Посох и когти

Пролог: Часть 0 и 1 (Пепель в походе, Исход)

Часть 0

Пепель в походе

Непроходимый лес равнины сменился густо заросшими холмами. Скользкие корни стали опаснее. Крутой подъём лишал сил, а спуск в насмешку едва ли не скидывал в топкую низину.

Стемнело. На очередном спуске Пепель ворвался в болото. Кошачья душа в теле морфа изнывала от необходимости ступать во влажный мох. Стоило несколько раз сорваться, как в сапогах заплескалась вода. Некоторое время Пепель держал поклажу над головой, но вскоре махнул рукой и побрёл как есть.

Он представлял собой жалкую фигуру в потрёпанном плаще – невысокую, коренастую. Вокруг зеленоватых глаз с вертикальными зрачками уже были не только тёмные полосы, как у всей его родни, но также царапины и синяки. Перчатки давно превратились в простые обмотки, чтобы голым пальцам было проще хвататься за ветки. Кожа на лице выглядела практически так же, как и на руках. Серые густые волосы, прежде не поддающиеся ни ножу, ни воде, свесились с головы мёртвыми колтунами. Отцовская кожаная куртка, казалось, превратилась в дополнительную ношу и более не защищала от непогоды. Неделю назад Пепель встретил голодранца, что клятвенно уверял, будто найденные им сапоги просто не способны пропускать воду, так что одари их боги волшебной силой, можно было бы пересекать реки пешком. Через день у них внезапно оторвалась подошва.

Больше всего он беспокоился о стальных когтях – оружии, что значило для него слишком много. Как уже удалось убедиться, дороги становились всё опаснее, а потому, при внезапном нападении, времени закрепить перчатки на лапах не будет. Чтобы не подвергать когти влаге и непрерывному царапанию о ветки, Пепель носил то левую, то правую перчатки поодиночке.

Долгая дорога вызывала у путника отупение. Ранее он бежал прочь; теперь же просто шёл, не зная, найдёт ли хоть что-то, кроме смерти. Долгий вой, преследовавший его последние несколько дней, отзывался в сознании так же громко, как в ночной тиши.

Огонёк.

Оживление. Пепель бодрее стал переставлять ноги. Сушь, тепло, отдых, – и ни одной мысли о дикарях-каннибалах, ранее так пугавшей его из-за рассказов встреченных путников.

Деревянные домики на возвышенности. Ручей шепчет в камнях. Путник постучал в ближайшую дверь. Голоса внутри смолкли. Шаги. Однако стоило двери приоткрыться, как её тут же захлопнули. Пепель пожал плечами и пошёл к другому домику. Там произошло то же самое. Усталость на время перечеркнула вежливость – он сразу толкнул дверь, однако крики застигнутой врасплох семьи остановили его. Путник даже не успел перешагнуть порога.

– Умоляю, не входи! – кинулся на колени, по-видимому, отец семейства.

– Я… просто хотел попросить ночлег. Я несу вам лишь мир, – неуверенно проговорил Пепель. Он слегка охрип, а недоумение сделало его голос слегка безжизненным.

– Прошу, не трогай нас! Хочешь – иди в дом Зелёного! Он там, с краю! Дверь перечёркнута, увидишь!

Дети ревели, старшие застыли в ужасе.

Пепель медленно убрал ногу и закрыл дверь.

Постояв на месте, он решил, что сейчас всё равно не сможет рассуждать здраво и побрёл искать указанный дом.

Действительно, перечёркнутая сажей дверь. Домик крохотный. Внутри чистота. Однако здесь явно никто не жил уже несколько лет – ни вещей, ни сажи, только запах пыли и дерева.

Пепель снял плащ, кое-как затопил печь остатками дров. Он успел продрогнуть, так что тело с наслаждением поглощало слабое тепло. Стальная перчатка на правую руку грозилась проржаветь. Поклажа отсырела. Больше всего Пепель беспокоился за сухари и вяленую рыбу, которые с таким трудом обменял в прежнем селении больше двух недель назад. Здешние жители скорее позволят путнику умереть. И чего они так боялись?

Размышляя, он расставлял на печи вещи. Она была слишком мала, а мокрая одежда мгновенно впитывала едва сочившееся тепло. В доме имелись кровать, одеяло из лоскутов, стол, две скамейки – слишком много, для такого пространства, так что пол представлял собой крохотный островок среди мебели. Пепель было закутался в одеяло, но оно промёрзло насквозь – стало только хуже.

Усталость брала своё. Затолкав в печь последнее полено и как следует начистив оружие, он лёг на кровать и заснул.

Но тут же проснулся.

Чей-то взгляд скользил по спине. Невидимая рука занесена.

Даже на ночь путник не снимал стальных когтей. Мгновенно он резанул над собой. Тень отшатнулась, но слишком медленно – Пепель успел схватить гостя за горло свободной рукой. Грохот. Плеск. Лезвия левой перчатки указывали остриём под челюсть. Из прорех печной заслонки свет сочился скудно, и полосато-серого лица Пепеля видно не было, зато зеленоватые кошачьи глаза увидели морфку с бурой кожей. Окрас затемнил ей веки и переносицу. Простая одежда из такого же серо-бежевого материала, что и у виденной прежде семьи. Её голос дрожал от страха.

– Зелёный? Ты ч-чего?

Он убрал руку. Эта морфка не опасна. Но что сказать?

– Я… не знаю, ком ты.

У морфки подкосились колени. Пока она медленно опускалась на скамью, Пепель поднял уроненный ею предмет – масляный светильник. Он сглотнул, представляя, как бы тушил горящее масло на своей коже. Большая часть пролилась, но разговор планировался коротким. Путник когтями вынул из печи уголёк и приложил к фитилю. Стало светлее.

– Ты искала хозяина этого дома? – неловко заговорил он.

Морфка очнулась и кивнула головой:

– Надеялась найти.

Пепель вдруг понял, что та сейчас зарыдает, и запаниковал. Чтобы отвлечь её, он спросил:

– А-а… Не могла бы ты объяснить, почему все меня выгоняли, а ты так спокойно сидишь рядом? Это какой-то особый дом для путешественников?

Морфка будто впервые его заметила – она вскочила и попыталась бежать. Пепель перегородил ей дорогу.

– Почему вы меня боитесь?!

Трудно сказать, кто из них был перепуган больше.

– Потому что ты проклят! – закричала морфка в слезах, – Ты проклят! И погибнешь! Как!… Как Зелёный!

Она окончательно разрыдалась. Пепель медленно провёл пальцем по переносице, не в силах вернуть глазам привычную величину. Утешать морфку он боялся, но и выпускать тоже – могли подумать невесть что и тогда придётся бежать.

– Кто такой Зелёный? – спросил он, намеренно увеличивая паузы между словами, чтобы держать голос в спокойствии.

Морфка нечто прохлюпала, сидя на кровати.

– Это он здесь раньше жил?

– Да… он…

– И что с ним случилось?

– Я не знаю.

Пепель сел на пол, облокотившись о дверь. Морфка успокаивалась, так как нашла в себе силы говорить.

– Все, кто покидают родные места, погибают, – сказала она, – но Зелёный всегда возвращался.

– И куда же он пошёл?

– Меж заката и восхода.

Путник отметил это для себя как нечто новое.

– То есть на Север?

Морфка быстро покачала головой, будто он сказал глупость.

– Не-ет, меж заката и восхода!

Пепель устало кивнул.

– Мне нужно знать точнее.

Она вдруг подняла голову, тот продолжил:

– Возможно, я смогу найти его…

...но сорвалось, так как морфка снова принялась лить слёзы.

Усталостью Пепеля можно было бы усыпить весь Центроград.

– Ты боишься меня? – спросил он, поднимаясь.

Она судорожно закивала головой. Тогда Пепель расстегнул защёлку стальных когтей и демонстративно откинул оружие в сторону, надеясь, что морфке не хватит воображения схватить их и попытаться угрожать.

– Всё, больше мне нечем тебе угрожать. Я отойду от двери, если ты пообещаешь не кричать.

– Я не верю тебе. Ещё никто не оставался жив, встретившись с чужаком.

– У вас какая-то война с другим поселением?

Морфка прикусила губы и огляделась, будто кто-то мог её услышать.

– Ты действительно ничего не знаешь, – сказала она удивлённо. – И ты больше похож на меня, чем на них. Да и те чудовища никогда не разговаривали.

– Чудовища?

– Да-а, – кивнула морфка. – Огромные, с рогами, когтями… Но они у них не снимались. Я однажды видела, как они уносили наши пожертвования. И все винят Зелёного, что он выпустил их из-под земли. И в тот год земля действительно шаталась под ногами. Красное небо! Было очень страшно. Но как это могло произойти?

Она вздохнула.

– Я здесь, потому что хотел больше узнать об этих слухах, – осторожно проговорил Пепель. – Я уже натыкался на стаи странных существ по дороге сюда.

– Если бы ты их видел, то умер бы!

– Я не знаю, видел ли их, – отрезал он. – Я только слышал вой. Иногда крики. Но только по ночам.

– Мы кладём для них пожертвования и не выходим из дома. Нас они не трогают. Но мы боимся.

– Долго это продолжается?

Морфка задумалась.

– Почти четыре года.

Пепель в ужасе округлил глаза.

– И за это время вы ни разу не пытались убраться отсюда?

– Несколько семей пытались… Ночью раздавались крики. А утром…

Она закрыла рот руками и сглотнула, подавляя тошноту. Пепель понял, что идти сюда в одиночку было ужасной идеей.

– А кто такой Зелёный?

– Никто не знает.

Путник закатил глаза.

– Мне говорили, что он поселился здесь ещё ребёнком: пришёл еле живой, весь в ранах и крови, несколько недель не разговаривал, о себе помнил мало. Его очень пугал огонь. Он часто пропадал, но возвращался. Да, он был странным, но всё было мирно, пока он вдруг не исчез.

– Ты не видела его четыре года? – удивлённо спросил Пепель.

– Почти… Последний раз он вернулся на один вечер, забрал с собой что-то и исчез. Он что-то говорил об острове за рекой.

– Хорошо. Думаю, тебе пора.

Пепель валился с ног, голова отказывалась работать.

– Не выгоняй меня! – закричала морфка.

– Ты хочешь остаться здесь?

Она засмущалась, но тут же опомнилась.

– Я же тебе говорила, что здесь по ночам очень опасно! Чем ты слушал?

– Хорошо, – протянул Пепель, отворачиваясь. – Можешь спать в кровати.

С этими словами он лёг на лавку, накинул сверху плащ. Мысли об ускользнувшем мгновении комфортного сна царапали душу.

– Тебя как хоть зовут?

– Венка, – смущённо ответили с уголка тепла и уюта за спиной.

– Я Пепель.

Утром он нашёл на столе мешочек с орехами.

***

– Остров за рекой… – задумчиво говорил Пепель, бредя вдоль берега.

Река оказалась морем. Начинался прилив. Мелкая рябь кривила поверхность вместо волн. Туман смягчал горизонт – противоположного берега не было видно.

– Кажется, я нашёл Край Мира, – сказал он, сам себе не веря.

Вечерело.

Пепель насобирал коряг и разжёг костёр поодаль от воды. Чрезмерная сырость заставила повозиться. Давно он не делал записей. Если не фиксировать то, как меняются земли, поход станет бесполезным путешествием. Тонкие дощечки и игла с крохотным лезвием. Карта сильно удлинилась, но поселение было только одно – вчерашнее. Пепель мысленно обозначил их Домоседами, так как придумывать названия без участия жителей считал подлостью. Несколько поселений до сих пор оскорблялись, слыша неугодное, пусть и не лишённое поэтичности.

Пепель закончил выводить на дощечке линию берега и взялся за другую.

– 9 домов, дерево

Оставил две строки пустыми, поразмыслил, и огляделся.

– та же, но реже; западнее – остатки древнего пожара или засухи заметны сильнее; обилие мха, слабая растительность.

Чёрные, полуистлевшие коряги горели плохо. Путник перечитал написанное и вздохнул – он уже слышал смех и слова «Древний пожар? Пепель, ты исследователь или сказочник?». Тем не менее, казалось, будто всё вокруг внезапно умерло, а теперь возрождалось, но совершенно иное, пришлое.

Он закутался в плащ и лёг на почерневший ствол давно рухнувшего дерева. В одиночку Пепель с трудом обхватил бы его руками. На дереве, пусть и сыром, спать проще, чем на земле. Такие стволы густо усыпали холмистую местность, иногда сооружая новые возвышенности. Тонкие кусты, скорее даже карликовые деревья в мелких желтеющих листьях, искрились от пляшущего костра. Холодный ветер грозил изморозью, а ровный плеск воды почти совпадал с ударами сердца.

«Следы ведут от берега и расходятся далеко вглубь земли», размышлял Пепель, «Если это те «чудовища», о которых сказала Венка, стоит проследить. Все следы одинаковые, большие, не похожи на следы животных, если только это не двуногие жабы. При чём есть как совсем свежие следы, так и едва заметные. И выходят на «охоту» они только ночью…»

Было поздно, но зарево на Западе не исчезало уже давно. Пепель замечал, как хиреет, бледнеет ночь, одновременно с его продвижением на Север, и не мог себе этого объяснить.

«Может, если пойти на Юг, будет темнее? Может, это значит, что Север – это верх, а Юг – это низ?», сонно подумал Пепель и помотал головой – слишком много в мире необъяснимого, чтобы утверждать что-то, основываясь на догадках.

Плеск воды становился всё тише… тише… А потом вдруг тёплый знакомый смех… Центроград… пощёчина, внезапная чернота, бегство, страх.

Пепель вздрогнул и проснулся. Туман подобрался совсем близко, костёр потух. Серое небо не давало ответа о времени. Путник сжался, чтобы согреться, но трясся он не только от холода. Каждая коряга, казалось, издавала злобный рык, готовясь к прыжку. Понадобилось время, чтобы сон развеялся.

Вскоре Пепель осторожно поднялся на ноги. Полумрак подчинялся кошачьим глазам охотнее. Какое-то время он стоял на месте, ловя запахи окружения – ничего необычного. Ветер переменился и пригнал туман ближе – придётся ждать дальше. Кроме того, свет оказался заперт в тяжёлых облаках.

Замотаться в плащ сильнее было невозможно, но Пепель пытался. Он шёл вдоль берега, стараясь наступать на камни и отчаянно вглядываясь вдаль, выискивая запах опасности.

И вдруг плот.

На берегу, подталкиваемый волнами, лежал плот. Кто-то привязал его к ближайшей коряге. В глине остались следы пяти двуногих. Пепель огляделся, но никого рядом не было. Неизвестные ушли вглубь. Странно было то, что на хлипком плоту с трудом уместились бы лишь двое. Следы не врали – кое-что Пепель в них понимал. Брёвна связали будто полосками кожи.

«Почему не верёвкой?»

Путник внимательно осмотрел окрестности и понял следующее: плот был привязан ночью, следы неизвестных совпадали с виденными ранее. Он сделал глубокий вдох, подавляя панику предыдущих дней и решил последовать за ними. Пепель не знал наверняка, почему не бежит прочь, зачем пытается выяснить нечто о существах, вселивших столь сильный ужас в местных. Однако он уже был здесь.

Пепель обернулся и ещё раз посмотрел на плот. Его величина и количество следов указывало на малый рост двуногих.

«Тяжёлые коротышки с большими ногами…», невесело подумал он и побрёл по следам.

Неизвестные ступали аккуратно, стараясь не задевать веток, не сминать мха. Охота, выслеживание, бегство, страх – причин хватало. Пепель дважды терялся в будто специально запутанных следах.

«Хорошо бы беглецы…»

Путь окончился у каменистой низины, резко вдававшейся вглубь. Здесь было мало мха, прочей растительности. При спуске шума не избежать, а Пепель надеялся остаться незамеченным. На одном из камней он заметил крохотный кусочек влажного песка, неестественно приставший к гладкой поверхности – именно здесь прошёл неизвестный отряд. Любопытство пересилило. Абсолютная тишина и отсутствие странных запахов несколько успокоили. Шаткие камни вежливо предлагали переломать организм. Сердцебиение отдавалось в ушах: мерещилось внезапное нападение.

Несколько успокоившись, Пепель продолжил путь. Камни перешли в песок, песок – в болото. След был потерян.

Пепель облокотился на один из выдававшихся из болота камней.

«Они могут исчезнуть на неделю, месяц, год. Могут никогда не вернуться. А могут вернуться прямо сейчас.»

Между тем, туман уже полз по ногам. Становилось холоднее. Ещё холоднее.

Раздался плеск в шаге от Пепеля. Он тут же вскочил, приготовив когти. На одной из кочек появилось нечто длинное и лупоглазое. Лап создания не было видно.

– Я – Пепель. И я несу вам мир.

Сказано это было робко и на всякий случай.

Нечто повернуло к нему левый глаз и посмотрело с сочувствием. Путник сделал шаг вперёд. Оно не двигалось. Ещё шаг – взгляд на ноги. Создание не отличалось робостью. Оно охотно заползло Пепелю на руку, заняв собою расстояние от локтя до пальцев. Столь нелепое создание – полу-рыба, полу-ящерица – казалось безобидным, однако путник не верил первому впечатлению и держал наготове вторую руку для защиты. Почти плоская голова не позволяла созданию глядеть прямо, так что сине-зелёный глаз с красными прожилками у зрачка в одиночку обследовал полосатое лицо Пепеля. Тот улыбнулся.

– Ты либо очень глупый, либо кто-то тебя прикармливает, – сказал он чуть упокоившись.

Под ногами хрустнул шаткий камень. Внезапный прыжок. Пепель успел заслониться рукой и заорал от укуса. Скользкое нечто извивалось. С трудом удалось ухватить его за иглообразный нос. Просто поразительно, как широко это создание могло открывать пасть, превращаясь в длинный зубастый мешок. Короткие лапы с перепонками нервно дёргались.

Держа нечто правой рукой за короткую шею и лапы, Пепель осмотрел укус. Следы от треугольных зубов пульсировали красным. Указательный со средним несколько дней будут болеть. Стальная перчатка когтей снабдилась новыми царапинами. Зубы же создания остались целыми. Оно старалось извернуться для нового укуса, но толстая шея, переходящая в тело, не позволяла.

– Вот жежь, – сказал путник, – А я ведь тебя разумным посчитал.

И тут нечто пронзительно закричало: распахнуло пасть, закатило глаза. Оно не запищало, не издало вопль помощи – Пепель отчётливо услышал крик себе подобного. Ему даже показалось, что он уже слышал этот крик – боль и ужас морфа. Кто знает, сколько его сородичей плавало в окрестностях?

Пепель рванул назад, затем вверх по камням, забыв выпустить создание. На подъёме он несколько раз чуть не поплыл вниз, производя дикий грохот.

Стоило оказаться среди поваленных деревьев, как крик прекратился. Путник шугано озирался, выискивая опасность, но создание было спокойно.

– Не пугай меня так больше, – сказал ему Пепель, тяжело отдуваясь.

Но стоило сделать пару шагов, как будто из-под земли перед ним выросли трое двуногих. Один их вид заставил вспомнить рассказы про неведомых чудовищ и ночные ужасы. Пепель отпрянул и споткнулся. Гиганты заслонили бледный свет в тумане облаков. Нечто выскользнуло из онемевших пальцев. Чёрные рога, копыта, змеиные пасти, шипы – от страха они утратили чёткость, реальность. Несомненно, призраки явились из сказок.

Пот зашевелился под одеждой. Потребовалось невероятное усилие – Пепель совершил кувырок назад и приготовился к бою. Невероятной длины когти попытались схватить его – удалось резануть по руке здоровыми пальцами. Призрак не рассеялся, но и, казалось, не почувствовал удара. Двуногие парировали попытки довольно неохотно. Тогда Пепель отскочил в сторону и бешено заорал:

– Я несу мир!

Те совершенно растерялись, а Пепель вдруг вспомнил, что стоит на обрыве. Поздно.

Ощущение полёта и грохот.

Когда удалось открыть глаза, он разглядел лишь сине-зелёный глаз с красными прожилками. На подбородок давили холодные лапки.

– Я несу мир… – пробормотал Пепель.

А потом красного стало слишком много. И боль. Странные звуки. Кто-то дернул за руку, и вспыхнувшая боль взорвала сознание.

***

Бред кончился. Наконец-то было сухо и тепло. Рука ныла, голова гудела. Всё на месте. Но не совсем.

Пепель дёрнулся и панически замотал головой: влево – земля, вверх – земля. Где-то справа потрескивал огонь. В противоположной стене – дверь. Мебель здесь заменяли примитивные конструкции из сплетённых веток. На одной такой Пепель спал, укрытый зеленоватыми шкурами. В бреду казалось, будто он лежит на груде хвороста, раздетый, политый малом со специями, а рядом стоят чудовища и спорят, кто будет его готовить. Рядом некие обрывки, клочки шерсти (его шерсти!), трава, мох…

Вставать Пепель не решился и лёг обратно. Шина, повязка… Его лечили, а значит, не убьют просто так. Или убьют. Но во время ритуала. Или обратят в рабство.

От резких движений загудела голова.

Дверь упала. Ночная синева скользнула в щель и пробежалась по земляному полу. Пепель нырнул в шкуры. Высокая тощая фигура в плаще внесла груду дров. С первого раза проникнуть в помещение не удалось. Сбросив ношу в угол, двуногий поставил дверь на место и долго стоял, прислонившись к ней лбом. Вздохнул. Нехотя побрёл ближе. Пепель сглотнул, ветки сильнее вжались ему в спину. Рука взялась за шкуры и дёрнула.

Пепель заорал в гладкое зелёное лицо. Тот не особо удивился, да и прочих эмоций не выказал.

– Ну, наконец-то, – сказал он.

– Как же… Я!…

– «Ты несёшь мир», – усталый кивок, – Мне хватило времени запомнить. Прекрати.

Двуногий был явно выше Пепеля, где-то на полголовы, может и на две половины – соображать было всё труднее. Зелёным было не только лицо, но и руки, а возможно, и вся кожа была таковой, что немало бы озадачило любого. Абсолютно лысый, даже без бровей – его голова напоминала хорошо обтёсанную гальку с тонкими губами. Одежда – штаны, рубаха, странно намотанное на плечи одеяло, – почти истлела и имела землистый цвет.

– Разве… ты был там?… когда я упал?

– Тише, не задохнись. Я однажды при родах присутствовал, так ты сейчас так же дышишь. Где-то вода была… Тебя сюда мои друзья притащили. Тащили не аккуратно – ты еле выжил. А я – далеко не лекарь.

Пепель попытался сделать глоток из глиняной плошки, но руки дрожали слишком сильно. В происходящее верилось слабо. Он глубоко дышать, но воздуха всё равно было мало.

– Прости, но твоей одежды больше нет – всё на перевязки ушло. Куртку жалко – но куда-то её обрывки уже приладили. И особо не дёргайся – развалишься. Вывихи я вправлять умею, а вот с головой…

Пепель пытался вспомнить, как здесь оказался, утопая в ужасе и собственном дыхании.

«Камни… Кто-то волок… Потом вода… Этот глаз… Постоянно этот глаз!...»

– Где я?… Как?... Куда делись?...

Обладатель зелёного лица невозмутимо заткнул Пепелю рот, второй рукой он принялся загибать пальцы:

– Ты на острове. Как? Переправили на плоту. Куда делись те трое? Они далеко. Сюда не войдут. Это всё, что ты хотел узнать?

Нервный кивок в ответ. Дышать становилось всё труднее.

– Если интересно, меня Зелёным называют. Сам понимаешь, почему. Думал, прозовут Лысым, но зелёная кожа выделяется больше. А вот твоё имя я не разобрал. Тетерь? Петель, Метель?…

– Пепель… ударение на первый слог, – речь превращалась в скороговорку.

– И тебя за внешность, – он усмехнулся.

– Я ведь умру! Ты убьёшь меня!?

Зелёный округлившимися глазами посмотрел на забившегося в истерике Пепеля.

– Или они убьют?! Выхаживаете, чтоб не отравиться?!! Или принесёте в жертву?

Пришлось приложить немало усилий, чтоб удержать больного в постели. Но тот вырывался. Задыхаясь и царапая стену, Пепель закидывал себя глиной.

– Ты не зря такой спокойный! Сейчас ведь убьёшь меня моими же когтями! Ты поэтому их забрал!!! Пусти!!!

Зелёный навалился всем телом, вцепился в плечи, фиксируя извивающегося Пепеля.

– Смотри на меня! Смотри в глаза! Как тебя зовут?!

В ответ – нечто бессвязное.

– Как тебя зовут?! – крикнул он громче, хорошенько встряхнув.

– Пепель!

– Откуда ты, Пепель?!

– Из Центрограда!

Оба яростно кричали друг другу в лица, не отводя глаз.

– Тебя кто-то ждёт в Центрограде!?

– Сомневаюсь!

Зелёный стал говорить чуть спокойнее. Пепель так же снизил громкость, сам того не заметив.

– Почему ты здесь?

– Чтобы доказать!

– Что доказать, Пепель?

– Что я не трус!

Он вдруг отвёл взгляд в сторону.

«Повезло», подумал Зелёный, но взгляд был всё ещё сосредоточен.

– Что я чего-то стою, – проговорил Пепель грустно.

Он обмяк. Почувствовав это, Зелёный осторожно убрал руки. Ему хотелось расспросить и что это за Центроград, и где он находится, и сколько времени потребовалось, чтоб оказаться здесь. Да и с чего вдруг? Какова цель? Но Пепель снова мог зациклиться. Его и так трясло.

– С тобой часто подобное происходит? – спросил он, не удержавшись.

– Не так сильно, – смущённо проговорил Пепель. – Мне казалось, я научился это контролировать.

– Хорошо.

Он встал, отошёл к камину.

– Как думаешь, насколько качественно ты можешь изображать великого воина?

Пепель поперхнулся, откашлялся и грустно улыбнулся.

– До сих пор неплохо удавалось. Но я не…

В ответ – кивок. Зелёный хотел спросить что-то ещё, но всмотрелся в измождённое приступом лицо Пепеля и передумал.

– Ладно, потом. Сейчас спи, мне нужен товарищ с крепким рассудком. Завтра поговорим.

Пепель чувствовал свою беспомощность, а потому не противоречил.

– Постой! – неожиданно для себя выпалил он.

Зелёный решил добавить в костёр немного дров.

– Я не поблагодарил тебя за… за спасение.

– Дурак, – махнул тот, – ещё не знаешь, что тебя ждёт.

– Но… ты лечил меня.

– Спи, – сказал он с выражением, будто готов любезно усыпить болящего точечным ударом полена.

Тот быстро нырнул под шкуры. Он ещё долго прислушивался к возне за спиной. Однако повеление выполнил.

Как ни свеж был бы его рассудок, утром было тяжело. Не помогло и предупреждение Зелёного. К такому Пепель ни в коем разе не смог бы подготовиться.

– Видишь ли, я здесь пленник, – начал он, горько усмехнувшись, – Но это только моя позиция. Помнишь тех троих?

Больного передёрнуло.

– Помню смутно.

– Здесь, на острове, у них поселение. А я для них – бог.

Пепель подавился, закашлялся, выронил любезно предложенную плошку с печёной рыбой. Уже третий раз пришлось Зелёному спасать ему жизнь.

– Это ты ещё не слышал, как мы вообще встретились.

Невесёлая улыбка и мёртвый взгляд сопровождали весь рассказ. Пепель получил новую плошку и внимал.

– У меня судьба была сложная, но не интересная. Скажу только, что никогда не мог усидеть на месте. Между прочим, очень зря. Ну и как-то летом пошёл я… А какая разница, куда я пошёл? Местные меня не очень жаловали, так что лишний раз я старался их не тревожить. В тот год как раз земля тряслась и меня чуть не придали в жертву всепрощающей земле, так как я, дескать, не по вере живу. Ты, если откуда-то от них пришёл, то мог оценить уровень гостеприимства. А всё ведь с меня началось – несчастья приношу…

Длинная пауза, взгляд в пол.

– Отвлёкся. Пришёл, сижу на берегу, здесь, на острове. Вдруг слышу странные звуки. Оглядываюсь – плывут рогатые головы, перед собой какие-то брёвна волокут. Я не долго думаю, быстро собираю всё, что с собой принёс. Спрятался. Наблюдаю. Взял палку на всякий случай. Ну, интересно же. Те выбираются на сушу, начинают переговариваться. С собой у них кости, шкуры, всякий хлам. Нервные они какие-то. Думаю: «Ну их, выглядят опасно. Затаюсь, дождусь, когда расслабятся и уплыву». Вот только нюх у этих тварей оказался на редкость хорошим и тогда они уже знали, что рядом кто-то есть. Мне казалось, что я как нельзя ловко их избегал. Но… Спрятав часть вещей, которые были мне не так уж важны, я осторожно вышел к берегу и поплыл домой. Тут – как бы сам помнишь – путь неблизкий, но что остаётся? Лодку мне никто их местных не отдаст. И вот, выбрался я на берег. Там повсюду кочки. Я не сразу понял, что произошло и почему половина кочек впилась в меня зубами. Они отлично маскируются. Однако тут же начали плеваться. Говорят они странно, будто связки ржавчиной покрылись, а язык между зубами застрял. Я лишь около года назад узнал, что они тогда сказали.

– И что?

Зелёный засмеялся.

– Назвали меня «салатиком».

Глаза Пепеля округлились.

– Я сам тогда удивился. А потом ещё сильнее удивился, когда те пошептались, помахали руками и обратно к себе понесли. Пока плыли, всё было нормально, но уже на берегу двое укусивших вдруг упали… И дышали слабо… Остальные на колени упали и стали просить пощады. Хотя тогда мне показалось, будто они призывают кого-то. Сам перепугался и… – смех, – Кажется, они поняли, что я их «пощадил».

Зелёный вглядывался в огонь.

– С тех пор я не могу выбраться. Первое время даже не выпускали из пещеры – боялись, что к Отцу-Солнцу улечу.

– К кому?

– К нему, – Зелёный указал вверх.

Пепель взглянул на земляной потолок и недоумённо развёл руками.

– Шару светящемуся, – вздохнул тот.

– Странно ты его называешь.

– Я бы послушал, насколько страннее он у вас зовётся… – проговорил Зелёный недоверчиво.

– Они постоянно что-то от меня ждали. Выделили пещерку. Вот эту. Сейчас здесь уютно, но видел бы, что здесь было раньше… Они не глупые, наблюдали за мной. Как я глину искал, рассказывать не буду. Печь бы не построил, но на камин ума хватило. Быт их несколько облагородил… Но хватит себя расхваливать, мне и так хватает восхищённых взглядов, – он нервно забрал у замершего Пепеля пустую плошку.

Тот задумался.

– Хорошо, – проговорил он, – тебя не съели, но… как выжил я?

Зелёный засмеялся. Вымучено. Предвкушая степень абсурда.

– А ты – мой брат. Ты просыпаешься раз в столетие, когда твоему народу грозит беда. Правда, проснуться тебе сложно… Сам понимаешь, спать сотню лет, а потом по болотам скакать. Пробудившись, ты кричишь на языке Древних «Надвигается Беда!». Из твоего тела сочится кровь, но это сны вытекают прочь. Ведь ты лежал на дне болот. И только я знаю, как вернуть тебе рассудок.

По лицу Пепеля было понятно, что это он сомневается в рассудке своего «брата».

– А теперь представь, что подобную ахинею я твержу на их ломаном языке вот уже… Сколько же я здесь?...

– Четыре года.

Зелёный удивился.

– С чего ты взял?

– Мне морфка из селения рассказала про тебя.

– Венка? – не сразу спросил Зелёный, – Больше некому было с тобой заговорить.

Пепель кивнул.

– С такими темпами её саму скоро станут избегать.

– Ты расскажешь мне о нападениях?

– Нападениях, – проговорил Зелёный нервно. – Что о них рассказывать? Это охота. И я мало как на неё влияю. Хотя не думай – не всегда «мой народ» жрёт, что попало. Ты не слышал, как наши питомцы кричат?

Пепель вспомнил душераздирающий крик боли из маленькой зубастой пасти.

– Да, они в принципе звуки не самые приятные издают, а брачный период – это ад на земле.

Молчание.

– Я мало знаю об этих существах, – сказал он грустно. – Четыре года, а будто ничего. Только усталость. Они приплыли издалека – катастрофа заставила их бежать, но расспрашивать их об этом я не решился.

Зелёный встал, нервно прошёлся до противоположной стены и обратно.

– Я не смогу тебя бесконечно прятать, братец, – сказал он с безумной улыбкой, – Твой народ жаждет узреть вестника несчастий!

Пепель плотнее закутался в шкуру. Ему хотелось спрятаться.

– Ты только не бойся, – сказал Зелёный, – Твой вид я объяснил. Если будешь глупить, спишут на недавнее пробуждение. Не забывай только свой клич. Уже догадался, каков он?

– «Я несу мир»? – извиняющимся тоном проговорил Пепель.

– Нет, не так, – Зелёный воздел руки к земляному потолку и возопил, – «Янес! Умир!» Как-то так. Ты же вестник гибели!

Пепель задрожал.

– Я понимаю, – вдруг сказал Зелёный совершенно серьёзно, – Страшно. Но благодаря страху я всё ещё жив. Я никогда не отличался воображением, а со страху в такие сказочники заделался, что всякий позавидует.

Здесь он внимательно посмотрел Пепелю в глаза.

– Я рассчитываю на тебя. Особенно ничего не жду, но надеюсь на помощь. Ты понимаешь меня?

– П… понимаю.

Зелёный кивнул, помолчал немного.

– Пока что план был простой – убежать. Однако я побаиваюсь, что как только они перестанут меня слушаться, так выйдут на охоту. И не раз в неделю, а еженощно.

Пепель сглотнул.

– Поэтому мне кажется, – продолжил Зелёный, – что будет неплохой идеей показать им, как ужасен по мнению богов их образ жизни. И, раз ты у нас Вестник Гибели, то действовать будем от этого.

– Что я должен сделать?

– Не знаю, – честно признался Зелёный, – Попробуешь буйствовать, рычать, негодовать. Увидишь кости – кидай об землю, топчи ногами… Надо, чтобы они в чём-то засомневались. Я буду слушать, что они говорят и поддакивать, где надо. Чем агрессивней будешь себя вести, тем больше шансов, что поверят.

Тут он засмеялся: рой идей вдруг заполонил его разум. Оценивающе глядя на Пепеля, Зелёный проговорил:

– Как же ты вовремя появился, Вестник Гибели.

Часть 1

Исход

Пепель старался. Он правда изо всех сил старался выглядеть грозно. Он стоял в одном своём плаще, в который старался замотаться как можно сильнее. Он знал, что видит происходящее не так, в искажении. Кругом взгляды. Слишком много взглядов. Голова гудела.

Зелёный только что закончил обращаться к «своему народу». Он говорил на языке абсолютно различным с тем, которым говорил с Пепелем. Звучало это как скрежет, хрип, кашель, перемешанные с завываниями. Всё дело, как казалось, состояло в произношении. Пепель был привычен интуитивно понимать связи между языками и наречиями, но не сейчас – туман страха заполнил сознание.

Едва Зелёный завершил речь, как толпа мгновенно разразилась непониманием, возмущением. Один подбежал к нему, принялся о чём-то умолять. Зелёный изображал непреклонность. Он снова что-то прокричал. Это был сигнал.

– Янес! Умир! – истошно завопил Пепель и закашлялся – во рту пересохло.

Толпа стала громче. Зелёный раздражённо посмотрел на него, выдохнул и ещё раз что-то выкрикнул. Толпа расступилась, давая дорогу.

Зелёный уверенно шёл впереди, Пепель, на ватных ногах, плёлся следом. Он хмурил брови, рычал и старался особо не смотреть по сторонам: клыки и рога, огромный рост, украшения из костей… челюстей… морфских?…

Он зажмурился, стараясь об этом не думать. Руки сжались в кулаки – звон стальных когтей на руках раздался успокаивающим голосом из далёкого прошлого.

Зелёный остановился, указывая ему на шкуры, растянутые между тонких деревьев. Пепель едва сдержал тошноту, угадав в очертании и окрасе кого-то, кто прежде был похож на Венку. Страх сковал его. «Это охота», прогудели в сознании слова Зелёного – сейчас он наконец понял их смысл. Однако нельзя было молчать. Он стиснул зубы и в отчаянии заорал. Удар, удар, ещё удар – шкура превратилась в лоскуты. Тогда Пепель оказался рядом с одним из чудовищ и занёс сталь. Тот был в немом шоке и не успел отступить или защититься. Кровь. Пепель слышал лишь свой рык. Однако кто-то схватил за руку и шепнул:

– Не увлекайся!

Пепель увидел Зелёного и вернулся. Тот заметил, что «братец» не играл – в его глазах снова не было ничего, кроме паники.

Пока он приходил в себя, Зелёный что-то объяснил раненному и остальным: те сорвались с мест и принялись снимать прочие шкуры, с опаской поглядывая на Вестника Гибели.

Зелёный подошёл к нему и шепнул:

– Если бы я знал, каким психом ты можешь быть, то не беспокоился бы.

Пепель вздрогнул. Зелёный кивнул ему, и они вместе пошли дальше, обходя остров. Теперь Вестнику Гибели хватало одного грозного взгляда, как чудовище вскакивало и прятало своё занятие, каким бы оно ни было.

– Они такие пугливые…

– Четыре года я учил их меня бояться, – невозмутимо сказал Зелёный. – Их прежний главарь относился ко мне сомнительно. Я вызвал его на бой и наказал за непослушание богам.

У Пепеля на мгновение земля ушла из-под ног. Он осторожно обернулся и вгляделся в лицо Зелёного – ничего: ни эмоций, ни возраста, только пугающее безразличие.

«У меня всё равно нет выхода», сказал он себе.

– Кстати, у меня идея, – вдруг сказал Зелёный. – Мы сожжём здесь всё.

Уверенность Пепеля улетучилась.

«Умереть в руках психа или быть съеденным чудовищами?…»

– Я сказал им, что всё здесь запачкано кровью им подобным, что это место проклято и жить здесь больше нельзя. Они всё равно частично кочевники – как это вот домами назвать можно?

– Ты же не!… – заорал Пепель.

– Тихо! – зашептал тот, – Да, мы поведём их на берег, покажем, что у них не так уж много различий с теми жителями. Вдруг в их головах что-то шевельнётся?

– Или они перережут целое селение в одночасье!

– Тоже может быть.

Пепель задохнулся.

– Ты здесь окончательно сошёл с ума! Этого нельзя делать!

– Чего точно нельзя делать, так это оставлять всё, как есть. Мы уже неплохо потрепали их.

Пепель схватился за голову, сотый раз проклиная себя за то, что поверил слухам и в одиночку решил их исследовать. И ради чего? Ради чего…

– Я тебя до этого не спрашивал, но не могу понять… Что ты тут делаешь?

Он не сразу понял, что голос Зелёного раздаётся не в его мыслях.

– Ты же знаешь, – ответил он.

– Нет, я не об этом, – Зелёный неловко посмотрел в сторону и заметил, как какой-то малыш, ещё без рогов и когтей, бежит к нему с ракушкой в руках. Он остановился, принял ракушку, вынул откуда-то цветной камушек и отдал дарителю.

– Хотя бы детям не нужно угрожать, чтобы они не пытались тебя убить, – сказал он невозмутимо. – Так что привело тебя так далеко?

Пепель помолчал и ответил:

– Глупость.

Зелёный закатил глаза:

– Это не ответ.

– Я искал Разлом Мира.

Его «брату» пришлось крутануться, чтобы оглядеть горизонт.

– Где?

– Когда я… Ну… Ты сам упоминал землетрясение, катастрофу, Венка сказала про «красное небо». Теперь я понимаю, что был это скорее всего вулкан или что-то в роде. А до Центрограда это дошло в виде слухов о Конце Света, Разломе Мира на две части… пророчества посыпались…

Зелёный многозначительно помолчал.

– Ты говорил, что кому-то что-то хотел доказать. Доказать, что ты не трус, кажется.

– Это только себе.

– Не верю, – насмешливый тон его голоса напоминал тяжёлые удары, слишком знакомые Пепелю, чтобы не поёжиться.

– Что, если я скажу, что это из-за морфки? – нервно сказал Пепель.

Зелёный остановился, уголки его губ дрожали – казалось, смех сейчас вырвется из него, разорвав на части. Пепель ждал. Тот шумно выдохнул.

– Нет, кажется, мне и правда не следует ничего знать, – с трудом проговорил он, улыбаясь, – Хотя бы до тех пор, пока всё не закончится.

Пепель стиснул зубы, но продолжил следовать за Зелёным.

Внезапно он столбенел – перед ним сидело то самое сине-зелёное нечто с огромными глазами. Рука заныла, хотя укус постепенно начал заживать.

– Точно, ты же с ними знаком, – сказал Зелёный. – При чём очень тесно.

Он подошёл к созданию и протянул ему свою руку – тот ловко вскарабкался и принялся устраиваться на плечах.

– Ты не боишься, что оно тебя укусит? – спросил Пепель, держась поодаль.

– Скорее всего укусит, – согласился Зелёный, – но вкус моей крови никому не нравится. А самых агрессивных мы тут же пускаем на еду и шкуры. Их в принципе было сложно приручить.

– Приручить?

– Да-а, как видишь, я как могу, отучаю их от поедания всего, что движется, – Зелёный кивнул на нескольких чудищ, что-то эмоционально обсуждающих. – Мне кажется, до сих пор они жили в ужасных условиях.

Он почесал созданию под челюстью – тот тут же вцепился ему в палец, однако отпрыгнул и замотал головой.

– Умом они не отличаются, – проговорил Зелёный раздражённо, – зато отлично ловят рыбу: не пасть, а рыболовная сеть.

Пепель вспомнил, что кормили его здесь именно рыбой. Его замутило.

– Идём, покажу до каких размеров они могут вырасти – почти лодка, если позволят себя коснуться. «Мой народ» называет их… – Зелёный издал скрипуче-визжащий звук.

– «Ихкчфихц?»

– Почти так.

***

Ночь. Пепель не мог спать.

Зелёный весь вечер топил какой-то жир, добавлял в него перетёртые травы и песок, и пропитывал этой смесью остатки одежды Пепеля, разорванной на лоскуты. Ему он дал какие-то обмотки из шкур тех самых… ищчфихсрц? Снова не так. Пепель долго вертел их в руках, пытаясь понять, как именно это следует надевать. Он вспоминал одежду местных, но она плыла в его сознании, рисуя нечто совершенно невообразимое. В отчаянии он принялся было резать шкуры на части, надеясь просто примотать их к телу, но Зелёный успел его остановить.

– Это последний раз, когда я буду твоей нянькой, – грозно сказал он, объясняя способ «крепления» конструкции на теле.

Пропитанные лоскуты Зелёный примотал к нескольким веткам и опробовал одну на горючесть.

– Идеально, – проговорил он, со смесью страха и восхищения, глядя пылающую ветку.

Пепель вглядывался в его глаза, стараясь разглядеть в них что-то кроме безумия.

Ранним утром Зелёный исчез. Он велел ждать и быть готовым тут же покинуть пещеру, так как на холме будет опаснее всего. И Пепель ждал: перебирал заготовленные вещи, чистил когти, отрабатывал взмахи когтями, вспоминая, как бесполезны были его попытки при первой встрече с чудовищами.

Было слишком тихо. Паника вскипала где-то внутри и успокоить волнение было всё сложнее и сложнее.

Наконец Пепель не выдержал. Он подошёл к двери и выглянул в щель между веток. Солнце, впервые за долгое время исчезнувшее за горизонтом, приподнялось, пуская длинные тени. Удивительно, но на небе не было облаков, туман рассеялся на воде, но что-то всё-таки заволакивало обзор едва заметной дымкой – запах дыма медленно просачивался сквозь дыры.

Пепель схватил поклажу и выбил дверь, которую Зелёный просто прислонял к выходу из норы. Его нигде не было, но на противоположной стороне слышался шум. Сквозь дым Пепель осторожно крался к скоплению чудищ. Было непонятно, что там происходит. Остров был не таким большим и его густо застроили хижины всех возможных назначений. Теперь больше половины острова пылала. Пепель осторожно взобрался на одну из шатких хижин, собранную из крупных веток и шкур. В центре толпы кто-то постоянно шевелился. Оказавшись почти на самом верху, Пепель балансировал и вглядывался в происходящее. Испуганная толпа смотрела, как двое чудищ держали Зелёного, а третий наносил по нему удары горящим факелом: кто-то подбадривал, кто-то отговаривал в суеверном ужасе.

Пепель скатился с крыши и рванул к ним. В это момент он не думал, он боялся остановиться, потому что знал – его разум мог порождать только страх. Машинально он проверил застёжки когтей, которых уже практически не снимал, боясь чего-то такого. Оказавшись перед толпой, он издал самый яркий крик, на который только был способен, прорвался в кольцо и нанёс точный удар, подрезав руку, держащую горящий факел. Та повисла на сухожилье. То ли страх, то ли реальность – он был выше Пепеля на три головы. Его рык был не менее громким и подействовал соответственно. Однако разуму его тело больше не подчинялось: пока тот заносил удар, Пепель прыгнул, оттолкнулся от летящей руки и вонзил когти в основание шеи чудища. Тот дёрнулся и пришлось с усилием резануть наотмашь, чтобы вынуть когти и выскользнуть из сцепляющейся хватки.

Наверное, это то, к чему его с детства готовил отец. Но если он мог дать ему рефлексы и скорость, то понимание какого это стоять и видеть перед собой извивающееся и корчащееся тело, хватающееся за шею, в попытке удержать в себе жизнь… Пепеля трясло. Ему казалось, что это его заливает красным, что это он задыхается.

Он огляделся – толпа отступала в немом ужасе. Двое, что держали Зелёного, ослабили хватку – тот едва не упал на колени, но удержался. Он поднял с земли длинный деревянный шест и, опираясь на него, что-то громко проговорил на языке местных. Стало понятно, как у этих троих появились следы от ударов. Чудище уже не дышало. Рога с его головы лежали рядом – это было подобие шлема, зубы вывалились из дырок над губой.

И вдруг Пепеля осенило.

«Ивкхзфирхц», «ихкчфихц», «ищчфихсрц»… Они опускали звук куда-то в глотку, используя для произношения звуков основание языка и практически гортань. В остальном их слова звучали практически так же, как если бы Пепель хрипел на своём родном. «Извивцы» – вот, как они называли зубастых рыбаков. Понимал ли это Зелёный? Его произношение всё равно было не таким.

– Гхар, – подтвердил Пепель, – мхы кырхолщаех кхолыкху кхокчиа. («Да, мы выполняем волю отца».)

Зелёный посмотрел на него с недоумением. Однако на толпу прямое обращение на их языке подействовало иначе: они принялись извиняться, говорить, что не были согласны с действиями убитого.

– Странно получилось, – сказал ему Зелёный, – этот же морф впервые назвал меня богом, но стоило попытаться изменить его жизнь, как меня решили «вернуть обратно» Солнцу.

Пепель кивнул, не особо разбирая слышимые слова – он не мог перестать смотреть в неживые глаза.

***

Они были уже далеко, но зарево ещё тлело на горизонте. Большинство держалось за крупных извивцев, даже не заботясь о том, чтобы те плыли в нужную сторону. Пепель предпочёл переправлять свои вещи на плоту, поэтому теперь они вдвоём с «братом» держались одной рукой за транспорт, другой за плот. На руках Зелёного виднелись крупные укусы извивцев, полученные при попытке привязать к ним плоты.

– Почему так долго? У них же всё сгорело, – говорил он, глядя на панические сборы своего народа.

Пепель больше не видел в них чудовищ и даже постепенно начинал верить в успех задуманного «переселения».

Морфы были в отчаянии. Они больше не возражали, говорили мало и редко. Пепель чувствовал себя надсмотрщиком в тюрьме – даже после долгого пребывания в воде он всё ещё ощущал запах смерти, ему казалось, что теперь этот запах будет чувствовать каждый, кто приблизится к нему.

Зелёный же стал выглядеть безумнее обычного: его одежда в подпалинах, надрывах и укусах больше напоминала тряпьё бездомного, чем великого бога, посланного изменить жизнь погрязшего в пороках народа. Он велел морфам снять рога, зубы и кости и оставить на острове, чтобы показать свою готовность меняться.

Извивцев забрали с собой – те неохотно шли по земле, но были приучены, что именно на земле у них будет еда, поэтому продолжали следовать за всеми.

К вечеру длинная, уставшая процессия подошла к поселению. Всё это время Зелёный шёл впереди о объяснял, что, если те будут настроены мирно, «их народ» («народ Солнца») согласится пустить к себе чужаков. Оставалось лишь убедить в этом поселенцев.

Оставив морфов отдыхать поодаль, Зелёный и Пепель решили дойти до поселения.

– Ты что-то придумал? – спросил Пепель.

Зелёный повернул к нему улыбающееся лицо с бессмысленными глазами.

– А ты? – невозмутимо сказал он.

«Из него выбили последний разум», подумал было Пепель, но Зелёный произнёс:

– Я сейчас не могу думать ни о чём, кроме как радоваться, что я наконец-то вырвался из этого острова. Проведи ты там ещё хоть день, ты бы меня понял.

Оказавшись в поселении, Зелёный привычно постучал в дверь определённого дома и крикнул:

– Вам нечего бояться!

Ошарашенная Венка тут же открыла дверь.

– Отойди в сторону, – сказал он, стряхивая её с плеча.

Внутри их встретили так же, как и в первый раз – крики, паника, просьба не убивать их. Помимо Венки здесь так же находились её мать, отец, бабка, две младшие сестры, старший брат, двоюродная сестра и ещё кто-то, кого за спинами не было видно. Увидев Зелёного, все немного успокоились, однако страх сменился враждебностью.

– Я долго не появлялся, знаю…

– Уходи прочь, пока не наслал на вас новую напасть! – закричал отец семейства.

– Какую напасть?

– Верно, тебя не было, а морфы ночью пропадали! – мать.

– А что вы скажите, на то, что именно я вас от всего этого избавил?

Молчание.

– Опять свою дурь несёт, – бабка.

– Прошу, – сказал Зелёный, освобождая путь к двери, – снаружи как раз ночь. Уверен, что теперь с вами ничего не случится.

Отец взял в руки полено и направился к Зелёному со словами:

– Ещё издевается….

Пепель стоял в стороне и пытался понять, как Зелёному удалось уболтать целый народ чудовищ при всех его навыках выводить из себя морфов.

Тем временем тот продолжал раздражать отца семейства, который через Венку пытался дотянуться до него поленом. Достигнув предела, тот отмахнул дочь в сторону и побежал на Зелёного, который уклонился в последнюю секунду – отец вывалился в ночь, дверь тут же захлопнулась, и он оказался заперт снаружи. На счастье Зелёного, не так много поленьев находилось в доме. Но даже от них было непросто отбиваться. Пепель вспомнил, насколько незаметным он умеет быть и медленно проскользнул в другую часть дома. Крики отца сначала раздавались за дверью, но потом исчезли.

– Ты его убил! – рыдала мать и остальные, устав от бессильной злобы.

– Возможно, – сказал Зелёный, – Прошу удостовериться.

Дверь открылась. Однако за ней уже стоял не один отец, а половина селения. Заметив это, Зелёный тут же выскользнул в дверной проём и помчался к собственному дому. Разъярённая толпа последовала за ним.

Пепель подождал некоторое время и медленно вышел наружу. На крыше того маленького даже по местным меркам домика стоял Зелёный и сбрасывал вниз наступавших. В него летело всё, что оказывалось под рукой: камни, ветки, башмаки, вездесущие поленья. Однако, сквозь яростные крики явственно различался абсолютно безумный смех Зелёного.

Это продолжалось долго. Светлело.

Измождённые морфы принялись разбредаться по домам. От внезапной тишины проснулся Пепель.

Зелёный в позе победителя стоял на крыше, опираясь на шест, и тяжело дышал.

– А я говорил, что ночь теперь безопасна!

В его сторону раздались ругательства.

– А кроме вас я спас ещё толпу морфов! И им негде жить!

– Да кто угодно будет лучше тебя!

Он спустился с крыши и снова подошёл к отцу Венки.

– Вот сейчас серьёзно: я надеюсь, что вы мне поможете.

– Я не знаю, как ты это сделал, – тяжело сказал тот, – Но если ты уберёшься, то пускай остаются.

– Договорились, – улыбнулся Зелёный, протягивая ему руку. Однако вместо рукопожатия его развернуло ударом.

Пепель потянулся и подошёл к лежащему на земле Зелёному. Он не знал, что сказать, и едва сдерживал смех.

– Помоги встать.

Пепель протянул руку.

– Долго получилось, но сам видишь – с ними сложно разговаривать.

Кивок. Зелёный попытался отряхнуться, но осмотрев себя понял, что это бесполезно.

– Дай мне прийти в себя и сходим за нашим народом.

– А потом?

– А потом куда угодно. Как там твой город назывался?

– Центроград.

– Я спас тебе жизнь, так что ты меня туда отведёшь.

– Ты же понимаешь, что мы столкнём между собой убийц и жертв?

Зелёный остановился.

– Если ты ещё не понял, я устал. Тут я сделал всё, что в моих силах. Всё! Остаётся только надеяться, что никто из сторон не испортит моих стараний. Хотя в отличии от поселенцев, мои подопечные хотя бы готовы меняться.

Пепель устало кивнул и сказал:

– У меня просьба.

– Да?

– В следующий раз предупреждай, что хочешь сделать.

Зелёный улыбнулся, но промолчал.

Часть 2

Путь в Центроград

Пепель и Зелёный каждый по-своему ощущали себя отличными проводниками: первый потому что уже шёл этой дорогой, а второй исключительно на основе слухов и гениальных идей. Из покидаемых мест они взяли запас еды, фляги и странные одежды из шкур извивцев, а также сам экземпляр на потеху Центроградской публике или для приёма пищи в сложных условиях.

Первое время они пересекали болото по инициативе Пепеля, хотя Зелёный предложил путь в обход по каменистому берегу реки, которым чаще пользовались пешие торговцы (с ними местные почему-то периодически вели дела, отдавая ценнейшие вещи за пару гвоздей). Этот печальный поход затянул планы, поэтому звёздный час второго так и не настал: караван с пушниной, шедший на юг, отправился с первым похолоданием, чтобы прибыть в Центроград к началу зимы. Два путника были вынуждены прибиться к небогатому охотнику за еду и кров. Их зеленовато-синее облачение в предоставленном амбаре хоть и выглядело экзотически, однако от сквозного ветра всё-таки защищало. Первый снег уже лежал на дорогах, постепенно формируя колею.

Как ни странно, здесь было в разы холоднее, чем на "родине" Зелёного. Даже местные казались более вздыбленными и лохматыми, как густой иней на ветках. Их родную лесистую Горку окружало злосчастное болото, дважды сыгравшее с Пепелем злую шутку.

На Зелёного с его маленьким питомцем косились недоверчиво, а вот Пепель практически сошёл за местного, хоть и был намного уже в плечах. Все здешние напоминали седых косматых стариков, кое-как связывающих свои слежавшиеся непослушные волосы в гнездоподобные косы.

Пока Пепель старательно исполнял волю хозяина, помогая как умел, Зелёный обхаживал все возможные места большого скопления морфов: торговая площадь, пьянки бывалых охотников, собрания местных вдов, школьные уроки и молодёжные игрища после.

Однажды, пока Пепель в очередной раз кормил мелкий скот, ведя с ним невесёлые беседы, в амбар вломился Зелёный с огромным мешком.

– Примерь, – сказал он, – вытряхивая нечто вроде тулупа.

– Откуда? – спросил тот, уже привычно стряхивая с себя странную конструкцию из шкур.

Сейчас стало видно, что серый был весь покрыт тонкими чёрными полосами, сильно контрастировавших с достаточно светлыми волосами и кожей.

– На площади я выменял нашего маленького друга на самый лучший лук и узнал, где собираются старые охотники; там услышал про молодую безутешную вдову с сыном не от мира сего – пришёл к ней, смерился с его размером; затем поймал этого морфа после уроков стрельбы, предложил пари: лук на тёплую одежду.

– Ты отдал Крикушу? – с ужасом спросил Пепель.

В ответ из-за под одежды Зелёного высунулся привычный красный глаз.

– Ты что, он же меня обожает и постоянно находит.

Пепель уже стоял в местном зимнем наряде.

– Почти идеально, – констатировал Зелёный.

Глухая одежда ниже колен со стоячим воротником из серо-пепельного меха, украшенная мелкими красными кисточками. Комплектом к ней шли самые длинные сапоги в жизни Пепеля, у пояса заканчивающиеся завязками.

– Что было за пари?

– Я загадки загадывал: не отгадал хоть одну – и вещи мои. Вот первая. Стоит олень: без ног и рога набекрень.

– Что это?

– Бревно, на котором мы сидели. Следующая: летит гнездо тебе прямо в лицо.

– Снежок? Рой комаров?

Зелёный усмехнулся, поднял с пола кусок ягеля и кинул Пепелю в лицо.

– Вот и он не понял.

– Так, – выдохнул собеседник, стряхивая ягель с колен, – что было последним?

– Сними с берёзы гнездо, пришей к нему варежки.

– Это совсем бред. А ответ?

– "Мать это твоя! Беги к ней, заждалась уже, пока ты тут дурачишься!" Ну, он и убежал.

– А ты что делать будешь?

– Да у хозяина нашего возьму: он тут один моего роста и шапку я у него забавную видел, на капюшон похожа.

– Просто так украсть?

– Вообще-то я на него работал.

– Я! Я работал!

Зелёный положил ему руку на плечо и с неподдельно искренней улыбкой произнёс:

– Да, и именно поэтому ты мой самый добрый и заботливый друг.

Прошлым вечером Зелёный явился к хозяину и громогласно поздравил того с праздником «Снеготоп».

– Ш чем? Это праждник у ваш там на поберешье такой? – он немного шепелявил из-за торчащих над верхней губой клыков, как у всех жителей Горки (хотя у каждого размеры отличались).

– О да, и мы его празднуем всей семьёй. Ты же практически мне как брат! Нет! Отец! Не родной отец, конечно, но отец всего этого прекрасного дома.

– Ну, позжравляю, – хозяин возвращался с охоты и нёс несколько пушных созданий.

– И всё? И даже не присоединишься? Отец не может бросить семью в праздник.

Тот нехотя остановился.

– Ну, и што ше я долшен делать?

– Для начала нужно все дорожки припорошить снегом, приговаривая «Падай, падай, да сюда не лети, лети в леса, чтоб родилась лиса».

– Интерешный обычай, – кивнул головой хозяин.

– Да, и полезный. Но нужно делать вечером, чтобы зима услышала – её ж солнце вон гонит, пока совсем морозы не наступят.

– Тошчно, так и есть, – снова кивнул хозяин.

– А затем нужно как следует согреться – если в эту ночь хоть сколько замёрзнешь, то непременно зимой болеть будешь.

– Нельщя болець! И так, говорят, фдарят морозы ушасные.

– А я о чём? Так что ты топи хорошенько и нас пусти на порог – мы пока с тобой семья, нас это всех касается. Вдруг мы замёрзнем сегодня, уйдём уже, забудешь про нас, а тут на тебе – заболеешь зимой в лютый холод.

– Ох, конефно! На одну нощь пушу.

– И вот тебе ещё вода наша горячая особая. У нас её только в Снеготоп пьют, варят специально. Как ляжешь спать, всю флягу выпей – с ней замёрзнуть невозможно.

Хозяин понюхал содержимое маленькой ёмкости, поморщился от запаха.

– Отравишь?

– Как можно в Снеготоп?! – искренне удивился Зелёный.

Переодевшись и изучив амбар на предмет дополнительных ценных вещей, Пепель и Зелёный рано утром укатили прочь. От особой воды хозяин спал беспробудно – сонный отвар из забродивших ягод делали на побережье отличный, кроме того, Зелёный заметил, что им получается отлично обрабатывать раны. Транспорт взяли самый никчёмный – практически санки. Олень отказывался впрягаться что есть мочи и поднял вы вой, но Пепель хорошо вязал узлы и закрепил кляп так, что животное онемело намертво.

Разумеется, их попытались бы догнать. Идея была в следующем: один спит на «санках», другой по глухому лесу тащит упирающегося оленя, следя, чтобы прикреплённые ветки замели хоть какие-то следы. Периодически нужно было трясти ели и натаптывать круги. Из-за узких зелёных глаз, роль ночного топтуна выпала Пепелю – он хоть и не являлся котом полностью (отсутствие хвоста, уши где положено, хоть и пушистые), но всё-таки многое воспринял от кошачьих предков. Когда наступала его очередь лезть в «люльку на деревянных полозьях», ненависть ко всему живому мешала ему спать – она, тряска и нарочитые колыбельные Зелёного.

– Спи, засыпай, глазки сомкни, пусть солнце не выжжет веки твои, – ворковал он оленю, постепенно привыкавшему к странным хозяевам, – От мороза пускай не отвалятся ушки, не нужно страдать, что спишь без подушки.

На стыках дня и ночи они встречались лицом к лицу: измученно-злое и совершённое отрешённое со странной улыбкой. Неприхотливый олень копал мох и ягель, а также получал немного странного заготовленного своим прежним хозяином корма – Зелёный внезапно не захотел разгадывать эту загадку. Сами путники топили снег, готовили еду, а затем снова и снова зачищали следы. Так продолжалось три дня.

– Ну всё, хватит, – сказал как-то вечером Зелёный.

Пепель с хрустом разлепил глаза и увидел ненавистное солнце – оно снова покидало его вместе с теплом и радостью жизни, всецело отдавая себя только тому, кто идёт по лесу днём.

– Я дорогу нашёл, теперь будем как нормальные путники.

– Пока я не высплюсь, не будем, – отрезал Пепель.

– Как будто я об этом не позабочусь?

Зелёный указал на хижину у дороги.

– Уверен, что это ночлежка: дорога протоптанная, домишко для местных великоват.

Пепель встал, потянулся, поёжился.

– Как думаешь, здесь нас будут искать?

– Я очень надеюсь, что нас вообще не искали, но, если будут – вот.

Он протянул две криво смотанные конструкции, напоминающие волосы жителей Горки.

– Будут нам вместо шапок.

– Ты кого-то обрил?! – ужаснулся Пепель.

– Ты не поверишь, но есть обычай: беременные женщины летом сбривают свои эти штуки на голове и потом отдают детям вместо шапок, пока у тех своё не вырастёт. Думаю, многодетные матери сами приворовывают волосы. Надевай.

Пепель с ужасом держал в руках волосы чьей-то матери.

– Но у тебя даже бровей нет! И ты… ты зелёный!

– Ну, брови оно закроет точно, рукавиц снимать не буду, а ещё пока я тебя тащил, нашёл немного глины – замажу хотя бы часть лица.

Простой прошёл удачно: с хозяйкой расплатились парой шкурок, никто ни о чём не расспрашивал, оленю – уход и стойло, путникам – комнатку.

Пепель был счастлив – он выспался, согрелся, съел что-то не пересоленое, не сушёное, не ледяное или едва тёплое.

– Какой он вообще твой «Центроград»? – спросил Зелёный.

Он так же разомлел в тепле и уюте, хотя по его виду, как обычно, мало что можно было сказать – внешняя отрешённость однажды потопталась по его лицу и оставила просто вмятину в болотной тине.

– Он… – Пепель понял, что сам уже начал забывать родной город, – он большой.

– Насколько?

– Очень, нужно просто увидеть.

– А есть какая-то гора в центре или дом самый высокий, чтобы его целиком осмотреть можно было?

Пришлось задуматься.

– Есть храм Сýтош, в центре его видно отовсюду.

– Нет, мне не центр нужен, а ве-есь город. Или он потому и Центроград, потому что интересно только в центре?

– Ну, всё самое важное действительно в центре: храм, площадь, казармы, торговые улицы… А, точно, Архив самый высокий!

– А Сутош, это кто? Зачем ей целый храм?

– Это же богиня-дельфин, она наш мир создала, а мы не можем ей храм построить?

– Та-ак, богов я люблю, рассказывай, – Зелёный аж вскочил.

– Это одна из концепций, но на данный момент считается самой влиятельной.

– Только без сухой нотации, рассказывай, как историю.

Пепель вздохнул и начал.

– Когда-то давно в мировом океане плавали два дельфина: белый и чёрный. Они были единственными созданиями во всём мире, плавали между звёзд и любили друг друга. Но однажды белый дельфин заскучал, стал гоняться со звёздами наперегонки и случайно влетел в одну из самых больших, чем расшиб себе голову. Он умер, и синяя кровь текла из ран его на теле. Чёрный дельфин подплыла к нему и от горя заплакала самим светом, какой испускают звёзды. Но свет звёзд холодный и не мог создать жизнь. Горячие слёзы дельфина распадались на частицы самых разных цветов и падали на тело её возлюбленного. Какие-то слёзы стали деревьями и травами, какие-то созданиями, какие-то так и застыли, недолетая до конца и превратились в птиц, а самые большие стали нами – морфами. Так мы и летаем среди звёзд в мировом океане, а охраняет нас богиня-дельфин, которую назвали Сутош.

– Нравится, – сказал Зелёный, – А про народы морфов что говорится?

– Слёзы на веках – сеткоглазые: их глаза такие потому что они единственные видели, как жизнь уходит из любимого Сутош.

– Это их иногда «мухами» называют?

– Это скорее ругательство, но да.

– Хоть посмотреть бы на них… Так, дальше?

– Коротыши и хоморфы появились на зубах и губах, поэтому маленькие, много пьют и грызут. Кошачьи, пёсьи и валуньи разлились по телу – мы самые крупные и многочисленные. Тонконосые и толстоносые – на плавниках: одни на правом (пошире), другие на левом (более узком) – разные, но все на птиц похожи своими большими носами и перьями на голове. Гладкие и пластинные – хвостовой плавник дельфина, тоже живут больше в воде, где-то далеко, и их редко можно встретить на суше.

– Объяснили всех, – кивнул Зелёный.

Он помолчал несколько секунд и спросил:

– А я кто?

– Как кто? – не понял Пепель.

– Кто я из всего этого многообразия?

– А ты не знаешь?

– Не-а, – рассмеялся Зелёный с видом морфёнка, радостно ждущего ответ на интересную загадку.

– Ты даже у родителей своих не спрашивал?

– Нет их у меня, – он всё с той же улыбкой пожал плечами.

– Как нет?

– Ну вот так. Я ничего не помню о себе в детстве. Я даже не знаю, сколько мне лет.

– Точно… – проговорил Пепель, – Венка говорила, что ты сам пришёл к ним весь в крови и без памяти.

– Ага, – радостно кивнул Зелёный, – поэтому мне вдруг стало невероятно интересно, как я вписываюсь во всю эту… как её?… концепцию.

– Не знаю, – протянул кошачий морф из Центрограда, сын Бессерии и Чѐртеря.

Он лёг на кровать и бессмысленно уставился в потолок.

Весь последующий путь Пепеля занимала только эта мысль: «Кто такой Зелёный?» Что он вообще о нём знал?

После происшествия с «Вестником Гибели», Пепель перестал вести записи и просто надеялся довести самые важные дощечки домой – это было бы доказательством его похода, а о большем он уже и не мечтал. Какие-либо героические подвиги, рассказ о глобальном «Разломе Мира» его уже не интересовали, просто хотелось домой, заниматься привычной работой.

А чем он в принципе занимался? Он не стал великим воином, как хотел отец, но пригодился в примыкающей к военному делу бумажной волоките: он учил языки и наречия, участвовал в переговорах, направлял бумаги куда следует – мелкая работа, на которую его отец смотрел свысока, а мать просто пожимала плечами, прибывая где-то в своём мире. Но самое главное – Пепель мог сказать кто он, откуда.

Кто такой Зелёный?

Спустя какое-то время они в очередной раз переменили транспорт: за оленя, санки, одежду и помощь их пустили на борт лодки торгаша – теперь у Пепеля было предостаточно времени подумать. Зелёный заметил его замкнутость и будто бы забыл о нём, постоянно мечась от борта к борту и болтая с окружающими.

Пепель не заметил, как завёл привычку постоянно давать характеристику каждому встреченному морфу, будто писал энциклопедию случайных встреч.

Имя: Зелёный (прозвище, настоящее неизвестно).

1) рост высокий, телосложение худощавое;

2) цвет кожи и глаза: зелёные;

3) волосы: полностью отсутствуют;

4) родом точно не с севера;

5) любит и нуждается в воде так же, как и Пепель;

6) пятен, полос, отметин и особенностей телосложения не имеет;

7) никогда никого подобного Пепель не встречал.

Однажды к ночи он снова сидел в стороне, пережёвывая и пережёвывая стёршую зубы мысль.

– Опять не спишь? – спросил Зелёный.

Пепель кивнул.

– Главный сказал… Ух, ну и имя у него! Не помню! …сказал, что до Центрограда где-то неделя пути. Здесь реки извилистые, а потом в какую-то широченную войдём и там уже где-то недалеко будет. Ну, неделя по прямой, но он будет в каждую лачугу забредать, чтобы наменять всякого, так что это все две недели. А ты тут за две недели сваришься, стухнешь, рассыплешься в песок… Я приду, позову «Пепель!», а мне в ответ ветер «шу-у-у-у-у» и унесёт тебя обратно на север. И где тогда тебя искать?

– Ветер юго-восточный, – безжизненно проговорило тело.

Зелёный сел рядом.

– Ты так с того нашего разговора?… Ну, про меня.

– Мне сложно это понять, – проговорил Пепель, – Я всю жизнь стремился стать тем, кем меня хочет видеть кто-то другой. Я в поход этот отправился, чтобы показать, какой я безукоризненный воин-одиночка, учёный, как много могу и умею. На деле же оказалось, что ты меня спас и теперь везёшь как груз домой. Я просто помогаю тебе. Это так странно, ты спросил: «Кто ты?» – это же страшный вопрос, но ты с такой лёгкостью это сказал. А сейчас я начал задавать этот вопрос себе. И знаешь что? Я всё помню – каждую деталь, каждую мелочь, каждое слово, что обо мне говорили. Но я тоже на этот вопрос не могу ответить. Я не знаю кто я, на самом деле.

– Пепель, – испуганно сказал Зелёный, – я про свой народ спросил, а ты вон куда забрался.

Они помолчали.

– Хочешь знать, что я помню? Иногда какие-то детали кажутся знакомыми, прям вижу их, узнаю, но не до конца понимаю.

– Расскажи.

– Помню огромное дерево, большое, красивое. И нас много маленьких, не больше пяти лет всем. Огня яркого боюсь ужасно – когда в костёр всматриваюсь, кажется, будто там внутри кто-то горит. Знаю, что видел что-то такое, тошно становится. Но урывками. Кто-то определённо учил меня посохом владеть, потому что помню, как его в руках держать, как наносить удары. Я потом сам занимался и тело помнило, что делать. Что ещё? Волосы помню такого светло-оранжевого цвета, – он огляделся, – Вот такого!

Исчезающее солнце разливалось в небе лепестками персика.

– Это всё. Правда, больше ничего.

Они снова помолчали, провожая свет за деревьями.

– А ты кем был в той прошлой жизни? – спросил Зелёный.

– Я же говорил: воин-недоучка, переводчик, подай-принеси, напиши-передай, поговори вместо меня. Сейчас не знаю.

– Звучит важно.

Пепель с улыбкой махнул рукой.

– Если ты воин, давай что ли пока плывём упражняться вместе, – вдруг сказал Зелёный.

– Когти против посоха? Это как?

– Когти? Я думал, ты это так ножи связываешь странно, для удобства или вроде того.

Вместо объяснений Пепель порылся в поклаже, бережно развернул свёрток из промасленных шкур и извлёк своё драгоценное оружие.

– Это перчатка, видишь? На каждый палец по когтю – вначале толстые, чтобы пальцы влезли, затем в тонкие лезвия переходят. На левой они длиннее и прямее, на правой немного с изгибом и чуть короче – можно хватать всякое, разнообразней техника.

– Да лезвия в длину почти с моё предплечье, – удивился Зелёный.

– Да, но достаточно лёгкие. Один великий мастер сделал их специально для меня.

– А чем простой клинок не подошёл.

Пепель опустил голову и медленно проговорил.

– Потому что я трус.

– Ты-то?

– Не смейся, я так боялся оружия, что постоянно ронял его. Отец злился – я пугался ещё больше. А это, – Пепель с силой схватил одну из перчаток и стал издевательски подражать надменному тону, – это единственное, что можно было «привязать, чтобы я не потерял очередной подарок»!

Он вдруг вскочил и едва не выкинул перчатку в воду, но Зелёный с силой усадил его обратно. Пепеля опять трясло, он задыхался. Драгоценная для него вещь теперь была стиснула и прижата к груди так крепко, что лезвия стали впиваться в кожу.

– Прекращай, – мягко сказал Зелёный, – отдай, я спрячу обратно.

– Нет! Моё! – через силу выговаривал тот, содрогаясь в приступе паники.

Зелёный осмотрелся, опустил руку в ледяную воду и брызнул Пепелю в лицо. На мгновение тот застыл, в глазах немного прояснился разум.

– Никто ничего у тебя не отберёт, ты сам просто убери, а то намокнет, поржавеет, жаль будет такую вещь.

– Да. Точно, – прерывисто сказал Пепель.

– Во-от, дыши ровнее. Я скоро начну привыкать к твоим приступам.

– Пытаюсь.

Руки его не слушались, но Зелёный не лез, осознавая интимность процесса общения владельца с его оружием.

Чуть позже, под плеск воды, в полной темноте Пепель успокоился.

– Тебе бы тоже прошлое куда-то закинуть далеко-глубоко, – сказал вдруг Зелёный, – смотрю на тебя и кажется, что лучше о себе вообще ничего не знать.

– Да, иногда хочется.

– Так это что, мы с тобой вместе едем новую жизнь начинать?

Пепель рассмеялся.

– Ты – да, а я разгребать старое.

Часть 2. Путь в Центроград

Пепель и Зелёный каждый по-своему ощущали себя отличными проводниками: первый потому что уже шёл этой дорогой, а второй исключительно на основе слухов и гениальных идей. Из покидаемых мест они взяли запас еды, фляги и странные одежды из шкур извивцев, а также сам экземпляр на потеху Центроградской публике или для приёма пищи в сложных условиях.

Первое время они пересекали болото по инициативе Пепеля, хотя Зелёный предложил путь в обход по каменистому берегу реки, которым чаще пользовались пешие торговцы (с ними местные почему-то периодически вели дела, отдавая ценнейшие вещи за пару гвоздей). Этот печальный поход затянул планы, поэтому звёздный час второго так и не настал: караван с пушниной, шедший на юг, отправился с первым похолоданием, чтобы прибыть в Центроград к началу зимы. Два путника были вынуждены прибиться к небогатому охотнику за еду и кров. Их зеленовато-синее облачение в предоставленном амбаре хоть и выглядело экзотически, однако от сквозного ветра всё-таки защищало. Первый снег уже лежал на дорогах, постепенно формируя колею.

Как ни странно, здесь было в разы холоднее, чем на "родине" Зелёного. Даже местные казались более вздыбленными и лохматыми, как густой иней на ветках. Их родную лесистую Горку окружало злосчастное болото, дважды сыгравшее с Пепелем злую шутку.

На Зелёного с его маленьким питомцем косились недоверчиво, а вот Пепель практически сошёл за местного, хоть и был намного уже в плечах. Все здешние напоминали седых косматых стариков, кое-как связывающих свои слежавшиеся непослушные волосы в гнездоподобные косы.

Пока Пепель старательно исполнял волю хозяина, помогая как умел, Зелёный обхаживал все возможные места большого скопления морфов: торговая площадь, пьянки бывалых охотников, собрания местных вдов, школьные уроки и молодёжные игрища после.

Однажды, пока Пепель в очередной раз кормил мелкий скот, ведя с ним невесёлые беседы, в амбар вломился Зелёный с огромным мешком.

– Примерь, – сказал он, – вытряхивая нечто вроде тулупа.

– Откуда? – спросил тот, уже привычно стряхивая с себя странную конструкцию из шкур.

Сейчас стало видно, что серый был весь покрыт тонкими чёрными полосами, сильно контрастировавших с достаточно светлыми волосами и кожей.

– На площади я выменял нашего маленького друга на самый лучший лук и узнал, где собираются старые охотники; там услышал про молодую безутешную вдову с сыном не от мира сего – пришёл к ней, смерился с его размером; затем поймал этого морфа после уроков стрельбы, предложил пари: лук на тёплую одежду.

– Ты отдал Крикушу? – с ужасом спросил Пепель.

В ответ из-за под одежды Зелёного высунулся привычный красный глаз.

– Ты что, он же меня обожает и постоянно находит.

Пепель уже стоял в местном зимнем наряде.

– Почти идеально, – констатировал Зелёный.

Глухая одежда ниже колен со стоячим воротником из серо-пепельного меха, украшенная мелкими красными кисточками. Комплектом к ней шли самые длинные сапоги в жизни Пепеля, у пояса заканчивающиеся завязками.

– Что было за пари?

– Я загадки загадывал: не отгадал хоть одну – и вещи мои. Вот первая. Стоит олень: без ног и рога набекрень.

– Что это?

– Бревно, на котором мы сидели. Следующая: летит гнездо тебе прямо в лицо.

– Снежок? Рой комаров?

Зелёный усмехнулся, поднял с пола кусок ягеля и кинул Пепелю в лицо.

– Вот и он не понял.

– Так, – выдохнул собеседник, стряхивая ягель с колен, – что было последним?

– Сними с берёзы гнездо, пришей к нему варежки.

– Это совсем бред. А ответ?

– "Мать это твоя! Беги к ней, заждалась уже, пока ты тут дурачишься!" Ну, он и убежал.

– А ты что делать будешь?

– Да у хозяина нашего возьму: он тут один моего роста и шапку я у него забавную видел, на капюшон похожа.

– Просто так украсть?

– Вообще-то я на него работал.

– Я! Я работал!

Зелёный положил ему руку на плечо и с неподдельно искренней улыбкой произнёс:

– Да, и именно поэтому ты мой самый добрый и заботливый друг.

Прошлым вечером Зелёный явился к хозяину и громогласно поздравил того с праздником «Снеготоп».

– Ш чем? Это праждник у ваш там на поберешье такой? – он немного шепелявил из-за торчащих над верхней губой клыков, как у всех жителей Горки (хотя у каждого размеры отличались).

– О да, и мы его празднуем всей семьёй. Ты же практически мне как брат! Нет! Отец! Не родной отец, конечно, но отец всего этого прекрасного дома.

– Ну, позжравляю, – хозяин возвращался с охоты и нёс несколько пушных созданий.

– И всё? И даже не присоединишься? Отец не может бросить семью в праздник.

Тот нехотя остановился.

– Ну, и што ше я долшен делать?

– Для начала нужно все дорожки припорошить снегом, приговаривая «Падай, падай, да сюда не лети, лети в леса, чтоб родилась лиса».

– Интерешный обычай, – кивнул головой хозяин.

– Да, и полезный. Но нужно делать вечером, чтобы зима услышала – её ж солнце вон гонит, пока совсем морозы не наступят.

– Тошчно, так и есть, – снова кивнул хозяин.

– А затем нужно как следует согреться – если в эту ночь хоть сколько замёрзнешь, то непременно зимой болеть будешь.

– Нельщя болець! И так, говорят, фдарят морозы ушасные.

– А я о чём? Так что ты топи хорошенько и нас пусти на порог – мы пока с тобой семья, нас это всех касается. Вдруг мы замёрзнем сегодня, уйдём уже, забудешь про нас, а тут на тебе – заболеешь зимой в лютый холод.

– Ох, конефно! На одну нощь пушу.

– И вот тебе ещё вода наша горячая особая. У нас её только в Снеготоп пьют, варят специально. Как ляжешь спать, всю флягу выпей – с ней замёрзнуть невозможно.

Хозяин понюхал содержимое маленькой ёмкости, поморщился от запаха.

– Отравишь?

– Как можно в Снеготоп?! – искренне удивился Зелёный.

Переодевшись и изучив амбар на предмет дополнительных ценных вещей, Пепель и Зелёный рано утром укатили прочь. От особой воды хозяин спал беспробудно – сонный отвар из забродивших ягод делали на побережье отличный, кроме того, Зелёный заметил, что им получается отлично обрабатывать раны. Транспорт взяли самый никчёмный – практически санки. Олень отказывался впрягаться что есть мочи и поднял вы вой, но Пепель хорошо вязал узлы и закрепил кляп так, что животное онемело намертво.

Разумеется, их попытались бы догнать. Идея была в следующем: один спит на «санках», другой по глухому лесу тащит упирающегося оленя, следя, чтобы прикреплённые ветки замели хоть какие-то следы. Периодически нужно было трясти ели и натаптывать круги. Из-за узких зелёных глаз, роль ночного топтуна выпала Пепелю – он хоть и не являлся котом полностью (отсутствие хвоста, уши где положено, хоть и пушистые), но всё-таки многое воспринял от кошачьих предков. Когда наступала его очередь лезть в «люльку на деревянных полозьях», ненависть ко всему живому мешала ему спать – она, тряска и нарочитые колыбельные Зелёного.

– Спи, засыпай, глазки сомкни, пусть солнце не выжжет веки твои, – ворковал он оленю, постепенно привыкавшему к странным хозяевам, – От мороза пускай не отвалятся ушки, не нужно страдать, что спишь без подушки.

На стыках дня и ночи они встречались лицом к лицу: измученно-злое и совершённое отрешённое со странной улыбкой. Неприхотливый олень копал мох и ягель, а также получал немного странного заготовленного своим прежним хозяином корма – Зелёный внезапно не захотел разгадывать эту загадку. Сами путники топили снег, готовили еду, а затем снова и снова зачищали следы. Так продолжалось три дня.

– Ну всё, хватит, – сказал как-то вечером Зелёный.

Пепель с хрустом разлепил глаза и увидел ненавистное солнце – оно снова покидало его вместе с теплом и радостью жизни, всецело отдавая себя только тому, кто идёт по лесу днём.

– Я дорогу нашёл, теперь будем как нормальные путники.

– Пока я не высплюсь, не будем, – отрезал Пепель.

– Как будто я об этом не позабочусь?

Зелёный указал на хижину у дороги.

– Уверен, что это ночлежка: дорога протоптанная, домишко для местных великоват.

Пепель встал, потянулся, поёжился.

– Как думаешь, здесь нас будут искать?

– Я очень надеюсь, что нас вообще не искали, но, если будут – вот.

Он протянул две криво смотанные конструкции, напоминающие волосы жителей Горки.

– Будут нам вместо шапок.

– Ты кого-то обрил?! – ужаснулся Пепель.

– Ты не поверишь, но есть обычай: беременные женщины летом сбривают свои эти штуки на голове и потом отдают детям вместо шапок, пока у тех своё не вырастёт. Думаю, многодетные матери сами приворовывают волосы. Надевай.

Пепель с ужасом держал в руках волосы чьей-то матери.

– Но у тебя даже бровей нет! И ты… ты зелёный!

– Ну, брови оно закроет точно, рукавиц снимать не буду, а ещё пока я тебя тащил, нашёл немного глины – замажу хотя бы часть лица.

Простой прошёл удачно: с хозяйкой расплатились парой шкурок, никто ни о чём не расспрашивал, оленю – уход и стойло, путникам – комнатку.

Пепель был счастлив – он выспался, согрелся, съел что-то не пересоленое, не сушёное, не ледяное или едва тёплое.

– Какой он вообще твой «Центроград»? – спросил Зелёный.

Он так же разомлел в тепле и уюте, хотя по его виду, как обычно, мало что можно было сказать – внешняя отрешённость однажды потопталась по его лицу и оставила просто вмятину в болотной тине.

– Он… – Пепель понял, что сам уже начал забывать родной город, – он большой.

– Насколько?

– Очень, нужно просто увидеть.

– А есть какая-то гора в центре или дом самый высокий, чтобы его целиком осмотреть можно было?

Пришлось задуматься.

– Есть храм Сýтош, в центре его видно отовсюду.

– Нет, мне не центр нужен, а ве-есь город. Или он потому и Центроград, потому что интересно только в центре?

– Ну, всё самое важное действительно в центре: храм, площадь, казармы, торговые улицы… А, точно, Архив самый высокий!

– А Сутош, это кто? Зачем ей целый храм?

– Это же богиня-дельфин, она наш мир создала, а мы не можем ей храм построить?

– Та-ак, богов я люблю, рассказывай, – Зелёный аж вскочил.

– Это одна из концепций, но на данный момент считается самой влиятельной.

– Только без сухой нотации, рассказывай, как историю.

Пепель вздохнул и начал.

– Когда-то давно в мировом океане плавали два дельфина: белый и чёрный. Они были единственными созданиями во всём мире, плавали между звёзд и любили друг друга. Но однажды белый дельфин заскучал, стал гоняться со звёздами наперегонки и случайно влетел в одну из самых больших, чем расшиб себе голову. Он умер, и синяя кровь текла из ран его на теле. Чёрный дельфин подплыла к нему и от горя заплакала самим светом, какой испускают звёзды. Но свет звёзд холодный и не мог создать жизнь. Горячие слёзы дельфина распадались на частицы самых разных цветов и падали на тело её возлюбленного. Какие-то слёзы стали деревьями и травами, какие-то созданиями, какие-то так и застыли, недолетая до конца и превратились в птиц, а самые большие стали нами – морфами. Так мы и летаем среди звёзд в мировом океане, а охраняет нас богиня-дельфин, которую назвали Сутош.

– Нравится, – сказал Зелёный, – А про народы морфов что говорится?

– Слёзы на веках – сеткоглазые: их глаза такие потому что они единственные видели, как жизнь уходит из любимого Сутош.

– Это их иногда «мухами» называют?

– Это скорее ругательство, но да.

– Хоть посмотреть бы на них… Так, дальше?

– Коротыши и хоморфы появились на зубах и губах, поэтому маленькие, много пьют и грызут. Кошачьи, пёсьи и валуньи разлились по телу – мы самые крупные и многочисленные. Тонконосые и толстоносые – на плавниках: одни на правом (пошире), другие на левом (более узком) – разные, но все на птиц похожи своими большими носами и перьями на голове. Гладкие и пластинные – хвостовой плавник дельфина, тоже живут больше в воде, где-то далеко, и их редко можно встретить на суше.

– Объяснили всех, – кивнул Зелёный.

Он помолчал несколько секунд и спросил:

– А я кто?

– Как кто? – не понял Пепель.

– Кто я из всего этого многообразия?

– А ты не знаешь?

– Не-а, – рассмеялся Зелёный с видом морфёнка, радостно ждущего ответ на интересную загадку.

– Ты даже у родителей своих не спрашивал?

– Нет их у меня, – он всё с той же улыбкой пожал плечами.

– Как нет?

– Ну вот так. Я ничего не помню о себе в детстве. Я даже не знаю, сколько мне лет.

– Точно… – проговорил Пепель, – Венка говорила, что ты сам пришёл к ним весь в крови и без памяти.

– Ага, – радостно кивнул Зелёный, – поэтому мне вдруг стало невероятно интересно, как я вписываюсь во всю эту… как её?… концепцию.

– Не знаю, – протянул кошачий морф из Центрограда, сын Бессерии и Чѐртеря.

Он лёг на кровать и бессмысленно уставился в потолок.

Весь последующий путь Пепеля занимала только эта мысль: «Кто такой Зелёный?» Что он вообще о нём знал?

После происшествия с «Вестником Гибели», Пепель перестал вести записи и просто надеялся довести самые важные дощечки домой – это было бы доказательством его похода, а о большем он уже и не мечтал. Какие-либо героические подвиги, рассказ о глобальном «Разломе Мира» его уже не интересовали, просто хотелось домой, заниматься привычной работой.

А чем он в принципе занимался? Он не стал великим воином, как хотел отец, но пригодился в примыкающей к военному делу бумажной волоките: он учил языки и наречия, участвовал в переговорах, направлял бумаги куда следует – мелкая работа, на которую его отец смотрел свысока, а мать просто пожимала плечами, прибывая где-то в своём мире. Но самое главное – Пепель мог сказать кто он, откуда.

Кто такой Зелёный?

Спустя какое-то время они в очередной раз переменили транспорт: за оленя, санки, одежду и помощь их пустили на борт лодки торгаша – теперь у Пепеля было предостаточно времени подумать. Зелёный заметил его замкнутость и будто бы забыл о нём, постоянно мечась от борта к борту и болтая с окружающими.

Пепель не заметил, как завёл привычку постоянно давать характеристику каждому встреченному морфу, будто писал энциклопедию случайных встреч.

Имя: Зелёный (прозвище, настоящее неизвестно).

1) рост высокий, телосложение худощавое;

2) цвет кожи и глаза: зелёные;

3) волосы: полностью отсутствуют;

4) родом точно не с севера;

5) любит и нуждается в воде так же, как и Пепель;

6) пятен, полос, отметин и особенностей телосложения не имеет;

7) никогда никого подобного Пепель не встречал.

Однажды к ночи он снова сидел в стороне, пережёвывая и пережёвывая стёршую зубы мысль.

– Опять не спишь? – спросил Зелёный.

Пепель кивнул.

– Главный сказал… Ух, ну и имя у него! Не помню! …сказал, что до Центрограда где-то неделя пути. Здесь реки извилистые, а потом в какую-то широченную войдём и там уже где-то недалеко будет. Ну, неделя по прямой, но он будет в каждую лачугу забредать, чтобы наменять всякого, так что это все две недели. А ты тут за две недели сваришься, стухнешь, рассыплешься в песок… Я приду, позову «Пепель!», а мне в ответ ветер «шу-у-у-у-у» и унесёт тебя обратно на север. И где тогда тебя искать?

– Ветер юго-восточный, – безжизненно проговорило тело.

Зелёный сел рядом.

– Ты так с того нашего разговора?… Ну, про меня.

– Мне сложно это понять, – проговорил Пепель, – Я всю жизнь стремился стать тем, кем меня хочет видеть кто-то другой. Я в поход этот отправился, чтобы показать, какой я безукоризненный воин-одиночка, учёный, как много могу и умею. На деле же оказалось, что ты меня спас и теперь везёшь как груз домой. Я просто помогаю тебе. Это так странно, ты спросил: «Кто ты?» – это же страшный вопрос, но ты с такой лёгкостью это сказал. А сейчас я начал задавать этот вопрос себе. И знаешь что? Я всё помню – каждую деталь, каждую мелочь, каждое слово, что обо мне говорили. Но я тоже на этот вопрос не могу ответить. Я не знаю кто я, на самом деле.

– Пепель, – испуганно сказал Зелёный, – я про свой народ спросил, а ты вон куда забрался.

Они помолчали.

– Хочешь знать, что я помню? Иногда какие-то детали кажутся знакомыми, прям вижу их, узнаю, но не до конца понимаю.

– Расскажи.

– Помню огромное дерево, большое, красивое. И нас много маленьких, не больше пяти лет всем. Огня яркого боюсь ужасно – когда в костёр всматриваюсь, кажется, будто там внутри кто-то горит. Знаю, что видел что-то такое, тошно становится. Но урывками. Кто-то определённо учил меня посохом владеть, потому что помню, как его в руках держать, как наносить удары. Я потом сам занимался и тело помнило, что делать. Что ещё? Волосы помню такого светло-оранжевого цвета, – он огляделся, – Вот такого!

Исчезающее солнце разливалось в небе лепестками персика.

– Это всё. Правда, больше ничего.

Они снова помолчали, провожая свет за деревьями.

– А ты кем был в той прошлой жизни? – спросил Зелёный.

– Я же говорил: воин-недоучка, переводчик, подай-принеси, напиши-передай, поговори вместо меня. Сейчас не знаю.

– Звучит важно.

Пепель с улыбкой махнул рукой.

– Если ты воин, давай что ли пока плывём упражняться вместе, – вдруг сказал Зелёный.

– Когти против посоха? Это как?

– Когти? Я думал, ты это так ножи связываешь странно, для удобства или вроде того.

Вместо объяснений Пепель порылся в поклаже, бережно развернул свёрток из промасленных шкур и извлёк своё драгоценное оружие.

– Это перчатка, видишь? На каждый палец по когтю – вначале толстые, чтобы пальцы влезли, затем в тонкие лезвия переходят. На левой они длиннее и прямее, на правой немного с изгибом и чуть короче – можно хватать всякое, разнообразней техника.

– Да лезвия в длину почти с моё предплечье, – удивился Зелёный.

– Да, но достаточно лёгкие. Один великий мастер сделал их специально для меня.

– А чем простой клинок не подошёл.

Пепель опустил голову и медленно проговорил.

– Потому что я трус.

– Ты-то?

– Не смейся, я так боялся оружия, что постоянно ронял его. Отец злился – я пугался ещё больше. А это, – Пепель с силой схватил одну из перчаток и стал издевательски подражать надменному тону, – это единственное, что можно было «привязать, чтобы я не потерял очередной подарок»!

Он вдруг вскочил и едва не выкинул перчатку в воду, но Зелёный с силой усадил его обратно. Пепеля опять трясло, он задыхался. Драгоценная для него вещь теперь была стиснула и прижата к груди так крепко, что лезвия стали впиваться в кожу.

– Прекращай, – мягко сказал Зелёный, – отдай, я спрячу обратно.

– Нет! Моё! – через силу выговаривал тот, содрогаясь в приступе паники.

Зелёный осмотрелся, опустил руку в ледяную воду и брызнул Пепелю в лицо. На мгновение тот застыл, в глазах немного прояснился разум.

– Никто ничего у тебя не отберёт, ты сам просто убери, а то намокнет, поржавеет, жаль будет такую вещь.

– Да. Точно, – прерывисто сказал Пепель.

– Во-от, дыши ровнее. Я скоро начну привыкать к твоим приступам.

– Пытаюсь.

Руки его не слушались, но Зелёный не лез, осознавая интимность процесса общения владельца с его оружием.

Чуть позже, под плеск воды, в полной темноте Пепель успокоился.

– Тебе бы тоже прошлое куда-то закинуть далеко-глубоко, – сказал вдруг Зелёный, – смотрю на тебя и кажется, что лучше о себе вообще ничего не знать.

– Да, иногда хочется.

– Так это что, мы с тобой вместе едем новую жизнь начинать?

Пепель рассмеялся.

– Ты – да, а я разгребать старое.

Часть 3. Прибытие

В шумном Центрограде поток гостей издавна столь стремителен, что всех лиц запомнить невозможно. Как ни были широки просторы мира, кажется, будто все виды морфов хоть раз забредали сюда: торговать ли, в поисках достойного дела или из простодушного любопытства… Кто не слышал о славном прошлом Центрограда? Первыми жилищами, поставленными на пересечении пяти рек, были грязные палатки из полуистлевшей материи. Отсюда началось объединение одиноких поселений, отсюда началась История.

Великий город Центроград! Крупнейший в обозримом мире ленивого путешественника, изящнейший среди землянок и нор!

Раннее утро. Два путника идут по дороге. Широка и прекрасна она в тающих снегах, тщательно замешанная в однородную массу. Путники идут осторожно, едва удерживаясь на поверхности. Первый – невысокий морф с серыми волосами, которые окутали его голову в нечто единое и непокорённое. Кроме прочего имелись густые округлые брови и темнеющий намёк на бороду где-то ближе к шее. Судя по его виду, последние пару лет он провёл в постоянном напряжении. Одет он был просто, нёс коробообразную сумку через плечо, из-под рукава левой руки поблёскивали длинные стальные лезвия. Его спутник был выше и страннее, неопределяемого возраста. При первом взгляде на него в голове появлялось одно слово – «зелёный»: зелёная кожа, зелёные глаза. При полном отсутствии растительности на всей поверхности организма, выражение его лица казалось несколько безумным. Под одеждой у него постоянно происходило странное движение – волдырь на плече оказывался то на одной стороне, то на другой. Во время ходьбы путник привычно опирался на длинный деревянный шест, некогда бывший тонким аккуратным деревом, но теперь почти полностью потерявший кору и кое-где покрывшийся следами когтей, зубов и лиц.

Так получилось, что сошли на берег они чуть раньше положенного – на них напали. Нет, это были не разбойники – у жителей одной из деревень возникла острая потребность обворовать и сжечь лодку торгаша. Однако тот был не так прост и вёз небольшую охрану. Путники тоже подключились, но пока один в темноте надевал когти, второго приложили веслом и задели ножом руку. В панике Пепель устроил резню, задев одного из охраны и до смерти напугав торгаша. На этом самом месте их вышвырнули из лодки, а ведь до Центрограда оставалось плыть полтора дня. И чем ближе они подходили к городу, тем опаснее становилась округа.

Пепель снова не снимал стальных когтей, а Зелёный держал посох на голове. Нельзя было слушать попрошаек – они могла прятать в тряпье что угодно. Нельзя было помогать путникам – струна на шее серого уже оставила крохотный порез. Предложение подбросить – сразу нет. Семьи-обозы – либо ждать, когда проедут и прятаться, либо вести себя ещё шумнее, страннее и опаснее их. Это выматывало.

Городская стена не произвела на Зелёного впечатления – земляной вал.

– Ну да, высокий, – сказал он, – но это же просто огромная насыпь. Я перелезу её за пару минут.

– Тебя остановят, – ответил Пепель, – да и под ним повсюду туннели, о которых и так почти все знают. Это ещё не городская стена – подожди.

У ворот в город (дыры в насыпи, уходящей куда-то под землю) стояли несколько стражников.

– Ворота закрыты, – удивился Пепель.

Зелёный напряжённо осмотрелся – вокруг слишком много глаз, а у него успела выработаться устойчивая неприязнь к подобному.

– Дальше вы не пройдёте, пока не получите бумаги, – сказал один из стражников.

Пепель удивился ещё сильнее.

– Какие бумаги?

Стражник посмотрел на листок в руках, поискал нужные слова и стал читать с такой же ловкостью, с какой обыкновенно утром после попойки завязывал шнурки – деревянно и со странными движениями голосом:

– Всем новоприбывшим следует пройти в избу регистрации и записаться в книге посещений, назвав своё имя, место рождения и предоставив некоторую другую информацию о себе. После регистрации будет выдан специальный лист, позволяющий войти в город. Все лица, найденные в городе без соответствующего листа, будут отданы…

– Стойте, – сказал Пепель, – я живу в Центрограде.

Стражник с сомнением осмотрел Пепеля.

– Ты пытаешься меня обмануть, – утвердил он.

– Нет, то есть… я долго отсутствовал…

– Конечно, – искренне согласился стражник, – Вышел на пару минут.

Пепель опешил.

– Дальше вы не пройдёте, пока не получите бумаги, – повторил стражник и указал на толпу морфов, выстроившихся в очередь перед небольшой пристройкой рядом с городской стеной.

– Хорошо, – ответил Пепель, уводя за собой Зелёного, подозрительно приподнявшего шест.

В очереди было не по себе – редкий морф внушал доверие. Один, одежда которого выглядела даже хуже, чем у Зелёного, несколько раз пытался стащить мешок Пепеля; два других громко обсуждали как именно следовало бы «раскрасить» Зелёного, чтобы тот стал больше напоминать «вот тот куст у дороги».

– Смотри, если справа вырастет синяк, то вот прям та ветка получится.

– Не, тогда из щеки должно ребро торчать.

Зелёный вцепился в шест обеими руками.

– О! Вот если так посмотреть, то нижняя половина очень похожа.

Пепель нахмурился.

– Только не привлекай внимания, – шепнул он спутнику, – кажется, в городе что-то случилось.

Зелёный кивнул.

***

Оказавшись в пристройке, Зелёный на мгновение лишился зрения: они простояли в очереди до полудня и яркое солнце ни в какое сравнение не шло с тусклой свечой. Внутри он разглядел следующее: стол, стул, хмурый морф в капюшоне, свеча, чернильница, тонкое лезвие, дощечки и огромная книга. У противоположной стены так же стоял кто-то, загораживая дверь, а рядом с ним – Пепель. Тот вошёл раньше, смог ответить на все вопросы и уже получил свой пропуск в город – дощечку с именем и печатью. Новая запись в книге гласила: «Пепель, рождённый в Центрограде Чертерем и Бессерией. Архив Центрограда. Уровень В». Тот попросил оставить его здесь, так как следом зайдёт его друг, на что получил усталый кивок.

Когда Зелёный вошёл внутрь, первый морф кивнул на свободный стул перед ним. Квадратное лицо, редкие чёрные волосы на подбородке, большой горбатый нос – он был явно кем-то из широконосых птичьих. Спину он держал даже слишком ровно, будто вместо позвоночника ему достался деревянный шест Зелёного.

– Имя?

– Допустим, Зелёный.

Морф сощурил раскосые карие глаза.

– Что значит «допустим»?

– При рождении дано не было.

Зелёный смотрел по сторонам, демонстративно изображая незаинтересованность, но ему всё это не нравилось настолько, что заметил бы не только привыкший к нему Пепель.

– Ты сам придумал себе имя?

– Не, парочка глупых морфов.

Глаза морфа стали ещё уже.

– Нервничаешь. Какова причина?

– Просто не люблю глупые вопросы.

Морф ехидно улыбнулся и откинулся на спинку стула.

– На будущее, – холодно проговорил он, – Одно оскорбление с твоей стороны – и ты вылетишь вон.

– Вас мне не за что оскорблять, – спокойно ответил Зелёный.

– И раздражать меня лишний раз тоже не следует.

Пепель выдохнул.

– Место рождения?

– Не знаю.

– Родители?

– Не было.

Морф резко прекратил запись и с раздражением взглянул на пришедшего. Нарочито вычищенная от лишних эмоций манера разговаривать дрогнула и похолодела.

– И что безродному бродяге потребовалось в нашем прекрасном городе? – сквозь зубы сказал он.

– В точку, – засмеялся Зелёный, – точнее не скажешь. Но от вашего прекрасного города мне действительно не нужно ничего, хотя мой друг считает, что я буду ему полезен.

– С вашим другом, к сожалению, мы уже беседовали. Имеются иные родственники?

– На севере пара осталась, но знакомые, не родственники.

Пепель медленно отекал испугом в углу.

– О, её знаю, – внезапно обрадовался Зелёный, указывая на крохотный портрет над дверью.

Морф со внезапным сочувствием спросил:

– Ты знаешь Святую покровительницу Центрограда, и что?

– Да нет, волосы! Пепель, помнишь, я рассказывал? Это она! Она меня воспитывала, кажется.

Морф остановился и стал говорить очень медленно, сдерживая раздражение.

– Ты хочешь сказать, что тебя воспитала святая из Светочей и, при всём этом, мы ни разу о тебе не слышали и даже вместо имени своего ты, по твоим же словам, назвал придуманное? Да если бы она при жизни дала тебе имя, ты бы нёс его как благословение!

Зелёный удивлённо уставился на морфа, будто тот только появился перед ним.

– Я просил меня не раздражать? – мягко спросил толстоносый.

– Я не знал, что она святая. Да, добрая была, но чтобы прям «святая»…

– Так значит он твой друг? – вдруг спросил морф, повернувшись в Пепелю.

Серый старался слиться со стеной.

– Да…

– И как давно он твой друг?

– Около года.

Морф кивнул и громко сказал, махнув рукой с длинными хищными ногтями.

– Этого к лечилам.

Стоявший у стены направился к Зелёному.

– Я могу поклясться чем угодно, что он не представляет опасности!

– Конечно, – вежливо согласился морф, – но вы свой пропуск уже получили и прошу меня боле не задерживать.

Зелёный вскочил и попытался ударить приближающегося морфа шестом, но тот отстранился и удар прошёл рядом.

– Стой! – заорал Пепель, – С тобой ничего не сделают, если ты сам им ничего не сделаешь!

– Нападение! – безучастно крикнул морф с книгой куда-то за дверь.

В комнату вбежали ещё трое.

– Этого связать, а этого…

– Я не буду сопротивляться, – быстро сказал Пепель, подняв руки.

– Отберите оружие и уведите с глаз моих, – приказал морф.

***

Зелёный постепенно приходил в себя. Он начал проклинать тот день, когда решил «проводить» Пепеля с болот, а потом как бы случайно навязался в попутчики. Во время «божественного заключения» на острове среди воинственных морфов, он ощущал себя всесильным решателем судеб и постоянно этим пользовался. Затем начал уставать, затем скучать, а потом обнаружил себя слабым, так как внезапно стал нуждаться в ком-то родном поблизости. Полгода совместного путешествия только усилии это.

– Ты очнулся, – радостный голос, – сейчас принесу тебе воды.

Перед глазами только длинные чёрные волосы и уши точь-в-точь как у Пепеля, хоть и не такие лохматые. Полумрак, но Зелёный был твёрдо уверен, что сейчас день, а самый высокий потолок, что он только видел в жизни – странно тёмное небо над головой. Искристые лучи пыли туманно витали вокруг, было прохладно и влажно. Мягкий голос приятно щекотал слух. Морфка осторожно влила ему в рот воды из кувшина – тело не слушалось и напоминало влажную глину.

– Что?... Почему?...

– Во-от, ты уже можешь шевелить рукой. Никогда не видела такой реакции на сонный состав. Обычно все просто засыпают, а у тебя чуть не остановилось сердце – даже связывать не стали. Сколько пальцев я показываю?

Белое пятно не желало приобретать форму руки.

– Все?

– Нет! – улыбнулась морфка, дотронувшись белой кистью до носа Зелёного, – Хотя кулак – действительно все пальцы, ты был близок.

Тот сонно ухмыльнулся.

– Различать детали тебе будет сложно ещё достаточно долго, прости за это.

Морфка убрала кувшин, склонилась проверить пульс где-то на шее. Чёрное, как волосы, лицо, светилось белым у губ и переносицы.

– Мне сказали, тебя не могли успокоить впятером. С теми тремя, что ты ударил, я уже закончила – теперь твоя очередь. Полагаю, ты немного дикарь. Не удивительно, что стражники тебя напугали. Жил где-то в лесах?

– На болотах, – поправил Зелёный.

– Вот видишь, и я почти угадала.

Морфка засмеялась.

Он зажмурил глаза и снова попытался высмотреть хоть один предмет. На стене рядом смутно угадывались добрые, печальные глаза: правый из жёлтого камня, левый – из бирюзы, на обоих чёрные насечки зрачков. Камни были выложены грубо, но со старанием.

– Кто это? – спросил он ошарашено, кивая на рисунок на стене.

Морфка обернулась по направлению взгляда.

– Правда красивая? Цветущая, она создала нашу школу целителей. Её выложили из разноцветных камней, чтобы никто не смог легко испортить или закрасить. Было очень трудно найти бледно-оранжевые камни для кожи и волос. И все эти пятнышки на теле. Я тоже помогала. Великая… Если бы ни она, в Старой войне погибло бы гораздо больше морфов.

– Да, лечить она умела, – проговорил Зелёный.

– Что? – морфка повернулась обратно.

Зелёный помотал головой.

– Уже и головой двигаешь! – обрадовалась она вдруг, – Обещаешь вести себя тихо? В святом месте нельзя драться.

– Каком ещё месте? Где я и почему я снова вижу эту морфку, а мне говорят, что она святая?

– Это Храм Сутош, – умиротворяюще проговорила черноволосая, – именно сюда приходят все страдающие. А Цветущая его основала. Ты знал её?

– Возможно, – кивнул Зелёный, – при чём, кажется, лично. Но в далёком прошлом.

Он попытался привстать на локте, но его вырвало.

– Лежи, сколько тебе понадобится, – ласково сказала морфка, – если вдруг отойду куда-то, зови Перчатку.

– Не уходи никуда, пожалуйста, расскажи мне о вашей главной.

– О Цветущей?

– Да, почему если это храм Сутош, то здесь мозаика Цветущей. Я не совсем понимаю, кто она, просто уверен, что знал её в раннем детстве.

– Здесь не только её изображения, – ответила Перчатка, – здесь она сама.

Зелёный потряс головой с выражением полнейшего непонимания.

– Ничего не знаешь, житель болот, – она улыбнулась и благоговейно произнесла, – Прежде она жила здесь как простая морфка, создавая этот храм, собирала целебные растения со всего мира и выращивала здесь. В центре зала собраний есть огромное дерево, что она посадила сама; осенью его листья приобретают оттенок её кожи. Это дерево практически волшебное – может и накормить, и излечить, и успокоить. Цветущая так о нём заботилась, что однажды сама обратилась в это дерево.

Зелёный издал сдавленный звук.

– Теперь её дух витает в храме Сутош и помогает нуждающимся. Ты сам можешь увидеть дерево отсюда.

Она указала в противоположную сторону от стены: пол заканчивался перилами, за которыми уже не было такого умиротворяющего полумрака. Зелёный с Перчаткой находились на выступающем балконе, опоясывающим огромный зал, по форме напоминающий яйцо со срезанным верхом. В центре действительно росло дерево – огромное, свет из проёма в крыше отражался от его листьев и слепил как само солнце. Амфитеатром вокруг поднимались каменные ступени, доходившие до самых стен. Дерево казалось проповедником, чьи речи приходят слушать тысячи морфов.

– Ты застал последние листья, – проговорила Перчатка, – говорят, что так она плачет по тем, кто ещё не нашёл мир и лечение.

– Я слышал многое, но чтобы морфка стала деревом… – сухо сказал Зелёный.

Перчатка вскочила.

– Её именем ты был излечен от припадка! Не хочешь слушать – не слушай, но прояви уважение.

– Я проявляю как могу! – кивнул он, но для этого ему сначала пришлось поднять голову – только она сейчас двигалась безболезненно, – но пока единственное, от чего я был излечен –это способность ходить.

– Никто не знал, что тебе станет плохо. Тебя просто пытались успокоить.

Она виновато посмотрела в сторону.

– Я ведь пытаюсь всё исправить. Такая реакция у меня впервые. Или… или я не угадала с количеством.

Зелёный вдруг вспомнил про «живой трофей», который до сих пор прятался у него под одеждой.

– Где Крикуша? – удивлённо спросил он себя.

– Твой друг, с которым ты проходил проверку?

– Не-ет, – протянул он, похлопав по груди, – Меня одного принесли?

– Да, – сдавленно сказала Перчатка.

– Значит, он успел сбежать. Бедняга…

– Кто успел сбежать?

– Зеленокожий дьявол, – рявкнул Зелёный.

Морфка отпрянула.

– Тот самый?!

– Что, про это тоже какие-то легенды придуманы?

– Это не легенды, это правда!

– Ну конечно. Жила себе морфка, жила и вдруг стала деревом, – он помахал рукой свету за перилами, – Привет мам, ты сильно изменилась!

– Ты безумец, – прошипела Перчатка.

– Ага.

– Все мы, кто живёт здесь, – дети Цветущей: она воспитала нас, поделилась бесценными знаниями. Мы помогаем больным и слабым, пускаем тех, кому некуда идти, вроде тебя. Ты не имеешь права даже произносить её имя, если не ценишь её учение.

Больной стал спокойнее – говорить ненужную правду больше не хотелось.

– Меня зовут Зелёный, – сказал он наконец, – сама понимаешь почему.

– Да, мне сказали.

– Как я потом найду своего друга, с которым пришёл в город?

Перчатка пожала плечами.

– Не могу сказать точно, но в каждом районе есть пост для Вопрошающих – они должны будут тебе помочь. Если твой – друг житель Центрограда, его точно найдут.

– Житель-то да, – проговорил Зелёный, – но сам давно тут не был.

Они помолчали.

– Как твои ноги?

Он попробовал согнуть колени.

– Встану не скоро.

– Из уважения к Цветущей и самой Сутош, я не стану тебя прогонять – это противоречило бы всему, во что я верю. Но впредь не смей говорить подобного.

Он кивнул.

– А во что веришь ты, Зелёный?

– Странный вопрос. Мне нужен пример.

– Я верю, что всё добро, что ты сделаешь, вернётся тебе, когда ты особенно будешь в этом нуждаться.

– Значит, твоя помощь не бескорыстна?

– Почему же? Я от всего сердца хочу сделать морфов хоть немного счастливее.

– Но ты ждёшь этого в ответ.

– Все отвечают вежливостью на вежливость, добром на добро.

Зелёный усмехнулся.

– А как же я?

– Ты?! – Перчатка опешила, – Ты просто всё ещё под действием сонного отвара и ещё не до конца понимаешь, что делаешь, – выпалила она, – Внутри тебя такой же свет, как у всех созданий Сутош, но ты заглушил его неправедной жизнью.

– Это точно, – довольно улыбнулся Зелёный.

Часть 4. Мечта Пепеля

Пепель стоял на шумной площади. Всюду сновали морфы: галдели, что-то обсуждали, везли, несли, тащили, вели дела, распевали нечто невнятное. Внутри него происходило нечто подобное – все чувства смешались. Сейчас он должен зайти в здание Архива и встретить множество знакомых лиц, узреть их шок, отвечать на расспросы, повторять одну и ту же историю раз за разом. Пепель был уверен, что его уже давно считают погибшим.

Он стоит здесь уже так долго, что первые холода успели проникнуть достаточно глубоко под одежду – к мандражу от предстоящих встреч добавилось заметное постукивание зубами.

Климат Центрограда можно было описать одной фразой – «не дождётесь»: сегодня душно, значит будет дождь – не дождётесь; несколько дней шёл ливень, значит несколько дней будут сухими – не дождётесь; пришла весна и скоро всё растает – не дождётесь; летом тепло – не дождётесь; зимой холодно – не дождётесь; морозы – ответ неизвестен. Некий безумный бог (разумеется, не великая Сутош) словно крутил рулетку, чтобы выбрать погоду на завтра. Стояла поздняя осень, но ни дождей, ни снега практически не было, а заморозки и потепления чередовались каждый день.

Перед Пепелем практически башня с двумя расправленными крыльями этажей, собранная из гигантских каменных плит – облака задевают шпиль с символом Центрограда. Стоя внизу его едва можно было разглядеть, но морф и так знал очертания навершия: зигзагообразный завиток, распрямлённый у основания и к вершине (как будто кто-то дёрнул плохо натянутую струну), трижды повторенный на левую сторону (прямо, по диагонали, по горизонтали). Этот знак в народе называли «три крюка», хотя изначальный смысл – слияние пяти рек, рядом с которым стоит город, и дорога к нему. Пепель знал, что изначально игрались с пятью кривыми линиями, но один из утвердителей непременно хотел чётное число, поэтому и появилась шестая – всё-таки Центроград это торговый город, куда стекаются морфы отовсюду, и не все они для этого используют воду. Сейчас он больше напоминал муравейник со множеством входов и выходов, а первоначальный план строительства на его фоне смотрелся шуткой.

Само здание Архива – та самая башня – ещё демонстрировало монументальность и красоту идеи задуманного ранее внешнего вида города: стены до небес, высокие потолки, колонны внутри и снаружи, шпили острейших крыш сияют в свете солнца. Его нельзя было назвать замком в полной мере – слишком доступным и художественным он казался. Архив был построен для учёных, богатств разума и собраний различных ведомств Центрограда. По старому обычаю, глава не мог иметь в городе своего дома – его место было в Архиве, за работой и мыслями, так что постепенно семьи так же переселялись к ним: так великое здание, где должны были торжествовать Разум и Просвещение, превратилось в проходной двор.

Пепель вделал глубокий вдох, выдох, ещё раз – он не мог успокоиться, его трясло. Но делать было нечего – он стал подниматься по длинной череде ступеней.

У колоссальных ворот, обитых железом, его встретили два стражника в кольчуге под серыми балахонами, с оружием – здоровенные бурые морфы из валуньих (единственные, кто рядом со зданием Архива мог бы выглядеть не жалко).

– Пропуск, – сказал один из стражников, показав мощные острые зубы, торчащие над нижней губой.

Пепель протянул дощечку.

– Вы просто горожанин, вам сюда нельзя.

– Но я работаю здесь, – возразил серый.

– По новому указу каждый, кому разрешено посещать Архив, должен при себе иметь соответствующий знак.

Поразмыслив и порывшись в вещах, Пепель, достал маленький серебряный символ Центрограда.

– Это подойдёт?

– Устаревший, – покачал головой стражник.

– Но я зайду и получу новый.

Стражники переглянулись.

– Запиши его, – сказал второй, – В крайнем случае его просто казнят.

Пепель поперхнулся.

– Хорошо, – кивнул первый и открыл ворота.

Внутри, перед основным залом, над широкой аркой раньше были выбиты золочёные буквы «ОТКРЫТЫЙ ПУТЬ КАЖДОМУ»; сейчас их кто-то завесил материей с вышитым «Добро пожаловать».

Пепель шёл осторожно, озираясь, держа наготове и дощечку, и символ. Его остановил крик.

– Слёзы Суточ!

Он обернулся на до боли знакомый голос – тонкий и немного скрипучий.

– Живой Пепель!

Морфка выронила вероятно очень ценные свитки и ринулась к нему. Меньше всего Пепель ожидал первой увидеть именно её.

– Невероятно! Мы уже полгода как нашли тебе замену. Всё решали, ставить мемориальную табличку или нет. О тебе же ничего не было слышно! Думали: погуляешь, послушаешь глупые рассказы про очередной «конец света», про чудищ всяких, – и вернёшься. На что ты похож!?

До Пепеля её голос доносился будто издалека. Большие серые сетчатые глаза, длинные зелёно-рыжие волосы, желтоватая бледная кожа, заострённые длинные уши, тонкие до ненормальности руки и ноги, лицо… Этого лица он не видел давно: такое же тонкое, вытянутое, с крошечным ртом, но пухлыми губами. Она одевалась так, чтобы хоть немного расширить свой силуэт: сапоги из мягкой замши до середины бедра, перчатки до плеч, короткие платья, больше напоминавшие огромные пахарские рубахи.

– Идём скорее – покажем тебя остальным, а то не поверят, – сказала Нефрис.

Она было потянула его за собой, но остановилась, вспомнив про свитки на полу.

– Точно, – с раздражением сказа она, – иди пока в правое крыло, я быстро отнесу и вернусь.

– Погоди, Нефрис, – очнулся Пепель и принялся помогать морфке, – Я пришёл не один, со мной друг. Но у него возникли сложности у входа в город – его скрутили и куда-то увели.

– Друг? Так вот почему ты живой, – недоверчиво проговорила она.

Эти слова, как и многое, что говорила Нефрис в его сторону, отдались забытой болью.

– Хорошо, друг, кто он?

– Зовут Зелёный, странный немного морф, но он ничего не сделал. Просто не смог объяснить кто он и откуда.

– Ты понимаешь, доверчивый ты наш, что это первое определение шпиона? У нас тут и так все помешались на безопасности. Столкнулся уже ведь?

– Да, вполне. Но Зелёный много раз спасал мне жизнь.

– Не удивительно, – сухо сказала Нефрис, смерив Пепеля несколько презрительным вглядом, – Ну, допустим… Ты знаешь где он теперь?

– Нет, может в тюрьме, на допросах, ещё где.

Морфка в задумчивости поразглядывала каменную кладку у себя под ногами.

– Ты точно в нём уверен?

На мгновение Пепель замялся.

– Он… спас мне жизнь. А ещё он смог бы заинтересовать тебя как бывшую из последователей Цветущей.

– Не напоминай, забудь об этом, – прошипела Нефрис, – каждый строит карьеру по-своему.

Тут она повернулась к нему и выпалила.

– Ты здесь вообще только потому, что твой отец был главой Мира в Центрограде! Я же ничего про это не говорю.

Затем выражение сменилось испугом и печалью.

– Точно, ты же не знаешь…

– О чём? – напрягся Пепель.

– Твой отец… его убили несколько месяцев назад. С тех пор всё и завертелось – проверки, допросы…

Серый медленно присел на то, что было ближе – ступени, ведущие на второй этаж.

– Как это произошло? Он же был лучшим – все называли его великим воином, ветераном Старой Войны, с ним никто не мог сравниться…

– Дело не в мастерстве, а в беснующейся толпе.

Пепель поднял голову в сторону голоса, прервавшего его мысли.

– Беспорядки в городе, – уточнила Нефрис, – его затоптали.

Морф взвыл и закрыл голову руками.

– Он же был главой Мира, – продолжила она, – лично вышел к протестующим, но не успел и пары слов сказать, как толпа понеслась в Архив и его просто смели.

– Несправедливо, – выл Пепель, пряча слёзы, едва-едва ещё державшиеся в пределах глаз.

– Мы позже обязательно сходим на его могилу. Памятник в центре площади возле казарм – прекрасный проект твоей матери. С ней всё в порядке, кстати, так же создаёт прекрасное со сворой подмастерий.

– Из-за чего хоть были беспорядки?

– Да безмозглые Западники, – скривилась Нефрис, – видишь ли, отдалённым районам не очень нравится, что мы учим их центрийскому языку. Да, опять! Мол, ничего платить не будем, ничего учить не будем – сами разбирайтесь с этим вашим прогрессом, а нам оно нам не нужно. А то, что теперь полсвета можно обойти и худо-бедно поговорить с каждым, так это зло, за него накажут боги. А богов этих вдруг навылезало – как снежный ком: у каждого свой конец света, свои последователи и свой обязательный стиль жизни. Ну и развлекались бы себе там на окраинах, так нет – весь этот сброд пришагал в Центроград и дошло до бунта, – она сделала паузу, – Вот в таких условиях приходится работать. Мне же все эти делегации с требованиями выслушивать, а центрийский, сразу видно, учили плохо – по нескольку раз просишь уточнить, что нужно. Так что хорошо, что ты вернулся – мой новый помощник ещё больший трус, чем ты, а тебя учил сам Чертерь – уже этого может хватить, чтобы избежать драки. А если что, я твои когти в деле видела. И с языками у тебя тоже лучше.

Здесь она впервые ему улыбнулась и Пепель растаял.

– Значит я на прежнем месте? – спросил он.

– Конечно, – кивнула Нефрис, – как увижу этого болвана, так пошлю куда подальше. А хоть и к старому Топотипу, пусть там пыль с книг протирает.

– Передай тогда через него мои записи.

Пепель виновато вынул из своей коробообразной сумки кипу тонких дощечек, заботливо перевязанных бечевой крест-накрест.

– Ты ещё и не просто так на север шёл? – с восхищением посмотрела Нефрис, – Даже если там полнейшая ерунда, обязательно отдам в Библиотеку: они уже там решат – полезно им это, не полезно. Но ты молодец.

– Так что на счёт Зелёного? – окрылённый похвалой, снова спросил Пепель.

Нефрис закатила глаза.

– Пепель, – строго сказала Нефрис, – Твои долги меня не особо интересуют: если я поручусь за преступника, у правого крыла снова будут проблемы.

– Я понимаю, но он не преступник. Кажется, все решили, что он не совсем в своём уме.

– Он ещё и сумасшедший! Ты всегда отлично выбирал друзей. Кроме меня, конечно, но тебе просто повезло.

Пепель виновато улыбнулся.

– Ладно, считай это моим подарком, – она повернулась, поискала глазами стражника, – Эй! Сюда!

Несколько стражников по периметру зала переглянулись: первый посмотрел на второго, второй быстро покачал головой и махнул головой третьему, третий пнул четвёртого нижней частью копья. Эти были меньше и разнообразней тех, что стояли у входа в Архив, но одеты были так же.

– Отправляйся в тюрьму и узнай, нет ли там какого-то…

– Зелёного, – вставил Пепель.

Нефрис скривилась, будто даже само это имя было слишком горьким для языка.

– Да, Зелёного, по крайней мере так он мог назваться.

– Вы сказали, что он сумасшедший, так их в храм Сутош сгоняют – им нравятся поехавшие.

– Да, конечно, преступника и шпиона первым делом идут лечить, а не калечить. Как вернёшься, жди здесь, я сама подойду и спрошу – не надо меня искать. Или пошлю кого другого, может даже его. Ты меня понял?

– Хорошо, – тоскливо произнёс стражник и зашагал к выходу.

– Благодарю, – процедила Нефрис и потащила Пепеля за собой – свитки в итоге нёс он.

Нефрис открывала каждую дверь правого крыла и кричала в неё:

– Пепель вернулся, с ним всё в порядке, он снова со мной!

Иногда им кто-то успевал ответить, помахать рукой, сказать что-то поздравительное и доброе; чаще молчаливый поворот головы занятого морфа не вписывался в эти несколько секунд и дверь снова захлопывалась. Когда приветственный круг был закончен, а свитки брошены на чей-то стол, они примчались в кабинет Нефрис.

– Твоё первое задание… – начала она.

– Подожди, сначала Зелёный.

Морфка скривилась.

– Я послала стражника, дождёмся, что скажет.

Дверь в кабинет приоткрылась, в проём заглянул низенький коротко стриженный пятнистый морф. Особенностью его были чуть укороченные конечности при достаточно длинном и узком торсе и немного сплюснутая сверху голова. Круглые рыжие пятна размером с кулак, по-видимому, располагались по всему телу песочного цвета. Выделялись ещё чёрный округлый нос и маленькие карие глазки.

– Я слышал, ваш прежний помощник снова с вами? – робко просил он.

– А, Скливат, – кивнула Нефрис, садясь за стол, – проходи. Ты отправляешься служить в Библиотеку.

– К Топотипу? – ужаснулся морф, – Но это совершенно другое направление!

– Меня это мало интересует, – она даже не смотрела не него.

– Что я буду там делать?

– Не знаю, – морфка пожала плечами, – у них всегда есть что изучать, записывать, переписывать, а потом счищать пыль со всего этого барахла.

– Я не уборщик, – обиделся Скливат.

– Да, но ты говоришь и пишешь на нескольких языках, немного знаком с различными культурами. Мы с ними, – она махнула куда-то вниз, – сейчас спорим, что делать с учётом верований и как сделать так, чтобы угодить каждому морфу в этом вопросе. Пока посидишь в Библиотеке и будешь изучать всё, что они нарыли – наверняка просто сборник баек и разглагольствований о том, как именно Сутош создала наш мир. Когда вопрос с учётом решится, я либо оставлю тебя там, либо верну: будешь непосредственно общаться с конкретными морфами и отчитываться мне.

Скливат находился в смешанных чувствах: с каждым словом Нефрис, он то поникал, то радовался, постоянно пытаясь перебить её, но та упорно продолжала говорить, иногда останавливая жестом руки уже рвавшиеся наружу возражения.

– Хорошо, – выпалил он сразу, как морфка закончила, – что мне сказать Топотипу?

– Скажи, что я велела изучать верования. Ты его знаешь: сначала он будет топать ногами и требовать послушания, а потом, после нескольких странных заданий, даст спокойно заняться делом. Только действительно иногда пыль какую-нибудь протирай, чтобы кормить не забывали.

Морф с готовностью кивнул и вышел.

– Наконец-то не будет глаза мозолить, – сказала Нефрис с раздражением, – он слишком усердный, понимаешь?

Пепель сделал вопросительное выражение.

– Он слишком усердный, – медленно выделила она, – Из кожи так и лезет, не спит, делает всё настолько быстро, что я постоянно была вынуждена выдумывать ему задания. Ведь если он просто стоял на месте, на него нападала тоска. А тоскливый Скливат невыносим.

Нефрис развела руками.

– Самый странный помощник в моей жизни. Вот ты: спокойно меня слушаешь и не перебиваешь – Слёзы Сутош, как же это приятно. Наконец-то!

– Что с моим первым заданием и с Зелёным?

Морфка медленно и с отчаянием опустила голову на стол, лицом вперёд.

– Что же вы все такие неугомонные? – медленно проговорила она.

Нефрис не поднимая головы, повернула лицо к Пепелю.

– Спустись вниз, посмотри, вернулся ли тот стражник. Если Зелёный в тюрьме, я тебе записочку напишу – надеюсь, проблем не возникнет. Возникнут... – она оперла голову на подбородок и задумчиво взглянула перед собой, – тогда я достану Катаркия – он новый глава Мира вместо твоего отца. Доставать я умею, ты знаешь.

Пепель кивнул и вышел из кабинета.

***

У небольшой деревянной будки, вначале огромной очереди стоял зелёный морф и что-то объяснял сидящему внутри.

– Ну, его зовут Пепель, когти стальные носит. Занимается тут чем-то важным. Ну, не прям важным, но это звучало это как что-то важное. Но я не уверен.

– Мне нужно больше деталей, – измученно сказал низенький округлый морф, его большие круглые уши поникли от отчаяния и касались стойки перед ним.

– Серый он, кошачий, под глазами чёрные полосы, уши пушистые. А глаза зелёные как я.

– Ну не могу я вам помочь, знаете сколько таких морфов во всём Центрограде?

– Я понимаю, но это слишком важно. Я не знаю, что делают в таких больших городах.

– Найдите работу, вам помогут с жильём…

– Да нет, мне нужно найти Пепеля.

Морф за стойкой изобразил страдание.

– Он ещё про какой-то Архив говорил, как мне туда попасть?

– Вас не пустят в Архив – это правительственное учреждение. И вам там точно делать нечего.

– А что там рядом есть?

– Казармы… – протянул морф, – Малый Торг, пост Спокойствия, таверны там три поблизости.

– Он может быть в казармах, если носит необычное оружие?

– Может, – усталый кивок, – а может и нет. А может пошёл он к своему оружейнику. Необычное оружие не делает простой кузнец. Если он, по вашим словам, занимается чем-то важным, но не совсем то, чтобы важным, но вам так показалось, хоть вы и не уверены… – морф сделал глубокий вдох, потому что маленьких лёгких едва хватило на такую длинную речь, – он может оказаться у кого-то из частных оружейников, даже у ученика Лефлакия.

– Много вариантов? – спросил задумавшийся Зелёный.

– Много, – согласился морф, – слишком. Поэтому прошу, во имя Сутош, избавьте меня от себя. Я не имею права вам грубить или отказывать, но вы истязаете меня уже несколько минут.

– Последний вопрос.

Морф практически взвыл.

– В какой стороне этот ваш Архив. Мне бы хоть посмотреть на него.

– Вот вам карта с чёткими ориентирами и указаниями, а теперь прошу!…

– Ладно, ладно, – Зелёный нехотя отошёл от будки.

Он постоял, поразмышлял, повертел в руках деревянную дощечку и отправился по направлению. Его несколько раз едва не сбили с ног, пару раз окликнули с некими предложениями, попросили подаяния и даже спросили дорогу. Из вещей Зелёному оставили только одежду, а на выходе из Храма Сутош дали записку на дощечке (для стражников) и вернули посох – очень кстати, так как ноги ещё не совсем слушались и опора оказалась весьма необходимой. Раньше именно так он и путешествовал по северным землям – одежда, посох, какой-нибудь мешок для обмена с бродячими торговцами и он сам. Ему нравилось бродить по лесам, болотам и тундре, самостоятельно добывать пищу, сражаться с дикими созданиями. После он возвращался в выделенный ему проклятый дом, на зимовку, и принимал странно навязчивую заботу от одной морфки. Здесь было слишком шумно, а в глазах рябило от движения – Зелёному пока не слишком нравился Центроград, даже не принимая во внимание тёплый приём из унижения, избиения и отравления. Однако вся эта «цивилизация» манила новыми впечатлениями: хотелось поймать на лету бегущего на встречу морфа и просто расспросить его – как он живёт, чем интересуется, где работает, даже что ел на завтрак. Такие разные дома, такой разный народ…

Ещё Зелёный искал Крикушу – своего преданного питомца. За время путешествия малыш размером с кулак дорос до размеров предплечья. Тот обладал невероятной способностью отыскивать своего хозяина, но точно не в таком большом городе – Зелёный беспокоился.

– Нам явился сам Зеленокожий Дьявол! – раздалось вдруг с небольшого пространства между домами.

В толпе морфов проповедовали.

***

В тюрьме Зелёного не было. Выяснилось, что после драки его какое-то время лечили последователи Цветущей, но совсем недавно отпустили с миром. При слове «зелёный», маленький постовой изобразил страдания и поведал печальную историю своей нелёгкой жизни; после он указал примерное направление искомого морфа.

Пепель торопился обратно к Архиву, высматривая в толпе лысую голову – такие были, но не того цвета. У казарм он остановился, завидев знакомую фигуру, отлитую в бронзе.

– Отец… – проговорил он.

На постаменте огромного памятника была надпись: «Я несу мир», а ниже мелко: «Здесь покоится Чертерь, Глава Мира, погибший при сохранении его».

Его отец был высоким полосатым морфом из кошачьих – всё, как у Пепеля, исключая рост и ширину плеч. Большие округлые брови ему свели как при жизни, так как выражение недовольства у главы Мира наблюдали почти всегда. Одежду ему сваяли как у стражников, опирался он на огромный меч.

Пепель молча смотрел вверх, словно желая отчитаться, но боялся очередного упрёка. Его сознание всё ещё отвергало мысль, что памятник не живой, а настоящее тело давно в земле.

Его внимание привлёк шум неподалёку.

– Нам явился сам Зеленокожий Дьявол!

– Отпустите Крикушу, – выкрикнул кто-то.

В толпу, размахивая посохом, проникал Зелёный.

– Мои глаза! – закричал седой проповедник, – Мы ошиблись – вот Зеленокожий Дьявол!

Зажатый в кулаке Крикуша до этого покорно трясся в бурой руке, бессмысленно выпучивая глаза; стоило ему заметить хозяина, как он тут же принялся орать как умел – громко, истошно, будто нескольким морфам медленно выпускают кишки. Под впечатлением от услышанного толпа в ужасе загалдела.

– Просто отдай его мне, – сказал Зелёный, с силой разжимая удивительно крепкий кулак старика.

Стоило Крикуше оказаться на плече хозяина, как он мгновенно успокоился и принялся тереться о его шею.

– Зеленокожий Дьявол успокоил своего Вестника Гибели! – закричал проповедник.

В толпе передёрнуло Пепеля.

– Мы знали, что этот день настанет. И вот, он здесь, перед нами, в самом Центрограде. Конец близок! Слушайте меня!

– Успокойся, – сказал Зелёный, почёсывая Крикуше шею, – Я, конечно, бог своего рода, но ничего плохого делать не собираюсь.

– Он подтвердил, что он бог! – выкрикнули из толпы.

– Уходим быстро! – кникнул Пепель, размахивая рукой, чтобы друг заметил.

Он подобрался как можно ближе к высокому каменному бордюру, окружавшему небольшой цветник, на котором, как две противоборствующие силы, находились старик и Зелёный.

– Дружище! – воскликнул тот, разглядев жест Пепеля, – Подожди, тут дискуссия.

– Какая ещё дискуссия? – прошипел морф, подобравшись как можно ближе к другу, – уходим быстро. Вот так беспорядки в городе и начинаются.

Зелёный горестно вздохнул и принялся выискивать место в толпе, чтобы спрыгнуть вниз.

– Ладно дед, – он похлопал старика по плечу свободной рукой, – бывай.

– Не смейте его отпускать! Он навлечёт беду! Его нужно либо убить, либо держать в заточении.

– Ага, поленом тебе по хребту, старый! – разозлился морф, – Чтобы меня, того, кто четыре года правил воинственным племенем Шкуродёров, прикончила какая-то рухлядь в роде тебя?! Я был их богом и властителем!

Зелёный с силой пихнул его – старик упал в заботливые руки толпы и тут же начал тонуть в ней.

Друзья помчались к противоположной стороне цветника – там морфов было поменьше, хотя, после их вмешательства, толпа увеличилась втрое.

– Убегают!

– Следуй за мной – я знаю все тайные ходы в Архив, – задыхаясь на бегу крикнул серый.

Зелёный кивнул. Он специально немного отстал, чтобы награждать догоняющих ударом посоха. Особенно ловких в толпе не нашлось, а в бегстве два друга успели поднатореть за долгое путешествие. Была лишь одна проблема – Зелёный очень быстро уставал из-за всё ещё заплетающихся ног.

– Я скоро не выдержу, – крикнул он вперёд.

Пепель резко свернул в тень среди крошечных домиков, потом ещё раз, затем вбежал в один из них.

– Тогда немного переждём здесь, – сказал серый, – но не долго. Нужно лезть в подвал.

Крикуша, всё это время крепко державшийся за плечо Зелёного, наконец-то сполз и вытер зеленоватую кровь о маленький коврик.

Одна из половиц поддалась усилию и двое проникли в лаз. Двигаться можно было только на четвереньках. Кто-то обложил всё камнем, поэтому здесь было достаточно чисто для тоннеля под землёй, но чертовски холодно и темно. Кошачьи глаза быстро свыклись с темнотой, а Зелёному оставалось только ползти на его голос.

Далее они выбрались в тоннель пошире.

– Мы под Архивом, но правильный ход наверх тоже надо найти. Ты меня подсадишь, а я тебе лестницу скину.

– Даже лестницу? – удивился Зелёный.

– Из верёвок, но сначала меня нужно докинуть до потолка.

Встав на плечи друга, Пепель принялся шарить где-то вверху до громкого щелчка – это открылся люк.

– Присядь, а потом подпрыгни, – скомандовал он.

Зелёный так и сделал. Его друг ухватился за что-то внутри округлой дыры и стал карабкаться наверх. Крикуша успел перепрыгнуть на Пепеля и взобрался внутрь первым.

– А ты ловко это делаешь, – проговорил Зелёный внизу.

– Отец меня научил многому, даже такому. Там в тоннеле – посмотри – люки через каждые пять шагов, но открываются не все: некоторые – просто «для украшения» и чтобы сбить с толку.

Из дыры в потолке выпала лестница.

– Поднимайся, она здесь закреплена.

Зелёный стал карабкаться, держа посох в левой руке.

Они оказались в одном из будто бы заброшенных кабинетов Архива – огромные каменные плиты, высокие потолки, окружённые резными плинтусами. Деревянные стол, стул и три шкафа покрылись пылью и паутиной. У неочевидной плиты, прикрывающей люк, торчали два полукольца, чтобы привязывать лестницу. С ними тут же начал возиться Пепель, чтобы придать кабинету невинный вид и спрятать груду верёвок. За его руками пристально наблюдал Крикуша.

– Сейчас можно отдохнуть – нас никто не достанет, а стражникам сюда без причины заходить запрещено. Здесь в принципе никто не бывает обычно. Это небольшой склад разных не очень полезных вещей – пара древностей, черепов.

– Черепов?

– Да, черепов, – Пепель улыбнулся, – когда копают подвалы, иногда что-то находят – самое интересное кому-нибудь дарят как декор, что-то разворовывается, а что-то остаётся здесь, как правило, самое уродливое и бесполезное.

– Ну да, – согласился Зелёный, – отличное место, чтобы спрятать потайной ход.

– Не такой уж он и потайной, – усмехнулся серый, – при пожаре, беспорядках или войне из правого крыла все побегут сюда, чтобы спрятаться в тоннелях. Обидно, что про них и некоторые опасные морфы знают, но так покинуть Архив, да и сам Центроград, гораздо проще и безопаснее.

– Тебе уже приходилось?

– Да, в детстве как-то. Тогда был очень беспокойный год – не всем нравились обязательные школы центрийского языка и введение монет. Но тогда обошлось – всем скоро стало ясно, что торговать проще, а для Центрограда – это основной смысл существования. Монеты, конечно, не все используют, потому что не доверяют.

– Почему?

– Кто-то сказал, что они похожи на глаза Сутош.

Зелёный выразил недоумение.

– Солнце и Луна, – пояснил Пепель, – А как можно носить при себе глаза бога?

– Так наоборот же: это ещё и оберег.

– И это тоже стало проблемой – монеты вводят в оборот, а их превращают в амулеты и носят как украшения. На них ведь даже изображён дельфин, так что логику понять можно.

Спустя какое-то время, Пепель повёл Зелёного к Нефрис. Тот снова превратился в нечто глинообразное из-за пробежки, так как успокаивающий отвар последователей Цветущей усиливал своё действие при нагреве тела. Им часто злоупотребляли стражники в тюрьмах, чтобы особенно опасные морфы даже не думали бежать или сопротивляться. Однако регулярное опаивание заключённых вызывало привыкание, и те, спустя пару недель, становились нервными, дёрганными и легковозбудимыми. Если бы не клятвы последователей Цветущей о сохранении своих тайн и узкий круг мастеров, весь Центроград постепенно превратился бы в сонный город. Или город нервных озлобленных монстров.

– Так вот он, твой друг, – сказала Нефрис, сакцентировав неприязненную интонацию на последнем слове.

– Зелёный, – представился морф.

– Мне не нравится, – скривилась она ещё сильнее.

Придирчивый взгляд пробежался по облику морфа. Крикуша недовольно копошился под его одеждой, создавая подозрительное движение.

– Я буду звать тебя Шип – ты похож на растение: суккулент какой-нибудь или лысый кактус. И шип у тебя есть, но один, – она указала на посох.

Пепель испуганно посмотрел на Зелёного, ожидая агрессивной реакции.

– Мне нравится! – внезапно воскликнул тот.

Крикуша высунул голову на громкий крик хозяина, серый выдохнул.

– Сам посуди: ну что за имя – «Зелёный», это больше кличка. Имя мне дали совершенно без фантазии. К тому же помнишь: мы тут новую жизнь начинаем!

Нефрис рассмеялась.

– Отличный настрой. Но что это у тебя под одеждой?

– Редкое создание, – ласково произнёс Шип, вынимая Крикушу.

– Откуда? – только и спросила Нефрис, осмотрев сине-зелёное нечто у себя на столе.

– С Края Мира, – ответил Пепель чуть погруснев, – я надеялся, тебе понравится.

– Это? – Нефрис брезгливо дотронулось до носа Крикуши, – Даже не знаю. Вы мне его оставляете?

– Тебе не нравится? – серый становился всё более безрадостным.

– Это? Конечно нравится, – неуверенно ответила она, – только не знаю, что с ним делать. И что с твоим другом делать тоже не знаю.

– Под мою ответственность, – сказал Пепель, – можно ему пока быть моим помощником?

– Помощник помощника… – протянула Нефрис.

– Без Пепеля я здесь всё равно пока не выживу, – честно признался Шип.

– Хорошо, – согласилась морфка, сложив руки на груди, – под твою ответственность, как ты сказал. Задание я вам сейчас найду, а пока приведите себя в порядок.

Часть 5. Важные разговоры

– Таким образом сеткоглазые являются высшим среди народов, созданных сочувственной Сутош и их изначальные верования должны быть первыми приняты во внимания.

– Я ждала эту часть, – со злорадной ухмылкой шепнула Нефрис Пепелю.

– Одушевление деревьев станет общепринятым, а дерево Цветущей послужит всем нам, а особенно сеткоглазым, о которых идёт речь… – продолжал морф, которого Шип уже заранее ненавидел.

Первым делом Нефрис отправила его учиться: высокий в сравнении даже с учителем, он сидел в классе среди подростков и слушал про «воцентровлённые территории», находившиеся под строгим контролем Центрограда ещё со Старой Войны. Главная школа как раз находилась в Архиве, что исключало возможность заблудиться.

Сначала Шип слушал с глубочайшим интересом, затем стал зевать – постоянное прославление города, как божественного явления всем морфам начинало надоедать. Да, он узнал, что таких зеленокожих как он можно найти только далеко на юге, среди околопервобытных племён – это показалось важным, так как затронуло его личность. Затем был сказ о том, как кошачьи, пёсьи и свирепые валуньи всегда воевали между собой за территории мирных пахарей и садовников – коротышей, хомоморфов, птичьих, а те себе плясали, кормили всю округу, радовались жизни, насколько позволяла действительность. И весь этот хаос перерос «в водоворот, который нынче являет собой Центроград».

– В мясорубку, – прошептал себе под нос, скучающий Шип.

Его крохотный сосед хихикнул, показав большие передние зубы.

Дальше он не слушал, хотя смог выдержать расспросы Нефрис, произведённые с целью оценить обучаемость «помощника своего помощника». Затем она поразмышляла и потащила Шипа на собрание «высшего света правого крыла Архива». Здесь было больно: какие-то морфы в длинных тогах, со странными символами, пришпиленными где попало, цепи, книги, важные взгляды. Они прибыли в огромный светлый зал, уставленный сотней мягких скамеек. В окнах с трёх сторон светило солнце – с четвёртой присутствующих озаряли умные речи.

Седой (а может и беловолосый) морф с такими же светлыми глазами в сетку продолжал вещать, стоя на постаменте:

– В данном случае объединение двух верований не просто возможно, но также необходимо, поскольку не все морфы чтят Цветущую так же, как верные последователи Сутош и самого её учения. Я говорю всё это даже несмотря на то, что она была из кошачьих, а не одной из нас.

– Каким статусом станет обладать Цветущая, если это станет возможным? – встал кто-то сбоку.

Пепель, Нефрис и Шип сели как можно дальше: двое постоянно перешёптывались, один мрачно всех ненавидел.

– Насколько присутствующим известно, Цветущая теперь дерево, а значит – полубог, как и всякое старое дерево.

– Протестую! – закричали с другой стороны, – Не может быть богов, кроме Сутош.

– Но есть же Светочи Центрограда!

– Тише, господа, мы так ни к чему не придём!

– Всё правое крыло собралось тут высказываться, а ты смеешь перебивать выступающего своим фанатизмом!?

– Можно я пойду? – тихо спросил Шип.

– Подожди ещё пару минут, – хитро и как-то недобро сказала Нефрис.

– Да он вообще назвал сеткоглазых высшими!

– Правильно, потому что первые слёзы упали на глаза умирающего, в которых ещё теплилась жизнь! Мы практически переняли жизнь и от Сутош, и от её возлюбленного!

Часть скамеек уже была перевёрнута – важные тезисы кричали друг другу в лица.

– А мы, хомоморфы?! – раздался писк из глубины, – По-вашему мы либо должны постоянно есть, либо это нас есть должны?

Низенький морф встал, но даже если бы все сидели, это бы не помогло. Его круглые щёки раздулись от негодования, из-под маленьких тонких губ воинственно выглядывали два квадратных зуба.

– Да я хоть сейчас тебя сожру, – заревел на него валуний.

– Твои клыки вообще нужно признать оружием!

Огромный, как и все валуньи, чёрный морф заревел и мощным ударом чёрных когтей отправил хомоморфа в полёт – предполагался этот жест как пощёчина. Следует сказать, что клыки у него действительно были огромные и опасно возвышались над нижней губой. Малыша успели поймать другие морфы и тут же кинулись на зачинщика.

– Бей «мух»! – раздалось внезапно и «высший свет» перекинулся на докладчика и сочувствующих ему.

– Вы даже не выслушали остальных! Да даже один докладчик не закончил! – попытался переорать гвалт серый морф с вытянутым вперёд лицом и большими пушистыми ушами.

Все принялись разбредаться по своим местам, пристыженно ставя скамейки в прежнее положение. Сам хомоморф поправил одежду – его подняли за ворот и уже собирались отхлестать по круглым щекам.

– Ну, вот сейчас уже будет скучновато, – проговорила Нефрис, – Клыкия все боятся: он же правая рука Топотипа и следящий за порядком. А раз он начал орать – всё очень серьёзно.

– А где сам Топотип? – спросил Пепель.

– Не изволил явиться, – развела руками Нефрис и тут же снова сложила их на груди, – Сейчас, Шип, можешь идти, если хочешь, но, может, будет ещё что повеселее.

Шип поразмыслил и решил задержаться ещё немного. Тем временем на постаменте находился следующий – тот самый хомоморф, которого запустили в полёт «пощёчиной».

– Считаю… – задирая голову заговорил он, чтобы казаться выше, – считаю, что поклонение кошачьих оружию не должно даже рассматриваться!

– Да что тебе сделало оружие? – возмутились все кошачьи в зале.

– Вы опасны, вы неадекватны…

– Слыш, – тебя ударил не «кот» и не «пёс», а валуний – выкрикнул полосатый рыжий морф, – Теперь хочешь, чтобы их состязания в кидании камней тоже не рассматривалось?

– А какой смысл кидать камни? Какой бог будет рад киданию камней? – хомоморф старался удержать разговор так, чтобы оставаться главным.

– Камни и рады, – с обидой в голосе сказал тот чёрный валуний, – они всегда лежат, а мы их двигаем с места на место.

– Кстати об этом, – вдруг встала кошачья морфка с идеально белыми длинными волосами, – Вы должны прекратить переставлять каменные памятники и разбирать дома. Некоторые из уничтоженных вами зданий были настоящим произведением искусства. Я лично проектировала некоторые из них.

– Это его мать, – шепнула Нефрис Шипу, указывая пальцем на Пепеля.

Тот был невесел.

– Камни грустят и разваливаются, если их оставить на месте, – чёрный морф становился всё более согнутым и вжал до невозможности толстую шею в плечи.

– Прекращаем обсуждать камни, – строго сказал Клыкий, – Господин Крыг, продолжайте.

Хомоморф почтительно кивнул.

– От нашего народа мы предлагаем праздники урожая – все любят праздники, наш народ ими известен. Мы предлагаем сосредоточиться на мирной жизни и меньше вспоминать об оружии и войне. Именно поэтому моё личное предложение – сократить число боевых школ и оружейных.

– Битва – это искусство! – заорал кто-то из зала.

– Точно, – подтвердил «господин Крыг», – а к праздникам можно добавить состязания. Это утихомирит улицы в какой-то мере.

– Взять под контроль уличные драки… – сказал, Клыкий и обернулся к рядом сидящему морфу, – эту идею пометить как особенно интересную.

Довольный хомоморф сходил с постамента победителем. Взошёл другой низкий морф, похожий на Скливата: низкий рост, непропорциональное длинное тело, но короткие руки и ноги, крупные пятна по всему телу; их так и называли – «коротыши».

– Братья, – проговорил он убаюкивающим тоном, – мы тоже предлагаем веселье: веселье, мир и умиротворение всех ваших огорчений. Нам нужно большее распространение наших практик и зелий.

– Этот коротыш предлагает нам уйти в мир фантазий и не заниматься серьёзными делами! – снова выкрик.

– Точно, только последователи Цветущей имеют право врачевать.

– Я предлагаю не лечение тела, – продолжал коротыш, – Я предлагаю лечение души. Каждая религия пытается это делать, но преуспели пока только мы.

После этих слов началась настоящая драка и Шип ускользнул.

На выходе из Архива он спросил у стражника:

– А есть тут сады?

Тот подумал.

– Какие именно.

– Ну, – Шип помедлил, – сады для раздумий.

Они оба уставились в пол.

– Есть небольшой участок леса, который сеткоглазые не позволили вырубать, – сказал стражник.

– Подойдёт, – кивнул Шип, – как его найти?

– Недалеко от таверны тонконосых, как её, «Венок из перьев».

– Я не знаю, где это.

– Сначала нужно дойти до перекрёстка портных.

– Тоже не знаю.

Стражник недобро глянул на Шипа.

– Найдите себе проводника, – угрюмо сказал он, – любой малый за плату доведёт вас куда угодно.

– А если нет денег?

– Фух, ну… Предложите что-то ценное.

Из ценного у Шипа был только серебряный значок, позволяющий заходить в Архив, но он, недолго думая, действительно отдал его первому встречному малому сразу после прибытия в «сад». Его вели долго – дошли до внутренней стены. Та уже не напоминала земляной вал – сложенная из каменных блоков, окрашенная в белый, с подъёмами к большим башням и крышей, чтобы стражники не изжарились под солнцем или не промёрзли насквозь, бродя туда-сюда.

Стоило пройти немного за стену, как прекрасные каменные дома быстро сменились наспех сбитыми лачугами – кто из чего строил себе дом: камни, доски, иногда просто брёвна. Но всё-таки это были дома, в которых так или иначе можно было существовать, хоть и со сквозняками и иногда протекающей крышей. Антураж прохожих также сменился – особенно взгляды: не настолько устремлённые в будущее, как у Нефрис и её знакомых, а скорее куда-то вниз, в прошлое или даже в собственный пустой желудок.

С каждым днём примораживало всё сильнее, и по утрам на дорогах даже появлялся трескучий лёд с изморозью. Но не сегодня: сегодня жарило солнце, а безоблачное небо смеялось над теми, кто ждал приход зимы – принцип центроградской погоды никогда не менялся – «не дождётесь».

Сад – просто лес, как и было сказано. Листьев на деревьях уже почти не было, а под ногами – приятный влажный коврик. Деревья здесь были огромные и после яркого солнца Шип очутился во мраке. Привыкнув к темноте, он обнаружил стволы в три обхвата, красные листья и извилистые ветви.

– Тебе чего? Места и так нет, – сказал кто-то у ног Шипа.

Тот не заметил будку, казалось бы, собранную из пяти-шести полугнилых досок – в ней скрючившись сидел птичий морф и что-то жевал. Все тонконосые отличались узкими до предела ногами, оканчивающимися тремя длинными пальцами, но этот в сравнении казался просто скелетом. Одеждой ему служили обмотки из старого одеяла, а обувь птичьи в принципе носили крайне редко.

– Да я так, прогуляться, поразмышлять.

– Ага, а я тут вообще-то живу.

– Ну и живи.

– Короче, проваливай отсюда.

– Ну и ладно.

Шип отошёл в сторону, но наткнулся на другого птичьего морфа.

– Что ты тут разнюхиваешь? – спросил этот.

– Я просто подумать хочу – вот, ищу уединённое место.

– А-а, – протянул морф из-за двух кустов, связанных в подобие палатки, – Полезное дело. Я тоже всегда думаю, о всяком. Но чтобы без всех – сложно даётся.

– Как раз наоборот, – Шип начинал нервничать, – у меня рой мыслей в голове, которые нужно как-то упорядочить, или у меня просто голова треснет.

– Так и треснет? – удивился морф.

– Да, – выпалил зелёный и пошёл прочь.

Этот «сад», по прибытии казавшийся просто лесом, на самом деле кишел бродягами, ютившимися в самодельных домах-будках и «палатках». Они как муравьи брели внизу, под высокой, желтеющей, но редкой травой. Шипу начало казаться, что они ползут даже по нему – захотелось отряхнуться и убежать, сжигая всё на своём пути.

Зелёный сделал глубокий вдох и задержал дыхание на несколько секунд – он уже видел Пепеля в панике и знал, что делать.

На одной из полянок лежал большой тёмно-серый в крапинку камень, утопающий в ломаной траве. Деревья обступали это место поодаль, так что камень немного нагрелся от осеннего солнца. Шип огляделся – рядом почти никого не было, хотя возле камня было так ярко, что зрение могло его подводить. Недолго думая, Шип сел на камень, подперев голову руками.

– Где же это я оказался?… – проговорил он медленно, – Как там сказал Пепель? «Бюрократия и тугоумие, а вокруг кипит жизнь, и никто не знает, что с ней делать». По-видимому, всё совсем плохо и об этом сейчас думаю только я. Даже не знаю как тут жить… И кто я…

– Священный камень! – воскликнул кто-то из-за куста.

– Это тот, на котором я сижу? – удивился Шип.

– Именно! Единственный камень во всём лесу, который никто так и не смог сдвинуть с места!

Валуний, уже не совсем бурый, а чёрный от грязи, с прилипшими к щеке листьями, в рванье, тряс руками и кричал на зелёного.

– Тише, я просто слезу. Я же не знал!

– Да это ж сам Зеленокожий Дьявол! – закричала какая-то морфка в испуге, – Не удивительно, что он попирает священные места. Говорят, он даже смеялся над деревом Цветущей!

– А ещё избил проповедника и скрылся!

– На этот раз не получится!

– Это же из-за него конец света будет!

«Муравьи» полезли из черноты, продолжая сыпать угрозами и перешёптываясь между собой. Его окружали, а он медленно отступал в тень, чтобы лучше видеть нападающих. Шип в этот раз не взял даже посох. Он быстро огляделся одна из тонких досок была плохо прицеплена к краю «крыши». Один скачок и та с хрустом отделилась от дома-будки.

– Он ещё и домик мне ломает! – запищал хомоморф.

– Как вы меня достали! – заорал Шип, – Да, я – Зеленокожий Дьявол, и сейчас я отделаю вас так, что вы действительно увидите конец света!

Тут на него бросились. Крутя доской, чтобы задевать концом то одного, то другого, он медленно отступал к широкому старому дереву, чтобы не получить со спины. Ни один не старался его ударить: они просто хватались, кусались, иногда пытались сбить с ног, что было глупо – дерево за спиной было крепкой опорой. Несмотря на обилие ударов, морфов не становилось меньше. Страшно было подумать, сколько их здесь всего, в таком маленьком участке «леса».

– Э-э-эй! – внезапный крик издали и грохот посуды, – Выстраивайся на обед!

Морфы застыли, будто не могли обработать в своей голове две мысли одновременно.

– Мамка Пчела. Мамка Пчела! – загалдели они, как рой на призыв матки.

Шип отступил от дерева, наблюдая, как морфы стекаются на грохот посуды.

– Где все? Никто есть не хочет? – снова голос издалека, тёплый, но строгий, будто добрая мать отчитывает малыша, но не может казаться чересчур рассерженной из-за глубочайшей любви к своему чаду.

– Мы поймали Зеленокожего Дьявола!

– Да-а? – протянула Мамка Пчела, большая в обхвате птичья морфка, с широким толстым носом и короткими жёлтыми перьями вместо волос.

– Да, вот он!

Морфка подошла ближе, раскачивая большое тело на узких кротких ногах, и смерила Шипа чёрными глазами. Тот даже разглядел золотистые ободки вокруг зрачков – настолько близко она была.

– Да какой же это Дьявол? Дьяволы… страшные, а этот… этот просто никакой, даже волос нет.

Зелёному это не очень понравилось – он и так был разъярён, но голос Мамки Пчелы почему-то успокаивал.

– Давайте я им займусь, а вы пока поешьте. Только чтобы всё вернули! Хоть что-то с тележки пропадёт, больше я сюда ни ногой! – сказала она строго и даже топнула босой ногой для верности, но даже после этого всё равно казалась домброй матерью.

Мамка Пчела отвела Шипа ближе к выходу из «сада».

– Ты что тут делаешь? Заблудился? – ласково спросила она.

– Вроде того, – ответил зелёный, – Но проблема глубже.

– И в чём же твоя проблема?

– Я не знаю кто я.

Шип вдруг опешил – он рассказал первой встречной такую важную про себя информацию: это была «магия Мамки Пчелы».

– Ох, сколько я вас таких перевидала… – сказала она сочувственно, – тебе надо практиками всякими заняться, людям помогать, полечить душу…

– Разве лечение души восстанавливает память?

Мамка Пчела удивилась.

– Так ты именно не помнишь, кто ты?

Шип кивнул.

– Знаю одно место, так там помогают переживать свои старые воспоминания. Есть важные вещи, которые ты забываешь, а они дают тебе зелье, расслабляют и ты лежишь, переживаешь прошлое… Красиво у них ещё.

– Зелья? Вы серьёзно?

– Я всегда серьёзна, – она строго посмотрела на Шипа, – по-серьёзному помогаю морфам, по-серьёзному даю советы. Сходи к ним – хуже не будет.

– Понял, – кивнул зелёный, – где это?

– Их дом на улице коротышей: не близко, но если где-то здесь живёшь… Сам-то не голоден? Хотя выглядишь опрятно, и кормят тебя, видимо, хорошо – вон здоровый какой.

– Я живу в Архиве.

– Вот так важный морф, притопал как чёрт! – воскликнула она скороговоркой. В самом Архиве?!

– Да, это так важно?

– А ты посмотри на них, – Мамка Пчела указала на морфов, копошащихся вокруг тележки с едой, – у них нет ничего и жить негде. Вся эта показная помощь последователей Цветущей!… Чушь это! Одной мне до них есть дело.

– А почему вы это делаете? Это ваша работа?

– Это моё искупление, – вздохнула Мамка Пчела, – Мои дети пропали, отправляясь в далёкое путешествие. Мне нельзя о нём много говорить, я знаю. Но я уверена, что они погибли. И погибли потому, что никто им вовремя не подал руки!

Внезапно она стала разгораться негодованием, из-за чего её жёлтые короткие перья встали дыбом.

– Они погибли без помощи! Поэтому я помогаю каждому, кому только смогу. А тебе, дитя моё, нужна помощь – я это вижу.

– Так куда, вы сказали, мне нужно идти?

– На улицу коротышей и найти место под названием «У Дрёмлика». Там большая вывеска, и дом сам большой – аж в три этажа. Рядом лачуги, а этот каменный.

– Вы меня не проводите?

– Прости, дитя, – развела руками Мамка Пчела, – я должна идти домой – увозить своё, пока не растащили. А потом тащиться к себе в Рой, чтобы помогать остальным. Меня всегда там ждут, в Рое. Так что прости.

– Понимаю, – кивнул Шип.

– Прощай, дитя.

– Благодарю за совет.

Зелёный проводил большую морфку глазами и осмотрелся – его снова стали окружать бродяги.

– Вам же ваша главная сказала, что меня не нужно трогать, – сказал он осторожно.

– Мамки Пчелы тут нет, да и она нам не главная.

– Она нас просто кормит иногда.

– Мы же не в Рое – мы сами по себе, мы – свободные.

– О да, – наигранно кивнул Шип, – вы свободные, дома себе отличные строите и живёте отлично.

– Он дразнится!

– Мы все знаем, что ты – Зеленокожий Дьявол, мы слышали слова проповедника.

Его снова обступали – Шип переложил новый «посох» в другую руку для удобства.

– Ну, подходите, – сухо проговорил он, – Конец света хотите? Покажу. Каждому покажу!

Морфы замешкались.

– Боитесь?! – рассмеялся зелёный, – И правильно боитесь! Мои рогатые слуги только отмашки ждут, чтобы тут появиться и растянуть ваши шкуры между деревьями!

– Не надо меня растягивать!

– И меня тоже.

– Что же это за рогатые такие?

Шип недобро рассмеялся.

– Я бог, истинный бог! Тот, кто спустился к вам от Отца-Солнца и Матери-Луны, а вы зовёте меня дьяволом и хотите разорвать в клочья?!

– Не-ет! – вразнобой растянула толпа.

– Так что разошлись, а то «Зеленокожий Дьявол» вас так отделает – во век не забудете.

Для верности Шип потряс над головой доской, временно служившей ему оружием.

Некоторые морфы стали боязливо отступать, особенно воинственные стояли на своём – в итоге их осталось меньше половины.

– А вы хотите получить по голове? – заорал Шип на оставшихся.

– Мы тебе не верим! – пискнул кто-то из толпы.

Вместо ответа Шип крутанул доской и одним махом отбросил троих морфов вглубь «леса». Кто-то в этот момент попытался схватиться за руку с доской – зелёный перехватил «оружие» и ударил морфа по голове.

– Вам мало?! – закричал он на остальных – те уже не так хотели нападать.

– А ты докажи, что ты бог – тогда отстанем.

– Ха! Я сражаюсь деревом – его почитают сеткоглазые, я без всякой помощи нашёл священный камень валуньих, я быстр как кошачьи и пёсьи, я единственный зелёный морф во всём Центрограде. Я пришёл сюда, чтобы учить вас, но вы не захотели прислушаться ко мне. Поэтому я ухожу прочь.

Бродяги загудели.

– Но ты всё равно боишься нас, – снова пискнул кто-то.

– Боюсь?! Я боюсь лишь ранить вас! Именно поэтому моё оружие – посох, но я пришёл к вам без него, потому что видел свет в ваших сердцах!

– И в моём? – радостно спросила старая морфка, прижав руки к груди.

– В твоём ещё теплится, в остальных – угасает на глазах.

– Что нам сделать, чтобы снова загорелся свет?

– Живите, как жили, но не атакуйте каждого встречного – ваша жизнь в лишениях очистит ваши души.

Все радостно загалдели, но не расходились.

– Идите же, – сказал Шип, ожидавший, что его наконец-то оставят в покое.

– Нет, мы хотим, чтобы ты нас вёл.

Зелёный выругался про себя.

– Я вернусь. Ждите. – мрачно произнёс он и пошёл прочь, судорожно вспоминая дорогу до Архива.

Часть морфов последовала за ним. Шип ускорил шаг – они не отставали. Тогда он перешёл на бег и стал постоянно сворачивать в извилистые закоулки Центрограда. Постепенно морфы отсеивались, но один малый продолжал следовать за ним, как бы тот не пытался улизнуть.

– Почему ты всё ещё бежишь за мной? – спросил Шип.

Он измотал себя и остановился отдышаться: вся его фигура словно раздувалась и сдувалась обратно, а молодой птичий морф остановился рядом как ни в чём не бывало. Его тоненькие длинные ножки даже не трясло, хотя пара обмотков, из которых состояла его одежда, всё-таки осталась где-то в закоулках.

– Я не знаю, куда идти ещё, а ты, вроде, бог, ты всё должен знать, – он пожал узкими плечами.

– Разочарую, – тяжело дыша сказал «бог», – даже боги знают не всё.

– Вот, – кивнул морф, тряхнув чёрными перьями, – я этого не знал, а ты знал.

– Кто ты такой?

– Я Ёкар, пришёл в Центроград за интересной жизнью. Теперь живу здесь, в Помойной Роще.

– И как? Интересно?

– Не так уж, – морф снова пожал плечами, – в родной Плетёнке было веселее.

– Чего же ты из неё ушёл?

– Так Центроград же!

Шип мрачно кивнул про себя – параллели с его судьбой напрашивались сами собой.

– Тебе тоже в первый же день город перестал нравиться?

– Не-ет, – Ёкар просиял, – сначала брат привёз меня сюда, пока я прятался в телеге – ну, ткани он вёз; потом в таверне мне предложили один подвал спалить за деньги; а потом меня поймали и кинули в тюрьму – вот после этого нравилось уже не так сильно.

– Так тебя, значит, можно подговорить на что угодно?

Морф задумался, почесал длинный узкий нос.

– Не на всё. И за деньги.

– Давай ты отведёшь меня к Архиву, а я тебе за это дам денег.

– Ух ты, прямо к Архиву? Я слышал, ты сказал Мамке Пчеле, что живёшь там. Правда?

– Неправда, – соврал Шип, – мне просто туда надо.

– Ну ладно, – кивнул морф, – покажи деньги.

Зелёный зло посмотрел на морфа с половину его роста.

– Деньги в Архиве, я иду за ними.

– Я же говорил тебе, что в тюрьме сидел. И мне за тот подвал не заплатили. Снова не хочу. Да и не знал я, что подвал поджигаю – думал, помогаю тоннели прокладывать.

– Какой же ты шумный… – тяжело проговорил Шип, мысленно пытаясь вышвырнуть навязчивый звон из ушей.

– Я буду тише.

– Ты же только что сказал, что я бог – быстро веди меня к Архиву или я стукну тебя этой доской!

Ёкар испугался, медленно отошёл подальше и поманил зелёного рукой.

– Ладно, богу покажу без денег.

Он был тихим пару минут. Спустя два поворота Ёкар стал рассказывать о каждом доме, что попадался ему на глаза.

– Здесь лучший мёд, но украсть его сложно. А тут я как-то в окно залез, а там морфка спала и не слышала. Но я засмотрелся на сундук в углу – она проснулась и большущую чашку разбила мне об голову. Рвало два дня, представляешь? Вот за такой интересной жизнью я и шёл.

Шип двигался медленно, озираясь по сторонам – ему везде мерещились взгляды, направленные на него. Болтовня провожатого доносилась как шум издалека.

– О, «У Дрёмлика», меня сюда не пускают, да и охрана у них хороша, мне бы такие…

– Что ты сказал? – внезапно повернулся к нему Шип.

– Говорю – хочу мечи как у них.

– Нет, до этого.

– А, ну…

Шип осмотрелся – действительно, каменный трёхэтажный дом среди лачуг, кругом снуют коротыши с бочками и мешками.

– Это и есть «У Дрёмлика»? – спросил он.

– Ну так для кого написано?

– Действительно… – мрачный взгляд на цветастую новенькую вывеску, – нужно запомнить это место.

– А чего его запоминать? Вон же – отовсюду видно. Тут и Белые ворота недалеко.

– Почему белые? – внезапно для себя спросил Шип, не отводя взгляда от вывески.

– Потому что покрасили их так, в цвет стены. Есть ещё Красные, Бурые (как валуньи), Каменные…

– Я понял, хватит. Веди, куда вёл.

– Скучный ты для бога, – погрустнел Ёкар, – мне рассказывали, вы весёлые и всякие интересные штуки любите вытворять.

– Я уставший бог, – ответил Шип.

Они двинулись дальше: пара улочек, Белые ворота, ещё пара улочек.

– А тут я сидел, – гордо сказал Ёкар, – указывая на совершенно квадратное здание из белого кирпича.

– Это тюрьма?

– Она, – кивнул узконосый морф и расплылся в улыбке, – там весело, но главный страшный.

– Это его работа, полагаю.

– Наверное.

Они прошли совсем рядом с тюрьмой, Шип даже заглянул в одно из окон. Узкие жёлтые глаза смотрели на него из темноты – чёрные палочки вместо зрачков не двигались. Зелёный отпрянул от окна: что-то в его голове перещёлкнуло – стало больно.

– Эй, бог, не падай! – крикнул Ёкар.

Шипа подняли с каменной дороги и отвели куда-то в тень. Здесь было прохладнее.

– Перегрелся, видимо, – сказал грубый голос, – на таком, солнце, конечно… Выглядит нормально – пусть тут пока полежит.

– А малого куда? – кто-то моложе.

– Присматривай за ним, он тот ещё мелкий…

– Тиш-ше, – почти шипя послышалось издали.

Все замолкли, послышались удаляющиеся шаги.

Шип открыл глаза – снова они: жёлтые светящиеся, узкие, страшные.

– Живой, – удостоверился незнакомец.

Всё его тело было скрыто под одеждой: лицо замотано сероватыми бинтами, широкополая шляпа изгибалась, прикрывая место, где должно было находиться правое ухо, серый плащ до колен, штаны заправлены в высокие сапоги.

Для верности морф поводил рукой перед глазами Шипа – она так же была в чёрной матерчатой перчатке с обрезанными кончиками, из которых торчали длинные прямые когти.

– Реагир-руют, – снова словно шёпотом произнёс незнакомец.

– Кто ты?

– Не важно.

– Нет, мне надо знать! – Шип вскочил, схватил морфа за плечи и снова вгляделся в его глаза, – Мы точно раньше не виделись?

– Не важно, – снова сказал он.

– Хотя бы назови своё имя, может его я вспомню!

– Эрр Вассар-Пат, – кивнул морф и мягко снял зелёные руки со своих плеч.

– Эрр… – пробормотал Шип.

– Ух-ходи.

Дверь в маленькую комнатку открылась, пёсий морф в одежде стражника влетел внутрь, чуть не сбив зелёного с ног.

– Я слышал крик, главный Эрр!

– С-спокойно, – ответил, как оказалось, начальник тюрьмы, – выведи.

Он указал на Шипа: тот пытался ещё что-то сказать, но его выволокли из комнатки, провели по короткому коридору и вышвырнули из здания под яркое солнце.

– Бог, ты какой-то неправильный, – сказал Ёкар, всё это время ждавший его у входа, – Я в тюрьму за поджёг попал, а ты просто шёл мимо… и попал.

– Помолчи, я что-то вспомнить пытаюсь.

У него гудела голова и всё вокруг смазывалась в растекающийся рисунок.

– А ты его видел? Главного в тюрьме?

– Который в обмотках?

– Ага.

– Видел.

– Интересный, правда?

Ёкар улыбался во весь длинный рот.

– Для меня теперь особенно… – тихо проговорил Шип сам себе.

Они скоро дошли до Архива.

– Всё, можешь идти.

– Не-а, – улыбнулся Ёкар, – я с тобой хочу. Говорят, в Архиве очень интересно.

– Нет, там только странные морфы со странными разговорами.

– Я и так с тебя деньги отказался брать.

Шип поразмышлял и вспомнил, что теперь сам не может попасть внутрь. Он в панике подбежал к стражнику у ворот, перемахивая через две ступени длинной лестницы.

– Можете позвать кое-кого внутри?

– Не положено покидать пост, – ответил валуний с особенно длинными клыками над верхней губой.

– Тогда можно кого-то из стражников внутри попросить?

– Не положено покидать пост.

– Что же делать? – сам себе сказал Шип, оглядываясь.

Он вгляделся в окна, просчитал примерное положение здания изнутри, отошёл чуть в сторону от ворот и заорал во всю мощь:

– Пепель! Нефрис! Кто-нибудь!

Одно из окон внезапно открылось. Было высоко, но зелёный смог разглядеть знакомое зелтоватое лицо.

– Я потерял знак!

Лицо исчезло, зато из окна вылез Крикуша и стал аккуратно спускаться вниз по выемкам каменной кладки. На высоте второго этажа сине-зелёный спрыгнул на Шипа и тихо запищал, потирая плоскую морду от щёку хозяина. К его лапке была привязана ленточка с нужным знаком и тонкой аккуратной по возможности надписью: «Разочарована».

Шип помахал рукой окну, в котором никого уже давно не было.

– Ого, какая штука интересная, – воскликнул Ёкар, подойдя к Шипу.

– Хочешь подержать? – ехидно спросил хозяин Крикуши.

– Конечно!

Чернопёрый грубо схватил сине-зелёное нечто за головотело – тот, недолго думая, решил представиться и заорал. Ёкар выронил создание, его подхватил Шип и позволил вскарабкаться на плечи.

– Страшно, – едва вымолвил морф.

– Это Крикуша, – гордо сказал зелёный, – Мой Вестник Гибели.

– Так ты действительно бог?

– Не сомневайся.

С этими словами Шип снова взошёл на лестницу, предъявил знак и скрылся за воротами.

Часть 6. Поход за воспоминаниями

Нефрис ворвалась в свою рабочую комнату, как внезапный порыв ветра.

– Что за идиотские сплетни про тебя рассказывают в городе?! – закричала она в лицо только что проснувшегося Шипа.

Пепель был привычен к небольшим уютным комнаткам в нижней части правого крыла Архива, а его друг каждую ночь ворочался и сходил с ума от того насколько всё мягко, ласково и по-детски. Утром зелёный был хмур, уныл и тугоумен. Пепель с большим трудом дотягивал его в кабинет Нефрис по длинным лестницам.

– Сплетни? – зевая проговорил он.

Ничего не понимающий серый отложил написание очередного послания.

– Именно! Сначала я слышу про «Зеленокожего Дьявола» от каких-то бродяг, а теперь он, видите ли, явился, да ещё и с «Вестником Гибели»! И не разрушать мир он будет, а нести свет своих родителей: Отца-Солнца и Матери-Луны! Ты где вчера так удачно погулять умудрился?

– Нарвался на бродяг в Помойной Роще, – глухо проговорил Шип.

– Где?!

– Я хотел в какой-нибудь лес, чтобы подумать…

– И пошёл в Помойную Рощу. И?

– И меня приняли за этого самого Дьявола, а я согласился.

– Ясно, – сухо сказала Нефрис, сложив руки на груди, – Тебе нужна хоть какая-то маскировка, чтобы прикрыть твою тупую зелёную лысину. Пепель, – тот с готовностью повернулся к ней, – сходите к какому-нибудь портному за самым простым плащом, обязательно с капюшоном. Свои лохмотья тоже замени – вам обоим давно пора приодеться.

Она открыла ящик стола, достала мешочек и отсыпала несколько монет.

– И ни на шаг от него не отходи! – она была строга как никогда, – Он совершенно не умеет выживать в городе. Привёл мне дикаря-сказочника.

Пепель с умилительной покорностью смотрел в глаза Нефрис.

– Я всё сделаю.

– У меня вопрос, – сонно обратился Шип, – мы можем сходить к Дрёмлику?

– Куда?! Пепель, что ещё я не знаю о твоём друге?

Тот пожал плечами и помотал головой.

– Мне сказали, там можно найти воспоминания.

– А тебе прям надо вспомнить всю свою паршивую жизнь? – Нефрис свирепела на глазах.

– Да, надо. Я её не знаю.

Морфка повернулась к Пепелю, всё ещё смирно сидящему на стуле и готового к любому указанию.

– Что он несёт?

– У него нет памяти, – осторожно проговорил серый.

– А, – Нефрис присела за свой рабочий стол почти во всю стену и задумчиво посмотрела куда-то вдаль, – Что именно ты не помнишь?

– Ничего, даже сколько мне лет.

Она вопросительно посмотрела на Пепеля.

– А вот это следовало сообщить в первую очередь. Твой друг болен. Отведи его к последователям Цветущей, пусть пообщаются.

– Нет, – покачал головой Шип, – я здоров, я просто ничего не помню о детстве и чуть дальше.

– И поэтому ты решил напиться зелий коротышей, – утвердительно сказала она.

Шип закивал.

– Глупее идеи не слышала, – сказала Нефрис брезгливо.

Она задумалась.

Стоило ей два раза покормить Крикушу свежей рыбой, как тот полюбил её как своего прежнего хозяина. Сейчас, когда она села за стол, создание залезло к ней и уткнулось в руку, ожидая поглаживаний по гладкой тонкой коже.

– Я пойду с вами, – вдруг сказала морфка.

– Зачем? – удивился Пепель.

Она замялась, а потом отрезала:

– А вот надо, – и вышла из комнаты.

Друзья переглянулись, не понимая: ждать её или не ждать.

Тут Нефрис вернулась.

– Только успеть нужно быстро – идём. У нас с Пепелем ещё много дел, а ты, оказывается, совершенно бесполезен.

***

Огромный каменный дом среди лачуг, вывеска: «У Дрёмлика».

Нефрис нервничала больше всех, самым спокойным был Шип. Они без особых трудностей добрались сюда и теперь стояли в нерешительности.

Прежде чем идти в место со столь странной репутацией, Нефрис отвела Пепеля и Шипа в лавку портного и, поотрывав, по её мнению, ненужные детали, одела Шипа в простой серый плащ. Капюшон пришили чуть позже, также по её указанию.

Пепелю купили новую кожаную куртку.

– Я же помню, как ты любил прежнюю… Ну, твоего отца… – сказала ему Нефрис с улыбкой, от которой Пепель всегда так быстро таял.

Через полчаса они уже были на месте. Шип больше не расставался со своим посохом, хоть тот и был уже не в самом лучшем состоянии. У входа их ждал охранник.

– С оружием нельзя, – сказал ему кошачий в лёгком доспехе.

– Это палка, – словно объясняя самому глупому морфу в мире, сказал Шип.

– Это оружие.

– Это палка, и идиот тот, кто видит в ней оружие, – быстро сказала Нефрис, сдвинула охранника в сторону и быстро вошла внутрь: так умела только она.

Внутри было сумрачно и дымно.

– Что желаете? – мягко проговорил улыбчивый коротыш, мгновенно появившись рядом, – Я вижу вас здесь впервые.

– Вы господин Дрёмлик? – спросила Нефрис.

– Нет, простите, – улыбка коротыша расплылась на лице в нечто безэмоциональное, но голос его выводил ласковую песню – Господин Дрёмлик ведёт Беседу.

Коротыш благоговейно посмотрел вверх и прижал левую руку к груди.

– Да будет его мир там, здесь и поныне.

– Меня не интересуют религиозные практики, – Нефрис словно отчитывала его, – нам просто нужно зелье, которое возвращает воспоминания.

Пепель и Шип неуклюже стояли за ней, боясь ввязываться в разговор.

– О, – оживился тот, – конечно, всё, что пожелаете. Но вы не дали мне представиться: Либат, брат Либат.

– У вас тут братство?

– Все мы братья: все рождены Сутош, все вышли из воды и потому пьём её, дабы очистить душу и тело.

– Понятно, – остановила его Нефрис, ожидая долгую речь, – Куда нам идти?

– Прошу, – к бесформенной улыбке коротыша прибавились странные волнообразные жесты, увлекающие за собой.

Либат повёл их по широкому коридору к деревянной лестнице, ни разу не избавившись от блаженного выражения, которое уже начинало раздражать сеткоглазую морфку.

– На первом этаже мы ведём телесные практики, на втором говорим о мыслях, что нас гнетут; вам нужно на третий этаж – там мы очищаем непосредственно душу, – говорил он, поднимаясь впереди.

– Моя душа чиста, нужны просто пара воспоминаний.

– О, милая сестра, – обернулся брат Либат и посмотрел на Нефрис стеклянными глазами, – проживая воспоминания, а которых забыла наша душа, мы становимся цельнее.

– Конечно, – стиснув зубы, кивнула она.

На третьем этаже каждое окно было плотно зашторено, царил какой-то пьянящий лёгкий аромат, напоминающий запах костра, но гораздо слаще. От лестницы в обе стороны шёл коридор; оставшуюся часть этажа разделяли деревянные перегородки без дверей. Только Пепель легко разглядел подушки и пледы, лежащие там в огромном количестве и полном беспорядке.

– С нас ещё не попросили плату, – Нефрис была ещё раздражённее.

– Тише, – шёпотом проговорил Либат, – всё мирское позже.

Он проводил их к одной из дальних перегородок, зажёг свечу и предложил устроиться наиболее удобным способом: Нефрис села на подушки и накинула плед на ноги и плечи, Пепель соорудил небольшое гнездо из подушек и полулёжа утопал в них, Зелёный скидал оставшиеся подальше в кучу и просто сел на деревянный пол, облокотившись на перегородку.

– Скоро я вернусь, – прошептал коротыш и ушёл.

– Всё страннее и страннее, – подал голос Пепель.

– Я говорила, что идея дурацкая.

– А мы все будем пить это зелье? Вы уверены?

– Я – точно уверен, – Шип мрачно ждал продолжения.

– Может кому-то остаться в сознании и наблюдать? – серый нервно улыбался, его била мелкая дрожь.

Перед ними появилась коротышка.

– Я Еноват, я буду вашим смотрящим.

Она говорила так же мягко и певуче, но улыбку держала чуть уже, поэтому от вида её лица не возникало странного ощущения. Свет свечи позволял ясно разглядеть только её босые ноги песочного цвета, на которых расположились небольшие пятна: будто кто-то макнул пальцы в красную глину и пробежался по голеням несколько раз. Одета морфка была в длинное свободное льняное платье – только вязаный пояс обозначал у неё присутствие тонкой талии. Еноват присела перед ними на колени и стало видно её лицо – песочное, в мелких пятнышках, а вокруг глаз огромные чёрные круги: то ли она обвела их сажей, то ли окрас так ярко обозначал её глаза. В руках у неё был маленький ящик с округлыми бутылями, заткнутыми пробкой.

– Каждый должен выпить всё достаточно быстро, но не подавитесь, – произнесла она.

Трое приняли свои бутыли, медленно откупорили пробки. Если Пепель держал свою одной рукой, Нефрис потребовались обе.

Шип молча выпил всё и вернул бутыль смотрящей, Пепель и Нефрис были медленней.

– Горько, – сказала сеткоглазая морфка, морщась.

– Горечь с горечью, – объяснила Енобат, – вы пришли увидеть то, что забыли, а чаще это горькие воспоминания. Теперь примите удобное положение и засыпайте. Я разбужу вас, если что-то пойдёт не так. Не беспокойтесь, я всегда буду тут – буду наблюдать за вами и делами ваших душ.

Трое слушали смотрящую и их глаза медленно закрывались. Мягкий певучий голос доносился издали, убаюкивал, расслаблял. Они уснули.

Сон Пепеля

Яркий свет слепит глаза.

– Поднимайся!

– Я больше не могу, – кричит кто-то, кажется, это Пепель.

Свет заслоняет высокая фигура в стёганной куртке до бёдер. Вся его одежда чёрная. Такую же носят стражники, точнее, носили, когда Пепель был совсем маленьким.

– Меня не интересует, чего ты не можешь, я хочу посмотреть на тебя в действии.

Колени не слушаются, руки дрожат – ему страшно.

– Я долго буду ждать?! – крик звенит в ушах.

Слёзы заслоняют и без того мутное видение.

– Пожалуйста…

– Ты трус, – голос холоден, как железо зимой.

Пепель пытается встать – каждое движение отзывается болью. Перед ним лежит деревянный меч. Серый смотрит на свои руки – полосы и синяки. Ему хочется взять меч, но неведомая сила не даёт даже приблизиться к нему. Страх сковывает тело, дыхание не подчиняется.

Он практически падает в обморок, когда выбегает из этого страшного дома на яркий дневной свет. Дома из белого кирпича, несколько зелёных деревьев – всё отражает свет и направляет его прямо на Пепеля. Он не понимает, куда идёт, лишь бы подальше. Тренировочная одежда сковывает движения, от боли и страха текут слёзы, но всё-таки удаётся перейти на бег. Всё быстрее и быстрее.

– Эй, Пепель! – голос неподалёку, но источника не видно

– Да? – он притормозил и обернулся.

Мутная фигура малого морфа.

– Не хочешь с нами покидаться в дом Старого Языка?

– Покидаться? Чем?

– А что найдём: камни, грязь – что угодно.

– Н-нет, не могу, если узнает отец…

– Вечно ты трусишь.

Фигура медленно уходит прочь.

– Трус… – шепчет Пепель и окончательно теряет контроль над дыханием.

Голова идёт кругом. Он пытается идти, но не может. Солнце уже не светит, а изжаривает его на каменной дороге – под чёрной тренировочной одеждой Пепель истекает, как догорающая свеча. Нужно где-то спрятаться, где угодно. Чёрный проём– там холодно, там темно, там не жжёт ни солнце, ни собственная боль.

Пепель кое-как заставляет себя добраться до открытой двери и падает на пол. Прохладный деревянный пол. По смутным воспоминаниям, раскалённые клинки опускают во что-то холодное и они издают шипение – морф чувствовал себя именно так. Дрожащими руками он развязал ворот. Темнота успокаивала. Удалось добраться до противоположной стены – прохлада каменного дома убаюкивала тревогу.

Так он уснул, сидя в углу чужого дома. Мутно сменялось время, мелькали образы без смысла, безжизненный голос матери сказал ему: «Мне не интересно» – и он проснулся.

Вечерело, на улицах становилось сумрачно. Пепель сидел во мраке и наблюдал, как звёзды медленно загораются на ещё светлом небе.

– Проснулся? – спросил кто-то.

В доме был морф.

– Проснулся, – кивнул Пепель, – Простите…

– Не важно, – отмахнулся морф и продолжил работу.

Он медленно водил куском кожи по уже совершенному клинку.

– Вы Лефларкий? – благоговейно спросил серый.

Знаменитый во всём мире оружейник кивнул, не отрываясь от работы.

– Я не хотел…

– Ты от чего-то тут прячешься. Или от кого-то, верно?

– Да…

– Я тоже прячусь в своей мастерской, – проговорил морф с улыбкой, – только с металлом мне спокойно.

– А я его боюсь.

Лефларкий рассмеялся.

– Почему же?

– Он страшный.

– Разве?

– Да, отец говорит, что я трус, раз не могу удержать меч в руках. Мне все говорят, что я трус.

– Поэтому здесь прячешься?

– Да.

– Подойди.

Он встал и осторожно приблизился. Серый, с белыми бровями и бородкой на вытянутом вперёд лице – таким был Лефларкий. Морф сидел у стола с мечом на руках.

– Держи, разве он страшный?

Пепель взял меч дрожащими руками. Он попытался встать в стойку и поднять его, но через мгновение выронил. Пёсий морф с лёгким раздражением поднял оружие с пола.

– Я просто не могу, – не сдерживая слёз, проговорил Пепель и закрыл лицо руками.

– Почему?

– Просто не могу! – всхлип, переходящий в крик.

Лефларкий задумался.

– Видишь, там стоит балда рядом с тем местом, где ты прятался? Попробуй её ударить.

Пепель вытер слёзы, подошёл к чучелу, подвешенному за крюк на потолке. Он собрал в себя всю обиду, вспомнил каждого, кто называл его трусом и нанёс чёткий прямой удар. Безмолвного противника резко качнуло в противоположную сторону.

– Та-ак, – протянул пёсий морф, – а теперь кувырок в сторону и ударь его в ноги.

Пепель безропотно выполнил сказанное.

– Неплохо, – Лефларкий засмеялся, – а мечом?

– Боюсь, – потупил взгляд кошачий.

– А если я привяжу меч к твоей руке?

– Я пробовал – болтается и ничего не выходит.

Лефларкий снова задумался.

– Иди домой, тебя, наверное, обыскались.

– Никто меня не ждёт.

– Не говори так, беги.

На улице было уже совсем темно. Пепель дрожал от страха, идя в сумраке – он прекрасно видел дорогу, но при этом разум его подводил, создавая из каждого предмета жуткие фигуры. Уже перейдя на бег, серый добрался до дома.

– Явился, – безэмоционально сказала мать, стоя у входа.

– Прости, я потерялся…

– Мне не интересно, иди спать.

Сон Нефрис

Чернота, холод. Она попыталась открыть глаза, сделать вдох – что-то сдавливало со всех сторон, тянуло вниз. Наконец Нефрис поняла – она тонет.

Гроза. Ужасная гроза. Повсюду вода – затекает в глаза, уши, рот. Изредка Нефрис добирается до поверхности и делает вдох, но потом её снова накрывает волной. Ей страшно. Она не верит, что это кончится, но борется за жизнь в стремительном потоке.

Река вышла из берегов несколько дней назад, а трёхдневный ливень превратил бедствие в катастрофу. Всему селению на острове нужно было преодолеть реку через почти затопленный мост или любым другим способом. Небольшой, наскоро собранный плот качало из стороны в сторону. Канат, ранее висящий высоко над рекой, чтобы паромщику было проще перевозить морфов, теперь болтался где-то у поверхности: отец держался за него, постепенно приближая их к берегу. Отца держала мать, старший брат пытался изо всех сил помогать им, а маленькая Нефрис ухватилась за одну из крайних досок. Она отвязалась – плот разваливался. Маленькую морфку быстро унесло течением.

Это длилось вечность. Её силы заканчивались. Нефрис отпустила доску и закрыла глаза – она больше не могла бороться.

– Смотри, что-то лежит. Вроде не рыба.

– Сам ты рыба, это мелкая морфка.

– И что нам с ней делать?

Нефрис всегда представляла звуки как некую форму: первый голос был круглым и липким, второй – тонким и шершавым, как доска.

– Давай проверим, живая ли, – проскрипел морф.

Морфка открыла глаза – два рыбака отшатнулись от неё.

– Ты посмотри, какие глаза! – округлый липкий голос сплющило от напряжения.

– Слышал про таких, так вроде и зовут – сеткоглазые.

– А может, всё-таки рыба такая?

– Рыба без хвоста?! – скрип стал резать уши, будто доску пытались распилить.

Она села и закашлялась водой.

– Я не рыба! Я Нефролепис! – выпалила морфка.

– Живая, – липкий голос снова становился округлым, но на него всё ещё что-то давило.

– А что ты тут делаешь? – шлифование доски.

– Я не знаю! Меня водой унесло.

– А-а, тебя выбросило после наводнения. А мы тут рыбу после него собираем – вон сколько уже набрали! – он указал на две корзины, стоящие неподалёку.

– Я не рыба! Не кладите меня в корзину!

– Тоже ещё, – на шершавую доску чем-то надавили, – сама пойдёшь, коль ноги есть.

Нефрис встала и стала помогать рыбакам, а после её привели в селение.

Она сидела в покрывале на лавке – её знобило. Скрипучий забрал Нефрис к себе и попытался позаботиться, как умел – плохо.

Снаружи лачуги раздавались голоса:

– И куда нам теперь её? – кто-то новый, напоминающий доску, но будто размокшую в солёной воде.

– Она ж живая, не бросать же? – снова скрип, но теперь его шершавую поверхность гладили чем-то мягким.

– Ты будешь её кормить? У тебя своих четыре рта!

– Давай её купцу какому-нибудь продадим, как диковинку?

– Диковинку? Да она же морф, а морфами торговать нельзя!

– Тогда… Тогда пусть её кто-нибудь в Центроград отвезёт… и в приют какой отдаст. Должно же там быть место для таких потеряшек.

– Сам повезёшь?

– Да нет, – трение доски о доску замедлилось, – попрошу соседа: он как раз через пару дней туда торговать поедет.

– Смотри у меня! – солёный голос подсох, белые крупинки вырастали на его поверхности, – Сам за ней смотреть будешь, у меня своих дел полно.

Эти пару дней Нефрис лежала в лихорадке. Морф, следивший за ней, сидел рядом и ждал, когда она умрёт. За свою жизнь он похоронил своих двоих, мать и отца – смерть стала обыденностью, а смерть чужой малой его трогала и того меньше.

Она видела родителей, брата, селение на острове в окружении леса. Нефрис кружило не от тошноты, а от хороводов вокруг священных деревьев; тело ломило, но будто от долгих плясок на праздниках и собирания шишек. Пот и слёзы смешивались.

Спустя время Нефрис удалось прийти в себя – снова новый страшный мир. За все пять лет её жизни он не был таким пугающим и нестабильным. Скоро сосед повёз её в Центроград, усадив в телегу, как корзину с сушёной рыбой. Запряжённые быки брели медленно, морфку качало на ухабах. Болезнь ещё не прошла полностью и ночами она дрожала под грудами тряпья.

Всё это время Нефрис не чувствовала ничего: родителей и брата нет, и не ясно живы ли они, родное селение смыло наводнение, она не знает кто все эти морфы, куда её везут. Вихрь отчаяния завертелся вокруг – воспоминания мелькали как вспышки.

Они въехали в Центроград. Морф торговал рыбой, а Нефрис ему помогала. Тот спрашивал, что делать с мелкой потеряшкой, потому что ни сил, ни желания кормить её просто так у него не было.

– Так в приют её сдай! Пойди в храм Сутош во внутреннем городе и отдай последователям Цветущей.

Воспоминание снова сметает отчаяние: оно мутнеет от слёз, – и вот она в приюте. Она быстро училась, была тихой, одинокой. Иногда приходилось драться с другими мелкими, чтобы отстоять своё немногочисленное имущество, что им выдавали последователи Цветущей. Они звали их «лепесточками» – это раздражало.

Слёзы текут рекой, скользят по груди и рукам, как река, что смыла её прежнюю жизнь. Смыто и её имя – никто не выговаривал целиком «Нефролепис», в насмешку называя её «Нервнолепишь». Она стала Нефрис.

Школа при Архиве за хорошую учёбу, хомоморфка по имени Аныг, взяла над ней шефство. Друзей заменяли наставники, она не гуляла на улице, предпочитая уроки и долгие рассуждения наставников – это заменило Нефрис её саму.

Всё вокруг снова в воде, но солёной, как море.

Сон Шипа

Шип на пепелище: тело утопает в золе, чёрные крюки деревьев торчат тут и там, над головой серое как дым небо. Он вскакивает. Слышен смех, в голове мелькают образы счастливых морфов как он – все смеются, бултыхают ногами в идеально круглом пруду. Шип по колена увязает в золе – никакой воды, только останки огня.

– Ты снова тут один?

Зелёный оборачивается – закуток между высокой стеной и деревянным домом, он сидит на старом пне и задумчиво смотрит на траву. Кошачья морфка с персиковыми волосами склонилась над ним и ласково взяла за руку.

– Почему ты не играешь с остальными?

– Они все уроды, – зло отвечает Шип.

Морфка грустно опускает пушистые уши.

– Ты тоже отличаешься от многих, но это не делает тебя уродом. Почему ты так жесток к ним?

– Потому что они тоже ко мне жестоки!

Морфка опускает взгляд: один её глаз голубой, другой жёлтый.

– Покажи мне, как заживают ожоги?

– Это больно!

– Перестань, я аккуратно, – она касается чего-то над его глазами, – уже чуть лучше. Ещё четыре-пять целебных ванн и можно будет снять бинты. Но больно будет ещё долго.

– Я привык к боли, – гордо говорит Шип.

Морфка смеётся:

– Какой же ты храбрый! Через несколько недель нам придётся уходить в другое место. Точнее приют отправится в центр, а я пойду за армией – лечить раненых.

– Я хочу с тобой!

– Ты уверен? Будет тяжело. И страшно.

– Ты же сама сказала, что я храбрый! Цветик, не оставляй меня.

Она подумала пару мгновений.

– Хорошо, но ты будешь мне помогать. До моего отъезда, мы успеем снять с тебя бинты, и ты снова будешь резвым морфёнком.

– Я слишком серьёзен, чтобы быть резвым.

Снова жемчужный смех Цветик.

– За это ты мне и нравишься.

Грохот. Шип видит, как всё вокруг снова начинает пылать. Милое лицо морфки плавится и стекает под ноги, вместо цветных глаз зияют дыры.

– Они кидают в нас горючей смесью! – говорит скелет, щёлкая пустыми суставами.

Шип пытается бежать прочь, он ищет выход из огня. Огонь, огонь. Почему всегда огонь?!

– Смотрите, мне показалось, или это зеленоморф?

– Ха! Мы же вырезали их всех на севере.

– А вдруг кто-то из этой сволочи уцелел?

– Южнее, может кто и остался, но северным поселениям конец.

Чьи-то две полыхающие руки хватают его с разных сторон.

– Куда бежишь, отродье?

Огонь с рук перекидывается на него, его кожа пузырится от жара пламени.

– Я ничего не знаю! – вырывается крик откуда-то из сознания.

– Говори! Сколько вас и откуда?

– Я ничего не знаю!

Внезапно огонь гаснет – не остаётся даже дыма.

Мрачная каменная комната. Нет, камера. Слабый свет луны просачивается через прутья, в углу видна груда тряпья. Она шевелится – белая голова показывается в уголке света.

– Ты-ы, – прошамкивает существо, – Ты из них, из безумцев.

– Похоже на то, – слабо отвечает Шип.

Он смотрит на свои руки – они покрыты свежими шрамами и остатками исчезающих ожогов. Здесь холодно, а на нём только какой-то грубый мешок.

– Они не оставляют пленников живыми долго, – тряпьё подползает ближе, – Нас обоих казнят священным камнем: либо раздавят, либо закидают, либо швырнут на него.

– Не приближайся! – кричит Шип с отвращением.

Он пытается вжаться в противоположную стену, чтобы быть как можно дальше. Его мутит. Стены будто сужаются. Они становятся всё ближе и ближе.

– Нам не уцелеть, мы умрём: ты и я. Может вместе, может один за другим, а может даже в разные дни… – продолжал старик.

– Прекрати! – кричит Шип и открывает глаза.

***

– Как всё прошло? – с улыбкой спросила Еноват.

Три морфа, в бреду сотворившие из подушек хаос, тяжело подали голоса.

– Я рада, что вам не потребовалась помощь.

Пепель успокаивал дыхание, Нефрис вытирала слёзы, Шип вспотел так, что оставил на стене влажное пятно. Они не хотели говорить друг с другом.

– После пробуждения вы можете идти, – мягко продолжала Еноват, – зелье действует только вначале, запуская вашу память. Так что всё, что вы видите дальше – ваши воспоминания, только в том виде, в каком вы из запомнили когда-то. Вам всё понравилось?

Никто не хотел отвечать.

– После проживания негативного опыта, мы рекомендуем посетить Беседу или поучаствовать в практиках, направленных на очищение от дурных мыслей. Иногда так тяжело сбросить с себя тяжёлый день, а вы, возможно, прожили несколько.

Тишина.

– Тогда я прощаюсь. Приходите к нам ещё.

Она наконец-то ушла.

Нефрис бессмысленно смотрела в пол.

– Тебе помочь с чем-нибудь? – осторожно спросил её Пепель.

– Сейчас нет, – без эмоций ответила она, – Но, когда будем идти по лестнице, ты пойдёшь впереди и будешь меня ловить, так как я запросто могу свалиться.

– Вами воспоминания были цельными, в смысле – какой-то один момент? – внезапно выпалил Шип.

– Вроде того, – кивнул Пепель.

– У меня была какая-то каша из… – он не договорил и замялся.

– Знаешь, сейчас я ни о чём не хочу слушать. Прошу меня простить, – оскалилась Нефрис, – Уходим отсюда, как только заплатим.

Брат Либат материализовался в коридоре прямо перед ними.

– Сколько мы вам должны? – прямо спросила его Нефрис.

– О, вы… – коротыш снова показал свою бесформенную, ничего не выражавшую улыбку.

– Я задала простой вопрос и жду цифру.

– Я не посмею брать с вам денег, – руки Либата снова стали выписывать странные волнообразные движения вокруг тела, – разве я не знаю, кто вы?

– И кто же я?

– Вы – глава Просвещения. Как храм, где восхваляется чистый разум и всезнающая душа, может брать деньги с главы Просвещения?

– А с нас? – осторожно спросил Пепель.

– Вы её спутники, а значит, делаете общее дело, распространяя царство чистого разума по всему обозримому миру.

– А если бы вы не были так снисходительны, во сколько бы нам это обошлось? – Нефрис сложила руки на груди.

– Тридцать золотых, – улыбка сошлась где-то за ушами коротыша.

– Сколько?! – воскликнул Пепель.

– А это много или мало? – Шип недоумевал.

– Это моё месячное жалование, – сухо сказала Нефрис, – или жалование Пепеля за два месяца. Я взяла с собой деньги, но кажется, нам чудом удалось избежать огромных проблем. Предлагаю больше никогда сюда не возвращаться. Увижу кого-то из вас возле этого дома – сдам последователям Цветущей, как безумцев. Говорят, эти зелья вызывают зависимость: как телесную, так и духовную – это их слова, так что звучит отвратительно высокопарно.

Эту речь она заканчивала уже на выходе.

Пепель только сейчас обратил внимание на то, как странно выглядят снующие повсюду коротыши: улыбки, как у брата Либата, дёрганные или излишне плавные движения.

– Шип, – проговорил он, – ты же не хочешь сюда вернуться за ещё одним воспоминанием? Ты сказал, что у тебя не всё получилось.

Зелёный мрачно посмотрел на друга.

– Я ничего не обещаю. Такое ощущение, что чем больше узнаю, тем больше теряюсь. Откуда взялась байка про Зеленокожего Дьявола?

– Точно никто не знает… – начал Пепель.

– На восток от Центрограда жило племя безумцев, которое сожгли во время Старой Войны. У них это было что-то в роде мирового спасителя, что однажды придёт и заберёт всех куда-то.

Нефрис вдруг остановилась.

– Неужели?...

– Что «неужели», – недоумевал Пепель.

– Я видел это, всё вокруг было в огне. Что ещё ты знаешь?

– Безумцы бежали на север, но там они исчезли. Пойми, сейчас никто даже не знает, как они выглядели, потому что прошло лет сто или больше – нужно уточнить дату у Топотипа.

– Больше ста лет? – глаза Шипа округлились как его лысая голова.

– Да, поэтому я об этом и не подумала! Тебе на вид… – оценивающий взгляд, – Даже не знаю… Тридцать? Пятьдесят?

– А на сколько ты себя чувствуешь? – спросил Пепель.

Шип задумался.

– Я был всегда, – задумчиво проговорил он, – у меня никогда не было рождения и не будет смерти – вот так я себя чувствую. Пепель, хватит задавать такие сложные вопросы!

Часть 7. Признания

Снова ранний подъём – Шипа тряс уже одетый и готовый ко всему Пепель. Тот отвернулся, замотавшись в клубок, и серый принялся отбирать одеяло.

– Ты же знаешь, как Нефрис злится, что мы не приходим вовремя, а у нас ещё дела, – кряхтел кошачий, но победить ему всё-таки удалось.

Шип порадовался, что в маленьких комнатках для работников Архива нет окон – он любил темноту, тусклый свет, а ненавидел, когда яркое солнце смеётся прямо в глаза, пока те ещё не стряхнули сон до конца.

– Быстро, одевайся! – неожиданно властно сказал Пепель.

Шип постоянно видел его тихим и застенчивым; иное, когда дело касалось опасности: тут Пепель превращался в вихрь из клинков и не останавливался до самого конца. Сейчас состояние серого было где-то посередине, поэтому Шип не перечил и старался всё делать быстро, опасаясь перехода во вторую стадию.

Для всех работников Архива действовал огромный зал, которому уже долгое время не могли придумать красивого названия – пока его именовали «поедальня», что резало слух меньшинству, но невероятно веселило большинство. Каждый мог зайти туда, выбрать что-то из готовой еды и употребить на месте. Там было светло, красиво, доносились звуки проходивших мимо моров из-за витражных окон – «поедальня» находилась на первом этаже короткого центрального крыла. Правое крыло предназначалось для работников Разума и Просвещения, здесь же была библиотека; левое – работники Мира и Спокойствия; центр – место обитания главы Центрограда (Нетопия), его помощника, именуемого «архивным» (Аэдр), их личной охраны, но также на первом этаже ютились повара и огромный зал «поедальни».

– Что сегодня? – сонно спросил Шип, отказавшийся от еды и решивший сразу направиться в кабинет Нефрис.

Пепель уже посетил «поедальню», так как просыпался так же рано, как и глава Просвещения.

– Продолжаем учить тебя грамоте, – пожал плечами серый.

Из-под серого плаща раздался вой.

– Только в этот раз я буду писать обращения, а ты читать их вслух: в прошлый раз ты перевёл слишком много бумаги. Радуйся, что ты хотя бы учишь центрийский, на котором и так говоришь, – он не настолько сложен в написании, как древний валуний, например. Там потому и грамотными были два-три морфа на племя.

Шип мог встать в центр комнатки, выставить руки в разные стороны и коснуться обеих стен. Это ему даже нравилось – можно было не стараясь хорошенько себя потянуть.

Зелёный был уже одет – Пепель повёл его в личный кабинет Нефрис. Её ещё не было – очередное заседание с утра пораньше. В углу в корзинке спал Крикуша – зимнее время сделало его сонным, а стабильная кормёжка не таким озабоченным происходящим вокруг него.

– И так, – проговорил серый, садясь за свой стол, – продолжаем. Мы закончили с северо-западом, северные земли почти, на весь запад хватит пары гонцов, а вот что делать с востоком – вопрос.

– Почему? – Шип зевал, но упорно делал вид, что заинтересован в происходящем.

– Восток – это сеткоглазые, у нас с ними не совсем подчинительные отношения, им сохранили суверенитет.

Ответом ему было бессмысленное лицо.

– У них свои законы, – развёл руками Пепель, – Центроград и считается городом городов, но сеткоглазые слишком гордый народ, чтобы прямо подчиняться «городу котов, псов и великонов».

– Нефрис тоже к тебе так относится?

Серого ошарашил подобный вопрос.

– Я… даже не знаю. Хотел бы знать. Это, наверное, самый важный вопрос в моей жизни.

– А ты не спрашивал?

Пепель нервно засмеялся:

– Да как-то к слову не приходилось…

Он ещё какое-то время смущённо прикрывал раскрасневшийся нос, но потом всё-таки взялся за перо.

– Читай вслух и держи по краям – чернила ещё сохнут: как раз тебе и учёба, и проследишь, чтобы свиток не свернулся.

Шип взял бумагу: одного взгляда хватило, чтобы буквы принялись плясать кто куда, так что голова у него заболела.

– Я не слышу, – снова внезапно строго сказал Пепель, продолжая писать следующее обращение.

Зелёный стал читать с запинками:

– Именем Центрограда и лично главы города и окрестностей Нетопия, – это он ещё успел заучить, – просим прислать делегацию из вашего селения, чтобы каждый в мире мог высказать свои пожелания на счёт реформы верований главного города. После совета, будет проведено голосование и высказано окончательное решение. Мы несём Мир и Просвещение, станьте же частью этого великого дела. Подпись: Глава Просвещения, Нефрис.

– Уже не так больно это слушать, – улыбнулся Пепель.

Шип потряс свиток – драгоценную вещь по меркам простого морфа, привыкшего только чертить на деревянных дощечках.

– Куда его теперь?

– Сюда складывай, – серый указал на тумбочку рядом, – потом будем их сворачивать и отнесём куда следует. Почта вне зоны Просвещения.

Новый свиток уже был готов и что самое страшное – он отличался особенно длинными строками.

– Почему ты просто не пишешь одно и то же? – негодовал Шип.

– Потому что обращения к разным народам требует несколько разного подхода. Предыдущее я писал поселению пёсьих на северо-востоке – они любят простой слог и чёткие указания. Этот предназначается коротышам, а те просто обожают, когда упоминают «чистый разум» – «светлая душа» и всё прочее. Эти послания должны служить вдохновением, понимаешь?

– И вы действительно собираетесь выслушивать каждого, кто придёт?

Пепель осторожно почесал затылок.

– Видишь ли, – проговорил он уклончиво, – это всё, скорее всего, красивый жест. Я уверен, у Нефрис уже всё готово, просто нужно обставить всё так, будто морфы сами всё выбрали, а значит – нет и смысла что-то выяснять, спорить, бунтовать. Изначально всем как-то было не важно, кто во что верит, а лет двадцать назад стало модно кичиться именно своим верованием – участились случаи уличных беспорядков. Это просто попытка сгладить углы, пока не стало слишком поздно.

– Понятно, – уныло проговорил Шип и взял следующий свиток.

Как обычно, вихрем явилась Нефрис.

– Уже начали работу? Отлично, продолжайте, а мне нужно ещё кое-что сделать.

Она уже собиралась исчезнуть так же внезапно, но Шип сказал:

– А Пепель очень хотел у тебя спросить кое-что.

Нефрис остановилась и сложила руки на груди.

– Что-то важное?

– Конечно, очень! – Шип быстро направился к выходу, отставляя в сторону ненавистные длинные слова.

Дверь захлопнулась – в кабинете остались только Нефрис и Пепель.

– Ну? – промолвила морфка.

– Да пустяки, – нервно засмеялся серый.

– Нет уж, говори, раз так важно.

Она продолжала стоять неподвижно, со сложенными на груди руками, и не сводила с Пепеля серых сетчатых глаз. Он молчал.

– Ты понимаешь, что тратишь моё время? Я буду злиться, если это окажется совершенно бесполезно.

– Хорошо, – проговорил серый, выдохнув и собравшись с силами, – я начну.

Ещё несколько мгновений длилась тишина.

– Я давно понял, что хочу во всём тебе помогать, но это не совсем та помощь, какую я должен оказывать. Я… Я хочу быть рядом не только, когда того требует дело, а просто рядом. Не знаю, как… Мне очень важно знать, что ты обо мне думаешь, и что думаешь об этом всём, что я пытаюсь сказать… В общем… – он окончательно раскраснелся и потерял мысль.

Нефрис поразмышляла, подошла к своему столу, взяла стул, поставила его перед столом Пепеля и села – они были так близко, что серый слышал её дыхание.

– Проясним: – проговорила морфка, глядя помощнику в глаза, – Пепель, ты понимаешь, что ты почти вдвое младше меня?

– Да.

– И что тебя за отношения с сеткоглазой будут осуждать? И что меня тоже начнут задирать, потому что я вожусь со своим помощником и вообще?

– Понимаю.

Пепель внезапно ощутил, что привычный ужас на него всё ещё не свалился – он держался спокойно, так же не отводя взгляда.

– Ты понимаешь, как вообще это выглядит?

– Как? Я давно хотел это сказать.

– Насколько?

– Особенно сильно, когда уходил на север.

Нефрис вдруг улыбнулась.

– Так ты ушёл из-за меня?

– Мне было важно, чтобы ты меня уважала.

– Пепель, – улыбка стала добрее, – я всегда тебя уважала. Но никогда бы не подумала, что ты будешь говорить мне нечто подобное.

– Я бы молчал дальше, но Шип…

– И я рада, что он это сделал.

Она наклонилась к его столу и мягко провела рукой по ещё отрастающей бородке молодого кошачьего.

– Я поняла тебя, давай попробуем.

Их губы встретились.

***

Шип не мог думать ни о чём, кроме урывков своих воспоминаний. После похода к Дрёмлику прошло несколько дней, но его всё сильнее тянуло обратно – хотелось больше, хотелось понятнее.

Расспросы про народ зеленоморфов не дали практически ничего:

«Жили они на юго-востоке, в скалах, странные были, то воровали, то беды сеяли – вот их и выжгли всех. Кто-то на север бежал, но с тех пор о них никто не слышал», грузный голос Топотипа дочитал строку из книги «Воспоминания о Старой Войне по Языку», захлопнул и пошёл заниматься своими делами.

Читать сам Шип не умел и Нефрис наказала Пепелю обучить его в кратчайшее время. Он понимал, как важно научиться, но ведь есть возможность увидеть всё лично.

– Тридцать золотых, – проговаривал он себе под нос снова и снова, – Где взять тридцать золотых, когда тебе не дают ни одной.

Нефрис всё-таки давала ему немного денег, хотя не считала это целесообразным:

– Ты в тепле, одет, в столовой Архива тебя накормят, стоит только предъявить значок… Но пусть будут на всякий случай – ты мастер вляпываться в неприятности.

Да, это были монеты, но не золотые, а медные крохи.

Он успел улизнуть не только из правого крыла, но и из Архива, заскочив забрать свой посох. Шёл снег, укутывая стражников в белоснежные шарфы и шапки. Серая форма над кольчугой была очень похожа на то, во что был одет сам Шип.

Похрустев сапогами на одном месте и пару раз глубокомысленно стукнув посохом о каменную дорогу, зелёный вдруг кое-что вспомнил – он резко сменил направление и быстрым шагом понёсся прочь. Шип уже не так плохо ориентировался в городе, а привычка всегда запоминать дорогу, которой проходил хоть однажды, была как нельзя кстати. Он шёл в Помойную Рощу, надеясь найти там Ёкара.

По пути ему снова встречались подозрительные взгляды с нездоровым интересом, но Шип скидывал это на свою боязнь снова наткнуться на толпу поклонников Зеленокожего Дьявола. После внутренней стены пришлось постоянно петлять и натыкаться на мелких грязных торгашей.

– Что это ты продаёшь? – внезапно остановился Шип около одного.

– Я продаю деньги за деньги, – ухмыльнулся старый тонконосый морф.

– Это как?

Морф засмеялся, и рыжеватые перья вокруг его лысины закачались, как волны вокруг маленького островка. Выглядел он странно: старая, грязноватая одежда, а на шее бусы из цветных орехов разной величины – старик явно был беден, но, как и все птичьи, старался себя приукрасить. На нём не было никакой обуви, поэтому зелёный увидел его небольшие ноги с тремя длинными пальцами. Один только вязаный пояс с десятками болтающихся мешочков был ярок и красив.

– Я меняла – приносишь мне монеты, а я их меняю на те, что тебе нужны.

– Понял, – кивнул Шип, – сколько здесь золотых монет?

Он достал все свои деньги из небольшого мешочка и показал их старику в обносках. Тот засмеялся:

– Да тут одна серебряная, и ещё одну я возьму за то, что обменял.

– Ты что, один этим занимаешься?

– Конечно нет, – тонконосый снова засмеялся, – только я беру одну монетку, а банк три. И охрана нужна, чтобы этим заниматься.

– Ты содержишь охрану? На что ты тогда живёшь.

– А я сам охрана! – закричал морф.

Тут он, не вставая, резко ударил Шипа длинной палкой по голове – тот едва успел отшатнуться в сторону, получив по плечу.

– Что с тобой не так, старик?! – зелёный откинул посохом его палку и, резко крутанув руками, нижним концом ответил морфу ударом в челюсть.

Тот было упал, но тут же вскочил на ноги – зазвенели монеты в мешочках на поясе.

– Так и знал, что снова придёте за мной! – кричал он, тряся палкой над головой, – Но моё дело честное! Я в тюрьму не вернусь!

– Да стой, – Шип опустил посох, – Я не стражник, я просто морф.

– Капюшон сними тогда.

Зелёный нехотя снял капюшон, и старик ахнул.

– Как это я смел на тебя палку поднять?

– Я просто морф, просто гуляю.

– Я слышал о тебе, о тебе многие говорят в Помойной Роще.

– Камнем тебя всмятку, – выругался Шип словами, недавно перенятыми у одного валуньего стражника, – Я как раз туда шёл!

– Они и ждут! Они ждут тебя!

– Не могу, – сухо проговорил зелёный, – они не готовы.

– К чему? К чему?!

– Узнаешь, – хитро улыбнулся Шип, – Раз уж ты с теми, ну… кто в Помойной Роще… общаешься, не знаешь, где мне Ёкара найти? Тоже тонконосый, мелкий, с чёрными перьями на голове.

– Ёкара-то? Кто ж эту заразу не знает? Слинял он с Рощи, как ты туда явился.

– И где его искать тогда?

– А зачем он тебе? – лебезящий от восхищения голос старика прорезала нотка неисправимого торгашества.

Шип поразмышлял, стоит ли иметь дело с этим морфом.

– Мне нужны деньги, надеялся, что Ёкар знает, как их достать.

– Деньги богу?! – удивился старик.

– Да, – замялся на мгновение зелёный, – у Сутош есть храм, я тоже хочу себе храм.

– Мы возвели тебе алтарь в Помойной Роще.

Шип рассмеялся:

– Алтарь в Помойной Роще! Ты только послушай, как это звучит!

Старик похлопал глазами.

– Храм должен возвышаться во внутреннем городе! Я буду принимать там своих последователей. Ты видел мозаику, что сделали последователи Цветущей? А ведь она даже не была богиней! Почему Цветущей мозаика на стене в самом храме Сутош, а мне – алтарь в Помойной Роще?

– Ну да… – тонконосый почесал лысеющий затылок, – неправильно. Но ведь не все Светочи Центрограда выложены в храме Сутош. У Разума была статуя в Архиве, главный архитектор сделал статую Сверкающей, у Молота вообще алтарь около Роя, даже не во внутреннем городе…

– Они просто Светочи, – отмахнулся Шип, – а я бог!

Морф даже не знал, что на это ответить, так что спросил прямо:

– И сколько денег тебе потребуется?

– Для начала – тридцать золотых.

Старик старательно принялся размышлять.

– Так может, тебе собрать со своих почитателей? Кто-то кинет пару монет, потом придёшь ко мне и обменяешь. У меня есть золотые монеты, но их мало, придётся разыскать больше.

– «Разыскать»? – ухмыльнулся Шип, – Говори уж прямо.

– Можно проникнуть в Банк, но это сложное дело.

– Рассказывай!

– Мне потребуется ещё несколько морфов. Одно дело – стащить пару серебряных монет, пока никто не видит, другое – проникнуть в хранилище, что в подвале.

– Я слышал, – осторожно начал зелёный, – что у вас под городом полно тоннелей. Не может быть, чтобы хоть один из них не проходил рядом с этим хранилищем.

– Умно говоришь, – кивнул морф, – Меня, кстати, зовут Сквий – рад представиться самому Зеленокожему Дьяволу.

Шип решил не называть своего настоящего имени.

– И я рад тебя приветствовать, – ответил он только, – Будешь собирать морфов, возьми с собой Ёкара – он на любую идею клюнет.

– Знаю, – закряхтел старик, – Только у него язык такой длинный, что весь Центроград два раза обернуть можно. Он и сейчас по улицам ходит и про встречу с тобой рассказывает.

Зелёный сжал посох в руках.

– Так ты знаешь, где его найти или нет?

– Последний раз видел его в перекрёстке портных, поищи в таверне «Венок из перьев» – наверняка побирается, выпрашивая еду за рассказ. Но он постоянно меняет места, чтобы его рассказ не успел наскучить.

– Благодарю тебя, Сквий, – Шип склонил голову, – ты благороднейший из последователей.

Старик приосанился.

– Прощай теперь. Я найду тебя здесь же?

– Здесь, – кивнул морф, – или где-то поблизости.

– Благодарю.

– Красивой жизни тебе, Дьявол, – пожелал торгаш.

Шип направился в указанное место. За время разговора со стариком, поодаль стали собираться морфы – они глазели и тыкали пальцами, перешёптывались о чём-то. Зелёному пришлось попетлять в переулках и только потом накинуть капюшон и смешаться с толпой. Где найти перекрёсток портных он помнил смутно, поэтому пару раз спросил дорогу. Медленно падал снег, блёклое солнце отражалось в белом пуху; тень под капюшоном оставляла зелёного неузнаваемым. Было заполдень – не слишком подходящее время для гуляний, но зимой тонконосые практически только этим и занимались.

Таверна – большое деревянное здание: красивое, с резными вставками, пятнами выкрашенное в яркие цвета, вокруг витали запахи чего-то сладкого и пряного – всё это обычно приманивало тонконосых морфов. Как и предполагал Шип, внутри было не протолкнуться. Часто ронялась еда, опрокидывались деревянные стаканы с винами, начиналась потасовка, после чего зачинщиков выкидывали наружу, – и только после этого мог зайти кто-то новый.

Фигура в плаще переступила через три тела, остывавшие в утоптанном снегу, поднялась по короткой лестнице и вошла в внутрь. Шип сразу же заметил около десяти тонконосых, окруживших сдвоенный стол, уставленный пустыми стаканами. Ёкар был в центре, как дикое создание, пытающееся вырваться из колючего куста на полянку с едой. Еда перед ним действительно была – он жевал, говорил, ловил падающие куски и запивал всё вином, чтобы быстрее продолжить рассказ. Морфы слушали его внимательно: кто-то скептически, кто-то весь заинтересованно.

– И говорит мне: «Ёкар, я избрал тебя!»

– Почему именно тебя?

– Потому что я один смог проследовать за ним – только тот, кто чист душой, может угнаться за богом!

Шипа корёжило от слов, доносящихся до него сквозь шум таверны. Вначале он хотел ворваться внутрь, стукнуть Ёкара посохом, утащить куда-то в переулок и хорошенько пройтись ещё раз по его маленькому тельцу. Сейчас зелёный передумал – слишком много морфов внимательно слушали его рассказ, а кто-то даже с восхищением.

– Говорит мне: «веди в Архив, мне нужно там поговорить с Нетопием!»

– Да ладно, он с главой Центрограда пошёл увидеться?

– А то, – Ёкар отхлебнул из стакана, пролив большую часть на стол, – зачем ещё богу в Архив? Он же не за дощечкой какой, у него мировые дела!

Один из морфов махнул рукой и пошёл прочь от стола.

– Заливай дальше про свою особенность над всеми. Каждый тут знает, какое ты трепло.

– Смотри! Будешь избранного обижать, на тебя самого падёт кара!

– Буду ждать, – съязвил морф.

Шип огляделся: сквозь маленькие редкие окошки в таверну проникало не так много света, поэтому в дальнем углу у хозяина за стойкой горела масляная лампа. Так же он заметил почти прозрачную жидкость, напоминающую свет луны у одного морфа на столе – из всех в таверне он вёл себя медленнее и развязнее остальных. Зелёный вспомнил, как подобная же жидкость однажды вспыхнула в печи, когда он пытался затушить догорающие угли первым, что попало под руку.

Шип стал протискиваться к стойке, вспоминая, как обычно между собой разговаривают в таверне.

– Слушай, хозяин, прости, что отрываю от дел.

– Чего тебе? – большой морф с загнутым носом и покатыми боками оторвался от большого котла, из которого накладывал в тарелки что-то густое и приятно пахнущее.

– Я, кажется, кошель обронил. Понимаешь, пока протискивался к тебе, отвязался мешочек, видимо.

– И что? Когда все уйдут найду и отдам.

– Конечно, – скептически кивнул Шип, – Если кто-то из них не подберёт, так ты всё себе присвоишь!

– Обижаешь, – покачал головой хозяин, – Ты ж всё равно у меня потратиться хотел, так какой смысл мне тебя обирать.

– Тебе, может, нет. А им? – он обвёл рукой таверну и толпу морфов внутри.

– Так чем я тогда помочь могу?

– Ты мне лампу дай на пару мгновений: я поищу и верну.

Хозяин поправил ожерелье из цветных платочков, подумал и сказал:

– Ладно, бери, но быстро и не разлей.

Шип кивнул и взял лампу. Морф с лунной жидкостью был неподалёку.

– Что ты… тут… шаришь? – язык птичьего заплетался, а мозг отказывал, так что приходилось делать большие паузы между словами и постоянно бороться с закрывающимися глазами.

– Да я тут, кажется, кошель обронил.

Шип старательно водил лампой под столом.

– Кошель?

– Да, представляешь? Мимо тут шёл, к хозяину подхожу, хватаюсь за кошель – а его нет!

– Нехорошо, – проговорил морф и тоже затянул себя под стол.

– Ты тут поищи, а я ещё где-нибудь погляжу.

Пока морф наполовину находился под столом и боролся с собственной тяжестью на маленьком стуле, Шип быстро схватил бутыль с лунной жидкостью и стал протискиваться в сторону. Ему ничего лучше не пришло в голову, как изобразить падение и плеснуть на ближайшего морфа содержимое бутыли – следом на него упала разбитая лампа.

– Огонь! – закричал кто-то.

Недоумевающий морф поглядел вокруг и с ужасом увидел, как рукав его ватника пылает безо всякой причины. «Упавший» Шип прошмыгнул мимо десятка ног, чтобы оказаться ближе к столу Ёкара.

– Это кара, о которой я тебе говорил! – кричал тот откуда-то справа.

– Дуралеи! Тушите его скорее! Какая тварь лампу разбила?!

Весь бок случайно подвернувшегося морфа продолжал гореть, но не сильно. Морфы оторвались от своих дел и кричали каждый свои советы по тушению огня. Шип тем временем выскочил прямо за спиной Ёкара – толпа вокруг него разошлась, чтобы ближе посмотреть на происходящее. Зелёный быстро закрыл птичьему рот под крючковатым носом, затолкал под левую сторону плаща (вместе с посохом), и держал их там, пока направлялся к выходу. Маленькое тельце особенно не выделялось из-за свободной одежды Шипа.

На улице Ёкар смог подать голос странным сдавленным визгом.

– Ещё не время нас с тобой разговаривать, сейчас, подожди, всё тебе выскажу.

Птичий снова попытался вырваться, но с хваткой зелёного он тягаться не мог.

В подворотне Шип выбросил Ёкара на снег как мешок с хламом. Тот попытался убежать, но морф в плаще наступил ему на босую ногу.

– Что за чушь ты нёс в таверне? – гробовым голосом произнёс он.

– Да я так, проповедовал…

– Проповедовал?! – Шип с силой ударил морфа посохом по второй ноге.

– Ну а как ещё это назвать? Я тебя восхвалял!

– Себя ты прославлял! И еду клянчил!

Он перенёс вес тела на ногу, которой держал Ёкара – тот взвыл.

– Прости меня, прости! Боги должны быть милостивы к своим последователям!

– Да какой ты последователь? Ты только позоришь меня.

Шип убрал ногу. Птичий повернулся к нему – снег прилип к заплаканному лицу, чёрные глаза были полны ужаса.

– Я прощу тебя, – продолжил зелёный, – если ты искупишь свою вину.

– Как мне это сделать?

– Ты должен заплатить…

– Кровью! Я прав! Я же опозорил тебя!

– Нет, – Шип даже усмехнулся, – просто заплатить. Ты найдёшь мне монет.

– Монет? Зачем богу монеты?

– Не важно, храм хочу себе построить.

– Но мы тебе алтарь в Помойной Роще возвели…

Зелёный рассмеялся:

– Алтарь! В Помойной Роще! Мне нужен большой храм в красивом месте, а не какой-то алтарь в окружении хлама.

– Ты гордый бог, я понял, – быстро закивал Ёкар, – Сколько я должен принести тебе денег? Ты же меня можешь найти где угодно!

Шип присел на корточки и проговорил птичьему прямо в лицо:

– Ты принесёшь мне тридцать золотых. Принесёшь лично – будешь ждать у Архива, пока я там не появлюсь. И сделаешь это через неделю.

– Неделю?! Тридцать?! Да я даже еды себе достать не могу!

– …или я найду тебя и изобью вот этой палкой, – закончил Шип.

Ёкар быстро дышал и озирался – как на зло никого рядом не было.

– Что угодно! Только не трогай меня!

– Ты уже знаешь, что должен сделать. Можешь идти, – почти прошептал зелёный, от его голоса птичий дрожал в неподдельном страхе.

Ёкар отполз в сторону, с трудом поднялся на ноги и убежал. Он постоянно оглядывался назад, пока не повернул за угол.

Шип размышлял, что делать дальше: неизвестно, сколько раз ему ещё придётся прийти к Дрёмлику, сколько раз нужно будет заплатить и выпить зелье, чтобы весь его жизненный путь выстроился в логичную череду событий.

Внезапно ему захотелось посмотреть на тот алтарь, который морфы возвели в Помойной Роще – он направился туда.

Снова длинный путь, снова странные взгляды. Снег снова падал с неба, поднимался ветер. Шип закутался в плащ, спрятал руки в рукава. С каждым днём становилось холоднее, но это был не тот холод, к которому он привык зимой – гораздо слабее, беззубее. Зелёный смеялся над здешней зимой и над слабостью местных, что прятались в тёплые одежды. Он постепенно ощущал в себе некую силу – все эти речи про «бога», про «Зеленокожего Дьявола» пропитывали его, бродили где-то внутри и собирались в чистый яд.

Помойная Роща больше не смотрелась просто лесом: Шип ещё издали увидел самодельные лачуги, в которых дрожали нищие морфы. Он решил сразу себя не выдавать: сильнее натянул капюшон, спрятал посох под плащом, чуть сгорбился и сменил походку на нечто более вялое и бессмысленное.

Зелёный брёл между деревьев, выискивая что-то, похожее на алтарь. Он видел остатки святилища Разума в Архиве – тёсанные камни, барельефы, пустой постамент, сухие цветы, которые кто-то продолжал приносить в комнату, где уже не было ничего «священного». Пять Светочей Центрограда имели своё место поклонения, но именно от первого из них в Архиве почему-то решили избавиться: то ли потому что теперь туда нельзя было попасть каждому морфу и нужно было перенести алтарь, то ли его просто хотели забыть. Шип слышал от Пепеля, что когда-то Разум был первым главой Центрограда – звали его «Розакоксаэль» и был он из сеткоглазых. Никто из кошачьих, пёсьих и тем более валуньих не мог выговорить его настоящего имени и в какой-то момент называть стали только Разумом. Имя выбрали не случайно, так как именно он создавал всю систему первоначального города. Но за последнее время уважение к самому первому «строителю» Центрограда сильно упало: три главных народа, как они сами себя называли, – пёсьи, кошачьи и валуньи – не питали особой любви к сеткоглазым, а те отвечали им высокомерием. Так первый Светоч перестал быть так важен для города.

Вторым и третьим Светочами были Молот и Сверкающая, а точнее Тотот и Свер-Свер из птичьих (толстоносый и тонконосая). Под их руководством была построена большая часть города. Первый собирал строителей и руководил ими, а вторая проектировала здания, высаживала деревья и цветы, делала Центроград красивым. Всем этим занимались в основном птичьи, но мало кто из них живёт во внутреннем городе – поэтому их алтари расположены среди лачуг и разномастных зданий.

Четвёртой стала Цветик или Цветущая – лечащая, дарующая, помогающая. Её Шип знал лично и не хотел выслушивать байки в роде той, что морфка превратилась в дерево.

Пятым был Кошель – хомоморф Кшылг, развивший торговлю в городе до того уровня, что морфы из всех ближайших поселений стали съезжаться в Центроград. Теперь в городе было абсолютно всё и все, так как многие, кто приезжал торговать, оседали здесь навсегда. Его алтарь логично расположен в здании Торговой Гильдии – организации, курирующий обеспечение города необходимым.

Шип хотел увидеть свой алтарь – что же это будет, если его собирал сброд из Помойной Рощи? И он его нашёл.

Тот самый камень, на который он присел подумать в тот злополучный день, обнесли кистенём из нескольких веток, воткнули шесты с четырёх сторон, а в центр положили маленький зелёный камушек. Шип пригляделся: у камушка имелись две чёрные точки, обозначающие глаза. Рядом в преклонении находились несколько морфов и о чём-то просили.

– И это мой алтарь?! – не выдержав рассмеялся морф в плаще, – По-вашему я просто камень?!

Все обернулись к нему.

– Мне нужен настоящий храм! Из камня!

По Роще пробежали шепотки.

– Как нам его сделать? – осторожно выкрикнул кто-то.

– Мне нужно золото! Много золота! – заорал Шип.

Тут он заметил, как морфы стал его обступать: они тянули руки, что-то шептали, просили, умоляли со слезами на глазах.

– Зачем вы трогаете меня?

– У нас нет золота.

– Пожалуйста, мне нужно…

– Поведай, как…

– Ты наконец-то пришёл…

Голоса смешивались в гул, давящий на голову.

– Отстаньте от меня, – огрызался Шип.

– Но ты же!...

– Я не могу…

– Отцепитесь!

Зелёный вырвался из толпы, которая вот-вот грозилась разорвать его на части в приступе благолепия. Он снова решил сбежать.

– Если догонишь его, будешь избран!

– Да, я тоже это слышал!

Шип бежал изо всех сил, стараясь не думать и не оглядываться. Гудела не только голова, но и всё тело – весь он гудел от странных ощущений. Было больно, но он бежал как в последний раз: поворот, поворот, длинная улица, снова поворот, поворот. Посох остался где-то в подворотнях – он не помнил о нём, даже не помнил о том, почему бежит.

Здание Архива выросло перед ним как спасение. Шип на бегу вынул знак Центрорада, позволяющий пройти внутрь, и на бегу показал его валуньему стражнику. Тот едва успел рассмотреть, кивнул, а зелёный со всей силы ударился в ворота, надавил и захлопнул за собой.

Внутри было тихо. Шип медленно сполз вниз, даже не пытаясь привести дыхание в порядок. Холодные стены казались клеткой. Он встал и пошатываясь побрёл в правое крыло.

– Шип, я тебя обыскался! – голос Пепеля.

Чья-то рука опустилась на плечо – зелёный скинул её.

– Ты в порядке?

– Не знаю.

Он побрёл дальше, к себе, в маленькую тёмную комнатку, не замечая никого по пути. Пот сочился с него, в холоде начинало знобить. Дойдя, он решил залезть в слишком мягкую кровать, но с отвращением отпрянул – слишком удобное, слишком мерзкое.

Шип стащил одеяло, простыню, сел в единственном свободном углу, замотался в кокон и закрыл глаза. Через пару мгновений он ушёл в некое забытьё, не похожее ни на сон, ни на действие зелья коротышей – это было уютное чёрное ничто.

Часть 8. Падение

Пепель не мог разбудить Шипа несколько дней. Тот сидел в углу в своей обычной одежде, обмотавшись одеялом, и не реагировал ни на что.

– Нефрис, я не понимаю. Он жив, но… не просыпается. Пульс едва угадывается, дыхание слабое.

Они вместе пришли посмотреть на странное состояние зелёного.

– Никто не видел, как он выходил или заходил, – сказала морфка, – если притворяется – он мастер.

– Шип бы не стал так делать. Может он болен?

– Возможно. Но про такую болезнь я никогда не слышала. Зови кого-то из последователей Цветущей – я не знаю, что ещё можно сделать.

Пепель помчался в храм Сутош. Там, в тишине и прохладе он встретил кошачью морфку с чёрной кожей, но белыми кистями рук и белым пятном на лице, обрамляющим нос и губы. Её тёмные волосы были собраны в длинную свободную косу.

– Мне нужен кто-то, кто сможет разбудить моего друга.

Та перестала замешивать сушёные травы в ступке и подошла ближе.

– Что случилось с твоим другом?

– Он… не просыпается.

– Он точно жив?

– Да, дыхание есть, пульс есть.

– Ваш друг точно не притворяется?

Пепель устало взглянул на морфку.

– Я уверен. Вам лучше увидеть самой.

Та обернулась на свои травы.

– Хорошо, я сейчас возьму несколько составов: мы попробуем разбудить вашего друга, если это ещё возможно.

***

Перчатка вошла в комнатку и тут же направилась к Шипу. На ней было простое светлое платье с узорной оторочкой на подоле, косом вороте и у собранных на запястье рукавах – обычная одежда последователей Цветущей; сверху она надела фартук из тонкой кожи, на голове красовался венок из тонких упругих веток.

– Странная поза для сна, – сказала она обеспокоено.

Пепель и Нефрис встали за ней в ожидании. Чёрная морфка пощупала пульс под шеей, приложила руку к носу, послушала сердце с помощью трубки из нескольких слоёв бумаги.

– Я помню его, – сказала она, – Его зовут Зелёный, верно?

– Теперь Шип, – строго поправила Нефрис.

Она стояла за Пепелем, опершись на дверной косяк и сложив руки на груди.

Перчатка кивнула.

– Слабый стук сердца, будто его сильно замедлили. У него была странная реакция на сонный состав, вероятно, его организм в принципе склонен к долгому сну.

– Да, его трудно разбудить, – подтвердил Пепель.

– Попробую дать ему немного бодрящего состава, но боюсь не угадать с дозировкой, поэтому действовать буду постепенно.

– У вас полно времени, – отмахнулась Нефрис, – Пепель, проследишь, чтобы всё прошло хорошо?

– Конечно, – с улыбкой кивнул серый, – Ты будешь в кабинете?

– Какое-то время, потом могу отойти, но вернусь достаточно скоро – может, загляну к вам. Жди меня.

Сеткоглазая мягко коснулась губ Пепеля и ушла.

Перчатка присела перед Шипом на колени, осторожно открыла ему рот и с помощью длинной палочки капнула под язык бодрящий состав: с собой у неё были несколько бутылей, та бумажная трубка, несколько гладких металлических стержней, маленькие песочные часы, нож и бинты.

– Подождём несколько минут, – проговорила она, осторожно приподнимая веки зелёного, чтобы посмотреть на зрачки – Шип закатил глаза.

– Сколько ждать? – Пепель подошёл ближе и наклонился над морфкой, чтобы посмотреть на то, что она делает.

– Пока не просыплется песок.

Перчатка поставила песочные часы и села удобнее.

– Так ты и есть его друг, которого он искал? – просила она.

– Скорее всего. Как вы познакомились?

Морфка улыбнулась.

– Его принесли в храм Сутош, когда он полностью отключился от небольшой дозы сонного состава, и я приводила его в чувства. Он ещё расспрашивал про Цветущую.

– Это когда мы только прибыли в город, и он не смог пройти проверку, – вспомнил Пепель.

– Да, тогда. Мне сказали, он был буйным.

Пепель засмеялся, прикрыв рот рукой.

– Иногда он бывает таким. Но в основном Шип всегда спокоен, сосредоточен. Он просто никогда не был в больших городах: жил в уединении, на севере.

– Точно, – улыбнулась Перчатка, отведя глаза, – «Житель болот»…

– Вроде того, – продолжал смеяться Пепель.

Он стал рассказывать ей историю их знакомства: про селение, из которого Шип пропал на четыре года, как тот спас ему жизнь, про долгий путь в Центроград и про то, как тяжело бывшему «Зелёному» освоиться в городе. Морфка тем временем проверяла часы, слушала сердце, проверяла зрачки и снова осторожно капала под язык бодрящий состав.

Спустя пять капель Зелёный что-то промычал во сне.

– Реагирует! – обрадовалась Перчатка.

– Он сейчас проснётся? – спохватился Пепель, прервав окончание рассказа.

– Почти. Он не двигался несколько дней, поэтому ему придётся помочь.

Морфка сняла с Шипа сапоги, натянула выше рукава серого плаща, чтобы освободить кисти рук, затем пропитала бинты другим составом и обернула ими руки и стопы. После она откупорила третью маленькую бутыль – резкий запах повис в комнате – поводила ею под носом зелёного. Пепель чихнул, хотя стоял в стороне.

– Ни болезни, ни горя, – ласково сказала на это Перчатка.

Она ещё раз осмотрела Шипа, обрадовалась и сделала последнее в цепочке длинного ритуала – начала тереть ему мочки ушей. Тот снова что-то промычал, но уже больше напоминающее слова, а затем открыл глаза. Её лицо оказалось так близко, что она отпрянула в смущении и отвела взгляд.

– Ты… – едва слышно проговорил он.

– Да, я, – морфка всё ещё стеснялась смотреть ему в глаза, – Ты теперь Шип, а не Зелёный.

– А ты всё ещё Перчатка?

Она рассмеялась:

– Конечно, у нас, у последователей Цветущей, одно имя на всю жизнь.

– Пепель? – слабо просил Шип, едва повернув голову.

– Да, как ты?

– Ничего не чувствую…

– Ты проспал дней пять. Что с тобой случилось?

– Иногда я могу проспать месяц.

– Месяц?! Мог бы и предупредить! – Пепель негодовал, – Мы думали, что ты умираешь!

– Тише, – мягко остановила его Перчатка, – его сейчас будут раздражать громкие звуки – лучше говорить тише.

– Да как я могу быть тише?! – продолжал серый, – Нефрис бы тут разорвала бы его в клочья.

– Извини, – подал голос Шип.

– Ты можешь попробовать встать или тебя переложить на кровать? – с заботливой нежностью спросила морфка.

– Я сам… просто… Нужно почувствовать тело.

– Оставить тебя?

– Не-ет, – протянул Шип, – я могу снова заснуть. Холод так действует на меня.

– Я уже поставила тебе компресс из огненного состава, чувствуешь жжение?

Зелёный задумался, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Да, немного.

– Так когда его можно будет отвести на растерзание? – с недовольством поинтересовался Пепель.

– Прекратите, – Перчатка нахмурила брови, – Ему ещё нужно прийти в себя, не надо никого растерзывать.

Серый хмыкнул.

– Ты сказал, что иногда можешь проспать месяц, ты иногда впадаешь в спячку, как валуньи? – чёрная морфка внимательно посмотрела на Шипа.

– Когда как. Иногда я засыпал в своём доме, а просыпался, когда снег тает или когда намело больше обычного – как я понял, я не ощущаю время так же, как ты или Пепель. Если я долго остаюсь без еды, то могу вот так заснуть.

– Интересная особенность, – удивилась Перчатка.

– …о которой можно было как-нибудь рассказать! – огрызнулся серый.

Пепель стоял чуть сгорбившись, сложив руки на груди; он нарочито отвёл лицо в сторону.

– Что за крики? – Нефрис как обычно просто появилась в комнате, будто некий невидимый вихрь приносил её в указанное место; также как обычно – она негодовала.

– Шип очнулся, – проговорил Пепель сквозь зубы.

– И что тебе так не нравится?

– С ним это иногда происходит, – попыталась оправдать зелёного Перчатка.

– И ты не сказал?! – Нефрис взорвалась.

– Обычно я засыпаю в холоде и без еды, – уже чётче проговорил Шип.

– Ясно, – сеткоглазая выглядела свирепо, не смотря на малый рост и тонкое телосложение, – Значит, корми тебя и грей или ты не проснёшься.

– Не все организмы ещё изучены, – снова вставила Перчатка.

– Но если они о себе что-то знают, могут и сами сказать.

Пепель и Нефрис несколько мгновений молча злились на Шипа. Внезапно тот поднялся на ноги – медленно, пошатываясь, что Перчатка поддержала его, подставив плечо.

– Проводим гостью, – проговорила сеткоглазая, – Ты с нами, Шип – тебе всё равно нужно пройтись.

– Я сам, благодарю, – сказал зелёный Перчатке, отказываясь от помощи.

Они вчетвером вышли из здания Архива.

– Мы вам что-то должны? – спросила Нефрис, обращаясь к последовательнице Цветущей.

– Ничего, что вы. Если хотите, можете совершить пожертвование в храме Сутош, – Печатка вежливо склонила голову.

– Непременно, – едва кивнула сеткоглазая.

Чёрная морфка не спеша последовала обратно в храм.

– Вернёмся к работе, – строго сказала Нефрис, – Шип, ты хоть на что-то сейчас годишься?

– Могу отнести обращения, – пожал он плечами.

– Хорошо.

Внезапно к ним подбежал Ёкар – он тряс мешочком с монетами.

– Бог, я смог! Я всё принёс и ждал тебя!

– Это ещё кто? – спросила Нефрис с отвращением.

Птичий выглядел потрёпано: в синяках, на голове имелась небольшая проплешина, будто кто-то выдрал часть перьев, пытаясь схватить мелкого, на без того старой одежде были следы подпалин.

– Я всё успел даже раньше времени, прости меня!

Шип ещё туманным разумом смотрел на Ёкара и не знал, что сказать: принять деньги – разозлить Нефрис, всё отрицать – лишиться денег на поход к Дрёмлику за новыми воспоминаниями.

– Я кое-что попросил сделать этого морфа, – наконец сказал он.

– Да! Да! – Ёкар благолепно передал мешочек, – Здесь всё…

– Благодарю, что выполнил, – заткнул его Шип и загородил собой от остальных.

– Почему он назвал тебя богом? – осторожно спросил Пепель.

– Позже объясню, – отмахнулся зелёный.

Птичий ждал, с обожанием смотря на Шипа.

– Можешь идти, – сказал ему «бог», – Я прощаю тебя – больше ты мне ничего не должен.

– Могу я ещё что-то делать для тебя?

– Нет, можешь просто идти: я найду тебя, если потребуется.

Ёкар поклонился и убежал, иногда подпрыгивая в припадке счастья.

– Покажи, что он тебе дал, – ледяным тоном сказала Нефрис.

– Зачем?

– Покажи, что он тебе дал, – сквозь зубы повторила она.

– Нет.

Тогда сеткоглазая выхватила мешочек – Шип ещё не до конца вернул себе прежнюю ловкость.

– Монеты. – зло произнесла Нефрис, – Пепель! Тут золотые монеты!

– Неужели ты…

– Какое вам дело, зачем мне деньги, – огрызнулся Шип.

– Ты хотел вернуться к Дрёмлику, – пылала сеткоглазая.

– Не обязательно… – зелёный попытался вернуть своё.

– И этот оборванец добыл всё это, назвал тебя богом… Ты пошёл промывать мозги беднякам, что ты Зеленокожий Дьявол?! Ты с ума сошёл?! Пока мы из кожи вон лезем, чтобы утихомирить буйство идиотских идей, ты только распаляешь их!

– Мне нужны мои воспоминания, – зло произнёс Шип.

– Нет, – категорично сказала Нефрис, – Тебе нужны власть и деньги. И я боюсь представить, как ты запугал этого оборванца.

Шип машинально схватился за воздух – посоха с ним не было.

– Верни то, что принадлежит мне!

– Пепель, отнеси это в храм Сутош – нам стоит замолить наши грехи перед богами за то, что пригрели в самом Архиве такое ничтожество.

Серый перенял мешочек и перевёл взгляд на Шипа – тот принял стойку и был готов к драке.

– Пожалуйста, разберись с ним, – удивительно спокойным тоном обратилась она у Пепелю, – Я и так опаздываю на собрание.

– Хорошо, – кошачий проводил её глазами и снова принял выжидающую позицию.

– Верни, – повторял зелёный.

– Нет, прости Шип, Нефрис права. Я даже, кажется, не узнаю тебя.

– Ты, вроде кот, а не пёс, а слушаешься какую-то сеткоглазую.

Пепель разом рассвирепел:

– Ты говоришь о моей сеткоглазой, я тебе этого не прощу.

Они сцепились: серый ударил Шипа в челюсть – стук зубов, ответом был мощный тычок в районе печени, пока Пепель открыл правую сторону. На мгновение оба разошлись на расстояние двух вытянутых рук.

– Так вы вместе? Милая пара.

– Не твоё дело.

Они снова сцепились: Шип ухватил Пепеля за горло, тот ответил ударом колена в пах – ожидаемой реакции не последовало. Тогда серый ухватился за плечи душителя, сделал быстрый рывок в сторону и повалил противника на землю. Зелёный не расцеплял рук на горле Пепеля, но тот теперь сам наступил голенью на горло Шипа. Тот пытается отстраниться и вырваться. Серый наносит несколько ударов по зелёному лицу – металлические вставки на костяшках кожаных перчаток превращают его в месиво.

– Это ни к чему не приведёт – ты ещё слаб, а я слишком натренирован. В отличии от тебя, в свободное время я не шляюсь по внешнему городу, а нахожусь в зале Копья и Меча. Тебе бы тоже стоило его посетить, а не тратиться на зелья, меняющие разум. Думаешь, мне или Нефрис не хотелось вернуться? Но мы сильнее этого.

– Я понял, – прохрипел Шип, – Отпусти.

Пепель осторожно поднялся, стараясь не подставиться под предательский удар. Зелёный откашлялся и медленно встал на ноги.

– Ты никогда не был мне другом – ты просто способ выживания!

– Заткнись, – прошипел серый, стискивая зубы, – ты не спровоцируешь меня. Просто уйди.

Шип засмеялся и пошёл прочь, не зная куда. Пепель направился в храм Сутош – это было совсем недалеко.

Сразу за невысокими деревянными дверьми, расписанными цветочным орнаментом, серого ждал длинный коридор, паутинками оплетающий центральный зал пролётами ступеней на разные уровни балконов. Если как войти и сразу повернуть направо, обойдёшь весь храм вокруг и выйдешь слева у того же входа: так был устроен каждый уровень храма – поклонники Сутош любили всё круглое, цикличное, повторяющееся. Впереди же Пепель увидел высокую каменную арку со множеством барельефов – слабый свет манил внутрь, в главный зал.

У дерева Цветущей были несколько морфок – часть возносили молитвы, часть занималась травами, одна давала лечебный состав кашляющему старику. Здесь не было только валуньих и пёсьих, но одежды на всех были одинаковыми.

Пепеля тут же заметила Перчатка, она подбежала к нему, прервав молитву.

– Что-то ещё случилось с вашим другом?

– Нет, – сдерживая остывающее негодование сказал Пепель, – он решил сделать пожертвование за вашу помощь.

Серый протянул мешочек, морфка открыла его и её глаза округлились.

– Ваш друг очень щедр, оно не стоило того.

– Нет, он уверен, что эти деньги вам будут гораздо нужнее, чем ему.

– Почему же он сам не пришёл?

– Он… он занят.

– Понимаю, все работники Архива делают так много для города.

Пепель стиснул зубы, давя в себе смешок – он вспомнил некоторые указания Топотипа (главы Разума) своим подчинённым. Например, однажды он велел «рассортировать все книги в библиотеке по годам написания», после чего ровно в тот день, как библиотека была приведена в идеальное состояние, он возвращался и негодовал: «Книги должны находиться в алфавитном порядке! Так же ничего не найти! Кто помнит эти года написания? Вот ты назовёшь год вот этой?». Младший работник трясся, недоумевал и разучивался разговаривать. Следующую неделю все они заново наводили порядок в библиотеке, которая занимала весь второй этаж правого крыла.

Официальным названием правого крыла была фраза «Тело – Разум – Просвещение», в честь предназначения каждого этажа; неофициально все называли его «Сон – Пыль – Посидим».

Вместе с кабинетами на третьем этаже проходили занятия для одарённых морфят Центрограда и окрестностей, а также обучение учителей для школ внутри и вне города – им предоставлялись жильё и еда, но в гораздо более стеснённых условиях.

– Поблагодарите своего друга за меня, – кланяясь, сказала Перчатка, – мы потратим его пожертвования на благие дела.

Пепель кивнул и засмотрелся на совершенно голое дерево, припорошенное снегом. Казалось, через его тонкую кору песочного цвета пробивается внутренний свет – это зрелище завораживало многих. Редкие снежинки искрились в тонкой струе света из отверстия в потолке. Даже запахи здесь успокаивали и убаюкивали тревоги.

Поддавшись всеобщему порыву, Пепель встал на колени, коснувшись холодного каменного пола. Он редко просил кого-то об услуге, не любил проявлять почести, но внезапно про себя и проговорил:

– Не дай Шипу пропасть, он запутался. Ты же воспитала его – ты должна понимать, каков он где-то в глубине.

Древо величественно молчало, возвышаясь на огромном постаменте из выложенной камнями стены.

Серый встал и пошёл обратно в Архив.

***

– Ты понимаешь, какой это бред? – устало проговорила Нефрис, когда Пепель вернулся, – Здесь, у нас с тобой, жил сам «Зеленокожий Дьявол»!

Она сидела на своём привычном месте, положив локти на стол и закрыв лицо руками.

– Я даже не понимаю, в чём суть этого верования, – честно признался серый.

– Я тоже не совсем понимаю. Поручила Скливату разобраться – он нашёл только упоминание неких зеленоморфов в книге о Старой Войне. И то, ещё до её начала их уничтожили. Их называли безумцами – это я и так вам говорила, – Нефрис вдруг поморщилась, вспомнив о Шипе, – Уже во время войны их поселение сожгли на севере. До этого «прятались в скалах, как крысы» – это цитата. Вроде как они считали, что, когда наступит время, к ним из тех самых скал выйдет сам «Зеленокожий Дьявол» и «покарает всё зло, сломает прежний мир», а бедняки «будут торжествовать». Понятия не имею, как этот бред распространился по Центрограду так быстро.

– Мы видели проповедников, но те приняли за спасителя Крикушу. Кстати, где он?

– Спит в моей комнате, – отмахнулась Нефрис, – захочет – сам придёт, когда проголодается. Его перестали шугаться жители правого крыла и больше не пытаются затоптать. Да и вообще трогать не хотят, чтобы не слышать его ор. Ты представляешь? Крикуша начал приносить мне мёртвых крыс, так что от него действительно появилась польза.

Пепель рассмеялся.

– Видимо, рыбы ему в Центрограде не достаёт.

Сеткоглазая вымучено улыбнулась.

– Итого, – серьёзно произнесла она, подвигая к себе ближе огромный кусок бумаги, – у нас есть: почитание камней и культ силы (это валуньи), деревьев (это сеткоглазые), священные поединки и культ служения клинку (это пёсьи и кошачьи), поклонение богине-дельфину (создатель мира, как никак), последователи Цветущей (в основном кошачьи морфки, но там полно всех), коротыши с их духовным просвещением и увлечением зельями… Что ещё?...

– Птичьи с их амулетами и плясками, хомоморфы с культом плодородия и внезапно – обожествление монет.

– Да… – протянула морфка, – и это всё нужно как-то объединить в нечто не противоречащее друг другу, пока перепалки и драки в тавернах и на улицах не превратились в страшное.

Она отодвинулась, положила ноги на стол, сложила руки на груди и стала вспоминать речи с собраний, глядя в окно.

– Первое. Нам определённо нужно вычистить Помойную Рощу, оградить чем-то высоким и красивым, и отдать её сеткоглазым, как в старые времена. Кроме того, дерево Цветущей станет для них важным символом – так мы немного примирим кошачьих с сеткоглазыми. Ещё в Рощу перенесём несколько священных камней валуньих, позволим подобающе их оформить – уже три объединили одним решением.

Второе. Построить арену для проведения публичных поединков для валуньих, пёсьих и кошачьих, всё это обрядить в культ прекрасного и посвятить Сверкающей – это будет новое украшение города как в буквальном, так и в моральном плане. А ещё это смешает все три воинственные народа с птичьими.

Третье. Амулеты… они никому не мешают, уговорим нескольких их шаманов открыть лавки с амулетами и начнём вести пропаганду, что это действительно может стать вспомогательным средством в делах, но так, чтобы это не противоречило учению Цветущей – не хватало ещё, чтобы у нас начали лечиться с помощью амулетов. Для плясок выделим центральную площадь перед Архивом – пусть четыре раза в год устраивают настоящие представления, а не разносят таверны в свои каждодневные праздники. Зрелищность – наше важное орудие.

Четвёртое. Сутош всё ещё главная богиня – создатель мира, но внутри… Нет, не получается – конструкция храма не подразумевает изменений. Нужно облагородить и сделать более доступными места поклонения Светочам или ещё каким богам: выделим пару домов именно во внутреннем городе, и пускай это будут не простые алтари, а места сбора единомышленников – каждому пропишем допустимые обряды, праздники, некие идеи, которые нужно нести в народ. Разумеется, вот тут мы будем общаться уже с главой верования непосредственно – их выберут на сходе всех верований весной.

Пятое. По поводу хомоморфов я совершенно не беспокоюсь: внедрить их праздники плодородия будет совершенно обыденным занятием – также выделим им площадь перед Архивом и пусть развлекаются сами и развлекают остальной народ. Тут и обожествление монет с Торговой Гильдией будет кстати – пусть сами и спонсируют. Всё равно больше торговлей как раз заняты именно хомоморфы.

Шестое… – Нефрис стиснула зубы.

Пепель оторвался от бумаги – всё это время он записывал, что говорит Нефрис. Серый знал, что, после своих рассуждений, она спросит его о некоторых деталях, которые вылетели у неё из головы, поэтому он взял в привычку сразу записывать любые её рассуждения о делах.

– Что не так? – осторожно спросил Пепель.

– Я бы этих коротышей с их Дрёмликом сожгла бы самолично, как и зеленоморфов.

Серый аккуратно проигнорировал эти слова.

– Может, так же просто узаконить и сделать повсеместным?

– Ты с ума сошёл?! Нет! Ни в коем случае. Нужно сделать следующее: собрать стражников и просто захватить это место, снизить цены, отдать составы на проверку последователям Цветущей, сделать их менее опасными. Теперь там всегда будет наша стража – лучшие и специально отобранные, но они будут меняться каждую неделю, чтобы не успевали пустить корни (не бывает слишком честных стражников).

– Много насилия, – недовольно проговорил Пепель, продолжая запись.

– Есть идеи лучше?

– Не особо.

– Значит оставляем мою. Я бы также хотела, чтобы ты всё это возглавил.

– Я?! Но я же…

– Это будет операция от главы Просвещения – только ты можешь ею руководить. Ты себя снова недооцениваешь, дорогой Пепель. Я знаю, на что ты способен, не принижай себя.

– Стражники скорее всего не захотят меня слушаться.

– А ты скажи, что разжалуешь их во имя Сутош! Отберу пёсьих – их верность крепче кошачьей, – она осеклась и посмотрела на Пепеля, – не в обиду тебе. Но вы правда более своевольны. И хитры. А нам нужна банальная сила.

– Валуньи?

– Нет – разнесут весь дом, – покачала головой Нефрис, – Ни в коем случае. Я отберу нужных, а ты будешь руководить.

– Понял.

– И вот этим хотелось бы заняться в ближайшее время. Мы отберём стражников, но не скажем зачем, проработаем некоторые детали, предлог подгадаем, чтобы остальные народы не возмущались. Это будет что-то вроде защиты маленького слабого морфа, которого чарами заманили и опоили, а потом сделали рабом (там примерно это и происходит, по моим данным). А стражники будут как бы на учениях и случайно окажутся рядом. Вот так всё просто. Разгромим их, чтобы этой ядовитой ямы больше не было в Центрограде.

***

На посту Вопрошающих Шипу сказали, что, если некуда идти, новым всегда рады либо последователи Цветущей, либо Мамка Пчела в Рое. Вспомнив своё пробуждение по прибытии в Центроград и недавнее столкновение уже в Архиве, зелёный выбрал второе. Он уже видел Мамку Пчелу, её труд и заботу. О Рое Шип слышал мало и надеялся, что там сможет прожить первое время, пока не придумает, что делать дальше.

Вначале он просто решил покинуть город и найти другое место для жизни, но что-то в нём изменилось. Раньше он был Зелёным – простым бродягой, боровшийся с невзгодами, созданиями и морфами, но город высосал это из него. Поначалу слишком шумный и слишком сложный Центроград прирастил его к своим улицам и стал пробираться под кожу, как грибница в корнях деревьев. Он что-то забирал, но и чем-то одаривал – это было странное чувство. Кроме того, именно здесь он получил своё первое (за осознанную жизнь) имя – Шип. Это была не кличка по самому очевидному признаку – это было имя.

Шип грустил о своём посохе – ни о расставании с Пепелем, ни о потере удобного места для жизни, ни об ускользнувших от него золотых монетах: жалко было посох, прошедший с ним полдороги до Центрограда. Ещё будучи «Зелёным», он никогда не расставался с посохом, когда оказывался во враждебной среде – а город он всё ещё считал таковым.

По научению с поста Вопрошающих, он нашёл недорогую лавку кузнеца «Инструменты Короткого».

– Мир тебе, – поздоровался Шип с хозяином лавки.

– И тебе мир, что нужно? – грузный голос в ответ.

Короткий был невысоким старым пёсьим с чуть укороченным лицом и немного приплюснутым носом. Его лицо украшали пушистые брови – раза в два больше, чем у Пепеля – и такая же округлая шапка волос, из-под которой виднелись почти круглые от шерсти уши. Окрас у него отливал ржавчиной на светло-сером фоне.

– Мне нужен посох.

– Прости, не торгую, – пожал плечами морф, – лопаты, вилы, тяпки только.

– А ты мне продай саму ту деревянную часть, к которой металлическая крепится. Только с мой рост.

– С твой? Ха! И зачем тебе такая вещь? – удивился Короткий.

– Это моё… оружие, – странным тоном произнёс Шип.

– Палка – оружие? Это оскорбление всего оружия!

– Ты же сам делаешь просто инструменты! – негодовал зелёный.

Вместо ответа хозяин взял в руки топор со стойки и с размаху воткнул его в столешницу.

– Это был чей-то череп, – сказал он.

Затем вилы и тяпка были воткнуты в пол.

– Я повалил его вилами и воткнул их в районе живота, а тяпкой рассёк горло, чтобы наверняка.

– Хорошо, хорошо, – замахал руками Шип, – Я понял, ты мастер универсального оружия.

– Именно! – гордо сказал Короткий, – А просто палка… Это даже не смешно.

– Но я хорошо владею только таким оружием. В моих родных местах железо ценилось как золото и шло только на самое необходимое. Я с рождения держу в руках посох!

Последней фразе удивился сам Шип – смутные, приятно звенящие воспоминания замелькали в его голове.

– Тогда дай подумать… – медленно проговорил хозяин, – Просто палку я тебе не дам – это оскорбит всё моё дело. Подожди пару минут. Эй! Медька, последи пока за лавкой.

К стойке подбежала мелкая морфка, вполовину ниже Шипа – копия хозяина, но с чуть более нежными чертами и волосами до плеч. Она сурово взяла в руки вилы и наставила на пришедшего.

– Что-то тронешь, – и получишь в живот, – строго сказала она милым голоском.

– Не посмею, – поднял руки Шип.

Короткого не было достаточно долго – всё это время морфка напряжённо вглядывалась в лицо пришедшего, а тот старался даже не двигаться.

– Во-от, – протянул довольный хозяин, – Сделано быстро, не совсем идеально, но и заказчик здесь стоит – ждёт: неудобно задерживать.

Он положил на стойку посох с аккуратной округлой металлической обойкой с двух сторон – словно две округлые крышки, а в центре обмотка из тёмно-красных кожаных полосок, также с обеих сторон закреплённая металлическими ободками, будто вшлифованными в дерево – таким плавным был переход к основной поверхности орудия. Все детали закреплены крохотными гвоздиками, которым кузнец расплавил крышки или заварил сверху, чтобы те никогда не выпустили когти из деревянной плоти.

– Красиво, – согласился Шип, – Сколько за него? У меня не так много денег.

– Покажи, сколько есть.

Несколько медных монеток покатилось по стойке.

– Только из-за интересного заказа я просто заберу их, хотя стоит он чуть подороже.

– Благодарю, – сказал зелёный.

Взяв новый посох, он ощутил своё окончательное перерождение в Шипа – это действительно было настоящее оружие, достойное владения, а не просто найденная когда-то палка.

Стоило выйти из лавки «Инструменты Короткого», как он принялся размахивать им, отрабатывая самые часто применяемые удары. Впервые за долгое время Шип ощущал странное счастье, истекающее гордостью и жаждой скорейшего применения насилия. Благодаря обмотке, посох отлично держался в руках, а металлические обойки ударяли по каменной дороге с таким приятным стуком, что зелёный готов был его обнять от радости.

Теперь от мог спокойно идти в Рой и не опасаться никого.

Часть 9. Побег

Шип мчится прочь из Центрограда – его моральные силы были на исходе.

Первое время он жил в Рое как настоящий бог: ему приносили еду, выполняли все желания, к нему липли морфы и морфки, в надежде остаться наедине. Больше всего зелёного раздражали постоянные прикосновения грязных рук – птичьи, кошачьи, коротыши, хомоморфы. Здесь жили те, кто либо годами ждал новую работу (строительство, копание ям и тоннелей, перевозка и погрузка материалов – что угодно), либо просто опустились об безделья и уже больше напоминали созданий, чем морфов, либо старики, от которых отказалась жизнь. Царила атмосфера безысходности и свободных нравов, было много грязи и запахов.

Этому месту не зря дали такое название: Рой напоминал сотни коробок, выложенных друг над другом и выставленных ровными рядами, чтобы ветер запутывался в лабиринте и тепло сохранялось дольше. Сверху ряды накрывали досками, чтобы дождь и снег не так упорно проникали между проходами. На каждого морфа выделялось одинаковое количество места – половина роста в высоту, один средний рост в длину. Казалось, что те ютятся в многоэтажных гробах. Отовсюду торчали самые дешёвые, самые толстые и грубые гвозди – каждый рвал об них свою и без того захудалую одежду. Большие спали внизу, поменьше и потоньше наверху, но конструкция всё равно качалась и трещала, приводя Шипа в ужас.

Ему выделили коробку побольше, в самом центре, где обычно восседала Мамка Пчела. Она руководила всеми этими морфами: раздавала указания по починке Роя, селила и расселяла, улаживала конфликты; одних посылала побираться по внутреннему городу, других – добывать еду, работая на ближайшиех хозяйствах хомоморфов и коротышей. Иногда появлись два-три хорошо одетых неизвестных, предлагавших Мамке Пчеле сделку – та отбирала нужных морфов и посылала работать на благо остальных. Вся эта система работала и гудела, держась только на авторитете своей предводительницы. Зелёный удивлялся, что её не почитают как бога, а потом услышал, как ночью кто-то шептал про себя: «Мамка Пчела, не оставь, Мамка Пчела, не оставь». И это было не единожды.

Спустя какое-то время такой жизни он начала задыхаться. Шип стал раздражительным, агрессивным, постоянно слал морфов прочь от себя. Те первое время слушались, но чем дольше он здесь оставался, тем сложнее ему было остаться в одиночестве. Его прекрасный серый плащ покрылся разноцветными пятнами грязи, следами от рук, дырами от выпирающих гвоздей. Сапоги постоянно кто-то хотел стащить и сварить, даже не смотря на тот высокий статус Шипа, в который сами же окружающие его возвели.

Дни тянулись бесконечно – холод, голод, грязь, прошения, касания. Морфы приходили и уходили на работы, о которых договорилась Мамка Пчела. Сама она постоянно покидала Рой, чтобы обеспечивать его нужды или для помощи другим несчастным. Но Шипа никто не отпускал – все боялись, что «спаситель» вновь сбежит от них. От него что-то ждали, но совершенно не задумываясь чего. «Зеленокожий Дьявол» просто был, его просто слушали, его просто почитали и славили, но что он должен делать – никто не понимал и не хотел (или не мог) понимать.

Однажды ночью, в попытке остаться в одиночестве, Шип вскарабкался на самый верх, в недавно освободившийся «гроб». Сквозь дыры в досках он видел звёзды. Сдавленный вой вырвался из его груди. Зелёный обнял свой драгоценный посох – всё ещё прекрасный и чистый – и свернулся в нечто маленькое и жалкое.

Тогда он решил бежать: отодрать доску было нетрудно, хоть и пришлось раскачать всю конструкцию, в страхе, что его заметят. Однако тряска от постоянного ворочания на верхних «этажах» здесь происходила постоянно. Шип медленно полз по доскам, стараясь издавать как можно меньше шума. Рой казался бесконечным.

Дальше был прыжок на соседний дом с соломенной крышей – Шип провалился к спящим морфам сквозь ветхие доски и вязаные клочки соломы. Поднялся крик – он быстро разглядел дверь и помчался прочь из города. Пришлось перелезть через земляной вал под крики неспящих стражников. Шипу было уже всё равно – просто бежать, снова не зная куда.

Ноги привели его в заснеженный лес далеко на холме, вдали от небольших хозяйств и Центрограда. Зелёный потратил много времени на то, чтобы собрать себе шалаш из веток и сухой травы. Он копал снег голыми руками в поисках мороженных листьев, рвал ветви редких елей. После он забрался внутрь и только тогда понял, что его бьёт мелкая дрожь.

Шип был счастлив – впервые за долгое время пребывания в Рое; радость от побега на какое-то время затмила всё, что он испытал. Немного согревшись, он уснул.

Однако город не отпускал его.

Проснувшись он тут же пошёл искать место среди холмов, откуда будет виден Центроград. Тоска схватила его сердце ледяной когтистой лапой. Но сейчас он не мог думать – нужно было выживать.

Шип помнил, что без еды и в холоде он уснёт, но стоит замёрзнуть окончательно – он умрёт. Он снова стал рыться в снегу среди кустов, выискивая жухлые ягоды. Несколько часов хождения по лесу дали немного – мышиная нора. Зелёный запустил внутрь руку и смог вынуть спящую мышку. По пути к шалашу, Шип свернул ей шею и с трудом развёл огонь – это были крохи, но это было хоть что-то. Так продолжалось пару дней.

Однажды ночью он снова брёл по лесу под блёклый свет луны, в надежде разглядеть ночную птицу – они были гораздо крупнее и не такие пуганые, как летающая днём мелочь. Шип делал несколько шагов, прислушивался, долго стоял на одном месте, затем снова продолжал движение.

Однако его самого настиг охотник – стрела вонзилась в плечо, он упал. Бесконечные звёзды стали плыть от внезапной боли.

К телу подошла чёрная фигура в широкополой шляпе. Жёлтые глаза с тончайшими вертикальными зрачками светились в ночи как луна.

– Ты Эрр Вассар-Пат?! – воскликнул Шип.

Глаза начальника тюрьмы сощурились, руки опустили лук.

– Не тот, – без эмоций прошипела фигура.

– Зачем ты?!…

– Добыча ес-сть добыча. Но ты не та.

– Ты охотишься на морфов?!

– На прес-ступников, не морфов.

– Какая разница? Что я сделал?

– Нич-чего.

– Тогда?!…

– Пойдёш-шь? – спросил он, протягивая руку.

– Кажется, да, – аккуратно вставая проговорил лежащий на снегу, – но боль невыносимая.

– Нет невынос-симой, – так же спокойно сказал Эрр.

Опираясь на плечо охотника на морфов и собственный посох, Шип смог проковылять до небольшой избушки в глубине леса. Вокруг росли высокие широколапые ели, поэтому найти её здесь было практически невозможно.

Эрр практически скинул Шипа на пол и побрёл искать что-то. Раненый ныл от боли, стараясь проверить, куда именно вошла стрела. Как ни странно, она не задела ничего важного – вошла чуть ниже дальней стороны ключицы и только повредила мышцы плеча.

Начальник тюрьмы вернулся со свечой, ножом, бинтами, лунной водой и чем-то ещё.

– Будет быс-стро, – проговорил он, разрезая плащ и нижнюю рубашку.

Стрела обломана, конец с остриём протолкнут и вынут; лунная вода льётся на рану – Шип кричит, Эрр затыкает ему рот вырезанным ошмётком плаща. Что-то сыплется на плечо, подносится свеча – вспышка, боль, стон. Эрр бесцеремонно переворачивает раненного и проделывает то же с другой стороны.

– Одеж-жда. Мешает.

Шип второй рукой пытается снять с себя остатки рубашки с плащом, ему помогают. Снова лунная вода с обеих сторон, затем что-то прохладное наносится на прижжённую рану, и лишь тогда холодные бинты ложатся сверху.

Вымотанный Шип сидит на скамье в остатках своей одежды и тупо смотрит в одну точку. Вокруг кромешная тьма – светятся только жёлтые глаза. На столе рядом пляшет огонёк свечи.

– Что з-здесь? – спрашивает Эрр.

– Здесь? Изба?

– Нет. Ты з-здесь.

– Что я здесь делаю?

– Да.

– Мне пришлось жить в Рое, но я не выдержал и сбежал жить в лес.

– Выж-живать одному. Уваж-жение, – Эрр кивнул ему.

– Не знаю, что здесь заслуживает уважения. Я многое сделал, о чём жалею. Теперь не знаю, куда податься.

– Я уваж-жаю тебя, – снова сказал начальник тюрьмы, подойдя ближе, – Раньше – нет.

– Как это раньше? Когда? – встрепенулся Шип.

– Давно. Когда маленький.

– Ты знаешь меня?

Кивок.

– Расскажи?

– Далеко. В приюте. Ты брос-сил меня в огне.

Шип вгляделся в бинты по всему лицу Эрра.

– Это из-за меня.

– Да. Ты брос-сил меня.

Зелёный ужаснулся.

– Расскажи, я же ничего про это не помню, правда!

– Шли с юга. Торговали. Родители погибли. Ц-цветик помогала нам.

– Ты тоже её помнишь? Сколько же тебе лет?

– Много. Я оч-чень стар.

– Расскажи!

– Приш-шли морфы, с-стали лить горящ-щее в камнях, всё горело от… – он указал на стрелы, – Цветик наш-шла нас, отвлекала других-х, ты бежал, я упал. Ты не вернулс-ся за мной.

Шип в ужасе смотрел на Эрра.

– Прости меня… – прошептал он, – Как же ты выжил?

– Один. Выж-живал. Бежал. В лесу, как этот. Маленький. Я был не как морф-ф. Меня наш-шли. В приюте здесь… – он указал в сторону Центрограда, – научили говорить. Но я не морф-ф. Я не з-знаю, кто я. Я выж-живаю.

– Я тоже не знаю, кто я, – сказал Шип.

– Выж-живай, – ответил начальник тюрьмы.

Он заметил посох, который раненый тащил с собой, указал и спросил:

– Что?

– Это мой посох, моё оружие.

– Необыч-чно. Покаж-жи.

Здоровой рукой Шип поднял посох и передал его Эрру, тот взял, встал и с размаху ударил им по чем-то в темноте – раздался треск и звон.

– Сильный, – сказал он только, – Что ещ-щё?

– Что ещё у меня есть?

– Умееш-шь.

– Только это.

Эрр подошёл к двери и сказал:

– З-за мной.

Шип ничего не понимал, но поднял с пола посох и пошёл за Эрром. Рана ныла, голова кружилась, но высказать слабость он не мог себе позволить.

Они вышли к берегу реки – одной из тех, что сливаются в пять сторон от Центрограда. Из заснеженных кустов его провожатый вытащил небольшую лодку.

– С-со мной, – скомандовал он.

Шип и Эрр едва умещались в лодке вдвоём, от края до воды было чуть меньше ладони. Зелёного знобило от холода и кровопотери. На горизонте мелькали проблески рассвета, первые лучи заколыхались в дымке над водой. Центроградские крыши медленно покрывались сиянием. Едва не теряющий сознание Шип впервые смотрел на солнце, как на глаз божества – что-то в нём таяло, ловя первые лучи солнца. Его тело изголодалось по теплу. Он отключился на середине пути.

***

Снова знакомый потолок, знакомый голос, он снова лежит на деревянном полу на одном балконов храма Сутош.

– Как же тебе не везёт, Шип, – говорит морфка совсем рядом.

Его плеча нежно касаются белые руки, распущенные чёрные волосы щекочут лицо и шею.

– Перчатка! – чей-то строгий голос, – Подойди!

– Да, сейчас.

Удаляющиеся шаги, но не настолько далеко, чтобы Шип не слышал.

– Ты слишком много внимания уделяешь этому раненному.

– Да, светлая Аныг.

– Ты что, забыла об обете?

– Нет, светлая Аныг.

– Я всё вижу, Перчатка. Прекрати это!

– Я просто ухаживаю за ним, светлая Аныг.

Большая старая хомоморфка удаляется, лёгкий шаг несётся обратно.

– Я ещё не закончила с тобой, – нежно шепчет морфка, – Это всё, что мне светит – просто быть рядом и помогать, когда с тобой снова что-то случится.

На плечо Шипа капают слёзы.

– Я даже начала ждать это... А пока прощай.

Снова забытьё.

***

Шип провалялся в бреду несколько дней, а после восстановления начальник тюрьмы повёл его за собой и выдал одежду стражника.

– Серое к с-серому, – сказал он только.

Зелёный просто повиновался каждому его слову, даже научился понимать простые короткие указания – длинные речи Нефрис в сравнении с этим были для него лучшей песней на свете.

Теперь Шип стоял перед Эрром в тренировочном зале левого крыла. На нём Шлем из железа, ткани и металлической сетки, стёганая куртка, такие же штаны, плотные перчатки, высокие матерчатые сапоги. В руках – посох. Фигура в чёрном выглядит всё так же – тело закрыто полностью, а где не справляется одежда, появляются бинты. Даже на поединок он вышел в широкополой шляпе, сдвинутой насторону. В его руках был деревянный меч.

По периметру зала выстроились стражники – всем было интересно посмотреть на странного новичка, которого притащил из леса такой же странный начальник тюрьмы. Как ни странно, но глава Мира, Эхош из птичьих, и Эрр Вассар-Пат с далёкого юга обладали одинаковой властью над стражниками: первый благодаря должности, второй благодаря незыблемому авторитету и выслуге лет – никто не смел отказать или ослушаться начальника тюрьмы, что бы он не приказывал подчинённому, пусть и не прямому. Пока глава Спокойствия, Однотом из валуньих, редко выбирался из своих казарм, разбросанных по всему городу для быстрого реагирования на пожары и беспорядки, глава Мира и начальник тюрьмы часто собирали подчинённых в тренировочном зале левого крыла и устраивали показательные поединки. Победителя ждал отгул. Но чтобы новичок сразу выступил против самого Эрра Вассар-Пата – это было впервые. Поэтому морфов в сером в зале собралось достаточно много.

– Покаж-жи, – сказал Эрр, кивнув на посох.

Шип дано не ощущал в себе столько силы и страха одновременно – он стоял на месте. Тогда движение начала фигура в чёрном.

Эрр медленно приближался к противнику: он двигал одной лишь рукой, посылая меч то в одну открытую сторону Шипа, то в другую. Зелёный отражал атаку, выставляя посох то в одну сторону, то в другую, но всё остальное время продолжал держать его перед собой, чтобы оставить место для манёвра. Ему приходилось отступать, но выбрать линию поведения было сложно – яркие жёлтые глаза мутили разум и сложно было сконцентрироваться.

Шип решился на попытку: он отпрянул на расстояние своего роста, перехватил посох почти за конец и резко опустил его в сторону головы Эрра. Тот защитился подняв меч над головой, но зелёный всё равно пробил защиту и совершил тычок в грудь противника – вес и длина посоха были на стороне зелёного. Начальник заметил это и повернул корпус, чтобы обойка его не коснулась, а затем совершил выпад, проскользив грудью вдоль дерева – он коснулся мечом плеча Шипа.

– Кас-сание, – сказал он, – Продолжаем.

Посох снова взят в положение перед собой. Шип решает действовать осторожнее, он тоже совершает осторожные выпады в сторону противника, но Эрр больше не поднимает меч для защиты, а, как и зелёный, едва отводит деревянный клинок от центра. Шип решает сделать по-другому: снова высокий подъём посоха – противник стремится проскользить под ним, чтобы нанести удар, но зелёный круговым движением переносит удар посоха прямо в ноги. Эрр подпрыгивает над летящим деревом, хватается рукой за середину посоха и перекидывает себя в Шипа. Тот от неожиданности отпрянул в сторону, но летящий вперёд противник успел резануть чётко по шее, закрытой высоким воротником стёганой куртки. Приземлился он на ноги в одном росте от него.

– Было интерес-снее, – сказал он, обернувшись, – Теперь достань…

Он указал большим пальцем в матерчатых перчатках на свою грудь. Шип понял, что от него хотели, но не понимал, как это сделать – Эрр казался неуловимой тенью, а его любимый посох – просто палкой. Очень красивой палкой. Но у неё было два конца – обоими можно было нанести удар.

Шип снова нанёс прямой удар – Эрр взял защиту наискось, чтобы вес посоха проскользил в сторону. Противник тянулся выскочить из-под пролетающего вниз дерева, но на него обрушилась вторая сторона посоха, ловко перехваченного в полёте. Однако Эрр успел отпрянуть, держа меч на готове – Шип вытянул руки, в надежде добрать недостающее расстояние. Лёгкий тычок в грудь был совершён.

– С-сразу не подумал. – сказал Эрр с лёгким намёком на теплоту, – Странно.

– Да, я должен был вспомнить, что держу в руках не меч.

– Помни. Вы-живай. – кивнул начальник тюрьмы.

Он ушёл, оставив Шипа наедине с новыми собратьями.

– Где он тебя откопал? – голос пёсьего справа.

– В лесу, я прятался от бедняков.

– Ха! Чего от них прятаться, когда у тебя такая штука, а ты ею ещё и пользоваться умеешь.

– Они решили, что я какой-то важный.

– А, это постоянно происходит, верно, Кастий?

– Как-то одни валуньи, что были проездом, вытянули самый большой камень из фундамента одного дома во внутреннем городе. Тогда такой грохот и ругань стояли. А мы за ними бежим, а они камень этот не бросают!… И как потом чинить дом – совать камень, пока всё на подпорках или просто грязи временно накидать?

– А помнишь, как птичьи похитили мелкую морфку, что любила танцевать? Стоит они себе на улице, слушает, как кто-то на дудке играет – подбегает морф со своими голыми странными ногами, хватает её и приносит куда-то во внешний город. Там её всю перьями истыкали и говорят: «танцуй нам хорошую погоду», а та ревёт. Мы её несколько дней искали, а те постоянно перепрятывали.

– Да даже у нас, у пёсьих было такое: от оружейника к оружейнику бегал один, мол, «этот хорошо меч заговорил, а этот плохо». А в итоге оказалось, что не в оружейниках дело, а в том неумехе, что вечно как махнёт, так только по себе с другой стороны и попадает. Выгнали мы его ко всему гнилому подножью!

Морфы в сером смеялись.

Шип стоял среди них, смотрел на свои серые рукава с пластинами наручей и ощущал внезапный прилив общности.

– Тебя как зовут, зелёный?

– Раньше так и звали.

– Серьёзно? Просто потому что у тебя кожа зелёная?

– Да, поэтому. А теперь я Шип.

– А подходит…

– Только палка твоя вообще не острая.

– Это как посмотреть: если шарахнет и у тебя так дух захватит, что дышать не сможешь, значит острая, а это тебе лёгкое пробило. Только воображаемое.

К зелёному подошёл высокий серый пёсий с особенно раскосыми глазами и тонкими чёрными бровями.

– Идём, Шип, найдём тебе шлем по размерам, – сказал он, положив руку на плечо новичка, – С формой просто: натянул этот серый балахон на кольчугу, поясом собрал, пластины, там, подтянул – считай твой размер. А вот шлем если будет болтаться или, ещё хуже, давить будет – вот это проблема, так проблема. Ещё подшлемник сразу найдём, если снова кто-то в оружейной не рылся.

– Да только ты там и роешься!

– Конечно, – кивнул серый, – я же за форму в нашем отряде отвечаю. И пускай вас снова перемешают, а я так и буду отыскивать вам новое снаряжение. Понимаешь, – снова обратился он к Шипу, – обычно нам всё выдаётся, но со своим оружием ходить не запрещено. Главное, чтобы эти дуралеи не начали между собой мечами мериться.

– Так мы не только ими!

– А ну тихо, – прикрикнул на шутника ответственный за форму.

Гомон стал чуть тише.

– На этого, Шип, не смотри: мы его за эти глупые шутки и держим – веселее потому что. Но сам не набирайся. Нравится мне, кстати, что ты тихий такой. Меня зовут Переполий, я за форму в нашем отряде отвечаю. Знаешь же, что каждый месяц отряды перемешивают?

– Нет, не слышал.

– Так, вот, знай. Мы потому все всех знаем – кто что сделал и кто своим положением пользуется. Узнаем такое про тебя – вылетишь из города или попадёшь к Эрру в услужение. Но уже не как стражник, а как взяточник и дурак. И вот в тюрьму я тебе попадать ой как не советую – Эрр хорош, когда и ты с ним в хороших отношениях. А если нет, то что? А? Кастий! Чего молчишь, это же ты его шляпу как-то стащил, чтобы перед морфкой пощеголять.

– По пять раз в день этот свой поступок дурацкий вспоминаю – хватит мне раны заново резать!

– Слышишь? Так что если он тебя уважает – ты счастливчик, понял?

– Понял.

– Тогда идём.

Шип растворился в толпе морфов в сером. Переполий продолжал что-то рассказывать, пытался шутить, постоянно требовал подтверждения своим словам. Новичок же просто плыл по течению, радуясь, что, возможно, наконец-то нашёл место, что ему подходит – хотя бы на первый взгляд.