Посредники, книга I: Странные соседи

Пролог

Пролог

(Деревня Змеев лес, Прилесная улица, дом без номера)

Чёрная громада леса за рекой дышала влажной прохладой. Тихо поскрипывал фонарь над вросшим в землю мостом, освещая кусок не мощёной, в две колеи, дороги.

Дорога вела мимо одиноко стоящего дома дальше – в темноту, разбавленную редкими огоньками освещённых окон. Там лежала деревня.

На веранду кто-то вынес кресло-качалку, поставил лампу на перила, и теперь настойчивая мошкара билась в стеклянный колпак, безуспешно пытаясь достичь столь привлекательного пламени.

В полях заливались кузнечики.

Маленькая рыжеволосая женщина в кресле-качалке поёжилась от мимолётного порыва ветра. Поджала пальцы ног, закуталась в серую шаль и повыше подняла книгу, которую читала. Снизу обложку подпирал непропорционально большой круглый живот.

На веранду бесшумно выскользнула кошка с густым серым мехом и остановилась, по-хозяйски оглядываясь. Зевнула, улеглась в пятне света от лампы, прикрыла желтые глазищи с маленьким круглым зрачком, какого у кошек никогда не бывает.

Женщина спустила вниз босую ногу, качнула своё кресло. Перевернула страницу, без слов напевая что-то про себя.

Деревенские окна за полем гасли одно за другим, но женщина и не думала отправляться в постель. Продолжала читать, иногда тихонько посмеивалась забавным поворотам сюжета. Только однажды опустила книгу и, морщась, положила руку на живот.

Наконец не-кошка встрепенулась, подошла к ступеням веранды и, помедлив немного, стрелой сорвалась в сторону моста. Женщина отложила книгу на перила и близоруко прищурилась, высматривая что-то в темноте.

Мужчина прошёл по мосту и подошёл к дому, держа кошку на руках. Та сидела смирно, но, когда он зашёл на веранду, расфыркалась и спрыгнула вниз, ушла в дом, брезгливо подёргивая хвостом.

Мужчина рассмеялся ей вслед:

- Шешку[1], что ли, какую учуяла, ревнует…

Он замер, со зримой неловкостью развёл руками. Сказал:

- Вот. Я договорился со всеми, чтобы вас не трогали – мало ли, вдруг задержусь, не успею…

Женщина молча смотрела на него, чуть улыбаясь. Он смутился, замолк. Подошёл ближе, ласково взял её за руку, спросил:

- Что ж ты не спишь, поздно ведь?

- Взглянуть на тебя хотела – вдруг утром не свидимся, - мягко откликнулась женщина. – Гарев рано на станцию едет, обещал подвезти тебя, а я, сам знаешь, сейчас и до обеда проспать могу. Ты ведь не разбудишь - проститься.

- Я вернусь совсем скоро, - привычно, явно не в первый раз начал мужчина, - ты и соскучиться не успеешь…

Он запнулся, оборвал себя и опустился на пол у её кресла – как рухнул. Обнял укрытые тёплой шалью колени, прижался горящим лицом.

- Ну что ты, - на затылок ему опустилась лёгкая рука, - что ты, мой хороший… Ты ни в чём передо мной не виноват, не нужны мне твои тайны. Езжай, езжай! Только постарайся вернуться, ладно? Просто вернуться живым. И я даже притворюсь, будто жду, что ты вернёшься ко мне.

В тёмном доме кошка-домовушка[2], шурша, устраивалась за холодной печью, жмурила свои почти человеческие глаза. На веранде рыжеволосая женщина успокаивающе гладила мужчину по голове и без особого склада мурлыкала старую колыбельную, половину слов в которой едва можно найти в словаре.

Мошки бились о колпак лампы, пока не падали замертво.

***

[1] Шешь (шеш, шиш, шешга) – мелкий лесной дух, часто принимающий вид небольшого пушного зверька или грызуна. К людям нейтрален, проявляется в зависимости от поведения человека – может как пакостить, так и оказывать помощь. Широко распространённые «родственники» лесных шешей – шешиги болотные, полиморфные существа первой степени опасности.

[2]Домовушка (может быть так же домовой) – дух дома, отвечающий за порядок в хозяйственных делах, помощник. Обычно принимает облик кота или кошки с человеческими глазами. К людям дружелюбен, но требует уважительного отношения.

Глава 1, в которой Марев Маревин видит нечто странное, но весьма занимательное, получает предложение, от которого сложно отказаться, и смотрит в будущее с оптимизмом

Глава первая,

в которой Марев Маревин видит нечто странное, но весьма занимательное, получает предложение, от которого сложно отказаться, и смотрит в будущее с оптимизмом

(Ближняя Яра, владение «Ивы», заброшенная гостиница «У ивовой реки»; Зельев переулок; Угольная улица, дом вдовы Каревиной)

Мальчишка-газетчик на перекрёстке орал-надрывался:

- В Арнсберге прошёл суд над Вестфальским Потрошителем! Узнайте первыми, чем закончилось дело знаменитого маниака! Её Высочество царевна Карона прибыла на Великие Черноморские верфи с высочайшей инспекцией! Проход через Черноморский канал могут сделать бесплатным для всех стран Парисского договора! Мэтры экономики предсказывают рост цен на южное зерно! Покупайте «Росскую Правду»! Самые важные новости со всего царства! Бумага – три гроша, а знание – бесценно! В Арнсберге прошёл суд над Вестфальским Потрошителем!..

Марев остановился, безнадёжно попялился сперва в землю (вид собственных добротных, но сильно расцарапанных на носах ботинок на фоне уличного булыжника оптимизма не внушал), потом в ясное утреннее небо (высокий причальный шпиль дирижабельной вышки над городскими крышами смотрелся очень живописно, но тоже не таил ответов на жизненные вопросы), наконец тяжко вздохнул и подошёл к газетчику, ненадолго прервав его бесконечный зазывный монолог.

Обеднев на три гроша и обогатившись источником предположительно бесценных знаний, дошёл до кованых парковых ворот. По раннему времени здесь было безлюдно, и Марев без помех пробрался в любимую им дальнюю, неухоженную часть парка, где у крошечного заросшего пруда в тени старого камфорного лавра была вкопана деревянная скамья с затейливой резной спинкой.

Сюда мало кто ходил – единственная тропа вела в обход популярных аллей для прогулок, к тому же по пути приходилось перебираться через участки, подтопленные разлившимися от осенних дождей ручьями. Марев нашёл это место случайно, на вторую неделю жизни в городе: тогда первый восторг от самого факта переезда и успешного поступления в библиотечный институт уже прошёл, и он шатался повсюду, пытаясь привыкнуть к широким улицам, высоким домам и постоянно куда-то спешащим нарядным людям. В груди росло тоскливое чувство собственной неуместности, ненужности. Тогда он и забрёл в парк (совсем не похожий на досконально знакомый лес, приютивший родную деревню Марева), свернул на случайную тропку и шёл, пока не увидел пруд и скамью.

С тех пор он частенько приходил сюда, чтобы подготовиться к занятиям, поразмышлять или просто побыть одному. Странным образом, здесь ему было так спокойно и уютно, как прежде бывало только в родном доме: будто находишься там, где имеешь полное право находиться, тебе тут рады, всё знакомо, и вот-вот мама в дверь заглянет и позовёт пить чай…

Однажды Марев даже, смущаясь самого себя, принёс и оставил у ножки скамьи свежее заварное пирожное, хотя обычно из ритуалов выполнял только совсем уж обязательные, с детства въевшиеся в память, давно ставшие больше привычкой. Он не то чтобы сомневался в существовании духов или был каким-нибудь религиозным фанатиком из тех, что вечно кричат, будто в мире есть только их бог (или боги, или богиня), а всё остальное – от какого-нибудь вселенского вредителя и отца (или матери) зла. Просто сам, лично, он никогда с духами не сталкивался – если не считать, конечно, домовушку. Но в городах домовушки, судя по всему, не водились – то ли совсем, то ли почти, по крайней мере, ни в институте, ни в доме вдовы Золы Каревиной Марев их не заметил.

Пирожное, оставленное у скамьи, конечно же, исчезло, но никак нельзя было установить, кто же им полакомился – духи или птицы, а то и какой-нибудь случайный бродяга.

Сейчас, впрочем, Марев всего и искал что тихого места, чтобы изучить газету без риска услышать что-то вроде «Марев, голубчик, я не намекаю, но, если вы не будете платить за комнату, боюсь, мне придётся подыскать другого жильца, более обязательного».

Марев закончил последний специальный курс в институте две недели назад и тогда же получил последнюю стипендию, которая таяла просто на глазах. Как легко догадаться, новости со всего царства интересовали его не сильно: всё своё внимание он уделил четырём последним полосам, на которых печатали объявления.

Продравшись сквозь все «Приглашаем на открытие новой коффейни» и «Современного склада ума барышня двадцати пяти лет желает познакомиться для дружбы и брака», Марев достиг желанной цели – предложений работы. И приуныл. Сколько не обещай начать новую жизнь с понедельника, чудес всё равно не происходит: ни по понедельникам, ни по четвергам, ни в другие дни. Увы, молодому человеку, всё образование которого исчерпывается деревенской школой и дипломом библиотечного работника, а особые умения - игрой на дуделке и навыками быстрого набора на печатной машинке, не так-то просто устроиться в жизни. Без секретарских курсов в секретари никто не возьмёт, а все, кому нужны люди, умеющие быстро печатать, почему-то сплошь предпочитают нанимать симпатичных барышень (Марев проверял).

Были в городе, конечно, и библиотеки, причём – довольно много, но без должного опыта работы даже с отличным дипломом можно было рассчитывать только на должность младшего библиотекаря, а платят им так мало, что прожить на эти деньги можно, только переехав в барак и навсегда поставив крест на всех своих мечтах (включая мечту о новом тёплом пальто перед наступающими холодами).

Марев с нарастающей вселенской печалью изучал объявления, размышляя о том, что придётся, видимо, наниматься носить почту. Там тоже платили сущие гроши, но обещали место в общежитии.

Конечно, он мог бы отбить телеграмму матери, попросить денег. Она бы не отказала и упрекать не стала бы, вот только Марев бы раньше сгорел со стыда: он-то отлично знал, что фельдшер при деревенском докторе живёт небогато, а самому Мареву, как-никак, стукнуло уже двадцать. Останься он в деревне – все ждали бы, что он станет добытчиком в семье, так что меньшее, что он мог сделать, раз уж уехал – справляться со своими проблемами, не привлекая маму.

Рассеянный взгляд зацепился за объявление мелким шрифтом в витой рамке: «Фирма «Брандт и Брандт: Особые решения для особых проблем» наймёт ассистента, грамотного. Зельев пер., с полудня до девяти вечера». Дальше шёл телефон и сумма с лаконичной припиской «ежемесячно». Сумма была такая, что Марев сперва не поверил своим глазами, а затем ущипнул себя за руку, проверяя, не спит ли. Ещё раз, внимательнее перечитал объявление в поисках дополнительных требований к работнику.

Их не было. «Грамотного» вряд ли сошло бы за таковое.

- Тут точно есть какой-то подвох, - пробормотал Марев.

С другой стороны, терять ему было особенно нечего.

***

Госпожа Зола, у которой Марев снимал комнату и ужинал, позволяла жильцу пользоваться телефонным аппаратом, при условии, что время всех разговоров он тщательно фиксировал в специальной записной книжке. Позволением этим Марев не злоупотреблял: телефонная связь была дороговата, часто дешевле было напрямую дойти пешком до нужного адресата, а то и подъехать на трамвае. Однако Зельев переулок, если верить карте города, располагался глубоко в старом центре, а номера дома в объявлении и вовсе не указали (по ошибке, наверное), так что лучше было позвонить и всё уточнить.

Пока Марев вежливо диктовал телефонисту нужный номер, перед внутренним его взором стояло объявление с суммой ежемесячной платы, так что пальцы слегка дрожали. На такие деньги можно было бы многое себе позволить, но и вопрос – что за эти деньги от него потребуют, тревожил чувствительную душу несостоявшегося библиотечного работника.

Соединили быстро, и приятный женский голос доброжелательно, чуть ли ни радостно – даже не видя, чувствовалось, что женщина улыбается - произнёс:

- Фирма «Брандт и Брандт», слушаю вас!

- Здравствуйте, - Марев тихонько кашлянул, приказывая себе не запинаться, говорить уверенно. В конце концов, он же просто звонит узнать о работе, а не последнюю корову продаёт, что тут такого? – Я по поводу объявления… Вашего объявления в «Росской Правде». Там написано, вам нужен ассистент. Он… всё ещё нужен?

- Конечно! – ласково отозвалась женщина. Марев решил, что она ему уже нравится. – Вот только, к сожалению, владельцы сейчас на объекте… можете подъехать ко мне и подождать их, но я, к сожалению, не могу сказать, когда они вернутся. Или езжайте сразу на объект, это в Ближней Яре, заодно и на работу посмотрите. Товар лицом, так сказать.

Ближняя Яра была к Мареву и впрямь ближе, так что он не стал долго раздумывать:

- Я подъеду в Ближнюю Яру, скажите только адрес.

- Вам владение «Ивы» нужно. На седьмом трамвае доедете до конечной остановки, пересядете на старую конку и попросите высадить вас у заброшенной гостиницы, её там все знают.

- Как скажете. А на случай если разминёмся – у вас в объявлении адрес не точный…

- Точный-точный! - женщина рассмеялась. – Номера у нас нет: дом на весь переулок один. Ну, удачной дороги вам!

- Спасибо, - вежливо бормотнул Марев и аккуратно положил трубку на звякнувший высокий рычаг.

***

Осень в этом году была мягкая, золотая – одно удовольствие гулять неторопливо по парковым аллеям, раскланиваться со знакомыми. И совсем другое – на холодном ветру пробираться нехоженой, заросшей дорогой через лужи, будучи одетым в летнюю курточку и обутым в хорошие, но давно промокшие ботинки.

Марев успел сто раз проклясть собственную глупость, коварство лживых работодателей и газетчиков, а также погоду и возницу конки, который высадил его у ворот владения «Ивы» и ни о чём не предупредил, только злорадно ухмыльнулся в усы.

За воротами простирался сильно запущенный перелесок, через который вела дорога. Посреди перелеска кто-то бросил мобилет в отличном состоянии – не старого типа, на каких разъезжали наёмные возницы, а новенький, красивого чёрного цвета и с рулём, убранным внутрь кабины. Кабина блестела, как лакированная, на капоте серебром горела крошечная статуэтка устремлённой вперёд крылатой женщины. «Ника». Марев оглядел мобилет и сглотнул голодную слюну. На таких машинах катались только важные и богатые люди, да парочка была в собственности у ратуши для разных официальных выездов. Какой безумец или святотатец мог оставить этакое сокровище во всеми духами забытых дебрях, представить было сложно.

У Марева аж руки зачесались открыть дверцу и влезть на место водителя, но он одолел соблазн и продолжил путь. Рано или поздно дорога должна была куда-то привести. Хорошо бы – к заброшенной гостинице, и ещё лучше, если загадочные владельцы фирмы «Брандт и Брандт» и впрямь окажутся там, хотя, если подумать, что им там делать? Марев запоздало понял, что не спросил у приветливой телефонной барышни, чем, собственно, занимается их фирма, и выругал себя последним идиотом.

Ясное с утра небо медленно, но верно затягивали унылого вида тучи со свинцовыми, несущими дождь, донцами.

Наконец впереди показалась ещё одна высокая ограда с распахнутыми воротами, в проёме которых отчётливо виднелось неухоженное, но некогда весьма приятное взгляду здание – центральный фасад гостиницы. Марев с некоторой опаской заглянул во двор. В здании было темно и тихо, двор густо зарос травой. У хозяйственных построек справа, среди буйно разросшейся крапивы стояла женщина в небрежно наброшенном на плечи жакете, и курила.

Марев в городе насмотрелся всякого. Половина барышень, с которыми он учился в библиотечном институте коротко стриглись, носили брюки, а кое-кто и курил. Но от этой дамы (а для барышни она была слишком взрослой, лет тридцати, а то и старше) пахло крепчайшими папиросами «Черномор-канал», которые смолили обычно почтовые извозчики, моряки и разные пропащий люд, с каким лучше не сталкиваться тёмным вечером в узком переулочке.

Пока Марев раздумывал, следует ли подойти и представиться, или лучше тихонько развернуться, добежать до остановки конки, вернуться домой и забыть всё это как странный сон, дама повернулась и посмотрела на него единственным глазом (второй скрывала кожаная повязка, совсем как у пирата из иллюстрации к книге о романтических приключениях).

- Ты по делу или мимо шёл? – поинтересовалась дама насмешливо.

Мареву стало неловко: в равной степени от её фамильярного тона, от того, что она поймала его за наглым разглядыванием, и от того, что юбка её была не менее чем на ширину двух ладоней выше щиколотки, открывая красивые кожаные ботинки. Ещё он заметил, что на бедре у женщины висит револьвер, и от этого стало уже даже как-то жутковато.

«А ну как пристрелит она меня сейчас, скинет в подвал этого самого дома, и никто меня никогда не найдёт? - подумал Марев. – Мораль: нельзя быть таким жадным. Ведь знал же, что никто таких зарплат не предлагает!»

Ему стало пронзительно жалко себя и маму, у которой больше никого нет, только он да домовушка.

- Я по объявлению, - безнадёжно сказал Марев. – В газете. Я позвонил, и мне сказали ехать сюда. «Брандт и Брандт».

- А, ну так ты как раз и попал, куда надо, - обрадовала его дама. – Я Дикорда Брандт. Так подойдёшь, или так и будем через весь двор перекрикиваться?

Имя было странное, незнакомое. Да и «Брандт», если подумать, явно не чурство – фамилиа. Однако дама говорила как урождённая роска. «Наверное, дочь или внучка какого-нибудь иностранца», - решил Марев, пересекая двор. В больших городах таких людей хватало, он начал уже привыкать.

Вблизи стало видно, что дама довольно-таки хороша собой, как нечасто бывают хороши блондинки: несмотря на светлые, почти белые волосы и очень светлую кожу, бровь и ресницы не казались бесцветными, а вызванный холодным ветром румянец не выглядел нездоровым. Тем не менее, Мареву будущая начальница не понравилась. Больно она была худа, больно высока, и больно уж неудобно Мареву было с ней рядом. В позе женщины не было угрозы, она стояла расслабленно, но смотрела слишком изучающе. Это было неприятно. Не говоря уж о неповторимом едком и горьком аромате «Черномора». Страшно было подумать, что может сказать госпожа Зола, унюхав, чем пахнет от жильца.

Если, конечно, его всё-таки не закопают сегодня в подвале.

- Меня зовут Марев Маревин, я закончил библиотечный институт, - сказал Марев. – У вас в объявлении ничего не сказано про образование, вот я и решил попробовать.

- Молодец, что решил, - отозвалась Дикорда, небрежным движением головы перекидывая на грудь толстую пушистую косу, которую, кажется, давно следовало переплести, расчесав в процессе. – Сейчас дождёмся и поедем в офис, подпишем бумаги. По дороге разъясню условия. Аванс получишь сегодня, к работе приступишь завтра с утра. Ну, то есть как с утра – с утра все спят. С обеда.

- Э-э-эм, - растерялся перед лицом такой деловитости Марев. – Простите великодушно, но… чем ваша фирма вообще-то занимается?

- А ты что ж, даже у Нотки не поинтересовался? – госпожа Брандт расхохоталась. Смех был вольный и даже приятный, если бы не тревожащие хриплые нотки; с другой стороны, чего и ждать от человека, который курит этакую пакость.

Марев переступил с ноги на ногу. Промокшие ноги мёрзли, тучи спускались ниже. Постепенно начинало темнеть.

- Мы – магическая фирма, - отсмеявшись, сказала Дикорда. – Колдуны. Когда у людей проблемы с духами, или они думают, что дело может быть в проблемах с духами, или они не знают, что и думать – они идут к нам. И мы решаем все их проблемы, целуем их на прощание и кладём себе на счёт их денежки. Что глядишь, как на шешигу? Спросить хочешь – не робей, спрашивай. Как раз я-то тебе на все вопросы охотно отвечу, вот братец мой – увы. С ним тяжело придётся.

- Почему? – опешил Марев, который полагал, что ему уже пришлось тяжело, причём именно с самой Дикордой.

- Видишь ли, коренька считает очень важным изображать из себя мужа сурового, холодного и беспощадного к любым несовершенствам, - госпожа Брандт затянулась и бросила папиросу на влажную землю, смачно раздавила каблуком. – Не говоря уж о том, что он неисправимый юбочник и с трудом терпит рядом любой намёк на конкуренцию в лице мужчин. А симпатичных юношей вроде тебя вообще не выносит пуще холеры.

Она сочувственно (и самую малость театрально) похлопала Марева по плечу. У того возникло смутное впечатление, что над ним шутят, а то и насмехаются.

- Я думал, в городах духов нет, - сказал он, чтобы сменить тему.

- Не скажи! Этого добра тут хватает, просто не того же, что в чащах и сёлах. Тут либо приспособившиеся, либо новенькие, порождённые техническим прогрессом. Вот ты знал, например, что у телеграфистов есть собственный дух, которого нужно задабривать, чтобы не путал телеграфические сообщения?

Марев обалдело помотал головой.

- То-то же, - Дикорда потянулась. – Ничего, разберёшься.

Они постояли немного молча. Начал накрапывать дождь. Наконец Марев не выдержал и уточнил:

- Госпожа Дикорда, а чего мы, собственно, ждём?

- Моего дорогого брата, - безмятежно откликнулась госпожа Брандт. – И совладельца нашего всеми богами спасаемого заведения. Я упоминала, что он суров, холоден и беспощаден? Помимо этого, коренька также истинно по-княжески горд и упрям, как стадо ослов. Поэтому он сейчас во-о-он в той недоразвалившейся халупе, в одиночку гоняет турари, почему-то уверившись, что одолеет всех, и помощь любящей сестрицы ему ну совсем ни к чему. Разве что саквояжик за ним носить, но я старовата уже бегать за венатором с саквояжиком. Этим пусть ассистент занимается, а у меня уж коленочки артритные болят, - и она снова засмеялась.

Марев принял это на свой счёт и пообещал себе отнять у брата госпожи Брандт саквояж, как только увидит.

- Госпожа Дикорда, - решился он спросить наконец о том, что снедало его всё это время. – В вашем объявлении была указана очень большая сумма зарплаты… Это опечатка?

- Нет, конечно, - равнодушно ответила Брандт. – Это подобающая компенсация, учитывая, что тебя будут сдёргивать на работу в любое время дня и ночи, в том числе и в праздники.

- Наверное, у вас толпы желающих, - искренне предположил Марев.

- Да нет, я бы не сказала. Пока что один ты откликнулся, что, в общем-то, логично.

- Логично?

В осенней тиши пронзительно грохнуло, свистнуло, и часть фасада обвалилась внутрь, подняв тучу пыли. Марев машинально пригнулся, и едва успел заметить, что туча оказалась не столько тучей, сколько стаей каких-то мелких чёрных птиц, с мерзейшими воплями пронесшихся по небу в сторону остановки конки.

Птицы исчезли вдали, всё вновь стихло, только негромко стучали и шуршали осыпающиеся камни рухнувшего фасада, да шелестел дождь по траве. Дикорда Брандт невозмутимо достала пачку «Черномора» и закурила.

- Вот где-то поэтому, - сказала она весело. – Работа-то опасная!

Шуршание усилилось и из покосившегося дверного проёма вышел темноволосый мужчина в когда-то модном, а теперь покрытом пылью и побелкой кожаном плаще в пол с разрезами и шёлковой подкладкой. На вид мужчина был чёрен, как галка (не считая побелки) и зол, как шершень. В руке он нёс саквояж.

- Поздравляю! – крикнула ему Дикорда, не дожидаясь, пока он приблизится на расстояние, подходящее для комфортной беседы. – Как ты шумно и лихо упустил половину стаи! Мне бы так в жизни не суметь!

Мужчина сверкнул на неё глазами, подходя, и процедил:

- Они не вернутся в гостиницу. Контракт выполнен.

- Сам будешь объяснять заказчику, почему его гостиница немножечко сломалась.

- Я не обещал сохранности строения, - ответил мужчина и смерил Марева холодным взглядом. – Кажется, не имею удовольствия быть знакомым.

«Кто бы ты ни был, проваливай, и лучше - бегом», - отчётливо читалось в его вежливом тоне. Марев аж вспотел на холодном ветру.

- Марев Маревин… - начал было он, но Дикорда перебила его, с размаху обняв и похлопав по спине.

- Наш новый коллега, коренька! Ты ведь хотел ассистента? Поздравляю, вот тебе ассистент!

Судя по выражению лица «кореньки», улетевших турари он и то рассматривал как более подходящих кандидатов на роль носильщика драгоценного саквояжа. Тем не менее, он коротко и резко кивнул:

- Алларт Брандт, один из владельцев фирмы «Брандт и Брандт» и, полагаю, ваш новый работодатель.

- Очень приятно, - пролепетал Марев. Кажется, его день был слишком насыщенным. – А… что я должен делать?

- Приходить в офис в полдень или когда будете вызваны, носить за мной саквояж и делать в точности то, что я велю, - отрезал Алларт. – Не больше. Не меньше. Я не потерплю необязательности, халатности и неисполнения инструкций.

- А ещё он не потерпит твою куртку и ботинки, - поддакнула сладким голосом Дикорда. – И причёску.

Алларт посмотрел на неё испепеляюще, но согласился:

- В самом деле, молодой человек, после подписания контракта вы получите на руки некоторую денежную сумму. Потрудитесь потратить часть её на приличную одежду, обувь и визит к приемлемому парикмахеру. Вы теперь часть достойной фирмы и не должны выглядеть столь… - он сделал паузу, подбирая слово, - …плачевно.

- Хорошо, - покладисто согласился Марев. – Как скажете.

- Скажи спасибо, что он тебя не послал к своему портному, - посочувствовала Дикорда.

- Пока не послал, - сухо поправил Алларт.

- Спасибо, - тоскливо вздохнул Марев.

- Постажируешься полгодика и, думаю, можно будет тебя в младшие специалисты произвести, - оптимистично предположила Дикорда.

– Послушайте, а почему вы вообще согласны вот так, сразу, взять меня на стажировку? Я ведь не колдун. Вдруг я и вовсе… не приспособлен для таких вещей?

Алларт впервые посмотрел на него не как на ничтожество, по ошибке отнимающее его время, а как на тяжело больного в интеллектуальном плане ребёнка, что, безусловно, было большим шагом вперёд.

- Не будь у вас соответствующего потенциала, вы бы сейчас здесь не стояли, - пояснил он. – Надеюсь, вы не полагаете меня или мою сестру столь ограниченными и недальновидными, чтобы давать объявление, которое способен прочесть кто угодно?

Не дожидаясь ответа, он обратился к Дикорде, умеренно наморщив нос:

- Будь так любезна, сейчас же прекрати курить. Не желаю, чтобы моя «Ника» воняла этой гадостью.

- Прекращу, если пустишь за руль, - поддразнила Дикорда, отводя руку с папиросой на отлёт, словно полагала, что брат может попытаться отнять её силой.

- За руль «Ники», разворачиваться на этих колдобинах? – холодно изумился Алларт. – Чтобы ты угробила мой любимый мобилет, а нас всех утопила в ближайшем болоте?

Они направились к воротам, продолжая переругиваться, хотя, возможно, это была дружеская пикировка. Марев смотрел им вслед, пока Алларт Брандт не обернулся и не бросил недовольно:

- Молодой человек, вам требуется особое приглашение? Я не намерен ждать, пока вы доберётесь до центра своим ходом, у меня есть другие планы на эту жизнь.

- Простите! Иду! - и потрясённо качая головой, Марев последовал за ними.

Кажется, его жизнь собиралась поменяться слишком сильно и слишком быстро, и он вовсе не был уверен, что это к лучшему.

***

В кабине мобилета оказалось неожиданно тепло, словно он не простоял полдня в продуваемом всеми ветрами перелеске. Марев осторожно расположился на заднем сиденье и украдкой погладил шикарную кожаную обивку. Да, пожалуй, люди, способные бросить такой мобилет в лесу, могут и платить ассистентам несметные суммы.

Дикорда Брандт устроилась рядом – папиросу она выкинула только после того, как Алларт поклялся, что желающие курить пойдут пешком – и со вкусом вытянула ноги. Её брат сел вперёд, за руль, даже не попытавшись стряхнуть с одежды пыль и побелку. Это бы, конечно, не получилось, но от человека, столь явно берегущего свой мобилет, было логично ожидать хотя бы попытки.

Вопреки его собственным словам, развернулся Алларт очень легко и плавно, мобилет почти не трясло. Марев затруднялся сказать, было ли это заслугой «Ники» или водителя.

- Итак, - весело произнесла Дикорда, когда они выехали на дорогу. – Расскажи-ка нам о себе, коллега! Должны же мы знать, кого нанимаем.

Марев не знал, что именно она хочет знать, но мяться и мямлить казалось ему достаточно плохой идеей, поэтому он выпалил:

- Я из деревни в северном Дарунье.

Так себе начало. Он бросил взгляд на седой от побелки затылок Алларта впереди и примолк в ожидании язвительных комментариев о деревенщинах, коим не сидится в своих болотах.

- Это местечко породило немало отличных колдунов, - одобрила Дикорда. – Как у тебя в семье с этим?

- Мама – фельдшер при сельском докторе, - растерялся Марев. Замерзшие мокрые ноги в тепле отошли, и он совершенно потерял сосредоточенность. – Она не упоминала, что у нас в роду кто-то, ну… занимался колдовством. Про отца я ничего не знаю, но, думаю, мама бы сказала. Наверное.

- Наверное… - протянула Дикорда и обменялась быстрыми взглядами с братом через зеркальце заднего вида.

- Какой у вас опыт столкновения со сверхъестественным, молодой человек? – неожиданно резко спросил Алларт, не отвлекаясь от дороги.

- Никакого, - честно ответил Марев. – Ну, в детстве видел домовушку.

- Ваша мать была хозяйкой дома, где вы выросли? У вас была прочная связь с домовым духом? При каких обстоятельствах вы встречались? – венатор буквально выстреливал вопросами, так что впору было почувствовать себя в подвалах Департамента Порядка перед столом с яркой лампой, направленной прямо в глаза. Марев даже поморгал машинально.

- Да, дом был мамин, я там родился и вырос. Домовушку видел только несколько раз, случайно… и один раз, когда сильно болел, она приходила полежать у меня на груди. Я слышал, они часто являются детям, так что в этом нет ничего особенного…

- Об этом позвольте судить профессионалам, - отрезал Алларт.

- Коренька, уймись, - одёрнула его Дикорда. Она движением плеч сбросила жакет и потянулась. Марев изо всех сил старался не таращиться: на белой рубашке скрещивались ремни, напоминающие крепления наплечной кобуры, вот только держали они не оружие, а высокую кожаную перчатку, закрывающую левую руку почти до самого плеча.

Марев попытался вспомнить, шевелила ли Дикорда при нём хоть раз этой рукой, и не смог. О том, что могло покалечить молодую богатую женщину так, что она лишилась конечности и глаза, он старался не думать.

Они выехали из предместья и въехали в город. Алларт сбросил скорость, теперь по сторонам мелькали ярко выделяющиеся в сумерках освещённые окна и электрические вывески. Дождь стучал по крыше мобилета сонной, уютной дробью.

- Какой у вас ведущий канал восприятия? – спросил Алларт. Голос его звучал всё так же строго, но, кажется, менее резко.

- Я не совсем уверен, - ответил Марев. Он искренне полагал, что, когда не понимаешь, о чём речь, это лучший ответ.

- Когда с новыми людьми знакомишься, что ты о них быстрее запоминаешь, - пришла на помощь Дикорда, - лица, голоса, имена, запах, манеру двигаться или ещё что?

- Думаю, лица. А это важно?

- Ещё бы! Я, например, ориентируюсь на запах, так что любую неведомую дрянь первым делом унюхаю, а уж потом увижу – если увижу.

«Как же она тогда «Черномор» курит?» - изумился про себя Марев.

- Поэтому, - подхватил мысль сестры Алларт, - если вы увидите или иначе почувствуете что-то, что покажется вам странным, неуместным, необъяснимым – немедленно дайте знать мне или Дикорде. Это ваша обязанность, и её неисполнение может повлечь тяжкие последствия как для вас, так и для окружающих.

- Ага! – весело хмыкнула Дикорда. – Напомни как-нибудь рассказать, как я потеряла руку! Оч-чень поучительная история.

Марев машинально потянулся к маминому амулету, за который привык хвататься, как верующие – за символы своей религии, но вспомнил, что так и не починил цепочку, и опустил руку.

***

Единственный дом по Зельеву переулку оказался широко раскинувшимся трёхэтажным зданием с частично облупившейся лепниной. Напротив была глухая стена и крошечный скверик перед ней. В скверике пламенели ягодами разросшиеся кусты; в середине смутно белела какая-то статуя.

Алларт заехал в каретный сарай, – ворота были открыты, над ними горел фонарь. Несмотря на темноту внутри, Марев разглядел очертания ещё одного или двух мобилетов. Принадлежали ли они Брандтам, понять было невозможно.

- Наша вотчина, - представила здание Дикорда, когда они вышли из сарая. – Ну, то есть как «наша» - западное крыло наше, целиком, а в восточном - жилые квартиры на верхних этажах и всякие мелкие конторки на первом. Кстати, среди них есть просто отличный букинистический и антикварный, мы с ними частенько дело имеем. Свожу тебя как-нибудь.

Алларт молча шёл рядом с таким видом, будто пыль и побелка – писк моды в этом сезоне. Марев позавидовал такому его умению.

На крыльцо первой поднялась Дикорда, толкнула дверь – мелодично застучало нечто, заменявшее здесь колокольчик – и громко поздоровалась с кем-то в помещении:

- Привет, Нотка, как день прошёл?

- Ещё не прошёл, - доброжелательно отозвались, и Марев по голосу признал ту приветливую барышню, с которой беседовал сегодня по телефону. – А так хорошо, не иначе, как твоими трудами.

Дикорда засмеялась.

Приёмная у конторы «Брандт и Брандт» была небольшая и мало похожая на какое-либо присутственное место, где Марев бывал. Потолки здесь были высокие, без лепнины, мебель тёмная и внушительная. У горящего камина стояла пара кресел с гнутыми ножками, у стены поджидали страждущих посетителей софа с чайным столиком. В дальнем же конце помещения было оборудовано рабочее место: массивный стол с телефонным аппаратом, пишущей машинкой и аккуратно разложенным письменным прибором. У стола – но не за ним – в кресле-качалке сидела цветущая полная женщина такой поразительной красоты, что Марев, до того думавший, что весь запас его эмоций на сегодня уже исчерпан, натурально онемел.

Если о Дикорде Брандт он мог совершенно спокойно думать: «да, она довольно красива», то эту даму (именно даму, так как она выглядела несколько старше Дикорды, а значит называть её барышней было бы тем более неуместно) оценивать язык не поворачивался. Перед ней хотелось пасть на колени и со слезами благодарить провидение, что тебе повезло в своей убогой жизни увидеть такое чудо. Казалось, что вот это милое круглое лицо с приветливой улыбкой ягодно-яркого рта могло, как в древней поэме, «послать в битву сорок тысяч кораблей».

Всё, что Марев знал о жизни, говорило, что такие красавицы обязаны рано выйти замуж за кого-то очень-очень знатного и богатого, и в дальнейшем жить в счастье и праздности, заваливаемые бриллиантами и дорогими нарядами, ступая из самых роскошных мобилетов только на специально расстеленную ковровую дорожку, не знать горя и занимать руки исключительно веером, книгой и – если пожелают – пером или кистью для рисования. А уж точно не посиживать в конторе (даже не в столице!), отвечая на звонки.

Потом он разглядел на коленях богини корзинку с вязанием, а в руках – спицы, и понял, что мир рушится прямо у него на глазах.

- О, ещё один готов! – насмешливо прокомментировала Дикорда, бросая жакет на софу.

- Нота, - кивнул Алларт, закрывая дверь конторы и проходя мимо застывшего столбом Марева. – Где Эулике? Мне нужно привести в порядок костюм.

- Эулике я за покупками послала, - отозвалась богиня. – Извини, - она перевела взгляд тёмных глаз на Марева и тем же безмятежно-приветливым тоном произнесла. – Здравствуй, я Нанота, - и, придержав корзинку, поднялась. Протянула руку. – Добро пожаловать в наш сумасшедший дом.

- Нота! – резко осудил Алларт, скрываясь во внутренних помещениях.

Мареву казалось более уместным встать на одно колено и поклясться служить прекрасной даме до конца своих дней, но он сумел собраться с мыслями и пожать Наноте руку. С удивлением он заметил, что прекрасная дама выше его ростом. Ладонь у неё была сухая и мягкая, пожатие – твёрдое, но деликатное.

- Ну-ну, передохни! - Дикорда, посмеиваясь, подхватила Марева за локоть и отвела к софе. – Сядь, отдышись. И не переживай – Нота почти на всех так действует в первый раз.

- Это… какое-то колдовство? – пробормотал Марев, берясь за виски и стараясь не поднимать голову. Щекам было горячо, и он сильно подозревал, что цветом лица сейчас напоминает спелый томат.

- Да нет. Просто Нота демонски хороша, такой уж уродилась. Ничего-ничего, привыкнешь, - Дикорда похлопала его по плечу. Марев отстранённо отметил, что хлопала она левой рукой, той, что в перчатке. – Но мы её тут не для декоративности держим, верно, Нотка?

Объект их обсуждения, успевшая уже спокойно вернуться в кресло-качалку и к своему вязанию, утвердительно угукнула. Марев украдкой взглянул на неё, понял, что богиня ещё и боса, и окончательно уткнулся взглядом в паркет.

- Нанота Долина – выдающаяся амулетистка, големистка и некроконструктор, - с гордостью отрапортовала Дикорда. – Нам повезло, что она у нас работает.

Марев встал, поклонился в сторону Наноты и сказал:

- Очень польщён знакомством. Меня зовут Марев Маревин, кажется, я буду здесь работать.

Нанота улыбнулась. В каждом её мимическом движении, не говоря уж о жестах, было что-то величественное и плавное, как сход ледника. Мареву хотелось почитать её, как произведение искусства. Он вперил взгляд в спасительный паркет.

- Жаль, Эулике нет, так лень чай готовить, - поделилась Дикорда, отходя к столу и зарываясь в ящики.

- А кто это – Эулике? – ухватился за смену темы Марев.

- Прислуга, - отрезал Алларт, эффектно застывший на пороге. Он успел уже переодеться, умыться и привести в порядок причёску. – Не думаете же вы, что обычно у нас звонки принимает высокооплачиваемый големист? Это было бы напрасной тратой ресурса.

- Спасибо, Алик, приласкал, - не отрываясь от вязания, прокомментировала Нанота. Впрочем, видно было, что сухость коллеги её не задела.

- Вы уже изучили контракт? – словно не слыша, обратился к Мареву Алларт.

- Как раз ищу его тут, - ответила вместо Марева Дикорда. – А, вот! Марев, поди-ка сюда. Тебе надо будет подписать здесь, здесь и расписаться за аванс. Коренька, где аванс?

Алларт молча выложил на стол кошель, Дикорда бесцеремонно открыла его, вытащила и бросила на бумаги сложенную пополам толстую пачку банкнот.

- Пересчитать не забудь!

После знакомства с Нанотой сердце Марева было уже закалено, так что вид денег не заставил его дрогнуть и на секунду. Подписывать документы стоя и внаклонку он счёл глупым, поэтому осторожно присел на предполагаемое место загадочной Эулике и обмакнул перо в чернила.

Алларт не смотрел на него, да и Дикорда отвлеклась, но всё же у Марева сохранялось ощущение, что у него стоят над душой. Изучать документ подробно казалось неловким – будто он ищет подвохов в таком щедром предложении, - и Марев поспешно поставил подпись, не дожидаясь, пока насажает клякс.

- Он подписал? – спросил Алларт, продолжая глядеть в камин, будто не мог повернуть голову и посмотреть сам.

- В лучшем виде, - вздохнула Дикорда. – Ничего никогда не изменится, уймись.

Кресло-качалка уютно поскрипывало, и на миг Мареву показалось, что он сидит дома, и за стенкой вяжет мама, напевая и изучая сельский библиотечный каталог, и ничего плохого в жизни не может случиться.

Алларт взял только что подписанный документ, дошёл до камина и швырнул бумагу в огонь. Марев вздрогнул.

- Ну-ну, - пробормотала Дикорда.

Алларт обернулся. Лицо у него было высокомерное и неподвижное, а глаза абсолютно бешеные.

- Никогда, - с нажимом, как для скорбного разумом или ребёнка произнёс он, – и ничего не подписывайте не глядя! Вы не знаете, чего это может вам стоить.

- Подпись назад не возьмёшь, - сказала Дикорда и положила перед Маревом новый документ. – Напомни мне как-нибудь рассказать тебе, как я лишилась руки.

- В нашей работе, - добродушно произнесла Нанота, – нет ничего важней контракта, и опаснее тоже. Так что будь повнимательнее, - и она принялась пересчитывать петли.

- Радуйтесь, что я не дал вам узнать, что именно вы подписали, молодой человек, - Алларт резко кивнул на камин. – Вам бы не понравилось.

Марев сглотнул.

- А теперь давай читай, - ласково сказала Дикорда. – И особое внимание удели мелкому шрифту!

***

В дом вдовы Каревиной Марев вернулся совсем поздно, когда ужин давно прошёл. К счастью, хозяйка не спала, читала в гостиной.

- Добрый вечер, госпожа Зола, - поздоровался Марев и решил сразу брать быка за рога. – Я задолжал вам за комнату, но сейчас отдам. Спасибо, что проявили ко мне терпение.

Госпожа Зола спустила очки на кончик носа и поверх них уставилась сперва на вежливо положенные на чайный столик перед ней деньги, потом на жильца.

- Вы никак на работу устроились, голубчик?

- Так и есть, - Марев устало улыбнулся. – И знаете, я бы хотел с завтрашнего дня ещё и завтракать у вас. Конечно, я доплачу, сколько нужно.

- Вижу, вы себя чувствуете очень состоятельным человеком, - поучительно, но без настоящего осуждения сказала госпожа Зола. – После долгого безденежья любая копейка состоянием кажется. Не будьте опрометчивы!

- Конечно, - согласиться было проще, чем что-то объяснять. Да и скажи Марев, какова обещанная ему по договору зарплата, это выглядело бы грубым хвастовством.

- Ну ступайте, ступайте, - смягчилась госпожа Зола. – О надбавке в конце месяца поговорим, а вам пора уже спать, если не хотите опоздать в первый свой рабочий день.

Тут она была, безусловно права (хотя опоздать к полудню затруднительно, Марев знал, что вполне способен справиться с такой задачей), вот только уснуть никак не получалось. До того как, умывшись и переодевшись в пижаму, вытянуться на кровати, он искренне полагал, что так устал и эмоционально отупел за этот долгий день, что выключится, как гаснущая лампочка. Но вместо этого физический покой принёс волнение сродни тому, что донимает студента накануне важного экзамена.

Впрочем, нет. Здесь было меньше тревоги (хотя совсем без неё, конечно, не обходилось) и куда больше предвкушения и предвосхищения. Марев просто не мог не думать о том, что перед ним открывается какая-то совсем новая, незнакомая и, судя по всему, совершенно поразительная жизнь. Нечто подобное он испытывал, когда только приехал в город, ещё не зная, чем займётся, но полный уверенности в том, что теперь всё будет великолепно. Понимание, что новая жизнь должна таить и новые опасности и лишения, ничуть не помогало совладать с колотящимся сердцем и чередой блестящих картин ближайшего будущего.

Марев потянулся к амулету, потом вспомнил, что его нет. Надо уже отнести в починку, сколько можно! С голой шеей он чувствовал себя неодетым. Вот завтра и отнесёт.

Утешив себя этой мыслью, он повернулся на бок и стал думать о том, как бы не краснеть и не вести себя словно идиот при виде госпожи Долиной завтра. Постепенно размышления о приветливой улыбке и тёмных глазах трансформировались в воспоминания о доме, о материных блинах, лампе, подле которой он делал уроки и тихих кошачьих шагах за спиной. Момента превращения воспоминания в сон Марев не заметил.

[1] Парис - столица Франкской республики.

[2] «Парисский договор» – комплекс договоров о ненападении, взаимопомощи и сестринской любви между Росским царством, Франкской республикой, странами Великого Германского союза, Ликаонией и Хангарским королевством. Результат прискорбных событий начала века (т.н. «Большая война»), едва не вылившихся в невиданных масштабов военный конфликт.

[3] Чурство – отчество или матчество, принятый в Росском царстве способ обозначения родства путём присоединения к имени матери или отца окончания –ин, -ина (и некоторых других в отдельных областях).

[4] Фамилиа – фамилия, имя семьи, рода, клана. Используется после личного имени и его дополнений. В Росском царстве не употребляется, за исключением особых случаев. У знатных или знаменитых людей фамилиа образуется путём добавления –ский, -ская к названию земли/города, которым они владеют, где родились или прославились. Царская семья Роси носит фамилиа «Росские».

[5]Роска (муж. форма - рос) – жительница Роси, подданная Росского царства.

[6] Коренька – уменьшительно-ласкательное от названия вида небольших птиц – коренки. Локально используется в качестве ласкового прозвища, обычно – по отношению к детям.

[7] Турари – стайные духи-падальщики, заводятся в заброшенных многоквартирных домах, гостиницах, больницах и т.д. Питаются остатками человеческих эмоция и воспоминаний, сохранившихся в стенах здания. Порождают стрессовую для человека обстановку, препятствуя новому заселению захваченной территории.

[8] Венатор (охотник) – одно из неофициальных названий второй по численности разновидности колдунов. Специализируются по уничтожению и изгнанию духов.

[9] Дарунье – долина рек Дара и Руны, расположенных на территории Росского царства. Несмотря на то, что берега Дара местами сильно заболочены, регион является важным источником сельскохозяйственной продукции. Также леса Руны известны как хорошие охотничьи угодья.

[10] Амулетисты – самая многочисленная и широко востребованная разновидность колдунов. Изготовляют амулеты, защищающие от воздействия потусторонних. Единственные из колдунов имеют собственную гильдию, централизованное представительство и заключают контракты с государственными структурами, снабжая муниципалитет каждого региона амулетами от местных духов.

[11] Големист – сравнительно редкая амулетистская специальность, связанная с созданием искусственных тел (болванок), которые затем могут быть населены духами для совершения тех или иных действий.

[12] Некроконструирование – более узкая специализация големиста, связанная с созданием искусственных тел или их частей из мёртвой, некогда жившей материи, для дальнейшего населения духами. Единственные способны создавать эффективные протезы для людей, потерявших орган или конечность (с ограничениями)

Глава 2, в которой Марев приоткрывает для себя новый мир, общается с дамами и рассыпается в благодарностях

История первая. Дело о ленивой домовушке

Глава вторая,

в которой Марев приоткрывает для себя новый мир, общается с дамами и рассыпается в благодарностях

(Угольная улица, дом вдовы Каревиной; Дворцовый, улица Греческих торговцев; Зельев переулок; дом четыре по Кипенской улице)

На завтрак у госпожи Золы собирались обе её дочери – Искра и Кара, - молодой преподаватель экономики, имени которого Марев никак не мог запомнить, пожилая дама-эксперт из Судоходной компании и двое студентов, живущих этажом ниже, Сашев и Тамана.

Атмосфера за столом была довольно бодрой, ничто не напоминало о раннем часе. Искра, старшая дочь госпожи Каревиной, ела рассеянно, одной рукой листая учебник. Марев знал, что в этом году она пыталась поступить во флотское Офицерское училище, но провалила экзамен по физической подготовке, и теперь целыми днями упражняется, а в свободное время повторяет теоретический материал, пугая мать фанатизмом. Кому девушка так усердно подражает, понять было легко: прямо в столовой между окон, как раз напротив обычного места Искры висел портрет царевны Кароны в полной флотской форме. Тонкие чёрные косы царевны лежали на наградных плашках, раскосые глаза решительно и непримиримо смотрели в будущее. Время от времени Искра поднимала взгляд на портрет и сразу садилась ровнее, как-то подтягивалась. Её сестра, имевшая более мирные интересы, щебетала с экономистом, который от такого внимания явно цвёл, сыпал шутками и пытался невинно флиртовать. Время от времени в их разговор вклинивался Сашев, - кажется, он тоже симпатизировал Каре, но затмить более зрелого и элегантного кавалера в её глазах не мог.

Тамана читала свой конспект, быстро, но аккуратно поглощая кашу, и на окружающий мир обращала внимания не больше, чем необходимо, чтобы корректно отреагировать на просьбу передать соль. Эксперт вела неспешный учтивый диалог с госпожой Золой. Даже послушав некоторое время, Марев так и не понял, в чём его смысл: дамы просто обменивались высказываниями о погоде, прогнозах и каких-то общих знакомых из академической среды, причём все высказывания были обтекаемы и едва ли выражали хоть какое-то мнение.

Сам Марев в этом блестящем обществе оказался впервые и чувствовал себя весьма неловко. Честно говоря, произнеся утреннее приветствие и пожелание приятного аппетита, он вообще предпочёл примолкнуть и открывать рот только для еды.

Кормила, к слову, госпожа Зола хорошо, без изысков, но вкусно и сытно. На завтрак она подала рассыпчатую гречневую кашу с маслом, оладьи с тремя видами варенья, овощной салат, крепкий коффей и к нему сливки и сахар.

Мареву не то что кусок в горло не лез, но чувствовал он себя неуютно, поэтому поспешно утолил голод и собирался уже откланяться, как внезапно к нему обратилась смеющаяся, разрумянившаяся Кара.

- Марев! Матушка обмолвилась, вы работу нашли. Не расскажете, где? Нам всем очень интересно!

Звонкий голосок Кары отлично заполнил столовую, все, кроме Таманы, вежливо подняли головы и посмотрели на Марева в ожидании, даже дама-эксперт бросила милостивый взгляд. Марев с утроенной силой пожелал провалиться под землю, но собрался с духом и по возможности непринуждённо ответил:

- В компании «Брандт и Брандт», может, слышали? Это… хм, магическая фирма, - и поспешно добавил, чтобы не отвечать на шквал вопросов о предполагаемых собственных колдовских способностях. – Меня взяли просто ассистентом, вспомогательные обязанности… вроде «подай-принеси».

- Вот как, - слегка разочарованно произнесла Искра. – Что ж, удачи вам на новом поприще, - и она вновь уткнулась в свой учебник.

- Здорово! – с оттенком зависти сказал Сашев. – Повезло, платят-то, небось, получше, чем в книжном.

– У вас, теперь, верно, найдётся, что рассказать за вечерним чаем, - улыбка у Кары была очаровательная, но Марев заранее затосковал. – Вы же будете рассказывать нам разные занимательные истории из практики? Обещайте, что будете!

- Разумеется, лишь те, что уместны за столом, - строго уточнила госпожа Каревина.

- Разумеется, - ответил обеим Марев и перехватив весёлый взгляд экономиста, выпалил. – Кстати, не подскажете… где вы одеваетесь?

Кара прыснула. Экономист улыбнулся:

- Хотите произвести благоприятное впечатление на коллег? Что ж, намерение благое. Полагаю, вас интересуют магазины готового платья, а не ателье?

Бурый от стыда Марев молча кивнул.

- На улице Греческих торговцев – это в Дворцовом, - есть несколько хороших магазинов. Я бы посоветовал вам заглянуть в «Довоенный лоск» и лавку купца Птара Пронина, там вы и обувь сможете подобрать.

- Большое спасибо, - выдавил Марев и сбежал. Излишнее внимание элегантных людей с хорошей причёской его угнетало.

***

До Дворцового ходил трамвай, а узнать у прохожих расположение нужной улицы оказалось совсем несложно. Район относился к «современным», построенным по чёткому архитектурному плану. Улицы здесь были не слишком широкими, но имели непременный тротуар и пересекались под прямыми углами, нарезая район на равные части. После извилистых улочек исторического центра, ныряющих то вверх, то вниз, ориентироваться тут было легко.

Мареву пришлось пересечь два квартала прежде, чем он вышел на улицу Греческих торговцев – чуть более широкую и практически целиком занятую магазинами, кафе и различными лавками. Он медленно пошёл по правому тротуару, вертя головой и вчитываясь в вывески и довольно быстро обнаружил «Довоенный лоск» - большой магазин с обширными стеклянными витринами и вывеской в стиле ретро.

Внутри было прохладно и приятно пахло какими-то цветами, из которых Марев опознал только лаванду. К нему тут же подошла маленькая смуглая девушка с модной короткой стрижкой:

- Здравствуйте, добро пожаловать... Ох, Марев, привет!

Марев недоумённо заморгал, и только приглядевшись повнимательнее признал бывшую сокурсницу Золоту, и то в основном по пикантной крупной родинке над верхней губой. До этого он последний раз видел Золоту на экзаменах, и тогда она носила длинную косу, обёрнутую вокруг головы, и большие очки.

- Привет, - растерянно сказал он. – Ты прекрасно выглядишь… Прости, я хотел сказать, что не ожидал тебя здесь увидеть.

Золота рассмеялась:

- Всё такой же милый! Ты правда сдал специальность на «отлично»?

- Ну да…

- А так паниковал, помнится! Где ты теперь?

- Да вот, устроился в одну магическую фирму…

- Надо же! Никогда бы не подумала. Но прости, ты ведь зашёл сюда не просто так, а за одеждой, верно? Давай я помогу тебе выбрать. Что тебе нужно?

- Да, в общем-то… всё, - признался Марев. – И тёплое пальто.

С некоторым смущением, но и с гораздо более сильным облегчением он сдался на милость Золоты. Та, судя по всему, отлично знала ассортимент и вообще разбиралась в одежде, по крайней мере, она буквально облетела длинные стойки с вешалками и отправила Марева в примерочную с выбранным ворохом одежды. И, как бы он терпеть не мог примерки, нельзя было не признать, что отражавшееся в зеркале ему скорее нравилось. Сам он, надо полагать, никогда бы не додумался надеть широкий изумрудный свитер с несимметричным геометрическим узором – и никогда бы не узнал, что ему могут идти такие вещи.

«Наверное, это всё вопрос наличия или отсутствия вкуса», - ошеломлённо думал он почти час спустя, с изумлением осознавая, что ему только что целиком обновили гардероб, вплоть до белья. Новое пальто было из ярко-синего кашемира, и Мареву ужасно нравились его тёплые глубокие карманы.

Во время примерки пальто Мареву на миг показалось, что он чувствует чей-то взгляд, будто некто проник в примерочную, отразился в зеркале и смотрит на него, однако, подняв голову, он увидел только непотревоженные складки шторки. Решив списать странное чувство на волнение, он вышел в торговый зал.

- Спасибо тебе огромное, - искренне сказал он довольно улыбающейся Золоте.

- Это же моя работа – делать людей немного счастливее за счёт одежды, - весело откликнулась она. – Хочешь, твои покупки доставят наши курьеры? Ты же не собираешься таскать за собой по городу такой огромный тюк? Здесь пара чемоданов понадобится. И носильщик!

- Да уж, у меня, кажется, никогда не было столько вещей, - согласился Марев.

Общение с элегантными людьми его всё ещё угнетало, но он понял, что способен привыкнуть.

***

Расплатившись, он сердечно простился с Золотой. Выданный ему аванс ощутимо уменьшился, но всё равно являл собой сумму намного большую, чем Марев привык держать в руках, так что он смело направился в лавку купца Пронина, где приобрёл две пары добротной осенней обуви, а затем зашёл пообедать в скромное, но симпатичное городское кафе на той же улице.

В итоге к Зельеву переулку Марев подошёл незадолго до полудня. При свете дня серое здание выглядело немного потрёпанным, но всё ещё величественным. Поднявшись по крыльцу западного крыла, он постучал и толкнул дверь. Над головой раздался костяной перестук, и Марев вошёл в хорошо освещённую приёмную. Слова приветствия замерли у него на устах.

В первый момент казалось, что в помещении никого нет, затем взгляд вычленял постороннюю фигуру – очень худую высокую девушку в странной одежде. Легко привстав на цыпочки, словно балерина на пуантах, она смахивала пыль с книг на полках белой метёлкой из птичьих перьев. Наряд девушки, богато декорированный рюшами, бантами и стеклянными бусинами, напоминал нечто среднее между балетной пачкой и карнавальным костюмом. Пышная юбка почти полностью обнажала обтянутые плотными чулками длинные ноги, короткие объёмные рукава позволяли любоваться тонкими руками в театральных перчатках до самых плеч.

Марев, только что чувствовавший себя новым человеком, которого не так-то легко смутить, покраснел, но отвести глаза почему-то никак не получалось. Тем временем девушка повернулась на стук и взглянула на него.

Лица у неё не было – точнее, вместо него наличествовала белая улыбающаяся маска вроде венетинских, изукрашенная стеклом, позолотой и блёстками, и окружённая аккуратно уложенными тёмными локонами.

- Добрый день, - глухо и бархатно донеслось из-под маски. – Вы находитесь в приёмной компании «Брандт и Брандт: Особые решения для особых проблем». Пожалуйста, присядьте и изложите вашу проблему, я немедленно приглашу одного из наших замечательных специалистов. Не хотите ли чаю, пока ожидаете?

- Э-э-э, - сказал Марев и сглотнул. – Я, вроде как, ассистент господина Брандта, меня вчера наняли. А вы, наверное, Эулике? Извините, меня зовут Марев Маревин…

- О, какая радостная встреча! - глухо промурлыкала девушка. – Я сейчас же сделаю вам чаю. Какой вы предпочитаете?

- Да не утруждайтесь… - попробовал возразить Марев, но девушка невозмутимо упорхнула, чтобы быстро вернуться с подносом, и начать сервировать чайный столик. Двигалась она со странной дёрганной грацией сломанной механической куклы, и это окончательно довершало её образ танцующей фигурки прямиком с крышки заводной шкатулки. – Чёрный, пожалуйста, с молоком, если несложно, - сдался Марев.

Он понимал, что пялиться - ужасно невежливо, и уповал лишь на то, что прорези маски ограничивают обзор Эулике, и она не замечает его бестактное внимания. Отвести взгляд было выше его сил, особенно, когда Эулике стала наливать воду из тяжёлого чугунного чайника в заварочный, при этом встав на носочек и согнув одну ногу в подобие сюр лё ку де пье (если, конечно, Марев не перезабыл все названия балетных движений с третьего курса, когда его влюблённый в балерину приятель покинул библиотечный институт). Выглядело это так, словно чайник в любой момент мог перевесить, Марев даже дыхание затаил. Потом понял, что девушка, которую Аллард Брандт вчера столь небрежно назвал прислугой, отлично знает, что делает, и расслабился.

- А госпожа Долина здесь? – спросил, чтобы как-то отвлечься от длиннющих ног, с механической точностью сменяющих балетные положения.

- Конечно, госпожа Долина у себя, занимается заказной болванкой, - Эулике унесла чайник и вернулась, вдруг оказавшись очень близко к Мареву. – Хозяин ушёл по делам, а хозяйка занята с бумагами, - она опустила полукругло согнутую руку ему на плечо и придвинулась ещё. – Вы пьёте с сахаром?

Мареву стало жарко, он понял, что снова краснеет. Рука Эулике, казалось, ничего не весила, в прорезях маски угадывался смутный блеск глаз. Нарисованные яркие губы таинственно улыбались. Было во всём этом что-то не столько смущающее, сколько пугающее. Опасное.

Он почувствовал запах лаванды, пыли и чего-то химического.

В следующий момент Эулике отстранилась, забирая его пальто, - он и не заметил, как ловко она сняла его, - и невозмутимо прощебетала:

- Я принесу сахарницу.

И, сноровисто развесив новое пальто на вешалке у двери, она вышла.

***

Марев сам удивился своей сдержанности, но он действительно сел и выпил чаю. Эулике продолжала сметать пыль, затем уселась за рабочий стол и стала перебирать какие-то записи. Марев старался не смотреть на неё слишком пристально. А потом кто-то похлопал его по плечу.

В пустой комнате.

Марев медленно, как в дурном сне, обернулся. Затянутая в кожаную перчатку рука Дикорды Брандт дружелюбно помахала ему, поднявшись стоймя на укороченном плече.

Самой Дикорды поблизости не наблюдалось.

Марев набрал в грудь воздуха, чтобы заорать, но замешкался, промолчал и закрыл рот - рука услужливо шлёпнула его по подбородку, помогая. Затем показала пальцем в сторону двери, ведущей вглубь здания.

Марев украдкой глянул на Эулике. Та продолжала заниматься своими делами. Он поднялся из кресла и последовал за рукой, которая бодро семенила впереди, перебирая по полу пальцами. Это было и жутко, и смешно одновременно, так что Марев понял, что скоро либо рассмеётся, либо-таки разорётся, просто от переживаний

Перед дверью рука остановилась, словно кошка, ожидающая, когда человек откроет ей. Марев не стал её разочаровывать.

За дверью оказался небольшой полукруглый холл и монументальная лестница на второй этаж. Рука не прельстилась возможностью взобраться по ступенькам самостоятельно и, дождавшись, пока Марев пройдёт мимо широкой двери с большой надписью: «Мастерская. Осторожно, идёт работа! Не входить! Опасность заражения!», схватилась за его штанину и стремительно забралась на плечо. Марева передёрнуло, но он стерпел. Рука бодро указала пальцем направление: вверх по лестнице.

Следуя недвусмысленным указаниям руки, он поднялся на второй этаж, оказавшись в таком же полукруглом холле, только дверей здесь было три, и в простенках между ними стояли скульптуры, которые Марев дал себе слово повнимательнее изучить потом. На дверях были солидные бронзовые таблички: «Старший специалист А. Брандт», «Старший специалист Д. Брандт», «Истеричечная». Рука явно приглашала зайти к Дикорде. Марев подчинился.

Кабинет оказался просторным, светлым, но сильно захламлённым помещением. Рабочее место Дикорды Брандт располагалось на возвышении, куда вели три широкие ступени. Массивный стол, почти целиком заваленный папками и бумагами, раскинулся почти в ширину комнаты. Дикорду, сидевшую спиной к высокому окну, на этом фоне почти не было видно.

- А, коллега! – приветствовала она Марева. – Доброе утро.

Как только Марев поднялся к столу, рука покинула его плечо и подбежала к хозяйке. Та спокойно и как-то буднично присоединила её к плечу, набросила удерживающие перчатку ремни и уже двумя руками застегнула.

- Любуешься? Хорошей работой полюбоваться не грех. Хочешь подержать?

- Нет, спасибо!

- И зря. Отличный некропротез, Нотка делала. Такая вещица стоит состояние, а мой ещё и изготовлен… в соответствии со стандартами нашей с тобой работы. Убойная игрушка.

- А как она… как она двигается? – решился всё же задать мучивший его вопрос Марев. Вдруг больше шанса не представится.

- Да как и все такие вещи – там дух внутри, конечно же.

- И… он вам служит? Сам? Или есть специальное колдовство, чтобы заставить?..

- Какие ты вопросы сегодня задаёшь, - Дикорда усмехнулась и погрозила ему пальцем. Руки в перчатке – Марев ещё не вернулся мысленно к тому, чтобы воспринимать её как обычную часть тела. – Братец мой, как ты помнишь, венатор, ну а я – медиатор, посредник. Его дело – карать и пресекать, моё – договариваться и искать компромиссы. Ни один нормальный посредник не позволит кого-то «заставлять». Так что всё у нас по обоюдному согласию. Но что мы всё обо мне да обо мне, давай-ка поговорим о тебе! - с этими словами она выкопала из-под бумаг толстый, старый даже на вид фолиант и с улыбкой вручила его Мареву. – Это на первое время – справочник всякой весёлой живности. Я вложила внутрь список наименований самых распространённых в нашей местности ребят, прочти и выучи всё о них, а я пока поищу тебе ещё чего-нибудь полезного. Алларт тоже поищет, у него могли остаться его старые венаторские книжки.

Марев с трудом удержал фолиант: тот был даже тяжелее, чем выглядел. Примостив его на край стола, осторожно раскрыл обложку.

Книга оказалась рукописной, с ветхими страницами, красочными, хоть и немного выцветшими заставками в начале статей и нарисованными от руки иллюстрациями. С одной такой на Марева глянула жуткая на вид зубастая харя, и он поспешно отвёл взгляд.

- Дикорда, скажите, - спросил он, – неужели нет современных учебников для колдунов? На хорошей типографической базе? Я не жалуюсь, не подумайте, просто… Я и раньше замечал, вот, например, когда приезжаешь в другой город, тебе же выдают местные амулеты и буклет о местных духах. И все буклеты рукописные.

- Увы, - женщина развела руками. – С колдовством вечная проблема: никакой связности не сохраняется, если печатать. Единственный способ копирования – списки. Сам представляешь, насколько доступна у нас профильная литература, особенно, если ты не при учителе, а сам пытаешься в чём-то разобраться! Ну и самое популярное занятие ученика колдуна тоже можешь представить, заодно... Грустная тема, на самом деле: сколько детей и подростков погибает просто из-за недостатка информации, а те, кто не погибает… Напомни как-нибудь рассказать тебе, как я лишилась руки.

Марев помялся, потом спросил:

- А вы… что-то чувствуете ею? Извините, если вопрос слишком личный.

- Нормальный вопрос, колдун обязан быть любопытным. Как тебе сказать… чувствую, но не так, как живой. Зато у неё масса других преимуществ, уж поверь. Ты, кстати, как, успел познакомиться с Эулике?

- Да, - Марев поёжился. – Она кажется… довольно необычной.

- Это уж точно, - Дикорда почему-то развеселилась. – Ладно, садись изучай справочник, я потом проверю, так что отнесись внимательно. Можешь посидеть у меня, а можешь спуститься в приёмную…

- Я лучше побуду тут! – поспешно заверил Марев.

- Ну, тогда раскопай себе там кресло и устраивайся. Будет что непонятно – спрашивай. Я пока разберу бумаги. Коренька с утра облился одеколоном, приоделся, задрал хвост и понёсся докладывать заказчице нашего вчерашнего объекта об успехах, а я тут одна должна с бухгалтерией воевать, как тебе это?

Марев не знал, какая реакция здесь предполагается, но Дикорда, к счастью, ответа и не ждала. Немного поискав, он переложил стопку кожаных папок из большого старого кресла и устроился в нём, приготовившись окунуться в мир непознанного.

***

Несмотря на то, что описанные в книге существа временами казались довольно пугающими (а то и откровенно опасными), а язык изложения – излишне старомодным или недостаточно конкретным, Марев не мог не увлечься. Осознание того, что все эти создания не просто настоящие, но и вполне могут в любой момент встретиться на его жизненном пути, а то и стать противником, только способствовало. Временами он ловил себя на том, что по нескольку раз перечитывает ту или иную статью, или заглядывается на картинку, пытаясь представить изображённого на ней духа в реальности.

Особое его внимание привлекло изображение существа под название асвангиль, относимого справочником к третьей степени опасности и смешанному типу хищников-падальщиков – обычно они довольствовались свежими человеческими останками или жизненной силой несформированного человеческого эмбриона, становясь причиной «самопроизвольных» абортов и замерших беременностей, но при случае могли утащить и растерзать маленького ребёнка, тяжело больного человека или дряхлого старика, не способного защитить себя. При такой, прямо скажем, несимпатичной сущности, выглядели асвангиль довольно безобидно, чаще всего принимая облик чёрного пса, летучей мыши или дикой свиньи, а если им приходилось выдавать себя за людей, то выбор их падал на личину молодых привлекательных мужчин, чаще даже юношей. Именно такой молодой человек был нарисован на странице справочника: как бы застенчиво выглядывающий из-за дерева, абсолютно, судя по всему, голый, не считая переброшенных вперёд чёрных кос. Рот его был приоткрыт и наружу высовывался длинный, похожий на хоботок насекомого, язык.

- Не волнуйся, в нашей климатической зоне эти красавцы не встречаются, они больше на юго-востоке, да и защититься от них легко, - неожиданно раздалось рядом. Марев поднял голову и понял, что, увлекшись книгой, не заметил, как Дикорда покинула своё место и подошла к нему. - Лучше обрати внимание на зазовок – вот с ними каждый год проблема в лесных областях, сколько амулетов ни вешай, детей всё-таки утаскивают.

- Как так получается, - Марев вновь посмотрел на картинку в книге, - что кто-то может не заметить такой язык? Тут написано, что асвангили стараются жить среди людей, и часто – довольно успешно…

- Ну, во-первых, не очень уж успешно – книга старая, часть подобных данных успела протухнуть. Хотя в глухих медвежьих углах и сейчас можно привольно себя чувствовать, там правильные амулеты над каждой дверью не висят, - спокойно пояснила Дикорда, отворачиваясь и принимаясь копаться в кожаных папках. – А во-вторых, асвангиль – не идиот, и кому попало свои особенности не предъявляет, скрывает за лёгоньким мороком. Впрочем, самые старые из них прекрасно дурят головы, даже умудряются придать куклам из травы людской облик, и тех хоронят вместо настоящих жертв, думая, что бедолага помер от естественных причин. Удобненько.

Марев передёрнулся, представив это. Потом всё же спросил:

- Тут в конце приписка, что сущность асвангиля может передаваться путём брачного сношения. Неужели имеется в виду, ну… как дурная болезнь?

Дикорда засмеялась так, что чуть не выронила найденную папку.

- Не совсем, Марев, не совсем! Вряд ли асвангили вообще балуются плотской любовью – разве что чисто гастрономической любовью к плоти, - но если человек добровольно и осознанно пойдёт на брачный ритуал с асвангилем, то да, имеет довольно высокие шансы переродиться и стать вполне полноценным духом. Ну, или умереть, если что-то пойдёт не так. Сам понимаешь, таких прецедентов не то чтобы много. Обычно люди не очень рвутся связать свою жизнь с демоном-людоедом.

- То есть, - Марев в замешательстве уставился на Дикорду, - это значит, что асвангили когда-то были людьми? Так бывает?!

- Не все, даже не большинство. Немногие, на самом деле, - будто потеряв интерес к теме, Дикорда вернулась к своему столу, опустила на него папку. – Но в принципе, духов, получившихся из людей, хватает. Обычно это самые простые для понимания существа, но им не позавидуешь – с человеческим сознанием в мире духов должно быть тяжеловато.

Марев пытался сформулировать следующий вопрос, когда в дверь кабинета постучали и через миг в комнату заглянула Эулике.

- Время трёхчасового чая, - напомнила она своим глухим голосом.

***

Чай сервировали в Истеричечной - это оказалась вытянутая комната с высокой витражной дверью-окном напротив входа. Большую часть помещения занимал овальный стол, вдоль одной из стен стояло бюро, несколько узких шкафов и грифельных досок, наподобие школьных.

Чай подали двух видов – чёрный бхаратский и перчёный с жиром, по-северному. К чаю шла свежая выпечка, масло с зеленью, острый копчёный сыр и яблочный мармелад. Марев предпочёл ограничиться более привычным сочетанием чёрного чая и булочек с маслом, Дикорда налегла на острый сыр и столь же острый чай. Эулике прислуживала за столом, бесшумно перемещаясь со своей характерной дёрганной пластикой. Нанота поднялась в Истеричечную через пару минут, одетая в чистый передник фельдшера и с туго убранными волосами. Сев рядом с Маревом, она приветливо улыбнулась ему румяным ртом и попросила передать ей сахарницу. Марев передал. На таком близком расстоянии он хорошо различал исходящий от Наноты запах крепкой дезинфекции. Тем более странно, что запах этот заставлял его сердце биться чаще.

В середине чаепития явился Алларт и, кратко поприветствовав собравшихся, занял своё место за столом – напротив сестры. Эулике быстро принесла и поставила ещё один прибор.

- Как прошли переговоры? – сладким голосом поинтересовалась Дикорда.

- Совершенно успешно, как и следовало ожидать, - отозвался Алларт. – Тем более, что это была лишь формальность.

- И ради формальности ты вылил на себя полфлакона «Туманного утра»?

Алларт смерил сестру холодным взглядом:

- Хочешь посоветовать более подходящий для этого времени года парфюм? С радостью выслушаю твой совет.

Нанота негромко звякнула щипцами для сахара о край чашки:

- Дика, Алик, ну что же вы. Нашли что обсуждать за столом!

- Прости, Нота, - немедленно подняла руки Дикорда. – Раз уж заказчик не имеет к нам претензий, я тоже умолкаю.

- Рад слышать, - сухо произнёс Алларт и посмотрел на Марева. – Вижу, вы нашли время позаботиться о более подобающем костюме. Похвально. Надеюсь, моя сестра выдала вам учебное пособие?

- Да, господин Брандт. Мне дали справочник.

- Прекрасно. Если у вас возникнут вопросы, не стесняйтесь задавать их. Книга достаточно старая, и я допускаю, что не всё в ней будет понятно или полностью достоверно.

- Вообще-то, у меня уже есть вопрос, - осторожно заметил Марев. – Если эту тему позволено затрагивать за столом… - он покосился на безмятежно улыбающуюся Наноту.

Дикорда фыркнула:

- Конечно, о работе можно говорить и за столом, и в постели, и вися вниз головой! Давай свои вопросы.

- Почему не все люди видят духов? И почему духи не могут контактировать с любым человеком?

Марев немного опасался быть поднятым на смех, но неожиданно его вопрос был принят хорошо – Алларт даже слегка кивнул, как будто ждал, когда же он дозреет до того, что спросить об этом.

- Как вы, вероятно, успели прочесть, а, возможно, и слышали, человеческое сознание обычно помещает духов в некий «иной мир», – ответил он менторским тоном. – В самом грубом приближении и для простоты визуализации, это верно. Однако ключевой момент в том, что мир людей и мир духов существуют не параллельно, как полагает обывательский ум, а одновременно, занимая одно и то же пространство.

- Как это?

- Как бы ты решил такую задачу: наполни один и тот же сосуд доверху песком, камнями и водой, не высыпая и не выливая ничего? - вмешалась Дикорда. – Тут тот же принцип.

- Я продемонстрирую, - Алларт принял у Эулике лист бумаги и карандаш, и быстрыми росчерками нарисовал несколько страхолюдных геометрических существ. Затем он веско постучал согнутым пальцем по бумаге, и фигурки задвигались по листу. Марев привстал со своего места, чтоб лучше видеть.

– Мы с вами существуем в четырёх физических измерениях, эти же создания – только в двух, - сказал Алларт. – Высота и время им недоступны. Поэтому они не способны ни воспринять, ни осознать объекты и существ, этими качествами обладающих. А столкнувшись с проявлениями чуждых им физических явлений, - он пришпилил одну из фигурок ногтем и лёгким щелчком заставил исчезнуть. Остальные задвигались быстрее, - они воспримут их как сверхъестественные, необъяснимые и неподвластные разумной воле.

Марев, не отрываясь, смотрел, как, стараясь оказаться подальше от страшного ногтя, корчатся нарисованные фигурки. Алларт вновь постучал по листу, заставив геометрических уродцев замереть и поднял взгляд на Марева. Глаза у него были очень светлые и очень спокойные.

- Вы хотите сказать, - медленно выговорил Марев. – Что духи как раз такие существа для нас – сверхъестественные и необъяснимые?

Алларт чуть поморщился:

- Вы ничего не поняли.

- Он хотел сказать, - мягко произнесла Нанота, намазывая булочку мармеладом. – Что люди и духи существуют в разных системах координат. В разных, если угодно, измерениях. Так что в большинстве случае, ни они нас, ни мы их даже заметить не можем, не то что провзаимодействовать. И чаще в их мире измерений оказывается больше, чем в нашем, действительно. Однако не стоит делать таких уж однозначных выводов, Марев. В конце концов, вы можете рассмотреть красивый рисунок на обоях, к примеру, - она махнула рукой в направлении ближайшей стены, - но много ли вы можете сделать с этим рисунком?

- Кое-что, всё же, может, - возразил Алларт. – Например, уничтожить.

- Или перерисовать, что интереснее, - добавила Дикорда.

- Мы отклонились от темы, - Алларт жестом попросил Эулике налить ему ещё чаю. – Суть же в том, что ни люди духов, ни духи людей в наиболее частом случае не столько не видят, сколько не замечают, не могут вычленить из окружающей реальности.

- Как плоский рисунок на обоях, - сказала Нанота с доброжелательной улыбкой.

Алларт резко кивнул:

- Как рисунок. Однако некоторые люди по различным причинам становятся более заметны для духов, и этим привлекают их повышенный интерес. И становятся жертвами.

- Или партнёрами, друзьями по играм, - сбила пафос Дикорда.

- Но чаще всего, в итоге, всё же жертвами, - с нажимом повторил Алларт. – Вы, молодой человек, должны хорошо это понимать: мир духов весьма опасен, и тем более опасен, чем более вы невежественны. Большинство же людей – невежественны чрезвычайно, поэтому их соприкосновение с иным миром заканчивается трагедией. Даже в том случае, - добавил он, предупреждающе поглядев на сестру, - когда дух не имеет враждебных намерений, и даже напротив, хочет как лучше.

- Потому что мы им не более понятны, чем они нам, - добавила Дикорда. – Увы.

Она развела руками и в утешение положила себе ещё острого сыра.

- Для разных духов более видимыми являются разные типы людей, - Алларт вновь вернулся к лекторскому тону. – Это может зависеть от пола, возраста, душевного состояния или даже черт внешности. Общеизвестно, к примеру, что большинство духов лучше видит и охотнее вступает в контакты с детьми. В том числе и потому, что дети чаще обладают восприимчивостью, позволяющей не только быть заметным, но и самому замечать сверхъестественных существ и проявления.

- А ещё есть колдуны, - сказала Дикорда, облизываясь после сыра. – Мы просто демонски заметны для любой нечисти, причём обычно – с самого детства. Так что детская смертность у нас – самая высокая.

Марев хотел спросить, почему, но в этот момент Эулике, стоящая за плечом Алларта, промурлыкала:

- Простите, что прерываю, но считаю своим долгом напомнить: через четверть часа у вас назначена встреча с заказчиками.

- Прекрасно, - Алларт с лёгким раздражением посмотрел на выпечку, к которой не успел прикоснуться.

- Да ладно, доедай спокойно, я их встречу, - великодушно предложила Дикорда и встала из-за стола.

- А мне торопиться некуда, - с удовольствием заметила Нанота, подливая себе чаю.

***

Заказчиков оказалось четверо: почтенная пожилая дама в сливовом платье, полный господин в круглых очках и плохо сидящем костюме в узкую полоску, молодой мужчина с туго завитыми локонами и подстриженными в полном соответствии с текущей модой усами, и худощавая дама средних лет с длинным, серым от многодневного утомления лицом. Мареву сразу захотелось предложить ей воды или чаю и спросить, не вызвать ли врача. Но чаю ей, как и прочим гостям, налила Эулике, а решение о своём здоровье люди со столь решительным взглядом обычно предпочитают принимать сами.

Расположились в небольшом каминном зале на первом этаже. Окна выходили на промерзший скверик напротив здания и несмотря на выглянувшее солнце внутри было сумрачно; тёмные стены давили, мебель казалась надёжной и монументальной, но не слишком удобной.

Заказчиков – они представились делегатами от жильцов дома номер четыре по Кипенской улице района Застолбье; назвали, конечно, и свои имена, но Марев от волнения не запомнил – усадили в широкие полукруглые кресла слева от камина, Алларт занял место за письменным столом, Дикорда (к неявному его неодобрению) – на краю стола. Марев не знал, куда себя приткнуть, так что остался стоять у стены, недалеко от стола. К счастью, Эулике сердобольно выдала ему чашку чая, так что он чувствовал себя не так нелепо, как можно было бы ожидать.

- Нам бы хотелось нанять вас от имени всего нашего дома, - сказал мужчина в полосатом костюме. Он старался говорить уверенно, но щипцы для сахара звенели о край чашки, словно у него подрагивали руки.

- Если вам так угодно, - отозвался Алларт. – Для заключения контракта достаточно и одного человека.

Полосатый переглянулся с дамой в сливовом.

- В нашем доме двенадцать квартир, - с достоинством произнесла дама. – И все стали жертвой одного и того же несчастья.

- И все согласились, что вам нужна магическая помощь?

- Все.

- Кроме жильца одной, - добавил завитой юноша.

Сливовая дама глянула на него неодобрительно.

- В чём же заключается ваше несчастье? – Алларт сложил пальцы домиком. Вид у него был слегка скучающий, словно он успел утомиться долгим вступлением.

Гости переглянулись, медля. Наконец усталая дама вздохнула и довольно резко проговорила:

- Хотя дом многоквартирный, у нас есть домовушка. Общая. Она уже была там, когда въезжал мой дед, а он – один из первых жильцов. До недавних пор всё шло обычным порядком, но последние полгода она как будто перестала выполнять свои обязанности.

- В чём это выражается? – спросила Дикорда с непривычной для неё серьёзностью.

- Как обычно: скрипящие двери, проваливающиеся ступеньки, засоряющиеся дымоходы, протухающие продукты, болеющие дети… - дама раздражённо щёлкнула пальцами. – В третьей квартире умерла родами кошка. В седьмой – в результате бытовой случайности покалечилась пожилая жилица. Во второй – мальчик-трёхлетка сломал ногу прямо на территории дома.

- Это продолжается уже полгода, но вы обратились к нам только сейчас, - заметил Алларт. – Почему?

- Моя младшая дочка, Каня, месяц как почти не встаёт с постели, - нервно произнёс полосатый господин и снова звякнул щипцами о край чашки. Если Марев не ошибся, он уже положил себе кусков шесть-семь. Вряд ли это теперь вообще можно пить. – Врачи говорят, бронхит вылечили, но она продолжает слабеть… без всяких причин. Мы с женой боимся за неё.

- Ясно, - сказал Алларт. – Вы готовы поручиться, что подношения приносились как обычно? Каждый день?

- В одиннадцати квартирах из двенадцати, - ответил завитой юноша.

- И их принимали?

- Да, - веско произнесла сливовая дама.

- Но как-то странно, - после краткого колебания добавил завитой, поёжившись. – Иногда часть молока остаётся на дне, а иногда… у нас пару раз было такое, что блюдце перевёрнуто, и крошки вокруг рассыпаны, но лужи нет.

Дикорда задумчиво хмыкнула, побарабанила рукой в перчатке по краю стола и вдруг спросила:

- В доме есть домашние животные? Такие, на свободном выгуле, которые могли присвоить приношения?

Полосатый мужчина ахнул, усталая дама покачала головой.

- У жильца одиннадцатой кот. Или кошка, - сказала она.

- Но он не выпускает её из квартиры, - вмешался завитой юноша. – Я держу канареек, но они всегда в клетке.

- В пятой живёт комнатная собачка, - припомнила сливовая дама, - но у неё нет дурной привычки забегать в чужие двери.

- Домовушка кому-нибудь из жильцов является? – поинтересовалась Дикорда. – Есть у неё любимчики?

- Все порой что-то замечают краем глаза, - ответила сливовая дама. – Я лично почти видела её несколько раз.

- Каня с ней дружила… дружит, - тихо сказал полосатый господин.

Дикорда вновь переглянулась с Аллартом и протянула:

- Как интересно… И как, в последние недели часто они общаются?

Полосатый помедлил, потом сказал, запинаясь:

- Я не совсем уверен, но, кажется, нет... Каня иногда капризничает, понимаете, дети часто плохо переносят слабость и неподвижность… она всё время спрашивает, где её кошечка и почему та не приходит поиграть… у нас нет кошки, поэтому я думаю, она имеет в виду домовушку…

- Да что тут размазывать масло по лепёшке! - сухо прервала его усталая дама. – Наш домовый дух не выполняет свои обязанности, из-за этого у жильцов всё наперекосяк, пусть и в разной степени. Я, к примеру, работаю хирургом в городской больнице, и уж поверьте, для меня жизненно важно, чтобы дома царил уют, гармония, и никаких идиотских неурядиц. У господина Зарича, как он и сказал, ребёнок при смерти…

- Елана! – одёрнула её сливовая дама.

- Прошу прощения, Зарич Весенин, - на бледных щеках Еланы вспыхнули яркие пятна, порождённые, как показалось Мареву, скорее гневом, чем стыдом. – Не хотела задеть ваших чувств. Разумеется, я желаю юной Коршунке скорейшего выздоровления…

- Оставьте, - полосатый Зарич Весенин на неё не смотрел, вместо этого он с надеждой уставился на Алларта и Дикорду. – Вы возьмётесь за наше дело?

- Разумеется, - отозвался Алларт так, словно другой ответ в принципе не предполагался. – Давайте составим контракт и обговорим вопрос оплаты.

***

В гараже Дикорда взяла потрёпанный палевый «Пограничник» со множеством «заплаток» другого цвета на обшивке. Помимо прекрасной аллартовой «Ники» Марев заметил ещё один мобилет, накрытый чехлом.

- Я за рулём! – весело сообщила Дикорда. Будто в этом могли быть какие-то сомнения: сам-то Марев вовсе не умел водить. – А ты пока почитай мне вслух, - и она сунула ему в руки тощую картонную папку.

После того, как делегаты-заказчики откланялись, Эулике позвонила в управу и навела справки о злополучном доме номер четыре по Кипенской. Марев сперва удивился, но, поразмыслив, понял, что дать лицензированным магическим фирмам доступ к административной информации – со стороны городских властей весьма логично. В конце концов, хотя колдуны не работали на государство официально, они всё же служили городу и защищали его жителей.

Заняв место на вынесенном за пределы просторной кабины сиденье рядом с водителем, Марев развязал тесёмки на папке. Внутри обнаружилось несколько аккуратно скреплённых листов с пропечатанным на пишущей машинке строчками.

Мобилет тряхнуло, когда Дикорда небрежно съехала с поребрика.

- Дом номер четыре по Кипенской улице, район Застолбье, - начал читать Марев, придерживаясь за боковой поручень одной рукой; водила Дикорда ужасно, мобилет то и дело резко тормозил и разгонялся, на поворотах его заносило, и постепенно становилось понятно, что в нежелании Алларта пускать сестру за руль любимой «Ники» присутствовали вполне понятные резоны. – Построен магнатом Тодором Сохрой в 1816 году, передаётся по семейной линии как часть наследства. Перестроен и превращён в доходный дом магнаткой Цветой Октавой Гневиной в 1841 году. Последний раз перестраивался в 1877 году в ходе проведения центрального отопления, водопровода и канализации. В настоящий момент принадлежит купцу Кайму Цветину… Дальше тут много цифр, тоже зачитывать?

- Не обязательно, - Дикорда резко выкрутила руль, встраиваясь перед медлительным конным экипажем. Вслед ей раздался сердитый окрик извозчика и ржанье лошади. - Что ещё пишут?

- Тут список лавок и предприятий первого этажа и список жильцов, - Марев старался сосредоточиться на прыгающих вместе с мобилетом строчках. – Хм, знаете, что интересно? Судя по списку, все жилые квартиры сданы по договору как минимум на сорок лет вперёд! Никогда такого не видел.

- В нашем регионе это дело обычное, - Дикорда нажала на клаксон, исторгнув громкий, пронзительный звук; потом мобилет мелко затрясло на булыжном покрытии Старого моста. – В крупных городах особенно. Старая традиция, сейчас-то всё больше сдают по месяцам, ну так и люди нынче на месте не сидят, лучшей доли ищут… Значит, на сорок лет вперёд сдано? Посмотри по спискам – все квартиры в семейном пользовании или кто-то свой контракт перепродал?

Марев зашуршал листами. От тряски у него начали было лязгать зубы, но, к счастью, булыжники скоро закончились, мобилет съехал с моста и помчался в объезд вдоль набережной, мимо чинно прогуливающихся пар и компаний.

- Кажется, все, - сказал Марев наконец без особой уверенности. – А нет, вот в одиннадцатой квартире сменились жильцы: год назад контракт перекупил некий господин Уя Ихунг, кафаец, видимо.

- В той самой одиннадцатой, которая единственная не сочла нужным нанять нас, - обрадовалась Дикорда. – Миленько. Ещё что пишут? Пожары, несчастные случаи?

- Ничего такого не было, - отрапортовал Марев, изучив остаток текста. – Семь лет назад только небольшая авария с газом в подвале, но утечку вовремя заметили и успели предотвратить. Но ведь так и должно быть? Я имею в виду, - он смутился, в конце концов никто вообще-то не спрашивал его бесценного мнения, - раз у них есть домовушка… Она бережёт.

- Угу, - непривычно кратко отозвалась Дикорда.

Они проехали парк Павших Генералов, где Марев ещё так недавно листал газету, почти не надеясь найти работу по объявлению, повернули прочь от дома вдовы Каревиной и углубились в кварталы старой застройки, порой с трудом разъезжаясь на узких улочках с экипажами и пешеходами. Даже неистовой Дикорде пришлось сбавить скорость; теперь они еле ползли. У Марева было предостаточно времени собраться с мыслями.

- Госпожа Дикорда, - сказал он наконец, - а так вообще может быть, чтобы домовый дух перестаёт смотреть за домом, где всё ещё живут люди? И сам не уходит, принимает приношения, но ничего не делает?

- Хороший вопрос, коллега, чертовски хороший вопрос! - бодро отозвалась Дикорда, но Мареву показалось, что бодрость эта напускная, и на самом деле посредница задумчива или напряжена. – Никогда с таким не сталкивалась. Ну вот и посмотрим, разберёмся.

- У вас ведь уже есть какие-то предположения? – осторожно спросил Марев. – Поэтому господин Алларт поехал в управу?

- Приехали! – объявила вдруг Дикорда, резко тормозя.

Дом четыре по Кипенской оказался старым трёхэтажным домом примерно того же возраста и типа, что и дом на Угольной, в котором Марев сейчас жил, вот только Зола Каревина за своей собственностью следила куда как получше. Даже неопытный взгляд сразу подмечал, что зданию не помешает небольшой ремонт: хотя бы покрасить стены, подновить украшения на фасаде и фронтоне, облупившиеся пилястры, обрамляющие входную дверь и окна. Ступени крыльца были вытоптаны, вытерты десятками ног до заметной глазу волнистости; перила с одной стороны покосились. Мареву почему-то необыкновенно живо представилось, как, спускаясь по этим ступеням, он цепляется носком новенького ботинка за такую неровность, падает и ломает ногу.

Или шею.

- Милости прошу, - Дикорда махнула рукой в сторону здания и первой поднялась к входной двери.

Марев подумал было, что на свой вопрос ответа уже не получит, но стоило им пройти в маленький пыльный холл (место консьержа пустовало) Дикорда негромко произнесла:

- Версии всегда есть, коллега, но прежде чем их разрабатывать, надо непредвзято взглянуть, что же тут на самом деле творится, - она длинно потянула носом, чуть прикрыв глаза и решительно направилась к короткому коридору первого этажа. – Мы здесь, чтобы вынюхать, что это такое сверхъестественное блюдца переворачивает, ну а мой дорогой брат в это время подстрахует нас на случай, если всё заварилось из-за каких-нибудь людских глупостей, вполне естественных, но ужасно скучных. И ты сегодня со мной, потому что мне ты будешь нужнее. Не бойся, - она насмешливо подмигнула и хлопнула себя по бедру где, как помнил Марев, под полой жакета висел револьвер, - я хоть и не такой свирепый охотник, как мой братишка, тебя защитить мне сил уж точно хватит.

С невольным смущением Марев признал, что рассчитывает на это.

[1] Венетинская маска – традиционный символ ежегодного карнавала в Венето. До запрета ношения вне карнавала маски широко использовались в повседневной жизни, чтобы скрыть лицо. Существует множество устоявшихся видов и форм венетинской маски, однако в международном сообществе закрепилось представление о том, что венетинская маска должна быть белого цвета, часто причудливой формы, богато орнаментирована и украшена с использованием красного, золотого и чёрного цвета.

[2] Сюр лё ку де пье – в хореографии: разновидности фиксированного положения согнутой ноги на щиколотке. Правая, согнутая слегка разогнутой стопой, находится над щиколоткой другой ноги, прикасаясь к ней наружной частью стопы. Используется для выполнения различных батманов (батман фраппе, батман фондю, пти батман и т.д.)

[3] Медиатор (посредник) – неофициальное название третьей по численности разновидности колдунов. Специализируются на заключении договоров и улаживании разногласий с миром духов.

[4] Зазовка (иначе зазовица, зовка) – лесной дух средней полосы, в облике ребёнка заманивает людей в чащу призывом о помощи или (если жертва - ребёнок) приглашает поиграть в догонялки или прятки. Хищник третьей степени опасности.

[5] «Туманное утро» - мужская туалетная вода легендарной линейки запахов Ингеля Шарлейна. Дорогая, но не пользующаяся широкой популярностью марка. Выпускается в крупном фирменном флаконе сложной формы, ёмкостью 440 мл. Конечно, никто не станет использовать 220 мл туалетной воды за один раз, Дикорда преувеличивает.

[6] Общепринятая научная теория наделяет доступный человеку физический мир четырьмя измерениями: длиной, шириной, высотой и временем.

[7] Домовые духи как правило живут в частных домах, реже – в одной квартире многоквартирного дома.

[8] Кафаец (жен. форм. кафаянка) – житель, гражданин Кафайской Империи или человек, этнически принадлежащий к кафайскому народу

Глава 3, в которой Марев проявляет инициативу, задаёт правильные вопросы и узнаёт о том, о чём предпочёл бы не знать

Глава третья,

в которой Марев проявляет инициативу, задаёт правильные вопросы и узнаёт о том, о чём предпочёл бы не знать

(дом четыре по Кипенской улице; Зельев переулок; Угольная улица, дом вдовы Каревиной; Парк Павших Генералов)

Дом номер четыре по Кипенской Мареву не понравился. Несмотря на то, что изнутри он оказался куда более ухоженным, было в этом месте что-то безотчётно гнетущее, отчего Мареву хотелось поскорее уйти. Сам он ни за что не поселился бы здесь, даже предложи ему кто-то бесплатные апартаменты из пяти комнат.

Время постепенно приближалось к часу ужина, большинство жильцов вернулись со службы или учёбы. Предупреждённые заранее, они без настороженности впускали Дикорду и Марева, отвечали на вопросы и – почти без исключений – приглашали гостей за стол. Дикорда неизменно вежливо отказывалась.

Из-за двери пятой квартиры их облаяли, и Марев невольно напрягся. На проверку, впрочем, собачка оказалась довольно безобидным рыжим комком меха на тонких ножках, не проявившим особого интереса к гостям. Казалось странным, что даже после того, как они прошли в квартиру, пёсик продолжал лаять на дверь.

Марев шёл за Дикордой, слушал её уверенный голос, старался запомнить обороты и манеру держаться при опросе пострадавших. Сам он только и мог, что брести следом, биться локтями о косяки дверей, а макушкой – о низко висящие абажуры и смущённо улыбаться хозяевам абажуров и косяков. К общему неуютному чувству добавилось и знакомое уже смутное ощущение пристально следящего взгляда. Отделаться от него не получалось.

Поднимаясь на второй этаж, Марев не выдержал – посмотрел в направлении этого предполагаемого назойливого наблюдателя.

Вечерний свет из окна в торце первого этажа падал на мозаичную плитку пола бледным пятном. Под выкрашенной в зелёный цвет батареей центрального отопления блеснули кошачьи глаза, и маленький силуэт быстро пробежал световое пятно, скрываясь в полутьме коридора. Марев машинально рванулся следом и очнулся, только достигнув первого этажа.

- Куда? – деловито спросила Дикорда, мгновенно оказавшаяся рядом.

Марев показал рукой и тут же смутился:

- Простите. Я видел… мне показалось, я видел её. Домовушку.

- Скорее всего, не показалось, - спокойно ответила Дикорда и принюхалась. – Чуешь, что-то не так?

- Да тут всё не так! – не выдержал Марев. – Почему она убегает? Почему показалась, если не хотела, чтоб её видели? Почему здесь так тягостно? Что за домовушка такая, что дом в порядке не держит?!

Дикорда посмотрела на него с интересом. Марев смутился своей горячности.

- Простите… - пробормотал он, покраснев.

- Правильные вопросы на самом деле, - безо всякой насмешки сказала Дикорда. – Обдумай их, пока мы наносим визиты оставшимся жильцам.

Марев честно постарался воспринять её слова серьёзно, а не как завуалированный приказ замолкнуть и не нести чушь. Дикорда разговаривала с жильцами, он же осматривался, замечая то рассохшиеся полы, то скрипящие дверные петли, то полоску пыли на верхней части оконной рамы. Так не может выглядеть дом, за которым присматривает домовый дух, разве что жильцы его чем-то оскорбили – это объяснило бы перевёрнутые миски… но не исчезнувшие подношения. Марев проверил на всякий случай – но в каждой квартире место для подношений (чаще всего кухонный подоконник или одна из полок в шкафу) выглядело привычным, чистым и опрятным, молоко в блюдцах не пахло кислым, а хлеб казался свежим.

Болеющая дочка господина Зарича жила в девятой квартире. Марев ожидал, что Дикорда упомянет её, но та спокойно расспросила господина Зарича и его супругу и, кажется, собралась уходить, так что Марев набрался смелости и спросил:

- Простите, нельзя ли нам побеседовать с вашей дочерью?

- Я только проверю, не спит ли она, - ответил господин Зарич.

Каня не спала. Бледная, с нездорово блестящими глазами, она лежала под тёплым одеялом и разглядывала картинки в большой детской книге.

- Милая, - сказал господин Зарич ласково, - позволь представить тебе госпожу Дикорду и господина…

- Марева, - поспешно подсказал Марев.

- …и господина Марева. Они хотели бы поговорить с тобой.

- Здравствуйте, - произнесла девочка, глядя на визитёров без обычной детской живости. – Меня зовут Коршунка. А вы врачи?

- Нет, - сказала Дикорда, без спроса садясь на край кровати. – Не любишь врачей?

Каня застенчиво помотала головой.

- У них руки холодные. И они велят пить горькие микстуры. Не люблю горькое.

- У меня руки тёплые, - весело заверила Дикорда и в подтверждение протянула девочке руку. В перчатке. – Правда ведь?

Каня с серьёзным видом потрогала обтянутый чёрной кожей протез, сжала его, немного потрясла и удивлённо сказала:

- Очень тёплые! У вас жара нет?

Дикорда засмеялась:

- Нет! Просто у тебя самой лапки холодные. Мёрзнешь? Поэтому у тебя такое толстое одеяло?

Девочка кивнула и грустно добавила:

- Когда я болею, ко мне моя кошечка приходит. Она ложится рядом и становится тепло. И я поправляюсь. А сейчас она всё не приходит, а я жду…

- Давно ты её видела? – спросил Марев.

- Не знаю... Давно… - Каня скуксилась и часто заморгала, словно сдерживая слёзы.

- А… больше никто не приходил? Чужой? – медленно спросил Марев. Сердце его колотилось, он был готов сгореть со стыда, предчувствуя, как Дикорда поднимет его на смех, но чувствовал себя обязанным проверить кое-что.

Каня взглянула на него удивлённо, и он успел уже увериться, что придумал чушь, и мысленно поклясться всегда сперва спрашивать совета опытных коллег, а лучше вообще молчать в тряпочку, когда девочка спросила:

- А вы откуда знаете?

- Кто это был? – с видимым дружелюбием, как бы между прочим уточнила Дикорда.

- Ну… чужая какая-то кошечка, - Каня слегка пожала плечами под одеялом. – Другая. Я её не звала, пускай не приходит. Она мне не нравится. Зачем она приходила?

- Наверное, заблудилась, - беззаботно ответила Дикорда, вставая. – Ну что ж, Коршунка, выздоравливай!

Когда они вышли из квартиры, она подмигнула Мареву и спросила:

- Как догадался?

- Я не уверен… - начал он, но тут же исправился. – Не был уверен, пока вы не спросили. Просто если домовушка не может вести себя так, может быть… это не домовушка вовсе? К тому же, то что я видел, то существо - у него звериные глаза. Я подумал уже, что это и впрямь кошка, но его взгляд…

- Всем собой почувствовал? – вроде бы сочувственно уточнила Дикорда.

Марев кивнул.

- Что, как считаешь, теперь следует сделать? – спросила Дикорда.

- Думаю, надо всё-таки обойти оставшиеся квартиры и проверить того жильца из одиннадцатой, - осторожно ответил Марев, чувствуя себя так, словно вытянул на экзамене невыученный билет. – Может, я всё-таки видел его кота и сам себе насочинял ерунды.

- Что ж, коллега, давай проверим.

Они проверили. Дверь одиннадцатой им открыли после продолжительного стука и весьма нешироко, так что разглядеть можно было только небольшую часть тёмной прихожей.

На пороге стоял средних лет мужчина в домашнем стёганном халате и с крайне брюзгливым выражением плоского жёлтого лица. На руках мужчина держал кота – наглого, упитанного мышелова, которого Марев и в темноте не перепутал бы с давешней тонкой тенью в коридоре.

- Что вам угодно? – спросил мужчина с некоторым акцентом. – Вы прерываете творческий процесс.

Руки его были покрыты старыми и новыми чернильными пятнами.

- Мы из магической фирмы «Брандт и Брандт»… - начала Дикорда, но кафаец её перебил.

- Я знаю, кто вы. Я вас не приглашал. И не даю разрешения войти.

Кот закончил разглядывать визитёров, без интереса сощурил холодные глаза и принялся ловить конец перекинутой на грудь косы хозяина.

- Как пожелаете, - Дикорда, ничуть не смутившись холодным приёмом, развела руками и отступила от двери.

Кафаец, неслышно бормоча что-то явно бранное, захлопнул дверь и запер на ключ. Ошеломлённый его грубостью Марев так и стоял за спиной Дикорды, недоумённо моргая.

Госпожа Брандт с усмешкой похлопала его по плечу:

- Что застыл? Пошли. Или ждёшь, пока он выйдет, извинится и пригласит нас на чай?

Гадая, насколько детской можно назвать его подспудное желание, чтобы главным злодеем и виновником всех несчастий нанимателей оказался негостеприимный кафаец, Марев с облегчением покинул неприятный дом – напоследок-таки споткнувшись на пороге и едва не упав с истёртой чужими ногами лестницы.

***

В помещение конторы Дикорда буквально ворвалась ураганом, пронеслась вверх по лестнице и остановилась только в своём кабинете, схватив справочник, который не далее как сегодня днём отдала Мареву. Сам Марев, послушно следовавший за ней, не успел ещё решить, должен ли почтительно ждать распоряжений, или можно сесть, как Дикорда уже пихнула ему в руки книгу, открытую на какой-то странице ближе к концу.

- На, читай вслух!

Пока Марев переворачивал справочник «вниз ногами», она стремительно взлетела на своё возвышение, с размаху рухнула за стол и закопалась в содержимое одного из нижних ящиков.

На странице под красочной заставкой была иллюстрация: похожий одновременно на хорька и кошку зверёк с выгнутой спиной и оскаленной пастью.

- Огата, - прочитал Марев, пока не очень-то понимая, что вообще происходит. – Иначе называемая также: хогата, хогат, хугат… Хищник, представитель чрезвычайно малочисленного класса духоядных сущностей. Питается более мелкими, слабыми и молодыми духами... – Он затих, медленно осознавая. Вскинул глаза на Дикорду, деловито наливающую что-то из фляжки в добытую из стола хрустальную стопку. – Вы имеете в виду?..

- Продолжай, продолжай! – перебила Дикорда.

- Изначальная среда обитания — тропические леса и болота, однако с лёгкостью адаптируется к присутствию человека и переходит на питание его сверхъестественным окружением, - Марев читал всё медленнее, - обычно разного рода домовыми и дворовыми духами…

Он опустил книгу.

- Вы имеете в виду… - произнёс Марев, глядя прямо перед собой широко раскрытыми глазами. – Она её… просто съела? Съела, как… как…

- Да-да, съела, слопала, сожрала, как лиса цыплёнка, как волк козлёнка… на-ка, глотни, - Дикорда ловко подсунула Мареву стопку. Тот машинально принял и выпил.

Рот, глотку и пищевод обожгло будто одновременно спиртом и чёрным перцем, Марев ужасно закашлялся. Из глаз брызнули слёзы, и на какое-то время его совершенно покинули любые мысли о чьём-то благополучии, кроме собственного: он кашлял, задыхался, снова кашлял и отчаянно искал взглядом, чем бы запить, смыв ужасное послевкусие, всё ещё жгущее слизистую.

Дикорда любезно указала ему на графин на своём столе и даже подала стакан. В графине, по счастью, оказалась обыкновенная лимонная вода.

Наконец Марев сумел выдохнуть и кое-как просипеть севшим голосом:

- Что это?!

- Фирменный рецепт моего деда, - Дикорда подмигнула. – Он работал хирургом в заводском районе. Полегчало?

- Не знаю. Я всё ещё не… не очень могу осознать.

- Ничего, дай себе время! Это для людей домовый дух – воплощение уюта и чувства родного угла. Для ребят вроде хогаты он просто еда. Для некоторых всё – просто еда.

Дикорда вынула из пальцев Марева стакан и вдруг перевела взгляд ему за спину.

- А, Эулике! - сказала приветливо. – Братец мой вернулся уже?

- Да, хозяйка, - раздался от двери глухой голос Эулике. – Поздний чай накрыт в истеричечной.

- Мы сейчас подойдём.

Марев не решился оглянуться – не хотел, чтобы Эулике видела его красное вспотевшее во время приступа кашля лицо.

***

Вечерний чай сервировали скромнее дневного – к двум видам собственно чая шли только пресные паровые пирожки, варенье и паштет с маринованными овощами.

Мареву кусок в горло не лез. Алларт, встретивший его неодобрительным взглядом – видимо растрёпанный вид ассистента ему не понравился – без интереса крошил пирожок в варенье, слушая рассказ сестры. Дикорда, как было у неё заведено, перемежала факты шутками. В её пересказе звучало даже забавно. Если не думать.

- Они неразумные? – неожиданно для своего себя вслух спросил Марев. Прозвучало слишком громко и неуместно. – Простите, - он опустил голову.

Тем не менее, никто не высказал ему замечания, а Алларт даже совершенно спокойно, хоть и несколько сухо, ответил:

- Современная магическая наука не даёт точного ответа на этот вопрос. Считается, что хогата не обладает развитым самосознанием. Во всяком случае, ни одного успешного случая налаживания диалога с ними не известно.

- Поэтому мы не будем с ней договариваться, а просто поймаем и депортируем на родину, - бодро добавила Дикорда.

- Чтобы она и там продолжала… делать то, что она делает? – спросил Марев, хотя какая-то часть его изо всех сил убеждала остальные замолчать и вести себя прилично в присутствии опытных колдунов, которые куда лучше разбираются в вопросе.

- А что бы вы предложили в этой ситуации? – спросил Алларт.

Марев снова почувствовал себя как на экзамене, только теперь ему была безразлична отметка.

- Я…

«Я бы предложил убить это существо», - хотел он сказать – целую секунду или две хотел. Но ведь хогата не была разумной, она просто… была животным и действовала как животное. Никто не виноват, что в современном росском городе для таких животных мало пищи.

«…среда обитания — тропические леса и болота», - вдруг вспомнил он. Наверное, очень странно или даже страшно оказаться в настолько чуждом месте, где нет совсем ничего привычного, даже воздух пахнет иначе. Где нет других ей подобных, где нечего есть… Если вспомнить тот короткий миг, что Марев видел хогату в коридоре дома номер четыре по Кипенской – теперь, зная всё, он сказал бы, что зверь казался испуганным.

- Я не знаю, - сказал Марев. – Как вообще она оказалась так далеко от родины?

Алларт отложил пирожок:

- А вот это любопытный вопрос. Очевидно, её привезли – случайно или намеренно. Учитывая, сколько границ, в том числе, магических, для этого пришлось пересечь, случайность я бы исключил.

Дикорда принялась густо мазать пирожок паштетом:

- Осталось понять, кому и зачем понадобилась хогата посреди Белыни.

***

После ухода Марева дамы перешли в курительную комнату. Алларт последовал за ними, хоть и поморщился – больше по привычке, так как Дикорда, конечно, не курила «Черномор» в помещении (и в тех случаях, когда не ставила перед собой очевидную цель позлить брата).

- Вам не кажется, что уже пора? – добродушно заметила Нанота, раскурив короткую трубку вишнёвого дерева. – Мальчик поярче, чем мы все ожидали и, похоже, совсем не привык ходить без защиты. Это может неважно закончиться, и довольно быстро.

- Он должен уметь попросить о помощи, если она нужна, - сухо отрезал Алларт, исследуя маленький бар у дальней стены. – Нельзя бесконечно предусматривать любую его потребность.

- Для этого нужно хотя бы знать, о чём просить, - всё так же мягко отозвалась Нанота.

Дикорда, до того деловито пыхтевшая своей пенковой трубкой с длинный изогнутым мундштуком, подмигнула ей и скорчила рожицу, давая понять, что не оставила ситуацию без контроля. Нанота улыбнулась и чуть пожала округлыми плечами.

Какое-то время прошло в уютной тишине. Дамы курили, Алларт с недовольным видом качал в руке рюмку с крепкой ягодной настойкой.

- Мне бы и в голову не пришло вмешиваться в обучение вашего подмастерья, - наконец примирительно произнесла Нанота. – У меня ведь до сих нет своих, я не эксперт.

Это действительно было так – раз в неделю Нанота вела мастерскую при Гильдии амулетистов Белыни, но собственных помощников или учеников не заводила никогда, несмотря на то, что предложений, в том числе и выгодных финансово, хватало. Родители детей, чьих колдовских способностей хватало лишь на изготовление амулетов (что в магическом сообществе повсеместно считалось не только самой массовой, но и наиболее простой специальностью), были бы счастливы пристроить своих чад под крылышко выдающейся големистки, весьма широко известной в узких кругах приобщённых.

Нанота обычно шутила, что слишком молода для детей, но все, кто знал её достаточно близко, подозревали: это преданность профессии не позволит ей когда-либо обучать того, для кого создание амулетов будет вынужденным или проходным вариантом, а не истинным призванием.

Алларт выпил залпом, отставил рюмку и как бы неохотно признал:

- Полагаю, с учётом всех обстоятельств, небольшой присмотр не помешает.

Нанота достала из кармана передника широкий блокнот и карандаш, быстро набросала на последней странице схематичное изображение глазного яблока с отходящим пучком кровеносных сосудов и зрительным нервом, и передала блокнот Алларту. Тот пару секунд оценивающе изучал «рукоделие» Наноты, затем сказал:

- Благодарю, Нота, этого будет вполне достаточно.

Он ещё немного посидел, хмурясь и барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Затем резко поднялся:

- Не буду вам мешать. Приятного вечера, Нота, сестра.

Нанота с рассеянной улыбкой выдохнула дым, глядя на закрывшуюся за ним дверь.

- Кто-то должен сказать Алику, что невозможно держать под контролем всё, Дика. Мир не рухнет, если он позволит себе иногда немного отдохнуть.

- Кто-то, кто не я! - фыркнула Дикорда, принимаясь выбивать и чистить трубку. При её энергичной манере курить, маленькой чашечки не хватало надолго. – Меня он давно не слушает, я для него вроде шелеста листвы или шороха прибоя, - она изобразила рукой неопределённое движение природных сил. – И между нами, хорошо бы ему самому научиться просить помощи, когда она нужна. Сразу всем жить стало бы легче, особенно ему самому!

***

Второй завтрак у вдовы Каревиной дался Мареву легче. После вчерашних открытий он дурно спал, с трудом поднялся и за столом не мог избавиться от мыслей о хогате, домовушке и загадочном злодее, пропуская мимо ушей разговоры вокруг и запоздало реагируя на просьбы передать масло или сахарницу.

Его рассеянное состояние, конечно же, заметили, но старшее поколение проявило такт, чего нельзя сказать об очаровательной Каре Золиной.

- Марев, вы так задумчивы сегодня, - прощебетала она, деликатно касаясь его манжета, чтобы привлечь внимание. – Неужели на новой работе что-то случилось? Какое-то интересное дело?

- Можно сказать и так, - Марев натянуто улыбнулся. – К нам обратились жильцы одного дома на Кипенской улице…

- На Кипенской? – переспросил Сашев. – Это ведь здесь рядом?

Он переглянулся с Таманой, сегодня вышедшей к завтраку без конспектов, зато с ужасающими кругами под глазами, выдающими бессонную ночь перед экзаменом.

- Да это, можно сказать, по соседству! – Кара в притворном ужасе распахнула блестящие любопытством глаза. – Я понимаю, вы нам не можете рассказать деталей, но вдруг мы сами в опасности!

- Не говори чуши, - строго осадила госпожа Зола. Ей явно не пришлась по вкусу искусственно создаваемая дочерью за столом паника. – Будь какая-то опасность, давно бы объявили эвакуацию. Так уже делали лет пятнадцать назад, ты просто не помнишь – мала была. Всё было прекрасно организовано, продлилось всего полдня, и я ещё успела приготовить ужин.

Тем не менее, все присутствующие смотрели на Марева в молчаливом, но явном ожидании.

- Любая опасность в данном случае не выходит за пределы дома наших нанимателей, - уклончиво произнёс Марев, с тоской глядя на крепкий коффей, который не успел допить. Что-то подсказывало ему, что лучше поспешить на работу, пока его не растерзали в жажде подробностей, которые он даже права не имеет разглашать. – Да и для них особой угрозы нет. Уже сегодня наша фирма решит эту проблему.

- Звучит убедительно, - одобрил преподаватель экономики, вчера подсказавший Мареву адрес одёжной лавки. – Хоть посмотреть будет на что? Где, говорите, эта улица?

- Прямо за парком, - любезно подсказала Искра, пока Марев отгонял от себя ужасные видения, как во время охоты на хогату совершает какую-нибудь нелепую ошибку, и на это любуются не только Дикорда и Алларт, но и все жильцы госпожи Каревиной. Бр-р-р! – Где хотели Музейный зал Академии искусств построить, да всё никак не построят пятый год.

- С залом уже вроде бы решили остановиться на Новоместном, - добавила дама-эксперт Судоходной компании. – Довольно предсказуемо, сами посудите: легко ли найти место в историческом центре?

- Я видел эту Кипенскую, - подтвердил преподаватель экономики. – Там сплошь жилые дома, старинная застройка, пришлось бы сносить, а это преступление против архитектуры.

- Полагаю, преступление против архитектуры не остановит того, кто может нагреть руки на таком сносе, - сказала Тамана.

- Обсуждение подобных тем опасно близко к заглазному осуждению, - предостерегла госпожа Зола. – И к тому же не подходит для застольной беседы. Лучше расскажите, как ваша учёба?

Марев воспользовался моментом, когда все отвлеклись на разом поскучневшую Таману, и с поспешными извинениями ретировался.

***

В конторе его ждали только к часу дня: предполагалось, что поимка хогаты не затянется, и все успеют вернуться в контору к трёхчасовому чаю. Марев решил прогуляться на Кипенскую. Всё равно нужно было как-то убить время, так почему бы не взглянуть ещё разок на дом, где скоро, возможно, придётся бегать по лестнице и как бы не лазать по карнизам? Марев плохо представлял, как выглядит охота на потустороннее создание, а расспросить вчера не сообразил – мысли были о другом. В справочнике он успел дойти только до буквы «Б», и в прочитанной части никаких инструкций по поимке хогат точно не содержалось.

Никакого реального прока от самостоятельного посещения пострадавшего дома Марев, конечно же, не ожидал. Незрелые мечты о том, как сейчас неведомым волшебным образом изловит хогату в одиночку, заодно раскрыв личность злодея, привезшего ту в Белынь на горе несчастной домовушке и жильцам четвёртого дома, он стыдливо подавил.

Несмотря на ясную погоду, холодный ветер с Яхры пронизывал квартал, гнул ветви деревьев, срывая с них жёлтую листву и искушая редких прохожих завернуть в ближайшую чайную, в тепло и безветрие – согреть руки и душу пиалой горячего чая. Преодолеть это искушение оказалось нелегко, но Марев слишком волновался, чтобы расслабиться даже на самом уютном на свете диванчике и с самым вкусным чаем.

На первом этаже четвёртого дома ожидаемо располагалась прачечная, маленькая пекарня, бакалейная лавка и парикмахерская. Марев посетил их по очереди, представляясь сотрудником магической фирмы и честно расспрашивая обо всём необычном, что им доводилось наблюдать за последние недели. Улов был небогат: работники, проводящие в доме всего несколько часов в день, едва ли могли заметить присутствие или отсутствие домовушки, да Марев и не знал, должно ли покровительство домового духа распространяться на арендуемые площади.

Правда, все твердили, что находиться в доме сделалось неуютно, но на это впечатление могли повлиять взволнованные, недовольные переменами в быту жильцы, составлявшие большинство покупателей, или просто неизбежные перемены погоды с наступлением осени. После долгого тёплого лета многими овладевает хандра.

С каждой минутой Марев всё сильнее ощущал, что занимается ерундой и зря тратит время. Наконец он поблагодарил пожилого усатого парикмахера за беседу, вежливо отказался от модной стрижки – «всего за полцены, для вас почти даром!» – и в задумчивости остановился у парадного крыльца.

Он прекрасно понимал, что самым разумным сейчас будет дойти до Старого моста, сесть на трамвай и пораньше приехать в контору. Может, выпить чаю с Эулике, заодно дать себе шанс немного привыкнуть к ней. Таинственная помощница Алларта и Дикорды, хоть и вызывала подспудное беспокойство, была, всё-таки, очень интересной, Мареву хотелось познакомиться с ней, узнать, кто она такая, откуда, и почему носит такой странный наряд и маску… И тем не менее, что-то – то ли не до конца подавленная фантазия о собственной исключительности и уважительном одобрении старших коллег, то ли детское любопытство – настойчиво тянуло войти.

Марев колебался недолго – пронизывающий осенний ветер не располагал к проявлениям нерешительности. Осторожно поднявшись по щербатым ступеням и изо всех сил игнорируя жгущий лопатки чужой взгляд, Марев вошёл в четвёртый дом по Кипенской.

***

Внутри было тихо, видимо, по дневному времени большая часть жильцов отсутствовала. Марев поёжился, пытаясь разобраться: мерещится ему из-за собственного напряжения, или неприятное неуютное чувство, наполняющее дом, со вчера только усилилось? В справочнике ничего не говорилось о способности хогаты управлять людским настроением, но сейчас было слишком похоже, что Марева пытаются прогнать.

Это только придало ему решимости. Может, он и впрямь способен поймать это существо, раз оно беспокоится?

«Она тоже тебя боится, - ласково приговаривала мама, знакомя малолетнего Марева с шипящим, прижимающим уши котёнком, которому только предстояло, избавившись от блох и колючек в подушечках лап, стать домашним. – Сильнее, чем ты её».

Марев машинально потянулся к амулету, и только прижав пустоту на месте привычной выпуклости у ворота, вспомнил, что того больше нет. Ну что ж, и без памятной вещицы он в состоянии извлечь пользу из старых уроков.

Он медленно прошёл по коридору первого этажа, сам не понимая, что ищет. У кого-то за стеной играл патефон, в остальном было тихо. Марев дошёл до запертой двери в подвал и уже собирался повернуть назад, когда из пятой квартиры, мимо которой он только что прошёл, донёсся отчаянный лай. Собачка, до этого не издававшая ни звука, заскребла когтями дверь, звонко облаивая пустоту.

Как и вчера, когда она так же тревожно реагировала на… полное отсутствие чего-либо видимого.

Не тратя времени на размышления, Марев бросился к лестнице и успел увидеть мелькнувший между перил быстрый силуэт, напоминающий кошачью тень. Он последовал за хогатой до второго этажа и дальше, к двери, ведущей на запертый чердак. В отличие от сверхъестественного создания, Марев не мог пройти сквозь окованные металлическими полосами доски; пришлось идти по квартирам, искать ключ, и к тому моменту, как Мареву удалось попасть на чердак, он уже не надеялся обнаружить что-то кроме ненужных вещей жильцов.

Но хогата была там. В самодельном гнезде из дырявой корзины и старого ватного одеяла с вылезшей набивкой, под свисающим краем пыльного чехла, укрывающего рассохшийся чайный столик. С потрёпанной игрушечной лошадкой в зубах, мелких и острых, как у настоящей кошки – или хорька.

Марев замер, боясь приблизиться – от маленького зверька исходили волны беспокойства, почти паники, и болезненного, обессиливающего голода. Сила и чистота этого ощущения едва не сбивала с ног. Все тревожные чувства, испытанные Маревом за жизнь – человеческие чувства – не шли ни в какое сравнение с этим. Нерассуждающая, неподвластная логике глубина этого страха и нужды поразила его и навсегда закрыла вопрос о суде и справедливом наказании для хогаты, растерзавшей и съевшей ни в чём не повинную домовушку.

Как судить зверя, неспособного понять саму идею преступления или, если на то пошло, справедливости? Единственным, кто достоин наказания, был человек, ради собственных целей обрекший одно сверхъестественное создание на гибель, а другое – на страдания. В тот миг, захваченный малой частью переживаемых хогатой ощущений, Марев всем сердцем пожелал этому человеку смерти, и ничто в этой мысли не показалось ему жестоким или чрезмерным.

Жизнь за жизнь.

Марев осторожно опустился на колени напротив застывшей хогаты, прямо на пыльный пол.

- Эй, - сказал он тихонько. – Не бойся, я тебя не обижу. Пойдёшь со мной? Я отнесу тебя туда, где тебе помогут.

Она продолжала смотреть неподвижными звериными глазами.

- Ты сможешь вернуться домой, - добавил Марев по наитию и изо всех сил представил свой дом: запах блинов и книг, свет настольной лампы на обоях в цветочек, мама раскачивается в кресло-качалке, напевая, её спицы постукивают, и медленно ползёт в корзину для вязания полосатый толстый шарф…

Этот образ он попытался как бы кинуть в сторону чайного столика, и хогата насторожила уши, выпуская из пасти лошадку.

Марев чуть подался вперёд, медленно протягивая руку.

***

Костяная подвеска над притолокой застучала, когда Марев вошёл в контору.

- А, Марев, вот и вы! - приветливо окликнула Нанота. Несмотря на дневное время, она сидела в приёмной. Здесь вообще собрались все сотрудники, как с неловкостью понял Марев. Кажется, отчаявшись дождаться ассистента, они решили выпить дневной чай прямо внизу.

Марев втянул голову в плечи и крепче прижал к груди шарф.

- Если вы полагаете, что можете позволить себе подобные опоздания на второй день работы, - прошипел Алларт, поднимаясь из-за стола с таким видом, словно намеревался растерзать провинившегося помощника, - то рекомендую подумать ещё раз!

Он явно собирался развить тему, но Марев рискнул перебить его, быстро выпалив:

- Простите! Я задержался, потому что… я поймал хогату. Вот она.

И шагнул вперёд, отгибая край шарфа, чтобы показать коллегам сжавшуюся в напряжённый клубок хогату, запустившую все когти в игрушечную лошадку.

Дикорда засмеялась и даже поставила свою чашку на столик, чтобы не расплескать чай. Алларт с застывшим лицом достал из кармана портмоне и выложил на стол две купюры. Одну с приятной улыбкой забрала Нанота, вторую, не переставая хихикать, сгребла Дикорда.

- Молодец! Меньшего от медиатора никто и не ждал! – выдавила она сквозь смех и встала, чтобы хлопнуть растерянного Марева по плечу и забрать у него шарф вместе с хогатой. – Давай сюда зверюшку, я о ней позабочусь.

- Не желаете чашечку чаю? – хрипловато промурлыкала Эулике.

- Да, пожалуйста, - пробормотал Марев.

- Вы так и ехали через весь город на трамвае с хогатой? – сухо поинтересовался Алларт, садясь обратно за стол. Он уже справился с собой, и о вспышке гнева напоминали лишь нахмуренные брови. Впрочем, Марев уже начал к этому привыкать – его начальник всегда казался чем-то недовольным.

- Нет, она бы не выдержала… Я нанял извозчика.

- Что ж. Похвально, - Алларт налил себе чаю с таким видом, словно награждал себя за эту неохотную похвалу.

Марев стоял посреди приёмной дурак дураком, чувствуя, как горят щёки. Не так он представлял себе триумфальное возвращение в контору с пойманной тварью под мышкой.

Эулике подошла забрать его пальто, слегка разрядив обстановку, и подала чай.

Нанота вежливо дождалась, пока Марев усядется и сделает глоток, после чего поднялась со своего места, тепло произнесла:

- Отличная работа, Марев. Хорошего дня, - и удалилась во внутренние помещения.

Марев благословил присутствие безмолвной, но деятельной Эулике – наедине со всё ещё раздражённым Аллартом было бы совсем неуютно.

- Вижу, переговоры не сразу пошли удачно, - внезапно сказал Алларт.

Марев вздрогнул, поймал его взгляд – Брандт кивком указал на перевязанную носовым платком ладонь ассистента.

- А, да… - Марев смутился.

- Надеюсь, вы хотя бы догадались обработать укус? От сверхъестественной твари тетанус не подхватишь, но в остальном эти повреждения такие же, как могло бы нанести самое обыкновенное животное.

- Да, конечно, я промыл, - Марев решил не уточнять что использовал уличную водоразборную колонку и завязал узел на платке при помощи собственных зубов. – Простите, могу я спросить?..

- Вы уже начали.

- Что будет с хогатой?

Алларт остро глянул на него, но, по счастью не стал вслух интересоваться, когда это судьба жестокой убийцы домового духа успела сделаться Мареву небезразличной.

- Изолируют и переправят в естественную среду обитания при первой же возможности. Разве что ваш шарф, боюсь, не спасти. Едва ли она согласится с ним расстаться.

- Ясно, - Марев опустил взгляд в чашку. – Спасибо вам.

Алларт помолчал. Эулике забрала его чайный прибор и унесла.

- Ну вот что, хватит! - внезапно сказал Алларт резким тоном. – Допивайте свой чай и выметайтесь.

- Вы меня увольняете? – Марев не решился поднять глаза. Внутри свернулась детская обида на несправедливость, но как раз сегодня он окончательно убедился, что реальный мир ничего не знает о справедливости.

- Что за вздор! – прошипел венатор. - С вас довольно новых впечатлений на сегодня – ступайте, развейтесь. Сходите в театр, сводите свою девушку на танцы, словом, отдохните, - голос его зазвучал раздражённо, словно он уже утомился долгими пояснениями столь простой команды. – Завтра жду вас в полдень, и без этого взгляда побитой собаки. Как и без опозданий!

Марев неуверенно улыбнулся. Алларт выразительно поднял брови.

- Спасибо! – повторил Марев с куда большим чувством. – Я буду вовремя!

- Разумеется, будете, - проворчал венатор и указал ему на дверь. – Если не хотите и впрямь потерять место! Я не потерплю отсутствия пунктуальности.

Когда за Маревом закрылась дверь и стук костяной подвески утих, Алларт достал из кармана блокнот, пару секунд безо всякого удовольствия изучал нарисованный глаз, затем требовательно постучал по рисунку ногтем.

Карандашные линии на бумаге задвигались – глаз «повернулся», чтобы посмотреть на потревожившего его колдуна – и стремительно выцвели, сделавшись невидимыми.

***

Марев сидел на деревянной скамье в тени раскидистого камфорного дерева и, опершись о резную спинку, любовался тёмной гладью сильно заросшего пруда.

Сюда мало кто ходил, но Марева никогда не останавливали препятствия, да ещё такие ерундовые, как подтопленные участки почвы в неухоженной части парка. Тем более теперь у него были новые прочные ботинки.

Он сидел, вдыхая прохладный осенний воздух, бездумно любуясь мелкой рябью на воде. Ветер, раздев золотые ещё вчера кроны деревьев, словно утихомирился, и холодно не было.

Как же быстро всё поменялось вокруг. Пару дней назад Марев был бедным безработным, живущим в простом и понятном мире, теперь же… В сгущающихся сумерках словно открылись сотни невидимых прежде глаз, и все они следили за ним.

Марев не боялся их. Под этим деревом на него всегда нисходил покой и чувство принятия. Здесь он чувствовал себя на своём месте.

В конце концов, глаза в полутьме были всегда, просто раньше он не замечал.

Марев задрал голову, глядя на покачивающиеся ветви дерева на фоне бледного неба и улыбнулся. Он знал, что мир вокруг продолжит меняться, а он сам будет частью этих изменений, пока не займёт своё место в получившемся узоре.

Ведь он родился для этого, не так ли?

Он поднялся, потягиваясь и кивнул с безадресной благодарностью, машинально коснувшись груди – надо, надо всё же отремонтировать амулет! – и направился к выходу из парка.

У ножки скамьи, в траве, остался лежать пончик со сладким заварным кремом.

конец первой истории

[1] Белынь – крупный город в центральном регионе Роси, столица Белого владычества

[2] Новоместный – один из исторических районов Белыни; именно там расположен Зельев переулок.

[3] Яхра - крупная река в центральном регионе Роси, позволяющая круглогодичное судоходство. На Яхре расположено четыре крупных города: Сахра, Малга, Белынь и Вида, столица княжества Даль Видная

[4] Тетанус - раневая инфекционная болезнь, вызываемая токсином анаэробной спороносной палочки Clostridium tetani при ее проникновении в организм через дефект кожи или слизистой оболочки, характеризующаяся поражением нервной системы, приступами тонических и тетанических судорог

Интермедия

За окном

Купец Кайм Цветин обитал в Новоместном районе, в небольшом, со вкусом обставленном особняке. Двух этажей более чем хватало семье из трёх человек, между которыми всегда царил мир.

В последнее время, впрочем, мир сделался несколько натянутым. Дела Кайма шли хуже, чем ему бы хотелось, и купец проводил всё время в рабочем кабинете, едва общаясь с домашними.

На карнизе, с внешней стороны, закрепили кормушку для птиц. Ворона прилетала сюда с наступлением темноты. Ей не было дела, кто установил кормушку и чем при этом руководствовался. Зерно – вот всё, что её интересовало. Ради него она готова была даже мириться с кошкой по ту сторону окна.

Ворона была умна, и давно поняла, что стекло кошке нипочём не преодолеть, а значит и нечего обращать на неё внимание.

В этот вечер, впрочем, охотницу что-то спугнуло, и ворона могла поужинать спокойно. Человек в ночном халате, перебирающий бумаги за своим столом, оставался для неё не более чем малозначащей деталью фона.

Она клевала зерно, когда дверь кабинета распахнулась, и человек за столом поднял голову, удивлённый и рассерженный. Через миг он вскочил на ноги, и ворона, настороженная резким движением, встрепенулась.

Безразлично она наблюдала, как человек падает на пол, как дёргается его тело в судорогах бесполезной борьбы, и как наконец он замирает посреди толстого бхаратского ковра.

Она подождала немного и, убедившись, что человек больше не двигается, а значит не представляет опасности, продолжила есть. Холода приближались, в такое время нельзя пренебрегать никаким источником пищи.

Сохранить жизнь – вот что важно.

Глава 4, в которой Марев видит мёртвых, общается с дамами и попадает в настоящий детектив

История вторая. Дело о разгуле вампиров

Глава четвёртая,

в которой Марев видит мёртвых, общается с дамами и попадает в настоящий детектив

(Угольная улица, дом вдовы Каревиной; Дворцовый, городская управа; Литейная улица, дом восемь; берег реки Бледны)

С утра, ещё сквозь сон, Марев ощутил одуряющие запахи печева, и на завтрак госпожа Зола действительно подала пироги: с рыбой, мясом и яблоками, а также маленькие пресные лепёшки с маслом и зеленью, и жидкую кашу.

Марев, уже попривыкший к сотрапезникам и обстановке за этим столом, с удовольствием попробовал всё предложенное и ничуть не напрягся, когда Кара по обыкновению принялась тормошить его в ожидании интересной истории.

Как правило, Мареву было особенно нечего рассказать: всё, касающееся его работы, либо затрагивало чужие личные дела, а значит, не подлежало разглашению хоть в каких-то подробностях, либо оказывалось весьма тривиальным. Ну в самом деле, кому будет интересно слушать, как он читал справочник, зубрил вложенные в него рукописные комментарии, задавал уточняющие вопросы и выслушивал ответы, а также дважды в день пил чай со старшими коллегами? После расставания с хогатой он разве что один раз выезжал с Аллартом «на объект», и то дело ограничилось блужданием с саквояжем в руках по крапиве и лопухам за венатором, стремительно обходящим заброшенный двор в предместье. Их наняли проверить место будущего строительства, где будто бы когда-то произошла нехорошая история, но пресловутое место оказалось абсолютно чисто (в сверхъестественном плане; в обычном же, бытовом, убирать там тоже было нечего, проще снести и построить заново), а весь обход занял едва ли час.

Так себе основа для увлекательной застольной беседы.

К счастью, именно сегодня Мареву всё-таки было что рассказать.

- Вчера проводили проверку школьников, - с улыбкой произнёс он. – Весь день на ногах. Когда сидишь в классе, это не кажется таким утомительным делом!

Преподаватель экономики – Марев всё-таки запомнил, что его звали Виктер Станин – понимающе усмехнулся, а Искра, неожиданно заинтересовавшись, уточнила:

- О какой проверке речь? Разве магические фирмы занимаются такими вещами?

- Обязательно занимаются, - наставительно поведала дама из судоходной компании. – Даже самая захудалая деревня договорится хоть с единственным окрестным колдуном, чтоб тот раз в год объехал все школы и хутора и взглянул на детей. А как вы полагали, моя дорогая? Как же иначе им пополнять свои ряды?

- Я слышал, если такому ребёнку, со способностями, вовремя не объяснят, что к чему, дело может кончиться скверно, - вмешался Сашев, блестя глазами.

Мареву не вполне понравился его тон, но он подтвердил:

- Так и есть. Но обычно малышей не беспокоят, просто сообщают в гильдию амулетистов, чтобы присмотрели за детьми, пока те не подрастут. Такие способности до определённого возраста очень неустойчивы.

- Да уж, неприятно, наверное, потратить несколько лет на учёбу, чтоб потом узнать, что всё это было бесполезно, и колдуном тебе не быть, - сказал Сашев.

Тамана ткнула его локтем.

Марев принуждённо рассмеялся:

- Да, наверное…

- В Белыни школ немало, - ловко перевёл тему Виктер Станин. – Как же вы успели?

- В самом деле, - подхватила госпожа Зола, бывшая убеждённой противницей любого напряжения в застольных беседах. – Кажется, каждый год строят то новую гимназию, то районную школу…

- О, эта проверка занимает очень мало времени, - заверил Марев. – Я и сам не знал. Оказывается, хорошему специалисту вовсе не нужно обходить все классы, достаточно, находясь в помещении школы, разослать по этажам нескольких духов-помощников.

Он вспомнил, как выглядел этот приём в исполнении Алларта: он использовал костяную трость с набалдашником в виде головы хищной птицы для короткого ритуала, во время которого от небольшой изящной вещицы исходило такое подавляющее и тревожащее ощущение, что Марев едва сам не пустился в забег по классам, лишь бы его оставили в покое. Дикорда же просто пустила по этажам свой некро-протез, нисколько не смущаясь ни жути, ни комичности этого жеста.

В любом случае, эффект был одинаковым, и Мареву потом поручили передать подготовленные Эулике списки в управу, что он и намеревался проделать сразу после завтрака.

- Духов-помощников? – неподдельно изумилась Кара.

Марев вынырнул из воспоминаний и увидел, что все сотрапезники смотрят на него с разной степенью удивления.

- Простите, если мой вопрос бестактен, - деликатно начал Виктер Станин, - но разве работа магических фирм не заключается в том, чтобы ограждать людей от действия сверхъестественных сил?

- Вовсе нет! – ещё сильнее окружающих поразился Марев. – Ну, то есть – только если их действия несут вред. Вы же не требуете оградить людей от домовушки, например?

Люди за столом переглянулись, и у Марева возникло смутное ощущение, что он что-то упускает.

- Каша совсем остыла, - перевела тему госпожа Зола. – Кара, милая, будь так любезна, подогрей. София, так что вы говорили по поводу реконструкции старого причала?

Дама-эксперт ничего не говорила ни о каком причале, но охотно помогла вернуть беседу в подобающее русло. Марев был спасён.

Пирог он доедал с несколько омрачённым настроением, но причины этому сам бы назвать не сумел.

***

На улице было очень свежо: последние намёки на летнее тепло истаяли, теперь даже в безветренный день у Марева подмерзали уши, а по вечерам и лоб. Раньше в такую погоду он носил тёплую кепку, но с новым гардеробом она бы смотрелась совершенно нелепо, и Мареву не требовалось дожидаться реакции Алларта, чтобы это понять. Он смутно пожалел, что не догадался вместе с одеждой и обувью купить головной убор на осень, и твёрдо решил сегодня же вечером заглянуть в «Довоенный лоск».

Городская управа нашлась легко – старое мрачноватое здание с истёртыми ступенями парадного крыльца выходило почти на самую Яхру, отделённое от пышной набережной Дворцового района только небольшим ухоженным сквером. Украшавшие подъезд статуи сидящих львов поражали брюзгливым выражением морд: казалось, им сто лет как насмерть опротивели спешащие мимо них туда-сюда суетливые людишки, и только чувство долга мешает покинуть пьедесталы и пойти утопиться в реке. Марев миновал каменных стражей аккуратно, почти крадучись, словно они могли в любой момент накинуться и загрызть. Или отчитать, и ещё неизвестно, что страшнее.

Возможно, они и могли, сложно поручиться.

- Добрый день, - поприветствовал Марев пожилого благообразного консьержа. – Меня зовут Марев Маревин, я из магической фирмы «Брандт и Брандт»…

- Вам в семнадцатый, - даже не дослушав, отозвался консьерж и махнул рукой. – Это в той стороне. Дойдёте до лестницы и там увидите.

- Спасибо, - опешив, поблагодарил Марев.

Кабинет номер семнадцать прятался в глухом на первый взгляд повороте прямо за лестницей на второй этаж, и если бы не уверенность консьержа, Марев бы точно его не нашёл – просто не сообразил бы проверить явно тупиковый простенок, украшенный сохнущими пальмами в массивных горшках.

Рядом с дверью кабинета на стене висела дурно пропечатанная памятка о поведении в чрезвычайных ситуациях, листовка «Пропал человек» с фотографическим изображением немолодой женщины и старательно расчерченный план эвакуации. К счастью, очереди просителей не наблюдалось, хотя Марев мысленно приготовился к долгому ожиданию. На стук ему сразу отозвались: «Да-да, заходите!»

Кабинет оказался неожиданно просторным, двухэтажным: от маленького пятачка с потёртой банкеткой у двери крутая железная лестница вела вниз, в полуподвальное, очевидно, помещение, за высоко прорезанными окнами которого постоянно мелькали чьи-то спешащие ноги. В помещении располагалось несколько стеллажей, каталожный шкаф, обычный шкаф и два стола, за одним из которых расположился очень смуглый служащий средних лет с забавно подстриженными усами. Он был округл, улыбчив и уютен, в целом напоминая доброжелательный пирожок.

- Вы, наверное, господин Маревин! - тут же радостно произнёс он из-за стола, за которым, похоже, пил чай. – Да, меня предупреждали. Позвольте представиться – Таджун Уджаин к вашим услугам! Наш отдел занимается всем сотрудничеством с вами, колдунами, да, обеспечиваем, так сказать, единство гражданской власти со властью мистической! – он заразительно засмеялся. – Ну что же вы, проходите, садитесь, да, теперь часто будем иметь дело друг с другом, почему бы не выпить чаю!

Смущённый таким напористым радушием Марев пробормотал: «Счастлив познакомиться», и осторожно спустившись по лестнице, сел напротив Таджуна Уджаина. Ни о том, что самого его вряд ли можно причислить к колдунам, ни о том, что для дневного чая ещё рановато, он высказаться не решился.

Служащий достал из ящика стола пиалу с цветастым узором и наполнил чаем. Марев послушно поднял её, затем спохватился и выложил на стол папку с отчётом о проверке.

- Вот, это отчёты…

- Успеется, успеется! Берите сушки! Баранки – свежайшие, только утром купил!

Стараясь не обращать внимания на невольную ассоциацию с редко видящей внука бабушкой, Марев покорно взял сушку и обмакнул в чай.

- Простите, а давно вы – я имею в виду, ваш отдел, - сотрудничаете с фирмой «Брандт и Брандт»? – не сдержал любопытства Марев.

- Семь лет, да, семь лет, я тогда служил на другом месте, но у нас всё записано! – с готовностью отозвался господин Уджаин. – До того за Белынь отвечала другая компания, и, ох, с ними было куда как больше хлопот! А с вашей фирмой иметь дело – одно удовольствие, да, когда бы город ни обратился, в ответ – любезнейшее содействие! Знали бы вы, как я поразился, когда увидел смету за последний вызов специалиста «Брандт и Брандт» на место расследования криминального дела! Две мены! Две мены, вы только подумайте – да эти баранки столько стоили, а тут же серьёзное расследование, столько сил и времени потратили! Говорю вам – любезнейшее содействие…

Прерывая его, зазвонил телефонный аппарат на соседнем столе.

- Это вас, - уверенно сказал господин Уджаин, даже не поднимаясь, чтобы снять трубку.

Марев, недоумевая, подошёл и снял трубку с рычага. Прежде чем он успел сообразить, как в такой ситуации представляться – всё-таки, он ответил на звонок в кабинет присутственного места, где прямо сейчас находился служащий, - сквозь потрескивания и отдалённые шепотки пробился глухой мурлыкающий голос Эулике.

- Марев, добрый день. У вас новый контракт. Как можно скорее направляйтесь по адресу: Ремесленный, Литейная улица, дом восемь, комната двадцать три. Господин Брандт уже выехал и встретит вас на месте. Удачи.

Раздался щелчок и голос стих, потонул среди треска и шёпота. Марев медленно положил трубку на рычаг и с неловкостью повернулся к господину Уджаину:

- К сожалению, я вынужден откланяться. Вызвали на работу.

- Ничего, ничего! – добродушно отмахнулся служащий. – Нам теперь долго сотрудничать, да, приходите запросто, чуть что, не стесняйтесь! Чаю попьём, побеседуем.

- А как вы поняли, что звонят именно мне? – спохватился Марев уже у дверей.

- О, очень просто, очень! - засмеялся господин Уджаин, разламывая баранку. – Аппарат-то вовсе не подключён к линии. Сломался, вот с утра специалиста жду…

***

Ремесленный район, несмотря на исторический статус, являл собой образец преимущественно современной регулярной планировки: в конце прошлого века его почти полностью уничтожил ужасный пожар, и всё пришлось отстроить заново, заодно исправив огрехи многовековой беспорядочной застройки. Тем не менее, улицы сохранили старые названия, и дома здесь были не выше двух этажей, чтобы не заслонять прекрасный вид на изогнутые мосты через Бледну и чудом переживший пожар ансамбль Цеховых Палат с монументальной колоннадой из голубого камня.

У Марева ушло некоторое время, чтобы найти нужный дом – нанятый им извозчик неважно знал Ремесленный, и высадил его не с того конца улицы, а таблички на домах через одну отсутствовали, так что сначала Марев просто шёл не в ту сторону, затем навёрстывал потраченное время, торопясь достичь дома номер восемь – а потом ещё довольно долго пытался понять, почему между домами десять и шесть нет ничего, кроме ветхого деревянного строения, напоминающего чью-то летнюю кухню.

В конце концов, обойдя вдоль забора кухню вместе с домом шесть, Марев догадался пройти по узкому проулку среди полураздетых осенним ветром клёнов и вскоре оказался в глубине двора, где и обнаружился дом восемь. Нужный подъезд найти уже не составило труда – возле него оказалась припаркована очень знакомая «Ника» и два зелёных мобилета с эмблемами городской стражи.

Дверь подъезда стояла нараспашку, на крыльце курили папиросы двое: стражник в фуражке и фельдшер с аккуратно убранными под шапочку волосами.

- Сожалею, но вход временно запрещён, - произнёс стражник при виде приближающегося Марева. – Это место происшествия, специалисты работают.

- Может, он здесь живёт, - заметил фельдшер.

- Это меблированные комнаты, сдающиеся по часам, – вполголоса фыркнул стражник. – Сомневаюсь, что здесь хоть кто-нибудь живёт. Хотя, может, жизнь здесь иногда и получает первый, так сказать, толчок.

Марев задохнулся от смущения, слушая их беззлобные смешки, и новым взглядом окинул дом. Нужный ему подъезд отличался от двух остальных – его явно не так давно ремонтировали, по сторонам крыльца даже установили вазоны с пожухшими осенними цветами. Никакой вывески не было, но в двери присутствовало небольшое отпирающееся изнутри окошко, через которое, очевидно, делали заказ и передавали оплату.

Чтобы не смущаться ещё сильнее при мысли, что это за место и для чего обычно люди снимают комнату на час, Марев быстро заговорил:

- Прошу прощения, но я из фирмы «Брандт и Брандт», меня вызвали…

- Так бы сразу и сказали, - перебил стражник и гостеприимно махнул рукой. – Поднимайтесь сразу на второй этаж, там увидите. Только руками ничего не трогайте!

Марев закивал и поспешно зашёл.

За дверью напротив окошка и впрямь стоял стул консьержа – или правильнее назвать его портье? – шатающаяся конторка, возле которой листал пухлую тетрадь молодой стражник с щегольской бородкой.

- Эй, куда?! – оживился он при виде Марева.

- Из магической фирмы…

- А, ну ступайте.

Внутри тоже не так давно делали ремонт, причём явно отдавая предпочтение тяжёлым цветам и жёлтой краске, призванной имитировать позолоту. Итог выглядел тем, чем и являлся – дешёвой подделкой под роскошь, ещё более жалкой от того, что уборку тут проводили недостаточно часто, и на фальшивой позолоте обильно лежала пыль.

На первой площадке лестницы толпилась группа небогато одетых людей в гражданском, взволнованно что-то обсуждая. На второй, у самого выхода в коридор, бледный мужчина отвечал на вопросы старательной молодой стражницы.

Марев прошёл мимо, к третьей по счёту комнате. Двери её стояли открытыми, внутри деловито сновали люди в форме и висел характерный неприятный запах, появляющийся от фотографической съёмки с магниевой вспышкой.

Комната представляла собой неплохо, хоть и несколько безвкусно обставленную спальню с небольшой зоной, выделенной для приёма гостей. Массивная кровать под жёстким вышитым покрывалом выглядела нетронутой, а вот у стола кто-то сидел, откинувшись на спинку кресла.

Рядом Алларт Брандт беседовал с наполовину седой короткостриженой дамой в зелёном мундире. Вид венатора немного успокоил Марева, и он решился подойти и поздороваться.

- Вы не спешили, - недовольно произнёс Алларт, но не стал развивать тему, кратко представив: - Марев Маревин, мой ассистент; Танхия Дрина, капитан стражи.

- Рад знакомству, - сказал Марев с невольным любопытством разглядывая женщину-капитана. Несмотря на иностранное имя, она выглядела типичной роской: русоволосая, бледная, с несколько раскосыми глазами и широкими скулами. Лицо её имело нездоровый оттенок, словно она давно не отдыхала или дурно себя чувствовала, а меж бровей пролегли глубокие складки.

Она кивнула Мареву в знак приветствия и обратилась к Алларту:

- Мы здесь закончили, место происшествия ваше. Тело будете забирать?

- Благодарю, в этом нет необходимости, - вежливо склонил голову Алларт.

При слове «тело» Марев вздрогнул и осторожно шагнул чуть в сторону, чтобы увидеть того, кто сидел в кресле.

На самом деле, он и так уже догадался. Этот человек был слишком неподвижен для живого.

В кресле оказалась немолодая, очевидно ухоженная женщина с высоко убранными тёмными волосами. Она была, вероятно, одного возраста с капитаном Танхией Дриной, хотя при жизни наверняка выглядела куда моложе. Одетая в скромного фасона платье из хорошего материала, украшенное лишь мастерски выполненным кружевным воротничком, она странновато смотрелась на фоне окружающей кричащей обстановки.

Глаза женщины были закрыты, нижняя челюсть чуть отвисла, как случается у мертвецов в таком положении, а на обнажённой шее сбоку виднелись две тёмные дырочки, расположенные недалеко друг от друга.

Одна рука женщины лежала на животе, словно она подняла её или положила на грудь, а затем уронила, вторая свешивалась с подлокотника.

Марев прикипел взглядом к этой белой руке, выглядевшей странным образом жалко и потеряно, словно брошенная вещь, и сглотнул подступившую ко рту горечь.

- Впервые видите труп? – неожиданно спросила капитан Дрина. Сочувствия в её тоне не было, как, впрочем, и какого-либо рода издёвки.

Марев, словно выныривая из наваждения, вскинул на неё взгляд и кивнул.

- Ничего, - сказала капитан. – Вы привыкните, - и вновь повернувшись к Алларту, произнесла: - Как будете уходить, скажите ребятам внизу. Жду от вас ответов, господин Брандт.

- Сообщу, как только они будут, - заверил Алларт. – Рад был встрече, пусть и при прискорбных обстоятельствах, капитан.

Они пожали друг другу руки, и капитан Дрина удалилась. За ней последовали её подчинённые, и очень скоро в комнате остались лишь Алларт, Марев и мёртвая женщина.

- Если бы вы не опоздали, не пришлось бы тратить время, впрочем… ладно, - произнёс Алларт. – Введу вас в курс дела. Вы уже поняли, что это за место?

- Меблированные комнаты на час, - смущённо пробормотал Марев.

- Верно. Обычно их используют для оплаченных или тайных свиданий, и среди подобных мест это считается достаточно респектабельным. Со стражей местные сотрудники дел обычно не имеют, - Алларт заходил взад-вперёд по комнате, заложив руки за спину. - Тело нашла чуть больше часа назад горничная, пришедшая убраться перед следующим посетителем. Она сразу позвонила хозяину, он вызвал стражу. Оба сейчас дают показания, вместе с ночным портье, но рассказанное в целом и так ясно: все трое ничего не видели, не слышали и не знают. Комната была нанята заранее на всю ночь и утро, оплачена неизвестным за сутки, наличными, портье не видел ничего, кроме руки в перчатке, и не уверен, что смог бы опознать голос. За небольшую мзду он выдал покупателю ключ от чёрной лестницы – это запрещено, но он наверняка делает так не в первый раз. Так что ни жертву, ни её убийцу предположительно никто не видел.

Марев слушал и кивал. Потом осторожно спросил:

- Вас вызвали из-за этих ранок на шее?

Алларт посмотрел на него как на идиота, затем почти мягко произнёс:

- Жертва обескровлена, молодой человек. При этом из видимых ран на теле – два прокола на крупной артерии, а крови вокруг не видно. Довольно естественно, что в таком случае стража просит колдунов о консультации. Не сделать этого было бы с их стороны преступной халатностью.

Марев почувствовал себя неловко, получая выговор прямо возле трупа незнакомой дамы.

- А уже известно, кто жертва? – спросил он отчасти из настоящего интереса, отчасти, чтобы перевести тему.

- Над этим работают, - туманно ответил Алларт и безо всякого перехода вдруг спросил: - Какие виды духов и сверхъестественных существ питаются человеческой кровью?

Марев почувствовал себя на опросе во время семинара и точно зная, что молчание в таких случаях автоматически означает признание своего невежества, выпалил:

- Альпа, адлак, бетал, лехрус, - на этом его знания начали иссякать, но он сделал умственное усилие и добавил: – А ещё морма, мороя… эм-м-м… ойнополь… - он замялся, глядя на приподнявшего бровь Алларта, и неуверенно добавил, - и ярама.

Алларт пару секунд помолчал, созерцая его всё более бледнеющий лик и не опуская бровь, затем признал:

- Неплохо. А я уж было подумал, что вы так и не продвинулись дальше буквы «М».

Если до этого Марев бледнел, то теперь, видимо, покраснел, по крайней мере, щекам стало тепло. Он действительно изучал справочник медленнее, чем мог бы, но только потому что хотел по-настоящему всё усвоить и накрепко запомнить, а уложить в голове новые знания было потяжелее, чем системы каталогизации и архивирования!

- А теперь, - не обращая никакого внимания на душевное состояние ассистента, продолжал Алларт, - будьте так любезны, назовите причины, по которым ни одно из этих существ не может быть причастно к данному происшествию.

***

Капитан Танхия Дрина, дожидавшаяся побежавшего за перекусом подчинённого, устало потёрла лицо. Времени спокойно посидеть в чайной или – что даже более желанно – залиться коффеем в одной из новомодных коффеен не было катастрофически, она могла позволить себе только краткую остановку на пути в управу.

Конечно, в идеальном мире колдуны забрали бы тело вместе с делом, и от стражи требовалось бы только принять их отчёт по окончанию расследования, но, увы, в мире реальном регламент подобной беззаботности не позволял. Не говоря уж о том, что официальные документы требовали официальных результатов обследования и вскрытия (что мог предоставить только управский коронер или аналогичный лицензированный врач, а никак не некропротезист, пусть сколь угодно именитый). Причём эти самые результаты обследования очень скоро понадобятся самим колдунам… а Танхии сейчас предстоит изучить имеющиеся данные, возможно, побеседовать ещё разок с ночным портье и горничной, а затем собрать срочное совещание. Не так уж часто им приходится иметь дело с откровенным убийством, да ещё и не относящимся никак к Портовому и буйным разборкам тамошнего отребья. Сверхъестественное или нет, а свою часть работы сделать придётся.

Лейтенант Эксандар Яин вернулся к мобилету, осторожно неся бумажный свёрток с пирожками и два картонных стаканчика с липовым чаем, купленными у уличной торговки.

- Отчаиваетесь, капитан? – весело спросил он, протягивая ей пакет.

- Капитан не отчаивается, - не отрывая рук от лица ответила Танхия, - капитан думает.

Она запустила пальцы в пакет и достала ещё тёплый пирожок с требухой.

- Во всём есть свои хорошие стороны, - попытался взбодрить её подчинённый, садясь рядом и отпивая чай.

- Найди их здесь, вперёд, - капитан забрала свой чай и тоже сделала глоток. Напиток был немного остывший, но по-настоящему ароматный. Хотя коффей, всё-таки, был бы сейчас более к месту.

- Во-первых, - ничуть не смутившись, отозвался лейтенант, - колдунам предстоит большая часть работы. Если повезёт, мы отделаемся бумажками в семнадцатый и через недельку-другую забудем об этом деле. Во-вторых, жертва хотя бы не персона из высшего общества, согласись, это был бы несравнимый с нынешним геморрой. Ну и в-третьих, лимит неожиданных убийств на ближайший месяц уж точно исчерпан…

У обочины затормозил патрульный мобилет, оттуда выскочил взбудораженный констебль и бросился к мобилету Танхии.

- Капитан! Капитан, только что нашли ещё одно тело! Такое же, буквально через улицу…

Танхия мрачно посмотрела на Эксандара, одним глотком допила чай и смяла стаканчик в руке.

- Да что ты говоришь, ближайший месяц, значит…

Лейтенант только примирительно развёл руками с едой и питьём.

***

- Это не может быть ярама, потому что кровь вытекала не из пор или естественных отверстий, - ответил Марев, чтобы выиграть время. – Ойнополь нападает только на детей, лехрус и бетал разрывают жертву на части, так что не могли оставить такие аккуратные ранки…

Он замолчал, бессмысленно буравя взглядом неподвижную женщину в кресле. Он на самом деле не знал, почему альпа, адлак, морма и мороя не подходят. Все эти виды пили кровь непосредственно из сосудов, оставляя небольшие, не слишком заметные следы укусов, сопоставимых с тем, что могли быть оставлены человеческими клыками. Раны на трупе никак этому не противоречили.

- Она пришла сюда сама, возможно, чтобы встретиться с кем-то, - заговорил Марев, надеясь, что по ходу размышления натолкнётся на разгадку. – Возможно, со своим убийцей, но это не точно…

- Жертва перед смертью пила чай, - подсказал Алларт. – Стражники забрали для изучения приборы со стола; там были две чайные чашки, использованные.

- Она пила с ним чай, - развил свою мысль Марев. Именно с ним, потому что постель не расстелена, и если бы дама ждала кого-то другого, то вряд ли стала бы пить чай с ворвавшимся в комнату незнакомцем…

Он взглянул на Алларта, тот смотрел спокойно и явно ждал продолжения, не желая ни подтверждать, ни опровергать.

- Значит, это точно не может быть адлак, - приободрившись, заключил Марев. – Его никак не перепутаешь с человеком, набрасывать морок он не умеет… да и чай вряд ли пьёт.

Алларт скупо кивнул, и Марев незаметно перевёл дух. И тут же честно признался:

- Но я не знаю, почему не альпа, не мороя и не морма. Извините.

- Вы видите здесь следы борьбы? – вопросом ответил Алларт.

- Нет.

- Верно. Их нет. Значит жертву либо усыпили сверхъестественным способом, либо одурманили мороком, либо использовали более приземлённое химическое соединение в чае. У кого из названных вами видов на это не хватит ни ума, ни умения?

- Альпа отпадает, - признал Марев.

- Чем на самом деле питаются твари, пьющие кровь? – тут же спросил Алларт, подходя к окну и оглядывая двор.

- Жизненной силой, - не задумываясь ответил Марев.

- И у кого, как вы полагаете, этой силы наблюдается избыток? Кто будет для подобной твари наиболее привлекательной жертвой?

- Молодой, здоровый человек, - задумчиво откликнулся Марев, с новым вниманием оглядывая мёртвое тело. – Энергичный и привлекательный… И вряд ли у него не было выбора – морой вполне в состоянии заморочить барышню помоложе, и даже морма могла бы остановиться хоть на той же горничной, обнаружившей жертву…

По лестнице кто-то взбежал, затем по коридору прозвучали торопливые шаги, и в комнату двадцать три заглянул взмыленный молодой стражник.

- Господа! Капитан просит вашего присутствия на новом месте происшествия!

Алларт отошёл от окна, даже не пытаясь изобразить удивление. Он без интереса спросил:

- Ещё одна жертва с такими же ранами?

- Да, на сей раз дама ещё постарше! – выпалил стражник. – Поедете?

- Разумеется, - Алларт жестом указал Мареву на выход. – И передайте своим специалистам, что это тело можно забирать. Здесь мы закончили.

***

Холодный ветер гнал мелкую рябь по свинцовой поверхности реки, прижимал тонкие безлистные ветви кустов к каменным опорам моста. Ближе к уровню воды камень покрывали зеленоватые разводы водорослей.

Вытащенное из воды тело уложили на берегу. Вероятно, этой жертве меньше повезло с пристойностью костюма – кто-то из собравшихся вокруг людей счёл нужным пожертвовать свой плащ, чтобы защитить достоинство покойной, и теперь кутался в выданный подоспевшими патрульными плед.

Марев спустился по склону вслед за Аллартом, стараясь не оскальзываться на влажной земле. Он вертел головой, с удивлением отмечая, что за глухое место, оказывается, можно найти буквально в двух шагах от не особенно оживлённой, но всё же жилой улицы.

Мост этот не относился к архитектурным жемчужинам Ремесленного района – узкий и чисто функциональный, он соединял один замусоренный берег Бледны с другим таким же. На реку выходили глухие задние стены домов и заборы, под ногами шуршала сухая сорная трава. На середине склона кто-то свалил несколько спиленных деревьев, и они, никому не нужные, тихо гнили.

Возможно, свою роль играли низкие, чреватые дождём тучи, но Марев сильно сомневался, что это местечко и в солнечный летний день выглядит более гостеприимным.

Ближе к воде размокшая земля сменялась мокрым песком, в котором неприятно вязли каблуки ботинок. Алларт этого словно не заметил, сохранив лёгкую, ровную и стремительную походку. Марев решил, что тут либо какая-то магическая хитрость, либо просто очень много тренировки.

У накрытого тела курило несколько патрульных и медиков, капитан Танхия Дрина что-то быстро и тихо выговаривала высокому мужчине в похожем мундире, и расставлял свой аппарат штатный фотограф.

Алларт ограничился приветственным кивком и спросил:

- Чей это плащ?

- Мой, - выступил вперёд человек в пледе. Это оказался бледный кудрявый мужчина со следами неловкости и шока на лице. У его ноги сидел, высунув язык, маленький беспородный пёс со смешно завёрнутым ухом. – Я нашёл эту… несчастную. Гулял с Соней, и… вот.

- Можете забрать свою вещь, она не опасна.

Мужчина бросил взгляд на капитана Дрину, та кивнула.

- Хорошо, но надо её чем-то накрыть, эту женщину, - пробормотал он. – Понимаете, она не одета…

- Им тоже нужно осмотреть тело, так что всё в порядке, - ответил недавний собеседник капитана. – Мы накроем его, когда закончим, не сомневайтесь.

- Тогда ладно…

- Идите с констеблем Таиной, она задаст вам несколько вопросов.

Марев подошёл к телу, с которого как раз сняли плащ.

Возможно, при жизни это скрадывала косметика, верно подобранный наряд или энергичность, но сейчас ясно было, что умершая в преклонных годах и вряд ли была так уж здорова. Единственным её костюмом осталась нижняя сорочка с большим количеством оборок, сейчас мокрая и облепившая тело, очерчивая его с неприглядной откровенностью. Из-под расправленного кем-то подола торчали пугающе белые голые ноги с жалобно скрюченными старческими пальцами. Обмякшее в смерти лицо всё же сохранило следы брюзгливых и неодобрительных мимических складок у рта и между бровей.

Голову покойной кто-то аккуратно повернул набок, так что на морщинистой шее были отчётливо видны две тёмные точки – отверстия прокусов.

Марев никогда не интересовался криминальной историей, и сейчас с отвращением попытался представить, что должно быть в голове у убийцы, не только хладнокровно оборвавшего жизнь этой женщины ради каких-то своих целей, но и, презрев всякий стыд, раздевшего труп. Ни один нормальный человек не пошёл бы на такое попрание самого понятия порядочности!..

Марев одёрнул себя. Почему он вообще подумал о людях, ведь убийца – явно не человек? Нужно сосредоточиться.

- Что-то не так, - пробормотал он.

- О да, – негромко отозвался Алларт, замерший рядом. – Какое расстояние между клыками? – повысил он голос.

- Дюйм и три с половиной линии, - услужливо подсказал один из медиков.

- Как и у предыдущей жертвы, - утвердительно произнёс Алларт. Никто не возразил. - Должен заметить, наш убийца весьма грацилен.

Марев с удивлением понял, что кажется, это была ирония. Самому ему место преступления казалось мало располагающим к любому юмору.

- И имеет странноватые вкусы, - мрачно отозвалась капитан Дрина. – По предварительным прикидкам, он прикончил обеих женщин почти одновременно, но одну оставил в меблированной комнате, а вторую зачем-то раздел и бросил в реку. У вас есть какие-то версии, Брандт?

- Боюсь, что да, - в голосе венатора действительно звучало вежливое сожаление. – Не люблю приносить дурные вести, но, к сожалению, я узнал жертву в лицо. Крепитесь, капитан – это княгиня Ярская.

Танхия Дрина выругалась и почему-то бросила яростный взгляд на высокого стражника, с которым до того беседовала.

- Ошибка исключена? – спросила она затем безнадёжно.

- Увы, - Алларт покачал головой. – Предполагаю, предыдущая жертва – её компаньонка.

Капитан снова выругалась и с силой потёрла переносицу.

- То есть, этот подонок раздел её, чтобы выдать за случайный труп, - констатировала она. – Верно, если бы не вы, мы бы долгонько устанавливали личность… Сэкономьте мне время и расскажите о княгине, что знаете.

- Мне известно не так много, - задумчиво отозвался Алларт, отходя от тела, чтобы не мешать работать фотографу. Марев тоже поспешил отступить. – Её светлость никогда не жила в столице и не стремилась вести бурную светскую жизнь. Прослыла затворницей и скрягой, по многу лет и по ничтожнейшим поводам судилась с соседями. Опубликовала пару открытых писем, где весьма уничижительно высказывалась о падении нравов и разрушительных современных веяниях как в области культуры, так и в общественных нравах. Обычно увидеть её можно было только на Новогодних балах и изредка – в театре. Была замужем дважды, но овдовела. Насколько я знаю, у её светлости есть взрослый сын и дочь, с обоими она в ссоре - по поводу сына ничего не знаю, а дочь стремилась сделать карьеру в практической медицине, что ей светлость почитала позором. В итоге княжна уехала то ли в Ликаонию, то ли вовсе в Бхарат, а вот княжич должен быть в Белыни.

- Тогда с него и начнём, - тяжко вздохнула капитан. – Благодарю, господин Брандт.

Алларт принял благодарность наклоном головы. Сказал:

- Я бы хотел присутствовать при вашей беседе с княжичем.

- Разумеется. Я сама хотела просить вас.

- В таком случае, буду ждать. Позвольте откланяться.

Они пожали руки, и Алларт вместе с Маревом принялись подниматься по мокрому склону. В воздухе повисла мелкая морось. Марев попытался прикинуть, как должен был двигаться убийца с трупом и невольно остановился, осматриваясь.

- Это не так сложно, - неожиданно мягко произнёс Алларт, наблюдая за ним. – Идёмте.

Вместо того, чтобы сесть в мобилет, он быстрым шагом дошёл до каменной опоры и, вытянув руку, указал на хорошо различимый, несмотря на дождливую дымку силуэт точно такого же моста выше по течению.

- Скорее всего, тело сбросили оттуда, - сказал он безо всякого выражения, будто рассуждая о погоде. – Всего и нужно было, что обойти восьмой дом по Литейной сзади, миновав помойку и заборы чужих палисадников. Ночью там едва ли кто-то попадётся навстречу.

- Тогда ему не очень-то повезло, - отозвался Марев, сам не веря, что поддерживает этот разговор в таком тоне. – Течение прибило тело к берегу слишком быстро. Разве не умнее было бы увезти его подальше, на другой конец города? Или даже за город?

Алларт повернулся. Первые капли дождя сорвались с полей его шляпы. В полумраке ненастного дня его светлые глаза казались темнее. Мареву почудилось, что венатор чуть улыбнулся.

- Вам не приходил в голову самый простой ответ: что наш убийца не умеет водить?

Или не почудилось.

На самом деле, в этом был смысл – если бы речь шла о человеке. Если у убийцы нет мобилета, а нанимать для этой цели возницу было бы безумием; если он слишком слаб, чтобы дотащить на себе тело довольно крепкой женщины слишком далеко – что ему ещё остаётся?

- Он поэтому и назначил здесь встречу! - понял Марев. – Чтобы можно было избавиться от тела!

- Конечно, - улыбка Алларта стала более явственной. – Не сомневаюсь, что часть драгоценностей и одежды её светлости найдётся на той самой помойке за домом.

- Но тогда… - Марев замолк, вспоминая: «два чайных прибора, использованных». – Вряд ли княгиня решила бы скоротать время ожидания таким чаем, какой предоставляют в меблированных комнатах…

- Я рекомендовал капитану взять всю посуду на экспертизу, - подтвердил Алларт. – Но если у убийцы есть хоть капля ума, он забрал свою чайную пару с собой.

Марев понятливо кивнул. Он тоже слышал, что недавно стража начала использовать какой-то необычный научный способ определять, кто прикасался к предмету по невидимым отпечаткам рук на нём. И, как и все неспециалисты, понятия не имел, на что этот метод способен. Вздумай он совершить преступление, тоже постарался бы избавиться от всего, что несло его отпечаток.

- Мой саквояж, - внезапно потребовал Алларт.

Марев машинально протянул ему искомое. Тот взял, тут же достав из саквояжа складной зонт и раскрыв его. Дождь потихоньку усиливался, у Марева уже намокли волосы.

- На сегодня вы свободны, молодой человек, - сказал Алларт почти рассеянно. – Ступайте. И возьмите за привычку носить с собой зонт. Или хотя бы шляпу.

***

Позже Марев сообразил, что мог бы попросить Алларта подвезти до Новоместного – впрочем, возвращаться в контору сейчас почему-то не хотелось. Не после всего увиденного; тем более, его отпустили.

В Ремесленном Марев ориентировался скверно, но понимал, что по одной из крупных улиц наверняка ходят трамваи до Дворцового или хотя бы Застолбья.

Он прошёл до конца Литейной, попав на сплошь заметённый жёлтыми листьями бульвар. Под солнцем он наверняка казался бы устланным золотом, но в такую погоду даже трепещущие берёзовые листочки казались крохотными мокрыми руками, так и норовящими хлестнуть по лицу.

Марев поднял воротник, сунул руки глубоко в карманы и быстро прошёл бульвар до конца. По пути ему встретилась только пожилая пара, поспешно возвращающаяся с прогулки, да стайка детей, облепивших скамейку и стоически продолжающих играть под дождём.

Оказавшись наконец на более широкой улице (таблички на домах называли её Угольной), Марев вынужден был искать приюта под козырьком крыльца здания гимназии, сейчас закрытой – дождь припустил с нешуточной силой, превратившись в настоящий ливень, под таким можно за пару минут промокнуть до белья. Марев предпочёл понадеяться, что небесные хляби скоро иссякнут, ну или хотя бы станут изливаться менее бодро.

Улица опустела. Марев мялся на высоком крыльце, чувствуя, как медленно промокают носки – кажется, он успел наступить в лужу, пока шёл. Уши и нос его наверняка сейчас рдели, как зимняя рябина – по крайней мере, сам он их почти не чувствовал.

Представлять, что скажет Алларт, если назавтра Марев придёт на работу в соплях до пояса, не хотелось.

По Угольной неторопливо поднималась светлая фигурка под красным зонтом, таким ярким, что даже в этот серый день казался кусочком настоящего пламени. Марев невольно прикипел к нему взглядом и не сразу очнулся, когда фигурка остановилась напротив крыльца гимназии.

- Хотите, провожу вас до конца квартала? – предложила она звонко и приглашающе качнула зонтом. Со спиц сорвались крошечные водопады.

Марев машинально кивнул, и только потом понял, что предложение действительно хорошее – если не в конце квартала, то по пути ему наверняка попадётся трамвайная остановка.

- Благодарю! – запоздало выпалил он, сообразив, что уже с полминуты молча таращится в ответ.

Девушка улыбнулась, продемонстрировав очаровательные ямочки на щеках, и приподняла зонт повыше, чтобы долговязый Марев мог под него пролезть. Он поспешил так и сделать.

Они пошли рядом. Марев украдкой посматривал на свою спутницу, чувствуя себя несколько неловко оттого, что она ему сразу очень понравилась. Девушка казалась его ровесницей или чуть младше. Невероятной красотой Наноты или острой экзотической харизмой Дикорды она не обладала, но милое круглое лицо отличалось живой, подвижной мимикой. Поглядывая на Марева в ответ, она то и дело улыбалась, и улыбка придавала ей немного лукавый и неотразимо обаятельный вид.

Марев хотел как-то завести разговор, но не знал, о чём бы заговорить. Девушка носила белый траур, но Марев не решился начать знакомство с бестактного вопроса, о чём или о ком она скорбит.

Наконец он спохватился, что они, собственно, и не знакомы, и сказал:

- Вы меня очень выручили! Меня зовут Марев Маревин, я был здесь по работе неподалёку, вот, пытаюсь выбраться из вашего района…

- О, мне совсем несложно, Марев! Вы выглядели таким несчастным на этом крыльце. Я – Вороника, но можно просто Ника.

Старомодное имя странным образом шло ей.

Через несколько шагов Марев пробормотал:

- Позвольте, я…

И сделал движение в направлении ручки зонтика. Всё-таки Вороника была намного ниже ростом, и теперь ей приходилось тянуться вверх, чтобы закрыть от дождя их обоих.

- Конечно, очень мило с вашей стороны, - снова улыбнулась Вороника, передавая ему зонт и через шаг ненавязчиво укладывая руку в белой перчатке ему на локоть.

Марев смутился. Он уже не помнил, когда ходил с кем-то под руку, и, кажется, в последний раз это была его мама.

Он постарался подстроиться под более короткий шаг своей спутницы.

- Значит, вы возвращаетесь с работы? – произнесла Вороника. – А я иду с курсов. Сейчас их проводят в библиотеке, для меня это как день рожденья и Новый год в один день! Можно прийти пораньше и посидеть в читальном зале… Даже жаль, что после нас здание уже закрывают, не задержишься.

Во влажном воздухе пахло дымом – видно, в соседнем дворе жгли листья и запах не успел развеяться с дождём.

- Я тоже люблю читать, - признался Марев. – Даже отучился на библиотекаря.

Он благоразумно решил опустить тот факт, что выбор такой профессии был больше связан с возможностями, чем с влечением сердца. Хотя книги он и впрямь любил – трудно не любить то, среди чего вырос.

- Как здорово! – восхитилась Вороника. – Не думали перебраться к нам, в Ремесленный? Я слышала, скоро снова откроют библиотеку для юношества.

- Э-э, нет, я сейчас работаю в магической фирме, - Марев понял, что застенчиво бормочет и постарался говорить твёрдо и ровно. – Так получилось.

- Так вы колдун?! – глаза Вороники широко распахнулись. – Надо же! Знаете, мне кажется, я сразу что-то такое почувствовала, как вас увидела…

- Нет, не думаю, что меня можно назвать колдуном, - возразил Марев. Чужое восхищение льстило, но было бы непорядочно позволить ей и дальше заблуждаться. – Я ничего такого не умею, просто ассистирую.

«Ношу саквояж», - добавил он про себя.

- Вы необычный, - уверенно заявила Вороника и упрямо вскинула голову. Он вдруг понял, что она младше, чем показалась ему вначале; пожалуй, ей не могло быть больше восемнадцати. – Не спорьте, у меня такое чутьё. Я никогда не ошибаюсь!

- Хорошо, как скажете, - сдался Марев, и был тут же вознаграждён улыбкой и видом нежных ямочек на её щеках.

Они прошли мокрый продрогший сквер. Прямо за ним Вороника кивнула на двухэтажный старинного вида дом с витыми белыми колоннами у парадного подъезда.

- Я живу здесь, но доведу вас до конца квартала, как и обещала, - весело сказала Вороника.

Марев постарался убедить себя, что она ничего не имела в виду. Скорее всего, так и было – Вороника казалась открытой общительной девушкой, почти по-детски непосредственной и не склонной к намёкам. Её кокетство было лёгким, ненавязчивым, едва ли осознанным – тем более странно, что Марев чувствовал себя очарованным. Ему было по-настоящему жаль расставаться, он даже замедлил шаг, оттягивая миг неизбежной разлуки, и судорожно пытался придумать какой-нибудь повод для новой встречи.

- Ну вот, - наконец сказала Вороника, указывая на широкую улицу, очерчивающую квартал. – Отсюда вы легко доберётесь в центр.

Она как-то притихла; возможно ей тоже понравился новый знакомец и не хотелось так скоро расставаться.

- Надеюсь, иы с вами ещё увидимся, - тем не менее, попрощалась она. – Я бы хотела послушать про разные колдовские дела!

- Я тоже надеюсь, - сказал Марев, неохотно передавая ей зонт. Розовые отсветы качнулись на её улыбающемся лице. – Ещё раз позвольте поблагодарить…

- Рада была помочь! Кстати, обычно я возвращаюсь с курсов около пяти!

Она подмигнула и, качнув зонтом, повернулась и быстро пошла обратно, эффектно поставив точку в разговоре. Немного ошеломлённый Марев смотрел ей вслед, пока холодный дождь не напомнил ему, что лучше бы пройти под крышу трамвайной остановки и подождать там.

***

Капли дождя бежали вниз по стеклу в бесконечной погоне друг за другом. Мокрые улицы с тёплыми квадратами освещённых окон и витрин проплывали мимо величаво, словно иллюзии в волшебном зеркале.

Марев завороженно следил за этим движением, чувствуя, как постепенно согревается. Промокшие ноги, конечно, не высохли, но переносить это неудобство стало куда проще. Он поймал себя на том, что улыбается, и даже привычное уже ощущение чужого взгляда не портит настроения.

Сидящая по диагонали от Марева пожилая дама, сопровождающая двух детей – подвижного, непрерывно щебечущего мальчика лет шести и куда более тихую девочку немного младше, - уронила сложенные на коленях перчатки. Ясно было, что наклоняться ей будет тяжело, и Марев неосознанно поднялся помочь, но мальчик опередил его, ловко соскользнув со своего сиденья в проход. Глядя, как он с гордым видом подаёт женщине грязные перчатки, улыбаясь в ответ на слова благодарности и поглаживания по голове поверх шапки, Марев с внезапной остротой понял, как сильно соскучился по маме. С начала осени он отправил ей уже три письма (последнее она, наверное, ещё даже не получила), и с нетерпением ждал ответа.

По ассоциации вспомнилось, что амулет он так и не починил – закружили новые дела, он всё время забывал, начал даже привыкать ходить с голой шеей…

«Надо обязательно разузнать, где его починить», - твёрдо сказал он себе.

Дама с детьми выходила на той же остановке. Марев задержался, пропуская их вперёд, и видел, как она помогла спуститься мальчику и тут же с трудом удержала его, ринувшегося за чем-то, привлекшим его внимание, чуть не под колёса. Оставшаяся одна девочка замерла на верхней трамвайной ступеньке, крепко прижимая к себе тряпичную собачку. Ступеньки были для неё слишком уж высокими, а бабушка отвлеклась, одёргивая другого ребёнка.

За спиной Марева нетерпеливо вздохнул кто-то, тоже спешащий выйти из транспорта, и Марев, сочувственно поглядев на заробевшую девочку, наклонился к ней и мягко произнёс:

- Ты тоже выходишь здесь, да? Давай помогу.

Аккуратно подхватив ребёнка, он буквально передал её в руки повернувшейся к ним даме, и затем спустился сам.

- О, благодарю! - искренне сказала дама, вновь одёргивая вертящего головой мальчика и взяла девочку за руку.

- Ничего, мне не трудно, - улыбнулся Марев и чуть наклонил голову в прощании, безотчётно копируя Алларта.

Девочка застенчиво улыбнулась в ответ, растянув рот от скулы до скулы. Мелькнули острые иглообразные зубки, каких не бывает у людей, неважно какого возраста.

Марев, оторопев, бросил взгляд на даму, которая, вежливо кивнув ему, уже уводила детей, и на миг встретил взгляд круглых плоских глаз с вертикальными нитками зрачков.

Марев молча смотрел им вслед. Женщина шагала тяжело, как усталый немолодой человек, мальчик подпрыгивал на каждом шагу, махал свободной рукой и что-то говорил, не замолкая; девочка семенила с другой стороны. Оранжевые банты в косичках и помпон на шапке-колпаке смешно покачивались при ходьбе.

Марев покачал головой и потёр шею под шарфом.

***

[1] Мена – название современной валюты Росского царства. Слово происходит от древней условной единицы обмена, в разное время равнявшейся одной мере зерна, вина или масла.

[2] Бледна – узкая, но глубокая река, позволяющая ограниченное судоходство, приток Яхры.

[3] 1 дюйм и 3,5 линии равны приблизительно 3,4 сантиметра

[4]Белый траур – общепринятый в Старом Свете способ внешней маркировки скорби ношением длинной закрытой одежды белого цвета. В отличие от чёрного траура, используемого только при потере чрезвычайно близкого человека и автоматически подразумевающего определённую «социальную тишину» (отказ от украшений и увеселений, невозможность заключения брака и т.д.), белый траур не требует никаких явных изменений в ритме жизни носящего его человека. Его часто надевают в знак скорби по значимым общественным, культурным или политическим фигурам, а также используют для молчаливых массовых заявлений – после крупных катастроф с большим количеством жертв, трагических потерь в ходе военных кампаний, эпидемий и т.д. Истории известны случаи, когда целые города облачались в белое. Сейчас этот обычай постепенно отходит в прошлое, используется реже и считается несколько старомодным, но всё ещё хорошо опознаётся.

Глава 5, в которой Марев идёт на дружеский ужин, узнаёт жуткий секрет, видит следственную работу изнутри и всё ещё ничего не понимает

Глава пятая,

в которой Марев идёт на дружеский ужин, узнаёт жуткий секрет, видит следственную работу изнутри и всё ещё ничего не понимает

(Дворцовый, магазин «Довоенный лоск»; Зельев переулок; Управа; Ремесленный, дом три по улице Жестянщиков; Ремесленный, Угольная улица)

В Дворцовом дождя не было, или – на что указывали мокрые тротуары – он недавно прошёл, и улицы наполняла весёлая, элегантно одетая толпа. Марев среди них, может, не слишком-то выделялся внешне (благодаря приличному костюму), но чувствовал себя не в своей тарелке. Постоянное ощущение чужого бесплотного взгляда, к которому он успел привыкнуть, теперь не пугало, а словно наоборот, поддерживало среди всех этих людей, от которых Марев так сильно отличался – больше даже тем, что его тревожило и заботило, нежели происхождением, воспитанием или уровнем дохода.

Осенью темнеет рано, и вот уже свет фонарей заплескался в немногочисленных лужах. Марев понял, что совсем не представляет, который нынче час и запоздало осознал, что голоден. Возможно, сейчас уже глубокий вечер, и тогда поездка в Дворцовый вообще не имеет смысла.

К счастью, «Довоенный лоск» ещё работал.

- Добрый вечер, позвольте приветствовать вас… О, Марев, привет!

Он с приятным удивлением узнал Золоту. Вот так совпадение!

- Привет, Золота, рад тебя видеть.

Это было чистой правдой. Знакомое и дружелюбное лицо после этого странного дня оказалось именно тем, что требуется. Марев начал улыбаться раньше, чем сам это понял.

- Выглядишь продрогшим, - сочувственно произнесла Золота. Сама она казалась усталой, под яркими глазами залегли тёмные круги, но уложенные модной волной кудри лежали в безупречном порядке, а во взгляде сохранялся всегдашний задор. – Дай угадаю – тебе нужен шарф потеплее и шапка. Или нет, - она прищурилась, критически оглядывая созданный ранее ею же самой костюм Марева, – шляпа.

Марев благодарно кивнул. Золота расцвела улыбкой и тут же развила бурную деятельность. Выбрать шарф оказалось легко, что же касается шляпы, то у стойки с ними Золота вдруг замерла и каким-то новым взглядом посмотрела на Марева.

- Слушай, а пойдём со мной на Праздник Близнецов! Я вдруг поняла, что у меня есть старое пальто точно такого же цвета, как на тебе, а если ты возьмёшь вот эту шляпу, то у меня есть очень похожая, с неё только брошку снять! Если у тебя нет других планов, конечно. Но обещаю, будет весело!

Марев немного опешил. В Змеевом лесу этот праздник отмечали довольно сдержанно, заинтересованных жителей обычно даже не хватало на полноценный ход. В детстве он несколько раз принимал в нём участие с мамой, и сохранившиеся смутные воспоминания были довольно приятными, но, став подростком с несуразно быстро растущими ногами и руками, начал стесняться. Тем более, он очень сильно вытянулся буквально за год, перерос маму, вырос изо всей верхней одежды, и их «близнецовость», державшаяся на миниатюрности, похожих пальтишках и рыжем цвете волос, изжила себя.

В Белыни он участвовал в народных гуляниях первого дня Праздника Близнецов, но, конечно, не в шествии, и даже никогда не имел такого намерения.

- Мы ведь совсем не похожи, - заметил он.

Действительно, долговязый тощий и бледный Марев являл собой полный антипод невысокой, смуглой и приятно округлой Золоте. Тем не менее, девушку это не смутило:

- Ерунда, это не так уж важно! Главное, чтобы одежда была похожа. Мы же не на конкурс двойников собираемся, а просто повеселиться. Я каждый год хожу с сестрой, но она как назло уехала с археологической партией аж в Чинчеро, и ужасно грустно будет пропустить шествие из-за этого.

- Вот как, - такое Марев мог понять. Конечно, Золота скучала по сестре, от которой её теперь отделяет целый океан, и не хотела сидеть в одиночестве и предаваться мрачным мыслям в день, когда привыкла веселиться вместе с ней. – Хорошо, если на работе не случится внезапных происшествий, я с радостью схожу с тобой на шествие в выходные. Всё равно никаких планов у меня нет.

- Отлично, ты настоящий друг! – с энтузиазмом отозвалась Золота, снимая со стойки шляпу, о которой шла речь в начале. – Тогда все ярмарочные развлечения за мой счёт, и не спорь! Ты так меня выручил!

Марев даже смутился. Это согласие ничего ему не стоило, а Золоту явно порадовало . Ему стало неловко, и, чтобы отвлечься, он померил шляпу. Она сидела довольно низко, закрывая уши, и смотрелась неожиданно хорошо, хотя раньше ему бы в голову не пришло надеть головной убор такого глубокого холодно-зелёного цвета. Тем не менее, она странным образом сочеталась с синим пальто, Марев в ней выглядел непривычно, но совсем неплохо.

- Да ты красавец, - отозвалась Золота и будто хваля себя за безупречный вкус довольным тоном добавила. – Действительно удачный выбор!

Марев был полностью согласен. Не говоря уж о том, что тёплая подкладка шляпы тут же начала отогревать его замёрзшие уши.

- Мне пора закрывать магазин, - сказала Золота, когда он расплатился. – Я сегодня не обедала и ужасно голодная, думала заглянуть в одну славную чайную неподалёку. Не хочешь составить компанию? У тебя такой вид, будто тебе не помешает миска плова и чайник хорошего чая.

Марев согласился без раздумий. Он действительно был голоден и устал, посидеть в тепле и поесть казалось отличной идеей. Кроме того, ясно было, что Золота приглашает его разделить трапезу, не имея в виду никакого романтического подтекста, поэтому не было нужды стесняться.

Во время учёбы они не так много общались, но Марев запомнил, что Золота и тогда была решительной и очень общительной девушкой. Возможно, ей тоже было приятней обедать с кем-то, чем одной.

Обещанная чайная, против опасений Марева, оказалась не шикарным дорогим заведением, а скромным, но уютным, почти домашним. Полуподвальное помещение, вход куда притаился в одном из переулков, вдали от широких проспектов, обставили очень традиционно – большую часть мебели составляли широкие низкие столы и разномастные, разноцветные подушки для сидения. Мареву тут сразу понравилось.

Золоту в чайной, похоже, хорошо знали, приветствовали, как частого посетителя. Она с ходу заказала казанок жареного риса с орехами и острыми маринованными овощами и большой чайник чёрного бхаратского чая. Марев не возражал – и то и другое звучало восхитительно.

Чай принесли быстро, вместе с закуской – пресными лепёшками и тонко нарезанным подкопчённым сыром. Сыр оказался козьим – Марев такой очень любил, но в Белыни почти не встречал в продаже, здесь предпочитали коровий, считая, что козий плохо пахнет. Марев понятия не имел, что им не нравится в запахе его детства, и с огромным удовольствием стрескал почти всю нарезку в одиночестве, пока Золота налегала на лепёшки.

Они перекусывали и пили чай в приятной тишине, пока ими не принесли на толстой подставке чугунный казанок риса, миски с водой и полотенца для рук. Тут уж стало и вовсе не до разговоров.

Рис с овощами в этой чайной готовили потрясающе – ну, или Марев был настолько голодным. Обычно есть в молчании казалось ему неловким, если только речь шла не о домашних трапезах с мамой, но теперь, по очереди с Золотой запуская руку в казан, он ощущал себя спокойно и умиротворённо, будто и впрямь вернулся домой.

В конце концов, Золота видела его в худшие дни, когда его тошнило от тревоги перед экзаменами, и всё ещё относилась к нему с симпатией. Это подкупало. Марев осторожно подумал, что это ощущается как начало возможной дружбы.

Они опустошили казан всё в той же уютной тишине, вымыли руки и выпили ещё по две пиалы душистого чая.

- Всё, - наконец сказала Золота, поглаживая живот. – Я сейчас лопну. Мне даже дышать тяжело!

Тем не менее, она улыбалась.

- А ведь ты не меньше меня съел, как в тебя только влезло, ты же такой тощий, - добавила она с безобидным поддразниванием.

- Просто я выше, - сам удивляясь своей беспечности, ответил Марев и показал рукой, насколько он выше. – Больше места для риса.

Золота засмеялась.

Она настояла на том, чтобы расплатиться – «это ведь я тебя пригласила, да и еду сама выбирала!» - но Марев взял с неё слово, что в следующий раз он угощает.

Они покинули гостеприимную чайную, когда на улице уже совсем стемнело, и вместе дошли до трамвайной остановки, болтая о какой-то чепухе. Золота жила неподалёку, ей нужно было проехать всего одну остановку; Мареву предстояло добраться до Застолбья, и, кажется, на ужин в доме вдовы Каревиной он уже опоздал. Впрочем, его это мало беспокоило.

- Послезавтра в полдень у львов на набережной! – напомнила напоследок Золота. – Мы будем самой шикарной парой близнецов!

Марев помахал ей, когда она села в трамвай, и она, весело улыбаясь, помахала ему в ответ с той стороны окна.

***

Костяной колокольчик глухо застучал над дверью, Эулике повернулась на одной ноге в изящном пируэте и склонилась в балетном поклоне. Хрипловато мурлыкнула:

- Доброе утро, Марев. Хозяева ожидают вас в курительной. Подать вам чаю?

- Благодарю, Эулике, я только позавтракал, - Марев с привычной быстротой снял пальто. Стоило немного замешкаться, как Эулике тут же пыталась раздеть его сама. Марев к этому вроде как начал привыкать, но ему всё ещё было неудобно, что за ним ухаживают.

В курительной комнате конторы Марев не был ни разу, но расположение двери знал. Внутри помещение оказалось небольшим, оформленным тёмным деревом и зелёным сукном. Глухие портьеры раздёрнули, и закруглённое сверху окно пропускало щедрый свет умытого ночным дождём дня.

Алларт и Дикорда сидели у низкого восьмигранного столика в непривычно мрачном молчании. Дикорда курила длинную пенковую трубку, и судя по содержимому фигурной бронзовой пепельницы – уже довольно долго. Алларт непримиримо смотрел на дно пустой рюмки с высокой ножкой. Судя по степени наполненности графина на столике, рюмка тоже была не первой. Это показалось Мареву тревожным знаком – обычно Алларта невозможно было представить пьющим алкоголь так рано, да ещё и на рабочем месте.

Как видно, случилось что-то очень дурное.

- Доброе утро, коллега, - первой поздоровалась Дикорда, избавив Марева от досадного выбора, как приветствовать начальство в свете явных неприятностей. Впрочем, она тут же со вздохом добавила. – Хотя, по правде-то, видала я демонов подобрее этого утра.

Технически, дело шло к полудню, но Марев и не подумал её поправить – он тоже уже привык жить по расписанию конторы «Брандт и Брандт».

Алларт поднял голову, мазнул по Мареву тёмным нечитаемым взглядом и резким жестом указал на свободное кресло:

- Сядьте, молодой человек, не маячьте! И ознакомьтесь, - он со стуком поставил рюмку и подпихнул в направлении Марева валяющуюся на столике газету.

Марев послушно сел. Газета была раскрыта на последней странице, где обыкновенно печатают некрологи. Марев пробежал взглядом объявления в траурных рамках, морально готовясь увидеть фамилиа «Брандт» или, ещё хуже, чурство «Долина» - похоронная атмосфера в курительной заставляла ожидать худшего.

- Нашли что-то знакомое? – осведомился Алларт, с прищуром разглядывая графин и явно решая, выпить ещё или хватит.

Марев нахмурился, потом нерешительно взглянул на него:

- Кайм Цветин, купец… очень знакомое имя…

- Всё верно, он владел тем домом, где ты хогату выловил, - подтвердила Дикорда.

Алларт скривил угол рта, но промолчал.

Марев растерянно переводил взгляд с Дикорды на Алларта и обратно, потом всё же спросил:

- Прошу прощения, я не понимаю… То есть, конечно, это прискорбное известие, но господин Цветин скончался естественным образом, от сердца. Что здесь не так?

Алларт раздражённо побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, а Дикорда устало заметила:

- Не вздумай, коренька. Естественно, он не понимает. Вот и давай объяснять.

- Вы ведь сознаёте, кто был очевидным бенефициаром переселения хогаты в жилой дом посреди Белыни? – резко произнёс Алларт, не глядя на Марева, но ясно было, что обращается к нему. – Ваших познаний должно хватать, по крайней мере, чтобы заключить, что сама по себе она бы в город не забрела, не так ли?

Марев оглянулся на Дикорду, она безрадостно кивнула.

- У всех жильцов были долгосрочные договоры найма, - медленно произнёс Марев. – Владелец дома не смог бы выселить их самовольно… как не мог бы и нарушить свои обязанности по поддержанию здания в пригодном для жилья состоянии. Неужели он решился выжить их… иначе?

Это не укладывалось в голове – чтобы человек использовал против других людей сверхъестественное создание! И не в отчаянной ситуации, а вот так, из соображений упускаемой выгоды!

- Но зачем? – растерянно переспросил Марев. – Для чего?

- Для чего угодно, - сквозь зубы ответил Алларт. – В том районе несколько лет пытались согласовать возведение Музейного зала Академии искусств, к примеру. Так и не нашли места – старая застройка с исторической ценностью, земля крайне дорогая. Освободись у купца Цветина участок, он мог бы неплохо на нём заработать. Не говоря уж о том, что долгосрочные договора найма жилых помещений вообще весьма невыгодны – с индексацией арендной платы существует масса тонкостей.

- Я понял, - тихо отозвался Марев. На самом деле понял он разве что теоретически, сердце не принимало подобного, но раздражать и так взвинченного Алларта было ни к чему.

Дикорда вновь вздохнула и принялась выбивать трубку о край пепельницы.

- Проблема не в том, что Кайм Цветин умер, - сказала она. – Это-то беда его семьи, а не наша. Проблема в том, как он умер. В некрологе этого нет, но сегодня с нами связался знакомый коронер и подтвердил, что купец скончался от страха. И вот это уже приводит нас к тому малоприятному разговору, ради которого мы все здесь, так сказать, и собрались.

Марев и сам заметил, что газета была почти месячной давности – теперь это получило объяснение. В отличие от всего остального.

Дикорда и Алларт переглянулись, будто ведя безмолвный диалог.

В дверь курительной постучали, и Эулике сразу вошла, ловко неся поднос с коффейником, сливочником и чашками.

Алларт откинулся на спинку кресла и помассировал виски.

- Хочу заметить, - сказал он, не открывая глаз и полностью игнорируя Эулике, сноровисто сервирующую коффей (графин и рюмку она забрала), - что всё, что вы сейчас услышите, молодой человек, является, с одной стороны, информацией сугубо частной и не подлежащей разглашению с вашей стороны под любым предлогом. С другой же стороны, на её основании вы имеете полное право разорвать контракт с нашей конторой, и мы выплатим вам неустойку за сокрытие сведений, могущих повлиять на вашу безопасность, пункт тринадцать, подпункт три – уточняю, поскольку знаю, что своего контракта вы не помните.

Дикорда налила коффей себе и брату, положила два куска сахару в свою чашку и плеснула сливок в его. Эулике бесшумно скользнула к бару у дальней стены и сразу же вышла, унося пустую рюмку и полную пепельницу.

Марев хранил молчание. Ему было мало сказать, что неуютно – страшно хотелось с криком выскочить из комнаты.

Алларт наконец отнял руки от лица и мрачно взглянул на него. Под светлыми глазами венатора залегли круги.

- Как вы должны уже знать, колдуны существуют для того, чтобы, исполняя контракт, восстанавливать справедливость между людьми и сущностями иного плана, - жёстко сказал Алларт. – Мы не работаем без запроса, мы не работаем без контракта, мы не работаем без нанимателя. А чтобы заключить контракт, нужно обладать разумом и самосознанием хоть немного превосходящими таковые у домашнего кота. Где нет договороспособных пострадавших или хотя бы заинтересованных сторон – нет работы для нас. Это вам ясно?

Марев кивнул. Ему не приходило в голову посмотреть на ситуацию под таким углом, но ведь и впрямь – если бы колдуны бросались исправлять совсем уж любую малейшую несправедливость, ещё и бесплатно, они бы выбивались из сил и при том сидели без куска хлеба. Вполне логично.

- Кто пострадал в деле о Кипенской, дом четыре? – бросил вопрос Алларт.

- Домовушка, жильцы… - не задумываясь, ответил Марев и тут же добавил. – И хогата.

Алларт чуть кивнул:

- Верно. Вам, как медиатору, вероятно, проще понять... Мы заключили контракт с жильцами и исполнили его. С их стороны к нам претензий нет и быть не может. Хогата слишком тупа для контракта, а домовый дух уже ничего ни с кем не заключит. Тем не менее, обе они пострадали, причём чрезвычайно серьёзно. В природе поедание одними сущностями других – процесс естественный, не стоящий и упоминания, но в данном случае в деле поучаствовал человек. Человек, злонамеренно вырвавший одного духа из привычной ему среды и обрекший второго на съедение. Это наводит вас на какие-то мысли?

- Вы имеете в виду, что у духов есть какие-то свои колдуны? Которые защищают уже их интересы? – беспомощно переспросил Марев.

- …Я не могу, Дика, давай ты! – рыкнул Алларт, схватил свою чашку и пригубил, демонстративно отвернувшись.

Дикорда усмехнулась, но без обычной своей живости, и довольно мягко произнесла:

- Вообще-то колдуны, защищающие духов, это мы и есть. Какая разница, чьи интересы нарушены, если есть контракт? Нет, Марев, не так всё просто.

Она принялась неторопливо набивать свою трубку.

- Что уж тут ходить вокруг да около. Все понимают, что главный мерзавец в истории с твоей хогатой – этот самый Кайм Цветин и есть… хотя надо ещё разобраться, как он зверушку добыл и перевёз, но это не наша забота… а наказать его никакой возможности нет. Во-первых, человеческий закон таких дел не рассматривает, во-вторых, без чистосердечного признания тут ничего не докажешь, хоть упонимайся с ног до головы. А в-третьих, сам Цветин – не колдун, это первым делом проверили, так что нашим обычаям неподсуден. Да и не такой от него страшный ущерб, чтоб идти по обычаям да поперёк законов…

Она сделала паузу, раскуривая трубку. Алларт молча пил коффей, Марев старался уложить в голове новую информацию. Прежде он даже не задумывался, что может оказаться вовлечён в дела, где придётся решать вопрос о наказании за преступления, связанные с потусторонним. Хотя с другой стороны – разве дело об убийстве княгини Ярской и её компаньонки не такое?

- Словом, - продолжила наконец Дикорда, - злодей уходит безнаказанным, а потом вдруг умирает от страха в абсолютно безопасном и хорошо знакомом ему месте. И, к сожалению, это далеко не первый такой случай. Видишь ли, Марев, к таким как мы с тобой - и мой любимый братик, конечно – время от времени цепляется всякая мелкая пакость, а изредка и крупная, которую так просто не стряхнёшь – напомни как-нибудь рассказать тебе, как я лишилась глаза... Ну и так случилось, что давным-давно, когда деревья были выше, а цены на молоко – ниже, к начинающим колдунам-Брандтам прицепилось что-то совсем непонятное. Что-то такое, что ходит за нами по пятам и убивает таких вот купцов цветиных, повинных в обиде духам, но неприкосновенных. И всегда они умирают буквально через день-два после закрытия дела и совершенно одинаково – от страха.

Дикорда запыхтела трубкой. Алларт всё же взглянул на Марева и неохотно произнёс:

- Мы полагали, что отделались от этой твари. Почти восемь лет обходились без её внимания, потому и не стали обременять вас этой информацией.

- Теперь вот обременили, - философски добавила Дикорда. – И ты имеешь полное право сбежать от нас, теряя по пути шляпу и перчатки. На такое соседство ты контракт не подписывал.

- Я всё ещё не понимаю, - осторожно спросил Марев, - о какой опасности речь? Если это создание нападает только на тех, кто делает что-то плохое духам…

- Так уверены, что никогда никого не обидите? – взвился Алларт, со стуком ставя чашку на блюдце. – Не заденете случайно? Что какой-нибудь мелочи не окажется достаточно? Чрезвычайно глупо!

- Мы не можем знать, как эта тварь мыслит, - примирительно сказала Дикорда. – Кто знает, что ей взбредёт, она же не человек. Да мы до сих не понимаем даже, что она такое, а мы не вчера первого духа призвали, знаешь ли! Быть рядом с нами, работать с нами – и впрямь может оказаться опасно.

Марев покачал головой:

- Можно, я подумаю? Я не могу так сразу принять решение.

Алларт фыркнул, вновь беря чашку. Дикорда усмехнулась:

- Какие манеры! Коренька, обрати внимание.

Алларт допил свой коффей, промокнул губы салфеткой и поднялся из кресла.

- Через час я намерен присутствовать при беседе капитана Дрины с княжичем Ярским, - сказал, поправляя наручные часы и не глядя на Марева. – Вы со мной?

***

Княжич Олен Ярский оказался вполне обычным на вид мужчиной средних лет, полноватым, но с прекрасной осанкой. Он чисто брился, носил скромный городской костюм и маленькие круглые очки. Обитал в уютной меблированной квартире с единственной просторной комнатой, наполовину занятой отлично оборудованным рабочим столом и книжными полками

- Это, конечно, удар. Так внезапно… - медленно говорил княжич. - Мы никогда не были любящей семьёй, последние годы провели в ссоре, но всё-таки она моя мать. Я всегда почему-то думал, что в конце концов мы сможем примириться, а теперь…

Он растерянно заморгал покрасневшими глазами, словно удерживая слёзы. Сидящая рядом рыжеволосая женщина в тёмном платье в крупный горох подала ему носовой платок и утешающе погладила по руке.

Женщину княжич представил как свою невесту, Ласкову Зденеву. Она присутствовала при разговоре молча, вполне явно только чтобы поддержать совершенно разбитого жениха. Помимо тихого приветствия и предложения чая в начале Марев пока не услышал от неё ни слова.

- Позвольте выразить вам мои глубокие соболезнования, - произнесла капитан Дрина. Голос её звучал деловито, но вполне искренне. – К такому нельзя подготовиться. Сожалею, что вынуждена беспокоить в такой час.

- Нет-нет, всё в порядке, - слабо возразил княжич. – Необходимо найти и наказать убийцу! Я просто пока не могу осознать. Ещё недавно она отказывалась отвечать на мои звонки и письма, а теперь нотариус, похороны…

- Почему вы были в ссоре с её светлостью, господин Ярский? – без нажима спросила капитан. – Вы ведь сейчас живёте на собственные средства, верно?

- Всё так, - кивнул княжич Олен. Невеста безостановочно поглаживала его по руке. – Мать была суровой женщиной, даже деспотичной. Мы часто расходились во взглядах, однако я ведь вырос рядом с ней и привык сглаживать углы... Но когда я представил ей Ласкову, это стало последней каплей, - он помолчал и с горечью добавил. - Мать никогда не интересовал ничей душевный склад, и уж тем более не принимала она во внимание чужие чувства!

- Я не вышла происхождением, - негромко пояснила Ласкова Зденева. Говорила она спокойно, словно её эта ситуация ничуть не задевала. – Её светлость Ярская отказалась благословить брак сына с простолюдинкой, к тому же небогатой.

- Не просто отказалась благословить, - поправил Олен. – Она пригрозила лишить меня наследства, как Лаону, если не образумлюсь. Сами видите, что я выбрал, - он махнул рукой, как бы указывая на обстановку квартиры. – Отказался от содержания – по счастью, с хорошим образованием найти работу нетрудно... Вот, тружусь теперь переводчиком научной литературы, довольно интересное дело, как оказалось, можно узнать много нового…

Он вздохнул и пробормотал:

- Я был уверен, что она исполнила свою угрозу! Обычно у неё дело со словами не расходились, я и думать забыл про какое-то там наследство. А теперь получается, мать всё-таки не стала делать последний шаг… может, я рано сдался, надо было попробовать ещё раз с ней поговорить…

- Любовь моя, - мягко обратилась к нему Ласкова, обнимая за плечи и ничуть не стесняясь присутствия посторонних. – Ты старался изо всех сил, ты сделал что мог, даже больше, чем мог! Это она никогда не хотела тебе услышать. Ты не виноват.

Олен вздыхал и тёр глаза платком.

- Её светлость не предпринимала шагов к примирению? – спросил неожиданно Алларт.

Олен покачал головой, а Ласкова наморщила нос и чуть резче, чем прежде, произнесла:

- Какие уж тут шаги к примирению, господин венатор! Её светлость ещё этим летом предлагала мне денег за то, чтобы я бросила Олена и переехала в Виду. Будто всё можно купить!

- Вы знали об этом факте, господин Ярский? – спросила Танхия Дрина.

Олен кивнул и легонько пожал руку невесты:

- Мы всё друг другу рассказываем, капитан.

- Позвольте спросить, - вмешался Алларт, - ваша светлость, вы представили госпожу Зденеву как свою невесту шесть лет назад, верно?

- Да. Только, прошу, не называйте меня так.

- Как пожелаете, господин Ярский. Ваше нынешнее положение научного переводчика даёт вам стабильность и пристойный доход, вполне достаточный для содержания семьи. Что помешало вам заключить брак официально?

Он не стал проговоривать вслух, но было вполне ясно, что Олен Ярский и Ласкова Зденева не живут семейной жизнью – квартира княжича была обставлена на одного и заполнена только хозяйскими вещами, даже кровать, притулившаяся под книжными полками, была узкой, одноместной. Предположить же, что где-то есть ещё одно жильё – помилуйте, к чему такие сложности?

Олен и Ласкова переглянулись.

- Сказать? – спросил Олен.

- Это не секрет, - Ласкова повернулась к сидящим напротив гостям, гордо вскинула голову и сказала: – Я хочу получить высшее образование. Сама. Так, чтобы никто не мог сказать, что я всем обязана влиянию мужа.

- Благородное желание, - вежливо наклонил голову Алларт. – Вы собираетесь поступать в университет?

По веснушчатому лицу Ласковы пробежала тень.

- Я пыталась поступить, - произнесла она. – Несколько раз. Но неудачно.

- Ласкова очень умна, - горячо заверил Олен. – У неё прекрасная память! Увы, она почти не может читать и писать. Бывают, знаете, такие врождённые особенности. Я помогаю, чем могу: читаю вслух, проверяю задания устно, но…

- Увы, современная система образования никак не адаптирует такие случаи, - сочувственно отозвался Алларт. – Надеюсь, вы достигнете своей цели, госпожа Зденева.

Далее он не вмешивался, разговор вела капитан Дрина. Марев слушал, пытаясь понять, что они здесь делают. Пока что идей у него не было.

Попрощавшись с Оленом и Ласковой, вышли на крыльцо. Дом, где нанимал квартиру княжич – скоропостижный князь – Ярский был двухэтажным, краснокирпичным. Выкрашенные свежей белой краской резные наличники и карнизы придавали ему сходство с имбирным пряником в глазурном узоре.

- Услышали всё, что хотели? – обратилась Танхия Дрина к Алларту.

- Пожалуй, - отозвался тот.

- Куда теперь? – из вежливости спросила капитан.

- В управу, - неожиданно ответил Алларт. – Вы ведь подпишете мне пропуск в архив?

- Подпишу, конечно, но зачем…

- И в мертвецкую.

- А, - Танхия потёрла переносицу. - Полагаете?

Алларт кивнул. Марев непонимающе переводил взгляд с одного на другую.

- Господин Брандт хочет поискать черновики, - пояснила ему капитан.

Понятнее не стало.

- Любое технически безупречное деяние требует тренировки, - с некоторым неудовольствием произнёс Алларт. Кажется, его раздражало, что необходимо объяснять что-то настолько очевидное. - Даже природно обусловленные действия, вроде способности младенца сосать материнское молоко, не сразу выходят идеальными. И во многих областях от таких тренировок остаются следы.

- Черновики, - повторил Марев, пробуя слово на вкус и с лёгким содроганием понимая, что это значит в их случае.

***

Мареву повезло никогда прежде не посещать мертвецкую. В его родной деревне настоящей больницы, конечно, не было, только кабинет сельского врача. Если кто-то из местных умирал, тело отправляли в ближайший крупный посёлок, Белую Горку, где и проводили все необходимые процедуры: обследование и вскрытие, если в том была необходимость, а затем кремацию и церемонию прощания. Дом памяти их тоже располагался в белогорском Саду, хотя за мостом Змеева леса, в осиннике стоял холм, использовавшийся для захоронений до того, как в обиход вошла централизованная кремация. Деревенские по старой памяти ухаживали за холмом, хотя он и принадлежал уже больше лесу, чем людям.

Мертвецкая при управе оказалась холодным подвалом из нескольких обширных гулких залов с высокими сводчатыми потолками. Пахло тлением и хлоркой.

Алларт сразу достал платок и прижал к носу - впрочем, без какого-либо видимого признака отвращения. Марев, который свой платок, как всегда, забыл, страдал молча. К счастью, запах был не настолько сильным, чтобы от него в буквальном смысле тошнило, но выскочить на свежий воздух сразу же захотелось нестерпимо.

Встретивший Алларта и Марева работник мертвецкой, жизнерадостный пожилой господин с крупной родинкой на носу, повёл их из зала в зал, сквозь ряды обитых жестью столов с накрытыми белой тканью телами, гостеприимно приговаривая:

- Здесь у нас неопознанные, вон там по тяжким - почти никого, и они ещё говорят, что молодёжь нынче дика! - здесь на отдачу, а тут, извольте видеть, временные…

- Временные? - переспросил Марев. В его понимании, если уж ты попал в мертвецкую в качестве, так сказать, клиента, это положение вряд ли можно охарактеризовать как временное.

- Именно так! - бодро откликнулся местный работник. - Это значит, что их опознали, выдавать пока некому, но и жечь за городские деньги тоже рано. Может, с родственниками связываются, или те едут издалека, а может в завещании что-то эдакое прописано… чего только ни бывает!

- Мне необходимо взглянуть на записи, - деловито сказал Алларт. - Это немолодой человек, скорее всего женщина, поступившая в течение последнего месяца. Причины смерти, вероятно, отмечены как естественные... Если, конечно, у вас нет обескровленного тела с характерными следами проколов на шее, - несколько ядовито добавил он.

- Разве что наша новая именитая постоялица, - не моргнув глазом, сказал гордый носитель родинки. - Но вы, так чую, не о ней?

Марев поёжился. В этом печальном и жутковатом месте ощущение чужого взгляда, буравящего затылок, сделалось весомей. Он нервно обернулся, но ни одной живой души за спиной, конечно, не оказалось.

Алларт на шаг отстал от их проводника и взглянул на Марева прохладно-вопросительно. Наверное, это был его способ спросить, всё ли в порядке со спутником или даже проявить участие.

Марев виновато помотал головой:

- Ничего…

Алларт пренебрежительно сузил глаза:

- Молодой человек, не разочаровывайте меня сильнее, чем я уже разочарован, - сказал он негромко и сухо. - Вы ещё помните, что обязались сообщать мне либо Дикорде обо всех странных чувствах и необъяснимых совпадениях?

Судя по тону, чтобы разочаровать его сильнее, пришлось бы, как минимум, продемонстрировать клиническое слабоумие. Марев устыдился.

- Я не хотел вас беспокоить… - пробормотал он, досадливо чувствуя как, несмотря на холод воздуха, к щекам приливает кровь. Он всегда краснел бестолково и некрасиво, как многие рыжие. - Это же просто ерунда, мелочи…

- Об этом уж дозвольте судить профессионалам, - ещё суше отозвался Алларт и чуть ускорил шаг, ставя точку в разговоре.

***

Работник мертвецкой отвёл их в небольшой зальчик, где не оказалось столов с покойниками, зато стояла рабочая конторка с телефонным аппаратом, вытертый удобный диванчик, пара стульев и множество шкафов с рядами надписанных скучным шифром ящиков.

Им щедро предоставили весь зальчик и вытащили четыре ящика, - те оказались туго набиты одинаковыми картонными папками с документами, вызывающими у Марева стойкие воспоминания о библиотечной практике на последнем курсе.

- Я вас слушаю, - сказал Алларт, когда их жизнерадостный проводник удалился.

Марев, уже вытащивший первую папку из ближайшего ящика, помялся, и наконец произнёс:

- Мне постоянно кажется, что на меня кто-то смотрит. Даже когда я один. Я правда не думал, что это важно.

- Давно у вас это ощущение? - никак не выдавая своего отношения к услышанному, спросил Алларт.

Марев пожал плечами:

- С начала осени, наверное. Раньше такого не было, и… я просто не хотел показаться мнительным.

Алларт смерил его взглядом и пробормотал:

- Всё время забываю насколько вы… неопытны. Поверьте, лучше десять раз показаться мнительным, чем один - оказаться съеденным, - он по-хозяйски устроился за конторкой и добавил: - Вероятно, вы ошибались, когда определяли свой ведущий канал восприятия, и это вовсе не зрение, а седьмое чувство.

- Седьмое? - растерялся Марев. - Погодите! Их же всего пять.

Алларт приподнял бровь.

- Зрение, слух, - сконфуженно перечислил Марев, - осязание, обоняние… вкус. Всё!

- А чувство пространства? Равновесие вы как держите?

- О. Понятно, - Марев кашлянул. - Тогда седьмое?..

- Чувствительность к сверхъестественному, - менторски отозвался Алларт. - Тот самый взгляд ниоткуда, необъяснимые наития и предчувствия. Всяческое “я просто знал что” и “я же чувствовал, что”. Чрезвычайно ненадёжный ввиду неточности источник информации. Вам придётся действительно много практиковаться, чтобы научиться отличать сигналы вашей нервной системы от мнительности, молодой человек, не завидую вам. Пока что для простоты считайте все подобные ощущения настоящими и сразу же докладывайте мне или Дикорде.

- Тогда… за мной действительно кто-то следит?

- За всеми нами “кто-то” следит. Вы хоть иногда слушаете, что вам говорят? Все колдуны привлекают внимание духов, а вы успели нацеплять на себя уйму всякой дряни, прежде чем заключили с нами контракт. Не беспокойтесь, большую часть моя сестра уже успешно скормила своим питомцам. После праздника зайдите к Наноте, попросите сделать вам простенький отпугивающий амулет.

“Скормила?!” - Марев открыл было рот, чтобы спросить, но тут же закрыл. Он не был уверен, что хочет знать.

- Желаете поведать мне что-то ещё? - неправильно понял его Алларт.

- Вчера я видел довольно странных существ… они ехали со мной в трамвае, - он быстро описал встречу с жутковатой дамой и детьми. - Они опасны?

- Это юмли, в вашем старом справочнике их, вероятно, нет, - венатор поморщился. - Мерзкие твари, мусорщики городов. На людей они охотятся, но только в период размножения. Судя по вашему описанию, у одной эта пора давно позади, а у двух других наступит ещё нескоро.

- Мы должны что-то предпринять? - осторожно уточнил Марев. - Нельзя же просто ждать, пока они нападут!

Алларт мрачно взглянул на него.

- Мы не работаем без запроса, мы не работаем без контракта, мы не работаем без нанимателя, - процедил он. - Советую запомнить это и больше не задавать идиотических вопросов!

“Почему с этим человеком я постоянно чувствую себя нерадивым студентом на экзамене?” - мысленно затосковал Марев.

- Прошу прощения, - сказал он вслух. - Я не подумал.

Алларт постучал пальцем по краю ящика и уже сдержанней пояснил:

- Охотиться на юмлей - занятие опасное и непростое, особенно для такого, как вы. Они ведь, безусловно, вполне разумны в наиболее обыденном понимании, и формируют прочные семейные связи, так что зачищать приходится всё гнездо. Полагаю, вы бы вряд ли смогли сейчас прервать жизнь кого-то из встреченных вами тварей - и, следовательно, погибли бы сами. Такого рода операция - задача для опытного, подготовленного венатора с хорошей поддержкой, и даже в этом случае игра не будет стоить свеч без весомого вознаграждения. Никто не рискует жизнью бесплатно, Марев. Постарайтесь это запомнить.

Марев осторожно кивнул.

- Что ж, - Алларт подвинул к себе ближайший ящик. - В таком случае, вернёмся к работе. Вы помните, что нужно искать?

- Поступивший в последний месяц умерший, скорее всего женщина, умершая от естественных причин, - с облегчением отрапортовал Марев. - Или с подозрительными проколами на теле.

- Хорошо. Приступайте.

Венатор работал быстро: бесстрастно просматривал содержимое папки, закрывал её и откладывал на край стола. Марев немного засмотрелся, затем опомнился и занялся доставшимся ему ящиком.

Это оказались неопознанные или опознанные не сразу покойники - к каждому делу прилагалась посмертная фотографическая карточка лица, а в некоторых случаях - и ранения. Смотреть на расслабленные, оплывшие лица людей, будто спящих в безжалостном свете магниевой вспышки было жутко и неприятно. Марев старался не присматриваться, смотрел только на изображения ран. Увы, ничего похожего на следы укусов их “грацильного” монстра не попадалось.

Большинство умерших, доставшихся Мареву, были жертвами несчастных случаев и пьяных портовых драк. Пожилых было немного и от полностью естественных причин умерли только двое. Первого спустя время опознали дальние родственники, второй так и остался неизвестным и был похоронен за счёт города.

- У меня ничего, - отчитался Марев, закончив с первым ящиком и стараясь разместить в нём вынутые ранее папки аккуратно. Он прекрасно понимал, какой головной болью может быть беспорядок в архиве.

За это время Алларт разобрал почти в два раза больше и отложил две или три папки в сторону.

- Продолжайте, - кратко распорядился он, не отрываясь от дела.

Марев тихонько вздохнул и повиновался.

Время трёхчасового чая давно наступило и прошло, но непохоже было, что венатор планирует перерыв.

Второй ящик оказался чуть более щедрым на улов - хотя Марев немного сомневался, можно ли считать пожилым возраст в пятьдесят семь лет и естественной смерть от пищевого отравления. Но, наверное, лучше проверить лишний раз, чем упустить нужное?

Две из находок Марева Алларт забраковал, впрочем без выражений неодобрения:

- Нам нужны только те, кого ещё не кремировали, - пояснил он спокойно. - По пеплу мы ничего не определим. Возможно, я должен был вам это уточнить.

Марев с внутренним удивлением задумался, насколько нормально, что он не против такого явного признания его человеком недалёкого ума. По крайней мере, его не обливают презрением, это плюс.

***

Капитан Дрина, вызванная Аллартом по внутреннему телефону, принесла с собой два картонных стакана с горьким коффеем, так что сделать небольшой перерыв всё-таки пришлось - каким бы доброжелательным ни был местный сотрудник, он не позволил бы осматривать мёртвые тела, держа в руках напитки.

Марев с трудом выносил коффей без сахару, но капризничать казалось совсем уж не место и не время, так что он, сцепив зубы, выпил. Немного утешало, что Алларт, который, судя по утренней сцене в курительной, пил только с молоком, тоже не стал кривиться, взял что дали.

Затем приступили к осмотру отобранных по архиву тел - точнее, Алларт и капитан Танхия осматривали, а Марев держался у них за спиной и отводил глаза. Никто его не попрекал, только капитан серьёзно сказала:

- Почувствуете, что не можете сдержаться - отвернитесь. Пол здесь отмывается легко.

- Не вам же отмывать, - хмыкнул работник мертвецкой.

Больше на Марева не обращали внимания.

Через некоторое время он услышал, как Алларт со сдержанным удовлетворением говорит:

- Извольте видеть - вот наш черновик. Молодой человек, подойдите.

Мёртвая, очевидно, лежала здесь уже давно, и в теле её произошли изменения, которые Марев никогда не видел и предпочёл бы не видеть дальше: потемневшая, местами до прозелени кожа обвисла, ссохлась на скрученных артритом суставах; глазницы и щёки страшно запали. Запах, разумеется, шёл отвратительный - Алларт не отрывал платок от лица.

Марев смотрел вниз и пытался соотнести в своей голове, что вот это мёртвое тело, этот предмет - ещё недавно был человеком. Двигался, дышал, чувствовал, к чему-то стремился. Жил. Вот эта вещь, совершенно неприглядная и не в лучшем уже состоянии, содержала в себе душу.

Не получалось. Оно напоминало человека, но не слишком, казалось невозможным перепутать. Даже нагота его не смущала, как не может смутить вид непокрытого куста или скамьи.

“А ведь это я ещё не знал её при жизни, - виновато подумал Марев. - А что, если б знал? Не сошёл бы я с ума, пытаясь сопоставить одно с другим?”

- Вилия Ликорина, - зачёл Алларт. - Семьдесят девять лет, умерла от сердца в своей квартире в Ремесленном, дом три по улице Жестянщиков. Жила одна, тело обнаружила команда особой службы, вскрывшая дверь по просьбе соседей на, как предполагается, второй день после смерти. По завещанию похороны согласуют с двоюродной племянницей из Топи-на-Сахре, - он взглянул на работника мертвецкой. - Вскрытие не проводилось.

- А зачем? - спокойно отозвался тот. - Старушка умерла самым что ни на есть естественным образом, в запертой квартире. Никаких следов погрома, даже всё имущество по описи на месте. В таких случаях вскрытие проводят только по специальной просьбе сыскного отдела или родственников.

- Марев, - резко окликнул Алларт. - Видите что-то достойное упоминания?

Марев, который предпочёл бы вообще не смотреть, а ещё лучше - быть где-нибудь подальше, задержал дыхание и склонился над телом.

- Ничего, простите, - признался он спустя полминуты. - Хотя, нет! Вот тут…

Сегодняшний неприятный разговор о мнительности не прошёл бесследно, и Марев решил на этот раз рискнуть лучше выставить себя дураком с бурным воображением, чем тоже дураком, но невнимательным. Найденная им “странность” представляла собой крошечное телесного цвета пятнышко на потемневшей под влиянием трупных изменений шее. Он бы ни за что не заметил его, если бы не вглядывался так долго и пристально именно в эту часть тела.

- Хорошо, - сказал Алларт, мягким жестом отстраняя его от стола. Отняв платок от лица, он аккуратно потёр им шею покойницы сбоку. Марев машинально скривился.

Алларт поднял и показал остальным платок. Помимо небольшого влажного пятна на белой ткани можно было заметить крошечный телесного цвета комочек.

Капитан Дрина устало выругалась. Работник мертвецкой присвистнул.

- Пудра с чем-то вроде клея, - мрачно сказала капитан.

- А под ней - прокол, - кивнул Алларт. - Очень аккуратный, одиночный прокол. Капитан, мне нужно подробное вскрытие этого тела от самого толкового коронера, какой у вас есть.

- Понимаю, но, - Танхия Дрина поморщилась, словно у неё заболела голова, - это не так просто устроить. Дело к вечеру, потом два дня праздники… все, кто мог, взяли отгулы. Я посмотрю, что можно сделать.

- Рассчитываю на вас. И выпишите моему ассистенту временное удостоверение, будьте так любезны. Нам определённо стоит прокатиться на улицу Жестянщиков.

***

Возвращение в Ремесленный напомнило Мареву о Воронике, которая, если верить часам, как раз сейчас должна была заканчивать занятия и собираться домой. Он невольно задумался, успеет ли увидеть её, если опрос соседей умершей пройдёт быстро, и тут же одёрнул себя. Смерть требует к себе некоторого уважения, а спешка приводит к небрежности. Не говоря уж о том, что улица Жестянщиков, кажется, лежала в противоположном от Угольной конце района.

Дом три оказался типичным для этой части Ремесленного скромным двухэтажным строением на восемь квартир с единственным парадным подъездом. Никаких архитектурных излишеств его не украшало, зато ремонтировали, похоже, вовремя.

Вилия Ликорина жила на втором этаже. Сейчас её дверь, аккуратно прислонённую к косяку, пересекал зелёный шнур с печатью городской стражи. Сквозь широкую щель между краем двери и косяком видна была стена передней, сплошь увешанная пыльными кашедезордрами из самых разных материалов - ткани, пряжи, лоскутов и даже кружев. Судя по обилию вышивки и кистей на них, покойная владелица ужасно скучала и не знала, чем себя занять.

- Как мы попадём внутрь? - спросил Марев, глядя на печать с здоровым трепетом человека сугубо законопослушного.

- Никак, - спокойно отозвался Алларт. - Не думаете же вы, что спустя столько времени там остались никем не затоптанные и не замеченные улики? Мы пообщаемся с соседями, вызвавшими особую службу. Что там в бумагах?

Марев дисциплинированно зачитал по выданной в архиве Управы копии:

- Весена Кулиина и Отан Смолин, супружеская пара, проживают в квартире номер четыре… видимо, вот этой.

Дверь с полустёртой четвёркой располагалась прямо напротив горизонтали зелёного шнура, по другую сторону лестницы. Звонка не было, пришлось стучать.

Вот так представители магической фирмы и очутились на кухне, заполненной запахом варящейся гречки. Весена Кулиина - уютная полная дама в скромном домашнем платье и фартуке, беседовала с ними, стоя у плиты и периодически помешивая булькающую кашу. Её супруг расположился за небольшим шатким столиком, щедро потчуя колдунов чаем. Марев застенчиво таскал печенье - он был уже довольно голоден, Алларт же чопорно пил пустой чай без сахару. Время от времени в распахнутую дверь кухни любопытно заглядывал кто-то из хозяйских детей - их было то ли четверо, то ли пятеро, - и бывал тут же изгоняем суровым жестом или окликом.

- Тёть Вилку мы отлично знали, - рассказал Отан Смолин. - Она, можно сказать, с детства нам жизнь портила.

- Оташ, - укоризненно одёрнула Весена Кулиина.

- Что “Оташ”? Её все терпеть не могли, до того вредная бабка была! Мы с Весеной, видите ли, выросли в этом доме, мои родители нанимали квартиру на первом этаже, и вот сколько себя помню, столько тёть Вилка всех донимала. На детей орала из окна, чтоб не шумели, грозилась стражу вызвать, обзывалась преобидно - конечно, её боялись! Ну малыши совсем - те боялись, кто постарше, те уже и огрызаться могли. Так она, представьте, вечерами, дверь свою открывала и наших родителей на лестнице караулила, чтоб нажаловаться!

- Действительно, неприятно, - дипломатично согласился Алларт. Было мало похоже, что описанная беда близка ему.

- Я тогда прямо под ней жил, - продолжал Отан Смолин. Кажется, он оценил возможность излить свои чувства перед новым слушателем. - Так она каждый вечер стучала чем-то по полу, якобы у нас шумно слишком, приходила к родителям скандалить по любому поводу, да и не только к ним! Все соседи не знали уже, как от неё отделаться!

- Мне кажется, тётя Вилия была очень одинока, - сказала Весена Кулиина, дождавшись паузы в его речи. - Ей не хватало компании, внимания. Это неправильно, когда пожилой человек совсем один.

- Ну конечно! - фыркнул Отан Смолин. - Ты была единственной, на кого она не орала!

- Потому что я единственная вежливо с ней здоровалась и спрашивала, как она поживает. Ты удивишься, но хватило двух раз, чтобы она начала здороваться в ответ.

Марев тихонько утащил ещё одно печенье.

- В последние годы не было ли персон, которых госпожа Ликорина особенно не выносила или, напротив, особенно привечала? - спросил Алларт.

- Да как тут скажешь, когда она всех терпеть не могла!

- Последние лет пять она мало выходила. Возраст сказывался, сами понимаете. Гостей у неё не бывало - ну, я заходила иногда, помогала с тем-другим… продукты, готовка… И фельдшеры из клиники, конечно. Уколы ставили, следили, чтоб тётя Вилия принимала лекарства, всё как положено.

- Вот на фельдшериц она всю свою вредность и изливала, раз больше не на кого, - вставил Отан Смолин и шуганул очередного сунувшегося в кухню ребёнка. - Такие им скандалы закатывала, весь дом слышал! Бывает от её ора Леська проснётся от дневного сна и давай реветь, пока её ещё успокоишь!..

В кухню невозмутимо прошествовал мордатый кот типичного среднеросского полосатого окраса, именуемого на профессиональном жаргоне заводчиков “сельдь”, мимоходом обтёрся о ноги Весены Кулииной и запрыгнул на колени Марева. Тот замер с печеньем в руке.

- Вовсе нет, не преувеличивай, - сказала Весена мужу, помешивая кашу. - Всего пару раз такое было, а Леська у нас просто беспокойная.

Кот потоптался и улёгся. Марев глянул на Алларта, но тот на него не смотрел, так что Марев быстро заглотил печенье и осторожно почесал коту шею. Тот снисходительно замурчал.

- От неё девчонки в слезах выскакивали! - спорил Отан. - Я сам видел, и не могу их винить. Тут со стороны-то слушать жутко было!

- Ну не все же. Помнишь ту милую девочку, как её…

- Предпоследнюю?

- Да. Такая славная, всегда улыбнётся при встрече. И тётя Вилия её обожала, чаем поила, как подружку. Рассказывала мне, что не вся современная молодёжь испорчена, помню. Девочка её всегда и выслушает, и новости расскажет, читала ей вслух… Жаль, что её перевели.

Алларт, спокойно слушавший до этого момента, не пытаясь вернуть разговор в деловое русло, спросил:

- Верно ли я понимаю, что с новым фельдшером такой дружбы не задалось?

- Это мягко сказано! - ответил Отан. - Старуха требовала прежнюю фельдшершу, жаловалась, будто новая ей нарочно больно колет уколы и вообще хочет отравить. Случалось, даже не пускала в квартиру! Бедняга постоит у двери да и пойдёт - что ж ей делать, у неё другие пациенты есть, и не дверь же ломать? Работа у них, конечно - врагу не пожелаешь.

- Вы простите, - негромко заметила Весена, - я всё думаю: если б не эта тёти Вилии дурная привычка, может, она бы не умерла? В тот день она вот так же не открыла дверь, фельдшер не встревожилась, подумала, это опять из вредности… а может быть, ей ещё можно было помочь.

- Весь, ну что ты, - забеспокоился Отан, подскочил к жене и неловко обнял за плечи. - Тёть Вилка сама так всех настроила, кто ж тут виноват? Злая она была, да и всё.

Весена вздохнула и отложила ложку.

- Вы нам очень помогли, - серьёзно сказал Алларт. - Благодарю за уделённое время. С вашего позволения, мы с ассистентом откланяемся.

Марев печально посмотрел на удобно устроившегося у него на коленях кота, который очевидно не собирался покидать приглянувшуюся лежанку в ближайшее время. Кот лениво моргнул и закрыл глаза.

***

- На сегодня вы свободны, молодой человек, - неожиданно сообщил Алларт, когда они покинули дом три по улице Жестянщиков. - Что касается праздничных дней… вас вызовут, если возникнет необходимость.

- Не могли бы вы подвезти меня? - решив не повторять прежних ошибок, храбро спросил Марев.

- До Новоместного? - спокойно уточнил Алларт, подходя к “Нике”.

Марев уже открыл рот, чтобы согласиться, но неожиданно для себя ответил:

- До любой крупной улицы Ремесленного. У меня здесь ещё есть дела.

- Как угодно. Садитесь.

Быстро вечерело, в воздухе сгустилась осенняя прохлада. Пахло близким дождём.

- Что вы поняли из нашей беседы с соседями убитой? - спросил Алларт без привычной резкости, трогая с места.

- Мало что, - честно признался Марев.

Алларт вздохнул, но скорее устало, чем раздражённо.

- Деталь, которую вы могли не заметить, - сказал он. - Замок на двери квартиры Вилии Ликориной - из тех, что захлопываются от сильного толчка.

- То есть, то что дверь пришлось ломать, ни о чём не говорит, - послушно развил мысль Марев. - Кто-то мог спокойно войти, убить бедную женщину, и выйти, захлопнув дверь.

- Верно. Но чтобы войти нужно либо иметь ключ, либо быть впущенным хозяйкой. Думайте, молодой человек, время у вас есть.

- Вы не ждёте, что появится новая жертва?

- Ничего нельзя исключать, но, скажем так: случись подобное, я сильно удивлюсь.

Алларт высадил его на Угольной, уже знакомой Мареву длинной улице неподалёку от Литейной, где обнаружили тело злополучной княгини.

Совсем стемнело, на улице зажглись фонари. Марев, благословляя свою хорошую зрительную память, дошёл до дома Вороники. Витые колонны у парадного жутковато белели в темноте, света в окнах не было - то ли здесь рано ложились, то ли все сейчас были в комнатах, выходящих на другую сторону.

Марев постоял, чувствуя себя дураком. И зачем пришёл, спрашивается? Они даже не условились о встрече.

Он встряхнул головой и двинулся в сторону трамвайной остановки. Надо будет прийти сюда в другой день, часам к пяти, и поймать Воронику на её пути с курсов…

Она сидела на скамье в крошечном скверике, читая в свете фонаря - белая фигурка с красным, прислонённым к ноге, зонтом.

- Вороника, здравствуйте! - Марев понял, что начал улыбаться, сам того не сознавая.

Девушка подняла голову от книги, и её лицо осветилось ответной улыбкой.

- “Ника”, пожалуйста, Марев, я же просила! - она похлопала по скамье рядом с собой. - Я так и знала, что встречу вас, если подожду.

Он сел, любуясь ею. Из-под белого воротника плаща виднелся край алой косынки, чрезвычайно освежавший милое бледное личико.

- Не стоило ждать на улице, вы могли замёрзнуть, - тем не менее заметил он. - Я и сам не знал, что приду.

- Честно говоря, мне попросту не хочется идти домой, - призналась Вороника, опустив глаза.

- Могу ли я чем-то помочь? - беспомощно спросил Марев.

Вороника грустно улыбнулась и покачала головой:

- Я попрошу, если пойму, что нужно. А пока… может быть, расскажите мне про ваши колдовские дела? Это должно быть куда интересней.

Марев рассказал. Без имён и очевидных названий, больше о собственных сомнениях и тяжёлых мыслях последних дней. Вороника чутко слушала, опустив закрытую книгу на колени, потом положила укрытую белой перчаткой руку на его локоть и мягко сказала:

- Ах, Марев… Похоже, вам повезло с близкими, и может действительно потрясти, что не для всех это так: люди бывают очень жестоки с собственной семьёй и теми, кто считает их таковой… что уж говорить о посторонних. Всех нас с детства учат, что каждый достоин уважения и любви, но “уважение” и “любовь” не для всех значат одно и то же, и часто человек выбирает следовать “любви”, отбросив “уважение”. Последствия… уродливы, и смотреть на них вашими невинными глазами должно быть так больно!

Марев не очень понял, как эта речь относится к его рассказу, но голос Вороники, её поза и взгляд были полны такого искреннего сочувствия и желания поддержать, что он не решился расспрашивать, а вместо этого накрыл её руку своей и сказал просто:

- Благодарю вас, Ника.

В конце концов, пусть ненадолго, но он и впрямь почувствовал себя лучше, выговорившись.

- Давайте ещё немного посидим здесь, - предложила Вороника.

Марев кивнул. Ему тоже не хотелось покидать только что созданный крошечный мирок душевной близости и принятия.

В сыром воздухе расплывался далёкий запах дыма.

***

[1] Праздник Близнецов (другие названия: День двойников, День подменышей) – современный международный праздник, отмечается каждый год на вторые выходные второго месяца осени. Восходит к древним ритуалам, имевшихся у разных народов и направленным против сверхъестественных существ, подменяющих или копирующих младенца перед или сразу после рождения. В старину из-за распространённости таких созданий, любых близнецов считали возможными подменышами, и потому опасались (в некоторых регионах их считали приносящими удачу, в других третировали и убивали). Ритуалы сильно различались от местности к местности, но, как правило включали в себя «ход», то есть, коллективное шествие жителей поселения вокруг стен. В Средние века, по мере распространения доступной колдовской помощи и информированности, подменыши и двойники исчезли из жизни людей, как и страх перед ними, но традиции хода сохранялись. В 1644 году великий герцог флорентийский впервые учредил День двойников как официальный светский праздник для поднятия духа подданных после опустошительной эпидемии чумы 1632 – 1639 гг. Неожиданно идея оказалась популярной и быстро распространилась, приобретая национальный колорит в каждой стране. В результате растущей глобализации, сейчас Праздник Близнецов подвергся заметной унификации и одновременно вошёл в светскую моду. Он отмечается неформально; в первый вечер проходят народные гуляния и шествия «близнецов» (помимо настоящих близнецов, в них могут участвовать сиблинги и просто пары друзей или супругов, одетые похожим образом), ярмарки и уличные увеселения. На второй день принято посещать театры или уличные представления, на второй вечер – устраивать приёмы, званые ужины, чаепития, собрания общественных организаций и клубов, либо семейные встречи.

[2] Чинчеро – древний город в Тауантинсуйу, в Новом Свете. Во времена Инкской империи там долгое время находилась резиденция правителей и один из крупных Храмов Солнца, а сейчас проводятся обширные археологические раскопки.

[3] Вида – крупный город в центральном регионе Росского царства, расположенный в устье реки Яхра, столица княжества Даль Видная

[4] Сад памяти - место централизованного захоронения в городе или посёлке, состоит из павильонов и благоустроенной зоны вокруг. В Старом Свете останки умерших, в санитарных целях и в целях безопасности, кремируют (за исключением отдельных оговорённых законом случаев), после чего урну с прахом помещают в соответствующую ячейку в одной из палат Зала памяти - павильона с оборудованными для живых посетителей местами, где они могут побыть наедине со своими умершими. В ячейке могут быть предусмотрены места для нескольких урн одной семьи, а также для изображений умерших и подношений их духам. Каждая улица в крупном городе или деревня имеет собственный Зал памяти, где обретают последний приют их бывшие жители. В крупных городах Сад обычно делится на аллеи по районам застройки. Также семьи, много поколений живущие на одном месте, могут по согласованию с городом построить собственный семейный Зал памяти в пределах городского Сада.

[5] До введения централизованной и контролируемой государством кремации в большинстве росских земель умерших сжигали по мере возможности (чаще всего на обычном костре с использованием масла), затем останки запечатывали в керамических или металлических сосудах и в ходе прощальной церемонии захоранивали в земле. Таким образом старались обеспечить недоступность останков для злых духов или колдунов с дурными намерениями. Это считалось вопросом общей безопасности, поэтому малоимущим семьям с похоронами помогали более состоятельные земляки - иногда в долг, иногда безвозмездно - или местное управление.

[6] В Роси общеприняты три ежедневных плотных приёма пищи: завтрак (не позже девяти утра), обед (обычно в полдень или в час дня) и ужин (не позже шести вечера), а также два лёгких дополнительных - “чая”, которые пьют в три часа дня и в восемь вечера. К чаю, как правило, подают закуски или сладости.

[7] Кашедезордр (от франкского cache-désordre) - шитая или вязаная сумка со множеством отделений для мелких предметов, которую вешали на стену. На момент действия истории это весьма старомодный предмет интерьера в “бабушкином” стиле.

Глава 6, в которой Марев идёт на праздник, видит то, чего прежде не замечал, и начинает многое понимать.

Глава шестая,

в которой Марев идёт на праздник, видит то, чего прежде не замечал, и начинает многое понимать.

(Угольная улица, дом вдовы Каревиной; Дворцовый, набережная; Цаплино поле; Зельев переулок; Ремесленный, дом пять по улице Каменщиков, 4-ое клиническое отделение городской больницы; Ремесленный, Угольная улица)

За завтраком у вдовы Каревиной было малолюдно: простывшая Искра к столу не вышла, необычайно молчаливая Кара дулась на сестру, с которой прежде планировала пойти на праздник, нарядившись близнецами, и даже приготовила для этого новую, ни разу не надетую парадную шляпку. Сашев и Тамана вышли в одинаковых костюмах, поели торопливо и скудно, и быстро откланялись - у них была условлена встреча с однокурсниками. Виктер уехал накануне проведать родственников за городом, что тоже усугубляло дурное настроение Кары.

Только у госпожи Софьи из судоходной компании настроение было превосходное, чудно подходящее для выходного дня, и потому, надо думать, ей особенно претил мрачный вид обычно весело щебечущей юной особы.

- Марев, голубчик, - сказала она добродушно, - почему бы вам не составить компанию нашей Каре? Уверена, вдвоём на таком празднике куда веселее.

- Я бы с радостью, - поспешно ответил Марев, - но мы уже договорились с подругой.

Вряд ли Кару прельщала его компания, но от этой новости она скуксилась ещё сильней. Марев был счастлив закончить завтрак и, простившись, покинуть дом. Пришлось, правда, выйти немного заранее, но ничего страшного - почему бы не пройтись? Тем более, день выдался прекрасный: прохладный, но солнечный, с освежающими порывами ветра, несущего запах осенних яблок и опавшей листвы.

Марев пошёл пешком, любуясь голубым глазурованным небом в белой эмали лёгких перистых облаков, разноцветными растяжками поперёк улиц, праздничными украшениями на окнах и вывесках. Люди по этим улицам тоже шли нарядные и праздничные: семьи с галдящими смеющимися детьми, пары в похожей одежде, умиротворённо прогуливающиеся одиночки.

Мимо проехал украшенный зелёными и синими лентами трамвай.

Марев дошёл до своего любимого парка и оставил у ножки скамьи под камфорным деревом купленное тут же, у ворот, пирожное - свежее, чудесно пахнущее заварным кремом.

На набережной напротив Управы играли уличные музыканты. Марев остановился послушать - спешить было некуда - там-то его и поймала Золота, тоже пришедшая пораньше и приманенная разудалыми разливами аккордеона.

- Угадай или отдай! - радостно воскликнула она, подкравшись сзади и закрыв Мареву глаза ладонями в тонких перчатках.

- Золота, - уверена опознал её Марев.

- Угадал! - и она тут же сунула ему в руки полосатый зелёный шарф, точно такой же, как на ней самой - ей он помогал компенсировать излишнюю лёгкость почти летнего синего плаща и уравновешивал немного вычурную зелёную шляпу.

Марев послушно намотал шарф, чтобы их наряды лучше соответствовали друг другу, и Золота, взяв его за руку, тут же повлекла к лоткам, где раздавали украшения для участников шествия.

- В этот раз ход опять разделили, - болтала она по дороге. - Семьи с маленькими детьми будут гулять в центре, им на площади поставили свою ярмарку, а взрослые с ребятами постарше - большим ходом на Цаплино поле, чтоб гулять до ночи, с вином и лошадками!

Марев кивнул, в который раз поражаясь любви городских жителей к конным забавам. В Змеевом лесу лошадей почитали полезной рабочей скотиной, верхом никто не ездил, даже письма и посылки доставлялись упряжной почтовой повозкой, как и во все деревни вдоль Зелтыньского тракта.

- Только я верхом не держусь, - предупредил он на всякий случай, когда они уже стояли в очереди.

- Да? - огорчилась Золота, но тут же утешилась. - На самом деле я тоже та ещё всадница, у нас в доме в седле лучше всех держится Сарнай, моя сестра. Мне больше нравятся сани, но до зимних праздников ещё так долго!

Шествие двигалось медленно - люди шли парами, размахивая шестами с флажками, бумажными цветами и яркими вертушками, и пели хором - традиционные народные песни и просто популярные, слова которых знают все или почти все. Когда кто-то не попадал в такт, этого не было слышно за воодушевлённым хором и игрой оркестра, едущего тут же, на платформе, установленной на грузовом мобилете. Из окон их осыпали бумажным конфетти.

Марев шёл тоже, с венком на шляпе, держа в одной руке шест с флажком, а в другой - руку улыбающейся Золоты в таком же венке, несущей целую гирлянду ярких воздушных шаров, и думал, что это совершенно точно - лучший Праздник Близнецов за всю его жизнь в Белыни. Честно говоря, раньше он разве что по ярмарке гулял, да и то, будучи обыкновенно без денег, только глотал голодную слюну и чувствовал себя ужасно одиноким и никому в этом городе не нужным. В такие моменты его одолевало искушение всё бросить и вернуться к маме, удерживало только нежелание показаться односельчанам совсем уж безнадёжным, да понимание, что в Змеевом лесу работу библиотекарю точно не найти.

Теперь же Марев действительно ощущал себя частью городского общества, полноценным жителем Белыни, таким же как люди вокруг. Видимо, для такого недостаточно жить, работать, платить налоги и терпеть невзгоды в том или ином городе - нужно ещё и разделять с ним радость.

Идти пришлось долго, но не настолько, чтобы по-настоящему устать. Шествие покинуло город и очутилось на обширном утоптанном поле, обыкновенно используемом для народных гуляний. Несмотря на название, никаких цапель здесь давным-давно не водилось, зато были установлены качели и карусели, включая огромный “самокат”, и многочисленные ярмарочные ряды с самыми разными товарами и забавами.

У длинных столов всем участникам шествия предлагали миску бесплатного тыквенного супа и памятный значок. Горячий, густой и пряный рыжий суп разливали тут же из огромных чанов, уснащали жаренными тыквенными семечками и тонкими ломтиками хрустящего бекона, так что Марев чуть слюной не захлебнулся, пока держал обе их миски, ожидая, когда Золота закончит цеплять значки сперва на свой, а затем и на его лацкан.

Вкусно было до того, что пришлось удерживаться, чтобы не вылизать опустевшую миску. Золота со вздохом сложила свою на стол для сбора грязной посуды и сказала:

- Не знаю, кто это готовил, но я бы за него замуж вышла! В прошлом году давали рис с жареным сыром, тоже ничего, но и близко не то!

- Я ему передам, - невозмутимо отозвалась женщина, убиравшая посуду.

Золота прыснула и потащила Марева к торговым рядам.

***

За следующий час или около того, гуляя вдоль лотков и киосков, Золота приобрела множество катушек ниток, бусин, мелкой швейной фурнитуры для себя, шёлковый веер с цаплями для сестры, тёплую пуховую шаль для матери, смешной резной черпак для отца, целый ворох разноцветных платков для подруг и пару перчаток в тон шляпе - для Марева. Сам Марев купил им с Золотой пару дутых из стекла крошечных лягушек, и, по совету Золоты, необычайно тёплую безрукавку из диковиной верблюжьей шерсти - для мамы.

Вокруг продавались самые разные предметы, в основном собранные в комплиментарные или контрастные пары - очень логично для праздника, посвящённого близнецам и подменышам. Кажется, здесь можно было купить пару чего угодно, кроме, разве что, мобилетов или дирижаблей, да и то - возможно, Марев просто не подошёл к нужным людям.

В стрелковых состязаниях Марев даже из вежливости участвовать отказался - в последний раз он лук-то в руках держал в глубоком детстве, - не помогли ни уверения владельца стрельбища, что все наконечники затуплены, а луки - со слабым натяжением, ни пример Золоты, с первого раза выбившей призовой леденец из жжёного сахара и тряпичного медведя, которого она тут же подарила Мареву “на память”.

Лезть за призами на столб, подумав, не стали оба.

- Перекусим? - спросила в какой-то момент Золота, указывая на сбитенщика, расположившегося со своей тележкой в конце сладкарного ряда.

- Угощение на мне, - напомнил на всякий случай Марев.

- А карусели - на мне, - согласилась Золота.

Огромный сбитенник, тесно окружённый калачами, пирожками, огромным сливочником и чайником привлекал заслуженное внимание гуляющих. Предприимчивый сбитенщик обслуживал быстро, а стаканов у него было много, так что очередь не успевала заскучать и разойтись.

Пока ждали, Марев невольно обратил внимание на гадателя, устроившегося неподалёку. Мелкий тощий человечек в огромной шляпе протяжно зазывал:

- Вещий ворон, всезнающая птица! Заплати пол-червонца - узнай свою судьбу! Человек обманет - а птица не соврёт!

Люди подходили к нему, платили, затем ворон, сперва принятый Маревом за скверно выполненное чучело, разевал клюв и хрипло выкликал что-то вроде: “Р-разор-р-рение!” , “Позор-р-р!” или “Р-р-ревизия!”, после чего недовольный покупатель, как правило, принимался спорить с гадателем, но тот оказался ушлым типом и категорически отказывался возвращать деньги, а только приговаривал:

- Это птичка сказала, с неё и спрос! Это всё птичка, а не я!

- Он, по-моему, ни разу ничего хорошего никому не предсказал, - весело шепнула Золота, тоже поглядывавшая на потешного жулика. - Просто научил бедную птицу говорить гадости по команде. Вот жук!

Тут подошла их очередь, и они получили по толстостенному стеклянному стакану с горячим, душистым сбитнем и по мягкому, уже успевшему остыть, калачу.

- О, он с имбирём и корицей, я так больше всего люблю! - обрадовалась Золота, храбро отхлёбывая дымящийся взвар.

Марев тоже попробовал. До этого он пил только сбитень с сушёными и свежими ягодами и лимонными корками, и этот новый вкус показался ему чересчур ярким. Тем не менее, горячее питьё заставило его понять, что он немного замёрз: за городом было прохладнее, чем внутри стен, ветер гулял свободно, рождая румянец на щеках и носах. К вечеру разница температур станет ещё явственнее, и к этому моменту гуляющие уже, наверное, перейдут к горячему вину с пряностями.

Допив и отдав стакан сбитенщику, Золота вдруг предложила:

- А давай погадаем?

Судя по хитрому блеску глаз, ей просто было любопытно поближе рассмотреть гадателя с учёной птицей, и Марев не мог не согласиться - ему ведь тоже хотелось к ним присмотреться.

Вблизи оба предмета их интереса представляли собой ещё более жалкое зрелище, чем издали: человек, возраст которого оказался совершенно неопределим, носил до того затрёпанное пальто, перевязанное шалью, что назвать это иначе чем лохмотьями язык не поворачивался; устроившийся же на его широкополой шляпе облезлый ворон при ближайшем рассмотрении ещё больше напоминал чучело - ну или, по крайней мере, что-то дохлое. Кажется, от него даже пахло соответственно.

- Тут тебе не зоосад, - недружелюбно обратился к Мареву и Золоте гадатель. Из-под полей шляпы виднелись только очки с чёрными стёклами, какие носят слепые, и угловатый длинный нос. - Не на погляд сижу. Платите или отходите, неча клиентам вид загораживать!

Золота, ничуть не смутившись холодным приёмом, достала из кармана червонец и протянула гадателю:

- Мы хотим узнать своё будущее. Что твоя вещая птица знает об этом?

- Птица всё знает, - ворчливо отозвался гадатель. - Да не всё говорит! - он щёлкнул пальцем по полю шляпы. - Давай, птичка, открой барышне, что её ждёт.

Чучело разинуло клюв и каркнуло:

- Смер-р-рть!

- Ну это-то понятно, - сказала Золота. - А можно получить подробности?

- Говорю же: птица всё знает, да не всё сказать может. Это ж птица! - ответил гадатель и деловито добавил: - Денег не возвращаю.

- Так я и думала, - хмыкнула Золота. - Пошли, Марев, время каруселей!

- Погоди, - медленно произнёс Марев. - Я ещё не получил своё предсказание.

Чучело механически повернуло к нему голову. Из тени шляпы вынырнул острый подбородок и тонкие, бескровные губы, тут же искривившиеся в ухмылке.

- А, - сказал гадатель. - Наш новый зрячий. Ну-ну.

Теперь Марев ясно видел, что стёкла в его очках не чёрные. Одно оказалось мутно-зелёным, как бутылочное, другое - тёмно-тёмно-синим.

Дохлый ворон растопырил ломкие сальные перья и взглянул на Марева тысячей горящих угольями глаз.

- Потер-р-ря! Потер-р-ря! - каркнул он.

- Понял? - спокойно сказал гадатель. - Ну и молодец. Иди гуляй, не мешай работать.

- Каков грубиян, - заметила Золота, когда они с Маревом уже направлялись к каруселям. - И как его вообще сюда пустили?

Марев не ответил, но его беззаботное настроение развеялось. Он сильно сомневался, что гадателя кто-то пускал - или не пускал - на ярмарку. В конце концов, такие вещи как получение разрешений от администрации - удел людей.

***

В любой другой ситуации, надо думать, Марев был бы впечатлён огромной самокатной каруселью, тем более, Золота от неё была в полнейшем восторге, и они провели добрый час, то летя по кругу в удобных сиденьях, то любуясь понемногу темнеющим небом с обзорной галереи.

Однако мысли Марева занимало иное. После дурацкого столкновения с гадателем и птицей (которых пресловутое седьмое чувство уверенно воспринимало как единый объект), у него словно открылись до сего старательно прикрытые глаза, и он не мог не замечать: на ярмарке веселились не одни только люди.

Некоторых он смог опознать - сказалось усердное штудирование справочника - и, кажется, никто из них не был по-настоящему опасен, но насчёт остальных…

Что, к примеру, это было за существо на вершине одного из павильонов, сперва принятое им за резной флюгер, а затем открывшее единственный белый глаз? Или высокий, в три человеческих роста, тонкий и словно бы плоский силуэт, неторопливо прошагавший в толпе к краю поля? Ни о чём подобном Марев никогда не читал! Должен ли он срочно мчаться в город и звонить в контору, звать на помощь старших? Но ведь они работают не первый год, наверное им известно о подобном.. присутствии?

Из павильона самокатной карусели они вышли уже в вечернюю, светящуюся фонариками ярмарку.

- На всю жизнь накаталась, аж ноги не держат! - довольно сказала Золота. - Пойдём покушаем? Ты не голодный?

- Да, давай, - рассеянно ответил Марев.

…Опять же, если бежать в город, то как оставить Золоту? Вдруг с ней что-то случится? И с другими людьми на ярмарке? А с другой стороны - чем Марев поможет? Он тоже не знает, что делать!

Они медленно пошли вдоль обжорных рядов, пробуя по чуть-чуть тут и там - Марев предоставил выбор Золоте, только послушно расплачивался. Практически не чувствуя вкуса он последовательно съел: сырную лепёшку с тонко нарезанным копчёным мясом, овощами и острым соусом, сладкий пончик с малиновым вареньем, казу с чесночным хлебом, порцию яичной лапши с жареной на углях рыбой и калач с киселём.

Скользящий по толпе взгляд Марева зацепился за пару, кажется, настоящих близнецов - один из молодых мужчин, похоже, перебрал, и другой тащил его, закинув руку на плечо. Обычная картина для вечернего праздника, но что-то неуютно царапало, заставив Марева вновь найти их глазами.

Спустя миг он понял, что не так: хотя внешность этих двоих полностью совпадала, костюмы были совершенно разными, причём одежда одного, - явно поношенная, с заплатками на протёртых локтях - сидела как положено, а вот второй будто нацепил на себя дорогие вещи на пару размеров больше нужного.

Цюрьпа. Эти существа владели слабым мороком, могли ненадолго очаровать человека, чтобы тот считал их близким другом, охотно общался и не боялся остаться наедине. Этого цюрьпе вполне хватало, чтобы болтаясь рядом с жертвой и периодически к ней прикасаясь, постепенно перенять её облик, голос, манеру говорить и двигаться. Сам образец от этого слабел и в конце концов терял сознание, впадая в схожий с летаргией сон. Цюрьпа не убивала жертву, напротив - прятала в заранее оборудованном логове, где могла долго поддерживать жизнь в спящем, занимая, между тем, его место в мире. Пока образец был жив, цюрьпа копировала его до полной неразличимости, когда же он умирал - начинала искать новую жертву.

- Подержи, пожалуйста, - Марев сунул Золоте свой свёрток с покупками. - Я на минуту отойду.

Рассказывавшая до этого что-то Золота прервалась на полуслове, удивлённо глядя на решительного Марева, но покладисто приняла его вещи:

- Найди меня потом, я буду на качелях.

- Конечно, - не слушая, кивнул Марев, следя глазами за удаляющейся цюрьпой. Та очевидно тащила жертву к краю поля, куда лотки и киоски выходили только задами.

Он последовал за ними на расстоянии, дождался, пока они обогнут угол последнего киоска, по счастью, немноголюдного, и тогда нагнал.

- Отпусти его, - негромко сказал Марев, беря цюрьпу за локоть. - И я сделаю вид, что тебя не заметил.

- Отстань, моему брату плохо, - сердито отозвалась цюрьпа. - Не можешь помочь, так не лезь!

“Очень натурально”, - отметил Марев. Он бы даже заколебался, решил, что показалось, что он надумал лишнего - но нет. Он знал. Чувствовал, что прав.

- Я знаю, кто ты. Цюрьпа, - сказал он, продолжая держать чужой локоть. - Отпусти его.

Мужчина - существо - повернулся к нему со смешанным выражением гнева и опаски. Под бледной кожей на лице что-то двигалось, извиваясь червеобразно - так, как у человека двигаться не может. Миг - и всё застыло, сходство с человеком вновь стало точным.

- Ты из этих, - выплюнуло существо. - Что у тебя, контракт? Нет? Так проваливай! Я тебя тоже не звал!

- Я не дам тебе уморить этого человека.

- Чтобы что? Чтобы я другого уморил? - цюрьпа сплюнула. - Почувствуешь себя героем, а мне с начала начинать придётся. Это нелегко, между прочим!

- И чем же вы заняты, уважаемые?

От неожиданности Марев чуть не выпустил цюрьпу, а та - свою жертву. За ними стоял Алларт, рука об руку с белокурой дамой в плаще с чрезвычайно модной в этом сезоне пелериной.

- Он - цюрьпа, - тут же сказал Марев, стараясь не звучать, как школьник, пойманный за проказой с поличным и валящий вину на приятеля.

- Я вижу, - сухо отозвался Алларт. В свободной руке у него была костяная трость. - А вы негалантны, молодой человек.

- Прошу прощения! - спохватился Марев и тут же наметил лёгкий поклон в направлении дамы, не отпуская добычу. - Счастлив представиться: Марев Маревин, ассистент господина Брандта.

- Цюрьпа, - саркастично буркнула цюрьпа.

- Эрдэнэ Толевина, - милостиво кивнула в ответ дама, затем с лёгкой улыбкой коснулась плеча Алларта. - Вижу, у вас рабочий разговор. Я буду у качелей, - и с достоинством удалилась.

Алларт проводил её взглядом и с неудовольствием уставился на Марева и цюрьпу. Сложно сказать, кому неудовольствия досталось больше.

- Итак, - наконец сказал он. - Позвольте мне сэкономить наше общее время и воздержитесь от неуклюжих объяснений. Вы, молодой человек, заметили как охотится цюрьпа, и сочли необходимым вмешаться…

- Произвол! У него нет контракта! - оскорблённо вставила цюрьпа.

- Я сказал: воздержитесь от объяснений, - отрезал венатор, - и от идиотических выкриков воздержитесь тоже. В отличие от вас, у меня есть более важные дела, чем препираться здесь с существами, чувство уместности которых не стоит упоминания.

- Имею полное право, я здесь живу! - ещё сильнее обиделась цюрьпа. - Это и наш праздник тоже! Мы тоже жители! Некоторые здесь дольше, чем люди живут!

Марев хотел возразить, но Алларт сказал:

- Верно, праздник для всех жителей, а кое-кто из ваших и впрямь обитал здесь до первых человеческих поселений. Упомянутые существа, между тем, ведут себя исключительно уместно и осмотрительно, и уж точно не позволяют поймать себя неопытным колдунам посреди толпы. Конкретно же вам, - он наставил на цюрьпу трость, и существо ощутимо съёжилось, пытаясь спрятаться за своей жертвой, - не положено создавать шума. Поэтому сейчас вы оставите этого несчастного в покое и удалитесь, забыв о нём навсегда, покинете Цаплино поле, а мы в свою очередь, не будем намеренно искать родственников ваших предыдущих жертв, у которых может обнаружиться воля для заключения некоторого контракта.

- И где я теперь найду другого?! - намного тише прежнего возмутилась цюрьпа. В голосе её зазвучали плаксивые интонации.

- Это ваше дело, а не моё. Вы сами привлекли внимание венатора - благодарите, что пока уходите живым.

Марев едва успел перехватить всё ещё бессознательное тело “несчастного” (или вернее сказать “счастливого”?), когда цюрьпа бросила его и с тихой, опасливой бранью удалилась.

- Нам нужно вызвать врача? - неуверенно спросил Марев. - На таких больших гуляниях всегда дежурят медики.

Алларт вздохнул, опуская трость.

- Просто положите этого человека куда-нибудь на ровное место. Без чужого воздействия он скоро придёт в себя и не будет помнить ничего лишнего.

- Я всё-таки подожду, чтобы убедиться, что цюрьпа не вернётся, - Марев как мог осторожно уложил несостоявшуюся жертву цюрьпы на землю и подсунул ему под затылок свою шляпу.

- Он не вернётся, - сказал Алларт. Потом раздосадовано вздохнул, пробормотал: - Как угодно… - И присев рядом с бессознательным человеком, сунул ему под нос ловко добытый из кармана флакон, вытащил пробку и отмахнул воздух над горлышком.

Человек чихнул, сморщился и заёрзал, потом открыл глаза.

- Как вы себя чувствуете? - строго спросил Алларт, пряча флакон. Человек застонал, завозился, неуклюже сел.

- М-м, - сказал. - Что это было, такое вонючее?

- Нюхательная соль, - невозмутимо пояснил Алларт. - Вам нужна помощь? Имя своё помните?

- Конечно, помню, я же не сумасшедший! - удивился человек. - Я - Махрим Тулин, - он огляделся и наконец оценил обстановку. - Ох, я никак перебрал и завалился под куст? - упавшим голосом уточнил он. - Как же стыдно…

- Ничего страшного, - великодушно отозвался Алларт, поднимаясь и отряхивая полы плаща. - Просто будьте осторожней в будущем. Ночной холод в это время года вполне может убить.

Он со значением посмотрел на Марева, очевидно намекая, что пора и честь знать.

- Помочь вам? - спросил Марев, протягивая руку.

Махрим Тулин принял его помощь.

- Да вроде на ногах держусь, - заключил он через секунду вдумчивого топтания на месте. - Пойду-ка я домой. Нагулялся. Уж извините за беспокойство.

- Никто не обеспокоен, - заверил Марев, хотя это и не было правдой.

Он проводил Махрима Тулина взглядом. Алларт ждал его, затем жестом показал идти первым - то ли приглядеть хотел, то ли убедиться, что Марев не выкинет какую-нибудь глупость, например не побежит искать цюрьпу.

- И всё? - не выдержав, спросил Марев. - Мы ничего не будем делать?

- Будем: я вернусь к своей даме, вы вернётесь к своей. И постараетесь не попадать больше ни в какие истории. По крайней мере, сегодня, будьте так любезны.

Они прошли мимо постепенно пустеющих обжорных рядов - празднующие смещались к танцевальному кругу и карусели.

- Вас это смущает? - спросил Алларт в спину Мареву. - То, что все жители проводят время на празднике на свой манер, не только люди?

- Да, - признал Марев. Так, не видя лицо, разговаривать с Аллартом было почему-то легче.

- Это их праздник, учреждённый в их честь. Людям следует быть осторожнее. И держать свои амулеты в порядке.

- Я постараюсь, - заверил Марев тихо.

Золота ждала его на качелях неподалёку - к счастью, не на тех, что спутница Алларта, это было бы слишком уж неловко, - грызя леденец.

- Поздно уже, - сказала она при виде Марева. - Я устала немного. Ты как?

- Я тоже устал, - честно ответил Марев. - Долгий был день.

- Так что, по домам?

- Я тебя провожу. Пойдём, я помню дорогу с поля.

Пока они шли сквозь не утихающий шум праздника, Золота спросила:

- Мы отлично погуляли, да?

- Да, - сказал Марев, мысленно вздрогнув. - Столько новых впечатлений.

***

Проводив Золоту, домой он не поехал. Какая-то мысль не давала покоя, и Марев сам не заметил, как добрался до конторы. Окна первого этажа в их крыле светились, и он решил зайти.

За столом в приёмной сидела Дикорда в домашнем костюме, курила и читала книгу, закинув ноги на стол. Из-под подола клетчатой юбки торчали мягкие войлочные тапки. На столе стоял поднос с коффеем и пепельница.

- О, Марев, - приветствовала Дикорда, подняв взгляд от страницы. - Какими судьбами?

- Добрый вечер, - невпопад поздоровался Марев. - А где Эулике?

- Я её отпустила, - ничуть не удивилась вопросу Дикорда. - Нотка навещает мужа, а мы с Алом поделили дежурства, так что сегодня его очередь веселиться на празднике.

- Госпожа Долина замужем? - так же невпопад ляпнул Марев, и тут же отругал себя. Во-первых, какое его дело, во-вторых, что тут удивительного, когда такая блестящая красавица оказывается несвободна?

- Она вдова, - пояснила Дикорда. - На все воротные дни ездит в Сад памяти.

- Понятно, - неловко отозвался Марев. - Я не знал.

- Конечно, не знал, ты же не спрашивал. Ну раздевайся да проходи, чего маячишь? Коффею вон выпей. Или случилось что?

- Сам не знаю…

Марев снял верхнюю одежду, положил сверток с покупками на край стола и принялся бродить по приёмной в странном, ему самому не понятном беспокойстве. Дикорда наблюдала за ним, отложив книгу; Марев мельком заметил, что на обложке изображена тревожно прильнувшая друг к другу пара в лодке посреди бурного моря.

- Ну давай, рассказывай.

Он не знал, что сказать, и потому поведал о сегодняшних происшествиях на ярмарке. Дикорда посмеялась, но необидно, прокомментировала:

- Да, когда кореньке надо бежать к приятной даме, куда только вся свирепость и непреклонность испаряется! Лишь бы отделаться побыстрей. Но тебя ведь не это так ушибло?

- Не это, - тяжело выговорил Марев. - Я просто думал… Вот люди веселятся, празднуют, и тут же какие-то твари на них охотятся…

- Так не только твари. Знаешь сколько в той толпе воришек и мошенников?

Марев остановился.

Все царапавшие его восприятие детали, все мелкие несоответствия - наконец все сложилось в единую картину, совпало. Всё сделалось ясно.

- Почему я вообще решил, что убийца - не человек? - спросил он сам себя, и сам себе ответил: - Потому что так считает стража. Но стража - не специалисты, потому они и вызвали колдунов... Алларт ни разу не сказал, что это не человек... Он спросил, какие виды пьющих кровь я знаю, и почему ни один из них не может быть искомым… “наш убийца весьма грацилен”, так он сказал… и улыбнулся. Он знал.

Марев поднял глаза на Дикорду:

- Алларт знал.

- Конечно, - она принялась набивать трубку. - И ты молодец, догадался наконец. Я выиграла некоторую сумму на этом, между прочем. Мелочишка, а приятно.

Марев добрёл до стола, подвинул себе кресло и устало опустился в него.

- Убийца - человек, - выговорил он. - Человек, нарочно подделывающийся под нечисть!

- Плохо подделывающийся, между нами говоря, - Дикорда с удовольствием раскурила трубку. - Сразу видно, к специальной литературе доступа нет. Так, нахватался по верхам городских легенд.

Марев вздохнул.

- В голове не укладывается, - сказал он.

- И не такое бывает, - философски заметила Дикорда. - Выпей-ка коффею, на тебе лица нет. Дело ваше, по хорошему, пора вернуть страже на доследование. Контракт выполнен. Версию с вампиром ты честно отработал.

***

Холл третьего этажа был овальным в плане и небольшим, освещенным единственной лампой. Над рассохшимся резным комодом висела ключница на четыре ключа; два крючка в ней пустовали.

В холл выходили четыре двери с витражными вставками. За цветными стёклами царила тьма.

- Тут мы ничего особо не перепланировали, оставили как до нас было, - прокомментировала Дикорда и указала на двери апартаментов по одну сторону холла. - Тут живёт Алик, а тут я. Дальние квартиры стоят пустые, там пыльно как в древней гробнице, вода отключена и даже постельного белья, скорее всего нет. Так что переночуешь у меня.

В любой другой ситуации, Марев, надо думать, смутился бы перспективе ночевать в комнате посторонней дамы, но сейчас ему было совершенно не до этого. Дикорда открыла свою дверь - незапертую - и зажгла свет.

Квартира состояла из единственной просторной комнаты, разгороженной надвое резной деревянной ширмой. На одной стене тянулось длинное окно, сейчас наглухо зашторенное.

- Вон та дверь - уборная, - пояснила Дикорда небрежно. - За ширмой - кровать, силами Эулике, полагаю, прилично заправленная. Можешь лечь поверх покрывала или, если хочешь, на софе. Но с софы у тебя однозначно ноги будут свешиваться. Одеяло и подушку возьмёшь в этом шкафу, на нижней полке, полотенце - на верхней. В буфете ничего особо нет, если оголодаешь - спускайся на второй этаж, на кухню. Всё, устраивайся. Если что, я всю ночь буду дежурить внизу. Поймёшь, что не можешь уснуть или надо поговорить - приходи.

Она ободряюще похлопала Марева по плечу и ушла, мыча себе под нос незнакомый мотив. Марев рассеянно огляделся и разулся на придверном коврике. Его ступни тут же утонули в пушистом разноцветном ковре; он пошевелил пальцами ног в носках.

Комната Дикорды выглядела так, как и должна выглядеть комната весьма небрежного в быту человека, прислуга которого деликатно не трогает его личные вещи - на фоне общей пристойной чистоты под чайным столиком валялось несколько раскрытых книг и початая бутылка светлого стекла, позволяющего оценить уровень тёмно-зелёной жидкости, а на самом столике на металлическом подносе лежал разобранный револьвер; на ширме висела ночная рубашка, тёплый шарф и одинокий полосатый чулок; тут и там были расставлены пустые пепельницы, словно Эулике настойчиво пыталась напомнить хозяйке, куда же положено выбивать пепел; курительная трубка с длинным мундштуком валялась рядом с револьвером, ещё одна, более короткая - на подставке буфета.

Марев бездумно прошёл в уборную и вымыл руки мылом с запахом лаванды, тщательно вытер их полотенцем с полоской народной вышивки по краю. Вернулся в комнату, немного отодвинул штору. Окно выходило на скверик перед зданием конторы. Два фонаря мягко рассеивали осенний мрак и в их свете казалось, что деревья и кусты вздыхают, шевелясь как единое живое существо. Это зрелище странно успокаивало, и Марев наконец направился на поиски подушки и одеяла. Возиться с постельным бельём он не счёл нужным.

Ноги действительно свисали бы с софы, но Марев лёг на бок, подогнув их. Он не стал раздеваться, хотя понимал, что утром будет чувствовать себя отвратительно, и выглядеть ничуть не лучше. Он правда хотел заснуть, выключиться как электрическая лампочка, но что-то в нём протестовало против нормальности обычной вечерней рутины.

Свет был выключен. Марев закрыл глаза.

Сон не шёл. Марев устал, перенервничал, получил слишком много впечатлений для собственного блага, он буквально валился с ног - но сон не шёл.

Сверхъестественные существа опекали людей, помогали людям, заключали контракты с людьми, защищали, иногда даже служили людям. Сверхъестественные существа преследовали людей, нападали на них, убивали, иногда даже поедали. Люди использовали то, чего не могли понять, злоупотребяли им, защищались от него, уничтожали его. Сверхъестественные существа охотились друг на друга.

Люди убивали людей.

Это не было новостью, конечно же. Люди воевали на протяжении всей истории, хотя никто не считал это благим делом. Да что там - до сих пор жили и рассказывали о своём опыте те, кто лично застал Большую войну, самую масштабную и чудовищную из всех, что когда-либо были и будут.

Иногда люди убивали друг друга случайно, по неосторожности, без злого намерения. В Змеевом лесу жил бывший машинист поезда Миркел, отец маревиной одноклассницы Сольки. Когда Миркел ещё работал, однажды он не успел остановить состав и сбил упавшего на пути перед станцией человека. Тот умер в больнице. В деревне все хорошо знали эту историю: Миркел сначала больше года лечился где-то в Ровне, потом вернулся домой, но принимал медикаменты, которые специально для него заказывал в Белой Горке местный врач и каждую неделю отправлял письмо своему наблюдающему психологу - каждый первый день недели, независимо от погоды, он обязательно подходил к жестяному почтовому ящику и опускал туда большой конверт. Те, кто знал его до все этой трагической истории, говорили, что Миркел сильно изменился, стал намного тише и тревожней, избегал даже упоминаний железной дороги и всего с ней связанного. Ужасная случайность перевернула его жизнь, на много лет оставив во власти кошмаров и жестоких сожалений.

Иногда люди, разгорячённые ссорой и алкоголем, убивали друг друга в пылу драки, желая просто причинить боль тому, кто кажется врагом их затуманенному зрению. Такое происходило нечасто; в деревне, где выпивали только по большим праздникам - реже, чем в крупных городах, где часто сталкиваются и вынуждены уживаться люди совершенно незнакомые, ничем не связанные, а то и вовсе привыкшие то и дело менять место жительства и относиться к окружающим как к временному, ничего не значащему фону. Марев знал, что в Белыни самым опасным считают Портовый район - как раз потому, что прибывшие ненадолго моряки порой позволяли себе то, что никогда бы не стали делать на родине. Каждый такой случай тщательно расследовался, и виновникам предстояло пройти длительную реабилитацию и строгий надзор, прежде чем общество снова примет их. Наверняка и сами такие убийцы, придя в себя и протрезвев, ужасались собственным деяниям.

Цивилизация Старого Света непрерывной линией наследования восходила к гуманистическим принципам античности, утвердившим примат ценности человеческой жизни и достоинства над всеми другими ценностями. Каждый современный ребёнок на континенте вырастал в понимании, что любой человек, вне зависимости от возраста, пола, происхождения и других особенностей, достоин равного уважения. Вопиющие нарушения этого принципа могли сигнализировать либо об интеллектуальной или душевной незрелости личности, либо о роковой болезни. Человек, совершивший преступление против жизни или достоинства другого, до определённой степени лишался прав и ответственности взрослого и признавался недееспособным, передаваясь под опеку подходящих родственников или государственных служащих. Затем, путём долгих занятий со специалистом-психологом и общественно-полезного труда, под надзором врачей он приходил к пониманию истинного веса совершенного им и мог постепенно вернуться в общество.

Но иногда, очень редко, встречались убийцы, которые не раскаивались. Существа, совершившие своё преступление по соображениям расчёта, обдуманно и умно, не от недостатка понимания, а от неспособности сопереживать. Учёные объясняли это органической проблемой, неразвитостью неких структур в мозгу, благодаря которым существо, рождённое со всеми признаками человека, не могло воспринять других как равных себе или же наделяло этой привилегией лишь какую-то одну узкую группу - чаще всего, собственную семью. Они убивали, потому что считали это выгодным, потому что другой человек им мешал, и относились к содеянному как к обычному акту уборки или прополки.

Марев открыл глаза. Перевернулся на спину, согнув ноги и принялся рассматривать трещины в штукатурке.

Он всегда считал таких людей просто чудовищами - достаточно распространённое мнение, в конце концов они не обладали одной из важнейших характеристик человека - эмпатией. В обществе для них не было места, как нет места дикому крокодилу в домашнем хозяйстве крестьянина средней полосы. Как такой крокодил, они были неуместны и опасны, а принявшись жрать курей, козлят и покушаться на детей, подлежали казни.

Почему Марев думал, что чудовище можно отличить по внешнему виду? Что у него будут рога, чешуя или окровавленная пасть? Что ж, сегодня цюрьпа наглядно доказала, что не всякий хищник различим по внешности.

“Всё сложнее, чем казалось”, - машинально сформулировал Марев предложение для письма маме, которое не мог закончить уже несколько дней.

Он со вздохом встал, зажёг свет. По привычке аккуратно сложил одеяло на софе, пристроил сверху подушку уголком вверх.

На резных панелях ширмы для переодевания было изображено лесное озеро в окружении усыпанных ягодами кустов и цветущих деревьев. Марев попытался определить время года и климатический пояс, но быстро сдался, решив, что художник дал волю воображению. В озере среди кувшинок резвилась русалка со щупальцами как у осьминога (кажется, тоже обязанная существованием чьему-то воображению, по крайней мере в справочнике Марев её не встречал). На первой и второй панели она пела и расчёсывала волосы, на третьей мило общалась с путником на берегу, на четвёртой затаскивала путника в воду, а на пятой, очевидно, наевшись, сладко спала, обняв округлившийся живот.

Марев осторожно заглянул за ширму.

На застеленной кровати лежала портупея с кобурой, закрытая книга и яблоко. На трюмо среди флаконов и баночек валялась третья курительная трубка и стеклянный шприц.

Марев вздрогнул, невидящим взглядом глядя на шприц.

В своих переживаниях о самом факте циничного убийства трёх ни в чём не повинных женщин он совершенно упустил технический вопрос: как именно это было сделано?

Жертвы обескровлены, на шеях маленькие проколы - один в первом случае, два во втором. Ни о каком вампире речи не идёт, это всё совершил человек, и уж точно не впиваясь в жертву зубами.

Чтобы сделать нечто подобное, нужно, как минимум, обладать некоторыми познаниями в медицине и анатомии, и опытом достаточным, чтобы собрать или добыть необходимую для процедуры систему и с первого раза попасть в нужный сосуд - так аккуратно, чтобы не залить кровью себя и всё вокруг.

Дочь княгини Ярской, Лоана, кажется, мечтала о карьере хирурга. И покинула родной дом, вдребезги рассорившись с матерью, лишённая наследства и содержания.

А ещё была девушка-фельдшер, которую обижала и третировала вредная Велия Ликорина. И которую в день убийства последней как раз видели перед её дверью.

Могли две эти женщины быть как-то связаны? Могла фельдшер оказаться Лоаной, у которой дела пошли не так хорошо, как у брата? Марев этого не знал, но мог попробовать выяснить.

***

Когда Марев спустился в приёмную, Дикорда хохотала над своей книгой так, будто читала самую смешную в мире комедию.

- Заходи, заходи! - махнула она рукой, вытирая выступившие от смеха слёзы.

- Я только на минуту.

Она с фырканьем отложила книгу:

- Да налей себе коффею, раз всё равно не спишь! Ну что, мысли спать не дают?

Марев неопределённо кивнул и осторожно потрогал коффейник. Тот оказался ещё горячим - видно, Дикорда недавно поднималась на кухню. Или умела поддерживать температуру жидкости каким-нибудь магическим способом - он бы уже ничему не удивился.

- Я просто хотел спросить, не приходили ли какие-то бумаги из управы по нашему делу? - Марев послушно налил себе коффею, бросил в чашку два кубика сахару. Его рука немного дрожала, и щипцы неприятно звякнули о фарфоровый край.

- Приходили, - ответила Дикорда, с лёгким любопытством склоняя голову к плечу. - Капитан Танхия потрясающе убедительна, когда надо заставить кого-то из коллег или подчинённых немного поработать в выходной. Интересно, это предварительный сбор компромата или просто мощь авторитета? Вот, глянь!

И она достала из ящика стола папку, тут же бросив её Мареву. Тот принялся листать протоколы допросов и копии показаний свидетелей, пока наконец не нашёл кое-что интересное.

- В комнате двадцать три на Литейной восемь и впрямь не досчитались одной чайной пары, - сказал он вслух. - А в двух чашках со стола обнаружили следы опия.

- Анализ содержимого желудка ещё посмотри, - посоветовала Дикорда. - Ну или не смотри, я тебе и так скажу: опий там был у всех троих. Естественно, если не хочешь поднимать шума и заниматься борьбой, логично сперва усыпить жертву, а потом уже откачивать из неё кровь.

- Куда она её дела? - невпопад спросил Марев, закрывая папку. - Кровь, я имею в виду.

- Понятия не имею, - беззаботно пожала плечами Дикорда. - Но во взрослой женщине около четырёх литров, а чтобы убить наверняка достаточно откачать половину. Два литра отлично влезут в любое среднее ведро, которое потом ничего не стоит выплеснуть в канализацию и вымыть. Кстати, насколько я поняла по этим бумажкам, с первой жертвой убийце и того не понадобилась - сердце у старушки остановилось после одного литра.

- Вы так спокойно об этом говорите…

- О, напомни мне как-нибудь рассказать тебе, как я потеряла руку - вот там была драма! Поживёшь с моё, тебя тоже мало что будет ужасать.

Марев не поверил, но решил не спорить. Отпил коффею.

- Что надумал? - полюбопытствовала Дикорда.

- Это кто-то с медицинским образованием, - честно выложил свои мысли Марев. - Я думал о фельдшере, что не ладила с Вилией Ликориной и о Лоане Ярской. Это ведь не нарушит контракт, если помимо отказа мы предоставим капитану Дрине подозреваемую?

- Нет, конечно, если тебе охота, - Дикорда забрала у него папку, полистала. - Фельдшера зовут Вера Совкина, вот её показания. Работает в четвёртом клиническом отделении городской больницы Ремесленного, тут должен быть адрес… ага, дом пять по улице Каменщиков.

Марев отпил ещё коффея, нервно почесал нос и как можно невиннее спросил:

- А в клинике же кто-то обычно дежурит по ночам? Ну, на всякий случай…

Дикорда ухмыльнулась и указала на него пальцем:

- Дай-ка я угадаю, в какую сторону крутятся твои мыслишки, коллега: утром меня сменит Алларт, невыспавшийся и наверняка раздражённый необходимостью покидать мягкую постельку с тёплой компанией в ней и торчать в приёмной, как мальчик. Он тут же опросит тебя, узнает, что ты пришёл к верному выводу и вернёт дело страже, потому что контракт завершён. И жёстко запретит любую самодеятельность. И временное удостоверение от Управы придётся сдать, а как же. Поэтому ты хочешь прибежать в клинику посреди ночи, потребовать домашний адрес незадачливой фельдшерицы, чтобы вытрясти из неё правду до этого прекрасного и неизбежного момента. Я ничего не упустила?

Марев смущённо повертел в руках щипчики.

- В целом, всё верно, - не стал отпираться он.

- Отлично, я в деле! - Дикорда встала и хлопнула обеими ладонями по столешнице, чтобы подчеркнуть свои слова. - Что? Я тебя подвезу, реализовывать свою идею будешь сам. Думаешь, легко найти свободный наёмный экипаж в праздничную ночь? А мне тоже скучно тут сидеть и читать про злоключения пары кретинов на пути к счастью.

- А что, если кто-то придёт, пока вас нет?

- Подождёт. Я оставлю записку!

***

Дикорда остановила свой “Пограничник” у ограды клиники. Здание высилось перед ними тёмное, горел лишь фонарь над входом, да светилось одно окно на первом этаже.

- Вперёд, дерзай, коллега! - подбодрила Дикорда, доставая большой кулёк жареных семечек. - Если что, кричи, я тут.

Марев полным сомнения взглядом оценил расстояние между мобилетом и освещённым окном.

- Погромче кричи, - дружески посоветовала Дикорда.

Марев ещё раз проверил, не выронил ли своё временное удостоверение и вышел из машины.

Вокруг было тихо, в жилых домах почти все окна не горели - люди здесь уже закончили праздновать, а может разъехались по родственникам. Марев пообещал себе завтра же дописать и отправить письмо маме. Вместе с посылкой - верблюжьей безрукавкой и некоторыми другими сувенирами.

Ночь стояла холодная, с лёгким морозцем. Чисто умытые звёзды глядели с тёмного неба и, казалось, издавали еле слышный стеклянный звон. В воздухе чувствовалась близость зимы.

Марев пересёк освещённое фонарём пространство и потянул на себя дверь клиники. Почему-то он до последнего опасался, что она окажется заперта, и ему придётся, преодолевая ужасную неловкость, возвращаться к Дикорде, объясняться и получать снисходительное утешение пополам со смехом.

Этого не произошла, дверь легко распахнулась, и Марев зашёл внутрь. Холл был тускло освещён, за стойкой регистрации сидела миниатюрная рыжеволосая женщина в белом халате и шапочке фельдшера, склонившаяся над вязанием. На кратчайший миг Мареву показалось, что он смотрит на свою мать, но тут женщина подняла голову и оказалась Ласковой Зденевой.

Он меньше всего ожидал снова встретить невесту скоропостижного князя Ярского, да ещё при таких обстоятельствах, поэтому опешил. Она, кажется, тоже, и какое-то время они молча изумлённо глядели друг на друга.

- Доброй ночи, - первым опомнился Марев. - Простите за беспокойство, я здесь по служебной необходимости…

- Вам нужна помощь или вы кого-то привезли? - Ласкова тут же встала со своего места и с деловитым видом обошла стойку.

- Нет-нет, никакой медицинской помощи не требуется! - поспешил заверить её Марев. - Мне нужен доступ к журналам учёта смен и, возможно личным делам одного из сотрудников - в связи с расследованием. У меня есть удостоверение.

- Понимаю, - Ласкова на миг опустила взгляд, видимо, раздумывая, есть ли у неё нужные полномочия, затем сказала: - Господин… Маревин, верно? Вам надо поговорить с доктором Зельфцером, у него есть доступ ко всем бумагам. Он сегодня дежурит вместе со мной, но… - девушка немного смущённо развела руками. - У него дома беспокойный ребёнок, так что, пока тихо, я стараюсь дать ему подремать. Может быть, вы пройдёте со мной в комнату отдыха, выпьете чаю, и я посмотрю, не проснётся ли доктор? Через час или полтора я в любом случае должна буду его разбудить, мы так договорились. Если только ваше дело не очень срочное?

Мареву сделалось совестно. В конце концов, чего ради он вообще затеял эту ночную погоню, неужели потому что счёл себя лучшим следователем, чем обученные стражники? Нет, ему просто хотелось потешить своё любопытство, завершить волнующее дело, задать убийце мучающий его вопрос. Получить похвалу от начальства, в конце концов. Ладно то, что он потревожил ради своей прихоти Дикорду - та и сама рада была ввязаться в любую чушь, лишь бы не скучать - но лишать сна одного ни в чём не повинного человека и заставлять другого лавировать между требованиями представителя закона (пусть и временного) и благом коллеги? Это уж слишком.

- Час или полтора оно прекрасно подождёт, - заверил он Ласкову. - Чай звучит здорово.

Они прошли по гулкому тёмному коридору мимо запертых кабинетов и вошли в комнату отдыха. Ласкова зажгла более яркий свет и предложила Мареву располагаться, пока она нагреет воду на чай и заодно оставит записку у входа на случай, если кто-то ещё придёт сегодня ночью.

Оставшись один, Марев от нечего делать осмотрелся. Всю обстановку составляли два дивана, книжные полки, стадо разномастных стульев, чайный столик и ужасно захламлённый большой стол с разложенными на нём шахматами и разбросанными игральными картами. В уголке печально сохло какое-то растение в кадке. На одной из стен висело множество корявых детских рисунков - на другой большая таблица химических элементов, переделанная в таблицу признаков алкогольного и наркотического отравления. Марев даже немного зачитался художественным описанием симптомов.

- А вот и я, - сказала от двери Ласкова, возвращаясь с подносом. - К счастью, чайник был ещё тёплым.

Марев поспешил забрать у неё поднос. Помимо чайника на подставке был колотый сахар в смутно медицинского вида сосуде, две несочетающиеся чашки и какой-то светлый сироп в бутылочке из-под гранатового соуса. Марев поставил поднос на чайный столик и сел на диван.

- Чай у нас не так хорош, вот и приходится сластить посильнее. Берите зелёную чашку, она менее треснутая, - посоветовала Ласкова, садясь напротив. - И на ней заяц симпатичнее.

Марев безмолвно согласился: на второй чашке, белой, тоже был изображён заяц, но такой грустный, как будто только что заполнил налоговую декларацию в конце года, и цифры не сошлись с ожиданиями.

- Так вы фельдшер, - сказал Марев, чтоб не молчать. Получилось почему-то вопросительно.

- Это странно? - ответила вопросом Ласкова. - Работа достойная, платят неплохо, да и люди здесь в основном славные. Пациенты бывают разными, конечно, но я отношусь к этому спокойно. В конце концов, здоровые не обращаюсь к медикам. Мои пациенты страдают от боли, а иногда и от страха, это никому не улучшает характер. Часто достаточно выслушать их и поговорить мягко, чтобы их злость ушла. А если нет… что ж, это просто работа. В конце смены я вернусь домой к своей жизни, а они так и останутся со своей болью, страхом, а теперь ещё и злостью. Я не возьму её с собой.

- Это очень мудро, - честно признался Марев.

Ласкова мимолётно улыбнулась и налила чаю себе и ему. Марев заметил в её ушах обетные серьги - скромные, но изящные, из серебра с тонкой гравировкой, - которых, кажется, не было во время визита к княжичу Ярскому. Наверное, Ласкова носила их на работу, чтобы избежать нежеланного мужского внимания.

- Просто так звучит. На самом деле работа фельдшером даёт мне бесценный опыт для того, надеюсь скорого, времени, когда я смогу поступить в университет. Многие вещи понятнее, когда ты уже знакома с ними, пусть и с другой стороны.

- Вы хотите выучиться на врача! - догадался Марев.

Ласкова снова чуть улыбнулась:

- Конечно. Я всегда хотела спасать людей, а не только облегчать их боль. Вы будете сахар или сироп? Он яблочный.

- Сироп, - решил Марев.

Ласкова приподнялась и взяла бутылочку с сиропом, чтобы налить ему. В этот момент что-то маленькое и тёмное метнулось к ней из угла, Ласкова вскрикнула и выронила бутылочку.

Марев подскочил к ней - и тут же отступил. То тёмное, что врезалось в Ласкову, а теперь завернуло ей локоть за спину было… рукой. Не прикреплённой ни к чему рукой в чёрной перчатке - рукой Дикорды. Её некропротезом.

Марев отошёл от Ласковы и наклонился подобрать упавший вместе с сиропом флакон. В отличие от бутылочки, он был откупорен, и содержимое разлилось некрасивой красновато-коричневой лужей.

Флакон был узким, небольшим, из толстого стекла. Вдоль всего бока шла выпуклая надпись: “Лауданум”.

- Я сдаюсь, отзовите своего духа, - внезапно сказала Ласкова, слегка запыхавшаяся от непрерывной борьбы с некропротезом.

Дверь комнаты отдыха открылась, внутрь зашла Дикорда, тут же свистнувшая, будто подзывая собаку. Некропротез оставил Ласкову в покое и поспешил к хозяйке, по-паучьи перебирая пальцами.

- О, у вас тут чаёк! - весело сказала Дикорда, подходя и поднимая бутылочку с сиропом. - М-м, яблочный! Обожаю его.

Она по-хозяйски уселась на диван, на бывшее место Марева, взяла его чашку и добавила в чай неприличное количество сиропа. Марев молча показал ей флакон из-под Лауданума.

- А вот и следы опия на чашках, - сказал он с каким-то незнакомым хладнокровным удовлетворением и сам содрогнулся от чужеродности своего тона.

Ласкова смотрела на них, потом острым взглядом оценила расстояние до тёмного пустого окна и двери. Холодные глаза резко контрастировал с раскрасневшимися щеками. Наконец она села на прежнее место, напротив Дикорды и взяла свою чашку.

- Мне нужно было знать, что не стоит пробовать этого с колдуном, но я не могла не попытаться, - сказала она спокойно.

- Прекрасно понимаю, - дружелюбно покивала Дикорда. - Тем более, что раньше у тебя всегда получалось. Оба раза. Или остались ещё черновики?

Ласкова медленно покачала головой:

- Не было необходимости. Это оказалось довольно просто, - она жестом попросила Дикорду передать ей сироп и добавила его в чай. Деликатно отпила.

- Вы были тем фельдшером, с которым поладила Вилия Ликорина! - сопоставил все факты Марев. Осознание ещё не совсем догнало его, он чувствовал себя слегка оглушённым. - До Веры Совкиной вы заботились о ней. Конечно, она вам открыла, когда вы пришли повидаться!

- Как я уже говорила: немного доброты и внимания снимают недоверие и создают почву для симпатии, - согласилась Ласкова, грея руки о чашку.

- И вы её убили, воспользовавшись этой симпатией.

Ласкова поглядела на него как будто даже с некоторым сочувствием.

- Тётя Вилия была очень одиноким и обозлённым на весь свет человеком, - мягко сказала она. - Она оттолкнула всех, кого только могла так далеко от себя, чтобы никто не услышал её зов о помощи, а потом прокляла их за чёрствость. А ещё она была очень больным человеком, которому недолго осталось. Я дала ей возможность умереть мирно и безболезненно, рядом с дружеским лицом, улыбающимся ей в последний момент.

Марев не сразу нашёл, что сказать. Дикорда пила свой чай, с интересом наблюдая за представлением. Марев задался праздным вопросом, успела ли она долузгать все семечки из того кулька.

- Но с княгиней Ярской всё было не так, - наконец произнёс он вслух. - Она вам мешала. Вы бы, полагаю, предпочли быть невестой князя…

- О, прошу вас! - Ласкова поморщилась с лёгким, но явным отвращением. - Если бы я искала протекции, то давно бы стала студенткой с помощью связей Олена. Вы не представляете, сколько у него хороших друзей во влиятельных академических кругах. Нет. Наследство Олена мне не интересно. По правде говоря, я бы даже предпочла, чтобы он происходил из семьи попроще.

- Я только что проиграла моему дорогому братику четвертак, - прокомментировала Дикорда. - Он сразу настаивал, что финансовый вопрос не играет роли в мотиве, а я, бестолочь, ещё с ним спорила! Надо лучше думать о людях.

Ласкова бледно усмехнулась и отпила ещё чая.

Марев наконец тоже сел на диван - рядом с Дикордой - и уставился на Ласкову.

- Тогда зачем? - Задал он наконец свой единственный настоящий вопрос.

- Ради Олена, конечно, - немного удивлённо взглянула на него Ласкова. - Зачем бы ещё мне прикладывать столько усилий и так рисковать своим будущим?

- Господин Олен сейчас убит горем.

- Да. Он будет горевать какое-то время, вспоминать немногие счастливые моменты своего детства - а потом продолжит жить, уже не раздираемый чувством вины перед тиранической дрянью, которая вертит его мягким сердцем как хочет, - сухо отозвалась Ласкова. - Знали бы вы, сколько раз он плакал в моих объятьях из-за её циничных манипуляций! Она столько раз отказывалась от него и старалась убедить в его собственной никчёмности, что я сбилась со счёта, а он в это время только и делал, что переживал о её раненных чувствах и пошатнувшемся здоровье!

Ласкова с громким стуком поставила на чайный столик чашку. Впервые за весь разговор видно было, что она действительно рассержена, даже сошедший было румянец вернулся в виде ярких пятен. Марев смотрел на неё, совершенно заворожённый, как смотрят, верно, в пламя разрушительного пожара.

- Я не могла больше видеть, как эта женщина издевается над моим Оленом, - процедила Ласкова, гордо вскинув голову. - Над таким умным, сострадательным и добрым человеком! Он достаточно натерпелся от той, что мизинца его не стоит. Эта мелочная, жестокая, неспособная любить старуха должна была исчезнуть, чтобы Олен освободился. Я ни о чём не жалею. Я бы сделала это ещё десять раз, если бы пришлось!

- И тебе бы это доставило удовольствие, - добавила Дикорда без осуждения. - Все десять раз.

Ласкова пожала плечами с независимым видом.

- А вторая женщина, компаньонка княгини? - Марев поднапрягся и смог выудить из памяти подцепленное при быстром пролистывании документов имя. - Ель Смолина?

- К ней у меня не было никакой обиды, - равнодушно ответила Ласкова, - кроме разве что выбора работы, но ради денег люди делают и не такое. Госпожа Смолина - вынужденная жертва. Княгиня никуда не ходила без своей компаньонки, и та бы точно выдала меня, отпусти я её живой.

- Что за сделку ты предложила княгине, чтобы заманить на место встречи? - полюбопытствовала Дикорда.

- Я сказала, что ещё раз обдумала предложение бросить Олена за деньги и нашла его приемлемым. Старуха поверила - такие люди всегда судят о чужих пороках по себе.

- Ну что ж, - Дикорда допила свой чай и тоже поставила чашку. - Думаю, тут всё ясно. А если не ясно, оставшиеся вопросы зададут следователи и психологи. Давайте-ка разбудим этого семейного врача, как там его, и поедем радовать сотрудников Управы!

- Простите, могу я попросить вас сделать это без меня? - тихо спросил Марев. - Мне по-настоящему нужно немного пройтись.

Дикорда посмотрела ему в глаза и кивнула:

- Конечно. Погуляй, перевари всё это. Отдохни. В конце концов, дни-то праздничные!

***

Ночная тьма постепенно светлела, разбавляясь предутренним светом, как чай - молоком. Марев медленно брёл по улицам Ремесленного, ориентируясь по смутному пониманию архитектурного устройства района, почерпнутому в прошлые визиты.

В конце концов, нынешняя планировка Ремесленного была самой регулярной из возможных, простой и полной прямых углов, как можно строить только на пустом месте - или месте, сожжённом дотла.

Когда он дошёл до знакомого бульвара и присутственного здания с козырьком, где однажды пережидал ливень, начался рассвет.

Ноги несли Марева сами, пока он не остановился у низкой зелёной изгороди, сейчас почти голой, лишь с редкими жёлто-бурыми листьями и исчерно-красными ягодами.

Он был здесь уже дважды, стоял на этом самом месте - только ограда была другой. Как и дом за ней.

Никаких витых белых колонн, никакого старинного фасада - простое квадратное здание из красного кирпича, украшенное только геометрическими узорами вдоль стен. Всё верно - именно так выглядела типичная массовая застройка пятидесятилетней давности, когда район восстанавливали после пожара…

И, конечно, не было никакой девушки в белом трауре с редкими пятнами пламенно-алого поблизости. Никакого запаха дыма - ветер унёс его полвека назад.

Марев закрыл глазами.

Под его опущенными веками разворачивался день какой-то из будущих зим, и князь Олен - страшно похудевший, заросший смешной пушистой бородой - стоял на коленях во дворе крепости. Статная пожилая женщина со строгим лицом, сохранившим следы былой красоты, седыми волосами, убранными в высокую причёску, и раскосыми чёрными глазами, молча смотрела на князя сквозь одну из бойниц. Этот профиль Марев точно видел раньше… да, на монетах.

Взгляд царицы на князя был полон печали, но непреклонен. Марев знал, что она не спустится и не выйдет к нему, не поднимет его на ноги и не примет его мольбы. Также он знал, что князь не уйдёт и не отступится: он будет ждать, безмолвно взывая к монаршьему праву помилования. И царица тоже будет ждать, уважая силу его преданности. Но так и не спустится.

Зима перейдёт в грядущую весну; та, что рассчиталась чужими жизнями за мнимый покой возлюбленного, умрёт. Князь облачится в чёрное.

Марев открыл глаза, опустошённо посмотрел на чёрно-красные ягоды, потом повернулся и устало побрёл к трамвайной остановке.

конец 2 истории

[1] “Угадай или отдай” (иначе: “назови или плати”, “угадай или держись”) - традиционная детская присказка, после которого необходимо либо отгадать личность ведущего, либо поделиться угощением/игрушками. Предположительно восходит к преданиям о сверхъестественных существах, предлагавших людям угадывать нужный объект или личность среди ряда видоизменённых мороком предметов. При проигрыше человек жертвовал искомым объектом/личностью, собственными частями тела, имуществом, а иногда и жизнью.

[2] Зелтыньский тракт - одна из крупнейших транспортных артерий Дарунья, соединяет города Зелтынь и Яровец.

[3] “Самокат”, самокатная карусель - огромная карусель, установленная в двухъярусном павильоне - на втором этаже, собственно, вращающаяся карусель с сиденьями и обзорная галерея, на первом - механизм, приводящий её в движение и касса

[4] Воротные дни - дни (и ночи), которые связывают со сверхъестественным, включая специфические праздники и дни поминовения умерших. Считается, что, как и в поворотные дни года (не стоит путать эти понятия) в эти периоды миры людей и духов особенно сближаются.

[5] Ровня - крупный город в Дарунье, известный своими учебным и исследовательскими заведениями в сфере медицины, в том числе душевной.

[6] Психологи - общее слово для обозначения всех специалистов, прошедших формальное академическое образовании в области человеческой психики и душевного здоровья. Сюда относят как учёных-теоретиков, так и практиков, работающих с людьми; медиков и философов. К душевному здоровью человека относятся очень серьёзно, поэтому от психолога требуется достаточно хорошо разбираться во всех этих сферах и видах деятельности, даже если технически он занимается только одной узкой отраслью. Официального разделения на психологию и психиатрию пока не произошло, названия отраслей также не вполне устоялись.

[7] Обетные серьги - комплект из трёх серёг, которые надевает пара во время или сразу после того, как дают друг другу обещание стать супругами в будущем и хранить друг другу верность. Традиционно это небольшие серьги с круглой плоской декоративной частью, на которой с помощью гравировки, чеканки или эмали изображают два частично пересекающиеся круга; другим вариантом украшения серёг может быть камень, огранённый в форме кабашона. Невеста надевает две серьги, жених - одну. Обетные серьги не являются частью предложения брака (обычно пара выбирает и приобретает их совместно, и в случае, если обет не завершается свадьбой или пара после разводится, этот комплект украшений больше не используется) или свадьбы (как правило, на оглашении помолвки пара уже носит серьги), так же как не являются формально обязательными. Тем не менее, большинство пар, особенно молодых, следуют этому обычаю и с гордостью носят знак своих обетов.

[8] Лауданум (лат. Laudanum) — опиумная настойка на спирту, содержит морфин и кодеин. Применяется как обезболивающее от болей всех видов, успокоительное и снотворное. Вызывает зависимость, поэтому относится к рецептурным препаратам строгой отчётности.

Интермедия

Скорлупа. Кожура. Ядро

Табличка на двери гласила: «Мастерская. Осторожно, идёт работа! Не входить! Опасность заражения!». Марев машинально проверил, не горит ли зелёная лампочка над табличкой, и только затем открыл дверь.

Широкий коридор шёл не прямо, а наискосок и немного под уклон вниз, освещение было тусклым. Марев на миг представился себе героем древних мифов, нисходящим в загробный мир. Или, если брать более современную мифологию - отважным исследователем, ступающим в зловещую древнюю гробницу.

Ничего особенно зловещего здесь, впрочем не было: в коридоре витал лёгкий запах хлорки и свежей побелки, на правой стене висели приятные акварели с пейзажами, собранными по сезонам: от весны к зиме. На левой стене украшений не было, если не считать лаконичных табличек на узких дверях: “Уборная для служащих” и “Подсобное помещение”.

Коридор упирался в остеклённую раздвижную дверь. Стекло было неровным, волнистым, так что за ним ничего толком нельзя было рассмотреть, кроме самого факта горящего в помещении света. Марев подумал, что вряд ли это сделано случайно.

Он потянул за шнурок у двери и изнутри раздался настойчивый дребезжащий звон. Затем молодой мужской голос откликнулся:

- Входите, безопасно!

Марев немного растерялся - он сам ещё ни разу не был в святая святых Наноты (и не решился бы так запросто пригласить себя к ней, если бы Дикорда не настаивала, что нечего жеманиться перед коллегами), и меньше всего ожидал застать здесь незнакомца. Почему Эулике не упомянула, что у госпожи Долиной гость? Или заказчик? Впрочем, она могла не знать - в мастерскую вёл не только, так сказать, парадный вход, но и чёрный - большая дверь без порога, открывающаяся в глухой тупик. Через неё Наноте завозили материал, требующий особой деликатности, в том числе человеческие и животные останки, и сама големистка иногда пользовалась ею. Наверное, могла провести и гостя.

В любом случае, Марев пришёл сюда по делу, и было бы глупо развернуться на пороге. Он решительно раздвинул двери - это потребовало определённого усилия, словно створки скреплялись вместе скрытыми магнитами.

Сокровенная мастерская оказалась просторной прохладной комнатой с единственным арочным окном, напротив которого зеркально располагалась ещё одна раздвижная дверь, только без стекла и металлическая. Кажется, холод исходил именно оттуда; Марев предположил, что за дверью находится какой-то аналог секционной, а может и хранилище для тех самых “деликатных материалов”.

К неистребимому аромату хлорки примешался тонкий запах сушёных цветов и трав, медицинского эфира, полироли и ещё чего-то неопознанного, но едкого.

Перед окном, под несколькими лампами был установлен широченный рабочий стол, совмещённый с верстаком, рядом - высокий узкий шкаф со множеством ящичков - можно предположить, что с инструментами. По сторонам от стола - небольшая книжная полка, заполненная рукописными справочниками и свитками, облупленный каталожный шкаф, словно сбежавший сюда прямиком из читального зала публичной библиотеки, и уютное кресло, накрытое лоскутным покрывалом с кистями. К креслу прилагалась подушка для ног и большая корзина для вязания с воткнутыми в какое-то незаконченное изделие спицами. На каталожном шкафу стоял патефон и несколько конвертов с пластинками.

Всю дальнюю стену занимали ряды остеклённых стеллажей, каждая дверца была аккуратно помечена полоской бумаги с отпечатанным наименованием содержимого.

К стене предполагаемой секционной примыкало ещё одно рабочее место, меньшего размера, но так же хорошо освещённое и снабжённое верстаком и шкафом с инструментами. Перед ним на стуле сидел смуглый юноша с выдающимся горбатым носом и светлыми глазами.

Он был одет в плотный, почти целиком закрывающий тело спереди рабочий фартук ( Марев заметил ещё два таких же висящими на крючках у входа в мастерскую) и тщательно повязанную косынку, из-под которой, впрочем, сзади всё же выбивались мелкие чёрные кудри. Отвернувшись от разложенной на столе работы, он улыбнулся, словно хорошему приятелю.

- Вы, наверное, господин Маревин! Нанота говорила о вас, - он подскочил с места и протянул Мареву руку, но тут же опомнился, молниеносно стянул резиновую перчатку и с извиняющейся улыбкой повторил свой маневр. - Мне зовут Вечор Зорин, приятно познакомиться!

Марев пожал ему руку. На взгляд он оценил возраст Вечора лет на шестнадцать, но держался тот куда более уверенно и открыто, чем сам Марев.

- Я действительно Марев Маревин, и также рад знакомству, - сказал Марев. - Но я искал госпожу Долину... Она здесь?

- Да, в чистой комнате, - Вечор махнул рукой в сторону секционной.

Чистой или белой комнатой (по-старому - “каморой”) называли особое помещение, где амулетисты и големисты проводили самую сложную и опасную часть своей работы. Обычно они оборудовалась по высочайшим стандартам медицинской и магической безопасности, туда не могли попасть посторонние, и мало что могло оттуда выйти без дозволения мастера-амулетиста. Такие были в каждой крупной мастерской, неважно, принадлежала она Гильдии или частному практику. Логично, что прославленная големистка Долина обзавелась собственной чистой комнатой.

Увы, связаться с мастером, находящимся в чистой комнате, было чрезвычайно затруднительно, так что приходилось смириться, что Марев, наконец-то дошедший до специалиста со своим сломанным амулетом, удалится не солоно хлебавши.

- Не беспокойтесь, Нанота вот-вот вернётся! - как будто угадал его мысли Вечор. - Мы условились сегодня поработать над моим шедевром, я просто пришёл заранее. Раз уж есть время… простому подмастерью не так часто разрешают порезвиться в такой шикарной мастерской.

- О, вы уже заканчиваете учёбу! - Марев невольно впечатлился. Сам он едва начал постигать магическую науку, и пока что она казалась ему необъятной и сложнопостижимой; то что человек на несколько лет его младше может сдавать, по сути, выпускной экзамен, поражало. - Над какой темой работаете, если не секрет? - Он вдруг подумал, что совсем не знает студенческих традиций Гильдии Амулетистов, и поспешно добавил: - Вы не обязаны отвечать…

- Что вы, с удовольствием расскажу! Вы, конечно, знаете, что помимо массовых амулетов, которые есть у каждого и стоят пять копеек за пучок, умудряясь при этом кормить всех моих коллег на континенте, бывают игрушки посложней и даже очень сложные, изготовляемые индивидуально. Вот среди тех, что по карману только самым богатым, а по руке - только лучшим из мастеров, случаются поделки, определяющие жив человек или уже нет, даже на большом расстоянии.

- “Свеча последнего дыхания”, - вспомнил Марев.

- Да-да, свеча последнего дыхания, колыбель надежды и так далее. Их несколько рецептов разных, но во все входят редкие и дорогие материалы, а работа очень тонкая. Если коротко, я пытаюсь сделать аналог, но, как бы сказать… очень бюджетный. Чтобы его мог себе позволить каждый. Каждый, у кого в семье есть ребёнок или забывший себя от возраста старик, каждый, кому приходится по делам оставлять семью на другом конце света и каждый, кто просто боится за своих близких. За кота, в конце концов, за любимую собаку или лошадь. Пока что я как раз на той стадии, где речь о животных.

Марев новыми глазами взглянул на Вечора. Тот рассказывал об очевидно важной для себя теме с таким пылом и так настойчиво, что наверняка сумел бы убедить любую квалификационную комиссию в несомненной актуальности своего исследования.

- Вы большой молодец, - только и смог сказать Марев. - Это очень амбициозный проект, я не ожидал…

- Что такой сопляк думает об общественном благе? - Вечор засмеялся, блеснув крупными, удивительно белыми зубами. - Нет, предвосхищая ваш вопрос, в моей семье никаких трагедий не было - по крайности, в известной мне части истории.

Марев потихоньку выдохнул с облегчением. Он успел уже увериться в глубине души, что имеет дело с человеком, посвятившим себя мести мирозданию за давнюю потерю.

- Но вы когда-нибудь интересовались, сколько людей пропадает без вести каждый год? - оживлённо продолжал Вечор. - Дети, не вернувшиеся с прогулки, взрослые, отправившиеся по грибы и потерявшиеся в лесу за городом? Находят, в итоге, хоть бы и мёртвыми, ничтожный процент! А ведь многим из них можно было бы помочь, если бы их начали искать раньше! Поэтому мой шедевр должен не просто сообщать, что корреспондент погиб - он должен передавать каждый импульс достаточно сильной боли или страха! Так реципиент будет предупреждён, как только что-то пойдёт не так, и не теряя времени, тут же обратится за помощью для поисков… В идеале, конечно, хотелось бы встроить что-то вроде компаса, - тут он заговорил быстрее и как будто обращаясь уже больше к себе. - Это спасло бы тысячи жизней… Но тут возникает множество как технических, так и этических проблем… И с юридической точки зрения… В любом случае, сначала нужно доработать первый стабильный прототип, а затем, на его основе я смогу добавлять необходимые усовершенствования…

Двери секционной раскрылись и вновь закрылись с характерным щелчком сходящихся вместе магнитов, выпустив Наноту.

- О, вижу вы уже познакомились, - добродушно приветствовала она гостей.

Встрепенувшийся Вечор подскочил к ней, чтобы принять защитный фартук и косынку, которые тут же повесил на крючки у входной двери. Нанота чуть кивнула ему в знак благодарности.

Марев невольно залюбовался, как и каждый раз, когда видел её после долгого перерыва. Статная, величественная красавица, словно сошедшая с полотен лучших художников украшала собой любое помещение; иногда Мареву казалось, что с него должны бы брать плату просто за привилегию иногда смотреть на Наноту Долину. Да и со всех остальных в конторе, если на то пошло, не исключая и владельцев.

Под фартуком Нанота оказалась облачена в бронзового цвета повседневное платье, оживлённое только широкими жёсткими вставками с медной вышивкой по чёрному - на поясе, вокруг укороченных манжет и полной белой шеи. Тёмные кудри были высоко подобраны и уложены туго, чтобы ни один волосок не выскользнул.

- Вечор, - с мягким укором произнесла она, как обычно деликатно игнорируя впавшего в эстетический ступор Марева, - что же вы не предложили Мареву ни чаю, ни хотя бы присесть?

- Виноват, заболтался, - повинно кивнул Вечор. - Сейчас принесу!

И выскочил в коридор, не дожидаясь дальнейших уточнений.

Щелчок магнитов привёл Марева в чувство.

- Добрый день, госпожа Долина, - сказал он смущённо.

- Пожалуйста, “Нанота”, не “госпожа Долина”. Идём в кабинет, здесь пить чай не очень удобно.

Дверь в кабинет обнаружилась рядом со входной, по другую сторону от крючков: узкая и выкрашенная в один цвет со стенками, она не сразу бросалась в глаза. Само помещение кабинета было меньше мастерской и более вытянутой формы, но тоже с единственным арочным окном - поменьше. Стена у двери шла не ровно, а под углом; насколько Марев мог сориентироваться в пространстве, другую сторону этой стены как раз украшали сезонные пейзажи.

По эту сторону картин не было, вместо них к стене прилегал железный шкаф с массивным замком, дальше располагалась большая, плотно забитая книжная полка и каталожный шкаф. Был здесь и остеклённый стеллаж, только вместо аккуратно подписанных материалов, за дверцами обнаружились металлические подносы, на каждом из которых лежали наборы случайных на вид предметов, иногда вместе с инструментами. Марев рассудил, что это могут быть незавершённые или разобранные для изучения амулеты и мельком удивился, что они никак не обозначены. Без помощи Наноты здесь вряд ли удалось бы что-либо найти, а самым умным было бы вообще не приближаться без необходимости.

Напротив стеллажей, между дверью в мастерскую и запертой металлической (очевидно, ведущей всё в ту же секционную) стоял длинный, необычайно удобный даже на вид диван, заваленный подушками самых разных размеров и форм. На спинку было наброшено тяжёлое мягкое покрывало. Чайный столик перед диваном удивлял причудливой резьбой.

Рабочее место у окна представляло собой обычный письменный стол с большим количеством ящиков и полок. На поверхности столешницы помимо лампы, нескольких книг и разложенного письменного прибора, стояли металлические коробочки и ряды каких-то несовпадающих по размеру тюбиков и флаконов. Неворужённым взглядом это можно было принять за нечто парфюмерное или косметическое, но Марев всем собой чувствовал, что суть этих вещей куда более зловеща.

На полке над столом сидела большая кукла в ярком наряде с этническими элементами и шляпе с высокой тульей, с маленьким зонтиком в руке. Вместо лица у куклы была лукавая кошачья мордочка, рыжая с белыми пятнами.

Марев опознал в ней одну из фирменных кукол, выпускаемых по невероятно популярной у детей и подростков серии книг о приключениях Нинель Усик. В фантастическом мире этих книг место людей занимали прямоходящие разумные кошки - они учились, ходили на работу, платили налоги и пользовались телефоном, в общем делали все обычные человеческие дела. Марев знал об этом отчасти потому, что сам прочитал несколько книг, избегая скучной подготовки к семинарам в библиотеке, а отчасти потому что неоднократно слышал, как его соученицы обсуждают этих самых кукол перед праздниками, когда приходило время покупать подарки младшим родственникам. В отличие от множества менее дорогих и менее качественных поделок по книгам, фирменные куклы изготовлялись частично вручную, имели несколько шарниров, позволяющих довольно активно играть с ними, и были очень дороги. При фабрике содержали “приносящих удачу” кошек, чьи усы использовали для оформления кукольных мордочек. Кошки официально числились работниками, в духе оригинала, очевидно; им даже начисляли заработную плату, которая тратилась на их содержание и лечение.

На столе у Наноты сидела кукла, изображающая колдунью Василику вон Кро. В книгах она была персонажем эпизодическим, но из-за обаяния и связанных с ней загадок, читатели любили её почти также, а иногда и больше, чем главную героиню. Василика изображалась полненькой красавицей со сладким голосом и изворотливым умом… а ещё она была колдуньей, как вдруг вспомнил Марев, амулетисткой и, кажется, големисткой. Да, точно, в одной из книг был эпизод, где героев из казалось бы безвыходной ситуации спасал созданный Василикой голем.

Если подумать, персонаж Василики имел очевидное сходство с Нанотой, их различала разве что масть и тот факт, что Нанота, кажется, не имела особой склонности к проказам и подшучиваниям над окружающими… а ещё одна из них была разумной кошкой, а другая - нет.

Помимо куклы, неожиданным украшением кабинета оказались растения в горшках - для них оборудовали специальные полочки и держатели, и все участки, где к стенам не прилегала мебель, покрывала завеса из зелени. Причём, судя по состоянию, за ними любовно ухаживали, вовремя подрезали и подкармливали.

- Садись, прошу, - Нанота прошла мимо Марева, указав на диван.

Он безропотно сел, куда указали, раскинув подушки, и понял, что никогда не захочет вставать - сиденье оказалось ещё более удобным, чем выглядело.

- Я не знал, что у вас… у тебя есть ученик, - заметил Марев, чтобы не молчать.

- Я действительно не беру учеников, - с обычной доброжелательностью отозвалась Нанота, подвинув своё рабочее кресло так, чтобы оно расположилось напротив дивана. Она села, сбросила туфли и подобрала под себя ноги. - Но иногда читаю гостевые курсы старшим подмастерьям в Гильдии. Не очень часто. Большинство амулетистов выбирают свою специализацию в профессии по недостатку способностей, по лени или из соображений выгоды. Их жизнь ничем не отличается от жизни обычного клерка - каждый день они по частям обменивают свои потенциальные возможности на кусок хлеба и жизнь без тревог, - она чуть улыбнулась ягодным ртом. - Им ни к чему мои знания, а мне нет интереса тратить на них своё время. Я лучше почитаю книжку, свяжу шарф или немного поработаю.

- Но Вечор совсем не такой, - заметил Марев.

- Да, у него есть призвание и настоящая страсть. Я с большой гордостью назову его коллегой, когда он представит шедевр.

- Не учеником?

- Ну… нет. Учеников я всё же не беру. Просто в городе сейчас нет другого некроконструктора, а мальчику приходится работать с тканями людей и животных. Я согласилась руководить его работой больше чтобы проследить за безопасностью - и чтобы его прекратили душить формальными запретами в гильдийской мастерской. Он и так потратил два года на работу, которую мог бы сделать за несколько месяцев, если б ему не мешали. Больно на это смотреть.

Она усмехнулась более явно и добавила:

- Кроме того, так уж вышло, что я училась в школе с его матерью, а теперь состою с ней в одном книжном клубе, так что можешь считать это проявлением кумовства.

Сквозь приоткрытую дверь в мастерскую слышно было, как Вечор возвращается, и через полминуты он заглянул в кабинет, вслух произнеся:

- Тук-тук? Прошу прощения, у меня руки заняты, - он действительно держал большой поднос со всем необходимым для чаепития.

Нанота поманила его к себе, и он привычно поставил поднос на столик и плюхнулся на диван рядом с Маревом.

- Здесь чёрный бхаратский, здесь - мятный, - отрекомендовал Вечор заварочные чайники и обратился к Мареву. - Я не знал, как вы пьёте, поэтому взял всё.

Действительно, кроме заварников, чашек и ложечек, на подносе стоял сливочник, сахарница, две розетки с разным вареньем, блюдце с солёным печеньем и даже солонка с перечницей. Кроме них Вечор, как видно, выпросил у Эулике несколько лепёшек и масло к ним.

Когда все налили себе чаю по вкусу, Нанота наконец поинтересовалась, что привело Марева в её логово, и тот, стыдясь долгой проволочки, произошедшей из-за его забывчивости, объяснил:

- У меня порвался шнур на амулете. Давно порвался, ещё в начале осени, но всё руки не доходили… Шнур “родной” амулету, поэтому я не уверен, что его можно просто заменить. Вот хотел спросить, не согласишься ли ты взглянуть - просто чтобы понимать, нужно нести в мастерскую чинить, или просто шнурок другой купить…

- Что за глупости, конечно и взгляну и починю, если в моих силах, - не задумываясь отозвалась Нанота. - Научись немного пользоваться положением: мы же коллеги, не бойся просить помощи. Если я не захочу или не смогу помочь, я так и скажу. Для чего твой амулет?

Марев открыл рот, потом закрыл. С ещё большей неловкостью признался:

- Я не знаю.

Вечор посмотрел на него с искренним удивлением, а вот Нанота не выразила никаких чувств, только вопросительно взглянула, как бы прося объяснений.

- Я ношу его сколько себя помню, - сказал Марев, краснея. - Его дала мне мама, она говорила, дескать, амулет тебя защитит, ни в коем случае его не снимай. А вот от чего защитит - не задумывался.

- Ничего страшного, - утешила Нанота. - Нам свойственно не слишком много думать о привычных элементах повседневности. Давай посмотрим твой амулет, сразу разберёмся и как он работает, и нужно ли чинить.

- Прямо сейчас?

- А чего ждать? Тебя ведь просили не снимать его, а ты почти целый сезон ходишь без защиты, - рассудительно заметила Нанота.

Они допили чай и перешли к рабочему столу. Нанота включила подвижную систему ламп и увеличительных линз, закреплённую на краю стола, и установила под ней металлический поднос с несколькими отделениями. При новом освещении Марев заметил на дальнем краю стола маленькую фотографическую карточку в раме. На карточке более юная Нанота улыбалась, стоя под руку с незнакомым мужчиной ничем не примечательной наружности

- Ты не возражаешь, если инспектировать твой амулет будет Вечор? Я останусь рядом и приду на помощь, если понадобится.

- Зачем это? - засомневался Вечор. - Я базовую теорию давным-давно сдал!

- Затем, что на выпускном экзамене перед вами бросят пяток неопознанных амулетов и попросят рассказать о них вообще всё, что сможете, - ласково пояснила Нанота, жестом указывая ему сесть за стол; он с побеждённым вздохом сел. - И любую упущенную мелочь, которую вы “давным-давно сдали”, станут трактовать как пробелы в краеугольных познаниях. Так что радуйтесь тренировке. К тому же Марев пока мало знает об амулетистике, ему будет и полезно и интересно всё, что вы расскажете.

Марев положил свой амулет в самую большую секцию подноса и встал справа от Вечора. Нанота встала слева.

- Ладно, с чего мне начать? - Вечор немного нервно почесал затылок, сбивая узел косынки.

- С самого начала.

- Что ж… Ну, вы, конечно, знаете, что большая часть амулетов - типовая. Их производят в гильдийской мастерской большими партиями по административным заказам, - амулетист говорил быстро, скучающе; видно было, что он не знает, как изложить столь общеизвестную информацию хоть сколько-то увлекательно. - Это основной источник доходов Гильдии. Типовые амулеты делают по определённым стандартам, внутри каждого типа они практически одинаковы. Ингредиенты недороги, методики давно обкатаны, рутина. Стоят такие поделки мало или вообще раздаются населению бесплатно, но и предусматривают лишь самые распространённые в этой местности случаи и опасности. Из-за стандартизированности у них предсказуемый размер и форма, так что есть целые лавки, продающие и делающие на заказ “пелены” для типовых амулетов - для тех, кто хочет более интересный или красивый вид, или более прочную, так сказать, обложку… чтобы шнурки не рвались и не истирались, например.

- “Пелена” - это… - подсказала Нанота вполголоса.

- Да, “пелена” - это нулевой слой амулета, - добавил Вечор чуть менее скучающим тоном. - Всего слоёв бывает обычно до пяти, но может быть и всего два. Это сильно зависит от материалов и предназначения амулета... У каждого слоя своя роль, “пелена” нужна для сокрытия содержимого, удобства ношения и минимальной защиты от механических повреждений. “Пелена” подороже может защищать от влаги или света, но это так - дополнительная роскошь. Обычно без этого слоя амулет ничего не потеряет.

Он надел перчатки и осмотрел амулет, не прикасаясь к нему. Затем перевернул, аккуратно подцепив щипцами за край и осмотрел с другой стороны.

- Что ж, - заключил он наконец. - Здесь мы имеем самую обычную “пелену” из вощёной ткани на затягивающемся шнурке. Я бы сказал, такую можно купить в любом более-менее крупном городке или заказать посредством почты куда угодно. По состоянию ясно, что её носили много лет. Мой вердикт: можно смело заменять хоть шнурок, хоть всю “пелену”. Могу подсказать пару мест с недорогими и приличными вариантами.

- Добавлю, что подобные “пелены” любой практикующий амулетист всегда имеет при себе в некотором количестве, - сказала Нанота всё так же негромко. - Я никуда не выхожу без дюжины. Мало ли, понадобится.

- Разбирать дальше? - Вечор задрал голову и посмотрел на Марева.

- Да, пожалуйста. Я всё-таки хотел бы узнать, что он делает.

- Тогда нулевой слой я снимаю.

Вечор ловко избавился от “пелены” с помощью крошечного затуплённого крючка на длинной ручке и щипчиков, и Марев впервые увидел, что всё это время находилось внутри - небольшой конверт из плотной кожи.

- Ого, - только и сказал Вечор. - Ну, теперь мы точно знаем, что это не типовая поделка. “Братина”, а может и “личина”... Сделана, похоже, на коленке, и мне действительно интересно, как. Только, боюсь, чтобы разобрать придётся резать, - он поманил Марева, и тот склонился над линзой. Вечор показал ему место смыкания краёв “конвертика”, попробовал подцепить крючком. - Заклеено намертво, и вряд ли случайно. Есть риск, что разрезав этот слой, мы повредим гомеостаз амулета и он перестанет работать.

Прежде чем Марев погрузился в колебания, Нанота спокойно произнесла:

- Чтобы облегчить твоё решение, дам экспертную оценку: амулет уже не работает и боюсь, не будет.

Вечор тут же выкрутился в её сторону:

- Как вы поняли?

- Опыт. И сопоставление некоторых фактов. Я объясню, когда вы закончите разбор. Марев, ты не против?

Марев покачал головой.

- Продолжайте, Вечор. И что такое “братина” и “личина”?

Вечор взял скальпель и действуя с предельной осторожностью разрезал конвертик прямо по месту склейки, при этом быстро и небрежно отбарабанив:

- “Братина”, иначе “персона” - род изготовляемых на заказ амулетов высокой степени персонализации, предназначенных для использования группой лиц, объединённых каким-то переданным амулету признаком, например, кровным родством или служебным допуском. “Личина”, она же “портрет” - род изготовляемых на заказ амулетов высокой степени персонализации, предназначенных для использования единственным владельцем с переданной амулету личностью. И то и другое чаще всего компонуется с использованием человеческих тканей и требует высокого мастерства.

Развернув разрезанный кусок кожи, он повернул его одной и другой стороной.

- Кожа хорошего качества, но потёртая… я бы сказал, что это не первое её использование. Не сапог, но, может, сумка или куртка?..

- Куртка, - подтвердила Нанота. - Взгляните - на краю склейки есть следы машинной обработки нитками. Когда-то это была пуговичная петля.

- Как называется этот слой? - спросил Марев.

Вечор переглянулся с Нанотой и ответил:

- Я думаю, это самодельная “пелена”. Тот, кто изготовлял амулет, не предназначал его для покупной обложки или для слишком долгого ношения. И явно не хотел, чтобы содержимое кто-то увидел или испортил. Обработанная кожа - вообще хороший выбор в большинстве случаев, и тут ещё и куртку ради дела сгубил… Он был серьёзно настроен. Думаю, это не какой-то недоучка, просто не оказалось под рукой нормальных материалов.

По голосу заметно было, что он постепенно проникается симпатией к неведомому коллеге.

- Следующий слой классический для заказных амулетов подороже, - объявил Вечор, - щипцами перекладывая обе “пелены” в меньшие отсеки подноса. - “Скорлупа”. Твёрдая оболочка, защищает от повреждения хрупкие компоненты, придаёт монолитный вид. Однако состав оболочки уже оказывает влияние на содержимое. В нашем случае это корпус карманных часов, - он перевернул “скорлупу”. - Серебряных, вот проба. Красивые часы были.

Корпус и впрямь был симпатичный, не полностью гладкий, а с абстрактным узором на крышке и гравировкой на задней стороне.

“Уважаемому Л. Марянину от благодарных работников Черепецкого часового завода на добрую память!” - гласила гравировка.

Трое колдунов какое-то время молча разглядывали надпись. Потом Вечор осторожно спросил:

- Вам это имя о чём-то говорит?

- Нет, - слабым голосом отозвался Марев. - Не уверен. Кажется, моего отца звали Лазар, но я не уверен. Мама редко его упоминала.

Вечор вновь переглянулся с Нанотой.

- Хотите, прервёмся? Чаю, может быть?

- Да нет, давайте уже посмотрим до конца, - вздохнул Марев.

- Отмечаю, что часы довольно долго носили, - сказал Вечор. - Задняя часть корпуса и петля для цепочки немного вытерлись. Я убираю “скорлупу”, перехожу к следующему слою, - одновременно со своими словами он действительно открыл корпус часов, подцепил и освободил находившийся внутри маленький полотняный свёрток. Осмотрев корпус изнутри, он кратко отметил: - Все следы часового механизма удалены. Кажется, здесь была миниатюра под стеклом, - и отложил корпус в одно из малых отделений подноса.

- Это последний слой оболочки, “кожура”. Он также является частью рабочих компонентов, но одновременно обеспечивает изоляцию, целостность рецепта и… да, боюсь в нашем случае ещё и служит стражем последнего рубежа, - Вечор продемонстрировал свою неспособность развернуть тонкую ткань инструментами и посмотрел на Наноту.

- Думайте, - поощрила она. - Перед вами есть всё, нужное для ответа.

Вечор смиренно принялся рассматривать свёрток дальше, вертя его в разные стороны и бормоча вслух:

- Ткань обычная, многократно стиранная… возможно, носовой платок… надеюсь, он не забыл постирать его перед использованием… А, понятно! Вот здесь выдернуто несколько ниток из ткани. Их заменили… похоже на человеческие волосы, - он снова поманил Марева склониться к линзе и показал место на ткани, где сквозь нити основы в качестве утка действительно были продёрнуты волосы: тёмные и рыжие.

Затем Вечор окинул Марева задумчивым взглядом и вдруг спросил:

- Не сочтите за пустое любопытство, но ваша уважаемая матушка, часом, не рыжеволосая?

- Да, я как раз пошёл в неё, - подтвердил Марев, смутно чувствуя, куда клонится дело.

- Тогда у меня есть догадка, - скромно промолвил Вечор. - Не могли бы вы любезно развернуть свёрток? Нет-нет, перчатки ни к чему, просто воспользуйтесь этими инструментами!

Марев вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться и не позориться дрожащими руками, взял щипчики и крючок и как мог осторожно развернул свёрток, не встретив никаких препятствий.

- Думаю, можно довольно уверенно утверждать, что перед нами “братина”, - прокомментировал Вечор. - “Кожуре” передали признаки кровного родства с помощью волос. Развернуть её могли либо те, чьи волосы были использованы, либо человек, являющийся одновременно кровным родственником их обоих. Сделано на коленке, но как ловко! Незаурядный мастер.

Марев смотрел на маленький свёрток из носового платка, скорее всего, когда-то принадлежавшего его отцу, и не знал, что чувствует по этому поводу.

- Остался последний вопрос, - мягко подтолкнула Нанота. - Что же внутри?

Марев подцепил крючком свободный уголок ткани и перед ними предстал самый странный набор предметов, какой можно было в этой ситуации вообразить: часовая стрелка, шестерёнка, крошечный камешек, комочек грязной ваты, какая-то древесная и травяная труха, осколок закопчённого стекла и ещё какая-то полупрозрачная пластинка.

- Нанота, - первым нарушил молчание Вечор. - А вы уверены, что этот амулет вообще когда-либо работал? Потому что это выглядит, ну…

- Как содержимое карманов малыша на прогулке? - Нанота засмеялась и похлопала его по плечу. - Не сомневайтесь, всё прекрасно работало. Просто мастер умел на глазок подсчитать то, для чего нормальным людям нужна целая полка справочников и год времени. Давайте я помогу вам опознать компоненты, а дальше вы полистаете книги и постараетесь разобраться. Если расколете этот орешек - любой экзамен вам будет нипочём.

Приободрившийся подмастерье решительно кивнул и начал перечислять:

- Стрелка и шестерёнка, вероятно, от этих часов… как и стекло - предположу, оно закрывало циферблат. Закоптили его только с одной стороны: полагаю, для имитации отражающего эффекта или эффекта сокрытия. Атрибутировать грязь на вате без лаборатории сложно, но логически рассуждая, это должна быть кровь мастера-создателя, питающая амулет. Камень-инклюз… янтарь, амброид или фатуран с помещённым внутрь насекомым. Древесные остатки… вижу мох, хвою. Странная пластинка - боюсь, тоже нужна лаборатория.

Нанота склонилась к линзе, взяла пластинку щипчиками и покрутила. Та оказалась не просто полупрозрачной, а дымчато-перламутрово-белой.

- Это змеиная чешуя. Гадюки, насколько я могу судить.

- Такого размера? - усомнился Вечор. - Она же с фалангу пальца!

Марев откашлялся и тихо сообщил:

- В моём родном краю, в Прилесье, бытует легенда о болотной хозяйке, принимающей облик большой белой змеи.

***

Марев пил чай с Нанотой. Вечор сражался со справочниками по материаловедению для амулетистов, бормотал, что-то быстро писал в записной книжке, потом вычёркивал, хватался за голову и снова нырял в справочник.

- Это так странно, - задумчиво говорил Марев. - Я всегда думал, мой отец был каким-то мелким научным сотрудником, может быть ботаником или энтомологом, приехавшим в глушь на полевые исследования. Почему мама никогда даже не намекала мне, что он колдун?

- Разве она должна была? - доброжелательно удивилась Нанота. - Твой отец заключил сделку, чтобы защитить её, а возможно и тебя, от внимания сверхъестественного. Может, это планировалось как временная мера, а может и нет. Для женщины же далёкой от всего колдовского естественно стремиться защитить своё дитя от неведомой опасности.

Они помолчали. Затем Марев растерянно спросил:

- Но как оборвавшийся шнурок на “пелене” мог вывести из строя такой гениальный, как ты говоришь, амулет? Не пойму этого.

- Он и не вывел. Из-за оборвавшегося шнурка ты перестал его носить - вот и всё. И впервые оказался открыт взглядом тех, кто не замечал тебя двадцать лет, и сам увидел их. Я ведь не ошибаюсь, наше объявление о найме ты прочёл примерно в то же время, что порвал шнурок?

Марев кивнул и утвердительно произнёс:

- Открытые глаза нельзя вновь закрыть.

- Да, - одобрительно откликнулась Нанота. - Поздно. Сожалеешь?

Марев задумался всего на секунду и решительно ответил:

- Нет. Но надо написать маме, спросить про отца. Раз уж так получилось… в этом открытые глаза тоже не закроешь. Лучше знать, чем нет.

Вечор подпрыгнул на своём месте и торжествующе выкрикнул:

- Я построил схему! Марев, если найдёте этого человека в будущем, пожалуйста, познакомьте нас! Мне очень-очень нужно поговорить с ним!

Марев, вздрогнувший от крика, невольно улыбнулся и сказал:

- Хорошо, Вечор, договорились. Если только будет в моих силах.

[1] Шедевр - традиционное название основной квалификационной работы, которую подмастерье-амулетист выполняет для того, чтобы получить сертификацию Гильдии и право практиковать как независимый мастер. Допуск к “представлению” шедевра подмастерье получает по итогам более мелких работ и специальных экзаменов, но сам шедевр к этому моменту обычно бывает уже готов. Не все ученики Гильдии проходят через представление шедевра - как по недостатку способностей, так и из-за отсутствия стремления. Многие предпочитают всю жизнь оставаться в статусе подмастерьев и работать в мастерских над постоянными массовыми заказами городских администрации, имея гарантированное место, стабильный заработок и отсутствие значимой ответственности.

[2] Копейка - мелкая медная монета, имеющая хождение в Росском царстве. Получила названия от традиционно расположенного на реверсе изображения царицы Таманы верхом на коне и с воздетым копьём в руке.

[3] Амброид - прессованный янтарь. Изначальный рецепт изготовления восходит в античности, когда ювелиры придумали вываривать мелкие осколки янтаря, оставшиеся от создания других изделий в меду для придания им более густого цвета, а затем прессовать размягчившиеся осколки.

[4] Фатуран - искусственный янтарь, поделочный камень, создаваемый из осколков, оставшихся от вырезания изделий из янтаря, путём расплавления и дальнейшего смешивания с с другими натуральными смолами, такими как мастика, ладан, канифоль и скипидар

Глава 7, в которой Марев много читает, скорбит о незнакомцах и задумывается о том, как сложно найти понимание

История третья. Дело о хороших сёстрах

Глава седьмая,

в которой Марев много читает, скорбит о незнакомцах и задумывается о том, как сложно найти понимание

Последний месяц осени выдался необычно холодным. Лужи по утрам прихватывало ледком, а ночной снег уже не стаивал к обеду, ложился тонким пока ещё покровом на крыши и жухлые городские газоны, кутал оголившиеся ветви деревьев.

Раньше Марев недолюбливал это время года, когда длинные каникулы сбора урожая уже успевали забыться, а до зимних многочисленных праздников было ещё далеко. В новой же самостоятельной жизни он неожиданно для себя оценил звенящую свежесть утреннего воздуха и долгие прогулки мимо безлистных зелёных изгородей или гранитных парапетов на набережной Яхры. Теперь, когда никакая необходимость не требовала от него просыпаться в несусветную рань и спешить туда, где он не хотел находиться, зато в любой момент можно было зайти в подвернувшуюся чайную или коффейню и не слишком беспокоиться о том, не разорит ли его такой визит - да, теперь он мог понять прелесть поздней осени.

С тех пор как похолодало, Марев стал просыпаться раньше привычного и взял за правило гулять после завтрака. Обычно такие прогулки приводили его к публичной библиотеке, и он тратил дообеденные часы свободы на изучение подшивок старых газет в поисках информации о великом пожаре в Ремесленном.

Эту идею ему подала Золота, с которой они провели несколько прекрасных выходных в читальном зале, где Марев расширял кругозор посредством научно-популярной литературы, а Золота работала над своим личным маленьким исследованием по изменению дизайна воротников в костюме прошлого века. Это был её способ потакать собственному увлечению историей моды, о возможности когда-то попробовать опубликоваться в профильном журнале она пока не задумывалась.

Как оказалось, о великом пожаре Золота знала неожиданно много.

- О, это постоянная часть всех разговоров за столом на больших семейных посиделках! - сообщила она. - Знаешь же, как пожилые люди любят поболтать о временах своей молодости. Мои бабушка и дедушка с маминой стороны познакомились на разборе завалов, оба были добровольцами. Тогда все старались как-то помочь, приютить людей, накормить, собирали пожертвования на лечение… Дедушка с папиной стороны приехал работать на стройке, когда район стали восстанавливать, а бабушка много лет заведовала столовой для рабочих. И что ты думаешь? Он не стал возвращаться в деревню, решил сделаться строителем.

Золота рассказала, что списки погибших и некрологи публиковали во всех газетах долгое время после того, как последнее пепелище остыло: по мере разбора завалов, уточнения статуса всех постоянных жильцов и приезжих. Погорельцев разбирали по домам жители других районов, им искали и находили жильё, собирали вещи, игрушки, книги и лекарства, сами погорельцы старались дать знать родственникам и знакомым о своём новом местоположении, устраивали поминальные обеды и вечера памяти - и всё это делалось через объявления в газетах ещё много лет, когда потерявшие всё люди начинали чувствовать себя в силах подобающе проститься с ушедшими навсегда близкими. Кто-то ждал, пока семья сможет переехать в собственное жильё и обустроиться, прежде чем собрать родных и друзей на что-то среднее между празднованием новоселья и поминками. Кто-то ждал, пока зал в Саду Памяти отстроят и украсят, прежде чем поместить урну с прахом (при удаче) или памятный портрет в соответствующую ячейку, и только после этого готов был двигаться дальше - а стройка мест прощания сильно отставала от строительства жилищ для выживших, не говоря уж о том, что никто никогда не мог заранее предположить, что потребуется такое мгновенное и ужасное расширение Сада Памяти на целый огромный район аллей и залов.

Также, к счастью для Марева, Золота знала, что, несмотря на полную перепланировку Ремесленного, новые улицы старались называть именами старых, прежде находившихся примерно в этом месте, и, хотя это не всегда получалось из-за предыдущей хаотичной застройки, теперь оказалось намного проще понять, что на месте дома Вороники прежде было строение, принадлежащее либо Стеклянному переулку, либо улице Горшечников, либо - что менее вероятно - улице Углежогов. К сожалению, найти достаточно подробную карту старого района, чтобы ещё сильнее сузить круг поисков, не удалось.

Так что для Марева стало обычным делом проводить утра за изучением хрупких страниц с напечатанными на них кажущимися бесконечными списками погибших. Рядом с каждым именем в скобках скупо указывалась цифра - возраст, в котором жизнь этого человека преждевременно и трагически оборвалась, и каждый раз, когда Марев видел цифру своего возраста или меньше, его сердце беспокойно сжималось.

Иногда среди столбцов имён встречались небольшие объявления в рамках: чуть более подробные истории о погибших, успевших заслужить особое уважение сообщества или города в целом, слова сожаления и прощания. Реже это оказывались сообщения выживших об их нынешнем месте пребывания и призывы откликнуться к пропавшим без вести во время пожара близким.

Марев очень старался поменьше представлять, но ничего не мог поделать со своим слишком живым воображением. В итоге он редко мог выдержать дольше двух часов такого чтения и через некоторое время сбегал из библиотеки, чтобы пообедать и раньше положенного отправиться в контору.

Так было и в день первого дневного снегопада. Марев зашёл в булочную в восточном крыле единственного дома по Зельеву переулку, взял два свежих летошника и один оставил возле статуи в скверике напротив. Крупные разлапистые снежинки медленно планировали сверху в странной тишине, и Марев ненадолго закрыл глаза. Было в этом месте что-то почти такое же странно-уютное, как в Парке Павших Генералов. Ему нравилось иногда просто постоять здесь минуту-другую.

О том, что его отлично видно в окна конторы и у коллег может быть какое-то мнение - возможно, нелестное - о его подношениях пирожками, он не думал. В конце концов, если бы они хотели сообщить ему о какой-то неведомой ошибке или нелепости в его поведении, то сделали бы это и без просьбы.

В приёмной была только Эулике, как обычно наводившая порядок. Марев понял, что вообще не помнит её бездельничающей: если не было более важного занятия, Эулике прибиралась. Делая это, как и всё, чрезвычайно театрально и даже по-балетному.

- Доброе утро, Эулике, - первым поздоровался Марев. - Это вам.

Он протянул ей летошник в бумажной обёртке. Расчёт был на то, что неожиданный подарок немного ошеломит Эулике и она не сможет смущать Марева, мешая ему самостоятельно снять верхнюю одежду и устроиться.

- Доброе утро, Марев! - хрипло мурлыкнула Эулике, застывая в середине движения и глядя на пирожок, но не делая никакого жеста, чтобы его забрать. - Это и вправду мне?

- Конечно, - отозвался Марев, твёрдо решив не начинать смущаться и суетиться (как, очевидно, хотела бы Эулике). - Вы всегда там много заботитесь обо мне. И о всех сотрудниках, я имею в виду. Вот, увидел летошник и решил принести вам к чаю.

Конечности и суставы Эулике задвигались с обычной для неё жутковатой механической грацией - она повернулась к Мареву, сделала танцующий шаг вперёд и протянула руку:

- Как необычайно мило с вашей стороны, Марев! Вы ведь ничем мне не обязаны, - интимно понизив голос, сказала она. Марев заметил, как странно были выделены интонацией слова “мило” и “обязаны”. - Благодарю вас и с радостью принимаю это подношение. Не сомневайтесь, я буду его хранить!

Она лёгким движением смахнула бумажный свёрток с ладони всё же несколько растерявшегося Марева.

- Это пирожок, - уточнил на всякий случай Марев. - Его не стоит долго хранить, лучше сразу съесть.

- “Сразу съесть”? Ах, но в чём же тогда интерес?

Из-за вечно улыбающейся маски невозможно было разобрать её истинного выражения, но Мареву показалось, что настоящая Эулике тоже улыбается. Самодовольно и зловеще, словно котик, заохотивший хозяйскую канарейку.

Почему ему в голову приходят такие странные мысли? Марев поспешил снять пальто и шляпу, пока Эулике о них не вспомнила - у него осталось впечатление, что в итоге он опередил её на какую-то долю секунды.

- Позвольте предложить вам чаю, - тут же взяла реванш Эулике. Летошника в её руке уже не было.

- Давайте выпьем чаю вместе, - парировал Марев. - Вы ведь наверняка с утра на ногах, а здесь уже чисто. Почему бы вам не отдохнуть немного?

- Как мило! - повторила Эулике. - К сожалению, я не пью чай в это время. Садитесь, пожалуйста, я всё принесу.

Марев счёл за лучшее признать поражение и сесть за чайный столик.

***

Алларт спустился в приёмную ровно в полдень, кратко поприветствовал присутствующих, взял со стола Эулике папку - вероятно с информацией по какому-то мелкому делу - и удалился.

Примерно через час появилась зевающая Дикорда с наскоро заплетёнными волосами и села пить коффей.

Марев, читавший один из старых рукописных учебников Алларта с вводной информацией по технике безопасности для венаторов (справочник он как раз на прошлой неделе одолел и был признан созревшим для более сложного чтения), подождал, пока Дикорда выпьет примерно половину чашки и станет, по её собственному выражению, “похожа на живого человека”, и сказал:

- Я немного запутался. Почему здесь, - он указал на книгу, - постоянно говорится только о противостоянии и уничтожении или, в лучшем случае, о том, как связать духа контрактом, и совсем нет речи о, я не знаю… переговорах?

- Потому что это венаторская книжка, - без обиняков сообщила Дикорда, перебирая и надламывая поданные к коффею лепёшки в поисках тех, что с более острой начинкой. - А венаторы - параноики и на всех смотрят с подозрительным прищуром, норовят сперва связать и обезвредить, а потом, может быть, и поговорить. А может и не говорить вовсе, если ты понимаешь, о чём я. Профессиональная деформация такая.

- А какая профессиональная деформация у медиаторов? - подумав, уточнил Марев. Нужно ведь понимать, к чему готовиться!

- Мы всех любим и даём вторые шансы, а иногда и третьи, и четвёртые. Пытаемся со всеми договориться, найти общий язык и прийти к компромиссу… Напомни как-нибудь рассказать тебе, как я потеряла глаз.

- Но разве договориться - не лучший способ? Я не имею в виду тех существ, которые убивают, вроде цюрьпы, но ведь их не так много - тех, кто специально губит людей или делает что-то плохое. Взять, к примеру, хогату - она никому не хотела зла, её просто нужно было успокоить и отвезти в безопасное место.

- Какие ты вопросы с утра задаёшь… - застонала Дикорда, потягиваясь. - Даже если в намерения духа изначально не входит вредить человеку, это не значит, что с ним удастся всё уладить полюбовно! Ну вот, допустим, прибываешь ты, молодой миролюбивый медиатор, в деревню, чтобы разобраться с духом, который крадёт у местных гусей. Находишь духа. Твои действия?

- Расспрошу его, узнаю, что ему нужно.

- Гусей! - громко и маниакально произнесла Дикорда, расширив глаза и угрожающе скрючив пальцы, явно из роли злого духа-гусекрада.

- Может, есть что-то, что он мог бы принять в качестве подношения, чтобы не воровать гусей…

- Гусей! Гусей! - завыла Дикорда, демонстративно перебирая пальцами.

- Кроме гусей, - попробовал настоять Марев, но Дикорда, радостно закивав, ответила нараспев:

- Гусей-гусей! Гусики мои гусики! - после чего смешливо фыркнула и уже нормальным своим голосом добавила: - Как ты будешь договариваться с тем, с кем у тебя нет ни общего понятийного поля, ни средств надёжной коммуникации? Он не поймёт тебя, а ты - его. И гуси продолжат пропадать, а сельское хозяйство - страдать.

- Понятно, - печально признал Марев.

Загремел костяной колокольчик над притолокой, и в дверь друг за другом чинно вошли две девочки в меховых горжетках и накидках, отороченных серебристым мехом. Платье старшей – Марев, не особенно разбирающийся в возрастах детей, счёл, что ей чуть больше десяти, - было лимонным с белой отделкой, у младшей – лазурным с такой же белой отделкой. На этом разница в костюмах заканчивалась – если не говорить о размере. Их явно пошил один и тот же портной с намереньем сделать девочек как можно более похожими.

Не то, чтобы в этом был какой-то особый смысл: хоть они и обладали явными чертами семейного сходства, имели одинаково скуластые лица и тонкие прямые носы, старшая девочка была посмуглее, с тёмными волосами, младшая же обладала совершенно классической росской внешностью: сочетанием светло-русых волос и слегка раскосых тёмных глаз. Надетые на них одинаковые муфточки и токи не могли этого изменить.

В руках младшая из девочек несла крошечную сумочку, куда влезть мог, максимум, носовой платок и, может, зеркальце в чехле, а старшая - большую куклу.

- Добрый день, - сказала старшая. Девочки синхронно присели в церемонном и заметно устаревшем поклоне. - Её зовут Аглая, - она указала на младшую.

- Её зовут Марая, - сказала та и указала на неё в ответ.

- Мы хотели бы вас нанять, - произнесли они хором.

***

Эулике накрыла чуть запоздалый трёхчасовой чай в каминном зале, и Нанота присоединилась к остальным за столом.

Девочки чинно уселись на диван. Старшая передала младшей куклу и та посадила её рядом с собой в столь же торжественной позе, словно третью сестру.

Кукла была подвижная, с окленным бархатом личиком и кистями рук, одетая в новое модное платье по сезону, вот только при человеческой фигуре и конечностях, лицо у неё было кошачье - чёрное, с белой проточинкой, большими стеклянными глазами и фарфоровым розовым носом, на котором забавно смотрелись миниатюрные очки.

Девочки принесли в контору куклу из серии героев книг о Нинель Усик.

Марев знал, что помимо самих кукол, в магазинах продавалось множество фирменных аксессуаров для каждого из пяти основных персонажей и четыре раза в год выходили актуальные наряды, отвечающие текущим модным тенденциям. Иногда также бывали особые ограниченные партии кукол в определённом образе, опирающемся на какой-то эпизод из книг: например, Нинель-авиатрисса в лётном шлеме и очках, Нинель-покорительница Полюса с флагштоком и съёмными лыжами, или куда более скандальная Нинель в костюме для плавания и со спасательным кругом (Марев так и не понял, что тут скандального, в конце концов не купаться же в полном костюме; к тому же главная героиня книг никогда не представала в роли взрослой женщиной, она была подростком, да ещё и кошкой, простите, пожалуйста! Что тут скандального?!).

В общем, все сходились на том, что купить такую куклу можно либо безумно любимому ребёнку раз в пять лет, либо будучи человеком, мало считающим расходы. Соученицы Марева, искавшие подарки детям, в итоге остановились на более простых аналогах из плюша или войлока, с нитяными усами и пришитыми к телами одёжками, только одна студентка таки купила младшему брату фирменную куклу, но не главную героиню, а одного из её товарищей, Тереха Рыбкина. Это всё равно было дорого, но уже не заоблачно.

Девочка, сидящая сейчас на диване в приёмной, определённо происходила из очень состоятельной семьи - об этом буквально кричала каждая деталь её наряда - поэтому Мареву показалось странным, что её очевидно любимая кукла - не храбрая и весёлая исследовательница Нинель Усик, на которую поголовно мечтают походить дети обоего пола, а её куда более тихая и скромная (кто-то сказал бы: “скучная”) подруга, княжна-книжница Котиция Кошичкина в самом обыденном её наряде, идущем комплектом при покупке куклы. Этот персонаж появился в самой первой истории серии, являл собой разительный контраст с главной героиней, и повествование какое-то время вообще строилось на том, что две очень разные девочки пьют чай, и одна рассказывает другой о своих невероятных приключениях и путешествиях, а вторая охает, ахает и всячески комментирует. Может быть, родители выбрали куклу в подарок дочери, в надежде что она возьмёт пример со спокойной, прекрасно воспитанной Котиции, больше всего обожающей книги и не создающей близким никаких проблем (в отличие от Нинель)?

Марая ела и пила очень деликатно, скорее демонстрируя отличное воспитание, чем наслаждаясь чаем. Аглая вообще не притронулась к угощению.

- Итак, - дружелюбно заговорила Дикорда, когда первая чашка была выпита (по крайней мере, всеми, кроме Аглаи), - чем наша контора может вам помочь?

Девочки переглянулись. Потом Аглая сказала:

- Мы не знаем. Но Марая читала, что нужно позвать колдуна... Марая, ты умная, расскажи лучше ты.

- У мамы и папы много книг. И есть телефонный справочник, - тут же подхватила Марая. - Мы нашли в нём вас. Мы хотели позвонить, но не стали.

- Потому что мы дети, - ворчливо объяснила Аглая. - Взрослые не слушают детей! Мы попросили Порея Мятина запрячь лошадку и отвезти нас к тёте Соне. А сами поехали к вам.

- Порей Мятин - наш кучер, - объяснила Марая.

- Ваши родители знают, где вы? - спросила Дикорда как бы между прочим.

Аглая посмотрела на неё с осуждением:

- Конечно нет! Они бы нас не пустили. Нам можно только кататься немного по холмам вокруг дома и ездить к тёте. И всё. Просто в город нельзя!

- Мы оставили им записку, - добавила Марая. - Мы не глупые. Но родители поехали отдавать визит. Когда они вернутся, мы уже будем дома.

- Порей Мятин им расскажет, - недовольно сказала Аглая и сверкнула глазами. - Ну и ладно! Мы всё равно уже здесь! А раз мы уже здесь, вы не выгоните нас, не расспросив, это было бы очень невежливо!

- Мы читали, что нанять колдуна может любой, и ребёнок тоже, - поспешно сказала Марая и уставилась на Дикорду тревожным взглядом тёмных глаз. - У нас есть деньги, карманные.

- Мы долго копили и э-ко-но-ми-ли, - гордо добавила Аглая, выговорив явно непривычное слово по слогам. И достав из сумочки бархатный, вышитый звёздочками и месяцем мешочек с золотистыми лентами завязок, положила его на стол. - Вот!

Марев не особенно задумался, насколько абсурдной был найм маленькими детьми за деньги, героически сэкономленные на сладостях и каруселях. Он уже знал, что правила позволяют колдуну взять за услуги самую ничтожную сумму от любого разумного существа, хоть одну копейку - факт оплаты нужен только, чтобы сделать контракт действительным. Будет это цена сушек в пекарне на углу или стоимость роскошного особняка в столице - не имеет значения.

- Это правда, мы принимаем заказы ото всех. Что же за беда заставила вас искать помощи колдунов? - спросила Дикорда.

Девочки вновь переглянулись.

- Он просил не говорить, - буркнула Аглая и посмотрела на куклу, словно в поиске подсказки.

- Мы же уже решили, что расскажем, - попыталась успокоить сестру Марая. - А то как нам помогут? Им нужно знать.

- Мы обещали молчать, - Аглая совсем насупилась и как будто приготовилась плакать. - Ему это не понравится. Мне это не нравится!

- Одну минуту, - неожиданно произнесла Нанота.

Она вышла и вскоре вернулась, неся куклу, изображающую Василику вон Кро. Держа её в руках, Нанота присела на край дивана к девочкам и мягко предложила:

- Очень хорошо, что вы не хотите нарушать обещание. Но, может быть, Котиша расскажет Василике? Она-то ведь никому ничего не обещала.

- Она не может, - громким шёпотом сообщила Аглая. - В том-то и дело!

- Раньше Тман мог хотя бы через Котишу или Биски с нами поговорить. Ну не поговорить… они же не говорят...

- Биски - наш кот, - объяснила Аглая. - Вообще-то он Бисквит, но это глупое имя для кота, потому что он совсем не похож на бисквит! Поэтому он Биски. Так вот, Котиша - кукла, а Биски - всего лишь кот, они не говорят на человеческом. Но с ними Тман мог хоть как-то показать, что думает! А теперь нет. Как будто и его больше нет...

- Кто такой Тман? - спросила Дикорда.

Аглая хмуро шмыгнула носом.

- Кто такой Тман, Котиция? - спросила Нанота, и кукла в её руках шевельнулась, как бы с любопытством наклонив голову в шляпе с высокой тульей.

- Это наш брат, - тихо ответила Марая. - Он умер, а потом с ним случилось что-то плохое. Помогите ему, пожалуйста.

Рассказ, поведанный куклой Котицией Кошичкиной

кукле Василике вон Кро, при помощи Мараи, Аглаи

и уточняющих вопросов Наноты

Родители Мараи и Аглаи Орлиных служили фельдшерами в больнице в Портовом районе. Труженики медицины, как известно, пользуются заслуженным уважением в любом обществе, а тем большим, чем чаще требуется их труд. Несмотря на репутацию неспокойного места и обилие пациентов с травмами разной степени тяжести, для мамы и папы девочек Портовый был родным домом. Здесь они выросли, сюда вернувшись после учёбы, жили жизнью почтенных членов сообщества, здесь растили детей и здесь планировали умереть - по возможности, не скоро.

Марая до сих пор хорошо помнила узкие старые улочки, вприпрыжку сбегающие к вечно занятой, деловитой гавани с её шумными людьми и вечными запахами мокрого дерева, речной воды и рыбы. Булыжная мостовая и деревянные горбыли бурлили между кирпичных стен, выплескиваясь маленькими площадями и двориками, а над разноцветными крышами разносились трубные гудки пароходов и отголоски чаячьих ссор.

Марая бегала в порт с друзьями, играла в прятки среди опасно составленных друг на друга огромных ящиков и бухт каната, настолько тяжелых, что в них как будто можно было жить, если настелить крышу. В порту всегда было много кошек, и некоторые позволяли подкупить себя мелким угощением и погладить.

По вечерам детей гнали от пристани и портовых заведений, и они собирались наверху, на прогулочной террасе под наблюдательной вышкой мастеров-речников - побросав школьные ранцы в кучу, делились купленными в уличных лотках закусками и услышанными там же завиральными байками, наперегонки считали низкие пыхтящие трубы и тонкие шпильки мачт на реке и гадали на облаках.

Потом расходились по домам. Дом был одноэтажным и широким, с покрашенными в белый стенами, похожим на гостеприимную хозяйку в нарядном фартуке. В любую погоду он встречал набегавшуюся Мараю тёплым светом окон и запахом еды.

Аглая помнила намного меньше - только разноцветных птичек, вышитых на абажуре ночника в детской, зелёную салфетку на кухонном столе, уютную темноту под свисающими краями праздничной скатерти, где так здорово было прятаться во время взрослых застолий, подслушивая, как люди, от которых видны только ноги, едят, болтают, смеются и поют.

Ещё помнила сладкое тепло сонных объятий, в которые можно было прокрасться рано-рано утром, если приснился плохой сон - мама не просыпалась, просто подгребала Аглаю себе под бок и спала дальше, как медведица, охраняющая медвежонка. Помнила как пугающе и захватывающе дух высоко было кататься на папиных плечах; помнила скрипучие качели на песчаном пятачке двора и тётю Соню, каждый день приходившую помочь родителям с уборкой и стиркой, а иногда и с готовкой - её задорную красную косынку и горячую ладонь, за которую надо было крепко держаться, идя на базар или на прогулку.

Той осенью город охватило сезонное поветрие: дети в школе простывали и хворали, в больницы стали чаще обращаться с жалобами на слабость, жар и подолгу не проходящий кашель.

Родители забрали Мараю из школы, запретили дочкам выходить из дома, наказали строго мыть руки чуть ли не по часам, а тётя Соня даже временно поселилась у них - родители дневали и ночевали на работе, домой забегая редко и стараясь не прикасаться к дочерям, отчего Аглая постоянно капризничала и плакала, и даже Марая чувствовала себя очень грустной.

Потом стало ясно, что вспышка заболевания сильнее и дольше обычной. Началась эпидемия, злосчастный бич больших поселений, которого люди из века в век пытаются избежать, придумывая правила строительства и личной гигиены, но добившись лишь урежения частоты этого несчастья.

Пока город не закрыли, тётя Соня увезла девочек в деревню, к какой-то своей дальней родственнице, куда болезнь не добралась, потому что туда и вообще добраться было непросто.

На прощание родители даже не обняли их, хотя Аглая плакала и звала маму. Марая, которой было уже семь, не плакала, но обижалась на такую холодность. Она, может и сама бы не подошла обняться, раз они такие!

Только спустя долгое время она догадалась: родители подозревали, что уже больны и боялись заразить дочерей.

У мамы глаза были мокрые и красные, как будто она прорыдалась, прежде чем выйти к ним, но довольно твёрдо велела дочерям быть храбрыми и держаться друг друга, а папа пообещал, что приедет за ними, как только это станет безопасно.

Марая смотрела из повозки, как они машут руками на прощание, дулась на них и даже не подозревала, что видит родителей в последний раз.

***

В крошечной деревеньке на пять домов они прожили до перелома зимы. Тётя Соня и бабушка Моховица приглядывали за ними и не давали высунуть нос за ворота, даже за хворостом сходить, потому что городские дети могут только заблудиться в лесу, и ещё потому, что из захваченной из дому обуви девочки выросли, а валенок на такие маленькие ноги ни у кого в округе не было. Марая бегала по двору между домом и хлевом в чужих огромных лаптях, натянутых на намотанные во много слоёв портянки.

О том, что эпидемия закончилась, узнали, когда погода потянулась к весне: до деревни добрались почтари с посылками и вестями. Марая и Аглая стали ждать родителей, но те всё не приезжали и не приезжали, так что в конце концов тётя Соня поехала с соседями в ближайший городок Крутку - там находился базар и единственный в округе телефон и телеграф.

Вернулась она мрачная и долго о чём-то тихо говорила с бабушкой Моховицей, выставив детей за дверь. Только на другой день им объяснили, что ни папу, ни маму ждать больше не нужно - они не смогут забрать девочек, потому что умерли, заразившись от пациентов, которых лечили.

Аглая была слишком маленькой, чтобы понять. Она просто продолжала обижаться, что родители не едут. Марая поняла, но верить не хотела. В слезах и отрицаниях прошло несколько дней, пока тётя Соня пыталась решить, что с ними делать. Бабушка Моховица была уже стара, чтобы удочерять кого-то, да и с двумя детьми разом не сумела бы справиться, а у тёти Сони в Белыни осталась овдовевшая сестра с малышом на руках и ей нужна была помощь.

Можно было бы, наверное, договориться с другими семьями в деревне, но Марая встала на дыбы и твердила, что ей нужно в Белынь, она пойдёт в больницу узнать о родителях.

В конце концов, они и впрямь оказались в Белыни, и добрая женщина из службы общественной заботы отвела Мараю в больницу и разрешила поговорить с важным доктором, который заведовал отделением, где работали мама и папа.

Доктор сначала показался Марае немного страшным - у него было очень худое жёлтое лицо, а рот всё время сжимался в усталую и грустную скобку. Но он посадил Мараю за стол, налил ей ужасно крепкого чаю в красивую фарфоровую чашку и предложил печенье с обколотыми краями, потом вздохнул и начал говорить.

Он оказался не страшным, только очень печальным и усталым. Он был добр к Марае и сказал много хороших слов о её родителях, но именно после этого разговора она поняла - это правда. Их больше нет, они никогда не вернутся, ничего уже не будет как прежде.

“Они всё время о вас думали, - сказал ей доктор, - очень беспокоились о тебе и твоей сестрёнке - Аглая её зовут, да? Отослали в управу заверенную бумагу: с кем и куда вы уехали, чтобы вас не потеряли, когда их не станет”.

Ещё мама и папа оставили девочкам письмо. Конверт не был запечатан, и доктор признался, что прочёл содержимое, чтобы решить, стоит ли передавать его.

“Человек, когда у него сильный жар, может бредить и говорить, да и писать всякую чушь, которую вовсе не имеет в виду, - откровенно объяснил он, и в другой ситуации Марае было бы приятно, что с ней говорят, как со взрослой. - Твой отец бы не простил мне, позволь я тебе прочесть что-то не то. Но не волнуйся, с этим письмом всё в порядке”.

Письмо было очень коротким, скорее записка округлыми аккуратными мамиными буквами - папа всегда шутил, что у неё почерк отличницы. Его собственный почерк идеально соответствовал всем анекдотам о нерасшифровываемых письменах медиков.

Марая прочитала записку прямо там, и плакала так, что доктору пришлось одолжить ей носовой платок.

Аглае она показала записку только несколько лет спустя - та уже толком не помнила родителей к тому времени, зато могла и прочесть сама и понять.

Сильный жар не заставил маму бредить и писать что-то странное. Она просила дочерей поддерживать друг друга и не забывать, что родители очень их любят и всегда желали им только лучшего. Говорила, как они с папой жалеют, что не могут остаться рядом и увидеть, какими людьми станут их маленькие девочки, но верят, что эти люди обязательно будут замечательными и найдут способ быть счастливыми.

В конце письма рукой папы был пририсован невероятно кривой, совершенно бандитского вида кот. По этому коту и по подписи ясно было, что у папы сильно тряслись руки - Марая знала, что это называется тремор и часто сопровождает долгую лихорадку вместе с общей слабостью и головокружением.

Она не хотела этого знать.

Она покинула больницу с разбитым сердцем, письмом во вскрытом конверте и чужим носовым платком в кармане.

***

У девочек не было живых родственников, способных забрать их к себе или приехать в Белынь, чтобы позаботиться о них, поэтому, конечно, они попали в организованный службой общественной заботы Дом детей - после эпидемии осталось слишком много сирот, обычный порядок, когда сотрудник службы селился с оставшимися без присмотра детьми, пока им подыскивали временную семью, оказался неприменим - в службе заботы просто не хватило бы людей.

Для Дома детей какая-то состоятельная семья пожертвовала небольшую усадьбу в тихом пригороде. Два крыла и два этажа наполнились голосами и шагами, скрипом и шелестом, в саду и во дворе установили качели и горки, насыпали песочницу для малышей.

Схлынувший шторм эпидемии оставила на берегу больше двух сотен детей, у которых не было опекуна, или чьи опекуны добирались с другого конца страны, а то и вовсе из-за границы. Эти две с лишним сотни разделили на разновозрастные группы, стараясь делать их настолько немноголюдными, насколько возможно, и постарались дать им лучшую заботу, какая только возможна в неестественном состоянии отсутствия семьи.

Для некоторых это сработало хорошо, для других хуже. Аглая быстро подружилась со сверстниками и большую часть времени чувствовала себя неплохо. Иногда она не могла уснуть вечером без маминой сказки и капризничала, но воспитательница и Марая обычно могли её успокоить достаточно быстро.

Марая переживала потерю, уйдя в тупое бесчувствие. Она вовремя ложилась спать и вставала, следовала распорядку дня, посещала уроки. Весна проскользила мимо, не задевая её, когда воспитатели наконец оценили размер проблемы. Мараю направили на занятия с психологом - при Доме детей служили несколько таких специалистов, призванных помочь сиротам справиться с драматическими изменениями в их жизнях.

Поначалу казалось, что никакого толку от занятий нет, но в какой-то момент на вечерней прогулке Марая заметила, что сирень уже отцветает. Вид и запах роскошных сиреневых гроздьев как будто запустил для неё время снова. Она вдруг осознала, что скоро лето, и родители этого лета не увидят. Но Марая - увидит, и Аглая тоже, и это потому, что мама, папа, тётя Соня, ворчливая бабушка Моховица и многие другие люди позаботились о них. И правильно будет почтить эту заботу самым простым и верным способом - продолжая жить.

Ведь скоро лето и ужасно глупо будет, например, не научить Аглаю плавать или не сплести два венка - поменьше и побольше - и может быть, ещё один - для воспитательницы Зари, и тогда уж, пожалуй, один для Лада - мальчика, который так здорово разыгрывает сценки на разные голоса...

***

Летом в Дом детей стали приезжать гости - друзья сирот и их покойных опекунов, а также семьи, собирающиеся стать временными или усыновителями. Стало больше прогулок и поездок в город, походов во вновь открывшиеся кафе. Были гости и у сестёр Орлиных - коллеги родителей, бывшие соседи, мараины приятели и ребята из старой школы (из-за эпидемии все они пропустили один класс и этой весной начали его заново).

Навещала их и тётя Соня. Однажды она вместе с дамой из службы заботы отвезла девочек в Сад Памяти, где в новом павильоне, выкрашенным свежей белой краской - совсем как дома - в одной из ячеек стояли две блестящие урны с прахом и рамка с маленькой фотографической карточкой. Табличка под ячейкой гласила: “Орла Мальвина и Евфрон Ступин, супруги, фельдшеры отделения реанимации”. Павильон был отведён для медиков, умерших во время эпидемии и от её последствий.

Тётя Соня показала Марае и Аглае, как катать в ладонях шарик благовоний - от тепла тела он согревался и начинал сладко пахнуть - и взрослые оставили их в павильоне, чтобы они могли подумать о родителях и попрощаться.

Марая покатала в ладонях липковатый плотный шарик, потом отдала его Аглае.

Она окинула взглядом павильон, попыталась посчитать, сколько тут ячеек, таких же как та, из которой смотрела на неё фотокарточка родителей, но сбилась со счёта и решила, что обязательно станет врачом, когда вырастет. Не фельдшером, а врачом - нет, даже учёным! - и откроет способ, чтобы бороться с эпидемиями. Чтобы были десятилетия и даже целые века, когда никому не придётся строить целый павильон для медиков, родившихся в разное время, а затем умерших в один и тот же год с разницей в несколько недель.

***

Госпожа Яшма и господин Мстислав начали приезжать в Дом детей в начале лета - устраивать чаепития и вывозить детей на прогулки и пикники. Состоятельная пара хотела удочерить маленькую девочку, и Аглая быстро пришлась им по сердцу. Разлучить её с сестрой, конечно, было немыслимо, поэтому обеим девочкам рекомендовали присмотреться к потенциальным удочерителям.

Это были добрые, но грустные люди, потерявшие единственного сына несколько лет назад и наконец решившие двигаться дальше. Похоже, в чём-то они выбрали Аглаю и Мараю оттого, что те совсем ничем не напоминали их умершего ребёнка - по крайней мере, так подумала Марая. На самом деле, госпожа Яшма и господин Мстислав старались не говорить о своём сыне лишний раз, если только их не просили об этом специально.

На именины Мараи в конце осени девочек впервые отвезли на выходные в семейную усадьбу госпожи Яшмы, носившую красивое и как бы немного сказочное название “Сорочья крепость”, и Аглая сразу же влюбилась в это удивительное место, похожее на огромные фрукты, рассыпавшиеся из великанской корзинки.

Над лестницей в холле висел большой портрет владельцев дома с рыжеволосым мальчиком чуть постарше Аглаи. У мальчика было довольно проказливое лицо, и Аглая сразу решила, что он ей нравится. Госпожа Яшма сказала, что это Тман Яшмин, а потом отвлекла её, предложив показать детям их будущие спальни. Им даже предложили самим выбрать обои, цвет мебели и штор! Аглая и Марая, никогда не жившие отдельно друг от друга, были заинтригованы возможностью иметь собственные комнаты - особенно Аглая, заявлявшая, что Марая часто храпит, что, конечно же, неправда.

В течение зимы дети всё чаще бывали в “Сорочьем гнезде”, отмечали там праздники, оставались на выходные, понемногу исследовали усадьбу, знакомились с её обитателями. К весне ремонт был закончен, а госпожа Яшма и господин Мстислав получили все необходимые разрешения, так что Новый год они вчетвером встречали уже как семья.

Тман был единственным в доме, кому эти изменения совсем не понравились. Он несколько раз требовал, чтобы девочки убирались туда, откуда пришли, и зашёл так далеко, что даже будил Аглаю по ночам, щипая за ноги и оставлял в её спальне открытое окно. Несколько раз он ломал игрушки в детской и пугал котика Биски, когда девочки с ним играли.

Аглая пробовала поговорить с родителями об этом, но у мамы сразу становилось такое несчастное лицо, а папа хмурился, так что она решила не расстраивать их. Она просила Тмана прекратить его дурацкие шутки, но он не слушал, только дразнился: то перила лестницы маслом намажет, так что только чудом вперёд головой не падаешь, как ухватишься, то стеклянные флаконы в ванной разобьёт на меленькие осколки, которые не сразу разглядишь. Дошло до того, что Аглая ночевала у Мараи - ту Тман избегал, наверное стыдился вести себя как дурак при старшей.

Марая пошла в новую школу, а Аглае, которую хотели было отдать в первый класс на год раньше, чтобы не разлучать сестёр, пришлось остаться дома - учителя сказали, что она не готова. Родители наняли специалиста, который поселился в усадьбе и стал заниматься с Аглаей каждый день, пока Марая шла в школу и заводила там новых друзей.

Аглае было скучно одной, домашний учитель ей не нравился, поэтому она предложила Тману заключить перемирие и вместе исследовать дом. Он вроде бы согласился, а потом запер её на чердаке, поганец! Пришлось просидеть там весь день голодной, пока её обнаружили и не принесли запасной ключ.

Зато там же на чердаке Аглая нашла действительно интересные коробки с игрушками, книжками и одеждой. Часть была уже потрёпанной, но всё упаковали с большой бережностью. Тман ужасно разозлился, когда Аглая в них зарылась, но, во-первых, он сам её здесь закрыл, что ей было делать? - а во-вторых, он ей тоже разонравился, потому что вёл себя скверно.

Среди книжек в коробках оказались две первые книжки про Нинель Усик. Аглая их очень любила и раньше постоянно просила Мараю почитать ей вслух, а теперь пыталась читать сама - по слогам, водя пальцем по строчкам. Только она знала, что книжек в серии намного больше, чем две, и даже помнила все названия и какая книжка за какой идёт! Следующей весной обещали выход “Нинель Усик и королевский пингвин-призрак”, а все, что вышли до того она знала.

Как оказалось, Тман не знал. Он сильно огорчился, что пропустил столько приключений Нинель и её друзей, так что, хоть раньше и вёл себя как поросёнок, Аглае стало его жаль. Никто не заслуживает страдать от неизвестности о дальнейшей судьбе любимых героев, поэтому она тут же рассказала Тману всё, что помнила - а помнила она всё, что важно. Они очень хорошо обсудили сюжетные повороты и свои ожидания от продолжения, когда Аглаю наконец выпустили с чердака.

С тех пор Тман перестал делать гадости, и стал приходить послушать, как Марая читает вслух вместе с Аглаей. Наконец они могли играть и болтать все вместе, и это было лучшее время! Аглая почти перестала грустить от того, что Марая проводит половину дня в школе, ведь теперь на скучных занятиях Тман корчил ей рожи и подсказывал, когда она путалась в ответах. Вдвоём они излазили все секретные места в доме, и Тман обещал весной показать всё интересное в округе. Только к пруду в парке он велел никогда не приближаться, потому что это опасно.

Уроки Аглае нравиться не начали, но она старалась, потому что понимала: если будет убегать и лодырничать, то и следующей весной не попадёт в школу, а ей туда очень хотелось. Мама уже показала ей на картинках, какие красивые костюмчики ей сошьют для занятий, Аглая в них будет уже не малышкой, а настоящей барышней-школьницей. А ведь нельзя выглядеть как барышня, и при этом не уметь толком ни читать, ни писать, ни показать родную страну на карте!

Тман тоже находил уроки скучными, но помогал - для него это было как игра. Например, он научил Аглаю не путать право и лево при помощи котика Биски - у того были белые носочки только на правых лапках, и теперь Аглая, если сомневалась, где какая сторона, представляла, что она - Биски и смотрит из его глаз.

На именины родители предложили Аглае выбрать любую игрушку в самом большом детском магазине в городе.

Она сперва хотела попросить новейшую куклу Нинель в костюме и со снаряжением для исследования горных пещер, но потом посмотрела, как грустно Тман смотрит на Котицию Кошичкину - он больше всех любил Котицию, хотя никто не понимал, почему, и сам он этого, кажется, стеснялся (Аглая дразнила, что он хочет жениться на Котиции, когда вырастет) - и передумала.

В конце концов, у Тмана не было ни одной куклы из серии, это нечестно, а Аглая попросит себе Нинель на будущий Новый год. К тому же, Тман умел ловко двигать куклами, так что мог устроить целое представление и донести свои мысли даже тогда, когда не мог или не хотел говорить вслух - пусть уж у него будет самая лучшая помощница в этом деле…

Аглая тогда была ещё маленькой и несмышлённой, так что Марае пришлось ей растолковывать, что Тман - призрак, и именно поэтому родители расстраиваются, когда о нём упоминаешь. Они не могут покупать Тману книжки и игрушки, а если и купят, он не сможет ими толком воспользоваться - они были один раз в павильоне Сада памяти, отведённом их новой семье, и рядом с урной Тмана лежала третья книжка про Нинель и механический паровозик, но самому-то Тману от этих подношений ни жарко было, ни холодно.

Тман пошёл в школу вместе с Аглаей и очень помог ей освоиться в новом классе, составлял компанию, подсказывал и однажды даже защитил, толкнув порывом ветра дверь в лицо вредной девчонке, погнавшейся за Аглаей, чтобы отобрать красивую заколку.

Он не очень много мог сделать с материальными предметами, на самом деле, и большинство людей не видели его и не слышали его голос. Как-то он признался, что до появления сестёр жил очень одиноко и тоскливо, злясь на родителей, которые его совсем не замечали.

Но теперь всё стало иначе и дети отлично проводили время втроём.

Пока в начале осени Тман не стал жаловаться, что ему труднее отходить от дома. Вскоре он уже не мог покинуть усадьбу и бывали целые дни, когда девочки не видели и не слышали его, могли только по немного поменявшим позу куклам понять, что он хочет передать. Аглая хотя бы чаще могла услышать его голос, Тман звучал испуганно и обиженно, но храбрился.

На прошлой неделе они в последний раз получили признак присутствия брата - стоявшая далеко от края стола чашка упала и разбилась, а руки Котиши были сложены, словно в мольбе о помощи. Больше ничего не было, хотя девочки звали его и подолгу не спали в надежде на ответ - по ночам призраку являться всегда легче.

Он исчез, как будто никогда и не существовал. Как будто родители всё это время были правы, виня излишне живое детское воображение и не убранный вовремя из холла портрет.

Конец рассказа, поведанного куклой Котицией Кошичкиной

Сноски:

[1] Росская учебная система традиционно адаптирована под участие старших детей и подростков в сельскохозяйственных работах. Учебный год начинается, как и календарный — вместе с весной и включает в себя три каникулярных периода разной длинны: каникулы сева (конец 2 — начало 3 месяца), каникулы сбора урожая (6 и 7 месяц почти целиком) и каникулы перелома зимы (11 месяц).

[2] Летошник — маленький, на один-два укуса чайный пирожок с начинкой из ягодной пастилы или варенья.

[3] Временная семья — основная форма присмотра за лишёнными опекунов детьми, призванная способствовать их здоровой социализации. Семьи, желающие взять на себя такую задачу, проходят не менее тщательную проверку, чем усыновители, и обязательную сертификацию, а затем работают при сопровождении специалистов-психологов. Временные семьи берут на себя воспитание и ежедневную заботу о переданных им детях, пока тем подбирают постоянных усыновителей, и получают определённые льготы и преференции, а также уважение общества. В отличие от усыновителей, временные семьи не несут финансового бремени, связанного с родительством — содержание опекаемых детей оплачивает государство — но ежеквартально отчитываются по потраченным средствам.

Глава 8, в которой Марев наносит официальный визит, задаётся вопросами и получает несколько ответов, без которых ему бы жилось спокойнее

Излишне и говорить, что в тот же день никто осматривать место обитания призрака не отправился: сперва Нанота аккуратно утешала расчувствовавшихся девочек, потом Дикорда при некоторой помощи Марева объясняла им, что просто так ворваться на чужую частную территорию не только крайней невежливо, но и незаконно, да, даже если они колдуны, так что необходимо связаться с фактическими владельцами усадьбы и согласовать визит. Аглая довольно сильно беспокоилась, что родители могут отказать колдунам в посещении, но Дикорда успокоила её, сказав, что, когда «милые» способы уладить дело не срабатывают, она использует «гадкие», и так или иначе контракт будет выполнен.

Затем подписывали, собственно, контракт. Наученный не столько горьким, сколько весьма постыдным опытом Марев убедился, что обе девочки внимательно прочитали и поняли все пункты.

Эулике составила на пишущей машинке, а Дикорда подписала чрезвычайно формальное письмо, в котором сообщалось, что фирма «Брандт и Брандт» была нанята для расследования и разрешения ситуации сверхъестественного характера, связанной с усадьбой «Сорочья крепость» и потому просит владельцев усадьбы о возможности нанести визит в удобное для владельцев время. Также Дикорда обещала лично позвонить родителям девочек завтра — на случай, если они не станут читать письмо или решат по какой-то причине его проигнорировать.

Наконец Аглая и Марая удалились; Марев проводил их до экипажа, проследив, что они успешно уселись, а нахохленный кучер, задремавший было на облучке, не выглядит излишне налегавшим на нерекомендованные возчикам способы согрева, обыкновенно припрятанные у людей этой профессии во фляжке где-нибудь поближе к сердцу.

Темнело. Фонари зажглись, и вновь начавшийся снег казался более обильным в их свете.

Марев поёжился и поспешил обратно в контору.

— Я не заметил в кукле никаких следов присутствия, — выпалил он от дверей. — Вообще ничего странного, кукла как кукла.

— Да, разве что очень любимая кукла, — согласилась Нанота, в раздумье разглядывавшая свою пустую чашку, очевидно, не в состоянии решить, выпить ли ещё чаю. — С ней уже несколько лет активно играют, это бросается в глаза.

Марев не заметил явных следов износа: похоже, за Котицией своевременно ухаживали, стирали и разглаживали костюм, чистили шёрстку, но он доверял опытному взгляду амулетистки, привычной работать с мелкими деталями и деликатными материалами. Из бесед с ней и Вечором он уже знал о том, сколь сокрушительно разный эффект могли иметь две стороны одного листа обыкновенной герани, применённые в амулете — лишь потому, что одна сторона имела более бархатистую поверхность, чем другая.

— Ну вот и мне будет чем заняться на выходных! — оптимистично объявила Дикорда. — Съездим за город, развеемся… за призраками погоняемся, устраним досадный пробел в твоём образовании, коллега, — она подмигнула Мареву. — А сегодня предлагаю дождаться кореньку, сходить к Ветре и отметить Первый снег, а то сколько можно тянуть? Пока лёд на реке не встанет?

Она имела в виду чайную Ветры Ноткиной — маленькое семейное заведение, расположенное с противоположной стороны единственного здания в Зельевом переулке. Марев знал о его существовании, но ни разу не бывал внутри, хотя Дикорда иногда ходила туда обедать.

— Прекрасная идея, — согласилась Нанота, — мне тоже кажется, что совместная трапеза сближает лучше, чем необходимость ломать голову над несколькими маленькими подарками, которые должны понравиться получателям, не быть ни слишком дорогими, ни слишком дешёвыми, и при всём этом ещё и не повторяться — и так каждый год!

Марев смущённо кивнул. Не хотелось признаваться, что он совершенно отвык от подарков на Первый снег, ведя с момента переезда в Белынь довольно одинокий образ жизни и довольствуясь общим для всех жильцов вдовы Каревиной праздничным ужином с обилием хрена и горчицы. В этом году он обменялся подарками с Золотой и послал посылку маме, в предыдущие вообще ограничивался только посылкой.

От мамы, кстати, тоже пришла посылка с тёплым шарфом в полоску, несколькими банками консервированных овощей и письмом. Письмо Марев открыть пока не решился, понимая, что в нём может содержаться. После совершенно внезапных новостей о собственном отце он нуждался в некоторой подготовке перед продолжением шокирующих открытий.

В конце концов он буквально прожил всю жизнь, держа в голове образ, который в итоге мог оказаться имеющим очень мало отношения к действительности.

***

Алларт вернулся несколько позже ожидаемого и выглядел уставшим, ещё более замкнутым, чем обычно и, возможно, заболевшим. По крайней мере, веки его казались покрасневшими, а щёки, наоборот, слишком бледными для того, кто только что зашёл с небольшого, но всё-таки мороза.

К идее сестры он отнёсся без восторга, но и сопротивления не оказал — вероятно потому, что в любом случае намеревался поужинать, а сделать это у Ветры можно было с тем же успехом, да ещё и идти недалеко.

— Подожду снаружи, — бросил Алларт и вышел. Снег на его шляпе и плечах едва успел растаять в тепле.

Собрались быстро — все были уже достаточно проголодавшиеся, а близкое расположение, почти дверь в дверь, с местом назначения не располагало к слишком уж тщательному заворачиванию шарфов и поправлению перчаток.

Чайная оказалась прелестной, ничуть не хуже той, куда Марев иногда заходил с Золотой после её работы — уютное тёплое место с приветливыми людьми и витающими в зале вкусными запахами. Обстановка, конечно, была не совсем новой, но это полностью искупалось душевной атмосферой.

Алларт, правда, поморщился, обнаружив, что подушка, на которую он намеревался сесть, изрядно вытерта. Заметившая его гримасу Дикорда тут же с иронией развела руками:

— Ну не «Перетта», уж прости!

Алларт, что нехарактерно, промолчал, только перевернул подушку, прежде чем усесться.

Им повезло занять один из двух оставшихся столов в переполненном обеденном зале. Последний заняла семья с тремя детьми, пришедшая ещё до того, как Марев с коллегами успели сделать заказ.

Многие решили отпраздновать Первый снег, а может, просто поесть вне дома снежным вечером, так что из кухни на столы непрерывно плыли острые супы, дымящиеся вторые блюда в сопровождении оливково-жёлтых от горчицы и нежно-белых от хрена пиал, воздух пах пикантными приправами и горячим вином со специями.

Марев почувствовал, как расслабляется, и невольно сглотнул, предвкушая трапезу. Он был не таким уж любителем острого, но иногда позволял себе. Почему бы не сегодня? Он оглядел не слишком разнообразное, честно говоря, меню и заколебался, выбирая между гуляшом из говядины и яичным супом-затирухой с курицей. Судя по щедрым порциям на соседних столах, съесть оба блюда он вряд ли осилит.

Наконец Марев решил остановиться на гуляше. Суп-затируху часто готовила зимой мама, и он сильно сомневался, что в чужом исполнении это привычное блюдо понравится ему больше.

Брандты заказали на двоих утку с груздями, Нанота — домашние манты для себя и ржаной пирог с рыбой на всех. Сладкое, не сговариваясь, решили пока не брать, не будучи уверены, влезет ли.

Горячий сбитень и корзинку свежего чесночного хлеба им принесли сразу. Марев утащил кусочек, слушая, как Дикорда вводит брата в курс дела Аглаи и Мараи, и вдруг понял, кого не хватает за столом.

— А почему Эулике не пошла с нами? — спросил он сразу же.

Все замолчали, но Марев отказывался поддаваться неловкости. Он слишком хорошо помнил резкое «прислуга», которым Алларт обозначил Эулике в первый день.

— Потому что Эулике — не сотрудник конторы, — сухо сообщил Алларт после ещё пары секунд затянувшегося молчания.

— Она работает вместе с нами каждый день, — Марев понял, что начинает злиться. Злиться на Алларта оказалось интересным опытом: обычно он слишком трепетал перед ним, чтобы испытывать злость. — Приходит раньше и уходит позже всех…

Нанота налила себе сбитня и, внимательно оглядев Брандтов, произнесла своим обычным доброжелательным тоном:

— Не хочу вмешиваться в ваши дела, мои дорогие, но это уже становится некрасивым. Лучше рассказать.

— Я не услышал никакого вопроса по существу, — резко возразил Алларт. — Как и стоящих внимания догадок.

— Да ладно, это было забавно, — беззаботно махнула протезом Дикорда, — какое-то время… Марев, Алларт и Нота пытаются донести до тебя, что Эулике — не сотрудник, а скорее реквизит. Это некроконструкт — превосходный, я замечу, несравненная работа Нотки!

— И весьма прискорбным следует счесть тот факт, что вам потребовалось почти три месяца общения и прямое указание со стороны, чтобы понять это, — добавил Алларт.

Марев растерянно переводил взгляд с одного на другую, пытаясь уложить в голове их слова. Некроконструкты очень редко превосходили размером маленькое животное, ещё реже имели в основе человеческое тело. Все известные ему случаи представляли либо чисто научный интерес, либо были порождены отчаянной ситуацией. Для анимации такого количества тканей и костей требовалось слишком много мелких духов, к тому же добиться того, чтобы их действия и программы не противоречили друг другу, а сами духи уживались вместе, было не только чрезвычайно сложно, но и очень затратно! В лучшем случае такие произведения могли выполнять ограниченный набор действий в строго определённых ситуациях и произносить несколько заранее подготовленных фраз.

Но Эулике… Это, несомненно, была личность со своими причудами, предпочтениями и чувствами.

— Я не понимаю, — выпалил Марев. — Я читал о некроконструктах. Эулике слишком сложная!

— Наконец-то приличный вопрос, — пробормотал Алларт и потёр глаза откровенно усталым жестом. — Эулике — не просто движущийся труп с сотней подчинённых духов внутри.

— И, кстати, она — не «она», если на то пошло! — радостно перебила Дикорда. — Подумала, тебе будет интересно узнать, — она подмигнула Мареву, оставив его в полнейшем замешательстве.

— Алик пытается сказать, что Эулике — некроконструкт, анимированный демоном-контрактером, — объяснила Нанота. — Контракт трёхсторонний, между ним и обоими владельцами конторы, так что опасаться не стоит. Как ты знаешь, к контрактам мы здесь относимся очень внимательно. Опасность минимальна. А Дикорда пытается сказать, что конструкт изготовлен из материала, взятого от нескольких мёртвых тел — иное было бы крайне неэтично и не практикуется ни одним уважающим себя специалистом — но большая часть корпуса унаследована от тела, при жизни принадлежавшего мужчине, хоть и чрезвычайно молодому. У Эулике, разумеется, вовсе нет никакого пола, и такие вопросы представляют для него глубоко теоретический интерес.

— Она носит пачку, — тупо произнёс Марев. — И ни разу не поправила меня…

— Пока ты думал, что перед тобой девица, то сильнее смущался! Эулике любит, когда людям неуютно рядом с ним, — сказала Дикорда. — Любит смотреть, как мы корчимся, так сказать. Эпатажный видок, тревожащие фразы да навязчивая услужливость — его самые ценные инструменты. По контракту он мало что ещё может применить… пока человек не вздумает напасть на нас или наших клиентов, конечно!

Марев хотел спросить об этом, но решил воздержаться. Хватит с него на сегодня.

Наверное, Алларт прав, а он сам виноват. Что-то ведь его беспокоило всё это время, царапало? Он чувствовал, что с ним играют, но предпочитал терпеть, вместо того, чтобы спросить совета более опытных коллег.

— Выше нос! — Дикорда дотянулась и хлопнула его по плечу. — Ничего не случилось, ты просто теперь знаешь чуть больше. Можешь продолжать называть Эулике в женском роде, уверяю тебя, ему это совершеннейше безразлично!

Марев только кивнул, надеясь, что разговор на эту тему угаснет сам собой. По счастью, вскоре принесли еду, и все переключились на долгожданный ужин.

Сам Марев больше не чувствовал аппетита, но дисциплинированно съел гуляш и даже кусочек рыбного пирога. Несмотря ни на что, было довольно вкусно.

***

В тот вечер Марев долго вертел в руках мамино письмо.

Спал он плохо и проснулся рано, но так как перспектива провести ещё пару часов, пялясь в тёмный потолок и прокручивая в голове все случаи контакта с Эулике (теперь представлявшиеся катастрофическими), показалась ему довольно бездарной, Марев предпочёл тихо покинуть спящий дом и занять себя прогулкой по предрассветному городу.

Было тихо и свежо, слышалось только громкое шурханье деревянных лопат, которыми дворники сгребали с тротуаров выпавший за ночь снег, да редкие ворчливые скрипы замёрзших наружных дверей. Людей было пока мало и все, казалось, заняты делом: чистили улицы, отпирали ещё неосвещённые лавки и магазины.

В другом настроении Марев бы вдоволь насладился тем удивительным чувством, будто город принадлежит ему — такое можно испытать либо глубокой ночью, либо ранним-ранним утром — но нынче его слишком многое тяготило. Хотя холодный чистый воздух, безусловно, помог немного развеяться.

Булочная общества слепых уже работала, и Марев зашёл туда позавтракать. Свежайший, только что из печи, лунник с горячим чаем настроили его на более оптимистичный лад. Если он и выставил себя в глупом виде перед Эулике и коллегами, то никто от этого не пострадал (а кое-кто, судя по всему, даже получил некоторое удовольствие), с собственными же сложными чувствами по поводу сущности Эулике он постепенно разберётся. Возможно, даже спросит кое о чём её саму.

Взбодрившись, Марев решил не возвращаться в дом Золы Каревиной, а прогуляться до библиотеки — пока он дойдёт пешком, примерно и будет время открытия. Золоту он там, к сожалению, не встретит — у неё рабочая смена в магазине — но изучение газет и печальное чтение, несомненно, далеко отвлечёт его от вчерашних новостей.

***

Маленькое объявление в скромной рамке он чуть не пропустил. «Семья ищет Воронику Сойкину, семнадцати лет, пропавшую в ночь пожара, — гласило оно. — Обликом стройная девушка невысокого роста, брюнетка, лицом кругла. Портовый, Канатчиков пятый дом, юж. половина, спросить Сойку Ягодину, Неждана Березина».

Могла это быть другая девушка? Конечно, могла: имя, сейчас кажущееся старомодным и потому необычным, смотрелось совершенно типично пятьдесят лет назад, когда росло и постепенно вступало во взрослую жизнь поколение, ещё зацепившее при рождении отходящую моду на цветочно-растительные имена. Описание внешности тоже могло оказаться чересчур общим, ведь несколько слов — не фотографическая карточка.

Марев просто знал — речь о той самой Воронике, его загадочной знакомой с алым зонтом. Он принялся листать подшивку, выискивая номера, шедшие до и после.

Объявлений, напечатанных «до» нашлось три. После — только одно. В следующей за ним газете имя Вороники обнаружилось в списке погибших: Вороника Сойкина, 17 лет. Судя по всему, её дом был двенадцатым по улице Горшечников. Остальные его жильцы спаслись и продолжали поиски Вороники ещё две недели — вероятно столько, сколько понадобилось на разбор завалов на этом участке.

Марев оторвал лист бумаги для записей и библиотечным карандашом записал: «Портовый район, 5 дом по улице Канатчиков, юж. половина (?), спросить Сойку Ягодину (мать), Неждана Березина (отец?)». Вряд ли найти следы этих людей полвека спустя будет так уж легко, но теперь он хотя бы понимал, с чего начать.

***

Пятый дом по улице Канатчиков оказался маленьким, болезненного вида домишком, похожим на мертвенно-голубоватую обувную коробку с неловко нахлобученной шапкой крышки. Два этажа, на каждом — пять узчайших окошек, зачем-то втиснутых рядком на жалобном коробочном фасаде. Мареву сделалось неуютно от одного взгляда, возникло ощущение какой-то тесноты и сдавленности. Что за неудачное место, чтобы жить здесь!

Северная половина здания была жилой целиком, на первом этаже южной всю ширину фасада занимала обувная лавка. К счастью, время было уже не столь раннее, и лавка работала.

Предсказуемо узкое, неуютное помещение, загромождённое полками и большими корзинами с обувью, показалось на первый взгляд необитаемым. Марев постоял немного в тишине, окружённый запахами ваксы, старой кожи и резины, наблюдая, как пляшут в солнечном свете пылинки. Затем в глубине лавки что-то упало, и из-за прилавка появился продавец — сонного вида малый с помятыми усами.

Оглядев Марева он, как видно, пришёл к какому-то не слишком благожелательному итогу и довольно недружелюбно бросил:

— Чего вам?

Марев тоже оглядел себя, пытаясь понять, чем так не угодил совершенно незнакомому человеку. Всё было в полном порядке, разве что причесаться он с утра забыл. Оставалось предположить, что нынешний костюм и внешний вид Марева намекал на принадлежность к тому слою общества, представителям которого не полагалось заходить в лавочки, торгующие дешёвыми сапогами и уценёнными из-за брака калошами.

— Приношу извинения за беспокойство, — примирительно улыбнулся Марев. — Я ищу информацию о погорельцах, которые нашли приют в этом доме после великого пожара в Ремесленном.

— Ничего не знаю, — сразу же ответил продавец, не дав себе труда подумать хоть секунду.

— Понимаю. Скажите, а ваша лавка когда открылась? Менялись ли в последние пятьдесят лет хозяева?

— В Управу с этим идите, — ещё сильнее насторожился продавец.

— Обязательно, — успокоил его Марев, понимая, что так и стоило поступить с самого начала. — Просто подумал, что спросить напрямую будет быстрее.

— Зачем такие вопросы задаёте? Из следователей, что ли? Неплохо вам нынче платят, — он снова демонстративно окинул взглядом пальто Марева.

— Нет, я колдун. Из «Брандт и Брандт», — ни на что уже не рассчитывая, ответил Марев. — Что ж, хорошего дня.

— Погодите! — буркнул неожиданно смягчившийся продавец. — Сразу бы сказали… Давайте ваш район да номер, я спрошу хозяина. Если что узнаю, позвоню.

— Благодарю, вы меня очень обяжете! — обрадовался Марев.

И обещал себе непременно съездить в Управу, если не получит звонка ни сегодня, ни завтра.

***

В конторе его встретила неожиданно бодрая для столь раннего времени суток — было ещё около десяти часов утра — Дикорда, сходу бросившая Мареву в руки папку со свеженапечатанными на пишущей машинке листами.

— Не раздевайся! Мы едем на прогулку за город!

Марев послушно развернулся на пороге, испытав немного постыдного облегчения, что этот день по крайней мере не начнётся с необходимости как-то общаться с Эулике.

Дикорда вывела свой потрёпанный «Пограничник», они заняли уже привычные места и тронулись.

— Шевелись, пока мой любимый братец не догнал! — приговаривала при этом Дикорда.

— Мы что, правда убегаем? — уточнил Марев между делом. Кажется, он постепенно переставал удивляться необычным семейным отношениям Брандтов.

— Ну… не совсем, — призналась Дикорда весело. — А жаль, так было бы смешней! Коренька прихворнул, не то точно бы навязался и замучал нас бесценными советами. Но, увы и ах, он вынужден валяться в постели, злой и сопливый, и воевать с Эулике, который не упустит случая задушить хозяина заботой. Имей в виду, нам нужно закрыть это дело максимум за неделю! А лучше уложиться дня в три, он дольше не болеет…

Марев раскрыл папку. Как и ожидалось, там нашлась некоторая информация о Яшме Серпиной, Мстиславе Корином, их родственниках и имуществе.

— Почитай-почитай, — подбодрила Дикорда, громко сигналя и лихим виражом обходя возчика, остановившегося посреди поворота. — А самое интересное я тебе так расскажу! Братец немного знает про эту парочку и снизошёл поделиться светскими сплетнями.

Марев зажмурился, чтобы не видеть, как Дикорда предпочитает управлять мобилетом в черте города, и принялся слушать.

***

Яшма Серпина, единственная наследница фарфорового завода и сети фирменных магазинов фарфоровой посуды, вышла замуж за Мстислава Корина в относительно зрелом возрасте тридцати пяти лет. Для неё это был второй брак — первый муж госпожи Серпиной, подобранный её покойными родителями, скончался от лёгочных осложнений сезонного поветрия. На тот момент супруги много лет как не жили вместе, и Яшма выдержала лишь совершенно необходимый срок строгого траура прежде чем снять чёрное и сделать предложение своему другу детства, служившему на тот момент помощником атташе в росском посольстве далёкого Бхарата.

Не поздно начать новую жизнь в тридцать один год — очевидно, именно так решил помощник атташе. Разлучившие влюблённых в юности предрассудки и недопонимания больше не имели над ними власти, и Мстислав Корин отказался от перспектив посольской карьеры и вернулся на родину, чтобы устроиться на куда более скромную чиновничью должность в белыньской Управе. Зато он женился на любимой женщине и мог отныне присутствовать в её жизни не в качестве дорогого друга по переписке, а в качестве спутника всех её дней.

Молодожёны переехали в семейную усадьбу Яшмы, «Сорочью крепость», и какое-то время счастливо жили на Соловьином острове (и в самом деле знаменитом прекрасными трелями живущих там птиц). Через несколько лет счастье их несколько омрачилось неспособностью завести ребёнка.

В первом браке после ряда тягостных случаев омотации госпожа Серпина отказалась продолжать и даже с радостью воспользовалась предлогом разъехаться с мужем. Теперь же она связала свою жизнь с человеком, от которого хотела детей, но по-прежнему не могла стать матерью, а возраст, в котором врачи не рекомендовали продолжать попытки, вот-вот наступал.

Наконец, когда пара уже смирилась со своей бездетностью, последняя беременность неожиданно для всех увенчалась появлением на свет несколько недоношенного, но совершенно жизнеспособного мальчика.

Который, однако, скончался не дожив до семи лет, тем самым погрузив семейство в глубокий траур…

— Родители кажутся подозрительными? — уточнил Марев, не открывая глаз, хотя по звукам догадывался, что они выехали за черту города.

— Не особенно. Да, на их попечении действительно умер ребёнок, но не похоже, чтоб они этому как-то сознательно способствовали, — по голосу слышно было, как Дикорда пожимает плечами. — Что делать, дети умирают, такова мрачная правда.

Марев согласно вздохнул. Хотя чудо вакцинации почти победило некоторые из болезней, собиравших самую чудовищную жатву детских душ, таких как дифтерия и оспа (а также брюшной тиф, что было особенно актуально в сельских и лесных регионах, вроде родного Мареву Дарунья), оставалось ещё много недугов, с которыми учёным лишь предстояло сразиться. К примеру, по всему миру корь уносила ежегодно сотни тысяч жизней, большинство из которых принадлежали детям, не достигшим и пяти лет! И это не говоря об обычных сезонных поветриях, меры борьбы с которыми казалась отработанными так хорошо… и всё же недостаточными.

Он наконец открыл глаза и вновь заглянул в документы. Маленький Тман Яшмин скончался от последствий тяжёлой двусторонней пневмонии, несмотря на интенсивное лечение и круглосуточный уход.

Видимо, кто-то (вероятно, Эулике) успел сделать запрос в Управу вчера, и сегодня с утра пришёл ответ. Кто-то (Эулике) аккуратно принял информацию и перепечатал её (с парой листов копировальной бумаги, насколько Марев понимал тонкости делопроизводства в конторе: для архива, для скучающего простуженного Алларта и просто на всякий случай).

Мобилет пересёк мост и понёсся по просёлочной дороге, подпрыгивая на кочках. Марев захлопнул папку и придержал шляпу — ветер на открытом пространстве гулял свободно, не то что в городе.

— Насчёт Эулике, — осторожно начал Марев, — какую пользу она извлекает из контракта? Она практически только работает, разве нет?

Алларта он бы, вероятно, не решился спросить об этом — уж точно не в такой форме — но Дикорда, при всей своей непредсказуемости и некоторой взбалмошности, была довольно толстокожа и не имела склонности выискивать обиды в чужих словах.

— Переживаешь, что мы беспощадно эксплуатируем бедненького демона? — развеселилась она. — Не беспокойся, у него всё отлично! Бедненький демон получил целое функциональное тело с конечностями, способными к тонким манипуляциям, да ещё и с работающим речевым аппаратом! Возможность наблюдать не только за некоторыми, а за всеми доступными людьми, взаимодействовать и влиять на них… развлекаться за их счёт, дразня и ставя в неловкое положение — это бесценно. Ну и есть пара пунктов контракта, позволяющих иногда поразвлечься более… м-м-м… брутальненько. Нечасто выпадает, но он ценит каждый раз! И тут я бы тебе подмигнула, но с одним глазом это сложновато.

— Не уверен, что хочу знать, — пробормотал Марев и тут же спросил: — Я правильно понимаю, речь о том, что Эулике… как бы выразиться… не беззащитна?

Дикорда засмеялась. Потом сказала:

— Это как сказать, что у слона нос немножечко длинноват! Не волнуйся за Эулике, он бережёт своё тело. Когда возникнет опасная ситуация, волноваться придётся за других!

***

Со слов Дикорды, Мстислав Корин позвонил в контору утром и пытался свести дело к детской шалости: дескать, девочки всё придумали, уважаемым специалистам не стоит беспокоиться… Ему быстро и вежливо объяснили, что контракт есть контракт, и выбрать можно только время визита и то с какими неудобствами для всех сторон он может быть сопряжён.

Тогда господин Корин поменял тактику и пригласил колдунов прибыть сегодня же к обеду.

— Хитрый жук, — довольно прокомментировала свой рассказ Дикорда. — Думал, мы не успеем подготовиться, а то и вовсе не доедем, чай не ближний свет! Ну сразу видно, в дипкорпусе служил.

Марев уже смирился с тем, что она, кажется, получала своего рода удовольствие, сталкиваясь с препятствиями и преодолевая их. Сам он предпочитал, чтобы дела шли гладко и беспроблемно, но так, почему-то, почти никогда не происходило.

В любом случае, благодаря исполнительности Эулике и безумной езде Дикорды, они успевали даже с некоторым запасом — когда колёса «Пограничника» прогрохотали по длинному деревянному мосту, ведущему на Соловьиный остров, была ещё половина двенадцатого.

Дорога от моста была ухоженной, ехать по ней даже на такой небезопасно высокой скорости оказалось приятно-захватывающе. Через некоторое время пришлось притормозить у изящных кованых ворот, отделявших парк, окружающий усадьбу, от остальной части острова. По счастью, сторож был предупреждён и сразу открыл им ворота.

Парк выглядел заросшим, но каким-то удивительно гармоничным образом, как будто мастер здесь пытался создать уменьшенный и прирученный лес, но более симпатичный и безопасный для прогулок, чем его дикий прообраз. Марев с удовольствием разглядывал проносящиеся мимо деревья, пытаясь решить, будет ли сравнение парка и леса соответственно с собакой и волком уместно, или поэтическая красота природы завела его слишком далеко.

Наконец перед их глазами открылась усадьба «Сорочья крепость», и Марев не удержался от совершенно простецкого аханья. Дикорда, впрочем, ещё более невежливо присвистнула, так что неловкости удалось избежать.

Усадьба и впрямь оказалась похожей на просыпавшиеся из корзинки фрукты, Аглая не преувеличила: по видимому, неведомый заказчик всего комплекса зданий тяготел к популярному некогда «органическому» стилю.

Суть его заключалась, насколько Марев мог припомнить, в намеренном избегании всего искусственного и использовании вдохновлённых исключительно природными объектами линий, цветов и текстур. По понятным причинам, чаще всего творцам приходилось ограничиваться интерьерами зданий, прикладным искусством или декоративными элементами, но было построено и некоторое количество крупных объектов, изображения которых можно встретить в энциклопедиях, тематической литературе, а также на картинах и открытках.

Увидеть нечто подобное в жизни… это поражало. Взгляд невольно искал привычных углов и объёмов и не находил. Сложно было сориентироваться, соотнести себя с реальностью увиденного. Марев на миг почувствовал себя героем сказки, уменьшившимся до размера муравья и теперь окружённым циклопическими травами и камнями.

— Отдам им должное, размах впечатляет! — крикнула Дикорда.

Парковая аллея подходила к изогнутому петлёй подъезду у главного здания, имеющего вид огромного желтовато-зелёного яблока, лежащего на боку и наполовину заплетённого вьюнком. Большая часть вьюнка, конечно, сейчас выглядело как неряшливые тёмные плети, но на меньшей ещё держались багряные листья. Наверху, где у яблока крепился бы черенок, располагалось большое круглое окно, забранное витражным стеклом. Соотнести размеры всё ещё было немного сложно, но Марев решил, что оно не может иметь диаметр меньше, чем высота этажа обычного здания.

Когда они подъехали ближе, Марев заметил перед окном перила — там был балкончик или терраса. На такой, наверное, приятно пить чай летом, созерцая окрестности. Интересно, а чердак, где Аглаю как-то запер призрак, в этом здании? Не может же этот роскошный витраж вести на чердак…

Дикорда затормозила у подъезда и, взглянув на Марева, весело сказала:

— Рот прикрой, коллега, воробей залетит!

***

Яшма Серпина оказалась миниатюрной, очаровательно-полной дамой с прелестным, совершенно девичьим личиком и огромными зеленоватыми глазами. В юности она, несомненно, слыла красавицей, да и сейчас, перешагнув границы глубокой зрелости, оставалась чрезвычайно привлекательной и могла бы разбивать сердца, случись у неё такое желание. Следы потерь и разочарований не портили её внешность, а скорее придавали ей глубины, как завершающие штрихи портрету.

Хозяйка дома встретила их в домашнем, но очень изящно сшитом зелёном платье и тёплой шали. Свои пушистые светло-рыжие волосы, прошитые редкой сединой, она носила взбив и высоко подняв, но без сложных украшений — видна была только зелёная атласная лента.

Супруг хозяйки составлял с ней эффектный контраст: высокий и довольно крепкий мужчина, рядом с госпожой Яшмой он выглядел особенно внушительно, его смуглая кожа казалась ещё темнее на фоне её деликатной бледности, а черты лица твёрже и суровей рядом с её мягкостью.

Если госпожа Яшма смотрелась моложе своих реальных лет, то Мстислав Корин — напротив. Изначальная небольшая разница в их возрасте полностью сгладилась, мужчина даже казался старшим в паре. Возможно, свою роль в этом сыграла аккуратно подстриженная, но довольно густая чёрная борода, солидные седые виски и строгие линии чиновничьего костюма.

Марев отметил это — в то время как хозяйка дома оделась неформально, хозяин выбрал весьма официальный наряд.

Колдунов пригласили в столовую. Здесь они были вчетвером, и госпожа Яшма, заметив ищущий взгляд Марева, пояснила:

— Девочки в школе. Мы не хотели бы излишне волновать их. Рутина очень важна для душевного спокойствия детей.

— Конечно, я понимаю, — поспешно согласился Марев и переглянулся с Дикордой.

Пока всё было так, как они и предполагали: родители не воспринимали «фантазии» дочерей всерьёз и надеялись, что те забудут о своих странных играх, отвлекутся на что-то другое.

Подали молочный суп. Марев несчастным взглядом прослеживал узоры переплетающихся цветов на бордюре тарелки — молочный суп он терпеть не мог с детства, когда однажды умудрился ужасно им отравиться.

У Дикорды такой проблемы не было, она с аппетитом, но не нарушая застольного этикета, ела, оживлённо беседуя с хозяевами дома. Точнее, она-то говорила оживлённо, а вот они отвечали сдержанно и немногословно.

Мстислав Корин вообще держался довольно холодно, давая гостям понять неуместность их присутствия с безупречной вежливостью и изяществом, выдающим не только великолепное воспитание, но и опыт дипломатической работы. Марев бы при всём желании не нашёл, на что конкретно обидеться или оскорбиться, при этом у него было ощущение, что его отхлестали мокрым веником по лицу. Он по-новому зауважал Дикорду, которой такое обращение было нипочем, и даже, кажется, раззадоривало.

Яшма Серпина была скорее рассеяна, словно что-то беспокоило её, отвлекало, мешая собраться с мыслями. Она поддерживала беседу, пользуясь многолетним опытом светской дамы, но думала о чём-то своём, время от времени принимаясь крутить перстень на пальце.

— Вам не нравится суп? — неожиданно обратилась она к Мареву. — Аглая тоже его не выносит, поэтому молочный суп подают только когда девочки не обедают дома.

— Прошу прощения, — быстро ответила Марев. — Не обращайте внимания, это ведь ваш дом. Конечно, вам готовят то, что вы любите.

— Мне тоже не нравится молочный суп, — ещё более неожиданно сказала госпожа Яшма, крутя перстень. — У него ужасная текстура, извините.

— Любовь моя… — встревоженно начал Мстислав и сделал такой жест, словно хотел дотянуться через расстояние между их стульями и обнять жену.

— А вот Тман его любил, — как будто не слыша, продолжала Яшма. Она подняла блестящие глаза и устало посмотрела на Марева, затем на Дикорду. — Я понимаю, что вы не оставите нас в покое, пока не узнаете то, что вам нужно. Это ощущение нравится мне не больше молочного супа. Но мои дочери вовлекли всех нас в эту ситуацию, и я хочу выйти из неё как можно скорее и с наименьшими потерями. Поэтому я даю вам разрешение исследовать помещения, чтобы убедиться, что никакого призрака здесь нет. И я отвечу на ваши вопросы — после обеда. Мстислав, не надо, — она остановила мужа прежде, чем он успел что-либо сказать. — Давайте поедим.

И она позвонила в колокольчик, чтобы принесли следующее блюдо.

____

[1] Первый снег — неформальный праздник с подвижной датой. Отмечается по-разному в разных регионах, в зависимости от климата и традиций: где-то — в день, когда иней на траве и/или лёд на лужах впервые за осень не растаял к полудню, где-то — когда снег впервые лёг убедительным покровом и продержался некоторое время в течение дня, а где-то ориентируются по замерзанию местного водоёма. В честь Первого снега принято дарить родным и близким маленькие подарки, как правило, связанные с зимой и холодом: тёплые элементы одежды, горячую еду и т. д. Также семьи или сообщества, живущие и/или работающие вместе, обычно устраивают совместный праздничный обед или ужин, потчуя друг друга «зимней» едой (сытной, жирной и, часто, острой) и пожеланиями благополучной и изобильной зимы.

[2] «У мадам Перетты» (в просторечии: «У Перетты», «Перетта») — знаменитый столичный ресторан, названный по имени первой владелицы. Место славится чрезвычайной роскошью убранства, дорогой и тонкой кухней, большим выбором вин и живой музыкой высочайшего качества.

[3] Лунник — полукруглый закрытый пирог с начинкой из творога и ягод, свежих или сушёных («зимний» и «летний») либо из яйца с зеленью («осенний» и «весенний»). В Дарунье и вообще на северо-западе Роси имеет старинную историю в качестве ритуального кушанья, а затем традиционного блюда на циклические годовые праздники.

[4] Омотация — преждевременное прерывание беременности по естественным причинам. Понятие объединяет замершую беременность и самопроизвольный аборт на любом сроке.

Глава 9, в которой Марев оказывается как бы в странном, причудливом сне и пытается отличить реальность от морока

Интерьер и планировка особняка следовали тому же стилю, что и конструкция фасада, но и в более сдержанном ключе, отчего эффект становился даже более поразительным: для невнимательного взгляда всё казалось почти нормальным, пока в глаза не бросался плавный изгиб вместо ожидаемой прямой линии или угла, неровная протяжённость там, где следовало бы быть гладкому срезу.

Впору почувствовать себя персонажем уже другой детской книжки, попавшем в зазеркальный мир, где всё привычное представало в искажённом, гротескном виде.

Мареву всё время приходилось отгонять желание ущипнуть себя за руку, чтобы проверить, не пригрезилось ли ему нынешнее окружение. Тем более странно, что внутри этого сна ему было довольно комфортно, хотя про себя он отметил, что обстановка для возникновения вымышленных друзей и страшных баек о призраках самая что ни на есть подходящая.

В маленькой каплевидной чайной комнате, куда их отвели после обеда, у одной из стен стоял застеклённый стеллаж вроде музейного и с весьма соответствующим форме содержимым: как видно, господин Корин выставил здесь памятные сувениры из своих заграничных поездок времён дипломатической службы. Будь это светский визит, можно было бы подойти и рассмотреть их поближе, но, учитывая деликатную тему предстоящего разговора, приходилось сдерживаться.

Вслед за Дикордой (которая тоже с нескрываемым любопытством покосилась на бхаратские диковинки) Марев уселся на низкий диванчик напротив хозяев дома.

Теперь он замечал, что не все предметы мебели и прочие вещи даже в этой комнате изготовили на заказ, некоторые просто подобрали так, чтобы они не противоречили принципам «органического стиля» — так эти диваны с овальными сидениями и волнообразными изгибами несимметричных спинок наверняка были очень старыми, возможно даже старше самой усадьбы. Но их подремонтировали, где-то пустили сглаженную резьбу, заново покрыли тёплым лаком деревянные части, обили сиденья респектабельного вида шёлком, подходящим к зеленоватым и голубым тонам новых обоев — и вот они стали казаться неотъемлемой частью комнаты.

Госпожа Яшма дождалась, пока горничная, сервировавшая стол для чаепития, удалится, и тогда заговорила, не дожидаясь вопросов. Сперва она пыталась излагать лишь сухие факты, но, как видно, вся эта ситуация разбередила старые раны, и несчастной матери нужно было выговориться — а может, она сочла, что не обязана сдерживаться с теми, кто стал причиной её беспокойства. Господин Корин держал жену за руку, время от времени добавляя фразу-другую к её рассказу.

Чай, конечно же, никто не пил — хозяева о нём забыли, а гостям было бы неловко напоминать.

…Итак, получалось, что маленький Тман Яшмин с самого рождения был драгоценной зеницей очей своих родителей, чему способствовала некоторая его болезненность, сохранившаяся и после того, как малыш выполз из пелёнок. С того момента, как Тман научился фокусировать зрачки и вытягивать вперёд указательный палец, он получал всё, на что падал его взгляд и что вызывало у него хотя бы минутный интерес. На территории дома и владения матери ему было позволено решительно всё, его постоянно сопровождали нянечки, готовые удовлетворить любой каприз, а за проказы следовали лишь самые мягкие упрёки.

Излишне говорить, что любящие родители и многое готовые терпеть за достойную плату слуги в итоге вырастили невероятно избалованного и лишённого намёка на совесть поганца.

Конечно, госпожа Серпина так не выражалась.

«Он мог быть немного неуправляемым временами, — сказала она со слабой жалобной улыбкой. — Мы понимали, что это плохо, но… было так трудно вести себя с ним строгим. Тман был ещё таким малышом, и так часто болел… Я просто хотела, чтобы он был доволен.»

«Мы собирались более серьёзно взяться за воспитание, когда Тману исполнится семь, — добавил Мстислав Корин. — Чтобы он мог со временем пойти в школу и влиться в общество сверстников. Даже начали переговоры с частными воспитателями и учителями…»

О том, что неуправляемость Тмана переходит некоторые границы, родители знали — к ним регулярно обращались слуги, просящие компенсации за шалости хозяйского сына. Господа безропотно платили, журили проказника, изредка даже наказывали лишением сладкого или запертой игровой залой — что всякий раз вызывало бурную истерику. Иногда слуги увольнялись, несмотря на значительное жалованье, и приходилось искать новых на смену.

К сожалению, привычка поступать сообразно лишь собственным желаниям вела не только к пренебрежению достоинством окружающих (что само по себе в итоге дорого бы обошлось выросшему Тману, хотели его родители понимать это или нет), но и к пренебрежению правилами безопасности. Выросший во вседозволенности ребёнок просто не мог осознать: законы природы ещё как посмеют причинить ему вред, и разрешения спрашивать не станут.

Играть на берегу пруда за пределами специально отведённой для этого огороженной террасы, и тем более бегать у самой воды строго запрещалось — пруд был искусственным и довольно глубоким, берега — высокими и крутыми. Вдоль таких приятно прогуливаться, любуясь птицами и блеском солнца на воде, но очень неприятно, упав в эту воду, пытаться из неё выбраться.

Конечно же, убежавшего от очередной докучливой няни Тмана это не беспокоило. Он ощущал себя полновластным хозяином всего вокруг — пруда со всеми его толстыми раскормленными утками и яркими солнечными бликами на воде, начавшей уже желтеть травы и багряных кустов, неправильной формы каменных плиток, складывающихся в тропу… Всё здесь было знакомо до последней детали и казалось совершенно безопасным, пока влажная после ночного дождя почва на краю берега не поехала под неосторожной ногой.

Осенняя вода была слишком холодной, чтобы даже взрослый продержался в ней долго. Няня нашла своего подопечного достаточно быстро и даже какое-то время находчиво пыталась спасти его из воды при помощи собственной шали, пока на её крики не прибежал садовник с помощником. Втроём они вытащили ребёнка на берег, отнесли в дом и сейчас же вызвали врача.

О дальнейшем госпожа Яшма не могла говорить без слёз.

«Можете ли вы представить, что это такое — смотреть, как он постепенно уходит всё дальше? У нас были лучшие врачи, круглосуточное дежурство, любые лекарства… я не могла спать, держала Тьмасю за руку, чтобы он не боялся, я даже дала себе зарок… Я бы сделала что угодно, только бы сохранить его, что угодно! Он был таким маленьким…»

«Мы сделали всё, что могли», — тихо сказал Мстислав, утешающе привлекая супругу к себе.

«Да, — отозвалась та глухо. — Мы сделали. Этого просто не было достаточно. Ничего не было достаточно».

Дикорда дала им минуту, затем заговорила мягко, но деловито:

— Сочувствую вашей утрате. Смерть редко бывает справедлива, и никто на самом деле не знает, почему некоторые духи людей превращаются в призраков. Но ясно, что достаточно часто умерших задерживает сожаление и чувство незавершённости — это может быть обида, желание доделать какое-то дело или исполнить обещание. Призрак всегда привязан к чему-то, связанному с его утерянной жизнью, будь то предмет, человек, место или обстоятельства.

— Как вы сами понимаете, это рассуждение никуда не ведёт, — довольно резко ответил Мстислав, продолжая защитно обнимать госпожу Яшму. — Разумеется, у нас было множество обещаний и планов, связанных с будущим Тмана, которые не удалось исполнить.

— О, нет, ваши планы не играют большой роли, извините, — остановила его Дикорда. — Только то, что важно самому Тману. Но это может быть и не обещание, а, скажем, дорогой сердцу или тесно связанный с умершим предмет. Кстати, об этом — я заметила, ваш холл украшен семейным портретом с девочками. Они упомянули, что раньше там была другая картина, с Тманом. Не подскажите, что с ней стало?

Госпожа Яшма промокнула влажные глаза с немного поплывшей косметикой платком и повернулась к колдунам.

— Мы приняли решение убрать её на хранение, — сказала она печально. — Чтобы не видеть, не сравнивать… и не провоцировать фантазии Аглаи.

— Об этих фантазиях: намазанные маслом перила, битое стекло в ванной комнате…

Госпожа Яшма тяжело вздохнула и посмотрела на мужа.

— Мы занимались со специалистом и были готовы, что девочкам потребуется некоторое время, — сухо произнёс Мстислав. — Нас предупреждали, конечно, что возможны… эксцессы. Дети многое перенесли, их психика ищет пути исцеления. Если иногда им требуется привлечь к себе больше внимания, что ж. Мы управляемся с этими ситуациями, смею надеяться, довольно успешно.

Дикорда переглянулась с Маревом. По большому счёту рассуждения господина Корина звучали вполне разумно.

— Когда именно у Аглаи появились эти фантазии?

— Сразу после переезда, — не задумываясь ответил Мстислав. — Сейчас я понимаю, что нам не стоило давать себе послаблений. Мы должны были убрать портрет раньше.

— Нет, — внезапно возразила госпожа Яшма. — Это было и до переезда, ты просто не заметил. Когда девочки впервые приехали к нам в гости, когда они увидели портрет. В тот же день Аглая заговорила о Тьмасе как-то так, будто он тоже был там, с нами. У неё прекрасное воображение, она и до того придумывала волшебных друзей. Я постаралась не обращать внимания, чтобы не огорчать её.

— Что ж, — отозвалась Дикорда. — Мы здесь как раз для того, чтобы выяснить, стоит ли за этими историями что-то, кроме детского воображения. Сожалею, что приходится беспокоить вас, бередя болезненные воспоминания.

Госпожа Яшма покачала головой.

— Это ваша работа, — сказал Мстислав, однако несмотря на вежливый тон и слова, ясно стало, что больше всего бывший сотрудник дипкорпуса желал бы выставить колдунов за ворота и отказать в дальнейших визитах.

***

Старшую горничную, которую попросили показать колдунам дом, звали Даяника Апраксина. Будучи на вид ровесницей хозяйки дома, она, вероятно, в действительности была несколько старше, пребывала в хорошей физической форме, и, проработав в «Сорочьей крепости» большую часть жизни, превосходно знала каждый её закуток. Весьма продуманный выбор со стороны госпожи Яшмы и, возможно, даже жест доброй воли — вместо того, чтобы навязать нежеланным гостям соглядатая и обузу, она дала им действительно несказанно полезную помощницу.

Госпожа Даяника вела себя сдержанно, но на все вопросы отвечала полно и с готовностью, ничем не показывая, что любопытство чужаков ей чем-то неприятно или кажется неуместным.

Усадьба состояла из нескольких зданий, помимо хозяйского особняка, просто, в отличие от более классического способа планировки, они не соединялись с ним, а стояли наособицу — каждый со своим предназначением и своим штатом прислуги. Два гостевых домика, летний дом у воды, дом прислуги, хозяйственное здание, оранжерея, птичник и закрытое сейчас «Яблоко от яблони» — здание, куда хозяйским детям разрешалось переселиться после совершеннолетия, чтобы завести собственные порядки и научиться управлять хозяйством.

Между делом Марев поинтересовался и судьбой злосчастного пруда — призраки нередко оказывались связаны с тем, что принесло им безвременную гибель. Как оказалось, госпожа Яшма распорядилась осушить и засыпать пруд в том же году, когда не стало Тмана. Сейчас на том месте располагался топиарный лабиринт, по осеннему времени безлистный и потому не посещаемый, с открытой беседкой в центре.

Дикорда незаметно кивнула Мареву за спиной госпожи Даяники, как бы говоря: «молодец, что подумал об этом», но Марев и сам не расстроился, что его догадка не оправдала себя. Может, месяц или два назад он бы смутился и почувствовал себя дурачком, задающим очевидные вопросы, но теперь-то он знал — с очевидных вопросов как раз и следует начинать, и не двигаться дальше, пока все их не прояснишь. Восемь из десяти случаев, с которыми контора «Брандт и Брандт» сталкивалась, оказывались ужасающе банальными, ещё один приходился на ложные вызовы, в которых вообще не наблюдалось ничегошеньки интересного, и только юбилейный, десятый, действительно стоил упоминания и мог оправдать пренебрежение процедурами опроса свидетелей и сбора информации, и то лишь иногда. Учебники и старые отчёты других магических фирм пестрели поучительными историями об излишне самоуверенных колдунах любой специальности, без подготовительной работы полезших разбираться с тем, что казалось им совершенно понятным, и в итоге лишившихся здоровья, конечностей, нервов, а то и жизней.

Госпожа Даяника исполнительно провела их по всему дому, позволив осмотреть все помещения, кроме хозяйской спальни и кабинета, а также детских: первые их, собственно, и не интересовали, что же до последних, то для их посещения требовались разрешения Мараи и Аглаи, которые, вероятно, несложно будет получить.

Зато в игровую залу их пустили. Это были в действительности две просторных смежных комнаты с толстыми коврами на полу, заполненные игрушками от лошадок-качалок до всевозможных конструкторов и мозаик. Также был здесь оборудован уголок для чтения вслух и место для рисования и игр с пластилином и разноцветной бумагой.

Судя по всему, порядок в игровой поддерживали тщательно — все вещи казались убранными на место, только на одном из столов лежали незаконченные детские рисунки. Марев подошёл взглянуть — с одного смотрели совсем невразумительные цветные каракули, словно кто-то старательно зачирикивал пространство листа кривыми кругами оттенков синего и зелёного, с жёлтым пятном в центре; на другом было довольно недурно изображено заросшее травой пространство у воды, с соблюдением перспективы и низко повисшими тревожными тучами.

Дикорда подозвала Марева к большому, ростом, наверное, с Аглаю, кукольному домику в три этажа. Вещь, очевидно старинная и многое повидавшая, была, тем не менее, в хорошем состоянии, и интерьер внутри (кстати, далёкий от «органического» стиля) выполнен с большим мастерством и изяществом. Марев поразился тому, как тщательно и тонко изготовлены крошечные предметы быта и украшения, совершенно неотличимые от настоящих, если бы ни размер, и тут же нашёл среди игрушечных помещений маленькую чайную комнату, определённо вдохновлённую той, где он сегодня побывал — мебель, конечно, была куда более классическая, а вот ткань, которой были обиты стены и диваны, то ли та же самая, то ли очень похожая. От этого сходства у Марева немного закружилась голова и на миг возникло жутковатое чувство неправильности: как будто это кукольный домик был настоящим, а особняк «Сорочьей крепости» — странной игрушкой.

Он помотал головой и наконец обратил внимание на то, что заинтересовало Дикорду: все куклы в домике собрались в холле, где стояли, подняв руки к голове, как бы жестом отчаяния, или пытаясь закрыть лица в плаче. У их ног валялась мягкая игрушка серого цвета, явно не входящая в комплект домика.

Дикорда аккуратно, чтобы не разрушить композицию, достала объект кукольного горевания — это оказался потрёпанный котик с одним глазом и оторванным, а затем пришитым хвостом, облезлым от времени. Дикорда поднесла его к лицу и сильно втянула воздух, приоткрыв рот и наморщив верхнюю губу.

— Что-то есть, — сказала она негромко. — Но едва-едва, — и вернула игрушку на место. Марев обратил внимание, что держала она её своей мёртвой рукой.

Он новым взглядом окинул кукольный домик, теперь зная, что странное расположение кукол так или иначе является произведением сил чего-то сверхъестественного.

— Я ничего не чувствую, — с сожалением признал он.

Большие напольные часы, декорированные под клепсидру, довольно мелодично пробили три.

— Могу я предложить вам сделать перерыв? Барышни возвращаются из школы к чаю, — деликатно сообщила Даяника, до того стоявшая чуть в стороне, чтобы не мешать колдунам заниматься их странными делами.

— Превосходно! — с энтузиазмом отозвалась Дикорда. — Надеюсь, этому чаю повезёт больше, чем предыдущему, который так никто и не выпил. Какая трата хороших листьев!

***

По пути Марев вспомнил о чердаке. Его не оставляли опасения, что следующий разговор с хозяевами усадьбы может завершиться более или менее грубым и окончательным изгнанием колдунов, поэтому он предпочёл несколько нарушить правила хорошего тона, и вместо того, чтобы освежиться и проследовать в чайную комнату, решительно попросил госпожу Даянику проводить их с Дикордой на чердак.

Та проявила свойственную ей невозмутимость, тут же раздобыв ключ.

Как оказалось, под крышу вела крутая и едва ли часто используемая лесенка прямо из помещения библиотеки. Марев невольно задержался между ухоженных старых стеллажей и шкафов, наслаждаясь запахом книг. Здесь было устроено несколько уютных мест для чтения и письма, с комнатными растениями в больших горшках и изящными коваными лампами. Вечерний свет, проходя сквозь огромное витражное круглое окно, пятнал всё вокруг разноцветными брызгами и превращал скромный зал частной библиотеки в волшебное место, которое не хочется покидать. Сюда бы чайничек хорошего чаю и чтоб никто не беспокоил…

— Не спи, — Дикорда легонько подтолкнула его в спину. — В конторе почитаешь.

Чердак был совсем крошечным: учитывая общую форму дома, ему, как видно, выделили лишь небольшой изгиб «яблочного» бока, обращённый вверх. Тем проще было понять, что искать здесь нечего. У дальней стены составили невостребованные предметы мебели, и всё — никаких коробок с личными вещами и книгами, о которых рассказывала Аглая.

Госпожа Даяника выслушала немного путаные объяснения Марева и подтвердила: Аглая действительно однажды пропала и после долгих поисков обнаружилась именно здесь, в преотличном настроении.

— А вещи? — спросил Марев. — Вещи в коробках, с которыми она играла? Книги?

Горничная помедлила, затем с достоинством ответила:

— Госпожа Яшма изволила пожертвовать старые вещи покойного сына на благотворительность.

— Когда? — деловито уточнила Дикорда. Её плечи напряглись, как у зверя, почуявшего добычу и изготовившегося к прыжку.

— Несколько недель назад. Если угодно, я узнаю точные даты, когда вывезли последний ящик, но это не могло быть раньше середины осени.

— Нет, благодарю. Думаю, в этом уже нет необходимости.

***

Постепенно темнело. В чайной комнате зажгли дополнительные лампы, сделав и без того приятную комнату ещё уютней. Тем не менее, никто снова не пил чай, и тем более, не ел, даже Марая и Аглая. По правде говоря, интенсивность устремлённых на них с Дикордой взглядов заставила Марева самого почувствовать себя едой.

— Не будем тянуть время, — энергично произнесла Дикорда, закрыв за собой дверь. Она хлопнула в ладоши, подчёркивая свои слова; из-за перчатки протеза звук получился странно нечёткий, как бы размазанный, приглушённый. — Нет хорошего способа сообщить эту новость, так что скажу как есть: как минимум на территории этого дома есть следы давнего, устоявшегося присутствия призрака. Нет никаких сомнений, что некоторое время назад он по какой-то причине начал терять либо устойчивость, либо связь с этим местом, однако он всё ещё пытается общаться, оставляя сигналы о помощи.

— Этого не может быть, — сразу же сказал Мстислав.

Госпожа Яшма, сидевшая во главе стола, побледнела и неловко опустила руки на скатерть, словно внезапно потеряв силы. Марая неуютно поёжилась и посмотрела на мать, а вот Аглая, совершенно не чувствуя момента, воскликнула:

— Я так и говорила!

Госпожа Яшма как будто не слышала её. Глядя на Дикорду, она тихо спросила:

— Вы совершенно уверены? — и через миг: — Это не может быть кто-то другой?

— Аглая, Марая, у вас была возможность сравнить внешность Тмана с его портретом, — Дикорда обратилась к девочкам. — Вы уверены, что он — это он?

— Да!

— Да, только он немного старше, чем на рисунке…

— Видите ли, призраки не могут менять свой облик, — пояснил Марев, которому очень жаль было госпожу Яшму, судорожно шарящую рукой у воротника, словно он начал её душить. — Когда их состояние меняется, могут немного измениться детали, вроде одежды или причёски, но это всё, да и то ненамеренно с их стороны.

Мстислав поспешно поднялся с места, встал за креслом жены и положил руки ей на плечи.

— Всё это время, — пробормотала госпожа Яшма. — Всё это время он был здесь…, а я не видела его, не слышала. Как же ему было страшно…

— Он не боялся, только злился, — сказала Аглая. Она подошла к матери и попыталась заглянуть ей в лицо, теперь встревоженная. — Но ему Марая объяснила, почему так, и он злиться перестал. Не плачь! Мы позвали колдунов, теперь они помогут Тману, и мы устроим чаепитие.

— Аглая, не надо, — вполголоса попыталась отозвать её Марая, но госпожа Яшма, на лицо которой всё ещё не вернулись краски, обняла Аглаю одной рукой и посадила к себе на колени.

— Да, мой дорогая, — сказала она и прерывисто вздохнула, — именно так мы и поступим. — Она вновь взглянула на Дикорду и спросила одновременно требовательно и просительно: — Я смогу?.. Мы с Мстиславом сможем увидеть его? Тмана? Поговорить?

Голос её дрогнул.

— Это не невозможно, — отозвалась Дикорда. — Но ритуал непростой даже при обычном стабильном призраке. Как вы понимаете, есть вполне технические — или, если угодно, физиологические — причины, по которым большинство людей такие сущности видеть не способны.

— Но вы же сможете сделать Тмана опять… стабильным? — быстро спросила Марая. — Пожалуйста. — Она встревоженно покосилась на свою сгрудившуюся вместе семью.

— Конечно, мы постараемся, — заверил Марев. — Для этого нужно понять, что его держит и почему связь ослабела.

— Объясните подробнее, — потребовал Мстислав, до того молчавший. — О какой связи идёт речь? Я помню, что вы упоминали прежде: событие, предмет или человек, не так ли?

— В целом так, — подтвердила Дикорда. Она начала расхаживать взад-вперёд перед окном, размышляя. — Начнём с того, что проговорим очевидное, но от того не менее важное: бытие призраком в принципе не естественно для человеческого духа. Не буду лгать, будто знаю, что происходит в норме после смерти человека, но он определённо не должен застревать в таком состоянии полу-существования.

— Тман — нормальный! — Обиделась Аглая. — Он мой брат, и я очень рада, что он есть!

— Никто в этом не сомневается, — ничуть не смутившись, продолжала Дикорда. — И призраки, безусловно, не являются по природе враждебными или опасными. Многие из них даже дружелюбны к живым и стремятся помочь, хотя гораздо больше тех, кому просто нет особых дел до посторонних людей.

— Ну, Тьмася не такой! — на всякий случай сообщила ей Аглая, с вызовом глядя на взрослых, словно готова была броситься на защиту Тмана с кулаками, если придётся.

Госпожа Яшма крепче обняла её и коротко поцеловала в макушку, прошептав:

— Давай послушаем эксперта.

— Благодарю. Итак, проблема в том, что призраки сформированы чувством нехватки или сожаления, будь то обида на раннюю смерть или жажда завершить недоделанные дела. Обычно, если эту нехватку удаётся восполнить, а сожаление утешить, призрак успокаивается и чувствует себя готовым последовать предначертанному мёртвым пути, каков бы он ни был. Если же такого не происходит… что ж, нередко нехватка становится невыносимой, а сожаление перерождается в гнев и угрозу.

Дикорда сделала паузу. Молча ожидая её слов, госпожа Яшма протянула руку Марае, и та тут же с облегчением влезла ей под бок, на подлокотник.

— Хуже всего, что человеческий дух и правда не может долго сохраняться в пограничном состоянии, — слышно было, как Дикорда старается смягчить свой тон, но оттого ей слова звучали ещё печальней. — Чем больше времени проходит, тем больше он слабеет, размывается, теряет воспоминания и, в конечном счёте, утрачивает и личность. Превращается в слабую тень, бессмысленно повторяющую одно и то же, давно забывшую зачем и почему…

— Достаточно, — прервал её Мстислав. — Благодарю за то, что поделились вашими познаниями. Удалось ли установить источник связи для нашего сына?

Дикорда кивнула Мареву и тот осторожно сказал:

— Пока есть только предположения… — в последний момент он придержал язык, подумав, что упоминание об опустевшем чердаке нанесёт госпоже Яшме совершенно излишний удар, ведь это она велела избавиться от коробок и их содержимого. — Я полагал, что отчасти дело может быть в портрете, но должно быть что-то ещё… что-то куда более значимое для Тмана, потому что его присутствие ослабело, но не исчезло. Он всё ещё здесь, хоть и не может себя проявить. Нам бы хотелось осмотреть комнаты Мараи и Аглаи — возможно, что-то удастся прояснить.

— Мы покажем! — тут же заверила Марая.

— Я даю вам разрешение проводить поиски на всей территории усадьбы, — тихо произнесла госпожа Яшма. — И прошу сообщать мне обо всех успехах. А сейчас прошу меня извинить…

Она быстро поцеловала дочерей и покинула чайную комнату, дрожа, опираясь на мужа и больше не в силах удерживаться от слёз.

Аглая, нахмурясь, смотрела ей вслед, затем схватила со стола лепёшку с сыром, сунула её в карман нарядного передника и строго сказала:

— Очень всё плохо. Надо поскорее вернуть Тьмасю!

***

Сначала заглянули в игровую — просто, чтобы подтвердить собственные подозрения. Девочки встревожились, увидев «пантомиму» кукол в кукольном домике — когда они вчера покидали комнату, ничего подобного здесь не было.

Аглая осмотрела плюшевого кота и неуверенно предположила:

— Он похож на Биски… чуть-чуть. Может, он в опасности?

Марев покосился на степенного, толстощёкого и невероятно пушистого серого кота с белыми усами, величественно наблюдавшего за всеми ними со стола для рисования, и про себя усомнился.

— Я думаю, Тман себя имел в виду, — возразила Марая. — Что он попал в беду, и все жители дома плачут по нему. Жители дома — это, конечно, мы.

— Мы не будем плакать, — отозвалась Аглая. — Мы поможем!

Но несмотря на столь решительный тон, она вопросительно посмотрела на Марева и Дикорду.

***

Комнаты девочек оказались именно такими, как можно было предположить — прекрасно обставленными, умеренно захламлёнными и полными прелестных мелочей, какими может задарить горячо любимых детей состоятельная семья.

Под ненавязчивым присмотром госпожи Даяники они осмотрели комнату Мараи, заодно выслушав несколько историй о весёлом совместном времяпрепровождении пары живых детей и одного мёртвого.

К тому времени, как пришла пора перебраться в спальню Аглаи (которая, как подтвердила горничная, и впрямь когда-то принадлежала Тману), ранние осенние сумерки сменились темнотой.

Аглая немного постояла в комнате одна, прежде чем впустить остальных. Объяснила:

— Тут его чаще всего удаётся услышать, но сейчас нет…

— Наконец-то! — весело сказала Дикорда, едва войдя. Марев, идущий за ней по пятам, заглянул колдунье за спину, и в первый момент не заметил ничего примечательного.

Его взгляд скользнул по противоположной стене, по двум расположенным рядом окнам, прорезанным по форме сглаженного треугольника. Сквозь левое окно виднелись во мраке очертания топиарного лабиринта. В правом играла под ярким лунным светом вода.

— Вы это видите? — уточнил Марев. — Пруд? Который засыпали?

— Ну да, — ответила Аглая. — Он всегда тут, когда темно.

Марая смущённо пожала плечами.

Госпожа Даяника предупредительно обошла их, взглянула в окно и сдержанно сообщила:

— Должна сообщить, что также наблюдаю пруд. Хотя, его, безусловно, здесь быть не может.

— Так и полнолуния сегодня нет, а мы все его наблюдаем! — успокоила её Дикорда. — По крайней мере, справа. Слева луны что-то вообще не видать. Вот знала я, что не зря прихватила…

Достав из кармана и развернув позаимствованный из игровой рисунок с заросшим травой берегом, она принялась, довольно напевая, сравнивать его с видом из окна.

— Да, думаю, вот так, — заключила она наконец и хищно улыбнулась госпоже Даянике. — Где тут у вас хранят садовый инвентарь?

***

Марев не совсем понимал, как совершенно приличный обеденный визит привёл к тому, что он оказался в темноте внутри лабиринта в чужом частном владении с лопатой в руках.

— А точно здесь? — спросил он беспомощно, в одном лишь пустом стремлении отсрочить неизбежное.

— Конечно! — жизнерадостно отозвалась Дикорда. — Да ты сосредоточься, сам почувствуешь. Давай уже, копай, коллега! Прости, что не тяну руку помощи, — она демонстративно помахала культёй.

Марев, подозревавший, что «срочное дело», по которому некропротез послали в дом — не что иное как предлог чтобы избежать работы лопатой, посмотрел на наставницу с тихим осуждением.

— Можешь не сверлить меня взглядом, здесь слишком темно! — весело сообщила Дикорда. — Так что я понятия не имею, какое у тебя выражение лица!

Марев вздохнул и привычным каждому деревенскому жителю движением вонзил лезвие лопаты в мягкую влажную землю.

— Мне кажется, такие шутки довольно циничные и неподобающие, — пробурчал он вполголоса, не будучи уверен, хочет ли, чтоб его услышали.

— Конечно неподобающие — если их шутит тот, у кого все конечности на месте. А мне про собственную руку можно говорить сколь угодно цинично. Должны же в инвалидности быть хоть такие плюсы! — Разумеется, Дикорда услышала и сочла нужным ответить.

Марев решил не тратить дыхание на дальнейшую пикировку и продолжил копать.

Несмотря на фонарь, который держала Дикорда, он едва видел, что делает — из-за сильного ветра фонарь качался в её руке, резкие тени скользили по освещённому участку, казалось что из-за контраста с ярким светом видно даже хуже: рельеф будто терял подлинную глубину, казался плоским, словно вырезанным из картона.

Во мраке стонали лишённые листьев деревья, шелестели голые ветви садового лабиринта. В какой-то миг Мареву показалось, что он слышит плеск воды, совсем рядом — там где когда-то был пруд.

Ведь именно на берегу пруда маленький Тман спрятал самые драгоценные для себя вещи; вещи, проверяя сохранность которых он оступился и едва не утонул; вещи, по которым тосковали его руки, пока он медленно сгорал от воспаления лёгких, и никто не мог принести их ему, потому что никто о них не знал. Это был секрет, не крошечный детский секретик, а настоящая тайна, достойная сказочного клада, но, может быть, Тман немного жалел о ней: потому что никто не знал, где лежит клад, никто не знал, что он вообще существует, а значит некому было приказать принести его…

Лопата стукнула по чему-то твёрдому, и Марев опустился на колени, чтобы руками расчистить находку.

Дикорда поднесла фонарь поближе, и в его свете, одновременно резком и неясном, стал виден небольшой свёрток из грязной, неотличимой от земли вокруг по цвету, ткани.

— Это он, — выдохнул Марев. Он поднялся и прижал свёрток к груди, охваченный иррациональным желанием сберечь этот бесценный предмет, чудом уцелевший во время работ по осушению пруда и созданию топиарии.

Он ведь мог пропасть, остаться навсегда в земле, никто никогда даже не узнал бы о нём. Жизнь продолжалась бы дальше — без него…

— Марев, если ты не очнёшься, мне придётся треснуть тебя фонарём, — раздался рядом спокойный, даже позабавленный голос. — Ущипнуть или щёлкнуть по носу мне сейчас рук не хватит, уж прости.

Он отступил прочь от этого голоса, которого не знал, который не хотел слышать. Отступил — и тут же споткнулся о брошенную лопату, да так, что едва не сел с размаху наземь.

— Дикорда? — спросил Марев слабо. Во рту пересохло, сердце колотилось так, словно он только что куда-то бежал.

— Я же говорила, ты почуешь, — одобрительно бросила Дикорда. — Молодец, быстро нашёл. Пошли в дом, холодает. Поглядим на нашу добычу при свете.

***

Понять, что собой представляла тряпка так и не удалось. Зато внутри обнаружился прекрасно узнаваемый школьный пенал — прямоугольный деревянный футляр со сдвигающейся металлической крышкой, скользящей в пазах. Под отверстием, предназначенным для пальца, желающего сдвинуть крышку, был частично стёртый рисунок, изображавший преувеличено милого жеребёнка, жующего ромашку.

Господин Мстислав долго молча смотрел на пенал, потом кивнул:

— Да, я думаю, у Тмана был такой. Вы уверены, что это тот самый предмет? От которого зависит «связь»?

— Совершенно уверены, — ответила Дикорда.

По пути из сада она вкратце объяснила Мареву, что-то, как его затопило чужими мыслями и чувствами при контакте с предметом — не только верный сигнал значимости находки для призрака, но и не менее верный сигнал необходимости обзавестись парой защитных амулетов, чем они и озаботят Наноту в самое ближайшее время.

— Госпожа Яшма не спустится? — спросил Марев. — Она просила сообщать обо всех находках.

— Госпожа Яшма приняла успокоительное и уснула, — сухо ответил Мстислав. Он взглянул на Дикорду: — С помощью этого предмета вы сможете устроить нам сеанс общения с призраком?

— Смогу. Нас наняли для помощи Тману, и именно с этим предметом контракт можно будет исполнить: укрепить связь, чтобы призраку не угрожало досрочное исчезновение, — она подмигнула притихшим девочкам. — Затем вы вместе с ним и с нашими нанимателями сможете принять дальнейшее решение.

— Решение о том, чтобы помочь призраку «успокоиться» и «проследовать по предначертанному ему пути», вы подразумеваете? Что ж. Предмет, разумеется, останется у меня.

— В любой другой ситуации я бы забрала его до окончания расследования, — без обиняков ответила Дикорда, — но выносить якорь за пределы усадьбы может быть рискованно. Поэтому мы передадим его в руки наших нанимателей.

— Похвальная щепетильность, — сказал Мстислав, умудрившись в этом кратком комплименте передать весьма сложный комплекс чувств, ни одно из которых и близко не было доброжелательным. — В таком случае, могу я хотя бы взглянуть, что находится внутри пенала?

Дикорда вопросительно взглянула на Марева, и тот кивнул:

— Это не повредит. Аглая, не могла бы ты?..

Все склонились над столом, Аглая влезла коленями на стул и осторожно открыла пенал. Крышка шла туго, но в конце концов сдвинулась рывком.

Письменных принадлежностей в пенале не было — если не считать крошечного огрызка карандаша редкого белого цвета.

Стеклянные шарики и крошечные камешки с прожилками, вырезанная из какой-то книги цветная картинка, причудливо согнутая канцелярская скрепка, две пустые раковины беззубки (побольше и поменьше), неудачно засушенный цветок, стручки люпина с шуршащими внутри семенами, несколько разномастных пуговиц (совершенно разных, каждая — изумительна в своём роде), строгая мужская булавка с бхаратскими красными камнями и резная костяная шпилька, которая, верно, прекрасно смотрелась в волосах госпожи Яшмы…

Все эти бесценные детские сокровища наполняли школьный пенал, как сундук для сказочного клада.

— О-о-о, — уважительно протянула Аглая. — Ого!

Господин Мстислав прерывисто вздохнул и промолчал.

***

Обратно ехали в полной темноте, едва разгоняемой фарами «Пограничника». Марев на каждой кочке занудно просил Дикорду гнать помедленнее. Она только смеялась.

Одной из причин такого беспокойства о соблюдении техники безопасности при езде на мобилете было то, что перед отъездом их ещё раз напоили чаем (на этот раз чай был выпит), разумеется, с закусками, а перспектива потерпеть крушение на полный желудок представлялась особенно обидной и неприятной.

Другая же причина состояла в том, что некропротез так и не вернулся. Дикорда никак это не объяснила, накинула на плечи жакет и прикинулась, что всё в порядке. Так что теперь она рулила единственной рукой, а Марев потихоньку приходил к выводу, что поспешил счесть свою наставницу лентяйкой, избегающей физического труда.

Возможно.

***

Зайдя в дом Золы Каревиной, Марев, мечтавший только умыться и упасть спать, столкнулся с Карой. Она, как видно, вошла незадолго до него и только успела разуться.

— Добрый вечер! — прогулка её, как видно, прошла хорошо: девушка разрумянилась от мороза и весело улыбалась. — Ах, пока не забыла: вам звонили из какой-то лавки, обувной вроде бы. Матушка там записала, — она небрежно махнула рукой в сторону телефонного аппарата, — и ещё просили передать, что «может быть, съехали», что бы это ни значило!

— Благодарю, что сообщили, — поспешно отозвался Марев. Он разулся, снял шапку и прямо в пальто прошёл к столу под телефоном.

За его спиной Кара возилась с мелкими пуговками своей пелерины, бездумно мурлыча какую-то мажорную мелодию.

На листке бумаги, вырванном из записной книжки, мелким почерком госпожи Каревиной значилось:

«Купеческий, дом 14 по Чайной улице».

____

[1] Топиария (от лат. “topiaria” - садоводческое искусство) - фигурная стрижка деревьев и кустарников для придания им узорных рукотворных форм. Одно из старейших садово-парковых искусств.

[2] “Секретики" - детский обычай и элемент игр, состоящий в создании маленьких тайников из выкопанной в земле ямки, прикрытой осколком стекла. Под стекло можно положить цветок, листик, интересный камешек, картинку и т.д. “Секретики” создают в укромных местах и показывают тем, на кого хотят произвести хорошее впечатление.

Глава 10, в которой Марев старается поспособствовать семейному воссоединению неортодоксальными, но, конечно же, безопасными способами

Дверь ему открыла Вороника.

Точнее, так ему показалось в первую секунду. Потом-то стало ясно, что сходство, хоть и поразительное, всё же не превышало то, что обыкновенно можно увидеть у двух женщин одной семьи, да и по возрасту девочка, стоящая в проёме двери дома четырнадцать по Чайной улице, была скорее подростком, чем девушкой. Её круглое лицо ещё не утратило особой детской мягкости, на щеке виднелись следы перенесённой оспы, отсутствовавшие у Вороники, и на Марева она смотрела без тени узнавания.

- Прошу простить за беспокойство, - поспешно сказал Марев, понимая, что слишком долго молчит и пялится на незнакомого ребёнка, что может показаться жутковатым. - Я ищу госпожу Сойку Ягодину или кого-то из её родственников.

Девочка изумлённо заморгала и сказала:

- Сойка Ягодина, вы говорите? Это моя прабабушка… Вам, наверное, лучше с бабушкой поговорить или с папой, я их сейчас позову. А мне в школу надо бежать, я опаздываю уже…

Через четверть часа Марев сидел в маленькой парадной комнате перед пожилой дамой, похожей на Воронику, которой повезло прожить достаточно долго, чтобы собрать отметины потерь и обретений в виде морщин на лице и седины в чёрных косах. Рядом с ней устроился средних лет мужчина, в верхней части лица которого угадывалось меньшее, но всё же явственное сходство.

Когда Марев завершил свой рассказ, дама (представившаяся Ежевикой Сойкиной) какое-то время молчала. Потом тихо послала сына (его имя было Борис Журавин) за чаем и обратилась к Мареву.

- Как жаль, что духи не послали вас нам лет двадцать назад… или хотя бы десять. Ну не вас, вы, верно, тогда ещё малышом были, но… - она вздохнула и покачала головой. - Давайте-ка я расскажу вам всё с начала, господин колдун.

Рассказ, поведанный Ежевикой Сойкиной при незначительной помощи её сына Бориса, лучше помнящего некоторые семейный предания

Сойка и Неждан поженились сразу после окончания школы и не стали слишком откладывать обзаведением детьми: времена были неспокойные, ужасающая перспектива возможной войны витала в воздухе, и оттого влюблённым молодым людям отчаянно хотелось успеть пожить.

Первый их сын, к сожалению, умер от скарлатины, но родившаяся за ним девочка была здоровой, и шутя справлялась со всеми детскими болезнями. Родители не могли нарадоваться на неё, и когда дочь пошла в школу, решились на ещё одного ребёнка.

Так в семье появилось двое дочерей, названных в честь ягод: Ника и Вика, солнышко и звёздочка, маленькая командирка и мамина помощница.

Ника характером пошла в отца - решительная и упрямая, она с трудом шла на компромиссы. Пока она оставалась малышкой, эти черты умиляли, в школьном возрасте - начали вызывать опасения, а к концу школы сделались причиной многих и многих домашних ссор. Подросшая девушка требовала независимости, родители же беспокоились за её безопасность; госпожа Сойка, вышедшая на работу в лавке на половину рабочего дня, ждала большей помощи по дому от старшей дочери - стремящаяся во взрослый мир Ника желала проводить время с друзьями и посещать вечерние мероприятия.

Главный же камень преткновения, хоть и не так часто проговариваемый вслух, состоял в том, что Ника презирала жизнь домохозяйки и совершенно не стремилась к браку. Её целью было поступить в университет в столице и окунуться в активную научную и общественную жизнь.

“Если вам так нужно кого-то выдать замуж и выдавить из неё внуков, то вот у вас ещё Вика есть!” - говорила она родителям в пылу ссоры.

Вика, в силу возраста ещё не переставшая играть в куклы, каковые с её подачи многократно вступали в браки самых причудливых конфигураций и становились родителями друг друга на достаточно регулярной основе, кивала и искренне не понимала, почему родители сердятся и зачем все кричат друг на друга.

Конфликт обострился той последней осенью, когда Ника поступила на подготовительные курсы, а родители признались, что очень рассчитывают, что она поступит в местное учебное заведение, выучится на что-то “надёжное”, например, на фельдшера, а затем устроится на работу в Белыни.

“Тебе не придётся уезжать из дома, это ведь очень удобно, - говорил Неждан. - Жить одной, ещё и чужом городе - для девушки это не дело!”

“Ты сможешь помогать мне с Викой, - кивала Сойка. - И я не сойду с ума, не зная, где ты и что с тобой”.

Казалось, они всё уже решили и просто ждут, пока упрямая девчонка смирится и пойдёт по любовно выбранному ими безопасному и ровному пути.

Ника, разумеется, вскипала от таких предположений. Ссоры становились всё безобразнее, и в конце концов она стала регулярно выбегать из дома в гневе и уходить ночевать к кому-то из подруг, где нередко оставалась и на один-два дня после. Родители сперва всякий раз пугались и искали дочь, привлекая всех знакомых, потом привыкли и предпочли сносить эти “истерики”, как они называли такие эпизоды, стоически, давая понять, что глупая детская ярость не может поколебать их позиций.

Вика в то время уже лучше сознавала суть противоречий в семье. Её собственные отношения с сестрой разладились: Ника не раз сгоряча бросала недобрые слова, из-за которых младшая чувствовала себя причиной всех бед, ведь если бы не она, родителям не нужна была бы нянька в лице Ники, и они отпустили бы её в столицу.

Того, что помощь с ребёнком был лишь малой частью проблемы, а убеждённые в излишней рискованности переезда Сойка и Неждан в любом случае не захотели бы отпускать свою драгоценную дочь далеко от себя - этого она ещё не понимала.

“У нас было почти семь лет разницы, - госпожа Ежевика смотрела в свою чашку, но явно видела вовсе не то, что отражали её глаза. - Честно говоря, мы никогда не были особенно близки. Школьнице не интересно возится с младенцем, подростку - с малышом, едва выучившимся читать. Но Ника не всегда была вредной. Помню, она всегда помогала мне с уроками, если я не справлялась. Когда мы вместе гуляли, она называла все встреченные растения и так интересно про них рассказывала… А ещё она ужасно сокрушалась моей “неженственной” походке, - она улыбнулась далёкому воспоминанию. - Говорила, что я шагаю, размахивая руками, как матрос. И переучивала: вставала в одном конце моста, а я должна была изящно пройти ей навстречу с другого, и если справлялась, она давала мне конфету”.

***

Утром в день пожара Ника особенно сильно поссорилась с отцом и выскочила на улицу, забыв даже сумку с книгами. Только машинально схватила в передней зонт, хотя дождя не обещали.

К ужину она не вернулась, и родители решили: пошла после курсов ночевать к подруге. Дело это было уже привычное, никто не видел смысла сильно волноваться. Вика поиграла, почитала, затем мама уложила её спать. За стенкой ещё какое-то время слышались тихие голоса родителей, потом всё затихло.

…О событиях той ночи она узнала уже потом, с чужих слов. Судя по всему, Вика надышалась дымом и едва не уснула навеки; она ничего не видела и потому ничего не запомнила.

Её спасло окно, приоткрытое в спальне родителей: Сойка легко мёрзла, а Неждан, напротив, не выносил духоты, так что в качестве компромисса они спали под тёплыми одеялами, но с открытым окном. Их разбудили далёкие крики, шум и запах дыма - дом горел, за окном тоже метались отблески пламени. В ужасной спешке, прикрывая лица рукавами, они добрались до детской и покинули дом через окно, бросив всё семейное имущество на волю огня, вытащив только бессознательную младшую дочь.

Они радовались, что Вороника не ночевала дома - так уж вышло, что лучшие её подруги жили в Купеческом и Торговом, которых пожар не затронул.

Никто не мог предположить, что именно в ту ночь она решила вернуться, открыла дверь своим ключом, чтобы не будить родных и не провоцировать продолжения утренней ссоры и тихо легла в своей комнате.

Какое-то время исчезновение Вороники объяснялось суматохой и путаницей, возникшей после пожара, когда столько семей оказались разделены между больницами и временными жилищами и найти кого-то в этом беспорядке казалось почти невозможным. Но время шло, она не появлялась. Друзья Вороники и её соученики, увидевшие объявление о розыске в газете, нашли Сойку, чтобы узнать о судьбе подруги, и никто из них не подтвердил, что видел её в тот вечер - они расстались после курсов, как если бы она направлялась домой.

Потом, гораздо позже, когда завалы на месте бывшего дома Неждана и Сойки разобрали, последняя надежда исчезла.

“Родители себя так и не простили, - сказала Вика печально. - Не могли перестать думать: “А что, если бы мы вели себя иначе, что если бы не та ссора…” Как будто это предотвратило бы пожар. Никто не знает, как бы всё обернулось… У папы в тот год случился сердечный приступ, его спасли, по счастью, но здоровье было подорвано. Мама плакала и почти ничего не могла делать. Я так тот год и запомнила: папа в больнице, мама лежит, отвернувшись к стене и плачет, а меня кормит на кухне тётя Марина, приговаривая: “Кушай, детка, кушай, тебе ещё жить за них всех…” Она не была мне родственницей, тётя Марина, просто добрая женщина, которая нас приютила, но для меня она с тех пор стала тётей. Я к ней, наверное, была тогда ближе, чем к маме. Тёти Марины уже нет в живых, конечно, она и тогда была в возрасте, но с её внуками я связь поддерживаю”.

В каком-то искажённом и печальном смысле потеря сестры открыла Вике дороги, о которых она прежде и не помышляла: пожар и дальнейшая жизнь у чужих людей заставила задуматься о том, как, из чего строят дома, и нельзя ли этот процесс как-то усовершенствовать, чтобы они не вспыхивали с такой лёгкостью, а у жильцов, в случае бедствия, было больше шансов спастись. Интерес оказался не преходящим, и после школы Ежевика поступила на архитектора-строителя.

Родители явственно боялись ей отпускать, но ни разу не произнесли ни слова возражения. Смерть Вороники породила в них почти суеверный страх перед какими бы то ни было преградами дочерним планам.

Неждан сопровождал дочь в столицу и сам нанял ей приличную комнату, когда она успешно сдала экзамены. Зная о страхах родителей и боясь бередить их душевные раны, Ежевика регулярно писала домой и приезжала в гости хотя бы два раза в год, пока училась, а потом вернулась в Белынь. Восстановление Ремесленного далеко не было завершено, и даже начинающий архитектор не сидел бы без работы.

На работе она встретила будущего супруга, а после вступления в брак переехала вместе с родителями в дом побольше, и вскоре в этом новом доме зазвучали детские голоса: сперва сына, затем и дочери. Вскоре не стало Неждана, что, с учётом его слабого здоровья, было, увы предсказуемо, и оставалось только радоваться, что он хотя бы успел подержать на руках внуков.

Сойка держалась дольше, сохраняя и телесную бодрость и здравый ум, но ни один человек не избежит старости. На свадьбе Бориса она была ещё, казалось, в порядке, а после как будто отпустила себя: начала заговариваться, путаться и выпадать из реальности. Ей то казалось, что Ежевика ещё юная студентка, ненадолго вернувшаяся домой, то что сама она - молодая мать, учащаяся управляться одновременно с младенцем и первоклассницей. Родных она узнавала не всегда, порой путала.

Самыми страшными были моменты, когда она забывала, что Неждана больше нет и принималась его искать.

Тело последовало за разумом: обычные обильные старческие хвори, в основном, обходили госпожу Сойку вниманием, но она ослабела, руки дрожали, зрение, и без того неважное, упало.

Последний год она постоянно вспоминала Воронику: говорила то с ней, невидимой, отсутствующей, то о ней, будто ждала в гости и хотела получше встретить. Правнучку она путала с давно умершей старшей дочерью так часто, что та стала избегать заходить в комнату прабабушки: девочка грустила и смущалась, видя госпожу Сойку в таком состоянии, и не знала, как отвечать.

Всё больше времени госпожа Сойка проводила во сне, и ясно было, что не за горами тот день, когда проснуться ей не доведётся.

Конец рассказа Ежевики Сойкиной

- Я понимаю, - тихо произнёс Марев. - Ваша внучка очень похожа на Воронику, тут и зрячий мог бы спутать... Благодарю вас, что рассказали. Вы же не против, если я передам Воронике новости? Её призраку, я имею в виду.

- Думаете, это нужно? - осторожно уточнил Борис. - Это не опасно?

- Опасно? - Марев удивился. - Простите, я так не думаю! Наоборот, это шанс, на который я и рассчитывать не мог! Уверен, я смогу убедить Воронику навестить ваш дом и увидеться с матерью. Это им обеим облегчит душу.

- Бабушке почти девяносто, - возразил Борис. - Зачем тревожить пожилого человека? И мама всё верно говорит: бабушка через раз не узнаёт даже живых, а ну как она не признает и мёртвую? А та разгневается?

- Я буду рядом и присмотрю, - пообещал Марев с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. - К тому же, их ситуация особенная, а люди, чьё восприятие, скажем так, искажено, нередко способны видеть не только воображаемые картины, но и вполне реальных сверхъестественных существ, недоступных взгляду большинства. Однако решать, я полагаю, госпоже Ежевике.

Борис перевёл взгляд на мать.

- Это неразумно, - начал он, но затем недовольно вздохнул и не стал продолжать. Возможно, он слишком хорошо знал госпожу Ежевику, чтобы продолжать бой, который невозможно выиграть.

Пожилая дама, ещё явственно захваченная воспоминаниями, задумчиво помешала ложечкой в остывшем чае. Глаза её влажно блестели.

- Я бы хотела увидеть сестру, - сказала она наконец. - Спросить, как она? Простила ли нас, выживших? Полагаю, она имеет право злиться. Но также она имеет право знать, что её очень сильно любили и очень сильно оплакивали. Если в ваших силах передать ей приглашение, господин колдун, пожалуйста, сделайте это. И… лучше не тяните. Никто не знает, как долго мама останется с нами.

***

Контора встретила Марева сонной тишиной. Дикорды в приёмной не было - то ли ещё не встала, то ли работала у себя в кабинете на втором этаже, - как и Эулике.

Марев успел только снять верхнюю одежду и головной убор, когда с тихим щелчком открылась дверь в курительную, в общее пространство вышел Алларт в старомодном стёганом шлафоре, из-под которого снизу торчали только носки домашних тапок, и с короткой курительной трубкой в руке.

Он был ещё, очевидно, болен, о чём свидетельствовала бледность его лица, и мятежно противоречащий ей розовый оттенок несколько распухшего носа.

- Доброе утро, - поздоровался Марев.

Алларт утомлённо взглянул на него покрасневшими глазами и хрипло буркнул:

- Если вы настаиваете.

Но Марева уже осенила прекрасная идея. В конце концов, у кого ещё ему просить совета, как не у мужчины, известного широтой своих романтических похождений? Дикорда отрекомендовала любимого брата нетактичным словом “юбочник”, да и по косвенным признакам Марев мог догадаться, что дама, с которой ему случилось застать Алларта под руку на праздничных гуляниях Дня Близнецов, была не той же самой, кому он наносил визиты в начале осени, и, возможно, не той же самой, с которой провёл выходные перед тем, как простыть.

- Не хотите ли чаю? - с надеждой предложил Марев.

Алларт посмотрел на него более внимательно, но совсем не благосклонно.

- Я не хочу чаю, - процедил он несколько гундосо. - Я хочу вернуться в свою только что прибранную, я надеюсь, квартиру, лечь в свежую постель и отдохнуть, прежде чем демон принесёт мне дневные лекарства, от которых мне, вероятнее всего, захочется исторгнуть из себя не только завтрак, но и все внутренности, - он сделал короткую, острую паузу, и мрачно добавил: - Но раз уж вы набрались смелости заговорить, видя всю степень моего расположения к беседе, я вас выслушаю.

Марев открыл рот, но Алларт тут же оборвал его:

- Пропустите расшаркивания. Не тратьте моё время.

Марев растерянно моргнул, но не позволил сбить себя с толку.

- Есть одна девушка, - начал он и храбро проигнорировал тихий давящийся звук протестующего недоверия, изданный собеседником. - Она чрезвычайно несчастлива из-за давнего недоразумения с семьёй. Так вышло, что я случайно узнал нечто, способное совершенно изменить её ситуацию, и, может быть, даже помочь им наладить отношения… но это очень личное, и я не знаю, как о таком заговорить. Она, эта девушка… барышня… она ведь не сама мне всё рассказала. Ей вряд ли понравится, что я так нагло полез в её дела.

- Вы, тем не менее, нагло полезли, - заметил Алларт.

- Я не хотел, - несчастно признался Марев. - Но она правда очень страдает, а так не должно быть. Она этого не заслуживает, и её родственники тоже. Я могу помочь, и я знаю, что должен это сделать.

Алларт вздохнул так, словно Марев испытывал его терпение последние часа три, и испытывать было уже практически нечего.

- Речь ведь не о милой, скучной, живой человеческой девушке, не так ли? - раздражённо уточнил он.

- Ну… нет, - несколько неохотно признал Марев. - Она призрак, насколько я понимаю.

Алларт вздохнул ещё раз и даже немного закатил глаза:

- В первую очередь, если бы я был вами, я бы не лез в одиночку туда, где меня не ждут, тем более без контракта, - он устало потёр переносицу, 0накрыл ладонью глаза и добавил. - Но, поскольку я, по счастью, не вы, могу порекомендовать следующее. Во-первых, убедитесь, что ваши обереги на вас. Во-вторых… судя по тому, как вы говорите о вашей барышне, она ещё достаточно человеко-образна в поведении, даже речь сохранила, полагаю. Значит, базовая логика там тоже человеческая. Не налетайте на неё со своими потрясающими новостями, как всем помочь и всех спасти - сделайте так, чтобы она сама вам всё рассказала. Дайте понять, что вы надёжны. Будьте галантны, подставьте плечо, предложите выговориться, посочувствуйте. Обещайте сохранить её секреты и, бес дери, сдержите обещание... Будьте нежны. Будьте ей другом, помогайте, раз этого так требует ваша природа.

Впечатлённый Марев не сразу нашёл, что сказать:

- Спасибо, я понял, - наконец пробормотал он. - Я постараюсь изо всех сил!

Алларт отнял руку от лица и ответил ему крайне скептичным взглядом.

- Постарайтесь, молодой человек, - он направился к лестнице, бросив напоследок: - И если убьётесь в ходе своей благородной миссии, не вздумайте опоздать на работу. Я не принимаю подобные оправдания.

***

Марев выпил чаю в приёмной, дождался необычайно довольную чем-то Эулике (которая, тем не менее, вновь отказалась выпить чаю) и поднялся на второй этаж.

Как оказалось, Дикорда уже встала и работала с документами в своём кабинете.

- А, вот и ты! - приветствовала она Марева. - Отлично! Поможешь мне с волосами, а то рук не хватает.

Причёска её и вправду выглядела так, словно её не трогали со вчерашнего вечера, даже не расплетали. В результате коса лишь смутно угадывалась под ворохом перепутанной льняной пакли - очень пушистой пакли очень красивого белого цвета, но тем не менее.

Марев иногда помогал с волосами своей маме, когда она болела и когда однажды сломала руку, но при виде такого фронта работ ему сделалось не по себе. Волосы Маревы Огневиной никогда не бывали ни в таком состоянии, ни такой длины!

Дикорда радостно помахивала гребнем, как будто не замечая проблемы. Ну, чисто технически, большая часть проблемы действительно была вне поля её зрения - на голове и за спиной…

- Есть что-нибудь, чтобы облегчить расчёсывание? - смирившись, уточнил Марев.

- Хм? Например, что? - невинно округлила глаз Дикорда.

- Ясно, - Марев вздохнул. Кажется, эта задача будет сложней, чем он думал. - Я принесу воды.

***

Задача оказалась не столько сложной, сколько долгой - сидеть спокойно Дикорде было скучно, и она решила потратить это время, посвящая Марева в тонкости отчётной системы, принятой в официальных магических фирмах, так что ему пришлось то и дело отвлекаться, чтобы принести те или иные папки и карточки архива, расположенного за стеной.

Марев уже знал, что у колдунов вовсе нет никакой централизованной иерархии, только горизонтальные связи, подкреплённые обычаями, личным авторитетом отдельных личностей и ценностью профессиональной репутации. Единственным подобием постоянной структуры оставалась Гильдия Амулетистов - она работала не только как учебное и научное заведение, не только как какое-то лицо и договороспособный аппарат, которым магическое сообщество поворачивалось к человеческим властям, но также и как гарант сохранения целостности самим сообществом.

Именно Гильдия выпускала профильную ежемесячную газету и два ежеквартальных журнала, посвящённые новостям, открытиям и просто важным событиям в мире тех, кто стоит между мирами. Именно Гильдия, при необходимости, формировала трибунал, расследовавший преступления против людей, совершённые при помощи сверхъестественных навыков, а также преступления против сверхъестественных существ, и судивший колдунов за эти преступления (по счастью, необходимость такая возникала нечасто).

И, чтобы всё это могло исполняться, Гильдия собирала и обрабатывала отчёты от каждой магической фирмы и каждого индивидуально практикующего мага. Даже удалившиеся от мира отшельники периодически слали в ближайшее отделение пространные рассказы о своём житье-бытье.

Те же, кто от мира пока не удалился, ежеквартально отчитывались о своей профессиональной деятельности: сколько заказов было взято, сколько дел открыто и закрыто, с какими существами и ситуациями произошли столкновения и каков был их итог. Перемещения или нетипичная активность определённых сущностей или популяций, обитающих на территории, обслуживаемой фирмой, также требовали учёта. Необычные случаи, такие как появление неэндемичных существ или внезапные миграции или вымирания эндемиков, описывались более подробно. В конце года также составлялся сводный отчёт за 12 месяцев, который можно было, при желании, сравнить с такими же отчётами за предыдущие года.

Гильдия обрабатывала все полученные данные, и на их основе готовила краткий бюллетень об обстановке и событиях в каждом регионе, который рассылала своим респондентам как бы в ответ на их старания. Так можно было посмотреть, как идут дела у ближайших географических соседей и, при необходимости, связаться с ними для получения более подробной информации или координации совместных действий.

В более обобщённом виде данные за предыдущий квартал публиковались в одном из двух журналов Гильдии, носившем название “Счёт сезонов” - вместе со статистикой и отдельными предположениями и выводами авторитетных членов сообщества. Журнал распространялся по подписке и обязательно поступал в архив каждого отделения Гильдии, где его мог прочитать любой колдун или ученик.

В маленьком архиве фирмы хранились не только предыдущие дела, но и копии их собственных отчётов, и Дикорда не преминула обрадовать Марева, что на составление осеннего отчёта он только поглядит, а вот со следующим, зимним, будет уже вовсю помогать. Как минимум - писать, конечно же, вручную, и пусть спасибо скажет изобретателю копировальной бумаги! Бедным предшественникам так не повезло.

Марев слушал, смотрел, мотал на фигурально представляемый ус, а в самом что ни на есть буквальном виде в это же время пытался распутать самые ужасные колтуны на голове своей наставницы. Волосы Дикорды отчаянно сопротивлялись, заставляя тайно мечтать о революционном взмахе ножницами.

- Не больно? - спросил на всякий случай Марев, распутав один особо злостный колтун.

Дикорда засмеялась:

- Это-то? Вот когда я руку потеряла, вот тогда было больно! А это так…

- Кстати, о руке… Зачем вы оставили протез в “Сорочьей крепости”?

- Чтобы узнать, когда всё пойдёт плохо! - беззаботно отозвалась Дикорда.

- А оно точно пойдёт? - осторожно уточнил Марев, внутренне удивившись. С его точки зрения, грустная история маленького Тмана Яшмина практически достигла своего логического завершения, и оставалось только дождаться официального вызова для проведения сеанса общения с призраком.

- Конечно. Вопрос только в том, наймут какого-нибудь недоучку или рискнут заняться самодеятельностью? Второй случай интересней, первый - безопасней. Потому как в этом городе любой недоучка, которого попытаются нанять, тут же рванёт жаловаться в Гильдию, а те свяжутся с нами… скучно!

- Погодите. Для чего нанять? - Марев даже руки опустил, но затем всё же продолжил расчёсывать уже почти распутанные волосы. Он решил заплести сложную, но очень тугую голландскую косу, которая, наверное, выдержит пару дней без переплетания. - Вы же дали понять, что готовы провести сеанс!

- Так господину Мстиславу мы с тобой сразу не глянулись! Он уже уверен, что мы - враги, только и ждущие случая изгнать последнее, что осталось от его драгоценного отпрыска из родного дома. Не сомневаюсь, жену он легко убедит, что нам доверять нельзя и нужно справляться своими силами. Тем более, ей лишь бы себя завиноватить и как-нибудь наказать, так почему не покаянными сложностями с ритуалом?

- Если вы это сразу поняли, почему не попытались его переубедить?

- Его-то? Помилуй, есть безнадёжные занятия повеселее, например котов пасти! Много визгу, много шерсти, впечатлений - на всю жизнь! А старого дипломата, привыкшего везде подозревать подвох, убеждать в своих добрых намерениях…

- Но, Дикорда, - Марев не сумел удержаться от возмущения в голосе. - Это же очень опасно!

- Именно поэтому я и оставила там свою руку! Она приглядит и доложит, если что. Ну и ты будь готов сорваться в любой момент, коллега, мне понадобится помощник. В одиночку разбираться с толпой народа…

- У вас рук не хватит, я понял.

***

После разговора с Дикордой Марев не мог найти себе места и даже временно думать забыл про Воронику. Он каждую минуту ждал, что придётся прыгать в “Пограничник” и мчаться спасать людей, слишком недоверчивых, чтобы поручить сложное дело профессионалам, но (предположительно) достаточно беззаботных, чтобы попытаться выполнить его самим, не имея к тому никаких способностей, познаний и инструментов! И что он, Марев, будет там делать, если всё пойдёт плохо? Если представлениями о том, как сеанс провести, он, в целом, обладал, то о том, как его исправить или прервать не имел ни малейшего понятия!

Промаявшись так до конца рабочего дня, он откровенно задержался на работе без дела, пока Дикорда (со всё ещё целой косой, которая, нельзя не отметить, очень ей шла) буквально ни выгнала его со словами: “Ну хватит, ступай-ка отдыхать! Не бойся, я найду способ тебя сдёрнуть хоть с постели, если понадобится”.

Идти домой у Марева не лежала душа, а время было подходящим, так что он поехал в Ремесленный. Поездка в переполненном вечернем трамвае немного отвлекла его.

Он нашёл Угольную улицу и несколько раз пересёк её из конца в конец, дошёл до крыльца закрытой гимназии, откуда когда-то впервые увидел Воронику.

Холодало, прохожих на улице становилось всё меньше. Марев ещё раз прошёл по Угольной, затем по знакомому бульвару, теперь печальному и безлистному. Купил облепихового сбитня у румяного сбитенщика, чересчур жизнерадостного для нынешней погоды и времени суток, выпил, заел калачом и со вздохом углубился в окрестные улицы поменьше и переулки. Интуиция подсказывала, что ни Вороники, ни дома с колоннами он сегодня не найдёт.

***

Так и оказалось.

***

На третий день грустный и невыспавшийся Марев, накануне до ночи топтавший мостовые Ремесленного, сидел в приёмной конторы, пил любезно заваренный Эулике крепкий бхаратский чай и пытался придумать новый план. Кажется, гулять по вечерам он мог до наступления нового года, и результат был бы примерно тот же.

Советоваться с Дикордой не хотелось - после выходки с рукой Марев обоснованно подозревал, что её совет ему не понравится и, возможно, вообще не подойдёт. Обращаться к Алларту хотелось ещё меньше: тот всё ещё не выздоровел и большую часть времени проводил у себя - к общему благу, так как недомогание портило его и без того тяжёлый характер тем сильнее, чем дольше длилось.

Золота вряд ли чем-то могла помочь в сложившейся ситуации, да, положа руку на сердце, Марев предпочёл бы поведать ей эту историю уже после завершения. Он успел заметить, что большинство людей, не имеющих отношения к сверхъестественному, узнав о его работе, проявляют лишь поверхностный интерес, но и некоторую настороженность, и не хотел, чтобы в тёплое дружеское чувство со стороны Золоты добавилась эта опаска. Пока этого не произошло, но он пока и не рассказывал ей о текущих делах, способных так сильно задеть за живое: в конце концов, Золота, хоть и была старше Вороники на несколько лет, тоже имела любящую семью, с которой, тем не менее, нередко ссорилась, когда была моложе. У неё даже была сестра, правда, старшая, а не младшая…

Взгляд Марев остановился на Эулике. Конструкт деловито стучала по клавишам пишущей машинки, обыденно сюрреалистичная в своём гротескном костюме и венетинской маске.

- Эулике, что бы вы делали, если хотели бы встретиться с кем-то, кто вас избегает? - спросил Марев задумчиво. - По действительно важному делу.

Стук прекратился. Эулике резко повернулась к нему всем корпусом.

- О, Марев, меня довольно сложно избежать, - приглушённо промурлыкала она. - С другой стороны, так даже интереснее… Узнайте, где бывает ваша добыча, где она чувствует себя в безопасности, и прокрадитесь туда.

- Почему в ваших устах это звучит так пугающе?

- Я от всей души прошу прощения…

Марев отогнал сомнение в том, есть ли у демона душа (и чья, если есть) и продолжал:

- В том-то и дело, я знаю место… ну, не точно, но, по крайней мере, район, несколько улиц, где она бывает - по крайней мере, именно там я находил её раньше. Просто теперь она больше не появляется.

- Тогда попробуйте забрать у неё что-то, что она считает ценным, и заставьте её прийти к вам на ваших условиях. А если есть время поиграть, найдите приманку - что-то, что она захочет получить или узнать. Носите с собой и ждите. Если приманка достаточно соблазнительна, уверяю, добыча появится.

- Всё ещё пугающе, но спасибо. У меня появилась идея…

- Обращайтесь, Марев, я всегда с радостью помогу, - заверила Эулике. Прозвучало двусмысленно, примерно как всё, что она изрекала.

Марев решил, что должен принести ей ещё один пирожок. Или что-нибудь ещё. Что любят демоны?

***

Теперь Марев бродил по Ремесленному не бесцельно.

Он не мог искренне обижаться или сердиться, что им пренебрегают, ведь Вороника не опаздывала на назначенную ей встречу: между ними вовсе не было никакого уговора.

Гуляя по холодным вечерним улицам, но старался смотреть рассеянно, не привлекая внимания излишне ищущим, жадным взглядом, и был вознаграждён видами, не столько скрытыми, сколько не предназначенными для созерцания:

Крошечный островок летнего зелёного мха притаился в выбоине кирпичной стены в глубине двора.

Трое хохочущих студентов прошли, обнявшись, мимо покачивающегося на ветру фонаря, но только двое из них отбросили резкие длинные тени на мостовую.

Существо, полностью сходное обличьем с терьером, но не имеющее никакого отношения к животным, выгуливало пожилого мужчину в огромном пальто из тяжёлого ворсованного драпа.

В вазоне на открытом балконе цвели хризантемы - слишком поздние для почти наступившей зимы.

Кисти внимательных багряных глаз выросли между гроздьями ржавой осенней рябины в саду за чугунной оградой.

Свет в некоторых освещённых окнах казался теплее и безопаснее, чем в других, и вряд ли дело было только в лампах…

Устав и замёрзнув, Марев покупал горячий чай или сбитень у уличного разносчика, выпивал его и ехал домой. С каждым днём безуспешных поисков он уходил всё менее разочарованным и всё более благодарным за то, что нашёл, совершенно не ища.

В конце концов на краю его зрения наконец мелькнуло что-то слишком яростно-красное для ненастного вечера, и он не раздумывая свернул в направлении этого цвета.

Крошечный скверик, где они однажды беседовали с Вороникой, выглядел теперь промёрзшим и каким-то съёжившимся - как и сама Вороника. Её понурый вид резко контрастировал с победительным красным цветом слишком лёгкой для нынешней погоды одежды. Зонт, бесполезный, прислонился к краю скамейки.

- Доброго вечера, Ника, - тихо поздоровался Марев, подходя.

Она опустила голову.

Марев сел рядом, но на приличном расстоянии. Взглянул вверх: левая половина низкого тёмного неба укуталась крупно простёганым одеялом клочковатых белесых облаков, похожих на ватную набивку, вылезшую из старой игрушки.

- Холодно сегодня, - заметил Марев, чтобы завязать разговор. - Вы не мёрзните, Ника?

- Немного, - тихо отозвалась Вороника. - Я не могу пойти домой.

- Потому что считаете, что вас там никто не ждёт?

Она кивнула, затем покачала головой и наконец пожала плечами:

- Вы ведь уже знаете, что у меня давно нет дома, Марев. Что и меня давно нет.

- Ника, - Марев постарался вложить в свой голос не только всю мягкость, но и всё искреннее желание помочь, что он испытывал по отношению к этой девушке, слишком рано и несправедливо умершей. - Пожалуйста, посмотрите на меня.

Вороника медленно, неохотно подчинилась. Выражение её бледного круглого личика было чрезвычайно подавленным, кончик носа и глаза покраснели.

- Я понял, что был очень невнимательным и вообще плохим другом, - сказал Марев виновато. - Только жаловался вам и искал совета, вместо того, чтобы спросить, как вы. Поэтому я спрошу сейчас: как вы, Ника? Вы можете открыть мне, что чувствуете. Я никому не расскажу.

Она поколебалась, хмурясь, потом произнесла:

- Мне холодно и грустно, и одиноко. Я не хочу возвращаться домой, потому что обижена на домашних, Марев. Очень сильно обижена и очень зла, вы не представляете, как… и хорошо, что не представляете, вам не надо это знать. Никому не надо это знать!

- Почему вы так сильно на них обижены, Ника? Потому что они выжили, а вы нет?

- Потому что они меня бросили! - Вороника резко выпрямилась, багровый отсвет пламени вспыхнул в её тёмных глазах. - Вытащили любимую дочку, миленькую и послушную, а меня даже не попытались. Я умерла, задыхаясь в дыму - из-за них!

Раскалённый воздух ударил Марева в лицо, потянуло горьким запахом жара и гари.

- Не-на-ви-жу, - отчётливо произнесла Вороника. - Столько вранья про любовь и семью… и просто бросить в горящем доме, когда представилась возможность! Ненавижу их всех.

Марев задержал дыхание, рванул из-за пазухи жёсткий прямоугольник картонного конверта. Выпалил:

- Они тебя искали! Посмотри!

“Только бы не надышаться дымом”, - подумал он запоздало.

Всё стихло. Затрещал, разгораясь ярче, слабый уличный фонарь.

Вороника, опешив, смотрела на конверт, словно не понимая, что это такое. Затем нерешительно вытянула его из пальцев Марева и осторожно открыла - он не был запечатан.

Марев откашлялся и осторожно втянул холодный воздух, теперь показавшийся ему необыкновенно приятным и свежим.

- Посмотрите на даты, - хрипловато произнёс Марев. - Они искали вас всё время. Пока не разобрали завалы.

- Я не понимаю… - отозвалась Вороника, снова и снова перечитывая крупно сделанные фотографические копии, на каждой из которых отчётливо виднелась часть газетной страницы с объявлениями. - Я была дома…

Её лицо, и без того чрезвычайно бледное, совсем побелело.

- Помните, вы поссорились с родителями в то утро? - сказал Марев. Сердце его сжималось от жалости, но он понимал, что должен довести дело до конца. - Не дождавшись вас к вечеру, они убедились, что вы ночуете у подруги. По правде говоря, они были рады, что вас нет дома. Что вы в безопасности.

Вороника издала тихий звук, похожий на сдавленный вскрик или на короткий стон внезапной боли. Мелкий снег, так и не решивший до конца, не остаться ли ему дождём, принялся сеять с небес, и она рефлекторно прижала бумаги к себе, чтобы уберечь от влаги.

- Они… не знали, - пробормотала она, часто моргая. - Они и правда не знали?.. - И, помолчав, добавила. - Получается, они никогда меня не бросали?

- По правде говоря, я думаю, что они вас очень любили и до сих пор оплакивают. Но это не моя история, чтобы её рассказывать.

- Я не знаю, это трудно, - бессвязно произнесла Вороника дрожащим голосом. Помолчав, она сказала. - Так странно… Я была так обижена и так зла… так ужасно долго, а теперь, выходит, это всё было зря? Можно было не… - Она глубоко вздохнула и продолжила более размеренно. - Выходит, я и впрямь плохая, самая плохая дочь на свете и просто ужасная старшая сестра. Я так злилась, так сильно их ненавидела… без причины! Я даже думала: лучше бы они погибли, а не я!

Не выдержав, Марев смело взял её руки в красных тканевых перчатках в свои и настойчиво сказал:

- Пожалуйста, не вините себя! Вы умерли ужасной смертью, и совершенно нормально, что страх и обида превратились в гнев. Вы не сделали ничего плохого, как и ваши родные. Никто не виноват.

- Я сейчас буду плакать, - предупредила Вороника. Голос её снова дрогнул, и видно было, что она сдерживается из последних сил. - Можете меня обнять? Пожалуйста.

- Конечно. Плачьте столько, сколько понадобится.

Утешать страдающих людей Марева научила мама, ещё когда он ребёнком таскался за ней по вызовам, так что он отлично умел бережно обнимать, слегка укачивать и периодически шептать успокаивающие фразы, при этом ни пол, ни возраст утешаемого его не смущали. У человека с острой болью (будь то душевная или телесная) в определённом роде нет ни пола, ни возраста, ни достоинства, которое возможно оскорбить: для того, чтобы подобные категории вновь обрели смысл, нужно хотя бы частичное исцеление, хотя бы уменьшение боли.

Снег постепенно становился всё менее мокрым, но фотографические копии всё же немного отсырели, и их повторно спрятали в конверт, который Вороника убрала в своё пальто. Марев любезно предложил ей чистый носовой платок, который наконец-то приучился носить, и надо же, вот как пригодилось!

- Вы очень хорошо обнимаетесь, Марев, - немного гнусаво сообщила Вороника, высморкавшись. - Так… утешительно, - она вздохнула. - Какой нынче год?

Он назвал.

- Так много лет прошло? - она, казалось, удивилась. - Для меня это всё был как будто один тягостный вечер, который никак не заканчивается… - Встревожившись, она быстро спросила: - Мои родители, они живы? А Вика?

- Ваша матушка жива, и ваша сестра тоже. У неё двое детей и как минимум одна внучка, очень похожая на вас.

- Я бы хотела встретиться с ними. Извиниться и… просто поговорить. Это возможно?

- Я это устрою. Но нам нужно договориться о встрече. В этот раз я искал вас полдюжины дней.

- Извините, - Вороника виновато покосилась на него. - Возьмите мой зонт. Мне он всё равно не нужен, зато с ним вы сразу меня отыщете. Я буду очень ждать вас, Марев.

***

На следующий день Нанота передала Мареву законченный оберег. Скорлупа из двух кусочков плотной вощёной кожи, между которыми таилось драгоценное ядро, о составе которого Марев знал лишь, что туда вошло несколько волосков, которые Нанота попросила его вырвать или состричь у себя собственноручно. Пелену ему тоже щедро предоставили, как и право осмотреть и повертеть оберег в руках, прежде чем затянуть в скучную непромокайку на шнурке.

- Не стесняйся менять пелену, если присмотришь что-то симпатичное, - добродушно напутствовала Нанота. - Я нарочно сделала оберег под одну из стандартных форм, ему подойдут покупные пелены номер два и два с половиной.

Марев неловко заикнулся об оплате, но Нанота отмахнулась: всё, необходимое для работы, обеспечивается сотрудникам за счёт фирмы. Так что Марев ограничился искренними благодарностями и потом потихоньку расспросил Эулике, какие лакомства нравятся Наноте, заодно поинтересовавшись вкусами самой Эулике.

Результат, оказался, в общем, ожидаемым: големистка всем в мире сладостям предпочитала копчёного угря или осетрину, а демон вообще не мог поглощать человеческую пищу.

- Что очень, очень удручает! - заметила Эулике. - Некоторые духи на что только не идут ради того, чтобы узнать этот вкус, а мне он недоступен… Впрочем у всего должны быть свои недостатки - для уравновешивания достоинств, не находите? - Она кокетливо склонила голову. - В любом случае, так мило с вашей стороны поинтересоваться моими предпочтениями. Если вновь пожелаете презентовать мне что-то, прошу, не сдерживайтесь. Важен ведь не подарок, а внимание.

Погибая от привычной смеси смущения с опаской, Марев нашёл прибежище в кабинете Дикорды, где она привлекла его к письменной работе под предлогом временной инвалидности - совершенно игнорируя тот факт, что ведущая рука у ней всё ещё сохранилась, да и предыдущую неделю она справлялась без видимых проблем.

Чай в этот раз пили у Дикорды в кабинете - Алларт и Нанота не присоединились.

Марев уже почти привык к новому весу и ощущению оберега и успел совсем было поверить, что этот день пройдёт спокойно и без происшествий, когда Дикорда внезапно резко выпрямилась, несколько секунд словно прислушивалась к чему-то, а затем пружинкой вскочила с места, не допив чая:

- Пора! Марев, хватай лепёшки, доешь по дороге!

Характерно, что Марев сперва послушно завернул остатки лепёшек с острой начинкой в салфетку, и только потом уточнил:

- Что-то случилось в “Сорочьей крепости”?

Дикорда, уже из дверей крикнула:

- Да! Наконец-то!

Через несколько минут, уже заводя “Пограничник”, она пояснила, что господин Мстислав только что распорядился, чтобы всю прислугу отпустили пораньше, а госпожа Яшма в настоящий момент пьёт успокаивающие капли, читая потрёпанную, но на первый взгляд вполне состоятельную копию дневника какого-то медиатора, промышлявшего в том числе коммерческими сеансами разговоров с духами.

- После пяти они останутся в доме наедине с дочерьми! - крикнула Дикорда, громко сигналя и разворачиваясь под острым углом, чудом разминувшись с чьим-то лаково блестящим новеньким мобилетом сливового цвета. - Ставлю почку, что тут-то всё и произойдёт!

“Так она и потеряла глаз?” - отвлечённо спросил себя Марев. Вслух он крикнул:

- Но мы не успеем! Туда ехать почти два часа!

- Мы очень постараемся! - весело отозвалась Дикорда. Отсутствие одной руки ничуть не мешало ей водить даже с излишней уверенностью. Удивительно для женщины, которая не далее как утром заявляла, что самописку не в состоянии удержать. - И кое-где срежем через поля!

***

Это путешествие до “Сорочьей крепости” запомнилось Мареву как одно из ужаснейших - оно почти затмило в его воспоминаниях кошмарный полёт на дирижабле от Волчьей Дубравы до Белыни, который будущему студенту Мареву Маревину пришлось проделать в крошечном отсеке общей пассажирской каюты. Билет третьего класса не предоставлял права выхода на прогулочную палубу, так что всю дорогу он провёл в аналоге деревянного ящика, ощущая непрерывное плавное движение всем телом, но не в состоянии примирить с ним свой мозг, визуально фиксировавший удручающую собственную неподвижность. Этот диссонанс порождал какую-то жуткую, болезненную щекотку внутри, от которой колотилось сердце, хотелось одновременно кричать и блевать.

Возможно, Марев был просто чрезмерно чувствительным: другие пассажиры третьего класса, казалось, переносили свои обстоятельства куда более стоически, если не считать мужчину, проведшего всю дорогу сжавшись в комок в панике из-за страха разбиться, и пары малышей, которые непрерывно плакали (Марев ощущал с ними особенное духовное родство).

Если что-то хорошее и можно было сказать о стиле вождения спешащей Дикорды, так это то, что плавность в нём начисто отсутствовала. Марев обеими руками вцепился в сиденье и край внешней стенки кабины, чтобы не вылететь на повороте, и время от времени размышлял, не остался ли его желудок где-то далеко позади. Зато никакого диссонанса!

К тому моменту, как они покинули город и предместье, совсем стемнело. Освещение было слабым, а то и вовсе отсутствующим, особенно когда Дикорда и в самом деле свернула с дороги, и “Пограничник”, подскакивая и дребезжа, покатил через неглубокие канавы, пустые луга и глухие просёлочные дороги. Вместо того, чтобы снизить скорость, Дикорда с азартным: “Держись крепче!” прибавила ходу, и Марев предпочёл воздержаться от каких-либо возмущений и комментариев, опасаясь откусить себе язык на очередной кочке.

Дикорда, кажется, наслаждалась этим беспорядочным полётом во тьме, и если они действительно закончат его не с переломанными костями в случайном овраге, а успев вовремя на самодельный ритуал по призыву духа, то Марев готов был потерпеть. Тем более, он едва ли мог как-то повлиять на ситуацию; в конце концов, пытаться перехватить рычаг и руль на ходу силой, тем более на такой скорости, стало бы верным самоубийством.

Рассмотреть стремительно уносящееся назад окружение было невозможно, но Марев всё равно удивился, когда мобилет выехал на мост, ведущий на Соловьиный остров, слишком уж быстро они добрались, даже с учётом “срезанной дороги”. Он отметил было себе поинтересоваться у Дикорды, не использовала ли она каких-то неочевидных способов ускорить движение или сократить расстояние, но тут мобилет резко дёрнулся и замедлился так, что Марев едва не полетел со скамьи кувырком.

Дикорда ахнула и выругалась.

- Что случилось? - спросил Марев встревожено.

- Кот меня нашёл! Молодец, конечно, но как же не вовремя!

На секунду Марев задумался, какими должны быть его действия, если он застрял вечером посреди нигде в компании внезапно сошедшей с ума наставницы. Потом он сообразил.

- Бисквит нашёл вашу руку? - уточнил Марев.

- Девочка права, он вообще не похож на бисквит! - Ворчливо сообщила Дикорда. - До этого мы с ним нормально ладили, но сегодня он проснулся в охотничьем настроении!

Она увеличила скорость, но всё ещё не до прежней степени; очевидно, вести мобилет и одновременно отбиваться от кота оказалось сложновато. Марев помалкивал, чтобы не отвлекать.

Они ехали между тёмных зубчатых стен деревьев. Дикорда время от времени тихонько ругалась, затем вдруг торжествующе вскрикнула: “Посмотрим, как ты выберешься отсюда без противопоставленных пальцев, чудовище!” и вновь прибавила ходу.

- Кот будет в порядке? - рискнул уточнить Марев.

- Конечно! - весело уверила Дискорда. - В худшем случае кухарка выпустит утром. Может, он ещё и не захочет уходить, в том шкафу точно пахло копчёностями!

***

Особняк стоял тёмный, сливаясь с небом, совсем утратив сходство с яблоком - слепая тень странной формы, угрожающе нависшая над гравийным подъездом.

Дикорда уверенно повела Марева в обход здания, бросив:

- Заднюю дверь вечно забывают запереть!

Как ни странно, в этом она не ошиблась.

Войдя в крошечную прихожую, они тихо прошли через изгибающийся дугой коридор мимо кухни, где всё ещё витали вкусные запахи (и слышался настойчивый звук скребущихся когтей, в сторону которого Марев шепнул: “Извини, Биски”). Насколько Марев помнил расположение комнат, на второй этаж нельзя было подняться иначе чем по главной лестнице.

Стоило им сделать несколько шагов в тёмный холл, как впереди зажёгся фонарь - возможно, тот самый, с которым Марев не так давно выкапывал сокровища в саду.

Мстислав стоял на лестнице, держа в руках тяжёлую трость. Фонарь, поставленный на перила, неровно освещал его сбоку, превращая лицо в гротескную маску.

- Я так и полагал, что вы не удержитесь и явитесь помешать, - произнёс Мстислав сухо. Взгляд его, брошенный сверху вниз, был полон гнева и отвращения.

- Кто-то же должен позаботиться, чтобы все живые в этом доме всё ещё дышали к утру, - с удивительно неуместной беззаботностью отозвалась Дикорда, делая шаг вперёд.

- Ваши предполагаемые добрые намерения, - он голосом подчеркнул, насколько мало убедительными эти намерения находит, - не отменяют того факта, что вы проникли в мой дом без приглашения. Это потребует расследования, а сейчас я настоятельно рекомендую вам покинуть владения моей семьи. В противном случае, вы столкнётесь с неприятными последствиями.

Мстислав приподнял трость недвусмысленным угрожающим жестом, заставляющим задуматься, насколько вероятно, что в ней может быть спрятан клинок.

Марев стремительно обдумывал и отбрасывал аргументы, которыми можно было попытаться убедить супруга владелицы дома, куда они вторглись, не выгонять их, но Дикорда заговорила первой.

- Я ценю хорошую драматическую речь, и на самом деле обожаю, когда высокомерные типы вроде вас ломаются под грузом последствий собственных решений! Но так уж получилось, что я приняла заказ от ваших детей, и если один из них в итоге погибнет, это будет ужасно для репутации фирмы…

Фонарь погас - быстро и резко, как если бы кто-то открутил ручку до упора - и в тот же миг ослеплённый внезапной тьмой Марев почувствовал, как стоящая перед ним Дикорда рванулась вперёд.

Послышался глухой деревянный стук, звон, какая-то возня и разгневанный голос Мстислава:

- Что вы себе позволяете?!

Марев всё ещё растерянно моргал, когда фонарь зажёгся. На сей раз он лежал на полу, под странным углом освещая кипящего от ярости Мстислава, привязанного шарфом к перилам, и Дикорду, пристёгивающую свой протез при активной помощи самого протеза.

- Это дорого вам обойдётся! - процедил Мстислав, каким-то образом умудрявшийся сохранить достоинство, даже будучи поверженным. - Обещаю, завтра весь город будет знать, что так называемые маги ведут себя как худшие из грабителей!

Дикорда обидно фыркнула, подхватила фонарь и побежала вверх по лестнице.

Марев последовал за ней, несколько растерянно бросив оскорблённому хозяину дома:

- Извините! - и тут же понял, что просит у него прощения теми же словами, что у запертого в шкафу кота, но возвращаться и придумывать что-то другое было уже поздно.

***

Часть ламп в коридоре горела, так что второй этаж хотя бы не тонул в темноте.

Их встретили неразборчивые крики, но и без этих звуков Марев знал, куда необходимо поспешить: нечто, словно путеводная звезда, сияющая за глазами, словно запах, расходящийся из одного источника, вело его в комнату Аглаи.

Дверь не была заперта. Кто-то отодвинул кровать от окна, закатал ковёр и расчертил паркет при помощи краски, воска и мела (Марев невольно посочувствовал тому, кому придётся всё это счищать), установив в центре пенал Тмана. Впрочем, часть узора уже была смазана, так как госпожа Яшма с Аглаей на руках сидела прямо на полу; отброшенная ею книга валялась рядом.

Госпожа Яшма причитала, рыдая, и в её словах не было смысла - просто непрерывный стон ужаса и жалобная мольба, бесконечное “нет” и “пожалуйста”. Причина такого состояния представлялась совершенно очевидной: Аглая, ещё более бледная, чем её перепуганная мать, но с пятнами лихорадочного румянца на щеках, жадно ловила воздух синими губами и царапала лиф и воротник своего домашнего платья, задыхаясь. Её затуманенный, лишённый какого-либо выражения, кроме животной паники, взгляд, шарил по потолку, трудное дыхание вырывалось из груди с отвратительными влажными хрипами.

Единственной, кто заметил ворвавшихся в комнату колдунов, оказалась Марая, метавшаяся туда-сюда и успевшая уже распахнуть окно навстречу яркому свету несуществующей полной луны над несуществующим прудом. Она схватила забытую матерью книгу и бросилась навстречу новоприбывшим.

- Помогите! - закричала она тонким, полным слёз голосом. - Всё пошло не так! С Аглаей что-то случилось, ей плохо!

Марев поймал девочку, и она вцепилась в него, как в опору, одновременно протягивая книгу Дикорде.

- Конечно, ей плохо, - согласилась Дикорда, беря книгу, листая её и бросая лишь короткий взгляд на одну из страниц со схемами. - Она сейчас переживает последние минуты Тмана, в этом ничего приятного нет… Ага, но мы успели вовремя. Не бойся, всё будет хорошо. Сходи-ка, дорогая, принеси из игровой того котика, из кукольного дома, он мне нужен.

Марая тут же вывернулась из рук Марева и стремглав выбежала из комнаты.

Дикорда сунула Мареву открытую книгу и бросила:

- Посмотри и скажи мне, как бы ты спасал девочку, если бы меня тут не было. У тебя пять минут на подготовку!

Марев, совершенно огорошенный столь внезапным, более свойственным Алларту, ударом, послушно уставился в книгу, и впрямь оказавшуюся журналом какого-то медиатора с, надо отметить, довольно аккуратным и разборчивым почерком. Он был раскрыт на диаграмме, поясняющей тонкости работы с “временными амулетами” для укрепления и проявления духов. Судя по всему, именно таким временным амулетом следовало считать рисунок на полу.

Дикорда между тем подошла к госпоже Яшме и щёлкнула перед её заплаканным лицом пальцами.

- Я не могу, - простонала госпожа Яшма. - Я не могу, не могу, не могу!

- Я знаю, - сказала Дикорда уверенно, но с той мягкостью, которой Марев не слышал от неё с начала этого вечера. - Я знаю, ты этого не вынесешь. Дай мне помочь. Тебе не нужно терять этого ребёнка.

Госпожа Яшма пыталась что-то сказать, но не могла - рыдания душили её.

- Ш-ш-ш, - Дикорда поудобнее перехватила трясущееся тело Аглаи и сочувственно улыбнулась Яшме. - Нет, ты этого не заслужила. И она тоже.

Яшма наконец разжала руки и тут же вцепилась в собственные волосы, принявшись изо всех сил тянуть их и дёргать, уничтожая причёску.

Дикорда уложила девочку на пол и склонилась над ней, ненадолго отодвинув повязку, скрывающую отсутствующий глаз. Что под ней, увидеть было некому - Аглаю начали бить судороги.

В этот момент в комнату влетела Марая, и Дикорда, вернув на место повязку, протянула протез за игрушечным котом.

- А вот и ты! - приветствовала она плюшевое животное и с размаху припечатала его на грудь Аглае.

В лицо Мареву ударил упругий поток воздуха, пахнущего мокрой землёй, лампы замигали и погасли на долгую секунду. Громко и жутко заскрипели деревянные перекрытия. Марая схватила Марева за руку изо всех сил.

Тихий неровный стук домашних туфель Аглаи о паркет затих.

В вернувшемся свете они осторожно подошли. В полной тишине слышно было, как Аглая ровно дышит; нездоровый румянец и ужасная бледность постепенно отступали, сменяясь нормальным цветом лица.

- Всё хорошо, - сказала Дикорда. - Девочка немного поспит, а Тман посидит здесь, - она помахала игрушкой. - Временно. Главное, не вздумайте его трогать! Во второй раз так гладко не пройдёт.

Яшма подползла к Аглае и погладила её по щеке так осторожно, словно боялась причинить боль простым прикосновением.

- Я в долгу перед вами, - сказала она, не поднимая головы. Голос её прыгал, как сброшенный с лестницы детский мяч.

- Я бы не отказалась от ужина, - ответила Дикорда бодро. - Спасение жизней так утомляет!

- Ужинать вы сегодня будете у стражи в участке, - резко прозвучало из-за спины Марева, так что тот даже подскочил.

Разъярённый Мстислав стоял в дверях, держа трость, словно оружие.

- Можете не сомневаться, я успел совершить необходимый звонок! - со сдержанным злорадством произнёс он. - А теперь отойдите от моей супруги и детей! Сейчас же!

Госпожа Яшма глубоко вздохнула, по-простецки утёрла лицо рукавом и куда более твёрдым тоном сказала:

- Что ж, раз мой муж пригласил ещё гостей, стоит их дождаться. Чтобы не объясняться дважды. Мстислав, будь так добр, ступай на кухню и разогрей еду. Уверена, ты сумеешь накрыть приличный стол самостоятельно, раз уж так настаивал на том, чтобы отпустить прислугу.

На лице Мстислава мелькнуло раздражение.

- Любовь моя… - начал он, но госпожа Яшма бесцеремонно его перебила:

- Я достаточно тебя слушала! Ты понимаешь, что я чуть не потеряла, нет, я чуть не убила нашу дочь! Из-за твоих страхов! Что бы с нами было, Слава?! Как бы мы жили после этого?

Мстислав выглядел так, словно его ударили по лицу. Он часто заморгал, лицо его было растерянным.

- Необходимо разобраться… - на два тона ниже попытался высказаться он, но госпожа Яшма действительно не желала его слушать.

- Не в чем здесь разбираться! Тьмася умер у меня на руках, я никогда не забуду, как это было! И ни с чем не перепутаю! - Аглая пошевелилась и заныла, Яшма тут же обняла её и принялась укачивать. Злым шёпотом добавила: - Люди, которых ты подозревал в самом худшем, спасли твою дочь. Так что иди и приготовь им ужин!

Мстислав помолчал, провёл рукой по лицу и сообщил:

- Я, очевидно… иду на кухню.

- Я с вами, - поспешно добавил Марев, чувствовавший себя ужасно неловко став свидетелем предшествующей сцены. - Помогу и… надо же выпустить Биски!

_____

[1] Шлафо́р (от нем. Schlafrock, также шла́фор, шлафо́рк, шлафро́к) — просторная наплечная домашняя одежда, представляющая собой подбитый ватой или мехом просторный халат длиной до лодыжек из атласа, тармаламы или кашемира с простёганными обшлагами и воротником (шалевым) другого цвета, без пуговиц, с широким запахом, карманами и поясом в виде витого шнура с кистями

[2] Голландская коса (также называемая перевёрнутой франкской косой, обратной франкской косой) - вид переплетённой причёски (косы) идущей от макушки головы, когда три пряди волос перекрещиваются друг под другом, а не над ним. В результате коса выглядит стоящей на фоне остальных волос, а не находящейся под ними.

[3] Самописка, перо-самописка - повседневное название рапидографа. Рапидограф - современная письменная принадлежность, инструмент с капиллярной системой подачи туши.