Посредственность. Третий семестр

1. Первое собрание литературного клуба

Если подумать, то я же смог перейти на второй курс! Я преодолел барьер, который мне не поддался в прошлый раз. Теперь я не просто второгодник, но ещё и второкурсник!

Неделя до начала обучения прошла без особых событий. В чате литературного клуба была тишина, и никто не спешил ни обсуждать книгу, ни болтать на разные посторонние темы. Только лишь Виктор выложил в группе клуба пост о том, что выбрали «Узкую дорогу», и на этом всё.

Пока была эта неделя, у меня было время обдумать все произошедшие за лето события и попытаться их сложить воедино. Итак, что мне на данный момент известно? Я должен был отправиться в «Факел» в ту смену, что начинается тридцать первого июля и заканчивается десятого августа, однако в последний момент мне всё переиграли и передвинули на смену раньше. Путёвку я получил в середине июня, то есть, уже после Инцидента у Бедуинского. Я не знаю, до какого числа можно было подавать заявки на путёвки на юг, так что не знаю, когда Диме и его подругам детства пришла в голову идея поехать на юг. Предположим, что до Инцидента у Бедуинского. Хотя нет, что-то не складывается – списки с теми, кому одобрили путёвки, появился после Инцидента, а в тех списках не было никого из моих знакомых. Значит, идея появилась после Инцидента. Или же даже до Инцидента, но после того, как подача заявок была прикрыта.

Следовательно, хронология событий такова: ближе к шапочному разбору Дима и подружки решили поехать на юг, но уже стало поздно. Или же им поездки не одобрили. И тогда они решили, судя по всему, как-нибудь решить этот вопрос в обход официальных лиц. Возможно, имела место быть взятка или иная форма коррупционного взаимодействия. А дальше начинается запутанное – каким образом так вышло, что меня убрали на смену раньше? Предположу, что в остальные смены были ещё свободные места, и слепой жребий пал на меня. Или же…

Если этим занимался Миронов, я могу не исключать возможность, что он намеренно меня убрал, чтобы я не путался у него под ногами. И тогда нужно пересмотреть всю мою с ним дружбу…

Продолжаю восстанавливать хронологию событий. После того, как Дима и четыре его подруги детства получили путёвки и, соответственно, один номер на всех, произошла неприятность – Таня и Дима расстались. Это произошло до первого июля – то есть, до того дня, когда Дима приезжал ко мне в гости.

Стоп, в тот же день он говорил, что приехал по каким-то своим делам. Надо это запомнить, особенно в связи с той информацией, что он – давний знакомый Светы. Или же он ездил, чтобы отдать Снежане путёвку? Или и чтобы отдать, и чтобы побыть со Светой?

Я тут же переношусь мысленно к событиям моей поездки в мою деревню со Снежаной. Света тогда дошла с нами до остановки, сказала, что идёт на свидание, однако села на остановку в сторону области. Там же есть автобус, который едет по МКАД до Медведково, где и живёт Миронов. Окей, стало быть, всё было так: Дима расстался с Таней и решил приударить за Светой и, возможно, отдать путёвку Снежане. А Света и не была против.

Ах ты жук паршивый – мало того, что умеешь общаться с девочками, так ещё и пытаешься увести мою старинную подругу! Вот надо тебе обязательно рядом со мной отбирать девушек, а?! Вот сука…

Продолжаю восстанавливать хронологию событий. Снежана получила путёвку тем или иным образом, после чего была вынуждена перестроить свой отпуск. Вот только тут возникает одна сложность – что делал Миронов в Волгограде? Допустим, поездка Димы туда уже была запланирована, и он должен был уехать в Адлер из Волгограда, но не сложилось… Или же он в итоге поехал в Адлер?

Что если вообще никакого расставания с Таней не было, а Дима просто за её спиной изменил ей и со Светой, и с той же волгоградской Ритой? И он поехал на юг тоже, где и была Снежана! А тогда откуда у неё путёвка? Откуда путёвка?.. Путёвка… Путёвка… Нет, тут что-то не то, что-то не складывается. Миронова точно не было. Я мог бы привести аргумент, что на фотографиях его нет, но я видел лишь то, что показывала Снежана, а я уже убедился, что она ради моего же блага может скрывать свои неблаговидные поступки, погружая меня в мир сладкой лжи. Намеренно ли она хочет, чтобы я и дальше её идолизировал или нет – сложный вопрос. Предположу, что она не хочет, чтобы я в ней разочаровывался.

Путёвка одной из девушек Димы? Нет, они все были на фото, и это я точно знаю. Тогда чья путёвка? Неужели всё так прости, и Снежана в самом деле поехала за Диму?

Теперь начинается самый сложный момент всей хронологии: Елена, Вероника и Виктор в какой-то момент времени вышли на Снежану. Когда это произошло? Нет, более важный вопрос: как? Как это вышло? Единственная связующая нить между Снежаной, Леной и Вероникой – я, однако, как я уже убедился, обо мне все напрочь забыли или, что более вероятно, все просто решили стереть меня из своей коллективной памяти. Более-менее нить можно провести между Вероникой и Снежаной – они могли знать друг друга. Ну и по цепочке: Ника – кохай Вика, а Вик и Лена ходили вместе на физкультуру, это мы уже уяснили. Так зачем им Снежана? Ответ прост – четвёртый в купе. Тогда почему Снежана и как Снежана? Вот тут пробел, который надо будет как-нибудь восполнить.

Потом были десять дней в санатории «Факел», в которые происходило много всякого, и не первую роль играли таинственные Овчинников Никита и его Нечестивая Троица. Буду называть их тогда Нечестивым Квартетом. Этот Нечестивый Квартет что-то такое делал нехорошее. Небось, приставал и всякое такое. Известно, что Виктор как-то смог от них отбиться силой слов. Сомнительно как-то… Но допустим, он и в самом деле великий дипломат.

А потом они поехали обратно. Как я понял, четыре подруги Димы, Снежана, Вероника, Елена и Виктор ехали вместе в одном поезде. Двухэтажный поезд? Вроде бы да.

И какой же мы можем сделать вывод из всего этого?

Во-первых, Миронову доверять нельзя. Я это всегда знал, однако он смог мне запудрить мозги и, тем самым, склонил меня на свою сторону, а я, наивный чукотский мальчик, стал считать его своим другом.

Во-вторых, нужно выбить всю правду из Снежаны и Виктора. Вряд ли Лена и Ника мне что-то расскажу о том, как они друг с другом познакомились, а вот Снежана и Вик – вполне могут.

В-третьих, нужно узнать у той же Алины, кто и как устроил ту подтасовку с путёвками, из-за которой меня передвинули хрен знает куда. Возможно, даже удастся инициировать разбирательство.

В-четвёртых… В– четвёртых – нужно быть начеку. Вокруг меня одни враги, а я наивно посмел об этом позабыть. Вокруг меня всегда были одни враги. Я никому не должен доверять.

***

Первого сентября я проснулся к третьей паре. Оделся, вышел из дома, и уже через полчаса я иду от метро по залитой жарким солнцем в рубашке с коротким рукавом и джинсах. Жара стояла летняя, будто сейчас июль, а не начало осени. А ведь когда я ездил на кладбище с мамой, начиналась осень, а когда ездил на клуб буквально неделю назад, шли проливные дожди… Я ощутил себя японским школьником, которые учатся в июле, в самый зной. Так и хотелось приговаривать «жара…», но кто бы услышал.

Тут я увидел впереди себя до боли знакомую фигурку: хрупкая и тонкая темноволосая красотка с нежными чертами лицами. Кожа была загорелой, и приобрела нежный оттенок, который придавал ей жизни. Длинные чёрные волосы, которые будто бы переливаются на солнце всеми оттенками тьмы. Лёгкая белая блузка, юбка с чулками. Я начинаю понимать, почему такой типа вызывает столько восторгов – Снежана Морозова была прекрасна как нежный цветок!

Я не смог сдержать радости при виде её.

– Снежка! – я закричал ей.

Что я делаю?! Мне сразу же захотелось рухнуть головой в асфальт от стыда. Но, увы, это травмоопасно.

Да и после того письма наши отношения… Ну, с ними беда, короче говоря. Очень большая беда. Я полагаю, что беда. Возможно, что беда. Я не знаю. Снежана, скажи мне, что между нами!.. Я почему-то всё ещё обижен на неё, хотя за что обижаться, если это не она виновата в том, что нас с ней развели по разным сменам? Это всё Миронов виноват, и нам нужно просто сплотиться вокруг него!

Снежана вздрогнула, обернулась и увидела меня. Мы смотрели друг другу в глаза, но в её очах клубилась какая-то странная тень, что-то невысказанное и потаённое, и я не понимал, что это такое. Я догадываюсь, что именно эта тьма нас «разлучила», но я не понимал природы тьмы. Когда мы встретились в середине августа она была довольно жизнерадостной и весёлой, а теперь-то что пошло не так? Неужели она тогда могла притворяться, что всё хорошо, но когда раскрыла мне правду о том, что отдыхала вместо меня, то она теперь подавленная? Я не понимаю.

– Привет, – вялым тоном она помахала мне рукой, когда мы поравнялись.

Я помахал в ответ.

– Ты не представляешь, как я рад тебя снова встретить! – говорил я, и был совершенно искренен. – Мы же впервые увиделись за эти две или три недели! Я скучал по тебе.

– А-ага, – Снежана опустила руку и спрятала свой взор от меня.

– Снежана, что-то случилось? – я решил задать вопрос в лоб. – У тебя же остатки каникул прошли хорошо?

Снежана наклонила голову вбок.

– Могло быть хуже, – в итоге решила она. – Понимаешь ли… Света ударилась во все тяжкие, и всё себе парня подбирает. Никогда за ней такого не водилось, а теперь вот… И ещё Ярослав пытается всё вернуть как было. Жутко надоедает он своим присутствием, пусть он только с ней и переписывается.

– Почему вы, женщины, просто не можете заблокировать своих бывших и больше с ними не иметь дел? – сказал я. – Вот когда…

Я тут же закрыл свой рот – почему-то говорить Снежане «Вот когда я разругался с Верой, та удалила меня из всех сетей и заблокировала от греха подальше», не хотелось. Почему-то я решил, что это прозвучало бы так, будто я изменяю Снежане, но мы-то только лишь друзья. Да, всего лишь друзья…

– Ну, просто обычно меня девушки блокируют, – сказал я, хотя эта реплика ничем не лучше предыдущей. – Правда я и не встречался ни с кем.

– Просто девушки всегда – подсознательно или нет – стараются оставить как можно больше «запасных вариантов», – объяснила Снежана. – И Света – не исключение. Она это делает подсознательно. Вот потому и терпит Ярослава… Вообще Ярослав выглядит жалко. Он ведь продолжает упорно цепляться за своё прошлое, за какие-то былые заслуги… Он тебе когда-нибудь рассказывал о своей университетской жизни?..

– Я думал, у него всё хорошо.

– Врёт он. Плохо у него всё. Бывший в школе отличником, он тут с трудом закрывает сессии.

– Но он на военной кафедре, – вспомнил я. – Туда берут отличников с хорошей физической подготовкой, как тот же Миронов. Правда он не отличник, а просто хорошист. Или людей с выдающейся, феноменальной подготовкой, как наш Артур.

– Я не говорила, что он закрывается плохо. Я говорила, что закрывается с трудом – это разные вещи. Сам должен понимать, к какому это приводит стрессу. Вот он и крутится вокруг Светы и всё в своей фирменной манере дознаётся, есть ли кто у Светы теперь, а она молчит.

– А у неё есть? – машинально спросил я. Не то, чтобы я на что-то рассчитывал, да и неправильно было бы ухаживать за Светой на глазах у Снежаны, но… – Раз уж ты сказала, что она ходит по парням.

– Нет никого. Так и не нашла. Смеяться будешь, даже один раз с Мироновым была на свидании.

– Это когда мы с тобой на дачу ездили?

Тут до меня дошло. Вот почему Миронов мне предложил поехать со Снежаной! Он в тот день был занят, и чтобы не говорить «Извини, у меня свидание с твоей школьной любовью», он предложил поехать со Снежаной. Просто решил увести меня и Снежку за город, чтобы не путались под ногами?! Твою мать, теперь это вообще всё начинает обретать смысл!

– Да, именно тогда, – сказала Снежана. – Но нет, Дима и Света не сошлись. Я бы этого попросту не перенесла.

Я бы тоже.

Но кое-что мне всё ещё было непонятно:

– Как Ярослав вообще тебе на мозги капал весь этот август? Я думал, что между вашими семействами всё окончено уж давно как!

– Ну, у Ярослава интрижка с Ритой – нет, не из Волгограда, а той, которую ты её по школе должен знать – а так как Света не может просто не общаться с Ритой, то теперь она общается и с Ярославом… Надеюсь, что скоро они расстанутся… Ещё он у меня дознавался о… о том, как у меня дела идут. Утомляло. Хорошо, что началась учёба.

Дальше до самого кабинета мы шли молча. Нам не надо было снимать куртки – мы оба были легко одеты, поэтому машинально переставляли ноги. Я слепо шёл за Снежаной, даже не задумываясь о том, куда именно она меня приведёт. Но мне не надо было переживать – она-то уже успела выучить расписание наизусть. Что и требовалось от нашей славной старосты.

В кабинете не было никого. Мы опять пришли раньше всех. Я занял своё привычное место за четвёртой партой у окна, Снежана села слева от меня. Привычный ход вещей, привычный распорядок. Всё такое знакомое и обычное…

Тень в глазах Снежаны – это из-за той поездки на море, да?.. Я так хочу узнать об этой поездке, но слова всё не лезут в голову, я всё никак не могу придумать тот вопрос, с которого я должен был начать разговор. Где-то за стеной скрипел мел – шли пары. По коридору иногда ходили люди.

– Нам надо будет записаться на физкультуру, – заговорил я, чтобы хоть как-то нарушить тишину. – Алине скажи, а то расстроится, бедняжка.

Я невольно пощупал свои губы. Интересно, заметила ли Снежана столь странный жест от меня? Буду надеяться – нет.

– Почему же расстроится? – спросила она.

– С ней же никто не водится, кроме нас и Иры со Сьюзен, – сказал я. – Да и мы с ней водимся… Ну… Как-то вяло, если подумать. Общаемся только по учебным делам, не лезем дела друг в друга. У неё там какая-то бурная личная жизнь, а нам до этого нет никакого дела.

Я её сторонюсь, потому что ещё помню события посвята. Я, может, и забыл ощущения от поцелуя, но не забыл ощущения от боли расставания. Даже если это было сумасшествие и интрижка, я тогда поверил Алине, а она… А она ведёт со мной так, будто ничего не было! Оно правильно – я сам не хочу поднимать эту тему, однако мне всё равно обидно. Такое ощущение, что для неё те события были какой-то шуткой. Я что, для тебя тоже шутка, Алина?

– Звучит разумно, – согласилась Снежана. – Только не забудь мне напомнить об этом.

– Я, думаю, она сама первая спросит у нас, если представится возможность. Я бы так на её месте поступил. Собственно, уже поступил – завязал этот разговор про физкультуру.

Снежана снова притихла. Я посмотрел на неё.

– Так как прошло твоё лето? – я, кажется, нашёл нужный вопрос. – Я понял, что поездка с Ярославом была не такой плохой, но всё равно сложным… опытом, но… Как ты пережила санаторий?

– Ха, – Снежана смотрела в окно. – «Как я пережила санаторий?..» Почему ты вообще задал такой вопрос?

– Я просто решил, что ты привлекаешь к себе какое-то аномальное количество неприятностей. И я же знаю, ради чего народу нужны такие мероприятия. Лето, солнце, жара, девушки в бикини, парни в плавках. Горячее, знойное, страстное летнее солнце пробуждает в мужчинах и женщинах первобытные инстинкты…

– Меня там никто не совратил, если тебя это успокоит, – Снежана взялась одной рукой за локоть другой. – Я ценю твою заботу. Я знаю, что вверила тебе жизнь, но, пойми меня, я могу сама за себя постоять.

И ещё рядом с ней было шесть подруг и Виктор на положении седьмой подружки.

– Снежка… Если там что-то было, расскажи мне. Я хочу разделить с тобой твою боль. Пожалуйста, поведай мне…

Дистанция между нами будто бы увеличилась. И это произошло не из-за моих попыток узнать у неё о летнем отдыхе, к счастью. Причина скрывалась в событиях, которые произошли там. Что-то, о чём Снежана боится рассказывать. Что-то, о чём мне не поведают Таня, Оля, Настя и Валя. Нечто, что оттолкнуло Снежану от меня.

Я хочу уничтожить это. Я хочу вернуть себе Снежану.

Ужасно эгоистичное желание. Ужасно порочное. Но это то, чего я хочу.

Я не могу смотреть на такую Снежану. На какую-то разбитую, утомлённую Снежану, которая мне вяло кивает головой. Просто не могу. Попросту не могу признать.

– Именно поэтому ты мне направила то письмо через Лену? – задал я вопрос, терзавший меня очень долго. – Что ты им хотела сказать – этим письмом?

– Если бы знала, то не отправляла бы… – она потупила взор. – Я вообще хотела всё сделать сама, но Лена сказала, что пригласит тебя на собрание… Да и Виктор хотел с тобой познакомиться.

Этот очкастый пидарас мне стал резко не нравиться.

– Вообще Лена, Ника и Вик оказались хорошей компанией, – Снежана будто бы оправдывалась перед самой собой. – Мы ведь даже вчетвером ехали обратно в Москву.

Снежана будто решила меня добить окончательно. Я уже хотел вскочить на ноги и закричать «почему он, а не я?» Почему на юге были три девушки, что мне ужасно дороги, и с ними был какой-то Одинцов, а я страдал от одиночества?! Почему?! ПОЧЕМУ?! Я ему точно набью рожу. Бесит. А ещё очки надел…

Нет, Виктор ни в чём не виноват. Виноваты те, кто обрекли меня на это лето. Да-а-а-а… Виктор не при чём. Он вообще к этой истории отношения не имеет.

И меньше чем через минуту в кабинет зашла Алина, одетая в лёгкое летнее платьице вроде того, в каком она была год назад на посвяте. Увидев нас, она помахала нам рукой и прокричала «Приве-е-е-ет!». Я и Снежана ответили кивками головой. Алина встала напротив Снежаны и распростёрла руки, явно ожидая, что сейчас Снежка прыгнет ей в объятия. Упорству Алины может позавидовать любой парень – все знаю, что для Снежаны любые телесные контакты за пределами физкультуры – это табу. И даже на физкультуре она позволяет себя трогать только мне (Почему, Снежана? Это сводит меня с ума – твои тонкие ножки, твои мягкие ступни, твои нежные ручки…). Даже Алине нельзя, хотя они одного пола.

Алина понуро опустила руки и села на стул перед Снежаной. Я поднял бровь – это место так-то пустует, никем не занято, но…

– Я теперь буду сидеть тут! – радостно улыбалась Алина. – Поближе к вам, ребятки!

Снежана угукнула. Её, по существу, было всё равно, кто где сидит, главное, чтобы её законное место не занимали. Территориальность у Снежаны на уровне волчицы с волчатами. И теперь Алина посягнула на личное пространство Снежки, которая теперь лежала на парте, подложив под голову свои нежные ручки.

– Ну сиди, кто запретит, – сказал я.

– Вредный ты, – она показал мне язык. Если это было мило, то извини, ты не героиня аниме, а трёхмерное создание. – Сне-ежка, – она потянула к ней руку, но та отмахнулась от неё. – А как у вас каникулы прошли?

– Я гнил заживо у себя в квартире с самого дня последнего экзамена, – сказал я. – И даже не шучу – на юг не ездил, на море не загорал, на дачу не выбирался, по России не путешествовал, с друзьями не бухал, с девушками романы не крутил. Спроси лучше у Снежаны.

Я, не моргнув глазом, соврал Алине. Нечего ей знать о моём фиаско на море, а то она будет надо мной смеяться, и рано или поздно история моего катастрофического провала станет достоянием общественности.

– На юг ездила, на море загорала, на дачу не выбиралась, по России ездила, с друзьями не бухала, с девушками романы не крутила, – повторила за мной Снежана. – Довольна ответом, Алина?

– О, ты ездила на юг! – Алина вперила в Снежку испытующий взгляд. – Я ведь тоже ездила! Ты была в Крыму? Я вот была в «Факеле» в июле! А ты?

– Когда в июле? – въедливо поинтересовался я. Если бы мы поехали в одной смене…

Внутренний Миронов гадливо рассмеялся и заметил, что такая шлюшка, как Гладышева, под влиянием атмосферы, могла бы со мной закрутить курортный роман. Лето, солнце, жара. Такая дура, как она, могла бы до такого опуститься. А я бы воспользовался. И мне было бы насрать на нормы приличия.

– В начале, – объяснила Алина. – А что?

– Сочи, конец июля – начало августа, – сказала Снежана, и я понадеялся, что это будет для Алины достаточным ответом моего любопытства – дескать, я узнал о Снежке, а тут Алина появилась.

– Ааа… Жалко, – протянула Алина. – Если бы ты сказала, мы бы могли поехать вместе.

– Я вообще не планировала ездить, но Таня убедила меня поехать.

– Эээ… ты отдыхала с девочками… везёт тебе, – сказала Алина, в голосе проскользнули ревнивые нотки. – Хм. А почему они меня не позвали? Мы же однокурсницы, как никак…

У меня нет никаких предположений на этот счёт. Интересно, Алина, радость моя, почему тебя никто в группе не любит? И да, это был сарказм.

Хотя она задала хороший вопрос – почему меня не позвал Миронов? Говна кусок. Ненавижу. Пошёл в жопу.

– Но мне было и с Сашей хорошо! – бессмысленно беззаботный голос Алины оторвал меня от тяжких дум.

– Саша? – насторожился я. Иногда в разговорах Алина упоминала своих парней. После инцидента в первом семестре она старалась не встречаться с несколькими одновременно слишком часто (как минимум одновременных парней не должно было быть больше двух раз в два месяца), но менялись у неё часто.

И лишь потом я узнал, что Алина – такой человек, что она могла назвать своим парнем того, кого любая другая девушка назвала бы «приятелем». Так, в классификации Алины мы со Снежаной всегда были «парочкой, которой я завидую, потому что я так же хочу…».

– Ты не знаешь Сашу? Великий человек! Я в восторге от Саши!

– Карякина, что ли? – спросила Снежана.

– Да, она!

Мне пришлось приложить некоторые умственные усилия, чтобы понять, кто это. Речь шла об Александре Карякине, девочке моего факультета, которая хотела со мной обосновать бизнес по помощи в информатике. У нас тогда ничего не вышло, и друзьями полноценно мы не стали, разве что иногда виделись в коридорах, где перекидывались парой слов. Вот и все наши отношения.

– Да, мы поехали с Сашей! – объясняла Алина. – И на славу оторвались! К нам там ещё парни клеились, да, но мы от них отбрыкивались. Мужики – козлы, Снежка! Им только секс и нужен.

С этим утверждением, увы, сложно поспорить…

– А я? – рассмеялся я.

– А ты хороший, – Алина лучезарно мне улыбнулась.

Помните, парни: если девушка говорит, что вы хороший, можете ставить любой крест на отношениях с ней. Источник: я. Отчасти.

– Снежана, я же хороший? – я выдавил улыбку и посмотрел на неё.

Она же подняла голову и посмотрела на меня. Ответом была улыбка, преисполненная какой-то тоски. Отлично – Снежана не назвала меня хорошим, значит, шансы ещё есть!

– Алина, нужно поговорить, – сказал я, воспользовавшись тем, что та явно высказала всё, что хотела. Хватит валять дурака, нужно заняться одним делом.

Я поймал удивлённый взгляд обеих девушек. Но я больше не мог отмалчиваться в стороне.

– Скажи, это ты занималась распределением путёвок на море? – я решил сразу задать главный вопрос.

– Нет, конечно, этим занимается Мадьярский, глава профкома нашего факультета, – ответила Алина. – А что?

– Понимаешь ли…

Рассказать я не успел – в кабинет зашёл Дмитрий Миронов. Итак, пришло время решающей схватки. Пожалуй, даже хорошо, что он пришёл так вовремя – мне нужно ему рассказать всё.

– Я так и думал, что вас увижу, – рассмеялся он и направился к нам.

Алина ощетинилась, а Снежана нацепила маску абсолютного безразличия.

– Загорела, Алина? – первым делом Дима решил поговорить с ней.

– Ну да, – из голоса Алины улетучились все дружелюбные и весёлые нотки. Дмитрий будто бы этого не замечал.

И в самом деле, её кожа была бронзового оттенка. Как и Дмитрия. Серьёзно, это так он загорел под волгоградским солнцем?

– Снежка, – Дима обратился к нашей старосте, и я ужаснулся, поняв, что она вынесла такое обращение. – Вижу, ты загорела с нашей последней встречи.

– Конечно, загорела, ведь на экзаменах она… – но моя саркастическая реплика была сразу заблокирована фразой Димы:

– Извини, чувак, но я просто видел её в Волгограде, так что знаю, о чём говорю.

Я чуть было не сказал «я знаю». Нет, Дима не должен знать. Он должен быть уверен, что своими репликами выбивает из-под меня опору. Нет уж, приятель, я этого не допущу! Я нанесу упреждающий удар… Или же…

– Чего?! – для Алины реплика Димы была настоящим ударом в солнечное сплетение. – Что вы оба делали в Волгограде?

– Я была проездом на юг, а он жил у родственников, – объяснила Снежана. – И не надо делать такое, Алина, изумлённое лицо.

– Я уж испугалась, что вы встречаетесь… – охнула Алина.

– Не хочу тебя расстраивать, Гладышева, но парень и девушка иногда могут общаться между собой без обоюдного желания залезть друг другу в трусы, – процедил Дима.

Слышать это от Миронова максимально иронично.

– И что, хочешь сказать, что ты весь август пробыл в Волгограде? – я решил сменить тему – или, вернее сказать, плавно подвести к нужной мне. – Просто мы там всё лето играли, а потом ты раз! – и пропал.

– А, так у меня там дела были, личная жизнь… – он рассмеялся. –Что-то я с этим вопросом опоздал на месяц, но у меня то одно, то другое, то теперь отношения… Ну ладно, рассказывай, как всё прошло?

Уж это-то ты знаешь лучше всех нас, гондон… Ничего, пока пребывай в блаженном неведении – я нанесу удар потом. И знаю я про твои дела, Миронов. За Светочкой ухаживал, на свидания с ней ходил. Серьёзно, ты её знал много лет? Какой же ты козёл, а? Вот почему тебе так везёт?! Со Снежаной виделся, мразь.

– Что «всё»? – я решил изобразить дурака.

– Ну блин, ты же ездил на море, помнишь?

– Ты же мне только что сказал, что никуда не ездил, обманщик! – надула губки Алина.

Захлопнись, не до тебя вообще.

– Ну, ездил, да, – вслух сказал я. – И?

– Что значит «и?», парень, это я тебя спрашивать должен! Кто на море ездил, я или ты, блин?.. – тут Дима хохотнул. – А, сообразил! Ты там просто так круто отжигал, беспробудно бухал, что уже всё позабыл? Или типа «всё, что в Сочи, остаётся в Сочи», да? Ну, твоё право. Я не обязан у тебя…

– Вообще ты абсолютно прав – ты не обязан у меня ничего вызнавать, – я решил сбросить маски. – Дима, я ничего не делал на юге. Я либо сидел в номере, либо ходил на море, где кис от одиночества. Я не общался ни с кем. Ни с кем не подружился. Никому до меня не было никакого дела. Ты ведь такого ответа от меня ждёшь?

Я прибег к своей любимой тактике – говорить правду, но не вдаваться в подробности. Ничего из того, что я сказал выше, не было ложью – я просто не сказал, что меня даже в санатории не было.

– Серьёзно? – Дима опешил. – Я без шуток впечатлён! – он пару раз саркастически хлопнул в ладоши. – Я просто не знаю, кем надо быть, чтобы так просрать, ты уж прости, свой шанс! Ну просто как? Блин, да там такой народ, что тебя за шкирку вытащат и насильно бухло в глотку вольют! Ну да, девУшки там бывают порой с прибамбасами, но… Чёрт, ты нашёл общий язык с Морозовой! – он показал на неё. – Морозовой, чёрт тебя подери! А я не знаю ни одну девушку, которую было бы так же сложно расположить к себе! А на юга не ездят всякие Снежаны, туда ездят всякие Гладышевы, которых совратить и трахнуть проще пареной репы!

– Такого, какого хуя, я вообще-то тут нахожусь! – возмутилась Алина.

– Да умолкни, не мешай разговаривать – отмахнулся от неё Дима, а затем повернулся ко мне. – Ох, твою мать, как же с тобой сложно… Ну ты хоть из номера выходил? Ты хоть море видел?

– Видел. Оно мне не понравилось. Ты хоть знаешь, что я испытывал? – вспылил я. – Ты хоть знаешь то отчаяние, что я ощущал, когда был там? Когда видел, что я – просто никто, сраное ничтожество? Что всем похуй на тебя?

И вот теперь я начинаю раскрывать все свои карты.

–Ты ведь думал, что я ничего не понял, да? – я встаю на ноги. – Я всё понял, Миронов. Тебе только и надо было меня угробить, и это у тебя получилось! Из-за тебя моё лето было просрано, понимаешь?!

В кабинете повисла тишина. Её вообще легко организовать, если в кабинете всего четыре человека, но я ощущал, как эта тишина сковала каждого из нас.

– Всё ужасно просто, да, Миронов? – я стоял перед Димой и чувствовал, как меня колотит гнев. – Ни ты, ни твои девки не планировали ехать на море до какого-то момента времени, а когда решили, то стало уже поздно, так что ты, возможно, подключил какие-то свои связи и пробил себе пять путёвок на юг в ту же смену, что и я, однако меня, сука ты эдакая, подвинули на смену назад! Ты думал, что я об этом не узнаю? Ты полагал, что я, наивный и глупый человечек, ничего так и не узнал о её поездке и твоей поездки с гаремом на юга? Уж не специально ли ты меня спихнул на другую смену, чтобы мне было особенно хуёво, а, Миронов?! Вот только Таня тебя бросила, и ты не смог в полной мере насладиться отдыхом. Тогда ты мне решил насрать в другом месте. Стал мутить со Светой. Стал крутиться со Снежаной. Ездил за ней по всей России. Ну поздравляю тебя, ты мне испортил отдых на море! Можешь радоваться! Ну же, радуйся, сука ты белобрысая, можешь не стесняться! Так что вы мне скажете, кто меня убрал на смену назад? Ты, Гладышева?!

Я обратил весь свой гнев на неё, а та в ужасе пискнула и вжалась в стул. Миронов стоял и с недовольным лицом смотрел на меня, а Снежана уставилась в стол.

– Д-да… – проблеяла Гладышева. – Т-то есть, п-п-погоди, всё было не так, как ты подумал…

– Давай, не мямли, а говори! – прикрикнул я.

– Я… Это…

– Ты можешь говорить быстрее и чётче?! – заорал я.

– М-меня попросила Таня о п-пяти путёвках на море… – Алина готова была расплакаться, но мне насрать. – Я п-пошла к Мадьярскому, объяснила ситуацию, но он… Он отказал. А потом через несколько дней внезапно звонит и говорит, что появились путёвки. Я не знаю ничего! Я не знала, что подставила тебя! Правда!

– Миронов? – я обратил свой гневной взгляд на него. – Ты с Мадьярским договорился?!

– Я в душе не ебу, кто это, приятель, так что успокойся, – Дима был спокоен как удав. Один я тут бесновался, что меня злило ещё сильнее. А ну убери это равнодушное выражение лица, говнюк, а не то я его уберу силой! – Мне просто Таня дала путёвки, а через какое-то время мы расстались.

– Да, дружок, очень смешная версия… – фыркнул я, схватил его за грудки и грубо тряхнул.

– Так, это уже несмешно, – Миронов взялся за мои руки, и одним лёгким движением сдёрнул их с себя. – Дружище, выпей водички. Ты бредишь. У тебя паранойя.

– Докажи мне обратное! – я искал что-то, чем я мог бы Диме причинить боль. Просто потому что я хотел стереть эту улыбку с его лица.

Они мне все лгали. Только Снежана хотела мне сказать правду, но боялась меня расстроить, Её мучила совесть. Так что я её не виню. Я ни в коем разе её не виню. Мне её не за что винить – она лишь жертва обстоятельств… Хотя стоп. Если она колесила по стране с Димой…

Они все сговорились вокруг меня.

Кому я вообще тут могу доверять? Никому. Никому и никак не могу доверять.

– Я пошёл отсюда, – я собрал все свои вещи и отсел от Снежаны на последние парты. – Делайте что хотите, но я не хочу вас видеть. Убирайтесь вон отсюда. Я вас ненавижу. Всех.

Я швырнул свои вещи на парту, и мой пенал упал на пол.

– Тупая сука, – ругнулся на него, поднялся с пола, а потом швырнул в стену. – Сука тупая. Ненавижу!

Меня даже не пытались успокоить. Я просто бесился бессильной злобой человека, который ищет виноватых, который их нашёл, но теперь не знает, что с этим поделать.

Я рухнул на место, а потом уронил голову на парту. Я полностью исчерпал ресурс своей психики.

Заодно я разругался с теми, кто мне был близок. Не успел начаться третий семестр, а я уже понёс катастрофические потери.

***

Первого же сентября поздравляли единственную летнюю именинницу – Снежану Морозову. Должно быть, её день рождения уже перестал быть для кого бы то ни было секретом. Я даже залез в телефон и – о боги – увидел, что Снежана всё-таки добавила день рождения к себе на страницу! Отлично, Снежка, ещё где-то лет десять, и твоя страничка будет похожа на страничку типичной школьницы наших дней! Ещё не хватает, знаешь, чтобы ты изменила адрес странички с «ай-ди-много-цифр» на какую-нибудь дурь в духе «свеколка-тян» или ещё что-то в этом духе. Почему свеколка? Да хер его знает, но, я так понимаю, если ты ламповая милашка, то ты всенепременно должна так сделать – изменить адрес странички на какой-то типа миленький ник. И ещё, Снежка, тебе надо зарегистрироваться в Инстаграме – тогда ты окончательно станешь одной из.

Шучу, конечно. Не вздумай так делать, пожалуйста.

– Снежка, не тушуйся ты так, – так начала свою поздравительную речь Оля, когда вся группа окружила её парту. Я же сидел на задней парте, и про меня все позабыли. Может быть, все уже прознали, что я объявил войну всему человечеству.

Но даже отсюда я видел, что Снежана не стушевалась, она просто… Просто та тень, что клубилась в её глазах, все те сомнения, что её одолевали, довлели над ней и постепенно заставляли её… Что заставляли? Я не понимаю.

– Увы, мы бы тебя с радостью поздравили не спустя полтора месяца, но, увы, лето, – говорила Оля.

Снежана вяло улыбнулась. Я бы на её месте тоже устал от напоминания, что у тебя день рождения в неудобное для школьного и университетского акта единения. Ну уж простите.

– Но всё равно, Снежка, ты для нас – особенный человек, правда! – продолжала Оля. – Ты ведь и наша староста, и наша путеводная звезда! Мы все на тебя стараемся равняться, и мы даже не шутим. Ты ведь умница, красавица, и ты… Ты сильная! Вот.

– Спасибо на добром слове, – Снежана говорила несколько уставшим тоном. – Мне это очень приятно слышать.

– Вот, так что вот, держи! – Оля поставила на парту перед Снежкой пакет. – Там наш подарок, открытка и немножко сладостей. Ты же не против вкусняшек?

– Не возражаю, – Снежка заглянула в пакет.

На этом моменте вся группа стала скандировать «с днём рождения» и хлопать. Ура-ура, и в воздух чепчики бросали! Я вяло похлопал в ладоши. Но всем было на меня наплевать.

– А ведь был человек, который знал о её дне рождении раньше всех нас, – это сказал Дима Миронов, и на этих словах все посмотрели на меня. Все вспомнили обо мне.

Ты это специально делаешь, да? Чтобы нанести мне как можно больше урона? Сука. Я тебе отомщу. Всем отомщу.

Снежана на комментарий Димы лишь многозначительно промолчала. Я боялся, что она ввяжется в разговор, который перетечёт в какую-то околокомедийную сценку, но обошлось.

***

После этого начались серые бессмысленные учебные будни, и мне пришлось погрузиться в них с первых же дней, и в итоге я напрочь позабыл о том, что объявил войну всему человечеству в лице Миронова. Как известно, первый и второй курс – самые сложные, особенно на моём факультете, где экономических дисциплин, где достаточно просто логики и здравого смысла, ещё мало, а технических, где нужна унылая и зубодробительная зубрёжка, ещё слишком много. Так же мне пришлось впервые столкнуться с курсовой работой – легендарным зверем, встречи с которыми неминуемы.

Когда выдавалось свободное время, я безучастно смотрел в список своих личных сообщений, будто надеясь, что мне вдруг кто-то из литературного клуба напишет, или оживится беседа, однако счётчик входящих сообщений упорно показывал зеро.

Алексей Ферзёв говорил, чтобы мы вели агитацию среди своих знакомых, друзей, однокурсников, зазывали их в литературный клуб, вот только…

Я смотрю на свою собственную группу, и не вижу в ней ни одного человека, которого я бы хотел там видеть. Так таковой, и группы-то больше нет. После июньских событий, нашу группу, по очевидным причинам, покинул Андрей Булочкин, чьё имя было моментально предано анафеме (хотя за что – не понимаю, но, надо понимать, культура отмены не щадит никого), и ещё двое парней – Глеб Гусев (невольный создатель «критерия Гусева» и безнадёжный поклонник Виктории) и Руслан Длинный (о чём существовании я вспомнил лишь когда оказалось, что его с нами больше нет – он прожил жизнь незваным гостем и незваным гостем же ушёл из группы), но по другим причинам – они не тянули программу. Так что общая численность группы теперь составляла пятнадцать человек. Нас изначально было двадцать, двое отвалились в прошлом семестре, а ещё трое – сейчас. При этом нас покидали только парни…

На первую пару пришли все, причём все расселись только на два ряда: у окна и у стены. На первой парте сидели Мансур Шарафутдинов и Дмитрий Миронов. Я мог бы посмеяться, сказав, что там оказались все те люди, что в конфликтах с Алиной, но это было не смешно, а грустно. Возможно, Дмитрий просто бесит её чем-то, а вот что сделал Алине Мансур я, хоть убей, не понимаю. На второй парте сидели Ирина Школьник и Сьюзен Тагор, которая в истории моей жизни практически не участвовала, на третьей – Алина Гладышева в гордом одиночестве (она оказалась тем нечётным человеком, которому предстояло сидеть одному – сложно разделить пятнадцать на целое количество пар, но она скорее сидела не одна, а примыкала к Ире и Сьюзен, так что всё хорошо). На четвёртой Снежана в таком же гордом одиночестве, а на пятой – ваш покорный слуга. Тоже в гордом одиночестве. Да, Снежана села ко мне первого сентября, однако я просто не мог дальше с ней сидеть после того демарша, что устроил в тот же день – мне не позволяла моя совесть.

У стены же сидели четыре подружки Таня-Валя-Оля-Настя, за ними – Виктория Тузова и Екатерина Воробьёва, а также Артур Оганесян и Артём Клушевский, думая, что тут-то они будут максимально далеко от преподавателей, чьи места всегда напротив оконного ряда. Ряд посередине никто не занимал. Был ли в этом умысел, я не знаю, но символизм – уж точно. Средний ряд стал водоразделом, отделившим Дмитрия Миронова и Татьяну Смолову.

Слухи о том, что они расстались, разлетелись моментально. И теперь имеем то, что имеем – Дмитрий с Мансуром, два одиночника, сидят на первой парте спиной, а вокруг Тани образовывается женская лига, в которую входят все сочувствующие её трагедии, успокаивающие её и убеждающие в том, что это всё злой Дмитрий Миронов виноват.

Скажу честно, когда пошли такие слухи, я поначалу полагал, что Дима продолжает против меня информационную войну, вот только чем больше я вслушивался, тем больше понимал, что, скорее всего, это я ошибался в своих суждениях. Похоже… Похоже мне нужно поверить, что Дима и Таня расстались. Принять это на веру.

Однажды я подошёл к Тане и спросил у неё в лоб:

– Ты правда рассталась с Димой?

– А что, не похоже? – мне ответила Валя.

Я чуть было не ответил ей дерзостью, но решил пожалеть.

– Так правда, Таня? – я давил на неё.

– А зачем тебе? – спросила Вика.

– А я могу узнать ответ от Тани, или она стала глухонемой? – на этот раз я не выдержал и вспылил – я все эти учебные дни был чертовски раздражительным.

– Ну рассталась, а что? – Таня перестала делать вид, что не замечает меня. – Тебе же Снежана должна была сказать, что она поехала на юг вместо него с нами! Это все подтвердят: я, Вика, Валя, Катя, Оля, Настя, Снежка, да даже Дима. Неужели ты не можешь поверить в это? Можешь даже спросить у Снежаны про её двух подруг… Как же их зовут? Лена, Ника и… Виталий? Не, точно, Виталий – это же в параллельной группе, а там был Виктор.

Говорить, что я старинный знакомый Лены и Вероники, не стал. Тане такая информация ни к чему.

– А кто вам путёвки дал? – продолжал я допрос.

– Слушай, ну что ты пристал к нам? – даже Катя, которая всегда ко мне была лояльна, устала от меня. – Что мы тебе сделали?

– Вы – ничего, но некоторые люди мне испортили лето, и теперь я ищу виноватых. Так кто путёвки дал?

– Алина дала – она же у нас староста, раз её так… – ответила Вика. – У нас разве есть ещё профорги?

И снова Алина. И снова всё упирается в неё. Надо будет с ней провести более серьёзный разговор. Ну а пока что мне нужно просто смириться с тем, что Дима и в самом деле расстался с Таней, что его точно не могло быть в Адлере.

Расставание Тани и Димы – реальность, моё мнение об этом. Я не берусь никого судить. В этой истории мне отведена роль второго плана. Я – статист, которому повезло быть другом Дмитрия, если считать наши отношения дружбой. Я даже не являюсь каким-то шутом или паяцем, чтобы разбавлять напряжённую обстановку своим балагурством. По-хорошему, сюжету надо просто вывести меня из повествования уже и забыть благополучно. Кроме того, я даже не знаю всех обстоятельств между Дмитрием и Таней. Я полагаю, что ситуацию может прояснить для меня Снежана, вот только она что-то отказывается говорить. Стоит мне склонить разговор к этой теме, как она сразу же переключается на другую тему. Хорошо. Рано или поздно, я всё-таки узнаю правду. В конце концов, покуда в этом нет никакой угрозы, то я не буду ничего предпринимать.

Однако существование литературного клуба мне согревает сердце. Я верю, что ещё не всё потеряно для меня. Что если не здесь, не в группе, не среди старых знакомых, то хотя бы среди новых, я точно кого-то встречу.

***

О том, что земля полнится странными существами в обличии людей я знал всегда. О разных фриках, сумасшедших и прочих безумцах я слышал, конечно, но наивно полагал, что они существуют где-то далеко от меня и ко мне не имеют никакого отношения. Нет, я о своих тараканах знаю больше всех, и это уже не просто мелкие противные насекомые, а огромные мутировавшие твари, которым никакой постапокалипсис не страшен, они уже скоро создадут свою ядерную программу и покажут всему миру кузькину мать. И когда такие тараканы стучат туфлями по трибунам, угрожая стереть весь мир в труху, это особенно страшно, ведь эти тараканы стоят на двух лапках, а стучат всеми четырьмя. И в каждой лапке – по ботинку. Получается залихватское соло на ударных, по сравнению с которыми тот же Майк Портной выглядит как жалкий школьник. Но я что-то отвлёкся.

Я просто к тому, что никогда не сталкивался со странными людьми лично. Ну, знаете, все эти истории про «сидел себе, никого не трогал, починял примус в кафе, а тут ко мне подсаживается фрик в банном халате и давай талдычить о вторженцах с Нибиру» я считал чем-то ужасно далёким от себя. Однако события одного сентябрьского денька заставили меня пересмотреть приоритеты.

Я не успел заметить, как сентябрь близился к экватору. Много каких учебных событий произошло за это время, но практически ничего интересного в плане повседневности в моей жизни тогда не было. Я просто прилежно, как оно всегда у меня получается, ходил на пары, делал задания в меру своих скудных способностей, писал лекции и семинары и незваным гостем ходил на пары в общем и целом. Я пытался говорить с Алиной, но та дулась на меня, Что меня злило ещё больше. Ну и катись к херам, раз такая зануда! С Димой я не общался, причём он-то со мной болтать пытается, это я продолжаю его игнорировать. Всё ещё считаю, что это он во всём виноват. Снежана же как обычно была недосягаемо далеко от всех нас.

С учётом того, что старая расстановка сил в моей группе была разрушена, начала формироваться новая, в которую стали включаться студенты моей параллельной группы. Это было связано не только с началом практики (вот всё у нас не как у людей – у всех практика только в конце второго курса, а у нас она весь курс), но и с тем, что постепенно мы начали притираться друг к другу.

Так что теперь моя группа являет собой самый настоящий балаган – шумное место, где снова прокладываются межличностные узы, которые уже, как ни парадоксально, были проложены. Мы ведь каждую лекцию последний год сидели, мало что с этого времени поменялось, и только полные бирюки вроде меня ни с кем из той группы не знавались. Из той группы я знал Инну, Виталия, Сергея и Гошу (или он был Жора?) – словом, Прокофьева, мне его проще по фамилии называть. При этом от всех этих личностей я бы предпочёл держаться максимально далеко.

И вот, в середине сентября, в одну из сред, произошло занятное событие: отменили аж две пары по информационным технологиям, потому что преподаватели сами толком не разобрались, кто и что у нас должен вести. Так что нас отправили по домам, а так как время было вечернее, то коллективным разумом Тани, Оли, Мансура и Артёма было предложено пойти и покушать где-нибудь. С учётом того, что кроме четырёх вышеуказанных личностей рядом были только я и Снежана, то они сразу же пригласили нас. Я легко согласился. Снежана же…

– Да мне домой надо… – произнесла она. – И время позднее…

– Ой, да будет тебе, Снежана, – сказала ей Оля, – ну сходишь с нами, от этого не убудет с тебя.

– Ну… Ладно, – сдалась она. – Я планировала… Хотя я всё равно ничего не планировала.

Тут Снежана посмотрела на меня.

– Ты же тоже идёшь? – спросила она у меня.

– Вроде бы да, – я сам не был в этом до конца уверен. – Иду же? – я бросил взгляд на инициативный квартет.

– Идёшь, куда денешься, – пошутил Мансур.

– Да, я тогда с вами, – согласно закивала Снежана.

Таня с Олей переглянулись – удивительная сговорчивость Снежаны их явно развеселила, так что на протяжении всего пути до ресторанчика (для этой цели был выбран КФС) они донимали её расспросами разного характера, на которые Снежана отвечала крайне уклончиво и обтекаемо. Не всякий политик мог бы похвалиться такой вот изворотливостью. К счастью, меня парни разговорами не донимали, уже неплохо.

Собственно, проблемы начались уже в КФС. Во-первых, в вечерний час все нормальные места были заняты. Во-вторых, кроме меня, самопровозглашённого эксперта по ресторанам быстрого питания, никто из моих спутников толком не разбирался в местной еде, поэтому все взяли себе что-то стандартное и скучное. Ну просто если вы тут ничего не хотите есть, то тогда зачем пошли сюда? С таким же успехом мы могли бы пойти к чёрту, например.

Так что мы сели на высокие стулья, куда ни сумку ни деть, ни толком разместиться. За этим пустовавшим столом с высокими стульями вообще сидел какой-то одинокий парень (мужичок?) невзрачной наружности. Оля у него поинтересовалась, свободно ли тут, на что тот кивнул и пересел на самый крайний стол, освобождая для нас шестерых место. По другую сторону стола от него сели Снежка, я и Мансур, а рядом с тем мужичком – Таня, Артём и Оля.

И тут-то началась третья проблема. Недолго думая, этот мужик спросил у нас, кого как зовут. Оля, Артём и Таня представились. Мансур назвался после краткого раздумья. Я и Снежана решили сохранить инкогнито. Однако оказалось, что этот мужичок живо заинтересовался Олей. Я бы мог подумать, что у него странный вкус, ведь предпочесть Снежане Олю – это очень странное решение, но нам же всем проще. В результате пары неумелых комплиментов и фразочек, он уже завлёк её внимание, а та сидела, слушала его с явным выражением скучающей светской львицы. Мне же оставалось лишь смотреть на всю эту сцену с трудно скрываемым скепсисом – я не верил, что из этой затеи может вообще что-то выйти. То есть, мужик, ты реально веришь, что можешь вот так легко и запросто познакомиться со студенткой в какой-то задрипанной фастфудной? Ох, как он и наш вуз нахваливал, и даже предлагал сделать селфи. Мне же оставалось смотреть на это и думать, неужели люди в общем и целом настолько странные? То есть, неужели он на что-то надеется? Ты выглядишь пугающе. И это не пример какого-то умелого подката, чтобы вы все понимали, а какой-то стыд и срам, право слово! Нет, серьёзно, мужик, ты реально пугаешь. Так вещи попросту не делаются.

Однако меня больше всего пугала Оля. Она его терпеливо слушала, кивала его странным и пространным речам, смеялась над его шутками – словом, поддерживала обычную беседу. Не знаю, если бы я был девушкой и ко мне подкатывал такой чудик, сразу же дала бы знать, что абсолютно ему не рада. Зачем она его ещё терпит?

Но оказалось, что это – лишь цветочки. Я услышал, как как-то зовёт Снежану. Я, словно цепной пёс, покрутил головой в поисках источника звука и обнаружил, что по другую сторону от этого мужика-ловеласа стоит какой-то другой парень, который смотрит на Снежану. Высокий, нескладный и пухлый, он мне не нравился уже хотя бы тем, что знал Снежану.

– Я тебя помню – ты, вроде бы, Рак, да? – вместо приветствия сказал этот парень.

Снежана смотрела на него так же, как она смотрит на Миронова – то есть, как на идиота.

– Отлично, у меня по гороскопу как раз было, что мне нужно ждать сюрпризы от Раков, – обрадовался парень и, недолго думая, подошёл ко мне и сказал: – Слезь, пожалуйста. Мне нужно поговорить со Снежаной.

– Тебе нужно пойти к такой-то матери, – ответил я ему. К этому моменту я уже доел свою еду, да и Снежана уже опустошила свой поднос. – Снежана, пошли отсюда, тут явно творится какая-то дичь.

Мы с ней пересеклись взглядами. Она кивнула мне, выражая тем самым полную солидарность с моими словами.

– Извини меня, а кто ты такой, чтобы ей указывать? – спросил у меня горе-астролог.

– А кто ты такой, чтобы мне указывать? – перефразировал я его и, отодвинув его в сторону, взял Снежану за локоть и повёл её на выход из ресторана. К счастью, никто из нас не забыл вещи при этом бегстве.

Уже оказавшись на улице, я сразу же отпустил её. Я нервно озирался, будто боясь, что тот странный астролог может за нами последовать. Или что оба этих странных типа могут объединиться против общей угрозы – меня. Хотя я к «кавалеру» Оли никакой видимой агрессии не проявлял.

– Поехали домой, – сказал я Снежане.

– Да, надо бы, – согласилась она. Она выглядела как минимум встревоженной.

Быстрым шагом мы пошли к метро. Тогда я и спросил её:

– Ты знала этого горе-астролога?

– К несчастью, – ответила она. – Познакомились на юге. Очень долго и нудно объяснял мне, девочкам Димы и Лене с Никой различные астрологические концепции. Но так как я в астрологию не верю, то я не могла в полной мере проникнуться его познаниям. Но и не очень-то хотелось, буду честна. К сожалению, он был иного мнения. Хорошо, что тогда был Вик, который мог каждый раз ему заговаривать зубы.

Почему я так разозлился, когда этот парень стал разговаривать со Снежкой? Потому что я ревновал? Вряд ли. Потому что чувствовал опасность? Наверняка. Или же я уже был взбешён тем мужичком, что флиртовал с Олей? Сложно сказать.

– Этот астролог, случаем, не Овчинников Никита? – в памяти всплыло это имя. Я решил запомнить его и не забывать, пока не встречу этого человека лично.

– Нет, и даже не из Нечестивой Троицы. Я же говорила, на юге было полным-полно очень странных людей. Он был одним из многих.

Мы спускались уже на эскалаторе, когда Снежана сказала:

– Я думала, мы вместе сидим. Так почему ты продолжаешь сидеть где-то позади меня?

– Ну, я… – я и в самом деле не знал, что на такое ответить. – Ты же вряд ли захочешь сидеть со психом вроде меня.

– Не буду лгать, меня и в самом деле пугает твоя вспыльчивость, но… ты же не будешь бросаться в меня пеналом? Так что перестань валять дурака и возвращайся за мою парту.

Будем считать это официальным предложением от Снежаны.

Уже в поезде она сказала:

– В следующий раз я буду осторожней. Так и знала, что не должна была сегодня идти… Однако…

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза.

– Но ты выручил меня, – закончила она. – Спасибо тебе за это.

Да. Такова моя маленькая миссия – помогать Снежане в её взаимодействии с внешним миром. Он тёмен и полон ужасов, которые всегда почему-то пытаются сломать Снежану. А я что? А я и дальше буду её персональным охранником, вышибалой злых идиотов.

И поэтому… Я решил заговорить с ней на тему, на какую не рисовал говорить… Нет. Пока что безобидный вопрос.

– Снежана. В вузе появился литературный клуб. Хочешь туда вступить? Там ничего страшного, нужно просто читать книжки, обсуждать их и так далее. Там весело!.. Ну, должно быть. Была только одна встреча…

Снежана рассеянно улыбнулась. Она открыла было рот, но тут я сказал:

– Извини, глупость сказал. Ты же знаешь Лену и Нику. Лена же основатель кружка. А ещё Виктор тоже основатель кружка. Они тебя звали, разумеется. Так что раз тебя не было на нулевой встрече, ты отказалась… Ну а если я тебя буду звать… Толку будет ещё меньше.

Снежана печально вздохнула. Похоже. Я был абсолютно прав. Просто если не Снежка, то то я никого не хочу из своих однокурсников видеть в нём. Особенно Алину. Я боюсь, что она привнесёт в литературный клуб часть того, что я ненавижу – скучной университетской повседневности. Не потерплю. Ни за что не потерплю.

Однако я боюсь того, что наше с ней общее прошлое всплывёт, что отпугнёт девушек, ради которых я и хожу в литературный клуб. Как же я жалок.

***

Ровно неделю спустя после небольшого инцидента в КФС в моей жизни снова появился Сергей Бедуинский. Как оказалось, он жил в одной станции метро от моей, так что в промозглую среду, буквально за пару дней до первого собрания литературного клуба, он предложил мне заехать к нему и пропустить чего-то спиртного. Я не возражал. Оказалось, что его идею поддержал Миронов, Юнусова и Школьник. Впятером, да?.. Да ещё и Миронов, с которым я опять на ножах?..

Присутствие Юнусовой меня уже не волновало так, как в прошлом семестре. И ежу было понятно, что Ольга и Сергей встречаются. Правда, однажды Алина мне шепнула, что они не столько встречаются, сколько просто трахаются. Как говорится, «друзья с преимуществами». В любом случае оба вида взаимоотношений между мужчиной и женщиной остаются для меня недоступными. Тот идеализированный образ, который я выстроил вокруг Юнусовой, не терпел никакой критики под давлением реальности, и события недельной давности это лишь ещё сильнее подчеркнули. Она остаётся красивой девушкой, но она не святая. Святых в мире нет.

Думал я последнюю мысль, выходя из кабинета и невольно смотря на Снежану. Святых в мире нет, и Снежана – такой же человек. Пока я продолжаю её возвышать, я буду оставаться там, где нахожусь сейчас – в шестидесяти футах и шести дюймах друг от друга.

Я спустился вниз и у входа в корпус университета ждал остальных. Тут же я увидел Сергея и Ирину, которые курили. После Инцидента у Бедуинского я старался от него держаться подальше. Вроде бы мы с ним больше не враждовали, но проверять это мне очень не хотелось. Так что я просто подошёл к Сергею и поздоровался со всеми. Тот заметил меня и пожал руку. Ирина махнула мне рукой. Я отошёл в сторону, чтобы не дышать их табачным дымом.

Вскоре к нам спустился Дмитрий и Оля. Увидев меня, Оля отвела взгляд. Не понимаю я женщин – ещё сегодня утром она со мной нормально поздоровалась, а сейчас по каким-то своим соображением игнорирует, будто та пьянка произошла не четыре месяца назад, а вчера, и будто я был каким-то насильником, которые вчера её чуть не лишил невинности. Дмитрий уловил эту перемену настроений, но лишь покачал головой. Он сам не понимал, что она означает.

Мы шли к метро. Впереди были Сергей и Оля, которые шли за ручку. Потом была Ирина, которая болтала с Олей. Я и Дмитрий были позади, и ни я не слышал их разговоров, ни они – нашего. Меня это абсолютно устраивает.

– Прости, – буркнул я.

– Что, извини? – похоже, Дмитрий не притворялся, что не слышал меня – я правда сказал «прости» так тихо, что…

– Я говорю, извини за инцидент первого сентября, – я не решался смотреть на него, а тупо смотрел в землю и перебирал на автопилоте ногами. – И за последующее тоже. Я тогда… Немного повредился рассудком.

– К несчастью, это для тебя норма, – съязвил Дима. – Ну что, ты мне веришь, что я летом… ну, я виделся со Снежаной в Волгограде, но я готов поклясться на чём угодно, что даже не притрагивался к ней тогда! И это была случайность!

– Да, верю, – я вздохнул. – Просто моя поездка на юг – это такой ебаный позор, что проще найти виновных где-то по ту сторону, чем сказать, что это я обосрался.

– Так что, мир? – Дима протянул мне руку. – Я уже смирился с твоим нравом. Так что…

– Так что я смирюсь с тобой, – я ему пожал руку в ответ, чувствуя невиданное облегчение.

И тогда у меня появилось желание рассказать ему о том, насколько бездарно прошло лето:

– Ты только не смейся, когда я расскажу, как именно провёл лето…

Рассказ занял у меня пару минут. Рассказал, как въехал в санаторий, как изнывал от одиночества, как мне было неловко и страшно находиться. И рассказал о побеге к матери. Дмитрий, выслушав это, вздохнул:

– Ну, блин, если тебе было так тяжело… Ладно, тут осуждать тебя не буду. Зато понятно, почему ты был так зол. Если бы я узнал, что меня лишили возможности провести летние каникулы на море с такими красотками, я бы тоже рвал и метал… Нет, я не знаю, кто тебя куда убрал. Я же говорю – свою путёвку я получил от Тани, а Таня – от Алины. У Алины и этого Мадьярского и спрашивай.

– Да, надо бы… Только к Мадьярскому я не рискну идти, а Алина играет в молчанку.

– Ну и хер с этой дурой тогда, – фыркнул Дима. – Господи… Ладно, с этим, думаю, разобрались, и хвала богам.

– Вот уж спасибо… – я закрыл глаза, чтобы привести мысли в порядок и задать вопрос, который меня терзает уже давно как. – Дима, – я распахнул глаза. – Что случилось на юге со Снежаной? Астрологи какие-то…

– Она тебе об этом что-нибудь рассказывает? – вопросом на вопрос ответил Дмитрий. Я отрицательно мотнул головой. – Значит, ничего такого, что бы заслуживало внимания господина Секретаря. Или ты теперь её Телохранитель? Или же Теплохранитель? А, какая офигенная шутка! – он рассмеялся.

Мы полминуты молча шли за остальными, пока я не заговорил:

– Знаешь, что странно? Если подумать, то ещё год назад мы с тобой почти не общались. Ещё год назад мы презирали друг друга и ненавидели. В моих глазах ты был воплощением всех моих комплексов и человеком, у которого есть всё то, чего желаю я, а я в твоих – ничтожеством, который занимается исключительно тем, что жалеет себя и ищет оправдания собственных недочётов в других. А теперь мы спокойно сидим вместе, пьём, обсуждаем что-то, разговариваем о том о сём… Знаешь, я не хочу ничего такого сказать, но это как-то… Очень странно для меня. Для человека, который слишком привык делить мир на оттенки серого. Который везде видит фальшь, ложь, гниль и распад. Это ощущение привязанности… Нет, не так. Это странное знание того, что у тебя есть верный товарищ, который не где-то далеко, а учится с тобой, да ещё и этот товарищ, несмотря на то, что ты ему во всём уступаешь, готов с тобой общаться…

– Да, я тоже это нахожу странным, можешь не рассуждать дальше, – сказал Дима. – Но ведь так и строятся взаимоотношения. Какие-то случайности, флуктуации, завихрения головы, и вот уже два человека, ненавидевшие друг друга, понимают, что у них очень много общего, что они скорее похожи, нежели отличны. В этом нет ничего удивительного. Да и ты, как бы ты ни отрицал это, начал меняться. Я ещё не знаю, что у тебя творится в голове, да и одному лишь богу известно, что там происходит, но год назад ты вообще не позволял ничему и никому увидеть твоё истинное лицо. А сейчас ты другой. Ты постепенно открываешься всем нам. Ты можешь этого не замечать, но нам, другим, наблюдателям твоей жизни, это более чем очевидно. И ведь твой круг общения постепенно расширяется. Знаешь, шила в мешке не утаишь. Я знаю, что ты состоишь в литературном клубе. И что у вас буквально в эту субботу будет встреча

Я нервно взглянул на Миронова. Нет уж, я не готов тебя туда пустить! Ты там всех девок отобьёшь!

– И знаешь что? Попробуй в этом клубе что-то придумать, – сказал он. – Я уверен, что у тебя всё получится именно там. А за меня не переживай, мне этот клуб даром не нужен. Какой из меня книжный червь, в самом деле. Может, тебе просто надо было ехать на море после второго курса, но с литературным клубом? Тогда бы это точно было твоё лучшее лето.

***

Сентябрь подошёл к концу, а это означало, что отведённый литературным клубом месяц подошёл к концу. Как говорил Алексей, мы будем встречаться раз в месяц. Получается, что по текущей схеме следующая встреча как раз выпадает на последнюю субботу сентября. Почему суббота, объяснять не надо – в субботу мало у кого учебные пары, будние все заняты, а вытаскивать людей в воскресенье – безумие и идиотизм.

К счастью, у меня суббота – законный выходной, пар в этот день нет, поэтому тем холодным сентябрьским днём я вышел из дома поздно – собрание планировалось в крыле дворца культуры моего университета в половине шестого. Время было где-то пятнадцать минут… Э… Шестнадцать пятнадцать было, а надо было мне быть в семнадцать тридцать. Ненавижу все эти «десять минут восьмого пополудни после дождичка в четверг».

Небо было свинцовым и нависало над промозглым городом. Я поёжился и поправил на плече рюкзак. Мне предстоял путь до университета, и я даже не думал, что он окажется таким быстрым – уже в без пятнадцати пять (шестнадцать сорок пять) я был на нужной станции метро и поднимался наружу. Я невольно смотрел на противоположный эскалатор, битком набитый студентами. Невольно улыбнулся – мне ещё никогда не приходилось идти в университет так поздно. Я знал, что по субботам шестые пары бывают только у самых отбитых групп самых отбитых факультетов (то есть, у разных там инженеров (этого не видно, но я мысленно сделал ударение на «о» в последнем слове)), поэтому все нормальные студенты уже возвращаются домой, в общежития, или же отправляются на вечеринки, пьянки, или же бредут на работу и так далее.

Я же шёл навстречу судьбе.

Уже на улице я шёл, противясь встречному потоку людей, спешивших в метро. Мимо меня проходили множество групп студентов. Музыка играла в наушниках, и я не слышал их разговоров. А даже если и слышал бы, что бы мне это дало?

Проходя мимо магазина, остановился. Точно, в группе клуба Лёша (или кто там пишет от лица клуба?) сказал приносить вкусняшки для создания ламповой атмосферы. Но мелькнула мысль: зачем, если явно там за вкусняшки отвечает Лена, которая, поди, и с Лёшей встречается? Я помню, что на нулевое собрание они пришли вместе с пакетом сладостей. Они, значит, встретились, скоординировались, закупились, и только после этого пришли и обнаружили меня, обмылок прошлого.

Однако мне нужно было купить воду, поэтому через пять минут уже вышел из магазина, а в рюкзаке кроме воды была упаковка конфет. Я продолжил свой поход к университету и дошёл до учебно-лабораторного корпуса с крылом дворца культуры. Небо уже стало тёмным, и поэтому здание корпуса было освещено огнями подсветки. Было ли оно красивым? Нет. Было ли оно могущественным? Возможно. Но это мой вуз, я тут учусь уже четвёртый год, и другого вуза у меня вряд ли будет.

Я боялся, что тётки, проверяющие пропуск, тормознут меня на входе, но они лишь проводили меня безразличными взглядами. В конце концов, кому какое дело до того, что кто-то зашёл в столь поздний час? Может, у меня консультация? Может, забыл что. Может, ещё что. По регламенту, между прочим, я имею полное право находиться на территории университета до десяти вечера, а сейчас ровно пять, так что…

Так что кому какое до меня дело, в самом деле? Кому вообще будет интереса моя судьба?

Я свернул в крыло дворца культуры. Я тут бывал несколько раз. Слева от входа – раздевалка, справа – двери в сам дворец культуры – огромный зал, которому позавидуют многие театры. Рядом с дверьми – лестница наверх. Мне на третий этаж крыла. Дойдя до лестницы, я увидел, что двери в большой зал открыты. Решив, что спешить некуда, я не удержался и всё-таки заглянул внутрь. На сцене проходила репетиция какого-то танца. Музыка была тихой и явно производилась через магнитофон или, что более вероятно, через телефон. Я подумал со странной тоской, что мне никогда не доведётся быть на этой сцене. Разве что в качестве разнорабочего. Тот я, что в школе постоянно пропадал на музыкальных концертах, желал снова выйти на сцену. Тот я, что хочет признания, мечтал оказаться на главной сцене, купаться в лучах прожекторов и славы, стать кем-то. Перестать быть серой массой, Посредственностью.

Я тряхнул головой и стал подниматься наверх. Третий этаж крыла дворца культуры встретил меня тишиной и полусумраком. Изогнутый коридор, огибающий по кругу зал, имел множество дверей. Я смотрел на эти двери, и каждая дверь явно принадлежала тому или иному клубу или ещё чему-то в этом духе. На стенах висели фотографии. На одной из них был изображён Михаил Задорнов, когда у него была борода и шевелюра. Интересно, это значит, что он выступал на сцене моего вуза? Занятно. Я-то люблю Задорнова – это для меня память о светлом детстве, когда отец был ещё жив.

Кабинет, где должна была проходить встреча, был в самом конце коридора и не имел никаких опознавательных символов, кроме номера – 309. Потянул за ручку, кабинет оказался открыт. Зашёл внутрь.

Это был небольшой кабинет, который поразил меня своеобразной уютностью. В центре был большой стол, вокруг которого стояли стулья. Вдоль стен были диванчики, стояла пара шкафов. У двери стояло фортепьяно. Должно быть, именно так и должен выглядеть кабинет классического аниме-клуба при учебном заведении.

В кабинете, что следует из факта того, что он был открыт, уже были. В дальнем конце стола сидела Вероника Шанская, погружённая в чтение. Услышав, как я зашёл, она оторвала взгляд от книги и сухо кивнула мне. Я кивнул в ответ. Бросил вещи на стул и так же достал книжку. Тут я поймал себя на мысли, что мне это что-то очень напоминает: молчаливый и нелюдимый парень входит в кабинет после пары, где видит темноволосую красотку, читающую книгу, и обозначенный парень садится на другой конец стола от неё. Во избежание продолжения аналогий, я тряхнул головой и попытался погрузиться в чтение, но мой взгляд постоянно скользил по фортепьяно, а руки чесались сесть за него. Однако я не хотел мешать Веронике читать не столько потому что предполагал, что она на меня накричит, что было бы в её духе, сколько потому что это было бы попросту невежливо.

Я отложил книжку (благо, я в ней и страницы не осилил), прочистил горло и заговорил:

– Если я сяду за пианино, мешать не буду?

Я видел, как Вероника оторвала взгляд от книги и посмотрела мне в глаза. Я вспомнил, что у неё были тёмно-карие глаза и, что занятно, взгляд был как у Снежаны – такой же холодный и равнодушный. Под этим испытующим взглядом я почувствовал, что вжимаюсь в свой стул.

– Не будешь, – сказала она.

А? Вся реакция? Какая-то она сегодня спокойная. В прошлой встрече она меня при каждой возможности пыталась прищучить и унизить. Может, у неё просто тогда месячные были? Нет, если подумать, это же было ровно месяц назад. Или это не так работает?

– Спасибо, – Кивнул я.

Встал, перебрался за фортепьяно, открыл крышку и положил руки на клавиатуру. Взял ноту «ре» – почему-то мне гораздо проще сочинять музыку в тональности ре-минор, уж не знаю, с чем это связано.

Я подавал когда-то большие надежды на музыкальном поприще, но моей специальностью были ударные и ксилофон, так что я имею довольно поверхностные навыки игры на пианино. И, что ещё хуже, у меня ужасные теоретические познания в сольфеджио. Кто-то может сказать, что главное в музыке – это талант. Я же скажу, что талант талантом, но помимо этого нужны теоретические знания музыки. А если у тебя нет таланта, то нужно в совершенстве овладеть музыкальной теорией. Это ещё Пушкин в своём «Моцарте и Сальери» говорил (ну, или примерно об этом).

Я не из тех, кто любит заниматься критикой всего, что не связано с человеческими взаимоотношениями, однако сейчас я вынужден сказать, что музыкальное образование у нас крайне странное. Как минимум потому, что дети ни хрена не понимаю, на кой ляд им это сольфеджио. Ну или же мне не попадались преподаватели, которые могли бы привить любовь к этому зубодробительно сложному в своей оторванности от реальности предмету. Если с условными математиками и физиками более-менее понятно (хотя чем дальше заходит математика, тем больше там абстрактного и неприкладного), то с сольфеджио всё грустно – до поры до времени все разговоры про септаккорды воспринимаются как китайская грамота. А ведь сольфеджио – это, в первую очередь, о том, как грамотно и правильно сочинять музыку, о том, как музыка строится, почему она звучит красиво и так далее. Я искренне жалею, что не занимался сольфеджио, и полностью осознал весь смысл предмета только в девятом классе, когда уже сто лет не занимался музыкой, но стал сочинять свою. Жалкие поделки на айподе, ничего более.

И поэтому моя мелодия, которую я играю перед Вероникой – это ничтожная импровизация, построенная на скудных знаниях аккордов, трезвучий, некоторых особых ладов (так, я перешёл на что-то вроде фригийского лада, где начал подражать тому, что все привыкли называть «арабским звучанием»). Получалось кое-как. Я поражён, что Вероника до сих пор не хлопнула книгой и не сказала что-то вроде «Хватит насиловать пианино, ударник!».

Я не слышал, как Вероника подошла ко мне и задумчиво посмотрела на меня.

– Ты пытаешься что-то вспомнить? – спросила в итоге она меня. – Не узнаю эту мелодию.

– Ничего я не вспоминаю, я импровизирую, – сказал я. – А что?

– Просто, – Вероника замолчала. – Недурно. Наверное.

Я убрал руки с клавиш и посмотрел на Веронику. Она безучастно смотрела на клавиши.

– Почему на прошлой встрече ты была так зла ко мне? – заговорил я. Я решил не ходить вокруг да около, как я часто делаю, а сразу задать вопрос, терзавший меня.

– А зачем быть с тобой доброй? – она вяло махнула рукой. Месяц назад она бы обрушилась на меня с критикой, но сейчас она как-то странно молчит. Месяц назад каждое слово сквозило бы высокомерием. Но сейчас…

– Ты мне тогда напомнила мою маму, – выдал я. – Она тоже на меня особенно часто прикрикивает и ругает при людях. Раньше я на неё сразу начинал наезжать, заявляя, что «ты просто выслуживаешься перед всеми», – я рассмеялся. – Подростковый бунтарский максимализм. Теперь я просто молча пожимаю плечами и стараюсь сделать то, что считаю должным я.

– Ты никогда не отличался покладистым характером так-то, – заявила Вероника.

– Слышать это от человека, который в школьные годы меня звал не иначе как «жалким рабом», как минимум иронично, а как максимум грустно и высокомерно, – сказал я, закрывая крышку фортепьяно.

– Почему ты играл такую депрессивную музыку? – спросила вдруг Вероника.

– А другую я не умею, – сказал я, что было отчасти правдой. – Не получается.

Пауза.

– Ты будешь свободен двадцать первого октября? – неожиданно спросила она. – Не утруждай себя подсчётами, это суббота.

– Свободен, – ответил я. – Секунду, это же будет конец месяца, разве тогда не будет следующего собрания?

– Даже если и будет, я надеюсь успеть разобраться со всем до него, – ответила Вероника.

Ожидать, что она скажет «пошли на свидание» было бы такой наивностью, что более разумным было бы верить в существование эльфиек. Тем более что рядом есть Снежана – чем не эльфийка?

– Тогда тебе надо посетить со мной кладбище, – она назвала его, и я сообразил – именно там похоронена Агата.

– А… почему? – тупо спросил я. Я не видел никакой связи между Агатой и Вероникой. Это тоже её знакомая?

Я сразу вспомнил события моего дня рождения, когда Снежана, плача, кое-что поведала о своём прошлом и Выпускном. Она тогда, не сдерживая слёз, вспоминала некую Агату. Она тогда не сказала, что с ней произошло, но раз мы едем на кладбище, то Агаты уже нет в живых. Шесть трупов было на Выпускном, если я ничего не путаю. Антон, Агата и ещё чья-то мать, что от отчаяния предпочла воссоединиться со своим чадом в послесмертии.

– Тогда жду тебя у входа в час дня, – Вероника проигнорировала мой вопрос. – Ну или ближе к делу договоримся.

Закончив разговор, она пошла обратно на своё место, и я сел на своё. Снова тишина. Я хотел обдумать слова Вероники, но получалось плохо. Тогда я решил сменить тему и заговорил:

– А ты чего так рано?

– У меня сегодня с утра пары.

– А тогда чего ты…

– Поездка на кладбище важнее пар, – прервала меня Вероника. – Ты же хотел спросить, «чего ты едешь на кладбище в учебное время?»… Словом, по субботам у меня четыре пары, так что я пришла сюда где-то часа два назад, но тут было закрыто. Я уже собралась было пойти в столовую, как меня окликнул какой-то тип, спросил, не из литературного ли я клуба. Узнав, что да, открыл мне дверь и сказал, чтобы я ничего тут не разнесла. Иногда заглядывал, чтобы убедиться, что я ничего не делаю. Странно, что он не пришёл на звуки пианино.

– А, сочувствую, – сказал я. – Пары в субботу – зло. Утренние пары – зло. А утренние субботние пары – зло вдвойне.

– Зло вдвойне – это вечерние субботние пары, – сказала Вероника. – Я так училась в этом чёртовом вузе все два предыдущих семестра. Ненавижу, – она зыркнула на меня. – Дура я. Могла бы прохлаждаться на твоём факультете, мне хватало баллов.

– Да, дура ты, – согласился я. – Если считаешь, что на моём факультете не учёба, а сказка. Везде хреново, только у каждого хреново по-своему.

Вероника гневно посмотрела на меня. Она явно хотела мне высказать всё, что обо мне думает, но этому помешал стук в дверь. Я повернулся к ней. Ещё не хватало, чтобы зашедший сюда человек сказал «У меня к вам просьба». А то ведь придётся выполнять, чёрт подери! Я сказал, что дверь открыта, и в комнату зашёл невысокий парень с тёмными кучерявыми волосами. Он огляделся и сказал:

– Это и есть книжный клуб? Прикольно.

– Вообще-то это литературный клуб, – я настороженно отношусь к любым парням так-то, и с этим ничего нельзя поделать, увы.

Он подошёл ко мне. Я встал, мы обменялись рукопожатиями и представились друг другу. Я сразу же забыл его имя. Он ведь парень, зачем его ещё запоминать? Надо, буду обращаться к нему «слу-у-ушай» и смотреть в его карие глаза. Не то, чтобы смотреть в них большое удовольствие, скорее наоборот.

– Привет, Ника, – он помахал ей рукой и сел рядом с ней.

Одной этой фразой он уже перекочевал из разряда «странный парень» в разряд «соперник».

– Ну привет, – сказала она ему Вероника. Что, не будешь его называть по имени? Я ведь так его имя и не смогу запомнить. Пожалуйста, называй его почаще по имени, а то если не ты, то кто?

Усевшись, парень предложил познакомиться. Оказалось, что они учатся в одной группе, поэтому Вероника пригласила его сюда. Когда я рассказал немного о себе, парень отреагировал на это кратким «Ага, понятно», после чего переключился на разговор с Вероникой. Не могу его осуждать, я бы тоже на его месте забил на странного парня и стал болтать с девушкой.

Дверь открылась, и туда вошли сразу четверо: Лёша, Вик, Лена и неизвестный мне парень. Каждый – с пакетами. Поставив их на стол, они начали со всеми здороваться – парни пожимали друг другу руки, а девушки – обнимались (от меня не ускользнуло, что однокурсника Вероники обделили объятиями как Ника, так и Лена; приятно, чёрт подери, что не я один тут на положении отброса). Скоро все выложили содержимое пакетов на стол, и я внёс свою лепту. Еда каким-то магическим образом добавила этому месту плюс сто очков к атмосферности.

Впрочем, пока что кое-что мне не давало покоя. Тот неизвестный парень, что пришёл в компании Лёши, Вика и Лены, не удосужился представиться, а затем стал болтать с Леной о какой-то совсем уж непонятной хрени.

– Ты не понимает, физика взрывов – это вещь! – вещал он.

О, любитель взрывов, что ли? Он что, с кафедры взрывчатых веществ или как она там называется? Или просто пироманьяк, который однажды с криком «Эксплоужн!» разнесёт наш университет?

– Да ты мне даже ничего из этой физики взрывов не смог рассказать, а всё нахваливаешь, – Лена покачала головой. – Эх, Петя-Петя, ну что же ты за человек такой! Ну не понимаю я эту твою физику взрывов, ну не работает она так, как она тебе хочется!

А, значит, его зовут Петя? Я посмотрел на безымянного товарища Вероники, который был вынужден сидеть и стыдливо молчать. Да, парень, я тоже не понимаю этот спор.

Безумные разговоры Лены и Пети о физике взрывов продолжались – к сожалению, дальше мой скудный экономический разум не мог вынести потока физических терминов. Вик ушёл за чайником, и Лёша спросил, все ли в итоге прочитали книгу. Оказалось, что из присутствующих полностью прочитала книгу только предложившая её Лена, Вероника плюс отошедший Вик, о чём поведал Лёша, который сам при этом недочитал, Петя и безымянный парень даже не начинали, а я честно сказал, что пытался читать, однако на первой трети плюнул и стал читать только главы от лица японцев – они мне показались самыми интересно прописанным.

– Снова у тебя мнение не как у всех нормальных людей, – сказала Вероника. – Японофил несчастный.

– Так здорово же, – вступилась за меня Лена. – Больше необычных мнений – интереснее дискуссия.

– Не оправдывай его, – сказала Вероника. – А то он убедится в собственной избранности, – на этих словах хихикнул безымянный парень. – Тебя это тоже касается, жалкий раб.

А, это всё объясняет. Звание «жалкого раба» перекочевало к нему. Что же, значит, и я буду звать его Рабом. Или нет, лучше Пигмеем, коего так легко позабыть. Да, Пигмей звучит благородней, чем Раб. Тем более без Пигмея, не было бы Тёмной Души. A Furtive Pygmy, so easily forgotten.

– Зачем ты так третируешь парней? – сказала Лена. – Им это не нравится вообще-то.

– Ему нравилось, – Вероника перевела стрелки на меня.

– Мне не нравилось, я просто терпел тебя, женщина, – огрызнулся я.

– Так-так, голубки, хватит спорить, – рассмеялся Лёша. – Спорите как давние супруги. Давайте вы оставите свои разборки на потом. Выпьете чайку, посидите, подумаете.

– Я-то спокоен, – сказал я. – Это Вероника вечно на взводе.

От нового витка споров меня спас вернувшийся с чайником Виктор, который он поставил кипятиться.

Когда он закончил с этим, Вероника явно собралась продолжить спор дальше, но тут в комнату зашли ещё двое: две девушки, которых на первом собрании не было. Одну из них я узнал – это была Эмма Нечаева из параллельной группы. Симпатичная блондинка несколько вытянутым лицом, она отличалась на фоне всех остальных отстранённостью от сумасбродности параллельной группы и сильной независимостью в плане суждений. До сего момента я с ней общался два-три раза, не более. Вторую же девушку я не знал. Это была так же блондинка, и внешне они были похожи. Сослепу я бы их принял за сестёр.

Как оказалось, больше никого ждать не имеет смысла, поэтому все расселись вокруг стола. Я быстренько всех пересчитал, чтобы не забыть: я, Вероника, Алексей, Виктор, Елена, Пётр, Эмма, Пигмей и безымянная девушка. Девять человек: пять парней и четыре девушки. Почти баланс, так-то. В голову залезла совсем тупая мысль о том, как же мы разделимся по разнополым парам. Я бы сказал, что Лена отойдёт Лёше, но есть этот загадочный Пётр-взрывоман… Ладно, думаю, что всё-таки Лена отходит Лёше. Вероника явно выбирает себе Виктора – всё-таки он её семпай, а из семпаев жалкие рабы получаются редко когда. Я быстренько реквестирую себе Эмму, потому что у нас общая кафедра, так что остаётся безымянная парочка. Ну а Пётр не у дел. Скрипач не нужен.

Тут, однако, вспомнили о безымянной девушке, и та представилась:

– Я Белкова Яна, и я феминистка.

Вот так вот с места в карьер.

– Только не поймите меня неправильно, я адекватная, – сразу же добавила она.

Я посмотрел на присутствовавших парней, те явно, как и я, опешили от такого представления. В голову залезла совсем тупая мысль, что она вообще не похожа на стереотипную радфемку: ни крашеных в цвета радуги волос, ни жира (она симпатичная), ни безумного взгляда. Похоже, про адекватность она не солгала. И, забегая вперёд, не лгала – это действительно оказался крайне разумный человек.

– Да-а-а… – Лёша согласился с какими-то своими мыслями. – Ну, раз мы тут все здесь собрались, давайте начинать!

На этих словах я вытащил из рюкзака книгу. Оказалось, я единственный, кто принёс физическую копию. Поставил книжку перед собой. В голове пронеслась мысль, что теперь я выгляжу как глава клуба. Эта мысль странным образом утешала меня.

Снова последовал вопрос о том, кто читал, а кто – нет. Я снова ответил, что читал только главы на японцев. Тогда Лена попросила меня развернуть свою мысль. Я и сказал:

– Знаете, как-то чем дальше, тем более далёкими для меня становились проблемы этих осси – они там страдают от какой-то любовной сюжетной линии, эти бестолковые перемещения во времени, вот это вот всё. Бестолково. Вот главы в самом концлагере – это да. Хотя и там этот слащавый пафос от осси достал меня уже на второй-третьей главе. Тут вроде бы говорили, что книга жёсткая. Она не жёсткая, она просто мерзкая, да и не настолько, чтобы прямо ужасаться. Да, ужасы войны, но ничего такого, чего не было раньше в литературе.

Тут мне Эмма привела в пример одну сцену. Я ответил, что «мне она показалась скорее скучной». После чего под молчаливое согласие продолжил.

– Ну а вот посмотреть с точки зрения японцев – это да. Я вообще могу снять шляпу перед автором хотя бы за реалистичное отображение японцев – не как абстрактных врагов, а как таких же людей и таких же заложников политической ситуации.

– А что тогда ты скажешь о том, что в нашей литературе не принято очеловечивать немцев? – поступил вопрос от Яны.

– Что скажу? – мне понадобилось несколько секунд на размышления, но и этого хватило, чтобы у меня отобрали право голоса – Лена сразу же принялась отвечать на вопрос так, как она считала должным. В целом, с её аргументами я мог согласиться.

– Немцы с нами воевали, чтобы истребить, – говорила она. – Тут же австралийцы воевали на чужой земле. Их самих война вообще не коснулась.

Тут я издал едкий смешок.

– Что-то не то? – Вероника, как человек, в чьих жилах течёт яд, легко услышала лёгкий сарказм в моём смешке. – Ты ещё скажи, что Лена неправа.

– Я просто вспомнил, что мы на первом же собрании говорили про недопустимость говорить на политические темы, а мы уже сразу нарушили это правило.

– Так это не политика, а история, – заметила Яна.

– Это ещё хуже, – улыбнулся я. Увидел, как некоторые рассмеялись, оценив мою шутку.

В любом случае, разговор продолжился без моего участия. Я и не спешил принимать участие, особенно с учётом того, что все скатились в обсуждение нацизма.

– Ладно-ладно, – Алексею это надоело, и он решил сменить тему: – Давайте какой вопрос обсудим. Что скажете о любовной линии?

– Полная хрень, – сказал я, пока никто не успел сказать вперёд меня – не люблю перебивать.

– Объясни? – сказала Лена.

– Что объяснять, если она хрень? – сказал я. – Не поймите меня неправильно, я не против романтических линий. Я вообще, может, любитель романтических комедий! Проблема в том, что в этой книге любовная линия – фигня.

Я решил, что высказался полностью по этой тему, поэтому замолчал. Другое дело, что Лена считала, что я не убедил её. Прости, Леночка, но я всё сказал. Давай лучше обсудим с тобой романтику, а? В частности, романтику между мной и тобой? Вот я шутканул, а? Должно быть, я слишком внимательно и слишком пристально смотрел в её чарующие карие глаза (почему-то мелькнула досадная мысль, что у Снежаны они чарующе холодные, притягательные словно зимний ландшафт в морозную ночь, а её глаза – словно знойный летний вечер (что я несу?)), потому что Лена отвела взгляд и как-то сумбурно закончила свою мысль:

– К-короче, романтика там, да.

Хрен поспоришь.

Следующие минут двадцать снова обсуждали романтическую линию книги. Я редко вставлял свои комментарии. Я заметил, что с каждой минутой все присутствующие смелели, и я, в целом, стал понимать, кто есть кто. Эмма и Яна оказались умными и интересными собеседницами, я бы не рискнул с ними спорить на какие-либо темы. Яна, самопровозглашённая феминистка, ни разу в своих речах не давала повода усомниться в собственной разумности. Даже когда Пигмей пошутил про «третью волну феминизма», та лишь вздохнула, сказав, что «твои представления о феминизме далеки от истины». Вероника занималась в основном тем, что вставляла жёсткие комментарии, которые сбивали выступающего с мысли и переводили на другую. Самой Веронике книга не понравилась. Пигмей говорил много, но без толку (возможно, то же самое думают и обо мне). Пётр пытался влезть со своим мнением, но, к сожалению, в физике взрывов он разбирается в разы лучше, чем в книгах. Лёша предпочитал молча наблюдать и радоваться за клуб, за своё любимое детище. Виктор же говорил мало, но по делу.

Потом Лена предложила новую тему обсуждения: правомерность действия обеих сторон конфликта. Тут я плохо уловил её мысль. Или она имела в виду японцев?

– Тогда всё просто, – я заговорил в продолжение своих мыслей. – Если говорить о японцах, то, конечно, оправдывать их преступления ни в коем случае нельзя. Вот только что занятно: благодаря именно этим бесчеловечным экспериментам, наша медицина сделала значительный шаг вперёд. Что на это скажете, господа? Насколько вообще этичны такого рода эксперименты?

– Я несколько иное подразумевала, – тихо произнесла Лена.

– Я предлагаю более интересную тему, грех от неё отказываться, – возразил я. – Можно сказать, тема вечная – на что можно пойти ради Всеобщего Блага?

– У каждого своё представление о Благе, – сказала Яна. – У каждого своё Благо.

– В этом и проблема, – поддержала разговор Эмма. – Вот только ты разве не подменяешь понятия, хм? Мы же говорили сначала об экспериментах, а затем про Благо?

– Не вижу противоречия, – на моей стороне выступил Виктор. – Благо есть Благо – идея, за которую нужно отдать всё возможное.

Дальнейший разговор я слушал в пол-уха. Снова лишь отметил поразительную молчаливость Лёши.

Собрание подошло к концу. Перед уходом мы сделали общее фото. Теперь нам предстояло выбрать новую книгу, но на этот раз было предложено сделать голосование в группе нашего клуба. Ну ладно, пускай.

Когда мы выходили из университета, уже было темно как глубокой ночью, хотя время было всего-то около девяти. Мы так долго пробыли? Я даже не обратил на это внимания.

Я шёл где-то посередине колонны. Впереди меня шагали Лёша и Лена, а сзади меня – все остальные. Мой рюкзак заметно утяжелился – Лёша всучил мне все недоеденные сладости. Я долго упирался, говорил, что «да не надо мне это, лучше другим раздай», но он настаивал и настаивал. И в итоге, у меня теперь сладости в рюкзаке. Блеск, я полагаю.

Я бы так и дошёл до метро, вместе со всеми, но не проронив ни слова, если бы меня не окликнул Лёша. Покинув компанию Лены (та тогда пристроилась к шедшим позади девушкам), он встал рядом со мной и заговорил:

– Ну как тебе всё то?

– Как?.. – тут я улыбнулся. – Блестяще. Всю жизнь об этом мечтал. Честно. Это же как в аниме, да?

– Как в аниме, если хочешь такую аналогию, – согласился Алексей. – Просто такой контраст между тобой на собрании – ты разговариваешь, ты дискутируешь, споришь…

– Не так уж я и спорил, не люблю спорить, боюсь сорваться на крик.

– … рассуждаешь, убеждаешь. А сейчас идёшь, набрав воды в рот, словно в воду опущенный… Всё же хорошо?

– Конечно, – сказал я. Откуда эта забота обо мне?

– Просто твои отношения с Вероникой… У вас же в прошлом всё было хорошо?

– Да, – сказал я. – Честно. Выглядит, что нет, но она просто такой человек. Очень сложный. Очень странный. Может, потому и сошлись, что два чудика.

Алексею ответ понравился.

– Здорово в любом случае, – он прикрыл глаза. – Знаешь, нам Тошик сказал, что нужно заниматься деятельностью. Я ничего не придумал лучше, кроме чем спектакля.

– Прости, что за Тошик и что за деятельность? Я не поспеваю за твоим ходом мысли.

– А, Тошик – это начальник художественного отделения, – сказал он. – Он-то нам и разрешил базироваться там, где мы были. Он нам сказал, что если мы хотим стать официальными, то нужно заниматься какой-никакой художественной деятельностью. Но мы же просто книжки читаем.

– Можем антологию выпустить, – пошутил я. – Назовём «Мороженкой». Кто не понял, тот поймёт.

Алексей мою шутку не понял. Но Виктор, услышь он меня, понял бы – человек, у которого на аватарке Ореки Хотаро, не может быть плохим человеком.

– Говоришь, антологию?.. – Лёша почесал подбородок. – Как сборник рассказов каждого из участников?

– Вариант, но я это в шутку предложил. Так что со спектаклем? И разве это не хуже, чем антология? Для неё, поди, надо просто рассказы написать, заставить каждого выдавить из себя что-то. А для спектакля нужен и сценарий, и реквизиты, и репетиции, и согласование всех со всеми.

– Я это понимаю, но… Оттого всё и будет круче, если мы справимся, – глаза Алексея горели. – Разве нет?

– Возможно, – легко согласился я. – Ну, если надумаешь что со спектаклем, дай мне знать.

– Думаю, уже через месяц мы после встречи пойдём репетировать или что-то в этом роде, – решил Алексей.

Ну а уже в метро все, кроме меня и Виктора, сели в поезд в центр. Стало быть, я оказался наедине с ним и могу обсудить с ним его поездку на юг. Когда мы зашли в вагон, я сразу начал разговор – Виктор выходил на следующей станции, так что нельзя было терять ни минуты:

– Расскажешь о своей поездке на море?

– Так и думал, что ты будешь у меня это спрашивать… – Виктор как-то помрачнел. – Я был уверен, что тебе уже все всё рассказали: либо Лена, либо Ника, либо Снежана.

– Смеёшься, что ли? Вероника меня презирает, Лена о моём существовании не догадывалась, а Снежана – это Снежана.

– Снежана – это Снежана, – повторил за мной Вик. – Это верно сказано… Тебе очень повезло, что она твоя староста.

– И без тебя знаю, – и тут какой-то бес дёрнул меня брякнуть: – Учти, если вдруг ты будешь к ней подкатывать…

– Да не собираюсь, – тут Виктор улыбнулся. – У меня другая девушка на примете… – тут он как-то смутился и отвернулся. – Впрочем, неважно… А поездка на море…

Поезд въехал на платформу и начал сбавлять скорость.

– А поездка на море – это история для другого времени и другого места, – заключил Вик.

2. Второе собрание литературного клуба

Книгой для второго собрания литературного клуба был выбран «Овод». Тут я могу лишь горько посмеяться и восхититься жизнью. Жизнь – лучший драматург, и она всегда умудряется максимально грамотно расставить чеховские ружья. Просто давным-давно, ещё когда я учился в школе, Шигорина Вера, чьё имя почти стёрлось из моей оперативной памяти, подарила мне на один из моих дней рождения «Овода». Я с тех пор к подарку не притрагивался, как-то руки не доходили. А тут он неожиданно пригодился. Я хотел написать Вере об этом, вот только вспомнил, что она меня из друзей удалила. Возможно, прошло ещё слишком мало времени, чтобы наши отношения могли хоть как-то восстановиться.

Ну а пока что шли тихие мирные будни, и жизнь моя была крайне тоскливой. Я снова сидел со Снежаной и мог болтать с ней о бессмысленных пустяках. К сожалению, с началом октября Снежана становилась даже мрачнее, чем в прошлом семестре, и мне казалось, что день ото дня она будто бы снова замыкалась в себе, возвращаясь к состоянию первого семестра.

– Снежка, это меня пугает, – обратился я к ней на физкультуре, которая проходила в парке. Был день середины первой половины октября, и все деревья парка окрасились в золотой цвет.

– Ты стала такой неразговорчивой… Может, будет лучше, если расскажешь о поездке на юг?

– Дело не в этом, – она качает головой. – Дело совсем не в этом.

– А в чём тогда? Снежана, я – твой друг. Я хочу понять, что происходит с тобой. Мне тяжко смотреть на такую тебя.

Дистанция между мной и Снежаной не менялась, и мы продолжали друг к другу относиться исключительно положительно. Но я понимал, что пока гнойник под названием «события на юге» не будет вскрыт, мы всё ещё будем прятать за улыбками и шутками что-то. Вот только что это за «что-то», я, хоть убей, не понимал. Но отчаянно желал понять. Но она молчала. Она улыбалась мне. Она улыбалась только мне, она будто откупалась от меня этими улыбками. А я что? Я их с удовольствием принимал. Мне льстило быть её Секретарём.

Процесс формирования нового мирового порядка в рамках нашего потока шёл своим чередом – на лекциях обе наши группы сидели вперемешку. Я пару раз болтал с Эммой, но, к сожалению, точек прикосновения, кроме литературного клуба, не было. После пьянки с Сергеем в начале сентября я с ним не общался. Инна и Виталий превратились в приспешника Кузнецова Дмитрия Андреевича, который у нас вёл практику. В группе я общался только со Снежаной и Димой. Впрочем, ничего нового.

Думаю, с полной уверенностью можно сказать, что ответственность с Миронова и его бывших подружек за мой просранный отдых на море можно смело снять. Они не имели прямого отношения к тому, что меня передвинули на другую смену, и единственные две ниточки – это Алина и Мадьярский. Именно с ними я должен буду поговорить, чтобы узнать правду о том, как так вышло, что меня убрали на другую смену.

Ну а пока что…

– Тут до меня дошло, что в семестре четыре месяца, – такой мудростью я поделился с Дмитрием Мироновым, когда мы сидели на лабораторных по физике тринадцатого октября.

– Да ладно? – Дима не скрывал сарказма. – А что ещё умного ты скажешь? Что Земля круглая? Хотя для многих это теперь не есть что-то очевидное, не спорю.

– Нет, просто четыре месяца – это четыре собрания литературного клуба. Они проходят через каждую вторую пятницу с лабораторными по физике.

– Ты пока философствуешь, не забудь подключить амперметр к этой установке.

Собрания проходили раз в четыре недели, лабораторные – раз в две, таким образом каждое второе занятие проходит накануне собрания, а другое каждое второе выпадает на середину месяца, и на этой лабораторной Дима задаёт мне свой неизменный вопрос «Ну и как там в литературном клубе?». Странно, что он не интересовался этим на других занятиях, но, полагаю, на других занятиях я сижу не рядом с ним, вот у него и нет особой возможности со мной лишний раз лясы точить.

– Это значит, что лабораторных будет всего восемь, – я взял в руки амперметр и стал соединять провода по инструкции из методички. – Нужно просто восемь раз перетерпеть этот бардак и что-то с этим сделать.

– Я понимаю твой безысходный настрой, всё-таки в этом семестре физика – полная задница, но…

– А это получается, что существует всего шестнадцать учебных недель.

– Ты в этом университете учишься дольше меня, мог бы это запомнить!

– Нет, ты не понял! Шестнадцать недель по пять учебных дней – это восемьдесят дней. Это меньше ста! Это и много, и мало, и я даже не успел моргнуть глазом, как оказалось, что уже седьмая неделя! Вроде ничего не предвещало беды, а тут раз! – и середина семестра.

– Ладно, я тебя понял – ты не хочешь говорить о делах в своём литературном клубе…

– Нет, хочу, просто моё экзистенциальное переживание, как по мне, интереснее… А что клуб? Хорошо там дела идут. Только парней многовато… И есть там один, который меня особенно бесит.

– Дай угадаю – это глава клуба, который какой-нибудь сексапильный красавчик, которому место на обложке женских журналов, а он книжки читает?

– Может, не такой писаный красавец, как ты его описал, но ты угадал с нашим главой… Стоп, а как ты угадал?

– Да просто как-то подумал – а кто тебя может вообще бесить из парней? Строго говоря, тебя все парни бесят, но особенно сильно тебя бесят беловолосые красавчики, пользующиеся популярностью у девушек, которые умны, хороши собой, спортивны…

– Да, Миронов, можешь не продолжать себя дальше описывать. Нет, ты меня больше не бесишь. Как минимум не так сильно, как раньше.

– И на том спасибо, – Дима выдавил улыбку. – Так кто тебя бесит?

– А, бесит там один хмырь, что вокруг одной девушки, что мне сим… кажется достойной…

– Ладно, не пытайся выдумать красивый синоним слову «что мне хочется затащить в постель», я тебя понял. Ну, shit happens, что я могу сказать? Смирись и ищи себе другую девушку.

– Да я вообще не об этом… И уж кто бы говорил!

– А что я? – Дима невинно улыбнулся. – Я-то сейчас в очень активном поиске!

– Таком активном, что чуть ли не каждую неделю я вижу тебя в компании какой-то новой девушки! – возмутился я. – Где ты их находишь?

– Там, где тебе не светит, – ухмыльнулся Дима. – И я даже не шучу. Лучше там в клубе выбирай, там девушки тебе больше понравятся, уж поверь мне.

***

Так что шестнадцатого октября после пар (две лекции с утра в главном корпусе) подошёл к Алине и спросил:

– Ты можешь как-нибудь организовать мне встречу с Мадьярским?

Та отвлеклась от разговора с Настей Мартынской и удивлённо посмотрела на меня. Судя по всему, она больше не была в обиде на меня за события первого сентября, что было мне более чем на руку.

– Мадьярский? – переспросила она. – А зачем он тебе? Если ты хочешь какие-нибудь приколюхи от профкома, то можешь у меня узнать, я что, зря это всё кидаю в общий чат?

На самом деле зря, но…

– Нет, мне нужен именно он – ты же помнишь, что я должен был поехать на юг? Меня же, как оказалось, передвинули на другую смену, и мне теперь интересно, кто это сделал.

– Я не двигала тебя! – Алина сразу включила режим агрессии.

– Да я не про тебя говорю! Я хочу узнать у кого-то компетентного…

– А я что, по-твоему, не компетентна?!

Я осёкся на полуслове. Театральная пауза: Настя растерянно крутит головой, я пытаюсь понять логику Алины, Алина же остывает.

– А, ты не это имел в виду! – догадалась Алина. – Я уж испугался, что ты меня не ценишь.

После таких реплик ценю всё меньше и меньше.

– Мадьярский, – напомнил я. – Может, ты знаешь, когда он бывает в университете?

– А, да, сейчас, – Алина достала телефон, какое-то время в нём ковырялась, а потом набрала кому-то. – Алло, Машенька, привет, как жизнь! – я не слышал ответа той другой девушки. – Вау, здорово! Я рада за твою кошечку! А в итоге что у неё было? … Понятно. Ну хорошо, что всё обошлось. … Что, прямо предложение? Замуж зовёт?

– Алина! – прикрикнул на неё я. –Мадьярский, не забыла?

– Ой, точно! – спохватилась она. – Слушай, а ты не знаешь, будет ли тут Мадьярский? … О, замечательно! Тогда я и один мальчик к вам подойдут.

– Какой я тебе мальчик?! – возмутился я.

– Спасибо большое, пока! – Алина проигнорировала меня и повесила трубку. – Он там, но отошёл. Может, пока мы идём в корпус, он придёт.

– Может быть.

Алина попрощалась с Настей, и мы вдвоём пошли в сторону корпуса. Настроение было боевое, но подпорчено присутствием Алины – я всё ещё не хотел с ней знаваться.

– Как дела? – спросила она. – Как курсовая? Я вот поняла, что курсовая – жопа, и решила за неё заплатить.

– Ну молодец, – в моём голосе не было никакой эмоции, кроме безразличия. – Я вот уже сделал где-то четверть – завтра покажу Рязанскому. Там же просто – делай всё в Экселе, связывай между собой ячейки, и оно всё само будет считаться.

– Не, я так не могу, я для этого слишком глупая, и в компьютерах не разбираюсь.

Я это прекрасно помнил по первому курсу – мне приходилось делать за Алину почти все лабораторные и контрольные. К счастью, она мне за это давала шоколадки, а потом и вовсе заплатила триста рублей, так что не жалуюсь.

– Уж научись разбираться – в наш век даже многие бабушки и дедушки научились работать за компьютером.

– Мои родители ещё меньше моего в них понимают!

– Это не оправдание…

К счастью, потом Алине надоело поддерживать искусственный разговор, и всю оставшуюся до профкома дорогу молчала. Мы поднялись на нужный этаж и проследовали в кабинет профкома, где обнаружили и Машеньку, и Мадьярского – это был высокий и тощий парень, лицо которого впало в череп. Волосы были чёрными и короткими, и он мне напоминал какого-то гопника, который дорвался до власти. Мадьярский, увидев нас, сказал:

– Привет, Алиночка! Рад, что ты решила заглянуть к нам! Что стряслось? Хочешь сегодня с Машенькой посидеть?

Голос у Мадьярского был какой-то противный. По-моему, таким голосом разговаривают начальники, домогающиеся до своих подчинённых женского пола.

– Здравствуйте, Руслан Альбертович! – кивнула Алина.

– Да какой «Руслан Альбертович», я же старше тебя на пару курсов, – рассмеялся Мадьярской. – Я же говорил, просто Рус, – тут он заметил меня. – Да-да, извини, что отвлёкся, ты сюда по какому-то делу пришёл?

– Да, здравствуйте, я к вам, – сказал я.

– А, так про тебя Машенька говорила, – щёлкнул пальцами Мадьярский. – Ну, если тебе нужно просто сдать какие-нибудь документы, то я совершенно тебе не нужен, можешь просто оставить их тут, и девчата всё оформят. Или же у тебя какие-то более глобальные вопросы?

– Можно сказать и так, – я поискал глазами стул, куда мог бы сесть – стоять мне не хотелось. Стул нашёлся, так что сел в него, после чего представился и собрался было изложить суть своей проблемы, но тут Мадьярский меня прервал:

– Я знаю тебя! Знаешь, ни за что не поверишь, но я сам хотел с тобой поговорить о разном, – тут он посмотрел на Машеньку. – Можешь быть сегодня свободна.

Машенька удалилась. Затем Мадьярский взглянул на Алину.

– Ты тоже можешь идти, – тон парня стал каким-то неприятным.

– Я останусь тут, буду ждать, когда вы закончите болтать, – Алина села рядом со мной.

Руслан недовольно взглянул на Алину, а потом обратился ко мне:

– Извини, что вынужден такое сказать, но ты меня расстраиваешь, парень. Прям расстраиваешь.

– С чего это? – я стал вспоминать все свои прегрешения, но…

– Ну кто так безответственно поступает и сбегает из лагеря? – Руслан всем своим видом изображал, как его этот факт печалит. – Когда мне позвонили из лагеря и сообщили, что у них пропал студент со всеми его вещами, я есть и спать не мог – готов был сорваться с места, поехать в Адлер и найти человека. Может, его похитили? А потом мне звонят на следующий день и говорят, что до него дозвонились, а он сказал, что вернулся в Москву по семейным обстоятельствам!

– А… Вы об этом, – я несколько секунд думал, изображая задумчивость. – Да, извините, что так вышло, просто мне позвонила мама, сказала, что попала в больницу. Я не мог спокойно отдыхать на юге, так что первым же свободным самолётом вернулся в Москву.

– Какая трагедия! – голос Мадьярского был полон сочувствия. – А что с ней произошло?

– Аппендицит – пришлось удалять, а мне потом всё лето сидеть с ней, – ответил я.

– Да-а-а, дела-а-а… – Руслан покачал головой. – Ну, а билеты у тебя сохранились? Мы могли бы тогда тебе компенсировать поездку?

– К сожалению, нет.

– Жалко… Ну, тогда прости, что запугал – я уж собирался тебе прочитать лекцию о том, как безответственно ты поступил. Ведь это для тебя путёвка бесплатная – университету же она обходится в круглую сумму. Я хотел тебе рассказать о том, как сложно договариваться с турагентствами, чтобы они не просто вас заселяли, а ещё и предоставляли развлекательную программу. Алиночка, ты же была в «Факеле», да?

– Да, на смену раньше него.

– Согласись, там было очень весело!

– Очень! – потом Алина сказала мне: – Жалко, что ты уехал…

– Да, увеселительная программа, – продолжил Мадьярский. – Не пойми меня неправильно, никто бы тебя не заставил компенсировать все эти деньги, это неэтично. Но я был готов уже тебе читать мораль, потому что мало ли, вдруг ты сбежал просто потому что тебе там не понравилось. Нет, я понимаю, что это не пятизвёздочный отель олл-инклюдед, но всё-таки абсолютно бесплатно и, что самое главное, в компании таких же студентов, как и ты! Разве это не мечта любого подростка?

С этим утверждением я спорить не стал.

– Мы закончили этот вопрос обсуждать? – поинтересовался я, потом сообразил, насколько дерзко это прозвучало. – Просто я пришёл за другим…

– Да, конечно, что там у тебя?

– Собственно, я касательно этой поездки и хотел поговорить. Видите ли, мне не совсем понятно, почему меня передвинули на смену назад? Я должен был ехать с тридцать первого июля. Я уже купил билеты туда и обратно, а потом получаю путёвку и узнаю, что надо ехать с семнадцатого по двадцать седьмое.

– А… – тут на лице Мадьярского появилось странное выражение лица. – Касательно этого… Ну, надо было раньше идти сюда возмущаться. А сейчас чего после драки махать кулаками?

– Я не об этом, мне просто интересно, как так вышло, что Вы смогли выделить целых пять мест в нужную смену. Плюс, неужели не было свободных мест в другую смену?

– А тебе какое дело? – беззлобно улыбнулся Руслан. – Ну сдвинули тебя. Да, вышло трагическое стечение обстоятельств, куда уж без этого. Да, если бы ты поехал на смену позже, то мог бы спокойно отдохнуть и оставить матушку дома лечиться, сейчас же чего в этом копаться?

– Мне просто интересно, были ли ещё такие же пострадавшие?

– Зачем это тебе?

– Мне просто интересно.

– Интересно ему… – с лица Руслана сошло благодушное выражение лица. – Что-то ты слишком много интересуешься. Тебе какое до этого дело?

– Я просто хочу знать истину.

– И что тебе эта истина даст? – спросил Руслан недовольным тоном.

– Душевное равновесие. Так как вы смогли отыскать лишние пять путёвок для Миронова, Мережко, Смоловой, Тузовой и Воробьёвой?

– Кто ты такой, чтобы мне в таком тоне вопросы задавать?!

– Алина мне говорила, что вы её отказали в помощи, – я почувствовал странный прилив сил, – однако потом неожиданно передали ей пять путёвок на вышеуказанные пять персон.

– Я думала, что вы просто решили сжалиться надо мной…

– Алина, молчи, – одёрнул её Руслан. – Повторяю ещё раз: ты не в том положении, чтобы допрашивать меня. Ты вообще что за хрен с горы, который начинает у меня допытываться, словно какой-то сыщик?

– Потому что дело явно нечистое.

– Ну даже если твоя догадка окажется правдой, что делать будешь? Пожалуешься в деканат, что я якобы злоупотребляю служебными полномочиями? Кому они поверят – мне, который неоднократно доказывал свою профпригодность, или тебе, человеку, который уже замешан в грязной истории об изнасиловании Мережко и, возможно, такой же насильник?!

– Да причём тут… – тут я осёкся. – Секундочку, а вам это откуда известно?

Тут я увидел, что глаза Руслана забегали.

– Мне рассказали в деканате, что произошла такая оказия…

– Я уверен, что это было внутреннее разбирательство среди преподавателей – с чего бы им рассказывать такое тебе? Ты же просто студент.

– Я не просто студент, я, на секундочку, главный в профкоме! – Руслан хмыкнул. – И вообще! – было видно, что ему в голову пришла замечательная идея. – Мне это рассказали, когда я пришёл в деканат, чтобы получить путёвки для Мережко – когда я услышал, что её изнасиловали…

– Секунду, ты же говорил, что эту историю тебе рассказали в деканате – так как ты мог узнать это до?

– Какое твоё собачье дело?! – взбеленился Мадьярский. – Какая разницу, что произошло до и после?! Главное, что твою бедную однокурсницу изнасиловали, я инициировал расследование, и в итоге преступник был наказан!

Вот оно как. Значит, инициировал Мадьярский… Вот только кто ему мог рассказать? Логично предположить, что кто-то, связанный с профкомом.

Секундочку. На даче Бедуинского было два профкома: Алина и…

– Протопопов… – дошло до меня. – Так и знал, что это он всё рассказал в деканате! Вот только зачем он это вам рассказал?

– Пошёл вон отсюда! – крикнул Руслан. – И чтобы ноги твоей тут не было! Ещё одно слово, и я исключу и тебя, и Алину из профкома!

– Нет, не надо! – охнула Гладышева.

– Вы уверены, что хотите нас исключать из профкома? – спросил я. – Я ведь могу поговорить с Морозовой, думаю, её заинтересует, на каком это основании меня и Алину, ни за что ни про что, исключили из профкома.

Мой блеф сработал – при упоминании Снежаны Мадьярский как-то странно изменился в лице, а потом тихим голосом сказал:

– Виталий мне говорил, что Морозова может вмешаться, если прознает, но я не думал, что вмешается из-за тебя!

Значит, это Виталий. Осталось теперь понять, на каких условиях была та сделка, почему меня сдвинули на одну смену назад. Я посмотрел на Мадьярского – не думаю, что больше что-то от него путное узнаю, так что встал и, не прощаясь, вышел в коридор. Алина же осталась там. Неужто пытается сохранить своё место? Впрочем, это уже не моего ума дело.

Разбираться с Виталием буду позже. Пока что у меня в ближайшие две недели слишком много других дел, чтобы ещё тратить драгоценное время на такого типа как Протопопов. И всё-таки какой ему смысл был рассказать Мадьярскому о всей той истории на даче? Пытался так разжалобить Мадьярского?

***

И как-то незаметно настал назначенный Вероникой день похода на кладбище. То был типичный для конца октября холодный день, наполненный вековечными дождями. Полуторачасовая поездка до кладбища завершилась благополучно – я добрался до этого оторванного от суеты большого мира места скорби. Хоть это кладбище и находится на окраине достаточно крупного города-спутника Москвы, здесь царит гробовая тишина, и лишь шум ветра да пение птиц его нарушает. Деревья уже окрасились в золотые листья, которые уже опадали. Шёл моросящий дождь.

Я стоял у входа в кладбище минут десять, когда увидел Веронику. Чёрное платье, волосы собраны в пучок, в руках – пара лилий. На фоне меня, одетого как-то буднично, она будто бы пришла на чьи-то похороны. Увидев меня, она лишь сухо кивнула и сказала идти за ней.

Мы шли по главному проходу кладбища и молчали. Каждый из нас вбирал в себя эхо падающей листвы.

– Ты знаешь, что я сбежала от родителей летом шестнадцатого, когда исключилась из МГУ? – заговорила неожиданно Вероника. – Что ты вообще знаешь обо мне?

– А ты – обо мне? – парировал я.

– Ты – человек без прошлого, вот кто ты. Ты ненавидишь своё прошлое, хотя оно такое же серое и посредственное, как и ты сам. Ты боишься прошлого, поэтому избегаешь его всеми силами, отрицаешь его. Ты решил стать человеком без прошлого, пришедшим из ниоткуда, которому предначертано судьбой сгинуть в безвестности в будущем. Быть таким человеком гораздо проще. Лгать всем и самому себе о собственном прошлом, остерегаться его и бояться, постоянно искажать факты, закрывать глаза на некоторые явления, жалеть самого себя, отрицать то, что ты считаешь правильным и считать правильным то, что ты отрицаешь, соблюдая все взаимоисключающие параграфы, разрываться от двоемыслия. Это тот удел, который ты себе избрал для самосовершенствования. Но у тебя даже нет причины для такого поведения. У меня – есть. Что ты вообще знаешь обо мне? О моей семье? Если бы ты знал, ты бы не задавался идиотскими вопросами на тему того, что мы здесь забыли. Ты бы всё понял, но ты проявляешь поразительную слепоту, которая меня выводит из себя. Почему ты так слеп? И после этого ты смеешь считать, что мы были самыми близкими друг другу людьми в школе? Смеёшься надо мной?

– Я не смеюсь, я… – мою мысль пронзило осознание. – У тебя же сестра. Несколько сестёр – старшая, младшая и совсем мелкая.

– Именно, дуралей. Старшая на год старше, младшая на год младше, и мелкая родилась, когда мне было пятнадцать. Все три Шанские учились в одной школе. А теперь сложи один плюс один.

Я сложил. Ответ мне не понравился.

– Именно, – Вероника притихла. – Именно, глупенький… – её голос задрожал.

«Глупенький»… Её голос дрожал, но последнее слово она сказала с безумной лаской. Я бы попросил ещё раз меня так назвать, если бы не контекст.

Шаг за шагом мы приближались к могиле младшей сестры Вероники, и с каждым шагом мне становилось всё тягостнее на душе. Я понял, что именно она там похоронена, иных вариантов попросту нет. Она не хотела прямо говорить, что «мы поедем на могилу моей младшей сестрички», потому что это ужасно больные слова. Эти слова причиняют нестерпимую боль. Лучше увиливать, лучше искажать, лучше говорить иносказательно. Лучше избегать и наводить на нужные мысли. Да. Я был слеп и не понимал. Я считал Веронику своей лучшей подругой, но даже не понял, как по ней сильно ударил Выпускной. И кто я после этого?

– Мы пришли, – в какой-то момент Вероника остановилась и свернула с главной аллеи на протоптанную дорожку.

Я тогда заметил у одной из могил двух людей: мужчину и женщину. Широкоплечий детина, должно быть, отец Вероники. Сгорбленная у могилы женщина в чёрном траурном наряде должна быть матерью Вероники. Подойдя поближе, увидел, что мать Вероники плачет. Она не слышала нашего приближения. Отец же смотрел на нас двоих удивлённо. Похоже, он не ожидал здесь увидеть ни меня, ни Веронику.

Мой взгляд упал на плиту. Это была широкая, но невысокая плита, которая предполагала, что эта могила будет служить семейству Шанских и его наследникам достаточно долго, потому что на всей плите имя Агаты Шанской было выбито в верхнем левом углу. Остальная часть плиты пустовала, дожидаясь следующих мертвецов.

Агата… Вот про кого говорила Снежана…

Я снова посмотрел на плиту, вчитываясь в даты жизни Агаты Шанской. Тут я удивлённо поднял бровь: дата смерти была сегодняшним числом, но годом ранее. Я-то был уверен, что она погибла ещё на Выпускном.

– Здравствуй, отец, – тихо сказала Вероника, поклонившись ему.

– Привет, дочь, – только и сказал он, не переменившись в лице. На меня он не обратил внимания. – Зря ты приехала. Снова ругаться будете.

– Мне всё равно, – после слов Вероники все замолчали, а я с каким-то отрешением смотрел на плач матери Вероники.

Её скорбь, имеющая самую очевидную и самую печальную природу, скорбь, перетекающая в бессильную злобу к небесам и ненависть к мучителям дочери, передаётся мне. Я могу её понять.

Однако Вероника была иного мнения:

– Я на твой плач насмотрелась в прошлом году, женщина, меня блевать от него тянет, – произнесла Вероника. – Заткнись и подотри сопли.

Я опешил от этой фразы и уставился на Шанского. Его взгляд, равнодушный ко всему, будто говорил, что всё идёт как надо. Ладно, мешать не буду. Я надеюсь, что Шанскому виднее, что он сможет остановить конфликт, если он вспыхнет.

Мать Вероники повернула голову к своей дочери, будто только сейчас учуяла наше присутствие. Выглядела матушка совсем хреново: седая как лунь, морщинистая и осунувшаяся, она выглядела старше своего возраста на все двадцать лет.

– Ты, – в её голосе была лишь ненависть и бессильная злоба. – Зачем ты пришла, неблагодарная ты сука?

Даже сейчас Шанский хранил молчание и покой, будто всё идёт как надо. Значит, молчать буду и я.

– Почтить память Агаты, конечно же, – ответила Вероника и возложила цветы к могиле. – Если ты забыла, женщина, то я – её старшая сестра. Я жила с ней всю свою жизнь.

– В жопу засунь себе эти цветы, блядь неблагодарная, – сказала мать Вероники. – Если думаешь, что сможешь этими цветочками загладить свою вину, то убей себя.

– Заткни свою пасть, пока я не раскроила твой череп об эту могилу, – ответила Вероника.

– Говоришь, жила с ней всю жизнь? – мать Вероники рассмеялась смехом безумца. – Тогда почему ты не была там? Где ты была, тупая ты блядь, когда мою дочь насиловали зверьё в человеческом обличии? Где ты была, шкура? Где? Бухала с какой-то лесбиянкой, сука. Бухала. Нажиралась. Гнида.

– Я была в гостях у подруги, потому что не считала нужным быть на всём выпускном, – сказала Вероника. – Я видела, как Агате вручили диплом, что мне ещё там делать было?

– Сука, – только и сказала мать Вероники. – Неблагодарная сука. Боже, почему Ты ниспослал мне эту шваль вместо дочери? Почему моё нечестивое лоно породило это отродье?

– Не слушай эту сумасшедшую, – Вероника повернулась ко мне. – Ни с какой лесбиянкой я не бухала, просто меня пригласила в тот день подруга, вот и всего. После торжественной части я вышла из школы, и меня подобрала машина подруги. Моя матушка просто поехала крышей, не обращай на неё внимание.

Мать снова изошлась в слезах и плаче. Истерические всхлипывания перемешивались с пространными ругательствами, обращёнными непонятно к кому. Может, что и к Веронике. Может, даже мне доставалось под раздачу. В какой-то момент речь матери стала осознанной:

– Почему Господь допустил, чтобы моя любимая Агаточка умерла? Почему Тебе было угодно, чтобы именно она умерла? Почему именно она должна была стать мученицей? У меня же есть Вероника, почему Ты не забрал эту блудницу в ад? Боже! Семнадцать лет моей жизни я потратила только на то, чтобы Ты отнял у меня моё сокровище? Ради чего, Боже? Ты хотел мне дать новый шанс с Машей? Но почему Ты избрал именно такой способ?

Я молчал. Теологические споры не есть моя сильная сторона. К тому же, я атеист, но считаю, что если человек хочет верить в господа, то пусть верит, главное, чтобы он не заставлял и меня верить во что-то.

Увы, проблема в том, что мать Вероники была именно тем человеком, которая считала, что имеет полное право навязывать своим дочерям свою веру.

Вероника росла в насквозь религиозной семье, где всем заправляла истово верующая мать, которая как раз передо мной бьётся в религиозном угаре. А это значит, что поначалу мать вообще хотела отдать своих детей в школу при церкви и воспитать её в лоне церкви, однако не получилось – отец Вероники смог убедить свою жену, что лучше для дочерей будет учиться в самой обычной школе. А ещё «насквозь религиозная семья, где всем заправляет истово верующая мать» означает соблюдение всех постов, празднование всех религиозных праздников, церкви по воскресеньям, молитвы перед едой, а так же абсолютно сумасшедшая для наших дней система моральных ценностей.

При всём при этом Вероника смогла вырасти в вольнодумающую особу, готовую постоять за себя и своё мнение, и, как мне рассказывала, в пятых-седьмых классах регулярно сбегала из дома и оставалась ночевать у своих подруг или же у подруг своих сестёр. Она рассказывает, что ей претила атмосфера богобоязненности в доме и бесконечное доминирование матери, и она хотела хоть на один вечер вырваться из той тирании. Она рассказывала, что старшая дочь, Кристина, и младшая, Агата, в глубине души были такими же бунтарями, однако только Вероника находила в себе силы на открытое неповиновение. Но всякий раз мать Вероники начинала истерически обзванивать всех родителей одноклассников Ники пока не находила свою дочь, после чего присылала за ней своего мужа, а дома девочку ждал выговор. Как говорила Вероника, порой её мать не стеснялась в выражениях и порой доходило дело до рукоприкладства. Однако она боялась кому-либо об этом рассказывать, боясь того, что её мать не накажут, а вот мать за стукачество разбушуется пуще прежнего.

Однако летом между седьмым и восьмым классом Вероника убежала из дома и пропала надолго. Когда мать Вероники обзвонила всех, кого можно, она обратилась в полицию за поисками. Всё закончилось тем, что через некоторое время девочка нашлась. Оказалось, всё это время она жила в загородном доме Шанских, куда сбежала после очередных побоев от матери. С учётом того, что девочку нашли полицейские (мать Вероники сообразила, что девочка могла уехать в загородный дом только на четвёртые сутки), они смогли первые её допросить и узнали от неё о долгих годах издевательства матери. Лишить родительских прав Шанских не лишили, однако за ними был установлен контроль, и раз в месяц в их дом приходили инспекторы и проверяли дела Вероники и остальных дочерей. Первые полгода мать пыталась либо отгородить Нику от инспекторов, либо вешать лапшу на уши, но раз за разом Веронике удавалось рассказать об угрозах со стороны матери. Как мне сама признавалась Ника, с определённых пор она всегда носила за пазухой нож, которым угрожала матери, когда она опять впадала в раж и требовала от дочери либо учить Библию, либо молиться Господу, либо пыталась научить её быть благоверной рабыней Божьей. Это безумие продолжалось где-то до середины восьмого класса, когда мать окончательно плюнула на свою непутёвую дочь, обозвала её шлюхой и заявила, что в восемнадцать лет вышвырнет её из дома на все четыре стороны и начала обсуждать со своим мужем планы о новом ребёнке, позабыв, что у неё есть Кристина и Агата.

С самой же Вероникой я познакомился в восьмом классе, когда и пошёл в ту школу, которую окончил. Она перешла в середине восьмого класса, и мы почти сразу смогли найти какой-никакой общий язык – у нас были общие интересы, вот только её характер оставлял желать лучшего – жестокая, бессердечная, высокомерная. Она поначалу остерегалась и боялась меня, она полагала, что я к ней домогаюсь. Я же просто слишком активно хотел дружить – в моём классе не было никого, кто бы смотрел аниме, мне просто нужен был в школе такой собеседник! Именно благодаря Веронике я выучил главный урок общения с женщинами: не будь с ними назойливым, не напоминай им о своём существовании, не демонстрируй им, как ты в них нуждаешься. Никогда и ни за что не бегай за девушками.

Однако в девятом классе лёд между нами начал таять. Она пересела за одну со мной парту, да так и сидела со мной до самого выпуска. Чем дальше мы учились вместе, тем ближе мы становились. В десятом классе был период, когда я провожал каждый день до её дома, неустанно болтая с ней о всяком разном. Вероника мне призналась, что это дико раздражало её мать. Она, называя свою дочь «шлюхой», пыталась понять, что это за «ёбарь тебя сюда постоянно приводит домой». Вероника игнорировала мать и просто уходила в свою комнату и готовилась там к урокам. Возможно, я нужен был только для того, чтобы доводить матушку до белого каления. Возможно, общайся с Вероникой в те годы не я, а кто-то другой, то Вероника с ним каталась до своего дома.

Однако в конце десятого класса между нами пробежала кошка, и больше я никогда её до дома не провожал. Этот разлад не связан с её родителями, а связан исключительно со мной. Это я наломал дров, за что вынужден расплачиваться до сих пор. Не вижу смысла об этом сейчас говорить.

Так что я понимаю, в каких условиях росли сёстры Вероники. О них я знаю мало. Знаю лишь, что, в отличие от Вероники, ни одна из них не бунтовала открыто. Кристина, старшая, была всегда самой независимой, и пошла характером в отца. Должно быть, её воспитанием в большей мере занимался Шанский. А вот Агата…

– Агаточка была умницей, – причитала у могилы матушка Шанской. – Она слушалась меня. Она любила меня, называла «мамочкой». Она любила только меня. Она ругала Нику и осуждала Крис. Она молодец. Она была моей дочкой. Моей единственной радостью. Она ходила со мной в церкви, она соблюдала все посты со мной. Она умница. Она читала и знала Библию. Она была моей лучшей дочерью. Так почему у меня забрали именно её?

– Заткни свою гнилую пасть, сука, – прошипела Вероника. – Напомнить, что ты сказала, когда увидела Агату, в побоях, сломанную как снаружи так и изнутри? Напомнить? – тут она схватила мать за волосы и ударила её со всей силы об мраморную плиту. – Напомнить, тварь?

– Отпусти! – заверещала мать Шанской.

Я стоял, недвижимый, боясь дышать. Я смотрел на Шанского, но тот лишь равнодушно смотрел на то, как его дочь избивает его жену. Гвозди бы из таких людей…

– Ты сказала: «Так тебе и надо, паскуда – ты всегда была слишком миленькой. За это тебя и выебали, ибо нехуй светить мордашкой и вилять жопой», – говорила Вероника, держа свою мать за волосы и прижимая к мрамору. Я увидел, как по плите потекла тонкая струйка крови. – Когда она нуждалась в твоей поддержке сильнее всего, когда она нуждалась в помощи, когда она нуждалась в спасении… Ты её убила. Ты сказала, что она виновата. Когда Агата пыталась прийти в себя, ты говорила ей: «Ты виновата. Ты во всём виновата. Ты не должна жить. Умри, сука. Умри, сука. Умри». Ты убивала её каждый день, ты терзала её каждый день. Ты издевалась над ней. Когда она пыталась убить себя, ты её избивала. Когда она пыталась остановить этот кошмар, что назывался её жизнью, ты её оскорбляла и обливала кипятком. Она боролась с внутренними демонами, а ты плодила новых. Она хотела забыть тот кошмар, а ты напоминала и говорила: «Это ты виновата, это ты виновата, это ты виновата». Агата всегда следовала твоим заповедям. Агата всегда была твоей послушной куклой. И что ты сделала, когда её сломали? Ты стёрла её в порошок. Ей нужно памятник поставить, что она протянула четыре месяца прежде чем всё-таки убить себя. А вместо этого ты её идеализируешь, превозносишь как великомученицу. Сука, – она ещё раз ударила свою мать о мраморную плиту. – Я ненавижу тебя. Я хочу убить тебя, только за это я в тюрьму сяду. Я хочу увидеть, как тебя убивать. Хочу увидеть, как тебя убивают жестоко, мучительно. Как твои внутренности выходят наружу, как твои кости пронзают твои органы. Хочу увидеть, как твоя тупая голова дробится, и мозги с черепом крошатся. Я хочу увидеть, как ты умрёшь. Для меня не будет большей радости, чем увидеть твою смерть. Я хочу, чтобы ты сдохла как животное, как сраная крыса под колёсами машины. Хочу, чтобы ты сдохла. Ужасно хочу. Сдохни, сука. Почему ты просто не можешь уже сдохнуть? Сдохни. Сдохни. Сдохни! – она ещё раз ударила о мраморную плиту, а потом отпустила волосы. Мать упала на плиту. Я в ужасе подбежал, но Вероника остановила меня. – Она ещё жива. Не бойся, я в ближайшее время в тюрьму не сяду. Пожалуй, я убью её после окончания универа, – она поднялась на ноги и посмотрела на отца. – Всё такой же безвольный тюфяк, да? Только и можешь молча смотреть? Скажи уже что-нибудь!

Шанский тяжело вздохнул и сказал:

– Как же я порой хотел сделать так же – взять её за волосы и избить. Только духу не хватало. Я же глава семейства. Может, семейство хуёвое, но это всё ещё моя семья, а я – его глава. И, значит, за все эти ошибки должен расплачиваться, в первую очередь, я. И только я. Никто другой не должен нести это бремя. И я не должен избавляться от него.

– Дурак ты, просто брось эту дуру уже, – сказала Вероника и развернулась от могилы. – Буду ждать тебя у главной аллеи, хотя я не понимаю, почему ты захочешь тут оставаться, – и она пошла прочь от могилы.

Я оказался один посреди странной мизансцены: взрослый мужик смотрит на лежащую без сознания женщину, из головы которой течёт кровь, а подросток, который является отдалённым знакомым этих двоих, стоит и пытается понять, что к чему.

– Извините, что без цветов или всего такого, – сказал я в итоге. – Я… правда не знал. Я как-то забыл. Не учёл этого.

– Ничего, парень, – сказал Шанский. – И прости, что стал свидетелем всего этого. Вероника… Никочка пыталась как лучше. Это ещё цветочки. После Выпускного, они с Галей спорили ещё хуже. Стены ходили ходуном, и соседи жаловались в полицию на нас.

Я посмотрел на Галину – вот как зовут мать Вероники.

– Я ничего не мог поделать, чтобы это остановить, – говорил Шанский. – Я пытался говорить с Агатой, но… Сам понимаешь, она боялась меня. Я для неё был мужчиной. Ей нужен был психолог или ещё кто-то, но Галя говорила, что они – шарлатаны, и что Агата сама виновата. Я мог лишь молча смотреть, как мы погружаемся в безумие.

– Я и не знал, – сказал я.

– Ты бы ничего не смог поделать. Увы, ты для Ники ничего не значишь. Когда вы особо дружили, я спрашивал про тебя, шутил, стоит ли видеть тебя в качестве своего зятя. Знаешь, никогда я не видел, чтобы моя дочь так злилась на меня. Я будто оскорблял её… – он вздохнул. – Ты бы ничего не смог поделать.

– Я год назад был в таком же убитом состоянии, – сказал я. – Извините, я сморозил глупость – меня же не насиловали. Я не имею права говорить «был в таком же убитом состоянии». Я год назад просто был сраным трусом, убегавшим от самого себя, потакавшим собственной лениь. Я бы сделал всё только хуже, – и, не попрощавшись, развернулся и пошёл на выход. Но не успел сделать и шага, как меня окликнул Шанский:

– Спасибо, что пришёл с Никой. Она бы без тебя сюда ни за что не смогла прийти.

– Не стоит, – ответил я, не оборачиваясь, и продолжил шагать.

Вероника меня ждала на главной аллее, и мы пошли вместе. Мы снова молчали.

– Надеюсь, ты всё понял, – сказала она. – Я решила, что лучше показать, через что я прошла, чтобы до тебя дошло. Иначе бы ты и дальше…

Она неожиданно замолчала. Я так и не узнал окончания фразы.

На языке крутился вопрос про связь между Снежаной и Агатой. Должно быть, они были одноклассницами. Может быть, даже дружили. Но я бы хотел узнать подробности, но глядя на Веронику, понимал, что она больше ни слова не скажет.

Вплоть до остановки, мы ничего не говорили. Мы уехали на разных автобусах, и лишь когда она садилась в автобус, мы сказали друг другу «До встречи».

До второго собрания литературного клуба оставалась одна неделя.

***

Накануне второго собрания литературного клуба, двадцать седьмого октября, на лабораторной по физике я вот что обсудил с Димой:

– Как думаешь, если меня девушка пригласила на кладбище, я туда с ней поехал, то это свидание или что? Как это вообще понимать?

Миронов на меня удивлённо вытаращил глаза и аж бровь приподнял, дескать, какая дура согласится такого, как я, хоть куда-то тащить?

– Ну-ка, и что это за девушка? Я знаю только одну, которая бы могла таким развлечься…

Мы посмотрели на Снежану. Та была в паре с Таней – Алина ушла от неё к Насте, и теперь Снежка могла делать дела с умным человеком. В то же самое время Алина и Настя на лабораторных по физике испытывали серьёзные сложности.

– Нет, речь не о ней, – я покачал головой, и мы вернулись к работе. – Есть у меня знакомая… у неё сестра была на том Выпускном. Покончила с собой. Сестра покончила, а не знакомая.

– Покончила с собой… – Дима задумчиво потыкал карандашом в тетрадь. – Что-то такое припоминаю. Год назад такое было, да? Да-да-да, вспоминаю. Ну, думаю, твоя давняя подруга просто хотела показать тебе свою жизнь и разделить с собой ту боль. Кладбища были хорошим местом для свиданий во второй половине нулевых и первой половине десятых годов. Готы там, эмо, вампирская тематика, все дела… Никогда не понимал боязни кладбищ. Что там страшного? Мёртвые уже ничего не сделают – это живых бояться надо, а живые опасны везде, не только на кладбище. А та твоя подружка, случаем, не из недобитых готов?

– Я думал, готская эстетика ещё жива – готические лолиты там…

– Ты, приятель, японские фетиши с настоящим готством не путай.

– Ну так и готическая эстетика тоже никуда не делась. Вот, недавно, забил я на одном сайте «goth girl» – знаешь, сколько контента выпало?

– Догадываюсь… – Дима решил благоразумно не интересоваться, на каких же я сайтах сижу. – Не, вообще готки были клёвыми. Вроде бы загадочные, все дела, такие все недоступные и себе на уме, а если чуть-чуть подтолкнуть, то обычная девка, и весь этот флёр растворяется как дым по ветру. Хотя внешность у них экзотическая: чёрные волосы карэ с тёмно-фиолетовыми или ярко-розовыми прядями, губки накрашенные, бледная кожа, татуировки… Одно удовольствие с такими развлекаться…

– А что, был опыт?.. – брякнул я.

– Конечно – в десятом классе удалось перепихнуться с одной одиннадцатиклассницей, – Дима погрузился в воспоминания. – Знаешь, в женщинах постарше есть шарм – особенно когда она ломается, типа «он же моложе меня, но так хорош…».

– Ладно, зря спросил.

– Хотя она не была так уж старше – она была на полгода старше меня.

– Да вообще плевать!

– Впрочем я тебе советую эту свою готическую барышню игнорировать – ты не выдержишь тот уровень мозгоёбства, что тебе обеспечит эта твоя готическая лолита.

– Я не спрашивал твоего совета в любовных делах!..

И двадцать восьмого октября я отправляюсь поздним вечером на второе собрание. Погода оставляет желать лучшего – уже пошёл какой-то моросящий снег, поэтому в руках держу зонт. Мой путь от дома до университета проходит без особых проблем, я эту дорогу прохожу уже который год.

Хотя нельзя сказать, что эта дорога никогда не меняется. Вот, когда я учился на физическом факультете, станция метро была закрыта на реконструкцию, поэтому ежедневный путь был сущей пыткой: проехать лишнюю станцию, подняться наружу, сесть в бесплатный автобус, проехать ещё десять минут, а только потом выйти и опять десять минут идти пешком. Неудивительно, что мне было проще послать всё к чёртовой матери, чем заниматься этим идиотизмом. Когда же я оказался там, где учусь я, станцию уже открыли, так что путь снова сократился. Вот только если на первом курсе одна из улиц к университету, бывшая номинально пешеходной исключительно, представляла собой асфальтовую дорогу, по которой время от времени проезжали машины, то за лето её реконструировали, и теперь это мощёная плиткой аллея с лавочками, деревьями, фонарными столбами. Словом, красота. Так же рядом с метро были разные лавочки с едой. Теперь их нет. Может, непосредственно дорога не меняется, но меняется всё, что вокруг дороги. Мне даже будет интересно сравнить то, что было на моём самом-самом первом курсе, и что оказалось на моём самом-самом последнем курсе.

Однако же я продолжаю переставлять ноги по направлению к литературному клубу. Снова в магазин за едой, а уже оттуда – прямым курсом к комнате клуба. Она оказалась открыта, и там, помимо Вероники, сидевшей, как и месяц назад в дальнем конце стола, уже был Алексей. Увидев меня, он поднялся на ноги, и мы поприветствовали друг друга. Я поздоровался с Вероникой, та оторвала взгляд от книги, кивнула мне и тут же уткнулась обратно в книгу.

– Я думал, ты с Леной, – сказал я, садясь во главе стола. Алексей сел рядом.

– С Леной, да? – он машинально повторил за мной последнюю часть фразы и улыбнулся. – Хорошо прозвучало. Мне нравится то, как ты выстроил эту фразу. «Я думал, ты с Леной». Как многозначно.

– Если это сарказм какой-то, то можно без него, пожалуйста, обойтись? – спросил я, доставая из рюкзака еду и раскладывая её на столе. – Угощайтесь, кстати.

– Да никакого сарказма, правда, – сказал Лёша. – Просто… Занятный ты всё-таки, господин Секретарь. А если тебе так интересно, Лена сегодня задерживается. Писала мне об этом. Но она сегодня должна быть. А что, ты по ней скучаешь?

Я скосил взгляд на Веронику. Та сидела, уткнувшись в книгу, и к нашему разговору никакого интереса не проявляла.

– Нет, – сказал я. – С чего бы мне по ней скучать, – я поднялся на ноги и пересел за пианино. – Не против, если сыграю? – я повернулся к остальным присутствующим. Вероника промолчала, равно как и Алексей. – Точно, а Виктор где?

– Тоже скоро подъедет, – сказал Лёша. Тут он достал телефон из кармана – похоже, ему кто-то написал. – Так, сейчас подойду. Тут подошли девчата из других вузов, надо их впустить.

Из других вузов? Я думал, здесь только друзья и знакомые Лёши и Елены, откуда тут ещё люди других вузов? С другой стороны, фраза «девчата из других вузов» меня заинтриговала.

Алексей ушёл, и я остался с Вероникой наедине. Хоть я и планировал играть, но как-то не горел желанием. Я развернулся на стуле лицом к Веронике и обратился к ней:

– Надеюсь, ничего страшного там не произошло, на кладбище?

– Нет, с чего бы? – не отрываясь от книги, сказала она. – Я просто избила свою мать до крови, ничего такого.

Я промолчал – сарказм в её ответе был настолько очевидным, что никакого дополнения и комментирования не требовал. Однако Вероника была иного мнения – после паузы, она сказала, так и не поднимая головы от книги:

– Агата была славной девочкой. Представь себе то, как изображают в аниме разных монашек: хрупкая беловолосая милашка в сексуальном наряде монахини. Представил? Теперь замени светлые волосы на тёмные, как у меня, а наряд монахини на строгие повседневные одеяния, и получишь мою Агату. Тихая и скромная, нежная и обходительная, парни сохли по ней, а она этого даже не понимала. Знаешь, есть девушки, которые отказываются заниматься сексом до свадьбы, потому что считают, что это делает их духовнее или что-то такое. Агата же попросту была выше концепции секса, её такие вещи вообще не волновали. Она даже не мастурбировала. Она была не от мира сего. Искренне любила мать, боготворила отца своего и восхищалась мной и Кристиночкой… – на этих словах Вероника подняла голову и взглянула мне в глаза. – Теперь ты должен понимать, почему Агату на том Выпускном насиловали особенно жестоко.

Я невольно отвёл взгляд. Пристальный, испытующий взгляд Вероники будто спрашивал меня: «А ты бы сотворил такое с моей сестрой?» Разумеется, я бы ответил «Нет, конечно!». Но окажись я на том Выпускном не в роли жертвы, а в роли того, кто волен решать, как бы я поступил? Я, хвала всем богам, избежал испытания Выпускным.

– Будь ты на Выпускном, Вероника, в позапрошлую субботу я бы ходил на могилу, где была бы похоронена и ты, и Агата, – только и сказал я. – Я понимаю, что ты наверняка винишь себя в том, что не была в тот вечер тогда, но поверь, было бы всем хуже, будь ты там. Ты ведь тоже была… Недоступной. Неприступной. Недосягаемой. Из тех, про кого говорят, что их надо выебать в профилактических целях.

– Снежана точно такая же была, однако она спокойно пережила Выпускной, и теперь учится с тобой, – в голосе явно читалась обида.

Впервые в разговорах с Вероникой мы вспомнили кого-то, с кем мы уже учились. Вероника, как и я, отказалась от своего прошлого, и когда имя, с которым мы были опосредованно связаны, всплыло, я почувствовал себя неуютно, будто с меня сорвали одежду и заставили голым танцевать на столе перед Никой.

– Снежк… Снежана не виновата, что её смогли спасти, – сказал я. – Или ты хочешь сказать что-то другое?

– Защищай свою Снежку сколько хочешь, вот только учти кое-что, – Вероника захлопнула книгу. – Антон, который умер, спасая Снежку и Светку, написал про Снежку и Агату лесбийский фанфик, где в подробностях описал свои влажные мужские фантазии на тему двух девушек. Так почему же он спас Снежану, а не спас Агату, если любил обоих?

– Откуда я знаю, – сказал я. – Ты не у меня спрашивай.

– А у кого? У Антона? Он мёртв, а мертвецы ничего не говорят. У Снежаны? Мне ей вопросы задавать смысла нет – это тебе нужно собрать яйца в кулак и спросить у неё. Ты с ней уже полтора года, а всё ещё, поди, ни хрена не знаешь про Выпускной. И после этого ты считаешь её Секретарём?

Вероника могла бы продолжать свою тираду и дальше, однако в комнату зашёл Алексей в сопровождении двух девушек.

Первая из них была хрупкой и невысокой блондинкой. Выглядела она смущённой и изящной, а мешковатые одежды только добавляли ей обаяния. Не то, чтобы у меня был какой-то любимый типаж, но такие хрупкие и нежные блондиночки – явно один из моих типов. Вообще, если уж говорить об идеальной девушке для меня, то это должна быть эльфийка, вот только мне пока не грозит стать героем попаданского гаремного аниме. А даже если и грозит, то мне светит только какое-нибудь «Ре:Зеро».

Вторая же девушка была невысокой пухляшкой с красивыми чертами лица, длинными чёрными волосами и сочной фигурой. Не то, чтобы у меня был какой-то любимый типаж, повторяюсь, однако я заметил, что единственный из всех знакомых парней люблю чуть полных женщин. Не разряда SSBBW, но как максимум BBW, ведь среди таких бывают очень красивые женщины. Как говорится, хорошей женщины должно быть много, и лучше качаться на волнах, чем биться о скалы. Разумеется, вторая девушка была от силы chubby, если не меньше.

Алексей сказал обеим девушкам присаживаться, а сам вернулся на своё место. Блондинка села рядом с Вероникой, а брюнетка – напротив Алексея. Он предложил девушкам представиться. Пухляшу-брюнетку звали Каролина Кшиштовская, так что её имя я запомнил легко. Блондигу-стеснягу звали Елизавета Франц, и запомнить её имя было сложнее – ничего, за что цеплялся бы слух, не было. Фамилию – проще, всё-таки не так много Францей в округе бродит, чай, не Австро-Венгрия.

Постепенно стали приходить и другие. Пришла Елена вместе с Петром. На этот раз темой их разговора была физика плазмы. Серьёзно, что это у них там за кружок любителей физики? Я понимаю, что она учится на физическом факультете, а он-то каким боком лезет в разговоры о физике.

– Да, привет, друг! – он протянул мне руку.

– Что?.. – я посмотрел на руку. – Какой я тебе друг?

– Слушай, ну чего ты так грубо общаешься во своим бывшим однокурсником?.. – покачала головой Лена.

Я ещё раз посмотрел на Петра. Какой ещё «бывший однокурсник», мать его так? Я своих бывших однокурсников прекрасно помню, не пытайся мне дать ложные воспоминания!

– Ну, так-то мы с тобой и им в параллельных группах были, – поспешил уточнить Петя. – Что, ты правда меня не помнишь? – спросил он уже меня. – Тарасов Пётр, ну?..

– А должен? – съязвил я.

– Ну-у-у-у… Я бы порадовался, помни ты обо мне, – хмыкнул Петя. – Я что, настолько незапоминающийся?

Это я тут незапоминающийся, не прибедняйся! И вообще, уже прошло одно собрание, ты чего решил со мной только сейчас познакомиться?!

Лена и Петя решили, что со мной дальше болтать – это только время терять, так что сели за стол и продолжили свои физические диспуты. Неужели всё-таки парень Лены – Петя, а не Лёша, как я поначалу решил?.. А ведь Пётр даже не такой уж и симпатичный: обычный такой парень, чем-то на Пигмея похож…

Скоро зашла Яна. В голове мелькнула мысль, что Яна занята – я недавно узнал, что у неё есть парень. Да, кому-то может показаться странным, что у феминистки есть парень, но я начинаю убеждаться, что она – олицетворение адекватной феминистки. Моё уважение.

Почти сразу за ней зашли Виктор и Эмма. Следом – Пигмей, чьё имя я так и не смог вспомнить. Я даже не могу называть его Кава-как-его-там, потому что даже не знаю, с какой буквы начинается его имя и фамилия, и какие там слоги. Потом приходил ещё народец, которых я в упор не запомнил. Главное, что среди них не было девушек, и что многих из них я больше не видел. А если и видел, то забывал их имена почти сразу. Проблема Пигмея в том, что в дальнейшем он будет появляться на всех встречах клуба, поэтому его мне нужно как-то выучить. Но не могу.

И началось обсуждение «Овода». Я достал книгу и поставил её перед собой, как в прошлый раз, после чего почти сразу устранился от обсуждения, потому что Лена и Яна стали довольно агрессивно обсуждать её между собой, Пигмей, Пётр и прочие парни массовки порой вставляли свои пять копеек, Эмма так же иногда пускалась в долгие обсуждения, Виктор пытался быть резонёром и утихомиривал Лену, которая крайне ревности следила, чтобы её никто не перебивал, Алексей же наслаждался шумом обсуждения, а Каролина и Елизавета помалкивали. Я же занимался тем, что писал на листке свои мысли по «Оводу». Таких нашлось около шести. И вот, в какой-то момент, когда обсуждение застопорилось, я, словно первоклашка, поднял руку и прокашлялся.

– Вы тут весело всё это обсуждаете, – заговорил я. – Но, вы уж простите, что я с вами ничего не обсуждал.

– Да ладно, Секретарь, ничего страшного, – улыбнулся Алексей. – Что ты там строчил? Протокол заседания?

– А почему ты Секретарь? – спросила Яна. Эй-эй, это не тема нашего разговора!

– Его так его девушка зовёт, – ответила Вероника. Я сразу же покраснел. Наверное. Зеркала, чтобы в этом убедиться, под рукой не было. И вообще, ты-то чего лезешь, Ника?

– Да не девушка она, она моя староста! – возмутился я.

– А, ролевые игры, – подала голос Каролина. И близко не туда! – Как в «Пятидесяти оттенках»?

– Можем, кстати, обсудить этот «шедевр», – предложил Пигмей и рассмеялся, явно довольный своей шуткой. Будешь смеяться, Пигмей, но я тебя поддерживаю. Надо устроить однажды такую провокацию.

– Так что там с Сабмиссивом? – спросил Пётр. Так, сейчас я применю на тебе физику взрывов, ублюдок!

– Я не Сабмиссив, я Секретарь! И вообще, у меня имя есть, меня зовут…

– А твой староста парень? – меня жестоко прервала Яна. – Может, тогда ты не Сабмиссив, а Уке?

Чёрт подери! Всего за несколько строчек диалога меня опустили (во всех смыслах) с должности секретаря до гомосексуалиста-пассива.

– Ладно-ладно, хватит над человеком издеваться, – Виктор, как обычно, выступил голосом разума в начавшемся балагане. – Так что ты хотел сказать?

Я рад, что он не придумал мне какое-то новое прозвище, как я этого невольно ожидал. Итак, прокашлявшись, я взглянул на листок и заговорил:

– Короче. Первый пункт, который я тут себе набросал, называется «Это не про коммунизм». Тут просто кто-то что-то вякнул…

– Это я вякнула, – Елена скрестила руки на груди.

– … про то, что, дескать, книга популярна в наших широтах лишь потому, что она, дескать, про коммунизм.

– Я вообще-то иное имела в виду, – Елена пыталась достучаться до меня, но я твёрдо решил её игнорировать, чтобы она не перехватила снова лидерство в ведении обсуждения.

– Начнём с обращения к историческому контексту, – говорил я. – Речь тут идёт, в первую очередь, об объединении Италии, Рисорджименто, так как в тот момент она была раздроблена и находилась в чёрте каком состоянии. Дальше. Тут у меня написано что-то… А, «Папская область». Да. Точно, там же было сильное влияние церкви, и она владела целыми огромными территориями.

– Ты можешь как-то поближе подвести свою мысль? – спросила меня Елена.

– Ещё у меня тут написано «Книга хорошая, в общем и целом». Да. Книга хорошая, в общем и целом, и персонажи тут занятные. Вы тут все обсуждаете самого Овода, но, мне кажется, он не настолько противоречивый персонаж, чтобы его обсуждать.

– Что значит «не настолько противоречивый»? – Елена явно пыталась достучаться до меня. Прости, я бы в любой другой ситуации выслушал тебя, но истина дороже.

– Если вам нужен по-настоящему противоречивый персонаж, то есть Хати…

– Никому не интересны твои бестолковые аниме-отсылки, ближе к тексту, – на этот раз на меня обрушилась с критикой Вероника. – Я от них в школе устала, а теперь я тут их слышу. Можешь просто перестать хотя бы иногда делать эти отсылки? Я-то их поняла, а остальные как, по-твоему, должны понять?

– Они и не должны понимать, – сказал я. – Я бы мог подробно расписать, кто это.

– Это никому не интересно, – сказала Вероника.

– Допустим, я понял, о ком он говорит, – Виктор снова вступился за меня. Святой человек!

– Так вот, захлопнись, Ника, и не мешай, – буркнул я. Вероника от такой наглости даже опешила. – Тьфу ты, сбили с мысли. А, вот, строчка, которую даже я не понимаю. Так, пожалуйста, постарайтесь следующий мой тезис воспринять как можно спокойнее. Итак, я тут написал: «Автор – женщина, это всё объясняет».

Увы, дальше меня никто не слушал. Кто-то засмеялся, и я сам рассмеялся, поняв, как тупо звучит моя фраза. Я с ужасом посмотрел на Яну, самопровозглашённую феминистку. Так явно смотрела на меня, пытаясь понять, пора ли нести меня на костёр или же можно пока оставить в живых.

– Что ты имеешь в виду? – Яна улыбнулась, но улыбка была пугающей.

– Я, кажется, поняла, о чём он, – подала голос Елизавета. – Мужчины и женщины – разные. И они по-разному пишут книги, на разных вещах делают акценты. Вот и здесь, в «Оводе», есть вещи, которые чисто женские: некоторый такой романтизм, излишняя гипертрофированность чувств, общая чувственность, вот это вот всё.

– Вот! – я радостно хлопнул в ладоши. – Я бы лучше не сказал! Спасибо огромное!

– А, ну я так и подумала, – Яна успокоилась. – Ну, тут я спорить не буду…

Я пробежался глазами по своему списку тезисов, часть из которых я даже не успел озвучить. Ну и пускай. Меня тут кое-что другое заинтересовало. Пока обсуждение продолжалось без меня, я залез в телефон. Несколько минут поиска, и я выдал сентенцию:

– По «Оводу» пишут фанфики, и некоторые из них – яойные.

Все замолчали. Все явно пытались понять, что за нахрен.

– Зачем оно тебе вообще надо? – спросила у меня Вероника. – Ты что, совсем дурак, что ли?

– О, вот это то, что надо! – Пигмей потёр в ладоши. – И кто там друг друга яоит?

– Я так понимаю, падре – Овода, – сказал я. – Наверное… Так. Почему кроссовер с «Чёрной Книгой Арды»? Кому это в голову пришло вообще. «Космоолухи»? А их-то за какие грехи в этот коктейль запихнули?

– А ведь на это и в книге намёки были, – Пигмей продолжал веселиться. – «О, падре»… – с придыханием заговорил он. Народ не выдержал и рассмеялся.

Но, рано или поздно, всему приходит конец. В итоге пришли к выводу, что «Овод» – хорошая вещь, романтическая линия не фигня, как в прошлый раз, слеш-фанфики – зло, и через месяц мы снова соберёмся на том же месте в то же время. Ну и хвала богам.

Когда я уже собирал вещи (Алексей снова меня стремился нагрузить оставшейся провизией, и в этом преуспел), ко мне подошла Елизавета. Я удивлённо посмотрел на неё, не понимая, чего это ей могло от меня понадобиться

– А ты вообще какие книги любишь? – спросила она.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что она так-то ко мне обращается. Я просто не привык, чтобы ко мне вот так подходили и давай вопросы шпарить. Что, люди теперь и взаправду могут заводить светские беседы со случайными людьми? Со мной люди могут просто болтать? Кошмар!

– Да, так, разные, – я замялся и не нашёл, что ответить, кроме как обычной заготовкой. – Фантастика, фэнтези, вот это вот всё. Стругацкие нравятся…

Я понял, что как-то с бухты-барахты ничего сказать не могу. Да и Елизавета это поняла, поэтому, кивнув, обогнула меня и пошла к выходу. Вот и весь разговор…

Пока мы шли огромной толпой по зданию университета, ко мне подошёл Алексей.

– Классно ты расшевелил общение, – сказал он мне. – А про фанфики так и вовсе было здорово.

– Я просто решил привлечь такой фактор, как производное творчество, только и всего, – ответил я. – Меня нельзя считать таким уж фанатом фанфиков, как многие тут решили. Это всё равно что обсуждать Гарри Поттера, не поминая всуе фанфики по нему.

– Может, мы когда-нибудь доживём до этого, – сказал Алексей. – Я про обсуждения Гарри Поттера. Вот только там семь книг…

– Я бы обсудил «Методы рационального мышления» – все говорят, что это гениальный фанфик, а по мне, дико переоценённая вещь... Кстати, Лёша. Ты говорил что-то про театр.

– Не про театр, а про спектакль. Да-да, я помню.

– Что значит «я помню»? Это, по идее, ты мне должен напоминать про спектакль, а не я.

– Ой, друже, не придирайся к мелочам. Вообще, – Лёша перешёл в «серьёзный режим», – Тошик дал добро, сказал, подбирать актёров, сценарий и так далее.

– У нас всё это есть?

– Актёры – вот, – он махнул вокруг себя, показывая на участников клуба. – Я на тебя рассчитываю, на Вика. Ваш покорный тоже может там поучаствовать. Лена очень хочет. Эмма выразила своё согласие. Короче, актёры – фигня. Главное – сценарий, сценарий. А с ним туго.

– Его нет, – понял я. – Может, просто адаптируем существующий сценарий?

– Не годится – Тошик поставил ультиматум, что это должен быть полностью оригинальный сценарий.

– Ультиматум – это здорово. С ультиматумов началась первая мировая. А если ультиматум не будет выполнен, то что?..

– Не знаю, но Тошик явно хочет, чтобы мы продемонстрировали весь свой творческий потенциал и выдали сценарный шедевр.

– Дай бог нам поставить сценку и не сгореть от стыда, боже правый, – заметил я. – Ладно. Сценарий… Рамки?

– До начала следующего семестра должен быть готов. – сказал Лёша. – Жанр… Ну, уточню. Но ты сам должен понимать, что мы – всего лишь студенты, научную фантастику не поставить, фэнтези тоже. Тошик как-то вяло реагировал на мои расспросы о жанре спектакля. Через месяц, думаю, смогу сказать точнее.

– Минус месяц… Ладно, хрен с этим, – решил я и притих.

Мы шли дальше к метро всем литературным клубом, как рядом со мной появилась Каролина. Интересно, как она тут оказалась? Или просто так вышло?

– Привет, я полагаю, – сказал я ей. – Каролина, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, – кивнула она. – Ты классно выступал сегодня… У вас всегда так?

– Если считать, что «всегда» – это «все три раза, что собирался клуб», то да, всегда. Да и «так» – это как?

– Весело, – ответила она. – Жизнеутверждающе. Я обязательно к вам ещё приду.

– Точно, ты же из другого вуза, – сказал я.– А из какого?

Она назвала его. Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, где это. Потом понял – это который на Ярославском шоссе. Ничего про него не слышал. Знаю, что он есть, и всё. Документы я туда не подавал, понимая, что строительство – это чертежи, а мне проще выпрыгнуть из окна, чем чертить. Названная ей специальность мне ничего не сказала.

– Я на первом курсе, и вообще в Москву приехала только недавно, – сказала она. – Я-то сама из Молдовы, а тут сразу такой огромный город, новые знакомые, тот же клуб, например.

Она продолжила рассказывать о себе. Многое из того, что она говорила, я как-то сразу забывал, но общую суть уловил. Платница, учится на каком-то инженерном направлении и плохо понимает, что это такое. Понимаю её. Так же из разговора я понял, что она верующая. Настораживает – я-то атеист, и прекрасно понимаю, что «верующая девушка» автоматически подразумевает огромное количество ограничений и сложностей. В голове всплыл рассказ Вероники об Агате. Каролина такая же, да?

Как бы там ни было, но мы все спустились в метро и стали прощаться. Почти все пошли на поезд в центр Москвы, а я, Лёша, Вик и ещё пара человек – на поезд из центра. Перед прощанием Каролина мне персонально помахала рукой. Я спросил:

– Мы же увидимся?

– Конечно, почему нет? – сказала она. – Думаю, что очень скоро…

Снова мы с Виктором оказались вдвоём в одном поезде. Тот сразу сказал:

– Извини, что так ничего и не рассказал – у меня времени нет, я только в эти дни могу полноценно отдохнуть, – тон у парня был извиняющийся.

– Да ладно, какие обиды, я прекрасно понимаю, что тут ничего не попишешь, – впрочем, я бы солгал, сказав, что это меня вообще не расстроило.

Тайна поездки Снежаны на море откладывается ещё на месяц.

3. Сносная тяжесть бытия

Однажды мне это надоело, и я прижал Снежку к стене. Ещё недавно она стояла, прислонившись к стене, и листала телефон (редкое зрелище – обычно она предпочитает листать электронную книгу, неужели забыла её дома?), а вот уже я подошёл к ней, поставил правую руку на стену, отгородив ей путь к отступлению. Давно мечтал опробовать кабедон, и вот, моё терпение лопнуло. Увидев, что света стало меньше. Снежана подняла голову, осмотрелась, увидела меня и облегчённо вздохнула.

– А, это ты, – сказала она. – Привет.

– Мы уже сегодня здоровались, – я чувствовал трепетное волнение. Интересно, когда мне Дмитрий Миронов говорил по охоту на лань, он имел в виду это же ощущение?.. Левую руку я держал в кармане, хотя мне очень хотелось погладить её по щеке и потрепать по волосам, но это было бы странно.

– Тебе чего-то надо? – Снежана была абсолютно невозмутима, словно мы сидим на заседании каких-то министров. Неужели это всё потому что это я её прижал? Интересно, если Дмитрий попробует такой трюк провернуть, что с ним сделается?

– Поговорить надо, – сказал я. – После пары ты же свободна?

– Разумеется. А что?

– Можно, я тебя до дома провожу?

– Разумеется. А что?

– Ты меня любишь?

– Ты думал, я сейчас скажу снова: «Разумеется. А что?»

– Ты это уже сказала.

Снежана не выдержала и рассмеялась. Редко когда она так проявляет свои эмоции. Вот только… В последнее время она их старается проявлять слишком часто. Будто заставляя себя. Меня это не устраивает. Снежана будто пытается побороть что-то внутри себя.

И я намерен узнать у неё, что же её терзает.

Когда из кабинета вышел народ с предыдущей пары, а наш преподаватель ещё не пришёл, образовался небольшой промежуток времени, когда никто ничем таким толком не занят, а все просто сидели в кабинете и нифига не делали. Вот и сейчас мы со Снежаной сидели на своей парте, как на парту впереди нас села Алина и защебетала:

– Ой, я тут слышала, ты Снежку лапал!

– Твою мать, кто тебе это сказал? – я не церемонился в выражениях.

– Настя, а что?

– Ох блин, – я тяжело вздохнул. – В тот день, когда Мартынская скажет что-то, минимально соответствующее истине, на землю снизойдут ангелы, и воцарится царство божие. Серьёзно, Настя? Вот ни разу не было такого, чтобы Настя сказала что-то, соответствующее истине. Она вечно что-то брякает без толку, а потом все – особенно ты, Алиночка, – разносят это как истину в последней инстанции. Больше Мартынскую слушай.

– Он меня к стенке прижал, – заговорила Снежана. – Это ещё не считается за домогательство.

Вообще-то считается, но, надеюсь, Снежана подразумевала, что в моём исполнении это не домогательство.

– Короче, никто никого не лапал, а ты передай Насте от меня подзатыльник, – сказал я. – Так чего тебе, Алина?

– Бесстыдники вы, милуетесь средь бела дня, – Алина меня игнорировала. – Мало того, что лапаете друг друга, так ещё скоро целоваться будете.

Я когда-нибудь придушу Алину. Она ведь ещё и осуждающе на нас смотрит!

– Слышать это от человека, который прилюдно лобызался в дёсны с парнем на первом курсе как минимум иронично, а как максимум печально, – сказала Снежана, сохраняя своё невозмутимое выражение лица. – Тем более не хочу такое слышать от девушки, которая встречалась с двумя, и которые устроили такие разборки. Знаешь, что мне тогда выговорили в деканате?

– Ой, вы про то, что было тогда перед лекцией по матанализу? Я вообще не знаю, что там произошло. Я тогда встречалась с Олегом, а с другим я просто пару раз обнималась в бассейне, он ко мне клеился, но я его отшивала, а он решил, что мы встречаемся после этого! Правда, скоро меня и Олег бросил, когда понял, что я не такая.

– «Не такая» – это какая? – фыркнул я. – Знаешь, я ведь давно читал одну историю в интернете, после которой все эти женские «я не такая» я воспринимаю как ложь пострашнее статистики. И вообще, там Гошу избили, ничего?

– Я случайно же. Я перед ним извинилась, а он мне не отвечал.

Я смотрел на Алину, и всё, что я думал – это «Она же сейчас несерьёзно, правда? Нельзя быть такой бестолковой? Невозможно быть настолько бестолковой и дожить до второго курса университета!» Взглянул на Снежану – наши мысли определённо совпадали.

К счастью, прозвенел звонок на пару, в кабинет зашёл преподаватель, и разговор завершился. Слава богу.

Уже после пары я дождался, когда Снежана соберётся, и мы вместе пошли домой. Алина пыталась за нами увязаться, но я намекнул, что хотел бы поговорить со Снежаной наедине.

– Наедине – это только я и она, – объяснил я, а потом уточнил: – То есть, без тебя.

Кажется, она этот намёк, прозрачный, как слеза младенца, поняла.

Мы вышли на улицу, и я посмотрел в небо. Сегодня был последний день перед ноябрьскими праздниками, впереди было три дня выходных, и будто по этому случаю, в небе светило холодное осеннее солнце. Выйдя на улицу, я сделал вздох, вбирая в себя свежий влажный воздух. Хорошо! Времена года – замечательная штука, и в каждом времени года есть своя прелесть.

– Отличная погода отличного дня, – резюмировал я.

– Не спорю, только всё равно на выходных надо работать, не поднимая головы, – сказала Снежана. – Зима близко. Курсовую надо доводить до ума. Физику надо делать. У тебя же с физикой завал, да?

– Увы, – я недовольно скривил губы. – Хотя с лабораторными полный порядок – мы с Димой приглянулись преподавательнице, она нас считает умными, поэтому мы можем делать их кое-как. Рад, что нас с Димой переоценивают.

– Я тебе помогу с физикой, не переживай. Ты же со мной хотел поговорить на эту тему, да?

– Подожди, не совсем. Но заранее спасибо за физику. Ты бы меня здорово выручила. А то я уже рисую в голове мрачные картины того, как буду в хвостовую сессию закрывать физику, – я вздохнул. – Ненавижу физику и весь их чёртов факультет.

К сожалению, есть вещи, с которыми даже Дима не может справиться. Он может за меня решить домашнее задание, но вот объяснить физику решения задачи, у него вообще не получается. Репетитор из него аховый.

Снежана хихикнула:

– Просто ты так говоришь, потому что там учился.

– Да шучу я, нормальный у них факультет, ты же понимаешь. И физика – отличная штука, я её вообще в школе обожал. Потому-то и пошёл на физический факультет. Вот только ведь… – я стал подбирать слова. – Я не знал, что я вовсе не физику люблю.

– Вовсе не физику… – что за привычка у всех моих знакомых повторять какую-то одну фразу? Хотя у меня такая же. – А что ты любишь? Экономику?

– Она проще, не требуется заучивать тысячи формул и безумные, нелогичные взаимосвязи.

– Может, просто тебе проще именно её выучить? Не думал об этом, хм?

– Подумывал…

Тут Снежана снова рассмеялась. Я только сейчас понял, что, хоть я и считаю её весёлость маской, но взгляд стал другим. В нём появилась какая-то жизнь. Я теперь могу по её глазам сказать, что она испытывает. Год назад она была другой.

– Ты впервые заговорил со мной о своём прошлом на физическом факультете, хоть мы общаемся довольно много. И вообще я ничего не знаю о том, как ты там жил, и что ты там делал. Знаю только кое-что от Светы и Ярослава, и больше ничего. Знаю, что ты закрыл семестр за три недели, что ты прогуливал постоянно. Так странно – ты практически никогда не пропускаешь пары, и Света говорила, что в школе ты был самым примерным школьником, хоть и средненько учился. И сейчас ты учишься хорошо, без троек. А там-то что было, на том факультете?..

– Много чего, – сказал я. – Не переживай, ничего там не было такого, просто если ты не физик, тебе там делать нечего. Я же не физик, я лирик.

– Лирик, да?.. – Снежана прикрыла глаза. – Как литературный клуб, кстати? Ты меня туда позвал однажды, но… Я вроде бы отказалась.

– Не «вроде бы», а однозначно отказалась. Всё ещё не жалеешь об этом? Там всегда рады новым людям. Там даже есть народ из других университетов, если тебе интересно. Свободный график и… Я звучу сейчас как рекрутёр в какую-то шарашкину контору. Хотя тебе-то, наверное, Лена и Вероника много раз расписывали все эти преимущества, что, ничего нового я и не скажу.

– Не скажешь. Зато я рада, что тебе там нравится. Главное, чтобы ты был доволен, а остальное уже мелочи. Не утруждай себя, мне это не так уж и интересно. Я польщена за приглашение, но мне там делать нечего.

Я понял, что все мои дальнейшие попытки пригласить в клуб будут заканчиваться так же безрезультатно, поэтому решил сменить тему, но так и не придумал, что же предложить взамен. Так что мы и дошли до метро в молчании.

В метро мы, очевидно, не разговаривали, потому что бессмысленно перекрикивать шум поезда, так что разговор продолжился уже на поверхности, когда мы шли к её дому.

– У Светы всё хорошо, – сказала Снежана, когда мы поднялись на поверхность, и я увидел до боли знакомые места, которые видел каждый день, когда учился в своей последней школе. – Ты бы просто наверняка задал такой вопрос, поэтому решила на него ответить превентивно. Парня она, правда, так в итоге и не нашла, но зато перестала по этому поводу загоняться и научилась жить без особых терзаний.

– Разумно, я планировал спросить, как у неё дела, хотя я хотел кое-что другое узнать…

Мы стояли на пешеходном переходе и ждали зелёного сигнала. Только что загорелся красный – мы чуть-чуть не успели. Мы стоим, и я нежно окликаю Снежану. Ближняя к ней рука нервно сжимается и разжимается, отчаянно хватая воздух в жалкой попытке, что одна неосторожная мысль моего рассудка дёрнет руку навстречу руке Снежаны и схватит её, однако всяческий раз я боюсь совершить этот простой жест – боюсь найти воздух вместо её руки, боюсь встретить сопротивление её руки, боюсь той неопределённости, что окутывает каждый мой зыбкий шаг навстречу теплу человеческих уз. Моя рука всё ещё помнит, как немилосердно меня отвергла Вера этим летом, и я боюсь повторения этого опыта.

Видит ли она мои терзания? Если и видит, то какова её реакция? Что она сейчас думает? Насмехается надо мной? Жалеет меня? Вряд ли она страдает теми же чувствами, что и я, этого попросту не может быть. Попросту не может быть такого, чтобы её терзала вся та же неразделённая тоска по человеческим отношениям. Особенно по отношению ко мне. Кому вообще из девушек может прийти в голову страдать из-за меня?

Я явственно вижу перед собой, на другом конце пешеходного перехода Веру Шигорину. Я трясу головой, и призрак уходит, изгоняется из моего рассудка. Уже была Вера. Уже была Вера, которая возненавидела меня за мою слепоту. Не бойся, Вера, я всё такой же слепой идиот, каким был всю свою жизнь. Я так и не научился видеть. А если даже и вижу, то попросту игнорирую, считая это какой-то статистической погрешностью, досадным недоразумением, неудачей, каким-то странным стечением обстоятельств.

Я попросту не верю в себя. Я попросту не могу представить себе, что могу быть интересен девушкам как мужчина. И хотя в моей жизни уже была Вера, которая призналась, что любила меня, и хотя в моей жизни уже была Алина, которая просто взяла и поцеловала меня на посвяте, вокруг меня достаточное количество девушек, равнодушных ко мне, демонстрирующих полную незаинтересованность ко мне как в особи мужского пола, так и в человеке. Откуда мне знать, что такое женская любовь, если я получал лишь её побочные продукты: ненависть отвергнутой и похоть неудовлетворённой?

Снежана же проявляет какое-то странное дружелюбие ко мне. Я его не понимаю. Я хочу понять причины этого дружелюбия. Я хочу понять причины её печали – я не могу забыть тень в глазах Снежаны после лета. Я хочу понять Снежану.

На другой стороне дороги – светофор, немилосердно отсчитывающий время до зелёного сигнала. Я физически ощущаю искривление времени, я вижу, как цифры с каждой моей мыслью меняются всё медленнее и медленнее. С каждой секундой звуки исчезают, остаётся только моё дыхание. Только отзвуки моего нежного оклика: «Снежка…» Время замедляется. Начинается финальный отсчёт. Десять… Девять…

Моя рука, моя несчастная рука, алчущая тепла, продрогшая на ноябрьском холоде натыкается на руку Снежаны. Мои пальцы, привыкшие лишь держать ручки или тетрадки, привыкшие барабанить по клавиатуре, натыкаются на что-то нежное, что-то, что, будто бы, может исчезнуть, испариться, если смотреть на это. Мои пальцы натыкаются на тонкие пальчики Снежки. Шесть… Пять…

Секунда на реакцию Снежаны. За секунду она должна вынести вердикт. Четыре…

Тишина. Она обхватывает мою руку, и наши пальцы переплетаются. Её ручка, холодная и небольшая, умещается в моей руке, такой же холодной, но более крупной. Три. Два. Один.

Зелёный свет.

Мы начинаем идти по пешеходному мосту. Я вынужден подстраивать тем своей ходьбы под её. Я, одиночка, привыкший всегда шагать в своём быстром темпе, теперь иду неспешно, потому что Снежка никуда не спешит. Она сжимает мою руку, нежно-нежно. Я смотрю ей в глаза.

Она мне улыбается. Искренне.

– Снежка, я…

Она мотает головой.

– Не надо слов, – сказала она. – Пусть наши чувства скажут нам больше, чем слова.

Я даже не могу задаться вопросом, как же она услышит их, если я их не скажу вслух. Телепатия? Или ты думаешь, что через прикосновения передаются мысли?

Или же она хочет, чтобы я нашёл ответы в самом себе? Прости, Снежка, но я не знаю ответа на вопрос «Что произошло на юге с тобой?». Если бы знал, я бы не был здесь.

Мы идём по улице за ручку. Сейчас я могу окинуть взглядом природу. На деревьях остаются последние золотые листья – можно сказать, что сейчас последний солнечный день золотой осени перед холодными ветрами зимы. На дороге ещё лежат последние несобранные и несгнившие листья, и идти со Снежаной за руку по осеннему пейзажу – настоящее удовольствие. У осени очень своеобразное настроение, которое требует, чтобы встречать осень в чьей-то компании.

Кому-то весь мой поход за ручку покажется каким-то детским садом. Насрать. Глубоко насрать на это. Я заткнул глубоко в недра своего бессмысленного разума голос моей тёмной стороны, который твердит мне:

«В твоём возрасте люди трахаются. В твоём возрасте люди активно целуются. В твоём возрасте люди постоянно обнимаются, для них объятия – это форма проявления симпатии. Они обнимаются в качестве приветствия. Они целуют друг друга, приветствуя. Они могут даже трахаться по дружбе, просто потому что они такие друзья. А ты? А ты развёл сопли из-за того, чтобы просто подержаться за ручки! За ручки! Детский сад, штаны на лямках! Жалкий, презренный девственник, ничтожество, у тебя ведь уже хер стоит, а ты просто взял девочку за ручку. А если она тебя обнимет на прощание? Ты же кончишь в штаны и задристаешь кончой свои труселя!»

Не думаю, моя тёмная сторона. Может, раньше, когда я только обнимался с Верой, я бы так сделал. Сейчас изменился и я сам. Да, мой организм, истосковавшийся по женскому теплу, уже приведёт в полную боевую готовность и ждёт возможности вступить в схватку (Дмитрий едко улыбнулся бы, услышав мои мысли), но мой дух… То, что делает меня – мной, моё сознание утихомиривает меня. Я держусь за руку со Снежаной. Да, «всего лишь» держусь.

Но сейчас главное – ловить миг. Ощущать ноябрьский ветер, ощущать тепло холодного ноябрьского солнца. Слышать шум шагов, слышать шум машин. Чувствовать тепло человеческого тела. И искать ответ.

– Если бы это было важно, ты бы сказала, – заговорил я. – Если бы там произошло что-то, что тебя сломало, ты бы сказала. Ведь так?

Должно быть, есть вещи, которые должны остаться тайной, потому что они настолько незначительны и несущественны, что, сказанные, будут казаться такой ерундой, ради которой все треволнения покажутся ерундой. То мне и пыталась сказать Снежана. А я, взваливший на себя обязанности её телохранителя, готов уже был броситься под пулемётный огонь и умереть.

– Разумеется, – сказала Снежка. – Просто за мной ухаживало несколько парней. Думали, что я приехала тусить и загорать, а я приехала наслаждаться морем в компании своих подруг. А я их отшивала. А они думали, что я кокетничаю… Тогда я и сказала, что у меня есть парень.

Я чувствовал, как моё сердце остановилось и не бьётся. Мысли покинули мою бестолковую голову. В критический момент действовал только мозжечок, заставляющий ноги переставлять дальше.

– А он есть? – такой простой вопрос. Такой жутко простой вопрос, и ответ на него… Либо «да». Либо «нет».

– Нет, конечно, – сказала Снежана. – Я… – она стиснула мою руку крепче, будто искала во мне какую-то опору. – Просто ведь ответ «у меня есть парень» отобьёт желание у любого парня, ведь так? – она взглянула мне в глаза, будто ища подтверждения.

А моя голова была забита только одной мыслью: «Как минимум Снежка свободна». Что мне это даёт? Ни хрена мне это не даёт. Ничего. Абсолютно ничего. Я что, люблю Снежку? Не сильнее прочих женщин. Я её обожаю? Не сильнее прочих женщин. Я её хочу? Не сильнее прочих женщин.

Но почему мне так приятно услышать, что у неё нет парня? И почему я не могу задать другие вопросы? Почему я не могу спросить у неё, хотела бы ли она видеть меня своим парнем? Почему я не могу спросить у неё, есть ли кто на примете? Почему я молчу?

Мне и остаётся только сказать: «Ведь так».

– К сожалению, мне пришлось себе выдумать парня, – продолжила Снежана. – А чтобы ложь была убедительной… – долгая и мучительная пауза. – И все решили, что я встречаюсь с Виктором.

Я отказываюсь дальше углубляться в эту тему. Я отказываюсь дальше думать о том, что это может значить. Я догадываюсь, что есть только один человек, которого знает и Снежана, и я, кто очень похож на Виктора, и этот человек – я сам. Дальше начинается запретная тема моих мыслей. Я до ужаса боюсь даже помыслить, что могу быть интересен Снежане.

До дома мы дошли в тишине. Уже у дома, у знакомого мне по мартовским событиям подъезда, Снежана говорит мне:

– Не против зайти ко мне домой на чашечку чая?.. Мне нужно кое о чём с тобой поговорить…

Моё сердце пропустило несколько ударов. Нет, Снежана вряд ли подразумевает что-то на самом деле пошлое – просто она… Или же подразумевает? Наверняка невозможно сказать. Сильно сомневаюсь, что уж Снежану можно спокойно затащить в постель, подержав её за ручку, но упустить возможность побывать у неё в гостях, особенно когда она сама на то даёт разрешение, я попросту не могу, так что киваю.

Но если даже она и в самом деле растаяла от такого… Если даже зайти на территорию опасных мыслей…

Снежана подходит к домофону и набирает номер своей квартиры. Несколько минут домофон пиликает, а потом на том конце провода кто-то снимает трубку. Ну, если и были какие-то у меня иллюзии о том, что у меня со Снежаной что-то будет, они развеялись в тот же миг. Я возвращаюсь в зону комфорта своих мыслей.

– Открой, Света, – попросила Снежана.

И через мгновение домофон запиликал, и Снежана отворила его. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ней следом. Уже скоро я окажусь в квартире Снежаны во второй раз в своей истории.

***

На пороге её квартиры нас встретила Света, одетая в какой-то халатик. Судя по взъерошенным волосам, она всё это время спала или валялась в кровати. Я чувствовал себя как в начале какой-то очень странной комедии юности, хотя понимал, что ничем таким дело не закончится. Я уже забыл, как красивы обе Морозовы. Света в этом халатике и неряшливом виде выглядит невероятно очаровательной. А ведь Ярослав когда-то мог видеть такое на постоянной основе…

– Так сразу бы сказала, что его к себе приведёшь, я бы позвонила Рите и Наде и погуляла бы с ними, а то сто лет их не видела, – сказала Света. – Или просто ушла бы, оставив вас наедине. Что, всё-таки у вас всё закрутилось?

– Сестра, не дури, – Снежана обогнула её и зашла в квартиру. Мне оставалось лишь последовать за ней. – Мне просто надо с ним кое-что обсудить, что я бы не хотела обсуждать в университете.

– Так сводила бы в ресторан, чего же его сюда тащить, – Света тут взяла меня за рукав и развернула к себе. – Давно не виделись! Дай хоть обнять тебя, что ли!

И на пару мгновений заключила в объятия. Да, точно, я постоянно забываю, что люди обнимают друг друга, когда приветствуют. Я приобнял в ответ. Нет, Света, ты что себе позволяешь… Ну не при Снежке же! Особенно когда ты в таком наряде! Я абсолютно уверен, что что-то мягкое и большое ткнулось мне в грудь!

Бестолковая возня у входной двери, к счастью, закончилась. Мы со Снежаной помыли с дороги руки и сидели в кухне, пока Света готовила нам чай. Я чувствовал себя относительно неловко – всё-таки наедине с двумя девушкам, к которым питаю неизвестные мне самому чувства. Хотя чего «неловко», ну что же может пойти, на самом деле, не так! Летом же не пошло, так почему тут должно пойти? Только лишь из-за того, что я пришёл сюда, держась со Снежкой за ручку?

– А почему мы заставляем Свету делать нам чай? – уточнил я.

– Потому что это называется «гостеприимство», дурья твоя голова, – Света это сказала очень ласковым тоном.

– А мне-то про это откуда знать, если меня никто никуда не приглашает… – проворчал я. – Хотя вру – меня часто приглашают в последние полтора года. И даже ко мне домой пару раз гости наведывались.

– Ладно, вы там нашутились? – спросила Снежана. – Я ведь хотела одно важное дело обсудить.

Через несколько минут мы сидели втроём, и напротив каждого из нас стояло по чаше чая.

– Итак, что же такого важного у вас двоих случилось? – решила начать разговор Света.

– Речь пойдёт о Протопопове Виталии, – заговорила Снежана. – Возможно, за это время у тебя о нём уже сложилось определённое впечатление.

– Очень даже сложилось, – согласился я. – Крайне скользкий типа, которого я после инцидента у Бедуинского остерегаюсь пуще прежнего, а когда узнал, что именно он инициировал разбирательство с Андреем…

– А у тебя есть доказательства этого? – прервала меня Снежана. – Просто я уже давно как поняла, что это именно он заварил всю ту кашу, но никак не могла найти этому вещественные доказательства.

– Что ты знаешь о Мадьярском? – поинтересовался я.

– Очень мутный персонаж, – Снежана нахмурилась. – К моему счастью, с ним общается Алина, хотя однажды он попытался со мной поговорить на отвлечённые темы. У него отвратительная аура, скажу тебе прямо.

– Да что же у вас там за народ собирается? – поразилась Света. – У нас всё просто тихо, спокойно.

– Просто вы все там по уши увязли в математике и обучении, вам не до грызни всех со всеми, – ответила Снежана. – И вообще, как же тот тип, которого мы встретили по весне? Коля, да?

– А, так Коля всегда был чудаковатым, но у него была девушка, так что пускай, – ответила Света.

– Так это тот Коля?.. – Снежана явно поняла что-то своё, а мне осталось понять, что это за «тот Коля». – Тогда ясно... Понимаешь, у нас, Света, слишком много свободного времени у многих, вот они и тратят это время на разного рода ерунду. В том числе и этот ваш Мадьярский, который свято уверен, что его высокое положение позволит ему приставать к девушкам-профоргам и откровенно эксплуатировать своё служебное положение, раздавая путёвки направо и налево.

– Громкие обвинения, а доказательства есть? – спросил я.

– В том-то и дело, что ничего вещественного ни у кого ничего нет, – Снежана покачала головой. – Как оно всегда бывает, все всё понимают, но никто и палец о палец не ударит, чтобы решить проблему. Конечно, я не хочу на себя возлагать самую настоящую миссию по борьбе с коррупцией в стенах университета, для этого должны быть компетентные органы, однако кое-какие вопросы мне не давали покоя. В том числе и… то, что я узнала на юге…

И тут она многозначительно замолчала. Я испытующе смотрел на Снежану, но та продолжала хранить тишину, лишь иногда пригубливая чашечку чая. Я посмотрел на Свету, надеясь, что та можешь немного меня просветить в то откровение, но та знала об этом меньше моего.

– Короче говоря, именно поэтому я начала своё расследование, – Снежана вышла из ступора и продолжила говорить. – Я решила начать с Виталия и втереться ему в доверие. Детектив из меня так себе, мне больше нравится действовать по методу Коломбо – крутиться вокруг преступника, доводить его до сумасшествия случайными репликами и внимательно подмечать все, даже самые незначительные детали. И такой случай представился – в настоящий момент у нас в университете проходит конкурс «Лучший студент», и Виталий туда заявился.

– А кишка у него не тонка для такого? – я отхлебнул чай. – То есть, что он вообще такого хорошего и сногсшибательного сделал, чтобы считаться на своём втором курсе лучшим студентом всея вуза? Или в этом конкурсе наплевать на достижения, главное – просто удовлетворить требованиям конкурса?

– Справедливости ради, для участия в этом конкурсе нужны уже научные статьи, академические успехи и так далее, – объяснила Снежана. – У него это всё есть.

– Так ты могла бы попробовать свои силы там, сестрёнка, – оживилась Света. – Уж ты-то точно получше этого Виталия будешь. Он мне уже не нравится.

А уж мне он и подавно не нравится. Хорошо, что я с ним почти что не общаюсь… вот только, судя по тону разговора, мне придётся с ним общаться, раз уж это нужно Снежане.

– Проблема в другом, – продолжила Снежана. – Как я сказала, я добровольно ввязалась в это, чтобы подобрать к Виталию поближе. К счастью, у него в помощниках добрая половина той группы, однако кое-что пошло наперекосяк. Кое-что, что я должна была учесть, если та задуматься, но не учла, наивно полагая, что люди вокруг меня, в целом, настолько же сообразительные, насколько и я сама.

Снежана снова неожиданно замолчала. Она отпила чай, будто пыталась собраться с мыслями. Мне это не нравится, мне это совсем не нравится…

– Понимаешь, у меня есть все основания полагать, что Виталий хочет по итогу всего этого мероприятия предложить мне встречаться, а я бы этого хотела не допустить.

Я будто почувствовал, как что-то в воздухе треснуло или порвалось. В моей системе координат Виталий моментально перенёсся в категорию «мой враг», и теперь всё моё естество требовало разобраться с ним максимально жёстко. Впрочем нет, погодите, насилие – это прикольно, но делу это не поможет! Нельзя просто так взять и избить человека! Да и…

– Нет, мне этот Виталий уже точно не нравится, – сказала Света. – Я его не одобряю, так и передай ему. И передай, что наши родители его тем более не одобряют. Они ещё о нём не знают, но уж поверьте мне, я всё так распишу, что они его ни за что не примут, – тут она обратилась ко мне. – Он же правда сволочь!

– Вообще да, – и я даже не лукавил.

– Я и не собиралась ему отвечать согласием! – возмутилась Снежана. – Всё, что мне теперь надо, это избавиться от необходимости участвовать в этом вот конкурсе, потому что ничего полезного я от него так и не узнала. Он отвратительный источник информации. Он только горазд языком трепать, не более того. И я поняла, что если мне нужно узнать больше о нём, то у меня нет другого выбора, кроме как… начать с ним встречаться. Чего я делать не планирую ни при каких обстоятельствах.

– И как же он тебе давал понять, что выложит все карты на стол только если будет твоим парнем? – спросила Света.

– Он всё юлит, изображает недотрогу и верит, что ещё немного, и я рухну перед ним, преисполненная восторгом от его ауры загадочности и бунтарства, – объяснила Снежана. – Он чувствует мой интерес ко мне, я ведь невольно своими подозрениями и расследованиями сама дала ему повод думать, что у нас с ним может что-то получиться.

– Та-а-ак… а что ты этим хочешь сказать? – Света теперь была самой серьёзностью. – Можешь спокойно выложить нам свои душевные терзания и заодно рассказать историю своей любви…

– Я не любила никогда его! – Снежана сжала кулаки. – Я просто позволила быть более дружелюбным с ещё одним парнем, а тот уже решил, что я хочу лечь под него! А потом они все удивляются, почему я терпеть не могу людей!

Наверное, никогда я не видел Снежану настолько взбешённой и разгневанной, как сейчас. Этот Виталий смог вывести её из себя, и мне страшно даже представить, что он мог натворить такого. Возникла мысль рассказать потом об этом Диме… но нет, тому кренделю тоже доверять смысла нет.

– Не было никакой любви, – утверждала Снежана. – Света, уж ты-то это должна понимать. Я просто пыталась втереться в доверие человеку, но, как обычно, переоценила и свои способности выходить сухой из воды, за что и поплатилась. Помимо этого, ситуация стала набирать неприятный оборот, когда Виталий мне признался, что хочет устроить в своей группе переворот. Мне эти закулисные интриги нужны меньше всего, я в них абсолютно не заинтересована и, чего уж греха таить, мне же выгоднее будет от них держаться от греха подальше. Так что… Я планирую в следующий же вторник поговорить с ним и дать ему окончательный от ворот поворот.

– Это всё похвально, но вряд ли бы ты стала ради такого собирать всех нас тут и так изливать сердце, – Света упёрлась локтями в стол, соединила пальцы и положила на них голову. – Говори, Снежка, что ты такого набедокурила, из-за чего так теперь краснеешь за себя?

Снежана тут как-то странно замолчала. Мне это уже не нравится. На государственный переворот мне глубоко плевать. Нет, неужели такие, как Протопопов, в её вкусе? Нет, это попросту смешно и нелепо! Виталий – он как Дима, но из параллельной группы! Нафиг надо, в самом деле! Снежана, ну что ты творишь, а? Ну не надо, пожалуйста, умоляю! Ты же это всё правду говоришь? Ты же не пытаешься ни меня, ни себя успокоить?

– Я просто наделала и наговорила кое-какой ерунды в своё время… – было видно, что признаваться ей тяжело. – Мне было так неловко из-за этого, что весь этот семестр я избегала тебя, – она взглянула мне в глаза. – Я думала, что если ты об этом узнаешь…

– И о чём же я не должен был узнавать? – почему это всё звучит как признание жены об измене мужу?

Снежана прикусила нижнюю губу, после чего сказала:

– Я слишком заигралась в наивную и открытую перед Виталием девушку. Я думала, что могу ненамного приоткрыть дверь своей души, что в этом не будет вреда. Как оказалось, я не тому человеку доверилась, хотя всегда считала, что могу за версту распознать гниль и ложь чужих сердец… Впрочем, речь не совсем об этом… Тут, к сожалению, нужен подробный пересказ событий.

***

То была вторая неделя третьего семестра. Был тёплый сентябрьский день. Виталий пригласил к себе домой, чтобы обсудить со мной участие в конкурсе «Студент года». Он мне сказал, что планирует обсудить со мной различного рода детали, которые могли бы ему помочь пройти отборочный цикл. Я легко согласилась – даже слишком легко. Я-то наивно полагала, что это прекрасный шанс сблизиться с ним, чтобы разобраться, как, зачем и ради чего он спелся с Мадьярским для получения путёвок и узнать ответ на один ключевой вопрос. К сожалению, я слишком вжилась в роль. Уж как не мне лучше всего известно, что нельзя ходить по домам парней. Я, конечно, подготовилась, но можно ли сказать, что моих приготовлений было для того достаточно?

Но, к счастью для всех нас, эта встреча пошла по интересному сценарию. Придя в её подъезд, он неожиданно потащил меня на крышу. Я даже не стала спрашивать, откуда у неё ключи, но он рассказал мне в любом случае:

– Моя бабушка работает в этом доме консьержкой, и я попросил её немного злоупотребить полномочиями и сделать мне копию ключа на крышу. Обожаю там сидеть летними и зимними вечерами.

Мы стояли на крыше, облокотившись об перила, смотрели вниз (признаюсь, когда я увидела вид с крыши, у самой ёкнуло от восторга сердце – вид с крыши был прекрасен), был тёплый день «бабьего лета». В руках Протопопова, стоявшего рядом со мной, была банка из-под газировки, которую он держала в правой руке. Его позу я бы могла охарактеризовать таким словом – «щегольская»: немного наклонившись, одна рука на перилах служила опорой для головы, а вторая рука перекинута через перила и держит банку, а взгляд холодных серых глаз устремлён на спортивное поле здания школы во дворе дома, где в данный момент времени был урок физкультуры. Холодные серые глаза пристально смотрят на спортивное поле здания школы, Острый нос и едва сжатые губы дополняют внешний вид рыцаря печального образа, байронического героя, желающего перестроить всю вселенную.

Он откровенно красовался, и красовался он, в первую очередь, перед собой, а уж потом – передо мной, это было очевидно. Но раз уж подыгрывать ему, то подыгрывать даже в таких мелочах. Я стараюсь любое дело исполнять максимально тщательно.

Образ франта и денди дополняют его одежды: поверх белой рубашки надета чёрная жилетка без рукавов в едва видимую белую полоску, чёрные брюки и чёрные блестящие туфли. А рядом, перекинутый через перила, висит пиджак. Он выглядит как брокер, который только что совершил сделку века, после чего он, простите мой французский, «кончил и закурил». Его одежда маскировала его тщедушное, хилое, хрупкое тело, создавая ему образ, больший, чем он есть на самом деле.

Я же заняла тактически удобную точку у входа на крышу, чтобы в случае чего успеть улизнуть и, по возможности, запереть его на крыше – ключи крайне удобно были воткнуты в скважину со стороны улицы, так что можно было бы успеть вытащить ключи. В руках была банка из-под газировки, которую я держала исключительно на случай ведения боевых действий.

– Не хочу показаться странным, но когда мы так стоим, мы будто бы приобщаемся если даже не к миру взрослых, то хотя бы к элементарному осознанию собственной значимости, – выдал Виталий. – Крайне нелепое, должен признать, ощущение, но оно мне казалось чертовски приятным.

Я решила проигнорировать этот пассаж. Было очевидно, что он просто бахвалится собственным великолепием, вот и решил выдать такую ерунду.

– Возможно, – я решила ему подыграть. – Думаю, мы оба сейчас хотим чувствовать себя взрослыми, даже если на то у нас не было ни прав, ни возможности, ни особого смысла.

Виталий повернул ко мне голову и ухмыльнулся. Ему этот пассаж явно пришёлся по душе. Дальше он заговорил:

– Знаешь, наш поток – это тот ещё дурдом. В кого ни плюнь, попадёшь либо в ничтожество, либо в дурака, либо просто в серую посредственность. И я хочу положить этому конец. Раз и навсегда.

Он говорил это, будто был идеальным героем повести о настоящем человеке. Но по сути уже сквозь тонны напускного благородства просматривался настоящий Виталий: мелочный, жестокий и грубый человечек, затравленный собственными комплексами.

– Благородная цель, – только и сказала я. – Благородная, но абсолютно бесперспективная.

– Конечно благородная, – он ответил, будто подобный идеализм был само собой разумеющимся. Я тогда даже не обратила внимания на то, что он проигнорировал ту часть, что была про бесперспективность затеи по облагораживанию человека. – Я всегда стараюсь поступать по совести, иначе бы тогда не был таким, какой я есть. А разве не зазорно для тебя якшаться с такой выскочкой, как я? Ты же знаешь, какая у меня репутация в группе? «Протопопов Виталий, самопровозглашённый лучший бизнесмен всего первого и второго курса экономического факультета», «высокомерный задавака и франт»! Ха! Эти дураки ничего в этой жизни не понимаю, а уже дают какие-то свои оценочные суждения!

Неприкрытая обида и злость на окружающих и самого себя, замаскированная под глас непризнанного гения, который хочет бороться с системой. Он сошёл со страниц творчества Айн Рэнд, вот только это не похвала, а жесточайшая критика.

– Не зазорно, – я постаралась пожать плечами максимально беззаботно, будто бы его монолог лишь немного меня заинтересовал. – Ты же знаешь мою репутацию в группе. Что бы я ни делала, никто мне и слова не скажет.

Тут наши взгляды пересеклись. Я увидела на его лице мягкую улыбку. Я не знала, какое мне выражение лица придать, но так вышло даже лучше – полагаю, что с его точки зрения его мягкая улыбка меня обескуражила, поразила в самое сердечко и, удовлетворённый своими фантомными победами, он продолжил дальше смотреть куда-то вперёд, хотя единственное, на что он смотрел – это на своё раздутое эго.

– Это удобно, – ответил он, – но от такого беспрекословного подчинения нет никакого толку. Это тебе никак не поможет. А я… А я же говорил, что хочу тебе помочь. Я же вижу, что ты несколько затерялась в жизни, а я могу предложить тебе… найти свой путь.

Да, он мне об этом уже как-то однажды говорил. Почему всем этим парням так нравится быть путеводными огнями и выводить девушек из душевного кризиса? Верит ли он сам, что он тот самый человек, что может помогать другим людям? Он понимает, что эти слова нужны для банального совращения и затаскивания в постель, но верит ли он хоть частично в свои слова?

Я призналась:

– Честно говоря, у меня не было особого поиска пути. Я собиралась окончить университет, получить диплом, а дальше…

И это было чистой правдой. Я и сейчас плохо представляю, кем я хочу быть, хотя от меня-то надежд – выше крыши. И это сводит меня с ума.

– Это и есть «переживать о будущем». Понимаешь, выбор направления подготовки – лишь десятая доля выбора, да и многие делают этот выбор совершенно необдуманно.

И в качестве примера человека, который так делает, он приводит твоё имя. Я сначала удивилась, а потом задумалась:

– И чем же тебя он так привлёк твоё внимание? Всё ещё подозреваешь, что он может быть способен на подлости?

– Люблю твою страсть к рассуждениям вслух, – Виталий рассмеялся. – Но ты лишь отчасти права. Видишь ли, ты зря считаешь, что до него у нас в группе нет вообще никакого дела. Есть дело, конечно. Всё-таки… Он ведь твоё доверенное лицо. Твой Секретарь.

– Даже вы знаете эту шутку, – я несколько раздражённо фыркнула. – Не то, чтобы она мне не нравится, но какой из него Секретарь? Он… Ну…

– К тому же, я о нём ещё кое-что знаю по своим… каналам, – честно признался Виталий. – Наверное, даже стоит тебе рассказать во избежание некоторых неприятностей. Хотя, думаю, ты об этом хорошо осведомлена.

Тогда я заинтересованно посмотрела на него, и интерес этот был настоящим. Что же такого он решил о тебе поведать такого? Вдруг это что-то, чего я не знаю?

– Вижу, некоторые тайны личной жизни домашних животных тебе неизвестны, – он хохотнул, будто эта натянутая отсылка была верхом остроумия. – Что тебе известно о том, как он провёл посвящение в студенты после того, как вы тогда разошлись в разные стороны?

***

Тут я всем своим телом насторожился – нет, конечно, Виталий видел нас тогда с Алиной, и в последний момент нашего совместного времяпрепровождения мы с Алиной просто шли за ручку. Дальше его след потерялся.

– Вижу, тебе уже ясно, о чём он расскажет, – Снежана переменилась в лице, и теперь взгляд её холодных глаз бездушно изучал меня. Впрочем тут она отпила из чашки, и взгляд стал более благосклонным. – Так что предлагаю тебе самому всё рассказать. Мне даже интересно, насколько сильно твои слова отличаются от того, что скажет Виталий, – и, не дав мне раскрыть рта, Снежка дополнила: – Потому что версию Алины я уже слышала.

Я понял, что угодил на самый настоящий допрос. Не хватало ещё, чтобы в итоге была организована очная ставка со всеми участниками и свидетелями по уголовному делу. Да и что я такого сделал?

Я изучил лицо Снежаны. Если было сказано о версии Алины… Интересно, это любопытство – ревность или же Виталий что-то такое рассказал, что Снежану заставило задуматься?

Я посмотрел на Свету. Та заинтересованно улыбалась – видимо, она поняла, что дело пахнет мини-сенсацией, так что навострила ушки и приготовилась внимать.

– Для начала вопрос: откуда он знает, что в тот день мы какое-то время были втроём, а потом ты ушла по своим делам? – спросил я.

– Может быть, ему Алина рассказала, главное, что он мне сказал именно так: «после того, как вы тогда разошлись в разные стороны».

– Ладно, к сути это не относится, – я замолчал и стал собираться с мыслями.

Я вздохнул и крайне скупо, не вдаваясь в подробности собственных душевных терзаний, поведал о событиях посвята: как гулял с Алиной, как та взяла за руку, как потом с Виталием шли в сторону места празднования, как потом были вместе с Алиной, как потом обнимались и целовались. Я старался это подать не как шок и событие, перевернувшее мою жизнь, а как странное стечение обстоятельств, будто со мной такое происходит время от времени, но при этом удовольствия от такого я не получал. Снежана моё признание слушала с каменным лицом, будто и в самом деле была следователем по делу. У Светы же от интереса глаза горели.

– Тебя обскакали, Снежка, – резюмировала она, когда я закончил свой рассказ событиями первого сентября, когда Алина отправила меня по френдзону. – Остерегайся эту Гладышеву.

– Нечего её остерегаться, она уже… неважно, – Снежана вздохнула. – Что же, я так и думала, что Виталий нагло лжёт… Помнишь, тот скандал с Алиной и Геор… Гошей? Виталий мне всё преподнёс так, будто ты её, Алину, на этом посвяте силой заставил с собой гулять, активно домогался, пользуясь общей раскованностью Алины и эффектом толпы, которая не могла ничего заподозрить. А потом запугивал Алину и заставил её оболгать Гошу, чтобы покрыть свои преступления.

– Вот уёбок, – честно сказал я, и даже одёрнувшая меня Снежана не заставила меня остановиться. – Я, конечно, понимаю, что он у нас лучший бизнесмен и просто хороший человек, но это уже откровенное порицание моего достоинства! И как много людей убеждены в этом?

– Он утверждает, что никто в группе, кроме него, не знает этой «истины», – Снежана погладила свой подбородок. – Но нужно ли ему верить?.. И, собственно, это объясняет, ради чего он устроил весь тот кавардак у Бедуинского. Он же подозревал тебя.

– Но подожди, если Виталий в самом деле видел нас с Алиной тогда, он должен был понять, что тогда…

– Он это понимал, но зато его версия прекрасно ложится на нарратив «Я саботировал пьянку у Бедуинского, чтобы обезопасить всех от извращенца, который попользовался Алиной и теперь нацелился на Олю».

– Какие страсти, – только и могла сказать Света.

– Это всё от безделья и слишком большого ума, – ответила Снежана. – И… Раз такое дело, то я продолжу.

***

Рассказ о твоих похождения на посвяте он закончил так:

– Его преступлениям нет оправдания, но я верю, что его ещё можно спасти. Мне его даже как-то жалко. Я готов ему помочь, готов предоставить все свои способности, чтобы спасти его и дать ему дорогу к искуплению своих грехов. Но я по глазам вижу, что ему это всё не нужно, и оттого мне тяжко видеть, что такой человек, как он, смог… стать твоим доверенным лицом. Впрочем, не мне его судить.

– Нужно или не нужно – ответить на это может только он сам. Я уж не говорю о том, что в реальность и тяжесть описанных тобой преступлений я не особо и верю. Он не похож на человека, который на такое пойдёт.

– Поразительно – это мне говорит девушка, пережившая Выпускной, – Виталий покачал головой. – Я уж не говорю о том, что помимо всего этого он – самый яркий пример того самого необдуманного выбора, который обычно делаем мы, поступая в университет. И я сейчас даже не про его фиаско на физическом факультете, эту историю знают все, и она всех до ужаса веселит.

– Жалеть его надо, – сказала я, не подумав.

– Это ты зря, – цинично отрезал Виталий, будто теша своё самолюбие. – И вообще, мы о ком говорим – о нём или о нас с тобой?

– «О нас с тобой»? – переспросила я. – Не рановато ли для таких реплик?

– О нас с тобой, – подтвердил он. – Я, лично, вполне осознанно пошёл на это направление. Отвечая на твой незаданный вопрос: потому что я хочу в будущем открыть своё дело.

От её слов меня невольно передёрнуло. Ровно то же самое в начале второго семестра, когда жизнь казалась тихой и спокойной, говорила Алина. Она тоже намеревалась создать свой бизнес, и для этого она уже нашла себе нескольких знакомых. Причём, зная то, как она с ними познакомилась, я могу вполне себе догадываться о методах того, как она эти знакомства закрепляет.

– Я что-то не то сказал? – нахмурился Виталий. – Отчего у тебя такая улыбочка?

– Ты просто звучишь как Алина, – сказала я. – Мне это показалось… Занятным.

– Может быть, – Виталия это нисколько не интересовало. – Хотя это очень на неё похоже. В конце концов, не знаю, замечала ли ты или нет, но после того, как я созналась в своих амбициях, Алина неожиданно возжелала меня, – пауза. – Ты мне даже не захочешь задать вопрос, в каком плане?

– Не захочу – зная Алину, смею предположить, что ради достижения своей цели она готова лечь в постель к кому угодно.

Тут Виталий поморщился. Я тогда поняла, что до него дошло, какую оплошность он совершил – он тут болтает о посторонней женщине, чего совершенно не надо делать, если ты хочешь охомутать другую девушку. Или же он вспомнил что-то, что ему не понравилось.

– Как бы там ни было, я хочу помочь, но не только тебе, – добавил Виталий. – Но и всем твоим однокурсникам. Они заслуживают помощи, какими бы отвратительными они бы мне не казались.

Меня тогда невольно передёрнуло от высоколобого снобизма. У меня сразу родилась речь, с которой я решила на него обрушиться. Я поняла, что ни за что не хочу видеть этого человека в качестве даже просто студента.

– Начнём с самого просто – это глупо и нерационально, тебя попросту не хватит на всех и вся. И это попахивает откровенным принесением себя…

– Я не собираюсь приносить себя в жертву, – осёк он меня. – Я не святой. Я обычный человек. И именно поэтому в моём стремлении нет ничего неправильного. Это – естественная реакция, присущая существу, обременённому справедливостью.

Я поняла, что разговаривать с ним дальше больше не имеет никакого смысла. За сегодняшний день он больше ничего не скажет путного – он окончательно ударился в самолюбование и потерял связь с действительностью.

– В любом случае… – я задумалась над продолжением фразы, потому что предыдущие аргументы явно не работали на Вите. – Ты даже обо мне ничего не знаешь, а уже желаешь помочь остальным, я уж не говорю про прочих.

– К несчастью для тебя, я знаю о тебе достаточно, – вздохнул Виталий. – Понимаешь, мне надо было сначала узнать, с кем же я буду учиться в будущем, и поэтому когда появились приказы о зачислении, я весь август собирал информацию о всех вас. И, скажу честно, ты меня заинтересовала в первую очередь. Понимаешь, о прочих известно слишком много, о тебе – слишком мало. Однако косвенные намёки, твой круг друзей дал мне почву для рассуждений, а также для воспоминаний. Год назад же всю страну шокировал Выпускной, и, несмотря на то, что всё внимание прессы было сконцентрировано на суде убийц и насильников, твоё имя пару раз мелькало в новостях. Ты упоминалась как…

– Речь не о Выпускном, а о том, что я за человек, –грубым голосом я прервала его. – Я пыталась напомнить тебе, что тебе очень сложно судить о том, что я за человек, не зная обо мне и о тех событиях всю правду, но правду знаю я и только я.

– Может, тогда расскажешь? – предложил Виталий.

– Ни за что, – ответила я. – Тебе я не могу ничего рассказать…

Я подняла с пола свою сумку и перекинула через плечо.

– Я домой, Виталий, – сказала я. – Спасибо, что пригласил меня к себе на крышу. Этот разговор… открыл глаза на многие вещи. Я благодарна тебе за это, потому что иначе бы я наделала таких глупостей, о которых стала бы жалеть. А теперь…

Я направилась к выходу с крыши и уже схватилась за ручку, как Виталий догнал меня и схватил за другую руку.

– Может, я ещё могу тебя как-то переубедить?.. – голос Виталия стал томным и соблазнительным. Он провёл рукой по моим пальчикам, погладил их, и меня передёрнуло от этого движения так сильно, что я буквально за мгновение распахнула дверь и рванула с крыши в здание.

Виталию оставалось лишь следить за тем, как я покидаю его.

Я сбежала по лестнице вниз на первый этаж. Я боялась, что Виталий последует за мной, но, к счастью, он решил поступить иначе – он просто вернулся к себе домой.

Когда я вышла на улицу, то услышала, как на территории школы засвистел свисток учителя физкультуры, знаменовавший окончание урока.

***

– И даже в таком формате ты не удержалась от излишних и чрезмерных описаний происходящего… – вздохнула Света.

Меня же продолжал раздирать гнев. Я понимаю, что не самый великий человек на этой планете, но это не даёт Протопопову повод считать меня совсем уж неудачником! Если я до сих пор всё ещё считал, что он не так плох, как кажется на первый взгляд, то теперь он окончательно перешёл все допустимые границы. Даже Миронов не позволял так жестоко меня критиковать, в отличие от Виталия! И я даже не начинаю говорить, что он меня бессовестно оболгал по одним только ему известным причинам!

– Но я могу тебя понять, – продолжила Света. – Я всё боялась, что именно такого рода мальчики тебя и могу захомутать: якобы непонятные обществом гении, творцы от мира экономики, которые томно вздыхают, глядя на бескрайние таблицы фондовых бирж, не видя в них ничего, кроме отражения собственного снобизма. И, видимо, боялась не зря.

– Света, ты каким местом вообще слушала? – Снежана была самой холодной яростью. – Чтобы у Виталия появился хотя бы шанс как-то достучаться до моего сердца, ему нужно было бы прожить ещё несколько своих жизней. – Впрочем, как по мне, самое главное, что вы должны были уяснить из данного рассказа – то, что у Виталия на тебя зуб, – она взглянула на меня. – И я до сих пор не понимаю, почему.

– Если бы я ещё сам понимал… – я погрузился в раздумья. – Стоп, неужели он ревнует меня к Алине? Тогда он полный идиот.

Света тут как-то странно вздохнула и закатила глаза:

– Я всё ещё не понимаю, почему бы тебе не сделать единственное правильное решение в такой ситуации… Ну да неважно.

А какое может быть единственное правильное решение в такой-то ситуации?

– Впрочем, с проблемами будем разбираться по мере их поступления, – после этой реплики Снежаны я с другом удержался от того, чтобы не съязвить «А тебе не кажется, что они уже поступают в слишком больших количествах?». Снежана обратилась ко мне: – Я понимаю, что сейчас тебя распирает гнев и ненависть к Виталию, но у меня к тебе одна просьба – не совершай, ради бога, пока что глупостей. Не иди с ним разбираться по-мужски и не проси того же Миронова разобраться за тебя. Виталию того и надо, чтобы ты начал совершать ошибки за ошибками.

– Я не планировал… пока что, – ответил я. – Скажи, а то, что я допросил Мадьярского, за глупость считается?

– Очень надеюсь, что нет, но от Виталия можно чего угодно ожидать, – Снежана потёрла виски. – Ладно, не думаю, что это такая уж и глупость была, – она взглянула на Свету. – А ты что думаешь об этой всей истории? Только давай без твоих шуточек, пожалуйста.

– Я считаю, что ты, Снежка, сама виновата, выбрав такой идиотский план по втиранию в доверие к такому типу, как Виталий, – Света отпила чай. – Ты слишком наивно полагаешь, что парни – и не только они – могут с первого раза догадаться о том, что в твоём интересе нет ничего такого. Нет, даже не так – есть тип парней, к которым таким, как ты – добрым, нежным и наивным девочкам – подпускать нельзя, а такие, как ты, должны с Виталиями разговаривать только через оптический прицел. Тебе ещё повезло, что у тебя голова на плечах, а то влюбилась бы в этого вашего бизнесмена по уши, а я бы на себе волосы рвала от твоих глупостей. Так что заканчивай с этой его помощью, всё равно ты в детективном деле оказалась не у дел.

– Хорошо, тогда во вторник, как я и планировала, я поговорю с Виталием по душам, – Снежана повернула ко мне голову. – Рассчитываю завтра на твою поддержку. Я одна не рискну с ним беседовать. Да и не хочу. Ну и, думаю, твоё присутствие может его заставить задуматься о своём месте в жизни.

Раз такое дело, то прости, Снежана, я внесу в этот разговор с Виталием кое-какие свои коррективы.

После чайных посиделок мы ещё обсудили университетские дела, и Снежана пошла провожать меня из дома. Мы спустились к подъезду, и у дверей она со мной заговорила:

– Скажи, когда ты выслушал эту историю… ты же не стал думать обо мне иначе?

Я повернул к ней голову. Снежана была красной от смущения, да и я сам готов был провалиться сквозь землю от невольного стыда за самого себя. Нет уж, нечего тут краснеть.

– С чего бы? – ответил я.

Это было ложью. Вообще странно – Снежана ведь не моя девушка, она для меня просто подруга… наверное… И при этом я почему-то даже мысли не могу допустить, что ей может нравиться кто-то другой, что у неё могут быть свои интересы и свои предпочтения в парнях. Что я вообще о ней знаю, если так подумать? Мало чего. И даже то, что мы сегодня ходили за руку, не значит абсолютно ничего в глобальном смысле. Вообще получилось странное издевательство – я тут ходил с ней за ручку, а в награду она рассказала о том, как болтала на крыше в доме другого мальчика! Даже Снежана умудрилась напомнить мне, что я никому не интересен ни в каком плане! Вот уж не думал, что доживу до такого.

Но всё-таки моё безразличное и бездумное «с чего бы?» было ложью лишь отчасти. Раз уж она ничего к Виталию не испытывает, то и нет смысла беспокоиться почём зря, ведь так? С чего это я должен поменять своё мнение о ней? Ни с чего, совершенно верно.

– Наоборот, мне приятно, что ты… можешь открываться людям, – продолжил я. – Что ты мне так доверяешь, что рассказала о таком.

– Я хотела это тебе рассказать, потому что не знала, насколько правильно я поступила, поддавшись на уговоры Виталия.

– Ты перемудрила с играми разума. Но что вышло, то вышло, как я полагаю. Поэтому надо просто дальше двигаться вперёд и не забивать себе этим голову. Я бы так и сделал.

Снежана, выслушав меня, кивнула – думаю, что мой план ей полностью понравился.

– Спасибо, что выслушал меня – я боялась, что если даже ты решишь, что я полная дура, то это и в самом деле так, – Снежана потупила взор. – Мне после Выпускного очень тяжело даются попытки понять души других людей.

– Могу тебя понять… И… Касательно рассказа об Алине…

Почему теперь я звучу так, будто извиняюсь, будто, пойманный с поличным за изменой, оправдываюсь перед женой? Почему мне так неловко понимать, что Снежана знает о моих с Алиной обстоятельствах?

– Ты тоже не думай ничего такого, – я понял, как нелепо звучат мои слова. – Просто… Ну…

– Я знаю – твоей вины в том нет, – Снежана улыбнулась. – Ладно, пора на этом и прощаться.

Она подошла ко мне и приобняла. Удивительное дело всё-таки – объятия от Снежаны. Такие хрупкие, нежные, даже обнимать в ответ страшно – боюсь, что я ей всё переломаю… Я даже не успел обнять её в ответ, а она уже отстраняется от меня и бежит домой, оставляя меня наедине с самим собой.

***

После ноябрьских праздников, придя в университет, я сидел в лекционной аудитории и ждал начала лекции, когда зашёл Протопопов Виталий. Я стал внимательно следить за ним. Тот прошёл мимо Снежаны и сел относительно недалеко от меня в компании парней параллельной группы. До моих ушей доносился их разговор – просто они разговаривали особенно громко, а в кабинете людей не было, вот их разговор я и слышал. Намерений подслушивать не было никакого.

– Всё, я определился с машиной, – говорил Виталий, после чего называет какую-то марку.

– О, отличный выбор, – вторит ему Прокофьев (его-то я точно ещё нескоро забуду). – Сам бы такую купил, да денег нет.

Какие ещё могут быть деньги в вашем возрасте, если вы все ещё сидите на шее у родителей?!

– У моего отца такая же, – сказал Бедуинский. – Прекрасная машина. Жалко, что он мне не разрешил на ней в Москве ездить, приходится общественным транспортом пользоваться.

– Да вообще это полный кошмар ездить на метро и автобусе, – согласился Виталий. – Я вообще не понимаю всяких там фанатиков метро, автобусов там, трамваев и троллейбусов. Представляете, существуют фрики, которые фотографируют электрички! Электрички! Они же все зассанные, вонючие и ходят через пень-колоду. Вообще какого хрена власти города так много тратят на общественный транспорт, кому он нужен? Вот построили МЦК, а кто им пользуется? Вот кто из вас им пользовался? – ответом послужило молчание. – Вот то-то же. А могли бы школы построить, больницы, пенсии поднять… Вообще я тут думал об этом на досуге и вот что понял. Общественным транспортом в любом виде могут увлекаться только парни-нищеброды. Смотрите: нормальный парень должен увлекаться автомобилями, разбираться в них и мечтать купить какую-нибудь машину. Если же парень ввиду своего нищенского образа жизни не может себе позволить машину, то он эту естественную тягу сублимирует в одержимость общественным транспортом: метро ли, автобусы ли, трамваи ли, троллейбусы ли. Как парни, которым настоящие девушки не дают, дрочат на нарисованных. Про девушек не молчу – они увлекаются не машинами, а тем, какие мальчики на каких машинках ездят. Чем дороже машинка, тем более клёвый парень на них катается – такая у них логика. И они абсолютно правы. Поэтому на тех, кто ездит в автобусах и метро и, тем более, на них дрочит, они не обращают внимания. Особенно если у её родителей есть машина. Ну просто представь: ты всю жизнь видела, что у настоящего мужчины должна быть машина, а тут к тебе клеится додик, который дай бог если хотя бы раз в жизни на такси катался. Ну разве такой может обеспечить её и будущую семью? Нет, конечно!

– Хм, звучит разумно, – заметил Сергей. – Вообще вот у нас в группе, кроме нас троих, что там Ваня и Рома думают о машинах?

– Вроде хотят, – стал вспоминать Прокофьев. – А в параллельной?

– У Миронова пока только мотоцикл есть, как я знаю, но в машинах он неплохо разбирается, – сказал Виталий. – Да и водительские права есть, уже неплохо. У Мансура, Артёма и Артура есть свои машины.

О моём существовании они, разумеется, забыли.

Я никогда не интересовался автомобилями. Когда был жив отец, в том не было нужды, а когда его не стало, то в автомобили я попадал по очень большим праздникам – обычно когда мы куда-то с мамой добирались на такси. Как-то я всю свою жизнь привык пользоваться общественным транспортом, а так как мне повезло родиться и жить в Москве, где с транспортом с каждым годом всё лучше и лучше, то я вообще не вижу причины для того, чтобы в будущем получать права и покупать машину. Мало того, что машина – это чрезмерно дорого, так ещё её нужно куда-то ставить (а с гаражами стало совсем плохо), обслуживать, тратиться на бензин и так далее. Я понимаю, что зато машина позволяет добираться куда угодно без проблем, но уж увольте, я не в таком положении, чтобы мечтать о подобном.

Я понимаю, что наличие машины является атрибутом статуса, возможностью продемонстрировать собственное величие, хотя в моём возрасте личная машина означает лишь то, что у тебя богатые родители, только и всего. Этим гордиться смысла нет никакого. Но, увы, общество совсем иного мнения.

Я же посмотрел на Снежану. Ту разговоры парней никак не беспокоили, она спокойно читала книгу, а я вспомнил свой разговор с матерью, состоявшийся одним летним вечером, где она мне сказала такую мысль:

– Боюсь, тебе нужно искать девушку, у родителей которых не было машины. Я вообще где-то читала, что девушка из более обеспеченной семьи никогда не выйдет замуж за менее обеспеченного парня. А если у неё была в семье машина, то она уже избалована возможностью добраться куда угодно без каких-либо сложностей. Вот представь, что ты женился на такой: она тебе будет всю жизнь пилить мозг словами «А вот у моего отца есть машина…», «А чего ты не сдашь на права…», «Права была матушка, что отговаривала за такого нищеброда выходить…»… Я ведь тоже после смерти твоего отца долго не могла привыкнуть. Меня раздирало отчаяние и унижение – я сидела на остановке, смотрела на проезжавшие мимо автобусы, смотрела на пассажиров и думала: «И теперь вся моя жизнь будет такой, больше никакой свободы!». Я, конечно, привыкла, да и теперь транспорт развивается семимильными шагами, но всё-таки поначалу было сложно отвыкнуть.

Вот у папы Снежаны есть машина, насколько я знаю. Интересно, а Снежану тоже будет беспокоить, будет ли у её будущего парня машина? Вот, скажем, я. У меня же машины не будет вообще никогда. Или у мамы просто включился сексизм на старости лет? Хотя это сексизм по отношению к её же полу, как это назвать? Аутосексизм?

Я слушал тех троих в пол-уха, когда в аудиторию зашёл Дима. Я сразу же вскочил на ноги, подошёл к нему и, обменявшись рукопожатиями, сказал:

– Надо поговорить. Выйдем в коридор?

Дима на меня как-то странно покосился. Неужели он тоже считает, что если другой парень просит выйти в коридор, то дело закончится мордобоем?

– Ну ладно… – выглядел Дима явно встревоженным.

Уже в коридоре я сказал:

– Сегодня мы и Снежана планируем вывести Виталия на беседу. Нужна твоя помощь. Снежке не говори, что я тебя привлёк. Просто будь начеку и готовься к непредвиденным историям.

– А… – с каждым моим словом с лица Димы сходила нервозность. – Ты об этом. Тьфу ты, я уж испугался, что у тебя там опять какие-то со мной проблемы возникли, а тут всего-то Протопопов. Лады. А что он натворил?

– Он обвиняется в распускании ложных слухов обо мне, домогательствах в лёгкой форме до Снежаны и попутно в сомнительных схемах с руководством профкома факультета.

А потом вкратце ему рассказал о своём визите к Мадьярскому и о рассказе Снежаны. Правда это «вкратце» заняло минут пять – всё-таки рассказывать было много чего.

– Как всё запутанно, – произнёс Дима по итогу. – Но это многое объясняет… Ладно, тогда скажи мне, где вы со Снежаной хотите ему устроить рандеву, я обеспечу тебе поддержку из тени.

На том и договорились.

После окончания первой пары ко мне подошла Снежана и вместо приветствия сказала:

– Сегодня после пар в библиотеке я проведу беседу с Виталием. Так что после пар пойдём вместе… Ну и… Ты же за выходные не делал физику, я права? Так что кроме Виталия, я ещё помогу тебе с задачами, понял?

А чего тут было не понять?

После окончания пар мы со Снежаной пошли в читальный зал. Миронову я об этом написал, на что он ответил «Не переживай, у меня всё учтено». Тут я в нём сомневаться не мог.

Читальный зал был полупустой, так что мы смогли занять место, и в ожидании Протопопова (уж лучше бы ему и вовсе сегодня не приходить), я сел делать физику под чутким надзором Снежаны. И раз Виталия нет, то решил задать вопрос, который мне не давал покоя с первого собрания клуба:

– Ты и Агата Шанская были в каких отношениях?

Моё некоторое косноязычие дало свет такому чудному вопросу. Что значит «в каких отношениях»? Звучит так, будто Агата и Снежана были парочкой.

Снежана оторвалась от чтения учебника по физике и посмотрела на меня. В глазах читалась печаль.

– Агаточка… Удивлена, что ты это только сейчас спросил. Я-то думал, ты всё знал – у тебя ведь Вероника была.

Последняя реплика прозвучала как-то очень странно. Неужели я слышу в её голосе ревность?

– Про Агату мне никто ничего не рассказывал в те годы, а сейчас как-то случайно узнал.

– Это в духе Вероники – что она, что Кристина были вредными. До сих пор не понимаю, как ты ладил с Вероникой.

– Я этого и сам не понимаю, – честно признался я.

– А вот с Агатой у меня были хорошие отношения, – Снежана опустила взгляд. – Отличная девочка. Когда узнала, что с ней случилось на Выпускном, долго горевала. Хотела навестить, но меня не пускали. Обзывали сукой, говорили, что это я должна быть на её месте… А потом узнала, что она не выдержала и убила себя. Ужасная участь. Я до сих пор не решаюсь пойти на её могилу. Даже на могилу Антона могу идти без проблем, а вот на её…

– Это потому что про вас писали фанфик? – спросил я.– Вероника мне рассказала.

– Рассказала? – Снежка подняла глаза и посмотрела на меня. – Было дело. Антон написал. Он вообще любил писать.

– Ты мне когда-нибудь расскажешь о своём прошлом? О Выпускном. О твоих школьных днях? Об Антоне? Об Агате? О Ярославе? О Светлане?

Снежана задумчиво смотрела на меня. А потом кивнула.

– Расскажу. Но эти раны всё ещё кровоточат во мне. Извини меня, но даже спустя год, я не могу… рассказать. Умоляю тебя, дай мне время на исцеление.

– Хорошо. Я буду обязательно ждать этого рассказа. И хотя я о многом догадываюсь…

– … услышать всё из первых уст было бы лучше, – закончила за меня Снежана. – Спасибо за твоё терпение. Я очень благодарна за это.

Виталий появился через некоторое время после окончания нашего разговора. Я видел, что к нашему столу он подходил с улыбкой, которая у него держалась на честном слове. Видимо, моё присутствие здесь было для него сюрпризом малоприятным. К его чести, он старался выглядеть максимально не раздосадованным фактом моего здесь пребывания. Дойдя до нас, он протянул мне руку. Я пожал в ответ – всё-таки не вижу смысла почём зря проявлять агрессию. Подумав, Виталий сел напротив нас.

– Итак, здравствуй, Снежана, – со мной он не поздоровался, решив, что рукопожатия достаточно. – Всё-таки ты решилась принять моё предложение? А впрочем… судя по тому, что ты привела своего Секретаря, я смею предположить, что у тебя какие-то совсем иные планы на сегодняшнюю встречу.

Тут мне на телефон пришло сообщение, открыл его. Писал Дима:

«Наш клиент зашёл в читальный зал. Мы – следом. Будем рядом».

– Мы с ним тут учим физику, – объяснила Снежана, а я смотрел в сторону двери, через которую только что зашёл Дима с Артёмом и Артуром. Серьёзно, что за столпотворение ты решил устроить, Миронов?.. – Его присутствие не должно быть твоей заботой ни в каком виде.

Я бросил взгляд на Снежану, но та либо не заметила Диму и парней, либо решила не придавать этому значения. Сидевший спиной ко входу Виталий тем более ничего не мог знать.

– Ну, я это понимаю… – Виталий демонстративно погладил гладкий выбритый подбородок, пока Дима с парнями рассаживались через пару столов от нас. – Хотел бы я сказать, вот только я же знаю, что ты вообще особо никому с учёбой не помогаешь, а ему – помогаешь.

– Напоминаю ещё раз, что это не должно быть твоей заботой ни в каком виде, – повторила Снежана.

– Слушай, Витя, давай уже переходи к сути дела, – попросил я, когда перестал следить за Димой и парнями. – Ты же сюда пришёл не для того, чтобы разглагольствовать почём зря?

– Да, твоя правда, – он согласился со мной. – Понимаешь, может, ты не знаешь, но в моей группе сейчас идёт острая политическая борьба за должность старосты…

– Не такая уж у вас там острая политическая борьба, как ты это хочешь представить, – сказала Снежана. – Кроме тебя, с Инной никто не хочет бодаться, и я даже не понимаю, зачем это всё надо тебе, кроме как самоутвердиться.

– Видишь ли, как я уже неоднократно тебе говорил…

– … ты это говорил буквально два раза, – прервала Виталия Снежка, но тот пропустил это замечание мимо ушей:

– … проблема в том, что Инна ведёт слишком агрессивную политику. И, помимо всего прочего, совершенно непонятно, какие именно цели она преследует. Просто самоутвердиться? Знаешь, я бы хотел так сказать, но вот общение с ней показывает, что её интересует власть ради власти. Это пугает, знаешь ли. Потому что подобные люди, у которых на уме корыстные и авторитарные идеи, настораживают. Пойми меня правильно, если она искренне хочет всем нам блага и добра и совершенно искренне хочет всем нам помочь, как она это декларирует, я буду только рад. Но мы же понимаем, что нет большего диктатора, чем самый честный человек?

– А ты тогда что за старостой будешь? – я с трудом сдерживал сарказм в голосе. – Честным диктатором или лицемерным альтруистом?

– Я буду просто тем, кто будет отстаивать интересы нашей группы, кто будет помогать нам процветать и так далее, – ответил Виталий. – А чтобы завоевать уважение моих однокурсников, которые все сейчас на стороне Инны, мне нужно стать «Студентом года». Тогда мой рейтинг поднимется до небес, и я смогу убедить нашего куратора на ближайшей встрече поднять вопрос о перевыборах старосты, уповая на то, что Инна не выполняет свои прямые обязательства и злоупотребляет своими служебными полномочиями.

– А доказательства этому будут? – спросила Снежана. – Я не хочу расстраивать тебя, вот только уж кто-кто, а Инна добросовестнее всех выполняет свои обязанности.

– И тут-то мне и нужна ты! – Виталий показал на Снежку. – Мне нужен кто-то, кто сможет своим неимоверным авторитетом убедить преподавателей, что Инна ни на что не годится.

– Я не собираюсь идти против истины, – заявила Снежана. – Тем более что ты так и не сказал, какая мне будет выгода помогать тебе.

– Мне казалось, что мне можно помогать из альтруистических соображений, разве нет? – Виталий попытался лукаво ухмыльнуться, но получилось очень убого. – Так, извини, я на тебя тут всё это вывалил, а совсем забыл, что вообще-то это ты мне позвонила и предложила встретиться. Что-то стряслось? Мне помочь?

– Во-первых, написала. Во-вторых, предложила собраться и обсудить участие в «Студенте года». В-третьих, ничего не стряслось – это ты сразу начал заваливать нас своим информационным шумом. А что касается моей темы разговора, то я официально отказываюсь помогать тебе в этом конкурсе.

Улыбка начала сползать с лица Виталия. Было видно, что к такому его жизнь абсолютно не готовила. Видеть его крах было чертовски приятно.

– С моей стороны было ошибкой вообще соглашаться с тобой вести дела, – продолжала Снежана. – За сим всё. Удачи отобраться на «Студента года».

Она поднялась с места. Я понял, что всё-таки придётся начать агрессивные переговоры с Виталием – он всё равно сидит как громом поражённый – так что, не вставая с места, взялся за рукав её свитера и, потянув к себе, сказал:

– Снежана с тобой уже разобралась, однако я только начал.

– Что ты?.. – Снежана охнула, но продолжила стоять. – Я же тебе говорила!..

– Я и не планирую делать глупости, я просто поговорю с Витей.

Тот продолжал смотреть на меня ошалевшими глазами.

– Что ты задумал?.. – произнёс он.

– Просто поговорить, – я старался быть максимально спокойным. – Поговорим о профкоме, Мадьярском и моём летнем отдыхе.

Тут Виталий сжал кулаки и уставился на меня:

– Ты это на что намекаешь?!

– На каких условиях ты инициировал разбирательство над Андреем? – я сразу перешёл к делу. – Какой тебе был резон рассказывать Мадьярскому об Андрее, чтобы получить путёвки на юг? То есть: каким образом разбирательство над Андреем позволило бы тебе получить путёвки на юг?

Виталий продолжал бегать глазами туда-сюда, в то время как Дима, Артур и Артём смотрели на наш стол, не отрывая глаз.

– Какое твоё дело? – возмутился Виталий.

– Такое, что ты меня оболгал, скормив Снежане наглую ложь о моих с Алиной… похождениях на посвящении. И у меня есть все основания полагать, что и твоя ложь…

– Да просто как ещё объяснить, что такая, как Алина, повесилась бы на такого, как ты?! – вспылил Виталий.

Тут, правда, вмешалась третья сторона конфликта – к нашему столу подошла библиотекарша, сделала нам выговор и выгнала из читательского зала. Мы втроём вышли под её бдительным взором, а уже в огромном и пустом холле третьего этажа Виталий попытался улизнуть, но оказался зажат между мной, Снежаной и подоспевшими парнями.

– Да что ты?!.. – Виталий осёкся, поняв, что попал в окружение. – Что, кишка тонка один на один, да? – он пожирал меня глазами.

– Я просто остерегаюсь, как бы ты не решил позвать Прокофьева и Бедуинского, – ответил я.

– Эти двое вообще сейчас ушли переписывать контрольную по статистике, – сказал мне Дима. – Но ты был бы прав. Так что ты там, Витя, говорил о «такая, как Алина, на такого, как ты»?

– То и имел в виду, – тряхнул своей белобрысой головой Виталий и поправил свой пиджак. – Он – не самый выдающийся человек, а то Алина с ним шашни мутит, то Снежана у него на побегушках, то ты. Либо я чего-то не понимаю, либо он всех вас тут шантажирует.

– Всё гораздо проще – просто он хороший человек, – вмешался Артур. – Витёк, ну не дури. Он тебе может не нравиться, но это не повод делать глупости и распускать про него слухи, – тут Артур посмотрел на меня. – О вас с Алиной уже многие знают, причём некоторые – от Витька.

Я ругнулся себе под нос. Виталий всё больше и больше падал в моих глазах.

– Ладно, чёрт с тобой! – Виталий поднял руки, будто признавая поражение. – Всё очень просто: мы с Мадьярским делаем сейчас один совместный бизнес-проект – вам этого не понять. Мне о путёвках рассказала Алина: дескать, «Витенька, – Протопопов передразнивал голос Алины, – меня Рус не любит, не даёт путёвочки, помоги, пожалуйста». Я и помог. Тогда всплыла проблема: Мадьярский мог раздобыть четыре путёвки, а пятая… Тогда выяснился один занятный факт: Андрей тоже едет на юг. И тогда…

И тогда я понял. От осознания у меня по спине мурашки поползли.

– То есть, ты исключил Андрея… из-за путёвки?! – воскликнул Дима. – Ты вообще охренел, Протопопов?!

– Он получил по заслугам, – сказал Виталий. – Он был преступником, и он понёс наказание.

– Да не был он преступником! – продолжил Дима.

– Знаешь, порой людей за меньшее убивают, а тут всего лишь исключили, – ответил Виталий. – Я слышал, Андрей смог поступить в вуз в родном городе, так что какая разница?

– Какая разница? – это уже сказала Снежана. – Ты человеку жизнь сломал! И из-за путёвки?

– Ну и что? – Виталий смотрел на нас и не моргал. – Мне больше интересно, какие ваши следующие шаги? Пойдёте жаловаться на меня? Мои экономические дела с Мадьярским абсолютно легальны. Разбирательство с Андреем тоже легальное. За ябедничество и стукачество никакой статьи нет – хотя я удивлён, что в этой стране, где даже такие, как ты, Морозова, живут по понятиям, а не по закону, такого нет. Ненавижу это россиянское нежелание жаловаться и «стучать» – ей богу, что за поколение будущих зэков? Отвратительный народ, отвратительный менталитет. Неудивительно, что в России всё так херово.

– Завязывай с политикой, – одёрнул я его. – Допустим, Андрея исключили, освободилась путёвка… Но меня зачем надо было сдвигать?

– Вообще-то ты мне благодарным быть должен! – возмутился Виталий. – Я-то знал, что у тебя с Мироновым плохие отношения… были когда-то. И я решил тебе помочь избавиться от компании Миронова.

– Мне-то сказки не рассказывай, – сказал я. – Почему меня передвинули на смену раньше?

– Ну мест не было, – Виталий явно начал перебирать оправдания.

– Уже похоже на правду, – заметил я, – но тогда остаётся вопрос: почему решили именно меня убрать?.. – тут я кое-что понял. – Если ты меня, Виталий, так сильно не любишь, то почему тогда ты убрал меня от Миронова, а не оставил с ним, раз мы так враждуем, как ты считал?

– Да какое твоё собачье дело, – фыркнул Виталий. – Ладно, хорошо, достал. Если я скажу, что просто не люблю тебя и убрал, потому что хотел тебе испортить лето, ты угомонишься? Именно поэтому я тебя и недолюбливаю – ты же просто хочешь чувствовать себя униженным и оскорблённым, ты хочешь, чтобы все вокруг тебя жалели тебя! Вот и выдумал себе грустную сказку, в которой злой Протопопов портит лето такому, как ты. Да всем насрать на тебя, пойми ты уже! И на твоё лето тоже! Просто ты попался под определённые махинации, в этом моего злого умысла не было. Всё, понял? А теперь подбери сопли и дай мне уже домой пойти – у меня, между прочим, есть дела! Если так хочешь и дальше считать себя жертвой вселенского заговора в моём лице – всегда пожалуйста! Только не обижайся потом, если обнаружишь, что все тебя презирают и считают жалкой посредственностью!

Он оттолкнул меня и пошёл прочь. Дима побежал было за ним, но я его остановил:

– Пусть идёт. Я узнал всё, что хотел.

Виталий спустился по лестнице вниз, а мы же так и остались стоять в пустом холле третьего этажа, который постепенно заливался оранжевым светом заходящего солнца.

– М-да, дела, – заметил Артём. – А что ты ему такого сделал? – спросил он меня.

– Если бы я понимал… – я вздохнул. – И зачем Мирозданию понадобилось мне подкидывать персонального врага?..

– К сожалению, на этот вопрос у меня пока что ответа нет, – сказала Снежана. – Ладно, надо идти домой.

– Мы в столовую пойдём, – сказал Дима. – А вы?

– Сразу домой, – решила Снежана.

Значит, Снежане надо было со мной о чём-то ещё поговорить.

Уже на улице она заговорила:

– Боюсь, мы имеем дело с человеком, у которого неправильно работает детектор справедливости. Виталий искренне верит, что делает правое дело и искренне считает тебя нарушителем порядка и врагом справедливости.

– Да что я вообще такого успел сделать? – вздохнул я. – И мне казалось, он просто завидует мне, что я, весь такой простой и скучный, окружён такими хорошими друзьями, как Алина… ладно, она мне просто друг… таким хорошим другом, как Дима и, разумеется, ты.

Снежана смутилась и отвернулась в сторону:

– Ну ты-то не смущай меня…

Я чуть было не брякнул «А чего смущать, если я считаю тебя своей хорошей подругой», но понял, что я бы так загнал её во френдзону к себе, что было бы самым тупым решением в моей жизни.

– Я лишь надеюсь, что больше мы про него вспоминать не будем, – выкрутился я, а затем решил и вовсе сменить тему: – Меня больше удивляет, зачем он вообще решил устроить всю эту политическую галиматью. Неужели Инна настолько плохая староста? Мне казалось, наоборот, что она даже тебе не уступает.

– Даже мне? – Снежана удивлённо вздёрнула бровь. – Снова ты мне льстишь, да?.. Впрочем, ты абсолютно прав – у преподавателей ни ко мне, ни к Инне нет никаких нареканий. Виталий просто хочет тем самым отомстить Инне и лишний раз напомнить ей, какого она якобы классного парня бросила.

Пара мгновений, и я догадался, о чём речь. Значит, Инна и Виталий встречались? Абсолютно бессмысленная информация. Будто я зарился на Инну или Витю, в самом деле!

– А, и поэтому он хочет самоутвердиться, а заодно ещё и растоптать её, – понял я. – Такое поведение больше характерно для девушек: пуститься во все тяжкие, мстить своим бывшим с первыми встречными и прочие несусветные глупости.

– Парни, как ты можешь легко догадаться, тоже любят мстить. И уж пусть мстит так, чем физически.

4. Третье собрание литературного клуба

В жизни каждого человека есть целая плеяда позорных событий, о которых не хочется вспоминать, которые хочется поскорее вытряхнуть из головы, чтобы они больше никогда не приходили на ум. Но позорные события на то и позорные, что они раз за разом напоминают о себе, возвращаются из глубин прошлого и заставляют тёмными ночами в стыде скручиваться и мечтать о том, чтобы вернуться назад во времени и переиграть этот кошмар. У меня самого таких событий накопился вагон и маленькая тележка, и я о них крайне неохотно распространяюсь даже в своих собственных мыслях.

Подобный монолог я использовал в первом семестре для описания события, которое, если посмотреть трезвым взглядом, не кажется таким уж и позорным, наверное. Ну пытался я облапать девушку. В конце концов, в жизни каждого половозрелого парня был такой эпизод в той или иной форме. Ведь был же?

Впрочем, нет, лапать девушек без их разрешения – это плохо, неправильно и мерзко, я это категорически осуждаю, так что то, что я был излишне тактилен с Алиной год назад есть позорное пятно на мою репутацию, которое я, надеюсь, уже давно как смог смыть своим вполне себе нормальным поведением.

Впрочем речь идёт о совсем другом инциденте. У меня этих инцидентов слишком много, это я знаю. Конкретно здесь речь пойдёт об инциденте со Светой, который случился полтора года назад. Если так подумать, он не настолько позорен, как я его сейчас вспоминаю – то, что я тогда пытался сделать, не есть что-то очень уж омерзительное. Скорее уж позорно то, что я вообще до такого докатился.

Если очень сильно упростить, то весь тот инцидент со Светой заключается в том, что я решил добиться её сердца максимально прямолинейным и тупорылым способом – признаваться ей в любви, дарить там подарки, приставать к ней и быть назойливым омерзительным сталкером из тех, что в аниме преследуют девушек до тех пор, пока либо его не изобьют (если это нормальное аниме), либо пока он не возьмёт её силой в тёмном переулке (если это хентай). Нет, я не планировал насиловать Свету, ни в коем разе. Это слишком даже для меня образца полуторалетней давности, когда у меня уже отсутствовали определённые ограничения. Впрочем, инцидент этот окончательно похерил мою дружбу с Ярославом на корню. Ну и в тот день я избавился от юношеского максимализма в отношении Светы и понял, что она лишь девушка, обычная земная девушка, ради которой идти на откровенную подлость, не имеет смысла.

В марте шестнадцатого года, когда я страдал на физическом факультете, моя мама легла в больницу на две недели. Моя мать уже сильно взрослая женщина, и многие возрастные болезни начинают о себе знать. Ничего страшного, на самом деле, в том пребывании в больнице не было, это была обычная операция, которая прошла без проблем. Просто надо было сначала пройти обследования, потом пролежать в больнице, чтобы восстановиться после операции. Это можно было воспринимать как демоверсию моего одинокого образа жизни, только и всего. Вот только эта демоверсия оказалась неудачной – я не ходил в университет, а все дни проводил за компьютером или в полубезумном бреду, сотканном из моих кошмаров и сожалений о своей жизни.

Когда я смотрелся в те дни в зеркало, то с трудом узнавал себя. За жалкие полгода обучения на физическом факультете я сильно сдал: лицо осунулось, мешки под глазами стали выглядеть попросту нездорово, не стриженные с августа прошлого года волосы успели отрасти до плеч. Я сильно запустил себя, и мать с этим ничего не могла поделать. Но, главное, я запустил свой разум, раз он породил такой чудовищный по своей сути план, согласно которому именно сейчас самое время, чтобы завести себе девушку. Я мечтал пригласить Женю Артемьеву, вот только для этого – я почему-то вбил себе это в голову – надо было прийти в университет, в университете объяснять ей, что я буду две недели жить один, и под предлогом поухаживать за мной, затащить к себе. Сейчас я понимаю, что это был полный идиотизм, но иного варианта попросту я не видел. Лену Перестукину я даже не рассматривал – это всё равно что мечтать о том, чтобы пригласить любимую актрису к себе домой. С тем же успехом я мог бы просто биться головой об стену и ждать, что тем самым вызову к себе девушку на ночь.

Увы, мой безумный план начал действовать, причём совершенно не в том направлении, в котором я ожидал. Злодейка-Судьба преподнесла мне подарок и, словно сумасшедший режиссёр, наблюдала за тем, как я буду с этим подарком обходиться. Когда я лежал в квартире на третий день своего одинокого существования (разумеется, ни в какой университет я не ходил) и смотрел в потолок, в моей квартире раздался телефонный звонок. Только потом я сообразил, что это звенит мой мобильный телефон. Я испугался не на шутку – сейчас я должен быть на парах. Я с ужасом взял в руки телефон и выронил его.

Мне звонила Светлана Морозова – призрак моего сумасшедшего прошлого.

Не веря своему счастью, я взял телефон в руки и судорожно снял трубку. Охрипшим голосом, потому что я последние три дня молчал, я заговорил с ней. Я позвал её по имени. Она поприветствовала меня, спросила, как у меня дела. Я лгал ей. Я говорил, что всё хорошо. Ни хрена не было хорошо. От её голоса я почувствовал, как возбуждаюсь. Я начинал понимать, почему в стародавние времена был секс по телефону – одно её дыхание сводило меня с ума. Я хотел дотянуться до неё. Я хотел обладать ей.

Я сходил с ума от одиночества, а голос девушки, которую я боготворил, сводил меня ещё хуже.

Она говорила, что скоро день рождения Ярослава. Я уже забыл об этом. Мне было насрать на это. Я кивал ей, соглашался с ней, не понимая, что кивков моих она не видит. Оказывается, она хочет выбрать ему подарок. Я ей сказал, что почему же она звонит мне, если она – его девушка, если ей виднее. Она сказала, что хочет повидать меня. Я был только за.

Мы договорились встретиться у входа в метро, которое было неподалёку от нашей школы. Я решил, что в тот день всенепременно отобью её у Ярослава. Мой план был обречён на провал с самого начала, однако же я был уверен, что у меня должно что-то получиться. Я, как последний идиот, купил небольшой букетик рыжих тюльпанов. Мой ум выстроил всё до момента, когда Света, сражённая моими чувствами, едет ко мне домой, потому я положил в холодильник бутылку лёгкого шампанского, позаимствованного из запасов матери. С собой же на «свидание» я взял купленные много-много времени назад презервативы. Сейчас это кажется совершенным и форменным безумием, но в те дни мне это казалось единственно возможным выходом и единственно правильным решением.

Зачем мне это надо было? В моей сбившейся системе координат это была месть Ярославу за то, что он начал встречаться со Светланой. Это единственная причина, которую я искал.

В тот солнечный мартовский день я прервал своё затворничество, выбрался из дома и, как последний идиот, с букетом цветов в руках, поехал на свидание. Со стороны я, должно быть, выглядел очень жалко и смешно: обросший, нечёсаный, со спутавшимися волосами, одетый кое-как, а куда-то таранит сраный веник. Впрочем, я тогда научился не замечать окружающую действительность: я передвигался как в сомнамбуле, с трудом отдавая отчёт в том, насколько реальны вещи вокруг меня.

Я стоял у входа в метро. Жалко, что я тогда не понимал, как жалко выгляжу, так что искренне был убеждён, что Свету мой дар в виде цветочков сразит наповал. И тут я заметил издали Светочку. Я нервно сглотнул. Всё. Начался отчёт моей жизни.

Подойдя поближе и заметив меня, Света радостно улыбнулась мне и быстрым шагом подошла ко мне. Я не знал, что мне сказать, поэтому просто протянул вперёд букет. Глаза у неё округлились, и она приняла подарок, поблагодарив меня. Тогда мне это казалось успехом, победой. Теперь я понимаю, что Света была попросту максимально деликатной и вежливой. Терпеть не могу женскую вежливость в ситуациях, когда честнее было бы послать парня к чёртовой матери, вот только я понимаю – скажи мне Света прямо в лицо, что её очень утомляет мой подарок, я бы мог сотворить глупость. Женская обходительность и мягкость – крайне неприятное оружие против отвратительного мужского самолюбия.

Я ненавижу такое понятие как «давать шанс, надежду». Нет, не поймите меня превратно, я люблю концепцию надежды. Но я не люблю, когда все надежды и чаяния идут крахом. Пожалуй, проще всего мою философию будет объяснить на примере. Я мечтал встречаться со Светланой и, видит бог, к этому были предпосылки. Может быть, я их замечал там, где их не было, но, мне казалось, что у нас может что-то получиться. Да и в разговорах Светланы явно сквозила такая идея. Однако потом неожиданно выяснилось, что она всё время нашего знакомства была девушкой Ярослава и, более того, об этом знали абсолютно все, кроме меня. И все мои надежды пошли крахом. Вот что я имею в виду.

Я не люблю обнадёживать людей, зная, что никаких реальных обоснований для этого нет. Я считаю, что во многих случаях лучше говорить горькую правду, чем сладкую ложь. И поэтому я её и избрал своей жертвой. Я хотел воспользоваться её доверчивостью, её наивностью в своих чёрных делах. Ведь тогда я наивно полагал, что эта бедная девочка влюбилась в меня, что всё-таки она всю свою жизнь любила меня, а не Ярослава. Сейчас же я понимаю: она меня никогда не любила. Она просто не могла меня полюбить. Ей не за что было любить меня.

А все мои попытки как-то оправдать свой выбор, были лишь попытками потешить моё эго.

Я же стоял с протянутыми вперёд руками, словно желая обнять её. Но, испугавшись этого, убрал их в карманы своих брюк. Вот только, увы, она уловила этот жест и, хихикнув, обняла, улыбаясь, посмотрела мне в глаза. Я отвёл взгляд. Я боялся того, что она может в них увидеть – похоть, помноженное на сумасшествие.

– Ну-у-у… пошли? – выдавил я тогда из себя. – Т-только куда?

– Я знаю тут на углу неплохой магазинчик подарков, туда и пойдём.

Она пошла вперёд, я же увязался за ней и потянул свою загребущую граблю к её нежной ручке, которая была свободна от бремени, воплощённого в треклятом букетике. Рука у меня тогда была потной от напряжения, возбуждения, отчаяния и восторга, и будь я менее одержим навязчивой идеей всё-таки сделать Свету своей, то для начала хоть руку вытер бы. Впрочем, она решила меня ещё раз побаловать, поэтому согласилась взять меня за руку. Тогда я полностью уверовал в своё тотальное и полное превосходство по всем фронтам.

Интересно, со стороны мы выглядели как парочка, ведь так? А как ещё должны выглядеть парень, идущий за ручку с девушкой, у которой в руках букет? Меня эта мысль тогда очень утешала.

В магазине толку от меня в выборе подарков было ноль целы хрен десятых, я только лишь путался под ногами и хотел что-то сделать, а что и сам не понимал. Я думал, что всё должно получиться само собой. Я пытался развлекать разговорами Свету, но вот только разговоры эти были никчёмны и нелепы.

Пришло время выходить из магазина с купленными подарками. Я тогда предложил проводить её до дома. Та согласилась. Мы шли по весенней Москве за ручку, и я был ужасно счастлив. Я верил, что теперь всё, Света стала моей, я смог отбить её у Ярослава. Но при этом с каждым пройденным метром я понимал, что решимость медленно уходит, но при этом другая часть моего разворошенного сознания твердила завершить начатое. Внутренние противоречия раздирали меня всё сильнее и сильнее.

И всё же моё звериное начало взяло надо мной верх, и потому когда мы дошли до подъезда её дома я положил руки на её талию. Я понял, что нужно действовать. Близость к этой миловидной девушке удушала меня. Я пытался не схватить её, не прижать её к двери подъезда, как бы мне этого не хотелось. Мне невероятно хотелось увидеть то, как она отводит свой взгляд от меня, как она краснеет под моим напором. Света же смотрела на меня, и в её глазах я читал лесть от моего внимания к ней, хотя сейчас понимаю, что то было искреннее и ошеломляющее для неё самой разочарование во мне. Меня это бесило, возбуждало и ужасало одновременно.

Я понял, что дальше нельзя, что я уже нахожусь у морального горизонта событий, что ещё один шаг, ещё одно моё неловкое движение, ещё одна моя неуместная мысль, ещё одно моё некомпетентное решение, и я закончусь как человек.

В тот миг Света решает взять судьбу в свои руки. Она делает решительный шаг назад от меня, и теперь я держу в руках лишь воздух, а потом мои руки и вовсе безвольно повисли, словно я был марионеткой, которой обрубили леску, державшей руки.

– Мне очень приятно было сегодня с тобой провести время, – говорит Света, – и я понимаю, что ты хочешь быть вместе со мной, но мы этого попросту не можем сделать.

– Это всё из-за того, что у тебя Ярослав?.. – процедил я.

– Если бы, – качает она головой. – Мне правда приятно было развеяться с тобой… Ведь в последнее время жизнь у меня идёт неважно… особенно когда я узнала, что Ярослав мне изменяет.

Я поднял взгляд и посмотрел на Свету. Серьёзно?.. Я понял, что у меня появился шанс. Меня тогда не побеспокоило, что назвать это шансом, можно только если совсем уж свихнуться, что это ни разу не шанс, вот только какая разница? Раз он ей изменяет, значит, она имеет полное право изменить ему. Например…

– А… хорошо… – говорю я. – Тогда мы…

Что, неужели она хочет ему отомстить через меня? О, как же я рад! Как же я рад, что Света обратила на меня внимание!

– Прости, но нет, – отвечает она. – Я ничего к тебе не чувствую, кроме былого уважения. Ты всегда был умным и добрым мальчиком, но сейчас ты… На тебя попросту больно смотреть.

Ах да, конечно, «больно смотреть»… «Всегда был» «Был»…

– Ну так помоги мне, – процедил я. – Мне очень хреново сейчас, так помоги мне, как мне помог в прошлом семестре Ярослав!

Света качает головой.

– Мне тоже нужна помощь, – говорит она. – Я не знаю, как мне быть сейчас, когда моя обычная жизнь нарушена предательством Ярослава.

– Тогда ты нашла не того человека, – честно сказал я. – Лучше спроси у своих родителей. Не скрывай ничего такого важного от своих родителей. Давай им знать, что… что у тебя проблемы. Не секретничай от них. Не разочаровывай их, наверное.

Самое весёлое, что я делаю всё в точности наоборот. Скрываю от мамы свои проблемы. Изображаю, что у меня всё хорошо. С девушкой гуляю, хотя должен быть в университете. Да и совет я дал до ужаса банальный, Света, проигнорируй его.

– Поэтому мы и не можем быть вместе – двое не могут друг другу зализывать раны.

С этими словами она открывает дверь в подъезд и заходит. Я же остаюсь стоять и тупо пялиться в дверь подъезда. Меня обуревал гнев на всех подряд, разочарование, искреннее непонимание и злоба на всё, что меня окружало. Но сильнее всего мне было неловко за своё собственное поведение.

Наверное, веди я себя со Светой нормально, всё бы обошлось. Наверное, не веди я как последний жалкий ничтожный червяк, всё вышло бы в разы лучше. Может, она тогда перебирала варианты, с кем бы ей отомстить Ярославу? Какая уже, к хреновой матери, разница? Я себя вёл крайне неприятно. Омерзительно, я бы даже так сказал.

Вернувшись домой, мне оставалось лишь забиться в свою постель и дальше делать вид, будто мира вокруг меня попросту не существует.

К сожалению, Света не смогла в полной мере воспользоваться моим советом. Родители ей не слишком поверили, а потом Ярослав из фразы «Света выбирала со мной подарок на его день рождения и рассказала мне о том, что её парень изменяет» выделил ключевую фразу «Света выбирала со мной подарок», а не «Рассказала, что её парень изменяет», так что не успел начаться праздник, как он объявил меня мразью, которая пыталась увести его девушку и показательно избил прямо на глазах у всех. Мне ничего не оставалось в тот день, кроме как терпеть боль и смотреть на Светлану. Я верил, что это не она. Я знал, что она бы ни за что не рассказала. Можно задавать себя вопросом, кто это сделал сколько угодно, только толку от этого? Может, Ярослав учуял своим нюхом, может ещё что. Факт остаётся фактом – я был с позором изгнан с дня рождения и был немилосердно отправлен прочь из его жизни.

Я разлюбил Светлану по одной простой причине – я осознал, что моя любовь к ней будет и дальше отравлять меня и мой разум, не принося мне ничего, кроме страдания. Моя любовь к Светлане не будет приносить и ей ничего, кроме мучений, от осознания того, что есть кто-то, кто её любит, и что она не может подарить ему свою любовь.

Именно поэтому я закрыл своё сердце для любви. Я намеренно держу в нём место только для плотского желания. С животным стремлением совокупляться жить гораздо проще. С человеческой тягой любить – невыносимо.

***

Всё это время учёба как-то выпадала из поля моего зрения. Сейчас, после того, как Протопопов Виталий и вся возня параллельной группы перестала меня касаться (о них можно смело забыть на долгое время), я стал жить в ожидании третьего собрания литературного клуба, который должен был состояться в конце ноября, так что у меня появилось время на то, чтобы окинуть взором все те дела, что происходили со мной в университете.

В первую очередь, я боролся с физикой. Лекции читал тот же преподаватель, что и в прошлом семестре, а вот семинары вела усохшая старушенция, жутко злая и придирчивая. Если бы не помощь Снежаны, я бы не смог ей ничего толком защитить. А вот на лабораторных нам с Димой очень повезло – у нас лабораторные принимала другая тётка, тоже вредная, но нас двоих она по одной лишь ей известной причине зауважала, почему-то приняв на веру тот факт, что мы с Димой – гениальные физики. Миронов-то ладно, он мастер бросать пыль в глаза и в самом деле отличный физик, а я-то как смог завоевать её уважение? Впрочем, какая разница? Всё равно у нас экзамен будет принимать один лишь лектор.

Во вторую очередь, у нас был Кузнецов Дмитрий Андреевич. Он просто был как факт – мало того, что он читал нам непонятный курс инноваций в технике и управлении (а по факту, история инноваций в его крайне своеобразной трактовке), так ещё он же был главным по практике. А вот тут нужно остановиться подробнее.

На лекциях своего предмета Кузнецов рассказывал свой крайне своеобразный взгляд на историю науки и техники. Раньше я думал, что весь этот курс – своеобразная попытка заставить нас – бестолковых студентов – думать. Потом до меня начало доходить, что я копаю слишком глубоко. На семинарах же он разбил нас на несколько команд, и каждая команда должна подготовить доклад по той или иной теме. Доклад – штука своеобразная в понимании Кузнецова, это скорее что-то набора тезисов и фактов, из которых уже потом он начинает вытягивать информацию по своему тексту. Я был в команде с Таней, Олей и Снежаной, и потому моя роль была исключительно декоративная и декларативная: Кузнецов, будучи человеком в годах, полагал, что именно я должен говорить от лица дам, что я и делал.

Практика же была занятием крайне изматывающим: надо было во вторник раз в две недели сидеть на бестолковой лекции и слушать выступление очередного какого-то бизнесмена. Впрочем, был Виталий, который активно вылизывал зад Кузнецову, посему моя задача была очень простой – сидеть себе на лекции и делать домашние задания. Вторник вообще был омерзительным днём: с первой пары целых четыре пары, потом на пятой – консультация по курсовой, а после неё раз в две недели – Кузнецов. Даже мама раньше приходила в эти дни, чем я! А на следующий день – правильно! – с утра надо было ехать к первой паре!

В третью очередь, была курсовая работа по экономике предприятия. Она оказалась не настолько сложной, как я опасался – знай себе следуй методическому пособию. Я же делал всё в Экселе, и на выходе получался огромный файл со множеством листов, где все-все параметры зависят друг от друга, и мне достаточно лишь ввести исходные данные, чтобы на их основе что-то делать.

В четвёртую очередь, были все остальные предметы, которые не представляли какой-то особенной сложности. Я ходил на занятия, добросовестно делал задания, в выходные валял дурака или корпел над курсовой, потом ходил на лекции в понедельник, кое-как терпел вторник, выживал в среду, затем расслаблялся в четверг и переживал лабораторные по физике в пятницу, что было тем ещё испытанием, уж поверьте мне. Может, я и сказал, что аура Миронова смогла растопить сердце даже преподавательницы по физике на лабораторных, нам двоим всё ещё надо было их сделать. Меня выручало только то, что Дима неплохо знал физику, а я был исполнительным и мог в точности следовать инструкциям.

После второго собрания литературного клуба, в пятницу десятого ноября, аккурат на неделе, когда у меня с Виталием во вторник состоялся разговор в библиотеке и рядом с ней, у меня состоялся такой разговор с Димой на лабораторной:

– Скажи, а если бы тебе надо было написать пьесу для университетской постановки, что бы ты сделал?

– Я бы переложил это дело на тебя – я не писатель, я читатель. А ты, вроде, в этом что-то понимаешь, хотя вживую твои творения не читал. А что? Ваш литературный клуб хочет написать пьесу? Я бы удивился, не занимайся вы такой деятельностью… Ну, тут уж сам решай, о чём писать… Я бы, если прям заставили что-то написать, взял бы и адаптировал…

– Нет, нельзя. Мне Лёша сказал, что нельзя.

– Лёша?.. – Дима тряхнул головой – решил не забивать себе голову ненужными персонажами. – Что, тот парень, что отбивает у тебя ту, с которой ты хотел того, это?

– Не, то другой парень.

– Ладно, неважно. Ну, нельзя так нельзя.

– Я бы хотел что-то о студентах написать…

– А тебе опыта… хотя должно хватить. Да и опыт – штука такая. У нас же писатели только и пишут о том, чего не знают, и ничего, как-то справляются.

– Честно говоря, многие не справляются…

Где-то на следующей после того разговора неделе я выловил Алину и спросил у неё:

– Ты рассказывала Виталию о путёвках?

Алина тогда удивлённо заморгала, потом стала вспоминать.

– Наверное… – произнесла она. – Я тогда много чего ему рассказывала. Мы так много болтали. Я с ним делилась своими самыми сокровенными переживаниями. Нам было так хорошо…

– Алина, не отвлекайся, – в моём голосе сквозило лёгкое раздражение. – Это же ты, по сути своей, надоумила его взять путёвки?

– Ну… видимо, – вздохнула она. – Я просто пожаловалась на Руса, а через неделю Витя мне приносит путёвки. Я была так счастлива!.. правда потом стало не до этого – Андрюшу обвиняли во всех грехах, а потом и вовсе исключили.

– Да, было дело… – тут я кое-что понял. – Ты Виталию не рассказывала о… – тут я запнулся. – Ну, о нас с тобой на посвяте.

Мне кажется, я впервые поднял с ней эту тему. Алина взглянула на меня и, покраснев, уставилась в парту.

– Н-нет… – она замотала головой. – Он лишь интересовался как-то… ну… п-пара мы или нет. Я сказала, что нет. Он даже не спрашивал, п-почему мы… Он же видел только как мы за руку шли. Он же не видел, как мы… того…

– Боюсь, что видел, – и на этом я решил прекратить тот разговор. Алина явно мне не сказала всей правды, но пока что мне хватит и этого.

***

Ноябрь означает, что двадцать второго будет день рождения у Дмитрия Миронова. Я совсем позабыл об этом, раз уж на то дело пошло. Как и год назад, Дмитрий пытался пригласить Снежану, и попытки её уломать продолжились. Я же ждал и наблюдал, догадается ли он меня пригласить. Как оказалось – нет, он так и не догадался. Я в тот день просто поздравил его от своего лица. Ничего дарить не стал – всё-таки мы были не в настолько хороших отношениях, хоть и болтаем о разной ерунде на лабораторных и не только. Вот, например, перед третьим собранием литературного клуба…

– Дима, ты только не смейся, но… Я тебе рассказывал о Перестукиной?

– О своих несчастных и безответных влюблённостях ты мне ещё не повествовал, – Дима заинтересованно скосил глаза на меня. – Хотя стоп, ты же об Алиночке мне рассказывал. Я тогда себе ещё гирьку на ногу уронил. Ну-ка, удиви меня.

– Да ну тебя, из-за тебя всё настроение сбилось… – проворчал я. – Просто я с ней учился на физическом факультете, особо тогда не общался, а летом позвонила и сказала – дескать, есть клуб, хочешь к нам? А я что? Я с радостью. Вот и хожу. А она всё со своим каким-то Петей ходит. Или он не Петя, а Паша? Чёрт, забыл… Но они вроде не пара, что меня и успокаивает.

– Ой, как всё у тебя сложно, – зевнул Дима. – Просто возьми, раз она незанятая, и сделай это, ну что ты в самом деле… Хотя вы сейчас со Снежкой очень дружны…

Что правда то правда. После окончания всей этой истории с Виталием мы со Снежаной стали больше общаться. Не в первую очередь это связано с тем, что она меня за уши тащила по физике, и я даже смог закрыть домашние задания по этому предмету. Часто после пар мы оставались на одну пару в библиотеке, где она мне объясняла физику. Иногда даже на таких вот встречах мы даже разговаривали на посторонние темы.

– Всё-таки не горишь желанием вступить в литературный клуб? – как-то поинтересовался я у Снежаны.

– Не особо.

– Даже удивительно. Ты же и с Леной, и с Вероникой, и с Виктором знакомая по югу… – я нахмурился. – Ты мне так и не рассказала, как там у тебя дела обстояли.

– Да никак… – тут она прищурилась. – Правда там был один парень, который был с прошлой смены, и он рассказывал историю о мальчике, который струсил и сбежал. История ему казалась уморительной, а мне – нет.

Я у них стал там что, местной легендой? Вот козлы, а?..

– Просто я сначала подумала – насколько же нужно быть глубоко в отчаянии, чтобы решиться на такое и убежать? А потом ещё подумала, что это было бы в твоём стиле…

Взгляд Снежаны приобрёл очень странное выражение, которое я даже не знал, что оно бывает у женщин. То есть, знал, но обычно они так смотрят на кого угодно, но не на такое ничтожество, как я.

– Вот были бы мы в одной смене.

Были бы мы в одной смене, то было бы моё самое счастливое лето. Мы бы провели то лето вместе, стали бы парой… Всё было бы так хорошо, что ни в какой романтической комедии не могло бы быть лучше! Но, увы, всё пошло как-то наперекосяк, и действительно ли Виталий это всё организовал, чтобы испортить мне жизнь? Наверняка да. Наверняка.

В те дни я ещё не знал всей подноготной всех попыток Дмитрия Миронов. Я тогда ещё не подозревал всего трагикомизма всей этой ситуации. Я тогда ещё не подозревал… Что вижу лишь тень своего краха.

***

Я шёл на собрание клуба, а в голове была одна мысль – я в своей голове прокручивал реплики того, как буду разносить «Грозовой перевал» в пух и прах. Я хотел зайти в кабинет клуба… Нет, не просто зайти, а выбить дверь ногой к херовой матери и сказать: «Кто та сука, что продвинула «Грозовой перевал»? Кто тот урод, что голосовал за него? Мне нужны имена!» Серьёзно, что там обсуждать? Может, в те дремучие века это и был шедевр, но сейчас это читается в лучшем случае как посредственная графомания.

Когда я вышел на улицу из метро, то увидел, как навстречу мне прошагала знакомая фигура в красной куртке, красотой сумочке и с крашеными рыжими волосами. Я прошёл мимо, а только потом остановился, чтобы убедиться, не обмануло ли меня зрения. Да, всё верно, мимо меня прошла Алина и, хвала богам, не заметила меня. Как я уже говорил, если есть человек, которого я не хочу подпускать к клубу, так это она. Даже Миронову туда можно, а ей – нет.

Однако пока я стоял на месте, меня нашёл другой человек. Меня тут хлопнули по плечу. Я инстинктивно напрягся и развернулся в сторону источника прикосновения. Оказалось, что сбоку меня обогнула Елена, и теперь улыбалась мне. Вот кто-кто, а она постоянно улыбается, и улыбается лучезарно, красиво улыбается. Ей очень идёт улыбка. Будь я парнем, влюбился бы в эту улыбку… А, точно, я же и есть парень. Ну всё, мне конец.

– Какие люди! – сказала она мне. – Чего стоишь как вкопанный? Привидение увидел?

– Типа того, – сказал я и тут кое-что заметил. – А где Пётр? Стоп, у тебя же должны были быть сегодня пары!

– И это первое, что ты мне задашь? – Лена, будто бы, прозвучала разочарованно. – У нас заболел преподаватель, и сегодняшние пары не состоялись, так как замены ему не успели подобрать, вот я и еду из дома, как и Петя. И вообще, с чего это я должна быть вместе с ним? Мы что, похожи на парочку?

Вообще-то да. А как ещё назвать двух людей, которые постоянно ходят вместе на собрание клуба, ведут между собой физические беседы о разных разделах оной?

Впрочем, этот ответ меня обнадёжил. Всё-таки у Лены нет парня, так что… Чем черт не шутит? Математически мои шансы увеличились лишь на доли процента, но…

Я в ответ лишь пожал плечами и брякнул:

– Отлично выглядишь сегодня.

– Ха-ха, спасибо, – она мне мягко улыбнулась. Интересно, она поняла, что не скажи она мне о том, что не пара с Петей, я бы не сделал ей комплимент?

В любом случае, она кивнула головой и пошла в сторону университета. Я за ней.

– Как жизнь молодая? – спросила она меня.

– «Молодая»? – я рассмеялся. – Говоришь как стару… Ой.

– Ты же на курс моложе меня, значит, у тебя жизнь молодая, – резонно заметила она.

– Зато я – на год старше тебя, – сказал я. – Так что это у тебя молодая жизнь. Зря ты себе накидываешь годы.

– Чудо вообще: ты старше меня, но на курс меньше меня.

– В мире много чУдных и чуднЫх вещей. Помнишь же, с нами учился парень, который проучился сначала три года на машиностроительном факультете. Как же его звали? Борис, что ли?..

– А, не, он вообще не Борис, у него просто фамилия была на «Б». Спорить вообще не буду, наш мир чудный и чудной донельзя. Так всё-таки как жизнь?

– Потихоньку куда-то иду. Закрыл физику.

– О, а у вас кто её ведёт?

Я назвал преподавателей. Лена сказала, что никого из них не знает. Ну да, если подумать, факультет-то большой, а она не обязана знать всех преподавателей. Это касается и меня, к слову – я тоже не обязан знать всех преподавателей экономики!

– Мог бы мне написать, я бы помогла, – сказала Лена.

– Да зачем отвлекать тебя, ты же третий курс, вся в делах, поди. А ещё клуб. Да и… – я не хотел говорить, что у меня для таких целей есть Снежана. – Да и вообще, у нас же дурная физика, чего мешать тебе с ней?

– Ну, хозяин-барин. Моё дело было предложить, твоё – отказать. А кроме учёбы?

– А кроме учёбы у меня нет жизни, Лена. Сплю, ем, учусь. Сплю, ем, учусь.

– Ой, серьёзно? Я думала, у вас на экономическом лафа, а не жизнь, и можно постоянно тусить, развлекаться, гулять по мальчикам и девочкам.

– Это я просто унылый донельзя. И по мальчикам точно гулять не планирую. А по девочкам…

Что общего между этой весёлой девочкой и въедливым и сложным собеседником на собраниях? Только улыбка, с которой она готова обрушиться на любого, кто поспел ей перечить. Только сочная фигура, которую надёжно от посягательств охраняет ум.

– А у тебя как жизнь? – я решил развить разговор.

– Да ты уже сам сказал: вся в делах, третий курс, все дела. Мне даже дополнить нечего – разложил как по полочкам. Слушай, ты и без меня неплохо обо мне разговариваешь, я тебе вообще нужна?

– Нужна. Кто-то же должен слушать меня? Ты думаешь, я просто так хожу в литературный клуб? Нет, конечно. Я же там порой бываю таким говорливым, что меня не остановить.

Вообще это правда. Хоть я и говорю, что помалкиваю на встречах, но я скорее лукавлю – я там болтаю много, другое дело, что все мои монологи вспоминать, я застрелюсь – слишком много вспоминать придётся.

– Так что мне нужны слушатели, – закончил я свою мысль.

– Ну так записывал бы видеоблоги, всего делов, – сказала мне Лена. – Или подкасты. Или вёл бы стримы.

– Нет, это не вариант – их никто смотреть не будет. А тут вы, волей-неволей, вынуждены слушать меня. Идеально, я считаю – я проявляю своё стремление болтать, а вы служите мне благодарной публикой, – и грустно рассмеялся.

Пока мы болтали, мы дошли до магазина. Зашли в него, и через несколько минут я вышел оттуда с пакетом еды. Я бросил взгляд на Лену – всё это мне кое-что напомнило. У неё такие же карамельные волосы, такая же лисья улыбка, вот только характер немного другой. Ещё немного и начнёт меня звать «Сэмпаем». Хотя это она тут мой сэмпай. Типа.

– Мне вот что ещё не даёт покоя, – сказал я. – Помнишь, как ты меня пригласила в клуб? Ты ведь мне позвонила. Почему, Лена?

– Я хотела с тобой поболтать. Как тебе такая версия?

– Мы ведь даже не дружили настолько тесно, чтобы общаться.

– Да, если подумать, у тебя тогда была Женя. Кстати, что у тебя с ней в итоге?

– Да ничего у нас не было: мы просто были дружны, пару раз ходили вместе в кино, да и всё.

– Я с тобой ни разу в кино не ходила, если подумать.

– Так, сэмпай, не сбивай меня с мысли. Так почему ты мне позвонила? Почему ты мне позвонила? Ты же пригласила всех своих однокурсников, но из них никто не ходит, а вот я – хожу.

– Просто у меня хороший нюх. И… Если ты думаешь, что никто за тобой не следил в те дни, то ты ошибаешься. Я наблюдала за тобой тогда, и видела в тебе человека с энциклопедическими знаниями, который обожает гуманитарные предметы. Ты всегда был лучшим на уроках истории и культурологии, я помню, как ты играючи отвечал на тех парах. Я знала, что литературный клуб – это то место, где ты сможешь раскрыться полностью. И я не прогадала.

Я смотрел на неё, а на душе разлилось тепло. Мне было ужасно лестно слышать все эти речь в свой адрес.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо, что… Ну… Знала обо мне?.. Мне правда приятно, что хоть кто-то замечал моё существование. Ведь если я не буду его замечать, то кто это будет делать вместо меня?

– Ты слишком самокритичен к себе. Ты заслуживаешь большего, правда.

Как бы я хотел услышать продолжение фразы в духе «И я хочу тебе предложить это «большее» – встречайся со мной!». Это было бы смешно и круто. Но нет.

До кабинета литературного клуба мы дошли, обмениваясь редкими фразами. Уже в кабинете мы обнаружили Веронику. У меня порой складывается ощущение, будто она тут живёт на постоянной основе. Поздоровались. Лена разделась, и под курткой обнаружился чёрный джемпер, который подчёркивал её крупную грудь. Я нервно сглотнул – я, как и любой представитель мужского рода, фанатею по джемперам на сочных женских делах. Это выглядит и красиво, и стильно, и скромно, и сексуально одновременно! Видя такую девушку, любой сразу желает взять и жамкать грудь до умопомрачения. Увы, такие свитеры хороши только на девушках с большой грудь. Невольно вспомнилась Снежана – у неё грудь небольшая. Но я сразу же представил Снежку в таком наряде – она была бы в нём сногсшибательно. Я не успел осознать, как уже фантазировал о том, как было бы здорово полапать грудь Снежки. Она-то у неё маленькая, а, говорят, маленькая грудь очень чувствительная.

– Эй, извращенец. Эй! – голос Вероники вырвал меня из сладких фантазий. Я тряхнул головой и обнаружил, что стою у вешалки и смотрю куда-то в пустоту. – Ты что там, пялился на сиськи Лены?

– Никуда я не пялился, – сказал я. – И вообще, тебе-то какое дело?

– Слюни вытри хоть, – сказал мне Вероника.

Я машинально вытер губы рукой, однако оказалось, что меня жестоко разыграли.

– Ах ты!.. – я тряхнул головой и сел на своё законное место. – Ты порой такая невыносимая, Вероника. Как я тебя не прибил в школьные годы?

– Как я тебя не прибила в школьные годы?

– Справедливое замечание, – я тяжело вздыхаю. – Кто-нибудь из вас дочитал «Грозовой перевал»? Я вот бросил – абсолютная дрянь.

– Серьёзно? – удивилась Елена. – Ладно, можешь не продолжать – нам же надо ещё обсудить. А то если ты тут выльешь весь свой негатив, то что тебе же нечего будет говорить на собрании.

– Не переживай, я всегда найду, что сказать.

Скоро начал подтягиваться другой народ. В отличие от прошлого раза, в итоге пришло меньше. Не было Каролины, но была Елизавета, которая пришла с Лёшей (должно быть, ему пришлось впустить её). Разумеется, пришли Виктор, Пётр и Пигмей. На этот раз темой научного семинара между Леной и Петей были физические основы математического моделирования. Или математические основы физического моделирования. Короче, хрень какая-то. Я гуманитарий, мне можно. Эмма и Яна подтянулись, ещё кое-какой народец. Новых девушек среди них замечено не было, значит, работаем в том же составе. На парней ноль внимания, парни не нужны.

Поставил книгу перед собой, и с этого момента началось собрание. Что, теперь я стал символом того, что собрание начинается? Окей, я польщён, конечно…

– Давайте я сразу скажу, что книга полная шняга, можно? – сказал я. – Кто тот человек, что предложил её?

– Я, – поднял руку Пигмей.

– И зачем ты это сделала? – спросил я. – Ты предложил, а я читал и страдал. Ты хоть дочитал?

– Вообще я её не читал, но слышал много лестного о Хитклиффе, – ответил мне Пигмей. – Вернее, слышал, что он очень противоречивый персонаж. Вот Овод же был противоречивым, да? Хитклифф тоже противоречивый.

– Он не противоречивый, он просто мудак, – сказал я. – Как и все персонажи, скажу начистоту. Абсолютно мерзкие персонажи, которых хочется всех удавить.

– Вот так вот с места в карьер, – сказал вслух Алексей. – Это будет до-о-олгое и жаркое обсуждение…

– На их фоне Хитклифф даже никак не выделяется – очередной мудак среди сборища мудаков, – я продолжал свою тираду. – И главный герой тот ещё крендель. Вот нахрена он вообще нужен повествованию? Сидит, дохнет от какой-то простуды, а всё повествование ему рассказывает какая-то нянька. Абсолютно идиотское решение. Убери этого главного героя, повествование ничего не потеряло бы… Хотя занятно, что построенный по такому же принципу «Моби Дик» мне очень понравился – я его читал в одиннадцатом классе.

– А лучше бы к экзаменам тогда готовился, – съязвила Вероника.

– Ты тогда тоже пинала болты и болтала с подружками, а не училась! – напомнил я.

– Нет, ну что значит «зачем он нужен?» – заговорила Эмма. – Он – сторонний человек в этом поместье, он не знает правил и установок местного общества. Не понимает, как тут всё работает. Он нужен для того, чтобы давать взгляд со стороны на все эти события. К тому же, раз уж ты упомянул «Моби Дика»…

– Да кому нужен этот взгляд со стороны, – сказал я. – И без него всё ясно – расстрелять всех и каждого. Взгляд со стороны, мать его за ногу… А всех, кто считает, что эта книга – хорошая, выкинуть к хреновой матери в окно.

– Мне кажется, я сейчас тебя выброшу из окна, – злобно произнесла Эмма. Я нервно сглотнул – похоже, я её обидел.

– Похоже, тебе книга не очень понравилась, – в разговор вступил Виктор.

– Да ладно? – я не сдержал сарказма в голосе. – На основе чего ты сделал такой вывод? – я улыбался. – Нет, Эмма, прости, но я твой аргумент вообще не воспринимаю. Что ещё за «взгляд со стороны»? Кому он нужен? Читателям? Читатель сам должен делать выводы, а так повествование только усложняется ненужными подробностями и прочей мишурой. Короче, тьфу на эту книгу, – я вздохнул. – Всё, я кончил. Можете дальше без меня.

– А ты книгу-то дочитал? – спросила Лена.

– Нет, а зачем? В надежде, что на последних страницах она вдруг заиграет новыми красками? Ещё чего. Не зацепила сразу – не зацепит никогда. Тошно читать. Скучный язык, унылые персонажи, бестолковое повествование.

– Одно слово – написано женщиной? – этот вопрос был задан Яной, а, значит, содержит в себе ловушку и провокацию.

– Да пускай хотя бы да, – сказал я. – Вон, Лиза в своё время объяснила, что означает, что книга написана женщиной – слащавый бестолковый стиль, излишний, никому не нужный драматизм и так далее и так далее.

– То есть, хочешь сказать, что книга плохая, потому что она написана женщиной? – вцепилась в меня вопросами Яна.

– Я хочу сказать, что книга плохая, потому что она хреново написана. То, что автор – женщина, лишь указывает на то, какого рода проблемы в ней, вот и всё. Вон, Роулинг – женщина, но написала неплохую серию книг про Гарри Поттера. Правда, её серия детективов про… как же его звали… Кормак? Вот, её детективы – шняга полная.

– Кхем-кхем «Проклятое дитя» кхем-кхем, – Пигмей изобразил кашель. Да, я понял шутку.

– Что? Какое «Проклятое дитя»? – я изобразил удивление. – Нет никакого «Проклятого дитя», ты чего? Это твоё воображение…

– Ты настолько не любишь «Проклятое дитя», что отрицаешь его существование? – спросила Эмма.

– Да нет, мне вообще глубоко наплевать на существование «Проклятого дитя». Ну оскорбил он там чьи-то нежные фанатские чувства, фанаты вообще такие, что их любая херня оскорбляет. Я просто стараюсь не воспринимать «Проклятое дитя» как канон. И как что-то, что имеет места быть. Лучше не трогать говно, чтобы не вонял.

– Мне кажется, мы отвлеклись, – в разговор вступил Алексей. – Мы вроде бы обсуждаем «Грозовой перевал», разве нет?

После замечания Алексея, обсуждение вернулось в прежнее русло. Нашлись люди, которые осилили «Перевал», они-то участие в обсуждении в основном и принимали. Виктор, добросовестно читающий всё, что предлагают на встречах, пытался как-то оправдать недостатки книги. Елена просто цеплялась к любому со своими расспросиками. Пигмей, который всё-таки тоже прочитал, ругал книгу хлеще меня. Я же занимался тем, что вставлял редкие комментарии по делу и нет, иногда переводя обсуждение в совсем иное русло.

– Кстати, раз уж мы отвлеклись, – заговорил Алексей, – вы заметили, что во всех трёх книгах есть тема любви, и многие критиковали эти любовные линии? С чем, думаете, это связано?

– Кстати говоря, ты вообще их активней всего критиковал, – на меня смотрела Лена, явно обращаясь ко мне. – Ты что, романтику не любишь?

Это что за вопросы пошли?

– Эй, вообще-то из вас всех в этой комнате вряд ли найти человека, который любил бы романтические комедии и прочую нежную романтику сильнее меня! Просто конкретно в этих трёх книгах, любовные линии… оставляют желать лучшего. В этой, про осси в японском плену, она вообще какая-то странная, я так и не смог понять, ху из ху и ху кого там факает, и вообще вот зе фак из гоин там нахрен он. В «Оводе» как-то просто сопли, но жить можно. А тут… Любовная линия? Между кем и кем? Между авторшей и своим текстом? Ну да, я полагаю, если бы я смог написать что-то, я бы тоже это обожал. Между Хитклиффом и местными дурами? Между одной истеричной дурой и другой истеричной дурой, только уже мужского рода? Увольте.

– Да, сильно тебе не понравился «Грозовой перевал», – резюмировала Эмма.

– Да вообще, – сказал я. Надеюсь, ты забыла про то, что планируешь сделать со мной, а именно, выбросить в окно. Я этого не переживу.

После этого обсуждение перешло на тему любви. Уже в третий раз за три номерных собрания. Я старался внимать речам, особенно когда говорили девочки, чтобы понять их отношение к любви. Вот, говорила Елена:

– Любовь, да? Мне кажется, главное в любви – это планировать семью. И семья – это высшее проявление отношений между мужчиной и женщиной. Забота о близком человеке, забота о детях. А женщина, Яна, – она взглянула на неё, – должна быть хранительницей очага, должна оберегать дом и быть опорой для мужа.

– То есть, ты готова быть домохозяйкой? – нахмурилась Яна.

– Готова, если буду уверена в муже, – сказала Лена. – Почему нет?

Я представил Лену в качестве хозяюшки. Мозг нарисовал фривольную картину Лены в одном лишь переднике, которая, встречая меня после работы, говорит:

«С возвращением, дорогой! Что ты будешь в первую очередь? Обед? Ванную? Или же… – она приподнимает края передника, обнажая свои гладкие, нежные сочные ножки, останавливаясь в сантиметрах дозволенного. – Меня?..»

Тебя, тебя! Я выбираю тебя! Хотя нет! Чтобы я ни выбрал, всё равно закончится тем, что мы бы потрахались!

Мозг так же услужливо заменил картину Лены на Снежану и вложила в её уста ту же реплику и те же действия. Получилось ещё веселее!

Пока я фантазировал о девочках, тема обсуждения сменилась на обсуждение гомосексуализма. Твою мать за ногу, зачем я остановил свои фантазии? Лучше бы и дальше фантазировал… Чёрт, настрой ушёл. Придётся слушать лепет про гомосексуалистов.

– Может, кто-то что-то хочет другое сказать? – Виктор решил сменить тему, пока всё не стало ещё хуже.

– Ммм… – Елизавета подняла руку, и все посмотрели на неё. – Я тут относительно недавно прочла одну книгу, «Настенька», за авторством Сорокина. Я многое уже там забыла, правда, так что расскажу сюжет так, как помню.

Я насторожился – я слышал про этого товарища. В основном, то, что экстравагантнее и провокационнее него на постсоветском пространстве не отыскать писателя. И что он чертовски талантлив. И так же чертовски опасен для неподготовленного читателя.

– Так вот, там сюжет в том, что когда Настеньке исполнилось шестнадцать, то, ну, её должны съесть на её шестнадцатилетние. И перед этим празднеством все распределяют, кто что съест. Так, её отец съест её матку и влагалище. Ну и, собственно, когда ей исполняется шестнадцать, её съедают. И её отец реально съедает её матку.

Повисла тишина. Похоже, все живо нарисовали в своей голове картину каннибализма. Не самое приятное зрелище.

– Надеюсь, ты не будешь предлагать эту книгу к чтению, – сказал кто-то из парней массовки.

– Нет, конечно, – сказала Надя.

– Мда, хреново быть Настенькой, – резюмировал Пигмей.

Повисла тишина. Заговорил Алексей:

– Ладно, раз такое дело, давайте я расскажу историю одного своего друга, – и начал рассказ про какого-то парня, который типа весь из себя такой недотрога, людям не верит, но при этом дофига крутой. Я слушал в пол-уха. Подумал, что лучше бы мы реально обсуждали «Настеньку», а не какого-то левого чувака.

Однако в итоге обсуждение подошло к концу. Я вздохнул – сегодня было какое-то особенно утомительное собрание, и я рад, что всё закончилось относительно хорошо.

Мне опять всучили еду. Серьёзно, кто я, по-вашему, такой? Голодный студент? Я – москвич, живу с мамой в своей квартире, я не какой-то нищий студент из общежития, я – зажравшаяся сволочь, хватит меня кормить!

Когда мы выходили из клуба, со мной заговорил Лёша:

– Ты помнишь про спектакль?

– Вспоминаю всякий раз, когда прихожу на собрание – в другие дни про него помнить нет нужды. Есть определённость?

– Ага. Университетская тематика. Сможешь?

– Хрена себе диапазон. А твой Тошик не мог сказать что-то более конкретное? О чём вообще должна быть история? О славных университетских деньках? О великолепии преподавательской профессии? Или же о том, какая сейчас неправильная молодёжь? Ты не поверишь, но я однажды написал статью для своей кафедры на эту тему. Мы должны развлекать или воспитывать? Да и кстати говоря, надо же было обсудить, как это событие будет освещаться? Или же сработает принцип «сарафанного радио»?

– Не переживай про продвижение, им занимается арт-клуб, а если надо, они могут так раскрутить спектакль, что даже на конкурс красоты придёт меньше! – Лёша показал мне большой палец. – Смотри, в любом случае, главное – никакой чернухи, одна лишь кристаллизованная розовая университетская жизнь.

Я расхохотался. Последняя фраза меня развеселила. Ну кто же мог подумать, что Лёша угадает одно из моих любимых выражений?

– Извини-извини, Лёша, просто «розовая университетская жизнь»… – задумался я, подбирая нужные слова. – Это настолько великолепное словосочетание, что я не могу передать весь тот восторг от того, что именно эти три слова пришли тебе на ум.

– Я рад, что смог угадать что-то, связанное с тобой, – улыбнулся Лёша. – Но, думаю, несмотря на всё это, ты идею понял. Нам нужен рассказ о спокойной университетской жизни, восхваляющий трудовые подвиги, но, в то же время, с моралью. И который легко переложить на сцену самодельной университетской постановки с использованием как можно меньшего количество реквизита. Сам понимаешь, никто в здравом уме не выделит нам бюджет, всё приходится либо делать самому, либо где-то у кого-то одалживать, так что надо постараться брать не качеством и количеством реквизита, а вложенной в него душой.

– Какая-то фраза про «вложенную душу» излишне избитая, но суть передаёт хорошо, – кивнул я. – Хорошо, так и сделаю. Но разве для имитации университетской жизни действительно кому-то может понадобиться огромное количество костюмов и декораций?

– Если подумать – нет, – сказал Лёша. – Костюмы? В своей одежде сыграем. Декорации? Пара картин да пара парт, вот и все декорации. Да, ты это резонно заметил, на декорации можно наплевать.

– А можно вообще без них – будем как режиссёры «Догмы95». Или девяносто шесть?

– Девяносто пять, девяносто пять, – подтвердил мою догадку Лёша. – Вот только… Хм… Слушай. А это мысль. Так-то мы полностью попадаем под правила «Догмы»!

– Ты их так хорошо знаешь?

– Поверхностно, но должны попасть. Ладно, не суть. Мы не для движения «Догма» снимаем, мы спектакль ставим. Хоть это и звучит громко, но почему бы и не называть вещи своими именами?

– Так, хорошо, разобрались – сценарий будет, реквизиты раздобудем, – я задумался. – Какие у нас сроки? Просто, понимаешь, без сценария нет никакого смысла беспокоить нашу группу. Потому что мне нужны актёры. И говорю сразу: себя я в качестве актёра не вижу. Принципиально. Я не собираюсь играть в пьесе собственного авторства, даже если это будет адаптацией чьего-то чужого произведения. Я буду только сценаристом и следить, чтобы твоя, Лёша, режиссёрская рука не слишком сильно корёжила мой текст.

– Договорились, – кивнул Лёша. – Вот только ты уверен? Я не уверен, что у нас актёров хватит на всё про всё. Учти, если у нас будет проблема с набором актёрского состава, тебе придётся отставить в стороне свои принципы и поучаствовать. Я понимаю, что главную роль ты себе не возьмёшь, это правильно, но всё-таки. Так, а касательно сроков, то без изменений – до начала весеннего семестра на руках должен быть сценарий. Сам понимаешь, чем раньше – тем лучше.

– То есть, месяца два в худшем случае. Ладно, срок мне – месяц. Скину тебе до нового года. Так что ты меня дёргай там в случае чего, Лёша.

– Ладно, буду. А ты уверен в своих силах? За месяц справишься?

– Справлюсь, не сомневайся. Вот если бы срок был неделя, было бы тяжко. Но в этом нет ничего невозможного. Сорок страниц текста за неделю я вполне осилю. Да и потом-то основная идея будет заключаться лишь в том, чтобы доводить его до ума, шлифовать, вырезать лишние сцены. Ладно. Постараюсь уже к началу следующей недели родить синопсис и основной каст персонажей, чтобы тебе было с чем работать.

– Вот видишь, а ты боялся, что я не смогу всё организовать, – улыбнулся Лёша. – А, точно, это Лена сомневалась. Говорит, «да не получится у нас, это же надо там найти великих исполнителей». Вот он, великий исполнитель, стоит предо мной и готов к труду и обороне! Ладно, иди, твори. Тебе же, надеюсь, не нужно там вдохновение особое? Особую атмосферу тебе создавать, ещё что?

– Как-нибудь справлюсь и так, – я улыбнулся. – Или ты что имеешь в виду?

– Что имею то и имею, – хмыкнул Лёша. – Вдруг тебе нужно, чтобы у тебя на коленях сидела девушка с сочной грудью, которую ты мог бы лапать? Или чтобы у тебя над душой стояла твоя Староста и называла тебя Секретарём?

– Вдохновение работает не так, – я выдавил улыбку. – К тому же, полагаться на вдохновение – глупость. Надо порой себя откровенно заставлять писать, выдавливать методично, день за днём хотя бы по странице, и тогда будет какой-никакой результат, – пауза. – И что ещё за девушка с сочной грудью? И что ещё за чертовщина со Старостой? Я тебе не мазо…

– А как же твоя староста? Все же говорят, что вы встречаетесь. Разве нет?

– Она моя подруга, но не девушка. И я не использую её для того, чтобы она у меня сидела на коленях. У меня вообще нет никакой девушки, начнём с этого. Не было и никогда не будет. И мне нет совершенно никакого смысла об этом даже фантазировать.

А уже в метро, когда я опять пошёл с Виктором в одну сторону, он мне сказал:

– Я тут посмотрел электрички, ближайшая будет через полчаса, так что… можем поболтать.

Я уже и забыть забыл о том, что пытался у Виктора узнать о поездке на юг. Удивлён, что он не забыл – ему-то какой резон об этом помнить?

Проехали станцию и поднялись в «Макдональдс», расположенный на полпути между метро и платформой электричек. И вот, мы сели за столик с подносами, и Виктор сказал:

– Что именно мне тебе рассказать? Понимаешь, пересказ всех событий займёт очень много времени, хоть книжку пиши о тех событиях.

– Давай лучше начнём с самого начала – как так вышло, что ты, Лена и Вероника вообще поехали на юг? Можешь начать с момента, как вы вообще друг с другом познакомились.

– Ну-у, ладно – и, делая перерывы на еду, Виктор начал свой рассказ: – Я не знаю, говорила ли тебе та же Снежана или нет, но мы с Леной познакомились в конце предыдущего семестра на физкультуре – мы ходили к одной и той же преподавательнице. Увы, сейчас у нас не совпадает расписание для такого. Так вышло, что я был единственным из своей группы, в то время как Лена была с Петей, и как-то так вышло, что сначала я разговорился с ним – он часто был моим партнёром по физическим упражнениям – а уже потом и с Леной. Петя потом перестал ходить на физкультуру, так что Лена стала моим напарником по физкультуре… Что же касается Вероники, то всё было так: сначала со мной на связь вышла староста её группы. Меня ей представил мой староста как «ответственного в корягу человека, у которого есть все лекции». Несколько раз староста с Вероникой подходили ко мне, а потом уже сама Вероника консультировалась у меня по некоторым вопросам. А дальше было так: в какой-то момент меня посетила одиозная идея поехать на юг. Я ведь по натуре своей тот ещё домосед, и выбираться из дома не люблю, но тут меня какая-то муха укусила. И, более того, я в шутку сначала об этом сказал Лене, а потом и Веронике. Те подумали-подумали, а потом и сказали, что согласны со мной поехать. Так что мы подали заявления. Четвёртой к нам примкнула староста Вероники.

– Это объясняет, как вы ехали на юг, – сказал я. – Только вот Снежана не рассказывала о старосте Вероники…

– Она и Снежана не особо общались, – ответил Вик. – Так бывает. Вот только возникла проблема – староста Вероники не могла с нами поехать обратно, так что нужен был четвёртый. Мы тогда стали искать себе четвёртого на дорогу обратно. И нашли человека, который был пятым в своей компании и который тоже искал себе попутчика.

– Дмитрий Миронов… – догадался я.

Виктор удивлённо моргнул глазам:

– А ты его откуда знаешь?

– Он мой однокурсник и… друг, – последнее я сказал с очень странной для себя уверенностью. – Он должен был поехать на юг, но…

– В последний миг он сказал, что вместо него едет Морозова Снежана, – закончил за меня Вик. – Так вот мы все вчетвером и познакомились. Ну а дальше…

– Дальше я знаю – Снежане зачем-то не сказали, что ты – это ты, наплели ей про то, что едет парень, который учился с Еленой и долго общался с Вероникой, и она понадеялась, что это еду я.

Виктор тут рассмеялся:

– О, да, когда она посмотрела на меня на вокзале и сказала «Кто это?», у меня аж самооценка упала. Я не то, чтобы горделивый парень, но это было обидно даже для меня.

– Кто бы мог подумать, что аж двое парней будут соответствовать описанию «ходил на пары с Еленой и долго общался с Вероникой». Ей богу, будто мы два Избранных из пророчества Трелони.

– Осталось понять, кто из нас – Гарри, а кто – Невилл.

Ответа на это никто не знал. Какое-то время мы ели молча, а потом я заговорил:

– Раз мы закончили с предысторией, то ответь, пожалуйста, на мой главный вопрос: какой эта вся поездка была для самой Снежаны? Просто она выглядела так, будто там что-то стряслось.

– Много чего стряслось, я так скажу, – Виктор обмакнул палочку картофеля фри в соусе и сунул её в рот. – Просто Снежана была в центре внимания: она ведь красивая, а парни думали, что раз она приехала на море, то можно кого угодно охомутать. Я, вообще-то, поехал, чтобы подышать морским воздухом, поправить здоровье и нервные клетки, а вместо этого нервничал пуще прежнего. Хоть соседи у меня нормальными были, а то даже мне доставалось, да ещё по абсолютно надуманным поводам… Ладно, я постараюсь закончить с этими отступлениями и перейти к сути. А суть проста: люди не любят выдающихся людей. Если кто-то выбивается из общей серой массы, то этот высокий мак все стараются срубить. Вот и Снежану пытались срубить – для многих парней её чопорность и закрытость были вызовом, а моё нахождение рядом с ними – странной ошибкой. Никогда этого не понимал – неужели нужно обязательно демонстрировать всем свою мужественн… хотя это уже не мужественность, а маскулинность.

– Обязательно – у меня в потоке есть такой, которого конкретно я не устраиваю. Причём так сильно не устраивают, что он готов против меня даже интриги плести и обвинять в несуществующих преступлениях. Просто мы с тобой, Виктор, выглядим слишком безобидными, а когда оказывается, что у нас есть интересные друзья, для некоторых это – повод оторваться на нас. Так что…

– Как-то грустно – мы же ничего не делали… – Вик помрачнел. – Снежана в основном тогда ходила на пляж со своими соседками, с Леной и Вероникой, а я был у них что-то вроде охранника. Были разные мероприятия от турфирмы, и там мне приходилось надрываться, потому что иначе никак. Питался кое-как. А что Снежана? Как-то она услышала странную байку, будто какой-то студент сбежал из предыдущей смены.

Этот студент сидит перед тобой.

– Эта байка её особенно сильно опечалила, – продолжал Виктор. – Она о чём-то много задумывалась, но своими переживаниями со мной лично не делилась – для этого были её подруги. Вот всемером они часто вместе в номере Снежаны пропадали, а меня оставляли одного. Так что информатор из меня так себе.

– И на том спасибо, – к своему стыду, в голове была одна мысль: «Я так ничего нового не узнал». Всё, что мне сказал Виктор, я либо уже знал, либо понимал. Но хоть спасибо ему за эту попытку, не буду уж слишком по этому поводу ворчать.

5. Четвёртое собрание литературного клуба

Ноябрь подходил к своему логическому завершению. После третьего собрания литературного клуба выпал снег. И хотя самый первый снегопад был ещё в октябре, но окончательно он лёг только в последних числах ноября, и больше до конца зимы не сходил. Моя жизнь текла своим чередом – пары шли, курсовая писалась, сценарий писался, остальные предметы сдавались. Дмитрий продолжал свои походы по бабам, у Алины кипела какая-то своя личная жизнь, я стал замечать, что четвёрка Таня-Оля-Настя-Валя начала постепенно дробиться: Валя уделяла больше времени Роме, Настя сблизилась с Алиной, так что вместе остались только Оля и Таня. Но они продолжали между собой общаться, хоть и гораздо меньше. Вика и Катя уже давно как жили своей жизнью. Дела в группе меня вообще не беспокоили и не интересовали.

Наши со Снежаной отношения продолжали носить неопределённый статус. Кто мы друг для друга? Больше чем друзья, но меньше чем любовники? А мы точно друзья? Мы точно не встречаемся? А насколько мы дружим? И хотим ли мы не дружить, а чего-то большего? А чего я хочу? Слишком много вопросов, и никто из нас не ищет на эти вопросы ответов. Я же искать ответы попросту боюсь.

В первую же среду после третьего собрания мой привычный ход бытия был нарушен. Я сидел на лекции, когда мне на телефон пришло сообщение от Каролины. Точно, я же добавил её в друзья и убедился в том, что передо мной – религиозная особа. Поставил ли я на ней крест (только что понял, какой я умудрился выдать каламбур)? Вряд ли. Я ждал её в прошлую субботу, но она не пришла. А тут – она мне пишет первой. Как я запомнил, если девушка пишет тебе первой, то с вероятностью в девяносто процентов, ей что-то от тебя надо.

Она начала переписку с дежурного «Привет, как дела, чего делаешь». Будь она моей знакомой, я бы написал уже переходить к делу, но, чтобы не отпугнуть, завязал непринуждённую переписку, хотя у меня это получается неважно. И на третьей-четвёртой реплике она всё-таки перешла к сути: ей надо сделать контрольную по математике, поэтому она ищет того, кто бы мог ей помочь. Сказала, что завтра будет контрольная, и мне надо быть в это время на связи. Я хмыкнул – я так-то не самый великий математик, но помочь точно смогу.

Тогда в моей голове щёлкнула мысль. На её формулирование у меня ушло какое-то время, но в итоге я написал вот что:

«Хорошо, я помогу тебе с математикой. А ты не против тогда сходить погулять вместе со мной? В воскресенье, например?»

Не особо надеясь на положительный ответ я, однако же, получил его. Каролина не возражала погулять со мной в воскресенье. Памятуя, что она живёт где-то в районе своего университета на Ярославском шоссе, я назначил встречу у ВДНХ. Не то чтобы я горел каким-то неистовым желанием посетить его, просто я всё равно был бы в тех краях в воскресенье – я пару раз пропустил физкультуру, и в качестве отработки Ольга Николаевна предложила посетить мероприятие, которое проходит в тех краях: надо просто пройти по парку сколько-то времени, и всё. Звучит как плёвое дело. Так что воскресенье обещало быть насыщенным, и мне предстояло много ходьбы.

Считал ли я дни до воскресенья? Не отрицаю, ждал я его с волнением. Всё-таки Каролина была красивой девочкой, и мне было бы приятно провести с ней время. И хотя мой воспалённый разум уже рисовал картины счастливого и радостного будущего с ней, голос тёмной стороны, который всё чаще и чаще говорит озвучен Дмитрием Мироновым, твердил: «Всё равно у тебя ни хрена не выйдет».

Может, ничего и не выйдет, но я буду пытаться.

Незадолго до дня похода, Каролина мне скинула романтическое стихотворение, что ввело меня в настоящий ступор. Как мне реагировать? Что это означает? Стих был о какой-то там тяжёлой любви, и сопровождала она комментариям в духе «Как душевно написано». Что мне писать?

Я обратился к своим советникам по любовным делам: Дмитрию Миронову и Алексею Ферзёву.

– Твои войска попали в ловушку, мой юный падаван! – сказал Дмитрий. – Противник ведёт проверочный обстрел по твоим территориям, хочет испытать тебя на прочность. Если ты поддашься на провокацию и вступишь в прямые столкновения, то ты обречён. Не исключено, правда, что противник хочет тебе сдаться, но в твоём случае проще сказать, что тебя используют в качестве тренировки. Если бы я против тебя вёл войну, то вообще не воспринимал бы тебя как соперника, а как разминку.

Короче говоря, Миронов считал, что не стоит обращать внимания. Ферзёв был иного мнения:

– Если она тебе кидает стихи, то, значит, что-то видит в тебе. Если бы она просто кидала стишки, уже неплохо – она хочет с тобой познакомиться поближе. А романтические… Может, она намекает на что-то? Верь в лучшее. Секретарь!

Только вера мне и остаётся, хотя это стихотворение укрепило веру ещё сильнее.

Рассказывать о походе для физкультуры не имеет смысла: я там был с Настей и Ириной, причём из-за Ирины мы чуть не опоздали, и плелись в итоге в конце процессии. Меня устраивает. Стоял лёгкий морозец.

В какой-то момент я обмолвился, что у меня после прогулки ждут тут дела. Настя не поняла, о чём я, однако Ирина догадалась, и скоро накидала мне в личное сообщение ряд интересных мест, куда можно было бы сводить девушку. Золотой человек эта Ирина… Вот только эти места были довольно далеко, так что вряд ли бы они мне помогли. Как оказалось – ни хрена не помогли.

В толпе шагавших я увидел Веронику. Она заметила меня, и мы обменялись кивками головой, признавая существования друг друга в этот день. Я бы хотел с ней больше поболтать, но на это не было времени.

Когда я освободился, у меня был час до срока встречи с Каролиной. Перекусив в Маке, я стал изнывать от нетерпения, после чего отправился ко входу в метро, где и была назначена встреча. Время тянулось как-то мучительно долго. И вот, Каролина мне написала, сказала, что подъезжает. Уже хорошо. Я стал высматривать её в толпе, боялся не узнать её с первого взгляда. У меня ведь плохая память на лица, а то будет совсем неловко, если я даже не признаю её.

И вот, она пришла. Она действительно была миленькой и чуть пухленькой. Я как-то приготовился к тому, что вот сейчас мы обнимемся, а потом возьмёмся за ручки, но реальность оказалась более жестокой. Мы даже не обменялись рукопожатием или хлопками в ладоши, как порой делают девушки. Просто поздоровались друг с другом, и пошли в сторону ВДНХ.

– Спасибо, что помог с математикой, – сказала она.

– Что значит «спасибо»? Я же тебе ведь не помог – ты сказала, что сама справилась, разве нет?

– Так-то так, но спасибо, что готов был помочь. Это важнее, на самом деле.

– Главное не победа, а участие, да? – сказал я. – Ну, если следовать такой логике, я помогаю людям одни только фактом своего существования.

– Это же здорово, нет?

– Здорово. Наверное. Мне от этого не легче.

Когда мы вошли на территорию ВДНХ, то разговор приобрёл более светский характер. Каролина рассказывала о своём направлении подготовки, о своём вузе, о том, как ей плохо даётся математика, о том, какие у неё сложные и запутанные технические предметы. Рассказывала о системах зачёта, о вредных преподавателях.

Дошли до кафешки, где взяли себе попить. Разумеется, платили каждый сам за себя, чай, всего лишь первое свидание.

Каролина рассказывала о себе, о своих увлечениях. Говорила, что любит фотографировать, и что записалась в тренажёрный зал. Я же о себе мало что мог сказать, я разве что поддерживал разговор. Тут мы увидели каток. Она сказала, что давно в последний раз каталась, я – что вообще ни разу в жизни не катался, пожаловался, что однажды мои однокурсники туда сходили без меня, даже не пригласили, хотя там был мой лучший друг, Миронов.

Мы шли всё дальше и дальше, пока не дошли до каких-то статуй, где Каролина предложила мне сфотографировать её. Я предупредил, что фотограф из меня аховый, но всё же согласился. Она достала мощный фотоаппарат из своей сумки, вручила мне. Я сразу повесил его на шею, чтобы, не дай бог, не уронить его.

В итоге я кое-какие фото смог поделать. Была ли довольна Каролина, вопрос тот ещё, однако потом она предложила мне сфотографироваться. Может, по мне и не скажешь, но я люблю фотографироваться. Считаю, что это – способ, чтобы хоть как-то остаться в человеческой памяти. Пусть обо мне будут хотя бы фотографии, если мне не удастся никаким иным способом задержать о себе память.

Нафотографировавшись вдоволь, повернули в сторону выхода, и продолжили болтать. Теперь, разговор шёл преимущественно обо мне. Рассказывал о своей университетской жизни, о своих предметах. Рассказал о том, что у меня сейчас курсовая. Каролина пожаловалась, что у неё, первокурсницы, уже курсовая – конструирование теплосети в доме. У меня от одного этого мурашки по коже поползли. Я же рассказал о своей курсовой: очень много экселя.

– А… Похоже на то, что проходит мой парень.

В тот же миг звуки померкли, а мозг на секунду остановился. Программа «Ухаживание за девушкой» перестала отвечать, что будете делать? Мне осталось экстренно перезагрузить мозг и вывести на лицо скринсейвер – добродушную улыбку, чтобы она не заметила перемен, чтобы не поняла, что я сюда пришёл не о жизни болтать, а искать себе девушку.

– А… А где он учится? – спросил я. Программа «Ухаживание за девушкой» всё ещё не отвечала, пришлось подключать другие программы. Увы, из-за этого общая производительность упала, но ничего не поделаешь.

Каролина рассказала о своём парне. Я слушал, но мне было глубоко насрать на это. В душе появилась какая-то особенная пустота.

Уже на выходе Каролина решила меня снова сфотографировать. Я покорно подчинился ей. Она сделала много фотографий, но мне сильнее всего понравилась одна: я, погружённый в темноту, смотрю опустошённым глазами в камеру. Она мне так запала в душу, что я её поставил в качестве аватарки своей странички. Выглядит мрачно, я не сверкаю своим бестолковым лицом, всех всё устраивает.

На прощание мы даже не обнялись, и я, в расстроенных чувствах, поехал домой.

Почему же я так расстроился? Кто такая эта Каролина вообще? Всего-то знакомая, всего-то какая-то одна из многих девушек? Почему я так разочаровался?

Потому что поверил и понадеялся, что я себе запрещаю делать, но оно как-то само. Я ненадолго, может, на минуту, но поверил. Поверил, что могу с ней завести отношения. На какое-то время я полностью уверовал в свои фантазии о сексе, о поцелуях, о нежном общении друг с другом. На какую-то долю секунды мой жизни, я полюбил Каролину, убедил свой воспалённый мозг, что именно она – моя судьба. Я забыл, что чем больше ты фантазируешь о девушке, тем неприятнее осознавать собственное неизбежное поражение.

Именно поэтому я стараюсь игнорировать Снежану. Потому что если я в неё влюблюсь, если полюблю её всем своим сердцем, если буду желать её, если буду стремиться к ней, если буду восхищаться ей, если буду боготворить её, если буду преклоняться пред ней, то неизбежное поражение, которое меня постигнет, станет для меня фатальным. Если я попытаюсь ухаживать за Снежаной, то всенепременно проиграю. Все её нежности со мной ничего не значат. Они ничего не значат. Я не должен их никак воспринимать. Если я поверю в чувства Снежаны, то незамедлительно проиграю. Я влюблюсь в неё сильнее, чем любил её сестру, Светлану. Я возжелаю Снежану настолько сильно, что сойду с ума от любви к ней. Когда-то моей идеальной девушкой была именно Светлана, но чем больше я узнаю Снежану, тем больше понимаю – она превосходит свою сестру. Она лучше своей сестры. Она больше чем бог, но меньше чем человек. И если я восприму последнюю сентенцию как истину, то окончательно сойду с ума. Я уничтожу свою жизнь, перестану верить во что бы то ни было, кроме Снежаны. И если она найдёт другого, если она найдёт другую, если она отвергнет меня, если скажет, что я для неё – лишь друг, то я проиграю. Я буду раздавлен. Как бы сказал Миронов, все мои войска будут стёрты в порошок, все базы – уничтожены, все мои земли будут подвергнуты бесконечному экстерминатусу. Потому что если позволю своим чувствам к Снежане расцвести, я обреку себя на гибель.

Именно поэтому я не даю себе даже подумать о том, что она может ко мне что-то испытывать. Шаткая надежда и мнимое ощущение существования ненулевой, а хотя бы однопроцентной вероятности того, что Снежана меня любит, приведёт меня к неизбежному поражению. Все мои чаяния, все мои надежды всегда идут крахом, это неизбежно, это закон природы.

Именно поэтому… Я буду искать любви в другом месте. Я буду искать её где угодно. Я буду игнорировать Снежану. Это будет мучительно больно, но я постараюсь. Я не хочу любить Снежану.

Потому что сильнее всего в своей жизни я хочу влюбиться в неё без памяти. И утонуть в любви к ней. Навсегда.

***

В любом случае я легко оправился от неудачного свидания с Каролиной. Мы даже начали общаться в соцсети, обмениваясь сообщениями раз в день-два. Зачем оно надо мне – непонятно. Зачем оно надо ей – загадка мироздания.

Неделю спустя, в понедельник, я после двух лекций отправился не домой, а сначала писать дополнительную контрольную по теории вероятности, чтобы иметь право получить четвёрку автоматом, а после неё – к Ольге Николаевне на отработку физкультуры. Я всё ещё не был уверен, что достаточно отработал, поэтому думал так: лучше лишний раз сходить, чем лишний раз не сходить. Плюс, день уже был немного испорчен походом на теорию вероятностей (отличный предмет и крутой преподаватель, просто я бы мог быть дома…), так что уж можно добить его физкультурой.

Переоделся, пришёл на атлетический манеж, нашёл Ольгу Николаевну на её обычном месте и первым делом спросил, нужно ли мне что-то отрабатывать. Оказалось, что вроде бы нет, но лишние баллы не помешают. Так что она отметила меня в своём журнале. Мне ничего не оставалось, кроме как сесть на лавочку и залезть в телефон, вот только тут я услышал своё имя. Я бы и бровью не повёл – моих тёсок вокруг слишком много, однако тут я понял, что зовут именно что меня – голос был до ужаса знакомым. Я поднял голову и увидел, что передо мной стоит Женя Артемьева в спортивной форме.

– Привет, – сказала она мне, после чего села рядом со мной. – Ты чего такой смурной?

– У меня пары с утра, – ответил я. – И тебе привет. А ты что здесь делаешь?

– У меня сейчас пара у Ольги Николаевны, – ответила она. – Ты же знаешь её?

– Знаю ли я её? Ха! Я у неё занимаюсь уже второй год, – я заулыбался. – Рад видеть здесь хоть какое-то знакомое лицо. А то я боялся, что проведу эту пару в гордом одиночестве. Мне-то не привыкать, я постоянно отрабатывал физкультуру, когда учился с вами, совсем один…

– Эй, ты что, забыл, как я, ты и Даша несколько раз ходили вместе отрабатывать у Козловцевой физкультуру?

– Пусть эта Козловцева идёт далеко и надолго, – меня передёрнуло от неприятных воспоминаний. – Я ей три недели подряд не мог сдать три километра! Три недели подряд я бегал эти сраные три километра! Три! Недели! ПОДРЯД!!! Я на этом ебаном манеже намотал столько кругов, что все легкоатлеты нашего вуза могут отсосать у меня!

Дав волю чувствам, я издал вздох, а затем понял, что погорячился, и уже собирался было сказать что-то «прости, что ругался», как Женя рассмеялась.

– О, да, это были тяжкие испытания, – сказала она. – Но если ты думаешь, что Козловцева – это жопа, то ты не застал Радищева – вот это полный караул был! Хотя ты же был на втором семестре с нами…

– Я свинтил на плавание от вас тогда, – я тяжело вздохнул. – Если тебя успокоить, на плавании тогда тоже не было ничего хорошего. Вся моя жизнь на физическом факультете – непрерывная боль и страдания.

Ответом на это послужила не речь в духе «это неправда», а такой же тяжёлый вздох в исполнении Жени.

Впрочем, ненадолго пришлось прервать вечер воспоминаний – Ольга Николаевна объявила о начале пары. Мы продолжили разговор только во время беговой разминки. Ну, это должна была быть беговая разминка, однако Женя…

– Я не хочу бегать, – заявила она, стоило нам совершить полкруга по манежу.

Мне оставалось лишь пойти рядом с ней. Я сам не люблю бегать, однако есть такое слово как «надо». Ну и ещё как-то перед Снежаной нехорошо валять дурака. Ну а тут…

– Кстати, как у вас проходят литературные вечера? – спросила Женя.

– Я предпочитаю термин «собрания литературного клуба», – ответил я. – Отлично проводят. Народу, правда, не слишком много, но… Разве у вас Лена не занимается безудержной агитацией и пропагандой?

– Занималась в первые месяцы. Я всё думала: вот приду, вот точно приду, и всё равно, что я не успеваю прочитать книгу! Но всякий раз… Я понимаю, это звучит как жалкие оправдания, но…

– Да ничего страшного, – я вздохнул. – Пожалуйста, будет возможность, передай Лене от меня «спасибо» – она меня познакомила с этим клубом, я там познакомился с таким количеством интересных людей, с каким не познакомился бы, наверное, за все свои годы жизни в университете, особенно с учётом своего образа жизни – тихого и спокойного.

«Скучного и посредственного», я должен быть честен хотя бы с самим собой.

– Обязательно, – сказала Женя. – Чем больше слушаю тебя, тем больше самой хочется туда пойти, но я же знаю, что никогда до туда не доберусь.

Я смотрю на Женю и пытаюсь вспомнить – почему же у нас ничего не вышло? Потому что я не пытался? Потому что я понимал, что всё обречено с самого старта? Да, всё было обречено с самого старта: наши отношения, моя жизнь на физическом факультете. Всё пошло под откос из-за моей школьной наивной веры в светлое будущее, что дальше всё будет легко, что дальше будет так же привычно, как и в школе. Тут некого винить, кроме меня самого.

Люблю ли я Женю? Любил ли я её? Как и любую другую девушку до неё и, возможно, после неё – нет, не любил. Только лишь похоть. Только лишь присунуть. Только лишь…

Тут я услышал, как Ольга Николаевна недовольным (но не таким уж недовольным, как можно было бы решить) голосом окликнула меня и заявила:

– Что, пришёл без Морозовой и всё, отбился от рук?

– Извините, я не хотел!.. – я понял, что влип.

– Артемьева, не сбивай парня с пути истинного, – теперь Ольга Николаевна журила Женю. – Без тебя он бегал все круги, а с тобой сдался на первом.

– Извините, я не хотела, – ответила Женя. – Ладно, побежали, что ли?

– Побежали, что ли, – передразнила её Ольга Николаевна и ушла на своё место. Нам же ничего не оставалось, кроме как начать бегать круги.

Во время беговой разминки мы вдоволь наговорились. Она рассказывала о своих университетских неурядицах, о странных преподавателях, о странных предметах, но, как я заметил, она не слишком вдавалась в подробности текущих предметов. Я же, со своей стороны, развлекал её как разговорами о своём факультете, так и о литературном клубе. Она многое о клубе знала от Лены, но вряд ли Лена ей в подробностях рассказывала о том, что же именно у нас такое происходит.

Словом, вся физкультура прошла без каких-то проблем, и когда пришло время идти в раздевалку, я, подумав, спросил у Жени:

– Ты же сейчас к метро? Подождёшь меня внизу как переоденешься?

– Да, подожду, – ответила Женя. – Но и ты меня тогда будешь ждать?

– Договорились.

Через минут десять мы вышли из спортивного комплекса и пошли к метро. Женя сказала:

– Я вижу, ты счастлив.

– Мне особо не на что жаловаться, так что можно сказать, что счастлив. Учусь, радуюсь жизни и в ус не дую. А другого мне для счастья и не надо.

– Неужели выбор факультета так много решает?.. – поразилась Женя себе под нос.

Я понял, что она явно недовольна своим текущим положением. Из её обрывочных фраз я понял, что она явно разочарована, что она явно хочет уйти с физического факультета.

– Скажи, а как ты перешёл на экономический факультет? – спросила она. – Это… Да, как это было?

– Я вроде бы уже рассказывал тебе как-то… Или нет. Но расскажу ещё раз: я не смог перевестись без потери года, так как не было бесплатных бюджетных мест, да и академическая разница была бы значительной. Не такой огромной, как кажется на первый взгляд… Так что я попросту забрал документы и перепоступил на общих основаниях, но уже на свой, уже родной, экономический факультет. А что? Хочешь уйти?

– Я… – Женя отвела взгляд. – Не то, чтобы не хочу… Скорее… думаю на эту тему. Рассматриваю возможность. Взвешиваю все «за» и «против».

– Тебе уже поздно перепоступать. Я тогда был первокурсником, ты же сейчас – третьекурсница. Ты потеряешь три года.

– Я понимаю, так что… Видимо, придётся просто брать академ.

– Академ?.. Опасное дело. Многие люди уходят в академ, но практически никто с него не возвращается полноценно. Все остаются в нём. Душой и разумом, то есть. Втянуться в рабочий режим после как минимум полугода отдыха… Ужасно тяжело.

Бедуинский вроде бы как смог втянуться, однако его успеваемость оставляет желать лучшего, насколько я могу судить.

– Тогда как же ты смог не вылететь после перепоступления? – задала Женя вполне себе резонный вопрос.

– Как ты помнишь, я ходил до апреля. Через пень-колоду, но ходил. Я бросил все попытки в мае, так что… По факту, я отдыхал немногим больше вашего. Вру – больше вашего. Ну и… Наверное, мне помогло ещё, что… Что я смог приспособиться и найти себе своё место в группе и в учебном процессе. Короче говоря, Женя, мне грустно слышать, что ты оказалась в такой ситуации, когда дело дошло до академа. Но ты же понимаешь, что ты вернёшься на ту же кафедру, что и ушла? Тебе уже не убежать от физики.

– Я знаю, но… – Женя сглотнула. – Я подготовлюсь. Я не хочу терять эти полгода попусту. Я приготовлюсь ко второму третьему курсу. Я знаю, что звучу сейчас смешно, что когда я выйду в академ, то весь мой энтузиазм растворится как туман поутру, но… Но я попытаюсь. Я хочу победить судьбу – или это не судьба, а что-то другое. Я хочу доказать себе, что ещё не полностью обречена и не полностью пропала для всех.

Я кивнул своим мыслям. Женя не пропадёт. Её настрой мне нравится. Она явно не столько бежит от проблем, сколько хочет в самом деле сделать паузу, перевести дух, чтобы с новыми силами ринуться в бой.

– Тогда закрывай всё, что можно закрыть перезачётами позже, и вперёд, в академ, – сказал я. – Печально слышать, что из всех людей, именно ты повторила мой путь, но… Аура у меня такая. Помнишь, Каргашина Толю? Я с ним дружил в первом семестре. Он после первого же семестра убежал. А потом и я ушёл, и уже никто, кроме тебя и Лены, и не помнит, кто я такой и как меня зовут.

– Неправда, тебя ещё помнят.

– Ну, пусть помнят. Главное, что ты и Лена меня помнят. А остальное – уже мелочи жизни.

И вот, в метро пришло время прощаться.

– Спасибо, что выслушал меня, – сказала мне Женя. – Ты мне помог немного собраться с мыслями. Возможно, я попробую всё же взяться за ум и сама всё закрыть, но… Но я поняла, что академ, что побег – это не есть что-то плохое. Просто… Некоторые осуждали тебя, когда ты ушёл. Говорили, что ты пошёл по пути наименьшего сопротивления. Что ты должен был закрыться. Говорили, что лучше бы ты в академ ушёл – так было бы правильно.

– Кто так говорит? – я возмутился. – Пусть идут на хер! Так и передай им всем, кто так говорит, слово в слово! Пусть катятся к чёрту! Да, я пошёл по пути наименьшего сопротивления, но природа всегда поступает именно так. Тот же ток в электрической цепи течёт всегда по наименьшему сопротивлению. Уж вам-то, физикам, такое надо обязательно знать!

Женя улыбнулась в ответ на мою жаркую речь, после чего пришло время для прощального объятия.

Как я потом узнал, Женя вышла в академический отпуск, и вернётся на пятый семестр, но уже в следующем году.

***

Четвёртое собрание литературного клуба обещало быть необычным: оно было бы посвящено не одной книге, а нескольким небольшим рассказикам, поэтому состоялось не через месяц, а через две недели. Так что я бы не сказал, что за эти две недели в моей жизни что-то вообще поменялось.

Однако у судьбы были свои планы на этот счёт. В понедельник недели, когда должно было быть собрание клуба, я занимался тем, что пытался заснуть. Но в наш век, когда у всех смартфоны, это получается плохо: я лежал в кровати и сидел в интернете через телефон. Говорил себе: вот сейчас положу телефон, закрою глаза и всё, баиньки. Но не получалось.

Должно быть, именно поэтому я смог увидеть сообщение, которое пришло мне где-то ближе к часу ночи. Отправитель меня удивил: мне писала Елизавета Франц. Я тяжело вздохнул – интересно, а ей в чём я должен помочь? Снова математика какая-нибудь? То, что я учусь в техническом университете, не делает мня знатоком точных наук, скорее наоборот.

Однако же разговор, начавшийся как дружелюбный, всё никак не сводился к просьбе. Я уже заволновался – с каких это пор девушки мне пишут просто так, поболтать? Я понимаю, мне Снежана не пишет – она вообще особенная и, если ей что-то надо, говорит мне лично, отдавая предпочтение устной форме повествования. Я понимаю, когда мне пишут однокурсницы, особенно Алина или Настя, им от меня только одно надо. Я могу понять, когда мне раз в сто лет пишет Вероника или Елена – спрашивают, приду ли я на следующее собрание... мог бы сказать я, только они мне не пишут. Правильно, нахуй мне вообще писать, кому я вообще сдался?! Я могу понять, как мне написала Каролина, а я её вместо этого потащил на свидание. Но вот такого дружелюбия по отношению к себе я понять не могу. Я настолько к такому не привык, что когда Лиза позвала меня в библиотеку, даже не удивился.

Только потом, когда разговор завершился, я понял, что произошло. Девушка, которую я знаю лишь опосредованно, с которой дай бог болтал один раз, написала мне первой, раскрутила на невинный разговор, а потом пригласила в субботу перед собранием литературного клуба в библиотеку на какой-то семинар. Ещё на прошлом собрании узнав, что я люблю научную фантастику, она сказала, что в одной библиотеке будет семинар на тему написания фантастики. Я, разумеется, согласился. Потом узнал, что эта библиотека вообще рядом. Для меня, «рядом» – это любое место, до которого я могу доехать на наземном транспорте, ходящем рядом с домом, без пересадки. Да, полчаса на троллейбусе, но всё равно рядом же. То есть, мне назначили свидание. Отчасти. Вау. Здорово, я полагаю. Похоже, Лиза поняла, что если ей нужен я, то проще просто взять и самой действовать. Мне нравится такой подход.

До субботы я просуществовал вполне спокойно. Обжегшись на фантазиях о Каролине, я держал своё воображение в узде. Возможно, я плохо понимал, что вообще делать в библиотеках в наше время. В последний раз я в библиотеке был в первом классе, а это было столько лет назад, что если я примусь считать, то, получив число, превосходящее одиннадцать, впаду в депрессию и с криками «Неужели так много времени прошло?!» буду биться головой об стену. Серьёзно, библиотека? Ради чего теперь нужны библиотеки? Зато хоть узнаю.

В субботу я вышел в срок, который сам себе отметил, и отправился на остановку троллейбусов. В планах было прочесть все рассказики по дороге в библиотеку. Вообще я не видел какого-то смысла в конкретно этом собрании, потому что серьёзно, что в этих рассказиках читать, но раз уж назвался груздем, придётся залезать в кузов литературного клуба до конца своих дней.

Приехав на нужную остановку, я ждал Лизу у выхода из метро и занимался тем же, что и в прошлый раз – вспоминал, как она вообще выглядит. Описание, которое я себе дал (хрупкая блондинка) не особо помогал делу, чай, таких тут вокруг достаточное количество. Хмм… Миловидная? Таких тоже много, к счастью. Сексуальная? Вроде бы не особо. И вообще сексуальность – понятие растяжимое. Кому-то сексуальность – это размер сисек такой, чтобы ими рыбу глушить можно. А кому-то – это когда хрупкая и нежная девушка с длинными волосами, похожая на эльфийку. Хмм…

Я посмотрел на время. До начала этого семинара времени было ещё полно, равно как и до срока встречи, однако же мне тут написала Лиза и сказала, что уже на нужной станции метро. Я заметил, что многие мои знакомые подруги на встречу всегда приезжают заранее.

Однако когда она поднялась, я сразу узнал её. Какая-то глубинная память сразу подсказала мне, что да, это всё-таки она. Одета была она как обычная девушка: куртка там, джинсы, под курткой, поди, какой-нибудь свитер. Ничего особенного, а всё-таки на душе тепло, хотя бы потому, что это она инициировала эту встречу. Не всё же мне пересиливать себя и первым выходить на связь?

Поздоровались. Я похвалил её внешний вид. Мелочь, а приятно, в конце концов. Интересно, я Каролине комплименты делал, или боялся, что это воспримут как подкат? Она поблагодарила, но в ответ ничего не сказала. Ну и ладно, всё равно парням комплименты не принято делать.

Указанная библиотека располагалась буквально у входа в метро, мы и пятидесяти метров не прошли. Когда мы зашли внутрь, я понял, что мои представления о библиотеке серьёзно устарели. Библиотека представляла собой богато и стильно украшенное место с модным евроремонтом и прочими красотами любого моднявого места. Раздевшись, я, крутив головой, обнаружил самую настоящую доску объявлений, и от увиденного количества различных плакатов и, собственно, объявлений, у меня глаза на лоб полезли. Неужели так много разного проводится в этой библиотеке? Вау. В какое удивительное время мы живём. На этой же доске я обнаружил объявление об этом самом семинаре. Занятно.

– Ты уже бывал здесь? – ко мне подошла Лиза и так же посмотрела на доску объявлений.

– Ни разу. Я же говорил, что даже не знал об этом месте до нашего разговора. А ты как узнала?

– Я тут была с Лёшей, – сказала она мне.

Лёша, да?.. Наш пострел везде поспел? Сначала Лена, теперь Лиза. Тянет на женщин, чьи имена начинаются на «Л»? Вернее, на «Е»? Смешно: Елена и Елизавета; Лена и Лиза. Хорошо, что имя Снежки не начинается на «Л» или «Е». Как и моё имя… Интересно, если бы меня звали «Леонид», мне надо было бояться за свою гетеросексуальность? Стоп. Его же самого зовут Лёша.

– Ааа, – несколько безразлично протянул я, а потом сообразил, что и в самом деле, в прошлый раз они пришли вместе. – И как тут?

– Очень здорово, – она пошла от доски объявления, и я последовал за ней. – Ты сам убедишься в этом.

Зайдя в книжный зал, я начал примерно понимать, что такое библиотека в век интернета. Это, в первую очередь, комплексный центр по духовному и социальному развитию детей и молодёжи. До зала с книгами, я прошёл мимо нескольких дверей, на которых были написаны, что там находятся различные кружки, причём эти кружки зачастую не имели прямого отношения к книжной деятельности. Плюс все эти различные семинары. Значит, это теперь – библиотека?

В книжном зале Лиза повела меня по рядам полок, показывая те книги, которые она читала. В основном психологические штуки, связанные с саморазвитием или же с играми разума.

– Тебе интересны такие вещи? – спросил я. – Мне, скорее, просто интересна психология так таковая.

– Я бы сказала, что это просто моя профессия, – ответила она. – Я же учусь на логопеда, и моя специальность будет связана с работой с трудными детками.

– Не знал.

Я сразу напрягся. Как я уже рассказывал Снежане, у меня-то в дошкольном возрасте были дикие проблемы с речью, маме пришлось водить меня к особому логопеду, который мне смог поставить речь. И даже сейчас у меня есть некоторые дефекты дикции, которые я тщательно скрываю или же просто умалчиваю. Возможно, в моём детстве без детей и есть причина моего нынешнего нелюбимого образа жизни – я попросту не успел научиться общаться, а теперь стало попросту слишком поздно.

Матушка мне всегда говорила, что в социальном плане, я отстаю от сверстников на несколько лет. Если это должно было меня успокаивать, то это не так работает, я лишь острее чувствовал свою ущербность, понимая, что матушка полностью права. Я прохожу через все этапы общения с людьми со значительной задержкой. Я учусь регулировать конфликты, когда все уже научились их улаживать. Я учусь общаться с девушками, когда все уже учатся их трахать. Я учусь наслаждаться школьной жизнью, когда все, и я в том числе, уже в университете. Я учусь жить в кайф, когда все уже во всём разочаровались. Как и я сам.

– О, вот эта книга! – Елизавета, тем временем нашла то, что искала, и показала мне. Взял в руки, покрутил. Ничего не понял. Выслушал объяснения. Всё ещё не понял.

– Это же книга по гипнозу, – сказал я после объяснений. – И что, ты теперь умеешь гипнотизировать?

Мы встретились взглядами. Ни я, ни она, не спешили их отводить. Интересно, меня гипнотизируют, да? И что мне скажут сделать? Отдать кошелёк, телефон и прочие ценности? Или отдать своё сердце?.. У неё карие глаза. Не замечал. Мне больше нравятся голубые глаза, но выбирать не приходится.

В какой-то момент я уловил в голове импульс, чья природа, разумеется, была в моей голове. Почему-то подумал, что сейчас – удачный момент взять её за руку. Протянуть к ней руки. Поухаживать по ней. Сократить между ними дистанцию.

Только сейчас понял, что фразу «дистанция между нами» я использую только в контексте Снежаны.

Но не будет ли это наглостью? Не будет ли это домогательством? Чем это вообще будет? В каких мы сейчас отношениях? Имею ли я право тянуть к ней руки? Имею ли я право ей что-то предложить? Или же мне сейчас дозволено только говорить, продлевая разговор? Ощущать неловкость и стеснение от внутренней неспособности разговор, собственно, поддерживать? Нет, я же говорил, что умею разговаривать, вот только не вижу в этом смысла. В чём смысл этого словоблудия, если оно ни к чему не приводит?

– А на что вы сюда с Лёшей ходили? – я остановил мыслительный процесс в своей голове.

Лиза забрала книгу из рук, поставила на полку и ответила:

– Да так, я уже и не помню. Но было интересно.

Хороший ответ, если подумать. Значит, была полная фигня.

Мы ещё походили в этом зале, где, как убедился я, преимущественно разного рода научная литература. Тогда я понял, что библиотекой по назначению пользуются и в наши дни: берут с собой книги, или же сидят тут и читают в тишине и покое. Лиза же сказала про ту гипнотическую книгу, что взяла её тут.

Потом мы перебрались в зал с художественной литературой, где народу уже было больше. Проходя в тот зал, мы прошли мимо аудитории, где должен был пройти семинар. То был типичный новомодный зал со стульями и зеркальными стенами. Меня искренне раздражает эта концепция открытости и гласности. Вспоминаю, как на многих кафедрах нашего вуза начали ставить стеклянные двери. Кому они вообще нужны? Всякие зеваки ходят и пялятся в эти двери. Меня бы это только раздражало. Никакого личного пространства, а я в этом вопросе крайне щепетилен.

Уже в зале художественной литературы мой взгляд зацепился за целый шкаф с мангой. Я не поверил глазам, а потом протёр их. Шкаф с мангой стоял на своём месте и никуда не собирался пропадать. Я ещё больше удивился, увидев не только мангу на русском языке, но и мангу на, собственно, японском, китайском, корейском и некоторых других языках Западной Европы. Рядом же была полка с комиксами, но такими комиксами, про которые все эти новомодные «гики», которые только смотрят бесконечную жвачку от «Марвелл» и слыхом не слыхивали. В основном были французские комиксы.

– Мангу читаешь? – спросила меня Лиза.

– Есть такое, – я увидел среди томов манги томик «Волчицы» и взял его в руки. – А ты?

– И мангу читаю, и аниме смотрю. Ты похож на человека, которому такие вещи тоже интересны, ведь так?

– Ведь так, – я полистал томик, убедился, что его содержимое не отличается от того, который у меня дома, и убрал на полку. – Занятное место. Очень занятное. И спасибо, что всё-таки вытащила меня сюда. Я хоть что-то новое о жизни узнал. Я ведь только в новостях видел, что, дескать, там, за рубежом, библиотеки стали местом досуга и развития.

– Для меня это место так-то тоже «за рубежом», – сказала Лиза.

Я взглянул на неё, подняв бровь.

– Я из Казахстана, – объяснила она.

– А, не знал, – сказал я.

Если бы я был дураком, сказал бы: «А ты на казашку вообще не похожа». Но, к счастью, дураком я не был и знал, что в Казахстане, особенно на севере, значительная часть русского населения, которая осталась там со времён Советского Союза. Должно быть, Лиза как раз из северных областей.

– Нам не пора идти? – вопрос Лизы прервал ход моих мыслей. Я кивнул, и мы отправились на семинар.

На самом деле, мы совершили ошибку, придя на семинар с абсолютно серьёзным настроем. Когда стали собираться прочие посетители, среди них я находил преимущественно детей младшего школьного возраста, у которых явно серьёзные проблемы с головой и в развитии. Разумеется, я над ними ни в коем разе не потешаюсь, просто наблюдать за ними как-то грустно и депрессивно. Особенно жалко родителей. Мама в этом вопросе придерживается крайне радикального подхода: «Если на этапе беременности можно выявить, что ребёнок будет дауном и имбецилом, чего ради рожать, не проще и милосерднее ли сразу сделать аборт?!». Можно было бы ответить моей матери: «Вам, гражданочка, легко рассуждать, ваш-то ребёнок не страдает умственными проблемами». Вот только я сам рос с задержкой в развитии, о чём уже говорил: я поздно научился говорить и был как умная собака: понимать всё понимал, только сказать ни хрена ничего не мог. Маме несколько раз (в том числе тот мужик из деревни) говорили, что ваш сын в лучшем случае просто дурачок, так что нужно его спасать карательной медициной. Поэтому мама прекрасно понимает, какого это – растить умственно неполноценного. К счастью, со мной просто была некоторая ошибка, и я вырос обычным парнем. А тут же…

Другое дело, что пришедшего выступать мужика, который даже не является выпускающим автором, не жалко вообще, и с его главным тезисом, что «фантастика – это когда идея, которая попросту не может быть», не согласен в корне. Но сейчас, обдумывая тот семинар, я могу понять, почему он сказал такую фразу: потому что он должен был пробудить в сложных детях какое-то творческое начало. То, что здесь кроме них сидело несколько взрослых лбов, вроде меня и Лизы, – ошибка, погрешность.

Общая суть семинара была в том, чтобы написать свою историю на какую-то заданную тему. Или хотя бы развить идею, предложенную ведущим семинара. Он, лично, предложил идею того, что, дескать, на противоположной стороне орбиты Земли расположена Противо-Земля. Идея не нова, но, увы, абсолютно нереалистичная, хоть мне она очень нравится. Ну, я быстренько накропал простенький сюжет, преисполненный драмы и трагедии. Я понял, что тут себя утруждать не стоит. Мы с Лизой обменивались тихими разговорами, чтобы не отвлекать никого. В основном Лиза поражалась тому, как тут всё странно и бестолково.

Пересказывать идеи присутствовавших тут детей не имеет особого смысла. Разве что помню, как какой-то смазливый крендель отметил мою идею интересной. Он мне не понравился, и я рад, что этот крендель крайне быстро покинул сюжет моей жизни. Ну и ещё помню одного парнишку, который крайне вдохновлённо рассказывал сюжет целой эпопеи на основе этой идеи, с главным героем, космическими битвами, пророчествами, избранными, борьбой добра со злом и так далее и так далее. Он вместил все возможные самые заезженные штампы, которые только вмещала человеческая культура. Не могу его осуждать, я в его возрасте ничего лучше не придумал бы.

Однако одну идею даже я не могу не раскритиковать. Кто-то предложил идею о том, чтобы – внимание – проделать в солнце небольшую дырку, и сквозь эту дырку общаться и наблюдать за всеми остальными. Во-первых, физика так не работает. Во-вторых, ничто так вообще не работает! Мне плевать, что этот семинар собран, видимо, для детей с отставанием в развитии! Мне плевать, что я сам был в своё время ребёнком с отставанием в развитии, но вот такое откровенное потакание нереалистичности, делает всё только хуже. Это не развитие воображения, это намеренная профанация и лженаука. Если вы так хотели научить детей думать, то можно было бы придумать тысячу и один другой способ. В слове «научная фантастика» слово «научная» стоит не просто так.

Ведущему семинара эта идея так понравилась, что он даже предложил всем остальными её расширить. Я от этой идеи мысленно отказался. А Лиза не выдержала, подняла руку, и выступила с критикой этой идеи. Говорила она крайне деликатно, но подводила к такой мысли: «Конечно, фантастика фантастикой, но на фундаментальные же законы физики и здравого смысла нельзя забивать болт!». Ответ содержал такую мысль: «Девочка, мы тут придумываем то, чего не может быть, и вообще ты не понимаешь суть фантастики». Именно поэтому я и молчал – не было смысла спорить с ведущим. Кому бы мы что доказали? Разве что самим себе – то, что мы более здравомыслящие, чем остальные, больше ничего. Но, простите меня, соревноваться в здравомыслии с умственно отсталыми детьми – такое себе развлечение.

К счастью, семинар закончился достаточно быстро, чтобы даже я не начал задумываться об устном выступлении с критикой нечистого разума. Взглянул на время – его до собрания клуба было достаточно.

– Я знаю, кстати, отсюда один короткий путь до университета, – сказал я Лизе, когда мы, одевшись, вышли на улицу. – Ты же не возражаешь против трамваев?

– Наоборот, они мне нравятся, – сказала Лиза.

Закупившись едой для клуба, двинули на остановку.

– Всё-таки большой город – это здорово, – заговорила Лиза. – Здесь так много мест, куда можно сходить, что можно посмотреть, повидать: выставки, открытые галереи, музеи, те же библиотеки.

Мне этого никогда не понять. Никогда не понять этого восторга перед открывающимися возможностями, перед этой тягой к… к чему? К чему ты стремишься, Лиза? Ради чего ты стремишься? Ты действительно насыщаешь себя, расширяешь свой кругозор? Или ты просто тратишь время?

– Увы, я веду более тихий образ жизни, – признал я. – Никуда не хожу, ничем таким не занимаюсь, хотя и имею для этого все возможности. И меня это угнетает, если подумать.

– Да почему же сразу угнетает? Просто у тебя такой образ жизни и мысли. В этом нет ничего такого. Ты остаёшься самим собой в любом случае. Тебе же зато что-то другое интересно, разве нет?

– Ну да, – согласился я. – Но для других мои интересы – это фигня.

– А тебя интересы кого-то другого – фигня.

– Справедливо – так, я считаю парней, которые яростно увлекаются машинами, дураками в лучшем случае. Что в этих машинах вообще такого? Кому они нужны? Всякие там спорткары, например. У вас такой машины никогда не будет. Вы все, в лучшем случае, купите в кредит условный Форд Фокус!

А с другой стороны, какой смысл мне увлекаться аниме-героинями? Что в них вообще такого? Кому они нужны? Такой девушки в реальности всё равно никогда не будет, и в лучшем случае мне светит только какая-то замухрышка. Хм, я об этом уже думал когда-то…

– Возможно, – Елизавета улыбнулась. – Я-то не парень, я не смогу объяснить ход их мыслей. Может, главное – это именно статусность? Кто знает.

Уже стоя на остановке, я решил поднять довольно сложную тему, так что следующие минут десять или двадцать мы обсуждали одного мальчика, который был на том собрании: я спрашивал у Лизы, как эксперта по сложным деткам, что у него может быть за отклонение в развитии. Вообще грешно обсуждать недостатки других людей, но тот парнишка вообще говорил ужасно: медленно, слогами, жуя все возможные звуки, мне приходилось прикладывать усилия, чтобы понять его. Но мне было сильней всего жалко его родителей, которые должны воспитывать его, смотреть на него каждый день, и где-то в глубине души проклинать судьбу и себя за то, что он таким уродился.

Как я себя поведу, если у меня будет такой же больной ребёнок? Я не знал ответа на такой вопрос.

Закончив обсуждать эту тему, я кое-что вспомнил.

– Я тут недавно видел плакат спектакля по «Дню опричника» за авторством Сорокина. Ты рассказывала про его «Настеньку».

– Ага. А ты читал, что ли, «День опричника»? Я – нет.

– И я – нет. Но просто как-то спускаюсь в метро, и вижу плакат с рекламой спектакля. И знаешь что? Интересу ради решил посмотреть цены на билет. Самые дешёвые места, совсем на галёрке у чёрта на куличиках, стоят около полутора тысячи рублей. Минимум!

– Ну, понимаешь, на такого рода спектакли ходят всякие эстеты и прочая элитная тусовка. Она не для простых смертных, она для тех, кто, что называется, в теме.

– Возможно, – хмыкнул я. – А ты к чему тогда про «Настеньку» говорила? Просто как-то эта тема возникла из ниоткуда, и ни к чему не привела.

– Да просто Лёша предложил что-нибудь сказать. Ну, я и сказала что-нибудь. Вот. Просто поделилась.

Началось обсуждение книг в том или ином виде, которая в итоге привела к такому разговору:

– Честно скажу, меня все эти топы раздражают, – говорил я. – То есть, знаешь же все эти «Топ сто книг, которые каждый человек должен прочитать в своей жизни». Кто этот топ вообще делал? На основе чего? Половина из этих книг – либо архаичная классика, либо какая-нибудь высокодуховная посредственность. Те же «Цветы для Элджерона» – абсолютно переоценённая книга. Или «Бойцовский клуб». То есть, я не осуждаю людей, которые читают эти книги, просто делать из ряда книг культ – это странно.

– Тут спорить вообще не буду, – сказала Лиза. – Читать надо то, что тебе интересно. Мне вот много чего интересно, и я вообще много чего стремлюсь читать. Ну а эти топы можно просто расценивать как рекомендацию, необязательно быть настолько категоричным.

– Просто мне, лично, вообще вся серьёзная литература – вернее, то, что принято считать таковой, и что возвеличиваются как шедевры всех времён и народов – кажется скучной и безынтересной. Я читаю тёмное фэнтези, я читаю японские лайт-новеллы, и меня всё устраивает. И я полагаю после этого достаточно начитанным и умным человеком, и без этих ваших «Цветов для Элджерона». Серьёзно, почему их предлагают на каждой встрече? Думают, что это что-то интересное? Тьфу ты.

Всю оставшуюся дорогу до дверей литературного клуба, мы обсуждали различное аниме. Оказалось, наши вкусы, в целом, совпадают, и я как-то невольно вспомнил Веронику Шанскую – я думал, то наши с ней вкусы совпадают, но оказался неправ. Они очень сильно отличались. Наверное, в идеале мне нужен был такой же парень-отаку, который так же отдаёт предпочтение лёгким гаремным комедиями, нежели какие-то серьёзные барышни, которым подавай какой-то там проработанный сюжет и прочую лабуду, которая интересна только скучным людям.

Собрание было крайне спокойным и тихим: на него пришло всего шесть человек. Кроме меня и Лизы, на нём были Яна, Пигмей, Пётр и Виктор. Появление Пети удивило – я как-то привык, что он ходит хвостиком за Леной так же, как за Вероникой – Пигмей… Хм. А ведь и Пигмей, и Пётр сейчас без своих обычных девушек. Ха, лошары. Так вам и надо, козлы. Думаете, что раз бегаете за ними хвостиком, то вам что-то перепадёт? Хрена с два, гондоны! Теперь вы хоть знаете, что я ощущаю каждый день!

– Ну, наверное, стоит начать, – сказал Виктор. – Хм, «Долгий Джонт», да? Начнём с него?

– Начнём, – сказал я.

Пауза.

– Мне понравилось, – сказал я.

Меня все поддержали.

– Отлично, переходим к следующей книге, – рассмеялся я. Все остальные так же посмеялись над моей шуткой.

– Ну, сегодня нет Лены, поэтому мы можем говорить всё, что угодно, – развёл плечами Виктор.

– Что значит «нет Лены, так что можно говорить что угодно»? – насупилась Яна. – Она что, по-вашему, тут была каким-то модератором или цензором?

– Так-то да, – сказал Пигмей. – Я помню, как он (махнул на меня рукой) пытался про Овода сказать, так она в каждую его фразу пыталась вклиниться. Или когда мы заговорили о семье, каждый пытался что-то своё сказать, а она лезла и лезла.

– Без Лены тут явно будет тихо, – заметил Виктор.

Я скосил взгляд на обычное место Вероники, и на область стола, где обычно усаживалась Лена. Без этих двух дамочек как-то действительно скучно. Я привык к тому, что в стенах этого помещения есть язвительная и жестокая ко мне Вероника. Я привык, что Лена согревает мой взгляд своей внешностью и тешит моё ощущение собственной значимости. Мне было приятно знать, что Вероника – моя школьная подруга, что Лена – человек, которая уверовала в меня и дала мне возможность быть здесь. Так же непривычно было без Эммы. Я уж молчу о том, что клуб без Лёши казался особенно неполноценным.

Это собрание было немногословным. Без главных заводил клуба, обсуждения проходили спокойно и без эксцессов. Обсудив все рассказы (мне они все решительно не зашли, кроме, пожалуй, «Долгого Джонта»), мы собрались на выход.

Идя сторону метро, я хотел быть поближе к Лизе и продолжить разговор, но как-то не вышло – Пигмей и Пётр встали рядом со мной, будто пытались меня затащить в свой клуб «мы не можем жить без своих любимых девушек». Слушайте, идите в жопу, вы мне не нравитесь, я не хочу с вами общаться!

Ещё почему-то меня терзала мысль, что я так и не сыграл Лизе одну мелодию, которую обещал сыграть, пока мы шли в университет.

– Как у тебя жизнь на экономическом? – Петя решил завести непринуждённой разговор. Да в жопу иди со своим разговором, как же ты меня бесишь!

– Да неплохо, – ответил я. – Вот уже на втором курсе. Хотя особой разницы с вашей программой… Ну, вру, есть – у нас и статистика есть – её ведёт Земляницкий…

– О, Земляницкий! – закивал Петя. – Он у нас как раз сейчас тоже ведёт статистику!

Я это знаю – я смотрю расписание вашей группы, и втайне была у меня мечта однажды прийти к вам на пару и переписать какую-нибудь работу по статистике. К счастью, у меня по статистике нет долгов, а писать ту дополнительную контрольную пришлось в понедельник, а не в четверг, когда у моей бывшей группы пары.

– Ещё у нас есть термех… – продолжил я разговор.

– О, термех… – нервно сглотнул Петя. – Хотя не, самой жопой был у нас предмет, который вёл Угулбек Угулбекович… Он у вас был?

– Я только слышал это имя.

– Ну, он вообще поехавший на голову… Понимаешь, он прекрасно знает высшую математику, никто не спорит. Он ведь с отличием окончил аспирантуру ВМК МГУ, всю жизнь там учился и преподавал, вот только он не понимает, что тут нет аспирантов МГУ, мы все знаем высшую математику в разы хуже его, а при этом он теоремы на лекциях не доказывает – дескать, сами разберётесь. А при этом у него есть какие-то свои доказательства, и на экзамене он требует именно их – а эти доказательства очевидны только ему одному, но не нам. Я уж не говорю о том, что он устраивал дополнительные занятия для всех нас в субботу, когда у нас не было пар, и не посещать эти пары было невозможно – попросту не хватило бы баллов даже на допуск к экзамену. А, да, он же у нас и экзамены принимал!.. Ну, Лена и Ульяна ещё сдали на четыре, а остальные… – он цокнул языком. – Получить тройку было счастьем… В итоге всё закончилось тем, что Ульяна просто пошла в наш деканат и пожаловалась на то, что около девяноста процентов студентов получили на экзамене неуд. Я слышал такое правило: если у некоего преподавателя больше восьмидесяти процентов студентов двоечники, то, скорее всего, дело не в предмете или студентах, а всё-таки в преподавателе…

Такое ощущение, будто Петру надо было выговориться, а так как нет Леночки, которой в разы приятнее выговариваться (я понимаю, что и ты, и я надеются, что если ей сказать, что «мне плохо и грустно», то она обнимет, ласково потискает и прижмёт к своей большой груди, но мы же оба понимаем, что это несбыточная мечта?), то приходится довольствоваться мной. А Пигмей вообще свалил…

– М-да… – только и мог сказать я. – Хреново быть вами. Если бы я остался, то точно не смог сдать.

Мы шли позади всех, так что Петя решил продолжить разговор:

– Насчёт Лены…

Твою мать за ногу. Умоляю, Петя, не объявляй меня своим любовным соперником. Бога ради, прошу, не надо!

– Просто мне интересно – вы ведь с ней хорошо общаетесь… – продолжил он.

– Явно не так хорошо, как вы с ней, – ответил я.

– А-ага… – он потупил взор. – Но просто я так удивился, когда узнал, что она тебя лично пригласила.

– То есть? – я приподнял бровь.

Перед предыдущим собранием я уже болтал на эту тему с Леной. Да, она мне позвонила, потому что верила в меня и так далее, но я был убеждён что, во-первых, она звонила всем, кого считала достойными и, во-вторых, что этот звонок ничего не значит.

– Ну, то и значит, – продолжил Петя. – Она всем нам просто бросила клич в чате потока, а тебе – человеку, которого уж год как нет с нами – позвонила.

– Слушай, Пётр, ты чего на меня вываливаешь свою ревность? – я решил быть максимально прямолинейным. – Если ты…

– Я на днях признался ей в чувствах, а получил отказ, – сказал он. – Так что мне тут в клубе больше нечего делать.

Я молча уставился на него.

– Пожалуйста, не вовлекай ни меня, ни остальных, в эту санта-барбару, – попросил я. – Я не имею никакого отношения к тому, что Лена тебе оказала. Можешь считать что угодно.

И просто оставь меня уже в покое, чёрт побери! Я за тебя очень рад, я ещё больше рад, что Леночка тебя не любит (значит, мои ничтожные с точки зрения здравого смысла шансы на то, чтобы стать её парнем, увеличились), но умоляю, не вовлекай меня в свои проблемы, мне на тебя насрать!

К счастью, в метро мы разделились – мы с Виктором сели в поезд из центра, а остальные – в другой. Уже в поезде я спросил Вика:

– Как там поживает подготовка к пьесе? Сегодня я не видел Лёшу, так что не знаю. И, кстати, где они все были?

– Лёша и Лена как раз договариваются с Тошиком о постановке, – сказал Виктор. – Твой сценарий значительно облегчил им процессы переговоров. Теперь осталось тебе его дописать, а нам – сделать всё остальное. Ты отлично постарался.

– Спасибо, – кивнул я. – А где Вероника? Не видел её?

– Я думал, ты знаешь. Но не думаю, что что-то серьёзное. В конце концов, сейчас же декабрь. Сессия на носу, всем не до развлечений.

Всем – но не мне. Я-то, дурашка, умудряюсь даже сейчас наслаждаться и получать удовольствие от жизни, хотя у меня буквально на следующей неделе сдача курсовой, и половина зачётов.

Когда Виктор вышел на своей станции, я остался один. Главное – я сегодня культурно провёл время. С пользой. В компании с Лизой. Может, мы даже не держались за ручку и даже не обнимались, однако это уже какой-то прогресс. Мы стали друг к другу ближе. Мы перестали быть чужими людьми друг для друга. Ну и ещё узнал побольше о сложных отношениях Пети и Лены, хотя уж скажу честно, я бы и без них прожил.

Я ещё не знал, что Елизавета в последний раз пришла на собрание клуба.

6. Мир сладкой лжи

Третий семестр подошёл к концу, и я смог выйти на каникулы. По факту, это были, конечно, не каникулы, просто пары уже закончились, все зачёты получены, и ходить в университет больше не было смысла. Курсовая была сдана, по двум экзаменам мне светил автомат, один был чертовски простым, а четвёртым была физика. Без помощи Снежаны и Димы моё положение по физике оставлял бы желать лучшего, но всё-таки когда есть друг, понимающий физику, и чрезмерно ответственная и дотошная подруга, то даже придурковатые преподаватели не помеха.

Главное, что Александра Карякина появилась в моей жизни неожиданно и внезапно, а потом так же неожиданно и внезапно пропала из неё. Где-то год назад она пыталась провернуть авантюру с репетиторством по информатике, но эта идея загнулась крайне скоро, мы даже денег за это не брали. Хотя однажды после одного такого собрания благодарный студент накормил меня и Сашу в Маке. Спасибо ему.

Я даже не удивился тому, что в первый день каникул она мне написала и сказала заполнить одну бумажку, чтобы провернуть небольшую авантюру. Мне всё равно, так-то, просто если она хочет её провернуть через меня, то пускай.

Заполнив все документы, я подъехал в корпус своего факультета. Время уже было позднее, солнце уже давно как село за горизонт, и город погрузился в вечерний сумрак. Идя по корпусу своего факультета, прошёл мимо кабинетов, где преподаватели уже отмечали наступающий новый год.

Точно, новый год. Я только сейчас понял, что новый год близко – за всей этой учёбой этот простой факт совершенно вылетел из моей головы. И вообще, я уже очень давно не ощущаю никакого духа нового года. Постепенно новый год стал для меня просто временем отдыха, поводом для каникул. Оно и неудивительно: все вокруг меня обсуждают, как будут проводить его с семьёй за городом, где-то на курорте, ещё где-то, как будут отмечать с друзьями в шумной пьяной вечеринке, а всё, что мне светит, это ещё один новый год с матерью, когда мы, символически выпив по бокалу шампанского под бой курантов, разойдёмся кто куда. Я вернусь за компьютер и дальше буду сидеть за ним, а мама пойдёт спать. Какой после этого к чёртовой матери дух нового года?

Дойдя до кабинета профкома, постучался. Ответил мне голос Александры. Зашёл, попал в небольшую комнатку, которая была отгорожена стенкой, которая даже не доставала до потолка. Всё равно что отгородиться ширмой от остального мира и считать это комнатой. Именно в этой комнатке несколько месяцев назад и состоялся мой разговор с Мадьярским. Кстати…

– Привет, – сказала Александра. – Вообще не изменился ни на каплю. Чай будешь?

– Привет, – я расстегнул куртку и повесил её на спинку стула. – Ну, если так хочешь, то ладно, буду. Хотя не хочу утруждать себя.

– Да какие трудности, всё равно нечем заняться, – она взяла чайник в руки и поставила его кипятить. – Вот, кстати, вкусняшки, – она поставила на стол плошку с конфетами. – Угощайся.

– Ладно… – я взял одну конфету в рот, понимая, что где одна конфета, там и все остальные. – Так, пока не забыл, – я достал из рюкзака нужные бумаги и отдал их Саше.

– Ага, спасибо, – кивнула она. – Это же не доставит тебе проблем, я надеюсь?

– Да вообще никаких, – сказал я. – Всё равно нечем было заняться.

– Нечем, да?..

– Разве что… Мадьярский это одобрит? Просто у меня с ним был, скажем так, конфликт, плюс его дружок Протопопов на меня имеет зуб, так что…

– А, ну, я тогда постараюсь пропихнуть эту бумажку не самому Мадьярскому, а кому-нибудь другому, – Саша была самой беззаботностью. – А что ты умудрился ему сделать? Как вы вообще пересеклись?

Я рассказал историю с путёвками: как мне внезапно перенесли на другую смену, как я потом ходил и узнавал, кто это сделал, как допросил сначала Мадьярского, а потом и Протопопова.

– Впрочем, ничего нового, – заметила Саша. – Что Протопопов – мудак, я это и так знала. Алина мне постоянно этим мозги сношает.

Да, точно, Алина и Саша ведь подружки.

– И что Мадьярский – прохиндей и мошенник, тоже знала, тут тоже без откровений, – продолжала Саша. – Могу лишь тебе посочувствовать.

И на том спасибо.

В любом месте, где собираются два студента, которые учатся, начинается обсуждение учебных дело. Саша сразу же принялась жаловаться на свою группу: что она абсолютно бестолковая, что попытки расшевелить её не привели вообще ни к чему, что они уже распались на небольшие группы, в которых всем на всё начхать.

– Должно быть, просто мы – платники, и нам плевать на всё, – сказала она. – Всё равно мы можем учиться как хотим, за нас платят родители, мы все – относительно обеспеченные люди, нам не надо напрягаться. Мы просто плывём по течению и существуем без какого бы то ни было смысла и умысла. На автопилоте, можно сказать.

Чайник вскипел, и она разлила чай мне и себе. Немного тишины, после чего она сказала:

– А позволь мне позадавать тебе каверзные вопросы на тему личной жизни? Не переживай, ты можешь задать мне ровно такие же.

– Неожиданное предложение, – сказал я. – А откуда такое рвение?

– Заняться нечем, да и хочу узнать тебя поближе. Ты же вроде знаешься с Алиной, да? Друг моего друга – мой друг. И мы ведь когда-то общались, не забыл?

– Как же такое забыть, – хмыкнул я. – Ну, ладно. Задавай, что ли. Всё равно тут никого нет, кроме тебя и меня. И пьяных преподавателей где-то там за стеной. Никто не услышит ни тебя, ни меня, так что все наши признания пропадут друг в друге.

– Ладно, философ, тогда начнём с простенького. Хм. У тебя девушка есть?

– Нет, – без раздумий сказал я. – Откуда бы мне у неё взяться?

– Что значит «откуда взяться»? Нашёл бы, что ли, а то что ты до сих пор один? Это что, так сложно?

– Вообще-то да, – сказал я. – У тебя же там Родион был.

– Был да всплыл, – фыркнула Саша. – Я вообще поражён, что ты до сих пор помнишь его. Ну, мы встречались с одиннадцатого класса до конца первого курса, и всё. После этого мы разругались, и он сгоряча перевёлся в другой вуз. Кочевник он, всегда был таким, и останется таким до конца своих дней.

– Получается, ты сейчас…

– Да, свободна, но говорю сразу: я к тебе вообще ничего не могу испытывать. Ты мне совершенно не интересен как мужчина, – она как-то особенно недобро сверкнула глазами в мою сторону.

Мне оставалось лишь криво улыбнуться и спрятать свою усмешку за чашкой чая.

– Однако, – лицо Александры смягчилось, – ты мне интересен как собеседник, которому могу доверить свою душу.

Это и есть «подсластить сладкую пилюлю»? Я кивнул, будто говоря, что польщён такой оценкой, и не погрешил бы против истины.

– Ну, получается, мы оба сейчас свободны, – сказал я. – Но шансов на то, что мы будем встречаться, нет.

– Нет, математически, шансы-то всегда есть, – сказала Александра. – Но они ничтожно малы, ими лучше пренебречь. Ладно, а у тебя вообще девушки-то были?

– Это смотря что понимать под девушкой. Если в сексуальном плане…

– Ну хотя бы в сексуальном. Я вот не девственница, предотвращая дальнейшие расспросы.

Вместо ответа я лишь сильнее налёг на чай. Судя по моим бегающим глазам, Александра легко догадалась, что я не могу похвалиться такими достижениями, поэтому спросила:

– Ну ты хоть целовался? Скажи, что да, а то я в тебе окончательно разочаруюсь.

– Не разочаровывайся – целовался. В девятнадцать с половиной лет. И не переживай, для меня эта фраза звучит так же убого, как и для всех остальных.

И я пересказал события посвята, опуская имена, памятуя, что она и Алина дружны между собой. С другой стороны, может, Алина её рассказала свою версию событий? Интересно, как быстро Саша сложит два и два? Ну, главное, что она не сложила этого у меня на глазах, она мне ничего не сказала по окончанию разговора. Только лишь кивнула.

– Так что, можно сказать, в тот день у меня впервые появилась девушка. Да вот как появилась, та и исчезла первого сентября – сказала, что мы остаёмся друзьями, и всё, финита.

– Звучит безрадостно. Ну и ладно. Ты мне лучше скажи: а кто я для тебя? Вот когда ты увидел меня в первый раз, что ты подумал?

– Что подумал? – я воскресил в себе воспоминания годовой давности. – Подумал: «О, какая милая блондиночка!» Хрупкая такая, добрая, отзывчивая, с которой интересно общаться, с которой приятно находиться рядом.

Возможно, для неё сейчас мои слова звуча как какое-то признание в любви. Пускай. Я просто говорю то, что думаю, я стараюсь не лукавить и не лгать, а говорить как есть. Я и без тебя понимаю, что шансов у меня с тобой нет никаких.

– Обычно мне говорят другое – что я мерзкая стерва и сука, по которой скучает кирпич, – сказала Александра.

– Такие выводы нельзя делать по первому взгляду, – сказал я. – Для этого надо поближе узнать человека.

– Ну, вот ты узнаёшь меня поближе. И как твоё мнение обо мне? Меняется?

– Незначительно. И явно не в сторону ухудшения оного.

Почему я с ней откровенничаю? И похоже ли это на откровенный разговор? Вряд ли. Может быть, я считаю, что, раскрывшись ей, это не повлечёт никаких последствий, так как мы всё равно мало общаемся?

Моя главная ошибка – это доверие. Я очень хочу доверять людям, открыться им. Я очень хочу, чтобы люди поняли меня, мои мысли, мои переживания. Поэтому я очень хочу рассказывать всем своим знакомым свои переживания, свои тревоги. Жаловаться на свои неудачи, искать сострадания. Ощущать какую-никакую принадлежность к человеческому социуму. И хотя, возможно, этот подход неверен, я всё ещё ищу понимания.

Так почему я не ищу её в Снежане? Почему я продолжаю искать его где угодно, но не там, где должен? Потому что боюсь. Боюсь найти его. Боюсь найти это понимание, которого желаю.

Я соткан из противоречий. Противоречия – то, что формирует меня и мой образ мысли. Я дышу воздухом, отравленным собственными сомнениями. Я взираю на мир сквозь туман, и тени диктуют мне законы. Я – житель пещеры, троглодит, который только и может, как смотреть н пляшущие тени, порождаемые светом Любви из-за пределов пещеры. Тянусь к теням, но нахожу лишь голый камень. Но повернуться к свету не могу – свет попросту слепит меня, оставляя без глаз.

Так что мне остаётся? Никому не доверять. Не раскрываться перед близкими. Я боюсь откровенничать с той же Снежаной, потому что она меня и так знает слишком хорошо. Она знает Свету, Ярослава. Возможно, знает Веронику. А у каждого из этих людей на меня такое количество компромата, что они могут уничтожить меня в любой момент.

Именно поэтому я не доверяю Миронову свои переживания. Мы друг для друга – лишь однокурсники, с которыми можно зато зарубиться в какую-нибудь игру по сети, чем мы регулярно и занимаемся.

Именно поэтому я не доверяю Снежане. Довериться ей – взвалить на неё непосильную ношу по осознанию внутренних демонов моей души. А стоит ей познакомиться с ними, как на откажется от меня, ведь её демоны ей самой покоя не дают.

– Не в сторону ухудшения, – эхом повторила Саша. – Знаешь, звучит глупо, но я правда тронута. Может, ты это уже и понял, но я ведь сложный человек, признаю. И понимаю людей, которые хотят меня удавить – я порой тоже хочу придушить себя. Я взбалмошная, я люблю управлять людьми. Я люблю, чтобы всё было так, как хочу этого я. И хоть ты меня мало знаешь, обычно, такого объёма знакомства со мной хватает, чтобы человек отшатнулся от меня. Но не ты. И за это я тебе признательна, – она допила чашку. – Как жаль, что мы не сможем начать встречаться.

Раньше бы я вскочил со стула и сказал: «Почему? Почему нет? Мы ведь оба свободны, ты мне интересна, я тебе интересен, так почему нет?!» Но сейчас понимаю ответ: «Мы друг другу интересны, вот только этот интерес носит дружественный характер. А я, к тому же, не могу попросту полюбить человека. Любить девушку – ужасное бремя, тяжёлое, которое я на себя взвалить попросту не могу».

Разговор подошёл к концу, и Саша стала собираться. Когда она одевалась и раскладывала вещи по местам, мне на телефон пришло сообщение от группы литературного клуба, где Алексей звал всех в поход кино. Завтра, рано утром, на Краснопресненской, на новых «Богатырей». Серьёзно, кто на них вообще ходит? И вообще, из-за таких, как я, «Богатырей» всё ещё снимают. Я себя корю за существование вторых «Смурфиков», ведь ходил однажды с одноклассницами на первых. Фильм был абсолютно убогим, но всё-таки кассу собрал.

Недолго думая, я написал Алексею в личные сообщения, где уведомил, что пойду, а также спросил, почему так внезапно всё вышло, и кто вообще пойдёт. Сказал, что пока согласны идти только он, Виктор и Елена. Неплохо. Нравится компания – меньше народу, больше кислорода. Плюс, к ним троим я привязан особенно – они являются костяком группы, поэтому считаю их отцами-основателями. А себя – самым близким к ним. Наивно так считать, но верят же люди в богов?

Посетовал, что вот вроде как-то жил себе, жил, а тут оказывается, что уже завтра такое мероприятие. Я-то привык, чтобы о мероприятиях становилось известно хотя бы за неделю. Это не обвинение, а просто я не привык, чтобы ситуация резко менялась.

В любом случае, я планировал пойти несмотря ни на что.

Я ещё не знал, что тот день снова поставит под угрозу мой привычный распорядок бытия.

***

На Краснопресненскую я приехал рано. Настолько рано, что, увидев Виктора, удивился – я-то надеялся приехать самым первым. Я зевнул. Всю ночь доделывал одно домашнее задание (пустяковое дело, но формально для допуска к экзамену сделать надо было), а потом дописывал сценарий. Получилось неплохо, и уже в четвёртом часу скинул домашнее задание преподавателю, а сценарий – Лёше. Убедился, что не перепутал, лёг спать, и почти сразу прозвенел будильник. И вот, я тут.

– Здравствуй, Виктор, – я направился к нему, и мы обменялись рукопожатиями. Он так же поприветствовал меня по имени. – Как поживаешь?

– Терпимо, – Виктор стал складывать свои большие наушники и убирать в свою сумку. – Сессия близко так-то.

– Все только о ней и говорят, – у меня от разговоров о сессии внутри группы уже давно болела голова. – Неужели нет никаких других тем для обсуждения, в самом деле? Я понимаю, что мы студенты, но наш мир ограничен только учёбой, что ли?

– Может, и нет, но без сданной сессии всё остальное смысла делать не будет, – сказал Виктор.

– Скажи это ребятам моего потока, некоторые из которых ещё не закрыли первый семестр, а потом мне что-то говори, – улыбнулся я. – Они-то живут наиболее весёлым образом: тусовки, гулянки…

– И тебя это расстраивает? – Виктор испытующе взглянул на меня.

– Только если иногда, – сказал я. – Меня текущий я абсолютно устраивает, и меняться я не желаю. Мне хорошо в тех границах, которые я сам для себя определил. Я себе нравлюсь таким, какой я есть.

– У меня ощущение, что я уже слышал такой монолог, – Виктор хмыкнул. – Да, точно, слышал. Любишь ты делать отсылки на Оре…

– Да-да-да, – я прервал его. – Не говори, а то я начну ещё сильнее ассоциировать себя с… Кстати, а кто ещё будет? Лёша говорил про тебя и Лену.

– Эмма должна быть, но она подъедет только после кино.

– Тогда какой смысл приезжать? – удивился я. И тут мне на плечо легла рука, и голос Лёши раздался над моим левым ухом:

– Ты точно думаешь, что мы будем только смотреть кино? Экий ты смешной, Секретарь!

Я снял руку с плеча, и мы с Виктором поприветствовали Лёшу. Я пытался спросить у Лёши, почему он не назвал меня по имени, но тот меня не слушал, а после обмена рукопожатий заговорил:

– Я вообще планировал это давно, ребята. Эмма и Лена не возражают, так что мы после кино зайдём выпьем, потом завалимся в антикафе, зарубимся в настолочки, а там видно будет.

Тут я насторожился. Если меня чему и научила жизнь, так это тому, что нельзя ни в коем случае напиваться. Вообще.

– Выпить? – насторожился я. – Нет, я так-то всегда за такое времяпрепровождение, но…

– Хм, точно, как я мог забыть. – Лёша почесал затылок. – Ты же был в том инциденте в прошлом семестре.

– Что за… Ааа, точно, вспомнил, – я уже и забыл, что когда-то в моей группе был Андрей Булочкин, и что он совратил Валю. Об этом, кажется, забыла сама Валя. Все попросту делали вид, что никакого Булочкина никогда не было. И я в том числе. – Ну, нет, не то, чтобы я намекаю на то, что всё пойдёт наперекосяк.

– Да ладно тебе, всё будет ништяк! – сказал Лёша и показал большой палец. – Зайдём в условный «Бургер Кинг» и возьмём там по стакану пива. От одного стакана хуже никому не будет, а так хоть новый год отметим.

– Да говорю, я не против никогда был, я просто, ну, настороженный. Сами понимаете, обжёгшись на молоке, дую на воду.

Словом, я смог их убедить, что не стоит такое сильное значение придавать моим словам. Уже неплохо.

– И вообще, нас ждёт сегодня очень много ходьбы, – предупредил меня Виктор. – Лена же.

– О, да! – Лёша с жаром закивал. – Лена – она такая. Выносливая очень. Даже я не такой выносливый, как она.

– Если ты хотел, чтобы это прозвучало двусмысленно, то получилось так себе, – сказал я.

– А кто сказал, что я хотел? – Лёша улыбнулся. – Может, действительно я подразумеваю оба значения, хмм? – он пихнул меня в плечо. Я смутился. – Так-то я в первую очередь подразумеваю, что она обожает прогулки. Так что, Секретарь, любишь кататься – люби и саночки возить. В нашем случае – люби гулять. Много гулять. Ужасно много гулять. Настолько много, чтобы ноги отваливались.

– Ты его смущаешь, Лёша, – Виктор включил резонёра. – Не слушай его, Лёшу порой иногда заносит. Но про Лену он сказал всё так, гуляет она много. А раз мы сегодня будем гулять, то, поверь мне, километров десять мы точно прошагаем. Зато смогу спокойно выполнить норму в десять тысяч шагов.

Скоро подъехала Лена (без Пети – похоже, тот уже стал историей, и хвала богам), и с её объявлением, все собрались, и можно было выдвигаться. Лена и Лёша шли впереди, заведя между собой непринуждённый разговор, чуть позади них шёл Вик, всё ещё оставаясь легитимным собеседником их разговора. Я же был вынужден идти позади, оставаясь лишь слушателем. Хотел ли я принимать полноценное участие в разговоре? Конечно. Что мне мешало? Моя стеснительность? Допускаю. Я просто не могу, знаете, прервать человека на полуслове для своей ремарки. Для начала. Надо эту ремарку заиметь, нужно иметь что сказать, а уже потом возникать и мешать серьёзным тётям и дядям разговаривать. А все-таки Лена и Лёша были явно людьми другого уровня, чем я. И хотя они, в отличие от некоторых людей параллельной группы (смотрим на Протопопова), не занимались Саморазвитием, Самосовершенствованием и Духовном Обогащении в самом мерзком значении слов, для них концепция обучения собственного духа была очень близка их натуре. Может, однако, они изначально содержали в себе этот запал, который отделял их от других людей. А, может, и нет никакого запала. Может, я копаю слишком глубоко.

Но я смотрю на Лену. Я смотрю на её профиль, начинаю отмечать некоторые недостатки её лица. Если долго вглядываться, то можно заметить, что лицо чуть квадратное, подбородок более-менее представляет собой ровную линию. Но меня это не волнует. Лена остаётся всё ещё красивой девушкой, о которой я все ещё не смею мечтать. Я могу стремиться к ней, и никогда её не достигнуть. Между нами есть пропасть, и эту пропасть с наскока не преодолеть. Я всё ещё плохо знаю её, всё ещё имею крайне опосредованное представление о ней. Всё, что мне остаётся – это наблюдать. Ждать, наблюдать, слушать и внимать. Искать трещины. Уподобиться Миронову, если уж я хочу стать охотником. Вот только что я за охотник? Так, небольшой кобель чихуахуа, который возжелал огромную породистую немецкую овчарку, не более того. Ну или тогда уж суку золотистого ретривера, мне из всех пород собак нравится больше всего именно эта порода. Ещё таксы нравятся. Таксы выглядят занятными. Если мне однажды предложат завести таксу, назову её Соболем. Или Саблей.

Уже на поверхности я обнаружил зимний пейзаж: снег лежал и явно не собирался сходить, стоял лёгкий мороз, а среди туч отчётливо просматривалось жёлтое пятно солнца. Я бросил взгляд на зоопарк – однажды я тут гулял после жуткого снегопада с одноклассниками. Никогда не забуду зрелище пустынного зоопарка, где нет никого, кроме меня и моих одноклассников. Увы, тот момент уже не вернуть. Но я могу попытаться: дождусь нового снегопада и позову в зоопарк кого-нибудь.

Уже в кинотеатре мы разделились – я отправился в уборную, а остальные нашли себе место, где сидели в ожидании сеанса. Чем дольше я находился в этом кинотеатре, тем больше он меня бесил: стены размалёваны типа кадрами из разных типа популярных и типа культовых фильмов, какая-то странная пост-ирония над собственной низостью предназначения, какие-то безвкусные афиши, существующие для демонстрации высокого вкуса и молодёжности бытия. Чем дольше я тут нахожусь, тем больше хочу сбежать. Тем больше я хочу отказаться от идеи приблизиться к Лене. Тем больше я хочу отказаться от статуса члена литературного клуба.

Кабинка оказалась вообще каким-то смехом и грехом: тесное помещение, где я едва смог уместиться, на меня взирала Родина-Мать, которая зовёт. Такое ощущение, что она тут нужна, чтобы следить за тем, чтобы я не промахнулся мимо унитаза. Кто вообще додумался нарисовать на стене Родину-Мать? Это чья-то смешная шутка, да? Очень смешная, я сейчас описаюсь от смеха.

Вернувшись, я пожаловался народу на местный дизайн, а также отдельно пожаловался на Родину-Мать. Те восприняли эту жалобу с улыбкой.

– Тебе тут не нравится, да? – спросила Лена.

– Я бы сказал, что меня это место раздражает, – сказал я. – Моднявое такое, знаете ли. Демонстративно молодёжное. Я ведь пока искал уборную, на второй этаж забрёл, там вообще какой-то финиш. Мне и тут, внизу нравится.

– Там всего лишь бар и место для развлечения, – сказал Лёша. – Тебе всё это настолько претит?

– Я бы сказал, что меня просто очень многое раздражает, – сказал я. – Серьёзно, почему «Богатыри»?

– А почему нет? – улыбнулся Лёша. – Вообще фигня, но зато прикольная, мозг не напрягается, для зимы самое то.

– Вообще-то мне самой эта идея не нравится. Но Лёша сказал, а отказать ему сложно. Да и я сама хочу развеяться.

– Но почему именно «Богатыри»? – упирался я. – Может, вы тут все – тайные фанаты? Извините, но я не хочу в вашу странную секту, мне нравятся только второй и третий, которые про Добрыню и Илью. Алёша вообще меня всегда бесил.

– Эй, – сказал Алексей.

– Тьфу ты, я не про тебя, – я нервно рассмеялся. – Но вообще, Алёша всегда шумный и туповатый.

– Прямо как ты, – Лена не упустила возможности поддеть своего друга и пихнула его локтем в бок. – У вас даже одно лицо: оба блондинчика и у обоих выражение лиц как у валенок.

– Не ценишь ты меня, Лена, – Лёша вздохнул. – Вик, ну ты-то что-нибудь скажи?

– В словах Лены есть для истины, – сказал Виктор. – Как минимум вы оба блондины.

– «Как минимум»?! Может ты что скажешь, господин Секретарь?

– Почему ты не обращаешься ко мне по имени? Вообще-то оно у меня есть…

Но меня никто не слышал – Лена заметила, что дверь в зал открылась, и пришлось отправиться туда. Сели на свои места. Ещё немного пикировок между Алексеем и Еленой, и скоро свет в зале показ – кино начинается.

После сеанса я вот что сказал:

– Знаете, всё могло быть явно хуже. То есть, я слышал много отрицательных отзывов про последних «Богатырей», но конкретно этот… Ну, он тупой и простой как валенок…

– Как Алёша… – припомнила прошлый разговор Елена.

– И вся эта дихотомия Льда и Огня раскрыта не до конца, – говорил я. – Я не прошу чего-то уровня «Песни Льда и Огня», ей богу, но почему за Лёд отвечает Дед Мороз, а за Огонь – египетская фараонша. «Фараонша» – так же говорят? «Фараониха»? «Фараонесса»?

– Она в сюжете была принцессой, – подсказал мне Виктор.

– И вообще, природа и баланс так не работают, – возмущался я. – И что за идиотский план? Ну, пара шуток была смешной. Хм… Я уже забыл, о чём был фильм. Эстетика египетская – это хорошо. Люблю египетскую эстетику.

Особенно люблю героинь, облачённых в подобие египетских одеяний: темнокожих красоток в белых туниках и с золотыми украшениями по всему телу. Тут с этим был более-менее порядок. Кажется.

– Ой, да вы слишком серьёзные, – сказал Лёша.

– Мы не серьёзные, мы просто литературный клуб, мы ищем чушь и ахинею там, где они есть, и там, где, по общему мнению, их быть не может.

Раз такое дело, Лена, давай ты переоденешься в красную рубашку? Я бы с удовольствием посмотрел и на то, как ты переодеваешься, и на красную рубашку на тебе. Ещё бы в идеале, кстати, иметь под красной рубашкой красное нижнее бельё. Кружевное или просто узорчатое. И какую-нибудь ещё такую рубашку надо, чтобы приходилось держать одну пуговицу расстёгнутой. Сверху, желательно.

– Шутку понял, – сказал я вслух, однако Лена меня не услышала – она уже болтала о чём-то своём с Алексеем.

На улице же мы вернулись к метро, где и забрали Эмму. Почему-то только сейчас у меня возникло жуткое желание спросить у неё, почему у неё такое имя, но решил, что это будет несколько невежливо. Очень невежливо. В конце концов, много чудных родителей в наше время. И хорошо если они называют своих дочек Снежанами, чай, найдётся парень, который без ума от этого имени. А где найти парня, который тащится от имени «Эмма»? Ну, если это имя навевает сладкие воспоминания об Эмме Уотсон. Хм. Вот же этот парень – это тот парень, которого ты только что не обняла, Эмма Нечаева! Да, ты думаешь, я проигнорировал тот факт, что ты обнялась с Леной, Лёшей и Виком, но не обняла меня? Я, между прочим, учусь в твоей параллельной группе, так что где моё уважение, чтобы вас всех?

Я делаю вздох и выгоняю из головы посторонние мысли. Ничего, ничего. Я уже смирился с собственным положением. Я уже понял, что я – необнимабельный. Кто это такие? Вот есть термин «нерукопожатный» – то есть, тот, кому бы вы руку не пожали, то есть, тот, чьё существование вы хотите признать несущественным. «Необнимабельный» – слово похожего смысла, но иной коннотации: если нерукопожатность – это ближе к солидарности с политической ориентацией в первую очередь и жизненной позицией во вторую, то необнимабельность – про именно что восприятие противоположным полом как объекта вожделения, потенциального самца для случки и прочие эротико-социокультурные аспекты человеческих взаимоотношений. Короче, женщины кого попало не обнимают, а обнимают конкретных парней, причём этих конкретных, обнимабельных, парней обнимают почти все девушки без исключения. То есть если вы видите, как какая-то девушка обнимает одного парня, будьте уверены, что другая девушка, знающая этого парня, будет его обнимать, не потому что они хорошие подруги, а потому что он обнимабельный. Для примера, приснопамятный Протопопов Виталий, которого обнимают почти все девушки нашего «дружного потока». Особенно рада ему Алина и Таня… Причём даже те девушки, которые его знают плохо. (Разумеется, в данном дискурсе я не касаюсь Снежаны – она выше любой социальной иерархии.) В нашей группе это, разумеется, Дмитрий Миронов, который своими чарами возвращает на свою сторону даже подруг Тани, которые во времена оные открестились от него. В литературном клубе обнимабельный парень (он же главный альфа-самец) – это Алексей Ферзёв. В меньшей степени Виктор Одинцов. Он скорее больше подкупает своей аурой доброго тихони. Был бы он героем отоме-гаремника, он был бы бисёненом в очках… а, он и так в очках, да ещё и симпатичный.

Мой внутренний демон, выглядящий и говорящий как покусанный Мефистофелем Дмитрий Миронов, заговорил:

– Обнимашки, да? Слишком много чести этому простому жесту, мой юный друг. Кому до них вообще есть дело? Никому. Это просто лишь действие, жест, проявление дружелюбных отношений. Соприкосновение двух тел. Кратковременная, ни к чему не обязывающая интимность. В этом нет ничего такого для тех, кто нормальный, для тех, кто не такой как ты, друг мой. Увы, ты у нас особенный. Поэтому тебя и не обнимают – ты выглядишь как скучный человечек, чьи руки могут только лишь похабно лапать, срывая одежду во время попытки изнасилования. Подпускать тебя близко – всё равно что заходить в клетку к голодному медведю-извращенцу. Все видят тебя насквозь, все понят твой грех. Каждый из них догадывается о тебе. Каждый из них видит тебя насквозь и смеются над твоими нелепыми мыслишками. Нет более весёлого зрелища, чем жалкий неудачник, делающий вид, будто это всё его не волнует. А ты именно что такой вот неудачник, и любому это очевидно. Поэтому тебя никто и не обнимает. Поэтому тебе не уйти ответственности. Карма будет каждый день терзать тебя, припоминая тебе все твои прегрешения.

Прости, Дмитрий, но тебя куда-то явно занесло не в ту степь. Что ещё за карма? С чего ты это взял?

– То есть, тебя цепляет только пункт про карму? То есть, ты не будешь отрицать, что ты страдаешь от того, что к тебе не прикасаются? Что тебя считают скучным? Неинтересным? Ненужным?

Я ухожу от ответа. Дмитрий смеётся надо мной, потешается надо мной, даже отсутствуя. От голоса совести никуда не деться.

Я просто хочу обнимашек. Я многого прошу?

– Многого. Ужасно много. Ты требуешь невозможного – полюбить тебя, хотя бы на секунду увидеть в тебе мужчину.

Это же просто обнимашки? Неужели я прошу так много? Чего я хочу?

Я хочу тепла человеческих отношений. Я хочу…

Чего-то… другого…

– … ты с нами? – меня трясут за плечо.

Я обнаруживаю себя, бредущим понуро по тротуару в конце процессии литературного клуба. Меня за плечо трясёт Алексей. По другую руку нахожу Виктора. Две девушки идут впереди, не обращая на нас внимания.

– С вами, – сказал я. – Определённо.

– Ты последние две-три минуты не реагировал на нас, а просто шёл за нами, – сказал Виктор. – Чудо, что ты смог перейти дорогу и не пострадать. Всё хорошо?

– Определённо, – повторил я. – Задумался просто. Очень крепко задумался. У меня такое бывает, в этом нет ничего страшного.

Я просто продолжаю искать своё место в жизни, но так и не нахожу его. Я просто хочу понять, кто я такой.

– Главное, чтобы ты ни во что не врезался, – сказал Лёша. – Мы скоро дойдём до «Бургер Кинга», там и выпьем. Ты же помнишь про эту часть, да? Не боись, один стакан пива, от него даже школьники не окосеют.

– Это ещё какие школьники, – сказал я.

– Во, ты шутишь, уже хорошо! – Лёша похлопал меня по плечу. – Отлично же! А о чём хоть думал?

– Да так, вспомнил, знаете, одну шутку, может видели: где парень рассказывает, как пошёл на день бесплатных обнимашек, подходит к девушке с плакатом «Обними меня», а она ему такая «Молодой человек, это не для вас написано».

Иносказательно, но, может, они поймут намёк.

Видимо, нет. Убедившись, что со мной всё в порядке, они оставили меня позади и вырвались вперёд. Окончание фразы я уже говорил им в спину.

***

В тепле ресторана быстрого питания меня разморило: после промозглой и холодной улицы, всегда приятно оказаться в тепле. Особенно когда перед тобой – пара горячих бургеров и большой стакан с пивом.

– Ну что, – Лёша взял в руки стакан и поднял его в воздух, – с наступающим нас!

Мы повторили его тост, чокнулись и отхлебнули. Холодное и горькое. Почему люди вообще любят алкоголь? Никогда этого не понимал. Вроде бы уже двадцать лет, а мышление на уровне школьника, который впервые лизнул пиво – вроде бы все говорят, как это клёво, а когда попробовал сам, не понимаешь, почему все нахваливают.

– А теперь, к делу, – Алексей достал из своего рюкзака кипу бумаг, в которых я с некоторым ужасом обнаружил свой же сценарий. Он уже был исписан карандашом вдоль и поперёк.

– Правки, что ли? – спросил я.

– Нет, просто пометки, чтобы самому понимать, что где и как будет, – успокоил меня Лёша. – Примерные наброски, кого из клуба я желаю видеть в каких ролях. Ты от роли не отвертишься! Я, кажется, даже понял, кого из этих персонажей ты списал с себя.

– Главного героя? – Лена взяла в руки сценарий. – Вообще впервые вижу этот сценарий. Мне Лёша кидал первый вариант, а позднюю версию еще нет.

– Главный герой же не списан с тебя? – Эмма смотрела мне в глаза.

– Вообще-то нет, что за инсинуации? – я отмахнулся от неё.

– О, и вправду нет, – сказала Елена. – Местный протагонист слишком хорош.

Лучше бы вы все молчали, право слово. Я потянулся, чтобы отобрать у Елены мой сценарий, но та увернулась от моей руки и продолжила читать.

– Я боялась, что будут постельные сцены, – закончив читать первые несколько страниц, она пролистала остальные и передала листы Эмме. – Вроде бы их нет. Даже поцелуев и объятий нет.

– Конечно, их нет, кто я такой, чтобы их вставлять? – меня всё больше и больше раздражало, что меня тут ни во что не держат. – Во-первых, сюжет вообще не об этом. Во-вторых, такое бы попросту не пустили на большую сцену.

– А, всё-таки ты планировал их вставить, но остановился, – сказала Елена. – Хорошо, что ты внял голосу разума.

Мне это надоедает всё больше и больше.

– Если вы считаете, что вот такое подтрунивание надо мной – это смешно, то пересмотрите свои приоритеты, – не выдержал и сказал я. – Я пытался, сложил в это свою душу, старался ради вас всех. А что вы вообще сделали, а? Вы мне помогали писать? Вы давали мне какие-то жизненные советы?

– Я, вообще-то, с Лёшей на пару организовала всё это, – взъелась Елена. – Поэтому не обвиняй меня в том, что я ничего не делала.

– Твой аргумент не прокатывает, мы тут не достижениями меряемся, – Эмма скрестила руки на груди.

– Вы просто издеваетесь надо мной, – я допил пиво залпом. – Игнорируете, смеётесь надо мной. Смейтесь, смейтесь. Небось, вы это всё вообще организовали для четверых, а остальных пригласили для проформы, а я, дурак, поверил вам и попёрся за вами. Если вы так хотите от меня избавиться, прямо бы сказали: «Прости, мужик, но это закрытая вечеринка, поэтому оставайся дома». Я бы сказал «ну вы и уроды», но послушался бы. Я не люблю быть пятым колесом в телеге… Ха, иронично, нас тут как раз пятеро.

Я видел, как Лена уже открыла рот, чтобы мне что-то сказать, но сидевший во главе стола Лёша выставил руку, призывая её к молчанию. Он покачал головой и сказал:

– Не говори, ты только хуже сделаешь. Девчата, тут я полностью на его стороне. Вы сейчас себя повели крайне некрасиво. Если бы вы знали, сколько ночей мы с ним обсуждали сценарий, как он предлагал разные идеи и правки, как мы отметали идеи друг друга. Чтобы вы знали, Тошик мне предлагал вставить одну-две пошлые сцены. Говорил, что секс продаётся. Я и ему говорил, что, может, хотя бы поцелуй? А он говорил, что это не соответствует задумке. И я уж говорю о том, что вы… – Алексей стал тщательно выбирать слова. – Что он вам сделал такого, чтобы вы над ним потешались?

– Да не потешались мы, – сказала Лена. – Я думала, ему это нравится.

– И вообще мы же любя, – продолжила Эмма.

– От этого вашего «любя» у меня самооценка упала, – сказал я. – Не надо так. Лучше просто ведите себя искренне. Или не слушайте моё ворчание, так лучше будет.

Я просто хочу быть с вами друзьями. Я просто хочу почувствовать тепло человеческих отношений. Неужели я так много прошу?

– Но, пожалуйста, не надо показного дружелюбия, – сказал я. – Будьте самими собой. Не какими-то язвительными героинями. Не приторно-сладкими, которым сказали общаться с человеком, и они общаются. Будьте самими собой. Я ведь всю свою жизнь просто ищу чего-то…

К счастью, уже после перекуса, мы вышли в приподнятом настроении. Я всё ещё считаю, что девушки общались со мной, потому что им было велено сделать мне хорошо, но я уже слишком устал. Обмануть меня несложно, я сам обманываться рад.

Искренность, что-то настоящее – все эти термины лишь выражают одно и то же стремление, присущее каждому человеку. Стремление понять другого, стремление заглянуть в душу другому, стремление раскрыться и понять, что лежит за пределами собственного ощущения мира. Понять, какое место занимаешь ты в этом мире, и найти самого себя.

– Ты же не хочешь меня выбросить из окна? – спросил я Эмму, когда она оказалась рядом со мной.

– То есть?

– На позапрошлой встрече, когда мы обсуждали «Грозовой перевал», ты сказала, что хочешь меня выбросить из окна или что-то такое в этом духе. Ты меня действительно так сильно ненавидишь?

– Нет, конечно, – Эмма хмыкнула. – Если бы ненавидела, я бы с тобой даже не общалась. Я просто шутила, шутила. Не воспринимай всё так близко к сердцу… Если подумать, я ведь тебя сегодня не обняла при приветствии.

– Есть такое, – согласился я, надеясь на то, что она исправит этот недочёт. Но, конечно же, она так не поступила. – Но я просто не могу не воспринимать всё слишком близко к сердцу.

– Тяжело тебе живётся с таким подходом.

– Увы. И с этим ничего не поделать.

Мы шли на Арбат. Начал идти снег. Темнеет. Включились ночные огни, а также праздничные гирлянды. На какой-то краткий миг, я уверовал в дух нового года, но лишь на краткий миг, лишь ненадолго я уловил это ощущение, которое овладело каждым из нас. Лишь на секунду я смог обрести свет в наших руках, что освещает… Что же он освещает? Наши сердца?

– Надо погулять по Никольской улице, – сказала Лена. – Вы видели, какое там освещение сделали?

Все радостно угукнули. Только я один был в полном неведении того, о чём говорила Лена. А потом припомнил теленовости. Да, действительно, по ним рассказывали, как красиво украсили Никольскую улицу.

Следующие несколько минут каждый из присутствовавших вспоминал, как и с кем они в первый раз на Никольской. Серьёзно, у вас других тем для обсуждения нет? Вы смеётесь надо мной? И не смотрите на меня, я знаю, что вы хотите услышать, как я скажу «а я там не был», не дождётесь. Может, вы и пытаетесь изображать дружелюбие, но меня не провести.

Мазохистское танго продолжается. Я кружусь в сумасшедшем танце, где по одну сторону – мои сомнения, а по другую – люди. Я не доверяю людям, потому что сам не могу быть искренним, сам не могу верить им. Я не могу просто раскрыть им душу, потому что понимаю – мне с ними ещё жить и жить. Каждое моё слово для них – очередной компромат на меня, любое моё слово будет использовано против меня. Поверишь в дружбу – и тебя предадут. Поверишь во влюблённость – и тебя растопчут в тот же миг. Я танцую танец недоверия, я отбиваюсь словами, лишь иногда проявляя свою истинную натуру одинокого человека. Кто я в их глазах? Кто они в моих глазах?

Они – мой клуб. Они – литературный клуб. Они – олицетворение того, о чём я мечтал. Они – мои…

Товарищи. Друзья. Я хочу быть с ними. Несмотря ни на что.

– Я хочу доверять вам, – тихо сказал я.

– Доверяй, – рядом со мной оказалась Елена. – Мы тебе верим. И ты поверь нам. Мы тебя уважаем, просто наша любовь может иметь странную форму. Можешь спокойно открыться нам, мы тебя не бросим и не предадим. Мы будем рядом. Мы ведь литературный клуб.

Она положила руку на моё плечо. Мы остановились. Остальные трое прошли вперёд, не заметив нашей остановки. Шум большого города исчез. Я боязливо коснулся её руки своей. Её кисть была тёплой, а моя – холодной. Она не одёрнула руку, позволив мне хоть немного согреть руку, уже позабывшую со времён ноября тепло человеческого тела.

– Так почему ты так проявляла своё уважение ко мне? – я избежал формулировки «свою любовь ко мне». Ведь понимал, что «любовь» – слишком сильное слово.

– Я иначе не умею. А над тобой весело потешаться. Ты такой обаятельный и смешной.

– Мне больно, вообще-то, – я почувствовал, как Елена убирает руку с плеча и отправилась дальше. – Я ощущаю себя ненужным, объектом насмешек. Я ещё не настолько ожесточился, чтобы это просто игнорировать.

Ответом мне была странная улыбка Елены. Я повидал за последние полтора года множество улыбок, но иногда я просто не понимаю их. Я теряюсь в догадках и отказываюсь понимать, что же такое – улыбка. Проявление чего? Потаённых желаний? Я задаю бесчисленное множество вопросов, на которые не нахожу ответов, на которые ответ мне должен дать кто-то другой. Вот и сейчас, что ты скрываешь, Елена? Что именно ты хочешь мне сказать?

– Ты не ненужный, – только и сказала она.

***

Мы пришли в антикафе, где началась история литературного клуба. Круг замкнулся – и именно здесь развернётся окончание истории первого семестра деятельности литературного клуба. Именно здесь мы продолжим отмечать новый год.

И именно здесь всё пойдёт наперекосяк.

Сев в отдельную комнату антикафе, мы потянулись за настольными играми, но, немного посмотрев в них, убедились, что играть в них слишком утомительно. Именно тогда Алексей и предложил сыграть в «правду или действие». Я сразу же приободрился – ещё никогда я не участвовал в этой забаве, хотя наслышан о ней много. Так же, это шанс услышать друг о друге что-то новое. Шанс открыться друг другу.

Вопросы отличались, в целом, безобидностью, хотя Алексея явно всё клонило в сторону пошлостей. Так, однажды он прямо спросил у Эммы, каким мужским актёрам она бы дала. Она, недолго думая, залезла в телефон и показала актёров, игравших в Кингсмене. Если бы я их ещё знал… Хотя согласен, этот в очках ничего так. Был бы женщиной, наверное, тоже нравился бы. Время от времени мне выпадала очередь отвечать на вопросы, но вопросы были, в целом, нейтральными. Алексей рассказал о том, как однажды избил свою младшую сестру. Да, всё-таки аниме бессовестно врёт об отношениях между старшими братьями и младшими сестричками, кто бы мог подумать? Я же, до поры до времени, так же старался не выбираться за рамки приличия.

В какой-то момент меня в рамках этой игры почему-то спросили про Библию:

– Вот ты бы хотел прочитать Библию? – спросила меня Эмма.

Можно было спросить у меня что угодно: мои три параметра, наличие или отсутствие девушки, сексуального опыта, какие на мне сегодня труселя. Но вместо этого она выбрала самый странный вопрос. Впрочем, ответ на него у меня есть:

– Хотел бы. Как минимум ради общего развития прочитать надо. Библия, как и любая более-менее известная священная книга любой религии, есть свод правил поведения в обществе, оформленная в виде мифа о сотворении мира, божественном вмешательстве. С таким же успехом наши предки могли бы молиться на какой-нибудь «Домострой» – не знаю, почему я вспомнил эту книгу, заранее приношу извинения за такую аналогию. То есть, мы же не будем на полном серьёзе утверждать, что в «Домострое» написана истина в последней инстанции? Так и в Библии тоже ничего подобного нет. Это сборник мифов конкретного народа, который стал невероятно популярен. Религия – просто одна из областей человеческой культуры, и потому её изучение – это в первую очередь духовное обогащение, но уж никак не поиск смысл жизни в вере.

Если вопросы были относительно адекватными, то действия же с самого начала отличались каким-то повышенным уровнем безумия. Сначала Лёша послал Лену на карачках ползти к стойке и заказать кофе. Обратно она вернулась шагом, но, оказалось, Лёша подразумевал, чтобы она и обратно шла на корточках. Потом мне было велено пойти в ванную и намочить голову. Это действие было скорее идиотским, чем странным, зато оно не требовало ничего такого. В какой-то момент Лёша приказал Лене «быть его рабыней», и тут я обрадовался – я бы с удовольствием отдал такой же приказ, вот только мне не хватило совести для этого. Да и всё ограничилось тем, что Лена звала Лёшу «господином». Она вообще знает, что значит быть горничной? Кобаяси на тебя нет, она бы научила тебя быть правильной горничной!

Ряд действий был завязан на другой компании, которая сидела в комнате напротив. То Лёша, то Лена посылали друг друга или Эмму с Виктором к ним (меня к ним не засылали, поняв, что с незнакомыми я плохо лажу) и загадывали то сказать что-то, то похлопать кого-то по плечу, то даже обнять. В какой-то момент оттуда пришёл парень, которому чаще всего от нас доставалось.

– Я вижу, у вас тут весело, – растягивая гласные и изображая скуку на лице, сказал он.

Я посмотрел на него. Невысокий, с чёрными волосами, зачёсанными в чёлку как у эмо середины нулевых. Выражение лица было как у избалованного кота. На лице была улыбка – кривая усмешка человека, который от скуки хотел уже застрелиться, но который увидел смысл жизни. Декаданс как он есть. Не хватает только скорбного прикида с символикой «Май Кемикал Романс» или что было популярно у эмо нулевых?

– Ничего, что мы к вам пристаём? – спросил Лёша.

– Нет-нет, в самый раз, – «эмо» взял стул и, недолго думая, сел, вклинившись между Эммой и Леной. – А то у меня там совсем всё тухло стало. Мои девчата, знаете ли, отличные, вот только… Меня скоро начнёт тошнить от скуки. А вы тут играете во что-то весёлое, – пауза. – Гай. Зовут меня так, – и он протянул руку Алексею.

– Лёша, – сказал он. – А моих друзей зовут Виктор и…

– Мне это неинтересно, – отмахнулся Гай. – А вас как зовут, девчата? А то ты меня обняла, а я даже не знаю твоего имени, Карамелька.

У меня остро зачесались кулаки. Эта самодовольная рожа уже просит кирпича. Я посмотрел на Виктора, главный голос разума. Тот же уткнулся в телефон. Лишь мельком я увидел, что он пишет сообщение Лёше.

«Карамелька» была Леной – у неё действительно были волосы нежно-каштанового цвета, как у варёной сгущёнки, пожалуй. Так представилась. Следом и Эмма представилась.

– Какие красивые имена, – протянул Гай. – Мне нравится.

Он не успел ничего сказать, как к нашему столу подошли две девушки. Низенькие и миниатюрные, они были очень милыми и сексуальными. У одной были ярко красные волосы, а у другой – ярко фиолетовые.

– Гай, ну куда ты пропал, – они вдвоём обступили его и стали лениво тянуть его за края его вызывающе красной рубашки. Тот лишь смеялся.

– Простите, девочки, но тут веселее, – он с удовольствием подставлялся под игривые движения своих девушек, которые влекли его к себе.

– Но там же мы, – простонала одна из подошедших девушек. – Неужели ты бросишь всех нас?

– Да я сколько с вами провожу времени, дайте мне хоть чуть-чуть отдохнуть, – рассмеялся Гай.

– Хорошо! – обе девушки одновременно фыркнули и, взяв стул, сели к нам. – Значит, мы теперь тут сидим.

– Ну, как хотите, – сказал Гай и обнял своих знакомых за плечи.

Я когда-то полагал Дмитрия Миронова героем гаремного аниме, но я ошибался. Вот он – истинный султан. Самодовольная ухмылка на лице Гая крайне красноречиво говорила о том, что он прекрасно знает о своей избранности, о своём величии. Обласканный женской любовью, он алчет того же, чего и я – чего-то иного. Чего-то другого.

Чего-то большего.

Постепенно вся его компания начинает перебираться за наш небольшой стол, а игра в «правду или действие» выходит из-под контроля. Пьянящее чувство единение, которое накатило на меня, когда мы начали играть и рассказывать друг другу истории своей жизни, делиться своими потаёнными страстями и желаниями, заменялось иным чувством – страхом. Гай окружил себя своим гаремом в числе восьмерых особ, и у всех их разноцветные волосы (кроме красноволосой и фиолетоволосой, была зелёноволосая, синеволосая, оранжевоволосая, жёлтоволосая, голубоволосая и беловолосая), а также приставив к себе двух парней (у них хоть волосы были обычного цвета). Должно быть, его телохранители.

О том, что земля полнится странными существами в обличии людей я знал всегда. О разных фриках, сумасшедших и прочих безумцах я слышал, конечно, но наивно полагал, что они существуют где-то далеко от меня и ко мне не имеют никакого отношения. Нет, я о своих тараканах знаю больше всех, и это уже не просто мелкие противные насекомые, а огромные мутировавшие твари, которым никакой постапокалипсис не страшен, они уже скоро создадут свою ядерную программу и покажут всему миру кузькину мать. И когда такие тараканы стучат туфлями по трибунам, угрожая стереть весь мир в труху, это особенно страшно, ведь эти тараканы стоят на двух лапках, а стучат всеми четырьмя. И в каждой лапке – по ботинку. Получается залихватское соло на ударных, по сравнению с которыми тот же Майк Портной выглядит как жалкий школьник.

Я уже в этом семестре встречал горе-пикапера в фастфудной и горе-астролога там же. А сейчас предо мной было что-то более опасное. Пикапер и астролог были никчёмны, но опасны. Эти же… Гай, его гарем и его телохранители были безумны, были не от мира сего. И, самое страшное, они не были никчёмны – они были чрезмерно опасны и абсолютно разумны в своём сумасшествии. Их мозговые процессы протекают настолько иначе, что нас уже можно причислять к двум разным видам.

Однажды один из этих парней должен был мне загадать правду или действие. Я выбрал по привычке правду.

– Хах, – на лице этого хмыря, похожего чем-то на вампира, появилась усмешка. – Смотри. Вот видишь своих товарищей, да? Представь, что у каждого из них мамочки – это сочные милфы. Похуй, что это не так, но в моём примере они все сексапильные ебабельные милфы, прям хоть сейчас в Браззерсе сниматься. Какую из них ты бы попытался трахнуть?

Внутренний Миронов крикнул: «Всех!» Заткнись, тут и без тебя тошно. Я посмотрел на своих товарищей. Раз такое дело… Я должен выбрать того, кого я могу не спровоцировать.

Но, увы, опьянённый атмосферой угара и кутежа, я стал думать головкой. В голову залезла простая мысль: выбирать надо из двух девушек, чтобы иметь возможность совершить такой любимый порнографией тройничок с мамой и дочкой. Так что ответ был очевиден.

– Лены, – выдал я, чувствуя, как краснею от смущения.

Алексей тяжело вздохнул. Он буквально говорил «Ой, дурак…» Я сам понял, что натворил. Надо было сказать «Лёши» или «Виктора», но…

– Нет, просто Виктора мне как-то жалко, – заговорил я, – с Лёшей связываться опасно. Эмму я вообще боюсь, так что…

– Учти, что только моя мама работает в МВД, – на лице Лены была убийственная улыбка – после таких обычно пускают пулю в лоб. – Я бы посмотрела на то, как ты к ней подкатываешь.

– Ты мог выбрать маму Лёши, но нет, идиота кусок, – пробормотала Эмма, будто прочитав мой голос разума. Заткнись, и без тебя тошно.

– Всё ещё не то, – подал голос Гай. – Тебе всю жизнь надо прожить, чтобы стать интересным. Но смеши меня дальше. Кувыркайся, паяц.

У меня перехватило дыхание от возмущения, и я тогда спросил у него:

– Да кто ты нахрен такой, чтобы мне тут возникать, сука?

– Кто я нахрен такой? – Гай лениво осмотрел свои ногти. – Да так. Обычный белорусский парнишка. Родился и жил в Беларуси. Там с ними всеми и познакомился.

Вот так вот, друзья. Если хотите себе гарем, вы должны быть либо обычным японским школьником, либо обычным белорусским школьником. Иначе никак.

– Мы всегда были очень дружной компанией со… своими интересами. Аниме-сходки, вписки, пьянки, гулянки – мы наслаждались жизнью, – он обнял сидевших рядом Эмму и Лену. – Жизнь нас разбросала по разным вузам разных городов, но мы всегда вместе. Многие учатся со мной в Москве. Так что… Вот кто я нахрен такой. А вот кто такой нахрен ты, я в душе не ебу. Можешь не утруждать ответами, мне настолько похуй, что я не могу об этом молчать.

Девушки лишь сейчас спихнули его руки со своих плеч. Неужели девушкам и в самом деле такие нравятся? Я бы сразу спихнул его руку и дал под дых.

Гай взял в руки бутылку, которой определялся следующий, кому надо загадывать. Он её крутанул. И та показала на Лену. Та выбрала действие.

– Отлично, – сказал он. – Тогда… Ты ведь рабыня Алексея? Теперь ты – моя рабыня, и посему ты должна слушать каждый мой приказ.

Лена нервно дёрнулась. Одно дело – Алексей, он безобидный. Другое дело – Гай. Это я прекрасно понимал. Алексей никогда не выходил за рамки достойного, лишь посылал Лену за кофе и лимонадом да требовал звать «хозяином». А вот Гай…

– Вынужден отказать, – сказал Лёша. – Она ведь моя рабыня.

– Мы играем в «правду или действие», – напомнил Гай. – Если она отказывается от действия, то всё это теряет весь свой хренов смысл, ведь так?

– Ладно! – Гай хлопнул в ладоши. – Раз вы там закончили выяснять отношения, то, Карамелька, вот тебе мой первый приказ: сходи-ка с моими девочками в нашу комнату и принеси кое-что, что там лежит.

Мой внутренний детектор тревог незамедлительно заверещал. Не иди туда, Лена! Не вздумай! Но та поднялась на ноги и вместе с синеволосой и голубоволосой отправилась в их изначальную комнату. Повисла неловкая пауза, и тогда я решил заговорить:

– Ладно, давайте после этого закругляться. Что скажешь, Лёша?

– Да ладно, вроде самое интересное начинается, – он достал свой телефон и странно ухмыльнулся – неужели атмосфера его окончательно опьянила?

– Я бы тоже пошёл, – согласился со мной Виктор. – Эмма?

– Куда вам спешить? – тут Гай развёл руками. – Мне и тут хорошо. Нам всем тут хорошо. Верно, ребята?

Его гарем с телохранителями радостно закивал. Эмма нервно взглянула на нас с Виктором.

Лена и две девушки вернулись с сумками, содержимое которых издало подозрительный стеклянный стук. Всё-таки опять всё закончится попойкой. Ну мать моя женщина. Я ведь грешил на Бургер Кинг, а удар пришёл, откуда не ждал. Нет, я точно не притронусь к выпивке. И как их пустили с выпивкой?..

Сумки были поставлены на стол, а потом Гай со своими дружками стали извлекать их содержимое. Очевидно, что там был алкоголь всех возможных видов и сортов.

– Я берёг это до кальянной и клуба… – лениво растягивая слова, сказал Гай. – Но вы мне нравитесь, ребята, – он взял бутылку вина и, недолго думая, откупорил её и разлил каждому по вину – бутылка от этого незамедлительно закончилась. – Ваше здоровье!

Он, его дружки и гарем незамедлительно выпили. Перед нами же стаканы так и оставались стоять. Я вообще боялся пить их содержимое.

– Ну что вы в самом деле… – от Гая не ускользнуло, что мы не приняли его дары. – Ладно, а как насчёт потом вместе пойти в кальянную? Отказ, увы, не принимается. Ну а потом в клубешник завалимся. Что скажете?

– А я за! – к моему ужасу, эта реплика принадлежала Лёше.

– Ты что, совсем крышей поехал?! – злобно зашипел я.

– Эй, Ничтожество, – раздался голос Гая – он явно обращался ко мне, – я тебе слова не давал. Сядь в угол и не возникай больше.

Гай взглянул на меня. В его глазах была только одна эмоция – презрение.

– Я тебе не Ничтожество, – прошипел я.

– Сядь в угол, шваль, – огрызнулся Гай, а после чего повернулся к Лене. – Карамелька, у меня к тебе два приказа.

– Я была уверена, что… – но тут Гай ласково приставил пальчик к её губкам и промурлыкал (звучало это жутко):

– Карамелька, твоё служение мне будет идти столько, сколько я захочу. А я хочу, чтобы ты была моей весь вечер и всю ночь.

Лена какое-то время подумала-подумала, а потом, к моему вящему ужасу, выпила стакан вина. Гай в ответ довольно рассмеялся и сказал:

– Хорошая девочка… А теперь два приказа: синими с себя этого свитер и выведи этого говнюка отсюда. У меня от одного его вида несварение желудка. А я ещё хочу сегодня нажраться в хлам. Приказ можешь выполнять в любом порядке.

И его худощавый палец указал на меня.

– Да кто ты нахрен такой, чтобы это решать, – взбеленился я. – Кусок говна, смазливый сучёныш…

– Закрой свою пасть, Ничтожество, у тебя даже сраного имени нет, у тебя никаких прав возникать нет, – Гай встал со своего трона и вперил в меня свой взгляд.

Елена застыла, недвижимая. Она покрутила головой и поняла то, что я понял уже давно – нас всех взяли в кольцо. Нас осадили, и теперь у нас нет иного выхода, кроме как сражаться за самих себя, за свою честь, за свою совесть.

Все замерли в ожидании развития событий. Обстановка обострилась, все нервы были вытянуты в тонкие струны, и казалось, что один неловкий вздох, и эти струны лопнут одна за другой. В этой ситуации только Лена теперь решала, куда дальше повернёт вся эта история.

– Я отказываюсь, – Лена подняла голову и взглянула в лицо Гая, после чего решительно поднялась на ноги и уже собралась было пойти к нам, вот только...

Гай цыкнул и щёлкнул пальцами. Тут же три его девушки (синеволосая, голубоволосая и зеленоволосая) схватили Елену. Три другие (желтоволосая, оранжеволосая и красноволосая) стали проделывать ту же процедуру с Эммой. Одна заткнула ей рот, а две другие стали стягивать с неё одежду. Я, Лёша и Виктор резко вскочил на ноги, но если Лёшу и Виктора почти сразу повалили на пол и скрутили словно преступников дружки, а потом во ртах моих товарищей по клубу оказалось по кляпу, то меня обезвредила стоявшая где-то позади меня всё это время беловолосая – она схватилась за мой пах и сжала его одной рукой, а другой заткнула мой рот. Ужасающая боль пронзила всё моё естество, у меня в глазах потемнело и проступили слёзы боли. Я пытался сопротивляться, снять руку, но эта рука с каждым разом лишь стискивала мою мошонку всё сильнее. Я мог лишь стиснуть зубы… Стиснуть зубы, да?

Я распахнул рот и вонзился зубами в её руку. Мне было так больно, что я инстинктивно стиснул зубы так сильно, как только мог. Чувствовал, как зубы вгрызаются в мягкую плоть, а рецепторы языка почувствовали что-то, отдающее железом, что-то тягучее и тёплое. В тот же миг пытка прекратилась – девушка закричала от боли и, отпустив меня, бросилась за спину Гая, сидевшего напротив меня. В панике она зарылась в сумочку, ища платок. Я же смог перевести дух, вытереть слёзы и плюнуть на стол кровавым харчком, попав на стол рядом с Гаем.

Тут я понял, что битва проиграна– Елена и Эмма сидели, голые по пояс, если не считать, конечно, красного бюстгальтера у Лены и белого – у Эммы, и их держали по три девушки, а на Лёше и Викторе сидело по парню, которые явно уделают любого из нас в противоборстве. Я оказался один против Гая и фиолетоволосой – беловолосая явно была выведена из строя.

Дверь в комнату была закрыта уже давно как, и никто не услышал бы наших криков. Мы были одни на один с врагом, которому имя – разврат.

– Гай, смотри, что он сделал! – моя мучительница ткнула в лицо своему султану окровавленную руку. Тут я понял, что выглядит рука и в самом деле хреново – укусы кровоточили.

Битва проиграна… Но я-то ещё могу что-то придумать.

– Мы ещё можем договориться, – Гай был самой невозмутимостью. – Давай, чего ты хочешь? Я хочу, чтобы мы все снова стали друзьями и… Я понимаю, что это сейчас сделать потенциально проблематично ввиду… ну, этого всего. Но я готов пойти на попятную. И для начала… Девочки, отпустите Карамельку.

Лену подняли на ноги, после чего от неё отошли голубоволосая и синеволосая, но зелёноволосая всё ещё держала за руки.

– А теперь отдайте её вот этому, – Гай показал на меня. – И держи приказ, Карамелька: ублажи это Ничтожество.

Сейчас я окончательно перестал понимать ход мысли Гая. Он же меня искренне ненавидит, разве нет? С чего это ему отдавать Лену? Нет, начнём с того, что это вообще за сделка?! Какого хуя мы вообще тут такое дерьмо проворачиваем?!

Зеленоволосая отпустила Лену и так, к моему вящему удивлению, обогнула стол и встала напротив меня. Не будь ситуация такой безумной, у меня спёрло бы дыхание от восторга: красное нижнее бельё на ней выглядело сногсшибательно. Грудь была такой же большой, какой она казалась под свитером. Формы были отличными. Теперь понятно, зачем Гай этот трюк провернул – он понял, что если он меня не сможет этим купить, то уже ничего не получится.

Лена, отчаянно краснея, подошла ко мне и, к моему искреннему шоку, приобняла и прошептала:

– У нас всё под контролем, помощь рядом.

Это под контролем?! ЭТО?! Если это «под контролем», то я тогда президент мира! Настолько, насколько я контролирую весь мир, настолько у нас тут всё под контролем?!

Лена отошла назад и надавила на мои плечи. Мои ноги, и без того ватные от страха и нереальности происходящего, подкосились, и я рухнул на стул. В следующий же миг Лена села боком на мои ноги и, прикрыв глаза, обвила мою шею руками и легла на меня. Я всегда мечтал о том, чтобы на мне так сидела девушка, вот только…

– Думаю, теперь мы можем поговорить на равных, – рассмеялся Гай, когда фиолетоволосая села примерно так же, как на мне сидит Лена.

– Это несмешно… – только и мог сказать я, после чего горячее дыхание Лены снова обдало моё ухо, и я услышал её шёпот:

– Не бойся, просто развлеки его и не делай ситуацию хуже.

Хоть она и говорила не бояться, сама она явно была на пределе. Мне оставалось лишь зачем-то обнять её за талию и попытаться прижать к себе, будто успокаивая. Нет-нет-нет-нет, это не так должно работать. Вообще не так. Не так, всё не так.

– Знаешь, Ничтожество, – заговорил Гай, – самое смешное вот что – из всех присутствующих именно ты мне более всего интересен как собеседник. Твои два дружка были слишком скучными и… правильными. Я ведь хотел попросить своих друзей каждому из вас задать по вопросу о мамках и папках. Интересно, с папочкой кого из вас троих хотели бы потрахаться Карамелька и Эммочка?

Я бы хотел пошутить, что «не с моим – мой-то мёртв», но понял, что время шуток закончилось ровно когда он сел за один с нами стол.

Любая неприятность в моей жизни начиналась с алкоголя. Эта же начинается наоборот – с трезвого взгляда на вещи. С того, как я всего лишь желал тесной связи с людьми, как я искал привязанности, однако всё пошло наперекосяк, и вот, мы здесь.

– Ты ответил так, как я и надеялся – выбрал мамочку одной из девочек, – продолжил Гай. – Я ведь сразу увидел этот огонёк в глазах – надежда на секс с мамочкой и дочкой. Хороший огонёк. Ты только выглядишь ничтожным, Ничтожество, но ведь мы все понимаем, что ты – конченный извращенец? Как и я. Как и все мы. Даже как эта Карамелька… – он засмеялся. – Когда я приставил палец к её рту, чтобы заткнуть, на секунду – или даже на две – в её глазах появился блядский огонёк. На какие-то мгновения Карамелька потекла от того, как я с ней обращался. Смешно, очень смешно… Обожаю этот миг, когда женщина готова отдаться самцу, готова лечь от него, а самец может крутить ей так, как заблагорассудится. Этот миг, эта секундная слабость, это мимолётное животное начало – и главное, ухватиться за него, вытащить наружу… И сломать!

– Это неправда… – шептала Лена, но почему-то этот тон напомнил мне шёпот, с каким пойманная на измене мужа жена клянётся в том, что это случайность и вообще это не то, что ты думаешь.

– Недоступные женщины всегда ищут того, кому хотят проиграть, – продолжил говорить Гай. – Карамелька сдалась мне на милость, и это было видно. Впрочем, речь не об этом. Вообще не об этом… – он вздохнул. – Ну мать твою за ногу, ну какого хуя, а?! Вот что вам мешало просто взять и не выёбываться? Особенно ты! Я, между прочим, пытаюсь подарить двум твоим дружкам наслаждение. Нас тут десять девочек и пятеро парней. Мы можем здорово развлечься впятнадцатером, один парень на двух девочек. Идеально же. Однако ты просто хочешь разрушить веселье всем нам. Ты же понимаешь, что тебе ничего не перепадёт, вот и херишь всё для нас, да?

Я это уже слышал. То же самое мне говорили семестр назад, когда была пьянка у Бедуинского. Ну почему всё всегда заканчивается так? Почему всё всегда упирается в секс? Неужели других удовольствий этого мира недостаточно, чтобы перебить животную похоть? Ну хоть сейчас прогресс – раньше было больше парней, чем девушек, сейчас – наоборот.

– Мы с вами, должно быть, из двух разных миров, – продолжил говорить Гай. – Судя по всему, мы и не могли вместе никуда пойти. Вы не готовы принять наш образ жизни, а ваш образ жизни слишком скучен и пресен. Скука, какая же скука. Скучно, скучно, скучно. Но всё-таки я это скажу ещё раз. Ты ведь умный человек. Должен понимать, что все собравшиеся тут – взрослые люди. Мы все хотим одного и того же. Поэтому… Предлагаю в последний раз. Мы просто объединим наши компании. Пойдём в кальянную. Затем в ночной клуб. Я знаю одно место, куда нас всех пустят. А дальше видно будет…

Гай издал печальный вздох.

– Можешь считать меня больным на голову, но я готова вам помочь раскрепоститься. Вы впятером все зажатые, играете в бесконечные игры и водите хороводы вокруг да около, изображая целомудрие, непорочность, невинность, благочестие, умеренность и смирение. Почти никаких пошлых шуток, одна высокодуховная патетика. Тошно, мерзко. Хотя что ты сейчас нежно тискаешь Карамельку, что сама Карамелька текла от возбуждения. Смысл ли и дальше притворяться чем-то большими, чем вы есть, если можно уже просто делать то, что хочется? Мы можем оторваться. Вшестнадцатером. Да-да, я даже тебя посчитал! Забирай себе Карамельку и позови заодно её мамочку, может, тебе хоть тут повезёт.

Гай невесело рассмеялся. Что же это всё означало? Выглядит так, будто он устал и попросту сдаётся. Он ведь знает, что мы не подчинимся ему, что мы его не послушаемся… Вот только почему? Чего мы все на самом деле хотим?

Дверь в комнату открылась. Я инстинктивно повернул голову и обнаружил, что сюда зашёл человек, которого я не особо ожидал увидеть, но всё-таки его появлению я не удивился. Дмитрий Миронов вышел на сцену. А следом за ним в комнату зашёл Артём, Артур, Сергей и Георгий. Вот это я понимаю, тяжёлая кавалерия.

– Вот как, да?.. – Гай рассмеялся. – Эй, парни, вы пришли их спасти?

– Я вижу, ты тут устроился лучше всех, – Дима проигнорировал реплику Гая, рассмеялся и, подойдя ко мне, положил руку мне на то плечо, на котором не лежала Лена. – А теперь горбатый, – он вспомнил о существовании Гая и всех остальных. – Ты конкретно допрыгался, дружок-пирожок.

Гай издал тяжёлый вздох, после чего обратился к своим товарищам. Те сразу же отпустили Эмму и Лёшу с Виком. Эмма разу же принялась одеваться. Лена поняла, что ей больше нет нужды сидеть на мне, так что скользнула Диме за спину, пока спутники Димы, грозно играя мышцами, следили за дружками Гая. Когда Лена оделась, она мне шепнула:

– Мы вас на улице подождём, – и, взяв Эмму за руку, торопливо направилась на выход из комнаты. За ними сразу охранниками пошли Артём и Артур. Гарем Гая и его дружки столпились у него за спиной. Я же поднялся с кресла, а какая-то часть меня всё ещё помнила тепло и нежность тела Елены. Нет-нет-нет, не об этом мне нужно сейчас думать!

– Не против, если мы это реквизируем? – сказал Дима, собирая так и не открытые бутылки в свой рюкзак. – Скажем, мы сочтёмся на этом: вы даёте нам свой алкоголь, а зато мы никому ничего не рассказываем, и дальше этой комнаты дело не уходит? А то Лена мне обмолвилась, что если что, постарается через своих родителей в МВД устроить тебе веселье, но я уверен, что если мы сочтёмся на этом, я смогу её убедить не устраивать пожар. Ладушки?

Неужели Дима познакомился с Леной, когда планировал поехать на юг? И что, неужели с тех пор они всё ещё общаются?!

– Договорились, – буркнул Гай. – Я бы с тобой не стал связываться.

– Правильно думаешь, – ответил Дима.

– Я почти поверил, что вы тоже хотите развлечений, – говорил Гай, пока Дима собирал «трофеи». – Что все эти ваши подкаты к нам – это интерес. Я почти поверил, что нашёл людей с такой же моралью, как и у меня. Но вы все скучные. Вы все настолько скучные… – он взглянул на меня. – И только ты, Ничтожество, был другим. Если бы мы встретились раньше, мы бы стали лучшими друзьями. Но ты выбрал сторону скуки. Увы и ах. Увы и ах.

Закончив собирать «трофеи», Дима сказал нам выходить. И я, Лёша, Вик, Дима, Сергей и Георгий вышли из комнаты.

Выйдя из комнаты, я смог вздохнуть с облегчением – я надеюсь, что в этой истории можно уже, наконец, поставить жирную точку.

Вот только я не знал, что самое весёлое только начинается.

– Что ты здесь забыл? – сказал я Дмитрию.

– Мимо пробегал, – ответил он. – Я тут, понимаешь, проводил одну войсковую операцию. На свидании был, то есть. Однако мне тут поступил запрос о помощи: сказали, что где-то тут орда тьмы желает пройтись мамаем по нежным землям, разорив их, предав мужчин огню, а всех женщин – изнасиловать. Я, будучи рыцарем, не мог не откликнуться на этот зов. А когда услышал, что ты в беде, мне тем более пришлось всё бросить, вот как я сильно тебя ценю! Ради тебя, мой любимый друг, мне даже пришлось оставить девушку одну скучать. Ох, к ней же будут сейчас то же парни клеиться. Ох, горе мне, горе!

– Вообще неинтересно, – махнул я рукой.

– Я ему сам написал, – сказал Лёша. – Я пару раз с Мироновым виделся, и с тех пор мы друг друга знаем. Нам очень повезло, что он проходил рядом, иначе бы дело было совсем плохо.

– И ещё, как я понимаю, ему написала Лена… – произнёс я.

– И это тоже, – кивнул Дима.

– Ладно, а эти что забыли? – я показал на Георгия и Сергея.

– Наша группа, вообще-то, сейчас в баре отмечает конец семестра, – ответил Сергей. – Ну и Артём с Артуром у нас были. Выбрались, блин, в кои-то веки всей группой, а тут врывается Миронов и говорит, что нашего товарища по потоку пленили и бьют. Знал бы ты, что он про тебя говорил, послал бы его в жопу.

– Я всё слышал! – сказал Дима. – Я же знал, что если я скажу, что нужно Секретаря спасти, хер кто из вас палец о пальцем ударит. Ну всё равно же благое дело сделали!

– Ну возможно… – буркнул Сергей.

Мы вышли в основной зал, где расплатились за стойкой ресепшена за проведённое время. Меня порывало попросить у них книгу жалоб и предложений, чтобы написать что-то вроде «Слишком много гаремов на единицу площади, пожалуйста, избавляйтесь от них, гаремы не нужны», но решил ничего не делать.

Уже на улице я увидел, как под снегопадом стоят Эмма и Лена в компании Артёма и Артура. Те, увидев нас, обрадовались, а потом эти двое пошли пожимать мне руки и знакомиться с Лёшей и Виком.

– Так мы же знакомы, – сказал Лёша Артуру.

– Да, блин, мужик, точно, мы же в одну секцию ходим! – вспомнил Артур. – Сто лет не виделись!

– Да просто как-то не удаётся совмещать тренировки с учёбой, – хмыкнул Лёша. – Видимо, зря – а то совсем потерял форму, вот как меня тут вырубили и отключили.

– Что, ты и его знаешь?! – опешил я. – Тут есть хоть кто-то, кто друг друга не знает?

– Я и Сергея знаю – тоже в одной секции на физкультуре, – сказал Лёша. – Ладно, спасибо огромное, что выручили нас! Будем должны!

– С вас тогда пивко, – предложил Артур.

– Ладно, нам надо возвращаться, – сказал Сергей, – а то нас уже заждались. Удачи вам. И идите уже по домам, а то ещё в какое дерьмо вляпаетесь.

И, попрощавшись, четвёрка крепких парней удалилась прочь. Мы остались вшестером. Я стоял и наслаждался прохладным зимним воздухом, который помогал проясниться моему разуму.

– Ладно, тогда я пойду обратно к своей даме, а то я её бросил в ресторане… – сказал Дима. – Как-то некрасиво получается…

– Можем составить ему компанию, – предложил Лёша. – А где ты её оставил?

– Да неподалёку, – сказал Дима. – За мной.

И нам ничего не оставалось, кроме как вшестером последовать за ним. Мы шли молча – у каждого было слишком много слов, чтобы сказать, но слишком мало сил, чтобы отдохнуть.

Мы дошли до какого-то очередного ресторана, и тут нам навстречу вышла девушка, которую я не ожидал здесь ни в коем виде. Когда я увидел, как белоснежные снежинки опускаются на её тонкую фигурку, у меня перехватило дыхание от восторга. Когда я увидел, как снежинки переливаются в её волосах, моя душа затрепетала от восторга.

Когда я понял, что здесь стоит Снежана Морозова, мой разум отказался работать. Такое состояние уже было совсем недавно – когда Каролина сказала, что у неё есть парень. Сейчас же, абсолютно все процессы моей деятельности зависли. Поступивший объём информации перегрузил все возможные процессы, забил оперативную память, мозг попросту не справлялся с нагрузкой. Должно быть, мозг вообще вылетел к херовой матери, показав синий экран смерти.

– Да, я забыл упомянут, что у меня тут с Морозовой свидание, – из-за спины вышел Дмитрий Миронов. – Что ты делаешь здесь, Снежка? Я же вроде сказал, чтобы меня ждали в ресторане.

– Я волновалась, – сказала она. – Когда ты сказал, что надо выручать моего Секретаря, потому что там кого-то хотят совратить, я не могла не пойти за тобой!

– О, так ты и есть госпожа нашего Секретаря! – обрадовался Лёша. – Рад знакомству! Не переживай, он у нас не пропадает. Он с нами в полном порядке. Мы его регулярно кормим и подбадриваем.

– А, так вы и есть литературный клуб, – догадалась Снежана. – Рада знакомству. Он иногда упоминал о вас в наших беседах. Отзывался о вас исключительно положительно. Алексей, да? – она посмотрела на него. – Он говорил о вас как о мудром и смешном человеке, настоящем главе клуба.

– Он обо мне слишком высокого мнения, – Алексей смущённо почесал затылок.

– Виктор, да? – Снежана перевела взгляд на однокурсника Лёши. – Голос разума и славный парень. Рада снова увидеться с тобой.

– Да ладно, не такой уж я и голос разума, просто я не такой активный, как Лёша, – сказал Виктор. – Я тоже рад тебя видеть. Как жизнь?

– Могло быть значительно хуже, – Снежана перевела взгляд на Эмму. – Привет, Эмма, я тебя рада тут видеть, – девушки обнялись. – Здравствуй, Леночка.

Леночка сразу же заключила Снежку в объятия, прижав к себе. Лена была повыше, так что лицо Снежаны оказалось как раз на уровне груди. Думаю, все присутствующие парни сейчас ужасно завидовали Снежке.

– Как же мне было страшно… – честно призналась Лена. – И ведь никто из наших парней не пытался нам помочь!

Мой мозг продолжал перезагружаться, поэтому я даже не могу выкрикнуть «что значит никто, а я?!».

– Секретарь пытался, – возразил Виктор.

Лена в итоге отпустила Снежану и сказала:

– Я тебя так рада видеть! А обо мне твой Секретарь что говорил? Надеюсь, что что-нибудь хорошее, – Елена привела волосы в порядок.

– Говорил, что вы не просто горяча, но ещё и умна, – Снежана лукаво улыбнулась.

– А обо мне он что говорил? Что-то хорошее, да?

– Оу, – Лена даже покраснела от смущения. – В-вот, значит, как?.. Но он такое тебе говорил лишь потому что ты горячее, зная, что сравнивать меня с тобой… Ох, если бы я была парнем, уже предложила бы тебе выйти за меня! Хотя к чёрту предрассудки, выходи за меня! Уедем за границу, там такие браки разрешены! – она взяла Снежану за руки.

– Шутки шутишь, да? – рассмеялась Эмма. – Ты же сама недавно критиковала однополые браки.

– Типа того, – Лена рассмеялась. Похоже, что Лене и Эмме после пережитого стресса надо было как можно быстрее расслабиться и развеселиться

– Ладно-ладно, мальчишки и девчонки, – Дмитрий пожал Лёше и Виктору руку. – Я был рад вас повидать, но нам надо со Снежкой возвращаться на свидание.

Я молча наблюдал за ними. Молча смотрел, как они отдаляются от меня. Передо мной лежал паззл из нескольких деталей, над моей душой стоял автоматчик, который требовал одного: собрать сраный паззл. Он собирался, ужасно легко собирался, но результат мне не нравился. Он меня ужасал.

Надо восстановить хронологию событий ещё раз, с самого, мать его так, начала. Морозова Светлана познакомилась с Мироновым Дмитрием в лихие нулевые-десятые на форуме. Можно даже допустить, что именно тогда и Снежана познакомилась с Дмитрием. Но нет, что-то не складывается. Что-то не получается… Снежана не должна была быть с Димой. Она ведь его презирает и ненавидит. Вот только… Я точно знаю, что Дима не мог быть со Светой. Они были несколько раз на свидании, но ничего не получилось. А девушки никогда не меняют своего решения. Если девушка отвергла сама парня, то она потом не будет бегать за ним. По крайней мере не за мной. Так что остаётся одно – Миронов смог охмурить Снежану. Но как?! Я не понимаю, я не понимаю, я не понимаю, я не понимаю, я не понимаю…

После третьего собрания литературного клуба я перестал следить за окружающей меня действительностью. Я ходил в университет, но не видел людей вокруг себя. Я был слишком занят учёбой и своими мыслями. Видимо, именно тогда и произошло что-то, что и привело к сегодняшнему дню, в котором я…

– Снежка… – я ужаснулся, услышав мой голос – нервный, плачущий, словно чего-то просящий.

Наши взгляды пересеклись. Она их смущённо отвела. Пожалуйста, не делай этого. Не отводи их. Не надо. Умоляю. Посмотри мне в глаза. Скажи мне сладкую ложь. Лги мне. Лги, умоляю. Но не будь со мной честной, я прошу тебя!

– Это не… – голос самой Снежаны дрожал. Все остальные молча смотрели за нашим неловким разговором. Смотрите, смейтесь. Когда у вас ещё будет возможность увидеть сраную мелодраму в живьём? Развлекайтесь, суки, потешайтесь надо мной! Как вы потешались надо мной весь день! Можете не жалеть меня, в задницу засуньте свою жалость ко мне! Я и без неё проживу! Я и без неё прорвусь, сволочи!

– Я же говорил, у меня свидание с Морозовой, – Дмитрий обогнул меня и встал рядом со Снежаной.

– Да, говорил, – тихо повторил я и сделал несколько шагов. Ноги ещё работали. Я ещё мог ходить. Я ещё мог передвигаться.

Я посмотрел в глаза Дмитрия. В его глазах царило торжество. В его глазах – триумф. Я вспомнил разговор годовой давности. Он говорил, что болеет за меня. Сука сраная. Сука, сука, сука…

Всё, что мне остаётся – уйти. Уйти прочь отсюда. Навсегда.

Я огибаю Снежану и Дмитрия, и отправляюсь в снегопад. Мои ноги несут меня вперёд. Меня окликают. Меня зовут по имени. Моё имя вспомнили лишь сейчас, когда я от них ухожу. Лишь когда я покидаю сцену, про меня вспомнили. Лишь теперь я оказался нужен. Небось хотят и дальше смотреть, как я буду их смешить своими слезами. Не дождётесь.

Лишь теперь моё существование начало иметь хоть какой-то смысл.

Чего же я хочу?..

***

Для Дмитрия Миронова расхожее выражение, что «любовь – это война», имела в его воображении максимально буквальный характер Как он сам говорил, если бы ему надо было выбрать девиз для самого себя, он бы выбрал себе такой девиз: «Sex ist ein Schlacht. Liebe ist Krieg». Будучи человеком, который отлично знает немецкий, Дмитрий имеет полное на то право. Любые отношения всех людей он представлял как геополитическую карту далёких государств, которые между собой могут сотрудничать или же воевать. Любовь – это война, и, следовательно, подчиняется всем законам войны, а среди всего моего факультета не было ни одного человека, который смыслил бы в тактике и стратегии ведения войн больше, чем Миронов.

Иногда он признавался, что его посещали мысли, что родился не в ту эпоху, что он должен был родиться во времена, когда хмурые ополченцы в бригантинах, ведомые закованным в доспехи рыцарями, шагают сквозь промозглый и залитый дождевой водой ночной тракт навстречу бою, смерти и славе; когда отважные офицеры, вздымая над головой шашки, направляют гордых вояк в штыковой бой; когда под промозглыми небесами восточного фронта молчаливые и немногословные советские офицеры рисуют на картах театр военных действий, разменивая жизни людей, воюющих за Родину, в войне с бесчеловечным врагом. Однако же – к счастью, конечно, – он родился в мирное время.

Дмитрий Миронов видел все любовные отношения как войны. Он любил своим приятелям крайние витиевато отвечать на вопрос, как у него дела с девушками, а стоило кому-то задать вопрос «Как дела на личном фронте?», так Диму нельзя было остановить – он начинал осыпать слушателей бесконечными словесами о том, как «группа армий «Восток» прорвала линию обороны соперника, и теперь перегруппировывается для оказания поддержки армиям «Север» и «Юг», принимая во внимания крайне невыгодные условия ведения военных действий – жаркий, душный климат, регулярные тропические дожди, а так же где-то вдалеке разведчики заметили тактическое ядерное вооружение, поставленное явно доминионом». Эту тираду можно было расшифровать как «я начал ухаживать за девушкой, она легко уламывается, она страстная, томная, но плаксивая и капризная, да и вроде бы своего прошлого парня не отшила до конца». С другой стороны, речи Миронова пробуждали в каждом парне мальчишек, которые в детстве грезили быть генералами, поэтому его слушали с удовольствием.

Весь этот семестр Дмитрий Миронов провёл в многочисленных военных кампаниях. Его армии захватывали земли по всей планете Земля, флаги его державы вздымались над разорёнными городами еженедельно. Война была для него смыслом жизни. Завоевание и триумф победы были для него самим собой разумеющимся и самоцелью. Захват, победа, а потом – новый поход к новым землям. И так раз за разом.

Дмитрий Миронов знал только одну девушку, «войны» с которой он опасался, и то была Снежана Морозова. Однажды я спросил у него, как бы он, как «великий палковводец» (я намеренно искажал «полководца», но Дима либо не замечал, либо не придавал этому значения), описал Снежану. Где-то в середине этого семестра он мне так описал Снежану:

– Представь огромную Антарктиду. Бесконечная ледяная пустошь, в которой не растёт ни травинки, а в центре этой пустыни – древний замок, в котором сражу несут не обычные солдаты, а бессмертная нежить, которой никакой мороз нипочём. Повелевает ими всеми прекрасная юки-онна, холодная и жестокосердечная госпожа мертвецов, некромант, поднимающий из льдов всё новые и новые орды усопших. Ты можешь обладать сколь угодно совершенным оружием, сколь угодно крупной армией, однако насколько бы ты не продвинулся вглубь Антарктиды, ты будешь отброшен обратно, а она восстановит все свои потери. Ты попросту не понимаешь, как к ней подступиться: ты не можешь придумать ни стратегию, ни тактику, потому что она всегда на шаг впереди. Если тебе кажется, что что-то работает, так жуткий холод, пробирающий до костей, тебя вынуждает отступить. Если ты начинаешь готовить какое-то супероружие, она совершает вылазку и уничтожает его на подступах даже к твоему расположению. Тебе остаётся либо жить на более-менее пригодных к обитанию отрогах Антарктиды, где можно вести хоть какое-то хозяйство, ждать и копить силы, или же отступить, поджав хвост. Однако, – тут его взгляд сузился вперился в меня. – Есть ты. Стратегии времён дедов, тактика уровня старшей школы. Но ты… Ты пробираешься дальше всех. Твои посланники вхожи в её дворец, а твои никчёмные – ты уж меня прости – солдаты наносят ей поражение за поражением. Вот только в брешь, образованную тобой, не войти – ты знаешь какие-то пути, чтобы запутать преследователей, чтобы те, кто хочет воспользоваться твоими успехами, натыкались на отряды нежити или ещё что хуже. И я хочу знать – как это у тебя получается? Поведай мне секрет!

Я промолчал. Хотелось ответить «Спокойно, Дмитрий, никакого секрета здесь нет», однако…

Однако и для меня любовь – это война. Бесчеловечное столкновение оторванных от матерей подростков, невротиков-офицеров, которые всю жизнь работали от забора до обеда, а теперь вынуждены воевать, и взрослых мужчин ещё призывного возраста, отправленные на мясорубку, на убой, словно скот, чтобы своими жертвами показать штабу, в котором половина генералов – это иностранные специалисты, нанятые на последние гроши, которые умеют лишь давать общие советы, поэтому вести в атаку войска вызываются те, кто хоть какую-то мясорубку пережил. Ошибка за ошибкой, стоящая сотни тысяч убитых. Уничтоженный в хлам военно-промышленный комплекс, который попросту не может восстановить все потери.

Однако я вынужден воевать. Каждый день, каждую минуту, я веду войну против всего мира. Мои солдаты плохо обучены, плохо вооружены, плохо подготовлены, но у них есть то, чего нет у всех остальных – абсолютной, доведённой до самоубийственности, непоколебимой воли. Раз не осталось живых, значит, мёртвые – встать! И они поднимаются в атаку, потому что им нечего терять.

Любовь – это война, где кроме Его и Её есть огромное количество заинтересованных лиц, которые готовы твоими костями устлать путь к Её сердцу. И Миронов – такой.

Я, по-твоему, не знаю, что ты с первого дня положил на Снежку глаз? Что она тебя сразу покорила своей неприступностью, и ты поставил на кон всё, чтобы её завоевать? Дурак ты, ты же должен понимать, что у тебя ничего не получится, что она тебя попросту презирает и ненавидит. А я же… Я же ей приглянулся. Я плохо понимаю, чем, но не хочу разрушить этот хрупкий баланс между мной и Снежаной. Я не знаю, как мне сократить дистанцию между мной и Снежаной.

Именно поэтому я молчу. Дмитрий же тяжело вздыхает, и отправляется по своим делам. Возможно, на неизвестные мне линии фронта. Пускай воюет, пока воюется.

Любовь – это война, а в войнах любых веков побеждал тот, кто владеет информацией. И если в прежние века информационное преимущество не имело такое важное значение для генералов, то в наше время информация – это всё. Именно это не понимает Дмитрий Миронов. Я говорил, что он бы с успехом мог занять почти любую руководящую должность в армии минувших лет. Однако… Он бы никогда не смог стать генералиссимусом, верховным главнокомандующим – ему не хватает стратегического видения и умения работать с информацией.

Однако в случае со Снежаной мне попросту повезло. Но даже если бы Дмитрий знал о жизни Снежаны столько же, сколько и я, всё равно не смог бы сделать никаких выводов. Если бы он знал, что все эти мертвецы – это призраки прошлого Снежаны, и все они похожи на её бывших одноклассников, на её давних знакомых, на Ярослава, на Светлану, на Антона Оболенского, который буквально жизнь отдал ради неё. Если бы он понимал, что она защищается своим прошлым, чтобы не повторить его, то Дмитрий уже отступил, понимая, что он ничего ей не может предложить.

Если бы Дмитрий своей метафизической армией начал копать ледяной щит (ну или хотя бы проводить буровые работы, что он, разумеется, делать не будет, ведь он сюда пришёл воевать, а не экспедиции устраивать), то обнаружил бы подо льдом остатки тропических лесов. И даже тогда он бы не понял ничего, решив, что Снежана просто скрывает свою тонкую душевную натуру. Но нет, Снежана похоронила своё светлое и беззаботное прошлое ровно так же, как реальная Антарктида навеки оказалась закована в лёд – потому что Антарктида оказалась там, где оказалась, а не потому что она этого захотела. Даже если бы Дмитрий знал о прошлом Снежаны, он бы не смог сделать выводы.

Если бы Дмитрий всё-таки оказался во дворце Снежаны, то увидел бы, что в самом его центре находится дивный сад, единственный остаток тех бескрайних райских кущ, что покрывали эту землю миллионы лет назад. Тихое и тёплое место, где можно спокойно лечь на мягкую траву у журчащего ручейка и, закрыв глаза, забыться в приятной неге. И даже тогда не понял бы Снежану. Для него Снежана – это трофей, лань, на которую он ведёт безумную охоту. Чуя девственный запах, он спустил гончих псов по этому запаху, и они начали рыскать, медленно пробираясь вглубь ледяных земель. Для него Снежана – это финальное испытание его навыков. Чем больше она сопротивляется, тем больше Дмитрий возбуждается во всех смыслах этого слова, тем больше он ощущает азарт и стремление поработить эти земли и присоединить их к своей трансконтинентальной империи. Он попросту не понимает Снежану.

И пока он её не понимает, он и будет топтаться на месте.

Однако я ошибался. Я глубоко заблуждался. Я думал, что Миронов ничего не понимает. Но он понимал много лучше моего. Он понимал много больше моего. Иначе… Иначе…

Иначе почему Снежана стала его девушкой?..

***

А снег кружится, летает, летает. И, позёмкую клубя, заметает зима, заметает всё, что было до тебя.

Я шагал. Мимо меня проходили люди. Я с трудом понимал, где я. Понимал, что в центре Москвы. Как-то ноги вели меня вперёд по Арбату, куда-то прочь от всего этого. В безумной панике я потом забился в переулки, а затем, сам того не ведая, оказался в сквере, а напротив меня оказался медный памятник Пушкину. Я даже не знал об этом месте. К моему удивлению, здесь было абсолютно пусто. Понимая, что дальше идти смысла нет, дошёл до ближайшей засыпанной снегом лавочки и рухнул на неё. Рюкзак бросил рядом с собой.

Я себя постоянно обманывал. Говорил, что мне всё равно. Говорил, что мне наплевать. Говорил, что Снежана мне неинтересна. Говорил, что это не имеет смысла. Обманывал, лгал, что я не люблю её. Твердил себе, что пришёл в литературный клуб, чтобы найти тут себе девушку. Лгал. Лгал на каждом шагу.

Я просто убегал от Снежаны. Я не хотел видеть её. Я не хотел знать её. Хотел, чтобы её не было, чтобы мне никто не говорил: «Как ты смеешь смотреть на других женщин, когда она рядом?» Я полностью забил на свою группу, я забыл про них, игнорировал, свёл общение с ними до исторического минимума. Я ушёл с головой в литературный клуб. Я убегал от них, чтобы…

Чтобы не видеть Снежану, я уже себе говорил. Я не могу переносить её существование. Слишком правильная, слишком идеальная. Слишком соответствует моим стандартам красоты и характера. Таких не бывает. Я попросту не мог поверить, что она реальная. Я заклинал себя, что мне на неё наплевать. Но…

Я готовил себя к этому моменту. Даже если она любила меня – а это невозможно, это попросту невозможно – то я тупил. Я медлил. Я тормозил. Я ужасно тормозил. Я ужасно медлил. Разумеется, она устала ждать. Вера Шигорина меня ни хрена не научила. Она лишь доказала мне одну вещь: чем дольше ты смотришь на девушку, тем ближе миг, когда она найдёт себе кого-то. Но… Но…

Так почему? Почему я страдаю? Я же сраный студент, мне должно быть насрать на все эти волнения. Я – взрослый парень. Я должен намотать яйца и сопли на кулак и сказать: «Ну и хрен с ней с этой Снежкой, вон, вокруг сколько женщин!»

Но я не могу. Я не могу. Я попросту не могу. Почему? Я же не… Я же…

Я выстроил себе образ Снежаны Морозовой. Я жил архетипами. Я знал, что Снежана Морозова терпеть не может Дмитрия Миронова, поэтому я не обращал внимания на все его подкаты. Я был свято уверен, что Снежана не врёт. Нет, не то что не врёт, а то, что она искренна. Что её слова корреспондируют с действиями. Что если она бьёт Миронова, то она его ненавидит. Что если мы ходим за ручку, то мы дружим как минимум. Я хотел верить.

Я хотел верить в идеальный образ Снежаны, но забываю, что все мы – твари. Животные. Обычные люди. Идеальных людей попросту не бывает. А я себе создаю идеалов, и когда в них разочаровываюсь, то всё заканчивается кошмаром. Гай был абсолютно прав. Именно для этого он мне и дал Лену-Карамельку, чтобы я на своей шкуре понял, насколько же мы все животные.

Казалось, что кто-то зовёт меня по имени. Кто-то называл моё имя. Я не повёл и ухом. Сколько таких, как я? Моё имя… Простое. Обычное. Скучное. Таких, как я – миллионы и миллионы. Я уже настолько привык к тому, что когда я слышу моё имя, то оказывается, что звали не меня. Так что мне проще, когда просто смотрят на меня и говорят «Эй, ты». Так я понимаю, что обращаются ко мне. Если зовут меня по имени, я напрягаюсь – речь обо мне, да? Речь точно обо мне? Вы уверены? Вы точно уверены?

В какой-то момент я почувствовал, как мне загородили свет фонарей. Я поднял голову, готовый дать бой. Но передо мной оказалась лишь Снежана.

Она стояла, опустив голову, смотря в заснеженную плитку этого неизвестного мне сквера. Она снова назвала моё имя.

– Как ты… – прошептал я.

Звуки исчезли. Мир исчез. Остались только я и она.

– Шла за тобой, – она говорила так же тихо, но я слышал её, будто мы шептали друг другу на ухо. – Я боялась, что ты совершишь ошибку, под машину бросишься. Я готова была тебя остановить.

– Я дурак, но не настолько, – ответил я. – Снежка…

– Я всё это время думала, что тебе сказать, – она подняла глаза. Я увидел, что на щеках были следы слёз. Интересно, у меня тоже?

– Снежка… – я снова позвал её, чувствуя, что я сам заплачу. – Скажи… Миронов… Он же говорил про Свету?

Снежана улыбнулась. Лучезарная улыбка осветила её лицо.

– Конечно, дурачок, – она подошла и погладила мои волосы. – Они все в снегу. Носи шапку, дурашка, а то простынешь.

– Дураки не болеют, – ответил я, подставляясь под нежные пальчики Снежаны. – Конечно, он говорил про Свету. Он не называл имя – только фамилию… Добрый парень всё-таки Миронов. Урод, но добрый… – я прикрыл глаза, чтобы из моего мира исчезла даже Снежана. – Сделал всё, чтобы я поверил в эту сладкую ложь.

Снежана остановила свои поглаживания. Я не видел её лица. Не хочу его видеть.

– Снежка, – я открыл глаза и увидел, что в уголках её глаз застыли слёзы. – Не надо мне лгать. Если вы встречаетесь, так и скажите.

– Мы не… – Снежана опешила. – Это всё… – она убрала руку из моих волосы и прижала её к груди. – Мы не…

– Да, не встречаетесь, – закончил я за неё. – Утешай меня дальше. Тешь меня сладкими иллюзиями. Я не возражаю. Я хочу жить в мире лжи. Я хочу жить в мире, построенном на обмане. Если этот мир мне поможет обрести душевный покой, я буду за него готов убивать, – я чувствовал подступающие к глазам слёзы. – Снежка, лги мне. Обмани меня. Я просто хочу жить в мире иллюзий. Мне не нужна ваша правда. Я просто хочу… хочу домой, – я почувствовал, как потекли слёзы. – Я хочу обратно к себе. В свой мир. Где всё хорошо. Где всё спокойно. Где нет ничего. Где нет никого. Верни меня обратно, Снежка. Скажи, что этого не было. Скажи, что это недоразумение. Лги мне. Умоляю, лги. Мы ведь оба понимаем и знаем, что это ни хрена делу не поможет!

Замыленным взором я видел, как Снежана сама плачет. Ужасное зрелище. Ужасное. Два человека плачу посреди людной улицы, и никто нам не желает помочь. Может, думаю, что так лучше. Может, думают, что так правильней. Я бы тоже вмешиваться не стал. Если бы я был в шумной компании, я бы даже не заметил. Если бы я здесь был один… Я бы здесь один не ходил. Это место для компаний, для парочек. Если ты – одинокий волк, то, уж будь добр, неси эту ношу до самого конца. Даже если конец – это смерть.

Снежана вытирает слёзы. У неё сил больше, чем у меня, я ведь продолжаю плакать как маленький ребёнок. Я ужасен. Я омерзителен самому себе. Меня тошнит от самого себя.

– Значит, это было всё зря?! – я чувствую, как во мне закипает гнев. – Было зря, как ты со мной болтала в начале сентября первого семестра? Как вверила мне свою жизнь? Как ты мне помогла после того, как тот же Миронов меня избил? Как ты мне изливала душу на мой же день рождения? Как просила меня понять Антона через книгу? Как я помог тебе и Свете с Ярославом? Как мы впервые обнялись? Как мы ездили на тот экономический форум? Как ты бросилась на пьянку к Бедуинскому? Как мы обнимались под кроватью? Как мы летом ездили в мою деревню? Как ты меня поцеловала в щёку? Как ты мне присылала письма? Как ты мне рассказала о своих японских корнях? Как потом мы ходили за ручку? Как ты искала у меня помощи с Виталием? Как ты мне помогала с физикой? Это всё было зря, да? Это всё ничего не значит теперь, да? Это всё было бессмысленно?!

Я срываюсь на крик. Хорошо, что здесь никого нет. Но даже если бы кто и был… Кому какое, нахуй, до меня дело?!

– Конечно, это всё было зря! – отвечаю я сам себе. – Это всё всегда было абсолютно зря! Я не должен был иного исхода ожидать! Это всё было зря и абсолютно бесперспективно! А я надеялся… А я… Я ведь… – я сжимал кулаки. – Я ведь…

Гнев отступает, а место ему ступает бесконечная апатия.

– Я устал, – шепчу я. – Я смертельно устал. Я ужасно устал. Я невыразимо устал. Снежана, дай мне покой.

Снежана не может ничего сказать. Она опускает взгляд, прячет его от меня.

– Снежка, помоги мне, – шепчу я. – Я не понимаю, как, но спаси меня. Пожалуйста. Забери мою душу, но… Я…

Я не понимаю, что я несу. Но я понимаю лишь одно.

Я хочу зависеть от Снежаны. Я хочу полностью на неё положиться. Я хочу… Я хочу…

Я хочу чего-то другого. Я хочу…

– Почему, Снежана? – я снова срываюсь на нервный крик, приглушённый комом в горле. – Почему? Потому что я медлил, да? Потому что я не догонял, да? Не понимал? Я не знаю, как понимать. Я не умею понимать. Я не умею понимать женские намёки. Я…

Я хочу любить. Я хочу любить и быть любимым. Я – жалкий троглодит, тянущийся к свету Большой и Чистой Любви. Я всю жизнь прожил в пещере, и если раньше я боялся взглянуть на этот огонь, довольствуясь тенями, то сейчас… Я отважился. Развернулся лицом к огню и пошагал на выход из пещеры. Прочь, к свету. Но каждый шаг приносил мне боль. Каждый раз свет испепелял меня, ослеплял мои слабые глаза, сжигал мою кожу до костей. Но я шёл. Упорно шёл, пока в итоге не сгорел дотла.

Я не понимаю. Я попросту не понимаю, что я хочу слышать. Что бы мне Снежана не говорила, я не смогу её услышать. Я просто не смогу дотянуться до неё. Дистанция между нами… Эта дистанция увеличилась. Между нами – световые годы бескрайних просторов холодного космоса.

– Снежка… – я произношу это имя, не зная, чего ожидать. Я не знаю, чего хочу услышать в ответ. Я просто зову её, как ребёнок – маму, когда ему плохо.

Я омерзителен.

Снежана разворачивается и уходит прочь. Мне остаётся лишь следить за ней, наблюдать за тем, как её хрупкая фигурка удаляется, теряется в вечерней темноте.

Я кладу рюкзак на колени, обнимаю его, и поднимал глаза вверх. Я вижу над собой лишь чёрное небо. Я поднимаю руку вверх, надеясь дотянуться до чего-то. Но к чему я тяну свои руки?

Моё тело сковывала бессмысленная обида. Я ведь так много общался со Снежаной. А Миронов обскакал меня, и я даже не понимаю, когда и за счёт чего. Неужели я зря верил, что Снежана отличается от других девушек? Неужели я зря считал, что есть какие-то особенные девушки?

Конечно, зря. Все девушки одинаковые, а я посмел эту прописную истину забыть, за что и расплачиваюсь одиночеством. Встреча с Гаем должна была меня этому научить, но я упорно отказывался это понимать. За это я и расплатился. Думаю, поделом.

Я продолжал сидеть на скамейке и ждал чего-то. Может быть, во мне теплилась надежда, что сейчас сюда ввалятся мои товарищи по литературному клубу и примутся меня утешать. Я сидел, сидел, сидел…

Но никто не пришёл.

***

После того декабрьского дня моя жизнь стала до одури тихой и невзрачной. Дима мне ничего не писал – а чего ему писать, если он оказался победителем? Снежана мне ничего не писала – а смысл, если она девушка Димы? Никто из литературного клуба мне ничего не писал – а ради чего, если я оказался таким смешным ничтожеством? Я ведь ничего не сделал. Даже не спас ситуацию. Это Дима с парнями молодцы, а я так, хуйня на постном масле.

В третьем семестре осталось лишь четыре экзамена. Именно на них я и я виделся со Снежаной. Она приходила с ведомостями из деканата, преподаватель их заполнял. На двух экзаменах мы получили «автоматы» и отправились по домам. На третьем можно было без проблем всё списать, а четвёртым была физика.

Мы со Снежаной обменивались минимумом слов. Я хотел взглянуть ей в глаза, но она их упорно отводила. Меня утешало только то, что она не отсаживалась от меня и не болтала с Мироновым. Может, за пределами моего зрения, они страстно целуются, но пока я этого не вижу, моя жизнь хоть немногим лучше становится, ей богу. Если мы и разговаривали, то только по делам.

Однажды я не выдержал и снова зажал Снежану в углу. Дело было сразу после экзамена по физике, когда я вышел с «четвёркой», а вскоре из кабинета вышла Снежана, но с «пятёркой». В пустом коридоре я перегородил ей дорогу. Она подняла взгляд на меня и печально мне улыбнулась.

– Я был прав, да? – спросил я. – Ты встречаешься с Димой?

Снежана отрицательно качает головой.

– Ты же слышал, он не называл моё имя, – говорит она. – Он говорил про Морозову, а Морозовых…

– Две штуки, ладно-ладно, – я чешу затылок. – Если вы так хотите и дальше скрываться… Я возражать не буду. Да. Кто я такой, чтобы возражать? Я ведь всего лишь был тем, кому ты готова вверить свою жизнь. Если ты решила, что с этим лучше справится Миронов… Ладно. Пускай. Как скажешь. Я не хочу возражать.

Я развернулся и отправился на лестницу. В спину мне донёсся печальный вздох Снежаны.

Я выбрал мир сладкой лжи, и буду жить в нём до тех пор, пока жестокая реальность не разрушит моё убежище извне. А когда это произойдёт… Я буду продолжать своё ничтожное существование. Я ничего не могу с этим поделать.

Вот только от чего я скрываюсь? Неужели от какой-то такой правды, которую не хочу признавать?

Список персонажей

Мои однокурсники:

Морозова Снежана Александровна – прекрасная загадочная девушка с длинными чёрными волосами, бледной кожей и угасшим взглядом. Характер стоический с элементами психологической травмы. Невероятно одарённая и способная. Крайне начитанная. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Выше всякого рода взаимодействий с однокурсниками. Проявляет человеческие чувства только со мной. Староста моей группы. Младшая сестра Морозовой Светланы. Ездила на юг с Леной, Никой и Виком.

Миронов Дмитрий Викторович – красавец-блондин с располагающим к себе характером. Мы с ним смогли подружиться. Стал настоящей душой коллектива. Снежана его с трудом терпит. Встречался со Смоловой Таней.

Гладышева Алина Денисовна – симпатичная девушка с рыжими волосами и взбалмошным характером. Не смогла влиться в женский коллектив группы. С ней у меня был первый поцелуй на посвяте. Меняет парней как перчатки. Подруга Насти и Снежаны (последнее – с натяжкой). Профорг моей группы.

Смолова Татьяна – красивая девушка несколько детской наружности с русыми волосами и мягким характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы его бывшая девушка. Больше не общается с Димой.

Мережко Валентина – полноватая блондинка с несколько хамоватым характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Встречается с Романом. Больше не общается с Димой.

Тузова Виктория – красивая блондинка с крайне склочным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы.

Воробьёва Екатерина – похожая на азиатку невысокая девчушка с беззаботным взглядом на жизнь. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы.

Юнусова Ольга – эффектная красотка с чёрными волосами и смугловатой кожей. Характер податливый и мягкий. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Общается со многими людьми параллельной группой..

Мартынская Анастасия – невзрачная девушка с длинными чёрными волосами. Кое-как смогла влиться в женский коллектив группы. Стала подругой Алины.

Школьник Ирина – весёлая и абсолютно беззаботно-безалаберная милашка, которая предпочитает тусовки парам. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы.

Тагор Сьюзен – обворожительная девушка с индийскими чертами. Лучшая подруга Ирины. Абсолютно не заинтересована в женском коллективе.

Клушевский Артём – высокий и поджарый парень со взглядом, устремлённый в будущее.

Шарафутдинов Мансур – долговязый и худощавый парень с чёрными кучерявыми волосами. Обладает своеобразным характером и умудрился рассориться с несколькими людьми и вдрызг разругаться с Алиной.

Оганесян Артур – крепко сбитый парень, занимающийся на профессиональном уровне единоборствами. Отличный, хоть и простоватый, парень.

Параллельная группа:

Шульц Инна – симпатичная и крайне говорливая девушка. Староста параллельной группы.

Нечаева Эмма – довольно симпатичная блондинка. Начитана и эрудирована. Член литературного клуба.

Протопопов Виталий – профорг параллельной группы, познакомился на посвяте.

Дмитриев Роман – парень с бородой и усами, алкоголик и курильщик, в душе полный инженер. Парень Вали (?).

Бедуинский Сергей – лысый «браток» с крайне своеобразным взглядом на жизнь. Я его откровенно побаиваюсь.

Прокофьев Георгий – лысоватый придурок с замашками гопника.

Литературный клуб:

Ферзёв Алексей – блондин и красавец (эдакая копия Димы), обожающий чтение и знакомство с интересными личностями. Основатель и глава литературного клуба. Однокурсник Виктора.

Перестукина Елена – чарующая красотка со сногсшибательной фигурой и потрясающими волосами. Умна, начитанна и интеллигентна. Моя бывшая однокурсница. Основательница литературного клуба. Ездила на юг со Снежаной, Никой и Виком.

Одинцов Виктор – симпатичный парень в очках с крайне мягким, невозмутимым и незлобным характером. Основатель литературного клуба. Однокурсник Алексея.

Шанская Вероника – моя бывшая одноклассница с крайне тяжёлым характером. Внешне напоминает Снежану, пускай и не так прекрасна. Сестра Кристины и Агаты. В ужасных отношениях с родителями. Учится в том же потоке, что и Алексей и Виктор. Ездила на юг со Снежаной, Леной и Виком. Рядовой член клуба.

Нечаева Эмма – рядовой член клуба.

Белкова Яна – напоминающая внешне Эмму девушка с очень высоким пониманием литературы. Придерживается умеренных феминистических взглядов. Рядовой член клуба.

Тарасов Пётр – парень из группы, параллельной моей бывшей. Хороший приятель Лены.

«Пигмей» – однокурсник Вероники. Его настоящее имя я не могу запомнить, хоть и ходит он часто. Рядовой член клуба.

Кшиштовская Каролина – полноватая и красивая брюнетка. Иногда ходит на собрания.

Франц Елизавета – худощавая и миловидная блондинка с несколько напуганным выражением лица. Иногда ходит на собрания.

Знакомые из моей последней школы:

Морозова Светлана Александровна – моя школьная любовь, познакомился в школе. Очень красивая блондинка с карими глазами. Обладает мягким, жизнерадостным характером. Учится на ВМК МГУ. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы.

Ястребов Ярослав Яковлевич – познакомился в школе, помог мне закрыть первый семестр на физическом факультете. Выглядит как средневековый воитель. Один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы.

Шанская Вероника Харитоновна – член литературного клуба.

Оболенский Антон Николаевич – один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Трагически погиб, когда спас Снежану и Светлану с Выпускного.

Шанская Агата Харитоновна – одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Не выдержав истязаний, перенесённых на Выпускном, покончила с собой следующей осенью.

Максимов Максим Максимович – чудаковатый парниша, похожий на Битла. Мой бывший одноклассник, бывший в своё время неплохим другом.

Шигорина Вера – невзрачная, полноватая, но крайне добрая и понимающая девушка, моя бывшая одноклассница. С ней я разругался в пух и прах.

Мои бывшие однокурсники:

Перестукина Елена – член литературного клуба.

Артемьева Евгения – моя бывшая однокурсница, невзрачная, но хорошенькая девчушка. Была моей единственной подругой на физическом факультете.

Нестерова Ульяна – староста моей бывшей группы. Есть парень-прибалт, чьё имя я так и не запомнил.

Тарасов Пётр – член литературного клуба.

Другие:

Карякина Александра – эффектная блондинка. Познакомились на физкультуре в первом семестре. Учится на первой кафедре нашего факультета. Иногда общаемся. Подруга Алины.

Торбин «Тошик» Анатолий – глава художественного отдела моего университета.

Мадьярский Руслан Альбертович – глава профкома моего факультета, тип в лучшем случае скользкий, в худшем – гнилой с головы до пят.

Шанская Кристина Харитоновна – старшая сестра Вероники.

Преподаватели:

Менасова Юлия Сергеевна – куратор моей группы. Искренне уважает меня как лучшего друга Снежаны.

Иванова Ольга Николаевна – молодая невысокая женщина, ведёт физкультуру у специальной медицинской группы. Мы со Снежаной и Алиной на физкультуру ходим к ней. Очень классная, все студенты её любят и ценят.

Юрьева Валентина Евгеньевна – строгая и требовательная женщина с нашей кафедры, вела введение в профессию.

Полянский Борис Эдуардович – худощавый мужчина с крайне острым языком и язвительной манерой говорить, вёл введение в профессию.

Рязанский Николай Олегович – напоминающий Йоахима Лёва мужчина со скрипучим голосом, вёл экономику предприятия.

Кузнецов Дмитрий Андреевич – очень своеобразный и очень непонятный преподаватель, вёл инновации в технике и управлении.

Взрослые:

Морозов Александр – отец Снежаны и Светланы.

Морозова Анастасия – мать Снежаны и Светланы. Имеет японские корни.

Шанская Галина – мать Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Убитая горем женщина чрезмерно религиозных взглядов. Искренне ненавидит Веронику.

Шанский Харитон – отец Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Уставший от жизни мужчина, кое-как сдерживающий свою сумасшедшую жену.

Менасов Иннокентий – психотерапевт с запоминающейся внешностью. Курирует Снежану. Муж Юлии Сергеевны.

Бывшие однокурсники с экономического факультета:

Иванов Григорий – крайне несимпатичный парень, выглядящий в разы старше, чем он есть. Невысокий и нелепый. Был моим единственным другом, пока не ушёл из университета.

Спиридонов Родион – выглядит крайне нелепо парен с усами девственника. Тихий и немногословный. Ушёл из группы.

Булочкин Андрей – полноватый парень с мечтательным взглядом. Лудоман. Лучший друг Артёма. Влюблён в Валю. Был исключён после первого курса.

Гусев Глеб – бестолочь, ушёл после первого курса.

Длинный Руслан – хер знает кто, ушёл после первого курса.