Посредственность. Четвёртый семестр

1.1. Пятое собрание литературного клуба. То, чего ты сам хочешь

Снежана, Снежана, Снежана…

Что она для меня всегда значила? Что я в ней видел и что хотел видеть? Кто она для меня и кем я хотел быть для неё? Ради чего я действовал все эти три семестра и одно лето? Чего я хотел всем этим добиться?

Все эти вопросы теперь не имеют абсолютно никакого значения. Чего бы я сам не хотел, чего бы я сам не желал, теперь это не имеет никакого значения. Выражаясь футбольными терминами, я владел мячом без малого восемьдесят процентов, вот только моим оппонентом был настоящий Жозе Моуриньо от мира любовных отношений, Дмитрий Миронов. Он выставил настолько безумный автобус, что мне остаётся лишь заниматься исконно испанским ватокатством под названием тики-така, я делаю тысячу и одну передачу между своими защитниками, и лишь время от времени вижу какие-то бреши в двухэтажном автобусе Миронова, и тогда мои бессмысленные перепасовки заканчиваются, и куда-то в сторону ворот отправляется мяч. А игроки у меня – деревянные остолопы, которые только катать мяч поперёк поля умеют. И перепасовываться. Уж лучше бы мои футболисты вообще были абсолютным убожеством, так бы я мог спокойно всё списать на уровень мастерства соперника, вот только Миронов, имея в составе звёзд уровня мирового масштаба, словно очередной недо-тренер английской сборной, страдает откровенной хернёй, и отбивается, отбивается, отбивается, пока на последних секундах компенсированного времени второго тайма неожиданно не забивает мне единственный мяч единственным ударом в створ ворот откуда-то со своей половины, и вся моя защита, и мой хвалёный вратарь, который ещё вчера кричал «Я капитан команды, бля», пропускает за шиворот. Будто намеренно дождался последних минут, чтобы моё поражение один-ноль было особенно унизительным, особенно позорным. Вот и вся послематчевая статистка: восемьдесят-двадцать по владению в мою пользу, двадцать-один по ударам в створ ворот, тысяча и один – сотня передач в мою пользу, а счёт на табло – ноль-один в пользу Миронова.

И сколько бы я не гулял со Снежаной, сколько бы я с ней не общался, как бы она ко мне не относилась, это всё не имеет ни малейшего смысла, когда результат передо мной – она с ним, а не со мной, и я могу уссаться, объясняя на послематчевой пресс-конференции, что мы играли лучше, что у нас был более внятный рисунок игры, главное – что я обосрался. Счёт на табло, а остальное – разговоры в пользу бедных.

Когда наши горе-футболисты на мировой арене играют через жопу и проигрывают, любят иногда заводить шарманку в духе «зато наши проиграли достойно». А херли толку? За достойный проигрыш не дают очков, а в турнирной таблице призом зрительских симпатий за наиболее достойный проигрыш можно лишь вытереть свои обосранные подштанники, ни на что большее достойный проигрыш не годится. Ровно то же самое и в отношениях. Дружить Снежаночка будет со мной – если вообще захочет – мозги мне Антонами и Агатами она будет мне, а целовать и трахать будет Миронов. Вот и все дела.

***

За подобным мыслями прошла зимняя сессия и наступили зимние каникулы. За всё это время ничего особенного, кроме разговора со Снежаной после экзамена по физике, не происходило. Я вёл бестолковый образ жизни и, в основном, просто старался никому не мешать жить.

И таким вегетативным образом я допросуществовал до двадцать пятого января. То был следующий день после моего последнего экзамена, физики, и началом полноценных каникул в моём университете. Я её сдал на четыре, чему был несказанно рад, и теперь имел полное право наслаждаться заслуженным отдыхом. Однако двадцать пятого января мой любимый литературный клуб наметил культурно-оздоровительное мероприятие: в Сокольниках для всех студентов в честь их праздника будет весь день бесплатный каток, поэтому было предложено собраться там. Я только за – хоть впервые на катке побуду.

Двадцать пятого января я выехал рано. Как я уже говорил, для меня любое место, не требующее пересадки на наземном транспорте, попадает в категорию «рядом», и Сокольники тому не исключение. В троллейбусе я занимал себя чтением «Автостопом по галактике» – все пять книг были «заданы» литературным клубом для прочтения. Честно говоря, это занятие меня удручает – я бы лучше что-нибудь другое прочёл.

Я, как обычно, не рассчитал время, и поэтому приехал сильно заранее. Убив время в ближайших закусочных, спустился в метро и встал наверху центральной лестницы. Пока было свободное время, наблюдал сверху за станцией, за подъезжающими и уезжающими поездами, за входящими и выходящими пассажирами. Часто на станции появлялись группы студентов, которые шли на выход. Сразу видно, что все стекаются на бесплатный каток.

Наблюдая за этими группами студентов, мой разум породил идею совершенно безумной повести. Я вообще частенько придумываю какие-то идеи, которые записываю потом дома в компьютер. Из одной из них я даже написал сценарий для пьесы. Надо будет сегодня узнать, кстати, у Алексея, что там с постановкой. Так вот, идея была абсолютно безумная, и называлась она “Rape Squad”. Как Suicide Squad, только Rape. Короче, смотрите. Представьте себе мир, в котором немного хреново с выполнением законов. Если вы сейчас скажете, что «ой, да просто выгляни в окно», то я с вами не соглашусь. То есть, настолько хреново, что буквально можно сколотить банду маргиналов и отморозков, которая занимается исключительно тем, что ходит по городу, находит различные студенческие компании, после чего избивают мужчин и, собственно, насилуют женщин. Вот. Акцент в данном произведении делается на абсолютной деградации участников этих «отрядов».

Я ещё раз передумал свою идею и понял, что просто породил что-то вроде «Заводного апельсина». Только у меня протагонист задумывался не таким же отморозком, как и остальные, а обычным парнем, который попал в эти «отряд» случайно. Ладно, в утиль идею.

Я уж не знал, сколько я прождал, прежде чем из вагона не вышел Виктор в своих обычных белых джинсах и чёрной куртке. Увидев меня, он поднялся ко мне, и мы обменялись рукопожатиями.

– Как дела? – первым делом спросил он у меня.

– Отлично – сессию закрыл без троек, жить буду, – ответил я. – А ты?

– Аналогично, – Виктор переминался с ноги на ногу. – А… А вообще как дела?

– Я же сказал, отлично, – я уловил переменившуюся интонацию в голосе Виктора. – Жизнь идёт без изменений, всё хорошо, я читаю этого вашего «Автостопом», плююсь, но читаю.

– Тебе вечно не нравятся книги для наших собраний, – Виктор попытался улыбнуться.

– Не вечно, – возразил я. – Мне не понравилась та, самая первая, и «Грозовой перевал». «Овод» и эти рассказики мне, в целом, зашли.

– Я рад, что ты в порядке, – сказал Виктор. – Просто я подумал, что…

– Если ты подумал, что после того вечера я расклеюсь, то ты ошибаешься, – прервал я его нервным тоном. – Там было недоразумение, только и всего.

– Недоразумение, да?.. – Виктор облегчённо вздохнул.

– И если вы так хотите сожалеть о событиях того дня, – продолжил я, – то лучше сожалейте о том, что произошло в антикафе, а не обо мне.

Я решил закрыть эту тему и замолчал. Виктор же…

– Наверное, мне надо рассказать, что произошло, когда ты… ушёл, – заговорил он.

Я не особо хотел об этом узнавать, но раз ему хочется выговориться, мешать не буду. Я всегда сторонник чистосердечных признаний.

– Когда ты убежал от нас после… того разговора, – заговорил Виктор, – Снежана почти сразу бросилась за тобой в погоню. Потом мы… немного обсудили с Димой всю эту ситуацию… Ну, он… объяснил свои со Снежаной отношения.

– Можешь не уточнять, – мрачно проворчал я. – И без тебя понимаю, что у них там за отношения. Я понимаю, он теперь со Снежкой, так что если когда-то там я упоминал, что люблю её, то, получается, я безнадёжно опоздал, за что должен быть подвергнут вами гонениям и насмешке.

Виктор взглянул на меня, о чём-то подумал, а потом, вздохнув, продолжил:

– Честно скажу, для меня в тот момент хрен был не слаще редьки – что Гай был высокомерным выродком, что Дмитрий. Другое дело, что у Дмитрия было больше галантности, только и всего.

– К сожалению, тут не поспоришь.

– Я считаю, что это неправильно», сказал я тогда. Что хотите можете думать, вот только так всё должно быть. А мне Лёша отвечает: «Ой, да не переживай ты так, всё будет хорошо. Да и он ведь не дурак, если Снежана за ним пошла, она ему всё растолкует, и всё будет хорошо, чего ты переживаешь».

– Зря так думал – либо я дурак, либо всё не так, как он полагал.

– Видимо, мы все дураки, – заметил Виктор. – Лена тогда ещё сказала, дескать, вряд ли она сможет тебе всё растолковать – ты её, по мнению Лены, попросту не услышишь. А Эмма заметила, что мы уже упустили нужный момент, чтобы помочь вам. Так что, по мнению Лёши, остаётся только забить на это, положить на всё это болт. Всё образуется, считает Лёша. А потом позвал нас гулять и попытаться вас догнать. Я уж понадеялся, что мы тебе всё расскажем…

– Да что мне рассказывать, я и так всё понимаю, – возмутился я.

– Ну-у… – Вик задумался. – Видимо, Лёша так же считал. Главное, что мы решили найти тебя, вот только город большой, где нам тебя было искать? А Лена без раздумий предложила: Никольская улица.

– Так я вообще в другую же сторону пошёл…

– Боюсь, никто этого не запомнил. А доводы Лены звучали разумно: дескать, мы о ней сегодня упоминали, ты – человек бессмысленно красивых жестов и желаешь быть найденным, и посему пойдёшь туда, где мы тебя и найдём. Возможно, что даже вместе со Снежаной. А в итоге на Никольской тебя не оказалось.

– Меня там и не могло быть.

– Я знаю. К сожалению, никто меня не послушал – мне говорили, что я просто что-то путаю. Так куда ты ушёл?

– В какой-то сквер между Арбатом и Новым Арбатом. Там ещё памятник Пушкину. Я абсолютно уверен, что такой сквер с Пушкиным между Арбатами абсолютно один.

Мне казалось, что Виктор что-то скрывает. Но я решил так: если он не говорит, значит, на то есть серьёзные причины. Возможно, он знает что-то, что могло бы уничтожить меня окончательно.

Виктор, похоже, понял, что продолжать разговор больше смысла не имеет, поэтому замолчал. Он продолжил слушать музыку через свои огромные наушники, а я стоял, прислонившись к колонне, и рассматривал зал, пока не заметил знакомую фигуру в конце зала. Даже две знакомые фигуры.

Я направился к ним и убедился, что зрение меня не подвело. Вероника Шанская и Елизавета Перестукина стояли у глухой лестницы, ведущей в тупик. Виктор остался стоять на месте.

– Что вы здесь делаете? – спросил я у них, подойдя к ним. Они обернулись на мой голос и увидели меня. Девочки помахали мне рукой. Понял, обнимать меня тут никто не будет, так что я могу уходить отсюда.

– Ждём остальных, – сказала Вероника. – А где все?

– Тут пока только я и Виктор, – ответил я и показал себе за спину, где должен был быть Вик. – Вот только почему вы ждёте их здесь?

– Сказано же, надо ждать у лестницы, – сказала Лиза. – Вот лестница. Что не так?

– Ох… – я вздохнул. – Женская логика… Смотрите. На этой станции метро есть три лестницы: в начале зала, в середине зала и в конце. Из них лестницы в начале и конце зала глухие, ведут в какие-то технические помещения. Имеет для рядового пассажира значение только одна лестница. Так почему вы стоите здесь? И не предприняли попыток, скажем, походить туда-сюда и обнаружить нас с Виктором?

– Ой, ты же сам ответил на свой же вопрос: женская же логика! – Лена хлопнула в ладоши. – Это лестница? Лестница. А мы встречаемся у лестницы на «Сокольниках». Всё логично? Логично.

– Логично, но не логично, – сказал я. – Лена, ты же учишься на физическом факультете, у вас там собрались самые умные люди университета.

– Да я бы не сказала так, – сказала Вероника. – Если верить проходным баллам, то самые умные люди учатся на факультете информатики – у них там под триста баллов проходной. Из трёхсот.

– Если верить проходным баллам, то если бы не Снежана, то старостой моей группы стал бы парень, который вылетел к чёртовой матери, – я увидел на лицах девушек растерянность. – А, у нас просто старост факультет назначал из тех, у кого самый высокий балл за экзамены. Так что все эти входные баллы – не показатель, – я покрутил головой. – Так, а Виктор чего за мной не пошёл? Ладно, хватит тут стоять как дураки, пошли, – я развернулся и пошёл к Виктору.

Если мне девушки что-то и хотели сказать, то я им не дал этого сделать, завершив разговор раньше, чем он перетёк в опасное русло.

Пока я разбирался с женской логикой, на станцию приехали Лёша, Пигмей и ещё пара каких-то парней. Я нервно сглотнул, сразу вспомнив про свою идею с «отрядами». А потом вспомнил, что этих парней я уже пару раз видел на предыдущих собраниях. Наверное. Они снова представились, я забыл их имена. Пигмей же не представился, видимо, считая, что тут все его знаю. Прости, Кава-как-тебя-там, но я даже приблизительно не знаю, как тебя зовут. И не заводи со мной дружелюбный разговор, пожалуйста! Ты, конечно, отличный парень, ты мне нравишься, но если бы я был девушкой, поместил бы тебя в непроходимую френдзону. Хотя, как вижу, Вероника тебя туда уже поместила. Вон, как она его начала третировать, оборвав его разговор со мной, а он терпит и печально улыбается. Не переживай, Некий Пигмей, я в этой френдзоне был так долго, что уже стал её королём. Добро пожаловать во френдзону, позволь мне побыть твоим проводником.

Да шучу я, не был я никогда во френдзоне. Я всегда оттуда выходил, понимая, что мне там ловить нечего. Я же не какой-то идиот, который будет страдать, узнав, что девушка, которая тебе нравится, встречается с другим.

А, блин, точно.

В итоге ни Яны, ни Эммы сегодня не было, так что мы отправились в сторону парка ввосьмером. Пигмей и двое парней массовки шли впереди, Ника и Лена позади, а я с Виктором и Лёшей шли посередине. На улице стояла дивная погода: чистое голубое небо, ярко светило солнце, под ногами хрустел снег, а мороз щекотал мою кожу. Хотя потом он скорее стал больно эту кожу колоть.

– Отлично, рад, что мы втроём тут с собрались, – сказал Алексей. – Смотрите, какая у нас сложилась ситуация. Виктор, правда, более-менее ситуацию знает, а вот ты – нет, – Лёша смотрел мне в глаза. – Тошик дал нам время до мая. Ближе к концу мая мы дадим премьеру. Возможно, это будет наше первое и последнее выступление, посмотрим по ситуации. Дальше, касательно актёров. Я тебе кидал список?

– Кидал, – сказал я и полез в телефон проверять его, но передумал, потому что с этими сенсорными экранами нужно работать голыми руками, а у меня на холоде пальчики стынут. – Ладно, буду считать, что я его наизусть помню.

– Хорошо, – сказал Лёша. – Репетировать будем раз в неделю в квартире Вероники.

– В её квартире? – я повернул голову к ней, а потом посмотрел на Лёшу. – Почему именно там? Разве для репетиций не существует какого-то отдельного помещения? Скажем, для чего тогда нужен вообще этот дворец культуры, если не для творчества и всего такого?

– Понимаешь, Тошик сказал, что на нас по субботам нет никаких помещений, – сказал Лёша. – Можно было бы использовать ту же комнату, что и для клуба, но вот проблема в том, что мы собираемся в полшестого, потому что у многих в это время пары или ещё что. Так что остаётся только такой несколько дурной вариант: квартира Вероники.

– Вот уж точно дурной вариант, – проворчал я. – Не хочу показаться грубым, но в её квартире живёт её полоумная мамаша, которая окончательно поехала на религиозной почве.

– Она снимает квартиру, вообще-то, – сказал мне Виктор. – У своей подруги со времён МГУ. Они обе дали добро. У них большая просторная квартира, вот только она далековато от вуза – у метро «Беляево», если ты знаешь эти края.

– Далековато, – я сообразил, где это. – А что, большая квартира? Стоп, ты сказал «у подруги»? А не «с подругой»?

– Ты правильно услышал – «у подруги», – сказал Лёша. – Вообще нехорошо, что об этом говорю я, лучше бы Ника тебе сама всё сказала… Хотя я удивлён, я-то думал, что тебе Вероника рассказала о своей ситуации.

– Я не какой-то её близкий друг, чтобы мне доверяли такого рода вещи, – заметил я. – Я всего-то был её соседом последние четыре года в школе, это нас не делает лучшими друзьями навек. Хотя я догадывался, что живёт она отдельно от родителей. Я бы от таких родителей сбежал бы к чёрту на куличики. А, точно, она же об этом пару раз упоминала.

– Вроде того, – продолжил говорить Лёша. – Словом, она живёт у своей подруги, которой родители купили большую такую квартиру. Ну, если ты учишься платно в МГУ, то, разумеется, у тебя очень богатые родители, и они могут позволить просто взять и купить четырёхкомнатную квартиру для одной своей дочурки. Я уж не знаю, как Ника с ней подружилась, но она переехала к ней в квартиру и снимает за чисто символическую цену. Вроде бы Ника насильно всучивает своей подруге деньги, потому что не может смириться со своим положением.

– Вероника где-то подрабатывает? – спросил я. – Хотя это было очевидно.

– Я не знаю, где, но зарабатывает, плюс она старается учиться без троек, – ответил мне Виктор. – Разве что статьи не пишет.

– Статьи – зло, – уверенно заявил я. – Есть у меня одна однокурсница, которая во всех бочках затычка – стоит преподавателям заикнуться о возможности участия в студенческих конференциях, написании статей и прочей деятельности, она сразу же бежит их писать. И знаете что? Я тут услышал, что она даже не попала в списки на повышенную стипендию!

И, радостный, рассмеялся. Терпеть не могу выскочек. Особенно если учесть, что речь идёт об Алине, с которой у меня крайне сложные и противоречивые отношения. Она вроде бы считает меня своим другом или приятелем, я считаю её дурой-манипулятором.

– И нахрена она при этом старалась! – я продолжал издеваться над Алиной и смеяться над ней.

– Мне уже жалко эту девушку, – произнёс Виктор.

– Ты же сейчас о Снежане, да? – осторожно поинтересовался Алексей.

Я остановился на выдохе. А. Опять они об этом…

– Нет, не о ней, – сказал я. – Чтобы вы знали, у меня, между прочим, десять однокурсниц!

– Вот у вас там бабье царство, – присвистнул Лёша. – И в чём проблема-то, Секретарь?

– В том, что у одной половины есть парни, а остальные: две дамы с манией величия, невзрачная бестолочь и инициативная дура. И Снежана.

– Звучит как разумный довод, – сказал Лёша.

– И, к тому же, я стараюсь жить по принципу «не ешь, где срёшь, и не сри, где ешь», так мне родители завещали жить. Служебные романы и романы с однокурсницами ещё никого до добра не доводили. Вы же помните Миронова? Так, он встречался с одной моей однокурсницей, но вы её не знаете. Так когда они расстались прошлым летом, она и её подружки ещё весь семестр подтрунивали над Димой, пытались его поддеть, а иногда даже откровенно грубили и хамили ему. Даже мне перепадало, дескать, я продолжаю общение с Димой. Но они забыли, что без меня они курсовую не напишут, так что быстро сменили гнев на милость.

И вот теперь, Дмитрий Миронов наступает на ровно те же грабли и заводит отношения со Снежаной Морозовой.

Молчание затянулось. Я посмотрел на Вика и Лёшу. Те погрузились в какие-то свои мысли.

Если подумать, я до сих пор не знаю, из-за чего Дима и Таня расстались. А если подумать, то мне до этого нет совершенно никакого дела.

Мы шли до катка, и обсуждение постепенно ушло в сторону от моей группы, и ребята, которые шли уже одним общим потоком, стали обсуждать обычную студенческую жизнь: у кого какие долги (у кого-то они есть), какие бывают порой жёсткие и странные преподаватели, какие бывают чудные однокурсники (мы с Леной даже пустились в ностальгические воспоминания о тех наших общих однокурсниках, что уже покинули группу), и вообще, что жить – хорошо.

Уже когда мы переобувались в раздевалке катка, к нашей компании присоединилась ещё одна девушка: очаровательная блондиночка с кучерявыми волосами и наивными глазами. Представилась: Прокудина Марина. На всякий случай уточнил: Марина, а не Мария? Потому что в школьные годы я эти два имени отчаянно путал и не понимал между ними разницы, полагая Марину просто формой Марии. Вот есть же Александр, но Саша или Шурик, верно? Но почему-то Мария и Марина – это разные имена (нет, я знаю, что «Марина» – это означает «морская», а «Мария» – это «любимая»), а Александр, Саша и Шурик – одно?

Марина мне понравилась. Очаровательная девочка. А потом узнал, что она – подруга детства Виктора, что заставило меня насторожиться. Я уж думал, что штамп «подруга детства» может быть разыгран только в какой-то посредственной романтической комедии. Ну и, плюс, какое-то чувство, которое я решил назвать «мужской солидарностью», говорило мне вывести её за пределы своих мужских интересов. В конце концов, я сильно сомневаюсь, что Виктор, тихий и молчаливый парень, пользуется такой уж популярностью у девушек, как Дима или Лёша. А если и пользуется, то, в отличие от меня, не выставляет это наружу.

И вот, мы вышли на лёд. Несмотря на бесплатный день, народу было не так уж и много. Виктор и Лена, будучи опытные в катании на коньках, сразу же уехали вперёд. Мне же ничего не оставалось, кроме как осторожно ковылять на коньках вдоль бортика. Рядом со мной крутился Лёша:

– Давай-давай, не бойся, всё хорошо! Вот, у тебя уже получается! Молодец!

– Слушай, – я отпустил края бортиков и медленно покатился по инерции вперёд, – от твоих подбадриваний только хуже становится. И вообще, видишь? – я оттолкнулся ото льда и покатился. – Получается!

– Во, молодец! – Лёша следовал за мной в ненапряжном темпе. – Отлично! – он похлопал по плечу. Я на секунду потерял равновесие, но быстро смог восстановить его. – Ладно, погнали за мной.

И, ускорившись, Лёша моментально оторвался от меня. Мне оставалось лишь попытаться самому ускориться.

Пока я делал первые шаги, мимо меня проехали Вик и Лена, которые уже навернули круг, пока я едва преодолел четверть круга. Мне ничего не оставалось, кроме как, собрав волю в кулак, продолжить движение вперёд. Отталкиваясь одно ногой, скользил, затем толчок другой ногой. Руками двигал как при беге, соблюдая равновесие, но в соответствии с темпами толчков. Хм. Описывать движения тела крайне сложно и глупо. Ты же всегда движешься без раздумий, правда? Мозжечок на себя берёт эту славную функцию, ведь так? Тебе нужно просто понять, как это делать, и всё начнёт получаться?

Увы, с общественной жизнью так не выходит. Ты не можешь попросту положиться на автопилот, заводя дружбу и пытаясь быть частью коллектива. Ты должен всегда прилагать какие-то усилия. Ты должен всегда пытаться, раз за разом, раз за разом совершая одни и те же ошибки, и всегда в итоге расплачиваясь за них.

Рядом со мной появилась Марина.

– Впервые на катке? – нежным голосом поинтересовалась она. Я кивнул.

Тут увидел, как рядом со мной остановилась Лена. Тут мимо меня прокатилась Вероника с Пигмеем, которые держались за ручку. У меня от такого поворота даже глаза на лоб полезли.

– Давай поможем ему, Мари, – Лена посмотрела на девушку, та кивнула.

– Подождите, вы что, знакомы? – я смотрел то на Лену, то на Мари.

– Не особо, а это разве что-то меняет? – тут Лена взяла меня под руку с одной стороны, а Мари – с другой. Я растерялся, а в голове всплыло, как меня так же под руку в своё время брала Алина.

– Та-ак, – протянула Мари, – а теперь покатились! Раз, два, поехали!

Я оттолкнулся, и девушки поехали следом. Они не давали мне упасть, ведь на ногах я держался всё ещё неуверенно. Будто две старшие сестрички, учащие младшего братика кататься, они оберегали меня от проблем. Правда, пару раз Марина сама чуть не упала, но я её смог сдержать и не дал рухнуть.

Я начинал понимать, ради чего эти катки. Нет, не ради того, чтобы ощущать что-то мягкое и нежно, являющееся женскими телами, прижимающееся к тебе. Нет, не ради того, чтобы поддерживать себя в физической форме. А ради того, чтобы проводить здесь время с друзьями. Чтобы была какая-то общая деятельность. Чтобы было что-то общее. Общая деятельность, общее времяпрепровождение. Как известно, вместе даже на сохнущую краску смотреть интересно.

Я в такие моменты очень жалею, что у меня нет друзей, с которыми я мог бы играть в кооперативные компьютерные игры. Увы, для меня многие кооперативные развлечения навсегда закрыты: играть со случайными людьми очень утомительно, а найти тех, кто был бы мне близок по духу и разделял бы мои интересы, сложно. Правда, с Дмитрием я до зимних каникул иногда играл вместе с некоторые кооперативные игры, и даже начали проходить вместе одну огромную РПГ, вот только в свете последних событий, я не уверен, что мы её продолжим так-то.

Девушки в игры не играют. А если и играют, то они, зачастую, уже несвободны. А если и играют, да ещё и свободна, то это могут быть не самые симпатичные девочки. А если девушка – свободная красивая геймер, то нужно просто ущипнуть себя и проснуться. Таких не бывает. Таких уже давным-давно разобрали до меня. И несимпатичных тоже. Всех разобрали.

Мы с Леной и Мари сделали круг. Я подстроился под их темп, а они – под мой. Какой в этом вообще смысл, если подумать? У Елены наверняка уже есть парень, просто она об этом не говорит, а я не хочу спрашивать. И это наверняка не Пётр, а кто-то ещё. У той же Марины есть Виктор, пусть она с ним и будет. Даже у Вероники, которая сейчас сидит на лавочке и распекает Пигмея, есть тот же Пигмей. Да, он погряз в её френдзоне, но иногда чудеса случаются. Если перебирать бесчисленное множество вариантов, можно найти мир, в котором у них что-то получится. Но это вряд ли.

Мы с Леной и Мари сделали ещё круг. А какой им резон вообще со мной кататься? Просто так? Потому что мы друзья? Я понимаю Лену, но Марину – нет. Она меня знает совсем немного.

– Немногословный ты, – услышал я тут голос Марины. – Как Вик и описывал тебя. Занятный ты.

– Он у нас такой, да, – подтвердила Лена. – Кстати, Мари, у тебя же нет планов после катка? Я тут просто придумала, чем мы клубом можем заняться. Ты была когда-нибудь в Аптекарском саду?

– Не-а, – ответила она. – Это который на Проспекте Мира?

– Он самый, – кивнула Лена. – Мы… Ну, я хочу туда поехать сразу после катка. Лёша, правда, никуда не поедет, ну и ладно. Виктор поедет.

– А ты? – Марина взглянула мне в глаза.

– Если пригласят, поеду, – сказал я. – Не пригласят – не поеду.

– Ой, что ты сразу изображаешь какую-то недотрогу, – Лена пихнула меня локтем. – Конечно, я всех приглашаю, чего ты сразу. Это даже не обсуждается, что ты можешь пойти.

– Значит, буду считать это приглашением, – согласился я. – Значит, и я еду. Ладно.

– Ты разве против? – Лена снова пихнула меня локтем. Эй, это уже больно.

– Нет, разумеется, просто не знаю, что там в этом саду делать. Только разве что ходить по заснеженным аллеям.

– Это же красиво, – Марина воодушевлённо вильнула вправо, и мне пришлось повторить тот же манёвр, чтобы не рухнуть. – Снег – это замечательно!

– Кто же спорит, – заговорил я, – но я несколько иное имел в виду. Знаете, я вообще думал, что мы сегодня поедем в аквапарк. Вот когда ты, Лена, начала вчера наводить в группе тень на плетень, говоря, что «завтра мы поедем в одно очень интересное место на Проспекте Мира», я почему-то подумал, что где-то там есть аквапарк.

– Аквапарк? С чего бы это? – удивилась Лена. – Хочешь поглазеть на нас в купальниках?

– Все бы хотели, – тихо пробормотал я.

Я уже живо представил эту картину, где все мои знакомые девочки литературного клуба оказываются в одном месте в одних лишь купальниках, причём моё воображение рисовало самые разные купальники: цельные, школьные (кто не понял, тот поймёт), бикини различных форм и конфигураций. И вообще, что это за гаремник без эпизода в бассейне? Раз с пляжным напряг, а для горячих источников и фестивалей мы ошиблись страной, то пусть хотя бы бассейн будет, нет?

Я продолжил рассуждать. Марине подойдёт цельный с рюшечками. Она сама вся такая миленькая и с завитушками. Лене… Лене – только бикини, однозначно. У меня в глазах всё ещё стоит та картина из антикафе, когда Гай её голую по пояс усадил ко мне на колени. Вероника пусть будет в цельном школьном купальнике. А кто ещё у нас есть? Эмма и Яна?.. подумаю на досуге.

– Просто я помню, как вчера девочки из моей группы и ребята из параллельной договаривались о походе в аквапарк после экзамена, – вслух сказал я. – Мне как-то стало обидно, что я трачу свою жизнь на что-то другое.

– Ты её тратишь на то, чтобы быть здесь и сейчас, – сказала Лена. – Как мне кажется, более продуктивное занятие, чем тот же аквапарк.

– И там и там я занимался бы активной физической деятельностью, – возразил я. – Только там…

– Вокруг тебя были бы красивые девушки в купальниках, – закончила за меня Лена.

– Скорее вокруг меня были бы никому не нужные парни, которые пришли в надежде оказаться в компании красивых девушек в купальниках, – сказал я. – Всё ещё звучит бесперспективно.

Ближе к концу разговора у меня дико разболелись ноги с непривычки, так что я запросил тайм-аут. Девушки меня отпустили, и я сел на лавочку. Хвала богам, она была с подогревом, так что я сел и прикрыл глаза от удовольствия. Я слышал далёкие голоса и ненавязчивую лёгкую музыку, которая лилась из динамиков катка.

– Прохлаждаешься? – раздался рядом со мной голос Вероники.

– У меня ноги разболелись, я никуда не поеду, – сразу запротестовал я, не желая открывать глаза.

– Прохлаждайся, пока зад не отморозишь.

– Не отморожу, не переживай, тут сиденье с подогревом.

Ответом мне послужила тишина.

– Серьёзно? Я что, всё это время зря морозила свою попу?

– Было бы что морозить, – я открыл глаза, чтобы увидеть реакцию Вероники.

В её глазах возмущения было столь много, что если бы возмущение было осязаемой величиной, силой, эта сила уже стёрла бы меня в порошок.

– Ты ещё скажи, что я не прав? – я ухмылялся.

– Замолчи, дурак, – сказала Вероника. – Если сравнивать с Еленой, то, разумеется, у меня всё маленькое. Я слышала, как мне Лена сказала, что ты её назвал сексуальной. И как ты её тискал, когда её посадили к тебе на колени. Извращенец. У вас там была катастрофа уровня Выпускного, а ты ситуацией ползовался!

– Во-первых, не я, а Снежана. Во-вторых, не сексуальной, а горячей. Понимаешь, горячая девушка не есть синоним сексуальности. В-третьих, я просто Снежане сказал, что в литературном клубе есть одна моя горячая бывшая однокурсница, а уже потом она это рассказала, когда мы ходили в кино. В-четвёртых, её ко мне насильно посадили, и…

– Можешь не оправдываться, мне это неинтересно, – Вероника уже собралась было уехать, как я ей сказал:

– Так где ты сейчас живёшь?

– Ха? С чего такой вопрос? – Вероника скрестила на груди.

– Лёша сказал, что мы будем репетировать у тебя дома, вот я и хочу узнать кое-что об этом.

Вероника взглянула на меня как на дурака, но в итоге села на обогреваемую лавочку рядом. Худенькая Вероника легко уместилась между мной и кем-то ещё.

– А что там узнавать? – сказала она и вытянула ноги. – Хм, и вправду тепло. Почему я раньше тут не оказалась? Жалкий раб, не мог, что ли, сесть в другом месте?

– Ты это мне говоришь? – я вспомнил своё прозвище, данное ей в школьные годы.

– Нет, вот тому дураку, – она показала на Пигмея, который с двумя парнями массовки образовал паровозик и катался по площадке. – Ох, как же я вся замёрзла…

– Я могу тебя согреть, – предложил я.

– Ещё чего, – фыркнула Вероника.

– Тогда не жалуйся, и тебе не будут такое предлагать. Всё же очевидно, разве нет?

– Ты так и не научился не шутить пошло, я погляжу, – Вероника прищурилась.

– Не просто не научился не шутить, а ещё осознанно отверг твой урок, – сказал я. – Знаешь, я тебе до сих пор не простил того, как ты на меня тогда натравила Максима, который мне по-мужски втолковал, что на тебя нельзя повышать голос. Если ты думаешь, что я забыл тот эпизод и простил его тебе, то ты ошибаешься, ты жестоко заблуждаешься на сей счёт.

– Я должна была защититься от твоей агрессии…

– А как я должен защититься от твоего острого языка? – взбеленился я. – Я четыре года учился рядом с тобой, четыре! И что я за это время добился, учась с тобой? Только презирать и ненавидеть себя. Только считать себя ничтожеством. Ты никогда меня не хвалила. Никогда не радовалась моим успехам. Ты никогда не потакала моим капризам. Ты только жрала шоколадки, которые я тебе дарил. Ты только ходила со мной в кино на те фильмы, которые были интересны тебе! Помнишь, мы писали книгу? Ты ругала меня лишь за то, что моё видение сюжета отличалось от моего! Помнишь, как однажды я хотел тебя по-дружески обнять? Ты меня послала тогда к чёрту. Помнишь, как я хотел быть с тобой ласковым? Ты меня игнорировала. Я тебя терпел очень долго. И теперь ты здесь, чтобы снова отравлять мою жизнь?

Вероника молчала. Я думал, что это затишье перед бурей, но ошибался – она просто сама не знала, что сказать. Она молчала, а потом встала.

– Я тебе тогда сказала – моё сердце слишком чёрствое для любви, – тихо произнесла она. – Оно и сейчас неспособно любить. Если ты меня любил в школе, то это только твои проблемы, не мои. Вон, видишь того дурака?

Я посмотрел на Пигмея, который гонялся с Лёшей и Виктором наперегонки, пока Лена и Марина катались в центре. Двое парней массовки пропали из моего поля зрения.

– Он мне однажды признался в любви, – продолжила Вероника. – Я ему отказала, сказала, чтобы искал другую, ту, которая может его полюбить, которая будет с ним доброй и ласковой. И знаешь что? Он здесь, ползает за мной как червяк, пресмыкается предо мной. Надеется на что-то. Я не умею любить, понимаешь?

– Ты не поверишь, – прошептал я, – но никто тебя не может понять так, как я понимаю тебя.

– Лжец, – сказала Вероника. – Елена мне сказала про то, что произошло в тот день, когда их с Эммой чуть того, не совратили в антикафе. Ты увидел свою Снежку в компании какого-то парня и разнылся как маленькая девочка. Ты втюрился в эту Снежку с головой. Мне бы жалеть тебя, да кто тебя такого убогого пожалеет?

– Это неправда, – сказал я. – Просто гормоны в голову ударили. Просто чувствовал возможность заполучить её тело. Как и сейчас, – я взглянул на Елену и Марину. – Они со мной катались в обнимку. Мне было тепло и хорошо. Они мне говорили ласковые слова. Они меня пригрели как кота. А я, в сущности, кот – я хочу, чтобы меня гладили по головке, кормили и любили.

– А что ты предложишь взамен? Впрочем, не отвечай. Да и кто согласится трахаться с котом?

– Я знаю, сейчас популярны фанфики, где кот героини превращается в кошко-парня. Я готов отыгрывать кошко-парня, мяу.

– Пожалуйста, ради всего святого, закрой свой рот и не мяукай. Если ты станешь моим личным котом, я тебя кастрирую.

– Ну-ну, я буду сопротивляться.

Молчание.

– Знаешь, – заговорила Вероника. – Я иногда жалею, что я не парень. Вы, парни, можете включить в себе режим охотника, возбудиться – буквально и фигурально – и добиваться женщины чтобы переспать с ней, превратив похоть во влюблённость. Мы, женщины, так не можем. Нам нужно влюбиться по-настоящему. А я так не могу. Я не умею любить.

Она оттолкнулась и уехала прочь от меня. Мне же оставалось лишь сидеть и наблюдать, как все остальные катаются на катке, напрочь про меня позабыв.

***

Сделав общее групповое фото для отчёта, мы перекусили в ближайшем ресторане быстрого питания. Согревшись и наевшись, меня разморило и потянуло в сон, но я помнил, что мне ещё ехать с Мариной и Еленой в Аптекарский сад. Загуглив, обнаружил, что это, в самом деле, довольно близко от метро. Но ещё проще было бы добраться на трамвае. Вот и славно.

После перекуса, мы разделились. Я, Марина, Елена и Виктор отправились в этот сад, а все остальные разбрелись по домам. Судя по тому, что Пигмей, принимающий участие во всех видах деятельности клуба, отправился домой, он либо, если верить словам Вероники, решил, что без неё не имеет смысла никуда ехать (что противоречит тому, что на четвёртом собрании он был – там-то Ники не было), либо занят в самом деле.

Когда мы приехали в сад, уже темнело. Что смешно, вход в этот сад оказался не бесплатным. Двести или триста рублей, но всё-таки смешно.

Уже внутри я невольно застыл от восхищения. Вчера весь день был снегопад, и теперь все деревья были в снегу. В Сокольниках у меня не было времени восхититься этим, я разговаривал с Лёшей и Виком, но сейчас, когда мне ничто не мешает, когда город погружается в ночь, я могу лишь встать и восторженно наблюдать за открывшимся зрелищем.

– Вот, а ты спрашивал, что здесь делать, – сказала мне Лена, увидев мой восторженный взгляд. – И вообще, тут красиво! Правда, в оранжереи мы сегодня уже вряд ли попадём, ну и пусть. Зато походим по саду, а потом – в ночной город!

Йей. Ходьба! ХОДЬБА!

Однако же, мы ходили по саду и разговаривали. Хоть мы и были почти в центре города, шум мегаполиса слышен не было. Где-то лишь вдали я мог слышать шум Проспекта Мира, где-то недалеко светили огни высотных зданий, но здесь и сейчас, вокруг меня был тихий сад. Рядом был Виктор, который пытался помочь мне справиться с горем. Я признаю его заслугу в этом, но не надо, Вик, я сам правлюсь. Рядом идёт Марина, странная милашка, которая хочет со мной подружиться. Рядом идёт Елена, которой я восхищался, которой восторгаюсь и по сей день.

Много слов было тогда сказано, но скоро мы дошли до небольшой площадки, где были качели. Я расплылся в улыбке.

– Вы как хотите, но я хочу покачаться, – я забрался в них и обнаружил, что мои длинные ноги приходится вообще убирать под себя, потому что они волочатся по земле. Но делать нечего, я начал отталкиваться и раскачиваться.

Тут ко мне подошли девочки и остановили мои качели. Я непонимающе на них посмотрел.

– Хочешь, мы тебя покачаем? – спросила Лена.

Я сильно удивился. Со времён посвята за мной так девушки не ухаживали, как сейчас. Чем я заслужил эту радость?

– Конечно, – сказал я. – Я к вашим услугам.

Они улыбнулись и принялись раскачивать качели. Я чувствовал себя как-то неловко, если подумать. Почему меня вообще качают? Я, конечно, приводил аналогию со старшими сестричками и младшим братиком, но я не младший братик! Я тут самый старый среди вас всех! Хотя если старшие сестрички захотят потискать младшего братика, я буду готов хоть в младенчество удариться.

Но всё равно приятно. И даже Виктор, стоящий в тени, наблюдает за мной с улыбкой.

А потом мы поменялись ролями. После того как я спрыгнул с качелей в снег, девушки сели на соседние качели с явным намёком на то, что я их обеих должен качать. Я только за. Всегда рад побыть джентльменом. Хотя и непростое это дело. Одну бы я качал без особых усилий, а двух разом… Интересно, это сейчас пошла какая-то аллюзия на тройничок или нет? Никогда не думал, что раскачивание девушек на качелях станет аллегорией на секс.

После этого сада, мы вышли на Проспект Мира и пошли неспешным шагом, беспрестанно болтая, в центр. Шли мы долго, пока не пришли, естественным образом, в центральный детский мир. Там Лена предложила подняться на смотровую вышку. Нам ничего не оставалось, кроме как согласиться с ней, хотя по Виктору уже было видно, что он уже хочет домой отдохнуть.

Но для начала нам надо было сделать небольшой перерыв на туалет. Когда парни первым сделали все дела, а потом дамы удалились по своим, я с Виктором оказался наедине. Мы стояли у перил на пятом этаже детского мира, откуда открывался вид на большую часть магазина. Я стоял, вцепившись в перила и смотрел вдаль, а Виктор прислонился спиной к бортику и приходил в себя. В отличие от Лены, он, равно как и я, не отличался выносливостью.

– Нам надо устроить когда-нибудь пьянку, – сказал я. – Но цивильную. Всем клубом или не всем, хотя бы с ядром.

– «Ядро» – это кто?

– Ну: я, ты, Лёша, Лена, Эмма, Яна, Вероника, её дружок… Ну и ещё кого-нибудь опционально.

– Думаю, когда-нибудь такое будет, – сказал Виктор. – Может, даже после постановки – соберёмся и отметим, как следует.

– Это было бы замечательно, – я мечтательно улыбнулся. – Обожаю литературный клуб и всех вас, ребята. Только… Вик, не надо мне пытаться помочь. Я не знаю, зачем Лена и Мари сегодня со мной так вежливы и обходительны, но мне не нужна фальшивая дружелюбность. Я не люблю этого. А уж если ты их заставил со мной дружить…

– С чего ты взял, что они не по-настоящему? – удивился Виктор. – Мари, так-то, очень нежная и ласковая девушка, а ты – старинный знакомый Лены, разумеется, они будут с тобой дружелюбными. Для Лены ты много значишь, Мари просто рада тебя видеть.

– Ох уж эти добрые девочки, – я покачал головой. – Ненавижу добрых девочек. Поздоровается такая с тобой, а после этого из головы не выходит.

– Да-да, я уловил твою мысль, но… – Виктор повернул голову в мою сторону. – Всё-таки они с тобой искренни. Ты ведь хороший человек.

– Хорошо, что ты не девушка – услышать такие слова от девушки было бы приговором.

– Да, с закидонами, но всё-таки хороший. В тебе много чего хорошего, ты интересный собеседник, у тебя даже внешность незаурядная.

– Я в этом сомневаюсь. Я ведь не холёный красавчик, как Миронов или Лёша. У меня красивого только мои очки. Мне как-то сказали, что у меня умный взгляд. И что? И толку? Толку от всего этого, Виктор?

– Вокруг тебя крутятся та же Снежана, Вероника, Валя, – напомнил мне Виктор. – Может, кто-то ещё в твоей группе.

– Крутятся, но толку? – спросил я. – Вокруг меня крутится мама, и что? То, что они со мной дружелюбны, вообще ничего не значат. Вот скажи…

Я осёкся. Я хотел спросить: «Вот ты же встречаешься с Мариной, да?» Но эти слова застыли в горле. Я всё ещё не научился просто задавать вопросы, не тревожась из-за того, как этот вопрос будет понят, какой смысл в нём увидят отвечающие. Я всё ещё вынужден узнавать вещи окольными путями.

Но мы недоговорили – девочки вернулись из уборной, и мы поднялись на смотровую вышку. Лена тут же достала телефон и стала фотографировать, я же просто опёрся об перила и рассматривал ночной город. Где-то вдали я увидел далёкий шпиль МГУ. Кремль вот. А совсем рядом сверкала огням Никольская улица. Внизу шумели улицы. Но, как по мне, обзорная точка тут не очень хорошая – детский мир лишь немногим выше остальных зданий центра Москвы, а с учётом различных новых небоскрёбов, я бы вообще дал этому месту крайне низкую (ну вы поняли, да?) оценку в качестве смотровой вышки. Но вид хороший.

Лена фотографировала нас и снимала на видео.

– Я тут решила провести что-то вроде эксперимента, – сказала она. – Буду каждый день в ближайшее время что-нибудь выкладывать в Инстаграм.

– О, он у тебя есть, – удивился я, после чего без особого труда нашёл её там и подписался. Увидел, что она сразу же подписалась в ответ.

– И зачем это тебе? – подал голос Виктор, которого насильно пихали в фото – он не любил фотографироваться. Может, поэтому его нет на фотографиях с юга?

– Просто интересно, – ответила она. – Мне нравится Инстаграм.

А мне нравится её Инстаграм – много селфи, её прекрасного улыбающегося лица. Фотки еды. Ох, куда уж без них… Так, никаких фото в нижнем белье. Жаль, жаль. Ну, ничего не поделаешь, она явно не из тех девушек, что будет разбрасываться ими.

А Снежана – из таких? У меня дома всё ещё на самом видом месте прямо у монитора стоит рамка с её фото в купальнике…

У Дмитрия тоже есть это фото, интересно?

Я думал, что всё кончено, но нет, после детского мира мы отправились в сторону Храма Христа Спасителя, а точнее, в сторону моста рядом с ним. Хвала богам, Лена сказала, что после него мы разойдёмся по домам. Мои ноги уже гудят. Слишком много ходьбы на сегодня.

Пошёл снег. Снег – это хорошо. Жаль, что мы пошли через Никольскую улицу – я сразу вспомнил тот декабрьский вечер, когда тоже шёл снег. Возможно, именно поэтому я, уличив момент, когда я с Леной оказался наедине (Марина и Виктор оторвались вперёд), спросил у неё:

– Скажи мне, зачем я это делаю?

– Прости? – Лена взглянула на меня. – Можешь… чуть расширить свой вопрос?

– Зачем я делаю вот это всё? Литературный клуб, прогулка сейчас. Зачем? Я ведь просто следую за вами и особо не разговариваю. Я чувствую себя лишним на этом празднике жизни, Лена, так зачем я продолжаю это делать? Ради кого я пытаюсь что-то зачем-то сделать? Я… Что я вообще делаю с этой жизнь?

Лена смотрела на меня как на дурака. А потом сказала:

– Ты делаешь ровно то, чего ты сам хочешь. Ты хочешь быть здесь, поэтому ты здесь. Тебе это нравится, но… Ты ждёшь чего-то другого. Ты хочешь чего-то другого, ведь так? Но чего? Чего ты хочешь? – она смотрит мне в глаза.

Чего я хочу? Я хочу тебя, в том числе. Получить доступ к твоему роскошному телу. Почему нет? У разных людей разные идиотские мечты. Одни мечтают выйти замуж, другие – открыть дело, третьи – получить красный диплом. А я хочу, что называется, get laid. Увы, я не знаю, как это корректно перевести на русской.

Но ещё я хочу чего-то другого.

– Сейчас я хочу сесть и вытянуть руки, – я обращаю всё в шутку. Я снова всё обращаю в шутку. Я всю свою жизнь в шутку обращаю.

Но рано или поздно, это сыграет со мной злую шутку.

1.2. Пятое собрание литературного клуба. Собрание

Когда я пришёл на первую пару четвёртого семестра, то обнаружил на законном месте Снежаны Алину. Кроме неё в кабинете пока никого не было. Я напрягся. Я – существо ужасно территориальное, а тут Алина покусилась на святое для меня – на место Снежаны. И даже пусть Снежана сама вряд ли захочет сидеть со мной, а уйдёт сидеть к Диме, всё равно пока формально это не произошло, Гладышева не имеет никакого права занимать это место! Я стремительно подошёл к Алине и поставил руки на стол.

– Это не твоё место, – сказал я.

– Я слышала, вы расстались, – вместо приветствия сказала мне Алина.

– Это не твоё место, – повторил я. – Тут сидит Снежана.

– Но вы же расстались.

– Убирайся с этого места, – я сжал кулаки. – Сейчас же. Когда придёт Снежана, тогда мы и разберёмся, кто где хочет сидеть. Пока что… Убирайся отсюда. Прочь. Живо. Немедленно.

Алина фыркнула и начала собираться.

– Живее, – прошипел я, видя, как она нарочита медленно собирается. – Пока я тебя насильно отсюда не согнал.

Алина снова хмыкнула, но всё-таки собралась и вылезла из-за парты, но никуда не ушла. Она встала рядом со мной. Я решил её попросту игнорировать, поэтому сел на своё законное место и стал раскладывать вещи.

В кабинет зашла Снежана. Я взглянул на неё с надеждой. Она дошла до моей парты, а потом вопросительно взглянула на меня и Алину.

– Снежка, привет! – Алина распахнула объятия, но Снежана сделала шаг от неё, так что Алина опустила руки. – П-привет, ага.

Снежана молча кивнула.

– Я хочу тут сидеть, – она показала на место рядом со мной. – Можно?

Снежана печально улыбнулась. После чего молча положила вещи на парту передо мной. На то место, где весь прошлый семестр сидела Алина.

Моё сердце заныло от боли. Зачем ты сюда положила свои вещи, Снежка? Зачем ты оставила меня одного? Зачем ты уступила место рядом со мной Алине? Что, занимаешь место Диме? Ну и пожалуйста!

– Вот, я же говорила, что тут буду сидеть я! – Алина вернула свои вещи на место слева от меня. Она попыталась протиснуться на место, но я не желал её пускать. Мне плевать, я не признаю тебя своей соседкой. Ты здесь чужая. Убирайся отсюда.

Протиснувшись, она села в итоге на свой новое место и снова разложила вещи. Снежана так же стала раскладывать вещи. Один я сидел, ощущая себя не в своей тарелке.

– Пойдём после пары записываться на физкультуру? – Алина решила развеять повисшее напряжение. – Надо побыстрее, а то у Ольги Николаевны места закончатся!

– Да, ты права, – сказала Снежана.

Тишина. Алина меня злила всё больше и больше. Всё больше и больше. Формальность, которую она обратила в культ, меня злила. Я хотел жестоко избить её, но вместо этого лишь, положив голову на стол, наблюдал за тем, как в кабинет заходят люди. Тут, однако, зашёл Дмитрий. Увидев нас, улыбнулся и направился прямиком ко мне.

– Ну привет, – он протянул мне руку.

Я оторвал голову от стола и взглянул на него и его руку. С одной стороны, почему я не должен её пожимать? Что он такого сделал? Увёл у меня девушку? Да, только она никогда не была моей. Она была просто моей подругой, незанятой территорией. Я просто щёлкал клювом, вот и всё. Он победил. Надо принять поражение с достоинством.

– Здравствуй, что ли, – я пожал ему руку, а затем наблюдал, куда он сядет.

Но он сел на своё место за моей спиной. Могу понять, почему – для общественности он и Снежана – враги, которые будут сражаться друг с другом до победного. Если они вдруг станут дружны, это будет странно. Они просто не хотят афишировать свои отношения, вот и всё. Разумеется. Конечно. Иных причин просто нет. Иных причин нет и быть не может.

***

После этого потекли довольно спокойные дни. Если в группе и циркулировали слухи о том, что между Снежкой и Димой что-то есть, то я их либо не слышал, либо мой мозг услужливо отсеивал эту информацию как потенциально опасную для моего рассудка. Если кто-то и шептался обо мне, то я об этом тоже ничего не знал, и даже знать не хочу. Мне оставалось лишь надеяться, что ни Артём, ни Артур, ни Сергей, ни Георгий, будучи вполне себе мужиковатыми парнями с мужскими понятиями, не будут лишний раз трепаться о том, что я был в какой-то подозрительной истории. Ну а о том, что Дима был в тот вечер на свидании со Снежаной… Надеюсь, что это знают только я, Дима, Снежана и ребята литературного клуба, бывшие в тот злополучный вечер.

Я существовал, смирился с тем, что теперь на тех парах, где парта на двоих, со мной сидит Алина, а в лекционных аудиториях, я вернулся к одинокому существованию, когда на ряду со мной вообще никто не сидит, как все группы игнорируют меня, считая меня, видимо, каким-то прокажённым. Я иногда пытаюсь поговорить со Снежаной, но та отвечает односложно. Я хочу протянуть к ней руки, но не могу. Я ничего не могу.

Я могу лишь беспомощно наблюдать за развитием событий и прятаться в литературном клубе.

Пятое собрание литературного клуба, посвящённое «Автостопом по галактике», было назначено на середину февраля. В тот же день, после самого клуба, была назначена первая репетиция. Как мне объяснил Алексей, план таков:

– В половине шестого у нас начало собрания, постараемся начинать именно в этот срок, чтобы уже в семь-восемь закончить. До Беляево добираться около часа, так что в восемь-девять мы там. Полчаса отдыха, а затем – репетиция до тех пор, пока мы не устанем. Потом смотри, где-то в пол-одиннадцатого оттуда выезжает Лена и отправляется в своё Бутово. На дорогу у неё уходит полчаса. Остальные же остаются ночевать там, так что передай своим, что будешь каждую субботу ночевать в другом месте.

– Это для моей мамы не особая проблема, – объяснил я. – Она должна понять, что ничем таким мы там не занимаемся.

– Отлично, рад, что ни у кого из нас не возникло с этим проблем, – кивнул Лёша. – Потом, мы отсыпаемся, Лена возвращается утром, мы продолжаем, а затем в обед разъезжаемся по домам.

– И когда у нас будет время учиться? – я покачал головой. – У меня-то ладно, суббота – рабочий день, а воскресенье и понедельник – выходные, а остальные-то как?

– Прорвёмся, – заверил меня Лёша.

Мне остаётся только верить его оптимизму.

В тот день у меня было две утренние пары, поэтому я попросту вернулся домой, отдохнул пару часов, сложил в рюкзак немного запасной одежды, чтобы было в чём переночевать, а затем выехал обратно в университет.

Когда я пришёл в ставший родным кабинет литературного клуба, то вместо Вероники я обнаружил там одну лишь Елену, которая сидела на своём месте посередине стола. Думаю, что про Петра можно уже смело забыть – и хвала богам.

– У тебя тоже сегодня субботние пары? – спросил я у неё вместо приветствия.

– О, какие люди, – она отложила в сторону телефон, в котором ковырялась, и посмотрела на меня. – Привет, что ли.

– Да, точно, здравствуй, – я успел снять куртку и сел во главе стола. – Как-то непривычно здесь сидеть наедине с тобой, а не Вероникой.

– Она говорила, ты ей постоянно на пианино играл, – сказала Елена.

– Я не ей играл, я сам себе играл, – возразил я, но намёк понял. Поднялся с места и пересел за пианино. – Так ты не ответила. У тебя сейчас что, пары?

– Они самые, – сказала она. – Каждую субботу до четвёртой пары.

– У меня каждую вторую субботу до четвёртой, – я поднял крышку и размял пальцы.

– Значит, будем вместе идти сюда, – сказала она. – Если захочешь.

– Не вижу причин, почему нет.

Я никогда ничего толком не учил для этих встреч. Я просто импровизировал, потому что во мне было внутреннее стремление играть музыку, сохранившееся с тех времён, когда я подавал надежды, когда считался талантливым мальчиком. Сейчас же мой максимум – считаться человеком, который знает нотную грамотность, а если отсчитывать мой максимум в общечеловеческих талантах, то я застыл на отметке «крепкий середняк». Возможно, оно и правильно.

– Скажи, – я заговорил, замедлив темп игры и лишь играя мрачные минорные трезвучия в нижних октавах, – ты бы хотела быть чем-то большим, чем ты есть сейчас?

– А ты? – спросила она. – Ты всё ещё спрашиваешь себя, что ты тут делаешь? Или ты уже нашёл ответ? Чего ты хочешь?

– Я? – почему мы задаём друг другу вопросы? Кто на них отвечать-то должен? – Я ничего не хочу. Просто живу, просто существую, а потом – просто продолжу жить. Поэтому я и спрашивал у тебя, чтобы знать твоё мнение. Если ты считаешь, что я ищу ответы на свои вопросы, то ты ошибаешься – я их нашёл и пересматривать ответы не хочу. Я ненавижу переделывать выполненную работу. Доводить до ума – да. Делать всё с начала – нет. Сделано и сделано, баллов за это всё равно не дают.

– А если в конце тебя ждёт экзамен? – Елена уловила мою аналогию. – Неужели ты не постараешься ради баллов, чтобы на экзаменах было проще?

– Ты мне напомнила мою однокурсницу, – в моей голове всплыл образ Алины. – Она тоже за эти баллы готова в лепёшки расшибиться. Наивное летнее дитя, – после этой фразы я стал наигрывать «Рейнов из Кастамере». – Нет, какой ещё экзамен меня ждёт? Рано ещё об этом думать, сессия же только началась. Вот ближе к экзаменам и посмотрим.

– Потому ты у нас и не задержался, – сказала она. – Так у нас не получится учиться. Нужно работать от звонка до звонка, а не под конец.

– Увы. Такой я человек, и с этим ничего не поделать. Нельзя сказать «меняйся!», это не заклинание, – я остановил игру. – Равно как и нельзя разговорами ничего толком понять.

– Мы же сейчас общаемся, мы познаём друг друга, – возразила мне Елена. – Или ты имеешь в виду что-то иное?

– Иное, – я закрыл крышку пианино и вернулся на своё место. – Сколько из наших разговоров ты помнишь, Лена?

Но ответить она не успела – в комнату зашёл Виктор и Марина. Я приподнял бровь. Значит, теперь она у нас будет в клубе? Я знал, что Виктор пригласил её, чтобы играть роль в спектакле, но мне это кадровое решение казалось странным. Всё-таки Марина даже не учится в нашем вузе, разве это будет правильным? Но мне Лёша сказал, что клуб у нас межвузовской, «интернациональный, я бы сказал», и вообще, «Тошик только за, если в постановке будут ученики других вузов». Такое ощущение, что она тут что-то вроде обязательного негра или гея в современном фильме.

– Теперь вместо Вероники тут будет ты, Лена? – спросил он.

– Мне об этом уже сказали, – Лена улыбнулась и, разумеется, поднялась, чтобы приобнять Виктора и Марину. Ради меня она так не расщедрилась. Я это запомню. Север помнит.

Марина тут подошла ко мне. Мы смотрели друг другу в глаза. Она задумчиво наклонила вбок, а потом ушла и села на место. Только тут я сообразил, что она хотела обнять меня. Наверное. Буду считать, что хотела обнять, потому что всех же обняла, а меня – нет. Поздно, надо было меня сидячим брать.

– Я книгу не прочитала, кстати, – сказала Марина. – Я прочла только первые три, которые были в одной книге, а остальное не успела.

– Ты немного потеряла, – заверил её я. – Я до сих пор не понимаю, зачем прочёл.

– Вот! Тебе опять ничего не нравится! – Лена уставилась на меня.

– Народ, погодите, собрание же ещё не началось, – Виктор примиряюще дёрнул кистями рук. – Приберегите пыл.

– … Хотя я разделяю твои мысли, – продолжила говорить со мной Лена. – Я вообще не понимаю всю эту вашу фантастику и фэнтези.

О, события начинают стремительно набирать оборот. У нас тут человек, который считает фантастику и фэнтези недо-литературой!

От дальнейшего разговора нас остановило появление других людей: вот зашла Вероника и, сухо всем кивнув, села на своё место, рядом с которой оказалась Марина. Вот зашёл Лёша и пожал всем парням руки. Затем – Пигмей. С ужасом я вспомнил, что и он будет в моей постановке. Он будет играть ради меня, а я даже не знаю его имени. Так, у меня же был список актёров! Ладно, сейчас вспомню так: я, Пигмей, Алексей и Виктор; Эмма, Лена, Марина и Вероника. Четыре на четыре. Я бы ввёл пятого мужского персонажа, но я даже не знаю, кто бы его сыграл: стабильно в клуб ходит четыре парня, а остальных я воспринимаю как массовку. А у нас не такой масштаб, чтобы различных героев второго плана привлекать к участию. И вообще…

Я взглянул на Марину. Я писал одну роль под Яну, но она не стала играть. В итоге как-то всё пошло не так, как я задумал: Марина играет роль Эммы, а Эмма – Яны. Интересно, есть ли в этом какой-то более глубинный подтекст?

Если и был, то сообразить его я не успел – пришла Яна, а потом ещё народ подтянулся. Упомянутой Эммы не было. Хм…

– Я тут, кстати, подумал, – я обратился к сидевшему рядом Лёше, – если нам так надо были актёры из других вузов, мы же могли бы пригласить Каролину и Елизавету.

– Ничего себе кого ты вспомнил, – удивился Лёша. – Я, скажем, Лизу помню, а вот Каролину… Она же появлялась только раз, – тут он хитро улыбнулся. – Я помню её, шалунишка… – и рассмеялся. – Значит, ты за Каролиной ухлёстывал? Помнится, она тебе стишки романтические посылала, да-а-а-а…

– Ну, было дело, чего теперь это вспоминать? – должно быть, я покраснел, так как это было чистой правдой.

– Я слышал, ты с Лизой ходил в библиотеку, – продолжил Лёша. – Молодец. Но… Ты ведь это делал при живой Снежке? Не стыдно?

– Она и сейчас жива, вообще-то, – сказал я.

– Но ты ведь понял, о чём я, – тон Лёши стал неожиданно серьёзным. – В любом случае, это пока что не моё дело, – он откинулся на стуле. – Ты волен делать всё, что хочешь. Я всего лишь твой друг, я могу разве что помочь советом. А вот ты… Ты должен сам решить, чего ты хочешь на самом деле.

Я начинаю уставать от этой фразы: «чего ты хочешь». Хватит её повторять. От того, что вы её повторяете, я внезапно смысл жизни не обрету, поймите уже!

Закончив мысленно ругать окружавших меня людей, я вытащил из рюкзака книги. К этому моменту Виктор разлил всем чай, и собрание началось.

– Знаете, – сразу заговорила Лена, – давайте лучше так поступим…

– Давайте без давайте, – шепнул я. Сидевший рядом меня Лёша тихо рассмеялся.

– … Вот никто же не спорит, что «Автостопом по галактике» – это фантастика? – продолжала Лена, не услышав нас с Лёшей.

– Да ладно? – удивился один из парней массовки. Нет, парень, даже не старайся – тут только у меня есть карт-бланш на сарказм в её адрес. Ты тут не котируешься. Уходи.

– Я бы поспорил, – одновременно сказали я и Виктор. Мы с ним переглянулись, и я уступил ему роль говорящего.

– Я бы скорее определил жанр как сатиру, – говорил Вик. – Пародию, я бы даже сказал. Именно так, даже не как чисто юмористическое произведение, а как произведение, созданное и призванное высмеивать реалии своего времени.

Глубоко копаешь, парень. Ну да ладно. Пока Вик говорил, к разговору подключились другие, и про то, что я должен был озвучить свою позицию по жанровой принадлежности «Автостопом».

Но тут про меня вспомнили. Я прочистил горло и заговорил:

– Вообще мне книги не особо понравились.

– Серьёзно? – возмутилась Елена. – Тебе вообще какие-нибудь книги, предложенные здесь, когда-нибудь нравятся? Любовные линии тебе не нравятся, фантастические книги не нравятся. Уж фантастику ты любишь, разве нет?

– Мне зато нравитесь вы, ребята, – парировал я. – Вы классные.

– Спасибо! – Пигмей показал большой палец. Да, ты тоже классный, только я не помню твоего имени. Пожалуйста, носи постоянно бейджик или треугольную табличку как на каком-нибудь саммите ООН.

– Как я сказал, книги мне не особо понравились, – я снова заговорил (– Мог бы не повторять дважды, – Елена сказала это тихо, чтобы я не услышал, но, увы, услышал.). – Книги абсолютно бестолковые. Это не просто мир абсурда, это мир абсурда, но который пытается жить по каким-то своим внутренним законам. Это уже не мир абсурда, а плохопрописанная белиберда. Я уж не говорю о такой вещи, что серия книг хороша лишь в те неловкие моменты, когда она прекращает какой-то там единый сюжет и занимается тем, что показывает разные смешные места. Я бы вообще лучше почитал не «Автостопом по галактике», а «Автостопом по Разным-Смешным-Местам». Вообще эти Разные-Смешные-Места тут неплохие. Как, например, абсолютно посредственная планета. Мне прям понравилась шутка. То есть, как набор скетчей, книга работает замечательно. Как что-то единое – получается неперевариваемая каша. И всякие там какие-то глубинные аллюзии… Хорошо, ну что там может быть за сатиру?

– Момент с коровой, которая себя предлагала в качестве еды? –спросила Яна. – Ну, или не с коровой. Но ты понял. Во второй книге, словом.

– Ага, я понял, – я вспомнил тот момент. – И где там сатира-то? Ну, да, то мясо само идёт на заклание, и в чём прикол?

– Ну как же, – Яна нахмурилась, – разве ты не задумался на тему того, насколько правильным и цивильным является поедание мяса?

– Вообще нет, – я скрестил руки на груди. – С чего бы мне его жалеть? Оно было создано для этого. Мы для этого выводим коров, свиней, кур. Да, никто из них особым умом не отличается, и всё-таки.

– А если бы так же людей разводили, чтобы ты сказал? – спросила Яна.

– Когда начнут разводить, тогда и посмотрим, – возразил я. – Это вообще не аргумент так-то. Так можно приплести любую ситуацию и сказать: «А вот если бы происходило это, чтобы ты сделал?» Когда произойдёт, тогда и будем разбираться. К тому же, когда мы вообще до такого дойдём?

– У Мистера Фримена было видео на этот счёт, – вспомнил кто-то из парней массовки. А, это тот, кто пытался быть цуккоми для Елены-боке? Он меня уже бесит. Можно я ему врежу?

– Оно было не про каннибализм, а про создание послушного электората и пушечного мяса, там посыл до ужаса очевиден, даже десятилетний я, посмотревший этот ролик впервые, это поня, – сказал я. – Я, конечно, уже в десять лет отличался острым умом и недюжинной скромностью, но мы-то говорим об «Автостопом», ведь так? Смотрите, какая штука. Раз уж мы заговорили о проблеме мясоедства и прочем вегетарианстве, я считаю так: мы, россияне, не можем себе позволить вегетарианство не потому что мы типа нищие, а потому что у нас исторически не было возможности питаться только растительной едой и получать все возможные витамины и вещества из них, минуя мясо. Так что тот говорящий кусок бифштекса – или чем он вообще был, я не помню и не хочу вспоминать – просто очередной Смешной-Чувак-Который-Будет-Смешить-Читателя-Одну-Сцену-А-Потом-Про-Него-Все-Забудут. Равно как и все Разные-Смешные-Места. Но мы отвлеклись. Ешьте то, что хотите. Хотите страдать дурью и быть вегетарианцами – флаг вам в руки, я никого не хочу заставлять. Этот момент заставляет задуматься не больше, чем любое описание мясных блюд в любых других книгах. К тому же, нас природа создала всеядными. Мясо нам жизненно необходимо. И вообще, в этой книге дофига разных моментов. Там вообще-то персонажи есть какие-то. Они все бестолковые, по-моему.

– Я вообще хотела совсем другое сказать, – Елена нашла момент, чтобы вставить свою реплику. – Вот есть же фэнтези и фантастика, да? Вот почему. Почему эти жанры стали такими? Что в них вообще такого? Почему их читать больше, чем всякую другую литературу? И вообще, литература ли это?

– Разумеется, – я не успел ничего сказать – это Пигмей заговорил. – Ты Стругацких читала? Одни из самых серьёзных писателей, поднимающие серьёзные философские, социальные, политические темы в форме научной фантастики.

– Вот зачем нужно тогда облачать в такую форму? – спросила Лена. – Не проще ли было бы показать все те же проблемы, но без элементов вымысла?

– Не проще, – Пигмей возразил. – Научно-фантастические допущения, Елена, позволяют взглянуть на проблему под другим углом. Так же, фантастика поднимает вопросы, которые перед нами встанут неизбежно: проблема искусственного интеллекта, развития науки и техники, грядущее неизбежное расслоение, которое в наше время невозможно из-за недостаточного уровня автоматизации и развития компьютерных технологий. Научная фантастика смотрит вперёд, и чаще всего видит там проблемы прошлого, помноженные встократ.

– Ну так почему не научные статьи на эту тему? – Лена не унималась.

– А почему нет научных статей на тему любви, дружбы, каких-то социально-психологических проблем, которые поднимаются в этой твоей «серьёзной литературе»? – я слышал, как взял последнюю фразу в мысленные кавычки. – Я так скажу: научную фантастику и фэнтези попросту интереснее читать. Ты можешь сколь угодно умных мыслей вложить, но если это читать скучно, то вся твоя книга просто может быть выброшена без сожаления в окно. Я вообще, знаете, люблю и ценю, в первую очередь, сюжет: лихо ли он закручен, интересный ли он, насколько он оригинальный, ну и так далее. Я потому-то и перешёл на аниме, что оно мне всё предлагает. Это раз.

– Ну а фэнтези тогда зачем надо? – спросила Лена.

– А зачем нужны всякие там глупые романчики для девочек? – не выдержал я. – Фэнтези – это невольная тоска по простым временам, когда всё решалось физической силой, это дрёмы о магии, могущественной, опасной, но такой притягательной. Так же, в хорошем фэнтези тоже есть авторская задумка в том или ином виде. Ну и, повторюсь, фэнтези – это, по существу, исторические романы, но просто в необычном сеттинге.

– Ну так и писали бы исторические романы, – Лена снова использовала этот аргумент. Это меня начинает уже раздражать.

– Ну так и ты пошла бы к чёрту с такими расспросами, – не выдержал я. – Ё-маё, у меня ощущение, что ты сюда пришла просто сказать, что «ой, я вся такая интеллектуальная и высокодуховная, я не читаю эти ваши книжки про пиу-пиу в космосе, драконов и эльфов в лесах и степях, я читаю только всякое серьёзное, высокоинтеллектуальное, до которого вам ещё расти и расти».

– А почему ты тогда тебе не пойти к чёрту? – в разговор вмешалась Вероника. – Лена, вообще-то, читает серьёзную литературу, потому что хочет подчерпнуть что-то новое. А ты просто просираешь своё время за всяким ширпотребом. Что ты читал в последнее время из фэнтези? Какой-нибудь японский исекай?

– «Второй Апокалипсис» и «Земной Круг», – ответил я ей моментально. – Это раз. Два: не переходи на личности.

– Вообще-то ты первый начал! – заявила Вероника и была абсолютно права.

– Так, народ, давайте немного остудим головы, – предложил Лёша, и повисла гнетущая тишина.

Похоже, что никто не хочет примиряться. Ладно. Хрен с вами. Пойду унижаться.

– Я перегнул палку, – сказал я. – Прости, Лена.

– Да нет, ты, в целом, сделал справедливое замечание, – Лена задумчиво теребила стакан с чаем.

– А ты не ухмыляйся, Вероника, ты тоже наломала дров, – я зыркнул на свою старинную подругу. Та вздохнула и пробормотала что-то вроде «Прости».

После этого горячего спора, дело пошло как-то проще. Я решил помалкивать, Вероника – тоже, и всё свелось к спору между Леной (она всё ещё считала, что фэнтези и фантастика не нужны) с одной стороны и Яной с Пигмеем с другой. Судя по тому, что я улавливаю, Лену не переубедить. Я предполагал такой исход – люди вообще редко меняются.

Одна из самых больших неправд, которая есть в человеческом обществе – это фраза, что «Истина рождается в споре». Может, истина в споре и рождается, вот только толку от этой истины? Любые словесные баталии – это попытка насадить другому человеку своё мировоззрении. Никто никогда не вступает в такие диспуты длишь для того, чтобы проверить свои риторические данные и, обсудив проблему с другой стороны, найти какое-то решение или ещё что. Споры, диспуты, дискурсы – это попытка навязать другому человеку, иным людям, свою точку зрения. Поэтому в таких словесных схватках будут побеждать самые авторитетные, самые наглые, самые беспринципные особы. Или же тот, кто просто навяжет своё мировоззрение силой, тоже вариант.

Именно поэтому, что бы Лена не говорила, что бы я не говорил, что бы Вероника не говорила, наши извинения – это ложь. Мы считаем друг друга неправыми в любом случае, для каждого из нас другой человек – пленник иллюзий. Для Вероники я – идиот, который только и умеет что читать всякую дрянь. Для Елены я – слепой адепт фэнтези и фантастики, который любую другую литературу воспринимает в штыки. Для меня Елена – девушка, которая очень умная, очень хорошая, очень славная, но которая порой бывает слишком умной. Как Гермиона. Я в детстве был влюблён в Гермиону. Может, поэтому меня и тянет к Елене? Для меня Вероника – пленник собственных комплексов. Как и я сам.

Кто мы для каждого из нас? Набор каких-то своих представлений. Мы создаём себе эти представления и подстраиваем этих людей под них. Это и есть «изменить себя» – сделать себя таким, каким тебя видят другие, каким тебя хотят видеть другие. «Изменить себя» – это загнать себя в чужие рамки, не в свои. Когда ты меняешься ради самого себя…

Это никак не называется. Любое наше решение, которое мы оправдываем словами «я это должен сделать ради самого себя» – это ложь. Просто большинство людей слабы и перекладывают ответственность с себя на других. Сильные люди, занимающиеся Саморазвитием, Духовным Обогащением и Самосовершенствованием, берут на себя никому не нужную ответственность и говорят себе: «я меняюсь ради самого себя».

Чудовищный самообман, в котором живёт добрая половина человечества – это и есть то самое развитие, которого алчет каждый из нас.

Я и для Снежаны создал свои рамки. В которое она перестала вписываться. Но я поступил иначе – я решил забыть её.

***

После собрания мы все отправились к метро и, так вышло, что никому не надо было садиться в поезд из центра, все сели в поезд в центр. Когда мы все залезли в поезд, я, уличив момент, оказался рядом с Яной. Меня терзал один вопрос, который я ей и озвучил:

– Почему ты не участвуешь в спектакле?

– Мне это как-то не слишком интересно, – сказала она. – Да и я не вижу себя актрисой. Мне достаточно знать, что наш клуб что-то полезное делать. Я рада буду помочь в какой-нибудь мелкой работе. Костюмы там сделать или ещё что-нибудь.

– Мы в этом не нуждаемся, но спасибо, – пауза. – Просто я для тебя специально роль написал. Под тебя, можно сказать. А в итоге она досталась Эмме.

– О, даже так? Я польщена, честно. Никогда не думала, что когда-нибудь доживу до того, что мне будут посвящать роли… А почему?

– Потому что я, за неимением особого вдохновения, списывал героев с вас, членов клуба. И я считаю тебя важной частью этого клуба. Без тебя клуб был бы другим. Мы, может, разговариваем не так много, как я разговариваю с Вероникой или Еленой, однако я всё ещё не могу представить клуб без тебя.

– Рада слышать, – Яна улыбнулась мне.

Надеюсь, она не решила, что я ухаживаю за ней. Я-то знаю, что у неё есть парень. А она знает, что я знаю? Я вот не знаю, знает ли она, знаю ли я. Вот так человеческие недопонимания и происходит. Главное – чтобы между нами его не было.

На пересадочной с кольцевой от нас отвалились парни массовки, а на следующей станции, мы всем оставшимся коллективом перешли на другую линию, но Яна села на поезд на север линии, а все участники постановки – на юг. Когда мы разделились, я кое-что понял.

– Где Эмма? – спросил я Лёшу. – Она ведь играет.

– Играет, – подтвердил он. – Она позже подъедет сразу на Беляево. Сказала, что у неё дела, но, сказала, постарается их завершить и приехать вовремя.

Как бы там ни было, ещё пересадку спустя, и мы оказались на оранжевой линии метро. Там мы обменивались непродолжительными разговорами до самого Беляево. Вышли на поверхность, и Вероника привела нас к огромному кирпичному зданию, который находился прямо у выхода метро. Я невольно присвистнул – должно быть, тут очень дорогие квартиры.

– Анжела должна была купить кое-какую еду, – сказала Вероника. – Так что мы поужинаем, а потом за репетицию. Вот только… Анжеле же можно находиться рядом?

Анжела, надо понимать, и есть хозяйка квартиры. С другой стороны, нельзя исключать вероятности, что Анжела – ещё одна квартирантка. Так-то в разговорах нигде не было названо имя хозяйки. Равно как и то, живёт ли с Вероникой кто-то ещё.

Вероника повела нас каким-то странными коридорами и закоулками внутри дома, которые привели нас в итоге к самой квартире. Вероника отперла дверь, и мы все зашли внутрь. Я невольно поднял глаза от удивления: большой холл был размером с половину моей комнаты, и из него вело две двери справа, ещё две – с левой, а прямо по курсу был коридор. У меня глаза разбегались в попытках сосчитать количество дверей и комнат.

– Живут же люди, – присвистнул Пигмей.

Тут я с ним вообще спорить не буду.

Однако то, что произошло дальше, меня ещё сильнее поразило. Из ближайшей правой двери вышла женщина. Смуглая загорелая кожа сочного оливково-каштанового цвета, гладкая и блестящая под лучами светильников. Светлые волосы, блондинистые, я бы сказал, и хоть красиво темнокожие женщины со светлыми волосами выглядят только в аниме, здесь почему-то эти волосы гармонировали с её кожей. Лицо было… аристократичным. Я считаю безумным пафосом всякие эпитеты про «аристократический профиль» и прочую аристократию, но в её лице было что-то прекрасное: подведённые глаза, губная помада подчёркивала её сочные губы, а серые глаза манили своей холодностью. Но сильнее всего меня поразила её одежда: шёлковый ночной халат цвета ночного неба, переливавшийся от каждого её движения.

– Анжела, ты что творишь? – опешила Вероника. – А ну вернись и переоденься! Не пугай гостей!

– Я же просто вышла их поприветствовать, – томным голосом заговорила она и махнула нам рукой. – Приветствую в мою скромную обитель. Анжелика Эрнандес, к вашим услугам, – и поклонилась.

Значит, это и есть хозяйка квартиры. Чёрт, студентки в наше время бывают такими зрелыми и сексуальными? Я вспоминаю некоторых пигалиц своей группы, а именно Катю и Настю, они ещё могут быть приняты за школьниками! Это и есть «правильный уход за кожей и собой», да? Сколько же она вкладывается в поддержание такой красоты?

Я невольно перевёл взгляд на Веронику, которая уже подбежала к Анжелике и попыталась её увести в комнату, а затем – на Елену. Вероника выглядела совершенно проигрышно на фоне Анжелики. А вот Елена могла бы составить конкуренцию.

Призраком в моих глазах встала Снежана. Она осуждающе смотрела на меня, будто спрашивая: «Неужели она для тебя прекраснее меня?» Я виновато посмотрел на Снежану (её тут нет, чёрт подери!) и, будто в оправдание, подумал: «Нет, ты прекраснее её, разумеется. У вас красота разных уровней и степеней. Она, может, сексуальнее тебя, но по общей совокупности баллов, ты впереди!»

Единственное, что я понял – красота Анжелики и Снежаны – лучшая защита против тех, кто бы попытался к ним приставать. Они обе прекрасны до такой степени, что выглядят неприступными. Красота Снежаны – это хрупкое мимолётное видение в студёную зимнюю пору. Красоты Анжелики – это знойное горячее лето, марево от раскалённого асфальта. Никто к ним бы не рискнул подступиться.

В итоге же, однако, пока Вероника безуспешно пыталась убедить Анжелику переодеться (– Устыдилась бы в таком ходить, женщина! – говорила она), мы сняли верхнюю одежду и разулись. В итоге Анжелика всех нас пригласила ужинать.

Мы ввосьмером легко уместились на кухне. Насколько же она крупная, эта кухня? Рассевшись, мы начали знакомиться. Анжелика внимательно слушала каждого из нас и говорила дежурные слова приветствия. Мне же она не дала даже представиться:

– Тебя я знаю, можешь не называть себя, – она выставила вперёд руку, призывая к молчанию. – Вероника о тебе говорила так много, что, не знай её, считала бы, что моя малышка влюбилась в тебя. Мне тебя как-то даже жаль, но… – она перевела взгляд на сидевшую слева от меня Елену. – Похоже, ты не страдаешь.

В присутствии Анжелики я чувствовал себя неуютно. Буду считать, что это ощущение – это элементарное возбуждение. Или же что-то ещё?

Рассказывать о самой репетиции смысла не имеет. Вскоре после общего знакомства с Анжеликой, к нам приехала и Эмма (её пошла встречать Вероника), а уже после её появления, мы собрались в комнате, которую я про себя назвал гостиной (в ней не было кроватей, одни диваны вокруг большого пространства), и лёд тронулся. Для начала мы прогоняли первые сцены и просто пытались понять, кто на что способен в плане актёрских данных. Анжелика присутствовала при всём при этом и служила независимым экспертом. От меня не ускользнуло, что она давала вполне резонные и ценные замечания.

Время приближалось к одиннадцати, а это значит, что полтора-два часа первой половины еженедельной репетиции подходят к концу. Елена начала собираться на выход. Смотря, как она складывает вещи в сумку, в моей груди кольнуло что-то. Это ощущение я не мог толком сформулировать, пока не услышал фразу Вероники:

– Я тебя провожу, Лена.

– Я тебя тоже провожу, – выпалил я.

Лена и Ника обернулись в мою сторону, но ничего не сказали.

– Ты разве не остаёшься? – спросила меня Анжелика. – Я уже тебе приготовила кровать.

Мелькнула мысль, что ответ «надеюсь, в этой кровати будешь ты» будет ей интерпретирован не как шутка, а как сексуальное домогательство. Хотя это оно и есть, если так подумать. Поэтому я лишь криво усмехнулся.

– Остаюсь, просто хочу кое-что обсудить с ними двоими, – и это было чистой правдой. – Скоро вернусь.

Одевшись и захватив с собой, на всякий случай, кошелёк, я вместе с Вероникой и Еленой вышел из квартиры. Когда мы дошли до лифтов, я заговорил:

– Всё-таки я считаю, что повёл себя неправильно.

– Ты всё припоминаешь наш сегодняшний разговор? – спросила меня Лена.

– Именно. Просто мне тогда была совершенно неясна твоя упрямость в отношении этих жанров. Я тогда поступил некорректно, пустившись в тот спор, признаю. И вообще я не должен был так выражаться.

– Да ладно, закрыли тему, ты меня тогда не обидел, – сказала она. – Просто рабочий момент, просто спор, почему нет? А ты всё извиняешься и извиняешься.

– Я в том чувствую внутреннюю потребность, только и всего, – таков был мой ответ. – Потребность в устранении недопонимания.

Была ли удовлетворена ответом Елена – сложно сказать. Факт в том, что до метро разговаривали между собой в основном девушки. Уже спускаясь в метро, когда Елена чуть отошла вперёд, ко мне обратилась Ника:

– Ну и ты меня прости. Правда прости. Я порой перегибала палку, конечно, но ты не серчай на меня. Пожалуйста.

Я от такого даже остановился, не веря своим ушам. Вероника никогда не извинялась передо мной, даже когда говорила множество обидных слов. Она всегда упиралась до конца. Она извинялась ради того, чтобы формально отвязаться от меня. Но сейчас я чувствовал перемены в её голосе. Едва уловимые перемены, которые означали что-то.

– А… ага, – только и мог вымолвить я, и мы пошли дальше за Еленой. Через пару метров я сказал: – Возвращайся без меня. Я провожу Лену до дома. Я же знаю, она где-то в Бутово живёт.

– Рядом с «Бунинской аллеей», – подтвердила Ника. – Только ты ей об этом скажи. Может, она скажет, что ты ей даром не сдался.

Когда мы уже были у турникетов, я сказал Лене, могу ли я её проводить. Она не возражала. Так что, обняв Лену на прощание, Вероника нас покинула, оставив нас наедине.

Сев в полупустой поезд, мы заняли пустующие места в центре вагона. Ехать предстояло до конечной. Отъехав от платформы, я услышал, как Лена обратилась ко мне и спросила:

– Зачем ты решил меня проводить? Ты ведь мог вернуться с Вероникой, а вместо этого угробишь на лишние поездки час времени. Или… ты всё припоминаешь тот злополучный декабрьский вечер?

– С чего ты это взяла? И вообще, это моя реплика – это вы мне его постоянно припоминаете. Спрашиваете, что у меня со Снежаной, ещё что-то. Всё в порядке. Всё хорошо.

– Ты-то нам не пытайся глаза затуманить, – на этих словах Лены я отвернул голову и уставился на пустые места впереди себя. – Ты можешь сколь угодно улыбаться, но я вижу, что за этой улыбкой ничего нет.

– Не придумывай того, чего нет. И мы же о тебе говорили. О том, почему я поехал с тобой, разве нет? – в ответ на мои слова Лена кивнула. – Да, потому что я, чёрт подери, беспокоюсь о тебе. Время позднее, почти полночь. Девушкам не следует показываться на улице в позднее время, это может быть опасным для здоровья.

– Слушай, я понимаю, что в тот вечер я была «дамой-в-беде», но это не значит, что я не могу за себя постоять! Просто, в тот день обстоятельства сложились не в нашу пользу. Мы… Были застигнуты врасплох. Мы все были в замешательстве и панике. А когда Гай приказывал мне… делать разное…

– Я не осуждаю тебя, я просто хочу защитить тебя, – сказал я.

Эти слова… Я ведь их уже говорил… Или не их дословно, но суть.

– Защитить меня, да? – Лена хмыкнула после этого. – Не много ли ты на себя берёшь? Пойми, я не из тех людей, что могла бы вверить свою жизнь кому-то другому. Хотя мне очень приятно будет знать, что где-то есть человек, готовый ради меня так расшибиться. Но тебе незачем стараться – наша жизнь не такая опасная, чтобы убиваться. И я не попаду в такие передряги.

– Я не о передрягах говорю, я говорю о…

А о чём я говорю? Я запнулся на полуслове. А всё просто – когда меня Снежана назначила своим защитником, рыцарем, если можно так выразиться, я старался доблестно выполнять эту роль. Сейчас же я – бродячий рыцарь, ронин, чей хозяин выгнал взашей, и теперь я брожу туда-сюда в поисках нового господина, которому присягну на верность.

– О том, что тогда наговорил Гай, – выкрутился я. – И о том, как ты…

– Я просто испугалась, а когда села к тебе на колени, то просто поняла, что ты сможешь меня защитить, – ответила Лена. – Лучше уж быть рядом со своим товарищем по беде, чем рядом с главным виновником всех моих бед. А что до того, что я якобы на Гая как-то не так смотрела, так это ваше типично мужское желание считать каждую встречную девушку шлюхой, давалкой и просто дешёвкой. Вино я выпила для храбрости, только и всего. Всё объясняется очень просто, и только Гай фантазировал о том, насколько же по– звериному простым мир является для него. Он просто по-человечески, а не по-звериному.

Может быть, Лена решила, что я умудрился в тот вечер в неё влюбиться? И если решила, то что она теперь, пытается меня убедить, что она во мне ничего не видит? Или она хочет как-то оправдаться в моих глазах? А почему оправдывается? Потому что Гай был прав? Или потому что Лена права?

Мы так и проехали оставшиеся до «Новоясеневской» станции, в молчании, обдумывая каждый свои слова, которые хотелось высказать, но они не высказывались. Уже на «Новоясеневской» я вышел вслед за ней и направился на переход, но она меня остановила.

– Дальше я сама, – она развернулась ко мне и посмотрела мне в глаза. Она всё ещё улыбалась, но была ли её улыбка настоящей? Не потому ли она спрашивала меня о моей улыбке, что не верила в свою? Я уж этого не могу сказать наверняка. – Спасибо, что проводил.

И, не успел понять, как она меня обняла. Краткий миг телесной близости, формальное прикосновение, которому я придаю слишком большое значение. Секундная слабость или же просто благодарность в форме доступа к своему телу. Небольшая монетка нищему, чтобы он не помер этой ночью от голода – вот что все эти формальные объятия на прощания.

Но я довольствуюсь малым. Я похлопал её по спине, и она, выпустив меня из своих рук, отправилась на переход. Я же отправился обратно на «Беляево», черкнув Веронике сообщение, что еду обратно и нахожусь на «Новоясеневской».

Уже на поверхности в Беляево Вероника спросила у меня, пока мы шли домой:

– Что, отшила?

– Какое ещё «отшила»? Я ей даже не признавался, чтобы меня отшивали.

– Только такие дураки, как наши парни, не поняли, зачем ты поехал с Леной. Мы все поняли – поехал признаваться Лене. И?

– Я же говорю, не поехал я признаваться. Я действительно считаю, что девушке опасно ехать домой в такое время одной.

– Но она тебя отфутболила на «Новоясеневской». На полпути. Может, ты к ней и начал приставать? На воре, как известно, шапка горит.

Я лениво махнул рукой.

– Я снова повторю, что не пытался к ней подкатить, – устало сказал я и зевнул. – Хочешь верь, хочешь нет – это исключительно твоё право. Верь только тому, что сама считаешь правдой.

Вероника решила сей разговор больше не продолжать.

1.3. Пятое собрание литературного клуба. Дистанция между ней и мной

Так потекли мои странные дни. Моя рабочая неделя начиналась во вторник: просыпался ко второй паре и ехал на физкультуру. Хоть я и ходил на неё с Алиной и Снежаной, прежнего единения между нами особо не наблюдалось. Алина хоть и стала моей соседкой, я же её не признавал таковой, время от времени пытаясь убедить Снежану вернуться. Та лишь печально качала головой. Иногда я пытался разговорить её на обсуждение её отношений с Димой, но она от них уклонялась. Было видно, что ей так же больно, как и мне, и скоро я прекратил попытки. Проще жить в мире сладкой ложи, созданным каждым из нас. В моём мире всё просто: Снежка и Дима вместе, а я могу лишь беспомощно наблюдать за этим. Что же в её мире – не знаю. И знать не хочу, буду откровенен. В среду она продолжалась, и я приезжал на две утренние лекции. В четверг, пятницу и субботу дела шли своим чередом, а вот в субботу… В субботу, если у меня было две утренние пары, уезжал домой, собирал вещи для поездки в квартиру Анжелики и отправлялся туда. Если же были четыре утренние пары, то вместе с Эммой, с которой у нас были две общие последние лекции, дожидался у выхода из университета Елену, которая всегда оканчивала после четвёртой пары. Втроём мы приезжали к дому Анжелики, которая нас пускала. Репетировали. После репетиции я отправлялся провожать Лену, и она покидала меня на Новоясеневской. Возвращался обратно. В квартире Анжелики четыре комнаты. В двух из них спали девушки. Главную занимала Анжела и Ника, вторую, соответственно, Марина и Эмма. Мы же, парни, были вынуждены делить между собой комнату с двумя кроватями и гостиную с диванами. Тогда мы решили, что раз в неделю я и Лёша будут спать в гостиной, а Вик и Пигмей – в комнате, а на следующей неделе меняться. Так и стали действовать. Потом утром возвращалась Лена, до обеда репетировали, и ближе к полудню выезжали из дома Анжелики и разъезжались кто куда. Я возвращался домой, отсыпался, и воскресенье с понедельником проводил на своё усмотрение.

Про мой день рождения, который состоялся вскоре после пятого собрания литературного клуба, в группе всё-таки не забыли. Мне в итоге подарили компьютерную игру – Миронов подсказал, что как для девочек универсальным подарком является косметика, так и для парней – выпивка или компьютерная игра. Я не возражал. Тем более что давно хотел в неё сыграть. Так что я даже благодарен Диме.

Другое дело, что литературный клуб, который я полагал важной частью своей жизни и который полагал своими друзьями, несколько не оправдал моего доверия и как-то позабыл обо мне. Меня не поздравил оттуда никто – ни Лёша, ни Вик, ни Лена, ни даже Вероника.

Я не из тех людей, которые дню рождению придают какое-то сакральное значение, не поймите меня неправильно. Я, скорее, из тех людей, которые просто хотят, чтобы их помнили, чтобы хоть кто-то хоть как-то признавал их существование. Но я могу понять, почему меня не поздравляют – я сам регулярно забываю это делать с другими людьми. Как говорится, «обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы люди обращались к тебе». Но я не поздравляю людей не из-за каких-то там принципов – я попросту забываю об этом.

Однако главная проблема с днём рождения оказалась связана со Снежаной. Вернее, с её подарком. Как и год назад, она дождалась, когда я окажусь один, после чего спросила, могу ли я проводить её до дома. Не лелея особо никаких надежд, я согласился, и мы побрели к станции метро. Падал снежок.

– Снежана, – тихо обратился я к ней. – Если тебе неприятно находиться здесь и сейчас, я пойму тебя – я тебя не заставляю якшаться со мной.

– Никто меня не заставляет – это моё решение быть с тобой, – ответила она. – Извини, у меня снова проблема с подарком – я не люблю всякие материальные подарки, считаю, что глупость это всё.

– Подарила бы книгу какую-нибудь, – предложил я. – Сама же знаешь – в любой непонятной ситуации дари книгу. В прошлый раз получилось очень даже неплохо.

– Я считаю, что лучше тогда вообще ничего не дарить, чем что-то дарить на… – Снежана замялась. – Ну, формальные подарки я не люблю дарить. Душу нужно вложить, вот. В прошлый раз я искала ключ к душе Антона, а теперь…

– Душа – это хорошо, – сказал я, – только толку от этой души?.. А ключ к душе Агаты?

Снежана на это ничего не ответила.

– Но проблема в другом – я не смогла ничего придумать такого, чтобы тебе подарить, – призналась она. –Я спросила у Светки, что же я могу тебе такого подарить, так она вообще глупость несусветную предложила.

Буду считать, что Света предложила Снежане подарить мне саму себя. В бантике, так сказать. Хотя знаю, что ответ какой-нибудь до ужаса примитивный.

– Ты и не обязана была ничего придумывать, – попытался я успокоить Снежану. – В конце концов, кто я такой для тебя? Просто лишь твой друг, очередной однокурсник, которых у тебя, помимо меня, целых тринадцать.

– Ты не просто мой однокурсник – ты ведь мой школьный знакомый. Не школьный друг, но всё-таки. Ты знаком с моей сестрой, а это уже делает тебя… не совсем обычным в моих глазах. К тому же…

Тут Снежана осеклась и замолчала. Ну а я не тот человек, что может силой заставить её продолжить фразу. Поэтому я лишь молчал следил за тем, как Снежана собирается с мыслями.

– Так что мой подарок – это то, что ты можешь у меня попросить что угодно, – сказала она в итоге. – Да! Помню, когда я была маленькой, нас с сестрой порой родители кормили в Маке, а пару раз как-то поход в Мак срывался, и они говорили, что с них – родителей – один поход в Мак. Так что с меня тоже для тебя один подарок.

Интересно, насколько «что угодно» я могу попросить? Я могу попросить бесконечное количество желаний? А попросить стать моей женой я могу?

Что за ерунду я думаю, чёрт подери?

– Хорошо, – я улыбнулся. – Я постараюсь придумать, чего же я хочу от тебя и попрошу тебя об этом.

Снежана на этих словах выдавила улыбку.

Уже в метро она вышла на своей станции, и лишь на прощание помахала мне рукой. А уже дома я сидел и с грустью смотрел на фото Снежки в купальнике. А буквально на следующее утро я напрочь позабыл о том, что у меня в загашнике есть целое желание от Снежаны. С другой стороны, это не купон на одно лапание груди, после которого она бы меня возненавидела, так что он не бесполезен.

***

Так прошло несколько недель, пока не настало седьмое марта, среда. День начинался как обычно: я встал в шесть тридцать, чтобы успеть к первой парень, после чего отсидел две лекции, пять парней моей группы поздравили девчат нашей группы (мне почему-то поручили вручить подарки Снежке и Алине, считая, что я с ними хорошо лажу), и все разошлись по домам. Придя домой, я лёг на кроватку в радостном предвкушении того, что впереди меня ждёт аж четыре дня выходных! Это же минус три рабочих днях: четверг, пятница и суббота! Да, в субботу будет репетиция, но, во имя всего святого, считать это работой… А, ещё в пятницу будет гитарный сбор.

Но пока что речь не о нём.

Вернулся домой я в час дня, в предвкушении праздников полежал на кровати, после чего где-то в половине первого сел за компьютер. Где-то в то же самое время мне написала Марина с крайне безобидным вопросом: напомнить, о какой такой игре я упоминал пару раз на прошлой репетиции. Ответил, и на том разговор завершился. Однако дальше – больше. Таня Смолова, о чьём существовании я, равно как и о существовании остальной своей группы, начал постепенно забывать, написала в общий чат моего потока, что заболела и не сможет пойти в театр, так что у неё на руках два лишних билета. Я слышал о такой практике: приходишь в профком, берёшь там бесплатные билеты, если они есть, после чего, счастливый, идёшь духовно обогащаться. Ну или как-то так. Я до сих пор этой возможностью не пользовался, что звучит крайне странно – как же я тогда пишу сценарий для пьесы? Ну, я, в первую очередь, много читаю.

Однако, глядя на сообщение от Тани, в моей голове щёлкнул какой-то рубильник. Я понял, что обязательно возьму билеты– надо кровь из носу раз в жизни увидеть, как вообще серьёзные люди ставят настоящие спектакли. А потом щёлкнул ещё рубильник, и я, переведя взгляд на историю моих переписок, увидел там в числе последних людей Мари. Второй рубильник активировал во мне ту часть, что отвечала за создание каких-то гениальных планов наподобие тех, что появляются в голове Миронова. Его безумное кредо, что «любовь – это война», заразило меня, и теперь я создал настоящий безумный план. У него не было громкого названия, но оно и не требовалось.

Я написал Тане в личные сообщения, что заберу оба билета, она была этому только рада. Может, я и был другом её бывшего, однако я всё ещё оставался и её приятелем в том числе. У меня вообще со всеми в группе хорошие отношения. Я не Алина, которая невольно против себя настроила одну половину группы и откровенно цапается с Мансуром и Дмитрием. Я – тихий и податливый человек.

На резонный вопрос, для кого второй билет, я ответил, что «работаю над этим». Чертовски удобная формулировка. Она начала параллельно объяснять, как до неё доехать. Жила она на «Бабушкинской», так что мне проще будет поехать даже не через центр, а через автобус по МКАДу.

Итак, время начало работать против меня. Спектакль начинается в 19:00 в театре на «Арбатской». Для себя решил, что договорюсь со своим гипотетическим попутчиком на 18:00 плюс ещё минут пятнадцать-двадцать. В 17:00 максимум я должен быть на «Бабушкинской». Так, я тут уточнил по карте, она живёт где-то между конечной моего автобуса и самой станцией метро. Хорошо, значит, жить станет чуть проще. Относительно. В любом случае, в 16:00 я уже должен выйти из дома. Сейчас на часах уже 14:30, все тревоги позабыты, время пошло.

Разумеется, я не собирался надеяться только на Марину. Я как опытный рыболов, начал расставлять свои сети везде. Но было бы ошибкой полагать, что я в эти сети планировал ловить только очаровательных русалочек, мрачные глубоководные тритоны тоже сгодятся, жрать что-то надо? Проще говоря, если не получится с девушками, пойду с кем-нибудь из парней-приятелей. Вот только их не так много.

Разосланные приглашения я направил всем своим друзьям литературного клуба: Лёше и Вику, Эмме и Яне. Веронику приглашать я не рискнул. Внизу экрана, показывавшего список тех, с кем я общался недавно, висело диалоговое окно с Анжеликой, но это пока настолько недосягаемая величина, что проще просто ещё раз перелистнуть её Инстаграм и погонять лысого на него. Подумав, написал и Елене, не особо рассчитывая даже на ответ.

Я посмотрел на диалоговые окна со своими однокурсниками. Но рассудил, что раз они Тане ничего не сказали, то им это и не надо. Значит, и Диму, и Снежку можно смело вычеркнуть.

Я просто искал оправдание, почему не хочу видеться со Снежаной. Я был настолько жалок, что в своей жалости готов был придушить себя.

Я вытряс Снежану из головы. Я пытался выбить её из своей головы уже третий месяц, но получалось ужасно. Она ведь каждый день в университете, она каждый день рядом. Она всегда сидит впереди меня, и её безмолвная хрупкая спина, её длинные чёрные волосы до пояса – мрачный укор мне. Жестокое напоминание обо всех нереализованных возможностях. Обо всех упущенных вариантах. Меня сейчас стошнит.

Именно поэтому я убегаю. Убегаю от неё настолько далеко, насколько могу. Убегаю в литературный клуб, где и прячусь среди других людей, надеясь, что они защитят меня от Снежаны. Там же я скрываюсь от Димы, хотя ему-то клуб даром не сдался – он вообще не из тех, кто любит читать, я даже не уверен, что ему из литературы нравится. Там же я скрываюсь и от Алины.

Время мучительно идёт. Почему я отвечаю на сообщения почти моментально, а всех остальных я вынужден дожидаться по сто лет? Неужели у каждого живого существа, кроме меня, есть всегда в любой момент жизни, когда я им пишу, дела, из-за которых они мне не отвечают сразу? Нервно смотрю на часы – уже без десяти три.

Первой мне ответила, собственно, Марина, которой я раньше всего и написал. Первый отказ: у неё какие-то дела в поликлинике. Лжёт она или нет, мне неведомо. Может, действительно дела по диспансеризации. Ох, никогда не понимал, это девушки меня отшивают или же действительно заняты. Зато Марина написала, что в следующий раз с удовольствием сходит со мной куда-нибудь. Ура?

Второй мне ответила Яна. Второй отказ: у неё разболелся живот. Пожелал ей скорейшего выздоровления. Вспомнил Таню, которая тоже так-то заболела. Но у неё температура была. А живот ещё хрен докажешь. Тут я понял: зачем я её вообще написал? У неё же парень. Хм, а зачем я написал Лёше и Вику? Да, я себя убедил. Зато Яна написала, что в следующий раз с удовольствием сходит со мной куда-нибудь. Ура?..

В этот момент на часах уже пробило 15:20. Я больше не мог терпеть, поэтому, быстро одевшись, выскочил на улицу, залитую солнцем и уже освободившуюся от снега. Стремительным шагом я пошёл на остановку автобуса, и на полпути встретил маму с сумками. Увидев меня, у неё удивлённо поднялись брови. У меня тоже, а потом вспомнил, что у многих сегодня сокращённый рабочий день, и мама мне что-то об этом писала вроде.

– Куда это ты? – спросила она меня. – О, раз ты здесь, может, поможешь донести сумки?

– Прости, я спешу, – сказал я. – В театр иду.

– Совсем спешишь? – уточнила мама. – Сумки-то тяжёлые.

– Совсем – мне сейчас ехать в Медведково, а потом на Арбат, а театр в семь. О, точно, мама, может, ты поедешь со мной, если что?

– Я слишком устала, да и что, совсем нет вариантов?

– Нет, варианты есть, ты просто резерв.

– Звучит обидно, – скривилась мама. – Ну ладно, что с тобой поделать. Иди, что ли. Зато хоть скажешь, с какой ты девочкой пошёл.

С учётом того, что парни мне ещё не ответили, я могу и с парнем пойти. Но решил маму не расстраивать раньше времени. Сильнее я её расстрою, если скажу, что вообще пошёл один. Терпеть не могу ходить куда-то один.

Уже когда я находился в автобусе, третьим мне ответил Лёша. Третий отказ: сослался на дела. Даже не сказал какие. Ты разбиваешь мне сердце, Алексей, – девочки до тебя хотя бы сказали, что у них за дела, а ты меня отшил без объяснения причины. Зачем ты это делаешь со мной? Зато Лёша написал, что в следующий раз с удовольствием сходит со мной куда-нибудь. Ура…

Четвёртым мне ответил Виктор. Четвёртый отказ: сослался на дела. Вы там с Лёшей рядом, что ли? Что у вас за «дела», чёрт подери? Это уже не смешно! И не вздумай мне писать, что «в следующий раз с удовольствием схожу с тобой куда-нибудь», а не то я в субботу врежу тебе! Однако же он написал: «А ты Лену позвал?» Хм. Тут же мне пришло сообщение от Лёши, где поступил аналогичный вопрос. Вы там сговорились…

И вот, пятой мне ответила Елена. И, по закону жанра, она ответила согласием. Я невольно улыбнулся и радостно сжал кулак. Автобус уже выкатил на МКАД и поехал по внешней стороне оного. Чёрт возьми, я чертовски рад, что мне ответила согласием именно Лена! Плевать на всех остальных, главное – что она ответила! Я с ней договорился на восемнадцать пятнадцать в центре «Арбатской» (синей ветки, конечно, про «Арбатскую» голубой ветки помнят только такие фанатики метро, как я), и за сим закончил бессмысленный поиск партнёра. Заодно отрапортовал Вику и Лёше, что таки пошёл с Леной. Вик меня поздравил, а Лёша ответил сообщением, на которое я, решил для себя, отвечу лично, когда увижу его в пятницу на гитарном сборе:

«Ты ведь влюблён в Лену, ведь так?»

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос…

***

Автобус ехал, а в голове кроме нежных романтических фантазий об объятиях и поцелуях (или даже большем) с Еленой, были садомазохистские фантазии. Всем, кому я предлагал пойти в театр, я говорил, что, «в теории, я могу даже оба билета отдать, почему нет?», поэтому, когда Лена согласилась, я обрадовался. А потом представил, что вот, я сижу на Арбатской, и тут появляется Лена в компании своего парня. Она просто не могла быть свободной, я это понимаю. Равно как и то, что у Снежки не было парня последние полтора года, объяснялось лишь тем, что всё это время она приходила в себя после Выпускного, события которых мне уже никогда не узнать… И вот, Лена приходит со своим парнем и говорит что-то вроде «Ты же отдашь нам два билета?» А я что? Я лишь криво улыбнусь улыбкой сломанного человека и отдам эти билеты. Да. Это был бы отличный вариант развития событий. Потому что я тогда буду знать, что у меня с Леной ничего не получится. Не будет этой безумной неопределённости, которая охватывает меня после свиданий с девушками: а получится ли? а нравлюсь ли я ей? а она-то мне вообще нравится? Всё будет до ужаса определено. Я проиграю, но я провёл сотни сражений, и в поражениях мне нет равных.

Когда автобус остановился на конечной где-то в центре района Медведково, начало уже темнеть. Солнце медленно опускалось куда-то за сокрытый бесконечными многоэтажками горизонт. Я же шёл и думал. Думал о том, что же мне делать в театре. Я понял, что в моей жизни всё пошло наперекосяк в тот момент, когда мне мама начала давать советы по тому, как я должен ухаживать за девушкой (я ей всё-таки написал, что пойду с Леной из литературного клуба – не уверен, что она помнит всех моих знакомых). Неужели ты настолько не веришь в своего сына, что считаешь, что без подсказок я не справлюсь? Это разбивает мне сердце. А оно уже за сегодняшний день несколько раз серьёзно так пострадало.

Таня, чьё прозвище «Староста» уже все благополучно забыли, ибо Снежана научилась общаться с другими людьми без посредников (а вот мой титул «Секретарь» никто не позабыл), жила в одноподъездном домике напротив парка. Тихое и спокойное место. Как-то в голове мелькнуло то, что я так и не узнал, почему они с Димой расстались. Он ведь говорил, что они общались с самого детства. Что же между ними произошло? Допускаю, что виной могла послужить любвеобильность Дмитрия. Да, гаремом он не владел, но считал, что быть верной одной девушке – глупость. К тому же, он весь первый курс добивался Снежки, это могло надоесть Тане. Я бы на её месте уже давно бросил Диму. Слава богам, что я с ним не встречаюсь.

Я написал Тане, что пришёл к её дому. Она сказала, что сейчас спустится. Я присел на лавочку (подумал, что, во-первых, у моего подъезда таких нет и, во-вторых, сейчас слишком холодно для бабок), чтобы перевести дух и дать отдых ногам. На секунду отключился из действительности, и тут понял, что мне стало как-то резко темно. Включившись обратно, увидел, что надо мной возвышался крупный плечистый парень. Я его тут же узнал: Егор Чумаков из кафедры, с которой у нас почти все лекции. Хм. Помнится, я часто вижу его в последнее время рядом с Таней…

– Ты, – только и сказал он. – Какого чёрта ты здесь делаешь?

Я внутренне напрягся. Неужели я не могу прожить хотя бы один сраный семестр без драки или какой-то передряги?! Чёрт подери, семестр же только начался, почему вы опять решили докопаться до меня? Что я такого сделал? Особенно тебе? Мы с тобой даже не общаемся толком!

– Давай обойдёмся без драки? – я не верил, что удастся этим задобрить Егора. – Давай ты подождёшь, когда выйдет Таня и она тебе всё объяснит. Ты-то мне хрен поверишь.

– Учти, я могу на равных с Мироновым драться, – предупредил меня Чумаков. – Мы с ним оба на военной кафедре, так что должен понимать, что к чему. А Миронов однажды упомянул, что тебя уделал без проблем. Следовательно…

– Давай без «следовательно», – я бросил взгляд на дверь подъезда.

И вот, не успел я отвести взгляд от входной двери, как оттуда вышла Таня, закутанная с ног до головы. Увидела Егора и подошла к нему. Она на его фоне казалась миниатюрной. На цыпочки поднявшись, чмокнула его в губы. Это всё объясняет.

– Я не ожидала, что ты так быстро придёшь, – сказала она, а потом увидела меня. – Да, держи билеты, – она протянула их мне. Даже не сказала «привет»…

Я сразу поторопился их убрать и самому убраться от греха подальше.

– Что он здесь делает? – спросил Егор, показывая на меня.

– Билеты забрать, я же сегодня с подругой не смогу пойти. А ты что подумал, дурачок мой? – и, взяв его под руки, увела его в подъезд.

Вот и слава богу. Надеюсь, после праздников он не будет до меня докапываться со словами «Я тебе, паскуда, всё равно не верю». Ох уж эти ревнивые парни…

Закутавшись потеплее и поправив шарф, я отправился к Бабушкинской. Солнце продолжало опускаться всё ниже и ниже. К тому моменту как мы с Леной отправимся в театр, солнце уже сядет.

***

В итоге я выиграл гонку со временем, и оказался на «Арбатской» в половине шестого. То есть, где-то в семнадцать тридцать. Сел на станцию и стал приводить себя в порядок и морально готовить себя к свиданию. Вокруг меня сновали люди и сразу бросалась одна особенность: концентрация парней с цветами и девушек с цветами превышала все допустимые нормы. Чуть ли не каждый третий парень шёл под ручку с девушкой, чуть ли не каждый четвёртый мужчина шёл с женщиной. Серьёзно, сейчас что, какой-то праздник, что ли? А, блин, точно, конечно же. Восьмое марта.

Эта мысль ещё сильнее взвинтила меня. Я же приехал без подарка! Даже шоколадки не купил, какой я дурак! Запросил совета у матери, та сказала, что ничего страшного нет, мы же, дескать, по-дружески видимся, в первый раз. Думаю, тут она права. Я успокоил себя этим и откинулся на скамейке, наблюдая лениво за проходящими мимо людьми. Я тоже буду со стороны выглядеть как очередной дурачок с очередной дурочкой, которые поддались общему настроению праздника?

Главное, что уже скоро я увидел, как из перехода на серую ветку появляется Елена. Глянул на часы – ровно шесть. Замечательно… Я поднялся с места, и мы друг друга увидели почти сразу в этой толпе и направились навстречу друг другу. И, не дав мне ничего сделать (скажем, приветственно обнять), Лена кивнула в сторону выхода, и мне оставалось лишь пристроиться рядом и пойти за ней.

Хоть с момента нашей последней встречи прошло всего-то три дня, мне казалось, что мы не виделись как минимум год. Должно быть, причина была в том, что сегодня она выглядела особенно воодушевлённой. Может, она прихорошилась? Ладно, поступлю как дурак и скажу вот что:

– Ты сегодня как-то по-другому выглядишь, – прервал я её очередной монолог на отвлечённую тему. – Красиво, воодушевлённо.

– Оу, – она даже опешила на секунду. – Спасибо, – она покраснела и потупила взор. – Приятно слышать.

А я выгляжу, должно быть, бестолково: кое-как побрился, на быструю руку помыл голову и оделся в первое попавшееся шмотьё. Но она-то девочка добрая, она мне этого не скажет. Вероника бы сразу сказала, что «выглядишь как чмошник», но Лена – нет. Она позволяет мне и дальше жить в мире сладкой лжи. Наверное, таким парням, как я, того и надо – позволять жить в мире сладких иллюзий и терпеливо ждать неловкого момента, когда жестокая реальность ударит со всей дури одурманенного по голове.

– А на что мы идём, ещё раз? – спросил у меня Лена.

– Чтобы я сам помнил, – честно сказал я, после чего достал билет. – «Амуры в снегу», вот. Хм…

– А, что-то такое слышала, – сказала Лена. – Вроде бы что-то околоромантическое.

Да ладно? Будто этого не было очевидно из названия.

– А почему именно этот спектакль? Что тебя побудило вообще пойти в театр?

Намекаешь, что я не самый великий театрал? Вообще спорить не буду. Любой, кто знает меня, понял бы, что нынешнее наше состояние – это какая-то аномалия для меня, требующая объяснения.

Но… Я почему-то не мог сказать, что мне эти билеты отдала однокурсница. Я почему-то считал, что это будет неправильный ответ, который приведёт меня к плохой концовке. Почему-то казалось, что если честно признаюсь, что «я взял эти билеты только чтобы потащить девушку куда-нибудь», то Лена обидится и оставит меня тут одного. Именно потому я сказал:

– Скажу так, в мире произошло столь много событий, что лишь их совокупность позволила произойти тем событиям, что произошли. На всё воля судьбы.

– Судьбы?.. – эхом повторила Лена.

Когда мы вышли наружу, она меня спросила:

– Я много наслышана о твоём факультете. Слышала, что там учатся самые амбициозные люди.

– Разве? – удивился я. – Не знаю, как там остальной мой факультет, но в моей группе хоть какими-то там амбициями обладает только один человек. Более неамбициозных людей, чем в моей группе, ещё поискать надо.

– Даже Снежка и Миронов?

– Даже эти двое. Я бы сказал – особенно эти двое. Судьба им дала всё, но они упорно не желают ничего реализовывать. Любые бы им кричали: «Хватит тратить талант попусту! Сделайте уже что-нибудь с этим!» А что они?.. А они…

Я запнулся. А что они? А они на свиданья друг с другом ходят. Они встречаются. Два ярких существа моей группы нашли друг друга. Брак, заключённый на небесах. Кто я такой, чтобы с этим спорить? Довольствуйся меньшим, падаль.

– Извини, что напомнила, – тихо прошептала Лена. – Я забыла, что эта тема для тебя…

– Она для меня не больная, хватит придумывать то, чего нет, – сказал я, чувствуя, что этот разговор уже был. – Мне всё равно. Правда. Не ищите смысла там, где его нет, я этого терпеть не могу. Не ищите оправдания моим действиям, их попросту нет.

– Мы будем это делать, хочешь ли ты того или нет, – сказала Лена. – Но я другое хотела узнать. Вот саморазвитие, да? Ты как относишься к книгам такого рода?

– Резко отрицательно, – таков был мой ответ.

– Объяснишь?

– Без проблем. Я считаю, что все эти книги – просто лишняя трата денег. Все эти истории успеха и «как я заработал свой первый миллиард»… Всегда нужно принимать во внимание, что вообще-то там было огромное количество факторов, которые привели этих людей к успеху. Дальше. Книги о Саморазвитии, Духовном Обогащении и Самосовершенствовании есть глупость, потому что Самосовершенствование и прочая-прочая должны быть инициативной твоей души и исходить из неё. Ты сам должен себя выковать, а не искать какого-то совета в книгах. И вообще, что в этих книгах толкового-то написано? Это же не учебники какие-то, каждый сам решает, как улучшать себя. Если вам для саморазвития и так далее нужен чёртов букварь, то вам ничто не поможет.

– Ну, понимаю, – сказала она.

– А ты? – спросил я.

– Похожего мнения, – честно признала она. – И я рада, что таких в клубе у нас нет. Лёша у нас вроде бы умный парень, из тех, кто будет таким заниматься, но ему это не надо. Виктору неинтересно. А те, кто с порога своим видом говорят о том, что они идут по пути саморазвития, у нас не задерживаются в клубе.

– Не хватало, чтобы мы начали читать какие-то биографии никому не нужных людей, я этого попросту не выдержу. Знай, если когда-то кто-нибудь предложит книгу истории жизни какого-нибудь человека, я сделаю всё возможное, чтобы не позволить ей победить. Честно говорю.

– Да ладно, зачем же так категорично к ним относиться. Я вот, например, планирую прочесть историю последних Романовых.

– Я не про это. Я не возражаю против книг в духе «Жизнь замечательных людей», я имею много чего против книг в духе «История знаменитого разводчика австралийских эму в российских широтах: история взлётов и падений с поучительными нотациями на тему того, как надо жить. Мудрость мудрых мудрецов». Не знаю, ты уловила мысль.

– Всё ещё крайне категорично, но кто я такая, чтобы осуждать, в самом деле…

Мы шли по залитому ночными огнями улицам. Я же помню по карте, что он где-то рядом, мы что, потерялись?

– Знаешь, как смешно складывается жизнь, – неожиданно заговорила Лена. – Я тут недавно гуляла, проходила мимо этого театра и думала: «Вот бы пойти туда». А тут ты со своими билетами.

– Да уж, вышло занятно, – сказал я. – А… А ты с кем гуляла?

– Да так, с сестрой, – ответила она.

В тот миг я ещё не знал, что эта обронённая фраза станет для меня смертным приговором. Я тогда ещё не знал, что эта фраза, которая заложила фундамент моей уверенности, станет основой для моего краха. Глиняные ноги, на которых я потом воздвигну неподъёмного железобетонного колосса своей убеждённости.

– Ты не жалеешь, что ушёл от нас? – спросила меня Лена.

– А ты? – только по прошествии нескольких секунд я понял, как по-идиотски прозвучал мой ответ.

– Жалею ли я, что ты ушёл? Или жалею ли я, что не ушла? Или ты хочешь знать, жалею ли я, что поступила на физический факультет? Я бы ответила так: нет, не жалею. Я поступала туда целенаправленно, потому что любила физику. Наверное, сейчас я начала слегка разочаровываться в преподавателях, но… Я не жалею о полученном жизненном опыте. Если бы я вернулась назад во времени, я бы поступила в этот вуз обязательно. А ты?

Я?..

– Ты спрашиваешь у человека, который менял направление подготовки, который заблудился в трёх соснах, как бы я поступил, если бы мне дали машину времени? Ты ведь понимаешь, что спрашивать такое у меня – самое неподходящее? Мой ответ абсолютно очевиден.

Потому что я этот вопрос себе задаю постоянно. Как бы я изменил своё прошлое? Насколько далеко я бы вернулся во времени? Что бы я изменил? Поступил бы ли я сразу на экономический или прошёл бы весь путь, зная, что мне на физическом надо только сдать те предметы, по которым у меня будут перезачёты?

– Наоборот – у тебя такое спросить – самое интересное, – сказала мне Лена. – Ты совершал в своей жизни ошибки, из-за которых раскаиваешься до сих пор. Что бы ты поменял?

– Я… – слова толпились в горле, и я не мог им всем сразу дать выход.

Но, к счастью, оно мне и не понадобилось. Мы уже дошли до театра. Лена, радостная, сразу вытащила телефон и сделала фотографии фасада театра. Для Инстаграма, надо понимать. Интересно, я на этих фото буду? Запомните, девочки и мальчики, если вы залезли в Инстаграм человека, который вам нравится, и видите там фото, где он наедине с объектом противоположного пола, можете сразу ставить крест и бросать попытки закрутить с этим человеком. Так, у Лены в фотографиях только она, прекрасная и с улыбкой на лице. И литературный клуб. Шутка ли – в моём Инстаграме меньше фото с моим лицом, чем в её! Так что когда я однажды сказал Дмитрию, что есть девушка, в чьём Инстаграме моих фото больше, чем в моём, тот знатно ошалел от такой вести. А потом до него дошло, Что речь о Лене, и тот уже рассмеялся – дескать, подловил, чертяга.

Уже в театре мы сначала заблудились в поисках раздевалки, но нашли её. Она разделась и оказалась в её (и моём) любимом свитере, который так подчёркивал её зрелые и красивые формы. Снова мелькнула мысль: чёрт возьми, она ведь лишь на год моложе меня! Хотя ей же сейчас уже двадцать. Хм. Мне завидно – парень, который будет с ней встречаться и спать, заполучит прекрасное сокровище. Да, она на репетициях ходит постоянно в разных свитерах, но просто как-то до этого моё внимание было рассеянно между ней, Вероникой, Эммой, Мариной и, разумеется, Анжелой. Скорее уж между Анжелой и остальными. Но теперь, когда мы были вдвоём, я особо остро чувствовал животное стремление зажать её в углу, впиться руками в её грудь и мять её, мять её до тех пор, пока либо у неё, либо у меня не случится оргазм. Или же продолжить начатое в тот злополучный декабрьский вечер…Всё больше и больше думаю, что надо было принимать предложение Гая.

Но всё, что мне остаётся, это вытряхнуть из головы похоть и невольно узреть в зеркале свой рабоче-крестьянский прикид (джинсы и рубашка, на фоне некоторых других в театре выгляжу как случайно забредший сюда студентик, хотя я таковым и являюсь) и понять, что я Лене всё-таки не ровня. Но однако же, она почему-то согласилась пойти со мной в театр.

После раздевалки мы потерялись в поисках своих мест, но, рано или поздно, разместились на балконе. Лена снова пустилась в рассказы о том, как ей учится, а я лишь молча кивал ей и иногда вставлял какие-то свои комментарии.

И вот, спектакль начался. Как я понял, это постановка по пьесе Фонвизина «Бригадир». Другое дело, что почему «Бригадир», я пока плохо понимал. Ну да, вот бригадир, какой-то странный поддатый мужичок, который травит байки в духе «ДМБ». Но он вообще тут на втором плане. Его сынок и то больше экранного времени занимает. Может, потому и сменили название на «Амуры в снегу»? Или в оригинальной пьесе бригадир был на первом плане, а современная постановка всё переврала? Хотя тут стараются следовать канону, насколько я понимаю. Как минимум декорации и наряды точно соответствуют времени, что уже неплохо.

И вот, прозвенел звонок на антракт, что наполнило меня решимостью. Мама мне дала целый один совет по ухаживанию за девушками, и пришло время.

– Пошли в буфет перекусим, – сказал я Лене. Та легко согласилась.

Спускаясь вниз, мы обменивались своими первыми впечатлениями о постановке. Пока я сидел и ждал Лену, мне Лёша тоже пару-тройку советов накидал. Среди них был пункт, что «если постановка окажется фигнёй, говори об этом прямо и предлагай уйти, если и ей не понравилось, в этом ничего такого нет». К счастью, и мне нравился спектакль (хоть он и казался мне ужасно наивным – я бы не хотел, чтобы моя пьеса таким казалась людям), и ей.

Уже в буфете мы стали обсуждать, что читаем в данный момент. И пока непродолжительная очередь подбиралась к кассе, я пытался уличить момент, чтобы осуществить задуманное. Вот, очередь к нам подошла Лена взяла себе бутылку минералки, а я – газировки. Тут мелькнула мысль, что, может, надо было заказать и себе, и Лене фужер шампанского, потому что, судя по всем окружавшим меня взрослым дядям и тётям, сюда приходят не для того, чтобы посмотреть спектакль, а чтобы культурно напиться. Получается, что, концептуально, пьянка алкашей под окнами домой и походы в театр – одинаковые мероприятия. Однако…

– Я оплачу, – сказал я, выдвинувшись вперёд.

– С вас триста рублей, – сказала буфетчица.

Сколько?! Триста – за две небольшие бутылочки? Да катитесь вы к чёрту? Ох, ну да, куда я денусь с подводной лодки, нужно платить.

Да, это был тот самый хитрый приём, которому научила меня мама: «угостить девушку в буфете». Получилось, правда, «оплати за девушку в буфете», но у меня же будет ещё возможность научиться? Будет? Правда же будет? Скажите, что ещё будет.

Лена меня поблагодарила, и мы пристроились за свободный столик, где стали пить. Мы проболтали до звонка, после чего отправились на второй акт.

Спектакль закончился, и мы покинули театр. Впечатления у обоих из нас были исключительно положительными. Я бы солгал, если сказал, что «ничего нового для себя не подчерпнул из спектакля». Наоборот, у меня уже возникло много идей, с которыми я делился Леной так долго, что не заметил, как мы дошли до входа на «Боровицкую» и оказались уже на самой станции серой ветки. Там мы погрузились в поезд в область и продолжили разговор.

Где-то за «Севастопольской», Лена меня спросила:

– Ты так и не ответил на мой давний вопрос, помнишь?

Я надеялся, что она забыла тот разговор про машину времени. Получается, нет. Хорошо, значит, от ответа не уйти.

– Помню. Прекрасно помню… – я прикрыл глаза. – То событие, которое произошло в прошлом, я бы не смог поменять в любом случае. Ты же знаешь про Выпускной?

– Тот, в котором была Снежана? – спросила Лена.

– Тебе Снежана рассказала, или?.. – я открыл от удивления глаза.

– Так об этом во всех новостях трещали, – сказала Лена. – Сама Снежана лишь однажды об этом упомянула. Прекрасно её понимаю. А почему бы тебе тогда не отправиться в прошлое и не спасти всех от Выпускного?

– А меня ведь там не было. Я не был каким-то там организатором. Я был бы совершенно чужим человеком. Всё, ради чего имело бы смысл возвращаться и менять Выпускной, это сделать так, чтобы ни Света, ни Снежка, ни Агата, ни Ярослав, ни Антон туда не поехали. Других я не знаю. Но… Это бы ничего не поменяло. Разгул и разврат был бы обязательно. Изнасилования – тоже. Может, умер бы не тот Антон, а другой. Катастрофа была неизбежна, вопрос в том, кого можно было спасти и кем можно было пожертвовать.

– Это всё благородно, но… Я спрашивала про тебя. Чтобы ты поменял в своей жизни? Не думай о других, а подумай о том, чего бы хотел ты?

И я ничего не придумал лучше, как…

– Я бы хотел подружиться с тобой гораздо раньше, чем сейчас, – сказал я и почувствовал, как горят мои щёки от смущения.

Я отвернулся от Лены. Уж не знаю, покраснела ли она сама и что испытала, услышав такое признание. Я вот смутился – я всё равно что ей в любви признался.

До «Бульвара Дмитрия Донского» мы доехали в смущённом молчании. А потом, когда мы вышли из поезда, я привычно проводил её до пересадки на Бутовскую линию. Пока что Бутовская линия для меня была запретной территорией, за которую я будто бы не смел ступать. Вот и сейчас, дойдя до перехода, Лена развернулась ко мне, будто говоря, что дальше мне идти нельзя.

Мы впервые после моих слов встретились взглядами. Мы смотрели друг другу в глаза. Моя память услужливо подкинула мне воспоминания вечера посвята, будто говоря: «Вот, судьба дарит тебе ещё шанс!»

– Спасибо за сегодняшний вечер, – говорит мне Лена. – Я рада, что провела его так, что ты помог мне развеяться. Спасибо ещё раз.

– И тебе спасибо, – сказал я. – Извини, что вообще без подарка. Завтра же праздник.

– А, не переживай ты так…

Тут она обнимает меня. Сквозь одежду, конечно, плохо ощущается её фигура, но мне достаточно просто знать, что моё существование признают. Мне очень тепло от одного лишь того, что меня обняли. Мне ужасно приятно, что мы положили головы на плечи друг друга, и её волосы теперь щекочут моё лицо. Они у неё поразительно гладкие и не топорщатся во все стороны, как было у Алины… Как же приятно, что меня обнимает Лена. Я…

– Я буду считать, что это был твой подарок мне на восьмое марта, – сказала она тихо. – Спасибо за него. Мне он очень понравился.

Я не знал даже, что ответить. Зато знал мой организм – он привёл мой половой орган в полную боевую готовность и говорил, что надо рваться в бой, дурачок! Давай, говори что-нибудь такое, чтобы она оттаяла и потекла!

Но. Ничего я не смог сказать. Мы лишь обнимались, пока ей не надоело, и она меня отпустила. Помахала мне на прощание рукой и скрылась где-то на Бутовской линии.

Что же. Возможно, это было отличное свидание. Я не знаю, какие между нами теперь отношения… Но дистанция между мной и Еленой сократилась значительно.

Дистанция между мной и Еленой, да?..

2.1. Шестое собрание литературного клуба. Собрание

– Ты ведь влюблён в Лену, ведь так?

Лёша повторил свой вопрос. В первый раз он озвучил его седьмого марта в письменной форме. Во второй раз он мне его сказал прямо сейчас, утром девятого марта, когда мы, встретившись на «Измайловской», обменялись рукопожатиями. Я увидел за его плечом сумку с гитарой. Да, гитарный сбор в общежитии…

– Влюблён ли я? – повторил я как Попка-дурак за ним, пока мы шли к восточному выходу. – Ты готов к долгому разговору?

– Абсолютно – до общежитий путь неблизкий, а так мы хоть найдём чем занять дорогу.

Пока мы выходили на улицу, я собирался с мыслями. А когда спустились вниз по мостику и пошли в сторону общежитий, я смог заговорить:

–Я обдумывал эту тему вчера и позавчера, готовился к тому, что ты задашь такой вопрос. И я вот что понял. Во-первых, я не могу сказать, что влюблён в Лену до потери разума. Я, кажется, уже признавался, что уже очень давно не влюблялся в никого. И когда мы учились вместе, мы мало общались. Мне в душу запало несколько эпизодов нашего единения, когда мы просто болтали между собой, но больше этого, ничего, толком, и не было. Она видела во мне умного и начитанного парня. Может, это и послужило одной из причин, почему она решила позвать меня? Не знаю. К тому же, в итоге всё завершилось тем, что наши пути тогда разошлись – она нашла себе свою компанию, я – свою, а потом и вовсе положил болт с прибором на учёбу и стал прогуливать. Так что… Я не то чтобы влюблён в неё, и я не любил её том виде, в котором можно понять понятие «влюблённость». Однако я не мог не восторгаться её красой втайне от неё и от себя самого.

Я сделал паузу. А как много я могу рассказать о Снежане? Слишком много, поэтому стараюсь помалкивать. Нельзя ничего говорить и откровенничать, но раз за разом я забываю об этом.

– Всё началось в жаркий августовский день, когда я продолжал механическое существование во время каникул. Я терпеливо ждал начала учебного года и пребывал во скуке, когда призрак прошлого в лице Елены вторгся в мою жизнь и подарил мне шанс на искупление – так я и попал в литературный клуб. Шли собрания за собранием, и я понял, что я чертовски мало знал о Елене. И я понимал, что между нами – пропасть? Нет, не так всё плохо. Овраг? Канава? Пусть будет овраг. Да. Между нами – овраг, как поведенческий, так и культурный. Она, в конце концов, читает серьёзную литературу, посещает высокохудождественные места и всё такое в этом духе, там немое кино, блин, смотрит или типа того. А я что? Я могу разве что бахвалиться тем, что читаю тёмное фэнтези. Да ещё и крайне медленными темпами, потому что дома не читаю, а читаю в пути в университет и из него. Помимо этого, мне порой кажется, буду честен, что Лена может перегибать в несколько авторитарном стремлении оспорить кого-то и навязать свою точку зрения. По-моему, апофеозом стала встреча по «Автостопом по галактике», который превратился в «Убедите меня, что ваша фантастика не фигня».

– О, да, впервые видел, чтобы ты на ком-то так жестоко сорвался и кому-то что-то так жёстко высказал, – Лёша рассмеялся.

– Это не смешно! Мне было за это потом стыдно, и я бегал за ней тогда весь день, извиняясь как последний японский школьник, который случайно увидел свою подругу детства голой. Так, ты меня с мысли сбил!

– Прости-прости, – Лёша посмеялся и замолчал, давая мне время вспомнить то, что хотел сказать. Вспомнив, я заговорил дальше:

– Так люблю ли я её? Ответ – отчасти, да. Я не могу не восторгаться её кругозором, её начитанностью, умом, интеллектом, чего уж греха таить. По той же причине я восторгаюсь Эммой – с ней мне, блин, чертовски интересно болтать. И я уж молчу о том, что она, блин, просто красивая. Я, чёрт подери, листаю её Инстаграмм порой, и я отвожу взгляд при виде её фотографий, когда она лучезарной улыбкой смотрит в камеру. И как ей это удаётся? Ровно такой же улыбкой она приветствует меня каждый раз!

Но тут я понял, что обманываю и себя, и Лёшу. Говоря всё это, я лишь хочу заткнуть голос моей тёмной стороны, голос моего Внутреннего Миронова. Ведь я, в сущности, всего лишь запутавшийся в край подросток, который отчаянно, слепо ищет влюблённости, как в себе, так и в окружающих. Я жажду любви, не находя её, в первую очередь, в своём сердце.

И поэтому… Я нахожу максимально честный ответ на вопрос Лёши:

– Думаю, я бы хотел с ней встречаться. Я бы хотел попробовать с ней начать встречаться, вдруг что получится? Но я не понимаю, насколько вообще правильно так думать, что «попробовать встречаться». Звучит, блин, так, будто я выбираю какую-то одежду и такой «Надо примерить, если подойдёт, куплю, если нет, то ещё поищу». Я просто не понимаю, какой парадигме мне придерживаться: мне ждать Той Самой Влюблённости или же мне быть расчётливым, но неумелым рыбаком, который потихоньку пытается выловить хоть какую-то рыбу? Да, я хочу с ней встречаться, пускай я и предчувствую провал, я предчувствую крах, потому что понимаю, что я для неё могу мало что значить, что я для неё – какой-то странный обмылок, чудное напоминание об ушедших годах. И, что самое плохое, при общении с ней я смогу понять свою никчёмность и как любитель книг, и как чтец, и как ещё бог знает кто.

Я замолчал, давая Лёше понять, что мне больше нечего сказать. Мы оба шли в тишине. Лёша переваривал мои слова, я – терпеливо и смиренно ждал его реакции, словно студент, который ждёт, когда преподаватель решит, какую ему оценку ставить. Лёша тяжело вздохнул. Похоже, мне влепят «удв» и всё, прощай, стипендия! И он заговорил:

– Знаешь, вот всегда, когда у тебя будет стоять в голове подобная дилемма, отвечай себе «да, я попробую». Неважно, как это прозвучит, неважно, что она сама подумает – главное, делай и пробуй. Только так получается опыт в жизни. А он – ценная вещь. Я, конечно, постараюсь помочь тебе со своей стороны, советом ну или же информацией, которую смогу узнать, но ты должен понимать, что девяносто пять процентов всего твоего успеха зависит только от тебя. Так что… – он хлопнул меня по плечу. – Главное, дружище, оставайся всегда самим собой. Конечно, пытаться понравиться девчонке – это святое дело. Для этого и в самом деле можно прочитать что-то новое, начать смотреть кино, начать ходить в галереи, но… Всегда при этом будь собой. Если девушка так зацепила тебя – то будь готов и к отказу, и к тому, что ты будешь долго её добиваться. К тому же, многое упирается и в то, а нужен ли ей вообще сейчас, в данный период жизни, такой друг или парень по жизни. Видишь ли, у неё есть сестра, они активно вместе ходят. Она весьма самодостаточна и ну, как бы... Нужен ли парень?

– Раз она так активно ходит с сестрой, пусть тогда с сестрой и встречается, – проворчал я.

Лёша рассмеялся. Буду надеяться, ему понравилась моя шутка и то, что ему подсказало воображение на счёт тесных отношений между сёстрами. Извращенец я всё-таки…

– Да, звучит как отличная мысль, – сказал Лёша, насмеявшись. – Ты видел её сестру, кстати? Горячая штучка… – он улыбнулся. – Э, старый лис, ты потому-то и хочешь их двоих вместе свести, да? Чтобы быть третьим?..

Я тогда не понял, что прячется за той улыбкой. Я ещё не знал, что Лёша вспомнил другую семью, в которой есть две дочери.

Даже я позабыл, что в моей жизни есть Морозовы.

– В любом случае, – продолжил Лёша, не дав мне ответить, – даже если ответ на мой вопрос про то, нужен ли Лене, по мнению Лены, парень – «нет», это вообще неважно. Если ты просто будешь рядом, будешь общаться, и при этом не угодишь ей во френдзону, то… – он задумчиво покачал головой. – Обязательно настанет момент, когда ей захочется сходить в этот раз в галерею больше с парнем, а не сестрой, например. А теперь смотри. Я постараюсь со своей стороны узнать у неё насчёт её личного фронта. Просто спрошу в лоб, потому что это в моем стиле, и я так могу.

Я тут подумал, что очень многое в своей жизни я стараюсь не делать лишь потому, что это «не в моём стиле». Прямолинейные вопросы – полная противоположность моего стиля, когда я до последнего откладываю сам вопрос. Агрессивно навязываться – отчасти мой стиль. Поэтому… Если я хочу встречаться с Леной, то без помощи мне не обойтись.

– Я уверен, она даже не заподозрит ничего, – сказал мне Лёша. – В конце концов, сейчас вокруг неё так много народу крутится, что она может даже не заподозрить кого-то из нас. И вообще решит, что это я со своими шуточками лезу. Это было бы в моём стиле и совершенно точно не в твоём, сам понимаешь. Единственное…

Я понял, что мы уже подошли к общежитиям.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – тон Лёши стал поразительно серьёзным. – Ты ведь влюблён в Лену, ведь так?

***

Мы оказались в холодном и небольшом помещении, в котором было только несколько стульев и стол. И больше ничего. Голые белые стены, дверь в коридор, дверь в кладовку и всё. Я поёжился – атмосфера какая-то совсем гнетущая и не располагающая вообще ни к чему. В такой обстановке не гитарные сборы проводить, а хоронить кого-то. Или вешаться. Хотя на потолке даже люстры или крюка нет, чтобы можно было петлю повесить.

Одним холодным днём до моего похода в театр с Леной, Лёша написал в группу литературного клуба, что, так и так, будет сбор гитаристов, на который приглашаются любые желающие. Я, успокаивая себя тем, что там будет Лёша, сказал, что готов пойти, хотя умею играть только на ударных. Он сказал, что это не проблема, что я могу хотя бы петь. Тогда я сказал, что петь не умею и что вообще не знаю, что поёт современная молодёжь. На это Лёша ответил так: «Ну, тебя оттуда всё равно никто гнать не будет!» Вот уж успокоил, блин.

– Эх, родная общага!.. – Лёша распростёр руки и вдыхал воздух. – С возвращением!

– А ты теперь что, где-то квартиру снимаешь?

– А, не, я просто вчера ночевал у друга, – объяснил Лёша, – а теперь вот вернулся в общагу. Вроде бы всего ночь не был тут, а уже ощущение, что я тут сто лет не был!

– Ты странный.

– Не более странный, чем все остальные, – заметил он.

Скоро начал подходить народ. Первой зашла девушка, которая мне напомнила внешне Женю Артемьеву, которую я не видел уже очень давно. Звали её Эмилия Акопян. Если подумать, то в то, что она Акопян верилось легко. С ней пришёл ещё какой-то народец, многих из которых я сразу же позабыл, потому что роли они не играли.

Мой взор зацепился за другую девушку: высокая блондинка, похожая внешне на Анжелику. Выглядела она очень эффектной. Как я услышал, её звали Вероника Зинченко. Я легко запомнил: имя, которое мне доставило множество проблем по жизни, и фамилия моей знакомой из параллельной группы, Анны Зинченко.

Судя по всему, не я один был чужим на этом празднике жизни. Чудное дело, но я видел, что Лёша сам не в своей тарелке. Но то было обманчивое впечатление, разумеется, он чувствовал себя в полном порядке, просто, как оказалось, кроме меня и Лёши, все присутствующие знакомы друг с другом через профком факультета информатики. Лёша же познакомился с Эмилией на каком-то зимнем выезде в Ступино (что это такое, я не знал). А я здесь оказался по протекции Лёши.

Этот сбор прошёл даже лучше, чем я предполагал. В какой-то момент я начал отбивать ногами и руками ритм, а потом и вовсе достал ручки, разложил перед собой всё, по чему можно было стучать, создав примитивную ударную установку. В основном на гитаре играл Лёша, и играл мелодии, которые я не знал, однако все вокруг меня – да, «Никлбэк», Корж (или Дорж), Нойз МС... Иногда кто-то пускался в воспоминания о том, кто и где слышал эти песни. Так, Зинченко (про себя я решил звать её Зиной) рассказывала о своей молодости (она оказалась крымчанкой – может, что у неё даже в отцах и дедах есть офицеры…) о том, как ходила на концерт Нойза МС (имя так-то знакомое, но я ничего из его репертуара не знаю). Мне оставалось лишь иногда подпевать, когда затягивали какой-нибудь «Выхода нет» Сплина. Эмилия мне решительно нравилась – она играла много чего из «Наутилуса Помпилиуса», которых я знал на зубок. Тут я мог и подыгрывать на ударных, и подпевать.

Иногда, когда кому-то надоедало играть, начинались разговоры между собой, и я понимал, какая же между мной и остальными огромная пропасть. Я принадлежу какому-то совсем другому поколению. Я здесь совершенно чужой. Я умею лишь потешать людей своими жалкими трюками с палочками. Что я вообще здесь делаю? Слава богу, рядом есть Лёша, без него мне было бы ужасно тоскливо. Хочу ли я уйти отсюда? На что я рассчитывал?

За это время я поближе узнал остальных. Так, Зинченко оказалась первокурсницей, Эмилия – четверокурсницей. Ещё один парень, которого я про себя назвал «Зинкиным хахалем», оказался третьекурсником. Похоже, он решил охмурить (или уже охмурил) наивную первокурсницу. Хотя назвать Зину наивной мог бы только полный дурак, вроде меня. То была острая на язык девушка. Прямо как ещё одна Вероника.

Однажды я отпросился в уборную. Мне показали, как в неё попасть. С ужасом понял, что местный туалет – общий для парней и девушек, так что так вышло, что в соседней кабинке в этот момент находилась и Эмилия… Как люди в общежитиях живут? Зато бесплатно, чего уж там.

Когда начало темнеть, народ начал расходиться, и было объявлено, что гитарный сбор окончен. Однако когда нас осталась пятеро: я, Лёша, Зина-Зинченко, Эмилия и «Зинкин хахаль» (его имя, как и имена парней вообще, я решительно не запомнил); мы решили поиграть в «правду или действие».

На этих словах меня рефлекторно передёрнуло. А потом сообразил, что вряд ли сюда придёт Гай, чтобы всем сделать плохо. И вот, мы расселись в кружочек и понеслась.

«Зинкин хахаль» своей Зине старался задавать как можно более провокационные и опасные вопросы. Лёша от него не отставал – я вообще заметил, что Зинченко сильно невзлюбила Лёшу. Или она решила, что Лёша над ней издевается. Это не так – Лёша так к ней просто проявляет своё уважение, словно мальчишка, дёргающий понравившуюся девочку за косички. Никогда этого, кстати не понимал. Когда я был мелким и любил девочек, я просто молча ходил за ними и восторгался ими в своей голове… Эмилия служила голосом разума.

Что касается меня, то я пользовался возможностью оторваться (всё равно я этих людей не увижу больше никогда, скорее всего, а Лёша меня примет любым), поэтому задавал такие же безумные вопросы. Так, я однажды в лоб спросил у Эмилии, когда она впервые целовалась. Услышав, что в девятнадцать лет, я лишь молча кивнул. Я думал, другое поколение и раньше начинает отношения. Похоже, Эмилия ближе ко мне, чем я думал.

Ещё один вопрос я задал Лёше:

– Как у тебя прошёл твой первый секс?

С учётом того, что Зине и не такие вопросы задавали, мой прозвучал ещё относительно безобидно.

– Ну, что значит «как»? – Лёшу вопрос поставил в тупик. – Как-то само собой вышло. Начал встречаться с одной девчонкой, то одно, то другое, и вот как-то мы оказываемся наедине и занимаемся любовью. Это не так, что это какое-то мероприятие, к которому надо целенаправленно готовиться, оно получается как-то само по себе.

Я опешил. Что ты несёшь, чёрт подери? Ты хоть знаешь, на какие мне приходится пускаться ухищрения, чтобы быть вежливым и заигрывающим с девушками? Ты хоть понимаешь, через что приходится проходить мне? Ты так легко говоришь, что это получается на автопилоте и само собой, что, не дай бог, в это уверую и я, и вообще перестану никак пытаться. Ты сейчас серьёзно, да?

Но вслух я лишь сказал: «Вот оно как…»

В какой-то момент (я уж не помню, по какому поводу), «Зинкин хахаль» рассказал историю:

– Итак, отдыхали мы как-то с Ярославом на курорте…

Тут у меня щёлкнула в голове мысль.

– Это, случаем, не Ястребов Ярослав? – спросил я его.

«Зинкин хахаль» – третьекурсник факультета информатики. Ярослав – третьекурсник факультета информатики. Вряд ли это такое уж совпадение, но просто много ли на Руси в наше время сударей по имени Ярослав?

– Он самый, а что?.. – у хахаля самого глаза на лоб полезли.

Это имя пробудило во мне тяжёлые воспоминания. Странные воспоминания. Вроде бы это был человек, который меня опосредованно познакомил со Снежаной. Но, в то же время, этот человек встречался с моей любимой Светой. Этот человек меня несколько раз пытался избить. Мы в отношениях между собой прошли все стадии – от дружбы через ненависть к полному безразличию.

– Да так, ничего… – только и сказал я. – Похоже, это мой знакомый – учились в параллельных классах.

– Ни хрена как мир тесен, – присвистнул хахаль.

Тут он рассмотрел меня внимательней. А я – его.

Чёрт подери, мы же уже виделись. Теперь, когда я стал напрягать свою память, то сообразил, что уже видел его в тот день без малого год назад. Мой мозг тогда был забит Снежаной, но всё-таки теперь он смог извлечь из памяти нужные кадры, на которых и в самом деле оказался запечатлён этот субъект.

– Год назад, на дне рождении Ярослава, – сообразил он. – Ты был тем хмырём, который с ним начал спорить.

– Да, это я, – я услышал в своём голосе что-то вроде вызова. – А что?

– Да так, просто мир до ужаса тесен – хоть локтями пихайся, чтобы оттащить от себя разный сброд.

И после этой фразы, которую я воспринял как прямую угрозу самому себе, он продолжил рассказ. В том повествовании к нему и Ярославу приставали какие-то две женщины, предлагавшие им недвусмысленно развлечься наедине с ними. Но парни отказались. А я задумался – а я бы отказался?.. И почему отказался Ярослав, если тогда он уже был свободным?.. Ну, у него принципы, он вообще чудной…

В какой-то момент «Зинкин хахаль» нас покинул (я на прощание сказал ему, чтобы передал от меня поздравления с днём рождения Ярославу – я уж не знаю, решил ли он, что это какая-то угроза или нет, но я всё-таки хотел хоть как-то поздравить Ярослава и напомнить ему о своём существовании), и мы остались вчетвером: два на два. Вскоре после этого выпала очередь Вероники Зинченко мне задавать провокационный вопрос. Все уже забили на пункт «действие» в названии игры, поэтому это просто стало «давайте расскажем друг другу какие-нибудь тёмные секретики». Мне нравится.

– Что ты обо мне думаешь? – спросила Зинченко. – Что ты обо мне подумал в самый первый раз как увидел?

Я невольно опешил. Уже второй раз мне задают этот вопрос. И оба раза – блондинки. И оба раза считают, что я могу дать ответ. И оба раза полагают, что, наверное, я могу дать какую-то оценку. Ну… Тут я, пожалуй, могу ей помочь.

– Когда я впервые увидел тебя, то подумал: «Вау, какая высокая красотка!» И я не шучу. А потом думал «Какая красавица!». Вот и весь ответ.

Я даже особо не смущался. Чего смущаться, если это правда?

– Вот как, да?.. – Зина задумчиво пробормотала. – Просто мне все обычно говорят, что я высокомерная стерва.

Ощущение дежавю очень стойкое. Неужели многие девушки находятся в таком положении, что вынуждены спрашивать себя и других, как их самих видят окружающие?

Потом меня спросила Эмилия:

– Ради чего ты здесь? Просто как-то странно, что ты, человек, не играющий на гитаре, плохо знающий песни, оказался здесь.

– Зачем я здесь?.. Хах. Я ведь себе задавал этот вопрос многократно. Наверное… Ищу чего-то. Но чего, я и сам не знаю.

Удовлетворил ли их такой ответ, я не знаю. Знаю, что мне этот ответ очень не понравился.

Но рано или поздно всё заканчивается. Мы вчетвером вышли из общежития, а потом разделились. Лёша пошёл в магазин и отбился от нас вскоре. Я оказался с двумя девушками наедине. Тогда меня стали подробнее расспрашивать про литературный клуб, и я более-менее про него рассказал. Даже пригласил их на ближайшее собрание, которое намечалось через две недели. В итоге из них никто не пришёл, забегая вперёд.

На полпути к метро, от нас отделилась Зинченко. Она на прощание обняла и Эмилию, и даже меня. Краткий миг, но я был счастлив.

Мы с Эмилией дошли до метро и вышли на остановку. Ей нужен был один автобус, а мне – другой. Я бы не сказал, что мы как-то особо разговорились, просто трёп, чтобы узнать друг друга лучше.

Я и не возлагал каких-то особых надежд на этот гитарный сбор. Я просто хотел убить своё время и как-то потратить его с пользой, вот и всего. Заодно я пообщался с разными девушками, а когда подъехал автобус Эмилии, то она меня так же обняла на прощание.

Я просто хотел убить время и забыть что-то. Забыть Снежану. Забыть о ней. Стереть из памяти. Но Ярослав даже тут мне помешал – его имя всплыло в повествовании, и теперь я не могу не думать, что просто хочу убежать, что именно мои попытки к бегству мне приносят гораздо больше боли, чем тот факт, что Снежана никогда уже не будет моей, что она уже с Димой.

***

Десятого марта, на следующий день после гитарного сбора, когда в квартире Анжелы и Вероники были только они, я да Лена с Лёшей, тот внаглую подсел к ней, пока мы отдыхали в гостиной, и спросил:

– Итак, – для уверенности он хлопнул себя по коленям, – Лена. Я не ахти какой мастер завуалировать вопросы... У тебя есть парень?

И улыбнулся как дурак. Боже. Серьёзно. Прямо вот так? Так вообще люди могут себя вести? О, боже… Похоже, такого же мнения были и все остальные присутствующие, потому что первой рассмеялась Лена, затем сам Лёша, а уже потом я и Анжела. Вероника лишь хмыкнула.

– Вот это вопро-о-ос, да… – она отложила в сторону распечатку со сценарием. – Допустим, Лёша, нет. А теперь дыхни на меня. Ты пил?

– Ни капли! – Лёша махнул рукой. – Ладно, ты не расслабляйся, сейчас будет второй вопрос. Есть ли парнишка, который мил твоему сердцу, и ты, при случае, хотела б с ним погулять, сходить в кино?

Молодец, что не брякнул про театр, а то бы все подумали про…

Тут я почувствовал на себе взгляды Вероники и Анжелики. Такое ощущение, что они уже знали, что я с ней ходил в театр. Эй… Не надо на меня так смотреть! Сейчас же решается моя судьба. Глупо верить, что этим парнишкой окажусь я, но… Я помню наши объятия. Я помню наш поход в театр. Я хочу верить, что это хоть что-то значит.

– Знаешь, это, так-то, странный вопрос, – улыбаясь, ответила Елена. – Логично, наверно, что если мне человек нравится, то я с ним пойду куда-нибудь, особенно если он меня пригласит.

Вообще-то ты не ответила на вопрос. Лена явно увиливает от ответа, и мне это не понравилось. Однако, судя по следующей реплике Лёши, разговор идёт в верном направлении:

– Значит, всё-таки есть такой, который тебе нравится? Можешь просто сказать «да» или «нет», без имён.

– Ты меня запутал, Алексей Владимирович! – сказала Лена, вздымая к небу руки. – Для субботнего вечера слишком сложные вопросы. И вообще для любого времени сложный вопрос, и я не понимаю, чего ты хочешь.

Никогда не видел Лену такой изворотливой. Она юлила с ответами как уж на сковородке. Веди разговор я, уже давно понял бы, что мне ничего не светит, что я ничего из неё не выпытаю.

Но на то Лёша и есть Лёша, что даже в такой ситуации… он сохраняет самообладание, силы улыбаться и вести разговор.

– Я честен до конца! – он поднял руки, будто сдаваясь. – Я просто хочу понять, насколько ты сейчас свободна, и не только в плане каких-то условностей типа «мы встречаемся», но и насколько свободна твоя голова. Просто… – он скосил на остальных трёх слушателей разговора глаза. – Сейчас я, допустим, ни с кем не встречаюсь, но есть одна девочка, которая мне нравится. А бывает так, что люди – ну и я тоже – живут, ни с кем не встречаются, и никто им при этом не нравится. Я вот это хочу понять.

Лена подумала с ответом, а потом сказала:

– Радость моя, давай начнём с того, что у меня голова сейчас забита всем подряд, но не какими-то амурами, хотя, наверное, у меня такая же ситуация, как и у тебя, – на этих словах я нервно сглотнул – вряд ли она случайно использовала этот термин, особенно в свете того, что она ходила на спектакль под названием «Амуры в снегу». – Так что, мне кажется, что пока этого пресловутого официального статуса нет, то всё зависит от какой-то заинтересованности в тебе с другой стороны. Не знаю. Слишком странный разговор.

Последнюю фразу даже я истолковал: «Ой всё». Тут не надо быть великим социальным экспертом вроде Лёши. Это понял и он, поэтому, поблагодарив за беседу, замолчал.

К счастью, уже скоро приехали остальные, и репетиция прошла без каких-то эксцессов – все участники разговора, как активные, так и пассивные, делали вид, что ничего не было. Меня всё устраивает.

Я боялся мига, когда пойду традиционно провожать Елену до «Новоясеневской», потому что боялся, что, оказавшись наедине, она в лоб спросит: «Это ты надоумил Лёшу спросить, да?» Потому что кто ещё?

Однако же наша поездка прошла вообще без каких-то осложнений и неожиданных разговоров. Болтали о пустяках, а на пересадке на Бутовскую линию Лена меня обняла. Мне показалось, что она обняла чуть нежнее, чем обычно… Я уж обрадовался, решив, что всё закончилось благополучно, однако когда вернулся на «Беляево», то меня встретила не Вероника, как обычно, а Анжелика, закутавшаяся в шубу. Я невольно охнул от восторга – в моём гигантском списке фетише есть место и для женщин в дорогих одеяниях с мехами. К сожалению, этот фетиш подразумевает, что на такие пушистые шубы убили не один десяток разных зверьков. Впрочем, их же теперь растят на специальных фермах и, если подумать, если так, то чем это концептуально хуже того, как у нас растят животных на мясо?

– Это ты надоумил Лёшу, да? – спросила она меня, когда мы шли к её квартире.

– Я думал эту реплику услышать не от тебя, а от Елены или Вероники, – сказал я честно, чувствуя себя несколько неуютно в присутствии такой красавицы.

– Я примерно понимаю, что она за человек, поэтому, как мне кажется, она этому просто не придала значения, – заговорила Анжелика. – В лучшем случае для тебя, она решила, что ты бы у неё прямо спросил и не стал пользоваться услугами посредников. В худшем для тебя случае, она настолько не расценивает тебя как мужчину, что даже не может предположить, что ей заинтересуется кто-то твоего уровня.

– Я настолько низкого уровня в глазах девушек? – меня ещё подмывало спросить «Это потому что я в твоих глазах – жалкий плебей, да?»

– Не надо обобщать, для какой-то девушки ты – смысл жизни, а вот для каких-то – грязь под ногами. Но всё равно… Если Елена поняла, что этот разговор был устроен по твоей инициативе, ты уже проиграл. Женщины не любят таких… Неуверенных в себе.

А ты? Получается, что я в твоих глазах сейчас упал ниже плинтуса? Не то, чтобы я вообще хотел как-то выгородить себя в твоих глазах. Н-не подумай ничего такого, ты мне вовсе не нравишься, правда!..

– В любом случае, я вообще ничего не понял, – сказал я. – Я про ответы Лены. Она настолько активно уходила от темы, что…

– Ну, я, допустим, прекрасно поняла, что она имела в виду, – ошарашила меня Анжелика. – Вот только…

Мне она не скажет. Прекрасно понимаю. Мы не в таких отношениях, чтобы она мне делилась хоть чем-то. Мы просто приятели и ничего более. Дистанция между нами столь велика, что её ни за что не покрыть. Мне уж точно. Только если она сама начнёт ко мне приближаться, тогда да.

Мы уже дошли до лифтов и погрузились в него, когда она сказала:

– Вероника мне рассказывала, что у тебя замечательно с английским.

– Ну… Спорить не буду, – сказал я. – А что?

Не хочу показаться хвастуном, но мой английский настолько хорош, что даже Снежана не знает его так же хорошо, как и я. Она, может, и знает два языка, а я – один, зато я английский знаю в совершенстве.

– Мне тогда нужна твоя помощь с английским, – сказала она мне, чем поставила меня в тупик.

Я был уверен, что она, учась где-то в МГУ, должна знать английский великолепно. Чёрт, даже фамилия «Эрнандес» совершенно точно не русская!

– Не смотри на меня так, – заговорила она. – Я изучаю основным языком испанский, а английский у меня как дополнительный. Я всю жизнь учила испанский…

Моё сердце пропустило пару ударов. Я вспомнил ещё одну девушку, которая всю жизнь учила испанский – Шигорину Веру. Имя, которое меня вообще ничему не научило. Имя, которое приносит мне боль от осознания моей никчёмности.

– Так что… ты согласен быть моим репетитором? – спросила она. – Я готова буду платить за это. Тысяча за занятие, нормально?

У меня чуть челюсть не отвисла. Когда я во втором семестре всем подряд делал лабораторные по информатике, я брал максимум пятьсот за один раз. Вернее, мне предлагали, а я не люблю торговаться. Пятьсот и пятьсот. У неё совсем нет представлений о ценности денег, что ли? Или представления богатых о деньгах отличаются от представления бедных?..

– Абсолютно, – согласился я. – И тогда, когда будут проходить занятия?

– Каждую неделю по воскресеньям после репетиций, – предложила она. Мне кажется, оптимальный для всех нас вариант. Что скажешь?

– Не ожидай от меня многого, но я берусь, – сказал я. – Постараюсь не разочаровать и не подвести тебя, Анжелика.

В этот момент лифт приехал на нужный этаж, и мы вышли.

– Занятия начнутся с завтрашнего дня? – спросил я. – Просто я так-то даже примерно себе не представляю, с чего мне начинать.

– Давай тогда завтра начнём с того, что ты поймёшь мой уровень, – предложила Анжела.

Когда мы вернулись в квартиру, поужинали и разбрелись спать, я оказался наедине с Лёшей. Сегодня был черёд нам двоим спать на диванах в гостиной.

– Так, дружок, смотри, – заговорил Лёша. – Интерпретация всех речей Лены такова: да, она ни с кем не встречается, но есть парень, который ей нравится, но так как сейчас пары, курсовые и всякое такое, ей не до того.

Я вслушался в тишину, в которой стремился услышать свои мысли. Вот только я их не слышал нифига. Я… Я радуюсь? Нет. Расстроен? Тоже нет.

– Секретарь-один, вас вызывает Земля, – сказал Лёша. – Как слышно, приём?

– Да слышу я тебя, я думаю, – буркнул я, но потом сразу же сказал. – Это всё здорово, наверное, вот только как ты это всё вычленил из её слов? Я-то при этом полагал себя мастером читать между строк, но тут я нигде не мог зацепиться и уловить смысл.

– Так она же сама сказала что-то вроде «у меня такая же ситуация, что и у тебя», соотнося её с тем, как я сказал, что «у меня есть девочка, которая мне нравится».

– А. Ааа… – да уж, лихо Лена всё запрятала, я и не заметил. – И… У меня теперь очень тупой вопрос: что дальше? Я имею в виду, вот что теперь ты посоветуешь делать в этой ситуации?

У неё есть кто-то, кто ей нравится… Я утешал себя лишь тем, что надеялся, что этот таинственный «кто-то» – это я…

– Всё зависит от того, насколько ты быстро хочешь всё развивать и форсировать, – сказал Лёша. – Ты сейчас, поди, думаешь, что фраза «мне кто-то нравится» – это приговор. Вообще ничего подобного. Не встречаются – считай, что нет у неё никого. Вот тот темп, в котором ты сейчас работаешь с ней – идеален. Главное – не тормози, но и не гони лошадей.

– Выдерживать нужный темп в общении с девушками я, более-менее, научился, – сказал я. – Хочу в это верить.

Свежо предание, а верится с трудом.

– Ну вот и замечательно, значит, мне больше нечему тебя учить. Иди, сын мой, и действуй! Эх, молодёжь, – рассмеялся он.

– Я вообще-то одного с тобой года выпуска, – напомнил я. – Может быть, я вообще старше тебя!

– Ладно-ладно, не бурчи. Давай лучше баиньки, а то я притомился за сегодня. Так что, дружок, я тебе всё сказал, у тебя есть вся необходимая информация. Так что дерзай, но помни: сначала учёба, а уже потом сходки и разные там девочки: Снежки, Лены, Ники, Анжелы…

Ты зачем всех перечислил? И почему назвал первой Снежану?.. А как же Эмма и Яна?

– Давай, спокойной ночи, – сказал мне Лёша.

– Спокойной, – я устроился в своём диване поудобнее. – Спасибо что помог мне сегодня. И ещё спасибо, что выслушал меня вчера.

– Ой, да не стоит, – рассмеялся Лёша. – Всё, а теперь спи.

***

– Итак, давайте поднимут руки те, кто голосовал не за «Анну Каренину», – сказал я.

Руки подняли я, Виктор, Яна, Пигмей, Вероника и ещё один парень из массовки (интересно, я его когда-нибудь уже видел?). Негусто. Однако…

– Я не буду просить поднять руки тех, кто голосовал за «Анну Каренину», таких я тут не наблюдаю, – сказал я. – Вот она, свобода слова и цена демократии. Давно надо сказать Лёше, чтобы кончал уже с этой вашей демократией.

– Вот снова Лена постаралась, – к моей жалобе на жизнь присоединился Виктор. – Сама же громче всех кричала, что хочет пойти, а сама в итоге так и не пришла.

Мы стоим напротив театра, в котором будет проходить мюзикл «Анна Каренина» и понимаем, что никто из нас не хотел сюда приходить. Строго говоря, я сам особо желанием не горел идти в театр вообще, однако понимал, что поход в театр нужен как минимум ради того, чтобы понять, что делать со спектаклем и как его можно улучшить. Вот только есть ещё такая проблема, что мы-то не мюзикл ставим, а попёрлись все на мюзикл. Вернее, нас заставили пойти – в чате и группе нашего клуба проходило голосование, на что пойти, и было два варианта: «Анна Каренина» и что-то ещё. Я и все присутствующие голосовали за что-то ещё, однако большинство выбрало «Анну Каренину», а в итоге так и не пришло. Ох ух эта ваша хвалёная демократия.

– Ну, что толку теперь возмущаться, – сказал Пигмей. – Пришли и пришли, чего уж там. – Не отдавать же билеты, в самом деле?

Мы стояли на холодном ветру конца марта. До следующего собрания оставалась неделя. Как-то я смотрел на окружающих, и понимаю, что меня кое-что терзает. Какое-то странное, безумное чувство. Копнул глубже и понял, что чувство это – тоска. Я скучаю по Лене. Мне тоскливо и одиноко здесь. Мне тягостно без её вида. Я так же чувствую себя неуютно без Лёши, который мог бы как-то пошутить. Тут собрались исключительно серьёзные или ужасно унылые люди: Виктор вообще не любитель шутить, от шуток Вероники хочется убить себя, Яна в каких-то своих мыслях, Пигмей бесполезен, а парня массовки я даже не знаю.

В голове пронеслась мысль, что сегодняшняя встреча клуба будет абсолютно бесполезной. Разве что смотрю на Пигмея. Интересно, он всё ещё вынашивает в себе надежду как-то охмурить Веронику? Может, сказать ему о полной бесперспективности такого мероприятия? Я перевожу взгляд на парня массовки. А ты-то чего сюда пришёл? Только не говори, что в театр. Я-то знаю, что ты не на «Каренину» пришёл. Надеешься тут найти себе девчонку? Прости, но всех девушек уже разобрали, остались либо дурнушки, либо стервы и просто суки.

К счастью, скоро стали пускать в театр, поэтому мы небольшой компанией зашли внутрь, сдали куртки в гардероб и стали безвольно бродить по театру, дожидаясь начала мюзикла. Когда прозвенел звонок, то отправились в зал, где слепым жребием разделили между собой билеты. Мне выпало сидеть позади всех, рядом с Вероникой. И когда мы оказались рядом, она заговорила негромким шёпотом:

– Ты ведь уже во второй раз в театр ходишь. Не думай, что я не знаю.

Я напрягся, но виду постарался не подать. В самом деле, кому до этого какое должно быть дело?

– Ходил, а тебе-то что? – фыркнул я. – Это моя личная жизнь. Хочу – хожу, не хочу – не хожу.

– Ты ходил с Еленой, – продолжила разговор Вероника. – Не думай, что я не знаю.

– Скажи мне, – я постарался голосу придать максимально спокойный тон, – какая тебе, как говорил классик, разница?

Я даже не понимаю сути её претензий. Если Вероника скажет, что взревновала, я рассмеюсь в голос. Я удивлён, что она дождалась, когда мы будем относительно наедине. Я бы не удивился, если бы этот разговор состоялся при всех.

– Мне не нравятся твои действия, – сказала она. – Ведёшь себя как какой-то кобель. Ты сюда в этот клуб пришёл, чтобы баб совращать или книги читать?

– Я пришёл сюда за новыми знакомыми в первую очередь.

– А должен был прийти, чтобы обсуждать книги.

– Ты меня за идиота держишь? – гневно зашипел я. – Даже если и за девушками, какое тебе до этого дело? Тебя это вообще не должно волновать! Зачем ты вообще ведёшь этот разговор? Чтобы обвинить меня в нечистоте помыслов? Ты хуже моей однокурсницы, Алины, а хуже неё очень тяжело быть!

– Ты думаешь, мы не видим, как ты подбиваешь клинья к Перестукиной? – Вероника нахмурилась. – Все эти видят. И никого это не устраивает.

– Тогда почему я об этом узнал только от тебя? Не оттого ли, что это почему-то беспокоит только тебя? Скажи честно: ты ревнуешь меня к Елене или Елену – ко мне?

– Ничего подобного, жалкий раб!

– А, кто-то меня звал? – неожиданно подал голос Пигмей. Я не выдержал и тихо рассмеялся – здорово его вымуштровала Ника – он из всего нашего разговора лишь услышал кличку, которая когда-то принадлежала мне.

– Да кому ты вообще сдался, жалкий раб, – Вероника заговорила в полную громкость. – Исчезни и не возникай.

Бедный Пигмей. Я бы после такого уже заехал бы Веронике в рожу. Раньше бы я это терпел, но теперь у меня появилась какая-никакая гордость, а Вероника начинает переходить все возможные границы. Как минимум, это выражается в этом разговоре.

Я не успел продолжить разговор – все фонари в зале выключились – мюзикл начался. И я как-то некстати подумал, что я ни разу не читал «Анну Каренину»…

Когда закончился первый акт, Вероника пихнула меня в локоть и кивнула, указывая на выход. Я сам с нетерпением ждал антракта, чтобы продолжить тот странный разговор.

Мы вышли из зала и, пристроившись в стороне ото всех, заговорили снова. Разговор начал я:

– Так что ты мне пытаешься втолковать? Что я не имею права подкатывать к Лене? Ты скажи, что я вообще подкатываю к любой девушке, с которой общаюсь. Вернее, что любое моё общение с девушками – это уже попытка флиртовать. Ты вообще понимаешь, что несёшь?

– Я просто беспокоюсь о клубе, – сказала она. – Ты ведь это тоже замечаешь: приходящие и уходящие парни возникают из ниоткуда и исчезают в никуда? Я вот их постоянно вижу. Они сюда приходят в надежде на бесплатную ёблю, но уходят, разочарованные. Тот же Пётр ведь ходил, чтобы присунуть Леночке, но, получив от ворот поворот, перестал ходить, будто это мы все тут виноваты, а не его неуёмная похоть. Ты ведь сам такой, как Пётр, только разве что унылый и физику не знаешь. А вот девушки сюда ходят за другой целью. Я помню, что только одна девушка покинула клуб после первой же встречи: Капитолина. Или Каролина, как её звали?

– Каролина, – уточнил я.

– Она всё равно выглядела как шлюха, – Вероника проигнорировала мою реплику. – Ещё куда-то пропала Елизавета.

– У неё, может, дела, – сказал я. – Слушай, я не понимаю причины твоей паранойи или… Что у тебя вообще за мысль такая? Да, чёрт подери, парни, возможно, сюда ходят не книги обсуждать, а с девушками знакомиться. И что? Почему нет? Одни ходят в ночные клубы, другие тусят на вписках и нажираются в говно, третьи обитают на сайтах знакомств, четвёртые же предпочитают интеллектуальные знакомства. Как говорится, хорошенькие девочки не ходят по клубам, поэтому врывайтесь к ним в дома, если хотите себе такую.

– Рано или поздно этот клуб будет разрушен изнутри, – Вероника будто бы полностью пропустила мою речь мимо ушей. – И ты (она ткнула в меня пальцем) будет тому виной. Когда… – увидев недовольство в моих глазах, она вздохнула и поправилась: – Если Лена тебя отошьёт, всё полетит к херовой матери. Вы оба больше не сможете ходить на встречу как раньше и покинете клуб, что приведёт к окончательному прекращению его деятельности.

– Хрена с два, – сказал я. – Во-первых, я очень ценю литературный клуб, и такая мелочь меня не должна расстроить. Во-вторых, я сильно сомневаюсь, что у нас с Леной до такого печального состояния дойдёт. То есть, чтобы меня отшили, я должен для начала попытаться охмурить её, разве нет?

– Абсолютно необязательно, – сказала Вероника. – Ты, конечно, дурачок, но ты же должен понимать, что девушки могут отшить назойливых парней, которые не заявляют вслух свои претензии на неё, а просто крутятся вокруг неё, желая чего-то странного. Так что… Я, конечно, ради твоего самолюбия и сказала «если», но, мне кажется, корректней будет «когда». Это неизбежно. У тебя вообще был хоть когда-то успешный опыт с девушками?

– Ты? – улыбнулся я.

Вероника на это, что удивительно, ничего не ответила.

– Вообще, – заговорила она, – ты забыл, ради чего существуешь. У тебя же есть Снежана, ты забыл?

– Нет у меня Снежаны, – сказал я. – Я думал, тебе сказали, что она стала с Димой встречаться.

– Кто мне это должен был сказать? – фыркнула Вероника. – Снежана – не моя подружка, просто моя сестра училась с ней в одном классе. Кто такой Дмитрий я даже не знаю и знать не хочу. Ни Снежана, ни Дмитрий не входят в литературный клуб, насколько я знаю. Поэтому об этих двоих я могу узнать только от тебя. Что я и узнала – только что. Значит, тебя обскакали? Ну что я могу сказать?

– Для всех будет лучше, если ты промолчишь, – сказал я. – Как говорится, молчание – золото, – и с этими словами пошёл в сторону зала.

Но тут мне Вероника бросила вслед фразу:

– Но я тебя предупредила! Этот клуб постигнет катастрофа уровня Выпускного. Однажды все эти парни, охочие до секса, вломятся к нам, и получат своё.

– Только если в твоих ночных фантазиях, – проворчал я и продолжил идти в зал. Уже прозвенел второй звонок.

***

В следующую после похода на мюзикл субботу была назначена встреча литературного клуба, посвящённая «Голубой точке». Книгу я прочёл, но прочёл со скрипом – хоть она посвящена моей любимой теме– космосу – она мне показалась как минимум устаревшей. В тот день у меня было четыре пары, из них две последние пары – лекции. Так что я сидел в аудитории, где должна была пройти последняя лекция. Пара ещё не началась, поэтому я смотрел в никуда и ждал начала пары. Аудитория была полупустой – только ответственные люди, вроде меня, или те, у кого есть дела в субботний вечер, вроде меня, находились здесь, а таких было не так много. Я видел Снежану, видел Диму (они сидели порознь друг от друга), видел Алину, сидевшую с каким-то толстым парнем из кафедры, где учится Егор Чумаков (а, вот и он сидит – рядом с Таней).

В джунглях всё было хорошо, пока не пришла Елена Перестукина.

Когда она зашла, то никто особо не придал этому значения. Возможно, каждый решил, что это – студентка другой группы, которую они плохо помнят или ещё какая ерунда. Она подошла к сидевшим на первой парте ребятам и спросила, где сейчас я. Хоть она и назвала моё имя, ответом ей было удивлённое молчание и вопрос: «А что, есть вообще такой студент?» Восхитительно. Я знал, что я – пустое место, но не до такой же степени. И вообще, неужели ты меня сразу не заметила?

Я бросил взгляд на Эмму. Та сидела довольно далеко от Елены, так что не слышала её, поэтому не знала, зачем она тут. Мы пересеклись взглядами – мы-то знали, что у Лены каждую неделю четыре пары, а сейчас как раз начнётся четвёртая, поэтому её появление тут – необъяснимая загадка.

Слава богу, кто-то из моего потока услышал Лену и показал, где я. Она тут же смогла найти меня (вообще это не самое мудрёное занятие – я-то сижу в гордом одиночестве на верхних рядах) и направилась ко мне. Я чувствовал на себе взгляды однокурсников, и мне это очень льстило. Я ощущал себя живым, моё естество кричало: «Да, выкусите! Я не какая-то серая личность! У меня есть личная жизнь! Завидуйте мне, неудачники!»

Я посмотрел на Снежану и застыл – она смотрела на меня, а на устах была её печальная улыбка. Она будто не снимала это выражение лица с самого начала семестра. Мы переселись взглядами и уставились в глаза друг друга. Она хотела мне что-то сказать. Она хотела мне что-то донести. Она хотела мне что-то поведать. Я хотел ей очень многое сказать. Я хотел ей очень многое донести. Я хотел ей очень многое поведать. Но мы не могли сократить дистанцию между нами. Мы просто не знали, зачем делать шаг. И не понимали, что это за шаг.

Я посмотрел на Дмитрия, а тот смотрел на Елену как на добычу. Его безумный палковводческий интеллект уже рисовал картины штурма крепости под названием Елена Перестукина. Я даже не могу себе представить, что нарисовал его разум и даже слышать не хочу.

– Мою пару отменили, поэтому я к вам, – сказала мне вместо приветствия Лена и села рядом со мной. – А где Эмма? Вы же вместе учитесь, да? Что-то я её не вижу.

Я кивнул головой на Эмму. Лена покрутила головой, но всё-таки увидела её.

– О, а я уж переживала… Ладно, ты тут не скучай! – она хлопнула меня по плечу и, забрав сумку, ушла к Эмме. Она подсела к ней, и две девушки начали болтать между собой.

Я на это лишь саркастически улыбнулся. Да, конечно. Неужели я мог рассчитывать на то, что Лена пришла только ради меня, чтобы посидеть со мной? Зачем ей я, если есть Эмма? Зачем ей парни, если у неё есть её сестра?

Я не заметил, как вместо Лены появился Дмитрий. Тот отсел от парней моей группы и решил скрасить моё одиночество.

– Я и забыл, какая всё-таки Перестукина сексуальная, – сказал он мне. – Будет жаль, если кто-нибудь тебя у неё уведёт, согласен?

– Тебя давно не били? – спросил я без всякого умысла. – Мне кажется, что давно. Ты забыл, что…

– «У тебя есть Морозова», да-да-да, – закончил за меня Дмитрий. – Ну блин, ты же тоже парень, ты должен всегда рассматривать всех окружающих тебя девушек как объекты желания. Ты должен всегда держать в голове, что рано или поздно, нужно будет переключиться на запасной вариант. Девушки нас рассматривают как запасные аэродромы, и они этого даже не скрывают. Так почему мы должны поступать иначе?

Тут я с ужасом понял, что мне нечего возразить Миронову. И хотя лекция уже началась, я спрашиваю у него:

– Ладно, чего пришёл?

– Скрасить твоё одиночество, конечно же. Кто, если не лучший друг, должен утешать парня, чья девушка предпочла ему другую? Хотя, может, они там обсуждают тройничок с тобой, хм?.. – он пихнул меня в локоть. – Думаешь, я не заметил, как вы две недели назад уходили вместе? И ещё две недели назад…

– От твоего присутствия только тошно, если честно, – сказал я. – Так чего тебе надобно от меня?

– Помнится, ты любишь у меня спрашивать, что я думаю о той или иной девушке, о возможностях её завоевать…

– Я спросил всего однажды, да и то речь шла о Снежане, а Снежана – особый случай.

– Да-да-да, отмазывайся дальше, – он хмыкнул и полез за тетрадкой. Я уж обрадовался, что он решил записывать лекцию (чем я сам в настоящий момент не особо занимался), но он, вырвав листок, начал чертить какую-то карту. – Смотри. Владения Перестукиной – это большой тропический остров в центре океана. Крупный такой, может, даже с Мадагаскар. Берега острова – золотистые песчаные пляжи с нежным песочком, пальмы там и все дела. Но стоит отойти от острова на километр-другой, как попадаешь в джунгли, и чем дальше, тем более непроходимыми они становятся. Причём известно, что этот остров делят два государства – да, я знаю, что у Елены есть её сестра, и что они очень дружны. Остров представляет определённый интерес, но изучен слабо, потому большая часть торговых маршрутов проходят мимо острова, но некоторые корабли рискуют остановиться в прибрежных гаванях Перестукиной. Их там встречают знойные загорелые женщины в скудных одеждах, которые своим видом обещают так много. И, разгорячённые моряки, пытаются соблазнить красоток, но те лишь качают головой, говорят что-то на своём языке и удаляются прочь от настойчивых кавалеров. Тогда моряки сколачивают небольшие отряды и направляются вглубь острова. Но чем дальше в лес, тем злее волки, толще партизаны и так далее: моряков кусают неизвестные насекомые, от которых они пухнут и дохнут нахер, а потом ещё и гниют, давая дом для личинок этих насекомых. Однако известно, что на этом острове рядом с главными портами высадилось несколько завоевательных армий. Одна из них – это закалённые в ледяных пустошах Снежаны бойцы. Хотя слово «закалённый» надо воспринимать не как «переживший множество битв», а «которые занимались моржеванием». Собственно, они всё ещё представляют собой странное и жалкое зрелище, хотя кое-чему всё-таки научились. Но они привыкли воевать с нежитью Снежаны, с её ледяными слугами, которые, если захотят, даже Стену штурмом возьмут, только в Антарктиде нет ни хрена никаких стен, там живёт только Снежана, да и никто не стал бы отгораживаться от нежити Снежаны стеной – зачем, если это принесёт не Долгую Ночь, а Вечное Счастье? Как бы там ни было, эта армия – твоя армия, как ты догадался. Довольно крупный корпус, потому что почти все силы были переброшены с Антарктиды на Мадагаскар. Вот только у этой армии есть какие-то древние знания, позволяющие ей находить в непролазных джунглях древние тропы, проложенные первопроходцами этой армии несколько лет назад. Так что эта армия продвигается всё дальше и дальше вглубь на зависть многим. Вот только… Эта армия ещё не знает, что чем дальше они углубляются внутрь, чем больше они узнают, тем больнее будет крах, когда… ладно, если он произойдёт. Но они могут найти и древний город Опет, который, по слухам, ломится несметными сокровищами. Вот только… Послы тех держав, что входили в столицу Мадагаскара и немного общались с местными правителями, предостерегают этих глупцов, алчущих завладеть Опетом, ведь в том городе, по слухам, заключено древнее зло, что, вырвавшись, принесёт смерть и разрушение всем, кто дерзнул совершить сей проступок.

К концу разговора лист бумаги был исчерчен вдоль и поперёк, на нём живого места не осталось. Огромный остров был поделён на две половины, обозначены границы пляжей и джунглей, показано перемещение моей армии, примерное месторасположение Опета (почему Опет? почему не какой-нибудь Эльдорадо?), столица державы Елены. Были расписаны порты, причём по всему побережью.

– Но, думаю, ты уловил мой посыл, – сказал Дмитрий. – Растолковывать не буду, а не то вся магия моих слов исчезнет.

– Ты когда-нибудь задумывался написать старое доброе эпическое фэнтези? – спросил я. – Ну или новомодное тёмное фэнтези. Уподобиться Мартину, Аберкромби, Скотту Бэккеру, Эриксону. Хм, Эриксон тебе даже ближе был бы, если подумать – с твоей любовью к этнографическим байкам.

Дима задумчиво почесал гладко выбритый подбородок, а затем ответил:

– Хм. Может, действительно, попытаться книжку написать…

– Ладно, а откуда ты так много узнал? – спросил я. – Только не говори, что по взгляду определил.

– Не буду. Я честно признаюсь – я в последнее время много общался с Лёшей. Его отчего-то очень интересуешь и ты, и то, кто тебе нравится, и твои отношения с однокурсниками, однокурсницами и Снежаной, и мои с тобой отношения. А я что? Я с удовольствием ему рассказываю в обмен, очевидно, на свою информацию. Кстати, он тут меня позвал в одну игрушку, говорит, четвёртого не хватает. Завтра после твоих репетиций пойдём?

– Так, а откуда ты про… А, значит, тебе Лёша и об этом рассказал…

– Конечно. Не переживай, я приду и позову с собой народ. То есть, массовость будет. А то я помню, как ходил с Таней на вечер факультета на первом курсе – огромный зал и целых семь зрителей! Класс!

– К тому же, после репетиций не канает, – я отвёл взгляд. – У меня кое-какие дела…

Я что, должен ему сказать, что у меня намечено репетиторство с ужасно горячей Анжеликой?..

– Если это дела, связанные с женщиной, то отказ принимается. Если нет… – Дима невесело усмехнулся.

Мне оставалось лишь многозначительно хмыкнуть. Миронов смог правильно истолковать: «да, с женщиной, но хер тебе в рыло, а не объяснения».

***

В какой-то момент времени лекция закончилась. Дмитрий сразу же попрощался со мной и убежал куда-то, а я вышел из аудитории, дожидаясь двух девушек. Парни моего потока, проходя мимо меня, прощались со мной и как-то странно мне улыбались. Да, завидуйте, вам тоже Леночка понравилась?

Всё моё самодовольство испарилось, когда из кабинета вышла Снежка. Увидев меня, она остановилась и подошла ко мне. Я застыл в ужасе – по-моему, впервые за долгое время она решила со мной заговорить первой.

– В клуб? – только и спросила она тихим голосом.

Я вспомнил первый семестр, когда из неё слова лишнего нельзя было вытянуть. Я вспомнил второй семестр, где она начала раскрываться предо мной. Я вспомнил третий семестр, где мы уже могли между собой общаться непринуждённо. И вот… Четвёртый семестр.

Каждый наш разговор – нестерпимая боль.

– Да, – сказал я. – В клуб. А что? Хочешь с нами?

– Нет, – ответила она. – Мне там нет места.

– Что за глупости, мы там всегда рады новичкам.

Но в глубине души понял – она права. Ей там места нет. То место создано для того, чтобы держать мою университетскую повседневную жизнь подальше от меня самого. Чтобы я смог там спрятаться и забыться.

Снежана смотрела мне в глаза. Я не выдержал и отвёл взгляд. Выскажи уже что-нибудь мне, умоляю тебя. Скажи мне что-нибудь! Обругай меня, что ли! Но не тяни резину!

Но Снежана молча уходит, а я так и продолжаю стоять и смотреть в сторону, куда-то туда в никуда. Я выключаюсь, пока меня не включают обратно, похлопав по плечу. Я вздрагиваю, поворачиваю голову и вижу Эмму и Лену.

– В клуб? – спрашивает меня Эмма.

Меня подмывало ответить «Да, в клуб, а что, хочешь со мной?», но я даже ответить ничего не могу, поэтому просто киваю и плетусь за двумя девушками.

Когда мы дошли до крыла дворца культуры, я впервые увидел Тошика. То оказался высокий парень с зализанными волосами и хипстерской бородой. Он произвёл на меня положительное впечатление. Обычно холёные красавчики мне не нравятся, но это рыжий мне определённо казался хорошим человеком. Мы зашли в его кабинет, захламлённый разными бумагами, папками, чтобы взять ключи от нашего кабинета. Там я увидел клетку с попугаем и шиншиллой. Девочки, заметив грызуна, тут же подскочили к клеточке и стали восхищаться миловидностью шиншиллы. Не спорю, милое создание, но сложное в обращении. Ну и бестолковое – грызун же, какие там мозги?

– Так, значит, ты и есть… – заговорил Тошик, но замолчал, давая мне возможность представиться, что я и сделал. – Вот как, значит, выглядит сценарист. Извини, просто я до сих пор никогда раньше тебя не видел. Без обид?

– Да какие обиды. Я вот тоже тебя не видел ни разу, хотя Лёша про тебя чуть ли не на каждом собрании говорил.

– Я просто ещё вот что хотел сказать: у нас тут через месяц будет выезд арт-клуба в Ступино. Я уже сказал Лёше, он согласился, так что ваш клуб приглашён. Что скажете? Вы с нами?

Выезд? Я сразу же навострил уши. Это что, аниме-сериал моей жизни под названием «Посредственность из литературного клуба» получил специальный эпизод под названием «Выезд литературного клуба за город»? А пляжный эпизод будет? А то один уже был, но там что-то пошло через одно место.

Две девушки оторвались от попыток потискать шиншиллу через прутья решётки и засыпали Тошика вопросами. Главный из них – когда именно? Когда дата стала ясной, они обе подумали и сказали, что свободны. Я сразу дал согласие – меня не волновало, что придётся пропустить пятницу и субботу, деятельность клуба важнее.

В итоге, наговорившись с Тошиком, мы двинули в клуб, где разместились на своих обычных местах. Я сразу же полез играть на пианино, благо, меня за это вообще никто никогда не ругал.

– Так что вы там обсуждали, когда Лена ушла от меня? – спросил я.

– Девичьи дела, тебе такое вряд ли будет интересно, – ответила мне Лена. – Мы же не спрашиваем, о чём вы там так активно с Мироновым шушукались.

Резонно, спорить не буду. Ну и я сам хорош – на что я, в самом деле, рассчитывал?

Когда мне надоело бренчать на пианино, вернулся за стол и уткнулся в телефон. Делать было решительно нечего, а девочки были немногословны. Тогда я лёг на диван, свесив ноги и, прикрыв глаза, задремал.

Разумеется, по-настоящему задремать у меня не удалось. Я просто прикрыл глаза и смог ненадолго привести себя в порядок, немного восстановить выносливость. Денёк-то предстоял длинным до ужаса. Но всё равно, когда народ начал приходить, мне пришлось перестать притворяться спящим.

Кроме восьмёрки, задействованной в спектакле, в клуб пришла Яна, а также пожаловало ещё несколько парней массовки. Девушки с гитарного сбора сюда не пришли. Ну и ладно.

Собрание началось, и довольно скоро мне представилась возможность высказаться по книге:

– Важно понимать, что я люблю астрономию, и что мне было искренне интересно прочесть эту книгу, но…

– Тебе опять не понравилось? – хором спросили Вероника и Елена. Вот вы спелись…

– Ну… Да, – согласился я. – Но я бы не сказал, что книга плохая, она просто морально устарела. И фактически устарела: книга-то девяносто четвёртого, что ли, года выпуска, к тому моменту астрономия только начала делать первые серьёзные шаги к изучению космоса за пределами Солнечной Системы.

– Но ведь это не отменяет общего посыла книги, – вступилась за книгу Яна (она сегодня была «хранителем печатной версии»).

– Не отменяет, только посыл какой-то странный, и, знаете, от морализаторского тона я уже выдохся где-то в середине книги. Меня там восхитила фразочка в духе «мы должны отказаться от ядерного оружия, особенно должен отказаться Советский Союз». Ага, слышать это от гражданина державы, которая единственная за историю человечества применила немирный атом как минимум иронично, а как максимум лицемерно. Ведь это Советский Союз устроил ядерные бомбардировки японских городов, когда война была уже выиграна. Ведь это Советский Союз разработал план «Дропшот» и пытался использовать преимущество в ядерных технологиях как рычаг давления на США. Ой, нет, это же были США! Как я мог забыть! Вот удивительное дело, переписывание истории – книга о космосе, и две-три такие реплики, брошенные мимоходом, уже дают при этом нужный плацдарм для рассуждений.

– С тобой не поспоришь, – заметил Пигмей.

– Ну а антиклерикальные и антирелигиозные пассажи… – продолжал я. – Знаете, если бы я не был человеком, который уже давно как определился со своим отношением к религии и который находился бы на таком распутье как верить или не верить, меня бы эти строки могли задеть. Но я читал и такой «Да-да, очень интересно, здорово вот то вот всё, только я и до вас это знал». Я вообще понял свою главную проблему с книгой: я до этого всё уже знал. Он мне ничего нового не сказал, не открыл глаза, не систематизировал даже мои знания. Вот, думаю, я всё сказал.

– Всё с тобой ясно, – вынесла мне вердикт Вероника.

– Может, кто-то ещё что-то может сказать? – предложил Лёша.

Увы, я иссяк. Я могу разве что по мелочи поддержать разговор. Я продолжил лениво крутить телефон и слушать окружающих.

Сейчас я особенно ощутил одно чувство, которое я, вроде бы, смог в себе загасить. Но это не чувство, но, я бы сказал, ощущение, мысль, сентенция. Я её уже однажды высказал в этих стенах. Да, точно. С месяц назад я сорвался и высказал Елене, что думаю о ней: «ой, я вся такая интеллектуальная и высокодуховная, я не читаю эти ваши книжки про пиу-пиу в космосе, драконов и эльфов в лесах и степях, я читаю только всякое серьёзное, высокоинтеллектуальное, до которого вам ещё расти и расти». Я смотрел на парней, у которых нет имён, и у которых экранного времени на одно посещение. Некоторых я вроде бы даже помнил. Кого-то из этих троих я даже уже видел. Неужели я его запомнил по прошлым собраниями? Я ведь ему руку даже пожимал, это что значит? Разве что то, что и я, и он признают существование друг друга. Вернее, мы поддерживаем видимость признания друг друга. Я-то не воспринимаю его. Он просто массовка, серая масса, дерево.

Но которое, возвращаясь к моей мысли, возомнило, что может быть умным. Рано или поздно сюда придёт не какой-нибудь инженерик, не какой-нибудь зашуганный собственным величием инженерной мысли студент моего вуза, а парень, взращённый в атмосфере потакания собственному эгоцентризму, который пришёл сюда Доказывать, который пришёл Утверждать, который пришёл Говорить Истину. Я боюсь того момента, когда сюда придёт условный Виталий Протопопов. С чего я его вообще вспомнил? Просто слышал, как он на днях Алине хвалился, что он решил какой-то старт-ап организовать. Ну давай, дерзай, я буду на это посмотреть. И разве его великий экономический план с Мадьярским ещё не развалился там?

Моя мысль проста: эти парни и эти девочки изображают высокодуховные разговоры. Изображают умные разговоры, изображают величественные разговоры. Каждый сюда приходит с мыслью: я сюда приду и поражу всех своим интеллектом, и тогда… И что тогда? Ты ради кого страдаешь, ради кого стараешься, дурачок и дурочка? Ради других? Они это не оценят. Взгляните на меня – я к вам ничего, кроме раздражения, не испытываю. Взгляните на остальных – фальшивее улыбки, фальшивые дружелюбные отношения. А что я? Я – настоящий. Наверное. Именно поэтому я иногда встреваю в разговор и перевожу тему вообще в сторону. Именно поэтому я вставляю жёсткие и едкие комментарии, потому что это – часть меня, это – мой образ, это – моя истина. Я не буду танцевать с вами высокоморальный вальс, я ворвусь на балетный танцпол и станцую условную лезгинку, уж извините меня.

Каждый тут хочешь поразить другого интеллектом. Вероника права – сюда пришли искать самку. А я?.. Ты не права про меня. Я сюда пришёл быть самим собой.

***

Хреново быть местными парнями – в какой-то момент они поняли, что кто-то из этих парней массовки садится в поезд из центра, а кто-то вынужден покинуть нас уже на пересадке с Кольцевой, поэтому побыть с девчатами не получится.

До дома Анжелики и Вероники добрались без происшествий, и на репетиции всё было хорошо. Если кто и помнил разговор между Лёшей и Леной, то его все уже позабыли или решили, что последствий у него не было. Так-то они правы, пока что мои отношения с Леной не менялись. Как бы сказал Дмитрий, «на любовном фронте без перемен». Но зато эта линия фронта где-то в глубине джунглей. И, как показала разведка Лёши, вражеская армия ещё не заняла Лену.

Когда я провожал Лену до «Новоясеневской», она заговорила:

– Мне только одно не даёт покоя: почему? Почему ты в тот злополучный вечер выбрал именно мою маму?

Я моментально понял, о чём она. Я спрятал глаза, ибо причина была настолько мерзка, что хотелось от неё откреститься как можно скорее. Я же не могу сказать, что «я, как и любой мужчина, фантазирую о сексе с девушкой и её сексуальной мамой, которая сохранила свою красоту спустя годы и после родов дочурки». Тут можно возразить «что значит «любой мужчина», не говори за всех», на что отвечу «а тогда почему существует так много порно с сюжетом «парень трахает девушку и её сексапильную мамочку»?

– Под воздействием момента, – и я нашёл, как сказать правду, как удовлетворить свою совесть, но как и не сказать глупость. – Я был тогда опьянён общением с вами. Мне было тогда с вами так приятно и так хорошо, что я ни о чём не думал, я думал только о том, как бы продлить тот момент. И хотя тогда всё уже пошло наперекосяк… Я… Наверное, я верил, что ещё можно всё остановить, что Гай и его дружки остановятся.

Лена хмыкнула.

– Ты бы поменял свой ответ, если бы была возможность?

– Если бы была возможность, я бы вообще отговорил вас идти туда. Тот поход явно подкосил всех нас – и меня, и вас.

– Потому что ты узнал о Снежане?

– Снова вы заладили эту песню?

– Снова. Я видела, как вам мучительно друг с другом общаться. Может, ты и думал, что на тебя и её никто внимания не обращал, но это не так – каждый из нас, не только я и Эмма, но и твои товарищи по потоку, видели вас и ваши страдания.

– Скажи лучше, почему ты так зациклена на изменении времени? Это же довольно дешёвый научно-фантастический приём – сюжет, построенный на изменении ошибок прошлого. Ты же не любишь фантастику.

– Я просто не люблю её так сильно, как все прочие. Ладно, не хочешь ты обсуждать Снежану, мы и не будем. Лучше скажи, что задумал Лёша.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– А ты – на мой, – парировала Лена. Справедливо.

– Так почему я должен сказать, что задумал Лёша? Не отвечай, всё равно ответ прост: не ищи тёмную кошку в тёмной комнате, её там нет. Кошки. И комнаты нет.

Лена таким ответом не удовлетворяется.

Мы проехали ещё какое-то время молча, пока она не заговорила снова:

– Я так и не расплатилась с тобой за буфет.

– Я тебя тогда угостил, забудь об этом.

– Мне неприятно чувствовать себя обязанной.

– Считай, что я тебе так выразил благодарность за тот вечер. Мне, знаешь ли, очень было приятно провести время именно в твоей компании.

– Именно в моей?

– Да. Я ведь совершенно искренне сказал, что если бы и менял, то подружился бы с тобой с самого старта. Ты ведь… Ну, я не мастер складывать слова, когда оно надо более всего, но просто ты же тогда пошла со мной. И я знал, что ты – театрал. И что ты оценишь театр. Ну, нет, я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что мне приятна твоя компания.

Это всё больше звучит как неуклюжее признание в любви. Останови меня, Лена. Отшей, что ли. Или же…

– Это взаимно, – она кладёт мне голову на плечи и прикрывает глаза.

До «Новоясеневской» она так и не открыла глаз. Вряд ли она заснула, просто решила подремать на мне. Я боялся пошевелиться или, скажем, приобнять её. Почему-то меня поразила моя до ужаса спокойная реакция. На мне лежит Лена, дремлет на моём плече! Такого не было со времён моей белорусской экскурсии, когда на мне так дремала Вера! А я почему-то занят тем, что тереблю края куртки.

Уже на «Новоясеневской», она открывает глаза и говорит:

– Я не до конца отдохнула.

Похоже, это намёк. И я оказываюсь прав: она действительно ждала, что я пойду за ней на пересадку. Вот, ещё один барьер был преодолён – я оказался на запретной доселе Бутовской линии.

С одной стороны, служить подушкой для Лены – это хорошо. С другой – это занятие не является самым шумным, потому что Лена дремлет, а я не рискую тревожить её болтовнёй. Но зато это занятие, эти ощущения… Они дают мне жить. Они дают мне внутренний комфорт. Они наполняют мою жизнь тем, чем и должны быть наполнены обычные человеческие жизни обычных подростков.

Она выходит на Бунинской Аллее. На платформе она обнимает меня на прощание, и мы расходимся. Она отправляется на выход, я же – на поезд обратно.

На Беляево меня встретила Анжелика. И пока мы идём к ней домой, она заговорила:

– Ты задержался. Неужели ты её до самого дома проводил?

– Почти, – сказал я. – Это считается за прогресс?

– Возможно. Но я бы не обольщалась. Я ведь вижу на тебе твою смешную улыбку и могу предположить, что ты думаешь. Будь осторожен в своих фантазиях.

– Я-то осторожен, но тебе какой резон всё это говорить? Мы ведь даже не друзья.

– Ты мне кажешься интересным парнем, вот я и беспокоюсь о тебе, – заявляет Анжелика. – Я лазила по твоей страничке… Ты слушаешь очень странную музыку.

Да, как известно, хочешь понять, что за человек – посмотри, какая музыка у него в соцсетях.

– Странную, но какая есть – это мой вкус, и я люблю свой музыкальный вкус. А что?

– Нет, просто никогда такую музыку не слушала. Она у тебя… Крайне длинная. И необычная.

Почему мы вообще решили обсудить мои музыкальные предпочтения? Хм, а я-то – её, не знаю. Но там должен быть один ширпотреб.

– Анжела, – я впервые обращаюсь к ней за чем-либо. Она удивлённо поворачивает голову ко мне. – Скажи мне: я же не разваливаю клуб? То, что я… Ну… Дружен с Леной, это же не проблема для окружающих?

– Не думаю, – почти сразу отвечает она. – Если бы была проблемой… Разве бы Лёша и Вик старались бы тебе помочь? Если бы была проблемой, Вероника нашла бы способ урезонить тебя. Если бы была проблемой … Лена не тискала бы тебя.

– Тискала? – я опешил. – Что ты…

– На тебе очень стойкий запах её духов, – ответила Анжела. – Я же женщина, мы крайне чутко реагируем на такие вещи, – она мне подмигнула. – Так что если будешь изменять жене… постарайся сделать так, чтобы она об этом не узнала.

2.2. Шестое собрание литературного клуба. Флагеллант, король-рогоносец, суккуб-девственница и снежная королева

Апрель близился к концу. Уже прошли три учебных месяца из четырёх, однако за это время и ни разу не окинул взором свою повседневную студенческую жизнь. Я вообще всегда относился к ней на этих страницах с некоторым пренебрежением. Так, я практически всегда опускаю те или иные взаимодействия с преподавателями, я постоянно игнорирую свои университетские проблемы, полагая их несколько несущественными в контексте истории. Возможно, проблема в том, что мне несколько наплевать на учёбу, я ей не уделяю достаточного внимания, она мне даётся без особых усилий, особенно в этом семестре.

Физика закончилась раз и навсегда, и можно вздохнуть с облегчением – больше нет никакой нужды горбатиться над ней. Правда конец физики означает, что ни Дима, ни Снежана мне не помогают, но и без них я справляюсь. Больше всего сложностей вызывает менеджмент – требования Савченко Надежды Владимировны абсолютно непонятные, а сил у меня хватает только чтобы вести за ней конспекты со скоростью, с какой я даже на компьютере печатать не успеваю. Системный анализ, даром что очередная математическая дисциплина, ведётся превосходно – если бы все преподаватели объясняли так же здорово, как Сальман Раисович, жизнь была бы настоящей сказкой. Прикладная статистика, которая, что удивительно, ведётся нашей кафедрой, преподаётся, как по мне, из рук вон плохо – лектор, Сычёв Иван Александрович, конечно, великий математик, автор учебников и статей, но лекции читает средне. Хуже всего – преподаватель на семинарах, который вообще явно тут отбывает номер. А ведь по этому предмету у нас экзамен!

Кроме этого определённые сложности у меня могло бы вызывать документоведение, правда я сразу приглянулся преподавательнице за свои отличные литературные таланты, хотя здесь требовалось не столько моё умение складывать слова в красивые фразы, сколько понимание составления документов. Вот только нужно ещё реферат написать… И по технологии конструкционных материалов нужен реферат. И каждый семинар писать по контрольной… Информационные технологии окончательно стали никому не нужной лабудой, на которую даже никто не ходит, на культурологию ходят либо девочки, либо я. Самое интересное, пожалуй, это управление нематериальными активами, где у нас снова Рязанский, и научная организация труда, которую ведёт Юрьева Валентина Евгеньевна – полтора года назад она казалась более строгой.

Раз апрель близится к концу, то значит, что скоро придёт время поездки в Ступино. Находившийся в том временном отрезке я не знал, что события в Ступино разделят мою жизнь. Не так значительно, как это совершил Выходной со Снежаной, однако всё равно Ступино станет поворотным событием в истории всех событий, что происходили и будут происходить в четвёртом семестре. Возможно, именно поэтому надо сейчас остановиться, перевести дыхание и вспомнить о своих дражайших однокурсниках и прочих сопредельных персоналиях.

Почему же я их всё это время игнорировал? В конце концов, в предыдущих семестрах мне было очень важно общение с ними в том или ином виде. И пока я не погрузился в литературный клуб, они всё ещё играли для меня какое-то значение. Теперь же я их воспринимаю скорее как фон, декорацию. Если бы мою жизнь экранизировали в виде аниме, то их бы ленились рисовать.

Однако перед Ступино я должен упомянуть пару историй, которые происходили со мной во время университетской жизни с теми, кто волею судеб стал моими однокурсниками.

***

Протопопов Виталий у меня находится в топ три персонажей, которых я презираю без какого-либо сожаления. Мало того, что все предыдущие три семестра он постоянно мне капал на мозги в том или ином виде, так ещё в этом мне с ним приходится иногда иметь дело. Я уж надеялся, что про него можно смело позабыть, но, к сожалению, мирозданию было жизненно необходимо, чтобы я никогда не забывал о существовании этого субъекта.

Весь этот семестр продолжалась начатая в предыдущем семестре практика. Мы снова ходили на бестолковые лекции, слушали умных (и не очень) людей, а потом приходилось делать типа презентации или ещё что. На этот раз всё усугубилось тем, что нужно было ездить на предприятие, на котором надо было делать какую-то деятельность. Главным послаблением было то, что это делалось в командах. Мне с командой относительно повезло: со мной в команде были Алина, Сергей, Жанна и Софья. И если на Сергея было надежды мало, а Жанна и Софья были скорее отличными исполнителями, то гиперответственная Алина могла в одиночку затащить всю нашу практику.

До сих пор Жанна и Софья не попадались в поле моего зрения, хотя о них я знал ещё где-то с третьего семестра. Эти две девушки– крайне странные личности даже по меркам параллельной группы. Всё-таки там в почёте сходить с ума по Саморазвитию, Самосовершенствованию и Духовному Росту, в то время как эти две девушки… Скажу так: я ещё тогда понял, что я в своём вечном стремлении рассматривать каждую встречную девушку как потенциального партнёра, наткнулся на тех, с кем я бы вряд ли смог даже в теории завести отношения. Как минимум по той причине, что эти две – очень близкие подруги. Настолько близкие, что о них ходят странные слухи определённого характера. Надо ли мне уточнять, какие слухи могут ходить о двух девушках, которые слишком хорошо дружат?

Софья и Жанна заметно различаются. Софья – невысокая девчонка с чёрными короткими волосами, по характеру – типичная «пацанка», так что парни воспринимают её как «своего». Сама она довольно невзрачная, и характер у неё действительно мужиковатый, и манеры такие же. Чего стоит то, что она с парнями всегда здоровается за ручку, будто сама – парень. Возможно, именно поэтому к ней никто и не пытался подкатывать – многие считают, что это будет как-то слишком по-гейски, хотя тут моё мнение диаметрально противоположное. «Пацанки» – это интересно и мило даже. По вашему, почему в половине аниме есть «пацанки»? И, к тому же, такой типаж объединяет в себе всё самое лучшее от обоих полов: от парней – общие интересы и понятный мужскому сердцу характер, от девушек – внешность и тело. Так что да, встречаться с «пацанкой» – всё равно что встречаться с парнем, только женского пола. Жанна же – высокая, женственная, длинные каштановые волосы, и фигура у неё выразительнее, чем у Софьи. И если Софья предпочитает простые мешковатые одежды и порой даже не переодевается после физкультуры, Жанна одевается в обычные наряды, которые носят многие девушки вокруг.

Похоже, по закону жанра, противоположности объединились. Я уж не знаю, как они подружились, но, как мне говорили, они до университета не были знакомы, так что их дружба началась на первом курсе. Уже на втором они стали подругами не разлей вода. Где-то в тот же период времени, как они вскользь упомянули однажды при мне, разные парни прекратили всяческие попытки к ним подкатить, возможно, решив, что Софья и Жанна чуть больше, чем подруги. Тут я ничего сказать не могу, да и не собираюсь комментировать. Даже если эти слухи – правда, у нас тут толерантное общество, в самом деле.

Что в предыдущем семестре, что в этом, Протопопов Виталий принимал самое активное участие в проведении практики: всюду сновал с фотоаппаратом, снимал то, как мы слушаем умных людей (в основном он снимал девочек, парней и, особенно, меня на фотографиях вообще не было, будто мы прогуливали лекции), а, начиная с этого семестра, ещё и делал с нами видеопрезентации грядущих выступающих. Таково было задание Кузнецова, а Протопопов, как его верный цепной пёс, теперь постоянно надоедал той или иной команде, чтобы они уже сделали эту видеопрезентацию. Команда Снежаны (в ней была она, Таня, Оля, Инна Шульц и Анна Зинченко) отмучилась самой первой – это задание было настолько бестолковым, что Снежана на камеру даже не старалась, а безэмоциально зачитала текст. Второй была команда Димы (он, Вика, Катя, Ира и Сьюзен). Потом прошло ещё две команды, и настал черёд нашей команды.

Дело было в пятницу за пару недель до поездки в Ступино. За пару дней до этого Алина написала нашей команде, что смогла через Акимова (ещё один преподаватель, который ведёт практику) договориться с предприятием, где мы типа проходим практику, чтобы нас в пятницу приняли. Нужно было ехать в технопарк на «Текстильщиках», так что я решил сесть в автобус, который довезёт меня прямо до «Выхино» по окраине Москвы. План был превосходен, и в нём был только один изъян – само «Выхино». Что в школьные годы, когда я сюда ездил каждый день, провожая Веронику до дома, что сейчас, «Выхино» представляло собой филиал ада на земле: бесконечные вереницы автобусов, троллейбусов, маршруток, через жопу организованные переходы и, самое ужасно, бескрайние орды людей. Когда я поднялся на платформу станции метро, она была забита под завязку человекомассой. А мне ведь как-то выходить через три станции…

В итоге я кое-как смог выбраться на «Текстильщиках», растолкав людей. Покрутил головой и обнаружил, что пока что приехали только Жанна и Софья – они стояли в центре платформы, где мы и договорились встретиться. Они уже заметили меня и помахали рукой. Я подошёл к ним, и Софья пожала мне руку.

– Я думала, ты из центра приедешь, – сказала Жанна.

– Я решил поехать через «Выхино» – самая тупая идея в последнее время.

– Понимаю, – Софья издала смешок, – я-то живу на «Жулебино». Кстати, а зачем мы так рано собрались?

– Просто Гладышева – дура тупая, – ответил я. – Пользуется каким-то через жопу сделанным навигатором, который ей посчитал, что до технопарка идти полчаса какими-то кругами. Какие, мать его, полчаса? Тут от силы минут десять по прямой! Я ей это вчера пытался сказать, но она такая «кто лучше знает – ты или навигатор», а я и сказал, что «нормальные карты показывают десять минут», а она такая «ой всё».

– Женщины вообще бестолковые до ужаса, – кивнула Софья.

Ты же сама девушка!

– Ладно, меня тут ещё один вопрос беспокоит… – сообразил я. – Софа, я вообще понимаю, что такие вопросы не совсем прилично и корректно задавать, особенно с учётом того, что мы вроде как знакомы. Да и тебе этот вопрос уже, наверняка, задавали…

– Нет, мы не встречаемся! – прервала меня Жанна.

– Да я не это хотел спросить! Софа, как тебя правильно зовут: «Софья» или же «София»?

Девушки растерялись – они явно не ожидали, что я такой вопрос задам. Софья ответила:

– Софья. Так в паспорте написано. Но зови меня лучше «Софой». Только «Соней» не зови – меня это бесит.

– А когда я тебя «Сонечкой» зову, ты не обижаешься… – заметила Жанна.

– Ну, тебе можно, – Софья ласково улыбнулась.

Следующим приехал Сергей – выглядел он так, будто всю ночь пил, а теперь его подняли и заставили куда-то ехать. Он пожал мне и Софье руку, после чего попытался было закурить, а потом, уже с сигаретой руках, произнёс:

– Твою мать, тут же нельзя курить…

И, разочарованный, убрал сигарету в пачку.

– Ладно, народ, у нас же сегодня что, только две пары поздно вечером? – спросил нас Сергей. – Какие-то лекции, да?

– Вообще-то сегодня лекция по менеджменту, а её прогуливать нельзя – Савченко накажет, – сказала Жанна.

– Да, точно, – Сергей цокнул языком. – Но мы же должны быстро с этим дерьмом разобраться, верно? Так что давайте потом пойдём и по пивку выпьем?

– Можно, – легко согласилась Софья. – Ты с нами? – она взглянула на меня.

– Он с нами, – ответил за меня Сергей. – А вот Алину я даже не приглашаю – она вряд ли согласится.

– Как-то нехорошо поступаем… – засомневалась Жанна.

– Я, конечно, приглашу её… – произнесла Софья. – Но что-то мне кажется, что ты, Сергей, прав.

А потом приехала Алина, но не одна, а в компании Протопопова. Вот его я точно меньше всего сегодня хотел видеть. Подойдя к нам, он никому руку не пожал, а лишь горделивым тоном произнёс:

– Я сегодня за Акимова – у него сегодня есть более важные дела, чем ехать с вами на практику. Он занят с командой Морозовой, а они, в отличие от вас, лоботрясов, уже почти всё сделали. А у вас, блин, конь не валялся, хотя середина семестра!

– Вообще-то это всё Акимов виноват – он только сейчас смог договориться! – возмутилась Жанна.

– Я уж не говорю о том, что… – но тут Виталия прервал Сергей:

– Слушай, Витёк, как однокурсника прошу – заткни ебало, у меня башка раскалывается.

На удивление, Виталий послушался, и мы пошли в сторону технопарка. До него мы добрались за восемь минут (Виталий все эти восемь минут молчал), и когда мы дошли до подъезда технопарка, я торжествующим тоном произнёс:

– Я же говорил, Алина, что тут идти всего ничего! Говорил? Говорил!

– Ой, всё! – Алина фыркнула и поджала губки.

На ресепшене Алина и Виталий переговорили со секретаршей, после чего нам выдали временные пропуска, и мы поднялись на второй этаж, где нас уже принял какой-то старичок, оказавшийся директором по какой-то там части управляющей организации технопарка. Пару нудных часов сидения в конференц-зале спустя, пребывание на практике закончилось. И вот, я стою у входа в подъезд технопарка. Девочки ушли в туалет, Сергей ушёл в сторону, где закурил сигарету, так что я оказался наедине с Протопоповым. Может, пока есть возможность, сбежать в туалет?

К несчастью, тут Виталий обратился ко мне. Твою мать, не успел.

– Как дела? – Виталий улыбнулся мне. Честно сказать, уж лучше бы он меня на хуй послал, от его дружелюбия даже страшнее – ведь он однозначно задумал какую-то гадость. – Как жизнь?

– Не жалуюсь, – буркнул я.

– Ну, не надо так нервничать, – он добродушно рассмеялся. – Что я, по-твоему, всю жизнь теперь должен буду на тебя наезжать? Расслабься. Мне правда интересно, как твои дела. А что не жалуешься, это ты молодец. Раньше-то я почему тебя недолюбливал – ты всё время искал виноватых в своих же собственных огрехах и провалах, в то время как виноват ты и только ты.

– Вообще-то «не жалуюсь» – это фигура речи, Протопопов. Я понимаю, что ты русский язык не знаешь, но всё-таки.

– Как у тебя дела со Снежаной? – Виталий проигнорировал мою реплику. – А то что-то вы перестали общаться.

Я гневно сжал кулаки. Провоцирует, паскуда. Молчать, молчать…

– Впрочем, оно и к лучшему, – заключил Виталий. – Вы друг другу не подходили. Тебе нужна другая девушка, твоего уровня. Ну а Снежане нужен кто-то…

– На себя намекаешь? – съязвил я. – Не переживай, у неё уже появился парень, который круче тебя.

Уж лучше Миронов в качестве парня Снежки, чем Протопопов.

– О!.. – на лице Виталия появилось странное выражение лица – смесь облегчения, радости и смятения. – И кто же это?

– Ты его не знаешь, – солгал я. – Он из другого факультета.

– Ну и ладно, – Виталий отвёл взгляд в сторону и о чём-то задумался. – Это было ожидаемо. Да, пусть будет так… Тогда почему?..

– «Почему» что?

Я не японский школьник, который не слышит половину реплик героев, я прекрасно всё слышал.

– Не твоего ума дело, – Виталий был так задумчив, что эту реплику он произнёс равнодушным тоном. – Главное, что ты теперь перестанешь сохнуть по Снежане и оставишь её в покое, ну а у Снежаны появился достойный парень. Справедливость восторжествовала.

– В жопу засунь свою справедливость, – процедил я.

Тут пришли девушки, и мы пошли обратно в сторону метро. На переходе к метро Виталий обратился к нам:

– Я не знаю, у кого какие на сегодня планы, однако нам надо сегодня уже снять ролик для следующего гостя лекций.

– Иди в жопу, – предложил Сергей, – я сегодня буду с народом перед лекциями пить.

– Эй, а меня почему не позвали?! – обиделась Алина.

– Так мы тебя звали… – охнула Софья.

– Плевать, сегодня мы снимаем ролик, – сказал Виталий. – Если не сегодня, то когда ещё я вас всех тут увижу?

– Лучше завтра, – предложил я. – Завтра у нас всех всего лишь две пары, спокойно с утра всё сделаем. Да и у нас даже сценария нет!

– Сценарий есть у меня, – ответил Виталий. – Я знал, что вы ни черта не сделаете, так что всё сделал за вас. Вам чертовски повезло, что у вас есть Алина, ради вас четверых я бы так не старался.

– Спасибо, Витенька! – Алина на радостях бросилась ему на шею. – Ты просто чудо!

Я закатил глаза. Алина, ну твою мать…

– Завтра я не увижу Бедуинского, вот в чём проблема, – сказал мне Виталий, отстранив от себя Алину.

– Надо будет – приду, – фыркнул Сергей. – Спорим, что я завтра приду вообще к первой паре?

Он протянул Вите руку. Тот издал смешок и ударил по руке.

– Спорим! – и, ничего не сказав, пошёл к метро, а Алина засеменила за ней. Я вздохнул – ещё и этот дурацкий ролик делать…

После этого я, Сергей и Жанна с Софьей всё-таки пошли в ближайший торговый центр в КФС позавтракать и пропустить по стакану пива. После КФС купили ещё пива в каком-то ларьке, а потом отправились в окрестности университета, где ещё набрали выпивки в магазине и с таким вот арсеналом отправились в бургерную, где я обедал с Мироновым на первом семестре перед выборами старосты. Славные были времена… К тому моменту я уже здорово окосел, однако мои товарищи по команде и не планировали останавливаться – они размешивали водку с колой и пили дальше. Я сам не заметил, как разговорился с Димой:

– Вот этот Протопопов гондон!

– Да я это и без тебя знаю, – Дима залпом осушил свой стакан – я удивился тому, что нас ещё не выгнали из бургерной. – Что он сделал на этот раз?

– Стоп, – тут до меня дошло. – Миронов, а ты тут откуда взялся?

– Так я уже тут минут десять как сижу, – ответил он. – Я вас встретил на выходе из магазина, забыл, что ли? Я ещё ключами вам пиво открыл.

– Ды?.. – я стал вспоминать. Что-то такое, кажется, было… – Ладно, был так был…

– Так что там Виталий сделал?

– Приехал, блин, сегодня, типа препод у нас выискался… – фыркнул я. – Весь такой важный, наезжает на нас – «Вы ни хера не делаете, вы все позорите, трали-вали». Ещё и заставил нас в этом дурацком ролике сниматься… Нет, это надо всё-таки сделать в любом случае, и уж лучше сейчас, чем потом выяснится, что надо было это сделать, но никто ничего не говорил, а крайним оказался бы я…

Я поджал губы и откусил ещё кусок бургера – что-то весь сегодняшний день просаживаю деньги на еду.

– Ещё и о справедливости пургу нёс, – продолжил я и допил свой стакан. Дима услужливо налил мне ещё водки и разбавил колой. – Типа, что у Снежаны есть парень – это справедливо, что у меня нет девушки – тоже справедливо. Кто он, нахер, вообще такой, чтобы о справедливости говорить?

– Да никто и ничто, – согласился Дима. – Вообще эти догматики – самое страшное, что вообще может быть. Он ведь у нас настоящий храмовник, похлеще всех этих религиозных фанатиков, что в средние века штабелями отправляли ведьм на костёр. Для него ведь учёба здесь и сейчас – треклятое аутодафе, на котором он с усердием, достойным самых ярых флагеллантов, занимается самобичеванием во славу твоим любимым Саморазвитию Самосовершенствованию, и Духовному Росту… Ничего не перепутал?

– Всё так. Кажется…

– Не суть. А после самобичевания аутодафе продолжается – он начинает читать религиозные проповеди, полагая всех вокруг себя глупцами, которых нужно обратить к свету божьему. Для меня любовь – это война, а для него всё – крестовый поход его глупой веры. И против Гладышевой он ведёт неумолимый крестовый поход, на котором тысячи его воинов с криком «деус вульт!» складывают головы и орошают своей кровью багряные пески обители Гладышевой, и против тебя он ведёт поход. Причём если на Гладышеву его поход идёт с целью освободить Святую Землю и вернуть Гроб Господень в руки правоверных флагеллантов, то ты для него – что-то вроде диких язычников Восточной Европы, которые при этом почему-то живут лучше и чище него самого: пока земли нашего Флагелланта погибают от чумы, а от самобичевания веры не прибавляется, но прибавляется гниющих рубцов, пока от его аутодафе знания лишь уменьшаются, а на кострах тщеславия горит всё больше и больше внутренних и внешних врагов, ты, жалкий и ничтожный восточный варвар, был в союзе с прекрасной Антарктидой юки-онны Морозовой. Это его злило – он хотел обратить крестовый поход на Морозову, однако его солдаты сразу же погибали. А у тебя получалось. Это его злило. В его догматической вере, в которой именно неуёмное, непомерное религиозное усердие должно принести ему плод, именно ты – враг и корень всех зол. Ты живёшь не по Писанию, а при этом счастливее и успешнее его самого. И поэтому-то он против тебя и ведёт крестовые походы – он должен выжечь ересь, потому что это – его Справедливость. Нет в нашем потоке человека с большим чувством Справедливости, чем он и Снежана. И в этом главная трагедия Протопопова – его Справедливость настолько искажена и сумасбродна, что кажется откровенным варварством.

Я с трудом добрался до пары – поход по улице кое-как помог протрезветь. Меня, конечно, отговаривали идти, но я говорил:

– Савченко же не важно, в каком состоянии прийти на пару?

– Если не будешь блевать, то неважно, – соглашался Сергей.

– Я посижу рядом, чтобы он не учудил ничего, – пообещал Дима.

– Уж будь добр, а то мало ли… – судя по интонации, Сергей мне так и не простил до конца ту злополучную поездку на его дачу.

К счастью, уже к началу лекции я, несмотря на приличное количество выпитого алкоголя, уже протрезвел достаточно, чтобы вести конспект, а к перерыву от пьянки, занявшей всё утро и весь день, осталась только резь в мочевом пузыре – весь алкоголь просился наружу, и слава богу, что не в виде рвоты.

На следующее утро мы всё-таки сняли этот дурацкий ролик – Бедуинский пришёл, к большому неудовольствию Протопопова. Я вздохнул с облегчением – хоть про эту хрень можно смело позабыть.

Когда мы делали ролик, я следил за Виталием. Разговор с Димой не выходил из головы. Справедливость, да? Справедливость должна быть одной для всех – как это так выходит, что у нас с Виталием разные справедливости, и для него я – враг? Неужели он просто мне завидует? Ну, теперь какая разница – я со Снежаной почти не общаюсь, так что он может теперь и забыть про меня. Справедливость восторжествовала, так что смысл теперь продолжать надо мной измываться?

***

Дмитрий Миронов у меня вызывает огромный спектр чувств, причём чувства эти, зачастую, друг другу диаметрально противоположны. Однако одно чувство, которое я к нему испытываю, покажется кому-то, особенно ему, крайне странным – жалость. Когда я узнал, что он расстался с Таней, то мне было его, в целом, так же жалко, как если бы эта оказия произошла со мной. Плюс я это узнал после совместной пьянки, так что это чувство жалости было сильным и искренним. Возможно, ещё одна причина в том, что я привык к такому положению дел: у Димы есть Таня, этот союз устраивает каждого из нас, и никто ничего с этим не спешит поделать. Однако тут внезапно баланс сил нарушается, а Дмитрий оказывается на том же уровне, что и я: одинокий парень. Разве что он весь третий семестр ходил по бабам, а уже в конце оного прекращает свой одинокий образ жизни, но пока что…

Возможно, то не жалость, а элементарная мужская солидарность, чем чёрт не шутит.

Однако вплоть до недавних событий я не знал о причинах расставания его с Таней вообще ничего. Этот вопрос меня занимал очень долгое время, но всякий раз Миронов говорил, что «всему своё время» или «спроси у Тани», а с Таней я не в настолько хороших отношениях. Так что мне оставалось ждать, когда Дима раскроется.

Этот день настал в середине апреля. Собрание литературного клуба, посвящённое «Голубой точке» уже прошло, поездка в Ступино только намечалась и должна была состояться на следующей неделе. То был вторник, вечерние пары. Я планировал сразу поехать домой, чтобы отоспаться к завтрашним двум утренним лекциями, но в мою размеренную жизнь вмешался Миронов со своим предложением:

– Мы тут ищем шестого. Вообще не то, чтобы нас должно было быть именно шесть, но так вышло, что получается красивое число: двое парней из параллельной группы и одна девушка оттуда плюс девушка нашей группы и двое парней нашей группы. Вернее, пока из нашей группы только один я, вот я и предложил тебя.

Он перехватил меня у университетских лифтов.

– Так, не тарахти, что ты там удумал? – спросил я. – Объясняй медленно и вдумчиво.

– Мы просто сейчас хотим выбраться в один бар, где есть бесплатное пойло в определённое время, – стал рассказывать Дима. – То есть, это всё Рома предложил, Серый подхватил и позвал меня. Потом Рома позвал Марго, Серый – Иру, а я решил позвать тебя. Вроде никто не возражает, да и с чего бы? У тебя только тёрки с Серым были, но, похоже, вы двое с ним в хороших отношениях.

– Ну, мы с ним в одной команде по практике, не спорю, – заговорил я. – Но я в команде с Алиной, Жанной и Софьей, но это не делает меня их хорошими друзьями.

– Да ладно, ты скажи, что у тебя с Алиной плохие отношения, – возразил мне Дима. – И ещё скажи, что я не вижу, как ты с Софьей за ручку здороваешься. И что тебе Жанна машет ручкой.

Тут мне возразить нечего. Да и он сам это помнил по предыдущей пятнице.

– А что касается Серого, то я бы даже не назвал это отношениями. Мы просто здороваемся, иногда он интересуется моими делами, я – тоже. Ну ты помнишь предыдущую пятницу. А если ты про то, как я с тобой и им пару раз в игры играл, так это же мелочь. Я вон постоянно играю с Лёшей и Виком, и что?

– Хм, я рад это слышать.

Я на секунду даже не поверил, что услышал эту реплику. Ещё сильнее я не поверил в то, какой интонацией она была сказана. Он действительно был рад. Я всегда считал, что я в его глазах, в первую очередь, игрушка, с которой весело играться. О том, что он может воспринимать меня как друга, я даже не задумывался.

– Ладно, так ты с нами? Всё, поздно, ты с нами, – он похлопал меня по плечу. – Остальные внизу, курят, так что пошли к ним.

Внизу я увидел остальных четверых своих будущих собутыльников. Бедуинского и Школьник я помню. С Дмитриевым, невысоким блондином, который похож на Гослинга, пересекался пару раз, но ничего конкретно сказать о нём не могу, кроме разве того, что для меня та ещё загадка, что этот классический инженер делает на экономическом факультете. Он великолепно разбирается в физике, неплохо знает математику, с инженерными дисциплинами он на короткой ноге, но любая экономика для него – сложнопреодолимое препятствие. Увидев меня, Сергей и Роман пожали мне руки, и мы двинулись к метро. Я перевёл взгляд на Марго. Блондинка с выразительными чертами лица – я бы так её охарактеризовал. Её лицо мне казалось красивым, но какой-то пугающей красотой. Я бы ни за что не согласился подходить к ней, боясь обжечься об неё. Странная аура окружала её, и я не понимал, что это за аура.

Точно. Я же знаю Марго – Алина и Настя с ней иногда общаются. Как же её фамилия?.. Точно! Маргарита Тишина! Как же я мог забыть?

Судя по блеску в её глазах, она меня узнала. В те дни я уже перестал наивно полагать, что моё существование для параллельной группы – загадка. Смешной я – я не мог не привлекать к себе внимание, будучи доверенным лицом Морозовой, и будучи при этом личным врагом Протопопова.

– Я рада, что он с нами идёт! – воскликнула Ирина Школьник, увидев меня. – Без него будет как-то тоскливо.

– Он ходит на пьянки? – удивилась Марго. – Я думала, он тихий домашний мальчик, который только и делает, что ходит на пары и безуспешно ухаживает за Снежаной.

Ни хрена у меня какая характеристика. Можно я уже пойду и убью себя от жалости к самому себе? Неужели это – единственное, что обо мне можно сказать? Я ведь видел недавние рейтинги студентов по группам, и я, между прочим, самый умный из парней всего потока!

– Он – домашний мальчик? – рассмеялся Миронов. – Э, про него тогда можно снять целый фильм под названием «Тайная жизнь домашнего мальчика» – каждую неделю развлекается с девчатами, тусит где-то и отрывается на полную катушку.

– Он преувеличивает, – поспешил заявить я, хотя он в чём-то прав, если и в самом деле считать мои походы на репетиции «развлечением с девчатами». – Просто у меня есть определённая внеучебная деятельность, которая отнимает время на выходных.

– И какая же? – спросила меня Марго.

– Литературный клуб, да? – спросила Ирина.

Да, он самый. Я как-то рассказывал Ире о клубе, а именно – о своём неудачном свидании с Каролиной. Дело было ещё в прошлом семестре, и Ира меня спросила о том свидании. Всё-таки она знала, что в тот день оно у меня есть, потому и интересовалась. А я ей и рассказал о клубе помимо всего прочего. И заодно попросил дать обещание никому не рассказывать.

«Особенно Алине», – отдельно сказал я. Ирина пыталась пару раз узнать, с чем связан такой секрет, но я не мог чётко сформулировать свою мысль.

– В нашем университете и такое есть? – спросил Сергей. – Думаю, это место идеально тебе подходит. Мне там явно нечего делать.

– И что вы там делаете тогда? – вопрос Ромы. – Читаете друг другу книжки, а потом обсуждаете их?

– Почти – раз в месяц собираемся, обсуждаем книгу, которую мы выбрали на прошлом собрании за месяц до, и обсуждаем, – сказал я.

– Ты дважды сказал «обсуждаем», – поправила меня Марго.

– Это что за уроки литературы? – фыркнул Рома.

Я рассмеялся и сказал, что когда впервые услышал об этом, подумал ровно так же. А потом добавил:

– Не, всё гораздо лучше – у нас весёлая и ненапряжная атмосфера. Сидим, пьём чай, кушаем тортики и обсуждаем книжки. Уютная и тёплая атмосфера.

– А, это теперь так называется, – сказал Роман.

– Точно, Эмма пару раз рассказывала о нём всем, – вспомнил Сергей.

– Да, точно, – кивнул Рома. – А девушки у вас есть?

– А тебе зачем? – вместо меня этот вопрос задала Ира. – Хочешь от Оли сбежать?

– Ещё чего, – фыркнул Рома. – Просто думаю, что может туда затащить человека. Ну не любовь к чтению же. Вот ты, – он вперил в меня свой взгляд, – ты зачем туда пошёл?

– Меня позвали друзья из предыдущего моего места учёбы.

– А, та красотка, которая была на прошлой лекции по культурологии, – вспомнил Рома. – Она, что ли?

– Точно так, – тут я даже не стал спорить – это была чистая правда.

– Девушек у вас, наверное, большинство, – сказала Марго. – Девочки как-то больше любят чтение, чем мальчики.

– А ты? – не удержался и спросил я. – А Ира? Вы же девочки.

– Я же не сказала, что все девочки любят читать, хотя не отрицаю, что если книга хорошая, то я прочту не без удовольствия, – ответила мне Марго. – За Иру отвечать не могу.

– Но девушек у нас всегда большинство, – вспомнил я. – Кажется. Я обычно только девушек запоминаю.

– Какая поразительная избирательность, – сказал мне Дима. – Но ты правильно делаешь, я вас, парней, тоже стараюсь запоминать как можно меньше. Зачем вы мне вообще сдались? Я же с вами всё равно не планирую встречаться.

– Литературный клуб? – Рома задумался. – Там, случаем, нет никого вроде… Как же её фамилия? Шашина? Шанская?

– Шанская? – я тупо повторил до ужаса знакомую фамилию. – Откуда ты её знаешь?

– А? Ты её тоже знаешь? – опешил Рома. – Она была однокурсницей моей школьной подруги, которая староста группы этой Шанской.

– А эта староста тем летом, случаем, не ездила на юг? – спохватился я. – Просто я помню, как мне…

– Да откуда ты это знаешь?! – Рома был ошеломлён моими познаниями. – Эта твоя Шанская рассказала, что ли?

– Не совсем.

– Ладно, не суть. Ну и кто эта Шанская для тебя? – Рома вперил в меня свой взгляд.

– Школьная подруга, за одной партой с которой сидел четыре года старшей школы. Хотя тебе какое дело, Рома?

– А, твоя бывшая, – догадался Сергей.

– Вряд ли – мне немного рассказывали о Шанской, и из того, что я понял, она вообще к себе парней не подпускает, – сказал Рома. – И я с ней однажды гулять ходил. То есть, Таня – нет, это которая моя подруга и её староста – ходила гулять со мной и ещё одним моим одноклассником бывшим, и решила позвать Шанскую. Было это, кажется в начале первого курса.

– До конца сентября? – прервал я Рому. Он кивнул. Тогда я сказал: – Можешь не продолжать. Какую бы ты характеристику ей не дал после той прогулки, она будет в корне неверной. Скорее всего.

– Я не знаю, что ты хочешь этим сказать, но Шанская мне тогда показалась той ещё сукой, – честно заявил Рома.

– Я бы мог тут согласиться… Но у неё на руках умирала тогда младшая сестра. Сам понимаешь, такие вещи плохо сказываются на характере.

Повисло молчание. Рома думал, после чего пожал плечами и сказал, что не знал. Да, я тоже не знал.

– Звучит ужасно, – сказала Ирина. – А сколько лет было сестре?

– Она на год моложе Вероники была тогда, – сказал я.

Пока все занимались вычислениями, Сергей тут спросил:

– А эта Шанская училась с тобой в той же школе? Как и её младшая сестра, верно? Как и Морозова?

По моему напряжённому молчанию, все поняли, что Сергей попал в яблочко. Все знали о Выпускном, который случился в моей школе. Все знали, но старались не упоминать об этом. Мои однокурсники иногда шептались за спиной Снежаны о Выпускном, пытаясь понять, какую роль он сыграл в её жизни. Снежана говорила, что многие считают, что я замешан в Выпускном, и именно поэтому, дескать Снежана со мной в таких хороших отношениях.

До самого бара мы так больше и не поднимали тему Выпускного.

До бара в центре Москвы мы добрались за полчаса. Если бы не Рома, мне бы никогда в голову не пришло искать его именно здесь, в стороне от Никольской улицы, в каких-то переулках. На часах было около восьми вечера, только начался бесплатный час пива, но народу было не слишком много. И, как заметил я, преимущественно какие-то взрослые мужики и иностранцы, тоже в годах.

Взяв по стакану пива, мы заняли свободный стол в углу зала. Пару кружек спустя Марго решила продолжить разговор о Выпускной, который прервался полчаса назад.

– Я понимаю, что этот вопрос прозвучит как наглость чистой воды, – заговорила Марго. – Я понимаю, что это некорректно такое спрашивать, но скажи, – она смотрела мне в глаза, – Снежка же на том Выпускном никак не пострадала?

– Если хочешь узнать, не снасильничали ли её, то ответ – нет, – сказал я. – Можете считать, что кто-то из нас двоих – либо я, либо Снежана – врёт, в конце концов, меня там не было, свечку не держал, но… Вы хотите понять причины характера Снежаны, что ли?

– Отчасти, – согласилась Марго. – Всё-таки слухи на первом курсе ходили самые ужасные, никто ничего не знал, Снежана была тогда слишком холодной и слишком недосягаемой, и все думали, что она пытается таким образом скрыть какие-то особо ужасные душевные раны.

– Дима, так всё-таки ты почему к ней подкатывал на первом курсе? – в разговор вмешалась Ира. – Я помню пару инцидентов с ней и тобой тогда.

– А, ну, я стараюсь слухам значения не придавать, – сказал Дима. – То есть, ну мало ли, что люди болтают. Я видел в Снежке очаровательную красотку, с которой хотел закрутить.

– При том, что у тебя была Таня, – напомнил я.

– Таня, да? – Дима горько хмыкнул. – Ладно, я тебе, помнится, обещал рассказать о том, почему мы с ней расстались. Я вам, кажется, не рассказывал. Похоже, пришло самое для того время. Что же. Начну я издалека. Представьте себе классический средневековый сеттинг. Как бы вы стали описывать место действия, откуда происходят главные герои, если учесть, что у нас обычное толкиеновское фэнтези, дистиллированное прямо-таки? Разумеется, вы бы представили себе зелёные луга, на которых раскинулись тихие деревеньки, над которыми поднимается дым из труб. Отважные и плечистые крестьяне и обаятельные крестьянки работают в поле, занимаются домашними делами, ткут, варят пиво и так далее. Вечерами крестьяне, наработавшись в поле, отправляются в трактир, где выпивают за здоровье всех и вся и обмениваются вестями с путниками, бродячими торговцами и наёмниками-одиночками. Всеми ими правят феодалы из своих крепко сложенных крепостей, вокруг которых сформировались города, в которых живут ремесленники, разный рабочий люд, причём ещё крыши всех домов устланы черепицей кирпичного цвета, к слову. Но феодалы понимающие, добрые. Разумеется, они берут с крестьян оброк, но оброк щадящий, и посему простолюдины любят своих господ. Феодалы же верно преданны своему королю, который мудро правит своим королевством. Сей король – очаровательный и молодой юноша, которого с младых ногтей учили искусству управления государством. Но сильнее всего тот король любил сражения. Он знал, что рано или поздно, он отправится в завоевательный поход в земли, чтобы завоевать и присоединить к себе, сделать своим вассалом. Но он долгое время не до конца понимал, зачем это ему. Его соседями были такие же лубочно-пасторальные королевства, но правили там – королевы. Но среди них лишь одна была люба этому королю, и однажды он отправился к ней с предложением руки и сердца. И она согласилась! Не было тогда счастливей никого на белом свете, чем тот король. На том бы и сказочка завершилась, но…

Тут Дмитрий сделал неожиданную паузу. Он будто приводил в порядок свои мысли. Я же пытался понять: Дмитрий и есть король? Будем считать, что да. Бросил взгляд на остальных. Это я привык к военным метафорам Димы, а эти-то, поди, решили, что Миронов уже успел окосеть от одной лишь кружки пива.

– Но король вошёл во вкус. Ему это очень понравилось. И он захотел большего. Тогда он стал отправляться в завоевательные походы. Пока его двойник сидел на троне и правил от его имени, он, наряжаясь рядовым наёмником, отправлялся в чужие земли, воевать в армиях чужих королей за чужих королев. Однажды он сколотил вокруг себя огромный наёмничий отряд, который до ужаса эффективно стал грабить и разорять чужие страны. Ему это настолько понравилось, что он вернулся с этим наёмничьим отрядом к себе на родину и провозгласил его армией того королевства. Народ стал роптать, а королева не поняла действий своего благоверного. Вернее, король думал, что не поняла. Она всё прекрасно поняла, но король и в мыслях не мог допустить, что она может действовать самостоятельно, независимо от него.

Ну а пока что король воевал, развлекался. Шутки ради, он даже покорил себе соседние державы. Время шло. Однажды он нашёл Антарктиду и возжелал её – он взглянул на меня – я прекрасно понял его метафору. – Там же он встретил армию, которую про себя назвал «армией неудачников» – жалких оборванцев, которые воевали допотопным оружием по допотопным стратегиям и тактикам, но эти неудачники показали ему, что он сам по себе несовершенен, что его армии, его закалённые в сражениях воины – ничто перед внешними обстоятельствами. Никакая тактика и стратегия не поможет, если ты воюешь с противником, который не желает с тобой сражаться.

И вот однажды случилось горе, истинные причины которого сей король понял лишь потом. На королевство его любимой королевы напали вероломные пришельцы… Ну, не которые в летающих тарелках, а то есть чужестранцы. Эти чужестранцы – высокие и плечистые мужи, не знающие жалости, продвигались к самой столице, не встречая никакого сопротивления. Гарнизоны короля, охранявшие земли королевы, были сметены и уничтожены. Враг был до ужаса эффективен. И вот, когда король прознал об этом, он снарядил армию освобождения, которая добралась до столицы королевы тогда, когда уже было поздно – город уже штурмовали. Король пробился в город и единолично прорывался сквозь врагов, ведомый лишь одним желанием – спасти королеву от злодеев. Но… Когда он добрался до тронного зала, то увидел зрелище, надломившее его рассудок: сия королева, чьё сердце, как казалось королю, принадлежало только ему, прелюбодействовала прямо на троне с вражеским королём, вероломным узурпатором. Король был объят ужасом, но он не понимал причин своего ужаса. Он думал, что он в ужасе лишь оттого, что видит свою любимую в руках чужого мужчины. Но нет. Ужас имел другую причину, более глубинную и мерзотную. Но речь не о том. Главное, что король вызвал узурпатора на дуэль за сердце дамы, но узурпатор лишь рассмеялся и сказал: «И это после всего, что ты с ней сделал? После того, как ты гулял и изменял ей налево и направо? После того, как ты открыто флиртовал с другими девушками? Ты смеешь мне что-то выговаривать? Взгляни на себя в зеркало, и увидишь там не доброго принца на белом коне, не её друга детства, а увидишь там мерзкого ловеласа, из головы которого торчат рога».

И тогда король-рогоносец узнал узурпатора и понял, что то был герцог небольшого герцогства между землями короля-рогоносца и королевы. Он вспомнил, что герцог часто бывал при дворе короля-рогоносца в юные годы, и что, возможно, герцог был на свадьбе короля-рогоносца и королевы, где желал им всего наилучшего. Узурпатор рассказывал свой путь превращения из герцога в узурпатора. Рассказал, что он видел, как король воевал в чужих земля, рассказывал, что это смутно понимала и королева, и что они нашли утешение друг в друге, что они помогали друг другу в самые тяжёлые минуты. И что сердце королевы всегда принадлежало герцогу-узурпатору. И вот, когда король-рогоносец был наименее уязвим, королева и узурпатор разыграли драму, чтобы вынудить его понести ужасающие потери. Что и вышло. Король-рогоносец удалился в свои земли, где пробыл в отчаянии долгий срок. Пока он не был спасён Ею.

Дмитрий замолчал. Нам же теперь предстояло расшифровать его несложный шифр.

После того, как мы сменили тему и продолжили пить в баре, мы разделились. Дима позвал меня на какой-то откровенный разговор, и мы с ним стали гулять по центру Москвы. Никогда не думал, что докачусь до такого состояния. И вот, Дима мне перевёл свою сказку:

– Ну да, ты правильно понял, что король – это я. А королева – это Таня, а узурпатор – это Чумаков. Вообще-то мы действительно были давно знакомы, но об одной детали, унизительной для меня, я всё же перед всеми умолчал. А тебе, пожалуй, расскажу. Да. Королева… То есть, Таня всегда мечтала встречаться не со мной, а с Егором. В былые годы, она вешалась ему на шею, она обнималась с ним, а на меня было ноль внимания. Я уже тогда научился охмурять девушек, и меня это дико злило и, в то же время, разыгрывало во мне первобытный охотничий азарт. Нет ничего приятнее, чем ухаживать за девушкой, которая игнорирует тебя, добиваться её, а потом всё-таки сломить её оборону и овладеть ей во всех смыслах слова. Тогда-то я и задался целью отбить Таню у Егора. Егор, дурак такой, в те годы не обращал на Таню внимания, ему другая девочка нравилась – Катя. И однажды… Я всё подстроил так, чтобы Катя и Егор сошлись. Видел бы ты, сколько было тогда слёз у Тани на глазах! Я ликовал – и подарил Тане умиротворение и уют. Я ей подарил свою любовь. Настоящую любовь. Я действительно обожаю девушек. Я хочу даже завести гарем, но любил я… Наверное, никого и никогда. Таня была для меня одной из двух, отношение к которым я могу классифицировать как любовь. Но самое ужасное другое. Ты же знаешь, для меня нет большего наслаждения, чем уводить девушек у парней. Мне приятно осознавать это ощущение, мне приятно видеть, как каждая девушка, даже самая последняя блядь и самая первая монашка духа и воли, проходит через все стадии, как она поначалу не может смириться с тем, что в её голове появилась мысль об измене, что её тянет к этому соблазнителю. Запретность кружит голову всем. Она сходит с ума от ощущения неправильности. В естестве каждого человека – упасть в грязь, послать к чертям манеры и контроль, сорвать все маски и быть просто собой – жалким, вонючим животным, которое хочет трахаться с как можно большим количеством партнёров противоположного пола. Мужчина должен осеменить как можно больше женщин, чтобы передать гены своей похотливости дальше, чтобы победить в естественном отборе. Женщина же должна быть шлюхой, которая тщательно выбирает, отсеивает из всех мужчин самого пригодного для осеменения. В век сексуальной революции, можно выбирать и совокупляться одновременно, почему нет? Контрацепция сломала все человеческие устои. А ощущение того, что тобой пользуется чужой мужчина… оно пьянит. Мне одна такая девушка – к слову, та самая готка, о которой я упоминал в прошлом семестре – призналась, что для неё не было большего удовольствия, чем отдаться чужому мужчине при живом-то парне. Я ей не был симпатичен как мужчина. Я ей был симпатичен как злодей. И для меня нет было большего наслаждения, чем видеть сломанных парней, истерзанных от собственной ревности, которые понимали, что проиграли эволюционную борьбу. Они признавали свою непригодность как мужчин, понимали, что их семя слабо. И… Я это всё говорю к тому, что произошло со мной. Да. Мне наставили рога. Впервые в моей жизни. Причём всё вышло именно как в сказке: я прихожу домой к Тане, чтобы сказать, что взял путёвку на море – да, дело было где-то в конце первого курса, после инцидента с Андреем и Олей – захожу в комнату, а там Таня скачет на члене Жени, вся голая, вся преисполненная страсти. И знаешь… Я тогда понял. Я понял удовольствие быть рогоносцем. Я понял, почему существует жанр «куколд». Я понял, почему японцы обожают «нетораре». Современное общество – это рогоносец, чью любимую – Добро – беспрерывно насилуют силы тьмы в лице Реальности. Я не мог поверить, что я тогда не мог даже пошевелить пальцем, я тогда не мог даже накинуться с кулаками на Таню, не мог избить Егора. Я просто стоял и наблюдал, не веря глазам. Не веря чувствам. Егор тогда ликовал. Егор тогда продолжил трахать Таню, даже хотя она вырывалась. Таня пыталась слезть с Егора, сказать, что «тут же Дима, ты чего, мне стыдно!», а он такой «Ты посмотри на нашего ловеласа, да он же сейчас кончит от удовольствия!». Я не верил, что меня это возбуждает. Что я получаю удовольствие, видя, как моя привычная жизнь рушится, разрушается. Раньше, когда я натыкался на порно в жанре «куколд», я такой, «А нахрена этот неудачник сидит и смотрит, как его женщину пялят?» А я понял, почему: все люди хотят увидеть мир в огне. Одни люди хотят сжечь окружающий мир, другие – свой собственный мир. Мортидо и либидо переплетаются в узел, который мы и зовём нитями судьбы. Их никак нельзя разделить, потому что иначе нить судьбы разорвётся. А это – верная гибель. Я понял, что испытывают те парни, которым я до этого наставлял рога. Я всё понял. Я наслаждался собственными страданиями, упивался ими, вкушал как сладкие плоды эдемских кущ. Я слился воедино с собственным ощущением ничтожества. Я восторгался Егором, открывшим для меня порочный мир удовольствия быть грязью. К счастью, я быстро пришёл в себя. Я смог восстановиться после того инцидента и вернуть свой рассудок. И тогда я решил – я буду и дальше делать то, что делаю, я буду и дальше тем мерзким уёбком, что уводит девушек у парней. Так что… я решил подарить тебе это чувство. Я хочу, чтобы ты испытал его так же остро, как и я. Скажи. Когда ты убежал в тот декабрьский вечер, увидев меня со Снежкой, что ты испытывал? Боль? Разочарование? Удовольствие? Ты страдал? Ты радовался? Что ты тогда испытывал? Расскажи мне, поведай об этих чувствах! Для меня нет большей радости, чем узнать, что тебе было тогда хорошо!

Я смотрел на Диму как на сумасшедшего. Я видел в нём то самое безумие от которого он, как заявлял, отрёкся и освободился. Нет, ты явно тронулся рассудком. Зато это объясняет, зачем ему Снежана. Только ради моих страданий. Только ради моего отчаяния. Только ради того, чтобы я творил то, что творю. Только ради…

***

Алина Гладышева, должно быть, самый непонятый моей группой персонаж после Снежаны. Алина – кто угодно, но не тот образ, который она себе умудрилась создать по глупости своей. Для всех она – сука-манипулятор, которая меняет парней как перчаток и лезет по головам наверх. Я же вижу, что она – наивная и глупая девочка, которая не выросла из сказок о рыцарях на белом коне, мечтает о Большой и Чистой Любви, и которая просто не умеет действовать по-другому, не прямолинейно, а в обход. Она выражает свои чувства слишком открыто, она слишком любит телесные контакты, что её и губит. Я до сих пор помню, как она на первом курсе рассказывала однокурсникам о том, что хочет завести своё дело, что хочет выйти за богатенького мужчину, что хочет родить мальчика по имени Никитка (она обожает это имя), что он обязательно будет рыжим (на мой резонный вопрос, что будет, если он родится не рыжим, Алина без всякой задней мысли отвечала, что будет красить его), что он будет ходить в музыкальную школу и на танцы (на мой резонный вопрос, нахрена это ему, она отвечала, что она так хочет и всё тут), что он будет отличником (на мой резонный вопрос, что будет, если он не будет отличником, Алина говорила, что будет его заставлять). Когда я её слушал, я хватался мысленно за голову и восклицал: неужели эта дура не понимает, что этим рассказом, этими фантазиями об «идеальном» сынишке, этими мечтами о богатеньком муже, она подписала себе смертный приговор, зацементировав за собой статус шлюхи, которой лишь бы вскочить на богатый член, скакать на нём и сосать из него все соки и деньги.

И самое ужасное, что ответ – да, Алина не понимала этого! Она умна во многих вещах, но поразительно глупа в совершенно бытовых моментах! Я не встречал такого парадоксального кадра, который сочетал в себе так много и так мало! И однажды я узнал истоки её характера.

Однажды я поговорил с Дмитрием на тему Алины. Эти двое почему-то не ладят, и мне стало интересно, почему. Свой допрос я начал с Алины. Она сказала вот что:

– Миронов? Фу, не называй его при мне. Я знаю, что ты с ним ладишь, но я этого не понимаю. Он же мерзкий, пошляк, постоянно меняет девушек как перчаток, спит с ними налево и направо. Настоящий кобель! Ещё и ко мне подкатывал! Я не такая, между прочим! Я до свадьбы не планирую заниматься сексом!

На последнее заявление я мог лишь распахнуть от удивления глаза. В нашем мире есть нерелигиозные девочки, которые берегут свою розочку до свадьбы?.. Такие дуры ещё есть?

– Тяжело быть тобой, – только и сказал я.

Потом я задал похожий вопрос Миронову. Вот его ответ:

– А, Гладышева. Вообще парадоксальная ситуация: она не любит Мансура, а Мансур – её, и при этом она не любит меня, но мне на неё глубоко наплевать.

– Потому что она не хочет заниматься сексом до свадьбы?

– Будешь смеяться, но когда я это услышал, то обрадовался до ужаса – для меня не было бы большего удовольствия, чем совратить такую недотрогу. Но… Алина у меня не вызывает ничего, кроме лёгкого раздражения. И я не понимаю, почему ты с ней ладишь. Я бы понял, если бы ты был в неё безнадёжно влюблён, я же знаю, что ты с ней целовался. Но ты ведь даже не её любишь! Ты сейчас вообще за Леной ухаживаешь! Что ты такого в Алине нашёл? Ладно, не отвечай. Лучше я тебе расскажу историю одного Ада. Итак, на одном континенте есть держава, которую многие зовут Адом. Но это странный Ад – знойная раскалённая пустыня, но в которой тысячи и тысячи оазисов. Любой путник, попадающий в эту пустыню, не умрёт от голода и жажды, и при этом эта пустыня населена самыми настоящими суккубами: знойными и горячими красотками, которые с удовольствием встречают гостей. Но на всякую попытку возлечь с ними, они отклоняются и говорят, что «покуда у нашей владычицы нет мужа, и мы блюдём целибат». Владычица живёт в центре пустыни, в прекрасном стольном городе, где есть и висячие сады, и вечная вода, и много чего ещё полезного. Сам владычица отличается красотой – прекраснее её нет суккуба в Аду. При этом – вот парадокс, Ад постоянно нападает на соседние державы, разоряет их, но чаще при этом на Ад нападают соседние державы, а особенно часто Ад воюет со Святым Воинством Флагеллантов, когда те не заняты аутодафе. Вот только когда речь заходит о сексе, все эти суккубы разворачиваются и убегают обратно. Однажды этот Ад даже напал на твою державу, разорил её, а потом извинился и удалился прочь. Как я вижу, ты до сих пор не смог залечить раны той войны. Но суть в другом. Суть в этой прекрасной суккубе-девственнице, которая хочет, но не может, которая скованна по рукам и ногам какими-то дремучими кодексами. Для меня не было бы большей радости, чем разорвать эти её цепи и дефлорировать её, вот только… Стоит копнуть чуть глубже в историю Ада, и наружу всплывут ужасающие демоны, безумные дьяволы, жестокосердечные люциферы, которые только и ждут мига, чтобы вырваться и сеять на землю хаос и разрушение. Словом, Алина – это человек, который привлекает всех своей красотой и доступностью, но эта доступность – это её слабая сторона. Она просто не понимает, что творит, и это приведёт её к краху. Я не хочу её к этому подталкивать, ведь она не получит от этого никакого удовольствия, как другие девушки. Даже Снежана, оказавшись на краю пропасти, сможет полюбить это ощущение Апокалипсиса. Она же… Она же просто дура. Тупая дура. Есть просто тупые люди, про которых можно только одно сказать: «психических заболеваний нет, просто дурак». Ну что с такими идиотами делать? Их жизнь ничему не научит. Гладышевой нужен папик-нянька, а я слишком занятой, чтобы ещё и учить женщин жизни. Я люблю им жизнь ломать, а не чинить.

Но пока что – небольшая история любви Алины Гладышевой.

Когда ко мне на лекцию заявилась Лена, я заметил, что Алина сидела с каким-то полным парнем. Я тогда тому вообще значения не придал. А потом стал видеть, что на всех лекциях, где был поток того толстячка, они садились рядышком. Мне до этого не было совершенно никакого дела, пока в первую после собрания литературного клуба, посвящённого «Голубой точке» физклуьтуру, которая проходила в парке (мы ходили гулять по парку), Алина мне не сказала, что «ей нужен мой совет как мужчины». Я тогда приподнял бровь и сказал:

– Хорошо, можешь попробовать.

Снежана тогда шла впереди, одинокая и не нуждающаяся в спутнике.

– Я хочу поговорить с тобой о Вале.

– Валя? Это кто? Это вообще парень или девушка?

– Разумеется, парень, – фыркнула Алина. – Я не лесбиянка, если ты об этом. Да, у него женственное имя, но он хороший парень.

Я вздохнул, уже похоронив все шансы Валентина на отношения с Алиной. Запомните уже, ребята: если девушка называет вас «хорошим парнем», то всё плохо. Народная мудрость, сам придумал. И вообще, я не намекал ни на что. Я даже ничего не подразумевал.

– Ну короче, – не дав мне ничего сказать, Алина заговорила: – Мы с Валей познакомились ещё в том семестре, и мы подружились. Мы общались, общались, а в последнее время у нас всё стало так мило и нежно между нами, я в восторге!

– «Нежно и мило», это как?

Оказалось, что вполне соответствующе моим представлениям:

– Мы ходим за ручку, мы ходим на свидания, мы обнимаемся на них, мы общаемся друг с другом в сети очень мило, желаем друг другу доброго утра и спокойной ночи, посылаем друг другу миленькие смайлики! – тарахтела Алина.

Хоть это и соответствуем моим представлениям о том, как бы я сам хотел общаться с девушкой, меня всё равно чуть не вырвало от розовых соплей.

– Но я хочу большего! – говорила меж тем она. – Я хочу с ним встречаться, вот! А потом мы, может, поженимся!

Как она далеко метит! Она уже что, позабыла, что хотела себе вроде какого-то богатенького мужичка, разве нет? Ох уж эти женщины.

– Так, я понял тебя. А что насчёт Валентина? Что он сам ощущает по этому поводу? И учти, что я его знаю плохо – я с ним, как бы, вообще не знаком. Так вот, что Валентин думает о тебе? И у него вообще девушка есть?

– Валя вообще тихий и спокойный парень. И откуда у него девушке взяться? Он же не пользуется популярностью у девушек, сам видел, он ведь полненький. Но он отчаянно пытается сбросить вес. И… Ммм… Ну, я пару раз пыталась понять, что он обо мне думает, но он ничего конкретного не говорил. Но я ему вроде бы небезразлична. Мы друг другу говорим много комплиментов, но… я хочу большего! Вот. Что скажешь? Как нам быть вместе?

– Я начинаю понимать Валентина. Он, как минимум, напуган тобой, тем, что им интересуются девушки. Он, может, даже не верит в своё счастье. Он думает, что это, возможно, какая-то ошибка или ещё что. Так что, Алина, если ты так его хочешь, то просто возьми и сделай всё сама…

– Ну… Я понимаю, но… А вдруг он меня отошьёт? Я очень дорожу дружбой с ним! Я ему даже сказала, что он для меня – один из самых ценных друзей. Как ты!

Я застыл, не веря тому, что услышал. Выражаясь вульгарно, эта женщина своими собственными руками отправила парня, который ей нравится, по френдзону! Может быть, все девушки так работают, случайно посылая нравящихся мальчиков во френдзону?

– Ой, дура… – не выдержал и сказал я. – Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Любой парень, у которого есть голова на плечах, после таких слов поймёт ровно одно: эта девушка его зафрендзонила, видит в нём только друга и ничего больше, так что тут ловить вообще абсолютно нечего и нужно тогда расстаться, чтобы не трепать себе и другим нервы. Ты это понимаешь?

– Но я ведь правда ценю дружбу с ним…

– Смотри. Ты либо дружишь с ним, либо встречаешься. Поговори с ним, чёрт подери. Да, я не самый великий эксперт в отношениях, но иного варианта я не могу предложить. Просто поговори с ним, выскажи всё в лоб. Чтобы расставить все точки над всеми буквами. Неопределённость в отношениях гораздо хуже, чем даже полный разрыв. Даже если после того разговора он тебя возненавидит, это уже лучше, чем фальшивые улыбки. Найди в себе смелость сказать ему о своих чувствах.

Алина переварила в голове мои слова и сказала:

– Это будет опасно, но… я попробую. Спасибо тебе. Спасибо. Ты настоящий друг.

Я лишь хмыкнул на это слова. Да, я знаю, Алина. Но я не ищу любви с тобой. Мне она даром не нужна.

Через пару недель я узнал, что они начали встречаться. Я мог лишь позавидовать Валентину. Я вспомнил свою историю с Верой, которая так же была в меня безнадёжно влюблена, но чьи чувства я безжалостно растоптал собственным равнодушием.

С тех пор я боюсь понимать, что меня могут полюбить. Я боюсь ранить чувства других людей своим равнодушием.

***

По непринуждённому общению со Снежаной Морозовой я тоскую сильнее всего. Я сильнее всего хочу вернуть те дни, когда мы были друг другу друзьями. Я сильнее всего хочу снова сделать её частью своей повседневной жизни.

И вот, в четверг накануне моей поездки в Ступино, я вышел из университета и увидел восхитительную картину: в стороне от основного маршрута студентов, выходящих из главного корпуса университета, на солнце лежала и грелась кошка. Вообще я практически никогда не видел на территории вуза кошек – может, их гоняют отсюда? Хотя я замечал во внутреннем дворе главного корпуса плошки с кошачьей едой. Значит, кто-то тут всё-таки живёт. И вот, я увидел кошку: пушистую серую кису, которая лежала и нежилась в лучах заходящего солнца. Она лежала и лениво вылизывалась. Я обожаю кошек, так что я сразу решил попробовать погладить кису. Однако тут из-за угла вышел парень, который оказался ближе всего к кошке. Тот, увидев кошку, возжелал того же, что и я, так что он подошёл к кошке. Та никуда не убежала. Увидев это, парень присел на корточки рядом с кошкой и стал её гладить. Кошка податливо подставлялась под ласку парня. Потом и вовсе встала на ноги и стала ходить вокруг парня кругами. Поняв, что кошку мне не погладить, я пошёл на выход из университета. Уже оказавшись за забором, откуда мог увидеть кошку, заметил, что тот парень уже ушёл.

Я горько усмехнулся. Я отчего-то увидел в этом эпизоде аллюзию на свои отношения с девушками: я слишком медлю, меня опережают и отнимают у меня девушку, а потом, когда я оказываюсь от неё на недосягаемом состоянии, вижу, что она освободилась. Увы.

Однако тут я увидел, что ещё один человек смотрел на кису из-за забора.

– О, привет, – Снежана (разумеется, это была она) заметила меня и помахала мне рукой.

Мы стояли друг от друга в двух метрах. Зачем ты машешь? Мы же виделись сегодня? Но я ничего не могу с собой поделать – я машу в ответ и улыбаюсь ей.

– Смотри, киса, – показывает она на кошку.

– Ага, киса.

Молчание.

Интеллектуальный уровень нашей беседы стремится к уровню пола.

– Пошли? – спросил я у Снежаны.

Она кивает, и мы всё-таки отправляемся в сторону метро.

Мы идём и молчим. Я очень боюсь что-то сказать. Я очень боюсь… выговориться. Я смеюсь над собой – ещё недавно я с пеною у рта доказывал Алине, что надо делать первый шаг, а теперь я топчусь на месте сам. До чего же лицемерно и смешно.

– Вспомнил что-то смешное? – спросила Снежка.

– Типа того. Снежана, мы давно не разговаривали вот так между собой. Надеюсь, ты не в обиде?

– Нет, ни в коем. Ты же понимаешь, что и мне, и тебе надо время всё обдумать. Всё взвесить. Всё понять.

Она разве догадывается о моих потаённых чувствах? Разве она может понять, что я испытываю? Даже я этого не понимаю, а ей откуда знать.

Я замечаю, что Снежана пошла не обычной дорогой до метро, а окольной, где обычно ходит мало народу. Я послушно следую за ней.

– Я привыкла так ходить, тут тихо и спокойно, – объясняет она.

Снова молчание. И вот, пройдя какое-то время, Снежана останавливается, и я встаю как вкопанный. Она смотрит на закат, и я смотрю туда же и вижу, как оранжевое светило окрасило небо в такой же оранжевый свет.

Это время суток всегда во мне пробуждает тоску. Тоску по ушедшему детству, по минувшим дням, по нереализованным возможностям. Тоска по несбывшемуся и невозможному.

Мы вместе смотрим на закат, пока она не разворачивается ко мне. Я смутно различаю её лицо – солнце светит мне в лицо, а её лицо оказывается в тени. Но я различаю на её лице уже ставшую дежурной её грустную улыбку. Она мне говорит:

– Скажи, как меня зовут?

– Снежана Морозова. Если ты думаешь, что я забыл твоё имя, не общаясь с тобой, то…

– А я вот забыла твоё имя, – неожиданно говорит она. – Я отчаянно пытаюсь его вспомнить, но забываю. Я вижу твоё имя и фамилию каждый день, когда заполняю журнал посещаемости, но когда я смотрю на тебя…

Она делает шаг и утыкается лицом мне в плечо. Я не могу ничего поделать, кроме как обнять её. Я кладу руки на её спину, сокрытую под её шелковистыми волосами.

– Я надеялась, что чем меньше я тебя вижу, тем легче мне будет запомнить твоё имя. Чем меньше я вижу тебя, тем проще мне будет понять, что ты – это ты. Что ты – не Антон.

А, да, конечно… Это всё объясняет.

Почему-то только сейчас… Только в этот миг я чувствую тот обрыв, то падение духа, которое я испытал в декабре, когда увидел, что Снежана встречается с Димой. Этот миг падения пронзил моё тело настолько, что у меня отказали руки – я выпустил Снежану из объятий. Она это наверняка почувствовала, но всё ещё стояла, уткнувшись в меня.

– Когда я увидела тебя в первый раз… Я решила… Нет. Не так. Когда я увидела тебя в первый раз, я не поверила глазам. Я подумала, что это какой-то обман зрения. Ты так похож на Антона. А потом, когда я узнала тебя поближе, поняла, что ваше сходство с Антоном лежит гораздо глубже. Я спрашивала себя: кто ты? Почему ты такой, какой ты есть? Я… Я хотела узнать тебя по ближе.

– Снежка…

Не говори этих слов, умоляю. Все эти слова… Это всё – прелюдия. Сладкая ложь перед ужасным словом.

«Но». Всё, что сказано до «но» можно смело выбрасывать в помойное ведро.

– Я хотела протянуть к тебе руки.

Не говори, пожалуйста…

– Но…

Снежана произносит этот роковой союз.

– Я обманывала себя. Я создала образ, в который впихнула тебя. И ты в этот образ лёг идеально. Я… Я… Это было восхитительно.

– Снежка, пожалуйста, не говори ничего больше.

– Я возрадовалась! Я воскресила Антона! А потом… Я вспомнила. Вспомнила, что ты – это ты. Ты – не Антон. Я создала ложь, в которую поверила. И с этой ложью я жила очень долгое время. И тогда я… я решила посмотреть на тебя не как на Антона, а как… на тебя самого.

– И что ты увидела? – моё сердце замерло от томительного ожидания.

Хотя я знал ответ. Я уже догадывался, каким будет ответ. И вот, Снежана отходит от меня, и я вижу слёзы в её глазах. Она почти не пользуется косметикой, поэтому слёзы не могут размазать её макияж. От вида плачущей Снежаны защемило сердце, и воспитанный обществом рыцарь в моей душе потребовал её утешить, вот только как?

– Я увидела тебя. Увидела всего тебя. Но я не смогла… Я… Я не могу отделить тебя от Антона. Я вас путаю. Вы оба для меня переплелись воедино.

– Ты его любила? – прямо спрашиваю его.

– Нет – но он меня любил. Любил до того, что умер ради меня. Ни одна женщина не может похвастаться тем, что ради неё умирали. А я… А я не могу ему даже сказать за это спасибо. Я регулярно прихожу на его могилу и благодарю его. Но он мёртв. Он умер. Он сгнил уже, должно быть. От него уже остались только кости, возможно. Он больше не существует. Есть только ты. И я…

Она запинается. Её слова застыли в её горле. Она пытается их выдавить из себя, а я даже не могу понять, что именно она мне хочет донести. Что именно хочет исторгнуть из себя. Ты хочешь мне признаться в любви? Пожалуйста, не делай этого, это мне причинит нестерпимую боль. Ты хочешь признаться, что у тебя есть другой? Пожалуйста, не делай этого, это меня убьёт. Ты хочешь сказать, что ненавидишь меня? Пожалуйста, я уже однажды это пережил, переживу и во второй раз.

Нет. Из её уст, я не вынесу фразу «Я ненавижу тебя».

– Я…

Снежана давится словами, и слёзы потекли из её глаз ручьями. Её плечи дрожат от плача.

Я не выдерживаю. Хватаю её и прижимаю к себе. Прижимаю крепко-крепко, словно она – подушка, в которой я хочу зажать своё одиночество. Я стискиваю её, будто боясь чего-то. Чего я боюсь? Что нас увидят? Нет. Что она попытается убить себя? Нет. Что я пойму причин её слёз? Да.

Она даже не может сказать что-то вроде «мне больно, отпусти». Она плачет в моих объятиях.

– Не плачь, умоляю, – шепчу я. – Я не понимаю причин твоих слёз. Я ведь сам сейчас… заплачу. А я парень. Мне нельзя плакать.

Снежана лишь всхлипывает. Сейчас она может лишь плакать как маленькая девочка.

Некоторые называют недоступных и холодных красавиц «снежными королевами» и мечтают сделать так, чтобы они «оттаяли». Миронов видит в ней только такую вот «снежную королеву». Но я вижу, вижу, что означает это «оттаять». Снежана буквально истекает слёзами, она не просто тает, она плавится под жаркими лучами затаённого отчаяния.

Она плавится, и превращается в талую воду, теряя форму. Теряя саму себя. Теряя…

Я не замечаю, что и сам плачу. Какой же размазнёй я стал. Тошно. Тошнит от себя. Тошнит от своей слабости. Тошнит, что я проявляю слабость перед девушкой. Тошнит, что эта девушка – Снежна. Тошнит, что я забыл о ней. Тошнит, что я ухаживаю за Леной. Тошнит. Тошнит.

И от этой тошноты, я устаю. Я чувствую усталость. Смертельную усталость.

– Снежка… – я ласково глажу её волосы, будто она – кошечка. Я словно вернулся в предыдущее лето, когда у меня дома жила её тёзка-кошка. Ласково, нежно обнимаю её, успокаиваю в своих объятиях. – Снежка…

Снежана что-то бормочет. Она будто пытается назвать меня по имени. Но… У неё ничего не получается.

В какой-то момент она мягко выходит из моих объятий. Она вытирает слёзы рукавами, словно маленькая девочка.

– Удачи тебе в Ступино, – говорит она. – Я надеюсь, у тебя там всё получится. Я надеюсь… Что тебе там будет хорошо.

И она уходит, сказав такие слова, будто благословляет меня на что-то. Она уходит, а я остаюсь стоять. У меня нет сил даже подумать, откуда она знает про Ступино. Знает и знает. Какая теперь разница?

***

А что же я? А кто же я?

Виталий у нас – ополоумевший на почве веры флагеллант, который с усердием, достойным Архиепископа Лени, рвёт на себе волосы, грызёт свои пальцы, занимается самобичеванием и привносит своё видение справедливости. Дмитрий у нас – повёрнутый на сексе король-рогоносец, который до того довоевался, что сформировал у себя список фетишей, напоминающий скорее выписку из медицинской карты психиатрической больницы. Алина у нас – бестолковая суккуб-девственница, которая настолько наивная в своей непосредственности, что превратилась в персону нон-грата. Снежана у нас – чахнущая с каждым днём снежная королева, которая окончательно устала от собственных бесконечных мыслей.

А я кто? А я хрен знает кто. Должно быть, никто и ничего, и места в фэнтезийном мироздании нашего сверхреалистичного мне никогда и ни за что не найдётся.

А я что? Я последую просьбе Снежки и попробую сделать так, чтобы в Ступино всё получилось. Я забудусь в Ступино и всех последствиях Ступино.

Лишь чтобы не вспоминать Снежану.

Лишь чтобы не вспоминать её чувства.

Лишь чтобы не вспоминать самого себя.

Лишь чтобы не вспоминать свои чувства к ней.

Лишь чтобы… Вернуть её.

3.1. Всё, что было в Ступино, останется в Ступино. День первый

Все самые мрачные мысли приходят в мою голову после мастурбации. Я даже недавно вычитал в интернете, будто у японцев есть специальный термин, «время философа», обозначающий тот короткий промежуток после оргазма, когда перед мужчиной предстаёт вся та бессмысленность, которой является секс и всё такое в этом духе. Хотя об этом ещё Пелевин писал, если мне не изменяет память, я вряд ли смогу сказать по этой тематике что-то новое.

Увы, у меня такое «время философа» наступает практически постоянно. Мне для этого необязательно даже онанировать (хотя после мастурбации, в самом деле, накатывает особенно жёстко, если себя ничем не занять в этот момент), мне достаточно заниматься иного рода онанизмом – жизненным, бытийным, экзистенциальным. Мне достаточно просто жить, чтобы погружаться в омут своего рассудка.

Ходьба так же стимулирует мою мозговую деятельность. Почему-то подумалось, что впервые об этой мудрости я прочитал в девятом, кажется, томе «Харухи Судзумии». Когда ноги заняты перемещением в пространстве, пока одна часть мозга активно работает над прокладыванием маршрута из точки А в точку Б, другая часть ищет нечто внутри себя, нечто, что и есть рефлексия собственных поступков.

Когда я идут в университет в день отъезда в Ступино, светит жаркое солнце конца апреля. Рюкзак, набитый до отказа, тяготит мою спину, но мне ничего не остаётся, кроме как переставлять ногу за ногой, как идти навстречу судьбе и вспоминать вчерашний день. Вспоминать заплаканное лицо Снежаны, вспоминать её слова, вспоминать её сомнения, которые не скрыть ни за какой маской. Вспоминать раз за разом Снежану, перекручивать в голове события…

И ловить себя на мысли, что все эти переживания, касающиеся моих межличностных отношений, по-настоящему детские и наивные. Серьёзно? Я разнервничался из-за того, что мы со Снежкой накануне поговорили о чём-то как два дурачка из дешёвой сопливой романтической комедии? Серьёзно, меня беспокоят такие вещи? Я на самом деле волнуюсь лишь оттого, что она со мной заговорила, что она плакала у меня на плече?

Все остальные вокруг меня уже давно не волнуются такими вещами. Их беспокоят более реальные, более приземлённые, более низменные вещи. Пока для меня очень важно сохранить какие-то чувства, найти самого себя в пучине сомнений, постичь мысли Снежаны, других волнуют такие вещи как с кем провести сегодняшнюю ночь, где раздобыть презервативы, с кем напиться, с кем нажраться, кого обмануть на жизненном пути. Пока для меня даже держаться за ручку – безумие, пока для меня объятия – невозможная роскошь, пока для меня поцелуи – это воспоминания о прошлой жизни, пока для меня секс – запретный плод, другие берут и дерут, берут свои вонючие члены засовывают их в зловонные влагалища, ебутся как последние скоты и заливают гниющей спермой всё вокруг и внутри самих себя, окрашивая мир в тошнотворно-бежевый. Другие лобызаются в дёсны, переплетают свои сраные языки, вбирая вкус гнилых ртов и наслаждая собственной одержимостью, собственным чванливым высокомерием. Другие превратили объятия приветствия, для них обнять – всё равно что прихлопнуть таракана, всё равно что размазать бейсбольной битой голову своего соперника, всё равно что, вспоров брюхо своим родителям, вытащить кишки наружу и раздавить внутренние органы в руках. Другие ничего не делают, другие просто существуют, чтобы злить меня, чтобы я их ненавидел.

Я ненавижу. Я ненавижу людей. Я ненавижу всех. Я ненавижу их за то, что в их глазах я – ничтожество, жалкий девственник, неудачник, презренный пигмей, который умеет только обивать пороги перед другими. Я ненавижу их за то, что пока я голодаю, изнываю от неразделённой любви, от нереализованного либидо, другие нажираются юностью, студенческой порой, словно одержимые чревоугодием лорды за роскошными пирами, которым прислуживают горничные и дворецкие. Я ненавижу их за то, что я на пиршестве жизни, оказался на положении голодного пса, ползающего под столами в надежде подобрать какие-то объедки или надеющийся на жалость. Я ненавижу всех за то, что они жалеют меня, что они иногда подбрасывают мне еду в виде теплоты улыбок, нежных взглядов, ласки общения и душераздирающих, обжигающих, сжирающих дотла, телесных ощущений от объятий, от держаний за ручку, от редких прикосновений.

Я ненавижу Дмитрия Миронова за то, что он сидит во главе стола и руководит этим блядским пиром. Я ненавижу Снежану Морозову за то, что ей уделено почётное место в качестве главного экспоната. Я ненавижу Алину Гладышеву за то, что она вывела меня из моих родных бесплодных тундровых земель, где и питаться нечем, накормила меня досыта, показала мне сытую, счастливую жизнь, а затем выгнала нахуй в ебаные тундры. Я ненавижу Протопопова Виталия, потому что он всегда, как верный полицай, прогонял меня вон от этого стола. Я ненавижу Таню Смолову за то, что у неё есть активная личная жизнь, что она наставил Миронову рога. Я ненавижу Валю Мережко за то, что у неё есть парень. Я ненавижу Ольгу Юсунову за то, что она обманула мои ожидания, заставила меня уверовать в собственную невинность, а сама меняет парней. Я ненавижу Мартынскую Анастасию за то, что она меня бесит, что она бестолковая, что она дура, что она не понимает себе цену, что она меня бесит, что она дура и бестолковая. Я ненавижу Ястребова Ярослава за то, что он отнял у меня школьную любовь, что разъебал собственноручно все мои шансы на счастливую школьную жизнь с любимой. Я ненавижу Морозову Светлану за то, что любил её, что желал её, что чуть не надругался над ней. Я ненавижу Шанскую Веронику за то, что обещала своим общением со мной так много, что не подпускала к себе, что считала себя выше остальных, что заставила меня уверовать в то, что я могу её полюбить. Я ненавижу Ферзёва Алексея за то, что он просто так может трахаться, что просто так может заводить знакомства, что может просто так заводить друзей. Я ненавижу Одинцова Виктора за то, что он безобидный милый парень, что он такой положительный, но нахуй никому не упавший. Я ненавижу Белкову Яну за то, что у неё есть парень. Я ненавижу Нечаеву Эмму за то, что она так далеко, но так близко, что чем ближе я пытаюсь к ней подступиться, тем сильнее она отдаляется. Я ненавижу Кшиштовскую Каролину за то, что она согласилась пойти со мной на свидание и дала мне ложную надежду, которой я жил, и в которой нашёл одну из граней своего отчаяния. Я ненавижу Франц Елизавету за то, что она сама меня позвала на свидание, что она показала, что девушки могут быть активными, что даже я могу кого-то заинтересовать. Я ненавижу Перестукину Елену за то, что она со мной в последнее время ласкова и добра, что она подпитывает мою надежду, мои фантазии, что я с ней общался задолго до клуба, что она меня пригласила, что она считала меня умным, что она считала меня особенным.

Я ненавижу Морозову Снежану и за то, что она слишком правильная, слишком идеальная, слишком оторванная от реальности, что она своим существованием сначала говорила мне, что люди не такие гниды, как я сам, что если я мерзкий ублюдок, то ещё не значит, что и все остальные такие же, а потом доказала обратное, что все люди одинаковы, что идеалов не бывает, что все друг друга предают – намеренно или нет – что все друг друга презирают и обманывают – нарочно или нет – что все друг друга хотят стереть в порошок или посадить на цепь под названием «взаимоотношения» – случайно или нет.

Но сильнее всех я ненавижу самого себя. Я ненавижу самого себя за свою ничтожную слабость. За то, что не могу ничего поделать. За то, что вынужден наблюдать за окружающими. За то, что у меня ничего не получается. За то, что я могу лишь ненавидеть. За то, что я не умею любить. За то, что моё сердце очерствело, огрубело, скукожилось до высушенного состояния. За то, что я жду, что мне кто-то поможет и исцелит меня. За то, что когда я нахожу кого-то на эту роль, то понимаю, что они подарят любовь кому-то другому. За то, что я только и умею, что думать о ёбле, о поцелуях, о сраной романтической мишуре, а не о своём будущем, своей карьере или хотя бы о том, чтобы закрыть предметы. За то, что я потерял интерес к учёбе, что меня волнует только общение с людьми. За то, что я понимаю, что безнадёжно отстал, что все прочие люди вокруг меня тягу к общению и налаживанию отношений пережили в средней и старшей школе, что в университете все заняты своим будущем. За то, что когда они наслаждались школьной юностью, я страдал от одиночества. За то, что я могу лишь жалеть себя. За то, что я хочу любить и быть любимым. За то, что моё сердце ноет от осознания того, что у меня никого и никогда не будет.

Но сильнее всего я ненавижу себя за то, что я не могу ни с кем этим поделиться. Я хочу кричать, я хочу орать, истерить, бить кулаками в стену, рвать на себе волосы от невысказанных слов. Я хочу, чтобы меня заметили, чтобы на меня обратили внимание. Я хочу, чтобы меня пожалели. Я хочу, чтобы меня, как маленького котёнка, кто-то подобрал и взял в свой дом. Я клянусь, я обещаю, что буду примерным парнем! Я обещаю, что буду всегда на твоей стороне, любимая, только не оставляй меня. Не покидай меня. Не оставляйте меня одного.

Я не хочу быть один. Я не хочу быть один никогда. Я никогда не хотел быть замкнутым ничтожеством, серой посредственностью. Я никогда не хотел смотреть на других сквозь призму зависти и ненависти.

Я хочу любить. Я хочу любить. Я хочу влюбиться. Я хочу влюбиться, писать ей стихи, ухаживать за ней, радоваться её жизни. Я хочу посвятить кому-то свою жизнь. Я хочу… Я хочу…

Я хочу быть услышанным. Я хочу, чтобы все узнали, как мне тяжело. Я хочу, чтобы люди, услышав мои мысли, сказали мне: «Мы тебе поможем».

Но они скажут: «И что? И ты переживаешь из-за этого? Пожалуйста, просто убей себя, гнилая сука, твои ебаные, нахуй никому не нужные переживания – это ебаный детский лепет. Серьёзно? Ты хочешь обнимашек, поцелуйчиков, всякой блевотной романтики? Иди-ка ты в пизду, потому что тебя должно волновать другое. Ты должен беспокоиться о своём будущем. Ты что, в детском садике? Ты взрослый человек. Ты должен понимать, что пока половина земного шара страдает от голода и нищеты, что пока даже в странах первого мира есть те, кто страдает от неизлечимых болезней, от инвалидности, от потери любимых и родных, ты страдаешь лишь из-за того, что не можешь взять и кому-то присунуть. Твои переживания настолько ничтожны, что тебя нужно за это просто убить, что тебя за это надо предать анафеме. Нет. Лучше сделать из тебя пример. Чтобы все, смотря на тебя, понимали, что нельзя так жить. Что нельзя забивать голову такой ерундой. Что все должны посвятить себя адекватной цели, а не искать какую-то там любовь. Просто сдохни уже, пока тебя не убили мы».

И я молчу. Я вынужден молчать и смотреть на других сквозь амбразуры моего прогнившего сердца. Я могу лишь жить в гнилостных окопах, копошиться в грязи и мечтать о спасении.

Я молчу. Но я не этого хочу.

Я хочу другого. Я хочу чего-то другого. Да, может, это «другое» – это какое-то пресловутое «большое и светлое». Мне насрать. Я хочу чего-то. Я хочу чего-то другого.

Я хочу… Я хочу…

Я хочу, чтобы меня любили. Я хочу знать, что я кому-то нужен. Я хочу, чтобы я был нужен кому-то другому, помимо своей матери. Я хочу знать, что есть кто-то, кто будет рад моему существованию, кто будет рад мне, кто при виде меня будет радоваться и улыбаться, кто при виде меня будет испытывать радостную негу на душе.

Я хочу любить. Я хочу знать, что в этом мире есть кто-то, в ком я нуждаюсь. Я хочу знать, что есть кто-то, чьему существованию я буду рад, при виде которого буду радоваться и улыбаться, при виде которого я буду преисполнен радости и света.

Неужели я так много прошу? Хотя бы чуть-чуть… Хотя бы самую крупицу…

Пожалуйста…

***

Я обнаруживаю себя в точке сбора. Я бы назвал это место «задним двором», но это было бы некорректно, всё-таки этот «задний двор» – это просто альтернативный вход в учебный корпус университета. Это место представляет собой крупную площадь, на которой собираются люди. Вижу крупный автобус, в котором мы и поедем в Ступино.

Как я тут оказался?.. А, точно. Я шёл от метро, шёл, а потом погрузился в свои мысли, и ноги меня вывели сюда. Я плохо помню, как сюда добирался. Я помню лишь то, о чём думал.

Неужели я так много прошу? Мне кажется, нет. По-моему, в отличие от остальных людей, я от жизни вообще требую поразительно мало. Просто чтобы рядом была любимая, вот и всё. Мелочь же.

Так почему же эту мелочь так сложно осуществить?

Все эти тягостные мысли окончательно угробили моё настроение и томительное ожидание от поездки, так что я смотрю на незнакомые мне лица и заранее уже готовлюсь их ненавидеть. Я вижу, как они сбиваются в кучки, и я понимаю – я лишний здесь. Они все уже знакомы между собой, как я могу вписаться в их компанию? Как я могу стать частью их коллектива?

И где мой литературный клуб? Я пришёл, как обычно, раньше всех, да? Где вы? Я нуждаюсь в вас.

Мой взгляд находит Лену и Эмму, которые сидят на парапете. Всё-таки оказалось, что не раньше всех. Я приободряюсь и направляюсь к ним. Они же заметили меня и кивнули мне. Я подхожу к ним, и тут в моей душе появляется два импульса. Первый импульс требует меня распахнуть руки и обнять Лену на радостях. Другой же призывает меня подождать их реакцию, понять, насколько они нуждаются во мне.

Увы, судя по тому, что они лишь помахали рукой, я им не нужен, обнимать меня тут никто не будет. Неужели я так много прошу?

– Вы сегодня рано, – говорю я и ужасаюсь – мой голос непозволительно слаб, будто я только что плакал всю дорогу.

– А, у нас просто сегодня было мало пар, – объясняет Лена. – У Лёши и Вика ещё хуже, у них сейчас какая-то лабораторная, а им после этого ещё сюда из другого корпуса бежать.

Обострённая собственными переживаниями душа исторгает из меня следующую реплику:

– Я за них рад, но обо мне вы не хотите побеспокоиться?

– А зачем? – спрашивает Лена. – У тебя же сейчас не было пар, ты их вообще пропускаешь, как и Эмма. Чего такого-то?

Социальное мортидо толкает меня на ругань. Я хочу разругаться с ними, оскорбить их, обматерить с ног до головы, порвать с ними раз и навсегда, потому что общение с ними причиняет мне только боль. Я хочу большего. Я хочу чего-то иного, но не знаю, как этого достичь?

– Ты в порядке? – слышу голос Эммы. – Выглядишь нездоровым. Простыл? Тебе точно следует ехать?

– Не дождётесь, – тихо говорю я. – Я поеду, даже если бы лежал в больнице. Не дождётесь.

Поняв, что я какой-то сегодня не такой, Эмма и Лена переключаются друг на друга. Тут я с ними вообще поспорить не могу. Какой во мне вообще интерес? Если я не кувыркаюсь вокруг них словно шут, развлекая своими словами и поступками, моя ценность стремится к нулю. Если я на каждую их безразличную реплику отвечаю едким цинизмом, моя ценность тем более низка.

Но я никуда не могу деться. Я цепляюсь за них, потому что все остальные меня пугают ещё сильнее. Я вижу вокруг одних незнакомых людей. И что мне прикажете делать? Заводить с ними общения? Увольте – все уже разбились на свои группки и отказываются их покидать или принимать новых участников. Ждать, когда со мной будут знакомиться? От моря погоды ждать совершенно бессмысленно – можешь дождаться бури, которая сметёт твою повседневную жизнь в порошок.

Так что мне остаётся только сидеть здесь и терпеть своё одиночество в толпе. Вокруг меня так много людей, рядом со мной – два человека, с которыми я связан и литературным клубом, и репетициями, и тем, что мы либо учились, либо учимся вместе. Но более одинокого человека тут не сыскать.

Я вижу, как тут к Эмме из университета подходят её однокурсники и однокурсницы, которых она, разумеется, рада видеть. Протопопова я узнал, Прокофьева узнал, а двух девушек я не узнал. То есть, визуально я их помню, а вот по именам – ни в коем разе. Она их обнимает на радостях, они её – в ответ. Они болтают о каких-то своих пустяках. Тут они замечают меня и вспоминают, что я учусь в их параллельной группе. На лице Протопопова появляется непонятное выражение лица – будто он увидел что-то непередаваемо весёлое. Но после этого узнавания ничего не следует. Даже такой пустой формальности, как вежливое приветствие. Они не рады моему существованию, и они не преминут возможностью лишний раз ткнуть мне этим фактом мне в лицо.

Тут они заявляют, что скоро начнётся пара, поэтому возвращаются в университет. Я их провожаю взглядом. Меня-то никто не вышел провожать. Хотя, в моей группе никто и не знает о литературном клубе.

Но тут я чувствую вибрацию телефона. Открываю – и не могу поверить моим глазам. Морозова Снежана крайне редко пользуется соцсетями для общения, только если это что-то важное. В последнее время университетская жизнь стала достаточно простой, чтобы не передавать важные сообщения. Мне же она практически никогда не пишет. И тут – сообщение. С коротким «Удачи». И закрывающейся скобочкой.

На моей памяти, Снежана впервые воспользовалась хоть каким-то подобием смайлика в сообщениях. Её текст всегда сухой, скупой, и в конце стоят точки, из-за чего ей пару раз высказывали однокурсники, обвиняя в «излишней чопорности». Но Снежана просто не видит в этом смысла.

А тут – увидела.

Я отвечаю ей и стараюсь вытряхнуть это из головы. Я ведь здесь исключительно чтобы стереть её из своей головы. Исключительно чтобы погрузиться в литературный клуб с головой, утонуть в нём и больше никогда не всплывать в обычной студенческой повседневности.

– А теперь произошло что-то хорошее? – спрашивает меня Эмма.

– То есть? – я блокирую экран телефона и вижу в чёрном зеркале экрана свою улыбку.

– Ты улыбаешься как я не знаю кто, – уведомила меня Эмма.

Да, действительно. Ощупал уголки губ, а они приподняты.

Я пытаюсь возродить в себе то гнетущее настроение, с которым я пришёл, но никак не получается. Снежана прокляла меня на странную воодушевлённость одной лишь «удачей». Я не просил об этом, мне будет тяжело с этим даром.

– Может, вы что-то больше моего знаете о выезде? – спрашиваю я.

В первую очередь, я преследую цель всё-таки разговорить барышень. А уже потом хочу просто понять, что там вообще делать. Лёша что-то упоминал про какие-то «тренинги», но от одного этого слова моя инициатива падает в ноль.

– Не больше твоего, – отвечает мне Эмма.

Я смотрю на Лену, но та явно не настроена на разговор. Это меня печалит. Все-таки когда я понял, что Лена будет на выезде, моё сердце заметно приободрилось. Я бы с удовольствием попытался что-либо сделать совместно с ней в Ступино, то время было бы идеальным для нас идеальной возможностью побыть вместе. Я ни на что не надеюсь, но всё-таки я бы очень хотел как-то сократить дистанцию между мной и Леной. Но сейчас она будто этого не хочет, будто всё то время, что я её провожал на метро, не играют никакой роли, будто это всё – нечто иное, не то, что я понимаю под этим.

Тут я вижу, как к нам подходит Лёша и Виктор. Когда они подошли, обе девушки встали на ноги и по очереди приобняли парней. Тут я не выдерживаю.

– А меня? – спрашиваю я голосом, преисполненным обиды.

– А мы с тобой уже здоровались, – отвечает Эмма. – Разве нет?

Логика железная, но вывод из неё мне категорически не нравится. Давайте вы не будете следовать этой логике, пожалуйста? И вы ещё скажите, что я сам не попросил себя обнять, а вы и не обняли. Я, по-вашему, не заметил, что Лёша и Вик подошли просто, без какой бы то ни было мысли обняться с вами?

Нет. Не было у них таких мыслей. Для них ведь это само собой разумеющееся. Для них совершенно естественно обниматься при встрече. Это для меня такое поведение – нонсенс, и они это прекрасно чувствуют. Они не распыляют свои объятия на всех подряд, они их хранят, экономят, берегут для избранных.

Тут Лёша говорит, что Пигмей скоро подойдёт. Точнее, он называет какое-то мужское имя, и лишь потом догадываюсь, что это – Пигмей, которого так легко позабыть. Ну а пока что, Лёша отправился болтать с Тошиком, оставив меня и Виктора с девчатами.

Непринуждённый разговор, в котором мне сложно быть участником, развернулся между оставшимися тремя моими товарищами по клубу. Я сейчас имею возможность лицезреть последствия своих решений и своих проступком. Наивно полагал, что постановка может сплотить людей. Наивно полагал, что если мы видимся с ними раз в неделю, то это что-то меняет. Ничего не меняет. Не для меня уж точно. Я давно уже должен отказаться от иллюзии того, что если я делаю что-то добросовестно, то мне за это положена награда. Хочешь пей, а хочешь – куй, всё равно получишь хуй. Мне тяжело с ними о чём-то говорить, даже так легко поддерживать разговор, как это делает Виктор. Он просто решил почитать книжку, но она оказалась трудом какого-то там математика двадцатого века, и две дамы накинулись на неё, анализируя и предлагая Вику отдать её им. Моё существование становится всё менее и менее существенным.

Я хочу уже вернуться домой. Мне здесь не нравится.

К счастью, меня выручает Лёша. Подойдя ко мне, он, увидев, что я прохлаждаюсь, попросил меня отнести вещи из дворца культуры в салон автобуса. Я не возражал – я так хоть смогу развеяться и перегрузить свою голову, чтобы освободить от лишних мыслей.

Оказавшись наедине, Лёша хлопает меня по плечу:

– Ты понимаешь, какой это будет шанс, парниша?

– Догадываюсь. Только я плохо понимаю, как мне им воспользоваться.

– Я же говорил: будь самим собой. Не налегай на Лену, не навязывайся ей. Там будут разные тренинги, ходи на те, которые интересны тебе, а не на те, на которые и она ходит. Ну и ты же понимаешь, что ночь в Ступино обычно бессонная?

– Нет, – отвечаю я. – Это не сарказм, я правда не понимаю. С чего бы это?

– Дискотека же, дискотека. Танцы до упаду всю ночь до утра!

Я недовольно морщусь. Если и есть времяпрепровождение, от которого меня тошнит особенно сильно, так это именно что всякие танцы под электронную музыку. Я не умею танцевать, и от таких сборищ меня натурально тошнит.

– И Лена на них пойдёт? – удивляюсь я. – Она не похожа на человека, которому это было бы интересно.

– Может, и пойдёт, – Лёша лишь пожимает плечами.

Продолжился разговор, когда мы тащили синтезаторы в машину.

– И вообще, может, ты там заведёшь какую-нибудь интрижку в Ступино? – говорит Лёша. – Знаешь же, какую фразу я запомнил после последнего выезда в Ступино? «Всё, что было в Ступино, останется в Ступино». Разумеется, речь шла о том, какие там были постановки и сценки, а вовсе не о том, что я имею в виду. Но… – Лёша рассмеялся. – Как знать, как знать…

Ты меня плохо знаешь. Единственный раз, когда я попал в настоящую любовную интрижку, всё закончилось крайне печально и абсолютно бесперспективно. Если я попаду в такую интрижку в Ступино… Всё может закончиться полным крахом.

– А ты что, заводил разве? – перевожу я стрелки. – Говоришь, как будто это легко.

– Разумеется, это нелегко, – говорит он мне. – Мы же с арт-клубом едем, там все давным-давно все друг с другом перезнакомились уже. Но это не значит, что мы должны держаться друг друга и быть мрачными занудами. Надо наслаждаться и веселиться, приятель! Этот выезд для того и создан ведь! Радуйся! А то лицо у тебя ужасно скисшее. Всё ведь хорошо!

– Хорошо ведь?..

Я не сразу сообразил, что сказал это вслух. Но Лёша не придаёт этому никакого значения. Тихо пробормотав моё имя, он прекращает разговор.

Когда мы положили синтезаторы в багажное отделение автобуса, уже можно было занимать места в салоне. К тому моменту уже подошёл Пигмей. Нас оказалось ровно шесть – то есть, мы можем легко разместиться рядом друг с другом на трёх парных местах.

Мы разместились в центре салона. Спереди и сзади уже скучковались какие-то компании, с которыми я не хотел иметь никаких дел. Я сел у окна с левой стороны, Лёша – рядом со мной. Через проход от меня сидели Лена и Виктор, а напротив них – Эмма и Пигмей. У меня кольнуло в груди – я-то думал, что девочки с девочками, а мальчики с мальчиками. А тут Виктор себе захапал Лену (тебе не жирно будет?), а Пигмей приватизировал Эмму (у тебя же есть Вероника, чёрт бы тебя побрал!).

Лёша почти сразу заткнул уши наушниками, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. Когда Тошик устроил перекличку, убедился, что все на месте, и дал команду водителю отправляться, я заметил, что Виктор и Лена уткнулись в экран ноутбука и смотрят фильм. Одни наушники на двоих. Во мне взыграла нешуточная ревность. Ах ты, Виктор, маленький гадёныш. Пользуешься своим технологическим преимуществом, чтобы завоевать сердце дамы? Ладно, пользуйся, пользуйся.

Всё равно что я могу предложить Лене? И я сейчас не про то, как мы можем проводить время вместе. И не про то, что у меня нет ноутбуков с фильмами или ещё что. Я про то, что могу предложить я как человек? Она ведь умнее меня, начитаннее меня. А я? Я – это я. Безликая тень, которая может жить лишь пока о ней помнят, которая усыхает и умирает, стоит прожекторам жизни погаснуть, оставив меня одного на погрузившейся во мрак сцене театра абсурда.

Я включаю музыку и отворачиваюсь, лишь чтобы забыться.

***

Мы ехали долго. Наверное, половину всего времени мы проторчали в московских пробках. Где-то половину всего времени мы тупо добирались до МКАДа, просто пытались вырваться из столицы.

К тому же, мой пессимизм был излишен. Скоро сладкой парочке надоело смотреть фильм, а мне и Лёше – слушать музыку, и литературный клуб начал пустопорожний трёп ни о чём. Лёша и Вик обсуждают свои какие-то курсовые и просто дурачатся, Пигмей вставляет реплики, а Лена поменялась местами с Виктором, отсела к Эмме, и две девушки стали секретничать друг с другом, лишь иногда вклиниваясь в разговор. Пару раз Лёша напоминал о следующем собрании через пару недель. Тут Эмма искренне заявляет, что была уверена, что наш выезд и есть собрание. Но Лёша объясняет ей её ошибку.

Разговор продолжился и за МКАДом. Я вижу по правую сторону от движения автобуса по широченной магистрали железную дорогу. Интересу ради решил посмотреть, сколько ещё ехать. Увидев это, Лёша говорит, чтобы я не переживал, что водитель точно знает, куда ехать, и что мы точно доедем. Я лишь улыбаюсь – шути, Лёша, шути, может, мне это и поможет.

Когда мы сворачиваем с магистрали на какое-то местное шоссе, я перестаю понимать, где мы находимся, теряюсь в карте местности, интернет начал пропадать, и к этому моменту уже серьёзно потемнело. Скоро мы и вовсе сворачиваем на лесную дорогу и добираемся до погружённого в ночную тьму лагеря. Мы выгружаемся и оказываемся напротив двухэтажного здания. Я закрываю глаза и, отсекая разговоры студентов, слышу её.

Тишину.

Благословенная тишина сельской местности. Священное ничего. Отсутствие звуков. Ни шума машин, ничего. Только лишь шелест ветра, стрёкот каких-то насекомых. Я будто вернулся в тот жаркий июльский вечер годичной давности, когда я оказался в своей деревне со Снежаной. Моя тоска по сельской местности никуда и никогда не денется.

Я открываю глаза и включаю звуки окружающих людей. Замечаю в стороне от этого двухэтажного здания (как я узнал позже, это центральное помещение лагеря, включающее в себя актовый зал, столовую и административные помещения) несколько корпусов (потом узнаю – это жилые корпуса). Сложены из кирпича, должно быть. Я вижу, что большая территория лагеря пустует, а за забором я вижу реку. То Ока, как я узнал позже.

И это место пробуждает во мне древние воспоминания. Замшелые воспоминания о деревне, где я проводил лето с родителями, когда отец был ещё жив. Я ужасно тоскую по сельским местностям. Я бы не хотел там жить, но любоваться ими – всегда за.

Удалённое ото всех место, это идеальная сцена для романтической комедии. Или же для фильма ужасов. Или для жестокосердечного триллера.

Или же для серой посредственной громады существования.

В первую очередь мы заселяемся в жилые корпуса. Планировка первого этажа, куда заселили девочек, повторяет планировку второго, куда заселили парней, один в один: большая центральная комната, вокруг которой три коридора с трёх сторон, в каждом коридоре – несколько дверей в комнаты. Четвёртая стена – это огромное окно на балкон, с которого есть лестница вниз. За стеной напротив окна – лестница вниз. И по два туалета на этаж: в мужском несколько туалетных кабинок, писсуары и пара душевых кабинок. Про женский туалет ничего сказать не могу, я там не бывал.

Всех парней литературного клуба поселяют в одну комнату. В каждой комнате по четыре места, так что мы помещаемся идеально. Комнаты маленькие, в них четыре кровати, у каждой – тумбочка. Один шкаф на всех. Бедное убранство. Ничего примечательного. Вспоминаю свою поездку в лагерь в Кабардинке, там и то условия были веселее.

Ну и пусть. Всё равно нам тут провести ночь сейчас, весь день завтра, а потом полдня послезавтра. Две ночи я переживу спокойно. В голове мелькнула мысль, что меня ждёт без малого два дня без онанизма, а потом вытряхиваю эту мысль из головы. Но она снова залезла и червём пожрала меня. Да, намёк понял – я буду сдерживать свои животные позывы, хорошо. Я не знаю, как это у меня может получиться, но я сделаю всё возможное, чтобы это сделать. Надеюсь, это кто-нибудь, кроме меня, всё же оценит.

Нас собирают на ужин. Я удивлён – я был уверен, что ужина не будет. Как я уже упомянул, столовая расположена в центральном здании, на втором этаже. Мы садимся вчетвером за один большой стол, и к нам подсаживаются парни. Мы знакомимся, представляемся, но я не запоминаю их имена в любом случае. Массовка, что с этим поделать. Но и для них я – такая же массовка. Это взаимное.

Хоть Лёша и утверждает, что кормят тут вкусно, но я, увы, слишком избалован домашней едой, ресторанами быстрого питания и буфетами университета, поэтому местная еда мне кажется… типичной едой любой столовой любого места, где кормят детей. Мне интересно, еду готовят в одном и том же месте, что ли? Я такую же котлету жрал ещё в первом классе, а потом питался такими котлетами все одиннадцать лет в школе. А от вкуса этих макарон, которыми я питался в трёх разных школах, меня сейчас вырвет. Но делать нечего – я стараюсь наесться по максимуму, всё равно иной еды у меня нет.

После ужина всех собирают в актовом зале, и Тошик начинает толкать речь. Рассказывает об общем плане времяпрепровождения следующих двух дней. Сегодня: мероприятие в актовом зале, потом отбой. Завтра: подъём, завтрак, первые тренинги, обед, субботник, второй тренинг, ужин, подготовка к сценкам, сценки, дискотека. Послезавтра: подъём (я заметил, что как-то после дискотеки не значится «отбой»), завтрак, свободное время, обед, сбор, отъезд, приезд в Москву, конец. Тошик представляет тех, кто будет проводить тренинги. Я пытаюсь понять: это студенты или нет? Может, и да. Я не уверен, студент ли Тошик. Может, он уже окончил учёбу, но решил остаться в родном вузе в должности главы арт-клуба. Надеюсь, он получает достаточно, чтобы не жалеть о данном жизненном выборе. Или же он получает некие другие привилегии, которые в разы ценнее и интереснее денежного вознаграждения*

Тошик рассказывает о тренингах, но… мне вообще ничего из этого неинтересно. Я приехал сюда не за этим. А за чем? В памяти всплывает давний разговор с Вероникой. Она обвиняла меня в том, что я здесь, в клубе, чтобы найти себе девушку. Возможно. Вот и здесь я в поисках чего-то. Я надеюсь, что в арт-клубе я кого-то найду? Смешно. Тут же рядом Лена. Да, Лена. Я ведь ради неё здесь. Я здесь, чтобы сократить уже дистанцию между нами. Мне нравится, что я могу её провожать, что иногда она меня обнимает на прощание, но я хочу большего. Я хочу большего.

Неужели я многого прошу?

А потом Тошик устраивает вот что. Убрав все кресла в сторону, освободив тем самым актовый зал, мы разделяемся на две команды, причём обе команды формируют круг, один лицом к лицу к другому. Внутренний круг людей не движется, а внешний – движется. Условия простые: нужно тридцать секунд болтать с человеком напротив тебя, а потом – смещение внешнего круга. Повтор, сброс, сброс.

Хоровод начинается, и моим первым собеседником оказывается невысокая пухлая девочка азитской наружности. Кажется, она представилась Анитой. Она сразу же говорит, что она из хора. Спрашиваю, как ей там, на что она лишь отмахивается рукой и вгрызается в меня вопросами.

– Ты ведь из литературного клуба, да? – спрашивает она.

– Ага. А как ты догадалась?

– А ты просто один из немногих, кого я тут не знаю и не видела никогда.

А, ну конечно. Мы здесь чужаки. Мы, полуофициальный клуб, здесь лишь потому, что между Тошиком и Лёшей есть договорённость, заключающаяся в том, что мы существуем покуда мы планируем поставить спектакль. Есть спектакль, есть цель – есть клуб. Нет спектакля, нет цели – нет клуба.

– Могу рассказать о клубе, – говорю я. Моя собеседница легко соглашается, и я вкратце описываю деятельность клуба, а также рассказываю о спектакле.

Но ответить она не успела – полминуты прошли. Следующим моим собеседником оказывается какой-то парень. С ним я легко нашёл общий язык – я, может, и интроверт, однако поддержать вынужденный разговор умею, этого у меня не отнять. Имени не запомнил.

Ещё полминуты прошли. Передо мной оказывается красивая девушка. Высокая, с подведёнными губами, зрелая. Густые тёмно-рыже-малиновые волосы. Крашеные, поди. Представляется Марией.

– А ты – из литературного клуба? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. – Я так понял, тут всё просто – не знаешь человека, значит, из клуба.

– Ну, это тоже, но просто ты очень похож на моего предыдущего собеседника, – она поворачивает голову к нему, и я вижу там Виктора.

Да, согласен, мы похожи: невзрачные и скучные очкарики, замкнутые и нелюдимые.

– Просто так занятно, – говорит Мария, – два подряд человека из литературного клуба. А, можешь о нём не рассказывать, Виталий мне о них рассказал.

Его зовут Виктор.

– Но вообще, у тебя ещё умный вид, – говорит мне она без всякой задней мысли. – Потому и подумала: а где быть таком умному парню, как не в книжном клубе?

– Может, я и выгляжу умно, но это не значит, что я и в самом деле умный, разве нет? – говорю я. – Ладно, со мной-то понятно, а ты-то кто?

Она рассказывает о себе. Первокурсница, ходит в местную секцию танцев. Она в полном восторге от всего. Хорошо, когда у тебя есть силы радоваться разным вещам. Я же могу лишь слушать её щебетание, пока не происходит смена собеседника.

Когда я увидел нового партнёра, то поначалу даже не верю глазам. Передо мной оказывается маленькая изящная миниатюрная азиатка: чёрные волосы собраны в хвост и две пряди ниспадают вниз, очки, раскосые карие глаза, очаровательное личико.

– Чжуэй, – представляется она. Мне понадобилось серьёзно подумать головой, прежде чем понять, что это её имя.

– Ох, ты уж прости, если я его не запомню, ладно? – спрашиваю я её. – Чжуэй. Чжуэй, – пару раз повторяю. Закрепил в голове. Что-что, а необычные имена мне даются легко. – Рад знакомству, – и представляюсь. – А, ты же меня хорошо понимаешь?

– Да, хорошо, – отвечает она. Я невольно восхищаюсь: я не знаю, сколько она лет учила русский, но она говорит практически без акцента, без каких-то грамматических недочётов. – Но я ещё знаю не все слова. Всякие устойчивые сочетания слов мне даются плохо. Так что я могу иногда спрашивать, как будет то или иное слово на русском, ничего?

– Ну, ничего, – я невольно пытаюсь упростить свою речь, но решаю, что это будет неправильно. – вот только ты же не со мной общаться будешь, а много с кем. Ну, я просто к тому, что как-то странно спрашивать у меня разрешения. Вот. Ты… надеюсь, ты уловила мою мысль? Ну, поняла меня?

– Ага, поняла, – кивает она.

– Потому что я сам себя не понял, – и смеюсь. Чжуэй отвечает нежным смешком. Она очаровательная. Всё-таки у меня фетиш на азиаточек. Плохо, должно быть. Очень плохо…

Смена собеседника – и передо мной появляется Лёша.

– Йо, – он машет мне рукой. – Чё как?

– Всё так, – отвечаю я. – Китаянку встретил.

– Ага, я тоже заметил, – говорит он. – Я вот встретил китайца, Сергеем зовут.

Я улыбаюсь. Мама рассказывала, что на одной из её старых работ было несколько представителей малых народов РСФСР, чьи родные имена были достаточно мудрёными, так что все их звали русскими именами, похожими на их настоящие. Должно быть, этот Сергей тоже какой-нибудь Цзин, но для упрощения его все зовут Сергеем. Меня почему-то приводит в восторг эта идея с тем, чтобы представляться простым именем. Не знаю, почему. Наверное, представителям малых народов это неприятно.

– Так что, как тебе тут? – спрашивает меня Лёша. – Мне уже нравится. Хотя всё самое крутое начнётся завтра.

– Ну, пока неплохо, – говорю я. – Но рано ведь выводы делать.

Тут Лёша со мной поспорить не может.

Ещё пара смен партнёров, и знакомства заканчиваются. Я понимаю, что полный оборот совершён не было, мне это кажется странным, но кто я такой, чтобы судить о действиях других?

Главное, что этот длинный вечер постепенно подходит к концу. Я помню, что мы все возвращаемся в корпус, где разделяемся: парни клуба отправляются в свою комнату, девчата – в свою. Уже в комнате я раздеваюсь, ложусь в кровать, кутаюсь. Как ни странно, сон на меня накатывает без особых проблем. Должно быть, действительно дело в том, что здесь особый воздух – чистый воздух природы, поэтому моя голова с радостью отдаётся на откуп целительной силы природы.

Я ещё не жалею о том, что приехал сюда. Но знаю – разочарование настигнет меня всенепременно.

3.2. Всё, что было в Ступино, останется в Ступино. День второй

Я просыпаюсь оттого, что в коридоре начинает играть музыка. Какая-то попса. Соображаю, что это такой тут подъём. Потом понимаю, что нахожусь не у себя дома в своей кроватке, а за тридевять земель, где-то в Подмосковье. Да, точно, я же на выезде литературного клуба.

Почему-то я не ощущаю никакой усталости, несмотря на то, что вроде бы спал не на самой удобной кровати и что вроде бы я не до конца выспался. Нет ощущения убитости и желания лечь и умереть от усталости. Есть лишь какая-то чистота в голове, будто я ощущаю себя чем-то большим, чем я есть. Есть лишь немая сосредоточенность и желание… чего-то сделать.

Понимая, что я единственный в своей комнате, кто уже поднялся на ноги, нахлобучив штаны, собираю вещички и иду умываться, пока никто ещё толком не проснулся. Выхожу в коридор, вижу ходящего от комнаты к комнате Тошика с колонкой в руках, из которой и льётся попса в наши уши. Он заглядывает в каждую комнату, говорит «Подъём» и иногда болтает, если видит кого-то из знакомых.

Умывшись, возвращаюсь обратно в комнату и вижу, что мои товарищи по клубу уже проснулись. Лёша в майке-алкоголичке потягивается и зевает. Он единственный, в ком я чувствую хоть какой-то энтузиазм. Пигмей с трудом поднялся и уже уткнулся в телефон, Виктор же смотрит куда-то в стену, будто не до конца осознаёт, куда попал.

За стеной я слышу разговоры. Понимаю, что наша комната – настоящий островок уныния посреди океана веселья. Смотрю на Лёшу, а тот – на меня. Не думаю, что что-то нам может помочь в данной ситуации.

– После завтрака тренинги, да? – спрашиваю я у самого себя в надежде на ответ от кого-нибудь.

– Ага, уже решил, на какой пойдёшь? – спрашивает меня Лёша. – Я, пожалуй, пойду на брейк-данс.

Брейк-данс – явно не для меня. Из меня вообще отвратительный спортсмен и танцор.

Виктор тяжело вздыхает. Тут я не могу с ним не согласиться – все эти тренинги на меня навевают ужасную тоску.

– Народ, мы сюда приехали отрываться и развлекаться! – пытается нас приободрить Лёша. – Ну же, давайте, встаём и дуем в столовую!

– Такое ощущение, что я в детский лагерь попал, – говорит Пигмей.

– Ну, это же и есть детский лагерь, – отвечает Лёша. – Я знаю, здесь бывают смены школьников. Ну и летом можно тут отдохнуть. И зимой.

– Ощущения нахождения в лагере от этого только усиливаются, – продолжает Пигмей. – Ещё, поди, какую-нибудь зарядку придётся делать.

– Я надеюсь, до этого не дойдёт, – я зеваю. Моя реплика – откровенное дёргание судьбы за хвост.

Через несколько минут к нам снова заглядывает Тошик и говорит, что пора выходить и отправляться на завтрак. И все присутствующие нестройными рядами выходят на улицу и идут к центральному зданию. На дворе прохладное солнечное утро. Тишина нарушается только пением птиц, шелестом ветра и голосами студентов. Я иду рядом с Виктором и Пигмеем – Лёша нашёл в толпе Лену и Эмму и ушёл к ним. Без сердца клуба, Лёши, мы трое – скучные и молчаливые незнакомцы, которым друг до друга нет никакого дела.

Завтрак я провожу в сосредоточенном молчании. Другие парни, с которыми я уже ужинал вчера, разговаривают между собой и пытаются вовлечь в свои разговоры и меня с другими ребятами литературного клуба. Получается с переменным успехом. Пигмей пытается поддержать разговор, но это у него получается чрезмерно ненатурально. Виктор сразу смог расположить к себе собеседников и стал изображать примерного слушателя, я же в своём фирменном стиле молчу.

Пигмей как в воду глядел – объявили, что после завтрака будет зарядка, ну а пока что нас оставили мариноваться на первом этаже под столовой у входа в актовый зал. Я нахожу пустое кресло у самого входа в этот зал и усаживаюсь в него. Отсюда мне открывается неплохой вид на холл. С одной стороны – дверь наружу, с другой – коридор, с третьей – ещё коридор, а рядом со мной – актовый зал. Часть холла занята лестницей на второй этаж. В холле есть диваны, одиночные кресла, а также несколько столов для пинг-понга, которые уже сразу оказываются заняты. Вижу, как Лёша, Пигмей и Виктор сидят на диване напротив одного из таких столов и смотрят за игроками. Замечаю в стороне ото всех Чжуэй и Сергея. До меня доносятся обрывки их разговора на китайском. В толпе замечаю Аниту и Марию. Да, конечно. У них же своя компания, в которую мне ни за что не пристроиться. Как же мне это вообще можно сделать?

Тут вижу, как на подлокотник рядом со мной усаживается Лена. Я невольно отодвигаюсь от неё и думаю, что в этом довольно крупном кресле хватит места на двоих.

– Хочешь сесть? – спрашиваю я. – Могу уступить место.

– Нет, не надо, – говорит она. – Но за предложение спасибо. Ну что, как тебе здесь?

– Пока сложно понять, – говорю я. – Прошло-то всего ничего. А что насчёт тебя?

– Ну, это место выглядит крайне занятным. Будто на дачу уехала, но с компанией друзей и знакомых. Я бы с удовольствием погуляла по территории и посмотрела местность. Что скажешь?

Тут понимаю – это предложение, а не вопрос в духе «это же вполне себе нормальное желание, ведь так?»

– Было бы замечательно, – отвечаю я. – Но не похоже, что у нас будет на это время. Какие-то тренинги ещё…

– Но это же не совсем обязательно, – говорит Лена. – Никто не поставит нам за это баллы, не отругает. Будут разве что молча осуждать, но разве же это наказание? К тому же, кто нас тут вообще знает? Никто. Все решат, что мы были на другом тренинге, о котором они не знают. Всё это мероприятие ведь нужно и для саморазвития в том числе.

– А если здесь есть два человека, отвергающие эти концепции, то для них самое лучшее времяпрепровождение… – говорю я. – Это отказаться от саморазвития.

– Точно так, – Лена кивает. – Хотя, на самом деле, мне просто никакой из тренингов не показался интересным, а тратить на них время попусту не хочу, вот и думаю, как бы развлечься.

– И зачем же ты тогда поехала с нами? – спрашиваю я. – Сидела бы дома, ходила бы себе в университет, зачем же ты здесь?

Но тут объявляют о том, что необходимо уйти в актовый зал. Лена встаёт с подлокотника и говорит мне напоследок:

– Зачем? Ну… Может, потому что всё, что будет здесь, в Ступино, здесь же и останется?

Бросив мне напоследок эту загадочную фразу, она заходит в зал. «Всё, что было в Ступино, останется в Ступино», да?..

Но перед зарядкой Тошик снова объявляет распорядок сегодняшнего дня. Спасибо, что напомнил, я ведь уже забыл. И я сейчас говорю без сарказма. Потом сдвигаем стулья к краю, и зарядка начинается. Упражнения были не такими уж и сложными, но меня напрягает сам факт их проведения. Но кто я такой, чтобы спорить или не соглашаться? Я могу лишь невольно смотреть на окружающих меня людей, на проводящую зарядку милашку, пытаться прикинуть, с какого она курса, из какого факультета, зыркать на Эмму и Лену, которые где-то по диагонали напротив меня, наблюдать за Виктором, который – во дела! – пытается филонить хлеще меня. Мне казалось, я тут – главный лодырь, но он даже меня переплюнул!

Тут замечаю, что народу становится больше. В автобусе нас было человек двадцать-тридцать, а сейчас их тут не менее сорока. Наверное, доехали позже. На электричке приехали?

После окончания зарядки Тошик говорит, что сейчас надо разделиться, кто к какому коучу (он на полном серьёзе использовал этот термин?!) направится. Так же оказалось, что он будет проводить свой тренинг по ораторскому искусству на втором этаже жилого корпуса. Отлично, значит, я не смогу отлежаться у себя в комнате. С другой стороны… Это означает, что я могу спокойно выйти отсюда, так как в актовом зале никаких тренингов не проводится, и просто притвориться, что куда-то иду.

Ищу взглядом Елену, но не нахожу её. Решив, что она уже на улице, выскальзываю из зала через открытый чёрный выход прямо на улицу. Тут народу практически нет, но и тут Лену не нахожу. Несмотря на то, что солнце уже высоко в небе, всё ещё прохладно. Лесистая местность, в которой расположен лагерь, создаёт необходимую прохладу. Смотрю на жилой корпус, и на меня накатывает ощущение одиночества. Я оказался один, совсем один посреди незнакомой мне местности, где-то рядом сплошь незнакомцы, а те, к кому я привык и кому доверяю, где-то далеко, недосягаемо далеко от меня.

Я бреду в сторону корпуса и замечаю, что на территории между корпусом и забором, за которым где-то в полукилометре протекает Ока, находится детская площадка. Простенькая, но мне и того достаточно. Сажусь на качели и, невольно убедившись, что отсюда меня не видно в жилом корпусе, начинаю медленно раскачиваться. С одной стороны, я бы пошёл гулять, но боюсь нарваться на кого-нибудь. С другой, мне надо дождаться Лену. Она же об этом говорила, да? О том, чтобы погулять со мной, ведь так? Я же правильно расшифровал её намёки? Не знаю.

Сижу, пока меня не окликает женский голос. Оборачиваюсь и вижу Лену. Подойдя ко мне, говорит:

– Я тебя потеряла. Думала, ты меня подождёшь.

– Я то же самое думал о тебе, – сказал я, поднимаясь с качелей.

– Я тебя у выхода из корпуса ждала.

– Я же выскользнул сразу через чёрный выход.

– Вот оно как…

Лена улыбается мне и, проходя мимо меня, направляется к забору. Я – за ней. Мы дошли до него и оказались напротив своеобразного просвета между деревьями, в которой открывался вид на долину на берегах Оки: пустые незаселённые места, испещренные небольшими озерцами – бывшими руслами Оки. И могучая Ока. Вспомнив географию Московской области, сообразил, что мы стоим выше по течению относительно устья Москвы-реки в Коломне. Если я правильно помню карты, восточнее лежит само Ступино, потом Озёры, а затем – Коломна.

Лена берётся за прутья забора и смотрит вперёд. Что она видит перед собой? То же ли самое, что и я? Или её взор устремлён в иные места, создаваемые её разумом? Я же прислоняюсь к забору.

– Красивый вид, да? – спрашиваю я её и невольно осматриваю её наряд. Увы, ничего особенного: джинсы да свитер, но фигуру её подчёркивают прекрасно.

– Возможно, – отвечает она. – Скажи, а всё-таки, ради чего мы здесь? Этот выезд нужен для какой-то цели, ведь так? Просто весело провести время – это не цель, это результат.

– А так ли важна эта цель вообще? – у меня встречный вопрос ей. – Почему обязательно нужно искать какой-то глубинный смысл?

Тут Лена отрывает взор от пейзажа за стеной и смотрит на меня.

– Ты, из всех людей, говоришь не искать глубинный смысл? – она смеётся. – Уж кто-то, а ты – единственный на моей памяти, кто возвёл поиск подтекста за действиями других в настоящий культ. Я просто тебе бросила фразу про то, что всё что было в Ступино, здесь же и останется, но ты сразу начал что-то себе накручивать! – она пихнула меня в плечо. – У тебя тогда было такое смешное выражение лица! Это было так весело, что я не удержалась и решила поддеть тебя.

– Мне зато было не совсем смешно, – говорю я. – И вообще…

– Я ещё видела, какие ты ревнивые взгляды бросал на меня и Вика, когда мы вместе смотрели фильм, – Лена продолжает измываться надо мной. – Мне было очень приятно ощущать такие взгляды. Сразу ощущаю себя нужной. Знаешь, какое это приятное ощущение – знать, что есть кто-то, кто при виде тебя испытывает такие сильные и тёплые чувства?

Я невольно замираю от таких слов. Эти слова… Они будто взяты из моих вчерашних мыслей, из моих отчаянных дум о собственном месте в жизни. Я ведь вчера спрашивал себя, говорил себе, что хочу лишь любить и быть любимым. Знать, что есть кто-то, кто тебе рад.

– Увы, не знаю, – говорю я тихо. – Я никогда такого не испытывал. Никогда не знал никого, кто был бы мне рад. Кто радовался бы одному лишь тому факту, что я живу. Судьба… нет, жизнь меня не сталкивала с таким человеком.

– Какая интересная оговорка. Неужели ты не веришь в судьбу?

– Ну… Я верю в судьбу, но у меня своё определение судьбе. Судьба – это сумма всех факторов, которые мы, люди, не можем учесть, предугадать, предусмотреть в силу несовершенства как наших умов, так и наших познавательных возможностей. Всё в этом мире имеет некую причину и следствие. Мы не можем знать все причины, мы видим лишь следствия и, не понимая, что из чего проистекает, объявляем этот чёрный ящик жизни судьбой. «Судьба их свела», «судьба свела меня с этим человеком», «не судьба» – это всё наша попытка объяснить непостижимое, ничего более.

– Вот, как… – Лена замолкает. – И на каком же уровне надо искать эти первопричины?

– Ну, не знаю, но на каком-нибудь квантовом, молекулярном, где-то там, очень-очень-очень глубоко в недрах мироздания. Как и то, где искать объяснение человеческим поступкам – где-то в недрах наших умов. Какие-то флуктуации, создающие и толкающие нас на то, что мы называем «импульсивные действия».

– Ты говоришь как типичный гуманитарий, физика так не работает, – авторитетно заявляет Лена. – Но я тебя поняла. Ужасно материалистичный и практичный взгляд… – она смотрит мне в глаза. – Ты точно правильно поступил, что ушёл из нашего факультета?

Я хотел выпалить «Абсолютно», но спотыкаюсь.

– Ты однажды сказал, что хотел бы со мной подружиться, – сказала Лена. – Что если бы ты мог что-то поменять, то изменил бы это. Почему? Ты вроде бы говорил, что я тебе кажусь интересным человеком, но… Ты бы хотел подружиться именно со мной? Или с кем-то ещё, а мне ты просто сказал вежливую фразу?

– Я не лукавил. Я хотел подружиться именно с тобой. Я ведь говорил, кажется, что ты мне казалась… – я отвожу взгляд и смотрю в густую траву. – Я ведь говорил, что ты в моих глазах выглядела очень умной девушкой. Начитанной. Интересной. Иногда ты со мной разговаривала, и для меня не было более ценных моментов, чем эти краткосрочные разговоры. Я… Ммм… Ты знаешь, что я несколько раз ходил с Женей в кино? Я ходил с ней, а сам… Сам жалел. Жалел, что это не ты.

Я говорю, как влюблённый мальчишка. Боже, как я смешон, должно быть! Я даже боюсь взглянуть Лене в глаза. Боюсь увидеть там… Чего я боюсь?..

– Так что я иногда очень жалею, что ушёл, но понимал, что там нет никого, ради кого я бы мог остаться, – продолжаю я. – Я бы мог пытаться и дальше страдать там, если бы там был кто-то, кого бы я сделал смыслом своей жизни. Так что… – я поднимаю голову и смотрю Лене в глаза. В них я вижу странную смесь чувств: понимание, смущение, любопытство. – Если бы этим смыслом была ты… Если бы я хотел остаться там ради тебя… Я бы попытался. Я бы остался. И я бы смог преодолеть себя, превозмочь программу физического факультета.

Любой, кто бы нас услышал, понял бы – это признание в любви. Я только что признался Лене в своих чувствах. Мы смотрим друг в другу в глаза. Лена молчит, должно быть, придумывает ответ. Тут она улыбается.

– Значит, это ты попросил Лёшу спросить, есть ли у меня кто, да? – неожиданно говорит она. – А я думала, что это Виктор или…

– Да, это я, – признаю я. – Но ты же знаешь меня. Я же не мог просто подойти и спросить у тебя прямо. Это не только не мой стиль, но и ты бы тогда подумала что-то… Что-то иное.

– А если бы я хотела подумать что-то иное? – говорит мне Лена. – Что плохого в том, чтобы девушка начала что-то подозревать?

– Тогда девушка отдалится от меня, – признаюсь я. – Я не знаю, видно ли это по мне, но мне не слишком везёт в любовных отношениях. Мягко говоря. Мне вообще не везёт в любви. Ты же знаешь, что все нормальные дети должны влюбляться уже в начальной школе, где-то в классе третьем-пятом впервые целоваться, потом заводить нежные отношения с кем-то в классе шестом-восьмом, где-то около шестнадцати лет заниматься в первый раз сексом, а потом, уже где-то в старшей школе и в университете заводить долгосрочные отношения. Ну или развлекаться и жить активной половой жизнью. А я… Ну, я в начальной школе любил девочку. Когда она поняла, что я её люблю, то она стала меня избегать и недолюбливать. В средней школе – в классе пятом, если быть точнее – была одна девочка, в которую я влюбился. Когда она поняла, что я её люблю, то она стала меня избегать и недолюбливать. В седьмом классе я нашёл девушку – свою одноклассницу, конечно – с которой мог обсуждать всякие пошлые темы. И знаешь что? Когда ей это наскучило, она нажаловалась классной руководительнице, и та меня сжила из класса! С тех пор я… и не могу никому открываться. Доверяться. Я знаю, что всегда наступает миг, когда человек – особенно девушка – которой я открыл сердце, вонзает туда нож и наносит очередной незаживающий порез. Я этого не хочу. Я не понимаю, Лена, почему всегда так происходит? Где я ошибаюсь?

Я чувствую, как Лена берёт меня за руку. Две её руки обхватываю мою правую руку. Я чувствую тепло, которое перетекает мне и согревает меня и мою душу. Я перевожу взгляд на Лену.

– Ты ведь мне только что открылся, – говорит она. – По-твоему, я тебя тоже однажды предам?

– Я очень хочу думать, что нет, но понимаю, что, увы, предашь. Осознанно или нет, но предашь. Я не обвиняю тебя. Я никого не обвиняю. Это просто такой же закон природы, как и гравитация.

Лена молчит, но продолжает держать мою праву руку. У неё нежная кожа. Конечно, она же девушка, разумеется, у неё очень нежная и приятная кожа. Я вспоминаю свою одноклассницу из самой первой школы, у которой была какая-то кожная болезнь, из-за чего вся её кожа была грубой и шершавой. В те годы я только с ней мог держаться за ручку. Помню, как я именно с ней ходил в столовую за ручку. Она была смешной и занятной. После того, как я ушёл после четвёртого класса, я лишь однажды виделся с ней – на олимпиаде в шестом классе. Она стала жуткой извращенкой и много пошлила. Я уж не знаю, прошла ли у неё к тому моменту кожа или нет.

Я хочу растянуть этот миг. Я не хочу, чтобы она отпускала мою руку. Я хочу… Чтобы она не предавала меня. Но она молчит. Почему ты молчишь? Неужели неизбежное предательство уже готовится обрушиться на меня?

– Я не откажусь от своих слов, – говорит Лена. – Мне правда было приятно слышать, что я для тебя так важна. Ну и да, я начинаю кое-что подозревать. Это интересное ощущение, полностью понять которое мне только предстоит.

Она отпускает мою руку. За каждым поступком любого человека стоит какой-то мотив, какой-то подтекст. Что означает это её отступление от меня? Что она не хочет меня видеть? Или что она считает, что мне больше не надо держаться за неё? Я всегда копаю слишком глубоко, потому что не копать я попросту не умею. Я не умею принимать решения не на основе своих сомнений и подозрений. Я умею лишь подозревать. Но я не умею доверять, если не подозреваю. Я не умею считать кого-то близким, не подозревая его. Потому что для меня подозревать – это знать человека. И доверять ему.

– Ну что, пошли обратно? – спрашивает она меня. – Мы, должно быть, достаточно долго поговорили, что скажешь?

– Возможно, – сказал я. – Только я боюсь возвращаться в корпус, боюсь там на Тошика и его ораторское искусство наткнуться.

– Значит, придётся наткнуться, ведь деваться-то некуда, ведь так? – говорит Лена и отдаляется от меня.

Она явно не намерена ждать, когда я тут настоюсь, поэтому сразу же направляется обратно в жилой корпус. Я тяжело вздыхаю и направляюсь за ней.

***

Я занял своё любимое место в кресле рядом со входом в актовый зал. Обед должен был скоро начаться. Тут ко мне подходит Лёша и спрашивает, на каком тренинге я был. Я смотрю на него, но ничего не могу с собой поделать и отвожу взгляд. Он уже должен догадаться, что я попросту прогулял эти тренинги. Он лишь сочувственно качает головой.

– Ты же помнишь про субботник, кстати? – спрашивает он.

– Увы, да, – говорю я. – Это обязательно?

– Абсолютно – пропустить его тебе не удастся. Нет, ты можешь, конечно, симулировать страшное заболевание, но… поверь, оно того не стоит.

– Я и не планировал так делать.

– Вот молодец. Так что тебе остаётся только смириться и делать всё на совесть, а это ты умеешь. А, ещё мы после обеда все разделимся на группы по подготовке вечерней сценки.

– А как разделимся?

– Методом рандома же.

Это звучит бесперспективно.

После обеда я узнаю своих напарников по грядущей сценке. Я уж не знаю, совпадение это или нет, однако в моей команде оказывается Анита, Мария и Чжуэй. Так же ещё трое парней, чьи имена я так и не смог запомнить. Теперь можно рассказать о сути сценок. Задача каждой команды – пересказать известную сказку на национальный манер. Как мультфильм «Ограбление по…», только тут получается, например, «Колобок по…». Команда тянула две бумажки – с названием сказки и с названием страны. У нас, например, получился «Колобок по-израильски». Ещё я запомнил «Белоснежку по-испански», «Сказку о золотой рыбке по-японски» и ещё какие-то сказки.

Вот только сейчас всех нас вывели на субботник, поэтому про сценку нужно позабыть. Да и после субботника снова тренинг. И только после тренинга, перед и после ужина, будет какое-то время на подготовку. Да, в настолько сжатых сроках мне ещё не приходилось работать, хотя я – мастер кранча – мне нет равным в искусстве работать под давлением дедлайна.

У меня – нет, нас – где-то час на постановку сценки. А я даже примерно не могу придумать, что нужно делать со сценарием. Так, а почему это я должен думать над ним? Кто я вообще такой, чтобы брать на себя такую ответственность? Нет, я же здесь обычный парень, я не обязан ничего никому придумывать.

Я проморгал момент, когда распределяли людей на разные участки территории, поэтому меня просто послали к какой-то вышке, которую я про себя назвал мельницей, и сказали там всё расчищать от забора до ужина. На том же участке работала Чжуэй и Мария. Там же нашёлся и Виктор. Заметив меня, он подошёл ко мне и предложил поработать вместе. Я был только за.

Работа была довольно тоскливой: на пару даются грабли (одни или две – как повезёт) и мешок для мусора. Задача – сгребать опавшие листья и всё остальное в мешок. Заполнив мешок, отнести его к тачке. Взять новый пакет. Повторять до тех пор, пока не дадут отбой.

Медитативная и ужасно тоскливая работа, но рядом со мной и Виком работали Мария и Чжуэй, и китаянка рассказывала о себе. Как оказалось, она уже в России живёт два года, всё это время она учила русский и, если я её правильно понял, ещё непосредственно к учёбе в университете не приступила. Вот сейчас, этим летом, она сдаст экзамены – русский и математику, и только после этого будет считаться полноценной студенткой. Я иногда просто любовался китаянкой. Миленькая она, ничего не могу с собой поделать. Чёрные штаны, чёрная курточка, аккуратная вся такая, миниатюрная, да ещё и азиатка. Всё-таки у меня пунктик на экзотических женщин, что я могу с собой поделать? Так уж вышло, что когда они заканчивали со своим пакетом, то либо я, либо Виктор, подходил к ним и уносил его, проявляя лучшие навыки джентльмена. Мешки были тяжёлыми, так что дамы вряд ли бы сами справились.

Один раз я остался так наедине с Марией. Чжуэй куда-то ушла (куда, я не особо понял), и тогда Мария спросила:

– Есть идеи касательно сценки?

– Ну… Это должно быть что-то юмористическое, да? Тогда всё плохо – я специализируюсь только в драме. С юмором у меня тяжко.

– «Специализируешься»? – рассмеялась Мария. – А ты у нас какой-то великий литера… А, ты же из литературного клуба. Поди, и рассказы пишешь.

– Почти, – кривая усмешка. – Наверное, Тошик всем вашим растрезвонил, но мы ставим полноценный, самый настоящий спектакль. Ну, по идее.

– Вау, а я не знала, – говорит Мария. – И вообще, Тошик – слишком высокая шишка, нам до него далеко. Так что, идеи-то есть?

Замечаю, что к нам подходит один парень. Напряг память и вспомнил, что он с нами в команде. Тогда он и говорит:

– Фалафель. У нас будет не колобок, а фалафель.

– Это ещё что? – спрашиваю я.

– Я читал, что это какое-то национальное еврейское блюдо в форме цилиндра, – сказал он. – Главное, что он может катиться, и это главное.

– Надеюсь, Колобок, то есть, Фалафель не будет по сцене кататься? – уточняю я.

– Мы что-нибудь придумаем, – убеждает меня парниша. Как же его зовут? Неважно. – А, вы тут уже обсуждали идеи? Я тут просто придумал про фалафель, тут вижу вас – ба, думаю, знакомые лица! – и иду к вам.

– Значит, у нас будет какой-нибудь Дед Мойша и Баба Сара, – предлагает Мария. – Ну… Я так понимаю, с еврейской тематикой лучше не перебарщивать?

– Ну да, тут нужно как-то соблюсти грань приличия, – соглашаюсь я.

Я ещё тогда не знал, что только у нас будут хоть какие-то рамки разумного, что остальные команды уйдут в полный творческий отрыв.

Скоро вернулась Чжуэй, без Виктора. Когда я спросил её, где он, китаянка, подумав, дала ответ, что «он ушёл к своей команде». А, похоже, подготовка уже началась.

Когда закончился субботник, всех снова собрали в актовом зале, где снова разделили всех на различные тренинги. Я упираться не стал, договорённости с Леной не было, поэтому пошёл на тренинг игры на пианино в надежде всё-таки овладеть какими-то практическими навыками игры. Но, увы, нет. Тренинг мне показался довольно бестолковым, и я весь тренинг просидел в уголке кабинета, и про меня никто не вспоминал. И слава богу. Плюс, когда он закончился, начался жуткий ливень и пришлось бежать на всех порах в жилой корпус. Я невольно поражаюсь – весь день вроде было тепло, солнышко светило, а тут такой ужасный ливень, кошмар просто!

Уже там я возвращаюсь в свою комнату, на скорую руку переодеваюсь в сухое и достаю свою куртку терракотового цвета. Лёгкая и тонкая, она легко может быть свёрнута в рюкзак, где и находилась со вчерашнего вечера – в университет я пришёл в ней, а потом, когда к вечеру распогодилось, снял её и убрал в рюкзак. Я ещё не знал, что этой куртке ещё предстоит сыграть свою незначительную роль.

Скоро на меня выходят члены моей команды по подготовке к сценке и говорят, что пора начинать готовиться. В итоге все собрались в моей комнате, ведь других вариантов всё равно особо не было.

Я уж не заметил, но вышло так, что мне досталась главная роль – Фалафеля. Я не особо упирался, я надеялся быть подальше от гущи событий, меня вполне удовлетворяла роль рассказчика, но Рассказчиком стал парень, у которого был ещё и синтезатор, так что мы будем под живую музыку играть. Это уже автоматически делает нашу сценку выгоднее всех прочих, ха! Один парень стал Дедом Мойшей (я его так и запомнил – Мойша), а Анита стала в итоге Бабой Сарой. Из-за недостатка актёров, Волк был выкинут на мороз, остался только Медведь (его играл парень, предложивший концепцию фалафеля). На роль Зайца была выбрана Чжуэй (ей вручили одну реплику), а Лисицей стала Мария. Про себя подумал, что у неё как раз похожего цвета волосы.

Однажды к нам заглянула Лена – она искала меня.

– Слушай, нам нужна твоя куртка, – говорит она. – Она же у тебя оранжевая такая, да? Можешь нам её дать для сценки?

– Без проблем, – соглашаюсь я. – Только не забудьте мне её отдать, и вообще, – смотрю в окно. Там уже сумрак, усугублённый светом нашей комнаты. – Там же холодно, как я добираться буду?

– Ну… Потом отдашь, – решила Лена. – После ужина, ладно?

После моего кивка, Лена покидает мою комнату, и мы возвращаемся к репетиции и разработке сценария. После чего переезжаем в холл первого этажа, где нам надо сделать реквизиты на скорую руку. Там же мы и проматываем сценку пару раз от и до. Мой мозг, натренированный изматывающими репетициями к нашему сценарию, легко запоминает мои реплики.

В какой-то момент всех нас отправляют ужинать. На улице ливень уже давно как закончился, но стало прохладно, плюс всюду лужи. И при всём при этом выглянуло солнце. Красота!.. А уже после ужина подготовка переходит в финальную фазу. Моя куртка отдана Елене, и мне остаётся только снова с моим коллективом прогнать сцену. С реквизитами у нас совсем швах. Поэтому решили ограничиться только гримом. Мария решает отвести меня в свою комнату, чтобы там наложить грим – красные румяные щёчки. Когда мы оказались наедине в её комнате (такая же, как и у меня), я чувствую поразительное умиротворения. Я спокоен за самого себя, хотя я и наедине с девушкой. Так и должно быть – парни не должны перевозбуждаться от такой мелочи.

– Кстати, а ты из какой группы? – неожиданно спрашиваю я, пока мне наносят грим.

Она называет – и у меня брови вздымаются вверх от удивления. Оказывается, что она – мой кохай, учится ровно на год моложе меня. О чём я ей и говорю. Она тут же радуется, и мы начинаем обсуждать между собой знакомых преподавателей, а я – делиться мудростью семпая. Чувствую, что мы становимся чуть ближе друг к другу.

И вот, до сценок остаётся всего ничего. Все постепенно собираются в актовом зале. Мы играем самым первыми. Я только рад – побыстрее отстреляемся. Я не чувствую какого-то напряжения, хотя про себя понимаю, что могу выставить себя идиотом перед таким стечением народа. Звучит безрадостно, но…

Рядом со мной неожиданно оказывается Лена. В этот момент я стоял на краю сцены, пока мои товарищи по номеру утрясали последние детали. Замечаю, что Лена слегка переоделась. В какой же она команде?

– Знаешь, это такой занятный шанс – будто генеральная репетиция перед нашим спектаклем, – говорит она.

– Ну, возможно, – сказал я. – Но тут и публика небольшая, а у нас будет огромный зал. Или просто крупный зал.

– Тошик сказал, что мы будем выступать в большом зале, – отвечает Лена. – Но я пришла сюда за другим, – она поворачивает голову к Марии, смотрит на неё, но молчит. – Неважно. Удачи тебе, – она кладёт мне руку на плечо и хлопает ею.

– И тебе, – отвечаю я, и Лена удаляется в зрительский зал.

Через некоторое время, когда все собрались, свет в зале гаснет и начинается вечернее представление. Ближе к концу своей вступительной речи, Тошик выдаёт такую фразу:

– Я понимаю, что тут будут снимать нас, но… – он издаёт лукавый смешок. – Давайте постараемся не говорить об этом никому. Всё, что было в Ступино, останется в Ступино! А то нам стыдно будет!

У меня глаза на лоб от удивления лезут. Снова эта фраза. Хотя нет. Я просто накручиваю. Вообще это же популярная фраза, в оригинале так-то Лас-Вегас был, чего я цепляюсь. Но тогда я слышу эту фразу в третий раз из уст трёх разных людей?

И вот, «Колобок по-израильски» начинается.

***

На сцене видны склонившие голову в стороне Дед и Бабка. В другом конце зала за синтезатором сидит Рассказчик.

– В славном городе Одессе, – начинает Рассказчик, – жили-были Дед Мойша и Баба Сара.

Раз Мойша и Сара живут в Одессе, равно как и все последующие участники, то нужно всегда держать в голове, что помимо всего прочего, все они будут картавить. Слегка, но будут. За возможным исключением в лице Зайчика.

На этой реплике Дед и Баба тягостно вздыхают, напоминая о себе.

– Сделайте мне еду, женщина! –говорит Мойша.

– Какую тебе еду, чёрт проклятый? – кричит Сара. – Ты что, прошлую еду съел уже, что ли?

– Конечно, уже неделя прошла с тех пор, я жрать хочу, – возмущается Мойша.

– Больно тебе эта еда сдалась, из чего я её делать-то буду? Ох, чтобы тебя, ладно, сейчас будем посмотреть.

– И вот, – говорит Рассказчик, – стали Дед и Бабка скрести по сусекам и вытряхивать из соседей различное барахлишко.

На этих словах Мойша и Сара бегают по сцене и будто бы сметают различный сор в самый центр, где всё это время находилось несколько картонок, скрывающих что-то крупное.

– Смешали всё в кучу, помесили, потолкали, – на этих словах Мойша и Сара пихают картонки. Под ними явно человек. – И в итоге у них получился он – Фалафель!

И на этих словах…

Я распрямляюсь, стряхиваю с себя коробки и, подняв гордо голову вверх и раскинув руки, восклицаю:

– Я родился!

Зал, доселе смеявшийся над препирательствами Мойши и Сары, взрывается аплодисментами. Я улавливаю эту нить, которая и формирует своеобразный контроль над зрителями, это ощущение своеобразного родства, которое и позволяет уловить момент, когда надо уже снова переключиться, войти в роль и продолжить дальше играть. Время, отведённое публикой на восторг, подошло к концу.

– Но Фалафель оказался бестолковым малым, – на этих словах Рассказчика я начинаю склоняться всё ниже и ниже к земле, пока не оказываюсь на кортах и с придурковатой улыбкой на устах. – И ничего его не волновало, кроме…

– О-па, чирик! – восклицаю я и поднимаю с пола круглую бумажку, коих тут раскидано немерено.

На этих словах Рассказчик начинает играть лёгкий мотив, под который я начинаю бродить по сцене, время от времени повторяя как умалишённый «о-па, чирик!» и забирая один такой к себе.

И вот, через три повтора…

– Встречает Фалафель Зайчика.

На этих словах Рассказчика передо мной возникает Зайчик. Я приподнимаюсь на ногах и начинаю оглядывать Зайчика. Зайчик смотрит на меня и говорит:

– Проблемы с доступом в Джойказино? Добавьте цифру один…

Конец реплики Зайчика тонет в восторженных овациях, и слава богу – мы не смогли дальше придумать реплику, поэтому вообще говорили Чжуэй, что достаточно ограничиться вопросом, но она решила добавить себе ещё реплику. На этих словах я перевожу взгляд с Зайчика на публику, а потом обратно с публики на Зайчика. Когда зрители затихают, я говорю:

– Э, чирики отжать хочешь? Чой-то ты хитрый больно!

И где тут еврейский дух? Это какой-то дух гопника! Чёрт возьми, как же мне стыдно!.. Почему нас ещё не выгнали со сцены?

Короче говоря, Фалафель ушёл от Зайчика и чирики свои драгоценные сберёг.

Следующим препятствием на пути Фалафеля к богатству стал Медведь, весь увешанный какими-то мешочками, в огромной жилетке с карманами. Сначала он стоит в полный рост и кивает мне, чтобы я поднялся на ноги. Я упорно отказываюсь подниматься, и тогда Медведь, воровато озираясь, садится на корточки передо мной.

– Какой таки молодой фалафель стоит передо мной! – говорит Медведь. – Позвольте представиться: Анатолий Вассерман.

Серьёзно, почему Медведь – это Вассерман? Я этого никогда не мог понять, но уже слишком поздно – на нас смотрят, нас оценивают и препарируют. Нужно импровизировать и выкручиваться.

– Ну допустим, – отвечаю я.

– Я представляю общество защиты юных фалафелей от… э… разных всяких таки штук, да!

Звучит подозрительно. Почему Вассерман получился каким-то педофилом? Вообще на что это намёк?!..

– Вы таки можете вступить в наше общество, для этого надо просто внести добровольно-принудительное пожертвование! – заявляет мне Медведь-Вассерман.

– Дяденька, а вы точно профессор? – не выдерживаю я и отклоняюсь от сценария. – Вы мне не нравитесь… И вообще, уходите.

Поняв, что от меня денег не добиться, Медведь покидает сцену. Я продолжаю свой экзистенциальный путь к несметному богатству путём собирания чириков, пока не сталкиваюсь с финальным боссом – Марией. Она здесь, чтобы раздавить меня.

Обольстительница Лисица под романтически озабоченную музыку, обеспеченную нашим Музыкантом-Рассказчиком, подходит ко мне и начинает кружить вокруг меня в соблазнительном танце, обещающем так много и так мало. Я начинаю тянуться к этому дивному созданию, стирая грань между Фалафелем, влюблённым в Лисицу, и самим собой, алчущим низменной любви. Я вырываюсь из собственной роли, чтобы простереть руки к Марии.

Я знаю – это ложь. Притворство. Мы играем чужие роли. Ей, должно быть мерзко это всё. Она передо мной на репетициях заранее извинялась за то, что будет со мной так обращаться. Спрашивала, всё ли нормально. Я кивал головой, но всё равно мне это было очень приятно. Я вбирал в себя эти крупицы лжи, выпарывая их в раскалённом сумасшествием рассудке, оставляя гранулы любви, которые потом закидывал в воду и хлебал словно лекарство. Я наслаждался кратким мигом обольщения, соблазнения, понимая, что до следующего такого совращения мне жить и жить.

И в этот момент я – и, соответственно, Фалафель – упускаю из вида, что Лисица спёрла все мои чирики. Я не замечаю, что стою на ногах, и что Мария приобнимает меня. Дело идёт к свадьбе.

Медведь произносит какую-то еврейскую мудрость. В какой момент он отнял у Рассказчика миссию повествовать сюжет, я упускаю. Я плохо помню, что говорит Медведь, но, главное, что всё закончилось.

И вот, «Колобок по-израильски» закончился. Слава богу, этот позор подошёл к концу. Кто-нибудь, скажите мне, что мой спектакль будет лучше этого!

***

Когда я сижу на своём месте в зрительном зале, я понимаю простую вещь: нас хорошо приняли лишь потому, что мы были первыми. Смотря следующие сценки, в которых есть и различные годные шутки (у нас шуток вообще не было, весь юмор был в известном меме про Джойказино и в моём слабоумии), и интересная игра слов. Мне стыдно, стыдно! И я ещё дерзнул заявить, что смогу написать сценарий для спектакля! Позор на мою седую голову!

А ещё были различные танцевальные номера. Так, в «Спящей красавице по-испански» был полноценный стриптиз с тверком. Да, на их фоне мы выглядим как детский садик. А в «Золотой рыбке по-японски», где главную роль (как и в моём спектакле) играет Виктор, был танец самых настоящих айдору, среди которых была Лена. В той же «Золотой рыбке» я увидел свою оранжевую куртку – она служила одеждой для Наруто.

В конце всего было настоящее попурри из разных сказок от руководителей поездки, среди которых был и Алексей. Тут явно над сценарием работали гораздо дольше, чем мы все, ну и плевать. Тут ещё и грим с костюмами был человеческим, ну и пусть. Покуда весело и задорно, так ли это вообще важно? Я считаю, что вообще никакой роли это не должно играть.

Я наслаждался этим вечером. Рядом со мной сидела Мария, но в голове была Елена. В голове было ощущение счастья приятно проводить время здесь и сейчас. И когда всё закончилось, и все стали сдвигать кресла для дискотеки, я расстроился. Лёша призывал меня остаться на дискотеку, но я решил уйти отсюда. Дискотеки – это максимально не моё. Дискотеки – это не то, как бы я хотел развлекаться. Я не умею танцевать, мне тяжело поддерживать ритм и такт. Меня начинает выворачивать наружу от ощущения собственной ненужности.

Я покидаю сцену и удаляюсь наружу, на свежий воздух. Куртка висит на моих плечах как плащ. Я отдаляюсь от центрального корпуса и, любуясь ночным небом, усеянном звёздами, бреду в сторону детских площадок. Я ни на что не надеюсь и не рассчитываю. Я просто хочу побыть на природе. Я просто хочу побыть наедине с самим собой, освободить голову от мыслей.

Но у меня это не получается. Когда я оказываюсь на площадке, то слышу позади себя шаги. Оборачиваюсь – и к своему восторгу вижу Лену. Я ей машу рукой. Она подходит ко мне.

– Ты был великолепен, когда выпрыгнул из коробки! – говорит мне Лена. – Эмма так и вовсе записала это на телефон. Потом скинет тебе, если хочешь.

– Спасибо, – говорю я. – А ты в образе айдору была дивно очаровательной.

При свете звёзд мне сложно увидеть, смутилась ли она.

– И не лень тебе было преодолеть весь этот путь, чтобы поговорить со мной, – говорю я.

– Не лень, – сказала она. – Посидим здесь? – она кивает на лавочку и садится на неё.

Я легко соглашаюсь. Моя душа испытывает радостное томление, будто застыла в предвкушении чего-то. На что ты рассчитываешь, душа моя? На нежную романтику? Потому что если так, то ты…

Когда я сажусь слева от Лены, то она берёт за край моей куртки, накрывается ей и прижимается ко мне. Я ощущаю боком её свитер, такой нежный, такой притягательный, который я всегда хотел мять и тискать в руках.

– Лена?.. – я смотрю на неё. Она поворачивает ко мне голову и говорит:

– Холодно. Вот я и хочу, чтобы ты согрел меня. Неужели я так много прошу?..

Неужели я так много прошу?.. Это же фраза, которую я себе говорю раз за разом на протяжении уж многих лет.

– Нет, вовсе нет, – и я не придумываю ничего лучше, кроме как завести правую руку за спину к Лене и обнять её за талию. Она не возражает, она лишь довольно хмыкает и ещё сильнее прижимается ко мне.

Мы сидим так какое-то время. Мой разум отчаянно разрабатывает варианты развития событий, отметая самые приятные, но где-то в глубине души понимая, что всё к этому и идёт. Судьба, услышав моё нытьё, готова преподнести мне ещё подарок… Или нет?

– Я думала над твоими словами, – слышу я шёпот Лены. – О том, что ты бы изменил. Что ты бы стал моим другом, что ты бы хотел быть со мной. И чем дольше я думаю, тем больше понимаю – я желаю того же. Ты ведь уже понял, что я, как и ты, так же очень хочу что-то изменить, что-то поменять.

– Но почему? – меня этот вопрос никогда не покидал мою голову. – Разве в твоей жизни всё не замечательно? Ты великолепно учишься. Я помню, как ты получила по физике автомат – одна из немногих! – пока я пытался не свести счёты с жизнью.

– Но я искала другого, – говорит она. – Я искала любви. Я желала любить и быть любимой. И…

– Ты нашла?

Вопрос вырывается из моих уст быстрее, чем я соображаю. Но в ответ Лена говорит:

– Я бы хотела вернуться в прошлое и стать твоей подругой. Принимать твои ухаживания и…

Она замолкает. Она ищет в себе силы что-то сказать? Или ждёт от меня вопросов? Хорошо, мне не жалко.

– А сейчас что-то мешает? Мы ведь уже дружим. Я надеюсь, что это – дружба. И что мне мешает ухаживать за тобой? Что тебе мешает принимать эти ухаживания, как ты выражаешься? Время-то ещё есть.

– У тебя – да. Но у меня – только этот семестр. А потом – четвёртый курс. Я утону с головой в подготовке к выпуску. Ты же это прекрасно понимаешь, что мне осталось всего ничего. Это у тебя сейчас впереди год, а у меня нет такой роскоши. Поэтому я и говорю, что хотела бы вернуться. Я не жалею ни о чём. Я рада, что провела это время в этом университете. Я рада, что познакомилась с множеством разных людей. Я рада, что стояла у истоков появления литературного клуба. И я рада, что встретилась со всеми вами. И я счастлива встретиться с тобой.

Она выбирается из моих объятий и встаёт напротив меня. Я чувствую в себе безумное разочарование. Она покидает меня, а я не могу даже окликнуть её и протянуть к ней руки, чтобы остановить её, чтобы продлить этот миг хоть на чуть-чуть. Но…

Она не даёт мне опомниться, как садится мне на колени лицом ко мне. Приятная тяжесть давит на меня, и я не знаю, куда деть руки. Лена-то свои руки положила мне на плечи, а я в итоге придумал ничего лучше, чем положить на её талию. Я берусь за талию, ощущаю этот мягкий свитер. Лицо Лены так близко от моего. Я бы мог различить в блеске её глаз своё отражение, но слишком далеко.

Она издаёт тихий смешок. Интонация этого смешка была очень странной – наверное, это и есть соблазнительный смех девушки, которая поймала в ловушку своих любовных чар невинного мальчика. Мой разум начинает сбоить – кровь отошла вниз, в пещеристые тела.

– Навевает воспоминания, да?.. – шепчет Лена. – Я ведь уже сидела так на твоих коленках.

– Н-не совсем так… – мой разум не совсем успевает на такое реагировать – у него нет заготовленных шаблонов, а от опыта посвята ничего не осталось. – Ты тогда сидела боком, а не передом.

– И тогда всё было иначе, – её голос всё так же тих и так же соблазнителен. – Тогда мы были все напуганы, я цеплялась за возможность хоть как-то обезопасить себя. Найти опору. Защитника.

Она наклоняется ко мне. Её лицо в считанных сантиметрах от меня. Я не могу не смотреть в её глаза. Я пытаюсь прочесть по её глазам, что она чувствует. Кажется, в тишине ночного лагеря я слышу её дыхание.

– Спасибо тебе за то, что ты был рядом со мной в литературном клубе, – шепчет она. – Я хочу и дальше быть с тобой в нём.

Она целует меня. Я будто в замедленном режиме постигаю собственные же чувства: сигналы от губ доходят с запозданием, они пробуждают во мне полузабытые воспоминания об Алине, о её поцелуях. Лена же целуется иначе. По-другому. Не так страстно, не так умело, но всё ещё очень приятно. Она нежно водит языком по моим губам, будто просясь внутрь. Я пытаюсь ответить тем же. Мои руки обнимают Лену и прижимают к себе. Ощущаю телом её грудь, её крупную сочную грудь, и это возбуждает меня во всех смыслах.

Я чувствую, как она разлепляет поцелуй, и я открываю глаза. Когда я успел закрыть их? Мы смотрим друг другу в глаза. Мы тяжело дышим. Лена нежно гладит мои волосы, треплет их. Я же глажу её спину. Свитер мягкий настолько, что даже не верится.

– Я не хочу, чтобы этот миг заканчивался, – только и могу сказать я.

Я могу лишь умолять её о продлении этого момента. Я могу лишь просить её остаться здесь и сейчас со мной. Я могу лишь надеяться на её благосклонность. У меня ничего не остаётся, кроме как нынешнего самого себя, жаждущего любви.

– И я, – отвечает Лена, и мы погружаемся во второй поцелуй.

Она действует смелее, напористее. Я понимаю – у неё-то, наверняка, большой опыт. То, что у неё до сих пор не было парня, для меня какая-то аномалия. У неё наверняка всё это время был парень, я в этом не сомневался, но эти поцелуи…

Я растворяюсь в них, забываюсь в них. В мире остаюсь только я и она. Она гладит мои волосы, она их треплет, расчёсывает. Я же делаю то же самое, пока мы целуемся, пока наши языки переплетаются. Когда поцелуй разлепляется, она мне говорит:

– Ты отлично целуешься.

Не льсти мне, пожалуйста. Откуда я должен был научиться целоваться? У меня был только один такой опыт, с Алиной, но и там всё закончилось безрадостно.

– А… спасибо, – запинаюсь я. – Ты тоже.

Хочу ещё. Пожалуйста, я хочу ещё.

Я замечаю главное отличие между моим первым опытом с Алиной и текущим – я могу ощущать возбуждение. Я чувствую, как мой член налился кровью, как он изнывает от нетерпения. Скажи, Лена, ты сейчас в таком же возбуждении, как и я? Пожалуйста, скажи, что да – я хочу знать, что могу приносить женщинам удовлетворение и удовольствие.

– Почему мы не познакомились так раньше? – спрашивает Лена, и наши губы снова встречаются.

Я уже научился с ней целоваться. Я уверен, что дальше поцелуев мы сегодня не зайдём, но… я решил поставить всё, сыграть ва-банк. И моя рука нежно проводит по свитеру и ложится на грудь Лены.

Ненадолго Лена разлепляет поцелуй и шепчет:

– П-понежнее, прошу…

И мы снова погружаемся в поцелуй.

Она дала добро. И уже вторая рука легла на её вторую грудь. Я… Я впервые трогаю женскую грудь. Пускай через одежду, но эта мягкость, эта фактура свитера, это ощущение чего-то крупного… Они буквально сводят с ума. Я начинаю понимать, почему их тискают, потому что мозг не может ничего придумать, кроме как мять их и терзать. Но я сдерживаю свой животный позыв, поэтому я глажу грудь очень нежно. Мой разум тщится запечатлеть каждое мгновение контакта, каждый аспект соприкосновения. Я хочу навсегда запомнить этот миг.

Я боюсь, что у меня больше такого никогда не будет. Поэтому я хочу воспользоваться моментом на полную.

Всё, что было в Ступино, останется в Ступино.

Когда наш четвёртый поцелуй заканчивается, Лена мне говорит:

– Ты на удивление нежен. Твои руки… Я… Ожидала большего.

– Прости, – я отвёл взгляд. – Я думал, тебе будет попросту неприятно. Ну, я читал, что девушкам не нравится, когда грудь тискают слишком активно.

– Возможно. Но… – она вздыхает. – Можешь быть активнее. Я разрешаю. Но… Слишком не увлекайся. Я ведь смущаюсь. Да и ты – тоже. Сегодня мы… мы будем друг с другом. В конце концов, что было в Ступино, в Ступино и останется, ведь так?..

Ведь так…

Мы погружаемся в пятый поцелуй. Я глажу её грудь, я мну её, жадно, как котёнок мнёт маму-кошку в надежде на молочко. Я опускаю руки на её живот и глажу его. Она начинает водить пальцами по моей груди, теребить мои пуговицы. Увы, в отличие от Лены, я не могу похвастаться какой-то фигурой. Она у меня самая обычная, может, чуть полнее, чем у остальных парней. Я не мускулистый качок. Я – это я. А вот Лена… Я ощущаю её тело, и я в восторге. Я, не знавший с детства ни женщин, ни ласки, наслаждаюсь. Я в восторге. Я даже не хочу задумываться о том, что, может, я от восторга накончал себе в штаны, я допускаю такое, но мне наплевать на это. Сейчас я наслаждаюсь Леной, и Лена наслаждается мной, я уж хочу в это верить.

Когда мы разлепляем поцелуй, я не убираю руки с её тела, а кладу на её пышные бёдра. Тонкие джинсы, и я могу ощутить мягкость её тела. Я превратился на этот вечер в гедониста, в адепта удовольствия. И слава богу. Я всегда жил ради этого мига. Лена кладёт свои руки на мои и нежно гладит их.

Лена шепчет моё имя. Очень нежно. Очень ласково. Шепчет на ушко, говорит мне комплименты. Хвалит меня. Нахваливает. Я ощущаю себя котом, которого хозяйка посадила на колени и начала ласкать его. Очень приятное ощущение.

Я шепчу её имя. Я стараюсь вложить в свой голос, который никогда не умел говорить нежно, максимум любви и ласки. Я пытаюсь говорить чарующим шёпотом, но получается ужасно. Увы, недостаточно вложить в голос свои чувства, нужно ещё и верную интонацию выбрать, верный тембр голоса, а я не умею. Все это умеют, а я – нет. Но… Но я пытаюсь. Выбора нет. Я пытаюсь. Отчаянно пытаюсь.

Мы больше не целуемся. Я как-то интуитивно ощущаю, что поцелуев на сегодня было достаточно. Хорошо… Я глажу её бёдра, а мы наслаждаемся теплом друг друга. Мы тонем друг в друге.

Я люблю её. Я люблю её и хочу быть с ней. Я не напуган. Я счастлив. Я в восторге. Я на седьмом небе от счастья. Я… Я дотянулся до счастья. Я ощущаю его. У счастья вкус нежного шоколада и тёплого солнца. Столь мимолётное и столь невесомое, оно здесь, сейчас.

Скажи мне, Лена, открой мне свою душу, что ты сейчас ощущаешь? Ты ведь счастлива? Я – нестерпимо.

– Лена… – говорю я. – Я…

Тут она кладёт палец мне на губы и качает головой.

– Давай побудем вместе в тишине, – говорит она и ложится на меня всем своим телом.

Она уже так ложилась на меня – в декабре. Вот только теперь она лежит на мне не как напуганная девица, а как девушка, которая хочет любить и быть любимой.

Я не помню, сколько мы просидели так, поглаживая друг друга. Пару раз, когда я гладил её голову, лежавшую на моём плече, она издавала звук, похожий на мурчанье. Эти нежности приводят меня в неописуемый восторг. Но в какой-то момент Лена слезает с моих колен и говорит:

– До встречи завтра, – и, счастливо улыбаясь, она удаляется прочь, оставляя меня наедине.

Я выжат досуха. Я истощён морально. Я… Я… Получив желаемое, я могу лишь желать ей спокойной ночи в ответ, а сам я могу лишь сидеть на скамейке и смотреть на ночные звёзды. Были бы сигареты, точно закурил.

Я не помню, сколько так просидел. Но в какой-то момент я продрог настолько, что встаю и иду в жилой корпус. На моём втором этаже в центральном зальчике кто-то сидит и тихо-мирно болтает друг с дружкой, всё веселье проходит в центральном здании, там тусовка, но я иду в свою комнату, где нахожу Виктора и Пигмея. Они уже спят. Я тихо пробираюсь в комнату и ложусь в кровать. С неудовольствием отмечаю, что я всё ещё возбуждён… Нет, я должен остудиться. Я закрываю глаза, пытаюсь заснуть. И поражаюсь тому, как сильно на меня накинулась усталость за сегодняшний невыразимо длинный день, начавшийся в этой комнате с моих мыслей о том, что нужно вообще отсюда уехать, а закончившийся на скамеечке поцелуями с Леной.

Лена…

Я нежно вожу рукой по кровати, а мозг с радостью предоставляет мне воспоминания о её теле. Я будто бы пытаюсь повторить ощущения от поглаживания нежного женского тела.

Леночка…

3.3. Всё, что было в Ступино, останется в Ступино. День третий

Мне снился прекрасный сон, в котором я целовался с Леной. Мы сидели на лавочке в стороне от корпуса, потом она залезла мне на колени, и мы начали страстно целоваться. Мой разум даже смог воскресить ощущения от поцелуя с Алиной. Должно быть, этим сном мой разум решил компенсировать мои неудачи фантазией на тему того, как бы могли развиться события вчерашнего вечера. Как и до того в аналогичных снах, я ощущал происходящее как абсолютную реальность, и когда я проснулся и осознал, что вернулся в холодную и безрадостную для меня повседневную жизнь, где я вчера просто вернулся в свою комнату сразу после постановки…

Так, а как же я добрался до комнаты? Я начал напрягать память, но ничего толком не мог вспомнить. Кажется, я перед сном немного погулял по территории… Как я оказался в комнате я, хоть убей, не помню. Неужели я был настолько уставшим?

Я нашёл рядом свой мобильный и посмотрел время. Без пятнадцати восемь – до побудки ещё пятнадцать минут. Я облегчённо вздохнул. Я боялся, что проснусь где-то в пять-шесть утра, из-за чего буду вынужден бессмысленно пялиться в потолок. Значит, пойду умываться.

Я выскользнул в окутанный тишиной коридор. Судя по всему, кроме меня, ещё никто не проснулся. Но проходя мимо проёма в центральный зал второго этажа, увидел, что я ошибался. В кресле сидела и дремала Лена. Я невольно улыбнулся, вспомнив свой сегодняшний сон.

Но при виде Лены я начал сомневаться.

Я подошёл к ней и осторожно позвал её. При звуке своего имени, её веки дрогнули, и она, открыв глаза, взглянула на меня. Секундное замешательство – и она моментально стала красной как рак от смущения и отвернула голову.

Нет, это же не может быть правдой, да? Это же был сон, да?..

– Н-насчёт вчерашнего, – заговорила тихо Лена. – Ну…

Всё-таки это была правда. Всё-таки мой сон был реальным. Просто я настолько не привык к такому, настолько не верю в то, что такое вообще может произойти, что мой разум, столкнувшись с непостижимым, с радостью записал всё в мои же фантазии. С Алиной такой трюк не прокатил, потому что там был слишком долгий разрыв между поцелуями и сном, а сейчас всё получилось настолько идеально, что, не встреть я Лену, до сих пор был бы уверен в нереальности тех поцелуев.

– Можешь не продолжать, – сказал я.

Я даже догадываюсь, что она скажет. Можешь не сотрясать понапрасну воздух, я знаю, что ты можешь сказать. Что-то вроде: «То, что было вчера, это ошибка, я была под влиянием атмосферы, и вообще это ты всё виноват, так что я сейчас напишу заявление в полицию и обвиню тебя в изнасиловании, жалкий червяк!». Ну, возможно, про заявление я перегнул, но суть я прекрасно понимаю, плавали – знаем.

Когда меня совратила Алина, я был в ужасе, шоке. Должно быть, потому что то была незнакомая мне девушка. Сейчас же я до ужаса спокоен, хотя я целовался с девочкой, в которую влюбился по уши. Может, именно поэтому? Потому что сбылась моя мечта? Да, разумеется же. Потому что где-то в глубине души я готовил себя к такому повороту.

Лена смотрит на меня. Она явно хочет мне что-то сказать, но я не хочу это слышать. Я знаю, что меня ждёт разрыв. Что она мне скажет что-то, что надорвёт меня. Можешь не продолжать. Настал миг неизбежного предательства с твоей стороны, о чём я тебе вчера и говорил. Вспомнишь ли ты тот разговор у ограды? Вспомнишь ли ты, как обещала меня не предавать? Можешь смело предавать, я к этому абсолютно готов.

– Я рада, что ты понял сам, – сказала она. – Ну… Т-тогда… – она делает тяжёлый вздох. – В следующую субботу, ну, когда у нас будет репетиция… Ты же после будешь свободен? Тогда… – она всё-таки отводит взгляд. – Ты бы мог заехать ко мне домой? Родители тогда буду на даче…

Я не верю своим ушам. И как я это должен интерпретировать? Я ведь спрашивал у Лёши, как вообще обычные люди занимаются любовью, а он и говорил, что оно как-то само собой, что никаких особых приготовлений для этого не надо и вообще, что тут пошёл за шаблон «моих родителей не будет дома»? Мы что, в дерьмовой романтической комедии, что ли?

– Ладно, – киваю я. – Хорошо. А до тех пор, мы…

– Будем как раньше, – говорит она. – Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Да и тебе, я погляжу, тоже, – она с улыбкой на устах поднимается и нежно треплет меня по волосам. – Ладно, иди умываться. Ты же умываться шёл, да?..

Я вспоминаю, что держу в руках небольшую сумочку с умывальными принадлежностями. Я киваю и ретируюсь с поля боя.

Когда начинаю умываться, то стараюсь успокоить себя и свои нервы, ополаскивая лицо холодной водой. Получается кое-как. Мои нервы, до и в начале разговора бывшие спокойными, теперь натянулись как канаты и готовы лопнуть от напряжения. Это приглашение… Его нельзя интерпретировать как-то иначе. Даже я, человек, с совершенно свихнувшимися ориентирами, не могу не понять, что меня только что пригласили для того, чтобы заняться любовью. Иначе это нельзя никак расшифровать. Какие ещё могут быть варианты? Девушка говорит, что родителей не будет дома, зовёт к себе на ночь, при этом у нас была любовная интрижка? Какие ещё могут быть варианты?!

Я уже хочу пойти к Лёше, разбудить его и спросить у него совета, но останавливаю себя. Надо дожить этот третий день как можно спокойнее, не подавать никаких признаков активности и не заявлять о себе ни в коем разе. Я должен обратить себя в холодную ледяную статую, чтобы никто не догадался о том кавардаке, что воцарился в моей душе. Никто не должен узнать о нашей интрижке. Никто и никогда.

Когда я закончил умываться, в коридоре уже загремела музыка – Тошик поднимает погибшую рать. Я возвращаюсь обратно, здороваюсь с Тошиком и возвращаюсь в свою комнату, где Виктор уже разлепил глаза, Пигмей ворочается и пытается найти в себе силы встать, а Лёша лишь бормочет «ещё пять минуток, мне ко второй…». Прости, Лёша, но я как раз встаю в восемь ко второй, так что твоя отмазка не сработает.

Но уже через пять минут все они встали. Заметив меня, Виктор мне говорит:

– Ты вчера был сам не свой. Пришёл в комнату, даже не поздоровался с нами и сразу бухнулся спать. Что-то случилось?

– А, нет, всё в порядке, – отвечаю я на автопилоте. Я что, был в таком состоянии, что даже не запомнил, как вернулся обратно?

– Может, у нашего дорого Секретаря вчера была свиданка? – заулыбался Лёша. – Я помню, как его совратила Лисичка. Колись, – он подсаживается ко мне на кровать, – кто это? Она красивая, но разве у тебя не одна лишь… – тут он затыкает рот и смотрит на остальных.

– Да тут все знают, что он влюбился в Перестукину, – говорит Пигмей. – Это уже давно как секрет Полишинеля.

– Вот дерьмо, – невольно говорю я, и Лёша, похлопав меня по плечу, отвечает мне:

– Ой, да ладно, это же всем было понятно. Ну, рассказывай, что вчера было, хм?

– Ничего вчера не было, – отвечаю я. – И что вы вообще прицепились ко мне, словно девушки? Мы же парни, мы же не сплетничаем.

– Это ты так думаешь, – смеётся Лёша. – Ладно, не хочешь, не говори. Но ведь тайное всё равно становится рано или поздно явным?

– Рано или поздно, так или иначе? – вспоминаю я свою любимую фразу. – Спокойно, Алексей, никакого секрета здесь нет.

Думаю, он прав. Тайное всё равно становится рано или поздно явным. Но говорить при всех у меня нет никакого желания, поэтому, одевшись к завтраку, я выбираюсь в коридор, где, с некоторыми для себя облегчением, вижу, что в центральном зале второго этажа собралось достаточно народу и что там нет Лены. Скоро выходят мои соседи по комнате, и мы направляемся в центральное здание.

Утро встретило меня солнцем и прохладой. Ночной туман ещё не до конца рассеялся, так что всё вокруг было в лёгкой дымке. Я ступал по мощёной плиткой дорожке и вбирал в себя свежий воздух. Тут я почувствовал лёгкий толчок в спину. Обернувшись, увидел там Эмму.

– Ребята! – со счастливой улыбкой на лице, она взяла меня и стоявшего слева от меня Виктора под руки. – Жизнь хороша!

– Да, даже я это должен признать, – говорит Виктор.

– Что значит «даже я»? – Эмма толкает его в бок. – Не изображай недотрогу, Вик, ты вчера был великолепен! А уж про тебя, Фалафель, вообще молчу! Самый лучший Колобок! Десять из десяти!

Я несколько опешил от её чрезвычайно приподнятого настроения, но возражать не стал. Лишь поискал глазами Лену. Но она сама нас нашла. Она обхватила меня с другой стороны и взяла под руку Алексея.

– Всё-таки здорово, что мы выбрались клубом, – обращается к Эмме Лена. Эмма соглашается с ней.

Я от близости к Лене начинаю переходить в возбуждённое состояние. Воспоминания вчерашней ночи пробуждаются во мне и говорят мне, что вот и всё, бой с реальностью окончен, твоя принцесса оказалась в правильном замке, и сейчас вы смотрите друг другу в глаза, и в её глазах цвета нежного молочного шоколада ты видишь одну лишь любовь.

– Вижу, сегодня у всех замечательное настроение, – слышу я Лёшу, а потом говорит, что даже Пигмей нашёл себе тут приятелей, с которыми сейчас и идёт (я снова забываю имя Пигмея).

– Я рад за него, – сказал я. – Правда. Ужасно рад.

И только сейчас понимаю, в какой странной ситуации оказался. Иду в центре шеренги из пяти человек, держа под руки двух девушек, а те так же держат под руки двух других парней, моих ближайших друзей клуба. И понимаю, что здесь собрались те, в ком я вижу центр, ядро всего литературного клуба, тех людей, кого я ценю больше всего. И мы идём вперёд, возможно, что даже навстречу какому-то будущему.

Я вспоминаю тех, кого нет сейчас с нами, тех, кого я самолично вычеркнул только что росчерком своего рассудка из ядра клуба. Я вспоминаю Пигмея, который нашёл себе своё место. Я вспоминаю Веронику Шанскую, которая всегда готова поддержать и поддеть меня своими жестокими, но верными словами. Я вспоминаю Белкову Яну, чьи умные речи всегда так верно характеризуют нужные книги.

И в этот момент, я вижу себя со стороны: самодовольный самец в окружении двух самок и двух верных прихлебателей. Я проклинаю этого мерзкого ублюдка, который гордится самим собой. Я проклинаю самого себя за ту ситуацию, в которой оказался. Я… Я ведь боролся не за это? Или я к этому и шёл всю жизнь? Чтобы теперь отрываться? Чтобы сейчас наслаждаться тем, что я провозгласил «юностью»?

Тут я застываю на месте. Я вижу прямо перед собой Снежану. Я трясу головой, но Снежана не исчезает из моих глаз. Это же мираж. Её тут нет. Её тут попросту не может быть, но я вижу её, и она реальнее Эммы и Лены по обе руки от меня. В глазах Снежаны – немой укор. Она смотрит на меня как мама на сына, который принёс из школы двойку. В её глазах разочарование во мне.

Конечно. Разумеется. Я ведь здесь ради одной цели.

– Забыть тебя…

Тут Эмма и Лена легонько дёргаю меня за руки. Одно мгновение, и Снежана исчезает, а я возвращаюсь в реальность, где оказалось, что я застыл на месте и, тем самым загородил всем проход.

– П-простите, я задумался, – бормочу я, и мы продолжаем идти.

Я поворачиваю голову и снова вижу Снежану. Она снова смотрит на меня с немым укором в глазах. Она явно разочарована мной.

Но мне уже плевать. Я перешёл Рубикон. Я нашёл здесь Лену. Я обрёл любовь. Я обрёл девушку. Как ты, Снежана, обрела для себя Дмитрия, так и я нашёл себе Лену. Это, я считаю, справедливо. Ты можешь не соглашаться со мной, но…

Но…

***

После завтрака, за которым я кое-как набил живот (сила любви была так сильна, что позволяла обходиться без еды – полагаю, сраные бабочки в животе так много места занимают, что на еду места не остаётся), нас снова согнали в актовом зале. Сидя в задних рядах, я всё же увидел, что на лице у Тошика, стоявшего на трибуне, было довольно мрачное выражение лица. Народ шумел, перешучивался, но постепенно, гнетущая аура Тошика охватывала каждого из нас. И вот, Анатолий Торбин, которого многие зовут всё-таки Тошиком, который из своего прозвища сделал полноценный сценический псевдоним, говорит:

– Я вижу, вы веселитесь. Вы перешучиваетесь между собой, вы наслаждаетесь сегодняшним моментом. Я вас понимаю. Мы вчера знатно навеселились. Мы смело вчера шутили с этой сцены на абсолютно любые темы, мы вчера были королями событий. Но!..

На этих словах немногочисленные перешёптывания завершились окончательно. Кто-то пытался завязать шутливый разговор с Торбиным, но это не получалось. Он был максимально серьёзен.

– На этот выезд зарегистрировалось без малого семьдесят человек. В расчёте на это, я от лица арт-клуба заказал два автобуса. Однако сейчас здесь едва наберётся на один автобус. Некоторые мне писали за неделю и даже в ночь с четверга на пятницу, что не смогут поехать. И я спрашивал их, себя и вас: что мешало сразу не ехать? Взвесить все «за» и «против», понять, что вы в тот день не сможете поехать и всё-таки не ехать? Или же как-то решить все свои проблемы, может быть, договориться в университете с преподавателями. Вы спрашиваете меня: а зачем же я вам это говорю? Я призываю вас к тому, чтобы вы научились принимать ответственность за свои поступки. Такие мероприятия – это согласование труда и действий огромного числа людей, и всё это может идти насмарку лишь оттого, что многие крайне безответственно подходят к нему. Вы приезжаете, когда угодно, и уезжаете, когда пожелаете. У нас здесь, конечно, веселья полные штаны, но здесь же у нас – серьёзное мероприятие, за которое я отвечаю головой. Да, кто-то может решить, что я просто ворчу на вас за то, что мне достанется по шапке за то, что я заказал, получается, лишний автобус. Не спорю. Но я просто уже не могу молчать.

Торбин делает тяжёлый вздох.

Я сижу, скрестив пальцы и понуро опустив голову. И хотя я вроде бы не был замечен ни в каком из этих косяков, поехал вместе со всеми в автобусе и уеду вместе со всеми, но всё-таки я чувствую на себе тяжесть этих проколов. Это всё усугублено тем, что я вчера, где-то до обеда, говорил с Лёшей на тему того, а не уехать ли мне отсюда. Он сказал, что это – исключительно моё решение, он не вправе меня переубеждать или же наоборот, подталкивать к нему. Он лишь спросил: «Неужели тебе тут так плохо и тошно?» Я промолчал. А потом нашёл ответ, но уже без Лёши: «Нет, всё не так плохо. Да и… надо лишь протерпеть ещё денёк».

И я был вознаграждён страстной ночью (прозвучало слишком радужно) с Леной. Моё терпение, мои сомнения были искуплены и возмещены стократ.

– Вы забудете этот разговор, – слышу голос Торбина. – Он сотрётся из вашей памяти, как и всё плохое, что случается с людьми. Останутся только приятные воспоминания о вчерашнем вечере. Останутся в памяти весёлые шутки, а ворчание безобидного Тошика сотрутся как рябь на морской глади в штиль после лёгкого бриза.

Он ошибается. Я запоминаю его слова, будто они были сказаны вчера. Они врезаются мне в память, потому что тогда, ненадолго, проявилось настоящее лицо Анатолия Торбина – уставшего от ответственности человека, который вынужден перед сильными мира всего заискивать, чтобы продолжать своё любимое дело. Я забыл даже разные постановки, кроме своей собственной, но его слова я помню.

Потому что мне за свои поступки постоянно приходится отвечать. Чаще всего – разрушенными отношениями с теми, кто мне дорог. Иногда – кровью. Я всегда расплачиваюсь за них. Возможно, правда, мне забывают присылать счёт, я забываю его платить, но пенни мне продолжают начислять, и рано или поздно накопленным итогом мне выставляют штраф.

Я поворачиваю голову налево и вижу там Лену. Она сидит слева от меня. Я осторожно подношу левую руку к её правой руке, которая покоится на бедре. Зачем я это делаю? Не знаю. Просто ищу тепла, потому что я, словно маленький ребёнок, расстроен тем, что кто-то говорит плохие вещи.

Я беру её за руку. Она, подумав, соглашается со мной, и наши пальцы переплетаются. В неестественной темноте зала нас никто не увидит. Я не знаю, как расценивать этот жест, но мне приятно.

На сцене появляется Снежана. Я больше не слышу Тошика, я пожираю глазами Снежану. Мои галлюцинации прогрессируют с каждым часом, и мне это не нравится. Мне начнёт казаться, что скоро Снежана начнёт говорить за Тошика. Уйди, Снежка, тебе больше нет места в моём сердце и в моей душе. Я отдал сердце и душу Елене. Умоляю тебя, уйди.

И Снежана уходит. Она покидает сцену вслед за Тошиком. Как он закончил свою речь? Сказал нам и дальше развлекаться? Ох, попробуй тут после такой душевной встряски. Сказал нам быть ответственнее? Слова забудутся спустя мгновения. Я не знаю. Я лишь вижу, что Снежана исчезает.

И чувствую, что Лена отпускает мою руку и говорит мне:

– У нас сейчас свободное время до обеда. Можем погулять. Нам ведь… есть что сказать друг другу, ведь так?

Тут я не могу с ней поспорить.

Вышли на улицу и направились на детскую площадку. Но, я уж не знаю, к счастью или нет, но мы там обнаруживаем Эмму и Марию. Мария сидит на качелях и лениво покачивается, а Эмма стоит, прислонившись к опорам качелей, и две девушки явно болтают между собой.

Так, секундочку, Мария – мой же мой кохай, откуда такая вежливость? Машка она, и всего делов. Ей придётся прожить со мной хотя бы двадцать тысяч повторов поездки в Ступино, чтобы дослужиться до Марии.

Я не замечаю, как облегчённо вздыхаю – напряжённый разговор с Леной, который наверняка отнимет у меня много нервов, откладывается.

– Развлекаешься, Фалафель? – спрашивает меня Машка. Я смотрю на неё. Не слишком ли она фамильярна со своим семпаем? Где уважение к старшим?

– Есть такое, – говорю я и смотрю на Эмму. – И всё-таки, ты чего такая весёлая сегодня?

– А что, нельзя? – с вызовом в голосе отвечает Эмма. – Я вчера оторвалась на дискотеке! Жаль, тебя там не было!

– Ага, Медсестра отжигала там по полной программе, – кивнула Маша.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, что Эмма играла роль медсестры в «Спящей красавице по-итальянски».

– Вы там и познакомились, что ли, на дискотеке? – спросил я.

Тут до меня кое-что дошло.

– А, точно, ты же на курс моложе нас с Эммой, – сказал я. – Получается, что мы с Эммой – твои верные сэмпаи. Можешь обращаться к нам с любым вопросом.

– Ага, Эми уже разрешила, – сказала Маша. – Всё-таки так классно! Я даже не могла себе представить, что встречу кого-то со своей кафедры старше меня на этом выезде. Точно! – она спрыгивает с качелей. – Я же ещё знала Алину по профкому! И слышала о Диме от Вити.

– Это который Миронов? – напрягаюсь я. И что ещё за «Витя»? Протопопов, что ли? Господи, пожалуйста, а можно ли прожить этот выезд без упоминания этого персонажа?

– Ага, – сказала Маша. – А ты его знаешь?

– К несчастью, – я отвожу взгляд. – Что, есть какая-то девчонка, которой он нравится? Ну, пусть попробует. Только если это разобьёт ей сердце, то я предупреждал.

– Что, Дима такой страшный соблазнитель, как его описывают? – ужасается Маша.

Господи ты боже мой, да что за слухи ходят вокруг моего потока?

– Наверное, – в итоге отвечаю я. – По вполне очевидным причинам, он меня не совращал, но…

«Увёл у меня девушку, в которую я был влюблён». Это окончание фразы застыло на языке, и я лишь в последний момент затыкаю рот и ничего не говорю Маше – нечего ей разной ерундой голову забивать. Вот только Эмма и Лена смотрят на меня и прекрасно понимают, что я хотел сказать. Они-то всё видели. Они знают, но решают сохранить это в секрете.

Маша любопытной лисицей смотрит то на меня, то на Эмму, то даже на Лену, которая в разговоре студентов одной кафедры не участвует, понимает, что за роковым «но» ничего не последует, поэтому решает сменить тему и спрашивает меня:

– Добавишь меня в друзья, кстати?

Я тогда спрашиваю у неё полное имя. Всё-таки по моему имени меня найти сложно. А вот её я уж как-нибудь найду. И вот, я был прав – в друзьях у Тошика оказывается ровно одна Ермоленко Мария. Захожу на страничку и… Ё-маё, куда я попал? Сочные и красивые фотографии сексапильной красотки, в инстаграме и красивые постановочные кадры, и дразнящие эротические кадры, и фото в купальниках. Да, всё явно подвергается обработке и фильтрам, но дух захватывает. Моя кохай не может быть такой сексуальной! Она меня моложе на… Два года, да? Два года, чёрт подери, а уже такая спелая конфетка. Чёрт! Она моментально врывается на третье место моего топа самых сексуальных знакомых. На всякий случай проверяю её день рождения. Фух, восемнадцать уже есть! Так. А откуда тогда такие эротические фото?.. Ладно, я не хочу забивать себе голову различными вопросами, так только хуже станет!

Словом, я её добавил в друзья.

– О, у тебя тоже Инстаграм! – говорит Маша, активно тыкая в экран.

Мне сразу приходит уведомление, что на меня подписались. #followforfollow, das ist Influenza-Style, и мне ничего не остаётся, кроме как подписаться на неё тоже, хоть мне и очень стыдно это делать.

– Да, негусто у тебя с Инстаграмом, – выносит вердикт Маша. – О! – она замечает Лену, но упорно не может вспомнить ни её сценический псевдоним, ни её настоящее имя. – Ты же подружка Фалафеля?

– Думаю, да, – отвечает Лена. – Что, тоже в друзья набиваешься?

– Типа того, – без стеснения говорит Маша.

Через полминуты девушки нашли друг друга и добавились в друзья. Маша полезла в Инстаграм Лены.

– О, как много селфи, – с видом эксперта говорит Маша. – О! Фалафель, Буратино и Старик!

Стало быть, я, Лёша и Вадим. Да, точно, у неё же там есть фото с нашего похода в каток. Как же давно это было…

– В инстаграме Леночки фото с тобой больше, чем в твоём собственном, – замечает Маша.

– Меня этот факт тоже восхищает, – улыбнулся я.

Маша улыбается и что-то для себя решает, после чего засовывает телефон в карман.

– Ну, тогда до встречи! – она нам машет рукой и удаляется в сторону жилого корпуса.

Я, Эмма и Лена остаются одни. Я тут замечаю какую-то странную конструкцию, выглядящую как лабиринт, составленный из балок, протянутых на уровне колена. Так что я начинаю бродить по нему. Скоро ко мне присоединяется Эмма, а Лена садится на качели.

– Ну а ты-то как? – спросила меня Эмма, пока мы шагали по этому странному лабиринту, предназначение которого я до сих пор не могу постичь. – Утром ты был какой-то особенно убитый.

– Не выспался просто, – сказал я первое, что пришло на ум.

– Да ладно? – опешила Эмма. – Ты же вроде сразу ушёл спать. Скучный ты, нет бы повеселиться.

– Я бы не смог повеселиться в любом случае. Дискотеки – это совершенно не моё. Я бы лучше вписался в какую-нибудь дикую пьянку, чем в дискотеку.

– Скучный ты. Разве твоя душа не желает чего-то… Не знаю.

– Моя душа ничего не желает, – говорю я. – Души вообще нет – это же всего лишь совокупность всех наших мыслительных процессов. Как и судьбы.

– Не соглашусь, – отвечает мне Эмма. – Ты до ужаса прагматичен. Всё-таки есть в нас некое такое… сакральное, должно быть, начало, которое и есть душа.

– Нет в нас ничего. Мы все – просто мешки мяса и мышц, набитые костями и внутренними органами, по которым циркулирует кровь. Душа – это просто наша невозможность полностью постичь все наши мозговые деятельность. Нет, я сейчас не про то, что мозг работает только якобы на десять процентов, ерунда это.

– Всё ещё не могу согласиться, – упрямо повторяет Эмма.

Я смотрю на Лену, ища в ней либо союзника, либо ещё одного оппонента. Заметив мой взгляд, она прекращает качаться и присоединяется к нашей прогулке по лабиринту.

– Судьба определённо есть, и это не неопределённость, а именно что стечения различных обстоятельств, – в итоге говорит Лена. – А душа… Без души было бы тоскливо жить.

– Я не отрицаю наличие души… – я не успел договорить – меня прерывает Эмма:

– Ты же сам сказал, что души нет.

– Я имел в виду, что нет души в том значении, в котором это все понимают: некая абстракция, которая после смерти куда-то отправляется, а тело легчает на двадцать один грамм.

– Неужели ты не страшишься смерти? – вопрос от Лены.

– Страшусь. Но я пока стараюсь этим себе голову не забивать. До смерти ещё очень далеко. Поэтому я пока буду считать, что после смерти нас ничего не ждёт.

Наша жизнь – краткий миг в истории мироздания. Эту мысль до меня размусоливали сотни разных людей, но всё равно, я снова вспоминаю о том, что этот миг надо прожить полной жизнью.

Но у меня это не получается. Я только в университете и только со второй попытки научился получать от жизни какое-никакое наслаждение. Но всё ещё… Этого недостаточно.

– В чём смысл жизни для тебя? – спрашивает меня вдруг Лена.

Я останавливаюсь, чтобы сформулировать его.

– Я… я хочу оставить о себе след в истории, – в итоге честно признаюсь я. – Я хочу остаться в памяти людей. Не только тех, кто знает меня. Не только тех, кто был со мной знаком. Я хочу, чтобы меня вспоминали и говорили: «Да, этот человек много достиг». Я не хочу, чтобы после меня осталась лишь надгробная плита с моим именем и датами жизни, и что вся жизнь умещалась бы в тире между датой рождения и датой смерти. Я не хочу этого.

– Ну, для этого надо что-то делать, – замечает Эмма. – Ты же не будешь с этим спорить? Что ты делаешь для этого?

– Пока – ничего. Но другие вокруг меня, я погляжу, так же не спешат творить великие дела. Мы все пока просто существуем.

– Не скажи, – качает головой Эмма, – Витя, например, занимается крайне активной деятельностью, участвует во множестве проектов.

– Протопопов, что ли? – снова в разговорах всплыло это имя. – Нашла, кого вспомнить. Он тоже такими темпами канет в Лету. Он умрёт, безвестный, но зато потратит свою жизнь на бессмысленную гонку за мнимым величием.

– Прославиться можно по-разному, – сказала Лена.

– Ты же помнишь Андрея Булочкина? – продолжает идею Лены Эмма.

– Помню. Но… там были события и факты, которые не терпят однозначной трактовки. Можете считать его лишь жертвой обстоятельств. И вообще, забыли про него. Мне его искренне жаль, но с этим уже ничего не поделать. Не в наших силах вернуть его в университет. Но я вас понял. Нет. Я найду легальный способ обессмертить своё имя. Обещаю вам.

– Да нам-то зачем обещать, – говорит Эмма. – Кто мы такие для тебя, чтобы давать такие опрометчивые обещания?

– Друзья? – предполагаю я и смотрю на Лену, надеясь, что она не решит, что я её отправил во френдзону или типа того.

Судя по её смущённому виду, она прекрасно поняла меня.

– Да, друзья, – соглашается Эмма, после чего достаёт телефон и смотрит на время. – О, там Лёша меня ждал всё это время… Так что я побежала!

Она уходит в жилой корпус, и я оказываюсь с Леной наедине. Я оттягивал этот момент как мог, но, увы.

Я не боюсь Лены. Я просто боюсь, что не понимаю, в каких мы отношениях теперь. Так что я смотрю на неё и спрашиваю без всяких обиняков:

– Мы теперь кто друг для друга, Лена? Я плохо понимаю такие нюансы. То, что было вчера… Это нас делает любовниками?

– Предлагаю с этим вопросом подождать до субботы, – Лена говорит сухим голосом. – А до тех пор… Будем делать вид, что ничего не произошло.

Она подходит ко мне. Я поднимаю руки с единственной целью – обнять её. Но она берёт их за кисти, опускает и качает головой.

– Лучше пойдём обратно, – сказала она, нежно проведя пальцами по моим. – Пока нас не хватились. А то если нас увидят…

Мне не надо ничего продолжать. Я молча киваю и вместе с Леной возвращаюсь в жилой корпус. На втором этаже я обнаруживаю, что в центральном зале этажа собрался весь наш клуб плюс Анита, Маша и Чжуэй. Я даже не знаю, судьба это или нет, что здесь собираются исключительно те, кого я, более-менее, знаю. В центре сидит Алексей с гитарой наперевес и играет то, что я про себя назвал «песни, которые все знают, кроме меня, разумеется». А я что? Я с удовольствием присоединяюсь и слушаю вместе с остальными. Иногда Анита забирала у Лёши гитару и играла сама.

Эта умиротворяющая атмосфера расслабляет меня, и я готов погрузиться в сладкую дремоту.

***

Перед обедом я уже заблаговременно собрал все вещи. Всё равно заняться нечем было. Ну а когда все собрались внизу, то я решил всё-таки сыграть в пинг-понг. И моим партнёром оказалась Чжуэй. Я сразу как-то внутренне напрягся – я помнил, что в Китае всегда были очень сильные игроки в пинг-понг, я это ещё по одноимённому аниме помню.

– Я, если что, впервые за ракетку взялся, – я сразу начинаю оправдываться. Чжуэй улыбается и говорит:

– Я тоже не сильна в теннисе.

Я продолжаю поражаться тому, как грамматически верна её речь и как практически нет в её речи никакого акцента. Да, ей тяжело далась фраза «Проблемы с доступом в Джойказино», но там камнем преткновения было название треклятого казино.

– Вот и хорошо, значит, будем вместе стараться научиться играть, – я ловлю себя на мысли, что невольно стараюсь говорить попроще.

Я беру со стола ракетку и шарик, а потом протягиваю Чжуэй вторую ракетку. Мы встаём друг напротив друга, и я стараюсь сделать подачу, но шарик врезается в сетку. Со второй попытки шарик преодолевает сетку, но Чжуэй еле его отбивает. Но через минуту мы более-менее освоились.

– Скажи, а ты наслаждалась этим выездом? – спросил я.

– Очень, – улыбается китаянка. – Я поеду сюда ещё раз, если будет возможность.

– Вот и замечательно.

Тут я замечаю, что за нашей игрой следят мои друзья из литературного клуба. Я улыбаюсь им и продолжаю играть.

Мои с Чжуэй пути вряд ли когда-либо пересекутся больше. В конце концов, мы хоть и из одного университета, но мы из разных стран, из разных культур, разных факультетов. Нас объединило лишь то, что мы были рядом в странные моменты жизни, мы оказались вместе при необычных стечениях обстоятельств, название которым – выезд в Ступино. В любой другой ситуации я вряд ли бы познакомился с Анитой, хоть и поверхностно, не узнал бы о Чжуэй и уж тем более не познакомился бы с Машей. Да, она мой кохай, но в наших широтах связь поколений слишком слабая. Или же она слаба исключительно для меня. Может, все прочие в моей группе знают и всех, кто на курс старше, и тех, кто на курс моложе, и только я один не могу выучить имена людей из параллельной группы?

Должно быть, это последний раз, когда я вижу её, когда я общаюсь с ней. Но я постараюсь всё-таки запомнить её, потому то… Будет что рассказать потомкам! Да! Даже сам факт того, что я просто общался с представителем другой культуры, для меня уже счастье! Я уж не знаю, так ли низко упали мои требования или же нет, не знаю.

Наш матч остался незавершённым – пришло время обеда. А после обеда нас собрали в актовый зал, где рассказали, как будем добираться, а так же попросили каждого из нас взять по листку бумаги и оставить на нём свои общие впечатления о пребывании тут. Я уж хотел было на листе написать свои мрачные мысли, но я вспоминаю ночь с Леной (всё ещё звучит пошло). Поэтому на листе я пишу:

«Я не знаю, как я оценю впоследствии этот выезд, но пока что я в восторге!»

И пусть все идут к чёртовой матери! Да, слащаво, но это моя честная мысль! Не всё же мне быть циничной мразью?

После того, как меня напрягли к тасканию разных вещей, всех отвели в комнаты, чтобы сдать бельё (такое ощущение, что я в поезде) и закончить сбор вещей. Я уже сижу как на иголках в предвкушении уже поездки обратно. И вот, к нам в комнату заходит Тошик и командует собраться в главном здании внизу.

Уже там я хотел сесть в своё полюбившееся кресло у входа в актовый зал, однако оно уже было занятно. Так что я сажусь на, как ни странно, пустой диван, и тут же ко мне сразу подсаживаются Маша с одной стороны и Лена с другой. На диване тесно, поэтому они сидят вплотную ко мне, прижимаясь ко мне телами. Я чувствую приятную мягкость и нежное тепло женских тел. Мои руки смиренно лежат на моих коленях за рюкзаком, хотя они очень хотят погладить бёдра девушек. Маша слишком красивая, а ножки Лены я уже вчера гладил, так что я хочу ещё.

Тут я ощущаю, что к моим рукам что-то коснулось. Опустив руку, вижу, что и Маша, и Лена разом взялись за мои руки и погладили их. Я опасливо озираюсь, замечает ли это кто-нибудь, но, похоже нет. Потом начинаю понимать, в какую ситуацию угодил. Я сморю то на хитрую лису Марию, то на Лену, с которой мы вчера пересекли некую черту невозврата.

– Д-девочки? – тихо говорю я.

– Ты так смешно покраснел, – говорит Маша и водит пальчиками по моей руке.

Я смотрю на Лену, чтобы хоть в ней найти прибежище для моих нервов. Но она лишь странно улыбается. Я думал, что благодаря Снежане и её крайне странным проявлениям эмоции смог выучить все аспекты женской мимики, но Лена сейчас снова ставит меня в сложное положение.

– За тобой так весело наблюдать, – выносит вердикт Лена.

Маша переплетает со мной пальцы. Она наклоняется ко мне и шепчет на ушко:

– Ты ведь мой Фалафель, ты помнишь? – от её дыхания у меня мурашки по коже. Пощадите меня, что подумают остальные?

А вообще насрать. Я ведь только буду наслаждаться, если меня будут считать хозяином какого-то гарема!

– Так что я тебя не отпущу, – продолжает шептать Маша. – Я – Лисичка, я тебя и съем.

И в доказательство этого она легонько укусила меня за ушко. Чёрт возьми, это вообще как понимать? Это уже не флирт, это уже полноценное сексуальное домогательство! У меня от такого уже член встал. И на нас уже посматривают. Мария, отпусти меня!

– Отпусти его, он у нас человек тонкой душевной организации, от такого у него шарики за ролики заехать могут, – вступилась за меня Лена и легонько потянула руку на меня, будто пытаясь меня утянуть к себе.

– Да ладно, ему же нравится, – говорит Маша. – Тебе же понравилось, как я тебя покусала?

Очень, но признаваться я не могу… А почему? Наверное, потому что я несколько напуган. Я встревожен и плохо понимаю, как себя вести в данной ситуации. В памяти всплывает, как в детском лагере четыре девочки старше меня хотели затащить меня в душевую, а я упирался. Дураком я был – я бы тогда мог хоть потискаться с девушками (предупреждаю сразу, нам всем было тогда меньше шестнадцати, так что, думаю, этот случай не попадает под статью о растлении несовершеннолетних). Вот и теперь я проявляю поразительное малодушие.

– Это было очень неожиданно, – в итоге говорю я. – Но приятно.

Маша тихонько смеётся, а Лена тяжело вздыхает.

– Вы, мужики, до ужаса простые создания, – сказала Лена. – Стоит с вами быть хоть немного более нежными, как у вас уже сразу голова кругом идёт от любви.

– Увы, – мне остаётся только согласиться.

Я тогда ещё не понял значения слов Лены.

Мы и продолжаем так сидеть странной троицей, которая льнёт друг к другу. Что думают об этом окружающие, меня не волнует. Главное, что я счастлив.

В толпе я замечаю Снежану.

***

Мы всем литературным клубом снова заняли место где-то посередине одного из двух прибывших автобусов. Я снова оказался у окна с Лёшей, напротив нас сидели Лена и Эмме, перед ними – Виктор и Пигмей, а позади нас сидели Маша и Анита. Чжуэй ушла к Сергею-китайцу. Думаю, там будет проще для всех.

Когда автобус тронулся, я развалился в кресле и прикрыл глаза с явным намерением подремать.

Однако когда я проснулся, то оказался в пустом автобусе. Растерянно покрутив головой, я встал на ноги и встал в коридор между креслами. Тогда я и увидел, что мы едем не по сельской местности серединной части России, а по заснеженным просторам Белоруссии. Картины моего прошлого, поразившие моё сердце навсегда, появились предо мной во всей своей великолепной красоте. Я видел, как автобус едет по прямой дороге посреди белоснежного поля, который плавно переходит в такое же белоснежное небо. Если бы я не был в автобусе, я бы уже потерялся в абсолютно белом. Я бы свернулся в клубочек и остался бы лежать в белоснежном, ожидая смерти или спасения.

Но я в пустом автобусе. Я ничего не придумываю, кроме как пойти к водителю и узнать, куда мы едем. И на месте водителя я обнаруживаю Снежану. Да, конечно, кто же ещё?

– Ты ведь не забыл меня, дурашка? – в голосе Снежки печаль, которую ей явно выражать сложно. И которую мне сложно постичь.

– Позабыл, – честно признался я. – Вчера я вообще о тебе не вспоминал.

– Вот и молодец, – Снежана держит руки на руле и сосредоточенно смотрит вперёд. – Я же желала тебе удачи в поездке или нет? Да, желала. Ты же наслаждаешься ею?

– Очень, – я поразительно честен с девушкой, про которую позабыл так легко. – Ты не расстроена?

– А ты зачем спрашиваешь? Если я тебе скажу, тебе станет легче?

– Нет, – я смотрю вперёд, но пустынная дорога сокрыта туманом. – А куда мы едем?

– Домой, – отвечает она. – В место, где тебя ждут, где тебя любят, где тобой восторгаются, где тебя обожают лишь за то, что ты есть. Ты ведь всегда мечтал об этом месте, ведь так? Вот, я решила спасти тебя и увезти тебя туда. Не бойся, там все те, кого ты любишь.

– А ты? А ты там будешь?

– Нет, а зачем? Я – скромная перевозчица, хоть и гоняю пустой автобус ради одного тебя. Я бы на твоём месте оценила мою щедрость.

– Да, ты молодец, – я глажу Снежку по голове. – А скажи. Я там буду счастлив?

– А почему нет? Ты же без меня счастлив? Значит, и там будешь счастлив. Ты же наслаждался, когда целовал Лену, да? Ты ведь даже не представлял меня на её месте?

– А почему я должен был? Ты для меня всего лишь очень красивая однокурсница. Ты для меня – всего лишь сестра моей школьной любви. Ты – это ты. И всё.

Снежана лишь печально вздыхает. Я понимаю, что разговор окончен, но ничего поделать не могу. Я возвращаюсь обратно на своё место и сажусь в кресло, продолжая любование заснеженными пейзажами, утопающими в тумане. Постепенно на эти земли опускается ночь, погружая мир в кромешную тьму.

Когда я проснулся, то поначалу не сообразил, где нахожусь, а потом уже обнаружил, что сплю на чьём-то плече. Вспомнив, что рядом со мной был Лёша, то я сразу же просыпаюсь и отшатываюсь от него. Но нет, я обнаруживаю на месте справа от себя Лену.

– Когда вы поменялись местами? – спрашиваю я у неё.

– Доброе утро, – Лена смеётся. – Это твой первый вопрос после пробуждения? Даже не спросишь, где мы?

– Не, это подождёт, – я развернулся в кресле лицом к Лене и осмотрел её. – Ну… Спасибо, что присмотрела за мной.

– Не стоит благодарности, – кивнула она. – Но если бы спросил, где мы… Я бы сказала, что не знаю, – и рассмеялась.

Остаток пути мы проехали, играя в разные словесные игры между собой. Чем ближе мы были к Москве, тем более поганой становилась погода. От приятного солнышка не осталось и следа – погода сменилась на самый настоящий мокрый снег. В конце апреля-то! Нонсенс! Мы даже не заметили, как автобус заехал на территорию университета. Выбрались и стали дрожать от холода. Чтобы согреться, парней снарядили таскать вещи из автобуса в помещение дворца культуры. Когда все вещи были перетасканы, Тошик согнал всех на главной сцене дворца культуры, где сделал общее групповое фото, после чего торжественно объявил об окончании выезда в Ступино.

Я не успел прийти в себя, как потерял Лену из виду. Я хотел проводить её до метро, однако она почти сразу испарилась и убежала, даже не попрощавшись ни с кем. Я как дурак спрашивал у Лёши, Виктора и Пигмея, не видели ли они Лену, но они лишь качали головой. Я себя успокоил тем, что у неё возникли очень срочные и очень неотложные дела.

В итоге так вышло, что наш клуб вчетвером отправился к метро, а с нами пошла Маша. Она жила в общежитиях, поэтому должна была отвалиться на полпути. Однако сразу на выходе из здания университета, Эмма быстро ретировалась. Мы остались вчетвером, включая Машу, и в таком составе дошли до метро. Она в основном болтала с Лёшей и Виком, а про меня, своего верного Фалафеля, кажется, позабыла. Впрочем, в метро она всё же вспомнила обо мне и, когда прощалась, крепко обняла и шепнула ласковый комплимент (– Как же здорово, что я познакомилась с тобой!) мне на ушко, после чего пошла с парням на поезд в центр, а я – из центра.

Оставшись наедине с самим собой, я смог более-менее расслабиться. Меня ждёт неделя на то, чтобы подготовить своё сердце к субботнему вечеру, который я проведу наедине с Леной в её квартире.

Вспоминая себя, мрачного и жестокого человека, который шёл к автобусу в Ступино как на эшафот, я поражаюсь тому, как всё поменялось за всего лишь три дня.

Я тогда ещё не знал, что эти три дня послужили началом событий, которые поставят всё под угрозу.

4.1. Седьмое собрание литературного клуба. Её обстоятельства с мужчинами

В первый после поездки в Ступино вторник я увиделся в коридоре с Леной. Я её в университете вижу по вторникам и, очевидно, субботам. Так было составлено расписание (я уж не знаю, как так вышло), что по вторникам у моей группы и у моей бывшей группы занятия проходили в соседних кабинетах. Поначалу я умудрялся как-то проходить мимо них, а когда стал плотнее общаться с Леной, то стал перед парами проводить с ними время, вспоминать былое, общаться и болтать, словно и не было всех тех лет, что я провёл без них. Всякий раз я купался в лучах внимания со стороны своей группы (парни моей группы не отпускали случая поддеть меня, когда видели, как я мило воркую с Леной), а мне только того и надо было.

Сегодня я был особенно напряжён. Ну как же, я увижу свою Лену впервые с того момента, как она куда-то убежала в прошлое воскресенье. Я, увы, из тех отсталых людей, что отдают предпочтение личным встречам, поэтому крайне редко что-то пишу в социальных сетях. Так что я даже не смог поинтересоваться у неё, что у неё за дела были.

Вот, я замечаю Лену, идущую по коридору. Моё сердце вырывается из груди (не думал, что когда-то докачусь до такого состояния), а я пожираю её глазами. Вообще вся моя группа уже зашла в кабинет, а я один стою тут как дурак, так что любой, кто более-мене знает меня, легко догадается, зачем я тут стою. Я вижу, что Лена подходит к своему кабинету, а потом замечает меня и с улыбкой на устах подходит ко мне.

– Привет, меня ждёшь? – спрашивает она.

– Да, привет, – киваю я.

Я, собрав всю решимость в кулак, раскрываю объятия с явным намерением обнять её. Та принимает это предложение и приобнимает меня. Я чувствую не только её тело, но и счастье в своей душе – я уже забыл, что люди обычно при приветствии так себя и ведут.

Когда мы отпустили друг друга, смотрим друг в другу глаза, и через какое-то время мы не выдерживаем и смеёмся. Я не знаю, почему мне так весело, но я хочу сохранить эти ощущения. Я хочу ими дорожить. Я хочу ими наслаждаться.

Я к этому шёл так долго, и теперь имею право наслаждаться.

– До субботы? – спрашиваю я у неё, будто желая убедиться, что в субботу всё решится, что в субботу я проведу с ней ночь.

– До субботы, – она моргнула – и на долю секунды я увидел в её глазах затаившуюся тьму, столь знакомую мне по собственному отражению боль – она снова моргнула, и на лице снова появилась беззаботная счастливая улыбка.

Я не успел заметить этой её метаморфозы, поэтому пребывал в счастливом неведении.

Я вернулся в кабинет с улыбкой до ушей. Пусть думают, что хотят, пусть поражаются тому, какой я счастливый, мне плевать! Мне плевать на всё! Мне даже начхать на Миронова, который с едкой ухмылкой спросил у меня, как у меня дела с девушкой. Мне плевать на Снежану. Живи счастливо с Димой, Снежка, я тебе разрешаю! Да, я отпускаю тебя! Ты больше не будешь преследовать меня во снах, никогда впредь! Мне плевать на Алину, которая уже достала меня бомбардировать вопросами на тему того, что это за девочка!

Всё, что сейчас имеет для меня значение – это моя радость и мой подъём. Бабочки в животе танцуют безумный танец, толкающий меня вперёд и вверх, томительное ожидание распаляет мой дух, а моё воображение рисует чудесные картины моего счастливого будущего.

***

В среду после окончания пар я столкнулся в коридоре с Лёшей.

– У тебя сейчас есть пара? – вместо приветствия сказал он, когда я пожал ему руку.

– Ну, нет, только что закончились, а что?

– Значит, у нас есть время поговорить, – Лёша заговорчески покрутил головой, а потом кивнул на ближайший подоконник. Мы присели на него, после чего он заговорил: – Ну, что у тебя с Леной? Рассказывай всё, ты ведь мне можешь спокойно доверять, ты же меня знаешь.

– Ох, но это же личное, – я невольно смущаюсь. – Хотя… Ну, я же тебе рассказывал про свои чувства к ней, так что… – тут я кое-что понимаю. – А Виктор где?

– У Вика ещё есть дела, если ты об этом. Или ты хотел и ему тоже рассказать? Не переживай, я ему вкратце расскажу… Если ты этого захочешь, конечно. Не хочу ощущать себя треплом и сплетником.

– Ну, думаю, ему рассказать стоит. А вот тому, кто с нами ездил…

Лёша моментально понимает, что я говорю о Пигмее. Он называет мне его имя, но оно опять вылетает из моей головы.

И вот, запинаясь и смущаясь, я начинаю пересказывать Лёше события, которые имели место быть после окончания тех постановок. Так же рассказал, как свинтил с утренних тренингов для душевного разговора с Леной (– Это объясняет, почему ты был тогда таким спокойным – ты-то на тренингах не был… – сказал Лёша), а уже потом перешёл к самым пикантным подробностям того вечера. Слушая их, Лёша ухмылялся.

– Э, какой ты у нас, оказывается, страстный молодой человек! Настоящий жеребец! А казался таким тихим и скромным, а уже… – и как-то странно смеётся.

– Эй, не смейся так озабоченно, звучит странно.

– Нет, я правда рад за тебя, – Лёша надевает на себя серьёзное выражение лица. – Правда. А, ты же готов к субботе?

– Ну… Что значит «к субботе»? Я же не успел рассказать, что она пригласила к себе домой в субботу…

– Я не про… Что? – Лёша на секунду аж растерялся от моей фразы. -Прямо к себе домой? А что сказала?

– Ну, что родителей не будет…

– Беги за презервативами и гематогеном, – он положил мне руку на плечо. Эй, выглядит так, будто презервативы мне нужны будут для тебя.

– А гематоген зачем? Для улучшенного кровообращения? Не знаю, я не жаловался на эрекцию.

– Дурак, это чтобы хоть что-то к чаю было. То есть, то, что я тебе сказал про презервативы, тебя вообще никак не смутило?

Я нечленораздельно хмыкаю. Я как-то и без него догадался, что меня приглашают не только чай пить, но и проводить приятно время. Может, я и был дураком долгое время, но такие вещи я точно понимаю.

– Да-да, я знаю, что это как в анекдотах про Штирлица или Ку-Клус-Клан, все запоминают только последнее сказанное, – я охаю и стараюсь собраться с мыслями. – То есть… Ты тоже считаешь, что Лена зовёт меня…

– По-моему, звучит вполне очевидно, – соглашается Лёша. – Конечно, ходит много шуток про то, что парням нужно буквально огнями взлётно-посадочной полосы путь до кровати с голой женщиной показать, чтобы они поняли намёк, но тут всё более-менее очевидно. Ну, я, повторюсь, могу только поздравить тебя. Без шуток. Я видел, что ты пытался, что ты ухаживал за ней как мог, и я рад, что это принесло свои плоды. Честно, я рад, что даже у таких парней, как ты, ещё есть шанс в наше жестокое время.

– Звучит не как похвала, а как скрытое оскорбление.

– Просто ты ведь будто парень из древней эпохи, когда у всех дома были только домашние телефоны, мобильные были дикой редкостью и лишь немногочисленные богатенькие буратины могли ими гордиться.

– Ещё в те славные времена самыми крутыми были те, у кого были личные PSP, – я погрузился в воспоминания. – И всегда они играли на нём в ГТА. Да… Ностальгия.

– У меня в классе никогда не было таких, – сказал мне Лёша.

– То есть? Я учился в трёх разных школах, и в каждом классе стабильно был один-два с PSP. Даже в старшей, хотя я туда поступил в восьмом классе, когда смартфоны уже захватили мир.

– Может, в вашей Москве оно и так, но в Омске народ попроще был.

Да, точно, Лёша же из Омска, как я мог это забыть. Хм, надо будет провести социальный опрос на тему того, у кого была PSP… Или ну его.

– Славные были времена, – продолжаю я мысль. – Между прочим, у меня вплоть до дня рождения в четвёртом классе не было полноценно мобильного телефона, не надо мне тут! А когда появился – крутая раскладушка – я на нём играл в какую-то игру, где зайчиком морковку собирал.

– Серьёзно? – улыбается Лёша. – Вся школа тогда играла в ту игру с мотоциклистом! Передавали её друг другу по Блютусу или ИК-порту, уже забыл, и резались на переменках и даже на уроках! Ещё помнишь, как учителя раньше бесились, если у кого-то музыка играла! Грозились родителей в школу вызывать и вообще! Причём обычно ставили на телефон что-то жутко модное. Например, тот ремикс «Ху лет зе догз аут». Или это был не ремикс?

– Да-а… Тогда никакой культуры пользования мобильниками не было. Это сейчас все как-то научились отключать звук. Ну и мы в университете, всем на нас уже давно наплевать с высокой колокольни.

Тут я понял, что разговор ушёл куда-то совсем в сторону. Я даже не сразу вспомнил, о чём мы до этого говорили.

– Ты из другой эпохи, – говорит мне Лёша. – Из древних времён, когда друг другу писали длинные письма и назначали личные свидания лишь чтобы поговорить и повидаться. Я уже из другого поколения. Может, ты этого не замечал, но я видел тебя на гитарном сборе, видел ту дистанцию, что была между тобой и остальными. Ты её стремился сократить, но… Не стоит. Ты – это ты, вся прелесть тебя именно в том, что ты плевать хотел на переписки в соцсетях, что ты всегда ищешь личной встречи. Я знаю, почему это многих девушек отталкивает от тебя – они забывают о тебе, потому что им надо постоянно напоминать о себе. Но ты выбрал свой путь и следуешь ему. Я восхищаюсь твоим мужеством.

– Это не мужество, – я уже давно как смотрю в окно, а не в Лёшу, хотя в отражении окна я замечаю его лик. – Это глупость и моя детская наивная вера в то, что я хорош таким, какой я есть.

– Думай что хочешь, – Лёша поправляет волосы, – но я просто рад за тебя. Рад, что у тебя теперь есть Лена. Постарайся тогда уж не терять её.

Тут ничего не зависит от меня. Я-то её не упущу из вида. Всё зависит исключительно от неё. От её желания быть со мной. От её желания терпеть меня. От её желания смириться с моей внутренней ущербностью.

Лёша слезает с подоконника и говорит:

– Но я другое хотел сказать – с этой субботы у нас репетиции будут проходить в самом дворце культуры. Тошик сказал, что пора. В эту субботу прогоняем на главной сцене, на следующей у нас клуб, если ты не забыл, так что после клуба мы снова перебираемся к Анжеле, но после этого у нас остаётся не так много времени. Возможно, придётся собираться не только по субботам. Скинешь потом своё расписание, я постараюсь понять, когда тебе будет удобнее, хорошо?

– Да, понимаю, – и сам слезаю с подоконника. – Ладно, тогда до субботы?

– До субботы, – мы пожимаем друг другу руки и расходимся в разные стороны.

Вернее, это я ушёл. Лёша остался стоять на месте и тихо бросил мне вслед:

– Значит, ты выбрал Лену, да?

Возможно, Лёша. Не думай, что я не услышал твой шёпот. Я могу понять твои сомнения, но… Я сделал свой выбор.

***

В четверг я сидел на лекции по управлению нематериальными активами, где собрался весь мой поток, в котором уже было всего тридцать человек, а ходило и того меньше, и готовил своё сердце к празднеству послезавтрашнего дня. Жизнь шла своим размеренным чередом, однако стоило мне ненадолго расслабиться, как жизнь преподнесла мне странный сюрприз. В кабинет стремительно ворвалась Мария Ермоленко, мой слишком сексуальный кохай с повадками лисы. От факта её появления у меня глаза на лоб полезли. Она же, не обращая ни малейшего внимания на удивлённые взоры присутствующих, начала сканировать местность, явно планируя найти либо меня, либо Эмму. Но её пока не было, поэтому когда она засекла меня, то радостно воскликнула и стремительным шагом направилась ко мне.

– Ну вот ты и попался, Фалафель, – она взяла свободный стул и поставила его справа от меня. Я хмуро на неё посмотрел, чувствуя, что краснею от смущения. – От бабушки ушёл, от дедушки ушёл, от зайчика ушёл, от волка ушёл, от медведя ушёл, а от меня не уйти!

И не придумала ничего лучше, кроме как обнять меня. Я понял, что ситуация принимает неожиданно весёлый, но несмешной поворот. Я осмотрел присутствующих, которые явно пожирали гостью глазами. Я, конечно, был смущён сверх меры, но ещё больше я ликовал, радовался тому, что моё существование признают, что они, может, даже завидуют моему счастью.

– Я не твой Фалафель, у меня вообще-то имя есть, – проворчал я.

– «Дорогуша»? – час от часу не легче. Почему ты не можешь просто звать меня либо по имени, либо «семпаем»?

– Тем более не «дорогуша»! – хотя когда она назвала меня «дорогушей», моё сердце предательски дрогнуло. Нет-нет-нет, у меня же есть Лена. Отстань от меня, женщина, и перестань меня позорить!

Тут, однако, в разговор вмешалась третья сторона конфликта. Уж кого-кого я не ожидал, так это…

– Кто это? – несколько грубым тоном поинтересовалась Снежана. Я решил не замечать мелькнувшие в её голосе оттенки ревности. И даже решил полностью проигнорировать тот факт, что такой грубой она бывала только когда общалась с Димой. Хм, я даже не знаю, общаются ли они друг с другом в университете…

– Мой кохай, – я выбираюсь из объятий Марии и понимаюсь на ноги. – Перестань меня позорить, пожалуйста, – я несколько грубо схватил Машу за руку и под пристальные взгляды однокурсников повёл её из кабинета.

Уже в коридоре она мне сказала:

– Да ладно, весело же было, – улыбнулась Мария и пихнула меня в бок локтем. – Ты так смешно смущался, это было так мило и очаровательно! Я даже пожалела, что ты – не девушка, а я – не парень!

Так меня ещё никто не оскорблял. Но я всё равно радостно смеюсь и улыбаюсь.

Причина проста. Я всю жизнь рос жалким неудачником. Я всегда хотел выделиться, хотел, чтобы я приковывал взгляды своих друзей, оказываясь в необычных ситуациях. Это вообще мой любимый штамп из аниме, когда одна из девушек гарема главного героя начинает творить чушь по отношению к главному герою на глазах у всей честной публики. Никогда не думал, что попаду в такую ситуацию. Да, одно дело – мило болтать с сексуальной Леной, а другое – когда обворожительная рыжая красотка врывается в кабинет к тебе и начинает тебя тискать при всех. Всё-таки это уже совсем другой уровень либо наглости, либо… Чего-то ещё. Я пытаюсь понять мотивацию Марии, но мне плевать на это. Я просто хочу, чтобы меня любили.

Я отключаю свой мозг и позволяю событиям развиваться так, как они развиваются. Меня абсолютно устраивает та романтическая комедия, в которую превратилась моя жизнь.

– Было, признаю, – я поднял руки, будто признавал своё поражение.

– Ну вот, я же говорила! – с видом победительница Мария гордо выпячивает свою красивую грудь. – Кстати, а что это была за девушка, которая на меня наехала? Хотя не говори. Я догадаюсь сама… Да, это же Снежана Морозова, я угадала?

– Я погляжу, она знаменита, – я невольно восхитился ей. – А откуда ты её знаешь?

– Ты что, её все наши знают! Несколько парней, которые были в твоей группе, но вышли из академа, рассказывали о ней, плюс о ней такие слухи ходят! Вообще твоя группа такая занятная: там есть и Морозова, и Миронов, и Смолова, и Гладышева… И ты, разумеется, – она мне лучезарно улыбается. – Да, ты как-то в тени всех, но… Я тебя вижу. Я тебя замечаю. Я знаю, что ты есть.

Я опешил. Я попросту рад. Я говорю это так часто в последнее время, но я правда счастлив, что про меня помнят, что моё существование замечают. Что есть те, кто рад тому, что я жив и копчу небо над собой. И я рад, что не потерялся, что меня оценивают за то, какой я есть.

– Ну, ты мне льстишь, явно, – выдавил я из себя, чувствуя, что краснею. – Так всё-таки, зачем ты меня искала?

– Просто поприветствовать тебя как своего друга, – сказал Мария. – Я ведь хотела и Эмму застать, но что-то её нет. Не знаешь, где она? – я отрицательно мотаю головой. – Ну и ладно. О! Кстати, я слышала, ты у нас знаешь информатику, да?

– Да, конечно, – киваю я. – С удовольствием готов буду помочь. Я весь тот год всем помогал, рад буду снова кому-то помочь.

– Ага-ага, слушай, ты же завтра будешь свободен на третьей паре? Мне надо написать контрольную работу? Я тебе скину вариант, а ты напишешь, хорошо?

– Без проблем. Ну… Как у тебя прошла неделя?

– Как обычно, замечательно, – мечтательным голосом говорит она. – Учёба начинает затягивать! Я хоть уже второй семестр, но всё так здорово! Ничего общего со школой! Мало занудной математики, никакого русского и литературы, всё такие интересное, незнакомое и важное для нашей будущей профессии! Я обожаю учёбу в университете!

– Я рад, что хоть кто-то тут наслаждается жизнью, – я хотел погладить её по голове, но постеснялся. – Ладно, беги на пару давай. Можешь к нам смело заглядывать на переменках, веселись, наслаждайся жизнью дальше.

– Обязательно, – Мария обняла меня на прощание и удалилась.

Я провожал её взглядом, а в голове мелькнула приятная мысль. Я ведь понимал, что Маша со мной откровенно заигрывает. Очень приятное ощущение. Моя мужская гордость от этого только выигрывает. Да… Я начинаю понимать, почему Миронов так этим одержим.

– О, ты ещё тут, – слышу я голос.

Помянешь солнце, вот и лучик. Этот голос принадлежал Дмитрию. Я разворачиваюсь и вижу, как он вышел из кабинета.

– Подслушивал? – ворчу я.

– Только то, что не относилось к её попыткам охмурить тебя, – он прислонялся к стене и посмотрел на меня. – Классная девчонка. Где откопал? Не бойся, я её у тебя не буду отбивать, у меня Морозова есть, если ты не забыл.

Я об этом почти забыл. Спасибо, что напомнил, мне теперь легче это выкинуть из головы.

– Где надо, там и откопал, – смеюсь я. – У меня свои источники и я не буду о них рассказывать. А то ты слишком хорошо живёшь.

– По-моему, это ты стал слишком хорошо жить, – в голосе Дмитрия я слышал весёлые нотки, но мне показалось, что он меня обвинял совершенно серьёзно. Надеюсь, мне послышалось. – На первом семестре ты меня невзлюбил только лишь из-за того, что я тесно общался с больше чем нулём девушек. А тут ты стал каким-то хозяином гарема. Тебя это устраивает? Что бы сказал ты из первого семестра, увидев тебя сегодняшнего?

– Хочешь воззвать к моей совести? Зря стараешься, я из первого семестра был бы за меня только рад. Да, можешь не говорить, я вижу, что ты хочешь сказать: «Да ты лицемеришь, парень!» Эй, все люди – лицемеры и отстаивают, в первую очередь, свои интересы. У тебя есть много девушек – ты плохой, у меня много девушек – я хороший. Всё просто.

– Да, проще пареной репы. С такой моралью жить до ужаса элементарно.

Я замечаю, что в голосе Дмитрия всё меньше и меньше веселья и всё больше серьёзности. Меня этот переход пугает. Я до ужаса боюсь серьёзного Миронова.

– Ну, главное, что тебе весело, – Дмитрий смеётся и беззаботно хлопает меня по плечу. – Пока тебе весело, я могу наслаждаться, наблюдая за тобой издалека. Ты такой смешной. Обожаю тебя, – он поворачивается к кабинету. – Так что… ты же будешь дальше меня развлекать?

– Ещё чего, – я сам улыбаюсь. И с чего я решил, что Дима будет со мной серьёзно говорить? Зачем ему это?

– Ладно, пошли на пару, – говорит он. – Но ты учти, – он поворачивает ко мне голову. – Если что… я буду готов прийти тебе на помощь.

И сказав эту странную фразу, он заходит в кабинет.

***

В пятницу, закончив с информатикой для Маши, я отправляюсь на вечерние лекции. Уже сидя в вагоне метро, я погружаюсь в мысли.

Когда-то я сравнил свою жизнь с гаремником, из которого убрали, собственно, гаремную составляющую. То есть, на лицо были все признаки: протагонист-мямля (ваш покорный слуга), крайне ограниченный мужской каст (Дима, Лёша, Вик и Витя) и огромная толпа девушек, которая ошивается вокруг протагониста. Не хватало только того, чтобы каждая из этих девушек была в протагониста влюблена за то, что он весь такой славный и хороший.

А теперь этот недостаток был как-то разрешён. То есть, я не смею утверждать, что меня прямо-таки любят, но раньше они ко мне относились в лучшем случае с пренебрежением, а теперь видят во мне какой-никакой интерес. Так, а не пора ли мне понять вообще, кто крутится вокруг меня?

Во-первых, Снежана. Она, может, и принадлежит Диме, но я вижу, что она ещё способна ревновать меня – вчерашний инцидент с Марией тому пример. Так что она, должно быть, ещё не полностью попала под чары Миронова, и у меня есть шансы вернуть её к свету.

Во-вторых, Алина. Да, она что-то там крутит-мутит с Валентином, да, она меня иногда бесит и раздражает, но всё равно, именно ведь с ней я впервые поцеловался, поэтому могу смело занести её в актив своих подружек.

В-третьих, конечно, Лена. Странно, что я не упомянул её первой, ведь она – моя девушка (она же моя девушка, да?), но всё-таки. Мы с ней пересекли границу, мы с ней целовались, я, пользуясь терминологией нашего потенциального противника (так любит говорить на лекциях по прикладной статистике Сычёв Иван Александрович, подразумевая, очевидно, Америку), преодолел с ней первую базу и, возможно, вторую – я-то её полапал, ласкал её, гладил, а она не возражала. Надо уточнить, какие там базы. Знаю про первую и четвёртую, а промежуточные… Хах, когда-то я возмущался, что первая база – это уже поцелуи, хотя для меня раньше и просто держаться за ручку было событием.

В-четвёртых, Вероника. Эталонная цундере, если когда-нибудь по моей жизни сделают аниме-сериал, то она будет говорить голосом Луизы и Тайги, если к тому моменту Кугимия-сан не уйдёт в отставку.

В-пятых, Мария, которая со мной так ласкова и нежна, что я и забываю, что между нами вообще-то есть два года разницы.

В-шестых, Анжелика. Хоть мы с ней не так часто болтаем, как мне бы того хотелось, но всё равно я считаю её своей подругой.

В-седьмых, Марина. Хоть я часто о ней забываю в последнее время, но она очень нежная и ласковая, а мне достаточно и этого.

В-восьмых, Эмма. Умная и начитанная, мне нравится с ней общаться на разные интеллектуальные темы.

В-девятых, Света. Какая-то часть меня говорит, что стоит мне вернуть Снежану, так и Света тоже вернётся в круг моего общения. А если учесть, что обе сестры чрезмерно дружны…

Да, выглядит неплохо. Мне этот список нравится. Он меня поражает, внушает мне ощущение моей полезности и значимости. Очень хорошие ощущения. Очень хорошие. Я больше скажу – это ощущение меня опьяняет. Я никогда не чувствовал себя настолько живым, как за эту неделю. Я никогда не ощущал себя настолько настоящим, как сейчас. Я никогда не видел в себе настолько интересного человека, как сейчас.

***

И вот, суббота. Решающий день, который разделит мою жизнь на «до» и «после». Когда я порву со своей прошлой жизнью и вступлю в неё с новыми силами. Когда я стану тем, кем я не был никогда прежде.

Я стану настоящим, самым обычным, подростком, который живёт полноценной жизнью. Я стану мужчиной, раз уж на то дело пошло.

Из моего тайника были извлечены презервативы, купленные сотни лет назад для совершения преступления над Светланой. Может, у них и истёк срок годности, но я плохо понимаю, что это означает. И вообще, идти за новыми, когда есть старые, я считаю непозволительной тратой времени, денег и моих драгоценных нервов. (Я уверен, что если и проводить уроки сексуального образования в школе, то хотя бы ради того, чтобы научить людей пользоваться презервативами, а то серьёзно, что означает истёкший срок действия презервативов, чем это может закончиться? Они что, порвутся в процессе?) Перед университетом я заехал и купил для Лены шоколадки (мелькнула мысль купить по совету Лёши гематоген, но я от неё отказался). Я тщательно вымылся и даже опрыскал себя туалетной водой (мелькнула мысль, что это всё не имеет ни малейшего смысла, ведь я буду весь день потеть, но всё-таки). Я по такому случаю даже приоделся относительно нарядно. Словом, я был готов.

Так как это был субботний день, то дома была мама, от которой не ускользнули мои подозрительные приготовления. Она меня прямо спросила, уж не на свидание ли я направился. Я сказал, что да. Тогда она предупредила меня о том, чтобы я хотя бы в университет заглянул. Я пообещал, что постараюсь выкроить время. Разумеется, я шутил. Я решил не упоминать перед мамой, что вообще-то свидание у меня будет поздно вечером у неё в квартире. Как бы там ни было, на прощание она сказала мне: «Ни пуха, ни пера». К чёрту, мама.

Я с трудом высидел сегодняшние четыре пары. На меня, по-моему, бросали косые взгляды мои однокурсники, потому что я выглядел сегодня гораздо наряднее обычного, но меня это мало волновало. Я отсчитывал минуты до окончания пар, чтобы отправиться на репетицию. Однако когда последняя лекция, по культурологии, завершилась, ко мне подошла Эмма, за которой шло несколько её однокурсников. Из них я узнал старосту их группы, Инну Шульц, её лучшую подругу Зинченко Анну, Софью и Жанну. Я приподнял бровь, будто спрашивая у неё, что это такое.

– Я тут решила позвать своих подруг на репетицию, – сказала мне Эмма.

– Йо! – поздоровалась со мной Софья и протянула мне руку. Я, хмыкнув, пожал её.

– О, Секретарь! – всполошилась Шульц. – Я уже забыла о твоём существовании. Как оно всё?

Я невольно поморщился. Хотя у меня с Инной были нормальные отношения и она меня воспринимала как равного себе, эта шумная девушка, которая своей харизмой, перемешенной с тиранией и автократией, создала вокруг себя настоящую клику, меня несколько раздражала. Я считал её недостойной уровня старосты, особенно на фоне уравновешенной Снежаны, но не настолько недостойной, чтобы в предыдущем семестре согласиться с планом Протопопова по свержению Шульц. Хотя не спорю, Шульц великолепно справляется со своими обязанностями, но как человек я о ней не самого высокого мнения. Да и не очень-то она симпатичная, как по мне: фигура ничего, но грубые черты лица и длинный нос всё портят, как по мне.

– Не жалуюсь, – ответил я. Подумал, что в последнее время Снежана крайне редко пользуется мной как своим уполномоченным представителем среди парней моей группы. Ну, если подумать, а зачем, если у неё есть Дима?

– А что, ты Снежку или Миронова не позовёшь? – спросила Зинченко Анна. С Анной у меня никаких отношений нет. Я просто знаю, что она существует, она просто знает, что я существую, и на этом всё. Хотя Анна – девочка красивая: нежное личико, невысокая, но характер у неё своеобразный. И вообще я с этими людьми мало общаюсь, что вам от меня надо?

– А разве можно? – удивился я, глядя на Эмму.

Инна, Эмма, Анна, Жанна… она себе специально подбирала подруг с именем, чтобы в середине было две повторяющиеся согласные? Софья выбивается из этого ряда, но, я так понимаю, разделить её с Жанной было бы преступлением.

– Тошик упоминал, что лучше, чтобы были хоть какие-то зрители, – ответила Эмма. – Говорит, что это поможет нам преодолеть боязнь сцены.

– Никогда ей не страдал, – сказал я. – Ну, ладно. Попробую их позвать.

– А Гладышеву позовёшь? – уточнила Эмма.

– Ещё чего, пусть к чёрту катится, – заявил я. – Уж кого я не потерплю, так это её.

Я встал из-за парты, обогнул девушек и поискал глазами Снежану и Диму. Но их уже не оказалось. Я уже собирался им набрать в соцсетях, однако обнаружил их на выходе из кабинета.

– О, вы кого-то ждёте? – спросил я у них.

– Тебя, – сразу ответила мне Снежана.

– Нам тут Эмма шепнула на ушко, что сегодня будет шанс увидеть тебя на сцене, – продолжил Дмитрий. – С учётом того, что я сегодня планировал провести вечер, катаясь с Морозовой по ночной Москве на мотоцикле, мне надо где-то убить время. А тут ты.

Я лениво отмахнулся от Миронова. Я даже решил не придавать значения фразе, что он будет со Снежаной кататься по Москве, мне настолько плевать на это, что я просто проигнорирую его. У меня будет целая ночь с Еленой, для меня это вполне равноценный обмен.

– Ох, я понял, – говорю я. Тут сзади моя появились Эмма и её подруги. – Пошли, что ли, куда деваться… Ты же никого не пригласил дополнительно? – уточняю у Миронова.

– Не-а, а кого мне звать? – он развёл руками. – У меня же так мало друзей.

Разумеется, он лукавил. Дофига у него знакомых и друзей, а уж подружек даже больше моего. Но я тебя начинаю догонять. Я начинаю превосходить тебя, раз уж на то дело пошло! Скоро я окончательно стану сильнее тебя, и тогда…

Когда мы пришли в зал дворца культуры, то обнаружили там определённое число народа, уже сидевшего в зале. Должно быть, то всё друзья и знакомые других моих товарищей по спектаклю. Замечаю среди них и Яну, и моих бывших однокурсников с физического факультета, и Марию, и ещё некоторых парней массовки, которые порой появлялись на собраниях клуба (как же давно было последнее собрание, если подумать…). Тут я вынужден покинуть своих товарищей по кафедре и отправиться за сцену. Там я и нахожу Елену, которая заканчивала приводить себя в порядок. Увидев меня, она потупила взор и отвела взгляд. Стесняется. Очень красивая реакция.

– Привет! – я машу ей рукой и подхожу к ней. Я с трудом подавляю желание обнять её.

– Да. Привет, – она кивает мне и улыбается. Да, вот она, её фирменная счастливая улыбка, которую я так люблю.

И которая принадлежит теперь мне. Ведь так, да?

– Ты сегодня замечательно выглядишь, – сказал я и даже не слукавил. Только если чуть-чуть.

– Спасибо, – она отворачивается от меня в смущении.

Хочется обнять её сзади, поцеловать её в шею, но я сдерживаюсь. В конце концов, на меня тут Лёша смотрит и довольно ухмыляется. Виктор мне что-то пытается показать руками, Пигмей… А, он пытается быть ласковым с Вероникой, но получается плохо. Марина смотрит на меня и рада за меня, если я правильно расшифровал эмоции на её лице.

После Лены подхожу к остальным и здороваюсь с парнями. Лёша говорит, что скоро начнётся репетиция. Я киваю ему – я готов.

Одну репетицию спустя, когда Тошик решил, что с нас достаточно и можно нас отпустить, мы начали расходиться. Многие идут со своими друзьями, и даже я не стал исключением. Я хотел пойти с Леной, однако она прибилась к своим однокурсникам, да и меня у выхода из зала дворца культуры уже поджидала Снежана. Диму рядом с ней я не заметил.

– Неплохо получается, – даёт она мне рецензию на нашу репетицию. – Было занятно.

– Ты к нам довольно критично относишься, – сказал я. – Даже немного обидно.

– Я потому и сказала так, потому что вижу в вас потенциал, – ответила она. – Хотя кто я такая, чтобы об этом рассуждать? Просто зрительница, ведь так?

Я замечаю, что все начали двигаться к выходу, так что и я пошёл со Снежаной. Я ощущаю некоторую неправильность, у меня же есть теперь Лена, но ничего поделать не могу.

– Я болею за тебя, – сказала вдруг мне Снежана. – Перестукина выглядит хорошей девушкой.

– А… – я опешил. – Да. Да… Эм, а с чего ты это вообще взяла?

– Я ведь не дура, я вижу, что между вами, – Снежана сосредоточенно смотрит вперёд, будто избегая со мной пересекаться глазами.

Раньше бы я погрузился в бездушный омут моих жалких, ничтожных сомнений самокопаний. Но теперь я другой. Теперь мне не нужна Снежана. Я могу спокойно обходиться без неё. Зачем она мне, если у меня есть Лена? Прости, Снежка, даже если я тебя и любил… Я задушил в себе эти чувства.

– Но это же здорово, – продолжает Снежана, пока я молчу. – Ты ведь всегда казался таким несчастливым и одиноким. А теперь… У тебя есть кто-то кто рад за тебя. Кто готов прожить вместе с тобой часть своей жизни. Разве не это – то, чего ты хочешь?

– Да, это, – я смотрю в спину Лены. – Только она пока идёт впереди меня, и мне её пока не догнать.

– У тебя впереди ещё много времени, – отвечает Снежана. – Всегда успеешь нагнать. К тому же, если бы ты не ушёл с её факультета, вы бы шли нога в ногу до сих пор.

Если бы я не ушёл с её факультета, я бы не познакомился с тобой.

Я выбрасываю из головы эту мысль. Она мне не нужна.

Мы идём по ночной улице, впереди себя замечаю Миронова. И тогда я говорю:

– Снежка, я не забыл своё обещание. Я тебя обязательно спасу от Миронова. Тебе больше не придётся быть с ним. Я не знаю, как он тебя заставил быть вместе, но я вижу, как ты страдаешь из-за этого. Я знаю, что вы сегодня поедете с ним кататься по Москве. Я… Я понимаю, что больше не имею никакого права говорить такие вещи, но я обязательно спасу тебя от него.

Ответом мне послужила тишина Снежаны. Поворачиваю к ней голову, а она всё ещё молчит, сосредоточенно поджав губы. В итоге она тихо шепчет:

– Я буду ждать тебя.

И уходит от меня вперёд, оставляя меня одного.

На станции метро приходит время разделяться. Мне надо ехать в одну сторону, Диме и Снежане – в другу. Я пожимаю руку Диме и, наклоняясь к нему, тихо ему говорю:

– Я однажды у тебя отобью Снежану, только дай мне повод.

Мы ещё не расцепили рукопожатия, так что я чувствую, как Миронов сжимает мою руку до боли в ней. Я делаю то же самое. Моя решимость сразиться с ним ещё раз не знает границ.

– Попробуй, – шепчет он. В голосе у него слышна одна лишь злоба и ненависть. – Я хочу на это посмотреть.

Он отпрял от меня так же резко, как и переменил тон своего голоса с враждебного на дружелюбным, которым и сказал мне:

– Скоро увидимся! – он отпускает мою руку и идёт со Снежкой в одну сторону, а я – в другую.

До пересадочной станции на серую линию мы с Леной доехали в молчании. В конце концов, рядом с нами было слишком много народу, который нас знал, мы ещё стеснялись открыто демонстрировать свои отношения. Ну а уже на серой линии мы сели рядышком. Лена мне тихо сказала:

– Можно, я лягу тебе на плечо? Я хочу отдохнуть перед сегодняшней ночью. Она будет… утомительной.

Мне нравится это слово. Да, утомительной. Но это утомление будет слаще любого занятия спортом (для меня уж точно).

Она кладёт мне голову на плечи и затихает. Мне же ничего не остаётся, кроме как смотреть в отражение в окне напротив себя. Но там я не вижу себя. Я там вижу Дмитрия Миронова, на чьём плече спит Елена Перестукина. Я мотаю головой, но морок не проходит. Я в ужасе начинаю водить рукой по своем улицу, будто поглаживая свой бритый подбородок. Да нет, это в отражении всё-таки моё лицо. Но я уже стал Мироновым. Я стал тем, кого ненавидел и презирал. Я превратился в свою полную противоположность, я стал тем, кого я считаю одновременно и злейшим врагом, и лучшим другом. Я полностью отбросил своё прошлое «я» и создал другое «я». Но это «я»…

Я не вижу в отражении ничего общего с собой. Те же глаза, те же волосы, те же очки, всё то же, но Это не я. Это кто угодно, но не я. На меня смотрит какой-то самодовольный ублюдок, который знает, что он популярен у людей, особенно у девушек, который знает себе сцену, который открыто насмехается надо мной.

– Этого ли ты хочешь? – спрашивает меня совесть голосом Снежаны, чей морок начинает блистать в отражении стекла. – Ради этого ты покинул меня.

– Да, – уверенно отвечает отражение. – Ради этого. Ради того, чтобы измениться, перестать быть жалкой посредственностью и стать чем-то большим. Я всё сделал правильно.

Снежана в стекле недовольно качает головой. Она мной очень сильно разочарована. Она будто бы презирает меня.

– Сними с себя эту маску, дурашка, – говорит мне совесть. – Сними её, пока она не приросла к твоему лицу. Тебе она не идёт. То, что сидит здесь и сейчас, это не ты. Это кто-то иной в твоём теле. Ты отказался от своих принципов…

– У меня не было принципов, – говорит отражение. – У меня только одна цель – перестать был вонючим сраным девственником. Вот и всё. А теперь уйди, совесть. Я хочу всего лишь трахаться и ничего больше. Уйди прочь от меня. Если мне для того, чтобы всё-таки начать трахаться надо изменить себя, сломать себя, искорёжить себя, то я пойду на это.

Совесть тяжело вздыхает и исчезает. Вот и славно. Вот и славно…

Прошла всего неделя, да? А я уже так сильно изменился. Или же… Я никогда не менялся? Возможно. Должно быть, внутри меня, под слоем стеснения, неуверенности в себе, скрывался подавляемый неудачами иной я – жестокий и властный мужчина, который хочет лишь одного.

И меня всё устраивает. Меня всё устраивает.

Я задушил в себе прежнего меня, теперь мной правит обновлённый я. Те, кому он не нравятся – те, кто привык к моей слабости, кто её вечно эксплуатировал. Они просто не могут смириться, что я их превзошёл и сталь сильнее. Я изменился, а вы просто не хотите этого признавать!

***

«Бунинская аллея», конечная, поезд дальше не идёт, просьба выйти из вагона. Уже на Бутовской линии мы с Леной стояли у двери, и я держал её за руки, нежно гладил её пальцы и смотрел ей в глаза. Она же смущённо отводила взгляд и отвечала такими же поглаживаниями в ответ. Я хотел уже поцеловать её, но что-то внутри меня говорило, что надо подождать до её квартиры.

Мы вышли из вагона метро на конечной и, держась за руки, отправились к её дому. Я развлекал её непринуждёнными разговорами, а она отвечала, несколько немногословно, но меня это совершенно устраивало. Мы-то все взрослые люди, мы все понимаем, что нас вперед ждёт ночь, в которой разговоров будет не так уж и много.

Мы дошли до подъезда дома, где она жила. Она достала ключи… да так и застыла с ними в руках. Я терпеливо ждал, когда она что-то ещё предпримет. Эта пауза меня насторожила.

– Что-то не так? – поинтересовался я.

– Всё не так, – признаётся она.

Твою мать за ногу! Ну твою мать! Ну что теперь не так? Что опять пошло не так? Я ведь знал, что все эти недомолвки не от того, что она стесняется, а оттого, что всё опять пойдёт по одному месту! Я был в нетерпении, будто играю в игру, и у босса остаются последние миллиметры в полоски его жизни. Я уже хочу пойти в лобовую атаку и нанести пару последних ударов, но понимаю, что сделаю всё только хуже, а тут неожиданно босс наносит опустошающее моё здоровье комбо, и теперь и у него, и у меня здоровья на один удар! Да ни разу этот босс так не бил, что за говно, кто так игры делает?!

Где-то в подсознании я понимал, что этим всё и должно было закончиться, что всё неизбежно зависло бы именно на этой треклятой фазе. И всё, что мне остаётся – это бессильная злоба.

– То есть?.. – осторожно интересуюсь я и делаю шаг вперёд. Она вжимается в дверь подъезда. Время слишком позднее, нас вряд ли прервут. Нет-нет-нет, я не об этом должен думать! – Ты стесняешься? Нервничаешь из-за того, что мы наедине? Ох, если бы ты знала, насколько у меня нервы взвинчены. Мы ведь… Мы ведь вместе, да?

– Я… Я не представляла себе всё это, – говорит она. – Я ведь говорила. Говорила себе. Говорила тебе: «Всё, что было в Ступино…»

Мой мозг уже всё понял, но моя душа, та составляющая меня самого, что ответственна за чувственное познание мира, отказывается понимать.

– Слушай, если ты ломаешься, то давай не будем, – я решил надавить на неё. Я решил включить режим мужика. Я включил в себе Миронова. – Давай не будем играть в эти игры. Мы ведь оба взрослые люди, мы оба понимаем, ради чего мы здесь собрались. Если ты боишься, то давай я поведу. Я, конечно, не очень опытный, но… – я прижимаю её к двери одной рукой (кабедон, леди и джентльмены!), нависаю над ней всем своим ростом и глажу её по щеке. Она прячет взгляд от меня. – Но я же мужчина. Я должен доминировать. Ну же, Леночка… Давай просто откроемся друг другу, пройдём уже в твою квартирку, попьём чайку – может, даже с каким-нибудь там гематогеном, хоть я его и не захватил…

– Гематоген?.. – она как-то странно на меня смотрит. – Откуда ты знаешь?..

– Что знаю? – я непонимающе моргнул глазами.

– Я их просто обожаю, – признаётся Лена.

А… Вот к чему Лёша пошутил про гематогенки. Сучёнок, неужели он не мог прямо об этом сказать? Или думал, что я восприму его шутку как правду?!

– Я не знал… – вырвалось у меня.

– Ты меня вообще плохо знаешь… И что ты такое вообще несёшь?.. – её тихий шёпот был громче истерических криков.

– Что я несу?! – я начинаю злиться. – Это что ты несёшь?! Я не понимаю. Я попросту не понимаю тебя, Лена! Ты же меня сюда пригласила не чаи гонять! Я сюда приехал не чай с тобой пить, чёрт возьми!

Я слышу свой голос издалека. Мои уста говорят эти слова, но… кто их говорит? Я? Что за «я» исторгает из себя эти слова?

– Я сюда приехал с определённой целью – заняться с тобой сексом, – выдаю я. – Как и ты. Ты же взрослая девушка, должна понимать, что если ты приглашаешь к себе парня в день, когда у неё дома нет родителей, то это не просто так. И вообще, мы же разве не встречаемся? Ты хочешь сказать, что то, что было между нами в Ступино, не имеет теперь никакого значения? Для меня оно очень многое имеет.

– Я тебя сюда пригласила… – Лена не успевает договорить, так как её прерывает я:

– Хватит уже ломаться, чёрт подери, – говорю я. – Я этот путь – от осознания себя как мужчины до сегодняшнего дня – преодолел не ради того, чтобы, когда передо мной будет желающая любви девушка, просто развернуться и уйти.

– Ты не посмеешь… – шепчет она.

Я не посмею. Это же будет добровольно, да?

Я перестаю различать себя, свой голос. Я плохо понимаю, что я вообще несу. Я отчаянно долблю кнопкой атаки по боссу, но тот отказывается умирать. Он попросту не хочет подыхать и отдавать мне опыт, деньги и различный дроп! Просто подохни уже!

– Лена, – я беру её за подбородок и поднимаю её голову вверх. – Хватит прятать от меня взгляд. Я хочу услышать от тебя, что ты хочешь от меня. Зачем ты пригласила меня к себе неделю назад?

– Я… – она нервно дрожит. – Я не хотела…

– Чего ты не хотела, чёрт подери?! – я отпускаю её и делаю шаг назад. – Ты оседлала меня. Ты держала меня за руки. Ты целовала меня. Я гладил тебя. Я ласкал тебя. Ты была счастлива и подставлялась под мои руки. Не смей говорить, что ты просто была под впечатлением. Не смей мне теперь заявлять, что просто играла со мной. Что там просто была такая атмосфера.

Но я вижу по её взгляду, что так и есть. Что там было просто стечение обстоятельств. Просто так совпало. Так вышло. Ну конечно, разумеется, а как же иначе? Всегда всё так.

Но я отказываюсь принимать такой итог. Я ужасно устал от бесконечных поражений на последних секундах. Я хочу уже трахаться, чёрт подери. Я сюда приехал только за этим. Я… Я…

– Я совершила ошибку, – говорит она, а в голосе у неё появился некий стержень. Я понял – если я вдруг захочу накинуться на неё и склонить силой, она даст отпор. Она вырвется. Она спасёт себя. – Я совершила ошибку. Я ведь видела в тебе хорошее. Ты казался мне…

– Мягким слабым ублюдком, с которым можно играться как хочешь?! – вспылил я. – Я верил тебе, Лена! Я верил, что мы пошли в театр не просто так! Я слышал, что ты говорила, что хотела бы тоже со мной дружить! Я ведь слышал, что у тебя, в конце концов, нет парня! Мы так много болтали между собой, и… ты хочешь сказать, что это всё было…

– Ты мне казался человеком, который сможет понять мою слабость, принять её и не принимать близко к сердцу, – сказала она. – Ступино было ошибкой. Я не должна была туда ехать. Ступино было ужасной ошибкой. Я поддалась тому настроению. Я… Я позабыла… А рядом был ты. Ты мне казался таким умным, думала, что твоя паранойя поможет мне утонуть в любви с тобой. Но… Ты оказался таким же сраным говнюком, как и любой мужик. Ты думал только своим хером, и сейчас думаешь только им. Так что… Убирайся вон отсюда. Живо.

Я начинаю понимать, что мой мыслительный процесс не поспевает за изменениями вокруг меня.

– Я видела в тебе друга, – говорит мне Лена. – А не парня. Я никогда в тебе не видела парня. Я… – тут она неожиданно замолкает. – Почему ты ушёл из моей группы? Если бы ты остался… – она всхлипывает, а потом снова буравит меня взглядом. – Я что-то не так сказала? Убирайся отсюда, пока я не выгнала тебя силой.

– Но Лена… – я отказываюсь верить, я ещё цепляюсь за какую-то соломинку.

– Я не знаю тебя, – заявляет она. – Передо мной стоит какой-то совершенно чужой мне парень. Это не тот ты, которого я всегда знала. Убирайся и никогда не возвращайся. Убирайся.

– Вот как, да? Сначала ты меня совратила, была со мной нежной, ласковой, а теперь пошла в обратку, да? Я этого не потерплю. Я не потерплю таких игр со своими чувствами, чтобы тебя чёрт побрал! Кто тебе давал право вообще так играть со мной?!

– Только попробуй поднять на меня руки, и ты пожалеешь, – прошипела она, а потом подняла голову и куда-то посмотрела.

Я решил посмотреть в ту же сторону и обнаружил, что всё это время мы стояли под камерой внешнего наблюдения.

– Ёб твою мать… – прошипел я.

– Консьержка знакома с нашей семьёй, поэтому знает, что я долгое время ходила в школу единоборств – мой отец, полицейский, говорил, что девушке в наше время без этого никуда, – говорит Елена. – Поэтому она вряд ли вмешается, когда увидит, что какой-то хер с горы домогается до меня – я дам отпор. А если не дам…

Я даже не успел подумать о противоречиях (как она, имея такую подготовку, так легко сдалась в декабрьский вечер?), как почувствовал, что мне в бок уткнулось что-то металлическое. Она приставила к моему боку электрошокер.

В тот миг я впервые ощутил животный страх за свою жизнь. Страх, который меня мог бы парализовать, если этого не сделает шокер. Мои ноги подкашивались, но адреналин безостановочно поступал в меня, раскаляя меня всё сильнее и сильнее. Возможно, безумное количество поступившего в кровь адреналина могут мне помочь пережить первичный шок и нанести ответный удар, но хватит ли мне это, чтобы выбраться из этой передряги? Почему я вообще угодил в эту историю?! Я слышал тяжёлое дыхание Лены, будто дыхание хищника, который прижал свою добычу лапами к земле и ждёт мига, чтобы сомкнуть на ней свои челюсти, изодрать когтями и сожрать с потрохами.

– Огромное спасибо, что заняла его разговорами до моего приходу, – я сзади себя слышу третий голос – мужской и до боли знакомый.

В тот же миг мир вокруг меня перевернулся – буквально. Резкий удар в затылок опрокинул меня на бок, я упал на асфальт, ещё раз ударился затылком, но уже не о кулак, а о жёсткий асфальт, а потом обнаружил, что надо мной склонился человек, которого я ожидал увидеть тут меньше всего.

– Яр! – Лена появляется в поле моего зрения и прижимается к нему, будто я был каким-то маньяком, который хотел её изнасиловать.

Хотя, думаю, это концептуально так оно и есть.

Я смотрю на Ястребова Ярослава, а в голове, кроме тупой ноющей боли, только одна мысль:

– Какого х…

Я пытаюсь подняться, но сапог Ярослава упирается мне в грудь и вдавливает в землю. Я издаю хрип – воздух из лёгких выходит под давлением сапога. Сука, отпусти, ты мне так рёбра сломаешь к херовой матери!!!

Ярослав – парень Лены?.. Это же абсурд, она же говорила, что у неё нет парня. Она же сама говорила Лёше, что у неё нет парня. А она не стала бы лгать?.. Я уж не говорю о том, как они вообще познакомились?! Как они друг с другом вообще встретились?! Как, КАК?! Я не знаю, я в душе не понимаю, как так вышло, что Ястребов встречается именно с Перестукиной, но это настолько несмешно, что я хочу просто набить ему морду. Это мне не поможет, это никак не изменит ситуацию, но мне станет проще. Я выпущу пар и смогу позабыть про него на какое-то время. Хотя моё положение…

Повисла напряжённая пауза – Ярослав стоял на мне одной ногой, Лена уже убрала свой травматический пистолет, полагаясь в вопросе безопасности на него, а я же лежал и погружался в воспоминания. А ведь она ничего такого не говорила… В том приснопамятном разговоре с Лёшей, она ни разу не сказала, что у неё никого нет. Хах. Значит, даже Лёша может ошибаться в выводах? Поразительно…

Тут я вспомнил слова, сказанные Леной в Ступино на третий день:

– Вы, мужики, до ужаса простые создания. Стоит с вами быть хоть немного более нежными, как у вас уже сразу голова кругом идёт от любви.

Я… неужели даже тогда она поняла, что я втрескался в неё без памяти лишь оттого, что она была со мной чуть более вежлива, чем все остальные мои знакомые со мной были тогда? Или она подразумевала…

Тут Ярослав убрал с меня ногу и приказал:

– А теперь встал – нужно кое-что обсудить.

Я с трудом принимаю сидячее положение на землю и ощупываю своё тело. Голова всё ещё гудит. Ощупал затылок – крови вроде бы нет. Надеюсь, что отделался только синяками. Твою мать, ну почему всё закончилось так? Почему всё должно было закончиться так?!

Да, обсудить надо много чего.

– Что тут вообще происходит?! – выдал я, с трудом пытаясь не заорать. – То есть, что?! Как вы вообще вместе? Что? Почему? Почему ты вообще меня пригласила сюда сегодня, Лена? Чтобы меня избил твой хахаль? Ах ты сука…

Тут же Ярослав лягнул меня ногой по ноге в голень – я закричал от боли и рухнул на спину, зажимая ногу. Сука, сука, сука, сука, как же больно!..

– Вопросы тут задаю я, – сказал Ястребов. – Итак, какого хуя ты преследовал мою девушку до её дома?

– Преследовал?! – я поперхнулся от наглости. – ЧТО?!

– У вас была репетиция вашего дурного спектакля, – стал говорить Ярослав. – После него она меня пригласила к себе. Я еду, и тут она пишет, что за ней увязался ты, как последний маньяк-извращенец.

– Это ложь! – возразил я. – Она меня сама сюда пригласила в прошлую субботу в Ступино! Она…

– Это ложь! – ответила Лена. – Я с ним на выезде даже толком не общалась! Яр, он всё время ко мне домогался, а теперь он решил перейти в наступление!

– Я так и понял, – Ярослав плюнул мне под ноги. – Послушай, сволочь ты эдакая. Я от тебя начинаю ужасно уставать. Я не буду тебе говорить, что преследовать девушек по ночам – плохо. Если ты этого не понимаешь, то тебе уже ничего не поможет. Я хочу узнать только одно – какого хрена ты пытаешься уже который год разрушить мою жизнь? В школьные годы я был одним из немногих, кто тебе давал шанс! Кто общался с тобой! А в ответ ты мне портишь жизнь! Что за чёрная благодарность?

Он ещё раз пнул меня по голени, но уже по другой. Я закричал от боли и снова скрутился от боли в комок. Кто-нибудь, помогите, хулиганы ног лишают! Тут же камера есть, мать твою так, какого хуя сука-консьержка не вызовет ментов?!

– Думаешь, я тебе простил события двухлетней давности? – произнёс он. – Нет, сука. Я знаю, что ты тогда устроил. На первом курсе, за месяц до своего дня рождения… Я получил сообщение от Коли. Знаешь же Колю? Наверняка знаешь. В том сообщении была фотография, где моя любимая Света, которую я любил всю мою жизнь, гуляет с каким-то парнем. Мне сказали, что Света пошла на свидание с каким-то парнем. Ну, и так как я её парень… Мне об этом сообщили. Говорили, что всё ради моего же блага, что всё ради того, чтобы я знал правду. И… Ты знаешь, я тогда поддался импульсу и поверил ему. Я не доверился ей. Я… Я боялся услышать от неё, что та фотография – правда, а не подделка. Я тогда дал добро и стал встречаться с одной девочкой, которая любила меня. И знаешь что?.. Оказалось, что меня бессовестно обманули. Меня намеренно вели в заблуждения, разыграли передо мной самый настоящий спектакль, чтобы рассорить меня со Светой. Я до сих пор не могу поверить, что кому-то вообще мог прийти такой план. Кому-то… кроме тебя…

К этому моменту я уже смог более-менее прийти в себя и даже принять сидячее положение. Я был в ужасе. Этот ебанат окончательно потерял рассудок. Я?! И устраивать такой план?! Он вообще в здравом уме?!.. Я даже не могу продумать столь хитрый план. Он должен же меня знать.

– В какой-то момент я решил, что это всё-таки не ты, – продолжал Ярослав, – но всё-таки тогда я искренне поверил, что это ты. Я знал, что ты всегда был влюблён в мою Свету. Ты улыбался мне, но втайне ненавидел и презирал меня. Я улыбался тебе, но втайне я отвечал тебе тем же – глубинной ненавистью и презрением. Ты всегда был жалким ничтожеством, неспособным ни на что, кроме самодовольного самобичевания.

Я не мог с ним поспорить. Я знал, что наша дружба построена из говна и палок и держится на соплях. Но я не знал, что всё так плохо.

– Я помню, как спас тебя от вылета в первом семестре. И знаешь что?! Ты меня никак не отблагодарил! Только рассыпался в благодарностях! А я в гробу их видал! Лучше бы он мне заплатил тогда, мать его, я из-за него тогда чуть не завалил контрольную по черчению, сукин сын! А когда я узнал, что Света с тобой гуляла, получала от тебя цветы… Я не выдержал. Я пригласил тебя к себе на свой день рождения и избил тебя при всех. Я решил преподнести всем – и Свете, и Снежке, и Максиму, и всем, кто меня знал – простой урок – любой, кто дерзнёт меня предать, будет мной уничтожен.

А мне-то ты это рассказываешь? Я это уже знаю, я уже ощутил на тебе твой гнев. Леночке рассказываешь? Лена же молча слушала, как Ярослав осыпает меня проклятиями и угрозами. Небось, радуется ещё – вот какой у неё мужик в парнях, никого не боится! Правильно, херли тут бояться, если оппонент – жалкий дрыщ?

Я задумался – что же за комплексы живут внутри Ярослава, что он готов на такую низость? Он ведь рос в нормальной семье, он ведь всегда учился, у него есть разные хобби, так почему он стал таким высокомерным ублюдком? Или это – естественное желание каждого человека – безраздельно властвовать над другими людьми? Это и есть токсичная маскулинность – продемонстрировать бескомпромиссную силу и унизить слабого человека лишь потому что он сла?

– Но я узнал, что Света уже не могла мне доверять. Мы продолжали встречаться, но любви не было. Мы машинально поддерживали отношения. И тогда… Я… Я захотел сбежать. Сбежать от всего. Я тогда забросил учёбу. Я настолько сильно любил Свету тогда, что не хотел учиться, ведь знал, всё это теперь не имеет никакого сраного смысла. И однажды… Я встретил Лену. Она меня спасла меня из трясины отчаяния. А теперь ты, как последняя сволочь, решил у меня и Лену забрать?! Ты забирал всё, что мне дорого! Ты пытался испортить жизнь мне, раз твоя жизнь – полная и лютая срань! Всё-таки и два года назад ты тоже против меня всю эту сеть выстроил! И два года назад во всём был ты виноват! Ты и только ты! А помнишь, как год назад ты меня окончательно рассорил со Светой? Она ведь за каким-то чёртом убедила меня пригласить тебя к себе на день рождения, а ты там устроил там скандал, заставил Свету порвать со мной, а потом сбежал со Светой и Снежаной. Сукин сын. Если я и ненавижу кого-то, так это тебя. Жалкий сраный неудачник и девственник – и в этом твой главный грех. Ты даже хуже сраного Миронова, который теперь посягнул на Морозову!

Говнюк. Ты же никогда не встречался со Снежаной. У тебя была Света, а Снежану, если я правильно помню, ты игнорировал. Закрой свой рот и не смей считать Миронова своим врагом, ублюдок. Сколько же в тебе гнили, Ярослав?

– И что будешь делать? – только и спрашиваю я, поднявшись в кои-то веки на ноги. – Молодец, что мне это всё рассказал, только всё было не так. Со Светой ты сам проебался – она уже тогда знала, что ты ей изменяешь. А с Леной ты тоже сам проебался – она меня сама совратила на выезде в Ступино…

– Это ложь! – возмутилась Лена. – Ты меня весь семестр добивался, а теперь пытаешься всё вывернуть наизнанку!

– Просто убирайся он отсюда, – Ярослав приобнял Лену. – Через минуту даже духа твоего тут быть не должно. Я слишком долго терпел твоё существование. Я слишком долго терпел существование твоего чёртового дружка, Миронова. Знай, что если я увижу тебя ещё раз живьём. Если увижу и Миронова, то я вас уничтожу. Сломаю. Изобью до полусмерти. Сделаю так, чтобы вы пожалели о том миге, когда мы вообще встретились. Я клянусь тебе, я тебя ненавижу с каждой секундой всё сильнее и сильнее. Ты должен понимать, что я всегда небезосновательно опасался за своих девушек. Ты мне постоянно пытаешься наставить рога. Мне постоянно пытаются наставить рога. Я этого не позволю. И не смей приближаться к Лене. В прошлом семестре я разобрался с Петром, а в этом и с тобой разберусь, ты меня понял, щенок сраный?!

– Что, ты Тарасова тоже избил, богатырь херов? – я сразу же поплатился за свою наглость – от удара кулаком в живот я согнулся пополам и попытался прийти в себя.

– Не вынуждай меня убивать тебя, – процедил Ярослав. – Если ты сейчас же не уйдёшь, я убью тебя здесь и сейчас, и мне плевать, что я за это сяду в тюрьму. Убив тебя, я избавлю мир от твоего существования.

Я пытаюсь уйти но понимаю, что где-то потерялся мой рюкзак. Тут в меня влетает что-то тяжёлое – мой рюкзак. Мне его так вернули. Я его отряхнул, закинул за спину и, не глядя на них, похромал в сторону «Бунинской аллеи» и, вдыхая холодный ночной воздух, стал постепенно приходить в себя. Горечь поражения стала отступать, и место ей уступала боль всего избитого тела и холодное сияние очищенного разума.

Ситуация была дерьмовее некуда. Я оказался совсем один вдали ото всех. Посмотрел на время – уже было два часа ночи, всякий транспорт уже перестал работать, а ближайшие ночные маршруты – на «Улице Академика Янгеля», за МКАДом. Мне нужно как-то придумать, как отсюда добраться. И для этого я достаю телефон и обнаружил, что мне несколько раз писал Миронов – всё спрашивал, где и как я. Я сразу же набрал ему и скоро услышал его голос:

– Где ты пропадал, почему не отвечал? – проворчал Миронов вместо приветствия. – Что с тобой?

– У Перестукиной пропадал, – шёпотом сказал я. – Какого чёрта ты мне звонишь?

– Ты же уже на улице, да? – Миронов пропустил мимо ушей мои вопросы. – Отлично, я сейчас подъеду к тебе. Жди меня у «Бунинской Аллеи», я скоро подъеду.

– Так, подожди, что это всё…

Но Миронов уже бросил трубку. Но мне ничего не оставалось, кроме продолжить хромать к метро. Дойдя, я сел на пустую остановку напротив входа, и тут скоро услышал шум мотора, и прямо напротив меня остановился мотоцикл, на котором восседал Миронов. Ну, это должен был быть он. Я его даже в шлеме узнал. Он снял его и посмотрел на меня. Одет он был всё так же, как и обычно. Он поставил мотоцикл, слез с него, достал один шлем и расстегнул свой. Он осмотрел меня.

– Ну извини, что я – не сексуальная девушка в обтягивающем костюме, – сказал он мне. – И уж вдвойне извини, что я – не обворожительная дюллахан… Твою мать, парень, ты там что, с балкона рухнул?

– Ястребов постарался, – я ощупал тело. – Что, так плохо?

– Ну, вообще Ястребов старался бить так, чтобы в глаза не бросалось, но я-то знаю, как надо так бить… – Дима осмотрел меня. – Так, а по голове он не бил? Как голова?

– Затылок болит, только и всего. Не думаю, что у меня сотрясение… – я тряхнул головой. – Так, нет, это вообще не те вопросы я задаю! Что ты здесь делаешь?! Как ты тут вообще оказался? Что…

– Я на твои вопросы потом отвечу, – он протянул мне шлем. – Надевай и садись мне за спину, – она кивнула на сиденье, где двое вполне могли легко уместиться. – Готовься, ехать будем долго.

Я опешил.

– Ты что, совсем с ума сошёл?! – но я всё же поднялся на ноги и подошёл к Миронову. – Ты за кого меня вообще принимаешь?

– За идиота, который оказался на другом конце города без возможности добраться до дома и который отказывается от руки помощи. Слушай, мне самому не в кайф будет терпеть тебя за своей спиной, но у нас нет выбора. Либо ты остаёшься тут и как идиот торчишь ещё часа три-четыре до открытия метро, либо ты едешь со мной. Не переживай, мы помчимся по МКАДу, и никто не углядит в тебе парня. Всем будет насрать на это. А я уж как-нибудь переживу то, как ты ко мне липнуть будешь. Усёк? А теперь не капризничай и садись ко мне за спину.

Увы, с Мироновым я не могу поспорить, он чертовски прав. Я нацепил шлем и застегнул его. Мир сразу стал тише. После этого Миронов опустил забрало на моём шлеме, и мир стал ещё темнее.

– Садись, – услышал я, и я послушно забрался на сиденье и взялся за него. Дмитрий же сел передо мной. Я нервно сглотнул – я рассчитывал, что мой день закончится несколько иначе. – Ты так упадёшь, идиот. Обними меня, так у тебя меньше шансов упасть.

Я недовольно прорычал, но всё же приобнял его в районе живота. Я уже хочу убить себя. Почему я обнимаю не милашку, а какого-то парня?

– Извини, что терпишь меня.

– Да ладно, я сегодня вдоволь накатался с Морозовой, я уж переживу часок с тобой. И вообще… Меня Морозова обнимала точно так же. Всё-таки вы с ней очень похожи, – и он глумливо рассмеялся. – Ладно, если тебе есть что сказать, то говори сейчас – скоро тут всё будет шуметь так, что болтать мы не сможем. И я вряд ли смогу сконцентрироваться на разговоре – я вымотан, и, дай бог, чтобы нам хватило сил на обратный путь.

– Понимаю. Ладно, главный вопрос: какого хрена ты здесь, Миронов? Как ты узнал, что… Нет, какого хрена?

– Ну, ты прости, мужик, но я знал, что у Лены есть парень, – Миронов тронулся, и мы неспешно покатились по улицам ночного города. Похоже, он решил пока всё же поговорить со мной, поэтому не слишком гнал. – Как бы, то, что в её Инстаграме нет парня, ещё не означает, что нет Инстаграма, где были бы её фото с парнем. Точнее, фото парня с ней. Это во-первых. Во-вторых, мне Светлана сказала, что её бывший встречается с Перестукиной. Я пробил её, увидел, что это твоя бывшая однокурсница и как-то забыл об этом. А потом – вот номер! – я узнал, что она в твоём клубе, что ты к ней подбиваешь клинья… И я стал ждать, когда всё закончится закономерной катастрофой. И знаешь? Я дождался. Но решил выручить тебя, а то было бы как-то совсем жестоко по отношению к тебе.

– Ну ты и сука, – только и говорю я. – Не мог сразу сказать?

– Ещё чего. Весело же. И вообще… Ты должен был сам прочувствовать эту боль. Скажи, какого тебе?

– Ужасно хреново, – признаю я. – И больно, хочу заметить! Я просто хочу отпустить руки и свалиться с твоего мотоцикла. Я уж не говорю о том, что Ярослав меня здорово помял. Сволочь…

Вот удивительно. Я был сегодня в шаге от секса, но меня настолько жестоко обломали, насколько это вообще возможно. Впрочем, кроме обиды за поражение в драке, в моей душе не было абсолютно ничего: ни каких-либо желаний и страстей, ни гнева, ни ужаса или отчаяния, ни разочарования или злости. Даже усталости не было. Вообще ничего. Я был опустошён. Я устал, смертельно устал.

– Нет, ты ещё нужен живым, – успокаивает меня Дмитрий. – Ладно, я ускоряюсь. Держись крепко и постарайся дожить до конца поездки? А то меня Снежка не простит, если ты умрёшь вдруг.

И вот, мы выехали на одну из главных улиц Бутово, и скоро огни дороги стали стремительно мелькать в моих глазах. Как ни странно, я не чувствовал усталости – шум дороги, ветер и огни отогнали всяческий сон.

Мы мчались по МКАДу, пока не доехали до моих краёв. Я чувствовал, что мне надо выговориться, но я не хотел выговариваться, раскрывать душу, демонстрировать свою слабость, перед Дмитрием. Но я понимал, что в этом мире остаётся всё меньше и меньше людей, кому я могу хоть сколько-либо доверять. Невозможность говорить терзала меня сильнее, чем я мог себе представить это незамысловатое чувство.

Дима свернул со МКАДа и поехал по моему району. Через несколько минут мы оказались напротив моего родного подъезда. Мы остановились, и я, отпустив Дмитрия в кои-то веки, стянул опостылевший мне шлем. Дмитрий же, сняв свой шлем и забрав мой, припарковал мотоцикл у подъезда и сказал мне:

– Давай тогда посидим на лавочке, – он кивает на площадку. – Переведём дух, а то в таком виде тебе матери на глаза лучше не попадаться… Хотя, может, обойдётся. Чёрт, у меня ведь даже выпивки с собой никакой нет. Ладно, с тебя тогда выпивка. Если ты думаешь, что я буду тебя бесплатно подвозить, то ты ошибаешься. Сегодня был первый и последний раз.

– Я уж надеюсь на это, – говорю я, но легко соглашаюсь с идеей посидеть.

Мы проходим на детскую площадку и садимся на качели. И тогда Дмитрий спрашивает у меня о событиях вечера. Я, поломавшись, всё-таки рассказываю ему всё от и до. Решил начать с самого начала, поведал ему о том, как на физическом факультете восторгался Леной, потом как она меня пригласила в литературный клуб, как я желал её весь прошлый семестр, потом как она была со мной ласкова и нежна весь этот, как мы с ней целовались, как она меня пригласила к себе… И поведал о событиях сегодняшнего дня: как она начала сопротивляться у подъезда, как угрожала травматическим пистолетом, как пришёл Ярослав, как он меня избил и как потом нёс всякий горячечный бред. Дмитрий был на удивление молчалив и даже не отпускал никакие шуточки. Он внимал мне.

– И вот, я тут, – закончил я свой рассказ.

– И вот, мы тут, – поправил меня Дмитрий. – Что я могу сказать? Ужасно хуёво быть тобой.

– И без тебя знаю, заткнись уж… – я вздыхаю. – Я…

– Опустошён, да? Разочарован? Разбит?

– Да. Всё сразу. И ещё больше сверх меры. Я… Я будто бы проиграл все деньги в казино. Я поставил на Лену всё, и в итоге проиграл по всем статьям.

– Ты ещё раньше проиграл. Ты бы и не смог заполучить Лену себе в любом случае. Можно я буду с тобой предельно откровенен? Я же неоднократно заявлял тебе, что ты – ископаемое. Ты – мамонт, который каким-то непонятным образом вылез из вечной мерзлоты, а теперь ходишь и вопрошаешь всех, а куда подевались саблезубые тигры и почему эти жалкие людишки охотятся за тобой не с палками и камнями, а с помощью высокоточного оружия? Вот и Лена… Я поначалу сам думал, как и ты, приятель, что она – человек твоего круга. Но нет. Она – такая же, как и все остальные девушки вокруг тебя. Она предана себе, своим подружками, искренне любит жизнь вокруг себя. Её лента Инстаграмма обновляется даже чаще, чем военные хроники из горячих точек мира. Она… Она слишком новомодная. Я не понимаю, всегда ли она была такой, но сейчас она стала тем, кем является – дитём нового поколения, взращённого сначала в поклонении мультикам после уроков в будни и по утрам в выходные, а затем в богобоязненном и благоговейном ужасе перед всемогуществом интернет-реальности. Данный коктейль даёт жизнь многим неокрепшим умам, но, как показывает окружающая действительность, это люди нового поколения. Мамонты вроде тебя обречены на естественное эволюционное вымирание. Тебе не найти места в этом мире, и ты это прекрасно осознаёшь. Я знаю только одного такое живое ископаемое – Снежана. Но у неё-то ещё есть силы бороться за место под солнцем. Она староста, она ещё может диктовать свою волю всем прочим, но с каждым днём это для неё всё сложнее и сложнее. Они отбиваются от её рук и не признают её власти над ними. Им не надо этого, они вполне довольны тем, что ведут саморазрушительный образ жизни. Они упиваются этим, почитают за единственно верное существование. Нажираются, напиваются, сваливаются в бесконечный цикл разврата, уподобляются зверью. И презирают всё сущее, что-либо пытается их наставить на путь истинный, либо не примыкает к ним.

Дмитрий… Ты сейчас говоришь вот это всё, а кого ты имеешь в виду? Себя? Моих однокурсников? Лену? Ты кому обращаешь свою гневную речь? Ты хочешь защитить Снежану? Что ты вообще хочешь мне сказать и доказать?

Дмитрий воспользовался паузой, перевёл дух и продолжил свой монолог:

– Знаешь, мне Света по доброте душевной рассказала, как Ярослав познакомился с Леной. Я опущу подробности, скажу так: Лена была в депрессии от того, что за ней чрезмерно ухаживал один её однокурсник. По датам выходит, что это мог быть и ты, но, зная тебя, сильно сомневаюсь, что тогда тебе хватило бы духу даже носу из дома показывать. В какой-то момент тот парень сказал ей, когда не смог затащить её в постель: «Тебя надо выебать, чтобы ты перестала быть такой высокомерной сукой». Только вдумайся, приятель, в эту фразу. Для тех, кем стала Леной, в кого превратился Ярослав, кем хотел ты стать, любой, кто не сними, тот против них. Для них каждый, кто хочет жить иначе – враг, надлежащий нещадному истреблению. И ты скоро станешь таким же врагом. Или уже стал. Ты не вписываешься в формат, ты допустил несколько роковых ошибок по своей дурости. Ну, что толку теперь говорить о них? Разгребать всё равно придётся тебе. Я могу тебе помочь лишь советом. Другое дело, что и мои советы могут тебе не помочь.

Он тяжело вздохнул и замолчал.

– Что будешь теперь делать, приятель? Ты потерял Лену, как дальше поступишь? Будешь её отбивать? Или найдешь себе кого-то другого? Ведь твоя жажда секса… ты её так и не смог подавить. Нет, – Дима смеётся, – я вижу прекрасно – она в тебе только обострилась. Ты теперь будешь бездумным охотником преследовать каждую доступную тебе юбку в надежде забраться под неё. Но… Ты же понимаешь, да? Что это приведёт тебя к краху. Даже если ты не понимаешь, то чувствуешь это.

Я лишь смотрю в холодные небеса. Да. Я буду преследовать тех, кто остался в моём гареме. У меня есть ещё несколько вариантов. И я не оступлюсь, пока не заполучу желаемого. Я рассорюсь со всеми, но… Я…

– Не пытайся стать мной, – говорит Дмитрий. – У тебя это ужасно получается. Но и самим собой тебе уже не имеет смысла быть, ты для этого поразительно слаб. Просто сдайся уже.

– Ещё чего, – я встаю и смотрю на Миронова. Тут он неожиданно смеётся.

– Чёрт, вот теперь ты более-менее похож на самого себя! Всю эту неделю ты был совсем чудным, а теперь… Я узнаю в тебе тебя.

– У меня просто эту неделю была девушка, хоть какая-то, а теперь и того нет, – и, не прощаясь, направился к подъезду.

Я устал. Я смертельно устал. Всё, что я хочу – это лечь спать. И забыться.

Снежка. Ты видишь меня, да? Посмотри, каким я оказался дураком.

***

Чтобы попасть в квартиру, мне пришлось разбудить маму, так как дверь была заперта на щеколду. Возможно, мама не ожидала, что я вообще появлюсь дома до утра воскресенья. В любом случае, когда дверь открылась, мама мне сказала:

– О, а ты как тут оказался? – она зевнула.

– Дима подбросил, – сказал я, заходя внутрь и снимая с себя ботинки. – Я в душ. Можешь дальше спать, я сам сейчас в кровать.

– Да, хорошо, – мама уж было направилась в свою комнату, но на полпути остановилась и посмотрела на меня: – Ты же сегодня должен был быть на свидании с девочкой. Это ты с него вернулся?

– Типа того, – я снял с себя рюкзак и бросил в коридоре.

– И как всё прошло?

– А ты как думаешь? – я издаю смешок висельника. – Абсолютно бесперспективно.

После этой фразы я пошёл в душ. Встав под водяные струи, я сделал тяжёлый вздох, приводя в себя все мысли, что накопились за вечер.

Моя душа пылала огнём, сжиравшим её. Этот огонь нельзя было никак погасить. В глазах стояли прекрасные картины обнажённой Лены, омрачённые тем, что она отдавалась другому мужчине. Меня могло успокоить лишь то, что это я был в той ситуации жалким, ничтожным любовником, а не Ярослав. Нет, этот ублюдок больше никогда не допустит того, чтобы ему кто-то наставлял рога, даже в его больном воображении.

А что я? У меня нет никакого права голоса. Я должен и дальше жить с этой болью, с этим разочарованием. С этим отвращением. С этой жаждой, неудовлетворённостью. С пожирающей изнутри похотью.

Я держался за шланг душа. Я надеялся, что вода смоет с меня всё, что накопилось во мне, но ничего подобного не получалось. Шум ливня лишь заглушал мои мысли, но ненадолго.

Лишь позже я понял – душ спрятал от меня самого мои же слёзы.

4.2. Седьмое собрание литературного клуба. Собрание

Проснувшись в воскресенье, я обнаружил, что мама уже давно как встала и завтракала. Зашёл на кухню. Там она мне сразу задала вопрос:

– Всё-таки у тебя ничего не вышло?

– Как видишь, – проворчал я.

– А что за девочка-то была?

– Лена. Я тебе о ней рассказывал.

Мама напряглась и перебрала в голове все мои рассказы обо всех моих знакомых.

– А, да, ты с ней в спектакле участвуешь и в театр ходил. Ну, и что пошло не так?

– У неё оказался парень.

– А где же ты тогда пропадал до самого утра?

Я криво усмехнулся.

– Катался с Димой по ночной Москве, – сказав это, ушёл умываться.

К счастью для меня, моя мама решила не продолжать расспросы. Решила, что я сам всё рано или поздно расскажу. Ну а пока же… Пока же впереди было два дня выходных для меня – воскресенье и понедельник. Несмотря на то, что мне надо было делать кое-какие домашние задания, а ещё ехать сегодня к Анжелике заниматься с ней английским, я решил на всё положить огромный болт. Первым делом я написал Анжелике, что заболел и не смогу приехать. Ничего, если один раз пропущу с ней урок, её английский от этого хуже не станет. Он у неё сносный, в разы лучше, чем у Алины, но всё равно есть куда расти. Анжела восприняла эту новость спокойно.

А потом я вспомнил, что у меня впереди три дня выходных – первое мая выпадало на вторник. Что же, ещё лучше – я не увижусь с Леной во вторник, так что не будет неловкой встречи с ней и стеснительных взглядов. Возможно, я так же избежал какого-то публичного скандала, я уж тут не знаю. Так что я решил посвятить выходные решительному абсолютному ничему. Я просто играл в игры и делал вид, что ничего не произошло. Моё сердце ныло от боли, эта ноющая боль распространялась по телу, а я отчаянно стремился эту боль заглушить как умел. Меня спасало то, что я глушить боль умел лишь за компьютером. Это гораздо лучше, чем алкоголь или наркотики.

Я заглянул в соцсети, но там всё было без изменений. Я уж не знаю, по какой причине, но ни Лёша, ни Дима мне не писали. Может, второй первому уже написал о моих злоключениях. Или же Лена разболтала Лёше. Или же Лёша считал, что у меня всё вышло, и потому не видел смысла мне что-то советовать. Или же ему было просто похрен на меня, и эта версия, скорее всего, является истинной. Я удивился, что Лена меня из друзей не удалила. Я бы удалился из её друзей после такого, но… Зачем? Кому это вообще надо? Кому какое дело до того, есть ли ты в друзьях в интернете или нет? Главное ведь то, что между тобой по-настоящему. Хотя же Дима вчера распинался, говорил, что Лена стала частью нового поколения. Или же Дима обращал свой гневный спич к кому-то другому?

Я не знаю. Я вообще ни хрена не знаю. Если бы меня сослали на Стену, я бы составил достойную конкуренцию по незнанию разных вещей с Джоном Сноу. Я задаю себе тысячи вопросов, но ни на один не знаю ответа. Но я продолжаю задавать, надеясь, что когда-нибудь кто-нибудь соберёт их все и даст ответы. Но этого же не будет, я знаю. Уж я-то знаю, уж я-то знаю…

Но я ничего не делал в любом случае. Я просто прожигал своё время, и лишь потом вспомнил, что в эту же субботу будет очередное собрание литературного клуба. Да, точно. Я за всеми этими событиями совершенно об этом позабыл. Ну, у меня зато будет кое-какой шанс. Наверное. У меня ведь есть ещё запасные варианты. Не получилось с Леной, получится с остальными. Я не буду убиваться из-за неё одной. Есть ещё девушки вокруг меня. Сколько я их насчитал в прошлый раз? Девять? Значит, осталось восемь.

***

Я надеялся среду пережить без каких-то особых потрясений, но, похоже, у злосчастной судьбы на то были мои планы. Снова когда я уже собирался пойти домой, со мной пересёкся Алексей. Выражение лица у него было каким-то измождённым. Я понял, что от разговора не отвертеться. Обменявшись рукопожатиями, мы молча проследовали к тому же окну, где сидели неделю назад, и только когда все уселись, он заговорил:

– Фигово выглядишь. Что-то не так?

– Ты и дальше будешь изображать неведение? – вспылил я. – Только не говори, что не знаешь, что произошло в субботу. Я уверен, тебе об этом уже растрезвонили все, кому не лень.

– Ты слишком низкого мнения о своих друзьях, среди них нет никаких трепачей, можешь мне поверить. Хотя не спорю, я имею кое-какие… Косвенные подозрения о произошедшем. Я так понимаю, у тебя с Леной ничего не получилось? Иначе бы ты не был таким нервным и печальным.

– Можешь меня не жалеть, я в гробу видал жалость к себе. Да, если ты это хочешь услышать из моих уст, то да, ни хрена у меня с Леной не вышло. Она выгнала меня к хреновой матери из своего дома, – я поймал вопросительный взгляд Алексея. – У неё оказался парень.

– Парень? – тут даже Лёша опешил. – Да это же звучит как полный бред, в самом деле. Ты же видел, что я сам у неё лично спрашивал…

– Ты не помнишь разве, что она ни разу не подтвердила и не опровергла наличие у себя парня. Она просто юлила и хитрила как только могла. А то, что она сказала, что «у меня похожая ситуация»… – я вздохнул, переводя дух. – Лёша, мы с тобой вдвоём оказались неправы и жестоко на этом погорели.

Тут я кое-что вспомнил и посмотрел на Лёшу.

– Ты мог бы мне сказать, что она любит гематоген, – выпалил я. – Серьёзно, как я должен был догадаться из твоей шутки, что это подсказка?

– Я думал, что ты умный парень, догадаешься. Вот вообще сколько раз за последние сто лет ты слышал от кого-то про гематоген? Ни от кого. Мог бы догадаться по закону сохранению деталей…

– Какой к хреновой матери закон сохранения деталей, Алексей? Мы не в сраной книге, чтобы обращать внимания на такие детали. Это раз. Во-вторых, а ты-то откуда знаешь, что она его любит? Ладно, не отвечай, – я махнул на него рукой.

Повисло тяжёлое молчание.

– Ты сильно переоцениваешь меня, Лёша. Я не умный парень. Я ни хрена не умный парень. Я не знаю, какое я произвожу впечатление, но…

– Если тебе интересно, – прервал меня Лёша, – то когда я тебя увидел, то понял одно – ты необычный человек. И я говорю сейчас чистую правду. Я понял, что ты значительно отличаешься от остальных, что в тебе есть что-то, что делает тебя… Особенным. Может, ты и забыл наше нулевое собрание литературного клуба, но когда мы общались там, когда ты спорил с Никой, когда ты смущался при звуках своего имени, я понял, что ты…

– Можешь не продолжать, эта лесть мне не поможет, – нервным голосом заговорил я. – Если хочешь сразу сказать, что я в твоих глазах выглядит тюфяком, то так и скажи. Я терпеть не могу сладкую ложь. Я терпеть не могу успокоительное лицемерие. Я хочу слышать в свой адрес жестокую правду. Я хочу знать, что со мной люди честны, даже если эта правда будет причинять мне нестерпимую боль, – я посмотрел Лёше в глаза. – Хочешь знать, что я думал о тебе при нашей первой встрече? Увидев тебя в компании Лены, идущим с ней с сумкой в руках, весело болтающим… Я возненавидел тебя. Ты для меня был очередным успешным ублюдком, одно существование которых отравляет мою жизнь. Я тебя принял за парня Лены. Это всё для меня объясняло – прекрасная и успешная Лена, единственная, кто получила «автомат» по физике, умная, образованная, интеллигентная, встречается с харизматичным красавчиком Алексеем, начитанным и умным молодым человеком. А кто я на их фоне? Никто. Серая посредственность и ничего более. Я не умею не ненавидеть людей, Лёша. Я постоянно их презираю, ненавижу и завидую. Завидую всем вокруг меня. Желаю стать такими, как другие, но у меня не получается. Я даже не пытаюсь. И ты мне говоришь после этого, что я необычный? Я себя лучше всего знаю, Алексей, я – ноль без палочки! Так что засунь свою лесть и сладкую ложь себе поглубже, – я слез с подоконника и схватился за рюкзак.

– Вот кто я для тебя был, да? – но Лёшу мои слова совершенно не расстроили. Это меня разозлило ещё больше. – А сейчас-то ты поменял обо мне мнение?

Он радостно улыбался, потому что знал ответ. И я знал ответ.

– Поменял, – не было смысла лгать или лукавить. – Ты один из моих… близких друзей. И я не понимаю, что ты во мне нашёл. Ты достоин более хорошего друга, чем я, – и я уже собирался было сделать несколько шагов прочь от Алексея, но он меня окликнул и сказал:

– В субботу собрание, а потом репетиция во дворце культуры, ты же не забыл? И… Ты же придёшь?

Я остановился и повернул голову к Лёше.

– Я – да. А вот придёт ли Лена – большой вопрос. Морально готовься к тому, что всё может пойти через жопу, и придётся экстренно искать замену на её роль. И… Скорее всего, в литературном клубе мы больше её не увидим.

Сказав это, я пошёл прочь от Лёши, а в голове всплыл давний разговор с Вероникой в театре.

– Рано или поздно этот клуб будет разрушен изнутри, – говорила Вероника. – И ты будет тому виной. Когда… Если Лена тебя отошьёт, всё полетит к херовой матери. Вы оба больше не сможете ходить на встречу как раньше и покинете клуб, что приведёт к окончательному прекращению его деятельности.

Никочка, ну почему ты всегда оказывалась права? Я тебя за это искренне презираю и ненавижу. Почему ты настолько точно и правдиво предсказываешь все самые жестокие повороты событий? Уж не потому ли… Что тебе пришлось перенести не-жизнь Агаты?

Или же потому что в моей жизни всегда случаются все самые жестокие и нелепые повороты событий, а за свою жизнь Вероника научилась видеть мир во всех оттенках чёрного?

***

В четверг моё существование было нарушено появлением Марии. Она снова зашла в кабинет, где у меня проходит лекция, будто она с нами учится уже второй год. Осмотрев присутствующих, она отметила моё существование, однако нахождение в кабинете Эммы ей показалось более важным фактом, поэтому она сразу плюхнулась на место неподалёку от неё и завязала с ней непринуждённую беседу. Я невольно восхитился умением этой девчонки вести себя в компании своих сэмпаев так непринуждённо. А она точно не академщица? Вроде нет, я бы её запомнил.

– О, это же Машенька! – услышал я рядом с собой шёпот Алины, о существовании которой я уже почти позабыл.

– А ты её откуда знаешь? – ответил я, и тут в моей голове будто бы зажглась лампочка. – Секунду, а это не та Маша, с которой ты болтала в прошлом семестре? Ну, помнишь, когда я с Мадьярским разбирался?

Если она знает Протопопова, то, возможно, состоит в профкоме, и тогда… Стоп… Я напряг память. Как выглядела та Машенька, что сидела рядом с Мадьярским в тот вечер? Господи, не могу вспомнить!

– Да-да-да, она самая! – закивала Алина. – Интересно, чего она к нам зачастила? Ещё и тискала тебя неделю назад… Она что, стала твоей девушкой? У тебя вроде бы другая была?

– «Другая» – это какая? – мне стало интересно, кого Алина назначила мне в девушки.

– Ну, эта красотка, которая тебя ждёт после лекций по культурологии.

– А, Лена… Ну… Тут всё…

Я не успел договорить, потому что пока мы с Алиной обменивались фразами, Мария наболталась с Эммой и уже стояла напротив меня, развесив уши. Женщины…

– О, Алиночка, хочешь узнать про Леночку? – Мария обратилась к Алине. Я нервно сглотнул – встретились два одиночества на мою голову. – Я расскажу, но пока… – я понял, что отвлёкся на разговор Маши и Алины, из-за чего не заметил, как Маша схватила меня за руку и начала тащить на выход из кабинета. – Я украду у тебя Фалафеля, ладушки?

– Ладушки! – легко согласилась Алина. И эй, у меня имя есть!

Последнее, что я видел, когда меня вытаскивали из кабинета, это нервный взгляд Снежаны, обращённый ко мне. Похоже, она сильно невзлюбила Марию за её бесцеремонность. Разделяю её чувства. Хотя нет, не разделяю. Когда меня ещё будут так таскать за собой сексуальные красотки?

Уже оказавшись за пределами кабинета, Мария заговорила со мной:

– Ты выглядишь каким-то особенно грустным сегодня. Что-то стряслось?

– Притворяешься, что ничего не знаешь? – моя подозрительность не знала границ – я в каждом видел человека, которому уже всё растрезвонили о моём фиаско с Леной.

– Я не настолько хорошо общаюсь с тобой и твоим окружением, чтобы что-то знать. Но я могу предположить… Это связано с Леной, да? Вы расстались?

– Чтобы расстаться, надо для начала встречаться, а я даже до такого дойти не могу, – ответил я. – Так, чего тебе надо сегодня?

– Просто поговорить с тобой? Неужели тебя не устраивает такой ответ?

– Со мной люди редко когда хотят поболтать просто так. Ты – не исключение. Снова проблемы с информатикой?

– Да… – Мария опустила голову. – А как ты догадался?

– Я же сказал, люди ко мне обращаются либо с просьбой что-то им сделать, либо чтобы вправить мне мозги. Сделать для тебя контрольную? Хорошо, только учти, что мне завтра надо пораньше в университет отправляться, поэтому сделаю как можно быстрее, и никаких правок не жди. Но я и так сразу делаю всё, как надо, можешь не переживать.

– Ой, спасибо большое! – Мария на радостях обняла меня, и мне в нос ударил аромат её духов, а тело ощутило приятную мягкость её тела. Через секунду она отпустила меня. – Спасибо большое! Я твоя должница! Знай, как я могу расплатиться перед тобой!

– Да, я что-нибудь придумаю, – сказал я.

– До завтра! – Мария помахала мне ручкой и поскакала куда-то прочь.

До завтра.

***

Закончив с контрольной для Марии, я засобирался в университет. Мне надо было сегодня зайти на физкультуру к Ольге Николаевне, хотел побыстрее набрать нужное количество баллов, чтобы окончательно покончить с физкультурой в этом семестре. Но впереди ещё два семестра… Вот отстой.

Раньше для меня физкультура была благословленным временем, когда я имел, хоть иногда, доступ к телу Снежаны, когда я мог прикасаться к ней на законных основаниях, когда я мог ощущать её хрупкое тело, которое, казалось, сломается в моих руках. Раньше для меня физкультура была священным временем, когда я мог болтать с ней о чём угодно, когда я мог приоткрыть ненамного ту ледяную стену, что она воздвигла между собой и окружающими, когда я мог увидеть сквозь толщу кристально чистого льда настоящую Снежану.

Сейчас же физкультура стала обязанностью, никому не нужным священным долгом. Я вынужден ходить одновременно с Алиной и Снежаной, как бы меня это не злило или не бесило. Я вынужден сосуществовать с ними, хотя меня тошнит от Алины, хотя от одного вида Снежаны меня начинает колотить в каком-то странном подобии отчаяния, что я упустил её. Я смог на неделю забыть о них, отвлечься на Елену, но теперь эта боль снова накинулась на меня и начала терзать меня. Я решил что-то с этим делать. И решение – закрыть физкультуру как можно быстрее.

Физкультура на той паре, на которую я пришёл, проходила на улице, в парке, и ничего не предвещало беды. Я спокойно объяснил Ольге Николаевне ситуацию, та пошла мне на встречу и согласилась принять меня на этой паре. Я стал сидеть и ждать начала, когда увидел в толпе Эмму. Та заметила меня, кивнула мне в знак того, что заметила моё существование. Отметившись у Ольги Николаевны, она села рядом со мной и заговорила:

– Что ты здесь делаешь? Отрабатываешь физкультуру?

– Не совсем – хочу побыстрее закрыть физкультуру, – ответил я. – А ты?

– У меня сейчас вообще-то с ней пара. Не знал?

– Нет, как-то не интересовался этим.

Вот и отлично. У меня будет сегодня хоть какой-то собеседник. Уже неплохо.

Когда Ольга Николаевна объявила о начале пары, и мы вышли на улицу, с неба пошёл дождь. Я сразу же достал из рюкзака зонт и раскрыл его над собой. Тут я бросил взгляд на Эмму, и в голове сразу прокрутилась странная мысль, что можно было бы пригласить её к себе под зонт. Я знаю, что в Японии это точно символ влюблённости, когда парень и девушка идут под одним зонтом, да и в наших широтах этот жест нельзя оставить без внимания. Я повернул к Эмме голову и протянул зонт к ней. Я сам не знал, чего я хотел: отдать ей зонт или же пригласить её к себе. Но она лишь отрицательно мотнула головой, отказываясь от него.

К тому же, моросящий дождь скоро прекратился, и зонт пришлось убрать.

Мы шли к парку, и тогда я начал кое-что вспоминать. Вернее было бы сказать, что в моей голове начал зреть кое-какой план. Но прежде чем его реализовать, нужно провести небольшую предварительную подготовку.

Именно для этого я втянул в парке Эмму в непринуждённый разговор.

– Ты вообще как часто ходишь в кино? – спросил я её и, не дожидаясь ответа, сам сказал: – Я вот вообще в последний раз ходил… Эмм… Это было, по-моему, год назад. Да, год назад с однокурсниками на «Красавицу и чудовище».

– Это который с Эммой Уотсон?

– Тот самый. Только я фильм плохо помню, я весь фильм пьянствовал с Иришкой. Так что фильм хороший – я был в слишком хорошем настроении, чтобы обращать внимание на такую ерунду как абсолютная серость и посредственность фильма.

– Ты что, это же переложение классики! Ты что, в детстве не смотрел «Красавицу и чудовище»?

– Я вообще рос на советских мультиках, а потом почти сразу перешёл с них на аниме, поэтому у меня крайне извращённое мультипликационное воспитание, и я вообще об этом не жалею ни капельки. И вообще, все эти ваши классические мультфильмы – ложь и профанация.

– Э, не надо наезжать! Ты ещё скажи, что не плакал на «Короле-Льве»!

– Не плакал. Я его вообще не смотрел. Видел тот отрывок, где положено плакать, но как-то не проникся. Я вообще единственный раз плакал только на пятнадцатой серии «Ре:Зеро», вот это эталонная душегубка. Я на «Кланнаде» не плакал, в «Каноне» не плакал, я вообще в гробу видал всякие фразы в духе «я плакал на этом моменте». Это всё лицемерие и желание быть таким же как все, гнилой высокомерный конформизм. Презираю, ненавижу и стремлюсь уничтожить.

– Да, ладно, можешь перестать ворчать, я поняла, что ты у нас дофига себе нонконформист. Так, я вот недавно с родителями ходила на «Собибор».

Я сразу напрягся. Вековечное предубеждение относительно современного русского кинематографа крайне сложно побороть. На моей памяти я оценил только оба «Дозора» да «О чём говорят мужчины». Остальное я знаю только по рецензиям из интернетов. К тому же, это ведь современный фильм о войне, что вдвойне подозрительно.

Эмма мне сразу выдала небольшую рецензию о «Собиборе». Как я и думал, это не кино о войне, а какой-то сраный артхаус. И хотя я не возражаю против артхауса про войну как концепции, мне всё равно кажется, что «Собибор» как обычно занимается старой доброй критикой «кровавого совка» и стеснительным благословлением немецких захватчиков. Ну и хрен с этим фильмом. Нужен вам фильм о войне, то всегда был, есть и будет «Иди и смотри».

– Ну а если нужно какое-то более развлекательное кино, то я обычно хожу с Колей на них, – говорила Эмма.

Коля? Это ещё кто? Её друг? Но спросить постеснялся.

– Вот, недавно ходила на «Мстителей…»

– Ты ходишь на кино такого рода?

– Что значит «такого рода»? Ты ещё скажи, что не смотришь фильмы от «Марвелл».

– Именно. Я смотрел только «Доктора Стренджа», да и то ради крутого визуала и шикарной музыки в стиле прогрессивного рока середины семидесятых. Как фильм, «Стрендж» тянет в лучшем случае на пилотную серию какого-то сериала. Где мой сериал про Стренджа?

– У тебя есть хоть какие-то точки пересечения интересов с обычными людьми? – всплеснула руками Эмма. – Тебя послушать, так тебя вообще ничего кроме фэнтези и аниме не интересует.

– Говоришь, как что-то плохое.

– Между прочим, даже Лена обожает фильмы «Марвелл». Она один раз ходила с сестрой на последних «Мстителей», и ещё раз со мной. И я ходила, получается, два или три раза. И ни разу не пожалела!

– Знаешь, даже я знаю, чем заканчивается «Война Бесконечности», – заговорил я. – И считаю, что весь этот вау-эффект достигается исключительно из-за того, что тупорылый зритель, вскормленный тысячекратным повторением бесконечно идиоткратических попкорновых боевиков, где плохиши получают по щщам, а хорошие ребята надирают все возможные точки плохишам, немного слегка прихерел, когда – вот шок! – плохиш победил, одержал безоговорочную победу! Вот это разрыв шаблона! Вау! Мой невинный мозг, который пестовали и оберегали от потрясений под названием «серьёзная умственная деятельность», оказался травмирован! Что же будет со всеми этими персонажами, что погибли? Твою мать, ещё во времена Тутанхамона стало известно, что будет вторая часть «Войны Бесконечностей», и только полный инфантильный дурачок будет верить, что в нём не воскресят всех-всех-всех. Первая «Война Бесконечностей» – это просто половина фильма. Длинный фильм прервали на том моменте, когда, по закону драматургии, должна быть мнимая победа плохого парня, а интернет такой – вау! Какой неожиданный, ебаться в сраку, поворот сюжета! О да, охренеть можно! Вы восторгаетесь половиной фильма! Вы говорите все: «Вау, у них хватило яиц убить всех этих моих любимых героев!» Друзья, яйца у авторов появятся в момент, когда они такие «это был последний фильм франшизы», но хрена с два они так скажут! Кэш флоу маст флоу безостановочно, и кэш будет флоу до тех пор, пока жиреющие и тупеющие зрители не подохнут к херовой матери от ожирения попкорном, когда они поймут, что их бесконечно наёбывали на протяжении десятка лет. Господи, как же я презираю всех этих долбоёбов.

Тут я заметил, что шедшие впереди ребята смотрят на меня. Я понял, что слишком разорвался. Я вперил в них свой взор.

– Что? – огрызнулся я им. – Хотите мне доказать, что фильмы от «Марвелл» не гнилая параша? – я встал в боевую стойку. – Ну давайте, я вам докажу, что вы все – такие же серые посредственности, как и все, что ходят толпами на этих ваших сраных «Мстителей»!

– Ты неправ, – только и сказал мне какой-то парень.

– Да ебал я твоё мнение, – сказал я.

Против такого аргумента они ничего не могли поделать, поэтому просто отвернулись.

Тут я услышал, как Эмма окликнула меня по имени, её встревоженный голос подействовал как холодный душ.

Я сразу прокрутил в голове весь свой монолог и непродолжительный разговор с идущими впереди ребятами. И я ужаснулся. Я сам себе очень не понравился. Я понимал, что копящееся во мне раздражение начинает выплёскиваться на совершенно незнакомых и чужих мне людях. И, что самое главное, я повёл себя крайне некрасиво прямо на глазах у Эммы. Мой внутренний Миронов сказал, что после такой выходки мои шансы охмурить Эмму упали многократно. Заткнись, Миронов, и без тебя тошно.

– Это было как минимум излишним, – вынесла вердикт моим поступкам Эмма. – Ты же это теперь понимаешь, да?

– Более-менее догадываюсь, – проворчал я.

– Может, извинишься тогда?

– За что мне извиняться? – я снова вспылил. – Не за что мне извиняться. Максимум перед тобой за недостойное поведение. Извини. Но перед теми я извиняться не буду. Когда со мной пару раз в школьные годы в транспорте дрались взрослые мужики, которые мне годятся в отцы, лишь из-за того, что я якобы кому-то там к хреновой матери не уступил место, лишь из-за того, что я стоял у него на пути, они не извинялись передо мной. Они обзывали меня мелким ссыкливым говном и обещали в грязь втоптать. А в итоге они огребали от меня и бежали, как мелкие сучки. Гнилые ублюдки, я им хотел расквасить рожи, чтобы они больше, мать его, не залупались. Ничего. Однажды жизнь их всех поимеет. Однажды они нарвутся не на меня, а на какого-нибудь боксёра или каратиста, который их попросту убьёт к херовой матери. И даже правильно сделает. Горбатых только могила может исправить, а этих горбунов по всей планете наплодилось столько, что пора уже крикнуть Господу, чтобы жёг всё к чёртовой матери.

– Он тебя сожжёт в первую очередь, ты об этом не думал? – спросила Эмма.

– А, типичный аргумент всяких недоумков, которые считают себя выше остальных и считаю правыми делать какой-то выбор. Нет, Эмма, Господь меня пощадит, а остальных сожжёт. Лицемерно? О, да! Только я, Эмма, признаю, что я лицемер, что делает меня самым искренним человеком из тех, кого я знаю, а остальные прикрываются каким-то высосанным из пальца нормами приличия, что делает их попросту посмешищами в глазах остальных.

Эмма поняла, что со мной уже совершенно невозможно вести конструктивную беседу, поэтому лишь печально вздохнула. До конца пары мы не разговаривали.

Я понимал, что кипящее во мне либидо трансформируется в злобу и агрессию. До поры до времени я мог их перенаправлять на сладострастные фантазии о грядущей сексуальной жизни с Леной, но сейчас, после полного провала на любовном фронте, мне оставалось лишь выплёскивать эту злобу на всех окружающих. На тех, кто попадается под руку. Мне их не жалко. Они виноваты лишь тем, что оказались рядом со мной не в то время и не в том месте. Равно как и я оказался рядом с озлобленными мужиками в десятом-одиннадцатом классе (вспомнил, и до сих пор у меня всё горит от ненависти – люди редкостные гондоны, более ублюдочных существ, чем люди, сложно придумать). Равно как и я иногда попадаюсь под горячую руку своих однокурсников. За то, что я страдаю за чьи-то грехи, чужие будут страдать за мои переживания. Я считаю это справедливым.

Если кто-то считает это несправедливым, то он может проследовать к чёрту. Меня не волнует его мнение.

После окончания пары, мы с Эммой пошли вместе в корпус здания, и на полпути пересеклись с Жанной и Софией, с которой я сразу обменялся рукопожатием. Три девочки начали разговаривать между собой, забыв про моё существование. И вот что я понял из их разговора.

Эмма обсуждала с девчатами, как ей можно будет поехать на юг по путёвке от вуза. И спрашивала, может ли она туда пригласить Колю. Я снова напрягся. Девушки редко когда едут с просто друзьями мужского пола на море, да ещё и так придирчиво выбирают, чтобы понравилось и ей, и ему. Жанна и София говорили, что, возможно, парня из другого вуза никуда не пустят и придётся доплачивать за него. Тогда Эмма решила, что проще всего будет поехать в другое место, где даже будет дешевле, чем ехать не по путёвке.

Я тоже хочу поехать на море с девушкой. Неужели я так много прошу?

***

Настала суббота. Первые две пары прошли слишком медленно, и когда я шёл на третью, то неожиданно дорогу мне перекрыл человек, которого я боялся увидеть больше всего на свете – передо мной возникла Перестукина Елена собственной персоной. Мы столкнулись на лестнице и, более-менее зная её расписание, я даже мог предположить, что это – трагическая цепь событий. Вот только…

– Я ошибалась в тебе, – произнесла она.

– Ты ошибалась?! – я едва не сорвался на крик. – А кто на меня натравил своего парня?! Кто заманил в свою глухомань, чтобы твой ёбарь мог спокойно меня избить без свидетелей?! Кто бросил потом подыхать и ждать открытия метро?! Мне с тобой не о чем…

– Я хотела верить, что ты умный парень и поймёшь, что события в Ступино – ошибка от и до. Зря я на тебя полагалась, зря считала тебя умным мальчиком. А теперь скажи мне: то, что говорил Ярослав про твои заговоры – это правда?

– Лишь половина правды, – отвечаю я. – Я никогда не плёл против Ярослава заговоры. Он мне действительно помог с закрытием первого семестра. Я действительно любил его девушку, Свету Морозову. Мы с ней действительно гуляли, но чтобы найти в себе мир, потому что Ярослав ей изменял тогда. Он меня избил два года назад, это факт. Но мне всегда было на него наплевать. Год назад я скандал не устраивал, он сам устроил его, когда я ему припомнил его мелкие грешки. Ну и Света… Это Света там больше скандалила. Рассказала всем, как он ей год изменял. Я уж не знаю, знала ли она про тебя, но знала, что Ярослав не был ей верен.

– Вот как, – говорит Лена. – И кому я должна верить? Тебе или Яру?

– Абсолютно непринципиально, – я вздыхаю. – На моей стороне – правда, на его – твоя безапелляционная вера в Яра. Делай что хочешь. Вот только я не желаю с тобой общаться. Я понимаю, что ты просто хотела повеселиться с мальчиком в Ступино, но прикрывать свою жопу тем, что якобы я к тебе приставал – это очень мерзко, низко и подло. У нас были занятные отношения, в которых мы оба проявляли друг к другу интерес… мне так казалось. Всё можно было решить ещё тогда, в Ступино. Сказать сразу же в третий день «Ой, извини, я в тебе вижу только друга, так что давай нет?». Я бы расстроился, конечно, но… Сначала, блин, устроила замануху, пообещала всякого, а потом пригласила Ярослава. Ну молодец, надеюсь, что он потом на радостях тебя отымел как сраный дикарь после того, как прирезал мамонта.

Лена ничего не ответила.

– А почему он, а не я? – интересуюсь я у самого себя.

– Потому что мы смогли друг другу дать тепло любви, – ответила она. – Два года назад я его приютила. До встречи друг с другом мы наивно полагали, что знаем, как выглядит свет любви. Но лишь после встречи убедились, что ничего не знали о настоящей любви…

– Оставь это ванильное говно при себе, умоляю.

– Меня не будет на сегодняшнем собрании клуба, – Лена пропустила мимо ушей мой комментарий. – Я буду ходить на репетиции, но потом… После постановки… Я не желаю с тобой вообще ничего общего иметь.

– Ну и хрен с тобой, сволочь, – я прохожу мимо неё, а затем тихо произношу: – Я ведь тебя действительно полюбил.

Остаток дня я просидел как оглушённый – встреча с Леной всё не давала покоя. Её поведение меня окончательно заставило убедиться в том, что я женщин вообще не понимаю. Что это всё, мать его так, значит? Как мне это всё понимать? Почему оно происходит? Что я всем сделал?

И вот, последняя пара, четвёртая, после которой у меня окно размером в пару, а уже потом литературный клуб. Как же давно не было собраний… Кажется, целая вечность прошла с той поры.

Когда пара закончилась, я вышел из кабинета и стал ждать Эмму. Но сначала из кабинета вышла Снежана. Заметив меня, она подошла ко мне. Мы впервые заговорили за всю эту неделю.

– Если у тебя на душе что-то есть, расскажи мне, – сказала она мне. – Я бы могла помочь тебе решить это. Если это учёба, то только дай мне знать.

– Если ты сможешь для меня сделать портфолио по менеджменту, я буду перед тобой в неотплатном долгу, – сказал я первое, что пришло на ум. – Если ты сможешь для меня сделать реферат по конструкционным материалам, я буду перед тобой дважды в неотплатном долгу. А если ещё и реферат по документоведению напишешь, я и вовсе буду молиться на тебя как на богиню. Но ты же этого не сделаешь, правда? Зачем оно тебе? Зачем тебе помогать мне в таких вещах? Гораздо проще сказать пару ласковых слов, погладить по головке. Гораздо проще, когда есть добрый я, который горбатится со сраной информатикой уже второй год и получает за это ничтожные гроши, ведь так? Гораздо проще изобразить дружелюбие и сделать вид, что тебя заботят мои проблемы? Что, Снежка, сделаешь для меня это всё? Не сделаешь, я по твоим глазам, что ничего ты мне не сделаешь. Зачем тебе тратить твоё драгоценное время на меня? Не надо оно тебе. А мне ужасно надо, Снежка, но ты же не сделаешь, я знаю. Тогда какого хрена ты вообще решила заговорить со мной? Хочешь и дальше мне свою жалость дарить?!

Снежана смотрела на меня, а в глазах читалось смятение. Она сделала осторожный шаг ко мне и осторожно погладила щёку, будто надеялась, что это успокоит меня. Но я отбросил её руку.

– Не надо, Снежана. В гробу я видал жалость к себе. Всю жизнь живу в жалости к себе, заебало вусмерть. Если хочешь подарить свою ласку, то у тебя есть Дима. Я-то тебе для этого не нужен, – я отвернулся к окну, пытаясь сдержаться, чтобы не расплакаться.

Снежана поняла намёк и удалилась прочь. Я же продолжал смотреть в окно, но не видеть вообще ничего. Я чувствовал, как постепенно начинаю проваливаться в омут. Я хочу… Вырваться из него. И для этого мне нужна… Хоть кто-то, кто выслушает меня, кто поможет мне понять, кто я такой…

Эмма. Да. Она сейчас выглядит как доступная цель для моих махинаций. Надо сосредоточить огонь на ней. Вдруг получится? Надо пытаться. Пытаться до тех пор, пока у меня не останется вариантов. Из раза в раз, из раза в раз, из раза в раз.

Тут я заметил в отражении окна Эмму. Та хлопнула меня по плечу.

– Я так понимаю, Лену мы не увидим сегодня? – неожиданно спросила она у меня.

– Откуда такой вывод? – я сразу насторожился. Почему все мои деяния моментально становятся достоянием общественности?

– Она мне написала, что сегодня занята и появится только на репетиции. Хотя… – она вздохнула. – У тебя нет каких-то планов на сейчас? Пошли тогда в суши-бар неподалёку, всё равно заняться нечем.

Я сразу приободрился. Я люблю вообще роллы, да и в приятной компании всегда рад буду посидеть. А ещё и с Эммой, да… Раз уж я на неё нацелился. Раз уж я выбрал её в свои жертвы…

Однако поговорить с ней у меня не вышло. До метро Эмма шла в компании своих однокурсниц, а мне лишь оставалось молча плестись позади них и слушать их трёп. А уже у метро Эмма попрощалась с ними и отвела в тот суши-бар, хотя таким можно было назвать с очень большой натяжкой. То была небольшая забегаловка размером с мою комнату, в которой был лишь один ряд столов у окна да стойка приёма заказов. Когда мы сделали заказ, расплатились и сели на места, я сказал:

– Никогда не знал об этом месте, если подумать. Я, знаешь, вообще в последнее время мало когда со своими однокурсниками вот так развлекаюсь. Такое ощущение, что они обо мне забыли.

– Я бы сказала, что ты о них забыл, а они платят тебе той же монетой. Я их понимаю – зачем ты им, если они тебе не нужны?

– И вроде бы мы дружная группа, дружный, чёрт подери, поток, но это только касается вашей Шульц, её дружков и дружков Смоловой. Я в этот дружный, чтоб его, поток не вхожу. Ну и ладно, не очень-то и хотелось… – я перевёл дух. – Вообще занятное местечко.

– Я сюда часто с Жанной и Софией захожу, – объяснила Эмма. – Когда делать нечего, мы здесь обедаем.

– Когда мне делать нечего, я еду домой. Меня никто никуда не приглашает, – я продолжал ворчать словно старый дед. – Даже Миронов, хотя я ему нахер не сдался.

Эмма поняла, что со мной тяжело иметь дело, поэтому задала такой вопрос:

– Не моё это, конечно, дело, но… что-то у тебя стряслось с Леной? Я уж молчу, что у тебя со Снежаной отношения какие-то нездоровые, но вы неделю назад…

– Неделю назад много чего было, – сказал я. – Да, – что-то стряслось, если это тебе так интересно. Почему это всех так стало резко и внезапно волновать? Кому до этого вообще должно быть какое-то дело? Стоило мне начать не жить жизнью подводного камня, как все резко сразу шевелиться начали!

– Я считаю себя твоей подругой, и, разумеется, я буду волноваться о тебе и твоём душевном состоянии, потому что все видят, что у тебя дела ни в коем разе не в порядке!

– Мои дела – мои дела, не лезьте в них. Я с ними уж как-нибудь сам разберусь, будьте уверены.

– Не разберёшься. Ты не можешь бороться с ними в одиночку.

– Мне никто не помогал, когда я умирал от отчаяния на физическом факультете. Меня никто не выручал, когда я лежал безвольной куклой и плакал от ужаса на физическом факультете. С хрена ли теперь меня будут выручать сейчас, когда я всего лишь расстался с Леной? Когда она меня всего лишь отшила в грубой форме? Когда она всего лишь сначала совратила как маленького мальчика, а потом натравила на себя своего хахаля?! Это вообще не проблема, а вы из неё раздуваете какого-то слона. Оставьте меня уже в покое, чтобы вас всех черти побрали!

Эмма уже хотела что-то сказать, но тут сказали, что её заказ готов. Она отошла за ним, а скоро и мой заказ оказался готов.

Вернувшись за стол, мы пожелали друг другу приятного аппетита и приступили к еде. Как по мне, тут было слишком мало суши, я бы ещё съел порцию, но жаба душила, да и как-то неприлично, считал я, есть слишком много на глазах у девушки.

К счастью для меня, Эмма решила, что со мной всё ещё можно вести дружескую беседу. Я и сам был только рад поболтать о чём-то отвлечённом от моих проблем в личной жизни. Сначала мы обсуждали роллы и прочую японскую кухню, я сказал, что моя голубая мечта – сходить в настоящую раменную. Я уж не знаю, есть ли такое в Москве.

– Скажи, а почему ты вообще выбрал это направление? – спросила она у меня.

– Сюда можно было поступить с моими баллами по единым экзаменам, – сказал я. – Не надо было бы сдавать что-то ещё. А тут учиться легко. Относительно. Нет всякой физики, математики. Самое то для меня. Я же просто бежал с места, где тяжело, туда, где легко, вот и всё. А ты?

– Я сюда попала случайно. Я вообще не хотела поступать в этот вуз. Я мечтала об МГУ, о ВМК, если ты знаешь такой факультет.

О, да! МГУ – мечта идиота! А ВМК – место, на которое яростно надрачивали все мои дражайшие одноклассники! Гореть им в аду.

– Но мне не хватило двух баллов, чтобы туда попасть. Двух! И тогда я с горя отдала факультеты в этот вуз и на экономический факультет. Решила, что будет крайне смешно здесь учиться. В первом семестре я вообще себя не утруждала учёбой, мечтала как-то перевестись, но… Но я поняла, что здесь учиться тоже здорово. Я поняла, что это направление может открыть мне множество дорог и возможностей. Я перестала бояться и полюбила этот факультет. А ты?

– А что я? Я учусь. Остальное неважно. Окончу вуз – там посмотрим.

Поняв, что больше я на эту тему болтать не желаю, Эмма сказала, что пора выдвигаться. И вот, мы вышли на раскалённую майским солнцем улицу и побрели обратно в университет. Разговор сместился в область «кто в какие игры играет». Я не стал скрывать, что отдаю предпочтения глобальным стратегиям, где надо вершить судьбы целых стран. Интересы Эммы были гораздо проще: просто разные популярные игры.

– Недавно сыграла в Фар Край Праймал, – говорила она.

– Ага, слышал о ней. И как? Я слышал, что она, ну, немного бестолковая или типа того.

– Да нет, нормальная игра, почему же? На пару дней – самое то. Сложнее было установить её. Но Коля мне её установил, так что всё хорошо.

Опять Коля. И хотя мой разум как обычно всё уже понял, моя душа отказывалась верить. Нет, серьёзно, Эмма ходит с Колей в кино. Эмма хочет с Колей поехать на юг отдыхать. Коля Эмме устанавливает игры. Серьёзно, обычно все эти ситуации, когда девушка зовёт парня помочь с компьютером, заканчивается чем-то таким…

– Коля, да? – я не слышал, как пробормотал себе под нос. Я надеялся, что она этого не услышала. Но…

– Да, это мой парень.

Я будто бы услышал треск. Мои ноги отказались дальше передвигаться, а в глазах помутнело. Ну да. Конечно. Ну как же иначе могло быть. Неужели я посмел забыть такую простую истину как «если ты видишь перед собой девушку, которая минимально соответствует общечеловеческим стандартам красоты, которая при этом ещё умная и славная, то у неё точно есть парень». Всех девушек уже давным-давно разобрали, таким жалким ничтожествам, как мне, остаётся только всякие объедки со стола подбирать. Ничего никогда не меняется. У меня изначально с Эммой не было никаких шансов. Зачем я себя тешил жалкими иллюзиями?

Я останавливаюсь, а мой рот застыл в кривой усмешке. Я будто со стороны слышу, как из моего рта доносится смешок. Панический смешок, смешанный с какой-то странной истерикой, доносится из моего рота. Я с трудом понимаю, что это я смеюсь. Истерически, будто отказываясь признавать поражение.

– Это не смешно… – сквозь истерические всхлипывания, которые по какому-то недоразумению зовутся смехом, я слышу свой голос. – Это уже ни разу не смешно… Конечно, у вас у всех уже все есть. У Снежки – Дима. У Алины – туева куча хахалей. У Тани – Чумаков. У Оли – всякие Бедуинские. У Вали – Рома. У Лены – Ярослав. У Марины – Виктор. А теперь ты. Разумеется. Ну конечно, у вас у всех уже кто-то есть. Ну конечно же. Разумеется.

– Я никогда этого и не скрывала, что у меня есть парень, – Эмма смотрела на меня, приподняв бровь, моя реакция ей казалась как минимум странной, это очевидно. – У меня даже в Инстаграмме фото с ним.

– Ну конечно же, откуда мне это было знать, ты же мне не делилась с ним, – ворчал я. – Кто я к хреновой матери такой, чтобы посвящать в такие тайны? Правильно, какой-то хрен, ноль без палочки! – я смог найти в себе силы оторвать ноги и сдвинуться с места. Эмма поспешила за мной. – Зачем это всё было говорить мне? Лучше дать мне надежду, посмотреть, как жалкий Секретарь, вонючий Фалафель захлебнётся в собственных надеждах!

– Нет, ты же не хочешь сказать, что был влю…

– «Влюблён в тебя»?! – я рассмеялся громче прежнего, истеричнее прежнего. Я закинул голову на плечо под неестественным углом и взглянул на шагающую рядом Эмму. – Хрена с два. Я уже никого не умею любить. Я никого никогда не умел любить. Я просто ощущаю вожделение, вот и всё. Вот и ты. Ты оказалась слишком рядом со мной. Ничего личного. Я думал, ты свободна. Ты мне казалась достойной пассией для меня. Ты умная. Начитанная. Я могу доверять тебе. Я хотел тебе доверять. Но вы все предаёте меня. Никому нельзя верить. Вы все растаптываете мои чувства. Все. Все. Без исключения.

Я вывернул голову вперёд и стал смотреть вперёд, плохо соображая, куда я иду. Ноги сами несли меня к университету обратно.

– Так что не смей считать, что я тебя любил, никогда в жизни, – продолжал я третировать Эмму, будто она была во всём виновата. – Не гордись тем, что влюбила в себя мальчика, в этом нет твоей заслуги. И не говори об этом своему Коле. Я, по-твоему, не знаю парней? О, знаю, ещё как! Они все – ревнивые козлы. Стоит ему почувствовать запах гнилого самца рядом со своей самочкой, так он сразу берёт в руки дубину праведного гнева и идёт выбивать этой дубиной всё дерьмо из своего новоявленного соперника. Я клянусь богами, что стоит твоему Коле узнать о моём существовании, первое, что он сделает – поедет со мной разбираться. Изобьёт, а потом обоссыт. Можешь спросить у Леночки, как это происходит – она это видела в первых рядах! Она прекрасно, как парни разбираются с конкурентами!

– Коля не такой, – только и могла вставить Эмма. – Он умный парень. Учится в МГУ на ВМК, у него хорошие оценки… И мы любим друг друга. Так что мы не расстанемся.

– Ну и плевать, – отмахнулся я. – Если ты считаешь, что я попытаюсь отнять тебя у него или его – у тебя, то умерь своё эго, пожалуйста, я такой дурью заниматься не намерен. Я намерен… А ни хрена я не намерен, кого я обманываю.

Я сделал вздох и замолчал. Мы уже подходили к университету, как я увидел, как навстречу нам идёт Алина с какими-то ребятами. Я сделал вид, будто не замечаю её. Не хватало, чтобы она заговорила со мной и стал задавать идиотские вопросы в духе «Ой, а что ты тут делаешь?» С неё станется. Не дай бог она поплетётся за мной в литературный клуб. Я этого попросту не перенесу.

Но обошлось. Она не обратила на меня внимания, а я игнорировал её существование. Уже в университете мы с Эммой разделились. Она сказала, что ей надо отлучиться, а я пошёл в сторону клубной комнаты. Она оказалась заперта, так что пришлось идти к Тошику за ключом. Получив его, открыл комнату и зашёл внутрь.

– Я дома, – тихо прошептал я.

Ответом мне послужила тишина. Я вздохнул, поставил рюкзак на стул, а сам сел за пианино, где стал наигрывать что-то мрачное и безысходное. Иного я играть не умею.

Мой покой прервался вскоре. В дверь постучались. Я сказал, что открыто. Тогда дверь приоткрылась, и в кабинет зашла красивая высокая девушка с чёрными волосами, отличной фигурой и симпатичной мордашкой.

– Ой, а здесь будет литературный клуб? – спросила она у меня. – Красивая мелодия.

– Да, спасибо, – сказал я, ответив на вопрос и на комплимент, а потом понял, что она может не так понять. – То есть, да, здесь клуб. Проходи. Скоро подойдут ещё люди.

Поблагодарив, она заняла место неподалёку от моего обычного места. Тогда она решила познакомиться со мной. Я представился и вернулся за стол. Её же звали Ариной Ковалёвой. Она тогда стала расспрашивать меня о деятельности клуба, а я с удовольствием рассказывал. Она тогда же ещё спросила у меня, что мы сегодня будем обсуждать. Мне самому пришлось с трудом вспоминать, что мы так-то должны читать «Мелких богов». Я их прочёл ещё давно как и напрочь о них забыл.

Мне Арина начала нравится. Я бы хотел с ней ещё поболтать, однако тут в комнату начали заходить люди. Пришёл Леша, Виктор и Марина. Я пожал парням руки. Лёша отметил, что я сегодня выгляжу не таким мрачным. Я сказал, что «ты меня не видел полчаса назад». Он решил тему не развивать. Затем пришли Вероника и её верный Пигмей. Скоро и Эмма с Яной подтянулись, и ещё какие-то парни массовки.

И вот, мы все собрались, и седьмое собрание литературного клуба началось.

– Давайте сразу тебе дадим право голоса, – предложил мне Лёша. – Давай, как тебе книга?

– Я готова поспорить на деньги, что не понравилась, – прошептала Яна. Я всё слышал!

– Полная ерунда! – выдал я.

– Опять?! – хором сказали мне Яна и Эмма.

– Что на этот раз не так? – спросила меня Эмма.

– Почему я ни с кем не поспорила на то, что ты опять будет против книги? – сразу за Эммой заговорила Яна.

Марина на эту реакцию лишь тихонько рассмеялась, а прочие парни так же нервно посмеялись. Арина вопросительно переводила взгляды то на меня, то на остальных.

– Знаете, я вообще имел серьёзные предубеждения к Пратчетту, – признался я. – Может, они повлияли на моё мнение, но мне есть что сказать. Я прочитал. Я ожидал более-менее адекватного юмора, весёлой атмосферы. Я ожидал, как минимум, качественной книги, которую будет интересно читать! А вместо этого я получил какую-то посредственную ерунду, но которую я обязан любишь лишь потому, что это Пратчетт. Персонажи так себе, сюжет так себе, юмор так себе, вселенная трещит по швам, а любой, кто скажет, что «ну это же пародия и все дела», то… Не надо. Просто не надо. Вам меня не переубедить. Скучная книжонка, главный плюс которой, что она быстро закончилась. Я всё сказал.

И откинулся на стуле, демонстрируя, что больше мне нечего сказать. Тут, однако один из парней массовки, заметив меня, сказал:

– А я тебя вспомнил. Ты вчера поливал грязью фильмы «Марвелл» и огрызнулся на меня.

– Сочувствую, – только и сказал я.

– Он это делал ненамеренно, – вступилась за меня Эмма. – И вообще, он высказывал своё мнение. Имеет право.

– Ничем не подкреплённое мнение, – отмахнулся тот парень. – Тебе не кажется, дружок, что тебе нужно аргументировать свою ненависть и к супергеройским фильмам, и к «Мелким богам», потому что мне…

– Не считаю, – оборвал я его. – Я ни перед кем не обязан отчитываться. Смотри, – я достал из рюкзака полную бутылку воды. – Два литра воды. Я, конечно, уже давно как не учусь на физическом факультете, я уже два года как на экономическом, но…

– Ты – на экономическом, как и я? – опешила Арина. – Никогда бы не подумала. Ты выглядишь как физик или инженер, а не экономист!

– Мне это все говорят, – бросил я. – Так вот. Два литра воды. Когда они прилетят тебе в голову, мало не покажется. Смекаешь? А теперь закрой свой рот и не возникай мне тут.

– Так, народ, – Лёша поднялся на ноги, – сделайте глубокий вдох и успокойтесь. Я понимаю, что я приветствую горячую дискуссию, но рукоприкладства не потерплю. Парни, давайте вы все выпьете по водичке и успокоитесь.

– Мне сложно находиться в обстановке, где твоё мнение игнорируют, могут спокойно оскорбить, и за это никто никакой ответственности не несёт, – высокомерно дёрнул подбородком мой оппонент, верный приспешник супергероев.

– Ну и не находись, – огрызнулся я. – Тебя сюда никто силой не тянул. Убирайся отсюда. Никто тебя сюда не звал. Я даже не знаю тебя, я тебя тут вижу в первый раз, а ты уже какие-то права мне тут качаешь. Вообще берега попутал? Кто ты вообще такой?!

– Подожди, – меня похлопал по плечу Виктор, – мне кажется, ты немного…

– Ну и ладно, – приспешник супергероев встал на ноги. Вместе с ним и его дружок, второй парень, чьего имени (кроме Пигмея, очевидно), я не знал. – Раз так, то моей ноги тут не будет больше.

– Ну и похуй вообще, тоже мне нашлась важная шишка! – крикнул я ему. – Убирайся, пока два килограмма моей ненависти не проломили твою пустую голову!

Двое парней массовки направились к выходу. Я сидел ближе всего к выходу, так что они не могли не пройти мимо меня. Когда они проходили мимо меня, приспешник супергероев бросил под нос:

– Истеричка.

Это было последней каплей. В моём мозгу сорвало последние предохранитель. Раздражение, гнев и злоба, которые приумножились за эту неделю, вырвались наружу. Я незамедлительно швыряю в стену бутылку, а после громкого звука, с каким она попадает в стену, набрасываюсь на «приспешника», и он оказывается внизу.

– Держи свой сраный язык за зубами, уёбок, – процедил я сквозь зубы.

Я хватаю его за волосы, но в этот момент подбегают Виктор и Лёша, хватают меня за руки и стаскивают с парня.

– Пустите, этот уёбок спровоцировал меня! – кричу я. – Мразь, ты у меня живой отсюда не уйдёшь! Я найду и выбью из тебя всё дерьмо, слышишь?! Я возьму и…

– Пошли отсюда… – дружок «приспешника» помогает своему другу подняться, после чего поспешно ретировались из кабинета.

Когда они ушли, воцарилась тишина. Меня ещё какое-то время держали, боясь, что я брошусь за ними в погоню. Но обошлось. Я почувствовал, как адреналин покидает моё тело, и как на меня наваливается усталость.

И раскаяние.

Я выпал из рук своих друзей и рухнул на колени. В глазах всё плыло. И тут я понял – это слёзы наворачиваются. Я дрожал всем телом. Я чувствовал, что копящиеся во мне чувства хотят выйти наружу.

Я не выдерживаю и даю им волю. Я слышу свой жалкий плач, будто бы издалека. Я слышу свои рыдания, будто они не мои. Но это ничтожество, что рыдает на глазах у тех, кого я считаю своими друзьями и знакомыми – это я. Этот зверь, что чуть не избил людей лишь из-за того, что они посмели не согласиться с его мнением – это я.

Мой внутренний Миронов, мой наплечный демон, говорит мне:

– Они сами виноваты. Начнём с того, что они тебя спровоцировали. Им нужно быль лишь держать язык за зубами, но нет! Они должны были брякнуть что-то такое, чтобы показать своё превосходство! Они даже не попытались сами всё мирно урегулировать. Они требовали извинений. Кто они такие, парень? Никто! У них даже имён нет! Не жалей их!

Нет, я должен был сам сдержаться…

– Кому ты к хреновой матери должен был? Кому? Никому! Они первые начали! Они первые оскорбили тебя! Они первые полезли с тобой спорить! Нечего их щадить!

Может, ты и прав, но…

Но это не останавливает мои слёзы. Не останавливает моих всхлипываний. Я стою на коленях, уперев руки в пол и плачу.

Я устал. Я смертельно устал. Я хочу домой. Я хочу домой.

Пожалуйста, кто-нибудь…

Кто-нибудь. Умоляю.

Спасите меня.

Снежка, спаси меня. Пожалуйста. Я молю тебя. Услышь мои чувства. Услышь мой плач и помоги мне. Я слаб. Я ничтожно слаб. Я даже недостоин быть парнем.

Кто-нибудь… Умоляю…

Но никто не пришёл.

***

– Может, тебе лучше сегодня поехать домой?

Меня кое-как привели в себя и вернули на моё место. Передо мной поставили чашку с чаем, но я к ней не притронулся. Я не хотел есть. Я хочу домой.

Кто меня спросил? Виктор? Лёша? Я перестаю различать чужие голоса. Я в них путаюсь. Я не понимаю, кто меня вопрошает. Я знаю только то, что мне здесь больше нет места.

– Нет, – бормочу я. – Шоу маст гоу он. Нужно идти на репетицию. Нужно закончить это собрание. Никто его не обсудил, кроме меня. Мне ужасно стыдно, что так вышло. Мне ужасно неловко. Я этого не хотел. Я всего лишь…

– Ну-ну, не расстраивайся, – женские голоса я ещё могу различать. Меня кто-то успокаивающе похлопал по плечу. – Мы понимаем. У тебя, наверное, сейчас сессия, ты переживаешь, нервничаешь. В этом нет ничего такого.

Есть. Я не из-за учёбы плачу. Я плачу лишь из-за того, что мне не с кем трахаться. Мои причины настолько ничтожны, что я стискиваю свою грудь и тяжело всхлипываю. Я не имею права беспокоиться. Кто я такой, чтобы беспокоиться? У меня же руки и ноги на месте! Я же живу в семье среднего достатка! У меня всего-то не хватает отца, который бы мне привил яйца! Я должен засунуть в жопу свои переживания, надеть маску и радоваться дальше!

Но я не могу. Я уже не могу. Я просто уже не могу. Хватит. Хватит!

– Ты увидишь на репетиции Лену, – говорит мне кто-то из парней. Лёша. Я-то ему рассказывал. – Что ты сделаешь с ней в таком состоянии? Что она сделает с тобой?

– Ничего противозаконного, – бормочу я. – Я не какой-то мерзкий выблядок, чтобы насиловать женщин, которые мне отказали. Не смейте считать меня хуже, чем я есть. Я знаю, что полное ничтожество, но можете мне не напоминать об этом лишний раз.

Я устало поднимаю глаза, но в глазах плывёт. Никуда не годится. Я совсем расклеился. Надо собраться. Надо собраться.

Но проще сказать, чем сделать. Я уже ни на что не пригоден.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. У меня подкашиваются ноги, и чьи-то нежные женские руки ловят меня. Я тихонько благодарю, только толку? Эти руки, возможно, касаются меня в первый и последний раз в своей жизни. Эти руки не будут меня нежно трепать по волосам. Не будут изучать моё тело. Я никогда не смогу этой руке протянуть свою руку, переплести с ней пальцы. Если у меня и были какие-то шансы, то я их собственноручно похоронил их только что. Кто из девушек добровольно согласится рассматривать меня, плачущего и стенающего от отчаяния, как мужчину? Я для них даже хуже маленького ребёнка, потому что его плачу есть хоть какое-то объяснение – иначе ребёночек попросту не может выразить свои мысли. Мне же никакого прощения нет. Я – слабый. А раз я слабый, то я проиграл естественный отбор. Я буду проигрывать его каждый божий день своего существования. Может, оно и к лучшему. Если я подохну без детей, то тогда спасу род людской от подобных мне посредственностей. Слава естественному отбору, слава социальному дарвинизму, да здравствует дивный новый мир будущего, населённый детьми с генами Бедуинских, Протопоповых, Прокофьевых и Мироновых!

– Я домой, – пробормотал я. – Передайте Анжеле, что я завтра поеду к ней репетиторствовать. Я уже один раз пропустил, второй подряд не имею права.

Я неуклюже собирал вещи. Возможно, на меня пристально смотрели, боясь, кабы я чего ещё не учудил. Или же наоборот, надеялись ещё больше посмеяться надо мной. Нет, друзья, цирк одного актёра завершил свои гастроли. Цирк уехал, и клоун уже собирает свои манатки. Не переживайте, я скоро уйду отсюда.

– Может, тебя проводить до дома? – спрашивает кто-то из девушек.

– Не утруждайте себя, – я открываю дверь и покидаю комнату литературного клуба.

Для меня собрание закончилось, не успев начаться.

Я бреду к выходу. В коридоре воцарилась неестественная тишина, будто после моего ухода собрание литературного клуба тоже решило завершиться, будто весь университет вымер, и в нём остался только я.

– Снежка… – бормочу я. – Почему ты меня не спасла? Ты же обещала, что спасёшь меня, Снежка. Где ты, Снежка? Почему ты так далеко от меня?..

Я хочу домой. Боже, как я хочу домой, закрыться от всего этого, чтобы меня уже оставили в покое и не тормошили до тех пор, пока я не умру.

Я рухнул на стену, облокотился об неё и сполз вниз по ней. Я смотрел куда-то в пустоту.

Я хочу домой, где меня обнимет кто-то, прижмёт к сердцу и ласково прошепчет:

– Всё хорошо, не бойся, я всегда с тобой. Я всегда буду рядом. Ты можешь быть со мной настолько слабым, насколько ты только хочешь, я приму тебя любым. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Ты слабый, но в тебе очень много других хороших качеств. Я буду всегда с тобой. Я тебя не брошу.

Я понимаю, что есть только один человек на всём свете, который мне может подарить такую любовь – мама.

Прости, мама, но ты воспитала ужасного сына. Ты воспитала мямлю и размазню. Ты воспитала серую посредственность, которая даже не может держать себя в руках. Ты воспитала парня, который не подарит тебе радость нянчить внуков.

Пожалуйста, прости меня. Ведь если не ты… То никто меня не сможет принять.

Я обхватил колени и снова зарыдал.

Я устал. Я смертельно устал.

– Мама…– шепчу я. – Снежка… Кто-нибудь… Умоляю, кто-нибудь…

Полюбите меня. Спасите меня…

5.1. Невыносимая тяжесть небытия. Цветы обещания

Я окончательно расклеился, и склеиться обратно никак не получается. В голове только одна мысль – развеяться и сходить в кино. Да, я очень хочу пойти в кино. Тут же выходит какое-то аниме, я же хотел на него пойти. Точно. Да. Я же хожу на аниме в кино, причём всегда в оригинальной озвучке с субтитрами. Надо поискать сеансы.

В воскресенье я отправляюсь в Беляево. Я там не был уже очень давно, я уже забыл, сколько я там не было. Если подумать… То три недели, да. Две недели назад было Ступино, неделю назад – репетиция в университете, после которой я оказался у дома Елены, а сейчас надо ехать к Анжеле. Я же пропустил не одно занятие, как я говорил, а аж два. Это мой непозволительный промах. Это мой непростительный провал.

Приехав на Беляево, набираю сообщение Анжеле, что приехал, чтобы она меня встретила и впустила. Я поднимаюсь наружу, сажусь на лавочку у входа в метро и устало закрываю глаза.

Я не заметил, как меня потормошили за плечо. Открываю глаза и вижу Анжелу. Как же я давно не видел её. Как я соскучился по её прекрасному лицу, её загорелой коже, блестящей, манящей и дразнящей. Как же я хочу обладать этим. Но… Этого никогда не будет.

– Выглядишь ужасно измождённым, – говорит она. – Что с тобой?

– Сессия близко, – отвечаю я. Я решил пользоваться этой отмазкой до тех пор, пока сам в неё не уверую. – Ничего, просто я… Соберусь и пойду. Да, сейчас.

Я с трудом отрываю своё тело от скамейки и следую за Анжелой. Я уже давно устал отмечать то, в каких красивых нарядах ходят в наше время девушки, как они все в них прекрасны и обворожительны, но Анжела… Она настоящая модель. Я не удивлюсь, если она и в самом деле какая-то модель. Я бы отдал все деньги, чтобы увидеть её обнажённую фотосессию.

Я бы отдал свою душу, чтобы увидеть обнажённую Снежану.

– У меня скоро будет решающий экзамен по английскому, – говорит она. – А после него, можно будет расслабиться. Так что тебе ещё недолго придётся сюда мотаться.

– Я не из-за этого устаю, Анжела, правда, – сказал я. – Это для меня вообще ерунда.

Мы снова шли какими-то обходными путями к её подъезду.

– Я чувствую себя всё более и более уверенной, – сказала Анжела. – Спасибо тебе за это. Я про английский, если что.

– Я так и подумал, – безвольным голосом сказал я. – Я уже разучился не так воспринимать намёки.

– Да я не намекала. Я правда благодарна тебе, – мы дошли до лифта. – Скажи, как я могу тебя отблагодарить? Мне правда так неловко, что ты тратил на меня свои силы, время.

Я погрузился в раздумья. Я очень хотел сказать, что «я хочу в награду твоё тело». Чёрт возьми, я всегда хотел, чтобы девушки со мной расплачивались натурой, как в дешёвой порнографии. Я тоже так хочу! Но…

– Может, тогда мы погуляем? – предложил я. – Через две недельки, скажем. У тебя вроде бы как раз через пятницу будет тот экзамен, так что на следующий день сможем спокойно погулять. Что скажешь?

– Хм… – Анжела задумалась. Тут приехал лифт, и она продолжила думать в лифте. – Ну… Можно. Да. Если подумать, я даже знаю, куда я могу тебя сводить.

– То есть, ты хочешь сказать, что на той прогулке я буду ведомым? – я выдавил улыбку.

– Ну да. Ты выглядишь как парень, за которым девушки сами должны ухаживать. Я бы не сказала, что это работающая тактика, но… – она хмыкнула. – Я не возражаю против таких парней. Кто-то скажет, что они слабые. Я же скажу, что они очень нежные и… – она взглянула мне в глаза. – Романтичные.

Я невольно сглотнул. Она же мне делает комплимент, да? Я должен радоваться, ведь так? Ну… Ну да, я радуюсь. Я ужасно рад…

Только почему мне от этого комплимента так тяжело на душе?

Наверное, я просто уже не знаю, насколько она честна и правдива в этом комплименте. Ну, и ладно.

– Как скажешь, – сказал я. – Кстати, чуть не забыл. А ты на следующих выходных как, свободна? Я просто хочу в кино пойти, вот, думаю, с кем бы пойти…

– А что за кино? – поинтересовалась Анжела. То есть, она уже заранее согласна?.. Эй… Я же даже поверю в искренность твоего желания.

Я рассказал. Объяснил, что это аниме. Она задумалась и сказала:

– Я бы с удовольствием сходила, но… Я уже ходила на него с Никой. Она меня туда пригласила. Рассказать свои впечатления?

– Не надо, не хочу себе ничего спойлерить.

Мы приехали на нужный этаж. Когда мы зашли в квартиру, я поразился тишине в ней.

– А где Ника?

– Ушла гулять с подружками, – сказала Анжела. – Так что… Мы, получается, тут совсем одни.

Возможно, я уже схожу с ума, но последняя фраза была сказана излишне томным голосом…

***

Разумеется, ни хрена у меня с Анжелой не было. Только полный имбецил как я мог бы поверить, что раз мы оказались наедине, то она набросится на меня и трахнет меня. Такое бывает только в порно и хентае, а у нас тут жестокая реальность. Даже если Анжела и хотела, то её намёки были так абстрактны, что даже я, человек, который видит теперь намёки везде, где можно и нельзя, их не замечал.

Вечером воскресенья я узнал, что на том собрании клуба, что я покинул, был выбран ряд книг. Я сразу проголосовал за «Рождённых туманом», потому что это фэнтези, и потому что я слышал достаточно положительных отзывов об этом писателе, Брендоне Сандерсоне. Отметил, что голосование заканчивается уже во вторник.

В ночь с воскресенья на понедельник мне снилась Ирина Школьник. Я за всеми этими треволнениями совершенно позабыл о своих однокурсниках и однокурсницах, и тем неожиданней было увидеть в своих влажных фантазиях именно Ирину. Сон был сладким и приятным – я ехал в автобусе по сельской местности, а Ирина сидела напротив меня. Она улыбалась мне, мы держались за руки, а потом она пересела мне на колени. Мой разум податливо насыщал сон воспоминаниями ощущения от того, как Лена сидела на коленях, поэтому сон был очень достоверным. Я ласкал её, она – меня. Мы целовались, и всё было хорошо.

Разумеется, просыпаться после таких снов в холодной постели крайне неприятно и грустно. Но всё равно у меня нет никаких иных вариантов, кроме как и дальше продолжать существовать.

В понедельник я ничего не мог сделать. Я отчаянно хотел начать закрывать свои долги, но сил лишь хватало на то, чтобы любоваться немногочисленными фото Ирины в сети, сидеть в интернете и играть в игры. Я медленно погружался на дно, и ничего с этим не мог поделать. До финиша остаются считанные недели, но я понял, что я начинаю сходить с дистанции. Я не смогу преодолеть последние метры. Я рухну.

Но я не могу уже остановить этот процесс. Я могу лишь смотреть за своим крахом.

***

Вторник настал, и я пришёл в университет. Завтра выходной – славный день победы, праздник со слезами на глазах. Выходной – хорошо, день победы – ещё лучше. Но вторник надо ещё пережить, поэтому я пришёл на пары, сел на своё законное место и стал ждать начала следующего дня.

Тут я решил проверить голосование для выбора следующей книги. К моему разочарованию, побеждала автобиография какого-то врача. Меня этот ход совершенно не устраивал, но я не знал, как могу исправить. Разве что… Немножко поправить ситуацию…

Я перешёл в телефонную книжку и набрал мобильный телефон Миронова. Пожалуй, я ему могу доверить такое небольшое дельце. Тот снял телефон почти сразу:

– Ты мне редко когда звонишь. Что-то надо?

– Ну да, нужно. Слушай, Дима, кто мы? Из какой мы страны?

– Ну… Э… Предположим, мы с тобой – граждане Российской Федерации.

– Вот! А чем занимаются в последнее время русские?

– Хмм… Провокационный вопрос. Ты же знаешь, что нас наверняка подслушивают злобные ФСБ-шники?

– Если бы прослушивали, меня бы давно уже в тюрьму упекли. Так чем занимаются русские в последнее время?

– Вмешиваются в выборы и мечтают захватить весь мир?

– Именно! Вмешиваются в выборы. Мне нужна твоя помощь. Можешь подтасовать выборы?

– Окей, товарищ майор, кого выбираем? Президента США мы уже выбрали, кто там на очереди? Немцы? Французы, точно! У них же там выборы должны быть.

– Они буквально вчера закончились, и там победил этот любитель старух. Не, Дима, выборы книги для литературного клуба. Сделаешь?

– Ой, да без проблем. Скинь ссылку, я тебе всё устрою!

– Окей, родина тебя не забудет, сынок! Отбой! – и с такими словами я положил трубку.

После чего я быстро скинул Диме ссылку на голосование и вздохнул. Осталось через пару часов проверить, как идут дела в голосовании, а там видно будет. В крайнем случае, попросту откажусь читать биографическую муру.

Я сидел в пустом кабинете, но скоро в кабинет зашёл человек, которого я вообще не ожидал увидеть. Ко мне на огонёк заглянула Вероника Шанская. Судя по выражению лица, она хотела меня жестоко избить, но я не понимал, какие это смертные грехи я совершил, чтобы она пришла за мной лично. Могла бы Пигмея послать, но, вспомнив его телосложение, понял, почему она так не поступила – если ей и в самом деле нужно со мной разобраться, то Пигмей не подходит на роль наёмного убийц, я бы его легко в асфальт закатал.

– Ну что, – она проследовала по пустой аудитории и села прямо на парту передо мной. – Как тебе тот дивный новый мир, который ты устроил? Ты вообще не раскаиваешься из-за того скандала, который ты устроил в субботу? У тебя вообще хоть какая-то совесть есть или нет?

– Есть, – сказал я. – Из-за этой совести я расплакался как маленькая девочка. Чего тебе надобно, старче?

– Ничего, – Вероника вздохнула, и я увидел, как черты её лица смягчились. – Просто как-то жалко тебя стало, что ли. Как непутёвого младшего брата. Отец-то всегда мечтал о братике. Да и было бы смешно, если бы у меня был младший брат. Бегал бы за мной и называл меня «сестрёнкой»…

Я заметил в её глазах тяжёлую боль. Да. Если бы Агата была мальчиком, звали бы его, скажем, Афанасий, и никому бы не пришло в голову его насиловать. Он был бы жив, а семья Шанских благополучно процветала.

Я снова задумался о том, насколько тяжёлой в современном человеческом обществе является женская доля. И не только во всяких тёмных регионах мира, но вообще во всём мире.

– Хочешь, я буду тебя звать «сестрёнкой», сестрёнка? – я выдавил улыбку.

– Заткнись, сисконщик, из твоих уст это звучит как какое-то похотливое заявление!

– Никто в наших широтах не говорит «сисконщик». В наших широтах вообще нет повального фетишизма инцестными отношений.

– Ага, скажи это тем, кто создаёт порно про мамочек и сестричек.

– Что, не понаслышке знаешь? – съязвил я.

– Шуточки у тебя ниже плинтуса.

– Немногим лучше твоих, – я рассмеялся. – Так чего тебе надо от меня, Вероника, если ты не хочешь, чтобы я стал твоим братиком?

– Я пытаюсь понять, что происходит с тобой. Даже в школе ты не был таким сумасшедшим и неадекватным. Что с тобой не так, парень? Во что ты превращаешься? Ты плачешь как девчонка, истеришь, паникуешь. Ты ведёшь себя неадекватно. Ты вызываешь подозрения. Я попросту опасаюсь за свою жизнь.

– Я нормальный.

– Если ты – нормальный, то я – королева красоты нашего вуза.

– Ты красивая так-то.

– Замолчи! – она топнула ножкой

Но она не успела ничего продолжить – в кабинет зашла Снежана. Увидев странную компанию в лице меня и Вероники, она лишь дёрнула плечом. Я как-то забыл, что они знают друг друга через Агату. И забыл, что у Вероники к Снежаны есть концептуальные противоречия. Я замолчал, боясь, что скоро грянет буря.

Снежана прошла мимо Вероники, будто её и не было и встала напротив меня. Я поднял бровь, а она положила сумку мне на стол и достала оттуда две папки-скоросшивателя.

– Как ты и просил, – она положила их передо мной. – Портфолио по менеджменту покажешь Савченко на следующей паре, там всё так, как и должно быть. Реферат по конструкционным материалам покажешь через пару на лекции. Конюшенко, насколько я знаю, вообще всё равно, что и как написано, главное, принести ему, а остальное видно будет, – она положила передо мной флешку. – Вот, тут лежат электронные версии портфолио и обоих рефератов. Я не забыла про документоведение, оно тоже на флешке, просто тебе надо его скинуть самому. С этим-то ты справишься, дурашка? – её голос стал ласковым.

Я опешил. Я, конечно, говорил ей, что мне надо сделать эти вещи, но…

– Я же был несерьёзен… – я опешил. Я даже не знал, как мне реагировать. – Я… Снежка…. Я…

Я чувствовал, как к горлу подступает ком. Передо мной стояла святая, которая угробила своё личное время на то, чтобы помочь мне, бездельнику и лоботрясу, чтобы хоть как-то облегчить мою ношу. Почему… Снежка, почему я заслужил это счастье?..

Я проглотил этот ком и на радостях обнял Снежку. Точнее, я схватил её за живот и прижался к ней – я-то сидел, а она стояла. Она такого не ожидала, поэтому нежно погладила меня по голове.

Ах, Снежка… Где ты была в субботу?..

Тут я услышал нервное покашливание. Я вспомнил, что тут была Вероника, и моментально отпрянул от Снежаны. Та развернулась к ней.

– О, Ника! – в голосе Снежаны было дружелюбие. – Сколько лет мы не виделись?

– Не притворяйся, что заметила меня лишь сейчас, – Вероника скрестила руки на груди. – Что, решила сначала порадовать своего парня, да? А ты знала, что он у тебя шляется за каждой встречной юбкой? То к Лене свои шары подкатывает, то к Эмме. Тебя как, всё устраивает?

– Но он не мой парень, – сказала Снежана.

– Ага, а тогда зачем ты сделала для него его же работу? – спросила Вероника. – Или он тебе заплатил? Сколько он заплатил? Надеюсь, достаточно, чтобы оно того стоило?

– Нет, я сделала, потому что он меня попросил, – говорила Снежана. – Потому что я хотела ему помочь. Потому что… – Снежана осеклась. – Потому что я…

Было видно, что ей физически больно продолжать фразу.

– Скажи, Вероника, а ты его когда-нибудь благодарила за всё то добро, что он тебе сделал? – вместо этого сказала Снежка. – Света рассказывала, как он тебе дарил шоколадки, как он за тобой ухаживал, как он был с тобой ласковым и нежным даже когда ты срывалась на нём.

– Света преувеличивала его заслуги, – Вероника махнула на меня рукой, будто напоминая себе и Снежане, о ком идёт речь. – И вообще. Какое тебе до этого дело? Разве ты отплатила добром за ухаживания твоего Антона? Разве ты…

– Замолчи, – я впервые на своей памяти увидел, как Снежана злится.

– Ты игнорировала его – ты любила Яра, хотя у него была твоя сестричка. Тебя боготворила моя Агаточка, но у тебя был на уме лишь Ярослав!

– Замолчи! – Снежана сорвалась на крик.

Даже я застыл от ужаса. Никто, даже Миронов в свои прежние годы, не умудрялся так сильно вывести Снежану из себя. Её колотило от гнева и боли за ошибки прошлого.

– Так что не смей меня учить жить, – высокомерно фыркнула Вероника.

– Не смей оскорблять Снежану, – меня это утомило, я поднялся на ноги и встал сбоку от Снежаны и Вероники. – Меня вообще не волнует, что было между вами. Я догадываюсь, у кого к кому какие претензии, но ковырять старые раны… Короче, от этого никому лучше не становится. Снежана, прости Веронику, она всегда была слишком жёсткой на слова. Вероника, извинись перед Снежаной.

– Ты её защищаешь… – прошептала Вероника. – Ну конечно. Снежка просто погладила тебя по головке, помогла тебе выбраться из задницы, в которую ты же себя и загнал. И всё, ты теперь бегаешь за ней и жаждешь ещё ласок.

– Выметайся отсюда, – сказал я.

Вероника открыла рот, чтобы что-то сказать, но махнула на это рукой. Взяв сумку в руки, она вышла из кабинета, не попрощавшись. Я проводил её взглядом. Потом взглянул на Снежану. На ней лица не было. Я… А я что могу поделать.

– Снежка… – я осторожно позвал её по имени и протянул к ней руку. Но она перехватила её и опустила.

– Не надо, пожалуйста, – она потупила взор и отвернулась. – Это моё прошлое, и я его победила.

– Ничего подобного – стоило Веронике его припомнить, как ты сорвалась.

– Она просто надавила на мои болевые точки и расковыряла их, жестоко и бесцеремонно. Ничего такого, – она отпустила мою руку и села на своё место. – Но… Спасибо, что заступился.

– Это меньшее, как я могу тебя отблагодарить. Я же говорил, что если ты сделаешь для меня всё это, я буду молиться на тебя. Хочешь, я уже паду на колени пред тобой и буду воздавать тебе мольбы?

– Не надо, пожалуйста, – Снежана попыталась рассмеяться, но не получилось. – Просто…

Её голос дрожал. Почему всё так тяжело и тягостно между нами складывается? Снежка, не плачь. А не то и я заплачу. А я в последнее время рыдаю как мальчонка по любому поводу.

Она окликнула меня по имени. Я мог лишь вслушиваться в звуки своего голоса. Это точно моё имя, да?..

– Скажи… Если я… – но Снежана не успела договорить – в кабинет зашёл Дмитрий.

Увидев нас, он задумчиво почесал затылок.

– Я вам помешал? – хмыкнул он. – Ладно, не суть, – он проследовал внутрь. – Я выполнил задание, товарищ майор! – он встал по стойке «смирно» и приложил руку к виску, словно отдавая воинское приветствие. – Какие будут дальнейшие приказы?

– Вольно, солдат, – сказал я уставшим голосом и рухнул на своё место. – Дима, перестань паясничать. Сделал и сделал, молодец.

– Скучный ты, – только и сказала Дима и сел на место.

Скоро в кабинете стали появляться остальные, и атмосфера стала обычной, рабочей. Жизнь стала возвращаться в привычное русло. Однако я заметил, что Ирина не пришла. Она вообще не отличается страстной любовью к посещению пар…

Однако потом мне пришлось вспомнить, что от некоторых ошибок прошлого мне не уйти. После окончания этой пары, была следующая пара, и рядом со мной будет Лена. Как я буду смотреть ей в глаза, я не имел никакого представления.

Но мне это и не понадобилось – стоило нам прийти на место, а дверь в наш кабинет уже была открыта, поэтому я туда юркнул и избежал тяжёлого разговора с Леной. Ничего, ещё несколько раз не попадаться Лене на глаза, и всё будет хорошо.

Я уже и забыл, что Ярослав обещал меня уничтожить при нашей личной встрече.

История с голосованием завершилась моей сокрушительной победой. Я лицезрел, как голосование закрывается с нужным для меня результатом и ликовал. Мы будем читать крутое фэнтези! Это точно будет что-то лучше этих ваших Пратчеттов! Да, он умер, царствие ему небесное, но это не значит, что я должен раболепствовать перед его гением. Главное, что победил «Рождённый туманом». Что же, Сандерсон, я возлагаю на тебя очень большие надежды! Ради этого мне пришлось пойти на такую низость как сделка с Мироновым. Расплата будет жестокой. Даже Конец Цикла может оказаться более милосердным к моей участи, чем этот Мефистофель в облике студента.

***

В четверг произошла уже ставшей дежурной встреча с Марией. За это время моя подготовка к военной операции «Цветы обещания» (я перенял у Миронова тягу к военным действиям), суть в которой – пойти в кино на это аниме, шла полным ходом. На фоне катастрофических потерь по всем фронтам, оставалось не так много вариантов. Есть Мария, например. Своих однокурсниц и девушек из параллельной группы не рассматриваю. Вероника также отпадает, не в первую очередь из-за того, что она уже ходила на это аниме. Каких-то старых знакомых поднимать абсолютно бесперспективно. Вот и остаётся что… Мария. Хотя есть же Ирина. Она же мне не зря снилась, в самом деле, в этом же должен хоть какой-то смысл быть?

Хотя кого я обманываю. Она мне снилась по довольно ординарной причине: я считаю её легкодоступной девушкой. Она ведь весёлая, общительная, гиперактивная, с ней будет весело. Но смогу ли я вынести её существование дольше, чем пара дней или вечеров? Вот уж загадка.

К тому же, возвращаясь к Марии, то она передо мной в таком же долгу, как и Анжела. Я вытащил её из бездны информатики, уж пусть она будет так добра и пойдёт со мной в кино, чёрт подери!

Она зашла в кабинет, осмотрела его и поманила меня пальцем. Мне оставалось лишь встать и последовать за ней. Уже в коридоре, она мне счастливо улыбнулась и сказала:

– Как твоя жизнь? Не жалуешься?

– Не жалуюсь, – а про себя дополнил: «А если не жалуюсь, то не тебе, милашка…» А кому мне вообще жаловаться? – А у тебя как?

– Всё так здорово, но…

– Информатика, я угадал? – я вздохнул. – Слушай. Я, конечно, чёртов рыцарь и стараюсь помогать безвозмездно, то есть, даром, однако… – тут я наклонил голову. – Ты на выходных свободна?

– Боюсь, нет, – легко ответила Мария. – И я догадываюсь, чего ты хочешь. Нет, боюсь, мы не сможем пойти погулять. Мой парень будет против.

Я так и застыл с наклонённой вбок головой. Такое ощущение, что она у меня заклинила, как заклинил мой разум.

Ну… Хах. Ну конечно. Да, конечно же. Конечно, дурачок! Ты ведь уже себе сегодня утром нафантазировал радостную жизнь с Марией! Представлял, как будешь с этой Машей ходить в кино, встречаться, как её прекрасное тело будет принадлежать тебе! Как ты будешь её верным семпаем! Дурачок, дурачьё, идиот! Конечно, ты позабыл главный закон своей жизни – чем больше ты фантазируешь, тем сильнее разочарование от жестокой реальности! Ты раз за разом попадаешь в эту ловушку, но никак не научишься её избегать! Даже тупорылые собаки уже могли бы выработать в себе этот условный рефлекс!

– Что-то не так? – поинтересовалась Мария.

– Всё так, – я нашёл в себе силы вернуть голову в нормальное положение. – Тогда какого хрена это всё было? Зачем ты заигрывала со мной в Ступино? Зачем ты меня тискала, обнимала? Зачем это всё?

– Что значит зачем? – Мария фыркнула. – Ты что, решил, что раз я с тобой так обращаюсь, то это означает какие-то знаки внимания? Ты в каком веке родился, дурачок? – она скрестила руки на груди. – Совсем, что ли, дурак? А, или ты из этих, ничтожных неудачников и девственников, что текут от одного лишь взгляда со стороны девушки?

Я опешил. Такая наглость так прямо заявлять… Что эта сука себе позволяет?..

Кто ей давал право говорить правду?..

– Ха! – Мария расплылась в улыбке. – Так и думала. Смешно, Фалафель! Я думала, что ты нормальный парень! Но нет, ты оказался жалким неудачником, которым так легко манипулировать! Так что, сделаешь для меня последнюю контрольную? А не то я не помашу тебе пальчиком. Видел бы ты себя, как ты за мной побежал, когда я тебя пальчиком подманила! Позор!

– Закрой свой рот уже, – огрызнулся я. – Я помогал тебе просто так. Я готов всем помогать, кто попросит меня.

– Ты что, совсем дурачок, что ли? Бескорыстно помогать?! Ты из какого века свалился? Возвращайся в своё средневековье и рыцарствуй там до тех пор, пока твою бедовую голову не отрубят и не насадят на пики!

– Я делаю то, что я считаю правильным, и мне плевать, если в наш циничный век…

– Ой, я устала от твоих праведных речей. Фалафель, ты мне поможешь или нет?

– Помогу, – сказал я. – Но! За это ты оставишь меня в покое. Перестанешь тут появляться. Перестанешь обращаться ко мне за помощью. И я забуду о твоём существовании.

– Что, неприятно осознавать себя пешкой в чужих руках? Хах, грустно быть тобой.

Эта жестокая лиса взяла меня в свои тиски и дала понять, что не даст играться с собой, что она сама будет мной крутить как захочет. Мне надо просто совершить бунт. Я не хочу, чтобы моими чувствами крутили как хотели.

– Тобой ещё хуже, – сказал я. – Что же твой парень не помогает тебе? Или он такой же ноль в информатике, как и ты?

– Ах ты!.. – у Марии перекосило лицо. – Гадёныш.

– Завтра последний раз, когда я тебе помогаю. После этого я забываю о твоём существовании, – повторил свои условия я. – А теперь я пошёл к себе. Удачи тебе с твоим парнем. И не крути парнями. Я-то просто тебя к чёрту пошлю… А кто-то более сумасшедший, чем я, не выдержит и сорвётся.

Сказав это, я закрыл за собой дверь, отгородив себя от Марии. Это был последний раз, когда я видел её вживую.

***

Вечер четверга шёл свои чередом – я лежал на кровати и смотрел в потолок. Моё тело пронизывала бесконечная апатия. Я, как обычно, занимался тем, что бесцельно тратил свою жизнь на жалость к себе.

Разрыв с Марией был неизбежен, я это понимал. Но от этого менее больно на душе не становилось. Я… Я ведь и в самом деле на секунду уверовал, что роль, которую она играла, была правдой. Я хотел поверить, что она стала ласковой лисичкой, которая хочет нежно тереться об меня. Но забыл, что это коварная женщина, которая, как оно часто бывает, руководствуется, в первую очередь, своими интересами. Я не должен был это забывать, но, как обычно, позабыл.

Меня так легко обмануть. Пара ласковых слов, куснуть за ушко, потискать, и всё, я у её ног и ползаю, вымаливая внимания и крупицы ласки. Ужасно. Просто ужасно.

Всё в моей жизни было как обычно, пока мне не пришло сообщение в соцсетях. Увидев, от кого, у меня глаза на лоб полезли. Мне писала Елизавета Франц, девушка, на которой я уже давно поставил крест, о существовании которой я позабыл уж сто лет как. Не успел я опомниться, как она мне отправила целое послание из нескольких сообщений: «Привет, я тебя не отвлекаю в такой час? Можешь дать свой номер телефона, мне надо позвонить тебе, и кое-что обсудить». Так, секундочку. Что такого случилось, что ей нужно обсудить по телефону? Однако же я его набрал. И, вот сюрприз, она мне в самом деле позвонила.

– Привет, я тебя всё-таки не отвлекаю, ты в этом точно уверен? – не дав мне ничего сказать, заговорила она.

– Абсолютно уверен, – сказал я. – Да, и тебе привет. Что-то случилось?

– Нет, просто я тут хотела кое-что у тебя уточнить. Слушай, ты же знаешь научную фантастику?

– Ну, я бы не сказал, что я такой уж великий эксперт, чтобы знать всю-всю классику фантастики. То есть, по именам я могу назвать: Стругацкие, Лем, Хайнлайн, Азимов, Брэдбери, Саймак. Но из них я более-менее хорошо знаю лишь Стругацких.

– Надеюсь, что твоих знаний вполне хватит. Смотри. Ты где-либо встречал такую идею, как существование параллельно пространства, состоящего из антиматерии? И о том, как бы взаимодействовали мир из материи и антиматерии? И как можно антиматерию, скажем, использовать для передвижения на сверхдальние расстояния?

– Ох, ну и вопросы. Ну, во-первых, материя и антиматерия вообще плохо уживаются между собой. Я не физик, предупреждаю сразу, но насколько мне хватает моих скудных знаний в этой области, то взаимодействие материи и антиматерии приводит ко взаимной аннигиляции с выделением невообразимого количества энергии. Как следует из термина «аннигиляция» после неё не остаётся абсолютно ничего, так как абсолютно вся масса переходит в энергию. Поэтому существование двух разных материй одновременно… Потенциально проблематично. Тут нужно совсем в жёсткую физику ударяться или же расслабиться и предложить более простую идею, которая не касается антиматерии. Если интересно, то я знаю, что на заре времён, вскоре после Большого Взрыва, материи и антиматерии в нашей вселенной было поровну, но что-то пошло не так – учёные сами не знаю, что – и в итоге осталась одна лишь материя. Дальше. К вопросу о перемещении. Только если в виде топлива. Как я говорил, при взаимной аннигиляции выделяется полно энергии, которую в фантастике любят направлять в доброе русло. Или не в доброе – всякие бомбы из антиматерии. Так что почему бы и не использовать? В этой части я не силён.

– Оу, поняла… – Лиза задумалась. – А какие методы перемещения на сверхдальние расстояния вообще есть? Скажем, есть какой-то метод, который бы прокалывал пространство в двух точках, соединяя их между собой?

– Есть, – моментально вспомнил я. – У Стругацких именно по такому принципу летали их Д-звездолёты. Я могу ошибаться, давно в последний раз читал, да и не помню, где у них конкретно описывался принцип, но описывалось это именно как прокалывание пространства. Точнее сказать не могу. Ну и плюс не забывай про такие идеи как кротовые норы, червоточины и так далее и так далее. Хм. Надо уточнить, есть ли кротовая нора и червоточина одно и то же.

– Окей… Хм. Ладно, я поняла, более-менее, – секундная пауза. – Мне так неловко, что я не появляюсь в клубе. Правда-правда. Я очень хочу туда вернуться, но боюсь, что меня там не признают…

– Ой, да не переживай ты так. Всё будет хорошо, честно. Да и я же помню о тебе, как минимум. У тебя как жизнь? Я так понимаю, что так себе, иначе бы ты не ходила в клуб.

– Ну да, то да сё постоянно появляется и наваливается, мешая к вам ходить. А ты как?

– Существую, и слава богу, – сказал я. – Слушай!..

Я понял, что это шанс. После сокрушительного провала моих войск на линии фронта Марии, которые попали под шквальный огонь батарей класса «Парень», совершенно неожиданно мой экспедиционный корпус наткнулся на плодородный остров, обитательницы которого сами предложили ночлег и уют. Это… Шанс. Нельзя его упускать.

– Ты в выходные свободна?

– Да, а что? – спросила она. – Хочешь встретиться. Я только за.

Воу. Так легко и непринуждённо? Блестяще. Просто блестяще.

Вот только нет в этом никакой заслуги. Я думал, что сейчас во мне проснётся тот я, что владел моей душой до фиаско с Леной, но нет, тот я исчез навсегда, не оставив и следа. Остался лишь тот я, что расклеился. Что признал своё поражение. Но… Но который отказался сдаваться. Я проиграл. Но проигрыш не означает конец. Нет. Ни в коем разе. Я должен… Пытаться. Раз за разом. Пока не добьюсь хоть какого-то успеха. Я подобен бого-сорту, который просто бросается числами, надеясь, что рано или поздно, выпадет идеальная комбинация. И вот, за меня бросили кости, и судьба выкинула в моей жизни две шестёрки. А это значит, что если я снова брошу числа, которые должны создать порядок моей жизни…

То может что-то получиться. Это же так, Лиза? Ты же хорошая девочка, да? Ты же не будешь мной манипулировать? Ты же правда во мне заинтересована?..

– Прекрасно, правда, – я с другом сдерживал восторг. – Тогда… В субботу. В два часа на Арбатской. Подойдёт?

Я как-то забыл упомянуть, что мы идём в кино. Эту оплошность, к счастью, несущественную, я понял лишь потом.

– Подойдёт. Я к тому моменту как раз буду более-менее свободна. Так что, до субботы тогда? Рада была поболтать с тобой. Правда.

– И я был рад. А, скажи, а зачем тебе это надо было?

– Ну… – Лиза рассмеялась. – Раз мы увидимся, то при личной встрече и скажу. Пока-пока!

Я едва успел попрощаться, как она положила трубку. Я же так и остался с телефоном в руках, до сих пор плохо соображая, что произошло. А получается, что произошёл такой внезапный поворот, что я искал себе напарницу для похода в кино, и вот, я её нашёл. Она сама появилась передо мной и буквально-таки предложила саму себя в этом качестве. Что же… Что же. Дела должны пойти явно лучше, чем они были до сих пор.

Однако я тут кое-что вспомнил. Я запаниковал, когда понял, что мне представился шанс пойти с девушкой на свидание, что сгоряча назначил свидание на субботу, когда у меня вообще-то репетиция. Чёрт. С другой стороны, я же могу просто приехать позже. Нет, не смогу. Даже если бы репетиции и дальше проходили в квартире Анжелики и Вероники, всё равно я бы к началу не успел, но так как теперь репетиции должны проходить в дворце культуры…

Я спешно набрал номер Алексея. Дело было столь важным, что я не постеснялся ему набрать, да ещё и в столь поздний час. Трубку он снял почти сразу.

– Так, что-то стряслось? – сразу поинтересовался он. – Всё хорошо?

– Ну, почти. Я тут немного налажал с расписанием… Короче, я назначил встречу с одной… Одним нашим общим знакомым на субботу, где-то в два дня.

– А, не переживай, мы и без тебя справимся, – успокоил меня Лёша. – Главное, постарайся на следующих двух неделях себя никак не забивать свой график. Так, а что за девочка-то? Ты не думай, что я просто так проигнорирую, что ты сказал «с одной». Общая знакомая… Хм… Арина?

– Нет, Лиза Франц, если помнишь такую.

– А, точно! Я пару раз писал ей, но она говорила, что занята, но что сожалеет.

– Она мне тоже о сожалениях говорила. Думаю, вполне искренне. Ох, – я перевёл дух. – Спасибо, что отпустил меня.

– Не стоит, дружище. Я ведь тоже хочу помочь тебе чем могу. Я ведь видел, как ты тяжело переживал разлад с Леной.

– А, ты про инцидент на собрании… Ну… Там ещё так вышло, что я узнал, что у Эммы тоже есть парень. Н-не то, чтобы она мне так уж нравилась, но я же говорил, что крайне уважаю её как собеседника и как человека, поэтому…

– Я понял, что ты хочешь сказать. Ну… Что я могу сказать…

– А ещё, помнишь ту девушку, которая играла Лисицу и совратила Фалафеля в постановке? Так вот, она сегодня тоже меня бросила. Своего рода. Просто сказала, что использовала меня. Обидно было.

– Но ты звучит крайне жизнерадостным. Это радует. Просто тогда ты был в таком хреновом состоянии, что я хотел проследить, как бы ты не прибил себя.

– Не бойся, уж что-что, а суицидальных наклонностей во мне вообще нет. Я буду плакать от отчаяния, но я никогда не приму самоубийство как выход из моих жизненных проблем.

– То есть, ты осуждаешь самоубийц?

– Я такого не говорил. И вообще, Лёша, слишком скользкая тема.

– Понял. Ладно, тогда, дружище, удачи тебе в субботу. Лиза – хорошая девушка. Надеюсь, у тебя всё получится! Ты с ней должен хотя бы первую базу преодолеть! До встречи! Я тебе сообщу позднее, когда и как будут проходить репетиции на следующих неделях. Будь морально готов задерживаться допоздна.

– До встречи, – и я положил трубку.

Только сейчас, когда я урегулировал все возникшие затруднения, я могу выдохнуть, прилечь снова на кровать и погрузиться в мысли. Они впервые за последние две недели стали более-менее радостными. Мой уставший разум снова погрузился в сладостные фантазии о встрече с Лизой. И хотя я себе постоянно твердил, чтобы я не обманывал себя… Как же я рад обманываться! Как же я хочу жить в сладкой лжи вечно! Как же я лицемерен, когда утверждал, что мне нужна горькая правда. Не нужна она мне. Я устал от неё. Я смертельно устал от правды. Я хочу, чтобы меня обманывали.

Но тогда почему я так рад, что Марии больше не будет вокруг меня в моей жизни? Должно быть, я просто возвращаюсь на круги своя в свой тихий невзрачный мир, который не будут нарушать всякие сладострастные Марии. В котором место будет только для меня.

В ту ночь мне снова снилась Ирина. В ту же ночь мне снились и другие девушки. Мой разум отдыхал и давал мне отдых тоже.

***

Пятница могла бы пройти спокойно, если бы не долгожданное появление Ирины в университете. Покончив с контрольной для Марии и убедившись, что она сможет получить по информатике зачёт, я разошёлся с ней раз и навсегда. Я буду искренне надеяться, что больше в повествовании моей жизни она не всплывёт, а если и появится, то раскается в своих грехах и захочет со мной встречаться. Шучу я. Не надо мне такого… И я думал, что пятницу я проведу спокойно, но тут я впервые с тех моментов, когда мне начала сниться Ира, увидел её.

Ирина – девочка симпатичная, но суперкрасивой вряд ли можно назвать. Одна из самых примечательных особенностей Ирины заключается в том, что она может одеться как-то очень стильно, красиво, вызывающе, так, чтобы это соответствовало моему внутреннему вкусу. Но сейчас она как-то умудрилась перещеголять саму себя: блузка с короткими рукавами, юбка и чулки, которые не достают краем до конца юбки. Настоящее зеттай-рёйки в наших широтах. У меня от восторга даже дыхание перехватило. Воспалённый ночными сновидениями, в которых Ирина предлагала мне так много за столь незначительную цену как элементарное моё существование, я пожирал её глазами, и лишь потом сообразил, что она со мной поздоровалась. Я помахал ей рукой.

Дышать было ужасно тяжело. Я не понимал, что это такое, но я не мог не классифицировать это как эдакую степень влюблённости. Что за бред, право слово? Разве я… А, да, разве. Я ведь это уже испытывал, когда видел Лену, когда мечтал о ней, когда я считал нас парочкой. Но Ирина-то почему?.. Мы с ней иногда выпивали в стародавние времена, так почему она завладела моим сердцем и умом?

Ответ я уже ведь находил. Я видел в ней ужасно доступную девушку, с которой я могу что-то сделать. Но у неё-то парень… Но есть тысяча и одна причин, по которой всё может пойти наперекосяк. Но я… Я должен попробовать.

Но тогда какого хрена я позвал Лизу в кино, если мне нужна Ирина? А хрен его знает. Я просто похотливый самец, который готов сорваться с цепи при минимальном виде и запахе готовой к любви самке. Я докатился до такого состояния, когда я могу вмещать в своей голове оба состояния. Я могу совмещать в себе одновременно и нежное желание романтических свиданий с одной девушкой и ничтожное совокупление с другой. Меня всё устраивает. Меня устраивает. Если мне нужно опуститься до такого, чтобы найти свою любовь, то я только рад. Цель оправдывает средства.

После окончания последней пары я вышел из кабинета и увидел, что Ирина кого-то дожидается. Заметив меня, она улыбнулась мне. Да, я знаю. Ты всем улыбаешься. Эта улыбка принадлежит каждому из нас. Я не должен ей радоваться, но на душе стало приятнее.

– Кого-то ждёшь? – спросил я её, чувствуя ком в горле.

– Олю, – ответила она. – Ты в последнее время выглядишь таким убитым. Что-то стряслось?

Серьёзно? Неужели я в настолько дерьмовом состоянии, что это замечает даже появляющаяся через раз Ирина? Я провёл рукой по подбородку и с некоторым удивлением обнаружил там щетину. Сколько лет я не брился?.. Надо хотя бы для завтрашнего свидания побриться. Хах, а я спрашивал себя, почему от меня девушки отталкиваются. Ну конечно, я же небритая страхолюдина. У меня слишком убогая растительность на лице, и я вынужден её постоянно сбривать. Не сказал бы, что завидую тому же Бедуинскому, который смог отрастить себе шикарную бородку, но…

– Ничего, – ответил я, отводя взгляд. – Сессия просто, вот и…

– Я думала, тебя сессия вообще не волнует, – сказала она. – Это у меня долгов выше крыши, – и беззаботно рассмеялась. – Но хотя да, ты-то, поди, хочешь на одни пятёрки закрыться?

– Мне бы не слететь с сессии, – понуро сказал я. – Я в последнее время совсем запустил учёбу. И…

«И если бы не помощь Снежаны, окончательно потерялся бы», но я эту фразу не смог выдавить из себя. И не стоило бы её произносить.

– И вообще я устал, – прошептал я, позволив себе побыть самому себе ненадолго. – Я смертельно устал.

Ирина смотрела на меня, а в глазах читалось искреннее желание помочь. Нет, Ира, ты мне не поможешь. Нет, можешь помочь, но для этого тебе придётся пойти против всех человеческих принципов и стать моей девушкой. Ты готова пойти на такие жертвы ради меня? Если не будешь занята, спасёшь меня от моего апокалипсиса?

Нет, конечно. Я требую слишком много. Ужасно много.

– Ты сегодня замечательно выглядишь, вот, – я сказал в полный голос. – Правда. Я не знаю, как остальные, но я обожаю, когда чулочки не достают до юбочки.

Что я несу?

Но Ирина счастливо улыбнулась и даже покраснела.

– Ой, это так мило, – она оттаяла. Я, похоже, набрал много баллов в её глазах. – Спасибо…

Она распахнула руки и обняла меня на радостях. Мне оставалось лишь обнять её в ответ и чувствовать, как постепенно возбуждаюсь. Хотелось резко поднять ей голову, посмотреть ей в глаза, поцеловать, потискать, погладить эти ножки, но… Но…

Но нельзя. Разумеется, ничего нельзя. Можно только смотреть, но не трогать. Эти объятия от Ирины всё ещё являются аномалией.

– Кстати, – пока объятия не закончились, я ей тихо сказал, – ты же завтра свободна после пар? Хочу с тобой поговорить.

Она отпустила меня, и мы стояли друг напротив друга. Я хотел ещё, может, это даже читалось в моих глазах, но нельзя. Нельзя. Ничего нельзя.

– Да-а, думаю, да, – она покрутила локон волос. – Мне завтра, может, понадобится идти переписывать контрольную одну, но… Пока я буду курить, можем поговорить.

– Отлично, – я понял, что мои движения излишне дёрганные и постарался их сгладить. Я попытался спокойно кивнуть, но получилось резкое падение головы и такой же резкий подъём, словно меня за волосы опускают и поднимают в чан с водой в целях допроса. – Тогда до завтра?

– До завтра! – она помахала мне рукой, а я поспешил ретироваться.

Уже стоя у лифтов, я перебирал в голове всё, что я хотел сказать Ирине, но получалась какая-то ерунда. Получалась какая-то несусветная ересь и чушь.

Лифт приехал на удивление быстро и, что удивительно, пустой. Я зашёл в него, нажал на первый этаж, но тут услышал звук быстрых шагов – кто-то бежал к лифту. Я решил побыть хорошим мальчиком, поэтому нажал на кнопку удержания двери, и тут в лифт забежала Снежана. Убедившись, что больше никого ждать не надо, нажал на кнопку закрытия дверей.

– О, спасибо большое! – Снежана заметила, что это я ей придержал дверь. – Домой, да?

– А куда ещё? – спросил я. Лифт тронулся с места. – А ты разве нет?

– Ну… Не совсем, – Снежана потупила взор. – Я поеду с сестрой гулять по центру.

– А, это здорово, – только и произнёс я. – Только ты и Света?..

– Н-не совсем, – Снежана отвернулась от меня и уставилась в железную стенку лифта. – Она со своим парнем будет.

– А, ну да, конечно, она же не могла оставаться свободной, – как-то крайне неделикатно брякнул я. – Дима там будет?

– Конечно же…

Блеск. Свидание вчетвером. Ещё, поди, и закончится групповушкой. Охренеть. Надумаете позвать оператора, позовите меня, я сниму вашу оргию, а потом убьюсь к херовой матери и унесу ваш секрет в могилу.

Я откинулся на противоположную от Снежаны стену и прикрыл глаза. Тишина. Такое ощущение, что мы не из университета спускаемся, а едем в подземельях Токио-3 вниз пилотировать Ев и спасать мир от Ангелов. Не хватает, чтобы Снежка или я сорвался. Если подумать, то тут Рей – это Снежана – они обе обычно бывают холодными и невозмутимыми. А я тогда кто? Аска? Я что, дурак? Я, в лучшем случае, Синдзи. Такой же нытик и бесполезный, как и он.

Я не должен убегать, да?..

– Снежана, – я нарушил тишину. Открыл глаза и увидел, что она смотрит в дверь. – Почему я оказался в такой ситуации?

Снежана не повернула головы.

– Сама не знаю. Но мне тяжело это видеть. Тяжело видеть тебя каждый день. Тяжело чувствовать бурю в твоей душе.

– Так и не смотри, – сказал я. – У тебя есть много кто, кто более достоин твоего внимания. Я-то что?.. Я так и не отблагодарил тебя за твою помощь.

– Не стоит благодарности. Я просто захотела тебе помочь и удовлетворить свою потребность в благородстве.

Разговор явно застопорился.

– С меня шоколадка, – сказал я. – Нет, даже три. Проси у меня всё, что захочешь, Снежка!

– Тогда… – она повернула голову ко мне и улыбнулась. – Пожалуйста, ради меня, будь счастливым.

Тут дверь открылась, и она вышла из лифта. Я даже не успел за ней, как дверь закрылась. Потом я обнаружил, что она вышла на втором этаже. Или же… Она просто вышла на первом открывшемся этаже, чтобы не ехать со мной дальше? Я бы так же поступил.

Дистанция между мной и Снежаной… Как же я давно не вспоминал эту фразу. И как же мы стали далеки друг от друга.

***

Настала суббота. Высидев две пары и убедившись, что Ирина сегодня на месте, а у Елизаветы не появилось вдруг, неожиданно и внезапно никаких дел, я спустился вниз. Ирина ушла вперёд меня, поэтому к выходу из университета я шёл в гордом одиночестве. На улице стояла летняя жара, и мне оставалось лишь терпеть солнце и выискивать взглядом Ирину. Если она вдруг окажется не одна, то всё пойдёт насмарку. Но она оказалась одна. Уже хорошо. Она стояла в стороне ото всех у парапета и курила. Отметил, что одета она была сегодня довольно просто. Я подошёл к ней и помахал ей рукой. Заметив меня, она улыбнулась и подманила рукой к себе. Я положил рюкзак на парапет и сел на него. Он оказался до ужаса горячим. Ирина села рядом со мной.

– Ты что-то мне хотел сказать, я помню. Я, может, ради этого сегодня и приехала даже!

– Приятно это услышать, – я почувствовал, как мои губы складываются в кривую усмешку. – Но… Ирина, ты не воспринимай то, что я буду говорить, близко к сердцу. Ох. Ира, – я путался в словах. – Я давно такого не говорил вообще никому. Но, – я взглянул ей в глаза. – Я на неделю – на эту неделю – смог почувствовать в себе любовь. Я был одержим этой любовью, и хотя я пытался её перенаправить, но получалось ужасно. Я понимаю, что между нами очень мало общего, что ты – тусовщица, задорная и весёлая, а я – крайне инертный домосед и лежебока, что мы не сможем никогда быть вместе, но я… Я начал испытывать к тебе что-то, похожее на любовь. Я любовался тобой. Я…

Я запнулся, но мысль я должен был донести. Ирина смотрела мне в глаза, но я уже знал ответ. Я продолжил:

– Я знаю, что у тебя вроде бы есть парень. Ты с ним ещё на первом курсе встречалась…

– А, я с ним уже давно как порвала, – сказала она.

– Так, ты сейчас…

– У меня уже есть парень. Знаешь, мне очень приятно было слышать эти признания. Мне ещё никто так не признавался, так странно и трогательно, но…

«Но». Ненавижу. Ненавижу этот союз. Он отметает всё ранее сказанное, делает это всё несущественным. Две буквы перечёркивают талмуды и страницы. Одно неосторожное «но» – и всё идет к чертям.

И я знал, что иду на поражение. Я осознанно хотел проиграть, чтобы заткнуть дыру в своём сердце трупами павших на любовных фронтах. Но… Я надеялся, что вдруг. Что вдруг что-то получится. Что вдруг она скажет «да!» Что вдруг она согласится. Я должен был попытаться.

Я чувствовал странную боль. Разочарование поселилось в душе так плотно, что уже нельзя было отделить его ни от чего. Но оно жило во мне. И дало о себе знать. Но я не был в отчаянии. Но всё равно.

– Это больно, Ирина, – прошептал я. – Ужасно больно слышать такие слова. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я и сам знал, что ничего не выйдет. Но я хотел просто высказаться, поделиться с тобой этим. Чтобы ты знала. Хотел выговориться, чтобы не копить в себе. И знать, что мы точно вместе быть не можем, успокоить себя и всё. Чтобы ты знала о моих чувствах, которым нет места.

– А… А эти чувства. Ты можешь их как-то перенаправить, например? Просто если ты и дальше будешь такое ко мне испытывать…

– Могу, – сказал я в полный голос. – Для меня в этом нет ничего сложного. Что-что, а избегать собственных чувств, бороться с ними и избегать их я научился уже давно как. Это так просто, Ирина, что даже смешно от этого.

Я щёлкнул пальцами и сделал вдох. И вот – всё вожделение к Ирине исчезло. Все тяжёлые переживания из-за нереальности снов с ней испарились. Золушка превратилась из принцессы обратно в нищенку, и Ирина в моих глазах стала такой же обычной девушкой, какой и была до недавних пор.

Если я могу так легко уничтожать свои чувства, так почему я должен верить самому себе? Почему я должен доверять своим переживаниям? Как я могу вообще кого-то любить? Ничего я не могу. Ничего. Абсолютно ничего. Я уже ничего не могу и не хочу. Смысл в такой любви, если всё, что внутри меня разделяет безукоризненное равнодушие и ошеломительную одержимость, это сраный щелчок пальцами?

Я встал с парапета, закинул рюкзак и бросил взгляд на Ирину.

– Рад был выговориться, – сказал я. – Не воспринимай это как признание. Я просто хотел сказать то, что хотел, чтобы дать волю своим мыслям и больше не забивать себе этим голову. Удачи тебе с твоим парнем, кем бы он ни был. Удачи, – я махнул ей на прощание рукой и пошёл прочь.

Я услышал, как она пожелала мне удачи и так же попрощалась. Но я уже не видел её лица. Я надел на себя непроницаемую маску из равнодушия. Мне нужно прийти в себя перед встречей с Елизаветой.

***

Я сидел на «Арбатской» и смотрел вперёд в никуда. Я ведь уже был тут. Я ведь уже сидел тут. Возможно, это было много-много раз, но происходило. Как минимум я уже сидел тут сто лет назад, в прошлой жизни, за день до восьмого марта, ждал тут Лену. Я ликовал, радовался, что она согласилась поехать со мной в театр. Я не знал, что тот день ускорил мой крах тысячекратно. Я даже не подозревал, насколько всё станет тяжело и запутанно из-за этого.

Интересно, а я даже сейчас верю, что у меня что-то выйдет с Лизой? Верю. Я всегда сохраняю веру и надежду. Я подавляю эти чувства, чтобы не разочароваться, но… Но я хочу верить. Я хочу, чтобы в душе хоть какие-то нежные чувства были.

Я сидел и ждал, пока она мне не написала, что скоро будет. Я стал крутить головой, пытаясь уловить миг её появления, но я упустил его, она просто возникла откуда-то из ниоткуда. Увидев её, моё сердце возликовало. Она была такой же хрупкой, очаровательной и милой, как я её запомнил. Она была в таких же нескладных, но милых одеждах. Очки на носу. Девочки в очках – супер! Она мне ужасно напоминала Снежану. Интересно, как прошло её свидание с Димой, Светланой и её парнем? Надеюсь, хуже некуда…

Я подошёл к ней. В моих планах было обнять её на радостях, а потом как-то взять её за руку, но всё опять пошло наперекосяк. Всё снова пошло через задницу. Увидев меня, она сразу сказала:

– Ну, пошли? – и, не дав опомниться, пошла вперёд. Мне оставалось лишь спешить за мной. Ни объятий, ни за ручку держаться. Ожидаемо.

Когда мы шли, смогли обменяться приветствиями, и заговорили друг о друге. О том, как у нас дела. Сначала говорил я. Я старался быть как можно более спокойным и весёлым, я стёр из своей памяти все свои треволнения, но они продолжали наседать на меня и пожирать изнутри. Но моя маска держалась. Я хорошо притворялся.

А потом заговорила Елизавета:

– Похоже, мне придётся уходить и перепоступать заново.

Мы уже вышли на поверхность и шли через Арбат. Снова этот чёртов Арбат. Я скоро возненавижу эту улицу.

– Чего это так? Ты же вроде сама только что сказала, что хорошо учишься.

– Так-то да, но… Я же учусь на платном отделении, а это для родителей обременительно. Я хочу перевестись на бюджетное направление.

– И никак нельзя просто хорошо закрыть сессию и дождаться освобождения бюджетных мест? Ну, просто в моём университете так можно сделать. Ходят слухи, что если хорошо проучиться два-три семестра, на одни пятёрки и четвёрки, то можно выбить себе бюджетное место. Никогда не встречал такого человека, скажу прямо.

– Ну, поэтому я и хочу перепоступить. Так больше шансов. Сдам экзамены, и попаду на бюджет. Но… Надеюсь, у меня получится.

– Не жалко будет потерять год? Я это говорю, как человек, который уже потерял год. Я знаю эти чувства.

– Тогда ты знаешь, что мне это решение даётся тяжело. Но…

– Но у тебя есть кое-какой резерв. Ты ведь хорошо учишься. У меня же не было такого резерва, так сказать.

– Спорить не буду, – судя по интонации, она решила сменить тему. – Как поживает литературный клуб?

– Живёт и процветает, – солгал я. Из-за моих действий он явно переживает свои самые тяжёлые времена. Моя похоть привела к тому, что его покинул один из основателей. Моя несдержанность приведёт к тому, что у нас не будет новичков. – Вот, мы недавно были выездом в Ступино.

И следующие несколько минут я уделил тому, что рассказал о том, как мы туда доехали, как там были разные весёлые сценки. Разумеется, ни слова о моих амурах с Леной, ни слова о том, как Мария соблазняла меня, желая сделать своим служкой. А потом рассказал о том, как мы ставим спектакль, как мы весь семестр репетируем и уже морально готовы. Я лишь не рассказывал, как всё повисло на волоске, как всё готово рухнуть в последний момент.

– Это звучит весело, – вынесла общий итог моим рассказам Лиза. – Мне так жаль, что я больше не появляюсь. Просто когда я думаю о том, что я должна туда пойти, что меня там уже никто не помнит, становится как-то стыдно. Лёша же ещё ходит?

– Ходит. Живёт и процветает. Дела у него лучше моих.

– Это здорово… А остальных я даже не помню. Виталий, да?

– Виктор. У Виктора тоже всё хорошо.

– Лену помню. Ты с ней часто спорил.

При упоминании Перестукиной, я отвёл взгляд.

– У неё скоро сессия, поэтому ей не до клуба стало в последнее время. Да и у неё скоро четвёртый курс, так что она вряд ли будет появляться. Как и Лёша. И Виктор. И ещё много кто. Это я у них один из немногих третьекурсников, да ещё и лоботряс, которому клуб важнее учёбы.

– Да ладно, это же здорово, где есть место, где тебе всегда рады, где тебе приятно проводить время. Я вообще очень завидую тебе. Ты ведь будто герой аниме-комедии про школьный клуб. У вас там всегда такая милая и нежная атмосфера была.

«Была». Я даже не помню, чтобы я что-то покупал на предыдущее собрание из еды. Я помню, как неделю назад сорвался и рухнул в пучину отчаяния, из которой всё ещё не выбрался. Я лишь ненадолго приподнял голову над водой, сделал спасительный вдох в виде сегодняшней прогулки, и завтра отправлюсь дальше на дно.

– Что правда, то правда, – сказал в итоге я. – Что правда, то правда.

Мы шли и дошли до конца Арбата. И тут Лиза кое-что поняла.

– А куда мы идём?

– То есть?

– Ну, ты меня пригласил погулять, сказал, что «встречаемся на Арбатской». А даже не сказал, что мы делать будем!

– Правда? Я был уверен, что сказал. Извини, как-то совсем из головы вылетело. Я тут хочу в кино пойти, на одно аниме.

– А, здорово! – обрадовалась она. – А что за аниме?

Я назвал его и предупредил, что вообще ничего о нём не знаю, что для меня всё, что там будет – это загадка. Она так же сказала, что ничего о нём не слышала. Я предупредил, что аниме будет с субтитрами и в оригинальной озвучке.

– Отлично, рада, что я очки взяла, – сказала она.

А я рад, что у тебя нет никакой проблем с субтитрами.

– И всё-таки, – заговорил я, – для меня было полной неожиданностью твой звонок. Не расскажешь, что ты там такого задумала?

– А, точно! – она щёлкнула пальцам. – Я с подругой решила написать фантастический роман.

– Звучит весело. И вы прорабатывали физические законы, по которым там всё будет работать?

– Именно. Мой отец обожает фантастику, и он всегда говорил, что нужно всегда работать над максимальной достоверностью вселенной, соответствию физическим законам. Да, меня всё ещё колотит с того вечера, если ты помнишь наш поход в библиотеку.

– Помню, конечно. Только я уже плохо помню, кто там что предлагал. Но помню, что там было что-то… Странное.

– Мягко говоря. Ладно, идея романа!

Рассказывать её тут нет особого смысла. Скажу, что мне она показалась занятной. Правда, поразил резкий переход от какого-то повстанческого романа о том, как повстанцы воюют со злым режимом с помощью телепортационных рук, которые умеют проникать куда угодно, в странную робинзониаду, где эти же герои, угодив на якобы необитаемую планету, встречают эльфов, которые как бы из другой материи. Я понял, зачем и нужно было прокалывание пространства и антиматерия. Но в итоге эльфы оказались не из антиматерии, а просто под влиянием особой магической ауры, существование которой как-то плохо ложилось на общий научно-фантастический тон произведения. Но эй, как сама мне сказала Лиза, если есть эльфы, то должна быть магия. Спорить не буду. И вообще, эльфы – это хорошо. А эльфийки – ещё лучше.

Мы уже почти дошли до кинотеатра, как она рассказала о таком сюжетном повороте:

– А потом главный герой влюбится в одного из эльфов. Вернее, эльф полюбит его, а главный герой под влиянием магической ауры эльфов будет становиться всё более и более женственным!

Тут я опешил. Всё же так неплохо начиналось, зачем какую-то неожиданную гомосексуальную линию вводить?

– У него же любимая была, – напомнил я. – Как он успел мало того, что сменить ориентацию, так ещё и стать пассивом и трансвеститом?

– Транссексуалом, – поправила меня Лиза. – Ой, да ладно, прикольно же! Я имею в виду, это он с горя от потери любимой.

– Ни хрена себе горе! Люди так не работают!

Следуя твоей логике, я уже давно должен был стать гомосексуалистом!

Я чувствовал, что наши разговоры становятся всё более и более странными. Ну, хотят девушки написать роман про гомосексуалистов, кто я такой, чтобы осуждать, в самом деле? Я бы тоже, может, хотел где-нибудь ввести сюжетную линию с лесбиянками. Не суть.

– Может, тогда он полноценно в женщину превратится? Ситуация станет хоть чуть-чуть лучше. Просто… Многие читатели могут воспринять в штыки гомосексуальную линию, раз уж такое дело.

– Возмо-ожно… – было видно, что Лизе моя идея не очень по нраву. Девочка хочет яоя, не буду её в этом мешать.

В любом случае, мы уже дошли до кинотеатра. Купив билеты, мы сели на подоконник напротив входа в зал, ожидая начала сеанса.

– Я тут решила пойти на подработку, – сказала Лиза.

Подработка, да?

Я тяжело вздохнул. Все разговоры о том, чтобы работать… Меня удручают. Меня вводят в настоящий ужас и отчаяние.

Единственный раз, когда я был близок к тому, чтобы начать некое подобие карьерной деятельности, было лето после восьмого, кажется, класса. Мне тогда исполнилось четырнадцать, и мама решила, что раз я теперь имею полное право подрабатывать, то я должен полностью этим правом пользоваться. Я сам был морально готов, но… когда началось лето, мама забила на это. И в итоге всё лето после восьмого класса я просидел дома, сидя на шее у матери. Ещё я мог подрабатывать, когда мы с мамой рассматривали варианты моей жизни после ухода с физического факультета. Но в итоге я являю собой типичного лоботряса, сидящего на шее у родителей. Тунеядец. Я приношу деньги лишь благодаря пенсии по потере кормильцы и стипендии. Суммарно около пятнадцати тысяч в месяц, но уже неплохо. Вот только пенсия закончится, когда мне исполнится двадцать три, а это будет в феврале двадцатого года. А в июне того же года закончится и университет, так что и стипендию перестану получать. Но к тому моменту у меня будет диплом на руках, так что просто пойду работать. А магистратура?.. Хрен его знает. Рано ещё думать.

– Это здорово, – сказал я. – Увы, я этим похвастаться не могу. Ну, подработкой, – я попытался улыбнуться. – Я же москвич. Мне не надо бороться за место под солнцем. Я уже живу тут на готовом. Зачем мне это всё? Зачем?..

В моём голосе была нескрываемая боль за самого себя. Тунеядец, я лишь высасываю из матери все соки. Я дома ничего полезного не делаю. Я умею лишь мыть посуду и помогать немного по хозяйству. Умею ходить в магазин за продуктами.

Чем больше я думаю, тем больше понимаю, что я – избалованный маленький мальчик, который так и остался маленьким нахлебником в двадцать один год. Но я не хочу ничего менять. Зачем? Всё же хорошо. Всё замечательно. Меня всё устраивает. А все эти моральные дилеммы… Лучше засунуть куда поглубже.

***

Я – человек чёрствый. Я в своей жизни редко когда плачу на фильмах, играх, сериалах и аниме. Но сегодня… Сегодня был уникальный случай.

Возможно, причина в моём общем настрое, в том, что у меня в последнее время глаза на мокром месте. Может, дело было в сидевшей рядом Елизавете. А, может, тема материнской любви бессмертной эльфоподобной героини к приёмному смертному сыну-человеку, тронула меня. Я вспомнил, как неделю назад плакал и звал маму. Как я тогда попросту впал в бессмысленное отчаяние и искал любого, кто бы мог мне помочь. И мне было ужасно больно смотреть, как на экране ничуть не постаревшая за долгие десятилетия героиня пришла навестить своего приёмного ребёнка, который уже был прикован к постели и доживал последние часы.

Я вспомнил Антона. Я его не знал, я лишь знал, что его мать покончила с собой в тот же день, узнав, что её сын умер. Она не смогла перенести отчаяния от потери родного сына.

Я вспомнил самого себя. Я ведь тоже – единственный смысл жизни для мамы. Если со мной что стрясётся… Она долго на земле не задержится.

А что я творю? На что я трачу свою жизнь? На что я трачу деньги матери? На киношки? На жратву? На игры? Омерзительно.

Я опустил голову и обхватил её руками, будто желая уйти из реальности.

Я не хочу умирать. Я хочу, чтобы мама жила вечно. Я хочу быть вечным нахлебником. Я не хочу ничего решать. Я ничего не хочу. Я ещё слишком маленький. Мне всего-то двадцать один. В этом возрасте люди уже строят карьеры, семьи, выигрывать разные чемпионаты и олимпийские игры. А мой максимум – это закрыться без троек.

На что я трачу свою жизнь? На бессмысленные, нахуй никому не нужные свиданки? Омерзительно. Я должен уйти домой и попытаться хоть что-то сделать для университета. Сам сделать хоть какую-то домашку. А то за меня даже Снежана учится. А я сам что могу делать? Я сам только играю и дрочу. Но вообще другим парням обычно дрочат их девушки. Даже в таком простом аспекте, как мастурбация, я проигрываю всем.

Я не выдержал. Слёзы потекли из моих глаз. Опять. Опять. Я опять плачу как маленькая девочка. Но сейчас я могу притвориться, что меня растрогал фильм. И это правда. Ужасно больно смотреть за сценой прощания матери и сына.

Я не хочу оказаться в такой ситуации. Я не хочу, чтобы мама видела, как я умираю. И я не хочу видеть, как она будет умирать.

Но мы все смертны. Я почувствовал холодное дыхание неизбежной смерти, которая жестокой хваткой держит каждого из нас. Впервые в своей жизни я убоялся смерти. Впервые в своей жизни я в полной мере осознал то, насколько наша жизнь хрупка и ничтожна перед ликом неизбежной Смерти.

Я снял очки и обхватил лицо руками, пытаясь заглушить свои всхлипывания. Я уже не смотрел фильм, я оплакивал собственную низость и ничтожность. Я упивался ей. Я наслаждался собственным падением.

Я не способен ни на что. Я могу лишь рыдать.

Ужасно. Просто ужасно. И на глазах у Лизы… Но… Но я же плачу из-за аниме, да? Да, это всё аниме виновато. Это всё из-за него.

Я устал. Я смертельно устал.

Аниме закончилось, пошли титры, а я продолжал сидеть, обхватив лицо. Кое-как заставил себя поднять голову, вытереть слёзы и взглянуть на Лизу. Но и у неё глаза тоже были на мокром месте. Я смог рассмеяться смехом висельника, испускающим последний вздох перед лицом неизбежной кончины.

– Ужасно, – произнёс я. – Никогда больше не пойду на этот фильм.

***

Уже на улице мы привели себя в порядок и направились к ближайшей станции метро. Мы обсуждали фильм. Ничего не хочу сказать, но я в восторге от фильма. Он заставил меня почувствовать хоть какие-то эмоции, но эти эмоции… Мне не понравились. Они напомнили о моём статусе нахлебника. Я не хочу такие грустные эмоции.

Я хочу домой, забыться и ничего не ощущать. Хочу забыться в играх. Хочу забыться. Забыться.

Мои руки хватают воздух. Я хочу взять Лизу за руку, но захочет ли она вообще этого? Я боюсь почувствовать, как она оттолкнёт мою руку. Я не нахожу момента, чтобы взять её за руку.

Она разговаривала о себе и своей семье, но я слушал в пол-уха. Я механически переставлял ноги и следовал за ней к метро.

Мы так проговорили до тех пор, пока не пришла пора расставаться. Мы обнялись на прощание. Она была такой хрупкой. Я спросил у неё, увидимся ли мы скоро. Она сказала, что да.

Но мы с ней не увиделись вплоть до середины июля.

5.2. Невыносимая тяжесть небытия. Награда за всё хорошее

Когда-то я себя именовал посредственностью, однако теперь, по прошествии времени, я понимаю, что ошибался в терминологии. Я не посредственность. Я – просто какое-то пустое место, не играющее никакой роли.

В то же самое время, посредственностями является добрая половина окружающих меня людей. Посредственные интересы, посредственные предпочтения в музыке и кино, посредственные образы мысли и жизни. Всё однообразное, все одинаковы, как размноженные копии искажённого образа современного человека. Охотятся за мелочными ценностями в лице дешёвых понтов и дорогих телефонов. Мнят себя эстетами, слушая рэп, куда лезет каждый, кто умеет говорить и мнит себя «голосом улиц». А те, кто презирают рэп, ищут пищу для культурной мастурбации в элитарном кино. Или же ударяются в мейнстримовые увлечения вроде кинокомиксов и распиаренных телесериалов, мультипликационных ли или же нет, называя себя «гиками двадцать первого века», не понимая, что вся эта хвалёная «гик-культура» уже давно как выбралась из андеграунда и превратилась в тот самый мейнстрим, который новорожденные гики презирают. В выборе партнёров жизни непритязательны: покушаются на великое и прекрасное, не оправдывая свой статус. Но рыба клюёт. О, боги, ещё как клюёт!

Лёша мне сказал как-то:

– Почему ты расстраиваешься? Разве рыбак, который не поймал рыбу, опускает руки, решив, что рыбы больше нет и не будет? Нет, он знает, что океаны полны рыбы.

Я его аллегорию понял, на что ответил ему:

– Увы, все рыбаки вокруг меня используют моторные лодки и удочки. Я же охочусь неводом. Другого орудия труда мне никто не дал. Никто меня не учил ловить рыбу на удочку, а невод достался мне от далёких предков. Да и этот невод уже весь изорван, и рыба ускользает из него. Ты хоть раз видел меня, поймавшим рыбу? И я нет. А вот в мою тихую заводь, которую я определил для себя как рыболовецкие угодья, постоянно забредают другие рыбаки, которые шугают мою рыбу и вылавливают особо прекрасных рыбёшек. Слава богу, что моя заводь слишком мелководная, иначе бы сюда ещё заплывали огромные рыболовецкие траулеры с бесконечными сетями. А ещё есть те, кто охотятся на рыбу динамитом, но, к счастью, я знаю только одного такого рыбака. И в моей заводи он динамитом не пользуется. Он просто выловил мою любимую рыбу, и я был вынужден отправиться искать других рыбок. Но чем больше я ловлю этих рыб, тем больше я нахожу тех, что уже чипированы и помечены как занятые. Я их вынужден отпускать. Недавно поймал рыбёшку, но она просто выскользнула из моих рук, даже не попрощавшись со мной. Так и живём, Лёша.

Я постепенно начинаю понимать термин «посредственность» – это самый обычный человек, среднестатистический, который абсолютно полностью соответствующим шаблонам своего времени, но который при этом искренне не понимает, что является жалким ничтожеством, что его интересы глупы и не имеют особого смысла. А что касается меня, то я даже на этот статус не наработал. Я просто как-то механически существую изо дня в день. Весна моей молодости, как некоторые говорят, выдалась скорее какой-то странной осенью: блеклая, тусклая, безжизненная.

Всё, что мне остаётся, это и дальше на автопилоте продолжать жить.

***

На следующий день после похода в кино с Елизаветой, я снова отправился к Анжеле заниматься с ней репетиторством. К счастью для меня, Вероника была тогда в квартире, но сразу сказала, что не желает меня видеть и удалилась в другую комнату, так что мы с Анжелой снова оказались вдвоём в её рабочей комнате.

– Как прошло кино? – спросила Анжела, когда мы сели за стол.

– Печально, – сказал я. – То есть, кино было очень грустным и слезливым. Даже я всплакнул.

– «Даже ты»? – она поднесла палец к своим губам, будто задумавшись. – Да, Никочка иногда говорила, что ты парень чёрствый. Хотя, может, ты просто спокойный и уравновешенный? Хотя Никочка говорила, что ты иногда можешь взорваться…

– Больше её слушай, – отвернулся я. – Я – это я, ни больше, ни меньше. У каждого свои плюсы и минусы. Будто Вероника – настоящий ангел во плоти и образец кроткого нрава.

Анжела решила тему не развивать.

– Но я не забыла о нашем небольшом уговоре, – вдруг сказала она.

А, точно. Она же обещала пойти со мной гулять, когда сдаст какой-то там свой экзамен по английскому. Я-то помнил об этом уговоре, и после того, как все мои достижения с Елизаветой застыли на отметке «переписываемся онлайн в деловом стиле», я переключился на Анжелу, хотя и понимал, что тут мне вообще абсолютно нечего ловить. Если выражаться терминологиями Миронова, то если Гладышева Алина – суккуб-девственница, которая подпускает к себе, но дальше воевать не имеет смысла, то Анжела Эрнандес – знойная и страстная госпожа-суккуб, которая за ночь с тобой заберёт душу, а потом и вообще жизнь отнимет. Она из совсем другой категории относительно меня.

Но всё-таки она проявляет ко мне какой-то интерес. Она со мной очень часто разговаривает на отвлечённые темы. Она обсуждает мои вкусы, рассказывает о своих. Мы много болтаем об учебных делах. Я чувствую, что мы становимся близкими друзьями. Особенно на фоне того, как одна девушка за другой ускользают от меня… Нет. Не ускользают они. Это я, дурак, совершаю ошибки, не вижу намёков, верю в каких-то розовых единорогов, считаю, что всё хорошо и замечательно, что все вокруг меня любят.

Вот и сейчас, я верю, что Анжелика видит во мне нечто большее, чем репетитора. Но и плевать. Уже плевать. Глубоко плевать.

Так много было сказано слов, что я уже начинаю повторяться.

– Я даже придумала, чем мы займёмся, – голос Анжелики вырвал меня из моих рассуждений. – Насколько я знаю, в следующую субботу у тебя репетиция в твоём университете, так? Подъезжай тогда к моей квартире.

То есть, мы будем у тебя в квартире, Анжела?.. Серьёзно? Или ты что задумала? Так, а Вероника тогда что делать будет? С нами сидеть или как?

– Какое у тебя занятное лицо, – она ткнула пальцем в мою щёку. Я невольно отпрянул от неё. – Ну, поживёшь – увидишь, что я придумала. Пока что скажу, что от тебя требуется только твоё хорошее настроение. А то ты в последнее время такой хмурной, что на тебя больно смотреть. Ты же вчера не один на кино ходил?

– Не один. Со знакомой.

– Ну? – Анжела улыбнулась. – И как у вас там, что-нибудь вышло?

– Ничего, – ответил я. – Всё как обычно, абсолютно бесперспективно, на личном фронте без перемен. Ладно, Анжела, хватит отвлекаться, давай лучше к урокам приступим.

***

Понедельник прошёл без перемен. Я иногда обменивался с Лизой сообщениями, но переписка была крайне вялой. Хотел узнать, когда она будет свободна, но говорила, что только разве что в воскресенье, да и то неточно. Ох, юлит она, юлит… Я уже знаю, чем это всё закончится.

Тогда же мне позвонил Лёша.

– Привет, прости, что сейчас звоню, у меня как-то не было времени тебе вчера и позавчера позвонить, – сразу выпалил он. – Как в итоге у тебя с Лизой всё прошло?

– Ты мне звонишь ради этого? – опешил я. – Тогда вынужден расстроить – пока без особых каких-то изменений.

– Ну, я и догадывался, конечно. Без обид, но если бы вы после первого же свидания оказались в постели, это было бы странно. Но вы хоть за ручку держались?

– Увы, нет. Я пытался, но…

– Э, как всё у тебя запущенно… Ладно, я вообще тебе не за этим звонил. Я касательно репетиций. За эти две недели надо окончательно всё подготовить, поэтому репетировать будем чуть ли не каждый день. Я смог более-менее подчистить расписание, как и Виктор. У Лены с этим потяжелее. А у тебя как? У тебя же вечер среды свободен? – я угукнул. – А вечер четверга?

– Не особо – там пары, и на этой неделе будет важная контрольная. Надо будет кровь из носу сдать, а потом просто получить зачёт.

– А вечер пятницы?

– Относительно свободен. Я там смогу кое-что придумать.

– Вот и отлично. Тогда жду тебя в среду и пятницу. Ты, конечно, великий человек, и я не сомневаюсь, что ты за эти две недели не забыл свой текст и все наши наработки и идеи, но всё-таки… Всё-таки лучше будет однажды появиться на репетициях. Даже Лена ходит. Даже она однажды спросила, где ты, хотя и в голосе тогда было одно лишь раздражение.

– О, она ещё помнит обо мне. Похвально. Я бы на её месте вообще стёр себя из своей памяти. Кстати, Лёша.

– Да-да, я слушаю.

– А когда будет следующее собрание клуба? И… И я тут понял, что мы с тобой не общались… А, общались. Я у тебя отпрашивался. Извини, короче. За тот скандал. За то, что я вам сорвал встречу. И что прогуливаю репетиции, оправдываясь хреновым состоянием души.

– Но ты не оправдываешься, ты и в самом деле измучен, это видят все… Знаешь. Я не хотел в этом тебе признаваться, но я поговорил с Леной на тему твоих с ней отношений. Я знаю, что это вообще не моё дело, но… Мне интересно, что она думает об этой ситуации. Раскаивается ли она? Больно ли ей? Потому что когда я видел тебя… Ты будто всё дальше и дальше куда-то уходишь. Я хотел узнать, жалко ли ей тебя. Жалеет ли она. Я понимаю, что это вообще не моё дело, что я не должен был этим заниматься, что нельзя лезть, но ты – мой друг, она – моя подруга. Я хочу как минимум вернуть между вами дружбу.

– Это невозможно, – устало сказал я. – Лёша, её парень избил меня прямо на её глазах. И она не просто не пыталась никак это остановить, но и своим молчаливым согласием потворствовала этому. Она не просто смотрела, но и намеренно всё устроила так, чтобы я оказался в тот вечер в том месте, где её хахалю было бы удобнее всего со мной разобраться. Была бы возможность, она бы переспала со своим парнем прямо на моих глазах, чтобы ещё сильнее унизить меня, чтобы ещё раз подчеркнуть тот факт, что я в её глазах – никто, и звать меня никак. Думаешь, после таких событий можно как-то вернуть статус-кво? Ничего подобного! Мы перешли черту, после которой нет никакого возврата.

– Я могу с тобой согласиться со всем кроме, возможно, последнего пункта, – Лёша хмыкнул. – Если бы она переспала на твоих глазах, то вы бы всё рано смогли общаться. У меня было несколько девушек, с которыми я сам занимался сексом. Мы потом расставались и знаешь, что? Мы сохраняли хорошие отношения.

Я вспомнил про Алину Гладышеву. Мы вроде бы друзья, несмотря на то, что мы целовались. Но я-то не лапал её. Она не пригашала к себе домой ради секса. И вообще, Лёша, главное, что меня её парень избил вообще-то! Ситуация, где я видел Лену голой, абсолютно умозрительна!

– Ну это ты, Лёша, а я – это я. У меня всё получается не так, как у обычных людей, надо уже запомнить это и привыкнуть к этому. У меня всё не как у людей. И я просто не могу… Ох. Ладно. Я буду верить, что мы с Леной сможем стать друзьями, хотя и понимаю, что шансы такового исхода ничтожно малы. И что ты выяснил?

– Я буду честен, друг. Она сама раскаивается. Я видел, что она хоть и вспоминает тебя с нескрываемым раздражением, хоть она даже нашла в Эмме союзницу, с которой может перемалывать тебе косточки – что ты с Эммой сделал, кстати? – но я видел, что ей самой ужасно неловко. Что ей крайне тяжело было слышать, как ты из-за неё страдаешь. Она не какая-то безэмоциональная стерва. Ты же мне веришь, да? Ты же не держишь на неё никаких обид?

– Да действительно, на что же мне на неё держать обиду? – я вздохнул. – На то, что она сохранила верность парню и просто натравила его на меня как своего верного цепного пса? Или что изменила ему лишь когда была далеко-далеко от него? Да и что есть измена? Вот то, что было тогда в Ступино – это измена, Лёша? В современном обществе поцелуи – это измена? Объятия – измена? Кусать за ушко – измена? Держаться за ручки – это измена? Или измена – это только вагинальный секс? Я читал, что для некоторых даже оральный и анальный секс – это не измена, а так, пустяк. И для некоторых девственность – это только когда во влагалище, а когда в заднее отверстие, то всё чинно и благородно. Видишь, Лёша, на каком фундаментальном уровне лежит моё непонимание происходящего! Я даже не знаю, что есть «хорошо», а что есть «плохо». И никто меня этому учить не собирается. Всё, поздно уже. Старого козла новым трюкам не научишь. Мне приятно слышать, что её тоже волнует моё состояние, но, по-моему, волнуют лишь потому, что боится за себя и свою шкуру. Она видит во мне потенциального маньяка-насильника, поэтому и тревожится. К гадалке не ходи. И стоит мне оказаться с ней в одном помещении, она снова незамедлительно вызовет своего парня, чтобы он разобрался со мной.

– Ты категоричен к себе. Нет, я смог её разговорить – ну, ты знаешь, я умею так делать – и она сказала, что серьёзно переживала, когда ты ушёл.

– Она переживала лишь потому, что боялась, что её парень так сильно измордовал меня, что дело дойдёт до полиции.

– Я ей рассказал, как ты страдал от разрыва с ней. Она сказала, что звучит жутко.

– Потому что плачущий истерик-парень, который должен был через два года уже диплом получать – это жутко и смешно, Лёша. Пожалуйста, не надо меня успокаивать. Я понимаю, что Лена меня презирает, не надо меня в обратном убеждать. Я рад за неё. Я готов с ней работать, если она будет готова работать. Я не желаю ей никакого зла.

Лёша долго думал над моими репликами.

– Ну, ты уже взрослый мальчик, тебе виднее, учить тебя жить я не буду. Я верю, что Лене тоже тяжело. А ты как хочешь. А, ты меня ещё про клуб спрашивал. Боюсь, только после лета будет собрание. Да и книга большая, целая трилогия, её как раз за лето можно успеть прочитать. Ну… Вроде всё обсудили?

– Думаю, да, – сказал я. Я уже устал от разговора. – Тогда до встречи.

Сказав: «До встречи», Лёша положил трубку. Я лёг на кровать. Как обычно, моё тело было пропитано апатией.

До постановки осталось две недели. После постановки я смогу спокойно выдохнуть, и всё будет хорошо. После останется только получить зачёты, сдать экзамены, а потом – свобода.

И бесконечный четвёртый семестр подойдёт к концу. Мне уже страшно, что меня ждёт в следующие два года.

***

Вторник начался, и я пошёл в университет. Я не имею права пропускать пары, даже если очень хочется. Осталось всего ничего. Благодаря Снежане мои дела пошли лучше, и я теперь могу хоть быть уверенным, что закрою все зачёты вовремя. Я уже хочу на каникулы. Как же я устал от всего этого.

Я как обычно сидел в пустом кабинете. Я опять пришёл первым, и, как оно часто бывает, то, как я проведу это время, зависит от того, кто придёт в кабинет.

Однако я совершенно не ожидал, что в кабинет зайдут Ольга Юсунова, Ирина Школьник и Арина Ермоленко. Если объяснить, почему Ира и Оля вместе, я ещё могу (я до сих пор храню на компьютере фотографии, скинутые Ирой в общий чат группы, где она и Оля, сокрытые тенями, целовались в каком-то баре), но наличие с ними Арины я никак не смогу объяснить.

– Привет! – увидев меня, Ирина отчаянно замахала мне рукой. Я кратко вскинул руку, приветствуя всех присутствующих. – Слушай, ты с Аришкой в литературном клубе познакомился, да?

Тут я увидел, что Оля мне улыбается, а Арина села напротив меня. Я смог разглядеть её вблизи. Она мне чем-то Каролину внешне напомнила.

– Да, а вы где познакомились? – спросил я.

– Мы с ней рядом в общежитии живём, – сказала Оля. – Вдруг в разговоре однажды упомянула тебя…

– … И мы решили познакомить тебя с ней ещё раз! – закончила за Олю Ира. – Здорово, да?

Здорово – это да, но сама Арина как к этому относится? Я посмотрел, но не увидел на её лице ничего, что бы свидетельствовало о каком-то резком непринятии меня как знакомого или же о категорической радости при одном моём виде.

– Просто как-то всё грустно вышло в первый раз, а ты вроде интересный, – сказала мне Арина. – Вот я и решила устроить вторую попытку. Ты же не возражаешь, что мы так лезем в твои дела?

– Не возражаю, – сказал я. – Мои дела – мои дела, в них может происходить всё, что угодно, а внешнее вмешательство – дело десятое. Делайте с делами всё, что хотите, меня это никак не оскорбит.

Арина непонимающе взглянула то на Олю, то на Ирину, будто ища у них расшифровки моих слов.

– Он рад тому, что ты хочешь с ним познакомиться, – перевела Оля. – Я так понимаю.

– Да он всегда рад новым знакомым, просто стесняется, – дополнила перевод моих слов Ирина. – Не бойся, Аришка, всё хорошо!

Меня больше волнует, зачем вы хотите меня с Ариной свести. Вы же не хотите сказать, что она прямо так остро желает со мной познакомиться поближе?

– Да я вижу, что всё хорошо, – сказала Арина. – Ну, просто ты так странно изъясняешься, что я решила, что ты мне не рад.

– Я всем рад, тут Оля абсолютно права, – сказал я. – Извини, просто я ещё не проснулся, а тут ты, и я даже растерялся. Я думал, что мы до следующего собрания вообще не увидимся, и вообще, может, никогда не увидимся.

– Мы тут хотим в четверг сходить, развеяться! – сказала Ирина. – Я, Оля и Аришка. Ты с нами?

В четверг у меня свободный день. Поэтому…

– С вами, – сказал я. – Всё равно делать особо нечего.

– Вот и ладушки! – Ира хлопнула в ладоши. – Отлично! Тогда после пар встречаемся, а потом – в центр гулять и радоваться жизни!

Оля радостно улыбнулась, как и Арина. Я вздохнул. Я начал смутно догадываться, что это всё означает, но пока оставлю свои соображения при себе.

– Хорошо, тогда я пошла, – сказала Арина, – Рада была тебя повидать, – обратилась она ко мне.

– Да ладно, это же пустяки, – только и мог сказать я. – Удачи тебе, и до четверга.

Арина кивнула и вышла из кабинета, оставив меня наедине с двумя девчатами. Я посмотрел на Иру, но решил отложить с ней серьёзный разговор на потом. К тому же, тут только что зашла в кабинет Снежана. Девочки поздоровались с ней. Снежка проследовала на своё место впереди меня, после чего развернулась ко мне и обратилась ко мне:

– Я тут увидела постеры твоего спектакля. Кто делал афишу?

– Без понятия, – честно сказал я. – Я вообще впервые услышал об афише только что. Я же на репетиции уже две недели не хожу.

– О, ты ни разу ничего такого не говорил! – всполошилась Оля. – Что за спектакль? Я могу всем рассказать.

– Не надо всем рассказать, все всё равно всё узнают уже скоро, – только и сказал я.

Я почему-то на подсознательном уровне до ужаса боялся, что Алина обо всём узнает. Я из всех людей её хотел видеть меньше всего. Изыди, Гладышева, у тебя здесь не должно быть никакой власти! Клуб мой и только мой! Уйди! Я буду гнать тебя метлой оттуда!

Но знал, что шила в мешка не утаишь. Тайное станет явным.

***

В среду я впервые появился за долгое время на репетиции. Я шёл в зал дворца культуры как на Голгофу, морально готовя сердце к жестоким испытаниям. Я зашёл в большой зал дворца культуры и увидел на сцене, что все уже собрались, оставался только я. Я достал телефон и проверил время – до начала же ещё полно времени, что они все здесь забыли? Ну, пришли и пришли, хрен с этим.

Я поднялся на сцену, где и увидел весь актёрский состав. Я уже забыл о том, что меня с этими людьми связывает некое подобие дружбы. Увидел Лёшу, который был рад увидеть меня. Увидел Виктора и Пигмея, с которыми я не виделся с самого собрания. Увидел Эмму, с которой до сих пор не особо общался. Возможно, мне надо перед ней за что-то извиниться. Увидел Марину, которая лучилась добротой и нежностью. Увидел Веронику, от которой исходила холодная аура равнодушия и презрения.

И увидел Елену. Впервые с тех пор, как она мы встретились в коридоре университета. Впервые за две или три недели, я уж сбился со счёта. Я увидел её впервые не как свою хорошую подругу, не как девушку, в которую безнадёжно влюблён, не как свою партнёршу, а как свою бывшую, как человека, который меня искренне презирает, искренне ненавидит по причинам, которые я лишь смутно понимаю.

Мы смотрели друг другу в глаза. Раньше её взгляд шоколадных глаз мне казался тёплым, теперь в них был лишь холод. Губы недовольно сжаты. Елена излучает одну лишь враждебность. Лёша, ты уверен, что она сожалеет о том, что невольно причинила мне боль? По-моему, единственное, о чём она сожалеет, так о том, что не выбросила меня из окна на хрен.

– Ну, раз мы все в сборе, – Лёша хлопнул в ладоши, – то можем начинать. Ребята, сегодня у нас закрытая репетиция, зрителей не будет. О нас теперь постепенно начинают узнавать люди. Билеты поступили в обращение, только представьте! Любой желающий может зайти в кабинет студсовета и забрать их там! А ещё нас начали рекламировать в интернете! Может, даже аншлаг будет! Поэтому, ребята, давайте-давайте, нас ждёт много работы! Мы вышли на финишную прямую!

Лёша вытянул руку вперёд. Виктор сразу догадался, что надо сделать, поэтому положил руку на руку, а потом мы все, ввосьмером, собрались в кружочек и положили свои руки.

– Ну что, через полторы недели мы станем знаменитостями! – сказал Лёша. – Литературный клуб обессмертит своё имя в анналах истории нашего вуза! О нас будут слагать легенды! К нам толпы новичков потянутся! Ура!

– Ура!.. – нестройный хор остальных вторил Лёше, и мы подняли вверх руки. Даже я проникся атмосферой и готов был работать.

На самом деле, я просто перешёл в серьёзный режим. Я включил в себе профессионала, который отринул всяческую привязанность, человеческие и мирские страсти, и который нацелен на одну лишь цель – спектакль. С ним надо покончить, чтобы забыть про него.

Я понял, что на вторую постановку у меня сейчас никаких сил не хватит. Я бросил взгляд на Лену, но она не обращала на меня никакого внимания.

Я смог с ней заговорить только после конца репетиции. Когда Лёша сказал, что можем расходиться, и я засобирался, Лена окликнула меня, когда мы оказались наедине. Я повернул к ней голову. На секунду я надеялся, что на её лице я увижу горе, печаль и то же отчаяние, что испытывал я. Что она вдруг скажет, что «Ярослав бросил меня, поэтому, пожалуйста, утешь меня, я умоляю тебя!..» Но нет. Нет. Я всё испортил, и мне теперь придётся расплачиваться за совершённые ошибки.

– Это ты устроил, да? – спросила она. На лице было странное раздражение, будто я совершил какой-то смертный грех.

– Что именно? В чём меня обвиняют?

– В подтасовке выборов. Работа была проделана крайне топорная, но просто всем было на это начхать. Я же заметила, что во вторник утром побеждала книга про врача, а уже вечером – фэнтези. И тогда я вспомнила, как мы ходили в театр. И что ты поклялся, что любой ценой не допустишь победы автобиографии. Но мне как-то уже всё равно. Я не планирую на четвёртом курсе ходить в клуб. Лёша пытался спросить у меня, из-за тебя ли это решение. Ты его надоумил?

– Ни в коем разе. Если ты думаешь, что я пользуюсь Лёшей, то ошибаешься. Он ведёт свою игру, и даже я не понимаю, чего он добивается.

– Я понимаю, – Лена отвела взгляд. – Он надеется, что мы станем друзьям.

Я заметил, что её плечи вздрогнули.

– Но уже нельзя ничего вернуться. Ничего. Я ужасно жалею о всех совершённых поступках. Но сильнее всего я жалею о том, что поверила в тебя. Я считала тебя особенным парнем, но ты… Но ты такой же козёл, как и все прочие мужики.

***

Четверг настал. Я невольно ждал перед началом пар появления Марии, но понял, что она окончательно перестала быть частью моей повседневной жизни, поэтому переключился на грядущую контрольную и на предстоящую прогулку с девчатами.

К четвергу я окончательно убедился, что от Елизаветы сообщений ждать больше нет смысла. Как-то в среду мы ещё обменялись парой-тройкой предложений, а после этого она сказала, что у неё там какие-то дела и перестала выходить на связь со мной. Я решил, что про Лизу я могу совершенно спокойно тогда уж забыть. Обидно. Очень обидно. Но моё израненное сердце, которое пережило так много за последнее время, даже никак не колыхнулось. Я настолько привык к поражениям последних дней, что даже не обращаю на них внимания. Просто ещё одна моя знакомая выбыла из моей повседневной жизни.

После приснопамятной поездки с Бедуинским, прошёл уже почти год, и мои отношения с Ольгой выровнялись. Мы оба притворялись, что ничего между нами тогда не было, что она не пыталась меня оседлать и совратить, что она не пыталась отвлечь меня от Снежаны, чтобы науськанные Протопоповым дружки Бедуинского вломились к ней и совершили что-то плохое. Всё равно в итоге из моего с Виталием противостояния победителем вышел Дмитрий Миронов, причём победу он одержал не грубой силой, а хитростью, обаянием и своими чарами, раз они со Снежаной всё ещё делают вид, что не встречаются. Я восхищаюсь их конспирацией, я бы не смог так держаться. Да чего уж там, я знаю, что многие считали Лену моей девушкой, потом Марию принимали за такую. Некоторые и вовсе считаю, что я до сих пор к Алине подкатываю. Но правда, как известно, где-то посередине.

И теперь я могу окинуть взглядом свою группу и хоть немного понять, кто чем занят в последнее время. Валентина Мережко окончательно оправилась от событий годовой давности, счастливо существует с Ромой, и я только рад за неё. Виктория Тузова окончательно отделилась от Миронова и сформировала с Екатериной Воробьёвой, Артуром Оганесяном и Артёмом Клушевским компанию из четырёх человек, которая часто дополняется Бедуинским и Прокофьевым (этот кадр меня всё ещё настораживает) на общих лекциях. Но я с этой четвёркой имею крайне поверхностное знакомство, можно сказать, шапочное знакомство, даром что учусь с ними уже второй год и даром что в группе у нас полтора землекопа осталось. В последнее время Ольга Юсунова и Ирина Школьник стали особенно дружны друг с другом, да так, что даже Сьюзен Тагор отошла постепенно на второй план, но та явно не расстраивалась, а лишь терпеливо ждала момента, когда она снова понадобится Ире. Я уж не знаю, встречается ли сейчас Оля с Бедуинским или нет, но она явно не страдает от недостатка внимания со стороны парней. Анастасия Мартынская же стала подружкой Алины Гладышевой, с которой иногда сидит на тех парах, что проходят не в кабинетах с партами на двоих, а в более огромных местах. У Татьяны Смоловой дела идут лучше всех – она всегда в приподнятом настроении и вообще радуется жизни, выкладывает свои фото с подругами и многими нашими однокурсницами. Вот что значит девушка, у которой есть парень. Дмитрий Миронов был прощён своими бывшими подружками, но не до конца (хотя странно, он-то что наделал – если считать, что он разошёлся с девочками из-за Тани, то там инициатором разрыва была Таня, а не Дима, но если всё-таки они рассматривают его поведение в совокупности…), но это не мешало ему радоваться жизни. Снежана Морозова же живёт и процветает.

Всё равно, когда закончились учебные дела, мы все разбрелись кто куда. Я, вот, остался ждать Иру и Олю у выхода из кабинета. Те, к счастью, не заставили меня долго ждать, и уже втроём мы направились на выход из университета, где нас уже поджидала Арина. Обменялись приветствиями, мы двинули в сторону метро. Тогда я и спросил:

– А куда мы пойдём-то? Просто в центр?

– Ну да, погуляем там, а что, ты против? – ответила Ира.

– Нет, не имею ничего против, я просто уточнить захотел.

– Я не знаю, как вы все, – продолжила Ира, – но потом я бы хотела завалиться в клубешник! Оля, ты со мной?

– Всегда за! – Оля подняла кулак вверх. – Арина, ты с нами?

– Ну… Я не знаю, – она отвела взгляд. – Звучит очень заманчиво, но мне нужно доделать кое-какие задания, плюс ещё у меня на носу участие в чемпионате по кейсам, а потом ещё у меня в выходные будут семинары в одном консалтинговом агентстве.

Ох, чёрт ты боже мой. Боже ты мой, сколько умных разных слов, от которых у меня готово свернуться сердце в трубочку. «Кейс-чемпионат», «консалтинговое агентство». Я искренне надеялся, что в моей сфере влияния остались только нормальные люди, которые наслаждаются повседневной жизнью, но нет, в неё умудрились попасть адепты того, про что я совсем забыл: адепты Саморазвития, Самосовершенствования и Духовного Обогащения. Я даже с трудом вспомнил эту едкую формулировку, вот как давно я с такими кадрами не сталкивался! А тут – девушка. Обычно такой хренью маются парни (Протопопов – яркий тому пример), но, похоже, девушки к этой заразе не имеют иммунитета.

– Ой, да ну их, – махнула рукой Ира. – Молодость надо прожить так, чтобы ни о чём не жалеть! Вон, взгляни на него! – она показала на меня. – Он вообще ничем таким не парится.

– Я – ужасный пример, – сказал я. – Моя жизнь наполнена горестями, лишениями и вечными моральными дилеммами. Не стоит меня использовать в качестве примера, я уж скорее пример того, как не надо жить.

Я уловил на себе взгляд Арины. Сложно понять, что она обо мне подумала, но, возможно, решила, что я недостоин её внимания, так как взгляд стал довольно тусклым.

– Ну почему же такое самоуничижение, – Арина решила оправдать меня хоть как-то, – я видела плакаты о спектакле. Ты там указан как сценарист, как актёр, то есть, в тебе есть какой-то талант, просто ты его не можешь – или не хочешь – никому демонстрировать.

– Есть у меня талант или нет – решать не мне, – сказал я. – Это пусть другие оценят. Вот когда пройдёт спектакль, тогда зрители рассудят, стоило ли оно всё того, или же мне стоит и дальше вести свою серую жизнь и не лезть со своим свиным рылом на калачный ряд. Может, мой сценарий окажется такой дрянью, что моё имя навеки войдёт в историю как синоним графоманства и бумагомарательства?

– А может, ты прославишься как великолепный драматург на уровне Островского! – обнадёжила меня Ольга.

– Ах, если бы, – я тяжело вздохнул. – В лучшем случае, прославлюсь как Драгуновский – мастер бытописания юных граждан Российской Федерации. В худшем… Я уже сказал. Северянина сейчас знают в основном как олицетворение стихоплётства и безудержного выдумывания ненужных слов.

– Как тебя сложно переубедить, – сдалась Ольга.

– Мне кажется, это не какой-то пессимизм, а умение трезво смотреть на вещи и здраво оценивать свои возможности, – за меня вступилась Арина. – И это здорово.

Уже в метро мы ненадолго прекратили разговоры – шум метро меня уж точно не располагает к беседе. Не люблю перекрикивать. Уж лучше выйти наружу. Мы вышли, разумеется, на Никольской улице, которая всё ещё украшена бесконечными гирляндами и сияет даже в середине мая, когда солнце садится почти так же поздно, как и летом, когда световой день неприлично длинный. Девочки сразу стали фотографировать себя и друг дружку, позабыв про меня. Меня устраивает. Как-то я охладел к тому, чтобы меня фотографировали. Но… скорее, я не хочу фотографироваться именно с ними. Это не моя компания. Это совершенно точно не моя компания. Я не хочу с ними иметь дело. Из них я доверяю только Ире. С ней бы я хотел встречаться, но неделю назад мы расставили все точки над всеми возможными буквами. Оля мне кажется слишком… отстранённой и отчуждённой от меня. Вот и остаётся в итоге Арина.

Мы пошли по Никольской в сторону Красной Площади. Оля взяла Аришу под ручки и пошла вперёд, а Ира шла рядом со мной. Я засунул руки в карманы, будто боясь, что схвачу Иру за руку.

– Зачем ты это устроила? – спросил я у неё.

– То есть? – не поняла Ира.

– Зачем ты хочешь свести меня с Ариной? Это не надо ни мне, ни ей. Я для неё не пассия, она для меня не подходит.

– Глупости говоришь, Секретарь! Что значит «не подходите»? Вы друг друга знаете от силы несколько часов суммарно, конечно, вам кажется, что вы друг другу не подходите! Нужно плотнее узнать друг друга, плотнее! А то ишь ты, она уже себе захапала Оленьку и идёт с ней, а тебя мне оставила.

– Не надо утруждать себя этим, Ира, – я устало покачал головой. – Я тебе очень признателен за попытку поработать свахой, но… просто не надо. Я сам как-нибудь устрою свою жизнь. Я тебе за одну эту попытку ужасно признателен. Мне очень лестно, что кто-то заботится обо мне. Но не надо. Ты делаешь хуже и мне, и Арине.

– Ой, да снова эти твои глупости, в самом деле!

– Не глупости, Ира. Просто послушай своё сердце, – я стукнул себе в грудь. – И ты услышишь, что ты делаешь что-то неправильное… – я снова вздохнул. – Хотя я всегда очень мечтал, чтобы кто-то меня познакомил с девушкой, готовой со мной встречаться. Для меня очень мучительно заниматься этим пресловутым поиском, мне проще плыть по течению. Но оно меня в итоге вынесло сюда, разбитого и униженного, на берега безымянной реки.

Ирина молчала, искала ответ в себе. Потом сказала:

– Может быть. Но попробовать же надо! Лучше сожалеть о неудаче действия, который ты сделал, чем о том, что ты что-то не сделал. Лучше знать, что ты пытался, чем то, что ты даже не пытался. Верно?

– Увы, не поспоришь. Но я уверен, что у меня с Ариной ничего не выйдет.

Когда мы вышли на Красную площадь, Ира устроила небольшие перестановки, сделав так, что неожиданно она оказалась рядом с Олей и повела всех на Манежную площадь, а мы с Ариной оказались рядом. Мы взглянули друг другу в глаза. Надо было срочно придумать тему для разговора. К счастью, её придумал я:

– А как ты нашла литературный клуб? Не то, чтобы мы скрывались, но и активной пропагандой мы никогда не занимались.

– Узнала как-то. Заинтересовалась. Я ещё хотела пойти на встречу про «Голубую точку», но у меня появились дела, пришлось пойти потом. Надеялась обсудить её с кем-то на прошлой встрече… – и замолчала.

– Можешь обсудить её со мной, – я прекрасно понял, что означает это молчание – это она намекает на тот скандал, который я устроил.

– Ой, тебе тоже книга понравилась?

– Ну… Как сказать…

– Знаешь, я когда прочла, то задумалась. Насколько же маленькое мы занимаем место во вселенной! И насколько нужно это всё ценить! Вот, например, Москву, Петербург, какие-нибудь другие города нашей родины, саму Россию, окружающие страны! И я поняла, что надо в своей жизни начать путешествовать, чтобы повидать всё, что можно!

– Как на тебя книга повлияла, – восхитился я.

– Ну да! Просто поняла, что это всё – мелочи.

– «Это» – это что?

– Ну… Сложно сказать. Но явно не мои начинания в карьере. Карьеру надо делать в любом случае. Если я хочу путешествовать, то на какие-то деньги, разве нет?

– Сложно поспорить.

– Ну вот. Значит, надо строить карьеру. О, а ты вообще в чём-нибудь участвуешь? А, ты же вроде нет. Хм, – она осмотрела меня с ног до головы, будто что-то проверяя. – Знаешь. В тебе есть потенциал. Бросай ты свой клуб. Бросай своё писательское дело, на нём далеко не уедешь. Тебе нужно качать мозги, учиться вести бизнес. В следующем семестре по осени будут кейс-чемпионаты, будешь в них участвовать. Я готова даже взять над тобой шефство.

– Шефство, да?.. – хмыкнул я. – А что я взамен предлагаю?

– Что значит «взамен»? Это общечеловеческое стремление помочь ближнему своему. Я же вижу, что ты киснешь сейчас, что тебе нужно расправить крылья за спиной и взмыть вверх!

Мне для этого нужна любовь, а не твои сраные кейсы. Вообще, для меня все эти кейсы – это сродни анальному сексу: я не понимаю, в чём удовольствие, дико неудобно, но народ почему-то прётся. Ну, я человек толерантный, хочет народ баловаться в очко, я только за, если им это доставляет удовольствие, но меня не зовите. И в гробу я видал все эти попытки завести бизнес. Я – жалкий нахлебник и планирую дальше вести паразитический образ жизни, а потом сдохну к хуям, и никто меня не вспомнит.

– Взмыть вверх, да? – повторил я как попка-дурак. – Ну ладно, допустим, я верю в общечеловеческое стремление. Но у меня-то останется с таким подходом время на всякое разное?

– На клуб? Не уверена. Так что… – Арина развела руками. – Выбирай. Либо ты начинаешь строить свою карьеру, а я тебе в этом оказываю посильную помощь, либо…

Либо ты бросаешь клуб. Намёк настолько понятен, что дальше некуда.

– Я благодарен за предложение. Но моя жизнь меня устраивает.

Меня устраивает моё существование в виде пустого места. Тихое и незаметное, оно мне не доставляет хлопот. Оно причиняет боль от разочарования, но кроме разочарования, в моей душе больше ничего не будет. Обиды незначительны, недовольство несущественно. Только лишь разочарование и презрение к себе. А эти чувства я умею терпеть. Оставьте меня в покое.

– Меня беспокоит только смертельная усталость, – прошептал я, увидев в глазах Арины разочарование.

Я понял, что я не оправдываю её надежд. Ну и насрать. Я не ради таких, как ты стараюсь, Арина. Я стараюсь только ради самого себя. Поэтому, пожалуйста… Оставь меня в покое. Покинь мою повседневную жизнь. Я понял тебя. Ты – дитя нового поколения, которая бы выбрала чёртову книжку от чёртового врача, который рассказывает о том, как добился чёртового успеха. Ты веришь в безумные мантры об успехе, но ты не понимаешь, что ты не сможешь ничего добиться. Отступи и радуйся чёртовой жизни. Пей, колись, трахайся, деградируй – это тот путь, которому пусть следует это сраное человечество! Я же избрал себе простой путь. Простая жизнь для простого человека.

В тот вечер мы с Ариной ещё немного поговорили друг о друге и о себе, но так ничего и не смогли достичь. Вся эта встреча была ошибкой, мы не должны были сегодня встречаться и пересекаться.

Когда мы прощались, Ира подошла ко мне и сказала:

– Всё-таки ты был прав. И почему ты так часто оказываешься прав?

– Потому что чаще всего предполагаю самый плохой исход, и самый плохой исход случается.

***

В пятницу мне пришлось задержаться дома, чтобы подстраховать Анжелу на её экзамене по английскому. Когда я сделал всё, что мог, отправился на пары. Уже приехав в университет, получил сообщение, где Анжела ликовала – она успешно сдала свой экзамен. Или зачёт. Или контрольную. Я вообще плохо понял их систему, если она есть. Главное, что мой контракт подошёл к концу, а завтра меня ждёт награда. Анжела отдельно упомянула о том, что договор ещё в силе, и что она не намерена отказываться от своих слов. Уже неплохо. А то я помню, как Лиза обещала со мной вскоре погулять, а потом куда-то пропала… Наверняка сошлётся когда-нибудь на семейные обстоятельства. А я что? А я проглочу и не поморщусь.

После пятничных пар была ещё одна репетиция. Ещё одна вынужденная встреча с Еленой, но сегодня враждебности было гораздо меньше. Похоже, она решила, что я даже недостоин её презрения. Уже неплохо. Моя тихая и спокойная жизнь возвращается ко мне. Больше не будет никаких поводов для слёз и переживаний. Всё будет хорошо и замечательно.

В вечер пятницы я пообщался с Анжелой в социальных сетях, и меня чёрт дерзнул спросить, как мне завтра наряжаться. Ответ меня поразил: «Чтобы ты ни надел, всё равно тебе придётся менять одежду». Что эта женщина задумала?..

Суббота началась и шла своим чередом. Я сидел на парах и пытался не убить себя от скуки. Потом была репетиция, и вот, когда она завершилась, я поспешил ретироваться, чтобы никто не видел, что поеду я вовсе не на конечную, а в центр, в Беляево.

Приехав, я отписался Анжеле, и та вышла меня встречать. Солнце начало заходить, и в лучах закатного солнца Анжела показалась мне даже прекраснее обычного. Только потом я понял, что она явно привела себя в порядок, даже сильнее, чем обычно. Она была одета просто, но элегантно: штаны и рубашка, которые ей очень шли. Встретив меня, она подошла ко мне и, не дав мне даже ничего сказать, обняла меня. Я опешил от такого, хотя уже должен был привыкнуть, чёрт возьми, к объятиям, в последнее время меня часто обнимают. Но я не ожидал, что меня обнимает такая красотка. И не ожидал, что она обнимает так легко и непринуждённо. Я только и смог что обнять в ответ, погрузиться в это сладкое чувство объятий и вдыхать её аромат.

Наши объятия продолжались не так долго, как мне бы хотелось. Но тут она взяла меня за руку и повела за собой. Я опешил от такого. И на секунду… На секунду я увидел, что попал на те самые треклятые фото, которые все метят хэштегом «следуй за мной». Я увидел прекрасную Анжелу, которая ведёт меня к себе домой. Я даже боюсь представить, что она хочет от меня, но… Но…

Я невольно задумываюсь: а как мы выглядим со стороны? Она – эффектная и прекрасная девушка, притягивающая к себе взгляды своей сексуальностью. Я – заурядный парень, который даже не такой уж и симпатичный, который не знает себе цену, который только и умеет что надеяться на лучшее и постоянно допускать оплошности. Мы не пара. Мы никогда не можем быть парой, ни в одной из вселенных.

Я следую за ней. Она ведёт меня к себе в квартиру, водит запутанными коридорами к лифту, и лишь тогда она заговаривает со мной:

– Я тебя не слишком напугала таким приветствием? – она нажала на кнопку вызова лифта и развернулась ко мне лицом. Она держала меня за руку.

– Только если чуть-чуть, – только и мог сказать я. – Всё-таки ты так красива. Я про вообще говорю. Ох, то есть, ты всегда такая красивая, а ты сегодня ещё даже краше.

Я запинаюсь. Что я несу, чёрт подери? Блею как влюблённый барашек, которого привели на заклание для алтаря богам бесчеловечной любви. Одумайся, барашек, беги отсюда! Но…

Нежная рука гладит меня. Тёплый взгляд её глаз гипнотизирует меня. Кожа медного цвета блестит. Она так красива, что я хочу обладать этим. Я… Я ведь… Я начинаю догадываться, какую награду придумала мне Анжела.

И Миронов внутри меня говорил:

– Не доверяй, парень. Женщины – такие существа, что сегодня она готова тебя боготворить, называет тебя своим гигантом, а уже завтра пишет допрос в полицию и обвиняет в сексуальном домогательстве. Никому нельзя доверять. Никому и никогда.

Никому нет веры. Но я хочу верить. Я уже тысячу раз себе говорю, что я хочу хоть во что-то верить. Так можно я буду верить, что Анжела правда желает меня?

– Какой ты смешной, – говорит Анжела и улыбается. – Мне даже жалко тебя. Такой умный, а вроде и такой глупенький в таких простых вещах как отношения с людьми.

Лифт приехал, и мы зашли в него. Я понял, что оказался с ней наедине. А потом понял, что я буду с ней наедине ещё долгое время в её квартире. А вся эта обстановка… Уже настораживает меня. Уже меня… возбуждает.

Мне хочется уже накинуться. Прижать к стене. Положить руку на стену. Зажать в углу. Овладеть. Захватить. Заявить свои права. Выпустить зверя, что жаждет страсти. Но нельзя. Ничего нельзя. Как обычно ничего нельзя. Но я же могу хотя бы… Взять тебя за вторую руку? Я так и поступаю, и она не возражает. Она мне кивает, будто разрешая мне.

Как я выдержал поездку в лифте, я не знаю. Помню, что она вывела меня из лифта и привела к своей квартире. Мы вошли внутрь, и она закрыла за собой. И тут мне навстречу выходят двое: Вероника и неизвестный мне парень – темноволосый красавчик с бородкой и волосами в модной причёске. Я мысленно рассмеялся – я уж раскатал губу, думая, что мы с Анжелой проведём вечер наедине. Ага, разбежался… Вот только…

Вероника облачена в элегантное вечернее платье, а парень одет в строгий деловой костюм. Честно говоря, я в этот момент застыл, плохо понимая, кто все эти люди и, что самое главное, почему они все так одеты? Так, секунду, кто этот парень? Неужели это парень Ники?

– А, знакомься – Ян, – представила она меня.

Ян кивнул и, сделав ко мне шаг, протянул руку. Я-то пожал, но всё ещё не понимал, что именно тут творится.

– Следуй за мной, – сказал мне Ян. – Надо для начала подготовиться.

– К чему?.. – сорвалось с моих уст.

– Увидишь, – процедила Вероника.

Ладно, постараюсь найти самое простое объяснение – обычно, оно самое правильное. Анжела решила отметить успешную сдачу экзамена в дорогом ресторане и, надо понимать, надо будет всем нам переодеться, чтобы соответствовать дресс-коду, а то такого, как я, даже на пушечный выстрел не подпустят к порогу, чего уж говорить о том, чтобы пустить за стол. А даже если бы пустили, я одним своим видом опозорил Анжелу.

Я разулся и пошёл за Яном. Мы пришли в ту спальню, где обычно ночевали парни. Когда мы зашли внутрь, то я увидел висевший на дверцах шкафа костюм: чёрный пиджак, брюки, белая рубашка и галстук висели на одной вешалке.

– Переоденься, пожалуйста, – попросил меня Ян. – Когда закончишь, проследуй в большую комнату.

И с этими словами, он вышла, закрыв за собой дверь.

Я бросил рюкзак на кровать и сел на неё, пытаясь переварить в голове ситуацию, в которой я оказался. Мне она казалась как минимум странной и противоречивой. То есть, когда ещё было такого, чтобы меня заставляли во что-то переодеваться? И что мне делать? Как мне с этим вообще работать? Я могу, конечно, и дальше плясать под дудку, но даже не знаю, что будет. Версия с рестораном, куда не впустят в обычной одежде, или же какое-то другое более-менее богатое место, становилась всё более и более правдоподобной. Хотя ситуация менее абсурдной от этого становиться не стала. Вообще выглядит так, будто сплю и выдумываю себе какую-то мою очередную фантазию про Анжелу, какие меня часто посещают, но… Но это же правда? Я встал и осторожно потрогал костюм. Подумал, что если тут не будет работать кондиционер, то я сварюсь в нём. Но тут же есть кондиционер, ведь так? Наверняка, это же чертовски дорогая квартира в современном доме. Это в моей квартире летом жарко и душно, а зимой холодно и промозгло. Тут должна быть оптимальная температура для существования, уж можно не сомневаться.

Но я принимаю правила игры, и уже через две минуты облачаюсь в костюм. В шкафу обнаруживаю зеркало и осматриваю себя. Выгляжу красиво, но нелепо – я не рождён для таких официальных костюмов. Я рождён для коротких рубашек и простых джинсов, я рождён для рабоче-крестьянского стиля. А тут на меня из зеркала смотрит какой-то буржуй. Тьфу ты.

В комнату постучались, а затем дверь открылась, и внутрь вошла Вероника.

– Когда стучат, то обычно ждут ответа, – произнёс я. – А если бы я тут стоял голый?

– Я бы пожаловалась Анжеле, и тебя бы выгнали, – она закрыла за собой дверь и села на кровать. – Ладно, давай я побуду твоей хорошей подругой и расскажу, что тут происходит, пока Анжела и Ян готовятся.

– К чему? – я встал рядом с Вероникой, держа дистанцию на всякий пожарный.

– Короче, эти двое – те ещё извращенцы, и их любимый фетиш – меняться партнёрами.

Я какое-то время тупо пялился на неё, пытаясь понять, что же такое она несёт. Какие ещё, мать его, свингеры?! Стоп, Анжела и Ян встречаются? Вы серьёзно?! Ситуация начала выходить из-под контроля. Какие ещё, мать его, свингеры, ещё раз спрашиваю, бога ради?! Они же существуют где-то далеко, правда? Этого же попросту не может быть на самом деле? Неужели вы хотите сказать, что я наткнулся в своей жизни на людей с такими жизненными ценностями? Они что, и в самом деле существуют?!

– И они хотят тут устроить оргию вчетвером, – Вероника произвела этой репликой контрольный в мой мозг.

– Какая ещё, нахер, оргия, что ты несёшь?! – прошипел я. – Вероника, хватит выдумывать ерунду на ходу…

– А ты думаешь, она мне стала бы на полном серьёзе сдавать квартиру просто по доброте душевной?! – возмутилась Вероника. – Я Анжеле плачу натурой – телом, если ты не понял.

– Ну тут ты уже откровенно выдумываешь, – тут мой мозг сработал на удивление быстро и выдал моментальный ответ. – Я знаю тебя четыре года, и если в моём классе был кто-то, кто презирал лесбийские отношения сильнее, так это ты!

– Во-первых, люди меняются, – Вероника отвела взгляд. – Во-вторых, в моей ситуации, я либо живу со своей поехавшей матерью – ты же помнишь её? – либо же раз в месяц становлюсь её любовницей. В-третьих, я всегда была в этом очень заинтересована, но подавляла это всё гораздо сильнее и активнее, чем Агата, которая любила Снежку…

Я с трудом поспевал за мыслями. Но кое-что ценное я для себя уловил. Значит… Для Снежки тот Выпускной был ещё более ужасным мероприятием, чем я себе представлял. На том Выпускном она потеряла того, кто её любил. Господи, как же всё запутанно, чёрт подери!

– Ага, ты ещё скажи, что ты латентная лесбиянка, и именно поэтому так яро критиковала всё лесбийское, – закивал я. – Ладно, плевать, я в это поверю.

Вероника несла какой-то откровенный бред, в который я попросту не мог поверить, но я даже не понимал, какая цель всего этого потока сознаний. Вероника, чего ты добиваешься? Просто отпустите меня уже домой.

– Парень Анжелы как-то предложил нам устроить групповушку, втроём: я и они. Я отказалась, ясное дело. Потребовала четвёртого, парня, чтобы уравнять, так сказать. Честно говоря, я это брякнула просто так – я не думала, что Анжела кого-то найдёт.

– Ага, ты ещё скажи, что когда Анжела предложила меня, ты согласилась, – фыркнул я. – Очень смешно, Ника.

Вероника покраснела – и кивнула.

– Вот это уже точно бред сивой кобылы. Я, конечно, под давлением этой атмосферы лёгкого абсурда и нереальности плохо соображаю, но я – последний человек, с которым бы ты согласилась даже обниматься. А ты говоришь про постель. Вероника, скажи, что ты задумала? Я не могу поверить в эту ситуацию. Ты говоришь более-менее складно, я даже на некоторые вещи готов закрыть глаза, так как живу по принципу «credo quia absurdum», но даже при всём при этом я продолжаю отказываться в это верить!

Мой разум постепенно становился всё яснее и яснее. Этого не может быть просто потому, что этого не может быть. Какие ещё свингеры? Какая ещё оплата жилплощади натурой? Какая ещё групповушка? Кто это пишет? Какой-то больной извращенец? Он вообще знает, как выглядят реальные такие ситуации или просто описывает что-то, чтобы он мог удовлетворить своё эго и либидо?

Но нет. Это происходит со мной. Я нахожусь здесь и сейчас. Я нахожусь в этом самом месте в это самое время, и мне сделали предложение, от которых никто никогда не отказывается, от которых нет смысла отказаться.

– Итак, что ты хочешь от меня? – спросил я. – Давай ближе к делу. Опустим прелюдии. Ты сюда пришла, чтобы…

Вероника посмотрела мне в глаза.

– Я согласилась на это только лишь потому что верила, что с тобой мне ничего не грозит, – заговорила она. – Смотри… Ты же явно не хочешь в этом абсурде участвовать, потому что такого просто не может быть. Такого не бывает, и всё тут. Ну и плюс ты слишком неудачник и девственник, чтобы принять такое предложение, а если мы с тобой сейчас улизнём, то Анжела окончательно убедится, что уламывать меня на групповушку больше нет смысла. Поэтому я согласилась на тебя – ты-то поймёшь мою задумку и уйдёшь отсюда со мной до того, как всё начнётся. Поэтому… Я что предлагаю – когда Ян и Анжела зайдут сюда, мы пообедаем, а потом, под предлогом подготовки к развлечению, свалим.

– А тебя точно не послали Ян с Анжелой, чтобы понять, соглашусь ли я на такое?

– Точно – они хотели всё за ужином рассказать. Я опередила – я уж надеюсь, что мне-то ты точно поверишь.

В этом мире был Выпускной. В этом мире была поездка на дачу Бедуинского. Был инцидент с Леной в Ступино. Поэтому…

– А если я приму соглашение Анжелы? – спросил я. – Устроим веселье вчетвером. Я проведу одну ночь с тобой и Анжелой. И?..

От одной этой мысли у меня голова пошла кругом от восторга. Анжела и Вероника очень красивые девушки, а я могу осуществить мечту любого парня и переспать с обеими сразу. Вынесем Яна за скобки – я искренне надеюсь, что мне не придётся его трахать… хотя такая вероятность есть… твою мать, твою мать… Ладно, один раз – не пидарас, закроем на это глаза и сделаем вид, что такого не было и не будет.

– Наши пути разойдутся, – ответила Вероника. – Навсегда. Может, Анжела ещё тебя будет звать на свои потрахушки, но я никогда не захочу с тобой видеться. Вообще. Я на таких условиях и договорилась. Зато сможешь оторваться на мне за все свои годы воздержания и спермотоксикоза. Только, умоляю тебя, когда будешь меня трахать, помалкивай, и просто делай это молча.

Значит, финальной точкой в наших с Вероникой отношениях будет безумный секс вчетвером? Пускай. Наверное, было бы лучше, начти мы встречаться, но… Если пытаться быть беспринципным уродом, секс с девушкой есть секс с девушкой, и у меня будет одна девушка «на счету». Стоп, две девушки.

– А кроме физического наслаждения… Я что-то получу? Нет, это не какой-то там меркантилизм, это просто праздный интерес. Всё-таки обычно снимают кого-то за денежное вознаграждение.

А впрочем… Я уже знаю, что отвечу Анжеле.

Вероника мне так и не ответила.

К нам зашёл Ян и пригласил за собой. Свет в комнатах погас, все шторы задёрнуты, в квартире стоит настоящий сумрак. И я замечаю лишь одну комнату, из которой исходит свет – та, в которой я ни разу не был. Та, в которой всегда ночевали Анжела и Вероника.

Зайдя туда, я обомлел. Посреди комнаты стоял стол, накрытый едой, в центре которого стояла бутылка вина. Четыре фужера. Свеча давала неровный свет. И в стороне от этого я заметил Анжелу в платье нежного бежевого цвета, которая стояла у одного из стульев. В бликах от неровного света свечи её кожа блестела. В комнате было на удивление комфортно, но мне было слишком жарко от возбуждения.

– Я уж устала тебя ждать, – она повернула ко мне голову и лукаво улыбнулась. – Чем вы там с Никой занимались?

Я нервно сглотнул. Я начинаю бить тревогу по всем фронтам. Ситуация выходит из-под контроля. Нет-нет-нет, это всё-таки просто ужин, и Вероника меня обманула… Ждёт, чтобы я поверил в эту сказку. Думает, что раз я озабоченный извращенец, то поведусь на любую ложь. Как бы не так! Я не настолько идиот!

А, может, и настолько.

– Присаживайтесь, – говорит Анжела.

– Как скажешь, – сказал я и взглянул на Веронику. Та молчала.

Потом я сообразил, что надо выдвинуть Веронике стул, а то у Анжелы он выдвинут. Или не надо? Но я выдвинул. Возможно, я для Анжелы, которая привыкла к такой обстановке издавна, моя мышиная возня вокруг Вероники выглядит как жалкие потуги, эдакая клоунада, но я могу лишь дальше кувыркаться и развлекать её поступками, которые ей могут казаться смешными. Я пришёл потешать её. Я – придворный шут, которого нарядили в серьёзный костюм, и одно лишь это должно вызывать у благородных господ гомерический хохот и восторг. Вероника на мои попытки быть джентльменом попросту закрыла глаза.

Мы сели за стол. Напротив меня сидел Ян, слева – Вероника, а справа – Анжела. Я смотрел на вино и думал – алкоголь надо сначала наливать даме, а уже потом – себе.

– Я налью, – Ян правильно прочитал мой взгляд.

Он взял в руки бутылку, откупорил. Первые несколько миллилитров жидкости налил себе, чтобы слить потенциальные окрошки с бутылки, а уже потом разлил бордовую жидкость сначала в бокал Анжелы и Вероники, а затем уже в свой и мой.

– За твой успех на экзамене, Анжела! –сразу предложил Ян тост и поднял бокал вверх.

– За наше здоровье! – предложил она, и мы вчетвером чокнулись.

Я сделал медленный и небольшой глоток из бокала. Вино мне показалось терпким и горьким, но пить можно. А куда деваться? Сделав глоток, я смог с чистой совестью поставить бокал на стол, а потом осмотрел стол, но… от переживаний и нервов я понял, что весь мой аппетит пропал. Я бросил взгляд на Анжелу. Та, похоже, к еде так же не спешила притрагиваться.

Завязался непринуждённый разговор, во время которого Анжела рассказывала о прошедшем экзамене Яну и Веронике. Я решил воспользоваться этим моментом, чтобы перевести дух и обдумать свой ответ на предложение устроить секс вчетвером.

Я уже знал ответ. Ответ был очевиден ровно с того момента, как всё началось. А даже если он не был очевиден, он проистекает из логики моего поведения. Я слишком хорошо себя знаю. Я слишком знаю и понимаю самого себя. Я и без всяких лишних мыслей знаю, что я дам один ответ. Категоричный и беспринципный.

Я скажу «нет». Я откажусь. Я не приму. Никогда и ни за что. Я теперь просто ищу оправдания, потому что то, что находится передо мной – это нечто, сошедшее из влажных фантазий. И в самом деле, уж не фантазировал ли я долгие месяцы, любуясь фотографиями Анжелы, чтобы возлечь с ней в странном групповом сексе, где была бы она и Вероника? Потому что я не смел себя даже в фантазиях ставить на место её настоящего парня, потому то даже во сне мне нужно было оправдание для нахождения с ней рядом. И теперь, мои мечты сбываются. Мне говорит: «Ну же, давай, осуществи их». А я что? А я отказываюсь! Я просто хочу понять, насколько я смешон.

Но я понимаю. Понимаю, что хоть я и опустился на дно, что хоть я и лечу на это дно со страшной скоростью, но у меня есть принципы. У меня есть здравый смыл. И хотя я не дурочка-Алина, которая отказывается сексом трахаться до свадьбы, но эта ситуация – это нонсенс. Это то, чего попросту не может быть. Я отказываюсь верить. Отказываюсь верить в реальность. Это какой-то несмешной розыгрыш. Стоит мне сказать «да», как Вероника отбросит в сторону свою испуганную мордашку и бокал с вином и будет надо мной издевательски смеяться, говоря, что я всегда был жалким ничтожеством. А Ян перегнётся через стол и пропишет правый коронный и левый похоронный. Или наоборот. Я что, по-вашему, зря страдал с Ярославом? Я, по-вашему, не знаю, как работают парни? Они омерзительно работают, никому не советую, ноль из десяти, не заводите парней.

– Так вот, – Анжела позвала меня, и я вернулся в действительность, – мы тут с Яном хотим тебе кое-что предложить…

– Я знаю, что, – я решил сократить разговор. – Вероника мне уже всё сказала. Я отказываюсь.

Повисла гнетущая тишина. Я возвысился морально своим отказом, а затем рухнул камнем на дно, где буду корить и ругать себя, говоря, что «твоё счастье было так близко», но я не могу поверить такому счастью. Нельзя доверять женщине, которая раздвигает перед тобой ноги просто так, ни за что ни про что. Такого в реальности не бывает. Жизнь – лучший драматург, она умеет делать шокирующие сцены, но с серьёзными сюжетами она обычно хромает.

– Эээ… – Анжела была в ступоре. – Ни-и-ика… Что ты ему рассказала?

Я понял, что сейчас самое разумное – держать язык за зубами. Давайте просто представим, что это всё было розыгрышем, тогда, похоже, выясняется, что этот розыгрыш – инициатива одной лишь Вероники. Тогда мне лучше помалкивать, чтобы своей дуростью не разрушить свою репутацию. А ежели всё сказанное Вероникой – правда, то… Ну, тогда я просто лох педальный и ничем не лучше героев сраных гаремников. Но я уже дал свой ответ. Даже если это правда…

Нет. Хоть я и сказал, что «верую, ибо абсурдно», но это слишком за гранью добра и зла.

Вероника же цыкнула языком. Столько разочарования было в этом звуке! Она что, верила, что я сяду в лужу? Хотя я и так сел в лужу, очевидно.

– Да я ему просто наплела с три короба, – ответила она. – Надеялась, что он поведётся.

– Так он и не повёлся, – заметил Ян. – Видимо, раз он отказался… Хотя я даже не знаю, от чего он там отказался.

– Ладно, так что вы там хотели предложить? – поинтересовался я.

Ведь если вдруг окажется, что Вероника и в самом деле не шутила…

– А, да просто я надеялась, что ты и дальше будешь мне помогать с английским в случае крайней необходимости, – беззаботно улыбнулась Анжелика.

А, ну да, разумеется. Я ведь надеялся, что реальный мир может преподнести какой-нибудь весёлый сюрприз и дать мне награду за всё хорошее в лице очень странного сексуального опыта. Но нет, я опять забыл, что такое бывает только в порно или хентае. Я постоянно забываю, что странные сексуальные вещи не случаются по-настоящему. А если и случаются, то с кем угодно, но не со мной. Мне даже фантазировать о таком грешно – о безудержных оргиях со множеством девушек мечтают только закомплексованные неудачники вроде меня.

– А… если так, то я не отказываюсь, разумеется, – заметил я. – Ну просто там Вероника всякой ерунды наговорил. Я, конечно, ей не поверил, но… – я взглянул на неё. – Думаю, если она мне там что-то наплела, чтобы я какую-нибудь проверку прошёл, то я её ведь прошёл, Ника?

Она недовольно фыркнула. Очевидно, ей было бы приятнее увидеть мой крах.

Ужин, надо сказать, был первоклассным. Оказалось, что его соорудил Ян – он прекрасный повар. После же ужина, правда, увеселительная программа продолжилась – с атмосферой ужина при свечах на четверых было покончено, и Яна с Вероникой Анжела отправила в магазин за дополнительными продуктами. И я понял, что мы оказались наедине. На этот раз я был готов к абсолютно любому повороту сюжета. И даже предполагал, ради чего она могла послать своего парня и подругу подальше.

– Так что же тебе там Никочка наговорила? – она задала вопрос, который нельзя было не предугадать. Мы продолжали сидеть за столом.

– Боюсь, я этого сказать не могу.

Вероника ведь говорила то, за что в приличном обществе могут дать в лицо без всякого промедления и сомнения. Если бы мне сказали, что я – шлюха, готовая трахаться со всеми подряд или что я – извращенец, вгоняющий арендатора в сексуальное рабство, я бы оскорбился.

– А, наверняка какой-то тебе ерунды наговорила, – предположила Анжела. – Небось, что-то сексуального характера? Про групповушки там и все дела.

Я с трудом удержался от того, чтобы не уставиться на неё. Значит, Ника не в первый раз рассказывает эти небылицы? Боже, я был о тебе лучшего мнения, Вероника! Я бы уже давно выгнал за такие слухи.

– У меня только одна просьба – не сердись на неё за то, что она мне рассказала, – сказал я. – Я предполагаю, что она это всё мне рассказала не с целью опорочить тебя или твоего Яна, а просто чтобы меня спровоцировать. Она знает мои болевые точки, она знает, куда нужно бить, чтобы заставить меня смущаться и творить глупости.

И я очень вкратце обрисовал то, что мне наговорила Вероника.

– В свою защиту, – закончил я рассказывать, – меня вся эта атмосфера маскарада тоже поначалу насторожила! Я уж боялся, что меня будут заставлять застёгивать молнии платьев на спине… Но теперь вопрос, который тебя может обидеть. Можно?

– Конечно, задавай, – Анжела не выглядела разозлённой, взбешённой или разочарованной – скорее её ситуация веселила.

–Это же выдумка, да? То, что рассказала Вероника.

– Абсолютная, – подтвердила она. – Я же обычная девушка. Я люблю Яна всей душой, мы с ним уже встречаемся который год, и в наших отношениях всё ещё есть та же любовь, что и в наш первый день. Я ведь даже не москвичка, я родилась в Смоленске и росла там. Я примечательна лишь своими испанскими корнями и, чего уж греха дарить, богатыми родителями. Какое мне там быть какой-то совратительницей или нимфоманкой. Я – просто девушка, которая просто очень красивая… Которая ещё намеренно сделала себя красивее. Макияжи, немного пластики, жёсткая диета, уход за собой. Ты, должно быть, думаешь, что мне от природы дана такая красота? Нет, – она покачала головой. – За ней нужно постоянно ухаживать.

Я понял, что Анжела начинает выговариваться. Всё, что в ней накопилось, выплёскивается наружу. И действительно, как же я не подумал, как ей приходится. За ней же наверняка ходят табуны таких дурачков вроде меня, которые хотят её. И если я ещё более-менее галантный (я надеюсь на это), то другие… Я же знаю парней. Они настолько оскотинились, что чуть ли не с первых строк пишут «эй, красотка, давай знакомиться и давай трахаться». А уж с Анжелой они точно не церемонятся.

– Тогда зачем это всё? – спросил я у неё. – Если твой парень искренне любит тебя, то зачем эта красота?

– Потому что я сама хочу быть красивой? Разве бы ты не хотел быть лучше, чем ты есть?

– Меня вполне устраивает моя внешность.

Ложь. Я видел себя в зеркало. У меня есть лишний жир, я толще, чем положено быть при моём росте. И, самое ужасное, я с этим вообще ничего не хочу делать. С каждым прожитым годом я ужасаюсь тому, как изменилось моё тело, и я хочу остановиться. Я хочу перестать жрать всё подряд, но не получается. Но ничего не выходит. Я всегда очень хочу есть. И даже сейчас, когда я понял, что мои волнения беспочвенны, я всё ещё не могу заставить себя даже кусочек в рот взять.

Увидела ли Анжела мою бурю чувств? Наверняка. Она – девушка проницательная. Девушки вообще ужасно хорошие эмпаты, они прекрасно чувствую перепады настроения. Поэтому мне как-то и дали совет постоянно радоваться и не забивать себе голову и делать вид, что всё идёт как задумано. Блеф – моя сильная сторона.

– Тебе виднее, – лишь сказала Анжела. – А интересно, что ты почувствовал, когда Вероника сделала тебе такое предложение?

– Среди множества чувств было самое мерзкое – счастье, что я наконец перестану быть девственником, и что мой первый раз будет обставлен с таким шиком, – я чувствовал, что улыбка моя становится кривой. – Мне это казалось прекрасным – провести ночь и с тобой, и с Вероникой. Но, очевидно, это всё – несбыточные мечты…

Почему я не могу отделаться от мысли, что всё-таки мне светила групповушка? Почему не могу отделаться? Потому что я об этом мечтаю? Потому что хочу переспать и с Анжелой, и с Вероникой? Хотя я бы в этом квартете был лишний: Анжела очень сексуальная, красота Вероники настоящая и природная, а Ян и в самом деле писаный красавец, даже смазливый немного. А я что?

– Может, Вероника просто хотела проверить тебя? – согласилась с моим предположением Анжела. – Думала, что ты примешь её безумную идею и будешь изнывать в нетерпении, чтобы потом спустить с небес на землю? Не знаю. Я ведь часто наблюдала за тобой, и… я верила, что ты скажешь «нет». Хотя я тебе гарантирую: если бы я была на самом деле любительницей таких экспериментов, ты бы у меня точно ответил «да».

Вот только ты не такая любительница.

– Но сильнее всего я жалею о том, что поверила в тебя, – всплыл в моей голове голос Елены. – Я считала тебя особенным парнем, но ты… Но ты такой же козёл, как и все прочие мужики.

– Я такой же козёл, как и все мужики, – повторил я вслед за Леной. – Зря ты решила поверить в меня, Анжела. Я сказал «нет» не потому что во мне взыграло благородство. Хрена с два. Я… Я ужасно хотел поверить, что это правда, но это звучало всё так наигранно, так нереалистично, что я испугался. Есть шутка, что парням нужно показывать посадочными огнями дорогу к постели, где лежит голая женщина, и что они только так поймут намёк. Но я, увидев эти огни, попросту убежал бы и никогда больше не подходил. Как я могу доверять чему-то очевидному? Всегда есть подвох. Везде есть подвох. И я решил найти подвох и поверил своей успокаивающей лжи. Хорошо, что эта ложь оказалась правдой, что я и в самом деле ничего не лишился.

– Но ты ведь сказал «нет» в итоге. Причины не играют роли. Я была права, – Анжела протянула мне руку. – В тебе есть какой-то свет и добро. Вероника говорила, что после твоего разрыва с Еленой, ты скатился до дикого состояния, но… Я вижу, что это неправда. Ты не так плох, как себе кажешься и как о тебе думает Вероника.

Меня начинает тошнить от всего этого. Безумная неправильность, иррациональность поступков – это всё мне кажется фальшивым и ненастоящим. А наибольшая фальшь – это я сам.

– Думаю, мне лучше будет пойти домой, – произношу я. – Я очень благодарен за весь этот вечер, но с меня на сегодня хватит всех этих разговоров и волнений. Не хочу мозолить Веронике и Яну глаза своим присутствием… Вся эта обстановка – когда ты меня обняла с утра, когда мы были вместе, когда ты со мной флиртовала, заигрывала… Даже если это был не флирт, даже если это всё было впонарошку, даже если это была какая-то странная благодарность мне или ещё что-то… Скажи мне, Анжела – ты же не считаешь, что делаешь мне приятное, когда была со мной игривой, когда дарила тепло и ласку?

Она смутилась.

– Я бы солгала, сказав, что это не так. Я ведь даже подумывала о том, чтобы провести этот вечер с тобой наедине. Думала, что это было бы хорошей наградой тебе за всё то, что ты сделал, за всё хорошее, что есть в тебе. Подарить тебе уверенность в себе. Ласковым обращением, кокетливыми движениями.

– Этим бы ты сделала только хуже, – прошептал я. – Я всю жизнь жил без тепла женской любви, поэтому эта крупица меня свела бы с ума. Особенно от женщины, у которой уже есть любимый. Лучше отошли куда-нибудь Веронику и подари Яну страстный вечер любви. А я уж уползу обратно в свою берлогу. Анжела, лучше бы ты заплатила деньгами. Я даже не шучу. Вся эта обстановка сводит меня с ума, потому что… Я хочу забрать своё слово. Сказать «да, я хочу групповушку!»… Но не переживай, Анжела, я себе очень мерзок. Вряд ли найдётся человек, презирающий меня сильнее меня самого.

Я встаю с кресла. Я должен отступить. Вернуться в свой мир. Сбежать. Сбежать.

– Я переоденусь, – сказал я. – Я знаю дорогу до метро.

Анжелика встала из-за стола и сделала ко мне несколько шагов, но я остановил её рукой.

– Нет, не стоит. Я сам. И вообще… Не заставляй себя. Не переступай через гордость. Не надо со мной нянчиться. Я этого недостоин.

Я выхожу из комнаты и возвращаюсь в «примерочную». Я скидываю с себя костюм, снимаю штаны и рубашку. Остаюсь в одних трусах и носках. Осматриваю себя в зеркало. На меня смотрит я сам. У меня обычное телосложение, я не какой-то там колобок, не заплывший жиром уродец, но… Вот мой живот. Я недовольно смял складку на нём. Вот мои бицепсы. Я попытался как качок сжать руку, выставив свои мышцы, и хотя там что-то нашлось, жёсткости в них было не на грам. Никаких кубиков на животе. Ничего.

Я в выборе порно и хентая крайне привередлив. Так, я иногда могу крайне долго выбирать порнофильм, который буду смотреть этим вечером, если мне взбрело зачем-то глянуть фильм с парнем на главной роли. Я обхожу ту порнографию, где играют старики, страшные мужики лет сорока-пятидесяти, толстые мужики, парни с бестолковой причёской и неказистым лицом. Должно быть, я не хочу себя с ними ассоциировать, хочу фантазировать о том, что я – это самый альфа-самец, но…

Но сейчас я вижу, что если бы со мной было бы порно или хентай, то стояла бы какая-то метка в духе «уродец». Нет, не подумайте, я симпатичный. Наверное. Мне это только мама говорила. И я даже не шучу. Ни одна женщина ни разу не называла меня красивым. Алина просто взяла и захомутала меня, и я даже не понял, что я такого сделал. Я поразил её красотой или своим характером? С Леной… Я просто был в нужное время в нужном месте, и она ясно дала мне понять, что ценит мой ум, а не тело. Ещё немного, и я смогу стать Серебряным Вороном.

Я смотрел в зеркало и понимал, что моя внешность – наименьшая из моих текущих проблем. Я только что… Отказался от чего-то. Я испугался. Но чего? Я испугался секса? Очень смешно, я к нему иду уже который год, но когда он оказался в руках, добровольно сказал нет. Так почему же я всё-таки сказал нет?

Всё просто. Ответ буквально передо мной, и я его уже успел озвучить. Я испугался. Мне стало страшно. Я представил себя в одной постели с Анжелой, и мне стало мерзко от этого. Почему-то я не задумывался об этом, пока она не рассказала, каких трудов ей стоит быть такой чарующей. Я вообще не думал о себе как о мужчине с мужским телом. Я воспринимал себя как некую абстракцию.

Но я имею тело и плоть. И когда… если у меня будет девушка, ей придётся иметь и с моим духом, и с моей плотью.

Я закончил рассматривать себя в зеркало. Что я там не видел? Всё равно я каждый день смотрюсь в него дома. Я взял свои простые рабоче-крестьянские одеяния и снова стал самим собой, а не лощёным красавчиком. Я снова стал неказистым и невзрачным ничтожеством.

Выйдя в коридор, обнаружил, что Анжела, по-прежнему одетая в платье, стоит у дверей и готова меня выпустить. Извини, что заставил меня ждать, но у меня случился очередной кризис идентичности. Не переживай, это пустяк. Я не расплакался, как в прошлые разы, а это уже прогресс. Я подхожу к Анжеле и говорю:

– Просто переведи мне деньги, так будет лучше. Сколько захочешь. Сто рублей, двести, триста. Можно даже тысячу. Мне плевать. Можешь вообще не скидывать. Я решу, что одного того, что ты позволила мне провести этот вечер как какой-то богатей или аристократ, уже было достойной наградой за мои бессмысленные страдания.

– Я тебе переведу деньги, обещаю, – сказала она и обняла меня.

Она уткнулась головой в моё плечо, после чего отпрянула и поцеловала в щёку. Я опешил – меня впервые чмокнули в щёчку за долгие годы. Ни Алина, ни Лена так не поступали. Лишь Снежана целовала мою щёчку. Но это было всё равно что в прошлой жизни, когда всё было легко и понятно.

Мне захотелось спросить её: тебе не стыдно опускаться до такого? Тебе не больно и не мерзко целовать такого, как я? Скажи честно, Анжела. Но будь морально готова, что даже если я узнаю, что я обманываю себя, и что я самый страшный уродец из всех, что носила земля, я ничего с этим поделать не могу. Вообще ничего.

Я слаб и не умею контролировать свои эмоции. И ничего с этим поделать не могу и не хочу. Я ленив и никак не планирую своё будущее. И ничего с этим поделать не могу и не хочу. Я несимпатичен и непривлекателен в физическом планет. И ничего с этим поделать не могу и не хочу.

– Спасибо тебе за всё, – она отошла от меня. – Я обязательно приду на спектакль. Я уверена, это будет бомба!

– Я тоже на это надеюсь, – я взялся за ручку двери. – И тебе спасибо. Спасибо, что потешила моё самолюбие, убедив меня в том, что я пригоден как мужчина. Удачи тебе с Яном. Передавай Веронике от меня привет.

Мне хотелось брякнуть «И скажи, что я её всегда любил», но вовремя удержался от этого порыва сентиментальности.

Мы попрощались. И я поспешил прочь от этого дома. Убежать отсюда и никогда сюда не возвращаться. В этом доме я почувствовал себя мужчиной, но лишь на краткий миг.

Я ведь на краткий миг поверил в эту блистательную ложь. Мой разум уже нарисовал дивную картину того, как обнажённая Анжела лежит в моих руках и млеет от моих ласок. Я уже нарисовал сумасшедшую картину, как моя любимая Вероника, которую я считал своей в школьные годы, стонет от удовольствия в руках чужого мужчины, и хоть я видел Яна вживую, мой разум не всё равно прятал его лицо в тени, словно Ян был героем дешёвого хентая. Я ведь на краткий миг поверил в эту блистательную ложь, и начинаю выискивать пути, чтобы убедить себя, что это была правда.

Но зачем? Зачем мне верить в то, что я собственноручно лишил себя такого развлечения?

Потому что я хочу ещё сильнее возненавидеть себя. Иначе я попросту не могу жить.

6.1. Октава мелодии юности. Перед началом выступления

Как говорится, весь мир – театр, а люди в нём – актёры. Вероника всегда искренне презирала и ненавидела эту фразу, и некоторое пренебрежительное отношение к этой реплике передалось и мне тоже. Я вообще ужасно много плохого перенял у Вероники. Так, до знакомства с ней, я не был таким язвительным и жёстким на реплики. Так, до знакомства с ней я любил шутить пошлые шутки, но она крайне жёсткими мерами отучила меня от них, после чего я был вынужден перед каждой пошлой шуткой говорить извиняющую фразу в духе «Я могу пошутить, а могу не пошутить, что выбираете?», и эта фраза начала уже других людей раздражать, из-за чего я вовсе отказался от юмора ниже пояса и просто шучу его про себя. Всем не угодишь…

Я всегда играл определённую роль. Роль эта была – «равнодушный к окружающим событиям студент». Я без малого два года – или даже три, если считать мой срок на физическом факультете – носил эту маску, и никто не имел подозрений относительно того, что скрывается под этой маской.

Однако за последний месяц эта маска начала трещать по швам. Я постоянно впадаю в истерики как малахольная барышня. Я плачу. Я срываюсь. И, главное, я постоянно жалею себя и не предпринимаю вообще ничего, чтобы эту ситуацию выправить, исправить и как-то её избежать. Я плыву по течению.

Я знаю, что бы мне все стали говорить:

– Возьми себя в руки. Ты – мужчина. Ты должен решать свои проблемы самостоятельно. Если ты не можешь даже сказать себе «да, я должен сделать», то кто ты после этого? Ты не мужчина, ты тряпка, об которого и дальше все будут вытирать ноги. Собери всё своё мужество в кулак и сделай уже что-нибудь с этим! Перестань хныкать и плакать от разочарования и просто сделай то, что нужно сделать.

Но я не могу. Я попросту не могу. Я бы с радостью, но я не могу. Неужели вы никак не можете этого понять?

И поэтому я играл роль человека, которому всё до лампочки. Которого вообще ничего не волнует – ни окружающие, ни я сам. Но теперь от этого образа остались рожки да ножки. Все видят безумную усталость на моём лице. Смертельную усталость. Я хочу хоть как-то доучиться уже до конца, но понимаю, что впереди осталось одно лишь испытание – это постановка театра. Я должен пережить её, сделать всё возможное, а потом уйти со сцены, уступить место на подиуме другим и снова стать тем, кем я был всегда – никем и ничем.

***

И когда до постановки остаются считанные дни, пришло время рассказать, что же за великий шедевр на все времена я сочинил. Что же такого великого и ужасного я сочинил, что скрывал от этих страниц без малого целый семестр? Боюсь, что всё то ожидание, которое я даже не пытался создавать, не имеет вообще никакого смысла.

История, которую я сочинил – это, в сущности, дерьмовая пародия на любую мало-мальски серьёзную и запутанную романтическую драму. Когда Виктор впервые ознакомился со сценарием, он сказал, что это похоже на «Желания отбросов», только без секса. После этого мы с ним немного обсудили этот сериал и сошлись во мнении, что лучше всего удалась любовная линия между двумя героинями. Я же вдохновлялся «ОреГаиру» в первую очередь, хотя, конечно, за основу всё-таки брал свои какие-то оригинальные наброски и задумки.

Моя история – это история о нескольких персонажах, чьи судьбы оказались соединены вместе и переплетены в безумном узоре под названием Судьба. На самом деле, я просто взял три свои идеи, соорудил из них безумного монстра наподобие того, что сотворил доктор Франкенштейн, а потом стал с помощью безумных некромантических ритуалов скреплять этого зомби и делать из него некое подобие человека. Именно поэтому весь сюжет занимает три семестра, где в каждом семестре раскрывается каждая из этих трёх идей.

Итак, в центре моего сюжета волею сценарного произвола оказалось четыре парня и четыре девушки, из которых все четыре парня и две девушки, опять же по моему произволу, учатся в некоем безымянном вузе, но любой зритель догадается, что, за неимением опыта обучения в других вузах, я брал свой. У каждого мужского персонажа есть своя сюжетная арка, и каждого женского – своя. Что же, поехали по персонажам.

Претендующим на звание протагониста выступает парень по имени Иван Худояров, сыгранный Виктором Одинцовым. Никакого сакрального смысла, если подумать, в именах нет, я их просто брал имена наобум. Родился в небольшом провинциальном городке, главной особенностью которого является наличие там трамвайной ветки, соединяющей две части города. Очевидная аллюзия на Волчанск – думал я, когда писал этот сценарий, но ничего подобного, никто даже не знал о том, что есть такой город, в котором такая особенность! Ну да ладно. Данный трамвай, который, разумеется, на сцене никак не будет представлен, а будет лишь упоминаться в разговорах или появляться в виде трамвайного звона на заднем плане, является своеобразным символом того, как Иван привязан к своей родной земле, как он скучает по ней, но понимает, что он должен уехать в Москву, чтобы учиться. Его предыстория такова: он поступил в университет по различными школьным олимпиадам, на итоговых экзаменах набрал триста баллов из трёхсот, поэтому на момент сюжета живёт в общежитии со вторым мужским персонажем.

Некоторой противоположностью Ивана Худоярова является Казимир Болотин, сыгранный Пигмеем, чьё имя я смог выучить только лишь под конец семестра – оказывается, всё это время его звали Кирилл Заболотный, и в связи с тем, что его однофамилец умудрился печально прославиться на футбольных полях, защищая цвета «Зенита», то уж теперь мне не составило вообще никакого труда запомнить имя Пигмея. Болотин так же сдал все экзамены на сто баллов каждый, вот только в отличие от Ивана, которого совершенно невозможно назвать амбициозным (у него единственная цель была поступить в Москву и сбежать из родного городка), Казимир поставил перед собой великие цели, которых стремится достичь любой ценой.

Таким образом, вырисовывается первая сюжетная арка, которая займёт весь первый семестр постановки: конфликт двух мировоззрений и подходов к образованию. С одной стороны, есть идеология Болотина, который ставит во главе угла самого себя, собственные амбиции. Он не считает своих однокурсников за людей, они для него лишь инструменты для его успешного пути учёбы. Он до последнего момента считал, что старостой назначат его, однако старостой стал именно что Иван, к его же неудовольствию. Но Иван видит, что если не он, то тогда старостой будет Казимир, который не просто идёт по головам, но ещё постоянно занудствует, регулярно стучит преподавателям о том, что кто-то что-то не делает, (тут я думал о том, можно ли привлечь к сюжету преподавателей, а потом решил, что это слишком сложно, поэтому о ябедничестве Болотина будет сказано в одном из разговоров прочих персонажей). Словом, Казимир олицетворяет всё плохое, что может быть в студенте-зубриле. Бессмысленное обучение и бесполезное понимание человеческой психологии.

К счастью, Заболотный легко согласился на роль антагониста. Он сам вызвался её играть, сказав, что ему было бы интересно сыграть злодеев, прочувствовать их мотивацию и понять, что ими движет. А ведь Казимир, в сущности, несчастный человек – он рос в атмосфере безумной правильности. Драма Болотина в том, что, все описанные мой события абсолютно правильны – совершенно правильно учиться, совершенно правильно зарабатывать баллы, совершенно правильно помогать учебному процессу в виде того, что у нас называют «стукачеством», хотя на Западе это даже не есть что-то плохое. Казимир Болотин – своеобразный паладин от образования. Воспитанный в атмосфере беспрекословной порядочности и чувства собственной важности, он превратился в своеобразного безумца, который искренне считает, что если он в семестре получит меньше ста баллов за предмет, то это его личный провал. Он – идеальный студент с точки зрения преподавателей, однако я хочу показать, как будет выглядеть этот идеальный студент в реальности.

С точки зрения сюжета, Болотин будет заниматься тем, что расстраивать планы прочих персонажей, а в конце первого акта сорвётся, раскается в своих странных грехах, но не свернёт со своего пути, просто поймёт, что выбранный им путь бесконечного презрения к остальным, принесёт ему лишь боль.

Вторая сюжетная линия, занимающая весь второй семестр, будет посвящена любовному квадрату (или даже пятиугольнику), в который угодил Иван Гончаров. Первой вершиной квадрата будет он сам. Второй же будет сосед Ивана по общежитию, Андрей Шахов, сыгранный Алексеем Ферзёвым. Я хотел назвать его «Андрей Миронов», так как списывал его, в первую очередь, с Дмитрия Миронова, но решил, что это будет слишком странной идеей, поэтому оказался от неё и вручил такую фамилию. Андрей такой же человек из провинции, но, в отличие от Ивана, который занят, в первую очередь, учёбой, Андрей строит личную жизнь, и на начало второго семестра уже имеет у себя девушку – Валентину Котову.

Валентина Котова, сыгранная Еленой Перестукиной, есть девушка крайне красивая, но при этом крайне самолюбивая и себе на уме. Она умная, и знает, что умная. Она красивая, и знает, что красивая, поэтому она выбрала к себе в партнёры Шахова и встречается с ним, а параллельно влюбила в себя Худоярова. Таким образом, она его, как сейчас модно говорить в молодёжи, «держит его во френдзоне», и при этом все в группе, кроме нескольких лиц, знают о том, что Ваня безнадёжно влюблён в Валю, а она встречается с Андреем. Андрей об этом догадывается, но ему искренне весело наблюдать за страданиями Вани.

Однако главный сюжетный поворот будет заключаться в том, что у Вани вообще-то есть девушка. На момент начала сюжета, он будет встречаться с Ирой Алексеевой, сыгранной Мариной Прокудиной. Как и реальная Марина, это будет тихая и обворожительная девушка, искренне любящая Ваню, желающая поддерживать его и быть для него опорой. Но они вынуждены скрывать свои отношения – Ване удобен статус неудачника, потому что он, помимо всего прочего, связан с ещё одной девушкой.

Благородный, отзывчивый, не обделённый чувством юмора, незаурядный Иван Гончаров был обречён на то, чтобы стать душой коллектива или, как кто-то скажет в тексте, талисманом группы. И, разумеется, у Вани не могла не появиться поклонница, собственно, Ира Алексеева. Ваня с лёгкостью примет её ухаживания, потому что, хоть он и отрицает, что любит Валю, на самом деле, он влюблён в неё по уши. И в Иру влюблён по уши. И, что самое страшное, Ваня связан обещанием со своей подругой детства: когда он окончит вуз, он вернётся в город, женится на ней, а потом они заживут счастливой жизнью. Эта подруга – Анна Сёмина, сыгранная Эммой Нечаевой. Она в тексте появится лишь один раз, когда в конце второго семестра, Иван отправится на летние каникулы на родину, предварительно с болью в сердце разорвав отношения с Ирой отношения, где узнает, что трамвайная линия, соединявшая его район с районом, где жила его подруга детства, закрывается, а сама подруга детства уже вышла за кого-то замуж. Для Вани трамвай был символом его дружбы с той девушкой, их любви, и поэтому закрытие трамвая несёт в себе определённый символизм – нет больше на малой родине героя ничего, что его здесь держало бы. И поэтому он возвращается в Москву, где намерен начать жизнь с чистого листа. Поездка сильно изменила Ваню, он чувствует в себе зарождающийся цинизм, однако когда его на вокзале встречает Ира, которая даже после разрыва отношений любит его, он понимает, что она может залечить его душевные раны. Он готовится объявить о том, что встречается с ней во всеуслышание.

Так что по аркам персонажей? Арка Анны Сёмины – отказ от детских обещаний. Ведь все эти клятвенные заверения друзей детства или школьных друзей о вечной любви – чепуха и ерунда. Надо жить реальностью, на которую нельзя смотреть сквозь розовые очки влюблённости.

Арка Ирины Алексеевой – это любовь. Она и в самом деле любит Ивана Гончарова. Её не волнует, что кто-то, может, считает её глупой дурочкой, что нет смысла любить человека без каких-то видимых на то причин, что в наше время девушка не может просто так и влюбиться в парня, но… Но она хочет преодолеть эти глупости.

Арка Андрея Шахова – понимание того, какую странную жизнь он себе избрал. Он понимает, что плотские утехи – ещё не смысл жизни. Эта арка – своеобразная издёвка надо мной, который постоянно ищет девушку, готовую со мной переспать, насмешка надо мной и над всеми остальными, скрытый вызов Миронову, который в этом сюжете представлен Шаховым, и который проиграет.

Арка Валентины Котовой сходна с аркой Андрея Шахова. Она понимает, что нельзя играть чувствами других людей, что нельзя их эксплуатировать как ей вздумается. Эта арка – ответ Алине Гладышевой, написанный до того, как я узнал её поближе. Эта арка оказалась крайне мрачным пророчеством, ведь именно сыгравшая Валю Елена сыграла на моих чувствах. Случайно, специально или нет, но я уверовал в неё, я влюбился в неё как дурачок и оказался обманут в собственных ожиданиях.

Однако осталось ещё два персонажа: один парень и одна девушка. Евгений Шашин, сыгранный вашим покорной слугой, на протяжении двух предыдущих сюжетов играл роль своеобразного советника, но от советов которого ситуация лишь обострялась или усугублялась. Многие считают его умным парнем, разбирающимся в человеческих отношениях, но, как покажет практика, он в них никак не разбирается. На начало сюжета известно лишь то, что у Шашина и у Болотина какие-то очень серьёзные разногласия, и лишь в третьем семестре, в третьем акте истории, станут известны причины этих разногласий.

Задолго до начала сюжета, Евгений Шашин встречался с Анастасией Белковской, сыгранной Вероникой Шанской. Ника, прочитав сценарий, сразу начала возмущаться, что не желает быть моей девушкой, но я объяснил, что она появится лишь в одной сцене, где в пух и прах разнесёт Шашина. Она была этим довольна. Евгений будет лишь вскользь рассказывает, что эти отношения были очень нежными, но он будет всегда подчёркивать некоторое неравенство отношений – Анастасия Белковская была звездой своей школы, её любили преподаватели и другие студенты (на этом моменте Вероника окончательно успокоилась и согласилась со своей ролью). Женя же был серой массой, одним из многих, но он был славным парнем, чем и покорил сердце Анастасии. Настя согласилась встречаться с Женей, и началась их романтическая комедия юности. Родители Жени и Насти подружились, уже морально готовились к свадьбе. Женя и Настя души друг в друге не чаяли, даже выбрали один вуз и одно направление подготовки, чтобы поступить, но тут… Прямо после выпускного, после объявления экзаменов, Анастасия сбегает в неизвестном направлении без какого-то объяснения или видимых причин. Женя ищет её, родители ищут Настю и находят её в Санкт-Петербурге. Она сдала документы в вуз в Петербурге, живёт у своей подруги и отказывается возвращаться на родину. Ей уже восемнадцать, поэтому имеет полное право. Она по телефону заочно разрывает с Женей все отношения.

Разумеется, эта сюжетная предыстория не занимает в сценарии так много времени. Я старался свести свою роль к минимуму. Я не хотел, чтобы меня запомнили как урода, который внёс самого себя в сюжет. В сюжете все восторгаются Худояровым, раз уж на то дело пошло. Или Шаховым. Даже Болотин получает больше уважения, чем Шашин! Евгений тут так, мимо проходил.

В любом случает, Женя узнаёт, что за всем этим стоял Болотин. Они учились в одной школе, и Болотин считал, что Шашин и Белковская не пара, поэтому построил хитрый план, где рассорил Настю и Женю, убедил её, что нужно жить своей жизнью, а не следовать за парнем, и поэтому она сбежала. По жестокой иронии судьбы, Женя и Казимир встречаются в университете в одной группе, но они настолько устали друг от друга, что делают вид, что не знают друг друга.

Третий акт, он же третий семестр, будет значительно отличаться по настроению от двух предыдущих. Первый – циничная пародия на учёбу, переполнена шутками и всякими весёлыми ситуациями. Болотин скорее занятный и странный антагонист детских мультиков, чем трагическое лицо. И лишь в конце он открывает свои чувства.

Второй акт – это романтическая комедия во всём её великолепии или убожестве, тут каждый сам для себя решает. Шашин даёт советы, но они бесполезные и приводят поначалу к смешным, а потом и к грустным ситуациям. Герои пытаются понять, кто кого любит, но в итоге всё завершается более-менее благополучно. Ура-ура.

Третий же акт – это драма. Трагедия. И никакого хэппи-энда не предусмотрено ни для кого. Даже для тех, кто получил его в предыдущих актах. Потому что ничего в этой жизни не имеет смысла. Ничего и никто не имеет никакого значения. Казимир начинает раскаиваться в совершённых ошибках и ещё сильнее разочаровывается в своих идеалах после финальной сцены. Перед финалом он молит Женю простить его, но после финальной сцены, Шашин отказывает ему в этой милости. Параллельно со всем этим, уже сформировавшиеся отношения между Ваней и Ирой, Валей и Андреем, дают трещину. Кульминацией третьего акта – и всего спектакля – является ранее упомянутая финальная сцена, где Женя едет в Петербург со всеми персонажами (кроме Анны) на зимних каникулах, где они встречают Анастасию. Она живёт новой жизнью, отказывается принимать туда своих старых друзей, ругает Женю, обзывает его инфантильным дураком и просит его побыстрее где-нибудь помереть. Но потом она срывается на крик, признаётся, что раскаивается о своём побеге, что здесь её окружает одна лишь ложь и фальшь, что она потеряла жизненные ориентиры, что её жизнь уже сломана. Женя говорит, что можно исправить, но понимает, что уже поздно. Уже всё поздно.

Таким образом, финал истории таков: герои страдали, герои мучились, герои переживали, но это всё тлен и суета. Они никак не смогу преодолеть внешние обстоятельства. Их никак не победить. Можно лишь покориться им. Весь духовный рост, который герои преодолели, приносит им лишь боль. Ваня понимает, что его отношения с Ирой трещат по швам, что на одной любви лишь далеко не уехать. Казимир понимает, сколько дров наломал, но ему отказывают в искуплении. Женя понимает, что его счастливая комедия юности закончилась крахом, и её уже не вернуть, и что он не сможет никого полюбить. Настя понимает, что сломала свою жизнь. Даже Аня под конец понимает, что её бесконечная вера в настоящее и вещественное, несостоятельна и приносит разочарование. Андрей и Валя понимаю, что друг друга никогда не любили, что была лишь похоть и страсть.

Никакого счастливого конца. Никто не получит своей порции счастья. Все будут страдать.

***

Когда я впервые показал этот синопсис Лёше, он прямо спросил:

– Это точно именно то, чего ты хочешь? То есть, это всё как минимум безрадостно и безнадёжно. Зрители могут не понять.

– Я это делаю не ради того, чтобы зрители были довольно. Я делаю это, чтобы высказать свои переживания и страхи. Ну, вообще-то смотри, тут есть строки про то, что «может, сейчас у героев и всё плохо, но однажды тучи разойдутся, и солнце осветит их жизни». Рано или поздно у них у всех всё устаканится. Но сейчас, они должны пережить сложный период своей жизни. Они вырастут. Я верю в них. Я даже напишу монолог от лица каждого персонажа в заключение, где они поймут, что всё рано или поздно будет хорошо. Но потом. В невообразимо непостижимом «потом». Мы, люди, существа, привыкшие думать категориями «здесь», а не «потом», поэтому да, для зрителей всё закончится на минорной ноте.

– Но когда это «потом» настанет?

– Рано или поздно, так или иначе. Так что у меня счастливая концовка, не надо мне тут!

– Ага, фраза про то, что «все будут страдать» на это очень намекает, – хмыкнул Лёша. – Ну, ладно, скину Тошику, а он пусть сам думает, давать свет или нет. У тебя же есть ещё идеи на случай, если забракуют?

– Я могу эту переделать и сделать такой, какую захотят, но это будет всё не то, ты же понимаешь.

Когда первичный сценарий был утверждён, я приступил к работе и стал расширять его, что выродилось в трёхсотстраничную рукопись, которую потом пришлось жёстко сокращать и адаптировать в сценарий. Я начинаю понимаю, почему экранизации часто проигрывают книгам-первоисточникам – от трёхсот страниц осталась лишь половина. Под нож шли, в первую очередь, описания и прочая лирика. Я отстаивал реплики и мысли героев как мог, но и те попадали под сокращения. В итоге к началу репетиций сценарий приобрёл довольно короткий вид, но по ходу дела снова стал расширяться, чтобы занять эфирное время. В итоге текущий вариант всё-таки более-менее соответствует моей задумке, более-менее походит на то, что я хотел высказать.

Меня иногда спрашивали мои товарищи по постановке, ради чего нужно было писать такую мрачную вещь. Я им отвечал:

– А почему нет? Я просто хочу поведать всем свой взгляд на вещи. Высказаться. Может, кто-то после моей пьесы задумается: а ради чего я сам живу? Зачем копчу, что называется, это небо? Или кто-то подумает: а почему автору надо было так мрачно выражаться? Я хочу донести мысль. Если бы хотел развлечь публику… Послал бы всех в цирк, что ли. Или на Ютуб. Хотя, глядя раздел «популярные», грань между цирком и Ютубом стирается.

***

До спектакля осталась неделя. Я провёл своё первое за долгое время спокойное воскресенье дома, подчищая некоторые свои хвосты, чтобы точно всё закрыть на этой неделе. И тут вечером я получаю СМС на телефон, в котором написано, что мне на счёт перевели десять тысяч рублей. От такой суммы я знатно ошалел. Отправитель был очевиден – Анжела. Я не выдержал и набрал ей на мобильный.

– Анжела, а ты не перебарщиваешь? – спросил я, когда она сняла трубку. – Я всё понимаю, но даже я не могу оценить свои услуги в…

– Ты заслужил, – сказала она. – Не отказывайся и не вздумай переводить. Многие репетиторы берут больше за гораздо меньшее. А некоторые и вовсе требуют расплаты телом.

– Надеюсь, что это была шутка, – пробормотал я. – Но я тебе благодарен ещё больше. Всё-таки деньги – это деньги. И мне всё ещё неловко такие деньги принимать… Но не возвращать же их, в самом деле?

Мы ещё немного проговорили по телефону, а затем она положила трубку. Когда это произошло, я понял, что Анжелика Эрнандес окончательно покинула мою повседневную жизнь.

В понедельник отправился снова на репетицию, где и увиделся с Вероникой в том числе. У меня к ней был один очень важный вопрос, который я ей смог задать, когда мы шли к метро после репетиции.

– События того субботнего вечера всё не покидают мою голову, – начинаю я. – Всё-таки Ян точно не хочет устроить никакую там групповушку?

– Ты совсем дурак? – Вероника ответила в своём репертуаре.

– Да, совсем дурак, – спорить с ней – себе дороже. –

– О том и речь, – фыркнула Вероника. – А если даже Ян и хочет что-то такое провернуть, то тебя туда никто не позовёт на полном серьёзе.

– Будто тебя позовут, – отшутился я.

Но заметил, что Вероника как-то подозрительно притихла. Неужели звали? Эй. Я же… Ревную?

Она уловила мой застывший взгляд и посмотрела мне в глаза.

– Завидуешь, что у меня личная жизнь активнее твоей?

– Завидую, – сразу выдал я. – Ты никогда не была человеком, который бы занимался такой деятельностью. Ты всегда была тихой и…

– Я изменилась, – прервала меня Вероника. – Я была вынуждена измениться. Стать сильнее. Приспособиться. Иначе бы меня сожрали и не подавились бы. А ты не меняешься.

– Только ты мне не начинай на мозги капать. Я за этот месяц столько в свой адрес выслушал, что меня уже наизнанку выворачивает. А от тебя что-то выслушивать вообще никакого желания нет.

Вероника дёрнула плечом.

– Скрывать не буду, – вдруг сказала она. – Предлагал. Порой мне кажется, что он желает меня больше, чем свою девушку, и меня это напрягает. Думает, что раз я живу у его девушки, то это делает меня и его девушкой тоже. Не понимаю, что Анжела в нём нашла. Но она искренне в него влюблена, так что я не имею никакого права её осуждать или критиковать. Сам понимаешь, кто я такая, чтобы подвергать критике решения Анжелы? У неё своя голова, у меня – своя. И мне мои выводы не нравятся. Но я ничего не могу поменять. Я вынуждена там жить, пока не найду более… достойное место для себя. Путь домой мне заказан, у меня нет никаких прав на общежитие, вот и приходится искать какие-то съёмные квартиры.

Мне очень сильно не понравился тон, с которым говорила Вероника. Неужели этот хмырь пристаёт к ней как-то особенно агрессивно?..

– Не смотри на меня так, – фыркнула Вероника. – Я для тебя всего лишь старая знакомая, ты не имеешь никакого морального права беспокоиться обо мне и о том, что происходит в моей жизни.

– Потому и имею, что ты для меня долгое время имела большое значение. Если ты хочешь сказать, что наши отношения…

– Я хочу сказать, что устала от тебя. Замолчи и не возникай.

Раньше бы я вспылил. Раньше бы я высказал ей всё, что думаю о ней. Раньше бы я начал кричать на неё, возможно. Но сейчас во мне нет ничего, кроме бесконечной усталости. Я смертельно устал и уже хочу на покой. Я хочу дожить до конца этого бесконечного мая, пережить три экзамена, а потом – покой. Тишина. Никто не будет меня тормошить, никто не будет ко мне приставать. Я останусь наедине с самим собой.

Вторник прошёл относительно спокойно, разве что факт проведения спектакля с моим участием стал достоянием общественности, и мою парту стали обступать любопытные однокурсники, которые ужас как хотели переговорить со мной и что-то со мной обсудить. Я им шутливо отвечал, что автографы раздавать буду после конца спектакля, так что «если хотите их получить лично от меня, приходите на спектакль, билеты можно взять в студенческом совете». Вроде и дурь несусветную несу, а от этого как-то даже легче на душе стало. Да и народ это здорово повеселило, обещали после пар пойти. Кто-то даже решил начать агитировать в соцсетях. Не стоит, ребята, я смущаюсь от этого. У меня просто не самое хорошее предчувствие, сами должны понимать, ничем хорошим это никогда не заканчивается.

В среду, четверг и пятницу у меня были заключительные репетиции. Я даже не успел понять, что время потекло поразительно быстро. В последний месяц, с самой поездки в Ступино, было так много событий, что я едва успевал их запоминать, практически, каждый день было что-то, что выбивало меня из колеи, ставило мне какие-то испытания и побуждало к каким-то действиям. Сейчас же все будто замерли в ожидании спектакля. Я сам это понимал – это выступление станет кульминацией жизни литературного клуба, итогом первого года деятельности литературного клуба, заявлением, которое услышит весь университет, от которого никто не сможет так запросто откреститься и проигнорировать.

Это выступление станет важной вехой и для меня тоже – люди услышат мой голос, увидят мои чувства, прочувствуют мою боль. Они не поймут, как мне кажется, но мне и не надо понимания. Я не понимания ищу. Я ищу иного. Я ищу возможности высказаться.

В этом мире есть только один человек, ради которого я должен провести это выступление.

И вот, я лёг спать в пятницу вечером и долго не мог ворочаться. Я ужасно волновался, хоть и привык со времён школы выступать на сцене. Но сейчас я был как на иголках. Одно дело – участвовать в школьной постановке перед небольшим кругом людей. Одно дело – играть на ударных на большой сцене. Одно дело – перерабатывать чужой труд. А совсем другое – демонстрировать всему миру результаты собственных трудов. Говорить миру: оцените мой труд! И ждать их вердикта с замиранием сердца.

Я лежал и смотрел в потолок, когда неожиданно тишину комнаты разорвал телефонный звонок. Я уже давно перестал понимать, почему мне никто не пишет, а звонят – это же жуткий архаизм, набирать номер телефона! Но однако же, все очень хотят слышать мой голос. Может, он у меня какой-то особенно сексуальный? Надо проверить.

Беру в руки трубку – и чуть не роняю её. Мне звонит Снежана. Я от неё и сообщения получаю теперь по большим праздникам, а сейчас она мне чуть ли не впервые за всё время моего знакомства звонит по телефону! Я снимаю трубку и с замиранием сердца говорю «Алло?».

– Прости, что звоню так поздно, просто я… – Снежана быстро затараторила. – А, ты же уже спишь? Я тебя не разбудила?

– Я не мог заснуть в любом случае, – я выбрался из кровати и подошёл к окну, чтобы лучше связь ловило. – Что-то стряслось?

– Нет. Я просто хотела пожелать тебе завтра удачи. Я очень надеюсь, что у вас завтра всё пройдёт хорошо. Я обязательно приду. И Света придёт. Она очень хочет повидаться с тобой, соскучилась по тебе, всё спрашивает, как там у тебя дела. А мне даже нечего сказать…

– Все прекрасно знают, что дела у меня хреново. И уж пусть Света не видит, чем я стал. Но я признателен за этот звонок. Без шуток. Не уверен, что мне полегчало, но определённо камень с души упал. Спасибо, Снежка. До завтра.

– До завтра. Спокойной ночи.

И она положила трубку. Я же остался стоять у окна и смотреть на ночной город.

***

Будильник разбудил меня как обычно в половине седьмого. Да, соглашаюсь, что это самую малость рано, но мне вставать к первой паре. В субботу. Упасть не встать. Я с трудом разлепил глаза и уставился в потолок. И ещё учёные говорят, что утром люди всегда просыпаются с хорошим настроением. Врут они. Комната была всё ещё в полумраке, но утреннее майское солнце уже взошло над нашей широтой. А вы что хотели: уже конец мая, до конца учебного года осталась неделя. Да и та неполная.

Я посмотрел в потолок. Через некоторое время будильник зазвонил заново. Уже было шесть тридцать пять. Да ведь прошло мгновение, откуда пять минут набежало? Нет, надо всё-таки вставать. Я спустился на пол. И я не забыл отметить, что первой на пол ступила правая нога. Нет, я не суеверный, просто в последнее время мне правда стало интересно, с какой ноги я чаще всего встаю. Подсчёт статистики заканчивается буквально на первом же утре – я забываю о том, на какую ногу встал, спустя полминуты после того, как просыпаюсь.

Я посмотрел в окно. Да, я же перед сном разглядывал ночной город.

– All alone in city lights, where you absorb the echo… – тихо пропел я.

Должно быть, именно что утреннее солнце привело к тому, что мой сон как рукой сняло. У меня ведь всегда в комнате задёрнуты шторы, а сейчас они распахнуты настежь, как и окно, поэтому в комнате свежо и легко дышится. За окном лишь поют птички.

Да, теперь я окончательно всё вспомнил. Сегодня же у меня спектакль. Как я заснул? Помню, смотрел в окно. А потом лёг и смотрел в потолок. Должно быть, так и заснул. А тут будильник прозвенел на телефоне. Вот и прекрасно. Значит, я всё-таки выспался.

Раннее утро субботы, а это значит, что я пока единственный, кто не спит в квартире. Тихо, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате мать, отправляюсь умываться. Стоят в ванной, рассматриваю себя в зеркало. На меня смотрит обычный я, только несколько помятый. Убедившись, что бриться не надо, чищу зубы. Покончив с этим, заглядываю на кухню. Я практически никогда не ем по утрам, нет сил, времени, желания и аппетита (хотя, возможно, кто-то скажет, что касательно еды «желание» и «аппетит» есть одинаковые вещи), так что мой визит на кухню служит одной цели – проверить, есть ли у меня силы, время, желание и аппетит. Время ещё есть – что-то около без пятнадцати семь, но сил, желания и аппетита нет. Открываю холодильник, смотрю на запасы, а в душе ничего не колыхнулось. Значит, опять придётся в университете чем-то перехватывать.

Однако тут мой взгляду упал на зеркало на ножке, стоявшее у телевизора в кухне. Я сел за стол, поставил зеркало напротив себя и снова разглядел себя. Убедившись, что дополнительную красоту на себя наносить не имеет ни малейшего смысла, поднялся и побрёл обратно в свою комнату. Хватит прохлаждаться, меня сегодня ждут великие дела.

Уже в комнате я забрался в шкаф, где оделся в джинсы и рубашку. Хотел надеть первую попавшуюся, но вспомнил, что сегодня вообще-то спектакль. Надо как-то принарядиться. Хотя всё равно потом придётся переодеваться в подходящий наряд. Зевнул. Главное, на сцене не зевать, а остальное – мелочи жизни. А если и зевать, то так, чтобы выглядело органично, будто это не актёр не выспался, а герой зевает.

Когда я уже оделся, обулся и с рюкзаком за спиной, вышел из квартиры, мама ещё спала. Так бы она проснулась и наверняка попыталась меня накормить и пожелала бы мне удачи. Ну, пусть спит. Она и так безмерно устаёт на работе, чтобы прокормить и себя, и великовозрастного оболтуса в моём лице. Кто я такой, чтобы тормошить и беспокоить её по мелочам?

Улица встретила меня свежестью после холодной ночи. Дышалось хорошо, но знал, что ещё пара часов, и Москва раскалится до невозможного состояния, поэтому нужно побыстрее попасть в университет. Может, там и нет кондиционеров в каждом кабинете (я вообще их нигде не встречаю), но зато там нет ужасной жары. Особенно если не будет идиотов, которые закрывают все окна. Бросил взгляд на время. Без пяти семь. Отлично. Тут я заметил дату. Двадцать шестое мая. Про себя лишь хмыкнул – получается, вчера был последний звонок у школьников. Так, а чем я вчера занимался? А, в университете торчал, репетировал. А чем я занимался двадцать пятого два года назад? Отправился в травмпункт с рукой, точно. А два года назад? А два года назад я писал заявление об уходе по собственному желанию. Это нелепое совпадение дико развеселило замдеков физического факультета. И меня веселило. А вот три года назад… А вот три года назад я был выпускником.

Я стоял на остановке. К счастью, автобус приехал почти сразу, поэтому я сел в него и смог полностью погрузиться в разного рода мысли. Во-первых, мысль о сущности выпускником сразу привела меня к Выпускному. Два года назад я писал заявление об уходе по собственному желанию. Два года назад всё моё поколение оканчивало первый курс. И два года назад у Снежаны Морозовой и всех моих знакомых, которые оканчивают уже второй курс, был последний звонок. Представляла ли Снежана, Агата и Антон, что этот последний звонок станет для них началом отсчёта перед Выпускным? А я не знаю. Снежана мне никогда не рассказывала о том, что было до, во время и после Выпускного. Хотя прошло уже два года с того кошмарного события, я всё ещё имею крайне поверхностные представления о нём. Но и этого достаточно. Может, даже и к лучшему, что я не знаю всех деталей.

Я сразу задумался: а как проводят утро все остальные, кого я знаю? Должно быть, иначе, чем я. В голове почему-то сразу появилась Снежана. Мой образ нарисовал её в одном нижнем белье, благо, у меня на столе стоит её фото в купальнике, поэтому мне легко представить её полуголой. Она, поди, сейчас уже выехала – она-то живёт на станцию ближе к университету, чем я. А до этого, поди, вымылась, помыла голову, высушилась, накрасилась (стоп, накрасилась? я вообще тот ещё чурбан, поэтому даже не помню, красится ли Снежка). Девушка же. В голове Снежана сменилась Еленой, образ которой в голове предстал в том бюстгальтере (а какого он был цвета?.. красный?), которая сонно потягивается в кровати. А рядом, поди, спит Ярослав. Ну вы знаете, это всегда во всяких медиа бывает, что нужно провести ночь перед важным боем с любимым человеком (ну или не-человеком, если отправляешься на какую-нибудь суицидальную миссию, у нас тут в этом плане толерантность). А Лёша? Я ведь всё порываюсь узнать у него, пытался ли он встречаться с Леной. А есть ли у него сейчас девушка? Наверняка. А где тогда она встречаются? Не в его же общажной комнате же. А Виктор? Просыпается в гордом одиночестве, или же рядом с ним мирно посапывает Марина, свернувшись в калачик обворожительного невинного девичьего очарования? А Дима?

Эти мысли привели меня к другой мысли. Вот вся жизнь в мой последний месяц посвящена жалости к себе, тому, что я ужасно сожалею о своём одиночестве. А насколько вообще легитимным это является? Вот, то есть, я знаю, что у девяноста процентов моих знакомых девушек есть парни. Ну или не девяносто, я сейчас не могу всех перечислить. Но по моим ощущениям, этот процент стремится к ста. А парни? По этой логике получается, что те же девяносто, но что-то не сходится. Вот я уверен, что Заболотный Пигмей без девушки – он страдает по Шанской. При этом у Шанской самой парня нет, но она и так девушка особая. Виктор?.. У него Марина. Наверное. Я вообще плохо знаюсь с парнями, у меня почти все знакомые – девушки.

Вообще как так вышло? Я никогда этого не понимал. У меня всегда в окружении было больше девушек, даже когда учился в старшей школе, с углублённым изучением математики, физики и информатики. С парнями у меня всегда не складывались доверительное отношения. Хотя сейчас… У меня есть Дима Миронов. Или это я – у него. И у него есть Снежка. У меня есть Лёша Ферзёв. Вика Одинцова другом можно назвать с условностью, мы с ним не особо общаемся. И всё. На этом круг моих знакомых парней-приятелей завершается.

Насколько вообще я одинок в сравнении с окружающими парнями? Может, что вообще, проще найти парней без девушек, чем девушек с парнями. А тогда с кем девушки встречаются? Парадокс – все парни свободны, но все девушки заняты парнями. Хотя он легко решается – это всё парни из других мест. Или типа того.

Однажды я пожаловался матери на своё одинокое существование. Вернее, просто рассказал, что в университете все девчонки заняты. И вряд ли я ей целенаправленно жаловался, скорее, она меня просто тогда сама спросила, а я просто ответил, что все девушки уже заняты. Главное, что мама тогда нашла обоснование – у меня, дескать, хороший вуз, общий культурный уровень студентов тут выше, девушки тут, следовательно, лучше, чем в других местах, следовательно, у них другие ценности, с ними сложнее завести отношения и вообще. Ага, ну конечно. Пример Елены, которая, по факту, изменила Ярославу со мной («Всё, что было в Ступино, остаётся в Ступино» и все дела), пример Алины, которая меняет парней как перчатки, пример Валентины, которая, по сути, оболгала Андрея (я до сих пор не уверен, что у них даже был секс, возможно, дело дальше поцелуев не зашло), пример Тани, которая наставила Диме рога (хотя он сам виноват)… Ты ошибаешься, мама. Женщины везде, в целом, одинаковые. Всё-таки последняя фраза излишне женоненавистническая. Я не это имел в виду, пожалуйста, не бейте меня.

Но я вообще не этим должен заниматься. Я достаю из кармана телефон, открываю сценарий и начинаю его повторять. Зачем? Я же его наизусть знаю. У меня же с зубов всё само выскакивает. Я уже давно запутался, кто я – я или же Евгений. Меня уже даже мои товарищи по коллективу зовут Женей, хотя меня не Женей зовут, у меня совсем другое имя! Меня вообще мало кто по имени зовёт. Либо «эй, ты», либо «слушай», либо кто-то вспоминает старые прозвища, которым уже сто лет в обед, которые уже не актуальны. Моё имя абсолютно незначительно и роли не играет.

Главное, что в итоге я добрался до университета, а уже чувствовал усталость от существования. Зайдя в кабинет, обнаружил там Алину Гладышеву на месте рядом со мной. Я никогда не назову это место «её» – она отняла его у Снежаны. Дмитрий отнял у меня Снежану, а Алина – её место. Однажды они расплатятся передо мной, и я у них верну то, что принадлежит мне по праву.

– Привет, – Алина махнула мне рукой. В груди кольнуло – она иногда обнимает знакомых парней (знаю, что того же Протопопова она постоянно обнимает при встрече), а меня – нет. Ну конечно. Я не заслуживаю ничего, кроме жалости.

Подойдя поближе, заметил, что на ней лишь лёгкое платье, обнажающее её белоснежные ножки. В груди снова заныло – ужасно хотелось схватиться за эти ножки, погладить их. Я с трудом уже вспоминал ощущения от сидевшей на коленях Елены. Я с трудом вспоминал ощущения от поцелуя. Я позабыл даже ощущения от груди в руках. Я всё позабыл. Это всё стало какой-то иллюзией, туманом, который развеялся поутру. Будто то был очередной сон, в котором ощущения сотканы из многочисленных описаний, ведь реальной основы не было и не будет никогда.

– Ага, – я сел рядом с ней. – Ты чего так нарядилась?

Обычно она предпочитает более строгие одеяния, потому и такой вопрос.

– Я же сегодня на спектакль иду, – она будто была оскорблена вопросом. По ней хрен угадаешь, серьёзно ли она дуется или нет. Полагаю, что в девяноста процентов случаев она просто так кокетничает. Кто-нибудь, скажите ей, что это не мило!

– Ага, а в какой театр? – нет, не вздумай идти на мой спектакль, женщина, я этого не перенесу!

– Ты что, забыл, что сегодня будет твой спектакль?

– Он не мой (хотя я только что назвал в мыслях своим), он… ну… короче, там только мой сценарий и я играю, и всё, режиссёр там другой.

Хотел сказать, что «режиссёр там Тошик и парень с радиотехнического факультета», но вспомнил, что она одержима радиотехническим, она убеждена, что там учатся лучшие люди земли. Глупость. Там такие же люди, что и тут, что и везде. Ты просто придумала себе идолов, которым поклоняешься. Однажды ты и в этом разочаруешься, Алиночка. Однажды ты во всём разочаруешься. А я не премину запечатлеть этот миг краха, чтобы потом тыкать им тебе в лицо и говорить «А я же говорил, а я же говорил!».

– Этого уже достаточно, чтобы называть его твоим, – сказала Алина. – Я сегодня иду с Валей!

– А, Валентин, точно. Ты вроде говорила когда-то там, что любишь его, а он – тебя. Как у вас в итоге?

Я взглянул на неё, но та как-то потупила взор. Значит…

– Ну… Смотри. Поначалу, как я говорила, всё было ужасно мило и… мило. Я послушалась твоего совета и однажды прямо заговорила с ним. Ну, то есть, смотри! Я решила с ним завести переписку на эту тему. Но он поначалу не отвечал – избегал меня.

– Что значит «избегал», может, у него дела были? Ты ему вообще не оставляешь никакого шанса на какую-то жизнь помимо тебя?

– Ну не знаю. Он говорил, что в магазине с родителями был тогда, поэтому и не отвечал. Но это странно…

– Странно тут только то, что ты не можешь принять его объяснения.

– Ну ладно! Однажды он всё-таки вышел со мной на связь, и я ему прямо сказала, что хочу большего, что хочу отношений и всякого такого. Тогда он заговорил, что это всё хорошо, но сказал, что он меня недостоин.

Ну, тут я могу его, в целом, понять. Если бы оказался в похожей ситуации, тоже решил бы, что я недостоин.

– Я тогда спросила у Насти, что это значит, – продолжала Алина. – Она сказала, что он меня динамит.

– Боже, нашла, у кого спрашивать, – фыркнул я. – Спросила бы у меня, как у парня, что это означает. Я так-то прекрасно понял ход мысли твоего Валентина, – увидев заинтересованность в глазах Алины, продолжил: – Ты вроде говорила, что он парень, ну, долгое время обделённый женским вниманием. Я прекрасно его понимаю. Такие парни вырастают неуверенными в себе. Плюс, я помню, что он, ну, немного полный, что навешивает дополнительные комплексы. Плюс, не забывай, что это всегда парень должен заводить первым отношения, а не девушка, а тут ты, которая его попросту захомутала. Он просто не понимает, что происходит. Он искренне убеждён в собственной неказистости, оттого и разговоры про недостойность. Больше Настю слушай.

– Хм… – Алине, похоже, понравилось моё мнение. – Поня-атно… Хм… Короче. Но когда я ему предложила встречаться, он ответил согласием.

– Конечно, он что, дурак, что ли, отказываться? Если бы мне предложила встречаться красотка, я бы согласился – я-то один, а так хоть кто-то будет.

– О, так ты считаешь меня красоткой?

Я хотел сказать, что «с чего ты взяла, что я про тебя говорил?», но лишь хмыкнул. Она восприняла это как согласие. Поразительная наивность…

– Но я так понял, у вас что-то не то, – заговорил я. – Ты говорила, что поначалу было хорошо, а теперь что не так?

– Ну… Да. Короче. Что-то в последнее время любовь куда-то ушла. Он меня всё меньше и меньше обнимает на свиданиях! И вообще только когда я об этом напоминаю ему! Мы на последнем свидании обнялись лишь пять раз, и из них пять раз я ему сказала об этом!

– Алина, если бы любовь измерялась количеством объятий… То тогда половина этого сраного вуза была бы одной огромной шведской семьёй.

– Не, ну я не это имела в виду! Просто… Ну, всё не то! Вроде думала, что то, но не то!

Я хотел было сказать, что не понимаю эту девицу, но тут как-то осознание нахлынуло на меня. Да, в сущности, мы с ней ужасно похожи. Мы оба ищем какую-то светлую и чистую любовь, только я даже не знаю, кто из нас двоих больше в это верит. Похоже, что она.

– «Не то», да?.. – я устало повторил за ней.

А что это «то», Алина? Ты вот знаешь? Я – нет. Но ищу. Ищу чего-то, но не знаю, чего. Я говорю себе, что ищу секса, но… Так ли это? Только ли его я ищу? Чего я вообще хочу от этой жизни?

– Я устала… – Алина легла на парту.

– От чего ты устала-то? – проворчал я.

– От всего… – прошептала она.

Я взглянул на её. Впервые странная иллюзия, ореол, окружающий её, спал с моих глаз, и я увидел Алину. Я всегда знал, что настоящая Алина и та Алина, которую знают окружающие, это два разных человека, но никогда ещё эта разница не была такой явной и чёткой. Рядом со мной сидела одинокая девочка, которая хочет того же, чего и я – любви. Ласки. Нежности. Счастья. Тепла человеческих отношений. Она хочет любить и быть любимой. Она не хочет ничего из того, что ей приписывают. Она не хочет работу и какие-то дела. Она может заниматься такими вещами, но, в сущности, она такая же, как и я. Она просто… Делает то, что ей навязали и назвали «правильным». Она – Казимир из моей повести. И неудивительно – я-то писал Казимира с неё, даже не подозревая, насколько я угадаю с ним. Или с ней.

Тут я… Я… Открыл рот. Я захотел сделать одну глупость.

– Алина, я понимаю, что ты мне можешь отказать, но…

Я запнулся. Алина приняла сидячее положение и посмотрела на меня, будто ожидая, когда я договорю. Ну я и договорил:

– М-можно полежать у тебя на коленках?

Сколько сейчас время? Я понимаю, что ещё очень рано, поэтому тут никого нет, но скоро же должны все подъехать, разве нет? И если нас застанут в такой позе…

– Ну… – Алина отвела взгляд. – Можно. Но давай потом. Просто… Сейчас не время. Но я не забуду это обещание, правда!

Я уж буду верить в это.

Скоро в кабинет зашла Снежана. Она была облачена в лёгкое платье, похожее на то, в котором была Алина. Надеюсь, они не перессорятся из-за того, что одеты похоже, а то, говорят, у женщин есть с этим какая-то проблема. В голове мелькнула мысль, что если бы она застала меня, лежащим на коленках у Алины, то всё, можно было бы ставить на ней окончательный крест. Она поздоровалась с нами и села напротив нас. Алина потянула к ней руки, будто желая обнять, но Снежана, как обычно, не давалась в руки, словно кошечка, которую все любят тискать, и которая от этого ужасно устала. Снежана тогда переключилась на меня.

– Сегодня большой день, да?

– Возможно, – только и сказал я. – Вы слишком переоцениваете важность этого спектакля.

– О, ты тоже пойдёшь туда, да? – спросила Алина. – А, ну, да, было бы странно, если бы ты не пошла.

Мне показалось, или ты сделала акцент на слове «ты»?..

– Конечно, пойду. Я уже видела одну репетицию, но… – Снежана договорить не успела – Алина её перебила:

– О, ты видела… А я – нет… Почему ты меня не позвал? – спросила она у меня.

– Я не обязан звать всех подряд, – фыркнул я. – И вообще, я до сих пор не понимаю, почему Лёша и Тошик разрешили устроить ту репетицию. Это же всё равно что слить сцена… А, неважно, – я лёг на парту. Я устал.

Тут я почувствовал, как кто-то коснулся моей головы. Подняв глаза, увидел, что то Снежана потрепала меня по голове. Приятно, знаете ли. Я ощущаю сразу свою полезность и нужность. Да. Я полезный и хороший. Алина, можешь взять пример со Снежаны и погладить меня по голове тоже. Бросил взгляд на Алину, а та застыла со смущённой улыбкой, смотря то на меня, то на Снежану. Эй, не подумай ничего такого, это вообще ничего не значит.

– Удачи тебе, – сказала Снежана и закончила гладить меня по голове.

– Спасибо, – я почувствовал, что улыбаюсь.

– Вы так мило вместе смотритесь, – тихо проговорила Алина.

Может, и да, вот только у Снежаны есть Дмитрий, у тебя, Алина, есть Валентин. Я тут лишний на этом празднике жизни. Просто оставьте меня в покое. Снежка, не надо меня больше гладить по голове, не давай ложных надежд, будто у нас может что-то выйти. Я уже безнадёжно опоздал на этот шанс, оставь меня в покое. И ты, Алина, не забивай голову посторонними мыслями. Они не помогут ни мне, ни Снежане, ни тебе самой.

Но меня никто не собирался оставлять в покое. В кабинет стал приходить народ, будто бы даже больше, чем обычно. И все подходили ко мне и говорили, что придут сегодня, что будут болеть за меня (что значит «болеть», чёрт подери, это же спектакль, а не конкурс талантов!). Мне это было слушать и приятно, и неловко. И всем я говорил, в целом одно и то же:

– Постараюсь не обмануть ваших ожиданий и надежд.

В целом, я и свои-то ожидания боюсь обмануть, чего уж говорить о других. Не ожидайте слишком многого, и не будете обмануты в ожиданиях. Я так живу всю свою треклятую жизнь, но всё равно мне это не помогает, когда неизбежный крах всё же меня настигает.

***

Время пришло. После второй пары я отправился в дворец культуры готовиться. Тут увидел афиши, стоящие у входа в него. Вот дерьмо, от этого я занервничал ещё сильнее. Но куда бежать с подводной лодки? Прошёл в закулисную зала дворца культуры, где пока был только Лёша, Лена и Тошик, причём последние двое стояли в стороне и о чём-то разговаривали. Они говорили негромко, я их не слышал, но по редким интонациям понимал, что разговор идёт на повышенных интонациях. Я поздоровался с Лёшей и кивнул на Лену и Тошика. Тот покачал головой, намекая, что это не мой и не его разговор. Но чей же тогда?

Я не знаю, к какому они пришли консенсусу, но Тошик кивнул мне и покинул закулисную, особо ни с кем не поговорив. Лена же, заметив меня, лишь сухо мне кивнула. Да, и без тебя прекрасно понимаю, о чём ты. Ты мне не рада. Но я тебе всегда рад. Вот в чём главная проблема. Я буду считать тебя частью своей повседневной жизни даже когда ты отвернёшься от меня окончательно и бесповоротно.

– Ну что, – когда Тошик ушёл, Лёша смог заговорить в полный голос, – ты готов? – он показал мне большой палец. – Я вот до ужаса спокоен. А ты?

– Я как-то тоже оброс внутренним пофигизмом, – сказал я. – Вчера вечером волновался, а теперь – нет.

– Кстати, к нам даже приходят гости из других вузов, – продолжил Лёша. – Я понимаю, что это всё наши друзья и знакомые, но всё-таки это чертовски приятно. Ну, правда, там пока пусто, относительно пусто, но скоро будет больше.

– Ага, – только и выдавил из себя я.

Время тянулось поразительно долго. Мы втроём находились в закулисной и молчали. Каждый, должно быть, собирался с мыслями. Скоро стали приходить и остальные участники, и тишина была нарушена непродолжительными разговорами.

– Как думаешь, – в итоге я выцепил Лёшу и решил ему докучать вопросами, – как много у нас будет новичков в клубе?

– Не знаю, но я надеюсь, что их будет великое множество, – так мне ответил Лёша. – Это было бы здорово. Это бы означало, что мы не зря старались. Что это всё было не просто так, что мы не просто узкий кружок друзей.

Я хмыкнул. Он в точности угадал мои мысли. Ведь для меня литературный клуб – это несколько близких мне людей, несколько моих знакомых и друзей, и… И я не хочу, чтобы здесь было много людей. Тогда потеряется что-то, что делает это место таким, какое оно есть.

Тут я заметил Лену. Она смотрела на меня. И на секунду… Я увидел в её взгляде что-то знакомое. Должно быть, она слышала наш разговор. Должно быть, она на моей стороне. Должно быть, она тоже не хочет, чтобы клуб расширялся сверх меры. Но… Она мне этого не скажет. Она никогда больше не будет на моей стороне.

От этого ужасно обидно и досадно, но я уже привык к этой боли. Теперь я должен выбросить из своей головы всё, что мне может помешать – спектакль начнётся с минуты на минуту.

И вот, Анатолий «Тошик» Торбин в роли эдакого ведущего (он же, кстати, закадровый голос в сцене) выходит на сцену. Я вижу зрительский зал и меня мутит – там яблоку негде упасть! Серьёзно, у нас так много приятелей и знакомых? Или все пришли посмотреть на наш позор? О, да, очень смешно! Тошик толкает небольшую приветственную речь, которую народ встречает аплодисментами. В его речи сказано было и про литературный клуб, и про самодельный характер постановки. Занятно. Тошик постелил нам соломку на всякий пожарный. Оправдывает нас. Хм, занятно. Неужели не верит в нас? Я и сам в себя не верю, а что уж про него-то говорить… И вот, Анатолий Торбин объявляет о начале постановки. Аплодисменты. Свет гаснет.

Поехали.

6.2. Октава мелодии юности. Выступление

Долгое время эта постановка была безымянной. Файл назывался просто «Сценарий», но я никак не мог придумать, как же её обозвать. Черновым вариантом было «Три судьбы», потому что три акта. Но как-то не складывалось – персонажей-то тут аж восемь. Тогда я решил обозвать всё это дело «4х4», но сообразил, что это какой-то совсем уже абсурд. Это же не машина какая-то, ей богу. Тогда я родил название «Восемь судеб», но получилось всё ещё не то. Тогда я плюнул и назвал «Октавариум», но почему-то это название никто не понял. Догадываюсь, почему – только я смог связать три, восемь и Октавариум. Но неожиданно за это название вступился Тошик – он заявил, что звучит достаточно мудрёно и достаточно необычно, что привлечёт зрителей. Я решил, что оно наоборот, отпугнёт зрителей, но он решил иначе. Может, он даже понял, на что я ссылаюсь. В любом случае, всё-таки никто не назвал это «Октавариум», но переиначили как «Октава мелодии юности». Я хотел было спросить, откуда взялась «мелодия юности», но решил, что хрен с этим. Плюс, уже надо было делать афиши, поэтому «Октава мелодии юности». Именно поэтому в тексте практически нет никакой музыкальной тематики, которая бы обыгрывала название спектакля.

***

Первый акт начался сценой знакомства персонажей. Основное повествование шло как бы от лица Ивана Худоярова, поэтому как бы это он знакомился со всеми. Сначала со своим соседом по общежитию, Андреем Шаховым, затем со врагом, Казимиром Болотиным, а уже под конец с менее важными пока персонажами: Котовой, Алексеевой и Шашиным. Каждого из актёров, когда он появлялся на сцене, приветствовала та или иная часть зала. Должно быть, именно там собирались все друзья и знакомые. Даже меня поприветствовали. Возможно, что даже более бурно, чем остальных. Я только рад.

После сцены своеобразного знакомства и представления персонажей начался основной сюжет первого акта, сконцентрированный на противостоянии Ивана и Казимира. Эта борьба носила юмористический характер, как я уже говорил, и, как я отмечал, публика была настроена крайне благожелательно. Возможно, они просто не относились серьёзно к происходящему. Ничего, я заставлю вас слезу пустить и погрузиться в омут пустопорожних сомнений. У меня для этого ещё вся половина первого акта и два следующих. Помимо Ивана и Казимира в сюжете появлялись другие персонажи, которые в основном либо шутки шутили, либо же давали Ване «ценные» советы. Казимиру советы давал только Евгений, но он их отвергал. Да и самому Евгению было крайне тяжело разговаривать с ним.

И вот, кульминация первого акта – Казимир ломается и разразился речью:

– Правильность, Худояров? – он смотрит свысока на Ивана (хотя и ниже его ростом). – Да, Худояров, правильность. Я – абсолютно правильный! Я и есть олицетворение студента! Я делаю всё, что надо делать! Я делаю те вещи, которые вам, глупцам претят! Ведь я учусь, я готовлюсь ко взрослой жизни. Ты можешь дальше развлекаться и праздно прожигать время, но, когда мы будем на работе, я буду твоим начальником, а ты – моим подчинённым. История расставит всё на свои места! Ведь это правильно: терзать себя и истязать бесконечными подготовками. Ведь это правильно: лишать себя мелких радостей и счастья. Ведь это правильно: отказаться от друзей и приятелей, потому что они мешают и отвлекают от учёбы. Ведь это правильно: быть послушной марионеткой собственных родителей и делать всё, что они тебе прикажут, делать всё, чтобы удовлетворить их глубинные комлпексы! Ведь это правильно: не жить, а существовать, потому что потом, в далёком будущем, ты станешь великим, добьёшься успеха, процветания! Терзай, ломай себя, Худояров, потому что это правильно! Ведь это и есть то, что все зовут правильностью, да?!

Последнюю реплику Казимир бросил будто бы в зал. Да. Он разговаривал не с Худояровым. Он разговаривал всё это время с залом. Я разговаривал всё это время с залом, но, увы, ответа я не получу. А если и получу… Что мне скажут?

Казимир тяжело дышал. Физическая и моральная усталость давили на него, но Иван, добрая душа, положил ему руку на плечо и сказал:

– Ещё не поздно, Казимир. Тебе необязательно так страдать и ломаться. Посмотри на меня – я такой же умный парень, как и ты, у нас одинаковые оценки, но я умею радоваться жизни. Для меня тут всё так ново и здорово! Посмотри на Андрея – он прожигает жизнь в ночных клубах и счастлив! Посмотри на того же Женю – он вообще…

– Не смей называть это имя при мне, – Казимир спихнул руку с плеча. – Никогда.

Оу. А вот это уже импровизация. Интересно. Я так-то только за импровизацию, и вообще я поначалу даже хотел, чтобы все свои реплики выдумывали на ходу, но в итоге всё закончилось более-менее структурированным сценарием, но я многое отдавал на откуп актёрам. И многие шутки возникли стихийно и переиначили мои, менее удачные.

– Он меня всегда злил, – продолжил Казимир. – Представляешь, я с ним был знаком несколько лет, а он никак не мог запомнить мою фамилию: постоянно Малевичем обзывал. Ужасно смешно. Я этих шуток наслушался за свою жизнь – вот они где у меня! – он постучал ребром ладони по кадыку.

Хм. Интересно, Кирилл мне припоминает, что я целый год не мог выучить его имя? Или же он просто решил ещё раз обыграть своё имя, потому что шутка про Малевича уже была, а теперь он была повторена дважды, но уже как мини-драма. И вообще, Кирилл, что ты творишь? Ты перетягиваешь одеяло внимания и повествования с себя и Ивана на Евгения! Он здесь такой же второстепенный персонаж, как и вы!

Не делайте меня протагонистом! Я не хочу, чтобы эта пьеса вошла в историю как «нытьё одного девственника на тему жизни, которую он говорит устами других». Я не главный герой этой истории.

Я вообще в качестве главного героя не гожусь.

В любом случае, своеобразное раскаяние Казимира только что произошло, Иван признал его своим другом, и первый акт завершился. Небольшая музыкальная пауза, голос за кадром вкратце рассказал рекогносцировку второго семестра, и второй акт начался.

На этот раз зрители уже явно прониклись повествованием. Наверное. Они явно уже оказались вовлечены в происходящее, потому что тут они были явно сильнее заинтересованы. А, может, просто на сцене стало целых две красивые девушки – Валентина и Ирина заняли ключевую роль в повествовании – и жанр сменился на романтическую комедию. Я тут в сценарии отрывался на полную катушку, настолько, что даже лояльный к извращениям Алексей был вынужден меня в паре моментов одёрнуть и вырезать. Но всё равно фривольный характер сохранился. Иван активно клеился к Вале, Андрей смеялся над ним, Валя жестоко эксплуатировала, а проходившие мимо Казимир и Евгений пытались шутить и как-то поддевать этот любовный треугольник, но доставалось сильнее всего Евгению от Валентины. Похоже, Лена решила отыграться на мне и невозбранно избивать меня, прикрываясь спектаклем, потому что телесные издёвки Вали в сценарии прописаны не были.

Ближе к середине, когда стало известно, что у Вани есть Ира, был один момент, когда в кадре оказались только Женя и Валя. По сюжету, просто была одна довольно драматичная сцена, где Ваня высказывал Валентине свои крайне сложные и запутанные чувства, но она их отвергала. Женя же выступал тут в роли Купидона, который хотел помочь Ване, не зная, что у Вани уже есть Ира. И вот, Ваня уходит, а Валя и Женя остаются наедине.

– Подслушивал, да? – спрашивает Валя.

– Я бы сказал, слежу за успехами своего ученика.

– И зачем это тебе? – спросила вдруг Валя.

По сценарию должно было быть «Хреновый из тебя учитель». Ну, может, ещё и придём к этой реплике.

– То есть? – я непонимающе взглянул на Лену.

– Зачем ты продолжаешь притворяться, будто не имеешь к тому никакого отношения? – спросила меня Валя. Или это меня спрашивает Лена?

Потому что я уже давно перестал понимать, где я, а где – Женя, ведь между мной и Женей практически нет разницы. Ужасно, если я даже не могу толком прописать персонажа, основанного на себе, но не имеющего чего-то общего с собой.

– Потому что не имею к этому отношения? – я пожал плечами. – Это не я ведь влюблён в тебя, а Ваня. А он мой приятель, я ему хочу помочь.

– Ты продолжаешь притворяться, что вообще не заинтересован в происходящем, – упиралась Лена. – Но ведь если бы это тебя не волновало, тебя бы тут вообще не было, ведь так? Если бы ты не был заинтересован в этой комедии абсурда, что разворачивается вокруг меня, ты бы уже давно как покинул сцену и занялся более важными делами. Но нет. Ты стоит здесь, передо мной, и продолжаешь играть ту роль, которую себе назначил. Оно тебе надо?

По-моему, разговор становится слишком метафизическим, отдаёт каким-то постмодернизмом и сломом четвёртой стены. Между прочим, я хоть и очень люблю литературу постмодернизма, здесь придерживался каких-никаких, но всё-таки рамок приличий, не позволяющих мне нарушать четвёртую стену. А сейчас Лена устами Вали активно ломает стену. Или же… Выносит сор между мной и ней из избы.

– Надо мне или нет – решать явно не мне и не тебе, – я обогнул Лену. – Может, решать вообще зрителям этой романтической комедии юности? Если они, конечно, есть. Потому что если бы были… Я бы сгорел от стыда.

И покинул сцену. Странная импровизация, где Лена пыталась вытащить меня на откровенный разговор, подошла к концу.

И вот, кульминация второго акта. Главный герой, Иван Худояров (я напоминаю себе, что это он – протагонист, чтобы самому это не забывать), возвращается на родину. Это обозначается пением птичек на заднем плане. И тишиной.

– Не слышно звона трамвая, – говорит Ваня. – Для меня нет милее этого звука. Да, в Москве трамваев очень много, но это всё равно что прекрасная женщина в дорогих мехах – она ослепительно сияет, но моё сердце принадлежит моей родине, моей милой и тихой Ане. Но я не слышу трамваев.

– А их и нет больше, – к Ване вышла на встречу Аня. Друзья и знакомые Эммы наконец смогли захлопать, приветствуя её. Извините, что заставил вас ждать, но сценарий выше каких-то там предпочтений. – Закрыли трамваи.

– Как это – закрыли? – опешил Ваня.

– Они никому не нужны, они были нужны просто как дань истории, – Аня вздохнула. – Так зачем ты приехал сюда?

– Что значит «зачем»? Это же моя родина, я здесь родился, вырос, выучился. Я… Я ведь…

– Хочешь припомнить мне наше обещание, что ли? – фыркнула Аня. – Ваня, одумайся и пойми уже, что это не имеет больше ни малейшего смысла! Сколько нам тогда было?

– Это было всего-то год назад, – на Ване лица не было.

– Ну да, год назад, а что? За этот год многое поменялось, Ваня. Или ты думал, что я буду тебя ждать тут как дурочка и надеяться на никому не нужную счастливую романтическую жизнь с тобой? Ха! Дурачок наивный, сними уже свои розовые очки! Ты что, веришь в какие-то там мифические любовные истории? Окстись, глупый, они тебе не помогут! Пойми уже, мы живём в реальном мире, а не в дерьмовой постановке. Тут нельзя вот так давать бессмысленные обещания, а потом надеяться, что это обещание сбудется. Да и… Ты же наверняка там в своей Москве развлекаешься и веселишься, ведь так? Так почему я должна помирать от скуки, участь в Свердловске?

В тексте речь шла о Томске – всё-таки я знаю, что Томск – крупный научный город Сибири. Указание на Томск должно было дать понять, что родной городок Вани и Ани находится где-то за Уральскими горами. Но, похоже, Эмма догадалась, что я их городок списал с Волчанска и перенесла место действия в Свердловскую область. Ну, как бы, в их мелком городке вузов не должно быть, а они должны быть в региональном центре. Ну, меня все должны были понять. Я уж молчу, что сейчас Свердловск называется Екатеринбург. Ладно, проехали. И хватит уже от текста отходить, чёрт подери!

– Да почему сразу же от скуки? – Ваня продолжал плохо понимать, что происходит.

– Да потому что, Ваня, все эти обещания – не для меня. Не для простых людей, вроде всех нас, людей в общем и целом. Простым людям – простые клятвы и простые обещания. Простые обеты для простых душ. Мы ведь все – обычные люди, живём и дышим обычным воздухом. Какие там сложные мотивы, если мы все руководствуемся низменными инстинктами?

– Но ведь с этим ведь надо что-то делать, ведь так? – спросил Ваня. – Простая жизнь может опостылеть. Можно ведь…

– Много чего можно! – Эмма прервала Виктора – это опять пошло отклонение от сценария. – А ещё можно, знаешь, просто взять и перестать себе этим забивать голову! Ты вернулся сюда, но ты знал, что тебе места тут нет! – Эмма вернулась к сценарию. – Ты уже давно как перестал быть частью и нашего городка, и моей жизни. А теперь убирайся и возвращайся обратно. Тебе тут места нет.

Иван ещё попытался переговорить с Аней, но понял, что это всё бесперспективно, поэтому разворачивается и уезжает в Москву, где его уже ждёт с распростёртыми объятиями Ира. И вот, свет гаснет, и закадровый голос рассказывает, что скоро грянет третий акт. Аплодисменты.

Я вздохнул. Теперь пришёл мой черёд выйти на сцену и не покидать её до самого конца. Ведь в третьем акте весь сюжет будет крутиться вокруг меня. Звучит довольно погано, если подумать.

Третий акт начался. Женя как-то особенно печально взирает на происходящее, на то как Ира и Ваня воркуют друг с дружкой, как Лена и Андрей играют любовную комедию абсурда, и Женя начинает вспоминать и сожалеть.

– Мне ведь, в сущности, никогда здесь не было места, – начинаю говорить я, задавая тем самым общий тон третьего акта – мрачный и безрадостный. Пока на сцене рядом со мной все прочие персонажи изображают романтическую комедию юности, я сижу на стуле, наклонившись вперёд и смотря куда-то вперёд – в зал, очевидно. – Я и поступил-то сюда случайно.

– Случайно? – меня услышал Иван. Он прощается с Ирой и подходит ко мне. – Ты же вроде всегда говорил, что осознанно поступил сюда.

– Я много чего говорил, – отвечаю я – нет, Женя. – Только мои слова никому не помогали.

– Спорить не буду, – сказал Ваня. В зале посмеялись – вспомнили все те случаи, когда Женя оказывался неправ.

– Знаешь, всё началось очень давно… – говорит Женя.

И начинает рассказывать свою предысторию: Женя, Настя, Казимир, все дела. Её иллюстрирую за моей спиной Вероника и Кирилл. Мне показалось крайне ироничным, ведь, получается, и я любил Нику в какой-то степени, и Заболотный Пигмей тоже. Так что…

– С другой стороны, – Женя подводит итог моей предыстории, – можно меня вообще не слушать, – и я встаю со стула. – Я ведь всего лишь прожектор, освещающий чужую постановку. Какие у прожектора вообще могут быть чувства?

– Ты принижаешь свою роль, – и снова в разговоре со мной отходят от сценария. Виктор, сказавший эту реплику, видимо, так же уверовал, в то, что эта постановка – это мой разговор с общественностью. Хватит уже. Я ведь это затеял не с целью какого-то диалога.

– Принижаю, да, не спорю, – в итоге смирился я. – А что? Я должен был сам встать сюда и разыгрывать эту постановку? Ещё чего. Из меня плохой протагонист, я – это всего лишь Женя Шашин, бестолковый парнишка с отсутствующими представлениями о реальности, – я встаю со своего стула. – Ни больше, ни меньше.

Третий акт начинает набирать свои обороты. Трения между персонажами начинают становиться всё серьезнее и серьёзнее. Уже нет шуток. Зал молчит, возможно, разочарованный сменой атмосферы. Мне плевать. Я рассказываю историю. Сложившиеся парочки спорят между собой, Казимир и Евгений схлёстываются в словесных перепалках, припоминая друг другу общее прошлое, от которого никто не сможет убежать, которое обязательно настигнет всех и каждого. Как бы я сам хотел убежать от прошлого, а получается пока лишь играться с ним. Ужасно. Просто ужасно.

И вот, финал. Все персонажи (даже Анна, которая объяснила своё присутствие в сюжете в этот момент тем, что «приехала навестить подругу, а тут вы, какое совпадение!» – это уже вопиющее разногласие со сценарием!) собрались в одном месте, чтобы стать зрителями бессмысленной романтической комедии между Евгением Шашиным и Анастасией Белковской. Все лишние персонажи стоят на заднем плане, на переднем – я и Вероника.

– Настя! – окликаю я её, но она продолжает игнорировать меня. – Настя! Это я. Я вернулся.

– Зачем? – спросила она. – Кто тебя просил сюда приезжать? Кто тебе тут вообще будет рад? Я – нет. Я ведь специально уехала сюда, в незнакомый мне город, чтобы порвать с прошлым. А тут ты заявляешься, требуешь к себе внимания. Кто ты вообще такой?

– Ну… Я – это я.

Чёрт. Это не в стиле Жени так выражаться. Он обычно говорит «Я всего лишь Женя, и ничего более». «Я – это я» – вот это в моём стиле.

– Нет, ты – это не ты, ты так не выражаешься, – хмыкнула Вероника, подметив мою оговорку. – Или же… Тот Женя, которого я знала, всегда был какой-то маской, сценическим образом?

Понятно. Мы окончательно отошли от текста, хотя суть всё равно остаётся – Настя песочит Женю почём зря.

– Какой ещё, чёрт подери, сценический образ? Зачем всё усложнять. Я всегда таким был.

– Таким – это каким? Вечно скрывающимся за другими? Оправдывающий свою никчёмность собственной незначительностью для некоего абстрактного повествования? Хватит уже. Просто признайся, что в истории своей жизни ты проиграл место в старте другим людям. Просто перестань уже делать вид, что тебя это вообще никак не волнует.

– И это то, что ты мне хочешь сказать после того, как мы год не виделись? – я понял, что мы слишком сильно отклонились от сценария. – Я ведь ждал тебя летом, что ты вернёшься, что ты хотя бы весточку мне какую пошлёшь! Я тебе писал в соцсетях, писал на телефон, пытался звонить, но…

– Но ты не искал меня, – Настя грубо прервала Женю. – Ты не путешествовал по стране в поисках меня. Ты не проводил никакого, чёрт возьми, расследования. Ты просто упивался собственными страданиями, только и всего. Ты наслаждался собственной никчёмностью и тем, что меня рядом нет. Ты ликовал, обожествляя самого себя как великомученика. Как все эти чёртовые святые, которые подыхали в языческих странах во имя несуществующих богов!

Чёрт, а это опасное заявление! У нас тут не «Молчание», откуда ты позаимствовала эту реплику (она там звучала не дословно, но суть была похожей), и не какой-то антиклерикальный памфлет, а всего лишь спектакль. Или же, Вероника, ты обрушилась с критикой на тех, кто тебя воспитал? Я ведь и забыл, что не только я хочу высказаться. Что каждый здесь играет чужие роли, но не может полностью избавиться от самого себя, сидящего всегда и везде в собственной душе и теле.

– Ну и как тебе, Женя? – спросила Вероника у меня. – Как тебе, находиться здесь и сейчас, одинокий и сломленный?

– Как? – я попытался выдавить саркастическую улыбку.

Но не смог. Мои губы застыли в кривой усмешке, и как бы я не хотел, у меня не получалось. У меня просто не получалось. Я хотел, но не мог.

– Вижу, что не очень хорошо, – продолжила Вероника. – Ну и ничего. Ничего. Не переживай. Если тебя это успокоит, мне тут тоже сложно живётся. О, что ты так на меня смотришь? Думаешь, что я сейчас рухну в слезах и закричу, как мне было одиноко без тебя?

Вероника откровенно напала на мой текст. Думаю, это правильно. Да.

– Думаешь, что я сейчас буду жалеть о якобы бесцельно прожитой жизни, которую сломала из-за ошибки, из-за того, что поверила Казимиру в то, что ты меня недостоин?

Это уже откровенная критика моего текста! Или же… Может, Вероника пытается так спасти меня и мою постановку от некоей критики? Во все времена самоирония и самокритика выручали во многих ситуациях. Неужели она настолько не верит в нашу постановку, что готова перевернуть всё с ног на голову, чтобы избавить от критики? Или что?

Или ты просто хочешь поговорить со мной?

Или это я хочу поговорить?

– Нет! – Вероника взмахнула рукой. – Не буду! Я здесь счастлива! Я наслаждаюсь своей новой жизнью, свободной от родителей, от прошлого, от тебя! Ты знаешь, какая у меня замечательная соседка по комнате? Если бы она не была девушкой, я бы уже полюбила её.

Я всегда рад, когда в сюжете есть щепотка трогательной женской дружбы и прочая тематика «лилий», но это уже перебор. Вернись уже в образ, женщина! Ты же сейчас про Анжелу, да? Про неё, да? Я в сценарии вообще никак это не обозначал! Что это за заговор против меня? Почему все так взбеленились против меня?

Может, это просто протест? Эх, если вы так возражали против моего текста, так и сказали бы вслух, что ли. Мы бы всё отменили, и я бы сейчас тихо-мирно сидел дома.

Если бы не эта постановка, не было бы инцидента с Леной. Если бы не эта постановка, я бы никогда не познакомился с Анжелой. Если бы…

– Но…

Голос Вероники вырывает меня из размышлений. В её глазах стоят слёзы. Она…

– Я устала, – она рухнула на колени. – Как же я устала. Ужасно устала. Смертельно устала. Устала от этого образа. Я ведь… Я ведь бахвалилась что… – она нервно сглотнула. – Что я отказалась от прошлого. Открестилась от него, равно как и ты. Но…

Я делаю к ней шаг навстречу, но Вероника выставляет вперёд руку.

– Оставь меня и не беспокойся попусту. Оно тебе не поможет. Ну обнимаешь ты меня, я ведь к тебе не вернусь. Прошлое же не вернётся. Прошлого не вернуть уже никак и никогда. Прошлое навеки остаётся прошлым, как бы ты ни старался, ни пытался. Оно может быть приятным, тогда остаётся лишь сожаление о бесцельно потраченных годах. Оно может быть ужасным, и тогда оно преследует тебя в ночных кошмарах. Но никогда – понимаешь? – никогда не может быть такого, чтобы прошлое оставило тебя. Поэтому я снова у тебя спрашиваю: зачем ты сюда приехал? Неужели ты не смог полностью оставить меня? Зачем ты возвращаешься раз за разом ко мне?

– Я… – Женя был растерян этой репликой Насти. – Я…

«Я всегда любил тебя, Настя!» – эту реплику я говорил сотни раз на репетициях. Вероника поначалу на неё лишь презрительно хмыкала, а потом привыкла, надела маску Насти и принимала это признание с грустной болью на устах. Но почему я не могу сказать это сейчас?

– Он даже признаться тебе не может, Белковская! – на выручку пришёл Казимир, который сделал шаг вперёд. – И после этого ты и дальше будешь считать, что он любил тебя по-настоящему? Он просто радовался тому, что у него такая шикарная и замечательная девушка.

Пигмей, это сейчас говорит Казимир или ты, Кирилл?

– Ты правильно сделала, что порвала с ним и со своей прошлой жизнью, – продолжает говорить Казимир. Он обогнул меня и встал между Женей и Настей. – Ну же, Белковская, – он протягивает ей руку.

– Не слушай его! – вмешался Женя. – Я ведь всегда любил тебя, Настя! – я смог исторгнуть эту фразу из себя. – Неужели ты просто так окажешься от этих чувств? Мы ведь…

– Были фальшивой парочкой, – прервал меня Казимир. – Ну же, Анастасия! Сделай правильный выбор хотя бы сейчас.

Я уже даже не могу отмечать, где мой текст, а где – импровизация. Похоже, эти замечания больше не могут иметь смысл. Текст зажил одной жизнью, а сюжет и персонажи – другими. Мои творения диктуют свои правила игры, отличные от тех, что им назначил я. Мои персонажи устроили бунт. Думаю, я это заслужил.

– Я свой выбор сделала уже давно, – сказала Анастасия, развернулась на каблуках и пошла прочь. Казимир отошёл от Жени и Насти.

– Ты можешь изменить его! – бросил я ей вслед. – Жизнь-то ещё не окончилась! Да, ты совершила ошибку, но ты всегда можешь…

– Что я могу, по-твоему? – Вероника остановилась и развернулась ко мне. – Что я могу, чёрт возьми?! Я уже ничего не смогу поменять! Угомонись уже и перестань давить на жалость и прошлое! Я отказалась от него, дурак! Я уже от него отказалась, как и ты!

Ты разговариваешь с Женей или со мной?

Я бессильно протягиваю ей руку. И тут…

Острая боль пронизывает моё сердце. То отчаяние? Жалость? Ненависть? Любовь? Инфаркт? Нет. То – настоящий я, рвущийся наружу.

– Настя! – кричу я. – Неужели тебе так сложно снова полюбить меня? Неужели это так сложно – полюбить меня?

Я не замечаю, как начинаю говорить своими словами, не по тексту. Как я выплёскиваю себя настоящего наружу.

– Неужели это так сложно – радоваться моему присутствую? Я ведь не прошу много. Я просто хочу знать, что есть хотя бы один человек помимо родителей, который мне всегда и при любых обстоятельствах будет рад. Который всегда будет счастлив увидеть меня! Я всего лишь… Я всего лишь…

– Хочешь быть любимым? – заговорила неожиданно Валентина – или Елена? – Любовь надо заслужить? Что ты сделал, что бы тебя любили?

– Глупый, наивный дурачок, – качала головой Ирина – или Марина? – Ты ведь так и будешь одиноким, пока не будешь искать, а не ждать.

– Ты ведь сам говорил, что ты – прожектор, – говорит Иван – или Виктор? – Так почему же ты стоишь здесь, а не на моём месте? Почему перетягиваешь на себя внимание?

– Сколько мы разговаривали с тобой на тему девушек, Женя? – рассмеялся Андрей – или Алексей? – И сколько раз я оказывался проницательней тебя, самопровозглашённого любовного эксперта?

– Как это всё знакомо, – Анна – или Эмма? – стояла, скрестив руки на груди. – Я уже насмотрелась на эти высосанные из пальца страдания, глядя на Ивана.

– Ты всегда таким был, требующим к себе непозволительно много внимания, – раздражённо произнёс Казимир – или Кирилл?

– И вот, ты стоишь здесь, посреди сцены, которую сам себе очертил, – произнесла Анастасия – или Вероника? – И что ты скажешь?

– Кому я что должен говорить? – опешил Женя – или я? – Кому и что?

– Уж точно не зрителям, – рассмеялся Лёша. – Ведь зал пустой. Нет тут никого, кроме нас восьмерых. Мы эту сцену разыгрываем друг перед другом уже в который раз? Постоянно одно и то же повторение, мы играем отведённые друг другу роли, которые назначили, убедив себя, что мы – это мы. И сейчас мы продолжаем что-то изображать, но…

– Но толку от этого, – заговорил Виктор. – Разве это нам помогает? Разве это нам приносит удовлетворение?

– А мне, думаете, приносит? – взбеленился я. – Думаете, мне тут приятно стоять и выслушивать ваши едкие комментарии? И это после всего, что я вам сделал…

– Ты нам ничего не делал, – напомнил Виктор. – Ты только всё портил. Твои советы нам не помогали, разве ты забыл это?

– Ты лишь брал, – продолжила Лена. – Брал и не возвращал. Брал и требовал ещё.

– Я ведь… – я уже сам рухнул на колени. – Я ведь…

Я ведь всего лишь хотел… Я… Я ведь… Это ведь не я придумал эту идею со спектаклем! Если вам так мерзко играть это, так и сказали бы мне! Я бы расстроился, но… Но!.. Но я бы ничего не сделал! Так зачем вы третируете меня на глазах у всех? Зачем стращаете?

Зачем вы делаете меня главным героем, который должен быть наказан за какие-то преступление и грехи, которые он не совершал?!

– Прошлого уже не вернуть, – сказала Анастасия и ушла со сцены. Один прожектор, освещавший её место, погас.

– Как бы мы не пытались, настоящее не восстановить, – сказал Казимир и ушёл со сцены. Второй прожектор, освещающий его место, погас.

– Как бы мы не хотели что-то совершить, жизнь всё переиначивает по-своему, и с этим никак нельзя бороться, – Анна ушла со сцены. Третий прожектор, освещающий её место, погас.

– Как бы ты не хотел быть здесь, твоё место рядом с нами, – Валентина ушла со сцены. Четвёртый прожектор, освещающий её место, погас.

– Если бы жизнь сложилась иначе… Я бы могла тебя пожалеть, – Ирина ушла со сцены. Пятый прожектор, освещающий её место, погас.

– Есть ли у нас время на сожаления, Женя? Я не знаю и знать не хочу, – Андрей ушёл со сцены. Шестой прожектор, освещающий его место, погас.

– Тебя тут не должно было быть, – только и говорит мне Иван. Он уходит со сцены. Седьмой прожектор, освещающий его место, погас.

Я поворачиваю голову к зрителям. Остался гореть один прожектор – мой.

– Я… – я сдерживаю слёзы. – Я ведь не хотел, чтобы всё заканчивалось так. Так почему… Почем же всё закончилось именно так?

Последний прожектор гаснет. Зал погружается в сумрак.

Аплодисменты. Зрители решили, что уже всё, наверное.

Но ещё остался эпилог.

Пока в зале хлопали и царила тьма, мы быстро заняли места на сцене перед эпилогом, где каждый из персонажей подводит итог своим действиям и всему произошедшему.

И вот, огни прожекторов вспыхнули, освещая нас, сидящих на стульях. Мы все сидим наполовину в тени, наполовину на свету. Случайная находка, которая нам очень понравилась.

– Я всегда был антагонистом, – заговорил Казимир. – Я всегда был злодеем. Я это всегда понимал. Знаете, как это было обидно – быть кем-то, кого все ненавидят и презирают? А я себя успокаивал, говорил, что это правильно. Правильно… Хах! Я в эту правильность уверовал на все сто процентов. Я на все сто процентов поглотил себя в то, что считаю правильным, и чем это всё закончилось? Я оказался здесь, без друзей и знакомых. Я… Я ведь не хотел этого! Я всегда хотел быть кем-то, кого будут уважать и любить! Я не хотел этого, так почему же я не могу получить то, чего желаю?

Кирилл Заболотный погружается во мрак. Аплодисменты.

– Я не хотела быть потаскухой, – говорит Анна. – Я всегда хотела быть всего лишь счастливой девочкой. Все взрослые люди смеются и насмехаются над историями о принцах на белых конях, о принцессах, говорят, что это всё детский идеализм. А в сущности, это разве не так? Разве каждый из нас не ищет чего-то внутри себя? Чего-то, что помогло бы дать опору в жизни? Чего-то, что могло бы помочь в трудные минуты? И если это не детская вера в чудо, то что?

Эмма Нечаева погружается во мрак. Аплодисменты.

– Любовь – ужасное ощущение, – выносит вердикт Валентина. – Любить тяжело. Очень тяжело. Любовь – это бесконечная жертва самого себя ради другого. Любовь – это отказ от других. Любовь, это… Это ненависть к самой себе за всю ту боль, что ты причиняешь тем, кто любит тебя безответно. Как бы я хотела встать и извиниться перед этими людьми, попросить у них прощения за то, что разбила им сердца, но… Но я… Но мне не позволяет гордость. Я ничего не могу, кроме как оставаться там, где я нахожусь сейчас – между самой собой и тем, кто почему-то считает меня… между…

Елена Перестукина погружается во мрак. Аплодисменты.

– Любовь – прекрасное ощущение, – будто бы вступает в диспут с Валей Ирина. – Любовь – это и есть то, что может помочь тебе пережить всё. Любовь позволяет простить, позволяет пережить. Любовь – это осязаемая величина, это сила. Но… С ней нужно обходиться осторожно. Любовь может причинить столько боли, столько преступлений, что и жизни не хватит всех искупить. Но любить надо. Просто хотя бы ради ощущения радости и счастья. Если не ради счастья, то ради чего тогда жить?

Марина Прокудина погружается во мрак. Аплодисменты.

– Жалеть о прошлом можно сколь угодно долго, но факт того, что от прошлого не сбежать, остаётся фактом, – пришёл черед монолога Анастасии. – Оно тебя настигнет всегда, каким бы хорошим или плохим оно не было. Нужно всегда уметь встречать его с достоинством. Но в настоящее время достоинство никак не поможет. Тебя будут макать лицом в грязь, будут унижать и оскорблять – необязательно словесно, достаточно просто существовать, чтобы этим кого-то оскорбить. И с этим ничего нельзя поделать. Бороться нельзя – убьют. Высокомерно фыркать нельзя – убьют. Вот и остаётся что молча терпеть. И прослыть терпилой. Так что… Может, лучше вообще не жить?

Вероника Шанская погружается во мрак. Аплодисменты.

– Наслаждаться жизнь – это хорошо, но что такое вообще наслаждение? – спросил самого себя Андрей Шахов. – Наслаждение – это только лишь плотская категория? Так что стремление к сексу – это лишь главный путь к наслаждению? Или что-то животрепещущее, что-то чистое и невинное – тоже путь к наслаждению? Насколько далеко может зайти в гедонистическом порыве поиска счастья? Счастье и наслаждение могут быть вместе? И можно ли наслаждаться, не испытывая никакого счастья? Я уверен, что найду ответы на эти вопросы.

Алексей Ферзёв погружается во мрак. Аплодисменты.

– Я никогда не просил быть главным героем, – заговорил Иван Худояров. – Я никогда не просил делать меня чем-то важным и значащим. Я ведь просто существовал себе, никого не трогал, а потом вот! И мне дали историю, которую я не просил. Предысторию, от которой тяжело на душе. Сюжет, от которого клубится в голове. Я не хотел быть в этом «здесь». Я просто хотел быть там, где мне уютнее всего.

Виктор Одинцов погружается во мрак. Аплодисменты.

– Я – это что? – пришёл черёд Евгения Шашина – последнего, кто ещё освещён. – То, что формирует меня – это что? Совокупность тела и души? Тело я понимаю, но что есть моя душа? Я задавал этот вопрос себе бесчисленное множество раз. И я никак не смогу разделить одну маску, что ношу на своём лице, от другой. Я – это что-то очень странное. Я – троглодит, ищущий любви. Я – пещерный человек, который ищет себя в этом мире. Но я не найду его никогда. Я буду обречён вечно бродить в сумраках собственной жизни без права на существование. Я – это я. Я – всего лишь жалкая посредственность. Я недостоин быть здесь и сейчас. Но потом…

Я погружаюсь во мрак. Аплодисменты, переходящие в бурные овации.

Занавес опускается. Конец.

6.3. Октава мелодии юности. Когда опустился занавес

Когда я впервые увидел афишу с названием пьесы, я даже не понял, что это всё происходит на самом деле. Я испытал настоящую гордость, поняв, что это моё творение, что это я к нему приложил руку. Это было очень лестно и приятно, увидеть своё имя на афише. А потом я разглядел саму афишу. Я боялся, что к созданию постера привлекут нас, что нас заставят позировать или ещё что, но нет, неизвестный художник из арт-клуба решил обыграть название так, что на постере было восемь фигур, четыре мужских и четыре женских, которые заняли разные места на нарисованной клавиатуре пианино. Я заметил, что была изображена тональность ре минор, и на си бемоле сидела фигура, изображавшая меня. Хм. Откуда художник знал, что я отдаю предпочтение именно этой тональности?

И вот теперь, когда опустился занавес и грянули аплодисменты, которые казалось, не собираются затихать, я понял, что всё это было не зря. Да. Вообще всё было не зря, но сейчас я физически ощутил это удовлетворение от проделанной работы. Я понял, что это за счастье – смотреть, как результат твоих трудов воплощается в твою подлинную задумку. Должно быть, такую же гордость испытывают родители, наблюдая за успехом своих детей. Или же это просто аплодисменты вежливости в знак признания того, что всё уже закончилось, и хвала богам.

Анатолий Торбин вышел на сцену и пригласил актёров. Он представлял каждого из них, и всякий раз зал взрывался аплодисментами. Каждый из нас купался в лучах славы. Пьянящее ощущение, которое хочется продлить навсегда. Он представил Алексея Ферзёва как помощника сценариста и как главного режиссёра. Он представил всех участников и отдельно указал Виктора Одинцова как исполнителя главной роли. И вот… Меня назвали последним. Моё имя было произнесено с этой сцены, и я был назван автором сценария и главным сценаристом. Может, сейчас зал захлопал ещё громче обычного, я уж не знаю, но… Но это всё достаётся мне. Весь этот восторг – в мою честь.

Я вспомнил сцену из далёкого прошлого, как я, одинокий, шёл на первое собрание литературного клуба в конце сентября, как с тоской вздыхал, глядя на эту сцену, понимая, что я на ней никогда не окажусь. Но вот, история сложилась так, что я не просто оказался на ней. Я стал одной из причин того, что здесь оказался. Я собрал здесь людей, целый зал. Я собрал здесь всех, кто хотел взглянуть.

Я ощутил забытое чувство – гордость за себя. Радость. Счастье. Я… Как же я рад! Как же я рад!

Я не заметил, как Тошик передал микрофон каждому из участников, чтобы они могли высказаться. Казалось, этот вечер отказывается завершаться. Я с трудом запомнил, что каждый из них говорил – все просто говорили, как счастливы, как они рады и так далее. Чёрт возьми, я их прекрасно понимаю! Я сам не смогу сейчас ничего путного сказать. Но вот, микрофон передали мне. Я прокашлялся и заговорил:

– Ну, спасибо, что пришли сегодня, я полагаю, – смешки и аплодисменты, когда они кончились, я заговорил дальше: – Да, я правда не ожидал, что кого-то это всё заинтересует. Вот. Ну и… Ммм… Знаете, я не ожидал такой реакции. Я ведь начинал писать этот сценарий без какой-то чёткой идеи. А потом я смог его закончить, потому что я… Я знал, что я хотел высказать. Было то, чем я хотел поделиться с вами. И только от вас зависит, нравится ли вам это или нет. Согласны ли вы со мной или нет. Я не имею права никому ничего навязывать, но если кого-то это всё тронуло, зацепило… Я буду только рад. Правда. Спасибо, что пришли сегодня и потратили на нас время!

Я отдал микрофон Тошику, и зал снова стал аплодировать. Да хватит уже, хватит!

Тут я заметил, что нам даже кто-то цветы принёс. О, нет! Только этого не хватало! Серьёзно, остановитесь уже, я от стыда сквозь землю готов провалиться! Слава богу, что мне…

О чёрт. Мне тут протянули цветы. Я заметил, что каждый получил по букету. Куда я это добро дену? И тут…

Я увидел, кто мне протянул цветы.

– Снежка… – я испустил странный вздох и осторожно взялся за букет.

– От тебя ведь цветов не дождёшься, – пошутила она и счастливо улыбнулась. – Это было очень трогательно. Я про всю эту постановку. Ты ведь… Вложил всю душу, ведь так?

Я кивнул. Да, Снежка. Всё так и есть.

Я забыл, что в прошлый раз она дала более резкую оценку.

– Это очень мило, – сказала она. – Скажи… А… А я там есть?

– То есть?

– Ну, там есть кто-то, с кого ты списал меня? Просто все эти героини так похожи на меня… Ой, не забивай себе этим голову! Ладно, увидимся потом! – Снежана отошла от меня и помахала рукой.

Интересно, а «потом» – это после чего? Я просто плохо знаю, что мы сейчас делать будем. Мы разойдёмся по домам? Или пойдём праздновать?

Ну а пока что мы все отправились в закулисную, где смогли счастливо выдохнуть. Громче всех ликовал Кирилл – и я его прекрасно понимаю. Мы пережили. Мы смогли.

– Ну всё, пацаны и пацанки, пошли нажрёмся на радостях! – выдал Лёша. – Тут Тошик нам помог арендовать одно кафе, сказал, что можем пригласить по два-три человека с собой, больше будет уже совсем неприлично.

– Ну да, у нас едва все зрители поместились в зале, а в ресторане тем более никто не поместится, – Виктор откровенно веселился. Мы все рассмеялись над его репликой – нам всем было ужасно весело и здорово. Как же это замечательно!

– Так это что, будет тайная встреча с фанатами? – оживился Кирилл.

Так, а ты откуда знаешь эту фишку? Я думал, только я один достаточно извращённый для того, чтобы знать об этом сюжетном повороте. Но нет, Заболотный, фанаток там явно не будет.

К счастью, если кто и понял реплику Кирилла, то никто не придал ей значения.

– Вообще предлагаю после бара запилиться к кому-нибудь на пьянку! – предлагает Лёша. – А то что-то мы ни разу не напивались, ей богу!

– Поехали тогда ко мне, – говорит Вероника, – всё равно мы все привыкли туда ездить как на работу. – Анжела, если что, нас сможет приструнить. Да и я пить не буду.

– Плевать, решено, – говорит Кирилл.

Я полностью одобряю этот план.

Главное, что после сеанса групповых объятий, в которых согласились участвовать даже Вероника и Лена (похоже, они обе окончательно оттаяли и тоже развеселились), мы собрались и вышли из зала дворца культуры. Я бросил прощальный взгляд на сцену, спросив себя: а поднимусь ли я когда-нибудь на неё?

Занятно вышло, что к тому моменту, как мы вышли из зала дворца культуры, все зрители уже разошлись, остались лишь те, кого мы все были бы рады увидеть. Я в толпе сразу заметил Снежку, Диму, Свету, Анжелу, Яну, Алину. Может, кто-то ещё был, но я их сразу не признал. Но людей было много. Чёрт возьми, как же это всё приятно и здорово!

Мы вышли на улицу и пошли по залитой солнцем Москве к ресторану. О чём мы разговаривали? Не помню? Я лишь помню, что когда мы оказались напротив входа в университет, меня вдруг подняли и начали подбрасывать в воздух, славя моё имя. Эй, эй! Я же упаду! К счастью, не упал. Меня обратно поставили на землю, и я не заметил, как Дима и Лёша с двух сторон обхватили за плечи и потащили в ресторан.

***

Уже в ресторане мы все расселись на места. Я оказался за одним столом со всеми парнями, участвовавшими в спектакле. На вопрос Лёши о том, сколько мы должны будем за это заплатить, тот говорил, чтобы не забивал себе этим голову. Но я не могу не волноваться на эту тему. Но правда потом мы начали радоваться и наслаждаться жизнью. Рядом с нами был стол, где сидели девчата нашего спектакля, а с другой стороны стол, за которым оказалась Снежана, Света, Дима и Алина. Эй, а ты-то тут откуда взялась? Хотя я понимаю, зачем ты сюда пришла, ведь сейчас условная Света начнёт рассказывать про моё прошлое. Или же ты хочешь познакомиться со Светой для каких-то корыстных целей? Я не знаю.

– Эй, – меня тут похлопал Дима по плечу, – а как ты вообще относишься к хоум-видео?

Я не знал, что с этого вопроса всё в моей жизни в очередной раз пойдёт наперекосяк. То есть, всё и так идёт давно под откос, но конкретно этот вопрос окончательно всё уничтожит. Если не в данный момент времени, так потом.

– То есть? – я посмотрел на Диму. – Что ты вообще понимаешь под хоум-видео?

– Не прикидывайся дураком, я имел в виду видео в жанре «эмейтор».

– А, ты про порно, – догадался я. – Просто, знаешь, хоум-видео – это всё, что снимается дома. Дома много что снимается. Но если по существу… Ну, не возражаю. Прекрасно понимаю, почему люди снимают такое. Ну… Ммм… Если это снимают две девушки, то это вообще замечательно.

– Оке-ей, учту, учту, – и Дима как-то нехорошо рассмеялся. Эй, ты что, задумал меня позвать снимать порно? Но Дима ничего не сказал, а лишь, насмеявшись, замолчал.

Я хотел было пошутить, что «если уж позвал сниматься в порно, то хотя бы в качестве актёра, который будет с девушкой», но тут мою мысль пронзило что-то, что вроде опасения. Можно сказать, какое-то тревожное предчувствие, что ли… Я лишь знаю, что у меня вдруг появилось тревожное ощущение. Всё слишком хорошо. Всё слишком замечательно. Я стал в панике крутить головой, будто ища место, откуда пойдёт подвох. Ведь всё это не просто так, рано или поздно всё пойдёт наперекосяк.

И тут я увидел. Где-то в углу был стол, где сидело четверо парней. Двух я узнал сразу – это были парни из моей бывшей группы. А ещё двух… Я узнал. Одного я помню по гитарному сбору, где я его прозвал «Зинкиным хахалем». А четвёртым, получается был Ярослав Ястребов.

Мы пересеклись взглядами. Он заметил меня. Да. Конечно. Он не мог не прийти. Здесь же будет его Леночка. Здесь же оказалась и его Светочка. И его Снежка. Разумеется, он должен был быть здесь. Его появление в истории было лишь вопросом времени. И вот, мы заметили друг друга.

– Я слишком долго терпел твоё существование. Я слишком долго терпел существование твоего чёртового дружка, Миронова. Знай, что если я увижу тебя ещё раз живьём. Если увижу и Миронова, то я вас уничтожу. Сломаю. Изобью до полусмерти. Сделаю так, чтобы вы пожалели о том миге, когда мы вообще встретились.

Я вспомнил клятву Ярослава. Нет, нет, нет! Ты же не посмеешь?

Посмеет.

Он что-то шепнул «Зинкину хахалю» и встал. Я сразу наклонился к Дмитрию и шепнул:

– Тут Ярослав, и он пошёл нас бить.

– Блядство… – только и мог выдавить Дима. Точнее и не скажешь. – Ладно. Ты не нападай первым. Он сам нападёт, а ты не нападай.

Да, я уже понял, что моя роль здесь – быть жертвой. Быть жертвой удобно и хорошо. Тебя все начнут жалеть, и можно в качестве возмездия пойти на любые преступления.

Но всё произошло даже быстрее, чем я успел что-то сделать. Ярослав подходит к столу, одним движением сдвигает его в сторону. Сидевший в направлении движения Виктор вместе со стулом громогласно падает, и стул его накрывает как крыша гроба. Вторым движением Ярослав хватает меня, сидевшего напротив Виктора, за шкирку и швыряет меня на землю. Я не успеваю понять, как оказываюсь на земле, а он садится на меня и заносит кулак для удара.

Дальше была нестерпимая физическая боль. Правый кулак со всей дури въезжает в мою левую половину очков, я чувствую, как очки впечатываются в кожу и кулак вдавливает их ещё сильнее. Я кричу от боли и ужаса. На секунду я решил, что мне выбили глаз, но нет, когда кулак поднялся, я увидел, что левый глаз цел, разве что всё слева от меня стало красным – мне явно рассекли бровь или что-то вроде того. Я пытаюсь хотя бы прикрыть лицо, потому что мне больно, мне страшно, чёрт возьми, но тут вижу, что Ярослава хватают за руки и пытаются снять с меня, но тот брыкается. Прикрывая левый глаз, правым вижу, как его смогли понять на ноги, но он ногой лягает меня в живот. Я выдыхаю и не могу вдохнуть. Я кашляю от боли и пытаюсь скрутиться в калачик, но получается с трудом. Тело ломит от боли.

– Что ты делаешь, мужик? – это голос Тошика, который держит Ярослава за одну руку. С другой стороны от Яра замечаю Алексея.

Тут я чувствую, как мне помогают подняться на ноги. Это оказался Дмитрий, который подставил мне плечо. Я смог привести дыхание в порядок. Меня колотит ярость, гнев, обида, злость. Я смотрю правым глазом на Ярослава и не замечаю, что левое стекло выпало из очков и было безвозвратно утеряно…

– Ты забыл, что я тебе говорил, сука? – сказал Ярослав мне.

– Если ты так хочешь меня ещё раз отп… избить, то давай выйдем, чего тут людям портить настроение? – спросил я, с трудом пытаясь не сорваться на крик.

– В рот я имел настроение других, они должны знать, какая ты сука, – выдал Ярослав.

Да, как я мог забыть тягу Ярослава к демонстративной порке? Он желает лишь одного – уничтожить меня и мою повседневную жизнь. Хочет втоптать меня в грязь за какие-то свои обиды.

– Расскажи, что ты делал месяц назад, – Ярослав пытался выбраться из хватки парней, но не получалось. – Давай!

– Я не понимаю о чём ты, – на одном дыхании выпалил я. Дышать ещё тяжело.

– Ты забрался в квартиру моей девушки… – прошипел Ярослав. – А до этого ты устроил скандал на моём празднике… А до того ты…

Бессвязный бред. Ярослав не хочет ничего говорить, он хочет говорить на языке насилия и кулаков.

– Сука, расскажи всем, не прячься за спинами других! – выкрикнул Ярослав. – Отпусти меня, Торбин!

– Успокойся, Ястребов, – сказал ему Тошик. Откуда они друг друга знают, сейчас не играет особой роли.

И тут… Я расплылся в улыбке. Я чувствовал исходящий от меня самого запах безумия. Я, пошатнувшись, сделал шаг вперёд. Отпустил Дмитрия и шагнул навстречу Ястребову. Что ты мне сделаешь, сучка? Ничего. А я…

А я могу тебя унизить и обоссать.

О, да. Я начинаю понимать, почему люди издеваются над слабыми. Это приятно. Это ужасно приятно. Это слаще алкоголя, слаще всего. Ощущение власти пьянит.

Ярослав. Я тебя всегда ненавидел и презирал. Я тебе всегда завидовал. И сейчас… Я хочу отплатить тебе. За то, что Света любила тебя. За то, что Елена полюбила тебя. Страдай, сука.

Я наклоняюсь к нему и шепчу:

– Да, сучёнок, ты прав. Я тебе наставлял рога. Много-много раз. Я кончал в твою любимую Светочку так много раз, что однажды эта шлюха забеременела от меня.

Я выдумывал на ходу, разумеется. Я просто хотел посильнее задеть его. Он мне сломал очки, он мне разбил левую половину лица. А я сломаю его морально.

С чего я взял, что я заслужил счастье и отдых? С чего я взял, что могу спокойно прохлаждаться? Эта боль не отпускала меня никогда. Эта злоба на окружающих никогда не оставляла меня. Я всегда жил с ней. Я всегда упивался ей. Я всегда пестовал её. Хочешь знать, Ярослав, какого это, жить в мире отчаяния и боли?

Добро пожаловать.

– И да, когда ты приехал в тот день, мы с Леночкой трахались, – продолжал я, поражаясь тому, что меня самого не скрутили и не оттащили от Ярослава. – Эта сука так запаниковала, когда поняла, что ты скоро должен приехать, что решила разыграть целую сцену перед подъездом, будто бы я её силой взял. Знаешь, как мне было весело, как Лена лгала о том, что я якобы к ней приставал, а ты так смешно корчил рожи и обвинял меня во всех грехах?! Я не мог нарадоваться тому, какой ты смешной с этими рогами! Олень! Олень! Ты думал, что ты – сраный витязь? Но нет, ты всего лишь жалкий рогоносец!

Я отпрянул от Ярослава и изошёлся в смехе. Я смеялся смехом настоящего безумца. О, да! Я начинаю понимать кайф от трэш-тока. Ощущение превосходства пьянит.

Да. Я всегда был ужасно замкнутым мальчиком, которому нельзя давать чувство власти. Определённо нельзя. Не думай, Ярослав, что мне соврало крышу от успеха в постановке, как ты мне сейчас кричишь. Ты кричишь, что я словил звезду, но я тебя не слышу. Мне насрать на тебя.

Но я улавливаю движение. Я не знаю, как, но Ярослав вырывается из рук и делает рывок ко мне. Я не понимаю, как, но я перехватываю его в полёте, и вместе мы падаем на землю. Я торжествую – я оказался сверху. И тогда…

– Умри.

Я хватаю его за волосы и бью его затылком об пол. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Как у него не пошла от такого кровь, я, хоть убей, не понимаю. Но ничего.

– Это тебе за события месячной давности! – кричу я ему. – Что, не нравится, когда уже тебя возят мордой? На, сука, жри! Не подавись!

Ярослав лишь тяжело дышал и всхлипывал. От боли? От ужаса? От отчаяния? Ярослав, ты поверил мне? Неужели? Ты такой смешной. Почему ты такой смешной?..

Теперь пришёл мой черёд оказаться связанным по рукам и ногам. К счастью, я начал приходить в себя. Пелена безумия начала медленно спадать с моего разума, уступая место здравому смыслу, который твердил мысль: я избил человека. Я избил человека. И это уже нельзя списать на самозащиту.

Ярослава так же скрутили и повели на выход. Меня же – вот чудеса! – посадили на стул. Похоже, что в глазах общественности всё-таки правда на моей стороне. Или же меня готовят к другой участи. Постепенно в мир возвращаются звуки, запахи – и раскаяние. Ужасное раскаяние и какой-то ужас. Я взглянул на свои руки. Левый глаз почти не видел – не хватало стекла, и всё было в кровавой пелене. Тут я почувствовал, как мою голову запрокидывают и моего левого глаза касается что-то холодное. От неожиданности и боли я кричу.

– Терпи, – голос Лёши, должно быть, он лёд и приложил, – сейчас тебя откачаем.

– Отпусти, я избил человека, – бормочу я. Мне опустили голову, но лёд с лица так и не убрали.

– Он первый начал, – сказал Дима. – Все видели. Все докажут, что Ярослав виноват. А если надо…

– Ему нет оправданий, – голос Елены.

– Ну да, Ярослав тот ещё…

– Не Яру – ему.

В моём поле зрения появляется Елена. В её глазах застыла лишь холодная ярость. И в следующий миг, мою правую щёку пронзила обжигающая боль. А, это пощёчина. Да, я заслужил.

Елена покидает ресторан, явно стараясь поспешить за своим Ярославом. Им предстоит очень долгий разговор. Я посеял в Ярославе семена сомнения, и лишь от них зависит, взойдут ли и погубят тем самым их отношения или же они зачахнут или и вовсе будут вырваны с корнем.

– Сложно с ней спорить, – прошептал я.

– Но это было и в самом деле некрасиво, – сказал Тошик. – Он уже был побеждён, не надо было над ним измываться. Ну и зря ты ему гадостей наговорил.

– Прости, мне тогда отключило голову, – стал оправдываться я. – Ну и, если что, это была ложь. Я про то, что ему наговорил.

Лёша отнял лёд с моего лица.

– Я пойду домой, – сказал я. – Дайте вещи.

Мне суют в руки мой рюкзак. Я закидываю его за спину. Тело ломит от боли. Я оглядываюсь назад, осматриваю зал. Все смотрят на меня с каким-то ужасом, ожидая, что я взорвусь ещё раз. Но я устал. Я ужасно устал. Я смертельно устал.

Встречаюсь взглядами со Светланой и Снежаной. Света смотрит на меня с ужасом, а Снежана… Ей больно смотреть на меня.

Извини, что увидели эту сторону меня. Я знаю, что вы обо мне теперь думаете, но… Но события уже никак вспять не обернуть. Я ухожу, чтобы подготовиться к разбору последствий.

***

Я спускаюсь вниз по лестнице и выхожу на улицу. Не вижу ни Ярослава, ни его дружка, ни Лену. Только люди, бросающие на меня косые взгляды. Даже догадываюсь, почему – у меня, поди, фингал на пол-лица, разумеется, все будут что-то подозревать.

Я не успел отойти, как меня сзади окликнули. Оборачиваюсь – то Снежана.

– Не забудь съездить в травмпункт хотя бы, – сказала она мне. – Я не знаю, видел ли ты себя, но ты выглядишь попросту ужасно. Ну и очки… Я… Я не смогла найти стекло.

– Да и не надо, – я машу рукой. – Но рана саднит. Дерьмо, от льда только хуже стало.

– Ладно, давай я тебе помогу до травмпункта добраться, – сказала она. – Ты ведь пропадёшь один.

– Не надо, – сказал я. – Иди лучше и развлекайся дальше.

– Смешной ты, какое развлекаться после этой драки? Там народ, конечно, остался, но всё равно…

– Да-да, извини, что разрушил всем атмосферу, – и я пошёл к метро. Снежана поспешила за мной. – Я не хотел. Я всего лишь существовал и помешал существованием Ярославу. Я не хотел.

– Да тебя никто не обвиняет, все наоборот, на твоей стороне, – сказала Снежана. Даже если она врёт, это меня пока успокоит. – Но последнее лишнее было, соглашусь с Тошиком.

– Я и так знаю, но… Но я вспылил. Наверное, ты знаешь, как в пылу сражения срывает голову у всех. Ну и… Я не отличаюсь хладнокровностью в столь экстремальных ситуациях, это мой фатальный недостаток, увы. Я уж не говорю о том, что мне хотелось взять реванш за… кое-какие события.

– Ладно, – Снежана вздохнула. – Ох. Знаешь, я уже предчувствую разбирательство. Вроде бы только все позабыли про Булочкина, а тут снова ты вляпался во что-то…

– Я не хотел, честно. И вообще…

– И вообще, я постараюсь тебя прикрыть. Я – твоя старосты, я – твой друг, и я также знаю Ярослава. Он, увы, так и не смог измениться. Так что я всецело на твоей стороне. Но не думаю, что может дойти до чего-то такого. Максимум, воспитательная беседа в деканате.

– Блеск, – я рассмеялся. – В моём прошлом факультете меня вызывали из-за плохой посещаемости, а тут – из-за плохого поведения. Просто восхитительно. Я уж не знаю, смеяться мне или нет.

Но я всё же смеюсь, и ничего с собой не могу поделать. Снежана смотрит на меня с немым укором в глазах.

Уже на входе в метро меня тормознули двое полицейских. Один из них представился и попросил паспорт. Да, догадываюсь. Я выгляжу как минимум не очень здоровым. Я достал его и показал им. Пока один смотрел паспорт, второй устроил допрос:

– Что с глазом?

– Упал, – солгал я.

– Парень, не держи меня за дурака, такие синяки бывают от побоев.

– Да говорю же упал, и вообще всё разрешилось мирно.

– Ну ладно, не хочешь – не говори, – полицейский закончил допрос, а его коллега отдал мне паспорт. – Только тут неподалёку травмпункт есть, вы знали?

– Вообще-то можно обратиться в травмпункт только по месту жительства, – сказал первый полицейский.

– Да? Не знал, – сказал второй полицейский.

Этого даже я не знал.

– Ну ладно, – продолжил второй, – тогда бывайте. В следующий раз будьте осторожнее и никуда не падайте.

Уже в метро мы смогли занять места на сиденьях, и я откинулся назад, прикрыв оба глаза. Левый всё ещё болел.

– Я понимаю, что это, может, не совсем моё дело, но… – я услышал голос Снежаны. – Ярослав говорил что-то про события месячной давности. И что-то говорил, что ты забрался в квартиру его девушки. С учётом того, что мне Света говорила про то, как однажды вы с ней гуляли до нашей квартиры два года назад…

– Что она рассказывала? – опешил я – этого я не знал.

– Н-ничего такого, – запнулась Снежана. – Ну, и вот, я решила, что он говорит правду. Но не всю. Я понимаю, что это не моё дело, повторюсь, но… Расскажешь?

Я вздохнул. Да, я и забыл, что Снежка – всего лишь девушка, которой наверняка такое будет очень интересно. Девушки же любопытные до ужаса и падки на всякие слухи, да?.. Ох. Не переживай, я уже приготовил для тебя одну версию. Возможно она покажется тебе неправдоподобной, но пока тебе рано скармливать правду.

– Это было в первую репетицию после моей поездки в Ступино, – вспомнил я. – Да, месяц уже прошёл. И в самом деле. Как время летит…

Как оно медленно ползёт. Кажется, я вечность не могу прожить этот сраный апрель и этот сраный май.

– Главное, что надо было отвезти кое-какие вещи домой к Лене. А, я же не рассказывал – мы постоянно репетировали в квартире…

– Тогда была открытая репетиция, – поправила меня Снежка. – И я на ней была. И, если я ничего не путаю, с тобой тогда никаких вещей, которые бы требовали транспортировки с твоей помощью, не было.

Твою мать. Вся моя легенда пошла по одному месту.

– Короче, не суть важно, но я был дома у Лены, – я решил перейти к самой сути. – Но… У самого подъезда нас нагнал Ярослав, в нём взыграла ревность, гордость и что-то ещё, после чего решил меня избить. Что он и осуществил.

В глазах Снежаны был скепсис. Она прекрасно понимала, что я очень многого недоговариваю. Но решила пока оставить дополнительные расспросы на потом.

– А, вот оно как, – она отвернулась от меня. – Я уверена, что нужно было сразу писать на Ярослава заявление в полицию.

– А смысл?

Похоже, надо было другую ложь придумать, но ничего я не смог придумать. Ну и я не смог сказать правду! Что бы я сказал: «Снежка, я в Ступино сосался с Леной, а потом хотел её трахнуть, но внезапно появился Ярослав и всё испортил»? Ещё чего.

***

До травмпункта мы разговаривали преимущественно о пустяках. Снежана решила успокоить меня пустой болтовнёй, да и я сам не спешил как-то особо кому-то что-то говорить. А уже в самом травмпункте я зашёл к принимающему врачу сразу же, как только получил на руки свою медицинскую карту.

– Неважно выглядите, молодой человек, – вместо приветствия сказал мне врач – мужик лет сорока. – Подрались?

– Да, – я решил не лукавить. – Это так очевидно?

– Разумеется, я же врач, – он забрал карту и стал её просматривать. – У вас это что, традиция такая?

– То есть? – опешил я, доставая пока медицинский полис.

– Вы год назад уже были в травмпункте. Ровно в это же самое время.

– А, тогда я просто поскользнулся и упал, – вспомнил я. – И руку отшиб. Ну а сейчас вот, подрался. Как видите, получил в глаз, да так сильно, что аж стекло выбили. Но обидчика потом быстро скрутили, так что отделался только этим. Глаз видит, вот.

– Ага-ага, – врач всё это время записывал в медицинскую книжку. – Но я тебя всё равно проверю. Мне виднее, в порядке ты или нет.

Спорить не стал. Стал спокойно проходить обследование. Он сказал, что и в самом деле, вроде всё в порядке, разве что его взволновал синяк на животе. Сказал, что ничего не болит там. Он проверил живот, но вроде никакого криминала там не нашёл. Уже неплохо.

В итоге он, недолго думая, нацепил на бровь большой какой-то пластырь или ещё что-то в этом духе, а затем примотал эту конструкцию к лицу марлей, и в итоге эта белая повязка скрыла мой глаз. Осмотрел себя в зеркало. Твою мать. Такое ощущение, что мне реально выбили глаз.

– И сколько мне в таком виде ходить? – спросил я.

– Дня два-три. И постараться ни в какие передряги за это время не влипать. Справишься?

– Постараюсь, – сказал я, поблагодарил врача и вышел в коридор.

Чёрт, с одним зрячим глазом жить довольно неудобно.

Увидев меня, у Снежаны глаза на лоб полезли.

– Что с тобой? – она опешила.

– Врач решил меня здорово украсить, – улыбнулся я. – Зато я выгляжу чертовски круто! Повязка на глаз – когда ещё такое будет?

– Ой, дурак, – рассмеялась Снежана и тюкнула меня по макушке ребром ладони. – Ладно, всё, поехали домой. Сдам тебя твоей маме, а потом домой поеду, а то, поди, меня уже Светка заждалась.

К счастью, от травмпункта аккурат до моего дома ходит один автобус, поэтому мы доехали без пересадок. На меня бросали косые взгляды все пассажиры – когда ещё они увидят одноглазого?.. Один мальчик вообще ткнул в меня пальцем и сказал маме, что тут сидит пират. Я не выдержал и улыбнулся:

– Арр, тысяча чертей, мальчишка, да ты прав! Вот только где мой бриг, где мой крюк, якорь мне в глотку? Проклятые британцы всё конфисковали!

Мальчишке перфоманс понравился, и он рассмеялся. Да и его мама перестала на меня бросать косые взгляды. Должно быть, все поняли, что со мной всё, в целом, в порядке. Я потянул за край повязки и показал мальцу свой здоровый глаз и подмигнул им. Только стоило мне взглянуть вторым глазом, как снова мир поделился на чёткое и нечёткое. Неудобно ужас.

– Вижу, тебе весело, – сказала Снежка.

– Разумеется, а чего грустить? – улыбался я. – Ну, Снежка, если бы я убивался из-за любой мелочи…

Я осёкся. Я ведь последний месяц занимаюсь ровно тем, что и описал. Но почему же мне сейчас так весело и легко? Я смотрю на Снежану. Кажется, я понимаю ответ.

Пока рядом она, мне ничего не страшно. Пока она рядом и готова поддерживать меня, я готов перетерпеть всё.

Вот только в груди снова кольнуло. Она ведь с Димой. Она ведь наверняка здесь лишь потому, что Дима решил немного меня побаловать обществом Снежки, так сказать, в утешение. Ну или в качестве награды за спектакль. Знаешь, даже если это мне награда, то в рот я имел такую награду!

Я тяжело вздохнул. Я сидел у окна, поэтому положил голову на стекло. Хотел скосить взгляд в окно, но не получилось – у правого глаза был не самый удобный угол обзора.

Вместо лишних слов Снежана просто взяла меня за руку. Даже если это и ложь, Снежана. Даже если это всё ерунда и чепуха… Даже если, придя домой и оказавшись наедине с самим собой, я буду рыдать от отчаяния, сейчас, я чувствую умиротворение.

– Я устал, Снежка, я смертельно устал, – говорю я.

Она лишь крепче сжимает мою руку.

***

Мы вышли на моей остановке и пошли к моему дому. К счастью, Снежка не держала меня за руку. Я бы иначе не выдержал и точно признался бы ей в своих чувствах. Она лишь помогала мне ориентироваться в пространстве. С одним глазом было как-то тяжеловато.

– Зачем ты это делаешь? – я не выдержал и спросил у неё. – Зачем ты нянчишься со мной? Почему ты доехала аж до моего дома, чтобы проводить меня?

Она не отвечает, предоставляя мне самому ответить на этот вопрос. Ох… Женщины.

Мы дошли до подъезда, и я взглянул на неё.

– Ты меня прямо до квартиры проведёшь? – спросил я.

Снежана какое-то время думала, а потом сказала:

– Твоя мама меня должна помнить по магазину. Помнишь, мы год назад вместе ходили? Вот, так что почему бы и нет? Она мне будет рада, я надеюсь.

Главное, чтобы мама не подумала ничего такого. Я достал ключи, и мы поднялись в квартиру. Она оказалась заперта на ключ, а не на щеколду, поэтому мы без проблем попали внутрь. Но мама уже ждала нас. Увидев, что дверь открылась, а за ней оказался я с повязкой на глазу и девушка, у неё самой глаза от удивления на лоб полезли.

– Боже мой, что стряслось?

– Ничего, подрался просто, – я оттопырил повязку и показал свой левый глаз. – Правда, очки сломались, – я протянул ей их. Она осмотрела их.

– Всё равно я планировала вскоре купить тебе новые очки. Вот и повод появился. Хм… А ты Снежана, да?

Снежана поклонилась и даже назвала мою маму по имени-отчеству. Вау. Вот память, а? Даже запомнила имя моей мамы. Я бы хотел пошутить, что даже я его не помню, но для шутки я должен был его не помнить. В любом случае, мама впустила нас внутрь.

– Ты чего не звонил? – спросила меня мама. – Я бы хоть приготовилась к гостям.

– Случайно вышло, – я бросил рюкзак в комнату.

Снежана стояла у порога и растерянно смотрела то на меня, то на маму, в итоге она сказала:

– Простите, но я не хочу обременять вас своим присутствием, я уже ухожу.

– Да какое там, можешь спокойно остаться здесь, – сказала ей мама. – Главное, чтобы тебя дома не хватились.

– Да не должны, но я всё равно позвоню, – Снежана достала телефон. – Но только у меня даже никакого подарка не заготовлено…

– Да и не надо, мой сын тот ещё подарок, – улыбнулась мать и ушла в свою комнату.

Мы со Снежаной прошли в мою комнату. Только сейчас подумалось, что она впервые оказалась в моей квартире и конкретно у меня в комнате. Я сначала на автопилоте включил компьютер, а затем в панике, пока Снежана ковырялась в телефоне, прибрал постель. Увы, бардак на столе разобрать не было возможности, поэтому я просто решил делать вид, что на столе всё хорошо. И вообще, для мужчины порядок – это когда вещь лежит на своём месте и никуда не движется.

Почему-то подумал, что это крайне волнительный момент, но мама в соседней комнате всё портила. Она вернулась обратно и переоделась в более официальную одежду.

– Что есть будете? – спросила она.

– Я бы только чая выпил, – сказал я.

– О, и мне тоже, – сказала Снежана.

– Чай – не еда, – заметила мама.

– Вообще в некоторых диетах всё, что не есть обычная питьевая вода – это еда, – возразила ей Снежана.

– Ладно, поняла, – и мама ушла на кухню.

– Тебе помочь? – спросил я ей вслед. – Посуду там мыть или ещё что?

– Да я как-нибудь справлюсь, – ответила мама из коридора. – Да и ты себя в зеркало видел? Ты как с повязкой намерен работать? Отдыхай давай, боец.

Ладно, понял. Я сел в своё кресло, а Снежана на мою кровать. Мы смотрели друг на друга. Как-то неловко, да…

– Я впервые в твоей комнате, – сказала она в итоге. – Тут… Опрятно.

– Моя мама иного мнения, – я покачался в кресле. – Постоянно говорит, чтобы я навёл порядок.

Снежана заинтересовалась книгами, которые стояли на полке над моей кроватью.

– А, это то, что я планирую прочесть, – сказал я. – Никак руки всё не доходят.

– Как я тебя понимаю, – она перебирала пальцами корешки. – Одно фэнтези… И фантастика.

– Остальное мне не особо интересно, – сказал я. – Кстати, ты же с домашними переписывалась? Что сказали?

– Ну, родители ответили согласием, а сестра пока молчит. Я даже не знаю, что было после того, как мы ушли.

Я решил, раз уж такое дело, проверить свои личные сообщения. Как и ожидал, от Лёши и Виктора, где желали мне здоровья. Ярослав мне ничего не написал, а мог бы какую-то гадость сказать. Ну и хрен с ним. Дмитрий мне не писал, вот странно, от него я ожидал сообщения в первую очередь.

Ещё два сообщения – от Елизаветы Франц и Каролины Кшиштовской, меня заинтересовали особенно, но при Снежане их лучше не читать… Стоп, они что, тоже были на спектакле? Охренеть. Кто-нибудь из моих знакомых там не был? Похоже, там вообще все были!

Однако тут прозвенел звонок на мой телефон. Взяв в руки, у меня глаза на лоб полезли: мне звонила Света, о чём я и сказал Снежане. Та сказала, чтобы я снял трубку, но пока не говорил, что она у меня. После этого я снял трубку:

– Да, Света, я слушаю?

– Я тут решила проверить, как ты там, – сказала она мне. – Я очень хотела с тобой переговорить ещё в ресторане. Мы только парой слов обменялись, пока шли из университета, вот… Я хотела ещё раз сказать, что это было здорово и классно! Ты не задумывался о карьере писателя?

– Хах, спасибо. Ну, задумывался. Иногда. А у тебя как дела?

– Отлично, – сказала она. – Ладно, я тут решила проведать тебя. Кстати, если Снежка рядом, передай ей трубку.

Я не мог отказать ей в этой просьбе, так что дал Снежке свой телефон.

– Чего, Света? – несколько уставшим тоном говорит Снежка. Пауза. – Лучше попробуй это отцу втолковать, я всё ещё считаю это всё бредом сивой кобылы. Или сама ему звони, я-то тебе зачем? Чтобы просто отвести его гнев… – ещё пауза. – Он кого-то из вас двоих точно прибьёт. А так – только тебя… Лучше скажи ему прямо, и тогда…

Ещё минута, и Снежана отдаёт мне телефон – этот странный разговор завершился, и мне остаётся лишь гадать, что он мог означать.

Тут Снежана отодвинулась на кровати и, устроившись поудобнее, похлопала по коленкам. Я непонимающе взглянул на неё. Она вздохнула.

– Ложись, глупенький, – пояснила она.

Я охнул от удивления. И мне стало сразу ужасно стыдно. Недалече как сегодня утром я просил подобного у Алины. Хотя у меня всегда была Снежка. Эй, что значит «у меня всегда была Снежка», она же не моя, а Димы. И вообще… Я ему сейчас что, рога наставляю? Ох-хо-хо, опасное дело…

Но я кивнул, забрался на свою кровать и устроился на её коленках. И я охнул от восхищения. Я не думал, что это будет так мягко и так нежно!.. Я смотрел снизу вверх на Снежку. Как же она прекрасно. Как же она…

Я потянул руку к её волосам. Она перехватила её и переплела со мной пальцы. Эй, я не это хотел сделать. Она нежно проворковала моё имя и аккуратно погладила мою повязку.

Снежка, зачем ты это делаешь? Ты зачем терзаешь мою душу? Зачем ты испытываешь меня?.. Я ведь знаю, что ты никогда не будешь моей девушкой, так зачем ты это делаешь? Чтобы просто утешить меня? Не надо, Снежка, ради меня так унижаться. Я того не достоин. Пожалуйста, не делай этого. А не то я снова полюблю тебя с ужасной силой. Я полюблю тебя настолько сильно, что забуду самого себя в этой любви. Пожалуйста, Снежка…

Я хочу позабыть тебя, но как я могу это сделать, когда ты в моей комнате на моей кровати, а я лежу на твоих коленках?..

Тут я увидел, как в нашу комнату зашла мама. Я сразу вскочил с кровати и сделал вид, что ничего не было. Мама лишь тихо проворчала, что «мог бы не притворяться» и поставила одну чашку и сказала, чтобы я сам шёл за своим чаем. Интересно, пытается ли мама меня так спровадить или нет. Но я всё равно пошёл неспешно на кухню и зарулил в ванную. Недалече как сегодня утром я рассматривал себя в зеркало и всё было хорошо. А теперь я похож на воина, которого несколько раз воскресали из мёртвых огненным поцелуем. Хреново, короче, выгляжу. Тогда я отправился на кухню, где решил попить чай в одиночестве. Пусть они там поговорят между собой. Возможно, Снежка ей рассказывает, что произошло. Я старался не слушать их разговор.

В любом случае, когда я допил, Снежана сказала, что ей пора уходить. Я вызвался проводить её до остановки автобуса, на котором она могла бы доехать прямо до дома (да, в моих широтах есть один такой). На прощание мне мама пожелала удачи. И мы вышли со Снежкой на улицу, где уже набежали облака, скрыв солнце. Мы шли по улице и молчали. Но я чувствовал, что слова будут лишними, что если бы я и хотел что-то сказать, то получилась бы несусветная чушь.

Поэтому мы просто молча дошли до остановки и стояли на ней. И вот, на горизонте появился её автобус. Тогда мы развернулись друг к другу. Я заговорил:

– Спасибо, что проводила меня до дома.

– Не стоит, – сказала она, после чего сделала ко мне шаг и обняла меня. Я хоть и волновался всякий раз при объятиях, но всё же смог сохранить самообладание и обнять в ответ. Автобус приблизился, и она отпустила меня, после чего на прощание сказала: – Я помню, как ты обещал меня спасти. Я всё ещё готова буду ждать тебя.

Я не успел ответить – она запрыгнула в подъехавший автобус и лишь помахала мне на прощание из него рукой.

***

В воскресенье мы заказали новые очки, которые будут готовы лишь в вечер вторника. Поэтому во вторник придётся пойти с повязкой, потому что без повязки, с одним глазом, который видит хорошо, а вторым глазом, который не видит ни фига, ещё хуже, чем с повязкой. Да и я более-менее приноровился так жить.

Вот только мне пришлось отправиться в университет в понедельник. Как я и ожидал, мне позвонила куратор, Юлия Сергеевна. Должно быть, ей донесли об инциденте в ресторане. Я скрывать ничего не стал, поэтому по телефону всё рассказал как есть. Всё равно ей могли рассказать правду, а если правда с моими словами будет расходиться, хуже будет. Выслушав меня, она всё равно меня вызвала для беседы в деканат.

В университет я подъехал в назначенный срок. В корпусе моего факультета было неожиданно многолюдно. И, насколько я заметил, то были не студенты моего факультета, а других. Какие-то инженеры, поди. Да, я что-то такое слышал, что у всех есть в выпускных работах должна быть экономическая часть. Ну ничего, страдайте. Я под вопросительные взгляды окружающих (да, я знаю, как выгляжу), прошёл в кабинет своей кафедры, где и нашёл Юлию Сергеевну. Она сидела в углу за своим рабочим столом. Обогнув старшекурсников, которые очередью сидели к Борису Эдуардовичу (второй в моём личном рейтинге преподавателей моей кафедры, от которых я бы хотел держаться максимально далеко, вот только на третьем курсе он у меня будет аж два семестра…), занимавшемуся тем, что разбирал чьи-то выпускные работы, я сел рядом с Юлией Сергеевной.

– Да, выглядишь ты сногсшибательно, – сказала она. – Ни в сказке сказать, ни пером описать. Это тебя так тот с факультета информатики?

– Да, так и есть, – а потом вспомнил, что не поздоровался с ней, и всё-таки поздоровался.

– Смотри, на самом деле, всё не так плохо, – сказала она. – Я переговорила с куратором его группы, она понимает, что если кто и должен подавать какое-то заявление о чём-либо, то это ты. При этом этот Ястребов сказал, что не намерен разбираться с тобой. Ну, нам же проще. Честно говоря, я бы, может, тебя, даже не вызвала бы, но всё-таки нужна кое-какая формальность. Если вдруг всё-таки заведут на тебя или на него какое-то дело, то нужна служебная записка. Насколько я знаю, там была Морозова и Миронов ещё? Ох, год назад вы втроём были, теперь опять вы…

– Мы не виноваты, – только и смог сказать я. – Снежка уж точно. Там уж скорее мы с Мироновым виноваты – попались ему на глаза.

– А что произошло? Он утверждает, что ты и Миронов увели у него его девушек.

– Всё не так. Ох, смотрите…

И мне пришлось рассказать Юлии Сергеевне все хитросплетения моих отношений со Светой (не упомянув про то, как она была у меня в гостях), с Еленой (вскользь рассказал про Ступино и про то, ради чего я был у неё в гостях), чтобы объяснить ей, что я не виноват, что нравившиеся мне девочки внезапно оказывались его девушками.

– И простите, что нагружаю этими ребяческими подробностями, – закончил я свой монолог, – просто без него не будет понятен контекст драки.

– Как у молодёжи всё сложно, – сказала Юлия Сергеевна. – Ох, ладно. Пиши заявление, что ли. В качестве причины можешь написать что-то… Хм… Например, «конфликт вспыхнул на почве давней неприязни» или как-то так. Может, сам придумаешь.

Следующие пять минут я сочинял объяснительную записку. В итоге кое-что смог родить, показал это Юлии Сергеевне. Та была удовлетворена.

– Хорошо, – она убрала куда-то к себе. – Знаешь, я ведь искренне надеюсь, что ты сможешь доучиться до конца.

– Простите, Юлия Сергеевна, а что вас заставляет думать, что у меня не получится?

– Ничего такого. У тебя ведь оценки хорошие, всё сдаёшь вовремя. Просто ты мне напомнил одного моего однокурсника. Когда я была студенткой, у нас в группе был парень, очень похожий на тебя. Такой же тихий, незаметный, всем старался помогать. Разве что в драках не участвовал. Ну, и на четвёртом курсе у него начались определённого рода проблемы. Я говорю про то, что он с некоторым скрипом написал диплом, а потом еле защитил его.

Я молча слушал её и как-то даже не знал, что мне ей сказать.

– Можно сказать, я давно слежу за тобой, – продолжила она. – Наверное, со второго семестра, когда твоя преподавательница по физике сказала о том, что у неё в группе есть такой парень, как ты. А потом после инцидента с Булочкиным, ты проявил себя. Ты не спасовал, когда замдеки устроили тебе перекрёстный допрос. А потом ты как-то учился себе, пока не влип в эту историю. Я надеюсь, что ты выкарабкаешься.

– Да я вроде бы не особо пострадал, Юлия Сергеевна. Только лицо болит и чешется. Но уже в среду смогу снять.

– То есть, ты завтра будешь в таком виде на защите практики?

– Увы – мне надо завтра вечером очки забрать, а с одной линзой очки скорее бесполезны, чем полезны.

– Ну, надеюсь, это не вызовет ни у кого вопросов. Хорошо, можешь идти. И постарайся, пожалуйста, ни во что не встревать.

– Я уж постараюсь, Юлия Сергеевна. Но это происходит как-то без моего на то разрешения.

Я бы сам с удовольствием хотел вести мирную жизнь.

– А, и ещё, – куратор что-то вспомнила. – В субботу же был спектакль, к которому ты написал сценарий. Я говорила с Морозовой, она его всячески нахваливает. Мне крайне приятно слышать, что студент моей группы участвовал в такого рода мероприятии

– Ну, было дело, – и тут я кое-что вспомнил. – Юлия Сергеевна, а Снежана ещё ходит к вашему мужу, Иннокентию…

Я не смог вспомнить его отчество.

– К счастью, нет – перестала после окончания первого курса.

***

Впрочем, кое-что всё же нужно было сделать перед началом экзаменов, чтобы окончательно поставить точку в истории с выступлением.

Треклятая практика подходила к своему логическому завершению. О ней я не вспоминал после того случая, как снялся в том дебильном ролике по приказу Протопопова. Алина иногда посылала мне какие-то задания, я их делал на отъебись, и на этом всё заканчивалось. А потом, чуть ли не за неделю до, как гром средь ясного неба появилась новость, что нужно в ближайшее же время подготовить презентацию и её защитить. И только теперь я с ужасом осознал, что нужно защищаться во вторник двадцать девятого. А я, блин, невольно косплею одноглазого пирата со сломанными очками.

Во вторник мой учебный день начался с того, что на физкультуру не пошёл – я уже получил зачёт – а сразу отправился на пару, что проходила в кабинете рядом с кабинетом, где пара у Лены. Прошмыгнул мимо их кабинета и зашёл в свой, где уже сидели Алина, Снежана и Таня. Моё появление было встречено гробовым молчанием, и могу их понять – мой внешний вид их попросту шокировал.

– Что с тобой?!.. – Алина в ужасе сорвалась с места и подбежала ко мне.

– Просто упал, ничего страшного, – я отвёл повязку от глаза. – Просто синяк жуткий всё ещё, да и очки сломаны.

– Слушай, а постановка была крутой! – это мне уже сказала Таня Смолова. – Молодец-молодец! Ты это сам всё написал?

– Ой, ну не смущайте меня… – я обогнул Алину и сел на своё место. Алина села рядом. Снежана повернулась ко мне и спросила:

– А чего ты всё ещё в повязке?

– У меня всё ещё синяк на полглаза, и очков новых нет, – я ткнул в то место, где должна была быть левая линза.

– А ты откуда, Снежана, знаешь, что он в повязке?.. – насторожилась Алина.

– Не твоего ума дела, – буркнул я.

– Зато моего ума дела твой внешний вид! – Алина возмущалась. – У нас сегодня, между прочим, защита нашей практики, ты забыл?! А ты тут в повязке пришёл!

– И что прикажешь сделать? Снять её? Поверь, без повязки я выгляжу ещё непрезентабельней, чем в ней.

– Ну хотя бы… – Алина подавилась от возмущения. – Ты понимаешь, что нам с такой повязкой могут занизить баллы?

– Ты понимаешь, что ты дура тупая? – крикнул я. – Какие, мать его, баллы за повязку?! У нас тут что, конкурс красоты, или…

Снежана окликнула меня по имени и попросила успокоиться, после чего обратилась к Алине и повторила мою мысль, что за непрезентабельный внешний вид никто баллов снимать не будет.

– А если будут? – настаивала Алина.

– Умоляю тебя, закро… – но Снежана одёрнула меня и покачала головой. – Я что, должен терпеть и дальше её дурость?! Ну какие, мать его, вообще баллы будут снижать? Господи, Гладышева…

– Алина, давай лучше ты не будешь возмущаться, пока не закончится защита, – попросила Снежана. – Я прошу тебя, будь снисходительней к людям и… поверь, повязка – не главная проблема.

Алина будто бы пыталась что-то сказать, но сдержалась. Слава богу, что хоть какие-то зачатки здравого смысла у неё оставались.

Однокурсники начали приходить и, первым делом, ужасались моему внешнему виду, а вторым делом, восторгались моей постановкой. Правда ничего содержательного они не говорили, всё только «было здорово», ну да ладно. Но потом я перестал быть центром внимания, потому что на повестке дня была защита практики. Алина хранила подозрительное молчание.

День прошёл спокойно. Дима считал, что я хоть стал на человека походить. Снежана не проявляла излишнюю заботу обо мне. Алина не лезла в мои дела. Словом, бог у себя на небе, с миром всё в порядке.

Пары закончились, и я отправился в главный корпус, где и должна была пройти защита практики. Перед этим, правда, пришлось дождаться Жанну, Софью и Сергея, но неожиданно к нам примкнул Виталий, про которого я не вспоминал с истории про видео. Увы, он решил сейчас напомнить о своём существовании.

Мы шли в сторону главного корпуса. Девушки из той группы тоже воспользовались возможностью похвалить мою постановку, после чего ушли болтать с Алиной. Сергей шёл где-то позади, а Виталий пристроился рядом со мной. Он явно хотел поговорить.

– Что с глазом? – спросил он первым делом.

– Упал и разбил лицо и очки, – ответил я.

– Мне-то не ври, я знаю, что тебя побили после постановки, – фыркнул Виталий. – Вот зачем ты опять начинаешь врать даже в таких мелочах, а?!

– Раз знал, нахрена спросил? Не испытывай моего терпения, а не то сам будешь ходить с повязкой на глазу.

– Угомонись. Впрочем, могу понять людей, побивших тебя – постановка была откровенным шлаком. Морально она полное дно, все реплики – либо дрочка на Евгения Шашина, либо же самооправдательная дрочка того же Евгения в твоём лице: «Ай, все вокруг меня плохие и нехорошие, только я один хороший, почему меня не любят». Впрочем, от тебя иного ожидать было попросту нелепо.

Хоть мнение Виталия было единственным критическим, которое я услышал, воспринимать его всерьёз не планирую – Виталий ко мне настроен предвзято, и даже если я каким-то образом создам в мире утопию, он будет в ней единственным недовольным.

– Мне интересно, а Казимир – это пародия на меня? – продолжает Виталий. – Если да, то очень несмешная пародия. Типичное «соломенное чучело».

– Это не на тебя пародия, – отвечаю я. – Если бы я хотел тебя спародировать, просто изобразил бы тебя без каких-то изменений – ты и так одна большая пародия.

– Очень смешно, – фыркнул Виталий. – А потом ты удивляешься, а почему это я тебя терпеть не могу? Потому что ты – слабый и безвольный человек, который абсолютно ничего сам сделать не может и всё ждёт, когда придёт какой-то спаситель и вытащит тебя из грязи, а пока ждёшь этого спасителя, бросаешься грязью в проходящих мимо людей как последний алкаш. Ты раньше считал, что это Снежана, а теперь на кого ставишь? Судя по всему, ни на кого. Впрочем, оно даже к лучшему – так ты не будешь мешать другим людям своим существованием.

Решив, что он сказал всё, что хотел, он подошёл к Алине и стал с ней о чём-то разговаривать. Я проводил Виталия равнодушным взглядом. Мне его как-то жалко, если весь смысл его существования – гадить мне в тапки и говорить мне гадости.

Я понял, что какая-то огромная глава моей жизни завершилась. Вся суета, связанная вокруг спектакля, подошла к своему логическому завершению. Хорошо или плохо, но всё закончилось. Теперь я мог расслабиться. Теперь меня впереди ждало лишь несколько заключительных испытаний: получить все зачёты (не представляется особо сложным), а затем – три экзамена.

А потом этот бесконечный четвёртый семестр завершится.

7.1. Экзамен школы жизни. Немного тепла ​

Четвёртый семестр подходил к концу, осталось три экзамена из трёх.

Когда история со спектаклем подошла к концу, я ожидал некоего своеобразного эпилога, послесловия или ещё чего-то. Возможно, я ожидал какой-то реакции общественности. Возможно, я ожидал, что ко мне тысячами повалят заявки на добавления в друзья. Шучу, конечно. Не нужна мне была слава так таковая. Если где-то и были обсуждения, то я туда не залезаю, зная общий циничный характер человеческой цивилизации. Но я ожидал, что будут какие-то последствия с литературным клубом. Как минимум с теми, кого я считал своими друзьями. Но стоило спектаклю закончиться, мне – получить новые очки и избавиться от повязки на глазах, а жизни вернуться в своё привычное русло, то литературный клуб покинул мою повседневную жизнь. Царившее там оживление в первые дни затихло, и я канул в безвестность быстрее, чем герои вирусных видео. Так и проходит слава земная. Это раньше нужно было пятнадцать минут, чтобы прославиться – сейчас за пятнадцать минут человек успевает прославиться и растерять всю свою известность.

Я ожидал, что ко мне будут наведываться Лёша или Виктор, чтобы вправить мозги, Заболотный Пигмей, чтобы тоже что-то мне такое выказать, Вероника или Елена, чтобы снова втоптать меня в грязь, но нет. Когда последняя учебная неделя закончилась и началось то, что я называю летними каникулами, а остальные – сессией, я оказался позабыт. Жизнь протекала мимо меня, а я проводил дни и недели в скучной апатии. После конца апреля и мая, насыщенного событиями под завязку, первая половина июня, лишённая каких-либо экзаменов, являла собой крайне скучное зрелище. Я существовал себе и существовал. Единственное, что тогда меня веселило, были мои переписки с Каролиной и Елизаветой, но это – отдельная история, которой пока здесь нет места.

В эту сессию было всего три экзамена, причём, я уж не знаю, намеренно или нет, но они были раскиданы на четырнадцатое, двадцать первое и двадцать восьмое июня – то есть, ровно через неделю друг от друга по четвергам. И как оно у меня всегда выходит, самый сложный экзамен был у меня последним (серьёзно, это уже не смешно!), по второму экзамену был автомат четыре, а первый можно было без проблем списать. При этом. Разумеется, самый сложный экзамен поставили в девять утра, а два простых – в два дня. Таким образом, я откровенно валял дурака. Может, я мог бы кого-то попытаться вытащить погулять, но на все эти попытки я получал простой как лом аргумент, а против лома, как говорят в народе, нет приёма – «у меня сессия, давай после сессии?». Давай, только что мне делать во время сессии? Гнить от скуки? Ну-ну.

Тут я вспомнил, что четырнадцатого же начнётся чемпионат мира по футболу в России. Точно. А я в это время буду на экзамене. Интересно, удастся убедить преподавателя, что ты в телефоне не списывал, а смотрел матч открытия наших с Саудовской Аравией? А, я тут только что проверил, и матч открытия начнётся в шесть вечера. Значит, у меня есть четыре часа. Окей, за четыре часа я успел бы все три экзамена написать.

Одна из главных перемен, произошедших со мной в те дни, была смена имиджа. «Одна из главных перемен», потому что единственная, но всё-таки. Мои старые очки были сломаны, так что мне пришлось купить новые. Стоят они дорого, но и мама, и я сам себя успокаивали тем, что очки меняются раз в сто лет, и что вообще они в стильной оправе, с тонкими линзами с антибликовым покрытием. Ну, да, в зеркало смотрюсь, и там очки выглядят действительно классно. Наверное, если бы я был девушкой в таких очках, по мне бы все парни тащились, а я бы как Снежана их всех динамила. Интересно, если бы я был девушкой, я смог (смогла?) бы завести со Снежаной нежную и трогательную женскую дружбу как в любом уважающем себя аниме-сериале про быт и жизнь обычных японских школьниц, в которых количество мужских персонажей колеблется от количества пальцев на руке пьяного фрезеровщика с болезнью Паркинсона до нуля? Я уверен, что да. Потому что это мои фантазии, а в моих фантазиях происходит всё, что я захочу.

Мою смену имиджа однокурсники даже не заметили. Действительно, с чего бы? У меня всего-то не было линзы в предыдущих очках, вас это не смущало? Разумеется, перемену очков в первый же день заметила Снежана (она-то прекрасно помнила, как я выглядел в день спектакля) и Алина, но то девушки, они умудряются заметить даже то, что я пришёл в каких-то новых джинсах или в новых часах. Женщины – существа ужасно глазастые, когда дело касается одежды. Даже мужской.

Ну а кроме моих новых очков, в те дни не происходило ничего интересного. В те дни всё самое интересное в моей жизни начало происходить на экзаменах. Или, точнее было бы сказать, после окончания оных.

***

Четырнадцатого июня я проснулся в нормальном расположении духа. Встал с кровати, и первой пола коснулась правая нога. Я сам того не заметил, как стал целенаправленно определять, какая нога касается первой и всегда направлять правую ногу первой. Как показывает практика, это ни хрена не помогает в повседневной жизни, но зато помогает проснуться – сразу с утра включается мозг, который прогоняет всяческую сонливость.

Я к экзамену был готов. То есть, телефон набит шпаргалками, а другого мне и не надо было. Мне самому крайне стыдно списывать, совестливо и так далее, но поймите меня правильно, прикладная статистика, как уже мной упоминалось, на лекциях читается крайне путано, а семинары… Самой лестной их характеристикой этим семинарам было бы: «Эти семинары проводились по расписанию», что уже неплохо, могло быть всё гораздо хуже (я знаю, что в третьей кафедре, у которой с нами один лектор, но разные преподаватели на семинарах, эти самые семинары даже не проводились толком). То есть, предмет не знал никто. Я не уверен, что даже Снежана знала этот предмет, а Снежана-то учится на один пятёрки, хотя совершенно не рвётся к красному диплому.

Вообще, я тут подумал, а кто в моей группе задумывается вообще о красном дипломе? Должно быть, только Алина, но у неё четвёрок много. Таня Смолова учится тоже на пятёрки, но ей всё это до лампочки. Снежане до лампочки. Я учусь скорее на четвёрки с редким вкраплением пятёрок. Миронов так же умудряется не слетать со стипендии, хотя я не понимаю, как. Словом, в моей группе амбициозных людей – хрен да ни хрена. Чего нельзя сказать о параллельной, но мы с ними видимся всего лишь на лекциях, но мне и этого достаточно. А от Протопопова я умудряюсь уставать даже за пределами лекций. К счастью, в этом семестре я с ним почти не виделся. Если нас объединят в одну группу, это будет крайне печально.

Я не испытывал никакого волнения. Волнение было на первом первом курсе и втором первом курсе, а потом я вошёл в ритм, научился играть в зачёты и экзамены, и теперь отношусь к экзаменам как к бессмысленной необходимости. Но ежели все считают, что это надо делать… То куда деваться?

Где-то в двенадцать я вышел из дома и уже меньше чем через час оказался в университете. К моему удивлению, кабинет, где должен был проходить экзамен мало того, что был свободен от какого-то другого экзамена, так ещё и содержал в себе Алину. Что её побудило приехать даже раньше меня, человека, который всегда старается приехать рано, но что-то в последнее время постоянно натыкаюсь на кого-то в кабинете? Заметив меня, она кивнула головой.

Я, может, не самый наблюдательный человек, но я отметил её наряд – платье – и приметил её печальное настроение. Я сел рядом с ней на своё законное место (в отличие от её места, которое она узурпировала, ибо место рядом со мной принадлежит Снежане по праву, и любой, кто заявляет на него права – мой враг!).

– Что стряслось? – спрашиваю я вместо приветствия.

Алина повернула ко мне голову и улыбнулась. Но получилось как-то неубедительно. Она произнесла моё имя жалобным тоном. Извини, но я на это уже давно как не могу купиться. Хотя… Хотя я смотрю на твой наряд, на твои голые ручки, на твои сочные белые ножки.

Если хотя бы чуть-чуть… Если мне достанется хотя бы частица этого тела… Хотя бы самую малость. Я не прошу слишком многого.

– Экзамен сейчас, – сказала она. – Вот и волнуюсь.

– Да чего волноваться, – я отбросил из головы лишние мысли и наполнил голову цинизмом. – Уже четвёртый семестр, Алина, могла бы уже привыкнуть к экзаменам.

Я мог бы за четыре семестра привыкнуть к Алине и её закидонам. Но нет, я не привык. Я не хочу к ним привыкать. Я не хочу видеть Алину частью своей повседневной жизни, но она всё равно здесь и сейчас, и смущает меня одним лишь своим видом.

– Но всё равно волнительно, – заканючила Алина. – Я ведь готовилась, но так ничего не поняла. А ты?

– Я не готовился, – сказал я. – Нет в этом никакой нужды.

– Везёт тебе. Ты ведь наверняка всё сдашь без проблем.

Я решил оставить эту реплику без какого-либо комментария вообще.

Тут Алина окликнула меня по имени. Я повернул к ней голову, заметив странную интонацию, с которой она меня окликнула. Она сказала:

– Помнишь, ты хотел полежать у меня на коленках?

Помню. Прекрасно помню. Я прекрасно помню, как в тот же день лежал на коленках у Снежаны. Я не знаю, что её на это подвигло, у меня есть теория, что она подслушала наш с Алиной разговор, но… Но обещание же ещё в силе? Плюс, у Снежаны есть парень, у Алины есть парень, поэтому моя выходка… не будет иметь особого смысла. Как говорится, раз уж угодил в сюжет с наставлением рогов, то уж лучше быть либо тем, кто наставляет рога, либо актёром второго плана, случайным прохожим, угодившим на съёмки исключительно волей случая. Народная мудрость, сам придумал.

Я ищу оправдания собственной слабости и своему стремлению к человеческому теплу. Поэтому я говорю:

– Да, помню. Предложение же ещё в силе?

– Ага, – сказала она.

Хорошо. Я тогда обустроил себе лежанку: поставил рядом с собой ещё два стула, лёг на эти три стула, а голову уместил на колени Алины. Я ещё сильнее убедился в том, насколько лежать на женских ножках приятно. Они обычно мягкие и гладкие, лучше подушки. И, главное, когда ты смотришь вверх, то видишь не потолок, а красивое личико, иногда, выпирающий бюст и много чего ещё замечательного.

– Ты же простишь мне эту глупость, да? – спросил я, не заметив, как мой голос стал каким-то приглушённым, тихим, будто я боялся говорить громко, дабы не разбудить что-то, что спугнуло бы сей миг. – Я ещё тогда говорил, чтобы ты меня простила за ту просьбу, а теперь…

– Не переживай, – она коснулась моих волос и погладила меня.

Как часто меня в последнее время гладили по голове словно котика? Не знаю. По-моему, Лена так делала, когда мы целовались, но то было в первый и последний раз. Снежана точно так любит делать. Теперь Алина. А я не могу отказать им. Я ведь хочу нежности и ласок. Я хочу быть любимым.

Я беру в руки ниспадающие волосы Алины. Она их красит в рыжий, хочет быть огненно-рыжей красоткой, но её настоящий цвет, каштановый, проступает сквозь хну. Волосы Алины какие-то… разлапистые? Нет, не разлапистые, просто она почему-то никогда их гладко не расчёсывает. Меня это поражает. Почему, Алина? У всех девушек моей группы относительно гладкие и аккуратные волосы. Снежка, например. Таня, к слову. Я помню, что ты почему-то недолюбливаешь Таню, но к Снежке же ты относишься терпимо, нет? Мы втроём ходим на физкультуру, что ли. Чего ещё надо?

Но несмотря ни на что, я не отказываю в себе в удовольствии гладить волосы Алины. Я не рискую больше ничего трогать, хотя хочется, боже, как же хочется! Я смотрю на Алину, которая смотрит куда-то вперёд. Я начал фантазировать, как она опускает голову вниз, и наши губы встречаются. Я в последний раз целовался всего-то несколько месяцев назад! И если бы не странное стечение обстоятельств, моими последними поцелуями были бы те, что ты мне подарила. Алина, возьми ты уже ответственность на себя, чёрт подери!

Я чувствую, как тревога покидает меня. Я расслабляюсь, я нежусь в этой странной ласке. Но я всегда хочу большего. Я хочу ещё. Ещё! Внутренний троглодит выбирается наружу из своей пещеры. Он уже неоднократно обжигался на свету. Глаза постоянно слезятся от боли от нестерпимо яркого света, но я не могу не пытаться. За этот семестр троглодит испытал слишком много боли. Он бродил по неизвестным землям, по другим мирам и эпохам, знакомился с множеством людей, со множеством тех, кто мог бы ему что-то подарить, возродить в нём что-то. Однажды он наткнулся на пир, где его посадили за стол и накормили вкусным обедом, а потом пообещали ужин. Нет, ему не обещали ужин, ему сказали, чтобы он подошёл к ужину, и он был уверен, что его и ужином накормят. Бедный троглодит! Он уж поверил, что он нашёл тот самый огонь, который он принесёт в свою родную пещеру и который будет греть его до конца его дней! Но нет, когда он попытался за ужином занять своё место, его выгнали. Он обиделся и пошёл дальше, но везде ему отказывали. И вот, он вернулся в родную пещеру, такую пустую и холодную, которую освещает свет извне, тот самый свет, к которому он вечно тянет руки, но лишь царапает стены пещеры.

И вот, я вышел из этой пещеры. Я нахожусь рядом с Алиной – той, кто первая увидела во мне мужчину. Той, кто заметила во мне нечто более, чем просто очередного представителя рода людского. Она на пару вечеров подарила мне веру в самого себя, а потом так же отняла её. Она разбила мне сердце? Да! Да, разбила!

И я хочу, чтобы она мне вернула его обратно. Я хочу, чтобы меня любили. Я не прошу слишком много.

– Эх, Алина… – бормочу я, перебирая её волосы.

Я хочу продлить этот миг. Я… Мне ведь, в сущности, уже всё равно, да? Всего пару дней перетерпеть. Ещё два раза появиться в университете и всё, да? Так что…

– Ты после пар… – я осёкся. – После экзамена, то есть, свободна? Погуляем?

– Давай, – легко согласилась она. А остальные жалуются на сессию…

– Тогда надо побыстрее сдать его. Надеюсь, Иван Александрович не затянет с экзаменом. Не хотелось бы слишком много времени на него угробить.

Разговор прекратился. Я продолжал гладить волосы Алины, она в какой-то момент уткнулась в телефон, а потом снова продолжила трепать мои волосы. Я так лежал какое-то время и уж готов был задремать, но тут Алина сказала, что скоро должна подойти Настя. Я намёк понял, поэтому быстро принял сидячее положение и отодвинул два стула от себя. Когда Настя зашла, то ничего никому не могло сказать, что ещё минуты-две назад я лежал на чьих-то коленках.

***

Я закончил переписывать из телефона теоретический материал и задачу, которую нашёл так же в телефоне и стал осматривать окружающих. Иван Александрович, дядечка лет семидесяти в странных очках (Алина сказала, что у него женские очки) меланхолично читал газету (кто в наше время вообще читает газеты?), чем пользовались все. Даже Снежана. Я видел, как на её тонких ножках лежал её смартфон. Чёрт, прекрасное зрелище. И вот, Иван Александрович положил газету, и все засуетились, делая вид, что их вообще не волнуют их коленки. Я же уже закончил списывать, потому телефон покоился в кармане.

– Так, уважаемые студенты, кто хочет отвечать по билету? – каким-то скрипучим и протяжным голосом заговорил Иван Александрович.

Вообще мне жаль его. Несмотря на то, что моей коронной шуткой в последнее время стало то, как я пародирую его манеру говорить («Здравствуйте, уважаемые студенты, похлопаем друг другу!» – говорю я, подражая его манере, и всякий раз это почему-то это всех восхищает), я не сомневаюсь, что Сычёв Иван Александрович – великий человек и профессор, чай, про него статья в Википедии есть, кому попало бы не стали писать, и мне поэтому как-то до ужаса совестно у него списывать. Но… Эх, ладно.

Тут я понял, что все как-то поглядывают на меня. Я покрутил головой и понял, что все, даже Снежана и Дима, смотрят на меня. Я понял намёк, вы хотите меня послать первым? Ну, тем более, я всё равно хотел побыстрее с этим разобраться, пойти гулять с Алиной, а затем посмотреть футбол, поэтому я встаю с билетом. Мне Алина и Снежка, сидящие неподалёку от меня, желают удачи, а Дима, сидящий сзади, пихает в спину. Эй, я тебе в лоб дам!

Ну ладно. Я иду на свою Голгофу, неся тяжкий крест в лице своего билета. Я готов умереть за ваши грехи, уважаемые студенты, уж будьте добры не забыть мою жертву! Я сажусь к Ивану Александровичу, он начинает изучать мой билет. Я вижу, как многие, кто уже написал билет, смотрят на меня, ожидая того, что будет дальше. Да, я понимаю, что я – разменная монета. Похоже, решили возродить старый «критерий Гусева» («Если даже Гусев сдаст экзамен или получит зачёт, то всё будет легко»), только заменили Гусева на меня. И что, получается, что «Если я без проблем получу зачёт или экзамен, то…» То что? Ладно, буду просто «отмычкой» и взорвусь на первой же аномалии. Счастья для всех, даром, пацаны.

– Та-ак, – протянул Иван Александрович, – у вас тут не хватает одного вопроса…

– А, да, я знаю, – я сразу продемонстрировал полную готовность сотрудничать со следствием – как и в уголовном деле, за сотрудничество и чистосердечное признание могут смягчить наказание. – Прошу прощения, но я не смог разобраться в этой теме.

И это было чистой правдой – она была в тексте шпаргалок, но я вообще не понял, что мне из этой абракадабры писать.

– Жа-аль, – сказал Иван Александрович. – Хорошо… На какую оценку претендуете?

Оу. Окей. Я морально всегда готовился к такому вопросу, поэтому я знал ответ. И вот…

– На «четыре».

На пятёрку надо было бы что-то отвечать, а я вообще не знаю этот предмет. А четыре… Может и прокатить. Главное – не соскочить со стипендии, а за одни пятёрки в зачётке премия столь незначительна, что даже стараться нет смысла.

– Хорошо… – он полез в свои документы и посмотрел в лист экзаменационной ведомости. – Вижу, что вы наработали на данную оценку, не вижу никаких причин её вам не поставить.

Я облегчённо вздохнул. Вообще баллы в семестре – та ещё смешная штука. Так, хоть я и ругал семинары, но за них в итоге все получили по максимуму. Ничего не делал, ничего не получил, зато баллы поставили. Удобно. Наверное.

Я наблюдал, как Иван Александрович достаёт мою зачётную книжку, вычерчивает в ней название дисциплины, затем ставит «хор», дату, подпись и свою фамилию.

– Держите, – он закрыл книжку и отдал её мне.

– Спасибо, Иван Александрович, – смущённо бормочу я и возвращаюсь на своё место.

Тут же меня Алина спрашивает, как оно всё. Что значит «как оно всё», ты же видела меня! Пришёл, сказал, что хочу четыре и ушёл с четвёркой. Всё, а теперь дуй к нему. Алина услышала мой немой приказ, поэтому вылезла из-за стола и направилась к преподавателю. Я же собрал вещи, вышел из кабинета и попрощался со всеми.

Оказавшись в коридоре, я выдохнул с облегчением. Первый экзамен позади. Всё, запись в зачётке есть, а это значит, что всё, результат окончательный и обжалованию не подлежит. Я нашёл ближайшее место, куда мог приткнуть своё тело и стал ждать Алину. Я плохо понимал, что я хочу с ней делать, зачем я позвал её гулять, я просто хочу чего-то. Я ведь когда-то искал это «чего-то», и даже находил, но снова потерял. Так легко позабыть все свои жизненные ориентиры, просто ужас какой-то.

Время тянулось, а я поглядывал на часы. Было уже пять пятнадцать. То есть, три пятнадцать, но пятнадцать пятнадцать. У меня не так уж много времени на всё про всё. Но тут из кабинета выходит Алина.

– Ну как? – спрашиваю я. Она показывает четыре пальца, и я даю ей «четыре». Это как дать «пять», но четырьмя пальцами. – Пошли?

– Пошли, – соглашается она.

И мы отправляемся к тому выходу из корпуса, который считается неосновным, через который уж почти два года назад как я вышел со Снежаной в осенний день, чтобы чуть ли не впервые поговорить по душам. Сложно сказать, почему мы пошли именно туда. Может, мы не хотели, чтобы нас видели вместе, чтобы избежать лишней толпы. Тут я не смогу объяснить её поступки. Равно как и свои – тоже.

Она мне рассказала, как сдала экзамен. Она тоже решила особо себя не напрягать, поэтому согласилась на четыре, и с четвёркой была отпущена на все четыре (какой каламбур, а?) стороны. Мы дошли до лифтов, спустились вниз, вышли на залитую солнцем улицу. Отошли где-то метров на десять от университета, и тогда я осторожно потянул к её руке руку. Наши пальцы коснулись, и пальцы переплелись.

Я тут невольно задумался: а когда я в последний раз держался с девушкой за руку? На ум пришло только то, как я проводил в далёком ноябре Снежану до дома за ручку. А после?.. Ну, не считая того, как меня катали на катке Марина и Лена… Получается, что… ни разу? Да, получается так. Меня целовали. Меня обнимали. Меня чмокнули в щёчку. Меня укладывали на коленки и гладили по волосам. Но ни разу за всё это время меня не держали за ручку. А теперь вот взяли.

Алина начала рассказывать о своих делах. О том, как пытается устроиться на подработку, а я слушал и кивал в нужные моменты. Я умею быть хорошим слушателем. Мы шли по залитому солнцем улице мимо спортивного комплекса к далёкой от университета станции метро. Иногда она останавливалась, чтобы поговорить по телефону (как раз по делам этой подработки), и тогда я отпускал её руку, а потом снова брался, когда она кончала болтать. Пройдя под железной дорогой, она спросила:

– Зайдём в Мак? Есть хочется.

– Давай, – сказал я. – Сам я есть особо не хочу, но с удовольствием составлю тебе компанию.

Уже в Макдональдсе она сделала заказ, а я стоял рядом с ней. Я не отважился брать её за руку, стеснялся столь людного места, поэтому просто стоял рядом с ней и любовался ей. А что мне ещё остаётся делать? Я на своеобразном свидании с красивой девушкой, с которой у меня когда-то было что-то, до ужаса напоминающее любовную интрижку и краткосрочный роман. Алина красивая, хотя эта красота мне и спустя два года кажется неестественной и некрасивой (вот парадокс). И…

Я – троглодит. Я ведом исключительно инстинктами размножения. Высокие нежные чувства ни хрена не помогают. Значит, от них надо отказаться. Надо стать самцом, который идёт на запах готовой к спариванию самки.

Я пожираю глазами Алину. Да, да, да, я помню, Алиночка, только после свадьбы. Не переживай, звать под венец я не буду. Ни в коем разе и ни за что. Мне нужно просто… Твоё тепло. Тепло твоей души. Твоих отношений. Тепло. Больше тепла! Огня! Больше, чёрт подери, огня, который сожжёт меня дотла! Но я хоть так смогу согреться в ледяной пустоши!

Я не прошу много, Алина. Я не прошу слишком много. Я готов теперь довольствоваться только держанием за ручки. Только объятиями. Хрен со всем остальным, я согласен, согласен, я сдаюсь, хорошо! У меня не осталось больше никаких вариантов, Алина!

Но она слышит лишь то, что её заказ готов. Она говорит, что нам надо пойти найти место. Мы и находим, в уголке, за диванчиками. Она садится к стене, а я – с краю. Я зажимаю её в тиски, словно извращенец, прижимающий девочку к стене и готовый расстегнуть пальто, под которым из одежды ничего. Я помню совет, который мне как-то дали: не сидеть с девушкой напротив за одним столом, но рядом. Так она может там головку положить, погладить тебя, ещё что. Вот я и пользовался этим советом, как сельский дурачок, прикладывая его куда ни попадя.

Алина разговаривает со мной, но какой это имеет сраный смысл для меня? Никакого. Разговоры никуда меня не ведут. Замолчи, женщина, и дай себя полапать. Но внутренние ангелы терзают меня, не позволяя мне ничего. Я могу лишь сокращать дистанцию, наивно полагая, что она не понимает. Но она понимает. Всё понимает. Она в разы опытнее и умнее меня, на что я рассчитывал, дурачок, объявляя войну прожжённой Суккубу-Девственнице, пережившей тысячу и одну войну с такими же страждущими плоти дураками?

Мы позавтракали. Чаша терпения на исходе. Я помню, как мы спускались в метро после посвята. Я прекрасно помню, как мы стояли и обнимались на эскалаторе. С тех пор, как я был лишён этого удовольствия, я возненавидел все те парочки, что стоят на эскалаторах и тискаются. Ненавижу. Ненавижу всеми фибрами души. Бесят. Ужасно бесят. И поэтому…

Я перехожу в наступление на эскалаторе. Я разворачиваю её к себе и беру за руку, и тогда…

– Д-давай не надо, – говорит она. – Я понимаю, что ты хочешь сделать, но не стоит. Я… Н-нам не следует встречаться.

Я думал, что готов. Я думал, что могу спокойно перетерпеть этот удар. Я думал, что когда отряды Ада ниспошлют на моих истерзанных бесконечным войнами солдат, потерпевших сотни поражений и научившихся отступать при одном признаке победы, адский огонь, означающий окончательный и бесповоротный крах всяческой компании, то смогу спокойно пережить этот удар. Но виды горящих заживо солдат, с которых заживо сползает кожа, которые горят как бумага в костре, терзают меня. Я будто чувствую этот жар – стыд за собственную наивность и глупость.

– Д-да, но… – я держу её за руки. – Но почему? Но… М-мы же гуляем, да? Ты же не оставишь меня, да?

– Ну, мы гуляем, да, – говорит она. – Ты же вроде хотел со мной в парк поехать, помнишь?

– Да, точно, предлагал. Ну, мы ведь едем, да? Ты же не…

– Нет, я всё ещё еду с тобой. Но…

– Нам надо поговорить.

Алина кивает.

Несколько станций мы проехали, обнимаясь друг с дружкой. Я вспомнил, как в прошлой жизни, на втором первом курсе фантазировал, что так же буду стоять с Верой Шигориной. И уж незнамо сколько раз я представлял себя в такой ситуации со Снежаной. Но Снежана – запретные фантазии. Мечтать о ней – всё равно что мои детские мечты о романе с Эммой Уотсон (я же не один был такой, правда?) – абсолютно недостижимо и абсолютно бесперспективно. А Алина… Так рядом. Так рядом. Так рядом!

Но невероятно далеко. Ужасно далеко. Нестерпимо далеко. Нечестно. Нечестно! Почему, Алина, ты открываешься другим, но не мне?

Но меня ведь тошнит от этой ситуации. Я ощущаю себя каким-то полным ничтожеством, когда я так обнимаю Алину. Будь на её месте любая другая девушка, я бы не ощущал себя так. Но Алина… Я… Я испытываю к ней слишком сложные ощущения.

Когда мы вышли на «Измайловской», то оказались на свежем воздухе. Держась за ручку, пошли на выход. Алина тут заговорила:

– Я однажды гуляла тут с подругой, так на нас в этом парке маньяк напал.

– Поздравляю, – только и сказал я. – Я тут неоднократно гулял, и ни разу не наткнулся на подозрительных личностях. Это у тебя талант, поздравляю тебя.

– Спасибо, – сказала Алина. Если в голосе и был сарказм, то я его не заметил.

Мы вошли в парк, и шум города стал постепенно угасать. Я держал её за руку, но я хотел большего. Я всегда хочу большего, но сейчас…

– Надо найти лавочку, – говорю я, словно в бреду. – Сесть и поговорить. Ты же не возражаешь?

– Нет, ни в коем разе, – говорит она. – Я вижу, что тебе надо что-то высказать.

Я киваю. Да, мне нужно очень много чего сказать.

Мы отходим вглубь парка, находим лавочку, садимся. Она поворачивается ко мне лицом, но я не могу смотреть ей в лицо. Я смотрю себе под ноги. И начинаю говорить:

– Я понимаю, как это всё выглядит, Алина. Я прекрасно понимаю, что ты можешь подумать. Да, если бы я был на твоём месте, я бы так и решил, но… Но нет, Алина. Я давно разучился любить. Я давно разучился влюбляться, заводить отношения, я отказался от этой концепции. Поэтому я просто думал, что мы могли бы просто встречаться, а там, может, и появилась бы любовь. Просто отношения, Алина, я не прошу большего. Я понимаю, это звучит жестоко и странно, да и я сам плохо понимаю, что говорю, но я скорее был просто за то, чтобы встречаться. Я это говорил, да?

– Я… Я понимаю, что ты имеешь в виду, – в голосе Алины слышна неприкрытая боль. Ничего, Алина, я с такой болью живу уже очень давно. – Прости, но… Но тут слишком многое. Мы же однокурсники. Мы не можем. Понимаешь, а если мы расстанемся? Это одна из причин. То есть, я имела в виду, что вот, у меня есть знакомая, в группе которой была парочка. Они были не разлей вода, всегда вместе. А когда они расстались, она – ну, девочка из той парочки – ушла из университета. Вообще.

– Таня что-то никуда после разрыва с Димой не ушла, – напомнил я.

Но с ней и обстоятельства другие были. У них было как минимум месяц или два, чтобы всё обсудить со своими друзьями и осмыслить, примириться с новыми правилами игры. Я уж не знаю, когда они расстались (Дима если и говорил, то я забыл), но у них было время. Да и… Всегда есть разные обстоятельства. Всегда.

– Это не совсем удачный пример, – сказала Алина. – Но я всё равно боюсь чего-то такого. Мы слишком близки друг к другу. Слишком хорошо знаем друг друга.

– Да и мне всегда говорили не срать, где ешь и не есть, где срёшь.

Наверное, поэтому я подсознательно отталкивал от себя Снежану. Но… Но я вспоминаю тысячи и тысячи разных парочек, которые учатся вместе, начали встречаться еще участь в одном классе, которые завели семью после того, как познакомились в одной группе. Они формируют одни из самых крепких семейные узы, так почему же мне все говорят искать любовь где-то на стороне?

– Ну да, – соглашается с моей мудростью Алина. – Да и…

– Да и не вышло бы у нас ничего, – закончил я за нею. Уж не знаю, то она хотела сказать или нет. – Ты же знаешь меня – я угрюмый, мрачный, вечно себе на уме, постоянно занят какими-то своими мыслями, а ты – деловая, деятельная, общительная. У нас совершенно разные интересы. Тебе было бы попросту скучно со мной возиться.

– Может быть. Но я ведь ещё хочу уже семью построить, – продолжила Алина.

– Семью, – я горько рассмеялся. –Какая ещё семья, Алина? Я о ней даже не задумывался. Алина, я хочу просто хотя бы научиться начаться встречаться, а потом уже семья! Я пока даже не могу помыслить о семье. Я к такому пока не готов. Я хочу хотя бы, чёрт подери, перестать быть девственником, например. Ну, это я не то сказанул, но не обращай внимания.

– Да, я забыла, что для парней это очень важно, – я уловил в голосе Алины какую-то интонацию, эмоцию, которую не смог идентифицировать. – Но мне очень важно завести и построить сейчас семью. Да, доучиться, но уже знать, что я буду на ком-то жената.

– Вот о том я и говорил, что мы слишком по-разному мыслим. Ты уже глобальные планы построила, мне о таком ещё рано мечтать, – я поднял голову и посмотрел сквозь крону деревьев на ясное голубое небо. – Алина.

Она отозвалась на своё имя. Я продолжил:

– Я понял, что мы ни разу не обсуждали то, что было на посвяте. Прошло уже два года почти, но мы все делали вид, что его не было. Я так не могу, Алина! Я правда так не могу, Алина! Ты ведь…

Алина подозрительно притихла. Я решил, что могу дальше говорить:

– Я тогда…

– Может это прозвучит обидно или как-то странно, – неожиданно она прерывает меня, и я смотрю ей в глаза. – Но я тогда была попросту очарована и восхищена тобой! Я… Ты покорил тогда моё сердце!

Я смотрю на неё во все глаза. Я? Покорил и восхитил? Как? Как я смог за столь короткий срок такое сделать с ней? Мне ведь всегда надо прикладывать такие усилия, чтобы девушки хотя бы обратили на меня внимание, хотя бы начали отвечать не спустя несколько часов!

– Ты восхитил тем, какой ты был умный. Какой был, ну, выглядел умным, да! И умным был!

– Ты трижды назвала меня «умным», – улыбнулся я.

– Да! Я тогда попросту не могла больше ни о чём думать, кроме как о том, чтобы сократить дистанцию между нами. Всё было тогда как в каком-то тумане или волшебном сне!

– И закончилось поцелуями.

– Именно. А потом, уже дома, я всё взвесила, обдумала и решила, что поспешила, поторопилась, что надо дать время, чтобы узнать тебя получше. И тогда я сказала, что нам надо остаться друзьями.

– Я помню, – я снова уставился в землю. – Я помню. Алина. Ты меня прости за всё, что я скажу тебе сейчас, но… Когда ты сказала, что я покорил тебя своим умом, вспомнил, как Ира мне однажды сказала, что женщины любят ушами. Что женщины любят умных парней. Я тогда как-то улыбнулся, типа «ну да, говорят же, что умный – новый сексуальный», а теперь злюсь на эту фразу. Я же умный, да? Да? И тогда где моя девушка? На хрена мне быть умным, если мне это не помогает? Вот на хрена быть эрудированным, начитанным, если это не помогает? И когда ты меня тогда целовала, я поверил в простую вещь: это всё неспроста. Это всё специально. Ты поняла, что я полезный, что меня можно охмурить, поэтому подарила мне поцелуи и приятный вечер, после чего забросила во френдзону, где я и гнил к херам. Мне, Алина, настолько сложно поверить в то, что я могу быть для кого-то привлекательным как мужчина, что я могу быть интересным как мужчина… Ты ведь у меня первая. Мой первый поцелуй был с тобой.

– Оу, – охнула она. – Это так мило…

– Ни хрена это не мило, – выплюнул я. – Девятнадцатилетний детина, а опыта меньше, чем у сраного дошкольника. В сраном детском садике эти тупые мелкие обжимаются, чмокаются и за ручки держатся, а я до тебя, Алина, знаешь, со сколькими девушками держался? С одной! Одной, Карл! А со сколькими обнимался?! Я годами не обнимался, годами! Однажды один мой однокурсник сказал, что я не сраный японец, чтобы дорожить первым поцелуем, что первый поцелуй это не что-то сакральное. Он вообще ни хрена не понимал моей проблемы! Я не храню первый поцелуй для Той Самой Единственной! Я просто хотел быть как все, Алина! Ты это понимаешь? Понимаешь, какого жить убогой и ничтожной жизнью? Да вы все ни хрена не понимаете!

Я замолкаю. Я устал. Как же я устал. Как же я хочу отдохнуть от всего этого. Как же я…

– Ты не такой плохой, как ты думаешь, – пытается меня обнадёжить Алина. – Всё хорошо. Ведь у тебя есть Снежана. Вы так мило вместе смотритесь, я была уверена, что вы…

– Встречаетесь? – я чувствую, что мой голос надломился. – У неё есть Миронов. Я ей нахуй не нужен.

Я чувствую, как к горлу подступает ком, а в глазах мутнеет – слёзы наворачиваются. Я глотаю этот ком.

– Миронов? – охает Алина. – Но ведь они всегда враждовали.

– От ненависти до, сука, любви, несколько сраных шагов, – ворчу я. – Меня этот приём в литературе всегда бесил, когда отличница и милая девушка начинает встречаться с высокомерным ублюдком. Бесит. Бесит! Ненавижу!

Я могу лишь ненавидеть. Я могу лишь презирать.

Я делаю тяжёлый вздох. Я хочу подавить в себе слёзы, но получается плохо. Не хватало ещё на глазах у Алины расплакаться. Жалости от неё я попросту не вынесу, хотя я хочу разрыдаться как маленький мальчик и уткнуться кому-нибудь в плечо, чтобы Она меня погладила по головке и утешила, сказала бы, что всё хорошо.

– Я пытался, Алина, – тихо говорю я. – Знаешь, сколько я получил отказов в той или иной форме за последнее время?

Я начинаю перебирать в голове: Елена Перестукина, Эмма Нечаева, Мария Ермоленко, Ирина Школьник, Елизавета Франц (хотя она и восстановила со мной связь), Анжелика Эрнандес. А ведь есть те, кто одним своим поведением дают понять абсолютную невозможность отношений: Марина Прокудина, Вероника Шанская, все прочие мои однокурсницы, все девушки параллельной группы.

– Четыре или пять раз. И знаешь что? У всех были парни! И у Снежки парень есть! И у тебя есть твой Валентин! У всех, сука, парни!

– У меня нет Валентина, – теперь в голосе Алины слышна боль. – Мы расстались недавно.

Эта реплика выбивает из-под меня почву. Я балансирую на грани. Я балансирую на рубеже чего-то, и я хватаюсь за то, что считаю надеждой.

– Так, значит, ты свободна? – я спрашиваю это как какую-то спасительную мантру.

Мне насрать, что она говорила, что мы не можем быть вместе. Передо мной стоит свободная от парней девушка, которая сама об этом сказала. Мне не нужно у неё лично спрашивать, согласна она или нет быть со мной. Она одна. Она одна. Я могу занять вакантное место. Я не прошу слишком много. Мне плевать, что она говорила, что мы не можем быть вместе, я хочу быть с кем-то уже, чёрт подери!

– Нет, – говорит она.

– Да твою мать, – я не выдержал и ругнулся.

– Ну, он уже взрослый, в магистратуре, и у нас всё серьёзно.

Я тяжело вздыхаю. Взрослый, серьёзный, окончил вуз, учится в магистратуре… Блеск. А я что могу предложить? Ничего, кроме каких-то мифических мозгов и энциклопедических знаний. Вот на хрен они кому нужны? На хрен кому-то нужны мои знания, если есть в разы лучшие знания?!

– Ну удачи тогда, – без всякой радости говорю я.

А чему, собственно, радоваться-то? Чужому счастью? А моему счастью кто-нибудь радоваться будет? Хотя чтобы радоваться моему счастью, нужно, чтобы я был счастлив, а с этим сложно.

– Спасибо, – но ей плевать, ей важно, чтобы её похвалили. Да, Алиночка, я буду тебя хвалить. На, жри ложками мои похвалы, мне не жалко!

Мы затихаем. Я выдохся, мне больше нечего сказать.

– Спасибо, что ты мне так всё рассказал, – в итоге говорит мне Алина. – Я была очень рада услышать твои настоящие чувства. Ты можешь думать, что они мне показались отталкивающими, ужасными, мерзкими. Я ведь вижу, как тебе больно и неприятно.

– Так помоги мне! – вспылил я и вскакиваю на ноги. – Подари мне любовь, чёрт возьми! Неужели это так сложно? Неужели я прошу так много? Алина, неужели я хочу от этой жизни чего-то невозможного? Я просто…

Я с трудом сдерживаю слёзы.

– Я просто… – я глотаю. – Я просто хочу любить… и… и быть любимым, Алина!..

Я рухнул на скамейку, и не могу больше сдерживать слёз. Я снова плачу. Я снова плачу, как маленькая девочка. Но я не могу иначе выразить свои чувства. Я бы очень хотел, но как? Как, прошу меня простить? Я могу лишь плакать, могу лишь закатывать историки, могу колотить руками и ногами, ожидая, пока не придут родители и не исправят всё. Я хочу, чтобы меня утешили. Почему меня никто не может утешить и полюбить? Алина, почему? Почему, Алина?

Она сидит рядом, но я не чувствую ничего. Алина явно не спешит меня успокаивать. Может, ей приятно наблюдать за тем, как я плачу. Да, можешь потом всем рассказать, какой я тряпка и размазня! Да, можешь каждому посетовать на то, как была вынуждена выслушивать моё жалкое нытьё! Да, Алина, наслаждайся тем, как я плачу, как я рыдаю, размазываю сопли по лицу. Радуйся тому, что я оказался таким жалким неудачником, который хотел тебя, ползал за тобой, вымаливая хоть крупицы тепла человеческих отношений!

Радуйся, сука, радуйся, РАДУЙСЯ!

Радуйтесь вы все! Радуйтесь! Только ставьте меня уже в покое!

Оставьте меня в покое… и полюбите. Я не прошу так много.

***

Я прихожу в себя на лавке. После того, как я дал волю чувствам, стало гораздо легче. Хоть чуть-чуть, но боль отступила. Хоть ненамного, но я смог стать самим собой, вернуть самообладание.

Я поворачиваю голову к Алине и понимаю, почему она не бросилась обнимать и успокаивать меня – она была в ступоре. Она видела, что со мной творится неладное, что я впал в какую-то истерику, из которой совершенно непонятно, как выбираться. Она попросту испугалась меня.

Я понимаю её. Я сам себя боюсь в такие моменты.

– Я, наверное, пойду домой, – говорю я и встаю, но Алина хватает меня за руку и говорит:

– Нет. Мы же гуляем, да? Мы ведь только начали гулять, правда?

– Ты всё ещё хочешь терпеть меня рядом, даже после того, как увидела меня таким?

– Да, – уверенно отвечает мне она. – Это ведь был настоящий ты. Твои подлинные чувства.

– И толку от них? – ворчу я, но Алина встаёт, и наши пальцы снова переплетаются.

– Я узнала тебя лучше, – отвечает она. Это ли не замечательно?

Я вздыхаю. Да, может быть.

И мы идём по дорожке вглубь парка. Алина начинает меня развлекать разговорами, и постепенно моё настроение становится всё лучше и лучше. Я начинаю забывать свои горести и печали – тепло общения успокаивает меня. Может, это какая-то терапия в виде дружеского разговора, но мне всё равно.

– Скажи, – говорю я. – Даже не так. Алина, вот когда ты так берёшь меня за ручку… Для меня это знак, что ты видишь во мне кого-то больше, чем просто друга.

– Но это не так, – отвечает она. – Ой, то есть, я так со многими друзьями гуляю. Я не вижу в этом ничего такого.

– Я вижу. Я ведь говорил, что рос в такой атмосфере, когда не было никого, кто был бы так со мной нежен. Я и привык считать, что объятия – для очень близких друзей, за ручку подержаться – для тех, кто хочет встречаться, ну а дальше поцелуи, ну и всё остальное.

– Ну… Я могу не брать тебя за руку.

Я чуть было не рассмеялся. Вот какой ты вывод сделала. Ну конечно, ведь я тебе дал такое хорошее оправдание, чтобы избавиться от меня и не терпеть мою руку.

Я крепче вцепляюсь в руку.

– Нет, Алина, не надо. Не лишай меня даже этого. В моей жизни не так много хорошего. Пожалуйста, оставь и мне хоть чуть-чуть. Хоть самую капельку. Хотя бы небольшой уголёк. Я не прошу многого.

Алина смиряется с этим, потому что дальше она продолжает свой бессмысленный трёп. Я стараюсь в нём участвовать, но… зачем? Зачем? Мы поняли, что дальше никаких изменений не будет и не может быть в принципе. Так зачем дальше быть здесь и сейчас? Мы встречаться не будем, и это главное, а продолжать гулять – тратить попусту наше время. Кому это принесёт хоть какую-то пользу? Правильно, никому от этого лучше не станет. Но мы всё ещё здесь и сейчас друг с другом.

Мы доходим до озера и решаем сделать перерыв.

– Давай я тебе погадаю? – вдруг предлагает она.

– Давай, – соглашаюсь я. В гадания я не верю, но развеяться хочу.

Мы находим узенькую лавочку, где мы вынуждены садиться прямо поперёк лавочки, раздвинув ноги. Алина-то в платье… Я нервно сглатываю. Я… Я снова чувствую возбуждение, чёрт подери. Я и дальше буду, что ли, как чёртов девственник от одной мысли кончать? Нет, всё не так плохо, конечно, но я не выдерживаю, я придвигаю к себе Алину, которая даже не успела разложить карты и обнимаю её. Ей не остаётся ничего, кроме как подчиниться мне и обнять в ответ. Но я хочу ещё больше! Пожалуйста, Алина… Войди в моё настроение.

Почему ты не хочешь поцеловать меня? Почему ты не хочешь быть со мной? Только потому что мы однокурсники? Или потому что ты всё-таки видишь во мне лишь помощника? Почему я тебя обнимаю, а ты даже не сопротивляешься? Мы ведь со стороны выглядим как парочка, Алина. Если бы я прошёл мимо нас, то решил бы, что очередная парочка хочет друг друга трахнуть. А этого пидора в очках и вовсе бы возненавидел, потому что выглядит так, будто хочет казаться крутым. А всё это даже хуже френдзоны. Ведь я не люблю тебя, Алина, ты это понимаешь? Не люблю. И ты меня не любишь. Я просто хочу тебя как женщину, вот и всё.

Но я не могу высказать ничего вслух, и Алина всё-таки отодвигается от меня.

– Не надо гадать, – хрипло говорю я. – Я передумал. Я ведь буду интуитивно, поди, гадать на Снежану, а мне этого не надо. В задницу предсказания, даже если они все – ложь. К чёрту это всё.

Алина довольно легко принимает мой выбор. Мы встаём, берёмся за ручки и отправляемся дальше.

Тут я ей излагаю свой план. Мы можем дойти через лесопарк до МЦК, а уже на нём я отвезу её к дому. Она легко соглашается с этим, и мы идём дальше через лес, общаясь на разные пустяковые темы. Пару раз ей звонили с её подработки, но в лесу она с трудом с ними могла разговаривать. Я чувствовал себя виноватым, но она говорила, что это всё ерунда.

Мы вышли в более-менее обитаемую зону, и нам снова нужен отдых ногам. Мы садимся на лавочку, и Алина тут же облокачивается на меня и кладёт голову на плечи. Я лишь грустно взглянул на это – когда-то на этом плече покоилась Елена. Да. Я вспоминаю те времена как прошлую жизнь. Это было настолько ужасно далеко от меня, что аж плакать от отчаяния хочется. У меня тогда была одна Лена на уме. Я верил, что мы можем быть вместе, но…

Я обнимаю Алину за плечо и глажу её рукой. Она не возражает.

– Ты сказала, что ты рассталась с Валей… то есть, Валентином.

– А, да… Ну… Я поняла, что мы друг друга не любим, и однажды я сказала, что мы больше не можем быть вместе. Он сказал, что… Ну, короче, согласился. Вот и вся история.

– Хм, и сколько вы были вместе?

– Около двух месяцев? Наверное…

– Мало. А ты ещё говорила, что любишь его, что у вас всё мило и…

– Да, – прервала меня Алина, – я правда так думала! Я не думала, что он вдруг станет таким… Ну… Что всё так вдруг исчезнет!..

– Печально, – только и говорю я. – Всё это как-то слишком печально.

– Ага… Но у меня сейчас есть мой парень. Он, кстати, твой тёзка!

– Если считаешь, что от этого стало легче, то глубоко заблуждаешься. Скорее наоборот – вот есть же я, чем я тебя не устраиваю?

И смеюсь. Алиночка, не думай, что я говорю серьёзно. Я шучу. Я всегда шутку. Я ничего не могу, кроме как шутить, обращать свою жизнь в шутку и надеяться, что хоть кто-то ещё посмеётся, что хоть так мою жизнь будут понимать, как затянувшуюся несмешную шутку.

Мы как-то нехотя продолжаем путь. Мне понравилось обнимать её, а ей – лежать у меня на плечах. Но надо идти, ну и мы продолжаем наш поход. В какой-то момент мы доходим до пруда, где решаем устроить привал. МЦК уже близко. Это будет последним перевалом.

Мы садимся на парапете на набережной, и я вытягиваю ноги вперёд. Я и Алина держимся за ручки.

– Смотри! – она показывает на пруд, где плавают парочки в лодках. – Это так мило и романтично!

– Ага, – ворчу я. – Очень романтично.

– Я бы хотела, чтобы меня так покатали…

– Я катать не буду, я же не твой парень, – сразу говорю я.

– Ой. Я же вообще, я не говорила, что хочу прямо сейчас. Да и это же деньги, а у меня их мало…

– Ничем помочь не могу. И вообще, это только кажется, что плавать легко. Я уже предчувствую, как у меня отвалятся руки, мы застрянем посреди пруда, и нас будут вызволять спасатели. Больно надо.

С таким аргументом Алина поспорить вообще не может. Так что мы встаём и всё-таки добираемся до МЦК. Скоро эта моя пытка прогулкой с Алиной закончится. Да, скоро она уедет домой, а я – уеду домой и останусь там. Ну этот чемпионат мира, кому от него легче становится?

Мы садимся в поезд на парное место. Она – у окна, я – слева от неё. Я кладу голову ей на плечо. Не очень удобная поза, но… Когда ещё такое будет? Я кладу руку ей на ножку, ощущаю нежную ткань колготок и глажу ножку. Она даже не возражает. Да, скоро всё кончится, можно меня чуток побаловать. Интересно, что чувствует Алина? Наверное, то же, что и проститутка в последние минуты своей «рабочей смены».

– Знаешь, на кого я больше всего похожа в твоём спектакле? – говорит мне Алина. – На Казимира. Я смотрела на Казимира и думала – ты с меня списал. Но откуда ты знал? Ведь мои родители… Они ведь меня всегда заставляли учиться на одни пятёрки. Я ради них всегда училась на пять, но они меня не хвалили, когда я приносила пятёрки из школы. Но стоило мне получить четвёрку, так они сразу сходили с ума, кричали, орали на меня. Говорила, что я дура, что я бесполезная. Однажды я получила в школе тройку и очень плакала – я представляла, какой скандал меня ждёт дома. И ведь он был! Я ведь очень хотела, чтобы родители меня похвалили. Чтобы они оценили меня, сказали мне «да, Алина, ты умница». Но нет. Я должна была быть полезной, и всё. Ну правильно, у них же есть моя старшая сестрица. Она умница, да. И мелкий брат, он смешной. А я не нужна. Я, главное, не должна творить глупости…

Вот и вся правда об Алине. Она не какой-то злой гений. Она не какая-то шлюха. Она – сломанная девочка, жертва своих родителей, которая хочет того же, чего и я – любить и быть любимой.

Так почему мы не можем помочь друг другу в этом? Где, чёрт возьми, справедливость? Почему мы должны довольствоваться столь малым? Почему мы вынуждены постоянно ходить вокруг да около? Ни на один из этих вопросов ответа попросту нет и не существует.

Возможно, в этом вся особенность человеческой расы – когда рядом есть те, кто хочет тепла и любви, отталкивать, искренне пугаясь этого человека.

И вот, её станция. Мы выходим на платформу.

– Вот и всё, – сказала она.

– Вот и всё, – соглашаюсь я с ней.

Мы обнимаемся. Я кладу ей голову на плечо и крепко-крепко прижимаю к себе. Я не хочу отпускать её. Я хочу продлить этот миг навечно. Я хочу постоянно чувствовать это тепло – тепло человеческого тела, человеческих отношений. Я нашёл свет, я могу принести его в свою пещеру.

Она зовёт меня. Говорит, что ей неловко. Я шепчу в ответ:

– Ещё чуть-чуть, Алиночка… Пожалуйста, потерпи моё баловство хоть чуть-чуть…

И она терпит. Ей не остаётся ничего, кроме как смириться со мной. Пару раз мы чуть-чуть разжимаем объятия, будто бы для поцелуя, но нет, наши губы не касаются. Поцелуи теперь для нас – табу. Всё для нас с Алиной – табу. Только бесконечный хоровод вокруг друг друга – это правильно и приемлемо. Только так, моя радость, вот так. Есть великая правда во всём этом, но я не знаю, какая.

– М-может, всё? – бормочет она. – Мне правда уже так неловко…

– Ладно… – и всё-таки я целую её в щёчку, после чего отстраняюсь от неё, будто испугался самого себя.

– Ой, так мило, – улыбается она. – Ладно, тогда до встречи! – она машет мне рукой и убегает прочь, оставляя меня одного, как дурака, на платформе.

Увы, на этой станции береговые платформы, поэтому я вынужден остаться здесь. Мне лень переходить на противоположную платформу, так что просто сажусь на лавочку и думаю.

Наши отношения с Алиной, да?.. Запутались они? Скорее всего, нет. Я понял её – у меня с ней нет никаких шансов. Ставил ли я на то, что смогу с ней чего-то добиться? Нет, вообще нет. Но я хотел попытаться. И я хотел почувствовать это тепло, эту нежность, эту ласку. Боги, как же я хотел!.. Но нет. Ничего не получилось. Ничего не вышло. Я остался там, где и было до этого.

Только теперь моё сердце отчего-то болит ещё сильнее прежнего. Почему?..

7.2. Экзамен школы жизни. Тем, кем ты умеешь быть лучше всего

Четвёртый семестр подходил к концу, осталось два экзамена из трёх.

Я заметил, что моя жизнь в четвёртом семестре подобна эдаким американским горкам, но в которых был только резкий подъём, секундное нахождение наверху, а затем – резкое падение вниз. Жизнь набирала обороты в литературном клубе, где я ухаживал за Леной, на секунду всё застыло в ту неделю, что я верил, что мы с Леной стали парой, а после инцидента перед её подъездом, всё пошло под откос. Набрав скорость, вагонетка сорвалась с рельс и начала стремительно лететь вниз, и всякий раз эта чёртова вагонетка ещё умудрялась обо что-то врезаться. Сначала была Елена, потом Эмма, затем инцидент на собрании клуба, после чего подряд были Мария, Ирина и Елизавета. Затем последовала Анжела и Вероника. Потом – скандал после спектакля и разбирательства с сильными мира всего. Когда жизнь дала мне небольшой перерыв, произошёл первый экзамен, где меня отшила даже Алина!

И вот, я увидел в своей жизни свою долгожданную цель – я увидел дно, на которое рухну, и где останусь лежать до конца своих дней.

Но я жестоко ошибался. Я ещё не знал, что скорость моего движения стала настолько огромной, а дно такое хрупкое, что на втором экзамене я влечу на вагонетке, над которой потерял всяческий контроль, в это дно и пробью его и рухну в ту пропасть, откуда веками стучались в дно демоны.

Могу привести другую аналогию тому, в какой общей жизненной ситуации я оказался в последнее время.

Если бы Дмитрий Миронов пустился в военные аналогии, то он бы так расписал всё:

– Смотри. Как я говорил, твои войска начинаю продвиженье вглубь Мадагаскара Перестукиной в надежде отыскать Опет. Они продвигаются очень успешно и, о чудо, они находят легендарный Опет, в котором, по легендам, сокрыты несметные сокровища. Что, Эльдорадо? В задницу его, сокровищницы Опета ломятся от таких яств, что диву даёшься! И знаешь что? Благодарные амазонки, знойные и горячие красотки дарят вашему отряду, измученному и истерзанному, сундук, дарят страстные поцелуи каждому воину, а потом обещают ночь страсти и любви. And you know what? Твои солдаты пускаются в безудержную радость! Они откупоривают выпивку, которую берегли на самый крайний случай, нажираются в хлам, но… Но потом они вынуждены протрезветь. В город с другой стороны входит тяжеловооружённая новгородская пехота. Настоящие тридцать три богатыря, как в мультике, только три тысяча триста тридцать три богатыря, которые устраивают в городе резню: они ловят твоих солдат, безжалостно их убивают, вырезают сердца, жрут их – сердца, тобишь, – прямо на глазах у других твоих солдат, после чего начинают трахаться с амазонками, причём они им очень рады, и тогда ты понимаешь, что всё это время они скрывали от тебя, что давно стали вассалами Новгорода, что давно стали их верными рабынями. А Новгород тебя ненавидит. Он тебя хочет уничтожить.

И твой экспедиционный корпус вынужден бежать. Мирные джунгли становятся жестокими и непроходимыми. Те, кто не умерли в резне в Опете, бегут сквозь леса и джунгли. Потери катастрофические, и на берег к лодкам выбираются лишь единицы, но они доносят остальным информацию о том, что этот остров захвачен Новгородом. Твои войска спешно сворачивают лагерь и отчаливают в родные края для перегруппировки.

Дальше твой генштаб постановляет следующее: завоевать хоть кого-нибудь во что бы то ни стало. Неважно как, неважно какими средствами, просто тупо захватить, и всё тут! Ну, и поэтому вы набираете новых солдат, и своей следующей целью выбираете страну Эммы. Я не знаю, как её расписать, но стоило твоим войскам высадиться, как их всех накрыло огнём реактивных систем залпового огня класса «Парень». Твои верные солдаты несут потери, и тогда в твоей державе происходит первый бунт – народ устал воевать и проигрывать. Народ устал и хочет либо уже прекратить это всё, либо всё-таки выиграть. И тогда генштаб постановил: маленькие и победоносные войны! Блицкриги! Штурмы! И понеслась! Мария твои войска хотела закабалить, но ты вырвался из окружения, но с ужасными потерями. Елизавета даже не поняла твоих намерений, но ты всё равно потерял половину армии лишь переправляясь к ней. Затем тебя заманили в райские сады Иберии Анжелика Эрнандес, лишь за тем, чтобы, пообещав Эдем, выгнать с сундуками с добром. Снова потери. Потери, потери, твоя армия обескровлена. В ней остались жалкие единицы. Была Алина, но ты уже сам знаешь, что вышло с твоей армией.

Твоей армии скоро придёт конец. И я его тебе устрою. Я устрою твоей армии достойные похороны. После таких похорон твоя страна будет вынуждена принять лишь один исход – самоуничтожение.

***

Настал день второго экзамена. В отличие от первого дня, проснулся я в хорошем расположении духа. В конце концов, сегодня надо просто прийти, получить автомат и уйти. Всё настолько ужасно, что в этом даже смысла нет. Я бы мог оставить у кого-нибудь зачётку и даже не приходить сегодня, но нет, я должен прийти сам.

Как говорится, “Bring us the girl and wipe away all the depts”. Кто же, чёрт возьми, знал, что всё станет так сложно? Вот, Букер ДеВитт не знал, И я не знал.

Я кое-как причесался с утра, привёл себя в порядок, оделся попроще, и отправился в университет. Неделю назад было яркое солнце, неделю назад начался чемпионат мира по футболу, чему все несказанно радовались. Наши даже обыграли Саудовскую Аравию пять-ноль. И зануды скажут, что «ой, нашли кого обыгрывать»… Эти же самые зануды до начала чемпионата пророчили нам в лучшем случае ничью с ними… Ну-ну. Ну а так, у меня вообще никаких претензий к матчам. Прямо оно того стоило. Разочаровал матч Испания-Португалия, но там просто ужасно фартожопые португальцы, увы, с этим ничего не поделать. Они меня искренне бесят ещё с прошлого Евро. Эх, ладно… Надеюсь, что уж на этом-то чемпионате их катастрофически огромный запас везения будет исчерпан, и больше мы про них никогда не услышим.

Неделю назад было яркое солнце, а сегодня – хмурые тучи. Я даже зонт захватил, но он не понадобился в любом случае. Я приехал в университет, поднялся в кабинет, и там обнаружил того, кого вообще не ожидал увидеть.

– Я так и знал, что ты приедешь ни свет ни заря, – Дмитрий Миронов сидит на месте слева от меня и хлопает по стулу справа по меня, то есть, по моему законному месту.

– Что ты здесь делаешь? – я подхожу к нему и демонстративно сажусь на стул напротив моего места.

– Что значит «что», глупенький? Я приехал за «автоматом». А ты?

– Ну и я, – я скривился. – Почему ты приехал так рано? Ты никогда не отличался…

– Можешь не придумывать заковыристый эпитет, я тебя понял. Ну, всё довольно просто, парень. Я хотел с тобой поговорить. Наедине. С глазу на глаз. Лично. Verstehen?

Хрен ли тут не понять?

– Выкладывай, что у тебя на уме, – я лениво кивнул головой.

– Смотри, мы с тобой так-то и не успели договорить.

– Когда именно мы недоговорили? – я стал перебирать в голове все события, которые происходили со мной в последнее время, но в упор не мог вспомнить, когда же мы начинали хоть какой-либо разговор. Я вообще не помню, чтобы мы в последнее время разговаривали.

– Ой, да ну тебя, не стоит притворяться, ты ведь всё прекрасно помнишь, – Дима лукаво улыбнулся.

– Я действительно не помню! – я даже оскорбился от того, что Дима мне не верил. – Ладно, перестань говорить загадками, пожалуйста, у меня голова болит. Я уже устал от твоих шарад. Чего тебе надо от меня?

– Эх, скучный ты, скучный! – Дима нетерпеливо постучал непонятно откуда взявшемуся телефоном по столу. – Ладно, помнишь, наш поход в ресторан?

– А, ты про тот, что был после спектакля. Конечно, такое хрен за…

Меня пронзило осознание. Дмитрий уткнулся в телефон

– Так, секундочку, – я начал проворачивать в голове события того дня. – Смотри. Вот мы сидим вчетвером, и мы болтаем… – Дима согласно закивал на этих моих словах. – А! Мы порно обсуждали!

– Именно! – но Дмитрий не оторвал лица от телефона. – Но Ярослав, гад такой, нас прервал. Ну и хрен с ним, в рот я его имел. Думаю, ты уже понял, к чему я клоню?

– Если ты хочешь, чтобы я снялся в порно с тобой…

– Ещё чего, – Дима презрительно дёрнул головой и отложил телефон в сторону.

Тут же мне на телефон приходит сообщение. Открываю его и читаю, что Дмитрий Викторович М. перевёл мне на мою карту…

Пять тысяч рублей?

Я посмотрел на Диму. Тот лишь улыбался мне.

– Предоплата, – объяснил он. – Остальные пять получишь после окончания одного дельца. И лучше не отказывайся, парень. Лучше не стоит…

Нет… Нет-нет-нет…

Мой разум уже понял, но мой дух, как обычно, упорствовал и пытался убедить разум, что его подозрения совершенно беспочвенны.

– Подожди, я не могу такую сумму принять, – забормотал я в панике. – Я понимаю, когда мне десять тысяч отвалили за репетиторство, но тут… Предоплата? Откуда у тебя вообще столько денег?!

– Заработал? – он пожал плечами, будто сам не верил своим словам. – Знаешь, это вообще абсолютно не играет никакой роли. Непринципально. Главное, что у меня есть лишние деньги, чтобы нанять тебя на одно дело. Дело абсолютно плёвое. Я бы сказал, пустяковое. Помнишь, я тебя спрашивал про «эмейтор»?..

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не замечаю, как вскакиваю на ноги и в ужасе отшатываюсь от Миронова.

– Ты не посмеешь…

Всё настолько просто. Всё настолько просто, что от этой простоты хочется убежать и спрятаться.

Дмитрий Миронов хочет нанять меня оператором для порно, в котором он, будучи в главной роли, будет с кем-то заниматься сексом. С учётом того, что он встречается со Снежаной…

– Да, – Миронов расплывается в хищной улыбке. – Да, друг мой! Ты понял всё верно! Я и Морозова решили снять порно с участием друг друга!

– Что ты несёшь, чёрт возьми?! – я срываюсь на крик и хватаюсь за ближайший стул, будто хочу кинуть его в Миронова. – Снежка… Снежка…

Они бы не пошла на такое!

Но эта фраза застыла у меня на устах.

– Снежка?.. – Миронов смеётся как умалишённый. – Снежка! А откуда ты её вообще знаешь, дурачок? Может, она – эксгибиционистка? Может, после Выпускного, когда на её глазах выебали Агату, она захотела того же?!

– Закрой свою пасть, уёбок, – только и могу выдавить я.

Миронов переменился в лице. Теперь на меня смотрел человек, который собирается меня раздавить.

– Не испытывай моё терпение, парень, – холодным и жестоким тоном говорит он, поднимаясь на ноги. – Не кусай, дурень, руку, которая тебя готова покормить.

– В рот я тебя ебал.

– Да мне насрать на твои переживания. Заснуть свои чувства себе в жопу. Или возьми долото, выдолби себе пизду и засунь их туда. Мне нужен сраный оператор. Понимаешь, в любительском порно главная проблема – отсутствие оператора. Можно, конечно, прикрутить Гоу-Про к голове, снять поинт-оф-вью-порно, но… А если надо изобразить обеих партнёров?

– Нет, я…

Я не смог заставить себя сказать «отказываюсь». Почему? Почему, чёрт возьми?.. Почему я не могу отказать?..

Дмитрий Миронов снова улыбнулся.

– Да, вижу, ты согласился. Даже если ты сейчас начнёшь меня клятвенно заверять, что имел меня во всех возможных позах… Я вижу заинтересованность. Блеск в глазах.

– Нет…

Нет, Миронов. Нет и просто нет! Я отказываюсь смотреть, как на моих глазах трахают Снежку!

– Ты ведь хочешь этого, – говорил Миронов. – Когда ты увидишь это сам? Она ведь никогда не будет твоей, а так… У тебя будет шанс – иллюзорный, призрачный, незримый шанс узреть её красоту. Когда ещё перед тобой будет полностью голая Морозова? Любые бы отдали за такую возможность вдвое – нет – впятеро больше, чем я готов тебе заплатить! Я уже тебе дал пять тысяч, а дам ещё пять когда ты сделаешь одно плёвое дело. Тебе нужно просто стоять, держать камеру и себя в руках и снимать. И молчать. Всё. С этим даже штатив справляется, а он, чёрт возьми, всего лишь неодушевлённая херня.

– А на хрена тебе я? Попроси кого-нибудь другого, в конце концов! Зачем тебе надо, чтобы я смотрел, как…

– «Как её будут ебать у меня на глазах»? Ты что, совсем дурачок, что ли?! Как я могу упустить возможность поиздеваться над тобой! Но я тебе заплачу! Моральная компенсация, и все счастливы, все довольны. Предоплата уплачена, парень, ты в деле. Тебе не отвертеться. Тебе не сбежать. Да и ты… Не сбежишь...

И он рассмеялся смехом безумца.

Я должен найти лазейку. Я должен…

Неожиданная мысль пронзила моё тело.

А зачем отказываться? Я ведь буду там, с ним и Снежаной, да? А это значит… Значит…

Я смогу поменять ход истории.

Важно теперь сделать так, чтобы он не заподозрил перемену во мне. Я и дальше буду упираться, а потом соглашусь. Да. Я проникну к нему в доверие, а затем вероломно предам. Я спасу Снежану! Я же обещал!

– Слушай, – заговорил я, – ты же понимаешь, что я могу запросто тебе вернуть все эти деньги, какие сложности? Вот, смотри, – я открыл сайт банка, но Дима обратился ко мне:

– Я никак не могу понять, что тебя не устраивает: операторы на свадьбе получают десять тысяч за куда больший объём работы. Я же тебя прошу всего лишь полчаса постоять с камерой, походить в разные стороны. Слушай, неужели ты не можешь снять нормальную порнуху? От тебя не требуется много ума: помалкивай себе, выбирай нужные ракурсы как тебе кажется нужным, вот и всё. Да, тебе придётся увидеть, как я трахаюсь, но слушай, до тех пор, пока я не возбуждаю тебя, меня всё устраивает. Да, тебе придётся увидеть, как Морозову трахает. Но… В твоём случае это первый и последний шанс. Тебе радоваться, а ты… Эх, неблагодарный мальчишка.

Я тяжело вздохнул. Даже если бы я хотел, мне не отвертеться и не сбежать. Исход предопределён. Результат был предрешён ровно в момент, когда Миронов решил снять порно с собой и Снежкой.

– А что Снежка-то? – усталым голосом спрашиваю я.

– А что она?

– Не делай из себя идиота, она разве согласна на…

– А, ты спрашиваешь, согласна ли Морозова? Конечно, да. Слушай, ты за меня вообще не переживай, я уже обо всём договорился. Я ведь даже сказал ей, кто будет снимать. Она-то поэтому и согласилась на это, потому что оператором будет ты. Она говорила, что «тебе она доверяет».

От этих слов стало лишь больнее.

– На хрен такое доверие… – произнёс я. – Это не доверие, это…

– Да, это что-то большее, чем доверие, – кивнул Лёша. – Это любовь. Да, должно быть, это бесконечная любовь. Которую я должен растоптать. Увы и ах.

– Сука. Я тебя ненавижу. Я тебя уничтожу.

– Да удачи, чёрт возьми, я весь твой. Пытайся, парень! У тебя ни хрена не выйдет!

– Не поспоришь… – я рухнул на стул боком к Диме. – Эх… Ладно. Хрен с тобой. Хрен с тобой… Попробую. Просто снять и уйти. А потом делать вид, что ничего не видел. Легко. В самом деле, легче, чем снимать свадьбы. Наверное. В душе не ебу.

– Слушай, с учётом того, какой они проделывают объём работы, они вообще гроши получают: как раз десять тысяч за несколько часов хронометража, который никому не нужен. А тут всего лишь полчаса порно с таким мачо как я и такой крошкой как Морозова, и дело в шляпе!

– Охренеть можно. Всё, заткнись, меня тошнит от тебя.

Я рухнул головой на парту, но долго в такой позе пробыть не смог – я увидел, как в кабинет зашла Снежана. Слышала ли она мой разговор с Димой или нет, роли не играет. Главное, что здесь собрались все действующие лица последующего кинопроизводства: два актёра и оператор. Можно я уже пойду?

– Снежка… – увидев её, я бессильно пробормотал её имя.

Она выглядела сегодня особенно печальной. Прекрасно её понимаю.

– Ладно, я пойду в туалет, – сказал Миронов и, обогнув Снежку, будто её и не существует, вышел из кабинета и закрыл дверь за собой.

Снежка стояла напротив моего стола, боясь сделать ко мне шаг. Я выбрался из-за парты и встал напротив неё.

– Снежка…

Снова плачу. Я не могу сдержать слёз. Я подхожу к ней, падаю на колени и обнимаю её.

Я не хочу отпускать её.

– Я не хочу отпускать тебя!

Давай сбежим, пока есть шанс.

– Давай сбежим, пока есть шанс, Снежка!..

Ты не должна это делать!

– Тебе необязательно в этом участвовать!

Ты же понимаешь, Снежка…

– … что он использует тебя...

… что он эксплуатирует тебя…

– … что он никогда…

… никогда …

– … не …

Снежана осторожно обнимает меня за плечи. Она словно отец, принимающий в свои объятия блудного, раскаявшегося во всех грехах, дитя. Глупый неразумный ребёнок плачет, стоя у неё на коленях, не понимая, что так взрослые тёти и дяди и поступают иногда: занимаются сексом. Неужели я думал, что Снежана – девственница? Нет, конечно. Даже Алина с Мироновым перестала бы быть невинной дурочкой (во всех смыслах слова «невинная»), но… Но я отказывал себе в этих мыслях. Я старался не думать, чтобы сохранить свой несчастный рассудок в порядке.

– Всё будет хорошо, – она ласково гладит меня по голове. У меня нет сил даже как-то это отметить.

– Не будет, Снежка. Не будет!..

– Мне это самой не особо нравится, но…

– Так давай сбежим! – я поднимаю голову и смотрю снизу вверх. Я отползаю назад и беру её за руки и встаю на ноги. – Сбежим! Прямо сейчас! В жо… К чёрту экзамен, потом его сдадим! Мы же знаем этот предмет! Мы легко его сдадим на любую оценку! Только…

Я чувствую, как снова подступают слёзы.

– Я не хочу видеть, как Миронов…

Я не смог заставить себя продолжить фразу и снова зашёлся в рыданиях. Как я жалок. Как же я жалок. Жалок. Ужасен. Ужасен.

– Снежка, не молчи, пожалуйста! – умоляю я. – Дай мне пощёчину, успокой меня уже! Хватит смотреть на меня так, Снежка!..

Я отпускаю её руки и бессильно падаю на место в среднем ряду напротив того, где сижу я обычно.

– Если я говорю, что всё будет хорошо, – она подходит ко мне, и я поднимаю голову, – то всё будет хорошо. Верь мне. Если ты не веришь никому. Если ты не можешь найти в себе силы поверить самому себе и в самого себя… Верь мне.

Верить? Ужасное слово. Это полностью доверить самого себя другому. Отказаться от всяческой попытки бороться. Это надеяться. А надеяться я ненавижу. Надежда никогда мне не приносила ничего хорошего.

– Это унизительно, – прошептал я.

– Не спорю, – с болью в голосе говорит она.

– Это мерзко.

– Возможно. Но тысячи других людей так делают по всему миру, так почему…

– Меня не волнует, что там тысячи других людей делают! Миллионы убивают себя, колются, играют в азартные игры, нажираются в го… в хлам! И что? Всех теперь оправдывать, да?

– Верь в меня, – сказала Снежана. – Верь в то, что я говорю, что всё будет хорошо. Поклянись мне.

В её голосе прозвучали железные нотки. Те самые, которые звучали в ней на первом курсе, когда она ещё была ледяной снежной королевой, недоступной и неподкупной.

– Поклянись мне, – она протянула мне руку с оттопыренным мизинцем.

Я понял, что надо сделать. Я протягиваю другую руку, и наши мизинцы переплетаются.

– Поклянись мне самым дорогим, что у тебя есть.

– Я клянусь… – нервным голосом говорю я, но запинаюсь.

«Клянусь своими чувствами к тебе, клянусь этими запретными чувствами к тебе, чувствами, которыми не должно быть места никогда и ни за что…»

– Можешь не говорить вслух, – сжалилась надо мной Снежана.

– Я клянусь верить в тебя, Снежана! Потому что… Мне ничего другого не остаётся.

Я разлепляю руки и бессильно падаю на соседний стул. Я распластался и лежу. Я вымотан. Я устал.

– Хорошо, – говорит Снежана. – А теперь надо готовиться к экзамену.

Я принимаю вертикальное положение. Как ты так легко переключилась, Снежана? Как ты так легко пришла в себя?

В тот миг я начал сомневаться. Я знал, что Снежану на Выпускном никто не изнасиловал, но… Что если…

– Я в уборную, – бормочу я.

Мне нужен срочно холодный душ. Просто всполоснуть лицо холодной водой, уже будет хорошо.

Я не слышу, отвечает мне Снежана или нет. Но стоит мне выйти в коридор, как я обнаруживаю Миронова у входа, а рядом – нескольких однокурсников, среди них и Алина, и Настя, и Мансур. Они все вопросительно на меня смотрят. Я чувствую, как краснею от смущения.

– Я же говорил, там занятно, – проворчал Миронов. – У него тяжёлый день был, ему нужно было побыть в одиночестве.

Ты решил прикрыть меня от нежеланных гостей, Миронов? Похвально. Только всё равно иди-ка ты на хрен. Благодарности от меня ты не дождёшься.

Я отправляюсь в туалет, где сразу же подхожу к умывальникам и включаю холодную воду. Снимаю очки и начинаю полоскать лицо в воде. Смотрюсь в зеркало. Оттуда смотрит я с пустыми глазами. Или же…

Нет. Я же поклялся. Я дал клятву. Я готов даже на крови поклясться, Снежана, что я поверю в тебя. Что я переживу. Что я поверю в то, что переживу сам, и что ты переживёшь. Ты сильнее меня. Ты нестерпимо сильнее меня. Как такое ничтожество, как я, могу даже помыслить о том, чтобы быть с тобой вместе?!

Моя роль – быть камерой жизни Снежаны. И если эта камера должна запечатлеть то, как она занимается сексом… Я…

Я стискиваю кулаки. Я не приму такой исход. Я не камера. Я – оператор. А это значит одно – я живой. Я человек. Я мыслю – и существую. И я… Я…

Я обещал, что спасу тебя, Снежана. Сегодня пришёл день твоего спасения от Дмитрия Миронова.

***

Сальмана Раисовича мне как-то жалко. Невысокий старичок-боровичок, которому уже сто лет в обед, поди, он, однако, свой предмет (системный анализ и основы принятия решений) объясняет крайне понятно и толково. Может быть, излишне медленно, но я обожаю, когда предмет читают медленно, но понятно и подробно. И при этом он добрый, но нельзя сказать, что он совсем уж распускает студентов, но всё равно на его парах никто не шумит (потому что некому). Я, должно быть, лучший по предмету Сальмана Раисовича, но меня устраивает и «четыре» автоматом. Так почему мне его жалко? Ну, его половина группы не воспринимает всерьёз. Но те, кто ходят на его лекции и семинары постоянно, понимают, какой он крутой преподаватель. Долгих лет ему здоровья, я надеюсь, он будет жить ещё долго. Хотя, увы, даже я понимаю, что ему осталось всего ничего…

Должно быть, это не самый показательный пример, но когда я был в Ступино, была контрольная по его предмету, и поэтому мне надо было переписать контрольную в один из дней. Лекция по его предмету у нас по пятницам, самая последняя, шестая пара, и в одну из пятниц, когда у меня не было ничего такого (а это было после инцидента перед подъездом Лены), я сказал Сальману Раисовичу, что хотел бы переписать контрольную. Он легко согласился и сказал, чтобы я пошёл на кафедру. Со мной пошёл Бедуинский, который контрольную попросту завалил, и мы вдвоём ждали его на кафедре, пока не стало понятно, что его нет. Тогда я узнал у Снежки телефон Сальмана Раисовича и позвонил ему. Дико извиняясь, я спросил у него, придёт ли он. Тогда он сказал, что совсем забыл про нас, так что уже ушёл к метро. Но он пообещал вернуться, и мы с Сергеем решили подождать. И вот, он приходит. Чтобы понимать, ходит он не очень быстро, он ведь старенький и хрупкий, и недавно ногу ломал, а в его возрасте это уже почти приговор. Он ради нас сделал такой огромный крюк, а потом мы нашли пустой кабинет, где мы с Сергеем сели и стали писать контрольную. Сальман Раисович сидел на задних партах и заснул. Когда мы с Сергеем написали, нам пришлось осторожно будить преподавателя, чтобы сдать ему контрольную. Он при нас же проверил, после чего отпустил. Первым ушёл Сергей, чью работу он проверил первым, а уже потом ушёл я. Он продолжал сидеть, когда я выходил из кабинета. Университет был погружён в тишину. Оказавшись на улице, я увидел, что даже солнце успело сесть за горизонт

Кто-то скажет, что глупая история, ничего она не стоит, но я всё равно… всё равно я был тронут. Я проникся стремлением этого человека пойти нам навстречу. Или же выполнить свой преподавательский долг. Или всё сразу. Но… но я всё равно хотел рассказать эту историю. Пусть хоть кто-то знает её. Пусть хоть кто-то помнит Сальмана Раисовича.

Когда он выводил в моей зачётной книжке четыре автоматом, я про себя говорил:

– Сальман Раисович, у меня к вам задачка. Или даже загадка. Дмитрий Миронов заплатил мне десять тысяч, чтобы я снял, как он занимается сексом, уж простите за подробности, с девушкой, которую я люблю, но любить не должен. Речь идёт о Снежане Морозовой, и вы её знаете. Так вот, что мне делать? Как мне пережить это? Правильно ли я поступаю, что решил объявить бунт против Миронова? И… Что мне делать, если я провалюсь?

Интересно, что он пережил за свою жизнь? Что он повидал, с кем столкнулся? Есть преподаватели, которые любят пускаться в подробные рассказы о своём прошлом, настоящем и будущем. А Сальман Раисович всегда говорит только на тему своего предмета, вставляя разные интересные метафоры и шутки (многие с бородой, но всё-таки). Так вот, вы были в такой ситуации, Сальман Раисович? Вряд ли. В Советском Союзе были совсем иные нравы. Наверное. Или же нет. Откуда мне знать?..

Откуда мне знать хоть что-то об этой жизни?..

И когда он заканчивает писать в зачётной книжке, я понимаю, что на этом роль Сальмана Раисовича окончена. Он для меня был лишь второстепенным персонажем истории моей жизни, равно как и я – для него. В моей жизни он исполнял роль милого пожилого преподавателя, а я – очередного студента, которых он повидал тысячи за свои жизни.

Интересно… Я ведь когда-то помнил это слово, которым обозначается экзистенциальное осознание того, что ты – всего лишь второстепенный персонаж истории других людей, что каждый человек вокруг тебя – герой своей истории, неповторимой истории, уникальной для каждого истории. Я ведь когда-то помнил это слово, но позабыл. Но это чувство кризиса, опустошения и экзистенциального отчаяния… не покидает меня.

Откуда мне знать хоть что-то об этой жизни?..

***

Мы с Димой вышли из кабинета одновременно. Почти сразу за нами вышла Алина. Я зыркнул на неё. Она взглянула на меня. Мы вспомнили события прошлого экзамена. Извини, Алина, я не могу пойти сегодня с тобой, как бы я не хотел. Но она обращается ко мне и спрашивает:

– Ты к метро?

– Ну, так-то да, но мы с Димой хотели выпить у него дома, – сказал я, придумав первую же отмазку, которая пришла мне на ум.

– Боюсь, ты там будешь лишней, Гладышева, – язвительно фыркнул Миронов. – Я бы, может, и пригласил к нам на пьянку девушку, но явно не тебя.

– Ой, подумаешь, – Алина изобразила высокомерный тон Дмитрия. – Не очень-то и хотелось.

И, недовольно фыркнув, обогнула меня с Димой и пошла прочь от нас.

– Дура тупая, – буркнул Дима и пошёл на выход, держась от Алины на почтительном расстоянии. – Хотя я бы с удовольствием её трахнул. А ты?

– А что я?

– Ты же целовался с ней.

– Ну да, было дело. Ну, да, хочу. Почему бы и нет? Женщина же.

– Колотить у тебя критерии. Нет, парниша, так дело не пойдёт. Повышай их, а то скоро…

– Заткнись, – я устал от голоса Миронова. – Давай так: мы до твоего дома друг с другим говорим только в случае крайней необходимости. Я хочу врезать тебе, но… Так, а Снежка где?

– Что значит «где»? – передразнил мой голос Дмитрий. – Ты что, дурак, что ли? Она же староста! Она вынуждена дождаться ведомостей, а потом уже поедет. И вообще, Морозова так сразу не подъедет, я сам сказал, чтобы не спешила. Сам понимаешь, нам надо подготовить комнату. Кровати сдвинуть, создать нужное освещение ну и так далее.

Я презрительно фыркнул. Не напоминай, сволочь.

В любом случае, мы до самого дома Миронова не разговаривали. Как только он договорил про освещение и все дела, я воткнул наушники. Дмитрий сделал то же самое, и мы поехали к его дому. Я молча следовал за ним, а он шёл как-то довольно неспешно. Должно быть, не хотел, чтобы я потерялся. Спасибо большое…

И через час я оказался в квартире, которую, казалось, уже давно как позабыл. Она всё ещё была слишком пустой для квартиры, где должны жить двое: отец и сын. Я решил не спрашивать у него, где же всё-таки находится его отец. Вместо этого мы сложили все вещи в малой комнате, после чего отправились в большую, где стали раскладывать кровать, делая её двухместной, затем навели какой-никакой порядок. Дима достал камеру с штативом и стал её расставлять. Заметив пачку презервативов на столике рядом с кроватью, я нервно сглотнул и стыдливо отвёл взгляд. Чёрт. Чёрт, мне надо экстренно придумывать, как мне спасти Снежану.

Когда мы закончили, мы сели на кровать, и тогда Дима у меня поинтересовался:

– Есть будешь? Или желаешь глотнуть для храбрости?

– Обойдусь, – буркнул я. – Я лучше тут с камерой поиграюсь.

Дима помассировал виски.

– Это была рекомендация к действию, а не вопрос. Дуй на кухню, я достану чего покрепче. Тебе понадобится.

– Да не нужно мне…

– Нужно, – грубо прервал меня Дима. – Если я говорю, что нужно, значит, нужно, а теперь хватит задавать идиотские вопросы и иди на кухню!

Я сдаюсь и отправляюсь на неё, где сажусь на стул и кручу головой. Кухня – хорошее место. Тут можно легко придумать, как можно избавиться от Миронова. Самый простой вариант – взять нож и убить его. Шутка. Убийство – не выход. Убийство – билет в один конец. Тогда просто оглушить?.. Или же споить? Ох…

Дима вернулся с бутылкой виски и колой – разбавлять задумал. Налив два стакана, он один сунул мне в руку.

– Наше здоровье, – сказал он, мы чокнулись, и я глотнул коричневой жидкости и поморщился.

– Гадость… – проворчал я.

– Ну, не знаю, мне нравится, – сказал Дима и сделал ещё глоток, после чего поставил стакан на стол и заговорил: – Давай расставим все точки над всеми возможными буквами. Хотя нет. Не расставим. Я настоятельно тебе советую – нет – прошу тебя: не пытайся ничего выкинуть. Не надо. Я вижу по твоей бестолковой физиономии, что ты что-то задумал. Просто. Не. Надо. У меня к тебе одна сраная просьба: когда Морозова придёт, стой на месте, скажешь ей «привет, как дела?», потом можешь с ней мило поболтать, а затем ты встанешь за камеру, и я забываю про тебя, и трахаю Морозову. Мне кажется, просьба до ужаса простая и понятная.

– И что я, по-твоему, задумал?

– Я вообще без понятия. Ты такой кадр, чьё поведение вроде бы ужасно легко предугадать, но нет! Ты отмочил в ресторане, когда избил Ярослава. А до этого ты вообще написал целую пьесу! Я боюсь тебя, ты можешь сделать всё, что угодно. Поэтому, пожалуйста, держи себя в руках, – он залпом осушил стакан, поморщился и продолжил: – Ты как хочешь, а я в душ, мыться. Делай что хочешь. Про Морозову не переживай, телефон будет у меня в ванной, она позвонит мне, я быстро домоюсь и пойду ей открывать.

Я пропустил мимо ушей его комментарий. Дмитрий встал из-за стола и направился в ванную, где закрылся. Потом я услышал шум воды. Восприняв это как сигнал, я осушил свой стакан (гадость!..), поморщился, перевёл дух и отправился в большую комнату разбираться с камерой.

Я не эксперт по камерам, конечно, мне для жизни хватает камеры на телефоне, чтобы фотографировать разные вещи, необходимые в жизни: то, что дают преподаватели, записи на доске, красивых кошек. Но вот аппарат Димы (чёрт, хорошо, что я не сказал «прибор Димы»…) внушал уважение. Наверное, это называют «зеркалкой», но то был большой чёрный фотоаппарат с приличным таким объективом. Я покрутил его в руках, убедился, что карта памяти есть (она была на шестьдесят четыре гигабайта), что аккумуляторы заряжены. Всё было готово.

Почему-то лишь сейчас до меня дошло, что вообще-то я скоро буду свидетелем секса. Но меня это почему-то почти не волновало. Наверное, подействовал алкоголь, хотя вряд ли. Скорее я просто убедил себя. Да и как-то же операторы в настоящей порнографии справляются с этим, делают «чёрную» работу, чтобы потом «ценители» по всему миру смотрели на всех порно-сайтах мира. Так почему бы и мне не справиться? Да и… Десять тысяч не пахнут.

Десять тысяч? Я издал горький смешок. Я так дёшево оцениваю свою любовь? Я так дёшево оценил свою привязанность к Снежане? Я должен был выторговать у Миронова минимум двадцать или тридцать! Если он уж хочет уничтожить меня, хочет растерзать меня… То пусть хоть заплатит за это! Хотя бы деньгами!

Я боялся, что Снежана придёт до того, как Дима помоется. Но, к счастью, он вышел из ванной, свежий и чистый, по его коже стекали капли воды (одень хотя бы футболку, бестолочь, то, что мы парни, ещё не значит, что ты можешь ходить тут передо мной в одних семейниках!), и если бы я был девушкой или гомосексуалистом, то любовался бы его телом. Я же рассматривал его с одной целью – оценить его физическую подготовку. Драка с ним сегодня неизбежна. Это понимает даже он, потому он мне и вынес предупреждение. Так что… Я должен нанести один удар. Ровно один удар. Неожиданный нож в спину. Или же…

– Я смущаюсь, – улыбнулся Дима. – Ты меня так пожираешь глазами, будто хочешь стать моим парнем.

– Заткнись, – я отвернулся. – Скажи, если я сейчас скажу, что требую за свою работу не десять, а двадцать тысяч, что ты скажешь?

– Я скажу, что ты охренел немного, – беззлобно ответил мне Дима. – Я не знаю, сколько зарабатывают настоящие операторы в порнографии, но для меня и десять тысяч – достаточная сумма. А, ты решил поторговаться со мной? Наверняка ты себе вбил в голову, что если уж и позориться, то хотя бы не продешевить? Здравая логика, к слову, я её поддерживаю. Но извини, мы вроде бы договорились по-мужски, нет? Ох, ладно, к чёрту тебя, пятнадцать?

– Договорились, – я развернулся к нему и увидел, что он мне протянул руку.

– По рукам? – спросил он. – Пятнадцать тысяч – я считаю, идеальная компенсация для твоей душевной психики.

Я понял – я подписываю договор с демоном. Я пару раз сравнивал Диму с Мефистофелем, но ещё никогда… это ощущение не было таким явным. Пятнадцать тысяч – и я увижу обнажённую Снежану.

– Всё будет хорошо, – услышал я голос Снежаны.

Да. Я же поклялся, что буду верить в неё, в то, что всё будет хорошо. И поэтому…

Я пожимаю ему руку. Контракт скреплён. Пятнадцать тысяч в обмен на мою душу и мою любовь.

Как жаль… Что я намерен уничтожить тебя, Дмитрий Миронов.

Тут я услышал мелодию звонка. То звонили Миронову. Он взял лежавший на кровати телефон и снял трубку:

– Да, моя радость?.. … Ой, да ладно тебе, мне очень нравится это прозвище. Ладно-ладно, ты уже внизу? … Да, наш мистер Оператор на месте, куда ему деться? Всё, сейчас спущусь. Люблю тебя, – он положил трубку. – Ты слышал. Морозова внизу. Через несколько минут вернусь. Постарайся за это время не наделать глупостей.

– Ты тоже, – буркнул я.

Дима ушёл в ванную, где нацепил на себя футболку и штаны, после чего, звякнув ключами, ушёл из квартиры.

Стоило ключу в замке в последний раз повернуться, я понял, что время для восстания пришло. Я сразу отправился на кухню. У меня в голове зрел только один план: напасть на Миронова. Переговоры не помогут – его не убедить. Переговоры не помогут – даже Снежана сдалась на милость судьбе. Остаётся только силовое решение вопроса.

Я очень быстро нашёл на кухне ножи. Большой мясницкий, тонкий для нарезания фруктов, затупленный и ещё много-много разных ножей. Самый простой выход: убить. Взять нож, напасть на него. Нанести удар в шею.

Я отшатнулся от ножей. Нет. Нет! Это не выход! Это никогда не было и не будет выходом, парень! Убийство – даже мысль о нём – это конец, прекращение того, что зовётся обычной жизнью. Это переход на Тёмную Сторону, с которой никакого возврата нет. Я хочу окончить свою жизнь лишь из-за того, что девушка, которую я люблю, будет с другим? Ещё чего!

Я закрыл стойку с ножами. Нет. Убийство – не вариант. Убийство – не выход. Значит… Просто оглушить? Да, можно попробовать. Я стал искать что-то, чем можно было бы ударить по голове так, чтобы Миронов вырубился моментально. Чёрт, если бы у меня была какая-то отрава: слабительное там или снотворное… Миронов застрял бы на толчке, и пока он был бы прикован к фаянсовому трону, мы бы со Снежкой сбежали. Да и можно было бы сказать, что Миронов всё просрал. Ужасный каламбур, боже, как убого.

Я нашёл полку с лекарствами, но я вообще не знаю, где среди них что! Может, тут даже есть цианистый калий… Нет, не выход. Не выход! Просто нанести небольшой ущерб здоровью Диме… Да и как он выпьет, чёрт возьми?! Может, Снежка захочет?

Отравление отпадает. Всё отпадает! Я роюсь в шкафчиках кухни, пока не нахожу скалку, из тех, которой в анекдотах и дерьмовых скетчах жёны дубасят своих нерадивых мужей. Да. Вариант.

Тут я слышу, как за дверью раздались голоса – Дима возвращается. Я хватаю скалку, закрываю всё в панике и пытаюсь придумать, когда я нанесу удар – сейчас или потом? Насрать, попробую сейчас!

Я встаю у двери. Чёрт, если первой зайдёт Снежка, будет неудачно. Но ничего. Я спрятал скалку за спиной. Я жду.

Дверь открывается. Первым заходит в квартиру Дмитрий Миронов.

Следом за ним зашла Светлана Морозова.

***

В глазах у меня помутнело, а сердце пропустил пару ударов. Я смотрел на Светлану Морозову. То есть, я смотрел на Светлану Морозову. Не Снежану. Я…

Я услышал стук – это я выронил скалку из рук. Я обезоружен. Я растерян. Я…

– Света?.. – только и мог я произнести.

Я будто не могу поверить своим глазам. Но вот она: прекрасная и красивая девушка со светлыми волосами, роскошной фигурой и тёплыми карими глазами, одетая в платьице. Стоит передо мной и поздоровалась со мной. А рядом с ней Дима стоит, а в его глазах застыло торжество.

Но самое главное, что передо мной стоит Светлана Морозова. Именно Светлана Морозова.

– А… – я раскрыл рот, но так и не смог закрыть его. – А Снежка?..

Я тут замечаю, что Дима взял в руки скалку и сказал:

– Ой, дура-а-ак. Так и знал, что этот идиот что-то выкинет…

Убрав скалку в сторону, он сказал:

– Света, радость моя, я победил в нашем споре! Я же говорил, что этот идиот не поймёт, что я встречался не со Снежкой а со Светой ровно до того момента, пока он не увидит, как мы трахаемся!

– Технически, он это понял сейчас, – заговорила Света, – когда мы не занимаемся любовью, так что победила я…

– Что?! – я экстренно пытался собрать в голове все остатки своего бестолкового мыслительного процесса.

Что происходит, чёрт возьми?! Что это за заговор?!

– А… – я начал понимать. – Миронов, сука ты эдакая, ты встречаешься с обеими сёстрами?! Поэтому и говорил постоянно про Морозову, а не про Свету или Снежку! Да, и сейчас придёт Снежка, да?..

Дмитрий закатил глаза.

– Света, иди в комнату, любую, – говорит он. – Мне нужно всё объяснить этому остолопу.

– Ладно, только я с ним потом поговорю, ладушки? – Света подходит ко мне и крепко-крепко обнимает. Я даже в ответ обнять не могу, все мои процессы застыли на месте.

Она отпускает от меня и убегает прочь. Я как в замедленной съёмке вижу, как Дима берёт скалку и тыкает ей сначала в меня, а потом в направлении кухни.

– Дуй на кухню, дуралей.

Я разворачиваюсь и, подгоняемый скалкой, отправляюсь на кухню, где на автопилоте сажусь на свой стул. Миронов убирает несчастную скалку на место, наливает мне ещё виски с колой. Пока это происходит, я начинаю медленно приходить в себя.

– О, вижу в твоих глазах какой-то мыслительный процесс, – Дмитрий налил себе, после чего взял в руки стакан. – Давай выпьем за то, что ты начал что-то понимать, Джон Сноу хренов.

Я взял в руки стакан, но не смог оторвать его от стола. Тогда Дима просто чокнулся со мной и сделал глоток. Я в это время пытался переварить. И действительно начал понимать.

– Ты никогда и не встречался со Снежкой, – говорю я.

– Хвала богам, понял! – Дима рассмеялся. – Боже, ты же умный парень, учишься лучше всех парней на нашем потоке, неужели это было так сложно понять?

– Нет, это… теперь я понимаю: всё лежало на поверхности. Я ведь это понял ещё тогда, в декабре, когда увидел вас со Снежкой, но…

– Отказался верить, – закончил за меня Дима. – Я ведь тебе не зря рассказал про то, как однажды пришёл в эту самую квартиру, и в этой самой квартире на той же самой кровати сраный Чумаков трахал мою Таню. Я не зря тебе рассказывал про эти ощущения, которые я тогда испытал, про ту… То запретное удовольствие наблюдать, как всё рушится. Ты ведь это прекрасно видел сам. Ты видел, как твоя обычная жизнь распадалась на мелкие части, и ты не просто ничего с этим поделать не мог, так ещё активно в этом помогал!

Я отказывался верить, что получал мазохистское удовольствие от осознания того, что Снежана никогда не будет моей. Нет, всё проще – я настолько не верил в то, что мы со Снежаной даже гипотетически можем быть вместе, что с удовольствием убедил себя в том, что у неё уже есть парень. В самом деле, то, что у такой девушки нет парня – это преступление. Она попросту тратит свой потенциал на всякую ерунду! Она… Тратит его и на то, чтобы помогать мне, поддерживать меня.

– Поклянись мне, – вспомнил я слова Снежаны. – Пообещай, что будешь верить в меня. Всё будет хорошо.

– Да, всё будет хорошо, – я сделал глоток из стакана. Дерьмо, какая же гадость – это ваше виски с колой!

– Ох, опять твои бредни… – вздохнул Дима. – Ой, ладно. Тут нужно много говорить и много объяснять, так что начну с самого главного и важного для тебя: нет, я со Снежаной не встречаюсь. Конечно, раньше я об этом много фантазировал, но отказался от этих планов давно как.

– Значит, ты со Светой встречаешься?

– Именно. Не думаю, что тебе будет интересна история нашей любви, но нет, Снежаны в наших отношениях нет. Она просто сестра моей девушки.

– Секунду, кое-что не складывается, – заговорил я. – Ты же виделся тогда с моими друзьями из литературного клуба. Неужели они…

– А, ты об этом, – Дима рассмеялся. – Ой, тут вообще вышла до ужаса смешная история. Хотя нет, для тебя она не очень смешная. Признаю: я тебя целенаправленно вводил в заблуждение. Мне было выгодно, что ты считаешь меня парнем Снежки. Зачем?

Дима расплылся в хищной улыбке.

– Смеяться будешь, но это вышло абсолютно случайно! В тот день я был на свидании со Светланой Морозовой. Та, правда, зачем-то пригласила с собой Снежану. Почему, я даже сейчас не знаю. Может, она вела какую-то свою игру. Если да, надо было узнать, что же она задумала, но я так и не смог узнать., Главное, что вышло всё настолько прекрасно, насколько это вообще возможно: волею судеб был ниспослан мне Гай, который устроил такую кутерьму, что ты увидел меня и Снежану вместе. А дальше… Я решил, что уж это тебя побудит начать действовать и как-то начать ухаживать за Снежаной. Ты должен был понять, что раз уж она ходит по свиданиям с таким, как я, то тебе, человеку, который вокруг неё третий год ошивается, уже нужно что-то делать. Но нет, ты себе вбил в голову эту всю хрень, что мы с ней пара. Мы со Светой на эту тему посмеялись… но не думали, что неожиданной проблемой окажется Снежана! Мы надеялись со Светой, что она без труда разрешит все эти недоразумения, но… – Дима рассмеялся. – Мы недооценили уровень романтизма Снежки, и в итоге всё закончилось тем, что вы, два дурака, друг в друге видели что-то не то. Я мешать этому не хотел, надеялся, что однажды ты всё и так поймёшь. Но ты так и не понял. Шло время, ты бегал за разными девушками, и я понял, что пора действовать решительно, а то уже стало как-то несмешно. Наши дорогие однокурсники не знали, что я якобы встречаюсь со Снежкой, если ты, дубина стоеросовая, им не разболтал. А что касается клуба… С ними вышла некоторая проблема.

– Короче, Склифосовской! – огрызнулся я.

– Ладно, ладно. Итак, помнишь тот декабрьский вечер? Сначала ты убежал в неизвестном направлении, а затем за тобой почти сразу ринулась Снежана. Провожая вас взглядом, я уже догадывался о чём, вы будете говорить, но я решительно не желал быть свидетелем оного. Вы, два наивных дурачка, будете спотыкаться падать, но так и не найдёте дорогу друг к другу без подсказки извне. Это Света полагала, что вы сможете без труда разрешить конфликт и недоразумение, я же понимал, что Снежана, пойманная именно тобой на такой вот «измене», впадёт в настоящую панику, что вся такая умная и рассудительная Снежана совершит глупость или даже две. Твои войска, занятые на другом фронте, оказались в ситуации, когда они были вынуждены сделать неверные выводы. И прекрасно зная, что ты, без особо труда совершив логическую ошибку и приняв желаемое – вечную боль и страдание – за действительно, будешь готов на любое самоубийственное свершение, я усугубил эффект, сказав ему правду. Но сказал так, что ты решишь, что это ложь. Да, ты совершенно правильно понял, что я намеренно не называл никого по имени, используя фамилию – Морозова.

Я стал вспоминать все свои разговоры с Димой. Я ведь даже в тот декабрьский вечер понял, что он намеренно использует фамилию, а не имя, но решил самого себя обмануть, ведь мне было так проще жить.

– Лёша мне тогда сказал, что нужно за тобой пойти, ведь ты совсем пропадёшь, ведь ты – тонкая душевная натура. А я сказал, что не надо делать, что нужно отплатить услугой за услугой. Я уже тогда подумал, что эту ситуацию я могу обратить тебе на пользу: даже если ты каким-то образом не поймёшь – а так и вышло – что мы со Снежаной не пара, то ты начнёшь что-то делать и будешь искать девушку. Честно говоря, я не верил, что ты будешь терпеть такие катастрофические провалы на любовном фронте, я верил в тебя, но с таким же успехом я мог бы болеть за нашу сборную по футболу на любом крупном турнире. А услуга была проста: оставить вас двоих как есть. Смешно было, что Виктор тогда такой: «А что, ты разве не хочешь пойти за своей девушкой?». Я думал, ты один там такой дурак, но нет. Пришлось объяснить, что не Снежана моя девушка, а её сестра, Светлана. И намекнул, что тебе об этом ещё рано знать. Лена тогда спросила, а зачем это нужно, ведь тебе там тяжело и так далее. Смешно сейчас вспоминать, как тебя Леночка жалела после твоего с ней фиаско.

– Кстати об этом. Как ты вообще оказался в Бутово в тот вечер? – вспомнил я. – То есть, не так: откуда ты узнал, что у Елены парень?

– Я тебе больше скажу – я уже тогда знал, что её парень – Ярослав. Это Света мне рассказала, что Лена и Ярослав встречаются! Ей казалось очень ироничным, что её бывший парень встречается с твоей бывшей однокурсницей. Мир настолько тесен, что у меня даже слов нет! А когда я понял, что ты в тот вечер поехал к Лене, то всё сделал так, чтобы оказаться в Бутово, ведь я знал, что всё закончится катастрофой. Так и вышло. Предотвратить это было бы неразумным – ты должен был усвоить урок.

– Урок я должен был усвоить… К чёрту такие уроки.

– Не к чёрту. Всё равно ты так и так погружал себя в пучину отчаяния. Никто тебя целенаправленно не держал за дурака. Кроме тебя, разумеется. Ну да ладно, возвращаясь к событиям того декабрьского вечера, Вик такой «Мне его по-человечески жаль», Эмма такая «Не думаю, что в этом есть что-то такое», то есть, она всю дорогу считала, что тебя нужно держать в неведении – смешно, особенно если учесть, что ты с ней там… что-то делал…

– Так, а это откуда всплыло?.. – ужаснулся я.

– Ты имел неосторожность вместе с ней идти на собрание клуба и попасться на глаза Гладышевой. Эта любопытная Варвара не поленилась узнать, что ты с Эммой в тот день ел в суши-ресторане, после чего о чём-то повздорили, причём это она узнала от кого-то, кто это узнал от самой Эммы.

– Да твою мать, в этой сраной группе вообще можно хоть один секрет сохранить?

– Нельзя. Ещё было весел, когда в тот вечер Лена повторила имя Светы и испытующе на меня посмотрела. Должно быть, она услышала знакомое имя, которое слышала от Ярослава. Я и сам стал рассматривать Лену. Я уже тогда знал, что она – девушка Ярослава. Я невольно позавидовал ему – он себе отхватил прекрасную красотку. Я прекрасно понимаю, почему ты влюбился в неё. Не будь у меня на уме Светы… Я бы без труда отбил её у Ярослава. Ведь их отношения построены на взаимозависимости. Созависимости, если хочешь более близкий тебе термин. А такие отношения… обречены. Всегда. Без исключений… Всё-таки у тебя губа не дура, парень. Ты всегда себе выбирал самых красивых девушек, не чета тебе, ха-ха! Я не мог не любоваться Леной. А она возьми и спроси, что Света за человек. Я и ответил: «Фигура лучше, чем у Снежки, но, увы, во многом уступает ей».

– Было бы очень неловко, если Света сейчас зашла сюда.

– Очень, но… – тут Дима как-то гадливо рассмеялся. – Она-то готовится к съёмкам, и вряд ли нам помешает. Я им тогда сказал: «Можете и дальше разыгрывайте комедию юности, а я пошёл к Свете. Мы договорились, ребята? Вы ничего ему не говорите, а я буду готов выбить дерьмо из ваших врагов, если вы опять на них нарвётесь!». Я ещё тогда пошутил, дескать, когда у вас там когда следующая вылазка на природу, чтобы мне сразу с вами поехать и спасти от очередного Гая. Лёша сказал, что тот инцидент – это исключение из правила и больше такого не повторится. Ну, вам виднее. И, похоже не повторилось. Я тогда стал прощаться, сделал девушкам комплимент и дал Лене совет: «Так что, кстати, если хочешь захомутать его, то вот он, шанс, – очевидно, я подразумевал тебя. – Я, по-твоему, не видел, какие ты на него бросала взгляды? Ну, не стесняйся, можешь смело уводить его у Снежки. Один раз живём! Даже если в конце истории он будет со Снежкой, ему полезно будет хотя бы раз познать тепло женской любви. Подари ему эту любовь, Лена».

– Так это ты её надоумил на события в Ступино?..

– Вспоминая это сейчас, мне кажется, что события в Ступино закончились бы твоим совращением в любом случае. Просто я решил посмотреть, что выйдет из этой невинной шутки. Я ведь знал, что у Леня есть парень, но я породил в ней зерно сомнения. Может быть… Она тогда тоже смогла влюбиться в тебя. И она была вынуждена метаться между своим парнем и чувствами с тобой. Но какой смысл об этом теперь рассуждать, верно?..

Дима допил свой стакан.

– Вот так оно было в тот день, – закончил свой рассказ Дмитрий. – На самом деле, я боялся, что твои друзья из клуба всё тебе расскажут, но… Но, похоже, они так ничего и не сказали. Возможно, они действительно слишком серьёзно восприняли мою просьбу. Может, им было тоже весело угорать над тобой. Ну или же они думали, что ты не такой дурак, что ты всё сам прекрасно поймёшь, но… Как видишь, ты действительно такой дурак. Бывает..

– Ну ты и мудак, – сказал я.

– Я знаю, парень, я знаю. Но эй, я готов тебе на крови поклясться, что я к Снежке даже пальцем не притрагивался. Я к ней не домогался. Это даже Света может подтвердить, а она-то точно заинтересованная в безопасности сестрёночки сторона, поэтому она не будет лгать ради меня. Ну и во-вторых… Ну, типа я начал свой монолог с того, что сказал «во-первых», так что должно быть и «во-вторых»… Смотри. Я это всё устроил – вот этот заговор против тебя – ради тебя. Да-да. Ради тебя. Понимаешь, ты ведь за этот семестр в своём отчаянии сделал в разы больше, чем за всё остальное время, что ты проучился. Ты действовал. Ты что-то пытался сделать. У тебя не получалось, ты набивал себе шишки. Ты мучился, и вот, ты в итоге оказался здесь и сейчас. Скажи, что ты чувствуешь?

Я поднял глаза. Я знал ответ.

– Облегчение, – я почувствовал, как улыбаюсь. – Я… Я…

Это Света. Это не Снежана.

– Облегчение? – удивился Дмитрий. – Да? В самом деле? Эй-эй, я же буду трахать твою любовь детства. Девочку, которую ты искренне любил в школьные годы. Неужели это тебя вообще никак не трогает?

– Ну… Беспокоит, знаешь ли, – признал я. – Досаду, что ли, чувствую. То она была с Ярославом, то теперь с тобой… А я? А как же я? Я что, чем-то хуже тебя или Ярослава?

– Ну так-то да, – сказал он. – Если хочешь, я могу подробно расписать тебе все вещи, в которых ты уступаешь хотя бы Ярославу, а уж про себя я даже заикаться не буду, сравнение будет настолько не в пользу тебя… Ой, ладно. Я это затеял ещё и для того, чтобы… Слушай. Если ты думаешь, что я преследовал цель просто снять то, как я трахаю Свету… То даже в этом ты ошибаешься. Я что, совсем больной, что ли, поручать тебе такое?

Я взглянул на него. Теперь происходящее стало делать ещё меньше смысла. Но всё-таки я терпеливо ждал продолжения фразы Димы – может, он потрудится разъяснить свою мысль?

– Смотри, давай я очень сильно всё упрощу и так скажу: я знал, что тебе нужен пинок под зад, потому что своим умом ты никогда не поймёшь, что мы со Снежаной не встречаемся. И я думал: а как же максимально доходчиво и внятно тебе донести эту информацию? И тут мне на помощь пришла Вероника. Она напрямую со мной не связалась, конечно, просто я узнал через третьи руки о том, как вы там с Анжелой делали какие-то очень странные игрища или что-то такое. Вероника там тебе соорудила красивую сексуальную сказку о трёх свингерах, которые хотят четвёртого запасным. И я решил – а чего бы и мне такую не сделать? Вот и возникла вся эта легенда про порно-съёмки, про оператора и так далее…

Наверное, ещё никогда я не испытывал большего облегчения, чем сейчас… Вру, испытывал – буквально недавно, когда девушкой Димы оказалась Света.

– Честно говоря, вся эта история со съёмками казалась та-а-акой нереалистичной, – признался я.

– Да почему же нереалистичная? А, по-твоему, кто снимает видео для парочек, которые продают на порносайты свои хоум-видео? А, мы на эту тему уже философствовали… Ну, в любом случае, мне достаточно и того, что мы со Светой иногда встречаемся, ходим на свидания и бываем вместе, находя в наших запутанных расписание минуты друг для друга… Хотя теперь осталось предупредить Свету – а то я её всё спрашивал, согласится ли она на съёмки. Она сама долгое время не хотела соглашаться, боялась обнажаться перед незнакомым человеком, но, когда я сказал, что снимать нас будешь ты, она легко согласилась. Она всё ещё любит тебя, но пускай и не той любовью, которой хотел бы ты.

– Ты уж поспеши ей это сказать, а то она волнуется, переживает, а всё оказалось так легко и ясно.

– Обязательно расскажу.

– Окей, и тогда чем мы займёмся? Попьём чаёк и по домам?

– Ты – да. Света – может быть, задержится.

Ну да, разумеется, как же я об этом мог забыть.

– Вот и получается, что вся эта история с порно-съёмкой была бы затеяна не ради меня, не ради Светы, а ради тебя.

– Пожалуйста, потрудись внятно объяснить мне, каким это образом то, что я буду снимать, как ты трахаешь мою подругу детства, помогло бы мне?

– Заметь, я сейчас не говорю ни одного лишнего слова, – улыбнулся Дима. – Я не говорил, что это «поможет тебе», я сказал, что это делаю «ради тебя». Хотя и помочь тебе я тоже хотел. Понимаешь, я хочу, чтобы ты уже наконец избавился от всех своих детских иллюзий. Я хочу сорвать с тебя розовые очки, чтобы ты уже смог смотреть в глаза жестокой реальности.

– А я тебя просил об этом? – буркнул я. – Ты спрашивал себя, нужна ли мне твоя помощь? А у меня ты спрашивал? Может, я в рот имел такую помощь?

– Нет, я просто знаю, что если этого не сделаю я, то сделает кто-то другой. И уж пусть ты узнаешь о таких вещах от меня, чем от других людей. Я как родители, которые рассказывают сынку про пестики и тычинки Или я неправ? Ладно, не отвечай. Понимаешь, если ты своими глазами убедишься, что любовь твоего детства – лишь обычная девушка, не больше, не меньше, то, может, хоть это заставит тебя изменить своё мнение и, в кои-то веки, измениться. Понимаешь, тут только тебя что-то не устраивает. Ты можешь считать, что я каким-то образом совратил и соблазнил Светлану, опоил её дурманящими зельями или ещё что, но нет, мы начали встречаться, потому что поняли, что это любовь с первого взгляда. Я сейчас не буду пускаться в подробности того, как мы познакомились, главное, что и я, и она искали кого-то, кто мог бы залечить раны друг друга. Может, это и есть настоящая любовь? Ха, шучу. А ты… А что ты? Такие, как ты, вымирают. Но я не хочу, чтобы ты вымер. Я хочу, чтобы ты приспособился. Увидел, что все меняются, всё в этом мире подвержено изменениями, что мир не кружится вокруг тебя, подчиняясь в своём развитии только тебе.

– Почему ты не хочешь просто сказать, что хочешь унизить меня?

– Потому что, глупенький, это не есть моя цель. Я бы мог придумать множество иных способов поиздеваться над тобой, но зачем мне это делать? Я просто хочу, чтобы ты простился с детством и уже повзрослел. Но в какой-то момент мой здравый смысл возобладал над моим искренним желанием творить добро в очень своеобразном представлении, и вот мы тут – обсуждаем розыгрыш, едва не вышедший из-под контроля. Здорово, правда? Но, надеюсь, что твоё взросление пройдёт спокойно и без лишних сексуальных сцен.

– Вот уж спасибо, – съязвил я, а сам понял, что меня начала пожирать обида. Да, именно обида. – Но… Но почему не я?! – возмутился я. – То есть, однажды же Света уже искала утешения в моих объятиях, так почему…

– А я-то откуда знаю? Спроси потом у Светы, если захочешь, почему она предпочла человеку, которого она знает четыре года, меня. Может быть… Она искала мужчину, который заключит её в крепкие объятия, прижмёт к своей груди и даст ей простое женское счастье? Ты не думал о таком? Может, она хотела, чтобы эти объятия переросли в нечто большее? Может, она хотела отдаться кому-то, кто её любит по-настоящему?

– Но ведь…

– Ты её не любишь, – оборвал меня Дима. – Ты же сам это говорил. Не мне, так ей. Она мне однажды рассказала, как много лет назад, когда ты ещё был физиком, а не экономистом, ты ей признался во многих вещах. И ты тогда точно сказал: ты разучился любить, ты можешь лишь желать трахнуть. Или ты этого не говорил, но она, будучи девушкой, это прекрасно почувствовала. И всё. Я бы не хотел отдаваться парню, который думает лишь о сексе, будь я девушкой. Так что давай, друг, умойся холодной водой, выпей для храбрости и здравого смысла, потом иди и всё объясни Свете, и мы разойдёмся по домам. Думаю, мы друг друга поняли, ведь так?

– Более, чем.

Я допил жидкость в своём стакане и, с трудом поднявшись на ноги, поковылял в ванную к раковине. Как ни странно, холодная вода отрезвляюще подействовала на меня. Тут я увидел в зеркале ванной, как сзади меня появился Дима.

–Я кое-что забыл купить в аптеке, поэтому я вынужден срочно бежать, – сказал он. – Постарайся не наделать со Светой глупостей. У вас будет достаточно времени, чтобы всё спокойно обсудить, дабы затем объявить весь этот инцидент с порно-съёмками никогда не существовавшим.

Он хлопнул меня по спине, после чего вышел из ванной. Когда он исчез в коридоре, услышал его фразу:

– Я рад, что твой разум возобладал над эмоциями.

Закончив с водными процедурами, проследовал в большую комнату, где и обнаружил Светлану. Она сидела на кровати и болтала ножками. Я смотрел на неё, но не мог в себе ничего пробудить. Я думал, что оказавшись в ситуации, когда девушку, которую я давно любил, будут готовы трахнуть, то во мне что-то появится. То есть… Если бы это была Снежана…

Стоп, ничего же такого не будет. Надо побыстрее развеять это недоразумение, а то она мне тут ласково улыбается и смотрит сочувственно, будто мать, смотрящая на нерадивых сынов, которые приносят из школы в дневнике «двойки». Я от такого взгляда готов расплакаться.

И впервые за всё это время, я хочу плакать от счастья.

Даже если бы сегодня состоялась эта порно-съёмка, я бы мог смело сказать хотя бы самому себе: «ты – не Снежка, и поэтому я так счастлив». Это будет слишком жестоко, но это будет правдой. Это будет той правдой, ради которой я прожил этот семестр.

У Снежаны нет Дмитрия. У Дмитрия нет Снежаны. Вот и вся истина, ради которой я существовал. Вот оно, ради чего я жил.

– Садись, – она похлопала по кровати рядом с собой.

Я послушно сел и уставился в пол. Света была так рядом, но так далеко. Но меня это не волновало. Меня это вообще не волновало.

– Ты как? – спросила она меня. – Мне Снежка писала, что когда Миронов тебе рассказал о своём плане…

– Я лучше, чем был утром, – прервал я Свету. – Гораздо. И я сейчас говорю чистую правду. Я никогда ещё не был таким… Спокойным. Умиротворённым, – я повернул голову к ней и посмотрел на неё. – Света!

– Не смотри на меня таким взглядом, – она рассмеялась. – А то мне кажется, что ты мне сейчас признаешься в любви.

– А если признаюсь, то что получится?

Светлана покачала головой, отказываясь отвечать на мой вопрос. Ладно, буду считать, что ответ – «Я тогда влюблюсь в тебя». А почему нет?

– Вижу, что ты сделал правильный выбор, – сказала вдруг Света. – И что я сама правильно поступила. Снежана мне рассказывала, как ты страдал. Я не видела тебя уже давно, только лишь после спектакля, когда ты сорвался на Ярославе. Мне даже жалко его стало, но что могло тебя толкнуть на такое? Возможно, то было какое-то горе или разочарование, я уж не знаю. Но ведь главное другое, да? – она погладила меня по голове. – Ты теперь счастлив?

– Да, – уверенно кивнул я. – Я…

– Думал, что Дима встречается с моей сестрёнкой? – догадалась Света. – И это тебя так расстроило? Хм… Снежка, всё-таки ты сама ещё та наивная дурашка, – она улыбнулась каким-то своим мыслям. – Да, я, пожалуй, могу одобрить этот вариант развития событий.

Тут она берёт меня за руки, и меня пробирает дрожь от обстановки. Я… Я наедине со Светой. Она так легко одета. Наверное, раньше я бы сорвался и попытался что-то сделать, но…

Если я продолжу это всё, то обману доверие Димы. Нет, к девушке друга клинья подбивать – последнее дело. Особенно если учесть, что…

Я убираю от себя руки Светы и говорю:

– Боюсь, Дима решил нас двоих разыграть, и никакой порно-съёмки у нас сегодня не будет. Думаю, что это к лучшему.

Она смотрит на меня и непонимающе моргает глазами. А потом заливается чистым смехом.

– Господи ты боже мой, ну Миронов!.. – она смеётся. – Он у меня за это попляшет! Я ведь так долго морально готовилась ко всему этому, беспокоилась, переживала о том, что ты будешь обо мне думать, как я буду потом тебе и себе в глаза смотреть…

– Шуточки у него такие, что впору ему ещё раз прописать… хотя я же не победил его год назад, это меня в асфальт укатал, – вспомнил я. – Впрочем, не суть. Главное, что весь этот инцидент успешно решён, и мы можем теперь…

Я поднялся с места и осмотрел Свету. Было видно, что с её плеча рухнул тот тяжкий груз, который она несла, когда готовилась к сегодняшней съёмке. Вот и замечательно.

– Вообще меня эта тенденция пугает, – признался я. – Уже в третий раз за этот семестр я становлюсь жертвой розыгрыша сексуального характера с девушкой, у которой уже есть парень. Сначала была Лена, которая пригласила к себе домой с явным намёком, а там меня встретил Ярослав… – на этих словах Света ахнула. – Да, вышло не очень. Я ведь уже настроился, приготовился к тому, чтобы стать мужчиной, но в итоге меня избили. Потом была Вероника, которая на пару с Анжелой пообещали групповушку… там долго объяснять всю ту байку. Я тогда не поверил. А теперь ещё Дима, который устроил такой кавардак, что страшно представить… Чёрт, Дима, ну кто так делает?!

Света в ответ на это рассмеялась и сказала:

– Звучит так, будто не привыкать крутить интрижки с занятыми девушками? Так смешно, если подумать – тебе гораздо проще с теми девушками, у которых кто-то есть… Может, тебе будет проще с женщинами постарше тебя? Ты когда-нибудь фантазировал о взрослых женщинах? Их вроде сейчас модно милфами звать, да?

Да, правильно помнишь. Ну и да, фантазировал. Я уверен, что все парни рано или поздно вытаскивали наружу глубинный Эдипов комплекс и опускались до просмотра порно (или опускались ещё ниже и начинали читать хентай), сюжет (прости, Господи, меня за это слово) которых построен либо на взаимоотношении молодого парня и зрелой женщины или же на отношении молодого парня и матери (родной или нет) или иной взрослой родственницы (тётя, то есть), или же матери своей девушки. Глубинный Эдипов комплекс плюс тяга к опыту, зрелости, порождают такое фантазии. Возможно, и женщины тоже фантазируют о том, чтобы быть с фигурой, подобной отеческой, чтобы быть хрупкой девушкой в руках взрослого, успешного, сексуального мужчины в годах. Комплекс Электры, если я правильно помню.

Но это всё фантазии. Я прекрасно понимаю, что в реальной жизни такое попросту не работает, что вещи в реальности так не работают. Что отношения молодого парня и взрослой женщины обречены. Максимум, несколько страстных ночей, но…

– А к чему ты вообще на эту тему заговорила?

– Просто подумала, что тебе со Снежкой будет очень тяжело.

Я остановился. Какая ещё Снежка, о чём…

– Она ведь такая наивная и невинная. Она лишь притворяется серьёзной и взрослой не по годам. Я не знаю ни одну девочку, которая верила бы в Большую и Чистую Любовь больше неё… Так что если ты хочешь быть с ней… наберись где-нибудь опыта любви. А потом возвращайся к Снежке. Я поддержу ваши отношения, даже если весь мир будет против. Ну а пока…

Она поднимается и, заключив меня в объятия, целует в щёку. Это что, уже второй поцелуй в щёчку от девушки за последний месяц? Прекрасно же!.. Хотя всё равно нервозность меня охватила – я чувствовал себя как пойманный зверёк. К счастью, Света меня мигом отпускает.

– А пока что ты должен стать тем мужчиной, который подарит Снежке Любовь. Я могу тебе помочь в этом. У меня есть Дима, но… Я могу помогать тебе советами как минимум. Сестрёнка поможет тебе найти путь к Снежке! Так что давай, выше нос!

***

Из дома Дмитрия я и Светлана вышли через час. Из Медведкова до нашего района ходит один автобус, который проезжает по МКАДу, и поэтому мы отправляемся на остановку. Мы идём молча – мы и так там просидели час за разговорами о жизни и о том, что с каждым из нас весь этот семестр происходило, так что о чём ещё говорить, я даже не представлял. Мы садимся в автобус рядом. Она смотрит в окно, я – на неё и в окно. Всё-таки как же Диме повезло с девушкой…

– Наверное, теперь мы можем поговорить откровенно, – произносит Света. – Может, до секса сегодня дело не дошло, но поговорить ведь о нём надо, как мне кажется.

Мы в автобусе едем одни, так что вряд ли кто-то мог подслушать этот разговор. Я поворачиваю к ней голову и приподнимаю бровь. Мы, конечно, выпили немножко сегодня за ужином, но вряд ли уж так много, чтобы она могла сейчас трепаться о сексе. Или…

– Просто меня посетила очень странная мысль, – она глупо улыбнулась. – Я ведь частенько фантазировала о тебе в этом плане.

Я повернул к ней голову. Жалко, что сейчас эта информация меня никак не может возбудить или ввести в экстаз. Я чувствую, что ежели использовано прошедшее время относительно фантазий, то это уже никак не вернуть. Никогда и ни за что. Все последующие слова нужно воспринимать лишь как дружеское подтрунивание, не более того.

– Правда почему-то ты всегда был дополнением к чему бы то ни было, – продолжала Света. – В моих влажных фантазиях ты всегда был на втором плане как дополнительный герой, а не основной. Дескать, вот есть Ярослав, а помимо него ещё ты. Он сзади, а ты спереди, а потом наоборот… – она хмурится. – Чего ты так на меня смотришь?

– Насколько же ты опьянела, что о таком болтаешь?

– Лапонька ты моя, неужели ты считаешь, что девочки до свадьбы не должны даже о сексе думать? Нет, просто общественность требует от девушек в этом плане хранить деликатное молчание, хотя, как оказалось, мы, девушки, не уступаем парням в пошлостях иногда. «Пятьдесят оттенков» же! Впрочем, вот Ярослав и ты… Да-а-а… Наверное, просто меня всегда растили такой правильной, такой приличной, и именно поэтому мне было интересно что-то, что лежит за пределами морали и нормы. Знаешь… Если вдруг я захочу устроить групповушку, где будет много парней, или попробовать двойное проникновение, я тебя обязательно позову. Обещаю…

Впрочем, я уверен, что до такого не дойдёт, а этот разговор я спишу на её пьяное состояние. Так будет проще, надёжнее и реалистичнее. Если чему меня и научила жизнь за этот семестр, так это абсолютной нереалистичности любого более-менее пошлого повоорота сюжета в духе «девушка зовёт к себе в квартиру без родителей» или «девушка хочет устроить секс втроём» и так далее. Оно так не бывает.

– А уж про Снежану я молчу, – продолжала она. – Она ведь вся такая миленькая, хотя уже умеет ласкать себя… Однажды, когда я вернулась в квартиру, то услышала, как в её комнате кто-то очень сладко стонет. Я заглянула туда и увидела мою сестрёнку, которая гладила себя между ножек. Она явно фантазировала о ком-то, но она подавляла в себе стоны. Она не слышала меня. Она была такой милой, что я захотела зайти, обнять её и так же прошептать ей: «Снежка, сестрёночка моя, позволь мне, твоей старшей сестре, научить тебя». Она такая славная, что даже я подумала о грехе инцеста межу сёстрами… Дима вообще всё мечтает устроить секс втроём с двумя сестричками? Дурашка он, Снежка вряд ли на такое согласится… Хотя если сказать, что это будет втроём, а третьим будешь ты… То я… – она тряхнула головой. – Впрочем… Я тебе верю. Ты славный парень, и поэтому…

Она наклоняется ко мне и шепчет:

– Позаботься о Снежке. Я вверяю её тебе всю, целиком. Я больше у тебя ничего просить не могу.

Я вышел на несколько остановок раньше Светланы, после чего с некоторым трудом добрался до дома. Мне нужно прийти в себя. Мне нужно… Собраться с мыслями в голове.

На прощание Светлана мне сказала:

– У тебя неделя, братишка, чтобы обдумать, что ты скажешь Снежке. Чтобы понять, каким ты будешь с ней. Так что… Постарайся стать тем, кем ты умеешь быть лучше всего – самим собой. Просто будь со Снежаной самим собой, исцелившимся и… Воодушевлённым. Покажи ей, что всё хорошо. Она будет счастлива.

И вот, у меня неделя, чтобы подготовиться к последнему экзамену школы жизни. Чтобы подготовиться ко встрече со Снежаной.

У меня неделя, чтобы прочувствовать боль спасения. Чтобы полностью прочувствовать её от и до, а затем прийти к Снежане на исповедь, на покаяние.

У меня неделя на то, чтобы подготовиться к окончанию четвёртого семестра.

7.3. Экзамен школы жизни. Боль искупления

Четвёртый семестр подходил к концу, остался последний экзамен.

Я думал, что пробил дно и стремительно лечу вниз в бездонную пропасть. Однако я ошибался. Вагонетка, в которой я летел, пробила дно, но, пролетев сквозь вековечную тьму, она вылетела на противоположной стороне земли. Я смог вылететь на полной скорости из бездонной пропасти, и рухнул прямо на зелёную лужайку, на которой мирно пасутся овцы, охраняемые Светланой. И пускай у неё есть Дмитрий, она мне дала небольшое прибежище, восстановила мои силы. После чёрной полосы настала светлая. После самого тёмного часа ночи – самый яркий рассвет.

Ну или ещё одна аналогия, под которой мне надо подвести черту. Мои измождённые солдаты были вызваны в Антарктиду по личному приглашению Дмитрия Миронова. Они были посажены в корабли Миронова, так как своих армия более не имела. Немногочисленная горстка выживших солдат, которых едва ли бы набралось более тысячи, не покидали трюмы до конца путешествия. Этому мешали как сильные и накачанные профессиональные воины Миронова, так и собственная усталость – им было настолько наплевать, что они даже не пытались бороться за свои жизни. Они покорно плыли на убой. Но когда их высадили в Антарктиде, они опешили, так как верховный главнокомандующий армиями Миронова, тот, кого когда-то все едко звали «палковводцем», объявил, что он намерен пригласить моих солдат на сцену совокупления его со Снежаной, прекрасной юки-онной, с которой всё равно не было у моих войск шансов совладать.

Отчаяние, поселившееся тогда в душах моих верных солдат, было столь велико, что армиям Миронова пришлось заковать их в кандалы и повезти, безучастных и безвольных, сквозь ледяные пустоши навстречу судьбе. Навстречу чему-то. Мои воины безразлично взирали на ледяные пустоши, надеясь найти в них смерть.

И вот, момент истины. Они входят в замок и видят, что на них взирает не ледяная юки-онна, а их старая знакомая, дивная принцесса Светлана. И тогда морок, навеянный чарами злобных колдунов Миронова и собственным отчаянием, спадает с глаз солдат, и они понимают, что Антарктида никогда не принадлежала Дмитрию, что Снежана всегда ждала их и что мы вообще не в Антарктиде, а хрен знает где. Измученный командир моих солдат, я сам, получаю от Светланы наставления и корабль. Я погружаю своих верных солдат на этот корабль, и мы спускаемся вниз по реке, выходим в открытое море и берём курс на Антарктиду. Впереди нас ждёт последний бой.

Но я знаю – мы просто войдём в её замок. Она всегда ждала меня. Она всегда ждала только меня и одного лишь меня!

Мои долгие мучения подходят к концу.

***

Двадцать восьмого июня – день последнего экзамена. А также день последнего дня группового этапа чемпионата мира по футболу. С того дня, как наши обыграли Саудовскую Аравию, прошло огромное количество ужасно интересных матчей. И, разумеется, наши совершили невозможное и вышли из группы, впервые после развала Советского Союза. Кто-то скажет:

– Эй, много ума не надо выходить из группы с Аравией, Египтом и Уругваем!

А я скажу:

– Слушайте, до начала чемпионата вы же пророчили, что мы максимум ничью с саудовцами скатаем, что Саллах нас просто раздербанит, а про Уругвай вообще страшно говорить. Да, мы проиграли Уругваю, но к этому моменту мы уже вышли из группы. Мы уверенно обыграли Саудовскую Аравию и Египет! Раньше мы не выходили из групп абсолютно любой сложности. Мы бы раньше не вышли даже из группы с Гибралтаром, Сан-Марино и Мальтой, обязательно что-нибудь пошло бы не так.

Я и сам был полно скепсиса и пророчил типичный план выступления нашей сборной на всех крупных футбольных турнирах: уверенная победа в первом матче (Чехия в 2012-ом, вымученная ничья с Южной Кореей в 2014-ом, героическая ничья с Англией в 2016-ом, лёгкая победа над Новой Зеландией в 2017-ом, и, как я думал, Саудовская Аравия в этом году), после чего все решат, что уж теперь-то да, потом страдальческая ничья во втором матче (Польша в 2012-ом, бесперспективный проигрыш Бельгии в 2014-ом, досадно закономерное поражение от Словакии в 2016-ом, героическое поражение от Португалии в 2017-ом (ведь мы пропустили только один гол и вообще пытались!), и, как мне думалось, Египет в этом году), и всё решится в последнем матче, где нужна одна победа, но следует лишь бездарный проигрыш (Греция в 2012-ом, никак не помогающая нам ничья с Алжиром в 2014-ом, полный провал с Уэльсом в 2016-ом, крайне досадное поражение от Мексики в 2017-ом, и, как мне казалось, Уругвай в этом году). В целом, я не угадал только сценарий второго матча. Первый мы выиграли, третий – проиграли, но зато во втором решили все свои турнирные вопросы. Ура? Слушайте, давайте порадуемся, чёрт подери! Я вот радовался, хотя и сидел дома. Возможно, мои однокурсники где-то гуляли в ночь победы на Египтом, я не знаю. Меня, лично, никто никуда не звал.

Теперь впереди – Испания. Разобранная и обезглавленная, потерявшая за день до начала чемпионата тренера, она представляет угрозу лишь тем, что это – Испания, там в кого ни ткни, имя, которое любой футбольный знаток знает, и даже многие непосвящённые могут припомнить кое-кого. С другой стороны, может быть, порядок побьёт класс, потому что порядка я у Испании не наблюдал. Марокко и Иран вынесли бы их только так, но колоссальный разрыв в классе сыграл свою роль. С другой стороны, Россия всё-таки сильнее Марокко и Ирана. Наверное.

В любом случае, тот матч будет лишь первого июля. Сейчас же двадцать восьмое июня. День, когда всё закончится. День, когда четвёртый семестр подойдёт к концу.

День, когда я увижу Снежану. День, когда дистанция между нами, казавшаяся такой бесконечной, сократится до нескольких сантиметров. Или миллиметров. Или же и вовсе станет равна нулю.

***

Двадцать восьмого июня я проснулся в шесть тридцать утра. Так как экзамен утренний, то необходимо встать как к первой паре. Первая пара начинается в восемь тридцать, утренние экзамены – в девять ровно, так что эти полчаса разницы ничего не дают. Проще встать в шесть тридцать, под надзором матери одеться и выйти из дома, чтобы спокойно приехать загодя в университет.

Я проснулся. Сна не было ни в одном глазу. Я проснулся с первым же звонком будильника. Я понял – сегодня последний день. Наконец-то. И, разумеется, сегодня самый сложный экзамен. Я даже готовился к нему! А это уже свидетельство того, насколько я был в хорошем настроении. Если бы я ничего от сегодняшнего дня не ожидал, то я бы вообще ничего не делал.

Выбрался из комнаты и увидел, что мама ещё на кухне, завтракает. Поздоровался с ней и пошёл умываться. Увидев свою рожу, решил её побрить. Закончив с умыванием и бритьём, я пришёл на кухню, где меня уже ждал горячий чай.

– Спасибо, мама, – я взял чашку в руки и сел на своё место за столом у окна и стал смотреть телевизор, по которому крутили утренний блок передач. Ерунда, но пусть будет.

– Да не за что, – сказала она. – Что, у тебя последний экзамен сегодня?

– Именно, – я сделал глоток.

– Тройка тебе не светит?

– Не переживай, мама, я сдам без проблем! – я показал ей большой палец – у меня вообще всю неделю было приподнятое настроение.

– Было бы неплохо, – сказала мама. – А как у тебя со Снежкой дела?

Я иногда рассказываю маме о своих любовных похождениях. Но, разумеется, опускаю многие подробности. Так, я даже не рассказал о событиях недельной давности, ей такое рано знать. Я лишь сказал, что у Снежки всё-таки не было всё это время парня. А мама ответила мне загадочной фразой в духе «это было очевидно даже мне». Может быть, Снежка, когда была в гостях, что-то сказала маме. Я не знаю.

– Сегодня я планирую вытащить её на прогулку. Отмазка про то, что «сейчас же сессия» больше работать не будет, да и… Думаю, она согласится, – сказал я. – Я в это верю.

Я верю в Снежану, потому что ничего другого мне не остаётся, кроме как вверить ей всего самого себя, всю веру в неё и других людей. И я знаю, что Снежана не подведёт меня.

– Ну удачи, – моя мама лишь хмыкнула. – Только слишком рано семью не заводите. Вам двоим ещё два года учиться.

– Ой, да ну тебя, – я взял чашку и вышел из кухни.

Рано мне даже о таком думать. Есть ещё вероятность, что она даже откажется быть со мной сегодня. Что что-то пойдёт не так. За этот семестр произошло так много, что я готов к повороту любой степени жестокости. Но сейчас… Я верю. Я верю в Снежану.

Я верю, что наши чувства взаимны.

Я вернулся в комнату, где стал медленно пить чай, смотря в окно, как солнце почти незаметно движется по небосклону и освещает мою комнату. На улице царила прекрасная летняя погода: яркое солнце и жара. Закончив пить, бросил чашку в комнате (а, потом её отнесу в кухню), после чего стал одеваться. Рубашка с короткими рукавами и джинсы, мой обычный дежурный наряд. Я хожу так и зимой, и летом, в жару и мороз. И сегодня я не изменю своему стилю – мне нечего особо другого надеть. Даже на свидание со Снежкой я вынужден так одеться. Но это – полная ерунда.

Я оделся, а на часах было без пяти семь. Даже мама ещё не вышла, а ей надо было выйти ещё минуты две или три назад. Собрал рюкзак, закинул за плечи, обулся и вышел в коридор. Тогда мама вышла со мной попрощаться.

– Ну, ни пуха ни пера! – пожелала она.

– К чёрту, – улыбнулся я и вышел из квартиры.

В университете я оказался в без десяти восемь, впереди ещё час до экзамена. Я сел на своё законное место, потянулся и зевнул. Да, теперь надо лишь дождаться того, что придёт Снежана. Я верил, что она придёт раньше всех остальных. Я даже не притрагивался к конспектам. Я настолько верил в себя, что… Я мог бы сдать сейчас вообще любой предмет! Я бы даже дипломную работу мог защитить сейчас! Я чувствовал себя бессмертным и неуязвимым.

И вот, в дверь заходит Снежана в своём любимом платьице, в котором я её вижу в последнее время так часто, что больше не могу представить на ней иную одежду. Наши взгляды пересекаются. Я вижу, как на её лице появляется счастливая улыбка. Я вскакиваю на ноги. Она бросает сумку на первой попавшейся парте, и мы устремляемся друг навстречу другу. И вот, мы обнимаемся. Она прижимается ко мне всем своим телом, и я обнимаю её в ответ. Нам не нужны слова, чтобы выразить наши чувства.

– Я вернулся, – почему-то вдруг говорю я. Куда я вернулся, зачем я вернулся.

Но она смотрит на меня снизу вверх (я и забыл, что она вообще-то ниже меня) и говорит:

– С возвращением.

Мы и дальше обнимаемся. Она такая хрупкая, я и забыл это. Она мельче Алины, мельче своей сестрёнки Светы, мельче Елены, Анжелы… С кем я ещё обнимался в последнее время? Я уже и не помню. Но главное, что сейчас я со Снежаной. Остальное меня вообще не волнует.

Тут я замечаю, что в наш кабинет заглянула пара любопытствующих голов. Я узнаю Олю Юнусову и Таню Смолову, и как-то рефлекторно отпускаю Снежану. Не хватало ещё слухов. Та поняла, что что-то не так, смотрит в дверной проём и видит там своих однокурсниц, после чего отшатывается от меня.

– Ой, мы вам помешали, да? – Оля заходит в кабинет. Мы со Снежаной потупили взор.

– Извините, мы сейчас бросим вещи и пойдём отсюда, не хотим вам мешать, – продолжила Таня.

– Д-да мы лучше сами погуляем…

Пролепетав это, Снежана схватила сумку, бросила её на стул рядом со мной и, схватив меня за руку, вытащила меня из кабинета в пустой коридор. Вслед я услышал голос Оли, говорящий что-то в духе «Эх, молодёжь…» Эй, вы у меня за «молодёжь» ответите! Я тут самый старый в группе!

Мы со Снежаной быстрым шагом направились на лестницу и удалились на верхние этажи, где вероятность столкнуться с однокурсниками была минимальна. Забравшись на самый верхний этаж, мы встали у окна на лестнице. Мы держались за руку.

– Почему ты была так встревожена неделю назад? – задал я её вопрос, терзавший меня долгое время.

– Что значит «почему», глупенький? Я живу обычной жизнью, и тут ко мне приходит сестра и говорит, что завтра она и её парень, к которому я не испытываю ничего, кроме искреннего раздражения и презрения, будут снимать домашнюю порнушку, а тебя позовут в качестве оператора! Разумеется, я заволновалась за тебя! Я представляла, что ты это тяжело перенесёшь, но не могла даже представить, что будет всё так мрачно! Когда я увидела тебя неделю назад… Я… Я поняла, что не могу на тебя смотреть. Что я хочу сделать всё, чтобы спасти тебя, чтобы помочь тебе хоть как-то, но я даже не знала, как мне это сделать!

– Но тебе и не надо было меня так уж спасать, – сказал я. – Просто достаточно было сказать, что… Что ты и Дима не вместе.

Снежана промолчала.

– Глупый ты. Глупый ты дурачок, – ласково прошептала она. – Это как нужно было думать, чтобы решить, что я и Миронов хоть когда-то смогут быть вместе?

– Я и теперь понимаю, что это была та ещё глупость, но почему-то я тогда решил, что… Ох, Снежка, я могу очень долго тебе разъяснять свой ход мыслей. Очень долго тебе рассказывать, почему я так или иначе решил.

– Но сейчас это значения не имеет, – сказал Снежана, когда я притих. – Я ведь… Я ведь думала, что ты до сих пор влюблён в мою сестру. Я смотрела на тебя и думала: как же тебе приходится жить с этой любовью длиной в сколько лет? Пять, шесть? Безответные твои страдания причиняли мне самой боль. Я смотрела на тебя и не могла поверить, что это в самом деле ты. Ты ведь всегда сдерживал свои чувства внутри. Ну, и я решила, что ты любишь мою сестру.

– Ты это уже говорила. И… неужели ты боялась спросить у меня правду?

– А ты – у меня? – Снежана хмыкнула. – Мы с тобой были два дурака, которые бродили в потёмках собственных сомнений. Хотя мои сомнения были ещё хуже. Я ведь говорила, что видела в тебе Антона. Я всегда видела в тебе умершего человека. И…

Она замолчала. Да, я помню тот разговор.

– И я хотела тебя оттолкнуть от себя. Я не хотела видеть тебя рядом с собой, не хотела, чтобы ты напоминал мне о нём. Я думала, что это крайне ужасное чувство – не признавать тебя за отдельного человека. Продолжать видеть в тебе кого-то другого, но…

– Но ты не смогла? Что ты не смогла?

– Я не смогла отказаться от тебя. Но я смогла увидеть в тебе тебя. Ты с Антоном очень похож, но вы разные. Ты… Если бы ты был на Выпускном, ты бы смог спасти всех нас. Ты бы защитил и меня, и Свету. Ты бы даже смог выручить Агату.

– Я не уверен, – честно признался я. – Я вообще никогда не хотел бы оказаться в такой ситуации.

Снежана смотрит на наручные часы.

– Экзамен минут через десять, – говорит она. – Ты готов?

– Что-нибудь придумать, – сказал я. – Выкручусь.

***

То, что произошло на экзамене, я никак не могу объяснить, кроме как тем, что я выбросил двадцатку на двадцатиграннике. Когда Савченко, которая принимала сегодняшний экзамен, сказала, чтобы все собрали зачётки, то Снежана более-менее централизованно забрала зачётки всех моих однокурсников, однако я, отсаженный от Снежаны прочь (надо было сидеть по одному, и я волевым решением решил пожертвовать собой и быть изгнанником), сдал зачётку как-то впереди всей группы. Взяв мою зачётку, она открыла её на странице четвёртого семестра.

– Что у тебя оценки такие? – спросила Савченко.

– Нормальные оценки вроде, Надежда Владимировна, – на развороте было две четвёрки.

– А должны быть одни пятёрки, – сказала преподаватель. – Ладно, поставлю-ка я тебе пять автоматом.

Что?

Я на секунду даже опешил и посмотрел на своих однокурсников. Они все сидели, развесив уши. Они тоже не могли поверить своим ушам и глазам: Надежда Владимировна, отличающаяся крайне переменчивым и непредсказуемым характером, была относительно скупа на подобные подарки. А получить пять автоматом просто за то, что ты существовал и своим существованием не мешал преподавателю – это что-то из области фантастики, несбыточная мечта, что-то на уровне, опять же, возможность переспать с эльфийкой.

– Но ты всё равно напиши формально билет, чтобы была отчётность, – сказала мне Надежда Владимировна.

Я молча кивнул и поспешно занял своё место.

– Точно, Морозова! – Надежда Владимировна подозвала к себе Снежану. – Достань свою зачётку, я тебе тоже поставлю автомат. Не хочу тебя задерживать.

– Спасибо, Надежда Владимировна, – кивнула Снежана.

Теперь пришёл мой черёд вместе со всеми уставиться на этот аттракцион невиданной щедрости. Я не знаю, что нашло на Савченко, но, похоже, и Снежана тоже выбросила двадцатку. Хотя это же Снежана, и у неё было гораздо больше модификаторов, позволяющих получить двадцать из двадцати.

Я невольно взглянул на Алину. На её лице не было никакой мысли, но я мог предположить, что в глубине души Алина может нас сейчас ненавидеть и презирать – она-то, в отличие от меня, не писала с Савченко статью. Она, в отличие от меня, сама делала портфолио, а я поручил эту работу Снежане, хотя это была шутка. Я бы на её месте хотел убить всех этих халявщиков.

Главное, что, когда Савченко объявила о начале экзамена, я начал спешно переписывать из телефона на бумагу свой билет. Надежда Владимировна игнорировала все попытки списать, заявляя, что всё равно будет спрашивать не по билету, а на понимание предмета. Может, если я вдруг стану преподавателем, так и делать? Всё равно студенты спишут, и проверять смысла нет.

Ой, ладно. Я начал писать, и через минут десять исписал лист с обеих сторон. Я посмотрел на Снежану. Наши взгляды пересеклись. Похоже, она тоже закончила писать, и теперь пыталась понять, в самом деле мы можем просто взять и сдать листики, после чего уйти с пятёрками? Я кивнул. Она восприняла это как сигнал, и мы одновременно поднялись и подошли к преподавательскому столу.

– Ага, отлично, молодцы, – Надежда Владимировна забрала бумажки и начала заполнять наши зачётки. – Думаю, вы догадываетесь, почему я вас пощадила, да?

Мы решили со Снежаной не отвечать. Тут такое дело, что одно неверное слово, и рука Савченко может остановиться. Но она решила, что наше молчание не есть что-то, чему надо уделять внимание, поэтому продолжила:

– Я изначально подумывала оставить тебя, – она взглянула на меня, – чтобы ты вместе со мной принимал экзамен. Но передумала, решив, что тебе гораздо ценнее будет уйти отсюда со Снежаной, она-то точно знает мой предмет отлично, и она точно тебе поможет, если что.

– Вы хотите сказать, что… – Снежана осеклась и не договорила свою мысль.

– Что если вы будете и дальше работать вдвоём, то у вас всё получится, – Савченко закончила с одной зачёткой и отдала её Снежане, после чего стала писать вторую. – Эти оценки – это одно. А вот то, что у вас в голове – это другое. У тебя, Снежана, этого достаточно, и у тебя есть силы поддержать его, если что стрясётся.

Я с трудом улавливаю мысль Савченко. Но, судя по всему, Снежана её прекрасно поняла. Отлично, надеюсь, она потом мне её разжуёт.

– Всё, гуляйте, – она отдала вторую зачётку – мою – Снежане. Эй, я тут стою, Надежда Владимировна! – Удачи вам!

– Спасибо, – сказали мы хором, после чего разошлись по своим местам собирать вещи.

Так, у меня появилось ощущение, что я кое-что забыл…

– Так, точно, – Надежда Владимировна встала на ноги. – Так, сидите на месте и никуда не разбегайтесь, я скоро вернусь.

И она вышла из кабинета, оставив целую группу наедине с самой собой. Блеск. Я бы так не поступил. Наверное.

Тут же я понял, что именно я забыл. Я подошёл к Снежане.

– Вернёшь зачётку? – спросил я.

– Как вы это сделали? – тут же услышал я вопрос от Алины. – Я тоже хочу пять автоматом.

– Лучше бы тебя оставили принимать экзамен, – обратился ко мне Мансур. Да, я тоже забыл о твоём существовании.

– Ой, всё равно она будет ставить оценки произвольно, – поддержал разговор Дмитрий.

– Так ты вернёшь зачётку, Снежка? – напомнил я её о своём существовании, пока та не знала, к кому ей обратиться вообще.

– Снежка, твой Секретарь взывает к тебе, – услышал я реплику Смоловой.

– Нам правда стыдно, что мы с Таней вас прервали тогда, – это уже была фраза Ольги.

– Снежка! – я подёргал её за рукав. – Зачётка!

– Да-да-да, подожди, – Снежана всё-таки собрала свою сумку. – Ничего я не знаю, народ, я сама не в меньшем шоке, чем вы все. Так, кто последний будет сдавать, не забудьте отнести ведомости в деканат, я тут не намерена ждать, у меня есть ещё дела

Она схватила меня за руку и поволокла на выход. Тут же кто-то в кабинете довольно заухал, будто подбадривая нас.

– Я знала, что доживу до этого момента, – услышал я фразу Ирины.

– Удачи вам! – помахала нам рукой Алина.

– Да, вам всем удачи, – сказал я напоследок, прежде чем Снежана вытащила меня из кабинета.

Оказавшись в пустом коридоре, мы застыли. Я с трудом сдерживал улыбку.

– Ты понимаешь, что это значит, Снежана? – спросил я.

– Сессия закончилась! – обрадовалась она.

– Да! Всё! Четвёртый семестр позади! Можно спокойно идти домой и радоваться жизни!

И мы на радостях обнялись. Крепко-крепко, да так, что даже мне стало неловко. Мы отошли друг от друга. Я засунул руки в карман

– У тебя же сейчас нет никаких дел? – спросил я.

– Абсолютно никаких, – улыбалась она.

– Так что давай погуляем, – предложил я. – Я очень давно хотел опробовать один прогулочный маршрут.

– О, вы ещё не ушли, – услышал я знакомый голос – то мимо нас прошла Надежда Владимировна. – Идите гулять, хватит тут тискаться.

– О, здравствуйте, – сказал я прежде, чем понять, что сказал.

– «Здравствуйте»… – передразнила меня Савченко. – До свидания уж тогда, – и она зашла в кабинет. Последнее, что я услышал, было: «Так, Алина и Таня, подсаживайтесь к моему столу», после чего она закрыла за собой дверь.

– И вовсе мы не тискались, – смущённо проворчала Снежана, после чего взглянула на меня. – И… Где мы будем гулять?

– По лесу, если ты не возражаешь, – сказал я. – Доедем до «Белокаменной», а оттуда – через лес к моему району. Не возражаешь?

– Можем попробовать, – и Снежана двинулась с места.

Я поспешил за ней. Она шла в спокойном темпе, поэтому мне не грозила перспектива отстать.

Выйдя на улицу, мы, недолго думая, взялись за руки. Настроение и у меня, и у Снежаны было слишком хорошим, поэтому мы могли себе позволить то, чего бы вряд ли стали делать в обычной ситуации. И, держась за руку, пошли в сторону метро.

Если бы я сказал, что был счастлив, то это было бы самым чётким определением. Всякие возможные метафоры того, насколько я был счастлив, лишь опошлили бы мою ситуацию, лишь приземлили бы её до уровня чего-то рядового, как бы это странно ни звучало. Слова, и в самом деле, сейчас лишние. Я просто чувствую, что мы и Снежана оказались на одной друг с другом волне. Впервые за очень долгое время. Впервые за… Может быть, впервые за всё время нашего знакомства.

– Мы преодолели долгий путь к этому дню, да? – сказала Снежана, когда мы отошли от университета и пошли к метро. – К тому, чтобы оказаться здесь и сейчас.

– Ну да, – согласился я. – Два года уже прошло. Ровно половина всего срока обучения позади, впереди ещё два. Время летит слишком быстро, хотя… Хотя для меня этот семестр был ужасно длинным. А для тебя?

– Для меня тоже, – призналась Снежана. – Для меня все семестры длинные, а этот – особенно. Знаешь, я в этом семестре окончательно поняла, что ты оторвался от коллектива нашей группы. Ты вроде бы ходишь на те же пары, что и все остальные, но твой дух где-то в другом месте. Ты воспринимал всё происходящее как пытку. Я это видела. Ты жил встречами клуба, да? Ты жил репетициями?

– Именно, Снежка, – я погладил пальчиками её ручку. – Именно. И… Иногда я жалел, что тебя нет. Что я наслаждаюсь жизнью без тебя. Я… Я ведь будто бы позабыл, что ты – персонаж своей истории, что у тебя есть твоя жизнь. Я вспоминал о тебе и остальных лишь тогда, когда это будто бы требовалось мне по некоему сюжету моего бытия. Очень странное ощущение. Если бы я ещё вспомнил, как называется то слово, которым обозначается это ощущение.

– Ощущение того, что ты – второстепенный персонаж?

– Типа того. Что ты не просто второстепенный персонаж, но и понимание, что каждый – герой своей жизни. Вон, например, там через дорогу мужик идёт куда-то. Для него мы – фон, и он для нас – фон. Но у нас своя история, а у него, может, такая история, что по ней можно голливудский блокбастер снимать! И это всегда так.

Мы замолчали и какое-то время шли молча.

– Этот семестр был скучный, – сказала мне Снежана в итоге. – Я ходила на пары, общалась с сестрёнкой, иногда терпела у себя дома Миронова, иногда была вынуждена гулять с сестрой и Мироновым. Делала уроки, гуляла с девчатами группы – Таней, Олей, Алиной. Пару раз со мной пытались закрутить, но…

Я ощутил укол ревности. А ведь она могла бы спокойно начать с кем-то встречаться, пока я сам занимался этим же. Я ощутил, как мне стало стыдно. Но ещё сильнее я взревновал этих неизвестных мне ухажёров.

– Но я их отшила, – она смутилась. – Просто…

Она замолчала и даже остановилась.

– Снежка?.. – я осторожно позвал её. – Ты с нами?

– Да, я просто поняла, что то, что я скажу, это такая глупость, – она двинулась и хихикнула, как маленькая девочка. – Просто я… – она взглянула мне в глаза. – Я ждала тебя.

Она улыбнулась. Я же опешил. Я… Я просто оказался шокирован и поражён.

Она подносит руки к моему лицу и берётся за мои очки, после чего снимает их с меня. Мир сразу становится размытым. Я увидел мир настоящим. Я однажды заметил, что когда я смотрю на вещь не через линзы очков, а невооружённым взглядом, то какая-то часть моего разума говорит – я теперь вижу вещи по-настоящему. Я теперь вижу вещь такой, какая она есть. Да, я, может, даже различить её не могу, но эта вещь – настоящая. Эта вещь – истинная. Я вижу истину.

И сейчас я увидел Снежану по-настоящему. Её лицо размылось, я с трудом угадывал, что где. Я с трудом видел выражение её лица.

– Хорошие очки, – резюмирует Снежана, покрутив их в руках. – Просто я помню, как они были разбиты, вот мне и стало интересно, какие они теперь у тебя…

Я не заметил, как протянул к неё руки. Я не обратил внимания на то, что она опустила свои руки с моими очками. Я погладил её лицо и взялся за него. И только сейчас я понял, что у меня текут слёзы по щекам.

– Почему ты меня ждала, Снежка? – прошептал я, и мои руки опустились ниже и легли на её плечи. Я взялся за них. – Чем же я заслужил эту милость? Почему ты… Почему ты терпела, как я шляюсь непонятно где? Как я прожигаю жизнь в праздном безделии и бессмысленном прозябании?

– Я… – она подняла руки и нацепила на меня мои очки. – Я не смогу сказать. Так сразу не смогу, но я очень хотела, чтобы рядом в моей жизни был ты. Это сложно выразить словами, но… – она убрала мои руки со своих плеч лишь за тем, чтобы взяться за руки самой. – Но я просто не могла без тебя. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, и мы смогли пойти дальше. – Я тебя понимаю прекрасно. Видишь ли, я ведь… Я ведь избегал тебя. Я, должно быть, всегда тебя подсознательно остерегался и боялся. Звучит странно, да?

– Очень. Чего во мне такого пугающего?

– Просто ты слишком… Хороша. Слишком замечательная. И я даже не мог поверить в то, что ты даже обратила на меня внимание. А когда ты сказала про Антона, я понял, что ты просто видела во мне замену. Знаешь, это было крайне досадно услышать, что ты всего лишь замена умершему человеку. Что тебя ценят лишь потому, что ты напоминаешь кого-то. И тогда я понял, что мы никогда не сможем быть вместе. А что мне ещё было подумать после такого? Да и…

Я решил не продолжать тему. Мы со Снежаной замолчали. Мы уже дошли до метро, поэтому надо было спуститься вниз, а потом проехать пару станций до пересадочной на МЦК. В метро я не любил разговаривать, да и Снежана не отличалась особой многословностью. Похоже, нам нужно было обдумать произошедшее.

В метро мы спокойно сели – время было раннее, и поэтому поезда из центра были полупустыми. Сев рядом, она привычным жестом облокотилась об меня и положила голову на плечо. Я с удовольствием приобнял её. И тут она заговорила:

– Мне это часто говорили, что я слишком хороша. Многие отказывались верить в моё существование. Другие же его отрицали. А на Выпускном моё существование даже попытались отменить – то есть, сделать так, чтобы меня не было. Убить. Сломать. Истерзать. Раздавить. Уничтожить. А я… А я даже не понимаю, как так вышло. Я просто жила, училась, я даже не прикладывала усилий как Таня или Алина, например. Моя сестра… Впрочем, я думаю, что рассказ обо мне может подождать. Лучше ты мне расскажи, чем ты занимался весь этот семестр?

– Я?.. Я пытался забыть тебя. Сделать так, чтобы на меня не давила боль от осознания того, что ты никогда не сможешь стать моей… Что мы никогда не сможем быть вместе, – спешно поправил я себя. – И для этого я пускался во все возможные авантюры. Театр начался ещё в прошлом семестре, но в этом он просто перешёл в активную фазу. Потом, я был в Ступино, где… Попал в один инцидент. Да. Последствия того инцидента ты могла видеть в ресторане после постановки – Ярослав решил со мной разобраться. Я не буду вдаваться в подробности.

– Этот инцидент связан с Леной, – это предложение Снежаны было утверждением, а не вопросом. – Я уверена, однажды ты мне всё расскажешь. Я тебя выслушаю, и мы сможем сказать с облегчением, что та ситуация была пустяковой. Но этот момент настанет ещё нескоро.

– Да, скорее всего, – согласился я. – Хотя все мои переживания были настоящими, я в этом убеждён. Все мои сомнения, все мои… страдания. Я ведь… Я ведь действительно искал кого-то, кто мог бы разделить мою печаль. Кто мог бы просто быть рядом и присматривать за мной, кто мог бы… Оберегать меня. Мне нужна была всё это время ты, но я считал, что ты принадлежишь Миронову.

– А я считала, что твоя душа принадлежит Свете или кому-то ещё, что я упустила тебя из вида, что тот человек, который мог бы спасти меня, который мог бы быть со мной, ушёл. Что я опять упустила свой шанс на… – Снежана снова осеклась. – На счастье.

Слишком опасные слова ты говоришь. Я ведь… Я начинаю постепенно… Нет. Я это знаю. Я прекрасно знаю, что ты мне хочешь сказать. Не надо понимания, я знаю. Знаю, что ты испытываешь ко мне чувства, которые зовутся любовью. Я просто не могу до конца в это поверить. Я просто не могу поверить! Хотя вот оно, происходит со мной здесь и сейчас!

– Сколько мы будем гулять? – неожиданно спрашивает Снежана.

– Я не прикидывал во времени, но часа два уж точно. А что?

– Просто подумала, сумею ли я за эти два часа тебе всё рассказать. Пришло время поведать тебе о Выпускном. Пришло время тебе всё рассказать. Знаешь, я ведь два года готовилась к этому. Я знала, что это будешь ты. С того дня, когда я убедилась, что ты – это ты, что ты – второй Антон, что ты – необычный человек, я знала, что этот день настанет, что однажды ты возьмёшь на себя груз моей истории, что ты выслушаешь меня, что ты будешь внимать мне и слушать. Что ты разделить со мной мою боль.

– Я готов, – сказал я. – Я с удовольствием это сделаю. Я хочу узнать тебя. Я хочу знать тебя. Я хочу знать обо всём, что было с тобой и что с тобой сейчас.

– Рада слышать. Я боялась, что тебя нужно будет убеждать, потому что мой рассказ будет очень долгим.

– Я готов буду слушать столько, сколько тебе потребуется. У нас впереди как минимум целое лето.

Вот мы приехали на пересадочную станцию, вышли наружу и, держась за руки, отправились к МЦК.

– Неделю назад… – неожиданно заговорила Снежана. – Неужели ты вправду думал, что я соглашусь на такие пошлости? Ты же должен меня был знать. Ты должен был знать, что даже если бы я вдруг была девушкой Миронова… Я бы ни за что не пошла на съёмки с третьим человеком!

– Да, на полно серьёзе, – признал я. – Я боялся, что Миронов тебя сломал. Что он окончательно уничтожил в тебе тот стержень, который скреплял тебя. А ещё… Я боялся, что не знал тебя, что настоящая ты – это такая ты, которая хочешь быть в центре внимания, которая хочет любви в самом пошлом значении слова. Как…

«Как Света». Но я осёкся. Я не хотел рассказывать Снежане о том, что она по пьяни наговорила. Снежана же знает свою сестру лучше всех. Разумеется, она догадывается о тёмной стороне Светланы.

– Как моя сестра?.. Да. Можешь не стесняться. Я рада, что ты видел эту сторону Светы. Это значит, что она безгранично тебе доверяет. Она ведь, наверное, и согласилась на эту порнушную историю, чтобы показаться перед тобой. Ну, и? – в голосе Снежаны прозвучала ревность. – Как тебе Света?.. Ты ведь о ней мечтал так давно…

– Что значит «как»?.. – я опешил. – Между нами…

– Дурашка, лапочка, – нежно проговорила Снежана, – мне Света всё рассказала. Она мне поведала о том, как вы в ванной… Помогали друг другу. Как вы друг друга тогда ласкали, онанировали друг другу…

Я застыл на месте.

– Что, прости?.. – я не поспевал за речью Снежаны.

– Она мне рассказала, что когда вы напились, вы с ней ушли в ванную… – тут Снежана покраснела. – Почему я это должна рассказывать?!

– Потому что такого не было, – я мотнул головой. – Вообще не было! Я не знаю, что тебе там Света рассказала, но…

Снежана испытующе пожирала меня глазами.

– Точно не было?.. – в её голосе была смесь ревности, разочарования, облегчения и злости – надеюсь, что злилась она на сестру. – Просто она мне это в таких красках рассказывала…

– Да не было!..

А сам слегка обиделся – лучше бы было, ей богу… Света, что ты вообще этой историей задумала?..

– Ох, Света… – Снежана покраснела пуще прежнего. – Ну я ей покажу!.. Наплела мне с три короба, заставила меня думать о всяком, а теперь оказывается, что она меня разыграла!

Мы пошли дальше. Оставшийся путь до самой платформы мы прошли в молчании. И скоро мы уже сидели на лавочке на платформе и ждали поезда.

– Ох, сестричка, зачем ты мне рассказала неделю назад, что ты сделала с этим дурачком? – в какой-то момент Снежана прервала тишину и рассмеялась. – Я ведь тогда обиделась на тебя, думала, что ты мне изменил. Что сестра решила предать меня. А только потом поняла – она хотела помочь тебе по-своему. Хотела… подготовить тебя. Хотя смысл об этом рассуждать, если этого всего не было, а Света просто решила поиздеваться надо мной? А потом я представляла себя на её месте. Нет, не в ванной с тобой, а вообще в той всей истории. Что было бы, будь там не Света, а я?

– Я бы ударил Миронова скалкой, – ответил я. – Я бы избил его до бессознательного состояния, а потом схватил бы тебя за руку и повёл наружу. Я бы сделал всё, чтобы спасти тебя от такой участи. Я бы спас тебя. Я бы не допустил такого.

– А Свету? Почему ты тогда не спас Свету?

Этот вопрос был как удар ниже пояса. Я этот вопрос себе попросту боялся задавать. Я попросту не хотел даже думать на эту тему, потому что ответ лежал на поверхности: «Я люблю Снежану, а не Свету, мне на неё уже плевать».

– Можешь не отвечать, – прошептала Снежана. – Я не хочу тебя обвинить, я вижу, что ты сам не хочешь отвечать. Но я понимаю твою мысль. И ты прав: да, твои чувства к ней не такие, как ко мне. Но… Но ты сразу понял, что ей спасение не нужно. Что она сама выбрала свой путь. Что она сама решила встречаться с Димой. И ты понимал, что я бы согласилась быть с Димой лишь в случае, если бы он меня шантажировал или угрожал. Что должно было произойти что-то экстраординарное, чтобы я согласилась быть с ним.

Она смогла выразить мои чувства лучше меня. Я поражён. Хотя чему это я удивляюсь? Она всегда знала меня лучше меня самого.

Поезд приехал, и мы сели в него. Надо было проехать всего две станции, и на третьей выйти, так что мы сели неподалёку от дверей.

– Ты же помнишь, что я обещал тебя спасти? – сказал я. – Я это обещание блюду. Я бы спас тебя. И… Спасибо. Спасибо, что заставила меня поклясться тебе. Я бы иначе не смог пережить недельной давности события и узнать, что ты… Что ты…

– Что я жду тебя, – помогла мне закончить фразу Снежана. – Что я всегда приму тебя. Что я готова признать тебя таким, какой ты есть.

Я горько смеюсь.

– Где ты была раньше, когда я, плача, звал хоть кого-то на помощь от одиночества? Где ты была тогда, когда вокруг меня было лишь мой инфантилизм, помноженный на отчаяние?

– Увы, я блуждала в таких же потёмках, как и ты. Но мне было проще – Света успокаивала меня. Она говорила, что ты сможешь найти путь к правде. Но она не знала, что он окажется таким долгим. И я не могла представить, что тебе понадобится пройти такой путь.

– Но я прошёл его. В одиночку. Это было тяжело, но я справился.

– Ты молодец, – она погладила меня по голове. Очень она это любит… – Я горжусь тобой. Ты старался.

Я был тронут. Её слова были для меня слаще мёда. Она явно вознамерилась меня избаловать своей лаской и нежностью.

– Снежка… – я готов был снова расплакаться, но от умиления. – Почему… Почему у меня ты? Чем я заслужил это счастье?

– Тем, что ты – это ты, – сказала она. – Я люблю твой характер. Я люблю твой образ жизни. Я… Я восхищена тем, что в наш век, ты живёшь так, как нравится тебе. Я тоже живу оторвано от большой жизни, и мне это нравится. А ты… А тебе это, может, не нравится, но ты гнёшь свою линию. Ты не прогибаешься. Ты – это ты.

– Да… Я – это я, – сказал я свою любимую присказку.

Скоро мы приехали на Белокаменную. Когда мы вышли, я невольно проводил взглядом поезд. Когда он скрылся вдали, воцарилась тишина, будто мы не где-то на полпути между Садовым кольцом и МКАДом, а где-то в глухой деревне. Мы держимся за руку, и тогда я разворачиваюсь к Снежане и крепко-крепко обнимаю её. Я снова даю волю чувствам, и ощущаю слёзы на щеках.

– Снежка, я счастлив, что у меня есть ты, – прошептал я.

– А я – что ты – у меня, – ответила она мне.

Похоже, она тоже плачет. Похоже, она честна.

– Снежка…

Она нежно зовёт меня по имени. И для меня нет более приятного звука, чем звуки моего имени – такого скучного, такого безыскусного, такого… Обычного. Посредственного… И тогда… Я понимаю, что в этом мире не осталось ничего, кроме меня и Снежаны.

Я смотрю на неё и понимаю, что наши мысли едины. Что мы соединились душами. Я.. Я будто смог стать с ней одним целым.

Я понял – дистанция между нами сократилась до нуля. Мы стали одним целым, одной душой, одним разумом. Это гораздо лучше физического единения. Плоть не может дать никаких ответов. Плоть не может ничего сказать. А вот мысли и чувства… Они говорят так много, что я…

Они говорят так много, что я…

Могу понять её даже так.

Могу понять его даже так.

***

Я никогда не любил своё имя.

Я никогда не любила своё имя.

Оно мне казалось до ужаса скучным и простым.

Оно мне казалось излишне вычурным и необычным.

И поэтому… Я привык жить без имени.

И поэтому… Я мечтала жить без имени.

И постепенно все позабыли моё имя. Меня как только не звали, а мне было всё равно.

Все знали моё имя. Все почему-то считали, что если называть меня по имени, то это мне польстит.

Я жил скучной жизнью, как я того и хотел, и моё имя нигде никогда не всплывало.

Я жила знаменательной жизнью, и поэтому моё имя было постоянно на слуху.

Когда я ушёл из физического факультета, моё имя все позабыли, и лишь Елена помнила меня.

Когда произошёл Выпускной, моё имя прогремело на всю страну, я прославилась как несчастная жертва обстоятельств.

Но всё-таки в глубине души я всегда хотел, чтобы моё имя вошло в историю. Чтобы меня запомнили.

И я захотела, чтобы меня позабыли. Чтобы моё имя стёрлось из анналов истории.

И вот, я здесь…

И вот, я здесь…

И всё-таки…

И всё-таки…

Когда она зовёт меня по имени…

Когда он зовёт меня по имени…

Для меня нет более сладкого звука, чем звуки моего имени.

Для меня нет более сладкого звука, чем звуки моего имени.

Я опускаю взгляд и смотрю ей в глаза.

Я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза.

Я шепчу её имя.

Я шепчу его имя.

И вот, происходит то, о чём я мог лишь фантазировать одинокими ночами, терзая свою плоть и душу отчаянием.

И вот, происходит то, о чём я могла лишь фантазировать в те краткие минуты, когда оставалась одна в квартире, когда могла побыть наедине со своим телом.

Я наклоняюсь навстречу ней.

Я приподнимаюсь навстречу ему.

И наши губы касаются друг друга.

И наши губы касаются друг друга.

Я ведь уже целовался, раз десять.

Я ведь уже целовалась, пять раз с сестрой и много раз при обстоятельствах, о которых мне стыдно вспоминать даже сейчас.

Но этот поцелуй…

Но этот поцелуй…

Я понимаю, что это и есть тот самый Первый Поцелуй.

Я понимаю, что это и есть тот самый Первый Поцелуй.

И я должен сохранить этот миг навсегда.

И я должна сохранить этот миг навсегда.

Потому что я…

Потому что я…

***

Я открываю глаза и всё ещё не могу поверить в то, что произошло. Я нахожусь на Белокаменной, и я только что поцеловался со Снежаной. Чёрт возьми, размышляю как сопливый школьник из дерьмой романтической комедии! Внутренний Миронов издевается надо мной и говорит, что в этом вообще ничего такого не должно быть. Ну, дескать, подумаешь, с девушкой поцеловался, экая невидаль! Не делай из этого такую трагедию и драму!

Но нет, Миронов. Ты не понимаешь. Ты просто не понимаешь этого ощущения, когда ты… Когда ты слышишь другого человека. Когда ты понимаешь человека без слов.

Я ощутил это единение. И я хочу обрести это ощущения навсегда. Я никогда его не хочу потерять.

Я беру Снежану за руку, и мы спускаемся с платформы в подземный переход, через который выходим в лесопарке.

– Такие дела, – говорю я, будто подвожу какую-то черту.

– Ага, – прошептала она. – Ты… Ты хорошо целуешься.

– Правда? – смутился я. – У меня даже практики особо не было.

– Врунишка – тебя как минимум Алина учила год назад, – Снежана легонько пихнула меня в бок. – И, может быть, даже Лена. Ну… Да…

Она рассмеялась. Она поняла, что запинается как глупая девочка.

– Ладно, веди меня, – сказала она. – Ну а я… А я тогда буду рассказывать тебе всё, что было со мной на Выпускном. И даже то, что было до него. Ты готов?

Я всегда был готов.

И мы отправляемся вперёд. Мы заходим в лес, и даже если с нами что-то случится в лесу (а с нами так ничего и не произойдёт, это так, фигура речи), то я не жалею о прожитой жизни. Я ни о чём не жалею.

В этот миг я – счастливый человек. В этот миг я – обычный парень, который идёт за ручку с девушкой, которую люблю. И я знаю, что она испытывает такие же чувства по отношению ко мне.

Я люблю тебя, Снежана. И я рад, что могу наконец это сказать, признаться в этом как себе, так и тебе.

Я люблю тебя.

8.1. Снежка. Детство

Увы, тот формат, в котором я пишу, накладывает определённые сложности, и главная из них – невозможность залезть чужому человеку в голову и рассказать что-то от лица другого человека, а менять рассказчика по ходу повествования – это дело сложное и ненужное. Поэтому если я раньше просто не обращал на других людей внимания, ведь они тоже про моё существование не вспомнила, то теперь всё чаще приходится пользоваться такими уловками как «как мне рассказали» или «как я потом узнал» для понимания всей картины происходящего вокруг меня, отрывать взор от самого себя и обращать внимание на людей вокруг себя. Я всё больше опутываюсь узами человеческих взаимоотношений, и чтобы понять самого себя, мне придётся научиться думать и понимать людей вокруг себя.

Таким образом, иногда я буду бросать повествование, оставлять самого себя в стороне, чтобы дать проявить себя другим лицам – или, вернее будет сказать, другому лицу. В конце концов, в этой конкретной постановке главный герой – не я. Главный герой – это Снежана Морозова, я же – лишь одна из тех камер, что направлена на неё, или, что ещё хуже, прожектор, который освещает её с одной из сторон. Камера ещё может запечатлеть что-то, прожектор же нужен лишь чтобы давать девушке здоровый блеск на лице и причудливую игру светотени.

Однажды я пытался вспомнить одно слово… Однажды я вспомнил, что мне Снежана подсказала это слово, но я тогда ещё не знал, когда она мне это сказала и при каких обстоятельствах. Но теперь я осознал, что вспоминал будущее, в котором мы идём со Снежаной за ручку по лесопарку, счастливые и преисполненные веры в будущее.

– Скажи, Снежка, ты ведь слышала мою пьесу? – спрашиваю я её. – Ну, то есть, насколько хорошо ты её вообще помнишь?

– Прекрасно помню, – ответила она мне. – А что?

– Я просто… Я этого не закладывал в историю, однако так вышло, что в сюжете красной нитью была проведена линия того, что Женя Шашин, мой персонаж, не считает себя достойным быть главной роли. Я задумывал эту линию как мета-отмазку, чтобы никто не думал, что я просто написал сопливую ерунду про самого себя, но… Скажи, Снежка, я вообще гожусь на роль протагониста?

Снежана задумалась и ответила:

– Каждый из нас – герой своей истории. И каждый, рано или поздно, проходит через этот мировоззренческий катарсис. Каждый из нас неизбежно понимает, что другой человек – такой же полноправный протагонист, как и он сам. Твоя драма в том, что ты эту истину воспринимаешь слишком близко к сердцу. Ты её возвёл в идеологию, и упиваешься ей.

Прошло ужасно много времени, когда молчаливая и немногословная Снежана, которая в первом семестре максимум выдавала по две-три реплики, раскроется передо мной. И этот момент настал ужасно давно, но я отказывался его воспринимать. А теперь…

– Сондеро, – сказала она неожиданно. – Ты у меня спросил однажды: «Помнишь ли ты слово, которое обозначает ощущение того, что все остальные проживают такую же яркую жизнь, как и ты?» Я нашла это слово. Сондеро.

«Однажды»? Я смеюсь – это было буквально полчаса назад! Эх, Снежка…

– Да? – мне казалось, оно звучит иначе.

– Может быть, ты слышал вариант «сондер» – без «о», – уточняет Снежана. – Я сама не знаю, почему есть два варианта.

– В любом случае, спасибо огромное. Одной загадкой в моей жизни стало меньше. Возможно, я бы предпочёл избавиться от других загадок, но пока хватит и этой.

Снежана – герой жестокой и бессмысленной истории. Один вечер, водоразделом поделивший на «до» и «после». До – Снежана, искрящаяся от счастья девочка, лучезарная красотка. После – закованная в лёд отчуждения и страха девушка, которая искренне боится, что ледниковый период уничтожит последний сад её счастья.

И именно поэтому однажды мне придётся рассказать её историю. Когда-то я полагал, это крайне самонадеянно считать, что можно кому-то в голову залезть, что можно понять другого человека. Я боялся, что никогда не смогу доверить Снежане эти строки, что я никогда не решусь доверить ей виртуальное перо и вписать в книгу моей жизни свою историю. Я опасался, что мы всегда будем бесконечно далеко друг от друга.

Но сейчас, в этот момент времени и в этом месте пространства, мы близки. Ближе нас нет никого на всём белом свете. Мы, кажется, ощущаем мысли друг друга. Мы слышим их и можем понять. Мы стали ближе, чем когда-либо будем. Даже если вы однажды займёмся любовью, это всё равно и близко не будет с тем единением, которое мы испытываем сейчас.

И поэтому… Я уступаю роль тебе, Снежана. Расскажи мне о Выпускном. Умоляю тебя.

Она выслушала мою просьбу и кивнула. И вот… Она начинает свой рассказ.

***

– Я бы начала эту историю очень издалека. О моих предках со стороны мамы ты знаешь, и эту историю я тебе уже год назад рассказывала. Сейчас же история начинается в конце восьмидесятых, на излёте Советского Союза. Мои родители родились в шестьдесят шестом году: отец в марте, мать – в августе. Мама жила тогда в Москве, а отец – в небольшом городке Белозерске. Возможно, ты знаешь тот город под названием Белоозеро.

– И в самом деле знаю! – воскликнул я. – Это некогда был один из крупнейших городов Древней Руси, центром северных земель. Не такой значимый, как Новгород, но тоже был той ещё силой.

– Увы, в наше время от того города остался в лучшем случае только кремль. Я была там пару раз – забытый богом городок, до которого только на машине и можно добраться. Нет, туда, конечно, ходят автобусы, но нам было проще приехать на машине. Помню, что мы оба раза добирались ночью: выезжали из Москвы, доезжали до Вологды, там ночевали в отеле, а на следующее утро со свежими силами выезжали до Белозерска. Мой отец говорил, что в девяностые мог спокойно ездить часами на машине, но… сам понимаешь, одно дело – ехать одному, а другое дело, когда с тобой жена и двое малолетних дочек.

***

Впрочем, мы отвлеклись. Мама родилась, жила и училась в Москве, правда не в нашем районе, а на юго-западе Москвы, в окрестностях «Академической». Той квартиры там не осталось – её пришлось продать, о чём мама иногда очень сильно жалеет. Отец родился в Белозерске, и прожил там до конца четвёртого класса – после этого его у себя приютили родственники в Череповце, где он и окончил десятый класс в восемьдесят третьем году. В том же году и мама, и папа поступили в МГУ.

Как я уже упоминала, моя бабушка, Хосокава Юкико, была видным японистом. Долгое время она работала преподавателем японского языка в МГУ, в Институте стран Азии и Африки, причём работала она там с момента создания ИСАА в пятьдесят шестом году. Думаю, именно поэтому моя мама и решила тоже поступить в МГУ, но не на ИСАА, а на – только не хватайся за сердце – физический факультет, отдел астрономии. Но по профессии толком не работала, хотя сейчас и работает в смежной области. Отец же мой смог поступить на ВМК. Да, ты правильно на меня смотришь, моя сестра пошла по стопам отца. Именно на ВМК мой отец познакомился с Ястребовым Яковом, отцом Ярослава. Они жили в одной комнате в общежитии, хоть и учились в параллельных группах. Ястребов Яков, если я правильно помню, из-под Мурманска. Отец вспоминает, что они мигом нашли друг с другом общий язык и чуть ли не сразу подружились, да так и дружат до сих пор, хоть и жизнь раскидала их в разные стороны. Мой отец вспоминает те времена с лаской и нежностью. Говорит, что хоть тогда уже в воздухе витал воздух грядущих перемен, жизнь была простой и незамысловатой: он учился, подрабатывал, кое-как выживал на стипендию вместе с Яковом, участвовал во всех возможных выездах, стройотрядах и наслаждался жизнью. Возможно, что и я, и ты будем так же своим детям рассказывать о наших студенческих годах.

С моей мамой отец познакомился на курсе третьем, на каком-то совместном научном проекте. Отец говорит, что его отправили помочь астрономам разработать какой-то там программный код для их телескопов или что-то такое, он не помнит. Главное, что там он и встретился с моей мамой, Анастасией Мирошниченко-Хосокавой. После окончания того проекта отец и мать продолжили общение, и к концу обучения уже который год как встречались. Где-то параллельно с этим Яков познакомился с Василисой. Она была не из МГУ, если я правильно помню.

Где-то с четвёртого курса мои родители начали работать вместе в одном НИИ, где и написали свои выпускные работы, а на шестом курсе, в восемьдесят девятом году, сыграли свадьбу и получили квартиру в новостройке на окраине Москвы – собственно, ту самую, в которой я и живу. Дом был построен и сдан в восемьдесят девятом. Через год в нашем же районе поселились и Ястребовы: Яков и Василиса. Я это скажу сейчас, пока не забыла, а то могу забыть. Возможно, ты знаешь, что Ярослав ни разу не упоминает отца. Это сейчас Ярослав с мамой живут в однушке, раньше, до развода родителей, они жили в квартале от нас. Тут всё и просто, и грустно одновременно – родители Ярослава развелись где-то в классе восьмом, сын остался с матерью, а отец был вынужден платить несколько лет алименты, благо, Ярославу довольно скоро исполнилось восемнадцать. После того, как Ярослав стал совершеннолетним, Яков окончательно пропал из его жизни. Вот, сказала, чтобы закрыть тему развода родителей Ярослава раз и навсегда, а то не уверена, что это ещё всплывёт.

В девяностом году наши родители окончили учёбу, работали и уже были готовы однажды завести ребёнка… Но в девяносто первом году произошёл развал Советского Союза, которое привело к тому, что НИИ, где работали родители, в девяносто втором году разорилось и закрылось. Последующие три года вплоть до девяносто пятого мои родители очень не любят вспоминать, особенно отец. Родители мамы, как ты помнишь, тогда вышли на пенсию и жили на даче, вдали от бури новой эпохи. С ними была и мама – отец её отослал из Москвы после ряда инцидентов, о которых мама рассказывает лишь в общих чертах, что «такое в девяностые было абсолютной нормой даже в Москве». Да и помочь матери была её родителям как раз. Сам же отец жил один в нашей трёхкомнатной квартире, а две другие комнаты, в которых сейчас живём я и Света, сдавал. В будние дни он был в Москве, а на выходные уезжал к нашей маме. Как он зарабатывал в те годы, отец предпочитает не рассказывать – судя по всему, чем-то не совсем законным, и я поражена, что он смог из того периода выйти сухим из воды без призраков прошлого, что преследовали бы его. Полагаю, что именно с тех пор у моего отца такая хорошая физическая форма, которая ещё сыграла ему хорошую службу на Выпускном…

Я знаю следующее: мой отец в девяносто пятом нашёл стабильную и высокооплачиваемую легальную работу, перестал сдавать квартиру, ситуация в Москве стабилизировалась, и мама смогла вернуться и подрабатывать переводчицей – переводила в основном с японского языка. Вспоминает, что в те суровые времена ей давали на перевод всё, что можно: техническая документация, договора, пиратские кассеты с аниме. Главное, что жизнь стала налаживаться, так что мои родители задумались о ребёнке. И в январе девяносто седьмого родилась Света. Параллельно с этим дела пошли в гору и у Якова с Варварой, так что и у них родился Ярослав, на пару месяцев позже Светы.

Именно в те дни в голове моего отца поселилась… Нет. Вернее будет сказать, что когда-то тогда Яков шутливо сказал моему отцу, что мы можем теперь даже объединить семьи: у него, дескать, мальчик, а у тебя, Саня, девочка. Эта идея так понравилась моему отцу, что он твёрдо решил сплести судьбу Ярослава и Светы воедино.

К концу девяносто седьмого года произошло кое-что крайне неожиданное – моя мама оказалась снова беременной. Моя мама как-то дала понять, что у них с отцом были очень бурные отношения, и были они любвеобильной парочкой, так что «удивительно, что вы у нас родились ещё не в университете». Так что то, что сразу после рождения Светы мама снова забеременела, не то чтобы событие, а то я так умудрилась сформулировать реплику, будто мама не от отца забеременела.

Однажды мне мама прямо сказала:

– Однажды мы с отцом даже рассматривали возможность сделать аборт, когда я была беременна тобой. Но… Но когда я смотрю на тебя, я не могу нарадоваться! Я понимаю, что мы бы совершили самую ужасную ошибку во всей нашей жизни, лишив тебя жизни!

Такой откровенный разговор состоялся со мной перед одиннадцатым классом. Мои родители хотели, чтобы я знала правду своего происхождения, чтобы я знала, что… что моя жизнь такая ценная, хрупкая и важная. Да, это прозвучало как-то странно, но… Но когда я услышала, что они хотели сделать аборт, я поняла, что я живу эту жизнь не просто так. Что у меня есть какая-то… Миссия. Звучит высокомерно, да?

***

– Ни в коем разе, – я подаю голос. – Можно сказать, я даже понимаю тебя.

– Да? – Снежана смотрит на меня и улыбается. – И… То есть, ты тоже ощущаешь, что ты родился с какой-то целью?

– Да, – киваю я. – Видишь мои глаза?

– Вижу – ясно-голубые. Как и у меня…

– Ага. У обоих моих родителей карие глаза. Но не подумай, у них в предках были голубоглазые дедушки и бабушки, и так далее в глубокую древность. Просто у моих родителей у обоих проявились доминантные гены, отвечающие за карие глаза, а во мне – рецессивные гены голубых глаз. Шанс довольно небольшой. Так что… Звучит смешно, но я верю, что то, что мне природа дала голубые глаза, означает, что я родился для чего-то. Что я должен прожить жизнь так, чтобы показать всем, что я не зря появился на свет. И я обязательно проживу, Снежка. Я это сделаю. Я докажу, что я не зря родился. Можешь называть это эгоизмом, но я верю, что… Что в моей жизни есть смысл.

Я затихаю, будто извиняясь, что прервал Снежку.

***

У меня проще – у моего отца голубые глаза, а у мамы – карие. И… У моего отца светлые волосы – светло русые, как у Светланы. А вот у мамы тёмные, как у меня. Так что, получается, глаза у меня папины, а волосы – мамины. А у Светы, собственно, наоборот: волосы отца, но глаза мамины. Друзья моих родителей всегда говорили, что я внешне похожа на отца, да и характером я пошла в него. А вот Света, собственно, в маму. При этом со Светой больше нянчился отец, а со мной – мама. Как-то так оно и выходило.

Я родилась в середине июля, ты это помнишь. Они назвали меня Снежаной в честь бабушки, о чём я уже говорила. И…

***

Снежана осеклась. Я видел, как на её лице появилась своеобразная буря. Должно быть, она хотела как-то прокомментировать своё имя.

В тот миг единения мы прочли мысли друг друга. И… и я знал, что она не любит своё имя. Но я обожаю его. Я восхищаюсь им, и я могу вечно нашёптывать, потому что для меня нет более приятного имени, чем её.

– Ты можешь не любить своё имя, как я не люблю своё, – сказал я, – но это не имеет значения. Можешь говорить свою мысль. Я вижу, как ты борешься со своим подсознательным неодобрением касательно того, как тебя назвали, но… Но ты – Снежана. Ты всегда была и будешь ей. И, чёрт возьми, это, может, тебе говорили тысячи раз, но твоё имя ужасно красивое! Может, тебе все эти тысячу раз льстили, но я – тысяча первый, говорящий это тебе, – заявляю, что абсолютно искренен!

Снежана смотрит на меня и смеётся.

– Какой же ты смешной, – ласково произносит она. – Какой же ты дурашка… Но хорошо. Я от тебя приму этот комплимент, но лишь потому, что ты меня попросил. Н-не подумай ничего такого, мне вовсе не приятно, что именно ты назвал моё имя красивым!

Тут не выдержал я и сам рассмеялся. Снежка, Снежка… Какая ты хорошенькая…

***

Я не люблю своё имя. Оно мне кажется излишне пафосным. Когда я стала старше, стала интересоваться своим именем и поняла, что им не так уж много девушек в России называют. Я уж не знаю, когда устала от своего имени. Я знаю, что после Выпускного, я его так сильно возненавидела, что вознамерилась сменить своё имя, официально, сменить паспорт, но… но… Не смогла. Не технически, а психологически. Я поняла, что если я изменю имя, то предам память Агаты, потому что когда её… Когда её насиловали, то она истошно звала не маму, не Господа, а меня, Снежану Морозову. Она била в панике руками, истошно кричала «Снежка, Снежка!..», а я ничего не могла поделать. Я вообще ничего не могла поделать! Она умирала – не физически, но душевно, ментально – а на устах её было моё имя. Она звала меня, и я до сих пор не могу понять, чего именно она хотела от меня. Она хотела, чтобы я её спасла? Она проклинала меня? Я не знаю, но с тех пор звуки моего имени прокляты для меня. Когда я слышу своё имя (к фамилии я равнодушна), в памяти моей всплывает тот вечер, тот Выпускной, разделивший мою жизнь на «до» и «после». Света это знает, поэтому обычно зовёт меня «сестрёнкой» и прочими ласковыми словами. А остальных я научилась игнорировать и прощать им эту слабость. Но всякий раз, как ко мне обращались по имени, я ощущала, как в меня втыкают нож.

Не смотри на меня так. Раньше я и тебя ругала в глубине своей души, что ты и меня зовёшь по имени, как и все остальные. А потом я поняла, что чем больше ты зовёшь меня по имени, тем больше я влюбляюсь в своё имя. Тем больше оно нравится. Тем больше я хочу, чтобы только ты звал меня Снежкой и Снежаной! И так, я смогла полюбить своё имя…

Но я сильно отвлеклась. Думаю, ты понимаешь, с какой целью я решила начать историю настолько издалека. Я должна была объяснить тебе, что Морозовы и Ястребовы дружили семьями очень и очень давно, поэтому чуть ли не с младых ногтей Яра и Свету готовили к тому, чтобы они были во взрослой жизни месте, но с самого начала кое-что пошло не по плану. Отец хотел отдать Свету в тот же детский садик, что и Ярослава, но мама настояла на том, чтобы Света была дома, и виной тому была и я в том числе.

Это я сейчас понимаю, что детский сад – это просто камера хранения, куда родители, занятые карьерой, сдают своих детей. Мой отец должен был делать карьеру и кормить увеличившуюся в два раза семью, но моя мама вполне могла уследить за обеими дочками, особенно если учесть, что и я, и Света росли тихими и покладистыми.

Если мне память не изменяет, ты в детский садик, как и я, не ходил. И ты говорил, что, в первую очередь, из-за проблем в области логопедии. У меня была похожая история, вот только дело было не в логопедии, а в общей слабости здоровья. Я была болезненной девочкой и часто болела, так что мама, которая хотела уже сама выйти на работу, продолжала подрабатывать переводами и сидеть дома, чтобы следить за моим здоровьем и, раз уж такое дело, воспитывать и меня, и Свету. Она покупала нам какие-то образовательные книжки, учила писать и считать и следила, чтобы я слишком много не болела. И, конечно, гуляла с нами, водила по театрам, музеям, зоопарку и прививала любовь к обучению и какие-то те основы, благодаря которым я – это я. Словом, моя мама активно занималась расширением нашего кругозора. Возможно, именно поэтому мы со Светой стали такими умницами. Я бесконечно благодарна за это маме.

Помню, что когда мне было уже шесть лет, я заметно превосходила своих сверстников и сверстниц по… ну… Стыдно, конечно, такое говорить, но я была заметно умнее даже многих первоклашек. Но не подумай ничего такого, Света была умницей и красавицей, и я очень её любила. Мы много играли вместе. Не без споров, конечно, но их всегда разрешали. А если был особо серьёзный конфликт, нам помогала помириться мама.

Ещё у нас была дача… А впрочем, я про дачу тебе уже всё рассказала год назад, помнишь? Вижу, что помнишь… Я рада, что мы съездили в твою деревню год назад, и, может быть, нам стоит туда поехать ещё раз этим летом, что на это скажешь? Или уж тогда поедем по местам моего детства?

Впрочем, речь сейчас не об этом. Так и прошло моё время до шести лет. До школы мы с сестрой много чего пережили, но я уже всё позабыла. Мы и ссорились с ней, и мирились, и её много-много чего было. Помню, что у нас очень часто гостил Ярослав. Так выходило, что и Яков, и Варвара работали допоздна, так что зачастую его забирала наша мама, и в детском садике некоторые воспитательницы были уверены, что Ярослав – её сын. Так что мы втроём играли у нас в квартире, Яр и Света были не разлей вода, а потом к нам приезжали родители Яра и забирали его…

Если тау подумать, то вообще наши отношения с сестрой не самые типичные – обычно братья и сёстры больше враждуют, чем дружат, у нас же всё наоборот. Я уж не знаю, почему так вышло. Но, возможно, это один из вариантов развития событий, и такое тоже может быть. Но, главное, что беззаботное детство подошло к концу в тот день, когда Света пошла в школу, в которой и проучилась все одиннадцать лет.

Я уже плохо помню линейку первого сентября Светы, всё-таки не я была тогда главной героиней. В то утро мои родители нарядили мою сестрёнку: банты там, ленточки в волосах, платьице школьное или типа того. Света была тогда неотразимой. Даже меня принарядили. Светке повесили за спину разноцветный портфель, и мы вчетвером вышли из дома.

То был солнечный день, как я помню. Идти до школы было недалеко, как я помню. Мама держала меня за руку, я – Свету, а Света – папу, хотя там папа Свету за ручку держал. Вот такой вереницей мы и пришли на территорию школы, где царил шум и гам. Нас почти сразу нашли Ястребовы. Завидев Ярослава, Света почти сразу подбежала к нему, оставив меня с родителями. Я лишь издали наблюдала, как они вдвоём весело о чём-то болтают, и как на них поглядывают другие первоклашки и одиннадцатиклассники. Они тогда мне казались такими большими, взрослыми, огромными…

В тот день линейка началась поздно – в Беслане тогда произошёл захват школы. Но, к счастью для нас, у нас ничего такого не было. Когда Света заняла место в линейке, мой папа посадил меня к себе на плечи, чтобы я всё видела, а мама фотографировала Свету и окружающих.

Я помню, что тогда первый звонок дала именно Света. Я не знаю, как так вышло, почему именно она, но… Но я тогда была ужасно горда тем, что я – младшая сестра такой знаменитости! Света тогда была на высоте во всех смыслах слова! У неё прекрасно получилось позвенеть в колокольчик.

Ты смеёшься, дурашка, но не облажаться тоже надо уметь!

И тогда потекли новые будни. Света вставала в школу в семь утра, и я с ней, соответственно, тоже. Потом мама нас кормила завтраком, а затем отводила Светку в школу, а я сидела дома и смотрела мультики. Но потом приходила мама, и мы садились за уроки – я вслед за Светой проходила те же предметы, что и она. Я обожала это занятие, и я всегда просила маму пойти в книжный магазин, чтобы посмотреть учебники. Я уже тоже хотела в школу! Я хотела учиться, и мне это нравилось!

Когда приходило время, мама уходила со мной в школу, чтобы забрать её. Тогда я играла со Светой, Яром, их одноклассниками и одноклассницами. Они – одноклассники и одноклассницы сестрёнки – воспринимали меня как общую младшую сестру, с которой надо нянчиться и ухаживать, которая милая такая и ласковая. Именно тогда я и познакомилась с Ритой и Надей, которых ты точно должен помнить. Подружки Светы любили со мной возиться и говорили, что я хорошенькая и славная. Похоже, у меня была тогда какая-то особая аура младшей сестрёнки… …Эй, ты чего так похабно улыбаешься, дурачок? Пересмотрел своих аниме, что ли? Сисконщик. Лоликонщик.

Потом мы приходили домой и делали вместе уроки. Мама помогала Свете, а я повторяла за Светой. Её любимыми предметами были математика, труд и изо. Мне же больше нравилось обучение грамоте и письмо, хотя я уже умела писать прописными буквами и читала не по слогам.

Когда уроки заканчивались, мы со Светой выходили на улицу, где играли с ребятишками во дворе и её одноклассницами или же с Яром и его друзьями.

Сейчас я вспоминаю, что некоторые из друзей Ярослава потом будут на Выпускном. Некоторые из тех, с кем мы беззаботно играли на улице, через одиннадцать-двенадцать лет свяжут меня и будут расписывать мне во всех красках, как меня будут насиловать. Я… Как так выходит? Почему мы вроде бы все рождаемся одинаковыми, с одним и тем же багажом морали, но на выходе… И Ярослав тоже. Тот Ярослав, что был в детстве, и тот, что грозился тебя избить – я до сих пор не могу поверить, что это один и тот же человек.

Главное, что я тогда радовалась жизни, и у меня было много друзей и подружек.

Я ездила на все экскурсии с классом Светы. Её классная руководительница, Елена Владимировна, меня уже воспринимала как одну из своих учениц и шутила с моей мамой, что когда я пойду поступать в нашу школу через год, то готова взять меня сразу к себе во второй класс. Какое-то время мои родители даже на полном серьёзе рассматривали такую возможность. Сейчас я понимаю, что это решение спасло бы меня. Если бы я училась вместе со Светой, то я бы избежала Выпускного. Если бы я училась вместе со Светой, то познакомилась бы с тобой раньше…

***

– Если бы училась вместе с Ярославом, то твоя любовь к нему – я уж не знаю, насколько она сильная была тогда, – была бы ещё сильнее, – продолжил я за Снежану. – Если бы ты училась вместе со мной, то ты бы меня могла вообще не воспринимать как, ну… Человека. Чёрт, прозвучало ужасно убого. Но ты должна была понять мою мысль.

– Да. Да, ты прав. История сослагательного наклонения не имеет. Да и… Может, Выпускной произошёл бы на год раньше, и тогда ты бы попал под раздачу? Хотя ты бы всех спас. Ты бы выручил и меня, и Свету, и Веронику. Может быть, вы были бы с Ярославом лучшими друзьями, если бы была я. Может быть, ты бы… п-полюбил меня, и вам с Ярославом не пришлось бы враждовать из-за Светы.

Да, Снежка. Так много поменялось бы, будь ты ближе ко мне.

Но ещё больше поменялось бы, если бы тебя не было вообще…

***

Но нет. Когда родители привели меня в конце первого класса Светы в школу, то они решили, что лучше будет отдать меня в первый класс, а не во второй, хотя такую возможность в те годы можно было провернуть. Я помню свой вступительный… экзамен? Не знаю. Мама и папа привели меня к завучу, и та сказала:

– О, Морозова! – она была рада меня увидеть. – Отлично! Я рада, что вы решили и Снежку отдать в нашу школу. Я много наслышана о Свете от Елены Владимировны, и она рассказывала, что у Светы замечательная младшая сестра. Я уверена, она легко пройдёт формальное испытание.

Она мне дала тогда бланк с простенькими задачками, который я решила почти сразу. Я это всё уже проходила либо сама, либо со Светой. А потом завуч провела со мной небольшое собеседование, затем обсудила формальные вопросы с родителями, и вот, я была зачислена в школу в первый класс. Или как-то так, я уже плохо помню. Интересно, как оно теперь происходит?

Света окончила первый класс с одними пятёрками. Ну, оно было неудивительно. Лето перед моим первым классом мы провели вместе, развлекаясь и играя. С нами ещё играл Ярослав, и он впервые в моей жизни поехал на дачу с нами. В деревне он приглянулся бабушке и дедушке, а затем смог без особого труда возглавить сложившуюся иерархию деревенских мальчишек. Ну, он уже тогда увлекался фехтованием и прочими штуками, которые потом приведут его к реконструкторской стезе, поэтому он вызывал всех на дуэли, где без труда побеждал. Да и вообще он был деятельным парнем, и заслужил уважение мальчишек, хотя был прямо совсем-совсем городским. С их точки зрения, разумеется.

***

И вот, я пошла в первый класс. На первое сентября уже меня нарядили как принцессу. Уже привычной по прошлому году вереницей (мама, я, Света и папа) мы пошли в школу. В отличие от прошлого первого сентября, сегодня была пасмурная погода, но холодно не было. Сегодня у меня был важный день ещё и потому, что в этом году первый звонок должна была дать я.

Придя на территорию школы, Света сразу убежала к своему классу, а меня отправили к моему классу. Я встала напротив одиннадцатиклассника, который должен был таскать меня на плече, а рядом со мной стоял паренёк с особо печальным выражением лица. Все первоклассники делятся на две категории: одни искренне рады, что их отпускают в школу, а другие понимаю, что их обрекают на одиннадцать лет каторги. Я тогда думала, что он из второй половины.

– Эй, как тебя зовут? – я лучезарно улыбнулась тому парнишке.

Он перестал смотреть в пол. Я присмотрелась получше и поняла, что он выглядит каким-то помятым, костюм явно ношеный, вместо букета – пара дохлых цветов, и я не видела рядом того, кто был бы его родителями. Он взглянул на меня, да так и не смог от меня отвести взгляда. Он будто увидел во мне… Что он во мне увидел? Возможно, кого-то вроде ангела. Не знаю. Сейчас я вспоминаю тот дурацкий диалог про ангелов из первого эпизода «Звёздных Войн» – ну, то есть, того первого эпизода, который «Скрытая угроза». Возможно, он бы сказал что-то в этом роде.

– Антон, – пробормотал он. – А тебя?

– Снежана, – мне этот парнишка тогда показался занятным, и каким-то… Жалким? Не знаю.

Да, так я и познакомилась с Антоном Оболенским. Я не знала, что его семью постигло горе – буквально неделю назад его отца сбила насмерть машина. Водитель машины так же погиб на месте. Тот водитель был вусмерть пьяным. Вышло до бессмысленного глупо – сам погиб и убил другого, ни в чём не повинного человека, чья вина была лишь в том, что он оказался не в то время и не в том месте. В тот день мама Антона отвела его в школу, а сама была вынуждена убежать по различным делам – явно что-то, связанное с оформлением смерти, подготовке к похоронам и так далее. Антон сам плохо помнил те дни, знал лишь, что с ним тогда лишь сидел его дедушка, девяностолетний старичок, который уже был слишком стар, чтобы работать, но который мог лишь сидеть дома и нянчить своего внука, пока мама Антона, пятидесятилетняя женщина, искала работу, потому что всё хозяйство было на её муже, тоже немолодом мужчине. Антон был очень поздним ребёнком, долгожданным сыном, потому что его родители долго не могли забеременеть, потом грянули девяностые, потом было несколько выкидышей, и вот, долгожданный ребёнок. Родители души в нём не чаяли.

***

Я увидел, что на глазах у Снежаны наворачиваются слёзы. Я уже сам готов был заплакать. Я примерно представлял себе Антона – я сам поздний ребёнок, я сам потерял отца рано, хотя и не настолько рано и не при таких ужасных обстоятельствах. Я… я невольно начал сам ассоциировать себя с Антоном. Начинаю понимать, почему Снежана видела во мне своего умершего одноклассника.

– Антоша… – Снежана остановилась и, повернувшись ко мне, уткнулась мне в плечо. – Почему судьба с тобой обошлась так жестоко?.. Что ты ей сделал?..

Она зарыдала. Я обнял её и сам постарался не зарыдать. Ещё не хватало, чтобы мы тут вдвоём плакали. Мне-то ведь должно быть всё равно на этого Антона – не он был моим другом одиннадцать лет. Не ради меня он умер. Но…

Его жизнь, должно быть, была затянувшейся несмешной шуткой: долгожданный ребёнок, который родился лишь за тем, чтобы умереть, спасая девушку, которая даже его не любила. Я вспомнил, как давным-давно мне Вера Шигорина сказала, что его мама покончила с собой там же, стоило ей увидеть труп своего сына. Я теперь понимаю, в каком отчаянии была она тогда.

Похоже, некоторые раны в душе Снежаны никогда не закроются. Похоже, сколько бы лет не прошло, некоторые воспоминания будут кровоточить всегда. Однако она нашла себе в силы игнорировать эту боль. Терпеть её. Жить с ней. И… поделиться со мной. Выплеснуть накопившееся отчаяние. Рассказать кому-то об Антоне, чтобы в этом мире был ещё один человек, который бы его помнил. Хоть кто-то, кроме неё, Светлана, Ярослава и, возможно, ещё пары-тройки людей.

Я могу лишь быть рядом, чтобы утешить её.

Сколько она проплакала, я не знаю. Знаю лишь, что скоро она смогла собраться с мыслями, взяла меня за руку, и мы двинулись дальше по волнам истории.

***

Антон любовался мной. Я тогда была маленькой и не понимала, что это за взгляд. Да и он сам не смог этого понять, пока не стал сам старше. Но он тогда влюбился в меня. А я… А я лишь сделала только хуже.

Я, как и сестрёнка, любила Ярослава. Разумеется, говорить такие вещи применительно к такому возрасту некорректно, но… Но Антон меня интересовал, скорее, как кто-то, за кем можно ухаживать. Я хотела быть старшей сестрой, а Антон оказался идеальной для этого целью для желания быть его сестрой.

Скоро началась торжественная часть линейки. Тот старшеклассник усадил меня к себе на плечо, и по сигналу, я стала звенеть в колокольчик. Но он был каким-то… приглушённым. Я вспомнила, как год назад колокольчик в руках Светы звенел звонко-звонко, а у меня какая-то ерунда вышла.

А потом я не удержалась, и рухнула с плеча под общий ох всех присутствующих. Но тот одиннадцатиклассник поймал меня как принцессу, и я, лёжа у него в руках, тихо поблагодарила его, а затем обнаружила, что колокольчик куда-то потерялся.

– Извини, я не хотела… – пролепетала она, готовая расплакаться. Такой конфуз, такой позор!

– Это я не удержал тебя, – сказал тот старшеклассник. – Как тебя зовут?

– Снежана, а тебя?

Он представился. Случайно или нет, но он оказался твоим тёзкой. И тогда…

– Ты же… спасёшь меня потом когда-нибудь?

– Вряд ли – я уже слишком старый для тебя, – рассмеялся тот парень и, поставив меня на ноги, вручил мне невесть откуда взявшийся колокольчик. – Давай, Снежка, учись и развлекайся. У тебя вся жизнь впереди.

Должно быть, то было предзнаменование. Какой-то мрачный и грозный предвестник того, что моё обучение закончится бедой. Я тогда тому значения не придала, но когда произошёл Выпускной… Я вспомнила свой первый звонок и поняла, что ничего хорошего это не означает.

***

Начались мои школьные будни. Тогда я осознала некоторую свою… Особенность. Классная руководительница – её звали Ольга Николаевна – во мне души не чаяла, ведь я была умной девочкой. Мне очень нравилось учиться, но… мои одноклассники меня недолюбливали. Думаю, ты догадываешься, почему. Девочки считали меня выскочкой и зазнайкой, постоянно за спиной шушукались и строили козни мне. А я что? У меня была Света, её одноклассницы, у меня был Ярослав, мне было всё равно, что меня в классе не любили. Ну, я себя так успокаивала. На самом деле, мне было очень обидно. И Ольге Николаевне тоже как-то было досадно. Она регулярно отчитывала тех девочек за то, что они задирали меня.

Она вообще очень любила устраивать некоторого рода публичные разборы полётов, потому что мальчики порой издевались над Антоном. Он выглядел слабым, хилым, безобидным – следовательно, идеальным для издевательств. Мальчишки задирали его, и единственным, кто заступался за Антона, была я. Ольга Николаевна пыталась как-то выгородить Антона, но… он учился кое-как. Он очень пытался, он старался, но у него ничего не получалось. Он всё ещё жил прошлым, в которому него был любящий отец, добрая мама и прикольный дедушка. В его новой реальности был лишь уставший от жизни дедушка. Мама его пропадала на работах, пытаясь заработать столько, чтобы и себя прокормить, и дедушку – её отца – и своего сына. Ольга Николаевна пыталась вызывать маму Антона в школу, но она вечно была занята. Ольгу Николаевну это злило, и она отыгрывалась отчасти на Антоне.

А что я? Мне было его жалко, и я за него заступалась. Я помогала ему с учёбой, и он мне за это дарил шоколадки. Мне до сих пор стыдно, что я никак не отблагодарила за эти шоколадки. Я защищала его от задир, а те смеялись над ним, говорили, что «ты такой слабый, Оглобля, что тебя даже девчонки защищают». Некоторые девочки думали, что я выпендриваюсь так, хочу перед кем-то там выслужиться. Думали, что я это делаю, потому что мне сказала Ольга Николаевна. Нет, она сама не понимала, зачем я защищала Антона.

Однажды я попросила помощи у Ярослава. Тот не придумал ничего лучше, чем пару раз прийти на переменах к нам и, поиграв подобием мускулов, сказать, что теперь Оболенский под его защитой. Поначалу это немного припугнуло задир, всё-таки второклассник тогда казался той ещё величиной! Пару раз они даже получали от Ярослава по башке, когда он замечал, что они цепляются к Антону. Но для Ярослава это было скорее обязанностью, нежели искренним желанием.

А что Антон? А он поначалу терпел издевательства, но однажды, где-то ближе к концу первого класса, схватил на перемене указку и пошёл ею избивать своего главного обидчика, Голубева Игоря. Он хлестал его до тех пор, пока тот не стал ползать на коленях, вымаливая извинений. Антон принял извинения, но… Он никогда его не простил.

Голубев тоже не простил Оболенского. И на Выпускном… Он расплатился с Оболенским…

После этого произошёл первый громкий скандал, связанный с моим классом. Маме Антона пришлось по такому поводу отправиться в школу, где она пережила очную ставку с мамой Голубева. Та пыталась выставить Антона эдаким малолетним преступником, но я, присутствовавшая как свидетельница, заступилась за Антона. Я всем рассказала, что он терпел издевательства весь этот год. Что он устал. Что он не нашёл другого выхода. И что вообще тот Голубев был тем ещё говнюком. Нет, я не говорила прямо так, но суть была именно такой.

К счастью, в итоге наказали Голубева, а Антон смог выбраться без особых последствий. И скоро после того дня… Он однажды подошёл ко мне на переменке и сказал:

– Спасибо, что заступилась за меня.

– Пожалуйста, – я ему улыбнулась.

– Мне стыдно, что я так поступил с Голубем, но он сам нарвался. Он сам виноват.

Мы посмотрели на Голубева. Тот перебинтовался так, будто пережил какое-то сражение. Он хотел вызвать к себе жалость, но… Но все знали, что это Голубев задира, а не Антон. Голубев сидел тише воды ниже травы и вплоть до Выпускного лишь словесно издевался над Оболенским, не опускаясь до рукоприкладства.

– Да, – поддержала я Антона. – Это он плохой!

Тогда мир делился на чёрное и белое. Потом уже я научилась видеть все оттенки серого. Но… Но на Выпускном… Мир снова стал чёрно-белым.

И таким он оставался для меня очень и очень долго…

– Но почему он перестал издеваться лишь когда я его избил? – спросил Антон. – Я спросил у дедушки, он ничего не сказал. Спросил у мамы, но та ничего не сказала. Почему надо было его избить, чтобы он извинился за всё?

Я была слишком маленькой, чтобы ответить, а дедушка и мама Антона – слишком взрослыми, чтобы рассказать сыну одну из истин этого мира.

В этом мире царит звериный закон силы. Прав тот, кто сильнее. Физически сильнее. Тот, у кого больше денег. Тот, у кого больше связей. Голубева подвело то, что он был просто физически сильнее. В те времена у него ещё не было связей и влияния, чтобы уничтожить Оболенского, он мог лишь издеваться над ним, использовать дружков, которые, при виде того, как их вожака нещадно избивают, все притихли и стали игнорировать Антона.

Но Антон усвоил этот урок. Он понял одно – нужно быть сильным. Нужно быть жестоким. Нужно доминировать. Это шло вразрез всему, чему учат в школе – что надо быть добрым, отзывчивым, ласковым. Он отказался от уроков школы – он ненавидел Ольгу Николаевну. Он отказался от семейных уроков, где его учили добродетелям. Он принял урок жизни, урок джунглей – будь сильней, и тогда тебя никто не будет трогать. Будь жестоким, и тогда тебя будут бояться. Будь ужасным, и тогда все будут любить тебя. Будь диктатором, и тогда все будут счастливы.

Я видела, как в его душе зародилась тьма. Но я не представляла, что эта тьма создаст самого благородного человека. Что он превратит зло в добро. Что Антон Оболенский станет настоящим благородным демоном, который, используя методы абсолютного зла, будет создавать абсолютное добро.

В тот день передо мной появилась полная противоположность Ярослава Ястребова – рыцаря, паладина, адепта света… Но который настолько уверовал в свою избранность, что стал настоящим злодеем.

Но мне было всего семь лет, и я не понимала столь тонких материй. Я просто видела, как Антон готов расплакаться. Во мне проснулся материнский инстинкт, я тогда усадила его к себе на коленки и обняла его, чтобы он успокоился.

Но он тогда быстро слез с меня. Может, он думал, что это как-то унизит его, что его будут обзывать девчонкой. Порой я думаю, что голова у парней работает даже сложнее, чем у нас, девушек. Как минимум у мальчиков его возраста уж точно.

И вот, первый класс окончился. У меня особо друзей не было, но я в них не нуждалась. У меня была сестра, Ярослав и Антон, и мне было вполне достаточно такого узкого круга общения.

***

Примерно так и прошли мои годы в первых четырёх классах. Просыпалась в семь утра, завтракала с сестрой и мамой, после чего она отводила нас в школу, а сама возвращалась домой, где занималась своими делами. Потом у меня и Светы заканчивались уроки, и после уроков мы либо играли с друзьями, либо сразу шли с мамой домой. Уже дома мы делали втроём уроки. Я вызубрила всю школьную программу на год вперёд, поэтому свои уроки делала без особых проблем. Потом мы гуляли с сестрой на улице, где мы либо играли с Ярославом, либо я каталась на велосипеде, либо же я играла с одноклассницами Светы. Как ты мог заметить, лучше всего у меня отношения сложились с одноклассниками Светы и Ярослава, а с моими собственными – не особо, но это меня с каждым годом волновало всё меньше и меньше. Я ощущала некоторое внутреннее превосходство над всеми остальными, и это ощущение давало мне сил пережить холодную атмосферу в классе. Плюс, я себя успокаивала тем, что когда начнётся средняя школа, с пятого класса, мы будем ходить по кабинетам, и станем совсем взрослыми. Ярослав с каждым годом мужал и мужал, Света становилась всё более женственной, да и во мне начала просыпаться женщина… Чего ты на меня так смотришь? Согласна, не самая удачная реплика.

Ну а Антон… Он стал меняться. Он стал холодным и циничным парнем. Даже в начальной школе он оброс непроницаемым коконом из равнодушия, замешанного на презрении, и постепенно он стал каким-то… пугающим, что ли? Ходили слухи, что он с кем-то дерётся за пределами школы, но я им не верила. Я лишь знаю, что когда однажды Голубев решил снова проучить Оболенского, тот вызвал его «на стрелку», и после той стрелки Голубев окончательно присмирел… До самого, опять же, Выпускного. Уж кто-кто, а Голубев отличался умением ждать своего часа, чтобы расквитаться по счетам.

Когда я перешла в четвёртый класс, Света пошла в пятый, и, соответственно, она стала скитаться по школе по разным кабинетам. Она гордилась тем, какие стали теперь мудрёные предметы и как всё стало круто, и я с нетерпением ждала того дня, когда сама стану такой вот девочкой. Как смешно теперь это говорить – когда ты маленький, всегда хочется побыстрее стать взрослым, а когда ты уже стал взрослым, то хочется снова стать ребёнком. Наверное, именно поэтому все и говорят, что старшая школа – лучшее время жизни. Меня же эти лучшие годы только ожидали.

8.2. Снежка. Отрочество

Дни шли, и вот, скоро пришёл мой черёд быть пятиклассницей. У меня в расписании появились история, биология, обществознание, география и настоящая, полноценная информатика, а не какая-то ерунда с тетрадками! Я более-менее понимаю, ради чего были все эти тетрадки, где нас даже не учили программировать, но сам понимаешь, от дисциплины под названием «Информатика» ожидаешь чего-то другого. Всё это было таким новыми и необычным для меня! Конечно, сестра много чего говорила о том, что весело ходить из кабинета в кабинет, но я даже не представляла, насколько это весело! Ну, поначалу. Потом это как-то приелось.

Так же мы с сестрой стали ходить к одним и тем же преподавателям. Видя мою фамилию в списках в первые дни пятого класса, многие уточняли, уж не сестра ли я Морозовой Светланы. Я говорила, что точно так. Многие преподаватели сразу же говорили, какая у меня умная сестра и ожидали от меня того же. К счастью или нет, я не подводила их ожиданий. Мне самой было так-то интересно это заочное противостояние с сестрицей на учебном поприще. И… И я в итоге победила. Когда я была в одиннадцатом классе, мне открыто сказали, что я гораздо лучше своей сестры. Ну и итоговые баллы так же дают кое-какое представление – четыреста за четыре экзамена у меня против трёхсот восьмидесяти за четыре экзамена у Светы.

… Эй, ты чего так мрачно смотришь?.. А, да, у тебя же двести триста семь за три экзамена… Эй, эти баллы не совсем показатель! Не расстраивайся ты так, не в баллах счастье! Половина всех стобалльников вылетает после первого же семестра, потому что привыкли, что они короли жизни в школе, а в университете их постигает ужасное разочарование.

Впрочем, я отвлеклась.

Параллельно со всем этим, в моём классе начались некоторые изменения. Мы стали взрослее, одни мои одноклассники приходили, другие – уходили, и скоро о былом презрительном отношении ко мне как-то позабыли. Все поняли, что это презрение никому особо помогать не будет. Ну… вроде того. Мой класс всю жизнь был поразительно инертным и безучастным к окружавшей действительности. Всю дорогу мы были друг другу словно чужие, и я до сих пор не понимаю, с чем это могло быть связано. Мы просто ходили вместе, но за одиннадцать лет так и не смогли подружиться, ну а Выпускной перечеркнул все заслуги тех лет.

Главное, что в пятом классе в игру вступила матушка природа. В нас начали действовать гормоны, и всё начало лететь несколько под откос. Про мальчиков говорить не могу, тут тебе нужно дать слово, а у девочек начались бессмысленные мечты о всяких замужествах, первые менструации… Хотя это было где-то ближе к шестому или седьмому классу. Главное, что уже с пятого-седьмого класса можно внятно повествовать об истории моей любви.

***

– Как ты мог заметить, до сих пор я старательно избегала тематики своих чувств к Ярославу Ястребову. Связано это было не только с тем, чтобы не ранить твои чувства и не заставлять тебя ревновать почём зря, но и с тем, что я не считаю детскую влюблённость чем-то серьёзным. Думаю, тут ты со мной согласишься и припомнишь хотя бы одну любовь своего детства из начальной школы.

Да, легко припоминаю. Её звали Настя, и сейчас я могу сказать лишь то, что я почему-то считал её похожей на Гермиону Грейнджер. Она была красивой, и я полюбил её только лишь за внешность. Да, мне очень стыдно. Я даже не помню, какой у неё характер был. Кажется, что такой себе. Я лишь помню, что она знала о моих чувствах, но, разумеется, как оно всегда было в моей жизни, игралась ими как только хотела…

– Ты хочешь сказать, – заговорил я, – что эти детские влюблённости – лишь ерунда?

– Ну, да. Мало ли, что там было в далёком детстве.

– Эх, Снежка, не знаю… Я ведь до последнего не мог любить никого такой же любовью, какой любил ту Настю в начальной школе. Мне пришлось ещё десять лет прожить без такого ощущения любви, чтобы снова возродить в себе это ощущение.

– Ну… Значит, бывают и своеобразные исключения из такого правила. Стоп, я сказала правило? Извини. Просто я меряю всё всегда по себе, и у меня, так-то, особых проблем с разделением детской влюблённости и серьёзных чувств не было никогда. Прости, если обидела тебя или ещё что.

– Да вообще без вопросов. Не подумай, не то, чтобы я дорожил какой-то детской любовью или ещё что… Хотя я давно называл свои чувства к Свете именно что «детской влюблённостью», «любовью детства». Но это вопрос к тому, почему я так разделил школьные годы на детства, а остальное отнёс к взрослому состоянию.

– Света, да… – Снежана как-то закатила глаза. – Но ты должен был понять мою мысль – долгое время я свои чувства к Ярославу не классифицировала как любовь. Но вот, настала средняя школа, и отсюда всё началось.

***

Ярослава всю его сознательную жизнь растили с несколькими мыслями. Первая мысль: он – особенный, избранный. Разумеется, я не хочу сказать, что его баловали, ни в коем разе. Однако некоторая убеждённость Ярослава в особенности его существования присутствовала в нём всегда. Возможно, виновато то, что его родители излишне рьяно поддерживали его вечное увлечение различными хобби. Вторая мысль: он избран, чтобы быть со Светланой. Тут уже точно виноваты наши родители. Я неоднократно говорила, что мой отец – великий человек, я не могу мечтать об ином отце, кроме того, что у меня сейчас, однако его убеждённость в том, что Света должна была быть женой Ярослава, порой переходила все границы разумного. А оба Ястребовых эту убеждённость невольно поддерживали.

Слыша свой голос, я понимаю, что… что я даже сейчас не могу внятно сформулировать свою мысль. Это просто некий клубок, собранный из моего опыта, убеждённости и видения того, что есть Ястребов Ярослав как человек. Я бы не сказала, что он злодей или герой, он – обычный человек, но получивший очень странное воспитание.

Но когда я была ещё молодой и наивной девочкой, Ярослав мне казался идеальным мужчиной. Он был сильным, крутым, обладал отменным чувством юмора – для молодого школьника-то! – харизматичный… Знаешь, есть популярное мнение, что девочки любят плохих парней. Так вот, Ярослав был таким крутым – в моих глазах, не надо на меня так смотреть! – что всякие «плохиши», которые тогда пили, курили, матюгались как заправские портовые рабочие, бледнели на его фоне.

Вот, думала я, таким и должно быть Добро – настолько превосходящим притягательное Зло, что все эти бредни про плохих мальчиков отходят на второй план.

Знаешь, то было ужасно странное время – я про пятый и шестой классы. Про седьмой я пока говорить не буду, потому что там появилась Агата… Да… Но в пятом-шестом какого-то пика достигла, если ты помнишь, всеобщее повальное увлечение тем же «Гарри Поттером» и теми же «Сумерками». Особенно последними. Особенно среди девочек. Все так восторгались тогда этим вашим Эдвардом Калленом, что он весь такой из себя крутой, весь такой холодный, весь такой загадочный… Я была тогда такой дурочкой, что открыто насмехалась над теми, кому он нравился, хотя не понимала, что Ярослав был тогда таким же. Сейчас же понимаю, что было бы проще просто закрывать на это глаза. У каждого поколения девочек свои Эдварды. Сейчас кто интересно? Джастин Бибер? Или кей-поп-мальчики?

Ну и пока я страдала по Ярославу и завидовала своей сестре, что всё внимание Яра достаётся ей, в моей жизни был Антон Оболенский. Думаю, ты уже догадываешься, к чему это начало приводить. Я так долго помогала Антону, что постепенно его любовь ко мне укрепилась. Я тогда старалась на его чувства вообще не обращать внимания. Я их попросту не признавала. И не потому что как-то ненавидела его или ещё что. Нет, я просто… я просто до самого его конца не воспринимала всерьёз.

***

– В те годы Антон Оболенский стал настоящей занозой в заднице для преподавателей. Благодаря моим наставлениям, уже в классе пятом он окончательно смог учиться без моей помощи, но к тому моменту он стал настоящим хулиганом.

– Хулиганом? – уточнил я.

– Ну, да. Он обрёл боевой характер, оброс ещё сильнее цинизмом и озлобленностью, спокойно дерзил учителям, мог спокойно нагрубить одноклассникам, его начали регулярно видеть в «плохой компании», он даже смог подружиться с теми, кто его когда-то обижал. Как он говорил, «стоило мне стать сильными, как все эти шакалы сами ко мне приползли».

– И после этого ты говоришь, что мы с Антоном очень похожи? – удивился я. – Знаешь, когда ты начала описывать его как забитого сироту, я более-менее смог представить его, но теперь у меня в голове возникает образ какого-то хмыря, который ходит в парке с капюшоном и в коротких бриджах. А ещё в наушниках, из которых на весь автобус гремит дешёвый рэп. Сходство со мной нулевое.

– Нет, у Антона был другой внешний образ. Он ходил всегда как… Ну, я как-то почему-то назвала его «советским инженером», и как-то это определение имиджа Антона всем понравилось, что его так и стали звать, «советским инженером», хотя поведение у него было совершенно не советским и не инженерным. Самое главное, чем он злил всех преподавателей, это тем, что он, помимо того, что встревал в истории, ещё и учился хорошо. Были те преподаватели, кто ему намеренно занижал оценки, но его это плохо волновало. Говорил, что единые государственные экзамены будут проверять беспристрастные преподаватели, и что оценки в школе на оценки в вузе никак не влияют. Он всё равно не смог бы получить золотую медаль. Короче говоря, в те годы Антон Оболенский умудрился стать тем, кого я терпеть не могла – хрестоматийным плохим парнем.

– Серьёзно, Снежана, в каком месте я – плохой парень? Чем больше ты его описываешь, тем меньше я понимаю, чего между нами общего? Если бы я учился в классе с Оболенским, он был бы моим злейшим врагом, ведь я – главный ненавистник всех этих «плохишей с золотым сердцем».

Снежана посмотрела на меня и молча покачала головой.

– Извини, – сказал я. – Я понимаю, что я не имею права критиковать Антона. Я его вообще не знал, а если и знал, то не придавал этому факту особого значения. Но просто… Меня всегда раздражала эта романтизация образа «плохих парней». Нет ничего крутого в том, что Он весь из себя такой против системы. Это лишь свидетельствует либо о его моральной низости, либо о каких-то глубинных комплексах, которые живут либо в Нём, либо в нерадивой писательнице, которая породила такого кадра.

На самом деле причина моего презрения гораздо проще – я считаю себя «хорошим парнем». И мне досадно было понимать, что из-за того, что я – «хороший парень», то я часто проигрываю конкуренцию тем, кто более яркий, более запоминающийся, кто не является такой же серой и неказистой посредственностью, как я. Я искренне ненавижу всех, кто перетягивает на себя излишнее внимание. Потому что вы своим сиянием отбрасываете ужасную тень. Чем ярче человек, тем темнее тень. И тем более опасные демоны могут в ней поселиться.

А ещё хуже, когда «хорошим парням» начинают заведомо приписывать низкие мотивы: «Он просто играет роль хорошего парня, потому что на самом деле извращенец и хочет залезть девочке в трусы». Ага-ага, а тогда «плохой парень», который прямо говорит «Эй, детка, поехали ко мне» что, образец для подражания? Вроде вы все критикуете наглые подкаты, но только когда дело не касается тех, кому якобы можно подкатывать. Люди странные и искренне меня бесят.

– Знаешь, – Снежана прервала мои мысли, – я когда-то думала ровно так же, как и ты. Я делила мир на Чёрное и Белое, и Ярослав был Белым Рыцарем, а Антон – Чёрным Демоном. И, очевидно, Антон Оболенский не имел никакого права быть в моей жизни – он же злодей, плохой.

***

Одной из причин, почему я никогда не рассматривала Антона в любовном плане, было то, что мои одноклассницы решили, что это будет очень мило свести нас двоих вместе. Я уж не знаю, действовали ли они так из-за своей душевной доброты, или же они имели какой-то хитрый план, либо же хотели надо мной поиздеваться, либо их убедил Антон (он им тогда казался очень крутым парнем, и ни они, ни Антон, старались не вспоминать, что ещё в первых классах они обзывали Антона «задохликом» и «мямлей» – вот что с людьми делает время, социализация и гормоны), во что я не особо верю, но всякий раз они пытались в меру своих девичьих возможностей, сделать так, чтобы я и Антон были вместе.

Меня это жутко злило. Я ругалась на Антона, а тот лишь многозначительно молчал. Я ругалась на девочек, но те лишь глупо хихикали. На школьных танцах Антон всегда умудрялся быть со мной в паре, и меня это жутко злило. У меня, думала я, был Ярослав! Мне нужен был мой принц на белом коне, а не это недоразумение, свалившееся из какого-то другого столетия, который иногда сквернословит, который после уроков пропадает где-то допоздна, который ведёт аморальный образ жизни (ходили слухи, что уже в шестом классе он потерял невинность, но я в это не верю).

А Ярослав… С началом средней школы он всё больше отдалялся от меня. У него была Света, ему интереснее была Света, ему важнее была Света, его растили с мыслями о Свете. Думаю, теперь ты понимаешь, почему он так нервно относится к любым парням, которые его окружали. Уже в таком юном возрасте он всюду видел врагов, которые хотят забрать у него Свету. Меня же он воспринимал, скорее, как бесплатное приложение к Свете, некоторого рода необходимость, которую надо терпеть в неизбежном будущем со Светой. Возможно, уже потом он воспринимал меня не просто как приложение, а как непосредственное продолжение Светы, что, дескать, если есть Света, должна быть и Снежана, что мы всегда будем вместе, и что он получит двух девушек по цене одной.

Словом, Ярослав на меня внимания не обращал.

Завидовала ли я сестре? О, да, завидовала! Иногда даже ссорилась с ней по такому поводу, но потом быстро отходила, и мы мирились. При всём при этом я даже сейчас не могу объяснить, зачем мне нужен был именно Ярослав – это скорее дань уважения, традиции и… какая-то привычка, что ли? Не знаю.

В итоге всё поменялось, когда начался седьмой класс. Во-первых, началась физика, предмет, к которому я всегда испытывала лёгкое раздражение, но который не могла не знать. Мы ведь учились в физико-математической школе, в конце концов. Во-вторых, родители Ярослава развелись. Это было как гром среди ясного неба. Казалось, что ничего не предвещает беды, но вот в какой-то момент я узнаю от Светы, что родители Ярослава разошлись, Ярослав остался с матерью, а Яков Ястребов перебрался в другой город. Отца это, помнится шокировало. Может быть, именно поэтому Света так активно держалась за отношения с Яром? Она хотела заполнить в нём дыру от потери семейного быта?

И, в-третьих, в седьмом классе произошло событие, которое, казалось, меня вообще касаться не должно: был набран восьмой класс, где, среди всех прочих, оказался ты.

Не говори ничего, я уже вижу, как ты готов разразиться очередной самоуничижительной речью. Позволь сказать то, что ты явно хочешь сказать. Нет, твоё существование меня никак не касалось. Просто так вышло, что ты сначала оказался другом старшей сестры Агаты, а потом – человеком, подружившимся с Ярославом, и человеком, полюбившим мою сестру. Возможно, ты сам для этого и не делал ничего, однако судьба явно дала тебе какую-то роль, с которой ты справлялся по мере возможностей.

Но главное, что произошло в седьмом классе – в моей жизни появилась Агата Шанская. Единственная девушка, кроме сестры, очевидно, которую я могу с полной уверенностью назвать своей лучшей подругой. Даже сейчас у меня нет никого, кто был бы так же близок и важен для меня, как Агата. Иногда я думаю, что наши отношения с ней… Носили другой характер. Более… Интимный. Более откровенный. Более… Я даже боюсь подбирать слова, чтобы это описать.

Я постараюсь рассказать историю своих отношений с Агатой, историю отношений Агаты и Антона. Я… Я до сих пор, возможно, не хочу вспоминать Выпускной, потому и начала историю чуть ли не со времён отцов и дедов. Поэтому я и оттягиваю момент о рассказе событий годовой давности.

Но ещё сильнее я хочу вернуть и воскресить, хотя бы в своей голове, память о тех днях. Ведь ни Агаты, ни Антона больше нет. Вообще нет. Они умерли. Безвозвратно. Понимаешь, какая это трагедия? Я могу понять стариков, у которых половина друзей и знакомых уже умерли, но мне-то летом только исполнится двадцать, а у меня уже есть самые настоящие призраки умерших из моего прошлого, которые преследуют меня и спрашивают иногда: как тебе живётся без нас? Не стыдно?

Иногда я им отвечаю: нет, не стыдно, уходите прочь, вам нет места. Они мне молчат, но всякий раз возвращаются и продолжают задавать свои вопросы: как тебе живётся, зная, что мы больше не живы?

***

Тень на лице Снежаны была так кратковременна, что я даже не успел включить внутреннего рыцаря и обнять Снежку, чтобы та не плакала. Та быстро пришла в себя, после чего заговорила:

– Как бы там ни было, Шанские появились в наших жизнях, смею предположить, в один и тот же день – в первый день после каникул в седьмом классе для меня и восьмого класса для тебя. Нам нужна ещё третья участница разговора, которая была бы одноклассницей старшей Шанской… Эээ… Как же её звали?.. Точно, Кристина.

– Я понимаю, зачем нам нужен кто-то из класса Кристины Шанской, для, так сказать, полной картины того дня. И чтобы иметь представление обо всех трёх сёстрах. Но почему ты сказала «одноклассница старшей Шанской»?

Я подумал, что она намекает на то, что парня в этой уютной компании я бы не потерпел ни за что, даже если бы это был евнух, которого с детства приучили не воспринимать женщин как объекты желания.

– Во-первых, потому что ты явно сильно взревнуешь, окажись тут ещё один парень, – ответила мне Снежана.

О, она угадала мои мысли.

– Во-вторых, насколько я знаю, из всех трёх сестёр лучше всего с парнями ладила только Вероника. Ну, если считать твои с ней странные отношения. О Кристине я знаю лишь то, что на Выпускной парни дали ей характеристику в духе «её надо было бы выебать в профилактических целях», простите мой французский, что уже показатель, ну а про Агату я знаю всё и даже больше …

– … что-то я эту характеристику слышу чуть ли не про каждую вторую свою знакомую, – заметил я.

– И про кого же ты слышал такое?

– Ты, Елена, Кристина, Агата и Вероника.

– Парни нынче такие – вышеуказанная характеристика вообще стала что-то слишком часто применяется некоторыми парнями к любой девушке, которая отказывается раздвигать ноги на первом же свидании. А что с такими девушками надо делать? Вот-вот.

– Увы, – только и мог сказать я. – Тут я даже не собираюсь как-то оправдывать или защищать таких парней. Меня самого крайне раздражает такой… Стереотип, что ли?..

– Словом, потому я и не уверена, что у Кристины был друг мужского пола. Буду счастлива ошибаться.

***

В тот день я пришла позже обычного. Надеюсь, не надо объяснять, что когда я была в седьмом классе, мама нас больше не водила в ручку? Думаю, что всё-таки придётся. Когда Света перешла в пятый класс, сестрёнка сказала, что уже взрослая и будет в школу ходить сама. Мама на это лишь попросила быть осторожной, после чего мы в школу ходили вдвоём, если не было каких-то особых случаев. А начиная с седьмого класса, она и вовсе смогла в полной мере заняться своей карьерой. Но речь не об этом.

Так что я несколько припозднилась в кабинет, где была первая… первый урок. И поэтому захожу, а там уже есть Агата. Не помню, описывали ли тебе её, но можешь представлять Веронику, они похожи, только более… скорее уж, менее острую. Не знаю. У Агаты всегда было расслабленное, отстранённое выражение лица, будто она уже постигла вселенскую мудрость, и это выражение многим казалось очень милым. Она будто вечно витала в облаках, и для парней вроде Оболенского, она была чем-то, что нужно было защищать.

Чем всё закончилось, мы все прекрасно знаем.

Одевалась Агата всегда очень скромно. Не бедно, попрошу заметить, а именно что скромно. Невзрачно. Неприметно. Возможно, между вами было даже больше общего, чем между тобой и Оболенским. Она была настоящим неогранённым алмазом. Но нужен был настоящий мастер, который бы смог сделать так, чтобы этот бриллиант засиял ярче всяких звёзд.

Все говорят, что я красива. Ты, наверняка, такого же мнения, можешь не говорить, я это вижу по твоему осоловевшему взгляду. Но Агата… Она была красивее меня. Она могла бы стать настолько неотразимо красивой, если бы за ней ухаживали, но, увы, единственной, кто пыталась в ней раскрыть женщину, была я. Но у меня так ничего и не получилось толком, о чём я по сей день жалею.

Агата сидела в кабинете, окружённая однокурсниками… То есть, ты меня понял, одноклассниками и одноклассницами, и они не придумали ничего лучше, кроме как бомбардировать её расспросами. Агате оставалось лишь сидеть, потупив взор, и тихонько шептать ответы. Скоро, однако, начался урок, а я даже не успела с ней поговорить. Агата сидела на последней парте, которые пустовали, и старалась всем своим видом не подавать признаков своего существования. Иногда, учителя, правда, решали, что самое время проверить её знания. Агата откровенно терялась и даже не знала, что от неё толком требуется в данный момент времени. Она была умной девочкой, но просто её разум был слишком не в этом мире, поэтому она отвечала невпопад, чем производила впечатление проблемной и неуспевающей девушки.

Я пыталась поговорить с ней в первый день, но она, разумеется, отвечала дежурными фразами: зовут Агатой, родители переехали по работе, так что теперь учится тут, интересов нет, ничего нет, ничем не увлекаюсь, поэтому, пожалуйста, оставьте её в покое.

После моего фиаско, ко мне обратился Антон. Он меня отозвал в сторонку, где, скрестив руки на груди, поведал:

– У Агаты две старшие сестры: в восьмом «В» и девятом «В». Ты понимаешь, что это значит?

Я моментально всё поняла. Средняя сестра, Вероника, попала в класс, который существует только полгода, в котором ещё не наладились никакие внутренние взаимоотношения, поэтому Веронике будет проще всего адаптироваться. Я сейчас понимаю, что Веронике было бы проще всего в моём классе, но, увы, она родилась средней. Старшая, Кристина, попала в класс, существовавший уже полтора года. За это время уже был заложен фундамент человеческих отношений, но, как ты видишь на примере нашей же группы, ещё ничего толком не устаканилось.

А Агата, девушка, чьей слабой стороной явно является любое социальное взаимодействие, угодила в сложившийся коллектив с уже шестилетней историей, который на своём веку повидал многое, который пережил многое. Она всегда будет чужой, она будет всегда другой. И поэтому…

– Постарайся помочь ей, – сказал лишь Антон и удалился прочь, не дав мне даже ответить.

Но даже без его совета я бы постаралась поладить с Агатой в любом случае.

Правда, желаемое и действительное сильно расходились. Агата ни с кем в школе не общалась, и с ней особо никто не желал дружить. Логика была проста: «Раз она не хочет с нами общаться, то и мы не будем, больно нам это всё надо». Я пыталась как могла, но всё закончилось тем, что однажды, когда я обедала в столовой после уроков, ко мне подсела твоя Вероника Шанская с претензией:

– Морозова, мне тут Агата пожаловалась, что ты к ней набиваешься в друзья. Не делай, ей это не надо. И тебе тоже.

Я сидела за столом и обедала, и Вероника поставила свой поднос с едой напротив меня. Сказав ту реплику, она принялась есть. Я тогда уточнила один вопрос:

– Ты средняя или старшая сестра?

– Средняя, – на лице Вероники было её фирменное вечно кислое выражение, будто её всё утомляло. – Старшая готовится к экзаменам, поэтому такой ерундой, как общение с мешающим Агате жить людям, занимаюсь я. Поняла, Морозова?

– А она точно пожаловалась? Может, она что-то другое говорила?

– Может, она не использовала слово «жаловалась», но если она говорит о делах в школе, то, значит, только чтобы пожаловаться, – ответила Вероника.

Словом, наши отношения с Вероникой с самого начала не задались. Я правда пыталась с ней поладить, но она всегда меня воспринимала в штыки. Я понимаю, почему сейчас на ко мне так относится, но тогда я не понимал причин её раздражения.

Время шло, а расстояние между Агатой и классом было таким же колоссальным. Попытки нашей классной как-то эту проблему решить встречали молчаливое сопротивление. Всем было недосуг нянчиться с ней. Да и я начала уставать от того, что она меня игнорировала. Я думала, что, может, и в самом деле мудрее всего будет прислушаться к Веронике и оставить её в покое.

***

– Но тут неожиданно в сюжете моей истории появляешься ты, – сказала Снежана.

– Я? Каким это боком? Чтобы ты понимала, я с Агатой вообще не пересекался, Вероника держала меня от неё настолько далеко, насколько это вообще возможно. Я лишь знал, что у неё есть младшая сестра, всё, что говорила мне Вероника о ней, это то, что она есть. Я вообще был уверен, что она в младшей школе! Ну а с тобой…

– Ну, тут вышла какая-то трагикомичная цель событий… – Снежана нахмурилась. – Помнишь, ты в седьмом… то есть, для меня в седьмом, а для тебя – в восьмом, умудрился подраться в столовой.

– Откуда ты… – я напряг память, но такой эпизод и в самом деле имел место быть.

Это был один из самых громких инцидентов, связанных со мной. Один из самых громких – потому что единственный.

– Слушай, всё, что я помню о том случае, это то, что я стоял в очереди, случайно задел какую-то девочку портфелем, а затем на меня набросился какой-то хмырь, обвиняя меня во всех смертных грехах, а мне потом пришлось с ним пару раз на переменах драться, пока он не перестал.

– Так вот, этой девочкой была Агата, а тем хмырём – Оболенский.

– Ни хрена себе поворот сюжета, чёрт бы вас побрал, меня едва не избил семиклассник?! – возмутился я. – Ладно. Понял. Ох, чёрт, значит, я знал твоего Антона… Знаешь, в тот момент он у меня произвёл впечатление типичного такого гопника, даром что одет был пристойно. Скажи мне, Снежка, в каком это месте мы были похожи?

– В плане души, – объяснила она. – То есть, вы с ним оба были крайне ранимыми парнями, чувственными, эмоциональными. Только ты решил замкнуться в себе и не демонстрировать никому себя настоящего, Антон создал себе образ сильного и опасного мужчины, за которой отгородил того Антона, что готов был разрыдаться после трагической кончины отца перед первым классом.

– Ему явно понравился тот образ, – проворчал я. – Не то, чтобы он меня сильно избил, но нервы он мне попортил здорово. Чёрт, я даже не помню, как он выглядел. Ладно, так каким образом я помог тебе с Агатой?

– Когда это произошло, а ты ушёл из столовой, я подошла к Агате, которая тогда стояла в шоке, и разговорила её. Спросила, что стряслось, но она сама не понимала, что произошло. Я спросила, не обидел ли тебя тот парень, так она сказала, что вообще не почувствовала, чтобы ты к ней приставал. Но Антону очень надо было погеройствовать. Я уже тогда смутно догадывалась о причинах этого поступка Антона, но мне важнее было понять, в порядке ли Агата. Она была в порядке. Так что мы позавтракали, после чего я спросила у Антона после уроков, поговорил ли он с тем парнем.

– Ни хрена он не говорил, он лишь дрался, – ответил я. – Он угомонился только когда он пришёл ко мне, а рядом со мной было парочка моих приятелей. Только тогда он сказал, чтобы я не приставал к его девушке, и на этом разошлись, и я о нём даже не вспоминал до сегодняшнего дня.

– Это было после пар?

– Да, если подумать. Я тогда переобувался и одевался в гардеробе, потом вышел с одноклассниками, которые согласились побыть моими телохранителями, на улицу, а там твой Антон.

– Он не мой Антон.

***

В любом случае, с того дня Агата начала потихоньку открываться передо мной. Она начала как минимум здороваться со мной по утрам. Поначалу лишь реагировала на мои приветствия, а затем начала сама со мной здороваться. К концу седьмого класса мы даже могли поддерживать более-менее разговор.

Наверное, ты хочешь спросить у меня, поддерживали ли мы связь на каникулах. Нет, увы. Я тогда в соцсетях не сидела. Света сидела, но мне это как-то было без надобности. Мой круг общения легко умещался в памяти моего телефона – да, это были те времена, когда в телефонах была ограниченная память на контакты. Мой круг общения я могла легко встретить на улице, в школе, или же этот круг общения заглядывал ко мне домой. Девочки моей группы, все поголовно сидевшие в соцсетях, считали меня отсталой, но мне это даже не надо было. С Агатой почти такая же история, только усугублённая воспитанием и общей религиозностью её семьи, которая разве что не пыталась отрицать достижения науки и техники.

Да, я вижу, что ты хочешь сказать: Вероника-то тогда была в соцсетях. Но, думаю, проблема в том, что её мать эту часть жизни своих дочерей не могла контролировать, она могла лишь внушить дочерям, что это не нужно. Агате она смогла промыть мозги, старшая хорошо училась, поэтому ей многое прощали, а среднюю в те времена дома старались не замечать, считая её непригодным шлаком.

Тем летом я отдыхала с семьёй на море, поэтому мне особо нечего сказать про тот период времени. Разве что пыталась как-то дозвониться до Шанских, но получалось как-то бесперспективно.

Начался восьмой класс. Появилась химия – предмет, который мне нравился, но с которым я совершенно точно не могла связать свою жизнью. Появился восьмой «В», и часть нашей… нашего класса – никак не могу избавиться от университетской терминологии – отправилась на знакомство с ними. Насколько я знаю, если они кого-то там интересного нашли, то это меня не касалось. Я лишь знаю, что в «В»-классе учился младший брат Максимова. Думаю, после этой ремарки не надо объяснять, откуда я знаю Максимова, верно?

В восьмом классе я сидела с Агатой. Вернее, это она пересела ко мне. Я до этого в начальной школе сидела с Антоном, которого ко мне подсалили, чтобы я следила за ним. Когда началась средняя школа, я сидела одна. А с восьмого класса и до самого конца со мной за партой сидела Агата. Причём она сама ко мне села, я даже не ожидала от неё такой смелости. Я ей ещё в седьмом классе предлагала, но она упорно сидела на своём месте на последней парте вдали ото всех.

И тогда началась наша дружба. Она была тихой и спокойной соседкой, не отвлекала на уроках (хотя в десятом-одиннадцатом классах мы могли очень долго болтать на уроках друг с дружкой на разные темы), не приставала с расспросами и вообще была хорошенькой. Я тоже ей старалась не докучать. Мы общались на разные темы, в основном, на тему литературы, к тому же, классической. Самое новое, что она читала, это были советские классики. Похоже, потерпев неудачу с Вероникой, которая, как я знаю, повально увлекалась аниме, мать Агаты оторвалась на Агате, привив ей максимально архаичные вкусы. Не пойми меня неправильно, архаичный не есть плохой, просто… Ну, хотела я обсудить какой-то новый фильм, который глянула с сестрой в кино. Пытаюсь поговорить с Агатой, а та лишь смотрит в парту и печально улыбается, говоря, что на выходных она была занята с родителями.

Чем больше я общалась с ней, тем больше она открывалась мне. Она рассказывала, что вместе со своей матерью посещает все возможные какие-то церковные службы, соблюдает все посты, слушает домашние проповеди матери. Мать держала её от мира моды, от журналов красоты, от современных тенденций. Говорила, что всё есть грех, всё есть разврат и падение нравов. Кристина была умной девочкой, поэтому ей всё прощали, Агата – послушной, поэтому на неё не обращали внимания, а Вероника отбилась от рук, поэтому про неё все забыли. Агату это не особо интересовало, но порой…

Она хотела быть обычной девушкой. Она хотела радоваться тем же вещам, что и обычные девушки. Она иногда расспрашивала меня про макияж. Иногда спрашивала, насколько это вообще тяжело. Однажды мне это надоело, и я привела её домой, где устроила ей с помощью Светы своеобразный «модный приговор». Нам это доставляло особое удовольствие – должно быть, вспомнились все наши игры с куклами, где мы наряжали в разные платьица. Только тут у нас была большая живая кукла, которая с радостью позволяла над собой измываться. Это была середина восьмого класса где-то, и у нас получалась дивно очаровательная Агаточка. Настолько очаровательная, что у меня даже фото были. Возможно, я их куда-то спрятала от самой себя, чтобы не мозолили глаза.

Тогда мы допустили один промах, который нам ещё аукнулся. Когда мы отправили Агату домой, то забыли снять с неё макияж, так что на следующий день меня выцепила в коридорах твоя Вероника, и у нас состоялся разговор.

– Ты постаралась вчера, да? – хмурилась Вероника. – Сначала Агата приходит домой позже меня, что уже для моей матери повод паниковать. А уже потом приходит Агата, вся размалёванная и накрашенная. Видела бы ты, как у моей дражайшей матушки рожу перекосило! – тут неожиданно Вероника рассмеялась. – Ради одного этого стоило жить в тот вечер! Но, – Вероника снова нахмурилась, – мать тогда наорала на Агату, сказала, чтобы она сняла этот макияж шлюхи, что не потерпит такого от неё.

– Мне жаль, что так вышло, – сказала я. – Мы со Светой не планировали ничего такого, мы просто…

– Хотели сделать из неё женщину, да-да-да, – Вероника грубо меня оборвала. – Завязывайте с этим. От ваших попыток никому лучше не становится, скорее уж наоборот. Моя мать – слишком неадекватный человек. Лучше её не провоцировать.

– Это не причина ставить на Агате крест, – возразила я. – Она заслуживает лучшей участи.

– Лучшая участь для Агаты – когда я окончу школу, а потом, когда и Агата окончит, мы вдвоём свалим из дома. Не пытайся сделать из неё кого-то или что-то. Просто дружи с ней и всё. Дружеский совет, не пойми меня неправильно.

И Вероника ушла, оставив меня наедине со своими мыслями. Но я поняла, что так нельзя. Что нельзя просто оставить Агату такой же забитой девочкой. Что она должна раскрыться. Что я должна помочь ей найти себя в этом мире.

Если бы я знала, что именно это желание приведёт к тому концу, который вышел… Я бы отказалась. Я бы ни за что не пошла на такое. Я бы сделала всё, чтобы избежать Выпускного, если бы знала, что для этого надо было лишь отпустить Агату. Никогда с ней не дружить. Никогда не заводить с ней разговоров. Позволить ей проучиться все эти школьные годы в полном одиночестве – лишь чтобы на неё никто и никогда не обратил внимания. Если бы она была тихой и серой посредственностью, можно было бы этого избежать. Увы, увы…

8.3. Снежка. Юность

– Время шло своим чередом, – после некоторой паузы заговорила Снежана. – В конце восьмого класса, я наблюдала за тем, как моя сестра сдавала экзамены. Сдала она их успешно, и при этом рассказывала о том, что после последнего экзамена познакомилась с одним милым парнем.

Да, я понял, на что Снежка намекает. Да, если подумать, то это был тот самый первый раз, когда я познакомился со Светланой.

До конца девятого класса, я никого не знал из параллельных классов. Они для меня были огромной терра инкогнита, они были для меня диким необузданным племенем, с которым я никак не хочу связываться. Но, как оно всегда бывает в моей жизни, связь с ними я установил не сам, а благодаря своим одноклассникам.

– Да, если подумать, – я продолжил вслух, – то всё примерно так и было. Максимов общался с парнями из обоих классов, и как-то так вышло, что я благодаря нему познакомился и с Ильей из «Б»-класса, и с Ярославом, который учился со Светой в «А»-классе. Хотя это ты и без меня знаешь. Я уже не помню, почему и как так вышло, что после последнего экзамена я оказался в компании Ильи и Ярослава, но… Но я считаю тот день началом отсчёта моего знакомства с Ярославом и Светой. Скоро к нам тогда присоединились Света с Ритой и Надей как раз, и мы отправились в один торговый центр, который специализировался на различных хобби. Там был и магазин пластинок, и филателистический магазин – я до сих пор поражаюсь тому, что кто-то в наш век собирает марки! – и, собственно, магазин аниме, в который Света с подругами и отправилась. И тогда я понял, что вот она – любовь. Красивая, чарующая, ласковая, нежная, очаровательная девушка, умная и общительная, да ещё и увлекается аниме! Я влюбился в Светлану и понял, что я должен сделать абсолютно всё, чтобы добиться её. Но, как ты понимаешь, ничего не вышло. Я пытался, но получалось слабо. Да и потом я однажды узнал, что у неё всё это время был Ярослав.

Я замолчал. Разумеется, я не имел какого-то легального права возмущаться на то, что я был обделён женским вниманием тогда. В те годы у меня была Вероника Шанская, с которой я только начинал плотную и тесную дружбу. В те годы была Вера Шигорина, которая незримым духом обитала где-то рядом со мной. В те годы в моей жизни порой появлялась Светлана Морозова. Она была моей мечтой, моей фантазией. Я мечтал о ней и жаждал обладать ей, но… Но я знал, что это всё – несбыточные мечты.

Обычно в таких случаях говорят: «Сейчас, вспоминая, хочется рассмеяться, осознавая, каким я был тогда глупцом, и вообще та ситуация яйца выеденного не стоит», однако я такое сказать совершенно не могу. Я могу сказать иное: моё сердце разрывалось между тремя девушками, моя любовь не знала границ, и я не знал, кому я бы хотел посвятить свою жизнь. Я одинаково любил всех трёх девушек. Сейчас я понимаю, что отчасти это связано с бушевавшими гормонами, которые набирали обороты и требовали от меня отдаться инстинкту размножения, но даже на трезвую голову я осознавал, что не могу элементарно выбрать. Но… Возможно… Я понимал, что для меня Светлана милее всех на свете, и когда я понял и узнал, что она стала встречаться с Ярославом, это стало для меня самым настоящим ударом, который я с трудом вынес.

Молчание затянулось. Снежана окликнула меня, поинтересовалась, всё ли в порядке. Я сказал, чтобы она не переживала, чтобы она продолжила рассказ. И вот, она заговорила:

– С девятого класса я начала серьёзно задумываться о своём будущем. Если до того я участвовала в редком числе олимпиад, то теперь я посещала все возможные олимпиады в школе, ездила на некоторые олимпиады, которые проводились при университетах. Но я, скорее, следовала не внутреннему импульсу, а продолжала невольно подражать своей сестре. Мне эти олимпиады давались без особого труда, но цена была… Довольно тяжёлой. Я начала мало общаться с Агатой, потому что на неё попросту не хватало времени. Я перед ней за это извинялась, а она меня прощала. Я так и не узнала, что она чувствовала тогда, но… Но я так сильно хотела сократить дистанцию, что…

Тут неожиданно Снежана замолчала и замолчала. Я не заметил, как она сильно покраснела.

Я вспоминал свой десятый класс. Именно тогда я начал особенно остро чувствовать, что всё больше и больше отдаляюсь от своих друзей. Что же послужило причиной подобного? Оглядываясь назад во времени, я прихожу к выводу, что причин было множество, и одной из них была моя персона. Ближе к началу десятого класса я окончательно потерял то, что терять было решительным образом нельзя – чувство ощущения реального мира. Проще говоря, я совершенно запутался, где вымысел, а где реальность. Я всегда был человеком, который легко увлекался различными веяниями современной культуры, и с головой погружался в любое заинтересовавшее меня явление. Проще говоря, я пересмотрел слишком много аниме, и уверовал, что и реальная жизнь может жить по таким же законам. Увы или нет, но нет, не может. И в моей жизни не было никого, с кем я мог бы разделить свои увлечения, хотя очень хотелось. Была Вероника, но… Но…

Так же, в отличие от меня, все начали заниматься саморазвитием и самосовершенствованием. Пожалуй, именно тогда я и выработал концепцию того, что «человек не может измениться, а любое изменение есть ломание самого себя». Многие мои одноклассники начали посещать дополнительные курсы, готовясь к грядущим выпускным экзаменам. Я пытался последовать их примеру, но столкнулся с тем, что школьная программа мне даётся не без труда, и что я попросту не желаю учиться. Мне всё это было абсолютно неинтересно.

В итоге я всё больше и больше отдалялся от одноклассников, пока в один прекрасный день я не понял, что они мне все уже стали совершенно чужими людьми. Я помню, как я был очарован духом единения с классом, когда он только сформировался. Но, увы, того духа единения, что витал в восьмом классе, больше нигде не было. Я возвёл вокруг себя глухую стену и теперь корю себя за то, что сделал.

Я заметил, что и Снежана молчала. Может, она вспоминала что-то, аналогичное моим мыслям, но… вопрос, который она мне задала, меня поставил в тупик:

– Скажи, когда и с кем ты впервые поцеловался?

Тут я откровенно стушевался. Снежана же знает о моём инциденте с Алиной, но… тут до меня дошло, что я не говорил о том, насколько это было для меня важное события.

– С Алиной Гладышевой на посвящении.

– Серьёзно?!.. – тут Снежана могла лишь опешить. – Н-не подумай ничего такого, но… Нет, ты мне это рассказывал, но…

Твою мать за ногу. Я понимаю, что Снежана – особенный человек, что она никогда не позволит себе думать что-то чрезмерно нелепое, но теперь-то она точно поймёт, с девственником какой степени столкнулась! Это только в дерьмовом хентае девушка готова быть «ведущей» или, скажем так, «обучать любви».

– Я была уверена, что с Вероникой. Это неплохо объясняло бы, почему она с тобой в таких сложных отношениях – вы ведь и в самом деле выглядите как разведённые супруги.

Мне оставалось лишь горько рассмеяться. Сколько бы я отдал и в школьные годы, и сейчас, чтобы и в самом деле мой первый поцелуй был с Вероникой?

– Я тебя спросила, чтобы удостовериться, что ты хоть с девушкой поцеловался впервые. У меня же…

Глубокий вздох.

– Я впервые поцеловалась со своей сестрой.

***

В своё оправдание скажу: то было несерьёзно. То есть, не должно идти никакой речи о запретной любви сестёр. Я уже вижу, как у тебя заблестели глазки, извращенец, но мы просто учились целоваться. Каждой из нас нужна была помощница, которая нам помогла бы. И… Это было в средней школе. Да. Класс пятый для меня. Родителей не было дома, и мы решили вот так подурачиться. Ни во что серьёзное это не вылилось. Ну, сам понимаешь, учиться на помидорах – занятие неудобное, а рядом есть кто-то, кому тоже нужно учиться, так что нужно объединить силы, логично! Ну, да, у Светы был Ярослав, но…

Но это имело некоторые другие последствия. Я знаю, что женщины… более лояльно и более предрасположены к таким отношениям. Так что, возможно, мои чувства к Агате на определённом этапе моего жизненного пути носили именно что романтический характер.

Я могу сказать точно одно: Агата меня любила по-настоящему. Каждая из сестёр Шанских по-своему протестовала. Протес Кристины – абсолютная безукоризненность. Протес Вероники – яростная война. Протест Агаты – бесперспективная аморальность. Если бы мать Агаты узнала, что её дочь не испытывает к мужчинам никакого влечения, её бы дико перекосило. Она бы сорвалась на Агате, как срывалась на Веронике. Она бы выгнала Агату в тот же миг.

Я могу сказать и вот что: я учила Агату женственности. Я исполняла роль, которую, вообще-то, должны были делать её сёстры – я была её старшей сестрой. Я учила её искусству макияжа. Я учила её выбирать одежду. И… И я научила её любить себя и своё тело. Возможно, ты можешь решить, что я её растлила. Нет, я просто дала свободу всем тем демонам, что копились в ней, потому что если бы она сдерживала их внутри себя, они бы вышли наружу в крайне неприглядной форме.

Всё это началось в классе десятом. Как ты помнишь, в том году все старшеклассники переехали в другой корпус. Вы обитали на третьем этаже, и в огромном корпусе было всего девять классов: по три девятых, десятых и одиннадцатых. Мой десятый был на этаж выше, как ты помнишь. И в десятом классе моя школьная жизнь по-настоящему расцвела. Я была достаточно взрослой, чтобы ощущать себя независимой, одни экзамены позади, а единые государственные – впереди, они казались далёкой угрозой, до которой ещё жить и жить. Плюс, мы учились отдельно от всякой мелюзги, которая бы суетилась под ногами.

Так же, если ты помнишь, то именно с того года началось разделение на профильные классы. С кем бы я ни говорила, все воспринимают их в штыки, но мы работали в тех условиях, в которых работали. И я помню, что когда я в девятом классе выбирала себе профиль, то выбрала, недолго думая, экономический. Тот же выбор сделала Агата, что меня поразило, и Антон, что меня ещё сильнее удивило. Таким образом, класс, в котором я училась девять лет, здорово перемешался, так что атмосфера в классе была приближена к университетской – все занимались своими делами, и всем друг на друга было наплевать.

В десятом и одиннадцатом классе моя с Агатой дружба вышла на совершенно уровень. И речь не только о… разном, но и о том, что она начала доверять мне свои секреты, а я – свои. Я поняла, что мы стали настолько близки, насколько это вообще может быть. Она регулярно задерживалась у меня дома, где мы болтали, а потом она отправлялась домой. Судя по тому, что твоя Вероника ко мне не приставала с претензиями, либо Агату перестали ругать, либо она лгала, что занимается в школе дополнительными уроками, чем избегала гнева матери.

Я рассказывала Агате о себе, о своём прошлом, о своих чувствах к Ярославу. Я тогда не понимала, что те чувства просто стали своеобразной привычкой, от которой надо было попросту избавиться, но я не могла, я была слишком наивна и слишком бестолковой. Ну а моя своеобразная авантюра с Агатой мне казалась невинной детской шалостью.

А взамен Агата рассказывала о себе. И вот, то был конец декабря десятого класса, и в холодный зимний день, когда мы сидели вдвоём в моей квартире (Светлана в те дни либо пропадала в школе, на дополнительных занятиях, на олимпиадах, у Ярослава, у подруг), она сказала:

– Снежка, когда я смотрю на тебя… У меня что-то разгорается внутри меня, – она сложила руки на животе. – Скажи, Снежка, что это? Я… Я ведь не испытывала ничего такого никогда. На тебя так тепло и приятно смотреть.

Она тогда взяла меня за руки и смотрела на меня. Да, вот такими же влажными от желания глазами, как ты смотришь на меня сейчас.

– Снежка, это и есть любовь? – спросила она меня тогда. – Хотеть быть рядом. Хотеть касаться. Хотеть… Ещё, я не понимаю, но когда смотрю на тебя, когда думаю о тебе, то внизу живота разливается странное тепло. Я спросила у матушки, матушка сказала, что это плохо и приказала так не делать. Но я не могу сказать телу не делать что-либо!.. Я спросила у сестёр. Крис мне сказала, что «я становлюсь женщиной», а Ника проворчала, чтобы «шла к своей Снежке, может, она тебе что скажет». Во-о-от…

Я тогда очень тщательно думала над своими словами. Я поняла, что мне признаются в симпатии. Причём делает не Ярослав, о котором я мечтала, не Антон, от которого я могла бы ожидать такого поворота событий, а Агата. Уж от кого, а от неё я такого не могла ожидать.

Но я поняла, что не могу не принять её чувства. Что не могу не рассказать её всё, что сама знаю об этой стороне жизни. И поэтому…

– Агата, – я подтянула её к себе и обняла. Девочка – хотя какая девочка, нам всем уже было по шестнадцать тогда – прильнула ко мне и даже не дышала. – Да, это и есть любовь.

– Но… Это плохо, – она боялась обнимать меня в ответ. – Ты – девушка. Матушка рассказывала, что если мужчины любят мужчин, а женщины – женщин, если они занимаются содомией, то это смертный грех, за который положены вечные мучения в аду.

Тут я не могла пуститься в религиозный диспут, потому что знала библейские тексты плохо – то есть, вообще не знала – и потому что прекрасно знала об отношении практически любой церкви к однополым связям. Но…

Но я поняла, что если отказать Агате, то сделаю только хуже. Если я откажу ей в радости любить и быть любимой, то Агата окончательно зачахнет. К тому же… Кто-то же должен был её научить любить себя, своё тело? И… Кто, если не я?

– А что тебе матушка говорила о любви? – я прибегла к такому козырю. Я была уверена, что он не сработает, но…

– Она говорила, что если я кого-то люблю по-настоящему, то это самое замечательное, что может быть в жизни.

– Тогда скажи, Агата, ты меня любишь как?

– Очень и очень сильно. Ты меня обнимаешь, а мне так тепло, мне… Внизу живота так тепло, – она устроилась в моих руках поудобнее – она прижималась ко мне всем своим телом. Она в итоге даже обняла меня.

– Ну вот, значит, всё хорошо, – я тогда плохо соображала. Я тогда хотела, чтобы Агате было хорошо.

– Ага… – только и смогла сказать Агата.

Мы устроились тогда поудобнее, и я её поцеловала. Она ойкнула, прошептала, что «так нельзя», но когда я снова поцеловала её, она не возражала. Она робко отвечала на мои поцелуи как умела, а умела она никак…

В тот день мы не зашли дальше поцелуев. Я не знаю, как она смогла дома не подавать вида, что занималась чем-то настолько, с точки зрения её семьи, аморальным, но на следующий день ко мне всё равно подошла Вероника с претензиями, что «Агата выглядела какой-то влюблённой» и спросила, не знаю ли я мальчика, в которого влюбилась Агата.

В тот миг меня подмывало сказать, что «да, и этот мальчик – я», но поняла, что тогда Вероника меня проклянёт до конца своих дней. И поэтому лишь пожала плечами, предоставляя Веронике самой фантазировать.

В школе мы с Агатой делали вид, что ничем вчера не занимались. Ну, пытались. Пару раз, когда она случайно меня касалась, она сразу же отводила руку, будто ошпарилась. Да и я как-то боялась к ней прикасаться, возможно, думая, что если она почувствует мою ласку, то она захочет продолжения вчерашнего.

Я тогда не знала, что один человек заметил изменения в наших отношениях. И это был Антон Оболенский. Возможно, ты помнишь, что однажды было сказано, как он написал про меня и Агату фанфик. Да, звучит до ужаса смешно, но такое было. Антон вообще любил писать небольшие рассказики, но всё в стол. Если он и пытался публиковаться, то у него это не получалось.

Ну а пока скажу, что хотя тот фанфик носил сугубо порнографический характер, хоть и был про трогательные отношения (во всех смыслах «трогательные», как ты понимаешь), ничего из описанного там в реальности не происходило.

Ну. Хм. Может, чуть-чуть и было. Ну… Ладно, расскажу. Тем более, что… кроме меня уже не осталось людей, кто об этом мог бы знать.

***

То был последний день перед зимними каникулами, и до зимних каникул Агата постоянно приходила ко мне домой. Я намекала сестре, чтобы она не спешила домой, хотя у меня есть смутное подозрение, что будь она дома, то она бы стала третьей в этом процессе, и всё было бы максимально неловко. Но однако же, Агата ходила ко мне каждый день домой, и дома давала волю своим страстям – она обнимала меня и целовала. Ей это явно очень нравилось. Порой я замечала, как ей в школе тяжело держать себя в руках, чтобы не прижаться ко мне. Меня такие отношения ужасно смущали, мне они самой казались чем-то неправильным. Поначалу я думала, что дальше невинных поцелуев ничего не зайдёт, но Агата порой своим напором пугала даже меня. Как я говорила, внутри неё всегда дремал демон – или уж скорее суккуб – который только и ждал мига пробудиться. А я невольно пробудила его.

Вот и в тот день, стоило нам оказаться в квартире, как Агата обняла меня и прижалась ко мне. Мы даже не успели раздеться, разуться и вообще прийти в себя. Она сразу прильнула ко мне и влюблёнными глазами пожирала меня.

– Сне-ежка… – шептала она ласково.

Я поняла, что не могу ей противиться. Что я даже не смогу ей возразить. Как я могу, если она так на меня смотрела, если она так меня обожала?

– Д-давай хоть разденемся, – попросила я, и только после этих слов она ненадолго пришла в себя.

– Да, точно, извини, – она отпустила меня, и мы сняли обувь и куртки.

Оказавшись в повседневной одежде, Агата сразу же потащила меня в мою комнату, где мы разместились на кровати. Она тут уже чувствовала себя как дома, поэтому и вела себя так непринуждённо. Я оказалась снизу, а она – сверху. Уселась на мои колени лицом ко мне и, взяв за руки, весело захихикала.

– И когда ты успела стать такой любвеобильной? – поразилась я.

– Сама не знаю, – Агата веселилась.

У неё были такие нежные пальчики. Всё-таки мне её ужасно не хватает иногда. Хоть и не хочу себе в этом признавать.

– Снежка, – ласково пролепетала Агата. – Ты говорила, что научишь меня… – она положила мои руки к себе на бёдра. – Скажешь, что покажешь, как надо делать себе хорошо. Помнишь?..

– Прекрасно помню, – я дала это обещание в пылу страсти, так что надеялась, что Агата его позабудет, но зря. – Ты только слезь с меня, пожалуйста. А то мне будет неудобно раздеваться.

Агата разочарованно угукнула и слезла с меня. Я же смогла воспользоваться небольшой передышкой. Я понимала, что творю что-то сумасшедшее. Это же девушка, моя подруга! Подруги не должны себя так вести! Её вообще воспитывали в христианских ценностях, она не должна себя так вести. Но вот она сидит передо мной, подогнув ноги в джинсах под себя и с улыбкой дожидаясь, когда я перед ней разденусь.

– Ты тоже раздевайся, – сказала я. – А то как же я тебя у-учить буду.

Агата согласно кивнула, но продолжила сидеть как сидела. Должно быть, дожидается, когда я разденусь…

Вздохнув, я сняла через голову свитер, в котором сидела, обнажив свою живот и чёрный лифчик. Меня всегда смущала моя небольшая грудь, особенно на фоне Светы. Она в фигуру явно пошла не в маму.

– Т-ты же что, совсем не теребила себя? – поразилась я, пока расстёгивала лифчик. – Не тёрлась об углы, не забавлялась в душе?.. Не сжимала бёдра?

– Ну… – Агата заворожённо наблюдала за моим невольным стриптизом. – Рядом же всегда кто-то: сёстры, мама. Да и грешно это. Нельзя так, наверное… Но однажды я мылась в душе… И было приятно. Но меня Крис подгоняла, так что я не знаю.

От меня не уловило, что у Агаты путается речь, но я её идею уловила – нет времени, нет возможности, нет места… Зато желания хоть отбавляй, и теперь это желание выплёскивается наружу.

Застёжки на лифчике поддались, и я, придерживая чашки лифчика в руках, сбросила его с плеч и уставилась на Агату, которая лишь пожирала меня глазами, будто впервые голую женщину видела.

– Раздевайся же, я стесняюсь! – попросила я.

Агата смущённо кивнула, после чего стала раздеваться сама. Сняла с себя свой пиджачок, потом последовала рубашечка, под которой был простой белый бюстгальтер. Такой фасон, подумала я, ещё наши бабушки носили. Самый простой такой, без всяких излишеств.

Тогда-то я и решилась убрать руки и позволить моему лифчику упасть вниз. Агата продолжала любоваться мной, и от этого взгляда меня бросало в жар. А ведь она – девушка! Что же будет, если на меня так же будет парень пялиться!..

– Н-ну, да… – промямлила я, наблюдая, как сама Агата снимает лифчик.

Её грудь была немногим меньше моей – такая же небольшая и аккуратная. Она положила руки на грудь, будто прикрывая её.

– Красивая, – произнесла Агата.

– Ты тоже, – ответила я.

Боже, как странно. Но… Но я сама чувствовала возбуждение. Я уже сама хотела… хотела чего-то.

– Смотри, Агаточка, – прошептала я и потеребила свои соски. – Ты так делала?..

– Н-не… – Агата слепо повторяла за мной.

Стоило ей слегка потянуть за сосок, как она сразу ойкнула. Но она затем потянула ещё и ещё раз. Я видела, как она начинает постепенно входить во вкус. Она снова потеребила свой сосок. Это ей явно очень нравилось.

– Сне-ежка…

Она подползла ко мне, а я инстинктивно от неё отползла. Увидев это, она приуныла. Но я так не хотела её расстраивать, поэтому сама к ней подползла обратно и положила руки на её брюки.

– Но это только начало, – сказала я, пока она положила свои руки на мои руки и погладила. – Ты же… трогала себя между ножек? Ты же знаешь, как делаются дети?..

– Знаю, – кивнула Агата. – Но…

Она взяла мои руки и поднесла их к застёжкам своих брюк. Она явно хотела, чтобы я ей показала, как надо… Мне не оставалось ничего, кроме как снять с неё брюки. Для этого она села передо мной, а я, расстегнув брюки, сняла их, оставив её в одних носочках и трусиках.

Она лежала передо мной на кровати, смущённо сжав ножки и испуганно глядя на меня. Она сложила руки на груди, а я вошла во вкус, сама разделась до трусов и наклонилась на ней сверху. Я нависла над ней как… как хищница, наверное, после чего мы поцеловались. Агата была очень нежной. Она обняла меня и притянула к себе. Когда наши груди коснулись, моё тело пронзил разряд возбуждения. Это оказалось до того здорово, до того замечательно. Ощущение мягкого женского тела было таким восхитительным, что я на автопилоте погладила Агату по трусикам. Я их не видела в текущем положении, но помнила, что они у не были беленькими. Они оказались приятными на ощупь и… влажными?..

Агата простонала от удовольствия.

– Сне-ежка… – она чмокнула меня в губы. – Т-ты чего, уже у-учишь меня?..

– Да… – слукавила я.

Я просто хотела страсти с Агатой. Я отвела её трусики в сторону и… думаю, прекрасно понимаешь, что я могла делать пальчиками под её трусиками. От такого Агата застонала ещё громче и ещё страстнее.

– Приятно, когда это делает другая, да?.. – прошептала я.

– О-очень… – Агата поняла, что нельзя больше бездействовать, так что я ощутила, как моих трусиков коснулась робкая женская ручка, которая принялась неумело, осторожно меня гладить.

Дальше мы в тот вечер не заходили. Мы лишь лежали друг на дружке, теребили друг друга пальчиками, целовались и шептали друг другу на ушко комплименты. Это был наш первый и последний такой эксперимент. Но это не был пик наших отношений. Если, конечно, рассматривать физический аспект, то да, это был пик. Но если духовный… То нет. Дальше мы были друг другу ещё ближе душой и сердцем.

После этого она уехала домой, и я боялась, что у неё дома поймут, какими она занималась вещами. Но так как ко мне в те каникулы никто с расспросами не приставал, кроме сестры, которая пыталась понять, действительно ли она правильно подозревает, что её сестричка имеет бисексуальные наклонности, я решила, что всё обошлось. На тех каникулах я пребывала в тягостном томлении в ожидании конца каникул. Я бы тогда снова увидела Агату – на каникулах её никуда не пускали.

И вот, в первый день школы после зимних каникул, я даже поначалу не узнала Агату. Она выглядела как совсем другой человек. Я тогда поняла: она не только слегка подкрасилась, но ещё и смогла избавиться от гнетущей тяги и зависимости от меня. Должно быть, за те каникулы она передумала много чего, пока не нашла мир в себе и своей душе. Я без слов поняла, что она больше не будет такой же страстной как обезвоженный путник в пустыне, что она повзрослела. Может, это и есть аура зрелости? Не знаю.

Я лишь знаю, что с того дня Агата научилась общаться с другими одноклассницами. Парней она всё ещё сторожилась, особенно Антона, интуитивно чувствуя, что он её любит, но уже могла с ними иногда болтать. А уж парни-то как были рады тому, как Агата преобразилась. До того они ей восторгались и инстинктивно жаждали защищать. Но теперь она не требовала защиты, но всё равно у неё была её аура невинности и чарующей нежности, которая притягивала всех.

И я знаю, что в феврале десятого же класса ко мне однажды подошёл Антон и вручил небольшую кипу бумаг, где я и обнаружила тот самый фанфик. Я пригласила к себе домой Агату, где мы прочли его. Мы тогда сидели и обнимали друг друга, а текст нас странно возбуждал…

Ну, может быть, я солгала, что «то был первый и последний эксперимент». Может, и не последний. Может, мы и заходили дальше. К-какая разница… Мы просто дружили…

А через некоторое время этот текст умудрился распространиться по всей группе. И я вплоть до Выпускного не знала о причинах, которые к этому привели. Первое время потешались надо мной и Агатой, полагая, что всё описанное там – правда. Некоторые парни даже просили – а кое-кто и требовал – воплотить всё перед ними, но Антон таким парням грозился расправой. Затем переключились на автора, Антона, и вплоть до Выпускного он не смог отделаться от статуса извращенца. Он его принял, но никому ничего не простил. Он помнил, как многие из тех, кто за его спинами потешался над его фантазиями, сами некогда с ним здоровались, общались, а кто-то даже просил продолжения. Он точно знал, что многим очень понравилась его работа, но общественное мнение требовало предать Оболенского своеобразной анафеме, как похабника и развратителя.

Прощение он заслужил лишь своей смертью. Да и то лишь потому, что о мертвецах обычно вообще стараются не говорить.

Я очень хотела провести лето перед одиннадцатым классом с Агатой, но понимала, что это невозможно. Я наблюдала за тем, как Света выпускается, как она поступает в МГУ, как летом готовилась к поступлению, и вот, впервые за десять лет своей жизни, первого сентября наши пути были различны: Света осталась спать, так как ей не надо было ехать не к первой паре, а я же отправилась в школу. Впереди меня ждал одиннадцатый класс.

И Выпускной.

***

К этому моменту мы шли уже где-то приблизительно полтора часа. За это время мы успели дойти до запланированной мной точки назначения – пруда на краю лесопарка. За всеми этими рассказами Снежаны я как-то даже позабыл о том, что я должен вроде бы что-то порой чувствовать, что-то переживать, о чём-то задумываться. Я обратился в слух и позволял Снежане полностью завладеть моим внимание, но сейчас я чувствую, что постепенно утерянное «я» возвращается мне. К этому моменту мои ноги гудели, но я не хотел об этом говорить. Но заговорила Снежана:

– Нам явно нужно отдохнуть. Причём ещё отдых нужен и для моего языка. Я, конечно, пью водичку, которую ты мне даёшь, но… Мне кажется, что ближайшие минут десять я не смогу из себя ничего особенно много исторгнуть, так что…

– Давай на островок, – я показал на остров посреди пруда, соединённый мостом с большой землёй.

В этот час (я глянул на часы – около двенадцати дня) окрестности пруда пустовали. Были разве что всякие мамы с детками или школьники. Но на острове было пусто, так что мы дошли до острова и, недолго думая, легли на землю, и я вытянул ноги. Снежана же устроилась рядом с тобой, причём она, недолго думая, обняла меня за руку и прижалась ко мне. Наши лица были так близко, что меня это даже пугало.

– Эх, хорошо… – произнесла она, глядя в небо. – Я сам не ожидала, что так много буду говорить. Я как-то думала, что успею управиться за полтора часа, но…

– Но что-то не задалось, догадываюсь, – улыбнулся я. – Ладно, если хочешь, мы можем пойти обратно, но я бы так делать не стал. Если хочешь, можем пойти до моего дома, но он слишком близко отсюда. Можем пойти к твоему дому, но он слишком далеко для моих ног.

– Значит, остаётся одно – лежать тут и рассказывать друг другу всё здесь, – Снежана рассмеялась. – Тут уютно. Я про островок. Вот можно было бы утрать мост, чтобы рядом с нами никого не было.

Но в том и необходимости не было.

– Уютно – не то слово, – я расплылся в улыбке – ощущать Снежану было очень приятно. – Та-ак, мы ещё отдыхаем или как?

– Нет, я собралась с мыслями, – сказала Снежана. – И поняла, что я забыла кое-что рассказать. Я забыла поведать историю того, как ты появился в сюжете моей жизни.

– Ты про то, как я играл в ДнД дома у Ярослава, и там была ты? – догадался я. – Вряд ли моё избиение Антоном можно считать полноценным появлением в сюжете твоей жизни.

Почему меня вообще избили оба парня, которые играли важную роль в жизни Морозовых?!

– Именно. Понимаешь, тут с моей точки зрения всё просто: Света сказала, что её Ярослав – да, такая формулировочка! – решил организовать сессию в настольные игры. К тому моменту я как-то рассталась с иллюзиями, что смогу начать встречаться с Ярославом, но хранила любовь к нему. По привычке, наверное. Плюс, я ещё не была готова к отношениям с парнями, поэтому если вдруг какой-то отчаянный пытался ко мне подкатить, я говорила, что «у меня есть любимый», и он уходил, разочарованный.

– Это кто же к тебе так подкатывал? – поразился я, чувствуя ревность.

– Находились, – Снежана лишь неопределённо качнула головой. – Пока что это совершенно непринципиально. Как я сама неоднократно говорила сегодня, тогда для меня важнее всего был Ярослав – вернее, тот образ, который я выстроила в голове, который с реальным Ярославом расходился уже значительно. Впрочем, я забегаю вперёд, я полагаю. Как я сказала, для меня события того дня выглядели довольно просто – ещё до каникул и до моих нежностей с Агатой ко мне подошла Света, сказала, что намедни она провела целую партию с Ярославом и остальными, и что продолжение Ярослав затеял дома на каникулах. Она сразу успокоила меня, сказав, что я могу без проблем туда встроиться и побыть новой участницей. Так что… Расскажешь, что было на том собрании? И о том, как ты вообще поладил и подружился с Ярославом?

– Ох… Как я подружился с Ярославом?..

Я задумался. С чего бы начать?..

***

Я думаю, начать лучше всего с того, что мы никогда не были друзьями. Мы, конечно, здоровались в коридоре, когда виделись, общались, пару раз на общих экскурсиях даже долго-долго беседовали, но я всегда чувствовал стену, что была между мной и Ярославом. Я всегда знал, что я для него – друг Максимова, что если изъять из нашего окружения Максимова, то ничего не останется, что бы нас связывало. Да и недавние события показали, что между нами всегда была лишь вражда и внутреннее противостояние.

Ну а в те школьные дни, он вполне терпел моё существование. Уж не знаю, знал ли он, что я влюблён в его Свету. Возможно, догадывался. Возможно, он только и ждал момента, чтобы жестоко меня проучить за то, что я дерзнул взглянуть на его девушку. Я этого не узнаю в ближайшее время уж точно. Хотя стоп, я же узнал ценой своих очков. М-да.

Моя история настольных сессий с Ярославом началась в начале одиннадцатого класса. Судя по хронологии, пока ты в те дни тискалась с Агаточкой, я занимался тем, что пытался не умереть от скуки. У меня, так-то, был выпускной класс, я как-то на автопилоте ходил на все дополнительные занятия, которые устраивали преподаватели. Если помнишь Галину Сергеевну, то я был у неё в группе по физике, она была всегда обо мне высокого мнения, хотя я физику знал не очень. Так что я был вынужден ходить на её дополнительные, чтобы не ударить в грязь лицом. Они всегда проходили либо по субботам, когда у меня была шестидневка, либо по пятницам, когда была пятидневка, чем меня дико злила. Я уже хотел домой и на выходные, а вместо этого надо сидеть, пинать болты и понимать, что ты вообще не знаешь физику.

Словом, моё существование носило крайне серый характер. Все вокруг меня суетились, готовились к ЕГЭ, бегали к репетиторам, по олимпиадам, а я же сидел дома и как-то думал, что всё само собой сложится. В итоге сложилось, но всё равно иногда я, приходя домой, смотрел на себя в зеркало, внимательно себя изучал и понимал: а на хрена я это всё делаю? Зачем это всё? Смогу ли я сдать ЕГЭ? В те дни я ещё больше нынешнего не умел заводить знакомства, общаться и дружить, поэтому я никогда ни с кем после уроков не гулял, я сразу возвращался домой и с ненавистью и завистью наблюдал за различными компаниями. На переменах я молчал, на уроках молчал. Раньше у меня была Вероника, но к тому моменту мы окончательно разошлись. Она даже не сидела со мной на одной парте, я переехал на последнюю парту у окна, где сидел в гордом одиночестве, как самый настоящий протагонист невероятно скучного аниме-сериала про школу.

Как бы там ни было, в те дни моя жизнь была скучной и безынтересной. Меня развлекало только чтение книг, лайт-новелл, просмотр аниме и игры. Не было никакого интереса к учёбе, хотелось как-то позабыть про ЕГЭ уже и как-то поступить в университет. Я не знал, как я это буду делать, но я даже не мог себе представить, что это у меня выйдет аж два раза. И вот, ближе к новому году, Максим Максимов позвал меня на какое-то мероприятие. Оказалось, это Ярослав организовал небольшую сессию в Вархаммер, который Сорок Тысяч, прямо в одном из кабинетов нового корпуса школы. Я там был невольным бета-тестером того, что Ярослав называл гордо «новой ролевой системой» – мы с Максимом, его младшим братом и Ярославом, провели несколько сессий. Я не являюсь великим профессионалом в настольные игры, но мне важнее было именно это вот единение с кем-то, кого я могу назвать друзьями.

Потому что тогда у меня вообще не было никого, кого я мог бы назвать друзьями. Я существовал исключительно на автопилоте. Я думал, что я тогда был ведом какой-то любовью к Свете, какими-то мифическими чувствами, но не было тогда у меня на душе ничего. Я просто жил. Бесцельно, на автопилоте.

Дело было в середине декабря, если я ничего не путаю. Тогда же Ярослав сказал, что в последних числах декабря, чуть ли не в последний день перед каникулами, он организует небольшую сессию в ДнД прямо в школе. Мне не оставалось ничего, кроме как ждать того дня с нетерпением.

Тот день настал. Как я помню, в тот день я остался в своём кабинете в ожидании того, когда за мной заглянет либо Максим, ушедший в другой корпус обедать, либо Ярослав, который занимался тем, что всё готовил для начала. Как я узнал, Ярослав тогда смог договориться с кем-то из завучей о том, чтобы в кабинете своего класса устроить это мероприятие.

Я же сидел в пустом кабинете. Для меня пустой кабинет стал удивительно родным местом. Я всегда приходил раньше всех, поэтому я всегда наблюдал, как подходят мои одноклассники. Я привык к ощущению бытия единственным человеком в комнате, и сейчас, когда даже после уроков моё одиночество было абсолютным, я ощущал своеобразное умиротворение.

Я подходил к окну, но из окна кабинета был вид на задний двор здания, где не было вообще ничего, только голые деревья, одетые в белоснежные одеяния. Я помню, что в тот день у меня сломались мои наручные часы – они перестали ходить, и развалился ремешок, поэтому я их убрал в рюкзак, чтобы не мешались.

Так занятно – когда просят вспомнить какой-то конкретный день, сразу начинает всплывать какое-то странное количество фактов, которые вообще вроде бы никакого отношения не имеют, но всё-таки они формируют общую картину.

После где-то двадцати минут ожидания за мной зашёл Максим. Сказал, что всё готово, и я двинулся за ним в кабинет класса Ярослава, где обнаружил его, Свету и Риту с Надей. Они расставляли еду, а у меня с собой даже толком не было ничего. Я и не знал, что надо что-то носить. Ярослав поприветствовал меня, сказал, что я могу чувствовать себя как дома, а сам продолжил готовиться к началу сессии. Я же оказался крайне растерян, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как сесть в уголке и не отсвечивать. Я любовался девчатами, потому что ничего полезного не мог сделать. Я слушал, как Ярослав с ними непринуждённо общается, как даже Максим, которого я всегда считал странным чудаком, но который нашёл девушку чуть ли не на первом курсе, с ними был мил и любезен. А я мог лишь сидеть и молчать.

От одиночества меня тогда спасла Света. Она подсела ко мне и разговорила меня. Она болтала со мной о различных пустяках, спрашивала, как у меня дела, как готовлюсь к ЕГЭ, а я отвечал однотипными односложными фразами. Я тогда ещё не умел говорить витиевато, как сейчас, не умел поддержать разговор. В школьные годы я полностью соответствовал данному самому себе прозвищу – Посредственность. Я очень хотел как-то высказать Свете свои чувства, вот только… Я знал, что она принадлежит Ярославу, и это знание меня угнетало и тяготило. Я знал, что и у одной из подружек Светы был парень. И, возможно, у третьей тоже был.

Словом, уже тогда я обладал феноменальной способностью опаздывать на разбор всех девушек.

В итоге же, однако, мы сели за один стол, где мы сначала выпили – сок выпили, разумеется, – в ознаменование грядущего нового года. Это был, если подумать, первый и последний раз в моей жизни, когда я праздновал новый год хоть в каком-то формате с друзьями. Я уже давно перестал мечтать о том, чтобы тридцать первое декабря проводить с друзьями, но хотя бы за несколько дней до…

Я был тогда очарован этой атмосферой. Я был воодушевлён тем, что меня сюда пригласил Ярослав. Я был восторжен тем, что со мной мило и непринуждённо болтала Света. Меня пьянило это единение. Я тогда не знал, что это единение продлится до самого выпускного, что в последние месяцы весь выпуск станет одним огромным классом. И не знал, что те узы, что были сформированы, будут так легко разорваны из-за ревности и желания Ярослава покарать Зло.

Когда мы закончили трапезничать, пришло время игры. Ярослав каждому дал уже заготовленных персонажей. Мне достался маг с Огненным Шаром, чем я несказанно радовался. Я вообще люблю играть за магов в ролевых играх, а тут я смог смонстрячить на коленке ему целую биографию. Его звали Олаф – взял из своего черновика какого-то там романа – у него есть младшая сестра, которой он пишет письма. Намёки на инцест прилагаются.

Я даже не помню, у кого какой персонаж тогда был. Я лишь помнил, что в тот день мы отыграли буквально один бой с крысами или гоблинами, я уж плохо помню. Но, главное, что нам было весело, что мы развлекались, что мы наслаждались жизнью.

Я искренне жалел, что не смог завести с ними дружбу раньше. Что я не такой общительный, как Максим. Что я не такой харизматичный, как Ярослав. Я искренне жалел, что я – это я.

Когда мы закончили, уже было темно-темно. Собрав все вещи, мы вышли из школы на улицу, где был лёгкий мороз и валил снежок. Это моя любимая погода, так что, когда узнал, что мы идём жечь фейерверки, я дико обрадовался. Я в последний раз занимался таким ещё в те годы, когда я был маленьким, и ещё был жив отец. А с друзьями, опять же, я таким вообще ни разу не занимался.

Мы шли по заснеженной Москве. Я всегда мечтал о такой картине, чтобы ощущать это единение, чтобы идти с кем-то, чтобы заниматься общим делом. Мне этого всегда не хватало, но мой посредственный и скучный образ жизни не давал мне разгуляться. Я мог лишь мечтать и наблюдать. Но сейчас… Мы собрались на детской площадке, зажгли бенгальские огни, ещё были блестящие такие и сверкающие штуки, уж не знаю, как они называются. Я помню этот запах пороха, запах горящих штук, тепло человеческих отношений, которое я всегда искал. Я хотел греться с ними на холодном плато жизни, обдуваемом всеми ветрами и невзгодами, но, увы.

Тот день закончился тем, что Ярослав обещал нас всех собрать на каникулах, чтобы продолжить ту партию. Я поначалу даже не поверил, что это произойдёт, однако последующие события показали, что он не солгал.

Ну и вот, Снежана, мы подобрались к нашей забытой первой встрече. Я всегда не понимал этого приёма в аниме, когда главный герой страдает какой-то амнезией без видимых причин, но теперь начинаю понимать, как это происходит. Я тогда не знал и не представлял, что та встреча с тобой окажется столь судьбоносной. Я не догадывался, что именно ты перевернёшь мою жизнь.

Тогда же почему я запомнил нашу встречу перед первым курсом? Потому что я увидел прекрасную, но сломанную девушку, которая оказалась моей старостой. Я был очаровано тобой в тот момент, я любовался тобой, потому что не знал, ради чего существовать.

***

– Когда я приехал, то помню, что там уже собрались все: Ярослав, Максим, его младший брат – как же его звали?.. – две подруги Светы, а также сама Света и ты, Снежана. Я уже не помню свои эмоции. Возможно, увидев тебя, я понял, что это очень красивая девушка. Я, возможно был даже восхищён ей. Я лишь помню, что тебя представили просто: Снежана. «Очень красивое имя», – сказал я тогда тебе. Может, ты этого не помнишь, но я… Я, кажется, понял, почему тебя не запомнил. Ты была очень красивой, но ты для меня была никем. Мне просто сказали, что её зовут Снежана. Мне даже не сказали, что ты – сестра Светланы.

– Это было намеренно, – объяснила Снежана. – Похоже, ты уже не помнишь, что меня представляла не Света, иначе бы она сказала, что я – её сестра, не я, иначе бы я объяснила, что я – сестра Светы. Нас представил Ярослав, а потом дал чётко понять, что не даст никому из нас развеять некоторую недомолвку, что возникла между мной и тобой. Теперь я понимаю, что ему было выгодно держать тебя как можно дальше от тебя. Он уже знал, что ты любил его Свету, и он опасался, что ещё чуть-чуть, и ты можешь влюбиться и в сестру Светы, меня, то есть, чего Ярослав не хотел допустить.

– Очень странная мотивация, – сказал я. – А… Я понимаю, что Ярослав – своеобразный человек, но… есть какие-то доказательства тому? Просто я тогда вообще не помню, чтобы Ярослав как-то пытался меня от чего-то отгородить.

– Да всё просто – ты тогда старался не замечать минусы человека, будучи очарованным его вниманием к тебе. Ты интуитивно понимал, что в иерархии Ярослав стоит много выше тебя, потому ты ему прощал многое, чего другим вряд ли бы простил. Но доказательства… Когда ты однажды отлучился в туалет, Максим прямо спросил у Ярослава: «Зачем ты не сказал ему, что Снежана – сестра Светы?», на что получил такой ответ: «Чем меньше он знает, тем крепче его сон, а сон ему понадобится, чтобы сдать ЕГЭ».

Я всегда догадывался, что игры, которые ведёт Ярослав, как минимум странные, а как максимум – жестокие для любого человека, который бы согласился в них поиграть. Другое дело, что он предлагает эти игры лишь тем, кого презирает и ненавидит – Максим-то спокойно жил и в ус не дул, потому что ни на что не претендовал. Я же дерзнул глянуть на Свету, а потом он запаниковал и отсёк для меня Снежану, сделав её настоящим привидением, несуществующим человеком, на которого нельзя обращать внимания. У него это получилось.

– Ну а что касается меня, – продолжала тем временем Снежана, – то, увидев тебя, я не подумала ничего особенного. Ты мне казался тогда обычным, заурядным человеком, коих тысячи на улицах, миллионы в России и миллиарды по всему земному шару. Ты привлёк моё внимание лишь во время процесса игры, когда явно веселился, отыгрывая этого чудаковатого мага – я уж и сама забыла, что у тебя маг был. У меня был жрец, но ты этого вряд ли запомнил. Плюс, в компании ты раскрывался как-то, ты умудрялся как-то себя разговорить, и тогда я поняла, что в тебе есть что-то, но что – ещё предстояло узнать. Но вплоть до дня рождения Ярослава, который был, когда я была в одиннадцатом классе, а ты – на первом курсе, мы с тобой, как ты помнишь, не пересекались. Но это мы отошли от хронологии.

Неожиданно Снежана поднялась на ноги и отряхнула платье. Я удивлённо следил за ней снизу, пока она не сказала:

– Садись.

Я и принял сидячее положение. До этого мы лежали рядышком, но, похоже, она решила, что это не самая удобная поза, поэтому она решила кое-что переиграть.

– Можешь мне простить одну слабость? Я хочу полежать на твоих коленках.

– Боюсь, что они не такие нежные, как у тебя, – я попытался улыбнуться.

– Просто я хочу, чтобы ты, в случае чего, мог меня утешить, – объясняет Снежана. – Я же уже подобралась к Выпускному, и больше не могу этот момент откладывать. Так что…

Я кивнул и вытянул ноги вперёд. Сидеть в позе сэйдза мне было бы тяжело. Снежана устроила голову на моих бёдрах и вытянула ноги вперёд. Она протянула вперёд руку и погладила мою щёку. От её прикосновения у меня перехватило дыхание. Я погладил её руку.

– Спасибо, – прошептала она и сложила руки на своём животе. – И вот, Выпускной…

9.1. Выпускной. Всего лишь одна милая и красивая девушка для всеобщего счастья

После того, как я пошла в одиннадцатый класс, на меня навалилась некоторая хандра. Я особенно сильно ощутила приближение конца. Я особенно остро поняла, что уже всё, одиннадцать лет моей жизни в школе подходят к концу. Что несколько беззаботное существование скоро закончится.

Эти ощущение особенно усугублялись тем, что у меня дома был живой пример студента: Света начала чуть ли не со второй-третьей недели приходить домой дико уставшей. Приходя домой, она сразу же ложилась спать, после чего отсыпалась пару часов, а потом начинала лихорадочно что-то делать. Глядела на меня печальными глазами и мечтала стать школьницей. Параллельно со всем этим она начала говорить, что её отношения с Ярославом начали разлаживаться. Я на это не обращала больше внимания. Я уже ничего ни к кому не испытывала.

Но первый семестр Светлана закрыла без особых проблем. Да и у меня в школе проблем не было: все были заняты своими делами, все готовились к государственным экзаменам. Агата, моя радость и любовь, смогла в итоге раскрыться, перестать зависеть от меня и завести себе новых подружек, чему я несказанно радовалась. Я наблюдала за становлением Агаты, будто я была её мамой. Или, на худой конец, старшей сестрой. Мы больше ни разу толком не целовались, наша любовь стала иной. Можно сказать, что мы стали любить друг друга как родственники. И я считаю, что это восхитительно. Хотя… Иногда были особо тоскливые ночи, когда я лежала одна в своей кроватке и вспоминала, как мы могли раньше часами лежать, обнажённые, и… Эх…

Когда началось второе полугодие, уроки вообще перестали быть особой проблемой, и всё время отнимала подготовка к экзаменам. Я тогда как-то даже перестала следить за своей сестрой, потому что она ушла в учёбу с головой, а иначе в МГУ никак, я должна была доказать себе и всем остальным, что могу переплюнуть сестру. И я совершенно пропустила драму, которая развернулась между тобой и Светой. Она мне о ней вообще ничего не говорила, я лишь столкнулась с последствиями. Когда я была на дне рождении Ярослава… Впрочем, ты всё помнишь гораздо лучше меня, чего я рассказывать буду. Скажу лишь, что я в тот день окончательно разочаровалась в Ярославе. Ты не походил на человека, который, во-первых, создал бы поразительно сложный план по уничтожению жизни Ярослава, там была просто череда неудачных обстоятельств, я в этом абсолютно уверена, и, во-вторых, не похож ты на человека, который бы хотел совершить такого рода преступление с моей сестрой. Я не верю в это.

И вот… Как бы я этого не хотела, но я в своём рассказе подбираюсь к Выпускному, и от него уже не отвертеться. Я не могу после… сколько я уже говорю?.. Где-то уже два часа как я говорю и говорю, говорю и говорю, и вот, в кои-то веки мы добрались до начала Выпускного.

***

– Я была на двух выпускных, – говорила Снежана. – Сначала я сидела на твоём выпускном, чтобы своими глазами увидеть, как моя сестра оканчивает школу. Когда началась специальная часть для вас, выпускников, я отправилась с матерью домой, поэтому не знаю, что у вас было.

– Да ничего особенного, – проворчал я. – Я тот выпускной провёл с Ярославом, Светой, Верой и Максимом – мы играли в настольные игры вдали от шума и гама. Поэтому я считаю свой выпускной довольно успешным. Я не страдал от одиночества на танцполе, когда все остальные типа танцевали. Я не страдал от алкогольного опьянения, как наш математик. Я просто радовался тем, что не скучаю.

– Мне сестра, почему-то, ничего не рассказала… Ох, ладно.

– Думаю, она это попросту запамятовала.

***

Ну и второй выпускной – мой собственный. Та-ак… с чего бы начать?

Наверное, начну с того, что слухи о том, что выпускной пройдёт не в стенах школы, а где-то загородом, циркулировали чуть ли не с зимы. Я знаю, что на то, чтобы выбить разрешение на это дело, нашей школе пришлось очень много чего оформить и подписать, меры безопасности должны были быть просто превышающими все разумные пределы, но… Как видишь, вышло то, что вышло.

Уже с марта разговоры обрели более конкретную форму. Стали называть даже приблизительный план выпускного и общую стоимость этого мероприятия. Всё участие в этом выпускном было добровольным, но все прямо говорили, что если кто-то не сдаст, то он очень многое потеряет, поэтому на Выпускной скинулись все. А в апреле было официально подтверждено, что Выпускной пройдёт за стенами школы.

Так что выпускная ночь обещала быть очень долгой. В то время как большинство школ будет отмечать выпускной либо в стенах школы, либо где-то в центре Москвы, где градоначальники организовали открытые площадки для праздника, наша школа сняла в пригороде Москвы какой-то санаторий или туристическую базу, я не особо поняла, арендовала на это дело три автобуса, чтобы в них поместилось три класса нашей выпускной параллели. План вечера был таков: поздно вечером все собираются в школе, после чего начинается официальная часть: вручение аттестатов, грамот, всякого такого в этом духе, концерт. После чего идёт вальс. После вальса все выпускники разделяются: те, кто не сдал деньги – а таковых практически не было – могут смело отправляться домой досыпать, а всех прочих сажают по автобусам, увозят на туристическую базу – или как это место называется? – где вечер продолжается. А вот как он продолжается, я так и не поняла, потому что никто мне так и не смог внятно объяснить, какие нас там могут ждать мероприятия вообще.

Когда я услышала такой распорядок, то сразу забеспокоилась. Хотя нет, это слишком слабое слово для той внутренней паники, которая овладела мной тогда. Я тогда прямо сказала матери, что отказываюсь участвовать. На что она мне, недолго думая, сказала, что уплатила за меня и Свету. Я тогда на неё откровенно наехала, спросив, насколько она бестолковая дура, раз ещё и Свету туда затащила. На что я получил восхитивший меня ответ:

– Но с вами же будет Ярослав и Антон, вряд ли что-то пойдёт не так.

Я гневно зыркнула тогда на маму, которая даже не повышала голос, в отличие от меня. Я лишь недовольно фыркнула и направилась в комнату Светы, чтобы высказать:

– Ты что, совсем не понимаешь, что это ничем хорошим по определению не может закончиться!

– Ну почему же, – сказала Света, – в моём выпускном всё было чинно, благородно, хотя ты же знаешь всякие слухи, что на всех выпускных все лишаются невинности, даже если это всё проходит в пансионе для благородных дам? Так почему что-то должно поменяться, когда мы выедем на природу? Да и… – Света взглянула печально в потолок. – С нами тогда будет Ярослав. Он нас защитит, если что.

– Опять эта ваша вера в Ярослава, – раздражённо проворчала я.

– А ты разве не веришь в него? Ты же любишь его, разве нет?

– Уже давно как нет, – я легла на свою кровать. – Сложно любить человека, тяготеющего к публичным казням.

Я припомнила Свете, что её Ярослав без всякой задней мысли взял и избил человека, который лишь подозревался им в том, что якобы мог увести у него Свету. Она на этот аргумент ничего не сказала, промямлив про «обстоятельства».

Поняв, что поддержки от семьи я не добьюсь, я решила поискать помощи у одноклассников. Те, однако, были так воодушевлены тем, какие перспективы перед ними могли открыться, что меня слушала только Агата и Антон.

– Мне это тоже не нравится, – говорила Агата. – Но… Я придумала план, как всего избежать.

– Звучит здорово! – я обрадовалась, что была не единственной, кто паникует на эту тему. – Ты же не сдала деньги?

– Я – нет, но мама сдала, – Агата печально отвела взгляд. – Говорит, что «ты будешь хорошей девочкой и не будешь влипать в неприятности». Она как-то не подумала, что, может, неприятности нас сами найдут?

На самом деле, план Агаты был до ужаса прост – убежать, когда мы будем идти из школы к автобусам. Улизнуть в момент главной неразберихи, затем, когда нас будут искать, позвонить и сказать, что мы отказываемся, что они могут засунуть свои деньги куда подальше, если начнут апеллировать к тому, что «вы же заплатили», и спокойно переждать бурю.

Я поговорила с Антоном.

– О, вижу, Снежка, ты совсем отчаялась, раз решилась обратиться ко мне, – так он начал наш разговор.

К тому моменту он был на крайне двойственном положении. С одной стороны, ему все припоминали его рассказик про меня и Агату. С другой, его уважали и ценили все самые отъявленные хулиганы моего выпуска. Он считался неформальным лидером всей этой банды. И я к нему не испытывала ничего, кроме лёгкого раздражения.

– Да, как видишь, – я решила не играть словами. – Давай поговорим начистоту. Насколько всё плохо будет на выпускном в том санатории? Ты ведь наверняка знаешь всех тех, кто попробует как-либо учудить. Ты же не будешь с этим спорить?

– Не будут, – Антон почесал затылок. – Ох, Снежка, смотри. Чтобы ты понимала, этот санаторий находится в глухом лесу, на берегу водохранилища, к нему ехать без малого час туда и час обратно. В двадцати минутах от санатория, если идти через лес и знать, в какую сторону, находится железнодорожная станция.

С каждой фразой я понимала, что это место мне нравится всё меньше и меньше. Я не выдержала и спросила:

– Почему вообще надо было выбирать именно такое глухое место? Почему нельзя было где-то поближе к людям?

Нет, я знала ответ. Просто не хотела признавать его.

– Тебе нужен ответ с позиции учителей или с позиции учеников? – Антон хмыкнул. – Если с позиции учеников, то всё просто: блядство, разврат, наркотики. Добрая половина всего нашего выпуска будет употреблять алкоголь в промышленных масштабах и, возможно, совокупляться со всем, что движется, а что не движется, двигать и совокуплять. Если с позиции учителей, то это попытка показать, что наша школа стала дико прогрессивной, настолько, чёрт подери, прогрессивной, что они смогут удержать в узде толпу подростков в изолированном от цивилизации месте без различных проблем.

Антон вздохнул и посмотрел в окно.

– Снежка, любовь моя, ты же понимаешь, что ты – не единственная, кого эта ситуация напрягает? – сказал он. – Я больше скажу: все прекрасно понимают, что всё пойдёт через жопу. Но никто и пальцем не пошевелит, чтобы избежать неизбежного. Знаешь, почему? Всем насрать! Учителям насрать – они готовы пожертвовать парой целок учениц, если эти ученицы получат удовольствие и, тем самым, не подадут заявления. Ученикам тем более насрать – все хотят ебаться или же быть выебанным. Кого-то волнует это всё только тех, кто реально понимает, в какую жопу мы грозимся угодить. Это ты да я. Ну и твоя Агаточка.

Антон тогда взглянул на меня как-то особенно нервно. Я ещё не знала, что скрывается за этим взглядом.

– Ну и ещё парочка человек в других классах, но ты их не знаешь, – Антон развёл руками. – Главное, Снежка, что я среди тех, кого это всё беспокоит. И поэтому… Я буду готовиться. И тебе советую. Полагаться на благородного рыцаря на белом коне, который вызволит даму из лагеря разбойников – это глупо. Ещё наивнее ожидать, что эту даму спасёт глава разбойников. Мы живём в век феминизма, девочка, поэтому спаси себя сама. Стань сама настолько сильной, чтобы тебя никто пальцем не тронул.

Сказав это, он удалился прочь. Но я поняла его намёк, поэтому решила обратиться к человеку, который знал абсолютно всё о подготовке к чрезвычайным ситуациям. Через брата Максима, я встретилась с ним самим. Мы сидели в ресторане быстрого питания у метро.

– Выпускной, да? – Максим выглядел крайне сосредоточенным. – Знаю, да. Звучит довольно пессимистично, поэтому я уже готовлюсь к этому выпускному, как к войне. Ты ведь и сама прекрасно понимаешь, что, несмотря на клятвенные заверения преподавателей, что они будут находиться там вместе с нами, несмотря на то, что потом было выделено ещё два автобуса для родителей, которые пожелали туда поехать, я всё ещё сомневался в том, что на территории санатория удастся соблюдать хоть какие-то нормы приличия. Я за своего брата вообще не переживаю, он у меня парень никому не нужный, поэтому всем на него будет наплевать. А вот за остальных… Ручаться не могу. Поэтому я решил совместить приятное – проверить свои навыки выживальщика – с полезным – спасение кого-то от чего-то. Да, конечно, не думал, что мне придётся выживать на выпускном, но эй, жизнь вообще ужасно смешная штука.

– Это всё, конечно, весело, но ты же не сможешь взять огромный рюкзак на выпускной, – заметила я.

– Почему это? – фыркнул Максим. – Я возьму с собой всё, что мне может понадобится для выживания: нож, травмат, электрошокер, перцовый баллончик, антипохмелин, таблетки, которые могли бы мне помочь при отравлении чем-либо, запас денег, документы, еда, вода, а также портативный зарядник для мобильного телефона. Я не знаю, как я это всё пронесу в школу, но постараюсь что-нибудь придумать. Но травмат точно нужен будет.

– Травмат? – у меня даже дыхание спёрло. – Это звучит довольно опасно.

– Конечно, но, когда люди видят пушку у своего виска, у них на некоторое время пропадает всяческое желание заниматься дурью, потому что каждый думает, настоящая ли это пушка. И даже если нет, получить резиновую пулю в тушку – событие достаточно болезненное. С другой стороны, я могу даже предположить, что моего травмата может не хватить. Знаю я этих парней, они могут и боевой пистолет раздобыть, и тогда… – он как-то недобро рассмеялся. – Тогда посмотрим. Когда ты целишься из травмата в человека с боевым пистолетом, главная надежда на то, что твой оппонент не сразу заметит, что на него смотрит стреляющая резиновыми пульками пукалка. Так вот, Снежана, смотри. В моём идеальном выпускном, я вооружен травматом, Ярослав берёт в руки первую попавшуюся дубину народного гнева, у тебя – электрошокер и баллончик, мы забираем всех, кто не хочет участвовать, а затем идём к железнодорожной платформе.

– А не проще нам будет сразу убежать?

Я рассказала Максиму план, который у меня созрел. Он ему даже больше понравился.

– Но… – Максим хмурился. – Я, конечно, не благородный рыцарь, но что же с теми, кто не сбежит с нами, кто останется на выпускном и дальше? Я понимаю, что мне не должно быть до них никакого дела… Но я всё равно беспокоюсь.

– Сложный вопрос, – я тяжело вздохнула. – У меня ведь туда едут все мои одноклассницы. С половиной из них я училась одиннадцать лет, я к ним привыкла. У нас было множество разногласий, но… Они всё ещё мои одноклассницы. Но спасти всех не удастся, увы.

Нам нужно было включить эгоистов и отказаться от наивной фантазии спасти каждого. Нам нужно было решить, кто достоин спасения, а кто – нет.

До выпускного я переговорила с отцом и убедила его поехать тоже. К моему плану он относился с определённой долей скепсиса, не умаляя, однако, моих заслуг в моём параноидальном желании как-то себя защитить в случае, если ситуация выйдет из-под контроля. Отец согласился ассистировать в моём плане, дополнив, что постарается договориться с отцами Агаты и Максима, а также постарается вытащить Якова из небытия. Надо сказать, у него это получилось. Кроме этого мой отец согласился хранить у себя рюкзак Максима.

Таким образом, всё выглядело ужасно просто: в школе я буду в окружении как минимум трёх парней, готовых вытащить меня, Свету и Агату – я уже знала, что Вероники не будет – из беды. Приглядывать за нами будет четыре крепких мужика, которые должны как-нибудь разобраться с беснующейся толпой. В тот момент я убедилась, что всё будет хорошо. В тот момент я решила, что даже если нам по какому-то недоразумению не удастся уйти сразу после окончания торжественной линейки, то уж в санатории всё будет хорошо.

Как же я ошибалась. Потому что во время своего анализа я совершенно упустила из виду такую крайне значительную вещь как то, кто предложил изначально всю эту затею с поездкой в санаторий.

Об этом я, увы, узнала слишком поздно. Если бы я знала это изначально, то полностью скорректировала бы свой план. Нет, я бы сделала всё возможное, чтобы разубедить Агату ехать в принципе. Я бы убедила Свету остаться дома. Нет. Я бы попросту заперла дома Свету на время проведения выпускного. Я бы сбежала с Агатой сразу после получения ей диплома.

Если бы я только знала… Если бы я только знала! Но… Я не знала, что не было ни единого шанса предотвратить катастрофу. Я лишь могла отсрочить неизбежное.

***

День Выпускного приближался, и я готовилась в меру своих способностей к нему. В перерывах между сдачами экзаменов и репетиций вальса и номеров для типа концерта, я брала у Максима уроки самообороны и разрабатывала план, как бы мне успеть переодеться из дико неудобного платья в практичные джинсы и блузку. Иногда я получала результаты экзамена – сто из ста баллов, сто из ста. Меня они успокаивали, мне было очень приятно их получать. Я уже превзошла сестрицу, у которой средний балл был девяносто пять, а у меня в итоге вышло четыреста из четырёхсот, абсолютный результат, которого желает любой человек.

Я лишь после Выпускного узнала, что вообще оказалась единственным школьником, который смог такого добиться без помощи олимпиад. Но после Выпускного меня вообще ничего не волновало.

И вот, пробил час Выпускного. Когда мы ехали в такси в школу – не было смысла тратить лишнее время на поездку до школы, в конце концов, в последний раз можно и на такси прокатиться – я ещё раз спросила у Светы, точно ли она не хочет прямо сейчас развернуться и поехать домой. Но она ответила категоричным отказом.

В тот вечер на улице было облачно, днём прошёл ливень, но к вечеру погода устаканилась, так что просто стояла прохладная погода. Я была в тёмно-синем платье с синей накидкой – где-то у меня даже сохранились фото, так что в тот вечер мне было довольно зябко, и меня пробирала дрожь не только от погоды, но и от пугающего ожидания неизбежной катастрофы. И хотя автобусов, которые бы нас увезли в никуда, не было, я всё равно была на взводе.

Когда я видела чёрное небо, я начала бояться. Я испугалась того, что план не удастся, что всё пойдёт наперекосяк. Я видела, как моя мама начинает общаться с другими матерями, которых она знала, с которыми общалась уже одиннадцать или даже двенадцать лет. Отец же, одетый по-простому, носил на спине рюкзак, заблаговременно переданный ему Максимом, поэтому выглядел несколько странно. Но на лице моего отца было молчаливое сосредоточение. Он уже был готов к тому, что всё может пойти наперекосяк прямо сейчас. Как он говорил, «я прошёл через девяностые, ничто меня не сможет теперь выбить из колеи». Увы, мой папа слегка переоценил себя.

Пока я стояла на крыльце и общалась со своими знакомыми, а в голове был сонм тягостных раздумий. Они отяготились, когда ко мне подошёл Антон и отозвал в сторону. Мы отошли к одной из колонн крыльца школы. Он прислонился к колонне и стал шарить по карман.

– Тьфу ты, совсем забыл, что я не взял сегодня сигареты, – проворчал Антон. – Знаешь, я раньше не понимал, почему люди начинают курить, но в такие моменты я осознаю, что для некоторых вещей, в том числе для тяжких размышлений, жизненно необходимо, чтобы параллельно с ними твоё тело травило себя, будто стимулируя жизненную деятельность. Не смотри на меня так осуждающе, я уже борюсь с этим недугом.

– Так ты зачем меня позвал? – проворчала я. – Ты хочешь приучить меня к курению. Извини, но мне это неинтересно.

– Нет, конечно, просто хотел поговорить, – сказал Антон. – Пока не пришёл наш дружный класс и мой любимый коллектив класса, – он вздохнул. – Тошнит меня от нашего класса. Я не солгу, если скажу, что прямо сейчас считаю часы до тех пор, пока наконец-то наш класс перестанет быть одним целый, и каждый из нас сможет разбежаться в разные стороны.

– Если бы тебя слышали твои дружки, – фыркнула я. – Им бы не понравились твои слова. Ты же для них свой в доску, ты для них – крутой, особенный, великолепный, разве нет.

– Ничего подобного – они меня просто боятся, потому что я сейчас сильнее их, – ответил он. – Ты же прекрасно видела, как у меня всегда складывались отношения с одноклассниками. Но я стал сильным. Я запомнил уроки первого класса, и теперь я такой сильный, что никто не смеет трогать тех, на кого я заявил свои претензии. Ты знаешь, почему никто не трогал и пальцем ни тебя, ни Агату? Потому что я вам покровительствовал. Ты с самого старта попала в неправильную компанию, и мне регулярно говорили, что твой путь приведёт тебя к краху. Агата с самого начала попала в твою неправильную компанию. И знаешь, кто это говорит? Те, кто считает себя элитой, но которые лишь сраная шайка людей всего нашего потока: прожигатели жизни, пьяницы, курильщики, матершинники, троечники, бездельники, лоботрясы, словом, будущие хозяева жизни, те, кто будут составлять основную часть нашего общества. Эти люди решают, с кем надо общаться, а с кем – нет. Эти люди определяют, где Добро, а где – Зло, где чёрное, а где – белое. И знаешь? Мне надо было их всех воедино созвать и единою чёрную волей сковать. Если не я… То я был бы на дне. Поэтому…

Тут Антон вздохнул, и я увидела, что его лицо смягчилось. Он будто стал тем забитым мальчиком, что был на линейке первого класса. И тогда он сказал:

– Я рад, что ты и Агата смогли сохранить самих себя. Я рад, что вы, цепляясь друг за друга, избежали того водоворота разврата и грехопадения, в который постепенно погружался наш класс. Он не должен был вас затянуть. Этого нельзя было допустить. Вы были последними островами благочестия в классе. Вас обожали преподаватели, но ненавидел весь класс. Твои подружки тебе улыбались, радовались, а за спинами обзывали высокомерной сукой. Я восхищён тем, что ты смогла без проблем доучиться до конца, что с тобой ничего не стряслось.

Он перевёл дыхание.

– Мы все понимаем, что всё летит к чертям, – заговорил он. – Но я постараюсь этого избежать. Ты явно тоже не сидела, сложа руки. Молодец. Но… Верь в меня. Я хочу, чтобы ты верила в то, что всё обойдётся. Что всё будет хорошо, ведь если ты не будешь верить в меня, то… в кого ты вообще можешь верить здесь?

И, сказав это, он удалился к своей компании, которая уже собралась. Они радостно приветствовали его, а он здоровался с ними. Он был королём их компании. Я тогда заметила, что они все бросали на меня взгляды и о чём-то гоготали. Антон смеялся вместе с ними. Должно быть, он им заливал, что он меня кадрил.

Я прекрасно понимаю, в какой ситуации оказался Антон. Я увидела, как ему это всё мерзко и противно, как он хочет разорвать свои связи, но он не может. Он понимает, что только он может их сплотить воедино и, тем самым, помочь всем. Он сам избрал для себя путь антигероя, и намерен по нему следовать до самого конца.

Всюду сновала фотограф, которая силилась запечатлеть на камеру все моменты выпускного, либо фотографируя людей в действии, либо же прося различные компании попозировать вместе. Когда пришёл мой черёд быть сфотографированными, ко мне подошли все, кто был мне наиболее дорог в школе: Света, Агата, Ярослав и Антон.

Я не знаю, где у меня находится эта фотография, однако я не могу смотреть на неё без слёз. Это не последняя прижизненная фотография Агаты, есть ещё несколько, однако большинство из них находится в распоряжении следствия как вещественные доказательства. Это последняя фотография Агаты, где она ещё не была уничтожена. Вот я, с ещё не потухшим взором, в тёмно-синем платье с синей накидкой. Вот Света в платье цвета одуванчиков. Вот Ярослав, весь в тёмно-сером. Вот Антон – он снял пиджак и сиял в белоснежной рубашке.

А вот Агата в относительно коротком платье цвета жемчуга. Оно выглядит таким очаровательным. Агата тогда была сама миловидность. Она была хрупкой, миниатюрной, изящной. Она могла бы стать королевой вечера, как в глупых американских комедиях про школьников. Но…

Она стала звездой вечера. Только Судьба сыграла с этим очень весёлую шутку. Такую весёлую, что хочется сказать, что в рот я имела такие шутки.

Наверное, ломать и уничтожать её было настоящим удовольствием. Как мало, оказывается, нужно людям для счастья. Всего лишь одна милая и красивая девушка, если подумать…

***

И хотя я неоднократно пыталась это понять, мою голову всё равно не покидал вопрос: в чью светлую голову пришла идея устроить эту поездку и, что главное, почему учителя согласились на это? Разве не они должны были первыми забить тревогу, в первых же рядах потребовать всё отменить, не проводить поездку в санаторий? На эти вопросы мне уже давали ответ: всем было попросту плевать. Но эти мысли меня как-то успокаивали.

Меня вызвали на сцену вручить аттестат самой первой. Когда я выходила, мне хлопали, причём довольно громко. Я была относительно известна в своём потоке, это я знала. Я лишь смутно догадывалась, какую злую шутку со мной сыграет эта слава. Когда я встала лицом к толпе, директор стал говорить, каких успехов я добилась: аттестат с отличными оценками, самая настоящая золотая медаль за успехи в учёбе, потом ещё и отдельное упоминание про четыреста баллов из четырёхсот за четыре экзамена. Я стояла, меня все пожирали глазами, а я смущалась, меня это всё дико смущало. Я не хотела к себе приковывать так много внимания.

Я знаю, что многие завидовали мне. Многие желали учиться так же хорошо, но они не понимали, что это – труд, что это – жертва своего личного времени. И хотя я могла какое-то время резвиться с Агатой, это всё равно слишком мало. Этого всё ещё недостаточно, чтобы полностью радоваться жизни.

Да и… я никогда не гналась за оценками. Я училась, потому что так надо. Я старалась учиться хорошо, потому что так надо. Как минимум маме и папе. Как минимум чтобы сестра мной гордилось. И именно это слово – «надо» – и привело меня сюда. Именно потому что так надо, я стою здесь и сейчас и слушаю похвалы в свой адрес, аплодисменты.

Когда меня всё-таки усадили на место, Агата радостно приобняла меня и сказала, какая я у неё умница. Я лишь вяло скривила губы. Я была молчалива и сосредоточена. Я знала, что всё скоро пойдёт наперекосяк. Я физически это ощущала.

Время мучительно медленно двигалось вперёд. Сначала, вслед за мной, вызвали всех с красным аттестатом и золотой медалью за всё хорошее, а потом – всех остальных. Ораторы при этом зачитывали короткое четверостишие, посвящённое тому или иному выпускнику, а выход на сцену сопровождался аплодисментами. Когда выходила Агата Шанская, ей бурно аплодировали – она была милой девочкой, поэтому ей все радовались. Когда выходил Антон Оболенский, его встретили овациями – он был королём, но он не знал, что его правление подходит к концу. Он ввязался в игры престолов, и его поражение было предопределено. Когда выходили одни, им бурно радовались. Когда другие, раздавались жидкие хлопки, вопрошавшие: «У нас в самом деле учился такой парень? Фу, ну и скучный же он, почему он не убил себя, чтобы не осквернять своим существованием мироздание?» Я аплодировала всем. То была элементарная вежливость, ведь некоторым я не была рада.

Время мучительно медленно двигалось. После выдачи аттестатов последовал концерт, где всех выпускников опять заставили петь. После чего снова последовала очередная официальная часть, где нас опять кто-то поздравлял. Сгоняли каких-то важных людей, каких-то чиновников, но я их всех не знала, меня их слова не могли тронуть. И вот, наконец, было объявлено, что с торжественной частью покончено и что можно выдвигаться есть. Я тогда сразу отправилась к своим родителям, отдала им аттестат, медаль и грамоты, после чего предупредила Свету, чтобы была осторожнее, убедилась, что Ярослав будет в коридоре, если что случится, удостоверилась, что Максим будет в окрестностях столовой, и только после этого отправилась в столовую. У меня была небольшая дамская сумочка, в которой были вещи, которые обычно девушки с собой на выпускные не берут: антидоты, некоторые лекарства, а также небольшой перцовый баллончик. Я была готова и не расслаблялась ни на минуту. Война началась ровно в тот момент, когда была объявлена эта сумасшедшая идея о поездке за город, и я готова к атаке в любой момент.

Однако несмотря на все мои опасения, в столовой нас ждала вкусная еда и ни капли спиртного. Как минимум, никто этого не мог доказать или выявить. Я придирчиво обнюхивала свою еду, однако, увы, это мне всё равно не помогло бы выявить яд или что-то в этом духе. Я старалась, чтобы моё лицо не выдавало моего волнения и беспокойства касательно предстоящих событий и пытался радоваться жизни. Я будто бы играла в покер с оппонентами, чьих лиц видеть не могла, но зато все они видели каждый мой мимический мускул и могли в точности предугадать все мои действия на несколько шагов вперёд.

За моим столом тогда собралась исключительно женская компания моего класса. Рядом со мной сидела моя любимая Агата.

– Ты готова? – спросила я у неё, уличив момент, когда все прочие девушки были заняты разговорами друг с другом.

– Готова, – кивнула Агата. – Но… Ты точно уверена, что всё будет плохо? Пока же всё идет хорошо. Мы тут сидим и счастливо болтаем. Всё хорошо, всё замечательно. Может, Снежка, лучше оставить излишнюю паранойю?

– Не стоит, – я покачала головой. – Я слишком беспокоюсь о тебе. Как бы всё не было хорошо сейчас, пока что всех сдерживает лишь то, что мы – в городе, что это всё-таки школа. Да много чего нас сдерживает. Неужели всё ещё есть люди, полагающие, что это восхитительная идея послать семьдесят половозрелых дол… дураков в удалённое от цивилизации место? Даже под присмотром родителей и преподавателей?

– Я очень хочу, чтобы все твои переживания были напрасны, – сказала мне Агата. – Я очень хочу думать, что вещи не могут вот так запросто пойти наперекосяк. Я хочу думать, что ты недооцениваешь наших преподавателей и наших родителей. Но… Почему-то я не могу так думать. Поэтому… Я хочу верить в тебя, Снежка, – она взглянула мне в глаза. – Я хочу хоть кому-то верить, потому что моя вера несущественна. Я очень хочу верить, что Господь и в самом деле защитит меня, если что, но… Рядом ты, мой ангел-хранитель, – она осторожно взяла меня за руку. – И я хочу вверить тебе свою жизнь.

Ужасно громкие слова. И я кивнула. И я согласилась. И Агата поручила мне свою жизнь, и…

И как же я с ней бездарно обошлась.

Когда фуршет закончился, я шла с Агатой по школе, и у входа в школу увидела Ярослава со своим отцом. Он исхудал за те годы, что он был в разводе с матерью Ярослава. Я подошла к Яру и спросила у него, как обстановка. Он ответил так:

– Я тут вижу огромное количество малознакомых мне парней. Меня терзают сомнения. Мне кажется, мы не даже до автобусов не дойдём такими темпами, и всё начнётся здесь. Буду рад ошибиться. Отец будет тут (на этих словах Яков Ястребов кивнул), а я буду караулить у входа в актовый зал. Удачи тебе.

***

После фуршета пришло время вальса. Для начала все стояли перед входом в актовый зал и разбивались на пары. Откровенно говоря, все пары были уже давно как предопределены, поэтому всё, что оставалось, это провести несколько бессмысленную церемонию входа в актовый зал, а потом закружиться в вальсе. Моей парой был Антон Оболенский. Это носило чисто практический характер: он – один из моих немногих приятелей мужского пола, плюс, он – часть нашего заговора против Выпускного.

Он держал меня под руку, и его присутствие меня как-то даже успокаивало. Возможно, то – обычная женская мечта о том, чтобы чувствовать рядом крепкую мужскую руку, которая может решить многие проблемы. Мы с ним пару раз обменялись взглядами. В глазах Антона я читала немую сосредоточенность. И, одновременно с этим, некий восторг. Да, я знаю этот взгляд – взгляд влюблённого тебя в человека. Очень приятный взгляд, но, в то же время, таящий в себе предостаточно опасностей.

Но Антон поворачивает голову и смотрит вперёд. Губы поджаты, он застыл, словно кот перед прыжком. Он ждёт момента, когда придётся ринуться в бой. Его ощущение ожидания бесконечности, что рискует пойти крахом, передаётся мне. Он снова поворачивается ко мне и кивает.

И вот, под музыку, мы заходим в актовый зал. И под звуки вальса мы начинаем кружиться. Антон крайне успешно справлялся с ролью ведущего, и вот, когда темп выровнялся, и мы смогли танцевать без особых размышлений, он сказал:

– Всё плохо, радость моя.

– То есть? – я старалась сделать вид, будто меня никак не беспокоят его слова. – Что именно ты понимаешь под «всё»?

– Всё, – упрямо повторил Антон. – Я тут устроил плановый смотр школы и окрестностей, и количество хмырей, с которыми даже я не желаю связываться, превышает все допустимые нормы. У тебя есть сейчас ровно одна попытка, Снежана. Пока я рядом, хватайся за меня, и мы бежим отсюда.

– А как же Света, мои родители, Агата и Ярослав? – спросила я. – Предлагаешь их тут бросить?

– Предлагаю, – Антон хмыкнул. – Потому что так хоть у тебя будет шанс спастись. Ну а пока… Пока что шансов нет ни у кого. Понимаешь, к чему я клоню?

– Нет, ты драматизируешь, – сказал я, пытаясь успокоить себя. – Ты… Всё ведь не настолько плохо, да? Ты просто паникуешь, да?

Теперь я оказалась в позиции Агаты, которую надо было успокаивать. Теперь я оказалась девочкой, ищущей веры и надежды в ком-то. А ведь Антон предлагал верить в меня. Вот я и верю. И именно потому, что я верю, я и задаю ему вопросы.

– Я постараюсь объяснить, что имею в виду, – сказал Антон. – Смотри. Похоже, задача тех сил, что нам противостоят, это согнать вообще абсолютно всех в автобус, чтобы никто никуда толком не смог сбежать. Я видел, как твой отец договаривался с учителями о том, что нужно будет уйти. Они-то согласны, но… По-моему, те силы, которым мы противостоим, думаю совершенно иначе.

– Что ещё за силы, Антон? – эта фраза меня пугала не на шутку.

– Те, кто меня терпеть не могут, – только и сказал Антон. – Те, что предпримут что угодно, чтобы избавиться от меня, чтобы стереть меня в порошок, чтобы низвергнуть меня. Те, кто и организовал этот Выпускной.

Это был первый раз, когда кто-то в этом отрезке времени назвал этот Выпускной с большой буквы. После этих слов я поняла всю серьёзность происходящего.

– Снежана, – в глазах Антона была такая серьёзность, что я не на шутку испугалась, что он решил воспользоваться моментом и признаться мне, но сказанные им слова были даже хуже признаний в любви: – Знаешь, какая ты в рейтинге? Вторая, после Агаты.

– Что за рейтинг? – я спросила на автопилоте, хотя я уже догадывалась, что за ответ получу.

– Рейтинг тех, с кем надо развлечься на Выпускном, с их разрешения или же нет. На настоящем Выпускном, – сказал Антон. – Этот рейтинг расходится с моим мировоззрением, и поэтому меня постараются устранить. Поэтому твой побег невозможен, Снежана. Тебя из-под земли достанут, и ты будешь второй после Агаты. Альтернативы нет. Всё, что нужно всеми этим парням – это одна милая и красивая девушка, которая ещё утром была запретным плодом, а вечером стала достоянием общественности…

– Что значит, чёрт возьми, нет альтернативы? – возмутилась я. – Мы ведь можем всегда сбежать. Ты ведь… Это ведь всего лишь… Кто нас остановит, чёрт подери?

– Я сказал, что побег невозможен? – Антон меня не слушал. Он горько рассмеялся. – Возможен. Прямо сейчас, пока школу ещё не полностью окружили. Хватай всё и бросай всех, и тогда ты выживешь. За остальных не ручаюсь. Максим может сдюжить и спасти кого-нибудь. Твой Ярослав за твою Свету пасть всем порвёт, я слышал, как он взял и избил парня лишь за то, что он подозревал его в том, что он зарился на неё.

– Но я же не могу просто взять и убежать, – упиралась я. – Да и… Ты веришь в то, что у нас получится сбежать сейчас?

– Нет, но попытаться стоит, – Антон прикрыл глаза. – Ладно. Скоро закончится вальс и начнётся безумное танго с одержимыми безумцами. Готовься. Я постараюсь сделать всё возможное.

Музыка стихла, и начались аплодисменты. Я же внимательно следила за тем, как Антон, отпустив меня, удаляется прочь.

***

Момент икс настал. После окончания танцев пришло время садиться в автобусы. Я планировала в этот момент как раз переодеться, но не успела – мой отец уже был встревожен, поэтому говорил мне, что нет смысла отвлекаться, что надо уходить отсюда. Даже он начал ощущать некоторую нервозность всеобщей остановки. Когда я, Света и Агата шли по коридорам школы, мне казалось, что в ней стало слишком много людей. Столько их быть не должно. Или же у меня развилась окончательно паранойя? Я не знаю.

Я лишь знаю, что всё началось в тот миг, когда нас всех повели на улицу к автобусам. Я спускалась вниз. Мой отец, Яков, молчаливый отец Агаты и сосредоточенный отец Максима шли впереди, позади шли я, Света и Агата, а процессию замыкали Максим, Ярослав и Антон. Мы, три девочки, были окружены семью парнями, и я верила, что надо лишь пройти этот заслон, и всё будет хорошо. Мы шли ближе к концу общей процессии выпускников, на лестнице наверх, поэтому когда оказалось, что выход из здания перегорожен, мы были на самом краю общей толпы.

По толпе прошёлся испуганный ропот, дескать, выхода из школы нет. Дальнейшие события я лишь могла слышать. Я слышала, как, продравшись сквозь толпу, к дверям школы подошёл директор и завязался разговор с кем-то из тех, кто перекрыл выход. Это явно были те загадочные хмыри, которые буквально заполонили эту школу, и которые теперь собрались преимущественно на первом этаже.

Когда разговор перешёл на повышенные интонации, я почувствовала, как Антон схватил меня за руку и потащил наверх. Это был сигнал, и вся моя компания ринулась по лестницам наверх. Мы успели вовремя, потому что скоро ситуация у дверей вышла из-под контроля, и вся толпа внизу начала паниковать и пытаться хоть что-то поделать. В тот вечер я видела своего отца в последний раз именно когда он пытался сдержать толпу, которая пыталась ринуться наверх.

Прозвучало так, будто он умер. Нет, просто вплоть до конца Выпускного, я не видела никого из родителей моих друзей.

Антон взлетел на третий этаж, где мы смогли открыть первый попавшийся незапертый кабинет. Выключили в нём свет, и парни быстренько забаррикадировались. Я, Света и Агата рухнули, обессиленные на пол.

Выпускной начался по-настоящему.

В первые минуты я хотела закрыть глаза, провалиться в беспамятство, а затем очнуться в своей кроватке в следующем дне, понять, что всё это – страшный сон. Что нет никаких рейтингов. Нет никаких загадочных типов, которые бродят за дверью и патрулируют коридоры, выискивая тех, кого они ещё не поймали. Что нет ничего, что есть сейчас. Что нет пугающей неизвестности.

Но, увы, я не могла проснуться от этого кошмара. Я оказалась в нём. И сбежать из него уже не получится никак. Я открывала глаза и видела погружённый в ночную тьму кабинет, в котором царила гробовая тишина. Я слышала, как наверху гремели басы, как гремела музыка. Возможно, соседи думали, что просто школьники веселятся, но они не подозревали, насколько сильно они веселятся. Окна в кабинете были закрыты. Я боялась даже дышать, будто бы у этой двери уже дежурили наши враги, готовые в любой момент вломиться и покарать нас.

Рядом со мной сидела Агата. Она прижималась ко мне всем делом, уткнулась в меня и тихо всхлипывала. Она была в ужасном психическом состоянии, она готова была впасть в истерику. Я сама хотела в кого-то вжаться и жалобно заскулить, но рядом не было никого, кому я могла бы доверить своё отчаяние.

Я заметила, что парни сбросили с себя костюмы и быстро переодевались в футболки и джинсы. Заметив это, Ярослав шепнул нам:

– Мы и вам советуем переодеться. Бросайте платья тут, в задницу их.

Мы со Светой переглянулись. С одной стороны, было как-то неловко, но я понимала, что если вдруг придётся совершать какой-то марш-бросок, то все эти платья лишь мешаться будут. Поэтому когда парни закончили сами переодеваться, они сели под окнами и стали иногда выглядывать в них, не смотря в класс, и отдали нам рюкзак Максима, в котором, казалось, было всё. В том числе я там нашла свою одежду и одежду сестры, которую туда явно положил наш отец.

Пока мы переодевались, а я с трудом смогла отцепить Агату, которая была готова разрыдаться, парни начали говорить.

– Оболенский, что за на хрен тут происходит? – голос Ярослава был тихим, но в нём читалась ярость.

– Выпускной происходит, вот что, – сказал Антон. – Если тебе не нравится, то у тебя проблемы.

– Ты явно знал, что так всё закончится! – Ярослав был в бешенстве. – Твои дружки постарались, да?!

– Допускаю, – Антон поджал губы. – Чёрт возьми, мы не о таком договаривались… Если бы мы поехали в санаторий, я смог бы без труда вас оттуда вытащить, я был в том санатории, я облазил окрестности вдоль и поперёк, и я бы вывел вас прямо к железнодорожной станции, откуда можно было бы без труда… Ох, чего вспоминать-то…

– Всё-таки ты была абсолютно права, Снежка, – услышала я шёпот сестры. – Насчёт этой затеи. Насчёт всей этой идеи. Насчёт вот всего этого. Ты была абсолютно права, когда составляла свой план.

– Но ты не предусмотрела того, что нам противостоят люди, у которых напрочь отсутствует понятие морали и этики, – Антон услышал наши перешёптывания. – Да и я… Дерьмо. Я слишком плохо подготовился. Слишком мало предусмотрел. Ох… Переодевайтесь быстрее, нам нужно много чего обсудить.

Когда мы закончили, мы сели под окнами в кружок. Максим держал в руках травматический пистолет (он был каким-то четырёхствольным или что-то вроде того, я, увы, в оружии ничего не смыслю), и один его сосредоточенный вид успокаивал меня. Ярослав откопал в кабинете большую длинную линейку и держал её на манер меча. В руках у Антона блеснул кастет. Словом, парни были вооружены и готовы драться. Мне же доверили электрошокер, а Свете – баллончик. Агату оставили безоружной, так как её психическое состояние оставляло желать лучшего – она тихо что-то бормотала и прижималась ко мне, и всякий раз, когда приходилось меня отпускать, она жутко нервничала.

– Итак, – заговорил Антон, – я расскажу всё, что знаю сам. То, что вы услышите, вам явно не понравится, ведь я это скрывал около двух месяцев, но… Но я всегда ждал момента, чтобы разрушить этот механизм и повернуть игру в свою пользу, но меня переиграли… Начнём с того, что это всё даже не самое главное. Настоящая драма разворачивается сейчас где-то на даче одного из тех чинуш, что припёрлись сюда толкать речь. Помните того жирдяя, что вещал, какие мы все молодцы, как здорово, что в России появились такие крутые школы и всякое такое? Будучи чиновником, у него всё рыло в огромном пуху, у него предостаточно связей с криминальным миром… И, как я понимаю, он серьёзно разругался с кем-то, и его решили того, устранить. Сейчас какие-то головорезы пробрались в его особняк, обчистят его сверху донизу, ну а здесь у нас главное шоу, которое должно отвлечь людей внимание общественности от особняка… Ну и, чего уж греха таить, многие эти криминальные элементы согласились устроить такой шухер в Москве не только ради дележа деньжищ чиновника, но и чтобы угнать кого-нибудь в рабство под шумок или ещё что. Работорговля в нашем мире всё ещё процветает и по сей день. Девяностые никуда не делить – они трансформировались, сменили вывеску, провели полный ребрендинг – но девяностые настолько рядом с каждым из нас, что от сумасшествия нас спасают розовые очки, которые за полтора десятилетия сытой жизни приросли намертво. И теперь их с нас сдирают.

– Охренеть можно, – только и мог сказать Ярослав. – То есть, на нас напали какие-то бандюги, которым забыли сказать, что сейчас на дворе десятые, а не девяностые?!

– Хуже – эти бандюги прекрасно знают, что на дворе десятые, поэтому они сделают всё возможное, чтобы не сразу сюда приехала полиция… Впрочем… если бы у противников того чиновника не было союзников в стенах школы, хрен бы тут всё завертелось. Вообще занятно, что были две параллельные идеи: одни хотели устроить здесь анал-карнавал с ёблей и бухлом, а другие – демонстративно опустить чинушу. Вот только так вышло, что и у тех, и у других были два общих знакомых: Ржевский и Тихомиров, плюс их семьи.

***

– Тихомирова, да?.. – прошептал я. – Я знаю эту суку. Слишком хорошо знаю. Прости, что ругнулся.

– Да, я знаю, – сказала Снежана. – Когда я разговаривала с этим Тихомировым, а это было уже когда меня связали и оставили дожидаться, пока приведут Агату, он упоминал, что очень жалеет, что тебя здесь нет, что если бы ты был здесь, он бы вообще приказал всех, кого ты знаешь, поймать и на твоих глазах изнасиловать. Что же между вами произошло в прошлом?

– Самое смешное, что… ничего особенного, если подумать, – сказал я. – Думаю, проблема в том, что я знал этого человека ещё до того, как перевёлся в вашу школу. Мне жалко, что приходится объяснять, кто это такой, в такой момент, просто до сих пор этот человек никак не давал о себе знать. Илья учился в школе, куда я перевёлся в пятом классе, и он был моим одноклассником. Мои отношения с ним были несколько натянутыми – он позволял себе издеваться надо мной, а потом льстился и заверял, что он мой лучший друг, но, увы, я никогда не мог считать своим другом человека, который за моей спиной распространял обо мне лживые слухи. Он сломал однажды мой зонт, придумывал обидные прозвища, а затем клятвенно заверял, что это он делает от большой дружбы ко мне. Я этой суке ни хрена не верил, а когда моя классная руководительница настроила весь класс против меня, он был одним из тех, кто возглавил акции протеста против меня. Разумеется, я ушёл из той школы в твою, где и проучился. И тут, он неожиданно появляется в моей жизни в классе десятом, когда перевёлся в мой класс. И чуть ли не с первого дня он попытался стать моим другом и даже влиться в компанию того же Ржевского и прочих. Насколько я знаю, однажды он пытался даже набиться в друзья Ярославу и Светлане, но получил жёсткую отповедь. Он был единственным человеком, к которому Света на моей памяти обратилась не просто грубо, но и чуть ли не на грани мата. Настолько был докучлив, надоедлив и уверен в собственной исключительности Илья, что он вывел из себя одного из самых спокойных и человеколюбящих людей, что я когда-либо знал! С тех пор Илья обитал на обочине школьной жизни. Но, получается, что он смог подружиться с Ржевским. Занятно. Слава богу, я о нём ничего не слышал со времён выпускного…

– Это кое-что объясняет, – сказала Снежана и погладила мои руки. – Впрочем, я отвлеклась.

***

Максим тогда сказал, в целом, то же, что и ты: что ты и Тихомиров Илья учились в одной школе, но больше ничего сказать не мог. Максим тоже припомнил, что твой Тихомиров пытался стать другом Ржевского, на что Антон рассказал:

– Пока что отложим сюжетную часть про чиновника в сторону, главное тут – история дружбы Тихомирова и Ржевского. Они нашли общий язык относительно быстро. Я знал этих двоих, и более отбитых ублюдков в жизни не видывал. Даже самые отъявленные подонки нашего выпуска и рядом не стояли с этими двумя. Ржевский был хитрым, но жестоким, а Тихомиров – жестоким, но хитрым. В результате в их заговоре Тихомиров отвечал за подготовку планов, а Ржевский – за их исполнение. Так, тот санаторий принадлежит родителям Ржевского.

– Если бы мы это знали, то… – Ярослав осёкся.

– То что? – Антон хмыкнул. – «Мы бы не сунулись туда в любом случае?» И толку, как видишь? Мы даже до санатория не добрались, так что все эти разговоры – в пользу бедных. Тихомиров явно переиграл свои планы. Я, в целом, могу догадаться, как и что именно поменялось, но я просто не могу поверить, что это было провёрнуто без моего ведома.

– Это всё ещё не объясняет одной детали, – сказал Максим. – Ты сказал, что этот заговор зрел с прошлого года. Что помешало в прошлом году его реализовать?

– Я бы предположил, что дело в том, что год назад они не смогли договориться с руководством школы, – ответил Антон. – Ну, разумеется, не сами Ржевский и Тихомиров, а те посредники, через которых они проворачивали свои схемы. Плюс тогда не было задачи грабануть того чиновника, так что и сомнительные знакомства родителей Ржевского были не нужны. А в этом году они смогли договориться. Родители Голубева, сука эдакая, состоят в попечительском совете или типа того. У меня крайне хреновое ощущение, что они туда пробились после того, как я его избил в первом классе. Они тогда поняли, что чтобы избежать такого, необходимо перехватить власть в школе, и они этого добились. Если бы я так же избил Голубева, когда его родители попали в попечительский совет, я бы вылетел к херам из школы.

– Я не совсем эти подразумевал, – Максим улыбнулся. – Почему они вообще решили целый год выждать? То есть… Неужели они этого так хотели, что они решили спустя год затеять всё это, да ещё и в таком… масштабе?

– Почему мы не звоним никуда? – задала вопрос Света.

Только тогда я поняла, что мы даже не пытались хотя бы в полицию обратиться. Неужели мы были в таком шоке, что совсем позабыли об этом?

– Я бы позвонил, но… – Ярослав достал телефон и показал экран. – Связи нет. Я не знаю, как так вышло, но связи нет вообще. Глушилки, похоже. Такое ощущение, что на них ушли все деньги.

– А все городские телефоны наверняка уже заблокированы или вовсе сломаны, поэтому мы оторваны от реальности, – закончил за Ярослава Антон.

– Связи нет… – прошептала я с ужасом. – Как так-то? Это же Москва, а не глухая деревня!..

– Я же говорил, здесь у нас собрались серьёзные люди, и на кону стоят миллиарды долларов: как заныканные в особняке чиновника, как сохранённые на счетах в швейцарских банках, так и облачённые в форму красивых сочных школьниц, которые будет так приятно продать каким-нибудь ваххабитам… хотя они же теперь попросту сменили имидж и приспособились под современные реалии. А интересы всё те же. «Русские, не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки». Вот только ни Тихомиров, ни Ржевский, ни Голубев не понимают в полной мере, с какими силами играют. Они вообще не понимают, что ту кашу, какую они заварили, придётся разгребать на столь высоком уровне, что пара часов праздника непослушания того попросту не стоят!.. Так что вся наша надежда не только на то, что мы, мать его, в Москве, а на то, что у нас тут в заложниках несколько чиновников, и что во главе этого бедлама как минимум одна ОПГ, в которой однозначно должны быть кто-то из кротов-силовиков. Главное, чтобы не было как в анекдоте – ОПГ, в которой все – агенты под прикрытием… Вот только, похоже, все умудрились обосраться, раз мы все тут находимся, а пока… Остаётся только ждать…

Повисло молчание. Это событие приняло какой-то совершенно безумный поворот событий. То, что начиналось как обычное желание подростков веселиться, превратилось в безумный передел влияния между силами, которые должны были исчезнуть из повествования десятилетия назад. Я протянула вперёд руку и задумалась о том, что доселе умудрялась жить и не замечать той грязи, что реками течёт вокруг нас. Теперь же… Я будто попала на тёмную изнанку обычной жизни, и меня это напугало даже больше, чем сам Выпускной.

– Может, в окно спрыгнем? – предложила Света.

– Без вариантов – внизу дежурят, – ответил Антон. – Если бы я был один, я бы уже давно прыгнул и сиганул со всей дури к забору, я там знаю одну дырку, в которую можно пролезть. Если бы не было вас, девчата, мы бы с парнями уже прыгнули. Тут всего около десяти метров, можно пережить, я в детстве и не с такой верхотуры прыгал. Но вы… чёрт.

– Там же мой папа… – прошептала Агата.

– Но и это в том числе, – Антон снова проверил обстановку за окном. – Ходят, черти… Но я верю, что взрослых они не тронут. Вообще по тому плану, по которому мы бы уехали в санаторий, автобусы с родителями и учителями должен был потеряться на полпути, и тогда в санатории воцарился бы праздник непослушания. Санаторий-то в другой стороне от дачи чиновника. Но… Эх, ладно. Максим, ты спрашивал, почему они лелеяли этот план целый год? Они мне однажды рассказали. Так сказать, по дружбе поделились. Они были ужасно разочарованы предыдущим Выпускным, где всё было чинно и благородно. Они хотели большего. Они хотели треша. Угара. Они хотели нажраться в говно, чтобы потом блевать весь день. Они хотели упороться в хлам. Они хотели переебать всё, что можно и что нельзя. Они хотели оторваться по-настоящему. Они хотели, чтобы всё было как в дерьмовых рассказах всяких ублюдков о том, как на выпускном все лишаются невинности. Они хотели… Чего-то. Они хотели чего-то другого, но не знали, чего. А потом пришли бандиты и всё опошлили бесконечным денежным потоком. Вот так вот бабки испортили благородный порыв устроить карнавал низменных пороков.

Я задумалась. Сколько вообще людей знают, чего они хотят от этой жизни? Сколько из них нашли смысл бытия и следуют ему? Сколько из них ищут его? И сколько из этих, лишённых смысла и существующих на автопилоте, собрались сегодня здесь, чтобы найти эрзац этого смысла. Я не знаю. Я ничего не знала тогда о жизни. Чего стоят мои четыреста баллов из четырёхсот, если я даже не могла придумать, как спасти себя и своих близких?

Мы все молчали. Мы бы так молчали ещё долго, если бы не услышали за стеной, в соседнем кабинете, громкие голоса. Женский голос я узнала: он принадлежал одной из моих одноклассниц. Мужские. По-моему, пару знала. Другие – нет.

– Во, ништяк, пустой кабинет, – мужской голос.

Ему вторил женский глупый смешок.

– Мальчики… – жеманно проворковала моя одноклассница за стеной. – Ну не на-адо… Я не такая…

– Да ладно, чо ты, – другой мужской голос.

– Ну не… – интеллектуальный разговор продолжался – девушка ломалась.

– Да ладно, чо ты, – сказал всё тот же мужской голос.

Серьёзно, придумайте уже другую реплику!

– Ну ма-альчики… – одноклассница кокетничала. – Ну не на-адо…

Судя по последующим звукам, её всё-таки уломали. Вроде бы я слышала звуки поцелуев. Много звуков. Затем двигали парты. Возможно, сооружали стол. Слышны были хлюпающие звуки – похоже, моя одноклассница много работала ротиком. Потом кто-то из парней сказал встать круг и «накончать на эту блядь». Судя по сладострастному стону моей одноклассницы, у них это вышло.

Следующие несколько минут за стеной совокуплялись, а мы молча слушали – особых альтернатив не было. Судя по звукам, они там перепробовали все возможные позы, плюс явно было двойное проникновение – стон «Мальчики, может, не надо в попку?» довольно красноречиво свидетельствовал о том, что они там делали – и ещё немного… Ну, много чего было.

Самое интересное началось, когда ту девушку кто-то увёл в угол, парни за стеной открыли окна и, закурив, заговорили:

– Антоху видел? – сказал первый мужской голос.

– Нет, – ответил второй. – Он вообще с начала веселья куда-то проебался. Ну и хуй с ним, без него неплохо.

– Так-то да, только с ним одновременно пропали две его бляди, – заметил первый.

Речь шла явно обо мне и Агате.

– А они так-то должны быть главным экспонатом, – продолжал первый. – На лабутенах, нах, и в охуительных штанах.

– Экспонат, в рот их иметь… – прошептал Ярослав и посмотрел на Антона. Тот же сидел, и его лицо ничего не выражало. Похоже, Антон готовился к тому, чтобы объяснять значения реплик парней так, чтобы его самого не дефенестрировали.

– Ага, но их нет, – сказал второй парень за стеной. – Хуёво. Наши все негодуют. Где, дескать, обе Морозовы? Где Шанская? Нам обещали их, где они? Твою мать.

– А если он их уже распечатал? – задумался первый.

– Это будет катастрофа, но эй, обратно же их не запечатать, – заметил второй. – Сука, Антон ебаный, наверняка он так и сделал. Я бы так и сделал, если хотел бы Ржевскому досадить.

– Если бы я хотел так ему досадить, то уже трахнул бы их, ещё до Выпускного, – сказал первый. – Я вообще уверен, что эти трое встречаются. Я уверен, эти две суки те ещё шлюхи. Хотя да, я бы посмотрел на рожу Ржевского, если бы он такой находит Антона, а он ему такой «Прости, мужик, но они уже не целки, здорово, да?» Ржевского перекосит от гнева.

– Я бы лучше дал Тихомирову в рожу, – сказал второй.

– Не напоминай об этой суке. Более ёбнутого создания я ещё не встречал. В любом случае, надо бы пошарить по кабинетам. Мы ведь ещё не всё облазили, – заметил первый.

– Мы вообще из актового зала и спортзала не вылезаем никуда, – пустился в объяснения второй. – Да и нахрен надо, собственно? В спортзал загнали всех взрослых, нахуй их, и заперли там с самыми унылыми говнюками, которых нельзя к бабам пускать. А сами в актовом зале развлекаемся. Ух, ебать, зачем я это вообще говорю?..

– Совесть проснулась? – фыркнул первый.

– Хуёвесть, – срифмовал второй. – В рот я ебал совесть. Да и какая, в жопу, совесть после того, как мы отымели эту… Она из твоего класса, как её зовут?

– Алина, – вспомнил первый. – Всегда была такая вся из себя фифа, типа «у меня парень – студент, он такой классный». Ну и где этот студентик хуев? Правильно, на хую мы его вертели.

– Да… – кровожадно рассмеялся второй. – Вот она – сила. Власть. Мощь. Вот она, мужская удаль – наставлять другим рога.

– Эй, вы, – третий мужской голос, – философы хуевы. Ваша Алина без сознания.

– Ну и хуй с ней, – предложил первый. – Пусть лежит тут, а мы ещё кого-нибудь подцепим.

– Да, точно, – поддержали его остальные.

Дальше были лишь звуки шагов – парни выходили из кабинета. Шаги в коридоре, а потом – лишь шум вечеринки на пятом этаже в актовом зале.

Звучавшие фразы меня как минимум расстроили, а как максимум, заставили задуматься о том, что есть вообще женская доля и какое место в мире занимают женщины. Я никогда не была какой-то ярой феминисткой, но различные мизогонистические шутки утомляли как минимум. Я уверена, что и тебя оскорбляют мужененавистнические шутки. Но тогда… Тогда я в полной мере почувствовала, что меня низвели до уровня товара. Что мне попросту отказали во всём, что делает меня – мной. Мне отказали в моём уме, в моей эрудиции, в моём прошлом, настоящем, будущем. Меня низвели до моего тела, до статуса девственницы, до статуса желанного трофея.

Мне отказали в праве быть человеком в общем и целом.

Во мне кипела злоба и ненависть. Обида и страх. Я задавала себе вопрос: почему я? Почему именно я попала в такую ситуацию? Что я такого всем сделала?

Но я услышала голос Антона:

– Что бы вы ни думали, я всегда пытался исправить ситуацию. Я всегда пытался всё сделать так, чтобы вы пострадали меньше всего. Я всегда действую исключительно в ваших интересах. Мои методы вам не нравятся, но… Но я не могу и не хочу иначе.

– В задницу твои страдания, нам нужно выбираться отсюда, – напомнил Ярослав.

– Да, ты прав, – сказал Антон. – Я за идею здесь пересидеть и переждать.

– Они сюда придут, ты что, не слышал? – возмутился Ярослав. – Ты скажи спасибо, что они сразу не пошли проверять кабинеты!

– Слышал, – сказал Антон. – А ты предложил вариант. В окно? Только если мы хотим убиться – девочки не переживут прыжка. Можешь попытаться, конечно, взять кого-нибудь на руку и вдвоём спрыгнуть, но поверь, лучше тогда сразу застрелиться. Да и там сразу бежать надо. Короче, мы сидим здесь и ждём. Если думаешь, что мы сможем по коридорам, то подумай ещё раз…

– Мы можем спуститься на второй этаж и оттуда попробовать, – сказал Максим. – Со второго всяко проще прыгать.

Но ответить никто не успел – мы услышали шаги в коридоре и разговоры:

– Осталось два кабинета.

– Что это за шмара валяется?

– А не похуй ли? Блядь она и в Африке блядь. Очередная, в рот ебать, выпускница, налакалась бухла и кончи.

– Ну и сука же.

Трое парней переглянулись, пришли к немому соглашению и поднялись на ноги. Антон нам показал руками, чтобы пересели к стене, дальней от окон, чтобы нас не могли сразу заметить. Мы это сделали, пока парни подходили к баррикадам. Я села на пол, прижала к себе Агату и сжала ей рот рукой, чтобы не закричала в случае чего.

И вот, дверь открылась. В этот миг я прокляла все техники сраной безопасности, из-за которой двери открываются наружу, а не вовнутрь – открывайся дверь вовнутрь, чёрт бы кто к нам смог залезть.

– Ох ебать, – сказали из-за двери, – что это за сраные парты тут? Эй, три пидараса, вы постарались?

– Ну да, а что? – сказал Ярослав. Он стоял на свету, чуть поодаль был Максим, а Антон прятался в тени.

– Вы что, ебанутые, что вы тут делаете? – спросил из-за двери тот же голос, что и прежде.

– Ты же сам уже догадался: что могут три парня делать наедине в одной комнате? – фыркнул Ярослав. – Педики мы, всё, отстань и не мешай. Если хочешь присоединиться, то прости, ты не в моём вкусе, сладенький.

– Ой, оставь ты этих гомосеков, – предложил другой голос.

– Не, в жопу гомосеков, я этих педиков терпеть не могу, – сказал другой голос. – То есть, не надо в жопу гомосеков, нет-нет-нет.

– Да какие же они пидарасы, ты что, дурак, что ли? Они тут баб прячут, не хотят с нами бабами делиться.

– Кто сказал баба? Я трахаться хочу.

– Слушайте, господа, – Максим переложил руки так, чтобы был виден его травматический пистолет, – вы либо убираетесь, либо мы вас прогоняем.

– Ёб твою, у него ствол!

– Хуйня это, а не ствол. Что это за ебаное недоразумение?

– Можешь попытаться пролезть и проверить на себе, – Максим улыбнулся и наставил его в дверной проём. – Так что вы либо убираетесь, либо я стреляю.

– Ой, да у тебя яи…

Договорить не успел – Максим сделал выстрел. Хлопок, а затем звук падающего на пол тела и отборная ругань.

– Ой, да ну их, если подумать, они тут какие-то буйные, – сказал кто-то, и я уже понадеялась, что всё обошлось, однако…

– Так, что за выстрелы? – ещё голос, смутно знакомый. – Вы, долбодятлы, стреляли?

– Нет, тут какие-то пидарасы стреляют из-за баррикад.

– Так, какие же это пидарасы, это всего лишь Максимов, – сказал знакомый голос. – Эй, Максимов, кто тебе вообще разрешил травмат? Ты же ебанутый, ебанутый!

– Ничего не знаю, Ржевский, у меня справка от психиатра есть, что я абсолютно здоров, – с вызовом в голосе сказал Максимов.

– Он тебе, бля, сильно польстил – только такой же ебанат, как ты, назвал бы человека адекватным, если бы он носил с собой всю сраную школу сраный противогаз, – сказал Ржевский. – О! Оболенский! А мы тебя уж обыскались! Восхитительно, где твои шмары?

– Не твоё собачье дело, – сказал Антон. – И вообще, я сменил сторону, я теперь пидорас и гомогей, а теперь пошёл вон отсюда, пока я и тебя не сделал петухом.

– Мужик, из тебя такой же гомосек, как из меня – сраная балерина, – рассмеялся Ржевский. – Давай по-хорошему: отдавай своих шмар, и вы можете тут втроём… Эй, а ты кто? – он явно только что заметил третьего.

– Дед в пальто, не твоё дело, – сказал Ярослав.

– Ты меня утомляешь, – сказал Ржевский. – Мне это надоело.

И в следующий миг раздался звук резко отодвигаемых парт – Ржевский явно пнул парты, которые защищали кабинет от вторжения. В следующий момент раздался выстрел, сдавленные крики Ржевского.

И начался штурм. Максим отступил назад перезаряжать свой травмат, а вперёд вышел Ярослав, который поначалу орудовал стулом, которыми отбивал всех, кто пытался пролезть в щели между партами. Антон стал ему помогать. Как его ещё не заметили, я не понимаю.

Баррикада держалась долго, но скоро верхние парты качнулись и рухнули на пол перед парнями, и налётчики пробрались. Тут они нас заметили.

– Бабы! Я так и знал, что тут бабы! – сказал кто-то из парней, но сразу же получил стулом от Ярослава и вырубился.

Я встала и, схватившись за ближайшую парту, протащила её так, чтобы отгородить себя и девочек от входа. В этот момент мой мозг работал на удивление спокойно, хотя Агата сжалась в клубочек, а Света растерянно хлопала глазами. Во мне пульсировала одна мысль: сопротивляться, бороться и не сдаваться.

Я – человек. Я – Снежана Морозова. А не номер два в рейтинге!

Началась схватка. Трое парней били налётчиков руками и стульями, надвигали парты, пытались их прижать к стене. Я же пользовалась электрошокером, когда рядом со мной кто-то оказывался. В суматохе драки я не заметила, что Света пришла в себя и помогала мне. И не заметила, как в руках Антона появился нож и пролилась первая кровь.

Когда он полоснул кого-то ножом по животу, и кровь обильно покапала на пол, все застыли на месте, с ужасом наблюдая, как какой-то парень падает на землю, истекая кровью.

Я не знаю, выжил ли он. Я не знаю, оправдал бы ли суд Оболенского, с мертвеца спросу нет. Я лишь знаю, что в тот момент я на секунду поверила, что всё обойдётся. Что, оказавшись в ситуации, которая является угрозой жизни, они отступят. Они побоятся. Их не испугал травмат, возможно, потому, что кроме боли он не нёс никакой опасности.

Но Оболенский, который был освещён светом огней улицы из-за спины, из-за чего его лицо для тех, кто пролезал через дверь, было в тени, а нож блестел кроваво-красным, представлял настоящую опасность. Только что от его руки пострадал человек. Может, эта рана пустяковая, но кровь текла достаточно обильно.

Мне не было жалко этого человека. Мне не было жалко тех, кто уже валялся, бессознательные, у ног парней. Мне не жалко было тех, кто посмел напасть на нас лишь за то, что мы не хотели того же, чего и они.

Мир стал для меня чёрно-белым. Раньше я различала оттенки серого. Я считала, что во всех людях есть добро. Что во всех есть что-то хорошее, которое можно пробудить. Что перед угрозой смерти можно одуматься и встать на путь искупления. Но…

Но я поняла, что есть люди – и их настолько много вокруг меня, что хочется взвыть от отчаяния – для которых мир уже давно перестал быть местом ласки и тепла. Которые отказались от такого видения мира. Которые отказались от добра. Которые живут по законам джунглей. Которые живут по законам зверей: убей или будь убитым, ограбь или будь ограбленным, напади или нападут на тебя.

Тогда я не представляла, что таких людей не останавливает кровь ближнего своего. Она их только пьянит, раззадоривает.

И… Антон решил сыграть по их правилам. Я верила, что он это делал ради меня. Ради Агаты. Ради Светы и Ярослава. Ради Максима.

Он прошёл точку невозврата, хотя я уже тогда знала, что есть те, кто будут оплакивать его переход. Я знала о его семейном положении. Я знала, что он должен был трястись за своё тихое мирное существование настолько, насколько это только можно, чтобы его мама была в порядке. Но… Почему же он тогда взял в руки нож и пошёл резать людей?

Потому что у него были принципы. Потому что он верил, что это – выход.

И потому что, если бы он не резал, его бы зарезали. Убей или будешь убить. Грабь или будешь ограбленным. Напади или нападут на тебя.

Нет смысла искать порядочность на этом Выпускном.

Иногда я задумывалась: не выхвати тогда нож Антон, можно ли было бы всего избежать? Нет, понимаю я. Нет, не могли. Потому что если бы Антон не пролил первую кровь, её бы пролили наши враги.

И бой продолжился, но уже с двойной жестокостью. Каждый понял, что ставки поднялись. Что раньше под угрозой было только будешь ли ты без сознания или нет, то теперь ты либо убьёшь, либо умираешь. Максим и Ярослав ещё пытались действовать чисто, осторожно, но когда один нож блеснул прямо под носом Максима, тот плюну на всё и стал стрелять в упор. Когда один нож полоснул руку Ярослава, тот стал тыкать людям в глаза своей указкой-рапирой. Уж не знаю, выбил ли он кому глаза тогда.

И когда прямо перед носом Антона появился мужик с револьвером, он, не поведя и бровью, пригнулся и вонзил нож в руку врага. И раздался выстрел. У меня сразу заложило уши от громкого звука, как и у всех окружающих.

Я боялась, что увижу, как кто-то рухнет с пулевым ранением на пол, или что кому-то выстрелом снесёт полголовы. Но пуля ушла мимо Антона и разбила стекло.

– Твою мать! – Ржевский, появившийся из-за спин своих подельников, заехал в ухо стрелку, который сжимал продырявленную ножом руку. – Идиот! Сейчас ты всю округу перебудишь!

Я тогда разглядела Ржевского. Невысокий хрупкий парень с бородой, остриженной на манер кавказцев. Я бы приняла его самого за горца, если бы не знала, что у него вполне обычное для наших широт имя и фамилия.

– Я не думал… – оправдывался стрелок. – Сука, больно!

Тут я поняла, что надо делать. Я взяла в руки стул и швырнула во второе окно. Оно с громким треском разбилось. Потом я услышала в гробовой тишине как на улице кто-то закричал от боли. Либо его задело осколками, либо же в него прилетел стул. Я уж не знаю…

– Сука ебаная, – уж не знаю, относился ли этот комментарий Ржевского ко мне или же к ситуации в общем и целом.

Начался третий раунд, который уже был не в нашу пользу. Максим с кастетом (я тогда даже не поняла, когда у него появился кастет, если он был у Антона) был оттеснён к стене, Ярослав отбивался, защищая нас, девочек, а Ржевский и Оболенский схлестнулись в яростной схватке на ножах у разбитых окон. Иногда кто-то из парней швырялся разбитыми стёклами.

Увы, нас было всего пятеро (Агата пряталась и была в шоке, хорошо, что не мешалась), а их всё больше и больше. На шум и крики сбежались, похоже, все налётчики. Результат закономерен: мы проиграли. Ярослава оглушили и связали. Мы, девчата, не смогли дать достойного сопротивления, хотя я успела парочке парней заехать по яйцам. Максима оглушили и бросили прямо тут.

Когда нас, девчат, выводили из кабинета и отводили наверх, в актовый зал, я видела, что в кабинет оставались трое: Максимов, про которого все забыли, и ещё дравшиеся Ржевский и Оболенский. Последнее, что я видела, как Оболенский сиганул в окно.

И тогда… Я поверила, что всё будет хорошо. Я поверила, что Оболенский совершил тактическое отступление, чтобы перегруппироваться, а затем ринуться в бой с новыми силами. Я поверила, что ещё немного, и он спасёт всех нас.

Но…

Но а пока что я оказалась в положении чёртовой «девы в беде». Ужасно мерзкое ощущение.

И я думала, что это будет наименьшая из моих проблем. Как же я ошибалась.

***

Снежана замолчала. Я понял, что скоро начнётся самые тяжёлые описания. Я нежно погладил её по рукам.

– Снежка, если ты…

– Нет, я должна, – Снежана прервала меня. – Я должна рассказать. Я… Я должна взглянуть своему прошлому в глаза и сказать: ты прошло. Ты не можешь больше терзать меня. Я… Я должна взглянуть в лицо своим кошмарам и побороть их. Если я этого не сделаю, то тогда в чём смысл вообще чего-либо? Тогда ради чего я нахожусь здесь и сейчас с тобой и разговариваю, если я даже не могу поделиться с тобой своей болью?

Я знал ответ, но молчал – Снежана его так же знала.

– Единственное, – голос Снежаны дрогнул. – Позволь мне немного… ну, опустить некоторые подробности?

– Конечно, если ты не хочешь рассказывать, как Агату…

– Я не хочу рассказывать, как меня отвели наверх, потом раздели до нижнего белья, а затем привязали к стульям, – перебила меня Снежка. – Это… Унизительно…

Я хотел спросить, что они с ней тогда делали, но…

– Я лишь могла радоваться, что меня и Свету берегли как главное развлечение, – шептала Снежана. – Я могу лишь радоваться тому, что была одним из главных экспонатов, и потому меня не особо трогали и даже не особо домогались. Я могла благодарить судьбу за то, что я была лишь второй, а не первой. Я благодарила судьбу лишь за то, что я была не Агатой.

Ещё несколько томительных мгновений тишины. Снежана взяла себя в руки и продолжила рассказ.

9.2. Выпускной. Свет счастья слепит им глаза, и, ослеплённые, они готовы на всё

Итак, я была привязана к стулу по рукам и ногам. Я была в одном лишь нижнем белье, во рту моём был кляп, и я могла лишь дрыгаться, трепыхаться как выловленная из воды рыбёха, только рыба это делает по дурости, я же обременена интеллектом, поэтому лишь мрачно взирала вперёд себя, силясь в полной мере осознать то, что увидела перед собой.

А перед собой я увидела то, как себе представляли ад средневековые богословы: заколоченные окна, клубящийся дым, терпкий запах алкоголя, дыма и животной страсти, совокупляющиеся то тут, то там пары – причём некоторые даже однополые – и посреди этого чада кутежа и разврата – пустое пространство, которое было застелено белой простынёй, словно это место для пикника. Рядом с ней – камера на штативе и парта.

На этой парте сидел Тихомиров Илья. Возможно, ты помнишь его: невысокий, плюгавый парень с бестолковыми бакенбардами. Только он был голый. К счастью или нет, но он сидел, поэтому я видела только его дряблый живот, бессмысленную растительность на теле и его голые толстые ноги. На простыне я увидела Агату в таком же состоянии, что и я: связанная по рукам и ногам и в кляпе. Только она ещё была голой. Я попыталась ей телепатически передать, что всё будет хорошо, хотя сама в эту чушь не верила. Никогда ещё в своей жизни я не была в настолько дерьмовой ситуации.

– Я вижу, ты вернулась со своих сраных небес на землю, Морозова, – сказал Илья.

Я на секунду подумала, что он обратился ко мне, но только сейчас заметила рядом собой сестру. Она была так же спокойно, как и я. Или он обращался к нам обеим? Не знаю.

– Девочки, пока мои парни готовят Ярослава, чтобы он стал моим почётным зрителем, давайте я с вами поговорю, – говорил Илья. – Понимаете, с местными особо не поговоришь, они тут все колются, бухают и ебутся, они не готовы к философским разговорам, товарищи в спортивном зале слишком поехавшие, чтобы с ними разговаривать. А вы… Ну, у вас кляп во рту, но это для вашего же блага. А то вы бы орали какой-то несусветный бред, крыли бы меня матом и вообще… Ну, главное, можете послушать меня, пока вы того, не сошли с ума не сошли к такой-то матери. Эх… Слушайте, какую бы вы хотели суперсилу? Ну или суперспособность? Абсолютная сила, как у Супермена? Нахуй надо, это скучно и безынтересно. Что ты с этой силой делать будешь? Суперскорость, как у Флэша? Скучно. Аквамен? Ха, это же вообще полный лошара. А, или вы по фильмам Марвелла угораете? Наверняка да, все эти новомодные гики угорают только по ним. Мерзкие выблядки, я интересовался комиксами до того, как это стало сраным мейнстримом! Когда я пытался с людьми разговаривать на тему комиксов, все такие «Этого не было в фильмах» или «Ты что, глором стал?» Какой ещё нахуй глор, гнида ебаная, глор – это из спортивной тематики! Суки ебаные, в рот я их ебал… Но я отвлёкся. Знаете, какая суперсила мне больше всего нравится из тех же ДиСи и Марвелл? Я скажу так: мои любимые герои и там и там – это Бэтмен и Железный Человек. Знаете, почему? Вы думаете, что, наверное, «потому что у них нет никакой суперсилы, но они сражаются со всякими пидарасами на равных»? Да нихуя подобного! Главная сила этих двоих – это деньги! Мани! Охулиарды вечнозелёных баблосов! И знаете, что? Я на хую вертел всех супергероев! Да! Что они сделали в своей сраной жизни для своих суперсил? Обычно, вообще ничего! Супермен родился, Человек-паук просто мимо проходил, Флэш – тоже. Вы можете сказать: «но ведь Бэтмен и Железный Человек сами собрали свои девайсы». А я скажу: «Да нихуя подобного!» Они все – дети богатеньких родителей. Их суперсила – деньги – уже была с ними с самого рождения! Где супергерой, который был бы обычным человеком, но который своим трудом, сам, самостоятельно всего добился? Да нет такого! Я знаю только Ванманчмэна, но это японский супергерой, а Япония – высшая раса на Земле, разумеется, у них и супергерои будут на порядок лучше американских. Я уж молчу про всяких Людей Икс, это вообще позор какой-то: они просто родились такими, они ничего не добились в своей жизни!.. Эй, вы меня слушаете? Алло? А, слушаете. Я уж испугался, что вы там вошли в астрал. Нет, сучки, вы так легко не отделаетесь. Если вы думаете, что когда вас будут ебать, вы можете уйти в астрал и ничего не ощущать, то вы зря думаете. Я сделаю всё, чтобы вы прочувствовали каждый, сука, миг ваших страданий! Я хочу, чтобы вы были уничтожены. Чтобы вас стёрли в порошок. Чтобы от вас не осталось ничего! Чтобы люди, которые вас знали и любили, увидев вас, охуели, узрев пустые оболочки! Они бы увидели тела, всё такие же прекрасные и нежные, но в этих телах не было бы души. В них не было бы ничего, что делало бы вас – вами! Я хочу уничтожить вас! Я хотел уничтожить много каких девушек. Сильнее всего я хотел знаете кого уничтожить? Веронику Шанскую! Да, Агата, я обожал твою сестру! Я любил её, как не любил ни один парень во всём белом свете! Она была красивой, прекрасной! Она увлекалась тем же, чем и я! Я с ней пару раз болтал и понял – это любовь. А потом знаешь что стряслось?! Я понял, что та сука очкастая – её дружок. Как же я ненавижу этого выблядка, я даже имя его называть не хочу! В рот его ебал. Нахуй. Ненавижу, сука. Хочу найти его и насрать на его ебало, чтобы он жрал моё говно, нахуй, и кончал от удовольствия, гнида. Хочу, чтобы его сделали ебаным трапиком, чтобы его жопу ебали тысячи гомосеков. Вы думаете, что я ту суку ненавижу лишь за то, что я его очень долго знал? Ах если бы! Я его ненавидел за то, что он забрал у меня Никочку. За то, что она дружила с ним, а не со мной. Когда я понял, что они близки, я такой «А, ну ладно, бывает». А потом… Я понял, что они не встречаются! И охуел – как так-то, блядь, как так-то? Почему тогда он не даёт мне Никочку? Это нечестно! Собака на сене, мать вашу. Ох, что-то я разошёлся, да… Ладно, я что хотел сказать? А! Агата, какого хуя тут не твоей сестры? Я это всё ради чего устроил? Я думал, что эта дура приедет сюда, и тогда уж я её трахну! Но ладно, приходится довольствоваться малым… И вообще, темой моей лекции была суперсила, да! Знаете, какую я хочу суперсилу? Вы думаете, что я хочу богатство, бабло, деньги, несметные золотые горы денег? Не, ничего подобного! Я хочу силу видеть цену девушек. Эм, вы, наверное, не понимаете, что это за суперсила. Сейчас объясню. Смотрели «Тетрадь Смерти»? Да наверняка смотрели, все суки вашего возраста его смотрели и шликали на мальчиков там. Сука, «Тетрадь Смерти» – это манга и аниме от мужиков для парней, а не для девочек, которые шликают на смазливых педиков! Тупые бляди, ненавижу вас! Именно такие яойщицы, которые только и могут, что писаться от восторга на Эля и превратили сериал в ебаное днище. Так вот, помните в «Тетради Смерти» были глаза, которые давали возможность увидеть имя любого человека и то, сколько ему лет осталось жить? Ну я хочу такие же глаза, но чтобы видеть, сколько стоит снять ту или иную девушку. То есть, не сколько нужно потратить денег на подарки там, на свидания, на прочую хуйню, нет! Типа тупо подойти с энной суммой денег, сказать «Эй, детка, хочешь потрахаться?», показать эти деньги, она бы такая «Ну, двадцать тысяч на дороге не валяются», и вы бы пошли кувыркаться. Это знаете, есть такой жанр порно, где типа пикапят девушек на улице, предлагая им деньги? Знаете такой, да? А, да, откуда вам знать. У тебя, Светочка, всегда был твой ёбырь Ярослав – кстати, хули его не тащат? – а ты, Снежка, вообще лесбиянка и, поди, смотришь только нежное и трогательное порно с лесбиянками. Я, знаешь, тоже люблю такое порно, но… Но мне больше нравится порно, где лесбиянки сосут хуи, а потом их ебут! Да, какой же это кайф! Понимаете, самое приятное в этом мире – видеть, как принципы летят нахуй в окно. Типа, в Африке же есть корректирующее изнасилование, когда хуй хуем выбивают. Но я предлагаю вот такую корректировку проводить просто так, чтобы лесбухи страдали. Нахуй их ненавидеть, их нужно ебать, только и всего… Ох, какие вы все молчаливые. Да, у вас кляп, точно. Ладно, не важно. Слушайте. Короче, суперсила – видеть, сколько стоят девушки. Все девушки! И вы такие думаете, а зачем мне такая суперсила? Вы думаете, что мне это надо, чтобы трахать девушек? Нет, это скучно. Для того, чтобы трахнуть девушку, надо просто оказаться в нужное время и нужном месте. Вот, скажем, здесь и сейчас. Тут было так много девочек, которые кривили от меня нос, когда я был школьником. Но теперь я – охуенный студент, они все – обдолбанные и пьяные, их пиздёнки сочатся смазкой как во время течки. И я… Я даже не знаю, сколько я переебал за вечер. И ещё буду, ещё трёх уж точно трахну. Да, я про вас, мои сладенькие…

Тут, однако, занесли стул, на котором сидел и дёргался Ярослав. В отличие от нас, он был одет, но вся одежда была мокрой. Я на секунду убоялась, что его использовали как туалет, чтобы справлять малую нужду – после угроз Ильи испражниться на твоё лицо, я подумала, что тут хватит у парней мозгов на такое – но то была лишь холодная вода – я, во-первых, не учуяла гнилостного запаха мочи, исходящего от Ярослава и, во-вторых, он мне сам сказал, что его облили холодной водой, чтобы, цитата Ярослава, «ты, гнида, застудил себе всё к хуям, отморозил себе хуй и помер нахуй». Во-первых, переохлаждение так не работает. Да, даже «во-вторых» не потребовалось.

– Да наконец-то! – Илья вскочил на ноги – я отвела взгляд, чтобы не видеть его – а потом – краем взгляда увидела – подошёл к Ярославу, которого поставили перпендикулярно той линии, на которой сидели мы со Светой. – Ярослав, Красное ты наше Солнышко! Что, хуево, когда у тебя нет твоей палочки? Что ты мне сделаешь без своего меча? Ничего! Ничего, лошара ебаная! И нахуй ты ходил на свои сраные реконструкторские игрища? Они тебе помогли? Нет! Если бы ты был реально богатырём, ты бы тут всех спас. Сраный Алёша Попович, Добрыня Никитович и Илья Муромец в одном флаконе! Но нет, ты от силы тот еблан из второго фильма, который с той бабой сосался, помнишь такого? Я забыл, как его звали. Емельян? Евпатий? Епифанцев? А, нет, это же «братишка». Чёрт, ты смотрел «Зелёного слоника»? Я вот с Ржевским смотрел – охуенное кино, десять из десяти. Я бы поставил одиннадцать из десяти, но концовка – унылое говно, поэтому только десять из десяти. Ладно, неважно. Молчи, Ярослав, я тебя в рот ебал. Ты меня всегда бесил. Я вас всех ненавидел, но тебя – особенно. Ты ведь всегда был таким охуенным, восхитительным, по тебе все сохли, но у тебя Светочка. Кстати, вот она! Ничего себе поворот событий, а, Елисей? Точно, его Елисеем звали, того пидорка! Так-так-так, Елисей, я тут рассказывал девушкам про суперспособность одну. Про то, чтобы видеть цену. Объяснять дважды не буду, пусть тебе твои суки расскажут. Я остановился на вопросе, а зачем мне это? Знаете… – он расплылся в безумной улыбке. – Я хочу видеть, сколько говна в человеческих душах! Я хочу видеть, насколько каждая женщина продажна! Насколько она порочна, насколько она… возвышенна! Вот, например, ты! – он подошёл к Светлане и навис над ней; сестра смотрела в одну точку где-то позади Ильи. – Вот сколько я должен тебе заплатить, чтобы провести ночь с тобой, да ещё и на глазах твоего парня? Десять тысяч? Двадцать? Пятьдесят? Сто? Миллион? Миллиард?! Или же ты готова отдаться за косарь, потому что все бабы – шлюхи, потому что любую нормальную девушку может заебать – ха, какой каламбур, а, пацаны? – один и тот же член уже… сколько лет? Сколько вы встречаетесь? Много, наверное. Не суть. Не важно. Вообще блин, какого хуя, а? Вы что, хотите мне тут сказать, что Светочка ни разу тебе не изменяла? Да наверняка изменяла. Все бабы – бляди, которые хотят совокупиться с максимально большим числом парней, чтобы устроить сраное дристалище между претендентами и осуществить свою биологическую программу. Так что когда бы вы с ней поженились, она тебе родила бы от какого-нибудь подзаборного бомжа, а ты бы горбатился на говно-работе и приносил деньги, прокармливая блядь и её выблядка. Жалко, что у нас негров мало, иначе бы твоя Света точно изменяла бы тебе с негром с хуем до колена… – тут он повернулся к Свете и закричал: – Молчи, ты меня бесишь. Сука лицемерная! – он ударил мою сестру по щеке. Я охнула, а Ярослав гневно задёргался на стуле, я уж боялась, что он сейчас упадёт. – Гнида ебаная, я тебя никогда не прощу твоих слов в мой адрес? Помнишь, как ты меня отшила? Как из-за тебя я не смог стать вашим другом, сука тупая? Не помнишь? А я помню, сука. Я всё помню. И ты заплатишь сегодня. Бля, прости, что ударил, – он нежно погладил по щеке. – Извини. Правда извини… – на его глазах проступили слёзы. – Прости… Ты ведь такая миленькая, хорошенькая… Тебя надо беречь, – он пришёл в себя. – Чтобы ломать тебя было ещё приятнее!

Он рассмеялся смехом человека, который окончательно потерял всяческую связь с реальностью. Этот смех пробирал до костей. Всё, что хотелось – это заткнуть уши и не слышать этого сумасшедшего. Но, увы, нельзя. Нельзя…

– Или вот ты! – насмеявшись, Илья наклонился надо мной, и я старалась его не замечать. – Ты же вообще лесбиянка. Или так все говорят. Ты знаешь, что в нашем обществе таких, как вы, любят? Ты могла бы спокойно играться со своей Агатой, и никто бы тебе и слова не сказал! Все просто швыряли бы в вас деньгами, и твои тысячи баллов не нужны были бы. Зачем, если деньги будут и так? Зачем это всё? Или же… Или же ты – создание не от мира сего? Я не понимаю. Я просто этого не понимаю! Ох, меня заебало говорить.

Он вернулся к Ярославу и снял с него кляп. Ярослав сразу же начал крыть его и всех присутствующих отборной руганью. Илья его внимательно выслушал, а потом заговорил:

– Не трать понапрасну воздух, Елисей, он тебе ещё понадобится. Как ты думаешь, зачем ты здесь?

– Я в душе не ебу, – ответил Ярослав. – Но, судя по всей этой атмосфере, ты окончательно ебанулся ко всем хуям и затеял… Чёрт, я даже не знаю, наверное, какую-то игру. Не знаю. Давай, удиви меня, скажи правильный ответ. Давай, ты же так любишь поболтать, клоун хуев.

– Всё такой же саркастичный и высокомерный, как и всегда, Елисей, – Илья рассмеялся смехом сумасшедшего. – Всё ещё считаешь, что ты – богатырь? Передохли богатыри к хуям, смирись. Да и скатились эти мультики. После «Шамаханской царицы» одна параша пошла. Хотя да, ты прав. Я действительно хочу поиграть с тобой в одну игру. Но потом. Для начала, я хочу поговорить с тобой.

– Разве мы не говорили? Слушай, зачем ты кляп снял? Ты и без меня неплохо со мной беседовал, мне даже не надо было тебе отвечать. Ты как всякие тупые дуры из анекдотов: сама задала вопрос, сама ответила и сама критикуешь за ошибки.

– А разве у тебя Светка не такая? – рассмеялся Илья. – Я думал, ты в своей бестолковой семейной жизни уже привык к такому. Или ты хочешь сказать, что она – ламповая няшка, которая будит тебя нежным минетом по утрам, потом делает тебе еду, ты её нежно треплешь, а она млеет от счастья? Ты что, ебанутый?

– Слышать от тебя обвинения в ебанутости как минимум иронично, – Ярослав старался сохранять спокойствие духа, потому что иначе можно было свихнуться.

– Заткнись, ты вообще не в том положении чтобы мне отказывать, – сказал Ярославу Илья и, улыбнувшись, облокотился об парту. – Будешь меня злить, и я сделаю так, что ты проиграешь в мою игру, даже не успев начать. Поверь, ты не хочешь проигрывать, ты хочешь узнать правила игры и понять, какие у тебя шансы выиграть.

– А давай мы сначала поиграем в твою игру, а потом поговорим? – Ярослав уже уставал от болтовни с Ильёй. – Как говорится, делу время – потехе час, нет? Да и вообще ты меня заебал.

– Ой, тоже мне новость сказал, заебал я тебя, – фыркнул Илья. – Я эту фразу слышу так часто, что меня блевать тянет. А, помнишь того говнюка, с которым ты дружил? Который ещё дружок Ники и Максимова – кстати, где этот еблан? Он однажды вообще сказал, что я – бог докучливости. Ну, да, я полагаю, но мне как-то похуй. Грустно, да? Не знаю, заткнись, Елисей, ты меня бесишь. И вообще. После моей игры ты не будешь в состоянии говорить. Поэтому лучше поговорить сейчас. Как тебе мой Выпускной? Нравится? Мне – очень. Я уже успел перепихнуться со многими девушками, которые мне в обычной школьной жизни даже свой взгляд не дали бы. А ведь всё, что надо было, подбить человека, который владеет загородным имуществом, убедить его организовать этот праздник разврата, обеспечить всем необходимым, а потом пожинать плоды. Ржевский такой охуенный чувак – он ведь предложил перенести празднество сюда! Так здорово вышло, а то я знал, что Оболенский – а этот уебан где? – плетёт заговоры против меня. Ой, ладно, насрать. Так, Елисей, молчи. Давай я расскажу свой хитрый план? Это же так весело, когда злодеи рассказывают хитрые планы! Смотрел «Хранителей»? Там типа плохиш тоже в конце такой рассказывает свой план, ему все такие «Во дурак, мы же тебя сейчас победим», а он такой «Ебланы, если бы мой план не был реализован уже, хуй бы я его вам рассказал». Короче, хитрый план! Я знаю, что ты хочешь сказать, Елисей: «Зачем ты тратишь своё время? Милиция скоро приедет и всех повяжут». А знаешь, что я скажу? Да! Повяжут! Но я-то спасусь! Я знаю, как отсюда сбежать! Понимаешь, в чём штука, Елисей? Ты, еблан с противогазом и Оболенский мнят себя героями, великими и неподкупными, которые находятся выше всего того сброда, что вас окружает. Так вот, Елисей, вы ошибаетесь! Вы все – не только эти трое, но вообще все люди на земле – не герои. Вы все – ничтожества! Посредственности, и ничего более! Герой тут я, потому что я собираюсь одним ударом уничтожить всю ту гниль и шваль, что населяла нашу школу и не только нашу школу. Небось, Оболенский уже проболтался, что это всё отвлекалочка, чтобы разграбить какого-то чинушу. Так что одним ударом я – загибай пальцы, – и принялся их дальше сам загибать: – во-первых, засажу за решётку толпу малолетних дебилов, которые бы потом превратили нашу Россию в ещё большее говно, во-вторых, засажу за решётку проворовавшегося чинушу или и вовсе доведу до того, что его грохнут и, в-третьих, засажу за решётку толпу поехавших на голову бандюганов. Я молодец, я занимаюсь тем, что очищаю генофонд человечества от мразот. А вы все ни разу не молодцы, ибо вы своим бездействием потворствуете развитию гнили человеческого общества. Вас нужно убить и стерилизовать нахуй.

– Может и так, – заговорил Ярослав, – вот только ты сам – тот ещё кусок дерьма. Но ты говори, мне даже интересно послушать.

Я поняла, что Ярослав откровенно блефует. Что ему самому ужасно страшно. Что он сам хочет уже домой и забыть этот кошмар, эту мерзость, гадость. Я вот сама сдерживаюсь, чтобы не описаться от страха. Меня не пугают слова Ильи. Они меня скорее веселят – более сумасшедшей речи даже в плохих фильмах не придумать! Если бы это был фильм, я бы истерически смеялась. Но… Но это всё на самом деле. Я нахожусь здесь и сейчас, в этом моменте времени в этом месте с этим человеком. Он – единственная реальность, что была у меня в тот момент.

– Я собрал здесь всех ублюдков нашей школы, – заговорил Илья зловещим полушёпотом, – я дал им всё: баб, шлюх, развлечение, бухло, курево, дурь. Пусть оторвутся напоследок, пока они все не отправятся за решётку. Общество должно увидеть, каких говнюков воспитывает. Я им покажу их всех.

– Вот только ты сам – тот ещё кусок дерьма, – заметил Ярослав. – Но ты говори-говори. Мне будет интересно послушать.

– Ну, зачем, в деле очищения человечества от мусора герой должен оставаться неузнанным, – Илья рассмеялся.

– Хорошо, тогда скажи, как ты это всё организовал? Не то, чтобы мне было интересно, но раз тебя пробило на откровения…

– Отличный вопрос! Понимаешь, мой план оформился ровно в тот момент, когда я узнал, что у Ржевского есть санаторий и есть друзья, которые так и застряли в «святые» девяностые. Я убедил его убедить его родителей, что это отличная идея провести тут выпускной. На самом деле, я не ожидал, что в нашей школе примут наш план. Я планировал, что после отказа я выступлю с инициативой провести неофициальный выпускной у меня на даче. Или что придётся действовать топорно, и просто устроить тут второй Беслан.

– Я не хочу обламывать тебя, – Ярослав нашёл силы улыбнуться, – вот только год назад у тебя ничего не вышло – Антон мне всё рассказал.

– Ой, я про события годичной давности молчу. Тогда не было Голубева – так, серьёзно, где все, куда все пропали? Неважно. Ну а теперь есть Голубев, он – ну, окей, не он лично, а его предки – смог убедить нашего директора, лошка такого, и оставалось дело за малым: нанят брательников, чтобы они затарились бухлом и всем, что надо, создать имитацию бурной деятельности, чтобы все верили, что поедем в санаторий, следить, чтобы всякие долбоёбы вроде Оболенского верили в санаторий и готовились к поездке на свежий воздух. Дальше уже всё делали пацаны за меня. Я просто дал им идею, а они сделали всё сами. Заебись, я считаю. А теперь смотри, в чём самое смешное. Когда я им рассказал о том, что я им представил как «истинный план», они поддержали меня и зауважали меня ещё сильнее. Как думаешь, в чём состоит истинный план?

– Да не тяни ты время, говори уже, заебал, – проворчал Ярослав.

– Скучный ты. Я им сказал, что моя первоочерёдная цель – проучить главных выскочек школы: двух Шанских, двух Морозовых, тебя и ещё парочку сук и пидорков, которые уже опущены. А, не ожидал? Молчишь? Что, в рот воды набрал? Ладно, ну тебя. Не хочешь знать, почему вы выскочки? Причём «вы» – не столько конкретно ты, твои шмары и ещё парочка говнюков, а «вы» как общность всех успешных уебанов. Вы раздражаете всех. Каждого из нас. Потому что вы другие, вы, увы, выше нас всех. Вы лучше и благороднее всех присутствующих тут. Вы не от мира сего… И поэтому вас надо вернуть с небес на землю. Вас нужно опустить, показать вам весь мрак человеческой души, потому что нельзя быть такими, как вы, нельзя жить в собственном мирке. Нужно быть вместе со всеми. Взрослая жизнь немедленно вас проучила бы, мы лишь хотим вам помочь вернуться с небес на землю.

Я до этого понимала, что Тихомиров – сумасшедший. Но только сейчас, только после этих слов, когда до меня дошла вся глубина философии Ильи, весь заложенный в неё смысл, я ужаснулась – только полный безумец, видя счастье других, захочет его разрушить. Я закричала от ужаса осознания. Во рту был кляп, у меня не было рта, но я должна была кричать. Я просто… Я просто не могла понять. Я просто не могла представить, что люди могут жить с такой философией в душе. Что люди могут жить с такой моралью и этикой и упиваться ей, наслаждаться ею. Я просто… Я просто не могла представить, что люди могут настолько… Что люди…

Илья заметил меня. Мы встретились глазами. В его глазах я увидела понимание. А потом… А потом я всё поняла. Илья это понял и подошёл ко мне. Он снял с меня кляп, но я к тому моменту уже молчала.

– Смотри, Елисей, Снежана всё поняла! – в голосе Ильи был восторг. – Я думал, что ты поймёшь. Или твоя девушка. Но нет, не зря у Снежки… Сколько баллов? Не суть. Ну же, Снежка, говори! Говори, что ты поняла!

Почему же я тогда заговорила? Я сама не понимаю. Я лишь знаю, что я… Я не могла молчать. Я не могла сдержать той истины – ужасно простой и мерзкой – в себе. Я должна была поделиться её. Хотя бы с самой собой. Я хотела услышать эти слова. Я хотела…

Чего я хотела?..

– Ты не сумасшедший, – неожиданно сказал я. – Ты и не гений. Ты не герой. Ты никто. Не я никто, не Ярослав, не Светлана, не Агата, не кто бы то ни было ещё, а ты. Потому что… Потому что это в природе человека – уничтожать прекрасное. Всё человеческое естество стремится отгородиться от великого, великолепного, доброго и светлого, вернуться в пещеру, где можно трахать всё, что движется, бить дубиной всё, что движется, и делать, словом, всё, что угодно со всем, что движется и не движется. Каждый человек подсознательно мечтает увидеть весь мир в огне. И этого ни у кого не отнять. Это человеческая природа. Мы сотни тысяч лет были охотниками и собирателями, и десять тысяч лет цивилизационного процесса попросту не могут искоренить из нас эту первобытную сущность. Мы такими рождены и такими умрём. Такими мы канем в лету истории. Нас уже ничего не исправить, понимаешь, Илья?! И ты этому живой пример! Видя перед собой человеческую дружбу, обычную любовь, ты мечтал не о том, чтобы стать таким же, а мечтал лишь о мести! Ты думаешь, что ты заслужил дружбу?! Лицемер, ублюдок, сволочь, подонок – вот кто ты, а не герой. Увы, все нормальные люди могли видеть в тебе всё это, поэтому все, кроме таких же уродов, кроме тебя, отказались от тебя. Людей практически невозможно изменить, людей невозможно перевоспитать, и, что самое смешное, человек не может поменяться. Ты как был говнюком, так говнюком и останешься. И большинство людей такими и будет – охочими до уничтожения всего, что они не могут понять. Люди не могут понять счастье, и поэтому они и хотят уничтожить тех, кто счастлив.

Я закончила говорить и уставилась на Илью. Тот молчал. Долго молчал. А потом ответил:

– Снежка… Снежка!..

Я увидела этот взгляд – взгляд любви. Безумной любви. Сумасшедшей любви. Одержимой любви. Он царапал себе лицо от возбуждения, и кровь стекала по лицу и капала вниз.

– Да, да! Всё так! Снежка, любовь моя, где ты была всю мою жизнь?! Почему ты на год моложе меня? Почему я на год старше тебя? Как бы я хотел быть с тобой! Как бы я хотел быть твоим рабом, слушать твои проповеди! Я хочу молиться тебе! Но… нет. Нет, нельзя! Ты не богиня. Ты не ангел. Ты – обычная сука. Ты из плоти. У тебя есть грудь… хотя и маленькая. У тебя есть пизда. У тебя есть анус. У тебя есть… Ну, как у женщин называется та часть, которой они ссут? Ты – обычный человек. Ты ешь. Ты срёшь, причём не радугой и бабочками, а обычным коричневым говном. Ты ссышь, причём не сладким лимонадом, а вонючей ссаниной. Ты можешь трахаться. Ты можешь делать всё, что делают обычные люди. Ты – обычный человек. Но твой дух… Снежка. Ты ошибалась. Ты ошиблась в одной вещи. Ты сказала, что я никогда не пытался понять счастье, что я никогда не хотел любви и счастья. Ты ошибаешься. Я хотел. Я очень хотел. Я ужасно хотел быть обычным человеком! – я увидела, как он разрыдался. – Я ужасно хочу вернуться назад во времени и всё переиграть! Я… Я не хочу быть здесь, Снежка! Я ничего не хочу от этой жизни! Я хочу домой! Я хочу к маме! Я не хочу быть здесь! Ты думаешь, мне это нравится?! Ты думаешь, мне доставляет удовольствие говорить сумасшедшие вещи, говорить ужасные вещи? Я не хотел! Я хочу вернуться назад во времени и спасти самого себя. Я хочу… Я… Я не хотел. Я не хотел этого всего! Я хотел быть обычным парнем. Я хотел быть крутым, я хотел, чтобы меня ценили, любили. Уважали. Я… Я тянул руки вперёд. Знаешь, Снежка? Я тянул руки вперёд и находил пустоту! Впереди меня маячил свет! Я шёл к этому свету и знаешь что?! Я однажды вышел на поляну! Зелёная трава, разноцветные цветы, тысячи радующихся праведников. Они были счастливы! Они сияли! И знаешь что произошло, Снежка! Этот свет счастья испепелял меня! Он обжигал меня! Моя кожа вздувалась мерзкими волдырями, лопалась. Я горел заживо. Я кричал от боли, я кричал от ужаса, я кричал от страха, я кричал от ненависти, я кричал от невозможности выносить запах гнилого мяса, из которого я состоял. Я ненавидел себя. Я ненавидел всех. Я горел и хотел умереть. А потом… Я испугался. Когда от меня оставался полусгоревший кусок гниющего дерьма, я убежал. Я спрятался с этой поляны. Счастье меня доконало. Я вернулся во тьму, я смог стать прежним, но… Но я понял. Я ошибся. Я ошибался. Я должен был счастью испепелить себя. Я должен был сгореть к хуям, я должен был воскреснуть как феникс из огня!!! Но я отказался! И я оказался проклят. Я проклял самого себя! Я обрёк себя на всё это! И теперь… Мне нет пути назад. Мне нет пути в обычную жизнь. Я не смогу вернуться. Я не смогу заслужить прощения, Я могу лишь умереть. Я… Я уже закончился как человек. Я уже закончился. Я – ничто. Я – никто. Я – Посредственность.

Он замолчал. Я не знаю, кто слушал монолог Ильи, но… Но на секунду… На секунду мне его стало жалко. Но…

Но я вспомнила тебя. Ты ведь такой же, да? Ты ведь такой же? Я вижу в твоих глазах узнавание. Вы мазаны одним миром. Вы с ним до ужаса похожи, но вы сделали разные выборы. Илья сбежал во тьму, а ты – сгорел. Ты позволил себе умереть. И вот… Ты здесь. Рядом. Живой. Тёплый. Нежный. Хороший.

А он…

Он подошёл ко мне и залепил рот кляпом. Да я и без него не особо хотела говорить. Он привёл себя в порядок и снова стал не сломанным парнишкой, а безумцем, который сжёг все мосты в прошлую жизнь.

– В любом случае, перед игрой, Елисей, должна быть разминка, – Илья нацепил улыбку сумасшедшего. – Смотри! Близится финал! Этот век все силы растерял! Заебись, да. Видишь Агаточку? Так вот. Она – разминка. Она – наш первый аттракцион.

Я поняла, что всех нас ждёт. Ярослав не успел начать ругаться – Илья залепил ему рот и залез на простыню, где усадил Агату на колени. В её глазах не было ничего, кроме пустоты. Простыню начали окружать парни – все голые и с членами наголо.

Тогда Илья разлепил рот Агаты. И я услышала, что она начала читать молитву. Она всегда следовала заветам матери, и поэтому в миг перед неизбежным, она обратилась к Господа, попросила у него… Чего? Спасения? Милосердия? Воли пережить неизбежное? О чём была последняя молитва Агаты? Я не знаю, я не разбирала её слов, я лишь слышала отдельные всхлипывания и бессвязное бормотание, из которого слова «Господь всемогущий» звучали яснее всего. Я в тот миг тоже хотела прочитать молитву. Я хотела помолиться, но…

Я посмотрела наверх. На мгновение весь мир исчез. Осталась только я, привязанная к стулу, и голубые небеса. Была ночь, но вокруг меня был день. И с небес слился божественный свет.

Я хотела посмотреть наверх, увидеть Господа и спросить у него: зачем тебе это всё? Почему мир такой, какой он есть? Что мы совершили, Господь? Зачем?!

Но я знала ответ. Он бы мне сказал:

– Без зла нельзя постичь добра. Без Зла не было бы Добра. Без Добра не может быть Зла.

Знаешь, что я бы ответила ему?

– Пошёл ты на хуй, Господь, – сказала бы я ему. – Я на одном месте вертела этот аргумент. Да. Я женщина, но я специально отращу себе член, чтобы прокрутить на нём это. Если ты хотел создать идеальный мир, то в нём не было бы злости. В нём не было бы ненависти. В нём не было бы этого всего. Добро может жить без зла. Оно может спокойно существовать. Оно может жить. Ты создал всё зло этого мира лишь за тем, чтобы покарать нас. Я – атеистка, но я знаю Библию. Я знаю, за что ты покарал человечество. Ты нас покарал лишь за то, что Адам и Ева ослушались тебя, лишь за то, что они посмели пойти против твоей воли! Ты – жестокий, мелочный, себялюбивый тиран, которого Мироздание наделило абсолютной властью! Ну же, Господь, покарай меня! Если ты есть, то низвергни гром с небес! Ты утопил весь мир в своё время, так почему ты не утопишь его ещё раз?! Почему ты не низвергнешь все города мира, как низверг Содом и Гоморру? Потому что тебя нет, Господь! Нету тебя ни хрена! Нас после смерти ждёт лишь пустота! Нас ничего не ждёт! Ничего! Лишь слабые люди молятся богам перед угрозой жизни! Ты не спасёшь нас! А даже если ты есть… Ты нас не спасешь! Ты наслаждаешься страданиями людей, они для тебя слаще мёда. Иначе бы ты спас нас. Ты спас бы всех нас. Не смей мне загонять про то, что ты любишь абсолютно всех, потому ты и не вмешиваешься. Это враньё чистой воды. Ты карал грешников, ты их низвергаешь в ад. Значит, ты уже делишь людей на Добро и Зло. Ты знаешь, что такое Зло. Но тебе насрать на это всё! Отче наш, иже еси на небесах, то бойся моего гнева. Я тебя никогда не прощу. Я не прощу тебя за то, что ты допустил уничтожение Агаты. Она верила в тебя всю жизнь. Ты её покарал лишь за то, что она возлегла с женщиной, да? Чтобы ты сдох, сука. Я не видела в мире ни единого человека, который верил бы в тебя сильнее, чем Агата. Она верила в тебя, но ты предал её! Я никогда тебя не прощу. Когда я умру, я попаду в ад, я знаю. В твоей сумасшедшей системе координат, я – грешница. Наплевать. Я выберусь из ада и обрушу небеса и успокоюсь лишь когда твой хладный труп будет стыть на грешной земле. А если я вдруг попаду в рай… Что же, Господь. Ты мне лишь упростишь задачу. Поэтому давай, отправляй меня в рай, так будет проще для всех. Я ненавижу тебя, Господь. Я тебя искренне ненавижу.

***

Я никогда особо не задумывался о религиозных убеждениях Снежаны. Я – атеист, и я как-то всегда полагал, что каждый мой знакомый по умолчанию тоже не самый верующий человек. Иногда со мной беседовали на религиозные темы, и я понимал, что около семидесяти процентов людей – агностики. Десять процентов – убеждённые атеисты, а остальные двадцать – верующие. Причём разные верующие: для одних мера веры – соблюдение ритуалов, таких большинство. Они молятся, постятся, ходят в церкви на службы. Для них вера – это соблюдение ритуалов. В них нет настоящей веры. Такие люди хуже идиотов. А есть те, для кого вера – это стержень. Моральные устои. Мировоззрение. Для кого-то вера – это то, что позволяет существовать. Это слабые люди, но ничего, если им жить помогает вера, то всяко лучше, чем алкоголь, наркотики или зависимость от компьютера, как у меня. А если есть люди, для которых вера, религия – это образ жизни, причём не меркантильный, а истинный смысл… Я уважаю таких людей. Я не ненавижу людей за то, что они верят. Я – атеист и антиклерикалист. Против верующих у меня нет особых чувств. Я ненавижу идиотов, а идиоты могут быть как атеистами, так и верующими.

Но сейчас… Я понял, что если есть человек, который сильнее моего не верит в богов, так это Снежана. Я впервые в своей истории услышал из её уст мат. Она обычно всегда крайне сдержанная, крайне обходительная и деликатная. Она дико не любит Миронова, но она его никогда не крыла матом. Как оказалось, есть лишь одно существо во всём мироздании, которое вызвало у Снежаны желание выругаться матом – и это наш всемогущий и такой нереальный Господь. Смешно.

– Снежка, ты бы слышала себя, – я рассмеялся. – Я никогда не слышал от тебя такой отборной ругани.

– И не услышишь, – пообещала Снежана. – Скажи. Если бы ты был богом, то…

– Я был бы скучным божком, – я продолжал улыбаться. – Я был бы мелким богом, который никому не сдался.

– А если бы ты был библейским Богом? Что бы ты сделал со мной?

– Я? Я бы тебя уничтожил. Кто ты такая, мелкая пигалица, чтобы ругаться на меня! Да я тебя сейчас молниями закидаю и уроню этот островок в пучину озёрную!

– Во-от, да, – Снежана обняла меня за шею. – Именно в этом всё различие между тобой и Богом. Ты есть. Ты здесь. Ты тёплый. Ты пытаешься быть нежным. Ты смешной. И… Ты настоящий. А бог… Хах. Ты лучше бога – ты хотя бы есть. И я могу верить в тебя, потому что ты есть.

Я чувствовал, что краснею от смущения. Это было слишком трогательно и слишком мило.

– И поэтому… Потому что ты здесь, я могу продолжить и рассказать… Рассказать, как Агата была уничтожена.

***

Когда всё началось, мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать и смотреть. Я могла бы закрыть глаза, но уши я не могла закрыть. И я не могла так же заткнуть нос, чтобы не ощущать этот терпкий запах спермы. Я не могла полностью уйти из этого мира, да и какая-то часть моего подсознания всё ещё помнила слова Ильи, что, если понадобится, он будет меня держать в сознании, чтобы я всё видела. Я не хотела лишний раз настраивать этого человека против меня, и поэтому… Что мне оставалось, кроме как смотреть?..

***

И Снежана начала рассказывать. То, с какой холодной сосредоточенностью она вела своё повествование, пугало меня. Она описывала произошедшее в ту злополучную ночь во всех подробностях, будто была не просто наблюдателем, а прямой участницей акта изнасилования. То, с какой ужасающей дотошностью она следовала всем деталям, меня заставляло невольно задуматься, а была ли вообще Агата? А была ли эта девочка?

Я себя сразу одёрнул – я же видел её могилу. Кто, в здравом уме и твёрдой памяти, разыграл бы передо мной целый спектакль с могильным камнем, избиением собственной матери? Значит, Агата была. Эта девочка и в самом деле когда-то существовала. Эта девочка когда-то была такой же обычной, живой и здоровой, как и все вокруг нас. Однако тот вечер… Сделал так, чтобы Агаты в том понимании, в котором её знала Снежана, больше никогда не было.

Снежана продолжала рассказ. Я понял, что будь рядом с нами кто-то, будь на этом островке ещё кто-то, Снежану уже одёрнули бы, сказав, чтобы она перестала пугать людей почём зря. Но Снежана говорила, и с каждым словом повествование становилось всё мрачнее и мрачнее, хотя куда уж больше? Я сейчас скажу ужасную вещь, но меня нельзя было испугать всего лишь описанием того, как десяток мужиков насилуют хрупкую девочку. Но я понимал, что одно дело, когда это порно, когда это всё обговорено контрактами, договорами и сюжетом, прости господи. Другое дело, когда это происходит на твоих глазах по-настоящему без всякой договорённости. И особенно это жутко становится от того факта, что эта девушка – твоя лучшая подруга, и что после неё то же самое произойдёт с тобой.

В какой-то момент рассказ стал откровенно мерзким. В этот момент я остановил Снежану и спросил, неужели ей самой не мерзко говорить? Она лишь флегматично хмыкнула и сказала, что если я хочу, то она может перейти к тому, что было дальше. Но я… но я сказал, чтобы Снежка продолжала. Мне было интересно, насколько далеко может вообще зайти человеческая фантазия и человеческая извращённость.

Как оказалось, настолько далеко, что все грани разумного стираются. Человек в планет издевательства над ближним своим превзошёл на световые годы любое живое существо. Я спрашивал себя – и Снежану – неужели все эти извращения им доставляли удовольствие? Неужели им это всё нравилось? Неужели их самих не тошнило от отвращения? Ответ Снежаны был таков:

– Судя по тому, что одного парня всё-таки вырвало на Агату, то, смею предположить, что да. Хотя, может, он был настолько обдолбан, что его бы стошнило, стой он твёрдо посреди пустоты, но всё-таки я хочу верить, что в какой-то момент в них должна была проснуться совесть. Но… Но не проснулась.

В итоге рассказ Снежаны завершился тем, что в какой-то момент даже сами парни выдохлись и испугались, что Агата умерла. К счастью или нет, она была лишь без сознания. Или, возможно, её разум отказался дальше работать. Снежана не смогла чётко сказать. Она знала, что в какой-то момент Агату унесли прочь, простыню свернули в кулёк и подожгли в углу. Как тут всё не сгорело – непонятно. А кто-то был вынужден принести ведро и смыть всё, что осталось после акта изнасилования. А было слишком много всего…

Завершила свой рассказ Снежана так:

– В тот момент я хотела, чтобы Агата умерла. Я хотела, чтобы она умерла как мученица и своими мучениями искупила бы какой-то там чёртов грех. Я хотела, чтобы она не жила с тем, что пережила. Милосерднее было бы её убить, но… Увы, у тех людей нет ничего доброго в их душах. Для них милосердие – проявление слабости, – пауза. – Я вообще не хочу из этого ничего помнить. Но придётся, ведь я не смогу забыть эти полчаса мучений Агаты. Я понимаю, что хуже всего в тот момент было Агате. Я лишь наблюдала. Я лишь смотрела. А она всё это чувствовала. Но хуже всего потом было мне. Агата больше вообще ничего не чувствовала. А если и чувствовала, то это было заперто глубоко в её душе. А мне надо было жить с этим.

***

Сцену привели в порядок. Оператор снял отборную дичь, и он ушёл менять карту памяти. Илья вернулся и расстелил новую простыню, которая сразу пропиталась водой, которой смывали всю гниль, что сочилась из человеческих душ на пол актового зала.

– Ну что, Елисей, я здорово придумал? – Илья взглянул на Ярослава. Но тот молчал – он охрип кричать, и теперь лишь молчал. – Твою мать, я что, забыл тебе кляп прилепить? Блядство. С кем мне разговаривать? Ладно, думаю, пару слов ты всё же можешь связать. Не тебя же так насиловали. Ух, это была славная ёбля! Серьёзно, если бы я был таким же невъебенно благородным, как вы все, то уже поубивал бы тут всех, нахуй. Но нет, нет! Я хочу, чтобы это увидела вся страна! Да, расплата будет восхитительной! М-да… Что-то я устал. Но я же только начал! Кстати, вы не слышите, что приехали полиция? Может, и слышите, но мы там заложников взяли, так что хер они к нам сунутся, лошары! Надеются ещё кого-то спасти, хотя спасать некого!

Неожиданно через чёрный вход заходит здоровенный амбал в балаклаве и автоматом в руках. Огибая нажравшихся в хлам, накуренных в говно и совокупляющихся животных в человеческом обличии, он подходит к Илье и говорит:

– У нас в спортзале проблема: один из заложников взял нашего командира в заложники.

– Что?.. – Илья растерянно посмотрел на амбала.

– В заложники взяли, школотрон ты тупой, – повторил амбал и ткнул дулом автомата в голову Ильи. – Нас это дерьмо заебало. Нам сказали, что ты передашь товар сразу, а прошло уже два часа, а товара нет.

– Так вот товар, – с одной стороны, видеть, как с лица Ильи сходит улыбка, было настоящим удовольствием, вот только автоматчик был более серьёзной угрозой.

Илья показал на нас со Снежаной. Может, это – настоящий рейтинг? Рейтинг красоток, которых нужно продать на чёрном рынке?

– Где третья? – спрашивает амбал. – Та, блондиночка хрупкая без сисек.

– Выебана, – ответил Илья.

– «Выебана»?.. – в голосе автоматчика было больше гнева. – «Выебана»?! Говна ты кусок, за её девственную целку было уплачено столько, сколько ты не заработаешь за всю свою сраную жизнь, а вы её выебали? Ты совсем охуел, мразь ты эдакая?

– Подожди-подожди-подожди! – Илья поднял руки, когда понял, что теперь тычки дулом автомата в его голову носят угрожающий характер. – Мы всё сняли! Мы всё сняли! За такое порево заплатят даже больше, чем за целку! И будут платить по всему миру! Целка – штука одноразовая! А срыв целки и настоящее, непритворное изнасилование на камеру, во время которого девочку подвергают всем известным унижениям…

Тут амбалу кто-то обратился по рации, и тот, убрав автомат, вытащил рацию и ответил: «Да, на связи». И почти сразу удалился.

– И с этими долбоёбами приходится работать… – буркнул Илья. – Ничего, надеюсь, бунт заложников их там займёт. А пока что я могу заняться вами… Всё равно они не получат товар, а я хоть попользуюсь вами.

Тут, однако, дверь в актовый зал распахнулась. Я повернула голову и увидела, что в дверном проёме появилась фигура, явно тащащая за собой кого-то ещё. На полицейского она не была похожа. Когда эта фигура приближалась к нам, я увидела, что это Антон Оболенский, который тащит за собой уже знакомого мне Ржевского. Тот явно был в ужасном состоянии: весь избитый и помятый. Я испугалась, что Антон опустился до убийства, но нет, Ржевский дышал.

Антон, не смотря на меня и Светлану, обогнул нас и швырнул Ржевского к ногам Тихомирова.

– Как ты и просил, – сказал Антон. – Можешь с ним делать всё, что хочешь.

– О, восхитительно! – Илья захлопал в ладоши. – Я уж боялся, что ты окончательно нас предал, Антошка! Молодец! Молодец! – он попытался похлопать Антона по плечу, но тот схватил его руку и отвёл от себя.

– Я это делал не ради тебя, а ради себя, – Антон презрительно фыркнул. – У меня самого с этой паскудой были счёты. К тому же, Тихомиров, тут полиция приехала. Если ты хочешь сбежать, сейчас самое время. Я слышал переговоры, у полиции иссякает терпение.

– Ой, я ведь только начал! – Илья показал на нас со Светой. – Смотри, кто тут!

– А Агата? – Антон на нас даже не взглянул.

Что я тогда думала? Одна мысль была: «Антон нас предал, он просто пришёл заполучить то, чего всегда желал – тебя». И, будто продолжение этой мысли: «Уж лучше лечь под Антона, чем под Илью и его дружков». Но среди них была ровно одна мысль, что твердила мне: «Верь ему. Он обещал. Он поклялся, что придумает что-то. Он же любит тебя. Он просто притворяется». И я…

– Выебана, – сказал Илья. – Она оказалась и в самом деле целкой. Когда я засунул хуй в её узкую пиздёнку, кровищи было, будто я распорол её живот к хуям!

Илья лгал – кровь была, но не так уж и много. Хотя криков Агаты было ужасно много. Они всё ещё стоят в моих ушах.

– Вот оно как, да, – и Антон рассмеялся. – Отлично, просто отлично…

Я тогда не на шутку испугалась. Я уж решила, что Антон окончательно потерян для общества. Но… Но я верила. У меня не было ничего, кроме веры. И надежды.

– Я тоже так думаю! – Илья рассмеялся вслед за Антоном. – Да-а… Я уж боялся, что ты, услышав, что твою любимую Агаточку выебали, набросишься на меня с этим ножом. Он у тебя такой большой. Если бы я был девочкой, я бы залезла на твой нож и позволила бы тебе пустить кровь!

– Заткни ебало, – беззлобно сказал Антон.

– Да, согласен, гейские шутки звучат довольно тупо в такой компании, – Илья взглянул на нас. – О, Елисей! – он развернулся к Ярославу. – Я совсем забыл. Пришло время игры!

Он похлопал в ладоши, и, как по команде, нас снова окружили парни. Многих из них я уже знала – именно они насиловали Агату. Другие явно были из тех зрителей, что безвольно наблюдали за уничтожением Агаты. Антон занял место позади Ильи, словно его верный телохранитель.

– Да, Елисей, ты можешь не смотреть на меня так гневно. Игра до ужаса простая: «Кого сегодня изнасилуют?». Всегда мечтал сыграть в неё, да вот возможности не было.

– Ты не посмеешь, – прошептал Ярослав.

Если бы в зале не было этой подозрительной тишины, я бы его даже не услышала. А потом…

– Ты не посмеешь! – Ярослав сорвался на крик и забился в путах, пытаясь как-то выбраться. – Ты понимаешь, что это переходит уже все границы?! Ты пони… – он осёкся. – Почему, Илья? Зачем тебе всё это?!

Я взглянула на Ярослава. Интересно, почему ты говоришь, что он не посмеет? Ты что, не был здесь последние полчаса? Глупый, наивный Ярослав, пример Агаты тебя ничего не показал, ничему не научил? Глупый ты, Ярослав…

– О, точно, Антошка! – Илья повернулся к нему лицом. – В знак того, что ты победил Ржевского, который меня, сука, всегда бесил, – на этих словах он пнул Ржевского, – я разрешаю тебе порвать Снежку первым. Она же тебе нравится, да? А я люблю делать людям подарки. Вот, Агаточке я подарил мужское внимание!.. – тут он рассмеялся. – Жалко, что в нашей школе мало страшных уёбищ, а то было бы здорово выебать одну страшную мымру, жирную блядину или ещё кого-нибудь! Мы бы сделали им царский подарок, потому что на такие образины только конченые девственники полезли бы! А так, мы бы им столько мужиков дали, сколько не было бы никогда в их жизни, даже если бы они работали шлюхами и сосали хуи бесплатно!

– Не отвлекайся, полиция близко, – напомнил Антон. – Но за подарок…

Он взглянул на меня, и мы посмотрели друг другу в глаза. Я в глазах Антона вообще ничего не прочла. Может, он и не чувствовал ничего. Может, он вообще старался не думать. А, может, он уже представлял меня на своём члене. Я не знала.

– Короче, Елисей, ты мне тут задал какой-то вопрос, кажется, да? Думаю, ты и без меня знаешь ответ. Потому что это весело, разве нет? А теперь правила. А они предельно просты, братишка: ты назовёшь одно имя. Ты выберешь девушку, которая избежит этой незавидной участи быть главным развлечением сегодняшнего вечера! И, я клянусь, её отпустят. Я лично провожу её до выхода вместе с тобой, чтобы ты убедился, что я честно выполняю свои обещания. А потом… А потом начнётся шоу!

– А если я откажусь выбирать? – нахмурился Ярослав. – Обеих изнасилуешь?

– Разумеется, – сказал Илья. – А, учти: нет ни одного варианта, при котором никто не будет изнасилован. Вообще. Даже если ты скажешь, что готов умереть ради них. Это будет скучно.

Ярослав молчал. Я посмотрела на Антона. Тот молчал. Все молчали. А потом Илья добавил:

– И забыл об одной важной детали: Антон является таким же участником игры, как ты мог заметить, но свой выбор он уже сделал. И поэтому смотри: я отпущу девушку только в случае, если ваши ответы совпадут. Если нет… Что же, изнасилованы будут обе.

– Мне нужно только угадать, что сказал Антон? – фыркнул Ярослав. – Пусть нахуй он идёт, – он перевёл взгляд на Антона. – Я, по-твоему, не знаю, что ты выбрал?

Антон хранил стоическое молчание. Он лишь смотрел на меня и на окружавших парней. Я верила, что он что-то продумывал. Он игнорировал Ярослава.

– Разумеется, знает, и поэтому это всё так весело, – Илья оскалился. – Ну же, выбирай, Елисей. С одной стороны, есть Светлана. Она – твоя девушка, ты – её парень. Она любит тебя, ты любишь её, и если бы ты выбирал первый, всё было бы заебись: говоришь «Светлана», и всё! Но!.. Антон сделал выбор. А ты прекрасно знаешь, что твоему Антону срать на Свету. Он любит Снежану. Но вот беда: Снежана его не любит. Она сохнет по девочкам, воспитывает в себе лесбийскую сущность, хотя всё это время она любила только тебя, Елисей! Она тебя так любит, Елисей, что готова уступить тебе свою сестру, только чтобы ты был счастлив! Представляешь, какая это самопожертвование? Вот и получается, что Антон выбор сделал. Он выбрал Снежану. Он хочет её спасти. А ты, получается, выберешь Светлану. Но, как я сказал, если ваши ответы не совпадут, то пострадают обе. Так что, Ярослав, – он впервые назвал его по имени, – ты готов спасти девочку, которую даже не любишь, чтобы хоть кого-то спасти? Или ты будешь упорно пытаться спасти Светку, даже если это приведёт к её… бесславной участи?.. Но ладно, Яр, думай. У тебя где-то пять минут. Удачи.

И, как по сигналу, включили мелодию – мрачную и тревожную, которая была бы отличным саундтреком к размышлениям Ярослава, будь это всё дерьмовым кино, а не реальностью. Голые парни заскучали и, обогнув меня и Свету, уселись на стулья вокруг простыни, где принялись апатично дрочить. Некоторые вернулись к своим бабам. Я же смотрела на Ярослава.

И я испугалась. Я впервые как-то за этот вечер убоялась за себя и свою жизнь. Я понимала, что рациональнее всего будет назвать моё имя. Я так спасусь. Я спасусь, а Света… Нет. Это неправильно. Но ведь так хоть кто-то выживет, Ярослав! Ты же сам видел, что произошло с Агатой…

Но, возможно, именно потому что он видел, что с ней стряслось, он не хотел обрекать Свету на гибель. Хотя он и понимал, что выбора у него особо нет. Что её участь предрешена, что он ничего не сможешь поменять. Он либо спасает меня, либо верит в чудо.

Я не заметила, как Илья поставил стул перед Ярославом и пожирал его во все глаза. И не заметила, как Антон испарился и…

– Не рыпайтесь, – услышала я его шёпот – он наклонился ко мне с той стороны, где сидела Светлана. И тут…

Я почувствовала, как путы на руках и ногах слабеют. Я панически схватилась за них. Антон удовлетворённо хмыкнул.

– Я же обещал, – сказал он. – По моему сигналу. Не подавайте вида. Удачи вам.

И он вернулся. Я стала крутить головой, с ужасом ожидая, что кто-то заметил предательства Антона. Но… Но нет. Мне даже не надо было притворяться, я уже была напугана сверх меры. Я вполне выглядела как напуганная до смерти девочка, которая понимает, что с ней скоро произойдёт, но…

Но я уже была свободна. Да. Антон нас спас. Осталось лишь спуститься вниз пять этажей. Это лишь восемь лестничных пролётов. Преодолеешь их, и дело в шляпе!

И вот, Ярослав сказал:

– Я сделал выбор.

– О, он сделал выбор! – Илья хлопнул в ладоши, и музыку выключили. – Ну-ка, Ярослав, что ты там напридумал?!

– Светлана, – сказал он. – Я выбираю Светлану.

На секунду я поняла, что всё пропало. Но приятная слабость пут успокоила меня. Это не имеет смысла. Ярослав может что угодно выбрать, но… Но…

Обида. Ужасно горькая обида пронзила моё тело. Почему, Ярослав? Неужели для тебя я вообще ничего на значу? Неужели ты даже не хочешь спасти хоть кого-то? Хотя бы облегчить участь своей сестры, чтобы она знала, что хотя бы её Снежана выжила?

И в этот момент… Если я ещё питала к Ярославу какие-то чувства, то они окончательно погибли.

А потом в этот вакуум ворвался истерический хохот Ильи. Он смеялся так, словно больше никогда в своей жизни не будет смеяться, будто только что услышал лучшую шутку мира.

– Ярослав… Я тебя обожаю! – ржал Илья. – Я обожаю тебя! Я знал! Я всё знал! Я так и знал! Я знал, что ты выберешь свою ненаглядную Светочку! Какой же ты правильный, преданный, искренне любящий! Вот она, настоящая любовь!!! А теперь самое смешное: ТЫ ПОБЕДИЛ! АНТОН ВЫБРАЛ СВЕТЛАНУ, ПОТОМУ ЧТО ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ВЫБЕРЕШЬ СВЕТУ, И ПОТОМУ ЧТО АНТОН САМ ХОЧЕТ ВЫЕБАТЬ СНЕЖКУ! РАДУЙСЯ, СУКА!

На секунду… Я поняла, что всё пропало. Я поняла, что у меня не было шансов. Что моя участь была предопределена. В самом деле, как я могла забыть, что я – вторая в рейтинге? Это Света третья, ей можно пожертвовать. А вот я – вторая. Вторая дочь. Вторая в рейтинге. Я – расходный материал.

Я посмотрела на Антона. Интересно, он и в самом деле играл в эту игру? Делал ли он свой выбор? Правду ли говорит Илья? Или же он снова врёт как дышит? Он, вроде бы, до этого особо не лгал. Да, он нёс откровенную дичь, но всё-таки…

Я смотрела на Антона и ждала сигнала. Я ждала мига, когда он даст отмашку, и мы втроём сбежим (Ярослава мне не жалко, да и Антон его спасать не будет). Но он тянул. Как бы он не перетянул… Как бы…

Ярослав облегчённо вздохнул. Ярослав облегчённо улыбнулся и рассмеялся. Я видела, как печаль сходит с его лица. И чем счастливей становился он, тем злее становилась я. Я хотела наорать на него, сказать, что он обрёк меня на гибель, что если даже он брякнет что-то, что будет оплакивать меня, то слёзы меня не исцелят, но… Но на мне всё ещё был кляп. И потому…

Ярослав посмотрел мне в глаза. Наши взгляды пересеклись. Он мне сказал:

– Я спас свою любимую. Я выиграл. Ничего личного. Я буду оплакивать тебя. Извини.

Я гневно прорычала в ответ. Может, Антон, смотря на меня, думал, что я изображаю панику, но я абсолютно правдиво тогда разозлилась на Ярослава. Пусть катится к чёрту!

– Кстати, может, им снять кляп? – предложил Антон. – Может, каждой из них есть что сказать Ярославу напоследок? Я бы на месте Светланы рассыпалась бы в благодарностях передо мной и Яром и предложила бы отыметь себя вдвоём. Уж я этого точно постараюсь добиться, Света, – он посмотрел на мою сестру. – А на месте Снежки я бы хотела обматерить Ярослава.

– О, да, снимай, это будет очень здорово! – Илья захлопал в ладоши.

Антон избавил меня и Свету от кляпа, но мы молчали. Мы просто не знали, что говорить. Я, лично, пыталась понять, насколько серьёзно говорит Антон про благодарность от Светы.

– Какие-то они молчаливые, – расстроился Илья.

– Они ещё просто не поняли, какое же счастье – уметь снова говорить, – хмыкнул Антон.

– Кстати, ты зачем солгал?

– Где я солгал? – опешил Илья.

– В том, что я делал выбор – я же его не делал, – сказал Антон. – Может, мне сейчас сделать выбор?

– Ой, да я как-то уже настроился отпустить Светку, – но тут Илья расплылся в улыбке. – А, я понял! Ты решил обломать и Ярослава тоже! Скажешь, что спасаешь Снежку, и мы их обеих выебем! Здорово придумал!

– Ах ты сука ебаная, Оболенский! – закричал Ярослав. – Ты что, охуел, что ли?

– Заткни ебало, – огрызнулся Антон. – Но он ругается смешно. Мне нравится… Ну, смотри.

Антон подошёл к Илье и, встав у него за спиной, развернулся к нам лицом. Илья пожирал нас глазами.

– Если бы я оказался на месте Ярослава… Я бы сделал такой выбор.

Всё произошло за мгновения. Антон занёс нож, и уже через доли секунды на белоснежную простыню брызнул мощный напор крови, и труп Ильи, изливая из себя литры крови, упал на «кровать», окрасив простыню в кроваво-красный.

И я поняла – это сигнал. Антон рванул с места, и мы с сестрой побежали за ним. Пять секунд замешательства, пять секунд ужасно быстрого бега, и мы сбежали из зала. Я схватила сестру за руку, и мы бежали за Антоном. Мы летели вниз по лестнице, кровь стучала в висках, моё дыхание даже не успевало восстановиться, но адреналин попросту позволял мне совершать невозможные вещи. Моё тело работало на пределе возможностей, но иначе меня ждала гибель. Я должна была…

Я тогда даже не думала, что Антон сотворил. Я не думала, что он стал убийцей. Я даже не думала. Я просто не думала. Я просто не хотела думать. Я хотела жить. Жить. Жить. Жить. Жить!

Я бежала. Я помню, что всех встречных Антон без особых раздумий пронзал ножом. Он сделал выбор. Он пожертвовал всем. Он стал убийцей. Но… Но зачем? Я хотела спросить у него, но нельзя. Надо бежать. Надо не останавливаться.

И вот, осталось всего четыре пролёта, но тут Антон спотыкается и на полной скорости влетает в стену и падает. Я на секунду растерялась, но тогда управление мной перехватила Света. Что она мне крикнула? Я не запомнила. Я лишь знаю, что она вырвалась вперёд и потащила меня вниз, пока я безвольно наблюдала, как Антон встаёт на ноги, что-то говорит мне, а потом показывает мне большой палец и набрасывается на первого же противника, что налетает на него с наскока. Он решил задержать наших врагов.

Я не знала, что это был последний раз, когда я видела его живым.

Знал ли он, что он идёт умирать? Мне кажется, что нет. Мне кажется, он не хотел умирать. Никто не хочет умирать. В чём же природа героизма? В чём же природа самопожертвования? Я не знаю. Я лишь знаю, что Антон сделал выбор – он пожертвовал своей обычной жизнью, чтобы спасти нас. Возможно, в глубине души, он горько оплакивал Агату, он понимал, что облажался, что он провалился, что единственное искупление, которого он заслуживает, это смыть свои преступления кровью.

Знал ли он, что он умрёт? Нет, вряд ли. Он надеялся выжить. Он надеялся лишь быть тяжелораненым, а уже потом… Возможно, он морально был готов сесть в тюрьму за убийство – увы, вряд ли его убийства оправдали бы самозащитой. Но он не знал, что он умрёт. Он не знал, что он в итоге умрёт.

Мы с сестрой неслись вниз во весь опор, перепрыгивая через ступеньки, пока не выбежали в холл. Увидев каких-то парней, мы поняли, что всё пропало, что наш побег ничего не стоит. Но… Но я ошиблась. Перед нами стояли полицейские, и когда мы добежали за них, один из них нас схватил и повёл на выход. Я плохо помню, что произошло, но… Но я помню одно.

Когда я и Света оказались на улице, то видела, что весь двор уже занят полицией, спецназом и медиками, на спортивном «стадионе» стоит медицинский вертолёт, и что поодаль стояли все взрослые. Похоже, операция спасения уже шла полным ходом. Возможно, нас успели бы спасти. Но…

Но сейчас я вдыхала холодный свежий воздух. На меня накинули одеяло и отвели к врачам. Я вбирала в себя свежий воздух и поняла одно – Выпускной закончился. Я спасена.

Я выжила.

9.3. Выпускной. Чёрно-белый мир людей, разноцветный мир ослепительно-яркого бытия

Выпускной закончился, но, к сожалению, с его последствиями придётся иметь дело всем нам. Причём незамедлительно.

Меня и Свету отвели к машинам скорой помощи. Мы были под парой пледов, нам что-то всучили, задавали вопросы, осматривали, но на нас не было особых следов. Единственный диагноз, который нам со Светой можно вынести – это крайне сильное истощение, как душевное, так и физическое.

Лишь тогда, когда мы с сестрой сидели под пледами, прижавшись друг к другу и пытаясь прийти в себя, я в полной степени поняла, что моя жизнь уже не будет такой, как прежде. Мой мир, бывший до этого серым и разноцветным одновременно, становился чёрно-белым. Краски ночного города тухли: ночь становилась не глубокого фиолетового цвета, а просто чёрной. Свет огней школы и домов был не тёпло-оранжевыми, не холодно-голубыми, а белоснежными.

– Яра потеряли, – пробормотала в итоге Света.

– Чёрт с ним, – устало проворчала я. – Антон куда-то потерялся, это проблема.

Я слышала разговоры вокруг себя. Видела, как к нам подпустили моего отца и мою мать, которую отец явно разбудил в столь поздний час и попросил приехать сюда. Уж не знаю, когда он её вызвал – похоже, после того, как всех взрослых, которые были в спортивном зале, освободили. Родители крепко нас обняли, и мы дали волю чувствам. Даже отец разрыдался, обвинял себя в том, что не смог нас спасти и защитить. Я успокаивала его как умела: говорила, что всё в итоге закончилось хорошо, что нет нужды переживать, что всё замечательно, что я не пострадала, что у меня только пара синяков и ушибов, и всё.

Я наблюдала, как в стороне спортивного зала начались звуки стрельбы, которые спустя минуту завершились, как постепенно все крики в школе стихают, как там наводится закон и порядок. Возможно, сильнее всего сопротивление было на верхних этажах и внизу. Я спросила у отца, который нас отпустил (мать отказалась отпускать нас), что произошло с ним. Он рассказал, что когда началась паника, в школу пробралось несколько вооружённых людей, которые согнали всех взрослых в спортзал и стали держать в заложниках. Тех школьниц, что пытались укрыться с преподавателями, они хватали и выгоняли из зала, где их хватали другие и уводили наверх, в актовый зал.

На этом моменте отец как-то замолчал. Похоже, и он пережил что-то, о чём ему самому больно и неприятно рассказывать. Он спросил, что было с нами, и я… И я даже не смогла толком ничего поведать ему. Я отрицательно мотнула головой и пробормотала как мантру, что «всё ведь закончилось хорошо, я не пострадала, поэтому можешь не переживать». Отцу эта фраза явно не слишком понравилась, но я лишь потом смогла ему всё рассказать.

Тут я поняла, что за пределами школы видны не только машины скорой помощи и полицейских, но ещё несколько репортёров. Их всех отгоняли полицейские, а они лезли с камерами. Меня пробрало какое-то омерзение: будь эти ублюдки наверху, они бы и пальцем не дёрнули, чтобы нас выручить, они бы снимали всё, чтобы потом равнодушные зрители, сидя в тепле дома, могли смотреть, охать и говорить «ох, до чего докатилась молодёжь».

Из школы стали выводить самых пострадавших участников. Вытащили несколько особо избитых противников, закованных в наручники. Вывели несколько серьёзно раненых школьников и школьниц. Вывели Максима, который едва соображал.

Как вытаскивали Агату, я не смотрела. Я спрятала лицо в ладонях и зарыдала. Я не хотела видеть то, что осталось от Агаты. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Света, увидев это, прижала меня к себе, накрыла ещё пледом и проворковала, что пока она рядом, мне ничего не страшно. Я вцепилась в неё и почувствовала, как с другой стороны меня успокаивает мама.

Я корила себя за это. Я корила себя за малодушие, за то, что не посмела взглянуть на Агату. Я ведь… Я ведь… Я ведь любила её. Она ведь любила меня. А в миг, когда всё кончилось, я должна была ей как-то помочь. Но я знала – после того, что сделали с Агатой, ничем помочь нельзя. Можно сколько угодно говорить о том, что после изнасилования возможна терапия, что можно вернуться к обычной жизни, но… Но не после того, что делали с Агатой. К тому же, шрамы остаются навсегда. И это ужасные, безобразные шрамы, которые вечно гноятся и причиняют нестерпимую муку.

Потом Света прошептала, что Агаты больше нет, и что я могу перестать прятаться. Сказала, что она выглядела особенно плохо, настолько, что сказала, что «хорошо, что ты не видела». Я не хотела себе это представлять.

Когда закончили с тяжелоранеными, пришло время подсчитывать трупы. В здание заходили медики с носилками и, к моему ужасу, трупов было несколько штук. Трупы уносили на стадион, где явно требовалась процедура первичного опознания. Я не знаю, я плохо разбираюсь во всей этой процедуре.

Так как моё состояние и состояние Светы было стабильным, то нас никто никуда не пытался увезти. Говорили, что в больницу уложат всё равно, но пока необходимо увезти тех, для кого есть прямая угроза жизни.

Я видела, как, покончив с трупами, стали выводить всех, чьё состояние было более-менее терпимым. Увидела Ярослава. Видела многих своих знакомых, но не находила Антона. Возможно, думала я, его вытащили в тот миг, когда я пряталась от Агаты. Все, кто выходил, были преимущественно полуголыми, и их всех пытались стыдливо спрятать в одеяла. Репортёры пытались хоть что-то заснять, но получалось у них кое-как.

Я стала наблюдать за трупами. Пятнадцать штук. Пятнадцать трупов. Пять людей не пережили сегодняшнюю ночь. Ради чего они умерли? Во имя чего? Вот умерли они, и чего этими смертями Мироздание добилось? Вот я вижу, как опознают труп Ильи Тихомирова. Он был уродом, он был сукой. Но вот же над его трупом склонились его родители. Они плачут, рыдают навзрыд. Как так вышло? Я ведь и так вижу, что они – люди хорошие. Почему же тогда их сын стал уродом, который послужил причиной, почему всё это произошло?

Кому стало лучше от их смертей?

Я знаю ответ. Во-первых, мне. Мог ли Антон не перерезать Илье шею? Возможно. Но вот в чём проблема – если бы он не вспорол ему шею, Илья вряд ли извлёк бы какие-то уроки. Люди не меняются по щелчку пальцев. Людей нужно ломать, чтобы они начали двигаться, чтобы их изменения стали значительны. А Антон… Он решил проблему кардинально.

И вот… Я не поверила, но…

Я увидела, как к одному из трупов подошла женщина. Я её узнала – это мама Антона Оболенского. У меня спёрло дыхание.

– Нет… – прошептала я.

Я хотела, чтобы эти люди ошиблись. Чтобы это была ошибка, что просто погиб кто-то, похожий на Антона, но…

Когда подняли белую простыню, под ней лежал обезображенный труп, но в котором виднелся Антон. Одежда изодрана, изорвана, не хватает кусов мяса на теле, всё тело – огромный синяк, лицо размозжено, но всё-таки в этом ещё можно узнать Антона Оболенского.

Ночную тишину пронзил истошный женский крик. По-моему, это кричала и я, и мать Антона. Меня сразу Света прижала к себе и стала нежно-нежно гладить и шептать, что всё хорошо, но какое к чёрту хорошо?! Антон умер! Он мёртв. Сдох!

Увы, я видела, что было дальше. Мать Антона рухнула на колени и схватилась за своё лицо. Её пытались оттащить в сторону, но она рвалась к своему сыну. У неё это получилось – она была шире и больше всех тех докторов, что её скрутили. Она рухнула на колени и, в отчаянии, царапала своё лицо. Она нечленораздельно рыдала, она исторгала странные звуки, которые были звуками отчаяния, боли, неверия. С каждым рыданием кровь хлестал из её лица и из шеи, которую она себе расцарапала, всё обильнее и обильнее. Её пытались увести, скрутить по рукам и ногам, убедить, что «нельзя убиваться, вы ведь живы», на что она ответила:

– Зачем мне жить тогда?! – в голосе было столько ужаса и боли, что я физически ощутила. – Это мой сын! Мой единственный сын! У меня не было никого, кроме него! Какая ещё жизнь? Пустите меня к нему или дайте мне умереть уже!

У меня слёзы навернулись на лицо. Я почувствовала то, что можно назвать материнской солидарностью. Я невольно представила, что это – мой сын, мой единственный сын. Что бы делала я, умри мой сын раньше меня, когда я уже была бы достаточно пожилой, чтобы в моей жизни был только один смысл? Я не знаю. Я бы так же хотела свести счёты с жизнью. Зачем?

В такие минуты я поняла, что Господь – лицемерный уёбок. Почему для тебя самоубийцы – недостойные существа? Взгляни на эту женщины. Вот она сейчас пытается убить себя. Она вырывается, она пытается прокусить язык, она пытается свести счёты с жизнью, потому что для неё нет больше значения в жизни. Ради чего ей жить? Ради чего? Ты уж либо убей её, либо прощай самоубийц.

В итоге она смогла себе откусить язык. Я как в замедленной съёмке видела, как язык выпал из её рта на пол, как кровь обильно брызнула изо рта, и как она бессильно обмякла в руках врачей.

У Выпускного стало на одну жертву больше.

Я обнаружила себя в ужасной ситуации, когда смерть прочих людей меня почти не трогает. Я оплакивала Антона, я оплакивала участь женщины, потерявшей единственного ребёнка… Но когда она убила себя, во мне ничего не шевельнулось. Почему? Потому что я знала, что она не задержится на белом свете? Или я была настолько измотана, что даже трупы меня больше никак не могут взволновать?

Я подумала, что, возможно, причина в том, что среди этих мертвецов некоторые… нет, многие недостойны зваться людьми. Мне их не жалко было. Жалели бы они меня? Нет. Меня бы никто не пощадил. Так зачем щадить их? Нужно быть наглухо отбитым пацифистом или безумной степени наивным человеком, чтобы продолжать считать, что их смерти были напрасны. Нет, никто не умер зазря. Одни своей смертью очистили мироздание. Другие – избавили себя от страданий. А Антон?..

Получается, что он умер, спасая нас. Я всё ещё помню, как на него набросились тогда, когда мы бежали вниз. Догнали бы нас, не будь с нами Антон? Я не знаю. Рассуждать обо всех этих событиях – лишь напрасно терять собственное время. Сейчас же я устала. Я очень хочу закрыть глаза, провалиться в сон и очнуться у себя дома.

***

Увы, я очнулась в больнице. Надо мной был незнакомый потолок, я сама была подключена к капельнице. Моё состояние оставляло желать лучшего – я проваливалась в сон и вырывалась из него постоянно. Я включалась и выключалась, и я даже не знаю, сколько прошло времени. Может, я проснулась лишь на следующий день? А, может, я провалялась в больнице несколько дней? Я никогда не понимала поворота сюжета, когда главный герой приходит в себя после тяжёлой болезни, а ему говорят, что он без малого день или два не просыпался. Никогда не понимала, как это вообще физически возможно, но я, похоже, сама оказалась в такой ситуации.

Когда я начала приходить в себя, меня накормили ужасной больничной едой, но которую я съела без остатка – я ужасно хотела есть. Проверяли моё состояние, и только после этого ко мне запустили полицейских. Я ожидала их появления. Что же, мне от них нечего утаивать. Я поведала им все события, которые со мной происходили и послушно отвечала на вопросы. Мне скрывать нечего, я – честный человек и чиста перед самой собой и законом.

Но всё же… Некоторый червь сомнения зародился в моей душе. Иначе я не смогу объяснить то, что задала им такой вопрос:

– Скажите, вы же верите мне?

Полицейский, который вёл протокол, с удивлением обернулся в мою сторону.

– То есть?

– Ну… Я не хочу показаться смешным, но просто… ну… я боюсь, что во всех грехах обвинят меня.

– Конечно, нет, – сказал мне тот полицейский. – У нас, к счастью, есть несколько телефонов, на которые твои одноклассники снимали всё во всех подробностях. Твои показания нужны для формальности. Да и… – он вздохнул. – Я скажу прямо: ты – девушка, и никто в здравом уме не будет подозревать девушку в преступлениях такого рода. Будь ты парнем, мы бы ещё поговорили, но…

Я погрузилась в мысли и не услышала окончания фразы полицейского. И в самом деле. Как же я могла забыть о некоторого рода неравенстве, когда речь заходит о преступлениях. Возможно, это и есть своеобразный баланс сил двух полов: мужчины физически сильнее, но при этом их легче обвинить в преступлениях, а женщины физически слабее, но зато правосудие чаще встанет на их сторону.

Закончив допрос, они покинули меня, оставив меня наедине со своими кошмарами. В них ко мне приходила Агата – истерзанная и измученная, избитая и испорченная – и задаёт один и тот же вопрос: почему я допустила, чтобы с ней такое произошло? Почему я этого допустила? А я что? Я ей отвечаю, что ничего поделать не могла, но для моих кошмаров и моего разума это всё равно что детский лепет. Пару раз после таких кошмаров я просыпалась в холодном поту и умоляла врачей мне снотворное, да хоть что угодно, лишь бы не видеть кошмары. Они заявляют, что мне опасно в таком состоянии давать снотворное. И я продолжаю оставаться наедине с кошмарами и самим собой.

В больнице я провела некоторое время, но когда меня выписали, меня встретили не мои родители, а полицейские. Я уж было решила, что меня увезли на допрос, однако всё вышло иначе – меня незамедлительно решили доставить к психологу. Ты уже знаком с Иннокентием, поэтому повторно описывать это инфернальное создание, вызывающее у меня стойкие ощущения с мертвецом, не буду. Он и тогда выглядел человеком не от мира всего. Вполне возможно, что специализация на работе с маньяками и их жертвами волей-неволей влияет на самого врача. Я лежала на кушетке и бессмысленно смотрела в очередной незнакомый потолок, а Иннокентий сидел в кресле напротив меня.

– Знаешь, госпожа Морозова, я единственное, о чём жалею, так это о том, что погибли все, с кем мне было бы интереснее всего поговорить, – говорил он скорее сам с собой, нежели со мной. – Я бы с удовольствием провёл беседу с Тихомировым, потому что по тем обрывкам, что я о нём услышал, у меня уже сложился портрет его личности. Возможно, ты со мной не согласишься, но то, что я о нём слышал, заставляет меня предположить, что то был знаток человеческой натуры, который либо стал бы гениальным психологом, либо сумасшедшим. Увы, это две стороны одной монеты, и когда мир подбрасывает монетку, то, на какую сторону она упадёт, зависит не только от фортуны, но ещё от огромного количества прочих факторов.

– Зачем вы мне это говорите? – несколько безразлично спросила я.

– Я пытаюсь тебе объяснить такую вещь: ты можешь считать, что ты могла как-то переиграть Илью, как-то добиться у него прощения или чего-то ещё, но! Ты была обречена ровно в тот момент, когда Илья выбрал тебя объектом своих устремлений и помыслов. Его расправа над тобой и Агатой была неизбежна, и весь вопрос стоял в том, как и когда она состоится. Могу сказать, что ты ещё легко отделалась. Если бы ты не пошла на выпускной в принципе, у него хватило бы рассудка вломиться к тебе домой и скрутить тебя там. Если бы у него не получилось ворваться к тебе домой, он бы поймал тебя на улице. Если бы ты всё-таки пошла на выпускной, но успела бы улизнуть сразу, он бы перехватил тебя. Я понимаю, что мои слова тебя вряд ли утешат, но я хочу, чтобы ты поняла: тебе ужасно повезло, что в твоей жизни оказался Антон, царствие ему небесное. Но не бойся, я всё равно тебя выслушаю. В конце концов, в этом моя задача – помочь тебе.

– Вы говорили с Агатой? – спросила я. – Как она?

– Ужасно, – честно признался Иннокентий. – Я на своём веку много чего повидал, и девушек в таком состоянии тоже… Я думал, что смог в себе подавить сострадание к пациентам, но… Всё-таки я не смог в себе полноценно задушить человека… Агата ни на что не реагирует. Можно было бы диагностировать кому, не будь она в сознании. Она просто… просто существует. Её кормят, её пытаются выхаживать, но она не подаёт признаком какой-то активности. И… самое ужасное, что её родители отказываются меня допускать меня до её терапии. К сожалению, тут мои руки связаны.

– Почему вы продолжаете всё это говорить?

– Ты бы это узнала всё равно, и пусть уж это расскажу я, чем кто-то другой. Я лишь могу сказать, что той Агаты, которую ты знала, больше нет и не будет никогда. То, что осталось от неё, походит на слепок, пустой кувшин, да ещё и разбитый, и собранный обратно наспех впопыхах и склеенный слезами и соплями. И… Увы, изнасилование всегда оставляет после себя последствия. Можно лишь научиться жить дальше, принять эту историю, но вряд ли это получится в её случае. Я… Я мог бы попытаться её спасти, но покуда её родители отказываются от помощи, я ничего не могу поделать.

Мы замолчали. Я это и без него знала, но услышать такое подтверждение было больно в любом случае. Я выплакала все слёзы на Выпускном, потому я лишь испустила вздох и спросила:

– А как остальные? Вы говорили с моей сестрой, Ярославом, Анто… ой, он же умер. Как странно говорить о человеке, которого ты знаешь, в прошедшем времени и одёргивать себя… А с моим отцом?

– Разумеется, – сказал Иннокентий. – Я уже успел поговорить со всеми, кто либо был в самом центре событий, либо являлся родственником и знакомым тех, кто был в центре событий. Но, думаю, с тобой и твоей сестрой я буду видеться в разы чаще. Вы обе в самом пекле.

– И… и как они? – спросила я. – Я сестру не видела уже… сколько дней прошло с Выпускного? И… – я рассмеялась. – Расскажите, Иннокентий, что происходит в мире за пределами стен больницы и вашей комнаты? Я поняла, что я сейчас в информационном вакууме.

– Хороший вопрос, мне он нравится! – оживился Иннокентий. – Я рад, что ты его задала. Ну, что я могу сказать? Ты и без меня догадываешься, что происходит – вся страна стоит на ушах. Общественность создала такой дикий резонанс, что имена всех, кто был на Выпускном, известны всей стране. Так что это дело уже никто не спустит на тормозах. Я уж не говорю о том, что в этом деле замешана террористическая группировка, за которой велось наблюдение, несколько высокопоставленных лиц, а среди изнасилованных девушек одна дочка депутата городской думы. Я не хочу сказать, что не будь среди жертв высокопоставленных лиц, это бы замяли. Ни в коем разе. Попробуй наш режим такое замять, его бы точно смели… Не бойся, зло будет наказано и в максимально короткие сроки. Правосудие будет максимально жёстким и демонстративным. Все эти жертвы не напрасны. Они будут отомщены. Насколько я знаю, все обвиняемые сейчас проходят по статьям, за которые положена смертная казнь, но из-за моратория, только лишь пожизненное заключение – организация теракта и так далее. И уж поверь, сторона обвинения добьётся пожизненного заключения. В Выпускном оказались замешаны слишком высокие силы. Паны дерутся, у холопов чубы трещат. Ну и, боюсь, если твоя школа сможет снова работать после такого Выпускного, то я тогда сниму шляпу перед новым руководством школы. Сама понимаешь, что головы полетели только так: поувольняли вообще всех, кого можно, чуть ли не до министра образования дело дошло. Я утрирую, конечно, но буря поднялась в России страшная, сама понимаешь. Десяток изнасилованных, из которых одна – Агата – в таком состоянии, что страшно представить, и шесть трупов. Это слишком много, чтобы просто закрыть глаза. Это настолько много, что, увы, об этом Выпускном и всех его участниках будут вспоминать ещё долго. Ещё очень, очень долго… Я это тебе говорю, чтобы ты была морально готова, что ты, возможно, уже прославилась на всю страну.

Я поджала губы. Да, я это понимала и так, но услышав это… Что же. Значит, надо просто отказаться от своего прошлого. Надо просто оборвать все пути, ведущие к прошлому.

– От прошлого тебе не удастся сбежать, Снежана, – услышала я голос Иннокентия. – Ты можешь сменить имя, можешь уехать учиться в другой город – с твоими баллами тебя примут абсолютно все вузы – можешь сделать всё, что захочешь. Но прошлое настигает каждого.

– И что делать?

– Принять его. Извлечь из него уроки. Жить, в конце концов. Банально, но… Если ты боишься слухов, то они неизбежны. Будешь с ними бороться, только хуже сделаешь. Поэтому просто сделай так, чтобы всем не нужно было о тебе судачить за твоей спиной.

Я промолчала. Да, я понимаю, что другого варианта нет. А куда деваться? Раз уж обо мне будут говорить, то нужно принять это с гордо поднятой головой.

– Почему всё закончилось именно так? – спросила я. – Кому стало легче от того, что Выпускной произошёл? Все в итоге проиграли: и те, кто был злодеями, и те, кто был героями. Кто чего добился после него?

– В этом парадокс жизни – никто ничего не приобрёл, но все всё потеряли. Это часто бывает в жизни. С этим ничего нельзя поделать, только лишь можно морально готовиться, что не все твои действия приведут к положительному результату. Одновременно с этим, не все действия приведут к отрицательному результату. Выпускной – это когда независимо от того, делал ты что-то или не делал, всё равно все всё потеряют. Только одни стремительно себя к этому исходу приближают, а другие лишь безвольно наблюдают и становятся жертвами первых.

Я снова лишь молча смотрела на Иннокентия.

– Ладно, допустим, а дальше-то что? – спросила я в итоге. – Меня ждут суды, да? Буду проходить как свидетель? И меня же скоро вообще выпустят? Я же ничего не сделала, ведь так? Или… Или всё-таки сделала? Я ведь со дня Выпускного никого из родных не видела, почему? Где сестра? Где мама, папа?

– Не переживай ты так, всё в пределах нормы, – сказал Иннокентий. – Увы, да, придётся побыть свидетелем, но это гораздо лучше, чем сидеть на скамье подсудимых. Я даже уверен, что тебе никто не попытается заткнуть рот, как знаешь, во всяких фильмах показывают, как на свидетелей преступления охотятся. Все, кто попытался бы отомстить, уже сами за решёткой.

Меня эти слова не успокоили, но я решила жить по принципу «поживём – увидим». Я продолжала ещё быть наивной девочкой, которая верит, что сила там, где правда, у кого правда, тот и сильней.

– Я виновата в произошедшем? – спросила я саму себя. – Если бы меня не существовало, этого можно было бы как-то избежать? Мне однажды мама сказала, что я была неожиданным ребёнком. Меня никто не планировал, но никто аборт делать не стал. Если бы меня не было… Агата всё равно пострадала бы? А Света? Спас бы ли её Антон?

– Ты задаёшь вопросы, на которые не может быть ответов, – сказал Иннокентий. – Все эти «если» да «кабы» можно трактовать до бесконечности. Ты должна понимать, что ты – есть, что ты сейчас здесь в полном порядке.

– Пока многие другие – нет, – напомнила я. – Чем я заслужила такую милость? Почему повезло мне? Почему именно я?

– Я могу ответить жестоко, хочешь? – я лишь флегматично моргнула на эту реплику Иннокентия. – В вопросах везения лучше вообще не спрашивать, почему повезло или почему не повезло. Госпожа Фортуна – дама капризная. Если она даёт подарок, лучше принять и не спрашивать – а то она обидится и перестанет потакать, – тут он рассмеялся. – Шучу я. Нет никакой госпожи Фортуны – есть только хаос, непредсказуемость, из которой проистекают все события. Этот хаос мы, люди, не можем понять, но когда сможем его обуздать, мы станем хозяевами мироздания.

Я смутно уловила основной посыл его монолога: повезло и повезло, радоваться надо. По-моему, это крайне неправильный ответ, но… Но он меня устраивает. Я ведь действительно была счастлива, что выжила и осталась нетронутой. Я… Я…

Радовалась ли я, что Агату насиловали, а меня – нет?

Я прекрасно знала ответ, и он мне не нравился, потому что это ужасно эгоистично, ужасно мерзко, но… Но да. Я довольна. Я рада.

***

К счастью, сразу после психолога меня отпустили домой. Я оказалась дома впервые за много дней. Только после того, как я под присмотром родителей пересекла порог своей квартиры, я поняла, насколько я всё-таки устала. Сестра спрашивала у меня, как дела, а я даже не знала толком, что ответить. Родители спрашивали то же самое, а я могла лишь как-то развести руками.

Первым делом я отправилась принимать душ. По моим ощущениям, я не мылась с тех пор, как мылась перед Выпускным, а это было – ужасно сказать! – четыре дня назад. Это вы, парни, можете не мыться годами, а мы, девушки, так не можем.

Я закрылась в ванной и только там разделась, после чего осмотрела себя. Вернее нет. Я посмотрела в зеркало, но оттуда на меня смотрела девушка с моим телом, но лицо было другим. Я пощупала лицо, и девушка в зеркале сделала то же самое. Я… Я смотрела в зеркало и не понимала, я это или нет. Всё то же самое, но чего-то не хватает. Чего-то фундаментального, того, что делало меня – Снежаной Морозовой, не хватало.

Я тогда подошла к зеркалу и осмотрела себя. И я поняла, чего нет. Жизни нет. Моё лицо вроде бы такое же красивое, как и раньше. Вот мои голубые глаза, но они пустые. Я смотрю в зеркало, но вижу не зеркало, а стену за зеркалом. Я трогаю свои мимические мышцы, но понимаю, что они у меня особо не шевелятся. В зеркале, как на экране проектора, мелькают призраки минувшего, задающие мне вопросы, но у экрана проектора нет динамиков, поэтому их немые вопросы меня не достигают.

И только под струями душа я смогла ненадолго расслабиться и привести голову в порядок. Я подумала о том, что где-то же должен быть мой аттестат. Я высунула голову из ванной, спросила у отца, пережил ли Выпускной мой аттестат. Он сказал, что всё в целости и сохранности. Отлично, подумалось мне тогда, значит, надо побыстрее сдать документы в университет.

На следующий же день я отправилась в наш вуз сдавать документы. К счастью, Выпускной никак не повлиял на моё решение, разве что… Разве что раньше я держала в голове, что Агата попробует поступить на тот же факультет, что и я – да, да, Агата могла бы учиться с нами – вот только её не будет. Я попаду в абсолютно незнакомый мне коллектив. Ну и плевать. Четыре года с ними проучиться – и всё будет хорошо.

Отец настоял, чтобы я отправилась с ним. Я бы и сама доехала, но отец боялся, что на меня могут напасть. Он так за меня не трясся даже когда я была маленькой девочкой. Могу его понять – никогда ещё я не была настолько близко к беде.

И пока мы сидели в машине (он решил меня отвезти сам), он говорил:

– Ты точно уверена, что хочешь поступать именно туда? Я не хочу показаться занудой, но экономический факультет в техническом университете…

– Уверена, – отвечала я ему. – А если и передумаю, я просто попрошу тебя отвезти меня в вуз, я заберу документы, а потом отвезу их в другие место. Я могу так хоть каждый день развлекаться, пап.

– У нас никаких денег не хватит на бензин в таком случае, – рассмеялся отец. – Всё равно какая-то дурная система. Вот раньше было просто и понятно: ты выбираешь себе вуз, сдаёшь туда экзамены, а потом либо проходишь, либо нет.

– Сейчас лучше, – возразила я. – Многие до сих пор не уверены в том, чем будут в будущем заниматься.

– А это всё из школы тянется… – тут мой папа осёкся. – Т-то есть…

– Меня не пугает слово «школа», – сказала я ему. – Можешь спокойно говорить о школе. Вот только про «выпускной» лучше не говорить, – меня передёрнуло.

Я не какая-то малахольная барышня, которая падает в обморок при всяких там новомодных «триггерах», однако всё равно это слово меня до сих пор напрягает.

– Ну я и говорю, – продолжил отец как ни в чём не бывал, – что раньше-то в школах были кружки, самодеятельность, детей сразу привлекали к какой-то работе! Я вот почему пошёл туда, где учился? Потому что мне ещё в школе привили любовь ко всяким там механизмам. А у вас чем в школе занимаются? Ты уж прости, но этот Выпускной – это не от того, что люди мудаки – но и поэтому тоже – но ещё от того, что людьми никто не занимается. Там ведь в основном были среди бандитов те, кто уже после развала учился и доучивался, ну и плюс вы, которые родились уже когда Советский Союз стал кроваво-красным прошлым. Тьфу ты, – он побарабанил по рулю пальцам. – В советское время такое бы попросту не допустили. И не потому что безопасность была лучше, а потому что никому бы в голову такое не пришло!

Я смотрела в окно и думала об Антоне и Агате. К Агате меня пока не пускали, да и я боялась её видеть, а про Антона я ничего не слышала. У него ведь не было особо родственников, только друзья-приятели, из которых одни – мертвы, а другие сидят и ждут приговора. А у его матери были те, кто будут её оплакивать? Насколько я знаю, из всей их семьи, был только дедушка, но ему сейчас должно быть под сто. Я решила, что он уж давно как умер.

Кто будет помнить об Антоне, если не я?

– Отец, а если ты вдруг услышишь, что будут хоронить Оболенского, ты мне скажи, ладно? Я хочу… почтить его память.

– Антошка, да?.. – отец хмыкнул. – Да, помню паренька. Думал, по кривой дорожке пошёл. А, оказывается, наоборот, героем стал. Хотя… Ужасно, Снежка. Можно я тебе скажу очень плохую вещь? Если бы я был отцом Антона, то застрелился бы лишь за тем, чтобы, попав на тот свет, найти Антона и надавать по жопе – то есть, по попе. Снежка, я считаю, что уж лучше живой трус, чем мёртвый герой. Но… Но я не его отец. Я отец двух девочек, которых он спас. Поэтому я могу лишь благодарить его и вечно помнить его имя.

– Так что… Отец, если я буду в ситуации, когда я окажусь перед выбором: умереть и спасти кого-то, или же спастись самой, то…

– Спасайся сама. Я не хочу оплакивать дочь. Я уже успел с вами проститься тогда, пока сидел в спортзале. Я звучу как эгоист, но… Чёрт возьми, я хочу успеть понянчить внуков в своей жизни! Я не прошу так уж много от этой жизни. Я – обычный мужик, и я просто хочу, чтобы моя семья была в целости и сохранности. Я этого дерьма натерпелся в девяностые, когда пару людей из нашего же дома похитили, когда одного моего знакомого попросту расстреляли посреди бела дня, потому что кому-то задолжал сущие копейки, когда моя дорогая Настёна жила в деревне, потому что до неё не могли добраться уроды, которым она приглянулась. А высокие материи оставить кому-то другому.

Я посмотрела в окно снова.

– Да, какие-то я плохие уроки даю, если подумать, – рассмеялся отец. – Но какие умею. Да и… Тебя всегда мама воспитывала. Она бы, может, тебе сказала что-то более умное и правильное, чем я. А, может, и нет. Короче, ерунда это ваше современное образование, но другого у нас нет. И экзаменов вступительных нет – вообще ересь какая-то.

– Света год назад вообще-то сдавала дополнительные вступительные испытания при поступлении в МГУ, – напомнила я ему.

– Да? В самом деле? Я уж позабыл, что там у вас у всех происходит… Эх, молодёжь… Вот это правильно, говорю, что вступительные, а то приезжают всякие, которые непонятно как набрали максимум…

– Эй! – я возмутилась. – Я, между прочим, готовилась и училась!

– Да я не про тебя, Снежка, не ворчи ты так, – отец похлопал меня по голове. – Ты у меня умница. И Света умница… Эх, как же я рад, что у меня такие дочурки. И откуда вы у меня такие хорошенькие?

– Ты у нас тоже славный.

– Не льсти старику, – рассмеялся отец.

Хотя про старика он, разумеется, слукавил – ему было только сорок шесть. Хотя… Может, и не слукавил.

Мы приехали к вузу, но отцу пришлось долго искать место, где можно припарковаться. В конце концов, он нашёл место где-то в переулках, и мы вдвоём пошли. На входе у нас потребовали паспорта. Я невольно испугалась, что меня узнают, но обошлось. И мы пошли по аллее, сокрытой тенью деревьев, к корпусу. Отец глазел во все стороны – он-то другой вуз оканчивал, а про то, чтобы учиться здесь, в советское время он мог лишь мечтать. Мне приходилось его одёргивать и понукать, чтобы он не отвлекался на разные плакаты и транспаранты. Такое ощущение, что поступаю не я, а он, ей богу!

В вузе он долго тормозил у всяких представителей приёмной комиссии, выпрашивал у них разное, а мне приходилось краснеть и тащить его к главному залу, где проходила первичная регистрация. И вот, где-то минут через десять, высидев небольшую очередь, мы сидели за компьютером, где миловидная студентка начала заполнять мои документы. И тут начались проблемы.

– Эм… Морозова Снежана Александровна, да?.. – повторила девушка, вбивая имя в компьютер. – Ваше имя не могло где-то появляться в новостях на днях?

– Не знаю, – я пожала плечам. – А что? Может, другая Снежана? Снежан вообще мало, так-то.

– Возможно… – студентка успокоилась. – Да-а… Можешь назвать свои баллы?

Я и назвала: русский – сто, математика – сто, физика – сто, обществознание – сто. Студентка заполняла и смотрела на меня во все глаза.

– Точно, вот где я могла помнить тебя! – сообразила она. – Недавно же в новостях говорили про девочку, которая набрала максимум по четырём экзаменам ЕГЭ!

– Вы бы не могли не отвлекаться? – нахмурился отец.

– Ой, простите… – она потупила взор. – Просто я когда смотрела, думала, что такая девочка поступить в МГУ или ещё куда…

– Ваш вуз, вообще-то, на очень хорошем счету, – сказала я равнодушным каким-то тоном, который не вязался с комплиментом.

– Да, конечно! – приободрилась студентка. – Да-а… Я так понимаю, аттестат с отличием и золотой медалью?..

Я кивнула и протянула ей свой красный аттестат. Она открыла его, пробежалась глазами, а потом её взгляд зацепился за номер моей школы. Она медленно закрыла аттестат, вернула его нам и пробормотала:

– П-простите, что сразу не догадалась…

– Мой аттестат недействителен? – спросила я.

– Н-нет, всё хорошо, но… Я… П-простите, я не думала, – бормотала студентка. – Ох, как неловко…

– Я в полном порядке, – сказала я. Заметив, что мой отец начинает закипать, я успокаивающе похлопала его по руке. – Не надо переживать за моё состояние.

– Д-да, это хорошо, просто такие ужасные вещи говорили, просто ужас, – бормотала студентка. – Я в-вовсе не хочу у вас ничего узнать, нет, просто… Я боялась, что там всё совсем ужасно.

– Вы можете продолжить оформление документов? – спросила я.

И вплоть до тех пор, пока меня с отцом не отпустили, я видела, что студентку распирает любопытство. Эх…

После того, как нас зарегистрировали, нас отправили в кабинет, где находился отдел экономического факультета, чтобы уже туда сдать сами документы. Там на нас тоже смотрели во все глаза и задавали нетактичные вопросы, но там уже отец в основном говорил – возможно потому что меня оформлял парень, а к парням мой папа, как и любой отец девушки, относится крайне нервно. Он успокоился лишь в момент, когда вместо запуганного напором моего отца, оформлять наши документы стал преподаватель, поняв, что мы – сложный случай.

– Какие у вас интересные приоритеты кафедр, госпожа Морозова, – сказал этот преподаватель. – Вижу, вы выбрали нашу кафедру. Надеюсь, что ты продержишься до тех пор, пока мы не встретимся.

Я не знала, что то был наш завкафедры. Он же у нас ведёт только в магистратуре, если я ничего не путаю?

– Было бы неплохо, – сказала я и попыталась улыбнуться, но губы не слушались меня, поэтому они даже не дрогнули, несмотря на мою попытку.

И вот, мы вышли из кабинета, и отец отлучился – он отправился искать уборную. Он порывался взять меня с собой, но я ему напомнила, что я к нему в туалет зайти точно не смогу, поэтому ему пришлось оставить меня неподалёку от кабинета, где заседал наш факультет. Я села на пустующую скамейку и полезла за телефоном. Как он пережил Выпускной, я сама не понимаю. Набрала в общую конференцию моей семьи в мессенджере, что мы с отцом скоро поедем домой. И когда я убрала телефон, то обнаружила справа от себя на своей лавочке парня, который разглядывал меня во все глаза.

– Привет, – он махнул мне рукой, – тоже на экономический?

Я рефлекторно отползла от него на край скамьи. Этот белобрысый кадр мне не понравился – он был слишком красивым и слишком бестолковым. Он мне сразу напомнил Драко Малфоя – возможно потому что я вспомнила, что в «Философском камне» была ровно такая же сцена, где белобрысый красавчик приставал к тихому и молчаливому черноволосому персонажу. Да уж, никогда себя не ассоциировала с Гарри Поттером…

Тут я вспомнила его.

– Ты сидел слева от меня, когда мы закончили, – сказала я.

– Да, было дело, – парень разочарованно вздохнул. – А я уж хотел тебя поразить тем, что сказал бы тебе, что попробую угадать твоё имя, и я бы ошарашил тебя, сказав, что ты – Снежана Морозова. А, я же не представился. Прошу меня простить: Дмитрий Миронов к твоим услугам, – он отвесил поклон.

Вот так я с ним и познакомилась. Да, ты правильно понял – мы познакомились, когда он ко мне клеился. И нет, не смотри ты на меня так, мне это самой ужасно не нравилось, но послать его мне не хватало сил и желания. Я его не воспринимала как какую-то угрозу. Он просто мне казался бестолковым созданием.

Я лишь недавно узнала о причинах поведения Димы в тот день.

Но учёба с ним заставила меня поставить его на первое место в рейтинге опасностей.

– Молчаливая ты, – сказал Дмитрий. – И печальная. Это жалко. Тебе не идёт это кислое выражение лица. Улыбнись, Снежка!

Я отвернулась от него. Но он не унимался.

– Я тоже, знаешь, подал документы на ту же кафедру, что и ты, – трещал он надо моим ухом. – Представляешь, если мы в итоге окажемся в одной группе?

– Это будет неудобно, – проворчала я.

– Ну, да, наверное, – неожиданно согласился со мной Дмитрий. – Знаешь же принцип: «не ср…» то есть… Э…

Ответить он не успел – над нами склонился мой отец. В его глазах я читал желание убивать.

– Эй, щегол, – обратился отец к Диме, – брысь от моей дочери.

– О, Александр Морозов! – Дмитрий невозмутимо слез со скамейки и встал напротив моего отца. – Извините, что не по имени-отчеству, я его не знаю. Меня зовут…

– Щегол, я – человек в последнее время нервный, – начал мой отец, – а на таких придурков, как ты, я уже насмотрелся неделю назад. И если ты думаешь, что я тебе ничего не сделаю, то советую подумать ещё раз.

Мой отец был выше Миронова на полголовы и выглядел массивнее и мускулистее. Но Дмитрий сохранял самообладание, будто всё в порядке.

– Да, я понял, папаша! – Дима козырнул. – Но я ведь по доброте душевной хотел с вашей дочерью познакомиться, без, так сказать, злого умысла!

Сказать, что он лгал – ничего не сказать.

– А я не хочу, чтобы к ней всякие идиоты, вроде тебя, подкатывали свои яйца, – отец забыл поправить себя. – Слушай, парень, мы пережили Выпускной. Я – человек нервный, был таким всегда, а когда над душой стояли автоматчики, моя нервозность подскочила на пару пунктов. Про Снежку я вообще молчу. Я вообще поражён, что она тебе сразу не заехала между ног в панике. Я бы на её месте вообще парней шугался, а она спокойно терпела тебя.

– Так это же здорово! – Дима говорил с восхищением. – У вас сильная и независимая дочь! Это так круто!

– Парень, – отец похрустел костяшкам. – Не беси меня.

– Ладно-ладно, – Дима поднял руки, будто сдаваясь. – Но если что, Снежка, давай спишемся! Тебя же можно будет найти в соцсетях, да? – он поймал взгляд моего отца. – Ладно-ладно, ухожу. До встречи, Снежка! Я обязательно увижусь с тобой ещё раз!

И он ушёл. Я уж понадеялась, что это наша последняя встреча, но, увы.

Что я испытывала к Миронову тогда? Вообще ничего. Но…

Когда я наблюдала за ним, то поняла, кого он мне напоминает. Ты будешь смеяться, но Антона Оболенского в те моменты, когда он притворялся крутым парнем, а это у него бывало такое порой. Возможно, именно поэтому я невзлюбила Дмитрия Миронова.

А, может, потому что меня всегда бесили самовлюблённые павлины. И если внутри Антона сидел маленький мальчик, который хотел быть благородным рыцарем, то внутри Дмитрия я видела лишь чёрную пустоту.

– Надеюсь, я этого кадра больше не увижу, – сказал мне отец. – Он к тебе приставал, да? Нигде не лапал? А то молодёжь такая, что сразу в трусики лезут.

– Нет, всё хорошо, – ответила я. – Он просто дурак.

– О, да! – отец рассмеялся. – Нахрапистый гов… нахрапистый, короче. Блин, я тут думаю, что, может, я только что встретил своего будущего зятя? Знаешь же, по закону жанра Он и Она типа друг друга не любят. Я тут смотрел пару раз по ночам такие ужасные комедии американские, они это очень любят. Слушай, если ты его приведёшь домой, я тебя, конечно, буду любить и дальше, но всё равно.

– А если его Света приведёт? – я попыталась улыбнуться, но опять не вышло.

– Я тогда буду смеяться – как же они встретятся-то?

Я тебе потом расскажу, как Дима пришёл к нам в квартиру в компании Светы. Это был просто и смех, и грех!

В тот же вечер я удалила свою старую страничку в соцсетях. Я завела себе новую, решив хотя бы так начать жизнь с чистого листа. Но, разумеется, от прошлого не убежать.

***

Лето шло мучительно долго. Я ждала, что я что-то узнаю об Антоне и его похоронах, но это событие пришло мимо меня. Лишь потом я узнал, что на похороны его, его матери и его дедушки (он, оказывается, дожил до дня Выпускного, а когда к нему пришли поведать, что умерла его дочь и его внук, то, равнодушный, ушёл к себе в комнату, где достал ружьё и застрелился) никто толком не пришёл. Их похоронили на кладбище неподалёку от Москвы, где у них был родовой участок. Так и закончилась история семьи Антона – непонятно где и непонятно как. Я даже не знаю, ухаживает ли вообще кто за их квартирой.

Лето было, как обычно, жарким, и мы с сестрой сидели дома. Отец в итоге вышел на работу, как и мать, и мы проводили каникулы вдвоём. Рассказывать о тех днях смысла не имеет. У Светы тогда глаза были на мокром месте, и я регулярно её утешала в своих объятиях. В те дни у меня было спокойствия и благоразумия на двоих. Хотя однажды, когда я стояла в кухне и задумчиво крутила в руках нож, сестра подошла ко мне и отняла его у меня. Она как чувствовала, что я пыталась прикинуть, как же мне будет удобнее прирезать себя. Задумывалась ли я тогда о суициде? Иногда – да. Но мне было слишком лень и слишком недосуг даже помышлять о чём-либо. Я существовала, и чёрно-белый мир оплетал меня всё сильнее и сильнее.

Однажды меня вызвали на заседание суда в качестве свидетеля, и я, рассказав о событиях, сразу же отправилась домой. Кажется, назойливые журналисты пытались у меня взять интервью, но я им бы ничего не смогла сказать.

В те дни происходило мало интересного: мои родители пытались помочь нам найти мир в себе, регулярно ведя с нами беседы, я раз в неделю ездил к Иннокентию и рассказывала о своей жизни, пока однажды он мне не сказал, что Агата начала подавать признаки активности. Я потребовала его отвести меня к ней. Он предупредил, что мне придётся столкнуться с её матерью. Но я всё равно отправилась. И в самом деле, она сидела коридоре и цербером следила, чтобы никто, кроме неё и отца Агаты не мог входить. А увидев меня, она вообще как с цепи сорвалась. Она кричала на весь коридор ругательства, обзывала меня последней блядью подзаборной. Она выдумывала такие ругательства, за которые я должна была её избить, а потом помыть её поганый рот каким-нибудь особо ядрёным очистителем, чтобы она отравилась и померла к чёртовой матери. Я её слушала равнодушно, не обращая внимания ни на что. Меня её речи не трогали. Я обогнула её и спросила у отца Агаты, могу ли я зайти. Тот кивнул, после чего, взяв свою жену за шкирку, оттащил от двери, и я зашла внутрь.

Агата сидела в постели. Она сидела, завернувшись в одеяло, и никуда не смотрела. Её глаза были открыты, но они ничего не видели. Я осторожно подошла к ней. Она исхудала. Она всегда была тонкой, но сейчас от неё оставались кожа да кости.

– Агаточка, – я позвала её.

Её крики стояли у меня в ушах. Её слёзы стояли у меня в глазах. Её мольбы разрывали мой разум.

Я села на стул рядом с ней. Она повернула ко мне голову. На одну секунду я увидела в её глазах узнавание. Но ничего не последовало. И тут… Я увидела, как она открывает рот. Я уж обрадовалась, что она хочет что-то сказать. Что она узнала меня. Но…

Она пытается что-то сказать. Её губы складываются в звуки, но изо рта ни звука не вышло. Она онемела? Сорвала голос? Или разучилась говорить?

– Что с тобой сделали, Агата?.. – я опустила голову в ладони и зарыдала.

Зачем я вообще сюда пришла? Зачем я вообще пришла сюда, если знала, что здесь не будет ничего хорошего? Чтобы убедиться? Не знаю.

Сколько я просидела, я не знаю. Но за это время Агата не проронила ни слова. Я поняла, что пришла к ней слишком рано. Я поднялась на ноги, и когда развернулась к двери, услышала тихий шёпот Агаты. Она произнесла всего два слова:

– Убей… меня…

Я вытерла слёзы, но поняла, что не смогу исполнить эту просьбу. У меня просто не хватит для этого духа.

Когда вышла из палаты, на меня снова набросилась её мать. К счастью, словесно, потому что её муж держал за шкирку и грозился, что если ещё раз она будет орать как умалишённая, то будет таскать за волосы. Я подумала, что надо бы вернуться и исполнить просьбу Агаты – с такими родителями это будет милосерднее всего.

Мать Агаты слегка успокоилось, она теперь просто вопрошала Господа о том, почему он забрал у неё дочь. Я не выдержала и сказала ей

– Господь забрал у вас Агату, потому что вы были ублюдочной матерью. От вас Агата не видела ничего, кроме унижений, побоев и боли. Вы пытались воспитать её по своим религиозным догмам, превратить её в послушную куклу религии, но вы провалились. Тогда вы начали проклинать всех вокруг себя. Вы винили друзей Агаты за то, что мы якобы сбили её с пути, но вы не понимаете, что вы сами сделали Агаты такой. Вы сломали её изнутри, и только мы могли ей помочь. Поэтому не смейте вопрошать Господа. Господь вас наказал за вашу самоуверенность, за вашу гордыню и эгоизм. Господь – та ещё мразота.

Она выслушала мою речь и была так ошеломлена, что даже ничего мне не ответила.

***

В середине июля мне исполнилось восемнадцать, но я никого на день рождения не позвала. Ярослава я видеть не желала, подруг со школы у меня не было, Агата была скорее мертва, чем жива. Поэтому моё совершеннолетие отметили в узком кругу семьи.

В начале августа поступил приказ о моём зачислении, я увидела, что в моей группе оказался Миронов Дмитрий Викторович. Что же, похоже, у судьбы на меня и него какие-то свои, особые планы. Однако там же я нашла и твоё имя. Мне оно показалось смутно знакомым. Я решила, что, может, тёска, но всё же показала строчку с твоим именем сестре, и та вспомнила, что да, в самом деле, это ты: имя совпадало полностью, как и количество баллов.

– Вот и замечательно – у тебя будет знакомый, – обрадовалась Света. – Он хороший парень, правда.

Я поверила ей.

В те дни я уже не плакала, как и Света. Я все слёзы уже давно выплакала, и теперь я просто существовала в чёрно-белом мире. Когда я пришла вскоре после своего официального зачисления к Иннокентию и рассказала об этом, он сказала, что уже всё знает.

– Моя жена будет твоим куратором, – объяснил он.

– Вы постарались? – равнодушно спросил я.

– Нет, конечно, – рассмеялся он. – У меня нет такой власти. Это просто нелепое совпадение, безумное стечение обстоятельств. Если бы ты знала, насколько мир тесен, тебя бы такие вещи вообще не поражали. Но я искренне рад, что так вышло. А, хочу сразу предупредить: куратор – это тебе не классная руководительница. Моя жена не будет нянчиться с вами, вы ведь все – взрослые люди. Но ты к ней обращайся всё равно. Она знает о тебе и будет следить за тобой в оба глаза.

Я угукнула. А потом я ему сказала:

– Скажите, Иннокентий, а мир – он какого цвета? Просто для меня он – чёрно-белый. Есть вот плохие люди, они – чёрные. А есть хорошие – люди, они – белые. И ничего посередине. Все эти рассказы про оттенки серого – ложь от и до. Где же серость была в тех людях, что ломали Агату, что желали увидеть меня на месте Агаты? Они все были угольно-чёрными. Или же нет?

Иннокентий неожиданно долго молчал. Обычно он сразу находил ответ, но сейчас он будто сам пытался найти для себя ответ. И вот…

– Знаешь, Снежана, ты – взрослый человек. Ты подаёшь все признаки умного человека, поэтому я буду говорить с тобой откровенно. Да, мир – чёрно-белый. Отчасти. Все рассказы о том, что есть полутона – это ложь. Для каждого человека есть только он, его друзья и близкие, и все остальные. Каждый человек в глазах самого себя – хороший, белый. Это не хорошо и не плохо, это просто есть. Каждый человек живёт по такой морали, что если что-то произошло, делающее ему хорошо, то это хорошо, даже если это с точки зрения морали и этики плохо. И, соответственно, наоборот. А все рассказы о серой морали выдуманы теми, кто начал осознавать, что они творят непотребства, но хотят их оправдать тем, что «все люди одинаково плохие и хорошие». Ничего подобного. Есть злодеи, а есть герои. Есть подлецы, а есть благородные. Вот и вся правда. Увы, это так.

– Мне кажется, что это неправильный ответ, – сказала я. – Вы же… Вы же, по идее, знаете натуру людей гораздо лучше всех.

– Именно потому что я её знаю лучше многих, я и говорю, что мир – чёрно-белый, – горько рассмеялся Иннокентий. – Мой долг как психолога должен был сказать, что нет, в каждых людях есть что-то светлое. И ты мне сама рассказывала, как Тихомиров едва не раскаялся. Впрочем, его раскаяние абсолютно вписывается в общий психологический портрет маньяка – навязчивая шизофреническая идея о Миссии и какое-то подсознательное желание раскаяться. Но… Но толку? Ну солгал бы я тебе, что даже в конченых мразях есть что-то хорошее. И что? Это было бы ложью. Я вёл беседы с теми, кто насиловал Агату. Они не чувствую раскаяния. Ну, некоторые – да, а некоторые – нет. Они придумывали себе тысячу и одну оправданий своим поступкам. Один утверждал, что он её насиловал, чтобы показать, что «бога нет» – видите ли, Агата была верующей, а он хотел показать ей, что глупо быть верующим. Другой же утверждал, что она тем лишь виновна, что верила не в того бога, и вообще нужно жить по шариату. Третий находил причину в том, что «она не хотела его». Они придумывали себе тысячу и одну причину ненавидеть Агату и выставлять её виноватой. Это я к тому, что моральных уродов хватает и среди верующих, и среди атеистов. Они – уроды – равномерным слоем размазаны по всем людям, их одинаковое количество в любой категории людей: их одинаковое процентное отношение среди разных народов и рас, среди разных конфессий и профессий, среди разных возрастов и полов. Это правда жизни.

– Ужасно цинично, – ответила я ему. – И что с этим делать?

– Я читал один роман, где герой мечтал построить мир без безмозглых идиотов. Для этого он использовал суперсилы, но, к сожалению, у него ничего не вышло, но мне его мысль понравилась. Увы, она неосуществима даже с суперсилами. И всё-таки… – голос Иннокентия смягчился. – Даже если мир несовершенен… Даже если он уродлив и ужасен, в нём есть ещё вещи, достойные восхищения и восторгов. Люди – чёрно-белые. Но окружающий мир сияет всеми цветами спектра. Он разноцветный, он ослепительно-яркий. Научись видеть мир таким.

– А люди? – спросила я. – Что с людьми делать?

– Принять их. Знать, что есть те, кто обидит тебя. И знать, что есть те, кто защитит тебя, кто будет всегда рад тебе, кто будет всегда готов помочь тебе. Кто будет любить тебя просто за то, что ты есть. У тебя замечательная семья – люби их. И, я надеюсь, ты найдёшь себе того, кто будет готов принять твою боль и исцелить её. Я бы очень хотел, чтобы ты нашла такого человека.

И… И я нашла такого человека.

Не заставляй называть твоё имя, дурашка.

***

В день посвящения я пришла, даже не подозревая, что мне уготована участь быть старостой. Я поднималась на сцену, слышала аплодисменты, но это для меня был пустой звук. Я помню, как я потом отправилась в деканат нашего факультета, как я там получила на руки зачётки, студенческие билеты, пропуска и читательские билеты на всю свою группу. И тогда-то я и встретила Миронова и его гарем. Увидев меня, он дико обрадовался, помахал мне рукой. Я поняла, что если буду рядом с ним, то без труда найду других однокурсников и смогу избавиться от этого бессмысленного груза ответственности.

Надо сказать, пока не забыла. Когда я прошлым летом узнала, что Миронов – старинный друг Светы, я не поленилась ей рассказать о том, как он ко мне приставал. На что получила ответ, который попросту меня шокировал:

– Твою мать, я же говорила этому дураку, чтобы он тебя веселил, но он явно перегнул палку!

– Света! – моему возмущению не было предела. – Что ты задумала?!

– Понимаешь, когда я увидела, что в твоей группе есть Дима Миронов, я поначалу не поверила и решила, что это тёска. Но нет, это оказался тот самый Миронов! Тогда я ему написала и намекнула, что после Выпускного дела у тебя идут неважно, и чтобы ты, Дима, за Снежкой присматривал… Похоже, он понял мою просьбу своеобразно… Но зато нашёлся кое-кто другой, кто и без моей просьбы всё делает как надо…

Возвращаясь к событиям того дня, я помню, что пока мы стояли и девчата Миронова вылавливали наших однокурсников, он попытался меня разговорить:

– Вот это совпадение, да? То есть, мы виделись тогда, когда ты была с папашей, и сейчас мы снова вместе. Может, это знак, а, Снежка?

Я смотрела сквозь него. Его существование меня продолжало раздражать и утомлять. Я хотела заткнуть его, но мне было слишком лень, поэтому я просто молча пожирала его глазами.

– Немногословная ты, – в его голосе было восхищение. – Это здорово. Помнишь, я говорил, что тебе не идёт кислое выражение лица? Если подумать, забудь это. Я в восторге от твоего холода, от того, какая ты… морозная. А! Вот шутка, да? Ладно, забей. Всё-таки у тебя теперь более… прекрасное лицо. Тогда ты была вообще убитой, а сейчас… Мне очень нравится эта маска. Ты выглядишь взрослой, женственной. Холодной, обжигающе холодной.

– У тебя есть Смолова, – напомнила я ему.

– Ой, а откуда ты знаешь? – опешил он. – Она тебе проболталась? Думает, что…

– Измена – плохо, – ответила я ему и дала понять, что разговор окончен.

– А если бы у меня не было Тани, мы бы…

– Ты меня утомил, – сказала я ему.

Это был единственный максимум эмоций, на который меня хватило. Мне было слишком тяжело что-то испытывать, хотя очень хотелось. Как Смолова вообще терпит этого кобеля?

Как оказалось, она его уже давно как не терпела, а нашла себе другого. Но ты это, похоже, и без меня узнал.

Именно тогда и появился ты. Именно тогда мы, можно сказать, и познакомились друг с другом.

Что я думала, увидев тебя? Я не думала, что мы окажемся спустя два года здесь и сейчас. Я не думала, что именно ты… что именно ты…

***

Дальнейшие события ты знаешь и без меня. С моей стороны я могу лишь рассказать день, когда узнала о самоубийстве Агаты.

Наверное, ты помнишь, как я однажды прямо во время пары сорвалась с места, вышла в коридор с телефоном, а потом вернулась, собрала вещи и отправилась домой? Так вот. Мне тогда позвонили с телефона Агаты. Я не могла не снять трубку. Я надеялась, что со мной заговорит сама Агата, однако я услышала голос Вероники Шанской:

– Агата умерла.

Я поначалу даже не поняла, что она подразумевает. Я как-то уже давно поняла, что Агата всё равно что мертва, но…

– Она прыгнула под поезд, – объяснила Вероника. – Я бы на её месте уже давно убила себя. Не понимаю, как она вытерпела жизнь с моей ебанутой матушкой. Лучше бы она сначала убила мамашу, а потом и себя… Ты сейчас где? На парах? Надо увидеться. Поговорим об Агате. Жду у выхода из университета.

И повесила трубку. Я за это время даже ничего сказать не успела. Я просто молча вернулась и, не обращая ни на что, собрала вещи, что-то пробормотала преподавателю, а сама ушла.

И Вероника в самом деле нашлась у выхода из корпуса. Увидев меня, она лишь сухо мне кивнула. Я встала рядом, и она, кивнув головой, пошла к метро. И Вероника сразу начала рассказывать о том, что было с Агатой после того, как её выписали. Рассказывать не буду, да и ты, похоже, уже всё и без меня знаешь. Скажу лишь, что тогда я вообще ничего не чувствовала. Все эти рассказы мне казались настолько безумными, что я просто отказывалась поверить. Как можно обвинять свою дочь? Как мать могла в здравом уме оскорблять девочку, которая уже сломана, которой уже нечего терять?

– Ты, наверное, спрашиваешь, зачем я это тебе говорю? – закончила свою речь Вероника. – Возможно, чтобы хоть кто-то помнил об Агате. Чтобы ты видела весь путь жизни Агаты. Чтобы ты знала, как бесславно завершилась история… Ты даже ничего не скажешь? Почему ты такая молчаливая?

– А толку? – прошептала я. Я молчала, потому что боялась заплакать. – Слова ничего не сделают. Они не вернут Агату.

– Тоже верно, – Вероника пожала плечами. – Если хочешь поплакать, я могу подставить плечо. Мы никогда не были подругами, чего уж там, ты меня даже раздражала, но… Но я понимаю, что просто завидовала тебе. Агата меня недолюбливала. Возможно, ей мама вбила в голову, что я – плохая. Или же Агата боялась гневить матушку почём зря. Но я тебе завидовала – ты стала для неё идеальной старшей сестрой. Ты была для неё лучшей сестрой, чем я или Крис… – Вероника перевела дух. – И всё равно…

Но она не отважилась продолжать фразу.

Уже в метро мы сели на разные поезда – она уехала в центр, а я – домой. На похороны Агаты я так и не пришла. Я вообще так и не смогла заставить себя посетить могилы Антона и Агаты.

***

Так почему же именно ты?

Я не знаю. Может быть, ты в моём вкусе. Или же я видела в тебе Антона? Я себя в этом убеждала, и вплоть до сегодняшнего дня вспоминала Антона как милого и наивного первоклассника. Два образа наложились друг на друга и смешались в моей голове. Теперь, когда я всё выговорила, я понимаю, что ты – не столько второй Антон, сколько вторая Агата. Только ещё и нужного пола…

Но и это – лишь оправдание. Ты – это ты. Ты – не второй Антон и не вторая Агата. Ты – первый ты. Ты – первый и последний такой, как ты.

Так почему же именно ты мне помог?

Может быть, просто на фоне всех остальных парней, ты выглядишь лучше всего? Меня всегда раздражали шумные парни вроде Дмитрия и всех остальных. Да и ты… Ну… В тебе есть чувствительность. Склонность к рефлексии. Бесконечная тяга к самокопанию. Но при всём при этом, ты живёшь, тебя будто ничего не может сломить. Ты гнёшься, но не ломаешься, ты снова встаёшь, будто ничего не происходит.

Про себя я отмечаю день, когда стала смотреть на тебя во все глаза. Шестое сентября шестнадцатого года, за неделю выборов старосты. Как я тебе потом сказала после выборов старосты, до шестого сентября ты ходил как в воду опущенный. Ты был моей копией, такой же жертвой обстоятельств, хоть ты и не проходил через Выпускной. А потом ты нашёл в себе силы и смог сбросить с себя некий груз. И я поняла, что ты сможешь меня спасти. Ты сможешь мне помочь. И я стала следить за тобой. Следить, следить, следить… И… и влюбилась.

Именно поэтому я, наблюдая за тобой, поверила в тебя. Я решила доверить тебе себя. И не прогадала.

Вернул ли ты мне краски этого мира? Не знаю. Но… Но благодаря тебе я… стала другой. Я научилась улыбаться. Научилась чувствовать. Научилась быть собой – Снежаной Морозовой.

И поэтому я здесь и сейчас. И поэтому я говорю: спасибо тебе. Спасибо, что был со мной и выслушал меня.

За сим я завершаю свой рассказ. Он оказался гораздо дольше, чем я планировала, но… Но я не могла и дальше ничего не говорить.

Спасибо, что выслушал меня. Ты не представляешь, насколько это важно для меня.

***

И вот, Снежана замолчала. Я обнаружил, что очень долго не прерывал Снежану расспросами и разговорами. Она лежала на моих коленях, я гладил её волосы и физически ощущал, как она стала легче, будто груз её прошлого и в самом деле был снят с неё. Но, думается мне, то была лишь иллюзия и самообман. Не знаю.

Я лишь знаю, что я ужасно счастлив.

– Спасибо, что ты мне всё рассказала, – только и мог сказать я. – Спасибо.

Она обняла меня за шею, приподнялась, и наши губы снова встретились. На этот раз наш поцелуй был довольно коротким, просто прикосновение к губам, но… Но…

– Снежка, я…

– Не говори ничего, – прошептала она. – Лучше дай мне попить – у меня горло пересохло от часов разговора.

Я рассмеялся и потянулся к рюкзаку, лежавшему рядом. Достал оттуда свою бутылку и протянул её Снежке.

– Я тут придумал, что мог бы набрать воды в рот и обменяться водой через поцелуй, – рассмеялся я.

– Ты глупенький, – Снежана набрала воды рот, но, к моему некоторому разочарованию, сглотнула. – Мы же так все мокрые будем.

– То есть, это единственное, что тебя останавливает? – приободрился я. – Какая ты проказница…

– Нет. Я могу назвать ещё несколько причин, почему мы так делать не будем, но ты их и так назовёшь, ведь так?

– Ну, я же шутил, Снежка.

– Я знаю. Я знаю…

Она держала мою бутылку и лежала на мне. Мы молчали.

– Спасибо за этот ужасно длинный день, – сказала она мне. – Боюсь, на сегодня у нас всё. Пошли домой. На тебе лежать приятно, но я уже хочу в кроватку и спать.

– Хорошо, – согласился я.

Мы поднялись на ноги, отряхнули свою одежду и, снова держась за руки, двинули прочь от островка. Она сказала, что проводит меня до дома. Я попытался сказать, что это я должен её до дома водить, но она на это лишь заметила, что её дом отсюда дальше, чем мой.

Мы молча шли. Я прекрасно понимаю Снежану – у меня бы отвалился язык говорить три или четыре часа кряду с небольшими перерывами. Поэтому я решил заняться тем, что включил оповещения на телефоне, чтобы проверить сообщения – я их выключил вскоре после выхода из университета, чтобы никто не мешал мне и Снежке. Я разве что написал тогда маме, что иду гулять со Снежаной. Она мне пожелала удачи, и на этом всё.

Ох, твою мать. Такого аншлага, как сейчас, в моих личных сообщениях не было давно. Такое ощущение, что все почувствовали, что у меня выключен телефон, поэтому в личных сообщениях творился какой-то караван-сарай! Окей, в очередь, сукины дети!

Во-первых, сообщения от Каролины и Елизаветы. Я недовольно поморщился. Ч-чёрт, совсем забыл… Ладно, это тема для отдельного разговора. Сейчас поднимать эту тему – накликивать на себя беду. Надо бы завершить с ними переписки…

Во-вторых, Миронов. Этот олух желал мне удачи. Я рассмеялся, вспомнив описание Снежаны и их разговоры.

– Что-то смешное? – спросила меня Снежана.

– Да мне Миронов пишет, – честно сказал я. – Ерунду пишет.

Я уж даже не упоминаю о том, что эти сообщения с пожеланиями удачи и прочей ерундой в духе «позови, если будешь с ней снимать порнушку» ещё были разбавлены закрывающимися скобочками, смайликами и прочими средствами экспрессии, используемыми в соцсетях. Это я подаю информацию сжато и сухо, а Дима любит дробить сообщение на несколько отдельных сообщений, вставлять улыбочки и так далее. Ты что, девушка, чтобы так общаться? Хотя даже я люблю иногда в тексте использовать закрывающиеся и открывающиеся скобочки.

– Это он умеет – он у меня всё ещё в чёрном списке.

– И всё-таки, ты, конечно, рассказала, что у вас была крайне своеобразная первая с ним встреча, но это не объясняет твоего резкого непринятия Миронова.

– Да я же вроде говорила: он идиот, задавака, воображала и вообще себе на уме. Меня такие парни бесят. Я поражена, что твоя Гладышева не вешается на него, а вешается на Протопопова, хотя эти два дурачка похожи друг на друга как две капли воды.

– Что? Причём здесь Алина? И вообще, она – не моя! Если уж и есть кто-то, кто меня раздражает в этой жизни, так это она.

Снежана что-то промычала. В этом мычании я явственно услышал нотки ревности…

– Но ты с ней сидел целый семестр…

– Я не мог просто взять и послать её к чёртовой матери, – честно сказал я. – Да и… Что ты о ней думаешь?

– Ничего особенного. Стараюсь не обращать на неё внимания. Да, мы подружки, но… – Снежана неожиданно улыбнулась. – Она поразительно наивное и бестолковое создание. Не понимаю, как она дожила до наших дней. Я думала, что я – реликт из прошлого, но Алина вообще выпала из каких-то допотопных времён. Всё ещё ждёт рыцаря на белом коне, – Снежана посмотрела на меня. – Ты думал, что я не знаю о прошлом и настоящем Алины? Мы же всё ещё подруги, ты забыл?

– Да, точно, просто… Я совсем забыл о том, что происходит в нашей группе. Мне как-то было не до того весь этот семестр.

– Ладно-ладно, не печалься ты так.

В-третьих, мне писала Гладышева. Тоже удачи желала. Что вы все себе позволяете? Какая ещё удача? В чём удача?..

В-четвёртых, писала Мартынская Настя. Она удачи не желала. Она задала мне вопрос по менеджменту. Я цокнул языком – если кто и умеет не попадать в настроение, то это она. Я восхищён этим умением Насти.

В-пятых, были тысячи сообщений в общих конференциях моей группы и моего потока. Народ там общался на тему экзамена по менеджменту, кто-то искал Снежану, но Миронов написал, что «она сейчас занята – у девочки должна быть хоть какая-то личная жизнь, не мешайте ей». Идиот…

Но мне было приятно это читать. Сразу возникло ощущение, что всё идёт своим чередом, что всё идёт без изменений, без перемен, что жизнь и мироздание пришло в согласие друг с другом.

Однако…

– Снежка, – позвал я её.

Она нежно угукнула. И я продолжил:

– Кто мы теперь друг для друга?.. Я… Мы ведь целовались. Обнимались.

– Говоришь как Алина – она тоже считает объятия и поцелуи, а потом подставляет в какие-то формулы, и на их основе делает выводы о силе любви, – Снежана хихикнула. – Главное – это то, что у нас в душе, ведь так? Так что говорит твоя душа?

– Много чего. Я привык не особо слушать душу, она может порой нести откровенную ерунду. Например, сейчас моя душа требует, чтобы я сказал тебе: я люблю тебя.

Я не понял, как я это сказал. Возможно, я был слишком под эффектом и под влиянием атмосферы. Иначе бы я никогда не смог так легко ей признаться в любви.

– Ну вот, – сказала Снежана. – И я тебя тоже. Видишь, как всё просто?

– Получается, что мы теперь пара?..

– Получается. Поздравляю, ты – мой первый парень.

Я хотел было ввернуть про Агату, но, во-первых, это было бы жестоко и, во-вторых, она девушка, так что технически, я – её первый парень.

– А ты – моя первая девушка.

– Лжёшь: у тебя была Алина…

– Мы с ней не встречались – просто была интрижка. Я сам себе тогда всё накрутил.

– Елена…

– Я думал, что мы пара, но оказалось, что нет.

– Вероника…

– Мне казалось, что ты должна лучше моего знать, что Вероника за человек! Она бы ни за что не согласилась даже ходить за ручку с таким, как я, уж поверь мне!

– Ладно, я поняла твою мысль… Только… Я хочу сразу предупредить – у меня нет опыта в такого рода отношениях. Сам понимаешь, Агата – это немного другое. Это была дружба, но очень странная.

– У меня тем более не было – девушки меня бросали ещё до того, как я даже заикался об официальном статусе. Поэтому… Ну, будем вместе учиться, куда деваться?.. Света обещала мне помочь.

– Да, у неё хватит мозгов лезть к нам со своими советами, – Снежана рассмеялась. – Это будет весело, я уже предвижу это!

– Да, мы будем со стороны выглядеть как два слепых, которые ведут друг друга в тумане.

– Но мы будем держаться за руки в этом тумане. Правда ведь?

– Разумеется, – ответил я. – Снежка…

– Тебе так нравится говорить моё имя таким нежным тоном?

– Ужасно.

И я повторил ещё раз: «Снежка». Она сдалась и позвала меня по имени. Оно у меня самое обычное, но из её уст… оно звучит как самое благородное имя из всех, что мир видывал.

Мы шли к моему дому. Раньше бы я думал о том, как бы заманить девушку домой, но это же Снежана, и я понимал, что это было бы как минимум цинично и смешно пытаться затащить её в постель на первом же свидании. Да и не такая она девушка. Я вообще боюсь, как бы она не имела там комплексов на сексуальной почве. Надо обсудить эту тему со Светой. На худой конец, поговорить с её родителями… Хотя я так и представляю: подхожу я, значит, к её отцу (Александр Батькович) и говорю ему: «Папаша, а у вашей дочки – которая Снежка – есть комплексы на сексуальной почве? А то ваша старшая дочка – которая Светка – немного извращенка…» На каком слове, интересно, он мне заедет в лоб? Я уверен, что на обращении «папаша» – он поймёт, что я его взял на вооружение у Миронова. Эх, ладно.

Мы шли к моему дому и молчали. Я держал Снежану за руку и просто не мог поверить в своё счастье. Я отказывался верить в то, что у меня появилась Снежана. Что она стала моей девушкой.

Я ещё раз повторил это.

Я встречаюсь со Снежаной. Она – моя девушка.

Невозможно. Мог ли я такое представить тем бессмысленно солнечным днём августа далёкого года, что мы со Снежаной будем встречаться? Мог ли я мечтать в тот жестокий холодный декабрьский вечер, когда увидел Снежану с Димой, что мы всего через полгода будем обниматься и целоваться?

Мог ли я вообще хоть что-то из этого представить? Нет, не мог.

За что мне такое счастье?..

Этот вопрос неожиданно пробудил во мне моего Теневого Миронова – голос моей тёмной стороны. Мой внутренний Миронов мне сказал:

– Ты ведь ни хрена не сделал для этого! Ты просто жил, жил, что-то делал, что-то пытался, старался, страдал ерундой, и получил главный приз просто за то, что ты весь такой хороший и замечательный. Оборжаться можно! Ты ведь понимаешь, что ты этого не заслужил? Что ты не заслужил такую красотку? Помнишь, что ты себе говорил в первом семестре? Забыл? Я тоже. Но, главное, что ты же понимаешь, что ты не добивался Снежаны? Ты просто был рядом с ней и всё, жестокосердечная Госпожа Судьба подарила её тебе.

Я заткнул его. Даже если это так. Даже если мне просто повезло… Неужели я не заслужил? Я ведь просил любви, и я получил её. Я заслужил, наверное. Заслужил тем, что я – парень, в целом, положительный и нормальный. Тем, что я – это я.

Не об этом ли я мечтал?.. Да, именно об этом.

***

Всё имеет начало и конец.

Вот и этот день подходит к концу.

Конец этого дня означает конец огромного числа вещей.

Сегодня – последний день сессии.

Сегодня – последний день четвёртого семестра.

Сегодня – последний день второго курса.

Сегодня – день, когда закончилась первая половина моего обучения.

Сегодня – день, когда закончилось моё одиночество.

Когда мы стояли у моего подъезда, солнце уже начало опускаться. Мы держались за руки и целовались. Так просто и легко об этом писать. Так просто и приятно об этом вспоминать. Так просто… Это так просто.

И снова пять поцелуев. У Госпожи Судьбы какой-то пункт на то, чтобы у меня было с девушками именно пять поцелуев. Я пять раз поцеловался с Алиной. Я пять раз целовался с Леной. И пять раз – со Снежаной.

Зная себя, я боялся, что пятый поцелуй со Снежаной будет последним. К счастью, нет, не оказался. Но он был последним на сегодня.

Последний наш поцелуй (я не из тех суеверных, что вместо слова «последний» используют «крайний») был особенно долгим и особенно нежным. Когда он подошёл к концу, она мне сказала:

– Увидимся скоро.

– Обязательно, – я отошёл от неё, и наши руки разлепились. – Я тебе буду писать и звонить. Если ты не возражаешь.

– Не возражаю, – рассмеялась она. – Это было бы замечательно, – она отошла от меня. – Люблю тебя.

– И я тебя.

И мы одновременно развернулись, чтобы не видеть, как мы плачем от боли расставания. Да, мы ещё увидимся, и наша встреча не заставила себя долго ждать, но… Каждый из нас хотел продлить этот день ещё и ещё. Но мы боялись, знали, что рано о таком мечтать.

***

Я бы ужасно хотел поставить в этом моменте точку. Я бы ужасно хотел написать, что-то вроде «и после этого мы жили долго и счастливо», но, увы, жизнь – это жизнь. Жизнь любит вносить коррективы в планы людей.

Как я сказал, конец этого дня означает конец огромного числа вещей. Но, одновременно с этим, это день начала многих вещей.

Сегодня – первый день пятого семестра (технически это не так, но вот концептуально – да).

Сегодня – первый день третьего курса (опять же, технически – ни в коем разе, но концептуально – да).

Сегодня – день, когда началась вторая половина моего обучения.

И одновременно с этим сегодня – день, когда мой роман со Снежаной перешёл в новую стадию.

Впереди меня ждёт ещё два года моей жизни. Мог ли я представить тем днём августа, что эти два года окажутся такими насыщенными?

Да ни за что! Я боялся, что меня ждёт серая и скучная жизнь. Однако же она оказалась… Весёлой? Интересной? Да, пожалуй. Я искренне рад, что прожил эти два года. И я бы с удовольствием их ещё повторил.

В тот день я смотрел в будущее с нескрываемым оптимизмом. Ещё никогда мне моё будущее не казалось таким же ярким и радужным. Ещё никогда я не был так готов жить свою жизнь.

Мой взгляд был устремлён в будущее. Я лишь мог предположить, что мне ещё уготовано множество испытаний, но я знал, что я их преодолею. Впереди меня ждало лето, от которого я ожидал всего самого лучшего.

И вот, я откладываю в сторону своё виртуальное перо и ставлю точку с запятой в книге своей жизни.

Список персонажей

Мои однокурсники:

Морозова Снежана Александровна – прекрасная загадочная девушка с длинными чёрными волосами, бледной кожей и угасшим взглядом. Характер стоический с элементами психологической травмы. Невероятно одарённая и способная. Крайне начитанная. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Выше всякого рода взаимодействий с однокурсниками. Проявляет человеческие чувства только со мной. Староста моей группы. Младшая сестра Морозовой Светланы. Ездила на юг с Леной, Никой и Виком. Встречается с Димой (???).

Миронов Дмитрий Викторович – красавец-блондин с располагающим к себе характером. Мы с ним смогли подружиться, несмотря на множество противоречий. Стал настоящей душой коллектива. Встречается со Снежаной (???).

Гладышева Алина Денисовна – симпатичная девушка с рыжими волосами и взбалмошным характером. Не смогла влиться в женский коллектив группы. С ней у меня был первый поцелуй на посвяте. Меняет парней как перчатки. Кое-как дружит со Снежаной. Профорг моей группы.

Мартынская Анастасия – невзрачная девушка с длинными чёрными волосами. Кое-как смогла влиться в женский коллектив группы. Стала подругой Алины. Встречается с Егором из третьей кафедры.

Смолова Татьяна – красивая девушка несколько детской наружности с русыми волосами и мягким характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы его бывшая девушка. Больше не общается с Димой.

Мережко Валентина – полноватая блондинка с несколько хамоватым характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы. Встречается с Романом. Больше не общается с Димой.

Тузова Виктория – красивая блондинка с крайне склочным характером. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы.

Воробьёва Екатерина – похожая на азиатку невысокая девчушка с беззаботным взглядом на жизнь. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Подруга детства Димы.

Юнусова Ольга – эффектная красотка с чёрными волосами и смугловатой кожей. Характер податливый и мягкий. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы. Общается со многими людьми параллельной группой.

Школьник Ирина – весёлая и абсолютно беззаботно-безалаберная милашка, которая предпочитает тусовки парам. Смогла без труда влиться в женский коллектив группы.

Тагор Сьюзен – обворожительная девушка с индийскими чертами. Лучшая подруга Ирины. Абсолютно не заинтересована в женском коллективе.

Клушевский Артём – высокий и поджарый парень со взглядом, устремлённый в будущее.

Шарафутдинов Мансур – долговязый и худощавый парень с чёрными кучерявыми волосами. Обладает своеобразным характером и умудрился рассориться с несколькими людьми и вдрызг разругаться с Алиной.

Оганесян Артур – крепко сбитый парень, занимающийся на профессиональном уровне единоборствами. Отличный, хоть и простоватый, парень.

Параллельная группа:

Шульц Инна – симпатичная и крайне говорливая девушка. Староста параллельной группы. Лучшая подруга Анны.

Зинченко Анна – красивая шатенка. Лучшая подруга Инны.

Нечаева Эмма – довольно симпатичная блондинка. Начитана и эрудирована. Член литературного клуба.

Тишина Маргарита – чарующе прекрасная блондинка, которая умудрилась стать изгоем в своей группе. В хороших отношениях с Алиной и Настей. Поддерживает связи с Димой. Обладает крайне независимым взглядом на происходящее вокруг.

Карташёва Софья – выглядит как «пацанка» и ведёт себя так же. Свой парень в мужских коллективах. Лучшая подруга Жанны.

Шестакова Жанна – женственная и тихая, ведёт себя как настоящая леди. Лучшая подруга Софьи.

Протопопов Виталий – профорг параллельной группы, познакомился на посвяте.

Дмитриев Роман – парень с бородой и усами, алкоголик и курильщик, в душе полный инженер. Парень Вали.

Бедуинский Сергей – лысый «браток» с крайне своеобразным взглядом на жизнь. Я его откровенно побаиваюсь.

Прокофьев Георгий – лысоватый придурок с замашками гопника.

Литературный клуб:

Ферзёв Алексей Владимирович – блондин и красавец (эдакая копия Димы), обожающий чтение и знакомство с интересными личностями. Я смог с ним подружиться. Основатель и глава литературного клуба. Однокурсник Виктора. Андрей Шахов из «Октавы мелодии юности».

Перестукина Елена Семёновна – чарующая красотка со сногсшибательной фигурой и потрясающими волосами. Умна, начитанна и интеллигентна. Моя бывшая однокурсница. Основательница литературного клуба. Ездила на юг со Снежаной, Никой и Виком. Валентина Котова из «Октавы мелодии юности». Возможно, что у нас с ней может что-то получиться.

Одинцов Виктор Артёмович – симпатичный парень в очках с крайне мягким, невозмутимым и незлобным характером. Я смог с ним без труда найти общий язык. Основатель литературного клуба. Однокурсник Алексея. Иван Худояров из «Октавы мелодии юности».

Шанская Вероника – моя бывшая одноклассница с крайне тяжёлым характером. Внешне напоминает Снежану, пускай и не так прекрасна. Сестра Кристины и Агаты. В ужасных отношениях с родителями. Учится в том же потоке, что Алексей и Виктор. Ездила на юг со Снежаной, Леной и Виком. Рядовой член клуба. Анастасия Белковская из «Октавы мелодии юности».

Нечаева Эмма – рядовой член клуба. Анна Сёмина из «Октавы мелодии юности».

Белкова Яна – напоминающая внешне Эмму девушка с очень высоким пониманием литературы. Придерживается умеренных феминистических взглядов. Рядовой член клуба.

«Пигмей» – однокурсник Вероники. Его настоящее имя я не могу запомнить, хоть и ходит он часто. Рядовой член клуба. Казимир Болотин из «Октавы мелодии юности».

Прокудина Марина – подруга детства Виктора. Рядовой член клуба. Ирина Алексеева из «Октавы мелодии юности».

Кшиштовская Каролина – полноватая и красивая брюнетка. Пару раз ходил с ней гулять. Родом из Молдовы. Перестала ходить в клуб.

Франц Елизавета – худощавая и миловидная блондинка с несколько напуганным выражением лица. Пару раз ходил с ней гулять. Родом из Казахстана. Перестала ходить в клуб.

Ковалёва Арина – девушка с седьмой кафедры экономического факультета. Знакомая Оли Юнусовой. Участвует в бизнес-делах. Заглянула однажды в литературный клуб.

Знакомые из моей последней школы:

Морозова Светлана Александровна – моя школьная любовь, познакомился в школе. Очень красивая блондинка с карими глазами. Обладает мягким, жизнерадостным характером. Учится на ВМК МГУ. Одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы.

Ястребов Ярослав Яковлевич – познакомился в школе, помог мне закрыть первый семестр на физическом факультете. Выглядит как средневековый воитель. Один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы.

Шанская Вероника Харитоновна – член литературного клуба.

Оболенский Антон Николаевич – один из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Трагически погиб, когда спас Снежану и Светлану с Выпускного.

Шанская Агата Харитоновна – одна из ключевых участник Выпускного, произошедшего в лето перед началом учёбы. Не выдержав истязаний, перенесённых на Выпускном, покончила с собой следующей осенью.

Максимов Максим Максимович – чудаковатый парниша, похожий на Битла. Мой бывший одноклассник, бывший в своё время неплохим другом.

Шигорина Вера – невзрачная, полноватая, но крайне добрая и понимающая девушка, моя бывшая одноклассница. С ней я разругался в пух и прах.

Мои бывшие однокурсники:

Перестукина Елена – член литературного клуба.

Артемьева Евгения – моя бывшая однокурсница, невзрачная, но хорошенькая девчушка. Была моей единственной подругой на физическом факультете. Ушла в академический отпуск.

Нестерова Ульяна – староста моей бывшей группы. Есть парень-прибалт, чьё имя я так и не запомнил.

Тарасов Пётр – член литературного клуба.

Другие:

Эрнандес Анжелика Хосеевна – очень сексуальная девушка со смуглой кожей и светлыми волосами. Подруга Вероники с тех пор, как она училась в МГУ. В настоящий момент именно у неё дома живёт Вероника.

Карякина Александра – эффектная блондинка. Познакомились на физкультуре в первом семестре. Учится на первой кафедре нашего факультета. Иногда общаемся. Подруга Алины.

Чумаков Егор – школьный друг Димы и его подруг детства. Искренне презирает и ненавидит Миронова за всё хорошее. Парень Тани. Учится на третьей кафедре экономического факультета.

Торбин «Тошик» Анатолий – глава художественного отдела моего университета.

Мадьярский Руслан Альбертович – глава профкома моего факультета, тип в лучшем случае скользкий, в худшем – гнилой с головы до пят.

Гай – странный белорусский парень со своим гаремом девушек с волосами всех цветов радуги.

Демьянов Стас – однокурсник Ярослава Ястребова. Познакомился на гитарном сборе.

Зинченко Вероника – очень высокая блондинка с интересными губами. Познакомился на гитарном сборе.

Акопян Эмилия – познакомился на гитарном сборе.

Ермоленко Мария – крайне сексуальная девушка с моей кафедры на курс моложе меня. Настоящая лисичка. Знакомая с выезда в Ступино.

Анита и Чжуэй – знакомые с выезда в Ступино.

Шанская Кристина Харитоновна – старшая сестра Вероники.

Преподаватели:

Менасова Юлия Сергеевна – куратор моей группы. Искренне уважает меня как лучшего друга Снежаны.

Иванова Ольга Николаевна – молодая невысокая женщина, ведёт физкультуру у специальной медицинской группы. Мы со Снежаной и Алиной на физкультуру ходим к ней. Очень классная, все студенты её любят и ценят.

Юрьева Валентина Евгеньевна – строгая и требовательная женщина с нашей кафедры, вела введение в профессию и научную организацию труда.

Полянский Борис Эдуардович – худощавый мужчина с крайне острым языком и язвительной манерой говорить, вёл введение в профессию.

Рязанский Николай Олегович – напоминающий Йоахима Лёва мужчина со скрипучим голосом, вёл экономику предприятия и управление нематериальным активами.

Кузнецов Дмитрий Андреевич – очень своеобразный и очень непонятный преподаватель, вёл инновации в технике и управлении.

Сычёв Иван Александрович – полный мужчина, признанный эксперт статистических данных, говорит крайне своеобразно, вёл прикладную статистику.

Взрослые:

Морозов Александр – отец Снежаны и Светланы.

Морозова Анастасия – мать Снежаны и Светланы. Имеет японские корни.

Шанская Галина – мать Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Убитая горем женщина чрезмерно религиозных взглядов. Искренне ненавидит Веронику.

Шанский Харитон – отец Кристины, Вероники, Агаты и ещё одной дочери. Уставший от жизни мужчина, кое-как сдерживающий свою сумасшедшую жену.

Менасов Иннокентий – психотерапевт с запоминающейся внешностью. Курирует Снежану. Муж Юлии Сергеевны.

Бывшие однокурсники с экономического факультета:

Иванов Григорий – крайне несимпатичный парень, выглядящий в разы старше, чем он есть. Невысокий и нелепый. Был моим единственным другом, пока не ушёл из университета.

Спиридонов Родион – выглядит крайне нелепо парен с усами девственника. Тихий и немногословный. Ушёл из группы.

Булочкин Андрей – полноватый парень с мечтательным взглядом. Лудоман. Некогда лучший друг Артёма. Был влюблён в Валю. Был исключён после первого курса.

Гусев Глеб – бестолочь, ушёл после первого курса.

Длинный Руслан – хер знает кто, ушёл после первого курса.