посол в стране белых варваров

Глава 1 Дипломатический иммунитет

Сознание возвращалось не волной — кувалдой.

Голова ощущалась плацом, по которому с начала прошлись быстрым маршем, а довершил парад армейский «Хамви». В висках пульсировало ритмичное «тум-тум-тум», и каждый удар отдавался в глазах белыми вспышками.

Что за... где я?

Он попытался открыть веки, словно присохшие изнутри наждачной бумагой. Сквозь ресницы пробился свет. Яркий и стерильный.

— ...и поэтому, господин посол, мы считаем, что дальнейшее затягивание переговоров по стратегическим вооружениям может быть воспринято Москвой как недружественный жест...

Голос плыл откуда-то справа, обволакивающий, маслянистый, с типичным американским акцентом, который вживую звучит совсем не так, как в фильмах. В кино американцы говорят красиво. В жизни этот голос сочился фальшивой доброжелательностью, как прогорклое масло.

Господин посол?

Мысль пробилась сквозь бетонную стену боли, тонкая, как игла. Он резко распахнул глаза — и мир обрушился всей тяжестью реальности.

Он сидел за длинным столом красного дерева, полированного до зеркального блеска. Напротив — четверо мужчин в дорогих костюмах, с лицами людей, привыкших, что их боятся. За спинами —окно во всю стену, за которым сиял огнями вечерний Манхэттен. Небоскребы взмывали в черноту, унизанные светящимися окнами, как новогодние елки гирляндами. Между ними, бесшумно и плавно, скользили вереницы аэромобилей — серебристые рыбы в океане темноты.

Под потолком, висела плазменная панель, на которой крутилась реклама: ослепительно улыбающаяся семья в нарядной одежде стояла на фоне массивной металлической двери с логотипом «Волт-Тек». «Защити тех, кого любишь. Убежища от 499 000. Рассрочка на 50 лет!»

— ...поэтому мы предлагаем компромиссный вариант, — продолжал масляный голос. Человек, говоривший это, сидел во главе стола — седой, холеный, с глазами акулы, которые улыбались отдельно от губ. — Ваши подводные лодки уходят из зоны Панамского канала, наши дроны прекращают патрулирование в Баренцевом море. Все довольны, все в выигрыше.

Макс смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается ледяная волна.

Я Макс. Студент третьего курса истфака. Мы резались в Fallout. Я спорил с Коляном, что довоенный мир — это сатира на американскую гегемонию...

Последнее, что он помнил — яркая вспышка от монитора, которая вдруг заполнила собой комнату, и ощущение падения в бесконечную ледяную трубу, где время текло вспять, скручиваясь в спираль.

А теперь — красное дерево, масляные голоса, реклама убежищ перед глазами и тело, которое было чужим. Тяжелое, неповоротливое, с ноющей болью в пояснице и сединой на висках, которую он чувствовал кончиками пальцев, машинально поправив волосы.

— Господин посол? — В голосе акулы появились стальные нотки. — Вас что-то смущает в нашем предложении?

Макс медленно перевел взгляд на говорившего. В голове, помимо его собственных мыслей, всплывали обрывки чужих воспоминаний. Аркадий Семенович Петров. Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в США. Родился в 2037 году в семье московской номенклатуры. Окончил МГИМО. Работал в Женеве, Лондоне, Нью-Йорке. Разведен. Есть дочь, учится в МГУ.

На руке — часы «Победа» с механизмом, которому сто лет, но которые все еще идут абсолютно точно. Под пиджаком — кобура с «Макаровым», хотя дипломатический протокол запрещает оружие. В кармане — удостоверение личности с голограммой и чипом.

— Меня смущает, — голос вырвался сам собой, низкий, с легкой хрипотцой, — что ваши дроны вообще патрулируют Баренцево море. Это наши территориальные воды.

Четверо американцев переглянулись. Акула улыбнулся шире, но глаза остались ледяными.

— Международные воды, господин посол. Мы строго соблюдаем двенадцатимильную зону.

— Спутники фиксируют другое, — Макс говорил наугад, цепляясь за обрывки памяти Петрова. — Но мы не для этого здесь собрались. Вы хотели говорить о разрядке. Я слушаю.

Он взял стакан с водой, стоявший перед ним. Рука слегка дрожала — организм Аркадия Семеновича еще не оправился от шока. Или это сам Макс дрожал, пытаясь удержать маску спокойствия.

— О разрядке, — акула кивнул. — Именно. Грядут сложные времена. Выборы, смена администрации, экономическая нестабильность. Нам бы не хотелось, чтобы старые разногласия помешали... взаимовыгодному сотрудничеству.

— Какая нестабильность? — Макс поднял бровь. — По вашим же новостям, экономика растет третий год подряд.

Американцы снова переглянулись. На этот раз в их взглядах мелькнуло что-то странное. То ли насмешка, то ли... сожаление?

— Господин посол, — акула подался вперед, — давайте говорить откровенно. Мы оба знаем, что эти цифры — для публики. Реальность куда сложнее. Ресурсы кончаются. Китай наращивает присутствие в Тихом океане. Европа разваливается на части. И в такой ситуации... — он сделал паузу, — некоторые наши соотечественники могут решить, что самый простой способ решить проблемы — это большая война.

Над столом повисла тишина. Плотная, хоть режь.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес Макс, — что ваше правительство готовится к войне?

— Я хочу сказать, что в нашем правительстве есть люди, которые считают войну неизбежной. И ведут к ней. Мы, — он обвел рукой сидящих, — к ним не относимся. Мы хотим договориться. Пока не поздно.

Макс смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Эти люди не просто знали о приближающейся катастрофе — они пытались использовать ее в своих целях. Торговаться, пока мир горит.

— Что вы предлагаете?

— Гарантии. Если начнется... эскалация, мы хотим знать, что определенные объекты не станут целями. Исследовательские центры, заводы, частные владения. В обмен на аналогичные гарантии с нашей стороны.

— Частные убежища, — усмехнулся Макс. — Как по-американски.

Акула даже не моргнул.

— Мы хотим, чтобы у страны было будущее. Кто-то должен выжить, чтобы построить новую Америку.

— А остальные? Двести миллионов, которые сгорят в первых ударах?

— Это трагедия, — голос акулы остался ровным. — Но неизбежная. Как наводнение или землетрясение. Мы не можем спасти всех.

Макс смотрел в эти холодные глаза и видел в них ту самую систему, которую ненавидел за экраном монитора. Только теперь она сидела перед ним и предлагала сделку.

— У вас есть полномочия говорить от имени всего правительства? — спросил он.

— У нас есть полномочия говорить от имени тех, кто принимает решения. Остальное — детали.

— Я подумаю, — Макс встал. — Мне нужно посоветоваться с Москвой.

— Конечно, — акула тоже поднялся, протягивая руку. — Мы понимаем. Время еще есть.

Рукопожатие было сухим и крепким. Рука акулы казалась стальной.

В коридоре его ждала Анна Ивановна —секретарша, чей голос прорывался сквозь пелену боли. Строгий темно-синий костюм, шиньон, испуганные глаза.

— Товарищ посол, вы так внезапно потеряли сознание перед совещанием, врачи едва привели вас в чувство. Может, отложим переговоры?

— Уже провел, — буркнул Макс, шагая к лифту. — Что вчера было?

— Вы... вы не помните?

— Скажи, Анна Ивановна. Коротко.

— Прием в мэрии Нью-Йорка. Вы разговаривали с мэром, потом с каким-то сенатором, потом выпили бокал шампанского и... упали. Врачи сказали — истощение, давление. Вы работали по двадцать часов в сутки последнюю неделю.

Не я работал. Петров работал. А теперь я здесь.

Лифт бесшумно понесся вниз, оставляя за спиной этажи, набитые кабинетами, где решались судьбы мира.

— Машина готова?

— Да. Отвезти в посольство?

— В посольство. Мне нужно изучить документы. Много документов.

Машина — черный «ЗиЛ» с дипломатическими номерами — плыла по вечернему Нью-Йорку, кораблём среди рифов. За тонированными стеклами кипела жизнь города не знавшего, что обречен.

Реклама лилась отовсюду. С голографических щитов улыбались красотки, рекламирующие «Ядер-Колу Лайт» — «Все тот же вкус, на 30% меньше калорий!». С неоновых вывесок подмигивал робот-пылесос «Мистер Хэнди» — «Твой лучший друг по хозяйству!». По тротуарам спешили люди — в ярких, безвкусных одеждах, с озабоченными лицами. Кто-то смеялся, кто-то ссорился, кто-то просто шел домой, к семье, к ужину.

Они не знали.

А он знал.

Знал, что через год — может, раньше, может, чуть позже — это все превратится в пыль. Небоскребы рухнут, реклама погаснет, люди превратятся в тени, отпечатанные на стенах. А те, кто выживет, будут плутать по пустошам, охотиться на радиоактивных тараканов и молиться на атомные бомбы.

Он сжал кулаки, глядя на проплывающий за окном Манхэттен. В груди вскипала ненависть к этой системе, к этим людям, готовым сжечь мир ради прибыли.

Но вместе с ней росло и другое чувство — холодное, расчетливое понимание. Он здесь не просто так. Он получил шанс. Шанс изменить этот мир. Или хотя бы сделать так, чтобы те, кто его уничтожит, не наслаждались плодами в своих бункерах.

— Анна Ивановна, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра свяжитесь с нашими людьми в Нью-Йорке. Мне нужен полный список строящихся убежищ «Волт-Тек». Координаты, вместимость, сроки готовности. И по «Дженерал Атомикс» тоже — все заводы, все исследовательские центры, все контракты с Пентагоном.

— Товарищ посол, это же закрытая информация...

— Достаньте. Через торговый отдел, через разведку, через подкуп — мне все равно. Деньги не проблема.

Она замолчала, что-то записывая в блокнот.

Машина свернула к посольству. Здание на 68-й улице выглядело крепостью — глухие стены, решетки на окнах, охрана с автоматами у ворот.

Здесь я буду жить. Здесь я буду работать. Здесь я попытаюсь сделать невозможное. Если хочу выжить в этом мире.

Глава 2 Кафе

Октябрь 2076 года выдался в Вашингтоне на удивление теплым. Макс сидел в своем кабинете, просматривая утреннюю почту, когда Анна Ивановна принесла конверт с гербом Соединенных Штатов — золотой орел, сжимающий оливковую ветвь и стрелы, выглядел почти насмешливо.

— Приглашение от Госдепартамента, товарищ посол, — она положила конверт на стол. — Культурная программа для дипломатического корпуса. Посещение двух музеев: Национального музея космонавтики и... — она запнулась, — Музея истории тоталитарных режимов. Восточное крыло.

Макс хмыкнул. Восточное крыло — это эвфемизм. Там располагалась экспозиция, посвященная "ужасам коммунизма". Он читал о ней в отчетах. Американцы любили водить туда иностранных дипломатов, особенно советских, чтобы "открыть им глаза".

— Обязательно? — спросил он.

— Настоятельно рекомендуется. Госдеп воспринимает неявку как... недружественный жест.

— Значит, едем. Посмотрим, что они там понаписали.

Макс вздохнул. Еще предстоит выдержать многочасовую пропаганду. Но, с другой стороны, это возможность увидеть, как американцы видят его страну. И, возможно, найти среди посетителей тех, кто мыслит иначе.

Музей космонавтики находился в новом районе Вашингтона, неподалеку от Капитолия. Здание было футуристическим — стекло, бетон, огромные голографические экраны на фасаде, транслирующие кадры звездного неба и стартующих ракет. Перед входом стоял настоящий "Сатурн-5" — не копия, а подлинник, поднятый на постаменте так, что прохожие проходили под его соплами.

Внутри пахло полировкой для металла и дорогим кофе из автоматов. Макс шел в группе дипломатов, слушая стандартную экскурсию на английском, которую вела молодая женщина в строгом костюме.

— ...и здесь, в галерее "Первые шаги", мы видим подлинные артефакты эпохи начала космической эры. Слева — капсула "Меркурий-7", на которой астронавт Карл Белл совершил первый американский суборбитальный полет в 1961 году...

Макс слушал вполуха. Экспозиция была богатой, но чувствовалась в ней какая-то... нервозность. Американцы явно старались доказать, что они тоже были первыми. Или почти первыми.

— ...а справа, — гид сделала паузу, — представлен уникальный экспонат, полученный по обмену из советского Музея космонавтики в Москве. Спускаемый аппарат корабля "Восток-1", на котором Юрий Гагарин совершил первый в истории полет человека в космос.

Макс невольно остановился. Шар, обгоревший при входе в атмосферу, оплавленный теплозащитный слой, люк с рычагами. Настоящий. Он смотрел на него и думал: это было в его мире? Было. Гагарин летал в 1961-м. Но здесь, в этом мире, Гагарин летал при живом Сталине. При старике, который, если верить тому, что Макс слышал обрывками в посольстве, все еще здравствовал. Ему должно быть уже под двести лет, если не больше. Как такое возможно?

— Впечатляет, не правда ли, господин посол?

Макс обернулся. Рядом стоял пожилой американец в дорогом, но неброском костюме, с лицом, изъеденным мелкими морщинами, и умными, усталыми глазами.

— Доктор Уильям Харрисон, — представился он. — Физик, в отставке. Некогда работал в НАСА.

— Аркадий Петров, — Макс кивнул. — Вы угадали, кто я?

— По осанке, — улыбнулся Харрисон. — Советские дипломаты всегда держат спину чуть прямее, чем все остальные. Привычка, выработанная годами. Не сочтите за грубость, я просто наблюдательный.

— Не сочту. Вы здесь работаете?

— Нет-нет, я в совете попечителей. Прихожу иногда, смотрю на экспонаты. Ностальгия. — Он вздохнул. — Знаете, я ведь застал времена, когда мы думали, что космос объединит человечество. Совместные программы, стыковка "Союза" и "Аполлона"... Это было в тридцатом году. А теперь...

— А теперь мы снова смотрим друг на друга через прицелы, — закончил Макс.

— Именно. Пройдемте дальше? Я покажу вам кое-что интересное.

Они пошли по залу, оставив группу дипломатов позади. Харрисон оказался отличным гидом — рассказывал о каждом экспонате с такой любовью, будто речь шла о его детях.

— Вот это — макет лунной базы, которую мы планировали построить в восьмидесятых, — он указал на голограмму, где астронавты в скафандрах возводили купола среди кратеров. — Проект "Олимп". Двадцать миллиардов долларов, десять лет работы. Закрыли в восемьдесят втором. Конгресс сказал: дорого. А ваши?

— А наши построили, — Макс вспомнил то, что читал в подшивках в библиотеке посольства, пытаясь понять этот мир. — "Заря-1", 1985 год. Потом "Заря-2", "Заря-3". Сейчас там постоянно живут люди.

— Да, — Харрисон покачал головой. — Ваши молодцы. Не распылялись, не переключались на войны, не меняли приоритеты каждые пять лет. Один курс — и всё. Мы же... — он махнул рукой. — То Вьетнам, то Ближний Восток, то экономические кризисы. Космос стал роскошью.

Они подошли к стенду, посвященному советским лунным экспедициям. Фотографии: Леонов, Беляев, Макаров на фоне лунного модуля. Скафандры, образцы грунта, макет базы "Заря".

— Я завидую вам, белой завистью, — тихо сказал Харрисон. — Не потому, что вы первые. А потому, что вы смогли сохранить цель. Мы потеряли ее. Теперь наши корпорации думают только о прибыли. "Дженерал Атомикс" продает роботов, "Волт-Тек" строит убежища для богатых. А мечта... мечта о звездах умерла.

Макс смотрел на него и чувствовал странную симпатию к этому старику, который когда-то работал на систему, враждебную его стране, а теперь сожалел о том, что эта система предала свои идеалы.

— Доктор Харрисон, — решился он, — а вы знаете, почему Америка забросила космос? А точнее для чего?

Харрисон насторожился.

— В каком смысле?

— В смысле, насколько далеко готовы зайти ваши лидеры, чтобы сохранить свою систему? Я вижу, что ситуация накаляется. Аляска, Китай, гонка вооружений... Мне кажется, они готовы на всё.

Старый физик оглянулся по сторонам. Вокруг никого не было — группа дипломатов ушла вперед, смотрительницы музея дремали в уголке.

— В саду при музее есть кафе, — сказал он. — Там часто собираются... мои друзья. Приходите через час. Скажете, что вы ко мне. Там можно поговорить свободнее.

Кафе "Орбита" располагалось в стеклянной пристройке с видом на искусственное озеро. Внутри пахло кофе и выпечкой, за столиками сидели пожилые люди, пары с детьми, редкие туристы. Ничего подозрительного.

Макс все-таки решил зайти. Интуиция подсказывала, что этот Харрисон — не просто болтливый старик. Такие старики обычно знают то, чего не знают молодые.

В дальнем углу, за столиком, где собралось четверо, его уже ждали. Харрисон махнул рукой.

— Профессор Эмили Стоун, — представил он женщину с седыми волосами и острым взглядом. — Историк, бывший консультант Госдепа.

— Бывший, потому что меня уволили за отказ писать, что СССР вот-вот развалится, — усмехнулась она, пожимая Максу руку. — А он не развалился. И не развалится, я так понимаю.

— Полковник Джеймс Моррисон, — Харрисон указал на инвалида в кресле. — В отставке. Разведка.

— Теперь просто наблюдаю, — Моррисон протянул руку, рукопожатие было крепким, несмотря на возраст. — Наблюдаю, как моя страна катится в пропасть.

— А это Томми, — Харрисон кивнул на молодого парня в очках, нервно теребящего салфетку. — Наш активист. Организует марши, пишет петиции, борется за справедливость.

Томми вскинул голову и уставился на Макса с вызовом. Взгляд у него был странный — не просто враждебный, а изучающий, как у коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр.

— Вы посол СССР? — спросил он. Голос звучал ровно, без той агрессивной дрожи, которая обычно бывает у молодых активистов. — Той самой империи, которая построила государственный капитализм под красным флагом?

Макс внутренне усмехнулся. Сразу видно — начитанный.

— Государственный капитализм? — переспросил он, усаживаясь. — Это кто же вас такому научил?

Томми подался вперед. — Маркс. И вы это знаете не хуже меня. " Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние ". А у вас — застой. Бюрократия. Партийная номенклатура, которая присвоила себе средства производства и эксплуатирует рабочий класс не хуже любого капиталиста.

— Томми, — осадила его Эмили. — Мы здесь не для этого.

— А для чего? — Томми не сводил глаз с Макса. — Для того чтобы пить кофе с человеком, который представляет систему, где "свобода есть осознанная необходимость", а на практике — необходимость осознать, что свободы нет? Где меньшинства давятся, инакомыслящие уничтожаются, а рабочие не имеют права на забастовку, потому что "забастовки — пережиток капитализма"?

Макс молча слушал эту тираду, чувствуя, как внутри закипает не столько раздражение, сколько спортивный азарт. Этот Томми был не просто болтуном — он был теоретически подкован. Опасный тип. Или полезный? Смотря с какой стороны посмотреть.

— Вы читали Маркса, Томми? — спокойно спросил Макс.

— А вы?

— Читал. И Энгельса. И Ленина. И Троцкого, кстати, тоже. Хотите поговорить о теории? Давайте.

Томми моргнул, явно не ожидая такого поворота.

— "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его", — процитировал Макс. — Это Маркс, "Тезисы о Фейербахе". Ваша проблема, Томми, в том, что вы застряли на объяснениях. Вы объясняете мир уже двести лет. А мы его меняли. — Говорит Макс, не разу, не слышавший эту цитату.

— Меняли? — Томми фыркнул. — Вы его законсервировали! Заморозили! Маркс писал о том, что капитализм создает условия для своего уничтожения — производительные силы развиваются, обостряются противоречия, пролетариат осознает себя. А у вас? У вас производительные силы развиваются, да — космос, индустрия, наука. Но где осознание? Где пролетариат? Вы подменили классовую борьбу партийной дисциплиной!

Макс почувствовал, как в разговор втягиваются остальные. Харрисон с интересом наблюдал, Эмили задумчиво помешивала кофе, Моррисон хмурился.

— "Пролетариат", — повторил Макс. — Красивое слово. А вы видели пролетариат, Томми? Настоящий? Не в книжках, а на заводе, в шахте, в порту? Я видел. В моей стране пролетарий знает, что завтра у него будет работа. Что его дети пойдут в школу. Что если он заболеет — его вылечат. Что если он состарится — он не умрет под забором. И знаете что? Ему плевать на вашу "классовую борьбу". Ему нужна стабильность.

— Стабильность раба! — Томми стукнул кулаком по столу, но не сильно, скорее для жеста. — "Религия — опиум народа". А у вас опиум — социальные гарантии! Усыпить сознание, заменить борьбу сытостью!

— А вы, значит, хотите борьбы? — Макс прищурился. — Настоящей? С кровью, с жертвами, с риском?

— Если надо — да!

— И сколько раз вас арестовывали, Томми?

Парень запнулся.

— Пять... шесть раз. Но это ничего не значит! Репрессии — доказательство правильности пути! "Чем сильнее реакция, тем ближе революция"!

— Это чья цитата? — усмехнулся Макс.

— Моя.

— Неплохо. Но революции, Томми, делают не те, кто пишет лозунги на транспарантах. Их делают те, кто готов брать на себя ответственность. А вы готовы? Не за себя — за других. За тех, кто пойдет за вами и погибнет, если вы ошибетесь.

Томми открыл рот, но Макс перебил:

— Маркс писал: "Бытие определяет сознание". Ваше бытие, Томми — марши, аресты, кафе с единомышленниками. Вы бунтуете против системы, но живете внутри нее. А мое бытие — посольство, переговоры, ответственность за судьбы людей. И знаете что? Ваше сознание говорит вам, что вы борец. Мое говорит мне, что я должен выжить. И выжить не любой ценой, а так, чтобы после меня осталось что-то, кроме пепла.

— Не вам меня учить — со злостью сказал Томми — посол страны, в которой извратили марксизм, не зря о вас писал Маркс, что русские это реакционный народ, из-за вас народы не могут пробудится, своими действиями вы дискредитировали мировое левое движение.

— Маркс писал про реакционные народы за 20 лет до написания Капитала, и в более поздние годы осуждал других за такие идеи, и лишь такие как вы, левые интеллектуалы на западе, не могут простить России, что у нас всё получилось, а у вас нет. — С превосходством проговорил уполномоченный посол СССР. — И если вы также продолжите ненавидеть Советский Союз больше, чем собственное правительство, то от вас останется лишь пепел истории.

Тишина повисла за столом. Томми смотрел на Макса с каким-то новым выражением — не то уважение, не то зависть. Харрисон кашлянул.

— Ну вы даете, господин посол. Не ожидал от дипломата такой прямоты.

— Я устал от дипломатии, — честно сказал Макс. — Дипломатия хороша, когда есть время. А времени нет.

— Вы знаете что-то конкретное? — Моррисон подался вперед.

— Знаю, что ваши корпорации строят убежища. Много убежищ. Не для всех — для избранных. И знаю, что у них есть планы на случай "необратимой эскалации". Детали мне неизвестны, но общая картина ясна: они готовы сжечь мир, чтобы сохранить власть.

— Анклав, — тихо сказал Моррисон.

Макс вздрогнул.

— Вы знаете это слово?

— Знаю. Давно. Еще с семидесятых, когда служил. Мелькало в документах с грифом выше моего допуска. Я тогда не придал значения — мало ли проектов у военных. Но потом, на пенсии, начал копать. И чем больше копал, тем страшнее становилось.

— И что же вы накопали? — спросила Эмили.

— Что они везде. В Конгрессе, в Пентагоне, в корпорациях. Что у них свои люди в ЦРУ, в ФБР, в министерстве энергетики. Что они готовятся к войне не как к катастрофе, а как к... возможности.

— Возможности чего? — Макс уже знал ответ, но хотел услышать это от американца.

— Возможности начать с чистого листа. Убрать всех, кто не вписывается в их картину идеального мира. Бедных, больных, слабых, нелояльных. И построить новую Америку — для избранных.

Эмили побледнела. А Томми вдруг рассмеялся. Странно, нервно, с надрывом.

— И вы удивляетесь? — воскликнул он. — Это же логика капитала в чистом виде! "Накопление богатства на одном полюсе есть накопление нищеты на другом"! Маркс, первый том "Капитала". Они просто довели эту логику до конца! Им мало эксплуатировать — им нужно уничтожить всех, кто не приносит прибыли!

— Томми, — устало сказал Харрисон. — Мы не на митинге.

— А где мы? — Томми обвел всех взглядом. — В кафе? Обсуждаем, как спасти мир, попивая кофе? "Философы лишь объясняют мир"! А мы? Мы объясняем уже час, а мир горит!

— И что ты предлагаешь? — жестко спросил Моррисон. — Выйти на улицу с плакатом "Анклав — убийцы"? Тебя арестуют через пять минут, а через час уберут, как надоедливую муху.

— А вы предлагаете сидеть и ждать, пока бомба упадет?

— Я предлагаю думать, — отрезал полковник. — Думать и искать союзников. Например, — он кивнул на Макса, — таких, как господин посол.

Томми резко повернулся к Максу. Взгляд его метался между подозрением и... надеждой?

— А вы? Вы правда хотите помочь? Или просто используете нас, чтобы собрать информацию для Москвы?

Макс выдержал паузу. Этот момент был важен. Слишком прямой ответ вызовет подозрения. Слишком уклончивый — разочарует.

— Я хочу, чтобы моя дочь не сгорела в ядерном огне, — сказал он тихо. — И чтобы ваши дети не сгорели тоже. А для этого нужно знать, что именно планируют ваши "избранные". И мешать им. Всеми доступными способами.

Томми долго смотрел на него. Потом вдруг расслабился, откинулся на спинку стула.

— Знаете, — сказал он уже совсем другим тоном — без пафоса, почти устало, — я ведь тоже хочу, чтобы мои не сгорели. Только у меня нет детей. У меня есть... идея. Идея, что можно построить другой мир. Справедливый. Где не будет деления на избранных и отверженных. Но чтобы построить его, нужно сначала выжить. Парадокс.

— "Критика оружия не заменит оружие критики", — тихо сказал Макс.

Томми дернулся, как от удара током.

— Это... это Маркс. Ранний. "К еврейскому вопросу". Откуда вы...

— Я же сказал — читал. И понимаю: иногда оружие критики бессильно. Нужна критика оружием. Но оружие есть у них. А у Вас— только вы сами.

Томми кивнул. В его глазах что-то изменилось — исчезла та настороженность, с которой он смотрел на Макса сначала.

— У меня есть знакомый, — сказал он вдруг, понижая голос. — Работает в системе. Не скажу где, но у него доступ к документам. Он давно хочет... ну, вы понимаете. Слить информацию тем, кто может ее использовать. Но боится, что его убьют.

Макс насторожился. Слишком быстро. Слишком легко после напряженного разговора.

— Почему он не пошел в прессу?

— Пресса куплена. Он пробовал — его чуть не убили. Теперь ищет другие каналы.

— И ты предлагаешь...

— Я предлагаю встретиться. Поговорить. Если вы ему понравитесь — он передаст документы. Если нет — извините.

Моррисон кашлянул:

— Томми, ты уверен? Это очень рискованно. Для всех.

— А сидеть и ждать — не рискованно? — огрызнулся Томми. — Вы сами сказали — время уходит.

Эмили покачала головой:

— Я не знаю... Это может быть ловушкой.

— Может, — согласился Томми. — Но если это не ловушка, а настоящий шанс? Если у него действительно есть информация, которая поможет остановить войну? Мы не имеем права не проверить.

— Томми прав, — неожиданно сказал Харрисон. — В шахматах иногда приходится жертвовать фигуру. Мы не фигуры — мы пешки. Но даже пешка, дойдя до последней линии, может стать ферзем.

Макс слушал этот спор и думал. Томми вел себя странно — слишком резкие перепады от агрессии к доверию, от пафоса к усталости. Это могло быть игрой. А могло быть искренностью — такие натуры действительно живут на эмоциональных качелях.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я встречусь с вашим человеком. Но на моих условиях. Место выбираю я. Время — тоже. И со мной будет охрана.

— Договорились, — кивнул Томми. В глазах его мелькнуло что-то странное — то ли облегчение, то ли торжество. Макс не мог понять.

После этого, разговор затянулся до вечера. Эмили, увлеченная историей, рассказывала Максу, (по его просьбе «как воспринимают историю СССР в США»), о том, как формировался послевоенный мир. О планах Маршалла, о Берлинском кризисе, о Карибском кризисе, который в этом мире, кажется, тоже был, но закончился иначе.

— А знаете, что меня всегда поражало в вашей системе? — говорила она. — Преемственность. У нас каждый новый президент перечеркивает всё, что сделал предыдущий. У вас же... у вас Сталин правит с двадцатых годов. Это невероятная стабильность.

Макс постарался сохранить невозмутимое выражение лица. Внутри же у него все переворачивалось.

— Простите, — осторожно спросил он, — вы сказали "правит"? В настоящем времени?

Эмили удивленно подняла брови.

— Ну да. А что вас смущает? Товарищ Сталин, конечно, уже очень пожилой человек. Но советская медицина творит чудеса. Говорят, он почти не появляется на публике, но ключевые решения все еще проходят через него. Или через его ближайших соратников, которые действуют от его имени.

— Я просто... — Макс запнулся, подбирая слова. — просто, я думал это у вас не известно…

— Официально он Генеральный секретарь пожизненно, — кивнула Эмили. — Это же общеизвестно. После его болезни в пятидесятых он отошел от повседневных дел, но сохранил влияние. А в последние десятилетия, с развитием кибернетики и медицинских технологий... говорят, его сознание поддерживается искусственно. Но это, конечно, только слухи. Так ка об его смерти не заявлялось.

Макс кивнул, стараясь не выдать своего потрясения. Сталин жив. Не просто жив — возможно, его мозг функционирует отдельно от тела. Это было за гранью его понимания. Но он уже понял, что в этом мире многое за гранью.

— А как же... — он снова запнулся. — Как же репрессии? ГУЛАГ? Все эти ужасы, о которых пишут в ваших газетах?

— Пишут, — согласилась Эмили. — И многое из этого правда. Но знаете, я изучала документы. Да, были перегибы. Были невинные жертвы. Но была и индустриализация, была победа в войне, было восстановление страны. Не бывает черного и белого, господин посол. Бывает сложная история.

— А Восточная Европа? — спросил Макс. — Ваши газеты называют это оккупацией.

— Называют, — усмехнулась Эмили. — А вы знаете, что уровень жизни в Польше при Советском Союзе вырос в три раза? Что Чехословакия получила доступ к дешевым ресурсам и рынкам сбыта? Что Румыния, которая до войны была аграрной страной с полуфеодальными пережитками, стала индустриальной державой? Об этом наши газеты не пишут?

— Не пишут, — высказался Макс.

— Потому что это невыгодно, — вмешался Моррисон. — Нам выгодно рисовать вас монстрами. Тогда проще оправдывать гонку вооружений, проще тратить миллиарды на оборону, проще держать население в страхе. Если враг — чудовище, значит, любые средства хороши.

— А если враг — просто люди, которые хотят жить не хуже нас? — добавил Томми. — Тогда вся эта пропаганда рассыпается.

Макс смотрел на них и чувствовал что-то странное. Впервые за долгое время он разговаривал с американцами, которые не пытались его ни в чем убедить. Они просто говорили правду — так, как ее видели.

— Спасибо, — сказал он искренне. — Спасибо за этот разговор. Вы даже не представляете, как много он для меня значит.

— Мы все в одной лодке, господин посол, — улыбнулся Харрисон. — И лодка эта течет. Если мы не начнем грести вместе, она утонет.

Они обменялись контактами — через Харрисона, чтобы не светить прямую связь. Договорились, что Томми даст знать через пару дней.

Когда Макс вышел из кафе, уже стемнело. Холодный ветер гнал по небу рваные облака. Он сел в машину и долго сидел молча, перебирая в голове детали разговора.

— Что скажете? — спросил Петр Ильич, который ждал за рулем.

— Скажу, что этот Томми — или гений, или провокатор. Или и то, и другое сразу.

— Рискнете?

— Придется. Других вариантов нет.

Машина нырнула в поток аэромобилей и понеслась к посольству. А в кафе за стеклянной стеной Томми смотрел им вслед, и на губах его играла странная улыбка.

— Ты чего лыбишься? — спросил Моррисон, подъезжая к выходу.

— Думаю о том, что даже Маркс иногда ошибается, — ответил Томми. — "Бытие определяет сознание". А иногда сознание определяет бытие. Этот посол... он не такой, как другие. Он верит.

— Во что?

— В то, что можно все изменить. И это опасно. Для нас — хорошо. Для них — плохо. Для него самого... посмотрим.

Он встал и вышел в ночь, оставив стариков гадать, что он имел в виду.

Глава 3 Танго с апокалипсисом

Вернувшись в посольство после разговора с диссидентами, Макс долго не мог уснуть. Он лежал в темноте своей спальни, уставившись в потолок, и прокручивал в голове услышанное. Сталин жив. Сталин правит до сих пор. Сталина, возможно, вообще нельзя убить — он превратился в нечто среднее между человеком и машиной, вечный двигатель советской власти. От этой мысли становилось не по себе. Но еще больше тревожило другое: время уходило.

Он сел на кровати, включил настольную лампу. На стене напротив висела карта Соединенных Штатов, испещренная пометками, сделанными рукой предыдущего посла. Макс смотрел на нее и видел не города и штаты — он видел цели. Вашингтон, Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Сиэтл. Города, которые сгорят первыми. И в каждом из них — советское дипломатическое присутствие. Посольство, консульства, торговые представительства. Сотни сотрудников. Тысячи, если считать членов семей.

Он не мог их спасти. Но он мог попытаться.

На следующее утро Макс вызвал Петра Ильича.

— Мне нужна инженерная оценка всех наших зданий в США, — сказал он без предисловий. — Подвалы, фундаменты, возможность углубления. И смета. Подробная.

Инженер, вошедший с папкой чертежей, удивленно поднял бровь:

— Всех зданий, товарищ посол? Это же семь объектов плюс посольство. Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Сиэтл, Хьюстон, Бостон...

— Я знаю, сколько их, Петр Ильич.

— И что вы хотите построить? Бомбоубежища? Так они уже есть, типовые, еще с шестидесятых.

— Я хочу построить убежища, — Макс подчеркнул слово. — С автономным жизнеобеспечением. С запасами на два года. С системами регенерации воздуха и воды. С медицинскими блоками. Чтобы наши люди могли пережить... пережить то, что может случиться.

Петр Ильич опустился на стул. Лицо его стало серым.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Аркадий Семенович, это же... это же миллионные затраты! Семь объектов! Где мы возьмем материалы? Где найдем рабочих, чтобы сохранить секретность? А Москва? Как мы это проведем через Москву?

— Москва узнает то, что должна узнать, — жестко сказал Макс. — Мы оформим это как плановую модернизацию инженерных коммуникаций. Замена труб, усиление фундаментов, установка новых систем климат-контроля. В каждой смете — небольшая сумма. В каждом отчете — стандартные работы. Но в сумме...

— В сумме мы получим сеть убежищ, — закончил Петр Ильич. — А если кто-то проверит? Если американцы узнают? Это же международный скандал! Строительство военных объектов под прикрытием дипломатической неприкосновенности!

— Не военных, — поправил Макс. — Гражданских. Для защиты персонала. Это не противоречит Венской конвенции.

— Противоречит духу! — Петр Ильич вскочил. — Товарищ посол, я понимаю, вы видите что-то, чего не видим мы. Но то, что вы предлагаете — это риск. Огромный риск. Если нас поймают, если хоть один рабочий проболтается, если американская разведка пронюхает...

— А если не пронюхает? — Макс встал напротив инженера. — Если мы сможем сохранить секретность? Если наши люди выживут, а сотрудники других посольств — нет? Что тогда скажут нам в Москве?

— Тогда скажут спасибо, — тихо ответил Петр Ильич. — Но только если мы выживем.

— Вот именно. Поэтому нам нужны союзники. Среди тех, кто управляет нашими объектами на местах. Среди консулов.

Петр Ильич побледнел еще сильнее.

— Вы хотите посвятить их в этот план? Это же... это же увеличивает риск разоблачения в разы!

— И увеличивает шансы на успех, — возразил Макс. — Я не могу строить убежища в Нью-Йорке, если консул там будет против. Я не могу проводить работы в Чикаго, если местный представитель сочтет это превышением полномочий. Мне нужно, чтобы они понимали. Или хотя бы не мешали.

— А если кто-то из них доложит в Москву?

— Не доложит, — уверенно сказал Макс. — Потому что я скажу им то, что скажу вам. Война неизбежна. Мы должны выжить. И если они не готовы спасать своих людей — пусть пеняют на себя.

Петр Ильич долго молчал, глядя в пол. Потом поднял голову:

— Когда вы хотите их собрать?

— Через три дня. Здесь, в Вашингтоне. Всех семерых. Скажете, что экстренное совещание по вопросам безопасности. Гриф "секретно". Личное присутствие обязательно.

— Они приедут. Но будут злы. Срывать консулов с мест в такой обстановке...

— Пусть злятся. Главное, чтобы потом были живы.

Три дня Макс провел как в лихорадке. Днем — обычная дипломатическая работа, приемы, переговоры, бесконечные отчеты в Москву. Ночью — встречи с Петром Ильичом, изучение чертежей, прикидка смет. Он чувствовал, что время сжимается, как пружина. Аляска, Китай, гонка вооружений — новости становились все тревожнее. Американские газеты пестрели заголовками о "советской угрозе". Советские — об "империалистических происках". И никто, никто не говорил о том, что оба корабля плывут к одному и тому же водопаду.

На третий день в посольство начали съезжаться консулы. Первым прибыл Федор Ильич Корсаков из Нью-Йорка — грузный мужчина с красным лицом и цепкими глазами бывшего чекиста. Он вошел в зал совещаний, оглядел пустые кресла и хмыкнул:

— Срочно, значит. Аж с Манхэттена сдернули. Надеюсь, дело того стоит, Аркадий Семенович.

— Стоит, Федор Ильич. Присаживайтесь.

Следующим приехал Михаил Сергеевич Озеров из Чикаго — высокий, худой, с вечно озабоченным лицом экономиста. За ним — Константин Павлович Вешняков из Сан-Франциско, молодой, амбициозный, с прической "под машинку" и глазами человека, который привык получать свое.

Из Лос-Анджелеса прибыл Григорий Матвеевич Соболев — старик с дрожащими руками и острым умом, проработавший за границей тридцать лет. Из Сиэтла — Виктор Андреевич Нестеров, бывший военный, теперь дипломат, молчаливый и суровый. Из Хьюстона — Игорь Эдуардович Топорков, молодой специалист по энергетике, смотревший на мир сквозь толстые линзы очков. И наконец, из Бостона — Дмитрий Ильич Щукин, интеллигент в старомодном костюме, с бородкой и печальными глазами.

Семь человек. Семь руководителей советских дипломатических миссий в США. Семь ключей к выживанию.

Макс оглядел их, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Эти люди привыкли подчиняться. Привыкли к иерархии. Привыкли, что Москва знает лучше. А он собирался предложить им то, что Москва никогда бы не одобрила.

— Товарищи, — начал он, когда все расселись за длинным столом. — Спасибо, что приехали. Я понимаю, время напряженное, и каждый из вас нужен на своем месте. Но то, что я скажу, не может быть сказано по телефону или в шифровке.

— Что-то случилось? — спросил Корсаков. — Новые данные разведки?

— Новые данные, — кивнул Макс. — И старые. Я прошу вас выслушать меня до конца, не перебивая. А потом задавать вопросы.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я верю, что война между США и Советским Союзом неизбежна. И произойдет она в ближайшие месяцы. Может быть, раньше. Может быть, позже. Но она произойдет.

Тишина повисла в зале такая плотная, что стало слышно, как гудит система кондиционирования.

— Вы уверены? — спросил Озеров, нарушая запрет на вопросы. — Разведка говорит о нарастании напряженности, но...

— Разведка говорит то, что ей говорят сказать, — перебил Макс. — Я говорю то, что вижу своими глазами. Аляска. Китай. Переговоры по ограничению вооружений, которые зашли в тупик. И самое главное — убежища.

— Убежища? — переспросил Соболев.

— Корпорация "Волт-Тек" строит подземные убежища по всей стране. Не для всех — для избранных. Для тех, кто сможет заплатить. Для правительства, для военных, для своих. Они знают, что война будет. И готовятся к ней.

— Это их дело, — пожал плечами Топорков. — Капиталисты всегда думают о своей шкуре.

— Их дело, — согласился Макс. — Но наше дело — позаботиться о своих. Поэтому я предлагаю построить убежища под всеми нашими дипломатическими объектами в США.

Зал взорвался.

— Это безумие! — Корсаков вскочил. — Аркадий Семенович, вы в своем уме? Строить убежища под носом у американцев? Они же нас за шпионаж примут!

— Пусть принимают, — спокойно ответил Макс. — Венская конвенция дает нам право на защиту дипломатического персонала. Убежища — это защита.

— Венская конвенция не предусматривает строительства бункеров! — возразил Вешняков. — Это будет расценено как подготовка к военным действиям! Нас вышлют!

— Нас вышлют, если узнают, — согласился Макс. — Поэтому работа должна вестись втайне. Под видом планового ремонта. Укрепление фундаментов, замена коммуникаций, установка нового оборудования. Никто не полезет к нам проверять, что именно мы меняем.

— А если полезет? — спросил Нестеров. — Если ФБР получит ордер? Если найдут?

— Не найдут, — твердо сказал Макс. — Я уже обсудил техническую сторону с Петром Ильичом. Работы будут вестись в подвалах, на глубине, куда американцы не имеют доступа. Грунт будет вывозиться ночью, под видом строительного мусора. Материалы — закупаться через подставные фирмы.

— А деньги? — спросил Озеров. — Где мы возьмем деньги?

— В дипломатическом фонде. Там есть резервы, о которых Москва не знает. Или делает вид, что не знает.

Соболев покачал головой:

— Аркадий Семенович, вы предлагаете нам совершить государственное преступление. Использовать бюджетные средства без согласования с Центром. Нарушить десятки инструкций. И всё это — ради призрачной угрозы войны, которая, возможно, никогда не наступит.

— Наступит, — глухо сказал Макс. — Я знаю.

— Откуда? — Соболев прищурился. — У вас есть источники, о которых мы не знаем?

Макс замялся. Он не мог рассказать им правду. Не мог сказать, что пришел из другого мира, где видел этот апокалипсис. Не мог сказать, что он сам до сих пор не верит в реальность происходящего.

— У меня есть информация, — сказал он наконец. — Информация, которую я не могу раскрыть. Но я прошу вас поверить мне на слово.

— Поверить на слово? — Корсаков усмехнулся. — Аркадий Семенович, мы все работаем на разведку. Мы все знаем, что такое источники и как их проверяют. Если у вас есть данные — доложите в Центр. Пусть Центр принимает решение.

— Центр не примет решение, — резко сказал Макс. — Потому что Центр думает о другом. О стратегии, о геополитике, о престиже. А я думаю о людях. О наших людях. О сотрудниках посольств и консульств. Об их женах и детях. О тех, кто погибнет в ядерном огне, если мы ничего не сделаем.

— Мы не можем ничего сделать, — тихо сказал Щукин. — Мы — дипломаты. Наша задача — представлять интересы страны, а не спасать мир.

— А если интересы страны — это выживание? — Макс обвел всех взглядом. — Если после войны некому будет представлять эти интересы? Что тогда?

— Тогда будет Москва, — отрезал Корсаков. — Москва решает, что делать. Москва знает, как быть. Мы здесь — не спасатели, мы — винтики. И не нам решать, когда война, а когда мир.

— А если Москва ошибается? — спросил Макс. — Если там тоже не знают, что делать? Если там тоже готовятся к войне, а не к выживанию?

— Вы переходите границы, товарищ посол, — в голосе Корсакова зазвенел металл. — То, что вы говорите — это паникерство. Это...

— Это жизнь, — перебил Макс. — Жизнь наших людей. Я не предлагаю вам предавать Родину. Я предлагаю вам спасать Родину. Нашу Родину. Ту, которая останется после войны. Если мы выживем — мы сможем восстановить всё. Если нет — не сможет никто.

Тишина повисла снова. Консулы переглядывались, избегая встречаться взглядом с Максом.

— У меня есть предложение, — сказал вдруг Нестеров. — Мы не можем принять такое решение без согласования с Москвой. Но мы можем... не мешать. Аркадий Семенович, если вы считаете нужным строить убежища — стройте. Но под свою ответственность. Мы сделаем вид, что ничего не знаем. А если что — мы ничего не знали.

— Это трусость, — бросил Вешняков. — Или вы за, или вы против. А прятать голову в песок...

— Это осторожность, — возразил Нестеров. — Мы не имеем права рисковать карьерой и жизнями ради авантюры, в которую сами не верим.

— А вы верите? — Макс посмотрел на Нестерова.

Тот помолчал, потом кивнул:

— Верю. Не в войну — в вашу искренность. Вы рискуете, Аркадий Семенович. Рискуете всем. И если вы готовы на это ради наших людей — значит, есть причина.

— Значит, вы поддерживаете?

— Я не буду докладывать в Москву. И не буду мешать. Это всё, что я могу.

Один за другим консулы начали кивать. Не все — Корсаков сидел с каменным лицом, Соболев качал головой, Топорков переводил взгляд с одного на другого, не зная, как поступить.

— Я против, — сказал наконец Корсаков. — И буду докладывать в Москву. Это превышение полномочий. Это нарушение всех инструкций. И если вы правы, и война действительно будет — тогда Москва примет меры. А если нет — вы ответите за самодеятельность.

— Федор Ильич, — Макс посмотрел на него в упор. — Вы готовы взять на себя ответственность за жизни ваших сотрудников? Если война начнется завтра, и они погибнут — вы сможете сказать их женам, что поступили правильно?

Корсаков побледнел, но не сдался:

— Я буду действовать по инструкции. Инструкция — закон.

— Инструкция писалась в другом мире, — тихо сказал Макс. — В мире, где войны не ждали. А мы ждем. Или я один жду?

— Не один, — сказал Нестеров. — Я с вами.

— И я, — добавил Вешняков. — Не потому, что верю в войну. А потому, что верю в вас. Вы не похожи на паникера.

— Я тоже, — кивнул Озеров. — В Чикаго много наших. Если что — я хочу, чтобы они выжили.

Щукин молча кивнул. Соболев вздохнул:

— Я слишком стар для таких авантюр, Аркадий Семенович. Но и против не пойду. Делайте что считаете нужным. Только не втягивайте меня в отчеты.

Топорков, увидев, что большинство согласилось, тоже кивнул:

— Я... я поддержу. Но осторожно. Если можно.

Остались двое: Корсаков и Соболев, который, хоть и не сказал "против", но и не поддержал.

— Федор Ильич, — Макс подошел к нему. — Я не прошу вас нарушать инструкции. Я прошу вас не убивать своих людей. Если вы доложите в Москву, меня отзовут. Строительство остановят. А ваши люди в Нью-Йорке останутся без защиты. Вы этого хотите?

— Я хочу соблюдать закон, — упрямо сказал Корсаков. — Закон — это то, что отличает нас от них. Если мы начнем нарушать законы, чем мы лучше американцев?

— Американцы уже нарушают, — жестко ответил Макс. — Они строят убежища для своих. Они готовятся к войне. Они планируют, кто выживет, а кто умрет. И в их планах нет места нашим людям. Вообще ни для кого, кроме себя. Более того они хотят войны, войны в которой умрут все законы, кроме закона силы. Вы хотите, чтобы ваши сотрудники погибли, пока вы будете соблюдать инструкцию?

Корсаков молчал. Лицо его дергалось, пальцы сжимали подлокотники кресла.

— Я... я подумаю, — сказал он наконец. — Ничего не обещаю.

— Подумайте, — кивнул Макс. — Только быстро. Время не ждет.

После совещания Макс остался в зале один. Он сидел за столом, смотрел на пустые кресла и чувствовал, как внутри нарастает усталость. Семь человек. Семь мнений. Семь страхов. И только один шанс.

В дверь постучали. Вошел Петр Ильич с папкой чертежей.

— Ну что? — спросил он.

— Большинство согласилось не мешать. Корсаков колеблется. Соболев — старая лиса, он просто переждет.

— А если Корсаков доложит?

— Не доложит, — Макс покачал головой. — Он боится. Боится войны, боится ответственности, боится, что его люди погибнут. Но он не трус. Он просто... запутался.

— А вы? — Петр Ильич присел напротив. — Вы не запутались?

Макс усмехнулся:

— Я запутался еще в тот день, когда открыл глаза в этом теле. Но есть вещи, в которых я не сомневаюсь. Наши люди должны выжить. Любой ценой.

— Даже ценой карьеры? Свободы? Жизни?

— Даже ценой всего. Потому что, если мы не выживем — некому будет строить новый мир. А старый уже не спасти.

Петр Ильич помолчал, потом открыл папку:

— Тогда вот смета. Я подсчитал примерно. На все семь объектов нужно... — он назвал сумму.

Макс присвистнул.

— Это всё, что есть в фонде?

— Всё. И даже больше.

— Значит, будем экономить. Искать другие источники. Подключать торговое представительство, военных атташе, всех, у кого есть доступ к средствам.

— А если Москва узнает?

— Москва узнает, когда будет поздно. Или когда мы выживем. В любом случае, лучше просить прощения, чем разрешения.

Петр Ильич кивнул и вышел. А Макс остался сидеть в пустом зале, глядя на карту Соединенных Штатов, на которой семью точками были отмечены города, где скоро начнутся работы.

— Выживем, — прошептал он. — Обязательно выживем.

За окном сгущались сумерки, зажигались огни Вашингтона — города, который уже не знал, что обречен. А в посольстве на 68-й улице начиналась самая странная стройка в истории советской дипломатии.

Глава 4 Операция "Наследие"

Ноябрь 2076 года выдался в Вашингтоне промозглым и серым. Небо висело низко, тяжелое, как бетонная плита, и дождь барабанил по окнам посольства с утра до вечера. Макс смотрел на мокрые улицы, по которым спешили люди в ярких непромокаемых плащах, и думал, как им повезло — мокнуть под дождем, а не гореть в ядерном пламени.

— Товарищ посол, — Петр Ильич вошел без стука, что было на него не похоже. Инженер выглядел измотанным — круги под глазами, пиджак в пыли, на ботинках засохла глина. — У меня есть кое-что. Вы должны это увидеть.

— Что именно?

— Проблемы. И, возможно, решения.

Они спустились в подвал. За последние две недели здесь ничего не изменилось — голые бетонные стены, тусклые лампы, запах сырости и машинного масла. Но Петр Ильич прошел к дальней стене, где за листом фанеры был проем, которого Макс раньше не замечал.

— Сюда, — инженер отодвинул фанеру и шагнул в темноту.

Макс последовал за ним. Они оказались в узком коридоре, вырубленном прямо в скальном основании. Временное освещение — пара лампочек на длинных проводах — выхватывало из темноты голые стены.

— Мы начали проходку три дня назад, — сказал Петр Ильич, не оборачиваясь. — Работаем ночью, когда американцы спят. Грунт вывозим в мешках, как строительный мусор от ремонта фасада. Пока никто не заметил.

Они вышли в просторную камеру — будущий командный центр убежища. Прямоугольное помещение размером с хороший склад, с высоким потолком, который подпирали временные крепления. В углу стояли ящики с оборудованием — системы вентиляции, фильтры, генераторы.

— Здесь будет сердце, — Петр Ильич обвел рукой пустое пространство. — Центральный пост управления, связь, медицинский блок. Сюда мы сможем разместить до двухсот человек, если уплотнимся. Но...

— Но? — переспросил Макс, чувствуя подвох.

— Но это только Вашингтон, — инженер вздохнул. — Я объехал все объекты. Везде — одни и те же проблемы. Грунт, разрешения, материалы, люди. Особенно люди, Аркадий Семенович. Мы не можем копать руками дипломатов. Нам нужны строители. Настоящие. А каждый строитель — это риск утечки.

— Сколько человек нам потребуется?

— На семь объектов — не меньше сотни. Рабочие, инженеры, водители. И каждый из них может проболтаться. За деньги, за страх, за бутылку виски. Американская разведка не дремлет.

Макс прислонился к стене. Холод бетона пробирал сквозь пиджак.

— Значит, нужно, чтобы им было невыгодно болтать. Нужно, чтобы они были заинтересованы в сохранении тайны так же, как мы.

— И как это сделать? — Петр Ильич усмехнулся. — Записать их в партию?

— Нет. Дать им то, чего они не получат больше нигде. Места в убежищах.

Инженер замер.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Каждый рабочий, каждый инженер, каждый водитель, который будет участвовать в строительстве, получит гарантию места в бункере. Для себя и для семьи. Это будет нашей валютой. Не доллары — выживание.

— Но мест всего двести на объект! А рабочих — сотня! Плюс наши сотрудники, плюс семьи...

— Значит, будем уплотняться. Или строить больше. Или... — Макс помолчал, — или оставим тех, кто не нужен.

— Аркадий Семенович, — Петр Ильич посмотрел на него в упор, — вы предлагаете нам выбирать, кто будет жить, а кто умрет.

— Я предлагаю нам сделать так, чтобы у кого-то был шанс выжить. Если мы попытаемся спасти всех, не спасем никого.

Инженер отвернулся. Плечи его поникли.

— Я подберу людей, — сказал он глухо. — Проверенных. Таких, у кого есть что терять.

Следующие три недели Макс жил в режиме белки в колесе. Днем — дипломатическая работа, встречи, приемы, бесконечные отчеты. Ночью — объезды объектов, переговоры с подрядчиками, решение бесчисленных проблем, которые плодились, как тараканы.

Петр Ильич нашел строителей. Не в США — слишком рискованно. Он вывез их из Канады, из мексиканских диаспор, из восточноевропейских общин, которые осели в Америке еще в прошлом веке. Люди без прошлого, без документов, без надежды на будущее. Им было что терять — и нечего было надеяться.

— Я сказал им, что это правительственный проект, — объяснял инженер, показывая списки. — Что они работают на федеральное правительство, но в условиях строжайшей секретности. Они поверили. Или сделали вид, что поверили. Деньги хорошие, а перспектива места в бункере... это работает лучше любой присяги.

— А если кто-то захочет продать информацию?

— Тогда мы узнаем об этом первыми. У меня есть люди в их среде. Негласные наблюдатели. Если кто-то начнет проявлять интерес к тому, что мы строим, — мы его уберем.

— Уберем? — Макс поднял бровь.

— Переведем на другой объект, — поправился Петр Ильич. — Или уволим. С формулировкой "за некомпетентность". Без крови, Аркадий Семенович. Мы же дипломаты.

Макс кивнул, хотя внутри все сжалось. Он начинал понимать, что такое власть. Власть — это не возможность делать добро. Власть — это необходимость выбирать меньшее зло.

Параллельно со строительством шли переговоры с поставщиками.

— Нам нужно оборудование, — сказал Петр Ильич на одном из совещаний, разворачивая чертежи. — Системы регенерации воздуха, фильтры, генераторы, запасы воды и еды. Это всё можно купить. Открыто. Через подставные фирмы. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Долгосрочное хранение. Если мы закладываем запасы на два года — это одно. Но что, если радиация не спадет через два года? Что, если придется сидеть дольше? Или наоборот — выйти раньше? Как мы узнаем, что снаружи безопасно?

Макс задумался. В игре, в мире Фоллаута, были датчики радиации. Были системы мониторинга. Но здесь, в реальности, он не знал, насколько развита советская наука в этой области.

— Что вы предлагаете?

— Есть один человек, — Петр Ильич понизил голос. — Американский инженер. Работал на «Волт-Тек», потом уволился. Говорят, у него есть доступ к технологиям, которых нет в открытой продаже. Системы криогенной заморозки. Для долгосрочного хранения биоматериалов. Но он утверждает, что их можно адаптировать для людей.

— Криокапсулы? — Макс почувствовал, как внутри поднимается волна холодного возбуждения.

— Именно. Если мы установим их в убежищах, люди смогут переждать не два года, а двадцать, пятьдесят, сто. Пока радиация не спадет до безопасного уровня.

— Где этот человек?

— В Калифорнии. Работает на себя, принимает частные заказы. Но он... специфический. Берет не деньгами.

— А чем?

— Местами в бункере. Для себя и своей команды.

Макс усмехнулся. Мир тесен. Все хотят одного и того же — выжить.

— Свяжитесь с ним. Организуйте встречу.

Встреча состоялась через неделю в Лос-Анджелесе, в маленьком ресторанчике в китайском квартале. Место выбрал инженер — тихое, неприметное, с отдельным кабинетом в глубине, где можно было говорить, не боясь прослушки.

Человека звали Мартин Фрейзер. На вид — лет пятьдесят, седой, с глубокими морщинами на лице и руками, которые помнили не только чертежи, но и тяжелую работу. Одет в простую рубашку и джинсы — никакой претензии на статус. Но глаза... глаза у него были такие же, как у Петра Ильича — цепкие, оценивающие, привыкшие искать подвох.

— Господин посол, — Фрейзер говорил с легким акцентом, в котором угадывалось что-то восточноевропейское. — Я наслышан о вас. Вы человек, который умеет держать слово.

— Надеюсь, — ответил Макс, жестом приглашая его сесть. — Петр Ильич рассказал мне о ваших разработках. Криокапсулы. Насколько они готовы?

— Технология существует уже лет тридцать, — Фрейзер достал из портфеля тонкую папку с чертежами. — «Волт-Тек» использовала ее в своих убежищах, но потом свернула программу — дорого, сложно, не окупается. Я работал над модификацией. Моя система потребляет меньше энергии, надежнее, и может поддерживать жизнедеятельность неограниченно долго — при условии регулярного обслуживания.

— Обслуживания? — переспросил Макс. — То есть кто-то должен следить за капсулами, пока люди спят?

— Да. Технический персонал. Люди, которые будут дежурить посменно. Они тоже будут в капсулах, но с короткими циклами пробуждения — раз в несколько лет проверять системы, менять расходники, чистить фильтры. Это возможно. Сложно, но возможно.

— И сколько капсул вы можете поставить?

— На каждый объект — по двенадцать. Это максимум, который может обеспечить моя производственная линия. Если вы хотите больше — ищите других поставщиков.

Макс переглянулся с Петром Ильичом.

— Двенадцать на объект, — повторил инженер. — Это... это меняет всё.

— Это меняет правила игры, — поправил Фрейзер. — Если ваши люди переживут удар и радиацию, они проснутся в мире, где можно будет начать всё заново. С чистого листа. Я даю вам этот шанс. В обмен на места. Для меня и моих людей. Четыре капсулы.

— Четыре? — Макс усмехнулся. — Вы много просите, мистер Фрейзер.

— Я даю вам технологию, которой нет ни у кого. Не у «Волт-Тек», не у «Дженерал Атомикс», не у правительства США. Я даю вам будущее. Будущее стоит четырех капсул.

Макс помолчал. Внутри боролись два чувства — жадность и осторожность. Слишком легко. Слишком гладко. Человек с таким предложением должен был уже давно быть либо мертв, либо в тюрьме. Или — наоборот — работать на кого-то, кто хочет получить доступ к советским убежищам.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Четыре капсулы. Но я буду проверять каждую деталь. Каждый чертеж, каждый болт, каждую сварку. Если я заподозрю, что вы пытаетесь нас обмануть...

— Не буду, — перебил Фрейзер. — Потому что я тоже хочу выжить. А выжить в одиночку — невозможно. Я это давно понял.

Декабрь принес новые заботы. Строительство шло полным ходом, но Макс понимал: убежища — это пассивная защита. Они позволят выжить, но не предотвратят войну. А предотвратить войну можно было только одним способом — заставить американцев и китайцев сесть за стол переговоров.

— У меня есть контакт, — сказал он Петру Ильичу. — Посол Китая в Вашингтоне. Чжоу Юнвэй. Мы встречались на приемах, он кажется разумным человеком.

— Чжоу? — инженер нахмурился. — Это тот, кто на прошлой неделе назвал СССР «империалистическими преемниками царизма»?

— Дипломаты говорят много чего. Не всегда то, что думают.

— Вы уверены, что хотите с ним встречаться? Если об этом узнают в Москве...

— Переговоры работа посла, — отрезал Макс. — Организуйте встречу. Неофициальную. В нейтральном месте.

Они встретились через три дня, в маленьком парке в Джорджтауне. Место было выбрано не случайно — открытое пространство, где невозможно установить прослушку, и достаточно людно, чтобы не привлекать внимания.

Чжоу Юнвэй оказался высоким, сухощавым мужчиной с седыми висками и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Он пришел без охраны, в простом темном пальто, и сел на скамейку рядом с Максом, как старый знакомый.

— Товарищ посол, — сказал он по-русски, с легким акцентом. — Ваш звонок был... неожиданным.

— Мы оба знаем, что время неожиданностей прошло, — ответил Макс. — Наступило время отчаянных шагов.

— Каких именно?

— Я хочу предложить вам сделку. Не от имени СССР — от себя лично. Как человек, который не хочет, чтобы его дочь сгорела в ядерном огне.

Чжоу долго молчал, глядя на голые ветви деревьев, раскачивающиеся на ветру.

— У меня тоже есть дочь, — сказал он наконец. — Она живет в Пекине, учится в университете. Я думаю о ней каждый день.

— Тогда вы понимаете, почему я здесь.

— Понимаю. Но не понимаю, чего вы хотите.

Макс повернулся к нему:

— Я хочу, чтобы Китай сделал уступки на Аляске. Отвел войска. Сел за стол переговоров. Дал Америке повод не нажимать на кнопку.

Чжоу усмехнулся. Усмешка вышла горькой.

— Вы предлагаете нам отступить? Уступить империалистам? После всего, что они сделали? После Вьетнама, после Кореи, после Тайваня? — Он покачал головой. — Нет, товарищ посол. Китай не отступает. Китай не торгуется за свои территории.

— Это не ваша территория, — возразил Макс. — Аляска — американская. И вы это знаете.

— Аляска — это ресурсы. Ресурсы, которые нужны Китаю для выживания. Если мы не возьмем их сейчас, завтра их возьмут американцы. Или вы. Или кто-то еще. В этом мире нет места слабым.

— А если война уничтожит всех? Сильных и слабых? Что тогда?

Чжоу помолчал.

— Вы верите в переговоры, товарищ посол? — спросил он. — Вы верите, что можно договориться с теми, кто строит убежища для себя и бомбы для всех остальных?

— Я верю, что нужно пытаться.

— Наивность, — Чжоу покачал головой. — Простите, но это наивность. Американцы не хотят мира. Они хотят контроля. Если мы уступим на Аляске, они потребуют уступок в Тихом океане. Потом — в Европе. Потом — в космосе. Они не остановятся никогда. А когда остановятся — будет поздно.

— И вы готовы пойти на ядерную войну, чтобы доказать свою правоту?

— Я готов защищать свою страну. Даже если это будет стоить жизни. — Чжоу встал. — Я уважаю ваше отчаяние, товарищ посол. Я понимаю, что вы хотите спасти. Но Китай не будет тем, кто первым пойдет на уступки. Если Америка хочет войны — она ее получит.

Он протянул руку. Макс пожал ее, чувствуя, как внутри опускается тяжесть.

— Вы совершаете ошибку, — сказал он.

— Возможно. Но это моя ошибка. И я готов за нее ответить. А вы? Вы готовы ответить за свои решения?

Чжоу ушел, не оглядываясь. А Макс остался сидеть на скамейке, глядя на темнеющее небо, и думал о том, что мир сошел с ума. Все знают, что война будет. Все знают, что она уничтожит всё. Но никто не хочет отступать первым. Потому что отступление — это слабость. А слабость в этом мире — смертный приговор.

К февралю 2077 года строительство убежищ под семью объектами было в разгаре. Рабочие трудились в три смены, бетон заливался под покровом ночи, оборудование прибывало из Канады и Мексики через подставных поставщиков. Макс летал из города в город, проверяя, подписывая, уговаривая, угрожая. Он чувствовал, как время сжимается, как пружина, готовая распрямиться.

Криокапсулы Фрейзера были установлены в каждом убежище — по двенадцать штук. Двенадцать шансов на новую жизнь. Двенадцать билетов в будущее. Макс лично отбирал кандидатов — врачей, инженеров, ученых, военных, дипломатов. Людей, которые могли бы восстановить мир, если от старого останется только пепел.

Он просто делал свою работу. Спасал тех, кого мог. И молился, чтобы этого оказалось достаточно.

В марте 2077 года, глядя на заснеженный Вашингтон из окна своего кабинета, Макс впервые подумал о том, что, возможно, у него ничего не получится. Что война неизбежна. Что все его усилия — капля в море. Что он умрет здесь, в чужом теле, в чужом мире, так и не увидев своего.

А потом он выпил кофе, взял трубку и позвонил Петру Ильичу:

— У нас есть проблемы с вентиляцией в чикагском убежище. Я вылетаю через час. Подготовьте машину.

Потому что выбора не было. Потому что кто-то должен был делать эту работу. Даже если она была бессмысленной. Даже если мир был обречен. Даже если надежда умерла.

Он делал.