Посредственность. Первый семестр

1. Юность, окрашенная в розовые и серые цвета

Чего конкретного я ожидал от студенческой жизни? На этот вопрос я вряд ли смогу дать чёткий и развёрнутый ответ. Вскормленный рассказами о студенческой вольнице, я представлял себе университет как место приятного и интересного времяпрепровождения: новые знакомства, новые друзья, с которыми ты будешь постоянно влипать в интересные истории, девушки… Однако реальность на то и реальность, что перечёркивает все домыслы и фантазии, оставляя после них лишь жалкие горящие остовы.

Вольница оказалась лишь частью правды. А где же правда? Если бы мне этот вопрос задали на курсе первом-втором, я бы ответил так: «Правда такова, что уровень интересности и свободы в твоей жизни зависит от того, какой вуз ты выбрал», и я бы пустился после чего в долгие рассуждения о том, жалею ли я или нет. Тогда я жалел, сильно жалел, очень сильно жалел. Меня взрастили в рассказах о свободе первого сентября, отсутствии расписания в первые недели, расслабленности образовательного процесса, полупустых лекциях, на которых все досматривают сны, поэтому, когда я угодил туда, где меня сразу же схватили клещи образования и начали протаскивать сквозь огонь, воду и медные трубы, то мне ничего не оставалось делать, кроме как приспосабливаться.

Вот я и приспособился. Теперь на аналогичный вопрос о том, в чём же правда, сказал бы так: «Где бы ты ни учился, тебе будет хреново. На другом берегу трава всегда зеленее, и не удивляйся, если ты, глядя с завистью на другой берег, увидишь с того берега такие же завистливые взгляды». Это касается не только учёбы, это касается вообще всего: для каждого из нас мы родились не в то время, не в том городе, не в той стране, не в том мире, учились не в той школе, не в том университете, работаем не на той работе, женились не на той, вышли не за того, дети не те. Всё не то. И только в мифическом «по-другому» всё лучше и прекраснее. Не обольщайтесь – везде хреново. Или даже хуже того: везде ещё хуже, чем в том «хреново», где вы находитесь сейчас.

Вообще, думается мне, дело во мне. Ведь я такой человек, которого легко отыскать в любом коллективе: я тот самый мрачный парень, что постоянно сидит на первой или последней парте, уткнувшись в телефон, или что-то пишет в тетрадку, на семинарах молчит, а на лекциях строчит как умалишённый, потому что ему нет смысла тратить время на игры в телефон, общение по телефону с друзьями и прочие вещи, которые так любят делать социально активные люди. А у подобного типа людей всегда проблемы с общением. А общение – первый путь к розовой юности. Если у тебя нет друзей, нет девушки, то твоя ценность в молодёжном социуме ограничена твоей полезностью. Я вот был полезным.

Ключевое слово – «был».

В любом случае, однажды что-то пошло наперекосяк. Что-то в моей жизни пошло абсолютно не по плану, и я никогда и ни за что не смогу выделить тот самый момент, когда это «всё» пошло наперекосяк.

Я могу начать своё повествование с того мига, когда я познакомился со Снежаной Морозовой. Иную реперную точку выделять бессмысленно.

***

В ночь перед тем днём я лёг поздно. Мать меня в последний миг перед сном ошарашила новостью, что так называемое посвящение в студенты будет не тридцать первого августа, как я полагал, основываясь на опыте, а тридцатого. Поэтому я наспех поставил будильник на условное время, и на следующее утро едва проснулся. Привёл себя в порядок – помыл кое-как голову, почистил зубы, оделся и вышел на улицу. Был жаркий летний день.

Я вообще не хотел называть это мероприятие «посвящением в студенты». Для меня слово «посвящение» было связано с различного рода ритуалами, скажем, стукать всяких мужиков мечом по плечу и говорить, что они теперь рыцари, а не просто придурки в доспехах. Или когда различные хмурые дяди в балахонах говорят, что «ты теперь посвящён в Истину!» или типа того, не знаю. К нам же не выйдет ректор с мечом (указкой? палкой?) и не будет каждого студента лично посвящать этой указкой. И вообще, что значит «посвящать в студенты»? Какая концептуальная разница между школьником и студентом? Если вы считаете, что она есть, то, будьте уверены, что вы глубоко заблуждаетесь, и ничем не отличаетесь от тех дураков, что думают иначе.

И я тем более не хотел идти на это мероприятие. Смысл был ровно один – получить студенческий билет, зачётную книжку, пропуск, читательский билет, напутствия от деканата и отправиться домой. Однако, заглядывая в душу самого себя, я находил себя-романтика, себя-идеалиста, загнанного в угол заморыша, который иногда подавал голос и говорил: «Может, ты там с кем-то познакомишься? Может, ты там найдёшь даже себе девушку?»

Если бы я знал, что он окажется отчасти прав, я бы рассмеялся. Мне же сегодняшнему, пишущему эти строки, абсолютно не до смеха.

Неприкаянным призраком я бродил по территории своего университета и рассматривал лица студентов. Или мне их ещё звать абитуриентами? Пусть будут «первокурсники». В их глазах я вижу наивность, веру в будущее, что что-то будет по-новому. Отбросьте эти надежды, они вас приведут к бесконечному отчаянию. Я крутил головой, ища человека с табличкой моей группы. Я видел, как все более-менее нормальные группы нашли себе одного-двух трёх человек, которые держали в руках опознавательные символы. Абсолютно здравая мысль для поиска своей группы: чем ходить и кричать на всю Ивановскую в тщетных попытках докричаться до небес, проще ходить с этой табличкой номера своей группы. Увы, я даже не видел никого со своего факультета, и, мрачный, отправился в местный актовый зал (он называется иначе, конечно, но сходу название не вспомнил) на собрание моего факультета.

Я с садистской улыбкой наблюдал, как первокурсники ломятся через единственный известный им проход к залу (точно, малый зал дворца культуры, вспомнил!), в то время как я, знавший все ходы и выходы главного корпуса университета, элегантно и быстро прошмыгнул в зал, не найденный и не узнанный никем и ничем. Я не желал крутить головой излишне много, так как не увидел бы ничего нового: вокруг меня были группки студентов, которые сбивались вместе, чтобы вместе решать проблемы. Эти группы будут первыми, кто вас предадут, помяните мои слова! Бросайте их. Я не желал крутить головой и расстраиваться, видя, как окружающие меня люди наслаждаются зарождением студенческой жизни. Это ужасно сладостный момент, но миг краха этой жизни слишком неприятен.

Занял место где-то ближе к концу зала. Вокруг моего места образовалась почтительная пустота. Я будто излучал ауру одиночества (может, я воняю? нет, вроде не вонял), которая отпугивала любого здравомыслящего человека. Я со времён школы к такому привык. Крутил головой. Находя красивых девочек, мечтал, что вот эта-то точно будет в моей группе. Однако закон подлости что-то мне шептал, что все самые страшные соберутся именно в моей группе.

К счастью, он оказался неправ.

Начавшееся собрание не принесло ничего интересного. Деканы факультета говорили общие слова, и с таким же успехом я мог бы сидеть на собрании любого другого факультета: дескать, это вам не это, забудьте всё, чему вас учили в школе, тут надо пахать как краб на галерах, и так далее, и так далее, и так далее.

Однако ближе к концу началось кое-что интересное – деканы сразу объявили старост групп. Это уже было необычно – опыт подсказывал, что старост избирают позже, а тут решили добровольно-принудительно их назначить? Умно, наверное. Обычно же как выходит? Пост старосты узурпируется самым активным гражданином, которого потом формально избирают, а дальше как карта ляжет – либо этот активный гражданин и в самом деле будет готов, стиснув зубы, страдать за все наши грехи и исполнять роль старосты, либо же этот товарищ безбожным образом сливается, его лишают не самого почётного титула старосты, после чего он отправляется на дно существования, а старостой назначают кого-то, кто подвернётся под руку.

До тех пор, пока староста – не я, всё хорошо. А в том, что меня старостой не выберут, я не сомневался. Я – абсолютная посредственность, серость, универсальный и стандартный человек, во мне выдающегося нет ничего.

Тут назвали мою группу, и имя старосты:

– Морозова Снежана.

Тут я невольно приободрился. Имя «Снежана» мне показалось смутно знакомым. Плюс, имя «Снежана» мне очень нравится. Будет дочка, так и назову её. Я вытянул шею, чтобы увидеть её.

Она шла между рядами кресел к сцене, чтобы, выйдя на неё, показать себя всему залу, чтобы отпечататься в голове каждого человека, чтобы инпринтингом связать свою группу с собой, чтобы стать символом и олицетворением той группы, с которой меня судьба связала на ближайший семестр. Я не мог её рассмотреть, пока она шла к сцене, но обратил внимание, что при упоминании этого имени по залу пронёсся странный шепоток, будто эта Морозова Снежана – знаменитость, а взоры всех сидевших устремились на неё – ещё ни одна староста до неё не удостаивалась такого внимания.

Рассмотреть её я смог лишь когда она вышла на сцену. Высокая красавица с длинным, до пояса, чёрными волосами, переливавшимся под светом прожекторов, и бледной кожей. Нежный овал лица, прямой нос, тонкие губы, чистая кожа. Чёрная блузка и чёрные же брюки. Как мне показалось, одежда несколько бесформенная, будто нарочито, чтобы не подчёркивать её фигуру.

Но самым главным в её образе были глаза. Ясно-голубые. И абсолютно безжизненные.

Возможно, это описание я даю, основываясь на том, что я уже знаю о Снежане, однако впечатления от её глаз я запомнил точно. Интересно, я один увидел в её глазах пустоту? Должно быть, да.

Снежана произвела впечатление человека из другой когорты, из другого социального слоя. Будто она – аристократка. Но она была обычным человеком из обычной семьи. У неё были среднего достатка родители, но она сама была выдающейся. И её особенность бросалась в глаза даже сейчас.

Я бы хотел протянуть к ней руки, чтобы дотянуться до неё, однако в тот миг я мог лишь безучастно смотреть на неё и запоминать, вбирать в себя образ черноволосой красотки, чтобы запомнить свою старосту, чтобы хоть кого-то из своей группы узнать.

Она вернулась на место. Я проводил её взглядом, боясь увидеть, что она подсядет к парню, однако она вышла из зала. Да, точно. Вроде бы группы должны пойти за старостами. Я заторопился к выходу, однако след Снежаны уж и простыл. На самом деле, я плохо запоминаю имена, однако имя «Снежана» слишком необычное и слишком ласкает мой слух, чтобы позабыть его. Я вообще прекрасно запоминаю только необычные имена.

Выскочил из актового зала и, пока суд да дело, направился в свой деканат. Там нам должны будут выдать наши документы. И снова толпа первокурсников попёрлась черед единственный им известный проход, а я, мастер тайных проходов, выскользнул на улицу через чёрный ход.

Следующие полчаса или даже час я провёл максимально неплодотворно, торча в деканате и слушая какого-то сопляка-первокурсника, который пытался тут сойти за гуру и знатока учёбы лишь из-за того, что его назначили старостой, а сам он набрал за пару единых государственных экзаменов по сто баллов. Мне не повезло оказаться рядом с ним и слушать его излияния, а потом вообще оказалось, что всё это было зря и нужно было искать старост, у них, дескать, все документы. Восхитительно. А тогда что ты здесь соловьём поёшь, староста хренов?

Однако именно теперь я имел полное право на то, чтобы в полной мере начать поиск своей новой группы, чем и рассчитывал заняться в ближайшее время. Или хотя бы найти Снежану.

У самого выхода из корпуса моего факультета я обнаружил группу студентов, которая оказалась параллельной группой. Подошёл к ним – мне же с ними тоже работать.

– Вы, случаем, не знаете, где моя группа? – спросил я. – Я из вашей параллельной группы.

Меня не услышали, однако одна девочка всё же обратила на меня внимание:

– Не знаем. А что, ты свою группу не нашёл?

Если бы нашёл, я не задавал тебе такие вопросы, дура!

– Нет, и мне это не нравится, – вслух однако я сказал только это. – Вокруг все уже себе нашли группу, а я – нет. Ладно, пойду искать. Рассчитываю на сотрудничество.

И отправился прочь от них. Мне никто ничего не ответил.

Бродить бы мне весь день, вот только в итоге я нашёл свою группу. Двое парней крайне невзрачной и неказистой наружности стояли в тени деревьев, вдали от шумных и элегантных стаек парней и девчат, и один из них держал в руках тетрадку, на которой накарябан был номер группы. На фоне остальных табличек (профессионально отпечатанные листы крупным шрифтом или белый лист, на котором текст написан маркером, а не нацарапан курицей-лапой ручкой), эта выглядела настолько непрезентабельно, что не будь я в отчаянном положении, предпочёл бы притвориться, что и вовсе их не знаю. Восхитительно, мне пришлось тут полдня прошляться, и только сейчас кого-то найти! Интересно, где же Снежана?..

Двое парней взирали на меня равнодушно, однако, заметив, что я уже долго на них смотрю, равнодушие в их лицах сменилось недоумением. Поняв, что первыми они не заговорят (они и не выглядели парнями, которые первыми заговорят, равно как и я сам не принадлежал к подобному классу существ), я подошёл к ним и изрёк:

– Ну, будем знакомы. Я ваш одногруппник! – и, протянув вперёд руку, представился. – Будем знакомы!

Что-что, а напускную браваду я напускать умел. Вообще я относительно неплохо умею знакомиться в незнакомой компании. Однако на первых двух репликах меня и хватает. Потом я растворяюсь в пустоте.

Парень, что держал «табличку», протянул руку и представился: Родион Спиридонов. Как бы его описать? Хм… Он – задрот. Сам знаю, что тот ещё урод, но вот это слово как нельзя точно его описывает. Представьте себе наиболее стереотипного любителя компьютерных игр: нелепые очки, усики, глупая причёска, блаженное выражение лица, странная одежда. И прыщи. Вот это всё про Родиона. Без шуток.

Забегая вперёд, скажу, что в тот день забыл его имя уже через пару минут, но это типичное явление при знакомстве со множеством людей.

Второго парня звали Григорий Иванов, но он сразу попросил звать себя Гошей. Щуплый низкий парень, выглядел он лет на тридцать, но никак не на восемнадцать – лысоватый, грубые черты лица и странная тоска в глазах. Прыщавый донельзя, на него было попросту жутко и больно смотреть. Волосы короткие и явно давно не видели расчёски.

Неловкое молчание. Мы переминались с ноги на ногу и не решались заговорить. Когда молчание нарушилось, я уже благополучно забыл их имена. Заговорил «задрот»:

– Я смотрел список группы, там много девушек.

– Да, есть такое, – согласился я, пытаясь, тем временем понять, к чему он клонит. Нет, интуитивно, я прекрасно понимал ход его мысли. Но… Эй, ты серьёзно рассчитываешь кого-то подцепить?

Хотя кого я обманываю, одним из критериев моего выбора этого направления было именно что отношение парней к девушкам один к одному, что для технического вуза – нонсенс. (Другой критерий – лёгкий факультет.) Так что уж не мне возмущаться. Неужели я серьёзно рассчитывал кого-то подцепить?

Но я промолчал. У второго моего напарника так же не нашлось, что сказать.

Так бы мы и стояли как три истукана, если бы не заговорил я:

– А кто-нибудь из вас видел наших?

Ответом последовало молчание. Похоже, эта парочка не самая разговорчивая. Тогда я ещё лелеял себя надеждами, что судьба не сведёт меня с ними. Всё-таки компания двух мрачных задротов – не то, на что я рассчитывал, выбирая себе место с преимущественно женским населением!

Стояли бы мы как три богатыря на распутье перед камнем, на котором написано «зачем пришёл, возвращайся обратно или сдохни», если бы к нам не подошла девочка. Знойная красотка с волнистыми рыжими волосами («Крашенные» – сразу заметил я) в лёгком платье, она могла бы вскружить голову любому, вот только… Я наклонил голову вбок. Что-то в её красоте было не то. Слишком естественная? Слишком натуральная? Слишком другая? Я смотрю на неё и понимаю, что девять парней из десяти сказали бы, что она – писаная красавицы. Увы, я оказался тем самым десятым парнем, который в ней вообще ничего такого не видит. Я умом понимаю, что она красивая, но чем… Лицом? Ну лицо ничего так: красивые голубые глаза, носик аккуратный, чистое личико, губки там, все дела, волосы (крашеные, напоминаю) длинные и красиво развеваются на ветру. Образом? Фигура у неё сочная: бёдра там, грудь вроде есть (в те времена я был наивным мальчиком, который не до конца представлял себе всю мощь пуш-апа), в целом, «мясистая», но не настолько, чтобы не нравиться парням – за что держаться есть, а это для многих в наше время главное. Вроде всё есть, но вместе это всё не складывалось в моей голове. Может, она просто не мой типаж. Не понимаю! Я попросту не понимаю!

– О, ещё ребята из моей группы! – она сложила руки вместе и улыбнулась. Отчаянная особа – будь я девушкой и увидь такую группу, непременно вернулся бы в деканат и запросил перевод в другую группу и вообще на другой факультет. – Привет, давайте знакомиться! Я – Алина!

Мы в детском садике, что ли, так знакомиться? А потом себя одёрнул – я же так же знакомился. Чёрт.

Парни переглянулись между собой. Я вздохнул. Вести переговоры выпало мне.

– Здравствуй, – выдавил я из себя и представился (своих напарников не представил – я забыл их имена). – Ты сказала, «ещё ребята»? То есть…

– Ага, есть ещё народ, – сказала она. – Давайте за мной, я вас познакомлю.

Нам ничего не оставалось, кроме как подчиниться Алине и последовать за ней. Она нас повела через сквер в другой его конец, где я и увидел свою группу. Вернее, часть её. Однако тогда я не знал, что именно этой части группы будет суждено сыграть свою самую ключевую роль в моей университетской жизни.

В окружении четырёх знойных девиц стоял белокурый красавчик, статный юноша с горящим взором. Как бы его описать?.. Вспомните любой сайт любого вуза, который не славен своей многовековой историей и завлекает к себе студентов простым способом: вывешивает на главной странице улыбающихся людей, которые одним своим видом должны символизировать то, насколько здорово и классно учиться в их вузе. Вот этот парень сошёл с фото этого сайта. Разумеется, этот красавчик, настоящий Дон Жуан нового поколения, окружил себя прекрасными особами. Ну, ладно, одна была относительно на любителя, но остальные три были писаными красавицами.

Увидев нас, он лучезарно улыбнулся. И только тогда я заметил, что с ними есть ещё шестой участник – Морозова Снежана. Она стояла поодаль от блондинчика и его красоток. Она бросала безразличные взгляды на блондинчика и нас. Безучастно смотрела на окружение.

Теперь я мог разглядеть Снежану поближе. Она выглядела словно ожившая скульптура, вышедшая из-под резца какого-то скульптора Ренессанса, который хотел в мраморе воплотить умиротворение и величие женской красоты. У этого скульптора, имя которому Природа, получилось великолепно. Я не видел на ней следов косметики (допускаю, что просто ничего в ней не понимаю, а так-то она наверняка ей пользуется, хоть я этого и не вижу), но она и не требовалась – она бы лишь заглушила красоту, затенила её, затмила её. Снежана была прекрасна и так. Мимолётный взгляд на пальцы – тонкие и длинные, на ногтях – простенький маникюр (наверное). Мимолётно осмотрел фигуру. Похоже, грудь у неё была средних размеров (точнее говоря, достаточных, чтобы это замаскировать), а брюки не давали разглядеть её округлости. На фоне спутниц Димы, которые каждая были в обтягивающих джинсах, и Алины, у которой голые ноги торчали из-под платья, Снежана выглядела как эдакий длинноволосый женственный парень. Но это был бы настолько женственный парень, что никто не сомневался бы в том, что это – девушка.

Она подкупала тем, что называют «миловидностью» - смотря на неё, хотелось не лечь с ней в постель (как с условной Алиной), а, держась за ручку, ходить лунными ночами по полям и лесам, разглядывая бесконечно далёкие звёзды; сидеть за одним с ней столом друг напротив друга и смотреть, как её пальчики перебирают листья книги (я ещё не знал тогда, что она книжный червь, но уже представлял её с книгой в руках, и эта книга выглядела как влитая); вместе рассуждать о бренности бытия; вместе быть навсегда. Как я уже говорил, типаж лица был другим, и было в её лице какая-то… что-то такое, что выделяло её на фоне остальных? Как-то по-другому были сложены черты её лица, из-за чего она даже на фоне красоток этого белобрысого выделялась.

Она была бесконечно прекрасна и бесконечно далека. Вблизи она производила ещё большее ощущение собственной инородности. Будто её вырвали из мира каких-то эльфов, укоротили ушки, чтобы были человеческими, и заставили жить среди людей. Было видно, что это ей даётся с большим трудом.

– Фамилии? – тихим голосом спросила она у нас.

– Ну, Снежка, давай мы хотя бы представимся друг другу, – сказал блондинчик.

«Снежка»? Уже так фамильярничает?! Или они знакомы? Я уже ненавижу этого блондинчика. Почему мне нужно будет учиться с ним в группе? Можно я переведусь на другой факультет?

Снежана, услышав такое обращение к себе, взглянула на блондинчика. У неё будто бы физически не хватило сил, чтобы испепелить его взглядом, поэтому осталось лишь презрительное ничего в глазах.

И парень представился. Звали его Дмитрий Миронов. И в тот момент я ещё не знал, что именно ему, а не двум моим неказистым товарищам, суждено будет стать моим главным университетским товарищем мужского пола.

Я даже не догадывался, что этого человека я буду уважать и презирать одновременно, и что эти два чувства будут одинаково сильны.

Я со всеми перезнакомился. Маленькую хрупкую милашку звали Таня Смолова, самую некрасивую (с точки зрения скучного обычного парня, с моей же она всё ещё была прекрасной) звали Валя Мережко, высокую и холодную красавицу с длинными светлыми волосами звали Вика Тузова, а невысокую и шебутную девочку с каким-то азиатскими корнями – Катя Воробьёва. Фамилия ей очень шла – она и в самом деле походила на воробушка – такая же взъерошенная и бестолковая. Так как это девушки, то я удосужился запомнить их имена и фамилии. Так же свою фамилию назвала и Алина – Гладышева.

– Я тут, кстати, организовал с девчатами небольшой праздник, – сказал Дмитрий тем временем. – Связался с парнями нашей группы, они согласились. Арендовал небольшое кафе, там и познакомимся. Вы, разумеется, тоже приглашены, – он кивнул на нас.

Нет уж, спасибо, я воздержусь. Но невольно бросил взгляд на Снежану. Она тоже с ним пойдёт? Но она полезла в свой рюкзак, откуда начала доставать документы. Она позвала Гошу и всучила ему комплект документов (зачётка, студенческий, пропуск, читательский). Следующим был Родион, а уже затем – я.

– Отказываюсь, – сказала Снежана лишь когда закончила с нами тремя. – Я не пойду с тобой, – пояснила она свою фразу, глядя в Дмитрия (именно «в», а не «на» – иной предлог не вместит в себя всё то отсутствие эмоций в её глазах).

– Подожди, но там же будут все другие, – парировал Дмитрий. – Тебе же…

– Я уже раздала всем документы, – сказала Снежана. Если она и лгала, то она не подала вида.

– Когда же это ты успела? – презрительно фыркнула Виктория. – Ты всё это время стояла рядом с нами. Кто тебя вообще назначил старостой?

Если бы она обратилась мне с такими словами, я бы подумывал о том, чтобы врезать ей. Однако Снежана лишь равнодушно посмотрела на Викторию, будто та была чем-то вроде манекена.

– Абсолютная безответственность, – продолжала свой высокомерный тон Виктория. – Этот факультет – настоящее посмешище. Я бы в жизни сюда не пошла, если бы не Дима.

А, ты его девушка. Ну, надо думать: смазливый блондинчик и сексуальная блондинка выглядят прекрасной парой. Ну, ты всё равно, Вика, была не в моём вкусе, да и я бы свихнулся общаться с такой особой.

– Вика, любовь моя, давай ты не будешь так критично относиться к людям, – нежным голосом проворковал Дмитрий. Чёрт, если бы он таким голосом говорил со мной, я бы начал задумываться о своей ориентации. – Да и… Снежка нам солгала о том, что всё раздала не потому что хочет показать, какая она вся из себя великая староста, а просто не хочет с нами идти. Ну не любит она громкие компании, ну такой она человек.

– Вы знакомы? – неожиданно спросил я, а потом моментально одёрнул себя – какое мне дело до того, знакомы ли Дима и Снежка?

– Разумеется – я знаю её, она знает моё имя, – Дмитрий улыбнулся.

– Нет, мы не знакомы, – почти сразу после реплики Димы сказала Снежана.

Дмитрий недовольно поморщился, а затем повернулся ко мне и двум моим хмурым и молчаливым напарникам:

– А вы, парни, как, с нами? Будет весело, обещаю!

Я взглянул на своих товарищей. Гоша утвердительно кивнул. Родион – тоже, но нерешительно. Вот и отлично.

– Вынужден отказать, – сказал я.

– Так, а ты почему отказался? – мой отказ побудил Викторию обратить внимание на моё существование, и я сразу же понял, что угодил в её чёрный список людей, с которыми она не хочет знаваться, и судя по всему, там уже Снежана. Неплохая компания, если подумать.

– Не горю желанием лезть в чужой монастырь, – нараспев продекларировал я.

Судя по тому, как хмыкнул Дмитрий, строчку узнал только он. И, может, Снежана, но по её лицо вообще ничего решительно нельзя было понять.

– Как знаешь, – сказал Дмитрий. – Я-то, просто, думал, что так будет гораздо проще всей нашей группе сплотиться. Нет-нет, не подумайте ничего такого, я вас не осуждаю, но…

Осуждаешь. Катись к чёрту.

– Вот так оно и происходит, – Виктория возвела очи к небу. – Хочешь, чтобы всё было хорошо, и чтобы все со всеми дружили, а некоторые ставят палки в колёса, – она одарила меня и Снежану холодным взглядом. Я невольно вздрогнул, но Снежана и бровью не повела. – Ну и ладно. Хорошо. Я поняла. Дима, ты мне поможешь?

– Всегда за, только если это не что-то противозаконное, – улыбнулся парень.

– Насколько я знаю, формально, наша Снежная Королева ещё не староста, да? – Виктория скрестила руки на своей крупной груди. – Как мне говорила матушка, нужно провести голосование в группе? И если группа выберет не Снежану…

Я перевёл взгляд на Снежану, но угроза свержения её вообще не пугала. Она равнодушно взирала на Викторию, будто она была чем-то вроде колышущегося на ветру колоска пшеницы.

– Я дала себе зарок: я буду старостой группы, когда поступлю в университет, – Виктория дёрнула головой. – И я стану ей.

– Эй, – неожиданно в разговор вмешалась Алина. – Я тоже хочу!

– Так, а ты вообще молчи, – одёрнула её Виктория. – Тебе никто слова не давал.

Подождите, а они знакомы, разве?

– Кто ты такая, чтобы меня одёргивать? – Алина сразу взвинтилась и перешла в режим берсеркера. – Я тебя знаю только несколько минут, а ты уже смеешь мне понукать! Ах ты… – Алина захлебнулась от нахлынувшего гнева. – Ох! Я тогда тоже буду старостой!

– Делай, что хочешь, рыжая, меня это не остановит, – Виктория не обратила внимания на Алину. – Всё, Дима, пошли из этого балагана.

И, даже не дождавшись его, направилась на выход с территории университета. Отдалившись на почтительное расстояние, за ней пошли и остальные. И каждый из них, проходя мимо Снежаны, говорил ей что-то успокаивающее.

– Ты не сердись на Вику, она придёт сегодня домой и успокоится, – сказала Катя Воробьёва.

– Ты без обид, но Вика выглядит более надёжной старостой, но ты ведь сама ей быть не хочешь, я погляжу, – эта реплика принадлежала Вале Мережко.

– Прости, что так вышло, – Таня улыбнулась Снежке.

– Не бойся, я вечером постараюсь наказать Вику, если ты понимаешь, о чём я, – и после этой сальной шутки Дмитрий поспешил за своими подругами.

И только теперь я понял, что мне напоминает компания Дмитрия. Передо мной был самый настоящий гарем, в котором Дмитрий был властным и себялюбивым господином. Что-то внутри меня зашевелилось и гадливо прошептало, что я бы сам хотел быть на месте Миронова…

Гоша и Родион прошли мимо Снежаны молчком. И тут я понял, что со мной и Алиной вообще никто не попрощался. Даже Гоша и Родион, а уж они-то для меня стали теми, с кем я пережил… Ну… Я думал, что между нами уже должна была хоть какая-то связь установиться! А они вероломно бросили меня! Ну и ладно, не очень-то и хотелось!

– Точно, я же не добавила тебя в друзья! – когда все ушли, встрепенулась Алина, смотря на меня. Я вздохнул.

Пока мы с Алиной пытались обменяться контактами (моё имя слишком распространённое, чтобы можно было найти в социальной сети по простому поиску, поэтому пошли от обратного – я искал Алину, потому что её найти оказалось проще), я увидел, что Снежана оставалось стоять на месте, будто она чего-то ждала. Она смотрела на меня и на Алину, и в её голове явно проходили мыслительные процессы, недоступные моему пониманию.

– Что-то не так? – спросил я.

– Ты ведь уже учился здесь, да? – вопрос Снежаны огорошил меня. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

– Откуда ты…

– По глазам, – сказала Снежана, оборвав меня. – Ты уже всё видел. Тебе скучно. Неинтересно.

– Это правда? – встрепенулась Алина.

Серьёзно, Гладышева, хватит постоянно входить в ступор. Постарайся хоть минуту-две сконцентрировать своё внимание на окружающем мире.

– Что именно правда? – буркнул я. – Что я учился? Да. Что мне скучно? Тем более, – я вздохнул. – Я не хотел рассказывать, что здесь учился. Сами понимаете, я начну выглядеть как неудачник.

– Мне нет никакого до этого дела, – успокоила меня Снежана. Я бы предпочёл считать, что меня успокоили.

– Но я постараюсь вам помочь, – пообещал я. И был абсолютно искренним. – Вы не сможете продержаться в университете в одиночку.

Снежана на это ничего не ответила. Она лишь развернулась в сторону выхода из университета. Она бросила прощальный взгляд на меня и Алину.

– Рассчитываю на вас, – сказала она. – До встречи на парах.

И удалилась, оставив меня и Алину наедине друг с другом.

И только ветер донёс до меня последнюю фразу Снежаны, обращённую ко мне:

– Рада была увидеть хоть кого-то знакомого.

***

После Инцидента на Посвяте, который произошёл после того, как я остался наедине с Алиной, прошло несколько дней. Я думал, что учиться во второй раз будет легче лёгкого, однако пока что получалось несколько иначе.

После ряда событий, произошедших с утра первого сентября, я обнаружил себя, сидящим в лекционном зале перед началом лекции по математическому анализу. Где-то справа от меня сидела Алина Гладышева вместе с Ириной Школьник (ещё одной однокурсницей, с которой Алина мигом нашла общий язык), за которой я с утра ходил по пятам, словно бродячий пёс за человеком, который его из жалости покормил. Морозова Снежана сидела спереди и вела беседу с какой-то девушкой, а рядом сидел парень, который мне казался знакомым. Миронова и его подруг я в упор не видел, а Гошу и Родина потерял из виду уж давно как. Прочих же однокурсников я вообще не запомнил.

Я старался успокоить свои нервы, ибо уже сейчас я чувствовал себя не в своей тарелке, как из-под моих ног выбили почву, и теперь я снова падаю куда-то в бездонную пропасть. Всё должно было быть проще и иначе, что же опять всё пошло через одно место?

Я следил за Снежаной. Было видно, что переговоры с той девушкой ей даются с большим трудом. Та девушка была шумной, горластой, словно базарная баба, зазывающая людей к своему прилавку, и Снежане было даже физически сложно говорить и вполовину так же громко. Впрочем, судя по всему, та девушка смогла что-то для себя понять.

Тут мы пересеклись взглядами с сидевшим рядом с той девушкой парнем, и тот как-то странно улыбнулся и, потрогав за плечо девушку, кивнул в мою сторону. Я сразу же отвёл взгляд. Что им от меня вообще понадобилось, чёрт тебя подери?! Я вообще никто и ничто, оставьте меня уже в покое!

К сожалению, эти двое меня оставлять в покое не планировали. Они оставили Снежану в покое и подошли ко мне. Тот парень протянул мне руку.

– Привет, давно не виделись!

Я посмотрел ему в глаза, потом на руку и нервно сглотнул:

– Извини, а мы…

– Что, мы же на посвяте виделись, буквально позавчера! – удивился парень. – Виталий я, не помнишь?

Я напряг память. Виталий, Виталий… А, тот Виталий!

Сопоставив факты из прошлого с фактами из настоящего, я всё-таки пожал ему руку. Кажется, он из параллельной группы…

– А ты – староста, что ли? – предположил я. Иначе бы почему он ходил на посвяте с табличкой нашего факультета?

– А, не, это она староста, – Виталий показал на свою спутницу.

Его спутница была высокой девушкой с выразительной фигурой. Она была бы красивой, не будь у неё чуть более крупного носа, чем оно положено. Впрочем даже так она всё ещё была хороша. Наверное, в её внешности мне больше всего запомнились её длинные русые волосы до поясницы – такие же длинные, как и у Снежаны.

– Инна Шульц! – представилась та, и тут я её вспомнил – это же с ней я болтал тридцатого августа, когда искал свою группу, а нашёл параллельную! – Как можно легко догадаться по моему имени, мне на роду предначертано быть старостой! Я и в школе была старостой, а теперь ещё и тут староста!

Боже, от одной этой реплики мне передалось так много жизненной энергии, что в контурах моего сознания произошло короткое замыкание. Меньше энергии, Инна, ты же не генки какая-то!

– Просто моя фамилия, «Шульц», означает «староста» на немецком, – поспешила она объяснить. – Вот совпадение, да?

Честно говоря, мне было как-то плевать…

– Ну что, как дела? – Виталий решил продолжить со мной светский разговор. – Как там твоя…

Тут его взгляд упал на Алину. Та как-то странно на него смотрела. Они что, знакомы? Впрочем, ответ на этот вопрос я узнал сильно позже, потому что прозвенел звонок, зашёл лектор, и всем пришлось разойтись по своим местам – всё-таки первокурсники первого сентября покладистые, как рота напуганных котят, это ближе к концу первого семестра они станут наглыми и беспринципными кошаками.

Кое-как пережив первое сентября, настало второе сентября, где я столкнулся с первым призраком прошлого. Стоило мне прийти на семинар по инженерной графике, как меня там встретило знакомое лицо.

– О, какие люди, – невысокая женщина с чёрными волосами смотрела на меня с места преподавателя. – Ну, и какой это у тебя заход?

– Второй, – я поджал губы.

Криворучко Вера Никитовна была преподавателем кафедры инженерной графики. Можно было бы назвать это ужасной иронией, что у преподавателя черчения (будем называть вещи своими именами) фамилия – Криворучко – но любой здравомыслящий человек понимал, что если сказать такое вслух, то можешь не рассчитывать на получение оценки, отличной от «неудовлетворительно».

– Ну, ладно, посмотрим, – Вера Никитовна продолжила читать список студентов.

Если и есть преподаватели, от которых я бы хотел держаться подальше, то Вера Никитовна явно занимает первое место. Во-первых, черчение и прочие науки, где надо рисовать и чертить – это вообще не моё. У меня руки растут из задницы, и мне нужно прикладывать огромное усилие, чтобы более-менее хотя бы рисовать нормально, а уж такая точная дисциплина как инженерная графика и вовсе являет собой для меня жуткую пытку. Во-вторых, Вера Никитовна вела лекции по начертательной геометрии у всего моего потока и была на семинарах по начертательной геометрии и инженерной графике в моей группе (нас там разделяли на две подгруппы, и, к моему облегчению, я был не в её подгруппе), так что она знает меня по прошлому учебному году, где я показал себя… не с лучшей стороны. Настолько не с лучшей, что мне пришлось писать для неё объяснительную. Ну, я бы тоже заставил писать студента объяснительную, если бы он не появлялся на парах шесть или семь недель подряд из семнадцати положенных! Я бы ей в жизни не сдал ничего, если бы у меня работы не принимал другой преподаватель. И в-третьих… Ну… Она вообще довольно сложный человек. А тут я: второклассник и второгодник.

Я сразу почувствовал на себе взгляды всей своей группы. Я хотел держать в секрете, что учусь уже во второй раз, но, увы, эта тайна стала явной буквально на второй день обучения. Звучит довольно грустно, если подумать. Ну, ладно, всё равно шила в мешке утаить было бы потенциально проблематично, так что пускай.

Закончив читать список студентов (помимо моей фамилии, она остановилась на имени Морозовой Снежаны, будто она была знаменитостью), она начала обычную пару, и про меня забыла. Я сидел и понимал, что это будет ужасно сложный семестр. Однако… Однако когда я смотрел на Веру Никитовну, в моей голове появилась мысль, которая не давала мне впасть в отчаяние.

Мне хотелось доказать ей, что мой статус второгодника – ошибка. Мне хотелось быть лучшим по инженерной графике не ради себя, а чтобы утереть ей нос. Да, этот пыл мне понравился.

Подпитываемой желанием праведной мести, я без труда написал на следующей после инженерной графики паре, английском языке, вступительный тест, который определяет уровень английского с целью определить человека в «сильную» группу, «слабую» или же порекомендовать изучать другой язык, чтобы не позорился. Мой английский был и так хорошо, так что не сомневался, что попаду в «сильную» группу.

Однако когда я пришёл домой, я растерял всё своё настроение, и на меня навалилась ужасная апатия. Я ощущал дыхание прошлого, которое стискивало меня и сжимало в тиски. Я понял, что как бы я ни пытался, а превзойти Веру Никитовну мне не удастся. Как бы я ни хотел, а у меня не получится одолеть её. Она ведь у меня будет, наверное, и на начертательной геометрии, причём и на лекциях, и на семинарах, я уверен! Ох, как же это всё плохо…

Суббота была благословенным выходным, поэтому я мог спокойно отлежаться дома и никому не мешать своим существованием. В субботу же я смог связаться с Верой Шигориной и назначить с ней встречу на следующее воскресенье.

В понедельник была первая лекция по начертательной геометрии, и на ней было две новости: хорошая и плохая. Хорошая: лекцию читала не Криворучко, а другой преподаватель. Плохая: этот преподаватель – старый и злобный старикашка, который явно будет на экзаменах рвать и метать. Я уже пожалел, что вообще решил учиться.

Параллельно со всем этим, началась местная игра престолов, хотя я бы назвал эту возню вокруг места старосты Войной Трёх Старост. Или уж скорее Попытками Одной Девушки Вести Пропаганду, Второй Девушки Хоть С Кем-то Подружиться, А Третья Вообще Сидит На Своей Прекрасной Попке Ровно И Ничего Не Предпринимает. Да, всё именно то, что я и сказал: Виктория создала одну конференцию группы, в которой провозгласила себя старостой и даже начала туда вываливать целую программу. Ей кто-то писал, что «да, как же это всё круто», но я думал, какая же это всё ерунда. Вы вообще знаете, что такое – Староста? Явно нет. Алина так же создала свою конференцию группы, но в этой конференции Мансур Шарафутдинов, мой однокурсник, написал, что «на кой чёрт это всё нужно, если официально староста – Морозова?», после чего настроил против себя и Викторию, и Алину. Ну а Снежана и в самом деле просто ходила на пары и просто училась, будто ничего не происходит. Журнал посещаемости был у неё, деканат общался с ней, поэтому она на возню Виктории и Алины внимания не обращала.

Однако в понедельник, когда закончилась последняя пара, Снежана попросила всех задержаться. Народ, более-мене запомнивший, что она – староста, послушался, и все остались на своих местах. К тому моменту в кабинете была только наша группа, все двадцать человек.

– На следующей неделе, четырнадцатого сентября, на семинаре по введению в профессию, пройдут выборы старосты, – сказала Снежана, когда все угомонились. – Тогда же пройдёт смотр – мы познакомимся с куратором. У меня всё.

И, закинув сумку на плечо, она пошла на выход. Все засобирались, однако фраза Виктории будто заморозила всех:

– Ты хочешь намекнуть на то, что если мы будем выбирать не тебя, то нас ждут последствия?

Все молча уставились на Викторию и Снежану. Все уже знали, что Вика дико невзлюбила Снежку, но при этом все видели, что Снежану это вообще не волнует. Все ждали ответа.

– Я доносила информацию до группы, как мне было сказано, – с этими словами Снежана вышла из кабинета и закрыла дверь.

Когда в кабинете осталось девятнадцать студентов моей группы, все более-менее успокоились – скандал откладывался на неопределёный срок.

– Сучка, – в повисшей тишине комментарий Виктории был особенно громким. – Если она думает, что то, что она типа пережила…

– Закрой свой рот, женщина, – я не поверил тому, что эту фраза сказал Дмитрий Миронов. – Я бы на её месте уже давно избил тебя в кровь за то, что ты пытаешься ей как-то унизить и оскорбить. Я бы посмотрел на тебя, если бы тебе пришлось пройти через то, что прошла Снежка.

Мне, как и всей группы, оставалось лишь крутить головой и смотреть на то, как Дмитрий песочит девочку своего гарема. И тут я понял, что мне это всё напоминает: Миронов напомнил мне одного капитана футбольной команды, Виктория – подружку этого капитана, Снежана – давнюю подругу детства этого капитана. А я, получается, в этой истории кто?..

Тут я бросил взгляд на Алину. Рыжая бестолковая оптимистичная дура, которая куда-то баллотируется. Слишком много совпадений. Должно быть, у автора этой истории ужасно скудное воображение, поэтому он прёт сюжеты отовсюду, откуда можно, надеясь, что этого никто не заметит.

Но, увы, это происходит со мной здесь и сейчас. Романтическая комедия юности набирает свой оборот, а я уже давно как остался за бортом. Каждый день, который я проживаю, давит на меня нестерпимым грузом, и единственное, чего я хочу – это убежать. Спрятаться. Скрыться. Зарыться под землю и не отсвечивать.

Я понимаю, что мне становится ужасно наплевать на всю эту мышиную возню вокруг Железного Трона Старосты. Мне становится наплевать на своих однокурсников и даже однокурсниц. В один миг они стали для меня чужими. Я даже не нахожу в себе сил их всех описывать. Зачем, если они, рано или поздно, перестанут быть частью моей повседневной жизни? Ради чего они тогда нужны на страницах книги моей судьбы?

Я вышел из кабинета в числе последних. Алина подошла ко мне, чтобы поговорить, но я даже не взглянул на неё. Уж кого-кого, а её я терпеть не мог. Убирайся из моей жизни, Гладышева! Я тебя терпеть не могу!

Я отправился не домой, а в деканат своего бывшего факультета. Я должен был оттуда забрать кое-какие документы. Я хотел порвать с прошлым, но ничего не мог поделать – оно настигало меня раз за разом, оно преследовало меня, терзало мою душу. Как бы я ни хотел, но спасения не было.

К счастью, я общался в деканате не с преподавателями, а с секретарями, а уж им-то на меня глубоко наплевать. Получив на руки копии приказа о зачислении и отчислении, я вышел в коридор, где столкнулся с теми, с кем я вообще не хотел видеться. Мне навстречу шла моя бывшая группа, и у меня не было ни единой возможности избежать с ними встречи.

Они заметили меня и коршунами направились ко мне, после чего окружили меня. Парни сразу стали протягивать руки, чтобы здороваться, я их пожимал, но понимал, что это – вежливость, формальность, и что сейчас начнутся расспросы, которых я бы хотел всячески избежать.

– Ты теперь где учишься?

– На экономическом, – отвечал я.

– Что, серьёзно? Ну ты вообще, это же полный зашквар!

– Зашквар или нет, но это место, где мне удобнее и проще всего, – сказал я. – И вообще…

– Да над этим факультетом весь университет потешается, ты что?

Высокомерные ублюдки. Чёртовые инженеры, думают, что раз у вас какая-то там сложная программа, то это вас делает избранными! Ничего подобного!

Я смотрел в толпу, но не находил там тех двоих, кого бы я очень хотел повидать: я не видел Жени Артемьевой и, что самое главное, я не видел Елены Перестукиной.

Похоже, с уходом из этой группы, они окончательно и бесповоротно выпали из моей жизни. Я кое-как смог закрыть тему, сбежать от своей бывшей группы. Сколько раз я уже совершал этот побег от них? Сколько раз я убегал от них в панике, в ужасе?

Сколько раз я прятался от них у себя дома? Почему… почему это ужасное ощущение возвращается? Я ведь хотел избежать его!

***

Я очень не люблю вспоминать свою жизнь на физическом факультете. Меня от воспоминаний начинает выворачивать наизнанку. Однако это всё ещё остаются моими воспоминаниями, и мне никак от них не отвертеться. Сейчас, когда прошлое на физическом факультете дало о себе знать особенно остро, я не могу не вспомнить все те дни, бывшие для меня пыткой. Одной бесконечной, непрекращающейся пыткой, которую я снова пережил в ночь с пятого на шестое сентября.

Я проучился на физическом факультете два семестра. Первый семестр начался без проблем: я начал ходить, однако столкнулся с тем, что меня и погубило – скукой. И тем, что программа физического факультета была сложной, неподъёмной для меня. Я ходил на пары, но не ощущал духа университетской жизни. Я просто будто пошёл в двенадцатый класс, где была всё так же математика, только хуже; всё та же химия, только сложнее; всё та же информатика, только преподаватель – столетний старикашка, который уже был одной ногой в могиле, когда компьютеры только появлялись в мире; всё то же черчение, только называлось «начертательная геометрия» и была хуже китайской грамоты и «инженерная графика», и там и там была эта Криворучко; всё та же физкультура, только это была настоящая пытка, ведь я не попал на спецмед, поэтому вынужден был сдавать нормативы здоровых, поэтому я их не сдавал, я с другом закрывал физкультуру. В те дни меня радовала только история. А кроме этого не было ничего нового. Ничего. Абсолютно ничего из того, чего у меня не было в том или ином виде.

И я сдался. Этот момент настал в начале октября. Мне стало настолько невыносимо подниматься и ехать в университет, что я стал прогуливать. Мне было настолько невыносимо, что я перестал делать домашние задания, так что я перестал приходить на пары, чтобы не смотреть стыдливо в глаза преподавателям и не говорить «Я не сделал домашнее задание». Я бы от них не получил сочувствия. Они бы говорили, что надо сделать, что я – ни на что не годный студент.

И, самое ужасное, у меня не было друзей. Я восхищался Перестукиной Еленой, но общался только с Артемьевой Женей. Но она мне не могла помочь, даже если бы очень хотела. Речь идёт не только о тепле женского тела, речь идёт о том, кто мог бы взвалить на себя ношу облегчить мою боль.

Оставаясь дома наедине, я метался по квартире, словно загнанный зверь, и я мог лишь наблюдать за собой со стороны, словно призрак.

В октябре я ходил день через день. А в ноябре плюнул даже на это. Я не ходил весь ноябрь. В те дни я чувствовал лишь одно – усталость. Невыносимую усталость, давящую к земле, словно огромный камень на шее тянет на дно. Весь ноябрь я жил во лжи. Я обманывал маму, говорил, что учусь. Она, может, и не верила мне, но ничем подтвердить свои опасения не могла.

Мнимая свобода университетской жизни развратила меня, превратила в затворника, который боится выходить на улице. Я сломался. Но, хуже всего, я был сломан ещё давно, ещё в школе. Я всегда боялся выходить наружу, меня всегда пугал внешний мир. Но раньше я понимал, что если не пойду в школу, то меня отругают дома. Сейчас же за мной никто не следил. Хуже того, я лгу. Лгу, что всё хорошо. Обманываю, прячу глаза – и лгу. Лгу, потому что ничего иного больше не умею, кроме как лгать.

В начале ноября мама купила мне новый телефон. Мой старый служил мне где-то четыре года, и уже устарел, как морально, так и физически, перестав держать заряд. Новый же был крутым и стильным. Но мне было тошно брать его в руки – я его не заслужил. Я подводил её каждый день. Всё, что мне оставалось – страдать.

Самым ужасным днём недели была суббота. В остальные дни я мог прятаться дома, но в субботу я был вынужден выходить наружу и убивать время с восьми до шестнадцати. Восемь часов абсолютного ужаса, где я был вынужден неприкаянным призраком гулять по Москве, ища место, где я могу лечь и отдохнуть, сесть и отдохнуть, просто взять и сдохнуть. В те дни я фантазировал, что у меня вдруг появится какой-нибудь друг, который будет разрешать переждать у него в квартире или какая-нибудь девушка, у которой по субботам нет пар, и с которой я буду приятно проводить время. Но увы, мне приходилось кататься в общественном транспорте и забивать своё время, пока моё сердце разрывалось на куски от ненависти к себе.

В первых числах декабря я не выдержал. Раздираемый от отчаяния и снедаемый муками совести, я рассказал маме всё как на духу. Я плакал, упирался, но рассказывал. Я излил ей всё, что меня терзало. Она тяжело вздохнула и сказала, что поможет мне. Сказала мне найти человека, который бы мне помог. Я предложил Ярослава. Она согласилась со мной, и за следующие три недели я совершил невозможное – я закрыл весь семестр за эти недели, и вышел на сессию без каких бы то ни было задолженностей. Сейчас я понимаю, что преподаватели мне в этом активно помогали, но, если бы я не собрал свою волю в кулак, мне бы всё равно никто не мог помочь. Нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Сессию я закрыл с тройками и четвёрками, кое-как, но закрыл, после чего ушёл на каникулы, где отдыхал ото всех.

Однако потом начался второй семестр. Всю ночь перед вторым семестром я проплакал, понимая, что впереди меня снова ждёт только боль.

И был прав.

Второй семестр ничем не отличался от первого, такая же ужасная сука. Ужасная ненависть к самому себе. Ужасно. Всё ужасно. Невыносимо. Нестерпимо. Я сдался уже в феврале. С середины февраля ходил кое-как, а после двадцать третьего февраля и вовсе появлялся лишь пару раз, в один из дней пригласил Женю в кино, а потом мама легла в больницу, и я перестал ходить, оказавшись без какого бы то ни было контроля. Инцидент со Светланой и Ярославом лишь усугубил ситуацию.

«Инцидент со Светланой», «Инцидент с Ярославом», «Инцидент на Посвяте»… Вся моя жизнь – череда инцидентов, которые я бы хотел позабыть.

Я помню, что последние дни без матери, ходил по квартире и плакал от ужаса и отчаяния. Я не узнавал самого себя, смотря в зеркало. Я забивался под кровать и рыдал от ужаса и отчаяния. Никто не слышал моего крика. Никто. Никто. Никто. Никто!

Я умолял хоть кого-нибудь прийти и помочь мне. Но никто так и не пришёл.

Когда мама вернулась из больницы и поняла, что я не ходил учиться, она дико злилась. Я ей сказал, что это всё не моё, что я не могу здесь учиться. Но она отмахнулась от этих слов, объявила их детским лепетом, потребовала от меня просто прилежнее учиться.

Я продержался две недели, а потом перестал ходить в апреле. Я ощущал собственную абсолютную беспомощность, я понимал, что вообще ничего не могу поделать. У меня был только один выход – плыть по течению без всяческого на то сопротивления. Абсолютная апатия наваливается на меня, и я оказался ей придавлен к постели словно парализованный. Дни протекают один за другим в ничегонеделании, я ничего не запоминаю из них и не могу ничего с этим поделать. Но самое жуткое – это не иметь возможности рассказать, поделиться с кем-то собственным горем. Нет никого, кто бы мне мог помочь. Никто не может мне протянуть руку помощи. Нет никаких шансов, чтобы хоть кто-то смог меня выручить. Мама явно дала понять, что я должен учиться, несмотря ни на что. Друзей у меня нет, а если бы и были, то какой им резон помогать им мне? Ярослав мне уже помог, да потом жалел об этом. Да и как бы они мне помогли? Погрузились на дно вместе со мной? Я бы с радостью так бы и поступил, утянул бы кого-нибудь с собой, просто чтобы мне не было одиноко, когда я умру, придавленный давлением многокилометровой толщи отчаяния. Я оказался на свалке университетской жизни. В школе я подавал огромные надежды, учился хорошо, но это всё не имеет никакого смысла. Абсолютно никакого. Абсолютно никакого смысла.

На майских праздниках я сорвался. Захлёбываясь слезами, я рассказал матери абсолютно всё. И как кое-как сдал ЕГЭ, и как кое-как сдал сессию, и как кое-как учился в школе, и как кое-как существовал, и как меня всё достало, как мне всё надоело, как мне всё настолько осточертело, что хотелось попросту убить себя. Я отказался бороться. Мама поначалу не приняла моего решения. Требовала от меня пойти в университет и учиться. Я же забился в кровать и плакал, умолял меня оставить в покое. Говорила, что я ещё могу закрыть, напоминала, что я же уже закрыл сессию за три недели. Но она должна понимать, какой ценой это мне далось. В те дни я спал по три-четыре часа. В университете я проводил минимум по четыре пары каждый день. Шесть дней по четыре пары минимум. Ночи я не спал. Воскресенья были днём, когда я мог сделать много чего. Тот марафон выжал из меня все соки, и я больше никогда не смогу его повторить. Как минимум не сейчас.

Я отказался бороться. Маме тяжело далось принятие моего выбора. Поняв, что я наотрез отказываюсь сопротивляться, она стала тогда просто рассматривать варианты того, как мне безболезненно отступить, как мне не потерять ничего. Но вариантов не было, и я в итоге просто забрал документы и перепоступил на экономический факультет.

В деканате физического факультета я написал заявление об исключении по собственному желанию двадцать пятого мая. Замдекан просто не мог не восхититься тем, какой удачный я для этого выбрал день. Я тоже поражаюсь.

***

И это ощущение вернулось. Это ощущение, от которого я бы хотел отказаться, возродилось и безумным грузом давило на меня. Придя домой в понедельник пятого сентября, я рухнул на кровать и проспал до вечера, из-за чего мой режим снова сбился. Я сидел за компьютером весь вечер и ждал, когда же на меня навалится сон. Не дождавшись, выключил и лёг в кровать. На часах было два часа ночи, однако сна не было ни в одном глазу. Я ужасно хотел заснуть, но у меня это не получалось. Отчаяние нахлынуло на меня.

Почему же оно на меня навалилось? Я не знаю. Наверное, дело просто в том, что я понял, что моя усталость от бытия никуда не делась. Невыносимая тяжесть бытия давила на меня, и я не мог от неё никуда убежать и никуда деться. Я мог лишь сидеть и равнодушно наблюдать за пожирающей меня пустотой.

Я понял, что не смогу пойти в университет. Я понял, что когда придётся идти на первую пару шестого сентября во вторник, я попросту не смогу подняться и идти. Я попросту не смогу. Ничего не смогу.

Я лежал и смотрел в потолок, отсчитывая минуты до пробуждения матери. Я хотел с ней поговорить и сказать о своём решении. Я хотел рассказать ей, что сдался, капитулировал.

В первом семестре я продержался два месяца. Во втором семестре – от силы две недели. Сейчас же мне понадобилось всего два нормальных учебных дня, чтобы сдаться.

Может быть, обучение в университете – вовсе не моё? Может быть, безвольное существование – это моё? Я хочу стать нахлебником, NEET-ом, настоящим хиккикомори, потому что я устал. Я смертельно устал.

Зачем я должен бороться, сопротивляться? Кому от этого станет легче? Никому и никак. Хватит притворяться, будто это может как-то помочь, будто это может исцелить меня. Хватит уже пытаться спасти меня! Просто смиритесь с тем, что я проиграл. Просто дайте мне поднять белый флаг уже! Остановитесь!

Я услышал, как в соседней комнате прозвенел будильник. Через несколько минут услышал, как мама поднялась и пошла по квартире. Заглянула в мою комнату. Увидев, что я не сплю, сказала:

– С ума сошёл, что ли, не спать всю ночь?

Я безвольно взглянул на неё. Не услышав от меня ответа, она пошла умываться. Закончив с этим, позвала меня умываться. Когда я сам умылся, осмотрел себя в зеркало (рано бриться, да и зачем?..), пошёл к ней на кухню, где она уже смотрела телевизор. Я рухнул на своё обычное место за столом, после чего посмотрел на маму.

– Снова этот взгляд, – сказала она. – Говори, что у тебя на уме.

– Я устал, мама, – заговорил я, получив карт-бланш. – Я не хочу учиться. Я устал учиться. Я тут смотрел, можно найти работу без образования. Платят мало, но всё равно можно же…

Мама смотрела на меня, а в глазах была одна лишь тоска и печаль.

– Почему ты у меня такой сын? – только лишь произнесла она. – Теперь-то что не так? Ты же вроде в пятницу был таким боевым, хотел учиться, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь. Куда делась вся решимость?

– Я ведь не смогу, мама, понимаешь? Я ничего не могу. Я вообще ни на что не пригоден в этой жизни! Я могу лишь безвольно смотреть, как всё вокруг меня летит в никуда.

– Так дело не пойдёт. Попробуй взять себя в руки, что ли. И вообще, вот бросишь ты вуз, что ты делать будешь?

– Я?.. – я вздохнул. – Ничего. Буду сидеть дома. Я много денег потреблять не буду, правда! Буду тихо-мирно сидеть в своей комнате и умирать заживо.

– А когда я умру, что с тобой будет? – мама отвела взгляд. – Я ведь живу только ради тебя. Я живу, чтобы кормить тебя, чтобы ты мог спокойно доучиться, получить диплом, чтобы когда я буду одной ногой в могиле, у тебя была работа, чтобы, когда я умирала, я была уверена, что ты не пропадёшь.

– Ничего не будет – я просто умру и всё, – абсолютно равнодушным тоном сказал я. – Я буду смыслом жизни для тебя, а когда тебя не станет, то и сам перестану жить.

Моя мама на это ничего не сказала. Она лишь тяжело поднялась с места и поставила чайник на плиту.

– Заварю чай, мы позавтракаем, а потом я прослежу, чтобы ты отправился в университет. Такой подход к делу никуда не годится. Надо пытаться. Ты проучился всего… сколько дней? Ты даже неделю не смог продержаться! Неужели ты у меня совсем безнадёжный?

– Получается, да, – я равнодушно смотрел в стол. Раньше я бы разрыдался, но теперь я могу лишь бездушно взирать на себя со стороны.

– Нет, ты у меня – умный мальчик. Ты дважды поступил в университет! Ты смог закрыть первый семестр год назад. Я тебе помогала, но ты сделал огромное количество работы. А сейчас… Сейчас же что пошло не так? Ты расстроился из-за той Криворучко? Так плевать на неё! Ты ведь правильно в пятницу говорил: надо ей нос утереть! Хороший настрой!

Хороший или нет, я не знал. Но… Но почему-то отчаяние начало покидать меня.

– У тебя получится, я верю в тебя, – сказала мне мама. – Ты просто не выспался и устал. Сегодня после пар отоспись, чтобы в завтрашний день войти без всяких тягостных мыслей… И доучись хотя бы до конца первого семестра, а уже потом делай выводы о том, то это или не то. Хотя я не переживу, если тебе нужна будет третья попытка. Бог, может, и любит троицу, но я этого не переживу.

В итоге к моменту, когда надо было выходить из дома в университет, я окончательно успокоился и пришёл в себя. В моей душе поселилось то, что помогало мне жить – мрачная решимость. Бескомпромиссная тяга к существованию, к тому, чтобы наблюдать каждый день.

Да, мама права. Учёба ведь только началась. Впереди у меня – целых четыре года! Неужели я допущу, чтобы эти годы стали для меня пыткой? Ну уж нет. Дважды в одну и ту же ловушку я не попадусь.

И тогда… И тогда я понял – я окончу этот вуз во что бы то ни стало. Я окончу эти четыре года. В пекло красный диплом, я буду учиться ради самого себя. Чтобы у меня был шанс на жизнь в будущее.

Именно в этот момент, именно с этих слов и началась моя жизнь, моя бессмысленная университетская юность, окрашенная в тошнотворно розово-серый цвет.

2. Война трёх старост

Только придя шестого сентября в университет, я понял, что моя университетская жизнь началась по-настоящему. Я ощутил, что снова стал частью повседневной жизни, привычного распорядка существования. И именно поэтому… Я смогу обратить свой взор на свою группу и на предстоящую войну трёх старост, развязка которой стремительно приближалась.

И я понял простую вещь: в центре этой бури находится даже не Снежана Морозова, которую пытаются сместить и Виктория Тузова, и Алина Гладышева, и уж тем более не Виктория или уж тем более Алина. В центре этой бури находится Дмитрий Миронов.

Дмитрий Миронов, которому волею судеб надлежало быть моим однокурсником, привлёк моё внимание с первого же нашего знакомства на посвящении. К несчастью, «привлёк» в негативном смысле. То был красивый парень, который выглядел как… Хм… Как студент, чья улыбка лучезарно освещает любого посетителя типичного сайта вуза. Я уже приводил эту аналогию, повторяться не буду.

Словом, Дмитрий Миронов сошёл со страниц самых влажных фантазий об идеальном студенте: высокий голубоглазый блондин, не перекачанный качок, но и не дохляк вроде меня (у которого и живот висит, и спина вечно сгорбленная, и очки ещё на носу, и ещё бог знает что), в глазах жажда знаний и бесконечная любовь к жизни. Он из тех, кто завершит университет на красный диплом с первой попытки, найдёт себе великолепную работу, и в его жизни всё будет хорошо.

Словом, Дмитрий Миронов – идеальный студент. И идеальный мужчина в общем и целом.

И поэтому я его ненавижу.

Потому что я ему невероятно завидую.

Пускай западноевропейские богословы и относят зависть к семи смертным грехам, меня это вообще не волнует. Я, во-первых, атеист и верю, что после смерти нас ждёт вообще ничего, а, во-вторых, я настолько погряз в грехах обыденности, что одним грехом больше, одним грехом меньше, меня всё равно ждёт ад и вечные муки в котлах с чертями-надзирателями. Я это клоню к тому, что я завидовал, завидую и буду завидовать всем, кто лучше и успешнее меня.

На самом деле, зависть – моё второе «я». Ведь я всегда был неказистым человечком: сначала я был щуплым мальчуганом в начальной школе, потом в период акселерации роста вымахал до долговязого и нескладного подростка, потом оброс жиром, прыщами, волосами, а на лице стала появляться растительность, которая с упорством, достойным лучших начинаний, вырастала в форму «усы девственника» (и я с не меньшим упорством это безобразие сбривал – я терпеть не могу усы и бороду на своём лице). И ладно внешность, я не блистал ни в учёбе, ни в спорте, ни в каких-то хобби. У меня не было сотни друзей и десятка подружек. Я жил бесконечно унылой и посредственной жизнью, и я могу по пальцам одной руки пересчитать те моменты, когда ветер бытия врывался в клетку моей посредственности и переворачивал всё с ног на голову лишь за тем, чтобы потом уйти, оставив после себя бардак, который разгребать предстоит мне и никому другому, а надеяться, что всё восстановится само собой, ещё более наивно, чем верить в Деда Мороза после начальной школы.

Ни родители, ни жизнь, ни я сам так и не научили меня как-то и что-то в жизни делать, поэтому я выработал естественный механизм реакции на то, чего я желаю и что вижу в других людях: зависть.

И Дмитрий Миронов стал тем, кому я буду завидовать всю свою студенческую жизнь. Как минимум потому что он смог без труда завоевать уважение парней группы, в то время как я якшаюсь с Гошей и Родионом, двумя отбросами. Как минимум потому что он смог завоевать сердца всех девушек нашей группы. Да, прошло меньше недели, но он уже стал настолько значимым и популярным, что объяви он о том, что сам хочет стать старостой, его выберут даже если бы ему противостоял какой-нибудь настоящий президент.

Но особенно сильно я ненавижу Дмитрия Миронова за то, что у него целых четыре девушки.

Когда я это понял, я как-то особенно больно рассмеялся. Для меня и одна девушка – это уже много, а две – это за гранью реального. А четыре – это ужасно огромное число, как по мне.

На самом деле, никто ко мне не подошёл и не сказал: «Эй, ты слышал, что у Димки-то четыре девушки?» Нет, знание о гареме Дмитрия – результат моих упорных исследований. Слава современному миру, в котором информацию о человеке можно без особого труда узнать всего лишь из интернета.

Всё началось с пустяка. Когда я понял, чем является Дмитрий Миронов (идеальный студент и мой личный враг номер один), то невольно начал следить за ним и заметил то, что и ожидал увидеть: хоть в нашей группе и одинаковое отношение парней и девушек, прекрасная половина нашей группы предпочитала либо общество друг друга (что естественно), либо общество Дмитрия (что уже странно). На их фоне неприступная и бесконечно далёкая от человеческого общества Снежана выглядела ещё большей белой вороной, чем даже я, который даже с Гошей и Родионом с трудом находил общий язык, чего уж говорить о других парнях и, тем более, девушках.

Я старался запомнить тех, кто особенно много крутился вокруг Дмитрия, и не будет большим сюрпризом, если скажу, что эти самые четыре девушки были те самые его подруги, которые были с ними на посвящении, и есть его гарем. Я уже тогда подозревал, что они друг дружку приходятся друзьями как минимум, но я думал, что они просто вместе пересеклись случайно или успели подружиться за то время, что общались тридцатого августа.

Всё-таки социальные сети – одно из величайших изобретений двадцать первого века. Мало того, что они позволяют связаться с почти любым человеком, так они ещё позволяют узнать о любом человеке непозволительно много. Люди сами рады выкладывать туда любую информацию о себе, любые свои достижения. А я рад это потреблять, находясь в тени и ничего не выкладывая.

Я даже не подозревал, что узы Дмитрия Миронова так тесно переплетены с теми четырьмя девушками. Как оказалось, они все учились в одной школе. Я пробил по социальным сетям их, прошерстил всё и понял, что они ещё и учились всю свою жизнь вместе. Так что для меня всё встало на свои места: они познакомились в далёком детстве, после чего сначала подружились, а потом начали встречаться. Судя по фотографиям, они всегда были вместе, поэтому не могли представить свою жизнь друг без друга, не впятером.

Помнится, когда я был молодым и глупым, то фантазировал о том, что будь у меня в школе девушка, я бы обязательно попытался поступить в один и тот же университет на одно и то же направление. Но, увы, я прожил одинокую жизнь, за что и поплатился.

Когда я сложил все имевшиеся у меня знания, я тяжко вздохнул и засмеялся. Вот оно как, да? Вся моя жизнь подводила меня к тому, что рано или поздно я столкнусь со своей полной противоположностью? Дима – спортсмен и красавец, я – задохлик. Дима – умный, я – никакой. Дима – любимец публики и дамский угодник, я – никто. У нас нет ничего общего. И я даже не жалею об этом.

Единственное, мне жалко девушек. Неужели они согласны на то, чтобы отдать себя без остатка одному лишь Диме? Неужели для них бытность одалисок – предел их мечтаний? Насколько сильно нужно любить человека, насколько сильно нужно морально пасть, насколько сильно нужно изменить людей, чтобы они пошли на такое? Ни на один из этих вопросов я не ведаю ответа.

В свете грядущей борьбы за место старосты, придётся поведать о гареме Дмитрия Миронова.

Самое видное место в нём, очевидно, занимает Виктория Тузова, которую некоторые уже начали называть Старостой. Высокая прекрасная девушка, она производит то же впечатление, что и Снежана – холодная и отчуждённая красота, недоступная простым смертным. Викторию окружает аура победительницы по жизни и аура госпожи. Если бы рядом поставили всех девушек моей группы и попросили бы незнакомого человека ткнуть пальцев в того, кто больше всех похож на старосту, он бы ткнул в Викторию. А затем в Таню Смолову. И только потом – в Снежану. Причина простая: по закону жанра старостой должна быть заносчивой и высокомерной девушкой, настоящий диктатор в юбке, которая будет хлыстом хлестать всех, кто смеет пойти против неё. Виктория производит именно что такое впечатление.

Раз уж речь зашла о Татьяне Смоловой, которая, разумеется, входит в гарем Миронова, то эта хрупкая изящная девушка с длинными русыми волосами и нежным лицом, олицетворяет другой аспект старосты: добрая, ласковая и отзывчивая милашка, которая всегда готова помочь советом, заступиться за кого-то или что-то узнать. Однажды ей кто-то прямо предложил присоединиться в эту игру престолов, но она открестилась от любой бумажной работы и какой бы то ни было ответственности, предпочитая роль обычной рядовой студентки.

Третья участница гарема Миронова – Екатерина Воробьёва. Эта девушка явно имеет какие-то азиатские корни: она маленькая, хрупкая и миниатюрная с короткими чёрными волосами. Понимаю, почему её взял к себе Миронов в гарем – она вся такая миленькая и нежненькая, я бы тоже хотел рядом с собой держать её. Она полностью оправдывает свою фамилию: такая же шебутная и непоседливая. Должно быть, Миронов любит сажать её в клетку и наблюдать, как она скачет по ней, перепрыгивая с жёрдочки на жёрдочку, и напевает различные песенки. Метафорически, разумеется. Но не удивлюсь, если и буквально.

Четвёртая участница гарема Миронова – Валентина Мережко. Поначалу я про себя окрестил её «хабалкой» – это шумная и болтливая девушка, у которой обязательно найдётся какая-нибудь байка из её жизни, в которой обязательно будут какие-то приключения или же поиски этих самых приключений на свою задницу, она может и огрызнуться, и одарить благосклонным взглядом. Но потом я отказался от этой маркировки, а новой не придумал. На фоне остальных трёх девушек она смотрится, возможно, проигрышно, но не обманите себя – у неё очарование взрослой женщины, как и у Виктории, только если Виктория сексуальна как взрослая модель, то Валентина сексуальная как взрослая женщина. Так что если вам нужна милфа, но вы боитесь ухлёстывать за взрослыми женщинами, то Валентина – ваш выбор.

В отличие от них, Таня и Катя – миленькие. Их женские чары сосредоточены в их ауре невинности и очарования. Я бы хотел, чтобы Катя и Таня были моими младшими сестричками, чтобы они звали меня «братиком», а тогда Вика и Валя были бы моими старшими сестрицами. Но нет. Главный герой этой истории – Дмитрий Миронов, а не я, поэтому я должен засунуть свои фантазии в задницу и просто наблюдать.

Этот гарем выглядел максимально понятным. Я даже понял, почему у Миронова в гареме четыре девушки: у мусульман как раз разрешены четыре официальные жены, а остальные должны быть в статусе наложниц, и подобное число официальных жён определённо возникло эмпирически. Вот и тут та же самая схема. Причём я явно видел, что в их отношениях главная жена – это Виктория. Она сидит за одной партой с Димой и постоянно разговаривает с ним о чём-то, что касается их обычной жизни. В те минуты, когда рядом нет Виктории, рядом с Димой оказывается Таня, которая очень любит класть ему голову на плечи. О таком жесте я могу только лишь мечтать. Мой максимум – держаться за ручки с Верой и обниматься с Верой. Про поцелуи я даже не заикаюсь. При этом Таня чётко давала понять, что у неё парня нет и что они с Димой просто друзья. Ну-ну… С Валей же Миронов развлекается по другому – они друг другу постоянно строят глазки. Я часто замечаю, как они могут друг друга пожирать глазами, а потом начинают смеяться как придурки. Это у них любимая игра – «гляделки», да. О таком я, в общем и целом, тоже могу мечтать – девушки редко на меня обращают внимания, и уж тем более редко мы смотрим друг другу в глаза. Ну а Катя в этом гареме на положении младшей сестрёнки, которую тискают и все три другие «жены», и сам Дмитрий Миронов.

Если вы меня спросите о том, что я думаю об этом гареме, я скажу, что терпеть его не могу. Какого чёрта они вообще себе позволяют? Кто им вообще давал хоть какое-то моральное право быть в таких отношениях? И… Я бы убрал оттуда Таню. Будь я моложе, и не будь в группе Снежаны, сказал бы, что она слишком хороша для того, чтобы быть реальной. Но я такого не скажу, а скажу иное: Дмитрий её недостоин. Но кто спросит моё мнение? Ну и Катю убрал бы – ей нужен другой парень, а не этот кадр. И Вику. И Валю.

В первые же дни к этому гарему присоединились ещё две девушки. Они стали первыми (и, как оказалось, последними) добавлениями в гарем.

Во-первых, это Анастасия Мартынская. Щуплая девчушка, ничего в ней интересного, я сам не могу толком понять, чем же она так понравилась Дмитрию, что он затащил её в свои сети. Но что-то в ней было, я полагаю. Откуда мне знать? Неужели просто миловидность? Или Дмитрий – любитель собирать девушек в общем и целом, не особо задумываясь о том, надо ли ему это или нет? Сама же Настя – невзрачная посредственность, прямо как я. Мы должны спеться, но пока что она меня скорее раздражает, чем не раздражает, а о моём существовании она даже не догадывается. Но, как я понял, она просто подружилась с Валей, потому и заняла место в гареме Миронова на положении наложницы, чья задача не столько ублажать господина, сколько выполнять разные грязные поручения. Что-то вроде евнуха, только женского пола и с сохранением репродуктивных способностей.

А во-вторых, это Ольга Юнусова. В ней определённо есть какие-то ближневосточные крови, хоть она откуда-то из Дальнего Востока (Чита, что ли?). Как и Таня, с которой они почти сразу стали подружками, она – человек мягкий и добрый, выглядит именно как девушка, которая настолько чиста и наивна, что искренне верит в Большую И Чистую Любовь, в Магию Любви, что Большая И Чистая Любовь может исцелить даже самого злого и вредного человека. Этим они очень похожи с Катей. Возможно, именно из-за веры в то, что Любовь может исцелить людей, Катя и общается с Дмитрием, надеется хотела таким романтическим способном изменить его, однако ничего из этого не вышло, как я погляжу.

Главное, что эти шесть девушек плюс Дмитрий Миронов сформировали первый блок борьбы за место старосты. То есть, уже можно смело семь голосов записывать на счёт Тузовой.

В моей группе наблюдается странное, парадоксальное, я бы сказал, соотношение парней и девушек: один к одному. И если парни, кроме Миронова, меня вообще не интересуют, то девушки, конечно, мне интересны. Получается, что я уже представил восемь девушек группы: Снежана, Алина, Таня, Валя, Вика, Катя, Оля и Настя. Остальные две сформировали второй блок борьбы – вокруг Алины.

Ирина Школьник (я поначалу даже не поверил, что это – настоящая фамилия) и Сьюзен Тагор (я даже не мог представить, что в моей группе может учиться кто-то столь необычный) были давними подругами. И, самое смешное, что у меня с ними была одинаковая судьба: они обе учились на математическом факультете, но тоже после первого курса поняли, что ошиблись с выбором, и перепоступили на этот факультет. Они умудрились попасть в одну группу, и почти сразу смогли найти общий язык с Алиной, которая уже рассорилась со всеми в группе.

Ирина Школьник – весёлая и общительная девчонка, которая ко всем открыта и дружелюбна. Она не то чтобы некрасивая, она миленькая: невысокая, с чёрными волосами, молочная кожа, но явно не в моём вкусе. Сьюзен же выделяется внешностью: большие шоколадные глаза, длинные чёрные волосы (но у Снежаны лучше), смуглая кожа и вечно улыбающееся выражение лица. В этом она с Ирой очень похожа – обе весёлые, только Ира свою энергию выплёскивает на всех подряд, Сьюзен её бережёт на кого-то другого.

Пока я прикидывал в голове шансы Снежаны на победу, понимал, что пока ситуация складывается не в её пользу. За Вику проголосует шесть человек минимум, за Алину – двое минимум. То есть, уже восемь голосов из семнадцати доступных (очевидно, я вычёркивал трёх претенденток) были заняты. Снежане надо забирать все оставшиеся девять голосов. Ей нужно завоевать любовь мужской аудитории, так как нераспределёнными, по моей схеме, оказалось именно что девять парней. Ладно, восемь: я отдам голос за Снежану обязательно. Я не могу объяснить, почему я готов пойти на такое, но… Но я хочу, чтобы моей старостой была именно что Снежана.

Можно считать это моим капризом или проявлением моей свободы воли. А, может, я просто не хотел, чтобы побеждала ставленница Миронова? Или, может, я не хотел, чтобы победила Алина – человек, которого я терпеть не могу?..

***

Во вторник шестого сентября я познакомился с преподавательницей по истории Надеждой Константиновной, молодой женщиной, которой на вид не было даже тридцати лет. К счастью, она сразу сказала, что если есть кто-то, кто уже учится во второй раз, то она готова сразу перезачесть историю. Я, Ира и Сьюзен подняли руку, и Надежда Константиновна сказала нам подойти после пары. Когда закончился семинар, вокруг неё собралось какое-то неприличное количество людей: Снежана отдала ей журнал на подпись, рядом с ней стоял Дмитрий с Таней и Викторией, а чуть поодаль стояли я, Ира, Сьюзен и Алина. Я старался смотреть на Дмитрия и двух его девушек – какого хрена вы тут забыли? Что вам надо?

Когда Снежана ушла с подписанным журналом, Надежда Константиновна обратилась к Дмитрию и спросила у него:

– Как там отец?

– Не жалуется, – Дмитрий пожал плечами. – А куда ему деваться?

– Ну да, он никуда не пропадёт, он такой, – она усмехнулась. – Ладно, гуляйте, мне тут ещё со второгодниками разбираться.

На этих моментах всяческое уважение к преподавательнице испарилось. Я не второгодник! И не надо использовать столь презрительный термин! Я, может быть, целая личность! У меня есть какие-то там интересы! Меня нельзя просто свести до моего статуса второгодника!

В любом случае, Дима и его половина гарема свалила. Как бы этот разговор не был странным, он мне пищу для размышлений: что-то объединяет Надежду Констинтиновну, Дмитрия и весь его гарем. Правду я узнал позже, а пока что меня, Иру и Сьюзен повели на кафедру истории. За нами плелась Алина. Меня подмывало спросить, что ей надо от нас, но как-то не решался. Уже на кафедре нашли ведомости прошлых лет, преподавательница переставила все свои записи к себе, после чего отпустила с миром. За дверью я обнаружил Алину.

– Мы все к метро, да? – Алина лучилась энергией. – Ты с нами идёшь, ладно?

Я молча кивнул, поняв, что мне не отвертеться от компании с ней. Уж кого-кого, а терпеть рядом с собой Алину я вообще не хотел. Зачем она тут, рядом со мной? Я этого не просил, убирайся отсюда.

Мы дошли до лифтов, когда Алина обратилась ко мне:

– Я планирую быть старостой, ты это слышал, помнишь? Во-от. Я хочу, чтобы ты мне помог. Ты же мне поможешь?

– Нет, – сразу сказал я. – Нет, не буду помогать. Я свой выбор сделал.

– Эй… – Алина надулась. – Почему? Я расстроилась…

– По-моему, это было довольно грубо и резко, – услышал я голос Сьюзен. – Тебе надо было мягче Алине отказать.

Алина меня не пощадила, так почему я должен её щадить?..

– И на чьей же ты стороне? – спросила меня Ира.

– Я? На стороне Снежаны, раз уж на то дело пошло. И не спрашивайте меня, почему. Я сам вряд ли смогу внятно объяснить свою позицию по этому вопросу. Я лишь сказу, что… Если не она, то кто? Вика? Не смешите меня. Ты?.. Деканат уже сделал выбор. Мы должны его попросту подтвердить. Староста – это не только надбавка к стипендии. Староста – это ответственность.

– Я всегда была старостой в школе, – возмущалась Алина, – и я планировала стать старостой сейчас! Я не потерплю, что кто-то там стал старостой в обход меня! И вообще! Снежка не хочет со мной дружить. Я думала, что раз я не могу быть старостой, то стану лучшей подругой Снежки, но она меня даже в друзья не добавила! Стерва!

Я бы тебя тоже в друзья не добавил, если бы ты мне в друзья набивалась. Если ты считаешь, что все должны падать ниц перед тобой от одного только твоего желания сделать кого-то своим другом, то советую пересмотреть свои приоритеты. А желательно – умерь свою гордыню.

– У неё на это есть причины, – сказала Сьюзен. – На её месте я бы вообще сидела дома.

– Ой, ну это же какая-то ерунда, – надулась Алина. – Я хочу с ней дружить. Что не так-то?

Сьюзен и Ира переглянулись. Похоже, я и эти две девушки думали одно и то же: «от того, что ты хочешь с кем-то дружить, другой человек не захочет дружить».

Лифт приехал, но в нём были люди. Вряд ли бы мы в нём вчетвером поместились. К тому же, я устал от общества Алины, поэтому сказал:

– Я тогда пешком прогуляюсь. Пока, девочки.

И, не слушая прощальные слова, отправился на лестницу.

***

В среду у меня было две пары: лекция и семинар по линейной алгебре. Когда я сидел на перемене между двумя парами, я посмотрел на Гошу, который был моим соседом по парте.

– Ты же знаешь, что у нас в группе будет выборы старосты? – спросил я у него.

– Как ни странно, знаю, – Гоша рассмеялся. – Я, если ты не заметил, хожу в университет!

– Ну, и за кого ты проголосуешь?

– Я?.. Знаешь. Я бы хотел проголосовать за Алину, но не могу. Лучше пусть будет старостой Снежана. Чем она не устраивает всех?

Мы были в кабинете одни, если не считать Родиона, именно поэтому мы могли спокойно говорить крамольные вещи.

– «Всех» – это кого? – спросил я. – Ты подразумеваешь Миронова и его окружение?

– Ещё Алину и её окружение. А остальные… Ну… Я не знаю про остальных…

– Десять человек – это ещё не «все», – заметил я. – Хотя десять из двадцати – уже половина… Хм. В моей предыдущей группе всем на всех было плевать, а тут мы учимся уже четвёртый или пятый день, а уже какой-то хаос и бардак. Это плохо.

– Поэтому нам нужен сильный лидер, – решил Гоша. – А Снежана… Ну, Морозова выглядит сильной женщиной.

– А почему ты хотел за Алину проголосовать?

Но мой вопрос остался без ответа: в кабинет ввалилась шумная компания: Дмитрий Миронов собственной персоной в окружении шести своих девушек. Я презрительно фыркнул себе под нос, но тут… Миронов направился ко мне и навис надо мной. Я посмотрел ему в глаза, но не увидел в них враждебности или ещё чего-то в этом духе.

– Приятель, ты после пар свободен?

Я разглядывал Миронова. Что ему могло от меня понадобиться? Зачем ему я? Убирайся прочь, я не девушка. А если тебе нужен какой-нибудь сладенький мальчик, чтобы он был «трапом» при тебе, то его тут не найдёшь – все парни моей группы слишком мужественные и слишком бестолковые.

– Тогда жду тебя после пары, хочу с тобой в ресторане пообедать.

И даже не дав мне ответить, Миронов удалился со своим гаремом на свои места. Я проводил его взглядом и понял, что от его предложения я отказаться не смогу.

Именно поэтому я после занятия, где мне пришлось в очередной раз продемонстрировать всей группе, что я уже учился здесь когда-то, решив задачи по линейной алгебре, послушно отправился с Мироновым. Он шёл впереди меня, окружённый девушками, а я плёлся позади. Любой, кто бы видел нас со стороны, решил, что я просто мимо прохожу, но нет, я в компании этого ублюдка.

Мы вышли из университета и через несколько минут мы зашли в ресторан-бургерную. Без особого труда Миронов для нас нашёл самые лучшие места (с моей точки зрения – то был стол в углу зала). Он сел во главе стола, шесть девушек сели по обе длинные стороны стола (Вика, Оля и Катя по правую руку, Таня, Оля и Настя по левую руку), а я сидел напротив Дмитрия на максимальном от него удалении. Было сразу видно, кто тут – хозяин, а кто– жалкий холоп, которого господин усадил к себе лишь за тем, чтобы что-то высказать холопу.

– Советую взять у них бизнес-ланч, – с видом профессионала поведал мне Миронов. – Большой сочный бургер с картошкой и салатом – и за приемлемую цену. Только тут такой себе ресторан, тут нет официантов, которые только и ждут мига, когда ты соизволишь произнести заказ, тут нужно ножками в очереди отстоять.

– Я привык – я никогда не шляюсь по таким моднявым местам, – я постарался придать своему голосу максимально нейтральный оттенок.

– «Моднявое место»? – передразнила меня Виктория. – Что за ерунда?

– Вика, – одёрнул её Дима. – Мы сюда пригласили его не для того, чтобы над ним издеваться… Ты извини Вику, приятель, просто она… Ну, не очень жалует незнакомых парней. Ну такой она человек. Ты уж не серчай на неё, пожалуйста.

И незнакомых девушек. Она вообще кого-нибудь жалует?..

– Да ещё и думает, поди, что ты на неё запал, хотя мы-то с тобой знаем, что это не так, – Миронов подмигнул мне.

– Даже если ты в меня трескался, то у тебя нет вообще никаких шансов, – заявила мне Виктория.

Я смотрел на этих двух идиотов как на идиотов. Я перевёл взгляд на остальных девушек. Оля и Настя, которые такие же новички в этой компании, как и я, нервно переводили взгляды то на меня, то на Диму. Таня и Катя хихикали, а Валя сидела в телефоне.

– Так зачем ты меня пригласил сюда? – я решил сразу перейти к теме. – Если ты скажешь, что хочешь со мной пообедать, то…

– А почему нет? – Дима развёл руками. – Может, я с тобой дружить хочу.

– Мы есть будем? – спросила Катя. – Мы сюда пришли болтать или есть? Я кушать хочу! А то у тебя дома, Дима, всегда нечего есть, а тут бургеры!

– Бургеры – это хорошо… – Настя попыталась вмешаться в разговор, но вышло бестолково.

– Будем-будем, всему своё время, – покровительственно ответил Миронов. – Да, бургеры. Девочки, давайте вы закажете за меня и моего дорогого гостя, а потом принесёте нам всем? А то вы явно не будете столько же, сколько и мы? Или будете?

– Будем, почему нет, – сказала Оля, которая уже чувствовала себя здесь как своя. – Ты думаешь, я не хочу эти сочные бургеры?

– Не боишься потолстеть? – рассмеялась Таня.

– Я что ни ем, ничего не откладывается нигде, – беззаботно улыбнулась Оля. – Уж такая я.

– Сучка, – беззлобно произнесли Валя и Вика.

Все шесть девушек рассмеялись. Я же посмотрел на Диму, а тот картинно развёл руками, будто говоря: «Да, парень, я живу с этим каждый день, я привык, увы и ах, но уж такая у меня доля». Я вздохнул. Почему мы не можем уже перейти непосредственно к теперь разговора? Зачем ты продолжаешь эту клоунаду?

Увидев немые вопросы в моих глазах, Дима прочистил горло и сказал:

– Так, девочки, я всё понял. Вы тогда закажите восемь бизнес-ланчей одним заказом, чтобы каждый не мотылялся со своим заказом, хорошо? Я сейчас скину за себя и нашего гостя.

Я потянулся за кошельком. Не хочу, чтобы меня бесплатно кормили. Я не потерплю такой благотворительности.

– Да не надо, я за тебя заплачу, – Дима увидел мои движения. – Ох, упрямый ты… – проворчал он, когда я бросил перед ним двести пятьдесят рублей, а именно столько стоил бизнес-ланч.

– Не люблю быть кому-то должен, – ответил я. – Ещё сильнее не люблю, когда мне кто-то что-то должен. Меньше, чем отдавать долги, я люблю выбивать их из людей. Коллектор во мне умер при рождении.

Услышав мою фразу, Дима рассмеялся, после чего присовокупил к моим двумстам пятидесяти свою долю и отдал деньги Тане, и шесть девушек удалились. Когда мы остались наедине, Дима сложил руки перед собой.

– Думаю, ты и без меня догадываешься, ради чего я тебя пригласил, – заговорил он. – Выборы старосты. Ох, уж не думал я, что это событие вообще будет иметь место быть, а однако же! До чего смешная штука, согласен?

– Бессмысленная возня, – проворчал я. – Снежана – наша законная староста, место ей досталось по праву. Кто мы такие, чтобы пересматривать решение деканата?

– Ну, как бы, мы – народ, у нас есть право голосовать, – ответил мне Дима. – У нас же демократия, свобода слова и так далее. Это всё чушь собачья, но мы в это верим и играем в демократуру студентиата. Да, выборы. Ты понимаешь, зачем я тебя сюда пригласил?

– Отказаться от Снежаны, – предположил я. – Алина уже пыталась меня переманить на свою сторону. Не получилось. И у тебя не получится.

– Если бы я хотел переубедить тебя, я бы не устроил этот цирк с тем, чтобы нам девочки принесли еду, – Миронов нахмурился. – Нет, смотри, всё гораздо проще. Мне надо, чтобы победила Снежка. Такие дела.

– Снежка? – на автопилоте переспросил я. – Зачем оно тебе надо? Какой тебе от этого прок?

– Никакого, но это не дело того, что будет более выгодно, а что – нет. Это вопрос того, чего я хочу, а чего – нет. И я хочу, чтобы старостой была Снежка. Но… Как видишь, я в довольно щекотливом положении. Я вынужден играть на обе команды. Ощущаю себя знаешь кем? Неверным мужем, который вынужден шастать к любовнице под покровом ночи.

И тут он расплылся в зловещей улыбке.

– Ужасно знакомое ощущение – я ведь тот ещё повеса, – заявил он и рассмеялся, будто сказал что-то умное.

Я лишь посмотрел на Миронова. Этот парень даже не хочет притвориться, что он нормальный парень. Он попросту упивается своим мнимым совершенством. Омерзительно.

– Смотри, какая штука, – закончив смеяться, сказал Дима. – Ты сейчас – самый близкий к Снежане человек.

– Смеёшься, что ли?..

– Нет, просто… Ты видел когда-нибудь профиль Снежаны?

Тут я задумался. Я ведь тот ещё великий детектив в плане выуживания информации из соцсетей, но всё, что касается социальных сетей, Снежана – самый загадочный персонаж моей группы. Страница в соцсети настоящая, вот только на ней ничего, даже аватарки. Никаких фотографий, никаких постов, ни музыки, ни видео, никаких интересных страниц, на которые она была бы подписана – ничего из этого. Друзья – только несколько девочек нашей группы, да и то не все, старосты нашего потока и я. И никаких выходов на страницы в других сетях. Я даже не уверен, есть ли они вообще. Снежана, как и я, похожа на человека, который сидит в соцсетях лишь потому что это в университетской среде – универсальный способ коммуникации. И если я на своей страничке выложил довольно много информации на себе, полагая, что «кому это нахрен надо», то Снежана даже этого не выложила. Поэтому я даже не знаю, какую школу она окончила, кто у неё в друзьях, знакомых.

Снежана будто отголосок прошлого, где люди должны были общаться друг с другом, чтобы узнать о себе истину. И мне это нравится.

– Именно, – Дима будто прочёл мои мысли. – У неё в друзьях из парней только ты, а из моих знакомых девушек – только Таня, Оля, Настя, Ира да Сьюзен. Это уже делает тебя кем-то близким для неё. Я не знаю, почему так вышло, но…

– Если ты думаешь, что я знаю, то ты ошибаешься. Мы с ней даже не общаемся толком. То есть, после посвята мы даже словом не перекинулись!

В друзья, что самое необычное, она сама добавилась: вечером первого сентября увидел в социальных сетях оповещение, что «Морозова Снежана хочет добавить вас в друзья», а следом за ним – сообщение от неё же «Да, это я». Меня сначала больше удивило сообщение, но, увидев страничку, сразу понял природу реплики «Да, это я» – можно было бы решить, что кто-то решил подшутить и создал фейковую страницу Снежки. Можно задаться вопросом, кому это выгодно, но в итоге этот вопрос не возник.

– Ты у неё в друзьях, – упирался Миронов. – Для таких девушек, как она, это – важный знак. Это сигнал для всех. Это повод задуматься… Так что я хочу поручить тебе самую важную миссию – убеди Снежану стать старостой. Я это вижу – и ты тоже – все видят, что Снежана не хочет быть старостой. Ей будто на всё наплевать. Это грустно, я хочу, чтобы она была старостой. И ты этого хочешь. У нас с тобой – общая цель, поэтому… Ну что, готов заключить со мной союз?

Он протянул мне руку. У меня появилось подозрение, что я заключаю какой-то договор с дьяволом. Но я ему пожал руку.

– А ты что будешь делать? – спросил я у него после рукопожатия.

– Склоню парней на сторону Снежаны. Как ты мог уже заметить, пока что неизвестны лишь позиции парней, поэтому если бы я был союзником Снежаны, то предложил бы устроить оргию, где бы мы трахнули Снежану всем коллективом... Да, не очень смешная шутка. Я бы сказал больше – шутка не просто несмешная, но и оскорбительная… Впрочем, ты это сам должен понимать… Не смотри на меня так, парень, я не планировал подобное. Да и она не согласится, я знаю.

– Никто на такое не согласится, – сказал я. – Ты что, совсем ё… – я одёрнул себя, чтобы не выругаться матом.

– Есть такое, – признал Дима.

Мы замолчали. Я никак не мог придумать, как продолжить этот разговор, пока в итоге не нашёлся:

– И всё-таки я кое-чего не понимаю. Зачем ты из кожи вон лезешь? Зачем ты устроил всё это собрание? Зачем пригнал меня сюда? Зачем согнал девчат? Ради чего?

– А потому что это весело, – ответил он. – Ну и ещё… Я тут на досуге думал на тему того, что есть староста. Понимаешь, староста – это не только надбавка к стипендии, возможность и право орать на собственных однокурсников, стремящаяся к бесконечности ответственность к стремящихся к нулю правах, но ещё и призвание вести группу в светлое будущее, имидж группы. Как президент является лицом своего государства, так и староста должен олицетворять свою группу, быть тем, на кого равняется вся группа. Если лицом нашей группы будет Гладышева, то мы превратимся в настоящий сброд, которые существуют только чтобы разлагаться и гнить заживо. Если нашим лицом будет Виктория, то мы будем самой жестокой и бесполезной группой. Мы будем врагами всех подряд. Виктория, как ты заметил, вообще не очень любит никого, кроме себя. Бедная девочка. Мне её как-то даже искренне жалко, но, увы, с этим уже ничего не поделать. Ну а Снежана… Она лучше всех подходит на эту роль. Я верю, что за этой холодной маской есть что-то, что сможет привести группу к каким-то изменениям. А если изменений не будет, то будет тихая и спокойная стабильность. Поэтому я здесь. Поэтому ты здесь.

Тут, однако, пришли девочки с подносами. Катя несла два подноса и поставила один передо мной. Спасибо тебе, добрая девочка, что бы я без тебя делал? Поднос Димы принесла Таня. И когда все уселись, Дима заговорил:

– Думаю, мы все прекрасно понимаем, зачем мы здесь собрались. Нам нужно убедить нашего дорого гостя отказаться от Снежаны.

Я вопросительно вздёрнул бровь. Я понимаю, что Миронов играет на публику, изображает лояльность перед Викторией, но… Но я по его интонации и выражению лица даже не могу понять, настоящий ли это Миронов сейчас или нет.

– Чего ты хочешь? – спросила у меня Виктория, хотя это я должен был задать этот вопрос. – У нас есть всё, что ты можешь пожелать. Деньги? Слава? Женщин? Чего тебе надо, Второгодник? Сколько стоит твоя лояльность Снежане?

– Нисколько, – ответил я. – Я не покупаюсь.

– Все покупаются, – вторила Вике Валя. – Главное – подобрать цену.

– Возможно, – согласился я. – Ладно, если вы так уж хотите цену, то… скажите мне: какая мне будет выгода с того, что старостой будет Виктория? Чего я получу от этого? И чего получат все остальные?

– Чего получат? – Виктория презрительно фыркнула. – Они получат меня. Это болото, которое зовётся нашей группой, нужно расшевелить. Даже если для этого мне придётся потратить всё отведённое мне время обучения.

– Благородная цель для человека, который проучился в университете всего полторы недели, – изрёк я с сарказмом в голосе.

– Это не благородство, это – мой долг, – сказала Виктория. – Я всегда была старостой. Я знаю, что это такое. Я готова к власти, я готова нести ответственность за людей. А эта Морозова? Она даже… – она осеклась, когда Дима покачал головой. – Да, хорошо, я молчу. Я буду пинками толкать нашу группу в светлое прекрасное будущее. Да, меня не будут любить. Настоящего лидера не любят абсолютно все. Как говорится, всем нравится только проститутка, да и то за деньги. Если на моей стороне будут абсолютно все, я призадумаюсь, а правильно ли я делаю? Если только половина или около того, я пойму, что делаю все правильно. Я буду убеждена в своей правоте даже если на моей стороне будет только один человек, но я буду знать, что именно он бесконечно мне предан и следует за мной не ради выгоды, а ради идеи. Но, как видишь, со мной – мои верные подруги. Со мной – Дима. Поэтому что бы ты ни пытался, что бы Снежана ни пыталась, ты проиграл. Я сломаю Систему, которая за нас решила, кого назначить старостой.

Я понял, что эти слова отталкивают меня от Виктории всё дальше и дальше. Она не должна победить. И Дмитрий это понимает. Он ведь знает, что такое быть старостой. Я знаю, что такое быть старостой, хотя никогда им не был. Ничего хорошего в этом нет. Это не какая-то почётная должность, как утверждал Миронов. Староста – это просто проводник между деканатом и студентами. И всё. Ни больше, ни меньше. Любой, кто пытается взвалить на себя что-то больше, по умолчанию становится дураком.

– Я посмотрю, что можно придумать, – проворчав это, я приступил к еде. Я ужасно хотел есть, а от этих разговоров у меня голова разболелась.

– И ты не пойми нас неправильно, – заговорила со мной мне Таня, – мне, лично, скорее принципиально, чтобы пост старосты не досталось Гладышевой, потому что эта вообще ничего не понимает в этой жизни. А вот Снежана... Она слишком… У неё слишком благородные мотивы. От добра добра не ищут, как бы нам, людям, этого не хотелось бы. Поэтому такая агрессивная гражданская позиция, граничащая с экстремизмом и фанатизмом, естественным образом отпугивает. А Вика – человек приземлённый, адекватный и разумный. С такой старостой, как Вика, мы точно никуда не пропадём.

Куда вы, мать его, пропасть планируете?..

***

В четверг после пар я смог выцепить Снежану. Она сидела одна, и когда пришло время расходиться по домам, я подошёл к ней и спросил, свободна ли она сейчас. Она подняла глаза и, взглянув куда-то в точку позади меня, кивнула. Я сказал, что хотел бы с ней обсудить кое-что. Она лишь пожала плечами.

Мы вышли из кабинета вместе. И уже в коридоре я сказал:

– Ты должна стать старостой.

– Я понимаю, – моментально ответила она. – Только я уже староста. Зачем мне ей становиться ещё раз?

– Нет, ты должна стать старостой по-настоящему, – продолжил я.

– Я исполняю всё, что мне говорит деканат, – сразу же возразила мне Снежана. – Я делаю то, что надо. Это – и есть быть старостой. Староста – всего лишь посредник между деканатом и группой, между группой и преподавателями. Ни больше, ни меньше. Я не обязана быть лицом группы. Я не обязана никого за собой вести.

– Это так, но… – я понял, что невольно вступаю в диспут с Мироновым, который постулирует диаметрально противоположное. – Но ты же понимаешь, что будет, если старостой станешь не ты?

– Не стану, – уверенно сказала Снежана. – Ты скажешь: Алина и Виктория пытаются. Алина ребячится, Виктория считает, что жизнь сложнее, чем она есть. Они обе ошибаются. Мы всего лишь студенты. Мы должны учиться. Политическая борьба – ложь, которую каждый выдумывает. Поэтому они проиграют. К тому же… Алина будет профоргом. Я сказала, что можно быть профоргом, а она согласилась. Вот и вся цена её амбициям.

Я взглянул на Снежану и понял, что и я, и Дима совершили фундаментальную ошибку – мы думали, что Снежана ничего не делает. Мы думали, что она пассивно следит. Нет, конечно же нет…

– Чтобы обмануть врагов, обмани друзей, – объяснила Снежана. – Ты же вроде бы мой друг, да? Ты у меня в списке друзей? Это делает тебя моим другом? Разве не так работает этот чёрно-белый мир?

И не дав мне ответить, она удалилась, оставляя меня наедине со множеством вопросов, невысказанных реплик и прочих загадок.

– Чёрно-белый мир, да?.. – прошептал я.

***

И вот, настало воскресенье, которого я очень ждал. В прохладный воскресный день я стоял у входа в метро и ждал Веру Шигорину. И вот, я увидел, как она приближается со стороны остановки. Подойдя поближе, она улыбается мне, распахивает руки, и мы прижимаемся друг к другу в крепких объятиях. Обнимать пухлую девушку невероятно приятно – под тобой что-то мягкое, тёплое и доброе. Мы отстраняемся, и до меня доходит, что пока что дальше ничего никуда не зайдёт, и мы пошли привычным для наших прогулок маршрутом. Сначала от метро по улице в кварталы до нашей школы. От неё – кварталами до наземного метро, под метро – и в парк. В парке мы не заходим далеко, а на первом же повороте сворачиваем направо. Далее прямо до основной аллеи, идущей от станции метро. Через вестибюль станции возвращаемся в обитаемую зону, и идём вдоль границы кварталов и лесопарка. Где-то тут мы можем пойти в любом направлении, потому что где-то к этому моменту время Веры подходит к концу, и необходимо сворачивать прогулку. На прощание мы обнимаемся, крепко-крепко, долго-долго. Я впитываю в себя эти жалкие крохи того, что делает мою жизнь счастливо, эти тягостные и сладостные контакты с женским телом. А потом расходимся.

В школьные годы она была отличницей, и таковой остаётся по сей день. Темноволосая девушка, я бы назвал её привлекательной, вот только нужно учитывать, что у меня крайне специфический вкус. Проще говоря, мне нравятся почти все девушки, кроме совсем жирных и совсем уродливых, а Вера ни в одну из этих категорий не вписывается. С одной стороны, её фигура определённо имеет выпуклости, вот только они как-то достаточно равномерно распределены, а с другой назвать полной уродиной нельзя, всё-таки определённая красота в её лице есть, вот только, чтобы оную красоту навести, нужна косметика, немного поработать над стрижкой, и будет у нас настоящее загляденье. Вот она, ещё одна элементарная истина – косметика творит чудеса, вот только самой Вере это не особо интересно.

Если кто-то решил, что это вот всё нас делает парочкой, то это не так. Парочки не гуляют раз в сто лет. Парочки не вынуждены так муторно согласовывать свои расписания. Парочки… Ведут себя иначе. Парочки целуются. Парочки ходят на свидания. Парочки тискаются. Парочки трахаются, в конце концов. А нас объединяет только то, что мы учились в одном классе. И своеобразная дружба, протянутая сквозь время. И больше ничего. Я не умел делать первый шаг, потому мы топтались на месте, водя друг вокруг друга бесконечный хоровод сомнений.

В любом случае, Шигорина Вера. Она учится в дипломатическом вузе на экономиста. Вернее, она до этого училась в одном вузе, но перевелась в другой. Насколько я знаю, ей помогли родители, которые занимают видные места в этом дипломатическом вузе. Мне лишь остаётся пожать плечами – кумовство я не одобряю, потому что у меня никаких связей нет. Были бы – одобрял.

Мы разговаривали о собственных делах, пока мы не дошли до нашей школы. Пятиэтажное здание, построенное явно в старые советские времена. Это в поздние советские времена строили школы в форме «Н», а до них строили монументальные здания в этажей пять с пристройками. Тут я заметил на заборе бело-красные ленты, которые цепями опоясывали всё здание школы. Похоже, она была капитально закрыта.

– Ты слышал об инциденте на последнем выпускном? – спросила у меня Вера, которая так же глядела на бело-красные цепи.

– Краем уха – мама однажды увидела по телевизору и позвала меня со словами «Ба, это же твоя бывшая школа! До чего докатились…» У меня нет никого, кто мог бы поведать подробности.

– Я могу рассказать немного о том Выпускном, – сказала Вера, и я понял, что о том выпускном надо говорить именно так, величая его с большой буквы. – Я недавно виделась с Ярославом, и он мне всё поведал в подробностях. Он был прямым участником тех событий.

При имени Ярослава на меня нахлынули воспоминания. Слишком противоречивые воспоминания.

– Без лишних подробностей – он о них не распространялся, и я его прекрасно понимаю, – сказала она. – Знаю, что в последний выпускной школа почему-то решила проводить его не в школе и даже не в парке культуры, а за городом.

– Ничем хорошим это не должно было закончиться, – догадался я.

– Абсолютно верно, – кивнула Вера. – Но ты даже не можешь представить, в какой области всё пошло наперекосяк. Никто даже не успел уехать ни в какой санаторий, потому что оказалось, что часть выпускников вступила в преступный сговор с какими-то бандитами, и те оцепили здание, согнали всех взрослых, взяли в заложники, чтобы те не мешали школьникам веселиться. И они оторвались. Чтобы ты понимал, после того случая половина девочек вынуждена сейчас делать аборты, часть подала заявления в полиции по факту изнасилования, а также было совершено целых шесть убийств. Строго говоря, только пять, одно было самоубийством. Как ты понимаешь, все эти убийства и самоубийство оказались той последней чертой, которая взорвала общественность.

Повисло молчание, в которое я осмысливал сказанное Верой.

– Получается, что перетраханные школьницы, выжратое бухло, наркотики и прочие вещества…

– Я их не упоминала.

– Но они подразумеваются.

– Не спорю, они были. А, прости, ты не договорил мысль.

– Мысль: неужели только шесть трупов привело к скандалу?

– В целом… Да. Наверное… Всё-таки трупы есть трупы. Цинично, увы. Особенно когда мама одного парня покончила с собой от отчаяния на глазах у всех, когда узнала о судьбе своего сына. Она-то растила его в одиночестве, он был её смыслом жизни.

Тут я застыл на месте. Я ведь тоже был единственным ребёнком, и мама меня воспитывала одна – отец умер уж давно как. Я крайне болезненно отношусь к тематике взаимоотношений родителей и детей, поэтому когда я это услышал, меня невольно затошнило от ужаса. Я подумал: «Будь я тем убитым парнем, моя мама тоже убила бы себя».

В памяти всплыл разговор из вторника. Мама прямо тогда сказала, что я – единственный смысл её существования.

– Ужасно, – вымолвил я.

– Не то слово, – сказала Вера. – Теперь понимаешь, почему всю школу прикрыли.

– А другие ученики? Они где учиться будут?

– Ну… Тут я не могу точно сказать. Но ими быть сейчас хуже всего – абсолютная неопределённость и осуждение со стороны общества, хотя они даже не были участниками тех событий.

В этот момент я не знаю, что меня дёрнуло так поступить, но я своей рукой нащупываю руку Веры и беру её за руку. Сначала просто беру, будто мы в начальной школе идём по парам в столовую за классной руководительницей. Но потом уже сама Вера чуть меняет положение руки, и наши пальцы переплетаются. У меня от такого сердце подскакивает в груди. Держаться за ручку! Со мной такое впервые за… ну-у-у… за какое-то время. Я боялся, что она отведёт руку, откажется меня брать за руку.

Вот смешно – для нормальных людей держаться за руку – такая ерунда. Но для меня, человека, лишённого человеческого общения, нет ничего лучше и приятнее.

Мы стоим, держась за руки, и смотрим на закрытую школу. Сколько же тайн сокрыто за этим Выпускным? Ответы знают лишь единицы. И мы отправились дальше в путь.

Действительно, если вспомнить, то с последствиями того инцидента я уже сталкивался однажды. Когда подавал документы во второй раз, то девушка, которая в приёмной комиссии оформляла мои документы, увидев мой диплом о среднем образовании, на автопилоте назвала мою школу, а потом с ужасом спросила, неужели я там был. Я тогда даже удивиться не успел, а она увидела, что я закончил школу на год раньше. Об этом разговоре я забыл как о несущественной ерунде, но теперь…

Я шёл с Верой за ручку. Рука была тёплой и нежной. Я погладил ей пальчиками. Вера не возражала.

– А как туда Ярослава занесло? – спросил я у Веры. – Он же на год старше?

– В том году выпускалась младшая сестра его девушки, – напомнила Вера.

– Точно-точно-точно, – тут уже и я сам вспомнил Светлану, которая и была, собственно, девушкой Ярослава.

Эти два имени навевали крайне мрачные воспоминания.

Иногда я желаю, что у меня есть прошлое. Без него было бы проще всего. Но, увы, у меня есть прошлое, и призраки прошлого будут преследовать меня всю свою жизнь. Даже если я начну новую жизнь на новом факультете, рано или поздно, призраки прошлого настигнут меня. И заставят расплатиться по счетам.

Тут я кое-что понял.

– Подожди, разве у Светы была младшая сестра? Я этого не знал.

– Ну… Я думала, все это знают.

– Как видишь, я много чего не знаю. Я вообще тот ещё кадр, мимо меня половина школьных событий проходила, – я невесело рассмеялся. – Так всё же, Вера, как её звали?..

Вера напрягла память. А потом…

– Снежана Морозова. Да, её звали Снежаной. Необычное имя – плюс, я была с ней знакома, вот и запомнила её.

***

Как и предсказывала Снежана, всё закончилось до одури смешно. Четырнадцатого сентября, в среду, прошло голосование, в котором Виктория набрала всего шесть голосов, а Снежана – оставшиеся двенадцать. Виктория даже не пыталась оспорить результаты, она лишь гордо тряхнула головой и сказала, что будет пытаться ещё раз.

Но в итоге вся эта история закончилась тем, что никто даже пытаться не стал. Скоро учёба навалилась на всех с такой силой, что стало не до какой-то там имитации бурной деятельности. Так бесславно закончилась Война Трёх Старост, которая с такой помпой была начата в день посвята.

Одна из самых главных ошибок, которые допускают студенты-первокурсники – это начинают верить в собственную избранность. Они убеждают себя в том, что, став студентами, они становятся чем-то и кем-то. Это ложь. Это фантазии на уровне «я хочу стать властелином мира». Быть студентом – это учиться. Быть студентом – это заводить отношения. Быть студентом – это существовать. А все эти попытки борьбы с Системой не приводят ровным счётом ни к чему. Это всё пустая трата времени.

Виктория думала, что она что-то значит. Алина думает, что что-то значит. Никто ничего не значит. Просто сдайтесь и учитесь – вас всех ждут тиски образования!

Когда закончился смотр, я подошёл к нашему куратору, Юлии Сергеевне, с вопросом о том, как нужно проводить перезачёты, потому что в прошлую пятницу на паре по инженерной графике Вера Никитовна Криворучко спросила у меня, почему я не пытаюсь перезачесть эти дисциплины? Я сказал, что как-то даже не подозревал о такой возможности. Она мне сказала, что «ты всё равно на пятёрку не тянешь, ты же это понимаешь?». Намёк был прозрачен: «Выше четырёх ты у меня не получишь». Ну и пусть. Я хоть узнал, что могу избавить себя от инженерной графики и начертательной геометрии. Осталось только технически решить эту сторону вопроса, и для этого я подошёл к Юлии Сергеевне. Та объяснила, что для этого надо получить в деканате направления и заняться некоторого рода бумажной волокитой. Услышав, что надо сделать, я уже собирался пойти домой, но тут Юлия Сергеевна мне сказала:

– Спасибо, что убедил Снежану стать старостой.

– Простите? – я не понял, что она подразумевала.

– Снежана мне рассказала, как ты неделю назад говорил с ней на эту тему, – объяснила куратор. – Она именно тогда и решила что-то делать… Просто я иногда общаюсь с ней, поэтому и знаю. Ты же знаешь про Выпускной, который был в твоей школе этим летом?

Да, я к этому моменту уже слышал об этом, но…

– И ты уже знаешь, что Снежана была на том Выпускном?

Да, я это уже знаю – Вера мне рассказала, но…

– Поэтому я и присматриваю за ней, – закончила говорить Юлия Сергеевна. – И тебя прошу следить за ней, чтобы с ней ничего не стряслось. А то… Сам понимаешь – после того Выпускного очень сложно оставаться самой собой. И ещё сложнее – вернуть себя.

***

Второй по важности разговор в тот день, подводящий черту под недо-войной, состоялся буквально сразу за порогом кабинета, где прошёл смотр группы.

– К метро? – услышал я вопрос, стоило мне выйти в коридор.

Я повернул голову к вопрошающему, а им оказалась Снежана. Та смотрела куда-то сквозь меня.

– К метро, – вместо меня ответила она, однако пройдя мимо меня, остановилась и спросила: – А к какому?

Занятия по введению в профессию (вместо которого и был смотр группы) проходят в дальнем конце учебно-лабораторного корпуса, откуда одинаково долго идти как до станции, названной в честь нашего университета, так и до соседней станции, которая уже ближе к моей родной, конечной.

– Наверное к…

Снежана не дала мне договорить, а потом направилась к находившемуся тут выходу к реке – то есть, к той соседней станции. Судя по всему, Снежане надо было со мной о чём-то поговорить, однако проблемы с коммуникацией не давали ей как-то сказать «пошли в ту сторону». Мне оставалось лишь следовать этому её странному стилю.

Четырнадцатое сентября было тёплым днём: бабье лето не спешило покидать Москву, однако дыхание осени уже давало о себе знать: время от времени холодные ветра грядущей зимы проскальзывали, и по моему телу пробегали мурашки, а с деревьев срывались первые жёлтые листья. Мы со Снежаной шли по набережной Яузы в тишине. Вот странно – когда я иду с человеком и молчу, то обычно ощущаю неловкую паузу. А сейчас же мне казалось, будто эта тишина – естественное продолжение нас самих, будто таким и должен быть порядок вещей.

Я смотрел на Снежану, а та смотрела куда-то вперёд. Вблизи, на расстоянии вытянутой руки, она была прекрасна как и всегда: прямые черты лица, едва подрагивающие ресницы (подведены тушью, это даже я заметил), а глаза очень красивого светло-голубого оттенка. Но в них слишком мало чего-то живого.

Выпускной… В этом явно виноват Выпускной.

Я переместил взгляд на её живот. Что-то ужасное зашевелилось от мысли, что она может нести в себе ребёнка от изнасилования. Если это было в июне… Это уже четвёртый месяц беременности, да? Нет-нет-нет, до такого же не дошло. И тогда был бы виден живот…

Так ведь она ходит в максимально бесформенных одеждах. Может, потому и ходит? А на каком месяце делают аборт? Вроде бы сейчас как раз самое время.

Тут происходит то, чего я боялся – она резко поворачивает ко мне в голову, и впервые за долгое время смотрит не куда-то сквозь мои глаза, а именно в мои глаза, словно она почувствовала на себе мой озабоченный взгляд. Я от такого аж застыл на месте. Я знал, что девушки чувствую на себе озабоченные взгляды (правда иногда некоторым парням они такое прощают – очевидно, не мне), но чтобы настолько… Я даже не думал ни о чём пошлом, я просто…

– Ты… стал другим, – заговорила она и, перестав пожирать меня взглядом, пошла дальше. Я – за ней.

– Другим – каким? – поинтересовался я.

Раз она – младшая сестра Морозовой Светланы, то ей даже есть с чем сравнивать. Мы же в школе даже не виделись. Я бы запомнил её. Хотя вру – в школьные годы моя голова была забита совсем иным.

– Когда ты приходил в университете в первые дни, ты был совсем другим – ты был как я, – заговорила Снежана. – Привидение, чёрная дыра, которая ещё невольно дышит.

Дверь в душу Снежаны приоткрывается, а оттуда лезут страшные чудовища, с которыми никому не совладать. А ты, Снежана, как с ними справляешься?

– Но шестого сентября ты пришёл другим, – продолжила Снежана. – С тебя будто упал груз, ты будто смог выбраться из какой-то ямы, в которой находился. Я всё хочу понять – а как ты этого добился?

Удивительная наблюдательность. Мне казалось, никто, кроме меня, не обратил внимание на то, что я смог шестого сентября привести себя и свои нервы в порядок после разговора с матерью. И хоть никуда эти потаённые страхи не делись, я отбросил первичное отчаяние в сторону и смог дать себе силу на борьбу на этот семестр.

– Я просто поговорил с мамой и собрался с духом, но боюсь, что в твоём случае я ничего не могу поделать, – только и сказал я, а потом догадался, что сболтнул лишнего. – Я… Не то, чтобы специально то узнавал…

– Об этом все знают, – прервала меня Снежана. – Про тот Выпускной в интернете можно нарыть предостаточно информации. И моё имя там появляется поразительно часто. Нет, ничего со мной там не произошло. Я была лишь наблюдателем, но даже это наблюдение…

«Сломали меня настолько, что я теперь веду себя как пришибленная на голову», – это явно крутилось на её языке, но вслух сказано не было.

Что я должен делать? Извиниться, что затронул эту тему? Так Снежана первой подняла её. Успокоить её и сказать, что всё хорошо? Ни хрена не хорошо, и мы все это понимаем. Что говорить и делать?

– Но всё-таки… – произнесла Снежана. – В тебе есть что-то. Ты ведь не сдался в прошлый раз обучения, а просто перегруппировался, нашёл в себе силы для последующей борьбы. Это… интересно.

К сожалению, больше она ничего мне в тот день не сказала, и весь остаток пути мы проделали в тишине. Я робел в присутствии Снежаны и даже не знал, как к ней подступиться, а она сделала какие-то свои выводы, и больше не планировала со мной вступать в контакт. Ехать домой было крайне неловко – мы же живём на соседних станциях, так что какой-то странный долг обязывал ехать рядом.

На её станции она лишь посмотрела мне в глаза (уже прогресс!) и попрощалась со мной:

– До завтра.

Она помахала рукой и удалилась. Вот и всё моё общение со Снежаной.

Но какая-то часть меня знала, что начало положено, и что дальше будет только больше. Спешить со Снежаной нельзя. Всё должно быть неспешно.

Я обещаю, что присмотрю за ней, Юлия Сергеевна. Тем более что Снежка сама ищет моего общества, хоть и так своеобразно.

3. Сносная тяжесть бытия

После того, как Снежана официально стала старостой, жизнь вошла в обычное русло. Все забыть забыли о том, что Виктория пыталась ставить Снежане палки в колёса. Всем стало элементарно не до того – первокурсники, привыкшие к спокойному ритму школьной жизни, лезли на стену от нагрузок.

Единственными, кто не испытывал особых проблем, была Снежана. И я, так как моя жизнь была гораздо проще, чем у остальных. В первый же месяц я разобрался с перезачётами всех предметов, что могли быть подвергнуты перезачёту, и теперь наслаждался тем, что один день стал выходным, а в другой осталась лишь одна пара. Пока остальные страдали над чертежами для инженерной графики и начертательной геометрией, я прохлаждался. Плюс, у меня был кое-какой багаж знаний за прошлый семестр, который мне активно помогал на математическом анализе и линейной алгебре. Я мог бы ещё перезачесть английский язык, однако мне на кафедре сказали, что английский, преподаваемый на физическом факультете и на экономическом, различны, так что остался там. Но даже учёба в «сильной» группе была для меня полной легкотнёй, на которой лишний раз акцентироваться смысла нет – мой английский и без того очень хорош, и излишне скромничать в этом аспекте я не собираюсь.

Программа первых курсов в нашем университете на всех факультетах (за некоторыми исключениями) практически одинаковая, однако на экономическом уже с первого семестра начинаются экономические дисциплины. Так, абсолютно новым для меня предметом была экономическая теория, которая мне давалась относительно легко – миф о том, что мне ближе экономика, рисковал стать не мифом, а чистой правдой. Кроме этого был ещё один занятный предмет – введение в профессию. Вела его Юрьева Валентина Евгеньевна – невысокая полноватая женщина с недлинными светлыми волосами, на вид за пятьдесят и ровесница моей матери. По ней было видно, что преподаватель она толковый и очень строгий, а я про себя подумал: интересно, какого у такой женщины писать дипломную работу. А потом одёрнул: какой диплом, дурья твоя голова, прошёл только один месяц из четырёх лет обучения, тебе бы хоть не слиться в конце следующего семестра, как ты слился год назад, а ты уже о дипломе думаешь! И ведь к нам приходили магистры и рассказывали о магистратуре. Какая магистратура, побойтесь бога, мы же первый курс!

Что касается остальных моих однокурсников, то всё было тихо и миро. Виктория, которая после первых дней после выборов, пыталась в стиле некоторых слоёв общества пересмотреть результаты, присмирела. Катя, с которой она была особенно дружна, крутилась вокруг Виктории. Таня стала ближе к Снежане из всех девушек, если слово «ближе» вообще применимо к Снежане. Оля, Настя и Валя спелись лучше всех. Алина крутилась с Ирой и Сьюзен, а дела парней меня не волнуют, хотя у них всё было мирно: Родион постигал дзен и ни с кем не водился, Гоша прогуливал, Миронов купался в женском внимании и лучах славы. А я… А что я?

Что же касается моего круга общения, то… Всё было несколько безнадёжно. Если рисовать меня в центре и разбить всё моё окружение на «ближнее», «среднее» и «далёкое» (и где-то на краю мироздания «типа знакомые»), то те, с кем я в университете хоть с кем-то общаюсь, окажутся на внешнем кругу «среднего окружения». Туда я отношу Гошу и Родиона. С долей условности – Снежану. Но это всё равно что говорить «я дружу с преподавателем, потому что отвечаю на его вопросы», то есть, довольно тупо. С другой стороны, Гоша и Родион… Я хотел сказать, что общение с ними типа наименьшее зло, потому что они типа никому не нужные неудачники, общение с которыми эквивалентно тому, чтобы валяться в грязи со свиньями – типа можно, но на говно смотреть будут в любом случае – но нет. Всем глубоко наплевать на меня и на то, с кем и как я общаюсь. В дальнее моё окружение попал Дмитрий Миронов – он оценил, что я способствовал тому, что победила Снежана, но каких-то дивидендов с этого я не поимел. Наверное, мне надо просто радоваться тому, что он считает меня своим знакомым.

Впрочем, может, эти дивиденды я получу потом. Не всё же сразу, не так ли?

***

В начале октября наша группа проходила диспансеризацию в университетской поликлинике, по результатам которой тебя либо оставляют на физкультуре для здоровых, либо выгоняют в специальную медицинскую группу (она же спецмед), либо вообще к чёртовой матери на валеологию, если ты совсем хилый и убогий. Я и без них знал свой диагноз, поэтому максимально быстро в начале сентября записался в спецмед группу по физкультуре. Остальных же должны были поделиться только сейчас. Абсолютно идиотская схема, особенно с учётом того, что у многих преподавателей, особенно адекватных (а занимаюсь я у адекватной тётки), места в группу забиты чуть ли не с прошлого семестра. Я вот потому и страдал в прошлый раз в общей группе, что в прошлый раз медосмотр у меня проходил в ноябре, когда все возможные поезда уже уехали к хреновой матери.

Диспансеризация – всегда мероприятие весёлое. Очереди, постоянные попытки понять кто куда, нахрен, идёт, зачем это всё, в чём смысл жизни, паника в духе «ой, Снежка, я забыла справку, что мне будет?» или там спросить у меня где какой кабинет (я похож на человека, который что-то тут знает?) – думаю, тут все прекрасно знают, что это за мероприятие.

Наверное, я бы не придал этому медосмотру особого значения, если бы не один занятный случай и то, что было после диспансеризации. В какой-то момент я сидел в очереди к терапевту, и, судя по всему, это был последний врач на сегодня, после него я мог спокойно отправиться домой. Был вечер пятницы, и завтра не было особо пар. Впереди меня – никого, я следующий в кабинет, а вот позади меня выстроилась нехилая такая очередь: позади меня оказались все десять девушек моей группы. Сразу за мной была Снежана, рядом с ней – Таня, за ней – Алина, а потом уже все остальные. И, похоже, они использовали старую добрую тактику «ой, можно я тут в очереди, а сама побегу к другому врачу?». Эта тактика меня всегда раздражала – я всегда предпочитал однозначно обозначать своё место в очереди: раз уж я пришёл, то пришёл, так что я отсюда не уйду до тех пор, пока либо не придёт мой черёд, либо пока не настанет конец света.

Таким образом, сзади меня происходил бессмысленный женский трепет. Снежана, будучи самой взрослой и мудрой среди всех девушек, слушала, кивала, но живого интереса не проявляла к разговорам. Да интерес и не важен был: Таня просто болтала, а в таких случаях главное – слушать, но не слышать. Я заметил, что за Алиной в очереди была Валя. Да, тяжело быть Алиной: Сьюзен и Ирина где-то в конце очереди, а высокомерная гордость Алины не позволяет ей ни позвать их к себе, ни уйти к ним. Вот и мается она посреди гарема Миронова, и никуда ей не деться.

Тут неожиданно я оказался вовлечён в этот трёп.

– Так что ты думаешь по этому поводу?

– Я? – поразился я. – Боюсь, я не совсем понял, о чём вы.

Я их вообще не слушал.

– О женихах, о женихах, – устало сказала Валя. – Что ты скажешь на эту тему?

– Женихи – они такие, – философски заметил я. – Ты либо находишь их, либо не находишь.

Я не сразу заметил, что мою пространную речь про женихов Алина слушала во все уши.

– Главное, что их уметь искать надо, я полагаю, – выдал я, хотя плохо понимал, зачем Вале женихи, если у неё есть Миронов.

– А ты умеешь это делать? – в разговор вмешалась Оля.

– Нет, конечно, но если надо…

– О, так ты нам поможешь, значит? – приободрилась Оля.

– Да, наверное, да, я всегда вообще готов помочь, вы же знаете, – брякнул я, не подумав, и этой репликой вызвал безудержный хохот у почти всех девушек. Эй, что я такого вообще сказал?

Я лишь знаю, что почему-то они восприняли эту фразу как то, что я готов им найти женихов, из-за чего меня этим долго ещё попрекали и напоминали. Серьёзно, я вообще не это подразумевал!

Я бросил взгляд на Снежану, но её разговоры о женихах вообще не волновали. Я не удивлён.

Однако если я думал, что мой день диспансеризации так легко закончится, то я глубоко заблуждался. Из кабинета терапевта вышел Гоша и, увидев меня, сказал, что хочет поговорить со мной после того, как я закончу у терапевта. После того, как мне официально подтвердили мой статус больного, достойного специальной медицинской группы, я вышел из кабинета и увидел чуть в стороне Гошу и Родиона.

– Я тут с Родионом и Ромой решили выпить, ты с нами? – спросил меня Гоша.

Я легко согласился – я не скучный человек вроде Мансура, который отказывается пить алкоголь.

Параллельно я начал вспоминать, кто такой Рома. Единственное, что я смог установить, это то, что он учится не в моей группе. Значит, какой-то знакомый Гоши. Я вообще не знаю, есть ли у Родиона хоть какое-то подобие личной жизни.

Втроём мы вышли из поликлиники и отправились к дому Гоши. Оказывается, он снимал квартиру (вернее, родители ему снимали квартиру) в доме неподалёку от университета, буквально в пяти минутах ходьбы от вуза, но от поликлиники идти минут пятнадцать. Но сначала мы зашли в магазин, где закупились выпивкой. Много выпивки для четверых. А уже на выходе из магазина встретили Рому – невысокий блондин, похожий на Райана Гослинга и Харри Кейна разом. Представившись и поприветствовав друг друга, мы двинулись в квартиру Гоши. Это оказалась однокомнатная квартира, с кухней, санузлом и большой кухней. Богато живёт, ничего не скажешь. Правда, особо ничего в этой квартире не было: только лишь кровать, стол с ноутбуков да что-то вроде вешалок.

Когда мы начали пить, за окном уже было темно. Плохо помню, кто чем занимался, помню лишь, что была очень плохая музыка. За подбор музыки отвечал Рома, и свой выбор очень плохой музыки он так аргументировал:

– Я планирую нажраться в говно, эта вечеринка сама по себе немного говно, и вообще нужно слушать такую парашу, чтобы хотелось нажраться и не слышать её.

Тут я с ним даже спорить не хочу – более чётко он просто не мог охарактеризовать ту ядерную смесь русского рэпа и хреновой попсы, что лилась из колонок ноутбука.

Через энное время, пока Рома и Родион пили на спор, я сидел на диване и отдыхал от жизни. Неожиданно мне на телефон пришло сообщение. То была Алина. Спрашивает, как дела. Я недовольно поморщился – сообщения от Алины меня всегда настораживают. Что ей надо от меня? Убирайся прочь из моей жизни. И почему ты умудрилась написать мне именно сейчас?

Я поднимаю глаза на Гошу и говорю ему:

– Тут Алина пишет, спрашивает, как дела.

Секундное замешательство на лице Гоши, после чего он отвечает:

– Ну… Можешь ответить. Если ты её сюда сможешь пригласить, вообще будешь героем.

– Посмотрим, – отвечаю я. – Только я не знаю, что ей писать… Никогда не приглашал девушек на пьянки, чтобы ты знал.

У меня и пьянок-то никогда не было.

Ну, я и начинаю печатать ей как есть: типа на пьянке, так что, если хочешь, можешь, дескать, подъехать ко мне, я буду только за. Алина на это отвечает что-то кокетливое, но однозначно трактуемое как «нет». Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. И вообще, зачем ты мне писала, начнём с этого? Светские разговоры с тобой меня бесят даже больше, чем вынужденные.

Главное, что к тому моменту, как я закончил общаться с Алиной, Родион и Рома куда-то пропали. Я всего на полминуты отвлёкся, куда они потерялись?

– На балкон вышли, – ответил мне Гоша.

– Я что, вслух что-то сказал? – поразился я.

– Ну да, спросил, где Родион и не-Родион. Не-Родиона Ромой зовут.

– Точно. Хорошо, что он не слышал. Так что с ними?

– На балкон вышли. Разрабатывают план по сватовству Ромы к Тане. Сватовству? Да, мудрёное слово какое-то.

– Ну-ну, удачи, – в моём голосе был нескрываемый скепсис, – позовите, когда Дмитрий будет убивать Рому, когда ещё будет такое зрелище?

Гоша закатывает глаза.

– Снова ты о своих подозрениях, что у Димы типа гарем. Я советую забить на это, ерунда это, как по мне. И не пожимай ты так плечами. Понимаешь, как по мне, ты слишком глубоко копаешь и, смею предположить, ищешь то, чего и нет вовсе. Ты выстроил всю свою теорию лишь на том, что четыре девушек общаются с Димой? И всё?

– Нет, – я взял бутылку газировки и сделал из неё приличный глоток. – Что-то объединяет Надежду Константиновну – ну, нашу историчку – и Дмитрия, и его отца. Кстати, кто Дима у нас по отчеству? Викторович?

– Пёс его знает, – Гоша перевёл взгляд на свою бутылку (тёмное пиво) и сделал из неё глоток. – Ох, и разговоров у тебя только о Диме да о Диме. Заняться тебе больше нечем? Лучше бы ты матан со мной обсуждал, это было бы не так странно.

Я промолчал, ибо доводы Гоши были чертовски разумными. Я слишком много уделяю внимания этому Дмитрию. Он того недостоин. Пусть себе живёт как хочет, главное, чтобы это не мешало мне. Всё-таки с момента выборов старосты, он о себе никак не давал знать в моей жизни. Мы лишь здоровались и прощались, ничего более и ничего другого.

– Помнишь, я говорил об Алине? – Гоша посмотрел на меня неожиданно трезвыми и печальным глазами. Я молча кивнул. – Так вот, Рома сказал, что видел Алину с каким-то парнем на физкультуре.

Как я уже сказал, распределение на здоровых, больных и совсем больных, происходит обычно после диспансеризации. Но я быстрее всех свалил ото всех на физкультуру для спецмедгруппы, где и прозябаю в гордом одиночестве, поэтому я не знаю решительно ничего о том, что происходит на физкультуре здоровых, так как занимаюсь один среди толпы незнакомых студентов. Хотя я и не имею ничего против своего нынешнего положения – я хоть на физкультуре не устаю.

– Он хоть из нашей группы? – спросил я. – Этот парень Алины?

Я старался придать голосу максимально безучастное выражение, но не получалось. Я никак не мог подавить в себе разбушевавшиеся эмоции.

– Нет, а это что-то меняет? – Гоша поставил бутылку на стол и поискал глазами закуску. – Был бы из нашей, я бы назвал его имя.

Я бросил взгляд на балкон, и как-то мне стало совершенно неинтересно рассуждать об Алине. Меня больше беспокоит вот что:

– А Дима-то хоть знает, что на его Таню кто-то покушается? – неожиданно спросил я. Мне было интересно узнать реакцию моего личного врага номер один на попытку избавить его от лишней девушки.

– Подожди, ты это сейчас к чему? – Гоша почесал подбородок. – Ты слишком резко поменял тему. Мы же вроде об Алине болтали, разве нет?

– Уже, как видишь, нет, – я кивнул на балкон. – Интересно, эти два кадра на балконе не упали с него, случаем? Что там можно так долго обсуждать?

– Девушек же, естественно, – напомнил Гоша. – Ты же слышал, что Таня сама однажды проболталась, что у неё нет парня.

– Это она так говорит, – сказал я. – Всю информацию из уст девушек надо делить надвое в лучшем случае или вовсе подвергать сомнению.

– Это значит, что у неё половина парня?

– Или четверть, так как приходится делить с ещё тремя девушками одного Дмитрия, – ввернул я.

– Ой, да ты же помнишь, как однажды я, Руслан и Рома гуляли с Таней, Катей и Олей. Ты думаешь, что с нами потом сделал Дмитрий? Абсолютно ничего!

Тут меня ещё сильнее передёрнуло. Этот прыщавый плешивый старикашка-студент напомнил мне, что даже он гуляет, он! Человек, неказистей которого ещё поискать! А я, в это же самое время, чахну дома от скуки!

А ещё он мне напомнил о существовании в моей группы такого студента как Руслан Длинный. Он на пары ходит по большим праздникам – академщик, как никак, так что я уверен, что он у нас не особо задержится. Я даже не помню, как он выглядит. А он, блин, с девушками гуляет! И, спрашивается, нахуй я хожу каждый день на пары, если все девушки достаются отпетым прогульщикам?!

– В любом случае, – слова Гоши вырвали меня из мыслей, – раз Дима ничего не делает, то это его всё устраивает. Вот тебе, к слову, и доказательство того, что он не её парень. Какой же парень допустил бы, чтобы к его девушке клеились? Вот-вот.

– Просто у него их четыре, он даже не заметит, если кого-то уведут, – мрачно изрёк я. – Как говорится, если у тебя нет девушки, значит, у кого-то их две. А у него их четыре. Трое лишних, хе-хе. К тому же, в его гареме главная жена – Виктория. Вот если кто-то будет на неё покушаться, тогда да. А так, Таней больше, Таней меньше – он даже не заметит.

– Тоже верно – я про Викторию, – сказал Гоша. – И трое лишних… Иронично. Если ты хочешь сказать, что «как раз на нас девушек и не хватило», то спешу напомнить, что нас как раз в квартире трое, и ни у кого из нас нет девушки, – сообразил Гоша. – Значит, где-то вокруг нас есть ещё кто-то, кто типа отнял четвёртую девушку. Ну, или же, у кого-то из нас она есть.

– Но скрывает, – закончил я за него. – Страх какой. В любом случае, это всё Дмитрий виноват. Ату его!

– Нет, это всё из-за нас, – заявил Гоша. – Из-за того, что мы все тут такие тюфяки и эти, бобыли.

Я опять недовольно поморщился. Но, к счастью, разговор на том и закончился – с криком «Точно, пельмени!» Гоша хлопнул себя по лбу и стремглав унёсся на кухню спасать пельмени, которые уже битый час там должны были как стоять на плите и вариться.

Однако когда Гоша вернулся и отрапортовал, что пельмени более-менее живы, разговор продолжился. И тут он мне признался:

– Ты спросишь меня, зачем я вообще рассказал про Алину, да?.. Ну, у меня есть на то причина. Ты только не смейся, но… Но как Рома любит Таню, так и я люблю Алину.

Я посмотрел на Гошу. Я хотел у него спросить, понимает ли он, что у него вообще нет никаких шансов, но он говорит:

– Я знаю, что она на такого, как я, даже не взглянет, но… Но это нечестно! Она же меняет парней как перчаток! Может, и на меня обратит свой взор?

– Это всё здорово, но… Почему ты мне это рассказываешь?

– Не знаю, – честно сказал Гоша, – наверное, потому что мы друзья?

Я решил не вступать с ним в диспут о том, что же есть друзья. Моё мнение было таково, что мы с Гошей не друзья. Я хочу себе в друзья кого-то более… клёвого. Но, увы, выбирать не из чего.

– Я тебе рассказывал, как мы с Родионом сходили на ту вечеринку, которую устроил Дмитрий? – спросил Гоша.

Я отрицательно мотнул головой. Тогда он начал рассказывать:

– На самом деле, всё пошло там несколько наперекосяк. Честно скажу, мы с Родионом увязались за ним, лишь потому что вокруг него было много девушек, и мы наивно полагали, что зачем ему все четыре, три-то явно будут свободы. Вот только… Что-то немного пошло не так. Да, мы договорились с Таней и Олей о том, что будем гулять, но всё равно на том сходке были не только наша группа, но и параллельная, и ещё левые чуваки, оказавшиеся друзьями и знакомыми Миронова. Сам понимаешь, для меня и Родиона, двух интровертов, невыносимая обстановка. Тогда я сбежал оттуда и отправился на посвят. А там… Ха-ха, там было ещё хуже. Там вообще не было никого знакомого. И лишь под конец, когда я сошёлся с каким-то придурком, я увидел Её – Алину. Знаешь, это была любовь с первого взгляда. Она была прекрасна, особенно в лучах заходящего солнца. И от неё тогда исходила особая энергетика. Она светилась жизнью… Но у неё был парень. Какой-то красавчик в очках. Они обнимались, держались за ручку. Целовались. Страстно. С языком. Он перебирал её волосы. Они обнимали друг друга. Они наслаждались каждым мигом. Однако этот урод исчез из её жизни, и Алина оказалась одна. Тогда я и решил сделать первый шаг, а потом узнал, что у неё есть парень. И ещё. И ещё… Не прощу.

– Что, прости? – опешил я.

– Не прощу того очкарика, – сказал Гоша. – Они друг другу подходили. А он её бросил.

Тут я не выдержал и рассмеялся.

Потому что тем очкариком, что обнимал и целовал Алину, был я.

Я сильно принижаю свои заслуги в общении с девушками. Ужасно сильно. Настолько, что в какой-то момент я даже не могу доверять своим словам, и начинаю верить в собственную ложь.

Однако мои слова можно интерпретировать и по-своему. То есть, я никогда не целовался первым, но это меня целовали. Это меня Алина совратила на том посвящении. И этого я простить не могу.

Дело не в том, что она меня бросила первого же сентября, нет. Дело совсем в ином.

– Скажи, Гоша, – заговорил я. – Ты когда-нибудь целовался по-настоящему? Просто вот мне часто снятся сны, где я целуюсь с девушкой, которая, как кажется, мне нравится, и вот, думается, наконец-то у меня появилась любимая!.. А потом я просыпаюсь один в своей постели и не могу сообразить первое время, правда это или нет, а потом, когда приходит осознание, на меня накатывает такая депрессия...

– Понимаю, – сказал Гоша. – Как же я тебя понимаю, парень. Ну, я вот целовался на выпускном.

Я уставился на Гошу. Это было для меня шоком. Во-первых, Гоша вообще-то страшненький. Во-вторых, у меня снова кольнуло в груди, да не просто кольнуло, а сердце пропустило пару ударов. Как же это так? Я же вроде не самый уродливый парень на планете Земля, но у меня не было девушки! А у прыщавого коротышки, вроде Гоши, была! Где, мать твою за ногу, справедливость?!

Потом я себя одёрнул. Мой пример красноречиво говорит, что «я целовался» и «у меня была девушка» бывают двумя невзаимосвязанными утверждениями.

– Мы с той девушкой какое-то время встречались, а потом оказалось, что она встречалась со мной из-за моей семьи – я ведь богатый парень, – сказал Гоша.

Да, я помню, что на своей малой родине он крайне обеспеченный человек. Что же, похоже, нас кое-что всё-таки объединяет.

– Просто смотри, я начал издалека, чтобы сказать, что мой первый поцелуй был на посвяте с Алиной.

И тут я увидел, как Гоша застыл на месте. Как в его душе что-то начинает ломаться. Как что-то в нём переворачивается. Я решил сразу остановить этот деструктивный процесс:

– Подожди, не делай поспешных выводов! Дай я всё расскажу.

И начал своё повествование, не дав Гоше ни слова.

– Помнишь, когда мы на посвящении разошлись? То есть, когда ты с Родионом увязались за Димой в надежде собрать объедки с барского стола?

– Уж кто бы говорил, – Гоша презрительно посмотрел на меня. – Ты-то с Алиной остался…

– Я даже не подозревал, чем всё обернётся, сразу заявляю, – и был абсолютно искренен. – Хотя, не спорю, я вам двоим очень благодарен – тебе и Родиону – что вы свалили. Я тогда думал – и сейчас, не буду лукавить – что если бы вы были рядом, у меня не было бы самого приятного в жизни воспоминания. А так... Ладно, рассказ так рассказ. Ох… Когда мы остались с Алиной наедине – Снежана покинула почти сразу – я совершил главную ошибку – я проболтался, что уже учился здесь. Об этом так-то уже все знают, но тогда… Я проболтался, и сразу же Алина включила режим женского обольщения. Мы с ней гуляли, потом пошли на праздник, и на празднике... Хм... Всё начиналось с дружеских переглядываний. Потом я не заметил, как она взяла меня за руку. На гулянии, на концерте, она прижалась ко мне. И я не заметил, как мы смотрим друг другу в глаза, а она целует меня.

Гоша пожирал меня во все глаза, а в глазах читалась зависть и ненависть. Но больше изумление. Гоша печально вздохнул. Следом и я.

– Я был тогда самым счастливым парнем в тот вечер, – я продолжал предаваться воспоминаниям. – Я думал, что как же мне повезло встретить такую милую, добрую и красивую девушку, как Алина! Грешные мысли закрадывались в голову: и что приду я такой первого сентября за ручку с ней, что будут мне все завидовать. И что рано или поздно мы с ней переспим. Знаешь, я всегда завидовал парочкам, которые публично целуются и обнимаются. А в тот вечер я был таким! Я порой думал – «А что же вокруг меня обо мне думают?» А потом я такой – ну и начхать, на самом деле! И я думал: вот буду ходить в универ на пары с ней за ручку, и вы будете меня все ненавидеть, а я – купаться в вашей ненависти! А потом первого сентября она мне говорит: «Давай останемся друзьями». И всё. Финита. Конец романтике. Ну, я думал, что мы хоть с ней общаться будем. Но она меня стала попросту игнорировать, да и я не искал с ней общения. И всё. Конец вообще всему. Наверное, для неё те события всё равно что кошмарный сон. А для меня – радость со слезами на глазах. Я ведь понимаю… Прекрасно понимаю, что никто из девушек в здравом уме не будет меня целовать и обнимать за просто так. Я прекрасно осознавал, что это всё делается не просто так. Но тогда мой мозг был выключен, и работала головка. Я догадываюсь, Алина решила попросту меня «захомутать», соблазнить меня в обмен на мои знания и мой опыт. Все эти поцелуи и нежности были своеобразным ритуалом приручения, демоверсией, рекламой, приманкой, а платой за продолжения удовольствия должно быть моё служение ей. Но знаешь, что смешно? Она этой помощью даже не пользуется!

И тут я солгал. Пользуется. Для начала, она явно именно потому и говорила со мной во время войны трёх старост, что надеялась, что я приползу к ней и буду вымаливать новый поцелуй. К тому же, буквально на днях мы с ней ходили в читальный зал библиотеки готовиться. Тогда я недвусмысленно жался к ней и клал руки на плечи. Это настолько позорная страница моей биографии, что я бы предпочёл её вымарать из своей памяти, но, увы, я вынужден с ней жить до конца своих дней.

– Неужели я оказался настолько ужасным помощником и рабом? – спросил я.

– Она нашла себе другого помощника, я полагаю, – проворчал Гоша. – Шлюха. Сколько у ней сейчас парней? Двое-трое? Если она так легко готова отдаться, готова торговать своим телом ради выгоды…

– В моём случае она отделалась только поцелуями, – сказал я. – Только представь, что было бы, будь я другим, более наглым и дерзким парнем? С таким одними поцелуйчиками дело нельзя было закончить. И… Наверное, именно тогда я зарёкся об этом хоть кому-либо рассказывать. Сам понимаешь, какой в этом толк? Я снова оказался никому не нужен и выброшен за пределы человеческой общности. Занятно, да?

В итоге всё закончилось тем, что, вернувшись с балкона, Родион и Рома потащили Гошу в антикафе, при этом про меня они благополучно забыли. Ну а я даже не возражал. У меня не было особо желания выходить из квартиры, куда-то эти, поэтому я просто лежал на диване и ждал, когда они вернутся.

Когда они вернулись, я более-менее протрезвел, поэтому, убедившись, что они достаточно пьяные, чтобы выслушать меня, заявил, что отправляюсь домой, благо рядом с домом Гоши ходит ночной автобус, который отвезёт меня прямо к моему родному дому. Гоша ничего не имел против, поэтому уже через пять минут я оказался на холодном свежем трезвящем воздухе, а через час – в своей постельке.

***

Октябрь шёл своим чередом. И всё это время я приглядывался к Снежане. Я уже знал, что она – младшая сестра Светы Морозовой, но связываться со Светой я… боялся. После Инцидента со Светланой я вообще старался забыть о существовании этой девушки, а тут передо мной было живое напоминание о Светлане.

Вспоминая Свету и Снежку, понимал, что между ними вообще ничего общего. Только внешне они похожи, если подумать. Характеры у них совершенно разные. Или же… Или же этот характер – маска? Что бы ни было на Выпускном, это плохо повлияло на Снежану.

Судя по всему, не я один наблюдал за Снежаной. Другим, кто активно следил за ней, был, собственно, Дмитрий Миронов. В отличие от него, вокруг Снежаны не появилось особого никакого ярко выраженного круга общения, однако она не стала изгоем, как я, невольно, боялся. Просто каждый понимал, что она находится на ином уровне развития от всех прочих. Единственным человеком, который смел с ней разговаривать и начинать разговор первым, был Дмитрий Миронов. Видимо, только он считал себя ей ровней. Ну-ну.

Крайне регулярно этот кадр пытался подкатить к Снежке. Выглядело это максимально бестолково. Самый вопиющий случай произошло в начале октября. Он сел на край её парты, и начал беседу:

– Привет, Снежка, как спалось?

Какое нахрен «как спалось», упырь? Почему тебя вообще беспокоят такие вещи? Ты бы хоть про дела спросил, а ты «как спалось?»… А. Мы же сидим перед началом первой пары. Вполне логично спросить такое… если ты близкий друг. Если кто-то в этой группе начнёт считать, что он – близкий друг Снежаны, то он сумасшедший.

– Не жалуюсь, – Снежана не оторвала взгляд от электронной книги. Обычно она сидит с ней. Интересно, в нашем университете есть литературный клуб? Я бы вступил в него. Может, Снежана знает о нём?

Дмитрий бросил взгляд на книгу и спросил:

– Что читаешь? Что-то умное, я угадал?

Миронов наклонился поближе, и будто случайно коснулся лбом её лба. Любая другая девушка на месте Снежаны покраснела бы и смутилась. Но та лишь боднула головой, и Дмитрий отступился, потирая лоб. Это называется сексуальное домогательство, и в просвещённом Западе Дмитрия за такое уже выгнали бы из вуза, заклеймив насильником. В его случае – абсолютно заслуженная мера наказания.

– Книгу, – ответила Снежана.

– Н-не поспоришь, – сказал Дмитрий и рассмеялся, будто Снежана сказала что-то ужасно смешное, но её ответ был как минимум остроумным, надо признать. – Ты классно выглядишь сегодня. Колготки и юбка тебе очень идут. Не холодно тебе в них? Интересно, это тебе кто так помог одеться – ты или же…

– Эй, – подала голос Виктория, – я тоже в юбочке и колготочках! И ты сам выбирал для меня одежду!

– Я уже успел тебе во всех подробностях расписать то, как ты выглядишь замечательно, радость моя, – Дмитрий ей лучезарно улыбнулся, – а вот кто же ещё скажет Снежке ласковые слова?

– Я их не просила, – сказала Снежана.

– Полноте, сударыня, – Дмитрий, сидя на парте, отвесил церемониальный поклон (я не знаю, как это у него получилось), – всяческая девушка достойна самой лучшей похвалы.

– Подхалим, – фыркнула Мережко. Дмитрий не нашёл, что возразить.

– Ладно, Снежка, мы сегодня с девчатами пойдём обедать в Маке, ты с нами?

Обычно этой фразой Дмитрий завершал разговор. Снежана молчала. Однажды Дима отшутился, сказав, что «молчание – знак согласия», и на основе этого попытался затащить её в Мак. Вот только она дала такой отпор, что он понял, что для Снежаны молчание – знак несогласия. Но это не мешает ему всякий раз задавать этот идиотский вопрос.

И всякий раз получать в ответ молчание. Со стеной проще договориться, чем со Снежаной.

***

Встретившись первого сентября с Алиной, она меня на радостях обняла. Я крепко прижал её к себе, вбирая в себя эти сладостные ощущения тепла женского тела, это хрупкое и невесомое ощущение, которое я так давно искал – ощущение от того, что у меня появилась девушка. Ощущение от того, что я теперь обычный человек, самый простой парень, у которого есть такая красивая и замечательная девушка.

Во время объятий мы целуемся. Честно говоря, я поначалу даже успел испугаться, что всё то, что между нами было, оказалось каким-то мимолётным миражом, несусветной чепухой для неё. Я-то воспринял все те события максимально серьёзно, поэтому если бы вдруг оказалось, что это всё не имеет ни малейшего смысла, расстроился бы как минимум. Может быть, я бы даже возненавидел Алину.

Но зачем мне ненавидеть её сейчас, когда мы целуемся?

И наши счастливые дни начинают свой ход. Я – ужасно счастливый парень, все завидуют моему счастью с Алиной. Что, говорите? У Миронова есть гарем? Ну, если бы я был одиноким неудачником, я бы возненавидел Миронова. Что, старостой деканат назначил Викторию? Эй, вы что, старостой должна быть Алина! И поэтому я делаю всё, чтобы в итоге победила Алина. И знаете что? У меня получается! Как же я хорош! Как же я замечателен! Оказывается, выручать девушек из беды – так замечательно! Алина в восторге от меня! Она не перестаёт меня осыпать комплиментами и говорить о том, как ей ужасно повезло, что в тот день она встретила меня, что она выбрала меня. Да, я тоже счастлив, что у меня есть ты, Алина…

Ближе к концу семестра Алина плачет – ей тяжело учиться. Она хочет сдаться, однако рядом я. Я нежно обнимаю её, успокаиваю, говорю, что не надо паниковать, я готов ей помочь закрыть все долги. Она у меня спрашивает, зачем я это делаю и почему я готов ей помочь? Я отвечаю: потому что однажды мне помогли, совершенно бесплатно, и теперь я так же оказываю всем такую помощь.

К тому же, Алиночка. Ты – моя девушка. Я – твой парень. Совершенно естественно, что я должен помогать тебе, ведь так?

Она не может не согласиться с моими доводами, и поэтому мы отправляемся ко мне домой, где мы планируем готовиться до тех пор, пока нам не надоест. Уже у меня дома, она, стесняясь, бормочет, что всегда хотела попасть ко мне домой, но мы забываем о формальной цели этой поездки. Мы снова целуемся, прижимаемся друг к другу, и ведём друг к друга к постели… Нас сегодня ждёт горячая ночь….

***

Единственное, что согревало мне душу – это знание того, что я умею кое-что, что у Дмитрия получается неважно, а именно – информатика.

Вообще в моём университете действует такое негласное правило: «в одиночку ты не выживешь, но только если ты не гений, поэтому нужно объединяться в группы друзей и товарищей, которые совместными усилиями могут решить любую проблему». Я уже озвучивал однажды данную позицию, и в итоге сам же за неё и поплатился – Алина бросила меня, а связать себя со Снежаной – безумие чистой воды, ведь она к себе явно никого не подпускает. Я ведь не гений, в отличие от неё, но одиночка. Я привык работать один, и это мне постоянно выходит боком, на самом деле. Мои домашние задания постоянно заворачиваются и отправляются преподавателями на переделку, и эту переделку мне приходится делать одному ночи напролёт, и это мне надоедает, ужасно надоедает. Этот бесконечный круг переделывания рано или поздно меня сломает. Однажды ведь уже сломал, что мешает сломать во второй раз?

И только на информатике я чувствую себя самым настоящим полубогом – я понимаю и осознаю машинную логику построения программ, выучил уж наизусть добрую часть синтаксиса нашего языка программирования и могу с нуля решить любую задачу, которую нам предлагают на лабораторных.

При этом весь гарем Дмитрия, даже с ним во главе, не может поделать с информатикой ровным счётом ничего. И поэтому они, поняв, что никто, кроме меня, не может им помочь, обратились ко мне. Поначалу я даже не хотел им помогать, но потом понял – это же мой шанс отомстить им за всё то зло, что они своим существованием причиняют миру. А потом подумал: вот сначала я им помогаю по информатике, затем дело дойдёт до чего-то, что я тоже хорошо знаю, потом уже и они мне помогают, а там, глядишь, соотношение парней к девушкам будет не один к шести, а два к шести, да. Это, секунду, получается уже один к трём – два и шесть сокращаются на два. Ох уж эти математические аналогии.

И имея далеко идущие планы, я погрузился в омут, имя которому «помощь по информатике».

Вынужден признать, что из этой семёрки Таня и Дмитрий информатику понимали, и я им был нужен скорее как консультант. Однако и они порой совершали ошибки или чего-то не понимали. Виктория отказывалась поначалу пользоваться моими услугами, но потом сдалась – закрывать информатику надо в любом случае, так что я, волей-неволей, всякий раз, когда Виктория подходила ко мне с просьбой помочь, вспоминал бессмертное «в каком же ты отчаянии, Виктория, раз обратилась ко мне…» И пока я улыбался и говорил им, что как хорошо у них идут дела, на душе у меня было тяжко – я понимал, что рано или поздно они могут меня догнать и превзойти, и тогда они меня бросят, как люди покидают истощившиеся земли.

Но покуда я им полезен, они мной пользовались. Всё началось с малого – с совета и просьбы, потом просьбы и советы превращались в полноценные «можно я перепишу твою программу?» или «помоги на контрольной, ну пожа-алустай, я тебе шоколадку подарю». И я соглашался. О, боги, и я соглашался! И я работал, и я им помогал! И я получал в награду не только шоколадки, но и благосклонные улыбки, и просто женское внимание.

– Но при всём при этом трахаться они всё равно будут с ним, а не с тобой.

Эта гадливая мысль мелькала всякий раз в моей голове, когда кто-то из дам Дмитрия после объяснения очередной задачи улыбалась мне и говорила сакральное «Спасибо большое!».

– Если подумать, то чертовски несправедливо, согласись, парень, – продолжал всё тот же внутренний голос, что озвучивал первую мысль. – Ты ведь ради их всех стараешься, надрываешься, тратить своё драгоценное время, которого у тебя хоть лопатой греби, а всё равно вся благодарность – шоколадки. Не ради этого ты работаешь ведь, парень.

Да, он чертовски прав.

Хоть я и позиционирую себя как правильного человека, готового протянуть руку всем и каждому, на деле я это делаю с одной простой мыслью: я помогу им, а они рано или поздно помогут мне, ведь миг, когда я исчерпаю свой ресурс полезности, стремительно приближается; миг, когда закончатся мои остаточные знания, уже скор, и мне нужна какая-то опора, чтобы пережить эту учёбу.

– А ведь ты даже не предполагал, что окажешься таким полезным, ведь так? – продолжал третировать меня мой же внутренний голос, едкий и правильный донельзя. – Ты для себя ведь чуть было не избрал участь затворника. Но ладно, речь-то о благодарности. Вообще... Ты зря ноешь, парень. В мизерном проценте случаев человеческая благодарность принимает те экстремальные формы, о которых ты грезишь. Ну, или нужно этот момент как-то оговаривать, на что тебе не хватает ни мужества, ни мозгов. Хреново быть тобой.

В этот момент я тряхнул головой – я устал болтать с самим собой. Однако в моей голове застыла всё та же мысль: «Но трахаться они всё равно будут с ним, а не с тобой».

Уж лучше бы этого «его» и не было. Тогда моя беспочвенная ревность, неподкреплённая моей любовью к ним, ибо для ревности нужно любить, а любить я уже давно как разучился, а вместо любви умею лишь желать. И вот когда у моей ревности не было бы антагониста, она была бы обращена в пустоту и, возможно, завершилась бы, так и не начавшись. Но вот только мне есть кого ненавидеть и к кому ревновать – Дмитрий Миронов, моя полная противоположность во всём.

Однажды Гоша, наблюдая то, как я помогаю Диме, сказал мне:

– Ты ведь теперь так много сейчас крутишься в компании Димы, словно евнух, приставленный к гарему. Или ты рассчитываешь, что раз ты всем помогаешь и весь из себя такой добрый и отзывчивый, то тебе рано или поздно что-то перепадёт? Ты же понимаешь, что это глупо?

Я недовольно фыркнул. Я и без него это знал, не надо мне лишний раз напоминать, ей богу!

Меня всегда раздражает, когда мне начинают говорить бесконечно правильные вещи, правильность которых я сомнению не подвергаю, но при этом прекрасно понимаю, что я никогда не буду следовать этим вещам. Вот, скажем, фраза про то, что «счастье не прыгнет тебе в руки, ты сам должен меняться, чтобы получить что-то» вызывает у меня лишь зубной скрежет – это фраза успешных людей, у которых и так всё есть, и этой фразой они любят отбрыкиваться от неудачников. Эта фраза – клише и приговор, если ты её услышал, знай, что твой собеседник тебя ни в грош не ставит. Но Гоше простительно – он такой же, как и я.

***

Таня отвела взгляд, а в её взгляде я совершенно точно читал смущение и невысказанную просьбу. И моя интуиция мне твердила, что эта просьба – одна из самых важных и полезных, которую я когда-либо могу только услышать, что одна только эта просьба способна перевернуть мой мир.

– Таня, если тебе есть что-то сказать, скажи, – я смело посмотрел в её карие глаза. Я понимал, что только так, напрямую и можно получить то, что я хочу от неё – правды и откровенности.

– Ну... Наверное, это прозвучит несколько нагло, но... т-ты не мог бы порепетиторствовать со мной информатику? – моя староста всё-таки отважилась взглянуть в мои глаза.

– Без проблем, конечно, – я, однако, не понимал, что именно в этом предложении такого смущающего. – Тогда пойдём в читальный зал?

– Н-нет... – тут Таня покраснела – этого я за ней вообще не помню, чтобы она так отчаянно краснела, да ещё и в разговоре со мной. – Понимаешь, ну как объяснять информатику без компьютера? Во-от. А у тебя дома, ты говорил, есть эта программа.

Дальше мне не надо было ничего говорить.

– Хорошо, тогда пошли, – сказал я. – Придём ко мне домой, я тебе чай приготовлю – или ты кофе любишь? – поищу какую-нибудь ещё еду.

Уже дома я задержал старосту на входе, сказав, что мне нужно прибраться – у меня в комнате перманентный бардак, вызванный абсолютной необходимостью ради кого-то в моей берлоге наводить порядок (кроме матери, конечно). Однако она проскользнула в комнату несмотря на все мои тщетные попытки отгородить её от неё, чтобы она не впала в ужас от хаоса, однако её не особо смущал беспорядок.

– Какая интересная коллекция книг, – она стояла напротив моей гордости – большой книжной коллекции современной литературы и внимательно изучала четыре полки, набитые книгами под завязку. – И ты их все читал?

– Ну, не хочу показаться гордецом, но почти – где-то процентов девяносто я точно из этого читал, – сказал я, смахивая со стола пыль. Я хотел было сказать, что я ей и не дам даже ничего почитать, но, подумав, решил, что это будет той ещё наглостью и бестактностью.

Попили чай, к нему были найденные в запасах печеньки. Я умею и люблю делать чай, но на этом мои кулинарные способности заканчиваются. Баристой мне не быть, факт.

– Вообще-то бариста – это тот, кто кофе готовит, – поправила меня Таня, когда я сказал о том, что не гожусь на эту работу.

– И это тоже – кофе я не люблю и поэтому не умею готовить от слова совсем, – я усмехнулся.

А уже после преподавания по информатике, когда мы просто сидели в моей комнате (она – в моём компьютерном кресле, я – на столе), Валя неожиданно меня спросила:

– Скажи, а почему ты такой... Хм... такой?

– «Такой» – это какой? – я посмотрел в окно, а за окном падал снег. – Я – тот, кто я есть, не больше, не меньше.

– Но ни один наш однокурсник не является таким загадочным, – сказала Таня. – Ты общаешься только с нами и ни с кем больше. На уроках молчишь, везде хранишь молчание, но по глазам вижу, что ты понимаешь больше всех нас.

– Ты мне льстишь, не так уж много я и понимаю, – и это была даже не скромность, а чистая правда. – Просто схватываю что-то, а что-то не схватываю, вот и вся история, – я посмотрел в лицо Тани. Та опустила взор. Меня всё подмывало спросить, что же у неё с Дмитрием, но мне казалось это верхом бестактности.

– Твоей девушке очень повезло, что у неё есть ты, – выдала Таня. От такой сентенции у меня глаза на лоб полезли. Я вообще не ожидал от неё подобной фразы и уже начал лихорадочно обрабатывать в голове все варианты того, что же именно побудило её родить это заявление.

– Моей девушке не повезло – она не существует, – на моих устах появилась кривая усмешка – единственное выражение лица, которое у меня удаётся на сто процентов. – Я бы не хотел быть своей девушкой, потому что не существовать – это ужасно.

– Я была свято уверена, что ты не один, – удивилась Таня.

Пауза. Я боялся, что она скажет что-то вроде «Это всё объясняет», но...

Она взяла меня за руку. Её рука была тёплой, а кожа – мягкой. Я не успел удивиться, как она переплела наши пальцы. Я даже не знал, что от такого простого и понятного жеста (уж сколько раз я видел на улице парочек, которые идут, держась за ручки!) может быть так хорошо и уютно на душе?

– П-подожди... – я запинался. – Таня, что ты... У тебя же...

Но я не успел договорить – Таня рывком поднялась, и наши губы соединились в поцелуе...

***

Как выяснилось много позже, Надежда Константиновна и Виктор Миронов – отец Дмитрия Миронова – учились в одном университете и в одной группе. Этим и объяснялся интересы нашей исторички к отцу Димы. Но и это ещё не всё. Оказалось, что родители девочек из гарема Димы тоже все бывшие однокурсницы Виктора Миронова.

Когда я это узнал – как обычно, благодаря всемогущему Интернету – то у меня в голове родилась совершенно сумасшедшая теория: на самом деле, они не просто девушки Димы, но ещё и единокровные сёстры. У всех шестерых один отец – Виктор, а матери разные. Вот только несостыковка: кто же тогда «биологическая мать» самого Дмитрия? Но кроме этого, теория мне нравится, она вполне себе неплохо описывает происходящее. Тем более что девичья фамилия Надежды Константиновны – Тузова. Судя по всему, дела обстояли так: когда-то в гареме Виктора была и Надежда Константиновна, но потом они расстались, она вышла замуж за кого-то ещё, а фамилия их дочери, Виктории, осталась.

Думаю, самым главным аргументом в пользу моей теории был тот неоспоримый факт, что у всех девушек Димы было одно отчество – «Викторовна». Серьёзно, вы бы хоть там сделали вид, что у вас разные отцы! Я же знаю, что в роддоме мать-одиночка (так как у нас нет в России многожёнства, то только в формате «типа матери-одиночки и Виктор Миронов» может существовать такой гарем) может дать ребёнку любое отчество. Ради чего это надо было делать – абсолютно непонятно.

Осталось теперь подтвердить мою теорию. И тогда ситуация вообще станет безумней некуда: в нашей группе учится семейка, которая погрязал в инцесте! Просто готовый сюжет либо для порнофильма, либо для аниме. Я уж не знаю, что выбрать.

***

Я смотрю в ясные голубые глаза Мережко, и меня пробирает странная волна удовольствия. В литературе я регулярно встречал фразу «я утонул в её глазах» и до сего мига наивно полагал, что это просто красивая метафора. Но нет. Я действительно тонул в её глазах. При этом я даже не особо понимал, почему же я ей любуюсь, а она смотрит в мои глаза.

Всё-таки Мережко, если уж сравнивать со старостой, не миловидная, но другая. Сексапильная, вот. Странное слово, скажу честно, которое, казалось бы, значит простую вещь: ты хочешь с ней провести волшебную ночь. Вот только «милая» и «сексапильная» – немного слишком разные вещи, и пример двух наших Валь это убедительно доказывает. Со старостой мне не хочется всю ночь кувыркаться в постели (хоть я об этом и мечтаю), с ней хочется ходить по кинотеатрам, театрам, выставкам, разговаривать на философские темы, обсуждать новинки литературы и всего такого в этом духе.

А с Мережко хочется предаться бурному сексу. Схватить её аппетитную задницу (боги, я всё-таки грёбаный фетишист и меня чертовски возбуждают джинсы и прочие штаны!), чтобы она ойкнула от удивления, чтобы её глаза наполнились похотью, чтобы она с придыханием назвала меня по имени и попросила либо быть ещё более грубым («Ну же, давай, накажи плохую девчонку!»), либо же наоборот, попросила бы быть понежней («Не на-адо...»), но сказала бы это так кокетливо, что только полный кретин действительно был бы с ней обходительней.

А после задницы я бы её поцеловал страстно, с языком, а мои руки переместились бы на её большую грудь. Кто-то сказал бы, что Мережко немного полная. Но я скажу – враки и глупость! У неё идеальная фигура: чуть-чуть пухленькая, прямо то, что доктор прописал! И я бы исследовал всё её тело, она бы стонала, и это мы ещё не говорим о сексе!..

Но пока что я лишь смотрю в её глаза. И в голове промелькнула фраза – «глаза цвета похоти». Да, у неё сейчас именно такие глаза. Кокетливая полуулыбочка, которые демонстрируют её голливудскую улыбку, полунаклон головы. О, да, это выражение лица обещает столь много, остаётся только разгадать это выражение. Она – словно Мона Лиза или сфинкс – одному лишь господу известно, что же таится за её улыбкой. Однако...

Я подхожу к Мережко. Предлагаю ей сегодня пойти в кино. Потому что почему бы и нет? Она легко соглашается. И мы идём. Неважно, на что, главное, что начинается всё с держания за ручки, а заканчивается засосами на последнем ряду кинотеатра (и пускай фильм не соответствует нашей страсти, нас это не волнует), и вот мы выходим, разгорячённые, из зала, я едва себя сдерживаюсь, и она мне шепчет: «Приезжай, сегодня моя квартира пуста...»

***

...Вот только такого никогда не будет.

Как не будет и того, чтобы Смолова Таня согласилась пойти ко мне домой или просто выбралась бы со мной в светскую прогулку.

Как не будет и того, чтобы Мережко Валя, моя тайная гостья моих беспамятных снов, начала играть со мной в сладострастные гляделки.

Как не будет и того, чтобы Гладышева Алина сменила игнорирование на милость и согласилась быть со мной после всего того, что она сделала, чтобы дать мне понять, что я для неё всего лишь друг.

Как не будет и того, чтобы Юнусова Ольга, эта милая и тихая девушка, которая так любит ходить в одежде без рукавов (я не могу не любоваться её подмышками как треклятый фетишист!), вдруг согласилась бы со мной встречаться.

Как не будет и того, чтобы Мартынская Настя, эта невзрачная особо, стала бы моей исключительно по принципу «ну всё равно со мной никто, кроме тебя, не согласится встречаться».

Как не будет и того, что Школьник Ира и Тагор Сьюзен решили бы выпить со мной, и что они это будут делать со мной втроём наедине и, опьянённые, согласятся переспать со мной.

Как не будет и того, что раздражённая поражением в выборах Тузова Вика решил отыграть на мне и совратить меня на пару с Воробьёвой Катей.

Ничего из этого всё равно не произойдёт, поэтому есть ли вообще смысл мечтать и фантазировать? Нет, но что мне остаётся, кроме как жить иллюзиями?

Потому что жить настоящим и будущим никто нас не научил.

И вот, я снова слышу голос из прекрасного недалёко. Такой знакомый мерзкий голос, который так любит третировать меня почём зря, надо это мне или нет. И он говорит:

– Ты можешь мечтать о большой и чистой любви, о том, что когда-нибудь ты найдёшь Ту Самую. Ты можешь мечтать о большом и чистом сексе, о том, как твои руки будут гулять по изгибам её тела, как ты будешь сжимать в руках её спелые груди, как ты будешь мять её попу, как ваша страсть будет переливаться за пределы кровати. Ты можешь мечтать о разных ролевых постельных играх, о том, что она будет представать в разных костюмах и образах, от которых у тебя и в обычной-то жизни кружится голова. Будь то костюм твоей любви детства из кинофильма, сексапильной красотки из средневековья или же из будущего – не суть. Ты можешь даже мечтать о том, что твою постель будет согревать не одна девушка, а две или даже больше. Ты можешь мечтать о чём угодно, однако… – голос гадко смеётся. – Однако всё, на что ты можешь рассчитывать на деле – это на старую добрую миссионерскую позу с невзрачной бесформенной тихоней. Однако я лукавлю, это «в лучшем случае ты можешь рассчитывать». Так, всё, что тебя ждёт – это одиночество. Жизнь будет пролетать мимо тебя, и все её прелести – пусть даже и эротического характера – будут для тебя недоступной мечтой и фантазией. И ничего это не исправит. Все твои усилия вырваться за пределы своей зоны существования будут тщетны и уже заранее обречены на провал. Как бы ты ни старался, как бы ты ни пыжился, результат один и тот же – ты будешь обречён на вечное одиночество.

Эту странную и простую истину я уяснил относительно недавно. Вернее будет сказать, что лишь недавно я смог оформить её в законченную речь, до того момента он существовала исключительно в виде разрозненных мыслей, незаконченных предложений, недосказанных слов и так далее и так далее. Лишь в одиннадцатом классе, когда моё несчастное сердце было в очередной раз разбито новостью о том, что ещё одна девушка, с которой у меня были отношения лучше, чем «знают о существовании друг друга», занята, я смог вычленить из всех мыслей, что роились у меня в тот день, необходимые.

Почему я вспоминаю эту речь? Потому что в последнее время я слишком много фантазирую. Нет, фантазировал на разные темы я всегда, вот только никогда в моих фантазиях не было места моим одноклассницам или однокурсникам. Я их раньше считал недостойными посещать мой разум. Надо что-то делать с этими фантазиями, потому что просто сказать себе «хватит мечтать» – глупо. А единственное средство (кроме сублимации или старого доброго рукоблудия) – это всякий раз напоминать, что «этого никогда не будет», да и оно как-то уже не работает. Всё-таки очень хочется, чтобы было как у людей, знаете ли.

***

… так почему же Снежана никогда не появляется в моих фантазиях? Уж не потому ли, что она для меня слишком хороша?

Перебирая в собственной голове все свои эротические фантазии, я выделяю несколько закономерностей. Первая закономерность – на своих знакомых я практически никогда не мастурбирую. Они мне интересны в сексуальном плане, но, скорее, постольку поскольку я с ними общаюсь, вот и, соответственно, появляется низменный интерес. Вторая закономерность – реальные женщины мне не слишком интересны, мне гораздо по душе рисованная порнография. В ненастоящем больше искренности, чем в настоящем. В реальном порно одна лишь фальшь, подлинное сокрыто в нереальном. Вот такой парадокс.

И третья закономерность – у меня попросту не получается представить Снежану в сексуальном плане в своей голове. Эти две категории будто невзаимосвязаны. При этом, естественно, Снежану только полный дурак назовёт непривлекательно или несексуальной. Просто… Наверное, это всё равно что любоваться милой юной девочкой – никто не будет спорить, что эта девочка очень красивая и милая, но только последний педофил будет на неё передёргивать.

Чем больше я общаюсь со Снежаной, чем больше я её узнаю, тем более странной и чудной она оказывается. Ударение в слове «чудной» ставьте и туда, и туда. И я прекрасно понимаю, с чем это связано – что бы ни происходило на Выпускном, эти события изменили Снежану кардинально.

Тут же можно задать вопрос: а откуда я вообще её узнаю? Ну, так вышло, что мы теперь ходим вместе на физкультуру. Как я говорил, в начале октября у нас была диспансеризация и, как оказалось, по результатам оной Снежану определили в спецмед группу. Когда я, сидя в манеже и понуро глядя в никуда, увидел её, то у меня перехватил дух. Она казалась выше обычного (она так-то не низкая девушка), а её фирменные мешковатые одежды (белая футболка и чёрные спортивные штаны), в которых она всегда ходит на пары, если не пришла в юбке, выглядели очень стильными. Почему-то даже пробегавшие мимо девицы в коротких топиках, выставлявших сиськи наружу, и в обтягивающих лосинах, которые так же демонстрируют сочные ягодицы, не выглядели так же очаровательно и красиво. Возможно, дело в общей внешности Снежаны – на неё даже мешок картошки будет выглядеть очаровательно

– Меня перевели, – объяснила она мне. Я у неё ничего не спрашивал. Должно быть, она решила сама мне всё объяснить.

– А почему ты пришла сюда? – спросил я. – Преподавателей спецмеда есть много.

– Меня перевели к Ольге Николаевне, – сказала она. – Я же правильно назвала её имя?

– Ага, – я кивнул. – Я как раз у неё занимаюсь.

– Вот, мне и сказали, что у неё есть свободные места, – продолжала объяснения Снежана.

– А у тебя что за болезнь? – спросил я. – В спецмед здоровых не берут.

Снежана какое-то время молчала. А затем взглянула на меня. И попыталась выдавить улыбку.

– Общая слабость здоровья, – объяснила она. – Всего понемногу.

– Как и у меня, – сказал я. – Только у меня ещё зрение и ноги. Таких, как я, даже в армию не берут.

Не то, чтобы это повод для гордости, если задуматься.

– А почему интересуешься? – спросила Снежана.

– Потому что интересно, – ответил я, догадавшись, что она подразумевает. – Ты ведь выглядишь здоровой.

Я чувствовал, что разговор не клеится. Ну, рассудил я, не следует тогда бежать впереди паровоза – впереди нас ждёт ещё семестр хождения на физкультуру вместе.

С тех пор мы на физкультуре стали общаться. Немного, правда, Снежана не отличается многословностью, однако это общение носило регулярный характер. Как говорят диетологи, лучше всего есть немного, но часто. Или часто, но немного. Суть остаётся такой же: если есть регулярно и немного, то пища усваивается лучше. То же самое и с общением и человеческими взаимоотношениями. Никакого толка от знакомства, если вы виделись всего раз в жизни. Или вот как в моём случае с Алиной – толку, что мы однажды тискались и целовались, если после этого мы вообще практически не общаемся? Вот и сейчас, я эти пары физкультуры ценю больше всего.

Именно после этих пар я стал замечать странности поведения Снежаны. Странность первая – параноидальность, выражающаяся у неё в искренней убеждённости, что все хотят её отравить. Хм. Нет, неудачное объяснение. Поступлю так: расскажу на примере.

Снежана всегда приносит с собой из дома контейнер с едой (я его уже про себя прозвал «бенто») и термос с чаем. При этом она может разрешить кому-то укусить из контейнера или налить кружечку чая, однако она никогда не выпускает их из рук, будто в них скрыты золотые слитки. И однажды она забыла еду, а, как назло для неё, времени до конца перемены было недостаточно для визита в буфет. Поэтому она вперила в меня свой взгляд. Я обычно сижу на четвёртой парте у окна, и моим соседом обычно является Гоша. Но так как он практически перестал ходить, то, можно сказать, что я сижу один. Она же сидит на второй парте у окна, и тоже в одиночестве. Между нами обычно никто не сидит. Как так вышло – без понятия. Вся наша группа сгрудилась на задних партах рядов у стены и серединного ряда, а ряд у окна занят мной и Снежаной. А ещё иногда Гошей или Родионом.

– Дай мне попить, – обратилась она ко мне.

Я взглянул на неё. Ни для кого не секрет, что я всегда ношу с собой двухлитровую бутылку воды (вот она, стоит на столе вместо пенала). Всё, что мне оставалось, это спокойно дать ей бутылку, однако тут на Снежану как снег на голову (давно хотел использовать этот каламбур) свалился Миронов:

– У меня тут случайно оказался чай, будешь? – и протягивал ей бутылочку с чаем. – Холодный со вкусом лимона, как ты любишь.

Тут он прав – Снежана если и покупает воду в буфетах университета, то всегда холодный чай со вкусом лимона.

К моему удивлению, она взяла бутылку в руки и коснулась пальчиками крышки. Только потом я догадался, что она проверяла – открывалась ли до этого бутылка. Оказалось – да, потому что в следующий миг она бросила эту бутылку в голову Дмитрию. Та с неприятным стуком врезалась в лобешник парня, а затем рухнула на пол. В кабинете установилась гробовая тишина. Её нарушил скрип стула – Снежана в ужасе от содеянного отодвинулась на стуле от Дмитрия, а тот рассмеялся, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни, и поднял бутылку.

– Ну и шуточки у тебя, Снежна, – он взял бутылку в руки, будто ничего не произошло, и настойчиво протянул ей снова. – Я что, по-твоему, туда что-то подсыпал? Я её даже не…

– Крышка сорвана, – ответила Снежана. – Содержимое не тронуто, однако крышку явно открывали. Я, по-твоему, совсем дура?

Снежана редко когда выглядела такой нервной и напуганной. Вернее, я лишь один раз видел её в таком нестабильном состоянии. Дело было после выборов, в середине сентября. Снежане кто-то позвонил на телефон. Увидев абонента, она без какого бы то ни было разрешения сорвалась с места, вышла в коридор. Вернувшись оттуда, она так же молча собрала все вещи и, бросив мне журнал, сказала преподавательнице, что произошло что-то срочное. Она потом не появлялась несколько дней, и никто так и не узнал, что с ней тогда было.

Тем временем я смотрел на Миронова. Мне было интересно, насколько вообще Снежана права в своей теории о том, что он туда что-то подсыпал.

– О, что-то чая захотелось, – сказал я достаточно громко, чтобы меня услышали. – Дим, дашь?

Я сразу же почувствовал на себе взгляды группы. Снежана же смотрела на меня, словно я оказался каким-то подопытным кроликом. Что же, не исключаю и такого.

Просто мне в самом деле стало интересно, насколько подозрения Снежаны верны. Я не сомневаюсь, что они имеют под собой какое-то тёмное прошлое, а в случае Снежаны даже есть название тёмному прошлому – Выпускной. Что же там такого вышло, что она даже еду проверяет на предмет наличия запрещённых веществ?

Очевидно, что ни один нормальный студент независимо от пола не будет проверять еду на предмет наличия в ней противозаконных веществ. Вот только я могу догадываться причины Снежаны так сильно не доверять парням и держаться от них подальше: за время учёбы к ней уже клеился десяток парней из нашего факультета, которые прознали о том, что в нашей группе есть такая красота. Другое дело, что к той же Тане клеились, про Алину молчу, я слышал, и даже за той же Валей ухаживали, но они не страдают паранойей.

Дмитрий же смотрел на меня и колебался. А потом…

– На, – он подошёл ко мне и дал бутылку.

Поблагодарив, я взял бутылку в руки. И сразу же проверил крышку. Она в самом деле уже была сорвана, и потому легко открылась. Помолившись, я сделал несколько глотков.

Разумеется, я не упал сразу же замертво, сражённый ядом, нет. Чай как чай. Как по мне, один из лучших разливных холодных чаев, представленных на рынке. Если хотите себе купить хороший холодный разливной чай, то мой совет: не жалейте денег. Дешёвый чай ужасен на вкус, какой-то горький и бесполезный. Лучше раскошелиться. И я даю совет как любитель чая из бутылки, а не как рекламный представитель кого-то там! Закончив пить, ещё раз поблагодарил Дмитрия и вернул бутылку.

Всю следующую первую половину пары я чувствовал на себе взгляд Снежаны – ещё никогда я не пользовался таким активным женским вниманием (кроме, может, Инцидента на Посвяте). Я же всё ждал, когда меня «накроет». Но нет. К концу пары я не упал замертво, сражённый ядом, и даже не было никакого там эффекта вроде галлюцинаций или самопроизвольной эрекции, как в период полового созревания. Это был самый обычный холодный чай с лимоном. Вкусный, да.

Когда начался перерыв в середине пары, Миронов будто бы телепортировался ко мне со словами:

– Ну что? Как тебе мой чай? Ещё не хочется умереть страшной смертью? Снежка, – он повернулся к ней, – ну ты же видишь, что он в полном порядке. Или ты думала, что я настолько сумасшедший, что подмешаю тебе в чай афродизиак там или снотворное? Я, конечно, дурак, но не настолько!

Снежане пришлось вздохнуть. Тут же перед её носом нарисовалась треклятая бутылка, которая сразу же снова отправилась в лоб Диме, а она сама, встав на ноги, обогнула корчащегося в приступах театральной боли Миронова, подошла ко мне и, взяв мою бутылку, открыла её и сделала несколько глотков из неё. От меня не ускользнуло то, что пила она глотками крупными – жажда всё-таки штука такая. Она поставила бутылку, а до меня дошло, что пока что за сегодня единственным, кто пил из моей бутылки, был только я. Косвенный поцелуй, ура… Наверное, я в этом кабинете абсолютно единственный, кого такая хрень вообще волнует.

– Спасибо, – сказала она мне. – Он точно ничего не подмешал?

– Абсолютно точно, – подтвердил я. – А что до крышки…

– Я думал так подшутить над тобой, – ответил Дима. – Шутка не удалась.

– Всё, Дима, иди к нам и не позорься больше перед всеми, – позвала его Вика. Выглядело это так, будто жена зовёт пьяного вдрызг мужа, который на скамейке перед домом напился до того, что окосел и рухнул мешком с картошкой.

В следующий раз похожий инцидент произошёл, когда она попросила воду уже не у меня, а у Алины.

– Дай тогда стакан, – сказала ей Снежана.

– Но ведь у него ты… – Алина кивнула в мою сторону, но Снежка прервала:

– Стакан.

Стакан нашёлся – его подсунул Мансур. Алина его приняла с таким видом, будто Мансур ей подсунул навоз. Интересно, если бы Алина умирала от жажды в пустыне, она бы приняла воду из рук Мансура?

Снежана крайне придирчиво осмотрела стакан. Убедилась, что он абсолютно чистый. Тогда я подумал, что она выглядит как какой-нибудь фанатик чистоты, который боится лишнего пятнышка и считает, что везде всякая зараза, которая только и хочет того, чтобы прибить её на месте. Но нет. Она забрала бутылку из моих рук, налила воды, а потом – я просто не поверил тому, как она это быстро провернула – в её руке блеснул небольшой флакончик, несколько капель содержимого оказались в стакане, и только после этого Снежана сделала глоток.

Никто, может, и не обратил на шаманства Снежаны никакого внимания, полагая её требования, доведёнными до абсурда, санитарными. Но я-то понимал, что она всё боится какого-то заговора против себя, какого-то подвоха. И я понимаю, Миронов может что-то такое выкинуть, и в первый раз у него был явно пробный камень в огород, а в следующий раз… Но при этом я хочу доверять Диме: он не будет никому ничего подмешивать. Он, конечно, ловелас, но не насильник. Не насильник же?

Вторая странность связана не столько со Снежаной, а сколько со странной системой триумвирата в нашей группе, сложившейся после выборов. Первым членом этого триумвирата является, очевидно, Снежана Морозова. Второй – Таня Смолова, чей официальный статус вообще-то обычная студентка. При этом её коммуникативные навыки развиты гораздо лучше, чем у Снежаны. Третьим членом этого триумвирата является Алина Гладышева, профорг группы, получившая эту должность по протекции Снежаны. Она жутко гордится своей должностью и бесится, когда Снежану зовут старостой, а её – по имени. Требует называть себя Профоргом, поэтому все поступают проще – и никак её не зовут, предпочитая не замечать её существование. Я уж не говорю о том, как Алину корёжит от гнева, когда старостой зовут Таню: она начинает громко возмущаться, что «вообще-то староста у нас Снежана, а ты никто и звать тебя никак». И после этого Алина удивляется, почему с ней никто не дружит. Интересно, почему?

Как я понял, Снежана отвечает в нашей группе за всю ту работу, что, в той или иной степени, связана с документооборотом, переговорами с преподавателями и прочими вышестоящими инстанциями, отстаиванию интересов группы в деканате и профкоме и так далее и так далее. Таня же специализируется на переговорах с ребятами других групп, чтобы найти среди них кого-то, кто мог бы кому-нибудь помочь с учёбой, или если надо обсудить что-то между старостами групп нашего потока. Алина же всегда в курсе каких-то студенческих мероприятий и прочих аспектов розовой студенческой жизни, вот только донести эту информацию у неё не получается, поэтому за это тоже отвечает Таня, что приводит к ещё более громким возмущениям со стороны Алины.

Фактически, Снежана делает всю возможную работу, связанную с бумагами и общением с властными структурами, Алина отвечает за поиск информации по официальным каналам, а Татьяна – за все возможные вариации связи с общественностью. Дружат ли эта троица? Я бы не сказал. К Алине многие в группе относятся как к высокомерной выскочке, которая вечно суёт свою рыжую голову во все щели. Татьяна явно её терпит постольку поскольку, а по Снежане вообще непонятно, что она испытывает к Алине. Она её как минимум воспринимает как существо, существующее рядом. Однако между Таней и Снежаной сложились неплохие отношения. Я, как минимум, однажды видел сцену, где Таня расчёсывала Снежке волосы. Я тоже так хочу: и расчёсывать Снежане волосы, и чтобы мне Таня расчёсывала волосы…

Странность третья, связанная со Снежаной, была бы не такой уж странностью, не будь этой всей истории с чаем и её отношением к еде. Снежана из всех парней общается только со мной и, вынужденно, с Дмитрием, потому что это он к ней набивается в друзья. Остальных парней она обходит. Но при этом с девушками она на удивление дружна. Когда я увидел её в первый раз, уже записал её в изгои общества, и тем удивительней, что, несмотря на свой крайне противоречивый характер, она нашла среди девушек себе тех, на кого она может положиться. И если гарем Дмитрия она старалась обходить стороной, поддерживая с ними рабочие отношения (она сильно полагалась на Таню как на своего негласного заместителя), отчасти из-за того, что в этом гареме статус главной жены принадлежит Виктории, то с остальными девчатами отношения складывались более-менее нормально. Она с ними даже едой делилась. Собственно, никто из парней не имел доступа к её стряпне.

Эта странность, как я уже говорил, не является странностью так таковой: исторически девушки более дружны с девушками, как ни странно, вот только её нелюбовь к парням и недоверие… Либо в прошлом она имела плохой опыт общения с парнями, либо же она – лесбиянка. Я бы хотел пошутить, что для лесбиянки она слишком красивая, да за такие шутки в последнее время можно получить по шапке. А на просвещённом Западе так и вовсе превратиться в изгоя, поэтому я ничего не скажу. И даже если она лесбиянка, то что в этом такого? Да, как говорится, мужикам меньше достанется, но сердцу не прикажешь.

То есть, странность именно в том, что она основательно избегает парней и при этом делает исключение для меня. Если бы она всех парней избегала, я бы этому значения не придал – чёрт его знает, что там произошло на Выпускном, но обычно в таких мероприятиях преступниками оказываются парни, девушки – жертвами, и на этом фоне развивается андрофобия. Тут я даже не знаю, мне радоваться или грустить – может, это означает, что она меня даже за мужчину не держит, поэтому и не боится. Надо будет как-нибудь узнать при случае.

Этот случай появился, но много позже.

Четвёртая же странность вытекает из предыдущей – личные сообщения в социальной сети у неё открыты только со мной и, насколько я понимаю, девушками. Когда я это узнал, то проверил, можно ли такое сделать, и оказалось, что да, можно вполне себе в настройках сделать так, чтобы только избранный круг друзей мог тебе писать. Вот только, как оказалось, я вообще единственный друг мужского пола в списке её друзей, иных она попросту не держит там.

Выяснился этот факт, как оно часто бывает в этой жизни, совершенно случайно. Я сидел на перемене перед одной из пар, как ко мне подошёл ранее обозначенный в тексте Мансур с вопросом:

– Ты знаешь, как оформлять домашнее задание по черчению?

Я посмотрел на него как на дурачка. Во-первых, инженерная графика, а во вторых…

– Ты же знаешь, что у меня перезачёт по этому предмету, – напомнил я. – Откуда я, по-твоему, должен это знать?

– Потому и должен, что ты однажды это проходил, – сказал Мансур.

– Нет-нет, это так не работает, это же не компьютерная игра, где ты прошёл уровень, а потом по ходу дела вспоминаешь, как проходил, – отмахнулся я. – И вообще, я часто, когда перепрохожу игры, забываю, как я там что делал. А ты меня ещё заставляешь вспоминать ужасы инженерной графики, ну тебя!

Мансур рассмеялся, и я издал смешок. Параллельно полез в телефон, чтобы черкнуть Снежане вопрос о том, как, в самом деле, нужно оформлять. Если бы она сидела в кабинете, я бы её позвал, а так, она куда-то ушла (может, в туалете?), поэтому приходится общаться на расстоянии.

– Я написал Снежане, если что, – сказал я. – Скоро ответит.

Тут Мансур посмотрел на меня, распахнув глаза.

– У тебя есть выход на Снежану? – он сказал достаточно громко, чтобы некоторые обратили внимание на наш разговор, а Дмитрий уставился на меня глазами, полными ревности. Чудище с зелёными глазами, да?..

– Эм, а почему их у меня не должно быть? – удивился я.

– Она вообще ни для кого личку не открывает, – в разговор вмешалась Валя. – Думает, наверное, что это делает её неприступной и притягательной. Дима вот купился, – она стукнула Миронова по голове.

– Эй, она не такая, – сказала Таня. – Она просто дико не любит, когда ей пишут незнакомые люди, – она посмотрела на меня. – Вообще-то я тоже с ней могу переписываться.

Это она мне, что ли, объясняет? Эм, окей, я полагаю. Да. Держи меня дальше в курсе событий.

– А я – нет! – в голосе Алины было одно лишь возмущение. – Я нашла её летом в соцсети и решила с ней поболтать, а она не открыла страницу! Я пыталась её в друзья тогда добавить, а она не отвечала!

Ты мне на эту тему уже возмущалась. И я абсолютно уверен, что летом она пропадал у психологов и хотела всего лишь отдохнуть от мироздания, а тут лезут всякие вроде тебя. Просто заткнись и не отсвечивай, умоляю тебя.

– Но мы-то её однокурсники, – вступился за Валю Андрей Булочкин, парень непримечательной наружности, но старательный и усердный, чем мне, в целом, симпатичен. – Нам бы она могла открыть, мы-то не совсем чужие люди.

– Она из тех, кому сложно устанавливать отношения с людьми, – защищала её Таня. – Она максимум может довериться только мне и…

Тут, однако, все замолчали – в кабинет зашла сама Снежана. Покрутила головой и направилась ко мне. Она, может, этого не замечала, вот только вся группа провожала её взглядом.

– А тебе зачем это? – Снежана заговорила со мной, будто у нас был какой-то разговор до этого. Если подумать, да, был.

– Мансуру надо, – я пожал плечами.

– Он мог бы мне написать сам, – возразила Снежана.

– У тебя сообщения закрыты, как я тебе напишу? – возмутился Мансур.

– Я есть в общей конференции группы, туда и пиши, – парировала Снежана. – Начинаешь с ввода «собачки», выбираешь потом моё имя, и вуаля – я вижу, как мне кто-то пишет. А теперь показывай свой чертёж.

С тех пор как-то пошло звать меня Секретарём, а я принял этот титул с гордостью, поэтому если кто-то спрашивал «кто-нибудь видел Снежану сегодня?», обязательно кто-то другой говорил, что «обратитесь к её Секретарю» и показывали на меня. А я что? Я только рад.

Однажды я спросил, почему Снежана выбрала именно меня в свои секретари. Ответ был такой:

– Мне нужен мой представитель среди парней. Как ты понял, для переговоров с девушками у меня есть Таня, которая, к тому же, не наделена никакими полномочиями. А вот для связи с парнями мне нужен ты. Я тебе доверяю.

Этот разговор происходил на уроке физкультуры, когда мы совершали беговую разминку, так что я от этих слов встал как вкопанный. Но следующие события окончательно добили меня. Снежана так же остановилась, подошла ко мне, глядя мне в глаза. И… я не мог поверить.

Странность пятая проявилась в тот момент. В её глазах читалась ласка и нежность, а губы сошлись в кроткой улыбке.

– Я тебе настолько доверяю, что могу даже вверить тебе свою жизнь, – сказала она.

Мир вокруг меня ненадолго исчез. Все звуки пропали, остались лишь я да Снежана. И её последние реплики. Её глаза, полные нежности. Её улыбка. Мне показалось, что даже откуда-то возник ветер, который начал трепетать наши волосы. Хотя какой ещё ветер, это я просто аниме пересмотрел, где в любой непонятной ситуации дует ветер пафоса.

Вверить свою жизнь, да?.. Снежка, ты от меня просишь каких-то чудес. И кто я такой, чтобы ты могла так доверять? Почему… Почему я продолжаю преследовать других девушек, если есть Снежана?

Нет-нет-нет. Это была метафора. Гипербола. Просто у Снежаны нет никого другого, кому она могла бы доверить в этой группе. В самом деле, ну не Миронов же?

– Так, вы, два голубка, хватит ворковать! – голос Ольги Николаевны, которая подошла к нам, вывел нас из ступора. – Вы сколько кругов пробежали?

– Ещё два осталось, – я не мог поверить тому, что голос Снежаны снова звучал безжизненно и безэмоционально, что в её глазах снова была пустота. Будто всего этого разговора, в котором неприступная крепость Снежаны едва приоткрылась, не было.

Она продолжила бег, а я поплёлся за ней. Я лишь слышал, как сзади Ольга Николаевна, вздохнув, проворчала «Молодёжь…»

***

Я наблюдаю за Снежаной и пытаюсь понять, какую роль сыграл этот Выпускной в её жизни. Была ли она такой до Выпускного, или же этот Выпускной исказил её до неузнаваемости? Ответы на все эти вопросы знает только лишь Снежана, но она мне их не расскажет.

4. Второе вхождение в реку ​

Я начал забывать ощущения от поцелуя, несмотря на то, что поцелуй был всего лишь несколько месяцев назад по временной хронологии относительно меня нынешнего. Прошло всего лишь несколько месяцев с того дня, как Алина украла мой первый поцелуй, а я уже начал всё забывать. Я забыл, как я вёл себя в тот миг. Я лишь помню, что тогда в наши губы попали её волосы. Я тогда испугался, что на этом всё закончится, но Алина убрала волосы, и поцелуи продолжились. Они… Отличались от того, как я себе это представлял, но мне понравилось. Ощущения от прикосновения языком к языку другого человека мне нравились. Вот только воспоминания о них тускнеют и улетучиваются.

Тогда было пять поцелуев. Четыре на концерте, и один прощальный, в метро. Последний мой поцелуй был быстрым, просто чмокнулись и всё. И после этой безумной вспышки, моя жизнь вошла в прежнее русло. С тех пор я так и не целовался ни с кем.

Но я продолжаю хранить в своей памяти те поцелуи, потому что мне больше нечего хранить. Если не это, то что останется в моей памяти? Ничего. Но как бы я не пытался сохранить поцелуи, я их начал забывать. Я помню лишь первый и последний, а промежуточные помню смутно. Помню, что их было ещё три и всё.

Вообще, обдумывая теперь, я осознаю, что фраза «Я впервые поцеловался в девятнадцать с половиной лет» звучит ужасно и жалко. Но это правда, против которой ничего не попишешь.

***

После того, как на посвяте Снежана оставила меня с Алиной наедине, я понял, что не придал значения её прощальным словам. «Рада была увидеть хоть кого-то знакомого», да?.. Я вообще их, может, и расслышал, но даже не понял, к чему она. И ко мне ли обращалась. Или к Алине? Или ещё к кому? Может, к этому красавчику? Дмитрий, да? Надо запомнить его имя, чтобы при первой же возможности всадить ему нож в спину. Фигурально, само собой.

– Та-ак… – Алина, тем временем, подтвердила мою заявку в друзья, и теперь в списке моих друзей появилась пополнение. – Говоришь, ты здесь уже учился? О! Значит, для тебя всё будет очень лёгким сейчас! А почему?

– Что «почему»? Ты уточняй вопрос, что ли.

– Ну, почему ты ушёл?

– Не от хорошей жизни, как можно догадаться, – ответил я. – Если на месте учёбы всё хорошо, то люди оттуда не уходят. Тяжело там было. И я понял, что физика – не моё. Моё – это экономика.

На самом деле, я просто позорно сбежал на факультет, где проще.

– К тому же, это не я сказал, а Снежана, – продолжил я. – А я лишь подтвердил.

– Не цепляйся к словам, – сказала Алина, а потом посмотрела в небо. – Кажется, дождь собирается.

– Тогда пошли отсюда.

– Сейчас начнётся посвят, – Алина посмотрела на часы. – А пока… Ты можешь мне устроить экскурсию по университету?

– Он слишком большой, чтобы устраивать по нему такие мероприяти. И, к тому же, первые несколько курсов мы всё равно будем учиться не в главном здании, а в учебном корпусе, а там такая простая планировка, что даже человек с топографическим кретинизмом там не заблудится никогда.

Однако же в итоге всё закончилось тем, что мы зашли в главное здание и немного побродили по нему. Я показал вход с другой стороны здания, который выглядит как главный, но которым никто не пользуется, потому что от метро далековато. Потом показал столовые. И на этом с чистой совестью объявил экскурсию оконченной, потому что, как я уже сказал, тут мы заниматься будем ещё нескоро.

После столовой мы вернулись в малый зал дворца культуры, где началась подготовка к посвящению в студенты. Оно откладывалось по той причине, что на улице зарядил самый настоящий ливень, и надо было переждать его в помещении. В какой-то момент нам с Алиной всучили самые настоящие дождевики, а потом сказали, что нет, всё-таки собрание будет на улице, потому всех выгнали на улице. Мы с Алиной шли в толпе народа рядом друг с другом, заводя время от времени непродолжительные разговоры. В какой-то момент Алина достала зонт, который передала мне. Я раскрыл его и, как настоящий джентльмен, старался держать его преимущественно над Алиной, а сам понадеялся на дождевик.

Вышли на площадь перед входом в университет, где уже согнали всех тех первокурсников, что пожелали остаться, и старшекурсников, которые непонятно что тут позабыли вообще. Мы с Алиной оказались в первых рядах, толпа нас прижимала друг к другу, но меня это не слишком беспокоило.

Мы обменивались взглядами. Алина была красивой девушкой. Она и сейчас красивая, но мне всегда её красота казалась странной. Может, не мой типаж? Может, слишком демонстративно красивая? Я не знаю.

В какой-то момент я чувствую, что мою руку что-то коснулось. Опускаю взгляд и вижу, как Алина берёт меня за руку, и наши пальцы переплетаются. Я смотрю на Алину, а сам не знаю даже, что сказать. Меня ещё никогда девушки не брали за руку так. Я, конечно, прикасался к девушкам, но… Меня ещё не брали за руку, не переплетали мои пальцы (в те дни я с Верой за ручку не ходил). А теперь Алина сделала первый шаг. Я смотрел на неё и плохо понимал, а что мне вообще надо делать? Держать зонт? Ну, я держу. Что-то говорить? Ну, мы о чём-то разговариваем, но нить разговора от меня ускользает.

В итоге вся эта торжественная линейка завершилась, и вся огромная толпа двинулась в сторону ближайшего лесопарка, где должен был пройти торжественный концерт. По слухам, год назад там выступала «Ария», но я в это что-то не верю. И мы с Алиной пошли за ручку, причём как-то так вышло, что впереди нас шагал парень, который держал в руках табличку с надписью моего факультета. Алина, которая и до этого заводила знакомства вообще с абсолютно всеми соседями (я лишь молча кивал и иногда поддакивал) завязала с ним разговор. То оказался Виталий Протопопов, худощавый и высокий красавчик с зализанными белыми волосами. Оказалось, он вообще из параллельной группы. Он с самого своего появления в сюжете моей жизни продемонстрировал бескомпромиссную преданность концепции Самосовершенствования, Саморазвития, Духовного Обогащения и прочей ерунды. Но я рассчитывал с ним иметь как можно меньше дел, поэтому поддерживал с ним формальный разговор, но не более того.

В какой-то момент, правда, Протопопов куда-то потерялся. Произошло это в момент, когда та часть процессии, в которой был я, добралась до парка. К тому моменту дождь уже завершился, но дождевик я не спешил снимать. В ожидании самого концерта, была предусмотрена различная развлекательная программа – конкурсы и прочая лабуда. Я участвовал поскольку и Алина в них принимала участие, а никуда деться я от неё не мог. Я должен был понять, что именно ей надо от меня, почему она меня держала за руку, кто она вообще. Я отчаянно стремился удержать в оперативной памяти своей головы хотя бы её имя, чтобы не опростоволоситься в тот момент, когда надо будет позвать её. Но, однако же, время проходило, а мы с Алиной то участвовали в конкурсах, то просто слонялись по парку, где проходило это мероприятие, держась за ручки, то пытались посидеть и отдохнуть, то болтали.

Скоро начался концерт. Мы нашли себе место, где пристроились, стоя плотную друг к другу. Вечер был холодный (после ливня-то!), так что мы жались друг к другу. В какой-то момент Алине надоело просто стоять рядом, державшись за ручку. Она встала впереди меня и положила мои руки на свой живот. Я почувствовал, как во мне сгущается смущение – чёрт подери, девушка буквально-таки говорит «ну ты хоть какую-то активность проявляй». Я прижимаюсь к ней сзади и кладу голову на её плечо.

Я всё меньше и меньше понимаю, что происходит. Почему мы так обнимаемся? Почему я беру её руки в свои руки и перебираю её пальцы. Почему я ещё иногда перебираю её волосы? Почему мы молчим? Кто ты, Алина? Зачем ты здесь?

Я пытаюсь проявить инициативу, поэтому отвожу её волосы и целую в щёку. Она не возражает. Начинается музыка. Я не знаю, что за певицы выступает, но я должен её знать, потому что когда она начинает петь песню (что-то про жизнь в кайф), Алина мне говорит:

– Я обожаю эту песню! Давай, подпевай, чего ты?

– Я не знаю строк, – говорю я, предпочитая гладить руки Алины. – Я вообще очень плохо знаю современную культуру.

– Экий ты смешной, – сказала она. – Да ладно, эту-то песню ты должен знать! Ну же, давай, подпевай! «Я выбираю жизнь в ка-а-айф!» Это несложно!

Это сложно, Алина. Я вообще не знаю, что это за песня. Я начинаю нестройно петь только эту строчку, остальные я пытаюсь подпевать, но постоянно спотыкаюсь, ошибаюсь.

Я обнимаю Алину, но чувствую между нами гигантскую пропасть. Она из другого поколения. Она воспитана в другом обществе. Может, она на год моложе меня, однако каждый из нас рос в настолько разных культурах, что мы уже два разных поколения. Я не могу себе даже представить, что это такое – быть её поколением. Моё поколение… У меня нет моего поколения. Оно разбросано по всему миру и скрывается от мироздания в глубинах интернета. Оно отказалось от жизни и предпочитает экскапизм иллюзорной надежде на свет в конце туннеля. Моё поколение молчит по углам и не смеет петь.

Но, однако же, я тут обнимаю Алину, которая начала разворачиваться в моих объятиях ко мне лицом. Она кладёт руки мне на талию, а мои руки обнимают её. Я вижу её лицо, которое так близко.

Я перестаю о чём бы то ни было думать. Я отказываюсь верить. Я не могу поверить. Я не могу принять тот факт, что происходит. Я думаю. Я боюсь. Я полагаю, что сейчас что-то пойдёт не так. Закон жанра должен соблюдаться неукоснительно. Я – герой неудачного гаремника. Я – серая Посредственность. Я недостоин проявления любви.

Но она наклоняется, и наши губы встречаются. Первое время я плохо понимаю, что произошло. Я чувствую волосы между нашими губами. Тут Алина отводит голову назад, и я понимаю, что всё закончилось. Всё. Мой шанс закончился. Но нет. Она убирает волосы назад, и продолжает поцелуй.

Это мой первый поцелуй. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я впервые поцеловался. Я… Я шёл к этому… Сколько лет? Мне сейчас девятнадцать с половиной. В это время многие ведут активную половую жизнь, а я только-только поцеловался.

Я не понимаю, что мне делать. Я знаю о поцелуях только по книгам, фильмам, аниме, порно и хентаю, но из них ужасные учебники. Лучший учебник – это практика. Но у меня не было практики, так что я начинаю повторять вслед за Алиной. Я чувствую, как её язык исследует мой язык, и я повторяю за ней. Я чувствую переплетение наших языков, чувствую, как между нами разгорается…

Я не чувствую страсти. Я не ощущаю возбуждения. Я ужасаюсь – я не чувствую эрекции.

И я понимаю, почему. Я напуган. Я испуган. Гендерные роли перевёрнуты, и я оказался тихой девочкой, которую беззастенчиво лапает и целует взасос наглый рыжий парень. Я боюсь. Я не понимаю.

Почва уходит из-под моих ног. Этого ли я желал? Этого ли я хотел? Да. Да. Да. ДА! Я всегда об этом, мать вашу, мечтал! Я всегда мечтал о том, чтобы целоваться! Я всегда мечтал о простой человеческой жизни, о том, чтобы быть обычным подростком, живущим активной личной жизнь! Я…

Алина отстраняется от меня. Я закрывал глаза? Не помню. Она закрывала глаза? Не знаю. Но она возвращается в мои объятия, и млеет в них. Я стискиваю её, перебираю её волосы, глажу по голове. Она отвечает взаимностью.

Иногда я её разворачивал к себе лицом, и мы обнимались, прижимались друг к другу, льнули друг к другу. Ещё три раза она во время таких объятий целовала меня. Наши поцелуи длились долго, с языком. Я не понимал, я всё так делаю? Алина мне особо ничего не говорит. А если и говорит, то я слишком занят тем, что паникую.

Я хочу вернуться домой. Я хочу забыть этот день. Я не понимаю. Я не понимаю. Я не хочу понимать. Что ты делаешь, Алина, со мной? Ты зачем вырвала меня из моего тихого мира, из моего застойного мирка, в котором ничего не меняется? Верни. Верни меня, где взяла. Положи обратно на полочку.

Я прячу свои глаза. Я пользуюсь тем, что Алина ко мне спиной, а сам смотрю в никуда. Смотрю на окружающих людей, но ночь опускается, и я перестаю что-либо различать.

Я обнимаю Алину и не понимаю, что происходит. Я напуган как юная монашка, которую пригласили в ночной клуб и которую уже окружили накачанные мужики. Я всю жизнь жил по догме, что «нельзя ждать у моря погоды, я должен сам первый инициировать отношения», хотя и занимался всю жизнь диаметрально противоположным, но вот, в моей жизни появилась Алина, которая переворачивает мою картину мира с ног на голову, и всё, что мне остаётся, это наблюдать, смотреть, ждать. И целоваться.

Рано или поздно, но любой концерт заканчивается, и мы, взявшись за руку, отправляемся к метро. О чём мы болтали? Вроде бы о том, как надо взять книги в библиотеке. О том, как будем учиться. Алина сказала, что не знает, где будет первая пара, а я договариваюсь с ней о встрече в метро первого сентября. Мы идём за ручку. Я счастлив? Я напуган? Я счастлив и напуган.

В метро на эскалаторе мы обнимались. Я стоял выше, а Алина прижималась к моей груди. А уже в метро, она целует меня на прощание. Я, уже научившийся целоваться с языком, приготовился к долгому поцелую, но вместо этого это краткий миг соприкосновения губ, и Алина покидает меня, оставляя меня наедине с собой.

Уже в поезде метро я чувствовал что-то. Просветление? Наверное. Я понял, что приобщился к поцелуям. Я невольно смотрел на губы других девушек и понимал: я целовался. Я умею целоваться. Я целовался. Я… Я…

Весь следующий день я пребывал в душевных терзаниях. Я мерил шагами квартиру и не понимал, кто мы после этого. Мы стали парой? Я наконец-то буду одним из тех ублюдков, которые ходят с девочками за ручку и целуются? Я буду тем, кого презирал, потому что завидовал? Мне тебе надо писать? Как быть? Я впервые в своей жизни столкнулся с этим, и я боялся – и ждал с нетерпением – первого сентября. Я боялся первого сентября, ведь, думал я, первого сентября начнётся новая жизнь.

Но…. Проснувшись первого сентября, я умылся, оделся и отправился в университет. На станции метро я был в томительном ожидании, понимая, что скоро появится Алина. И мы обнимемся. Как минимум обнимемся. И поцелуемся, наверное. Мы же теперь пара, да? Мы же теперь встречаемся, да? Я помню, как в моей прошлой группе была одна парочка, которая ходила весь первый курс за ручку. Я не знаю, что с ними теперь.

И тут появляется Алина. Я считаю шаги до того, как мы сольёмся в объятиях. Но. Она подходит ко мне и говорит:

– Я много думала и поняла, что всё развивается слишком стремительно. Давай останемся друзьями?

На секунду мой мозг перестаёт отвечать, а потом я отвечаю:

– Хорошо, да. Конечно.

Я на секунду ликую. Статус кво восстановлен. Я возвращаюсь в свой тихий мирок. Я возвращаюсь обратно в свою пещеру. Меня выгнали с солнечной поляны Любви и загнали в мою родную пещеру, а я этому только рад. Господи, какое же я ничтожество.

***

После первого сентября я старался держаться от Алины как можно подальше. Я… Я…

Я ненавидел её. Я презирал её. Я не был в неё влюблён. Я наблюдал за ней и видел расчётливую девушку, хитрую особу, которая готова была идти по головам. Я видел, как она схватилась за место профорга, как пыталась даже однажды намекнуть, что вот из неё староста вышла бы лучше так-то – и это после недовойны трёх старост! Но всем было на это наплевать. И я вбил себе в голову, что все те события были хитрым планом, что она просто хотела сделать из меня послушного раба, который ползал бы за ней, вымаливая ещё поцелуй, ещё объятий. Ещё любви. Ещё.

Я ненавидел её. Она ненадолго приоткрыла мне врата в мир радости. Она ненадолго показала мне, как проводят досуг подростки. Она показала мне ненадолго обычный мир. Живой мир. Наполненный красками мир.

Но я испугался. Я был настолько не готов к такому, что испугался, застыл на месте и мог лишь получать поцелуи. Я хотел тогда вернуться в свой тихий невозмутимый уголок, где не дуют ветра перемен. И Злодейка-Судьба выполнила мою просьбу неукоснительно. Кто ищет, тот всегда найдёт. И я обрёл тишину и покой.

Я ненавижу Алину за то, что она бросила меня наедине со знанием того, что жизнь бывает другой. Я в своей пещере начал гневно царапать тень Алины, которая там, за пределами пещеры, активно встречалась с другими. Я царапал стены пещеры, грыз камень. Я ненавидел Алину. Я ненавидел её всеми фибрами души.

Но во мне было что-то, что не позволяло мне расклеиться. Что-то, что не позволяло мне ползать за ней и умолять о возвращении. Гордость? Да. Благоразумие? Да. Разум? Да. Я знал, что тот вечер был случайностью. Один к нескольким тысячам. Как если бы я бросил несколько двадцатигранников, и каждый показал бы «двадцать». Я вытянул счастливую соломинку.

А Злодейка-Судьба очень не любит такого, поэтому она восстановила баланс сил в природе, и я вернулся в точку, откуда начал своё путешествие.

Я смог войти дважды в реку под названием «обучение в вузе». Но дважды в реку под названием «отношения»… мне путь заказан.

Всё, что мне остаётся – это вспоминать прошлое. Ведь будущее туманно, а в настоящем у меня больше ничего не осталось.

***

Трагикомичная история любви Гоши к Алине должна была однажды как-то завершиться. И никто – ни я, ни Гоша, ни Алина, ни кто бы то ни было ещё – не догадывался что этот конец всё-таки будет, что это произойдёт при обстоятельствах, которые кроме как абсурдными, уж никак не получится назвать!

И с места в карьер. Сказать, что они целовались – ничего не сказать. Выглядело так, будто они пытаются сожрать друг друга. Я такое, скажу честно, видел только в порно. Никогда ещё перед моими глазами не разворачивалось чего-то настолько откровенного и странного. Я буквально видел, как их языки переплетались, слышал характерное для подобных страстных поцелуев «по-французски» чавканье.

А этот срам происходит прямо среди бела дня в, мать его, университете! Им ещё повезло, что тут преподавателей нет, и единственные, кто могут на них осуждающе смотреть – это мимо проходящие ученики и однокурсники.

Передо мной и моими однокурсниками Гладышева Алина сосалась с каким-то парнем. Это даже был не Дмитрий, который отличается крайне фривольным поведением, (я бы вообще не удивился даже тому, если бы он кого-то из своего гарема отодрал посреди лекции), а кто-то совершенно посторонний. Я крутил головой, надеясь, что кто-то из наблюдавших за развратом однокурсников остановит это безобразие. Но тщетно – никому никакого не было до этого дела.

Сзади меня раздался голос Гоши:

– Какого?.. – и, продираясь мимо меня, он отпихнул меня к стене.

Я уж собрался было возмутиться, однако, когда оказалось, что меня отпихнул Гоша, то сразу успокоился – ему простительно. Я увидел в его глазах искрящийся гнев, а в памяти сразу всплыл давний полупьяный разговор о поцелуе. Девушка его мечты сосётся прямо на его глазах.

А я что? Передо мной стоит та, что наградила меня первыми и последними в жизни поцелуями, а я стою как истукан, неспособный даже найти в себе силы для возмущения. Так почему же Гоша так нервозен? Она же не его партнёр, а девушка мечты, ему-то какое до этого дело?

Я подумал: а мы тогда на посвяте выглядели так же? Впрочем, никто мне того не скажет.

Только потом я узнал – он подкараулил сегодня с утра Алину и признался ей в любви. От такого поворота она, видимо, решила найти утешения в объятиях и поцелуях этого парня.

С учётом того, что мы с Гошей очень похожи характерами и типажами оного, я прекрасно себе представляю, что он сейчас чувствует. На его месте я захотел бы разорвать этого наглеца на куски. Просто потому что нельзя быть настолько страстными и извращёнными!

– Алина, что ты делаешь?! – возопил Гоша, пока остальные однокурсники, включая меня, застыли в непонимании.

Алина же, ещё раз «чмокнувшись» со своим партнёром, отлипла от него. Её руки обвили шею парня, а руки парня держали её за стройную талию. В глазах Алины я углядел страсть, граничащую с животной похотью.

– Ты же вчера говорила... – Гошу хватило только на одну громкую реплику, после чего его пыл поубавился, и он лепетал что-то маловразумительно. – Ты же вчера писала...

– Так, это тот самый? – партнёр Алины отпустил её и засучил рукава.

Я понял, что Гошу будут бить. Может, даже ногами.

В этой ситуации никто ничего не может поделать. Дмитрия и его гарема тут нет – он бы мог разрулить ситуацию. Я нашёл глазами Снежану. Она смотрела на сцену, и впервые в её глазах я увидел что-то. Узнавание? Сопереживание? Страх? Нет. Но эта сцена пробудила в Снежане что-то человеческое.

Интересно, если я начну на её глазах избивать людей, в ней проснётся девушка? Это же явно не так работает, да?

– Ага, – в глазах Алины застыли слёзы, будто Гоша её только что изнасиловал, ей богу.

– Ах ты, сучёнок! – и одним стремительным рывком «партнёр» сбил Гошу на пол. Тот был коротышкой и дохляком, а «партнёр» – мускулистым качком, поэтому Гоша не просто был сбит, а скорее уж сметён.

Никто из однокурсников не спешил помогать Гоше. Все понимали, что одними синяками от «партнёра» не отделаться. Он и сломать может что-нибудь. Может, могла бы вмешаться староста, но она – хрупкая девушка, куда ей с этим бугаём тягаться?

Однако...

– Эй, ты, – я схватил «партнёра» за руку, которая уже была занесена для удара по поднимающемся Гоше, – что ты...

Но мощный удар локтем в лицо отправил и меня на пол. К счастью, я ещё был в сознании, вот только в глазах двоилось. Какой чёрт меня дёрнул остановить? Наверное, такой чёрт, который отвечает в каждом человеке за справедливость. Но это тогда уже ангел на правом плече, разве нет? Ох уж эти ангелы – сначала говорят «будь хорошим мальчиком», а потом такие: «Ну что, гадёныш, страдаешь? Страдай-страдай, гнида, ад по тебе плачет, аминь».

Дальше я помню, что однокурсники всё-таки решились заступиться за Гошу. Хотя бы устно.

– Алина, что тебе сделал Гоша? – раздался вопрос из толпы.

– Он... – Алина чуть было не плакала. – Он меня на посвящении... Облапал, зацеловал, тискал...

Моё сердце пропустил несколько ударов. Почему… Почему она говорит о Гоше в этом контексте. Это же… Это же был я! Почему Алина отняла у меня право даже на то, чтобы гордо говорить «Да, это я целовался с ней на посвяте!»? За что?

И даже если вдруг представить, что мне чудесным образом передались воспоминания Гоши, и это он целовался с ней… Это всё равно получается ложь. Этого просто не могло быть. Во-первых, тот Гоша, которого я знаю, никогда до такого не опустился бы. А во-вторых... Это слишком простой женский приём. Сказать, что её хотели совратить. Действует безотказно. Обвинение в изнасиловании или что-то в этом роде, не требует доказательств, но это настоящее оружие массового поражения – уничтожает всё сущее, и того, в кого стреляли, и того, кто стрелял.

Вот только сейчас уничтожали Гошу. Как физически, так и морально.

– Это ложь!.. – в перерывах между тумаками и попытками от них увернуться Гоша как-то ещё успевал болтать. – Ты же… Мы же...

– Не лги мне! – воскликнула Алина. – А вчера ты потребовал с тобой встречаться! Сказал, что всем расскажешь... Шантажировал фотографиями...

Я поднимался на ноги и отходил назад. Мне было гадко на душе. Я же не должен бросать друга в беде, не должен позволять его избивать, но всё, что я делаю – позорно бегу, поджав хвост. На душе было тошно от собственного малодушия. Вот только... Что я мог поделать?

Однако мне и не пришлось приносить себя в жертву. Потому что поспешила помощь в лице другого парня, который со всей дури сбил «партнёра». Теперь уже «партнёр» лежал на полу, а сидевший на нём «спаситель» избивал его кулаками.

– Так и знал!.. – каждое предложение «спаситель» сопровождал ударом кулаков. – Алина говорила о тебе... Урод, сволочь, маньяк... Ты думаешь, я не знаю, что ты хотел с ней сделать?..

– А ты ещё кто, мать тебя за ногу?! – «партнёр» смог стряхнуть с себя «спасителя», и теперь каждый пытался подняться для ещё одного удара. – Если ты тоже покушаешься на Алину, я тебя уничтожу!

Я понял, что мне это всё напоминает. Это турнир за руку и сердце прекрасной дамы. Только вместо благородства – гниль и похоть, бессмысленные гормоны и звериная жестокость. Нет, это даже не турнир, а самые настоящие брачные бои за обладание самкой.

Алина оплела себя паутиной лжи, в которую затянуло четверых парней. Я оказался самой умной мушкой, и почти сразу смог разрезать путы и сбежать из этой паутины. Остальные же… Остальным же повезло гораздо меньше.

К счастью, на крики уже сбежались преподаватели, разняли дерущихся, после чего увели и дравшихся, и Гошу, и Алину, потому что общественное мнение заявило, что «эти трое придурков подрались из-за неё». Про меня все благополучно забыли.

***

В жизни каждого человека есть целая плеяда позорных событий, о которых не хочется вспоминать, которые хочется поскорее вытряхнуть из головы, чтобы они больше никогда не приходили на ум. Но позорные события на то и позорные, что они раз за разом напоминают о себе, возвращаются из глубин прошлого и заставляют тёмными ночами в стыде скручиваться и мечтать о том, чтобы вернуться назад во времени и переиграть этот кошмар.

У меня самого таких событий накопился вагон и маленькая тележка, и я о них крайне неохотно распространяюсь даже в своих собственных мыслях. Но об одном таком инциденте, который произошёл буквально недавно, я стараюсь вообще не упоминать во избежание дополнительных расспросов.

В середине октября (как раз накануне диспансеризации, о чём я уже упоминал), за неделю-две до той безумной сцены драки за Алину, я жил себе обычной жизнью, сидел на своём месте перед началом семинара по линейной алгебре, никого не трогал, смотрел в окно, поглядывал на своих однокурсников, бросал косые взгляды на Миронова и Морозову, а сам не знал, чем себя развлечь. К сожалению, были люди, которые хотели меня чем-то занять, и таким человеком оказалась Гладышева.

– Ой, у тебя тут свободно? – подошла она ко мне с сумкой наперевес и показала на пустовавшее от меня слева место, которое я заставил своим рюкзаком и курткой (потому что гардеробы – для слабаков). Вообще тут должен сидеть Гоша, но его не было.

– Как видишь, – тихо ответил я.

Если ты и так видишь, что тут никто не сидит, зачем задавать идиотские вопросы, Гладышева?

– Я могу сесть? – задала она мне другой вопрос.

– Можешь, – ответил я и, вздохнув, снял рюкзак, поставил его справа от себя и переложил куртку на спинку своего стула.

Алина протиснулась мимо меня, плюхнулась на стул слева от меня и стала раскладывать вещи. Я смотрел на это с нескрываемым раздражением. Чего ей надо от меня? Неужели ей нужно разыгрывать весь этот цирк с пересадкой ко мне, вот это вот, церемониально доставать все эти тетрадочки, ручечки, ластички. Мы в начальной школе или нет, Гладышева?

Я решил, что если и дальше буду на неё смотреть, то сойду с ума, потому отвёл взгляд и посмотрел на сидевшую впереди меня через парту Морозову. Та смотрела на меня. Или уж скорее куда-то через меня. О чём она думала, я не имел ни малейшего представления. С тем же успехом я мог бы тщиться понять ход мыслей строителей пирамид, разглядывая какие-нибудь древнеегипетские фрески.

В какой-то момент Снежана вернулась к чтению электронной книги, а меня окликнула Алина.

– Просто сейчас линейная алгебра, а я в ней ничего не понимаю, а ты понимаешь, – тараторила она. – Ты же мне поможешь?

– В чём тебе помочь? – устало спросил я.

– Сейчас же контрольная работа! – голос Алины был полон праведного возмущения – как, дескать, я смею перед лицом опасности сохранять удивительное хладнокровие. – Вот я и…

– Она через неделю, – неожиданно сказала Снежана.

– Оу, – Алина застыла с полураскрытым ртом и задумалась. – Эээ…

Ага, решила, значит, подсесть ко мне, чтобы я, весь такой добренький и хорошенький, всё за неё написал, да? Держи карман шире, Гладышева! Мироздание снова нашло способ тебя щёлкнуть по носу!

Я придвинул стул к парте, уже готовясь, что сейчас Алина скажет «Ой, я тогда пойду отсюда»… но она не спешила уходить. Вместо этого, позвав меня снова, она сказала:

– А ты после пар свободен?

И замолчала. Я повернул к ней голову, посмотрел в её честные голубые глаза. Я ждал продолжения фразы. То есть, Алина, ты не можешь просто так взять и спросить у меня свободен ли я после пар после всего, что ты со мной сделала! Просто скажи, за каким хером я тебе понадобился? Хватит тут изображать заинтересованность в моей занятости!

– Чего тебе надо? – в итоге не выдержал я. – Говори давай.

– Вредный ты, – надулась она. – Я просто не понимаю линейную алгебру, и я хочу, чтобы ты мне её объяснил. Поможешь?

– Так бы сразу и сказала, – проворчал я. – Ладно, помогу. А то тут устроила, блин, секретность… Ох, чего ты не понимаешь?

– Всё! – голос Алины был преисполнен гордости за её обширные непознания в области линейной алгебры.

О, дохлый номер. Можно у меня срочно появятся дела какие-нибудь? Пожалуйста.

– Ладно, давай хотя бы домашку сделаем с тобой, чтобы забыть про неё, – решил я. – Стоп. «После пар»? У нас же одна пара и осталась! Нет бы спросить «объясни мне линал после линала»…

К счастью для всех, дальше ворчать как дед старый, мне помешал звонок на пару. Высидев пару, я поднялся с места, закинул рюкзак за спину, взял куртку в руки, после чего стал с видом уставшего от жизни конвоира (я постарался себе такой взгляд придать, уж не знаю, вышло ли) ждать, пока Алина уберёт свои многочисленные ручечки, тетрадочки с дебильными обложками, а потом мы отправились в читальный зал библиотеки.

– Как дела? – поинтересовалась у меня Алина, когда мы спускались по лестнице. – А почему не на лифте?

– Ждать его ещё, – буркнул я. – Ну его.

– Разумно. А дела-то у тебя как?

– Нормально, – мой голос стал походить на голос толстого мужика, спящего на льдине.

– Ясно. Чего делаешь?

– Спускаюсь вниз по лестнице. Алина, если тебе так надо со мной поддержать разговор, лучше вообще молчи. Нет ничего хуже, чем искусственный разговор, померь мне на слово.

– Но я правда хочу с тобой поговорить… – Алина явно обиделась на мою вспышку гнева.

К счастью, до читального зала Алина рта не раскрывала. Уже там мы нашли свободное место и сели. Терпеть не могу читальный зал библиотеки – у меня от него неприятные воспоминания с физического факультета, ведь я в нём часто убивал время в пустые пары между отработками всего и сразу и непосредственно парами по расписанию.

– Итак, – Алина достала тетрадку с домашней работой. – Я начала делать сама, но потом запуталась. Объяснишь этот пример?

Пробежав его взглядом, я агакнул себе под нос и стал терпеливо его разжёвывать, благо у меня за плечами была физико-информатико-математическая школа плюс зубодробительный физический факультет. Алина сидела рядом, послушно угукала в нужные моменты, но по глазам я видел, что она ничего не понимает. Вздохнул и понял, что к чёрту теорию, нужно научить практическим приёмам, чтобы она могла тупо по алгоритму всё делать.

Я смотрел на Алину и видел, что она одета мило: рубашечка в рюшечках, джинсики обтягивающие. И во мне проснулся тот человек, которого она разбудила во время своих поцелуев два месяца назад. Я ведь уже позабыл те ощущения. Мне хотелось ещё. Поэтому я подполз к ней поближе и, будто бы случайно, положил руку на спинку её стула.

Если бы у меня была трезвая голова и я видел себя со стороны, то попросту плюнул бы себе в лицо, потому что так же нельзя себя вести! Это позор, стыд, срамота! Вот так беззастенчиво зажимать девушку – это даже не уровень Миронова, это уровень маньяка-извращенца! Но мой организм уже был приведён в полную боевую готовность, кровь от мозга хлынула в пещеристые тела моего члена, так что имеем то, что имеем.

Я говорил, объяснял материал, а другая рука легла на её плечо. Я её приобнял, прижал к себе. Я не думал, что зашёл слишком далеко, я вообще в тот миг ни хрена не думал.

В чувства меня привёл только голос Алины – ужасно смущённый. Она позвала меня по имени и сказала:

– П-пожалуйста, не делай так, мне это не нравится…

И она убрала мою руку с её плеча.

– Да, да, понимаю, – тихо прошептал я и стыдливо отполз на неё на почтительное расстояние. Организм, поняв, что настал полный облом, мигом выключил все функции, ответственные за поддержание возбуждённого состояния.

Кое-как мне удалось закончить ей объяснять материал. Меня пожирала совесть и стыд за собственные поступки. Когда мы закончили, я уже собирался было ретироваться, но Алина сказала:

– Давай пойдём к метро вместе.

Я знал, что этим может всё закончиться, так что кивнул. Мне было есть что сказать. Как минимум, мне надо было принести извинения за своё распутство.

Но мы пошли к другой станции метро. Выйдя через ближний к набережной выход, мы пошли по ночной Москве. Я шёл, засунув руки в карманы, но даже после того, как я был вежливо послан нахер, я всё ещё поглядывал на Алину и думал, а не взять ли мне её за руку? В итоге нет, так и не взял. Возможно, что даже к лучшему.

– Ты для меня – подруга, – я сразу решил взять быка за рога и начать разговор сам, да ещё и с тезиса, который давно зрел в моей голове.

Как говорится, лучшее оружие врага – его же оружие. Я прекрасно понимаю, что попал во френдзону к Алиночке, так что… Так что пусть знает, что я об этом прекрасно догадываюсь! Пусть знает, что мной манипулировать абсолютно бесперспективно! Что я тебе помогаю по доброте душевной, а не потому что я – спермотоксикозный девственник-задрот, который будет ползать за тобой на коленках, вымаливая ещё один поцелуйчик! Как тебе такое, Алина Денисовна, а?

Я просто пытался реабилитироваться за тот позор в читальном зале, когда пытался её приобнять. Хотел как-то самого себя оправдать в своих же собственных глазах, убедить себя, что я тогда всё контролировал, просто это был мой план. Ничего подобного, ничего я тогда не контролировал. Я тогда просто повёл себя как последний извращенец.

– Я отношусь к тебе как к приятельнице, – а теперь я вообще понизил её в должности! Ведь в моей жизни есть лишь одна девушка, с которой я хотел бы дружить!.. Ну, или две. Или три… Но ты туда не входишь! – Так что то, что там вышло – это случайность. Понимаешь, да?

– Понимаю… – тихо произнесла она. – Просто я… Ну-у-у… Ох…

К счастью, уже следующая реплика Алины сменила тему разговора:

– Представляешь, я всё ещё зла на эту крашеную математичку!

У меня ушло некоторое время, чтобы сообразить, что она говорить о женщине, которая ведёт матанализ. Назвать её «математичкой» – это всё равно что обозвать нобелевского лауреата «умным дядей» (или «тётей»).

– Ага, что она сделала-то? – хоть мой голос звучал раздражённо и надменно, я был рад, что Алина сменила эту скользкую для нас обоих тему.

– Она мне тройку поставила за вводный контроль! И я всё ещё злюсь на неё! Я в школе на одни пятёрки училась, а тут такое!..

С учётом того, что тебе нужен был я, чтобы понять линейную алгебру, я прекрасно понимаю, как ты получила трояк. И вообще, всем насрать на эти оценки. Баллы за входной контроль нигде никогда никем не учитываются. Это просто проверка знаний группы и, чтобы ты знала, мы эту проверку успешно прошли! Другие ещё хуже написали! Наверное, потому что у нас в группе было два непризнанных гения математики – я и Снежана.

Но вслух я сказал:

– Да ладно, дальше-то у тебя дела пошли лучше.

– Да, но как она посмела мне поставить «трояк»!

Так и посмела. Хватит задавать идиотские вопросы.

Я смотрел на Гладышеву и думал: чисто теоретически, если отбросить всю эту мишуру, все эти ошибки прошлого и прочие странности как моего, так и её характера, мог бы ли я с ней встречаться? Хотел бы ли я с ней быть очень близок? Готов был бы ли я быть её другом, доверенным лицом или, не дай бог, парнем?

Ответ очевиден – ни за что. Я не хочу с ней иметь ничего общего. Я хочу забыть о ней навсегда, больше никогда к ней не приближаться и делать вид, что даже не знаю, кто это такая.

Но, к сожалению, у жестокосердечной судьбы на всё свои планы.

***

Если до драки двух парней за сердце Алины ещё были те, кто готов был её защищать, то после такого скандала ни у кого не осталось никаких сомнений в моральных устоях Гладышевой. Можно легко понять линию размышлений: ну разве это прилично, что одна девушка встречается сразу с двумя? Причём, что поразительно, до того инцидента Алина однажды прямо похвалилась тем, что у неё было два парня сразу. Если она думала, что это делает её крутой или сильной, то она ошибается.

А если подумать, то действительно, с чего так? Если парень похвалится, что у него несколько девушек, то ему все аплодировать будут. Дмитрий Миронов – яркий тому пример. Бабник и лицедей, ловелас и оторва, он притягивает к себе внимание всей нашей группы, очаровывая своей мужественной (или, как бы сказали сейчас, «маскулинной») аурой. Ну а если то же самое делает девушка, то сразу идут обвинения во всех возможных смертных грехах. Насколько такая линия поведения вообще справедлива? Я считаю, что абсолютно несправедливо: либо мы тут все «облико морале», и только один партнёр, либо ударяемся во все тяжкие и практикуем промискуитет межгосударственного масштаба.

А ещё я знаю, что если раньше за спиной Алины шептались тихо и осторожно (всё-таки мы все взрослые люди, у нас полно других интересов, кроме как копаться в чужом белье), то теперь разговоры о её образе жизни звучали особенно громко. Ира и Сьюзен, сохранившие верность Алине, пытались пресекать эти разговоры, но тщетно.

Но слухи есть слухи, поэтому одним днём, когда я сидел с гаремом Дмитрия, у нас состоялся разговор на тему Алины. Тут я невесело усмехнулся – вот уж точно был прав Гоша, когда сказал, что я превратился в евнуха. Интересно, когда я докатился до того, что стал бесплатным приложением к гарему Дмитрия? Не знаю. Но меня такое положение дел вообще не устраивает. Я ведь личность. Я ведь… Я ведь чего-то стою, ведь так? Или то, что я могу сидеть здесь и сейчас– милость, которую мне оказал Миронов в знак нашей… дружбы?

Ну, если подумать, а кто у меня из друзей мужского пола остался? Да никто, только он. И сейчас этот самолюбивый ублюдок вольготно лежит на коленях у Тани и дремлет (я тоже хочу лежать на девичьих коленках, чем я хуже?), другие девочки друг другу перебирают волосы, и пока суд да дело, решили обсудить Алину. Ох уж это бабское стремление унизить подругу за спиной у неё.

– Похотливая сука, – резюмировала её поведение Виктория. – Сосётся со всеми парнями подряд. Шлюшка малолетняя. Научилась раздвигать ноги и давать парням, а думать головой так и не научилась.

– Я бы не была такой вот категоричной в её адрес, – вступилась Катя. – Я болтала с Ирой и Сьюзи, они утверждают, что она вполне себе ничего.

– Конечно, они будут именно такое говорить, – фыркнула Виктория. – Они же её подружки. Конечно, они не будут её оправдывать.

– И всё равно нечего ругать её за её спиной, – одёрнул Вику Дмитрий. – Мне было бы неприятно знать, что меня обсуждают за моей спиной. Да и… Да, она дура бестолковая, но всё-таки… Что-то в ней есть.

– Похоть в ней есть, вот и всё, – фыркнула Вика. – Вот ты и повёлся, кобель наш несчастный.

– Я тут вспомнила, что однажды гуляла с ней и её старыми подругами, – в разговор вмешалась Настя Мартынская. – Я решила у них поинтересоваться, всегда ли Алина была такой… гуляющей. Они сказали, что да, что вокруг неё всегда роились парни.

– Ничего, рано или поздно, она должна была поплатиться за это, – фыркнула Валя Мережко. – Если она не может унять зуд в одном месте, то, значит, жизнь её должна была проучить.

– Эй, – тут Катя похлопала меня по плечу, – Алина же тоже с тобой общалась, ведь так? Она же тебе не вешала лапшу на ушу?

Да, общалась. Я был крайне полезным инструментом для неё, которым, увы, было легко манипулировать. Достаточно нескольких ласковых слов, и я, не знавший с детства ни женщин, ни ласки, готов был ринуться с головой помогать. Достаточно было сказать, что я – «её лучший друг», что «она не может без меня», что бы «я не бросал её одну», и я, в целом, понимавший контекст, но желавший отыскать второе дно, помогал. И либо я сам был настолько ничтожен, что она не решилась заманить меня в свою сеть, либо же просто она не успела меня охмурить, но...

– Не вешала, – ответил я, не поворачивая головы к Кате.

– Ты нас пойми, но ты выглядишь человеком, которым крайне легко манипулировать, – поспешила объяснить логику Кати Валя. – Просто ты же весь семестр сидишь в гордом одиночестве. Ты на меня не серчай, но просто, помня то, как с тобой общалась Алина всё это время, мне казалось, что она смогла влюбить тебя в себя. Да и ты походил на человека, который в глубине души думал, что он помогает всем не просто так.

Я решил промолчать, потому что Валя умудрилась абсолютно верно назвать все мои скрытые мотивы. И вот обязательно ли всем вам говорить такое мне в лицо! В самом деле, что я вам всем сделал-то?!..

– Нет, я стараюсь не помогать в корыстных целях, – сказал я. – Как минимум не в отношении собственных же однокурсников. И вообще, я понимаю, что произвожу впечатление жалкого и ничтожного девственника, но это не повод приписывать мне мотивы подобного класса людей. В конце концов, я-то помогаю людям по своим причинам.

С тех пор я с Алиной в первом семестре почти не общался, равно как и она – со мной. Может, нашла себе другого парня, готовый помогать ей за ласковые слова, мне-то до этого какое дело?

А после того инцидента я Гошу больше никогда не видел и не общался с ним. На этом история Иванова Григория в истории моей студенческой жизни подходит к концу.

Однако одна деталь мне не давала покоя. Почему она солгала и повесила всех собак на Гошу? И что Гоша думает о своей жертве?

Сейчас же я могу предположить вот что: тот «партнёр» либо знал, либо видел, как я и Алина целуемся на посвящении, в нём взыграла ревность и желание избить своего конкурента. И тут Алина не придумала ничего лучше, чем свалить всё на Гошу. Возможно, Гоша уже давно к ней подкатывал в сетях, откуда мне это знать? И она решила так с ним расквитаться. Разумное решение. Я бы поступил так же.

Вру, конечно. Я бы повесил всех собак на меня. Потому что это правда. Так зачем она солгала и спасла меня? Ради меня? Или ради себя?

Однажды я всё же узнал ответ.

5. Мелочи жизни

В нашей группе есть одна замечательная традиция: поздравлять друг друга с днём рождения всем коллективом. Причём, знаете, не просто говорить «О, у тебя сегодня день рождения? Ну, с днём рождения, я полагаю, да-а… Скажи вообще спасибо, что я сегодня увидел уведомление в соцсетях, а так бы хрен кто вспомнил», а прямо скидываться на подарки, дарить их, париться с ними, ещё что-то делать. Эту традицию принесла нам Оля Юнусова, и всем она очень понравилась. Думается мне, причина заключается в том, что каждый имел свою корыстную цель: «Если я буду участвовать в этом карнавале, то и мне сделают подарок». Я, лично, с такой целью и занимаюсь этим всем. Мой день рождения – в феврале, поэтому я буду с нетерпением ждать, насколько моя лояльность режиму моей группы себя оправдала – я уж буду надеяться, что оправдает, а то что, зря я, что ли, унижался и ездил за подарком Вале?

Прошло уже три-четыре дня рождения, и уже выработался своеобразный регламент. Сразу после дня рождения предыдущего человек, следующий именинник изгоняется из специализированной конференции, посвящённой выбору подарка для дня рождения. Раньше хотели для каждого человека сделать отдельную конференцию, но было решено не множить сущности сверх необходимого, посему одна конференция, чтобы править всеми. Разумеется, попытка изобразить секретность (– Ой, ребята, нас Валя заметила, быстро делаем вид, будто мы не скидываемся на подарки!) проваливалась, и именинник, если он не самовлюблённый павлин, изображал полное отсутствие интереса к происходящему и усиленно делал вид, что вокруг него ничего не происходит. Потом где-то за неделю до дня рождения все вспоминают про именинника и начинают что-то придумывать. Лучше всех это получается у гарема Миронова, поэтому им и поручили выбирать и покупать подарки. Вот только почему-то подарок для Вали ездил покупать я – оказывается, нельзя просто так взять и купить гортензию в горшке! Хотя оказалось, что можно – надо просто знать, куда ехать. И если вы думаете, что ответ – «в специальные цветочные магазины», то хрена с два! Такие штуки покупаются в любом «Леруа Мерлене» или даже «Ашане»! Вот так вот.

Прошли ноябрьские выходные, и оказалось, что следующий день рождения – у Дмитрия Миронова. Тут я был спокоен: целых шесть человек из девятнадцати возможных разрабатывают для него идею подарка, поэтому никаких бестолковых вопросов в духе «кто-нибудь знает кого-нибудь, у кого можно спросить, что подарить нашему следующему имениннику?» не будет. Все всё знают, и поэтому я думал, что день рождения Миронова меня вообще не коснётся. Приглашать меня он не собирался, хотя если бы пригласил, я бы не отказался. Зачем мне это? Если шах хочет порадовать своего евнуха тем, что дозволит ему посетить свои покои, то кто такой этот евнух, чтобы отказаться, правильно говорю? Да… Евнухом быть удобно – ты всем нравишься, в тебе никто не видит никакой угрозы. Можешь плести интриги за спинами у остальных, но, увы, я не мастер над шептунами, я всего лишь обычный студент.

Но, как оно часто бывает в моей жизни, я глубоко заблуждался. У судьбы были свои планы и на меня, и на день рождения Миронова.

Всё началось ещё даже до ноябрьских праздников. В один день я, как обычно, сидел на своей последней парте у окна и, как полагается уважающему себя обычному японскому школьнику в теле обычного российского студента, смотрел в это самое окно. Тетради смерти не падали, школьницы с крыш не прыгали, никакой сверхъестественной ерунды не происходило, за окном была серая Москва под серым небом, серый лесопарк, серая река, и наблюдала за всем этим серая посредственность – ваш покорный слуга. Я сидел на своей парте один, совсем один, потому что Гоша больше не ходил. Впереди меня сидела Снежана, тоже в гордом одиночестве – она была слишком пугающей, чтобы кто-то дерзнул к ней подсаживаться. Миронов пытался, но Снежка его выгнала, с тех пор он больше не пытается, шерсть на носу.

И тут в поле моего зрения появился Дмитрий Миронов. Он сел на парту к Снежане и завёл свою шарманку:

– Привет, как дела?

Снежана не оторвалась от своей электронной книги.

– С тебя можно картину писать: «Сон в летнюю ночь», – Миронов включил режим обольстителя.

Идиот, какая ещё к чёртовой бабушке ночь? Да ещё и летняя? У нас тут за окном серый осенний день! Очнись, Миронов, твои подкаты не работали уже во времена фараонов!

– Вечно сидишь и задумчиво читаешь, – продолжал Миронов. – Такая холодная и непостижимая… Скажи, что ты делаешь сегодня вечером? Прости, мне самому смешно, – он рассмеялся. – Но вообще у меня к тебе другой вопрос.

– Нет, – Снежана закрыла электронную книжку и посмотрела на Миронова. – Что бы ты ни сказал, ответ – «нет».

– Даже если я хотел спросить «хочешь, я тебе подарю все деньги мира?»

– Особенно если ты попытаешься мне что-то всучить – все твои дары отравлены и источают нечистотный запах угрозы.

Сказав это, она снова открыла электронную книгу и всем своим видом дала понять, что не желает продолжать разговор. Миронову ничего не оставалось, кроме как сидеть на парте с видом идиота. Будем честными, ему это ужасно идёт. Люблю, когда самовлюблённые павлины обламывают свои зубки. Да, я злой человек. Вообще не жалею об этом.

– Господи ты боже мой, так фигурно никто ещё не отшивал этого дуралея, – сказала Катя, следившая за этой клоунадой.

– «Дары, источающий нечистотный запах угрозы»… – повторила Таня. – Если бы я не была подружкой Димы, сказала бы, что более точного определения нельзя придумать.

– Сорок второй раз, – это уже была Валя. – Тебя Снежка отшила в сорок второй раз, Дима. Тебе не надоело?

– Ой, это же весело, – сказал он беззаботно. Он так и не слез с парты Снежаны.

– По-моему, тут весело всем, кроме Снежаны, – я только сейчас понял, что эта реплика принадлежала мне.

Я понял, что многие повернули ко мне голову. А Снежана, читавшая книгу, подняла голову, будто вслушиваясь в мои слова.

– Я бы на месте Снежаны уже давно тебе, Дима, по яйцам дал, – я почувствовал в себе странный прилив силы. Возможно, я уловил некоторую энергетику, которая исходила от Снежаны и давала мне сил.

Главное, я осмелел. Возможно, Миронов был иного мнения. Возможно, для него я не осмелел, а охамел. И за свою наглость я должен был быть наказан по всей строгости. Евнух, посмевший грубить господину, должен быть изгнан из гарема.

Но тут Миронов сменил гнев на милость и рассмеялся. Отлично, падишах удовлетворён – евнух-шут его занятно потешил, можно ослабить хватку на нём и дозволить ему дальше шутить.

– Думаю, я бы сделал то же самое с самим собой, но это было бы неприятно, – сказал Дима. – Значит, подарки от меня не хочешь принимать, Снежка? Жалко. То есть, мне не скидываться на подарок тебе, когда у тебя будет день рождения? Если бы знать, когда он…

А. Возможно, эта вся клоунада была устроена с достаточно невинной целью – узнать, когда у Снежаны день рождения. Честно сказать, никто этого не знает, а разгадка проста – если ты ничего о дне рождении не написал в своём профиле, то у тебя нет никакого дня рождения.

Снежана зевнула: она поднесла свою ладошку к ротику и тихо-тихо приоткрыла рот. Почему-то в этом жесте было так много элегантности, что я даже невольно залюбовался. Судя по всему, она не хотела говорить, когда у неё день рождения. Настолько не хотела, что её от разговора с Димой в сон клонило.

– Но если что, мы тебе всегда готовы будем подарить подарок, – сказал Дима. – Твоя группа любит тебя, Снежка. Даже Вика. Вика, ты где? А, ты же ушла… Но она тоже тебя ценит и уважает. Правда-правда.

Тут он слез с парты, взял у соседней парты стул и поставил его рядом с партой Снежаны и, сев на стул, продолжил говорить:

– Так вот, Снежка, я чуть не забыл. У меня двадцать второго день рождения. Ноября, естественно. Это вторник, можешь не прикидывать в голове. Так что?

– Нет, – сказала Снежана.

– Кстати, Дима, я тут забыла тебе кое-что сказать, – отозвалась Таня. – Я уже пыталась пригласить Снежку, но она ответила отказом. Но сказала, что если ты кое-что сделаешь, она согласится пойти к тебе в гости.

– Это правда, или Таня только что это на ходу придумала? – Дима вперил взгляд в Снежку.

Та в итоге кивнула. И Дима, довольный, слез со стула и ушёл на своё место, где стал явно разрабатывать какой-то жутко хитрый план. Может, ему сразу сказать, что у него вряд ли что-то получится?

И с тех пор начала подготовка к дню рождения Димы. Я поглядывал за начавшейся мышиной вознёй в полглаза, так как меня это не касалось. Учебные дела меня не беспокоили – я без труда закрывал все домашние задания, и ничего не вызывало у меня никаких особенных сложностей. Самым интересным была смена преподавателей на введении в профессию – вместо Валентины Евгеньевны предмет стал читать Полянский Борис Эдуардович – высокий, поджарый мужчина с будто бы выточенными ветром чертами лица, придававшими ему сходство с хищной птицей, и зализанными седыми волосами. В отличие от довольно, скажем так, академичной и последовательной Валентины Евгеньевны, Борис Эдуардович бил своей харизмой, острым языком и слишком уж общими рассказами обо всём. Этих двух преподавателей надо было однозначно запомнить – они у нас будут ещё много раз. А кроме учёбы в моей жизни не было абсолютно никаких дел, так что мне оставалось лишь наблюдать, как Дима ежедневно вываливал на Снежану тысячи вариантов того условия, но ни один не оказывался верным. В какой-то момент мне это всё настолько надоело, что когда он подсаживался к Снежке с очередным своим безумным списком идей, я затыкал уши плеером.

И вот, пока суд да дело, настало двадцать первое ноября, понедельник. Тот день выдался на редкость суматошным. Сначала я встретился перед первой парой с Вероникой Шанской у входа в учебный корпус, но мы даже парой слов не успели перекинуться – она меня послала к чёрту, и убежала. Я криво поморщился, а только потом сообразил – что Вероника делает в моём университете? Она разве не поступила в МГУ? Или она пошла проведать свою сестру? Их же у неё вроде бы две?

После этого на первой-второй парах переписывался с Верой Шигориной, снова пытался её вытащить погулять. Она вроде бы была согласна, но снова всё не то, и поэтому я интуитивно понимал, что встреча с ней опять откладывается.

А потом произошёл поворот сюжета, который я вообще не ожидал встретить в наших широтах. Иду себе по коридору, и тут из-за угла в меня на полной скорости врезается девушка. Чтобы вы понимали: пародии на этот сюжетный поворот в аниме уже стали заезженными во времена «Евангелиона», а это было за год до моего рождения, сейчас никто в здравом уме это не пародирует, это такой уже заезженный приём, что про него все забыли от греха подальше. Но в наших краях о таком и слыхом не слыхивали, поэтому девушки продолжают бегать рядом с поворотами за угол, будто бы студенческий совет нашего вуза постановил бегать исключительно рядом с поворотами за угол, чтобы повысить рождаемость в стране. Словом, в меня врезалась девушка. Я не успел её поднять или ещё что сделать – она вскочила на ноги, и знакомый голос сказал мне:

– О, привет, извини, что не могу с тобой болтать, мне надо бежать!

И, обогнув меня, Елена Перестукина, чей голос я узнал моментально, обогнула меня и побежала своей дорогой. Я лишь успел увидеть её каштановые волосы, прежде чем она скрылась в толпе. Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтобы посмотреть, не оглянулся ли я. Я-то оглянулся, а она – нет. С другой стороны, меня с ней никогда ничего не связывало, чего я сожалею?

И я уже планировал отправиться домой, пока меня не тормознула Оля, сказав:

– Ты же сейчас вечером ничем не занят, да? Купишь подарок Диме?

– Я думал, вы купили его уже давно как, – честно сказал я. – Ну… Да, куплю. Деньге же вы мне скинете? И что вы ему подарили? А то вы молчком деньги собрали, никто даже толком ничего не успел узнать.

– Смеси для кальяна, – объяснила Оля и протянула мне бумажку. – Тут Вика всё тебе расписала.

Взял бумажку, раскрыл и охренел: в углу была нарисована анимешная девчонка, которая назидательно подняла палец (подпись под картинкой в виде букв Е.В. намекала, что это нарисовала Екатерина Воробьёва – да, если подумать, она умеет рисовать), а рядом с этой девчонкой был текст, написанный аккуратным женским почерком:

«У Димы заканчиваются смеси для кальяна, так что мы решили, что будет неплохо их ему прикупить и представить их как подарок».

Так, а это разве не попадает под статью «нецелевая растрата общественных средств»?.. Ох, ладно, продолжаем.

«Для этого тебе, Оленька, надо совершить небольшую поездку. Ты же справишься, да? Катя тебе нарисовала помощницу в этом деле: обворожительную Танечку!»

Стрелочка от этого абзаца отходила к аниме-девочке. Да, теперь, если подумать, я узнал в этом рисунке Таню Смолову.

Я разочарованно вздохнул – я уж решил, что такую красоту нарисовали специально для меня… Думал, что девочки гарема решили порадовать несчастного евнуха, чтобы совсем уж не кис от скуки, но нет, это было послание для любимой подружки, которое, увы, перепало такому, как я. Ужасно.

«Оленька, отправляйся на станцию метро «Севастопольская», где будет рынок «Севаст». Он будет в шестнадцатиэтажном здании, поэтому постарайся не ошибиться. Я сейчас нарисую, как пройти».

Внизу была аккуратная карта, которая вполне понятно показывала маршрут. Даже я, человек, который те места знал плохо, сообразил, где это находится. Вообще было бы проще дойти до туда от «Каховской», но от университета и в самом деле проще доехать до «Севастопольской». Окей. Читаем дальше.

«Надеюсь, ты не заблудишься. Если что, звони, я буду рада услышать твой голосок! Кстати, «Севаст» – страшное место, в одиночку тебе туда лучше не идти. Поэтому я снарядила тебе в помощь Артура, он тебя выручит, если что».

– Так, а мне Артур положен? – сказал я.

– В том-то и проблема, что Артур отправился на пересдачу инженерной графики, поэтому его нет, а покупать надо срочно – уже к завтрашнему дню. Вот, поэтому… Съездишь за меня?

Оля обворожительно хлопнула ресницами, а я подумал: так, то есть, вы хотите меня отправить в какое-то опасное место совсем одного? Это нечестно как минимум.

Но эй, скажи спасибо, жалкий евнух, что ты получил эту бумажку, на которой, кстати, подробно расписано, какие смеси в каком магазине на каком этаже можно купить (был дан совет начинать поиски с самого верхнего этажа, где самые приемлемые цены, а уже потом спускаться вниз). Так бы ты хрен заимел в своё распоряжение бумажку с рисунком Кати.

Ну да, если подумать, спасибо и на этом.

Я недовольно поджал губы, но всё же кивнул и, взяв бумажку и деньги, собрался и отправился из университета.

Однако вечер встреч продолжался: не успел я покинуть территорию вуза, как меня окликнули. Развернувшись, я увидел ещё одного призрака своего прошлого.

Позади меня оказалась Евгения Артемьева.

***

Артур Оганесян – мой однокурсник. Как можно догадаться по имени, он – армянин. Только если встретить его вживую, то вы об этом вообще не догадаетесь: невысокий, крепко сложенный качок с белокурыми волосами, стрижеными под ноль, и с голубыми глазами, он выглядит как, ну, обычный такой деревенский парень из глубинки средней полосы России (что правда – он из Иванова), а однако же, он Артур Оганесян. Надеюсь, это прозвучало не слишком по-расистски, но все прекрасно понимают, что имя прекрасно говорит о том, какой национальности человек, и каждая национальность обладает своей внешностью. Скажем, никто же не будет спорить, что если вам скажут про китайца или корейца, вы представите себе человека со смуглой кожей и раскосыми карими глазами? Вот и тут то же самое.

И вообще, у нас не самая многонациональная группа. Негров нет (хотя в университете я их вижу регулярно, так что если кому-то на западе взбредёт снимать про мою жизнь сериал, они могут быть спокойны – негров можно будет добавить относительно безболезненно для сюжета, они будут на заднем фоне мелькать), но зато есть армянин Артур Оганесян, индуска Сьюзен Тагор (у неё отец – индус), татарин Мансур Шарафутдинов… Ну, и в параллельной группе можно кого-то отыскать, я уверен. И вообще, стоит поскрести кого-нибудь, то, как говорится, отскребёшь татарина: наверняка в крови каждого из нас столько всего намешано, что приди к власти у нас, не дай бог, борцы за чистоту русской нации, то они в обморок упадут – это же придётся, в первую очередь, самих себя убить. Впрочем, в таком варианте я лелею надежду пережить этнические чистки – как минимум в ближайших четырёх коленах у меня нет никаких «примесей», так что появись у нас шизофреническое правило одной капли крови, я бы его прошёл.

А ведь в наше время почти не осталось абсолютно чистых национальностей, да и где начинается нация? Разумеется, для следующих рассуждений я должен под рукой держать условный генетический или этнографический атлас Европы (или уж атлас этногенеза), но даже по памяти могу примерно сказать, кто есть кто. Вот, допустим, те же восточные славяне вроде нас, белорусов и украинцев. Белорусы и украинцы – это ополяченные славяне, а мы – отатаренные (или оттатаренные) и офинноугоренные. Поляки и чехи (а ещё незаслуженно забытые лужичане и силезцы) – словом, западные славяне? Онемеченные. Южные славяне? Безумная смесь из чего-то славянского, турецкого, албанского и древневизантийского, читай, греческого. Немцы? Очень много славянского и еврейского (нюрнбергские законы появились не просто так, идиш не просто так появился на основе именно немецкого языка). Французы? Те же германцы, но в которых ещё намешано всякого галльского и кельтского с элементами бретонского. Англичане? Безумная ядрёная смесь из каких-то кельтов, бриттов, пиктов, германцев и скандинавов. А современные греки – это те же греки, что создали все науки этого мира? Вообще нет. Испанцы? Те же мавры, только крещёные. Я даже не заикаюсь об американцах и, боже упаси, не начинаю разговор о народах не европеоидных рас.

Впрочем, это я очень сильно отвлёкся. Артур – борец, уже оказался в сборной университета по какому-то виду борьбы (я в них не разбираюсь), часто ездит на соревнования. Словом, спортсмен. Но при этом отличный парень, учится относительно неплохо, и вообще у него есть харизма. Не будь в группе Миронова, возможно, именно Артур был бы ядром группы. Но Артура вполне устраивает Дмитрий, и Дмитрий к нему никак не лезет. Они просто иногда общаются вместе, и на этом всё.

С Артуром меня связывают приятельские отношения. Я ему несколько раз помогал по информатике, а однажды даже пытался ему объяснить инженерную графику. Дело было в конце сентября, когда я уже успел благополучно получить перезачёт по инженерной графике. Мы с Артуром зашли в читальный зал и расположились с комфортом, как я тут заметил буквально через ряд от себя компанию из своей бывшей группы. Среди них я сразу увидел свою бывшую старосту, Нестерову Ульяну, в окружении моих бывших однокурсников и её парня. Он из Литвы, поэтому у него занятное для моего слуха имя, которое я забыл. Не переживайте, прибалты, я это сделал не со зла. Как я упоминал, мне легко запомнить необычные имена – но это правило работает только на девушек. Имена парней я в свою долгосрочную память заношу только в тех случаях, когда эти парни смеют появляться в моей жизни чрезмерно часто – то есть, больше, чем один раз.

Тут они, однако, заметили меня, и Ульяна, даром что мы в библиотеке, громко сказала:

– О, это ты. Какие люди. Иди сюда, поговорим.

После таких слов обычно начинаются проблемы, поэтому я сказал:

– Подожди, я тут со своим однокурсником пришёл делать инженерную графику как бы…

– Твоя бывшая, что ли? – Артур заметил Ульяну и её товарищей. – Я тебя прикрою, не боись.

– Она моя бывшая староста, – объяснил я и, поднявшись на ноги, направился к моим однокурсникам. Разговора не избежать.

– Да не бойся ты, просто хочу с тобой поболтать, раз ты тут рядом оказался, – похоже, я так сильно нервничал, что Ульяне пришлось меня успокаивать.

Я подошёл к столу, где сидели мои однокурсники, которые, однако, мне не спешили пожимать руки. Ну, ладно. Я стоял и чувствовал себя так, будто меня вызвал на допрос преподаватель.

– Что, как жизнь твоя? – спросила Ульяна. Остальные молча буравили меня глазами. Похоже, допрос будет проводить исключительно она.

– Не жалуюсь, – сказал я и нервно поджал губы. – А вы тут что делаете?

– Термех, как ты можешь поглядеть, – Ульяна показала чертёж, от которого у меня помутнел рассудок. – У вас, поди, такого нет на этом вашем экономическом.

– Ну типа того, – я неопределённо дёрнул плечом.

Хотя я знаю, что нас всё-таки ждёт теоретическая механика, но в облегчённом варианте. Я надеюсь, что будет проще, чёрт возьми!

– Кстати, когда ты ушёл, Женя ушла от тебя к Диме, – неожиданно заявила мне Ульяна. – Вот такая у людей память, грустно, да?

Если бы мне не было насрать, то да, грустно.

По странной иронии судьбы, одним из моих немногих приятелей на физическом факультете был парень по имени Дима – высокий нескладный парень, который вылетел из МГУ в своё время, и теперь пытается доучиться хотя бы здесь. Он великолепно знал все математические дисциплины, но в инженерных откровенно плыл. Я, Женя и Дима были неплохими приятелями, но, увы, всё закончилось тем, что я ушёл.

– А Женя это кто? – спросил Артур. – Тоже твоя бывшая? Ну ты и бабник, дружок, я и не подозревал, что ты такой! – он пихнул меня в плечо.

– Да не встречались мы… – опешил я. – Ну… Я рад, что у Жени всё хорошо, да… А у вас как дела самих?

– Живём потихоньку, – ответила Ульяна.

– А у Лены как дела?

Я не успел понять, что и в самом деле это вслух произнёс.

– Перестукина? – Ульяна отложила в сторону лист с чертежом и взглянула на меня. – Занятно. Вы ведь даже не общались. С чего это ты заинтересовался Перестукиной?

– Д-да так… – я стыдливо спрятал глаза.

Не могу же я признаться всем, что я тайно восторгался Леной! Я в этом сам себе не могу признаться, а тут вы!..

– О, значит, это Лена – твоя бывшая! – Артур сказал это с выражением лица «я всё понял».

– Да угомонись, Артур, не было у меня девушки на физическом!

– Да ладно, я просто прикалываюсь, – Артур рассмеялся. – И вообще там, я так понял, классные девчонки были!

– Что значит «были», парень, они и сейчас есть, – самодовольно улыбнулась Ульяна.

Тут я заметил, что её парень поднял глаза и недовольно посмотрел на Артура. Вспомнил, что Ульяна так-то занимается единоборствами, так что если вдруг она решит, что Артур посягает на её честь и достоинство, то, прости, мой прибалтийский товарищ, но из тебя будет ужасный рыцарь – твоя дама сердца сама себя защитит.

А интересно, если прям устроить схватку между Артуром и Ульяной, то кто выйдет победитель? Неужто Артур, потому что грубая физическая мужская сила?

– Ладно, если вам больше нечего сказать, я пойду, пожалуй, – сказал я.

– А, ну да, тогда пока, – сказала мне Ульяна, и мы с Артуром вернулись на свои места.

Уже усевшись с комфортом, Артур мне сказал:

– Я и не знал, что ты был таким ловеласом.

– Да не ловелас я, – устало вздохнул я. – У меня была всего лишь одна подруга, Женя Артемьева. А Лена… Ну… Это – другой разговор. Ладно, давай лучше инженерной графикой займёмся, пока ночь не настала.

***

И вот, я иду в сторону метро с Жене Артемьевой, будто ничего не изменилось. Будто я сейчас на втором курсе физического факультета, будто я в своей жизни смог найти силы и закрыться.

Я иду рядом с ней и вспоминаю историю наших отношений, как бы это не звучало громко. В те дни, когда я ходил в университет на автопилоте, а за весь день мог ни разу не раскрыть своего рта, чтобы, вернувшись домой, хранить свой вынужденный обет молчания, у меня был только один человек, которого я мог назвать другом. В те дни я общался только с одной лишь Женей Артемьевой. Наша дружба с ней зародилась как-то случайно. Просто однажды я обнаружил, что мы теперь сидим рядом на всех парах, и начали общаться между собой. Ради неё я нарушал этот обет молчания, но всё равно мы общались, и это уже было неплохо.

Женя была не самой красивой девочкой: невысокая, смуглянка, чёрные волосы, губастая, нос слишком длинный, но она ко мне была добра и терпела меня. Пыталась помогать мне по мере возможностей, но получалось так себе. Так что… Я в те дни сох по Светлане и молча восхищался Еленой, поэтому на Женю обращал мало внимания. Вот только факт остаётся фактом, что ни со Светой, ни с Еленой я в кино не ходил, а с Женей ходил аж два раза.

Второй раз я её пригласил перед восьмым марта. Дело было во втором семестре. В тот день я пригласил Женю без всякого плана (кроме очевидного) в кино. Просто это было спонтанное решение, вызванное исключительно тем, что ходить один в кинотеатры я дико не люблю – мне это кажется одним из самых грустных и позорных действий, которое вообще возможно.

Для любого человека, который умеет общаться с людьми, тот поход не представлял бы особого интереса: мы просто встретились в метро, дошли до кинотеатра, в ожидании сеанса вели разговоры обо всём и сразу. Кино мне понравилось, Женя тоже оценила фильм. Для кого-то вся моя история с походом в кино покажется нелепостью, глупостью, но не для меня. Для меня каждая крупица счастья – на вес золота. В любом случае, мне ведь теперь разгребать последствия совершённых мной ошибок. Вся моя жизнь – череда ошибок и расплата за них.

Так почему я вообще об этом разговариваю? Почему я вообще вспоминаю эпизод, который никто, кто умеет налаживать с людьми контакт, даже не стал бы вспоминать? Допускаю мысль, что всё достаточно просто и понятно: в те дни я настолько я истосковался по нормальному общению, что отчаянно хватался за любую возможность хоть как-то с кем-то о чём-то побыть вместе.

Иногда я спрашиваю себя: мог ли я встречаться с Женей? Не знаю. Без понятия. Если у меня и были шансы с Женей, то я их безнадёжно пропустил. И наше нынешнее молчание говорит само за себя. И вот, закончив вспоминать былое, я раскрываю рот и говорю:

– Давненько не виделись, если подумать.

– Ну да, есть такое, – согласилась она. – Как у тебя жизнь? Тебе хорошо на новом месте?

– Да, не жалуюсь – всё легко, всё это я уже знал, всё это я проходил в большем объёме, плюс, я ощущаю себя на своём месте. А вы-то там как?

– Страдаем: учимся там, пытаемся что-то закрыть, ещё что-то делаем. Словом, кувыркаемся помаленьку.

– А Лена? – спросил я, а потом сразу сказал официальную причину, по которой я имею право интересоваться делами Перестукиной: – Просто я сегодня с ней столкнулся в коридоре. Мы с ней даже не поговорили толком.

– Да, она об этом рассказывала, – Женя рассмеялась. – Говорит, что налетела на тебя, упала, а ты даже не поднял её.

– Я не успел, – проворчал я. – Она так быстро вскочила на ноги, что я даже ничего сказать не смог. Я бы с удовольствием ей помог, но…

– Да не нервничай ты так, Лена шутя тебя журила тогда. Она правда хотела с тобой поговорить.

– А если подумать, то где она? – я покрутил головой. – Или у неё какие-то дела появились? Просто… Ну…

– Я понимаю, к чему ты клонишь, но да, у неё дела, поэтому она задержалась, так что ты её не повидаешь. А жаль, наверное. Судя по всему, ты с ней очень хочешь увидеться. Не моё это, конечно, дело, откуда у тебя к ней такой повышенный интерес, но всё-таки.

– «Но всё-таки» что? «Но всё-таки» почему интерес? – я задумчиво причмокнул губами. – Да так, просто, она же моя бывшая однокурсница, неужели мне нужен какой-то официальный повод, чтобы интересоваться её делами?

– Нас без малого двадцать пять человек в группе, а ты вспоминаешь только её, – Женя испытующе посмотрела на меня. – Ну, как бы там ни было, это совершенно не моё дело, если подумать.

После этого я смог перевести разговор в более нейтральное русло. Она начала рассказывать о тех занятиях, которые у неё сейчас есть, жаловаться на теоретическую механику, и наш разговор продолжался даже когда мы спустились в метро и завершился в итоге тем, что она пересела на кольцевую линию, а я поехал до пересадочной на «серую» ветку.

***

В итоге этот ваш «Севаст» оказался не таким уж и страшным местом. Да, всюду какие-то индусы или пакистанцы бродят, причём их так много, что все надписи дублируются на их языке, везде какие-то странные небольшие магазинчики, но, я так понимаю, тут всё легально, хотя и место выглядит жутковато: обшарпанные стены, тысячи рекламных объявлений, а все магазинчики находятся в бывших квартирах, из-за чего у меня ощущение, что я угодил в какое-то гетто или вообще в мрачный киберпанк.

В итоге я всё купил, даже денег сэкономил, на сэкономленное у себя на районе докупил всё сладостями и пакетиком, чтобы было куда всё убрать, и на следующий день в торжественной обстановке вся группа поздравила Диму. Оля, которая обычно занимается поздравлением, не поскупилась на длинную речь, в которой расписала, какой Дима у нас замечательный и великолепный. Да-да-да. Очень здорово.

В итоге под гром аплодисментов, Дима получил подарок, после чего стал на радостях обнимать всех девушек, которые ему попадались под руку. Без обнимашек оказалась только Алина. И тут, когда пришла очередь последней девушки, Снежаны, я как-то внутренне напрягся. Стал пожирать глазами Снежану, будто боясь, что она под влиянием атмосферы распахнёт руки и позволит Диме обнять её.

Однако она стояла поодаль и сосредоточенно разглядывала Миронова. Было видно, что она уже догадывается, что он попытается её потискать. Она уже была морально готова дать отпор, и все это видели. Миронов это понимал явно лучше всех нас, но всё-таки…

– Ой, Снежка, неужели ты не хочешь порадовать меня? – расстроился Дима, встав перед ней с распростёртыми руками.

– Не хочу, – и Снежана направилась на выход из кабинета, где проходили поздравления, чтобы Миронов точно не попытался её потискать.

– Эх, ладно, – Миронов беззаботно махнул рукой. – А я ведь хотел ей сказать, что буду скучать без неё на сегодняшнем празднике! Кстати, – тут он повернулся ко мне. – А ты, случаем, не знаешь, что за условие там выдумала для меня Снежка?

– А мне откуда знать? – я даже опешил от такого вопроса.

– Ну, вдруг, ты знаешь? – Дмитрий неопределённо улыбнулся.

В итоге я узнал ответ. Дело было на ближайшей физкультуре, когда у нас была беговая разминка. Мы со Снежаной бежали рядом в своём неспешном темпе, когда она вдруг сказала:

– Миронов так и не смог догадаться.

– А, ты про своё условие, – понял я. – Он как раз вчера интересовался, что за испытание ты ему придумала.

– Да, про него, – пауза. – Ты же ему не расскажешь? Хотя если расскажешь, всё равно уже поздно для него. Кстати, а ты догадаешься?

– Ты от меня требуешь невозможного? – я рассмеялся.

Однако тут… Мой мозг пронзило воспоминание об этой фразе, которую и озвучил:

– «Я тебе настолько доверяю, что могу даже вверить тебе свою жизнь».

Об этой сумасшедшей фразе, которой не может быть места ни в одном из миров, в которых я и Снежана вообще вместе.

– Если бы я был там, на празднике Миронова, если бы я следил за тобой… Ты бы поехала? – спросил я.

Я увидел, как Снежана смогла улыбнуться. То была благосклонная улыбка. Она была довольна тем, что я угадал.

– Именно, – сказала она. – Если бы он пригласил тебя, а уже потом – меня, и я бы точно знала, что ты поедешь к нему в гости, я бы тоже поехала. Ведь пока ты рядом…

Она осеклась и… хихикнула. Я даже остановился от такого поворота событий. Я вообще не помню, чтобы она когда-либо смеялась у меня на виду. Заметив, что я остановился, она так же встала, и мы отошли на дорожку для ходьбы. Она сдерживала смех, а я отчаянно пытался подавить в себе удивление. И тут…

– Четырнадцатое июля, – сказала она, насмеявшись.

– Прости? – я поначалу даже не понял, о чём она, а затем догадался.

Но Снежана уже сказала это вслух:

– У меня день рождения четырнадцатого июля девяносто восьмого года. Очень легко запомнить: четырнадцать на семь будет как раз девяносто восемь.

Я решил пока поверить ей на слово – у меня не слишком хорошо с перемножением чисел в уме.

– Так что… – на лице Снежаны появилось печальное выражение лица. Она сегодня поразительно много эмоций демонстрирует. – Меня никто никогда не поздравлял в школе – только на первое сентября.

– Если хочешь, ты можешь пригласить к себе всю нашу группу – кроме Димы, само собой – и мы все примчимся к тебе.

Я – уж точно. Даже если мне для этого придётся преодолеть половину земного шара.

– Да не, не надо, – она неопределённо качнула головой. – Мне будет достаточно, если меня поздравят мои самые близкие друзья.

И, сказав это, она побежала дальше. Тут неожиданно, пробегая мимо меня, кто-то хлопнул меня по плечу. Я повернул голову и увидел Александру Карякину.

***

В начале декабря Родион свёл меня с Александрой, невысокой, хрупкой, очаровательной блондинкой с искренними голубыми глазами. И если Родион думал, что он сделал мне сюрприз, представив мне Александру, то ошибся – сюрпризом оказалось для меня то, что Александра Карякина – подруга Родиона Спиридонова.

С Александрой я сошёлся на физкультуре. Она ходит со мной (и, стало быть, Снежаной) в одну группу, но ходит довольно редко. Там мы и познакомились. Она училась на нашем же факультете, но только на другой кафедре. И до поры до времени моё общение с ней сводилось только к непродолжительным переговорам на физкультуре. Но однажды Родион познакомил меня с Александрой. Как он сказал, она хочет организовать кружок подготовки по информатике, и он, Родион, посоветовал меня ей как знатока нашего курса информатики, благо на нашем факультете единая программа по этому предмету.

И вот холодным декабрьским вечером, мы и Александра сидим в небольшом кафе в каком-то совершенно артхаусном уголке Москвы, где сосредоточены всевозможные арт-студии, арт-кафе, арт-ещё-что-то-там – словом, во времена оные это место назвали бы вообще «богемным». Но теперь это место называют «арт-уголок» или типа того. Это кафе могло бы приглянуться Сэру Максу из Ехо – небольшое уютное помещение в подвале, в которое ведёт крутая лестница, на которой несложно навернуться и свернуть себе шею, а заведует всем этим делом самый настоящий бариста – крутой и пафосный молодой человек. Словом, тот, кем я не могу стать даже в фантазиях, где мои любимые однокурсницы порой вытворяют такие вещи, от которых у их настоящих прообразов поползли бы мурашки по коже.

– Ты тоже себе что-нибудь заказывай, не будь гостем, – Александра посмотрела на меня. – А то мне неловко, что я тут пью кофе, а ты – ничего.

– Не-не, спасибо, я… – осёкся: продолжение фразы – «не люблю кофе» – мне показалась в этом месте настоящим моветоном, за которое мне тут плеснут горячим кофе в лицо, а потом выставят на улицу с пожизненным запретом на посещение этого места. – Я на мели.

Это тоже было правдой – я не люблю тратить деньги, особенно на то, что считаю пустяками (как, например, нелюбимый мной кофе).

– Ну как знаешь, – Александра пожала плечами. – Ладно, давай тогда вернёмся к разговору. Я уже набрала группу из приблизительно шестерых человек, которым действительно нужна позарез помощь, они в таком положении, что они готовы заплатить любые деньги за неё.

– Я прекрасно понимаю, – я кивнул. – Пятьсот рублей с носа, да. И место у нас уже есть, – я обвёл взглядом помещение.

– Именно, – подтвердила Александра. – Насчёт расписания – утрясём, всё будет в лучшем виде. Одно занятие буду вести я, другое – ты. Ты, говорят, и математику знаешь?

– Да, есть такое, – сказал я. – Но всё равно не идеально, должен признать.

– Но лучше же наших? – спросила меня Александра, вырвав из размышлений.

– Возможно, – уклончиво ответил я. – Эй, если понадобится, я могу объяснить любой предмет, который у нас есть в программе, только дай знать.

Александра на это заявление лишь молча сделала глоток из чашки.

– Короче, мы вроде всё обсудили? – сказал я.

– Да, теперь я дождусь Родиона, и мы пойдём.

– Кстати да, а куда он подевался, я что-то не понял? Вроде же он нас и познакомил, был на первых встречах, а когда дело дошло до визита сюда, куда-то свинтил.

– У него какие-то дела появились, – ответила Александра. – Я не особо вдавалась в подробности.

– А как вы, кстати, с ним познакомились? – спросил я.

– Мы с ним в одной школе учились, – я надеялся, что она не даст ответ, но увы.

Но лучше бы она промолчала.

Это для меня одна из самых больных тем, буду откровенен. Будучи человеком, у которого в школе не было никаких друзей (как минимум мужского пола), меня всегда корёжат рассказы о том, как «мы с моей лучшей подругой учились-учились, а потом она поступила в один вуз, я – сюда, и теперь мы видимся каждое воскресенье, делимся рассказами и так далее». Или что «ой, тут моя бывшая одноклассница приезжает на днях, я буду занята, так что прости, давай мы не пойдём в кино, вот, лучше покушай шоколадку, это тебе за то, что помог мне контрольную закрыть». Ну и так далее. Ещё меня раздражают рассказы о встрече выпускников и наивные планы моих однокурсников, жалких первокурсников (таких же жалких, как и я сам), посетить в Татьянин День школу, учителей и тому подобное.

Мне некого навещать в школе. Я ни к одному из преподавателей не питаю никаких симпатий. В моей школе все преподы были именно что преподами – либо впадающими в маразм старухами, либо высокомерными дамами предбальзаковского и постбальзаковского возраста, либо молоденькими учительницами, которые только-только вылупились из педагогических училищ и теперь считают, что могут хоть чему-то научить, а вместо этого учат лишь подхалимству и лизоблюдству, потому что сами ещё школьницы и студентки, которые так и не смогли стать взрослыми. А мои бывшие одноклассники... Бог им всем судья, видеть их не желаю. Раз уж наша школа закрыта, то я вряд ли буду обременён встречами выпускников, но уж если они меня зачем-то захотят пригласить, то я не пойду. Нет никого, кого бы я хотел там видеть. Равно как и меня никто там не ждал.

Однако, заглядывая в свою душу, я вижу одну причину отказа от своих одноклассников: стыд. Мне ужасно стыдно за то, что я остался на второй год. Я не хочу видеться ни с кем, чтобы мне никто не задавал вопроса, почему это я не на втором курсе, а на первом? Всякий, кто выслушивает мой рассказ, понимает, что я ушёл с физического факультета не потому что нашёл своё признание где-то там, а просто потому что сбежал на простой факультет, где мне было бы гораздо легче прожигать свою жизнь. Я бы не хотел видеться с Вероникой, потому что я для неё – пустое место. Я бы не хотел видеться со Светланой – после двух кряду инцидентов наши отношения с ней явно желают лучшего. Я бы не хотел видеться с Ярославом. Я бы ни с кем не хотел видеться. Мне им нечего будет рассказать. Я могу им лишь пожаловаться на свою жизнь, а они лишь горько надо мной посмеются.

Так что когда я узнал, что Родион и Александра – друзья со школы, то, буду откровенен, расстроился. Значит, мои наивные планы начать встречаться с Александра (всё-таки я ещё и руководствуюсь принципом «не ешь, где живёшь и не живи, где ешь») оказались под серьёзной угрозой – где один школьный друг, там и второй, третий, и вот уже на горизонте замаячил её первый парень, который тоже, например, учится в нашем вузе на самом крутом факультете.

Я не слушал её рассказа о школе. Я кивал её словам, угукал, порой вежливо переспрашивал, а сам думал о том, что человеческие связи и взаимоотношения – одна из самых странных и необычных вещей, с которыми я сталкивался. Узы, что связывают различных людей, создаются зачастую под действием обстоятельств: они оказались в одном классе, в одной группе, но именно эти обстоятельства и создают то, что можно назвать «сетью знакомств». Никуда не деться от этих всепронизывающих и всепроникающих уз, вот только я это умудрился сделать.

Есть теория шести рукопожатий – что любой человек на земле знаком с любым другим через шесть знакомых. Вот только если пытаться через меня прокладывать эту сеть рукопожатий, то невольно уткнёшься в тупик. Чья это вина? Общества и жизни, я полагаю.

И эти всепроникающие узы соединяют Родиона, странного прыщавого патлатого задрота, и Александру, опрятную и миловидную девушку. И теперь связали и меня – для Родиона я – приятель, а для Александры – товарищ по бизнесу и приятель друга.

Пока суд да дело, в кофейню зашёл и сам Родион. Мы обменялись рукопожатиями, он сказал, что освободился, и мы отправились к метро.

Я никогда не видел Родиона таким разговорчивым, как с Александрой. Должен сказать, что Родион, хоть и выглядит как идиот, человек, на самом деле, отличный, вот только он свою «отличность» прячет глубоко-глубоко внутри себя, никому её не показывая. И я понял, что ему это не надо, потому что у него есть Александра.

Я догадался, что они встречаются, уже на подступах к метро, и окончательно убедился, когда мы спускались на эскалаторе. Они стояли на соседних ступеньках, она на верхней, он – на нижней, и он её прижимал к себе. В тот момент у меня в голове роилась глупая мысль: «Неужели в этом треклятом университете нет вообще никого, у кого не было бы парня или девушки? Неужели я вообще один такой, у кого даже интрижки не было?!» А, была. Точно. Я постоянно забываю об Алине. Но потому что я стараюсь забыть её как страшный сон. Как аномалию, ошибку показаний приборов, безумный скачок напряжения, из-за которого эксперимент накрылся медным тазом.

И тут я пересёкся с ним взглядом и невольно поёжился. То был взгляд человека, дорвавшегося до счастья. Он улыбался мне искренне тёплой улыбкой, приобняв свою любимую девушку, но глаза его выдавали.

В глазах застыл восторг, испуг и презрение. Он ликовал – рядом с ним красивая девушка, рядом с ним! таким неказистым и нелепым! Он боялся – всюду ему мерещились враги, готовые отнять у него ту крупицу счастья, что он обрёл. Он презирал – для него теперь все одиночки, все те, в стане которых он ещё недавно был, все неудачники, были объектом насмешки его внутреннего голоса.

Увы, как бы он ни старался, но замаскировать этот взгляд у него не получилось. Или же просто я такой же, как и он, вот и смог разглядеть истинное значение его взгляда?

Честно сказать, меня это поражало. Это же Родион, нелепый и неказистый парень с внешностью «стереотипного задрота из интернет-мемов», а она – «валькирия» и тому подобное. Что она в нём нашла?

Поэтому взгляд этого парня был объясним: он не верил своему счастью и боялся, что стоит моргнуть, как всё испарится.

Он дорвался до счастья, и я прекрасно его понимаю. Но всё-таки... всё-таки я такой же, как и он – низкий и ничтожный червяк, роющийся в земле на обочине проспекта жизни. И поэтому я его презираю. И дико завидую.

Никогда не думал, что начну ненавидеть Родиона так же, как я ненавижу Дмитрия – ненавистью, что не гложет тебя изнутри, пожирая твои внутренности и испепеляя твой разум, а ненавистью тупой, привычной, словно фантомная боль от оторванных конечностей – ты пытаешься как-то унять эту боль, но всякий раз, пытаясь отыскать условную ногу, натыкаешься на пустоту. С этой ненавистью то же самое – ты не хочешь убить Родиона или покалечить его, ни в коем разе. Ты просто смотришь на него, тебя начинает мутить от отвращения к самому себе, к собственной ничтожности, собственной невозможности принять мир таким, какой он есть. Ведь эта ненависть происходит от простого факта: я не могу признать собственную посредственность, собственную ущербность, собственную невозможность морального и духовного роста, собственную неспособность вырваться из зоны комфорта и изменить себя, и поэтому я перекладываю вину с себя на всех остальных.

В итоге мы с Александрой провели несколько занятий, но денег не брали. А потом она попала в больницу, и после первого семестра я с ней почти не виделся. У неё с Родионом была любовь-морковь, а я был третьим лишним, лишь другом друга. А друг друга всегда занимает самое низкое положение в иерархии знакомых.

Увы, я это прекрасно знаю по своему собственному опыту.

6. Сокрытые под снегом следы нашей борьбы

Седьмое декабря. Если и есть день, от которого меня тошнит сильнее всего, то это именно седьмое декабря. Ведь именно седьмого декабря прошлого года, в понедельник, я взял себя в руки, сорвался и рассказал матери обо всех своих проблемах. Сегодня же седьмое декабря – это уже вторник. В этот день я просыпаюсь, потягиваюсь, смотрю на календарь, осознаю, что это за день, после чего успокаиваюсь. Между сегодняшним мной и прошлогодним мной огромная разница. За этот год я… Я…

Я ведь не поменялся толком. Да, разница есть, но это не есть изменения. Просто сейчас я попал в те условия, где могу учиться без особого для себя напряга. Я сейчас оказался в тепличных условиях, в которых буду процветать до тех пор, пока не закончу обучение. Вот и весь залог моего успеха.

Седьмого декабря я пришёл в университет, и следом за мной откуда-то в кабинет зашёл Дмитрий Миронов. Даже я, не самый великий чтец человеческих мыслей и душ, видел, что у него какое-то поганое настроение, и кошки на душе скребутся.

Увидев меня, Миронов подошёл ко мне, рухнул на парту передо мной и сказал:

– Я никогда не мог предположить, что рано или поздно моя судьба в университете будет зависеть от тебя! Когда-то я думал, что уж лучше мне провалиться сквозь землю, чем полагаться на тебя. Да-да, не смотри на меня так. Я и без тебя знаю, что хоть все нас и считают приятелями, дружба между нами строится на честном слове. Так что… Я как-то унял гордыню, заткнул своё самолюбие и обращаюсь к тебе, потому что дела мои плохи.

Одно я могу сказать точно – поразительная честность, с которой он прямо сказал, что между нами что угодно, кроме дружбы, меня восхитила. Не могу не снять шляпу перед Мироновым.

– Но, я так понимаю, что нам лучше как-то найти между собой общий язык, что думаешь? – Миронов беззаботно хохотнул, хотя я видел, что забот у него сейчас выше крыши. – Смотри. У меня проблемы – у меня долги по матану, линалу, истории… Да вообще много по чему. Да, ты спросишь у меня, как же так вышло, я ведь вроде хожу. Ну, да, хожу, только дома нифига не делаю. Ты и без меня понимаешь, что дома так много интересных вещей, которые можно поделать, что времени ни на что другое не остаётся.

– Это всё здорово, я тебя тоже понимаю, что дома много соблазнов, но твой… твои девочки тебе на что? Они что, разве не могут тебе помочь?

– Могут, да не могут, – Дима закатил глаза. – Неужели ты не понимаешь? Ну как я могу просто взять и сказать им, что у меня проблемы? Тогда вся моя репутация у них коту под хвост пойдёт. А кто у нас ещё в группе так хорошо учится? Снежка? О, как бы я хотел, чтобы она стала моим репетитором! Но я знаю, что она меня терпеть не может, что я в этом сам виноват, да, я понимаю. Вот и остаёшься ты. Я понимаю, что ты мне весь семестр уже помогал, и понимаю, что ты такой человек, чьи поступки мне сложно предугадать, но… Я надеюсь, что ты мне не откажешь. Я же правильно надеюсь на тебя?

Я смотрю на Миронова и понимаю, что отказать ему я не могу. Даже если бы он был моим злейшим врагом. Особенно потому что он мой злейший враг, который, как я погляжу, тоже догадывается о моём противоречивом к нему отношении. Да и не в моих принципах отказывать людям, когда они просят помочь.

Я пытаюсь так отблагодарить Ярослава, отплатить ему за то, что спас меня год зада, даже если ему глубоко наплевать на меня и на мою благодарность.

– Отлично, тогда ты же свободен сегодня после пар? – спросил Дмитрий. – Я бы хотел, чтобы ты занятия проводил у меня дома. Устраивает?

Устраивает. Если бы я был Снежаной, то наотрез отказался бы даже помогать, и особенно ехать к нему, но так как я лишь безобидный студент, то почему нет?

Итак, что я знаю к этому моменту о Дмитрии Миронове? Отчество – Викторович, стало быть, отца зовут Виктор Миронов. Мать – неизвестно. Знаю, что Виктор Миронов, мать Димы, а так же матери Татьяны Смоловой, Виктории Тузовой, Екатерины Воробьёвой и Валентины Мережко учились в одном университете, в одной группе, и родили детей почти одновременно. Живут они где-то рядом друг с другом, дружат семьями. Некоторые конспирологические теории предполагают, что Дмитрий и четыре девушки – единокровные брат и сёстры. Прямых подтверждений нет.

Что я знаю о Миронове как о человеке? Высокомерный, себялюбивый, заносчивый молодой человек, который знает, что он хорош собой и, что главное, знает, как этим пользоваться. При этом к каждому может найти ключ к душе – я яркий тому пример. Он даже меня заставил поверить, что мы – приятели или вообще друзья.

Как бы там ни было, сегодня после пар я попал в логово своего врага – дом Мироновых. Откровенно говоря, я не ожидал, что он живёт где-то на окраине Москвы в многоквартирном доме. Я полагал, что раз у него там целый гарем в двух поколениях, то это должен быть большой загородный дом, чтобы разместить всё это великолепие. Но нет. Обычная квартира, чем-то даже похожая на мою. А чего вы хотели от типовой квартиры в типовой многоэтажке, построенное в советское время? Не поймите меня неправильно, я обожаю (без всякой иронии) советские многоэтажки – я вырос в них, они всегда окружали меня, и поэтому я свою жизнь без них представить не могу.

Главное, что дома никого не было: ни отца, ни матери. Но, решил я, что они на работе, хотя в памяти всплыл разговор Надежды Константиновны с Димой и его девчатами о том, что у отца Димы, Виктора, явно какие-то проблемы. Надеюсь, Виктор Батькович в порядке – всё же живой человек, чего нет? Меня как-то подмывало спросить Диму о его родителях, но решил не решил не тревожить эту тему. Чёрт его знает, может, с его семьёй связана какая-то тёмная и некрасивая история (но которую мне позарез надо узнать), а тут я со своими расспросами лезу?

Миронов оказался крайне понятливым студентом, в отличие от условной Алины, которой надо медленно и вдумчиво объяснять, а я сам медленно и вдумчиво объяснять не умею. Я понял, что проблема Димы не в том, что он не понимает предметы, а в том, что ему это… попросту неинтересно. Скучно ему. Нафиг не сдалось. Я смотрел на него и узнавал себя прошлогоднего, который так же на всё наплевал. Вот только… Год назад меня поддерживала только мама. И Ярослав, отчасти. Сейчас же вокруг Димы собралась огромная толпа людей, и каждый из них готов протянуть ему руку помощи.

Но он почему-то выбрал меня. Интересно, почему? Зачем это ему надо? В тот миг я даже подумал, что, может, зря я к нему с каким-то подозрением отношусь? Может, ну его и его гарем? Ну да, вокруг него ошивается толпа девушек, кто я такой, чтобы его за это осуждать? И вообще, вроде бы мы можем найти общий язык, ведь можем же, да?

Однако все эти поползновения завершил сам Миронов. Когда я уже собирался на выход, он неожиданно сказал:

– Знаешь, я не понимаю, что ты затеял и вообще не понимаю, откуда у тебя ко мне такая ненависть, но я рад, что ради своего блага ты её унял.

– Не понял? – я включил дурачка.

– Ничего, – сказал Дмитрий. – Так, мысли вслух. Не обращай внимания.

Однако эту фразу я запомнил и уловил основной месседж – «Не думай, что я не знаю о твоём отношении ко мне». И от этого послания меня пробрала дрожь – он может превратить мою жизнь в сущий кошмар. Он, серый кардинал моей группы, может попросту активировать нужный рычаг, и кровавое колесо репрессии намотает меня на себя – я не успею глазом моргнуть, как я уже окажусь не просто на обочине жизни (как оно обычно бывает), но и вовсе за пределами человеческого социума в таком глубоком космосе, откуда никто и никогда не возвращается.

Так и прошёл декабрь. Я получал зачёты, Дима экстренно всё, что можно, закрывал, и получал зачёты в числе первых. Я гордился тем, что закрыл семестр за три недели. Дима же шёл на рекорд и закрывал семестр за две недели. Жизнь шла своим чередом: ни скандалов, ни интриг, ни расследований. Я просто приезжал к Диме раз в два дня, и причём обязательно в компании одной из его шести девушек. Мы приходили втроём в квартиру, после чего она уходила готовить еду, а мы садились за учебники. И в какой-то момент она махала нам ручкой и уходила, и мы оставались вдвоём. После первого раза, Дмитрий ни разу не поднимал скользкие темы и не пытался провести со мной воспитательную беседу, за что ему уже можно сказать большое человеческое «приятного аппетита». Ладно, это была слишком сложная шутка.

Главное, что ни разу за всё это время и не встретил никого из родителей Миронова. Он о них даже ничего не упоминал, и я старался в это не лезть.

И вот, тридцатое декабря – день первого экзамена, по математическому анализу. Экзамен, который напрягал и меня, и Миронова. Хоть я и знал матанализ, всё равно всё могло пойти наперекосяк в любой момент времени, плюс, у Миронова матанализ вызывал особые проблемы, так что я боялся, что он его завалит, но, к счастью, всё обошлось. В итоге я сдал экзамен где-то седьмым-восьмым, после чего вышел из коридора и стал ждать Миронова в окружении его девушек. Да уж, евнух я. Вскоре после меня вышел Миронов, который, радостно улыбаясь, показал четыре пальца. Девочки сразу бросились его на радостях обнимать, а про меня, главного творца успеха Димы, напрочь позабыли. Ну и пускай.

Закончив обниматься с девчатами, Дима подошёл ко мне и протянул мне руку:

– Тебе большое спасибо, без тебя ничего сегодня не было бы.

Я пожал ему руку, после чего он сказал:

– Ничего, сегодня ты мне помогаешь, а завтра – я тебе. У тебя одно получается лучше, у меня – другое. Вместе мы справимся.

Да-да-да. Только я не особо разобрался, в чём же ты так превосходишь меня, но сделаю вид, что я тебя понял.

После этого Дмитрий пригласил меня на ужин в Мак. Меня подмывало спросить, чего же мы не пойдём в ту бургерную, в которую ходили в начале семестра, но промолчал. Я согласился – всё равно делать было решительно нечего.

Когда я и Дмитрий (девчата остались ждать своих подруг) вышли из университета, была уже кромешная тьма, хотя на часах было только шесть вечера (шесть вечера? Сколько же часов я сдавал экзамен?!). Был приятный морозец, и падал снег. Мы шли по безлюдной набережной по девственно чистому снегу, я вспомнил, как шёл здесь со Снежаной после выборов старосты в начале семестра. С тех пор прошло вроде три месяца, но событий было немного. Мы с Димой обсуждали задания – типичное дело после экзамена.

– Гоша вчера документы забрал, слышал? – сказал мне Дмитрий, когда мы дошли в обсуждении до тех, кто на экзамен не явился. Я отрицательно мотнул головой. –Нет у нас больше Гоши в университете. А жаль, хороший был парень.

В голове невольно всплыла история его избиения. Неужели это единственное, что у него останется в памяти от обучения здесь? Только та звериная жестокость? А, ну, пьянки со мной разве что. Охренеть. Я бы уже полез в петлю от таких воспоминаний, если бы это я забирал документы.

Даже у меня жизнь в этом семестре была более-менее весёлой.

– Да, жалко. Я-то с ним больше всех общался, – сказал я.

– Ты больше всех со мной или Снежкой общался, не ври, – рассмеялся Дима. – Ты ведь про Гошу позабыл чуть ли не через месяц после начала учёбы. Ты переключился на всех остальных, так что…

Он не закончил, но по интонации я понял, что это Дима меня ругает. Интересно, зачем и что я ему такого сделал?

Мы молча шли.

– Так что не тебе меня осуждать, – сказал Миронов и остановился.

Я сразу уловил перемену в его интонации. Она стала у него… серьёзной.

– В смысле? – я почувствовал, как напрягаюсь всем своим телом. Миронов – человек, которого я бы не хотел злить ни в коем случае.

– В прямом, – он развернулся ко мне. – Честно говоря, я немного устал от того, что ты себе там насоздавал бесполезных иллюзий, в которых окончательно заблудился. Я устал видеть подозрения в твоих глазах, так что…

– «Так что» что? – я сжал кулаки. – Решил меня всё-таки выгнать из своего гарема, да? Евнух в моём лице тебя больше не устраивает? Или оказалось, что у евнуха появились хер и яйца? А? Или что?

Я почувствовал, как завёлся. Может быть, такая резкая смена настроя связана с тем, что наш разговор поразительно быстро превратился в обмен колкостями? Или же меня начало прорывать, и теперь слова словно гной будут хлестать из моего рта?

– Гарем, да?.. – Дмитрий сплюнул…

И в следующий миг я почувствовал, как звёзды посыпались из моих глаз, а моё дыхание перехватило. Дмитрий ударил меня под дых, и я согнулся. Я пытался хоть что-то прохрипеть, но лишь согнулся от боли и начал истошно ловить воздух губами. В следующий миг он схватил меня, лягнул коленом в живот, и я рухнул в снег на бок. Боль разливалась по всему телу, заполняя каждый сантиметр моего организма.

– Надо бы всё-таки было тебе по яйцам заехать, чтобы ты реально стал сраным кастратом, – он склонился надо мной. Я не в силах был ни подняться, ни игнорировать его слова, поэтому волей-неволей мне пришлось его выслушивать. – Но во мне, мать твою, есть ещё сраная мужская солидарность, которая мешает мне пиздить мужиков по яйцам. Удары ниже пояса оставим бабам. Но, я погляжу, ты уже проиграл мне. Не переживай, я не торжествую. Победить такого слабака… Много чести. Слишком много чести для человека со взглядом загнанного в угол собственным безумием девственника. Да, этот взгляд ни с чем не перепутать. Поверь, я таких, как ты, на своём веку видывал столько, что я могу уже составлять методичку по борьбе с идиотами вроде тебя. Но речь о другом, дружок. Как ты ненавидишь и завидуешь мне, так и я ненавижу тебя. Но не завидую. В тебе нет ничего, что было бы лучше меня. Я тебе сочувствую. Мне тебя невероятно жалко, потому что нельзя быть таким дураком.

Лежать было не очень холодно, но я всё равно не мог разогнуться от боли. Шёл снег.

– Знаешь, я солгал, – говорил Миронов. – Я бы мог сказать, что завидую тому, что с тобой общается Снежка, но… Ты ведь и без меня понимаешь, почему она с тобой общается. Как девушка тискает и прикармливает к себе котика, так и ты для неё что-то вроде смешной зверушки. Да, она может тебя даже полюбить, но видеть в тебе мужчину? Ха, ни за что… Ты ведь холишь, лелеешь свою никчёмность и ничтожность и возводишь её в абсолют. Ты презираешь всех, кто чего-то достиг в жизни, потому что сам не достиг ничего. Ты – пустое место. Это ты знаешь и сам, и каждый в группе это знает.

– Заткнись!.. – прохрипел я.

– Правда глаза колет, факт. Гораздо проще говорить самому себе в подушку, что «Ой, какой я несчастный, меня никто не любит, я никому не нужен…» Но когда ровно то же самое говорит другой… О, да, как же это больно слушать!

– Закрой свой рот!..

– Тише, а не то я устану с тобой болтать. Знаешь, хочу раз и навсегда покончить со всеми недомолвками и недоразумениями между нами, чтобы оставшиеся семь семестров мы могли учиться без особых сложностей. И ты мне не помешаешь.

Я вдохнул и выдохнул. Сил подняться всё её не было.

– Я ненавижу людей, которые не пытаются в себе что-то поменять, – заявил Дмитрий. – Которые считают, что успех – это что-то, данное свыше небесами. Это неправда. Правда в том, что успех – это девяносто процентов беспощадной работы на пределах возможного и лишь десять процентов – воля случая и прочие игры судеб. Тебя очень легко прочесть. Ты как раскрытая книга – подходи и читай! И то, что я прочёл, меня ужаснуло – более ничтожного и жалкого человека я не встречал. Ты невероятно любишь себя жалеть, но что ты делал, чтобы избежать бед в будущем? Ничего. Ты просто продолжал дальше ныть и жаловаться самому себе на судьбу. Твои шуточки и твои кривые усмешки – лишнее тому доказательство.

– Ты сказал… – я и не пытался подняться. Ну его. – Что у меня взгляд девственника…

– Смешно – я тебе втолковываю о Самосовершенствовании, Духовном Обогащении и Саморазвитии, а ты всё о девственности, – усмехнулся Дмитрий. – Но раз ты так хочешь… Да. Ты – девственник, и я это чую за версту. Постоянно рыскающий взгляд, который постоянно натыкается на женские тела. И так далее по тексту. Ты же слышал о сублимации? Вот только ты не сублимируешь, а держишь всё в себе, что тебя и выдаёт. И в итоге получается совершенно сумасшедший коктейль: в тебе клокочет энергия юности, которую природа дала на секс и прочие игры с женщинами, а ты её расходуешь на самокопания, жалость к себе и ненависть к окружающим. Я прекрасно понимаю, почему ты ненавидишь из всех нас именно меня. Я это прекрасно понимаю. Я одиннадцать лет рос вместе с людьми, которые меня презирали и завидовали. И они меня били. А я становился сильнее, бил их в ответ. Защищал своих подруг. Да, ты, наверное, хочешь узнать, что же у меня с ними, да? Тебя это заботит даже больше, чем твоя судьба. Как смешно. Ладно, я открою тебе ужасную тайну: у меня нет никакого гарема. Ты его себе выдумал, чтобы тебе проще было меня ненавидеть. Потому что образ успешного человека, который добьётся всего в жизни – а я добьюсь, поверь мне – это просто и скучно. Но стоит к нему ещё добавить характеристику «Дон Жуана»… О, да, это уже интереснее!

Он рассмеялся. За это время я мог лишь царапать снежный покров впереди себя.

– А разгадка проста, приятель. Да, мой отец и Надежда Константиновна – друзья с университетской скамьи. Как и родители моих остальных подруг. Вот только мы все из разных семей, и всё, что нас объединяет – крепкая университетская дружба наших родителей, которая перешла и на нас, их детей, которые все как по заказу родились в один год. Вот и всё. Мы действительно лишь очень хорошие приятели. Скучно, да, приятель? Дальше – веселее. Мой отец уже который месяц как лежит в больнице с тяжёлой болезнью. Врачи говорили – не протянет и месяца, а он упорный, сволочь, держится. Мой отец всегда был таким. Ведь хохма знаешь в чём? Ты и мой отец абсолютно одинаковы. Мой отец, как он вспоминал, был таким же скучным и нелепым, как ты, но однажды это ему надоело, он поднял задницу и изменил себя.

– «Изменил себя»… – я выплюнул эти слова. – Как же я ненавижу эти слова… Почему я должен меняться? Почему бы кому-то другому не измениться? И что значит «изменить себя»? Сломать себя? Превратиться в слепок, созданный по лекалам гнилого общества? Это и есть «изменить себя»? И при этом эти же люди сразу после «измени себя» говоря – «будь самим собой»…

– С тобой бесполезно болтать – в своей святой уверенности, что только ты хороший, а все остальные – нет, ты меня выводишь из себя. Но слушай дальше. Мой отец лежит в больнице, и все его друзья помогают мне выучиться. Девчата ухаживают за домом, их родители обеспечивают финансово. Ты же заметил, как я скромно живу? Или ты только думал, в какой позе я буду этой ночью иметь свою «девушку»? – он хихикнул. – Дурак ты. Денег немного, но благодаря подругам, я жив и могу учиться. А у тебя что за проблема? Как я знаю, у тебя только отца нет. А у меня нет ни отца, ни матери – она убежала с хахалем, когда мне был год, и с тех пор я не видел её никогда. А отец умирает. А у тебя только мать. Несчастна твоя мать, что вынуждена держать на шее полубезумного ребёнка. Скажи мне, какого твоей матери?..

– Заткнись! – это было последней каплей моего терпения.

Я рванул вперёд, обхватил его за живот и повалил его на землю. Тот такого поворота событий не ожидал, и поэтому я успел забраться на него, чтобы начать мордовать его лицо кулаками, стирая всю эту красоту и превращая её в кровавое мясо, однако я слишком долго готовился, и вот он уже схватил меня, и мы кубарем катимся по снегу, осыпая друг друга ударами, пока в какой-то момент мы не оказываемся в двух метрах друг от друга. Моё тело болит, но я знаю, что и Дмитрию досталось. Ничего, лежи-лежи. Тебя-то отсюда заберут. Придут твои подруги, унесут, заштопают, будут всю ночь за тобой бдеть.

А я так и останусь лежать в снегу.

– Скажи, – раздался голос Дмитрия, – какого это быть твоей матерью? Когда она вынуждена работать за двоих, чтобы прокормить такого оболтуса, как ты? Жалкого, ничтожного человека, который после себя даже потомства не оставит? Тупиковую ветвь эволюции?..

В памяти всплывает один далёкий вечер из моей школьной жизни одиннадцатого класса, когда я был на самом дне. В те дни моя мать приходила домой не раньше девяти часов вечера. Она стала всё чаще приходить домой поздно. Я не обращал на этот факт внимания. Когда она приходит, я отношу сумки с едой на кухню, а потом жду, когда она приготовит ужин. Сам я готовить не умею, поэтому без неё питаюсь купленными сладостями. Уже сидя за ужином, она спрашивает у меня:

– Как прошёл день? – мы смотрим вечерние новости.

– Нормально, – отвечаю я дежурной фразой.

– К ЕГЭ готовишься? – а ведь уже был март месяц.

– Готовлюсь, – не моргнув глазом лгу я.

– Ничего ты не готовишься, – устало отвечает она. – Опять не делал уроки и сразу сел за свой компьютер?

– Неправда, я сделал уроки, – снова соврал я. – И вообще нам её стали меньше задавать, в основном мы готовимся к ЕГЭ, – тут я даже не погрешил против истины. А раз не задают, то чего ради мне беспокоиться.

– Ничего ты не делал, – вздохнула мать. – Думаешь, я не вижу это по твоим глазам? И как ты собираешься в университет поступать?

– Поступлю, – ответил я. А ведь я и сам не знаю, как мне быть.

– Мне сегодня звонила наша классная руководительница, – после паузы продолжила мама, а я перестал уныло есть гуляш и с ужасом посмотрел на неё. – Она пожаловалась, сказала, что ты никакие факультативы не посещаешь, ничего полезного не делаешь. И ведь, говорит, светлая у тебя голова, умный ты парень, а всё ерундой какой-то страдаешь!

– Ну и плевать, что ничего не делаю! – вспылил я. – Какая разница, если я тестовые экзамены сдаю прекрасно!

А вот тут я слукавил: сдаю я их довольно посредственно, особенно математику и физику. С русским у меня никаких проблем нет, а я так и не придумал, сдавать ли мне четвёртый экзамен или же нет. Скорее всего, не буду. Сдам физику, а дальше…

Мама тяжело вздохнула, а потом продолжила:

– Может, мне всё-таки поискать тебе какую-нибудь работу? Ты же сам знаешь, что мы живём бедно…

– Нет, – отрезал я. – Ни за что.

Я не хочу работать. Мне эта мысль противна сама по себе. Я, разумеется, читал в интернете хвалебные оды себе любимым о том, что какой-то школьник устроился летом работать, какой он молодец, а ещё и сам устроился, по своей воле! Какой молодец! Но я не хочу работать.

– Может, подумаешь? – моя мама, на самом деле, святой человек. Другая на её месте уже начала бы орать, но она спокойно слушает меня. – Каким-нибудь курьером после уроков. Ты же всё равно ничего не делаешь, а так хоть деньги зарабатывать будешь.

– Нет, – повторил я. – Я не хочу работать.

– А как же ты тогда после университета – если ещё поступишь – работать будешь?

– Мне всё равно.

– Что значит «тебе всё равно»? а как ты жить будешь?

– Никак, – ответил я. – Буду сидеть дома затворником.

– Это не выход. А как ты будешь, когда я умру?

– Я не знаю.

Знала ли мама, что этот разговор повторится спустя несколько лет, и что я снова себе поставлю цель жить на шее у матери до тех пор, пока она не умрёт, а потом тихо-мирно свести счёты с жизнью?

– Тебе нужно поступать в университет любыми силами. И на бюджетное отделение. Денег на платное обучение у меня нет, и никто нам не поможет! – мать взывала к моей совести.

– Я знаю! – огрызнулся я.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? Почему ты целыми днями бездельничаешь? Я не смогу тебе помочь! Только ты можешь сделать себе будущее!

– Я ЗНАЮ! – я сжал кулаки в гневе.

– Тогда почему ты ничего не делаешь?

– НЕ ЗНАЮ!

Я вскакиваю с места и быстрым шагом направляюсь к себе в комнату.

Тот разговор больше не повторился. Впрочем, в итоге всё закончилось в мою пользу: я и не готовился к ЕГЭ, и сдал их выше среднего, что и позволило мне оба раза поступить на бюджетные места и на физический факультет, и на экономический. Так что все эти разговоры не имели ни малейшего смысла.

Вообще сложно поверить, что такие разговоры были задолго до физического факультета. Что ещё в школе я сдался, смирился с собственным статусом Посредственности, и пытался жить жизнью затворника. Я почему-то был убеждён, что самый пик моего отчаяния пришёлся именно на прошлый учебный год, но, оказывается нет. Оказывается, Дмитрий Миронов смог возродить во мне воспоминания, от которых даже я смог в итоге сбежать, которые даже я смог похоронить. И, получается, ответ на его вопрос – «невероятно сложно»…

Сука. Ничего… Ничего, я с тобой ещё разберусь… Я с тобой обязательно ещё поквитаюсь, не переживай.

– Поэтому я не понимаю твоих претензий, – и откуда у Дмитрия сколько сил на разговоры? Я тут думаю, как бы дожить до рассвета, а он ещё и треплется! – Ты обвиняешь меня, но в чём?

– В везении… – прохрипел я. – У тебя есть всё – друзья, влиятельные… взрослые. Ум, красота, сила. Не отрицай. Сила – природное. Я пытался стать сильней, но… безуспешно, – я заметил, как Дмитрий принял сидячее положение. – А у меня – ничего. Ни родственников. Ни друзей матери или отца. Никого. Я один в этом мире. Мне не на кого положиться, кроме матери. А у тебя есть твои подруги, их родители… Друзья. У тебя много друзей, а у меня – ни одного. Был Гоша, да всплыл. Был Родион, да я ему не нужен. У него роман. Ты – центр, а я – окраина, ненужный придаток. Когда закончится информатика, я буду бесполезен. Ты же будешь нужен всегда. Ты – лидер.

– Лидер, да, – признал Дмитрий.

– Кто тебя сделал лидером?

– Я сам.

– Не лги мне. Ты просто вырос в таких условиях, что ты не мог не вырасти лидером. Этого требовало твоё окружение. Оно не поняло бы тебя, стань ты чем-то другим.

Дмитрий тяжело вздохнул.

– Этот спор не имеет никакого смысла, – он поднялся на ноги. – Мы слишком разные. Слишком. Мы мыслим совершенно разными категориями.

– Сытый голодного не разумеет, – сказал я. – И… – я перевернулся на спину. – Дима, у тебя есть время поговорить?

– Да, – сказал он. – Я только что написал девчатам, что у меня появились дела. И сказал, что у тебя тоже, но при этом ты не можешь к нам пойти. Они расстроились.

– Я тебя не просил решать за меня мою судьбу, – фыркнул я. – Ох, ладно. Скажи мне, Дмитрий. Только честно. И тогда я забуду про тебя, перестану думать о тебе и ненавидеть тебя. Кого ты любишь?

– Таню Смолову, конечно же, – сказал он. – Разве это не было очевидно? А у остальных… А что у остальных? Тебе не всё ли равно? Нет, я могу сказать, что люблю я их всех. Но как сестёр. И только Таню люблю по-настоящему, как мужчина любит женщину. Я с ней и поцеловался впервые лет в семь-восемь, как я помню. И впервые переспал. Лет в шестнадцать.

– Зачем ты это говоришь?.. – проворчал я. – Зачем сыпешь соль на рану? Зачем ты рассказываешь голодному о том, какими яствами ты наслаждаешься?!

– Чтобы навсегда покончить с тобой, – ответил Дмитрий. – Чтобы дать тебе такого пинка под твою задницу, чтобы ты встал на путь самосовершенствования.

– Пошёл нахер, я это дерьмо про «самосовершенствование» столько раз слышал, что блевать тянет.

– Как знаешь, – Дмитрий подошёл, и наконец в поле моего зрения появилось его лицо. – Прощай. В качестве учителя ты мне нравился больше. И… – тут на его лице появилась улыбка – улыбка человека, который стремительно погружается на дно, но в последний момент ухватил своего злейшего врага за собой.. – Снежана никогда не будет твоей. Это не нужно никому: особенно ни Снежане ни, тем более, тебе.

Я распахнул глаза. Я не понимал, почему он вообще снова решил заговорить о ней.

– Я, по-твоему, не вижу, как ты к ней подкатываешь? – спросил он меня, хотя это должна была быть моя реплика. – Это все видят. Все смеются над тобой. С таким же успехом маленький мальчик может клеиться к взрослой тёте…

– Я читал хентай, где это прокатывало, – я рассмеялся, за что он меня пнул в бедро.

И вообще, ты недавно применял другую аналогию – с котом и девушкой. Ты хоть немного следи за своим текстом!..

– Заткнись, я тебе слова не давал, – сказал Дмитрий. – Главное, что у тебя ничего не получится. Я даже не буду тебе мешать. Ты сам проиграешь в этой войне, мне даже не надо тебе мешать.

– Почему ты вообще заговорил на эту тему? – спросил я.

– Сообразил, что больше мы никогда не сможем быть настолько откровенны друг с другом, – сказал Дмитрий. – Никогда более за нас не будут больше говорить наши кулаки, сам понимаешь. Я не хочу марать об тебя руки, а предупредить должен. Снежана не будет твоей. Эта невинная лань будет подстрелена – эта тварь должна сдохнуть. Ну а вот кому она достанется – вопрос тот ещё, – тут он изошёлся в смехе. – Вот смешно – все, кроме тебя, понимают, что такое Выпускной, все, кроме тебя, представляют, через что прошла Снежана, а всё равно пытаются её подложить под какого-нибудь мальчика. Поразительное человечество – оно не терпит отсутствия полового партнёра. Оно считает это девиацией, отклонением, и стремится всеми силами, всеми методами, всеми правдами и неправдами это нивелировать. Вот и у нас все ходят и гадают, перед кем Снежана раздвинет ноги. И знаешь что? Никто не верит в тебя. Никому до тебя нет абсолютно никакого дела. Тебя даже по имени никто не помнит – ты для всех лишь жалкая Посредственность. Но всё же… Я буду болеть за тебя. Потому что я, в отличие от остальных ублюдков нашего потока, понимаю, что выбор сделает Снежана, а не кто-то из нас.

И он ушёл, оставив меня лежать в снегу. И всё, что мне оставалось делать, это, глотая обиду, смотреть в чёрные небеса. Падал снег, погребая моё бренное тело.

***

Лежать, правда, мне суждено было недолго. Где-то недалеко раздался скрип сапогов. Хрум-хрум. Хрум-хрум. Кто-то решил пойти по этой безлюдной аллее. Я не питал особых иллюзий на тему личности этого незнакомца, всё равно выйдет так, что мне скажут «Хватит валяться, пьянь, а ещё студент, называется!», и мне останется только убрести в ночь зализывать раны.

– Лань, да?.. – прошептал я.

– Лань, да, – вторил мне женский голос. Я повернул голову.

Надо мной склонилась Снежана. Белое пальто, капюшон, отороченный мехом, накинут на голову. Тёмные брюки заправлены в высокие сапоги. На плече – сумка. Сама невинность и непорочность.

Лань, да?

– Из всего того монолога ты запомнил только лань? – осуждающе спросила Снежана. – Из всего, что тебе наговорил Миронов, ты извлёк только эту животную метафору?

Закончив меня отчитывать, Снежана протянула мне руку. Я удивлённо поднял бровь. Осторожно, будто боясь спугнуть, я потянул руку к Снежане, и взялся за неё. Она потянула меня наверх, и мне ничего не оставалось, кроме как подняться на ноги.

– Спасибо, – как только я встал на ноги, я сразу начал отряхиваться. Снега навалило так, то из меня можно было делать снеговика. – Ты нас подслушивала?

– Случайно вышло, – сказала Снежана. – Когда закончился экзамен, пошла сдавать ведомости в деканат. Оттуда – к метро этой дорогой, и вот, я тут. Услышала крики и шум, а это вы с Мироновым. Я решила не мешать вам, – пауза. – Мы ведь уже шли этой дорогой.

Да, в начале семестра. Тогда она выглядела по-другому. И вот, мы снова оказались здесь и сейчас.

– Миронов наговорил про тебя много глупостей, – сказал я. – Не знаю, как ты выдержала такой разговор. Я бы сорвался, будь девушкой.

– Я уже слышала такое однажды. Только грубее. Злее. Жёстче. И опаснее. Миронов сейчас смешон, но в его словах угрозы нет. Он просто бахвалится собственным величием и фантасмагорией душ других парней нашего потока. Тогда же… Я была поймана. Связана.

Ответ Снежаны выбил меня из колеи. Я прекрасно понимал, где она могла такое слышать.

Выпускной.

Событие, которое произошло полгода назад. Событие, которое красной чертой разделило историю моей школы на «до» и «после». Событие, о котором знает так много людей, что я даже не смогу их отыскать.

– Выпускной, да? – спросил я вслух.

Она подняла глаза. Наши взгляды встретились. Снежана испытующе разглядывала меня, будто желая понять, что я думаю.

– Но всё-таки в его словах была толика благородства, – добавила она. – Я ожидала услышать, что он скажет, что захочет сделать меня своей. Но он понимает, что выбор будет за мной.

Я испугался. Нет, Снежана, уж ты-то не должна поддаваться на его чары! Уж не тебе ли лучше всех известно, насколько не стоит доверять парням. Нет, не верь Диме. Я ведь понимаю, что мне нечего ему противопоставить, что если почему-то ты, Снежка, предпочтёшь его мне, я в тот же миг проиграю. Ну нет, пожалуйста, нет, не надо.

– Погода дивная, – Снежана решила сменить тему. – Люблю снег. Иронично, с учётом моего имени и фамилии.

– Над тобой, должно быть, много подшучивали в детстве, – сказал я. – Вообще дети к чему угодно подкопаются. Но вот «Снежана Морозова»… У тебя должно было быть много прозвищ?

– Достаточно, – призналась она.

Мы замолчали. Я прокручивал в голове наш с ней разговор и попросту не знал, что ответить, как её успокоить, что подсказать, как надоумить. Нужно ли её вообще моё успокоение? Что ей вообще нужно от меня? Я должен её обнять? Я должен прошептать, что это в прошлом? Что ты хочешь от меня, Снежка? Я не понимаю.

– «Рада была увидеть хоть кого-то знакомого»… – слова, обронённые Снежаной в тот день, всплыли в голове. – Мы ведь уже встречались, да?

Я знаю, что она – сестра Светланы Морозовой. Я знаю, но…

Моментальное осознание.

– Вспомнил, – на лице Снежаны появилась улыбка. – Нас ведь свёл Ярослав. Помнишь?.. На той партии в настольные игры.

Да. Там была девушка по имени Снежана. Но мне никто не говорил, что она – сестра Светы. Почему?..

Ладно, сейчас всё-таки важна личность самой Снежаны и то, какой эффект на неё возымел треклятый Выпускной. Как там говорила Вера? «Половина девочек вынуждена сейчас делать аборты, часть подала заявления в полиции по факту изнасилования», да?..

– Но не переживай, я с Ярославом больше не общаюсь, – неожиданно сказала Снежана. – Мы и до этого не особо общались, он во мне видел бесплатное приложение к Свете. Ярослав обещал навещать меня, но… Слишком много всего произошло между нами. Слишком много. Наши отношения не могли такого вынести.

Она развернулась и пошла в сторону метро. Мне же ничего не оставалось, кроме как провожать её взглядом и думать, интерпретировать её слова – и окончательно потеряться в собственных догадках.

Тут остановилась и посмотрела на меня через плечо. В глазах застыла боль и желание что-то сказать. Она явно хотела со мной чем-то поделиться, но… но чем?

– А теперь прости меня, мне надо уходить. Береги себя, пожалуйста…

В последней фразе было столько невысказанности, что это услышал даже я, чёрствый и холодный человек. И я это заметил исключительно потому, что эти интонации для Снежаны несвойственны.

***

Морозова Снежана Александровна.

Что я вообще о ней знал? Что я о ней узнал за весь этот семестр?

День рождения – четырнадцатое июля девяносто восьмого года, что крайне иронично для девушки по имени Снежана. Родилась в Москве и выросла тут. Семья: отец Александр Морозов (как следует из отчества), мать неизвестная мне миссис Морозова, сестра Светлана Морозова. Про иных родственников мне неведомо.

Академическим успехам Снежаны позавидует любой. Сдавала четыре единых государственных экзамена: обязательные математику и русский язык, а также обществознание и физику. По всем четырём экзаменам – наивысший балл, сто из ста, из-за чего она удостоилась упоминания в новостях, плюс, две золотые медали за отличные оценки – от страны и от города. Суммарно она может заявить при поступлении четыреста десять баллов из четырёхсот возможных. Такие же великолепные оценки в университете.

Характер – замкнутый, необщительный. Высокомерной назвать ни в коем случае нельзя, выскочкой – тоже. Она просто добросовестно делает свою работу, не прося ничего взамен. Однокурсникам помогает без энтузиазма, за пределами учёбы ни с кем не хочет общаться. Игнорирует все попытки завязать с ней какие-то романтические отношения. Не терпит к себе льстивого отношения. Возможно, на ножах с Викторией, конкуренткой за статус старосты. Откровенно не терпит одного человека – Дмитрия Миронова.

Я знал только то, что снаружи. Я ничего не знал о её прошлом, хотя именно я-то оказался самым близким ей человеком. Я учился с ней в одной школе. Я знал её сестру – Светлану Морозову. Я знал Ярослава – девушку сестры Снежаны. Но саму Снежану я не знал.

И я знаю то, что объясняет абсолютно все особенности Снежаны: её нелюдимость, замкнутость, параноидальность, молчаливость. Любой человек, который не сошёл с ума после того, что было на Выпускном, станет таким. И хотя я имею крайне посредственные представления о событиях того дня, но могу лишь догадываться, через что прошла Снежана.

И могу лишь теряться в догадках, почему из всех людей она выбрала именно меня. Почему именно мне она сказала, что может вверить свою жизнь. Ты слишком много просишь от такой посредственности, как я.

Пожалуйста, не доверяй мне так сильно. Я тебя лишь разочарую.

***

Последний экзамен был по информатике, ставший для меня почти пустой формальностью. Мне надо просто сдать его, чтобы получить свою законную «пять» и уйти спокойно на каникулы. Но, однако же, я должен пройти эту формальность, хочу я того или нет.

С Мироновым я не общался. Правда, вернее будет сказать, что после экзамена по матанализу я с ним даже не встречался: на экзамене по линейной алгебре я взял четыре автоматом, а экзамен по начертательной у меня был перезачтён ещё в сентябре, поэтому я с ним виделся краем глаза только на экзамене по линалу. Полноценно я с ним встретился только на экзамене по информатике, но и на нём он хранил своё высокомерное молчание и лишь хмуро смотрел на меня. С другой стороны, я сам не спешил с ним восстанавливать отношения. Эта холодная война меня вполне устраивала.

Экзамен я сдал в числе первых, после чего вместо того, чтобы пойти домой, остался сидеть у кабинета среди тех, кого выгнали в коридор, чтобы те готовились. Зачем я остался – непонятно. Я вроде бы никого не ждал, вроде бы ничего не хотел, а однако же я сидел и наблюдал за своей группой. Не успел я, однако, прийти в себя, как надо мной склонились четверо: Артур, Виктория, Катя и Рома. Так, а Рома что здесь делает? Он вообще из другой группы.

– О, ты ещё не убежал, – сказал мне Рома. – Давай с нами.

– Что надо? – усталым голосом спросил я.

– Пить будем, – предложил Рома. – У меня вчера был последний экзамен, я успел его отпраздновать со своей группой, теперь с вами праздновать буду.

Я перевёл взгляд на Артура, Катю и Вику.

– Они с нами, что ли? – уточнил я.

Я посмотрел на Вику, но былой враждебности в её глазах не увидел. Раньше бы она смерила меня взглядом, полным презрения, но сейчас она была молчалива и сосредоточена. Да, она уже успела сдать экзамен, вспомнил.

– А что не так? – уточнила Катерина.

– Не ожидал такой странной компании, – признался я. – Вроде бы вы не особо тесно между собой общаетесь.

– Ну, как видишь, общаемся, – ответила Виктория.

В любом случае, это не моё дело. Общаются так общаются. Кто я такой, чтобы лезть в их дела?

Таким образом, их появление придало моему существованию здесь и сейчас некоторого рода смысл и значение – я жду… Эээ… А чего я жду?

– Мы ещё кого-то ждём? – поспешил уточнить я.

– Валю, – ответил Роман. – А потом поедем. Только мы не знаем, где можно провести будет.

– У тебя, кстати, свободно? – неожиданно сказал Артур, обращаясь ко мне.

– Ну… Думаю, да, – сказал я. – А вас устраивает вообще быть у меня?

– Да без проблем, – сказала Виктория – человек, от которой я такую реплику вообще не ожидал услышать.

Тогда мне осталось совершить всего одно действие. Отойдя в сторону, я позвонил матери, сказал, что у нас дома будет пьянка. Она попросила нас не разносить квартиру. Вот и договорились.

– Всё, квартира наша, – сказал я своим будущим собутыльникам.

Теперь мы сидели и ждали Валю, которая как раз сдавала. Однако оказалось, что она уже надумала отметить с Таней, Олей и Настей. Да, если подумать, то постепенно гарем Миронова распадается на квартет Таня-Оля-Валя-Настя и Вику с Катей.

Должно быть, это абсолютно естественный процесс. Те дураки, те восхитительные в своей бестолковости студенты, что верят в продолжение школьной дружбы в университетское время – наивные ничтожные глупцы. Вас ждёт одна лишь боль и разочарование. Смиритесь с этим.

Таким образом, мы отправились ещё когда не все сдали экзамен. Я прошёл мимо Миронова и остановился рядом с ним. Тот болтал с парнями нашей группы. Заметив меня, он повернулся ко мне. Наши взгляды пересеклись. Я не отвёл глаз.

– Ты будешь с девчатами? – спросил я его в лоб.

– Нет, – ответил он. – Они мне дали сказать, что у них будет девичник. Исключительно женская компания. Тогда я решил собрать сосисочную вечеринку.

Я хмыкнул и пошёл своей дорогой. Миронов же остался стоять на месте. Это был наш первый разговор с тех пор, как мы разругались после экзамена по матанализу.

Через полчаса мы впятером сидели в моей квартире. В тесной комнатке едва хватало место на четверых, так что я сидел в коридоре в своём компьютером кресле, а остальные, увы, сидели на табуретках, однако все были достаточно пьяные, чтобы не обращать на этот факт внимание.

Запасы того алкоголя, что мы накупили, уже подошли к концу, поэтому в ход пошли запасы моей квартиры. К моему счастью, мои гости вели себя крайне пристойно. Плюс, я, наивный дурачок, опасался, что наличие в компании двух девушек повлечёт за собой определённые проблемы – сами понимаете, какие. Однако Виктория и Екатерина вели себя пристойно, а Роман и Артур рук не распускали. Я же сидел дальше всех, так что ничего поделать не мог.

Мои гости болтали друг с другом, я же занимался тем, что молча их слушал. Если бы я был в более трезвом состоянии, запомнил бы их разговоры, а так, их разговоры были для меня сродни фоновому шуму. В какой-то момент Роман отправился с Артуром курить – мне для этого пришлось выпустить их из квартиры. К этому моменту я уже знатно окосел – приятная лёгкость души совмещалась с дёргаными движениями и постоянной боязнью рухнуть. Когда парни удалились, я рухнул в своё кресло и посмотрел на девчат, которые смотрели телевизор.

– А чего вы не с Димой?

В любой другой ситуации я бы ни за что не позволил себе такой вопрос, но сейчас я мог всё списать на своё состояние.

– А почему мы должны быть с ним? – спросила меня Виктория.

Она сидела на моём месте у окна, так что мы неплохо видели друг друга со своих позиций.

– Я думал, вы с ним друзья, – продолжил я. – И разве вам Миронов не сказал, что мы с ним теперь на ножах?

– Это и без твоих слов было понятно, – сказала Виктория. – К тому же, если ты думаешь, что мы с ним друзья, то ты ошибаешься.

– А разве нет? Ваше прошлое, ваше поведение, всё говорило, что вы…

– Какое прошлое? – возмутилась Виктория. – То, что наши родители дружили семьями? Меня это всегда раздражало. Меня всегда все считали лишь довеском к Миронову. Бесит. Злит.

– В начале семестра ты была другой, – напомнил я. – Хотела перестроить всю вселенную. И где это желание теперь? Сидишь здесь, пьёшь в квартире жалкого ничтожества вроде меня. Ты довольна?

– Моё состояние в общем и целом лучше, чем ты описал, – ответила мне Виктория. – А, или ты про то, что мы – якобы гарем Миронова? Можешь не продолжать – мы повидали таких на своём веку достаточно. Миронов таких избивает, я же с такими провожу воспитательную беседу. Не бойся, я с тобой обойдусь мягко – я предпочитаю устранить все недопонимания во избежание проблем. Так вот. Миронов – это человек, который просто эффектно умеет пускать пыль в глаза. Я вижу, он уже заставил тебя поверить в свою избранность. Забудь ты про это. Он – обычный человек, таких вокруг – миллионы. Он умеет разве что свой хер куда ни попадя совать.

– У меня даже такое не получается, – едко прокомментировал я.

– Для этого не надо много ума, – сказала Виктория. – Ты запомни одно – Миронов всегда меня раздражал. Бесил. Злил. Мой тебе совет как от однокурсницы однокурснику – постарайся с ним всё-таки найти общий язык. Может быть, хотя бы ты сможешь сделать из него человека.

– Ага, только как? – спросил я. – И что нам всем с этого будет?

– Что-то да будет, – сказала мне Вика. – Да не бойся ты, господин Секретарь – я тебя не ненавижу и не презираю. Раньше я считала тебя просто серой массой, но ты… Ты просто обычный парень. Делить всех людей на обычных и необычных – утомительное занятие… – она закатила глаза. – И к Снежке я отношусь хорошо, чтобы ты знал. Меня, лично, больше Смолова бесит – она ластится к своему Миронову и думает, что может исправить его силой любви. Нет, тут никакая любовь не поможет.

– А ты что скажешь, Катерина? – я обратил свой взор на третью участницу разговора, которая доселе молчала.

– А я что скажу? – встрепенулась она. – В университете ты волен дружить и общаться с кем хочешь. Тут мы с Викой можем абстрагироваться от Миронова. В школе это было практически невозможно, а тут…

– Можете перевестись, – сообразил я.

– Ещё чего – это слишком легко, – Виктория горделиво дёрнула головой. – Нет, Секретарь, наш путь – молчаливое сопротивление. Будем просто своим существованием мозолить Миронову глаза. А ты… А ты живи как хочешь. Надеюсь, у тебя со Снежаной всё получится.

– Причём тут она? – я повернулся в кресле вбок.

Вместо ответа Виктория залезла в телефон, после чего рассмеялась и сказала:

– О, как смешно складывается жизнь.

Что там такого смешного, я так и не узнал – в дверь позвонили. Я понял, что надо забирать парней с улицы.

***

Мы впятером продолжили пить, пока в итоге моим гостям это не надоело. Когда они отправлялись домой, я уже был в таком тяжёлом состоянии, что боялся, как бы меня не вырвало. Но обошлось. Когда они покинули мою квартиру, я дошёл до своей кровати, написал маме, что всё хорошо и стал приходить в себя. Для этого я взял в руки свой телефон и стал листать в нём Инстаграм, оплакивая собственную судьбу, а раскрепощённый алкоголем разум моими устами твердил: «И вся эта красота достанется кому угодно, но не мне…»

Какая-то потаённая часть моего разума, что отвечает за животные инстинкты, твердила мне, что я не воспользовался ситуацией. Что пока у меня в квартире были две женщины, я мог бы что-то надумать, но нет. Это было бы неправильно. Мой путь – молчаливое восхищение.

Я не люблю соцсети. Вернее будет сказать, не люблю в них проявлять активную деятельность. Так-то я считаю соцсети великим изобретением: благодаря им, грань между личным и общественным окончательно стёрлась, и теперь только сам человек вправе решать, считает ли он свою жизнь достойной внимания интернета, зачастую равнодушного и жестокого к его мировоззрению и его интересам. В конце концов, пока (хоть некоторые сериалы и пророчат такое будущее) нет никаких законов, обязывающих нас всенепременно делиться своей жизнью с интернетом.

Так что я в соцсетях себя никак не проявляю. Меня, при желании, можно отыскать во многих местах, однако деятельность моя там сведена к нулю: я не занимаюсь глупым и тщеславным репостингом, не выкладываю своей фотографии, не пишу рассказы из своей жизни, не мучаю людей псевдофилософскими изречениями и так далее. Я даже лайки не ставлю. Особенно в этом вашем Инстаграмме.

Однако одну фотографию я всё же удостоил своим лайком. Вообще, Инстаграмм я люблю более всего: девушки очень любят Инстаграмм, любят фотографировать себя и выкладывать это на всеобщее обозрения, а я, соответственно, люблю девушек и люблю смотреть их фотографии, где они предстают писаными красавицами. Хорошо, что почти все мои однокурсницы занимаются этим, в результате чего моя жизнь скрашена хоть этим. И среди всех тех фотографий, что там есть, мне понравилась одна. Изображены на ней Таня Смолова с двумя подругами, которых я не знаю. Они стоят так, что Таня находится справа, приобнимает одну подругу, а третья обнимает сзади обеих девушек, и её голова находится выше двух других и по центру. Жаль, что к тексту нельзя прикладывать фотографии или иллюстрации, это бы заметно упростило объяснения. Но вообще не в этом суть.

Все три девушки очаровательны. Нет смысла расписывать их внешность, не в этом суть. Просто… Они все очень милые, красивые и так далее и так далее. Мне, лично, больше всего понравилась «центральная», хотя я из уст многих слышу, что Таня – очень красивая, даже красивее всех её подружек на фото. Жаль, тут нет Снежаны…

И когда я смотрел на них, во мне пробуждалось какое-то очень странное чувство. То было явно не вожделение. Я просто любовался девчатами, мне было искренне приятно видеть, что их, раскидавших по разным вузам Москвы, связывают узы крепкой женской дружбы. Я был поражён тем ровным светом, тем счастьем, что лучилась эта фотография.

Я как неумелый и полуслепой троглодит, всю жизнь проживший в пещере и никогда не видавший света, инстинктивно и отчаянно тянусь к мягкому и ровному свету любви, да-да. Я понял, что по-настоящему влюбился в девочек с фотографии. Я знаю из них только одну, но мне этого не надо. Я готов полюбить их из-за одной фотографии. Вот только откуда мне было знать, что то был не свет чистой любви, а горячий пожар необузданной похоти?

Я читаю глупые и нелепые романтические рассказы и повести, мечтая, что одна из них воплотится в моей жизни, и я тоже буду героем красивой и чистой истории любви. Но ведь этого никогда не произойдёт, ведь так? Я ведь обречён на существование в холодной пещере без света, которая будет озаряться далёким пламенем похоти, а за пределами пещеры будет бушевать буря бессмысленных обязательств и отношений, ведь так?

С другой стороны, быть любовным троглодитом даже хорошо. Люди обладают одним существенным недостатком: видя прекрасное, они инстинктивно стремятся его уничтожить, сломать, втоптать в грязь и облить дерьмом. Троглодит же, увидев что-то, выбивающееся из его привычной картины мира, что-то явно превосходящее его разум, объявляет это божественным и начинает на него молиться и ревностно оберегать от еретиков. Вот так и я взирал на эту фотографию, на этот луч света в тёмном царстве моей жизни, и я дважды ткнул в экран, ставя лайк.

Для кого-то лайки – пустяк, для меня же они, если и не имеют какой-то сакральный смысл, что-то вроде высшего одобрения, своеобразное признание в любви в каком-то материале. И вот тут ровно то же самое.

А потом я закрываю глаза и вспоминаю, что из эти трёх девушек у одной уже есть парень, а у двух других точно должны быть. И что мы никак не сможем познакомиться лично, так что они для меня остаются лишь двумя милашками из интернета, коими оный попросту переполнен. А милашки нужны для того, чтобы троглодиты вроде меня любовались ими и молились на них.

А троглодиты для того и нужны, чтобы ставили лайк, репостили, распространяли без рефлексий и убивались во имя Большой и Чистой Любви.

Которой, разумеется, не существует.

Список персонажей

Мои однокурсники:

Морозова Снежана Александровна – прекрасная загадочная девушка с длинными чёрными волосами, бледной кожей и угасшим взглядом. Характер стоический с элементами психологической травмы. Невероятно одарённая и способная. Крайне начитанная. Староста моей группы.

Иванов Григорий (Гоша) – крайне несимпатичный парень, выглядящий в разы старше, чем он есть. Невысокий и нелепый. Мой единственный друг в группе.

Миронов Дмитрий – белокурый красавчик, подкачанный и просто искренне бесящий меня человек. Снежана его искренне ненавидит. Владеет гаремом (?).

Гладышева Алина – симпатичная девушка с рыжими волосами и взбалмошным характером. Кандидат в старосты. Профорг моей группы.

Смолова Татьяна – красивая девушка несколько детской наружности с русыми волосами и мягким характером. Служит посредником между Морозовой Снежаной и остальным миром. Подруга детства Димы и часть его гарема (?).

Мережко Валентина – полноватая блондинка с несколько хамоватым характером. Подруга детства Димы и часть его гарема (?).

Тузова Виктория – красивая блондинка с крайне склочным характером. Кандидат в старосты. Подруга детства Димы и часть его гарема (?).

Воробьёва Екатерина – похожая на азиатку невысокая девчушка с беззаботным взглядом на жизнь. Подруга детства Димы и часть его гарема (?).

Юнусова Ольга – эффектная красотка с чёрными волосами и смугловатой кожей. Характер податливый и мягкий. Прибилась к гарему Димы.

Мартынская Анастасия – невзрачная девушка с длинными чёрными волосами. Прибилась к гарему Димы.

Школьник Ирина – весёлая и абсолютно беззаботно-безалаберная милашка, которая предпочитает тусовки парам. Одна из немногих подруг Алины.

Тагор Сьюзен – обворожительная девушка с индийскими чертами. Лучшая подруга Ирины. Одна из немногих подруг Алины.

Спиридонов Родион – выглядит крайне нелепо парен с усами девственника. Тихий и немногословный.

Булочкин Андрей – полноватый парень с мечтательным взглядом. Лудоман. Лучший друг Артёма.

Клушевский Артём – высокий и поджарый парень со взглядом, устремлённый в будущее. Лудоман. Лучший друг Артёма.

Шарафутдинов Мансур – долговязый и худощавый парень с чёрными кучерявыми волосами. Обладает своеобразным характером и умудрился рассориться с несколькими людьми.

Оганесян Артур – крепко сбитый парень, занимающийся на профессиональном уровне единоборствами. Отличный, хоть и простоватый, парень.

Гусев Глеб – я его толком ни разу не видел, но он вроде бестолочь.

Длинный Руслан – я его вообще ни разу не видел и даже не знаю, как он выглядит!

Параллельная группа:

Шульц Инна – староста параллельной группы.

Протопопов Виталий – профорг параллельной группы, познакомился на посвяте.

Дмитриев Роман – парень с бородой и усами, алкоголик и курильщик, в душе полный инженер.

Мои знакомые из моего прошлого:

Шигорина Вера – невзрачная, полноватая, но крайне добрая и понимающая девушка, моя бывшая одноклассница.

Шанская Вероника – моя бывшая одноклассница с крайне тяжёлым характером.

Перестукина Елена – чарующая красотка со сногсшибательной фигурой и потрясающими волосами. Умна, начитанна и интеллигентна. Моя бывшая однокурсница.

Артемьева Евгения – моя бывшая однокурсница, невзрачная, но хорошенькая девчушка. Была моей единственной подругой на физическом факультете.

Ульяна – староста моей бывшей группы. Есть парень-прибалт, чьё имя я так и не запомнил.

Ярослав – познакомился в школе, помог мне закрыть первый семестр на физическом факультете.

Светлана – познакомился в школе.

Другие:

Карякина Александра – эффектная блондинка с большими проектами на будущее. Учится на первой кафедре нашего факультета. Познакомились на физкультуре.

Преподаватели:

Менасова Юлия Сергеевна – куратор моей группы. Искренне уважает меня по неясным причинам.

Иванова Ольга Николаевна – молодая невысокая женщина, ведёт физкультуру у специальной медицинской группы. Мы со Снежаной на физкультуру ходим к ней. Очень классная, все студенты её любят и ценят.

Юрьева Валентина Евгеньевна – строгая и требовательная женщина с нашей кафедры, вела введение в профессию.

Полянский Борис Эдуардович – худощавый мужчина с крайне острым языком и язвительной манерой говорить, вёл введение в профессию.