Последняя сестра

Глава 1

Жительница … скинула из окна многоэтажного дома двоих детей, а потом последовала за ними. Скорую помощь вызвал прохожий, он рассказал, что детей выбросили из окна пятого этажа, сообщает

Медики прибыли очень быстро, спустя шесть минут после вызова они были уже на месте.

Двоих детей и их мать госпитализировали, дети находятся в тяжёлом состоянии, врачи борются за их жизни. Мать скончалась

Из новостей

Это был район не совсем уже новый – многоэтажки построили тут лет пятнадцать назад. Но, видимо, в ту пору, когда это всё планировалось – об уюте в этом уголке никто не думал. И время ничего не изменило. Шестнадцатиэтажки цвета грязного песка пропускали во дворы мало света. Много тут было асфальта, мало земли – и та истоптана ногами, вытерта колесами. Ни деревьев, ни даже травы. Только убогие детские площадки – песочницы, качели… В том, что они здесь присутствовали сказывалась, скорее, обязательность, чье–то распоряжение, чем забота о детях. Матери старались водить ребят в парк.

В такой шестнадцатиэтажке она и сняла однокомнатную квартиру несколько дней назад. Хозяйке хотелось беспроблемного жильца, который арендовал бы жилплощадь на несколько лет, и не раздражал соседей. А перед ней стояла худенькая бледная женщина, одетая так, словно давно уже махнула на себя рукой. И рядом – две девочки лет пяти–шести. Одна из них была бы очень хорошенькой, если бы не колючий настороженный взгляд. Вторая казалась дурнушкой по сравнению с сестрой и смотрела в сторону.

Хозяйка вздохнула. Женщина заплатила ей за месяц вперед, но оставались сомнения, что она и впредь будет такой же аккуратной в расчетах. Сразу видно, что лишней копейки нет. А уж повышения платы такая и вовсе не потянет.

С другой стороны, квартира у хозяйки была вовсе не «евро», ремонт самый что ни на есть убогий. Кто соблазнится таким районом и такой хатой? Какие–нибудь студенты? Привыкшие, что за ними убирают мамы–папы… Разведут в квартире срач, начнут допоздна слушать музыку, еще затопят соседей снизу, не дай Бог…

А тут дети, которых хоть чуть–чуть, но все–таки жалко…

– Вы переехали, что ли, в наш город? – спросила хозяйка.

Женщина кивнула неопределенно, а потом увидела, что хозяйка продолжает смотреть на нее, прокашлялась и сказала:

– Да….

– Работу, наверное, искать будете?

Снова кивок после паузы.

Хозяйка хотела было начать разговор об огромном автомобильном заводе, где работает полгорода, и куда наверняка возьмут, даже без специальности – хоть уборщицей, хоть кухонной рабочей в одну из столовок. А девочки уже большие, их в садик можно…Но что–то мешало ей начать такой доверительный и весьма интересный разговор.

– Паспорт дайте, – вспомнила хозяйка, – Я ксерокопию сниму.

Ей показалось на миг, что будущая квартирантка не даст документы – может, у нее их и вовсе нет, или… Хозяйка любила чувствительные романы, и нарисовала себе картину, как эта молодая еще и явно измученная женщина сбежала от жестокого мужа – в последний момент, сбежала, в чем стояла…И если ее раздеть на плечах обнаружат, как пишут в полиции, «следы побоев»… В воздухе повис очередной невысказанный вопрос.

Но женщина достала из сумочки паспорт в потертой темно–красной обложке, на которой был нарисован еще герб СССР.

Хозяйка открыла, пролистала… Звали женщину Горшенева Марина Геннадьевна, никакого мужа в графе «семейное положение» не значилось, а дети были вписаны: Мария – семи лет и Евгения – шести. Судя по штампам регистрации, жила до этого семья в Подмосковье. Не на Кавказе где–нибудь…

– Ладно, – вздохнула хозяйка, – Может, тебе паспорт потребуется сегодня–завтра, я только данные перепишу. И телефон свой скажи мне…

Как–то естественно было перейти «на ты». Положение гостьи было едва ли не бедственным. И младше она почти на двадцать лет.

– Уж лучше ты с детьми, чем фифа с кошками или собаками, – сказала хозяйка то, что думала, – Квартира целее будет. В общем… Та–а–к…Сейчас соображу, о чем не забыть… Постельное белье в шкафу, две смены. Продуктов немного осталось на кухне от прежних жильцов – крупа там, макароны, мука… Я хотела убрать, да не успела, ты позвонила… Может, тебе пригодится. Нет – просто выкини. Да, я сейчас покажу, где счетчики – потом буду звонить тебе, спрашивать показания. А за деньгами сама стану приезжать, раз в месяц. Заранее с тобой условимся, я подъеду.

Женщина, то есть, Марина, только кивала.

– Ну всё? – спросила хозяйка, – Больше не надо тебе ничего? Мебели мало, но, если скажешь, я что–нибудь подвезу. Диван, видишь, у меня один, раскладной… «Однушку» ведь редко на семью снимают. Могу раскладушку привезти, или с дачи тахту… старую… Не надо? Или ты с одной девчонкой в комнате спи, а другую на кухне уложи, там уголок кухонный. Для взрослого – короткий диванчик, а дитю – как раз…

Уже можно было оставить квартирантов одних, но хозяйка все медлила.

– Показать, где у нас тут магазины и все такое? Из окна увидеть можно…

Марина опять прокашлялась:

– Я знаю…То есть… найду.

– Детский сад через дорогу. Старшая у тебя в школу ходит или в садик пока?

Позже хозяйка вспоминала, что на этот вопрос жилица не ответила. Позже соседи сходились на том, что вообще не заметили новых жильцов, думали, что квартира пустует. Нет, наверное, видели по вечерам свет в окнах. Но как–то не зафиксировало сознание. И в лифте с этой Мариной никто не сталкивался. И на детской площадке ее девчонки не появлялись…

Бывают дети, от которых стонут соседи и сверху, и снизу… Топают как стадо слонов, визжат, мячик об стенку бросают. А тут – ничего такого. Тихо, будто нежилая квартира. Нечего рассказать. Ни плохого, ни хорошего – ничего не запомнилось.

Но, наверное, эта Марина была сумасшедшая. Она не сбежала из психбольницы, нет? Какая ж мать в здравом уме…

Старшая девочка – Мария, Мура, как ее позже будут звать, запомнит последнюю ночь. Мама сидит в кухне за столом. Просто сидит, ничего не говорит, только курит…Мура выходила в туалет два раза. И мама сидела все в той же позе. Даже не переоделась в ночную рубашку. Даже не думала идти спать. Только сигаретный дым стал гуще. Раньше было непонятно, когда говорят – «дым можно резать ножом». Это как? Но тут стало понятно.

А потом, когда Мура уже крепко спала, мама разбудила и ее, и Женьку. Так рано они вставали, только когда шли в поликлинику. Но тут мама не стала их кормить, не стала даже одевать, так и повела из квартиры – босиком, в пижамках.

Женька глаза распахнула:

– Мама, там холодно…

– Да, да… – сказала мама.

Но все–таки не стала их одевать, а взяла с постели одеяло, и завернула в него Женьку, а потом в плед завернула Муру. Было – как в палатке, только ногам холодно, потому что тапочки они так и не надели.

А потом они шли по длинному темному коридору. Там, впереди, был балкон, кажется…

– И что мама говорила?

–Она больше ничего не говорила.

На этом месте Муру переставали расспрашивать, по опыту знали – если заговорить о том, что произошло дальше, девочка замолчит, уйдет в какой–то свой далекий–далекий мир. И, может, из него не вернется.

Женька же говорила:

– Потом я летела….Летела, летела, летела….

И тут же принималась болтать разную чушь, словно совсем маленькая.

Почему Марина решилась на этот шаг в пять утра? Не хотела привлекать внимания? Чтобы их не сразу нашли, чтобы смерть доделала свое дело. Но Марина не просчиталась только насчет себя.

Сугробы… Высокие сугробы были в тот год…

И пенсионер из соседнего дома выходил на пробежку рано, до того, как народ пойдет на работу. Сергей Иванович только начинал бегать, стеснялся своей грузной фигуру, своей неуклюжести.

Он и вызывал скорую

И сам потом неделю отходил от гипертонического криза – женщина и две девочки, тряпичными куклами лежащие на снегу, все стояли у него перед глазами. И с бегом трусцой, таким полезным для здоровья, он потом завязал.

Чиновница из отдела по делам семьи все оправдывалась. Ни разу эта женщина к ней не обратилась. Не попросила помощи. Ни на каком учете не стояла. Нашли бы возможность помочь. Ну а если… Хоть бы детей сначала отдала в реабилитационный центр.

– Я котят никогда не топлю, – говорила чиновница, – Я их в коробку – и к магазину. Надо дать шанс…А эта дура у своих детей его почти отняла. Еле вытащили девчонок.

…Женя и Мура лежали в одной палате. Там было четыре койки, но девочки лежали вдвоем. Так их спасали от журналистов, но дети об этом не знали. О том, что матери у них больше нет, им тоже не говорили.

– Мама лежит на другом этаже. Когдапоправится – она к вам придет.

У Муры был сложный перелом ноги. Это, когда все время очень больно! Впервые в жизни Мура ждала уколов, потому что после них становилось легче. А Женька вроде бы пострадала даже больше, ей делали операцию, и потом врачи приходили смотреть ей живот, делали перевязки. Но Женя уже начала вставать, а Мура все лежала.

Как–то ночью сестры не спали. Женя села к Муре на кровать, и старшая сестра сказала ей:

– Я знаю, почему мама так поступила с нами…Потому что мы – не такие как все. Понимаешь?

И Женя согласно кивнула.

Глава 2

– Пойдемте, познакомитесь с детьми, – сказала воспитательница Роза с невыговариваемым отчеством.

Люба кивнула. Она боялась этой минуты. Ей говорили, что в детских домах, ребята, даже малыши, подсознательно чувствуют, что взрослые пришли за кем–то из них, кого–то возьмут в волшебное место – «домой». И цепляются, с надеждой заглядывают в глаза:

– Ты моя мама?

А если ей никто не понравится? Нет, не так… Если ничего не дрогнет внутри? В таких вещах нельзя поддаваться просто жалости, одной только жалости… Все равно – всех детей не заберешь. А если не послушаешься сердца, ребенок может вырасти чужим.

– Да пойдемте же, – уже настойчивее сказала Роза, – Посидите просто в группе, присмотритесь. Дети на вас и внимания не обратят. У нас очень часто гости бывают. Спонсоры. Мы же – реабилитационный центр…

Действительно, это был не совсем детский дом, ребят сюда помещали временно. Кто–то отдыхал от «трудной домашней обстановки», и спустя несколько месяцев возвращался к остепенившимся близким. Кого–то после смерти родных или лишения их прав – усыновляли или брали в приемную семью. Ну а кого–то да – передавали в казенное учреждение, и там ребенок чаще всего оставался, пока не вырастет.

– У нас гораздо лучше, – с гордостью говорила воспитательница Роза, пока Люба надевала сшитые из ткани бахилы, поднималась вслед за ней по лестнице и шла по коридору, – Мы – маленькие, то есть, у нас небольшое здание бывшего детского сада…И детей больше двадцати не бывает. Каждому внимание…Так что никакой дедовщины между воспитанниками… Наоборот, дети у нас расслабляются, раскрываются, мы их учим всему… . А запахи чуете, какие вкусные? Вот борщ сегодня будет на обед. Первое время – вы бы видели, какими голодными приезжают дети! Еду прячут за батареями, под матрасами… не верят, что теперь их будут всегда кормить. А у нас, между прочим, фрукты каждые день. Сегодня яблоки, кажется…

Роза бы и дальше рассказывала. Но они пришли. Воспитательница толкнула дверь, и Любе ничего не оставалось, как собраться с мужеством, и шагнуть вслед за ней.

Эта была большая и светлая комната, игровая, а в конце ее видна была дверь в смежную спальню. На стене висела огромная «плазма», явно подарок меценатов. Показывали мультики, но большинство ребят на экран не смотрели – наверное те же самые мультфильмы им крутили уже в сотый раз, и они стали фоном.

Детей было и правда, около двух десятков – в основном, малыши, лет трех–четырех. Они играли, устроившись на ярком, лишь немного вытертом паласе. Строили дома из кубиков, кто–то гудел и пыхтел, катая туда и сюда машинку, кто–то укачивал куклу… Но Люба заметила, что лучшие игрушки так и стоят на полках – видимо, детям не разрешали их трогать, это было нечто вроде выставки.

К облегчению Любы дети и правда не обратили на них внимания.

– Садитесь вон туда, на диван, – сказала Роза, – Он у нас мягкий, точно облако.

В углу дивана сидела девочка постарше, наверное, уже школьного возраста, и читала книжку. Она тоже не подняла взгляд на воспитательницу и сопровождавшую ее женщину.

Роза устроилась рядом с Любой, помолчала минутку, а потом стала шептать, но достаточно громко, так что дети, если бы прислушались, легко могли бы понять, о чем разговор.

– Вон, посмотрите…Паша Васильев. Любимчик мой. Он у нас самый маленький– еще трех лет нет. Раньше мы таких не брали. Но для него сделали исключение. Его бабушка воспитывала – и умерла. Вы только поглядите, какой красивый мальчик. Волосы русые, а глаза черные–черные… А ресницы! Мне бы такие ресницы…Прям не могу… Пашка машины любит – это его страсть. Подарите ему красивую машинку, и он вас сразу признает. Так не хочется его в детский дом! Его в семью надо. А вы кого хотите, я не спросила – мальчика или девочку?

Роза уже знала, что мужа у Любы нет, что она – учительница, которая за беличьем колесом забот – «русички» и классного руководителя – как–то не успела выйти замуж, и теперь берет ребенка «для себя», чтоб «была семья», и это как раз очень понятно.

– Вы еще молодая, с домашней работой сами справитесь, вам как раз мальчика надо, – уговаривала Роза, – Подрастет, и будет вам опорой… Как без мужчины в доме?

Тут дверь снова приоткрылась, словоохотливую воспитательницу позвали, и Люба невольно вздохнула с облегчением. Ну нельзя подталкивать в таком деле!

Она снова и снова обегала глазами детей. Среди них не было ни особо красивых, ни чем–то примечательных. Но Любе и не это было нужно. Почувствовать бы какую–то невидимую ниточку, хотя бы намек родства ощутить. Зернышко….

Люба услышала шелест переворачиваемой страницы, и невольно повернулась к девочке, что сидела слева от нее.

– Что ты читаешь?

Девочка не стала отвечать, а прикрыла книгу, показывая обложку. Люба прищурилась. У нее была сильная близорукость, но из какого–то ложного кокетства она не носила очки, которые ей подходили, а надевала линзы, которые подходили не вполне. Точно таких, каких нужно было Любе, не выпускали.

– «Приключения Карика и Вали»… Я эту книжку в свое время очень любила… Я думала – сейчас ее уже не читают…

– Я из дома принесла, – в голосе девочки не чувствовалось теплоты. Она вернулась к чтению.

Роза вновь нарисовалась на пороге. И сразу надела улыбку. Люба поспешно поднялась и сделала воспитательнице знак – мол, выйдем.

В коридоре воспитательницаогорчилась:

– Что, не понравился никто? Вы не торопитесь. Можно же не один раз прийти. Приглядеться вам надо. Вот у нас скоро концерт будет. Дети станут петь, читать стихи – увидите, у нас очень много хорошо развитых. Вы, может, думаете, что в детдоме ребята лучше? Нет же, нет! Там есть запущенные, забитые…

– Я хотела спросить вас об этой девочке с книжкой…

Роза вздохнула и стала говорить без прежней охоты.

– Их было две. Две сестренки. Одну недавно забрали…

– А разве так можно? – удивилась Люба, – Разлучать родных?

– Ну, если не удается в одну семью устроить, тогда… Что ж делать. Мы предлагали – там пара пришла, хорошая такая… Видно в достатке люди живут. Взяли они денек на раздумье. На другой день пришли – мол, нет, мы всю ночь просидели – с валерьянкой, с корвалолом – и решили, что не потянем. Мы хотим одному ребенку все силы посвятить. Выбрали младшую сестренку. Она хорошенькая, как куколка… Ну что вы, нам самим жалко было. Девчонки–то, как узнали, что одну увезут, всё за руки держались, чтоб не разлучили. Спать ложись вместе. Младшую тем новые родители соблазнили, что только свозят ее в игрушечный магазин, и сейчас же обратно привезут. Иначе тут бы такая истерика была…

– И сколько с той поры прошло?

– Где–то месяца три…Старшую уже вряд ли кто–то приметит. Мы ее в детдом готовим. Уговариваем потихоньку.

– Как ее зовут? – спросила Люба, и вспомнила, о чем еще надо узнать, – А она здорова, эта девочка?

Роза округлила глаза:

– Ой, тут такое было… Хорошо, что вообще выжила.

Она коротко пересказала историю Муры.

–Врачи сказали, что хромать будет всегда, но совсем немного. Ей же не спортсменкой становиться. Впрочем, можно и спортсменкой, если в шахматы… Внешне…Ну, конечно, не такая кошечка, как младшая, но… не хуже других. Умная, читает вот. Книжку эту из рук не выпускает. Все, что у нее осталось. Но там есть сложное…в смысле, в Муре… Она очень мать помнит. Понимаете ведь, какую травму пережила. Муре уже семь лет, пора в школу ходить, но мать ее не отдавала. Читать научила, а со школой, наверное, решила погодить.

Детей в таком возрасте и вообще стараются не брать, боятся, что в прежних семьях уже к плохому приучены. Но тут другое. Мура может к вам просто не привыкнуть. И тогда придется ее снова из домазабирать, снова искать ей место… Может, не стоит обнадеживать девочку? Она и так натерпелась…

– Я с ней просто поговорю, – сказала Люба, – Ведь это, наверное, можно? Я ей и слова не скажу о том, что собираюсь взять ребенка. Я просто…

– Поговорите, конечно.

Люба вернулась в игровую, села возле Муры и коснулась ее руки. Девочка сильно вздрогнула.

– Прости, что напугала тебя…Я только…

Мура подняла на нее глаза. Девочка была не «хуже других», а просто некрасива. Светло–голубые глаза близко посажены, тонкий нос чересчур длинен…

– Вы меня возьмете, – сказала Мура, не обсуждая это, а просто констатируя факт, и пожала плечами – мол, ну что ж…

И Люба, которая до этого момента ни в чем не была уверена, вдруг спросила:

– А ты не против?

– Мне все равно.

Глава 3

Елена и Михаил были действительно «очень хорошей парой». Окружающим импонировало еще и то, что счастье их было не безоблачным, недостижимым для прочих – Грачевых нашлось бы и за что пожалеть.

Да, они еще молоды, хороши собой, подружились в детстве и с тех пор не разлучались надолго… Да, у них хорошая квартира в коттедже, и оба работают в частной клинике: он врач офтальмолог, а она – медсестра в рентгенкабинете. Но детей у них до сего времени не было, а детей, как известно, ничто не заменит – ни карьера, ни достаток.

И соседи, когда Елена выгуливала серебристую пуделицу, так и говорили за ее спиной:

– Вот всё вроде есть, а кому в наследство оставят?

– Придет час – только в дом престарелых обоим идти, если жилье сдадут государству, там их возьмут, конечно…

– Наверное, Лена аборт в молодости сделала. Все они такие в молодые годы – сначала учиться, потом гулять, для себя жить, а как спохватятся, так уж поздно. Часики время отмерили, против природы не попрешь.

И на этом фоне те соседи, которые во всем прочем уступали Грачевым – тут уж чувствовали свое преимущество: у них и дети, а у кого уже и внуки имеются.

На самом деле у Грачевых всё получилось иначе. У Михаила родители были медиками, и еще в школе мальчик знал, что пойдет по их стопам. В классе он был лучшим, по химии, биологии и английскому равных ему не имелось, он и на олимпиадах побеждал регулярно. И мединститут, куда каждый год был ужасающе высокий конкурс, отнюдь не казался Михаилу таким уж недостижимым.

На высокого красивого парня, к тому же – явно идущего на медаль, девочки засматривались бы охотно, но давно выяснилось, что это бесполезно.

– Мишка ведет себя так, как будто он уже женат, – выразила общее мнение Наташа Сударева, чье лидерство признавали все одноклассники, – Это глупо, конечно. Пока молодой – надо погулять. А он – только с Ленкой, всегда с Ленкой…. Потом он с ней, конечно, распишется. И пожалеет обязательно…

– Почему? – удивилась тихая девочка Маша.

– Потому что она ему надоест, – пояснила Наташа, – Вот родители… Я их, конечно, люблю, но иной раз так достанут, так хочется от них отдохнуть. Не знаю, куда бы сбежала.

– Это другое…

– Да то же самое! Когда сидишь в одной квартире и знаешь друг друга вдоль и поперек, то кто угодно насточертеет. Ленка еще наплачется, когда Грачев будет от нее гулять.

Лена Выгодцева знала о разговорах, которые велись за ее спиной, и в какой–то мере они ее, конечно, задевали. Но девчонки не понимали того, что судьба в данном случае не позволяла им с Мишкой сделать выбор.

И даже неизвестно, почему так получилось. Почему еще в летнем лагере, куда они попали вместе, когда им было по тринадцать лет, Мишка стал опекать и защищать Лену… Вроде бы с пустяка началось. Она тогда упала – поскользнулась на дорожке, ведущей вниз, к реке, к пляжу… На Лене были короткие шорты, и она свезла кожу на бедре. И не вожатая, а Мишка, взял ее под руку и отвел к врачу, и ждал, пока та не обработает ссадину. А вечером была дискотека, и Лена пошла, хотя знала, что танцевать не сможет – нога болела очень. Мишка сидел возле нее на лавочке, и они болтали обо всем на свете.

До этого Лена никогда не дружила с мальчиками, и наивно не представляла, о чем с ними можно разговаривать. Оказывается, о том же самом, что и с девочками, только немножко стесняешься. Хотя скоро она поняла, что с Мишкой ей проще и лучше, чем с кем–нибудь еще. Он тоже, наверное, устал быть «безупречным во всех отношениях» – с преподавателями, со взрослыми. А среди мальчишек у него не завелось друзей.

– Понимаешь, я так и не научился драться. – признался он Лене, – Не могу никого ударить, дать сдачи. Мне, наверное, повезло, что меня не задирают, не лезут – думаю, раз я большой, значит, сильный. Лучше, мол, не связываться. А я вот такой… безобидный.

И в старших классах Мишка с Леной были уже такими «родными» душами, что совершенно не представляли, как обойдутся друг без друга, как каждый будет устраивать собственную жизнь.

Вместе с тем ясно было, что мединститут Лена не потянет, но, чтобы говорить с Мишкой на одном языке, служить одному делу, она пошла в медицинское училище. Жили они на съемной квартире, и вполне этим довольствовались. Обоим не хотелось залезать в финансовую кабалу кредитов, и не думалось о том, что завещать им жилье могли бы родственники. Пусть дедушки и бабушки живут подольше…

Но время сделало свое дело, и через несколько лет после того, как Михаил окончил институт, он стал наследником квартиры в старом коттедже. Они с Леной были с утра до вечера заняты в больнице, и лишних денег у них никогда не водилось, поэтому в доме у все оставалось просто, как было при стариках. И в саду росли бабушкины ромашки, золотые шары и мальвы.

Детей Михаил и Елена хотели давно, сначала относились к этому, как к само собой разумеющемуся – вот, мол, получим дипломы – и сразу…

А потом оказалось – не выходит у них никак. И вроде бы не видят врачи явных причин, но судьба уперлась – и все тут.

Тогда и появилась в семье серебристая пуделиха Ляля, а годы спустя не своя, а уже чужая бабушка, сказала Лене:

– Сделайте доброе дело, возьмите сироту на воспитание. Тогда Бог вам и своего ребенка пошлет. Сколько раз я такое видела. Уж и отчаются муж с женой, и махнут рукой – все равно своего у нас не будет, а как только возьмут приемного, тут жена и забеременеет.

Нельзя сказать, чтобы эту примету Лена приняла близко к сердцу – она все–таки была медиком. Однако задумалась – а почему бы им с Мишкой и вправду не взять девочку? Именно девочку, почему–то Лена была уверена, что с чужим мальчишкой не справится. Чего–то очень важного не доставало в их с Мишкой жизни, и хотелось это побыстрее исправить.

Лена стала потихоньку собирать документы, они с Михаилом окончили школу приемных родителей. Как многим, им хотелось взять младенца, лучше всего – прямо из роддома. И у них была такая возможность, более того, можно устроить так, чтобы Лена уехала куда–то на несколько месяцев, и вернулась уже с ребенком. И все бы думали, что она сама его родила…

Но тут Лене позвонила женщина, работавшая в Отделе по делам семьи. Они были уже на дружеской ноге, и Анна сказала:

– Ты, кажется, хотела сделать доброе дело. В реабилитационный центр привезли двух девчонок. Давно такого не видела – сироты чистой воды. Мать погибла, ни отца, ни родных…А девчонки нормальные, развитые, хорошие…. Съездили бы вы с мужем, посмотрели на них.

– А сколько им? – осторожно спросила Лена.

И, выслушав ответ, хотела сразу отказаться.

– Подожди, – принялась уговаривать ее Анна, – Не отмахивайся сразу. Младенец – это кот в мешке. Ну сама подумай, какая там будет наследственность…Кто оставит нормального здорового ребенка в роддоме? Какие еще там проблемы со здоровьем потом выползут… Какая генетика… Какой будет характер. А здесь – вот самое то, поверь мне. Девочки еще достаточно маленькие, но в них уже видно… личности какие там будут… С ними можно поговорить. Младшая хорошенькая как ангелочек. И мы же всегда на связи. Всегда поможем. Психолог там, то да сё! Съезди хоть, посмотри… Потом жалеть будешь.

И Лена, скрепя сердце, уговорила мужа на эту поездку. И то, чего она боялась – не случится, не дрогнет ее сердце при виде чужого ребенка произошло. Когда она увидела младшую, маленькую, безучастно сидевшую среди других детей реабилитационного центра, Лена сказала:

– Забираем.

Воспитатели пытались уговорить их с Михаилом не разлучать сестренок, но Мура – замкнутая, смотревшая на незваных гостей с недоверием и даже с враждебностью. «не глянулась» Лене. Другое дело – Женя, та была такая трогательная, такая беззащитная.

– Буду с вами честна, – сказала Лена заведующей центром, –Я просто не смогу полюбить старшую. Это же сразу чувствуешь. Зачем девочке такая судьба? Пусть ее возьмет кто–то, кто примет ее как дочь…

Заведующая молча покивала. Она полагала, более того, она почти наверняка знала, исходя из опыта, что Мура так и останется у них в центре, пока не переедет в детдом. Девочка уже довольно большая, хромая, некрасивая… Разве что, в деревню кто–то возьмет, там на внешность не больно–то смотрят, набирают по несколько ребятишек в приемную семью, чтобы потом платили пособие…

Выманить из реабилитационного центра, разлучить с сестрой, Муру удалось только хитростью– ей посулили поездку в «игрушечный магазин». И новоиспеченные родители отвезли ее в «Детский мир», и купили столько игрушек, что пакеты не помещались в руках.

Имя девочке переменили, Лена не хотела оставить прежнее, но старалась подобрать что–то такое, что не слишком сильно бы диссонировало с прежним. Из Евгении получилась – Ева.

Своя комната, место в лучшем детском саду, нарядная одежда, обещанная поездка к морю– Лена полагала, что Ева довольно скоро забудет сестру. Но позже ее начало тревожить нечто другое в поведении приемной дочки.

Глава 4

Хотя Грачевы и собирались отдавать приемной дочери все силы, ни у кого из них не было в планах оставить работу. Для Михаила медицина уже столько лет являлась смыслом жизни, что он даже в отпуске не мог найти себе места. Поэтому Елена давно уже приспособилась – она покупала путевку куда–нибудь далеко, на неделю, дней на десять, увозила мужа смотреть чужие страны. А когда супруги возвращались, Елена уже не держала Михаила – он срывался в больницу, забывая, что ему положено еще сколько–то отдыхать.

Сама Елена собиралась посвятить девочке что–то около месяца, за это время Ева привыкнет, адаптируется к новой жизни, а потом они выберут самый лучший садик, куда девочка станет ходить с радостью…

Этот долгожданный месяц, когда Елена собиралась упиваться своим обретенным материнством, разочаровал ее невероятно. Ева молчала. Она не онемела, но со взрослыми упорно говорить не желала, проводя невидимую черту между ними и собой. У них – свой мир, у нее – свой. И эти миры пересекаться не должны.

При этом Ева понимала, что должна подчиняться старшим. Когда приемные мать и отец просили ее что–то сделать, она немедленно поднималась, шла и исполняла. Но и только.

Разговаривала девочка лишь со своими куклами, сидя в уголке детской, где устроила «куклин дом». Но говорила так тихо, что Елена, как ни прислушивалась, ничего не могла разобрать.

И хотя Елена водила Еву и гулять в парк, и в кино, и по магазинам, и по дороге почти непрерывно ей что–то рассказывала, задавала вопросы, девочка или кивала или отвечала ей односложно, если уж совсем нельзя было ничего не ответить.

Несколько раз во время этих прогулок, сжимая маленькую руку девочки, Елена испытывала странное ощущение. Ее вдруг пронзало такое острое чувство беспросветной тоски, что она не смогла бы даже заплакать. В эти секунды у нее не было сил дышать.

Наверное, в таком состоянии и кончают с собой, лишь бы избавиться от этой беспросветной боли.

Елена узнала в деталях всё, что было связано с прошлым Евы, и думалось ей – может, она, мать, сумела уловить то, чем полна сейчас душа приемной дочери? Может, это какая–то аура, которую ощущает другой человек, тот, что рядом? Но способна ли девочка, даже пережившая трагедию, лишившаяся матери – на столь черное, беспросветное отчаяние? Это удел взрослых – так глубоко чувствовать.

И хотя Елена не считала себя верующим человеком, она всё же вела с мужем разговоры об этом – вечером, в кухне, за закрытой дверью. Когда Ева уже спала.

– Может быть, она нас ненавидит в душе за то, что мы разлучили ее с сестрой?

– Тогда почему бы ей прямо не сказать об этом?

Михаил не мучился внутренними переживаниями. Он целый день проводил на работе и там переживал за своих пациентов. На домашних, если они были живы–здоровы, сил у него уже не хватало. И сейчас он смотрел на Елену и пожимал плечами:

– Ты ее не ругаешь, не обижаешь – у нее нет причин тебя бояться. Если бы она скучала по сестренке, наверное, это бы как–то проявилось…прорвалось. Ева бы сказала: «Давай сходим к Муре в гости» или «Давай заберем ее к себе». Просто Ева перенесла шок, идет привыкание… Не торопи ее. Я вот считаю – она освоится, когда пойдет в садик. Там сверстники, психолог, то да сё…

– Ты думаешь? – с сомнением спрашивала Елена.

Она недоумевала. Если девочка никак не может раскрыться в спокойной домашней обстановке, неужели среди ребят, которых ее бабушка называла «бисыголовцами» – бегающих, орущих, дерущихся – Еве будет лучше?

– Давай попробуем, – продолжал Михаил, – Что ты теряешь? С тобой она все равно не говорит…А не понравится Еве в садике – в любой момент можно будет ее забрать.

На том и порешили. Елена собрала документы, выбрала детский сад. От дома – два квартала, можно ходить пешком через парк. Опытная пожилая воспитательница Нина Сергеевна уверяла, что девочке у них будет хорошо.

– Мы тут все в обнимку живем, – повторяла она.

Ева пошла в сад без всяких возражений. Нервничала, скорее, Елена. В первый день, провожая приемную дочку в «Золотой ключик», она повторяла, как там весело. И не надо тосковать – вечером она заберет Еву домой…

Про себя Елена полагала, что звонок из садика раздастся раньше. Что–нибудь случится, непременно… Елена еще не должна была выходить на работу, от отпуска оставалась неделя. Молодая женщина хотела навести дома порядок, заняться делами, которые все откладывала, чтобы уделять Еве побольше внимания. Да хотя бы на диване с книжкой можно было бы полежать – редкое удовольствие. Вместо этого Елена ходила по дому туда–сюда, бросала любое начатое дело, и не выпускала из рук телефон.

До вечера ей никто не позвонил. Шла Елена за девочкой, ругая себя за мнительность. В конце концов, Ева же была в реабилитационном центре, и там вела себя нормально. Никаких проблем…

И все же Елена не могла дождаться минуты, когда увидит Нину Сергеевну, и попросит подробный отчет. Как вела себя Ева, с кем подружилась, не обижали ли ее…

Воспитательница только плечами пожала:

– Да всё хорошо. Сидела ваша девочка весь день, играла. Тихая, как мышка… за обедом все съела, в туалет ходит аккуратно…

– Как другие дети с ней?

– Ну вы много сразу хотите. Ребята подходили к Еве, заговаривали с ней… Подождите, освоится, вольется…

Что–то тут было не так. Но Елена настолько устала от первого месяца своего материнства, что малодушно предпочла не вдаваться в подробности, закрыла глаза.

Все тихо, всё гладко… Ну и хорошо…

Елена стала собирать по утрам Еву, отводить в садик, а вечером у молодой женщины уже не оставалось времени и сил обращать внимания на молчаливость девочки.

Накормить бы, выкупать, приготовить одежду на завтра…В конце концов, так живут все – в этом Елена себя убеждала. Скоро в садике будет какой–нибудь утренник, Ева станет вместе с другими детьми танцевать и читать стихи. Тоже как все… Они с Мишей придут смотреть на дочку, сядут где–нибудь на заднем ряду, а может, наоборот, впереди всех…

Елена привыкала к роли матери, качалась на качелях – от эйфории к депрессии и обратно, и чтобы отдохнуть от этого «аттракциона» после работы уходила в домашние дела. Стремилась к тому, чтобы усталость стала всепоглощающей, чтобы к ночи ближе – упасть и заснуть.

…Нина Сергеевна вызвала ее месяца через два, когда Елена совсем того не ожидала – ей казалось, что все вошло в колею.

Воспитательница позвонила и попросила:

– Приходите сегодня за Евой попозже. К закрытию садика. Я хочу задержаться и с вами поговорить.

– А что такое? – испугалась Елена, – Она здорова?

– Здорова, – сказала Нина Сергеевна после паузы.

– Может быть мне вместе с мужем…

– Нет, хватит вас одной. Нам просто надо поговорить.

По дороге на встречу Елена ломала голову. Может быть, у Евы обнаружились дурные привычки, о которых стыдно говорить прилюдно… Если обсуждать их, то не по телефону…А может девочка влюбилась? Сейчас такое бывает, дети любляются чуть ли не с пеленок. Говорят, один мальчик привел подружку из детского сада и сказал, что хочет на ней жениться.

Но Нина Сергеевна была непривычно серьезна, и что–то мрачное Елена заметила на ее лице.

Всех ребят уже разобрали.

– Поиграй пока, Ева, – велала Нина Сергеевна девочке.

Та послушно отошла к полкам с игрушками, а воспитательница попросила Елену сесть.

– Я даже не знаю с чего начать, – она сцепила пальцы, и Елена впервые заметила, какие у Нины Сергеевны «немолодые» руки, морщинистые, и ногти коротко пострижены, и никакого лака, – Вот понимаете, впервые такое…

– Что же? – допытывалась Елена с еще большей тревогой.

– Я ни разу не видела, чтобы ваша девочка кого–то обидела. А я, поверьте, из группы не отлучаюсь, и с детей глаз не спускаю. Тем не менее, у нас начались вещи, которых раньше и в помине не было. Жестокие драки. Вчера один мальчик ударил другого машинкой по голове… Пришлось вызывать мать, везти в травматологию, накладывать швы. Другая девочка начала душить подружку. Третий ребенок стал биться головой о стенку… как в припадке….

– Ужас какой! Но причем тут…

– Видите ли, – Нина Сергеевна взглянула прямо на Елену, – Когда я спрашивала ребят – зачем они это делали, они отвечали со слезами, что «Ева им велела!»

– Господи! Но такого просто не может быть! Вы же сами говорите, что ни разу…

– Я и не верила, и не хотела верить, – продолжала Нина Сергеевна, – Думала, они просто сваливают на нее, как на новенькую. Ну вот знаете, как это бывает… Дети говорят: «Меня Машка научила…» Просто переводят стрелки…

– Да–да…

– Но эти случаи стали повторяться все чаще. Я уже начала винить себя – вдруг я что–то упустила, недоглядела. Спрашиваю Еву – мол, ты их подбила? А она… молчит. Не оправдывается, ничего…

– Она всегда молчит. Это не…

– Но другие дети стали ее бояться.

– Как это? – не поняла Елена.

– Даже к самым замкнутым, тихим ребятам в группе – другие дети всё же подходят. Пусть там не закадычная дружба, но они… общаются. А вокруг Евы – сложилась… пустота. Если она сама присаживается к девочкам – они спешат отойти от нее в другой уголок. С ней даже есть не хотят за одним столиком. Вчера Алешка расплакался, попросил пересадить его на другое место.

– Да что же это…. Наверное, у вас просто стали травить Еву! Я же живу с ней в одной квартире, я ни разу не видела, чтобы она кого–нибудь обидела.

Воспитательница понизила голос:

– Напрямую – нет. Я тоже н видела ни разу. Иначе я бы давно вас вызвала. Тут ко мне уже подходили родители пострадавших детей, с претензиями. Они–то своим ребятам поверили, и просили отчислить Еву. И я им то же самое повторяла – девочка не виновата. Предлагала даже посидеть в группе, понаблюдать за ней…

–Так что же?

Воспитательница заговорила еще тише.

– Скажите, у вас не появлялось странного чувства, когда вы берете Еву за руку? Или просто как–то дотрагиваетесь до нее?

Елена вздрогнула сильно, и Нина Сергеевна это заметила.

– Значит, у вас тоже такое было, – сказала она уже с уверенностью, – Не всегда, нет… Иногда… Но чувство очень жуткое. Вот прямо концентрированное отчаяние. У меня даже когда муж умер – такого не было. Так что я знаю, о чем говорю…В такие минуты жизнь не мила. Как, вы говорили, ее мать с собой покончила?

Совершенно не готовая к такому разговору Елена стала вдруг откровенной – неожиданно для себя самой. Она стала рассказывать про «ауру», про все то, о чем думала бессонными ночами.

– Нет, тут не то, – прервала ее Нина Сергеевна, – Некоторые бы сказали, если бы узнали… сказали, что Ева – дьявольское отродье, или что–то в этом духе. Но я не хочу…. А про…. гипноз вы не думали? Может быть Ева – просто сильный гипнотизер? Ну вот как у других бывает от рождения голос или художественный талант… Может, она мстит нам всем за то, что осталась без матери, без сестры, за то, что вокруг нее люди, которых она считает чужими? Я не утверждаю, что это так. Я мало знаю об этом, просто предполагаю… Вы бы показали Еву кому–то, кто в этом разбирается…

Елене показалось, что она получила отсрочку:

– Обязательно! Непременно! Но до тех пор… можно будет ей ходить в садик? Просто я боюсь, если отдать ее в другой – опять перемена места, будет еще хуже… А не могу же я бросить работу…

Нина Сергеевна молчала. Елена подумала, что она считает их с Михаилом людьми не бедными, видит в них семью, где мать вполне может не работать, а воспитывать «особенную» девочку, если уж взяла на себя такой крест.

– Давайте договоримся так, – сказала, наконец, Нина Сергеевна, – Я не буду спускать с Евы глаз. Постараюсь предотвратить ссоры, конфликты. Это и в моих интересах тоже. Но если, несмотря на это, что–то все же произойдет, если я еще раз услышу от детей: «Ева мне велела» – значит, вы заберете девочку без всяких разговоров. Не нужно сейчас со мной спорить – если вы этого не сделаете, то кто–то из родителей устроит вам такой скандал…. До рукоприкладства. Знаете, какие тут мамаши есть бешеные…. Могут и в суд подать.

– Я понимаю.

Много позже Елена думала – именно в этот момент она поняла – ее надеждам стать счастливой матерью – сбыться не суждено.

Прошло несколько дней, которые она провела в постоянном напряжении, и когда раздался звонок Нины Сергеевны, только увидев ее номер на экране мобильника, Елена уже знала, чего ожидать.

– Приходите немедленно и заберите Еву, – воспитательница обошлась без предисловий.

– Что…, – Елена боялась спрашивать.

Но телефон уже молчал.

Елена отпросилась на работе, вызвала такси. Ей почему–то казалось, что так и надо – срочно, вихрем лететь в садик, ей необходимо кого–то опередить…Когда она приехала в «Золотой ключик» – взбудоражены были все – бледные лица у воспитательниц и у нянечек.

–Что случилось? – Елена накинулась на них с этим вопросом еще до того, как стала расстегивать пальто.

На этот раз ее позвали в кабинет заведующей. Ольга Геннадьевна – еще молодая и красивая женщина, благоухала валерьянкой. Нина Сергеевна сидела, прикрыв глаза.

– Сегодня у нас могла случиться трагедия, – начала заведующая, и стало заметно, как трудно ей говорить, – К нам уже несколько дней ходит новенький мальчик…

– И я заметила, что он с Евой вроде как подружился, – вставила Нина Сергеевна, – Уж не знала, к добру это, или к худу.

– А сегодня во время тихого часа…

– Я выхожу из кабинета… Случайно вышла… Тишина, дети спят… И я увидела… Вадик… стоит на площадке второго этажа… не просто на площадке… на перилах стоит …пальчиками одной руки за стенку держится, а глаза закрыты…. Как я не заорала, не знаю… Он бы точно тогда упал… Я на цыпочках, как мышка, поднялась, обхватила его поперек, и прямо на пол мы с ним сели….И вот тогда я так закричала…

– Мы все прибежали, – продолжала Нина Сергеевна, – Дети из спален выбежали. А Вадик тоже будто проснулся… Он и не помнил ничего – как он пошел, куда он забрался…говорил только, что Ева его позвала…

– Может, он лунатик?

– Ни одного дня, – Ольга Геннадьевна прихлопнула ладонью по столу, – Ни одного часа ваша девочка больше не будет в нашем детском саду. Мы и так делаем для вас очень много. Мы попытаемся эту историю скрыть. Ребенок не пострадал… слава Тебе, Господи, слава Тебе… Просто скажем его маме, что Вадик ходил во сне. Пусть понаблюдает. Другие дети не видели, как он стоял на перилах…Как ваша девочка заставила его сделать это – я не знаю, и знать не хочу. Мне известно, что Ева – не ваша родная дочь, и я слышала, что стало с ее матерью… Раньше думала – какая трагедия, а теперь и не удивляюсь совсем. С такой дочерью! Покажите ее врачу, или… верните назад…

– Вы жестоки, – до этого мгновения Елена держалась, но теперь у нее задрожали губы.

– Подождите, еще не всё…. я не хочу еще раз проходить через все это, встречаться с вами. Пишите заявление, сейчас, при мне, что Еву вы забираете. Нина Сергеевна уже собрала ее вещи. Посмотрите, проверьте, что ничего не забыли…

… Когда Елена уводила Еву, как они проходят через вестибюль. Дети молчали, а воспитательницы и нянечки кивали, любопытство и неприкрытый страх – вот что ощущала Елена в их взглядах.

Михаил вечером застал такую картину. Ева тихо играла у себя в комнате. Сидела в уголке – розовый халатик, пушистые тапочки, кукла в руках – Не обычный ребенок, а прямо девочка с картинки.

Елена плакала в кухне. Плакала так, как в детстве, еще в школе, размазывая по щекам слезы и сопли, всхлипывая безнадежно. Михаил испугался. Он был уверен – даже если бы Елене сказали, что она тяжело, почти безнадежно больна – она бы так не расклеилась.

– Что случилось? – спросил он, присаживаясь рядом на корточки и, как маленькую, погладил жену по волосам.

– Понимаешь, – всхлипывала Елена.

– Тихо, тихо… Я все понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! Мне сказали, чтобы я ее отдала… Я не могу ее отдать, мне стыдно…. Девочка такое пережила, так намучилась… Я ей обещала! Я себе обещала….

Михаил достал из шкафа бутылку коньяка. Дорогой коньяк у них дома не переводился – дарили пациенты.

– Выпей немного…

–Не хочу, – это получилось визгливо, как у ребенка, которого зло обидела судьба.

И всё же Елена выпила рюмку, а за ней сразу – вторую. И тогда только рассказала мужу, что произошло.

Михаил молчал. За то время, что Ева провела у них в семье, он не успел сильно привязаться к девочке. Неудивительно – он столько времени проводил на работе, а Ева была очень замкнутой. И сейчас ему очень хотелось сказать, прямо на языке вертелось, что лучше бы действительно вернуть девочку «откуда взяли». Наследственность, да плюс такие проблемы…Пусть государственные психологи разбираются … В конце концов, это будет не их с Еленой проблема. Михаил был готов на многие жертвы для жены. Он копил бы деньги несколько лет, чтобы отправить Лену в какую–нибудь клинику, всемирно известную клинику, чтобы там, наконец, узнали причину бесплодия…

Но сейчас он видел Елену совершенно сломленной – такой, какой никогда не видел раньше. И он понимал, что говорить о детдоме ей нельзя.

– Давай попробуем к психиатру, – он заговорил с женой тем самым ласковым тоном, который предназначался для трудных пациентов, – Выберем хорошего специалиста, я поспрашиваю… Такого, чтобы и гипнозом владел. Может быть, все разрешится… А пока и правда, пусть Ева не ходит в садик. Если хочешь – наймем няню.

– Нет–нет, при няне опять что–то случится, я знаю… Я лучше уволюсь…

– Давай, – он не стал возражать, – Если что – тебя потом всегда возьмут обратно.

– И еще я хочу поговорить с семьей, которая взяла ее сестру. Я знаю, Муру тоже взяли. Может, там такие же проблемы.

Глава 5

С появлением в ее доме приемной дочери, перед Любой встал вопрос – где найти время? Она и так имела его очень мало. В пять звенел будильник. «Вырубив» его, вторым движением Люба тянулась к настольной лампе – включить ее, а третьим – к пакету с тетрадями, ожидавшими своей очереди на стуле, придвинутом к кровати. Тетрадей всегда набиралась тьма–тьмущая, вечный бич учителей русского языка и литературы.

Люба проверяла домашние работы, и контрольные, и сочинения, полулежа в постели, и спохватывалась, когда на сборы в школу ей оставалось всего ничего. И все приходилось делать потом на бегу – и обжигаться кофе, и расчесываться перед зеркалом в прихожей.

Никак не доходили у Любы – мысли и руки, чтобы продумать, во что одеться – со вкусом, поженственнее. Надевала чистое, глаженое и «приличное». Директор поставил так, что нельзя было прийти в школу в джинсах. Висели где–то в глубине шкафа у Любы и блузочки, которые ей нравились, и атласная черная юбка, и еще другая юбка, годе, с вышивкой… Но все казалось, что для школы это будет слишком нарядно, дети решат, что настроение у учительницы под стать одежде, и как тогда с дисциплиной…

Хана тогда дисциплине.

Возвращалась Люба большую часть года, когда уже темнело – школа училась в две смены, и везде у Любы были уроки. Там же в столовой она и перекусывала. Полный обед никогда не брала, из–за того, что ей было постоянно не до еды, желудок приспособился к малым порциям, и много не принимал.

Возвращалась домой, и сразу шла в ванную. Полежать немного в горячей воде было не просто отдыхом. Любе требовалось «немного воскреснуть», вновь почувствовать в себе какие–то силы – учебный день выпивал ее полностью. А ела она опять кое–как, не всегда замечая, во что тычет вилку. Вокруг уже разложены были учебники, и в голове – подготовка к завтрашнему дню: что нужно успеть сегодня непременно, а что можно отложить на чуток.

Нередко бывало, что Люба просыпалась в час или два ночи, при включенном свете. Тогда она собирала с постели учебники, снимала очки, разбирала постель и гасила свет. И знала, что через несколько часов прозвонит будильник.

Такой вот День сурка.

Любу в школе ценили за безотказность, за то, что работала, не поднимая головы, и до распоследнего предела старалась не ввязываться в конфликты, в свары. Но также все знали, что не построить Любе карьеры, потому что ее обойдут те, кто рвется занять место повыше, обойдут просто потому, что она уступит. И поэтому учительницы (а коллектив у них был сплошь женский) особенно рьяно желали ей личного счастья, непременно, и детей побольше, потому что пресловутые часики никуда не денешь, а они тикают…

С мужем не вышло до сих пор, это уж судьба круто должна была вмешаться, чтобы свести Любу с кем–то в автобусе или в магазине. К мысли же о приемном ребенке Люба подходила постепенно, и решила, что лучше ей взять не младенца, а такую девочку, чтобы можно было отводить ее в садик. При одной мысли о декрете Любу начинала грызть совесть – на кого она оставит полтысячи детей, которых тоже считала «своими»? Работать в школе было совершенно некому.

Мура вроде бы не подходила ей, не должна была глянуться – слишком большая, лицо характерное, черты резкие…И никакой нежности Мура не проявила – девочка слишком хорошо помнила мать. А вот поди ж ты – уже при первой встрече в реабилитационном центре Люба знала, что поиски ребенка кончены, что она сейчас начнет оформлять документы и возьмет именно Муру.

Через несколько дней после того, как оказалась в новом своем доме, Мура заболела. Организм почувствовал, что обрел тихую гавань, и поплыл… Болела Мура долго и трудно. Не проходил кашель, девочка задыхалась. Стала сильнее, чем прежде хромать. И в довершении всего ухудшилось зрение.

Если у Любы и мелькнула мыслишка – мол, Господи, свят–свят–свят… меня же все обвинят, взяла ребенка в состоянии «более–менее» и довела до ручки… То мысль это в одно ухо влетела, в другое вылетела.

Люба едва ли не впервые за все свои учительские годы, ушла на больничный – по уходу. Вызывала на дом врача, бегала в аптеку даже ночью, научилась делать компрессы и уколы…

Когда Муре разрешили выходить на улицу – водила девочку в поликлинику. Терапевт, ортопед, окулист… И сто раз вспоминала Люба бабушкину поговорку о том, что здоровье уходит пудами, а приходит золотниками. Силы к девочке возвращались по чуть–чуть. Мура подолгу спала днем, совсем беззащитная – белесые ресницы, приоткрытый рот. Люба подходила, запускала ладонь между спинкой Муры и рубашкой, проверяла – не вспотела ли девочка.

Что–то гораздо более важное, чем выздоровление, произошло за это время. Может быть, Мура сначала ненавидела Любу или просто внутри себя отвергала ее – вместо матери она должна жить с этой теткой… Но и ненависть, если она была, и отчуждение – все истаяло в этой долгой болезни, сгорело с этой температурой. И когда Люба сажала девочку на колени, и засовывала ей под мышку градусник, прижимала его для верности рукой, а Мура в свою очередь, как котенок, прижималась к ней, Люба чувствовала, что нет у нее никого более родного. И у девочки тоже никого не было, кроме этой второй матери, пусть и приемной.

Теперь Люба не могла переживать из–за того, косятся на нее в школе или нет – из–за долгой отлучки. Как–то же выкрутились, обошлись без нее. Сколько раз она сама подменяла учителей заболевших или тех, у кого были «семейные обстоятельства».

По–настоящему сердце у Любы начинало щемить только тогда, когда Мура тихонько, еле слышно плакала ночами. Она старалась не разбудить приемную мать, но Люба просыпалась от какой–то внутренней боли. Подходила к Муре, ложилась рядом, с краю кровати, всею собой закрывая Муру от того плохого, тяжелого, трудного, что могла еще принести ей жизнь.

– Ты по маме плачешь? – спросила в первый раз, когда пришла «на ночные слезы».

Мура всхлипнула уже слышно.

– По Женьке…Она тоже плачет, наверное. Мы друг друга не увидим уже никогда.

– Увидите, – с подчеркнутым спокойствием сказала Люба, – Вас смогли разлучить только до тех пор, пока вам не исполнится по восемнадцать лет. А потом вы на всех можете наплевать, и снова поселитесь вместе…

– Правда?

– Правда. Вы же будете уже взрослые, а взрослые никого не обязаны слушать в таких вопросах.

– А если мы друг друга не найдем? Если ее куда–то увезли?

– Значит, мы ее найдем через передачу «Жди меня». Не волнуйся об этом. Спи.

Люба не сказала Муре, что в самые тяжелые дни ее болезни, к ним приходила та женщина, Елена. Мялась на пороге, и Люба вглядывалась в ее лицо, стараясь понять, что у гостьи не на уме – в душе… Если бы Елена покаялась, призналась, что плохо они с мужем поступили, разлучив сестренок, что надо это как–то поправить, то Люба приняла бы ее с дорогой душой.

Но Елена заговорила, что у Евы (она и имя девочке сменила, чтобы та не помнила своих корней) проблемы, что вроде бы из нее растет какой–то монстр.

Дальше Люба слушала вполуха (она рвалась вернуться к Муре).

– И что же, вы хотите ее сдать назад? В детдом? – спросила она.

–Речь не об этом, – Елена чувствовала, что разговор идет не так, но не знала, какие найти слова, чтобы все поправить – Я просто хотела узнать, может, с вашей девочкой тоже что–то не то?

– У моей дочки сейчас тридцать девять и семь… Пожалуйста… мне и этого хватит…, – Люба сделала движение, будто ей не терпится закрыть дверь, – И не надо сейчас проводить экспериментов. Сегодня вы разрешите Жене общаться с Мурой, а завтра передумаете… Я вам не верю, понимаете? Если вы их развели… разлучили… Не надо больше этих метаний: туда –сюда… Муре это будет слишком тяжело. До свидания… извините…

– А вы разве не делаете сейчас то же самое, не разлучаете сестер?

Люба поняла, что сказала ей Елена – только после того, как дверь была закрыта. Это был болезненный укол. Люба решила, что обдумает слова Елены… немного попозже, вечером, когда ляжет спать…

И вспомнила о них уже потом, когда Мура выздоровела. Может быть, всё–таки попробовать…

Но Елена не оставила своих координат, и не предпринимала больше никаких попыток увидеться.

Осенью Мура должна была пойти в школу, в первый класс. Люба и подумать не могла о том, чтобы выбрать для девочки какую–то другую школу – только ту, где она работала сама. Люба знала, что при всей своей занятости будет находить время спускаться на переменах, чтобы посмотреть – как Мура. Заранее уж все было условлено с учительницей, которая набирала первоклашек.

…Летом они устроили себе праздник. Люба, уже много лет никуда не выезжавшая, купила две путевки, автобусный тут – к морю… Она не ожидала, что Мура, услышав об этом, спросит:

– Мы сюда еще вернемся, в этот дом?

Любе захотелось плакать. Думала порадовать девочку, но, видимо, ее мать все время кочевала, и любое путешествие для Муры означало – лишиться всего – дома, всего привычного, и снова начинать жить с нуля.

… К счастью, в автобусе Муру не укачало, она прикорнула, укрывшись пледом, привалившись к Любиному плечу, да так и проспала почти всю дорогу.

Видимо, в эти края мать детей не возила, и когда автобус миновал последний перевал, и поехал по трассе – параллельной морю, Мура смотрела изумленными глазами на бескрайнюю воду, имевшую в этот день особенный праздничный яркий цвет – то ли изумруд, то ли бирюза, поди разбери. И белые барашки волн.

В скромной гостинице, едва бросив вещи в маленьком номере, они вдвоем пошли к морю, как паломники идут к святыне. Люба вспомнила по дороге, что девочку надо покормить, купила в первом попавшемся киоске у словоохотливой армянки домашнюю ачму и бутылку сока. Но не скоро они вспомнили про еду. Отошли от пляжа, от людей – на тот участок «дикого берега», где вода и камни, где скалы над головою, пестрые, как сборчатые полосатые юбки, где густо пахнет выброшенными на берег водорослями.

Мура ходила по воде, вытягивая губы трубочкой – у–у–у–у…. С изумлением обезьяныша. Меж ног скользят рыбы… Пальцы щекочут или мягко ласкают водоросли… А ракушки… А камни, каждый из которых в воде кажется драгоценным…

Море было – сама жизнь. Другая жизнь, иная планета, но совершенно она Муру заворожила. И они с Любой сидели на берегу, пока солнце не начало быстро опускаться за скалы.

– Пойдем, деточка, – мягко сказала Люба, – Скоро будет совсем темно. Мы только приехали. Мы еще придем сюда. Много увидим.

– Нет, – Мура сказала это будто мельком, – Пойдут дожди, все разольется, и тогда…

Люба почти пропустила эту фразу мимо ушей. У них впереди был еще целый вечер наслаждений. Возвращаться домой по набережной – музыка, огни, аттракционы, запах шашлыка, огромные попугаи ара на жердочке, летающие жуки «со светящимися жопами», лепестки облетающих катальп, всё еще наполняющих воздух своим благоуханием…

Они с Мурой были переполнены впечатлениями – не до краев, а – через края, так, что не могли уснуть, и всё вспоминали увиденное – долго вспоминали, время ушло за полночь.

А утром их разбудил какой–то странный гул. Люба никак не могла проснуться – приподнялась, соображала, глядя в окно, что она видит… А гудел ветер, с такой силой, что как бы не выдавил, не вмял окна вовнутрь. И думать было нечего выйти на улицу.

Они не запаслись накануне едой, пришлось доедать дорожную снедь – зачерствевший хлеб, порошковый бульон… Люба вышла в коридор, чтобы набрать из кулера горячей воды и столкнулась с хозяином гостиницы – высоким, подтянутым пенсионером.

– Видите, какое светопреставление, – Олег Евгеньевич развел руками, – Ничего, у нас на юге это недолго. Скоро погода переменится.

Он оказался прав лишь отчасти. Ветер сменился дождем. Но дождь лил стеной, так, что лягушке впору было захлебнуться. И стихать не желал.

Скоро в голосах людей послышалась тревога. На море – сильнейший шторм. И такой ливень, такая буря, что и река вышла из берегов. Река текла через городок, почти всегда домами, стоявшими по ее берегам, люди любовались, завидовали хозяевам – за исключением таких вот бурь. Теперь же река, которую в жаркие дни курица могла перейти вброд – поднялась высоко, забурлила мутно – и стала подступать к домам. Где–то еще сошел грязевый сель с гор, перекрыл дорогу…

Городок впервые за лето позабыл о туристах, сейчас он боролся за свое выживание, за то, чтобы пострадать меньше. И ясно стало, что ближайшие недели для гостей погублены. Когда еще стихнет буря…. А потом – сколько чистить, сколько всего чинить, сколько мусора вывозить…Какой там пляж! И море еще долго не придет в себя…

Вот тогда Люба вспомнила. И ахнула про себя.

– Откуда ты знала, что так будет? – спросила она Муру.

И сама подумала, что девочка, может быть, видела сон? Бывают вещие сны.

– Я иногда знаю, – сказала Мура, – Просто вижу перед глазами. Не всегда. Иногда. Плохое. Хорошее. Всякое.

Тогда весь их отпуск был к черту скомкан. В городке говорили о том, что скоро выбраться будет невозможно, что все гости застрянут тут надолго, и Люба заплатили бешеные деньги местному таксисту, чтобы довез до соседнего города, до железнодорожного вокзала, и там совала деньги проводнице, чтобы нашла места, хоть сидячие, хоть на полу… но добраться бы им с Мурой туда, где всё тихо.

Так, «на перекладных», измучившись ужасно, вернулись они домой.

С этого лета у Муры пошло резкое ухудшение зрения. Люба связывала это с поездкой, со стрессом, винила себя, хотя врачи ее разубеждали. Мура надела очки с толстыми стеклами, потом пришлось их сменить на особые жесткие линзы, а через несколько лет дело дошло и до операции. После нее зрение хоть и улучшилось, но ясно было, что слабым останется навсегда.

И этими подслеповатыми своими глазами, Мура все чаще видела – будущее. Любе сначала было страшно, а потом она притерпелась, приобвыклась к особенности своей приемной дочки. Ясновидение это Люба талантом не считала, а скорее – пороком, изъяном… Не зря же Бог милосердно избавляет человека от того, чтобы знать наперед.

Лишь один раз способность Муры сослужила великую службу. Люба тогда была на больничном. Все случилось в школе, посреди урока математики. Мура вдруг задрожала, сорвалась с места, и заперла дверь класса. Ученики возбужденно загалдели, «математичка», напротив, на миг онемела. А потом потребовала дверь открыть.

Мура замотала головой.

– Нет… Сейчас, сейчас… – повторяла она.

И через несколько минут из коридора послышался шум, чьи–то голоса, потом крики, потом упало что–то тяжелое… визг…

Теперь уже все в классе затихли. Кто–то ударил в дверь, думая распахнуть ее вот так, рывком. Но дверь оказалась заперта, и этот кто–то – страшный, чужой – прошел дальше, искать своих жертв. Потом оказалось – старшеклассник, будто помешавшись на один день, будто с катушек слетев окончательно – пришел в школу, чтобы…

… Охранник позже скончался в больнице, несколько ребят лежали в реанимации в тяжелом состоянии.

И Муру едва не обвинили в том, что она знала о замысле, о нападении, которое готовилось…. Просто пожалела одноклассников в последний момент, заперла дверь. Иначе почему все сложилось именно так и они спаслись?

Люба давно приучила приемную дочку к том, что о даре ее говорить нельзя. Вот нельзя и всё тут. Не надо мочиться в постель, чавкать за столом, говорить, что ты ясновидящая. Иначе… Люба сама не знала, что будет тогда, но ей казалось, что с таким даром ее девочка станет чьей–то добычей.

И у Муры сложилась версия, от которой она потом не отступала ни на миг. Она услышала – услышала, как хлопнула дверь, как вскрикнул охранник, которого Семка Переверзев ударил ножом… Она не виновата, что у нее тонкий слух. Просто услышала и испугалась.

И прошло, проехало – никто не понял, что Мура заперла дверь в тот момент, когда Семка еще шел по школьному двору.

В конце концов от Муры отстали.

Школу Мура окончила почти отличницей, могла бы и с медалью, но Люба рано загоняла ее спать, отнимала книжки, велела беречь глаза. Зато приемная мать смогла привить дочери любовь к языку, к чтению – и Мура не просто поступила в университет на филфак – позже ее позвали в аспирантуру. Окончив ее, Мура осталась работать в универе, сама уже читала лекции.

И – редкость – студенты не думали о том, чтобы их прогулять, напротив, набивались в аудиторию. Потому, что Мура рассказывала им – почти как равным, со всем уважением, и с юмором, и свободно – и с такими фактами, которые порою все с ног на голову переворачивали. И еще потом, в коридоре, обсуждали ребят, о чем она им говорила.

Жила Мура теперь отдельно. Люба «на старости лет» – как она смущенно говорила, все–таки встретила человека, за которого вышла замуж. И было им с мужем хорошо – два непритязательных интеллигента, которые неловко и трогательно заботились друг о друге.

Мура радовалась за свою приемную мать, и раз или два в месяц непременно бывала у нее в гостях. А вот Женя не то, что подзабылась, а как–то отошла на задний план. Мура пробовала было искать сестру, еще когда училась в старших классах школы, а потом в университете. Но долетел слух, что семья, удочерившая Женю, уехала из города, а Россия велика – и концы затерялись.

Люба не сказала, и знала, что никогда не скажет Муре, что годы спустя после той злополучной встречи с Еленой – получила от нее письмо. Елена писала, что они тогда переехали ближе к столице, почти в ее пригород. Что кое–как доучили Еву до девятого класса, и это была пытка, потому что девочка творила что хотела, и Елена ее просто–напросто стала бояться. И только совесть не позволяла отказаться от приемной дочери, хотя временами Елене казалось, что дома поселилось действительно дьявольское отродье.

Получив аттестат за девятый класс, измучив перед тем приемных родителей и учителей, Ева ушла из дома. Подала документы в одно из этих бывших ПТУ, которые теперь называются колледжами. Вроде бы хотела стать фотографом…или парикмахершей… Елена точно не знает, потому что с тех пор Ева дома не появлялась. И сил не было ее искать, налаживать отношения.

«Она была красивой, как актриса или модель, – Елена писала о приемной дочери как о мертвой, – Раз она не просила у нас с Мишей денег, значит, ее кормили и поили какие–нибудь мужики. Она любого могла заставить сделать все, что она хочет.

Если вы когда–нибудь простите нас, и, если сочтете нужным, расскажите Муре, что я не знаю – где теперь ее сестра».

Глава 6

Большую часть года эта вилла сдавалась. В Варенне, небольшой коммуне на берегу озера Комо, она не казалась чем-то выдающимся, и состоятельным туристам вполне по средствам было снимать ее.

Кое-кто, правда, утверждал, что видел в интернете эту виллу, выставленной на продажу. Оценена она была в семь с половиной миллионов евро. Среди достоинств упоминалось, что стоит вилла буквально над водой, на сваях, что сохранила она очаровательный стиль пятидесятых годах прошлого века, что гостиная в ней выглядит просто величественно – с огромным камином и панорамным остеклением. Есть там и огромная терраса, и гостевые апартаменты…

Но как бы то ни было, раз в год, всегда в одни и те же майские дни, сюда приезжал хозяин - Вадим Дубовский. О нем было известно, что он выходец из России, успешный бизнесмен, лет ему около пятидесяти пяти – но он подтянут, и смотрится моложе.

В эти несколько дней, которые Вадим Сергеевич проводил на своей вилле, к нему непременно прибывали гости. Одни и те же – мужчина и женщина. В коммуне их видели только издали. Они не гуляли по старинным улочкам, не сидели в кафе, не покупали сувениров. Приезжали на сутки-другие, и сразу же после этого отчаливали. И вид у них во время редких и коротких визитов был совершенно деловой.

… В этот вечер Вадим Сергеевич, носивший в своих кругах кличку «Диллер» принимал гостей в той самой гостиной, которой его вилла была обязана значительной частью своей цены.

На низком стеклянном столике перед ним стояла початая бутылка с бренди Arzente, а также вино в красивой бутыли муранского стекла, имеющей форму виноградной грозди. Бренди предназначалось для мужчин, вино – для Анны.

Закусок – минимум, только сыр и фрукты. Напитки, и всё, что полагалось к ним, были только фоном для серьезного разговора. Ужин последует позднее, когда все вопросы будут решены.

- Ну, - спросил Вадим Сергеевич, - Что за место вы выбрали на этот раз? В прошлом году, надо сказать, вариант был не слишком удачный. Зачем вам понадобилось загонять команды ближе к Антарктиде? Только из-за уединения, труднодоступности? Чтобы никто не засек? А природа там никакая – голые скалы, всё серое, будто идут съемки фильма ужасов…

Сидевший напротив него крепкий мужчина лет сорока пяти с волосами, стриженными ежиком, пробормотал: «А разве нет?»

- И одежда, - продолжал Вадим Сергеевич, возвысив голос - Наши зрители…наши заказчики хотели бы видеть молодые красивые тела. Шорты, футболки, купальники на девочках, в конце концов… А мы раздеть команду не могли, потому что ребята, извините, перемерзли бы все в первую же ночь – и дальнейшем не было бы никакого смысла…Природа бы сама все сделала, выступила в роли наемного убийцы. И последний, которого мы там оставили согласно условиям… – ну сколько он прожил в таком климате . И месяца не протянул… Признавайтесь, чья была идея отправить всех туда? Твоя, Глеб? Иди сюда, я тебе уши надеру…

- Все учтено,- мягко возразил Глеб, - На этот раз мы подобрали очень хорошее место…

- Я не хочу слышать про острова со змеями, которые всех перекусают – снова-таки сделают за участников их работу. И про пустыню, где один песок, и никаких красивых видов – тоже не желаю знать. В конце концов, даже оператор, которому я плачу бешеные деньги, не смог обыграть те пейзажи.

Анна в подобных случаях выступала в роли миротворца. Она выпила несколько глотков вина, поставила бокал на столик и сказала:

- Место мы подобрали весьма колоритное, это правда. Вы сейчас сами все увидите.

- И куда вы отправите группу на этот раз?

Глеб начал с осторожностью, потому что предвидел, Диллер не сразу согласится.

- Мы отправим всех… на Дальний Восток.

- Что? Кто будет смотреть на Дальний Восток?

Анна достала из сумки флешку.

- Сейчас все расскажем. У нас есть фотографии. Глеб, включай технику…

На стене в гостиной висел экран. Мягко поползли вниз шторы, закрывая окна, и воцарилась полутьма. На экране появился пейзаж – остров настолько живописный, что оставалось удивляться – почему туроператоры не включили его во все каталоги.

- Островок этот, будем условно называть его Свирепым, - начал Глеб, - Расположен достаточно удобно, нужно только приехать в отдаленную бухту, – и пройти на катере около двух километров.

Сейчас на острове никто не живет – только звери и птицы. Там находится крупнейшее лежбище тюленей. Их сотни на северном берегу. А на утесах живут десятки тысяч чернохвостых чаек, выводят здесь потомство.

- Ну, от голода наши парни точно не умрут, - буркнул Вадим Сергеевич, - Яйца – они все съедобны, в том числе, и яйца чаек…

- Совершенно верно, - продолжал Глеб, - А еще рядом с островом лежат маршруты китов - малых полосатиков, больших и малых касаток, а также горбачей.

- Киты, тюлени… А что, если в начале Игры туда заявятся какие-нибудь долбаные биологи, чтобы за ними понаблюдать?

- Пока идет Игра, к острову никто не приблизится. И некоторое время потом… Пока жив последний участник. Это бы обеспечим. Самое интересное дальше.

Вадим начал рассказывать. Кадры на экране сменяли друг друга. Остров так назвали из-за того, что подобраться к нему бывает нелегко. Если держится туман, нужно приближаться к берегу очень осторожно. Свирепый всегда возникает из тумана неожиданно, словно вырастает прямо из моря, заслоняя дорогу. А еще там скалы. И морской рельеф очень неровный – где-то отмели, где-то большие глубины.

Люди узнали про этот остров еще в древности – есть археологические находки, места стоянок человека. Но никаких поселений здесь не было. Останавливались тут лишь рыбаки. А еще - пираты, хунхузы. На острове много пещер – конечно, согласно легендам, хунхузы спрятали в них свое золото, и наложили проклятие на каждого, кто найдет клад и решит его увезти. Может быть, легенда родилась из-за здешнего эха. В пещерах лучше не подавать голоса – потому что каждый звук рождает множество откликов, отголосков.

- А две самые большие пещеры, - вставила Анна, - На восточном берегу…. В них можно попасть только с воды. Вообще, если отъехать на лодке и взглянуть на остров с той стороны – впечатление жутковатое, контуры напоминают череп, до половины погруженный в волны. А пещеры как глазницы…

- В центре же остров разделен узким перешейком словно на две части. И у каждой – у северной и у южной – есть свои особенности. Одну команду можно будет поселить на северной оконечности, а вторую, соответственно…

Новая картинка на экране..

- Итак, что у нас на юге…Здесь старые фортификационные сооружения. Были построены для защиты от пиратов… ну, и на случай войны. Проектировал их немецкий инженер, некто Герман Рихтер. Большой, скажу вам, был выдумщик, подземную часть спроектировал гораздо более сложную и обширную, чем надземную.

Итак, добро пожаловать на мыс Рихтера. На поверхности, как вы видите, тут практически руины. Остатки казарм, заброшенный маяк…

- В непогоду укрыться можно, - вставил Вадим Сергеевич.

- Под землей же сплошные тоннели, настоящий лабиринт. Их километры – этих штолен, имеются там и остатки складов…

В начале двадцатого берега недалеко от берега потерпел крушение корабль. Судно разбилось в шторм. Люди погибли. И вскоре родилась очередная легенда, что их души добрались до берега и теперь обитают в этом подземелье. А во время штормов и туманов на мысе стоит высокий худой человек в старинной одежде, и как хозяин, всматривается вдаль, ожидая новых гостей – тех, кто еще погибнет в этих водах.

Якобы это самый немецкий инженер. Для него строительство форта, его тоннелей и сооружений стало делом всей жизни, и дух его не покинул эти места. Призрак не причиняет вреда тем, кто его увидел. Но он появляется перед тем, как случится очередное несчастье, и наблюдает за тем, как оно происходит. Поэтому никто не пожелал бы по доброй воле с ним встретиться.

Но если мы все-таки спустимся в подземелье…

Глеб переменил картинку.

- Этот лабиринт словно живет собственной жизнью. Диггеры пробовали изучить его, и говорят, что там очень часто можно услышать посторонние звуки. Вот кто-то прошел по каменному полу, вот звякнула цепь или заскрипела тачка…Но, когда прислушиваешься – звуки не повторяются, и человек начинает считать, что ему все почудилось. Говорят, что места порой таят энергию прошлого. И эти звуки – будто порождение той энергии.

Карту всего подземелья составить практически невозможно. Расположение тоннелей будто меняется. Сегодня ход заворачивал вправо, а завтра он будет вести налево, вчера тут можно было пройти, а нынче - глухая стена, тупик. Кого-то лабиринт принимает, и позволяет гостю выйти обратно, а кого-то не пускает, или, наоборот, забирает к себе навсегда. И еще там почти всегда возникает странное чувство, будто за тобой следят.

- Ну, это… конечно, сказки. Но публике зайдет, наверное… А это как-то пытались объяснить – с научной точки зрения?

Глеб пожал плечами:

- Говорят, особенности акустики, подземные газы, вызывающие галлюцинации, и тому подобное. Впрочем, подтверждено документами, что во время строительства постоянно происходили несчастные случаи. С одной стороны – работа необычная, тяжелая, все здесь, можно сказать, были первопроходцами. С другой стороны – техника того времени, сами понимаете… Но не только это. Здесь случались самоубийства, тут люди убивали друг друга без видимых причин. Объясняли они это тем, что слышали голоса, которые им велели выстрелить в другого человека или ударить его – без видимой причины. И голосам этим невозможно было противиться.

- Тут-то наверное, объяснение есть, - пояснил Вадим Сергеевич даже снисходительно, с видом знатока, - Окраина страны, на такие тяжелые работы отправляли, наверное, разных уголовников отбывать наказание… Или даже вольный люд - поживи-ка в таких условиях, сопьешься ведь… А спьяну – чего не натворишь…Поди сбегали оттуда, с этого Свирепого, все кто мог…

- Оттуда не больно-то сбежишь, - Глебу хотелось уже завершить свою лекцию, - Все планы могла разрушить внезапно налетевшая буря. Ураганный ветер, чудовищные волны… Ну и акулы. В здешних водах полно акул. Так что вплавь я бы никому не посоветовал…

- А про другую оконечность острова расскажу я, - Анна встала, чтобы сменить Глеба у проектора, поправила юбку, - Хотя рассказ мой будет намного короче. Если одну команду можно поселить в форте, не знаю уж, что выберут ребята – казармы или подземелья, то вторую команду привезем в заброшенное здание лечебницы… Карантин, больница, не знаю, как назвать… Давно уже тут построили это здание, и маленькую церковь при нем. Доставляли сюда, в основном, тех, кто заболел на кораблях, и чей диагноз был неясен – возможно, что-то заразное. Ну и явно инфекционные больные, конечно… И буйных сумасшедших иногда привозили. Как уж их тут лечили – Бог весть. Есть остатки кладбища при больнице. Но антураж там очень выразительный. Как вы недавно говорили – только фильмы ужасов снимать.

Анна показывала снимок за снимком. Даже при беглом взгляде на заброшенное здание, на окна, где давно не осталось стекол, на выбитые двери, стены, местами грязно-белые, местами багрово-красные – становилось не по себе. Вся эта картина производила жутковатое впечатление.

- А что у нас по командам? – спросил Вадим Сергеевич, - Есть интересные чудики, которые отличались бы от простых смертных?

- Подбираем потихоньку.

В их собственной «команде», сложившейся уже давно, подбором участников Игры занимались именно Глеб и Анна.

Глеб Трофимов в прошлом был сотрудником спецслужб. Человек холодный и расчетливый, он разочаровался в системе, ушел в теневую империю азартных игр, и он же стал основателем «Игры Судьбы», которая оказалась самым прибыльным проектом.

В своих кругах Глеба звали «Громом», а Анну Чернову «Хозяйкой». Психиатр, она прежде специализировалась на изучении психологии серийных убийц. Она умела распознавать слабости игроков, и она же придумывала для них самые изощренные испытания.

Самым молодым из них был Алексей Чернов, «Черный кот», который сейчас, на заседании «совета», отсутствовал. И если Диллер спонсировал игру, то Черный кот – ее продвигал. Начинал он с того, что был хакером, позже сделался настоящим экспертом по киберпреступлениям и взломам. В команду его привел Гром. Именно благодаря Алексею Игра стала доступна тем, кто готов был заплатить за ее просмотр в режиме онлайн. Черный кот создал уникальную систему шифрования ставок и сделок, обеспечив безопасность нелегальных транзакций. Алексей вел жизнь затворника, скрываясь от властей и конкурентов, и поэтому очень редко куда-то выезжал.

- Подбирается народец - повторила Анна, - Есть одна перспективная альпинистка, эффектная такая девчонка, блондинка, многие будут желать удачи именно ей… есть сёрфингист…

- У нас не долбаный спортивный клуб, - едва не сорвался Диллер, - эти спортсмены все тупые. Надо тех, кто может выживать за счет мозгов. И всяких там… с аномальными способностями…

- Компьютерный гений тоже имеется, - Анна научилась делать вид, что ее не смущает тон Вадима Сергеевича, - Медсестра одна…

- Слушай, а та женщина-экстрасенс… из самой первой игры, - вдруг вспомнил Диллер, - Ну та… последняя выжившая. Глеб, ты должен помнить имя… Ты, кажется, говорил, что она умерла, но у нее должны быть уже взрослые дети. Может, они тоже с задатками…Преемственность поколений, так сказать. Глеб, проверь…

Глава 7

Трюм в катере, хоть и был просторным, напоминал железный гроб. В иллюминаторе – только море, в самом трюме никакой мебели, только стены, выкрашенные грязно–синей краской, да узкие лавки вдоль стен, непонятно сразу, как на них устроиться.

В трюме разместилось десять человек. Девять из них сидели, кое–как разместившись все–таки на лавках, как на жердочках. В углу, на полу лежала и вроде бы спала молодая девушка в голубой майке и джинсах. Она даже не пошевелилась, когда завели остальных. Парень с вьющимися волосами склонился над ней.

– Живая, – констатировал он, – Дышит… Интересно, она так устала, что нас не слышит, или ее чем–то накачали? Непохоже, что она пьяная… Никакого запаха.

Невысокая, плотная женщина подошла и нагнулась тоже.

– Скорее всего, что ей что–то укололи.

Она взяла девушку за руку, подержала, проверяя пульс, и отпустила.

– Потом придет в себя, ничего…

– Наверное, она среди нас – самая крутая, если ее доставили таким способом, – парень поднял голову, оглядывая остальных. Глаза у него были синие–синие.

Он словно ждал подтверждения своим словам, но все молчали. Потом другая женщина с длинными светлыми волосами, поправила очки и спросила:

– Вы все приехали сюда добровольно?

– А что, есть другие варианты?

Женщина внимательно смотрела на парня:

– Вот вы… Вы почему согласились на участие в игре?

– Мне обещали волны.

– Что? – не поняла светловолосая.

– Я серфер. Ну, знаете, такое крутое катание на волнах. Спорт богов и героев… По морям–океанам… Мне вот, мне и сказали, таких волн, как тут, на этом острове, нет нигде... Что если бы серфингисты знали об этом месте, здесь бы от них проходу не было. Доску для серфинга мне разрешили взять… Ну и деньги… Если я выиграю, заработаю столько, что смогу открыть свой клуб. Может быть, даже здесь, открою этот клуб для серфингистов, если тут вправду так классно, как говорят.

– Понятно. Меня зовут Мура.

– Василий, – немедленно сказал парень.

Оба перевели взгляды на одного и того же мужчину, с внешностью офисного сотрудника. Такой он весь был ухоженный, одетый в новенький, дорогой спортивный костюм. Мужчина понял, что от него ждут ответа.

– Я – инженер механик, разбираюсь с самой сложной техникой. Мне предложили подписать контракт. Я подписал. Причина? Деньги. Большая сумма за выигрыш, приличная – за участие. Ну и известность.

– Вы хотите стать популярным, чтобы получать прибыльные заказы?

Мужчина кивнул.

– А ваше имя?

–Павел Михайлович…

– Вы и там так будете? – уточнил Василий.

– В смысле?

– Павел Михайлович, сделайте–как лук и подстрелите птицу… Павел Михайлович, передайте нам флягу с водой… Там же не ваша контора, а дикая жизнь…

– С культурой расставаться нигде не следует, – нервно сказал инженер, – Ни при каких условиях.

– И что же, вы надеетесь победить, Павел Михайлович?

В голосе Василия звучала ирония. Офисный планктон, против людей, привыкших брать жизнь, как быка за рога, не имел – с его точки– зрения шансов.

– А вы? – Мура поспешила переключиться на следующего участника игры.

Было ему лет за сорок – мужчина с бесцветным лицом, и бровей у него тоже почти не имелось. Круглые глаза и очень внимательный, пронизывающий взгляд. Какой–то жутковатый.

– Я – психолог. В деньгах не нуждаюсь, обеспечен. Мне интереснее всего будет наблюдать за поведением участников. В таких условиях, вы правы – отчество – архаизм, так что просто Феликс.

Женщина, которая проверяла спящую, сказала:

– Я Ольга, медсестра. В последнее время занимаюсь нетрадиционной медициной. Травами. Всяким таким….

– Я слышал – нам нужно будет самим сформировать команды. Предпочитаю быть в одной команде с вами, – в устах Феликса это прозвучало как комплимент.

Молодая девушка, спортивного вида, носила на голове ободок с кошачьими ушками.

– Я – Алена, инструктор по туризму, по альпинизму. У меня есть такая страсть – горы. Может быть, вам смешно смотреть на эти уши, но меня мои ребята зовут Снежной кошкой, так что вот такой у меня талисман.Пришла на игру сама, мне обещали в любом случае профинансировать следующее восхождение. Я на Непал замахиваюсь. Снаряга, дорогая, зараза…

– Судя по всему, ваши навыки тут пригодятся, – кивнул Феликс.

– А мои – точно нет, – сказал полный парень в очках, которому можно было бы дать лет восемнадцать.

Мура вскинула брови, это значило – почему?

– Я программист. Меня зовут Леня, но как–то так получилось, что все вокруг зовут Лютиком. Компьютерными играми, да, увлекаюсь, но не больше.

– Может быть, ваше логическое мышление…, – начал было Феликс.

– Сами решили участвовать? – для Муры, видимо, этот вопрос был очень важным.

Лютик смутился.

– Я не помню. Была вечеринка, собрались друзья, праздновали мой день рождения. Я никогда не пью, но тут…Потом мне сказали, что участие в игре – это подарок мне от друзей.

– Хорошие друзья, – подытожила Мура.

Но прозвучало это как–то скептически.

Феликс посмотрел на молодого мужчину в камуфляжной майке и брюках с накладными карманами.

– Максим, спецназ, – коротко представился тот.

Феликс вскинул ладони шутливо.

– Сдаемся. Сдаемся сразу…. И как я понимаю, вы сами вызвались поучаствовать в игре?

– Мне нужны деньги.

– Коротко и ясно

Еще один участник, может, так и остался бы незамеченным. Он сидел в углу, казалось, его мутит.

– Как тебя зовут? – обратился к нему Феликс.

– Игорь…

Молодому человеку, видимо, не хотелось привлекать к себе внимания.

– И чем вы занимаетесь, Игорь?

– Химик. Не буду говорить, где я работаю, это довольно засекреченная организация. Не будете добры… передать мне…

Игорь не успел договорить – его стошнило.

Ольга невесть где отыскав какую–то ветошь, стала вытирать ему лицо.

– Вы сами сюда приехали? – продолжала спрашивать Мура.

– Нет. Меня похитили.

Мура вздрогнула:

–То есть – как?

Игорь взял паузу в несколько секунд на то, чтобы отдышаться.

– У меня больная мать. Я не стал бы участвовать ни в чем таком. Я не могу оставлять ее надолго. Меня «взяли» на улице – просто затолкали в машину и поставили перед фактом – если я хочу вернуться к маме, я должен принять участие в игре.

– Чем–то, видимо, примечательна ваша секретная контора, если с вами так обошлись, – задумчиво сказал Феликс и обратился к Муре,

– Ну а вы, милая барышня?

– Скажем так, наши истории с Игорем похожи.

Мура не могла вдаваться в подробности. В голове ее все еще звучал тот телефонный звонок: «Если вы хотите, чтобы ваша приемная мать осталась жива – через два часа будете в аэропорту». Вот что сказали ей.

И Люба после этого не выходила на связь, не отвечала на звонки.

– Ну что ж, – подвел итоги Феликс, – Если мы все попали сюда такими разными путями, если в основе того, что мы согласились принять участие в игре, лежат или деньги, или страх за близких, давайте поговорим о том, что мы вообще об этой игре знаем. Те, кто вас приглашали – что они сказали вам об этом?

– Ну… , – пожала плечами Алена, – Я так понимаю, это что–то вроде шоу «Последний герой». Остров, участники, экстремальные условия. Зрители будут за нас болеть, делать ставки. Кто–то победит и получит большой приз. Остальным, наверное, тоже дадут какие–нибудь утешительные деньги. Во всяком случае, я на это рассчитываю.

– Я все равно ничего не выиграю, – признался Лютик, – Я знаю, что буду вам только помехой. Надеюсь, выбыть первым, честно… Мне такой экстрим даже в виде подарка не нужен.

У Игоря было лицо отчаявшегося человека. Муре показалось – появись возможность сбежать, Игорь бы это сделал при первой возможности.

– Ну а вы, что молчите, молодой человек? – обратился Феликс к Максиму, – Вы что думаете об этом шоу?

Прошла пара секунд, прежде, чем Максим усмехнулся:

– Я думаю, что там все будет несколько… жестче. Меня спрашивали – умею ли я владеть оружием, и если да, то каким. Не думаю, что это шоу покажут по официальному интернету. Разве что, по теневому

Глава 8

Катер шел уже около часа, и никто не знал, сколько осталось до того момента, как им велят высаживаться на остров.

– Я не в теме, – сказала Мура, – У меня просто не было выбора.

За ее спиной шевельнулся Игорь. Мура подумала, что он кивнул.

– В любом случае… нам должны объяснить условия, правила, так сказать, –но уверенности не чувствовалось в голосе Павла, которого никто не собирался звать Михайловичем.

– Итак, что мы имеем, – подытоживал Феликс, – Нам предстоит принять участие в игре на выживание, причем образное это выражение, или нет – мы с вами не знаем. Второе – будут сформированы две команды. Поскольку мы пока не знаем – распределят нас по ним, или мы должны будем сделать это сами – давайте пока склоняться ко второму варианту. Итак, нас десять человек. Значит – по пять в каждой команде. Может быть, мы сейчас определимся – кто с кем должен быть?

– По какому принципу? – спросила Алена, – Вы же видите, среди нас есть подкованные ребята, и есть аутсайдеры на сто процентов…

Лютик только вздохнул.

– Если по спортивному принципу, – продолжала Алена, – В каждой команде должны быть сильные и слабые игроки. Если по закону джунглей – сначала сильные объединятся против слабых, а потом начнут жрать друг друга

– Думаю, все произойдет как–то… естественно, – Феликс остановил взгляд на Максиме, – Во всяком случае, на начальном этапе я не хотел бы быть в той команде, которая играет против вас.

Он повернулся к Ольге, улыбнулся ей и Мура подумала, что вот так, наверное, он улыбается своим пациентам – в обаянии не откажешь.

– И вы, конечно, – он коснулся плеча Ольги, – Вы тоже непременно должны быть с нами.

– Тогда я – с теми, кого вы сочли за слабаков, – сказал Васька, и вызов чувствовался в его голосе.

– И я, – поддержала его Алена, из чего следовало, что сама она слабачкой себя не считает.

Мура обернулась к Игорю:

– У нас с вами есть нечто общее. Будем держаться вместе?

Игорь кивнул, но как–то машинально. Видно, все мысли его были поглощены тем, что он оставил дома.

Алена приобняла Муру:

– Итак, нас уже четверо.

– Пятеро, – Мура указала глазами на Лютика.

– Есть команда, – Васька сказал это, обращаясь к Максиму, но громко, чтобы слышали все, – Забирайте себе оставшихся.

Уже заметно было, что Максим говорит мало, но сейчас он подал голос:

– Значит нам достается крутая Спящая красавица, и это офисное чмо….

Павел Михайлович вскинулся было, но что–то уже подсказало ему – лучше промолчать.

Когда из маленьких динамиков, укрепленных под потолком раздался голос, все вскинули глаза. Наверное, раньше на эти динамики никто и внимания не обращал.

– Приветствуем участников игры! Слушайте внимательно. Через десять минут мы прибываем к месту, где будет высажена на берег первая команда. Разбиваетесь на команды вы сами, по собственному желанию. После этого, катер пойдет к северной оконечности острова, где сойдет вторая команда. Чтобы вы не замкнулись – каждая команда на своей базе – произойдет разделение. Одной команде будет выделена еда, другой – вода. Так что вам придется навестить друг друга. Количество воды и продуктов – ограничено. Но количество участников тоже будет – убывать.

Не пытайтесь объединиться против правил Игры. За подобные действия вы будете наказаны.

– Как за нами будут следить? – тихо предположил Васька, – С дронов что ли?

– Ну нас же будут как–то снимать, – Мура пыталась говорить бесстрастно, – Это же всё– для эффектных кадров, для прямого эфира. Так что и наказание предусмотрено.

– Не пытайтесь сбежать, – продолжал голос, – Во–первых, среди вас нет таких пловцов, которые смогут добраться до берега.

Мура заметила, как дернулся подбородок Васьки – мол, мы еще посмотрим.

– Во–вторых, здешние воды кишат акулами. Как вы понимаете, если кто–то рискнет, и попадет в беду, на помощь ему никто не придет. Так что у вас есть только два шанса.

– Два? – уточнил Максим?

Казалось, он единственный бестрепетно принял условия. Может быть, потому, что ожидал подобного.

– Один шанс будет у победителя…

Алена стала искать глазами камеру. Значит, здесь не только динамики. Их видят и, наверное, прослушивают их разговоры.

– Победитель покинет остров, с той суммой, которая была оговорена в контракте…

– Вы же обещали для всех участников…, – Алена уже не сомневалась, что она может говорить с этим невидимым собеседником.

– Второй шанс достанется тому, кто выживет, но будет побежден, – теперь в голосе зазвучала насмешка, – Если такой останется, то это будет… вроде деревянной медали. Его шанс будет заключаться в том, что он останется жить… на острове. Насколько его хватит. Вы сами сейчас убедитесь, что остров – райское место.

О том, что делать дальше, и какие испытания вам придется проходить – вам сообщат в свое время. Первая команда может собираться.

– Где будут размещены команды? – Максим возвысил голос.

В камеру он при этом не смотрел.

– Первая команда размесится в заброшенном форте, в том, что от него осталось, включая подземелья. Вторая – в бывшей лечебнице.

– Пошли – Максим одним движением поднялся на ноги, подал знак своим, – Мы – первая команда.

– Интересно, – Алена сказала это так, что слышала только Мура, – Есть у него нож за голенищем? Выглядит он, во всяком случае, как пират… Такой свое возьмет. Эх, знала бы я, что нас кинут…

Мура подумала, что Алена еще до конца не верит в происходящее, не верит, что тут ей придется бороться за собственную жизнь. Сама она почему–то поверила в это сразу.

Максим подошел к девушке, которая по–прежнему спала, сгреб ее и перекинул через плечо.

Ясно было, кто станет негласным командиром, но Ольга, уходя, оглядывалась на ребят, точно ей не хотелось идти за Максимом, а она предпочла бы остаться с ними.

– Вы поняли, почему он выбрал форт? – спросил Васька, когда в трюме осталась лишь их пятерка.

– Потому что там легче обороняться? – спросила Алена.

Васька кивнул.

– Скорее всего. Потом там что–то сказали о подземельях… В общем, рисуется пока так, что наши команды можно называть «Хищники» и «Травоядные».

Алена усмехнулась:

– Не знаю, насколько мы травоядные, но они не хищники, а пауки. Стопудово. Может, раньше, чем они до нас доберутся, они друг друга пережрут….

Катер остановился. И вскоре вторая команда услышала плеск и чьи–то испуганные вскрики.

– Кажется, их не на причал высаживают, а просто предлагают прыгать в воду, – озабоченно сказала Мура.

Васька мрачно на нее глянул:

– Какой там причал! Им же надо зрелище! И чтобы число участников сокращалось.

– Но не с такой же скоростью….

– А там глубоко? – спросил Лютик.

Ваське достаточно было на него глянуть:

– Не умеешь плавать? Доволоку я тебя как–нибудь… Кстати, у Макса появляется классный шанс без проблем избавиться хотя бы от одного участника. Достаточно ту девчонку бросить в воду и не вылавливать.

– Мне кажется, он ее вообще не учитывает, – сказала Алена, – Видите, как тряпку через плечо перебросил и понес. Она для него угрозы не представляет. От таких слабаков он избавится между делом, в последнюю очередь.

Мура не несколько минут словно выпала из происходящего. Она думала о том, где сейчас Люба, и что с ней. Мура ни минуты не надеялась выиграть в этой безумной Игре, и ей оставалось только гадать – отпустят ли потом ее приемную мать, или тоже как мелкую фигурку сметут с шахматной доски – зачем им лишний свидетель?

Она представляла, как Любе сейчас страшно, пыталась представить, в каких условиях та сейчас находится, забрали ли ее вместе с мужем, или одну. До этого Мура только теоретически представляла себе, что где–то может идти торговля людьми, или охота на людей…

Подумалось ей, что ее родная мать, о которой она не вспоминала уже годы, тоже ведь от кого–то убегала… Или это, ей, Муре, мерещилось. Память милосердно избавляла ее от страшных картин детства.

Видения тоже давно уже не посещали Муру. Но сейчас она неожиданно почувствовала знакомую внутреннюю дрожь….