предков женского пола не ехали, так чего ради должны поехать у тебя? – Света хмыкнула. – Не нагоняй ты излишней жути, Снежана, всё обойдётся… А что, тебе уже есть, с кем делать детей?

– А у тебя разве есть?

– Я хочу уже закончить магистратуру, а уже потом снова строить свою личную жизнь, – ответила Света. – С меня хватит романтических похождений на ближайшие годы. Надо хоть немного взять себя в руки и заняться своим образованием. Парни никуда не денутся. Плюс, Снежка, у нас с тобой есть прекрасный козырь – генетика. Наша мама была красоткой до пятидесяти лет, так что и нас ждёт такое же прекрасное будущее! И нам некуда спешить – ещё и в тридцать, и даже в сорок у нас будет полно ухажёров, ха-ха. А ведь говорят, что пик женской сексуальности приходится как раз на тридцать-сорок лет. А у парней – на двадцать-тридцать. Теперь понимаешь, откуда растут ноги у всякой порнухи про зрелых дам?

Что правда то правда, наша матушка лет десять назад была очень хороша собой, но потом годы взяли своё, и теперь она выглядит на свой возраст. Да и наш отец сдал. Годы – штука такая.

– Вот только надо ли нам это? – сказала я, а Света в ответ лишь пожала плечами.

Уже вечером, после полноценного ужина всей семьёй (Света по такому поводу всё-таки оделась как человек) я удалилась к себе и проверила переписку с тобой. Ты прочитал, но ничего не ответил. Впрочем, а что отвечать? «Спасибо»? Ну только если…

Впрочем, меня ждут длинные выходные, и я хочу это время провести максимально продуктивно.

6. Дыхание смерти III: И снился мне ночью сон

Что такое коронавирусная инфекция COVID-19, ответственная за одну из самых масштабных пандемий двадцать первого века, думаю, теперь знают все. Благодаря средствам массовой информации, интернету и всеобщей глобализации, когда любой заболевший может поведать всему миру о том, насколько всё хорошо или, наоборот, всё плохо, об этой болезни известно столько, что можно разбудить любого посреди ночи, приставить пистолет к виску и, потребовав рассказать о коронавирусе, получить исчерпывающий ответ. Однако я считаю своим долгом как некоего летописца собственной жизни рассказать об этой болезни подробнее. Надеюсь, вирусологи, иммунологи, эпидемиологи и прочие эксперты в области биологии простят мои дилетантские объяснения. В конце концов, я – что-то вроде экономиста, болезни не являются моей специализацией ни в коем виде. Я буду рассказывать это с точки зрения обычного человека, который просто наблюдает в окно то, как мир погружается в пучину чего-то там нехорошего.

Все примерно знают, с чего всё началось: с небольшой вспышки в Ухани, предположительно, на пищевом рынке города, где, по старой доброй азиатской традиции, местное народонаселение продавало мясо различного рода экзотических с точки зрения европейцев (сюда я запишу Россию и США, как части этого «западного мира», как бы мне не нравился термин «западный мир») существ. Ну, вы знаете, что в Индии, что в Китае, что в Юго-Восточной Азии народ, будем прямолинейны, жрут всё подряд: многочисленных насекомых, всяких панголинов, летучих мышей, обезьян многочисленных. Это не было бы особой проблемой (их нравы, как говорится: хотят есть сверчков, пусть хоть из них бургеры в Маке делают), если бы не тот факт, что половина этих существ является распространителем опасных для человека заболеваний. Человечество уже сталкивалось с вирусом Нипах, который вырвался на свободу именно что после того, как кто-то в Индии поел летучих мышей. И теперь эта история снова повторилась.

С другой стороны, подтверждённых и стопроцентных доказательств, что всё началось именно на рынке в Ухане, нет. Это просто одна из самых распространённых и частых теорий появления вируса, что этот вирус каким-то образом скомбинировался с другим штаммом вируса в летучих мышах, а потом попал в тело человека, которое оказалось крайне удобным местом для развития вируса. Я должен это сказать, чтобы не наводить, возможно, напраслину.

Симптомы коронавирусной инфекции COVID-19 известны теперь, думаю, каждому. Во-первых, это проблемы с дыханием во всех проявлениях: кашель, одышка, спёртое дыхание, боль в области лёгких – первый и один из самых надёжных симптомов. Во-вторых, это лихорадка, то есть, повышенная температура тела. Если есть эти два симптома, то это уже повод серьёзно задуматься о своём здоровье и обратиться к врачу. А дальше начинается что-то странное. Количество вторичных симптомов мало того, что обширно, так ещё и поднимает большое количество вопросов. Казалось бы, лёгочная инфекция, но при этом среди симптомов выделяют: резь и боли в животе, проблемы с пищеварением, потерю вкуса и обоняния, конъюнктивит, боли в мышцах, головную боль, спутанность сознания, насморк, боли в горле, кровохарканье, сыпь и, помимо всего прочего, может вызвать цитокиновый шторм. У многих сразу возник вопрос: что это за болезнь такая, которая вроде бы лёгочная, поражает лёгкие, но при этом бьёт по органам чувств, по пищеварению и даже по глазам? Уж не искусственно ли она выведенная?

Я на этот вопрос ответ не знаю, и не горю желанием влезать в бесполезные конспирологические теории. Пусть этим другие люди занимаются. Я буду считать, что это особенно удачная мутация вируса, который смог найти лёгкий путь размножаться в теле человека и передаваться многим людям. В конце концов, основная засада коронавируса в том, что человек может быть разносчиком болезни, но при этом сам коронавирусом не болеть. У кого-то оно может протечь в лёгкой форме в виде обычной простуды, и человек даже не поймёт, что переболел коронавирусом, если только не сделает анализ на антитела.

Ещё засада болезни в том, что она может поразить кого угодно, и эффект будет разным от человека к человеку. Конечно, большая часть умерших – старики, в случаях которых коронавирус стал той последней каплей, что подорвала их иммунитет. Однако среди умерших есть и взрослые мужчины и женщины, которые могли как иметь прочие осложнения (ожирение, проблемы с дыханием, вызванные перенесённым в молодости туберкулёзом, предрасположенность к астме, повышенное артериальное давление), так и не могли иметь. Есть даже молодые люди обоих полов, которые просто сгорают за пару недель (не в первую очередь из-за цитокинового шторма). Умирают и дети, и даже младенцы. Словом, штука очень мерзопакостная, и пусть вас не успокаивает смертность в пять-семь процентов.

Причина, почему мировая общественность и все страны мира начали как угорелые вводить ограничения и предпринимать прочие меры в том, что никто не был готов к эпидемии. Никто не держал целые больничные корпуса под одну конкретную эпидемию. Никто не знает толком, с чем конкретно мы боремся и как именно нужно бороться. И самое главное – пережить первый удар, первую волну эпидемии с минимальными потерями, так как нагрузки на здравоохранительную систему каждой страны будут колоссальными.

К тому же, пять процентов – это немного, конечно. Вот только одно дело – пять процентов от ста тысяч, это всего-то пять тысяч. Другое дело – пять процентов от семи миллиардов жителей Земли. Это получается триста пятьдесят миллионов человек. Я пересчитал несколько раз на калькуляторе, потому что сам поначалу не поверил в то, насколько это много. Это две России, как минимум одна США, приблизительно треть Китая, треть Индии, приблизительно весь Европейский Союз. И это если брать среднюю смертность. Ещё не стоит забывать, что в некоторых странах она может быть ещё выше. Конечно, я не допускаю мысли, что переболеют все люди на планете. Я просто говорю, что нужно принимать меры в любом случае. Это явно не простой грипп, как некоторые люди заявляют. Это что-то принципиально особенное и что-то… странное.

К чему я это всё? Просто задокументировать в своей истории факт эпидемии? Рассказать о ней, потому что мне больше не на что тратить своё время? Нет, речь в другом.

Моя мама была в группе риска. Я не зря перечислил такие осложнения, как ожирение, проблемы с дыханием, вызванные перенесённым в молодости туберкулёзом, предрасположенность к астме, повышенное артериальное давление. Всё это было у мамы. Она полная, она в молодости болела туберкулёзом, у неё мать (моя бабушка) умерла от астмы, и в последние годы у мамы было стабильно высокое давление. При этом некоторые симптомы коронавируса были и у мамы: высокая температура, некоторого рода проблемы с дыханием.

Хочу ли я сказать, что у мамы был коронавирус, который не смогли вовремя выявить? Нет, ничего я не хочу сказать. В конце концов, это теперь не имеет особого значения, так как история с пребыванием моей мамы в больнице уже давно как завершилась.

***

В пятницу я проснулся рано, в девять часов. Мама ещё спала, так что умылся, затем вернулся в комнату и обнаружил немытые чашки. Поняв, что их мыть будет некому, кроме меня, ушёл с ними в кухню, где помыл посуду. Закончив с этим, ушёл к себе в комнату, где включил компьютер. Надо было работать над выпускной работой, но пока не было никакого желания. Я лениво ходил по разным сайтам, читал новости мира, смотрел смешные ролики и картинки и, должно быть, просто наслаждался отдыхом. Я ждал момента, когда мама проснётся, выпьет лекарства и, довольная жизнью, будет делать домашние дела, и тем самым начнётся обычное утро выходного дня. А ведь у мамы будет впереди ещё три дня на выздоровление, и выйдет на работу она только во вторник.

В итоге мама встала только в одиннадцать часов. Она умылась, после чего отправилась на кухню пить лекарства. Уже оттуда она позвала меня. Голос у неё было сонный и слабый. Я пришёл на кухню. Мама сидела за столом и пила свои лекарства: не только от простуды, но и ещё какие-то свои ежедневные таблетки и витамины. Уж сколько лет она их пьёт? Думаю, что давно. Я на это никогда не обращал внимания, не считал чем-то достойным внимания. Возможно, очень даже зря. Рядом с ней стоял измеритель давления.

– Что-то лучше не становится, – посетовала мама. – Еле-еле встала, померила температуру – всё ещё тридцать восемь. Давление кошмарное, даже называть страшно. Ладно, полежу ещё сегодня.

– Кашля нет? – я сразу вспомнил все симптомы коронавируса, какие только мог вспомнить. – Дыхание не спёрто?

– Не думаю, что коронавирус, да откуда ему взяться? – мама отпила из чашки, в которой явно было разбавлено жаропонижающее. – Температура не спадает, но надо что-то поесть… Сил готовить нет.

Я посмотрел на маму и задумался. Вряд ли я смогу что-либо ей приготовить, но я всё же сказал:

– Может, заказать что-то?

– Да, наверное, – мама кивнула. – Карта там есть.

– Ты что хочешь?

– Я и сама не знаю, – мама допила жаропонижающее. – На твой вкус. Я-то всё ем, это ты привередливый в плане еды.

Спорить с этим утверждением я не стал. Я вернулся к себе и заказал пиццу с роллами и лапшой. Оплатил с карты мамы и вернулся в кухню. Мама включила телевизор.

– Чай и кофе сделать? – спросил я.

– Да, будь так добр.

Пока я делал для себя чай и кофе, спросил у мамы:

– Ты же ничем серьёзным не заболела?

– Нет, не думаю. Думаю, просто грипп.

– Ну ладно, – меня это объяснение вполне успокоило.

Я закончил делать чай и кофе и унёс чашки к себе. Минут через двадцать мама поковыляла из кухни в свою комнату, по пути сказав:

– Я пойду дальше отсыпаться.

– А доставка?

– Принесёшь в комнату. Я там могу поесть.

Через полчаса приехал курьер. Забрал заказ и отнёс его в комнату, и мама уже спала. Разложив еду на её компьютерном столе и на небольшой табуреточке, которую мама использует, чтобы либо положить на неё свою сумку, либо отправить меня что-то доставать с верхних полок шкафов. Осторожно разбудил маму. Она с трудом разлепила глаза.

– Еда приехала, – сказал я. – Будешь?

– А, ты поешь сам, – ответила она. – Оставь мне всего понемногу и принеси сюда.

– Я уже сюда принёс…

Раз такое дело, то унёс все к себе, где позавтракал до отвала. Я съел приблизительно половину всего заказа, а остальное унёс к маме в комнате. К моменту, когда я оставил ей еду, она уже снова заснула. Я вернулся к себе и продолжил сидеть за компьютером. Я чувствовал странную нервозность на душе. Возможно, я просто слишком накручиваю, но мне искренне не нравилось, что мама так серьёзно заболела. Хотя она болеет всего первый день, это самый разгар болезни, самый тяжёлый удар по иммунной системе, к вечеру всё нормализуется, и мои страхи окажутся совершенно беспочвенны.

Работа не клеилась. Я мог минутами сидеть напротив раскрытого файла с выпускной работы, но не мог ни строчки написать, хотя передо мной лежали распечатки с поправками Юрьевой, моя записная книжка, в которой на нескольких страницах были расписаны идеи Юрьевой для моей работы. Я пытался что-то печатать, но меня снедала тревога за маму. Я вслушивался в звуки из соседней комнаты, но мама спала. Ничего не происходило, но это «ничего» меня пугало особенно сильно.

Я тряхнул головой. Просто паранойя, просто тревога за маму. Я почему-то слишком распереживался.

В два часа дня решил проверить, как там мама. Она всё ещё спала и к еде даже не притронулась. Я не знал, стоит ли её будить. Решил, что не стоит – пусть организм сам справится с болезнью. Во сне люди гораздо быстрее восстанавливаются и выздоравливают.

Мама очнулась лишь в три часа дня. Она шла в сторону кухни и, проходя мимо моей комнаты, сказала:

– Тридцать девять градусов. Давление только растёт. Становится только хуже.

Мне оставалось лишь кивнуть маме. Дело дрянь – других мыслей у меня попросту не было.

Мама ушла в кухню, где явно приняла ещё лекарства, затем ушла к себе, где, надеюсь, пообедала доставкой. Потом она сказала мне из своей комнаты:

– Я лягу дальше спать.

– Хорошо… – ответил я.

Шло время. Мама явно заснула, а я снова оказался предоставлен сам себе. Сидеть за компьютером не было никакого желания, и я лёг на кровать. Сна не было ни в одном глазу, я застыл в глухом ожидании каких-то изменений, известных оному лишь богу, одной лишь судьбе.

Вечером мама позвонила и вызвала скорую. Я понял, что дело ещё хуже, чем я ожидал.

Мама приковыляла в мою комнату и села на мою кровать. Она выглядела совсем измождённой.

– Сорок градусов, – только и сказала она. Про давление она даже не заикнулась.

Я с ужасом посмотрел на неё. Если температура и будет так расти, то скоро будет сорок два градуса, а это – верная смерть.

– Что это может быть? – я чувствовал, что мой голос дрожал.

– Я не знаю, но я никогда не чувствовала себя настолько плохо, как сейчас, – сетовала мама. – Даже когда у меня болел желчный пузырь, всё было не так плохо.

Она с трудом держала глаза в открытом состоянии.

– Всё будет хорошо, – произнесла она и, встав, пошла к себе. – Всё будет хорошо, я обещаю. Всё будет хорошо.

Должно быть, она успокаивала, в первую очередь, себя, а уже потом – меня. Я понимаю. Она чувствовала, что всё идёт под откос, и с этим она не знала, что поделать. Я встал вспоминать, а что может сопровождаться такой температурой? Я вспомнил, как болел ангиной в семь лет летом перед началом учёбы, и у меня тогда была такая же температура. Может, ангина? Но горло тогда должно болеть так, словно всё это горло превратили в раскалённую магму. А у мамы только температура и ужасная усталость.

Бригада скорой помощи приехала через полчаса. Я был вынужден открыть дверь и впустить их внутрь. Они проследовали в комнату мамы. Я сидел в своей комнате и слушал их разговоры, но ничего не слышал и не понимал. Я понял одно – маму кладут в больницу.

Мама стала собираться. Она меня вызвала помочь собрать ей вещи. Я туда понакидал то, что она просила, после чего вместе с мамой пошёл в сторону машины скорой помощи. Мама всё приговаривала:

– Не расстраивайся. Всё будет хорошо. Через пару недель меня выпишут. Ты у меня большой мальчик, продержишься. Я обязательно вернусь домой.

Мне не нравился тон, с каким она это говорила.

Маму погрузили в машину, и она уехала. Я же побрёл обратно домой и заперся на нижний ключ. Оказавшись дома, выключил компьютер – у меня не было никаких сил что-то делать, так что я лёг спать. Написал маме, что сам ложусь спать, чтобы та не переживала почём зря. Я закутался в одеяло, обнял плед и стал отчаянно сдерживаться, чтобы не заплакать. Я вспомнил, как мою маму так же забирали в больницу полтора года назад, но тогда я сам себе создал проблему одиночества. Я хотел тогда быть большим мальчиком и самостоятельно преодолеть её болезнь.

Сейчас же я оказался абсолютно один. Больше не будет Снежаны, которая обнимет меня и успокоит. Больше не будет Димы, который скрасит моё одиночество совместными играми и болтовнёй. Больше не будет никого. Я оказался предоставлен на ближайшее время самому себе.

***

На следующее утро я проснулся и первым делом полез проверять сообщения от матери. Она писала, что её положили в одиночку палату, что благодаря уколам, сделанным ещё в квартире, ей полегчало, и что её завтра повезут на обследования, чтобы понять причину болезни. Больше она ничего не писала. Я же заглянул в её комнату и обнаружил использованные шприцы и обёртки от них и ампул, которые лежали на столе. Сгрёб всё в кучу, кинул в мусорный пакет. В животе урчало от голода, но я старался не обращать на это никакого внимания. Потом поем. Мне теперь целую неделю минимум нужно будет как-то придумывать, как мне питаться. Очевидно, что никакой доставки, буду закупаться в магазине и готовить то, что умею, а умею я немного.

В ожидании ответа включил компьютер. В группе моего потока была странная активность, где Бедуинский агитировал всех проголосовать за него в каком-то странном конкурсе. Я обнаружил даже, что он добавил меня, всех людей потока и каких-то своих друзей и знакомых в отдельный чат, где просил всех проголосовать за него. Бегло пробежал по истории чата и хмыкнул, увидев, что первой из него удалилась Снежана, которая даже не стала дожидаться объяснений от Бедуинского. Но вся эта ситуация меня так взбесила, что я не просто вышел из группы, но и добавил Сергея в чёрный список, чтобы вообще не иметь с ним никаких дел.

Закончив с этим, стал читать новости мира. Оказалось, что пока я был занят сначала написанием выпускной работы, затем поездкой к Юрьевой, а потом у меня заболела мама, в Италии ситуация с эпидемией усугублялась с каждым днём. Меня очень радовало, что Виталий туда поедет – я надеялся, что он заболеет и умрёт. Или серьёзно пострадает, что было бы неплохо. Я всё чаще слышу, что после коронавируса в лёгких происходят какие-то драматические изменения, так что… Мне абсолютно не будет жалко, если он не вернётся оттуда в ближайшее время.

Покончив с новостями, всё-таки сел за работу, но шла она кое-как. Проще всего было внести правки Юрьевой, но я всё равно был напряжён. Я ждал вестей от мамы, а их всё не было и не было. Уже перевалило за полдень, а мама не отзывалась. К этому моменту я смог только разве что исправить ошибки в тексте, которые указала Юрьева, после чего отложил работу в сторону. Я терпеливо ждал звонка или сообщения от мамы. У меня уже скручивало живот от голода, так что я пошёл в кухню и стал искать хоть что-то, чем мог перекусить. Кое-что всё-таки нашлось.

После обеда я написал маме, спросил, как дела. Через полминуты она позвонила:

– Беспокоишься, да? – сказала она слабым и заспанным голосом. – Всё будет в порядке, обещаю. Ничего серьёзного.

– А что с тобой всё-таки? – спросил я. Я чувствовал, что голос мой нервно дрожит. – Что-то серьёзное?

– Просто подскочило давление, – ответила мама. – Оно же у меня шальное, скачет туда-сюда. А ещё дало о себе знать удаление желчного пузыря. Я же так и не смогла питаться правильно, всё ещё ем всё подряд. А больше нечем питаться. Но всё равно… не уследила я.

Я молчал. Объяснения мамы мне казались обнадёживающими, но всё равно я их принял. Хотелось верить, что всё обойдётся. Вот только тревога в моей душе всё ещё была, и я не мог от неё избавиться. Я чувствовал странную и фундаментальную неправильность текущей болезни. Может, меня напугали рассказы о далёком коронавирусе, может, это во мне говорило некое шестое чувство, я не знаю.

Мама, тем временем, сказала, в какой больнице она лежит – в той же, где она лежала полтора года назад, но уже в другом корпусе. Я помнил дорогу до неё. Мама мне назвала вещи, которые я должен буду привезти ей завтра. Вспомнил, что полтора года назад покупал ей странные бинты, назначение которых я так и не понял, но сейчас они не требовались. Хорошо это или плохо – непонятно.

– Ты там голодный? – спросила мама. – Закажи себе что-нибудь.

– Нет, не хочу есть, – ответил я. – Заказывать не буду. Лучше пойду и куплю себе чего-нибудь в магазине. Да хоть лапшу быстрого приготовления.

– Ты там с голода не помирай. Я вернусь через неделю-две. А пока посиди без меня.

– Не буду помирать, – я замолчал. – У тебя там точно не коронавирус?

– Мне сказали, что по симптомам не совсем подходит, но анализ всё равно заставили сделать. Через несколько дней должен приехать результат. Впрочем, это вряд ли он, но врачи хотят перестраховаться. Тут одних разговоров что о коронавирусе. Слышал, что в Италии начинается какая-то вспышка?

– Да, слышал, – мне казался этот разговор несколько натянутым, словно мама хотела сменить тему. Может, она хотела меня и себя обнадёжить. Пускай, я буду этому только рад. Всё равно до следующей среды я ни с кем, кроме своей мамы, разговаривать не буду, а в среду я хоть ещё с Сергеевым поговорю, но это же консультация, о чём мне с ним говорить нужно будет? – Ладно, ты мне звони, если что изменится.

– Ты тоже звони, если соскучишься. До связи.

Разговор закончился. Я чувствовал, что моё настроение слегка улучшилось, и непонятная нервозность отступила. Так что буду дальше смотреть сериалы и играть в игры, всё равно я сегодня вряд ли смогу ещё что-то написать в выпускной работе. За то время, что я играл и смотрел сериалы, мама написала несколько раз – писала о том, что приходил врач и мерил ей температуру. Всё ещё за тридцать восемь.

Вечером я понял, что дальше сидеть голодным не могу, так что отправился мыть чашки на кухню, а после этого выбрался в магазин, где набрал всякой ерунды, а также кое-какую еду и воду, которую попросила мама. Ближайшие выходные продержусь, а дальше видно будет.

Вернувшись домой, понял, что в пустой квартире находится очень тоскливо. Особенно неправильно было находиться в пустой квартире вечером. Будто бы мама должна скоро вернуться, но она не вернётся в ближайшее время.

Я поужинал. Кое-как разогрел себе купленные сегодня котлеты. Пока они грелись, сделал себе чай и кофе. Котлеты в итоге оказались сырыми изнутри, но я съел, так как был чертовски голоден. А если их запивать горячим кофе, то они даже не кажутся такими уж отвратительными. В итоге я поужинал, и с сытым желудком жизнь стала чуток светлее. А ещё мама написала, что ложится спать, так что, похоже, первый день без мамы я смог просуществовать.

Чашку чая унёс к себе (кофе я выпил, запивая им котлеты), и продолжил дальше сидеть за компьютером. Делать было нечего, время шло к двенадцати, а в квартире была неестественная для этого периода времени тишина. В комнате мамы не горел свет, а я ещё даже не планировал спать. В какой-то момент я отошёл от компьютера и прислушался к своим чувствам. Но я слышал лишь шум компьютера. Я чувствовал одиночество и тоску. Почему-то сейчас я не был так же встревожен, как полтора года назад. Возможно, потому что тогда я знал, что болезнь мамы очень серьёзная, но сейчас я даже не понимал, в чём эта болезнь заключается. Неведение меня успокаивало, но разве это хорошо? Если закрыть глаза, бабайка не исчезнет. К сожалению, нельзя отменить чьё-то существование, игнорируя или не зная об этом.

Я выключил компьютер и лёг спать. Сидел с телефона в интернете перед сном. Мне всё ещё никто не писал. Мелькнула мысль написать Снежке и сказать ей, что произошла такая вот оказия, что мама снова в больнице. Ну и что она скажет? Она же не приедет ко мне, это я прекрасно понимал. Да и… Да и…

Впрочем, зачем я буду мешать жить Снежане? Зачем буду напоминать ей о своём существовании?

***

Есть одна деталь, одно обстоятельство, одно «чеховское ружьё», за которым я слежу. Эта деталь – факт того, что Снежана мне так и не вернула ключи от моей квартиры.

Летом, когда мы сошлись, мама сделала Снежке копии всех наших ключей: два ключа от квартиры, от домофона и от почтового ящика. Снежана на них повесила брелочек с Эмилией-тан, я это помню. Она этими ключами часто пользовалась, и я как-то потом, уже после расставания, сообразил, что эти ключи она мне так и не вернула. Эта абсолютная мелочь, может, сам Снежана об этом давным-давно позабыла, но эта мелочь всё ещё даёт мне глупую, ложную и ничтожную каплю надежды, что однажды она воспользуется ими, чтобы приехать ко мне домой. Я не знаю, что ей может у меня понадобиться. Я надеюсь, что она захочет поговорить о нас двоих, и мы сможем снова найти дорогу к сердцам друг друга.

Поэтому я и перестал закрывать дверь на щеколду. Я упрямо жду Снежану, будто надеюсь, что она услышит мои молитвы и захочет меня как-то выручить. Но я знаю, что это – ложь.

В воскресенье я проснулся и пошёл умываться. Вернулся в комнату и стал проверять сообщения. Мама ничего не писала, но зато в чате моего потока снова была активность. Оказывается, сегодня двадцать третье февраля, день защитника Отечества, и девочки поздравляли мальчиков. Я уверен, что уже высказывал своё мнение касательно разговоров о том, что «не служил – не можешь праздновать». Девочки поздравляли мальчиков, а мальчики отвечали «ой, спасибо, вы самые лучшие» и сердечки ещё кидали. Тошнит. Я уже представлял, в какой пиздец выльется поздравления двадцать… какое там число будет среда? А, двадцать шестое февраля.

Я стал собирать вещи для своей поездки в больницу. Положил туда еду, бутылку воды и прочие принадлежности, которые просила мама. Собрался, оделся и вышел на улицу. Был холодный и туманный день февраля. Как обычно не было снега. Я уже и думать о нём забыл. Я смирился с мыслью, что уже настала весна со всеми вытекающими последствиями. Ну хоть не будет бесконечных весенних луж и весенней слякоти.

Сел в троллейбус. К моему удивлению, мой проездной ещё работал. Значит, у меня есть время до конца месяца на бесплатные поездки. Потом нужно будет оформлять студенческий проездной. Но сейчас я сидел в троллейбусе и смотрел в окно – ничего другого мне больше не оставалось.

До больницы я добрался за час. По памяти добрался до проходной, которую прошёл без каких-либо затруднений. Меня снова приняли за очередного студента какого-то медицинского училища. Дальше я стал крутить головой, ища корпус, где лежит мама. Нашёл. Потом стал искать, как туда войти. Вроде бы и с этим справился. Без каких-либо проблем добрался до лифта и поднялся на нужный этаж, где пошёл по коридору в палату мамы. Я надеялся увидеть её где-то на полпути, сидящей на лавочке и отдыхающей от уныния в палате, но мне пришлось дойти до палаты и зайти её, где и обнаружил маму, которая лежала, закрыв глаза, а у её кровати стояла капельница. Я позвал маму. Та открыла глаза и улыбнулась мне. От этой улыбки мне стало особенно больно – я чувствовал, что улыбается она сквозь силу. Я осмотрел палату. Кроме мамы тут, опять же, никого не было.

– Уже второй день на капельнице сижу… – сказала она. – Но ничего, ты тоже лежал три дня под капельницей, когда лежал с отравлением, помнишь?

– Помню, – я кивнул и поставил рюкзак на тумбочку и начал доставать вещи для мамы. – Куда их класть?

– Да можешь тут и оставить, – сказала мама.

Так и сделал. Опорожнив рюкзак, закинул его себе за спину и посмотрел на маму. Смотреть на неё без боли в сердце было тяжело. Она снова закрыла глаза.

– Что врачи говорят? – спросил я.

Мама молчала. Я уж испугался, что она заснула, но она в итоге ответила:

– Ничего существенного.

Этот ответ мне решительным образом не нравился.

– Что значит «ничего существенного»? – я возмутился.

– Они как-то темнят и не желают ничего говорить, – пояснила мама. – Может, не хотят спешить с диагнозом.

– А ты-то как себя чувствуешь? – я решил сменить тему. Пока что оставим в покое странное поведение врачей.

Мама молчала. Возможно, думала над ответом.

– Не очень, – призналась мама. – Ужасно устала и порой ужасно больно. Хоть дают обезболивающее, и боль проходит.

– Ясно… – я поджал губы, стараясь не дать волю своим чувствам.

– Поезжай домой, – сказала мама и приоткрыла глаза. – Всё будет хорошо. Если будут новости, буду писать, и ты мне пиши. Заскучаешь – звони. Не переживай, всё наладится.

Я кивнул. Хотелось побыстрее убраться домой и забыться в играх и аниме, сбежать от этой реальности куда-нибудь далеко и забыть обо всём на свете. Да и от меня сейчас ничего не зависит. Я ощущал странное бессилие, и это бессилие меня разъедало. Я терпеть не могу ситуации, когда мне приходится подчиниться воле случая.

– Хорошо, я домой, – сказал я. – Держись как-нибудь.

Мы попрощались, и уже через час я оказался дома. Придя домой, я по привычке сказал:

– Я дома.

Ответом была тишина. Я надеялся, что мне ответит, как полтора года назад, голос Снежки, но нет, меня дома ждала лишь темнота и тишина.

Я помылся с дороги и ушёл к себе в комнату. Впереди меня ждал очередной день, в который я попытаюсь писать выпускную работу. Но ничего не получалось. Я включил компьютер, и сразу же с головой ушёл в эскапизм. Хотелось сбежать, хотелось забыться, хотелось отвлечься от дел. Я в какой-то момент обнаружил, что болтаю сам с собой. Я комментировал каждое своё действие, отвечал на эти комментарии и вступал в перепалки.

Понадобился всего один день, чтобы у меня начала ехать крыша от одиночества.

В какой-то момент я решил посмотреть в интернете симптомы мамы и понять, что вообще с ней происходит. Но у неё были слишком общие симптомы, так что это могло быть всё, что угодно. Я оставил в покое попытки разобраться с болезнью мамы и просто стал тратить своё время на обычную рутину.

Время от времени мне писала мама. Говорила, что ей вроде бы становится лучше, что она уже может спокойно сидеть в телефоне. Я мог лишь порадоваться за неё. Мама всё ещё не знала, что конкретно с ней, врачи ей пока что так и не вынесли диагноза.

К вечеру желание поговорить с самим собой у меня пропало. Я стал думать об ужине. Как-то само собой вышло, что я сейчас питался только один раз в сутки. В остальное время я старался подавлять голод и жил на одном чае и кофе. Как я где-то прочитал, «еда – это всё, что не питьевая вода», так что считается.

На ужин я решил продолжить свои несчастные кулинарные изыски. Поняв, что с котлетами мне пока что не совладать, я решил разогреть блинчики с мясом. Когда они жарились, я вспоминал, что во времена оные, когда я встречался со Снежаной, я более-менее прокачал свои кулинарные навыки до сносного уровня. Но после её ухода все мои умения растерялись, я откатился на несколько уровней назад. Я вернулся к тому, с чего начал.

Вся история моей жизни – это постоянное возвращение к начальному состоянию. Любое развитие, любое движение в моей жизни, обречено на постепенную деградацию. Как бы я не пытался измениться, у меня это не получится. Я всегда окажусь в исходной точке, с которой всё началось. К чему я пришёл за эти четыре года в плане человеческих отношений? Я начинал с того, что у меня была только мама, и сейчас в моей жизни осталась только мама. Все люди, с которыми меня могло что-то связывать, уже очень далеко от меня во всех смыслах слова.

Я сделал блинчики с мясом и съел их без остатка и без особых сомнений. Они у меня получились не до конца прожаренными, но голод был сильнее. Поев, попил чай и кофе, после чего отправился спать. Пожелал маме спокойной ночи и, дождавшись ответа, смог с чистой совестью лечь в кровать.

Я лежал в постели и смотрел в стенку своего дивана-кровати. Обнимал пледик и старался не думать. Я слышал тишину, которая физически давила на меня. Я ощущал эту тишину и порождавшее её одиночество. Я в квартире абсолютно один. Мама сейчас засыпает, и одной лишь известно, что там с ней происходит в больнице. Я ворочался туда-сюда и не мог заснуть. Я пытался набить свою голову абсолютно любыми мыслями, лишь бы не думать о маме. Я чувствовал, что скоро не выдержу и буду плакать от одиночества. Я не хотел плакать. Я хотел быть счастливым и радоваться жизни.

Где-то в глубине возникла пугающая мысль: а что, если мама умрёт? Я точно так же боялся за неё полтора года назад, но тогда я знал, что ситуацию можно исправить, и ситуацию исправили. Сейчас я даже не знаю, что именно нужно сделать, чтобы предотвратить фатальный исход, поэтому угроза смерти мне казалась более осязаемой. Я отгонял от себя мысль, что мама может умереть, хоть и понимал, что она рано или поздно умрёт. Но лучше «поздно», чем «рано».

Мама, тебе нельзя умирать. Тебе нельзя ни в коем случае умирать сейчас. Я ещё даже не получил диплом. Мама, продержись ещё несколько месяцев, хоть как-нибудь! Если всё так плохо, то мы забьём на магистратуру, и я сразу буду искать работу! Мама, ты же выкарабкаешься, да? Ты же постоянно говоришь, что всё будет хорошо. Или же ты просто успокаиваешь саму себя и меня, скармливая мне и себе эту сладкую ложь?

***

Настал понедельник. Пошёл проверять сообщения – их не было ни от мамы, ни от кого-то на потоке кому-то другому на потоке, ни от кого-то ещё мне. Никто ничего нигде не писал. Написал маме, что проснулся – может, она не хочет меня будить? Написав, пошёл умываться. Посмотрел в зеркало и обнаружил, что с момента, когда я в последний раз брился, я успел снова обрасти. Стал вспоминать, когда брился. Оказалось, что это было в последний день каникул. Решил, что потом как-нибудь побреюсь, почистил зубы и отправился на кухню придумывать себе завтрак. Уже надо было чем-то перекусить, а то за два дня я съел одну пачку котлет и одну пачку блинчиков. Вот только стоило мне открыть полупустой холодильник, как всякое желание есть пропало. Дело не в том, что я увидел в холодильнике что-то отвратительное, просто когда я подумал о том, что надо есть, к горлу подступил странный ком, и всё желание питаться пропало.

Я пошёл к себе в комнату. Мама не ответила. Может, спит. А, может, она сейчас на каком-нибудь обследовании. Я надеюсь, что хоть после этого обследования ей хоть что-то скажут внятное о том, что с ней. Я же сел за компьютер, включил его. Впереди меня ожидал ещё один день, в который я не сделаю абсолютно ничего продуктивного, скорее всего.

Работа над дипломом не клеилась. Сначала отвлёкся на чтение новостей, потом на просмотр смешных видео, затем решил поиграть. Мама всё не писала и не писала. Я в какой-то момент даже перестал понимать, что именно мне следует делать вообще, так что просто сидел и смотрел в пустой монитор. Потом стал смотреть сериалы. Эта хроника моего одиночества начинает надоедать мне самому, но с ней я уже ничего не могу поделать.

Мама позвонила после двух часов дня:

– Меня только что вернули в палату. С самого утра была на обследованиях. Врачи всё ещё отказываются говорить что-то конкретное. Всё ещё температурю и всё ещё всё болит. Но не переживай, я прорвусь. Ты-то там как?

– Главное, что ты в порядке, а обо мне можешь не беспокоиться, – сказал я. – Я тут кое-как держусь.

– Вот и хорошо. А то мне тут совсем тоскливо лежать в одиночной палате. Ладно, не буду тебя отвлекать разговорами. Послезавтра у тебя университет, помнишь об этом? А то с этими выходными ты позабудешь дорогу в университет.

– Я прекрасно помню, – сказал я. – Ладно, скоро увидимся.

Мы попрощались. Что-то после этого разговора мне даже стало лучше. Я решил, что нет смысла грызть себя беспочвенными сомнениями дальше, так что решил потратить ещё немного времени на игры и аниме-сериалы. Я успею за вторник и четверг довести до ума свою выпускную работу. А если даже не успею, то просто буду всю ночь перед дедлайном сидеть и отчаянно доводить всё до ума. Работать в сжатые сроки у меня получается лучше всего.

С другой стороны, как бы эта моя привычка откладывать всё напоследок, не сыграла бы в итоге со мной злую шутку.

***

Я кое-как прожил понедельник, так что вот начался вторник. Я всё ещё был дома, завтра нужно будет пойти в университет, но сейчас я опять сижу на кухне и отчаянно придумываю, что мне нужно будет есть. Я вчера так и не поел за весь день, если не считать того, что я доел какие-то запасы сладостей из шкафчика для них. Но теперь надо было поесть во что бы то ни стало, потому что я уже заметно ощущал голод. В итоге понимаю, что надо выбираться из дома, потому что тот запас провизии, что я закупил в субботу или воскресенье (я уже забыл, когда это было), подходил к концу. Я пришёл в свою комнату и взял телефон в руки. Когда я проверял утром сообщения, то никто ничего не писал. Но сейчас увидел, что мама написала мне:

«Приезжай в больницу и возьми с собой мою записную книжку со всеми данными и паролями».

Это сообщение выбило меня из колеи. Предчувствие, которое меня, казалось, покинуло, снова вернулось, и я понял, что пора бить во все возможные колокола, так как ситуация явно принимает совсем уже серьёзный оборот, если мама мне напрямую сказала приехать к ней с этой книжкой. Я даже не мог пока что предположить, что именно ей может понадобиться в этой записной книжке.

Что же, я откладываю вопрос еды до лучших времён и быстро одеваюсь. После чего иду в комнату мамы и нахожу эту записную книжечку и аккуратно кладу её в свой рюкзак, чтобы из этой книжки ничего, не дай бог, не выпало. Одевшись, я поспешил в сторону остановки автобуса до больницы. Ожидая автобус, написал маме, что буду через час. Она ответила, что её перевели в другую палату в том же корпусе, куда её положили в пятницу. На этом переписка завершилась, а я сидел в троллейбусе, погружённый в мрачные ожидания того, что это окажется палата какой-нибудь интенсивной терапии, и когда я поднимусь в палату, то увижу маму, подключённой к различным аппаратам жизнеобеспечения. Я понимал и чувствовал, что ситуация усугубляется с каждым днём, и я не знал, что могу с этим поделать, как могу это изменить или как-то предотвратить.

От остановки до проходной больницы я шёл, с трудом переставляя ноги. Я будто бы боялся посмотреть правде в глаза, но знал, что рано или поздно мне придётся с этим столкнуться. Снова на проходной не было никакого затруднения с попаданием на территорию. Дошёл до корпуса, добрался до лифта. Поднялся на нужный этаж и отыскал нужную палату.

Сбылись мои самые мрачные прогнозы. Я зашёл в палату, а мама лежала в кровати с закрытыми глазами, а вокруг которой было несколько аппаратов, которые явно считывали показатели организма мамы. Я в медицинском оборудовании не разбираюсь, но теперь я ощутил, что ситуация стала настолько серьёзной, насколько это вообще допустимо. Теперь я ощутил самое настоящее дыхание смерти буквально за своей спиной.

Мама открыла глаза и поприветствовала.

– Присаживайся, – сказала она.

– Что с тобой? – спросил я, ища, где тут есть стул или табуретка какая-нибудь. Стул нашёлся.

– Мне под вечер стало хуже, – ответила мама. – И меня перевели в эту палату… – мама вздохнула. – Я, может, зря паникую и зря тебя вызвала, но… Просто я поняла, что если я умру, ты же вообще ничего толком сделать не сможешь. Вот просто представь, что я, не дай бог, из больницы живой не выйду. Вот как ты будешь за квартиру платить, хотя бы? Ты же не знаешь, где пароли отыскать. Или вот останутся после меня мои карты, ты же с них деньги с трудом вытащить сможешь… – тут мама задумалась. – Возможно, лучше стоит перевести все деньги тебе, пока не стало поздно.

Я не прерывал маму. Я весь её монолог сидел и смотрел куда-то в сторону, с другом сдерживая слёзы. То, с какой готовностью и убеждённостью говорила мама о своей предполагаемой кончине, меня очень пугало. Я подумал, неужели мама с самого первого дня в больнице знала, что она больше живой не выберется отсюда? Нет, просто мама паникует. Наверняка это просто паника. Наверное, врачи её чем-то таким запугали, вот теперь мама и считает, что её дни сочтены.

Пока я молчал, то упустил из вида, как мне на одну из моих карт капнуло сначала сорок тысяч, затем двадцать, а потом ещё тридцать тысяч. Итого всего девяносто тысяч.

Я знал, что мы не самая обеспеченная семья, но чтобы настолько? На моих картах, где я коплю свою пенсию и стипендию, денег в три раза больше! Я, конечно, копил это всё четыре года, и часть расходов мне покрывала мама, но всё-таки… Как-то ужасно больно осознавать, что в минуту кризиса у нас вообще нет денег.

– Это всё, – подтвердила мама. – Есть ещё несколько десятков тысяч на одном резервном счёте, но… пусть деньги будут пока там.

Я сложил всё в уме. Четыреста тысяч, в лучшем случае.

– Всё-таки мы с тобой слишком привыкли жить на широкую ногу и не думали о будущем, а теперь уже поздно, – мама грустно усмехнулась.

– Подожди, почему поздно-то? – я посмотрел на маму. – Всё же обойдётся, да?

– Я и сама не знаю, – мама покачала головой. – Я, конечно, уже чувствую себя лучше, чем вчера вечером, но… Но просто я лежала утром и поняла, что лучше сказать тебе, как нужно вести хозяйственные дела, сразу, чтобы ты где-нибудь это записал и не забыл. Ты же помнишь, я веду всю бухгалтерию, печатаю все квитанции, брошюрую их. Ох… – мама перевела дух. – Даже не знаю, с чего мне начать тебе всё объяснять…

– Мама, ты лучше скажи, что с тобой? Ты так и не сказала чётко, что с тобой происходит. Почему ты это скрываешь от меня?

– А нечего толком говорить, – мама вздохнула. – Никакой конкретики врачи мне не говорят, а просто выносят вердикт, что если всё будет дальше усугубляться, то до конца года я не дотяну.

Эта фраза была как удар ножа по сердцу. Я в полном ошеломлении уставился на маму. Та лишь кивнула:

– Так что мне нужно дождаться, когда ты получишь диплом, а уже потом могу умереть с чистой совестью… Жалко, что магистратуры тебе не видать…

– Тебе ещё рано умирать, – запротестовал я. – Мама, ты слишком рано теряешь надежду! – я сам стал хвататься за первую попавшуюся соломинку.

– Я знаю, что рано, но… – мама отвела взгляд и замолчала на некоторое время. – Вчера у меня было что-то вроде приступа. Вечером я с трудом могла не то что разговаривать, даже дышать было почти невозможно. Когда я пришла в себя, в голове была мысль: я скоро умру. Меня эта мысль напугала, и я поняла, что у меня и в самом деле времени осталось ничтожно мало. Может быть, я не умру в этом году, но через несколько лет точно. Так что… так что нужно спешить.

Она начала мне медленно и дотошно объяснять, как она со своего компьютера оплачивает квартплату, интернет, свет и воду (как брать показатели счётчика, я знал и так), где в шкафу с документами какие документы лежат, как снять деньги с её карты в случае необходимости. У меня в рюкзаке была и своя записная книжка, так что мне оставалось лишь всё записывать за мамой.

Закончив с этим, мама спросила:

– Что в мире происходит? А то я толком новости не читаю. Как там коронавирус?

– Живее всех живых, в Италии настоящая вспышка, – ответил я. – Как минимум на фоне остальных стран Европы. Ну и… Вроде ничего другого не происходит.

– А ты как там? Очень сильно скучаешь без меня?

– Скучаю, – признал я. – Мне особо нечего есть.

– Зайди после больницы в Мак, например, – предложила мама. – Не мори себя голодом.

– Лучше скажи, что я могу приготовить дома на те деньги, что я проем в Маке, – возразил я. – Просто…

– Да, надо экономить, – согласилась мама. – В этом месяце зарплату мне уменьшат из-за нахождения в больнице, так что надо будет затянуть пояса. Ну ничего, мы прорвёмся. Ну а ты же вроде раньше даже умел готовить. Что, всё позабыл?.. Ну, вроде котлеты ты умеешь готовить. Можешь лапшой питаться. Яичницу вроде бы ты делать умеешь… С голоду не помрёшь, да?

– Думаю, да…

Я замолчал и посмотрел на маму. Та прикрыла глаза.

– Ладно, езжай домой, – сказала она. – Завтра иди в университет и не вздумай прогуливать. Тебе надо продержаться каким-то образом всего четыре месяца. Мне тоже…

– Не надо так говорить, – я на этих словах постарался сдержать себя, чтобы не заплакать.

Мы попрощались, и я отправился домой. Автобус довёз меня до крупного магазина на другом конце моего квартала, где я и закупился едой на ближайшее время. Я старался уложиться в тысячу рублей, так что не купил никаких излишеств.

Вернувшись домой, разогрел купленные шницели и съел их вместе с чаем и кофе. Про себя подумал, что, возможно, лучше будет умерить своё потребление кофе. Капсулы к кофе нынче очень дорогие, а где брать дешёвые, я не знаю. А растворимый кофе пить я тем более не хочу.

После ужина я вернулся к себе. Посмотрел на время – время хоть и было всего восемь часов вечера, но садиться за выпускную работу было уже поздно. Да и время у меня ещё есть. Надо будет во что бы то ни стало сделать всё завтра. Завтра я точно буду вечером дома, если только не случится чего-то срочного. В четверг я, скорее всего, поеду навещать маму. В пятницу поеду тогда после Юрьевой…

Я забрался в постель и понял, что сегодня удастся заснуть очень быстро. Я был вымотанным как физически, так и морально. Впереди меня ждал всего один учебный день, но он мне уже заранее не нравился. Так что написал маме, что ложусь спать, и прикрыл глаза.

***

Вставать по будильнику в шесть тридцать утра и не видеть рядом маму было так непривычно и странно. Но пока что такова реальность моей жизни. Я встал, умылся, попил воду и пошёл одеваться. Попутно написал маме, что отправляюсь в университет. Стал вспоминать, какая сейчас, по идее, неделя. По идее, сегодня будет две пары у Сергеева. О, точно, я же к нему на консультацию сегодня пойду, вспомнил! И, наверняка, сегодня ещё будут поздравлять мальчиков моего дружного потока. Интересно, когда они эту церемонию награждения проведут?

До университета добрался без особых проблем. В конце концов, чего мне до него добираться, если я это делаю уже пятый год подряд? Добрался до кабинета, зашёл внутрь. Я приехал довольно рано, так что внутри сидела только Снежана. Я сел на своё место и положил голову. Ночью спалось плохо, так что я хотел хотя бы сейчас, до начала пар, немножко отлежаться. Маме я уже отписался и о том, что проснулся, и что поехал в университет, и что приехал туда.

Мы сидели вдвоём и молчали. Ничего не происходило, и я стал погружаться в сон. Тут сзади скрипнула дверь, и кто-то вошёл в кабинет. Но судя по разговорам, это были Алина, Настя и Марго.

– О, а ты боялась, что он уже тут! – Алина облегчённо вздохнула.

– Так он вроде бы так рано и не приходит, – заметила Настя.

Девочки, судя по скрипу стульев, сели на свои места, и Алина заговорила:

– Ну вот и получается, что какого хрена они всё ещё встречаются? Она же грубая и несерьёзная, и с парнями водится только чтобы с ними развлечься.

– Ты ведь даже не знаешь хорошо Вику, чтобы так судить, – заметила Маргарита.

– Ой, вечно у тебя всё не слава богу, – возмутилась Алина. – Ну теперь-то что тебя не устраивает, Маргаритка?

– То, что я знаю, что за человек – Вика, и у них с Димой всё довольно серьёзно, – ответила Маргарита. – Плюс, Алина, тебе-то до них какое дело? Ну встречаются и пусть встречаются, нечего лезть в их отношения.

– Да просто не подходит она ему, и всё тут! – заявила Алина.

– Судя по тому, что они уже давно как встречаются, Дима с Викой иного мнения об этой ситуации, – сказала Настя.

– Мне виднее, у кого что там должно складываться, – сказала Алина.

– На каком это основании-то? – из голоса Марго сочился неприкрытый сарказм. – Ну и кто тогда должен Диме подходить?

– Я могла бы подойти! – сказала Алина.

– Очень смешно, – фыркнула Маргарита. – Ты же его ненавидишь.

– Да, но я подумала, что ему нужна нормальная девушка, кто-то вроде меня, но, увы и ах, я занята, у меня есть Виталий, и я счастлива! – последнюю реплику Алина буквально-таки пропела.

– А, этот весь разговор ты затеяла, чтобы в очередной раз похвалиться Виталием… – Маргарита звучала крайне раздражённой.

– Что значит «похвалиться»? – возмутилась Алина. – Что ты имеешь в виду, Маргарита?! Я не хвалюсь! Я совершенно естественным образом выражаю свою тоску по своему любимому, который уехал в опасное место!

– Зачем он туда вообще поехал, если уже стало известно, что там начинается эпидемия? – Маргарита вздохнула. – Ладно, Алина, я тебя поняла. Ты молодец, что беспокоишься о нём. Всё, я поняла, что тебя не устраивают отношения между Димой и Викой, всё, закрыли тему.

– Подожди, мне это не нравится, – голос Алины звучал угрожающе. – Ты меня словно пытаешься зачем-то заткнуть. Маргарита, это нехорошо.

– Алина, Марго просто не совсем нравится этот разговор, не надо ссориться, пожалуйста, – вмешалась Настя.

– Подожди, Настя, не выгораживай Марго! – возмутилась Алина. – Маргарита, если тебе есть, что мне сказать…

– Твоя паранойя и желание обвинить меня в чём-то плохом меня уже вымораживает, скажу честно, – сказала Маргарита. – Я ничем не заслужила такого отношения к себе. И, пожалуйста, Алина, перестань уже…

– Да я так и поняла, что тебе просто завидно слушать, как у нас с Виталием всё замечательно, – сказала Алина, а я подумал, что она вроде бы уже говорила что-то в этом роде совсем недавно. – Просто ты там со своим неудачником мыкаешься, а у меня…

– Ты уже перешла все границы допустимого, Гладышева, – в голосе Маргариты была слышна угроза – я помню эти интонации по моменту, когда она наезжала на меня после дня рождения Алины. – Мне плевать, насколько Виталий замечательный или нет, но у нас с Пашей всё прекрасно. Он, напоминаю, работает, и делает такие деньги, которых вполне хватает на нас двоих! Я всё понимаю, что ты окончательно поехала крышей от любви к Виталию, но…

– Не смей со мной так разговаривать! – в голосе Алины было слышно искреннее возмущение. – Как ты смеешь со мной так разговаривать?! Ты…

– Алина, пожалуйста… – проблеяла Настя.

– Делай, что хочешь, Гладышева, – судя по звуку, Маргарита отодвинула на этих словах стул и забрала свои вещи. – Я устала от того, что ты в последнее время как с цепи сорвалась. Можешь дальше говорить постоянно о своём Виталии сколько влезет, но уж как-нибудь без меня.

– А ещё подруга, называется… – злобно прошипела Алина. – Так и знала, что все в параллельной группе – мудаки и уроды, даже ты, Тишина!

Маргарита ничего не ответила. Какое-то время я слышал лишь звуки шагов, а потом Маргарита, должно быть, села, и в кабинете повисла тишина. Интересно, как много времени уже прошло? Где все?

– Алина, это было некрасиво, – сказала в итоге Настя. – Маргарита ничего такого…

– Меня все предают и бросают! – Алина заплакала. – Все! И ты меня однажды бросишь и предашь! Ты мне тоже, Настя, завидуешь!!! Вы мне все завидуете!

– Никто тебе не завидует… – сказала Настя, но тут я услышал, как открылась дверь, и в кабинет кто-то зашёл. Я не видел, кто, но появления посторонних заставило Алину заткнуться.

Судя по голосам, это в кабинет зашла Клика, которую мало волновало, что Алина наверняка сидит с кислой мордой, что Марго куда-то отсела. Впрочем, это не волнует меня, так чего ради это должно волновать кого-то ещё, в самом деле?

До начала пары ни Настя, ни Алина друг с другом не говорили. Когда началась пара, мне пришлось конспектировать за Сергеевым. Он сказал, что через две недели будет контрольная работа на его паре. Я про себя мысленно вздохнул – надо будет просто сдать всё на минимум, всё равно в этом семестре нет экзаменов. А я не уверен был, что даже на минимум смогу настрочить.

После окончания первой половины первой пары к Сергееву подошла целая толпа с вопросами касательно консультаций и всякого такого. Я не спешил. Я знал, что чем больше подойдёт сейчас, тем меньше подойдёт в перерыв между парами, когда будет больше всего времени на различные разговоры. Так что я сидел и нервно теребил в руках телефон. Мама всё ещё не отвечала. Я догадывался, что теперь она теперь практически не бодрствует, но это всё равно меня слишком расстраивало.

Прошла вторая половина первой пары и, как я и предполагал, многие разошлись кто куда. Пока я шёл в сторону Сергеева, то увидел, что довольно многие пришли сегодня в университет. Вот и Дима с Викой сидит, вот Маргарита нашла себе собеседниц в лице Софьи и Жанны, вот Клика без Виталия (какая красота!). Словом, всё было хорошо…

Пока я не дошёл до Сергеева. Он посмотрел на меня и спросил:

– У Вас какой-то вопрос?

А зачем я к нему вообще подошёл, собственно говоря? А, точно…

– Да, я хотел уточнить касательно сегодняшней консультации…

Сергеев вспомнил моё имя и фамилию. Я кивнул, дескать, да, это я. Он посмотрел в своих записях. Тут он сказал:

– Вы мне так и не назвали тему своего диплома.

Я посмотрел в его записи. И в самом деле, в этой огромной таблице напротив моего имени в столбце «тема ВКРБ» было пусто. Я с ужасом осознал, что не помню название темы диплома!

– А-а-а… Я вам могу позже…

– Лучше пришлите на почту как можно скорее, – перебил меня Сергеев. – Вы хотели что-то спросить касательно консультации?

– Да, верно! Хотел узнать, всё ли в силе.

Сергеева мой вопрос откровенно озадачил. Он задумался, а потом сказал:

– А что-то изменилось в Ваших планах?

– Нет, я просто спрашиваю…

– Мы же вроде бы договаривались, что сегодня в четыре часа. Ничего не изменилось.

– А-а-а… ладно… понял, спасибо…

Я вернулся на место. Меня самого озадачил весь этот разговор. Я плохо понимал, ради чего я его вообще устроил, собственно говоря. Неужели мне нужно было хоть с кем-то хоть как-то поговорить? Меня пугала эта вероятность, что я стал настолько бестолковым, что даже будничный разговор с преподавателем о несущественной ерунде для меня теперь имеет какое-то значение. Я вернулся к себе на место, ещё раз проверил телефон, но мама мне так ничего и не ответила.

Этот скучный и бестолковый день продолжался. Прошла вторая пара. После неё все разбрелись кто куда – пришло время обеда. Я бы тоже пошёл куда-нибудь поесть, вот только у меня не было денег – я решил, что максимально сокращу свои расходы вплоть до того момента, когда маму выпишут из больницы. В животе урчало, но я закрывал глаза на голод. Тут я понял, что есть время и возможность зайти в главный кабинет профкома и узнать о социальной карте студента. С марта, я чувствовал, мне отключат мою социальную карту, а стоимость обычного проездного слишком велика. Так что, взяв с собой телефон, накинул на свои плечи куртку и пошёл в сторону кабинета профкома.

К моему облегчению, кабинет мало того, что работал, так ещё в него не было никакой очереди. Я зашёл внутрь и, пройдя внутрь, посмотрел на присутствующих, которые меня, однако, не замечали. Они были слишком заняты обсуждением каких-то своих личных дел. Тут мой взгляд упал на несколько постеров «Мисс Гаечки». Точно, где-то в этих числах должен был пройти кастинг, на котором выберут участниц конкурса.

На меня в итоге обратили внимание и спросили, в чём дело. Я и сказал:

– У меня есть социальная карта москвича, я получаю пенсию, но мне уже исполнилось двадцать три, и льготы на меня закончились, так что я бы хотел оформить социальную карту студента.

Убедившись, что я социальную карту студента до этого не оформлял (будто это не было понятно из контекста), мне всучили лист бумаги, я его подписал, а потом мне сказали, что я могу оформить себе карту через портал госуслуг. Поняв, что больше мне тут делать нечего, я пошёл обратно в кабинет.

Началась третья пара, на которой я снова, как и две недели назад на первой лекции по этому предмету, пытался что-то конспектировать, но снова ничего путного не вышло. Я сидел и крутил в руках телефон. Уже перевалило за полдень, но мама так ничего и не написала. Мне оставалось лишь терпеливо ждать хоть чего-то.

Началась четвёртая пара, на которой снова произошло то, чего я боялся больше всего: разделения на шесть команд по пять человек. Я сразу отправился к Снежане. Та, увидев мои телодвижения, молча кивнула и показала на место неподалёку от себя. Я сел и стал смотреть в пустоту. Скоро в нашей команде так же оказались Софья, Жанна и Маргарита. Вот нас и набралось пять человек. Нам выдали задание – довольно простое, на самом деле. Я бы справился и один, вот только оно очень времязатратное, и впятером его в самом деле делать сподручней. Я бросил взгляд на Настю с Алиной – я не слышал их разговоров весь этот день и, судя по тому, что они убегали в коридор при каждой возможности, то они разговаривали там. Сейчас я увидел, что к Насте и Алине подсадили Мансура и Иру, и по этому поводу Алина достаточно громко, чтобы я слышал, но недостаточно, чтобы слышала ушедшая в конец аудитории преподавательница, возмущалась:

– Учти, Шарапов…

– Шарафутдинов, – поправил её Мансур. – Я тоже не в восторге от тебя, но я твою фамилию помню.

– Насрать, – отмахнулась Алина. – Ты будешь делать работу, я тебе не дам отлынивать, понял?

– Как скажешь, – Мансур был абсолютно не заинтересован в споре с Алиной.

– А мне что делать? – поинтересовался я у Снежаны.

– Посмотрим, – бросила она мне, изучая сама задание.

Преподавательница дала отмашку, и мы начали делать задание. Я опять сидел и скучал, так как Снежка снова стала всё делать сама, так что стал следить за происходящим. Моё внимание привлекала команда Алины в первую очередь потому что они сидели рядом с нами, и мне не надо было крутить головой туда-сюда, а достаточно было просто сидеть и смотреть примерно в их сторону. Тут я увидел, что Алина и Настя ничего не делают, сидят в телефоне, о чём-то переписываются и при этом глупо так хихикают. Мансур с Ирой обсуждали работу, словно тех двух девушек и не существует. Интересно, как долго продержится Мансур? Если бы мне сначала сказали «не смей валять дурака», а потом этот же человек сам бы валял дурака, я бы ему уже втащил со страшной силой. Серьёзно, Гладышева, что это за лицемерие?

Тут меня позвала Снежана. Я повернул к ней голову.

– Можешь нарисовать кое-что? – спросила она. – Мы же делаем упаковку маргарина, так что… нарисуешь маргарин?

Она протянула мне бумажку. Я взял её в руки и стал читать. Наверху были какие-то ответы на какие-то вопросы.

– Мне что, нарисовать параллелепипед? – спросил я.

– Ну да, – сказала Снежана. – Маргарин обычно в параллелепипедах продают. А потом верни нам.

Я пожал плечами. Нарисовать параллелепипед я могу, на это моих скудных навыков рисования хватит. Собственно, я справился за полминуты. Вернул Снежане.

– Что-нибудь ещё? – я чувствовал себя виноватым из-за того, что я всё это время сидел никому не нужный.

– Нет, мы неплохо справляемся и так, – ответила Снежка.

– Так что можешь дальше расслабляться, как и мы с Софьей и Марго, – сказала мне Жанна.

Это был, кажется, первый случай в этом семестре, когда со мной кто-то заговорил, кроме Димы или Снежаны (я не считаю выяснение того, поступлю ли я в магистратуру, разговором).

Я в ответ кивнул и продолжил следить за командой Алины. Та всё ещё сидела в телефоне с глупой улыбкой на лице. В какой-то момент Мансуру это надоело, и он на неё злобно зашипел:

– Ты будешь делать работу, я тебе не дам отлынивать, да?..

– Слушай, не мешай мне, Мансур! – сказала она. – Ты-то хоть работаешь? Я что-то не вижу!

– Тогда какого хуя ты мне это говорила, а, сука ты тупая? – заговорил Мансур. – Господи, как же ты меня бесишь, блядь ты подзаборная.

– Я тебе за это язык в жопу засуну, уёбок, – пообещала Алина.

– Да, Алина, давай, может… – но Алина прервала тут Настю:

– Нет уж, пусть Мансур уйдёт нахуй, я его сюда не звала… – тут Алина посмотрела в нашу сторону. – Это всё эти две лесбухи. Если бы они не свалили к Морозовой, он бы тут не сидел! И это всё Марго! Какого хуя она ушла?!

На этом моменте наша группа уже смотрела в сторону команды Мансура. И, как я заметил, уже половина потока тоже смотрела в их сторону. Тут Мансур поднял руку и, обратившись к преподавательнице по имени-отчеству, сказал:

– В моей команде два человека не желают работать ни в каком виде. Пожалуйста, разделите нас по другим командам!

– Ты что делаешь?! – Алина закричала на Мансура.

– Пожалуйста, не надо… – преподавательнице не дали договорить, так как Мансур ударил Алину со всей дури кулаком в лицо. Я слышал этот жёсткий звук того, как кулак впечатывается в щеку, а Алина от такого отшатывается и чуть не падает на пол, но смогла устоять, и теперь стояла, облокотившись об парту.

В кабинете повисла тишина. Я смотрел на всех, кто был в кабинете, будто ожидая сам последующих действий. Преподавательница смотрела на это всё, и на её лице читалась растерянность. Возможно, она никогда ещё не сталкивалась с таким проявлением ненависти. На лицах почти всех студентов параллельной группы застыли выражения лица, варьирующиеся от равнодушного до победного, словно это они ударили Алину в лицо, а не Мансур. Я взглянул на Диму. Тот смотрел на Мансура, и в его глазах читалось явное недовольство его поступком. Артём и Артур переглянулись, словно решая, на чью сторону им встать. Настя же прикрыла рот рукой от шока. Маргарита нахмурилась. Снежана уже собиралась что было ответить, но тут…

Раздался истошный крик, и Мансур, согнувшись пополам, рухнул на пол, держась за пах, а над ним возвысилась Алина. Следующим ударом она лягнула Мансура в живот, а потом ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз… Иррациональность и неправильность происходящего настолько всех поразила, что понадобилось минута, чтобы преподавательница подбежала к Алине и попыталась её оттащить, но Алина в итоге набросилась на неё. Пришлось вмешаться парням нашего потока. Артём и Артур оттащили Мансура в сторону, а Дима на пару с Сергеем скрутили Алину и прижали её к полу, словно полицейские – преступника.

– Я тебя убью, Мансур!.. – кричала Алина, прежде чем Дима заткнул ей рот какой-то тряпочкой.

– Ты в порядке?.. – преподавательница склонилась над Мансуром. – Тебя как сильно побили?

Мансур в ответ мог лишь стонать по боли. Могу себе представь, какого это – получить по паху (у меня от одной этой мысли всё в теле сжимается от фантомных болей), а затем получить несколько ударов в живот.

– Я вызываю врача, – женщина достала телефон и вместе с ним вышла в коридор. Тут я заметил, что вся эта сцена происходила чуть ли не напротив прозрачной двери, так что у кабинета собралось несколько зевак, которых преподавательнице пришлось разгонять.

Дима и Сергей продолжали держать вырывающуюся из их рук Алину, а Артём и Артур пытались придумать, как им помочь Мансуру. К сожалению, ни у кого никакой походной аптечки или чего-то такого, не оказалось. Да и откуда ей было взяться?

Преподавательница вернулась обратно, после чего позвала старост и вышла с ними в коридор. Жанна тихо произнесла:

– Почему мы не можем просто тихо-мирно доучиться до конца семестра?

– Я иногда жалею, что нас не отправили на карантин какой-нибудь, – сказала Софья. – Так бы мы были слишком далеко друг от друга, чтобы скандалить.

Маргарита очень тяжело вздохнула. Похоже, с таким вздохом из тела уходят последние остатки уважения в другом человеке. Я же просто смотрел на то, как постепенно Алина перестаёт брыкаться и начинает плакать. Похоже, до неё дошло, что она натворила, и она поняла, что её жизнь превратится в настоящий кошмар.

Преподавательница вернулась вместе со старостами. Старосты сели на свои места, а преподавательница села неподалёку от команды Алины. Она сказала:

– Так, ну… Доделывайте пока работу, я их потом заберу. Парни, отведите пока своего товарища ближе к выходу из корпуса… – когда Артём и Артур вывели Мансура, преподавательница продолжила: – Мне кажется, ей тоже нужна помощь.

Дима с Сергеем переглянулись и отпустили Алину. Та поднялась на ноги, и не успел никто ничего сделать, как она пулей выскочила из кабинета. Она выиграла несколько секунд форы, пока за ней в погоню не бросились Дима с Сергеем. Я про себя лишь хмыкнул – куда эта дура убежит, если все вещи у неё лежат тут? Вон, Настя даже начала собирать Алине сумку. Я заметил, что телефона Алины не было – значит, он у Алины где-то. Даже куртка Алины тут осталась. На что она надеется, чёрт возьми?

– Это усложняет дело… – только и сказала преподавательница. – Она ведь делает всё только хуже, а она всё равно понесёт ответственность.

– Далеко она не убежит, – заявила Инна. – Дима с Сергеем не лыком шиты, а она спецмед, куда она денется?

Преподавательница тяжело вздохнула. Как я вас понимаю.

– Сдавайте все свои работы и идите уже домой. Я останусь сидеть тут, пока Алина не вернётся.

– Может, кого-то ещё отправить на её поиски? – спросила Снежана.

– Да куда она денется, господи, – ответила Снежке Аня.

– Просто сдайте уже работы и идите домой, – одёрнула всех женщина.

Все стали молча собираться, пока по человеку от каждой команды положили рядом с преподавательницей по листку. Я же собрался быстрее всех и первым вышел из кабинета. Мне предстояло как можно быстрее добраться до нашей кафедры, чтобы первым попасть к Сергееву.

Пока я шёл, то получил на телефон сообщение – мама написала. Она проснулась, чувствует себя паршиво. Я ответил, стоит ли мне сегодня её ехать и навещать. Она ничего не ответила. Похоже, что нет.

Я добрался до кабинета, где сидит Сергеев (тот же кабинет, где и Юрьева и Полянский), постучался.

– Войдите, – раздался голос Сергеева.

Я открыл дверь и заглянул внутрь. Он увидел меня и сказал:

– Я ждал Вас позже.

– Пара закончилась раньше, – ответил я.

– Хорошо, тогда заходите, – сказал Сергеев.

Я сел рядом с ним и, подумав, вытащил свою записную книжку и распечатки. Он же взял листы, на которых с одной стороны уже было что-то напечатано, и, написав наверху одного из них мою фамилию, спросил:

– Напомните, о чём Ваша выпускная работа?

Я положил перед ним свои черновики и стал вкратце рассказывать, что происходит в этой работе. Рассказал про предприятие, что производит, как примерно производит. Сергеев мои распечатки не читал, а писал на своём листе. Я видел, что он пишет что-то условия задачи. В какой-то момент он пробормотал:

– «Расчёт оптимальной величины производственной площади участка по сборке»… Задача линейного программирования… Да, выглядит, как оно самое. Тогда какие могут быть условия?..

Повисла тишина. Я снова ощутил странный стыд, словно понимал, что вообще-то это я должен думать над этим, а не Сергеев. Но тот продолжил что-то строчить на листе, а я пытался перенести наш разговор в свою книжку, но он сказал:

– Можете не записывать, я вам потом отдам все эти листы.

Я ручку отложил, но всё равно продолжил чувствовать себя виноватым. Сергеев вскоре попросил ему снова рассказать про условия на предприятии, что я и сделал. Он кивнул, что-то ещё написал на листе, а потом сказал:

– Хорошо, я вас понял. Я ещё подумаю над вашей задачей, и на следующей консультации скажу. Тогда… В следующий понедельник у меня после вашей пары будет ещё пара, и я освобожусь только после пяти. Готовы будете просидеть пару?

– Да, конечно, – сказал я. Про себя я радовался тому, что мне не надо будет ничего делать по научно-исследовательской работе в ближайшее время.

– Хорошо, тогда запишу, что у нас будет с Вами консультация в понедельник, – и Сергеев сразу залез в свои какие-то бумажки, где зафиксировал этот факт. – Можете идти. Готовьтесь к контрольной через неделю!

– Я вас понял, – я попрощался с Сергеевым, собрал вещи и вышел в коридор. К моему удивлению, у кабинета никого не было…

Спуская вниз по лестнице, проверил телефон. Мама так ничего и не писала, так что, спустившись вниз и выйдя на улицу, позвонил ей. Мама ответила нескоро:

– Что-то стряслось?

– Ты как, мама? – я почувствовал, что мой голос задрожал от нервов.

– Плохо, – честно сказала она. – И ещё скучно тут. Ты сейчас едешь домой из университета? Что на ужин будешь?

– Да, домой. Дома кое-какая еда есть, должно хватит. С голода не умру, не бойся.

– Вот и славно… – мама замолчала. – Ладно, я вроде более-менее очнулась, буду в телефоне сидеть: книжки читать, новости смотреть. Всё наладится, я обещаю.

– Я знаю, – что-то с каждой такой репликой мамы моя убеждённость в этом всё уменьшалась и уменьшалась.

Ещё немного поговорив, я положил трубку. К тому же, уже приехал мой трамвай, и теперь меня ждала скучная и бесперспективная дорога домой.

Через час я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Ответом мне послужила гнетущая тишина. Скука и тоска навалились на меня. Я знал, что в ближайшее время пустота моего дома будет преследовать меня, что ещё нескоро мама вернётся домой, что ещё нескоро она будет ходить на работу. Мне оставалось лишь ждать момента, когда в моём доме будет хоть кто-то.

Я разделся, помылся с дороги, переоделся в домашнее и лёг спать. Работать не было ни сил, ни желания, так что я решил не мучить свой организм почём зря, а просто лёг спать. Перед сном подумал, что я за сегодняшний день так ничего и не поел.

Осталось пятнадцать учебных дней. Четвёртая учебная неделя закончилась, не успев начаться.

***

На следующее утро я лежал в постели и думал: а почему мне так понравился вчерашний день? Подумав, пришёл к простому выводу: мне не надо было сидеть дома, я был в компании людей, вокруг меня что-то происходило. И, самое главное, в университете я смог отвлечься от проблем мамы, смог хоть ненадолго забыть о том, что всё летит куда-то под откос. Это была ложная надежда, ложное ощущение, но оно меня успокаивало, а большего я и не смел требовать.

Теперь же я снова оказался наедине со своим голодом, с тишиной моей квартиры и с гнетущим ожиданием чего-то катастрофического. Мама всё ещё ничего не писала, и мне лишь оставалось гадать, что с ней происходит.

Я встал, умылся. Пошёл на кухню делать себе хоть какой-то завтрак. Смотреть новости не было желания. Что я там услышу нового? Что эпидемия распространяется по миру? Что с каждым днём заболевает всё больше и больше людей? Я уже понял, что всё летит под откос и так. Крах моей жизни – лишь малая часть этой катастрофы. На фоне остального никто и не заметит ничего.

К моему удивлению, в чате не было активного обсуждения вчерашних событий. Полагаю, что они проходили в каких-то внутренних чатиках, и этот сор не выносился на всеобщее обозрение. Мне оставалось лишь гадать, что же вчера в итоге сделали с Алиной, как там Мансур и что будет дальше. Впрочем, мне бы их проблемы! Я бы с удовольствием согласился на отбитые почки и яйца за абсолютно здоровую маму. Хотя, думаю, у неё от моих отбитых почек и яиц на голове появилось бы ещё больше седых волос, чем их есть теперь.

Я закончил завтракать, после чего пошёл одеваться и собираться в больницу. Я чувствовал, что теперь не могу просто оставлять маму там, что мне нужно быть рядом, потому что я всё сильнее и сильнее боялся за неё. Да и мне дома было всё тоскливее и тоскливее, а так я хоть с ней могу о чём-нибудь поговорить.

Пока я ехал в больницу, моя голова была поразительно пуста, и только на полпути к больнице я подумал, что мне завтра же надо показывать Юрьевой свою работу, а у меня ни хрена не готово. Я с трудом вспомнил, когда и что я делал в последний раз. Я подумал, что, возможно, придётся честно сказать Юрьевой, в какой я оказался ситуации. Я искренне надеюсь, что она мне поверит и пойдёт навстречу. Я знаю, что мне всё равно придётся написать выпускную работу… Но мне нужно чуток времени! Хотя бы неделька! Одна неделька здорово помогла бы мне со всем разобраться! Я решил – если окажется, что состояние мамы усугубляется с каждым днём, то напишу Юрьевой, что завтра не смогу приехать. Попрошу перенести консультацию на следующий понедельник, и я готов буду уже в пятницу следующей же недели прийти и всё показать! Мне нужно немножечко времени! Я чувствую, как меня судьба загоняет в цугцванг, в котором любое моё действие лишь ещё сильнее закапывает меня в могилу.

Я приехал в больницу, добрался до палаты. Мама была одна в палате. Я сел напротив неё, позвал её. Она открыла глаза, посмотрела на меня и, слабо улыбнувшись, обратилась ко мне:

– Как у тебя дела?

– У тебя-то, мама, как? У меня-то нормально, а вот ты…

– Да, я чувствую себя паршиво, – согласилась мама и замолчала.

Мы какое-то время сидели молча. Потом мама продолжила:

– Что-то я начинаю верить врачам, что до нового года я не протяну.

– А что происходит-то, мама? Что с тобой такого происходит, что ты в таком ужасном состоянии?..

Мама молчала. Должно быть, собиралась с мыслями. А потом заговорила:

– Моё давление начинает выходить из-под контроля. У меня развивается гипертонический криз, и с этим уже вряд ли что-то можно поделать. Уже было несколько приступов, один хуже другого. Я уже чувствую, что вряд ли смогу подняться на ноги полноценно… Да и работать вряд ли смогу… – мама замолчала. – Я не знаю, как мы будем жить, если… когда меня выпишут из больницы.

– Всё так плохо?

Мой голос звучал как-то глухо и будто бы откуда-то издалека. Я смотрел куда-то сквозь маму, словно не замечая её. Мой разум поразила странная иррациональность жизни. Ощущение это было мне уже знакомо – что-то подобное я ощущал, когда умирал мой папа.

– Я пыталась встать и дойти до туалета, но у меня это не вышло, – заговорила мама после долгой паузы. – Теперь мне приходится звать медсестру, чтобы справить нужду. Но в последнее время я даже по-маленькому не ходила, а если и ходила, то моча тёмно-бурого цвета. У твоего папы она была такого же цвета в последние дни его жизни. Ничего хорошего это не значит.

Я сжал кулаки от бессильной злобы. Я старался не заплакать при маме. Не хотел казаться жалким и слабым в первую очередь самому себе. Мама прикрыла глаза и сказала:

– Смотреть с каждым днём всё тяжелее и больнее. Проще лежать с закрытыми глазами… – пауза. – Неделю назад я даже не могла представить, что всё будет так плохо. Похоже, с этим уже ничего нельзя поделать… Я не знаю, как мы будем выкручиваться после того, как меня выпишут. Придётся очень много экономить, а мне нужно будет ещё больше налегать на лекарства. Как бы меня не уволили… Меня успокаивает, что скоро у тебя будет диплом… – мама снова замолчала. – Меня больше всего пугает, если ты не сможешь получить диплом, если тебе придётся бросить учёбу и пойти работать на последнем семестре. Это будет так обидно – потратить пять лет, чтобы в итоге уйти ни с чем.

– Я... – я заговорил впервые за долгое время. – Думаю, я бы смог как-то протянуть до июня. Или нашёл бы небольшую подработку. У меня с мая закончатся очные занятия, и я смогу устроиться на полноценный рабочий день, наверное.

Мама в ответ кивнула. Я знал, что она сама сейчас пребывает в тяжёлых раздумьях – я ведь сам сейчас не мог думать ни о чём, кроме как о том, как нам быть дальше. Картина будущего мне казалась крайне мрачной и бесперспективной.

– Я говорила с начальником, – сказала мама. – Если я умру и меня не уволят, то ты имеешь по закону право получить зарплату и компенсацию за те отпуска, что у меня накопились. Так что…

– Не вздумай умирать, мама, – я испугался, что сейчас мама скажет, что «мне лучше будет умереть, чтобы у тебя были деньги».

– Я не планирую умирать, – заявила мама. – Я буду бороться, но… с каждым днём всё становится хуже и хуже. Я разваливаюсь на глазах. В моём здоровье что-то было разрушено на уровне фундамента. И теперь, если проводить аналогию со зданием, то оно всё рушится. И уже ничего не остановить.

Всё снова вернулось к простому тезису: мама умрёт. Все люди смертны, я это знаю, но обычно я думал, что мама будет жить ещё несколько лет, возможно, ещё пару десятилетий, но чтобы всё закончилось так быстро и скоропостижно? Нет, я просто отказывался верить в такой исход.

– Без шансов? – спросил я.

– Без шансов, – сказала мама. – Наверное, этого следовало ожидать. Моя мать умерла рано. Твой папа умер раньше положенного. Так что и мне не суждено прожить слишком уж долго… Судьба у нашей семьи такая.

Мы замолчали. В голове была пустота. Мама позвала меня и сказала:

– Ты не расстраивайся слишком сильно. Ты уже большой, и я верю, что всё обойдётся. Думаю, из больницы меня выпишут через некоторое время, и я смогу вернуться к работе через пару месяцев. Мы будем, конечно, в ближайшее время жить скромно, но мы прорвёмся.

Мама пыталась успокоить меня и себя, но это не слишком, как по мне, получалось. Я понял, что пора уже возвращаться домой.

– Мне ещё нужно тут делать? – спросил я.

– Я сама пока что со всем справляюсь, так что можешь просто приезжать, чтобы поговорить со мной, – сказала мама. – Ты завтра приедешь?

– Да, пожалуй, – я кивнул. – Ладно, тогда до завтра, мама.

Я вышел из палаты и отправился на выход из больницы. Уже стоя на остановке, я получил сообщение от Юрьевой, что послужило для меня большим сюрпризом. Она писала, что у неё появились некие неотложные дела, и она завтра не сможет меня принять, так что она переносит консультацию на следующий понедельник после четвёртой пары. Вот и замечательно, как раз мне будет, чем заняться, когда я буду ждать Сергеева.

Небольшая переписка с Юрьевой и эта новость смогли меня немного развеселить и помогли мне отвлечься от забот, связанных с мамой. Я знал, что сегодня придётся всё-таки сесть за выпускную работу, чтобы успеть её довести до ума до понедельника. Так же вспомнил, что наверняка нужно делать какую-то домашнюю работу по тому предмету, что будет в понедельник на второй и третьей паре. А ещё я слышал что-то про лабораторные по первой паре понедельника…

Я оказался дома. Помылся, переоделся в домашнее и понял, что хочу есть. Но я уже исчерпал на сегодня лимит приёмов пищи, так что просто сделал себе чай (от кофе я решил временно отказаться, чтобы снизить расходы молока и капсул для кофе), выпил его и пришёл в свою комнату. Подумав, лёг спать. Я устал как физически, так и морально, и писать выпускную работу не было совершенно никаких сил.

***

Настала пятница. Мама ничего не писала, но уже вряд ли я от неё дождусь каких-либо сообщений в ближайшее время. Первым делом после чистки зубов я пошёл в кухню и стал изобретать себе завтрак. Соорудив кое-как яичницу без ничего, сделал чай. После бесхитростного завтрака написал маме, что скоро буду у неё. Она ничего не ответила. Я оделся и выбрался на улицу. Как обычно было сухо, холодно, никакого снега и облачно. Солнца я не видел уже, по-моему, несколько месяцев.

Я сидел в автобусе и даже не знал, что мне сейчас думать. В голове была пустота, я даже не знал, к чему мне морально готовиться, когда я приеду к маме. Стоит ли мне бояться, что мама уже скончалась? Я уже не знал, к чему мне готовиться на самом деле. Я просто ехал в больницу, потому что ничего другого мне всё равно не остаётся в текущий момент моей жизни.

В палате произошло одно неприятное изменение. Мама была облеплена датчиками, а на голове теперь была кислородная маска. Когда я зашёл, то мне пришлось даже разбудить её, чтобы та проснулась и, увидев меня, вяло улыбнулась.

– Похоже, я в больнице ещё задержусь, – сказала она мне.

Смотреть на неё было очень больно и тяжело. Я и не смотрел. Я смотрел куда-то поверх головы мамы.

– Ничего, мне сказали, что в таком состоянии я пробуду недолго, просто обострение, – продолжала говорить мама. – А ты как поживаешь?

– Нормально, – буркнул я. – Вчера должен был поехать на консультацию по выпускной работе, но мне написала научный руководитель, что у неё появились дела. Так что вот я тут.

– Вот и хорошо. А то я уж боялась, что ты будешь ради меня прогуливать пары. Не прогуливай пары, хорошо? Тебе нужно доучиться. Осталось всего ничего, – мама на этих словах грустно усмехнулась. – Ты будешь первым в нашей семье с высшим образованием. У меня за плечами – брошенный вуз и колледж, у твоего отца – только колледж, да и где ему было получить образование в деревне-то? У моей матери тоже колледж, у моего отца тоже что-то было, ну а дальше говорить смысла нет. Так что… Может быть, они и не смотрят на тебя с надеждой с небес, но уж я-то точно буду только рада, когда увижу твой диплом.

Я поражён, что у мамы есть ещё силы так спокойно разговаривать. Может, у неё только на разговоры и остались силы.

– Знаешь, судьба – странная штука, – продолжила мама. – Ты же помнишь, что и папа твой умер рано, и моя мама умерла рано. Я просто подумала о том, что у меня мама умерла, когда я училась в университете, и теперь это грозит тебе.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – я сам с трудом слёзы сдерживал, а равнодушный тон мамы меня пугал и печалил ещё больше.

– Может, я просто уже смирилась с этим, – ответила мама после некоторых раздумий. Я уже чувствую, что до конца года точно не доживу, и у меня осталась одна мечта – дожить хотя бы до дня, когда ты получишь диплом…

Мама замолчала. Мне нечего было сказать тоже. Разговор становился всё более и более безысходным. Да и что мне было сказать маме? Я даже за написание диплома пока не могу вернуться, я уж не говорю о чём-то другом. Я всё ещё пытался понять, к чему мне готовиться, но я так и не мог найти ответ. Я пытался вспомнить, чем я занимался в последнее время, и понял, что окончательно перестал следить за происходящим в мире как минимум.

– После смерти мамы я была вынуждена пойти работать, – вспоминала мама. – Я жила в жалком общежитии у «Ждановской»… теперь она «Выхино», да?.. У меня была лишь своя небольшая комнатушка, и больше ничего. В какой-то момент совмещать работу и учёбы стало невозможно… Помню, что я тогда откровенно голодала. Дома было попросту нечего есть, и я питалась раз в несколько суток. Я уж не говорю, что одевалась я кошмарно, в жалкие обноски, которые и одеждой-то было нельзя назвать. До сих пор помню, что мне пришлось однажды раскошелиться на новые сапоги, потому что старые пришли в полную негодность. И самое грустное, что вскоре новые сапогах настолько прохудились, что я надевала поверх носка пакет, чтобы хлюпающая вода не намокала мне ноги. Было так обидно, в самом деле. И из этой пучины, казалось, не было никакого выхода, но я как-то выкарабкалась. Кое-как выбралась… Но моя мама умерла, когда я была на втором курсе, а тебе осталось всего ничего. У тебя три дня выходных в будние. Можешь устроиться куда-нибудь…

Подумав, понял, что идея мамы звучит вполне себе здраво. В какой-то момент я подумал, что всё может даже быть хорошо в итоге, но затем подумал: нет, какое ещё, чёрт возьми, хорошо, если моя привычная жизнь разрушается на моих глазах? До меня начало постепенно доходить, что уже ничего и никогда не будет как раньше. Изменения происходят кардинальные и необратимые, и мне остаётся только лишь приспособиться к этим изменениям.

Мама вряд ли когда-либо сможет полноценно встать на ноги. Будет ли она прикована к постели или нет, но она вряд ли сможет теперь полноценно работать, а это значит, что нас ждут голодные времена. Денег у нас будет мало, и мне придётся экстренно искать подработку, чтобы хоть как-то с этим справиться.

– Так что ты не пропадёшь… – заключила мама. – Всё будет хорошо… Всё обязательно будет хорошо.

Мама прикрыла глаза и стала впадать в беспамятство. Я мог лишь смотреть, как постепенно дыхание мамы выравнивается и замедляется. Мама заснула. Я понял, что больше мне с ней не о чем сегодня поговорить, так что попрощался с ней и отправился домой.

Дома я был примерно через час. Как и всегда в последнее время, дома было абсолютно пусто и тихо. Не было никого, кто бы меня мог встретить, да и толку было бы, если так честно подумать?

Принял душ и, переодевшись в домашнее, сел на свой диван-кровать. Я понял, что всё стало попросту ужасно. До сей поры я запрещал себе думать о будущем, жил текущим моментом, потому что иначе я рисковал заблудиться в потёмках безрадостных мыслей о будущем. Только сейчас я понял и осознал, что мама умрёт очень скоро. Я почувствовал, что эта смерть неизбежна и, что главное, наступит очень скоро. Я почувствовал, как моё тело начинает дрожать от отчаяния. Я не хотел, чтобы мама умирала. Я не хотел оставаться совсем один.

Я страшился завтрашнего дня. Я страшился теперь любого дня, так как знал, что моё детство, моё отрочество, моя юность подходят к концу, причём не так, как я на это рассчитывал. Но самое главное, в моей душе была поразительная пустота, которую я ничем не мог заполнить. Я жил в странном ничего, без какой-либо идеи и без какого-либо смысла. Я осознал, что просто наблюдаю безумное кино собственной жизни без какого-либо контекста и интерактивности. Я просто делаю что-то, чтобы мой разум не был загнан в ловушку абсолютной пустоты. Просто делаю то, что должно делать в той ситуации. Я как китайская комната, транслирую вовне посторонние события без какого-либо их осознания. Вот и теперь я… я должен был быть в отчаянии, но что-то во мне точно надломилось, и я теперь не способен из себя ничего выдавить. Когда это началось, интересно? Наверное, после разговора со Снежаной в конце седьмого семестра, когда я выплеснул последние остатки своей ненависти. Или когда наорал на маму несколько дней спустя? Думаю, что именно тогда я и выплеснул из себя последние остатки клокотавшей во мне ненависти, но тут неожиданно оказалось, что во мне больше ничего нет.

Я просто сижу и смотрю в пустоту. Смотрю и думаю о том, что мне делать в завтрашнем дне. В животе урчит от голода, но я посадил себя на жёсткую «диету», хотя это и диетой-то не назвать, это просто голодовка, чтобы хоть как-то выжить.

Почему-то я подумал, что мне нужно верить в лучшее, что завтра магическим образом мама исцелится, что завтра всё будет хорошо.

Но нет, не станет. Уже не станет. Никогда и ни за что не станет.

Я включил компьютер, чтобы хоть как-то отвлечься и забыться, но не получилось. Ничего не получилось. Я бездумно лазил по сайтам туда-сюда, но мой разум смотрел куда-то сквозь монитор. Я посмотрел в окно. Ещё даже не стемнело, но сегодняшний день уже потерял смысл, а мне нужно что-то делать. Я пытался открыть выпускную работу, но не удалось выдавить из себя ни строчки. Ничего не удалось. Ничего не получается. Ничего и ни за что. Я пытался взять себя в руки и приказать самому себе работать, но не было никакого смысла в этой работе.

Я выключил компьютер и лёг в постель. Я смотрел в потолок, но в голове не было ни одной мысли. Я лежал и ждал момента, когда я смогу всё-таки заснуть. Прошёл час. Прошёл другой. Прошёл третий. Пришлось вставать в туалет в какой-то момент. Выйдя из него, задумался, не поесть ли мне ещё чего-нибудь? Я за последнюю неделю толком ничем не питался, если подумать. Но нет, нельзя есть. Ничего нельзя есть, потому что если я буду есть много сейчас, то мне в будущем совсем нечего будет есть.

Я вернулся в кровать, пытаясь хоть как-то существовать, но ничего не выходило. Я возвращался мыслями к маме. Мне хотелось, чтобы этот кошмар поскорее закончился, и чтобы всё вернулось в норму. Я почувствовал слёзы – первые слёзы за эту неделю.

***

И снился мне ночью сон. Впервые за эту неделю я смог запомнить сон. Может быть, в предыдущие дни я был слишком измотан, чтобы мне что-то снилось. Сон был поразительно реалистичным, но, в то же самое время, атмосфера его была тягучей, вязкой, какой-то… маслянистой, что ли. Словно всё было создано и нарисовано маслом, да, к тому же, машинным. Во сне будто был одиннадцатый год, два года спустя после смерти отца, и в какой-то момент он просто возвращается домой, живой и, что главное, здоровый. Будто он всё это время просто очень долго лечился, и теперь он исцелился, стал таким же, каким был. Вот только из-за этой атмосферы это всё казалось каким-то абсурдом, словно что-то где-то фальшивит, словно кто-то пытается напеть мелодию, но у поющего нет ни слуха, ни голоса. Проснувшись ото сна, у меня было ощущение, будто бы я только что выполз из какого-то затянутого тиной болота, вот только выполз куда-то прямо на мороз. Ничего хорошего в этих ощущениях не было. Ни в каких ощущениях ничего хорошего не было.

Выбравшись из постели, умылся, оделся и отправился в больницу. Никто нигде мне ничего не писал, мой телефон в качестве средства для приёма сообщений от других людей был немногим полезнее камня. Выйдя на улицу, я застыл и посмотрел в небо. С неба шёл снег – впервые за последние два месяца, кажется. Я посмотрел в небо, а в голове мелькнула до смешного нелепая мысль:

– Интересно, Снежка тоже смотрит сейчас на этот снегопад? – пробормотал я себе под нос.

Очевидно, ответ я не узнаю никогда.

Я приехал в больницу. К этому моменту снегопад окончательно разошёлся, словно природа хотела вывалить на Москву весь положенный за прошедшую зиму снег. Я поднялся в палату и увидел, что мама спит. Она дышала, и это уже было хорошо. Я сел рядом с ней и попытался разбудить. Она не вставала. Я взял её за руку и слегка потряс. Она болезненно застонала и с трудом разлепила глаза. От каждого такого действия моё сердце обливалось кровью. Она с трудом разлепила глаза и посмотрела на меня. Несколько секунд она смотрела на меня, после чего закрыла глаза и тихо произнесла:

– Всё-таки какой ты уже взрослый…

Она с трудом разлепляла глаза и пыталась сфокусировать на мне свой взгляд. Она тяжело дышала.

– Ты молодец. Ты всё делал правильно. У тебя должно всё получиться.

Я с ужасом понял – мама прощается. Она чувствует свою близкую кончину, и хочет мне сказать последние слова, пока не стало поздно. Эта мысль была настолько опустошающей, что я какое-то время просто смотрел на маму, словно не веря своему разуму.

– Тебе надо немного продержаться, – говорила мама. – До июня. Потом у тебя будет диплом. С ним ты найдёшь хоть какую-то работу. С ним у тебя будет шанс. Всего четыре месяца.

– Не умирай, мама… – мой голос дрожал. Я так не хотел говорить эту фразу, мне она казалась какой-то нелепой, но…

В ответ мама закрыла глаза и тихо зарыдала. Я с трудом сдерживал слёзы. Конечно, мама не хочет умирать. Она понимает, что оставит меня абсолютно одного в этом мире, но против судьбы не пойти.

Интересно, это тоже – испытания Господа? Что же тогда он за садист, если он считает, что я заслужил такие испытания?

Мать рыдала, пока в какой-то момент не притихла. Я лишь слышал её дыхание. Никогда не думал, что буду так рад хотя бы такому.

Я держал маму за руку, и в какой-то момент в моей голове родилась одна фраза, которая мне показалась… Я с кристальной ясностью понял, что мама умрёт, и я решил немного скрасить её смерть.

– Я помирился со Снежкой, – сказал я. – Мы… Мы смогли снова поговорить, когда остыли эмоции после того разговора, и… Мы теперь снова вместе. Всё вернулось на круги своя, как и было год с лишним назад… Прости, что она не смогла приехать, она осталась дома… Сама понимаешь, там всё в запустении. Из меня домохозяин аховый, ха-ха.

Честно говоря, я на ходу придумывал эту счастливую (или не особо счастливую) историю воссоединения, но я хотел донести до мамы главную мысль:

– Так что не переживай, мама. Я не останусь один больше никогда. У меня будет та, на кого я смогу положиться, и я смогу… – я чувствовал, что сейчас заплачу, и пусть мама будет считать, что от счастья. – И я смогу стать для Снежки достойным мужем.

Я лгу, чтобы успокоить, в первую очередь самого себя. Я хочу создать себе эту красивую историю любви, где мы со Снежаной живём вместе, совместными усилиями преодолевая все тяготы жизни. Я не хочу оставаться один, я хочу быть с кем-то, пускай только в своих фантазиях.

Одиночество – мой самый близкий друг на протяжении всей своей жизни, что я помнил. Я был один в дошкольные годы. У меня не было нормальных друзей во дворе, в деревне. Я не ходил в детский садик. У меня не было близких друзей в начальной школе. У меня не было друзей в средней школе. У меня не было друзей и в старшей школе. Мои отношения с девушками были бесполезны. У меня не было друзей моего возраста, которые были бы детьми друзей моих родителей. У моих родителей и друзей-то не было. Я всегда был один, и лишь здесь, в университете, я смог познакомиться с концепцией того, что, оказывается, можно дружить и можно любить. Вот только всё вернулось на круги своя, и теперь у меня забирают даже маму. Это нечестно и несправедливо. Я не сделал ничего, чтобы это заслужить.

И теперь до меня постепенно начало доходить, что я не вынесу по-настоящему одинокую жизнь, в которой я буду без кого-либо влачить своё существование. Я знал, что маму наверняка особенно печалило, что я рассорился со всеми своими друзьями, что я остался один. Так пусть она порадуется напоследок.

– Так что… не умирай, мама, – продолжил я свою грустную сказку. – Ты ещё должна увидеть нашу свадьбу. Ты ещё должна увидеть своих внуков.

Ничего этого ты не увидишь, мама. Даже если ты выздоровеешь, то узнаешь, что я тебе лгал, что у меня в жизни больше не осталось никого. Ну а про внуков я даже не заикаюсь.

Думаю, что с Небес ты, мама, увидишь, что я тебе лгал, но я буду надеяться, что ты поймёшь, что лгал я из лучших побуждений. Хотя кого я обманываю, когда ты умрёшь, то от твоего сознания не останется абсолютно ничего. Скоро всё для тебя погрузится в первозданную тьму, и тебя ничего не ждёт после смерти.

– Это хорошо… – говорит мама, не разлепляя глаз. – Я рада за вас. Ты в надёжных руках. Всё у тебя будет хорошо.

С каждой репликой её голос становится всё слабее и слабее. С каждым словом она всё слабеет и слабеет.

– Знай, что я люблю тебя, – произносит мама.

Я знаю, мама, я знаю.

***

Дыхание мамы начинает сбиваться.

Я сижу уже который час, но мама всё это время мирно спала. Она ничего не говорила. В какой-то момент пришёл лечащий врач. Я уже не помню, о чём с ним говорил, но вряд ли он мог мне сказать что-то новое. Он сказал, что будет ждать в коридоре. Чего ждать – мне предоставлялось додумать самостоятельно.

С каждым часом её дыхание становится всё медленнее и медленнее, всё тяжелее и тяжелее.

В какой-то момент она будто бы перестаёт дышать, но уже через полминуты она делает вдох и выдох.

С каждым вдохом и выдохом пауза между ними всё увеличивается и увеличивается.

***

Прошла одна минута, когда мама не дышала. Она делает ещё один вдох.

***

Прошло полминуты, как мама не дышала. Она выдыхает набранный полминуты назад воздух.

***

Прошла минута с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло две минуты с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло три минуты с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло четыре минуты с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло пять минут с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло шесть минут с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло семь минут с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло восемь минут с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло девять минут с момента, когда мама сделала вдох.

***

Прошло десять минут с момента, когда мама сделала вдох.

Я понимаю, что больше моя мама никогда не будет дышать.

Только сейчас я дал волю своим чувствам и зарыдал. Слёзы хлестали из моих глаз фонтаном, а глотку саднило от моих рыданий. Я уронил голову на кровать и рыдал.

Сегодня, двадцать девятого февраля две тысяча двадцатого года, умерла моя мама. Теперь я остался абсолютно один в этом мире.

7. Дыхание смерти IV: Розмарин

Я никогда не понимал фразу «скоропостижно скончался». Мне всегда казалось непонятным, как может быть, что человек не подавал никаких признаков болезни, а потом сгорает заживо за месяц или меньше. Всегда есть какие-то хронические болезни, какие-то симптомы, признаки, намёки, предпосылки для скоропостижной кончины. Возможно, причина этого в том, что люди поначалу не обращают должного внимания на проблему, а когда начинают обращать, уже становится поздно.

Меня не трогают смерти известных людей: актёров, политиков, музыкантов, художников, спортсменов. Очень часто умирают знаменитости, про которых я знал лишь то, что они существуют. На этом фоне мою маму постоянно поражали смерти советских актёров. Она многих из них помнила по различным фильмам, многие уже были её ровесникам. Как я помню, раньше умирали актёры совсем старой закалки, но с каждым годом умирают всё более и более поздние советские актёры. Скоро они все закончатся.

Почему я вообще привёл в пример советских актёров? Наверное, потому что мама их знает лучше всего, и она могла на их примере примерно отследить, когда уже природа отвела время умирать её поколению.

Мне запала в память смерть одного обзорщика видеоигр. Как я помню, это было начало ноября. Ничего не предвещало беды, этот обзорщик писал обзоры, снимал видеообзоры, статьи какие-то делал. А потом внезапно приходит новость: «наш коллега, такой-то такой-то, скоропостижно скончался в возрасте двадцати семи лет, у него остались жена и ребёнок». Короткий некролог, реквизиты его семьи. Скупость описания меня поразила, но сильнее всего меня поразило то, что я более-менее знал этого человека. Не лично, конечно. Но он был частью моей жизни: я смотрел его обзоры, искренне уважал эти обзоры, мне они казались крайне объективными и самобытными. Плюс, он специализировался на глобальных стратегиях, моём любимом жанре, так что я чувствовал в нём родственную душу.

А теперь он умер. Всё. Навсегда. Двадцать семь лет – это на пять лет старше меня. У меня никогда не было друзей его возраста, но… Что-то было жуткое в этой новости. Я впервые ощутил эту иррациональность смертности бытия. Странно, что именно тогда, ведь я уже пережил смерть отца в своё время.

Иногда это меня самого удивляет – почему я так спокойно перенёс в своё время смерть отца? Думаю, ответ прост: жизнь плавно подводила меня к этому моменту на протяжении всего того года.

Я никогда не рассказывал и не особо вспоминал о смерти отца, потому что это были довольно безрадостные и тяжёлые времена. То был две тысяча девятый год, я тогда только-только закончил пятый класс, свой первый класс в новой школе. В моей жизни всё было замечательно: я отучился на одни пятёрки, у меня были даже что-то вроде приятелей в школе и девочка, которая мне нравилась и которая даже позволила мне с ней потанцевать, родители мне купили телевизор в качестве подарка по случаю окончания учёбы. Словом, у меня были мои собственные маленькие радости обычного двенадцатилетнего паренька.

Всё было уничтожено в один день – двадцать шестого июня. Отец в тот день отправился рано утром на свою подработку: таксист и личный шофёр у пары людей. Я знаю, что ближе к полудню он добрался до дома, по пути разбив машину Как я потом узнал, инсульт с ним случился в дороге, вот он и разбил машину, но смог доехать до дома. Я смутно помню тот день, помню лишь, что мама ушла из дома тогда же, когда отец подъехал к гаражу. Должно быть, в тот день вызвали больницу, и моя мама поехала сопровождать отца. Я же оказался предоставлен сам себе – должно быть, впервые за свою сознательную жизнь. Я в тот день играл в игры, не имея возможности ни с кем поговорить и кому-либо пожаловаться на свою беду. Я даже не помню, звонила ли мне мама из больницы или нет (может, звонила – в те годы у нас уже у всех в семье были мобильные телефоны). Я помню, что мама приехала домой в одиннадцать вечера. Тогда ли мне она сказала, что у отца инсульт или потом – не помню. Я помню, что в тот день мы немного лежали в постели вместе, обнявшись и плача. Мама не знала, что будет дальше, а я не понимал, что происходит.

Последующий месяц был сущим кошмаром. Мама уходила из дома ни свет ни заря и отправлялась в больницу ухаживать за отцом. Я оставался один в квартире. У меня из компаньонов были только лишь книги и игры. Со школьными друзьями во второй школе я никогда не общался за пределами учёбы, так что дни я проводил в полном одиночестве. Мама мне оставляла немного денег, чтобы я себе что-нибудь покупал в магазине. Но я целыми днями либо играл, либо читал книги. Мама возвращалась сильно за полночь: где-то в девять-десять. Она перекусывала, делала мне ужин и ложилась спать. Она мало что рассказывала о том, что было в больнице.

Это всё продлилось почти месяц. В середине июля отца выписали из больницы… Вот только от отца уже ничего не осталось. Домой мама привела полумёртвого старика, исхудавший скелет, который плохо понимал, кто он и где находится. Он с трудом передвигал конечностями, особенно плохо ему давалась левая сторона тела. Дома он первое время мог перемещаться лишь с помощью мамы. Потом мама смогла получить для отца трости и инвалидное кресло. Оно и до сих пор стоит на моём балконе. О нём мы с мамой никогда не вспоминали.

Отец был ужасно плох в те дни. Он с трудом разговаривал, с трудом вспоминал, кто я, и не понимал, что происходит вокруг. Он иногда говорил каким-то отрывками своих старых воспоминаний, пытался говорить с призраками прошлого. Мою маму это ужасно злило. Она требовала от отца, чтобы тот больше двигался, чтобы тот разминался. И, как ни странно, кое-что начало получаться. Ближе к августу отец уже мог самостоятельно двигаться по квартире хотя бы с тростью, а в начале сентября мама его даже водила на прогулки вокруг дома. Как я знаю, у отца было очень много знакомых в нашем доме, которых ужасало состояние моего папы.

Почему-то вспомнилось, как мы однажды с мамой поехали в «Ашан». Папу оставили дома и заперли его на ключ, а мама боялась, чтобы тот не закрылся на щеколду. Вроде бы обошлось. Ещё помню, как перед сном у папы снова случился приступ бреда, и тот стал говорить о том, что «вот поеду на стройку на «Сретенский бульвар», наберу кирпичей…». А мама ему говорила: «Какие кирпичи, какая стройка?!»

После того, как отца выписали, я жил в состоянии нереальности происходящего. Я об этом, может, говорил, но скажу ещё раз: никогда ещё в своей жизни я не ощущал абсолютной нереальности небытия вокруг себя, как в те дни. Я не верил, что это мой папа, не верил, что это происходит с нами. Я ничего не хотел знать или понимать.

Всё стало хуже в октябре. С начала октября он начал стремительно угасать, и однажды, когда я гулял с приятелями из школы, мне позвонила мама и сказала, что моего папу снова увезли в больницу. Продолжились дни, когда мама все дни торчала в больнице, а я был один дома. Начались осенние каникулы начала ноября, а отец всё ещё был в больнице. С каждым днём мама была всё более мрачной. Я уже ничего не хотел в те дни.

Четвёртого ноября я проснулся после странного кошмара. Сейчас я и не вспомню его содержание, но этот кошмар был какими-то особенно жутким. Я весь день сидел дома. В тот день мама вернулся домой не в девять-десять вечера, а в шесть часов. Я вышел её встретить, и она сказала:

– Папа умер.

Всё. Два слова. Только и всего.

Мама ушла к себе, где стала рыдать, а я ушёл к себе. Я не плакал. Может быть, я уже всё выплакал. Может быть, я ощутил впервые в тот день абсолютную бесперспективность собственной жизни. Я помню лишь то, что именно в тот день я понял, что иррациональность моей жизни устранена. Почему-то я ощутил, что именно в тот день всё должно пойти по какому-то новому порядку, что больше не будет этой дисгармонии.

Возможно, я просто слишком плохо знал отца. Всё-таки моим воспитанием всегда занималась, в первую очередь, мама. Возможно, так и должно было быть: в первые десять лет мама учит мальчика азбуке, письму, ухаживает за ним, а уже потом отец начинает рассказывать своему сыну, своему наследнику азы человеческой жизни. Возможно, я просто не до конца понимал, насколько всё плохо и тяжело. Я не помню.

В следующие пару дней мама получила свидетельство о смерти, оплатила услуги священника и похороны.

Седьмого ноября, спустя три дня после кончины, состоялись сами похороны. То было холодное ноябрьское утро. Шёл снег. Мы с мамой доехали до больницы на такси (мама только начинала привыкать к новой жизни, где нет личного водителя в лице моего папы), прошли внутрь. Мы отправились сразу то ли в морг, то ли ещё куда. Дальше я помню, как мы погрузились в «ПАЗ» – я, мама, пара работников морга и гроб, в котором лежало тело моего отца, переодетого в костюм.

Мы приехали на кладбище. Провожать моего папу, кроме нас с мамой, приехали только лучшая подруга мамы и лучший друг моего отца, который с нашей семьёй мало контактировал. Ну а после смерти моего отца он и вовсе перестал быть частью нашей жизни.

Я, моя мама, её подруга, друг отца и могильщики с гробом – вот и вся процессия. Никаких толп, никаких траурных маршей. Была скорбная тишина, и падал снег.

Мы пришли на участок, где уже была выкопана могила. Могильщикам оставалось лишь опустить гроб в землю. Потом каждый из нас четверых бросил по горсти земли в могилу, после чего могильщики принялись закапывать гроб.

Мама отошла говорить со своей подругой и другом отца, а я смотрел за тем, как пядь за пядью мой папа погружается в земную твердь. Почему-то вспомнил, что ещё в июне мой отец был в порядке. Вспомнил, как в июне мы ездили всей семьёй на бесплатную оперу на «Партизанской». Вспомнил, как буквально накануне смотрел с отцом Задорнова. мой папа обожал его, и мне передалась его любовь к Задорнову… А ведь и он уже мёртв.

Тогда же, когда снег засыпал вместе с могильщиками могилу отца, я вспомнил, что ведь были признаки грядущей катастрофы. В январе того года мой отец лежал в больнице неделю со странными головными болями. Но тогда никто не придал особого значения. А через полгода инсульт. А ещё через пять месяцев – смерть.

Мама закончила разговаривать со взрослыми, и мы отправились домой на такси, опять же. Уже дома – я это хорошо помню – мама побросала вещи в стирку, и оказалось, что вместе с моими джинсами постирала и мой телефон. В тот же день мы поехали в «Ашан» покупать новый, и мама тогда ужасно тряслась над корзиной, где была сумка, в которой была часть наших немногочисленных сбережений – жалкие крохи, на которые мы должны были существовать, пока мама не сможет найти работу.

В марте десятого года мама смогла найти работу. Параллельно она продала дачу, и этих денег хватало на то, чтобы существовать. С тех пор моя жизнь стала такой, какой я к ней привык: по будням мама уходит рано на работу, а потом возвращается вечером. Я встаю, ухожу в школу или в университет, а потом возвращаюсь и либо валяю дурака, либо ещё что. В конце шестого класса у мамы ещё было время и силы делать со мной уроки, в седьмом классе мы делали уроки вместе лишь ближе к концу обучения. А начиная с восьмого класса я оказался полностью предоставлен сам себе, и я перестал дома делать уроки.

Мой отец вёл что-то вроде ежедневника. Это была толстая тетрадь, где каждая страница была разлинована на один месяц. Каждый день он писал погоду, текущий семейный баланс и записывал какие-то особые события. Всего от папы осталось две такие тетради. В первой из них особо выделен мой день рождения – двадцатое февраля девяносто седьмого года. Мама вспоминала, что мой папа мной очень гордился, души во мне не чаял. А я этого не помню. Маму очень печалило, что после инсульта мой папа с трудом вспоминал, кто я. А я этого даже не помню…

Мой отец был крайне педантичен в плане заполнения этого ежедневника. Он разлиновал всю вторую тетрадь (она у него начиналась с, кажется, две тысяча второго года) и же расписал каждую дату две тысяча девятого года. Весь этот разлинованный и расписанный год в тетрадке ждал, когда папа туда впишет погоду, баланс и события. Записи прерываются двадцать пятого июня. Затем фрагментарно некоторые фрагменты написаны не аккуратным и убористым почерком отца, а кривыми буквами – мой папа разучился писать, и руки его не слушались. В какой-то момент записи вовсе прекратились, а если и были, то их уже писала мама.

Этот ежедневник обрывается седьмым ноября. Четвёртого ноября запись: «Папа умер». Седьмого – «Папа похоронен». И всё, конец. Дальше – абсолютная пустота небытия.

Я был готов к смерти отца. Жизнь почти полгода готовила меня к тому, что моя жизнь уже сломана и что мне и моей маме придётся начинать всё с нуля. Поэтому…

Постфактум, я понимал, что к этому всё шло. В начале третьего курса ей удалили желчный пузырь, и она последние десять лет работала на износ как проклятая, чтобы дать мне почву для будущего. Она работала так много и так серьёзно, что чудо, что она не скончалась раньше. Она жила одной лишь надеждой в том, что из меня вырастет достойный человек, и она с этой надеждой прожила до самого конца.

Поэтому когда моя мама умерла, я был в таком ужасе. Я с ней прожил абсолютно всю свою жизнь. Она была самым близким мне человеком. Она помогала и выручала меня всё то время, что я себя помню.

После смерти мамы я оказался абсолютно один в этом мире. Не осталось абсолютно никого, кто бы мог мне помочь или поддержать. Никого.

Я остался абсолютно один. Эта истина была настолько ужасна в своей простоте, что я не могу сдержать слёз.

Я остался абсолютно один. Больше в моей жизни нет никого.

***

Я сидел у кровати, где лежало бездыханное тело моей мамы, а в голове была пустота. Врач ушёл за носильщиками, которые перенесут тело мамы в морг. Я уже выплакал все слёзы, так что смотрел в пустоту. Я чувствовал себя бездушной марионеткой, у которой обрубили абсолютно все ниточки и приказали танцевать и жить. Я ощущал себя героем компьютерной игры, который провалил все возможные задания, и теперь находится в игровом мире и не имеет ни малейшего представления, что делать дальше. Со смертью матери нить моей судьбы обрывается. Мне остаётся жить дальше в этом проклятом мире, который сам и создал.

Я не знал, что мне делать дальше. Я не понимал, что мне делать дальше. Я сидел и надеялся, что это всё – какая-то шутка. Затянувшийся сон. Очередной кошмар, какие иногда меня преследовали.

Но нет. Моя мама лежала и не подавала признаков жизни. Я… Я мог лишь смотреть куда-то в пустоту над ней. Что я надеялся увидеть? Её призрак? Призрак моего папы? Ангела? Демона? Бога? Ответы на вопрос «И что теперь?». Я просто сидел и смотрел в пустоту. В этой пустоте не было ничего.

Через некоторое время в палату зашёл всё тот же врач, что диагностировал смерть, в компании ещё двух мужчин с каталкой. Они вдвоём переложили тело моей мамы на каталку, накрыли простынёй и укатили прочь. Я остался сидеть, когда ко мне обратился врач:

– Примите мои соболезнования.

Я не реагировал. Я даже не мог подумать о том, что его слова пусты и формальны. Я не мог порадоваться. Я не мог опечалиться или разгневаться. Я ничего не мог.

– Что дальше? – только и мог произнести я – мой голос предательски дрожал, выдавая во мне отчаянное желание зарыдать снова.

– Дальше – похороны, – сказал врач. – Собирайте вещи своей матери и следуйте за мной – вам нужно обсудить похороны с похоронным бюро.

Я кивнул. Хоть какая-то цель появилась у меня перед глазами. Я встал, стал складывать в сумку мамы все её немногочисленные пожитки и, собрав их, перекинул сумку через плечо и последовал за доктором. Долго ли коротко ли, но мы добрались до морга, у входа в который было небольшое заведение, где у меня стали допытываться, где и как будут хоронить маму. У меня не было сил даже рассердиться на этих дельцов, которые предлагали купить особо дорогой гроб, особо сильно разукрасить его и так далее и так далее. Я отпирался и требовал самый простой гроб. Те настаивали, что из-за размеров моей мамы, самый простой гроб может не выдержать. Я настаивал на своём.

В итоге я заплатил за похороны. Умирать дорого. Болеть дорого (в какой-то момент голову пронзила ужасная мысль, что слава богу, что мама умерла так быстро – не пришлось тратиться на её лечение), а умирать – ещё дороже. Для всего нужны деньги, и я должен понять, какие у меня есть финансы и не оказался ли я по уши в кредитах. У мамы был один кредит, я точно помню. Я бы не хотел оказаться на улице без гроша в кармане.

После обсуждения дел с похоронным бюро, меня отвели в небольшую часовню. Какой-то частью разума я вспомнил, что уже проходил мимо этой часовни год с лишним назад. Кто же знал, что я окажусь в ней по делу?.. Это был, по сути, ничтожный гараж, но в котором стояли иконы и было место для гроба. Встретил меня дородный мужчина с бородой – словом, типичный поп. Он молчал – явно ждал, что я должен что-то сказать. А что мне сказать? Зачем меня сюда вообще привели? Я ни хрена не разбираюсь в религиозных обрядах.

– Мне надо отпеть мать, – произнёс я. – Я… Я без понятия, что именно нужно для этого…

Слава богу, священнослужитель прекрасно понял, к чему я клоню. Я и ему заплатил деньгу. Плевать. Если Господь есть на небесах, то отпевание может и помочь. Если его нет, то хоть этот батюшка станет богаче.

Дальше была бюрократическая волокита. Как я помню, я получил на руки документы, что моя мама и в самом деле умерла. Дальше мне нужно было отправиться в загс и получит уже там свидетельство о её смерти. Со мной все обращались так, будто я прекрасно понимаю, что делать дальше, но в моей голове была пустота, и я с трудом запоминал, что и куда мне надо ехать и что показывать.

Из больницы я вышел, когда уже стемнело. За спиной был рюкзак, а на плече – сумка. Я стоял на улице и не слышал ничего. Шума города для меня не существовало. Ничего больше не было.

Я добрался до дома. Всю дорогу я трясся над своими пожитками, ведь от них зависела моя опустошённая жизнь. Я опасливо озирался по сторонам, будто боялся, что меня могут ограбить, что на меня могут напасть. Но обошлось. Вышел на своей остановке, оказался напротив магазина. Надо бы зайти и купить поесть, но… я почувствовал, что абсолютно нет аппетита. Я шёл домой, но не слышал ничего, кроме абсолютной пустоты.

Дошёл до подъезда, достал ключи, открыл дверь, поднялся на один лестничный пролёт, открыл дверь в тамбур, закрыл её за собой, затем отпер дверь в квартиру, распахнул её настежь.

– Я дома… – дрожащим голосом произнёс я.

Я переступил через порог, положил вещи в коридоре, закрыл за собой двери на нижний ключ – словно надеясь, что завтра мама придёт домой, и всё будет хорошо.

– Я дома… – повторил я, словно ожидая ответ.

Но мне никто не ответил. Мой дом встретил меня абсолютной тишиной. До меня начало доходить, что эта тишина будет теперь преследовать меня дома всегда.

Меня больше никогда на пороге не встретит мама.

Я больше никогда не встречу маму на пороге.

В этом доме теперь буду жить я и только я. Навсегда. До конца своих дней. Мама сюда не вернётся никогда. Никогда.

Никогда.

Я ощутил в полной мере абсолютную ультимативность и безграничную силу слова «никогда». Я рухнул на колени прямо в коридоре и зарыдал. Моё сердце буквально разрывалось от боли и отчаяния.

Я наивно полагал, что знаю боль и отчаяние.

Я разгневал Судьбу этими опрометчивыми заявлениями, и она решила проучить гордеца, показав мне истинное отчаяние.

Я лежал на полу и отчаянно звал маму. Рыдал, плакал, хныкал, бил руками, отчаянно звал мамочку, зная, что она мне больше не ответит никогда. Никогда.

Никогда.

***

Я очнулся на своей кровати. В голове была звенящая пустота. Я пытался вспомнить, что я делал и чем занимался. Вспомнил, что, вообще-то, вроде бы как лежал на полу перед входной дверью в квартиру. Как я оказался здесь, в кровати? Меня перенесла мама?..

Потом стал вспоминать. Нет, мама меня не могла перенести. Она же умерла. Это я в какой-то момент, должно быть, в полубреде добрался до родной кровати и рухнул на неё прямо в одежде.

Да, точно, мама умерла. Слова настолько же простые, насколько и безысходные. Я стал искать свой телефон, но нашёл его в кармане своих джинсов, посмотрел время. Семь утра, первое марта. Первое марта… это, получается, весна теперь, да?

Я обнаружил, что мне кто-то звонил. Звонили несколько раз с одного и того же номера. Перезванивать я не видел смысла. Подумал, что если захотят, то перезвонят ближе к обеду. Кроме этого мне никто ничего не писал.

Я убрал телефон в сторону и скрутился калачиком. В области сердца что-то ужасно болело от отчаяния и одиночества. Я просто лёг и ничего не делал. Я плохо себе представлял, что мне сейчас делать. Я не чувствовал голода, хотя вчера у меня ни крошки во рту не побывало, я в последний раз ел, кажется, позавчера. Я ничего не чувствовал.

Подумал, что надо бы встать с кровати, вот только зачем? Куда я пойду дальше-то? Есть? Умываться? Я лучше дальше продолжу лежать пока что. Мне теперь явно совершенно некуда и незачем спешить.

Где-то в голове роилась мысль, что я не этим должен заниматься. Я не должен прохлаждаться и валять дурака, особенно когда мама умерла. Я должен сейчас встать и… Я должен изменить всё вокруг себя. Маму бы расстроила моя поразительная пассивность перед нависшей угрозой. Надо уже хоть что-то начать делать, хотя бы ради неё.

Но не сейчас. Я за эти полторы недели слишком устал переживать, бояться, опасаться. За эти полторы недели я устал от отчаяния, от тоски и от безысходного ожидания неминуемого. Теперь я просто хочу полежать и отдохнуть от хоть какой-либо деятельности.

Я накрываю себя тонким одеялом и закрываю глаза. Будет неплохо, если я и следующие дни буду только спать и спать, и мне никто никогда и ни за что не будет мешать. Но я понимаю, что долго мироздание мне не даст проспать.

Неопределённое время спустя я проснулся от звонка. Я открыл глаза и пытался сообразить, кто мне может звонить, пока не узнал по мелодии, что звонят не на мой телефон, а на телефон моей мамы. Я с трудом поднялся на ноги и пошёл к сумке, где лежали все вещи мамы, стал в ней рыться. Нашёл телефон, посмотрел на экран. Звонил Чугунов Семён Владимирович, и я сразу вспомнил это имя. То был начальник моей матери, причём начальник, которого и моя мама безумно уважала, и который сам ценил мою маму как очень ценного сотрудника. Вернее, уже бывший начальник. Снял трубку. Он сразу обратился к моей маме и спросил, как её здоровье. Мне пришлось представиться, сказать, что я – её сын, а затем сообщить:

– Моя мать умерла вчера.

Семён Владимирович замолчал. Подбирал, должно быть, красивые слова или думал, что же теперь ему делать дальше.

– Я приношу Вам свои глубочайшие соболезнования, – в итоге сказал он. – Позвольте мне с Вами говорить на ты – твоя мама кое-что рассказывала о тебе, так что я знаю, в каком ты сейчас положении.

Я ответил молчаньем.

– Наша организация может возместить расходы на похороны и выплатить зарплату за март и за неиспользованные отпускные дни. Она разговаривала со мной на эту тему несколько дней назад, но я полагал, что это исключительно умозрительные разговоры. Поэтому перейду сразу к делу: ты же знаешь, что тебе нужно для всех этих выплат?

Я подумал, стал вспоминать, собираться с духом, ответил:

– Свидетельство о смерти? Паспорт мамы? Мой паспорт? Приехать на предприятие?

– Да, именно, – подтвердил Семён Владимирович. – Думаю, будет проще, если я всё объясню сам и помогу тебе начать оформлять это дело.

– Зачем вам это? – спрашиваю я. – Вам же от этого не будет ни хорошо, ни плохо, а компания лишь понесёт потери.

– Эти выплаты тебе положены законодательством, и я хочу хоть чем-то помочь семье сотрудника, который работал на компанию так долго, так усердно и так преданно. Я знаю, что она одна содержала тебя, и что тебе осталось всего ничего доучиться.

Я понял, что подобный альтруизм Чугунова меня откровенно пугает и настораживает. Я его не понимал, и не видел никакой выгоды для него. Плюс, чего ради он будет помогать какому-то незнакомому парню, который имеет к нему отношение лишь поскольку этот парень – сын скоропостижно скончавшейся коллеги?

– Я вас понял, – только и сказал я.

Впрочем, я буду дураком, если буду отказываться от бесплатных денег в своей ситуации. Я пока даже не имею понятия, сколько у меня сейчас на руках денег. Я с трудом помню, сколько стоили похороны, но, думаю, не меньше пятидесяти тысяч. А когда мне в понедельник мама кидала деньги, то у всего накопилось от трёхсот до четырёхсот тысяч рублей.

– Тогда я бы хотел этим заняться как можно скорее, – продолжил Чугунов. – Уже известен день похорон?

– Да – следующий вторник, – и сказал, на каком кладбище и во сколько.

– Я тогда постараюсь подъехать к этому времени. Так же я бы очень хотел забрать все незаконченные дела твоей матери.

– Я понимаю, – я вспомнил папку и жёсткий диск, в котором у мамы хранились все возможные документы. Очевидно, мне от них теперь никакого толка. – Я тогда вам всё передам.

– Тогда до встречи. Держись, я могу лишь пожелать тебе удачи.

Мы попрощались друг с другом, и я остался предоставлен сам себе. Держа в руках телефон мамы, мне пришла в голову ещё одна мысль. До меня дошло, что есть ещё один человек, который должен знать, что моя мама умерла. Я нашёл в списке контактов телефон лучшей подруги матери (мама звонил ей недавно) и набрал номер. Подруга матери ответила вскоре, и она сразу обратилась к моей маме. Мне пришлось представиться и сообщать пренеприятное известие. Подруга матери в ответ ахнула от шока и начала приносить свои соболезнования.

– В этот вторник будут похороны, – я решил сразу перейти к делу, когда женщина перестала рассыпаться в соболезнованиях (я нисколько не сомневаюсь, что они идут от души и от сердца, но они мне не вернут маму). – Как я помню, в девять я должен быть в больнице, откуда поеду на кладбище.

На каком кладбище будут хоронить мою маму, подруга знала – она ведь была на похоронах моего отца.

– Я обязательно буду, – пообещала женщина. – Боже мой, какой кошмар, какой кошмар… И ты остался совсем один?.. Ты же продержишься? Боже мой, я ведь помню, как хоронили твоего отца, а теперь ещё и твою маму будут хоронить. Что же творится-то…

Помнится, мама в своё время назвала эту женщину суетливой, шумной, бестолковой, но очень доброй. Я про себя подумал, что похожую характеристику я бы мог дать Алине, если удалить из неё её безумную любовь к Виталию.

– Если всё будет очень плохо, я готова буду тебе помочь чем угодно! – пообещала женщина. – Ты не отчаивайся, у тебя всё обязательно получится!

– Спасибо, – мой голос был до ужаса безэмоциональным. – Тогда до встречи…

Мы попрощались, я положил трубку и обнаружил, что стоило мне закончить разговаривать с людьми, как на меня снова навалилась тоска и отчаяние. Я стал физически ощущать собственное одиночество и пустоту родной квартиры. Я обнаружил, что всё это время стоял в коридоре, что за окном уже рассвело. До меня начало доходить, что я несколько дней не ел, что мне нужно срочно хоть чем-то перекусить, но я понял, что теперь у меня будет мало времени на еду – пришло время разбираться с последствиями.

Я осознал, что на душе у меня поразительно спокойно, а хладнокровие разлилось по моему телу. Неужели мне достаточно было всего лишь вчера сорваться дома, зарыдать и забить кулаками от бессильной злобы, чтобы сейчас я был так спокоен? Или же я просто понимаю, что у меня нет времени на слёзы, что мне нужно получить свидетельство о смерти матери, похоронить маму, получить деньги с предприятия, возможно, удастся что-то вытрясти с пенсионного фонда, а уже потом думать о том, как мне дописывать диплом.

Тут я понял, что у меня появился хоть какой-то план, хоть какой-то смысл моего текущего существования. Словно мне обратно пришили ниточки или будто мне на голову свалилось некий сюжетно важный квест, который дал мне хоть какое-то направление моего дальнейшего развития. Я обнаружил простой факт: когда ты знаешь, что делать дальше, жизнь становится сразу как-то поразительно проще и понятнее. Я с удивлением смотрел вперёд в это абстрактное будущее, которое меня ожидало, и видел впереди себя хоть что-то. Моя жизнь обрела хоть какую-то целостность.

Я отложил телефон мамы в сторону и отправился на кухню. Пришло время наесться до отвала или хотя бы поесть, чтобы не упасть в ближайшее время в обморок. Придя в кухню, вспомнил, что не умывался сегодня, так что вернулся в коридор и отправился в ванную, где почистил зубы. На меня из зеркала смотрел заросший и лохматый парень, но вряд ли мне удастся постричься в ближайшее время, и с бритьём определённо будут проблемы, я полагаю. Уже на кухне смог соорудить себе завтрак из всего того, что обнаружил в своём холодильнике. С некоторой тоской подумал, что от всяких вкусностей придётся отказаться. Как бы не перейти на буквальную диету из хлеба и воды.

Интересно, почему я не плачу? Я боялся, что после смерти мамы буду каждый день тонуть в собственных слезах. Наверное, я всё ещё не до конца верю в реальность произошедшего, и пребываю в некоей уверенности, что мама просто лежит в больнице и приходит в себя.

После завтрака я вернулся в комнату и включил компьютер. Пришло время узнать, работает ли сегодня загс, чтобы оформить в нём свидетельство о смерти. Оказалось, что в воскресенье он не работает. Значит, займусь этим завтра. Ещё вспомнил, что надо будет заехать сегодня-завтра в больницу, чтобы передать в морг одежду, в которой похоронят маму. Я удивился, как спокойно об этом подумал. Во вторник будут похороны, а потом… А потом – ничего. Ещё надо будет отправиться в банк и разобраться, что там с кредитами матери. Я точно помню, что она говорила, что застрахована на случай своей смерти, чтобы на меня долг не лёг. Надо отправиться и узнать, вот только стоит ли туда идти без свидетельства о смерти, которое я получу только в понедельник? Так что…

Так что я сегодня никуда не отправляюсь. Решено: завтра первым делом в загс, а уже оттуда и в больницу, и в банк, и в пенсионный фонд. Осталось теперь построить маршрут, в какой очерёдности я буду посещать все эти места.

Тут вспомнил, что завтра, как бы, понедельник, учебный день. Я понял, что мне будет совершенно не до учёбы, но я не знал, как мне объяснить своё отсутствие Юрьевой и Сергееву. Интересно, а чисто теоретически у меня получится завтра ещё и к ним приехать? Нет, вряд ли. Мне Юрьевой нечего показывать. Я тогда открыл свою выпускную работу и стал напряжённо вспоминать, когда же я в последний раз в неё вносил хоть какие-то правки. Так и не вспомнил. Я стал искать глазами записную книжку. Так и не нашёл. Я чувствовал, что мне нужно срочно хоть на что-то отвлечься, чтобы не дать мыслям поработить меня. Я начал с ужасной чёткостью осознавать, что моя обычная жизнь уже подошла к концу. Я погружался в ощущение полного конца обычного порядка вещей, и мне надо было убежать от этого осознания. Убежать очень далеко, очень надолго, но не получалось. Я не нашёл записную книжку, как бы не тщился. Я забыл, что мне надо писать.

Я решил отвлечься и открыл социальные сети. Тут вспомнил, что, вроде бы, там был какой-то инцидент в последний учебный день. Да, точно, драка между Мансуром и Алисой. Интересно, чем там всё закончилось?

Мне никто ничего не писал. В чате потока не было особой активности. Мир будто позабыл обо мне напрочь. Возможно, оно и к лучшему для всех нас. Я вздохнул. Заметил, что среди недавно мне писавших, была и Снежана. В последний раз она мне писала двадцатого февраля, поздравляла меня с днём рожденья. Я грустно улыбнулся. Снежка, а ты знаешь, что мы теперь должны встречаться, согласно моей наскоро придуманной легенде? Вот и я не знаю, как это сделать. Да и надо оно вообще?

Действия теряют свой смысл, так что нужно написать преподавателям, что меня не будет в понедельник. Открываю почту и пишу Сергееву, что так и так, приношу прощения, но меня на следующей неделе не будет ни на парах, ни на консультациях по семейным обстоятельствам. Юрьевой пишу, что я не смогу прийти на консультацию в понедельник по семейным обстоятельствам, а в пятницу вполне могу. Я очень надеюсь, что к пятнице я сделаю большую часть своих дел, и к пятнице моя жизнь обретёт смутную и призрачную определённость. Плюс, надо и в самом деле писать диплом. Теперь это вопрос моей жизни и смерти буквально. Без диплома о высшем образовании все мои последние четыре года жизни можно смело отправлять в утиль.

Ответ от Сергеева приходит скоро. Он желает удачи с разрешением семейных обстоятельств, говорит, что пришлёт в понедельник лабораторную работу, которую я должен буду сделать дома (ничего себе какая преданность делу!), а также напоминает, что я ему так и не написал тему выпускной работы. Твою мать, я совсем об этом забыл! Я сразу написал ответ, в котором раскаивался, что не прислал тему и написал ему эту тему. Он ответил, что принял тему.

Юрьева ответила позже. Та была лаконичной. Она просто написала «Хорошо». И хрен его знает, как интерпретировать это «Хорошо». Может, она думает, что я забил хер на работу и решил себе выторговать несколько лишних дней? Это правда, но тут причина не в моей лени, а, как говорится, в обстоятельствах неодолимой силы. Моей вины здесь нет.

Я понимаю, что в этом дне мне больше нет смысла находиться, так что нужно переходить в следующий день. Отыскал записную книжку, положил рядом с компьютером, вот только сам компьютер я выключил. За сегодня я не смогу написать больше ни строчки. Вот только я и не написал сегодня ничего, но, к сожалению, на это я закрываю глаза.

Тут я понимаю, что всё это время был в верхней одежде. Я её снимаю и вешаю джинсы в шкаф, а рубашку – сушиться куда-то в сторону коридора. В ближайшее время мне нужно будет очень экономно использовать рубашки, потому что теперь только я могу их мыть и стирать, а это я не умею, но должен буду научиться.

Я забираюсь в постель и устраиваюсь поудобнее. Закрываю глаза и стараюсь отключить свой разум. Всё, что я сейчас хочу, это заснуть и проснуться в прошлом, в котором всё было хорошо. Или сбежать из этой реальности в другую.

***

На следующее утро я умылся, оделся в то же, в чём был вчера и в субботу, после чего зашёл в комнату мамы. Я тут оказался впервые за долгое время. Стоило мне сюда зайти, как к горлу подступил ком. Теперь эта комната будет пустовать всегда. Мама сюда больше никогда не вернётся. Я с трудом подавил слёзы и, дойдя до шкафа, открыл его. Как я помню, мама лежала в больнице в домашней одежде какой-то, так что я нашёл единственные брюки матери, а к ней нашёл белую блузку. Вроде бы торжественно. Сложил это в свой рюкзак, затем открыл шкаф с документами. Я не знаю, что мне может понадобиться из них, так что взял всё, что относится ко мне и к маме.

Собравшись, отправился из дома. Выйдя на улицу, я застыл на месте – оказывается, что шедший в субботу снег не растаял, а лёг ковром на землю, создав иллюзию зимы. Небо всё ещё было свинцово-сизым, и солнечный свет сквозь облака проходил с трудом. Я пошёл на остановку автобуса, который бы довёз меня до самого загса. По странной иронии судьбы, этот загс располагается рядом с той школой, где я и получил диплом о среднем образовании.

Когда приехал нужный мне автобус, я по привычке попытался приложить свою социальную карту к валидатору, но оказалось, что мою карту уже отключили. Значит, ближайшее время я буду путешествовать только в наземном общественном транспорте. Где-то дома должен лежать обычный проездной… Но тут я понял, что могу же пока пользоваться проездным своей мамы. Но я эту мысль отмёл сразу – она мне показалась как минимум кощунственной. Я понимаю, что маме пропуск теперь без надобности, но нужно же оставаться человеком, в конце концов! Лучше я буду честным зайцем, чем зайцем-мародёром.

Доехал до загса, благо автобус останавливается чуть ли не напротив него. На улице было пустынно и, к счастью, никто не играл свадьбу. Мне оставалось лишь зайти внутрь помещения и у первого попавшегося сотрудника узнать об оформлении свидетельства о смерти. Ещё через несколько минут я сидел в одном из кабинетов, и сидевшая напротив меня женщина требовала то одно, то другое. Главное, что уже через полчаса на руках у меня было свидетельство о смерти матери. Вот и весь первый промежуточный итог жизни матери. Родилась, жила и умерла. Смерть – лишь акт гражданского состояния, который был сегодня задокументирован и оформлен в виде свидетельства. И смешно, и грустно одновременно. Без бумажки, ты – букашка. И даже смерть твоя без бумажки – не имеющее никакого смысла событие.

Теперь моя мама умерла официально. Как это странно, если подумать. Только сейчас, после посещения загса, её смерть стала официальным и юридически свершившимся событием. Как, всё-таки, иногда странно и метафизично работает общество. Впрочем, у меня нет сил и желания думать об этом слишком долго, мне необходимо отправляться дальше по намеченному мной маршруту. И сейчас мне нужно отправиться в больницу, а там – в морг.

От загса до остановки автобуса, который привезёт меня к другому автобусу, на котором я и доберусь до больницы, дошёл за пару минут. Шёл, при этом, почти той же дорогой, какой я возвращался из школы домой четыре года подряд. Я бы мог этому факту умилиться, вот только на этот простой акт проявления внутренних чувств у меня не было сил. Сидеть в общественном транспорте и любоваться видами утреннего города, погребённого в снег, было моим единственным развлечением в данный момент. И я бы не сказал, что это развлечение было таким уж плохим. Пока я сидел в автобусе, я мог немного вздремнуть. Главное – не проехать остановку с пересадкой на другой автобус.

Я добрался до больницы. От вида этой больницы меня начинает тошнить. Надеюсь, что я здесь оказался в предпоследний раз. Я добрался до морга и попытался обратиться к первому попавшемуся мне на глаза сотруднику больницы со своей просьбой: отдать одежду, в которой будут хоронить мою маму. Слава богу, у меня это не вызвало особых проблем, так что уже через двадцать минут я вышел из территории больницы и пошёл пешком, благо было недалеко, до пенсионного фонда. Я знаю, что какие-то выплаты всё-таки мне полагаются, как члену семьи умершего человека. В моей ситуации нужно пытаться вытрясти каждую копейку откуда угодно.

В пенсионном фонде в это время уже была толпа. Хвала богам, у автомата по выдаче талончика стоял сотрудник отдела, к которому я и обратился со своими объяснениями. Может быть, мне всё-таки ничего и не положено. Но нет, он выбрал на терминале нужную функцию, и я получил свой талон и сел в очередь. Обычно в таких местах в талончике первой стоит буква, а потом – порядковый номер талона, и буква означает ту или иную очередь. У меня была какая-то довольно редкая буква, так что, полагаю, моя очередь настанет быстро.

Просидев минут двадцать, на табло очереди отобразился мой талон и окно, куда надо пройти. Через пару минут сидел напротив работницы фонда, которой я объяснил свою ситуацию по практически что заученному тексту. Выслушав меня, она потребовала необходимые документы. Несколько минут что-то по ним сверяла, затем потребовала подписать несколько бумаг, после чего направили в другой кабинет, где мне пришлось назвать реквизиты своей карты, и на этом всё. Так же в пенсионном фонде мне сказали, что теперь необходимо отправиться в МФЦ, и уже там продемонстрировать кому надо, что моя мать скончалась, для получения надбавки от города. До меня дошло, что нужно же, наверное, как-то и в МФЦ сообщить, что мама умерла, чтобы на неё налоги не приходили. Я не знаю, я как минимум постараюсь объяснить там свою ситуацию, а уж пусть они сами меня гонят по кабинетам.

Выйдя из пенсионного фонда пошёл на остановку. Хорошо, что все эти бюрократические места расположены так удобно, что мне нужно делать максимум две наземные пересадки. Ну а до МФЦ я доеду без пересадок вообще. Моё путешествие продолжается, и пока я путешествую, мой разум может не думать и сосредоточиться на происходящем вокруг. Вот только ничего вокруг не происходит, всё довольно скучно и серо кругом.

Добрался до МФЦ, где история повторилась: объяснил сотруднику за стойкой, какой у меня вопрос, получил на руки талончик с номером в очереди, вот только я не успел толком пройти в зал ожидания, как меня уже вызвали. Снова долго объяснял сотруднице, что да как, снова показывал документы, подписывал документы, указывал реквизиты и так далее и так далее. По моим скромным прикидкам, как минимум двадцать тысяч с чем-то пенсией я смогу по итогу этой поездки раздобыть.

Закончив тут, отправился на остановку. Предстояло добраться до отделения банка и закрыть все карты мамы и узнать, что там с её кредитами. Снова могу добраться без пересадок – как удобно! В банке история повторилась: разговор с человеком у автомата выдачи талончиков, получение талончика, ожидание очереди, объяснение ситуации, показ документов, выслушивание объяснений. Кредит на маме оставался только один, и я помню, что это была особая кредитная карта, в которую маме постоянно приходилось опускать руку, чтобы что-либо купить. У меня в итоге просто забрали эту карту, закрыли кредит, после чего выдали все имевшиеся на счетах мамы карты наличными. Получилось без малого пятьдесят тысяч, которые мама каким-то образом смогла накопить за прошедшие годы на каких-то внутренних резервах. Деньги я поспешил убрать в кошелёк, а кошелёк засунул во внутренний карман куртки.

Выйдя из отделения банка, осмотрелся. Похоже, на сегодня я сделал все дела. Теперь надо завтра выторговать с предприятия деньги, и можно уже залечь на дно и всё-таки сесть за написание диплома.

До моего носа дошли приятные ароматы Макдональдса. В моём рту сразу же накопились слюни, и я понял, что очень хочу есть. Но пришлось подавить позывы организма. В ресторанах быстрого питания я не смогу питаться ещё очень и очень долго. Придётся отказаться от всех приятных мелочей своей жизни, иначе ни о какой жизни не может идти речи. Вместо этого зашёл в находившийся в этом же здании магазин, где набрал максимально дешёвых продуктов на ближайшее время. К сожалению, всё равно пришлось заплатить тысячу рублей, но этих запасов должно хватить на неделю-полторы, если буду смирять позывы желудка.

Я побрёл из магазина в сторону дома. Уже начало темнеть. В руках у меня была одна большая сумка с продуктами, за спиной висел рюкзак, в котором тоже были продукты, и я шёл, сгорбившись, в сторону дома. Под ногами хрустел снег. Вокруг меня не было людей, так что весь мой пути до дома прошёл в тишине.

Я добрался до дома. Переступив порог дома, на автопилоте сказал:

– Я дома.

Но мне никто не ответил. И не ответит больше никогда.

Помылся с дороги, переоделся в домашнее (рубашку повесил в коридор, чтобы та проветривалась) и пошёл разбирать сумки. Теперь было одно удовольствие смотреть в холодильник – он, может, и не ломился едой, но в ближайшее время мне не придётся тратиться на еду.

Стал вспоминать, обедал ли я сегодня. Прислушался к своему желудку. Судя по тому, как он урчал, не обедал. Так что сделал себе обед, чай и, поев в полном одиночестве, побрёл в свою комнату. Мне теперь предстояли отчаянные попытки хоть что-то выстрадать из себя по диплому. Вспомнил, что сегодня был, вообще-то, учебный день, так что решил проверить, написал ли мне что Сергеев. Оказалось, он мне и в самом деле прислал на почту лабораторную работу с условием и методическим указанием. И не лень ему было это делать… Я, честно говоря, восхищён.

Значит, будем считать, что сейчас начнётся мой шестой учебный день.

Задание было простым, а объяснения Сергеева сделали его ещё проще, так что уже через десять минут я ему отправил выполненную работу, и с чистой совестью решил погрузиться в пучины интернета, чтобы забыться и отвлечься от реальности.

Шестой учебный день подошёл к концу, значит, осталось четырнадцать учебных дней.

***

Настал день похорон. Встал по будильнику, пошёл умываться. Слишком внимательно в зеркало смотреть не стал, мне не нравилось смотревшее на меня с зеркала существо, лучше буду делать вид, что я его не знаю.

Завтракать я не стал, а вместо завтрака пошёл в комнату мамы. Я с некоторым трудом заставил себя переступить порог её комнаты. Пришло время собрать все рабочие материалы мамы на один жёсткий диск. Как я помню, на одном жёстком диске у неё личная информация, а на другом – рабочая информация. Я включил компьютер мамы – он оказался включён впервые чуть ли не за полторы недели. Когда он загрузился, воткнул оба жёстких диска в компьютер и стал просматривать их содержимое. Я правильно помнил, что только на одном из них вся рабочая информация. На жёстком диске самого компьютера отыскал рабочую папку, но, как я быстро посмотрел, все файлы в компьютере и на жёстком диске совпадали, так что копировать было нечего. Я выключил компьютер и убрал жёсткий диск в рабочую папку с документами. Проверять её я не стал. Буду надеяться, что если там окажутся какие-то не относящиеся к работе вещи, Чугунов мне их вернёт.

В какой-то момент я застыл посреди комнаты и подумал: почему я так спокоен? Почему я настолько хладнокровен и равнодушен, если нахожусь в комнате умершей матери? Почему меня настолько не беспокоит тот факт, что мама больше никогда не вернётся сюда? Почему? Я осмотрелся, словно ища объяснение своим поступкам. Но так их не нашёл.

Вернулся в комнату и стал одеваться. Снова надел ту же рубашку, в какой ходил последние дни. Пожалуй, отхожу в ней всю эту неделю, а на следующей надену новую, и буду в ней ходить до… хм… придумаю. Надо посмотреть, сколько у меня всего рубашек, чтобы понять, сколько времени я могу продержаться.

Закончив одеваться, стал думать, что мне может ещё понадобиться. Документы и жёсткий диск мамы взял, деньги кое-какие взял. Ещё что? Вроде бы всё.

Вышел на улицу. К моему удивлению, на улице шёл снег. Я дошёл до остановки автобуса до больницы. До сих пор не верилось, что это правда, что я и в самом деле еду хоронить свою маму. Как-то это казалось… нереалистичным. Так не должно было быть. Так не должно всё быть! Но кому я могу теперь претензии предъявлять? Мне некому и нечего, по существу, предъявлять. Я могу лишь сидеть на остановке и думать о том, что мне делать потом.

В автобусе я не оплатил проезд. Уже сидя в автобусе, подумал, что я же могу через портал госуслуг заказать социальную карту студента. Мне ведь всё равно надо будет как-то добираться до университета, и я же не на наземном транспорте буду, в самом деле, добираться? Надо сделать это как можно быстрее. А пока что… А пока что надо будет, буду пользоваться обычным проездным. Закину на него денег… наверное, так будет дешевле, чем оплачивать безлимитный проезд на месяц. Я же буду выбираться только три раза в неделю. Посмотрим. У меня впереди много времени на раздумья.

В какой-то момент автобус доехал до остановки у больницы. Вышел из автобуса и побрёл к больнице. Прошёл проходную и добрался до морга. Там я нашёл одного из сотрудника морга и представился: такой-то такой-то, сын недавно умершей гражданки такой-то такой-то. На сегодня, дескать, назначены похороны. Меня отвели в что-то вроде гаража морга, где уже стоял «пазик», рядом с которым уже на столе лежал гроб, в котором лежала мама. Глаза были закрыты, а тело накрыто белым саваном. К горлу подступил ком, а слёзы увлажнились. Должно быть, вот он, ответ на вопрос, который я задавал себе дома – просто в квартире не было мамы, а тут вот она, лежит, мёртвая и холодная, всем своим видом напоминая о том, насколько всё плохо. Она больше никогда не откроет глаза, никогда не поприветствует меня, не спросит, как дела. Никогда. Никогда.

Никогда.

– Ещё кого-то ждать? – спросил меня тот же сотрудник морга.

– Нет, я один, – сказал я.

Гроб накрыли крышкой и погрузили в автобус, и я сел в него. Кроме меня, в автобусе был только водитель. Скоро автобус двинулся в путь. Я же сидел и стал вспоминать. На сколько я похоронах вообще был, если подумать? Кажется, полноценно, только на похоронах своего отца. Возможно, в детстве иногда бывал на похоронах родственников отца, но точнее сказать не могу. Значит, это вторые похороны в моей жизни. Я сидел, склонив голову и подперев её руками. Я смотрел на гроб. Вот как оно в итоге всё вышло, мама. Кто же знал, что всё закончится тут, в жалком «пазике», и в почти что гордом одиночестве? Я посмотрел в окно – снегопад только усилился.

До кладбища я не проронил ни слова. Скоро автобус остановился напротив ворот кладбища, и водитель сказал мне выйти из автобуса. Я вышел и понял, что не знаю, как мне связаться ни с подругой матери, ни с Чугуновым. Но это и не понадобилось – они оба стояли уже у ворот. Подругу матери я узнал сразу (то была женщина-ровесница матери со светлыми волосами), а мужчину не сразу признал. Для меня Чугунов Семён Владимирович всегда был лишь именем в историях мамы о работе, и не имел никакой привязки ко внешности. Но это оказался высокий и полноватый мужчина с лысиной и седеющими волосами. Я подошёл к ним. Подруга поприветствовала меня и спросила:

– Ты как, держишься?

– Держусь, – сказал я.

– Наверное, ты сейчас очень… расстроен, – женщина явно хотела какое-то другое слово подобрать, но остановилась на этом. – Не переживай, ты прорвёшься, у тебя всё получится.

Я начал уставать от этих слов сочувствия. Я могу понять, что они даже идут от чистого сердца, но мне от них ни горячи, ни холодно, они не вернут мою маму и уж тем более не помогут мне обрести человечность. Я уже просто хочу побыстрее разобраться со всеми незавершёнными делами и вернуться в свою тихую обитель.

Чугунов подошёл ко мне, пожал руку и представился. Я представился в ответ.

– От всего нашего отдела выражаю тебе свои соболезнования, – сказал он. – Для нашей компании такая потеря – настоящий удар.

Тут он сильно приукрашивает. Возможно, для отдела, где работала мама, удар и серьёзный, вот только компания, где работает… работала мама, слишком огромная, чтобы заметить смерть одной незначительной пешки.

– Но, думаю, слова тут будут лишними, – сказал Чугунов.

Тут я с ним согласен.

К нам подошли работники кладбища, которые несли на своих плечах гроб. Они прошли сквозь ворота, и мы втроём пошли за гробом. Шёл снег, и на кладбище было тихо. Никто из нас ничего не говорил. Я же шёл, засунув руки в карман и смотрел в землю. Мы продвигались медленно. Полагаю, что нести сколько-то-там-килограммовый гроб, в котором лежит сто-с-лишним-килограммовая женщина – тяжёлый труд даже для нескольких мужчин. Мы шли и шли, а я ни о чём не думал. Это всё было как-то бессмысленно, и не имело никакого смысла.

Я стоял и не чувствовал ничего. Я не плакал навзрыд, и я не стоял, пуская скупую мужскую слезу. Я просто смотрел без каких-либо мыслей и какой-либо цели. Просто стоял и существовал. Похороны – это обычно штука очень молчаливая. Никаких пафосных речей, никаких бесконечных плачей. Тихо и крайне неторжественно. Смерть – штука крайне неторжественная, кто бы что ни говорил.

Долго ли коротко ли, гроб донесли до моего семейного участка, где уже всё было раскопано для погребения. Надгробную плиту оттащили в сторону, плитку для ходьбы и бордюрчик для небольшого цветника на могилах убрали в сторону и сложили кучей, забор разобрали. У ямы было что-то вроде двух кранов с лебёдками, на которые мужчины положили гроб и стали его опускать. Пока они опускали, гробовщики говорили:

– Вот надо было снегу именно сейчас выпасть.

– Да не говори. Ну хоть зима была тёплой, и не пришлось слишком напрягаться, чтобы копать.

Когда гроб опустили и вытащили из-под него лебёдки, я бросил в яму первым ком земли. Следом за мной ком земли бросили Чугунов и подруга матери. Я отошёл помыть руки после земли. Пока мыл руки, ко мне подошли мужчина с женщиной, и подруга матери, моя руки, сказала:

– К сожалению, я уже должна идти. Мне позвонили с работы и сказали немедленно отправиться к одной старушке. Я бы очень хотела побыть с твоей матерью и попрощаться с ней как следует…

Я помню, что эта женщина работает социальным сотрудником у стариков и старух. И если вы считаете, что старики и старухи достойны жизни, то послушайте рассказ этой женщины о том, как у них всех на старости лет сносит крышу. Они её считают чем-то вроде личной прислуги, горничной, что абсолютно не так. А начальники там такие сволочи, что работать там можно лишь от полной безысходности.

Она попрощалась со мной и удалилась. Когда мы остались вдвоём с Семёном Владимировичем, он сказал:

– Я буду ждать у выхода.

Он помыл руки и пошёл в сторону ворот кладбища, а я вернулся к могильщикам и смотрел, как гроб с моей мамой сантиметр за сантиметром покрывается землёй. Шёл снег. Гробовщики работали лопатами, а я стоял и смотрел. Теперь точно всё. Теперь точно в жизни моей мамы поставлена окончательная и бесповоротная точка. Её тело предано земле, она обрела последний покой. Гробовщики закапывали маму минут двадцать, и вот уже образовался характерный для свежих могил холм земли, в который один гробовщик воткнул табличку с полным именем моей мамы и датами жизни: двадцать третье декабря девяносто шестого года – двадцать девятое февраля сего года. Вот и всё. Так и закончилась история жизни моей матери – жалкое тире между датами рождения и смерти.

Мужчины стали расходиться, остался только один, который заговорил со мной:

– Вы учтите, что на участке осталось только одно место для захоронения. То есть, сюда можно положить только ещё один гроб, больше места не хватит. Остальных нужно будет кремировать.

– Ясно… я посмотрел на разворошенный участок. – А касательно…

– Мы потом соберём обратно участок, – сказал мужчина, догадавшись, о чём я хотел спросить. – И надо будет на плите выбить надпись с именем умершей?

Я кивнул. Да, определённо надо.

– Тогда можно оформить заказ на это сейчас, и где-то ближе к концу месяца можно будет это сделать, – предложил мужчина.

Я не возражал. Я понимал, что они хотят наживиться на мне и заработать дополнительную копейку на чужом горе, но я и в самом деле хотел, чтобы могила моих родителей выглядела пристойно.

Мы пошли в сторону ворот, где мы прошли мимо Чугунова и направились в здание у ворот, где я оставил заявку на данный заказ.

– Оплата? – поинтересовался я.

– Полная, здесь и сейчас, – объяснил мужчина.

Так и думал. Что же, подавитесь своими деньгами. Я заплатил за заказ, после чего вышел из здания и вернулся к Чугунову.

– Я отвезу тебя на работу, – сказал он. – Ты же не забыл про документы матери?

– Не забыл.

Мы дошли до его машины. Она была относительно простенькой для человека его статуса. Ну, возможно, так и должны вещи обстоять. Он сел за водительское кресло, я – на пассажирское. Пристегнули ремни, и скоро мы отправились в путь.

– Наверное, ты хочешь знать, почему не было прочих сотрудников? – спросил меня мужчина. Я не успел ответить – я слишком долго думал, как мне выразить фразу «мне плевать» как можно нейтральнее – и мужчина дал ответ: – Я решил, что это было бы не совсем правильно по отношению к твоей матери и к тебе в том числе. Тем более сейчас на работе как обычно сумасшедший дом, и даже то, что я поехал на похороны, это уже может привести к некоторым сложностям.

Я молчал. Что мне было говорить?

– Получение выплат производится через отдел кадров, так что тебе к ним, – продолжил он. – Я отведу тебя и заодно объясню им ситуацию. Возможно, тебе нужно будет ещё раз приехать… У тебя же есть мой номер телефона?

– Он есть в телефоне матери, – объяснил я.

– Хорошо, тогда если понадобится пройти, позвони мне, я либо сам спущусь, либо пошлю кого-нибудь впустить и отвести тебя куда потребуется.

– Спасибо вам за вашу доброту, – сказал я. – Не знаю, чем я заслужил такое отношение…

– Я не хочу бросать человека на произвол судьбы, – ответил Семён Владимирович. – Я уверен, любой другой поступил бы на моём месте. Я считаю, что это мой долг – помочь сыну своей сотрудницы пережить смерть своей матери.

Иногда в моей голове была мысль, предложат ли мне работу на месте матери. Но я знал, что не предложат. Я и не лелеял эту надежду и не ожидал этого предложения. Наверняка всё будет проще: получив деньги от предприятия, я вернусь в свою тихую обитель, и уже буду там доживать последние дни, ездить в университет, писать диплом и смиренно ждать июня или июля, когда у меня уже будет на руках диплом, с которым я смогу куда-то уже пойти полноценно работать.

Я сидел и молча смотрел вперёд себя. Мы ехали по Москве быстро – был разгар рабочего дня, и на дорогах почти никого не было. Больше нечего было сказать ни мне, ни Семёну Владимировичу. Уже через двадцать минут мы доехали до здания, где раньше работала мама. Машина въехала на внутреннюю парковку. Остановив машину на парковочном месте, Чугунов сказал:

– Мне нужно будет сделать несколько звонков, так что пока посиди в машине.

Он вышел из машины и, достав телефон, стал по нему говорить, пока я сидел в машине и смотрел в окно. Я думал о том, что проголодался, что я очень хочу есть, но мне нечего есть, о том, что нужно сесть за написание диплома, ведь уже в пятницу будет консультация у Юрьевой, которую я попросту не могу откладывать, что мне завтра, возможно, придётся пойти в университет и пытаться пробиваться к Сергееву, хоть я ему и говорил, что буду только на следующей неделе. Ладно, тогда я завтра никуда не пойду.

Чугунов закончил разговаривать и сказал, что надо идти. Вышел из машины, он её запер, и я отправился за ним в сторону входа в здание. На проходной пришлось предъявить свой паспорт, и меня занесли в список посетителей предприятия. Я шёл за мужчиной по коридорам, с трудом запоминая эти хитросплетения переходов.

Скоро дошли до отдела кадров. Мы зашли внутрь. Одна из сотрудниц отдела сразу узнала Чугунова и поздоровалась с ним и спросила, по какому вопросу он пришёл. Он показал на меня и объяснил ситуацию: его мать, такая-то такая-то, умерла. Женщина ахнула и сказала:

– А я же знала вашу маму! Ещё месяц назад она к нам заходила по рабочим делам!.. Ой, кошмар-то какой! Кошмар!..

Да, помнится, мама иногда имела дело с отделом кадров по работе. Похоже, мою маму тут и в самом деле многие знали.

Чугунов продолжил объяснять:

– Так что нужно оформить приказ на её увольнение, выдать на руки её трудовую книжку и положенную зарплату за март членам семьи.

– Понимаю, – сказала женщина.

– Тогда я возвращаюсь к себе, – сказал Чугунов. – Буду нужен, вы знаете, как со мной связаться.

Он пожал мне на прощание руку и ушёл. А я остался сидеть напротив этой женщины, которая попросила у меня необходимые документы, которые я достал уже на автопилоте. Пока она что-то оформляла, женщина решила поговорить с другой женщиной в кабинете:

– Слышала, да?

– Ой, кошмар какой-то, – согласилась другая. – А ведь она примерно наша ровесница, кажется. Это что, теперь и наше поколение умирает?

– Угу, так что и мы скоро умрём, как пить дать, – подтвердила первая. – Ужас-то какой.

Вспомнил, что мама любила иногда говорить фразу, что «вот и по моему году отстукивают гробы». Мама всё переживала, что уже её поколение уходит из жизни. Теперь и она сама умерла.

Женщина закончила оформлять необходимые документы и сказала, что в пятницу я должен буду приехать сюда ещё раз. Значит, поеду после консультации у Юрьевой. Я попрощался с ней и вышел из помещения. Потом дошло, что я не знаю, как выйти наружу. Ничего, как-нибудь разберусь.

Поплутав минут десять, всё-таки дошёл до главного входа, где я обедал с мамой ещё буквально полтора месяца назад. Как странно сложилась история. Ещё недавно я сюда ездил, чтобы принести маме какую-то справку, а теперь она мертва. И всё.

Я пошёл на остановку одного автобуса – мне пришлось проложить свой маршрут до дома по наземному транспорту, благо это оказалось несложно сделать, нужно сделать лишь две пересадки. Так и начался мой путь обратно домой. Всю дорогу, что я добирался до дома, шёл непрекращающийся снег. Очень странно было видеть его в это время года, особенно после того, как почти всю зиму не было снега. Похороны были утром, потом часть дня я просидел на бывшем предприятии мамы, а второй остаток дня добирался автобусами до дома. И вот, когда я оказался в своём районе, уже начало темнеть, и я брёл по заснеженной улице в сторону дома.

Поднялся по лестнице на первый этаж, зашёл в свой тамбур, отпер дверь и, разувшись, закрыл за собой дверь на ключ и сказал:

– Я дома.

Ответом мне послужила гнетущая тишина. Теперь всегда ответом мне будет гнетущая тишина. Я больше никогда не услышу: «С возвращением». Всякий раз, приходя домой, я буду оказываться наедине с тишиной и одиночеством.

Помылся с дороги и повесил рубашку сушиться. Мне в ней ещё в пятницу выходить, а уже потом можно будет её поменять на другую рубашку. После этого отправился в кухню, где сделал себе скромный ужин. Сегодня решил побаловать себя кофе. Главная проблема с кофе – это то, что для него нужны капсулы, а капсулы жутко дорогие, так что мне нужно его экономить. Но сегодня решил выпить чашечку кофе, чтобы таким образом почтить память мамы. Пить алкоголь я не рискую – не хватает ещё скатиться в алкоголизм. У меня и так уже есть игровая и интернет-зависимость, алкогольная зависимость на мне поставит крест окончательно. Закончив с роскошным обедом (или это уже ужин, раз на улице почти стемнело?), пришёл в свою комнату и рухнул на кровать.

– Теперь точно всё, – произнёс я.

Вспомнил, как так же клонило в сон после похорон отца, когда началась наша новая жизнь, где были только я и мама. Сейчас остался только я. Один в этой квартире, которая принадлежит теперь одному лишь мне. В которой слишком много места для меня одного, в которой слишком тихо. Я включил телевизор в своей комнате. Помню, как этот телевизор мне купили родители после окончания пятого класса, а через полтора месяца после этой покупки папа слёг с инсультом. В какой-то момент телевизор стоял в главной комнате, а когда мама купила во время чемпионата мира большой телевизор, он вернулся ко мне. Включил спортивный канал. К сожалению, футбола не было, но хоть был какой-то шум в квартире, хоть какие-то голоса. Я начал понимать свою маму, которая каждый день засыпала под шум бормочущего телевизора.

Когда я засыпал, то по моим щекам текли слёзы. Я смог хоть сейчас дать волю своим чувствам. Я чувствовал, что проваливаюсь во тьму.

***

Самое тяжёлое – это пытаться найти смысл своим действиям. Вот я проснулся, открыл глаза, решил посмотреть на время в телефоне. Увидел, что работает телевизор. Точно, я же заснул под него. Оказывается, уже четвёртое марта, среда, время – двенадцать часов. Стал вспоминать, что сегодня, вообще-то, учебный день должен быть. Так что седьмой учебный день для меня начался только что. Но я никуда не поеду. Сегодня должно было быть три пары, и третья началась вот буквально пару минут назад. Так что я выбрался из постели, выключил телевизор и пошёл умываться. Почистив зубы, сел за компьютер. Надо писать диплом, хочу я того или нет.

Откопал свою записную книжку и стал смотреть в неё как баран на новые ворота. Вздохнул, начал работу над дипломом. Всё же лучше, чем совсем ничего не думать. Всё же лучше, чем осознавать собственное одиночество. Лучше, чем дальше искать смысл своим действиям и как-то заполнять пустоту каждого дня хоть чем-то.

В какой-то момент я напрочь устал от работы над выпускной работой. Посмотрел на время – было уже два часа дня. Закончилась последняя пара, так что могу смело сказать, что для меня седьмой учебный день подошёл к концу и осталось тринадцать учебных дней.

Раз учебный день закончился, то дальше работать нет смысла. Я сохранил файл с выпускной работой и закрыл его. Что мне теперь делать? Наверное, лучше всего будет вести какой-нибудь как можно менее энергозатратный способ существования. Лежать, смотреть в потолок. Можно почитать книжку. Что-то я давно не подходил к книжной полке. Как и в предыдущие разы, я искренне полагал, что вот теперь-то там точно появятся какие-то новые книги, но удивительное дело, этого не произошло! На верхней полке стояли многочисленные словари, на второй сверху стояли томики манги, которые я уже все читал, на третьей сверху лежали мои многочисленные конспекты за все прожитые годы, на четвёртой сверху стояли лайт-новеллы, и все из них я уже читал, под ними была полка с фэнтези, но и там я уже всё читал, ещё ниже была полка с фантастикой и современной литературой, и даже там я уже всё прочитал! На нижних двух полках были многочисленные энциклопедии, которые в годы без интернета заложили тот огромный багаж знаний, что есть у меня сейчас.

Дойдя до неё, более-менее вспомнил, почему всякая моя попытка прогуляться до книжного шкафа ничем не заканчивалась – читать там было нечего, я уже всё перечитал. Может, тогда взять электронную книжку? Может, я там что-то интересное для себя почитать возьму. Вот только читать не было совершенно никакого желания или смысла, так что вернулся на кровать. Забралась скаредная мысль, что я что-то давненько не рукоблудил. Это поможет развеяться и отвлечь свой разум от негативных мыслей со стопроцентной вероятностью.

Закончив с этим процессом, помыл руки, после чего вернулся обратно на кровать и стал смиренно смотреть в потолок. Надо научиться лежать без мыслей, чтобы не снедать себя излишними размышлениями, пока я нахожусь наедине с самим собой в этом пустом доме.

***

В общем-то, сейчас я жил только лишь ожиданием пятницы, когда точно завершится вся эта кутерьма с получением выплат с предприятия. Благо ждать остаётся немного. Сейчас уже четверг, мой законный выходной, и в этот день я вспоминаю, что мне необходимо попасть на предприятие, так что я пишу Мохову письмо о том, возможно ли встретиться с ним в следующий вторник. Стал прикидывать, во сколько мне обойдётся поездка до предприятия на электричке. Как я помню, рублей сто на билет туда и обратно. Терпимо. Я же не планирую туда ездить каждый день. Раз уж зашла об этом речь, то нужно будет на портале госуслуг оставить заявку на студенческий проездной, что я и буду сейчас делать.

Я выбрался из кровати, почистил зубы и пошёл завтракать. Еды пока хватало, так что в магазин идти не было никакой нужды. Поев, вернулся к себе в комнату, где, включив компьютер, первым делом написал Мохову, что можно ли подъехать во вторник, а затем залез на портал госуслуг, где оставил заявку об изготовлении проездной карты. Закончив с этими делами, приступил к своей главной обязанности – написанию диплома. Теперь у меня нет никакого права валять дурака. Уже завтра – консультация, и мне надо показать, что я сделал вообще всё, что попросила Юрьева.

Работа над дипломом шла медленно, но она меня успокаивала и отвлекала от остальных дел. Пока я барабанил по клавиатуре, я забывал про своё одиночество, про то, что теперь кроме меня в квартире больше никого и никогда не будет. Забывал про маму, про папу, про Снежку, про однокурсников. Я набирал текст, смотря в скупой конспект на страницах записной книжки, и мне это приносило душевной покой. Я – как акула, которая должна постоянно что-то делать, куда-то двигаться, чтобы не захлебнуться в мутной воде.

Когда за окном стемнело, я облегчённо вздохнул. В файле было без малого уже двадцать страниц, из которых пятнадцать занимала первая часть. Я почувствовал, как довольно улыбаюсь. Кто же мог предположить, что проделанная работа будет приносить такое удовлетворение? Теперь это не стыдно распечатать и показать завтра Юрьевой. Пусть себе будет вносить правки, какие-то предложения, критиковать мой текст. Я знал, что сделал это, и теперь могу с чистой совестью отдыхать и ждать завтрашнего дня.

Я отправился искать в квартире залежи листов, которые распечатаны только с одной стороны. В текущей ситуации было бы крайне неразумно и нерационально тратить чистую бумагу на черновые нужды. В поисках этих залежей отправился в комнату мамы. Там было темно и тихо. Ничего не изменилось с тех пор, как я сюда занёс сумку мамы после её кончины и вытащил оттуда папку с документами и жёстким диском. Включил свет в комнате и дошёл до компьютера, а про себя думал: может быть, этот компьютер удастся как-нибудь продать?.. Пожалуй, надо запомнить эту мысль. И одежду мамы можно тогда уж продать. Но не сейчас. Потом, если возникнет острая необходимость, можно будет это всё сбыть на различных сайтах-барахолках.

Использованная бумага обнаружилась на бесконечных полочках над компьютером мамы. Перенёс всю эту бумагу к себе и вогнал в принтер. Теперь чистая белая бумага в доме будет на вес золота. У меня, конечно, в столе лежит целая папка белой бумаги, но в этом семестре придётся очень много всего печатать, так что лучше сэкономить.

Я распечатал текущую версию своей выпускной работы, и на этом на сегодня точно всё. Снова вздохнул и осмотрелся. Время было ещё раннее для сна, так что мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в экран и придумывать себе развлечение.

В итоге так ничего и не придумалось, так что, плюнув на всё, просто взял и лёг спать. А сам подумал – я ведь уже два дня ни с кем не разговаривал. Даже рта для разговоров не открывал.

***

В пятницу встал рано, по будильнику. Почистил зубы, вернулся к себе, посмотрел на время. Надо идти в университет. Надел несчастную рубашку, в которой хожу уже неделю, натянул на себя джинсы, собрал рюкзак, накинул куртку, обулся и вышел из дома.

Оказалось, что за те дни, что я просидел дома, погода опять изменилась. После недели снегопада началась самая настоящая весна: светило яркое солнце, и весь выпавший за неделю снег теперь таял, образовывая непроходимую слякоть. Надеюсь, что у меня ботинки не прохудятся, и я смогу в них ходить ещё долго. Как минимум до той поры, пока не начну всё-таки зарабатывать себе на жизнь.

Доехал до метро и, спустившись вниз, пошёл к терминалу. Я закину пятьсот рублей на проездной. Этого должно хватить на какое-то время. Если один проезд в метро стоит сорок рублей, то тогда дорога в университет и обратно стоит рублей восемьдесят. Осталось четырнадцать дней, а это тысяча сто двадцать рублей. Ещё нужно присовокупить поездки к Юрьевой, которые будут каждую неделю, а этих поездок будет, наверное, штук десять. Это уже восемьсот и, соответственно, тысяча девятьсот двадцать рублей… По-моему, я где-то напутал в вычислениях. Ладно, может, удастся договориться с Юрьевой, чтобы я к ней на консультации ходил по понедельникам, например.

Делать в метро было решительно нечего, так что просто сидел в вагоне и смотрел вперёд себя. Приехав на нужную станцию, на трамвае доехал до корпуса своего факультета, поднялся на этаж своей кафедры, добрался до кабинета Юрьевой, постучался, заглянул внутрь. Она сидела на своём рабочем месте и болтала с каким-то парнем. Может, магистрант. Заметив меня, сказала:

– Через пять минут.

Я кивнул, закрыл за собой дверь и стал смиренно ждать, когда она освободится. Не то, чтобы у меня были какие-то ещё варианты действия. Пока было время, достал из рюкзака свою записную книжку, ручку и листы бумаги. Вооружившись всем этим добром, стоял у двери и… я бы мог проглядывать свою работу, но в этом особой пользы не было. Так что просто стоял себе и ждал, думая о том, как же мне добраться до предприятия с наименьшим количеством наземных пересадок. Думал, конечно, с телефоном. Тут до меня дошло, что за это время все будто бы вымерли – никто не писал в чат моего потока, никто не…

Оу. Оказывается, я был настолько невнимателен, что не обнаружил простого факта: двадцать шестого февраля меня исключили из конференции нашего потока. Это объясняет, почему я не получаю никаких вестей – меня же, попросту говоря, забанили. Так что, полагаю, теперь единственным источником информации для меня может служить только Снежана, но раз она мне ничего не писала, то ничего и не происходит. Ну хоть в чате моей группы я остался, но, надо понимать, все основные события уже давно перебрались в чат потока, ибо тот чат был мертвее моей души.

Прошло больше пяти минут, прежде чем Юрьева открыла дверь и впустила меня, но даже после того, как она вернулась за своё рабочее место, а я сел рядом, она продолжила болтать с тем парнем. Особо в разговор я не вслушивался, разве что до меня начало доходить, что сегодня – шестое марта, так что через два дня будет восьмое марта. Надо бы не забыть поздравить Юрьеву по этому поводу.

В какой-то момент в кабинет зашёл Полянский. Сев на своё место, он присоединился к разговору. Когда и Юрьева сказала:

– Ты посмотри, Борис Эдуардович, что мне тут подарили, – она достала откуда-то книжку «Капитал в комиксах». – Я полистала и поняла – вот где эта книжка была в наше советское время?

– Такую книжку в наше время попросту не пустили бы – какой смысл, если ты не сломал себе голову над «Капиталом»? – ответил Полянский.

– Вот ты же знаешь про «Капитал»? – обратилась неожиданно ко мне Юрьева.

– Знаю – я читал, – признался я.

И это было правдой. Я осилил весь «Капитал», все тысячу страниц формата А4, исписанные мелким шрифтом в два столбика. К сожалению, я могу дать только такую рецензию книге: «Ни хрена не понял, но очень интересно».

– Ты смотри, какие студенты в наше время пошли, Маркса читают, – поразился Полянский. – Если он ещё скажет, что читал «Манифест коммунистической партии», я вообще перестану понимать современную молодёжь.

– Я и его читал, – это тоже было правдой. Слава богу, «Манифест» – это небольшая книжечка, переполненная разобранными на цитаты лозунгами чуть более, чем полностью, так что она прочиталась за один присест.

– Ты смотри, какой у нас тут студент попался, он бы в наше время не затерялся, – заметил Полянский.

– Ладно, хватит над человеком издеваться, Борис Эдуардович, – сказала Юрьева.

– Я над ними всеми ещё на защитах выпускной работы поиздеваюсь, – пообещал он.

Юрьева же продолжила листать «Капитал в комиксах», а потом вспомнила, что я сюда пришёл вроде бы не просто так:

– Так, показывай, что там у тебя.

Протянул ей распечатки, она стала их внимательно изучать. Сначала изучала составленное мной оглавление, и уже на нём она тяжело вздохнула и начала тыкать в кривые формулировки заголовков подразделов. Слава богу, уже не в те формулировки, которые она исправила в прошлый раз. После этого она снова начала говорить, что мне нужно написать, что уточнить на предприятии, и в конце (к этому моменту Полянский удалился) сказала:

– Мы движемся в хорошем темпе. Конечно, уже надо бы делать отчёт, но это может потерпеть неделю-две. Ладно, тогда иди и исправляй всё, что я тебе сказала, думай над слайдами… Впрочем, ты всё это и без меня должен понимать.

Я понимаю. Я стал собираться, пока неожиданно она не обратилась ко мне со словами:

– Ты что-нибудь знаешь об аутотренинге?

– Нет, ничего, – я даже этот термин слышал лишь краем уха.

– Тогда я тебе советую этим заняться. Хотя бы просто настраивать себя с утра пораньше на то, что всё получится. Просто вставать и первым делом себе говорить: «Я – молодец, у меня всё получится, за сегодняшний день я успею и смогу сделать абсолютно всё, что запланировал».

Мне оставалось лишь вопросительно смотреть на женщину, пытаясь понять, с чего она решила, что мне требуется такого рода консультация. Я нахмурился – я что, выгляжу настолько разбитым?

– Самоубеждение и вера в самого себя – вещь поразительная, – продолжала Юрьева. – Тебе нужно верить в себя и настраивать себя на действия и борьбу, иначе никак.

Я терпеть не могу разговоры про веру в себя. Как можно верить в себя, если ты знаешь, что никто другой в тебя ни за что и никогда не поверит? Эти психологические приёмы никому и никогда никак не помогают. Знаю, что мне Снежана за такие слова в морду может дать, она-то точно знает цену психологической помощи, вот только такие житейские советы, как по мне, чушь собачья.

Мне оставалось лишь как-то неуверенно кивнуть. Меня больше беспокоит, зачем она вообще решила поднять эту тему. Неужто она считает, что мне в самом деле нужна серьёзная психологическая помощь? Я бы так не сказал. Я уже неделю держусь, не срываясь в какие-то отчаянные крики и плачи от одиночества. Я себе постоянно нахожу занятия, которое помогает мне как-то… думать о чём-то ещё. Я боялся, что буду переживать смерть мамы гораздо хуже, но неужели я настолько зачерствел, стал настолько бездушным, что я смог лишь сразу после смерти мамы поддаться отчаянию? Почему я веду себя так равнодушно, словно не знаю, как я должен вести себя по-настоящему?

Я в итоге попрощался с Юрьевой, поздравил с восьмым марта и отправился в сторону трамваев. Мне предстояла долгая дорога к бывшей работе мамы. Пришло время поставить своеобразную точку в послесловии к истории жизни мамы. Как только я получу эти деньги, увижу, сколько мне отведено судьбой средств, и исходя из этого буду дальше вести свою новую жизнь.

Путешествие до работы матери заняло достаточно времени, чтобы я начал искренне жалеть о том, что зачем-то продолжаю жить. Я добрался до холла корпуса предприятия, сел на диванчик, достал из рюкзака телефон матери, на который теперь никто не звонил, открыл там контакты Чугунова и набрал ему со своего телефона. Он ответил через некоторое время. Я сразу представился, но он сразу меня прервал и сказал:

– Ты сидишь внизу и тебе надо пройти в отдел кадров? Хорошо, я к тебе тогда направлю Варвару Степановну, она тебя отведёт.

Я вспомнил это почти забытое имя. Мама с ней ездила на отдых полтора года назад и полгода назад, кажется. С тех пор мама о ней упоминала, но без каких-то особых подробностей. Кажется, мама с ней даже иногда болтала по телефону на нерабочие темы, что уже для мамы удивительное дело, обычно она вообще мало с кем поддерживает связи… Поддерживала. Надо постоянно помнить, что теперь любая реплика о маме должна быть в прошедшем времени.

Она появилась передо мной через несколько минут. Кажется, я её живьём вижу во второй раз в жизни, и с того раза она не сильно изменилась, кажется. Она поздоровалась со мной и первым делом выразила свои соболезнования:

– Твоя мать была не только моей уважаемой коллегой, которая неоднократно выручала меня на работе, но ещё и хорошей подругой.

Насчёт последнего я сильно сомневаюсь, всё-таки характер у мамы был нелюдимым, чтобы считать хоть кого-то своей подругой, особенно кого-то на работе. Да и, как я понимаю, разница в возрасте между моей матерью и Варварой была таковой, что она ей чуть ли не в дочери годилась. Впрочем, пускай.

Вместо ответа я лишь поздоровался с ней, принял соболезнования и последовал за женщиной. Оформился на проходной в книгу посетителей. Пока мы шли, она говорила со мной:

– У нас в отделе всё ещё не могут поверить, что это произошло. Она ведь уже стала настоящим символом нашего отдела. Она была тут дольше всех, застала разные времена компании. Она и мне помогала освоиться, когда я только пришла. Наверное, нет другого человека, который бы оставил такой след…

Пустые слова, если подумать. Эти слова лишь означают, что моя мама была верным рабом на галерах, потому что иначе она бы не могла ни себя прокормить, ни меня содержать. Эти слова – бестолковая формальность, демонстрирующая исключительно то, что моя мама горбатилась за несколько людей, получая в лучшем случае в полтора раза больше того, что она могла бы получить. Ничего за этими словами не стоит, и эти слова мне никак не помогут.

Слава богу, когда меня довели до отдела кадров, Варвара ушла. Интересно, она ещё помнит Диму? Вряд ли. Или предпочитает не вспоминать этот странный этап своей жизни.

Зашёл в отдел кадров, где меня узнали. Слава богу, дальнейшие объяснения не понадобились, и я просто сел напротив той же женщины, что принимала меня во вторник, и продолжилась бюрократическая волокита. Когда она подошла к концу, то на мой расчётный счёт в банке капнула зарплата мамы за март и все-все отпускные, которые она не успела отгулять (а их оказалось приличное количество), и ещё компенсацию за похороны.

Что же, на этом, пожалуй, можно и закругляться. Я вернулся домой, и к моменту, когда я добрался дома, уже стемнело. На этот раз моё дежурное «Я дома» не звучало настолько безысходно, как оно обычно звучало в последнее время. Помылся, переоделся в домашнее и засел в своей комнате. Пришло время заняться семейной бухгалтерией.

Итак, ситуация складывается таким образом. Сегодня я получил – страшно сказать, почти двести пятьдесят тысяч рублей. Я такую сумму не получал никогда в своей жизни. Плюс семьдесят тысяч, которые были на резерве счёта мамы, плюс ещё двадцать тысяч пенсии. Так же на моих картах накопилось двести семьдесят тысяч как сбережения, которые я копил со стипендий, пенсии и остатков зарплаты мамы на протяжении последних пяти-шести лет, плюс девяносто тысяч, которые мама скинула мне ещё в больнице, плюс неистраченные десять тысяч, которые были бы моими карманным расходами, не будь сейчас такая жизненная обстановка. Итого получается… Семьсот десять тысяч рублей. Уберём десять тысяч, вызванные погрешностью расчётов и получим семьсот тысяч.

Я ещё раз всё пересчитал, и даже не поверил своим глазам. У меня есть семьсот тысяч рублей! Ну, плюс-минус, конечно, это грубые расчёты, и в планировании никогда не считают до копейки, так что примем семьсот тысяч за отправную точку в моих вычислениях.

У меня есть семьсот тысяч рублей. На эти средства я должен прожить в самом идеальном случае до середины июля, скажем. Получаю диплом, а после этого начинаю искать работу. Допустим, на поиск работы уйдёт два месяца. Итого мне нужно прожить март, апрель, май, июнь, июль, август и сентябрь. Получается как раз семь месяцев. Сто тысяч на семь месяцев – это очень хорошо, вот только я прекрасно понимаю, что я буду полнейшим идиотом, если потрачу все эти деньги за эти семь месяцев. Окей, а что там по прожиточному минимуму? Нагуглил, что сейчас он установлен в размере семнадцати тысяч с копейками. Для простоты возьмём все двадцать – непредвиденные расходы остаются непредвиденными расходами плюс я не знаю, входят ли туда коммунальные услуги, а согласно моим записям, где я записывал за мамой, как вести домашнее хозяйство, на различную квартплату и так далее уходит семь тысяч рублей. Итого у меня есть деньги на тридцать пять месяцев прожиточного минимум. Грубо говоря, у меня есть деньги, чтобы просуществовать аж три года.

Я задумался – а, может, даже на магистратуру замахнуться? Чем чёрт не шутит? Если я сдам идеально экзамены, то у меня будет, во-первых, через два года диплом о магистратуре, во-вторых, стипендия и, в-третьих, я буду работать и получать зарплату, которая мне поможет спокойно чувствовать себя в магистратуре. Наверняка нужно будет работать где-то, ведь надо будет писать выпускную работу на базе предприятия, наверняка придётся.

Я перевёл все свои средства на карту, с которой я получаю иногда проценты. Вроде бы я эти проценты получать перестал, но уж лучше пусть они лежат тут, где есть хоть какой-то шанс на дополнительную прибыль.

Я обнаружил странный свет в конце туннеля. Я ожидал, что моя жизнь будет в разы беднее, но эти семьсот тысяч… Эти семьсот тысяч приятно тяготили мой карман, они давали уверенность и веру в завтрашний день. Разумеется, я буду жить максимально экономно. Разумеется, я буду стараться держать свои расходы в пределах максимум двадцати пяти тысяч (тогда мне денег хватит на двадцать восемь месяцев – то есть, почти на полтора года). Разумеется, я понимаю, что из-за смерти матери моя жизнь станет рано или поздно сущим кошмаром… Но сейчас…

Но сейчас я лягу спать. Поем завтра. И чай сделаю завтра. Может, даже выпью завтра чашечку кофе. Хотя нет, не стоит шиковать. Нужно умерить своё чревоугодие. Но главное, что я сегодня ложился спать с приятным ожиданием будущего. Я знал, что меня ждут очень тяжёлые времена, но эти семьсот тысяч рублей давали мне надежду, что эти времена я переживу без особых потерь.

Господи, как же приятно иметь деньги! Как же хорошо, когда есть деньги! Как же это здорово и замечательно!..

И как же прекрасно ложиться спать с приятными мыслями на душе!

С завтрашнего дня полноценно начнётся моя новая жизнь – жизнь одинокого существа, который только и может, что расходовать накопленные запасы в слепом ожидании недалёкого будущего.

8. Двадцать четвёртое собрание литературного клуба

012

Во вторник двадцать пятого февраля я поехала к Юрьевой на консультацию, где показала ей распечатанный отчёт по практике. Она его подписала, и я подписала следом за ней. На мой вопрос о том, как быть с третьей частью, она ответила:

– Не раньше, чем ты закончишь НИРС, а это ты уже с Григорием Матвеевичем разбирайся.

Разобраться с Григорием Матвеевичем у меня была возможность уже в ближайшую среду. Правда, я буду не первой в очереди к Сергееву в тот день, но это не проблема. По моим очень смелым прикидкам, я должна уже к восьмому марта дописать вторую часть… Мне начало казаться, что я смогу даже досрочно сдать диплом, но это всё будет зависеть от обстановки в мире. Судя по тому, что даже мои родители на работе начинают говорить об аккуратных разговорах в кулуарах о возможном карантине, досрочно сдать не получится, так что лучше успеть всё дописать, пока не стало слишком поздно.

В среду я приехала самой первой и заняла кабинет. Про себя подумала, что сегодня должны поздравить парней с прошедшим праздником, и если бы всё было хорошо, то и тебя поздравили бы, но в итоге всё идёт под откос, и лучше ситуация не станет. А хуже – очень даже.

И этот момент настал через несколько минут. После того, как ты зашёл в кабинет, туда зашли Алина, Настя и Маргарита. После этого они обсуждали Диму и Вику, и это ты точно должен был слышать, если не спал. Что-то мне начинает казаться, что ты просто лежишь и притворяешься спящим, чтобы никто до тебя не докапывался.

Стало быть, перемывают подружки косточки Диме и Вике. Ну, тут я ничего сказать не могу – отношения Димы и Вики меня устраивают. Они бы меня ещё больше устраивали на первом курсе, ведь тогда Дима не делал бы мне неприятные намёки, но сейчас я вижу, что Диму эти отношения изменили к лучшему. Чего нельзя сказать об Алине и её отношениях с Виталием.

Если бы люди больше старались не лезть в чьи-либо отношения, мир был бы добрее и светлее. Уж поверьте мне, человеку, который сильнее многих пострадал из-за желания разных людей обустроить мою личную жизнь.

Обсуждение Димы и Вики привело к тому, к чему привело – очередному скандалу Алины и Маргариты друг с другом, который прервался лишь появлением посторонних.

Я про себя подумала, что стоит обсудить это и с Инной, и с Маргаритой. Как минимум с Маргаритой я точно поговорю – может, её не удастся переманить на свою сторону, но как минимум я могу обрести в ней союзника в возможной борьбе с Алиной. Мне не нравится фраза «борьба с Алиной», но, опять же, не я начала это противостояние, но в моих силах покончить с ним на какое-то время.

После окончания первой половины первой пары я следила за тем, кто подойдёт к Сергееву. Заметив там Алину, я встала из-за парты и направилась к Маргарите. Та сразу заметила меня и обратилась:

– Что-то надо, Снежана?

– У тебя сегодня будет возможность поговорить? – я сразу перешла к теме.

– Я иду сегодня на консультацию к Сергееву, так что будет, а что? – Маргарита куда-то на пару секунд скосила взгляд – это не ускользнуло от моего взора.

– Ты идёшь какой в очереди? – сказала я.

– Очередь? – фыркнула Марго. – Какой приду, такой и буду.

– Значит, нам нужно будет вдвоём побыстрее выйти из кабинета, чтобы прийти первыми, – решила я. – Есть одна тема для разговора…

– Ну ладно… – Марго выглядела довольно скептически настроенной, но всё-таки мы договорились, и это замечательно.

Я вернулась на своё место и продолжила читать «Ведьмака» – я только начала шестую часть.

После окончания второй пары я отправилась перекусить в дорогой буфет. Решила себя немножко побаловать, ведь всё равно на этой неделе это мой единственный визит в университет, а когда у меня ещё будет возможность поесть местных вкусных сэндвичей? Дома я пыталась такие делать, но что-то не особо получалось…

Когда я забрала заказ и села есть, то увидела Инну, которая явно следовала всё это время за мной. Взяв чашку кофе, она села напротив меня – я пока что к еде не притрагивалась, а терпеливо ждала, когда она сядет. Я поняла, что она хочет поговорить со мной.

– Что-то стряслось между Гладышевой и Тишиной, верно? – Инна не стала тратить время на прелюдии, а сразу перешла к делу.

– Стряслось – они рассорились, – я не стала из этого делать такой уж секрет. – Твоё мнение?

– Ебала жаба гадюку, вот моё мнение, – Инна фыркнула. – Не знаю, чего ты с Тишиной цацкаешься, она – самодовольная и себялюбивая дура.

Что я вообще знаю о Маргарите? Изгой в параллельной группе, которую данный статус не беспокоит. В своё время не вписала в коллектив сразу, из-за чего коллектив назначил её врагом номер один. Протопопов и Ханданович к ней клеились, так как Маргарита – девушка очень красивая и, что главное, умная. Источник информации: Алина, когда я с ней ещё общалась.

– То же самое можно сказать и про тебя, и про меня, – возразила я. – Никогда не понимала, почему ваша группа почти единогласно выбрала её изгоем, но я не буду вам читать на эту тему мораль.

Я знала ответ – чтобы сплотить людей, нужен всегда общий враг. И если этот враг не будет каким-то внешним, то его найдут внутри коллектива. Идеология «дружного потока» требует внутренних «врагов народа», и Маргарита стала первой в длинной веренице таких «врагов». Сейчас «враги народа» – это ты и Гладышева. Ну и Маргарита – настолько же древний враг, насколько древним врагом для США является Россия. Ты что-то на уровне Китая, а Алина – это Северная Корея.

А я тогда в этой политической аналогии кто?

– Ничего мы не выбирали, Тишина сама решила от нас отказаться, – фыркнула Инна. – Ну да ладно. Рассорились и хрен с этим. А из-за чего-то?

– Марго устала от того, что Алина только и может думать, что о Виталии.

– Давно пора было ей это вслух высказать кому-то из тех, кто с ней общается, – Инна отпила кофе. – И что Гладышева? Сказала, что Маргарита – предатель и прогнала её восвояси?

– Типа того. Теперь у Алины осталась только Настя… Но и это ненадолго, – я сложила руки домиком и положила голову на руки. – Инна, скажи, чего ты добиваешься конкретно? Втоптать Алину в грязь и публично её унизить? Рассорить её с Виталием?

– Мои цели не изменились с той поры, как я их озвучила – я хочу избавиться от неё, чтобы она никому не мешала жить. Только и всего. Видишь ли, Снежана, если после расставания с Виталием Алина присмиреет, я буду только за.

– Тогда тебе, Инна, нужно приструнить своих прихлебателей и сделать с ними что-то, а то из-за твоего попустительства они отбиваются от рук. Начни с Малышко, а потом сделай так, чтобы Бедуинский и Прокофьев почаще молчали. За Бердяевой и Юнусовой тоже не забывай приглядывать, и делай так, чтобы Смолова помалкивала.

– Подожди, Снежана, мы, кажется, отвлеклись. Да и с чего это ты внезапно решила начать мне тут условия выдвигать?

– Инна, я всё остерегаюсь того, что ты хочешь ко мне подмазаться, чтобы я снова стала с тобой общаться как с подружкой. Этого не будет, уж поверь мне. Я готова с тобой общаться лишь на условиях того, что мы вместе пытается чего-то добиться. Друзьями нам не быть уж точно. Так что именно ты будешь делать с информацией о том, что Марго и Алина рассорились?

– Мне достаточно знать, что Алина сама разрушает всё вокруг себя, – Инна дёрнула плечами. – Прекрасно видеть, как она шаг за шагом рушит всё вокруг себя по своей же глупости. Может быть, это её научит думать. Но не стоит на это рассчитывать.

– Когда вернётся Виталий? – поинтересовалась я.

– Когда бы он не вернулся, добавь к этому сроку ещё две недели – он же в Италии, а теперь любой, кто прилетает оттуда, должен две недели просидеть на карантине.

– Так когда он вернётся, Инна?

– Шестнадцатого марта.

– Вот это он устроил себе отпуск, конечно…

Значит, до конца марта мы его не увидим, и всё это время Алина будет тосковать по Виталию. Надеюсь, что этой тоской она никому никак не будет мешать.

– Так что ты задумала, Инна, конкретно? Твои дальнейшие шаги? Смиренно наблюдать за развитием событий? Или вмешаться? И как ты будешь вмешиваться в дела Алины? Тебе тогда уж нужно Виталию тогда капать на мозги, что Алина его недостойна, что ему нужен кто-то другой, а ты это и так умеешь – напомнить, как вы мне отравили жизнь?

– Слушай, Снежка, кто старое помянет… – Инна недоговорила. – Хотя в твоих словах есть доля истины. Я не знаю, что мне делать дальше. Всё равно всё, что мне нужно, уже делается за меня.

Мы закончили обедать и вернулись в кабинет – мы пришли на несколько минут позже формального начала пары, но преподавательница ещё не пришла.

На последней паре сегодняшнего дня нас разбили на команды. Я сразу увидела, как ко мне направились Софья, Жанна, Маргарита и ты. Вот и сформировалась команда.

Мы получили задание, и я приступила к работе. Софья и Жанна собирали информацию, я им в этом помогала, а Маргарита записывала за нами. Ты же сидел рядом и не мешался. Почему же я тебе не давала ничего самому делать? По моему скромному убеждению, команда для работы над столь незначительным проектом не должна быть слишком большой – попросту не хватит ролей и нечего некому будет делать. Конечно, тут в задании есть пять вопросов, по вопросу на каждого, но только эти вопросы нужно делать один за другим, так что уже один человек ищет информацию. Он же может диктовать второму ответ, и второй записывает. Куда ещё трое деваются, я не знаю.

Я поглядывала на тебя, а ты всё куда-то в пустоту смотрел. За последнее время ты очень сильно сдал, и я это видела прекрасно. Мешки под глазами стали слишком бросаться в глаза, а во взгляде не было вообще ничего. Ты мне напоминал зомби, не хватало только запахов разложения, и твой общий вид мне очень не нравился. Я искала ответ в себе на вопрос, как так вышло, но не находила.

Чтобы ты не скучал, я тебе поручила нарисовать упаковку маргарина. С этим заданием ты справился, и ты даже проявлял какую-то активность. Это уже замечательно. Но тебя хватило ненадолго – скоро ты притих и снова перестал проявлять признаки активности, да я и не знала, куда тебя деть.

А что было дальше пересказывать нет смысла – даже ты с твоей феноменальной способностью пропускать ключевые события застал драку Алины и Мансура.

Когда события стали развиваться стремительно – а именно когда Алина нанесла ему удар в пах, от которого Мансур согнулся пополам, а потом и вовсе рухнул на пол, и после этого Алина стала пинать его в живот – я смотрела на эту сцену и понимала, что это надо остановить, но… Но какая-то часть меня говорила, что нечего мешать Алине саму себя закапывать под землю. Не мешай врагу совершать ошибки. Алина мне достаточно наговорила, чтобы даже я стала желать её поражения.

Только лишь минуту спустя Эльвира Николаевна попыталась оттащить Алину от Мансура, но пришлось вмешаться Артёму, Артуру, Диме и Сергею: первые двое оттащили Мансура в сторону, а двое других парней скрутили Алину и прижали её к полу, словно полицейские – преступника.

Дальше ты точно помнишь, что было. Разбирательства, бесперспективные разговоры. В какой-то момент Дима с Сергеем переглянулись и отпустили Алину. Та поднялась на ноги, и не успел никто ничего сделать, как она пулей выскочила из кабинета. Она выиграла несколько секунд форы, пока за ней в погоню не бросились Дима с Сергеем. Я смотрела на дверь и не верила своим глазам. Я знала, что Алина – существо импульсивное, но не до такой же степени! Тут осталась и её куртка, и её вещи. Вещи ей собирает Настя, но… Алина же их должна потом как-нибудь забрать, верно? Она не сможет скрываться вечно. Да и Настю теперь точно можно будет взять в условные заложники… Что-то я рассуждаю как злодейка.

– Это усложняет дело… – только и сказала Эльвира Николаевна. – Она ведь делает всё только хуже, а она всё равно понесёт ответственность.

– Далеко она не убежит, – заявила Инна. – Дима с Сергеем не лыком шиты, а она спецмед, куда она денется?

Преподавательница тяжело вздохнула. Как я вас понимаю.

– Сдавайте все свои работы и идите уже домой. Я останусь сидеть тут, пока Алина не вернётся.

– Может, кого-то ещё отправить на её поиски? – спросила я. Я прикинула, что к этому моменту Дима и Сергей уже должны были её поймать и схватить. Вот только…

– Да куда она денется, господи, – ответила мне Аня.

– Просто сдайте уже работы и идите домой, – одёрнула всех женщина.

Все стали молча собираться, пока по человеку от каждой команды положили рядом с преподавательницей по листку. Я сдала работу, когда ты пулей выскочил из кабинета. Я смотрела на Настю, которая не знала, что ей теперь делать. Тут рядом с ней встал Георгий и Роман. Настя вжалась в стену.

– Пошли с нами, Настя, – Георгий Прокофьев попытался изобразить елейный голос, но получилось так себе.

Настя нервно сглотнула и под их надзором дошла до выхода из кабинета, но там она взмахнула сумкой в направлении парней. Те отшатнулись, и она с вещами Алины убежала. Георгий и Роман бросились за ней в погоню.

– Господи, что за абсурд?.. – прошептала рядом со мной Жанна.

Мы все вышли в коридор и столпились у двери. Димы и Сергея всё не было, и это уже стало чем-то тревожным. Георгий и Роман также не возвращались. Я пересчитала присутствующих: тут были все девочки нашего потока, кроме Алины и Насти, Иры и Сьюзен (опять эти две прогуливают…), и ни одного парня. Ты куда-то испарился, Мансура тащат Артём и Артур до проходной, Дима и Сергей преследуют Алину, Рома с Георгием – Настю, а Виталия и Ивана сегодня и не было.

– Ёб твою мать… – только и могла это всё прокомментировать Валентина. Я с ней не могла не согласиться.

– Парни что-нибудь написали? – спросила я у всех, проверив телефон, но не было вообще никаких сообщений.

– Нет, – Инна мотнула головой. – Боже, как Гладышева и Мартынская так резво дали дёру?

– Может, они спрятались в женские туалеты? – предположила Эмма. – Парни же туда вряд ли сунутся.

– Ну а толку? – сказала я. – Из туалета только один выход – через дверь. Или ты хочешь сказать, что они попытаются сбежать через окно? Я бы поняла, будь тут какие-нибудь сугробы, чтобы можно было в них спрыгнуть, но сейчас тут голый асфальт, а прыгать даже со второго этажа в окно – занятие очень рискованное. Инна, снаряди кого-нибудь…

– Подожди, ты чего тут раскомандовалась?! – возмутилась Таня.

– А ну цыц, – шикнула Инна. – Снежана, продолжай.

– Снаряди кого-нибудь искать девочек по туалетам, – говорила я.

– Подожди, а зачем нам их вообще ловить? – спросила тут Анфиса. – И вообще, если их не поймать, то что будет?

– Да ты видела, как эта бестолочь Мансура отметелила? – сказала Анна. – Да у него точно там может быть синяки по всему животу, а это уже уголовное дело, и если Алину не поймают, то ещё она может влететь на серьёзные проблемы.

– Инна, снаряди, – напомнила я. – Вы же все знаете, где находятся женские туалеты? Две группы – в северное крыло и в южное.

– Таня и Оля – в северное, Даша и Юля – в южное, – приказала Инна. – Возражения не принимаю. Держите со мной связь и пишите мне!

Указанные девушки поморщились, но пошли в разные стороны выполнять приказ Инны.

– Марго, – я повернула к ней голову, – куда могла бы убежать Алина?

Маргарита подняла на меня взгляд и нахмурилась. После чего…

– Она бы убежала в туалет, – заговорила она. – Забилась бы в кабинку и плакала. Но я не верю, что она смогла добежать до туалета. И не верю, что она смогла спрятаться где-то в здании.

Маргарита сказала, что у Алины, в отличие от тебя, практически нулевые познания в географии этого здания, и что ты бы смог тут спрятаться ото всех, а Алина – ни в коем разе.

– Но то, что её тут нет, свидетельствует об обратном, – сказала Софья.

Я задумалась. Мы находимся в южном крыле, рядом с циркуляром и лестницей, которая ведёт вниз к выходу во внутренний двор. Наверху лестницы находится, по сути, тупик из аудиторий. Если идти не в сторону лестницы, а по коридору, где мы стоим сейчас, то упрёшься в дверь, которая на каком-то домофоне. Тупик – Алина туда не побежит. Окей, остаётся ещё циркуляр. Он ведёт к центральной части этой половины корпуса. Оттуда можно попасть в северное крыло, а там по циркуляру углубиться дальше в здание и оказаться у боковых лестниц. Лестница у самого северного циркуляра ведёт на пятый этаж, а если вниз, то ведёт в странные кабинеты, но не на улицу. Если дальше идти по северному крылу, то будет одна лестница, ведущая на улицу. Но вот только на четвёртом этаже северного крыла коридор перекрыт, и чтобы попасть к самой дальней лестнице Алине надо будет спуститься на этаж ниже или выше. Но зато там есть туалет, где можно спрятаться.

Будь я на месте Алины, я бы не убежала в туалет. Я знаю все ходы и выходы этого здания. Я бы спустилась вниз по первой же лестнице, чтобы выбраться во внутренний двор. Уже в нём я знаю как минимум одну лестницу, которая сразу выведет меня во вторую половину здания. Главное – оторваться, чтобы потеряли из вида.

Или же…

Мой мозг поразила идея.

– Алина не убежала далеко, – сказала я.

– Чего?! – сказали все девушки.

– Алины убежала не в туалет… Возможно, она забежала в первый же попавшийся кабинет с криками «Спасите, меня хотят изнасиловать».

Девушки посмотрели на меня глазами, полными удивления. Я заговорила:

– Для стороннего наблюдателя всё выглядит так: девушка бежит по коридору, за ней гонятся двое парней. Почему девушка убегает от парней?

– Наверное, она что-то натворила… – предположила Жанна.

– Ты неправильно думаешь, Жанна, – возразила я, – ты думаешь, зная, что Алина – виновница. Но для всех остальных всё выглядит просто как девушка, убегающая от парней. И как она может обезвредить парней, если не силой? Хитростью. И обвинение в покушении на жизнь и достоинство – отличный повод.

– Ха! – Маргарита, похоже, тоже поняла, к чему я клоню. – А тут ещё зайдёт Настя с вещами Алины…

– Именно, и тогда паззл сложится, – я кивнула. – Девушка кричит, что «спасите, меня насилуют», а тут ещё зайдёт девушка с верхней одеждой «насилуемой». А тут ещё двое парней зайдут.

– Подожди, но… – начала говорить Виктория. – Они же должны были это всё запланировать как-то, заранее договориться… Алина – тупая дура, у неё мозгов не хватит на такой план. Это ты могла бы всё осуществить, но не она, не забывай об этом.

– Человеческий мозг под адреналином способен на неожиданные решения… – сказала я. – К тому же, между моментом, когда Алина убежала и моментом, когда убежала Настя, прошло минуты три-четыре. За это время даже она может убежать, например, в северный циркуляр, залететь в кабинет и разыграть драму. Или, на худой конец, она может просто найти проходящих мимо студентов или преподавателей. И когда Дима с Сергеем обезврежены, она пишет Насте, где находится сейчас, Настя бежит туда же, и уже обезврежены оказываются Георгий и Роман. Всё, финита. А дальше Настя с Алиной могут либо поддерживать имидж униженных и оскорблённых, либо же выйти через один из входов в здание, а дальше уже поминай как звали.

– Могла ли она уйти в какое-то конкретное место? – спросила меня Катя.

– Я тут придумала, что лучше всего разыграть жертву насилия можно было бы, убежав на территорию военной кафедры, – сказала я. – Она под нами на втором этаже, а народ там, наверное, со своим мировоззрением, так что с насильниками разговор короткий… Но вообще… – тут до меня дошло. – Инна, ты отслеживаешь перемещения девушек?

– Они мне пишут: они проверяют туалеты, но нигде её нет, – отрапортовала Инна, которая всё это время стояла с телефоном в руках. – Таня и Оля спустились уже на второй этаж, а Даша с Юлей проверяют северное крыло, но нигде никого нет. Я ещё написала парням, но… они не отвечают. Даже сообщения не прочитали.

– Неужто скрутили? – спросила Аня. – Это же абсурд какой-то! Ну кто в здравом уме поверит, что они пытались её изнасиловать? У нас же тут сраный вуз в разгар чёртового учебного дня, а не подворотня на окраине города!

– Изнасилование может быть гораздо ближе, чем ты думаешь, – ответила ей я. – Уж поверьте мне.

Все мне решили поверить на слово. Уже хорошо. Терпеть не могу апеллировать к Выпускному, но…

– Они легко поверят, потому что все знают, что чаще всего женщин насилуют мужчины, которые с ними дружны, – заговорила я. – Процент изнасилования, совершённые знакомым мужчиной, выше, чем незнакомыми, в разы. И если она скажет, что её однокурсники решили позариться на неё, то поверят. Обязательно поверят, – я закивала, но потом взяла себя в руки и заговорила по делу: – У меня есть одна идея. Народ, помните аудиторию, где у нас в прошлом семестре была логистика? Он над нами, – мне все кивнули. – Кто-нибудь должен подняться на пятый этаж со стороны другого кабинета. Ну вы помните, да?

– Я тебя поняла, – кивнула Марго. – Жанна, Софья, Эмма – за мной.

И четыре девушки быстрым шагом пошли в ту сторону.

– Надо проверить ту аудиторию, – сказала я остальным. – За мной.

Мы дошли до лестницы и побежали по ней на пятый этаж. И тут… Мы увидели, что у лекционного зала собралась толпа, а со стороны аудитории доносится гневный женский голос. Я не поверила своему счастью – всё вышло так, как я и предсказывала.

– Что происходит? – обратилась к народу Аня.

– Да тут девушка забежала, а за ней парень, они вроде её того, нехорошие штуки с ней делали, – ответил первый попавшийся парень.

– Дайте пройти, это наша однокурсница, – сказала Валя.

Народ почтительно расступился. Мы зашли в аудиторию, где увидели то, что я и ожидала увидеть – у доски Алина и Настя спрятались за спинами парней, лектор отчитывала четырёх парней, которых скрутили другие парни, а девушки, где шла лекция, сидели за сиденьями. Увидев нас, лектор гневным тоном сказала:

– У меня тут срочное дело…

– Я из группы Алины и Насти, – я решила взять на себя переговоры.

Это подействовало успокаивающе, и лектор сменила тон на дружелюбный:

– Я не могу поверить, что в стенах нашего вуза…

– Алина и Настя ложно обвинили Диму, Сергея, Георгия и Романа в покушении на её девичью честь, – сказала я. – Алина – преступница, которая избила нашего однокурсника, а теперь прячется от ответственности.

Повисла гробовая тишина. Тут вперёд вышла Инна с телефоном в руках и сказала:

– У меня есть запись этого инцидента!

Она протянула женщине экран телефона, и судя по звукам, кто-то умудрился снять всю эту вакханалию с самого начала. Вот Мансур и Алина ругаются, вот она начинает его избивать, а затем…

И тут Алина срывается с места. Пока все отвлекались на телефон, она схватила Настю за руку и вместе с ней побежала в соседнюю аудиторию. Я была спокойна – на том конце должны были ждать Марго, Эмма, Жанна и Софья. Да и пара парней побежала за девушками.

Впрочем, Инна продолжала показывать видео инцидента лекторше, пока в соседней аудитории я слышала звуки бега, а затем крик Алины – ловушка захлопнулась, и она в неё попалась.

Алину и Настю привели в аудиторию. Двое парней вели их, а следом шла группа Марго. Ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов, и Диму с парнями отпустили.

– Где у вас проходила пара? – спросила преподавательница. – Ваша преподавательница ещё там?

Я кивнула, назвала аудиторию. И после этого все девушки моего потока, парни, лекторша и «конвой» отправились прочь в сторону кабинета. Зевак разогнали. До нашего кабинета (благо, он был недалеко) мы добрались относительно спокойно. На полпути Инне позвонил Артур и уведомил, что приехала скорая и, после первичного осмотра, Мансура увезли.

Мы зашли в кабинет, где Эльвира Николаевна сидела и терпеливо ждала нас. Алину и Настю завели и усадили напротив Эльвира Николаевна, и другая женщина пересказала события. Я, в целом, абсолютно верно всё назвала, и Алина поступила ровно так же, как я и предполагала: прибежала в аудиторию, рассказала легенду, парней схватили, пригласила Настю, схватили и вторых парней. В итоге Эльвира Николаевна сказала:

– Ох, боже ты мой… Ладно, студентов, думаю, лучше отпустить, потому что это дело явно вышло из-под контроля.

– Да, наверное, – ответила другая преподавательница. – Так, а кто у вас староста группы?

– Я, – хором сказали мы с Инной.

– У меня есть их номера телефонов, так что я им позвоню, если они будут нужны, – сказала Эльвира Николаевна. – Так что они могут идти… Скорая уже приехала?

– Приехала, – сказала Инна. – Мансура забрали.

– Ясно… – Эльвира Николаевна задумалась. – Дело принимает скверный оборот… Ладно, можете идти. Надеюсь, никто из вас не понадобится.

Мы вышли из кабинета. Парни, чью лекцию сорвала Алина, побрели в сторону своей группы. Инна же ушла писать девушкам, которые искали Алину по туалетам, что они могут идти домой. Я сказала:

– Я в корпус нашего деканата – мне ещё надо к Сергееву.

– Серьёзно, тут такой пиздец, а ты думаешь о выпускной работе? – сказала мне Валя.

– А о чем ещё ей думать? – заметила Марго. – Я с тобой.

– Пошли в столовую, девчата, – предложила Инна. – А потом нам многим тоже надо к Сергееву.

Я посмотрела на время. За всей этой волокитой как раз подошла к концу четвёртая пара.

– Парни, вы куда? – обратилась к ним Аня.

– Мы с вами, – сказал Сергей.

– Без обид, но я домой, – сказал Дима.

– Ой, да какие обиды, Димон, – обратился к нему Сергей. – Тебе вообще хуже всех досталось… – он бросил взгляд в сторону, куда ушли парни сорванной лекции. – Интересно, тот петух, что тебе залепил в сплетение ещё не ушёл? Надо его проучить.

– Да хер с ним, – отмахнулся Дима. – Жизнь его проучит, уж поверь мне. Ладно, Вика, Катя, пошли домой.

Две девушки попрощались со всеми, Дима пожал всем парням руку, и они пошли прочь.

– Мы в корпус нашего факультета, – сказала я ещё раз.

– Удачи там с Сергеевым, – сказала нам Инна, и вся масса девушек пошла в одну сторону, а со мной осталась «группировка Марго».

– У вас, девочки, какие дела? – я взглянула на Эмму, Жанну и Софью.

– Да просто это всё выглядит абсурдно, – честно сказала Эмма.

– Что у нас за поток такой дурной? – произнесла Софья. – То одно, то второе, то это вот…

Я ничего не ответила, а попрощалась с ними и пошла с Маргаритой в сторону нашего деканата. Через пару минут Маргарита заговорила:

– Я даже не знаю, что сказать.

– Да и я… – призналась я. – Эмма права – абсурд какой-то. И почему именно на нас всё это свалилось? Почему именно мы не можем доучиться до конца без какой-либо проблемы?

– Видимо, карма у нас такая, – Маргарита невесело рассмеялась. – Но всё-таки… Алина что-то совсем плохонькой стала. Это уже пугает. Сначала она утром сорвалась, а теперь это…

– И… и что ты думаешь?

– Я не знаю, что мне думать, – Маргарита отвела взгляд. – Одна часть меня говорит, что нужно ей помочь, как-то попытаться с ней помириться, а потом думаю: да в жопу такую бестолочь! Что она мне сегодня наговорила – это же… Я знаю, что мы с Пашей живём недостаточно хорошо, и нам серьёзно помогают родители, но мы хотя бы живём вместе в мире и согласии уже долгое время, а она всё по парням бродит. Как она нас может сравнивать и при этом критиковать?.. Это меня больше всего расстраивает. Ну и с Мансуром она была неправа. Они ведь сидели всё время в телефоне, а Мансур всё делал, хоть он и сам терпеть её не может. Боже, ну что она за человек?

– Запутавшийся человек, загубленный собственными родителями настолько, что дальше уже просто некуда, вот и всё. Она хочет верить, что она лучше всех, но жизнь доказывает обратное, а ей не хватает сил принять свою не-избранность. Вот и всё.

Мы шли дальше. Вышли на улицу. Маргарита сказала:

– Мне Настю жалко. Она ведь хотела помочь Алине, а теперь ещё и соучастницей будет. Алину жалко – так обделаться ещё надо уметь. Всех жалко. Даже твоего бывшего жалко… Кстати, куда он подевался?

– Он поступил мудрее всех и свалил раньше всех, – сказала я. – Хотя, подозреваю, что он сделал не потому что чувствовал проблемы, а потому что спешил к Сергееву.

– Ну хоть он не будет даже свидетелем в этом деле, – заметила Марго. – Хотя он же был в кабинете… Ладно, чёрт с ним.

Согласиться с Маргаритой я не могла. Не чёрт с тобой.

Пока мы шли к Сергееву, я стала вспоминать и анализировать твоё поведение. Я слишком поздно поняла, что ты сегодня вёл слишком отстранённо. Ты был сегодня слишком тихим и слишком напряжённым. Что же происходит в твоей жизни?..

***

013

Впрочем, в ближайшие дни мне было откровенно не до тебя.

История вокруг Гладышевой Алины набирала оборот. Вечером среды мне позвонила Юлия Сергеевна и спросила:

– Снежана, ну почему у вас на потоке опять произошла какая-то беда?

– Я сама без понятия! – сказала я, после чего сразу сказала, что ты не причём, что про тебя лучше вообще не вспоминать, потому что ты не при делах и вообще.

– Ну слава богу, – в голосе нашего куратора было облегчение. – Ты знаешь, что с Мансуром в итоге?

– Знаю.

Он написал в чат нашего потока, что он вынужден будет полежать некоторое время в больнице. Удар по причинному месту вызвал осложнение такое, что когда он ходил по малой нужде, текла кровь, а не моча. Мне даже страшно представь, что он чувствовал в этот момент.

– Всё очень плохо, – сказала куратор. – Это уже чуть ли не уголовное дело. Мансур намерен довести дело до суда.

Я не знаю, классифицируют ли его увечья как лёгкой тяжести или средней тяжести, ясно было, что Мансур решил наказать Алину. Я знаю, что они друг друга терпеть не могли, и вот Мансур дождался возможности нанести Алине удар, от которого она не оправится.

– Ясно… – сказала я. – Я бы не хотела ходить по судам опять…

Жизнь явно хочет, чтобы я ощутила всю эту судебную жизнь во всей красе… Мне не нравится это стремление Мироздания.

– Ты напиши пока объяснительную на имя декана факультета, где опишешь, что произошло, – сказала Юлия Сергеевна. – Ты уже слишком привыкла такие объяснительные писать, я прекрасно понимаю.

– Да не то чтобы привыкла… Ох, Юлия Сергеевна, мне правда жаль, что я не смогла их остановить. Но… Я была парализована страхом. И… Я боялась попасть под раздачу, потому что Алина уже не понимала, что она делает.

Так что, возможно, защита Алины сможет вывести всё на статью о нанесении вреда в состоянии аффекта. Но это уже не меня касается.

С Юлией Сергеевной мы разговаривали недолго – обсудили это дело, вот и весь разговор. Потом залезла в чат нашего потока, откуда сгоряча изгнали и тебя, и Алину, и Настю. Почему Алину и Настю я, в целом, понимаю, но тебя-то зачем?

«Он сбежал раньше всех, так что к этому делу относиться не должен, – объяснила мне Инна в переписке, – тем более я намерена использовать тот чат для обсуждения этого инцидента, и я не хочу создавать лишние чаты, лучше держать всё под рукой, чтобы в случае чего оперативно реагировать, а он к этому не имеет никакого отношения».

Объяснение притянуто за уши – я понимаю, что просто решили под шумок и тебя убрать, раз такое дело. Другое дело, что я тебя добавить не смогла – оказалось, если человек изгнан другим человеком, то третий человек добавить изгнанника не может.

Я думала, написать ли тебе об этой всей заварушке. Решила, что у тебя явно какие-то свои проблемы, в которое я лезть не должна, чтобы не отвлекать тебя почём зря. Тем более народ прав – ты к этому никакого отношения не имеешь, так что и нечего впутывать. Ты оказался впервые в истории нашего потока максимально далеко от того или иного инцидента.

Я продолжала работать над выпускной работой. Я планировала уже на следующей неделе показать готовую НИРС Сергееву. В среду мы с ним договорились на следующую среду, так как весь понедельник у него уже забит. С Юрьевой я увижусь только во вторник, но я пока слабо представляю, зачем это надо будет – пока что третью часть мне рано писать.

Я пыталась связаться с Настей, но та не отвечала. Может, затаила на меня обиду, или же есть ещё другие причины, почему она мне не ответила. Решила узнать у Маргариты, не написала ли ей что Настя. Та ответила, что Настя ей написала короткую реплику в духе «Мне не до всех вас».

Когда Света вернулась домой в среду, она сразу накинулась на меня с вопросом:

– Что у вас там произошло опять в вузе? Я слышала, кто-то кого-то там изнасиловал прямо в лекционной!

Вот он, испорченный телефон…

– Ты иди в душ, а я тебе потом расскажу, – пообещала я.

За ужином с сестрой я и поведала всю историю. Света слушала это, прикрыв рот от удивления.

– Какой караул, – резюмировала она. – Ну, хоть я знаю, что происходит, а то эта весть даже до нас добралась. Мир ведь тесен.

– Да я понимаю…

Какого было моё удивление, когда вечером того же дня мне написали девочки, с которыми я консультировалась о магистратуре (я не забыла про магистратуру, я пока что хочу побыстрее довести выпускную работу до состояния, в которой я о ней могу не вспоминать) и спросили, что произошло в вузе. До них история дошла в виде «в лекционной была целая оргия» и в виде «в лекционной была оргия с дракой и поножовщиной». Скоро окажется, что оргия с дракой и поножовщиной была в масштабах всего вуза…

За последующие дни накал страстей вокруг инцидента заметно снизился, и теперь лишь в чате моего потока шло бурное обсуждение того, кого и что ждёт в ближайшем будущем. О том, что надо бы учиться, все благополучно забыть забыли. Оставим это на их совести.

В субботу выпал снег, и я всё утро просидела у окна, любуясь снегопадом. Я уже забыла, как выглядит снег. В моей душе была какая-то очень странная тоска, которую я никак не могла понять. В тот день я за выполнение работы так и не села, а либо смотрела в окно, либо читала книжку. На душе было как-то неспокойно, и я не понимала, что происходит. Какое-то шестое чувство во мне било в набат, а я могла лишь пытаться понять, что со мной не так.

В воскресенье мне написала Юрьева:

«Снежана, здравствуй, так вышло, что я бы предложила тебе перенести нашу встречу со вторника на понедельник – у меня появилось свободное время в тот день».

И через несколько минут приходит письмо от Сергеева аналогичного содержания с предложением перенести консультацию со среды на понедельник. Я обоим преподавателям ответила, что полностью согласна с этим предложением, но это меня заставило задуматься о том, что такого произошло, что они оба перенесли мне консультацию на понедельник. Впрочем, это их дело. Раз они считают, что так надо, то им виднее.

Попутно я начала вспоминать, что уже скоро будет новое собрание литературного клуба. Как и предполагала, я смогла прочесть весь цикл уже к первому собранию, посвящённого «Ведьмаку».

***

014

Настало время отправиться в университет. Второго марта я отправилась из дома в обычное для себя время, и уже через пятьдесят минут была в корпусе нашего факультета. Как я и ожидала, я была первой. Сев, стала думать, кого сегодня точно не стоит ждать. Наверняка не стоит ждать Виталия, раз он в Италии (новости оттуда с каждым днём становятся всё хуже и хуже), точно сегодня не будет Алины (я получила сообщение от куратора, что её отстранили от учёбы на неопределённый срок), Мансура (раз он лежит в больнице). Возможно, не будет Насти, но про неё у меня нет вообще никакой информации. Ближайшие учебные дни обещают быть тихими и спокойными. Я надеюсь, что хоть остальные люди нашего потока не будут вызывать трудностей ни себе, ни окружающим.

Шло время, а в кабинет толком никто не приходил. Я ещё раз проверила, не перепутала ли чего. Вроде бы нет, сижу в кабинете по расписанию, сейчас понедельник, а до начала пары уже десять минут. То, что преподаватель опаздывает, я не удивлена – было бы удивительно, приди Добролюбов вовремя. Но уже оставалось пять минут, а не было никого. Даже ты не приходил, что было бы странным… вот только ты в последний учебный день был как в воду опущенный. Неужели ты опять в загул ушёл?

За две минуты до начала занятия дверь в кабинет открылась, и там оказался Дима. Сейчас он был один.

– А где все? – спросил он первым делом.

– Не пришли, как видишь, – ответила я.

– Ну да, глупый вопрос, – заметил Дима и зашёл внутрь, присев неподалёку от меня. – Что, как там ситуация с Алиной?

– Тяжело, я бы так сказала. Её мы в ближайшее время точно не увидим. Но пока что нас ни к каким разбирательствам не привлекают, и на том спасибо. Так что не переживай и просто учись в своё удовольствие, Дима.

Он издал смешок и откинулся на стуле.

– Тебе легко про учёбу в своё удовольствие говорить, – сказал он. – Но я вовсе не осуждаю тебя, а скорее завидую… Нет, серьёзно, остальные решили не идти, потому что боятся какой-то там драки или что?

– Они скорее не видят смысла ходить к Добролюбову на пары.

– Если ты, Снежана, найдёшь человека, который видит в этом смысл, то покажи его мне, я хочу посмотреть на это наивное создание.

– Точно, Дима, где Вика с Катей?

– Они как раз не видят в этом смысла.

– Они же сегодня будут?

– Ну, ко второй паре и подъедут.

Тут в кабинет зашла Инна в компании Ани.

– Что, остальные решили не приходить? – спросила Инна.

Я бы попросила вас всех перестать задавать очевидные вопросы, на которые и так понятен ответ.

Дима ушёл на своё место, а девушки сели где-то позади меня, после чего Аня сказала:

– Что, Снежана, Алину исключат?

– Хватит радоваться чужому горю, – ответила я гневным тоном. – Нет, не исключат, но проблем у неё теперь выше крыши, можете порадоваться, если так хотите.

– Её, наверное, и с нашей кафедры уволят, она же там работает, – сказала Инна. – Короче, влипла она. Ну и пускай.

– Дима, как там, кстати, твоё здоровье? – я повернулась к нему. – Тебя же там ударили в четверг.

– Да ничего, обошлось, – Дима выдавил улыбку. – Я с тем парнем даже пересёкся на выходных, и мы с ним выпили. Инцидент полностью исчерпан. Он ведь как лучше хотел, он не знал, что его надурили. Я бы тоже попытался насильнику что-нибудь поломать.

– А, Инна, а вы парней поздравлять будете? – спросила я.

– Тихо, Снежана, Дима же услышит! – шикнула Аня.

– О, точно, там же двадцать третье февраля было на днях, – вспомнил Дима. – Ладно, я закрыл уши и не слушаю вас.

И он в самом деле приложил ладони к ушам. Паясничает…

– Ну, вообще, нет, мы в итоге так и не смогли придумать парням подарок, так что без поздравлений, – ответила Инна. – Так что нас тоже, поди, никто и ни за что не поздравит.

Меня это устраивает – я не слишком люблю восьмое марта.

Когда Добролюбов пришёл, в кабинете было от силы человек десять. Ты так и не пришёл на первую пару. Я решила, что ты просто решил прогулять первую пару или случайно проспал, что тоже нельзя исключать. Так что когда ты не появился и на второй паре, это стало для меня тревожным звонком, но всё ещё не повод для паники. Я знаю, что если ты прогуливаешь день ради какой-то пары, то ты прогуляешь абсолютно весь день, какие бы там не были пары. Другое дело, я не понимала, что ты сегодня именно решил прогулять. Или же ты прогуливаешь, потому что устал ходить в университет, но странно – мы учимся два дня в неделю, за это время я толком даже устать не успеваю. Ладно, я – плохое мерило усталости.

Перед началом второй пары я сидела в кабинете, а рядом со мной сидели Марго, Эмма, Жанна и Софья. Настя так и не пришла.

– А Настя будет? – я обратилась к Маргарите.

– Не будет, но с ней всё хорошо, – она ответила. – Её так и не смогли приплести к делу, так что она не при делах, но… она не хочет пока что появляться в университете. Ну и ещё имена всех участников всплыли в интернете, так что её личные сообщения точно заполнили люди, которые всё хотят узнать первыми.

Вот оно, проклятье современной глобализации – стоит людям прознать о твоём существовании, стоит тебе хоть что-то сделать, так каждый пытается достучаться до тебя. Именно поэтому я удалила и стёрла свою старую страничку в соцсетях и начала жизнь с нуля в альтернативных аккаунтах. И именно поэтому я держу все свои личные сообщения закрытыми от посторонних людей. Ну и ещё помимо того, что я – девушка, а девушке постоянно пишут непонятные личности мужского пола с непонятными предложениями. И ладно если они хотя бы с текста начинают, так они иногда сразу вываливают на стол своё достоинство без контекста и прелюдий.

– Тут у неё точно будут допытываться, что да как, – согласилась я с Маргаритой.

На второй паре людей было уже побольше, но всё ещё мало, и при этом не происходило вообще ничего существенного. Клика затихла на задних партах и даже не шумела лишний раз, Дима сидел с парнями обеих групп, а прочих личностей и не было.

После окончания второй пары я вышла из кабинета, и сразу же меня окликнул Дима.

– Снежка, ты куда? – спросил он, а потом, не дав ответить, предложил: – Пошли в буфет перекусим.

– На пару можем опоздать, – ответила ему я. – Там же очередь.

Но всё-таки пошла с ним. Он сразу перешёл к теме разговора – к тебе. Ты ведь так и не появился, и он спросил меня, знаю ли я что-то о тебе.

– Ничего, – сказала я. – Я с ним переписывалась в последний раз двадцатого февраля, а потом видела только когда он уходил из кабинета в среду, но с тех пор ни я ему ничего писала, ни он – мне.

– Просто мне не нравится его отсутствие, – честно сказал Дима. – Вряд ли это связано с Алиной, но…

– Да как мы узнаем, что с ним? – сказала я. – Да и надо ли нам лезть в его жизнь? Ты всё порывался как-то решить проблему твоих с ним отношений, вот тебе шанс – его нет, вот и думай, как тебе жизнь без него.

Я говорю это так, словно вы с Димой были чем-то вроде любовников, в самом деле… Но почему я делаю вид, что мне нет дела до твоего отсутствия? Я ведь беспокоюсь не меньше, чем Дима. Я чувствую, что с тобой что-то не так, но не знаю, как мне на это реагировать. Я всё ещё хочу делать вид, что мне до тебя нет абсолютно никакого дела.

Мы дошли до буфета, где взяли поесть, а потом пошли обратно. Разговаривать особо было не о чем – весь мир будто застыл в ожидании.

– Погода странная, – сказал тут Дима. – Снег выпал и всё ещё идёт.

– Да, погода странная, – согласилась я. – Но хоть какое-то подобие зимы. Уж лучше поздно, чем никогда.

– Только он весь растает вскоре…

– А куда деваться?

На третьей пары народу не прибавилось. Нас как было человек пятнадцать из двух групп, так столько и оставалось. Меня эта тишина абсолютно устраивала. Оказывается, нужно все-то убрать нескольких людей из группы, и сразу всё станет чинно, благородно.

После конца третьей пары я пошла в другой корпус, и меня почти сразу догнала Инна. Она была одна. Сегодня и из Клики-то людей было немного. Оказалось, что порознь они – ничего себе люди, но стоит им собраться, как они сразу становятся проблемой кафедрального уровня.

– Ты сегодня после пар свободна? – спросила она.

– Нет, у меня консультации с Юрьевой и Сергеевым. А что?

– Интересно стало…

– Ну что, Инна, ты довольна сложившейся обстановкой? – сказала я.

– Говоришь так, будто ты меня подозреваешь в том, что я это всё устроила, – по интонации Инны было сложно понять, говорит она всерьёз или же нет. Предположу, что она не слишком серьёзна. – Нет, у меня не удалось бы сделать всё та же хорошо, как это вышло у Алины. Но я довольна. И даже больше скажу: даже ты будешь довольна, узнав, что Виталия мы не увидим ещё долго. Ты же слышала, что постепенно у нас в России закрывают авиасообщение с зарубежьем?

– Слышала. И что, Виталий останется в своей Италии?

– Занятно, да? Так ему и надо, дураку эдакому. А то ишь ты, что удумал – в эпидемию лететь в место вспышки болезни!

Тут даже поспорить не с чем.

Мы вышли на улицу. Снег всё ещё шёл.

– Инна, я могу задать один личный вопрос? – возможно, это был не самый удачный момент для подобного откровения, но всё-таки я решила кое-какой момент прояснить в наших с Инной взаимоотношениях.

– Я заинтригована, Снежана, – в голосе Инны и правда звучал интерес. – Редко когда ты обращаешься к кому-либо с личными вопросами. Спрашивай.

– Когда ты была с Виталием, ревновала ли ты меня к нему? Ты же знаешь прекрасно, что я Виталию всегда была очень интересна как девушка, но обратного сказать ни в коем случае нельзя было. Алина знала, что я интересна Вите, и по этому поводу она всегда меня ревновала. А ты?

– Я никогда не придавала бредням Виталия о том, что он хочет окружить себя женщинами, значения. Я всегда считала, что это у него такой странный юмор – глупый, мужской и не очень смешной. Я и сейчас думаю, что это у него были просто такие шутки. Он очень наивен, если полагает, что он и в самом деле был интересен всем нашим девушкам. Они его уважали? О, да, ещё как! Они его ценили? Разумеется! А любили? Нет, конечно. У нас у всех есть парни, и были уже давно как. А Виталий всё жил какими-то иллюзиями.

– Так ты его ценишь? – задала я вопрос, который был, как по мне, одним из самых важных в этом разговора. – Что ты вообще думаешь о Виталии, если говорить настолько откровенно, насколько это возможно?

Инна погрузилась в молчание. И это молчание продлилось какое-то время – мы добрались до другого корпуса и поднялись к кабинету, где пройдёт пара. Тогда Инна и смогла ответить:

– Я солгу, если скажу, что не любила его. Но не было в моей любви ничего такого… особенного. С ним было весело болтать, он был умён, и мне это нравилось. Но между нами не было химии. Страсть была, а любви нет. Вот я и отказалась от него. Но ещё у него были его… другие черты: высокомерие, эгоизм и безумная вера в самого себя. Но это всё напускное, Снежана. За всем этим находится обычный парень, который хочет любить и быть любимым. Я ему в этом деле помочь не могла. Алина могла, да ей самой уже нужна помощь. Так что… Грустно всё выходит, Снежана. За эти четыре года мы всё только теряем. Мы получим диплом, но что останется от нас, кто начинал учёбу четыре года назад?

Не думаю, что есть смысл копать настолько глубоко. Как по мне, проблема совершенно не в этом.

– Так что я не ревновала тебя к нему, – продолжила Инна. – Я не верила, что он попытается за тобой приударить, и я знала, что ты не поддашься на его уговоры.

– Но ты всё равно устроила мне с ним встречи год назад, помнишь?

– Ну, мне тогда хотелось помочь тебе с парнем, и я решила: «А почему бы и нет?». Ну и ещё мне Виталий рассказал, как ты была у него дома.

– Я был у него дома, но не в его квартире, а на крыше его дома, и у нас там был лишь разговор, и я не хочу обсуждать эту тему. Небось, он ещё это всё преподносил как то, что мы зашли к нему в квартиру, попили чай, а потом он со мной переспал.

Инна рассмеялась. Не нравится мне этот смех – он звучит так, будто я попала в точку. Ох, Виталий… Вот только что с этими слухами можно поделать? Абсолютно ничего.

– Парни очень любят себе рисовать вымышленные победы над нереальными врагами на несуществующих полях сражений, – сказала я.

Мы с Инной молча смотрели в стену. Когда так вышло, что мы с ней смогли найти общий язык? Я чувствовала, что мы с ней смогли более-менее подружиться, и это несмотря на то, что она считала себя моей подругой в шестом семестре, и даже несмотря на то, что мы общались с ней всё время обучения (по делам старост, но всё-таки). Ладно, оставлю этот момент единения на потом.

На паре нас было двадцать человек – на Сергеева все старались ходить. Ты так и не появился, и когда я хотела сказать, что тебя не будет, Сергеев ответил:

– Я знаю – он мне написал в воскресенье, что его всю неделю не будет. Я думал, вы знаете, Морозова.

– Он мне, видимо, забыл сообщить… – я удивилась.

Почему же тебе нужна целая неделя? Ты заболел? Так мог бы мне написать, в самом деле. И если заболел, то что с тобой? Вопросы множатся один за другим.

Вопросов стало ещё больше, когда я пришла на консультацию к Юрьевой. Сначала я подождала пару минут, пока Юрьева заканчивала чаёвничать, потом мы с ней обсуждали мою работу и общие вехи третьей части, а затем она спросила: что же за «семейные обстоятельства» возникли у тебя.

– Боюсь, я этого не знаю, – ответила я, хотя с моих губ чуть не сорвалось «Откуда я должна знать, что у тебя там за обстоятельства?»

Но формулировка про «семейные обстоятельства» мне показалось крайне странной. Меня больше беспокоит, что ты не постеснялся и даже предупредил преподавателей. Это свидетельствует об одном – дела явно плохи. Ты прогуливаешь молчком, никогда не изобретаешь легенд сложнее «я заболел». Ссылаться на «семейные обстоятельства» не в твоём стиле.

– А он на парах сегодня был? – сказала Юрьева. – Может, он просто не пишет диплом и решил выиграть время?

– Он не тот человек, кто пойдёт на такие уловки, – вступилась я за тебя. – Но я не знаю, что с ним, и его сегодня весь день не было. И никто не знает.

Говорить, что о тебе сейчас думают только я и Дима, не стала. Интересно, твоё отсутствие вообще ещё кого-нибудь, кроме нас с Димой волнует? Уверена, что нет.

– Ладно, надеюсь, что в пятницу он появится – он обещал прийти в тот день ко мне на консультацию, – сказала Юрьева.

Попрощавшись с ней, вышла из кабинета, но далеко на ушла. Увидела у входа очередь из народа моей группы и спросила, кто первый к Сергееву. Оказалось, что таковых нет, так что осталась стоять у кабинета и ждать окончания пары Георгия Матвеевича, чтобы и с ним проконсультироваться.

Через полчаса он пришёл, и я отправилась с ним в кабинет. Юрьева, надо сказать, ещё была в кабинете, и у её стола сидел Дима (надо понимать, она у него ведёт научно-исследовательскую работу). Сергеев же вообще начал консультацию с вопроса о том, что с тобой именно.

– Мне он сказал только о «семейных обстоятельствах», вот я и беспокоюсь, что с ним могло стрястись, – объяснил мужчина. – Я ему, конечно, скинул рабочие материалы по сегодняшнему занятию, пусть делает, но всё-таки это странно. Морозова, вы же староста его группы, может, кто-то что знает?

Я очень хотела спросить у преподавателей, откуда такой интерес к твоей персоне, но, думаю, не каждый день им студенты говорят, что будут пропускать пары с формулировкой «по семейным обстоятельствам». Это такая реплика, в которую хочется верить, но иногда ей злоупотребляют, чтобы избежать ответственности в том или ином виде. И сейчас они хотят понять, что конкретно с тобой творится.

Но, полагаю, ответ знаешь только ты.

***

015

Проснувшись в среду, я задумалась – а стоит ли мне ехать настолько рано? Сейчас же будет информационный менеджмент, и если преподаватель придёт, то это будет чудом. Но я вытряхнула из головы такие мысли. Нет, прогуливать не стоит, но зато можно дома чуть подольше задержаться. Да и такие мысли уже для меня – что-то необычное.

Я приехала в университет за двадцать минут до начала пары и, как и ожидалось, никого в кабинете не увидела. И прошло ещё минут десять, прежде чем хоть кто-то зашёл в кабинет. К моему удивлению, это была Настя Мартынская.

– О, привет, Снежана, – она поздоровалась со мной и села через проход между рядами от меня.

– Здравствуй, – я повернула к ней голову и кивнула ей.

Задавать вопросы о том, как она там и что с ней происходило, я не спешила. Ежели она захочет, она сама всё расскажет. Пока что мне не приходило никаких известий о том, что происходит сейчас с Алиной, и я даже не спешила узнавать об этом.

Мы просидели несколько минут, прежде чем Настя решила начать разговор:

– Я начинаю понимать, почему он ушёл на дне рождении Алины.

«Он» – это, очевидно, ты. Почему она не назвала тебя по имени, я не понимаю – тут вообще никто не любит тебя по имени называть.

– Просто когда нас начали допрашивать неделю назад… – продолжала Настя. – Я не выдержала. Я всё валила на Алину, потому что… ну не я же избила Мансура, я просто хотела помочь Алине! Я даже не говорила, что кто-то на кого-то там покушался! Я просто отнесла ей вещи, а уже потом оказалось, что Алина разыграла целый спектакль. Я сразу говорила Алине, что надо делать ноги, но ей хотелось поиздеваться над Димой. Его ведь ударили, а Алина обрадовалась. Она хотела ещё такого же, она хотела больше такого, да. Она ведь однажды признавалась, что обожает драки парней друг с другом за её сердце. Вот и поплатились… Нет бы убежать сразу, мы бы время выиграли. А тут вы пришли.

– Ты ещё скажи, что мы ещё виноваты, что не позволили вам уйти, – сказала я. – Ты с себя, Настя, ответственность не снимай. Соучастие в преступлении – дело подсудное.

– Да какое, Снежана, преступление? Этого всего не было бы, не убеги Алина прочь! Ох, ну что за жизнь такая, а? Я ведь не хотела родителям ничего говорить, а они всё узнали. Такой скандал устроили, дескать, мы за тебя платим обучение, а ты ещё и устраиваешь такое провокации, ещё и ходишь на пьянки, и вообще мы тебя такой не воспитывали. Теперь мне можно только ходить на пары и на практику. И всё…

Я смотрела на Настю и думала о том, что в своём стремлении подражать популярным нынче тенденциям, в желании быть молодёжной, в непонятной попытке быть своей для компании, которую она не понимает, она окончательно растеряла свою индивидуальность. Она всегда была приспособленцем, которая идёт лишь за тем, кого она считает своим другом в данный момент, не понимая, что такое – друг. Она пытается подражать культуре наших дней, но у неё это не получается. Сейчас она следовала за Алиной, и, подчиняясь желаниям Алины, участвовала в глупой и бестолковой игре по поиску парня, в жалкой и нелепой истории с алкоголизмом, курением и нелепым устремлением к наркотикам. В душе Насти одна лишь пустота, которую она почитает за свою особенность. В душе Насти нет абсолютно ничего своего, только симулякры несуществующих концепций, которым она поклоняется, расшибая свой лоб в лепёшку, ибо нельзя заставлять дурака молиться.

И теперь Настя оказалась без никого. Она поняла, что её путь завёл её в никуда, и пусть она в этом «никуда» и находится. Это будет справедливой наградой. Я не испытываю к ней ничего. Я не должна к ней ничего испытывать. Я не обязана сопереживать за каждого человека. Я никому ничего не должна.

– И что теперь ты планируешь делать? – спросила я у Насти.

– Учиться, а что мне делать? – Настя с трудом сдерживала сарказм в своём голосе. – И с Алиной не погулять – её вообще родители под замок посадили в довесок к тому, что её уволили с кафедры и отстранили от дел. Треклятый Мансур!..

– Треклятая Алина, что сорвалась, – возразила я. – Представь, Настя, что тебя бы так избили. Стала бы ты терпеть и спустила бы ты всё на тормозах?

– Ну, знаешь ли! – Настя возмутилась. – Всегда можно как-то договориться. Алина же это делала…

– «Не со зла»? – я перебила Настю. – Очень сильно сомневаюсь. Все знают, что Алина и Мансур друг друга терпеть не могли, и ты считаешь, что она бы вот так вот простила бы его, избей он так её?

– Но это другое…

– Что «другое», Настя, ну не лицемерь, я прошу тебя. Ты либо признаёшь, что…

– Морозова, давай начнём с тебя. Стала ли Алина доносить на твоего поехавшего бывшего, когда тот её обложил матом перед экзаменом? Нет, она это молчал проглотила, простила его, а потом ещё пыталась тебя как-то оправдать перед самой собой, мной, Марго и Виталием. И теперь ты мне тут что-то смеешь заявлять про лицемерие, Морозова?! Да как тебе не стыдно вообще?.. Общение с Шульц тебя испортило окончательно, Снежана. Я в тебе разочарована.

– Как сказал однажды мой бывший, если тебя разочаровала такая ерунда, то уважала ли ты меня вообще?

– Ну, знаешь ли, ты всегда казалась адекватной и разумной. Но теперь даже я вижу, что в тебе нет ничего адекватного и разумного.

Спорить с Настей мне не хотелось. Как по мне, она попросту выражала какую-то затаённую обиду на меня, и мне это не очень нравилось. Кому нравится выслушивать в свой адрес всякую глупость?

Мы замолчали. Я не таила на Настю обиду, ведь обида – процесс слишком энергозатратный, а я лучше чем-нибудь иным займусь. Например, буду читать книжку. «Ведьмак» закончился, но я решила взяться за «Малазанскую книгу павших» – читать там очень много, так что, может, к лету управлюсь.

Пять минут после формального начала пары, а нас в кабинете всё ещё было только двое: я да Настя. Но тут в кабинет зашла Анна в компании Георгия, Натальи и Оли.

– О, Мартынская, – Оля сказала это чрезмерно бодрым голосом, словно ребёнок, увидевший кошку, которую можно помучить. – Привет, где Гладышева?

Настя не отреагировала, а я сразу напряглась всем телом. Я чувствовала, что эти-то будут у Насти клещами вытаскивать информацию, даже если она им нафиг не сдалась.

– Что, тебя не отстранили? – продолжила допрос Наталья. – А зря, как по мне. Надо было тебя тоже проучить. Будет тебе уроком, как с Гладышевой якшаться.

– А ведь ты могла и дальше дружить со мной, Таней и Валей, но ты решила пойти к Алине, – продолжила Оля. – Ну и теперь ты за это поплатилась. Не жалко.

– Так! – я повысила голос. – Это что вы мне тут устроили за безобразие?

– Бля, ты тут была… – судя по интонации Георгия, он и в самом деле меня всё это время не видел.

– О, Морозова, – Аня заметила меня. – Только не говори, Морозова, что ты у неё ничего не узнала сама и сама ей не высказала всё, что думаешь. Ну не надо тут изображать невинность и ненужное благородство, ну ей богу.

– Я буду делать то, что считаю должным и правильным, – заявила я. – И я не потерплю, чтобы хоть кто-то над кем-то хоть как-то издевался. Всё, хватит, Зинченко. Нам осталось учиться всего ничего, надо уже забыть про все эти старые обиды. Да и что лично тебе и лично Оле сделала Настя? Общается не с тем, с кем надо? Вот это вы себе проблему придумали.

Девушки и Прокофьев буравили меня взглядом, после чего ушли к себе на место. А ещё через несколько минут в кабинет зашли ещё несколько ранних пташек, которым надо было позарез прийти на эту пару. Что они тут все делают – вопрос, как я считаю, вполне себе риторический.

После того, как первая пара, начавшись на полчаса позже нужного, закончилась на пятьдесят минут раньше положенного, все сразу же начали расползаться кто куда. Даже я начала себя спрашивать, ради чего я вообще пришла на это занятие, кроме того, чтобы убедиться, что ты и сегодня явно решил пропустить день. Я уже начала беспокоиться и определила для себя, что всенепременно узнаю о твоих «семейных обстоятельствах», если ты и на следующей неделе не появишься. Пока что бить тревогу я не планировала. Ты же рассказывал, что на физическом факультете и на месяц пропадал, а потом брал себя в руки. А тут всего неделя…

Хотя я просто ищу оправдание, чтобы не писать тебе. А зачем мне не писать тебе – вопрос ещё более сложный. Может, я боюсь чего-то? Или же нет? Или же мне просто нечего тебе писать, кроме формальностей?

Я вышла из кабинета в числе последних. Я не знала, где буду тратить время до следующей пары. Наверное, пойду и где-нибудь перекушу. Но тут меня позвала Настя:

– Стой, Снежана.

О, я уже стала для неё «Снежаной», а не «Морозовой». Откуда у меня так много сарказма в мыслях, в самом деле? Сама удивляюсь. Но да ладно, раз «Снежана», значит, Настя успокоилась и, подумав, пришла к каким-то выводам. Интересно будет их послушать.

– Прости, что утром на тебя наорала, – сказала она. – Я просто…

– Ты была честной с самой собой и мной, – я уже не чувствовала на неё обиды и не держала зла. – Иногда нужно вываливать людям всю правду в лицо. Я прекрасно понимаю твою обиду, что с Алиной обошлись излишне жестоко, но… Что ты предлагаешь? Восстановить справедливость? Ну так это не мой бывший в итоге пожаловался на Алину, а Мансур. Уж моему бывшему точно меньше всего хочется с кем-либо ссориться крепко-накрепко.

– Да я ничего не предлагаю, я просто… подумала, что зря на тебя утром накричала, – повторилась Настя. – И спасибо, что вступилась за меня. Я ведь не хотела появляться – боялась, что будут задавать неудобные вопросы. А мне даже нечего ответить – Алина со мной практически не общается.

– Но ты всё же что-то от неё узнала, так?

– Ну, так, – Настя тут двинулась с места, и я пошла за ней. – Она мне отправила несколько очень гневных сообщений, где рассказывала о своей ситуации и критиковала меня за моё малодушие. Я ведь тоже, к сожалению, поступила нехорошо и всё свалила на неё. Вот только тогда, на дне рожденья, всё обошлось, а тут уже не обойдётся, и в итоге получается, что я всё сделала только хуже.

– И что, ты в самом деле жалеешь о домашнем аресте?

– Жалею, но вот мне не с кем гулять. Я с парнями на сайтах знакомств болтаю, но без прогресса, а гулять с Алиной больше не выйдет, а у Марго и без меня достаточно дел. Так что я расстроена, но не так уж чтобы прямо на веки вечные печалиться. И, думаю, уже к выходным родители забудут об этом. И вообще, у меня же скоро день рождения, так что, думаю, на день рождения они меня окончательно простят.

– Ты ведь точно не понесла никакого наказания со стороны кафедры или университета?

– Меня пожурила мой научник. Я же у Черновой, и вот она не поленилась выйти со мной на связь, сказать мне, что разочарована моим поведением… А потом спросила, где мои работы, – Настя грустно усмехнулась. – Я только-только начала работу, и я даже не знаю, что мне делать и в каком направлении вообще развиваться!

– Обратись к научному руководителю, – сказала я. – И скажи прямо о том, что у тебя серьёзные проблемы и ты не знаешь, с чего начать. Ты уже пробовала на эту тему говорить?

– Ну, не совсем пробовала. Я просто говорила, что скоро скину… Но я даже не знаю, что именно мне кидать!

Я напряглась всем телом. Моя гордыня не позволила бы мне помогать ей с выпускной работой просто так. Как минимум потому что это не в моей компетенции, для таких целей есть научный руководитель. Ну и я знаю, что Чернова – хорошая женщина, которая готова помогать студентам, так что Настя сама себе стреляет в ногу, отказываясь от помощи и дальше делая вид, что всё нормально. Впрочем, это меня не слишком касается.

– Начни хоть с чего-то, – сказала я. – Сначала хоть оглавление составь, на основе его уже можно предметно разговаривать.

С другой стороны, я знаю, что Настя знает меня достаточно хорошо, знать должна, что просить у меня помощи или, скажем, безмозгло скинуть ей свою работу, бесперспективно. Так что я не переживала, что разговор может перейти на эту тему.

– Ну, ладно… – Настю мои ответы не устраивали. – Говоришь как мой научный руководитель, ей богу.

– Иногда стоит прислушиваться к тому, что говорят преподаватели.

Главное, что мы с Настей смогли более-менее помириться, и на том спасибо. Вот только…

– Мы же в какую-то конкретную сторону идём? – уточнила я.

– Я думала пойти в блинную, – сказала Настя. – А что?

– Да мы просто вышли на улицу… – мы обнаружили себя во внутреннем дворе университета. – Ладно, раз в блинную, то за мной. Я знаю короткую дорогу.

В девяти случаях из десяти после этой реплики идут долгие блуждания, и в итоге эта короткая дорога оказывается в разы длиннее ожидаемого. Но только не в моём случае.

После завтрака мы вернулись в кабинет. Я продолжала наслаждаться моральной тишиной происходящего вокруг себя. К началу второй пары в кабинете появились все те, кто обычно ходит на пары, но из-за того, что не было Алины и Виталия, было поразительно спокойно. Настя и Маргарита сидели рядом, но не разговаривали между собой. Рядом со мной сидели Эмма, Жанна и Софья. Похоже, они решили прописаться за моей партой до конца учёбы. Ну и пусть, меня их компания не напрягает, а это уже достижение.

– Сегодня же у нас три пары? – спросила Эмма всех, кто мог её услышать.

– Кажется… – Софья начала натужно вспоминать, сколько сегодня пар. Никогда не понимала, почему людям так сложно выучить своё расписание. Это не настолько тяжело, как оно кажется на первый взгляд.

После окончания второй пары напротив меня подсел Дима и сразу перешёл к делу. Он спросил, не выходил ли ты со мной связь. Я ему пересказала свои разговоры с преподавателями в понедельник. Дима задумался.

– Семейные обстоятельства?.. Может, он просто решил прогулять и при этом найти этому какой-то благовидный предлог? Я не вижу причин для беспокойства. Но это на него не похоже – он обычно молча прогуливает.

– Если ты так беспокоишься, так почему ты сам к нему не поедешь? – спросила я. – У нас с завтрашнего дня неделя отдыха.

– Я эту неделю хочу потратить на работу над выпускной работой, так что, боюсь, в этом деле помощник из меня будет аховый.

День закончился раньше, чем я этого морально ожидала. Собрав вещи, я попрощалась со всеми и отправилась домой. Теперь мне оставалось в ближайшее время лишь спокойно дождаться собрания, а дальше… а дальше посмотрим.

***

016

Настало седьмое марта. Я задумалась о том, что прошло всего семь учебных дней. Раньше это было бы две учебные недели, но сейчас уже закончилась четвёртая (технически, правда, пятая) учебная неделя из двенадцати положенных, практически половина семестра уже прошла. Но лучше оставить в стороне такие метафизические абстракции, сегодня меня ждёт литературный клуб.

Я проснулась в семь утра. Времени до собрания предостаточно, так что я первым делом отправилась принимать ванную. Просидев там не меньше получаса, вытерлась, переоделась в чистую одежду и отправилась на кухню, где мама смотрела новости.

– Доброе утро, мама! – сказала я ей.

– О, доброе, – она повернула ко мне голову. – У тебя сегодня собрание клуба, я правильно помню.

– Да, мы с сестрой поедем. Обещаем вернуться домой рано.

– Тут такие кадры из Европы показывают! – сказала мама несколько шокированным голосом. – Больницы в Италии и Испании уже переполнены, и люди умирают тысячами.

Об этом уже во всю разговаривали в интернете. Коронавирус распространялся по Европе с пугающей скоростью, и постепенно уже у нас в стране начали появляться первые заражённые. Теперь осталось понять, успеют ли у нас в стране подготовиться к первому удару. Наши власти утверждают, что да. Чрезмерен ли их оптимизм или же нет, покажет время.

Я зашла в комнату сестры, а та лежала на одеяле в труселях и футболке, которая была задрана так, что обнажала её живот. Я вздохнула и потрясла сестру. Кто так вообще лежит, ну в самом деле?

– Эй, мне ко второй… – простонала Света.

– Какое «ко второй», у нас литературный клуб, – напомнила я ей.

Та ещё какое-то время что-то там бурчала, после чего всё-таки открыла глаза, взглянула на меня расфокусированным взглядом.

– А? – в итоге она сказала. – А, да, точно…

Кое-как растормошив сестру, загнала её мыться, а сама отправилась в свою комнату читать книжку – ведь когда ещё сестра выйдет из душа? Как и предполагала, вышла нескоро, и уже вдвоём пришли в кухню к маме, помогли ей с завтраком и умяли его.

Из дома вышли за полтора часа до начала собрания, а приехали за час до. В библиотеке, как и всегда, было немноголюдно, и мы прошли без каких-либо помех к лифту, поднялись на пятый этаж. Я боялась, что наш кабинет будет, как и месяц назад кем-нибудь занят, но он был, к счастью, всего лишь заперт, так что просто постучалась в соседний кабинет и попросила отпереть его. Уже внутри мы, сняв куртки, на пару с сестрой расставили столы и стулья так, как они обычно стоят, после чего сели рядом друг с другом.

– Завтра восьмое марта, – вспомнила Света. – Вас там в группе парни поздравлять-то будут?

– Вряд ли, – сказала я. – Мы их не поздравили, так что и они нас путь не поздравляют. Да и зачем оно надо? А у вас как?

– Ну, мы мальчикам группы сделали подарки, – ответила Света. – Но их маловато было, так что, боюсь, им придётся постараться, чтобы всех нас удовлетворить в следующий вторник.

Света, постарайся выбирать какие-нибудь другие формулировки, я прошу тебя.

– Интересно, а нас тут кто поздравит? – сказав это, Света поднялась и побродила по кабинету.

– Ну, нас наверняка поздравят, но о подарке лучше не думать.

Света тут восторженно воскликнула:

– Шахматы! Снежка, будешь?

– Ну, если мы тут этим никому не помешаем… – я повернула к ней голову. Света сейчас на цыпочках приподнялась к одной из полок, на которой лежала шахматная доска. Взяв её, она вернулась за стол ко мне.

Правила игры в шахматы я, как и любой современный человек, очевидно, знаю. Другое дело, что свои навыки игры в шахматы считаю довольно посредственными. Вернее сказать, мне не с кем особо было их проверить. Помню, что в школе несколько лет подряд у нас устраивали шахматные турниры, и я на них постоянно побеждала, но я никогда не сталкивалась там с серьёзными соперниками. Я даже обыгрывала старшеклассников, но мне всегда казалось, что они меня попросту недооценивают. Дома я играла либо с сестрой (я побеждала), либо с отцом (тут уже бывало по-разному, но обычно отец меня побеждал). Маме шахматы не нравятся. В университете же в шахматы было попросту не с кем играть. Почему мы не играли с тобой, я не помню. Скорее всего, нам было и так чем заняться и без шахмат. Однажды я играла с Алиной в шахматы. Она хвалилась своим разрядом в шахматах, вот только она проиграла все возможные матчи. Но считать это серьёзным достижением не стоит – она оказывала достойное сопротивление лишь в первом матче, а потом она начала психовать и нервничать, и под конец и вовсе получила детский мат, что окончательно поставило точку в моих с ней играх.

Мы расставили фигуры и начали ходить.

– Интересно, а в клубе иногда играют в шахматы? – спросила саму себя Света. – Тебе об этом кто-нибудь что-нибудь говорил?

– А кто мне мог говорить? – я сделала ход. – Ну, Виктор или Алексей, верно. Но я этого не знаю…

Первой на собрание пришла Алёна Галенковская. К этому моменту Света уже потерпела одно поражение, и мы поменялись цветом фигур.

– С наступающим вас! – сказала она, подойдя к нам.

Света не поленилась и даже приобняла нас. Я видела, как Света смутилась, а затем повернулась ко мне, словно ожидая от меня объятий. Вспомнила её подозрения в моей гомосексуальности и решила её не разочаровать, так что даже встала для того, чтобы её объять. Фигурка у неё была уж больно хорошей… Хотя то, что её грудь упиралась в мою уж слишком большим комом меня невольно раздражало…

Впрочем, скоро я её отпустила, а Алёна села между нами, поставив стул. Очевидно, ей хотелось посмотреть на нашу шахматную партию.

– Можно я следующей буду? – спросила Алёна.

– Конечно! – разрешила Света. – А с кем из нас ты хочешь сыграть?

– Я в интернете видела, как люди играют в шахматы на четверых, – вспомнила Алёна. – И даже видела наборы шахмат на троих.

– Тут есть только на двоих, – сказала я. – Так что…

– Ну, наверное, с каждой из вас по очереди сыграю по матчу, – решила Алёна. Я не возражала – сама хотела такое предложить.

Чтобы побыстрее сыграть с Алёной, я решила побыстрее победить Свету. Это вышло слишком легко, но у моего опрометчивого поступка было одно грустное решение – Алёна, испугавшись меня, решила провести партию с моей сестрой, а я стала скучающим взглядом смотреть на входную дверь, ожидая следующего игрока.

Ими оказались Яна с Дианой. Они зашла внутрь, поприветствовали всех нас, не поленились даже приобнять всех нас троих (ради них я решила не вставать), после чего они сели рядом со мной, а Диана и спросила:

– А где шахматы достали?

Я кивнула на шкафчик за нашими спинами. Диана вытащила оттуда коробку и поставила передо мной.

– Раз тут уже во всю играют, то давай сыграем! – предложила она.

– Ну ладно, – я не возражала.

Из-за того, что Яна осталась не удел, ей пришлось подсказывать Диане, но даже это ей не слишком помогло, и уже скоро я и её обыграла. Тут я сказала:

– А когда это успело превратиться в шахматный клуб?

– Когда я достала доску? – предположила Света. – И ты что, против?

– Скорее, нечестно, что тут есть Снежана, – тихо произнесла Яна.

– Да я не настолько хорошо играю в шахматы, вы чего? – я искренне не понимала, почему это у кого-то может вызвать вопросы.

Я играла против Алёны и Светы (они вдвоём пытались одолеть меня, пока Яна и Диана выясняли в очном противостоянии, из-за кого именно они мне проиграли, и это была формулировка Дианы), когда в кабинет зашли Лёша с Виком. В первую очередь меня удивило отсутствие Елены. Но у неё, наверное, есть дела. Или же она принципиально не хочет обсуждать фэнтези. А лишь потом я увидела, что в руках Лёша нёс среднего размера коробку. Мы поприветствовали его (обнимать парней тут было не принято), и тогда Лёша сказал:

– Мы тут с Виком решили сделать вам подарки по случаю завтрашнего праздника!

– О, ничего себе! – Диана искренне удивилась.

Лёша открыл коробку, в которой оказалось десять цветков. Он доставал по цветку из коробки и давал каждой из девушек. Та его благодарила и даже приобнимала. Виктор же достал из своего рюкзака несколько коробок с шоколадками, которые дал каждой из нас. Его тоже приобнимали. Я обошлась с ними вежливым рукопожатием. Они не настаивали, ведь они лучше многих знали, что я терпеть не могу тесные телесные контакты с парнями.

– Слушайте, мальчики, спасибо! – сказала за нас всех Алёна. – Это так мило!.. Я даже не ожидала такого!

– Да, это очень мило, – подтвердила Яна. – Только я ещё не придумала, как буду с цветком до дома добираться…

Терпеть не могу цветы в качестве подарка. Хотя «терпеть не могу» – слово слишком громкое, тут лучше подойдёт фраза «я их не понимаю». Если считать, что цветок нужен не как цветок, а как манифестация и олицетворение внимания со стороны дарящего, то тогда ещё куда ни шло, но всё-таки от цветов нет никакого практического назначения. Они годятся лишь чтобы поставить их в вазу, а через пару недель, когда они начнут увядать, выбросить, и на этом история цветов закончится. Ещё хуже, когда с цветами приходят на встречи, которые не предполагаются как свидания. Будто парни верят, что за цветочек можно любить любовь девушки. Предположение крайне наивное и с реальностью не имеет ничего общего.

Надо будет обсудить тему цветов с кем-нибудь. Да хотя бы со своей матерью, наверное.

За всеми этими раздачами подарков прошло ещё несколько минут, и в кабинет зашла Майя.

– Это ты удачно пришла, – сказал Лёша и, выхватив из рюкзака Виктора шоколадку, протянул этот комплект Майе. – Как видишь, мы тут поздравляем всех с восьмым марта, так что ты удачно пришла.

– О, спасибо, – она улыбнулась и приняла подарок.

Майя присоединилась к нашему шахматному клубу, но в качестве зрительницы – шахматных досок стало недоставать. Вскоре в кабинет зашёл парень, которого я вспомнила по прошлому собранию. Он пожал руки парням, поздравил девушек с восьмым марта и сел на место. Лёша, тем временем, утащил коробку с цветами на подоконник и поставил там, сказав:

– Если кто ещё из девушек придёт, то цветы там лежат. А если нет, то я раздам вам оставшиеся цветы.

– О, Снежана, давай сыграем! – предложил Лёша.

– Ну можно, – я посмотрела на время. – А разве нам не следует начать уже собрание?

– Да, пожалуй, – согласился Лёша. – Ладно, Виктор, ты там начни говорить, а я буду пока готовить шахматы.

И пока Света убирала одну доску, поняв, что больше играть никто не будет, Виктор заговорил:

– Честно говоря, я не думал, что стоит брать «Ведьмака» на собрание в том или ином виде. Потому что это цикл, это много надо будет читать, но… Я уже сам на четвёртой книге, и надеюсь к концу месяца дочитать все семь частей до конца.

– Что-то мне подсказывает, что у нас будет для этого прекрасная возможность, – заметил безымянный парень. Кажется, я ему придумывала месяц назад какое-то условное обозначение. Я его забыла, так что будет просто парнем массовки.

– Намекаешь, что нас посадят на карантин? – спросила Яна.

– Об этом уже на каждом углу судачат, – я вмешалась в разговор. – В нашем университете, у Светы идут разговоры.

– На моей работе некоторые отделы простаивают, так как нет комплектующих из зарубежья, – сказала Майя. – И уже намекали, что обяжут в масках ходить. Со следующей недели точно грозились температуру проверять на входе.

– У нас тоже обещают вводить карантинные меры, – сказала Алёну.

– В общежитии тоже переполох – у нас есть несколько китайцев, – Лёша сделал ход, и я почти сразу сделала ответный. Лёша задумался.

– Короче, происходит какая-то дичь, – сказал Виктор. – Ну, если нас посадят на изоляцию, то как раз смогу прочитать всё, что хотел. Но у нас тут первые две книги, которые были экранизированы в сериал. Кто его смотрел?

Руку подняли все. Я тяжело вздохнула – я уже приготовилась объяснять все свои претензии к экранизации, а их у меня было предостаточно.

– Я не знаю, что там люди ворчат, отличный сериал, – сказала Яна. – Я ведь уже давно прочитала первые четыре книги, и как по мне, они очень достойно всё экранизировали. Очень близко к тексту. Графика хорошая. К тому же…

– «Близко к тексту»?! – я возмутилась, сделала ход, убедилась, что это мат, после чего продолжила: – «Близко к тексту?!» Если это близко к тексту, то если мы сейчас тут будем разыгрывать сценки из первой книги, то получится близко к тексту. Мискаст половины героев стопроцентный. Угадали только с Геральтом более-менее. Все возможные сюжеты либо испорчены, либо перевраны. Графика хорошая? Не смешите меня, за одну золотую виверну хочется си-джи-ай-художникам дать пинка под зад, а я в плане графики крайне неприхотлива, хочу сразу предупредить. Половина героев не в характере, краснолюды – это просто курам на смех. Почему всё ещё лучшие гномы показаны во «Властелине колец» или «Хоббите»? Гномы – это не карлики. Питер Диклейндж на роли Тириона уместен, потому что Тирион – карлик и, простите за мою потенциально неполиткорректную речь, он должен быть непропорциональным. Краснолюды – это те же люди, с теми же человеческими пропорциями, но только ниже в два раза. Чёрт возьми, авторы там играли хотя бы в игры по «Ведьмаку»?

– А ты играла, к слову? – спросил меня Лёша.

– Играла, – тут я к своему стыду почувствовала, как мои губы сами собой складываются в сладкую улыбку. – Полтора года назад меня с этой игрой познакомили…

Думаю, ты без труда вспомнишь, как мы вместе играли в неё на твоём компьютере. Это было весело. Особенно было весело смотреть, как я лучше тебя находила пути к «карточкам».

– Надо будет вторую пройти… – решила я. – У меня как раз выдалось свободное время для этого.

– Так ты же диплом пишешь! – напомнила Света.

– Я его уже на две трети написала.

– Хрена себе, – сказал парень массовки. – Я тоже пишу диплом, но у меня ещё непаханое поле дел там! А ещё меня ждёт экономическая часть со второй кафедрой…

– Подожди, ты из какого вуза? – спросила я. Он оказался из нашего. – Специалитет?

– Специалитет, – кивнул он.

– Я со второй кафедры, – сказала я. – Так что я примерно представляю, с какими преподавателями тебе придётся иметь дело. Удачи.

Народ нервно посмеялся, а он уставился на меня уж больно знакомым взглядом. Такой взгляд означает, что в парне проснулась наивная вера в то, что с этой девушкой он может завести отношения. Он пытается сейчас панически придумать, как можно со мной развить разговор, но неужели он не помнит, что я его не воспринимала ни месяц назад, ни сейчас? Я даже имени твоего не знаю. И не помню, знаешь ли ты – моё.

– О, а ты знаешь Полянского? – и он смог придумать нужный разговор, чтобы со мной продолжить разговор. На это мучительно смотреть. С таким же успехом можно смотреть на то, как рыбки бьются в стекло.

– Я у него несколько статей писала, так что знаю. В любом случае! – я решила вернуться к теме разговора. – Я понимаю, что в играх проще сделать вымышленных существ, нежели кино, но у меня есть очень серьёзная концептуальная претензия к сериалу – тон сериала. Этого я сериалу простить не могу. Можно сколько угодно ворчать про то, что они через одно место передают сюжет, делают странные сюжетные повороты там, где их никто, господи, не просит, но главное, что они упустили – это атмосферу. «Ведьмак» в первых двух книгах, о которых мы говорим, это не совсем тёмное фэнтези в том виде, в каком мы сейчас понимаем этот жанр. Жалко, тут нет главного эксперта по тёмному фэнтези, он бы нам тут всё разложил по полочкам.

Очевидно, я намекала на тебя. Интересно, насколько сильно эта шпилька уколет Лёшу и Вика?

Они, услышав мою реплику, недовольно поморщились. Значит, сработало. Вот и замечательно. Я могу понять, что ты им слишком много ерунды наговорил, но, мне кажется, что нужно хоть кому-то из вас всё-таки пойти на примирение хотя бы. Плюс… Я не верю, что обвинения Виктора в твой адрес, если я правильно поняла пересказ Дианы, имеют хоть какую-то долю истинности.

– Главное, что первые две книги ближе к лёгкому подтруниванию над сказочными мотивами и устоявшимися к началу девяностых годов канонами жанра фэнтези. Каждый рассказ, особенно в первой книге, тяготил к композиции сказки, я бы та сказала, но сказочке для взрослых. Уже во второй книге начинается некоторая сквозная линия, и лёгкость постепенно сходить на нет. И эту атмосферу прекрасно передаёт польская экранизация… А современная попросту рушит атмосферу на корню. Я понимаю, что по сюжету книг у нас тут своеобразное затишье перед войной с Нильфгааром, однако же показанный в сериале мир никак не корреспондируется с тем, о чём была книга. Что же касается книг, то они мне скорее понравились, чем нет, но даже к ним у меня есть вопросы, которые… Ну, я отдельного списка проблем не заготовила, на самом деле. Всё-таки у меня с этой франшизой вполне неплохие отношения, и я не хочу её так уж сильно втаптывать в грязь. Вот если бы мы тут обсуждали именно сериал, а не книги, тогда да.

Я уступила право говорить остальным людям. Начала говорить Майя:

– Я вообще не слишком люблю фэнтези, но решила на волне популярности сериала ознакомиться как с книгой, так и с сериалом. Сериал мне… не особо понравился, но если выйдет продолжение, я буду смотреть. Книги же мне понравились. Это не совсем то, что я обычно читаю, но читала с большим удовольствием.

– Я уже на четвёртой книге, – заговорил неизвестный парень, – и я хочу сказать, что уже с третьей книги начинается серьёзный сюжет, нужно будет запоминать карту мира…

– Я уже запомнила, – сказала я. – Более того, я уже упоминала, что успела прочитать всю сагу?

– Оу, – парень явно пытался выразить своё восхищение, но я видела по глазам, что он отчаянно играет в эту игру, понимая, что проиграет. Это печально.

– Ладно, кому-то есть ещё что сказать по общей сути? – спросила я. – То есть, всем, в целом, понравилось?

Все кивнули. Вот и прекрасно.

– Может, и дальше будем читать фэнтези? – предложил парень массовки. – А то я заметил, что фантастика всем понравилась, а вот типа серьёзная литература – нет.

Тут я даже готова с ним согласиться. Вот только…

– Мы и так в ближайшее время будем только фэнтези читать, – сказала я несколько язвительным голосом. – Забыл?

По-моему, я с сарказмом в голосе слегка переборщила, потому что парень поник головой и вжался в стул. Грустно быть парнями, я полагаю: сами себе нафантазируют, сами себе выдумают что-то, а потом сами по себе разочаруются в жизни. Если это и есть тот самый патриархат, о котором любят талдычить в наше время, то такой патриархат всех устраивает.

Ну да ладно, дальше пошли детали. Обсуждали героев, обсуждали какие-то непонятные детали сюжета в духе «а всё-таки что там сделал Геральт, чтобы разрешить конфликт?», и так далее.

Так и прошло первое обсуждение «Ведьмака». Книгу мы не выбирали, а просто начали собираться. Когда я оделась, рядом со мной появилась Диана и сказала:

– Вышло довольно скучно.

– Что «скучно»? – сказала я. – Ты хотела, чтобы у нас было так же жарко и душно, как месяц назад? Мне наоборот, нравится, когда в обсуждении нет каких-то перегибов или перекосов в какую-либо сторону.

– Кстати, а почему Алина не пришла? – спросила Яна.

– Она вообще не любит читать, а фэнтези тем более не читает, – и я даже не солгала о причинах. – А что?

– Просто было бы занятно, будь тут побольше твоих знакомых, – сказала Яна.

– А что, меня тебе мало? – Света, услышав наш разговор, подошла поближе и надула губки. – Я, между прочим, знаю её уже двадцать два года! Я знаю её лучше всех!

– Ну, я не это подразумевала, – Яна улыбнулась. – Но вообще занятно, что у вас такая крепкая сестринская дружба.

– Дружба ли?.. – съязвил безымянный парень, но, к счастью, его все проигнорировали, потому что…

– Точно, цветы! – Лёша побежал к коробке и вытащил оттуда оставшиеся цветы. Как раз хватило по цветку на каждую из девушек.

Гружённые цветами, отправились из кабинета в сторону выхода из библиотеки. На полпути Лёша предложил:

– Давайте отметим завтрашний праздник где-нибудь в ресторанчике.

– Эх, жалко, что я вам компанию не составлю… – вздохнул парень без имени. – Мне уже нужно спешить.

По дороге домой он крутился рядом со мной. Во мне он явно нашёл товарища по несчастью.

– Я ведь сейчас хожу только на кафедру, где работаю чем-то вроде чернорабочего на кафедре, – объяснял он, но он не понимал, что эти слова меня не интересовали. – Ну и ещё вижусь со своим научным руководителем. Ох, я без понятия, как…

– Да сдашь ты, не переживай, – я перебила его. – До тебя же сдавали, и ты сдашь.

– Тебе легко говорить, ты уже почти весь диплом написала, – он пытался посмеяться над своей судьбинушкой, но вышло неловко. – Но вообще, нам сказали, что мы будем у Полянского… Ты его знаешь?

– Ты этот вопрос уже задавал, и я уже дала на него ответ, – очень тяжело быть парнем, я это понимаю, особенно если тебе приходится из себя выдавливать по реплике, чтобы поддерживать натужный разговор, но на что ты надеешься, в самом деле?

Откуда во мне такая злоба была? Наверное, меня злил его взгляд. Я чувствовала этот взгляд, я вспоминала Выпускной. Они все смотрят всегда такими глазами. Я всегда чувствую эти взгляды, и это меня сводит с ума. Я пытаюсь абстрагироваться, но не получается.

– Ты тогда ничего не рассказала толком… – он нашёлся, что сказать.

– И сейчас не расскажу толком ничего нового, – пообещала я.

– Парень, можно я буду с тобой откровенна? – в разговор вмешалась Света. – «Не подкатывай к Снежке, она это чувствует за версту».

– Что?!.. – парень моментально покраснел от смущения. – Я не подкатывал, я пытался…

– … я бы могла так сказа-ать… – лениво протянула Света, явно намекая, что реплика про подкат – это просто мысль вслух. – Но не скажу, потому что ты не подкатывал, это правда.

Вот только реакция безымянного парня была однозначной. Он понял, что оказался в положении человека, схваченного в туалете без штанов, так что поспешил замолчать.

Оказалось, что все мы идём в ресторан, кроме безымянного парня. Он пожал парням руку и помахал нам. На прощание я ему сказала:

– А, можешь представиться?

Это оказалось последним ударом по его самооценке. Я видела, как все остатки его уважения к себе постепенно исчезали от этого вопроса. Он стушевался и представился:

– Вадим Мещеряков…

После чего он побрёл в сторону метро, а я услышала голос Алёны:

– Снежана, это было слишком жестоко.

– Возможно, – согласилась я. – Но я просто не хочу, чтобы он на меня пялился как на секс-игрушку.

– Ты драматизируешь… – заметила Алёна.

– Не драматизирую – я прекрасно знаю этот взгляд, уж поверь мне наслово…

Мы добрались до блинной, которую Лёша и выбрал для ужина. В ней было почти пусто, так что мы спокойно заняли свободные места. Рядом со мной сели Света и Майя. Отправились делать заказ, и в ожидании изготовления вернулись за стол, где стали обсуждать друг друга, а именно…

– Вообще здорово, что есть такое вот объединение, где всем нравится быть вместе. – произнесла Майя мечтательным голосом. – Хотя ты, Снежана, жестоко с Вадимом обошлась. Что он тебе сделал вообще?

– Не обращай на это внимания, – сказала Диана. – Она у нас не любит парней. Интерпретируй эту фразу как хочешь.

– Она, если что, не феминистка или ещё что… – сказала Яна.

– Кто бы говорил, – Лёша хмыкнул.

– Эй, да с чего вы все взяли, что я феминистка?! – возмутилась Яна.

– Ты же сама первой же репликой сказала «Здравствуйте, я Яна, и я феминистка»! – всплеснул руками Лёша.

– И вообще, хватит обсуждать мои обстоятельства с мужчинами, – тут уже пришёл мой черёд возмущаться. – Всё, закрыли тему.

– А что, это очень неприятная тема? – Майя пыталась явно быть деликатной. – Просто мне показалось, что ты…

– Довольно, – ответила я. – Давай остановимся на том, что ситуация, когда ты оказываешься привязанной к стулу, а вокруг тебя толпа полуголых парней, располагает к развитию андрофобии.

Я взглянула на Свету. Меня всегда поражало то, как она смогла пережить Выпускной без каких-либо серьёзных проблем для своей психики. Я восхищалась этой способностью Светы и пыталась всегда понять механизм работы этой способности. Я хотела быть такой же жизнерадостной и невозмутимой, как она, но у меня это до сих пор не получалось.

После моей реплики все замолчали. Девушки пристыженно примолкли, а парни тоже замолчали.

Слава богу, потом Диана смогла сменить тему на более беззаботную, и про мою опрометчиво жестокую реплику все как-то позабыли. Скоро вообще принесли еду, и мы стали есть. Я сидела в компании и наслаждалась моментом. Всё-таки человек – существо очень социальное, и без ближнего своего загнётся. Очень тяжело оставаться совсем одному в этом мире. Мне, например, это попросту невозможно представить, рядом со мной всегда кто-то был. Я никогда не была в подлинном, настоящем одиночестве. Мне это очень сложно понять и представить. Но…

Но сейчас было так хорошо сидеть в компании, обсуждать с ними разную ерунду, смеяться над самыми нелепыми шутками. Как давно я не наслаждалась этим? Как давно у меня не было такой маленькой радости жизни? Я уже даже не знаю, было ли у меня когда-то такое. Думаю, что было, но попросту не замечала, а искала чего-то другого, а чего – сама не знала. Главное, что здесь и сейчас я очень счастлива.

После ужина Яна нас покинула и отправилась куда-то не в сторону метро. Тогда Диана сказала:

– Я хотела кое-что купить в книжном, так что пошли туда!

Мы не возражали.

Этот книжный оказался неподалёку от метро в полуподвальном помещении, и оказавшись в книжном, наш литературный клуб разбрёлся кто куда. Как-то так вышло, что рядом со мной были Алёна и Майя.

– Обожаю всякие записные книжки… – говорила Майя нежным голоском. – Я на работе такими постоянно пользуюсь, и пристрастилась к ним.

– Да, тут так много занятных! – говорила Алёна и сама листала всякие блокнотики. – Снежка, а они тебе нравятся?

– Да, очень, – и это было правдой. Я решила посмотреть блокнотик, который смотрела Алёна, и забрала его из её рук. Она странно охнула, словно стеснительная девушка, которую случайно зажал в углу парень.

Блокнотики меня интересовали не очень сильно, мне больше были по нраву огромные массивные ежедневники. Я каждый год такой покупаю и методично в них веду свои дневники, так что блокнотик я вернула Алёна, а сама подошла к Майе, которая и рассматривала ежедневники.

Вот странные мы девушки. Обычные девушки, наверное, вот так вот ворковали бы над всякими ювелирными украшениями или модным шмотём, а мы над ежедневниками млеем…

Я взяла себе парочку записных книжек, Алёна себе захватила тот блокнотик, который я у неё забрала, а потом вернула, Майя тоже себе подобрала планировщик задач, и мы пошли в раздел художественной литературы. Майя отбилась от нас, и мы остались с Алёной наедине где-то в разделе современной российской художественной литературы. Пользуясь случаем, внимательно взглянула в её лицо. Она, заметив мой взгляд, смутилась.

– Неужели всё ещё подозреваешь, что я к тебе подкатываю? – честно сказала я.

– П-подожди, откуда такая прямота?.. – Алёна охнула.

– Да просто у парней принято, наверное, сразу развеять все сомнения относительно отсутствия гомосексуального подтекста в отношениях.

– Но я и не думала ничего такого… – Алёна потеребила свою куртку, а я задумалась о том, что если у неё нет парня, то это ужасная ошибка со стороны сильной половины человечество. Всё-таки как можно упустить из вида такую красивую и милую девочку?

Хотя то же самое и про меня можно сказать, кажется…

– Думала после предыдущего собрания, – мне этот разговор казался всё более и более странным, словно я к ней подкатываю.

– Ну, было дело, – согласилась она. – Но я ведь… Ох, Снежана, давай не будем об этом. Да и странно – того парня ты отшила, а теперь сама ко мне подкатываешь.

– Да не подкатываю я! – я сказала это, по-моему, излишне громко.

Алёна вздохнула. Да, кажется, фраза «да не подкатываю я» обычно означает диаметрально противоположное. Нет, непорядок, почему мне так нравится такой странный неуклюжий флирт с девушкой? Я знаю, что я бисексуаьна, но… Не настолько же!

– Да просто мне нравится с тобой на эти темы говорить, а ты даже не моя подружка!.. – Алёна будто бы на саму себя возмущалась. – Т-то есть, у нас с тобой хорошие отношения, но мы вряд ли прямо подружки… Да и…

– О, смотрите, что я нашла! – наш неловкий разговор прервала Диана, которая, дойдя до нас, показала огромный фолиант, в котором была вся гепталогия про Геральта.

– Я однажды видела на лекции девушку с такой книгой, – я, сохраняя самообладание, повернулась к Диане и приняла этот фолиант в руки. – Тяжёлый… Мне было интересно, как она носит такую тяжесть… – покрутила книгу в руках и отдала его Диане. – Возьмёшь?

– Нет, конечно! – Диана хмыкнула и пошла в сторону раздела фэнтези, а мы с Алёной остались тут стоять.

– Ммм, короче, я подумаю, – сказала Алёна.

– «Подумаю»? – я приподняла бровь. – О чём? Я вроде тебе никаких вопросов не задавала.

– Я подумаю о том, кем я хочу быть для тебя.

– Алёна, да я же не говорила…

– Я хочу для себя решить, кем я хочу быть для тебя, – Алёна взглянула мне в глаза. – Так что ты тоже реши.

– Обещаю, – кивнула я.

Очень странный разговор… Алёна точно перешагнула через несколько строчек диалога и пришла к каким-то выводам, которые понятны только ей. с другой стороны… А хотелось бы ли мне с ней встречаться? С девушками гораздо комфортнее, с ними гораздо спокойнее…

Алёна покраснела, удалилась, а через несколько секунд я заметила, как ко мне сзади подошла Майя и встала рядом.

– Подслушивать нехорошо, – съязвила я.

– Извини, – Майя звучала несколько печально.

Я повернула к ней голову и встретила в её взгляде странное нечто, будто бы в её глазах играли зелёные огоньки ревности.

– Значит, ты из этих… – произнесла она.

– Да что вы все сегодня решили выяснить мою ориентацию? – проворчала я. – Тебе-то это зачем, Майя? Неужто влюбилась в меня?

Майя на меня внимательно посмотрела, после чего изрекла:

– Чтобы влюбиться, нужно узнать получше. Я знаю о тебе лишь то, что ты – Снежана, старая любовь одного изгнанного из литературного клуба недо-писателя и недо-литератора, его муза, которой он посвящал такие трогательные рассказики.

– Я их даже не видела… Просить скинуть не буду – в конце концов, я не имею права это читать без его разрешения.

– Я бы могла скинуть – может, ты бы поняла его лучше.

– Так зачем это тебе, Майя? Хочешь обратно нас свести? Или…

– Я просто наблюдаю и хочу помочь либо ему, либо тебе. Просто…

Она внимательно посмотрела мне в глаза, и я почувствовала себя неловко. Должно быть, также чувствовала себя несколькими минутами ранее Алёна, когда я с ней заигрывала. Возникло отчётливое ощущение, что на уме у Майи что-то есть, но…

– Чтобы влюбиться, нужно узнать человека получше, – повторила Майя. Я вот только сейчас узнала, что у тебя в прошлом был трагический опыт с мужчинами. А про меня ты вряд ли что-то знаешь.

– Увы, – только и сказала я. – Но я верю, что у всех нас будет ещё целый карантин, чтобы друг с другом познакомиться.

На этом разговор подошёл к концу. Чтобы развеяться, я отыскала Лёшу и Вика. Те, как я и ожидала, окопались в разделе научной фантастики, а именно…

– Боже, ну и обложка!.. – Лёша явно веселился над довольно дешёвыми и посредственными обложками отечественной фантастики.

– Но это грустно, – говорил Вик. – Может, книга шикарная, а тут какие-то дурачки нарисованы, а мы и смеёмся.

– Что-то не так? – спросила я у них.

– Да просто поражаемся тому, что не умеют у нас делать обложки для научной фантастики, – сказал Лёша. – Почему нельзя просто какую-нибудь абстрактную абстрактщину?

– Я знаю, что у нас нет так много художников, чтобы делать обложки как для лайт-новелл, но всё-таки! – говорил Вик.

Ладно, что-то я с ними заскучала…

Уже скоро мы отправились на кассу, где расплатились, а потом вышли наружу и очень быстро дошли до метро. Там мы спустились вниз и стали прощаться: мне со Светой в поезд из центра, а всем – в центр. На прощание я сначала обняла Алёну. Та шепнула:

– Я тебе напишу, правда…

Видимо, отсюда можно отсчитывать начало моей интрижке с Алёной…

После этого я приобняла Диану, а затем у меня снова было долгое объятие, на этот раз с Майей. Та ничего не сказала.

Мы со Светой стояли в вагоне у двери с цветами в руках. Приглядевшись, увидела, что мы были не единственными особами женского пола с цветами. Так что хоть выбиваться не будем.

– Ты как-то с этой Алёночкой милуешься… – поддела меня Света. – Что, скучаешь по Василисе?..

Я отвела взгляд.

– Только если немного…

– А, тебе не нравилось, что там ты была ведомой, а хочется быть ведущей? – Свету это ужасно веселило. Вот что она смешного нашла?.. Между прочим, у меня тут серьёзный мировоззренческий кризис, а она смеётся…

Хотя… может, оно и к лучшему?

– И ещё Майю захомутала… – хихикнула Света. – Хорошо устроилась, скажу я тебе!

– Её я точно не смогла охмурить, не переживай.

Ложась спать вечером седьмого марта я подумала о тебе, но не в контексте романтических взаимоотношений, а в контексте одиночества. Уж кто-кто, а ты об одиночестве знаешь в разы больше меня. Я знала, что сейчас у тебя не осталось никого, но я утешала тем, что у тебя есть мама, а это главное. Твоя мама – святой человек. Я очень рада, что она у тебя есть.

О том, что твоя мама умерла, я узнала поздно.

Слишком поздно.

9.1. Пустой дом. Некому услышать, некому сказать

Мир погружался во тьму.

Если вы играли в «Plague Inc.», то вам должен быть известен тот момент, когда ваша болезнь проникла в достаточное число стран, а грамотный баланс между заразностью и незаметностью даёт старт лавинообразному число заболевших, и каждый игровой день заражается по миллиону людей.

Есть две новости: хорошая и плохая. Плохая: лавинообразное число заболевших началось. Хорошая: пока что речь идёт лишь о том, что каждый день выявляют по сотне тысяч заболевших.

Восьмое марта стало для всех шоком. Ещё накануне число всех выявленных случаев COVID-19 составляло сто пятьдесят тысяч. А уже на следующий день в вечерних новостях появляется сообщение:

– За сегодняшний день число заболевших коронавирусной инфекцией COVID-19 увеличилось в два раза. Суммарно сто пятьдесят шесть тысяч триста шестьдесят восемь новых случаев заболевания выявлены во всех странах, где уже обнаружена данная болезнь. Сто двадцать тысяч случаев приходятся на страны Европы и Соединённые Штаты. В Италии и Испании выявлены по тридцать тысяч новых случаев, в США, Германии, Франции и Великобритании по пятнадцать тысяч новых случаев. Больницы северных регионов Италии переполнены, врачи валятся с ног, не успевая принимать новых заболевших. Министр здравоохранения Италии признал, что в настоящий момент здравоохранительная система страны парализована и попросту не способна справиться с таким наплывом заболевших. Премьер-министр Испании призывает жителей страны к соблюдению карантинных мер. Франция и Германия в экстренном порядке разворачивают дополнительные полевые госпитали, готовясь к удару эпидемии. Великобритания зарывает все виды сообщений со всеми странами. Массово отменяются все возможные публичные мероприятия. Чемпионаты по всем видам спорта отменяются, матчи плей-офф Лиги Чемпионов и Лиги Европы перенесены на неопределённый срок. Тем временем правительство России постановило организовать специальные рейсы из стран, попавших под удар эпидемии, с целью вывести оказавшихся там граждан. Так же все граждане, вернувшиеся из-за рубежа обязаны будут пройти двухнедельный карантин в своём доме. Мы будем продолжать следить за развитием события.

Дальше – хуже.

Девятое марта. Ещё сто пятьдесят тысяч заболевших за день. Всего уже четыреста пятьдесят заболевших. Пока что число смертей находится на отметке в сто-двести умерших ежедневно. Но все понимаю, что уже через неделю числа умерших будут нас только ужасать.

Десятое марта. Уже сто шестьдесят тысяч заболевших за день. Всего за шестьсот тысяч заболевших. Умерших двести-триста человек. Пока что эпидемия поразительным образом обходит все страны Восточной Европы, Африку и Южную Америку.

Одиннадцатое марта. Сто семьдесят тысяч заболевших за день. Это, получается, уже семьсот-восемьсот тысяч заболевших? Триста-четыреста умерших. Сколько всего умерших? Я без понятия. Я без понятия…

Двенадцатое марта. Сто восемьдесят тысячи заболевших за день. Число заболевших перевалило за миллион. Страны Западной Европы задыхаются от пандемии – как буквально, так и фигурально.

Тринадцатое марта. Сто девяносто тысяч заболевших за день. Миллион с хреном всего. Число умерших перевалило за тысячу в день. Их уже, кажется десять тысяч. Из России хорошо наблюдать за катастрофой, ведь она ещё где-то не тут, вот только… Она всё ближе. Она всё ближе…

Четырнадцатое марта. Двести тысяч заболевших за день. Миллион четыреста, да? Ежедневно умирают тысячи людей по всему миру. Все смотрят на Китай, а в Китае ситуация выравнивается. Я смотрю и думаю – скоро ли будет преодолён психологический барьер, когда всем уже будет глубоко похуй на эти ужасные числа?

Пятнадцатое марта. Двести тысяч заболевших за день. Миллион шестьсот, да? Можно порадоваться тому, что мы вышли на «плато», вот только это такое плато, что лучше сразу прыгнуть вниз и разбиться к хреновой матери. Пока что в России заболевших нет… И это и радует, и пугает…

Шестнадцатое марта. Двести тысяч заболевших за день. Миллион восемьсот по всему миру. Ситуация в Европе выходит из под контроля, но верить, что они все вымрут, наивно – у стран Западной Европы и США такой бешеный запас прочности, что они переживут даже вторую Чёрную Смерть. А Россия?..

И вот, семнадцатое марта. Один миллион двести пятьдесят тысяч заболевших за день. Всего по миру заболело три миллиона с хреном людей. Это четыре сотых процента… Вот только буквально две недели назад было всего сто пятьдесят тысяч заболевших. А теперь каждый день заболевает по двести тысяч человек минимум.

И семнадцатого марта мне стало абсолютно плевать на эпидемию. Семнадцатого марта многие из нас попросту перестали смотреть в сводки новостей, потому что человечество поразил страх смерти. Катастрофа мирового масштаба стала близка как никогда, и каждый из семи миллиардов людей должен был ощутить эту странную хватку.

Я её уже не ощущал. Я чувствовал дыхание смерти уже несколько недель кряду. А семнадцатого марта оно меня попросту заморозило настолько, что я перестал что-либо ощущать.

Впрочем, я уже забегаю слишком далеко вперёд. Я бы отдал абсолютно всё за возможность без особых проблем проматывать свою жизнь! Как бы много я отдал за возможность заснуть, а потом проснуться уже в июле. Я бы просто прощёлкал несколько серий сериала своей жизни и оказался бы в финале, но при этом все события уже свершились бы, но та часть меня, что отвечает за познание, осознание и восприятие мира вокруг себя, в этом не принимала участия. Говорю же, это как пропустить половину сериала. От того, что ты не смотрел эти серии, они не исчезнут. Для существования сюжета необязателен наблюдатель, но обязателен создатель. Я хочу разделиться на Я-Создателя и Я-Наблюдателя. Пусть Я-Создатель существует, пишет диплом и выживает на двадцать с хуем тысяч ежемесячно. А Я-Наблюдатель лишь буду время от времени выходить из сумрака небытия, чтобы узреть труды Меня-Создателя.

Очевидно, что это невозможно. Мне остаётся лишь мириться с невыносимой тяжестью единства дуализма моей души. Мне нужно прожить эту неделю, и ещё неделю, и ещё, и ещё, и ещё… Я ленюсь даже считать, сколько «и ещё» мне нужно сказать, чтобы добраться до нужной отметки во времени. Я просто хочу жить, видеть, знать и осознавать ничего.

Каждодневная пытка усугубляется с каждым днём. Каждодневная невыносимость и непереносимость утяжеляют моё состояние. Я ничего не делаю, чтобы что-то сделать, а чтобы делать, я должен знать, что делать. Но я окончательно пропадаю в метафизике своего отчаяния и оказываюсь в своей постели. Соль слёз въелась в мою кожу, и я чувствую, что мне с каждым днём всё тяжелее смывать следы слёз. Я плачу каждый день, но не вспоминаю об этом. Я принимаю пустоту своего духа за постижение атараксии, но это лишь развивающаяся депрессия моего рассудка, где «депрессия» означает именно что «подавление вниз». Мой рассудок начинает распадаться… Но мне есть пока что, за что хвататься.

Всё ближе день, когда я буду вынужден остаться наедине с самим собой навсегда. Навсегда. Навсегда.

Навсегда…

***

Седьмого марта я лежал весь день дома, экономил энергию во всех смыслах слова. Меня радовало, что матушка накупила энергосберегающих лампочек в прошлом году, и теперь все люстры в моём доме работают на таких вот лампочках. Это значит, что придётся меньше тратиться на электроэнергию. Всё равно единовременно дома будет гореть от силы одна лишь моя настольная лампа, в которой слабенькая лампочка. Ещё иногда будет включаться свет в кухне (возможно, стоит перевести весь процесс изготовления еды на дневное время суток, чтобы даже ночью не включать свет) и в туалете с ванной. В комнату мамы мне больше незачем ходить, так что и свет там вряд ли будет гореть. Что ещё есть? Мой компьютер, да. Вот он точно будет поедать много электроэнергии. И электрический чайник. И ещё микроволновка…

Ладно, хрен с ней с электроэнергией, на чём ещё можно сэкономить?.. Телефон, точно. Матушка говорила, что мы платим около двухсот рублей в месяц за телефон, которым я всё равно не пользуюсь. Надо будет отключить эту линию насовсем. Кто вообще пользуется стационарным городским телефоном в наш век мобильной связи? В моей ситуации нужно экономить каждый рубль. Надо бы этим заняться…

Я поднимаюсь с кровати и включаю компьютер. Когда он прогрузился, бросаю взгляд на время. Уже два часа дня. Через час начнётся собрание литературного клуба. Я тряхнул головой. Всё, хватит о нём думать, я уже давно должен отказаться от него. Открываю интернет, нужно будет узнать, как отключить городской телефон. Матушка про это ничего не говорила, так что придётся всё делать самому. Нашёл инструкцию и позвонил в телефонную службу. Терпеливо объяснил ситуацию, а те умудрились по каким-то своим связям пробить, что вообще-то телефон зарегистрирован на мою мать. Пришлось сказать, что она умерла. Меня выслушали, после чего сказали, что мне это уже нужно в их офисе разбираться. Я у них с трудом выцепил адрес их офиса, после чего с не меньшим трудом выцепил информацию о том, какие мне нужны будут документы, и только после этого закончил разговор. Делать нечего, и я отправился в комнату мамы искать эти документы. И я в который раз восхитился тем, как у мамы всё было в плане документов структурировано: я открыл шкаф, где лежат все-все документы, и сразу же увидел папочку «Телефонная служба». Я взял эту папку в руки и утащил в свою комнату. Я не сомневался, что там будет абсолютно всё, что может понадобиться в офисе.

Ладно, в офис я поеду в среду, чтобы не тратить лишние деньги на поездку в метро. Я надеюсь, что мне студенческий проездной сделают уже скоро. Я видел, как мне утвердили его изготовление, что уже замечательно.

Я сидел за компьютером и, как и всегда в последнее время, искренне не понимал, что мне дальше делать. Вот и сейчас я просто смотрю в экран без каких-либо движений. Тишина. Гнетущая тишина. Я не выдерживаю и включаю телевизор, чтобы хоть он бормотал. Но стало хуже – я не выносил ни бессмысленного шума, ни бессмысленной тишины.

Стал ходить по комнате туда-сюда, но лучше не становилось. Занимать свои мысли надо было хоть чем-то. Впереди меня ждёт и воскресенье, и понедельник. Во вторник я поеду на предприятие, потому что надо. Надеюсь, что мне больше не придётся туда ездить ещё какое-то время. В среду поеду на занятия… В среду ведь нужно будет писать контрольную работу по Сергееву, точно… В пятницу – консультация с Юрьевой. Вот и всё моё расписание на следующую неделю.

В животе сосало от голода, но я терпел. Время есть ещё не пришло. Поем вечером. В конце концов, у меня есть несколько лишних килограмм жира, буду их расходовать. Где худой помирает, толстый худеет.

Стал ходить по всей квартире, туда-сюда, из комнаты в комнату, не включая свет. Пока что ещё было темно, можно было ходить без особых проблем. Я вспомнил, что надо бы работать над выпускной работой, но пока что мне нечего было по ней делать.

Я лёг на кровать, смотрел в потолок. Шумел кулер компьютера. Я не находил себе место, это всё не имело смысла. Я вздохнул. Значит, придётся забыться в видеоиграх, чтобы хоть до сегодняшнего вечера протянуть.

Очень грустно сейчас существовать. Вокруг никого, и я нескорого увижу хоть кого-нибудь. Вот мне и приходится разговаривать хотя бы с самим собой, чтобы не забыть об элементарных навыках общения.

Так прошла суббота. Вечером я поужинал тем, что обнаружил в холодильнике. И пока пил чашку чая, смотрел новости. Всё ещё ничего интересного не происходит, мир застыл в ожидании того, когда эпидемия грянет со всей своей мощью. Этот день уже близок, уж поверьте мне.

Вернулся к себе в комнату, закрыл за собой дверь и продолжил убивать время за компьютером. Настольную лампу выключил за ненадобностью – света монитора хватало, чтобы спокойно ничего не делать.

Очень тоскливо. Очень одиноко. Очень скучно. Тоскливо, одиноко, скучно. Я ничего не делаю, но должен делать, и ощущение необходимости меня тяготит. Сердце ноет уже который день, и меня всё клонит в сон… Нет смысла хоть что-то делать. Вообще это всё бессмысленно. Какой толк сейчас что-то делать, если результаты моих трудов смогу оценить только я? Ради чего мне стараться, если стараться нужно только ради самого себя? Я никогда не жил ради самого себя. Я не жил и ради других людей. Я просто существовал, и это было моей главной (потому что единственной) заслугой.

В итоге я попросту выключаю компьютер и ложусь спать. Каждый день приносит всё больше тоски и всё дальше отдаляет меня от чего-то светлого и тёплого. За сегодняшний день я разговаривал только с оператором телефонной связи. Завтра тем более не с кем будет поговорить. Только если в магазин схожу, но пока что продукты есть, а в магазин надо будет пойти только когда в холодильнике будет совсем пусто. В животе продолжает урчать. Одного несчастного приёма пищи в день ему мало.

Заканчивается очередной день в этом пустом доме. Заканчивается он, как и всегда, тишиной. Она обволакивает меня, погружает в свои крепкие объятия. Незримые руки окутывают меня, и я погружаюсь в неспокойный сон, из которого вырвусь раньше положенного. Я теперь не могу спать спокойно, но и бодрствовать не могу. Каждый день – это пытка, и ничего хорошего в этом нет.

***

В воскресенье я с трудом поднялся с кровати. Ужасно хотелось есть, но я еле-еле добрался до ванной. Всё перед глазами плавало, и мне приходилось держаться за раковину, чтобы никуда не упасть. Почистив зубы, пошёл на кухню. Хочу горячий чай, но вся посуда была немытой… Ушёл к себе, забрался в постель. Я был в домашней одежде и носках, но меня колотило от холода. Я кутался в одеяло, но теплее не становилось.

Я провалился в сон. Во сне меня преследовали странные и дурные образы, составленные из того, что я помнил, знаю и пойму. Горячечный бред…

Горячечный бред.

Эта внезапная мысль дала мне сил. Я же заболел, сам того не понимая. Выбрался с трудом из кровати и стал рыскать в шкафчиках у своего стола в поисках термометра. Найдя его, воткнул себе под мышку и снова забрался в кровать. Прикрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. Кроме бесконечной вялости не было ничего другого. Не было дикой рези в горле, не было заложенного носа. Я просто чувствовал себя невообразимо слабым.

Мои мысли начали панически метаться туда-сюда. Точно так же начинала умирать мама. Точно так же у неё просто неожиданно поднялась температура, а потом она угасла за неделю. Что, мне теперь тоже отведена всего неделя?..

Нет, кроме температуры я не ощущаю ничего дурного. Просто такая безумная усталость, что нет сил даже подняться и вытащить этот треклятый градусник. Дома, надеюсь, есть что-то жаропонижающее. Надеюсь, этих лекарств хватит мне до тех пор, пока я не начну зарабатывать. Жить – дорого, болеть – ещё дороже. Ну а умирать настолько дорого, что никому не пожелаешь уплатить такую цену.

Тем более если я умру, то кто обо мне вообще вспомнит? Когда заметят мой труп? Наверное, только тогда, когда запах разложения будет настолько явным, что соседи начнут его ощущать.

Я вытащил градусник и, подсвечивая его телефоном, посмотрел на показания. Тридцать восемь и пять. Отвратительно, и в самом деле попросту отвратительно. Но, к сожалению, я не в том положении, чтобы разбрасываться лекарствами налево и направо. Я знаю, что у меня есть где-то колдрекс (как я помню, это просто ядрёная смесь парацетамола, аскорбиновой кислоты и фенилэфрина), но он чертовски дорогой и расходовать его не буду. Другое дело, что… может выйти, что эта скупость мне может стоить жизнь. Мне нужно надеяться лишь на свой треклятый организм, на то, что он сам справится с инфекцией.

Чтобы не лежать в полной тишине, я включил телевизор на канале, где круглосуточно крутят новостные блоки. Я то проваливался в сон, то выбирался из него, и в один из очагов сознания услышал, что за один сегодняшний день выявили столько же заболевших коронавирусом, сколько за всё время эпидемии.

– Твою мать, – только и мог сказать я.

Есть ли вероятность, что у меня сейчас тот самый коронавирус? Откуда ему тут взяться, в самом деле? Я вообще в последние полторы недели ни с кем не контактирую. Надо успокоиться, это не коронавирус. И не та хрень, от которой умерла мама. Просто я за последнее время столько раз бывал на различных холодах, хожу в одном и том же, потею и намокаю. Как минимум на похоронах шёл снег, дул зимний ветер, а я пробыл на кладбище довольно долго. Странно, что по мне это ударило только сейчас, но…

Надо лечиться. Матушка всегда говорила, что в таких случаях нужно много пить жидкости. Так что, превозмогая вялость и усталость, добираюсь до кухни, где мою посуду. Уходит времени дольше, чем я надеялся, но уже скоро я утаскиваю к себе в комнату три огромные чашки с чаем, сажусь за компьютерный стол и начинаю его пить. Компьютер не работает, и у меня на это попросту нет сил. Горячий чай с лимонным привкусом приятно бодрит моё тело, и ненадолго разум проясняется.

Допив первую чашку, я ложусь дальше спать. Засовываю градусник под мышку, выжидаю несколько минут. Проверяю температуру – тридцать восемь и три. Не думаю, что меня сильно обрадует снижение температуры на две десятые градуса. К тому же, разум-то прояснился, но болезнь и не думает отступать. Ладно, мне остаётся только что и следить за развитием событий с самим собой.

Мне страшно. Мне не было так страшно уже давно. Я ведь сейчас повторяю тот же путь, что и мама, и мне остаётся надеяться только на то, что сейчас мне удастся продержаться без вмешательства. Я даже не знаю, есть ли мне смысл вызывать врачей, а то неизвестно, может, я уже потерял то время, что могло бы меня спасти. Я лежу и не понимаю, за что мне это всё. Что я такого наделал миру, что он сначала отнял у меня мать, а теперь ещё и заразил меня чем-то? Это испытания Господа? Почему человечество хочет оправдывать свои же лишения какими-то испытаниями непонятно кого и непонятно зачем? Я не оправдываю сейчас свои лишения, я лишь спрашиваю, почему одно валится за другим?

Я же не умру, верно? Я не хочу умирать! Мне ещё слишком рано умирать. Я даже диплом не получил, я в своей жизни даже ничего не смог добиться.

Может, я и драматизирую, прекрасно понимаю, вот только у меня на глазах за неделю зачахла и умерла мать, и я не хочу отправиться на тот свет вслед за ней. А если у меня коронавирус, то мне уже интересно, откуда он взялся. Или же власти всего мира скрывают, что мы все им уже заражены? Я не параноик и теории заговора люблю лишь в формате художественной литературы, а не серьёзной основы для мировоззрения, но просто… Как-то страшно. Сто пятьдесят тысяч за день, и это только подтверждённые случаи. А сколько тех, у кого вирус не выявили? А сколько тех, кто более, но решил не обращаться? И, самое главное, со мной-то что такое? Это просто болезнь на почве моего нервного истощения? Я где-то просто себе что-то застудил?

А ещё лежать одному крайне тоскливо и одиноко. Я пытался иногда сам с собой разговаривать, но звуки моего голоса злят даже больше тишины, так что я стараюсь помалкивать.

Тихо, как же тихо. Пусто, как же пусто. Невыносимо, как же невыносимо.

Не к кому прижаться, некого обнять, не с кем обниматься – нечем обнимать. Некому услышать, некому сказать, некому смеяться, некому рыдать, некому погаснуть, некому гореть, некому вот так вот – взять и умереть…

Самое дурацкое в моём состоянии – это невозможность спокойно заснуть. Постоянно что-то в голову приходит, постоянно я пытаюсь заглушить эту мерзкую тишину мысленными разговорами и поиском чего-то, что я имел, но потерял. Я теряю с каждым днём способность общаться с людьми, я это прекрасно понимаю. Хоть меня не было в университете всего неделю, я уже стал забывать своих однокурсников.

Самое грустное – это то, что моя память начинает сбоить. События прошлых лет превращаются в чёрно-белые дагерротипы на задворках истории. Я смотрю в прошлое, но не ощущаю, что оно со мной было. Будто эти все события – выдуманная кем-то история, и я всю жизнь смотрел чужой фильм, следил за чужими переживаниями и верил в чужое будущее. Очень странное ощущение – постепенно приходить к осознанию собственной нереальности.

Какой толк в том, что когда-то у меня была Снежана? Какой толк в том, что у меня были свои победы и достижения? Какой толк, если сейчас я – больной человек, оставленный всеми на задворках истории?

***

Весь понедельник я лежал с температурой. Утром было тридцать восемь и один, так что мне это надоело, и я отправился на кухню, где разогрел остывший чай в микроволновке и разбавил себе колдрекс. Выпив чай и лекарство, отправился к себе, и уже через минут десять почувствовал, как мне становится проще и легче жить. Секунду, сегодня уже какое марта? Девятое? Я возвращаюсь в свою комнату и снова забираюсь в постель. Телефон всё это время не подавал признаков активности. Во всех групповых чатах я заблокирован, в личных сообщениях тишина, мама мертва, а Юрьева ждёт следующей пятницы. Я ощутил не столько одиночество, сколько чувство того, что я заброшен, выброшен, покинут, оставлен и позабыт. Раньше хоть была мама, которая всегда была рядом либо вечером после работы, либо в выходные, а теперь не осталось вообще никого, кто мог бы радоваться моему существованию.

Весь понедельник я лежал с температурой. После принятия лекарства задремал на часок. Померил температуру – тридцать шесть и восемь. Терпимо, жить можно. Лёг дальше спать, проснулся через несколько часов. Померил температуру – тридцать семь и десять. Похоже, принимать жаропонижающее бессмысленно – температура вернётся в любом случае вместе с вялостью, усталостью и нежеланием продолжать существование.

В итоге весь понедельник я проспал, а потом во вторник проснулся где-то в семь утра. Померил температуру – тридцать восемь градусов ровно. В таком состоянии я и из дома-то не смогу выбраться, чего уж говорить о том, чтобы ехать куда-то сорок минут на электричке. Пришлось написать письмо Мохову, что заболел и смогу приехать только в четверг. Господи, я надеюсь выздороветь хотя бы к завтрашнему дню! Я вообще надеюсь выздороветь, в конце концов. Это было бы замечательно.

Во вторник пришлось встать – я не ел уже которые сутки, и живот скрутило настолько, что дальше терпеть голод было попросту невозможным. Мой организм протестовал – он привык к довольно обильному рациону, а теперь, когда я перешёл на один приём пищи в день, он отчаянно протестовал. Надо перетерпеть, однажды он сможет привыкнуть к этим голодным временем. Однажды и я смирюсь с мыслью, что уже больше ничего никогда не вернуть.

Ничего и никогда. Насколько же это безысходные слова.

Пришёл кое-как в кухню, где разогрел третью чашку чая (она уже сколько дней тут стоит, интересно?..) и состряпал себе скромный завтрак. Пока что с момента определения моего бюджета я не потратил ни копейки, но завтра точно придётся раскошелиться. Запасы еды подходят к концу, и завтра после офиса нужно будет заехать в магазин… Если, конечно, я дотяну до завтрашнего дня. Эта болезнь меня настораживает. Уже третий день у меня не спадает температура, помогает лишь колдрекс, но он лишь работает как жаропонижающее и тонизирующее, он борется с симптомами, а не причиной болезни.

Меня пока что успокаивает только то, что нет ни насморка, ни кашля, ни боли в горле. Честно говоря, я больше боюсь, как бы у меня не было ангины, чем коронавируса. Ангина – очень мерзкая штука, уж поверьте мне, я ведь год назад с ней лежал.

Вот и получается, что я, позавтракав, возвращаюсь к себе в комнату, ведь всё равно нечем другим заняться. К моему удивлению, я обнаружил, что мне пришёл ответ от Мохова – он желает мне скорейшего выздоровления и соглашается принять меня в этот четверг в два часа дня.

Покончив с этим, забираюсь обратно в постель. Даже некому толком рассказать о том, как мне сейчас плохо во всех смыслах слова. Мне больше ничего не остаётся, кроме как ежеминутно думать о нелепости того, что всё заканчивается именно так. Сердце сжимается от боли и от странной, невыразимой досады. Сам ведь виноват, вот что я тут лежу вместо того, чтобы кому-то писать. Но кому писать? Мне же никто не ответит. Ни Диме, ни Снежане, ни Алине – я и раньше-то никому не нужен был, а теперь тем более они там все, поди, от облегчения вздохнули, когда я пропал.

Кто-то скажет – попытайся. А я скажу – а я всю жизнь пытался, и в менее экстремальных ситуациях про меня забывали, а теперь и подавно забудут. Жизнь работает та, что она помогает тем, кому помощь не нужна, и лишает шанса тех, у кого это был последний шанс.

Я стал вспоминать самого себя и понимал, что у меня изначально не было так уж много шансов хоть на что-то. Мне всегда везло, но судьба в итоге заметила, что я чрезмерно превысил лимит везения, и теперь в соответствии с принципом великого уравнивания забирает всё, чтобы в моей жизни было поровну хорошего и плохого. Вот только она перебарщивает с этим, и теперь ничего хорошего не осталось, а проблемы сыплются как из рога изобилия.

Мне так тяжело на душе от того, что я стал забывать всё хорошее, что было со мной. Из моей памяти стёрлись ощущения женского тела, исчезли без следа воспоминания о поцелуях, испарилось ощущение от занятия любовью. Я забываю ласковые голоса, нежный шёпот и трепетные разговоры о сладком будущем. В университете я слышал лишь ругань, брань, ненависть, презрение, злобу всех ко всем. За четыре года мы друг от друга осатанели настолько, что уже начались стычки. К концу семестра мы друг друга поубиваем, точно говорю.

Я стал забывать голос мамы. И даже не осталось фотографий с ней в последние годы её жизни. Матушка меня иногда заставляла её фотографировать в поездках, говорила, что «вот умру я, у тебя ведь моих фото не будет!». Я тогда на эти фразы никак не реагировал, а теперь вот, мама умерла, и её слова стали до ужаса пророческими.

Ощущение, что вся моя жизнь была нереальной, меня очень раздражает. Она реальна, она была! Это всё было, но почему это всё должно было закончиться? Иди нахуй, доктор Сьюз, со своим «не плачь из-за того, что закончилась, а плачь оттого, что это было». Эта фраза меня всегда бесила. Какого чёрта я должен радоваться ушедшему, если в настоящем я никто и ничто? Мне плевать, что это было когда-то со мной, ведь сейчас я нахожусь в нигде и ни в чём! Я уже просто хочу куда-то вернуться и что-то делать, но я даже с постели подняться не могу! Я то засыпаю, то просыпаюсь, и так на протяжении всего вторника. Я могу лишь думать, но эти мысли мне не помогают.

Ближе к вечеру я проснулся в очередной раз и понял, что дальше я в этой футболке не смогу прожить. Я в ней хожу уже которую неделю, и она уже настолько пропахла потом, что даже я это чувствую. Тем более я соблюдал постельный режим, пил жидкости, активно потел во сне, так что я теперь был весь липкий и неприятный. Пришлось переодеться.

Переодевшись, померил температуру. Тридцать семь и один. С этим уже можно работать, так что завтра утром посмотрю на своё состояние. И раз я оклемался и выспался, то включу-ка я компьютер, надо будет сделать на завтра научную работу для Сергеева. Я уже забыл, что я по нему делал, так что пришлось вспоминать. А, вспомнил. Я же ему ничего не должен был показывать. Он сам планировал подумать над моей научной работой, а потом уже со мной обсудить предметно. Сидеть за компьютером не было сил и желания, так что выключил его и лёг на кровать.

На кровати почувствовал, как моё сердце сжимается в груди и холод разливается по груди. Я сжал одеяло, подровнял его, чтобы оно сформировало жалкое подобие человеческого тела и стал его гладить. Как давно я так лежал с Алиной? Месяца три назад, а кажется, будто этого и не было никогда. А сколько прошло с тех пор, как для нас со Снежаной нежные объятия в постели были нормой? Прошёл год, но этот год кажется странным фильмом, который я посмотрел в кинотеатре.

Я хочу быть с кем-то. Я хочу быть с кем-то нестерпимо. Но когда я завтра приду в университет, то меня затошнит от людей. Во мне всегда был этот дуализм. Наверное, это и есть бремя каждого интроверта – бесконечно не понимать людей, бесконечно их бояться и бесконечно стремиться к теплу человеческого общения.

Я глажу одеяло. Нежно, ласково. Мне некого гладить и обнимать. Мне уже давно как некому дарить свою нежность и ласку. Всё, что я могу, это лежать и плакать как маленькая девочка. Слёзы потекли по моим щекам, и с каждым «поглаживанием» мне становится всё гаже и гаже на душе. До чего я докатился?

Я не докатился. Я просто вернулся туда, где я был всегда.

***

Будильник разорвал тишину моего существования. Я закрыл глаза и открыл их ещё раз, когда он зазвенел вновь через пять минут. Я с трудом понимал, что происходит, и когда он зазвенел во второй раз, стал вспоминать. Я ведь всё ещё живу, я всё ещё существую, и мне нужно сегодня идти в университет. Я там не появлялся неделю, надо снова туда пойти. Но…

Я с трудом поднимаюсь и обнаруживаю, что так и заснул, обнимая одеяло. Наверное, поэтому мне ночью не снилось ничего плохого. Может, хоть поэтому я смог более-менее выспаться именно сейчас?

Снова зазвенел будильник. Посмотрел на время – шесть сорок пять. В это время мама уже стала бы меня будить, но… Но теперь мне некому будить, приходится полагаться только на самого себя.

Первым делом померил температуру. Тридцать семь и пять. Мне это чертовски надоело, так что, умывшись, иду в кухню, делаю себе лекарство. Я чувствую себя терпимо, на выходных было гораздо хуже, но… Нужно ехать в университет. С каждым днём, что я пропадаю дома, мне становится всё тяжелее и тяжелее морально. Ещё нужно поехать в магазин. И в офис телефонной службы. Я ставлю перед собой цели, чтобы моя жизнь не была уж совсем бессмысленной. Если я вижу, что живу зачем-то, то мне на душе становится теплее. Но потом я выполняю все свои немногочисленные задачи и снова начинаю скучать.

Выпив лекарство, возвращаюсь к себе в комнату, начинаю одеваться. Достаю из шкафа рубашку. Она мне будет служить следующие несколько недель, потому что стирать и гладить одежду уже больше некому. Матушка не научила меня гладить. Вот только… мне двадцать три года, а навыков домашнего хозяйства у меня столько же, сколько у кота, ей богу. Но однажды мне придётся взяться за утюг, и погладить одежду. Со стиркой я уж справлюсь. Достаю джинсы – чуть ли не единственные, которые у меня есть. Надеваю носки – к сожалению, мне их тоже нужно будет отчаянно экономить. Собираю рюкзак, с трудом нахожу все нужные вещи, после чего одеваюсь к улице и выбираюсь наружу.

На улице была дурная весна: снег уже весь растаял, луж уже не было, солнце только начало появляться где-то за горизонтом, было холодно и сыро. Предстояла скучная и тоскливая дорога в университет. До метро доехал зайцем, потом спустился в метро, пришлось использовать проездной. Потом пошёл от метро в сторону главного корпуса. Смысла в этом не было ни хрена, разве что просто размять ноги. Сегодня, кажется, первая пара с Сергеевым? Лучше поспешить…

Я смотрю на время – семь ноль пять. Нет, спешить некуда и незачем. Вот приду я, кое-как напишу контрольную работу, а дальше что? А хуй знает, что дальше.

Я дошёл до университета. Поднялся к кабинету, зашёл внутрь. Обнаружил, что сидела только Снежана. Та повернула ко мне голову и посмотрела на меня так, как смотрят на призраков. Понимаю – меня же неделю не было. После чего продолжила читать свою книгу. Я решил сесть не на своё обычное место ближе к преподавательскому столу, а на заднюю парту, где мне никто не должен будет мешать. Присмотрев местечко, недолго думая, сразу положил голову и прикрыл глаза. Снежана хоть удивилась моему присутствию, но так ничего и не сказала. Печально. Я не надеялся на разговор с ней, конечно, но всё равно что-то повеяло грустью от осознания своей ненужности.

А ведь я неделю не писал конспекты. Снежана их мне даст, интересно? Уж у неё-то они точно должны быть. Я отрываю голову от парты и поворачиваю к Снежане голову. Она читает свою верную электронную книгу. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но безумная бессмысленность наваливается на меня, и я в итоге ни слова не произношу. Снежана моих попыток говорить даже не замечает.

Я сижу и смотрю в стол. Что-либо делать смысла не имеет. Вспомнил, что пока даже вещи не достал, так что извлекаю пенал и свою тетрадь со всеми конспектами. Теперь смотрю не в стол, а в обложку тетради. Очень интересно. Но что-то ещё делать попросту бессмысленно и бесперспективно.

Я слышу скрип – это открывается дверь. Поднимаю голову, вижу Настю и Маргариту. Алины с ними нет. Две недели назад я ушёл на моменте, когда Алина куда-то убежала. Тем днём Алина ещё и наорала на Маргариту, так что, полагаю, их дружбе пришёл конец. Будут ли они мириться или нет – не моего ума дело. Разве что мне стало интересно, придёт ли Алина сегодня. Мне хочется понять, насколько у них отношения разрушены, но что из этого я получу, мне непонятно. Наверное, порадуюсь, что людям в этом мире тоже может быть хреново, что не у меня одного проблемы.

Они сели где-то впереди меня и я слышу их негромкий разговор:

– Слышала, кстати, про Сашу Карякину? – сказала Настя. – Хотя она же теперь не Карякина, она замуж вышла!

– Так это ты вроде рассказывала, нет? – сказала Маргарита. – Ещё до нового года ей предложение сделали. Что, вышла-таки?

– Ну, да. Причём она так изменилась после замужества, причём… – Настя стала подбирать слова. – Знаешь, в общении она стала совсем несносной. Я с ней не слишком общалась, но Алина – общалась. Вот появилось в манере говорить у Саши всякие «вот я, как замужняя женщина», говорить сквозь зубы, постоянно говорить о себе «мы» – «мы пошли», «мы сделали», «мы то», «мы сё».

– Мне это уже кого-то напоминает, – сказала Маргарита. – Ну и?

– Ну что «и»? Помню, в конце февраля я, Алина и Саша встретились поговорить, так всё закончилось тем, что Алина на Сашу наехала, типа, «если ты тут вся такая замужняя, то не выпячивай это и не гордись этим налево и направо».

– Будто она этим не занимается, – процедила Маргарита. – Как нам проедать плешь своим Виталием, так она в первых рядах, а как то же самое с ней происходит… Ох, она меня вообще не просто из друзей удалила, но даже заблокировала!

– Меня она просто удалила… – заметила Настя. – Должно быть, на меня она в меньшей обиде.

– Ладно, чёрт с ней, в конце концов, – решила Маргарита. – Она сама выбрала то, что с ней произошло. Нечего её жалеть.

Пришёл Дима. Он заметил меня и едва заметно вздохнул. Был ли это вздох облегчения или разочарования, я не понял. Пришли вслед за ним Катя и Вика. Те бросили на меня взгляд, но посмотрели взглядом, каким люди обычно смотрят на предмет мебели в набившем оскомину помещении. Зашла Клика в составе Шульц, Зинченко, Прокофьева, Бедуинского и Бердяевой. Они были какими-то неразговорчивыми. Меня они даже не заметили. Меня не заметил ни один из пришедших однокурсников, среди которых не было Вити и Алины. Остальные меня не слишком интересовали, так что я перестал следить за ними.

Началась лекция с Сергеевым. Он сказал, что контрольную будем писать в конце следующей пары, ведь он ещё не всё рассказал. Мне было всё равно. Главное, что на вопрос из зала о том, чем можно будет пользоваться при написании, он ответил про конспекты лекций. Я буду молиться, чтобы мне не выпало ничего из того, что было неделю назад.

Шла лекция, в середине первой половины пары к Сергееву повалила толпа народа – договариваться о консультации. Про толпу я, возможно, перегнул, но всё-таки. Я никуда не спешил – мне некуда было спешить.

За сегодняшний день я в университете пока ещё ни слова не проронил, и при этом никто не удосужился обратить на меня внимания. Меня это абсолютно устраивает, но… Но я всё равно чувствовал себя преданным. Снежана могла бы спросить меня о том, где я пропадал, хотя бы из-за своих обязанностей как старосты. Но, должно быть, ей либо Сергеев, либо Юрьева сказали о том, что у меня «семейные обстоятельства», и эта формулировка полностью всех устраивает. Устраивает их – устраивает и меня.

Я вслушивался в разговоры людей. Раньше я лицемерил, утверждая, что мне нет дела до окружающих, но мне теперь нужно было жадно впитывать в себя разговоры других людей, и дело не только в человеческом любопытстве, но и в желании понять, что именно происходит сейчас в коллективе и как это может задеть меня. Вот только…

Разговоры были пустяковыми. Я слышал, как рядом со Снежаной Эмма, Жанна и Софья болтали о написании диплома, Дима болтал с другими парнями, Клика замкнулась сама в себе. Я заметил, что Мансура не было. Должно быть, ему крепко досталось или он просто прогуливает, что тоже вполне в его стиле. Никто ничего не говорил. Я этому был рад, а то учёба началась в выяснения, кто куда в магистратуру поступать будет, и я уже испугался, что в таком вот ключе пройдёт всё обучение. Но нет, я рад, что в итоге у всех оказалось достаточно дел, чтобы всем было друг на друга плевать. Идеальное общество.

Первая пара закончилась, и я решил подойти к Сергееву. Многие уже ушли перекусить, так что я мог с ним спокойно поговорить. Увидев меня, он поприветствовал меня и спросил:

– Надеюсь, Вы решили все свои семейные проблемы?

– Да, решил, спасибо, – и это были мои первые слова за сегодня. Я почувствовал, что мой голос подозрительно хриплый, а потом до меня дошло, что я после разговора с телефонной службой вообще сказал несколько фраз. Зато можно решить, что у меня были проблемы с горлом, но тогда почему я не сказал, что болею, а списал на семейные обстоятельства?.. Неважно. – Я хотел узнать относительно сегодняшней консультации.

– Да, мы же договаривались неделю назад, я это помню, – Сергеев взглянул в свои бумаги. – Так что жду вас после окончания Ваших пар.

– Спасибо, – и я вернулся на место с чистой душой. Теперь можно вернуться к дальнейшему молчаливому созерцанию происходящего вокруг себя. Было бы что созерцать, в самом деле.

Началась вторая пара, и в середине оной Сергеев сказал, что прочитал весь материал по теме и приступил к раздаче билетов. Я посмотрел в него и вздохнул с облегчением – это всё было в моих конспектах, так что мне не составило труда отыскать всё, написать ответ и сдать, так что уже спустя десять минут после выдачи работы я сдал работу Сергееву, собрал вещи и вышел из кабинета с вещами. Впереди была середина пары, которую я не знал, где буду убивать. Я уже собрался было пойти в сторону столовой, но, отойдя от кабинета, сел на диван и стал прикидывать, что мне нужно на двадцать тысяч прожить до апреля, из них шесть с половиной тысяч уйдёт на коммунальные услуги. Эта сумма снизится, когда я отключу телефон. С момента начала болезни матери прошло уже три недели, и за эти три недели на еду я потратил четыре с половиной тысячи рублей. Осталось ещё три недели, и в итоге у меня пока что, за вычетом коммунальных услуг, остаётся приблизительно тринадцать тысяч. Я могу потратить в лучшем случае пять тысяч на еду. Впереди меня ждёт ещё пять учебных дней, вот только…

Я залез в телефон и посмотрел сводку новостей. За выходные и вторник число выявленных больных коронавирусом достигло восьмисот тысяч, в то время как неделю назад их было в лучшем случае восемьдесят-девяносто тысяч. Такими темпами нас точно закроют на карантин, потому что в Европе ситуация уже вышла из-под контроля.

Я откинулся на диванчике и посмотрел в потолок. Если нас закроют на карантин, это будет для меня настоящим спасением. Мне не придётся никуда ездить, а если вдруг понадобится веб-камера или микрофон, то и первое, и второе у мня уже есть. У меня останутся лишь расходы на коммунальные услуги и еду. И на карантине, если он будет – а к этому всё идёт…

Тут я услышал, как меня окликнул женский голос. Мне пришлось включиться и напрячь память, чтобы вспомнить, кто это ко мне обратился. Судя по голову, меня звала Маргарита.

Я перестал смотреть в потолок и посмотрел на Маргариту. Та была вместе с Настей. Должно быть, они уже закончили писать работу и теперь зачем-то решили поговорить со мной. Я не видел в этом ни малейшего смысла, только если они не хотят надо мной потешиться. Смейтесь, надеюсь, вам нравится видеть то, до чего я докатился.

– Не сиди тут с этой кислой харей, всё настроение пропадает, – сказала мне Маргарита.

Я моргнул несколько раз глазами. Я думал, как мне ей ответить. Хотелось ей плюнуть в рожу, но даже на фантазию о том, как я плююсь в её мордочку, а затем добавляю кулаком, у меня не было сил и желания.

Сказав фразу про кислую харю, Маргарита продолжила:

– Доволен, да?

Я пожал плечами. Я без понятия, доволен я или нет. Ты хоть скажи, чем я должен быть доволен.

Но Маргарита и Настя решили не продолжать разговор, а пошли своей дорогой. Я проводил их взглядом, а когда они скрылись за поворотом, вздохнул. Вот чего они ко мне прикопались?

Я накрылся своей курткой и прикрыл глаза. Меня начало клонить в сон. Похоже, действие лекарства начало подходить к концу, и температура вернулась. Хреново, как же хреново. И ведь никуда не сбежишь – после пар Сергеев… Как же я иногда жалею, что нет каких-нибудь комнат отдыха хотя бы в формате «ряды кроватей казарменного типа». Я даже готов был бы платить деньги за возможность просто вытянуть ноги, прикрыть глаза и полежать. Хорошо, что хоть тут диван большой и мягкий, можно вздремнуть спокойно. Главное, что мне никто не будет мешать, я уж надеюсь на это.

Я и сам не заметил, как меня кто-то стал дёргать за плечо. Шум коридора проник в моё сознание, начиная тормошить мои мозговые активности. Я медленно включался, словно допотопный компьютер.

– Не спи, а то простынешь, – сказал мне женский голос.

Спросонья я так и не понял, кто мне это говорил. А когда уже очнулся и пришёл в себя, то уже было поздно – таинственная незнакомка, разбудившая меня, удалилась. Я моргал глазами, затем взглянул на часы. Через минуту начинается следующая пара, так что мне ничего не остаётся, кроме как вернуться в кабинет. Зато не потратил деньги на обед…

Прошла третья пара, которую я даже не пытался конспектировать. Я сидел на своей задней парте и клевал носом. Это я, получается, где-то полчаса проспал на диванчике! Но всё равно голова была свинцовой, и я готов был рухнуть спать в любой момент. Я думал, что, наверное, на следующей паре нас опять будут разбивать на команды и заставят делать эти непонятные задания, а мне этого чертовски не хотелось. Хоть за меня опять всё будет делать Снежана, я бы предпочёл этого вообще избежать. Не люблю, когда за меня что-то делают.

Началась четвёртая пара. И тут выяснилось страшное – оказывается, неделю назад на этой паре преподавательница дала домашнее задание (две недели назад пара была сорвана из-за Алины), и это задание надо было делать в командах. Я об этом не узнал по вполне очевидной причине – меня удалили из всех чатов, и мне никто ничего не писал. Но, как я и полагал, меня сразу позвала к себе Снежана. В её команде были я, Марго, Настя, Эмма, Жанна и Софья. Как и думал – после того, как Алина избила Мансура, её компания осталась без «лидера», и она влилась в коллектив «отщепенцев».

– Держи, – Снежана мне дала распечатку. – Ты будешь читать этот отрывок. Сможешь сделать вид, что ты хотя бы имеешь представление, что нужно говорить?

– Смогу, – мой голос всё ещё был хриплым – голосовые связки ещё не привыкли.

Я стал смотреть листки. Тут было что-то про какие-то государственные стандарты и сертификацию в Иране. Вообще в душе не ебу, что это всё такое, но тут был выделенный текст, так что стал его внимательно изучать. Что-что, а лить воду и имитировать понимание я наловчился.

Я сидел и смотрел на Снежану. Я чувствовал, что мне ей нужно что-то сказать, но что мне ей сказать? Я терпеть не могу давить на жалость и не люблю, когда меня жалеют. Я не мог просто сказать, что «у меня тут мама умерла, знаешь ли». Вот что должно стоять за этой фразой, кроме бесперспективно-бессмысленного желания найти себе вторую маму, которая будет делать всё за меня? Оно Снежане не надо, и я понимаю. Ни одна женщина в здравом умен не захочет стать второй матерью для человека её возраста или даже старше. Снежана потому и ушла от меня, что увидела такое будущее, в котором она просто подменяет в итоге мою маму на посту няньки у великовозрастного дебила в моём лице. И тут мне даже не получится свалить всё на злую Клику, которая капала ей на мозги. Нет, тут виноват я и только я.

Я должен был измениться. Я должен был измениться, но что такое «измениться», я не понимаю. Люди не меняются. Люди – статичные фигуры, расписанные придурковатым драматургом характеры, которые застыли как каменные фигуры и не меняются. Я-то уж точно не способен измениться. Но должен. Должен, но не знаю, что делать.

Снежана чувствует на мне свой взгляд. Она отрывается от листка, но почти сразу теряет интерес, увидев, что я всё-таки смотрю не на неё, а сквозь неё. Я смотрю в никуда и уже перестал о чём-либо думать. Давайте уже побыстрее расскажем эту ерунду, и я пойду домой, а?

Побыстрее рассказать эту ерунду удалось. Я отбарабанил свой текст, отчаянно имитируя безупречную осведомлённость. Надеюсь, что уже самой преподавательнице наплевать на то, усвоим ли мы что-то и что её больше беспокоит инцидент двухнедельной давности. Но я никогда не был в курсе внутренней преподавательской и факультетской кухни, так что даже не знаю, что сейчас там вокруг Алины происходит. Главное, что уже скоро я вернулся вместе со своей командой на место. Девушки, кроме Снежки, между собой молчали, так слушала другую команду, а я же снова отключился от реальности.

Я не сразу сообразил, что меня зовёт Снежана. Я смог отреагировать на своё имя лишь несколько секунд спустя. Снежка спросила:

– В облаках витаешь?

Кивнул.

– Ты болел на прошлой неделе? – спросила она.

Я кивнул, после чего сказал:

– Температура и больше ничего сверх этого.

Снежана внимательно изучила меня, словно намереваясь считать температуру по взгляду, после чего кивнула и вернулась к своим делам.

Пара закончилась, и я уже почти собрал все вещи, когда меня Снежана спросила:

– Ты на лекцию идёшь?

Я посмотрел на неё и непонимающе моргнул.

– А, хотя тебе нет нужды, вспомнила, – сразу сказала Снежана. Судя по выражению лица, до неё что-то дошло.

– Что за лекция? – устало спросил я.

– Ты не у Черновой, так что тебе нет смысла, – ответила она.

Вот и слава богу. Дальше выяснять, что это за лекция, не хотел, так что, закончив собираться, пошёл в корпус нашего факультета. Для меня день только начинался. До кабинета Сергеева удалось добраться раньше всех. Остальные там разбрелись кто куда. Возможно, кто-то ушёл на эту лекцию Черновой (я даже не знаю, как она выглядит, но это и неважно). Главное, что Сергеев уже сидел в кабинете, и когда я постучался, он пригласил к себе. Сел, стал доставать вещи. Он вспомнил моё имя и откопал в своих бумагах листок, который заполнял… господи, а сколько недель назад это было? Вроде бы как раз две недели назад это и было, точно! Он пробежался глазами по нему, после чего попросил меня ещё раз рассказать, что именно я делаю в своей работе. Ещё раз рассказал, после чего он взял в руки ручку и принялся мне объяснять, что должно быть в моей работе с точки зрения математики и прочего расчётного. На это ушло минут двадцать, и к концу у меня уже мозги начали закипать. Я молча соглашался с ним и уже хотел побыстрее лечь спать. В конце он сказал:

– Начни писать введение. Введение должно ответить на вопрос: «Почему я занялся этой проблемой?». Например: «При написании выпускной квалификационной работы бакалавра я столкнулся с такой-то проблемой», после чего нужно расписать эту проблему. Так же нужно в введении же написать зачем, собственно, решать эту проблему. Какова цель всего этого? – пауза. Я слишком поздно понял, что должен был дать ответ, так что Сергеев ответил за меня: – Максимизация прибыли – вот какова цель. Ну и написать, кому нужно максимизировать прибыль. Затем необходимо вставить исходные данные, потому что все эти расчёты носят грубый и приближённый характер. Главное тут – использованные формулы. Дальше нужно расписать структуру площадей…

– Я это уже сделал, – я вспомнил, что где-то это у меня было в основной работе. – И у меня вопрос: что делать, если мне не дадут настоящие цены? Они всё ещё с подозрением относятся к тому, что я у них беру какие-то данные. Даже спрашивают, что за преподаватели у меня ведут.

– Ну, если они не скажут настоящие цены, то можно поискать аналоги, а если даже это не получится, то попросту выдумаем, – сказал Сергеев. – В выпускной работе бакалавра главная задача – показать умение использовать те или иные компетенции, приёмы и методы. В конце концов, можно работать в условных единицах, хоть это и не совсем хорошо. И они совершенно зря переживают о преподавателях. У нас тут нет каких-то засланных казачков, которых они, поди, боятся, у нас тут все – специалисты, которых волнует, в первую очередь, научная сторона вопроса. Нас не интересуют подноготная компаний, чтобы конкурентам продавать.

Выдумаем так выдумаем. Скорее всего, выдумыванием вообще займусь я, когда будут гореть сроки.

Я мог лишь порадоваться, что консультация явно подходит к концу. Сергеев отдал мне свою бумажку, я убрал все вещи в рюкзак, попрощался с ним и вышел из кабинета. В коридоре никого не было – либо никому не нужен Сергеев, либо все на этой лекции. Ну, раз даже Снежана сказала, что её посещать необязательно, то поверю ей на слово и не буду думать об этом слишком много.

Из университета меня ожидала долгая дорога до офиса телефонной службы. Спасало лишь то, что ближайший офис находился в той же части города, где живу и я, так что пара пересадок на наземном общественном транспорте, и я был на месте. В самом офисе всё было стандартно, я это уже проходил в последнее время слишком много раз: показывать одни и те же документы, говорить одни и те же слова, просить одно и то же. Умирать – очень бессмысленно, и причиняет больше бюрократической волокиты, нежели скорби и отчаяния.

Когда вышел из него, начало темнеть, и я сел на автобусы до дома. Когда приехал в окрестности дома, уже стемнело, настала почти ночь. Так что отправился в магазин, набрал еды на тысячу рублей (ещё неделю смогу прожить) и побрёл домой. Возвращаться домой ужасно не хотелось – я тогда снова окажусь наедине с самим собой. Но уж лучше быть дома в тепле и уюте, чем не дома.

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Осталось двенадцать учебных дней.

***

Домашних дел у меня почти не было. Я помылся, переоделся в домашнее, разложил продукты по холодильнику, после чего понял, что так и не ел сегодня, так что сделал ужин. За ужином посмотрел новости. Число заболевших перевалило за миллион. Я тогда мог лишь тревожно смотреть в экран и не верить тому, что всего за несколько дней число заболевших увеличилось в несколько раз.

После ужина у меня не осталось никаких дел. Писать выпускную работу буду завтра – послезавтра ведь надо показывать Юрьевой, так что надо будет кровь из носу всё сделать, хочется ли мне того или нет. Но сейчас я могу смело отправиться спать.

Я лежал в постели, когда понял, что этот день в университете прошёл слишком тихо. Мне это не нравилось. Наверное, какая-то часть меня хотела, чтобы Снежана обо всём догадалась сама и как-нибудь самостоятельно предложила бы что-нибудь, но я не имею никакого права настолько бессердечно ломать кому-то жизнь, чтобы ради собственного удовлетворения превращать людей в прислугу. Я не имею права жаловаться, что обо мне никто не вспоминает, коли я сам ни о ком не желаю вспоминать. Что же я за человек такой, который даже отказывается искать у кого-то поддержки.

А я – обычный человек. Я знаю цену человеческому доверию. Я знаю, что я никому не нужен. Я знаю цену собственной ошибки и прекрасно знаю, когда мне целесообразно действовать, а когда – нет. Сейчас не у кого и незачем что-либо просить. Мне и так никто не ответит, так что даже не буду пытаться. Кто-то говорит, что «не попробуешь – не узнаешь», но я в положении ребёнка, который с игрушечной саблей лезет драться с огромным танком – шансов у меня нет даже математических. Снежана во мне разочаровалась, Дима позабыл, а Алина теперь ненавидит не только меня, но и своих подруг.

9.2. Пустой дом. Испытание абсолютным одиночеством

Начался четверг. Проснулся я с дикой головной болью. Не вставая с постели померил температуру. Тридцать шесть и шесть. Головная боль колотила виски, и стоило мне слишком резко подняться в кровати, чтобы уже слезть с неё, как всё поплыло перед глазами. Что же со мной творится, откуда эта, чёрт возьми, боль?

Болит голова или нет, буду потом разбираться. До меня дошло, что я договаривался на сегодня поехать на практику, так что взглянул на время. Одиннадцать часов. Значит, нужно поспешить – в час у меня электричка, так что лучше отправиться пораньше. Так что я поднимаюсь с кровати (в глазах поплыло, а виски заболели) и отправляюсь в ванную умываться. На отражение в зеркало не обращал слишком пристального внимания, мой внешний вид меня слишком расстраивал, чтобы об этом слишком задумываться. Отправился на кухню. Первым делом достал средство от головной боли и, недолго думая, выпил таблетку. Температуру я смог перетерпеть и перенести на ногах, но пришло время уже лечиться, в конце концов. К тому же, мне сегодня нужно дела делать, а на такую голову я рискую где-нибудь рухнуть в обморок.

Выпив от головной боли, вспомнил, что в кухне можно ещё есть. В животе как обычно было пусто, но я уже свыкся с ощущением вечного голода. Режим «один приём пищи в день» буду соблюдать до тех пор, пока не начнутся голодные обмороки. Люди в войну выживали на более суровых пайках, так что и я справлюсь.

Возвращаюсь в свою комнату, включаю компьютер и параллельно думаю, что ещё можно такого сделать перед выходом и на чём мне ещё экономить? На еде экономлю, на электроэнергии – более-менее.

Точно, поездки. Когда компьютер включился, первым делом полез проверять, готов ли мой студенческий проездной. Оказалось, что готов. Значит, уже сейчас нужно отправиться забрать его, чтобы как можно дешевле обошлась поездка на предприятие… Попутно стал думать о том, как можно будет добраться по поверхности от МФЦ до железной дороги. Вспомнил, что до платформы, где я обычно сажусь, идёт один троллейбус (вернее, это уже автобус), так что вот и маршрут.

Перед выходом из дома открыл окно в комнате, чтобы проветрить её. Подумалось, что, может, голова болит от застоявшегося воздуха. Проветривать комнату, когда я в ней, не самая умная идея, я ведь только-только выздоровел, а так хоть будет что-то полезное происходить в квартире.

Так что закончил собираться и вышел из дома. Сразу пошёл на остановку «троллейбусов», где сел на приехавший первым электробус (никогда бы не подумал, что однажды смогу вот так спокойно сказать «сел на приехавший первым электробус»!) и отправился в путь. Сейчас я смог хоть немного развеяться. Почувствовал себя хотя бы отчасти живым. Сидеть дома, запертым внутри собственного одиночества, невыносимо. И хоть люди меня тоже бесят, но сейчас я ощущаю себя хотя бы отчасти живым, хотя бы на какую-то жалкую капельку осознанным существом. Мне это чувство чертовски нравится.

В МФЦ карту получил быстро. К счастью, никакой очереди не было, и я вышел из здания отделения через минут десять. Время было без двадцати двенадцать, впереди ещё приблизительно полтора часа времени. Если верить картам, пробок на дороге нет, все работают, значит, нужно просто дождаться нужного автобуса, и дело в шляпе. Ну а ждать что-либо я уже наловчился, так что это проблемой не станет.

Меня успокаивает, что хотя бы сейчас, когда я продолжаю чем-то занимать свой разум, мне нет никакой нужды думать о своей жизненной ситуации. Я отвлекаюсь, ни о чём не думаю и убегаю от проблем.

Приехал автобус, и я сел в него. Голова всё ещё болела, что меня раздражало, но уже не настолько сильно, чтобы на этом так уж акцентировать внимание. Город был всё таким же серым, а небо всё так же затянуто облаками. Весна, если и пришла, то пока ещё не вступила в свои права. Странная и бессмысленная осень, начавшаяся почти полгода назад, всё ещё не собиралась заканчиваться.

В дороге у меня не было вообще никаких развлечений. Я либо смотрел в окно, либо пытался дремать, но мой безбилетный статус не давал мне спокойно расслабиться. Я так пока что и не наткнулся на контролёров всё то время, что ездил без билета, но нельзя расслабляться, однажды моему везению придёт конец.

Но и сейчас этот момент не настал. Автобус ехал по городу, проехал мимо больницы, где умерла мама, после чего свернул с шоссе в районы, а потом и доехал до платформы. Время было без двадцати час дня. Оставалось лишь записать на новообретённую карту студента билет до предприятия и обратно. Билет обошёлся в половину стоимости, что уже хорошо. Я подумывал взять билет только в одну сторону, чтобы обратно взять билет до «Выхино», но решил, что это будет слишком опасный трюк, который может и не удаться.

Поднялся на платформу и сел на скамейку. Тут как было холодно и дуло со всех сторон, так ничего и не изменилось. Я лишь надеялся, что ближе к лету станет теплее, и уже в мае можно будет тут спокойно сидеть и наслаждаться жизнь… Если мы доживём до мая, конечно. Что-то, судя по эпидемиологической обстановке, нам бы до конца этого года дотянуть…

Электричка приехала, и я поспешил занять место в тёплом вагоне. Устроился на своём любимом месте поудобнее и прикрыл глаза. В последнее время я только и делаю, что сплю. Ничего полезного и продуктивного не делаю, знай себе только продолжаю коптить небо всем назло.

Электричка ехала себе и ехала, а я то проваливался в дрёму, то выныривал из неё. За две остановки до моей стал держать себя в руках и следить за происходящим вокруг, чтобы не проспать остановку. На перегоне до своей станции вышел в тамбур. Платформа встретила меня уже давно как привычной тишиной, нарушаемой лишь каким-то странным тиканьем динамиков платформы и заунывным женским голосом «поезд на первом пути». Добрался до проходной, там сидела моя старая знакомая охранница. Она сразу узнала меня, протянула мне пропуск и напомнила про обед. И тут я решил поинтересоваться:

– А он будет бесплатным?

– Конечно, – ответила она. – Вы же практикант нашего предприятия.

– Тогда я поем, спасибо, что напомнили.

Я не сразу понял, что это прозвучал довольно нелепо (типа, «раз халява, то почему нет?»), но… Я не в том положении, чтобы отказываться от бесплатной еды. Тут вспомнил, что по линии профкома можно получать дотацию на питание, но… у кого мне это узнавать? В нашей группе профкомы – Алина и Виталий. Никто из них со мной принципиально общаться не будет, а если я кому-нибудь из них суну бумажку с дотацией, они в лучшем случае мне её кинут обратно, а в худшем ещё и наорут. Так у кого бы мне узнать?..

За этими мыслями я добрался до первого подъезда здания и зашёл внутрь. К моему удивлению, пропуск сработал, и я смог доехать до второго этажа, а там уже пропуск не действовал. Пришлось снова выйти на улицу и звонить Мохову. Тот снял трубку через пару минут. Я представился и сказал, что приехал на предприятие. Тот, подумав, сказал:

– А зачем вы приехали? Ты ведь болел.

Вопрос меня поставил в тупик.

– Ну, я выздоровел… – ответил я, понимая, что звучу нелепо.

– Всё равно чем думали, когда ехали после болезни… – он вздохнул. – Хотя раз уж приехали, то пускай.

– А, Тимофей Андреевич, я бы хотел пообедать в вашей столовой, однако мой пропуск не работает… – мне было очень стыдно такое говорить, но голод не тётка, а от вероятности хоть каких-то харчей поесть сверх дневной нормы у меня уже текли слюни, причём буквально.

– Я тогда выйду сейчас и провожу до столовой, – ответил он.

На том разговор и закончился. Я поднялся в приёмную предприятия и не успел снять куртку, как вышел Мохов. Он пожал мне руку и сказал следовать за мной. Я следовал за ним, а он заговорил:

– Понимаешь, в связи с ухудшающейся эпидемиологической обстановкой у нас теперь нельзя пускать людей, которые болели неделю-две назад. А вообще ты чем болел?

– Без понятия, – честно сказал я. – Просто несколько дней держалась без каких-либо симптомов температура… Ни кашля, ни насморка, ни болей в горле, ни тошноты, ни боли в теле.

Голова более-менее прошла, но всё ещё ныла. Спишу на голод и усталость…

– Хм, странная болезнь, но, главное, что все живы-здоровы, – решил Мохов.

Он открыл мне дверь на втором этаже, после чего сказал, что если понадобится вернуться обратно, то мне надо ему позвонить, после чего удалился. Я же отправился в столовую.

В это время в ней было всего несколько человек, а у раздаточной стойки вообще никого не было, кроме скучавшей буфетчицы. Заметив меня, она оживилась. Я подошёл к ней, а она спросила, из какого я предприятия. Я замялся и ответил, что только лишь практикант, но она всё равно записала всё на счёт предприятия. Надеюсь, мой обед их не слишком обеднит… А ведь появился стимул сюда ездить – тут будут бесплатно кормить…

Обед дали через пару минут: непонятный суп, бессмысленное мясо с макаронами, салат и компот. Поблагодарив, сел за стол и принялся есть. Ел я жадно, торопливо, и вкуса совершенно не чувствовал. Я лишь горько усмехался над прежним собой – раньше я от этой еды кривился, ворчал, что это всё безвкусная каша, а теперь уплетаю за обе щёки и хочу добавки. Ничего, впереди у меня ещё будет так много моментов, когда буду унижаться за дополнительную копейку, что это поедание безвкусного обеда мне покажется невинной шалостью…

Покончил с обедом, унёс поднос с пустыми тарелками на стойку грязной посуды и пошёл в сторону офиса компании. Вот только всё равно далеко не ушёл – изнутри всё тоже было заперто, а мой пропуск не работал. Пришлось звонить Мохову и объяснять ситуацию. Мне было очень стыдно, что ему приходится бегать туда-сюда из-за бестолкового практиканта, но ничего с этим поделать было нельзя. Через несколько минут дверь открылась, и Мохов смог меня выпустить, и я пошёл уже за ним прямиком в его кабинет. Уже в кабинете достал свою записную книжку, поискал в ней ряд вопросов, которые у меня накопились, после чего начал долго и методично их задавать. У меня было шесть основных пунктов, которые требовали прояснения, а это в три-шесть раз больше, чем оно обычно бывало у меня до этого. Так что разговор всё затягивался, затягивался, за окном уже серьёзно стемнело, а я поражался тому, что мужчина находит силы и желание мне что-то втолковывать.

В итоге все вопросы закончились, и пришло время прощаться. Он проводил до проходной, мы пожали друг другу руки, он ушёл к себе, а я стал собираться. Решил посмотреть время на телефоне и то, когда будет следующая электричка, и обнаружил, что мне написала Юрьева:

«Здравствуй, завтра у меня появились дела, так что консультация переносится на понедельник».

Я облегчённо вздохнул. Мироздание подарило мне ещё три дня на написание работы. Сегодня я совершенно точно не сяду за работу, потому что у меня всё ещё болит голова, и мне нужно как-то доехать до дома. По плану, я еду до «Выхино», а уже там сажусь на автобус до своего района, но на это может уйти весь вечер.

Я вышел на улицу. Уже почти стемнело, и мне оставалось лишь понуро идти в сторону платформы. На проходной попрощался с охранницей, поднялся на платформу, сел на лавочку ждать. Электричка будет очень нескоро, маршрутки нигде нет, так что буду сидеть здесь и слушать, как странно тикают динамики платформы.

Дома я оказался только через два с лишним часа. Сначала чрезмерно долго ждал электричку, потом чрезмерно долго ждал автобуса, а затем чрезмерно много времени потратил на путешествие в автобусе, и только после этого смог дойти до дома.

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Разделся, повесил рубашку сушиться, сам пошёл мыться, после душа переоделся в домашнюю одежду, зашёл на кухню и увидел корзину с грязным бельём. Точно, я же с утра планировал постирать. Вот и хорошо. Стирать вещи в двадцать первом веке легко (особенно если вы живёте в странах первого, полуторного или второго мира) – автоматическая стиральная машина сделает всю работу. Я сразу вспомнил, что машина тратит слишком много энергии и воды, и если с водой ничего не поделаешь, то энергию можно сэкономить, включая машинку ночью. Время уже было позднее, так что уже можно смело загружать бельё в машину. Тёмное с тёмным, светлое со светлым.

Отсортировал одежду. В корзине обнаружилась одежда матери. Её тоже постираю – я планировал однажды продать всю одежду мамы, так что будет лучше, если эта одежда будет в товарном виде. Сам поражаюсь тому, насколько цинично я стал подходить к подобного рода вопросам. Или же я просто всегда был бесчувственным червяком?

Загрузил одежду в стиральную машину, заправил её порошком и кондиционером для белья и включил какой-то режим стирки, я в них не разбираюсь. Машина набрала воды и заработала. Теперь мне оставалось лишь пойти заниматься своими делами, а именно – спать. Башка трещит нестерпимо, так что, выпив ещё анальгин на ночь глядя, отправился в свою комнату спать.

***

В пятницу проснулся со всё той же головной болью. Эта хрень меня уже напрягает. Померил температуру – тридцать шесть с чем-то. Даже не знаю, что лучше – лежать пластом как вяленый кабачок или же бодрствовать со сверлом в каждом из висков. Наверное, лучше спать.

Но раз проснулся, то надо действовать. Умываюсь, иду в кухню и вижу на обеденном столе отсортированное бельё. Точно, я же поставил машинку на ночь стирать бельё. Выпив лекарство от головной боли, иду за тазом в ванную, перекладываю из машинки одежду в таз и тащу на балкон, где кое-как это всё развешиваю. Вот я угробил полчаса своего сегодняшнего дня, я молодец. Раз на балконе, выглянул в окно. Погода не менялась уже несколько месяцев: серые облака, голый асфальт. Такое ощущение, что у природы закончились деньги на задний фон, и она лепит уже набивший всем оскомину фон в виде осенней природы.

Ладно, что у нас сегодня по делам? Раз Юрьевой нет, то нужно будет её сделать к понедельнику. Начну работать сейчас, потому что, зная себя, если я не буду всю ночь с воскресенья на понедельник сидеть, дописывая работу, то это будет удивительным событием. Посмотрел на время. Вроде бы сейчас ещё дешёвая электроэнергия, так что

Вернулся в комнату, включил компьютер. Почти на автопилоте стал проверять социальные сети, и так зная, что мне там никто ничего не пишет. Так и вышло. Как же мне это надоедает… Решил немного поиграть, так как настроение стало совсем ни к чёрту, а сейчас мне остаётся только и делать, что отвлекаться на ерунду. Как же скучно, как же скучно, как же скучно.

Вот проходит час, затем второй, затем ещё час. Машина уже какое-то время как отстиралась, и я всё-таки вспоминаю про него и иду на кухню. Вытаскиваю бельё в таз, иду на балкон вешать. Погода на улице не изменилась.

Возвращаюсь в комнату за компьютер. Делать вообще нечего. Не буду играть – буду вспоминать об одиночестве, которое полностью поглотило мою жизнь. Какое-то время получается, но потом я откидываюсь в кресле и просто смотрю в потолок без какой-то мысли. Одиноко, как же одиноко. И ведь никому не напишешь. Так странно знать, что мне некому написать, что кому бы я что-либо не написал, это будет проигнорировано. Нет вообще никакой надежды теперь на то, что мне удастся как-то исправить свою личную жизнь. Я уже не вижу этой надежды, и холодные клещи одиночества снова схватили моё сердце. Сегодня я совсем плох, я сегодня постоянно расклеиваюсь и впадаю в бессмысленное одиночество. Не помогает отвлечение на игры, вообще не помогает. Писать выпускную работу в таких условиях тем более невозможно, так что просто ложусь на пол и замираю. Я не имею ни малейшего представления, чего же именно я хочу и чем добиться, но существовать в каждом дне надоедает всё больше и больше.

Лежу и смотрю в потолок. Как же я устал. Как же я уже не хочу ничего и ни за чем делать. Как же я не хочу ни за что нести ответственность. Не хочу взрослеть. Почему я должен был повзрослеть хотя бы в такой форме? Ничего не хочу. Абсолютно ничего не хочу.

Живот урчит от голода. Интересно, я так хреново болею, потому что постоянный стресс и голод? Для организма настали какие-то сложные времена, могу его понять. Вот его и лихорадит во всех смыслах слова. Наверное, да. Организму нужен покой не только телесный, но и душевный. А я могу сейчас только спать, да и то кое-как. Сплю я много, но тревожно, снятся одни кошмары и странные обрывки несбывшихся фантазий. Многие из них я уже не помню после пробуждения, но ощущение свинцовой тяжести, погружающей моё сердце на дно, остаётся. Раньше я хоть мог во сне найти прибежище от реальности, но теперь даже во сне меня преследуют призраки окружающего мира.

Ничего не хочу. Вообще ничего не хочу. Абсолютно ничего не хочу. Значит, буду тут лежать.

Проходит какое-то время. Я ничего не делал и не думал – лежал, смотрел в потолок без всяких мыслей в голове. Ничего не хотел и не думал. Ничего не желал и не понимал. Ничего, абсолютно ничего.

Как же меня тошнит тут находиться и изобретать себе развлечение, чтобы вы знали! Как же мне надоедает пытаться создать для самого себя иллюзию, видимость того, что что-то начинает иметь смысл. Я трачу своё время ни на что, потому что его не на что тратить. Я не хочу писать диплом, в этом нет смысла. Я не хочу играть, в этом нет смысла. Не хочу дрочить, в этом нет смысла. Не хочу есть – в этом смысл есть, но на этот смысл не хватает денег. Не могу общаться хоть с кем-то. Гнию и лежу заживо, и если я скоро преставлюсь перед богом, то никто об этом даже не узнает.

Я снова сажусь за компьютер, открываю записную книжку, пытаюсь работать над дипломом, но не получается. Я постоянно отвлекаюсь либо на интернет, либо на безмерную усталость от самого себя. Работа не продвигается, и ближе у ночи я отправляюсь ужинать. За ужином смотрю телевизор – эпидемия набирает обороты. Меня это уже не волнует.

Закончив с ужином, ложусь спать. За сегодня я написал лишь две-три строчки в выпускной работе. Ужасный прогресс, попросту ужасный. В постели я ворочался очень долго с одного бока на другой. Болела голова, болели суставы, а сон в глаз не шёл. Даже когда обнял одеяло и стал его гладить, легче не стало.

***

В субботу моё существование продолжается, хотя это не надо вообще никому – ни мне, ни… я запнулся в своих мыслях. А кто ещё, кроме меня самого, ныне беспокоится о самом себе? Вообще никто не беспокоится. Это не нужно никому, особенно не нужно было мне. Тогда зачем я продолжаю вставать? Зачем превозмогаю эту головную боль? Зачем продолжаю бороться? Зачем что-то всё ещё пытаюсь делать? Ради какого-то будущего, в котором что-то меня ждёт?

Я посмотрел на календарь. Четырнадцатое марта. Мать умерла всего две недели назад, а я за эти две недели уже начинаю сомневаться в необходимости продолжать жить. Как же впереди много времени. Как же впереди нестерпимо много времени. Как же впереди чрезмерно много времени. Чрезвычайно много. Необоснованно много.

Встаю. В висках всё ещё покалывает. Умываюсь. Иду на кухню. Таблетки пить не буду – не настолько уж сильно болит голова. Возвращаюсь в комнату. Включаю компьютер. Начинаю играть. Играю час. Играю два. Играю три. Начинаю сидеть в интернете. Листаю сайты. Залезаю в соцсети, надеясь на что-нибудь. Никто ничего не пишет. Сажусь работать над дипломом, но моментально устаю от этого. Пытаюсь ходить по квартире – всё ещё бесполезно. Надоедает. Тошнит. Бесит. Злит. Надоело. Как же это всё мне надоело.

Мог ли я что-то изменить прямо сейчас, когда весь мир летит в пропасть? Могу ли я хоть что-то поменять, чтобы как-то избавить себя хоть от чего-то? Я выйду на улицу, и куда пойду? Некуда и незачем идти. Страны все в панике уходят на изоляцию, и Россия не станет исключением, это лишь вопрос времени. Кто со мной общаться-то будет? Никто не будет, и незачем не с кем общаться. Бессмысленно, всё бессмысленно.

Как же меня бесит это всё.

Я отправляюсь на кухню и делаю себе ужин. Смотрю новости. Всё больше и больше заболевших, настроения по всему миру панические. Скоро заболевших уже станет два миллиона. Уже почти миллион за одну лишь неделю – это не может не пугать. В какой-то момент думаю, что если всё человечество выкосит эпидемия, то даже не так уж обидно будет за проёбанную жизнь. С тоской смотрю на календарь. Я понимаю, что теперь жду учёбы как праздничных дней, ведь тогда я смогу хотя бы ещё раз побыть в обществе. Никогда не думал, что буду тосковать так сильно по человеческому обществу.

***

В воскресенье пришло понимание того, что времени уже не осталось. Проснулся и обнаружил, что ни голова не болит, ни температуры нет. Возможно, я уже выздоровел, а, может, болезнь просто перетекла в другую форму. Главное, что ничего, вроде бы, не болит, так что умываюсь, а потом иду на кухню, чтобы посмотреть, чем могу заняться сегодня. Вспоминаю, что стирал бельё и что одежда ещё сушится. Наверное, нужно будет её потом сложить и приготовить к глажке, но… Что-что, а гладить я толком и не научился, так что, может, обойдусь без этого.

На кухне особо делать нечего, и у меня нет времени сидеть на кухне. Я возвращаюсь в комнату, включаю компьютер, проверяю соцсети (никто ничего нигде не пишет), затем открываю файл с выпускной работой и начинаю работать. Я отвлекаюсь, иногда делаю длинные перерывы на то, чтобы смотреть бессмысленно в пустоту, но вот настала ночь, а я продвинулся в лучшем случае на одну страницу. Смотрю на время – восемь часов вечера. Понимаю, что нужно ускориться, чтобы хоть что-то довести до ума. Откладываю в сторону всё, что можно, и сосредотачиваюсь на написании выпускной работы. В какой-то момент я настолько увлекаюсь работой, что процесс написания мне даже начинает приносить какое-никакое удовольствие. Попытка сделать всё сразу, как надо, размышления над формулировками, составление диаграмм, таблиц, простенькие расчёты – всё это меня затягивало и погружало в процесс. В какой-то момент я начал чувствовать, как на меня наваливается сон, но я тряс головой, словно пытаясь вытрясти из себя всю сонливость. Я знаю, что нужно немного потерпеть, и настанет миг, когда мой организм прекратит попытки заснуть и обретёт второе дыхание. Это «второе дыхание» настало в час ночи, и уже с тех пор я смог полностью погрузиться в работу. Теперь у меня оставались считанные часы на то, чтобы довести работу хоть до какого-то состояния. Я не обращал внимания на то, что уже много часов ничего не ел, что так ожидаемое мной второе дыхание работает не так хорошо, как мне хотелось бы, что у меня начинает снова болеть голова. Не сделаю работу сейчас – не сделаю уже никогда. А ведь я пытался сделать всё сразу! Что же не так пошло опять!..

В какой-то момент я услышал звук будильника, а затем машинально посмотрел на время, как-то забыв, что если звенит будильник, а мне надо к первой, то время шесть тридцать. Часы на компьютере и в самом деле показывали шесть тридцать утра, никакого сюрприза. Я понял, что пора закругляться и отправляться в университет с тем, что есть. Отключив будильник, ещё раз пробежался глазами по всей работе. Вроде бы этого должно хватить, так что вставляю использованные листы, отправляю всё в печать и иду умываться. В ванной я всё же решаюсь рассмотреть своё лицо поближе. Без очков видно, что у меня кошмарные синяки под глазами, словно меня били в лицо несколько часов кряду. Большие синие мешки заметны даже в очках, которые их хоть как-то оттеняют, а без них они слишком хорошо видны. Я не брился уже несколько недель, и за это время умудрился отрастить что-то вроде бороды. Волосы топорщатся во все стороны. Вид у меня откровенно непрезентабельный, запущенный. Впрочем, на такую ерунду у меня нет сил и желания. Чищу зубы, возвращаюсь в комнату, убираю распечатки в рюкзак и продолжаю собираться. Оделся, после чего сел на кровать, чтобы подумать о своём текущем состоянии в жизни.

– Да нихуя хорошего нет, – ответил я самому себе на фразу «текущее состояние в жизни».

Это была моя первая реплика с четверга.

Я закончил собираться. Подумал, что в это время мама хлопотала бы на кухне, собираясь на работу. Я бы с ней позавтракал, но сейчас этого всего нет. И не будет никогда. Ничего и ни за что не будет прежним, как раньше. Ничего и никогда.

Я поднимаюсь, тащу рюкзак к выходу, надеваю куртку, обуваюсь.

– Я пошёл, – говорю пустоте и, включив музыку в наушники, выхожу из дома.

***

У меня на руках был студенческий проездной, но в метро я расплатился обычной транспортной картой, и на то была веская причина: безлимитный проезд по студенческому проездному действует до последнего числа месяца, независимо от того, когда именно ты его оплатил. Ты можешь заплатить четыреста с чем-то рублей тридцатого марта, но уже первого апреля надо будет ещё раз покупать проездной, и платить всё те же четыреста рублей. Так что рассудил, что дешевле будет докатать те пятьсот рублей, что я уже положил, а студенческий проездной оставить до апреля. Да и до апреля надо будет прикинуть, насколько экономически выгодно им пользоваться, если из дома буду выбираться два-три раза в неделю.

В университет приехал, как и всегда, самым первым. В дороге читал новости. Сегодня произошёл катастрофический скачок числа заболевших. Ещё вчера было почти два миллиона, а теперь – все три миллиона. В России уже две тысячи заболевших. Правительство начинает экстренно вводить первичные меры. Министерство здравоохранения уже постановило соблюдать дистанцию полтора метра, избегать рукопожатий, объятий, поцелуев и прочих контактов. Тут я был спокоен – последний семестр моя жизнь представляет собой непрекращающуюся самоизоляцию и дистанцирование, я уже не помню, когда пожимал кому-то руку в университете. Школьников уже отправили на каникулы. Похоже, пришло время карантина. Эпидемия (хотя по масштабам это уже пандемия) стучится в наши дома.

Сел на своё место как можно дальше ото всех возможных визитёров и стал терпеливо ждать дальнейших событий. Пришла Снежана. Она заметила меня и, никак не отреагировав, села на своё место. Через пару минут в кабинет зашёл Прокофьев Георгий. А через минуту зашёл Бедуинский Сергей.

– О, здоров! – сказал Сергей Жоре и протянул руку.

– Э, слушай, не надо, а? – Прокофьев рассмеялся. – Читал новости? Нельзя теперь руки пожимать.

– Ой, да от одного рукопожатия не будет, – сказал Сергей, и они обменялись рукопожатиями. – И вообще, мы же только руки пожмём. Ни обниматься, ни целоваться не будем.

– Да, это было бы странно, – согласился Георгий.

Следующим в кабинет зашли Шульц и Зинченко. Инна сразу сказала:

– О, привет, мальчики! – и распахнула руки для объятий, но Сергей сказал:

– Не, никаких объятий и поцелуев, в новостях же сказано, что нужно от них воздержаться.

– Да, мы тут за безопасность и предохранение! – Прокофьев закивал настолько серьёзно, что даже я невольно улыбнулся. А что ещё делать перед лицом пандемии? Правильно, посмеяться, пока не стало слишком поздно.

В итоге они, конечно, обнялись с девчатами. Они сели, после чего Инна спросила:

– Снежана, ты не слышала ничего про то, уйдём ли мы на карантин?

– Мне пока не сообщали, – ответила она. Я заметил, что Снежана сидела не с электронной книжкой в руках, а с телефоном, что на неё не очень похоже. – Но МГУ уже точно ушло на карантин. И ещё Плехановка. Финашка ещё держится, как и Вышка. Но, думаю, их дни сочтены, и со дня на день начнётся карантин.

Я не мог не заметить, как все вузы, которые назвала Снежана, являются экономическими в той или иной степени. Когда мы с ней встречались, она не отличалась обширным кругом друзей. И если упоминание Финансового Университета я могу объяснить тем, что Снежана познакомилась с Алёной, то упоминание других вузов… Впрочем…

Впрочем, я тут залез только что в сводку новостей и обнаружил, что все эти вышеперечисленные вузы стоят первыми в списке университетов, которые закрылись на карантин. Так что… Но всё равно у меня возникло ощущение, что Снежана ищет другие варианты продолжения обучения, кроме как наш университет. Вполне возможно, это ощущение истинно.

– О как, – сказала Инна. – Хотя мы-то вряд ли уйдём на карантин в ближайшее время. Это же наш вуз, когда у нас всё было как у людей?

Я не знаю, что именно вы все считаете «как у людей», потому что, как по мне, у нас обычно всё как у людей. Правда мне не с чем сравнивать.

Пришёл Дима, который с парнями обменялся рукопожатиями. Пришли Настя с Маргаритой, а скоро зашли и Вика с Катей. Кабинет наполнялся людьми, и народ довольно вольно следовал рекомендациями нашего министерства здравоохранения. А тема разговора была одна – коронавирус.

– Кстати об этом, – посреди этого обсуждения Дима неожиданно сказал эту фразу. – Как там Виталий?

– Он вернулся, но ещё на карантине, – сказала Инна. – Он утверждает, что полностью здоров, и что ему карантин не требуется.

– Он дурак, да? – сказала Эмма. – Бессимптомных людей ещё никто не отменял, в конце концов.

– Ой, да нашли из-за чего панику разводить, – фыркнул Ханданович.

– Не знаю, в одной только Европе уже двадцать пять тысяч человек скончалось, причём всего за полторы недели, – сказал Дима. – И это только начало.

– Там же скоро начнётся лавинообразное заражение, – поддержала Диму Жанна.

– Скоро? – съязвила Валя. – Ты новости с утра видела? Ещё вчера было два миллиона, а сегодня – три!

– Что, серьёзно? – опешила Жанна. – Охренеть…

– Интересно, будет десять миллионов заражённых по всему миру к концу месяца? – поинтересовалась вслух Таня.

– К концу недели тогда уж, – Валя нервно рассмеялась.

– Главное, чтобы умерших не было столько же, – сказала Инна. – Что-то это всё как-то резко стало несмешно.

Пандемия редко когда бывает чем-то смешным.

Но всё же прекрасно понимаю окружающих. Сбывается какой-то странный сценарий из апокалиптического фильма, где пандемия уничтожает всё население земли. Вряд ли она уничтожит, всё-таки я верю в человечество и силу медицины, но… Меня ничего не успокаивало, я был крайне индифферентен к происходящему, но меня радовало, что Россию пока что всё обходит стороной. Вряд ли это продлится так уж долго, но хотелось верить, что у нас смогут оттянуть момент повальной пандемии на как можно более долгий срок.

И тут в кабинет зашла Гладышева Алина. Когда она зашла, все замолчали и посмотрели на неё. Все следили за каждым её шагом, боясь, как бы она чего не выкинула такого. Она застыла у входа и водила взглядом по всем. В её взгляде читалась ненависть ко всему живому, и главный вопрос – на кого она обратит свой гнев. Она остановила свой взгляд на Насте и Маргарите.

– Суки, – сказала она им. – Предатели. Это вы во всём виноваты!

Настя и Маргарита ничего им не ответили. Это разозлило Алину ещё сильнее.

– ЭТО ВЫ ВИНОВАТЫ! – прокричала она.

– Хватит орать, ты что, тупая? – сказал ей Прокофьев. – Закрой свой рот, гнида, Мансура всё ещё не выписали из больницы из-за тебя, бешеная ты сука.

– Не лезь не в своё дело, – прошипела Алина.

– Гладышева, выйди в коридор и не заходи обратно, – приказала Инна. – И возьми уже себя в руки.

– Вы все меня ненавидите! – заявила Алина.

– А за что тебя любить, чёрт возьми? – сказала Анна.

– Вы мне все завидуете, – ответила Алина. – Вы все мне завидуете, вот и ненавидите. Слабые ублюдки. Вялые ничтожество. Я добилась всего сама, я делала всё сама, а вы у меня всё отняли! Из-за вас меня уволили! Из-за вас я лишилась возможности работать на кафедре! Из-за вас меня исключили из профкома!

– И поделом, – это уже сказала Маргарита. – Ты должна понести наказание за свои…

– А ну закрой свой рот! – Алина, сказав это, подошла к Маргарите. – Ты не имеешь никакого права меня осуждать, вонючая ты блядь! Ты вообще должна сдохнуть, Мартынская, – она посмотрела на свою подругу. – Это ты виновата! Ты – тупая дура, если бы не ты, я бы сбежала! Ты во всём виновата!

Я начинаю понимать, почему Алину никто не останавливает. Смотреть, как человек собственными руками роет себе могилу, а затем с ещё большим остервенением закапывает себя, ужасно весело. Мне особенно приятно наблюдать, потому что раньше в роли Алины выступал я. Теперь – нет. Я рад, что роль беснующегося клоуна перешла кому-то другому.

Алина заносит руку для удара по Маргарите, но та перехватывает руку и отпихивает Алину. Та отшатывается к стене и припадает на неё. Она смотрит на свою руку, которую держали пару мгновений назад, не веря своим глазам.

– Как ты посмела на меня поднять руку?! – сказала Алина.

– Алина, у тебя совсем крыша поехала? – вмешалась в разговор Снежана. – Возьми себя, чёрт возьми, в руки! Хоть немного подумай своей головой! Ты окончательно с ума сошла! У тебя вообще больше никаких моральных ориентиров не осталось! Степень твоего двуличия достигла апогея! Научись ты уже, чёрт тебя подери, понимать, что люди отвечают тебе так же, как ты с ними поступаешь! И они имеют полное право тебя презирать, ненавидеть тебя, если ты ведёшь себя так же! Ты – не центр этого мира, Гладышева, пойми ты уже! Ты ошибаешься, ты совершаешь ошибки, но надо из этого выводы делать, а не дальше усугублять своё положение.

– Не смей мне читать нотации, Морозова, если ты такая вся из себя идеальная, то это не даёт тебе права поучать меня! – заявила Алина. – Ты всегда любила Виталия, всегда хотела его отнять! Сука! Ненавижу! Ты всегда мне завидовала! У меня был нормальный парень, не то что твой…

– Ты на своём Виталии окончательно помешалась, – продолжила Снежана. – Ты теперь только и можешь думать о том, что ты принадлежишь ему и что вокруг тебя одни враги! Ты сошла с ума от любви, пойми уже!

– Он сказал, что мы поженимся, когда поступим в магистратуру! – воскликнула Алина. – Он сказал, что мы поженимся! Я выйду замуж, а вы – нет! Я выйду замуж! ЗАМУЖ!!! Так что не смей его оскорблять, сука!

Вот, значит, какой трюк использовал Виталий, чтобы сделать её своей. Знал, что для Алины замужество – главная мечта и цель всей её жизни. Он посадил Алину на иглу замужества, и теперь она будет делать всё, чтобы этой мечты добиться. Даже если её свадьба пройдёт на пепелище её собственной жизни, она примет эту цену как достойную.

– Господи, зачем надо было, чтобы вы сошлись?.. – проворчала Снежана, а затем она неожиданно повернула ко мне голову и посмотрела на меня. Я поначалу не могу расшифровать этот взгляд, а потом до меня дошло.

Снежана говорит, что это всё произошло по моей вине. Не наори я на Алину тогда, перед экзаменом, Виталий не бросился бы её выручать. Ничего бы этого не было, не соверши я ту роковую ошибку.

Тут Алина увидела меня и прошипела:

– Вот ты где…

Я сразу напрягся. Теперь на меня смотрели все присутствующие, а я перебирал в голове всё, что наделал в своей жизни, что Алина мне могла припомнить.

– Что застыл, поджав хвост? – Алина рассмеялась смехом безумца. – Ты в постели был таким же жалким червячком. Дрожишь от страха и от бессилия! Тошно смотреть!

Я секунду слышал тишину своих мыслей, а потом до меня не дошёл весь смысл сказанного ей. Она поняла, что полностью увязла в грязи, и решила меня отправить на дно, рассказав о нашей попытке друг с другом переспать.

– Какая ещё постель? – я ужаснулся тому, насколько хриплым был мой голос. Надо думать – я почти не разговаривал в последние дни. – Что ты несёшь, Алина?

– Этот кобель, лишившись Снежаны, пошёл трахать меня, но не справился! – сказала Алина. – У него даже хер не встал! И как этот импотент вообще мог трахать Снежану?

– Алина, ты бредишь, – сказал я. – Не перекладывай свои фантазии на реальный мир.

Я старался взять себя в руки. Я должен вести себя так, будто Алина меня голословно обвиняет, и…

– По-моему, кто-то из вас двоих врёт, – сказала Инна. – Но я не понимаю, кто.

– Ой, да похуй вообще, нашли, о чём думать, – сказал Бедуинский. – Гладышева, ты можешь просто взять и пойти нахуй, а? Ты заебала. Твоё бешенство матки уже всех заебало. Блядь, иди ты уже к Протопопову в его хату и еби его, а не нам – наши мозги.

Думаю, никто не поверил, что я с Алиной пытался заняться любовью. В конце концов, Алина так же голословно обвиняет Снежану в том, что она у неё парня уводит. С чего бы хоть кому-то в этой аудитории верить хоть единому её слову?

Я посмотрел на Снежану. Та хранила невозмутимое выражение лица, но кто его знает, что она думала о моей потенциальной измене. Но ведь она знала, что мы не могли с Алиной заниматься сексом в пятом семестре. А потом мы расстались. Но я всё ещё считаю, что не должен быть ни с кем, кроме Снежаны. Я всё ещё считаю себя обязанным ей всем тем счастьем, что у меня было. Считайте меня наивным и глупым идеалистом за это.

Алина стала гневно скрести основания корней своих волос, словно ополоумевший архиепископ лени. Ещё немного и она начнёт кусать свои пальцы. Верещать о любви она уже начала. Она уже не могла ни о чём внятном думать, так что, тряхнув головой, забирает сумку и удаляется из кабинета. Я как-то запоздало понял, что нас всех от реакции со стороны преподавателей спасало только то, что в восемь утра в корпусе нашего факультета нет никого, а уборщица, должно быть, ушла достаточно далеко, чтобы ничего не слышать.

Когда она удалилась, все вздохнули с облегчением. Я откинулся на своём стуле, искренне надеясь, что скоро все забудут про то, что наговорила Алина… и, к счастью, так и вышло.

– Совсем с головой перестала дружить… – сказала Аня.

– Она с ней и не дружила, – заметил Сергей.

– Что же в ней Виталий-то нашёл… – говорила Инна.

– Надеюсь, мы уйдём на карантин и друг друга больше не увидим… – заметил Дима.

Никто про меня не вспоминал, и я был чертовски благодарен за это.

Первая пара прошла, и на ней Снежана выступила с каким-то докладом. Оказалось, что среди тех, кто писал этот доклад, записан и я, и ещё треть нашего потока. Добролюбову было на это глубоко по барабану. Нам тоже.

После окончания занятия мы разошлись кто куда, но я сразу пошёл в сторону кабинета, где пройдёт следующая пара. Я туда пришёл первым и сел куда подальше. Бессонная ночь уже давала о себе знать, и меня начинало вырубать. Так что я попросту положил голову на парту и закрыл глаза. Уже через несколько минут я стал чувствовать это непонятное ощущение того, как я засыпаю, но продолжаю ощущать вокруг себя мир и более-менее слышать происходящее. Вот стали заходить люди в кабинет, но кто – я не видел. В какой-то момент открыл глаза и стал следить за происходящим. Были всё те же, что и на прошлой паре. Алины не было.

Однако через минуту в кабинет зашли двое: Алина Гладышева и Виталий Протопопов, причём последний даже не носил ради приличия маску или что-то типа того. Они вдвоём сели ближе к доске (я мысленно подумал, что это слепая зона со стороны двери), и сразу же одна часть моего потока вскочила на ноги, а другая насторожилась.

– Виталий, уходи, – сказала сразу Инна.

– Вы зачем обижаете мою Алину? – он покровительственно обнял Алину и прижал к себе.

– Убирайся вон, – приказала Инна ещё раз. – Виталий, ты заразный.

– Я не заразный! – запротестовал он. – Я прошёл это ваше тупое обследование, у меня нет вируса! Я не должен соблюдать ваш чёртов карантин! Это нарушение моих прав! Это против конституции!

– Это твоё здоровье, идиота кусок, – сказал Дима. – Забирай Алину и уходи отсюда.

– Я не уйду, пока вы не принесёте извинения передо мной и Алиной, – сказал Виталий.

– Уйдёшь силой, – ответил Дима.

– Да угомонитесь вы все, господи ты боже мой! – воскликнула Снежана. – Протопопов, дуй домой и не подвергай риску ни себя, ни окружающих. Медицинские предписания созданы не идиотами! Алина, не буянь. Можешь просто взять и не буянить и не творить ерунду хотя бы один учебный день? Это так сложно? Вас всех это тоже касается? Вы можете хотя бы один треклятый учебный день не делать абсолютно ничего такого, что заставляло бы меня жалеть, что учусь с вами? Вы можете все хотя бы один треклятый учебный день доучиться без эксцессов! Вот как было хорошо, когда Алины не было. Вы все сидели, учились. Но нет! Пришла Алина, и вы все с цепи сорвались! Всё, хватит! Шульц, урезонь свою Клику. Дима, опусти стул! Алина, просто сядь и молчи! Виталий, пошёл вон! Алина столько дров наломала…

– Не смей нами командовать, – ответил Виталий.

Пауза. Снежана очень тяжело вздохнула. Этим вздохом она явно пересматривала целесообразность всех принятых когда-либо решений.

– Упёртые бараны, – только и сказала она. – Вы все.

Увещевания не помогут, Снежана. Люди не понимают слов, они понимают лишь один язык – язык боли и ненависти.

Никто не хотел учить Виталия и Алину боли. Пока они не ощутят боль, синяки, ушибы и переломанные кости, они будут считать неуязвимым. Люди начинают понимать приказы, только если их отстегать кнутом до потери рассудка. И если никто не научит Алину и Виталия боли…

Это сделаю я.

Я поднимаюсь и иду в их сторону. Кабинет погружён в тишину. Все молча смотрят на то, как я иду в их сторону. Мне терять уже совершенно нечего. У меня за душой теперь только мой пустой дом. А в СИЗО, поди, ещё и кормить будут. За побои срока не дадут, а меня ещё могут просто отправить на общественные работы.

Я не дохожу – меня хватает чья-то рука. Поворачиваю голову – это Снежана меня схватила и держит, причём держит не так уж крепко, но я всё равно не могу и шага сделать.

– С ума сошёл, идиот? – сказала мне Снежана. – Ты что, идёшь их бить, что ли? Они этого недостойны! Хочешь сесть в тюрьму из-за этих двух дураков? Одумайся, что твоя матушка скажет на это?!

– Ничего не скажет, – шепчу я и, вырвав руку, возвращаюсь к себе на место. – Ничего не скажет, – повторяю я себе под нос и, положив голову на парту, проваливаюсь в сон.

Меня разбудил голос преподавателя на перекличке. Я с трудом смог поднять голову, когда назвали мою фамилию. Я откликаюсь, после чего снова проваливаюсь в сон, и на дальнейшие события никак не реагирую. Организм отчаянно пытается восполнить дневную норму сна, и я ему в этом потворствую.

Всю пару я откровенно спал. Не было ничего слаще, чем находиться в этой странной дремоте. Я чувствовал, что отдыхаю, что набираюсь хоть каких-то сил. Мне уже было давно насрать, о чём лекция, главное, что я мог поспать ещё полтора часа перед тем, как придёт время докладывать Юрьевой о своей выпускной работе.

Под конец пары я смог более-менее прийти в себя, и когда преподавательница объявила окончание пары, я смог даже встать и пойти в другой кабинет. Я даже не обратил внимания, тут ли Алина с Виталием. Я просто перебрался в другой кабинет и продолжил спать, но уже в другом месте. Однако сейчас я дремал и всё-таки слышал кое-какие разговоры, из которых понял самое главное: с завтрашнего дня в университете начинается карантин, пока что до конца этой недели.

Я даже не знал, радоваться мне или печалиться. Мне не придётся никуда ездить и, тем самым, я буду экономить деньги на поездку. Плюс за эти каникулы можно будет выспаться или что-то сделать. Вот только… Я окажусь наедине с самим собой, и мне нужно будет попросту не сойти с ума в четырёх стенах. И я не был уверен, что справлюсь с этим.

Когда началась третья пара, ко мне обратилась преподавательница:

– Ты здоров? Температуры нет? Может, тебе нужно домой поехать?

Я с трудом поднял голову и отрицательно мотнул головой. Нет, никакого «домой», меня ждут ещё две пары.

Впрочем, преподавательница решила не продолжать со мной разговор, так что я пристроился на задней парте и продолжил спать. Значит, уже в эту среду я ни в какой университет не поеду. И, возможно, в пятницу не поеду никуда к Юрьевой. И ни на какое предприятие точно не поеду. Вот и прекрасно. Меньше выбираться на улицу – меньше тратиться на что-либо. Значит, смогу протянуть до конца месяца. А там видно будет… Если, конечно, к концу месяца мы все не умрём.

Пара закончилась, и я пошёл в другой корпус. Осталась одна пара, а потом – консультация с Юрьевой, а затем – домой, отсыпаться. И, похоже, нужно будет остаться в доме на ближайшее время на очень долгий срок.

На входе в другой корпус меня ждал сюрприз – меня остановил охранник и сказал:

– Нужно померить температуру.

Он наставил на меня термометр в форме пистолета и приставил ко лбу. Через пару секунд он оторвал термометр от моего лба и взглянул на показатели.

– Тридцать три, проходи.

При тридцати трёх градусах температуры нужно в больницу класть! Что вам за дерьмовые термометры выдали? И когда успели? Ещё утром ничего такого не было!

Впрочем, ладно. Нужно будет мириться с этими новыми правилами игры. Я добрался до входа в кабинет и сел в коридоре. Он был заперт, так что мне не оставалось ничего, кроме как сесть и терпеливо ждать преподавателя. Скоро в коридоре стали появляться мои товарищи по потоку, которые очень оживлённо обсуждали нововведения.

– Мне намерили тридцать два градуса! – гордился Дима.

– Это температура трупа, как по мне, – сказал ему Артём.

– Не, у трупа была бы температура окружающей среды, но при тридцати двух всё равно живётся плохо, – возразила ему Вика.

– Что за идиотизм с проверкой температуры? – ворчала Инна. – Всё равно ведь у них этот градусник не работает как надо.

– Да и завтра мы никуда не пойдём, – дополнила Аня.

Снежана же обогнула всех и встала рядом со мной. Я поднял глаза вверх, но Снежана на меня даже не смотрела.

Покой и порядок нарушило второе пришествие Виталия и Алины народу. На этот раз мы все были в узком коридоре, так что если Виталий и был потенциальным разносчиком болезни, то теперь он точно мог нас всех тут перезаразить. Никто ничего им не говорил. Они стояли далеко ото всех, а потом Виталий взял Алину за руку и прошёл по коридору. Я испугался, что они сейчас остановятся напротив меня, но они просто прошли мимо меня. Я ненадолго задержал дыхание, остерегаясь Виталия. Кто его знает, прокажён он или нет. Не хочу заболеть коронавирусом, хотя, полагаю, если заболею, то меня положат в больницу, а там хоть кормить будут. Алина и Виталий прошли куда-то дальше по коридору в какое-то глухое место, которое я присмотрел в первый учебный день восьмого семестра. Возможно, они хотят там уединиться для романтических целей. Через полминуты, когда они скрылись, в их сторону выдвинулась часть Клики: Инна, Анна, Сергей и Георгий. Это меня насторожило – а этим-то что там понадобилось? Заметив это движение, сразу за ними пошли Настя с Маргаритой, а потом Снежана обогнула меня, я вскочил на ноги, поспешил за ней, и в итоге весь поток поплёлся в ту сторону.

Как я и предполагал, Алина и Виталий стояли на странном возвышении, которое имело место быть в этом тупичке. Никуда конкретно эта небольшая лесенка с площадкой не вела, она просто была здесь для каких-то целей. И на этой лесенке разыграется третий, заключительный акт сегодняшнего представления «Возвращения блудной Гладышевой».

– Мы в тебе, Алина, разочарованы, – сказала Инна. – Я знаю, что ты пытаешься влиться в нашу компанию, творя всякую ерунду как бросание бутылок, бесконечные провокации и всякое такое, но ты же понимаешь, что этим ты репутацию себе не улучшаешь, а наоборот, втаптываешь в грязь окончательно и бесповоротно. Если ты думаешь, что тебе нужно с нами подружиться, чтобы стать ближе к Виталию, то я этого не понимаю. Встречайся с ним, господи, а к нам не лезь.

– Я не пытаюсь с вами подружиться! – сказала Алина. – Я просто доказываю тебе, Шульц, что Витенька правильно сделал, что послал тебя, дуру такую, нахуй. У тебя же вообще был парень из твоего родного города, а ты его бросила ради Вити, так что он правильно сделал, что бросил, потаскуху такую, нахуй.

Я же бросил взгляд на Виталия. Кем он ощущает себя в этой ситуации? Как он себя сейчас ощущает? На чьей стороне его симпатии? Ради чего он ввязался в это и на что рассчитывает? Что именно он задумал?

– Не оскорбляй других людей, Алина, – приказал он голосом, каким хозяева пытаются образумить лающую собаку. – Это некрасиво.

– Они это заслужили, – сказала Алина. – Они всегда не любили меня, оскорбляли меня за моей спиной. Они должны поплатиться. Они у меня всё отобрали и отняли, это они виноваты.

– Мне это надоело, Алина, – сказал Виталий. – Ты немедленно берёшь себя в руки и перестаёшь вообще хоть с кем-то ругаться. Я что, должен из-за тебя краснеть каждый день?

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать? – Алина сразу перевела гнев на своего парня. – Да я ради тебя на такое готова пойти, а ты это не ценишь! Нахал! Хам! Козёл! Как ты смеешь говорить со мной как мои родители?! Не смей так говорить! Не смей!

Интересно, Алине так же родители в своё время говорили? «Не позорь нас, мы не должны краснеть из-за тебя». Наверное, её эти слова тоже выводят из себя. Её выводит из себя почти всё то, что ей напоминает о плохом отношении со стороны родителей. Обиженный на весь свет ребёнок, который к себе требует непозволительно много. Алина всегда хочет любви, но ищет не там и не с теми людьми.

– Я желаю тебе лишь блага, – устало сказал Виталий. – А теперь, Алина, успокойся, и мы сможем пойти на пару учиться.

Я всё больше убеждаюсь, что он играет какую-то долгосрочную игру, но какую, я не понимал. Я чувствовал, что Алина ему нужна для какой-то махинации, а вовсе не потому что он от неё без ума. Но не понимал цели и задачи этой махинации.

– Я не буду с ними учиться! – Алина ткнула в нас пальцем. – Они у меня отняли всё, что у меня было, а теперь они хотят увести тебя у меня!

– Никто никого не хочет увести, – втолковывал ей Витя. – У тебя тут нет врагов…

– Нет врагов? – Алина сардонически рассмеялась. – Морозова, Смолова, Мережко, Юнусова, Мартынская, Школьник, Тузова, Воробьёва, Тагор, Шульц, Зинченко, Нечаева, Тишина, Бердяева, Малышко, Брусенцова, Овсова, Карташёва, Шестакова, Миронов, Шарафутдинов, Оганесян, Клушевский, Дмитриев, Бедуинский, Прокофьев, Ханданович – вокруг меня одни лишь враги!

Я удивлён, что в этом монологе не всплыла моя фамилия. Возможно, она про моё существование попросту забыла.

Алину несло:

– Морозова завидует тому, что у меня есть и есть душа, а не гнилая ледяная хуйня; Смолова завидует тому, что у меня есть ты, ведь она тоже претендовала на тебя; Мережко завидует тому, что я милая, худая и стройная, а не жирная тупая блядь с рынка; Юнусова завидует тому, что я порядочная девочка, а не блядь; Мартынская завидует тому, что я учусь лучше всех; Школьник завидует тому, что я хожу в университет, в отличие от неё; Тузова завидует тому, что у меня такой хороший и замечательный парень, а не то что Миронов; Воробьёва завидует тому, что я незаурядная личность, а не какая-то серая мышка; Тагор завидует тому, что у меня нормальная внешность, а не какая-то смуглая ерунда; Шульц завидует тому, что я у неё увела такого парня, как ты, прямо из-под её носа; Зинченко завидует тому, что у меня хороший и покладистый характер; Нечаева завидует тому, что мой парень существует, в отличие от её вымышленного якобы супер-пупер-математика из МГУ, да кто вообще видел этого парня, кроме этой поехавшей бляди; Тишина завидует тому, что мой парень не какой-то там алкоголик или пьяница, а нормальный парень; Бердяева завидует тому, что я девушка, а не швабра с обоссаной мочалкой вместо волос; Малышко завидует тому, что я всё закрываю вовремя, а не как она постоянно мыкается по хвостовым сессиям и только повякивает из-за угла как ебливая тупорылая собачонка; Брусенцова завидует тому, что у меня нежные и шелковистые волосы, а не сальная поебень на её тупой некрасивой блядской башке, как бы мне тут один уебан не пытался доказать, что она красивее меня; Овсова завидует тому, что у меня хоть сиськи есть, а не как она, худая и тощая как дохлая корова; Карташёва и Шестакова завидуют тому, что я – натуралка, а не лесбиянка; Миронов завидует тому, что я – сильная и независимая женщина, которая не гуляет по парням, так что он в меня никогда не засунет свой член; Шарафутдинов завидует тому, что я существую, что я умею радоваться и знаю, что такое – жить, а не нести бессмысленную тупорылую хуйню, этот уёбок считает меня недостойной, да я ему на лицо насру; Оганесян завидует тому, что хоть он и тупорылый качок, но мне нравятся худенькие мальчики, а не мелкие и толстые дебилы; Клушевский завидует тому, что не все девочки текут от его охуенно несмешного чувства юмора; Дмитриев завидует тому, что у него в девушках толстая хавронья Мережко, а не изящная и хорошенькая я; Бедуинский завидует тому, что я умею жить жизнью, а не просирать на всякую поебень; Прокофьев завидует тому, что я знаю, зачем живу, а не просто бухаю и курю дрянь, как он; Ханданович завидует тому, что его девушка – унылая пиздень, а не такая, как я. Мне все завидуют, Витя, понимаешь, абсолютно все! Я – настоящая богиня! Я – лучшая! Я – королева! Я – твоя! Ты должен прыгать от счастья, что есть такая, как я, а ты вместо этого мне говоришь гадости. Да если я тебя брошу, то ты ничего не добьёшься, понимаешь?!

С каждой репликой Алины её характер портился всё больше и больше. Это уже не любовь, это уже откровенное помешательство, причём непонятно на чём. Это так на неё действует ближайшее замужество на своём идеальном мужчине? Это так на неё действует то, что она находится под давлением из-за дела по Мансуру? Она, конечно, всегда была взбалмошной и себе на уме, но не до такой же степени! Она так переживает разрыв с подругами?

Все молчали. Виталий смотрел на Алину, думая о своём. Он о чём-то думал, после чего взмахнул рукой, и небольшой коридорчик разорвал звук пощёчины. Он залепил ей такую пощёчину, что Алина отшатнулась от него. Она смотрела на Виталия, и она не верила в то, что произошло.

– Не смей так делать! – закричала Алина, и в следующий миг Виталий схватил её за волосы и мощным ударом припечатал её лицо к стене. Послышался опасный звук, будто что-то треснуло. Затем он ещё раз ударил Алину лицом об стену, держа её за волосы. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Алина даже не кричала от боли.

Понадобилось несколько ударов, чтобы из толпы выбежала Снежана, которая без труда оттащила Виталия от Алины. Та, тем временем, обмякла и рухнула на пол, смотря в пустоту. Снежана же оттащила Виталия в сторону и, схватив за грудки, произнесла:

– Возьми себя в руки, Протопопов! Мне плевать, что она наговорила про тебя глупость, но бить в ответ – это не метод!

– Морозова, ты с ума сошла? – сказала ей Маргарита. – Ты зачем Алине помогаешь после всего того, что она нам наговорила?

– Вынуждена согласиться с Марго, нахрена? – кивнула Инна. – Пусть Алина страдает, она это заслужила.

– Потому что избивать людей неправильно, должен быть хоть какой-то предел, – заявила Снежана. – Всё, чтобы я больше не вспоминала ни о ком из вас в ближайшие дни. Угомонитесь.

– Мне не нужна твоя, сука, помощь, – прошипела Алина, поднимаясь на ноги. – А-а-а… ты просто подмазываешься к Виталию! Конечно же! Он не мог на меня руку поднять, это ты его соблазнила, чтобы он напал на меня! Это ты виновата! И ты же подговорила Маргариту и Настю восстать против меня! Ты – мой главный враг, Морозова!!!

Снежана выглядела так, будто уже пожалела, что решила помочь Алине. Однако она лишь тряхнула головой и успела уйти прежде чем Алина схватила руками воздух, где пару мгновений назад были волосы Снежки, и Алина, потеряв равновесие, рухнула с лестницы прямо под ноги Снежаны, которая прошла сквозь толпу к кабинету, будто говоря, что сделала всё, что было возможно в её силе.

Алина поднялась на ноги и попыталась побежать за Снежаной, но ей сразу же схватили под руки Дима и Артур.

– Пустите, скоты, хватит помогать Морозовой, суки! – Алина брыкалась, билась в истерике и пару раз пыталась даже кого-то ударить в пах, но тут Виталий подошёл к Алине и похлопал по плечу.

– Алина, пошли домой, – сказал он. – Тебе не нужен никто, кроме меня.

– Да-а-а-а… – Алина сразу же бросилась Вите на шею и, обняв его, поцеловала в щёчку.

Виталий пошёл в сторону лестницы вниз. Надеюсь, они выберутся достаточно быстро, чтобы мы с ними сегодня больше не увиделись.

Однако у лестницы Алина остановилась и заявила:

– Я тебя уничтожу, Морозова! Я проклинаю тебя! Я сделаю всё, чтобы ты была несчастлива! Чтобы дети твои рождались мёртвыми! Чтобы ты даже забеременеть не могла! Чтобы ты сошла с ума под старость лет! Твои знания тебе не помогут, потому что ты – бесчувственная стерва! Чтоб ты сдохла! Чтоб ты провалилась сквозь землю!

Снежана этого не слышала, её тут уже не было. Я постарался уйти отсюда в первых рядах. Больше тут смотреть было не на что. Алина окончательно опустилась на дно, вот только у неё хотя бы будет Виталий, который с ней на это дно отправляется за компанию. А я же… Я же просто получал удовольствие, наблюдая за тем, как Алина окончательно и бесповоротно рассорилась абсолютно со всеми, кто мог её хоть как-то ценить. Мне не жалко.

Оказалось, что Сергеев уже давно как пришёл, и теперь сидел в кабинете и недоумевал, почему пришла одна лишь Снежана. Когда я зашёл, он со мной поздоровался, а когда зашли и остальные, он заметил:

– Я думал, вы решили, что уже с сегодняшнего дня начинается карантин. Но нет, он с завтрашнего дня.

– Что, официально? – решила уточнить Инна, пока все рассаживались по местам.

– Официально, – кивнул он. – Сейчас Борис Эдуардович сидит на экстренном заседании заведующих кафедр, где им рассказывают, как мы будем работать дальше. Скорее всего, на этой неделе у нас будут каникулы, а затем начнётся дистанционное обучение. Но это мы ещё посмотрим. Ладно, а пока – занятие.

Пара прошла, и слава богу. После неё все стали расходиться. Как-то не верилось, что сегодня – последний учебный день перед карантином. Никто и представить себе такого не мог. К этому, может, и шло, но не до такой же степени, в самом деле.

Я уже собирался было просто отправиться в сторону корпуса нашего факультета, как меня неожиданно окликнула Снежана. Я как раз только что вышел из кабинета, где прошла пара, и кроме нас со Снежаной людей почти не оставалось. Я остановился, повернул к ней голову. Она догнала меня. Я стал думать, что же такого я мог натворить сегодня, что ей надо со мной поговорить. А потом вспомнил – Алина сегодня утром что-то такое умудрилась брякнуть…

– Ты к метро? – спросила она.

– К Юрьевой.

– Отлично, мне к Полянскому.

Мы пошли к выходу из корпуса. Я шёл, засунув руки в карманы, и думал о том, что же буду говорить Снежане, если поднимается такой разговор. Я не знал, лгать ли мне ей или же обойтись какой-нибудь безобидной формулировкой. Она ведь наверняка захочет…

– Я же правильно поступила? – спросила она в итоге.

– Когда разнимала Алину и Виталия? – спросил я в ответ, а когда она кивнула, то сказал: – Нет – надо было подождать ещё пару минут, пока Алина не была бы при смерти.

– Шутки шутишь? – вздохнула Снежка.

– Шутки шучу. Ты сделала правильно. Алина – дура, но уж слишком несчастная девушка, незачем её заставлять страдать так уж сильно. И нельзя людям драться между собой. Даже если кто-то этого заслужил. Это правильно, а ты живёшь правильно, верно?

Снежана кивнула. Вот и хорошо. Я не в том положении, чтобы кому-то читать мораль, но… раз меня спросили, я дал ответ.

Мы прошли ещё минуту в тишине, прежде чем Снежана обратилась ко мне с вопросом:

– То, что говорила утром Алина о тебе и ней, это правда?

– А ты как думаешь? – ответил я. – Похожа ли Алина на человека, который бы согласился заниматься чем-то пошлым со своим другом мужского пола, к которому она не испытывает абсолютно ничего, о чём повторяла неоднократно на протяжении долгого периода времени?

– Вот и я думаю, что она просто хочет очернить тебя, сыграв на наивном предположении, что ты мог по ней сохнуть, прости уж такую формулировку, – сказала Снежана. – Впрочем, это всё уже давно как не моего ума дело.

И это меня расстраивает.

Мы дошли до кабинета, где заседают Юрьева и Полянский. Я постучался, заглянул. Была одна лишь Валентина Евгеньевна. Она кивнула мне и сказала зайти. Следом зашла Снежана и сказала:

– Я к Борису Эдуардовичу, он скоро придёт с заседания завкафедр?

– А откуда ты знаешь, что он там? – удивилась Юрьева.

– Григорий Матвеевич сказал, – ответила Снежана.

– Ну, должен быть скоро, – Юрьева выглядела растерянной.

Я сел за стол к Юрьевой, а Снежана – к столу Полянскому. Валентина Евгеньевна сказала:

– Вы лучше скажите, что происходит. А то тут бегают разные преподаватели и утверждают, что завтра начинаются каникулы. Откуда вообще такая информация пошла? А то тут только Борис Эдуардович что-то такое знал, но он убежал на заседание.

– Новость об этом появилась сначала на официальном сайте вуза, потом в официальных группах соцсетей.

– Караул… – женщина вздохнула. – Ладно, вы-то уйдёте на каникулы и будете дурака валять, а мы что?

К сожалению, ни я, ни Снежана не были достаточно осведомлены, чтобы дать ответ на вопрос.

Тут в кабинет заходит Борис Эдуардович, осматривается, замечает нас со Снежкой, после чего говорит:

– Валя, дело швах.

Меня всегда умиляло, когда преподаватели друг к другу обращаются по имени. Не знаю, почему.

– Что такое, Борис? – интересуется женщина.

– Да что, с завтрашнего дня студентов выгоняют домой, а мы ещё неделю ходить будем, – ответил он, садясь за свой рабочий стол. – Пары не проводим, ни с кем не должны пересекаться, да ещё должны будем делать так, чтобы нас на кафедре было как можно меньше преподавателей. Дежурства организовывать будем, не иначе.

– На зачем мы вообще нужны будем, раз студентов нет? – Валентина Евгеньевна задала вполне логичный вопрос. – Что нам, планы учебные составлять тут?

– Наверное, – Борис Эдуардович почесал переносицу. – Ох, ну и бардак же… А со следующей недели вообще будем проводить дистанционно занятия.

– Как я это устроить должна? – охнула женщина. – У меня, смеяться будешь, уже вторую неделю подряд срывается проведения контрольной работы в одной группе. А теперь я её ещё должна и дистанционно провести?

– Зато представляешь, какая студентам радость? – мужчина рассмеялся. – Так, точно, студенты. Морозова, что тебе надо?

– Да, точно, доставай бумажки свои, – сказала мне Валентина Евгеньевна.

Она мою работу проверяла довольно бегло. Замечаний было немного, и уже минут через десять она мне вернула мои распечатки и сказала:

– Ладно, раз такое дело, то тогда за эту неделю у тебя будет предостаточно времени закончить первую часть работы. Так что иди домой и не болей.

Я собрал вещи, попрощался с ней и с Борисом Эдуардовичем, рядом с которым всё ещё сидела Снежана. Та тоже попрощалась со мной и тихо сказала:

– Если что, можешь обращаться…

Я посмотрел на неё, но ничего не сказал в ответ. Вряд ли она подразумевала что-то по-настоящему, когда говорила, что я могу к Снежане обращаться. Я ей и даром-то не нужен, я это и так знаю.

Но всё же…

Я отправился домой. Замечал, что люди уже начали носить маски, а у кого масок не было, то натягивали на нос шарфы. Похоже, уже многие компании начинают переходить на режим повышенной санитарной безопасности. Или же всех напугала весть о двух миллионах заражённых по всему миру. Даже мне передалась эта паника и предчувствие невидимой угрозы.

Осталось одиннадцать учебных дней, если, конечно, они состоятся.

***

Я приехал домой, и дом меня встретил тишиной и темнотой. Переступив порог дома, я усталым голосом произнёс:

– Я дома.

Ответом мне послужила гнетущая тишина. Теперь всегда ответом мне будет гнетущая тишина. Я больше никогда не услышу: «С возвращением». Я вернулся сегодня домой в последний раз. Ближайшую неделю я точно проведу дома, но раз уже пошла речь о дистанционном обучении, то ближайшие две недели. А где две недели, там и третья неделя, затем и четвёртая…

Я помылся с дороги, бросил всю одежду в стирку и переоделся в новую домашнюю одежду. Раз я в ближайшее время никуда выходить не буду, то могу смело сменить гардероб.

Только сейчас я ощутил, насколько сильно устал за этот день. Сегодня было довольно много событий, которые отвлекли меня от того факта, что я чертовски голоден и так же чертовски устал. Но теперь у меня будет предостаточно времени, чтобы выспаться.

Я пошёл на кухню, где сделал себе ужин. Поел, выпил чай, после чего отправился спать. Как же хорошо, что я сегодня выспался, и засну точно очень скоро. Я лежал в постели и думал, что этот карантин поможет всем нам ненадолго забыть друг о друге. Отношения в нашем коллективе накалены до предела, и теперь жизненно необходимо как-то угомониться, а то мы до конца обучения точно друг друга кого-нибудь убьём. Может, на этой самоизоляции Алина успокоится. Или же…

До меня как-то запоздало дошло, что этот карантин означает, что я теперь буду все дни проводить наедине с самим собой, в абсолютной тишине квартиры.

Вот только я даже не догадывался, что впереди меня ждёт одно из самых сложных испытаний в моей жизни – испытание абсолютным одиночеством.

Список персонажей

Мои однокурсники:

Морозова Снежана Александровна – прекрасная девушка с длинными чёрными волосами, голубыми глазами и нежной бледной кожей. Характер стоический, но в глубине души очень нежный. Невероятно одарённая и способная. Крайне начитанная. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Выше всякого рода взаимодействий с однокурсниками. Староста моей группы. Младшая сестра Морозовой Светланы. Моя бывшая девушка. В настоящий момент испытывает такой же серьёзный экзистенциальный кризис и поиск себя, как и я. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Миронов Дмитрий Викторович – красавец-блондин с располагающим к себе характером. Душа коллектива. Мой лучший друг и единственный человек, который понимает меня лучше всех. Встречается с Викой. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Гладышева Алина Денисовна – симпатичная девушка с рыжими волосами и взбалмошным характером. С ней у меня был первый поцелуй на посвяте. Меняет парней как перчатки. Профорг моей группы. Лучшая подруга Насти и Маргариты. В серьёзных идеологических противоречиях со Снежаной. Снова стала встречаться с Виталием, на почве чего начинает в буквальном смысле сходить с ума. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мартынская Анастасия Валерьевна – невзрачная девушка с длинными чёрными волосами. Оказалась на обочине жизни. Лучшая подруга Алины и Маргарита. В активном поиске. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Смолова Татьяна Викторовна – красивая девушка несколько детской наружности с русыми волосами и крайне двуличным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Часть Клики Шульц. Больше не общается с Димой. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мережко Валентина Викторовна – полноватая блондинка с несколько хамоватым характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Встречается с Романом. Часть Клики Шульц. Больше не общается с Димой. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тузова Виктория Викторовна – красивая блондинка с крайне склочным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы и его девушка. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Воробьёва Екатерина Викторовна – похожая на азиатку невысокая девчушка с беззаботным взглядом на жизнь. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Юнусова Ольга Маратовна – эффектная красотка с чёрными волосами и смугловатой кожей. Характер податливый и мягкий. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Часть Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Школьник Ирина Сергеевна – весёлая и абсолютно беззаботно-безалаберная милашка, которая предпочитает тусовки парам. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тагор Сьюзен – обворожительная девушка с индийскими чертами. Лучшая подруга Ирины. Абсолютно не заинтересована в женском коллективе. Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Клушевский Артём Дмитриевич – высокий и поджарый парень со взглядом, устремлённый в будущее. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Шарафутдинов Мансур Махмутович – долговязый и худощавый парень с чёрными кучерявыми волосами. Обладает своеобразным характером и умудрился рассориться с несколькими людьми и вдрызг разругаться с Алиной. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Оганесян Артур Амбарцумович – крепко сбитый парень, занимающийся на профессиональном уровне единоборствами. Отличный, хоть и простоватый, парень. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Параллельная группа:

Шульц Инна Александровна – симпатичная и крайне говорливая девушка. Староста параллельной группы. Лучшая подруга Анны. Неформальный центр притяжения влияния в группе (неглавный лидер Клики имени себя). Растеряла всё былое уважение ко мне. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Протопопов Виталий Денисович – очень худощавый парень с зализанными светлыми волосами. Невероятно высокомерный и эгоцентричный. Считает себя величайшим экономистом, что свет видывал. Считает всех девушек вокруг своей собственностью. Имеет виды на Снежану. Профорг параллельной группы. Член Клики Шульц. Идеал для Алины. Мой личный заклятый враг. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Зинченко Анна Дмитриевна – красивая шатенка. Лучшая подруга Инны. Характер крайне двуличный. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Бердяева Юлия Юрьевна – не самая симпатичная особа с очень стервозным характером. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Малышко Дарья Кирилловна – невзрачная особо с довольно хамским характером. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Брусенцова Наталья Григорьевна – красотка со сбитыми ориентирами. Член Клики Шульц. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечаева Эмма Павловна – довольно симпатичная блондинка. Начитана и эрудирована. Член литературного клуба. Есть парень Коля. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Тишина Маргарита Семёновна – чарующе прекрасная блондинка, которая умудрилась стать изгоем в своей группе. Лучшая подруга Алины и Насти. Поддерживает связи с Димой. Обладает крайне независимым взглядом на происходящее вокруг. Есть парень Паша. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Карташёва Софья Петровна – выглядит как «пацанка» и ведёт себя так же. Свой парень в мужских коллективах. Определённо встречается с Жанной. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Шестакова Жанна Сергеевна – женственная и тихая, ведёт себя как настоящая леди. Определённо встречается с Софьей. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Овсова Анфиса Олеговна – худосочная блондинка с соломенными волосами. Девушка Ивана. Вместе проходили практику. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Ханданович Иван Иванович – невысокий чернявый парень, который, как и Виталий, пробует себя в бизнесе, но при этом в разы человечнее. Неплохо ко мне относится. Парень Анфисы. Вместе проходили практику, что закончилось катастрофой. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Дмитриев Роман Васильевич – парень с бородой и усами, алкоголик и курильщик, в душе полный инженер. Парень Вали. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Бедуинский Сергей Дмитриевич – лысый «браток» с крайне своеобразным взглядом на жизнь. Я его откровенно побаиваюсь. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Прокофьев Георгий Олегович – лысоватый придурок с замашками гопника. Готов «шестерить» любому, кто обладает силой и влиянием. Член Клики Шульц. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Литературный клуб:

Одинцов Виктор Артёмович – симпатичный парень в очках с крайне мягким, невозмутимым и незлобным характером. Мой хороший друг. Основатель и текущий глава литературного клуба. Однокурсник Алексея. Иван Худояров из «Октавы мелодии юности». Парень Лены. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Ферзёв Алексей Владимирович – блондин и красавец (эдакая копия Димы), обожающий чтение и знакомство с интересными личностями. Мой хороший друг. Основатель литературного клуба. Вернулся в клуб. Однокурсник Виктора. Андрей Шахов из «Октавы мелодии юности». Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Перестукина Елена Семёновна – чарующая красотка со сногсшибательной фигурой и потрясающими волосами. Умна, начитанна и интеллигентна. Моя бывшая однокурсница. Основательница литературного клуба. Валентина Котова из «Октавы мелодии юности». Девушка Виктора. Вернулась в клуб. С ней была интрижка в Ступино. Искренне меня ненавидит. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Белкова Яна – напоминающая внешне Эмму девушка с очень высоким пониманием литературы. Школьная подруга Дианы. Придерживается умеренных феминистических взглядов. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Князева Диана – полноватая, но очень жизнерадостная и общительная девушка. Школьная подруга Яны. Обожает чтение. Учится на химфаке МГУ. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Алексеев Константин – крайне активный новенький парень клуба. Ходит в шофёрской кепке. Есть ощущение, что я о нём где-то слышал. Вполне неплохо выглядит. Рядовой член клуба. Бывший Снежаны. Однокурсник Ярослава, учится в магистратуре нашей кафедры. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Колесниченко Полина – довольно миловидная девушка. Окончила исторический факультет где-то за Уралом. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Галенковская Алёна – очень миловидная (почти как Снежана) девушка из Финансового университета. Молодая и наивная. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мещеряков «Пигмей 2» Вадим – ещё один Пигмей. Рядовой член клуба. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Наумова Майя – зрелая и женственная девушка, которая ездит в клуб аж из Дубны. Уже окончила магистратуру и работает. Рядовой член клуба. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечаева Эмма – Анна Сёмина из «Октавы мелодии юности». Перестала ходить в клуб.

Заболотный «Пигмей» Кирилл – однокурсник Вероники. Казимир Болотин из «Октавы мелодии юности». Перестал ходить в клуб.

Карпенко Любовь – магистр физического факультета. Симпатичная девушка. Перестала ходить в клуб.

Прокудина Марина – подруга детства Виктора. Ирина Алексеева из «Октавы мелодии юности». Перестала ходить в клуб. Скоро выйдет замуж.

Знакомые из моей последней школы:

Морозова Светлана Александровна – моя школьная любовь, познакомился в школе. Очень красивая блондинка с карими глазами. Обладает мягким, жизнерадостным характером. Учится на ВМК МГУ. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Шанская Вероника Харитоновна – моя бывшая одноклассница с крайне тяжёлым характером. Внешне напоминает Снежану, пускай и не так прекрасна. Сестра Кристины и Агаты. В ужасных отношениях с родителями. Учится в том же потоке, что Алексей и Виктор. Однокурсница Кирилла. Анастасия Белковская из «Октавы мелодии юности». Некогда ходила в литературный клуб, но перестала по семейным обстоятельствам. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Оболенский Антон Николаевич – один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Трагически погиб, когда спас Снежану и Светлану с Выпускного. Был другом, одноклассником и, возможно, первой любовью Снежаны.

Шанская Агата Харитоновна – одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Не выдержав истязаний, перенесённых на Выпускном, покончила с собой следующей осенью. Была лучшей подругой, одноклассницей и, возможно, первым любовным интересом Снежаны.

Максимов Максим Максимович – чудаковатый парниша, похожий на Битла. Мой бывший одноклассник, бывший в своё время неплохим другом. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Ястребов Ярослав Яковлевич – познакомился в школе, помог мне закрыть первый семестр на физическом факультете. Выглядит как средневековый воитель. Один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Однокурсник Кости, учится в магистратуре нашей кафедры. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Шигорина Вера – невзрачная, полноватая, но крайне добрая и понимающая девушка, моя бывшая одноклассница. С ней я разругался в пух и прах. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Мертезакер Надя – невысокая брюнеточка, подруга детства Светы и её одноклассница. Учится в МГИМО на япониста.

Маркова Маргарита – невысокая блондиночка, выглядящая как куколка. Училась в одной со мной средней школе, но в параллельном классе, ушла в мою последнюю школу после девятого класса и попала в класс Нади и Светы, став их лучшей подружкой.

Сенин Савелий – позабытый мной друг школьных лет.

Мои бывшие однокурсники:

Перестукина Елена – член литературного клуба.

Артемьева Евгения – моя бывшая однокурсница, невзрачная, но хорошенькая девчушка. Была моей единственной подругой на физическом факультете. Вышла из академического отпуска. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

НестероваУльяна – староста моей бывшей группы. Девушка Витаутаса. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Лаукжямис Витаутас – литовец, парень Ульяны.

Ким Аркадий – пухлый парень корейской наружности.

ДроботенкоБорис – занятный парень, с которым у меня были хорошие отношения.

Тарасов Пётр – один из друзей Елены, когда-то даже ходил в клуб.

Другие:

Карякина Александра – эффектная блондинка. Познакомились на физкультуре в первом семестре. Учится на первой кафедре нашего факультета. Иногда общаемся. Подруга Алины. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Чумаков Егор – школьный друг Димы и его подруг детства. Презирает и ненавидит Миронова за всё хорошее, но готов с ним иногда сотрудничать. Парень Тани. Учится на третьей кафедре экономического факультета. Отношения с ним испорчены окончательно и бесповоротно.

Петраева Оксана – староста второй группы третьей кафедры экономического факультета. Внешне напоминает Эмму Уотсон в молодости. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Петренко Ксения – староста первой группы третьей кафедры экономического факультета. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Эрнандес Анжелика Хосеевна – очень сексуальная девушка со смуглой кожей и светлыми волосами. Подруга Вероники с тех пор, как она училась в МГУ. Есть парень. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Кшиштовская Каролина – полноватая и красивая брюнетка. Когда-то ходила в литературный клуб, но теперь не имеет с ним ничего общего. Несколько раз ходил с ней гулять. Родом из Молдовы. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Франц Елизавета – худощавая и миловидная блондинка с несколько напуганным выражением лица. Когда-то ходила в литературный клуб, но теперь не имеет с ним ничего общего. Несколько раз ходил с ней гулять. Родом из Казахстана. Отношения с ней испорчены окончательно и бесповоротно.

Нечестивая Троица – трое парней во главе с Овчинниковым Никитой, которые какое-то время ходили в клуб и мешали мне жить. Никита выглядит как рыжий красавчик. Наглый. Остальные двое - Панюков Лев и Гнеценко Павел.

Торбин «Тошик» Анатолий – глава художественного отдела моего университета.

Мадьярский Руслан Альбертович – глава профкома моего факультета, тип в лучшем случае скользкий, в худшем – гнилой с головы до пят.

Гай – странный белорусский парень со своим гаремом девушек с волосами всех цветов радуги.

Демьянов Стас – однокурсник Ярослава Ястребова. Познакомился на гитарном сборе.

Зинченко Вероника – очень высокая блондинка с интересными губами. Познакомился на гитарном сборе.

Акопян Эмилия – познакомился на гитарном сборе.

Ермоленко Мария – крайне сексуальная девушка с моей кафедры на курс моложе меня. Настоящая лисичка. Знакомая с выезда в Ступино.

Анита и Чжуэй – знакомые с выезда в Ступино.

Ковалёва Арина – девушка с седьмой кафедры экономического факультета. Знакомая Оли Юнусовой. Участвует в бизнес-делах. Заглянула однажды в литературный клуб.

Лихачёв Валентин – один из бывших Алины: однокурсник Егора, имел отношения с Алиной когда-то там, я без понятия, когда, и не хочу знать.

Владлен – один из бывших Алины: кажется, это тот, у кого Алина брала кофе.

Олег – один из бывших Алины: какой-то весёлый парень или не особо, я без понятия.

Степан – один из бывших Алины: кажется, из МГУ, но я уже окончательно во всём этом заблудился.

Кожемяка Филипп – один из бывших Алины: сын Кожемяки Василисы Святославовны, имевший неосторожность встретить на своём жизненном пути Алину.

Убайдуллоев Ибрагим – один из бывших Алины: парень откуда-то из Средней Азии.

Четыре Подруги Алексея – четыре подруги Алексея из его родного Омска, чьи имена я так и не выучил. В Москве стажировались, и во время стажировки ходили в литературный клуб.

Кабачков Леонид – претендент на Снежану из шестого семестра: парень с четвёртой кафедры, искренне меня бесил ещё до того, как я узнал, что его пытались подсунуть под Снежану.

Орлов Валерий – претендент на Снежану из шестого семестра: слишком неплохой для Снежаны вариант – к счастью, ничего не вышло. Брат Василисы. Учится в МГУ.

Орлова Василиса – претендент на Снежану из шестого семестра: очень красивая девушка из МГУ нетрадиционной ориентации. Явно была очень близка (если вы понимаете, о чём я) и со Светой, и со Снежаной, и даже с Алиной.

Даниил – претендент на Снежану из шестого семестра: персонаж и полузабытой истории школьной драмы Булочкина Андрея, пытались его использовать как парня на ночь для Снежаны. К счастью, абсолютно безуспешно.

Шанская Кристина Харитоновна – старшая сестра Вероники.

Кира и Вера – девушки из Осташкова.

Преподаватели:

Менасова Юлия Сергеевна – куратор моей группы. Искренне уважает меня как лучшего друга Снежаны.

Иванова Ольга Николаевна – молодая невысокая женщина, ведёт физкультуру у специальной медицинской группы. Мы со Снежаной и Алиной на физкультуру ходили к ней. Очень классная, все студенты её любят и ценят.

Юрьева Валентина Евгеньевна – строгая и требовательная женщина с нашей кафедры, вела введение в профессию, научную организацию труда и экономику и организацию производства. Мой научный руководитель и научный руководитель Снежаны.

Полянский Борис Эдуардович – худощавый мужчина с крайне острым языком и язвительной манерой говорить, вёл введение в профессию, экономику и организацию производства и моделирование бизнес-процессов. Научный руководитель Димы и Ани.

Рязанский Николай Олегович – напоминающий Йоахима Лёва мужчина со скрипучим голосом, вёл экономику предприятия и управление нематериальным активами. Научный руководитель Маргариты.

Кузнецов Дмитрий Андреевич – очень своеобразный и очень непонятный преподаватель, вёл инновации в технике и управлении и коммерциализацию инноваций. Протопопов работает на него.

Сычёв Иван Александрович – полный мужчина, признанный эксперт статистических данных, говорит крайне своеобразно, вёл прикладную статистику и эконометрику.

Пеплов Борис Юрьевич – безалаберный мужчина, вёл (если это можно так сказать) прикладную статистику. Научный руководитель Вали и Эммы.

Добролюбов Глеб Валерьевич – абсолютно бестолковый мужчина, который ведёт пары кое-как (и ещё поёт), вёл основы делового общения и экологический менеджмент. Научный руководитель Иры и Тагор.

Балтайсвилкс Наталья Олеговна – очень требовательная и очень толковая преподавательница, вела учёт и анализ хозяйственной деятельности предприятия.

Кожемяка Василиса Святославовна – очень мягкая и лояльная к студентам преподавательница, вела управление инновационными проектами и управление инновационной деятельностью. В очень хороших отношениях с Алиной. Научный руководитель Алины.

Акимов Олег Болотбекович – относительно молодой преподаватель, который курирует практику следующего семестра. Ханданович работает на него. Научный руководитель Ивана.

Сергеев Григорий Матвеевич – один из самых опытных преподавателей нашей кафедры, вёл основы контроллинга. Научный руководитель Тани, Инны и Виталия.

Чернова Наталья Николаевна – ответственна за маркетинговое направление нашей кафедры. Научный руководитель Насти и Юли.

Смолова Дарья Валерьевна – чрезмерно требовательная и педантичная преподавательница, слепо верящая Сычёву, вела эконометрику.

Перестукина Светлана Егоровна – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Оли и Наташи.

Гаврилова Элоиза Гавриловна – ведёт занятия у студентов других кафедр нашего факультета. Научный руководитель Софьи и Жанны.

Чуканов Семён Владимирович – ведёт занятия у магистров. Научный руководитель Вики.

Халдеев Владимир Андреевич – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Анфисы и Артура.

Иноземцев Станислав Андреевич – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Мансура и Романа.

Сметанина Валентина Никитовна – ведёт занятия у студентов других факультетов. Научный руководитель Георгия.

Шевцов Геннадий Геннадьевич – куратор параллельной группы.

Ефремов Аркадий Борисович – заведующий второй кафедры. Научный руководитель Кати, Артёма, Сергея, Ольги.

Взрослые:

Морозов Александр – отец Снежаны и Светланы. Отличный мужик. Понимающий отец. Светловолосый блондин с ясными голубыми глазами, который даже в свои годы сохранил остатки былой красоты. Несмотря на то, что мы со Снежаной расстались, всё ещё относится ко мне с уважением.

Морозова Анастасия – мать Снежаны и Светланы. Чуткая женщина. Понимающая мать. Черноволосая дама с карими глазами, которая даже в свои годы сохранила остатки былой красоты. Имеет японские корни. Несмотря на то, что мы со Снежаной расстались, всё ещё относится ко мне с уважением.

Шанская Галина – мать Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Убитая горем женщина чрезмерно религиозных взглядов. Искренне ненавидит Веронику. Умерла.

Шанский Харитон – отец Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Уставший от жизни мужчина, кое-как сдерживающий свою сумасшедшую жену. Остался вдовцом.

Миронов Виктор – отец Димы. На первом курсе перенёс тяжёлую болезнь, но ныне бодрствует. В свои годы продолжает бегать за девушками.

Менасов Иннокентий – психотерапевт с запоминающейся внешностью. Курирует Снежану. Муж Юлии Сергеевны.

Чугунов Семён Владимирович – начальник моей мамы.

Бывшие однокурсники с экономического факультета:

Иванов Григорий – крайне несимпатичный парень, выглядящий в разы старше, чем он есть. Невысокий и нелепый. Был моим единственным другом, пока не ушёл из университета.

Спиридонов Родион – выглядит крайне нелепо парен с усами девственника. Тихий и немногословный. Ушёл из группы.

Булочкин Андрей – полноватый парень с мечтательным взглядом. Лудоман. Некогда лучший друг Артёма. Был влюблён в Валю. Был исключён после первого курса.

Гусев Глеб – бестолочь, ушёл после первого курса.

Длинный Руслан – хер знает кто, ушёл после первого курса.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Посредственность. Восьмой семестр. Часть первая

Посредственность. Восьмой семестр. Часть первая

1. Невыносимая тяжесть бытия I

2.1. Двадцать третье собрание литературного клуба. 001-002

2.2. Двадцать третье собрание литературного клуба. 003-005

3. Невыносимая тяжесть бытия II

4.1. Болезнь под названием "отчаяние". Его сторона. Существовать – довольно тоскливо и одиноко

4.2. Болезнь под названием "отчаяние". Его сторона. Совсем другой характер – будничный, незаметный

5.1. Болезнь под названием "отчаяние". Её сторона. 006-007

5.2. Болезнь под названием "отчаяние". Её сторона. 008-011

6. Дыхание смерти III: И снился мне ночью сон

7. Дыхание смерти IV: Розмарин

8. Двадцать четвёртое собрание литературного клуба ​

9.1. Пустой дом. Некому услышать, некому сказать

9.2. Пустой дом. Испытание абсолютным одиночеством

Список персонажей

8. Двадцать четвёртое собрание литературного клуба