Последняя школьная осень

Глава 1

Когда-то наступает та самая — последняя школьная осень. Она унесёт с собой не только скрип мела по зелёной, видавшей несколько поколений доске, угнетающий, но через время такой воодушевляющий звонок, гул коридорного детства, но и слова. Те самые, скорее всего не сказанные из‑за юной робости, слова.

Эта история началась как раз в такую последнюю осень. Одиннадцатый «А», довольно сплочённый и добрый коллектив, решил встретить начало учебного года вместе, в середине октября. Они собрали всё необходимое и пятничным вечером отправились в лес, раскинувшийся напротив их школы, за заброшенной железной дорогой.

Звуки молодости — крики, смех, споры из‑за какой‑то мелочи, музыка из колонки — постепенно затухали вместе с закатным солнцем. На их место пришла лёгкая усталость и покой. На миг лагерь и вовсе замолк, словно все дружно сговорились насладиться моментом: послушать музыку леса, посчитать, сколько выдающихся музыкантов даёт сегодня концерт. Ветер неспешно ласкал деревья, которые от смущения роняли свои, загнанные в краску, алые листья. Птицы словно посвящали серенаду этой любви и с каждым снятым листочком добавляли ноту.

— Сколько ты насчитал? — прервав меланхоличную тишину рядом с костром, спросила Катя. — Что насчитал? — удивлённо донеслось от Андрея, который уже давно погрузился в свои мысли, наблюдая за пламенем. — Ну, звуков. — Я… Даже не знаю… Три? — Почему три? — рассмеялась Катя, аккуратно прикрыв губы длинным рукавом свитера, который полностью скрывал её кисти. — Ты, я, треск костра. — Звучит, как строчка из песни: «Ты, я, треск костра», — она продолжала улыбаться и села рядом. — Да ты поэт, Андрей Максимович! — А ты звукорежиссёр, Екатерина Батьковна? — Не то чтобы, но, каюсь, моя душа тянется к звукам. «В городе их настолько много, и все они так навязчивы, что перестаёшь воспринимать красоту тишины». Так мне папа всегда говорил. Думаю, от него я и набралась этой любви к прислушиванию. А зовут моего папу Женя! — Она аккуратно толкнула Андрея плечом. — Мог бы и запомнить, семь лет знакомы! Батьковна, блин, ну и дурак, — нежно рассмеялась она. — Евгеньевна, точно. Обещаю запомнить, — сказал Андрей, прислонив руку к голове, отдавая честь. — Что ж, Евгеньевна, удиви меня: сколько звуков ты насчитала? — Вольно, солдат, — повторив жест, сказала Катя. — А насчёт звуков… Ну, считай.

Катя подняла голову к кронам деревьев, закрыла глаза, нежно вдохнула и задумчиво начала: — Ветер, колышущий ветви… Листья, падающие на землю, а ведь это целых два звука… — Она немного пошевелила ухом, словно лисица на охоте. — Пока они летят и когда касаются земли. Ещё, костёр, его треск, немного агрессивный, но согревающий, дыхание пламени. — Она вытянула руки вперёд, словно пытаясь нащупать его. Андрей аккуратно поправил рукава её свитера, чтобы те не опалились. Катя улыбнулась и, не открывая глаз, наклонила голову. — Пение птиц… А ведь они целый духовой оркестр… — Она выпрямила голову. — Твоё дыхание. Мой голос. Хлопанье крыльев.

Андрей старался прислушиваться к каждому описанию, но чем дольше говорила Катя, тем меньше было слышно окружение. Он просто наблюдал за тем, с каким трепетом она рассказывает о таких мелочах, и его сердце ускоряло ритм. Признаться честно, тогда, глядя на костёр, он задумался именно о ней. Об этой чудаковатой девчонке, которая семь лет назад вошла в их класс и вместе с этим поселилась в его сердце. О том, как она села за его парту, махнула своими рыжими волосами, поправила очки на аккуратном носике и без какой‑либо тревоги в новом коллективе с улыбкой протянула к нему руку со словами: «Я Катя! А ты?»

Да, она была воплощением детской храбрости. Знакомилась со всеми первой, первая тянула руку, чтобы выйти к доске, первая сдавала нормативы по физкультуре, всегда в очереди в столовую общалась с поварихами, словно это её тётушки, и никогда не унывала.

Осенью Катя особенно расцветала: у неё был свой стиль для этого времени года. Синие кеды, капроновые колготки, тёмно‑синяя юбка, тёплый, конечно же, синий свитер с белыми узорами и длинными рукавами, очки с большими линзами в чёрной оправе и рыжие, как первые опавшие листья, волосы. За все семь осенних пор она ни разу не сменила этот образ. Зимой и весной одёжки менялись, а про лето сказать не удастся: Катя всегда уезжала к бабушке в деревню на все три месяца. И Андрей ждал каждый учебный год, как праздник, чтобы вновь увидеть эту рыжую батарейку в синем, как чистое небо, свитере. Её локоны, развивающиеся на ветру, как самый чарующий листопад, и смех — звонкий, как дождь, и согревающий лучше любого камина.

— Тринадцать, — открыв глаза, заявила Катя. — Ну, либо двенадцать, если не считать хруст чипсов в палатке. Да? Я же правильно посчитала? — А… Да, тринадцать или двенадцать, — немного скомканно сказал Андрей, вырванный из своих воспоминаний. — Ну ты чего? Не считал, что ли? — Честно говоря, нет. Я больше прислушивался. — Зато честно, — улыбнулась Катя и придвинулась поближе к Андрею. — Кем ты видишь себя после окончания школы? — Думаю, поэтом, — с улыбкой произнёс Андрей, посмотрев на Катю. — Ну тогда я буду звукорежиссёром.

Эта ночь угасла вместе с костром, а за ней так же быстро пролетел учебный год. Катя с Андреем до последнего звонка сидели вместе, готовились к экзаменам, прогуливались по парку после школы, дурачились и строили планы на взрослую жизнь. После школы дружбу растянуло городами, письма стали отправляться всё реже, строки в них становились всё короче, пока и вовсе не растворились в суете жизни.

Через несколько лет, в октябре, Андрей навещал свою школу и на выходе окинул взглядом железную дорогу, вернее, то, что от неё осталось. Перейдя через неё и зайдя в лес, он долго прогуливался меж деревьев, наслаждаясь золотыми пейзажами. Затем, остановившись, Андрей поднял голову к кронам деревьев, закрыл глаза и улыбнулся. Несколько минут он стоял без движения, лишь изредка поворачивая голову. После чего, с лёгкой улыбкой, он открыл глаза и сказал:

— Двенадцать.