Последняя царица. Начало

Пролог

15 декабря 2004 г., Москва

Кабинет пропитался тишиной, густой, как настой полыни. На полке между потрепанным томом «Анатомии» Гайворонского и портретом покойного мужа в золоченой раме пылился кристальный шар — сувенир от пациента-цыгана.

«Видишь будущее?» — смеялась тогда Елена. Теперь шар казался насмешкой.

— Ох, Ленка, — тяжело вздохнул Андрей Федорович, старый друг, хирург-онколог, вертя в руках карандаш. Его пальцы дрожали, будто впервые держали скальпель.

— Хватит церемоний. Глиобластома? Четвертая стадия? — Она откинулась в кресле, сплетя на груди руки — привычный жест, которым останавливала панику родственников пациентов.

— Как ты…

— Я врач с семидесятилетним стажем. Сама, конечно, уже двадцать лет как не оперирую, но консультации до сих пор просят. Как и у тебя. — Елена щелкнула пальцами, словно перелистывая невидимую книгу. — «Средняя выживаемость — четырнадцать месяцев при лечении. Без химиотерапии — два». Ты ведь не предложишь мне химию? У нас на дворе, конечно, второй год третьего тысячелетия от Рождества Христова, но наука до излечения рака мозга еще не доросла. Хотя весь прошлый век скакала семимильными шагами.

Старый друг сглотнул, кивнув на снимок МРТ:

— Два месяца. Но ты же не из тех, кто сдается.

— Нет. — Она встала, опираясь на резную трость с набалдашником в виде змеи. — Я из тех, кто ищет цель. Даже если это последний бой.

Андрей вдруг ухмыльнулся, вспомнил тот случай, когда им в госпитале приходилось работать при свете фонарика, и при керосинке, и даже при свечах. В войну всякое бывало.

— Тогда слушай, Ленка-пенка. — Андрей назвал ее так, как когда-то в юности они с лучшим другом называли подругу на рабфаке, а потом уж и в медицинском. Жизнь промелькнула длинная, Ленка тогда из двоих влюбленных пацанов выбрала Петьку и не прогадала… а он на всю жизнь остался лучшим другом для обоих. — Я помню, ты ж была помешана на петровской поре, все ахала, вот бы туда антисептики да методику. Представь, что готовишься стать… попаданкой. Помнишь, мы читали что-то такое? Ты всегда была любительницей фантастики. Выбери эпоху. Живи ею. Тогда и помирать, глядишь, не страшно будет.

— Попаданкой? — Елена Федоровна фыркнула, поправляя седую косу. — Ты предлагаешь мне заняться самовнушением? Вместо того чтобы плакать и писать завещание, поиграть в альтернативную историю?

— А почему нет? Вместо того чтобы умирать два месяца бесполезной старухой, будешь жить. Ты ж со своей гипермнезией можешь запомнить все что захочешь. Тем более теперь у нас еще и этот есть… сеть эта. Интернет вроде. Там разного можно найти. Ну и справочники никто не отменял. Вот и набей себе в голову все, до буковки и картинки. Даже несмотря на… — Он махнул рукой и выразительно скосил глаза на снимки МРТ. — Кроме того, многие исследователи утверждают, что если заставить мозг работать до последнего, то он медленнее сдается болезни. Глядишь, и три-четыре месяца протянешь. Причем это будут насыщенные и интересные три-четыре месяца. И да, если ты захочешь по-настоящему внушить себе эту мысль, уж ты сможешь. Что я тебя, первый день знаю?

Елена подошла к окну. За снежной завесой чернели стены Новодевичьего — там, под плитами Смоленского собора, покоилась ее тезка. Еленой жена Петра стала в постриге, но это сейчас неважно.

— Это ты здорово придумал, Андрюш, — обернулась она, и в ее голосе зазвучал стальной оттенок, знакомый всем, кто хоть раз видел ее в операционной. — Никогда не сдаваться — это же интересно! Ты поможешь мне с архивами, я составлю план.

— План?

— Чтобы выжить в те века, доктор, нужно знать больше, чем как пускать кровь пиявками. — Она ткнула тростью в стопку книг на столе. — Языки, допустим, у меня кое-какие есть, архаичные формы подтяну на основу. Еще травы, политика, физика, механика… из прикладного. Все возможные мемуары соотечественников, картотека современников, чтобы хоть примерно представлять, кто на что способен. Продумать, как приспособить знания и технологии века нынешнего к веку ушедшему. И как не попасть на плаху, если царь Петр узнает, что его жена говорит о микробах.

— Другое дело! — улыбнулся Андрей. — Любая помощь. У меня есть парочка благодарных пациентов в государственном архиве, в Ленинке и в историческом музее.

— А у кого их нет? — фыркнула старая женщина и налила им обоим свежего чаю. — Не просто так, считай, девяносто с лишком лет протянули в своем уме и при пациентах. Шутка ли, в медицине мы с тобой, Андрюшка, прошагали от щипаной корпии до последних антибиотиков. И военный опыт имеем, и мирный. Уже и помирать-то не обидно, по правде говоря. Но и побороться охота, так даже интереснее. Я ж там буду этой, прости господи, Мери Сью. Бабка в теле молодухи, с девяностолетним опытом, с фотографической памятью и полной головой знаний из будущего. Вот где разгуляюсь!

— Где ты таких слов-то нахваталась? — улыбнулся старый друг. — Опять на сайт с графоманией лазила? Вот-вот, точно, там про попаданцев чего только не пишут. Но в петровские времена пока не было вроде. Первая пойдешь.

Вот так и повелось у них каждый вечер за чаем встречаться и обсуждать будущее в прошлом. Почему бы нет? Не про глиобластому же разговаривать двум хирургам с огромным опытом. За жизнь наговорились.

— Доля бабская в те века понятна: дома сидеть, детей рожать, — посмеивалась Елена, наливая свежего чайку в две чашки. — Это тебе не в цари попадать или, на худой конец, в генералы. Да хоть в крестьянина — при Петре и такой мог умом выслужить дворянство. Прогрессорствуй хоть с утра до вечера. А вот баба… ну да тем интереснее.

— Не хочешь, значит, в мужика попадать?

— Тьфу, прости господи, ты как скажешь. Нет уж. Меня моя женская доля девяносто с хвостиком лет устраивала, и менять ее не желаю. И для царицы дел найдется столько, только успевай отмахивайся. Но от парня из наших рядом не отказалась бы. Вон ты, хрыч старый, тоже на ладан дышишь, чем не второй попаданец? Хоть бы и в Лопухина какого-нибудь, братьев у царицы достаточно.

— Угу, пока их царь-батюшка не проредил. Ну спасибо, дорогая, за перспективу. Одного четвертовали, другого на дыбе изломали так, что сам помер. Третий сидел как мышь под метлой, пискнуть боялся.

— Ладно уж, мышь с перспективой. Так мы им и дались, если что. Зубы обломают.

— Спасибо, дорогая, еще раз за то, что ты в меня веришь, но я еще поживу, пожалуй, при теплом клозете и центральном водопроводе.

Их смех наполнил комнату, словно отгоняя тяжелую тень болезни. Постепенно маленькая двушка в центре превратилась в настоящий лабиринт эпох. Каждый вечер они встречались за чаем, превращая квартиру в хранилище знаний: старинные карты соседствовали с современными справочниками, пожелтевшие от времени письма лежали рядом с распечатанными статьями из интернета.

На кухонном столе рядом с чашкой остывшего кофе лежала карта старой Москвы, испещренная пометками: «Аптека на Никольской, 1702 г.», «Травница Марфа — снотворное из мака». На полу в ореоле настольной лампы сияла репродукция «Утра стрелецкой казни».

— Валиум, восемнадцатый век, — бормотала старая женщина, заполняя тетрадь. — Рецепт…

Внезапно в висках застучало. Боль была острая, как игла. Елена схватилась за стол, смахнув на пол пузырек с таблетками.

— Нет, — прошипела она, впиваясь ногтями в дерево. — Не сейчас. Я должна…

Она закрыла глаза, вызывая в памяти строки из учебника: «”Глиобластома разрушает нейронные связи”. Но я не пациент. Я — врач. Я контролирую…»

На полу среди рассыпанных таблеток белел листок с ее же почерком:

«1. МЕДИЦИНА!!!

2. Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги.

3. Если не…»

Елена отдышалась, подняла листок, разгладила скомканные края.

— Никаких «если», — сказала она вслух. — Должно получиться, и точка.

За окном завывала метель, в висках болезненно стучало, но ей уже было все равно. Она достала старинный пергамент — копию письма Петра к Евдокии: «Жить вместе не изволю…»

— Посмотрим, товарищ царь, — прошептала Елена, обводя строку алой ручкой, — кто чего не изволит и куда пошлет.

Глава 1

Боярышня:

— Парашка! С ума сошла! — Женский крик звенел в темноте.

— Держись. — Заледенелые губы едва шевелились, руки свело, но она продолжала яростно тянуть мальчишку за мокрый ворот из полыньи.

— Боярышня! Ахти… да не стойте, ироды, спасайте боярышню! На пузо, олух, да тащи от полыньи!

Крики то приближались, то становились дальше и глуше. Холодно… как холодно…

Сначала была только тьма, густая, как смола. Потом — странная легкость в теле, будто с нее сняли почти вековой груз.

«Глиобластома... Кажется, Андрей застал очередной приступ и вызвал скорую…» — мелькнуло в сознании.

Но нет. Это не больничная палата.

Елена (или уже не Елена?) открыла глаза и подняла руки к лицу. Ого…

Узкие ладони с тонкими пальцами, уже не детские, но еще не девичьи. Что еще? Если чуть повернуть голову… ага. Темно-русые волосы, заплетенные в ночную косу, пахли травами. Тело немного ломило, но не так, как она привыкла в старости, а от лихорадки — странное ощущение, давно забытое и даже будто приятное. В нем чувствовался запас сил, о каком старуха в свои годы уже и не мечтала.

Было жарко и очень мягко — Елена утопала в огромной перине, укрытая еще одной такой же сверху. В горле першило, хотелось чихнуть.

Простуда обыкновенная. Температура чуть повышенная, судя по ощущениям.

Но где она? Что за черт… Неужели получилось?! Да быть не может! Но и для предсмертной галлюцинации слишком реально.

Комната была низкой, с маленькими волоковыми окошками, с разноцветными слюдяными вставками в свинцовом переплете. В углу киот с потемневшими иконами, на стене — расшитый полог. Воздух пах дымом, воском и чем-то давно забытым. Может, прабабушкиной печкой, оставшейся так далеко в памяти, что зрительные образы стерлись даже при ее гипермнезии?

— Прасковьюшка, — раздался за дверью мягкий голос. — Проснулась ли?

Прасковьюшка?!

В памяти всплыли обрывки: «Евдокия Лопухина... при рождении Прасковья...»

— Да... — попыталась ответить она, но голос звучал тонко, по-детски.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина в темном летнике, с плошкой в руках.

— Господи, благодарю, дитя приходит в себя. — Женщина (мать? Нет, если это лопухинский терем, то одета слишком скромно. Скорее, одна из нянюшек-мамушек, с помощью которых воспитывали всех боярских и дворянских деточек в это время) перекрестилась. — Три дня горячка била, все Бога молили… Говорила, не стоит холодного молока в дорогу-то пить, говорила! Застудили дитятко, а все тятенькино воеводство! С чады и домочадцы двинулись, да наспех, вот Господь и наказал!

Елена сглотнула. Поморщилась. И попыталась прикинуть, какой нынче год. Спрашивать о таком после болезни было бы странно, сразу определить по телу, которое толком даже не осмотреть, не удалось.

Ладненько, начнем с малого.

— Мамушка… — осторожно начала она, пробуя новое слово, новый голос. — А что ныне за день?

С именованием женщины Елена угадала, потому что та не удивилась, только разулыбалась светло и радостно, присела на край перины и погладила по заплетенным в свободную косу волосам:

— Воскресенье, светик. — Мамушка, поправляя одеяло, ласково журчала, выговаривая слово за словом: — Нынче Трифонов день, завтра Сретенье... А там уж и до Масленицы рукой подать, с будущего воскресенья блины начнут печь. Хочешь блинков, ягодка моя?

Елена помотала головой, аппетита совсем не было. Она послушно выпила теплый ягодный морс из рук мамушки и прикрыла глаза. Перед мысленным взором встал специально изученный юлианский календарь тех лет.

Итак. 1 февраля — день святого Трифона. 2 февраля — Сретенье. 12–18 февраля — Масленица. И если свериться с датами, это у нас… 1681 год. Точно! Иллариона Лопухина назначили воеводой в Верхотурье на место боярина Артамона Матвеева. И пробудет он там до 84-го… Сейчас Евдокии, а пока еще Прасковье Лопухиной, одиннадцать лет. На троне хворый царь Федор, который скоро угаснет от необъяснимой в нынешнее время водянки. До первого стрелецкого бунта примерно год…

Мамушка, довольная, что дитя уже не бредит в горячке и явно идет на поправку, бережно поправила подушки и вышла, пообещав прислать братцев. Дверь прикрылась, и Елена осталась одна — точнее, одна со своими мыслями, которые крутились в голове с бешеной скоростью.

Вот это попала! Ни в какую не в царицу, в девчонку одиннадцати лет, которой до царского венца как до Китая на оленях… Если вокруг все же не предсмертная галлюцинация, спровоцированная последним увлечением старухи, то история может в любой момент пойти как угодно. Мало ли на какую бабочку можно наступить. И прощай, дорогой товарищ Петр…

До свадьбы-то еще восемь лет. До монастыря — семнадцать… Хм, а может, ну его? Если подумать, оно и без царя можно напрогрессорствовать, двинуть помыслы, например, в сторону Сибири. Или вовсе в Америку, там нынче свобода, какая в самом начале двадцать первого века и не снилась…

Елена хмыкнула и медленно провела руками по лицу, ощущая гладкость кожи, отсутствие морщин. «Я в теле ребенка. Но я не ребенок. И если это не галлюцинация, то… что теперь?»

Дверь снова скрипнула, и в комнату ввалились двое мальчишек. Один постарше, лет четырнадцати, рыжий и веснушчатый, с озорными глазами, второй помладше, темноволосый, с серьезным выражением лица. Так… это у нас кто вообще? Родной брат у последней русской царицы был один. Остальные двоюродные, но о них почти не осталось никаких сведений. Так кто тут у нас?

Елена смотрела на них, и в горле вдруг встал ком. Дети ведь! Живые, настоящие. Ничего не знающие о страшной судьбе, что ждет их в будущем.

Старший тем временем шумно плюхнулся на край кровати, чуть не опрокинув кружку с отваром.

— Молодец, Парашка! Ожила! А я уж думал, тебя черная немочь унесет! Абрашка вон тоже захворал было, в прорубь-то по дурости провалился. И как ты углядела… только чуть сама не утопла. Ну да дяденька велел баню истопить, там нам обоим жарко стало. А ему еще и сидеть больно! — Он ткнул младшего в бок, а тот только странновато поморщился и вздохнул.

— С божей помощью, — пробормотала Елена, стараясь не паниковать и привыкнуть к тому, что случилось. Не каждый день сбываются бредовые выдумки про переселение в прошлое. Хорошо хоть, имя одного из мальчишек теперь известно: это ее родной брат Авраам. Судя по всему, они с Прасковьей погодки, и Абраша все же помладше. И что-то в нем есть странное. Во-первых, он время от времени очень знакомым жестом чесал нос. А во-вторых, глаза. Где она раньше могла видеть эти глаза? Причем совсем недавно… это все же бред?

Глава 2

Старший мальчишка тем временем бодро пересказывал домашние новости, разошелся не на шутку, размахивая руками:

— А федюнькинская-то, из-под поляка взятая кобыла жеребенка принесла — весь двор сбежался смотреть! Как есть племенной жеребец вырастет! Рыжий, как я, только с белой звездочкой. Дяденька говорит, окрепнет — моим будет!

Он захлебнулся от восторга и тут же перескочил на новую тему:

— Повариха Авдотья на мимохожего коробейника-то отвлеклась да людские щи сам-семь пересолила! Матушка ее чуть на конюшню не отправила. Да Степан-ключник заступился, говорит, сам съем, не пропадать же. Ну и съел — весь день потом квас хлестал, ха-ха!

Елена машинально кивала, но взгляд ее неотрывно следил за Авраамом. Тот сидел чуть поодаль, по-прежнему чесал нос — точно так же, как это делал Андрей, когда нервничал.

— А еще стрельцы у калитки дрались... — Говорливый подросток уже готов был пуститься в новые воспоминания, но тут за дверью раздался зов:

— Василий Петрович! Боярин вас требует!

Рыжий сорванец мгновенно вскочил:

— Ой, ну я побежал! А то дяденька опять за волосья...

Он шумно вылетел из горницы, оставив за собой шлейф морозной свежести — видать, сюда прямо со двора заскочил.

Петрович… двоюродный брат? Сын одного из отцовских братьев — Петра Большого или Петра Меньшого. Почему он здесь?

Ненадолго в горнице стало тихо. Потом Авраам, неловко развернувшись, явно засобирался восвояси, но Елена резко протянула руку:

— Подожди.

Мальчик замер.

— Андрей? — Ее шепот был настолько тихим, что больше походил на дуновение ветра.

Авраам дернулся, будто его хлестнули плетью. Резко обернулся. Глаза — те самые, знакомые до боли — расширились.

— Кхм... Етитьмать, Ленка?! — Он сначала вскинулся, а потом сгорбился, вдруг став совсем не десятилетним мальчишкой, а взрослым мужчиной, подавленным виной. — Это я виноват, не предусмотрел фактор мерзавца. Ведь была же договоренность — тебя сразу в реанимацию. Откачали бы, еще на пару месяцев жизнь продлили. А тут — Кузнечик. Оставил тебя умирать в приемном покое.

Елена впилась пальцами в одеяло.

— Андрей! — Ее голос дрогнул. — Господи, я точно схожу с ума… это предсмертный бред. Ладно, я сдохла, предсказуемо. А ты-то как тут оказался?!

— Инфаркт. — Мальчишка оглянулся на дверь и придвинулся ближе, говоря быстро и тихо: — Не отходя от твоего, так сказать, остывающего тела. От тоски и обиды: родная больница, а из-за одного негодяя тебе помочь не смогли. Я здесь уже почти неделю. И могу точно сказать: вокруг настоящая, реальная допетровщина. Тятенька... — он болезненно поморщился, передернув лопатками, — после того как реципиент у проруби довыделывался, потерял сознание и очнулся уже мной, розог не пожалел. Все мысли про сны или бредовое состояние как ветром сдуло!

Елена застыла, переваривая сказанное. Значит, ее лучший друг, еще один хирург и отличный мужик, тоже здесь. В теле ее младшего брата. Вот это повезло, стало быть. Ну прямо как загадывала! С чего, интересно, ей так фартит? А чем придется расплачиваться?

За окном закаркала ворона. Где-то во дворе заржал конь. Мир вокруг был слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией.

— Стало быть, — Елена медленно выдохнула, — мы оба...

Авраам — нет, Андрей — кивнул. В его глазах читалась та же смесь ужаса и надежды.

— Что будем делать, Ленка-пенка?

— Для начала... — ее губы дрогнули в подобии улыбки, — научись, наконец, не чесать несчастный нос. Ты его вечно теребишь, когда нервничаешь, а в результате похож на клоуна.

За дверью раздались шаги. Андрей мгновенно превратился обратно в Авраама — опустил плечи, сделал лицо наивным.

— Параша, может, тебе травяного отвару принести? — спросила уже знакомая женщина, заглядывая в горницу.

— Не надо, — ответила Елена, глядя в глаза своему невольному союзнику. — Мы с братцем еще поболтаем, мамушка, а потом я спать стану. Хочу побыстрее выздороветь!

— Ты, Абраша, долго у сестрицы не засиживайся, — предупредила мамушка. — Тятенька заругается, ежели она долго болеть станет. Еще успеете языки почесать!

Она ушла, а Елена тут же велела:

— Дай-ка руку. — И сама прижала прохладную ладонь к своему лбу.

— Тридцать семь — тридцать восемь, кризис миновал, — констатировал бывший друг, а теперь родной младший брат. — Кашляла Прасковья сильно и в жару металась, бредила, а теперь, как ты тут оказалась, перестала.

— Понятно, — кивнула женщина в теле ребенка. — Даже сбивать не будем, пусть организм борется. Через пару дней встану.

И они углубились в обсуждение самых первых шагов на ниве попаданства.

— Может, и к лучшему, что ты читал другие статьи, — неспешно рассуждала Елена. — Наверняка зацепился за то, что мне и в голову не пришло бы изучить. Уж не знаю, как тебе, а мне повезло с таким помощником. Что здесь девке невместно и не позволят, на то у меня будешь ты. Если захочешь, конечно.

— Куда ж я денусь с подводной лодки? Тут даже в форточку и то не выскочить, — усмехнулся Андрей-Авраам. — Я в бытовуху и мемуары не вчитывался, а вот по военному профилю было интересно. Многое помню.

— Записал бы, пока в памяти свежо. — Прасковья завозилась на перине, подыскивая удобное положение. — Наверняка вас уже грамоте учат, тетрадки и карандаши найдутся. Конечно, история может пойти иначе, но Лопухиных это не спасет, если мы будем сидеть сложа руки.

Она откинулась на подушку и задумчиво рассудила:

— Первые дни предлагаю только наблюдать и внедряться в местное общество.

— Да я тут уже вовсю внедряюсь, вот розгами от бати этого тела огреб, по затылку от Васьки получил...

— С жертвами у тебя внедрение, — ухмыльнулась она. — А кто это — Васька? Я поняла, что мальчишка этот, но…

— Вот тут странности, понимаешь. — Андрей-Авраам снова непроизвольно потянулся чесать нос, но прервался на полужесте и вздохнул, убирая руку за спину. — Это наш двоюродный братец. Василий Петрович Лопухин, сын Петра Большого. Коего в оригинальной истории не помню, но, может, и был такой.

— Ничего себе, — растерянно ахнула Елена. — Это что же получается?..

— Получается, это не совсем наша история, — покачал головой ее друг. — Хотя и очень похожая. Буквально до последней мелочи, насколько я успел разузнать. Если не считать лишнего Васьки.

— Дела… Ладно, в любом случае надо осваиваться. Я тебе ничем помочь не могу. Вся мужская половина на тебе: отец, Василий. Дядья, опять же..

— Дядья? — перебил Андрей.

— Да. Если они тут есть, конечно. Брат отца — Василий Абрамович, окольничий. Влиятельный в нынешние времена человек. И Петр Меньшой— военный, в нашем доме, по воспоминаниям современников, бывал редко, но вдруг повезет. Опять же Васька — сын Петра Большого, его отца в расчет надо принять. — Она говорила быстро, словно боялась забыть. — А я разберусь с женской половиной. Но главное...

Елена отпила того малинового отвара, что принесла мамушка, и продолжила:

— Главное — выстроить систему отношений. Начинать, например, с Василия. Раз уж он старший сын — наверняка любимец отца. Что, угадала? Интуицию не пропьешь. А ты у нас не зря последние годы в психологию ударился — запросто развернешь пацана так, чтобы он не видел в тебе соперника, не ревновал отца к тебе. Станешь в лопухинском клане не только братом, но и лучшим другом. Тем, кому и старшие станут доверять больше, чем себе. Ну и тятеньку можно бы начать приручать. Очень пригодится на будущее.

— Вот она, доля попаданская, — вздохнул Андрей. — Ладно, будем внедряться. А ты пока побудь примерной боярышней, выздоравливай и в тереме оглядись. Через недельку сверим анамнез.

Глава 3

Кузнечик:

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не вставать же, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Вот, теперь можно отверзнуть очи. Прочихать ноздри от соломенной пыли, скинуть теплое одеяло. Заодно вспомнить, что два месяца назад его поднимали не «Кузенькой». И даже не «Кузей», а кнутом.

Все-таки он чего-то добился в этом непривычном мире.

А началось все в тот проклятый день…

Нет, видимо, не тогда. Чуть раньше, когда Слава обиделся на Андрея Федоровича и решил проучить старого хрыча, которого даже юные стажеры бумером не называли — уж совсем древнее поколение, без клички.

Федорыч, конечно, уникум. Если бы Вячеслав Николаевич Кузяев был психиатром, а не терапевтом общей практики, написал бы на основе его случая диссертацию «Локализованная шизофрения». Или «Половинчатый маразм». То есть человек, несмотря на старость, вполне в своем уме, но иногда выдает такое, что усомнишься в адекватности.

Федорыч — профессионал-перестарок, тут спорить нечего. Недаром, хоть он четверть века на пенсии, в больнице у него свой кабинет. Взгляд — диагноз, а любые анализы-УЗИ — только уточнения. За это его и терпели. Даже Вячеслав Николаевич.

При этом гипертрофированная честность как форма шизофренического маразма. Человек и в советское время, и после жил на одну зарплату. Ладно, у каждого своя придурь, другим-то зачем мешать? Например, товарищу Кузяеву лично.

Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны.

Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах.

Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки».

Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги.

— Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл…

И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец.

Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией:

— Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина.

И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками.

— Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели.

Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок.

«Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А он если и обиделся, то незаметно. Зато обращался ко всем: «Ну что, кузнечик-человечек?» Кроме взрослых, конечно. Потом стал добавлять «дорогой». Тут важна интонация.

Уже с пионерского возраста дразнить перестали. Но в словаре «кузнечик-человечек» остался. Сейчас бы сказали: личный коммуникационный бренд.

Что же касается маленькой мести, то все сложилось — ну загляденье. Была у Федорыча подружка Леночка, такая же поганка-перестарка. У бедняжки обнаружилась глиобластома, Федорыч договорился, чтобы в случае обострения ее привезли в свою больницу, причем сразу в палату, без приемных промедлений.

Ну а Слава передоговорился. И когда ее доставили, старушенция задержалась в приемном покое, по принципу «молодым везде у нас дорога». Других поступивших осмотрим в приоритетном порядке, а старушка подождет.

Подождали как следует. Так, чтобы в реанимацию катить уже не было смысла. А также нет ничьей вины — на такой стадии, в таком возрасте… Странно, что прожила столько.

У Федорыча от этих событий наступил летальный инфаркт. Так что выстрел-дуплет. Хотя немножко совестно стало. И обидно. Думал Слава насладиться местью, а пришлось участвовать в сочинении некролога и толкать унылую речь.

Ну ладно. Когда выносили вещи из кабинета покойного, книги про петровское время Слава забрал в свой кабинет — хорошо изданы, прикольно смотрятся. И солидно. С большим государственным орлом на обложке.

***

А потом наступил тот самый день… Нескладный с самого начала. В коридоре Вячеслав Николаевич задержался у траурного портрета Федорыча. Хотел прошептать: «Ну что, кузнечик-человечек?» Взглянул и поперхнулся. Старик будто сам на него посмотрел. Без злости, без гнева, даже с жалостью.

Кузяеву даже послышалось: «Живой пока? Мне, мертвому, позавидуешь».

Слава посмеялся, хотя сердце кольнуло. Пошел в кабинет ждать важного визитера.

Думал с текучкой разобраться, а тут позвонила дочка и сказала, что подарок на день рождения — сюрприз, но Мальдивы лучше, чем Тунис. Ладно, будут ей Мальдивы.

Потом позвонила супруга, поохала, сказала про плохой сон. Добавила:

— Славочка, будь осторожен. Все у нас есть, дом полная чаша.

Вячеслав Николаевич ответил, что чаша чашей, но дочка желает с парнем именно на Мальдивы и, конечно, бизнес-классом. Сердечко опять кольнуло, хотел даже принять рюмочку того, что надежней, чем валидол, но тут явился визитер.

Визитер — партнер по проверенному бизнесу. Справочки с диагнозами, печатями, с кузяевской подписью. Только нет ФИО пациента. Как у какого-то французского Людовика были такие бумажки: вписал имя — и человечка в Бастилию. Или колесовать.

Ну, Славины-то бумажки на доброе дело. Попал человечек в ДТП, ушиб ножку, а в страховую контору предъявит, что она сломанная, ущерб другого порядка. И другая выплата. Раньше Вячеслав Николаевич такие справки делал персонально, по отдельным случаям. Но ведь дочке подавай Мальдивы. И пришлось наладить поток.

Вот и явился визитер с физиономией стоматолога Шпака из известного фильма. Так его Слава про себя и звал.

Обычно — эталон спокойства. Но сегодня явно на нервах. Да таких, что Кузяев обошелся без «кузнечика-человечка» и даже чай не предложил. Протянул папку со справками — пересчитайте. Взял конверт с купюрами, тоже пересчитал, открыл сейф…

— Простите, Вячеслав Николаевич, — вздохнул Шпак.

Не успел Слава ничего переспросить, как в коридоре раздался топот, послышался испуганный писк секретарши. И в кабинет влетели четверо в штатском. Двое зафиксировали Кузяева, третий полез в сейф, четвертый держал камеру.

А в сейфе — хороший запас справок. И налички — в рублях, долларах, евро, даже в юанях. Рабочему кабинету Слава всегда доверял больше, чем супруге.

Себе на горе. Ибо все это — «в особо крупном размере». И никакая не «условка», а строгий режим.

Спасибо, не уронили мордой в пол. Но наклонили над столом. Как раз над книгой про царя Петра Алексеевича. Глядел Вячеслав Николаевич на свирепого двуглавого орла, вспоминал разговор о краже и стоимости веревки…

А сердце уже не просто болело. Оно остановилось. И орел вспорхнул с обложки, взмахнул крылами, да так, что мир сразу стал ночным.

— Есть в этой больнице реанимация? — донесся испуганный голос оперативника.

И больше Слава в своем мире ничего не слышал.

***

— Кузька! Кузь-ка! Вставай, бурундучий сын! Беги во двор!

Откуда в реанимации дети? Чьи они? И почему им разрешили врача поднимать? И почему во двор? Эвакуация?

И кто посмел к нему обратиться «Кузька»?

Резко похолодало — со Славки потянули одеяло. Вцепился руками, потащил на себя. Заодно открыл глаза.

Ешкин корень! Сразу каскад открытий, и одно другого хуже.

В реанимационном отделении отключили свет. И ни резервных мощностей, ни телефонного фонарика, лишь пара тусклых лучин. Но и в их нищенском свете он разглядел, что стены бревенчатые. Одеяло — не одеяло, а шубейка, рваная даже на первый ощупь.

Но больше всего ужаснули Славку его руки. Не ручки даже — ручонки, маленькие, детские. Даже вспомнил педиатрическую практику и на автомате выставил возрастные границы: не младше десяти, не старше четырнадцати.

А боролся Славка за одеяло с девчонкой лет четырнадцати или чуть старше. Двумя конечностями, из положения лежа, потому победил. Показалось или нет, в руках у девчонки остался клок мехового одеяла, а остатки накрыли Славку.

Девчонка взглянула даже не гневно, а жалостливо.

— Ну ты и дурак, Кузька.

И вышла.

За несколько секунд одеяльной борьбы Вячеслав Николаевич изрядно продрог. Поэтому снова укрылся шубейкой. А сам пытался понять: что с ним происходит, почему он Кузя и где оказался?

Но тут случилось такое, что Славка окончательно осознал: это не реанимация. А скорее всего, место, где карают за все прежние поступки разом.

Глава 4

Боярышня:

Лихорадка отступила через три дня. Прасковья (Елена с трудом, но упорно привыкала к этому имени) окрепла настолько, что мамушка Арина разрешила ей встать с постели. Первые шаги по горнице давались тяжело — новое тело, хоть и молодое, было ослаблено.

— Ну вот, ягодка, и на ножки встала! — Арина крестилась и суетилась, поправляя на девочке теплую душегрею. — А что схуднула да побледнела, то не печалься. На блинках да на медках живо изнова красавицей станешь, статной да румяной! Лопухинские-то девки издревле красотой славны, вся Москва завидует!

— Спасибо, мамушка, — улыбнулась Прасковья, ловя себя на мысли, насколько здесь все проще. Выздоровел — живи. Никаких прогнозов, томографий, диет для бледных худышек. Красота здесь — это стать, дородность и румянец.

Пока лежала, она мысленно перебирала все, что знала о семье Лопухиных. Интересно, насколько скудные исторические сведения совпадают с этой реальностью? Семья только обустраивалась в Верхотурье после переезда.

Ее также удивлял быт. Никакой антисанитарии, как любили рисовать в «седой старине» современники Елены Федоровны.

Баню топили не каждый день, но мылись регулярно. Во время болезни Арина дважды в день обтирала ее полотенцем, смоченным в воде с «ароматной водкой», и меняла рубашку. Постель перестилали ежедневно.

Горницу по просьбе Прасковьи проветривали дважды в день, хотя и удивлялись: «Чудная ты, Параша! На сквозняк нарываешься!» Но уступали, укутав девочку в перину. Печь топили исправно — сухо и тепло. Зубы чистили тряпочкой с меловым порошком и мятой.

Полы мыли, еду готовили свежую: кашки, творог с медом, щи постные. Обилие питья — взвары, сухофруктовый компот, сбитень с имбирем и клюквой. То что надо от простуды. Заморских лекарей тут призывать не привыкли и вообще относились с большим недоверием, предпочитая народную медицину. Травы знали многие женщины, но были и особые «старухи».

Андрей («Абраша», — строго напоминала себе Прасковья) прибегал вечерами на пять минут, садился на край перины, и глаза у него тут же слипались. Детское тело не выдерживало взрослых нагрузок.

— Ну что? — спросила Прасковья в первый вечер.

— Замучили, ироды. — Абраша зевал во весь рот и клевал носом. — Но пока хоть тресни, больше отличий от нашего мира не вижу.

— Иди спать, горе горькое. — Прасковья мягко подтолкнула его. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Спешки нет.

Через день, когда Прасковья окончательно окрепла, ее навестила мать, Устинья Богдановна. Одетая в темно-синий ферязь — тяжелую парчовую накидку с рукавами до полу, отороченную куницами, она казалась попаданке, непривычной к таким нарядам, сказочной героиней, пахла ладаном и воском — видно, только что от молитвы.

— Доченька, — голос Устиньи Богдановны был теплым, как мед, — вижу, силы к тебе возвращаются. Братья что ни день забегают, балуют ягодку мою. Дай им Бог. — Она степенно перекрестилась на красный угол.

— Здравствуй, маменька, — улыбнулась Прасковья, глядя, как в горницу вслед за матерью проскользнула младшая сестра, Ксения. В руках она бережно несла образок святой Параскевы в вышитом платке.

— На, — прошептала Ксения, кладя сверток на одеяло. — Матушка игуменья благословила. Чтоб ты больше не хворала.

Ее пальцы, тонкие и бледные, на миг коснулись сестриной ладони — холодные, как ключевая вода. В глазах стояла та самая глубокая серьезность, что позже заставит князя Куракина называть жену «мой молчаливый летописец».

Выздоровевшая Прасковья застала уже налаженный быт. Утром девушки вносили в горницы медные рукомойники с мятой в воде. В светлице, где солнце играло в слюдяных окошках, мамки учили девушек шить пелену для храма.

Вечером подали »солнышко» — круглый пирог с маком. Ксения, прижавшись к матери, слушала жития святых, водя пальцем по странице и выискивая знакомые буквы. Что было дивно, в эти времена далеко не всех дворянских да боярских дочерей учили грамоте. Но Лопухины, как оказалось, в деле сем были достаточно прогрессивны.

— К Сретенью, даст Бог, и вовсе окрепнешь. — Устинья Богдановна погладила дочь по голове. — Тогда и в горенку мою приходи, дела обсудим. Приданое ведь готовить пора, Парашенька.

— Приданое? — невольно переспросила Прасковья, мысленно усмехаясь: в одиннадцать лет! О времена, о нравы.

— Ну да, доченька. — Мать еще раз ласково, но твердо погладила ее по голове. — Годы-то летят. Время не ждет. Шить, прясть, узоры знать — нехитрое дело, ты все умеешь. Пора учиться быть хозяйкой большого поместья. Что муж принесет в дом, то сберечь и приумножить — то наша бабья доля. Не за один год искусницу вырастишь.

— Хорошо, маменька, — послушно кивнула Прасковья, про себя добавляя: и верно, готовиться надо. Процветание семьи — ключ к выживанию. Как говорится, на войне против всего мира нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Эх, кабы угадать, будет ли тут все идти тем чередом, что им с Абрашей известен? И когда пора менять будущее? Мимо царя, например, проскочить — спокойнее, но слабых тут жрут. А знания... зря она, что ли, запасалась ими как не в себя?

Когда им с Абрашей удалось выбрать момент и поговорить, у обоих в голове уже немного прояснилось. Первый шок прошел. Реальность вокруг перестала восприниматься чудом, более того, тело словно исподволь перестраивало восприятие под себя.

— Ну так с чего начнем, Лен… Параш? Слушай, все равно каждый раз спотыкаюсь на этом имени. — Авраам вручил сестре полотняный мешочек с калеными орехами и сел на лавку рядышком. — Все понимаю, но жаргон из будущего так и чешется в голове. Что за имя такое, «Параша»!

— Здесь подобного жаргонизма не существует, — пожала плечами Прасковья. — Имя как имя. Но я тебя понимаю, у самой каждый раз запинка. И ведь не придумывается ничего взамен, как ни сокращай, все странновато на наш будущий вкус звучит.

— Может… Паша? — предложил Авраам, щипчиками аккуратно раскалывая орех и передавая сестре сладкое ядрышко. — Пашенька.

— Хм… А знаешь, хорошо! — обрадовалась Прасковья. — Ты начни, а там, глядишь, и другие подхватят!

— Я тут насчет старинных книг поузнавал, — решив один вопрос, сразу же перешел к другому Авраам. — Помнишь, ты планировала записать нужное и выдать за тайные записи разных монахов, библиотеку Ивана Грозного и прочее? Так вот, на торгу есть одна лавочка, где писчее все продают, а там старые свитки, приказы, тетради среди прочего, ученические, или с приказной избы бумаги порченые, отскобленные. Вроде как можно и наново использовать. Я думаю, нужно денег раздобыть и скупать этой макулатуры незаметно, да побольше. На вид бумажонки в самый раз под старину. Да многие и есть старые, чуть ли не доромановских времен.

Прасковья удовлетворенно кивнула. Она еще там, в прошлой жизни, задумалась, как легализовать множество революционных для этого времени знаний. Ведь, даже став царицей, она не перестанет быть женщиной в обществе, где «бабские» слова стоят недорого. Да что там, даже мужчинам невероятно трудно будет преодолеть косность общества. Даже в девятнадцатом веке всем «прогрессивным медицинским сообществом» будут травить врача, заикнувшегося о том, что лезть в роженицу немытыми руками после осмотра трупов в морге — не лучшая идея. И затравят ведь, доведут до сумасшедшего дома бедолагу.

Что уж говорить о конце семнадцатого века, где миром медицины правят четыре «гумора» в теле, где баланс черной и желтой «желчи» объясняет все от головных болей до гангрены.

— Это даже удачно, что мы пока далеко от столицы, будет время на подготовку, — задумчиво сказала она. — К тому же тятенька воеводой нынче не где-нибудь, а на «воротах Урала». Ты карту месторождений вместе со мной смотрел?

— Смотрел, конечно, но предпочту положиться скорее на твою память, чем на свою.

— Серебра поблизости нет, вот что плохо, — вздохнула будущая царица. — Алтай далеконько. И найдешь рудник, так попробуй разработать, а потом довезти драгоценный груз до Москвы.

— Зато золото имеется. И мест тех покуда никто не знает.

— Опасно с золотом связываться, голову оторвут и скажут, что так и было. Мы еще недостаточно сильные, — покачала головой Прасковья. — Начнем, пожалуй, с более простых мелочей.

В горнице пахло дымком — трещал фитиль в масляной плошке, отбрасывая на стены пляшущие тени. Прасковья подтянула ноги на лавку, обхватив колени руками. За окном выл февральский ветер, а здесь, в тепле, Авраам щелкал щипцами лесные орехи, складывая ядра попеременно то в грубый керамический горшочек, то в протянутую ладонь сестры.

— С нормальной лампы, например? — предложил он, в очередной раз прищурившись на фитилек в масле. — Кошмарно неудобно без хорошего освещения.

— Лампу само собой, для нее тоже какой-никакой ресурс понадобится. — Прасковья задумчиво покатала орех между пальцами. — Другое дело, что есть вещи, которые здесь под ногами валяются. И цену им знаем лишь мы с тобой.

Глава 5

Кузнечик:

— Кузька, душа твоя окаянная!

В помещение вошла женщина, одетая как деревенская баба. К тому же с первого взгляда Вячеслава Николаевича (или нет, уже Кузьки) ее фольклорный костюм — понева и телогрейка — давно нуждался в стирке.

Но больше всего Кузьку интересовал кнут в ее правой руке. И если он ждал, что баба, как и девчонка, просто попросит его встать, то ошибся.

Р-раз — и тонкие ручонки не сдержали эрзац-одеяльце.

Два-с — крепкий удар.

— Ой-й-й-й!

Кузя на миг стал Славкой: вспомнил студенческие приключения в гопских районах. И мудрость: когда ты упал и побои неотвратимы, принимай позу эмбриона.

Увы, она была не рассчитана на защиту от этого гнусного предмета. Новый взмах кнута — и Кузя получил удар по выпяченному месту. Да-да, по которому не получал со школьных лет. Пятый класс, мама обнаружила пачку сигарет, и бедняга не смог убедить ее, что курит сестренка-детсадовка. Хотя долго пытался.

— Ай-й-й-й! Не на…!

Опять свист. И Кузя сквозь истошный крик все же сумел подумать: если бы его в пятом классе лупцевали не ремнем, а этим предметом, то он даже и не начал бы курить во взрослом возрасте.

А еще понял: встать придется.

— Что, лядин сын, думал, без Титыча забалуешь? — наконец-то произнесла баба. — Оделся и во двор!

Было так больно, что Кузе захотелось отнести свой копчик на рентген. Но баба стояла рядом, с кнутом, и не было сомнений, что промедление привело бы к новым сеансам альтернативной физиотерапии.

Хорошо хоть одеваться было недолго. Кузя поднял одеяло, сброшенное на пол, накинул на плечи, уже в качестве шубы, и даже сразу попал в рукава. Заодно понял, что спал в штанах и какой-то рубахе. От боли даже вспомнил, что ее называют «армяк».

Пол не просто холодил — обжигал босые ноги. Но Кузя разглядел неказистые, бесформенные какие-то валенки, а на них — портянки. Не успел вспомнить давние армейские сборы, как руки сами взяли процесс в свои руки и более-менее пристойно обмотали ноги дырявыми тряпками.

Кузя сунул ступни в валенки, сразу осознав: те не просто разношенные, а наследство от кого-то явно постарше. На бегу точно свалятся, но если не заставят кроссы бегать, то, может, и удержатся.

Хотя откуда знать, какие мучения полагаются в аду плутоватому Вячеславу Николаевичу? Еще явится черт с таким же кнутом и велит пробежать марафон.

К счастью, никакой дополнительной нечистой силы не явилось. Просто тетка Настя стояла рядом, поигрывая кнутом. Потом щелкнула и показала на дверь.

Кузя устремился туда, как птиц-письмоносец, выпущенный из темного ящика. Выбежал во двор. И столкнулся с мешком, плывущим навстречу.

Донеслась ругань. Кузя разглядел в полутьмах мальчонку, согнувшегося под огромным грузом. Пропустил, вышел под темное небо. Ощутил, что под крышей, в убогой спальне, был не холод, а терпимая прохлада.

Во дворе царила почти темень, но все же он разглядел сани с мешками. Бородатый мужик наваливал столь же большущую ношу на девчонку-подростка — верно, ту, что пыталась его разбудить. Учитывая последующее явление тети Насти с кнутом, действовала она из лучших побуждений.

Девчонка согнулась, но понесла.

— Чего встал столбом, Кузька? Подхватывай!

Командовал еще один мальчишка, стоявший у саней. Сам он подхватывать не спешил. Но Кузя, верней, некоторые части его тела хорошо помнили, к чему привело недавнее ослушание. Шагнул к саням, подставился под мешок. Подумал: или попал в страну супердетей, а сам будет раздавлен грузом, или…

Оказался второй вариант. Мешок был набит сеном. Неудобно, да, но хребтина не треснет. Углядел, куда ушла девчонка, потащился следом.

Пару раз все же чуть не упал. Стукнулся об углы и стены, получив порцию ругачек. Но дошел до точки складирования, сбросил мешок, пошел за девчонкой следом. Заметил, что в процесс вовлечен третий такелажник — парень чуть младше девчонки.

Когда на Кузю навьючили третий, последний мешок, удалось определить функцию парнишки-торопилы, стоявшего возле саней.

— Сколько насчитал, Лексеюшка? — спросила тетя Настя мягким материнским тоном.

— Десять по два да шесть.

Услышал возражения мужика, что мешков десять по три, но баба признала верным счет мальчишки.

Больше об углы Кузя не бился. Чтобы совсем не утонуть в бездне отчаяния, принялся думать. Во-первых, почему сено в мешках, а не в копнах? Во-вторых, почему привезли его впотьмах? Лишь на краешке неба нашлась небольшая просветленность. Может, эта разгрузка из тех операций, что лучше делать под покровом темноты?

Конечно, в такой ситуации следовало бы разобраться в более важных вещах. Но мелочей не бывает.

Кузя дотащил последний мешок и был награжден призовой работой — подавал мешки взрослому трудяге, тот ссыпал сено на сеновал.

Потом появилась тетя Настя и велела поспешить на кухню, чтоб не остаться без завтрака.

Шанс на это был — остальной народ заканчивал трапезу, причем все хлебали из одного котелка. Когда Кузя несмело сел на иссохшуюся лавку, наевшаяся девчонка протянула деревянную ложку. Он обтер грязной ветошью и стал черпать ячменную кашу. Конкурентом оказался тот же мужик с сеновала — обладатель большой, а главное, длинной ложки. Пару раз замахивался, мол, не мешай наесться вволю, не то по лбу двину!

Никогда прежде Вячеслав Николаевич не ел с таким аппетитом и отвращением одновременно. Кроме крупы, в каше скромно присутствовало снятое молоко, а вот песок и камни — нескромно. Плюс продукт обладал одиозной диетичностью: малосоленый и без малейшего присутствия сахара. Если бы пробу такой каши набрали в контейнер в его больнице и отнесли в Роспотребнадзор, то посадили бы без всякого мухлежа со справками.

Единственным дополнением к каше стала краюшка черного хлеба. Вообще-то, ощутимо пахло недавней выпечкой, но это был явный черствяк. Да еще кружка с кислым рыжим квасом, сваренным без малейшего участия сахара.

Пока Кузя прокашливался от шибанутого кваса, мужик выскреб кашу. Но и жалкие донные пригарки возбуждали аппетит.

— Ложку сломаешь — взгрею! Руками будешь есть до Пасхи! — крикнула тетя Настя. — Ступай во двор, вымой, чтоб не спал в следующий раз!

Девчонка — Кузя уже узнал, что ее зовут Машка, — протянула ветошь и деревянные скребки. Плеснула горячей воды из котла и проводила с котелком во двор. Но тут ее отвлекли на другую работу.

Бедному Кузе пришлось приняться за такой черный труд, каким лет пятьдесят не занимался. Хныкать, но самого себя поторапливать. Понимая: вода скоро остынет, если не замерзнет, и придется тереть по ледяному.

***

Может быть, ему следовало сесть в тюрьму? Уйти живым из своего кабинета с оперативниками, получить срок, провести на общем режиме восемь, а то и шесть лет? Тоже не радость, но хотя бы баланда посолена, а чай с сахаром. И работа привычными инструментами.

Эта малодушная мысль не раз посетила беднягу и в тот день, и в последующие. Увы, ничего не сделаешь. Надо принимать данность: он умер и очнулся в теле пацана лет двенадцати, живущего во времена правления царя Петра, первого по номеру. Никакими преобразованиями пока не пахнет — ни табака, ни кофе. Вот так ирония судьбы! А еще он вспомнил, как в прежнем мире над стариками насмехался. Не иначе наказание прилетело.

Уже скоро Кузя выяснил, что город, в котором он очутился, именуется Верхотурье. В школьных учебниках про него не написано, но совсем не Тмутаракань — главный таможенный пункт между Сибирью и европейской Россией. Вот что внутренние таможни потом отменят — это Вячеслав Николаевич помнил, благодаря дочке, будущей таможеннице. Но пока не отменили.

Так что не самая глушь, скорее, стратегически бойкое место. Зато конкретные условия — хуже некуда.

Увы, Кузя оказался домочадцем хозяина постоялого двора Тита Григорьевича, богатого купчика, бравшего на воспитание сирот. За это благодеяние — ненормированный рабочий день, когда побоев больше, чем еды. И переходная одежда, верней обноски.

Как-то и без того Кузя считал, что в прошлом жизнь была не сахар. Но все же вспоминался лозунг «Все лучшее — детям». И самое обидное, он отчасти исполнялся — по отношению к хозяйскому сыну Алексею, который считал ночное сено. Лешка был избавлен от тяжелых работ и надзирал над сверстниками, так еще и доносил. Вот он-то пил молоко, ел кашу со сметаной, посасывал леденчики. Однажды на глазах Кузи Машка еле выпросила у него почти невидимый остаток. Ну а остальным — каша с конопляным маслом даже не в постные дни и щи с требухой.

Леденец-то ладно. Но как утерпеть, когда с кухни постоянно доносятся мясные запахи?

***

Однажды Кузя не выдержал. Было последнее воскресенье перед Масленицей — прощание с мясом до Пасхи. У хозяина гости — поп, двое купцов и пушкарский голова, начальник артиллерии местного кремля.

Хозяйка, в очередной раз цыкнув на сироток, отнесла в горницу блюдо с жареной бараниной. Удалилась — не дело бабам сидеть на мужском пиру. А позже разобрала мужнин рык и велела Машке отнести квашеной капусты — закончилась.

— Кузя, отнеси, — попросила девчонка. — Пушкарь меня щипать любит.

Вообще-то Маша была не противная, даже иногда его жалела и помогала советами. Кузя взял большущую деревянную миску и смог не споткнуться на пороге. И что еще важнее, поставить на стол, не задев чарки.

Надо убираться. Но запах жаркого…

И тут родилась идея:

— Тит Григорьевич, я на днях байку забавную слышал про подьячего.

Все на миг замерли: малец уста отверз. А потом взревели — давай!

А почему? Потому как Кузя не раз слышал от гостей, что от подьячих нет житья. Ненавидимая социальная группа. Про нее любая потешка — в кассу.

— Такое было дело, — начал он отчетливо и неторопливо, — пришел домой подьячий, а жена его со стрельцом в постели. Подьячий его бить хотел, стрелец горазд был силой, сам отшвырнул подьячишку, как дохлого пса. Достал…

Кузя хотел сказать «мел». Но понял: в школе слушатели не учились.

— Взял уголек печной, начертил межу на полу, молвил: «Хоть раз зайдешь за межу — пришибу насмерть». И опять с бабой кувыркаться. Потом ушел. Глядит жена, а подьячий смеется. «Дурак стрелец, не видел, как я два раза за межу стопу поставил».

Собутыльники захлебнулись хохотом. А поп одобрительно махнул мальцу рукой — «дерзай, чадо», когда Кузя взял ломоть хлеба, еще быстрей положил на него большой кус баранины и удалился.

Первая победа в этом мире.

Глава 6

Боярышня:

— Так про что ты? Про богатство под ногами, никак? Например, иван-чай. Тот самый кипрей, по вырубкам прямо ковром. — Глаза Прасковьи сузились, будто она уже видела огромные заросли за околицей. — Если листья правильно обработать — подвялить, скрутить, в тепле выдержать, а потом досушить... выходит напиток не намного хуже настоящего китайского чая. Кофеина в нем, конечно, нет, но есть другие вещества, которые бодрят. Действие на первый взгляд мягче, но, если правильно заварить, и поприятнее будет. А стоит эта трава грош. В Москве же за китайскую сухую золотом платят. Правда, до 1689 года, до Нерчинского договора с Китаем и указов батюшки царя, спроса-то особого и нет, да и прямых каналов для поставки тоже. Разве что иностранцам можно продавать понемножку… как мелкие партии от своих людей из той же Поднебесной. Афера, конечно, ну да с басурман не убудет. Мы же можем дать вдесятеро дешевле, а вкус не отличит никто, ежели особым сортом назвать. И про долгий эффект бодрости намекнуть.

Авраам присвистнул тихо:

— Ловко! А обработка сложная?

— Нет. Тайна в ферментации. Только сушить потом надо бережно. Доверить можно девкам-холопкам из ближних, они не проболтаются. А прочим скажем, мол, для монастырской благотворительности травы собираем. Никто и не заподозрит.

— Ладно, чай... — Авраам почесал висок, оставляя сажистую полосу. — А еще что? Чай — дело тонкое, небыстрое. Его еще правильно тем басурманам продать надо, это не для малолеток дела.

— Лошади. — Прасковья ткнула пальцем в его грудь. — Твоя страсть. Видел вогульских жеребят у Федьки? Мелковаты, да? Но ноги — стрелы, грудь широкая. Выносливость у них — не чета нашим московским. Если взять таких, откормить льняным жмыхом — он рост ускоряет, костяк крепит... К следующей весне будут красавцы. А потом — почтовые тройки! Купцы золотом осыплют за скорость. И нам комиссионные. Это дело на десяток лет запросто можно сделать родовым, пока еще конкуренты подтянутся. А потом встать у истоков государевой почтовой службы. Оно повернее будет, чем через замужество влияние обретать!

Глаза Авраама загорелись. Лошади — его слабость еще с той, прежней жизни.

— Федька говорил, как раз нынче вогул один хочет трех жеребят продать... дешево. Говорит, дикие, с норовом. А я-то их выездить смогу! — Он уже вскочил, будто рвался на конюшню сию минуту.

— Подожди, горячий! — Прасковья удержала его за рукав. — Третье. Видел желтые натеки на старых соснах у реки? Как воск, только твердый, с душистым запахом?

— Прополис? Пчелиный клей?

— Он самый. Тут его в тайге пропасть! А в Европе аптекари бьются насмерть за каждую унцию. Ранозаживляющее — лучше виленского бальзама. Собирать просто: соскоблить, растопить на водяной бане, шарики скатать. Назвать можно «чудской смолой» или «лесным воском». Староверов нанять на сбор, они тропы знают. Продавать будем через Нарышкиных. Пока что они наши естественные союзники в борьбе против Милославских. А если особую выгоду от нас почуют, так и вовсе лучшими друзьями объявят.

— Тоже хорошо… но я ж чую, до продажи не скоро дойдет, — понимающе усмехнулся Абраша. — Ты ж пока полные закрома всего что можно лечебного не наберешь, не успокоишься! Кстати, что там маменька давеча с твоих слов о сиротах заикнулась?

— А это я решила зарок дать, вроде как в благодарность за выздоровление. — Прасковья смиренно и слегка заученно (она всеми силами заставляла себя вживаться в это время и в это тело, ту же набожность восприняла без халтуры) перекрестилась на красный угол. — Ты же знаешь, что две наши тетки настоятельницами при немаленьких монастырях? Одна в Подмосковье, а другая здесь, неподалеку. Я хочу над своими лекарскими да прочими задумками хорошую крышу заиметь. На всякий случай. А кто может быть лучше, чем сам Господь Бог? И потом, ты представляешь, сколько по монастырям да прочим молельням ресурса людского? Которому делом бы заняться. У нас впереди война на войне, тот же Азов брать свет Петрушеньке надо бы с первого раза. Медсанчасть при войске нужна как воздух! А если она еще и с божьего благословения…

Они еще о многом поговорили в этот вечер. Планов было громадье. А вот начинать решили с самого малого. Даже мельче дикого прополиса и жеребят.

Для первого «чуда» пришлось провести основательную подготовку. И обязательно встроить в него старшего брата, которого на будущее следовало иметь в надежных союзниках.

И вот, когда все было готово, в один из вечеров Паша решила воспользоваться хорошим настроением отца. Тот плодотворно пообщался с местным купечеством, получил хорошие новости от родни из столицы и отдыхал в горнице.

— Тятенька, гляди-ка! — Прасковья, запыхавшись от спешки, но стараясь держать девичью осанку, подошла к столу, где Илларион Лопухин допивал чарку медовухи. — Что братики сотворили!

Она сняла холст. На столе оказался глиняный кувшинчик. Из горлышка торчал толстый фитиль из плоского льняного шнура. Поверх кувшинчика на медных подхватах был надет прозрачный стеклянный колпак, сделанный из винной бутыли с аккуратно отбитым дном. Он был неидеален, с пузырьками и чуть зеленоватым отливом, но дочиста отмытый и достаточно прозрачный.

— Что за диковинка? — Илларион нахмурился, отодвигая чарку. Повел носом. — Пахнет как смолокурня после пожара. И Абрашка весь как трубочист. Опять баловство? — И отец грозно взглянул на самого старшего, Ваську, которого малые притащили с собой. Племянника он привечал, даже баловал, все ж сирота, мать родами померла, а мачеха мальца не жалует. Вот и прижился сынок братца Петра Большого в семье дядьки. А тот промеж ним и родным сыном разницы не делал, и награждал, и наказывал одинаково.

— Не баловство, тятенька! — горячо вступил Авраам. — Вася-то чудо настоящее придумал! Смотри! Лампа! Свету — море!

— Так и есть, светильник, дяденька! — Василий, почуяв внимание, надулся, стараясь выглядеть знающим. Он кивнул на кувшинчик. — Особая смесь. Горит ярче свечи, почти без копоти. Идея-то... — он запнулся на мгновение, ловя подсказывающий взгляд Авраама, — идея-то моя! А уж Пашенька с Абрашкой помогали как могли.

— Истинно так, тятенька! — подхватила Прасковья с искренним восхищением в голосе, глядя на Василия. — Вася-то самый умный! Он и про фитиль плоский догадался! Помнишь, Абраша? — Она повернулась к брату. — Как Вася нам толковал: «Не суй паклю, дурачье, давай полотно сложим!» Мы и сделали, как он велел.

Авраам усердно закивал, изображая простодушное уважение:

— Точно, тятенька! Без Васиного ума — никуда! Он же и про смесь особую настоял, как увидел, что мы ископтились все на скипидаре-то!

На самом деле, конечно, Прасковья вместе с Авраамом доводили и задумку, и Ваську до ума целую неделю. Наивными вопросами, нечаянными оговорками. Ну да двум взрослым людям малолетку вокруг пальца обвести ничего не стоило. Тем более что Василий оказался не дурак, многие подсказки ловил с первого раза и дальше развивал. В результате и впрямь остался уверен, что за игрой с младшими придумал стоящую вещь.

Глава 7

Кузнечик:

Так началась борьба Кузи. Продуманная, расчетливая, неторопливая. За место в этом страшном и непривычном мире. Место, которое обеспечило бы, хоть частично, привычный комфорт. По еде, одежде, удобной постели. Ну и статусу. Чтоб не баловать себя утешалкой: спасибо, на этот раз только поругали, не побили.

Поначалу, конечно, тосковал, даже приходилось скрывать слезы. Что поделать, сознание взрослое, а тело детское. Гормональный фон, куда его девать?

Из словаря прежнего мира постоянно всплывало выражение «стадия принятия». Еще не отплакался, как она наступила. Кузя ощутил себя пассажиром уже подзабытого самолета: поднялся по трапу, дверь закрылась, и не вернешься — уже идет разбег по полосе. Только вперед. И самое трудное: полет начат в статусе пассажира, но надо перейти в статус штурмана.

Увы, главный козырь Вячеслава Николаевича пока оставался невостребованным. Прошлое не нуждалось в медицинских познаниях. По крайней мере, из уст отрока. Пусть несчастный не был любителем истории, но знал, что отрок — это вежливое сокращение от «заткнись, мальчик». И тем паче в таких важных вопросах, как индивидуальное и семейное здравоохранение. О том, как лечить, знают старые бабки вроде Василисы Петровны, матери Тита Григорьича, и еще банщики. Да в Москве есть Аптекарский приказ с докторами.

Но он был не бабкой и тем паче не доктором-иноземцем.

Поэтому решил до поры со своими знаниями не вылезать. И лишь втирался ко взрослым как малолетний мастер разговорного жанра. Вспоминал анекдоты, частушки, байки, продумывал заранее, чтобы не смутить выпивох — хозяина и гостей — непонятной терминологией. Например, «попали три матро… нет, лучше морехода на остров, и тут им колдун встретился…». Кузя сообразил по обрывкам бесед, что такая тема зайдет: на постоялом дворе гостевали путники, что плавали по Байкалу и Охотскому морю.

Так что рассказал грубый анекдот про три желания-хотения, причем третье — со ржавым якорем. Тит Григорьич, хоть и заржал громче любого коня в своей конюшне, хотел по шее врезать за похабство. Но бойкий на язык малец тотчас на колени встал перед попом:

— Отпустите, отец Илья, грех сквернословия, а еще упоминание греха содомского, всеми святыми отцами осуждаемого.

Поп хохотал и благословил весельчака, чарку из пальцев не выпуская. Даже пролил на затылок горькую настойку — повод к новому хохоту. Тут уж по шее никак.

Спрашивали, откуда таких баек да прибауток набрался? Отвечал: с торга. Туда Кузя иногда наведывался с Никиткой, сиротой-ровесником. Машке не выйти, ей всегда работу находили.

Вообще-то, и отрокам полагалось куковать дома, ожидая ненормированной трудовой нагрузки. Но здесь было что-то вроде лотереи. Иногда мальчишки проводили на базаре и ледяных горках часа три, а тетя Настя на пороге только ругалась. А иногда прилетало проклятым кнутом, если отлучка длилась меньше часа.

Кузя вздыхал, почесывался. Больно! Но торг того стоил. Прежде всего, источник питания. Воровать пацаны боялись, ну, как боялись? Уцепить с транзитного воза мороженую рыбу, прохудить мешок с кедровыми шишками и потом подбирать — так еще можно. Проезжий возница ругнется и подстегнет сивку. На местных торговцев не покушались — город маленький, все всех помнят. Просто клянчили.

— Ох, сироты болезные, — вздыхала бабка-калачница. — Ох, Тит, рябой ирод, заморил вас!

И совала какой-нибудь съедобный неликвид. Вот и сходили не зря.

А еще на торгу было интересно просто гулять и глазеть. На диковинные товары, что везли из Сибири в европейскую Россию. Не только меха, но и китайскую посуду, ткани, загадочные снадобья. Хоть и до Урала, и за Уралом — все Россия, но здесь таможня, надо платить пошлину. Нередко платили частью товара, который тут же шел в продажу.

Кузя скоро узнал, что с Китаем пока никакого мирного договора. Но когда война мешала торговле? Ну а если товар не купить, его можно отнять. И кое-что из этих трофеев — шелка, фарфор, снадобья — попадалось на торгу.

А еще на базаре Кузя встречал своих элитных сверстников — воеводских детей. От других детишек, да и взрослых, слышал, что старший, Васька, смышлен не по годам и горазд на разные выдумки. Например, недавно изготовил чудо-лампу, яркий светильник.

«Забавное направление технической мысли у воеводского сынка», — подумал Кузя. Если бы ему в этом мире дали комнату без щелей и сбалансированную кормежку да не гоняли на работу с рассвета до после заката, он бы не то что лампу — электрогенератор смастрячил. Даже завидно стало.

Ладно, Кузя согласился бы на жизнь хотя бы в режиме хозяйского Лешки. Работа легкая и чистая, так еще его грамоте учат, а он ленится. Учит поп, непоследовательно и нерегулярно. Посидит, погоняет по грамоте, обзовет дубиной и пойдет водку пить с отцом.

Пару раз Кузя заглядывал в закуток, где на полке хранилась немудреная учебная принадлежность — вощана́я доска с воткнутым писалом. Бумага дорогая, а тут написал и стер.

В любом случае тогда, на торгу, Кузя проводил равнодушным взглядом мелкое сопровождение вундеркинда Васьки — братишку и сестру. Опять отметил социальное неравенство, но все же порадовался. Хоть воеводской дочке дозволено шастать по базару, а не проводить часы за рукоделием. Но и ее выпускают редко — издали заметил, как она зависает у прилавков, глазеет на товары. Причем не только на ткани и украшалки-висюльки, но и на все подряд.

Кузя слышал, будто воеводские дети купили у странного немца-врача некое «чертово яблоко». Догадался: картофель. Наверное, девчонка решила поиграть в колдунью и на кого-то навести порчу картофельной кожурой.

Потом торговке рассказали, что стрельцы увели немца на воеводский двор. Магия не сработала, что ли? Или воеводские дети и правда решили, что картофель — яблоко, и съели сырым, с последствиями для младых желудков?

Чего гадать? Как консультанта-педиатра его не пригласили. Да и немца не казнили — о таком бы неделю в городе судачили.

***

Торг оказался полезен не только для легендирования происхождения баек, но и для более важного: заявки на полезность.

В тот вечер Кузя опять отирался у заманчивого стола, ждал, когда позволят выступить с частушкой или байкой. Но хозяину и гостям было не до потешек. Они увлеклись коммерческим спором.

У Настасьи Ивановны умер брат-бобыль, оставил наследство — мельницу. Но не ей одной, а еще двум сестрам, за разными мужьями. Велел продать и разделить. И не на три части, а учесть, сколько у каждой сестры детей. Тит Григорьич готовил «скаску» — официальное заявление в воеводскую избу, чтобы истребовать свою долю. Но для этого надо долю подсчитать и вписать в заявление обоснованные данные. Если рассчитать неверно, суд может отказать.

Кстати, Кузя недавно сам приложил руку к таким опасениям. Верней, язык. Рассказал басенку, как двое тягались в суде и принесли судье по три собольи шкурки каждый. Потом истец еще и куницу добавил, но судья ее вернул, сказав: «Рассужу по закону, по правде, по совести». Вот и хотел Тит Григорьич, чтобы к иску не можно было придраться.

Хозяин и друзья-гости ругались, пересчитывали. А Кузька уже давно подсчитал. Подготовился. И когда в охрипшем разговоре наступила пауза, подал голос:

— Тит Григорьевич, я подсчет сделал. Вам надо два рубля три алтына истребовать.

Гости удивились, потребовали доказательств. И Кузя торжественно водрузил на стол, ближе к свече, Лешкину вощаницу. И стал царапать на ней арабские цифры. К счастью, поп подтвердил, что такие существуют и ими считать на письме проще, чем буквами.

Долго чиркал, стирал, опять чертил, ждал крепкого леща по немытому затылку. Но настоял на своем. Убедил.

— Где ж такого набрался, малец? — спросил Тит Григорьич.

— На торгу, у сына зодчего, что в Иркутск ехал крепость строить, — соврал Кузька.

— Садись-ка выпей да закуси, — велел хозяин. — Потом посмотрю, чего тебе еще дать подсчитать. И Лешке в счете поможешь.

Сивуха, честно говоря, была гадостной, да и не дело спаивать малолеток. Но Кузя решил не апеллировать к законам далекого будущего, а просто выпить за новую победу.

Глава 8

Боярышня:

— Спиртусу тройной возгонки Пашенька у ключницы выпросила, и бутылку из-под заморского вина, — вступил в разговор Василий. — А дальше мы уж и так и сяк пробовали смоляную жижу разбавить, чтоб не коптила!

— Наперед ее почистили, как та знахарка, что Сереже от кашля грудь растирала, — расчетливо-восторженно добавил Абраша. — Через тряпицу с солью! Сразу копоти меньше сделалось! А все Васька догадался!

Старший слегка покраснел, но еще раз важно кивнул и, взглядом спросив у заинтересовавшегося дяденьки разрешения, осторожно снял с поставца лучину, поднес под колпак, к фитилю.

Вспыхнуло яркое, почти белое пламя. Бутылочное стекло преломило свет, залив стол ярким пятном. Копоти было мизерно, лишь тонкая серая струйка, да и та почти сразу пропала.

— Горит! — воскликнул Илларион, привставая. Его глаза округлились от яркости. Он заглянул под колпак — чистое пламя, минимум нагара. Свет был непривычно сильным и белым. — И впрямь горит чисто! Светло! Василий! — Он обернулся к племяннику, лицо расплылось в широкой улыбке гордости. — Молодец! Практическую сметку показал! И про фитиль, и про смесь, и про бутыль! Не ожидал! Васька-то у нас не только в кулаках силен, а и умом-смекалкой!

Василий еще сильнее покраснел от удовольствия, стараясь сохранить взрослый достойный вид:

— Да что там, дяденька... Дело-то нехитрое, коли знать как. И Пашенька с Абрашей помогали.

— Нехитрое? Да это свет настоящий! — Воевода хлопнул племянника по плечу. — С завтрашнего дня вели Федьке сделать таких штук десяток! Для конторки моей — первым делом! Для сеней, где стрельцы стоят! Для ключницы в кладовой — пусть светлее считает! В учебную комнату вам. И... — он окинул взглядом Прасковью, — для девичьей светлицы особливую сделайте! Пусть маменька да холопки при свете рукодельничают, глаза не портят! И Пашеньке в ее уголок — для чтения молитвенника!

— Спасибо, тятенька! — хором ответили Прасковья и Авраам, смиренно склонив головы, скрывая торжество. Василий лишь важно кивнул.

— Бутылей таких прозрачных! — продолжал воевода, разгоряченный и медовухой, и удовольствием. — По всем кабакам верхотурским, по купцам с заморским товаром велю сыскать! Воеводским наказом! Сколько найдут — скупить! Пусть не валяются пустые!

Лампа под колпаком ровно горела, отбрасывая четкие тени. Прасковья поймала взгляд Авраама. В его глазах читалось то же, что и у нее: кирпичик к кирпичику. Теперь у нас есть какой-никакой свет. И Васька получил свою порцию славы, а значит, не только не будет мешать, но еще и помогать станет во всех придумках. Постепенно приучится, что ближе семьи никого нет, слушать надо и брата, и сестру, те плохого не посоветуют. И польза от их совместных игр бывает превеликая.

Следующий шаг по этой дороге случился совсем скоро и словно бы сам собой. Прасковья с Авраамом его ожидали, но все равно произошел он внезапно.

В дом к воеводе пожаловал отец Тихон, протопоп Свято-Троицкого собора, глава местной церкви. Входил он неспешно, словно не человек, а сама строгость на двух ногах. Ряса — чернее ночи, клобук низко надвинут на лоб, из-под него глядят глаза, острые и холодные, как февральские сосульки. Лицо — сухое, в морщинах-бороздах, будто вспахано невзгодами и неустанным чтением пыльных фолиантов. Запахло ладаном, воском и чем-то неуловимо кислым — монастырской постной пищей. Отец Тихон на всю округу славился строгостью и нетерпимостью не только к расколу, но и ко всякому новшеству, что предками не дадено, а стало быть, и нынче не нужно.

— Мир дому сему, Илларион Аврамович. — Голос у отца Тихона был низкий, подспудный, словно из-под земли, но каждое слово отчеканено. — Послание от владыки митрополита...

Он замолк, замер на пороге. Взгляд его, скользнув мимо воеводы, впился в источник света на столе. В ту самую лампу под бутыльным колпаком, что горела ровно и ярко, заливая грамоты и резьбу столешницы почти дневным сиянием. На самом деле, конечно, до настоящего дневного света ей было далеко, но по нынешним временам и спирта со скипидаром хватало для чуда.

— Сие... что за новоизмышление? — вырвалось у протопопа. Голос утратил ровность, в нем зазвенела сталь. — Свет не свечной. Стекло не лампадное.

Он шагнул вперед, его тень, огромная и колючая, метнулась по стене. Запах скипидара, приглушенный спиртом и стеклом, но все же уловимый, будто подтверждал худшие подозрения.

Илларион Лопухин вскочил, неловко заслоняя лампу корпусом. По лицу его пробежала тень досады и тревоги — не ко времени пожаловал протопоп, ох не ко времени!

— Отец Тихон, дети, грешным делом, баловались, диковинку вот выдумали... — запнулся он, чувствуя, как слова вянут под ледяным взглядом протопопа.

— Баловались?! — Голос отца Тихона грянул как обвал в горах. Он ударил посохом о дубовую половицу — звонко, гулко. Лампа под колпаком тонко звякнула в ответ. — Свет — дар небесный! Не игрушки сие для барчуков и девчонок! На кудесничество смахивает! На раскол! На потакание лукавому! — Рука его поднялась, пальцы сложились для крестного знамения — грозного, отгоняющего.

И тут, словно тень от облачка на солнце, возникла Прасковья. Еле перевела дыхание — мчалась на Абрашин тревожный зов со всех ног.

— Батюшка Тихон, — начала она, и голос ее слегка дрожал, но дрожал так, будто от благоговения, а не страха. — Прости нас, неразумных! Сей светильник не для забавы был затеян!

Она подняла на протопопа глаза — большие, темные, полные искренней, казалось, тревоги. — Для труда, батюшка! Для труда во славу Божию! Чтобы маменька с домочадцы в долгие зимние ночи не губили очей, а шили пелены для Покровской обители, низали четки из камушков уральских — красоту для Дома Господня! Чтобы братцы лучше науку постигали. Чтобы тятенька грамоты государевы разбирал, службу царскую! — Голос ее дрогнул сильнее. — Но вижу ныне, батюшка, что не нам, грешным, им пользоваться! Он — для дела святого!

Прасковья резко повернулась к отцу. Взгляд ее, мгновенно потерявший смиренную влагу, стал острым, требовательным:

— Тятенька! Вели сейчас же! Сию минуту! Отнести сей светильник... нет, все светильники, что в девичьей светлице горят, да и тот, что в моем углу, в Свято-Троицкий собор! Пусть батюшка протопоп распорядится ими во благо церковное! Для чтения Святого Писания в алтаре, когда свечи не хватает! Для писания икон, чтоб лики святые при свете чистом рождались! Для освещения книг твоих, отец Тихон! Пусть свет сей служит Слову Божьему!

«Уф…» — выдохнула она про себя. Эту речь пришлось продумывать до мелочей и даже репетировать заранее. Отца Тихона ждали после воскресной службы, а он взял да и явился раньше времени. Едва успела!

Тишина повисла густая, тягучая, как смола. Протопоп стоял ошеломленный. Его гнев, только что кипевший, как бульон в котле, застыл под холодным душем этого неожиданного, щедрого до расточительности дара. Он смотрел на лампу. На яркий, почти неземной свет, бивший из-под зеленоватого стекла. Свет, в котором каждую букву на раскрытой перед воеводой грамоте видно как днем. Свет, который мог бы падать на страницы его драгоценных книг, спасенных из сгоревшей библиотеки в Великом Устюге, — книг, которые он переписывал ночами при тусклом свете сальной свечи, губя зрение. Книжник и ревнитель мудрости в нем дрогнул и поднял голову, заглушая голос сурового пастыря. Голубые глаза, еще мгновение назад ледяные, смягчились, в них мелькнуло что-то неуловимое — жажда, почти алчность просветителя.

— Дщерь… — начал протопоп, и голос его, утратив стальную твердость, звучал глухо, с натугой. — Дар... дар поистине царский. И помыслы... — он тяжело вздохнул, будто сбрасывая камень с души, — помыслы богоугодные зримы. Принимаю. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. — Он медленно, с непривычной торжественностью перекрестил сначала пылающий под стеклом огонь, потом дом, потом Прасковью и наконец самого воеводу. — Благословенны чада, радеющие о Доме Господнем паче собственных утех. И благословен дом сей, воевода, чада коего столь усердны к пользе церковной. Свет сей... — он еще раз взглянул на лампу, и в глазах его уже не было подозрения, а лишь глубокая, почти жадная задумчивость, — свет чистый. Словно отблеск Фавора.

С той поры отец Тихон стал в доме Лопухиных частым и желанным гостем. Заходил не только по делам митрополичьим, но и с воеводой поговорить и благословить дом, а детишек, к наукам и благолепию склонных, поучить уму-разуму.

Иногда, понизив голос, просил у воеводы «малую толику лопухинского масла очищенного для лампадок, горит чище елея» или «хлебного спиртцу крепкого для настойки зверобоя — от ломоты в старых костях». Суровость его теперь была лишь оболочкой, ризой, под которой теплилось признание. А Прасковья, провожая его у ворот, после учтивого поклона ловила взгляд Авраама и хмыкала:

— Самый надежный светильник — тот, что в алтаре горит. Теперь у нас на всех «кирпичиках» печать небесная. Кирпичик к кирпичику.

А новые лампы для девичьей и Прасковьи лично батюшка велел сладить уже на следующий день после подарка.

Глава 9

Кузнечик:

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не встанет, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Поднимал его ласковым словом Алеша, хозяйский сын. Еще недавно — надсмотрщик, доносчик и мелкий экзекутор в одном лице. Но теперь у Кузи-Кузеньки появилась власть, потому Алешка побаивается. И подлизывается к новому центру силы в отцовском доме.

Кузькина власть — учительская. Вот такая удача-задача на него свалилась.

Впрочем, как любил рассуждать в прошлой жизни почти забытый Вячеслав Николаевич, падают только дождинки, снежинки и голубиные какашки. Все остальное, чего он добился, было организовано, подготовлено, выцарапано и выгрызено у жизни. Как и в случае с первым руководящим постом в этом мире.

Когда Кузя окончательно разобрался в иерархии дома Тита Григорьича, то обнаружил важного персонажа, не уступающего по значимости самому хозяину. Хозяйскую мать, бабу Василису. Василиса Петровна — сгорбленная, ссохшаяся, полуслепая старушенция. Да еще с таким ревматизмом, что, если хотела посетить обедню, ее едва ли не полчаса выводили из избы во двор, в сани посадить. Все это проделывал любящий сын.

Но, несмотря на неполную слепоту и почти полную обезноженность, баба Вася сохранила ясный и четкий ум. Да еще властные амбиции.

Пусть она почти все время проводила в своем закутке и не участвовала в пирушках и обсуждениях, сын ничего не вершил без ее благословения. А она перед этой процедурой требовала от него отчета. Кстати, и Кузин исковый подсчет был принят, лишь когда старушенция одобрила.

Конечно, детишкам она была особой обузой: покорми, сопроводи, да не поспешай. А главное, чего бабка требовала от юного поколения, — это новости. Хотелось ей ведать, что в городе деется. Прежде собирала сведения сама, гуляя по торгу, но сейчас — только из чужих уст.

К бабке Кузя привык легко. В прежней жизни начальство было разное. В том числе и такое, что не медицинскими учреждениями управлять — самим бы полечиться полезно. Поэтому полный лад. Уже скоро баба Вася посылала Машку и Никитку по делам:

— А Кузя пусть со мной посидит, новины торговые расскажет.

Однажды он поведал бабке вполне достоверный слух: воевода нанял немца учить боярычей, сына и племянника, науке арифметике, или, по-русски, мудреному счету.

Бабка дозированно поохала: чему хорошему басурман научит? И спросила:

— С чего же так, Кузя, стали воеводских детей учить подьяческим наукам?

И Кузя устремился в импровизированную авантюру. Для начала вспомнил пролистанную книгу о Петре Великом — оказывается, его предшественник, царь Федор, любил математические науки пуще прочих. Кузя сказал это, а потом присочинил, что якобы московские цари, Иван и Петр, заставляют всех боярских детей учиться математике, и если отрок эту науку не освоит, то воеводой ему не бывать и в думе не заседать. И добавил:

— А еще я слышал от стрелецкого головы, в Нерчинск посланного, что якобы скоро выйдет указ: если купецкие дети арифметику не знают, им, по смерти родимого, нельзя будет вступить в наследство. Отпишут животы на иного, ученого родича, а ежели такого не сыщут — в казну отдадут до полушки.

Бабка даже охать не стала, потребовала еще новостей. Кузя неторопливо рассказал про дочь купца Бобылева, что женихалась с приказчиком, да так явно, что теперь неведомо, кто в жены ее возьмет. Бабка слушала. Но Кузя по прежнему опыту понимал, какая из историй запомнится больше всего и будет сообщена хозяину дома, когда тот явится за вечерним материнским благословением. Причем хитро-наивная бабка не сообщит сыну источник информации; не очень-то престижно узнать такую новость от мальчишки-сироты.

И Кузя в очередной раз не ошибся.

***

Разговор с бабой Васей был в пятницу. Ей последовала суббота — приятный день по прежнему миру и самый безрадостный в этом. Кузя не запомнил советского писателя, которому не посчастливилось жить до революции, но вынес из его книг, как в субботу проходил разбор полетов и подведение итогов, а инструментом подведения служили розги.

Тут было именно так. Причем объектами разбора и последующего воздаяния были именно воспитанники — Машка, Никитка и теперь Кузя. Ну а Алешка — перечислителем провинностей ровесников.

В эту субботу все вышло иначе. Сначала Тит Григорьич устроил экзамен своему сыну по математике. И все оказалось печально. Любимый сыночек еще мог запомнить простой, очевидный счет — два по десять да еще шесть. Но число 26 уже не ведал. Когда же отец ему задал «возьми три по десять, прибавь три по пять да убавь три по два», мальчонка отреагировал так, будто его вызвали толмачом к китайскому послу…

Тем субботним вечером грехи приемных чад были забыты. Состоялся бенефис Алешки, долгий, крикливый и слезливый. Ну а позже хозяин впервые назвал нового приемыша по имени:

— Кузьма, поучи Лешку счету.

Кузя поблагодарил за доверие и приступил к новым обязанностям. Вышло легко, причем невольно помог Тит Григорьич, сурово сказавший сыночку:

— Не выучишь счет, так тебя взгрею, что вчерашняя суббота холодной парилкой покажется.

Так что Кузька получил не столько способного, сколько запуганного ученика, чем и воспользовался в полной мере. Нет, конечно же, и в голову не пришло хоть как-то расплатиться за прежние обиды. Во-первых, месть не должна мешать бизнесу. Во-вторых, Кузя очень хорошо помнил, после чего сюда попал. И подозревал, что пакость, учиненная старушке и старику, стала триггером нерадостных приключений. Вот тебе, Кузнечик, и вселенская справедливость, хвостом ее об забор…

Поэтому Лешку учитель-ровесник пожалел. Даже провел с ним короткий сеанс группового лечебного хныканья.

Потом от совместной печали перешел к совместному страху. С ужасом предположил, как тятя взгреет его в следующий раз. И лишь тогда приступил к учебе.

Работа была легкой — Лешка прежде учился без стимулов. Кузя понимал неизбежность момента, когда придется сказать Титу: «Выучил его всему, что знал». И неторопливо закладывал в пацана знания. И по счету, и некоторые общие, какие купецкому сыну ведать не зазорно, а может быть, и полезно.

— Какой главный порт нашей державы? Архангельск. Какие пять больших товаров Русского государства? Запомни: лен, пенька, сало, юфть, кожа. Чем океан от моря отличается? По морю можно и на веслах ходить, и под парусом, а в океане только большие парусники. Из-за океана привозят кофейные бобы, их в Европе мелют и пьют. Картофель — чертовы яблоки. И траву никоциану, также табак именуемую.

— Грех ее курить, — ответил тогда Лешка. — Грех и опасность. На первый раз батоги, а на третий — нос отрежут. Хоть в Сибирь не сошлют — Верхотурье сибирским городом почитается. А все равно, слыхал, стрельцы в дальних караулах ее курят.

Говорил все это отрок не с омерзением, но с боязливым интересом — эх, самому бы попробовать как-нибудь запретную траву.

Хорошо Лешке! А вот Кузькино новое тело, увы, сохранило старую вредную привычку. Поначалу она погрузилась в анабиоз. Но вышла из него, когда обладатель стал сытно есть и тепло одеваться. Просто какая-то темная цель жизни: добраться в этом мире до табака. Хоть так вернуться в прошлое.

***

Теперь Кузя ел досыта и ходил не в рваной шубейке. Правда, не по росту, но так даже и лучше — теплее. Еженедельно докладывал отцу об учебных успехах сыночка, тот коротко экзаменовал Лешку, благодарил учителя.

За столом сидел рядом с учеником. Ел теплый хлеб, масло и сметану, а кашу — не со дна кастрюли. Понимал, что наглеть опасно, от физической работы не отказывался, но видел: самое грязное уже не поручают.

Пробуждал его теперь, между прочим, Лешка. И если надо было разгрузить краденое сено, то теперь он таскал, а Кузя подсчитывал, как самый надежный грамотей.

Кроме репетиторства, занимался счетоводством. Хозяин, гораздый давать деньги в долг, не раз обращался к умному сиротке с просьбой подсчитать доход от предстоящих операций. Пока что без нареканий.

А некоторое время спустя удалось проявить себя и в прежней своей профессии. Благодаря той же бабке Василисе.

Глава 10

Боярышня:

Благодаря дочкину дару, тому самому, разом потеплело не только к детям в доме, но и к делам воеводским. Отец Тихон, нежданный союзник, словно ключом повернул тугую пружину родительской опаски. Где прежде Илларион Лопухин видел лишь угрозу девичьей чести да лишние поводы для пересудов, ныне он усмотрел пользу, и не только духовную.

И неудивительно, ведь у него самого дела пошли в гору. Прежде всего, «Васькины лампы» и «лопухинское масло», секрет которого пока что решено было приберечь, принесли в семью копеечку. Пока малую, но отнюдь не лишнюю. А более того поспособствовал делам сам протопоп. Так уж сложилось, что с прежними воеводами он не дружил. Прибывшему же Иллариону Лопухину досталось неприязни по старой памяти. А тут ледок треснул, отчего многие заботы сами собой облегчились. Все же власть у пастыря в нынешние времена нешуточная. Особенно в «медвежьем углу».

Ну а дальше проще.

«Коль уж сам отец Тихон, человек строгий до костей, Пашеньку за благочестие хвалит... да и в собор она с мамушкой исправно ходит, свечи ставит, поклоны бьет... Нешто погулять с братьями под присмотром да на торжок за пряжей сходить — грех?» — размышлял воевода, глядя, как Прасковья смиренно читает Псалтирь у печки, ловко прикрывая этой благочестивой мишурой свои задумки на будущее.

И разрешил. Сперва осторожно, будто пробуя лед: до церкви Покрова Пресвятой Богородицы да обратно, под ручку с мамушкой Ариной. Потом — на торжок, по нуждам монастырского рукоделья, опять же с няней. А там уж и в погожий день — на речной откос, где Василий камушки для четок собирал, а Авраам с Федькой молодых вогульских жеребят на корде водили. Все под тем же предлогом — «монастырская надобность», «благотворительность сиротская», «братцам в послушании быть».

Дух захватывало от этой внезапной свободы. Не то чтобы большая: шаг в сторону — и вот уже мамушкина рука на плече. Но воздух-то уже не теремной, душный от воска и ладана, а уличный, с дымком из труб, с запахом конского навоза и речной сырости. Глаза видели не только киоты да пяльцы, но и груды товара на пристани, и лица купцов, что с нарышкинскими агентами шептались, и работу Федькину в конюшне — живую, потную, настоящую. Уши ловили не только молитвы и материнские наставления, но и цены на торжке, и сплетни стрелецкие, и вогульскую речь охотников, что жеребят приводили.

«Кирпичик к кирпичику, Пашенька», — думала она, пряча довольную усмешку в шаль, пока мамушка с торговцем переругивались о ценах на лен. Теперь можно и нужного чего приметить, и лошадей оценить, и староверов высмотреть — всё под личиной благочестивой прогулки. Самая крепкая клетка — та, прутья которой невидимы. Но Прасковья Лопухина, бывшая Елена, уже один прут, самый толстый, тихонько подпилила. И вышагнула на волю, пусть пока и на коротком поводке.

— А это что? — Весна в эти края заглядывала позднехонько, уже конец марта на дворе, а морозец щипал за нос и щеки нешуточно. И грязный мешок, завернутый от холода еще в три мешка, лежащий в открытом коробе иноземного образца, не мог не привлечь внимания Пашеньки.

— Это Ганс наш чудит, — отмахнулся было приказчик купцов Земелиных, что торговали вразнос с возка солониной да селедкой в бочках. — Книжник он, да уж больно дурноватый. Не иначе юродивый. То траву какую рисует в тетрадке у себя, то комья эти грязные варит в горшке да жрет, прости господи. Ежели б не ревматизм батюшки нашего, Савелия Порфирыча, коий он один унять способен, так бросили б давно на дороге помирать! Как есть бесполезный немец, хоть и лопотать по-нашему навострился!

Прасковья, уже успевшая сунуть нос в сам мешок и увидевшая там настоящую, хотя и мелкую, уже позеленевшую от долгого хранения картошку, завертела головой, высматривая в толпе Василия с Авраамом. Братья отошли смотреть конскую ярмарку и оставили сестру на попечение мамушки и двух рослых холопов.

— Немец? — Как она ни напрягала память, но припомнить мемуары хоть кого-то из иностранцев, посетивших в эти годы Верхотурье, не смогла. Впрочем, рукописи еще как горят, особенно если невезучий натуралист, или кто он там, помер где-то по дороге от воспаления легких или был убит разбойниками. — Ученый?

— Да бес его знает, ученый он или нет, — отмахнулся приказчик. — По мне, так дурень пустой. И настойку на зверобое моя жена не хуже стряпает. Со дня на день погонит его батюшка наш со двора, как есть погонит! А вы, боярышня, чего спрашиваете?

— Сыновьям воеводским учитель по латыни нужен, — с ходу придумала Прасковья. — В православных-то науках они с батюшкой Тихоном весьма преуспели.

— Тьфу, на што им та пакость! — сплюнул приказчик, скривив такую морду, будто навоза свежего нюхнул. — От латинян да прочих срамных немцев одни беды в мире! Сжечь бы все их книжки поганые, да и самих под лед!

Прасковья не стала спорить, только про себя хмыкнула: до петровского бритья бород еще далеко, а немцев некоторые уже ненавидят. Просто так, за то, что не такие, чужие да странные. И переломить эту ненависть будет трудненько. Не просто так Петр бороды, а то и головы рубил.

Но мешок с картофелем она за две деньги сторговала. Приказчик поломался для виду и продал, явно про себя наслаждаясь возможностью нагадить «поганому немцу».

В тот раз они с мамушкой, тихо ворчавшей про странную покупку, просто ушли с торга. Но уже на обратном пути Прасковья выбрала момент, чтобы пошептаться с Абрашей:

— Узнай, пожалуйста, про этого немца подробнее. Попробуем протащить как учителя языков и латыни. Судя по такому открытому недовольству приказчика, Земелины его вот-вот взашей выгонят.

Авраам только кивнул, заинтересованно оглянувшись на торг. И уже пять минут спустя отстал, пошептавшись с Василием и явно найдя какой-то предлог для возвращения.

А этим же вечером пришлось держать ответ перед тятенькой, когда тому донесли, что детки притащили в дом какого-то юродивого, так еще и немца, тьфу-тьфу-тьфу, поганого!

— Дяденька…

Васька, как старший и дядин любимец, расправил плечи, прикрывая младшеньких. Еще бы он не прикрывал, сроду столько почета да восхищения ему не доставалось, как в последнее время. Младшие смотрели как на икону, хвалили вроде без лести, исподволь, да до чего ж ладно! Абрашка, брат двоюродный, лучше любого друга сделался, в каждом деле поддержит, а то и сам чего предложит, но так, чтоб старшему предводительствовать, проявлять и силушку, и характер. Какому мальчишке такое не понравится? А когда за братцем и сестрицы ласковые стали, не вредничают, маменьке с дяденькой не наушничают, смотрят восхищенными глазами… Расцвел Василий. Орлом себя почувствовал. За такое и от дяденьки розог отхватить не страшно, ежели чего.

— Дяденька, мы в Москве когда жили, слыхивал я от тятеньки Петра Большого, что царских детей и по латыни, и по-гречески, да еще и по-немецки учат! Нешто мы хуже? Чай, дворяне, не худородные какие. Ко двору призовут службу служить, спросит царь-батюшка, чего разумеем, а мы и будем, как неучи, глазами хлопать! Неладно выйдет.

Глава 11

Кузнечик:

Со временем Кузя осознал, что живет в семье не только жадного куркуля, ловчилы и выжиги, но и лекарки. Лекаркой оказалась баба Василиса.

Если точнее, не столько лекаркой, сколько травницей, мастерицей хитро составленных сборов на все случаи жизни. От простуды, от костяной ломоты, от запоров. Греховный отвар, что поможет неразумной девице, переставшей быть девицей, избавиться от плода. И успокоительное для совсем безнадежных старцев-старух, ставших семье в тягость. Пять капель — пациент уснет крепким сном, десять капель… вы догадались.

Увы, слава знахарки осталась в прошлом. Годы не те, самой не пойти на лужок да болотце, не собрать целебную флору. Конечно, всегда можно кого-то командировать на природу с указаниями, какую травку срезать и какие корешки выкопать.

Но если Машка еще справлялась с этой задачей, то, когда наступал самый ответственный этап — дозировка и расфасовка, вот тут она проявляла ротозейство и неаккуратность.

Не так давно почтенный кузнец заказал отвар от профессионального кашля, но после первого же приема эпично проблевался и не останавливался день-деньской. После чего слово «ведунья» относительно бабки Василисы было сокращено до «ведьмы». Тита Григорьича в городе не то что уважали — побаивались, поэтому о его семействе судачили с оглядкой. Но травница ввела самомораторий на свою деятельность.

А тут подвернулся не просто прыткий и глазастый, но и сообразительный мальчонка. Потому однажды бабка Василиса отважилась доверить ему провизорскую работу.

— Кузя, отмерь-ка три лота баранца-травы.

Мальчонка уже знал, что лот — примерно тринадцать граммов. Кое-какой фармакологический опыт был. Отмерил траву, помог заварить настой. Позже узнал, что он предназначался для обжоры соседа, которого постиг жесточайший запор. Снадобье подействовало без последствий, репутация бабки Василисы отчасти очистилась от позорного пятна. Ну а Кузя теперь чередовал учительскую работу с аптекарской.

Окончательно бабкина репутация восстановилась, когда юный аптекарь настрогал нужную дозу кубышки желтой и изготовил отвар для купецкой вдовы. Почтенная вдовушка избегала повторного замужества, а вот замужних утех избегать не собиралась. Но и не желала внебрачных детей. Поэтому заказала предохраняющее снадобье.

То, что кубышка желтая — эффективный контрацептив, Кузя знал еще со студенческих практик в глубинке. Но если тогда бабкина аптека казалась символом отсталости, то нынче была безальтернативна. И на диво многообразна, должно признать.

Трижды перемерял на весах, терпел ворчание бабки. Наконец ведунья со вздохом заявила:

— Господи, помоги!

Признала работу завершенной и отослала Кузю со снадобьем.

Он отнес отвар купчихе, получил гонорар-задаток и кулебяку из хариуса. А три месяца спустя опять посетил вдовушку. Она дала рубль серебром и несколько кулебяк. За то, что получила удовольствий вдоволь и без последствий.

***

Кузя помогал бабке искренне и истово. Гонорар отдавал до монетки, приговаривая:

— Василиса Петровна, да как я хоть полушку утаю? Ко мне Тит Григорьич как к сыну относится, нельзя в семье красть!

Бабуся, не привыкшая к такой декларативной честности, умилялась, ласкала его иссохшими щупальцами, обещала рассказать хозяину, какой надежа младший приемыш.

Кузя и вправду не прельщался полушками. Но бабе Васе не приходило в голову задать ему уточняющий вопрос: воруешь ли ты, внучек-сыночек? Вот тогда точно пришлось бы взять на душу грех лжи.

Дело в том, что Кузя понемножку создавал личную аптечку на базе бабкиных запасов. Причем некоторые снадобья — тот же баранец — производил в более концентрированных объемах, для надежного действия. Для этой цели купил на торгу в гончарном ряду несколько кособоких, почти бракованных уксусниц и сам нарезал пробки.

Бабка, как кошка, две трети дня спала, и, когда Кузя трудился в ее фармахранилище, он всегда мог объяснить: выполняю ее поручение. Иногда даже потихоньку баловался своими изготовлениями — так сказать, осуществлял тайную фармакратию.

Например, однажды один из гостей Тита Григорьича раз принялся ворчать — чего мелочь за столом сидит да рот раскрывает, хоть шутки и смешные. Когда зануда захотел запить перцовку сбитнем, сбитень для него оказался с персональной добавкой, и бедняга раза четыре сбегал до ветру, а потом удалился домой.

***

Другая история оказалась тревожней. Кузя сам не понимал, как рискнул в нее ввязаться. Но не жалел…

На постоялом дворе остановился транзитный стрелецкий голова. Он хотел не только поужинать, но и заодно удовлетворить плотскую страсть более высокого порядка. Впрочем, для моралистов, пожалуй, низкого.

Неофициальный бордель в городе существовал, но с дурной репутацией — девки страдали заморской болезнью. Гость потребовал от хозяина найти здоровую, а когда тот задумался, сам нашел вариант:

— Хуть эту давай. — И ткнул пальцем в Машку. — Баня топлена?

— Топится, — угодливо пояснил хозяин.

— Вот как натопится, тогда попарюсь. А спинку мне девка потрет.

Сначала Тит Григорьич не захотел сиротку обижать. Но когда стрелец-молодец позвенел серебром, жадина махнул рукой и сказал хозяйке:

— Она и так свою невеликую девичью честь скоро потеряет, пусть хоть с прибытком.

Это слышали и Машка, и Кузя. Девчонка задрожала, а Кузя впервые в этом мире возмутился не потому, что был обижен сам.

«А мне тринадцать было лет», — вспомнил классику. Так то хотя бы крестьянская свадьба, и с консумацией брака, верно, пару годков подождали. Тут — незамутненная коммерческая педофилия. Кузнечик, может, в прошлой жизни и был на руку нечист, но до подобной мерзости не опускался. И здесь не намерен такому потакать!

А еще Машка напоминала дочку. Он представил себе, как ее такое бородатое убоище возжелает… Не позволю!

Между тем стрелец-молодец чуток разомлел от выпитого-съеденного. Кузя решил действовать радикально и проверенно. Сбитень хорош тем, что в нем и так пять-семь растительных компонентов. Добавил восьмой — настойку баранца.

— Испейте, почтенный. Вас уже в сон клонит, как бы вам на полке не уснуть.

Стрелецкий голова не уснул, зато уже скоро захотел прогуляться по естественной надобности. Потом еще и еще. Тут уж не до вожделения, главное — добежать.

Правда, в один из перерывов решил провести мини-расследование.

— Эй, малец, не со сбитня пронесло так?

У Кузи была домашняя заготовка. Приблизился к стрелецкому голове, взглянул в мутные очи, заботливо спросил:

— Почтенный, вас на воеводском дворе квасом не потчевали?

Любитель девочек подтвердил удивленно-напряженным тоном.

— Там квас на плохой воде варят. Вам-то повезло — здесь вас настигло. А недавно была смехота велика, когда проезжий полковник войска иноземного строя кваса у воеводы испил.

Стрелец-засранец тотчас забыл о своей проблеме. Кузя уже знал, как этот старый род войск относится к новым формированиям, обученным по немецкому образцу. Тем паче к офицерству.

— Испил, прихватило его. Захотелось, а куда идти — гордость не позволяет. Они же, хоть и из русских, все равно кичатся, будто немец. Стал бродить черными ходами, сунулся в чулан, присел. А тут ключница корыто с мукой несла, кувыркнулась об него, осыпала. Тот выскочил на свет штаны не натянув, дворовые и кричат: «Ой, черт мучной явился!»

Стрелец заржал, но тут же, вспомнив о своем бедственном положении, метнулся во двор проложенным путем. А Кузя лукаво подмигнул Машке — скажи спасибо, избавил.

А воеводскому двору урона не будет, не та величина стрелецкий голова, чтоб на бояр замахиваться. К тому же квас на плохой воде — ну что ж, дело житейское.

Друзья, с этого момента переходим в обычный график выкладки - то есть, через день)

Глава 12

Боярышня:

Иоганнес Филипп Фридрих фон Штайнбах, кутаясь в потрепанный плащ из тонкого сукна, с досадой подул на озябшие пальцы. В который раз он вспоминал слова покойной матушки: «Науки до добра не доведут, сынок. Учись жить там, где Господь тебя поместил».

И нечего сетовать, что поместил тебя Господь в крошечное поместье под Нюрнбергом, где надо работать по двадцать часов в сутки, чтобы просто выжить. Да и то впроголодь. А слова о том, что пост благотворно воздействует на душу, ничуть не утешают. И живот от них меньше не бурчит.

Ганс шмыгнул простуженным носом, пряча замерзшие руки под мышки. В его жалкой каморке не было даже дров для печки. Серые стены давили, а через щели в окнах просачивался холодный воздух. Попросить у приказчиков? Так они только ухмыльнутся. Украсть? Нет, на такое он пока не готов. Благородный дворянин не должен опускаться до воровства, даже если от этого зависит его комфорт.

А ведь все начиналось так многообещающе! Три года назад, полный юношеского задора и амбиций, он поспорил с университетскими товарищами, что отправится в дикую Московию, напишет книгу и станет приват-доцентом. Кто бы мог подумать, что эта авантюра затянется так надолго!

Судьба подкинула ему работу при посольстве, потом свела с купцом Земелиным, имевшим дела с кукуйскими немцами. Сначала все шло хорошо: он помогал с переводами, а однажды купец неудачно поскользнулся, и Ганс, благодаря знаниям, полученным в Лейпцигском университете, вправил ему вывихнутую щиколотку. А потом был случай с родственником Земелина — тот мучился от ужасного чирья, ни печеный лук, ни заговоры местной знахарки не помогали. Пришлось вскрывать и чистить нарыв, и — о чудо! — больной поправился!

Ему предложили постоянную службу, а он и обрадовался. Впереди было путешествие, и не куда-нибудь, а в Верхотурье! Ворота Урала! Наивный студиозус не сразу и заметил, что не все так гладко. Местные косились, перешептывались. «Немец, басурман, отравитель!» — слышалось то тут, то там. Особенно когда он возился со своими травами и настойками на зверобое.

Даже те, кому он помогал, после лечения спешили в баню или церковь — «очиститься» от прикосновения иноземца. А он-то думал, что просвещение побеждает предрассудки! Увы, в этих диких краях наука и прогресс отступали перед вековой подозрительностью.

Его ошибка была в том, что он не вписался в местный быт. Вместо того чтобы пить с приказчиками в кабаках, играть в кости до утра и волочиться за девками, как подобает настоящему мужчине, он сидел в своей каморке, чиркал в тетрадке и изучал травы. Еще и картофель привез — вот где поднялся скандал! Местные никак не могли понять, как можно есть эти странные клубни вместо привычной каши. «Чертово яблоко», «диавольское зелье» — как только не обзывали полезный овощ. Дикие люди!

Но последней каплей стало его желание помочь купцу с бухгалтерией. Ну не мог Ганс пройти мимо явного воровства в счетных книгах! Не надо было лезть не в свое дело. Теперь его положение стало почти невыносимым. Приказчики откровенно издевались, ключница плевала в суп, а сам купец все чаще косился с неприязнью. Наслушался наушников, а те и старались: и то немец поганый не так сделал, и тут провинился, и на икону смотрит непочтительно, латинянин поганый!

И вот он здесь — замерзший, больной, никому не нужный. Природа оказалась не самым страшным испытанием — бесконечные леса, где день за днем можно ехать и не встретить ни души, кроме диких зверей; лютые морозы, от которых стынет кровь в жилах; гнус, налетающий тучами и забивающий нос и глаза. Но человеческая злоба… Она пробирала до костей похлеще февральского мороза.

Ганс понимал: еще неделя-другая — и его выставят за ворота. Как переводчик он бесполезен — кроме него, немцев здесь нет. Как лекарь… местную бабку-травницу он уже научил всему, чему мог. А вывихи и нарывы случаются не каждый день.

Что же делать? До Москвы путь неблизкий, а на дворе мерзкая распутица, когда дороги превращаются в сплошное болото. Может, попробовать обратиться к воеводе? Вдруг повезет найти новое место? Хотя бы на обратную дорогу заработать…

Он снова шмыгнул носом и посмотрел в окно. За мутным стеклом серела мартовская слякоть, а небо, казалось, готово было обрушиться на землю вместе с тяжелыми тучами, полными мокрого снега.

И все же, несмотря на страх, на недружелюбное окружение, на тяжести путешествия, Ганс решил, что не жалеет о том, что когда-то пустился в путь. Он столько всего видел! Со столькими людьми успел пообщаться! Так много нового узнал, записал, зарисовал, обдумал! И парадоксальным образом влюбился в эту неприветливую дичь. Решено, даже ждать он не будет, когда его выгонят с подворья купца Земелина. Сам пойдет к воеводе и предложит свои услуги. В конце концов, он не дрянь какая подзаборная, он дворянин. И как дворянина его должны хотя бы выслушать!

— Эй ты, немец! — Хлипкая дверь в каморку содрогнулась от хорошего пинка. — Вылазь, басурман!

Сердце пропустило удар. Ганс замер, прислушиваясь к тяжелым шагам за дверью. «Вот оно, началось», — пронеслось в голове. Но почему-то паника не пришла. Наоборот, внутри разлилось странное предвкушение.

— Иду, иду! — крикнул он, торопливо собирая свои записи и чертежи.

В дверях показались двое стрельцов в потрепанных кафтанах. Их лица были непроницаемы, но в глазах читалось явное любопытство.

— Пошли, — буркнул старший, не глядя на него.

Ганс быстро огляделся. Его каморка казалась теперь такой маленькой и пустой. Приказчики, толпившиеся в коридоре, ухмылялись, перешептываясь. Их шепот он слышал слишком хорошо:

— Вот и досиделся… — Говорил я тебе, басурман, добром это не кончится! — Теперь-то его живо на кол посадят…

Он гордо вскинул голову. Пусть злорадствуют. Пусть считают его побежденным. Он сам пришел к этой точке, сам решил действовать.

Спускаясь по скрипучей лестнице, Ганс заметил, как ключница, стоя у печи, демонстративно отвернулась. Ее губы шевелились — наверное, молилась за спасение своей души от общения с иноземцем.

На улице было промозгло. Весенняя грязь хлюпала под сапогами стрельцов. Ганс шел, стараясь не показывать своего волнения. В конце концов, он дворянин, а не какой-то там беглый каторжник.

— Куда путь держим? — не выдержал он молчания.

— К воеводе, — бросил младший стрелец. — Не боись, не на плаху ведем.

Ганс едва заметно улыбнулся. Значит, все-таки аудиенция. Может, это его шанс? Шанс не только выжить, но и принести пользу. И кто знает, возможно, даже вернуться в Лейпциг с триумфом, с книгой, полной удивительных открытий.

Глава 13

Кузнечик:

— Заработать деньги каждый дурак сможет, — говорил друг Филя. Конечно, не друг Кузи в Верхотурье, а Игорек Филимонов, однокашник по медицинскому институту, любитель рисковых махинаций. — Вот сохранить их попробуй.

Не поспоришь. Хранить без мозгов — так в лучшем случае оприходуют воры, тихо и деликатно. В худшем государство спросит: откуда денежки? И срок с конфискацией. Уж кому-кому, а Вячеславу Николаевичу этого не знать?

Что касается Фили, он баловался черной трансплантологией. В эту сферу Вячеслав Николаевич не полез бы ни за какие коврижки. Деньги Филя сохранил, жизнь потерял, так что на каждого мудреца довольно простоты.

Шутки шутками, но сберечь честно заработанное, ну ладно, всяко заработанное, непросто было и в прежней жизни. А уж в нынешней… Даже самым шустрым мальцам, разумевшим счет и грамоту, полагалось в то время иметь на кармане одни полушки. Серебряная монета — это как первоклашка-миллионер.

Поэтому перед тем, как приступить к скоплению капитала, Кузя решил озаботиться его сохранением. В прежней жизни проявил непохвальную непредусмотрительность, так что, теперь в этой да на те же самые грабельки?

Память Вячеслава Николаевича напоминала, что любое второстепенно-вспомогательное действие может оказаться столь же непростым, как основное. Иной раз рыбку поймать проще, чем разделать и приготовить.

Тут оказалось то же самое. В первую очередь зимний сезон, хоть и самый конец его, будь он неладен. Если тайное хранилище оборудовать в земле, грунт придется не копать, а долбить, что и мозольно, и заметно, потому как громко и долго.

Между тем любая продолжительная работа исключена. Большая семья Тита Григорьича живет скученно. До ветра не сходить, чтоб чей-то заинтересованный взгляд не уперся в спину — кто куда пошел? Хорошо было в прежней жизни, где все воткнуты жалами в мобилы или экран побольше. Здесь главное развлечение — глазеть, чем занимается ближний. И малейшее отступление от нормы приводит к повышенному интересу. А если у ближнего еще и успехи не по возрасту, интерес удваивается: в чем же загадка везучести, в какой магии? Как бы мне заветное слово подслушать, заветную повадку подглядеть, чтоб использовать в своих интересах? Ну или разоблачить, подвести под наказание, чтоб не задавался.

Вот потому-то идею с закопанным кладом Кузя оставил. А также хранение под потолком, в погребе и на сеновале. На верхотуру легко не залезешь, погреб под присмотром по той же причине, что и чулан, — там пища. Если кто-то просто идет в сторону чулана, тут зоркой становится даже полуслепая бабка Вася. Сеновал полупуст, к тому же, как окончательно понял Кузя, он не просто склад, но и перевалочный пункт для ворованного сена.

Ненадежным казался и дровяник — кто знает, с какой стороны вытащат полешки при очередном заходе. Впрочем, ход мысли юного умника оказался правильным. Кроме основной печи, существовала и летняя кухня — очаг под навесом. Возле него прошлогодние дрова, укрытые пластами коры, а кору, в свою очередь, засыпали семимесячные метели. Снег спластовался, но не стал непроницаемым саркофагом: в летней поленнице гнездились грызуны, и в охотничьих целях туда периодически заглядывали ласки, конкурировавшие в городе с кошками.

Кузя отрыл один из ходов, создал выемку между двух поленьев и оборудовал несколько мини-каморок, чтобы заносить свою прибыль. Делал это с опаской, с оглядкой, с бережением. После каждого захода наметал снежок, будто возле этой стенки месяца два ни одна мышь не шуршала.

Поглядывал с усмешкой на Машку, проходившую возле занесенной поленницы с помойным ведром. Знала бы девчонка, что за этим грязным снежным холмом, на который сама случайно и плеснула, скрываются медяки и даже сребреники? И уже не такой уж и маленький капитал.

Теперь, когда физической работы стало поменьше, Кузя уже не падал в постель без задних ног. Иной раз и сон приходил не сразу. Он думал и мечтал.

Сейчас-то он отрок неведомого года рождения. Будем полагать, ему годков тринадцать. Если удастся обеспечить хорошее питание — считай, уже обеспечил, — через годик-другой выбьется в юнца, почти самостоятельную персону. И тогда прощай, пьющий Тит Григорьевич с драчливой женой, прощай, холодное Верхотурье.

Надо прибиться к купеческому обозу, как еще не родившийся Ломоносов, добраться до Москвы, где всяко интересней и разнообразней. Ну а там, может быть, с каким-нибудь посольством прошмыгнуть в Европу. В Венецию, например, или в Неаполь, где еще теплее. А может, добраться до Лондона. Если Ньютон еще жив, может, поможет объяснить ему, как вернуться обратно.

И Москва слезам не верит, и Европа — пустому кошельку. Поэтому уже сейчас надо ковать железо, в смысле копить медь, превращать ее в серебро, а может, и в золото. Лучше заниматься этим прямо сейчас, в его нежном возрасте. Как думал Кузя, если попасться в лихих делах по малолетству, то и спрос будет не такой, как если ты уже бородатый.

***

Но откуда образовались эти полушки, копейки и рубли, лежавшие за щитом из грязного снега, чтобы в будущем превратиться в гроши, пенни, гульдены, ливры?

Во-первых, в глазах бабы Васи сообразительный сиротка был лишь помощником да гонцом-курьером. А Кузя стал еще и менеджером-дистрибьютором. Если зелье не тайное. От срамной болезни или для избавления от последствий прелюбодейства, кроме хозяйки, в избе был целый женсовет кумушек-соседушек. Им Кузя, конечно втайне, предлагал те же лекарства от бабки, но за полцены.

По большому счету старая знахарка просто радовалась, что теперь в городе ее опять считают ведуньей, а не ведьмой. Деньгам счет не вела, просто передавала прибыль Григорьичу. Тому же не приходило в голову устроить аудит матушкиной фармакологической коммерции.

Зато перед Великим постом аудит понадобился отцу Илье. Точнее, понадобился отчет перед протопопом Тихоном. Сколько поступало от жертвователей, какие были расходы на починку стен и поновление икон. Конечно, к отчету прилагался весомый дар, как иначе. Но в любом случае цифры должны были выглядеть правдоподобно.

— Помози, отроче, скаску составить, — взмолился поп. — Голова болит, числа с цифрами не бьются.

Кузя помог батюшке вдвойне. Угостил усовершенствованным похмелином и подсчитал к сроку. Поп умилился и одарил горстью монеток. Среди полушек мелькали копейки.

— Только ты, чадушко, не на грешное потрать, — попросил, благословляя.

Кузя пообещал. К вину, на самом деле дрянному самогону, он не стремился — увернуться бы от хозяина, когда тот наливает. А мечты о запретной траве никоциане так и оставались мечтой.

И все же левая торговля снадобьями и бухгалтерская помощь были второстепенными источниками дохода. Кузя мечтал делать деньги по-крупному. Для чего сколотил настоящую ОПГ. Верней, лихую ватагу, как говорили в те времена.

******

Друзья, рекомендую попробовать на зубок интересную фантазию на тему альтернативной классики;) от человека, немало сил вложившего как в Барышню-попаданку, так и в Евдокию;) https://author.today/work/534864

Глава 14

Боярышня:

— За вещами немца к купчишке сейчас пошлите, — велел воевода, благодушно откинувшись на спинку большого резного кресла.

Не зря его, тяжеленное такое, аж из самой Москвы везли со всем бережением. Деды, может, от века на лавках и сидели, а все подушка под седалищем да под спиной удобно. Чай, не мальчик воевода, хотя еще в силе.

Наградил его Бог хорошими детьми! И Васька, племяш старшенький, вдруг повзрослел, детские глупости бросил, об учении думает. О пользе для семьи. И Абрашка за ним тянется. А уж две доченьки-кровиночки и вовсе… Пашенька да Ксюшенька… Заметили же, что тятеньке на жестком неудобно, устает он на государевой-то службе, сидит за столом, грамоты разбирает, с гостями беседует, так к вечеру спина болеть начинает, хоть вой!

Сообразили, у маменьки совета испросили да пошили хитрые такие подушки, что сел на них Илларион Лопухин как в облако — и мягко, и приятно, и пояснице упор, и удобно как! Хоть весь день не вставай!

— Послали, батюшка воевода, — поклонился от порога один из стрельцов, что нынче дежурили в палатах. — Сей час побежали. С наказом все его пожитки собрать до последней бумаги. И чтоб земелинские не вздумали чего удержать с немца.

— Ну и ладно. Ключнице я уже велел ему горенку вымести, протопить да постелить по-божески. В бане попарится, а там и накормим, ишь, на купеческих-то харчах кожа да кости от немца остались. Нам такое невместно, у Лопухиных, чай, последний холоп и тот не голодает. Не то что учитель при сыновьях дворянских!

— Все уж сделано, батюшка, немец в бане моется. А там во двор медник пожаловал, из слободы. Пузо водогрейное привез, сказывает, для воеводычей! И денег не просит, говорит, уплочено!

— Что еще за пузо водогрейное? — удивился Илларион Аврамович, аж привстал. — Опять Васька чего удумал?

— Вроде как младший воеводыч играется, — пожал плечами стрелец. — Медник Авраама Илларионыча спрашивает. Но во двор и Василий Петрович побежали, и Прасковья Илларионовна из девичьей светелки выглянуть изволила.

— Ну-ка, ну-ка. — Воевода даже хмуриться не стал, слушая про детские шалости. И то, в последнее время от них польза сплошная. Любопытно, что на этот раз придумали? — Вели сюда тащить это пузо водогрейное, посмотрим!

Через два часа Степка-медник, сирота из слободки, уже обживался в людской на подворье воеводы. И то! В сиротах-то нигде не сладко, а уж в приживалах при дальнем родственнике, угрюмом и скупом дядьке Пахоме, и его не менее угрюмой жене тетке Варваре и вовсе голодно. Спасибо еще, кое-какому ремеслу научили. А то бы и вовсе пропал.

Конечно, не задаром, Степан при них и за скотника, и за стряпуху, и за няньку почти семь лет отбегал! И все впроголодь, все за последний кусок со стола, который от родных деточек, так и быть, отжалели.

При том что двор у дядьки был зажиточный. Ремесло да плюс хозяйство. У хорошего медника немало заказов: котлы, миски, подсвечники, чаши, паникадила для церкви, медные блюда для купеческого стола. Дядька Пахом славился умением делать тончайшую чеканку на церковной утвари и умел выковывать прочные котлы, что служили хозяевам годами.

Дом их стоял на краю слободы — срубная изба с пристроенной мастерской. В мастерской всегда пахло медью и углем, а в праздники — воском от церковных свечей. Степка помнил каждый инструмент, каждый уголок этого помещения, где проводил больше времени, чем в своей каморке.

Жить можно, жаловаться грех. Но и забот в том хозяйстве…

Степка едва успевал, помимо черной работы, ремесло впитывать. Дядька, он же вперед других своих сыновей учил, а сироте так, пинка да тычка, и сиди вон насечку на ободке стучи. Долго, нудно, до звона в ушах.

Но если с умом, так и насечку можно колотить не глядя, а самому за другими делами примечать. Как дядька инструмент держит, что старшему сыну рассказывает, за какую оплошку младшему подзатыльник влепил.

А если седьмая вода на киселе, после того как урок исполнит, сам тянется еще чего поработать — да пусть его. Дядька Пахом за усердие Степана никогда не хвалил, но и инструменты из рук не вырывал. Работаешь? Работай с богом, тебе, сироте, по-другому благодетелям не отплатить за доброту.

Так и вышло, что сметливому мальчишке через несколько лет начали уже более серьезные заказы доверять. Только вот не платили за них ни полушки. Какая оплата? Живет на всем готовом, ест-пьет, ремеслу учится — чего ему еще?!

А Степке-то, понятное дело, хотелось многого. Для начала вот хоть рубаху новую, а то ведь дыра на дыре заплаткой погоняет. Куска, опять же, посытнее.

А если совсем мечтать, то свою мастерскую бы! И избу свою, где он хозяин! Но где там… это ж сколько добра нажить надо! А инструменты? Тот же горн, к примеру, не кузнечный, а все же. Медь греть да отжигать, припой, лом плавить, опять же… а наковаленка? А набор для чеканки? Да что там, век Степке в учениках трудиться, даже в подмастерье выйти — и то не заработает на все нужное.

И вдруг удача!

Дядьки Пахома и его старшего сына, Аникиты, как раз дома не было — уехали в деревню к родне. А тут пришел приказчик от воеводы с необычным заказом. Принес странный чертеж и объяснил, что нужно сделать невиданную доселе вещь — пузо водогрейное, как он его называл. Степка загорелся — новое дело, небывалое! А на чертеже все понятно нарисовано: и куда воду заливать, и куда угли засыпать. И поддувало для воздуха, и краник на боку. Экая диковинка!

Три недели трудился Степка. Вернувшийся дядька Пахом ворчал, но не мешал — деньги-то были уплачены вперед. Работа шла тяжело. Приходилось учиться на ходу, исправлять ошибки, заново перековывать детали. Но Степка не сдавался.

Когда диковинка была готова, Степка сам отнес ее воеводе. Илларион Аврамович, увидев творение, аж глаза выпучил от удивления. Вещь получилась хоть и неказистая на вид, но работающая!

Заплатили Степану щедро — полтину серебром! И это сверх того, что изначально было выдано!

К дядьке Пахому послали приказчика с отдельной благодарностью за хорошего мастера. Велели зелена вина передать, двадцать копеек деньгами и еще съестным. А Степка остался на подворье у воеводы, вдруг дети дворянские еще чего полезного придумают? А пока и самовары можно делать, чай, желающих на такой товар найдется немало. Друзья, в ожидании проды рекомендую вам интересный рассказ от Михаила Логинова https://author.today/work/534864

Глава 15

Кузнечик:

На криминальный элемент проще всего выйти, когда он выходит на тебя сам. Так и случилось.

Злодеи оказались парнишками старше Кузи, сыновьями пушкаря, — Егорка и Гришатка. Были они взрослее жертвы, как думали. И решили поживиться калачами, которые сообразительный мальчонка нес с торга, желая порадовать себя.

Кузя бойцом себя не считал, поэтому расстался со снедью почти без побоев. После чего стал собирать информацию. Оказалось, что пушкарь Ивашка — бобыль, пьет по-черному, да и что делать пушкарю в городе, который осаждать некому. Убогим хозяйством управляет новая женка, ненавидящая мужа за пьянство, себя — за раннюю старость, а пасынков — за то, что пасынки. Егорка и Гришатка еще не пришли в возраст, когда воевода будет вправе их приспособить по военному хозяйству или иной служебной надобности. Гришатка хоть и вымахал с коломенскую версту, да еще усишки и бороденка прорезались, — везунчик, его год рождения в церковной книге записан, так что недоросль в законе. Потому братья просто шлялись где вздумается в надежде урвать полушку, а лучше — еду.

Месть была продуманная, первый этап оказался незатейливым, но эффективным. Кузя улучил момент, когда мачеха зайдет к соседке, к той, что уже получала снадобья от бабы Васи. Обратился к мачехе, сказал, что мог бы и ей принести проверенные травяные омоложения за скромную плату. И добавил:

— Только как я их принесу, если ваши сыновья меня побили на днях? Небось и сейчас караулят в закоулке.

Бабенка осознала, что на пути к превращению лягушки в царевну стоят два оглоеда. Помчалась к мужу. Пригрозила, что, пока не проведет педагогическую беседу, он ничего не выпьет крепче кваса. Испуганный супруг протрезвел и покарал сыновей чем под руку попалось. Попались две жерди из забора. Лупил до разлома деревяшек и пригрозил в следующий раз принести со стены пушечный банник. Уж он-то не сразу пополам.

Это было рядовое возмездие. Следующим пунктом в программе Кузи было отмщение-укрощение.

Он подкараулил Егорку и Гришатку в проулке, убедился, что нет свидетелей, участливо приветствовал:

— Здравствуйте, ребяты. Слыхал, что батя вас взгрел без пощады. Бока-то болят?

— Да уж рук не пожалел, — опасливо ответствовал Егорка, считавшийся настолько умным, что говорил вместо долговязого братца. Ребятки уже поняли, источником каких опасностей может быть сиротка со двора Григорьича, и второй раз не нарывались.

— Через меня вам попало, бедные, — жалостливо молвил Кузя. — Возьмите баранки из лукошка, угоститесь, утешьтесь. Не, эту не берите, ее крыса кусала.

Братья, как вороватые битые щенки, несмело вытянули два бублика. И тотчас уплели.

Кузя окончательно понял: это не князья подросткового криминала и даже не князьки. Обычная оголодавшая шантрапа.

— А вот и крыса, что баранки кусала, — продолжил Кузя. И достал из сумки дохлую крысу. — Знаете, с чего она окочурилась?

Егорка и Гришатка отпрянули, будто мертвый грызун собирался вцепиться в их драные шубейки.

— Потому что баранки в растворе смертынь-травы полосканы. Крыска-то их на зубок — да сдохла, а вы целиком умяли. Чувствуете, как нутро взыграло?

Братики переглянулись. Конечно, их пустые желудки не играли, а лишь издавали привычное урчание протеста. Но и Егорка, и Гришатка ощутили, что сегодня внутренности чувствуют себя иначе. Будто готовы упрекнуть: лучше бы нам ничего не давали, чем такое. Вот сейчас как откажемся, вместе с сердечком и прочей требухой.

— Что же с нами будет? — промямлил Егорка, готовый к неутешительному ответу.

— Помрете, как крыса, если отвар оживин-травы не изопьете.

— Где его взять? — вопросил Егорка предсмертным тоном.

Кузя позволил ожиданию настояться. Потом сдернул плат с лукошка. А там, кроме крысиной баранки, множество крыночек, туесков, шкатулочек, мешочков. Несмотря на разыгравшуюся психосоматику, парнишки глядели на лукошко как на стену с множеством ходов в потусторонний мир. И каждый ход — без возврата.

— Глядите, — указал Кузя на скромную емкость, — настой корня возврат-травы. Если примете, то малой бедой отделаетесь: пронесет вас нещадно. Не тяните грабли! Сперва клятву мне дайте.

— Только не душу на веки вечные, — вздохнул Егорка, а Гришатка впервые раскрыл рот, пробормотав:

— Да хоть бы и душу...

Клятву Кузя составил заранее. Про душу в ней, разумеется, не было и полслова. Братики просто клялись никогда Кузьму не обижать и завсегда его слушаться, что бы тот ни приказал. Потом Кузя назначил время и место будущей встречи, а пушкарята умчались подальше от посторонних глаз, чтобы сдаться побочному действию препарата.

***

Так маленькая проблема обернулась большим успехом-приобретением. У Кузи появилось послушное силовое сопровождение. Егорка и Гришатка. Они приходили по первому требованию, причем в эти часы мачеха их едва метлой из дома не гнала. А потому, что Кузя принес ее новые снадобья в подарок и поблагодарил сыновей за помощь.

— Хватит во дворе торчать, лоботрясы! Поспешайте помогать Кузьме Николаевичу.

Братья и рады. Теперь калачи и баранки им доставались едва ли не каждый день.

Радовался и Кузя. Например, благодаря братьям-разбойникам он устранил конкурентку, малахольную бабенку, считавшую себя ученицей бабы Васи.

Подкараулил в темноте в проулке. И пока братья удерживали охавшую и визжавшую травницу, провел ревизию ее переносной аптечки, приговаривая:

— Еще отравит кого, ведьма!

Наконец он сказал:

— Говоришь, приворотное зелье несешь? — И вернул бабенке один из туесков… На самом деле не совсем вернул, а поменял на взятый из своей сумы. — Давай, иди, демон эскулап тебе в подмогу.

От такого напутствия бабенка заскользила по вешней наледи, будто готовилась к чемпионату по подошвенному катанию. А Кузя забросил в сугроб трофейный сосуд. И проворчал:

— Было зелье приворотное, стало просто рвотное. Ох, поблагодарят ее за такое подношение.

Егорка сообразил не сразу, потом заржал. Гришатка посмотрел на брата с высоты своего колокольного роста и решил не отстать от смеха.

***

Как-то получилось так, что день Кузи оказался расписан по свободному графику. Два часа, утром или вечером, уроки с Алексейкой. Хозяйский сынок был скорей лентяй, чем дурак, так что кое-что запоминал, и батя оставался доволен. Остальное время уходило на фармакологическое курьерство, и по заказам бабы Васи, и в своих интересах.

А однажды Кузя задумал серьезную аферу. Уж очень ему хотелось использовать взрослый облик брадатого Гришатки.

В авантюру втянул вдову-портниху, славившуюся в своем ремесле не хуже мужчин. Она перешивала стрелецкие мундиры, вот и выпросил два. А для себя — роскошный кафтан.

Весна уже вступила в свои права, но дорога считалась зимней, да и реки не вскрылись. Запоздалые обозы из Сибири стремились поскорей миновать Камень-Урал и добраться к навигации до берегов Камы. Значит, на таможне задерживаться не хотели.

На этом и решил сыграть Кузя.

— Мы свой караул за городом поставим.

— А что смотреть будем? — спросил Егорка, понимавший смысл махинации: меха неучтенные.

— Нет. Мы будем посланцами от Лекарского приказа, а смотреть будем страшную болезнь, именуемую птичий грипп, — пояснил Кузя.