Последняя поездка в музей динозавров

Катастрофа

Самолёт немного дрожал — так, что стаканчик с водой на откидном столике подрагивал и по поверхности шла рябь.

Я смотрел на него уже минут пять. Круги расходились от центра к краям, сталкивались с пластиком и исчезали. Потом появлялись снова.

Шестнадцать часов полёта. Это долго если сидеть в кресле почти не вставая.

Когда учительница сказала это в классе, кто-то восторженно присвистнул. Кто-то раздражительно вздохнул. Я тогда сделал вид, что мне всё равно. Обычная поездка. Просто языковая практика, другая страна, другие люди.

Я не разговаривал ни с кем о том, что на третьем дне поездки у нас была запланирована экскурсия в крупнейший музей динозавров в мире.

Не говорил я, потому что прекрасно знал, что будет, если скажу.

— Ты спишь? — раздался голос сбоку.

Я повернул голову. Через проход сидела Катя. Она держала на коленях толстовку, а в ушах у неё были белые наушники.

— Нет, — сказал я. — Просто… глаза закрыл.

Катя усмехнулась.

— Очень убедительно.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное. Что-нибудь такое, после чего она засмеялась бы по-настоящему. Но в голову, как обычно, ничего не пришло.

Поэтому я только пожал плечами и отвернулся к иллюминатору.

За стеклом была ночь. Ничего особо не было видно, никаких городов и огней. Только чёрное пространство и крыло самолёта, мигающее красным огоньком.

Я снова закрыл глаза.

Сначала я слышал гул двигателей, шорох пакетов с чипсами, приглушённый смех с задних рядов. Потом звуки стали тише. И затем вовсе растворились.

И я снова оказался у школьной доски.

В классе пахло мелом, мокрыми куртками и чем-то мучным из столовой.

Я стоял перед одноклассниками, прижимая к груди папку с рисунками. На первой странице был Акрокантозавр. Я сам рисовал его почти весь вечер: Мощные лапы гребень на спине и огромная голова с раскрытой пастью полной зубов.

— Мой доклад называется… — начал я и запнулся.

Все внимательно смотрели на меня.

Я сглотнул.

— Мой доклад называется «Почему динозавры были огромными ящерами».

В первом ряду кто-то фыркнул.

Я сделал вид, что не услышал этого и продолжил.

— На самом деле слово «динозавр» означает «ужасный ящер», но это не совсем правильно, потому что…

— Ужасный Лёша, — прошептал кто-то с задних рядов.

Несколько человек засмеялись.

Я почувствовал, как уши стали гореть.

— Потому что многие динозавры были покрыты перьями, — продолжил я быстрее. — И не все были гигантами. Например, компсогнат был размером примерно с курицу…

— Курица-динозавр. Ко! Ко! — опять прошептал кто-то с задней парты.

И смех стал громче.

Я посмотрел на учительницу. Она нахмурилась, но ничего не сказала. Только постучала ручкой по столу.

— Продолжай, Лёша.

Я перевернул страницу. На следующей был нарисован велоцираптор. Он был совсем не как в фильмах. Маленький и легкий, с перьями на передних конечностях, точно как птица.

— Велоцирапторы на самом деле были не такими большими, как многие думают…

— Смотри, он сейчас заплачет из-за своих ящериц.

Эти насмешки задевали мня сильнее, чем если бы кто-то бросил в меня учебником.

Я опустил глаза на рисунок. Раптор смотрел на меня ярко жёлтым глазом. Умный и ловкий совсем не как я.

Потом за окном что-то грохнуло.

Класс замолчал.

Я поднял голову.

За иллюминатором не было школьного двора.

Там была ночь.

И крыло самолёта.

Я проснулся от внезапного удара. Может мы попали в воздушную яму, а может и нет.

Но я не сразу понял, кто кричит. Это были пассажиры.

Самолёт резко провалился вниз, и ремень безопасности врезался мне в живот. Где-то впереди с потолка выпали кислородные маски. Стаканчик с водой исчез со столика и ударился о стенку кресла. Лампочки хаотично мигали. Кто-то звал маму. Кто-то молился. Кто-то требовал объяснений.

— Оставайтесь на местах! — раздался голос стюардессы.

Но голос сорвался на середине фразы.

Самолёт тряхнуло снова.

Только еще сильнее.

Так, будто невидимая рука схватила его за хвост и дёрнула вниз.

Я вцепился в подлокотники. Сердце билось где-то в горле. Я хотел повернуться к Кате, но не мог. Шея не слушалась. Всё тело стало тяжёлым и не поворотливым.

За иллюминатором мелькнула белая вспышка.

Потом чёрная пустота.

И что-то зелёное.

Слишком близко.

— Мы падаем, — прокричал кто-то. Хотя это и так было очевидно.

И в этот момент я наконец повернул голову.

Катя смотрела прямо на меня. Наушников уже не было. Губы у неё дрожали, но она ничего не говорила.

Я хотел сказать ей, что всё будет нормально.

Хотел улыбнуться.

Хотел хотя бы сделать вид, что не боюсь.

Но самолёт ударился обо что-то с таким громким звуком, будто мир раскололся пополам. И я потерял сознание.

Не обычная тишина окутала меня, густая и ватная. Как будто меня завернули в пуховое одеяло и опустили под воду.

Затем я почувствовал тупую боль.

Она возвращалась кусками: плечо, лоб, ребро, колено. Я попытался вдохнуть и закашлялся. Во рту был привкус крови.

Я открыл глаза.

Надо мной были листья.

Огромные, тёмно-зелёные и мокрые как после дождя. Между ними пробивалось солнце. Воздух был тяжёлым и влажным, совсем не похожим на прохладный воздух в салоне самолёта.

Где-то рядом трещал огонь.

Кто-то плакал.

Кто-то кричал:

— Помогите! Здесь кто-нибудь есть?!

Я попытался подняться, но мир качнулся, и меня снова прижало к земле. Под ладонью был влажный подлесок из мха палок и грязи. Руки моментально утонули в нем и я почувствовали сырость почвы, она была как губка.

Я огляделся.

В нескольких метрах лежал кусок фюзеляжа. Белый металл был разорван, как бумага. Из-под него тянулся дым. Чемоданы, сиденья, провода, обрывки кислородных масок — всё было разбросано между деревьями.

Я моргнул и отер лицо рукавом.

Деревья были слишком высокие.

Слишком плотные кроны застилали практически все небо.

Я услышал чей-то стон и попытался позвать кого-нибудь на помощь, но вместо голоса из горла вышел только хрип.

Мне тут же ответили, только это был не тот ответ, которого я ждал.

Сначала низкий гул пронзил воздух вокруг он как будто прошил мою грудную клетку насквозь. Источник был далеко. Но затем он раздался еще и уже ближе.

Крики людей оборвались один за другим.

Я замер.

Я слышал рёв льва. Слышал медведя в документальных фильмах. Слышал крики обезьян, вой волков. Но это было что-то совсем иное.

В этом звуке было что-то древнее.

Невозможное.

Я медленно повернул голову в сторону леса.

Между деревьями что-то двигалось.

Большое.

Очень большое.

Я почувствовал, как холод проходит по спине, несмотря на жару.

Нет, подумал я.

Нет.

Этого не может быть.

Но где-то внутри, в той части себя, которую я годами пытался спрятать от всех, уже всплыло название того, что я увидел.

То, во что сложно поверить

Вдруг крики повторились.

— Помогите! Эй! Кто-нибудь!

Голоса были детские, точнее девчачьи.

Я сглотнул. Горло саднило так, будто я наглотался дыма. Я попытался ответить, но изо рта опять вырвался только хрип.

— Здесь! Мы здесь! Помогите!

Я поднялся на колени, потом на ноги. Земля снова потеряла горизонт. На секунду мне показалось, что я опять в самолёте и он проваливается в пустоту. Я зажмурился, переждал головокружение и шатаясь пошёл на голоса.

Каждый шаг давался тяжело. Кроссовки вязли в мокрой земле. Растительность цеплялась за рукава. Где-то за спиной что-то резко хлопнуло — может, лопнул металл от жара, а может, взорвался баллон с кислородом.

Я не стал оглядываться.

— Эй! — крикнул я наконец.

Голос сорвался.

— Где вы?

— Здесь! Наверху!

Я поднял голову.

Сначала я не понял, что вижу.

На дереве, метрах в пяти над землёй, застрял целый блок самолётных кресел. Три сиденья, перекошенные, с болтающимися ремнями. Одно кресло было пустым. В двух других сидели девочки.

Близняшки.

Я не сразу вспомнил их имена. Они учились на класс младше. Постоянно ходили вместе: одинаковые тёмные волосы, одинаковые рюкзаки с маленькими брелками. На собрании перед поездкой учительница называла их имена Настя и Алёна. Кажется, так.

Одна из них заметила меня и замахала руками.

— Лёша! Лёша, это ты?!

Вторая заплакала сильнее.

— Мы не можем слезть! Оно шатается!

Я поднял ладонь, показывая, что услышал. Потом приложил палец к губам.

— Тише! — прошипел я стараясь как можно больше привлечь их внимание. — Не кричите!

— Мы застряли! — всхлипнула одна из близняшек. — Я не могу отстегнуться!

— Сейчас! Сейчас, только не орите так!

Я сделал шаг к дереву.

И в этот момент джунгли пронзил рокот.

Хотя это было слишком простое объяснение того, что я услышал.

Он прокрался из глубины леса — низкий и тяжёлый, такой глубокий, что я почувствовал его даже не ушами, а всем телом. Будто где-то под землёй сдвинулась огромная каменная плита. Листья вокруг едва заметно дрогнули. Птицы — сорвались с крон и метнулись в небо.

Близняшки замолчали. А я как вкопанный застыл на месте.

На несколько секунд стало так тихо, что я услышал, как капает кровь с моей рассечённой брови на листья папоротника

И рёв повторился. Но уже гораздо ближе.

У меня подкосились ноги. Я схватился за корень дерева который выпирал из земли, чтобы не упасть. Всё тело вдруг захотело одного: броситься в кусты, забиться под корни, закрыть голову руками и не шевелиться. Не шевелиться и не дышать.

Это было не похоже ни на что живое из современного мира.

И всё же какая-то часть моего мозга уже знала ответ. Знала его, потому что тот силуэт в джунглях точно не мог принадлежать никому иному. Я не хотел верить в это. Но суровая реальность происходящего плевать хотела на моё мнение.

Низкая частота. Объём грудной клетки. Размер.

То, что издавало такой звук было огромным. Очень огромным.

Я резко поднял голову к девочкам и снова приложил палец к губам.

— Прыгайте, — сказал я и стал махать руками.

— Что?! — прошептала одна.

— Прыгайте. По одной. Я поймаю.

— Там высоко!

— Знаю.

— Я не могу!

В джунглях что-то хрустнуло.

Похоже было на ствол дерева.

Я повернул голову в сторону звука.

Где-то за плотной зелёной стеной двигалось что-то большое. Листья дрожали. Слышался треск, тяжёлое дыхание, ломкий стук ветвей. Потом земля под ногами едва заметно вздрогнула.

Шаг.

Пауза.

Ещё шаг.

Близняшка в левом кресле всхлипнула.

— Лёша…

— Слушай меня, — я поднял руки. — Смотри на меня. Слышишь, на меня. Отстёгивай ремень. Быстро!

— Я боюсь.

— Я тоже, — выпалил я.

Она замерла.

Я сам удивился этим словам. Но они почему-то подействовали лучше всяких уговоров.

— Я тоже боюсь, — повторил я. — Но если ты останешься там, будет хуже. Поняла? На счёт три. Я тебя поймаю.

Девочка дрожащими пальцами нащупала замок ремня.

Раздался щелчок.

Она тут же вцепилась в подлокотники.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Н-Настя.

— Настя, смотри на меня. Не туда. На меня. Раз.

За деревьями снова хрустнуло. Уже ближе.

— Два.

Рёв раздался так близко, что листья на ближайшем кусте задрожали.

Настя вскрикнула и сорвалась вниз раньше, чем я сказал «три».

Я едва успел шагнуть под неё. Удар выбил воздух из груди. Мы оба рухнули на землю. Настя больно ударила меня локтем в скулу, но я удержал её, прижал к себе и тут же откатился в сторону.

— Вставай! — прошипел я.

Настя смотрела на меня огромными глазами. Она была цела, только губы дрожали.

— Вставай!

Она поднялась.

Вторая близняшка наверху закричала:

— Настя! Не оставляй меня!

— Алёна! Прыгай! — Настя сама уже чуть не плакала. — Прыгай, он поймает!

Но Алёна только мотала головой.

— Не могу! Не могу! Я упаду!

Я посмотрел на кресло, потом на джунгли.

Прыгать второй раз было уже поздно.

Звук шагов стал отчётливее. Теперь это были не просто удары по земле. Это был ритм. Тяжёлый, медленный, уверенный. Существо не бежало. Оно не торопилось.

Оно знало, что здесь кто-то есть.

Я посмотрел на дерево. Ствол был толстый, весь оплетённый лианами. Ветви начинались высоко, но за лианы можно было ухватиться.

Я схватил Настю за руку.

— Лезь.

— Что?

— На дерево. Живо.

— Но Алёна…

— Мы доберёмся до неё сверху. Давай!

Настя на секунду замерла, потом кивнула. Я подтолкнул её к стволу. Она ухватилась за лианы и начала карабкаться вверх. Медленно, неловко, срываясь ногами по скользкой коре.

— Быстрее, — прошептал я. — Быстрее!

Сам я полез следом.

Руки скользили по влажной коре. И ноги то и дело срывались. Лиана оказалась не такой крепкой, как выглядела: одна оборвалась, и я чуть не сорвался вниз. Я прижался щекой к стволу, на секунду зажмурился, потом полез дальше.

Пять метров.

Мы оказались почти на уровне кресел, но добраться до Алёны отсюда было невозможно. Между деревом и блоком сидений зиял просвет. Кресла висели на изогнутой ветке соседнего дерева и на каком-то куске кабеля. Вся конструкция медленно покачивалась из стороны в сторону.

— Алёна! — позвала Настя. — Мы рядом!

Алёна сидела в кресле, вцепившись в ремень. Лицо у неё было белое как снег.

— Я не могу двигаться…

Я поднял голову. Над креслами проходила толстая ветка. Если забраться выше, можно было переползти по ней, спуститься и отстегнуть Алёну. Или хотя бы заставить её вылезти.

Если успеть.

Я посмотрел вниз.

Зелёная стена джунглей шевельнулась.

Сначала показались листья, которые кто-то раздвинул огромной мордой. Потом — тёмная массивная тень между стволами. Что-то огромное двигалось так близко, что я услышал свистящий выдох.

Земля дрогнула снова.

Настя всхлипнула.

Я зажал ей рот ладонью и прошептал прямо в ухо:

— Ни звука.

Она кивнула, задыхаясь от ужаса.

Алёна вцепившаяся в кресло тоже всё поняла. Она перестала плакать. Только плечи у неё ходили ходуном.

Существо вышло из джунглей.

Я не увидел его целиком. Только часть. Огромную ногу, покрытую тёмной грубой кожей. Когти, вдавившиеся в мокрую землю. Хвост, медленно прошедший между кустами. Потом массивную голову, которая поднялась к обломкам самолёта.

Я на мгновение перестал дышать.

Я уже понимал кто пожаловал на крики. Но не хотел до конца признаться себе в этом.

Так не должно было быть. Такого не могло быть. Это не парк юрского периода, и мы не могли оказаться в прошлом, это невозможно!

Но существо стояло внизу.

Живое и огромное.

И оно жадно нюхало воздух.

Побег

Ждать было некогда. Огромная тварь, вышедшая из джунглей, скоро перестанет играть с нами в прятки. Одного ее укуса хватить чтобы отхватить кусок блока кресел вместе с Аленой.

Я посмотрел на Алёну. Она сидела в кресле белая, как бумага, обеими руками вцепившись в ремень. Она была напугана так что не могла шевелится, слезы молча стекали по ее щекам

Я показал ей на замок ремня.

Алёна отчаянно замотала головой.

Я сжал зубы и снова показал: отстегни, быстрее.

Огромная туша сделала ещё один шаг.

Дерево дрогнуло. Кресла издали предательский скрип. Ветка стала провисать еще ниже. На землю с ветвей посыпался какой-то мусор, оставшийся после авиакатастрофы.

Алёна зажмурилась и в этот момент раздался звук защелки.

Клац.

Ремень отстегнулся.

И в ту же секунду я прыгнул.

Я не успел хорошо подумать, потому что времени на это не оставалось. Я не успел представить, чем это закончится. Просто оттолкнулся от ветки и рухнул вниз, прямо на блок кресел.

Удар выбил воздух из груди. Кресла дёрнулись, накренились. Алёна вскрикнула, но я уже схватил её за куртку и рванул на себя.

— Держись!

Она вцепилась в меня обеими руками.

Кабель, на котором висели кресла, натянулся, заскрипел — и лопнул.

Мы сорвались в лесную чащу.

На мгновение я увидел всё сразу: зелёные листья, белое лицо Алёны, огромную тёмную тушу, раскрытую пасть, блеск влажных зубов, и обрывки голубого неба в просветах между ветвями деревьев.

Мы упали сначала на ветви. Потом зацепились за лианы. Окончание было в мокрой густой растительности.

Удар всё равно был страшный.

Я покатился по земле, ударился плечом о корень и замер, не понимая, где верх, где низ. В глазах вспыхнули белые пятна. Рёбра пронзила боль. На секунду мне показалось, что я снова в самолёте, снова падаю, снова слышу крики.

Но потом рядом кто-то захрипел.

Алёна.

Она лежала на боку в зарослях папоротника, широко раскрывая рот. Воздух не входил в ее легкие. Она хватала его губами, как рыба, выброшенная на берег.

Я пополз к ней.

— Вставай, — прошипел я изо всех сил. — Алёна, вставай.

Она только мотала головой, задыхаясь от спазма легких.

Внизу, совсем рядом, раздался низкий утробный звук.

Я поднял голову.

Динозавр повернулся.

Теперь я видел его намного лучше. Не целиком конечно — только огромную голову между деревьями, тяжёлую шею, тёмную грубую кожу, глаз, который блеснул в тени. Он как мне показалось был не злой скорее просто.

Внимательный и любопытный.

Он искал тех, от кого пахло чем-то интересным.

И от этого взгляда у меня мурашки пробежали по спине.

Я тут же схватил Алёну за руку.

— Сейчас не время, — выдохнул я. — Отдышишься потом, все потом.

Она посмотрела на меня безумными глазами.

— Я… не…

— Потом! — Прошипел я и рывком поднял её на ноги. Алёна едва не упала, но я удержал её и потащил за собой, пригибаясь так низко, что ветки хлестали меня по лицу.

За спиной хрустнул металл.

Динозавр ткнулся мордой в упавшие кресла.

Я не оглядывался. В голове была только одна мысль — нужно спрятаться от этого внимательного взгляда иначе нам хана.

Мы оба бежали так, как бегут во сне: цепляясь за корни, проваливаясь в грязь, спотыкаясь о лианы, не понимая, движемся ли вообще вперёд. Алёна тяжело дышала, но не отставала от меня. Это было хорошо. Это было единственное хорошее на данный момент.

Джунгли смыкались вокруг нас как капкан, в который угодила дичь.

Влажные ветви хватали за одежду. Где-то справа что-то зашипело и метнулось в траву. Я едва не поскользнулся на мокром корне, но удержался и потащил Алёну дальше.

Сзади донёсся гулкий рокот.

На этот раз он был глухой и раздражённый.

Как мне показалось даже досадный.

Значит, он не уследил куда мы делись.

Но радоваться было рано.

Я бежал, пока лёгкие не начали гореть. Пока в боку не закололо так сильно, что каждый вдох стал похож на удар ножом в печень. Пока ноги сами не стали заплетаться.

А потом джунгли внезапно расступились.

Прохладный воздух плеснул в лицо и перед нами оказался ручей.

Не широкий — всего несколько метров, но довольно быстрый. Вода неслась между тёмными камнями, пенясь и шипя. На другом берегу снова начиналась густая зелёная стена. И немного правее была небольшая заводь со спокойной водой. Берег был усыпан камнями и галькой.

Я остановился так резко, что Алёна врезалась мне в спину.

Еще, наверное, минуту мы просто стояли и пытались прийти в себя.

Алёна согнулась пополам, уперев руки в колени. Наконец она немного отдышалась, и закашлялась.

— Тише, — сказал я, хотя сам дышал так громко, что меня можно было услышать за километр.

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Что… Что это было?

Я хотел сразу ответить.

Хотел сказать: «Не знаю». Хотел сказать: «Большое животное». Хотел сказать: «Медведь». Хотел сказать что угодно, только не правду.

Но правда стояла у меня перед глазами.

Огромная тварь. Когти в грязи. Тяжёлая голова. Рёв, от которого подкашивались ноги.

Я сглотнул.

— Ты сама видела.

Алёна медленно выпрямилась.

— Это был… динозавр?

Это слово прозвучало глупо. Нелепо. Как будто мы обсуждали фильм или музейный экспонат.

Но после того, как мы осознали реальность происходящего стало на самом деле не по себе.

Я посмотрел назад, туда, откуда мы прибежали. Между деревьями было темно и одинаково во все стороны. Ни обломков самолёта, ни дерева с креслами, ни Насти. Только стволы деревьев, папоротники, лианы и тени.

Настя.

Эта мысль пронзила меня, как только я опомнился.

Настя осталась там.

На дереве.

Одна.

— Настя, — выдохнула Алёна.

Я молчал.

— Мы должны вернуться, — сказала она. Голос у неё сорвался. — Лёша, мы должны вернуться за ней.

— Я знаю.

— Она там одна!

— Я знаю.

— Тогда пошли!

Алёна шагнула обратно, но я схватил её за запястье.

— Стой.

— Пусти!

— Стой, я сказал!

Она дёрнулась, но сил у неё почти не осталось.

— Моя сестра там!

— А там эта штука! — прошипел я. — Если мы сейчас просто побежим назад, мы не найдём её. Мы даже дерево не найдём. Мы заблудились.

Алёна замерла.

Я сам услышал свои слова и почувствовал, как внутри всё провалилось.

Заблудились.

Я медленно огляделся.

Джунгли действительно во все стороны были одинаковые. Везде — стволы, лианы, огромные листья, влажный сумрак. Даже солнца почти не было видно сквозь кроны. Никакой тропы и никаких ориентиров.

Мы бежали в панике. Не считали повороты. Не запоминали дорогу.

Алёна смотрела на меня так, будто я только что предал её.

— Ты оставил её.

Эти слова были тихими, но мне показалось, что она закричала.

— Я не оставил, — сказал я.

Но прозвучало неубедительно.

Алёна всхлипнула.

— Она там одна. Она боится высоты. Она вообще одна не может. Она…

— Я вернусь, — перебил я.

Алёна замолчала.

— Мы вернёмся, — поправился я. — Но нам нужно быть очень внимательными и аккуратными.

Я подошёл к ручью, присел на корточки и посмотрел на воду. Вода была кристальная. Она текла слева направо, огибая камни. На влажной земле у берега отпечатались наши следы.

Следы.

Я резко обернулся.

— Мы можем пойти по своим следам.

Алёна тоже посмотрела на землю.

Там, где мы выбежали из джунглей, трава была примята. В грязи виднелись следы кроссовок. Не идеально, но достаточно чтобы идти по ним.

— Видишь? — сказал я. — Мы вернёмся по ним. Только тихо. Если услышим его — залезем на дерево или спрячемся.

— А если он у дерева, где осталась Настя?

Я не ответил сразу.

Я посмотрел в чащу.

Где-то далеко хрустнула ветка.

Мы оба замерли.

Тишина.

Потом над джунглями разнёсся короткий крик.

Женский.

Нет.

Девичий. Крик донёсся издалека, но кроны деревьев исказили его — он звучал одновременно и близко, и где‑то в стороне, будто эхо запуталось в лианах.

— Настя! — выдохнула Алёна и рванулась вперёд.

Я снова схватил её.

— Тихо!

— Это она!

— Я слышал!

— Пусти!

— Если будешь орать, то приведёшь его прямо к нам!

Алёна застыла, тяжело дыша. Слёзы текли по её лицу, но она кивнула.

Я отпустил её руку.

Теперь я сам дрожал. Руки, колени, даже зубы. Всё тело хотело остаться у ручья. Спрятаться. Сказать, что мы ничего не можем сделать.

Но там, в джунглях, на дереве, осталась девочка.

И я уже не мог сделать вид, что это не моё дело.

Я наклонился к ручью и умыл лицо от грязи и запекшейся крови, поднял с земли толстую ветку которая валялась неподалеку. Она была тяжёлая, бесполезная против того, что бродило между деревьями.

Но с пустыми руками было ещё страшнее идти обратно.

— Идём, — сказал я.

Алёна кивнула.

Мы двинулись обратно по своим следам.

В глубину джунглей.

Возвращение

Сейчас мы уже не бежали, не ломились как обезумевшие сквозь заросли. Теперь почти каждый шаг был осмысленным. Я сначала смотрел под ноги, потом вперёд, потом снова под ноги. Искал следы. Примятую траву. Сломанные веточки. Отпечатки наших кроссовок в мягком подлеске.

Рев стих и у нас появилась маленькая надежда, что динозавр нашёл более интересное занятие и убрался от дерева, где осталась Настя.

Как будто ничего и не было. Это выглядело теперь как обычная прогулка в лес, например поход за грибами.

Дрожащая под ногами земля. Как спички ломающиеся деревья. Все это сейчас казалось просто плохим сном. Будто огромная тварь не стояла всего в нескольких метрах от нас и не издавала утробный звук от которого хотелось растворится в воздухе.

Но от нависшей тишины не становилось спокойнее.

Я не знал, что хуже: слышать динозавра или не слышать его.

Если он ушёл — хорошо.

Если затаился — совсем другое дело.

Может понял, что мы слишком мелкая добыча, чтобы тратить силы, — в таком случае нам повезло.

А если он просто потерял наш след и теперь где-то рядом ждёт, когда мы сами выйдем к нему…

Я постарался не думать об этом.

Алёна шла за мной, вцепившись пальцами в мою куртку. Она ступала почти след в след, боясь отстать даже на метр. Несколько раз она поскальзывалась и цеплялась за меня сильнее, но не старалась не шуметь на сколько это вообще было возможно. После всего, что произошло, она поняла: любой громкий звук здесь может стать последним. Хотя динозавры редко полагались на слух в поисках добычи. Поэтому мы вели себя тихо скорее не для того чтобы нас не слышали, а чтобы мы смогли услышать опасность и вовремя среагировать если это вообще было возможно.

— Лёш… — прошептала Алена.

Я не обернулся.

— Что?

— Где мы вообще очутились?

Я стиснул зубы.

Ответа у меня, конечно, не было. Я вообще последние часы думал только о том, чтобы выжить и по возможности помочь выжить другим. Мысли о том где мы и почему, меня заботили в последнюю очередь.

— Не знаю. Буркнул я и аккуратно отодвинул в сторону очередную ветку преграждавшую нам путь.

Алёна молчала несколько секунд. Потом задала еще вопрос:

— Это правда был динозавр?

Я остановился на мгновение и прислушался. Вокруг стрекотали насекомые, шуршали листья, где-то капала вода. Ничего того, что могло нас убить по близости я не слышал. По крайней мере я так чувствовал.

— Похоже на то.

— Но так не бывает.

— Знаю.

— Тогда как это объяснить?

— Я не знаю, Алён.

Она всхлипнула, но тут же зажала рот рукой.

Я почувствовал, как её пальцы дрожат на моей куртке.

— А остальные? — спросила она. — Те, кто был в самолёте… Они живы?

Я снова не сразу ответил на ее вопрос.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание: обломки среди деревьев, дым, висящая на ветке кислородная маска, кусок фюзеляжа, торчащий из кустов.

Я хотел сказать: «Да, конечно». Чтобы подбодрить ее, да и себя за одно.

Но мысли у меня на этот счет были самые пессимистичные.

— Кто-то мог выжить, — сказал я наконец. — Мы же выжили.

— А учителя?

— Не знаю.

— А пилоты?

— Возможно.

— А если нас никто не найдёт?

Я резко обернулся.

Алёна замолчала.

Я понял, что напугал её этим движением, и сразу смягчил голос:

— Найдут. Самолёт пропал, его обязательно будут искать.

— А если мы не там, где должны быть?

Эта мысль уже крутилась у меня в голове, но вслух я её произносить не хотел.

Потому что она была слишком страшной для меня.

Самолёт не мог просто упасть в джунгли с динозаврами. Таких мест не существовало. Не должно было существовать. Значит, либо мы сошли с ума, либо мир вокруг каким-то образом оказался не тот.

Но сейчас это не имело никакого значения.

Главное было добраться живыми до дерева и найти там живой Настю.

Я посмотрел на примятую траву впереди.

— Сначала найдём твою сестру, — сказал я. — Потом будем думать про всё остальное.

Алёна тихо кивнула.

Мы пошли дальше.

С каждым шагом становилось темнее. Солнце уходило куда-то за верхушки деревьев, но в джунглях сумерки наступали гораздо быстрее. Кроны закрывали небо, и зелёный свет постепенно превращался в серый, потом в почти чёрный. Стволы вокруг становились похожи друг на друга. Лианы висели неподвижно, как верёвки, разбросанные по всюду.

Несколько раз мне казалось, что мы всё-таки сбились со следа.

Я останавливался, приседал, трогал землю руками. Искал следы. И каждый раз находил что-то: отпечаток подошвы, сломанную ветку, след от протектора на камне.

Мы шли правильно.

Наверное.

Потом впереди показалось то самое дерево.

Сначала я не был в этом уверен. Просто высокий ствол, оплетённый лианами. Таких здесь были десятки. Но потом я посмотрел внимательнее, внизу в кустах лежал перекошенный блок самолётных кресел.

Сердце в этот момент забилось сильнее.

Это было то самое место.

Мы вернулись.

Алёна тоже увидела кресла и замерла.

— Настя, — выдохнула она.

— Тише, — сразу сказал я.

Я подошёл ближе к дереву и поднял голову. В темнеющей листве почти ничего нельзя было разобрать. Динозавр явно попробовал кресла на вкус так как они были сильно повреждены и лежали не на том месте куда свалились.

— Настя, — позвал я шёпотом. — Настя!

Ответа не было.

Алёна сжала мой рукав так сильно, что ткань натянулась.

— Настя! — прошептала она громче. — Настя, это мы!

Сверху что-то шевельнулось.

Я задержал дыхание.

Потом из темноты донёсся слабый голос:

— Алёна?..

Алёна всхлипнула.

— Настя!

— Тише! — одновременно прошептали я и голос сверху.

И это почему-то стало самым счастливым моментом за весь день.

Настя была жива.

Хорошо, что она не упала и не стала закуской для Акрокантозавра который здесь хозяйничал. Настя сидела наверху, вцепившись в ветку, и ждала нас.

— Я думала, вы не вернётесь, — прошептала она сверху.

Алёна зажала рот рукой, чтобы не расплакаться в голос.

Я выдохнул. Только сейчас я понял, насколько сильно я боялся не увидеть ее на этом дереве. Или увидеть что-то хуже.

— Мы вернулись, — сказал я. — Сейчас залезем.

Подъём оказался тяжелее, чем в первый раз.

Во-первых, почти стемнело.

Во-вторых, у меня болело всё тело после второго за день падения с высоты. Плечо ныло так, будто внутри что-то сместилось. Рёбра отзывались болью на каждый вдох.

В-третьих, Алёна почти не могла лезть.

Она дрожала, постоянно срывалась, цеплялась за лианы и несколько раз чуть не повисала на руках. Я лез позади неё, подталкивал, подставлял плечо.

— Ногу выше. Не туда. За лиану держись. Да, вот так. Ещё немного.

— Я не могу, — прошептала Алёна.

— Можешь.

— Я сейчас упаду.

— Не упадёшь. Я держу.

Я не был уверен, что действительно смогу её удержать, если она сорвётся. Но мне нужно было как-то ее затащить на это дерево. Поэтому я говорил все что угодно лишь-бы она ползла вверх.

Наверху Настя протянула ей руку.

— Давай, Алён. Ещё чуть-чуть.

Алёна, всхлипывая, дотянулась до сестры. Настя схватила её за запястье, я подтолкнул снизу, и вместе мы кое-как втянули её на толстую ветку.

Едва оказавшись наверху, Алёна бросилась к сестре.

Они обнялись так крепко, будто боялись снова потерять друг друга. Настя тоже плакала, но тихо, почти беззвучно. Только плечи у неё дрожали.

Я добрался до ветки последним и сел прислонившись к стволу, кора показалась мне удивительно твёрдой — будто даже дерево отказывалось меня держать. Пальцы всё ещё дрожали, и я сжал их в кулаки, чтобы скрыть это от девочек.

Сил у меня больше не было.

Внизу уже сгущалась темнота.

Джунгли менялись. Днём они были зелёными, жаркими, шумными. Ночью становились чёрными и молчаливыми. В траве что-то шуршало. Где-то далеко кричала птица — или это была не птица. Громкий шум насекомых, будто вокруг работали сотни маленьких моторов постепенно уменьшался.

Алёна всё ещё держалась за Настю.

Настя посмотрела на меня.

— Что это было? — спросила она шёпотом.

Я понял, что она и сама знала ответ. Просто хотела, чтобы кто-то сказал это вслух.

Я провёл рукой по лицу. На пальцах осталась грязь и засохшая кровь.

— Динозавр, это очевидно был динозавр — сказал я и уставился в крону дерева, где еще светлело небо.

Близняшки молчали.

Этот факт повис в воздухе как приговор, и он по всей видимости был окончательным.

До появления этой туши ещё можно было надеяться на ошибку. На галлюцинацию. На то, что мы просто испугались большого животного, которого не разглядели.

Но теперь мы все трое его видели.

И слышали.

И чувствовали, как от его шагов дрожит земля.

— Нам надо найти взрослых, — сказала Настя.

— Надо, — согласился я.

— И остальных.

— Ага.

— И выбраться отсюда.

Я посмотрел вниз.

В темноте земля почти исчезла. Только между стволами угадывались тёмные провалы. Спускаться сейчас мне совсем не хотелось.

— Сегодня уже точно никуда не пойдём, — сказал я.

Алёна подняла на меня глаза.

— Мы останемся здесь?

— Да, есть предложения получше?

— На дереве?

— А где ещё?

Никто не ответил. Очевидно, что ответа не было ни у кого.

Потому что других вариантов действительно не было.

На земле нас могли услышать. Унюхать и найти. В темноте мы сами не увидим ни следов, ни дороги, ни опасности. А здесь, на ветвях, у нас был хотя бы шанс. Шанс пережить эту ночь. А утром проснутся в кресле самолета от того, что стюардесса тебя будит. Это было самое заветное желание, которое я хотел бы исполнить за всю свою жизнь.

— Надо как-то привязаться, — сказал я после паузы.

— Чем? — спросила Настя.

Я посмотрел на висящие рядом кабели и лианы.

Мы устроились ближе к стволу, на развилке толстых ветвей. Я помог близняшкам обмотать импровизироваными ремни вокруг талии и привязать их к дереву, чтобы ночью никто не сорвался во сне.

Алёна спросила:

— А если он вернётся?

Я затянул узел на ветке и замер.

Где-то далеко, очень далеко, снова раздался низкий протяжный звук.

Не такой громкий, как раньше.

Но мы все трое его услышали.

Настя прижалась к сестре.

Я посмотрел в темноту.

— Будем сидеть тихо, — сказал я. — Он не сможет залезть на дерево, это дано только обезьянам вроде нас.

Шутка была так себе, но близняшки немного повеселели.

После этого мы долго молчали.

Ночь окончательно опустилась на джунгли. Внизу что-то шевелилось в темноте. Над головой сквозь листья едва виднелись кусочки звездного неба.

Я сидел, прислонившись к стволу, и никак не мог уснуть.

Я думал о сегодняшнем дне.

О людях, которые могли быть живы.

О взрослых, которых нужно найти если они спаслись.

О том, что утром нам придётся спуститься вниз.

И о том, что где-то там, за деревьями, ходит динозавр который вымер миллионы лет назад.

Ночь

Наступала ночь и с каждой минутой она становилась все холоднее.

Такого холода не ждёшь в тропическом лесу. Хотя кто вообще сказал, что мы были в тропиках? После всего, что случилось, я уже ни в чём не был уверен. Может, это вообще был не лес, в том понимании в котором его себе представляешь.

Близняшки жались друг к другу на толстой развилке дерева и кутались в мою джинсовую куртку. Куртка была одна на двоих, тонкая и выпачканная в грязи, но всё равно лучше, чем ничего. Изо рта у них шёл пар.

Я ёжился, смотрел на этот пар и никак не мог свыкнутся с мыслью, что внизу, под нами, где-то среди деревьев, может ходить настоящий динозавр.

Сначала мне казалось, что в темноте вообще ничего не будет видно. Но через какое-то время глаза привыкли. Сквозь густые кроны мерцали звёзды. Луны не было видно, зато небо казалось таким глубоким, почти чёрным, и звёзды на нём горели так ярко, намного ярче чем я когда-либо видел в своей жизни.

Внизу шуршали листья. Иногда что-то тихо щёлкало, стрекотало, ползло по коре. Один раз совсем рядом с моей рукой пробежала какая-то многоногая тварь, я дёрнулся и едва не свалился с дерева, но вовремя ухватился за лиану. Шуметь не хотелось. Даже шевелиться лишний раз не хотелось.

Близняшки, как ни странно, уснули. Как вообще можно так спать после всего что произошло.

Алёна тихо сопела тихо, прижимаясь лицом к плечу Насти. Настя тоже спала, но даже во сне держала сестру за руку. Обе ёжились от холода, иногда вздрагивали, и я чувствовал себя виноватым, хотя не понимал, в чём именно была моя вина.

Наверное, просто потому, что я не мог сделать для них больше. Я был старшим в нашем импровизированном походе, и я отвечал за них хоть мне этого и не хотелось.

Спать в такой холод было невозможно. И я завидовал близняшкам. Я сидел, обхватив себя руками, стучал зубами и пытался думать. В голове всплывали передачи о выживании, которые я когда-то смотрел по телевизору. Там всегда говорили: если холодно — нужна изоляция. Нужна воздушная прослойка, слой воздуха между телом и холодом. Листья, сухая трава, ветки. Всё, что может удержать тепло.

Я огляделся по сторонам. На дереве вокруг нас хватало листвы. Не сухой, конечно, но всё равно лучше, чем голые ветки.

Осторожно, стараясь не разбудить девчонок, я поднялся. Ремень, которым был привязан к стволу, натянулся. Я развязал его, сразу пожалев об этом: стоило только понять, что теперь меня ничего не держит, как в животе похолодело ещё сильнее.

Я встал в полный рост на толстой ветке. Она была скользкая. Под ногами — темнота. Далеко внизу угадывалась земля, но смотреть туда я старался как можно меньше.

Я начал рвать мелкие ветки и листья. Некоторые поддавались легко, другие приходилось выкручивать обеими руками. От каждого треска я замирал и прислушивался, вглядываясь в темноту.

Ничего не было слышно. Только ночные звуки джунглей.

Я складывал листья рядом со спящими близняшками, потом осторожно набрасывал на них сверху, стараясь не закрыть лица. Получалось не очень. Больше похоже на то, будто я пытался похоронить их под кучей зелени. Но через несколько минут они перестали так сильно дрожать.

Это уже было что-то.

Ветки вокруг быстро закончились. Чтобы набрать ещё, нужно было перелезть выше или перебраться на соседний сук.

Я осторожно посмотрел по сторонам в надежде обнаружить безопасный маршрут.

И тогда заметил чемодан.

Он висел немного выше, почти у самой кроны, зацепившись ручкой за тонкую ветку. Обычный чемодан. Тёмный, с чем-то блестящим на корпусе. Он слегка покачивался на ветру, как приманка.

Внутри могли быть вещи необходимые нам для выживания.

Я сразу представил, как открываю его и нахожу там толстый свитер или хотя бы пачку сухариков. После этой мысли холод стал почти невыносимым.

Но чемодан висел высоко. Чтобы добраться до него, пришлось бы карабкаться по тонким ветвям, как обезьяна. А обезьяна из меня была так себе. Я был уставшим, побитым, замёрзшим школьником, который упал с высоты пару раз за день. И третий раз, возможно, был бы последним.

Можно было попытаться сбить чемодан какой-нибудь веткой. Я даже поискал подходящую.

Но быстро понял, что это глупость. Если чемодан сорвётся, он полетит вниз, на землю. А спускаться за ним ночью мне не очень хотелось. К тому же грохот мог привлечь кого угодно.

Или что угодно.

Я посмотрел на чемодан ещё раз и решил оставить эту авантюру до утра.

Если мы доживём до утра. Потому что похолодало еще сильнее и мне даже показалось что иней начал собираться на стволе дерева.

Я вернулся к близняшкам и набросал ещё листьев в развилку дерева. Потом подгрёб их ближе, почти засыпав девчонок зеленью. Алёна что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась к Насте.

Я хотел снова сесть отдельно.

Честно хотел.

Но холод пробирал до костей. Пальцы онемели. Зубы стучали так громко, что мне казалось, их слышно внизу. Я вспомнил ещё одну вещь из передач о выживании: при переохлаждении люди должны прижиматься друг к другу, чтобы сохранить тепло.

Это было правильно.

Разумно.

Не стыдно.

И всё равно мне было не по себе.

Я осторожно лёг рядом, зарываясь в листья, как земляной червь в почву. Спиной прижался к кому-то тёплому — кажется, к Насте. Или к Алёне. В темноте я уже не разбирал.

Сначала я лежал напряжённый, боясь пошевелиться.

Потом тепло стало пробиваться сквозь холод. Не сразу, медленно, но стало. Листья шуршали у лица. От девчонок пахло дымом, грязью и чем-то обычным, человеческим — шампунем, наверное. И от этого почему-то стало спокойнее.

Я поднял глаза.

Звёзды всё ещё мерцали между листьями.

Где-то далеко раздался протяжный звук похожий на трубу. Я задержал дыхание и прислушался. Близняшки не проснулись.

Гул повторялся еще несколько раз затем стих.

Я сказал себе, что не буду спать. Что надо дежурить. Что если все уснут, нас может кто-нибудь найти.

Но веки стали тяжёлыми.

Сначала я просто моргнул.

Потом закрыл глаза на секунду.

А потом наступило утро.

Так же внезапно, как авиакатастрофа.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Над лицом висели листья. Сквозь них пробивался бледный утренний свет. Воздух всё ещё был холодным, но уже не таким злым, как ночью.

Близняшки спали рядом, укрытые ветками и моей курткой.

Я осторожно приподнялся.

Внизу джунгли просыпались от яркого утреннего солнца. Оно согревало и давало надежду что еще не все потеряно.

И только тогда я вспомнил про чемодан, который висел высоко над нами. Сейчас, при свете, он выглядел ещё более заманчиво.

А заодно я увидел кое-что ещё.

На соседнем дереве, чуть ниже, среди веток застрял ещё один обломок самолёта.

И на нём что-то блестело.

Похоже, это была металлическая дверь от багажного отсека.

А рядом с ней висела человеческая рука. Рука висела неестественно ровно, будто её специально положили. На запястье блеснуло что-то знакомое — тонкий серебряный браслет. Такой могла носить учительница английского.

Кейс

Я начал будить близняшек.

Сначала тихо позвал их по именам, потом осторожно потряс за плечо Настю. Она проснулась первой. Открыла глаза, не сразу поняла, где находится, потом резко села и едва не ударилась головой о ветку.

— Что? — прошептала она. — Что случилось?

Алёна рядом только заворочалась и сильнее натянула на себя мою куртку.

Я приложил палец к губам.

— Тише. Там кажется человек.

Настя замерла.

— Где?

Я показал на соседнее дерево.

— Там. Смотри.

Она осторожно пододвинулась ближе, перелезла через мои ноги и выглянула из-за ствола. Несколько секунд она всматривалась туда, куда я показывал.

— Где человек? — спросила она.

— Ну там же, — начал я. — Видишь? Возле обломка, где блестит…

И осёкся.

Потому что при дневном свете стало видно лучше.

Слишком хорошо.

Это был не человек.

По крайней мере не целый.

Сначала мне показалось, что за ветками застрял кто-то из пассажиров. Может, без сознания. Может, раненый. Может, живой. Я даже успел подумать, что мы должны будем как-то добраться до него.

Но теперь я понял, что ошибся.

На соседнем дереве, рядом с блестящим куском металла, висела только рука.

Оторванная человеческая рука.

Она зацепилась рукавом за сломанную ветку и слегка покачивалась на утреннем ветру.

Настя побледнела так быстро, будто из неё разом вылили всю кровь. Глаза у неё стали огромными. Она открыла рот, но не издала ни звука.

Я тут же пожалел, что разбудил её.

Пожалел, что показал.

Пожалел, что вообще сказал слово «человек».

— Не смотри, — быстро прошептал я. — Настя, не смотри туда.

Она отодвинулась назад и села, прижав ладони ко рту.

От этого проснулась Алёна.

— Что такое? — сонно спросила она. — Что вы…

Настя резко схватила её за руку.

— Не смотри туда.

Алёна сразу проснулась окончательно.

— Куда?

— Никуда, — сказал я. — Просто не смотри.

Конечно, после таких слов она попыталась посмотреть.

Я перегородил ей обзор.

— Алён, пожалуйста.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Настю. Видимо, по лицу сестры поняла, что лучше не спорить.

Некоторое время мы сидели молча.

Утро было светлым и холодным. Джунгли вокруг просыпались: где-то стрекотали насекомые, кричали птицы, по коре ползли какие-то жуки. Всё выглядело как обычное утро в походе.

Но вскоре воспоминания вчерашнего дня прояснили обстановку.

Потому что на соседнем дереве висела оторванная рука. Все тело болело как будто его засунул в стиральную машину.

А в джунглях, где-то мог затаится настоящий динозавр.

Нужно было думать не об этом.

Нужно было думать о том, как выжить.

Я снова посмотрел наверх, туда, где на тонкой ветке застрял кейс. Вчера ночью он казался обычным чемоданом, но при свете я понял, что это скорее жёсткий кейс. Небольшой, тёмный, с металлическими уголками и кодовым замком. Такие в фильмах обычно носят люди с деньгами, секретными документами или чем-то очень важным.

А ещё в нём могли быть вещи.

Нож. Аптечка. Фонарик. Еда. Спички. Что угодно.

— Надо его достать, — сказал я.

Алёна подняла голову.

— Что?

Я показал на кейс.

— Вон тот чемодан. Если повезёт, внутри что-то полезное найдем.

— А если он упадёт вниз? — спросила Настя.

— Значит, спустимся и поднимем.

Близняшки переглянулись.

Я сделал вид, что не заметил их взгляда.

Сначала я попробовал дотянуться до кейса длинной веткой. Не получилось. Ветка была тяжёлая, гнулась и цеплялась за листья. Потом я попытался раскачать соседний сук, но тот оказался слишком толстым.

Оставался самый тупой способ.

Я начал швыряться палками.

Первая палка улетела вообще не туда и исчезла в листве. Вторая отскочила от ветки и едва не попала мне обратно в лицо. Третья застряла где-то наверху. Четвёртая попала по листьям рядом с кейсом, но тот даже не шелохнулся.

— Может, не надо? — прошептала Алёна.

— Надо.

Я бросал снова и снова.

Руки быстро устали. Плечо, ушибленное вчера при падении, ныло всё сильнее. Каждый раз, когда палка с треском ударялась о ветки, я замирал и прислушивался:

Но джунгли молчали.

На десятой или, может, пятнадцатой попытке мне наконец повезло.

Толстая кривая палка ударила прямо по ручке кейса. Тот дёрнулся, повис на секунду и потом сорвался вниз.

Он пролетел сквозь листья, пару раз ударился о ветки и с глухим шорохом упал вниз, в траву.

Мы все замерли.

Звук показался мне ужасно громким.

Я прислушался.

Ничего.

Только птицы где-то наверху недовольно закричали и перелетели на другое дерево.

— Я спущусь, — сказал я.

И тут обе близняшки вцепились в меня.

— Нет, — сразу сказала Настя.

— Не надо! — одновременно с ней прошептала Алёна.

— Я быстро.

— Если ты спустишься, он может вернуться, — сказала Настя.

— Или ты заблудишься.

— Или упадёшь.

— Или…

— Тихо, — перебил я их. — Тихо. По очереди.

Они замолчали, но рук не отпустили.

Мне пришлось объяснять так спокойно, будто я сам не боялся.

— Смотрите. Нам всё равно надо будет спускаться. Мы не можем вечно сидеть на этом дереве. Мы же не птицы. У нас нет еды. Воды тоже нет.

— Есть ручей, — тихо сказала Настя.

— Вот именно. Ручей недалеко. Если мы найдём дорогу обратно, вода у нас будет. Но до него надо дойти.

Алёна сжала мою руку сильнее.

— А еда?

Я посмотрел вниз, на зелёную траву, корни и тени между деревьями.

— Еды пока нет.

Но на самом деле в лесу еда была. Просто мы не знали, что можно есть.

А вот для кого-то другого едой были мы.

Алёна это тоже поняла. И у неё изменилось выражение лица.

— Значит, тем более нельзя спускаться.

— Значит, тем более надо достать кейс, — сказал я. — В нём может быть хоть что-то. Что поможет нам выжить.

— А если там ничего? — спросила Настя.

— Тогда мы хотя бы будем знать. И у нас будет пустой кейс.

Они не ответили.

Я осторожно высвободил руку.

— Я спущусь. Возьму кейс и сразу назад. Вы сидите здесь. Если услышите или увидите что-то — не кричите. Просто стучите по стволу. Три раза. Я пойму.

— А если ты не успеешь? — спросила Алёна.

Я хотел сказать: «Успею».

Но после вчерашнего это звучало бы слишком самонадеянно.

— Тогда сидите тихо, — сказал я. — И не спускайтесь пока не станет безопасно.

Им это не понравилось. Мне на самом деле тоже.

Но другого плана у меня не было.

Я отвязал пояс из ремней безопасности от ветки. Теперь я был без страховки и если честно не представлял как спустится с этого дерева.

Кейс лежал внизу, метрах в семи под нами, наполовину утонув в палой листве. Чёрный, с поцарапанным боком и кодовым замком. Я смотрел на него. Достаточно долго, чтобы убедить себя, что это плохая идея.

Слезать вниз было плохой идеей по всем пунктам. Внизу была земля, на земле были следы, принадлежащие совсем не белкам.

— Может, не надо? — Алёна снова сказала это тихо, но я услышал.

— Надо, — сказал я. И сам удивился, как спокойно прозвучали мои слова.

Возможно потому, что я думал не только про кейс. Я думал про Катю.

Последнее, что я видел перед тем, как всё началось, — её лицо через проход. Она держалась за подлокотники и она смотрела на меня так, будто я знаю, что делать. Будто я тот, кто знает. И я ничего не сделал. Я просто вцепился в своё кресло и закрыл глаза, как трус. А потом был удар — и больше я её не видел.

Где она сейчас? Спаслась ли, спряталась на таком же дереве? Или внизу, или… я не хотел об этом думать.

От этой мысли в животе стало холодно — так холодно что даже ночной мороз мне показался совсем не страшным. А ночь была холодная по-настоящему, не знаю где на планете земля есть такие перепады температуры только если в пустыне, но мы то не в пустыне мы в джунглях. Иней лёг на кору, изо рта шёл пар. Погода совсем не для тропиков.

— Я спущусь.

Днём дерево казалось ниже, чем ночью. Но это было обманом. В какой-то момент я посмотрел вниз и сразу пожалел об этом. Земля была далеко. Слишком далеко. Вчера мы как-то забрались сюда на страхе и адреналине, а теперь каждый шаг приходилось делать сознательно.

Я спускался медленно, нащупывая ногой выступы коры и толстые лианы. Руки быстро покрылись липким соком. Под ногти забивалась грязь. Один раз нога соскользнула, и я чуть не сорвался вниз.

Сверху Алёна коротко пискнула, но тут же замолчала.

— Нормально, — прошипел я. — Всё нормально.

Хотя нормально не было вообще ничего.

До земли я добрался минут через пять, но казалось, что прошёл час.

Внизу воздух был более плотный, влажный и тяжелый. Пахло сыростью, гнилыми листьями и чем-то сладковатым, неприятным. Я старался не думать, откуда может идти этот запах.

Кейс лежал в траве в нескольких шагах от ствола.

Я подбежал к нему, схватил за ручку и сразу потащил обратно.

Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

Хорошего качества. Такой просто так не развалится.

Я поднял голову.

Близняшки смотрели на меня сверху.

— Всё супер, — прошептал я, хотя они вряд ли могли услышать.

Я уже хотел лезть обратно, но потом решил попробовать открыть кейс на земле. Если внутри что-то тяжёлое и ненужное, тащить его наверх было бы глупо.

Кейс был закрыт.

На нём стоял кодовый замок из трёх маленьких колёсиков и две металлические защёлки по бокам. Я покрутил цифры наугад: ноль-ноль-ноль, один-два-три, семь-семь-семь.

Ничего.

Я попробовал поддеть защёлку ногтем — только сломал ноготь и выругался шёпотом.

Потом взял кейс двумя руками и ударил о ствол дерева.

Ничего.

Ещё раз.

Опять ничего.

Ещё.

Никакого результата.

Кейс даже не помялся.

— Да чтоб тебя, — прошептал я.

Нужен был камень. Большой. Тяжёлый. Валун, которым можно было бы разбить замок или хотя бы согнуть защёлку.

Я огляделся.

Вокруг — только мох, трава, корни, влажная земля и опавшие листья.

Ни одного нормального камня.

Вообще ни одного.

Как назло.

Я замер и прислушался.

И как только я хотел еще раз стукнуть кейс о дерево раздался треск, где-то недалеко хрустнула ветка.

Звук был слева, за стеной папоротника, что-то сдвинулось с места — медленно и уверенно, как хозяин, тот которому некуда спешить. Я знал кто это мог быть. Я слышал его ночью. Впервые в жизни моё дурацкое, стыдное, спрятанное от всех знание не вызвало восторга. Только желание исчезнуть.

Они идут на запах, всплыло само собой. Не на слух. Сидеть тихо бесполезно — он всё равно меня уже чует.

Я посмотрел вверх, на дерево, на два бледных лица между листьев. До ветки — метра три. Назад, наверх, по ободранной коре, с ноющими рёбрами — это долго. Это слишком медленно.

Сверху Настя беззвучно показывала мне рукой: назад. Быстрее назад.

Алёна сидела рядом с ней, зажав рот ладонями.

Я схватил кейс за ручку.

И только тогда понял, что тащить его на дерево будет намного сложнее, чем просто спуститься за ним.

Решение идти

Я быстро подхватил кейс и тем же способом, пригибаясь и цепляясь за кору, полез обратно на дерево. Стараясь двигаться как можно быстрее, потому что мены насторожили звуки и треск доносившиеся из леса.

С кейсом оказалось намного тяжелее. Он бил меня по ноге, цеплялся за лианы и всё время норовил выскользнуть из рук. Один раз я чуть не сорвался, когда наступил на мокрый выступ коры, но успел вцепиться локтем в ветку и прижать кейс грудью.

Сверху близняшки молча наблюдали за моим восхождением на дерево.

Они даже не шептали. Просто смотрели, как я лезу, и, наверное, боялись, что в какой-то момент удача покинет меня и я сорвусь вниз.

Только когда я наконец перевалился через толстую развилку и оказался рядом с ними, я позволил себе выдохнуть. И заметил, как они тоже успокоились.

— Всё, — сказал я. — Достал.

Алёна тут же вцепилась в ручку кейса, будто боялась, что он снова упадёт вниз. Настя села рядом и принялась рассматривать находку.

При дневном свете кейс выглядел ещё серьёзнее. Жесткий корпус с металлическими уголками и кодовым замком. На боку была наклейка, но она размокла, и почти вся стерлась. Разобрать удалось только какие-то буквы и цифры, которые ни о чём мне не говорили.

— Может, там еда? — тихо спросила Алёна.

— Может, — сказал я.

Я не стал рассуждать о наполнении кейса, ведь внутри с таким же успехом могли быть носки, документы или вообще что-то бесполезное.

Я положил кейс на колени и попытался открыть.

Он не поддавался.

Покрутил кодовый замок: ноль-ноль-ноль, один-два-три, семь-семь-семь, дату, которая первой пришла в голову. Ничего. Металлические защёлки даже не дрогнули.

Я попробовал поддеть замок ногтем. Больно щёлкнуло, ноготь загнулся, и я прошипел сквозь зубы.

Я ударил замком о ствол.

Глухой стук.

Ещё раз.

Потом сильнее.

Кейс даже не поцарапался.

— Крепкий, собака, — пробормотал я.

— Может, его ножом? — спросила Алёна.

Я посмотрел на неё вопросительно.

— У нас нет ножа.

Она опустила глаза.

Да. Список вещей, которых у нас не было, становился всё длиннее: ножа не было, еды не было, воды не было, спичек не было, взрослых не было. Зато был закрытый кейс, динозавры и оторванная рука на соседнем дереве.

Отличный набор для начала дня.

Я снова ударил кейсом о ствол. Бесполезно.

— Нужен валун, — сказал я наконец, отирая пот со лба. — Что-нибудь тяжёлое. Разбить замок или хотя бы расшатать петли.

Мы все посмотрели вниз.

Но вокруг были только мох, листья, корни и трава. Джунгли были мягкими и влажными, живыми и гниющими одновременно. Ни камней. Ни скальных выступов. Ни нормальной твёрдой поверхности, о которую можно было бы хорошенько приложить этот проклятый кейс.

Даже земля под деревом была не землёй, а слоем прелых листьев и грязи.

Я сидел с ним на коленях и чувствовал себя идиотом.

Сбил его с дерева. Рисковал шеей. Напугал девчонок. Притащил наверх.

И что теперь?

Кейс лежал перед нами, тяжёлый и бесполезный, как одинокий кирпич на законченной стройке.

Близняшки смотрели на меня, и в их глазах я видел тот же вопрос, который крутился у меня в голове.

Что дальше?

Можно было, конечно, идти.

Но куда?

Я огляделся.

Сверху лес казался бесконечным. Кроны уходили во все стороны, как зелёное море. Где-то между деревьями торчали обломки самолёта. Если самолёт развалился в воздухе, его части должны были упасть не как попало, а полосой. Значит, где-то дальше могли быть другие обломки.

А там возможно выжившие люди.

Может быть.

Я очень надеялся, что кроме нас есть еще кто-то.

Но надежда была очень неприятной штукой. Она заставляла двигаться вперед, даже когда вокруг бродили монстры.

Нам нужно было исследовать окрестности.

Найти ручей.

Набрать воды.

Посмотреть, нет ли рядом других выживших.

И по дороге попытаться понять, что здесь вообще можно использовать в пищу.

От этой мысли желудок предательски пронзил спазм.

Я посмотрел на близняшек.

Идти всем вместе было глупо. Нет, даже не глупо — это было опасно. Алёна и Настя были младше и слабее меня. Они уставали быстрее, пугались сильнее и могли просто не успеть убежать, если что-то случится.

Но оставлять их одних тоже было страшно.

Я представил, как ухожу, а потом не возвращаюсь.

Представил, как они ждут сначала час, потом два, потом до вечера. Как темнеет. Как снова становится холодно. Как они сидят на дереве, без воды, без еды и без понятия, что делать дальше.

Если меня сожрут, вдруг подумал я, эти две младшеклашки, скорее всего, просто умрут.

Мысль была такая мерзкая, что я тут же отогнал её прочь.

Не сожрут.

Я схожу быстро.

Найду ручей.

Вернусь.

— Я пойду один, — сказал я.

Алёна сразу мне возразила.

— Нет.

— Лёш, — тут же подхватила Настя, — мы же уже говорили…

— Я знаю, — перебил я. — Но всем вместе идти нельзя. Если там что-то опасное, вы не успеете залезть на дерево. А если мы заблудимся втроём, будет ещё хуже. нужно хотя бы разведать обстановку прежде чем идти всем вместе.

— А если ты заблудишься один? — спросила Алёна.

— Я буду оставлять метки.

— Какие?

Я показал вниз как будто это помогало мне объяснять мой план.

— Палки. Буду выкладывать стрелки на земле. Ещё буду запоминать деревья, обломки, всё заметное. Я не пойду далеко. Только до ручья и обратно.

Настя молчала. По лицу было видно, что ей это не нравится, но она пытается осмыслить происходящее и предложить альтернативу.

Алёна просто смотрела на меня так, будто я уже уходил навсегда.

— А мы? — спросила она тихо.

Я понял, что если скажу «сидите и ждите», ничего хорошего из этого не выйдет. Они почувствуют себя бесполезными. А чувствовать себя обузой в такой ситуации намного хуже, чем работать в поте лица.

— А вы обустраиваете наш дом, — сказал я.

— Дом? — удивленно переспросила Настя.

— Ну… временный дом. Похоже, нам придётся провести на этом дереве не одну ночь.

Они обе посмотрели на развилку, заваленную ветками, листьями и ремнями безопасности.

Домом это не выглядело-ка ни посмотри.

Больше похоже на гнездо очень ленивой и неумелой птицы.

— Нужно сделать место, где можно спать, не боясь замерзнуть или свалится в пасть к динозавру, — продолжил я. — Больше листьев и еще хорошо было бы придумать какой ни будь навес от дождя. Ветки потолще по краям, чтобы не скатываться. Ремни привязать крепче. И да, мою куртку не терять. И кейс спрятать так, чтобы он не свалился вниз.

Настя вдруг оживилась.

— Я ходила в поход с папой, — сказала она. — Я знаю, как ставить палатку.

Алёна грустно посмотрела на неё.

— Только палатки у нас нет.

Настя на секунду сникла, но потом упрямо мотнула головой.

— Значит, будет не палатка. Будет шалаш.

— Главное — не упасть из него ночью, — сказал я.

— Не упадём, — ответила Настя уже увереннее. — Мы сделаем нормально.

Я одобрительно кивнул.

Мне хотелось верить, что девчонки справятся, а заодно отвлекутся от дурных мыслей если здесь это вообще возможно.

Перед уходом я ещё раз проверил ремни. Один оставил им, второй взял с собой. Им можно было привязывать что-нибудь, тащить наверх в общем что-то я бы придумал. Потом показал близняшкам, куда примерно собираюсь идти.

— Если услышите или увидите что-то опасное — не кричите, — сказал я. — Лезьте по возможности выше и сидите очень тихо.

— А если ты наткнёшься на динозавра в лесу? — тут же спросила Алёна.

— Тогда я тоже полезу как можно выше.

— А если не успеешь?

Я не ответил.

Настя толкнула сестру плечом.

— Успеет.

Она сказала это так, будто спорить было запрещено.

Мы попрощались, совсем недолго. Без объятий, без лишних слов. Наверное, потому что, если бы Алёна снова вцепилась в меня, я мог и передумать.

Я спустился на землю.

Внизу джунгли сразу казались не такими как с высоты. Наверху был свежий воздух, свет, ветки, прячущие от опасностей и хоть какое-то чувство безопасности. Здесь внизу была влажная трава по колено, корни под ногами и бесконечные тени между стволами деревьев, которые так и норовили бросится на тебя.

Я поднял голову и посмотрел вверх туда, где на высоте примерно семи метров располагался наш временный дом.

Близняшки смотрели на меня сверху. Настя старалась держаться спокойно. По Алёне было видно сразу, что она не скрывает паники.

— Я быстро, — сказал я и махнул рукой.

Сам не знаю, кому больше: им или самому себе.

Потом повернулся и пошёл в ту сторону, где, по моему мнению, должен был быть ручей.

Я двигался медленно, пригибаясь и стараясь не шуметь. Через каждые несколько десятков шагов оставлял метку: клал на землю палки стрелкой, направляя их острым концом обратно к дереву. Иногда сдирал кору с заметного ствола. Иногда запоминал странные корни, большие листья, поваленные деревья.

«Вот дерево с раздвоенным стволом. Потом куст с красными ягодами. Потом корень, похожий на лапу. Потом обломок от самолета».

Я повторял это про себя, как заклинание.

Не заблудиться.

Не шуметь.

Найти воду.

Вернуться назад.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то вверху кричали птицы. В траве шуршали мелкие существа. С веток падали капли. Воздух постепенно теплел, после ночного холода теперь одежда липла к телу неприятной сыростью.

Я шёл всё дальше.

И чем дальше отходил от дерева, тем сильнее меня охватывало чувство, что я один.

Совсем один в этом лесу юрского периода или мелового или черт его знает какого еще.

А где-то за спиной, высоко на ветвях, остались две девчонки, которые почему-то решили, что я знаю, что делать.

Ручей

Ручей оказался на удивление близко.

Я сначала услышал его шум где-то впереди. Потом между стволами мелькнул свет, и через несколько мгновений я вышел к нему.

Ручей был пору метров в ширину, но довольно быстрый. Вода бежала между корнями деревьев и гладкими разноцветными камнями, прозрачная до самого дна. Она казалась такой чистой, что на секунду я даже забыл, где нахожусь. Будто это был не лес с динозаврами, а обычный поход с родителями где-нибудь в горах.

Я осмотрелся, затем опустился на колени, зачерпнул воду ладонями и умылся.

Вода была очень холодная, что свидетельствовало о ее горном происхождении. Значит поблизости должны быть горы, но их из-за леса увидеть я не мог. Я зашипел сквозь зубы от леденящей прохлады и мне сразу стало легче. Словно с кожи смыло не только грязь, но и часть безумия, что творилось со мной последние 24 часа.

Я осторожно попробовал воду на вкус. И замер. Она была очень вкусная.

Не просто нормальная, не просто пригодная для питья, а по-настоящему вкусная. Холодная, свежая, чуть сладковатая. Может, дело было в том, что я хотел пить с самого вчерашнего дня. Может, в том, что после всего пережитого любая вода показалась бы мне лучше газировки из холодильника.

Я выпил три полные ладони подряд. Потом ещё одну.

И только после этого заставил себя остановиться. В передачах про выживание говорили, что незнакомую воду лучше кипятить. Но кипятить мне было нечем. Да и выбирать особо не приходилось. Либо пить, либо медленно превращаться в сухарь.

Я сел на торчащую рядом с ручьем корягу и прислушался к джунглям. Все гудело щебетало и шуршало, а это по моему мнению означало что опасности рядом нет. Хотя кто я такой чтобы это утверждать.

Наверху скрипели ветви. Где-то далеко кричали птицы. В траве и под каждым листом кипела своя драма жизни.

И тут мне на плечо опустилась огромная стрекоза.

Я замер.

Она села так точно, будто вертолёт приземлился на посадочную площадку. Её лапки едва заметно натянули ткань футболки. Крылья были золотисто-синими и мерцали в лучах света, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Я медленно повернул голову и посмотрел на неё краем глаза.

Стрекоза была размером почти с мою ладонь. Если не больше.

— Ничего себе, — прошептал я.

Она несколько секунд сидела неподвижно, потом резко взлетела. Крылья затрепетали с сухим стрекотом. Стрекоза пролетела пару метров над водой.

И исчезла.

Просто хлопок, всплеск — и её не стало.

Из ручья выпрыгнула рыба.

Длинная, тёмная, с блестящей чешуёй и широкой пастью. Она схватила стрекозу прямо в воздухе и тут же плюхнулась обратно в воду, оставив после себя круги на поверхности.

Я вскочил так резко, что чуть не свалился с коряги.

Сердце забилось быстрее.

Сначала от испуга.

Потом — от другой мысли.

Рыба.

Настоящая рыба.

Если поймать такую, нам хватит еды на сегодня. На всех троих точно хватит. Конечно, её ещё надо будет как-то разделать, как-то приготовить… Но об этом я решил подумать позже. Сначала нужно было её поймать.

Я посмотрел на воду.

Ручей снова казался спокойным и пустым, будто никакой рыбины там и не было.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Значит, будем рыбачить.

Удочки у меня не было. Также как и сети. Зато вокруг были палки, трава, камни и я — человек, который за последние сутки уже видел динозавра, падал с самолёта и спал на дереве.

На фоне всего этого сделать копьё казалось почти плёвой задачей.

Я пошёл вдоль ручья, внимательно смотря под ноги.

Понадобилось не так много времени, чтобы найти всё необходимое.

В воде у берега лежала речная галька. Небольшие по размеру и хорошие по структуре камни размером с кулак. Я выбрал несколько и начал разбивать их друг о друга. Оказалось, что это был кремень. Сначала получалась ерунда: камни просто скользили в мокрых пальцах или раскалывались не так, как надо. Но через несколько попыток один кусок получился совсем неплохо.

Не нож, конечно. Но на наконечник сойдёт.

Потом я нашёл палку. Достаточно прямую, чуть толще большого пальца, длинную и тяжёлую. Она удобно легла в руку. Я снял с неё мелкие веточки, ободрал кору и заострил конец о камень.

Оставалось привязать наконечник.

Вместо верёвки я использовал длинную траву, которая росла у самой воды. Она оказалась гибкой, но прочной. Я скручивал её в жгуты, обматывал наконечник и затягивал узлы зубами. Несколько раз всё разваливалось, и я начинал заново.

Наконец у меня получилось что-то, отдалённо похожее на копьё.

Я поднял его и даже почувствовал гордость за проделанную работу.

Не знаю, как оно выглядело со стороны, но в тот момент я ощущал себя не меньше, чем пещерным человеком, который вышел на охоту на мамонта. Только мамонт был рыбой, копьё держалось на соплях и траве, а пещерный человек очень хотел есть и боялся стать ужином для динозавров.

Но всё равно. Это было оружие. Я надеялся на это.

Смело шагнув в ручей я понял, что вода оказалась холоднее чем я предполагал. Настолько ледяной, что у меня сразу свело ступни. Я сжал зубы и заставил себя идти дальше. Камни скользили под ногами, течение било по коленям, потом по бёдрам. Через минуту я уже стоял почти по пояс в воде и дрожал всем телом.

Зато теперь я видел хорошо видел дно ручья.

Мелкие рыбёшки мелькали между камнями серебряными тенями. Иногда в глубокой ямке шевелилось что-то покрупнее. Я поднял копьё, задержал дыхание и стал ждать.

Первая попытка была позорной.

Я ударил слишком рано. Копьё вошло в воду, рыба метнулась в сторону, а я едва не потерял равновесие.

Вторая попытка вышла не лучше.

На третьей наконечник ударился о камень и раскололся.

— Да чтоб тебя, — выругался я.

Пришлось вылезать на берег и переделывать свой инструмент.

Я нашёл новый острый камень, снова привязал его травой, снова затянул узлы. Вернулся в воду. Долго стоял неподвижно, пока ноги не начали неметь.

Ударил.

Мимо.

Ещё раз.

Опять мимо.

Потом трава размокла и распустилась. Наконечник просто отвалился и исчез в ручье.

Я выругался уже громче.

В третий раз я сделал наконечник длиннее и крепче. В четвёртый — попытался расщепить конец палки и вставить камень внутрь. В пятый — уже почти не думал, а просто злился.

Рыба мелькала прямо передо мной. Будто издевалась.

Я стоял мокрый, замёрзший, голодный, с дрожащими руками и всё сильнее понимал, что передачи про выживание сильно врали. Там всё выглядело легко. Нашёл палку, сделал копьё, поймал рыбу, радостно пожарил её у костра.

На деле ты стоишь по пояс в ледяной воде, промахиваешься десятый раз подряд и хочешь швырнуть это тупое копьё куда подальше.

В итоге я так и сделал.

— Да пошло оно! — сорвалось у меня.

Я со злости запустил копьё в кусты на берегу.

Оно с треском влетело в зелёную стену из листьев.

И там что-то зашипело.

Я застыл.

Звук был негромкий, но такой отчётливый, что у меня сразу похолодела спина.

Кто-то живой был в этих кустах.

Я отступил на шаг, поскользнулся на мокром камне и с размаху сел в ручей. Вода плеснула мне на грудь, холод пробрал до костей, но я почти не почувствовал этого.

Я смотрел только на кусты.

Они медленно шевелились.

Я начал пятиться назад, упираясь руками в скользкие камни и стараясь шуметь как можно меньше. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на другом берегу.

Кусты снова зашипели.

Теперь еще громче.

Я сглотнул и нащупал рукой камень.

Что мог камень против того, что я видел в джунглях.

Но хоть что-то.

Листья дрогнули.

Из зелени показался тёмный узкий нос. Потом блеснули маленькие глаза.

Я перестал дышать.

Из кустов показался не динозавр.

И даже не змея.

Рыба

Это был зверёк, похожий то ли на выдру, то ли на бобра. Небольшой, с тёмной блестящей шерстью и сердитой мордой. Он высунулся из травы, недовольно посмотрел в мою сторону маленькими чёрными глазами, будто я лично испортил ему утро, и громко фыркнул.

Я сидел в холодной воде и крепко сжимал попавшийся под руку камень.

Зверёк ещё секунду смотрел на меня, потом резко развернулся и исчез обратно в траве. Листья зашуршали, и через пару мгновений всё стихло.

— Ну ты и напугал, — пробормотал я.

Хотя, если честно, напугал я сам себя. Если бы из кустов вышел кто-то другой, моё приключение в джунглях, скорее всего, закончилось бы прямо здесь.

Я поднялся, вышел из ручья на берег и прислушался.

Кусты больше не шевелились.

Ручей шумел как ни в чём не бывало. Солнечные зайчика прыгали по поверхности воды, насекомые носились над камнями, где-то в кронах кричала птица. Всё вокруг снова делало вид, что опасности нет. Но я в это уже не верил.

Я подобрал копьё и осмотрел его. Наконечник держался плохо, трава размокла, один узел почти развязался. Пришлось снова переделывать. Я уже приноровился и делал это почти автоматически.

Получалось всё равно ужасно.

Но чуть лучше, чем в первый раз.

После ещё десятка попыток я наконец начал понимать, как надо охотиться.

Главное — не бить туда, где рыба есть.

Нужно бить туда, где она окажется через секунду.

Звучало умно. Почти как инструкция. На деле это означало, что я стоял по пояс в ледяной воде, дрожал, промахивался снова и снова и пытался угадать, куда эта скользкая тварь дёрнется в следующий момент.

Рыбы казались мне слишком умными.

Даже подозрительно умными.

Они появлялись у самых ног, замирали, будто специально давали мне шанс, а стоило мне поднять копьё — исчезали так быстро, словно умели читать мысли.

Я промахнулся ещё раз.

Потом ещё.

Потом наконечник скользнул по камню, и меня обдало брызгами.

— Да вы издеваетесь, — прошипел я.

От злости хотелось снова швырнуть копьё в кусты, но после встречи с мокрым бобровыдром я решил больше так не делать.

Я снова застыл.

Вода обтекала ноги. Пальцы на ступнях почти онемели. Спина болела от постоянного напряжения. Желудок сводило голодом. Руки дрожали, и не только от холода.

Но я упрямо повторял про себя одну и ту же фразу.

В тот момент она казалась мне самой мотивационной фразой на свете:

«Если я потомок древних людей, я просто не могу умереть с голоду, когда еда плавает у меня под ногами».

Потом ещё раз:

«Не могу умереть с голоду, когда еда плавает у меня под ногами».

И ещё:

«Не могу».

Я уже не считал попытки.

Десятая, двадцатая, тридцатая — какая разница? Время превратилось в воду и тупое самодельное копьё в руках.

И тут удача настигла меня.

Внезапно, как это обычно и бывает: не тогда, когда ты уверен в себе, а когда ты мокрый, голодный, злой и делаешь очередную попытку почти на автомате.

Крупная рыба выскользнула из тени под корягой.

Я уже видел такое движение несколько раз. Обычно она уходила в сторону, к камням. Но сейчас течение чуть подтолкнуло её, и рыба ошиблась.

Совсем немного.

Но мне этого хватило.

Я ударил туда, куда она должна была метнуться.

Копьё вошло в воду с коротким плеском.

На секунду ничего не произошло.

А потом палка дёрнулась в руках.

Так сильно, что я едва её не выпустил.

— Есть! — вырвалось у меня.

Наконечник пробил рыбине голову. Она билась, изгибалась, хлестала хвостом по воде, и ручей вокруг сразу окрасился красным.

Я стоял, вцепившись в копьё обеими руками, и не мог поверить.

Я правда её поймал.

Поймал.

Сам.

Рыба была тяжёлая и скользкая, почти с моё предплечье длиной. Она ещё дёргалась, когда я вытащил её из воды и прижал к берегу коленом.

И тут я заметил, что к красному облачку в ручье начали подплывать другие рыбы.

Сначала мелкие.

Потом крупнее.

Они появлялись из-под корней, из тёмных ям между камнями, из мест, где секунду назад, казалось, вообще ничего не было. Они крутились вокруг кровавого пятна, резко разворачивались, хватали что-то в воде.

На мгновение радость от улова испарилась.

Потому что если кровь привлекала рыбу, то могла привлечь и кого-нибудь покрупнее.

Кого-нибудь, кто ел не стрекоз.

И даже не рыб.

Я быстро вытащил добычу на берег и отступил от воды.

— Сегодня я не умру с голода.

Краснеющий ручей потихоньку снова становился прозрачным.

Рыбу надо было как-то донести до дерева. В руках она скользила, падала, пачкала меня кровью и пахла так сильно, что я начал волноваться. Запах мог привлечь кого угодно. Я сорвал несколько широких листьев, кое-как завернул в них добычу и обмотал всё той же жёсткой травой, из которой делал крепления для копья.

Получился кривой зелёный свёрток.

Снаружи всё равно просачивалась кровь.

Но лучше так, чем никак.

Я ещё раз напился из ручья, набрал в рот воды и умыл лицо. Хотелось взять воды с собой, но не во что было налить. Эта мысль неприятно кольнула. Вода найдена, но доставить её близняшкам я не мог.

Значит, придётся привести их сюда.

Или найти какую-нибудь ёмкость.

Кейс.

Я вспомнил про закрытый кейс на дереве и снова разозлился. Если внутри была бутылка, фляга или хотя бы пакет, он мог оказаться полезнее, чем я думал.

Но сначала — назад.

Я поднял свёрток с рыбой, взял копьё и пошёл обратно по своим меткам.

Стрелки из палок всё ещё лежали на земле. Никто их не тронул. Это немного успокаивало. Я двигался быстрее, чем по дороге к ручью, но всё равно старался не шуметь. Каждые несколько шагов оглядывался. Прислушивался. Я даже нюхал воздух, хотя понятия не имел, что именно должен почувствовать.

Лес вокруг казался спокойным.

Но теперь у меня в руках была рыба, воняющая за километр.

И от этого каждый шорох звучал подозрительно.

Когда я наконец увидел наше дерево, у меня будто камень с груди свалился.

— Эй! — тихо позвал я.

Сверху тут же высунулась Настя.

— Лёша!

Следом появилась Алёна.

— Ты вернулся!

По их лицам я понял, что они уже успели придумать всё самое плохое.

— Я же говорил, что быстро, — сказал я.

— Это было не быстро! — возмутилась Алёна.

— Очень даже быстро, — сказал я и поднял зелёный свёрток. — Зато смотрите, что я принёс.

Настя прищурилась.

— Это что?

Я развернул листья.

Рыба блеснула мокрой чешуёй.

Несколько секунд близняшки молчали.

А потом Алёна ахнула так, будто я достал из мешка не рыбу, а новогодние подарки.

— Еда!

Настя расплылась в улыбке.

— Ты поймал её сам?

Я попытался пожать плечами так, будто ловил огромных хищных рыб копьём каждое утро до завтрака.

— Ну… да.

Когда я залез на дерево, меня встречали как Деда Мороза под Новый год.

Алёна едва не хлопала в ладоши. Настя помогла втянуть наверх свёрток и сразу начала расспрашивать, где ручей, далеко ли идти, есть ли там ещё рыба и можно ли пить воду.

Я сидел на развилке, мокрый, замёрзший, весь в грязи и рыбьей крови, но впервые за всё время чувствовал не только страх.

Я чувствовал победу.

Скользкую.

Но всё-таки победу.

Огонь

Без огня моя добыча была просто мокрой скользкой тушкой, которая пахла всё сильнее и привлекала всё больше неприятных мыслей, а возможно кого-то пострашнее. Есть рыбу сырой теоретически было можно, если закрыть глаза на последствия, а они были не очень приятными. мне совсем не хотелось получить отравление или заразится чем-то от рыбы мелового периода. После всего, что я уже видел в этих джунглях, внутри этой рыбы мог жить кто угодно. Черви, паразиты, маленькие инопланетяне — я бы уже ничему не удивился.

Зато девчонки после моего возвращения заметно воспряли духом. Ещё бы.

Я ушёл один, вернулся живой, да ещё и с рыбой. Для них это, кажется, означало, что я окончательно превратился в специалиста по выживанию. Хотя на самом деле я и понятия не имел, что делаю и что с нами будет дальше.

Но старшие должны быть опорой и создавать бодрый настрой даже если все вокруг горит синим пламенем. Поэтому я всячески старался соответствовать своему статусу, пусть я и был старше всего на год.

— Нужно сделать кострище, — заявил я максимально уверенно и окинул взглядом наше дерево в поисках удобного места для строительства. — нам нужны камни, они есть у ручья.

— Мы с тобой, — сразу сказала Настя.

Я хотел возразить, но передумал.

Во-первых, ручей был не так далеко, как мне показалось в первый раз.

Во-вторых, близняшкам тоже нужна была вода.

А в-третьих, таскать камни одному мне совсем не хотелось.

Так что к ручью мы пошли втроём.

Я шёл первым, держа своё жалкое копьё наготове. Настя — за мной, внимательно смотря под ноги. Алёна держалась совсем близко к сестре и постоянно оглядывалась, будто ожидала, что из-за каждого дерева на нас кто-нибудь выпрыгнет.

Честно говоря, я тоже этого ожидал.

Но до ручья мы добрались спокойно.

Девчонки, увидев воду, сначала просто застыли. Потом обе почти одновременно бросились к берегу, опустились на колени и начали пить маленькими жадными глотками. Я смотрел на них и вдруг понял, что они, наверное, хотели пить ничуть не меньше меня, но просто молчали об этом.

От этого стало неприятно.

Я должен был подумать о воде раньше.

— Много не пейте сразу, — сказал я, стараясь звучать как можно авторитетней. — Живот может заболеть.

Алёна оторвалась от воды и посмотрела на меня.

— А ты сколько выпил?

— Немного, — соврал я.

Настя усмехнулась, но ничего не сказала.

Напившись, мы набрали камней. Я выбирал плоские и тяжёлые, которые могли удерживать жар. Настя находила более мелкие, чтобы заполнить промежутки. Алёна выбрала один большой камень и схватив его двумя руками с серьёзным видом понесла его к тропинке, будто это был кусок золота.

Набравши камней и распихав их за пазуху, кто сколько смог, мы двинулись обратно.

До нашего дерева дошли без приключений, если не считать того, что Алёна два раза споткнулась, а у меня один камень вывалился из-за футболки и больно ударил по ноге.

Зато теперь у нас были камни для стройки. Цивилизация в мире динозавров.

— Ну ничего такими темпами скоро приручим тирекса и заживем.

— Кого приручим?

— Неважно, выберемся скоро я говорю.

Я выбрал место у корней, не слишком близко к стволу, но и не далеко от дерева. Если ночью придётся быстро лезть наверх, костёр не должен был мешать. С другой стороны, оставлять его где-то в стороне тоже было глупо.

Я разложил камни кругом, стараясь сделать что-то вроде очага. Щели замазал грязью, которую набрал тут же, возле дерева. Грязь оказалась глинистой, липкой и тяжёлой. Она хорошо забивала промежутки между камнями и быстро схватывалась комками.

— Симпатично выглядит, — сказала Алёна осматривая мой шедевр.

— Пока это просто грязный круг из камней, — ответил я.

— Но красивый грязный круг, — добавила Настя.

Я фыркнул.

После кострища нужно было найти растопку.

Я собрал самые сухие ветки, какие только смог отыскать. Сухими они были довольно условно: джунгли вообще не выглядели местом, где что-то может нормально высохнуть. Но под широкими листьями, в развилках деревьев и под корягами всё же нашлось немного ломких веточек.

Потом я соскрёб со ствола сухую кору, нашёл высохший мох и растёр его между ладонями, пока не получилась рыхлая труха. Добавил тонких щепок, травинок и кусочки волокнистой коры.

Получилось нечто вроде птичьего гнезда.

И я изо всех сил надеялся, что в нем вспыхнет Феникс.

Оставалась самая важная часть.

И самая сомнительная.

Я достал из кармана два камня.

Они сразу приглянулись мне ещё возле ручья: тёмные, тяжёлые, с острыми краями. В моей голове это выглядело просто. Берёшь два камня, бьёшь ими друг о друга — летят искры. Искры падают на сухой мох. Мох загорается и вуаля, все радуются огню

В передачах про выживание это занимало примерно двадцать секунд.

На деле всё опять оказалось иначе.

Я сел перед кострищем, поднёс камни к растопке и ударил.

Щёлк.

Ничего.

Ударил ещё раз.

Щёлк.

На этот раз мелькнула крошечная искра.

Я оживился.

— Видели?

— Видели, — кивнула Настя.

— Сейчас будет.

Но ничего не происходило.

Я бил камнями снова и снова. Иногда искры появлялись, но сразу исчезали. Они падали куда угодно, только не туда, куда надо. А если и попадали на мох, тот даже не думал загораться.

Через несколько минут у меня заболели пальцы.

Через десять — я начал злится.

Через пятнадцать я был готов объявить, что человечество зря добывало огонь и вообще прекрасно могло бы жить на сырой рыбе.

— Да гори ты уже, — прошипел я сквозь зубы.

Камни снова щёлкнули.

Вспыхнула искра, но огня опять не случилось.

Алёна сидела рядом, обхватив колени руками. Настя внимательно смотрела на мои безуспешные попытки.

— Можно я попробую? — спросила она.

Я хотел сказать: «Да тут нечего пробовать, оно просто не работает». Но сдержался и молча протянул ей два черных камня.

Когда она взяла их в руки её пальцы показались мне совсем тонкими. Я вздохнул и поднялся, чтобы размять затёкшие от сидения ноги.

— Только осторожно, — сказал я. — Пальцы не отбей.

Настя ничего не ответила мне.

Она пододвинула к себе растопку и начала её поправлять. Это напоминало какое-то кулинарное действие. Она разрыхлила мох, сделала внутри маленькую ямку, добавила тончайших волокон коры и сухой травы. Потом наклонилась так близко, что кончик её носа почти касался земли.

— Надо, чтобы искра зацепилась, — пробормотала она. — Ей надо зацепиться за сухую растопку.

Я внимательно наблюдал за ней.

Это звучало действительно умно.

Настя ударила камнями.

Искра сорвалась с края и исчезла.

Она чуть изменила угол.

Ударила второй раз.

Искра попала прямо в сухую труху.

Сначала ничего не произошло.

Но зтем в серой пыли появилась крошечная красная точка.

Настя тут же накрыла её ладонями, и осторожно подула.

Красная точка мигнула.

Потом стала ярче.

— Тихо, — прошептала Настя, будто боялась спугнуть удачу.

Мы с Алёной застыли.

Настя дула коротко и осторожно. Потом подложила сверху тоненькую травинку. Потом ещё одну. Красная точка вдруг выпустила тонкую струйку дыма.

У меня открылся рот.

Дым стал гуще.

И через секунду из мха вылез маленький жёлтый язычок пламени.

Настя быстро подложила щепки.

Пламя лизнуло их.

Потом огонёк дрогнул, почти погас — и вдруг разгорелся.

— Получилось! — взвизгнула Алёна.

Она захлопала в ладоши, а потом гордо произнесла:

— Вот она, моя сестрёнка!

И тут же накинулась на Настю с объятиями.

— Осторожно! — пискнула Настя. — Огонь!

Алёна отпрянула, но всё равно сияла так, будто Настя только что не костёр разожгла, а построила ракету, на которой мы улетим домой.

А я стоял рядом с раскрытым ртом.

Я несколько минут бил камнями, злился, пыхтел и ничего не добился.

А Настя, немного поколдовав разожгла костёр почти с первой нормальной попытки.

— Как ты это сделала? — спросил я наконец.

Настя смущённо пожала плечами.

— Папа показывал. Когда мы в поход ходили. Только у него было кресало, а не камни. Но принцип похожий.

Я посмотрел на маленький огонёк в нашем кривом очаге.

Потом на Настю.

Потом снова на огонь.

— Значит, ты у нас теперь главный по кострам, — сказал я.

Настя попыталась не улыбаться, но не выдержала.

— Ладно.

Алёна тут же подняла руку.

— А я тогда главная по готовке буду!

— У нас целая команда, теперь точно не пропадем.

Костёр постепенно креп. Мы подкидывали всё более толстые ветки, и пламя уже не дрожало от каждого дуновения ветра. Дым поднимался вверх, цеплялся за листья и расползался между ветвями.

Я почувствовал запах дыма от нашего костра.

И от этого почему-то стало спокойнее.

Будто мы не потерянные дети посреди джунглей, а маленькая команда разбившая лагерь в турпоходе.

Теперь оставалось не менне сложное дело.

Приготовить рыбу так, чтобы её можно было есть — и чтобы на запах жареной еды к нам не пришёл кто-нибудь ещё.

Пикник

— Такой вкусной рыбы я не ел никогда. Произнес я и кинул кости в костер.

— Серьёзно. — Улыбаясь спросила Алена.

Ни в ресторане, ни дома, ни на даче у дедушки, где он всегда говорил, что лучше его уху никто на свете не готовит. Эта рыба была просто пожарена на палке. Без соли. Без специй. Без лимона, соуса и всего того, что обычно делает еду вкусной.

Но в тот момент она казалась лучшим блюдом в моей жизни.

Алена выпотрошила её острым камнем, который я снял с копья. Получилось даже очень неплохо. Если бы это увидел настоящий рыбак, он, наверное, пожал бы ей руку за мастерство. Тем более, что она это делала каким-то камнем. Я смотрел на это все и боялся только того, что она порежет себе руки об острые края. Но все прошло хорошо. После того как рыба была нанизана на острую палку и установлена возле костра. Алена следила за ее приготовлением и всякий раз когда Настя спрашивала её о готовности рыбы та отвечала «еще не готово».

Палка быстро почернела с одного края, рыба шипела, с неё капал жир, и каждый раз, когда капля падала в огонь, пламя вспыхивало ярче. Запах поплыл по лагерю такой, что у нас у всех одновременно заурчало в животах.

— Уже можно? — спросила Настя в пятый раз.

— Ещё нет, — сказал я, хотя сам еле сдерживался.

— А теперь?

— Настя.

— Что?

— Если ты спросишь ещё раз, я съем её одна.

Она округлила глаза.

— Ты не посмеешь.

— Сейчас проверим.

Алена тихо засмеялась.

Впервые за весь день атмосфера вокруг не напоминала смертельное приключение. От этого мне стало легче.

Когда рыба наконец прожарилась, мы разделили её на троих. Куски были горячие, пальцы обжигало, но ждать никто не хотел. Мы ели молча, быстро, почти жадно. Мясо было мягким, чуть сладковатым и пахло дымом.

Настя сначала морщилась, когда попадалась косточка, потом научилась осторожно вытаскивать их пальцами. Алена ела медленнее, но тоже не оставила ни кусочка.

Я обгладывал свой кусок и думал только об одном: сегодня мы выжили, но что же нас ждало завтра.

Костёр потрескивал. Ветки прогорали и оседали, иногда из огня вылетали искры и сразу гасли в темноте. А некоторые подлетали достаточно высоко, но потом тоже исчезали. Над нами шумели кроны деревьев. Где-то далеко кричало что-то неизвестное, протяжно и неприятно, но уже не так близко, чтобы мы сразу полезли на верх.

Мы сидели у огня, прижавшись к корням, и молчали.

Тишину нарушила Алёна.

— Что будем делать завтра?

Она спросила это негромко, почти шёпотом, но от её слов мне сразу стало тревожно.

Завтра.

Я как-то не думал дальше сегодняшнего вечера. Сначала нужно было найти воду. Потом поймать еду, развести огонь и параллельно всему этому не умереть.

А завтра всё начиналось сначала.

Я посмотрел на тёмные стволы деревьев, окружавшие наш лагерь.

— Думаю, нужно осмотреть другую часть территории, — сказал я. — Мы уже ходили к ручью. Теперь надо разведать, что находится в той стороне.

Я кивнул туда, где между деревьями темнела густая чаща.

И только после этого добавил:

— Туда, откуда пришёл динозавр.

Настя резко подняла взгляд от костра.

— Ты с ума сошёл?

Алёна тоже перестала жевать последнюю косточку и уставилась на меня.

— Ты же сам видел то, что пришло оттуда, — тихо сказала она.

— Я знаю.

— Тогда зачем туда идти? — спросила Настя. В её голосе снова появился страх. — Он может быть там.

— Он может быть где угодно, — ответил я.

Мне самому не понравилось, как это прозвучало. Как будто я действительно понимал, что нам делать.

Я вздохнул и постарался объяснить свой оптимизм простыми словами

— Смотрите. Мы не можем всю жизнь сидеть на этом дереве. У нас есть вода, есть костёр, сегодня была рыба. Но нам нужно понять, где мы вообще находимся. Может, где-то рядом есть обломки самолёта. Может, там есть вещи, аптечка, еда, бутылки, нож, зажигалка… что угодно.

Близняшки молча слушали мои аргументы.

И я продолжил:

— Если мы будем шарахаться от каждого куста, мы просто не сможем выжить. Я не говорю, что надо лезть прямо к динозавру в пасть. Мы пойдём осторожно. Посмотрим издалека. Если услышим что-то подозрительное — сразу назад.

— А если он нас услышит первым? — спросила Алёна.

На это у меня не было хорошего ответа.

Поэтому я сказал правду:

— Тогда будем бежать.

Алёна сглотнула.

Настя долго смотрела на меня, потом опустила взгляд на костёр.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал я. — Но сидеть и ждать, пока нас кто-нибудь найдёт, мне нравится ещё меньше.

Некоторое время никто не говорил.

Потом Настя тихо спросила:

— Мы пойдём все?

Я хотел сказать, что пойду один. Так было бы проще. Быстрее. И, наверное, безопаснее для них. Но не смог.

— Да, — сказал я. — Все. Но далеко отходить не будем.

Алёна подвинулась ближе к сестре.

— А дерево наше найдём потом?

— Найдём, — уверенно сказал я. — Будем оставлять метки. Как сегодня.

— Хорошо, — прошептала она.

Не знаю, поверила ли она мне.

Я и сам себе верил не до конца.

После ужина мы подкинули в костёр ещё веток. Камни вокруг очага нагрелись и какое-то время отдавали приятное тепло. Мы подвинулись ближе к ним, вытянули руки и молча грелись.

Это было странное чувство.

Днём эти джунгли казались огромными и злыми. А сейчас у нас был маленький круг света. За его пределами начиналась темнота. Но внутри круга мы были в безопасности. Так мне тогда казалось.

Я, Настя и Алёна.

Когда стало совсем темно, мы снова забрались на дерево. Костёр оставили тлеть внизу, в каменном круге. Я долго проверял, чтобы рядом не было сухих листьев, и чтобы пламя не добралось до дерева. Тушить его полностью не хотелось. Огонь мог отпугнуть зверей.

Камни ещё хранили тепло, но постепенно остывали. Ночь становилась влажной и холодной. Мы снова устроились на широкой развилке, прижавшись друг к другу и укрывшись ветками с большими листьями.

Алёна заснула первой.

Она уткнулась лбом Насте в плечо и почти сразу начала тихо сопеть.

Настя ещё какое-то время смотрела в темноту.

— Лёша, — прошептала она.

— Что?

— Ты правда думаешь, что мы выберемся?

Я посмотрел наверх, где сквозь листья едва виднелись кусочки звездного неба.

— Да, — сказал я.

И добавил уже тише:

— Просто не знаю когда.

Настя ничего не ответила. Только подвинулась ближе и закрыла глаза.

А я ещё долго лежал без сна, слушая джунгли. Завтра нужно исследовать как можно больше территории и постараться найти выживших. Постараться найти Катю. Второй день прошёл и моих познаний хватило на него сполна. Никто не ранен никто не умер. Лишь бы и дальше было не хуже.

Где-то вдалеке снова раздался низкий, глухой рёв.

Очень далеко.

Но всё равно достаточно близко, чтобы я понял: завтрашняя разведка может оказаться намного опаснее, чем я могу себе представить.

Обломки

Утром мы всё-таки решились пойти на разведку.

Алёна осталась у дерева. Она заявила, что займётся укреплением нашего жилища: натаскает веток, листьев и попробует сделать что-то вроде стенки на той развилке, где мы ночевали.

Я сначала не хотел оставлять её одну.

Но она упрямо сжала губы и сказала:

— Я не маленькая. И вообще, кто-то должен сделать так, чтобы ночью нам не дуло в спину.

Спорить с ней было бесполезно.

Настя попросилась со мной.

— Двоим больше шансов заметить опасность.

Спорить с этим было сложно.

Мы быстро собрались и пошли в ту сторону откуда в первый день появился динозавр. Я старался выглядеть уверенным, но внутри было настолько неспокойно чтоя с трудом сдерживал желание залезть обратно на дерево. Каждый шаг казался неправильным. Тело будто само пыталось повернуть обратно к дереву.

Но я заставлял себя идти вперед.

Если где-то рядом были обломки самолёта, вещи пассажиров, аптечка или хоть что-нибудь полезное, мы должны были это найти.

Мы двигались осторожно, но я старался не сбавлять темп. Я понимал, что в таком лесу полностью бесшумным быть невозможно. Ветки всё равно хрустели под ногами, листья шуршали, трава цеплялась за одежду.

К тому же я помнил кое-что из передач про динозавров.

Хищники вроде ти-рекса могли чуять добычу за километры. Запах для них был намного интереснее чем какой-то там треск веточек. Если здесь водилось что-то похожее, оно могло учуять нас задолго до того, как мы его увидим. И тогда пиши пропало.

Мы оставляли метки, как и по дороге к ручью. Ломали небольшие ветки, выкладывали стрелки из палок, царапали кору взятым с собой острым камнем. Я старался делать всё так, чтобы дорогу обратно можно было найти даже в панике. Даже если мы разъединимся я надеялся, что Настя сможет найти дорогу самостоятельно хоть и верилось в это с трудом.

Минут через тридцать Настя вдруг резко дёрнула меня за руку.

Я едва не вскрикнул.

Она потянула меня вниз, и я быстро пригнулся рядом с ней.

— Ты что делаешь? — прошептал я.

Настя показала пальцем вперёд.

— Там, — еле слышно сказала она. — В кустах.

Я всмотрелся в заросли кустарника.

Сначала ничего не увидел.

Только тёмные листья, переплетённые ветки и пятна света на траве.

— Что там?

Настя сглотнула.

— Мне показалось… я видела огромный глаз.

От этих слов у меня по спине сразу побежали мурашки.

Глаз.

Огромный.

Значит, там кто-то был.

Кто-то сидел в кустах совсем рядом и смотрел на нас. Черт бы его побрал, какая-то тварь устроила здесь засаду.

Я замер, стараясь не дышать. В голове тут же пронеслись картинки: открытая пасть полая зубов, короткий крик — и всё.

Если нас заметили, шансов почти не оставалось.

Я медленно повернул голову туда, куда показывала Настя.

Кусты были совсем близко.

Слишком близко чтобы убежать.

Но чем дольше я смотрел, тем сильнее во мне просыпалось сомнение. Огромная туша не могла сидеть там так тихо. В первый день я отлично прочувствовал, как двигается большой хищник. Земля дрожала. Ветки ломались. Даже дыхание у него было таким, будто кто-то раздувает огромные меха.

А здесь была тишина.

Только лёгкое шевеление листьев.

Я поднял руку, показывая Насте оставаться на месте, и медленно привстал.

— Лёша, — прошептала она.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь лес.

Я осторожно подошёл к кустам, выставив копьё перед собой. Потом взялся за ветку и резко раздвинул листья.

Из кустов прямо мне в лицо с диким хлопаньем крыльев вылетела чёрная птица.

Я отшатнулся, едва не упав.

Птица взмыла вверх, сердито что-то прокричала на своем птичьем и исчезла между ветвями. На её крыльях мелькнул яркий узор — круглое пятно с жёлтым ободком и тёмной серединой.

Так вот он глаз.

Он действительно очень похож.

Только, к счастью, нарисованный.

А не настоящий.

Я выдохнул так резко, что у меня закружилась голова.

Настя зажала рот ладонью, а потом тихо рассмеялась.

Скорее от облегчения, чем от веселья.

— Я же сказала, что видела глаз, — прошептала она.

— Видела, — согласился я, всё ещё пытаясь успокоить сердце. — Хорошо, что это был не тот глаз которого мы ожидали.

Настя улыбнулась.

И от этой улыбки мне вдруг стало немного спокойнее.

— Ты внимательная, — сказал я. — Это хорошо.

Она смутилась, но кивнула.

После этого мы пошли дальше.

Лес становился все гуще. Деревья росли так плотно, что иногда приходилось протискиваться боком. Влажный воздух лип к коже. Насекомые кружили возле лица, лезли в уши и глаза. Несколько раз мы останавливались, прислушивались, но слышали только далёкие крики птиц и бесконечный шорох листвы.

Через пару часов хождения по джунглям я уже начал думать, что мы выбрали не тот путь для исследования местности.

Но потом деревья вдруг расступились и впереди появилась поляна с высокой травой и редким кустарником.

На ней словно рассыпанный бисер лежало то, что осталось от огромного самолета.

Его разорвало на части и разбросало по лесу. Куски обшивки торчали из земли. Провода свисали с ветвей. Вещи были разбросаны: одежда, обувь, сумки, какие-то детские игрушки, бутылки, обломки техники.

Пройдя около пятнадцати метров я застыл на месте.

Воздух здесь был совсем не такой как в лесу. Он был тяжелый и зловонный.

В нём смешались запах гари, крови, сырости и чего-то такого, от чего желудок сразу попытался вывернуться. Здесь пахло смертью.

Настя стояла рядом со мной и не шевелилась.

Я хотел закрыть ей глаза.

Но не успел.

На поляне творился адский пир.

Между обломками бродили динозавры.

Несколько хищников, похожих на карнозавров. Нет, не похожих. Это, наверное, и были карнозавры: крепкие, с мощными задними лапами, короткими нелепыми передними конечностями и страшными мордами с рогами над глазами.

Они двигались между обломками самолёта и подбирали то, что осталось от пассажиров нашего рейса.

Я никогда не видел, как едят динозавры.

Никто не видел.

Но это было похоже на то, как хищные птицы разрывают добычу. Только намного страшнее. Их движения были резкими, точными, жадными. Они наклонялись, хватали, дёргали головами и проглатывали куски.

От этого зрелища внутри все как будто превратилось в тяжёлый кусок льда.

Это были люди.

Ещё вчера они сидели в одном самолёте с нами.

Кто-то смотрел фильм. Кто-то спал. Кто-то просил стюардессу принести воды. Кто-то, возможно, был уверен, что через несколько часов окажется дома.

А теперь…

Я зажал рот рукой.

Настя не двигалась.

Она стояла как вкопанная, бледная, с широко раскрытыми глазами.

Я быстро показал ей рукой: назад.

Но она не реагировала.

— Настя, — прошептал я едва слышно. — Назад.

Она продолжала смотреть на поляну.

Один из карнозавров резко поднял голову и посмотрел в нашу сторону.

Я почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз.

Его ноздри жадно вдыхали воздух.

Он смотрел не прямо на нас, но слишком близко к тому кусту, за которым мы стояли.

Я схватил Настю за руку и пригнувшись потянул её обратно в лес.

Она пошатнулась, будто очнулась, и наконец сделала шаг назад.

Мы начали отступать. Так аккуратно как только могли.

Каждый хруст ветки под ногами казался громче взрыва.

Здесь нам нечего было делать. Да и выживших тут явно нет. Господи лишь бы не все погибли хоть бы кто-то еще выжил. Пронеслась мысль у меня в голове, но ее тут же перебила следующая.

Пока карнотавры были на поляне, подобраться к обломкам самолёта невозможно. А значит надеется на добычу в виде ценных находок было бессмысленно. Всё, что могло спасти нам жизнь, сейчас находилось под властью этих тварей.

Я уже тянул Настю за руку в сторону лесной чащи. Как можно дальше от всего того, что тут творилось, когда что-то очень громко затрещало. Так громко и неожиданно, что я оторопел.

Это не был треск ломающихся веток.

Так ломается лес, когда через него прорывается что-то огромное.

Настя вцепилась мне в руку.

Лес разомкнулся, несколько деревьев упало в разные стороны.

Из джунглей вышел тот, кому было плевать на всех присутствующих.

Даже на карнотавров.

Он был больше.

Гораздо больше.

Массивная голова. Длинная пасть. Мощная шея. На спине — гребень, тянущийся вдоль позвоночника, как тёмный зазубренный хребет. Огромные когти на передних лапах блеснули в пятнах солнца.

Акрокантозавр.

Я не сразу вспомнил название.

Сначала мозг просто отказался работать.

Потом всплыло: акрокантозавр. Один из крупных хищников. Не ти-рекс, но от этого было ничуть не легче.

Он вышел из леса, остановился у края поляны и медленно осмотрелся по сторонам.

Карнотавры сразу его заметили.

Один замер с куском мяса в пасти.

Другой поднял голову и коротко рыкнул.

Акрокантозавр ответил низким глухим звуком, от которого у меня задрожали колени.

Это был не рёв.

Скорее предупреждение.

Которое я с радостью исполнил бы.

Карнотавры не сразу подчинились. Они пятились, скалились, мотали головами, но ни один не рискнул броситься на него.

Акрокантозавр сделал шаг вперёд.

Земля под ним вздрогнула.

И в этот момент я понял, что он шел за нами по запаху.

Мы с Настей оказались между поляной с карнотаврами и лесом, из которого только что вышел акрокантозавр.

Путь назад был отрезан.

И впереди ничего хорошего нас не ждало.

Я медленно сжал руку Насти.

Она посмотрела на меня.

В её глазах был тот же вопрос, который бился у меня в голове:

куда бежать?

И я не знал ответа.

Страх

— Беги, — выдохнул я.

Настя не сразу отреагировала.

Она стояла зам мной, вцепившись пальцами в мою руку, и смотрела то на поляну с карнотаврами, то на огромную тень, вышедшую из леса у нас за спиной.

Акрокантозавр сделал ещё несколько шагов в нашу сторону.

Карнотавры замерли и внимательно смотрели на того кто вышел из леса.

На секунду мне показалось, что сейчас всё решится само. Большой хищник рявкнет, эти рогатые твари разбегутся, а мы с Настей как-нибудь отползём обратно в лес.

Но ничего само не решилось.

Один из карнотавров оскалился.

Второй стал заходить сбоку акрокантозавра.

Третий коротко дёрнул головой, и стал в позицию для атаки.

И тогда я понял: они совсем не собираются убегать.

Их было больше. А он был один.

— Беги! — уже громче произнес я и потянул Настю за собой.

Мы сорвались с места.

В ту же секунду за спиной раздался резкий рёв.

Карнотавры заметили нас.

Мы бросились, в сторону, к рваным обломкам самолёта. Там валялись куски металла, кресла, части багажных полок, и я надеялся, что среди этого хаоса можно будет спрятаться.

Я бежал как никогда в жизни. Под ногами хрустели мелкие сучья и куски пластика. Где-то рядом Настя тяжело дышала, но я не оборачивался. Я слышал её шаги. Этого было достаточно.

Или мне казалось так казалось.

Сзади вдруг раздался тяжелый и быстрый топот.

Я прибавил скорость.

— Лёша! — крикнула Настя.

Голос прозвучал дальше, чем должен был.

Я резко обернулся.

Настя отстала от меня всего на несколько метров, но в этот момент эти метры оказались пропастью. Она споткнулась о торчащий из земли камень, взмахнула руками и упала на колени.

Я остановился на одно мгновение.

Но этого хватило, чтобы увидеть, как из-за обломка крыла выскакивает карнотавр. Его голова метнулась в нашу сторону. Ноздри дрогнули. Он понял, что здесь есть добыча.

Настя подняла на меня глаза.

Я должен был побежать к ней.

Должен был схватить её за руку, поднять, потащить за собой.

Но ноги сами сделали шаг назад.

Потом ещё один.

Я не думал.

Я просто испугался.

Страх оказался сильнее всего. Сильнее обещаний, сильнее умных мыслей, сильнее того Лёши, которым я хотел быть.

Я развернулся и побежал.

Я нырнул за искорёженный кусок фюзеляжа, пролез в щель между двумя металлическими листами и вжался в грязь. Над головой свисали оборванные провода. Пахло гарью и кровью.

Снаружи топали карнотавры.

Я зажал рот ладонью, чтобы не закричать.

Сердце билось так громко, что я был уверен: они его услышат.

Где-то совсем рядом слышались шаги.

Карнотавр прошёл мимо моего укрытия. Я видел его лапы через щель между обломками. Огромные когти вдавливались в землю. На коже у него засохла грязь и тёмные пятна.

Он остановился и стал принюхиваться.

Я перестал дышать.

«Только не сюда. Только не сюда. Только не сюда».

Он повернул голову.

Я увидел жёлтую радужку его внимательного глаза.

Не птичий узор на крыле.

Это был живой глаз охотника.

Потом где-то правее зашуршала трава.

Карнотавр резко дёрнулся туда.

Настя.

Я понял это сразу.

Она не успела добежать до обломков. Значит, спряталась в высокой траве у края поляны.

Они ищут её.

А я сижу тут как последний трус. Я, который знает о динозаврах все. Я, который читал доклады наизусть. Я, который любил этих животный сейчас прятался от них.

Снижут тут один и трясусь от страха.

В безопасности.

Я медленно опустил ладонь от лица.

И вдруг увидел акрокантозавра.

Он стоял у края поляны, огромный и жуткий. Мой любимый динозавр. Тот самый, про которого я когда-то мог рассказывать часами. Тот, из-за которого в школе надо мной смеялись.

«Акро-как-там-завр?» — передразнивал меня Пашка.

«Лёша у нас динозаврик», — ржал Санька.

Они толкали меня в коридоре, забирали тетрадь с рисунками, листали её и смеялись над моими подписями. Особенно над акрокантозавром.

Я тогда молчал.

Просто забирал тетрадь, опускал голову и уходил.

Потому что их было трое.

Потому что, если ответишь одному, второй ударит сзади.

Сейчас карнотавров тоже было несколько.

Они кружили вокруг акрокантозавра, рычали, делали резкие выпады и тут же отскакивали. Один щёлкнул зубами почти у его морды. Другой зашёл сбоку. Третий держался чуть дальше, но тоже ждал момента.

Акрокантозавр отступил.

Один шаг.

Потом второй.

Я не поверил своим глазам.

Он был больше каждого из них. Сильнее. Страшнее. Он мог одним ударом челюстей переломить карнотавра пополам.

Но он отступал. Последняя надежда на наше спасение трусливо пятилась обратно в лес.

И в груди у меня что-то оборвалось.

«Да ладно…»

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость. Глупая, детская, обиженная злость.

Это был мой любимый динозавр.

Он не должен был отступать.

Он не должен был бояться этих рогатых уродов.

Он должен был броситься на них и победить.

А потом я вдруг понял, почему мне так мерзко.

Не из-за него.

Из-за себя.

Я ведь делаю тое самое.

Я тоже был больше Алёны, быстрее Насти, старше их обеих. Я сам решил, что должен их защищать. Я сам говорил умные слова. Что нельзя шарахаться от каждого куста. Что мы выживем. Что я знаю, что делать.

А когда Настя упала, я убежал.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

«Акрокантозавр теперь не мой любимый динозавр», — подумал я.

Следом пришла и другая мысль:

«Я себе тоже больше не нравлюсь».

Снаружи карнотавр пользовавшись случаем, что акрокантозавр отступает медленно рыскал в высокой траве.

Почти рядом с тем местом, где пряталась Настя.

Хорошо что она успела спрятаться, она молодец.

А я…

Я прятался в обломках прижимая к груди свое копье.

Руки тряслись так сильно, что я его чуть не выронил.

Каждая часть моего тела орала, чтобы я сидел тихо.

Но если я сейчас останусь здесь, то что будет потом.

Что-то во мне останется на этой поляне навсегда.

Я медленно поднялся в щели между обломками.

Карнотавр уже почти нашёл Настю.

Его голова опускалась всё ниже.

Он нюхал землю.

Акрокантазавр продолжал отступать к лесу и я больше не хотел смотреть. Ну и черт с тобой трусливая ты курица. Вали обратно в лес и больше не высовывайся оттуда. А я не собираюсь боятся ящериц которые вымерли

Выбравшись из обломков я как можно точнее прицелился и со всей силы что у меня была запустил свое копье прямо в карнотавра.

Наверное, для него это было как укус комара.

Но он резко повернул голову.

Я схватил камень и заорал:

— Эй! Сюда!

Голос сорвался.

Получилось не храбро.

Получилось очень испуганно и глупо.

Но меня заметили, а это было самое важное.

Карнотавр посмотрел прямо на меня.

Я ударил камнем по металлическому листу.

Грохот разнёсся по всей поляне.

— Сюда, тупая рогатая курица! — завопил я и снова ударил по металлу.

Теперь меня заметили все.

И карнотавры.

И акрокантозавр.

И, наверное, половина леса вокруг.

На секунду наступила странная тишина.

Потом ближайший карнотавр рванул ко мне.

Я отскочил назад, поскользнулся, ударился плечом о край обломка и едва не упал. В пасти хищника блеснули зубы. Он был уже совсем близко.

Я бросил в него ещё один камень.

Промахнулся.

— Давай! — закричал я, сам не понимая, кому. — Ну давай же!

Карнотавр прыгнул.

И в этот момент на него сбоку обрушилась огромная тень.

Акрокантозавр ударил быстро.

Так быстро, что я почти не понял, что произошло. Только что карнотавр мчался ко мне — и вдруг его сбило с ног чудовищным рывком. Огромные челюсти сомкнулись на его шее. Раздался хруст.

Я замер на месте.

Второй карнотавр бросился на акрокантозавра сбоку, но тот развернулся всем телом и ударил хвостом. Хищника отшвырнуло к обломка. Металл загрохотал.

Третий карнотавр рявкнул, сделал выпад, но уже не так уверенно.

Теперь их строй развалился.

Теперь они смотрели не на меня и уже не искали Настю.

Теперь они смотрели на того, кто наконец выбрал момент.

Акрокантозавр поднял голову.

Из его пасти свисали тёмные ошмётки. Он издал низкий, тяжёлый рёв, от которого задрожали листья на деревьях.

Карнотавры дрогнули.

Один попятился.

Второй развернулся.

А потом они побежали.

Просто бросились в разные стороны, ломая кусты, давя траву и исчезая в лесу.

На поляне остался акрокантозавр.

И мы.

Я стоял у обломков, не в силах пошевелиться.

Потом из высокой травы медленно поднялась Настя.

Она была бледная, вся в грязи, с листьями в волосах. На колене виднелась ссадина. Она смотрела на меня так, будто тоже не знала, что со мной делать: ударить, обнять или просто развернуться и уйти.

Я хотел сказать: «Прости».

Но голос не вышел.

Акрокантозавр наклонился к мёртвому карнотавру.

Он больше не обращал на нас внимания.

Мы были слишком мелкими. Слишком неважными. Может, он даже не считал нас добычей. А может, просто сейчас у него была еда получше.

Я сделал шаг к Насте.

Она отшатнулась.

И это было хуже, чем если бы она закричала.

— Настя… — прошептал я.

Она молчала.

Я сглотнул.

— Прости. Я… я испугался.

Она смотрела на меня несколько секунд.

Потом тихо сказала:

— Я тоже.

Эти два слова были хуже любого обвинения.

Потому что она тоже испугалась.

Но она не бросила меня.

Я опустил глаза.

— Нам надо уходить, — сказал я.

Настя кивнула.

Мы медленно начали отступать к лесу. Бежать рядом с акрокантозавром казалось плохой идеей. И мы просто пятились, стараясь не шуметь и не смотреть на то, что он делал с телом карнотавра.

Только у самой кромки деревьев я всё-таки обернулся.

Акрокантозавр стоял посреди поляны среди обломков самолёта и поверженных врагов.

Я посмотрел на Настю.

Она шла рядом, но больше не держала меня за руку.

Молчание

Мы шли молча.

Лес снова сомкнулся за нашими спинами, будто поляны с обломками самолёта и тем ужасом вообще никогда не существовало. Только запах крови ещё держался в носу, а в ушах всё ещё стоял рёв акрокантозавра.

Настя шла рядом, не отставая от меня. Я несколько раз хотел завести разговор, но каждый раз слова застревали в горле. Простое «прости» казалось слишком неубедительным. А всё остальное — слишком глупым.

Тогда первой заговорила она.

— Спасибо, что спас меня.

Я удивленно посмотрел на неё.

Она смотрела под ноги, раздвигая ветки перед собой.

— Если бы не ты, меня бы нашли эти рогатые твари, — тихо добавила она. — Я бы тебя так спасти не смогла.

От этих слов мне стало стыдно.

Потому что она не видела, как я прятался в обломках и дрожал.

Не видела, как я убежал и бросил ее.

Или она все понимала, но решила не говорить об этом.

— Я не сразу… — осекся я и замолчал.

Настя повернула голову.

— Что?

Я сглотнул.

— Я не сразу побежал тебя спасать.

Она какое-то время смотрела на меня. Потом снова отвела взгляд.

— Я знаю.

Лучше бы она наорала на меня, это было бы намного лучше.

Или ударила, сказала, что я трус, что мне нельзя доверять, что я бросил её. Это было бы справедливо.

— Прости, — сказал я.

Настя ничего не ответила.

Мы прошли ещё несколько шагов. Где-то в ветвях тревожно закричала птица. Я вздрогнул, но это была обычная птица. Наверное. После всего, что мы видели, я уже не был уверен ни в чём.

— Почему он сразу их не порвал? — вдруг спросила Настя.

— Кто?

— Этот здоровый. Акрокантозавр.

Настя спрашивала о моём бывшем любимом динозавре.

Или всё ещё любимом.

Я сам уже не был уверен в этом.

— Не знаю, — честно ответил я.

Перед глазами снова возникла поляна: карнотавры, кружащие вокруг большого хищника и расплата за наглость.

— Может, потому что их было несколько, — сказал я после паузы. — Даже если ты сильнее каждого по отдельности, стая есть стая.

Настя кивнула.

— Как в школе, — тихо сказала она.

Я замер на полшага.

Она не смотрела на меня, но я понял, что она догадалась. Или давно знала. Может, слышала, как надо мной смеялись. Может, видела. Просто раньше мы об этом не говорили.

— Да, — сказал я. — Как в школе.

И мы снова замолчали.

Я думал об акрокантозавре. Скорее всего он отступал не потому, что был слабым. Он ждал удобного момента. Выбирал, когда риск станет оправданным.

Его сила была в том, чтобы не бросаться вперёд без страха.

А чтобы не дать страху решить всё за тебя.

Я посмотрел на Настю.

На её грязные руки, сбитое колено, листья в волосах. Она хромала, но совсем не жаловалась.

В этот момент я сам себе поклялся: если рядом со мной будет кто-то, кому нужна помощь, я больше не убегу.

Даже если будет страшно.

Даже если шансов почти не будет.

Лучше сдохнуть, чем снова почувствовать то, что я почувствовал там, на поляне, в окружении карнотавров.

Мысли прозвучали пафосно даже у меня в голове.

Но я знал, что это правда.

Я осторожно протянул руку и взял Настю за ладонь.

Она напряглась.

На секунду мне показалось, что она выдернет руку.

Но Настя этого не сделала.

Просто посмотрела на наши сцепленные пальцы, потом на меня и тихо сказала:

— Только больше не отпускай.

— Не отпущу, — ответил я.

И на этот раз это не было красивой фразой.

Это было обещание.

Мы постояли так пару секунд, прислушиваясь к джунглям. Потом я глубоко вдохнул и заставил страх отступить.

— Исследование местности продолжается, — сказал я.

Настя посмотрела на меня так, будто хотела спросить, совсем ли я идиот.

Потом всё-таки кивнула.

— Продолжается, — сказала она. — Только теперь простирывай риски наперед.

— Постараюсь.

— Нет, Лёша. Не постараешься. Обещай.

Я кивнул.

— Обещаю.

Нам нужно было составить хотя бы примерную карту окрестностей. Дерево, ручей, поляна с обломками, опасные места, направление, откуда приходили хищники. Всё это нужно было запомнить, а лучше — записать.

Только записывать было не на чем.

— Нужен блокнот, — сказал я. — Или что-то похожее.

— В самолёте точно должно быть что-то, — ответила Настя. — Но туда мы сейчас не пойдём.

— Нет, — сразу сказал я и огляделся. — Сейчас точно нет.

В лесу бумага на деревьях не росла. Зато вокруг было полно широких листьев, коры, мягкой земли и камней. Можно было царапать знаки на коре или рисовать палкой на земле. Можно было даже использовать большие листья, если найти чем на них писать.

— По пути что-нибудь найдём, — сказал я. — А пока будем оставлять больше меток.

Настя сжала мою руку чуть крепче.

— И дорогу назад не потеряем?

— Не потеряем.

Я сказал это уверенно.

Хотя после поляны с карнотаврами уже понимал: уверенность ничего не гарантирует.

Но иногда она всё равно нужна.

Мы пошли дальше, осторожно отмечая путь. На коре я выцарапывал стрелки острым камнем. Настя ломала ветки и складывала их в форме стрелки. Иногда мы останавливались чтоб передохнуть.

Джунгли жили вокруг нас.

Шуршали листья.

Кричали птицы.

Где-то далеко были слышны крики динозавров, каких именно я понятия не имел, но точно был уверен, что это они.

Те кто выжил

Наверное, мы шли уже около полу часа, оставляя метки на деревьях и оглядываясь по сторонам.

После того что творилось на поляне лес даже казался спокойным местом. Будто он специально пытался скрыть то, что мы там увидели. Воздух был влажный, пахло землёй, листьями и гнилью. Каждый посторонний звук заставлял меня останавливаться.

Настя больше не отпускала мою руку.

И я тоже не отпускал.

— Слышишь? — вдруг прошептала она.

Я прислушался и сначала услышал только звуки насекомых, далёкие крики птиц, шорох листвы.

Потом внезапно мои уши услышали то, от чего стало волнительно.

Это были человеческие голоса

Я почувствовал, как сердце ударило в грудь.

— Люди, — восторженно произнесла Настя.

Она уже хотела идти вперёд, но я удержал её.

— Подожди, не ток быстро.

После всего, что мы видели, просто бежать на голоса мне показалось плохой идеей. В этом месте все могло оказаться ловушкой.

Мы пригнулись и осторожно пошли на звук.

Голоса становились все ближе.

— Я сказал, туда нельзя! — произнёс кто-то резко.

Мужской голос. Взрослый.

— А я говорю, что мы не можем сидеть тут вечно! — ответил другой.

Этот голос я узнал сразу.

И внутри всё неприятно сжалось.

Паша.

Капитан футбольной секции.

Главный школьный герой для тех, кто любил орать на переменах, толкаться в коридорах и смеяться над чужими интересами.

Для меня он был не героем.

Для меня он был человеком, из-за которого я когда-то перестал приносить в школу альбом с рисунками динозавров.

Настя тоже узнала голос и посмотрела на меня.

— Это же…

— Да, — тихо сказал я. — Он.

Мы раздвинули ветки.

Впереди между деревьями была небольшая низина. Там, у поваленного ствола, сидели люди.

Четверо.

Первой я увидел Марину Сергеевну.

Она была нашей сопровождающей в поездке. Молодая учительница биологии, которая всего второй год работала в школе и всё ещё пыталась разговаривать с нами как с нормальными людьми, а не как с наказанием за грехи прошлой жизни.

Сейчас она выглядела совсем не как учительница.

Рубашка порвана, волосы растрёпаны, на щеке засохшая царапина. Но она всё равно держалась прямо и пыталась говорить спокойно.

Рядом с ней стоял мужчина в грязной форме бортпроводника. Светлая рубашка была испачкана землёй и кровью, один погон оторван. Он держал в руке толстую палку, как дубинку, и постоянно оглядывался.

Чуть в стороне сидела девочка.

Я сразу узнал ее, я не успел подготовиться к нашей встрече. Да и как я себе представлял эту встречу. Наверное, что как рыцарь на белом коне буду вызволять ее из беды. Тут же в мысли пришла картина как я прячусь от карнотавров. Вот уж стыдоба, нечего добавить.

Она сидела, обняв колени руками, и смотрела в землю. Лицо было перепачкано. Волосы, обычно аккуратно собранные, теперь выбились прядями. На руке у неё была повязка из куска ткани.

У меня пересохло во рту.

Катя была из тех людей, рядом с которыми я внезапно забывал обычные слова. Обычные которыми все спокойно пользуются каждый день. «Привет», например. Или «как дела». Она никогда не смеялась надо мной из-за моих увлечений. Возможно, ей просто было плевать на меня. Хотя пока напрямую не спросишь едва ли догадаешься о чувствах другого человека. А даже если спросишь велик шанс получить лживую информацию и в конец запутаться.

И это было самое не приятное, поэтому я не спрашивал ее.

Последним в группе был Паша.

Он стоял перед стюардом, сжав кулаки. Его куртка была разодрана на плече, на лбу синел ушиб, но даже здесь, посреди невозможных джунглей, он умудрялся выглядеть так, будто сейчас начнёт командовать всей школой, точнее теми немногими кто остался жив.

— У нас нет воды, нет еды. Мы должны идти к самолёту.

— У самолёта хищники, — жёстко ответил стюард. — Я видел, что там творится.

— Так ты просто испугался.

Мужчина шагнул к нему.

— Да, испугался. И тебе советую. Страх иногда помогает не умереть, парнишка.

Паша усмехнулся.

— Отличный план. Сидеть под деревом и ждать, пока нас кто-нибудь сожрёт.

Марина Сергеевна подняла руку.

— Хватит. Оба. Нам нельзя шуметь.

Катя вдруг подняла голову и посмотрела в нашу сторону.

Её глаза блеснули, и она резко поднялась.

— Лёша?..

Все нас заметили.

На секунду взгляд Паши стал совершенно пустым. Потом он узнал меня, и в глазах мелькнуло что-то привычное. Та самая насмешка, которая всегда появлялась перед очередной гадостью.

— Ого, динозаврик то выжил.

Старое прозвище, оно почему-то было страшнее карнотавров.

Будто мы стояли не в доисторическом лесу, а в школьном коридоре у кабинета географии. Совсем не было никакой авиакатастрофы, мёртвых людей, динозавров. Будто всё это не имело значения, потому что Паша всё равно мог, одним словом, вернуть меня туда, где я был совсем беспомощьнм.

Настя сильно сжала мою руку. Она как будто злилась и невольно ее злость передалась и мне.

Я почувствовал это. И не опустил глаза.

— Да, выжил.

Паша хмыкнул.

— А это кто у нас? Телохранительница?

Настя ничего не ответила, она его просто проигнорировала. Я вот так не могу.

Я сделал шаг вперёд.

— Не начинай.

Паша чуть приподнял брови.

— Что?

— Я сказал, не начинай.

Он смотрел на меня пару секунд. Наверное, ждал, что я отведу взгляд. Раньше я бы отвёл.

Но сейчас почему-то не смог.

Марина Сергеевна быстро подошла к нам.

— Лёша? Настя? Господи… вы живы.

Она обняла Настю, потом меня. Быстро и неловко, но очень крепко.

От этого у меня в горле неожиданно встал ком.

Кто-то кроме нас сумел спастись.

После всего, что случилось, это казалось почти чудом.

— Где остальные? — спросила она.

Мы с Настей переглянулись.

— Алёна жива, — ответил я. — Она осталась в нашем укрытии. На дереве. Мы пошли на разведку.

— На дереве? — переспросил стюард.

— Да, оно высокое и залезть можно. Пока там безопасно.

Он внимательно посмотрел на меня. В отличие от Паши, без насмешки. Просто оценивал правдивость моих слов.

— Сколько идти до вашего укрытия?

— Если не заблудимся, минут сорок. Может, час.

— Вы оставляли метки?

Я кивнул.

— На коре и ветках.

Стюард едва заметно выдохнул.

— Хорошо. Это очень хорошо.

Паша фыркнул, и махнул рукой.

— Да вы издеваетесь, пойдете за любителем динозавров.

— Серьёзно? Теперь он у нас проводник?

Я посмотрел на него.

— А ты знаешь дорогу к воде?

Паша открыл рот, но ничего не сказал.

— А к месту, где можно спрятаться ночью? — продолжил я.

Паша шагнул ко мне.

— Ты чего такой смелый стал, динозаврик?

Я почувствовал, как внутри снова дал о себе знать старый страх.

Он был всё ещё там и никуда не делся.

Но теперь рядом с ним было что-то другое.

— Я сегодня видел, как карнотавр чуть не убил Настю. Видел самолёт, Паша. И то, что от людей осталось.

— Так что, если ты хочешь можешь не идти с нами.

Катя смотрела на меня так, будто видела впервые.

И от этого мне стало неловко сильнее, чем от Пашиной злости.

— Да по тебе видно, что ты чумной какой-то. Отойди дай пройти.

Марина Сергеевна услышав мои слова осторожно спросила:

— Вы были у самолёта?

Настя кивнула.

— Там динозавры рогатые. Их там штуки три было точно. И они…

Она не договорила.

Катя закрыла рот ладонью.

Стюард побледнел, но не удивился.

— Карнотавры? — спросил он.

Я посмотрел на него.

— Вы знаете?

— Я не палеонтолог, — сказал он. — Но когда видишь такую тварь с рогами над глазами, вариантов немного.

— Там ещё был акрокантозавр, — сказал я.

Паша хотел усмехнуться, но не стал, а только швырнул подобранную ветку в кусты.

Стюард вздохнул.

— Значит, к самолёту сейчас нельзя.

— Сейчас — нет, — сказал я. — Но там могут быть полезные вещи. Нам бы рацию или ракетницу найти.

Стюард кивнул.

— Рация была в кабине. Если она уцелела.

— Самолёт разорвало, — сказал я. — Обломки разбросаны по всей поляне.

Он помрачнел.

— Ясно.

Марина Сергеевна всплеснула руками.

— Нам нужно соединиться к Алене. Она осталась в лагере и она там совсем одна.

— Согласен, — сказал стюард. — Потом решим, что делать дальше.

Паша снова вмешался:

— А если этот его домик на дереве — бред? Мы пойдём за ним и потеряем время.

Настя вдруг сказала:

— Это не бред.

Все посмотрели на неё.

— Если бы не Лёша, я бы уже была мертва. И сестра, наверное, тоже.

Паша посмотрел на Настю, потом на меня.

На его лице мелькнуло раздражение. Ему явно не понравилось, что кто-то сказал обо мне что-то хорошее.

Катя медленно поднялась.

— Я пойду, — сказала она. — Если там правда есть укрытие.

Марина Сергеевна кивнула.

— Значит, идём все.

Стюард схватил свою палку, потом вопросительно посмотрел на меня.

— Веди.

Одно короткое слово.

Но от него у меня внутри всё перевернулось.

Веди.

Меня никогда никто не просил об этом.

Обычно мне говорили: отойди, не мешай, заткнись, дай посмотреть, что ты там нарисовал.

А теперь взрослый человек смотрел на меня и ждал от меня действий.

— Пойдем осторожно, делаем остановки и прислушиваемся. Если услышите топот — сразу прячемся за деревьями. Если увидите или услышите что-то подозрительное сразу говорите. Только не кричите.

Последнее я сказал, глядя на Пашу.

Он скривился.

— Командир нашёлся.

— Просто я хочу дожить до вечера.

Стюард неожиданно усмехнулся.

— Здравый план. Я тоже хочу и не только до вечера.

Мы двинулись обратно.

Я шёл впереди, сверяясь с метками. Настя рядом. Марина Сергеевна помогала Кате, потому что та слегка прихрамывала. Стюард замыкал группу, постоянно оглядываясь.

Паша шёл где-то посередине.

И я чувствовал его взгляд в спину.

Мы нашли первую метку на коре.

Потом вторую.

Потом крест из веток, который сложила Настя.

Значит, путь назад был правильным.

— Ты правда знаешь всех этих динозавров? — вдруг спросила Катя.

Я чуть не споткнулся от такого вопроса.

— Немного, — сказал я.

Паша сзади фыркнул.

— Немного? Да он у нас ходячая энциклопедия по дохлым ящерам или курицам кто они там просвети нас.

Раньше я бы, наверное, промолчал.

— Уже не дохлым.

Катя неожиданно коротко улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметил это.

И тут же пожалел, что заметил, потому что стало сложнее думать о дороге.

Настя рядом тихо хмыкнула.

— Смотри под ноги, проводник.

— Смотрю, — буркнул я.

Джунгли вокруг снова зашумели.

Мы шли к нашему дереву уже не вдвоём.

И почему-то от этого было неспокойно на душе

Теперь за мной шли люди. И возможно они бы не поступили так, если бы знали что я понимаю во всем этом не больше чем они.

Пополнение

Я ожидал увидеть напуганную Алену, которая бы обрадовалась нашему возвращению, но я ошибался в ней. Она была намного смелее чем мне показалось на первый взгляд. И это меня очень удивило и обрадовало одновременно. Её мы встретили совсем не на дереве.

Она была внизу, и тащила к корням нашего дерева какой-то чемодан.

Я даже сначала подумал, что кто-то еще выжил и хозяйничает возле нашего лагеря.

Рядом с деревом уже лежали два чемодана, какая-то сумка, несколько курток, пластиковый контейнер без крышки и чья-то ярко-синяя подушка для поездок. Всё это выглядело так, будто наш лагерь за время нашего отсутствия решил превратиться в маленький пункт приёма потерянного багажа.

— Алёна? — позвала Настя и замахала рукой сестре.

Алёна резко обернулась.

На секунду её лицо вытянулось от страха, но потом она увидела нас и широко улыбнулась.

— Вы живые! Как я рада, я не могла просто сидеть на месте и вот чем занялась.

Настя тут же отпустила мою руку и побежала к ней.

Почему-то я почувствовал себя так, будто меня поймали на чём-то запрещённом. Хотя мы просто держались за руки. Просто чтобы не потеряться. А еще, наверное, потому, что после карнотавров это казалось верным решением.

Алёна обняла Настю, потом посмотрела на меня.

Её взгляд скользнул к моей руке, которую Настя только что отпустила, и улыбка стала чуть хитрее.

— Ага, — сказала она. — Понятно.

— Ничего не понятно, — быстро сказала Настя.

— Конечно-конечно.

— Алёна.

— Все, все, я молчу.

Но по её лицу было видно, что она совсем не хотела молчать.

Я кашлянул и решил смотреть куда угодно, только не на них.

— Ты что, одна всё это притащила? — спросил я, показывая на чемоданы.

Алёна пожала плечами.

— Они валялись неподалёку. Один вообще застрял в кустах. Я сначала думала, что там кто-то шевелится, чуть не умерла от страха. А потом увидела чмодан.

Я посмотрел на неё с удивлением.

— Как ты решилась спустится?

— А что ты думал, я девчонка бойкая, так что нянчится со мной не нужно. Гордо заявила Алена и хмыкнула.

— Я просто удивлен, что ты одна решилась на это?

— А что мне было делать? Сидеть на ветке как обезьянка и ждать пока вы вернётесь с табличкой «Здесь опасно»?

Она сказала это бодро, но я заметил, как у неё дрожат пальцы. Алёна тоже боялась. Просто делала вид, что нет.

Наверное, мы все теперь так жили.

За нашими спинами зашуршала листва.

Из чащи один за другим вышли остальные.

Сначала Марина Сергеевна. Она остановилась, увидев дерево, Алёну и разбросаные вещи. Она будто не сразу поверила, что ещё один человек из нашей группы жив.

— Алёна… — тихо произнесла она.

Алёна удивленно посмотрела на выходивших из леса.

А потом лицо у неё вдруг смялось, как у маленького ребёнка.

— Марина Сергеевна…

Учительница быстро подошла к ней и обняла. Алёна сначала пыталась сдержать себя, но потом все-таки расплакалась. Настя стояла рядом и тоже смахивала слезы рукавом своей куртки.

Когда Катя вышла из джунглей она внимательно оглядела наш лагерь, вещи, метки на коре и кострище, которое я мастерил с близняшками. Потом посмотрела на меня — как будто видела меня впервые и оценивала.

Паша появился следом за Катей. Он остановился у чемоданов и усмехнулся:

— Ну всё. Курорт. Осталось только бассейн найти.

Никто не поддержал его шутки, и он нахмурился, будто это было личное оскорбление.

Последним из зарослей вышел бортпроводник. Его звали Игорь. Я узнал это по бейджику на рубашке, хотя сам бейджик был весь в грязи.

Он тоже внимательно осмотрел место нашей стоянки.

Большое дерево. Развилка наверху. Корни, между которыми можно спрятать вещи. Более-менее открытый обзор вокруг.

— Неплохо, — сказал он, одобрительно похлопывая меня по плечу.

От одного этого «Неплохо» мне почему-то стало приятно.

Не «Молодец», конечно, но простое «неплохо» было для меня сейчас наивысшей степенью похвалы.

Марина Сергеевна начала расспрашивать Алёну, как она нашла все эти чемоданы и не видела ли кого-нибудь ещё. Катя присела возле одной из сумок и осторожно расстегнула молнию. Настя помогала Алёне поднять найденные вещи ближе к дереву.

Паша стоял в стороне и смотрел на всё с таким выражением, будто никак не мог понять, почему все заняты этим глупым делом.

Игорь вдруг кивнул мне.

— Лёша. Отойдём на минуту.

Я напрягся, ожидая какой-то серьёзный разговор.

Почему-то сразу показалось, что сейчас он скажет: «Ты слишком много на себя берёшь» или «Не строй из себя взрослого». Что-нибудь такое.

Мы отошли за дерево, туда, где нас не слышали остальные.

Игорь посмотрел на меня довольно серьёзно.

Губы его пересохли. На шее выступали пятна грязи и пота. Только сейчас я понял, насколько плохо он выглядит.

И не только он один.

Марина Сергеевна тоже всё время облизывала потрескавшиеся губы. Катя почти не говорила. Паша хоть и строил из себя главного, но тоже выглядел изможденно. Мы с близняшками выглядели намного лучше. Интересно они хоть спали все это время. Уже третьи сутки пошли в этом лесу с динозаврами.

Они наверняка очень хотели пить.

— Ты про воду не соврал? — вдруг спросил Игорь.

Я даже обиделся на секунду. А потом понял: он не обязан мне верить. Он взрослый. Он отвечает за людей. И если я соврал…

— Не соврал, — сказал я. — Ручей там.

Я поднял руку и показал направление.

— Далеко? — спросил он.

— Минут десять. Может, пятнадцать, если не спешить.

— Вода проточная?

— Да.

— Мутная?

Я задумался.

— Вроде нет. Мы пили. С нами всё нормально.

Игорь медленно кивнул.

— Хорошо.

Он на секунду прикрыл глаза. Видимо, просто от облегчения.

И тут я сам не понял, зачем сказал:

— Нам нужно наловить рыбы на всех.

Игорь открыл глаза и посмотрел на меня.

Я продолжил, уже чувствуя, что звучит это странно:

— Ну… нас теперь много. Врятли в тех чемоданах, что притащила Алена будет еда. Хотя их тоже надо проверить. Может, там есть что-то полезное. Но еда всё равно нужна.

Игорь смотрел на меня ещё секунду.

Я решил добить окончательно:

— Вы умеете ловить рыбу?

Получилось даже слишком серьёзно.

Так серьёзно, будто я проводил собеседование на должность выживальщика.

Игорь вдруг улыбнулся.

Усталой, но настоящей улыбкой.

— Умею, — сказал он. — Плохо. Но умею.

Потом он протянул руку и растрепал мне волосы.

С учётом того, что они и так торчали во все стороны, хуже он сделать уже не мог.

— Идём, командир, — сказал Игорь. — Пока не стемнело.

— Я не командир, — буркнул я.

— Тем лучше. Командиры обычно первыми делают глупости.

Я не нашёл, что на это ответить ответить. На сегодня с меня хватит глупостей.

Когда мы вернулись к остальным, Игорь сразу заговорил спокойным, но твёрдым голосом:

— Так. Вода есть. Мы с Лёшей сходим к ручью. Остальные остаются здесь и готовят лагерь к ночи.

Марина Сергеевна кивнула.

— Что нужно сделать?

Игорь начал перечислять:

— Вещи разобрать. Всё полезное — в одну сторону. Одежду, ткань, ремни, пластиковые бутылки, пакеты, еду, если найдёте. Чемоданы далеко не растаскивать. Ночью всё должно быть под рукой. На дерево поднять самое важное. Внизу ничего пахнущего едой не оставлять.

Алёна подняла руку.

— А если найдём духи?

Игорь посмотрел на неё.

— Не брызгаться.

— Я и не собиралась.

— После сегодняшнего дня я уже ничему не удивлюсь.

Настя тихо фыркнула.

Даже Марина Сергеевна чуть улыбнулась.

Катя открыла один из чемоданов и достала оттуда мужскую рубашку, зарядку от телефона и пачку печенья в мятой упаковке.

Все одновременно посмотрели на печенье.

Катя замерла.

— Делим, — сразу сказала Марина Сергеевна. — На всех. По чуть-чуть.

Паша шагнул ближе.

— Да ладно вам, там всего одна пачка.

— Именно поэтому по чуть-чуть, — сказала учительница.

Паша скривился, но дальше спорить не стал.

Хотя было видно, что очень хочет.

Игорь повернулся к нему:

— Паша, ты поможешь Марине Сергеевне укрепить место под деревом. Соберите ветки. Сделайте что-то вроде заграждения. Не для того, чтобы остановить крупного хищника, а чтобы ночью никто случайно не подошёл вплотную бесшумно.

— Почему я остаюсь? — сразу спросил Паша.

— Потому что здесь тоже нужна помощь.

— А почему он идёт? — Паша кивнул на меня.

Вот оно. Я ждал этого вопроса.

— Потому что он знает дорогу к ручью, — ответил Игорь.

— Серьёзно? Теперь мы все слушаем Лёшу?

Он сказал моё имя так, будто это было что-то смешное.

Раньше кто-нибудь обязательно хихикнул бы.

Сейчас никто хихикать не стал.

Алёна возилась с чемоданом. Настя стояла рядом со мной и смотрела на Пашу холодным взглядом. Катя молча разбирала чемодан и тоже не улыбалась.

Марина Сергеевна выпрямилась.

— Паша, сейчас не школа и не футбольное поле. Здесь мы слушаем того, кто знает, что делать.

Паша покраснел.

— А он знает?

Я хотел промолчать.

Правда хотел.

Но не получилось.

— Я знаю, где вода, — сказал я. —Пока этого достаточно.

Паша шагнул ближе.

— Ты что, правда поверил, что стал главным?

И тут Игорь встал, между нами.

Просто сделал один шаг.

— Паша, — сказал он спокойно. — Если хочешь быть полезным, помогай с лагерем. Если хочешь спорить — давай отложим это на тот день, когда мы выберемся от сюда. А если хочешь что-то доказать, докажи делом, например принеси веток больше всех.

Паша сжал челюсти.

Ему явно не понравилось, что взрослый мужчина не принял его сторону.

— Да пожалуйста, — буркнул он. — Делайте что хотите.

Он развернулся и пошёл к кустам за ветками, нарочно задевая плечом низкие листья.

— Тише, — сказала Настя.

Паша обернулся.

— Что?

— Тише ходи. Или ты хочешь привлечь сюда ещё кого-нибудь?

Он хотел ответить, но промолчал.

И это было почти невероятно.

Игорь взял из кучи вещей пластиковую бутылку без крышки, какой-то ремень и маленький складной нож, который нашёлся в одном из чемоданов. Потом посмотрел на меня.

— Пошли.

Я кивнул.

Настя шагнула ко мне.

— Я с вами.

Я хотел сказать «нет», потому что после всего мне хотелось оставить её в безопасном месте. Но безопасных мест здесь вообще не было. Да и она бы всё равно не послушала.

Игорь посмотрел на неё, потом на меня.

— От троих шуму больше, чем от двоих, — сказал он. — Но и воды они унести смогут больше.

Настя сразу схватила две пустые бутылки из найденных вещей.

— Значит, я иду.

Я не стал спорить.

Алёна проводила нас взглядом и сказала:

— Только вернитесь побыстрее.

— Вернёмся, — ответила Настя.

Я хотел добавить что-нибудь уверенное, но не стал. Не стал потому, что не хотел дразнить судьбу своей глупой уверенностью.

Мы двинулись к ручью.

Я шёл впереди, высматривая свои старые метки и знакомые деревья. Игорь — чуть позади, держа палку наготове. Настя шла рядом со мной.

Несколько раз наши пальцы почти касались. Но за руки мы не брались.

Сзади оставался лагерь. Там шуршали чемоданы, трещали ветки, Марина Сергеевна раздавала указания, Алёна что-то быстро говорила Кате, а Паша, судя по звуку, ломал ветки так, будто каждая из них была лично мной.

Я оглянулся.

Сквозь деревья его почти не было видно, но я всё равно чувствовал: он явно был недоволен.

Что мир вдруг перестал работать по его правилам.

И почему-то это казалось опаснее, чем просто плохое настроение.

— Лёша, — тихо сказал Игорь.

Я повернулся.

— Да?

— Смотри вперёд. А то споткнёшься, а травмы нам не нужны.

Я кивнул и снова уставился на тропу.

До ручья нужно было дойти как можно скорее так как уже вечерело.

Набрать воды.

Попробовать поймать рыбу.

И вернуться до того, как станет слишком холодно.

Версии

Несмотря на то, что мы сегодня пережили дорога к ручью мне казалась уже обыденностью. Я уже не смотрел на знаки, оставленные мной ранее, а просто шёл, ориентируясь по местности. Рядом стараясь не отставать, шла Настя, замыкал нашу тройку Игорь. Близняшка несла две пустые бутылки, прижимая их к себе так, будто это были не пустые бутылки, а что-то намного ценнее. Хотя, если подумать, сейчас так оно и было. Пустая бутылка в нашем положении стоила дорого так как в карманы воду не наберёшь, а в такую жару человеческий организм расходует очень много влаги. Сейчас цена её была больше новенького айфона, который тут не ловил, что меня совсем не удивляло. Единственное на что я бы ее променял так это, наверное, на мамин завтрак, который она частенько готовила мне по утрам перед школой.

Лес вокруг был спокойным. Но мысли о том, что на нас из-за любого куста может напасть динозавр все равно нервировала.

Первой молчание нарушила Настя.

— А что если мы умерли?

Я остановился так резко, что Игорь почти наткнулся на меня.

— Что?

Настя посмотрела на нас виновато, но всё равно продолжила:

— Ну… самолёт разбился. Мы должны были погибнуть. Может, это… как после смерти бывает?

Ты имеешь ввиду мы в ад попали? Предположил Игорь, отмахиваясь от какого-то насекомого.

Я хотел сразу возразить, но слов почему-то не нашлось. Вероятно потому, что версия была глупая. И одновременно жуткая.

Самолет падает в джунгли, которые кишат динозаврами. Люди, которые выжили непонятно как. Всё это действительно больше походило не на реальность, а на какой-то кошмар после смерти.

— Как в фильмах, — тихо сказала Настя. — Ну, где герои думают, что выжили, а потом оказывается, что они всё это время были мертвы.

— Да, но я ощущаю себя живым, да и ребра еще болят — сказал я.

— Если это смерть, то слишком много бытовых подробностей, — Возразил Игорь. — Жажда. Боль. Жара днем и холод по ночам. Я не специалист по загробной жизни, но всё это выглядит подозрительно реалистично.

— А может, так и должно быть? — спросила Настя. — Может, это типа испытание?

— Испытание с динозаврами?

— А почему нет?

Я хотел сказать что-то умное, но в голове всплыло только: «Потому что это тупо». Но говорить так было нельзя. Настя ведь совсем не шутила. Она правда пыталась объяснить то, что объяснить было невозможно.

Игорь медленно покачал головой.

— Тогда непонятно, почему мы все в разных местах. Почему одни выжили, другие нет. Почему есть багаж, бутылки, печенье. Почему у нас остаются обычные человеческие проблемы: вода, еда, ночь и день. Для ада слишком бессистемно. Для рая — слишком кусачие местные жители.

Настя нервно усмехнулась.

— Значит, не умерли?

Игорь задумался и на минуту повисла тишина.

— Я бы не стал строить план выживания на версии, что мы уже мертвы.

— Отличная идея, — пробормотал я. — Очень успокаивает.

Мы шли дальше. Под ногами хлюпала влажная земля. Где-то высоко в ветвях что-то пронзительно вскрикнуло, и Настя вздрогнула. Игорь поднял палку, прислушался, потом кивнул мне, чтобы я продолжал идти.

Через несколько шагов он вдруг заговорил:

— Есть другая версия. Наверняка это дело рук людей.

— В смысле? — спросила Настя.

— В смысле, что всё это сделал кто-то. Частная территория. Эксперимент. Заповедник. Военная зона. Секретная лаборатория. Да что угодно.

Я сразу понял, о чём он.

— «Парк Юрского периода», — сказал я.

Игорь кивнул.

— Именно. Богатые люди, учёные, ДНК, клонирование, закрытый остров. Что-то пошло не так. Мы упали туда, куда не должны были попасть.

Настя огляделась.

— Эта версия точно похожа на фильм.

— Она слишком похожа на фильм, но я был бы рад такой версии больше, чем первой — сказал я.

Игорь посмотрел на меня.

— Объясни.

Я почувствовал себя странно. Взрослый человек снова спрашивал моё мнение серьёзно, без насмешки. И мне пришлось отвечать так, будто я правда что-то знал об этом месте хотя что-то я всё-таки знал.

— В «Парке Юрского периода» динозавров создали люди, — начал я. — Там были заборы, системы безопасности, лаборатории, дороги, машины. Здесь ничего такого нет. Мы не видели ни бетонных стен, ни проводов, ни камер, ни каких-нибудь табличек.

— Может, мы просто не дошли, — сказала Настя.

— Может, — признал я. — Но тогда почему динозавры свободно бродят вокруг места крушения? Почему нет спасателей? Если это секретный объект, они должны были заметить самолёт.

Игорь добавил:

— И ещё: наш самолёт не должен был лететь над секретным островом с динозаврами. Такие зоны закрывают для полётов.

— А если нас специально сюда направили? — спросила Настя.

Мы с Игорем одновременно посмотрели на неё.

Она смутилась.

— Ну а что? В кино так бывает. Типа эксперимент на людях. Как в каких-нибудь фильмах, где людей запирают в опасном месте и смотрят, кто выживет.

— Тогда зачем разбивать самолёт? — спросил Игорь. — Слишком много случайности. Слишком много смертей. Слишком дорого. Слишком неконтролируемо.

— Может, им всё равно.

— Тем более странно, — сказал он. — Если людям всё равно, они обычно выбирают способ проще.

Я добавил:

— И ещё виды динозавров что мы встретили. Карнотавры, акрокантозавр… Они из разных мест и не совсем из одного времени. В «Парке Юрского периода» это тоже было, но там хотя бы объяснялось тем, что их вывели искусственно. Здесь пока нет таких признаков.

Настя задумалась.

— Но если это всё-таки парк?

Я посмотрел на след на земле. Просто вмятина от упавшей ветки, но на секунду она показалась мне отпечатком лапы.

— Тогда у парка самый плохой персонал в истории.

Игорь тихо хмыкнул.

— Это точно.

Версия с парком пока не могла стать основной.

Но была более правдоподобной. Достаточно, чтобы на неё можно было опереться.

Мы снова прошли несколько метров молча.

Потом уже я сказал:

— Есть версия похуже.

— Хуже смерти?

— Возможно.

— Отлично. Давай трави.

— Мы попали в прошлое.

Настя остановилась.

Игорь тоже.

На этот раз они смотрели на меня так, будто именно этой фразы и боялись.

— В мезозой? — спросил Игорь.

Я кивнул.

— Типа того.

Некоторое время никто не говорил.

Сквозь листья пробивался мутный зелёный свет. Лес шумел вокруг нас так, будто ему было всё равно, из какого мы века.

— Как в «Затерянном мире»? — спросила Настя.

— Там скорее не прошлое, а место, где сохранились древние животные, — сказал я. — Но да, похоже. Ещё можно вспомнить всякие фильмы про путешествия во времени. «Назад в будущее», только без машины. Или «Терминатора», но там хотя бы было понятно, кто кого отправил и зачем.

— А нас кто отправил? — спросила Настя.

— Вот именно.

Игорь нахмурился.

— Если мы в прошлом, где машина времени?

— Может, самолёт попал в какой-то разрыв, — сказал я. — Молния, магнитное поле, что-нибудь вроде этого. В фильмах иногда так делают. Самолёт летит, потом вспышка — и он уже в другом времени.

— Удобно, — сказал Игорь. — Но неубедительно.

— Да, — признал я. — Неубедительно.

Настя поёжилась.

— А почему хуже?

— Потому что, если мы в прошлом, нас никто не найдёт и не спасет.

Она ничего не ответила.

Игорь медленно выдохнул.

— Это плохая мысль.

— Я знаю.

Я заставил себя продолжить, потому что, если уж мы начали рассуждать, надо было идти до конца.

— Но и эта версия не сходится. Во-первых, динозавры. Карнотавр жил в позднем меловом периоде в Южной Америке. Акрокантозавр — раньше и в Северной Америке. Теоретически оба из мелового периода, но не из одного места и времени. А если здесь ещё попадутся другие виды из юры или триаса, тогда совсем эта версия развалится.

— Ты сейчас говоришь как ботаник какой-то.

— Прости.

— Нет, продолжай. Ботаник сейчас нам совсем не повредит.

Я чуть не улыбнулся.

— А растения?

Я посмотрел вокруг.

— Вот с растениями я хуже. Хоть и слово ботаник прямо указывает на растения. Да некоторые выглядят… странно. Не могу сказать точно. Если бы мы реально попали в мезозой, тут не должно быть привычных современных вещей. В мезозое с травами вообще сложно. Они появились позже, хотя там есть споры учёных, но всё равно…

Я замолчал, потому что понял, насколько безумно это звучит: я обсуждаю эволюцию травы, пока мы идём за водой после крушения самолёта в лесу с динозаврами.

Игорь посмотрел вверх.

— Ещё атмосфера. Давление. Болезни. Микроорганизмы. Насекомые. Мы бы могли столкнуться с тем, к чему у нас нет иммунитета.

— Или мы уже столкнулись, просто ещё не поняли, — сказала Настя.

После этих слов всем стало не по себе.

Я добавил:

— И самое главное — самолёт. Если мы попали в прошлое вместе с ним, обломки остались бы здесь. Металл, пластик, топливо. Это уже вмешательство в историю. Даже если мы просто умрём, мы оставим следы. А если кто-то выживет и начнёт что-то менять…

— Парадокс, — сказал Игорь.

— Да. Хотя в фильмах парадоксы часто просто игнорируют.

— В жизни их лучше не проверять, — сказал он.

Настя тихо спросила:

— А если мы уже изменили прошлое? Просто тем, что упали?

Никто не ответил.

Потому что ответов не было.

Версия с прошлым была страшной.

Но тоже не очень убедительной.

Слишком много несостыковок. Слишком много «если». Слишком много всего, что надо было принять на веру.

Мы снова пошли.

Я заметил свою метку на коре и почувствовал облегчение. Значит, к ручью мы шли правильно. Хоть что-то в этом мире пока подчинялось логике.

Через минуту Настя сказала:

— А если это не прошлое, а другой мир?

— Параллельный что ли?

— Ну да. Как в фильмах и сериалах. Портал в другое измерение. Там могли сохраниться динозавры, или эволюция пошла иначе.

Я немного задумался.

— Эта версия объясняет разные виды лучше, чем путешествие в прошлое.

Настя даже оживилась после моих слов.

— Правда?

— Немного. Если это не наша история, там могли быть другие условия. Динозавры могли не вымереть. Или вымереть не все. Или кто-то их занёс сюда.

— Как в «Кинг-Конге», — сказала она. — Там остров с древними тварями.

— Да. Или как в «Затерянном мире». Отрезанная территория, где всё сохранилось.

Игорь покачал головой.

— Но тогда остаётся вопрос: как туда попал самолёт?

— Портал, — сказала Настя.

— Где?

Она развела руками.

— В небе?

— Невидимый портал в небе, который случайно поймал пассажирский самолёт? — уточнил Игорь.

— Звучит не хуже, чем динозавры после авиакатастрофы.

— Справедливо, — признал он.

Я опять задумался.

— Проблема в том, что портал ничего не объясняет. Он просто заменяет одно непонятное слово другим. Почему он появился? Кто его создал? Он постоянный или случайный? Можно ли через него вернуться? Он только в воздухе или где-то на земле тоже?

Настя сникла.

— То есть тоже ерунда?

— Не ерунда, — сказал я. — Просто бесполезная версия. Она не даёт нам действий.

Игорь кивнул.

— Хорошее правило: если объяснение не помогает решить, куда идти и что делать, его можно временно отложить.

— Значит, параллельный мир откладываем, — сказала Настя.

— До появления портала, — сказал я.

— Или до появления человека в плаще, который скажет: «Вы избранные», — добавила она.

— Если появится человек в плаще, — сказал Игорь, — я первым делом попрошу у него таблетку от головной боли.

Мы даже засмеялись.

Но смех быстро затих, потому что где-то далеко раздался шум. Это было достаточно громко, чтобы мы все замерли.

Игорь пригнулся и жестом показал нам последовать его примеру.

Мы стояли неподвижно и слушали не раздастся ли звук повторно.

Через несколько минут он кивнул, и мы пошли дальше.

После этого говорить мы стали намного тише.

— Есть ещё версия, — сказал Игорь.

— Какая? — спросил я.

— Симуляция.

— Типа «Матрицы»?

— Типа того. Или какой-нибудь эксперимент с виртуальной реальностью. Мы лежим где-то в капсулах, а мозг получает сигналы.

Я потрогал царапину на руке. Она болела.

— Боль была настоящая, но это никак не противоречило ни одному из вариантов кроме, наверное, чистилища. Хотя кто мог утверждать обратное, ведь никто там не был чтобы вернутся и рассказать о своих впечатлениях.

— В «Матрице» боль была настоящей для сознания, — сказал Игорь. — Если мозг верит, тело реагирует.

— А запах? — спросила Настя. — Кровь, пот, и этот лес?

— Запах тоже можно имитировать, — сказал он.

— А жажду?

— Теоретически да.

Я покачал головой.

— Тогда непонятно, зачем. Почему именно мы? И главное — почему мы не видим ошибок? В любой программе должны быть баги.

Настя усмехнулась.

— Может, видим. Динозавры — это и есть баги, такие огромные и зубастые.

— Но в симуляции должны быть правила, — Даже если они странные. А здесь всё слишком… естественное. Не как игра. Нет уровней, подсказок, повторяющихся действий. Никто не дал нам цель. Или хатыбы богиню, которая нас встретила в начале и от всем рассказала.

— Цель есть, не умереть.

— Это не цель симуляции. Это цель всего живого.

Игорь посмотрел на меня и кивнул.

— Верно.

Настя вздохнула.

— Мне не нравится эта версия.

— Почему? — спросил я.

— Потому что если это симуляция, то кто-то на нас смотрит.

После её слов я тоже почувствовал себя неуютно.

Я невольно посмотрел на деревья. На ветви. На тёмные промежутки между листьями.

Будто где-то там могла быть камера или подсказка

Но ничего не было.

Только зеленые джунгли и голубое небо в просветах крон.

— Нет, — сказал я наконец. — Не верю.

— Почему? — спросил Игорь.

— Потому что слишком бессмысленно. В кино у симуляции всегда есть причина. Контроль людей, обучение, наказание, эксперимент. А у нас просто хаос. Самолёт, пассажиры, динозавры. Если кто-то это придумал, он явно не в себе.

— Может он чокнутый ученый, — тихо сказала Настя.

Игорь вздохнул.

— Но проверить мы это пока не можем.

Список отложенных версий становился всё длиннее.

Каждая звучала безумно.

И каждая была чуть менее безумной, чем-то, что происходило на самом деле.

Ручей был уже близко. Я понял это по влажному запаху и по тому, как земля под ногами стала мягче. Где-то впереди едва слышно журчала вода.

Но никто из нас не ускорился.

Потом Настя тихо сказала:

— А может, мы просто ещё не знаем главного.

— В смысле?

— Ну… мы строим версии по тому, что видим. Но, может, есть что-то ещё. Что-то, чего мы не видели. И когда увидим, всё станет понятно.

Игорь мрачно усмехнулся.

— Обычно в таких историях, когда герои видят главное, все становится еще запутанней.

Я хотел что-то добавить, но не стал.

Потому что Настя была права.

Мы рассуждали так, будто у нас есть все данные. А на самом деле у нас были только обрывки.

И огромный лес вокруг.

Мы не знали, остров это или материк, есть ли здесь другие люди, можно ли отсюда выбраться.

Все наши версии были похожи на попытку собрать скелет динозавра из трёх костей и школьной линейки.

Можно было угадать.

Но, скорее всего, неправильно.

Впереди между деревьями мелькнула вода.

Я поднял руку, показывая, что мы почти пришли.

Игорь улыбнулся.

Настя крепче сжала бутылки.

Больше никто ничего не сказал.

Мы просто шли последние метры молча.

И каждый думал о своём.

Настя, наверное, о том, что если мы умерли, то почему всё так больно и страшно.

Игорь — о том, как вернутся до темноты.

А я — о том, что из всех версий хуже всего была та в которой объяснения может вообще не быть.

И нам всё равно придётся выживать в этом странном месте.

Общий дом

Нас стало намного больше, чем утром. И это было странное чувство. С одной стороны, я радовался. Правда радовался. Живыми оказались не только я и близняшки. Жива была Марина Сергеевна. Жив был Игорь. Жива была Катя. Катя. Я старался не смотреть на неё слишком часто, но получалось это у меня довольно коряво. Она была такая же потрёпанная, как и мы все: с царапиной на щеке, с грязными волосами, в порванной кофте и с повязкой на руке. Но самое главное — она была живая. Она иногда поднимала глаза и встречалась со мной взглядом. И от этого у меня каждый раз что-то сжималось в груди. Честно говоря, я даже Паше был рад. Да, он ворчал и пререкался. Да, делал такое лицо, будто его лично оскорбили тем, что самолет упал в джунгли к динозаврам. Но он тоже был жив. И сейчас это больше радовало, чем огорчало. Правда, вместе с радостью пришла новая проблема. Нас стало слишком много. Дерево, которое ещё вчера казалось почти крепостью, теперь выглядело жалко. На его большой развилке могли нормально разместиться трое. Ну, четверо, если очень постараться и никому не двигаться. Но теперь нас было семеро. Семеро человек, которым нужно было пережить ночь. А ночь в этом лесу была не просто тёмным временем суток. Ночь здесь была очень холодной. И к проблеме холода добавлялась еще одна: если свалиться с дерева, можно стать ужином для зубастых тварей, которые шуршали внизу по ночам. — Нам нужно другое место, — сказал Игорь, осматривая ветви. — Или хотя бы расширить это. — До темноты мы другое место не найдём, — ответила Марина Сергеевна. — А если и найдём, не факт, что оно будет лучше. Паша фыркнул. — Значит, будем спать как летучие мыши? — Можно сделать что-то вроде гамаков, — вдруг сказала Катя. Все посмотрели на неё. Она смутилась, но всё равно продолжила: — Ну… не настоящих, конечно. Но если связать куртки, ремни, чехлы от кресел, какие-нибудь ткани… можно закрепить между ветками. Чтобы у всех было спальное место. Я немного задумался над реализацией. Идея прозвучала почти смешно. Гамаки. Посреди доисторического леса. После крушения самолёта. На дереве, под которым ночью могли ходить хищные динозавры. В другой ситуации кто-нибудь обязательно бы рассмеялся. Но только не мы. Потому что идея была действительно хорошая. И, что самое смешное, лучше у нас всё равно ничего не было. — Сработает, — сказал Игорь после паузы. — Если крепить не на тонкие ветки. И если не делать узлы как попало. — Я умею вязать узлы, — неожиданно сказала Алена. Настя удивлённо посмотрела на неё. — С каких пор? — С лагеря. Ты в то лето с мамой была, а я неделю с папой в походе училась ставить палатку и вязать узлы. — Вот видишь, — сказал Игорь. — Как иногда может пригодиться поход. Паша что-то буркнул: — Осталось дождаться, когда пригодится алгебра. — Если начнём считать, сколько у нас осталось еды, пригодится, — сухо сказала Марина Сергеевна. Паша хмыкнул. И началась суета. Такая настоящая, человеческая суета, от которой становилось чуть спокойнее. Потому что пока мы что-то делали, возникало меньше мыслей о том, в какой ситуации на самом деле оказались. Мы разобрали всё, что успела натаскать Алена. Чемоданы оказались почти бесполезными и одновременно бесценными. В одном была одежда: рубашки, футболки, джинсы, шарф, несколько пар носков. В другом — косметика, зарядки, книга, пластиковый пакет с печеньем и две бутылки воды, одна почти полная. Когда Игорь увидел воду, он велел не открывать её сразу. — Это запас, — сказал он. — Пить будем из ручья. Эту оставим на случай, если ночью кому-то станет плохо. Никто не стал спорить. Из обломков самолёта, которые валялись недалеко от дерева, мы вытащили несколько кусков обивки, ремни безопасности и два кресла. Вернее, то, что раньше было креслами. Они рухнули с высоты метров пяти, застряли в ветках, потом свалились вниз и теперь выглядели так, будто их жевал очень злой носорог. Мы с Игорем и Пашей разобрали их почти полностью. Паша работал молча и резко. Дёргал ремни, выламывал пластиковые части, злился, когда что-то не поддавалось. Но, надо признать, сил у него было много. Там, где я ковырялся бы десять минут, он просто упирался ногой и отрывал нужную деталь. — Не ломай всё подряд, — сказал Игорь. — Нам ещё крепить это надо. — Я и не ломаю, — огрызнулся Паша. В этот момент у него в руках с треском отлетела пластиковая боковина. Игорь посмотрел на неё. Паша посмотрел на неё тоже. — Это было лишнее, — сказал он уже тише. Я не удержался и усмехнулся. Паша это заметил. — Что? — Ничего. Он хотел что-то ответить, но сдержался. Наверное, потому что рядом стоял Игорь. А может, потому что даже он понимал: сейчас ругаться было глупо.

Девчонки занялись рыбой. Мы с Игорем у ручья смогли поймать не так уж много, но хоть что-то. Несколько небольших рыбёшек, костлявых и скользких. Настя сначала сказала, что никогда не будет это чистить, потом через минуту уже сидела с острым куском металла и делала лицо хирурга на операции. — Не смотри так, — сказала она мне, когда я проходил мимо. — Как? — Будто я сейчас порежу себе палец. — Я не смотрю. — Смотришь. — Я просто беспокоюсь. Она на секунду подняла глаза. — Обо мне? Я замер. Это был обычный вопрос. Наверное. Но рядом сидела Катя, которая осторожно промывала рыбу в половинке пластиковой бутылки. И почему-то именно в этот момент она тоже подняла голову. Я почувствовал, как уши начинают гореть. — Ну… обо всех, — сказал я. — Понятно. После она снова занялась рыбой. Катя быстро опустила глаза, но я заметил, что уголок её губ дрогнул. То ли она улыбнулась, то ли мне показалось. Я поспешил вернуться к Игорю, потому что его компания сейчас казалась мне намного безопаснее. Потрошить обломки кресел было как-то спокойнее.

Позже Катя подошла ко мне с мотком ткани в руках. — Лёша, — так серьезно сказала она, что я чуть не уронил кусок обшивки. — Да? — Ты можешь помочь? Тут нужно закрепить, а я не понимаю, выдержит или нет. Она показала на две ветки, между которыми хотела натянуть кусок обивки. Ветка справа была толстая, надёжная. А левая мне сразу не понравилась. — Эта не выдержит, — сказал я. — Видишь, она сухая. На ней совсем нет листвы. Катя приблизилась ко мне и присмотрелась к той ветке, на которую я указал рукой. От неё пахло дымом, речной водой и чем-то сладким — может, тем самым шампунем, который ещё остался в волосах с нормальной жизни. — Ты всё замечаешь? Я пожал плечами. — Не всё. Она посмотрела на меня. — Но многое. Я не знал, что на это ответить. Раньше Катя почти никогда со мной так не разговаривала. В школе она могла спросить домашку, могла сказать «привет», могла улыбнуться, если мы случайно оказывались рядом. Но чтобы вот так, будто ей правда интересно, что я думаю… Это было непривычно. И опасно. Потому что рядом могла оказаться Настя. Так и произошло. — Лёша, — сказала она за моей спиной. — Игорь тебя звал. Я обернулся. Настя стояла с руками, испачканными рыбьей чешуёй, и смотрела сначала на Катю, потом на меня. — Правда? — спросил я. — Да. Голос у неё был спокойный. Даже слишком. Катя сразу отступила на шаг. — Спасибо за помощь, — сказала она. — Я тогда на другую ветку попробую. — Лучше вот туда, — быстро сказал я и показал на крепкую развилку. — Там безопаснее. — Хорошо. Я посмотрел на Настю. — Игорь правда звал? Она помолчала. — Звал раньше. — Раньше? — Ну, может, уже не зовёт. — Настя. — Что? Она отвернулась и пошла обратно к костру. Я хотел пойти за ней, но Игорь действительно позвал меня. — Лёша, сюда. Держи узел. Я вздохнул и полез на дерево.

К вечеру наше убежище стало похоже на гнездо огромной нервной птицы. Между ветками висели куски ткани, куртки и обивки. Где-то были натянуты ремни безопасности. Из пластиковых деталей получились небольшие площадки для вещей. Самое ценное мы подняли наверх: воду, печенье, аптечку, нож, бутылки, часть одежды. Внизу оставили только то, что не жалко было потерять. Марина Сергеевна весь день не просто помогала. Она ещё и исследовала всё вокруг, насколько могла. Сначала я думал, что она просто собирает ветки, но потом заметил, что она рассматривает листья, переворачивает их, нюхает, сравнивает кору деревьев. Под вечер она вернулась к нам с таким лицом, что сразу стало ясно: хороших новостей не будет. — Я не узнаю эти растения, — сказала она. Игорь поднял голову. — Вообще? — Некоторые похожи на папоротники. Некоторые — на современные тропические виды. Но вот эти… — она показала несколько листьев странной формы, длинных и плотных, будто покрытых воском. — Таких я не видела. Ни в учебниках, ни в справочниках. Может, есть редкие виды, о которых я просто не знаю, но… Она замолчала. — Но? — спросила Катя. Марина Сергеевна медленно выдохнула. — Но всё вместе выглядит странно. Не как обычный лес. — То есть мы всё-таки в прошлом? — тихо спросила Алена. — Я этого не говорила, — сразу ответила учительница. — Я говорю только то, что вижу. А вижу я растения, которых не должна видеть рядом друг с другом. Паша усмехнулся, но неуверенно. — Отлично. Даже трава тут не та, что надо, вот же новость. — Трава как раз может быть и та, — машинально сказал я. Все посмотрели на меня. Я пожалел, что открыл рот. — В смысле… если это мезозой, с травой были бы вопросы. — Лёша, — устало сказала Настя, — пожалуйста, не усложняй. — Прости. Игорь, который до этого молча проверял крепление одного из гамаков, сказал: — Завтра нужно вернуться к самолёту. После его слов все притихли. Даже лес вокруг будто стал тише. — Зачем? — спросила Катя. — Рация, — ответил Игорь. — Если кабина хоть частично уцелела, там может быть аварийный передатчик. Или хотя бы оборудование, из которого можно что-то вытащить. Сигнальные ракеты. Фонари. Еда. Вода. — Там карнотавры, — сказала Настя. — Знаю. — И тот большой, — добавила Алена. — Акро… как его? — Акрокантозавр, — сказал я. — Вот он. Игорь кивнул. — Поэтому пойдём не все. И не сейчас. Утром. Осторожно. Сначала разведка. Паша вдруг оживился. — Я пойду. Игорь посмотрел на него. — Посмотрим. — Что значит посмотрим? — То и значит. Завтра решим, кто в состоянии идти и выполнять команды. Паша хотел возмутиться, но Марина Сергеевна сказала: — Игорь прав. Ночью никто никуда не идёт. Сейчас главное — поесть и пережить темноту.

Ужин получился скромный, но сытный. Рыбу мы запекали на углях, завернув в листья, которые Марина Сергеевна сначала долго проверяла и только потом разрешила использовать. На всех досталось по нескольку кусочков. Ещё разделили печенье. По одному маленькому кусочку, но всё равно это было печенье. Настя протянула мне половину своего. — Бери. — Нет. — Бери, сказала. — Ты сама ешь. — Лёша. Она смотрела так, что спорить было бесполезно. Я взял кусочек, но отломил от него половину и вернул ей. — Тогда так. Она хотела возразить, но потом просто кивнула. Катя сидела неподалёку и видела это. Мне почему-то стало неловко. Снова.

После ужина мы стали подниматься на дерево. Это оказалось сложнее, чем утром. Утром нас было мало, и каждый знал своё место. Теперь все двигались осторожно, цеплялись за ветки, передавали друг другу вещи. Игорь помогал снизу, я сверху принимал сумки и бутылки. Паша полез сам и отказался от помощи. — Я справлюсь, — сказал он. И на этот раз сказал без злости. Просто устало отмахнулся. Он забрался выше всех, на толстую ветку, где мы закрепили самый простой гамак из обивки и ремней. Игорь устроился неподалёку от него, чтобы видеть и низ, и часть леса вокруг. — Помоги лучше девчонкам, — сказал Паша, когда я хотел проверить его крепление. — Мы тут нормально. Я удивился. Он не съязвил. Даже обзываться не стал. — Ладно, — ответил я. Марина Сергеевна и Катя устроились ближе к нашей развилке. Для них мы сделали два места рядом: одно из курток и ремней, другое — из чехлов от кресел. Выглядело ненадёжно, но Игорь проверил все узлы и сказал, что выдержит. Алена и Настя не отпустили меня в гамак. — Даже не думай, — сказала Настя. — Почему? — Потому что ночью холодно. — Я справлюсь. — Конечно, справишься, — сказала Алена. — Ты у нас теперь лесной герой. Но мы не справимся. Я посмотрел на них. Они сидели на нашей старой развилке, уже застеленной куртками и какими-то мягкими вещами из чемоданов. Места там было мало. — Втроём будет тесно, — сказал я. — Зато теплее, — ответила Настя. — А если я буду мешать? — Будешь, — честно сказала Алена. — Но мы потерпим. Настя кивнула. — И вообще, это наше место. Мы его первые заняли. — По праву первобытных жителей дерева, — добавила Алена. Я не удержался и улыбнулся. Они были правы. Ночью действительно становилось холоднее. Я, может быть, и справился бы один. Может быть. Но девчонки дрожали ещё до наступления темноты. — Ладно, — сказал я. — Укладывайтесь. Я сейчас помогу остальным и вернусь. — Не пропадай, — сказала Настя. В её голосе было что-то такое, из-за чего я не захотел с ней спорить. — Не пропаду. Я ещё раз проверил, как устроились Марина Сергеевна и Катя. Учительница поблагодарила меня и сразу начала укрывать Катю лишней кофтой. — Вам нормально? — спросил я. Катя кивнула. — Да. Спасибо. Она сказала это тихо и так, будто это было не просто за гамак. Я быстро отвернулся.

Лес молниеносно темнел. Сначала зелёный свет между листьями стал серым. Потом серый начал синеть. Потом стволы деревьев превратились в чёрные полосы, а земля внизу исчезла почти полностью. Только иногда там что-то шевелилось. Может, листья. Может, нет. Вечерние звуки поднимались со всех сторон. Стрекот насекомых. Далёкие крики птиц или не птиц. Где-то ухнуло, потом ответило другое, ещё дальше. В ветвях над нами что-то мелкое пробежало и замерло. Я сидел на ветке чуть в стороне от остальных и смотрел вдаль. Сквозь просветы между кронами виднелось небо. Чужое или наше — я всё ещё не знал. Там уже появлялись первые звёзды. Я вдруг подумал: «Я Тарзан». Мысль была такая глупая, что я улыбнулся. Вот только у Тарзана, кажется, всё получалось легче. Он хотя бы родился в джунглях. А я родился в обычном городе, боялся отвечать у доски и до вчерашнего дня считал школьную столовую одним из самых неприятных мест на земле. Теперь столовая казалась почти раем. — Чему улыбаешься? Я вздрогнул и обернулся. Ко мне осторожно подползала Катя. Она двигалась медленно, держась за ветки обеими руками. В одной руке она что-то прижимала к груди. В темноте её лицо казалось бледнее обычного, а глаза — больше. — Осторожно, — сказал я. — Тут ветка скользкая. — Я вижу. Она всё равно чуть поскользнулась, и я машинально протянул руку. Катя схватилась за неё. На секунду мы оба замерли. Её ладонь была холодная. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Она села рядом, на соседнюю ветку, подтянув колени к груди. И выдыхала пар. Ночь медленно превращала джунгли в холодильник. Мы молчали. Хотя поговорить было о чем. Слишком много всего было. Самолёт. Динозавры. Завтрашний поход. Смерть, которая ходила где-то внизу. Но я не знал, с чего начать. Катя первой нарушила тишину. Она протянула мне то, что держала в руке. Это была небольшая книжка. Твёрдая обложка, гладкая на ощупь. Я прищурился, пытаясь разглядеть её в слабом свете звёзд. Тираннозавр. В чёрных солнцезащитных очках. — Что это? — шёпотом спросил я. — Из того черного кейса, — ответила Катя. — Который ты нашёл на ветках. С кодовым замком. Я удивлённо моргнул. — Вы смогли его открыть? Я же возился с ним минут двадцать, там заклинило всё намертво. Катя тихо хмыкнула. — Я тоже пыталась. Сидела внизу, крутила эти цифры. Потом подошёл Паша. Просто молча вырвал у меня кейс, посмотрел на замок, один раз крутнул колёсико — и замок щёлкнул. Открылся с первого раза. — Он знал код? — Там стояло «000», — Катя покачала головой. — Паша заржал, сказал, что владелец чемодана, наверное, гений безопасности. Достал этот дневник, посмотрел на динозавра, снова засмеялся и отдал всё мне. Я провёл пальцем по обложке. Страницы были абсолютно чистыми, хрустящими. — А зачем он мне? — Не знаю, — Катя пожала плечами. — Ты всё замечаешь и запоминаешь, что кому нужно. Мне показалось… может, тебе захочется всё это записать. Чтобы мы не забыли, как тут всё было. Она не договорила: «Если мы выберемся», но я всё равно это услышал. Я кивнул и осторожно положил дневник на колени. — Спасибо. Катя посмотрела вниз, туда, где между корнями уже почти ничего не было видно. — Ты изменился, — сказала она тихо. Я посмотрел на неё. — Прямо за три дня? — Да. — Обычно люди за три дня только заболеть могут. Она тихо улыбнулась. — Ты тоже. Я невольно провёл рукой по волосам и только сильнее их растрепал. — Спасибо. — Да я не это имела в виду. — В школе ты всегда старался быть незаметным. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Вот оно, то самое чувство. Школа всё равно догнала меня даже здесь, в этом невообразимом месте. — Получалось? — спросил я. — Не очень, если честно. Я удивлённо посмотрел на неё. Катя пожала плечами. — Ты думал, тебя никто не замечает. Но это не так. Я хотел спросить: «А ты замечала?» Но, конечно, не спросил. Вместо этого сказал: — Паша зато с дружками замечал. — Паша всех замечал, кого можно было задеть. Она сказала это без особых эмоций. Но мне всё равно стало немного легче. — Ему просто никто никогда не мешал, — негромко произнес я, глядя куда-то в темноту. — Его ведь никто даже не пытался остановить. Я сказал это в пустоту, просто вспоминая наши школьные дни. Я правда не имел в виду её, но Катя вдруг напряглась и замерла. И тут до меня дошло, что именно она услышала в этих словах. — Кать, я не про тебя, я вообще… — торопливо начал я, пожалев, что вообще это сказал. — Нет, — тихо перебила она. — Ты прав. Она долго молчала. Внизу треснула ветка. Мы оба посмотрели туда, но ничего не увидели. Потом Катя тихо сказала: — Я ведь тоже была среди тех, кто «не пытался». Я просто боялась. Я не ответил. — Это глупо звучит сейчас, да? После всего, — она нервно сглотнула. — Боялась Пашу и его друзей. Боялась, что, если скажу что-то против, они начнут смеяться и надо мной тоже. Поэтому я делала вид, что не замечаю. Она сжала пальцы на рукаве. — А замечала. Я смотрел на неё и не знал, что чувствую. Раньше я представлял этот разговор много раз. Только в тех мыслях я всегда говорил что-то очень умное и гордое. А Катя понимала, как была неправа. И мне становилось легче. Но сейчас никакой красивой фразы у меня заготовлено не было. Была только девочка, уставшая, голодная, напуганная, сидящая со мной на дереве посреди этого безумия. — Я тоже много чего боялся, — сказал я наконец. Катя посмотрела на меня. — Сейчас боишься? Я усмехнулся. — Постоянно. — Но всё равно делаешь. — Не всегда. — Сегодня ведь делал. Мне стало неловко. — Просто кто-то должен был. — Вот именно, — сказала она. — Раньше ты бы так не сказал. Я хотел ответить, но за спиной раздался голос Насти: — Лёша? Мы оба обернулись. Настя сидела на развилке и смотрела в нашу сторону. В темноте её лица почти не было видно, но голос я услышал хорошо. — Вы там скоро? Уже ничего не видно, так и с дерева свалиться можно! — Да уже идем, — шепотом ответил я. Катя сразу опустила глаза. — Я поползу к себе. — Останься, — сказал я слишком быстро. И тут же понял, как это странно прозвучало. Катя осторожно поднялась. — Всё нормально. Марина Сергеевна всё равно одна там скучает. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Спокойной ночи, Лёша. — Спокойной ночи. Катя поползла обратно к своему месту. Я ещё несколько секунд сидел неподвижно, потом медленно перебрался к Алене и Насте. Алена уже почти спала, завернувшись в куртку. Настя лежала с открытыми глазами. Я устроился рядом, стараясь занять как можно меньше места. — Ты чего злишься? — тихо спросил я. — Нет, с чего ты это взял? Это «нет» прозвучало совсем как «да». — Мы просто разговаривали. — Я ничего не сказала. — Но подумала. Настя повернула голову ко мне. — А ты теперь умеешь читать мысли? — Нет, но я ведь вижу, что ты надулась. Она отвернулась, но через секунду всё-таки сказала: — Она тебе нравится, да? Я не ответил. Потому что соврать было бы неправильно. А сказать правду — как-то глупо. — Раньше нравилась, — сказал я. — А сейчас? Я посмотрел в темноту между ветвями. — Сейчас я не знаю, что вообще здесь происходит. Настя долго молчала. Потом тихо сказала: — Очень удобный ответ. — Честный. Она вздохнула. — Ладно. Спи уже, Тарзан. Я удивился. — Ты слышала? — Ты улыбался слишком глупо. Было понятно, что ты думаешь о чем-то таком. Я тихо рассмеялся. Настя тоже хихикнула. Потом она придвинулась ближе, потому что действительно было холодно. Алена во сне шевельнулась и прижалась с другой стороны. Я лежал, глядя вверх, где сквозь листья виднелись звёзды. На соседних ветках тихо шептались Марина Сергеевна и Катя. Выше устроились Игорь и Паша. Где-то внизу шуршал лес. Наше дерево стало общим спасением. Общим домом. Я очень надеялся, что временным. Но пока другого дома у нас не было.

Секрет

Утром меня разбудила Катя. Кто-то осторожно тронул меня за плечо, и я сначала решил, что это Настя.

— Лёша, — прошептали рядом. — Проснись.

Я открыл глаза не сразу. Сначала попытался освободить свою руку, которая затекла рука, в спину упирается какая-то ветка и почему-то мне было одновременно жарко и холодно. Потом увидел Катю. Она сидела на соседней ветке и смотрела на меня с таким выражением, будто уже пару минут пыталась не засмеяться.

— Что? — хрипло спросил я. Катя подняла брови. — А ты хорошо устроился.

Я не понял ее, но потом осмотрелся. С одной стороны, ко мне прижалась Алёна. Она спала, уткнувшись лбом мне в плечо, и тихо сопела. С другой стороны, Настя обнимала меня за руку так крепко, будто я был не человек, а спасательный круг. Её волосы щекотали мне подбородок, а колено каким-то образом оказалось поверх моей ноги. Я уставился на Катю, а она продолжала смотреть на меня. Очень внимательно. — Это не то, что ты подумала, — сказал я шёпотом. Она чуть наклонила голову. — А что я подумала? — Не знаю. Но точно что-то неправильное. — Почему сразу неправильное? — тихо спросила она. Уши у меня мгновенно стали горячими. Даже утренний холод не помог. Я осторожно попытался высвободить руку. Настя во сне недовольно поморщилась и прижалась сильнее. Катя прикрыла рот ладонью. — Не смешно, — сказал я. — Я и не смеюсь. — Смеёшься, я же вижу по глазам. — У меня просто глаза такие. — Очень смешные глаза. — Спасибо. Я снова попытался выбраться. На этот раз Алёна что-то пробормотала во сне и ткнулась мне в бок. — Лёша, — сказала Катя уже серьёзнее. — Пошли. Я кое-что покажу. Я перестал дёргаться. — Что? — Тише. Не буди их. — А почему я? Катя посмотрела вниз, туда, где под деревом ещё лежала серая утренняя тень. — Потому что ты эксперт по миру динозавров. И вообще… ты смотришь на вещи внимательнее других. Я хотел сказать, что это не так. Что я просто иногда замечаю всякую ерунду, а важное как раз пропускаю. Но говорить это вслух было совсем необязательно.

— Это далеко?

— Нет. Совсем недалеко.

— Игорь знает? Катя замялась. Вот это мне сразу не понравилось.

— Катя.

— Я просто хотела сначала тебе показать.

— Нам нельзя уходить одним.

— Мы не уйдём далеко.

— Ты в курсе что тут динозавры водятся.

— Сейчас утро они еще спят.

— Динозаврам кто-нибудь сказал, что сейчас утро и можно подремать в теплой берлоге или где они там спят?

Катя вздохнула.

— Если не хочешь, я пойду одна. Вот это было совсем жульничество с ее стороны.

— Очень нечестно. Я посмотрел на спящих близняшек. Настя всё ещё держала мою руку. Алёна тихо сопела и выглядела так спокойно, будто мы не висели на дереве посреди невозможных джунглей.

— Ладно, — прошептал я. — Только быстро. И если услышим что-то странное — сразу назад.

— Хорошо.

— И, если увидим что-то странное — тоже назад.

— Хорошо.

— И если мне просто станет не по себе…

— Лёша.

— Что?

— Пошли уже. Освободиться оказалось сложнее, чем я думал. Пришлось сначала осторожно убрать руку Насти, потом отодвинуть локоть Алёны, потом почти замереть, когда Настя открыла один глаз. Она посмотрела на меня мутным сонным взглядом. — Ты куда? — прошептала она.

— Сейчас вернусь.

— Куда? — повторила она уже чуть яснее. Я замялся. Катя молчала за моей спиной.— Посмотреть кое-что, — сказал я. Настя перевела взгляд на Катю. Сон с неё слетел почти сразу.

— Кое-что?

— Мы недалеко, — быстро сказала Катя. — Правда. Я просто хочу показать Лёше одну вещь. Настя смотрела на неё несколько секунд. Потом на меня. — Разбуди Игоря, — сказала она.

— Мы на пять минут.

— Лёша.

Я уже открыл рот, чтобы согласиться, но Катя тихо сказала:

— Если будить всех, начнётся шум. А я не хочу, чтобы туда сразу пошли все. Настя нахмурилась.

— Почему? Катя не ответила сразу. И именно это сделало всё ещё хуже. Я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло тревогой.

— Мы правда быстро, — сказал я Насте. — Я обещаю. Она сжала губы. Алёна вдруг пошевелилась и пробормотала:

— Не ссорьтесь… дайте поспать…

Мы все замолчали. Настя отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она. — Но, если через десять минут вас не будет, я разбужу всех. — Через десять будем, — сказал я.

— Через восемь, — поправила она.

— Через восемь.

Катя первой начала спускаться. Я последовал за ней, стараясь не смотреть на Настю. Потому что если бы посмотрел, то, наверное, никуда бы уже не пошёл. Утренний лес оказался другим. Ночью он был чёрным, пугающим и холодным. А утром — зелёным, влажным и даже красивым. Почти красивым потому, что красота здесь всё равно была какая-то не совсем правильная что ли. Слишком большие листья. Слишком густые тени. Слишком много звуков, у которых не было объяснения. Где-то высоко кричали птицы. Или не птицы. Внизу между корнями полз густой туман. На листьях блестела вода, и от каждого нашего движения капли срывались вниз. Я спустился последним и сразу поднял голову. Дерево над нами казалось ещё больше, чем вчера. Между ветками висели наши гамаки, куртки, ремни, куски обивки. Настоящее гнездо. Странное, кривое, но наше.

— Куда? — спросил я. Катя кивнула в сторону густых зарослей.

— Туда.

— Ты вчера туда ходила?

— Немного.

— Одна?

Она не ответила.

— Катя.

— Я недалеко отходила.

— Это не ответ.

Она остановилась и обернулась.

— Я не могла уснуть.

Марина Сергеевна уже спала. Игорь с Пашей наверху что-то шептались. Ты был с Настей и Алёной. Я просто спустилась на минуту.

— Ночью?

— Уже светало.

— “Уже светало” — это не значит, что можно тут разгуливать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Катя опустила глаза. — Мне нужно было побыть одной.

Я хотел возмутиться ещё сильнее, но слов для моего негодования я как-то не нашёл. Потому что понял. Наверное, каждому из нас хотелось хоть на минуту оказаться одному. Без разговоров о динозаврах, воде, еде и смерти. Только здесь одиночество могло очень быстро стать последним.

— Больше так не делай, — сказал я.

Катя посмотрела на меня.

— Командуешь?

— Прошу.

Она чуть смягчилась.

— Хорошо. Не буду.

Мы пошли дальше. Я старался запоминать дорогу: кривой корень, похожий на лапу; ствол с красноватой корой; куст с длинными восковыми листьями, которые вчера показывала Марина Сергеевна. Катя двигалась впереди осторожно, но уверенно, будто правда знала, куда идёт. Мы ушли не слишком далеко от лагеря. Но всё равно это мне не нравилось.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет.

— Ты уже говорила.

— Потому что правда нет.

— В страшных фильмах так всегда говорят перед тем, как кто-нибудь исчезает. Катя оглянулась.

— Ты много смотришь страшных фильмов?

— Раньше думал, что да. Теперь понимаю, что они все были очень оптимистичные. Она улыбнулась. Потом остановилась.

— Вот.

Я подошёл ближе. Сначала не понял, на что она показывает. Просто земля. Влажные листья. Папоротники. Несколько сломанных веток. А потом увидел. Между корнями, наполовину вдавленный в мягкую землю, лежал зелёный чемодан. Обычный чемодан. На колёсиках. С выдвижной ручкой, которая была погнута и торчала под странным углом. Один бок был поцарапан, ткань местами порвана, но в целом он выглядел почти целым. Я присел рядом, не касаясь его.

— И что? — спросил я настороженно.

Катя посмотрела на меня так, будто я должен был уже всё понять.

— Вчера его здесь не было.

Я поднял голову.

— Может, ты не заметила.

— Я заметила бы.

— Ты была уставшая. Могла перепутать место.

— Может, — сказала она.

Но по голосу было ясно: она в это не верит.

— Или он лежал чуть дальше, а кто-то его передвинул.

— Кто?

Я не ответил. Потому что вариантов было не много. И ни один мне не нравился. Ветер шевельнул листья над нами. Где-то рядом кто-то копошился в листве. Я вдруг очень отчётливо услышал собственное дыхание.

— Ты уверена, что это то самое место? — переспросил я.

Катя кивнула.

— Я сидела вот там. Она показала на поваленный ствол в нескольких шагах от чемодана. Решила немного отдохнуть и потом вернулась обратно. Здесь ничего не было.

— Может, он упал позже. С дерева свалился. Я посмотрел вверх. Над нами была густая крона, но самолётных обломков видно не было. Да и если бы чемодан упал сверху, вокруг были бы свежие повреждения: сломанные ветки, вмятина, разбросанная земля. Ничего такого. Он будто просто появился.

— Лёша, — тихо сказала Катя. — Это мой чемодан.

Я медленно повернулся к ней.

— Твой?

— Да.

— Ты уверена?

— У меня был зелёный чемодан. Вот здесь наклейка. Она присела рядом и показала на бок. Там действительно была наклейка: маленький смешной динозавр в очках. Ирония была такая тупая, что я даже не смог усмехнуться.

— Мне брат приклеил перед поездкой, — сказала Катя. — Сказал, чтобы я не перепутала багаж. Я посмотрел на наклейку. Динозавр в очках улыбался. Ненавижу динозавров в очках.

— Ты вчера видела свой чемодан среди вещей? — спросил я.

— Нет.

— Может, его принесла Алёна?

— Я бы узнала.

— Может, кто-то из наших нашёл позже и оставил здесь? Катя посмотрела на меня.

— Зачем? И снова я не ответил. Я осторожно обошёл чемодан по кругу. На земле вокруг были следы. Но какие именно — понять сложно. Наши? Катины? Чьи-то ещё? Влажные листья всё смазывали. И всё же одно место мне не понравилось. Рядом с чемоданом грязь была продавлена глубже. Не как от падения. Скорее как будто кто-то поставил его на землю и чуть подтолкнул ногой.

— Не трогай пока, — сказал я.

Катя замерла, хотя уже тянулась к молнии.

— Почему?

— Не знаю.

— Это мой чемодан.

— Я понял.

— Там могут быть мои вещи. Одежда. Может, еда. Телефон.

— Телефон здесь бесполезен.

— Всё равно. Она сказала это так тихо, что я перестал смотреть на землю и посмотрел на неё. Катя сидела перед чемоданом, сжав руки в кулаки. Вчера, на дереве, она держалась спокойно. Даже когда говорила о страхе. А сейчас у неё дрожали губы. И я вдруг понял: дело не в телефоне. Это была вещь из нормальной жизни. Её вещь. Доказательство, что нормальная жизнь вообще была. Что где-то существовал нормальный мир, и брат, который клеил дурацких динозавров на чемодан. Я стал говорить мягче:

— Мы откроем его. Просто давай не здесь.

— Почему?

— Потому что, если он появился здесь после того, как ты уходила, значит, кто-то его сюда принёс. Или что-то. Катя побледнела.

— Думаешь, динозавр?

Я посмотрел на чемодан.

— Если динозавры начнут аккуратно приносить багаж, я окончательно сдамся.

— Тогда кто?

— Вот это мне и не хочется сейчас выяснять. Мы оба замолчали. Лес вокруг внезапно показался очень тихим. Как будто он подслушивал наш разговор. Нет он не был тихим полностью. Где-то стрекотали насекомые, наверху шуршали листья. Но рядом с нами будто образовался пустой круг тиштны. Я медленно выпрямился.

— Берём и возвращаемся.

— Он тяжёлый. Попытавшись поднять чемодан заявила Катя.

— Тогда тащим.

— А если внутри что-то…

— Поэтому открывать будем у дерева. При всех. Катя кивнула.

Мы взялись за ручку вместе. Чемодан оказался тяжелее, чем я ожидал. Не неподъёмный, но явно не пустой. Колёса в грязи почти не катились, поэтому пришлось приподнимать его и волочь между корнями. Каждый шорох теперь почему-то казался казался очень громким.

— Быстрее, — прошептала Катя.

— Я и так быстро.

— Ты пыхтишь.

— Это не пыхтение. Это тактическое дыхание.

— Очень громкое тактическое дыхание.

— Чемодан твой, между прочим.

— Я знаю.

— Что ты туда положила? Кирпичи?

— Одежду.

— У тебя одежда из свинца? Катя неожиданно тихо рассмеялась. Совсем коротко. Нервно. Пока из кустов справа не раздался треск. Мы оба замерли. Чемодан повис, между нами. Я медленно повернул голову. В зарослях что-то шевельнулось. Листья дрогнули. Потом ещё раз. Низко, почти у самой земли. Катя сжала ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Лёша, — прошептала она.

— Тихо. Я сам не знал, зачем это сказал. Как будто если мы будем вести себя тише, нас не сожрут. Из кустов высунулась маленькая морда. Существо было размером с крупную кошку. Или с небольшую собаку. Длинная шея, блестящие чёрные глаза, тонкие передние лапы с коготками. Оно посмотрело на нас, моргнуло и наклонило голову. Катя вцепилась в мою руку.

— Это…

— Не знаю, — прошептал я. Существо сделало шаг вперёд. Потом резко ткнулось носом в землю, схватило что-то — жука или личинку — и исчезло обратно в кустах. Мы стояли ещё несколько секунд. Потом я выдохнул.

— Ладно. Это было почти мило.

— Почти?

— Точно милее чем динозавр.

Катя нервно кивнула. Мы снова потащили чемодан.

Когда дерево наконец показалось между стволами, я почувствовал такое облегчение, будто вернулся не в лагерь, а домой. Хотя домом это назвать было сложно. Лагерь уже проснулся. Сверху доносились голоса. Кто-то передавал вниз бутылку. Где-то трещали ветки. Возле корней уже лежала небольшая куча вещей, которые притащили к дереву. Настя сидела на нижней толстой ветке, свесив ноги, и расчёсывала Алёну найденной вчера расчёской. Расчёска была розовая, с отломанным зубцом, но Алёна держалась так, будто находилась в салоне красоты.

— Ай! — возмутилась она.

— Не дёргайся, — сказала Настя.

— Ты мне волосы выдираешь.

— Я тебе колтун выдираю.

— Между прочим, это редкие волосы, пережившие авиакатастрофу.

— Вот я и пытаюсь дать им второй шанс. Алёна увидела нас первой. Точнее, сначала увидела чемодан.

— Ого, — сказала она.

— А вы с утра уже за покупками? Настя посмотрела в нашу сторону. Её взгляд скользнул по мне, потом по Кате, потом по нашим рукам на ручке чемодана. Мы почти одновременно отпустили её. Чемодан глухо стукнулся о землю.

— Мы нашли его недалеко, — быстро сказал я.

— Мы? — уточнила Настя.

— Катя нашла. То есть… заметила. Вернее, она вчера там была, а утром увидела, что он появился.

— Она вчера там была? — спросила Настя.

Я понял, что объясняю всё хуже с каждым словом. Катя шагнула вперёд.

— Это мой чемодан. Настя посмотрела на неё.

— Твой?

— Да.

Алёна перестала возмущаться из-за волос.

— Подождите. То есть он просто лежал в лесу?

— Не просто, — сказал я.

— Вчера его там не было. Теперь на нас обратили внимание все. Игорь сидел на большом корне возле дерева и держал в руке кусок тонкого металла, кажется, пытался наточить его камнем который держал в другой руке. После наших слов он перестал ковыряться.

— Где нашли? — спросил он.

— Вон там, — я показал в сторону зарослей.

— Недалеко от лагеря.

— Вы ходили вдвоём? — голос у него стал спокойным. Я уже знал: когда взрослые говорят слишком спокойно, хорошего ждать не надо.

— Недалеко, — повторил я.

— Я не спрашивал, далеко или нет.

Катя опустила глаза.

— Это я попросила.

— А я согласился, — сказал я быстро.

Игорь посмотрел на меня.

— Поздравляю. Утро началось с нарушения первого нормального правила, которое мы даже не успели вслух принять.

— Мы быстро…

— Лёша, — перебил он. — В этом лесу “быстро” не значит “безопасно”.

Паша, который стоял чуть дальше и о чём-то беседовал с Мариной Сергеевной, обернулся.

— Ага, — сказал он. — Зато романтично. Настя резко посмотрела на него.

— Заткнись.

Паша поднял руки.

— Да я что? Я ничего.

Марина Сергеевна подошла ближе. В руках у неё было несколько листьев и длинная тонкая ветка, которую она, кажется, использовала как указку.

— Что случилось?

— Нашли чемодан Кати, — сказал Игорь. — Там, где его вчера не было.

Учительница нахмурилась.

— Вы уверены?

— Я уверена, — сказала Катя. — Я вчера была там. Его не было.

Марина Сергеевна посмотрела на чемодан, потом на Катю.

— Ты уходила от дерева одна? Катя молчала. Этого было достаточно. Учительница устало закрыла глаза.

— Катя…

— Я знаю, — тихо сказала та. — Больше не буду.

Игорь поднялся с корня, аккуратно отложив кейс.

— Чемодан не открывали?

— Нет, — сказал я. — Я решил, что лучше при всех.

Он кивнул.

— Вот это было правильно.

Паша подошёл ближе и присел перед зелёным чемоданом.

— А вдруг там еда?

— Не трогай, — одновременно сказали Игорь, Марина Сергеевна и Настя. Паша замер с протянутой рукой.

— Да понял я. Алёна спрыгнула с нижней ветки, придерживая волосы одной рукой.

— А если его кто-то принёс? Все посмотрели на неё. Она пожала плечами.

— Ну а что? Сам он не пришёл. Хотя, учитывая здешние растения и динозавров, я бы уже не удивилась чемодану на ножках.

— Следы были? — спросил Игорь.

Я кивнул.

— Непонятные. Земля мокрая. Но выглядело так, будто его поставили, а не бросили. Игорь нахмурился сильнее.

— Значит, сначала осмотрим снаружи. Потом откроем.

— Отличная формулировка, — пробормотал Паша.

Настя слезла с ветки и подошла ко мне.

— Ты цел? — спросила она тихо.

— Да.

— Видели что-нибудь? Я вспомнил маленькую морду в кустах.

— Мелкое что-то. Неопасное. Наверное.

— Наверное?

— Оно ело жука.

— Прекрасно. Теперь мы классифицируем местных жителей по завтраку. Я хотел улыбнуться, но Настя не улыбалась.

— Я же вернулся, — сказал я.

— Через двенадцать минут.

— Ты что считала?

— Да.

Мне стало неловко.

— Прости.

Она посмотрела на меня как на провинившегося, потом кивнула как будто простила мне все мои грехи.

— Потом поговорим.

Вот это “потом” прозвучало гораздо страшнее, чем рев динозавра. Игорь тем временем осторожно обошёл чемодан, присел и провёл пальцами по царапинам на боку.

— Катя, кроме наклейки, есть ещё признаки, что он твой?

— Кодовый замок. Там должно быть выставлено ноль-семь-два.

— Почему? — вдруг вклинился Паша.

Катя посмотрела на него вопросительно.

— Потому что это мой день рождения.

Паша хотел что-то сказать, но почему-то передумал. Игорь наклонился к замку.

— Ноль. Семь. Два. Щёлк. Замок открылся. Катя вздрогнула. А я почему-то почувствовал не облегчение, а наоборот — холод где-то под рёбрами.

Крышка зелёного чемодана откинулась. Мы все инстинктивно подались вперед. Но там не было ни бомбы, ни змей. Просто вещи, сложенный свитер, запасные джинсы, какая-то косметичка. Самый обычный набор для поездки. Я посмотрел на Катю, ожидая, что она выдохнет с облегчением. Но она застыла. Вся краска разом схлынула с её лица, оставив его пугающе бледным. Она смотрела на дно чемодана так, будто там лежала ядовитая сколопендра. Дрожащей рукой она потянулась внутрь, раздвинула свернутые футболки и достала… фотоаппарат. Обычную, немного потёртую серебристую «мыльницу».

— И из-за этого мы так тряслись? — хмыкнул Игорь, явно разочарованный содержимым.

Катя ничего не ответила. Она смотрела на пластиковый корпус расширенными от ужаса глазами. — Его… его здесь не должно быть, — прошептала она одними губами. — Я избавилась от него. Я не брала его с собой, я клянусь… Атмосфера мгновенно стала тяжёлой. У меня по спине пробежал холодок. Лес словно залез к ней в душу и вытащил её секрет.

— О, фотик! — вдруг оживился Паша. Ему явно стало не по себе от этого жуткого напряжения, и он решил разрядить обстановку единственным знакомым ему способом — превратить всё в шутку.

— А ну дай сюда! — Паша шагнул к Кате и легко выхватил мыльницу из её ослабевших пальцев. — Самое то для нашего доисторического курорта. Алёна, иди сюда, сделаем селфи! Будем фоткаться с динозаврами! Он уже поднял объектив и начал строить дурашливую рожу, когда Катя взорвалась. Это не было похоже на обычную истерику или ссору. Она издала какой-то сдавленный, почти животный звук. Бросилась на Пашу, вцепилась обеими руками в фотоаппарат и рванула на себя с такой отчаянной силой, что он едва устоял на ногах.

— Отдай! — крикнула она. Её голос сорвался, прозвучав чужой, пугающей нотой.

— Эй, полегче! — Паша отшатнулся, инстинктивно отпуская камеру. На его лице отразилось искреннее недоумение и легкая обида. — Ты чего больная что ли? Я просто посмотреть хотел. Катя прижала серебристую мыльницу к груди так крепко, словно это был спутниковый телефон. Её колотило. Она дышала тяжело и прерывисто, затравленно переводя взгляд с Паши на Игоря, потом на Алёну, и, наконец, на меня.

— Не трогай, — процедила она побелевшими губами. — Никогда. Не смей. Это. Трогать.

Паша поднял руки в примирительном жесте и отступил на шаг. Никто больше ничего не сказал. Алёна отвела взгляд, Игорь задумчиво нахмурился. А я смотрел на Катю и в голову приходила только одна мысль. Она боялась, в её глазах плескался самый настоящий, первобытный ужас. На этом фотоаппарате есть что-то такое, о чём никто не должен узнать. Что-то, ради чего она готова вцепиться любому из нас в горло. И это «что-то» каким-то немыслимым образом проделало путь в этот адский лес.

Связь

В поход к самолёту отправились трое: я, Паша и Игорь.

Из девчонок пойти хотела Настя. Причём не просто хотела — она стояла у нашего дерева с таким видом, будто уже всё решила. — Я иду, — сказала она, застёгивая на поясе ремень, к которому был привязан короткий обломок металла вместо ножа. — Нет, — тут же ответил я. Она медленно подняла на меня глаза. — Что значит «нет»? — То и значит. Ты остаёшься здесь. — Ты теперь командир? — Нет. Поэтому прошу нормально: останься. — Нормально? — Настя усмехнулась. — Ты идёшь к обломкам самолёта, где вчера бегали хищники, а я должна сидеть тут и ждать? — Да. — Отличный план.

Алёна, сидевшая на нижней ветке, посмотрела то на меня, то на сестру. — Мне кажется, сейчас кто-то умрёт ещё до встречи с динозаврами, — пробормотала она.

Я сделал вид, что не услышал этого. — Настя, если пойдём все, лагерь останется почти без присмотра. Катя, Марина Сергеевна, Алёна… им тоже кто-то нужен. — У них есть учительница. — Учительница не сможет одна всех защитить. — А ты сможешь?

Она сказала это резко, но в голосе была не злость. Скорее страх. Я подошёл немного ближе и заговорил тише: — Я не знаю. Но если ты пойдёшь со мной, я буду думать не о том, как мне выжить и найти рацию. Я буду всё время смотреть, где ты. А ты сама прекрасно знаешь, что отвлекаться лучше не стоит.

Настя глубоко вздохнула и скрестила руки на груди. — Пожалуйста, — добавил я. — Останься.

Она отвернулась и несколько секунд смотрела в сторону леса, потом коротко кивнула. — Вернёшься до темноты. — Вернусь. — Не обещай, если не уверен. — Тогда постараюсь. — Плохо. — Но честно.

Настя снова посмотрела на меня. Потом сняла с пояса один из ремней и протянула мне. — Возьми. — Зачем? — Если придётся лезть на дерево. Или кого-то вытаскивать. Или связать Паше руки, если он начнёт делать глупости. — Я всё слышу, — недовольно подал голос Паша. — Вот и хорошо, — ответила Настя.

Я взял ремень. И уже через несколько минут мы вышли на поиски рации.

Дорога к поляне была проложена по тому же маршруту, которым мы уже ходили с Настей. Только теперь я добавлял новые метки: надломанные ветки и царапины на коре. Сначала мы шли в полной тишине. Паша хмуро поглядывал по сторонам и на вопросы отвечал короткими кивками, но долго держать всё в себе он не умел.

— Слушай, — он вдруг поравнялся со мной, понизив голос. — А наша Катя теперь официальный фотограф этого увлекательного тура на выживание? — Ты о чём? — не понял я, делая очередную зарубку на коре. — О том, что она в свой фотик вцепилась, как Голлум в Кольцо Всевластия. Я утром видел: она смотрела на него так, будто он сейчас взорвётся. Или будто там есть что-то очень важное.

Я промолчал, но мысленно с ним согласился. Катя действительно вела себя странно. Я отчётливо слышал её слова о том, что фотоаппарат она с собой не брала. Перед самым нашим уходом я хотел поговорить с ней об этом, но не смог подобрать подходящие слова. Да и что тут скажешь? Будь у меня какой-нибудь секрет, рассказал бы я ей, если бы она спросила? Я задумался: вопрос был интересный, а есть ли у меня секреты, которые я не смог бы рассказать ей? Пока был только один, и он был банален — она мне нравилась. Пожалуй, достаточно секретов для одного задрота и любителя динозавров. Камера с секретом, о котором Катя очень сильно переживает... Как она вообще могла попасть в её багаж на борту самолёта? От одной мысли об этом по спине полз холодок, и джунгли тут были ни при чём.

— У всех стресс, Паш, — вслух ответил я, стараясь звучать небрежно. — Отстань от неё. Может, это единственная ценная вещь, которая у неё осталась из дома. — Да я не пристаю, — фыркнул он, переступая через толстый корень. — Просто констатирую факт. У нас тут, на минуточку, динозавры по лесу бегают, а она сидит бледная из-за какой-то камеры. Я тебе говорю, там что-то мутно... — Разговоры, — резко, но не повышая голоса, бросил Игорь.

Он даже не обернулся, идя впереди плавно и почти бесшумно. Паша закатил глаза, но послушно захлопнул рот.

Игорь вообще вёл себя странно. Иногда он резко останавливался и поднимал руку. То сжимал кулак, то показывал два пальца в сторону, то ладонью приказывал пригнуться. Выглядело это так, будто он не бортпроводник, а командир спецназа, который по ошибке оказался на нашем рейсе. «Где только стюардов такому учат?» — мелькнуло у меня в голове, но спрашивать я не стал. Выглядело это в любом случае круто и внушало хоть какую-то уверенность.

— Он сейчас ещё кувырком через кусты прыгнет, — одними губами прошептал Паша. Я пихнул его локтем в бок, призывая к тишине.

Мы добрались до края поляны не сразу. Чем ближе подходили к месту крушения, тем сильнее менялся воздух. В джунглях пахло мокрой листвой, прелой землёй и какими-то цветами с тяжёлым сладким ароматом. А там, впереди, к этому примешивался другой запах — металлический и горький. Запах самолёта. И всего того, что с ним случилось.

Мы залегли в кустах почти одновременно, уже ползком добираясь до края леса. Я раздвинул листья и увидел поляну.

Обломки лежали так же хаотично, как и вчера: куски обшивки, кресла, провода, багаж и вывернутые панели. Солнце уже поднялось достаточно высоко, и на металле вспыхивали яркие блики. От них солнечные зайчики слепили глаза. Мы долго сидели молча и осматривались. Ничего не происходило на поляне. Ни мелких, ни крупных хищников. Даже птиц почти не было. Только ветер шевелил траву между обломками.

Наверное, после нападения акрокантозавра сюда не совались даже те, кто раньше считал это место лёгкой добычей. Я очень надеялся, что рассуждаю правильно.

— Обойдём по кромке, — тихо сказал Игорь, переводя взгляд на нас. — Сначала проверим периметр. Потом пойдём внутрь.

Мы двинулись направо, почти не выходя из тени деревьев. Поляна была больше, чем казалась на первый взгляд. Чем дальше мы обходили её, тем больше находили следов крушения. Тел видно не было. И я знал, почему.

Хотелось думать, что все, кого мы не нашли, выжили и ушли прятаться в лес. Но правда была намного страшнее. В помятой высокой траве то тут, то там виднелись широкие, уже подсохшие бурые пятна. Ремни безопасности на некоторых креслах были разорваны в клочья, а на погнутом металле зияли глубокие царапины, похожие на следы огромных зубов. Эти твари — они просто всех сожрали. Я поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Я вспомнил динозавров из книг, которые любил в детстве. В каждой передаче говорили, что хищники были опасны, что у них не было жалости. Но когда тебе десять лет, ты не воспринимаешь это по-настоящему. Для тебя динозавр — картинка, скелет в музее. Это как с розеткой. Взрослые говорят: «Не суй пальцы, ударит током». Ты вроде веришь, но по-настоящему понимаешь только тогда, когда тебя тряхнёт. И меня тряхнуло. Если «тряхнуло» вообще было подходящим словом для той ситуации, в которой я оказался, в которой мы все оказались.

Когда мы полностью обогнули поляну, Игорь решил, что хватит осторожничать. — Идём внутрь, — вдруг сказал он. — Но не кучей. Двигаемся с интервалом. Если кто-то заметит опасность — сразу сигнал. — Свистеть можно? — спросил Паша. — Только если нет другого выхода. Звук далеко разносится. — А если я увижу огромную пасть? — Тогда свисти.

Паша кивнул. — Рад, что у нас есть протокол на случай огромной пасти.

Я вышел из тени деревьев следом за Игорем. На открытом месте сразу стало неуютно. Я чувствовал себя слишком заметным и беспомощным на открытой местности.

Несколько раз я находил вещи, от которых внутри неприятно сжималось: детскую кофту, треснувший телефон, паспорт, раскрытый на заляпанной грязью странице... Я заставлял себя внимательно осматривать каждый клочок этой поляны. Нам позарез нужна была связь.

Вдруг справа раздался короткий свист. Паша стоял возле большого обломка фюзеляжа и возбуждённо махал рукой. Мы с Игорем осторожно двинулись к нему. — Смотрите.

Он указывал на металлический блок, частично придавленный панелью. От него тянулись провода, рядом валялась гарнитура, а сбоку виднелись ручки настройки. Игорь присел рядом. На его лице впервые за всё утро появилось что-то похожее на надежду. — Да, — сказал он. — Похоже на стационарную рацию. — Ну всё. Я официально полезный, — выдохнул Паша.

Мы старались делать всё как можно быстрее. Игорь со знанием дела показывал, что откручивать и что ломать нельзя. Рация оказалась тяжёлой, но нам удалось собрать основное оборудование и вытащить всё к краю лесной чащи. Там, в тени, мы поняли новую проблему. Тащить всё это в наш лагерь было тяжело и опасно. К тому же, для рации всё равно нужна антенна или открытое место.

— Надо делать второй лагерь, — сказал Игорь. Паша посмотрел на него так, будто тот предложил построить аэропорт. — Наблюдательный пункт. На дереве. Здесь, — уточнил Игорь.

Я осмотрелся. Вокруг было несколько крепких деревьев, и одно из них росло прямо у поляны — с удобной развилкой метрах в шести-семи над землёй. Это примерно уровень третьего этажа. Не заоблачная высота, но крупные хищники снизу точно не достанут. — Оттуда будет видно всю поляну, — сказал я.

Мы, не теряя времени, принялись за работу. Следующие четыре часа слились в одну бесконечную возню. Мы таскали ремни, куски обшивки, верёвки и лианы. Игорь и тут оказался неожиданно умелым: он моментально прикинул, как распределить вес и закрепить настил, словно занимался этим каждые выходные.

Паша ворчал, но работал за двоих. Он подтягивал тяжёлые куски, ругался на непослушные лианы, потом сам же находил самые крепкие и привязывал их. К вечеру у нас получился неплохой наблюдательный пункт.

— Если таких мостов из лиан наделать больше, — сказал я, глядя на соседние ветки, — можно было бы добраться почти до нашего лагеря по воздуху. Паша фыркнул. — Конечно, но лучше построй аэропорт и вызови нам бизнес-джет — это будет более полезное дело. А то я уже представил, как ты ночью идёшь по лиане и падаешь прямо в пасть ящеру.

Шутки шутками, но когда оборудование наконец подняли на площадку, Игорь попробовал его подключить. Рация молчала. — Нужна батарея, — нахмурился он. — Или аккумуляторный блок. Встроенная, видимо, села. Без питания она мертва. Паша сел на ветку и устало выдохнул: — То есть мы четыре часа строили домик, чтобы понять, что эта хреновина не работает?

День тем временем подходил к концу. — Нам нужно возвращаться, — сказал я, смотря на багровеющий закат.

Игорь задумчиво посмотрел на поляну. — Я останусь. Хочу понаблюдать за этим местом. Понять, кто приходит к обломкам после темноты. — Я останусь с ним, — вдруг сказал Паша.

Я посмотрел на него. — Ты? — А что? — огрызнулся он. — Думаешь, только ты можешь быть героем?

Игорь кивнул: — Вдвоём безопаснее. Лёша, возвращайся в основной лагерь. Скажешь, что мы нашли рацию, но нужна батарея. Пока ещё не совсем стемнело, по меткам дойдёшь.

Мне не хотелось идти одному. Совсем. Но выбора не оставалось. Мы нашли немного уцелевшей еды из буфета — печенье, воду, шоколадки. Я взял с собой столько, сколько смог унести, и начал спускаться. С каждым метром земля становилась ближе, а спокойствие испарялось с каждой секундой. С другой стороны, идти всем тоже было не нужно — в конце концов, хоть втроём, да хоть и вдесятером с акрокантозавром не справиться, а я один создавал меньше шума, да и дорогу я кое-как уже знал.

Сначала всё было нормально. Я видел метки, оставленные мной ранее, и шёл по ним. Но в джунглях вечер не наступал постепенно — он падал сверху, как занавес, через который ничего не видно. Ещё недавно пробивались лучи, а через несколько минут лес стал почти чёрным. Метки начали пропадать. Я заставил себя замедлиться. Хотелось сорваться с места и побежать, но это было глупо. Бегущий человек создает больше шума, да и куда бежать, я не видел. В этом лесу направление переставало быть направлением, как только садилось солнце.

Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Никаких меток на стволах. Где-то далеко раздался рёв. Я замер на месте и сжал кулаки. — Я заблудился, — сказал я вслух.

Голос прозвучал громче, чем я предполагал. Я подошёл к огромному дереву, прикидывая, как на него залезть, чтобы переждать эту ночь. В этот момент в кустах слева затрещали ветки. Сердце ударило в грудь так сильно, что стало больно. Я машинально двинулся к стволу дерева. Из темноты показались две фигуры.

— Лёша? — выдохнула Алёна.

Я несколько секунд не мог поверить. Близняшки. Алёна стояла чуть позади с палкой, а Настя была впереди — растрёпанная и с испуганными глазами. Она подбежала и обняла меня так резко, что я едва не оступился. — Придурок, — сказала она мне в плечо. — Я тоже рад тебя видеть.

Алёна облегчённо опустила палку. — Мы услышали шорохи. А потом ты начал очень драматично вещать сам с собой. Ты правда заблудился?

Я кивнул. Сил врать уже не было. — Вообще-то, — заметила Алёна, — ты ходил кругами вокруг нашего дерева. Мы совсем недалеко от лагеря.

Я поднял голову. И правда — где-то впереди доносились тихие голоса. Наш лагерь. Ноги вдруг стали ватными от облегчения. — Я уже собирался лезть на дерево, — признался я. — Отлично, — фыркнула Алёна. — Был бы у нас личный лагерь для тех, кто не умеет ходить по прямой.

Я коротко рассказал им про рацию, наблюдательный пункт на высоте и про то, что Игорь с Пашей остались там. — Пойдёмте к остальным, — сказал я, поднимая мешок с едой.

Настя кивнула, но мою руку так и не отпустила.

Камера

Когда мы вернулись в лагерь, я испытал чувство, которого стыдился едва ли не больше, чем самого страха в лесной чаще, — облегчение, почти животное и какое-то детское. Будто не к горстке перепуганных людей на дереве я вернулся, а почти как домой, туда, где каждая мелочь была мне знакома, где даже темнота за окном не грозит бедой, а просто укрывает привычный мир для того, чтобы его жители могли спокойно выспаться. Странно устроен человек: хватило костра и нескольких знакомых лиц, чтобы на короткое время забыть про все то, что с нами произошло. И даже мелькавшие тени, отбрасываемые деревьями, не вызывали неприятное ощущение, что на свет из них вдруг появится какая-то зубастая тварь.

Мы будто телепатически договорились — не обсуждать главное. Развели огонь; он сначала нехотя лизнул сырые ветки, зашипел, роняя белёсый дым, а потом разгорелся увереннее, и рыжие языки заплясали на лицах. Теперь магия огня полностью овладела нами. Как испокон веков он завораживал людей — что в пещере, что на краю света. Поужинали скудно тем, что я смог принести с поляны, но в тот вечер даже эта скудость показалась пиршеством: голод умеет превращать человека в существо, благодарное даже за крохи.

Марина Сергеевна расспрашивала меня долго и дотошно: как добрались до обломков, что видели, почему я вернулся один, где остальные, не заметил ли новых следов. Говорила она спокойно, но скрыть в голосе то и дело прорывающуюся тревогу, которую взрослые пытаются спрятать ради детей и тем самым выдают себя ещё сильнее, она не сумела.

Алёна и Настя, наоборот, старались вернуть будничность в наши ряды. Смеялись над тем, как я умудрился заблудиться «в трёх соснах», хотя вокруг были вовсе не сосны, а чудовищные деревья с огромными корнями, похожими на застывших змей.

— Великий знаток доисторической природы, — заметила Настя, — потерпел поражение от природы.

— Это было совсем не смешно, — буркнул я, — это была сложная система ориентиров.

Алёна улыбнулась:

— Которая увела тебя в противоположную сторону?

Все рассмеялись — неловко, но это было лучше, чем сидеть в тишине, когда дурные мысли пожирают каждого изнутри. На секунду мне подумалось: если мы ещё способны шутить, значит с нами еще не покончено.

Почти всё было в порядке.

Только Катя так и не спустилась к костру.

Она оставалась наверху, среди тёмных веток, будто не хотела принадлежать ни нашему кругу света, ни веселым разговорам, ни самой жизни, которая разожгла маленький свет, внизу, в кромешной тьме. И это тревожило меня сильнее, чем я готов был сам себе признать.

После ужина костёр затушили. Угли ещё долго тлели в золе, как чьи-то красные, не закрывающиеся глаза. Вечерний холод, уже привычный и всё же неприятный, полз от земли — между корней, к ногам, и проникал как острые иглы под одежду. Джунгли просыпались своей ночной жизнью: где-то щёлкало, шуршало, потрескивало; невидимые твари перекликались во тьме на языках, которые человеку лучше бы и не понимать.

Близнецы устраивались на ночлег и спорили. Настя предлагала укрыться курткой, а Алёна ту же куртку хотела использовать в качестве матраца. Марина Сергеевна проверяла, все ли нужное забрали с земли и подняли на дерево. Я же, помедлив все-таки решился и полез к Кате.

У меня не было заготовленной фразы. Я никогда не умел находить нужные слова в нужный момент — они приходили обычно слишком поздно, когда разговор уже закончился и собеседник ушёл. Но в тот вечер я твёрдо знал одно: оставить её одну сейчас будет неправильно. Не в смысле приличий — в более глубоком, почти этическом смысле.

Катя сидела на своей ветке, подтянув колени к подбородку. В темноте её лицо казалось бледным до неживого. Она смотрела в глубину леса, но, кажется, видела не деревья — видела что-то своё, возможно это было страшнее любого хищника.

Когда я подошёл, она не удивилась. Будто ждала меня все время, а я только сейчас сообразил прийти. От этой мысли стало как-то не по себе.

— Привет, — тихо сказал я, устраиваясь рядом.

Она не ответила.

Несколько секунд мы молчали. Внизу под деревом создавалось такое впечатление что темнота течет как какая-то река из нефти. Шевелилась сама тьма. Листья над головой чуть покачивались, хотя ветра почти не было, и мне вдруг показалось, что всё вокруг прислушивается к нам с тем же напряжённым вниманием, с каким друг к другу прислушиваются заговорщики.

Потом Катя медленно опустила руку в карман куртки. Пальцы дрожали так, что я расслышал слабый шорох ткани. Она достала камеру и протянула мне.

— Возьми, — сказала она странным, тонким, надломленным голосом.

Я посмотрел на камеру, но не взял её.

— Кать…

— Пожалуйста, Лёша, — перебила она. — Забери её. Завтра, когда пойдёшь куда-нибудь, — выброси. В реку. В болото. В пасть тираннозавру, если встретишь его. Просто чтобы я её больше не видела.

Она держала камеру перед собой так, будто это была не вещь, а дохлая змея, которую пришлось взять голыми руками.

Я медленно выдохнул.

— Что там?

Катя отвернулась. На её щеке блеснула слеза и тут же исчезла в темноте.

— Хочешь — посмотри. Мешать не буду. Узнаешь, какая я на самом деле. Только пусть это останется, между нами. А потом избавься от неё.

Я взял камеру. Пластик оказался холодным — не просто прохладным от ночного воздуха, а как-то мертвенно, будто вещь долго пролежала в сырой холодной земле.

— Я избавлюсь от неё, раз ты просишь, — серьёзно сказал я. — Но смотреть в одиночку, где-нибудь в кустах, как шпион, — не буду. Если смотреть — то вместе.

Катя медленно повернула ко мне лицо. Глаза красные, мокрые, полные того особенного страха, в котором читается ожидание приговора.

Она кивнула и придвинулась ближе.

Я нажал кнопку включения.

Экран загорелся тусклым синим светом, разом превратившим наши лица в подобие тех, что видишь в морге. На карте памяти был один-единственный файл.

Это вызывало напряжение. Такое странное чувство, обычно на камере полно файлов, не получившиеся снимки, поездка с родителями на море, поход в музей, дурацкие фото с друзьями, но тут был только один файл.

Я запустил видео, убавив звук. Картинка дрожала — снимали на ходу. В кадре мелькали бетонные стены, исписанные граффити одна поверх другой, ржавая арматура и битый кирпич. Похоже, стройка или заброшенное здание — из тех мест, куда подростки ходят, делая вид, что им ничего не страшно.

Потом камера замерла.

На бетонном полу сидела девочка — худенькая, с растрёпанными волосами, закрывающая лицо руками, будто пыталась спрятаться внутри самой себя. Вокруг стояли несколько человек.

Они смеялись.

Не тем смехом, каким смеются над шуткой, а совсем другим — таким самодовольным, липким, смехом тех, кто на минуту почувствовал власть и решил, что теперь ему всё можно.

Кто-то пнул её рюкзак; тетради рассыпались по бетону белыми страницами. Кто-то крикнул; другой голос подхватил. Тот, кто снимал, оставался за кадром, но его голос звучал громче остальных — насмешливый и хлёсткий, уверенный в собственной безнаказанности.

Пальцы мои невольно сжались.

В этом не было ничего киношного — ни музыки, ни масок, ни мрачных декораций. Всё было буднично, до отвращения буднично: несколько подростков, бетонный пол, школьные тетради и страх. Кажется, именно эта обыденность била больнее всего, потому что зло редко имеет страшные клыки и когти — чаще оно просто находится рядом, смеётся и снимает на камеру. В этом плане даже Карнотавры казались просто милыми голодными котиками.

И вдруг снимавший повёл объективом в сторону.

В кадре появилась Катя. Я не сразу ее узнал ведь на видео она была младше.

Она стояла у исписанной стены, прижавшись к ней спиной, делая вид что ей все равно, но сжатая поза и бегающий взгляд выдавали ее напускное хладнокровие.

Она просто смотрела и молчала.

Я поставил видео на паузу. Экран замер, и Катя в кадре осталась неподвижной, будто насекомое в янтаре, навсегда пойманное в секунду собственной трусости.

Катя рядом со мной закрыла лицо руками.

— Меня позвали туда обманом, — прошептала она. — Сказали, что мы просто поговорим, разберёмся из-за какой-то ерунды. Я думала — обычная глупая ссора. А потом началось это.

Она судорожно вздохнула.

— Я испугалась так, что ноги отказались слушаться. Думала: скажу слово — переключатся на меня. Заступлюсь — стану следующей. И я стояла, просто стояла и смотрела, ничего не делая.

Я молчал — мне нечего было сказать, потому что слов внутри теснилось слишком много, будто людей у запертой двери, и каждое казалось либо жестоким, либо фальшивым. Мне было жаль Катю. Мне было мерзко от увиденного. Хотелось сказать, что она не виновата, — но это была бы неправда. В тоже время сказать, что виновата было бы слишком просто для такой ситуации в какую она попала. Правда, как назло, никогда не хотела быть удобной и податливой. Она как змея опутывала мысли и заставляла идти сложным путем.

— Потом, — продолжала она, не отнимая рук от лица, — тот, кто снимал, начал мне писать. Сначала были намёки, потом прямые угрозы. Требовал денег. Грозился выложить видео, сказать, что это я всё придумала, что я всех собрала, что я главная.

Она усмехнулась — коротко, без всякой радости.

— А знаешь, что страшнее всего? Я почти поверила. Не в то, что главная. Но в то, что заслужила. Что раз я тогда промолчала, значит, теперь со мной можно делать что угодно.

Она с трудом вдохнула, будто ей не хватало воздуха даже здесь, на дереве, под открытым небом.

— Я отдала ему все накопления. Я даже была согласна сделать самую большую глупость в своей жизни, но потом поняла — он не остановится. Перестала спать, есть, вздрагивала от каждого сообщения. Родители это заметили. Сначала я пыталась отнекивается мол все хорошо и это просто стресс перед экзаменами. Но моего папу такие отмазки не устраивали.

Катя опустила руки. Лицо у неё было заплаканным, но странно спокойным — как у человека, который наконец перестал держать плечом тяжёлую дверь и позволил ей распахнуться.

— Я рассказала им всё. Отец нашёл этого мерзавца — не знаю как, никогда не рассказывал, а я и не спрашивала. Достал и флешку, и камеру. Потом мы переехали, чтобы я могла начать заново. Так я и оказалась в вашей школе. В твоём классе.

Она посмотрела на меня.

— А когда увидела, как цепляются к тебе, придумывают прозвища, смеются, — я будто снова оказалась там, на той стройке. Только теперь на полу сидела не та девочка. А ты.

Мне вдруг стало жарко от ее слов, несмотря на холод.

— Но ты был другим, — тихо продолжала Катя. — Огрызался. Шутил. Иногда злился, иногда делал вид, что тебе всё равно, хотя я видела, что это неправда. Но ты не сломался. Не опускал голову так, как та девчонка, так как я опустила. И я… я завидовала тебе.

— Мне? — вырвалось у меня чуть ли не машинально.

— Тебе, — слабо кивнула она. — Потому что ты умел забить на все у тебя было любимое занятие не знаю как сейчас, но тогда точно оно было и ты плевать хотел на всех вокруг, так мне кажется.

Эти слова проникли глубже, чем я ожидал. Я всегда думал, что для неё я — что-то вроде мебели в классе, странный одноклассник, над которым можно посмеяться или которого можно не замечать. А она, оказывается, видела. Не всё, может быть. Но больше, чем я предполагал.

Я осторожно коснулся её руки.

— Кать… то, что ты не помогла действительно не достойный поступок.

Она зажмурилась, будто ожидая удара.

— Но ты не какой-то там монстр, ты просто испуганный человек. — Тебя обманом заманили. Тебя напугали. Ты повела себя трусливо, да. Но не ты это начала.

Катя открыла глаза, снова блестящие от слёз.

— Я и сама это понимаю, — сказала она с горькой усмешкой. — Но… спасибо. Правда.

Она замолчала. Экран камеры всё ещё светился у меня в руке, бросая на её лицо мертвенный синий отсвет. И вдруг я заметил: в её глазах теперь был не только стыд. Было что-то ещё. Более древнее и страшное, более темное.

Это был Ужас.

— Но главного, — прошептала она, — я тебе ещё не сказала.

Я насторожился, неужели было что-то еще на этой камере, то, что она удалила.

— Что же?

Она посмотрела на камеру так, будто это был портал в ад.

— Когда отец принес её домой, он даже не взглянул, что внутри. Он просто разжёг камин и позвал меня.

Я молчал.

— Думала, будет ругать: почему молчала, почему сразу не сказала, зачем вообще туда пошла. Но он ни о чём не спросил. Просто взял камеру — и бросил в огонь.

Внутри у меня что-то медленно оборвалось.

— Горела она плохо, — говорила Катя всё тише. — Сначала почернел пластик, потом стал пузыриться. Объектив лопнул — раздался щелчок, я его до сих пор слышу. Отец обнял меня и сказал: «Всё, что там было, сгорело. Теперь надо жить дальше и быть лучше, чем вчера».

Она подняла на меня глаза.

— Понимаешь, Лёша? Она сгорела. Дотла. Её не должно быть. Не может быть. Это случилось ещё до переезда, до новой школы, до самолёта — до всего.

Стало так холодно, что я машинально стал дуть на руки чтобы их согреть. Пар изо рта медленно поднимался вверх в тусклом свете экрана фотокамеры.

Я медленно опустил взгляд. Камера лежала на моей ладони — холодная и настоящая. Следов огня и каких-либо повреждений на ней не было. Синий экран слабо светился, показывая меню с единственным проклятым файлом.

И мне вдруг стало так страшно, что я не сразу смог перевести дыхание. Страх этот был другого рода, чем тот, что я испытывал при виде огромных следов или зубастых обитателей леса. Раньше всё было понятно ну или почти понятно: мы попали в авиакатастрофу где-то в джунглях, да динозавры да странно это. Но здесь понятности не было вовсе. Здесь рушилась сама возможность объяснения — а нет для разума испытания тяжелее, чем столкновение с фактом, который отказывается укладываться в любую разумную схему.

Я держал в руках вещь, которой не должно было существовать.

— Но… — я сглотнул потому, что в горле пересохло. — Она же здесь. Я держу её в руках. Может твой шантажист все еще не угомонился и это похожая камера.

Катя зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

— Я не брала её! — прошептала она с отчаянной силой. — Клянусь, Лёша, не брала! Когда нашла её в рюкзаке среди вещей, подумала — схожу с ума. Она лежала там, будто всегда там лежала. Будто ждала пока я её найду.

Я машинально нажал кнопку питания. Экран погас. Тьма сомкнулась вокруг нас мгновенно, как вода смыкается над брошенным в неё камнем.

Легче не стало. Наоборот — без синего света камера показалась ещё страшнее. Я чувствовал её вес в ладони, её углы, холодный корпус, и она уже не казалась вещью — казалась чем-то живым, лишь притворившимся вещью, чем-то, что выбралось из пепла потому, что захотело быть найденным.

Внизу шептались джунгли. Темная река внизу стала еще чернее. Листья деревьев слабо шелестели под порывами ветра. Где-то вдали протяжно вскрикнула ночная птица. Между стволами клубился бледный туман, и теперь он уже не казался обычной сыростью, а походил на дыхание огромного спящего существа, внутри которого мы все находились.

И тут я понял — понял с той внезапной, почти детективной ясностью, какая иногда открывается в момент крайнего напряжения: это место не просто забросило нас в прошлое. Нет. Если оно способно доставать из огня уничтоженные вещи, если оно возвращает человеку предмет, ставший воплощением его самой постыдной вины, — значит, оно знает о нас все.

Оно знает, чего мы стыдимся.

— Я выброшу её, — голос прозвучал твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле.

Катя посмотрела на меня с такой надеждой, будто я пообещал не выбросить камеру, а вернуть ее домой.

— Завтра утром, — продолжал я. — Найду болото поглубже. Или реку. Или расщелину. Утоплю так, что никто и никогда не достанет.

Я сунул камеру в самый глубокий карман куртки и застегнул молнию. Звук застёжки показался мне неприлично громким — будто я запирал не фотоаппарат, а какого-то злого духа, который всё равно рано или поздно найдёт как выбраться.

Катю снова затрясло — не мелкой дрожью от холода, а крупной, беспомощной, той, при которой тело уже не спрашивает разрешения у хозяина.

Я неловко, обнял её за плечи.

Она не отстранилась. Наоборот, прижалась ко мне и спрятала лицо на моём плече. Я чувствовал, как она дрожит, как цепляется пальцами за куртку. И в эту минуту она вовсе не казалась той красивой, уверенной Катей из класса, на которую я раньше боялся смотреть. Она была просто испуганной девочкой, которую настигло то, от чего она пыталась убежать.

Мы сидели на ветке высоко над землёй. Под нами дышали джунгли. Над нами темнело холодное небо с редкими звёздами, похожими на проколы в чёрной ткани. Где-то вдали тяжело прошло между деревьями что-то большое и тяжёлое; ветви зашевелились и снова затихли.

Я смотрел в темноту и впервые за всё это время подумал о том, от чего раньше отмахивался.

Может быть, мы вовсе не пролетели сквозь временную аномалию.

Может быть, никакое прошлое нас не принимало.

Может это место — вовсе не доисторический лес.

А что-то другое.

Место, где каждому возвращают то, от чего он сильнее всего хотел бы навсегда избавиться.

Алёна

Я почти не спал.

Катя давно вернулась в свой гамак, укрылась курткой и притворилась спящей. А я притворятся не мог. Я сидел возле Насти и Алёны на нашей развилке, слушал их дыхание и старался не думать о том, что у меня в кармане лежит вещь, которой вроде и существовать не должно.

Обычный чёрный фотоаппарат. Пластиковый корпус, маленький экран, ремешок, стёртый у самого крепления. Если бы кто-нибудь нашёл его в чемодане, никто бы не удивился. В самолёте таких вещей могло быть десятки.

Но эта камера по словам Кати уже однажды сгорела. Она видела это своими глазами как она исчезла в огне. А теперь камера лежала у меня в кармане. Целая и невредимая.

Я несколько раз пытался убедить себя, что всему есть объяснение. Может, камера была другая. Может, Катя ошиблась. Может, отец сжёг не её, а похожую. Может, тот парень сделал копию и как-то подбросил.

Но каждое «может» звучало не естественно, как будто мистический вариант был самым правдоподобным.

Потому что где здесь должен был оказаться тот парень? В джунглях? Среди динозавров? После авиакатастрофы? С запасной камерой в руках?

Нет.

Это было уже не объяснение. Это была попытка заткнуть дыру в реальности первой попавшейся тряпкой.

Рядом со мной Настя во сне что-то пробормотала и придвинулась ближе. Алёна, наоборот, лежала тихо. Иногда мне казалось, что она вообще не спит, а притворяется.

Я придвинулся к ней. И шёпотом спросил:

— Ты не спишь?

— Нет.

— Почему?

Алёна немного помолчала.

— Не знаю. А ты?

Я не ответил сразу.

Сказать: «Потому что в кармане у меня камера, которая сгорела до того, как попала сюда» — было бы честно. Но не очень разумно.

— Думаю, — сказал я.

— Опасное занятие.

— Согласен.

Она повернула голову ко мне. В темноте я почти не видел её лица, только блеск глаз.

— О Кате?

Я замер.

— Почему сразу о Кате?

— Потому что ты после разговора с ней вернулся такой, будто тебе сообщили о смерти родственника.

Я хотел пошутить, но не смог.

Иногда Алёна говорила так спокойно, что даже не верилось, как ей удается точно попадать прямо в цель.

— Примерно так и было.

— Ложись спать уже, невыспавшимся от динозавра не убежать.

— И кто сказал, что мы завтра буде убегать от динозавров.

— Не знаю, обстановка, наверное.

Утро серое и влажное пришло очень быстро. Я не помню толком спал я или нет.

Солнце ещё не поднялось выше верхушек деревьев, а лагерь уже шевелился. Кто-то кашлял, кто-то спускал вниз бутылки, Марина Сергеевна возилась с ремнём, который никак не хотел развязываться. Настя сидела на ветке и пыталась привести волосы в порядок найденной вчера расчёской. Алёна помогала ей распутывать концы, и обе выглядели так, будто обычная расчёска была последним остатком цивилизации.

Паша с Игорем ещё не вернулись со второго лагеря у поляны. Это тревожило всех, но пока никто не говорил об этом вслух.

Катя подошла ко мне, когда остальные были заняты.

Она выглядела так, будто за ночь стала старше. Лицо бледное, губы искусаны, под глазами тени.

— Ты… — начала она и запнулась.

Я понял сразу.

— Я выброшу её сегодня.

Катя кивнула.

— Только далеко. Пожалуйста.

— У ручья есть глубокое место. Там течение сильнее. Если бросить, её унесёт.

Она посмотрела на меня с сомнением, но других вариантов предлагать не стала

И я понял, что она думает то же, что и я.

Если это место вернуло камеру из огня, разве вода сможет её забрать?

Но вслух она ничего не сказала.

— Спасибо, — прошептала Катя.

— Не за что.

Она хотела уйти, но остановилась.

— Лёша.

— Да?

— Если она… если она не исчезнет…

Она не договорила.

— Тогда и будем паниковать, — сказал я.

Это прозвучало жалко. Но других слов я не подобрал.

К ручью нужно было идти всё равно. Вода заканчивалась, а рыба, которая там плескалась, продолжала издеваться лично надо мной. Я сказал Марине Сергеевне, что схожу к ручью и, если, когда я вернусь Паша с Игорем не вернуться нужно будет идти за ними.

— Я с тобой. Заметив, что я куда-то собираюсь произнесла Настя.

— Нет, — сказал я.

Она прищурилась.

— Опять?

— Нужно, чтобы ты осталась здесь. Паша и Игорь скоро вернутся, наверняка принесут чего поесть. Да и один я быстрее обернусь.

— я не голодая.

— Настя…

— Что?

Я не знал, как сказать ей, что мне нужно выбросить Катину камеру и я не хочу, чтобы она это видела.

— Ты вчера почти не спала. Останься.

— А ты, конечно, выспался как младенец.

Алёна неожиданно сказала:

— Я пойду.

Мы с Настей одновременно посмотрели на неё.

— Ты? — спросила Настя.

— А что? Я умею ходить. Иногда даже в правильную сторону.

— Очень смешно.

Алёна улыбнулась.

— Я серьёзно. Лёша знает дорогу, я помогу нести воду. А ты останешься и перестанешь делать вид, что не волнуешься за Игоря и Пашу.

Настя хотела возразить, но не нашла сразу что ответить.

Мне почему-то стало неловко. Как будто Алёна только что спасла меня от разговора, которого я не хотел.

— Мы быстро, — сказал я.

Настя посмотрела сначала на меня, потом на Алёну.

— Если через полчаса не вернётесь, я пойду за вами.

— Через сорок, — сказала Алёна.

— Через тридцать.

— Тридцать пять.

— Алёна.

— Ладно, тридцать.

Мы взяли пустые бутылки и пошли по тропе.

Дорога к ручью уже стала почти настоящей дорожкой. Трава примялась, кое-где на коре темнели мои старые метки, ветки были надломлены в нужную сторону. И всё равно лес каждый раз казался другим. Будто за ночь он переставлял детали местами, проверяя, заметим ли мы.

Алёна шла рядом молча.

Я несколько раз хотел заговорить, но слова застревали на пол пути. Карман предательски тянул вниз, так тяжело как будто там лежала не камера, а кирпич.

Наконец Алёна сказала:

— Ты всё время трогаешь карман.

Я убрал руку.

— Нет.

— Да.

— Просто проверяю, на месте ли… вещь.

— Какая вещь?

— Одна вещь.

— Убедительно.

Я вздохнул.

— Это связано с Катей. Она попросила никому не говорить.

Алёна некоторое время молчала.

— Понятно.

— Правда?

— Нет. Но если человек просит не говорить чужую тайну, я обычно не лезу. По крайней мере, стараюсь.

Она сказала это без обиды. Но почему-то мне стало стыдно перед ней.

Мы прошли ещё немного.

Потом я сам не выдержал:

— Ты вчера сказала, что помнишь конкурс.

Алёна чуть улыбнулась.

— А ты наконец вспомнил?

— Не сразу.

— Обидно.

— Прости. Я тогда был занят тем, что изображал будущего великого палеонтолога.

— У тебя неплохо получалось.

— Изображать?

— Ты и вправду казался палеонтологом, только мелким таким. Она улыбнулась.

Я посмотрел на неё.

Алёна шла, глядя под ноги. На щеке у неё была тонкая царапина, волосы выбились из хвоста, рукав кофты был порван у локтя. И почему-то именно в этот момент я очень ясно вспомнил ту девочку с конкурса. Стоящую рядом со своей сестрой. Не такую как сейчас. Не такую взрослую и смелую. Скорее стеснительную и робкую.

— Ты тогда сказала про следы, — вспомнил я. — Что они интересней рассказывают истории, чем кости.

Алена взглянула на меня.

— Ты это помнишь?

— Теперь да.

Она отвернулась, но я успел заметить, как у неё изменилось лицо.

— Я думала, ты запомнил только Настю, — сказала она тихо.

Я не знал, что ответить на это.

Ручей уже шумел впереди.

А камера в моём кармане вдруг показалась ещё тяжелее чем была.

Ручей встретил нас всё теми же насмешливыми солнечными зайчиками, которые прыгали по ветвям и листьям возле берега.

Вода бежала между камнями, прозрачная, холодная, будто ей одной во всём этом кошмаре было совершенно безразлично происходящее. Она журчала себе, перескакивала через корни, пряталась в тени широких листьев и снова вырывалась на свет. В ней то и дело мелькали серебристые бока рыб — быстрых, наглых и, как я уже успел убедиться, совершенно не желающих становиться моей добычей.

Я остановился на берегу и несколько секунд просто смотрел на воду.

После бессонной ночи и разговора с Катей, этот ручей казался вполне себе обычным и мирным местом. Настолько нормальным, что это даже удивляло.

Хотелось, чтобы мир вокруг хоть как-то соответствовал тому, что происходило у меня в голове. Чтобы вода текла вверх, деревья шептали человеческими голосами, а небо было красным. Тогда всё было бы понятно окончательно и ломать голову не нужно было.

Но нет.

Птички где-то щёлкали клювами. Рыба плескалась. Листья блестели от влаги. А у меня в кармане лежала камера.

Алёна поставила пустые бутылки у корня и присела на корточки возле воды. Сначала умылась — зачерпнула пригоршню ручья и поднесла к лицу осторожно, как это делают люди, не спавшие всю ночь и боящиеся лишний раз потревожить собственную усталость. Потом провела мокрыми ладонями по волосам, убирая пряди со лба.

И тут я — кажется, впервые за все эти дни — посмотрел на неё по-настоящему. Не мельком, не между делом, а так, будто меня самого застало врасплох собственное внимание.

Волосы у неё были каштановые, тёплого оттенка — на солнце отдавали медью, в тени темнели почти до орехового. Почти мокрые от влажного воздуха, они спускались чуть ниже плеч и липли прядями к шее — это было не аккуратное каре, как у Насти, а длинные чуть ниже плеч волосы, будто специально между сёстрами осталась только эта заметная разница, чтобы их можно было различить. Черты лица у них были практически одинаковые — всё-таки близнецы, — и всё же в лице Алёны читалось что-то своё, не сразу понятное: то ли усталость последних дней, то ли особая, только ей присущая тишина в глазах. Глаза — карие, тёплого орехового цвета, в которых обычно вечерний свет зажигает золотистые искры, — сейчас, в сером утреннем освещении, казались темнее и глубже обычного. Может, потому что она не спала всю ночь. А может, потому что за этот час у ручья успела передумать больше, чем иные думают за неделю. Нос — прямой, аккуратный, без резкости, которая иногда портит даже симпатичные лица. Губы — полные, мягкие, с чуть приподнятыми уголками, отчего даже когда она была серьёзна, казалось, что она вот-вот улыбнётся. Во всём её облике было что-то мягкое и милое — не та красота, что бьёт наповал с первого взгляда, а та, что раскрывается постепенно и потом уже не отпускает.

Она подняла на меня глаза — видимо, почувствовала, что её разглядывают, — и я торопливо отвёл взгляд, смутившись непонятно чего, будто меня поймали на чём-то не совсем приличном.

— Ты сейчас взглядом закипятишь ручей, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Ты на него так смотришь, будто он лично виноват во всех наших проблемах.

— Пока не доказано, что не виноват.

Алёна фыркнула.

— Да, это верно.

Она начала наполнять первую бутылку, а я всё стоял и чувствовал, как камера упирается мне в бедро через ткань кармана. За ночь я сто раз решил, что выброшу её, как только будет подходящая возможность. Не буду смотреть, не буду больше думать и рассуждать. Просто утоплю, и всё.

Но чем ближе мы подходили к ручью, тем сильнее во мне поднималось странное сопротивление.

Не то чтобы мне было жалко камеру. Нет. Я бы с удовольствием разбил её о камень, если бы был уверен, что после этого она не окажется вечером у меня в кармане.

И вот именно в этом была проблема.

Я уже не был ни в чём уверен.

Алёна закрутила крышку первой бутылки и посмотрела на меня внимательнее.

— Лёш, что у тебя в кармане?

Я машинально отдёрнул руку.

— Ничего.

Она медленно подняла бровь.

— Я не Настя. На «ничего» меня не проведёшь.

— А Настю это проводит?

— Нет. Но с ней хотя бы можно сделать вид, что попытался.

Я вздохнул.

Наверное, надо было промолчать. Катя просила, чтобы это осталось, между нами. И часть меня до сих пор считала, что я не имею права рассказывать даже Алёне.

Но другая часть устала держать эту тайну в одиночку. Тайну, которая лежала в кармане и словно становилась тяжелее с каждой минутой.

— Это связано с Катей, — сказал я.

Алёна сразу перестала улыбаться.

— С той камерой?

Я посмотрел на неё.

— Ты заметила?

— Лёш, — она закрутила вторую бутылку и поставила рядом с первой. — У нас тут самолёт разбился, вокруг динозавры, люди почти не спят, все ходят с такими лицами, будто в голове у каждого отдельный конец света. Конечно, я заметила камеру, которую Катя таскает с собой как крестраж.

Я отвёл взгляд.

— Она попросила меня избавиться от неё.

— Почему?

Я помолчал.

Вода продолжала бежать. Рыба снова плеснула у берега, будто дразнила своей беззаботностью.

— Я не могу тебе рассказать всё, — сказал я наконец. — Это не моя тайна.

Алёна кивнула.

— Тогда расскажи не всё.

И почему-то я рассказал.

Я сказал только главное: что на камере было видео, которого Катя боялась. Что оно связано с её прошлым. Что она чувствует себя виноватой. Что отец когда-то выкупил эту камеру и сжёг её у неё на глазах.

И что теперь она снова здесь.

Когда я закончил, Алёна долго молчала.

Она не ахнула, не стала задавать десяток вопросов, не сказала сразу: «Этого не может быть». Просто сидела на корточках у воды и смотрела на свои мокрые пальцы.

Потом тихо произнесла:

— Катино прошлое вернулось в её сумку.

У меня неприятно кольнуло в груди.

— Звучит жутко, когда ты так говоришь.

— А ты хотел, чтобы звучало мило?

— Нет. Я хотел, чтобы звучало как-то… объяснимо.

— А тебе нужно, чтобы это было объяснимо?

Я хотел ответить сразу, но не смог.

Да. Нужно. Очень нужно.

Мне нужно было, чтобы камера оказалась другой. Чтобы Катя ошиблась. Чтобы её отец сжёг похожую модель. Чтобы кто-то подкинул эту камеру ей в рюкзак ещё до рейса. Чтобы она случайно взяла её, забыв, не поняв, перепутав. Чтобы существовало хоть какое-нибудь глупое, натянутое, жалкое, но логичное объяснение.

Я достал камеру.

Чёрный корпус тускло блеснул в утреннем свете. Сейчас, днём, она выглядела совсем безобидно. Просто техника. Пластик, стекло, кнопки, ремешок. Ничего мистического.

Алёна протянула руку.

— Можно?

Я немного поколебался, потом все же отдал.

Она взяла камеру осторожно, но без того суеверного ужаса, с каким держал её я. Повертела в руках, протерла экран рукавом и спросила.

— Лёша, а зачем её топить?

Я вопросительно уставился на неё.

— В смысле?

— Ну, если проблема в видео, можно просто удалить файл. Или отформатировать карту памяти.

— Катя просила избавиться от камеры.

— Катя боится того, что на ней. И того, что она для неё значит. Это мне понятно. Но сама камера… — Алёна пожала плечами. — Она может пригодиться.

— Пригодиться?

Я даже нервно рассмеялся.

— Алён, это камера из истории про шантаж и она как я уже рассказывал сгорела в огне.

— А ещё это камера, которая умеет снимать видео, — спокойно сказала она. — И у нас, между прочим, вокруг ходят динозавры.

Я открыл рот, но ничего не сказал.

Алёна чуть оживилась. В её глазах появился тот самый блеск, который бывает у человека, когда он вдруг видит в чужом кошмаре практическую пользу.

— Смотри сам. Если мы выберемся и расскажем, что после авиакатастрофы оказались в джунглях с динозаврами, что нам скажут?

— Что мы сошли с ума.

— Вот именно. А если мы снимем хотя бы одного?

— Скажут, что это монтаж. Это же очевидно, нам никто не поверит.

— Возможно. Но это всё равно лучше, чем ничего. Ты же сам всё время пишешь дневник. Значит, хочешь оставить доказательство.

Я посмотрел на камеру в её руках.

Это было так просто, что казалось очень тупыми одновременно гениальным.

Действительно. Если стереть видео, камера перестанет быть той самой камерой? Нет, конечно, не перестанет. Но, может быть, станет чем-то другим.

Я вдруг почувствовал, как во мне что-то немного успокаивается.

Может, всё было не так страшно. Может, Катя в панике ошиблась. Может, отец сжёг другую камеру. Может, она сама когда-то взяла эту и забыла, а мозг выкинул воспоминание, потому что слишком больно. Может, кто-то действительно подкинул её до самолёта. В мире полно идиотских совпадений. Всякое бывает.

Да, звучало слабо.

Но после ночи, в которой каждая мысль превращалась в чудовище, я был готов ухватиться даже за слабое объяснение.

— Ладно, — сказал я. — Давай попробуем.

Алёна села на плоский камень и включила камеру. Экран загорелся. Я невольно напрягся, будто сейчас оттуда снова послышится смех со старой записи.

Но ничего не произошло.

Один видеофайл так ни куда и не делся.

Алёна на секунду задержала палец над кнопкой.

— Ты уверен?

Я подумал о Кате. О том, как она просила: «Забери её». О её отце, который бросал камеру в огонь не ради уничтожения улики, а ради того, чтобы дочь смогла двигаться дальше.

— Да, — сказал я. — Удаляй.

— Лучше форматировать всю карту, — сказала Алёна. — Чтобы ничего не осталось.

— Делай.

Она нашла настройки быстрее, чем я ожидал. Видимо, камера была не такой уж сложной в использовании. На экране появилось предупреждение:

Удалить все данные?

Ниже два варианта.

Да. Нет.

Алёна посмотрела на меня ещё раз.

Я кивнул.

Она нажала да.

Несколько секунд камера думала. Эти секунды тянулись дольше, чем должны были. Мне казалось, что сейчас экран мигнёт, появится ошибка, файл откроется сам, или из динамика снова раздастся тот мерзкий смех.

Но экран просто вернулся в меню.

Память была пуста.

Я выдохнул. Даже не заметил, что задерживал дыхание.

— Всё? — спросил я.

Алёна проверила галерею.

— Всё. Чисто.

Как будто одним нажатием кнопки можно сделать чистым прошлое. Как будто можно стереть чужой страх и чужую боль.

Наверное, нельзя.

Но иногда человеку нужно хотя бы сделать первый шаг.

Алёна подняла камеру и направила объектив на ручей.

— Тогда начинаем видеодневник.

— Сейчас?

— А когда? После того как нас съедят? Это будет уже не очень информативно.

— Логично.

Она нажала кнопку записи.

На маленьком экране появилась красная точка.

Алёна демонстративно кашлянула, на секунду стала очень серьёзной, потом вдруг улыбнулась в объектив.

— Так. Привет всем, кто это смотрит. Если это вообще кто-нибудь смотрит. Меня зовут Алёна. Не Настя. Да, это важно.

Я невольно улыбнулся.

Она повернула камеру, снимая ручей, деревья, наши бутылки у корня, мокрые камни и зелёную стену джунглей.

— Мы находимся… — она задумалась, — честно говоря, непонятно где. После авиакатастрофы. Связи нет, спасателей тоже не видно, еды мало, зато есть этот ручей, рыбы-психологи и джунгли, которые выглядят так, будто их нарисовал человек с очень хорошим воображением.

— Рыбы-психологи? — переспросил я.

Алёна не опустила камеру.

— Да. Они помогают тебе понять, насколько ты беспомощен.

— Спасибо.

— Не за что.

Она сняла воду крупнее. Как раз в этот момент одна из серебристых рыб плеснула у поверхности и исчезла.

— Вот, — сказала Алёна за кадром. — Местная рыба. Наглая. Быстрая. Пока побеждает Алексея со счётом примерно двадцать семь — ноль.

— Я ещё не начинал настоящую охоту.

— Он говорит это третий день.

Она развернула камеру на себя. Лицо у неё на экране получилось немного бледным, волосы выбились из хвоста, на щеке виднелась тонкая царапина. Но она улыбалась. И мне показалось что это была настоящая улыбка не напускная.

— Кратко обо мне, — сказала она. — Мне шестнадцать. У меня есть сестра-близняшка Настя. Её обычно замечают первой. Это не жалоба, просто важный факт для науки.

Я перестал улыбаться.

Алёна заметила это, но продолжила всё тем же лёгким тоном:

— Я люблю чай без сахара, дождь летом, старые боевики и людей, которые умеют слушать, когда им рассказывают что-то странное. Ещё я однажды была на конкурсе по палеонтологии, где один мальчик так увлечённо говорил про динозавров, что, кажется, сам не понял, как понравился сразу двум дурочкам.

Я застыл.

— Алён…

— Интервью не перебивать, — сказала она и повернула камеру на меня.

На экране появился я: растрёпанный, грязный, с мокрыми штанами по колено, с выражением лица человека, который совершенно не готов к съёмке.

— А это, — торжественно объявила Алёна, — Алексей. Главный специалист нашей группы по динозаврам, следам, сомнительным маршрутам и заблуждению в трёх деревьях.

— Во-первых, деревьев было больше.

— Он отрицает очевидное, что типично для заблудившихся исследователей.

— Я сейчас отберу камеру.

— Попытка давления на независимую прессу.

Я шагнул к ней, но она отступила, продолжая снимать.

— Алексей, скажите зрителям, каковы наши шансы выжить?

— Если зрители существуют, пусть сначала вызовут спасателей.

— Уклоняется от ответа, — прокомментировала Алёна. — Значит, шансы так себе.

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Я хотел возразить, но она вдруг перестала отступать.

Мы оказались совсем близко. Камера всё ещё была включена. Красная точка горела в углу экрана.

Алёна смотрела на меня уже не как ведущая глупого видеодневника. Весёлость с её лица почти исчезла, осталась только какая-то тихая решимость. Будто она долго-долго собиралась что-то сделать и поняла, что если не сделает сейчас, то не сделает никогда.

— Алёна? — спросил я.

Она ничего не ответила.

Только поднялась на носки схватила меня за футболку и поцеловала.

Быстро и невесомо.

От этого у меня почему-то перехватило дыхание сильнее, чем от любого рёва в джунглях.

Она отстранилась первой. В глазах у неё мелькнул испуг — не передо мной, конечно, а перед тем, что она сама только что сделала. Потом она резко опустила камеру и выключила запись.

Несколько секунд мы молчали.

Ручей громко шумел.

Где-то в ветвях шелестел ветер.

Я стоял, совершенно не понимая, что должен сказать или сделать. Все слова, которые обычно и так приходили ко мне с опозданием, теперь, кажется, вообще потерялись в этом лесу.

Алёна посмотрела на камеру, потом на меня. Щёки у неё порозовели, но голос прозвучал спокойно:

— Вот.

Она протянула мне камеру.

Я машинально взял её.

— Теперь, — сказала Алёна, — можешь её выкинуть, если хочешь.

Не бойся

Она протянула мне камеру, но тут же, будто спохватившись поморщилась.

— Так, всё, я больше не могу смотреть на твои грязные волосы. Иди сюда.

Она махнула мне рукой — коротко и требовательно, как машут человеку, которому уже вынесен приговор и обсуждать его бесполезно.

— Наклоняйся.

— Зачем?

— Не бойся, будет только немного холодно.

Она полезла в рюкзак, который всё это время лежал у неё за спиной, и достала оттуда небольшой мыльный набор — маленький пластиковый флакон, что-то ещё в целлофане.

— Вот, нашла, пока вы с Настей ходили карнотавров разглядывать.

Я, признаться, ещё не совсем отошёл от того поцелуя — он всё ещё сидел где-то под кожей, тёплый и неуместный, — но послушно шагнул к ней.

— Давай, я помогу. Наклоняйся.

Я молча наклонился.

И тут же холодная вода обожгла мне затылок.

— Ай. Холодная же.

— Ничего, потерпи.

Полив мне волосы из бутылки, Алёна открыла шампунь. Я машинально потянулся за флаконом, чтобы намылить голову самому, но она перехватила мою руку на полпути.

— Куда руки тянете, мистер палеонтолог?

— Как куда — за шампунем.

— Не-а. Тут распоряжаюсь я, потому что это я нашла. Так что стойте спокойно.

Она ловко надавила на флакон, налила немного шампуня себе в ладонь и начала наносить его мне на голову.

— Да уж, одного раза тут явно недостаточно, — бурчала она себе под нос. — Ужас какой-то.

Последний раз мне мыла голову мама. И это было очень давно.

Ощущение было странным: ледяная вода, запах шампуня и тёплые пальцы Алёны у ручья на краю света.

— А ты знал, — сказала она, — что я вообще-то хочу стать стилистом? Так что считай, ты сейчас мой первый клиент. Такое раз в жизни бывает.

— Извини, не захватил с собой кошелёк.

— Пустяки. Расплатишься натурой.

Она рассмеялась, а я так и не нашёл, что на это ответить.

— Ну вот, готово.

После этого она ополоснула мне волосы, но во второй раз вода уже не показалась такой холодной.

Я выпрямился и, помотав головой из стороны в сторону, посмотрел на Алёну. Она закрылась руками — капли всё-таки долетели и до неё.

— Эй, хватит брызгаться!

— Сама виновата, — сказал я, стряхивая с волос остатки воды. — Стилист должен был предупредить клиента о технике безопасности.

— Стилист, между прочим, старался ради тебя, а в ответ получил холодный душ.

— Считай, это была плата натурой.

Алёна фыркнула, вытирая лицо рукавом, и мокрые пряди упали ей на лоб.

— Знаешь, — сказала она, разглядывая меня с напускной серьёзностью, — с виду вроде помогло. Уже не так похоже на динозавра.

— Высокая оценка от профессионала.

— Самая высокая, какую ты вообще можешь получить в этих краях.

Она наклонилась, зачерпнула из ручья ещё воды — на этот раз явно не случайно — и плеснула в мою сторону.

— Эй! — я едва успел отвернуться, вода попала на плечо. — Я думал, сеанс закончен.

— Закончен. Это уже бонус.

— За чей счёт?

— За твой, естественно. Ты же говорил, что расплатишься натурой.

Я посмотрел на неё — мокрую, растрёпанную, с этой своей полуулыбкой, которая появлялась у неё только тогда, когда она была уверена, что имеет полное право дразнить меня дальше, — и неожиданно для себя тоже зачерпнул воды.

Алёна взвизгнула и отскочила, но недостаточно быстро.

— Ты не посмеешь…

— Уже посмел.

На секунду ручей превратился в поле битвы: брызги, смех, её притворные возмущённые крики и моё окончательно испорченное настроение — в лучшую сторону.

Только когда мы оба вымокли ещё сильнее, чем до мытья головы, Алёна наконец подняла руки вверх, сдаваясь.

— Всё, всё, перемирие. А то мы так и всю воду из этого несчастного ручья вычерпаем, а Насте потом скажем, что во всем рыбалка виновата.

— Хорошо, мир.

Она стряхнула воду с ладоней и снова стала серьёзнее — почти так же быстро, как за секунду до этого превращалась в кого-то весёлого и лёгкого.

После этого я посмотрел на карман, в котором лежала камера.

— Алёна, я…

Но она оборвала меня, так и не дав ничего сказать.

— Помолчи, профессор палеонтологии. Какая разница, что ты мне ответишь. Я не хочу ничего слышать, пока ты меня с сестрёнкой отсюда не вытащиш. А вот потом… потом я тебя выслушаю. Договор?

Она протянула мне руку.

Я посмотрел на неё, потом посмотрел Алёне прямо в глаза — она не отвела взгляд. Она была вполне серьёзна.

Я взял её руку и пожал.

— Что ж, — теперь нужно набрать остальные бутылки. И да, ты вроде хотел поймать рыбу.

Она отпустила мою руку и уже хотела было идти к ручью набирать остальные бутылки, но застыла на месте.

Потому что в кустах напротив нас что-то шевельнулось.

Это была не птица и не мелкая зверушка, каких мы уже несколько раз видели.

Там шевельнулось что-то большое.

Листья сначала дрогнули внизу, потом выше, потом разошлись в стороны, будто зелёная стена выпускала на свет то, чего сама боялась.

Из кустов вышел карнотавр.

Совсем не такой которого я видел на поляне. Тот был чудовищем, настоящим хозяином земли, перед которым хотелось даже думать немного потише. Этот был подросток, если вообще можно так сказать о существе, которое уже сейчас было почти выше двух метров, когда поднимало голову. В длину он тянулся метров на пять, может, чуть больше, но в его движениях ещё оставалось что-то недостроенное и резкое.

Но от этого он не казался безопаснее. Совсем наоборот.

Во взрослом хищнике есть какая-то страшная завершённость. Он знает, кто он. Он не сомневается. А этот выглядел так, будто мир только недавно объяснил ему, что у него есть зубы, когти и право проверять всё живое на прочность.

Кожа у него была тёмно-рыжая, почти бурая, с грязными пятнами на боках и чёрными полосами вдоль хребта. Там, где солнце пробивалось сквозь листву, она отсвечивала тускло, как старая мокрая тряпка. По шее и плечам тянулись мелкие шрамы — белёсые и рваные, будто кто-то уже успел поучить его законам джунглей и учил совсем не словами.

Голова была короткая, тяжёлая и уродливая. Над глазами торчали два рога — ещё не такие массивные, как у взрослой особи, но уже крепкие, тёмные у основания, с острыми, словно обожжёнными в печи кончиками. Маленькие передние лапы прижимались к груди нелепо и жалко, но смеяться над ними совсем не хотелось. Не тогда, когда вся остальная часть этого существа была создана для рывка, после которого кто-то умирал.

Он остановился на противоположном берегу ручья.

Между нами было всего несколько метров воды, камней и утреннего прохладного воздуха, который вдруг стал густым и тяжелым.

Карнотавр повёл головой осматривая местность.

Ноздри у него расширились. Он жадно втянул воздух, потом ещё раз, уже медленнее. Его пасть чуть приоткрылась, и я увидел его зубы — не такие длинные, как у тираннозавра. Они были острые и неровные, будто рот был набит осколками стекла.

От него пахло сыростью, гнилым мясом и чем-то кислым, животным. Этот запах дошёл до меня волной, и от него меня едва не вывернуло.

Я застыл как будто превратившись в камень после взгляда на медузу горгону.

Пальцы сами сжали камеру так крепко, что ремешок впился мне в ладонь. В голове мелькнула дурацкая мысль: вот тебе и видеодневник. Сними доказательство. Если успеешь до того, как доказательство съест тебя.

Рядом стояла Алёна. Я чувствовал её плечо почти у своего локтя. Она тоже не двигалась, но я услышал, как у неё сорвалось дыхание.

В фильмах в такой момент всегда говорят: не двигайся.

Будто хищник — это плохо настроенный прибор. Будто стоит замереть, и он решит, что нас нет.

Глупость несусветная.

Он уже видел нас.

Он смотрел прямо на меня.

Его маленькие жёлтые глаза были прикованы ко мне с неприятной, почти человеческой сосредоточенностью. В этом взгляде совсем не было ярости. И это заставляло страх расти еще больше. Он не злился. Он скорее выбирал, что откусит от меня первым.

Я медленно, почти не разжимая губ, прошептал:

— Алёна.

Она молчала.

— Слушай меня внимательно, — сказал я так тихо, что сам едва расслышал. — Медленно отойди за мою спину.

Она чуть повернула голову.

— Лёш…

— Не спорь.

Карнотавр сделал шаг вперёд. Его лапа вошла в мокрую землю у берега, когти вдавились в глину. И я как будто почувствовал на себе мощи и тяжесть его лап. Ручей между нами продолжал бежать, как ни в чём не бывало. И смотря на него единственное, о чем я сейчас желал это о том, чтобы время могло остановится. И это было глупо: мир не обязан замирать только потому, что тебе сейчас страшно.

— Отойдёшь за меня, — продолжил я шёпотом, стараясь не смотреть на неё, — потом назад. Очень медленно. До кустов. Как только окажешься в зелени — беги и лезь на дерево.

— Нет.

Это было сказано так же тихо, но упрямо.

Я почувствовал злость. Не на неё даже. На то, что она выбрала именно сейчас быть смелой. Хотя, пожалуй, это была не смелость, а скорее просто страх.

— Алёна, пожалуйста.

— Я одна не побегу, я тебя не брошу.

— Ты не бросаешь. Ты выполняешь план.

— Это дебильный план.

— Другого у меня нет.

Карнотавр вдруг издал звук.

Это был странный, глухой, горловой звук. Низкое урчание, перемешанное с короткими щелчками. Он будто кашлял, хрипел и одновременно звал кого-то. Его горло вздувалось, шея подрагивала, а из пасти вылетала слюна.

У меня от этого звука заледенели пальцы.

Он явно звал кого-то. Эта тварь здесь была не одна.

— Лёша… — теперь уже Алёна сама прошептала моё имя.

— Тихо.

Из кустов слева ответили.

Такой же звук. Чуть выше и немного резче.

Я медленно повернул глаза, не двигая головой.

Листья там разошлись.

И появился второй.

Он вышел медленно и бесшумно, что для существа такой величины казалось невозможным. Этот был чуть меньше первого, с более светлой полосой на морде. Один рог у него был немного короче другого, будто сломан или просто вырос неровно. Он остановился чуть в стороне, так что теперь ручей и берег превратились в ловушку, а мы с Алёной оказались в её центре.

Два карнозавра. Если одного я мог хоть как-то отвлечь чтобы Алёна смогла убежать, то теперь этот план был бессмысленным.

Первый смотрел прямо на меня. Второй всё время чуть склонял голову набок, будто ждал удобного момента.

Карнотавры были похожими, но они не были одинаковыми.

А схожесть может обмануть. Кажется, если понял одного — понял обоих. Но нет. У каждого свой угол атаки. И свои намерения.

Алёна стояла рядом, почти касаясь моего плеча, но карнотавры будто не замечали её. Ни один не повернул к ней головы. Их глаза, их шеи, их тела — всё было направлено ко мне.

Это было невозможно и одновременно несправедливо страшно.

Я вдруг почувствовал себя не человеком, а предметом спора.

Как будто весь этот проклятый лес решил посмеяться надо мной и показать нашу человеческую путаницу в самой простой, звериной форме.

Только людям я был нужен из-за чувств, обид, надежд и прочей людской суеты.

А этим двум — совсем по другой причине.

У них всё было намного проще.

Они хотели есть.

— Они смотрят на тебя, — прошептала Алёна.

— Я вижу.

— Почему?

— Не знаю.

Но я должен был знать хоть что-то. Я же был тем самым «главным специалистом по динозаврам», как она только что сказала в камеру. Я должен был выдать что-нибудь умное: про зрение, запах крови, территориальное поведение, охотничью стратегию молодых особей.

Но в голове не было ничего.

Только одна холодная мысль: если они подростки, значит, взрослый может быть где-то рядом.

Первый карнотавр опустил голову ниже.

Второй сделал шаг вправо.

Я видел это, и от бессилия у меня сжались зубы. Они брали нас в клещи. Один должен был заставить меня дёрнуться, второй — перехватить. Или, наоборот.

— Алёна, — прошептал я, почти не двигая губами. — Сейчас.

— Что?

— За спину. Медленно.

Она наконец начала двигаться.

Очень осторожно. Сначала один шаг назад. Потом второй. Я слышал, как под её подошвой заскрежетала галька, и у меня сердце застучало так сильно, будто этот звук разнёсся на весь лес.

Но карнотавры не обратили внимание на это.

Они продолжали смотреть на меня.

Это должно было обрадовать. Но почему-то радости во мне с каждой секундой становилось все меньше.

Алёна наконец оказалась чуть позади меня.

— Теперь к кустам, — сказал я.

— А ты?

— Я потом.

— Лёш.

— Делай, что говорю.

Я не знал, куда побегу, если они кинутся. Не знал, смогу ли хотя бы шаг сделать, когда их мышцы уже сейчас перекатывались под кожей, готовясь к броску.

Ручей был передо мной. Камни мокрые и скользкие блестели на солце. Позади Алёна. Справа второй хищник. Слева первый. До ближайшего дерева — несколько метров. До лагеря — слишком далеко. До смерти — возможно, один неверный шаг.

Патовая ситуация.

Я медленно поднял левую руку, свободную от камеры, чуть в сторону, так чтобы привлечь внимание обоих к себе и дать Алёне ещё пару секунд.

Первый карнотавр щёлкнул зубами.

Второй пригнулся.

И в этот момент я понял: они сейчас прыгнут.

Сейчас все закончится.

Алёна за моей спиной едва слышно вдохнула.

Я хотел крикнуть ей: беги.

Но голос сорвался.

Потому что оба хищника одновременно сорвались с места.

И весь мир превратился в кошмар, летящий прямо на меня.

Они прыгнули почти одновременно.

Я увидел, как напряглись их задние лапы, как разошлись когти на мокрых камнях, как короткие шеи вытянулись вперёд. Первый карнотавр рванул прямо через ручей, второй — чуть сбоку, будто хотел отсечь мне путь к деревьям. Всё произошло так быстро, что страх даже не успел стать мыслью. Вместо этого он стал: Ледяными руками, пересохшим горлом и ватными ногами.

Я должен был бежать.

Должен был хотя бы толкнуть Алёну назад.

Должен был сделать что угодно.

Но я стоял как вкопанный.

И в эту последнюю, совершенно невозможную секунду мне показалось, что я вижу всё слишком ясно: брызги воды под лапами хищника, жёлтый блеск его глаза, чёрную полоску на его уродливой морде, розовую влажную пасть. Даже крошечный лист, прилипший к его нижней челюсти, я почему-то заметил.

Наверное, мозг перед смертью действительно становится безжалостно внимательным.

Я успел подумать только одно:

Вот и всё.

Но тут мир вспыхнул красным.

Яркая, слепящая вспышка разорвала зелёную тень джунглей, ударила по воде, по камням, по нашим лицам. На миг всё вокруг стало кроваво-красным: ручей, листья, кожа карнотавров, Алёнины волосы, мои собственные руки. Будто кто-то на небесах включил аварийное освещение.

Я решил, что это конец.

Что удар уже случился, что зубы сомкнулись, что тело моё уже лежит у ручья, а мозг, умирая, устроил себе последний жалкий фейерверк.

Но за первой вспышкой последовала вторая.

Из джунглей с сухим свистом вылетела огненная стрела. Она пронеслась над водой, оставляя за собой дымный красный хвост, и ударила в землю прямо перед первым карнотавром. Раздался хлопок — резкий и глухой. Пламя брызнуло в стороны, искры разлетелись по мокрым камням.

Карнотавр взвился всем телом.

Не от боли, наверное. Скорее от неожиданности. От бешеного, невозможного для животного ужаса перед огнём, который вдруг вылетел из чащи и взорвался у самой морды.

Второй хищник резко затормозил. Его когти заскрежетали по камням, хвост метнулся в сторону, сбивая кусты. Он издал короткий, сиплый рёв — уже не такой уверенный, а скорее злой и растерянный.

Потом новая красная молния ударила между ними.

На этот раз вспышка была такой яркой, что я невольно зажмурился. Но даже сквозь веки увидел красное свечение. Услышал хлопок, треск, шипение горящей смеси, взметнувшийся плеск воды. В нос ударил едкий запах дыма, пороха и чего-то химического, чуждого этому первобытному лесу.

Карнотавры не выдержали.

Первый шарахнулся назад, мотая головой. Второй развернулся почти на месте, зацепил хвостом кусты, сломал их с сухим треском и бросился в лес. Первый последовал за ним — уже не как охотник, а как испуганное животное, которому впервые в жизни показали, что мир может быть гораздо страшнее его зубов.

Они исчезли в зелени.

Но огонь полетел за ними.

Ещё одна яркая стрела сорвалась из зарослей и ушла вслед за хищниками. Потом вторая. В той стороне, куда они убежали, вспыхнуло сразу несколько красных пятен, и раздались новые хлопки — глухие, приглушённые листьями и расстоянием. Кусты вздрогнули. Где-то ломались ветки, хрипло рычало, что-то тяжёлое и продиралось сквозь чащу всё дальше и дальше.

Я стоял посреди этого красного дыма и не понимал, жив ли я вообще.

Вода в ручье снова зажурчала. Как ни в чём не бывало.

И это почему-то окончательно выбило меня из реальности.

Я медленно опустил взгляд на свои руки. Камера всё ещё была у меня. Ремешок намотался на запястье. На экране, кажется, мигала красная точка — или мне только показалось. Я не мог понять, включена она или нет. Не мог понять, стою я или уже падаю. Не мог понять, почему моё сердце всё ещё бьётся, если секунду назад оно, кажется, должно было остановиться.

Алёна рядом тоже молчала.

Я услышал её дыхание — прерывистое, сбитое, почти плачущее.

И только тогда понял: мы живы.

Я хотел повернуться к ней, сказать что-нибудь. Что угодно. Может быть: «Ты цела?» Или: «Я же говорил — уходи». Или просто: «Алёна».

Но язык меня не слушался.

Из кустов позади нас с треском вывалился Паша.

Именно вывалился — другого слова не подобрать. Лицо у него было перемазано сажей, волосы торчали в разные стороны, в руках он держал что-то вроде сигнальной ракетницы или пусковой трубки, а на губах у него была такая безумная, наглая улыбка, какую человек надевает, когда сам только что едва не умер, но очень хочет сделать вид, что всё было под контролем.

— Жареную курочку кто заказывал? — выдохнул он.

Я изумленно смотрел на него.

Понимал слова. Узнавал голос. Видел Пашу, живого, стоящего в нескольких шагах от меня.

И всё равно не мог связать это с тем, что только что произошло.

Карнотавры. Красный огонь. Взрывы. Паша.

Паша спас нас?

Эта мысль была настолько нелепой, что мозг отказался принимать её сразу.

Паша шагнул ближе, всё ещё ухмыляясь, но улыбка у него начала сползать.

— Эй, ты как?

Я попытался ответить, но не смог.

Где-то справа раздался другой голос — низкий, спокойный, хрипловатый:

— Лёша? Слышишь меня?

Игорь.

Я повернулся слишком резко, и мир закружился.

Игорь вышел из зарослей почти бесшумно. В одной руке у него был связанный пучок фальшфейеров, в другой — потёртая сумка из аварийного набора. На рукаве виднелась свежая кровь — его или чужая, я не понял. Лицо у него было усталое, и сосредоточенное. Таким людям, наверное, верят в горящем самолёте, в ночном лесу и в любом месте, где все остальные уже бегут в панике куда глаза глядят.

Он быстро оценил обстановку

— Спокойно, — сказал он мне. — Всё. Они ушли.

Я хотел кивнуть, но шея будто заржавела.

Игорь подошёл ближе и положил руку мне на плечо.

Обычное прикосновение.

Но от него я наконец осознал происходящее.

До этого я держался не потому, что был смелым. Просто страх был слишком большим и не помещался во мне. Он стоял где-то вокруг, как вода за плотиной. А когда Игорь коснулся плеча, плотина вдруг треснула.

И я понял всё сразу.

Что карнотавры действительно могли нас убить.

Что я не успел бы даже вскрикнуть.

Что Алёна стояла рядом и могла погибнуть.

Что Паша только что спас мне жизнь.

Что камера всё ещё в моей руке.

Что я жив.

Жив.

— Лёша, — повторил Игорь, уже настойчивее. — Посмотри на меня.

Я попытался.

Но лицо его поплыло.

Красные пятна вспышек остались перед глазами, будто кто-то выжег их на внутренней стороне век. Ручей зашумел громче. Листья над головой начали вращаться. Алёна что-то сказала — кажется, моё имя. Паша выругался, но голос его ушёл куда-то далеко, словно через толщу воды.

Я почувствовал, как камера выскальзывает из пальцев.

Попытался удержать.

Мир накренился.

Последнее, что я увидел, — Алёна бросилась ко мне, и красноватый дым от фальшфейеров тянулся между деревьями, как след от какого-то странного пожара.

Потом в глазах потемнело.

И я отключился.

Только за мной

Очнулся от запаха жареной рыбы. Настолько мирного, что на мгновение мне показалось — весь этот кошмар просто сон, игра дурацкого воображения. Я дома, и мама готовит что-то на кухне. Но вместо потолка своей комнаты я увидел кроны деревьев, а вместо подушки были тёплые колени.

Я резко вскочил. Настя, которая сидела рядом, прислонившись спиной к стволу, и, кажется, дремала, проснулась тоже.

— Ты чего? — она моргнула, протирая глаза. — Лёш, ты чего? Лежи, тебе нельзя так резко вставать.

— Я… я лежал у тебя на коленях?

— Ну да, — она устало улыбнулась. — Ты отключился у ручья. Мы тебя притащили в лагерь. Ты всё бредил про карнотавров, а потом просто вырубился. Игорь сказал, что это шок. Полежи ещё.

Я сел, осматриваясь по сторонам. Костёр бодро потрескивал в центре нашего лагеря. Над огнём на палке висела рыба. Вокруг сидели все жители нашей общины: Алёна смотрела на меня с беспокойством, Катя прижимала свою сумку и смотрела на огонь, Марина Сергеевна перебирала какие-то вещи. Паша стоял чуть поодаль и задумчиво ковырял палкой что-то на земле.

А чуть дальше, у корней дерева, я увидел рацию с торчащими антеннами и кучей проводов. Игорь сидел на корточках рядом с ней и что-то крутил.

— Ну ты куда так подорвался? — сказал он, заметив, что я очнулся. — Только очнулся — и сразу вскочил. Полежи ещё, не геройствуй.

— Я в порядке, — сказал я, хотя голос звучал хрипло. — Сколько я был без сознания?

— Часа три, — ответила Алёна, пододвигаясь ближе. — Мы тебя дотащили.

Я перевёл взгляд на рацию.

— Это вы её принесли?

Игорь поднялся и подошёл к костру, присаживаясь на корточки напротив меня.

— Да. Мы с Пашей. И она работает.

— Запустили? — спросил я.

— Да. И это главное.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать:

— Мы провели у поляны почти полдня. Ни одного динозавра. Вообще. Ни звуков, ни движения. Пусто. Будто они просто исчезли.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Динозавры. Они всегда появлялись. На поляне — они были. У ручья — они пришли. А когда я был без сознания и меня унесли — их не стало. Я начал догадываться, но боялся признаться в этом даже себе.

— Это странно, — сказала Катя. — Они же были повсюду.

— Были, — согласился Игорь. — Но сейчас — их нет. И знаешь, что ещё страннее? Я подумал: может, они не просто так появляются.

Он посмотрел на меня.

— С чего ты взял? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Игорь пожал плечами.

— Мы запустили рацию. Она ловит сигнал.

Все замерли.

— Какой сигнал? — спросил я.

— Голоса. На английском языке. FM-диапазон. Я слышал новости, музыку, какие-то объявления. Это не аварийная частота. Обычное радио.

— Мы летели в Нью-Йорк, — медленно сказала Марина Сергеевна. — Там же говорят по-английски.

— Именно, — кивнул Игорь. — Если мы слышим FM-волны, значит, мы не так далеко от города. Радиус таких волн — несколько десятков километров. Значит, где-то рядом есть передатчик.

— То есть мы можем выйти к людям? — выдохнула Алёна.

— Теоретически — да.

Паша подошёл и пнул кочку.

— Но мы же пытались вызвать кого-то? — И никто не ответил? — спросил он.

Игорь нахмурился.

— Да. Я пробовал. На английском, на русском. Никто не отозвался. Не знаю, в чём проблема. Может, антенна повреждена. Может, передатчик неисправен. Мы можем попробовать починить, но на это может уйти неизвестное количество времени, если у нас вообще получится её починить. Проще выйти из леса. FM-волны короткие — если мы их слышим, значит, передатчик рядом. Найти его будет легче, чем чинить этот хлам.

Мы переглянулись. Надежда, хрупкая и почти нереальная, зажглась в глазах у каждого из нас.

— Тогда нам нужно идти, — сказала Алёна. — Найти дорогу, выйти к людям.

— Согласен, — ответил Игорь. — Но без направления мы можем блуждать очень долго. Нужно подняться на возвышенность, осмотреться. Или идти вдоль ручья — он течёт на юго-восток, возможно, выведет к реке. А реки всегда ведут к населённым пунктам.

— Тогда нужно идти, — сказал я и сам удивился твёрдости своего голоса.

Игорь посмотрел на меня.

— Ты ещё не отошёл. Может, отдохнёшь?

— Я в порядке.

Я хотел добавить что-то ещё, но в голове вдруг снова всплыла та мысль, которая не давала покоя с самого утра. Динозавры. Они всегда появлялись, когда я был рядом. Тот карнотавр у ручья смотрел прямо на меня — даже когда Алёна стояла в двух шагах, он её не видел. Будто я был единственной целью.

— Я, наверное, останусь, — сказал я тихо.

Все обернулись. Настя прищурилась.

— Что значит «останешься»?

— Я не пойду с вами. Вы идите. А я останусь здесь.

— Ты с ума сошёл? — выпалила Настя. — Мы только что поняли, что недалеко могут быть люди, у нас есть надежда, а ты…

— Я знаю, — перебил я. — И я хочу, чтобы вы пошли без меня.

— Почему? — спросила Алёна, и в её голосе послышалось то самое упрямство, с которым она обычно спорила с сестрой.

Я посмотрел на неё, потом на Игоря, на Пашу, на Катю. И сказал то, что крутилось в голове всё это время:

— Динозавры. Они появляются, когда я рядом. Вы все это видели. На поляне, у ручья — они приходили за мной. Когда я был без сознания, их не было. Если я пойду с вами, я приведу их к вам.

— Лёша, это просто совпадение… — начала Марина Сергеевна.

— Нет, — сказал я твёрже, чем сам ожидал. — Не совпадение. Тот карнотавр у ручья смотрел прямо на меня. Даже когда Алёна стояла рядом, он не перевёл на неё взгляд. Ни разу. Я был для него единственной целью.

— Значит, ты просто хочешь остаться здесь и ждать, пока мы уйдём? — спросил Паша. Голос у него был странный и растерянный.

— Да, — сказал я. — Это единственный способ вас защитить.

— Глупости, — сказал Игорь и шагнул ко мне. Голос у него стал спокойным, но я чувствовал, что он не собирается уступать. — Слушай меня. Если ты останешься один, ты не защитишь никого. Ты просто умрёшь в одиночестве. И это будет самая бессмысленная смерть из всех возможных.

— Но если я пойду с вами…

— Если ты пойдёшь с нами, мы будем вместе, — перебил он. — Семь человек — это не один. Мы сможем следить друг за другом, помогать друг другу. Если ты останешься, ты даже не сможешь подать сигнал, когда мы найдём выход из этого леса.

— А если они придут? — спросил я. — Если я приведу их к вам?

— Тогда мы встретим их вместе, — сказал Игорь.

Я хотел возразить, но Настя уже стояла рядом и смотрела на меня так, будто я сказал что-то не просто глупое, а оскорбительное.

— Ты думаешь, я пойду куда-то без тебя? — спросила она. — После всего, что мы пережили? Ты правда считаешь меня такой?

— Настя…

— Мы тебя не бросим, — сказала Алёна. Она подошла с другой стороны и взяла меня за руку. — Если ты останешься — мы останемся с тобой.

Я молчал. Если они останутся со мной, я не смогу их защитить.

Катя подошла ближе.

— Лёш, — сказала она тихо. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты хочешь нас защитить. Но ты не сможешь защитить нас, если тебя не будет рядом. Мы нужны друг другу.

Паша кашлянул и добавил:

— И вообще, ты лучший из нас знаток по динозаврам и древним лесам.

Я посмотрел на него, потом на остальных. На их лица — уставшие, но такие живые. И понял, что они не уйдут без меня. Никто из них.

— Ладно, — сказал я. — Я пойду.

Настя выдохнула с облегчением. Алёна сжала мою руку чуть крепче. Игорь кивнул.

— Вот и правильно.

— Но, — добавил я, — если что-то пойдёт не так — если я почувствую, что они рядом, — я сразу скажу. И вы сразу уходите. Без споров. Обещайте.

— Обещаем, — сказала Настя.

— Врёт, — заметила Алёна и улыбнулась.

Через полчаса лагерь был свёрнут. Мы взяли всё, что могли унести: воду, оставшуюся рыбу, нож, ремни, аптечку, одежду. Игорь и Паша вдвоём подняли рацию.

Игорь стоял у ручья и смотрел вперёд.

— Течение ведёт на юго-восток. Если идти вдоль, должны выйти к более крупной реке. А там — может, и к городу.

— Пошли, — сказала Алёна.

Мы двинулись. Я шёл в центре группы, как меня попросил Игорь — чтобы могли следить за мной, если я снова отключусь. Настя и Алёна держались рядом, по обе стороны.

Я шёл и думал о том, что динозавры никогда не показывались без меня. Что они — моё прошлое, моя обида, мой стыд. И что, возможно, чтобы выбраться отсюда, мне придётся встретиться с ними по-настоящему. Не убегая и не прячась. Наверное, я должен был радоваться, что я не один. Но внутри меня росла уверенность, что рано или поздно мне придётся сделать этот шаг в одиночку.

Мы прошли около часа вдоль ручья. Лес понемногу редел, деревья становились выше, а между стволами начал проглядывать свет. Игорь время от времени останавливался, сверялся с рацией, пытался поймать сигнал получше. Паша нёс ящик, тяжело дыша, но не жаловался. Марина Сергеевна подбадривала Катю, которая шла чуть позади и часто оглядывалась.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает странное, тягучее чувство. Я был с ними. Но я также знал, что это ненадолго.

Мы остановились на небольшой поляне, чтобы передохнуть. Игорь опустил рацию на землю и вытер лоб.

— Нужно подняться на ту возвышенность, — сказал он, указывая на холм, видневшийся между деревьями. — Там сигнал будет лучше. Может, даже увидим что-то.

Все устало опустились на траву. Алёна села рядом со мной, Настя — с другой стороны. Я смотрел на холм и знал, что это мой шанс.

Я должен был уйти. Не когда они все смотрят. А чуть позже. Когда они будут заняты, когда их внимание переключится на рацию.

Я дождался, когда все отвлеклись. Игорь и Паша обсуждали, как лучше поднять рацию на холм. Марина Сергеевна раздавала воду. Катя сидела чуть в стороне и смотрела в небо.

Я поднялся.

— Я посмотрю, нет ли там прохода, — сказал я, указывая в сторону от холма. — Может, обойти можно будет, если холм слишком крутой.

— Не отходи далеко, — сказала Настя, не поднимая головы.

— Не буду, — ответил я.

Я шагнул в лес. Сделал несколько шагов, потом ещё. Я слышал, как они переговариваются за спиной — голоса становились тише, потом почти стихли.

И только когда я отошёл достаточно далеко, чтобы меня не было видно, я остановился. Прислонился к дереву и перевёл дыхание.

Я сделал это. Я ушёл.

Теперь они в безопасности. Теперь динозавры придут только за мной.

Я посмотрел вперёд, в глубину леса, где тени становились всё гуще, и сделал шаг.

Зажигалка

Конечно, я не стал уходить просто так. Чтобы меня не кинулись искать как пропавшего, я оставил листок с запиской — вырвал его из дневника, положил на плоский камень у того места, где свернул с тропы, придавил сухой веткой, чтобы он не улетел. Надеюсь, вы меня поймёте. Я должен быть на достаточном расстоянии от вас. Потому что, если моё предположение верно, динозавры хотят разобраться со мной, а вы тут ни при чём. Оставляйте следы и метки — я по ним буду двигаться за вами на расстоянии. Думаю, это единственный выход на данный момент. Если же динозавры встретятся и вам, то моя концепция окажется неверной, и тогда нужно будет как-то сообщить мне об этом. Два сигнала — вы нашли выход. Один сигнал — вы нашли динозавров. Ракетница у вас есть. Удачи вам всем, и да, я надеюсь увидеть две ракеты.

Что ж, теперь мне осталось только выяснить, чего от меня хотят эти твари. Я решил пойти на поляну, пока ещё было светло. Там, наверняка, я бы смог увидеть динозавров и, если что, спрятаться во втором лагере, который мы строили с Игорем и Пашей. Тот самый наблюдательный пункт на дереве у края поляны.

Джунгли молчали, как шпион, которому всё нипочём. Ни птичьего крика, ни треска веток, ни шороха в листве — только мои собственные шаги, хлюпающие по влажной земле, и собственное дыхание, вырывающееся из груди. Я шёл вдоль ручья, чтобы выйти к нашему дереву, а затем уже и к поляне. Солнце уже садилось, и темнота накрывала лес, как саван, медленно и неотвратимо. Жаль, что ракетница была только одна — она бы мне пригодилась, если бы на меня опять напали мелкие карнотавры. Не думаю, чтобы против крупных хищников она помогла.

Я шёл, и странное чувство овладевало мной — будто лес наблюдал, ждал чего о от меня, дышал мне в спину холодом, который уже чувствовался в воздухе. Вскоре я пришёл к тому месту, где привычно рыбачил и где Алёна меня поцеловала. От этих воспоминаний почему-то стало грустно. Она стояла прямо там, прямо на этом месте взяла и поцеловала меня, а я, дурак, даже не нашёл, что сказать. Я не хочу, чтобы она осталась в этом чертовом лесу. Да и все, кто выжил, достойны выбраться отсюда. Я тоже хочу выбраться. Но если есть шанс, что по моей вине кто-то погибнет, я лучше останусь тут. Пусть даже навсегда.

Да, с этим лесом что-то не так — это понятно без долгих объяснений. Неужели кто-то видел в каком-либо лесу динозавра? Варана, там, крокодила — это да, но динозавра? Похоже больше на игру. Только там обычно есть меню со всякими плюшками: суперскорость или умение всех очаровать. Но где же тогда моё меню? Я провёл пальцами по воздуху, нажимая в разные стороны, и выкрикивал команды: «Главное меню! Открыть! Сохраниться!» Наверное, со стороны это выглядело смешно. И если бы рядом проезжал экипаж скорой помощи, я был бы очень рад поехать с ними в дурдом. Потому что ничего не происходило. Только холод стал сковывать всё вокруг. Пальцы на руках замерзали, и я пытался согреть их, выдыхая на них теплый еще воздух из легких.

Затем потер руки и посмотрел на бегущую воду в ручье. Такого, конечно, я никогда не видел — как замерзает ручей. Это не было обычным похолоданием, нет. Это было нечто иное, почти одушевлённое, злое и торопливое. Сначала берег покрылся белым инеем — тонким, хрупким, как паутина. Затем он подкрался к кромке воды и как бы начал забирать у ручья территорию, с каждой минутой замораживая всё больше и больше пространства. Лёд полз по поверхности с тихим, леденящим душу хрустом, захватывая камни, корни, песок. Уже через какое-то время ручей полностью покрылся льдом — таким прозрачным и холодным, что под ним можно было разглядеть каждую песчинку, каждую застывшую рыбу, которая стояла неподвижно, будто её тоже настиг этот внезапный, безжалостный холод. Вода текла где-то там, под этой ледяной коркой, но мне казалось еще мгновение и ручей замерзнет до самого дна.

К тому времени я уже достал куртку из рюкзака — ту, которую мне нашла Катя, когда разбирала багаж. Она была совсем не зимняя, но всё же это было лучше, чем ходить в одной футболке. Я натянул её на плечи, и тут мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане. Я замер, нащупал, вытащил — и не поверил своим глазам.

Зажигалка.

Обычная дешёвая зажигалка, с почти пустым резервуаром. Кто-то, видимо, забыл её в кармане куртки ещё до катастрофы. Я сжал её в ладони, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, наверное, это была надежда. Глупая и маленькая, но такая нужная мне сейчас.

Холод пробирал до костей, словно сам воздух превратился в тысячи мелких игл, впивающихся в кожу. То ли у ручья было так холодно, то ли на дереве было просто теплее — потому что я реально стал замерзать, и чтобы в конец не превратиться в ледышку, я ускорил шаг. Ноги вязли в мёрзлой траве, которая хрустела под подошвами, будто я шёл по битому стеклу.

Пробираясь сквозь мороженые джунгли, я уже даже не помнил, смотрел ли я на метки или нет. Глаза слезились от холода, дыхание вырывалось клубами пара и тут же оседало инеем на воротнике. Ветки, покрытые ледяной коркой, не гнулись, а ломались с резким, стеклянным звоном. Мир вокруг стал каким-то хрупким и ненастоящим — будто художник, рисовавший этот лес, вдруг решил, что ему надоели зелёные тона, и он заменил их на серые, белые и синие.

Вскоре я вышел к нашему дереву. Лагерь был пуст. Кострище с разбросанными вещами — обгоревшие палки, пустые бутылки, обрывки ткани — всё это лежало под слоем инея, превратившись в призраки самих себя. Я посмотрел вверх. Пар изо рта вырвался на свободу и исчез в морозном воздухе. Яркие ледяные иглы смотрели на меня сквозь кроны деревьев — звёзды, такие холодные и равнодушные к моей судьбе. Интересно, а они настоящие или тоже кем-то придуманные как и этот лес. Уже была ночь. Я не рассчитал время и свои силы. По такому холоду я не дойду до поляны. Нужно разжечь костёр. Иначе я замёрзну — здесь, у этого пустого кострища, под этим безжалостным небом. Забираться на дерево было плохой идеей одному не согреться, и там меня никто не ждал.

Страх, как и усталость овладели мной, и я даже не знал кто главнее в данную минуту. Ко мне пришло осознание: я один. Совсем один. Группа ушла, они, может быть, уже нашли выход, может, уже видят огни города, а я здесь, среди мёрзлых джунглей, и смотрю на пепел, который ещё утром был нашим костром. Внутри что-то сжалось и как будто совсем пропало — та последняя ниточка, что связывала меня с нормальным миром и людьми. Я опустился на колени, коснулся пальцами холодных камней. Казалось, даже они жадно высасывают из меня остатки тепла.

Но я не мог позволить себе умереть. Не здесь и не сейчас. Не после всего, что я пережил. Я вспомнил Алёну, почему-то только ее легкая улыбка похожая на насмешку вдруг согрела меня. Может, потому что эта была первая девушка, которая меня поцеловала. А может я просто не знаю за что зацепится.

Я начал собирать ветки. Они ломались с противным хрустом, пальцы онемели и почти не слушались. Но я работал как одержимый, потому что движение — единственное, что могло спасти меня от ледяного оцепенения. Я нашёл сухую кору, обломок ветки, несколько щепок. Сложил их в центре очага, поверх старых углей. Потом порылся в разбросанных вещах и нашёл пластиковую карточку. Дрожащими пальцами достал зажигалку и щёлкнул колёсиком.

Сначала ничего не произошло — колёсико прокрутилось вхолостую, и я почувствовал, как страх замерзнуть увеличился, заполняя все больше пространства внутри меня. Но я попробовал снова, чуть сильнее, и тонкий язычок пламени вырвался из корпуса. Я поднёс его к пластиковой карте, прикрывая от ветра ладонью. Пламя лизнуло её, заколебалось, почти погасло, но вновь вспыхнуло, разгораясь, пожирая пластик, шипя и капая на сухие ветки. Костер ожил, застрекотал, выбрасывая вверх снопы искр.

Уже через пять минут я сидел у костра подкидывая палки в огонь, глядя на то, как пламя пожирает дрова и дым поднимается высоко над кронами деревьев.

Как всё-таки мало нужно для того, чтобы жить дальше. Зажигалка. Самая дешовая и почти без газа. Она согрела мне пальцы, когда я сжимал её в кармане, и она спасла мне жизнь. Может быть, это знак. Может быть, мир не совсем против меня. Или, может быть, кто-то свыше решил дать мне ещё один шанс.

Я посмотрел на небо. Звёзды были такими яркими, будто кто-то специально зажёг их для меня, чтобы я не забыл, что ещё существую. Где-то там, за этим лесом, есть люди, есть города, есть жизнь. И я должен дойти до них. Или хотя бы убедиться, что они дойдут.

Костёр потрескивал, и его отблески плясали на стволах деревьев, превращая их в застывших исполинов, которые смотрели на меня со всех сторон. Я знал: они ждут. Динозавры ждут. Что-то ждёт. И мне придётся встретиться с этим лицом к лицу. Но сейчас я просто сидел у огня и грел руки, думая о тех, кто пошёл вперед.

Завтра я узнаю правду. А пока — я просто жив. Этого на сегодня достаточно.

Прошлый я

Я не заметил, как задремал. Просто закрыл глаза на минуту — и провалился.

Темнота вокруг начала пульсировать, переливаться серым, и я оказался в школьном коридоре. Те же светлые стены, поцарапанные парты, запах мела и мокрых курток. Знакомо до боли. Я стоял у стены, прижимая к груди альбом. А вокруг — голоса. Смех. Кто-то крикнул: «Эй, динозаврик, покажи своих ящериц!» Потом другой голос, третий. Они смеялись так, будто это было самое смешное, что они слышали в жизни.

Но сейчас я не чувствовал стыда. Я чувствовал глухую, тягучую ярость. Она поднималась изнутри, как расплавленный металл, заполняя грудь, руки, горло. Я смотрел на смеющиеся лица и не видел в них ничего, кроме пустоты. Они смеялись над тем, чего сами не понимали. Над тем, что было для меня святым. И я решил — просто, без раздумий, — больше никогда не скрывать то, что мне дорого. Никогда.

Я открыл глаза. Костёр почти погас.

Сначала я не понял, что меня разбудило. Просто увидел стволы деревьев, усыпанные инеем, серое небо над головой, тлеющие угли. А потом медленно перевёл взгляд вперёд — и замер.

На противоположной стороне костра, прямо над огнём, нависала морда. Такая огромная, что я на мгновение забыл, как дышать. Акрокантозавр. Он стоял в нескольких шагах, склонив голову, и смотрел на меня. Его голова возвышалась над тлеющим костром, как утёс, рождённый из тьмы. На грубой, бугристой коже лежал иней, который не таял, а будто врос в неё. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — пристально смотрели на меня. В них было любопытство и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Что-то слишком древнее и простое.

Он мог убить меня, пока я спал. Я знал это. Одно движение челюстей — и я бы исчез, не успев даже понять, что случилось. Но он не сделал этого. Просто стоял и ждал.

Я сглотнул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал буднично:

— Вот ты и пришёл.

Он не ответил. Только его дыхание — тяжёлое, ритмичное, как движение поршня в недрах земли — раздувало угли, заставляя их то вспыхивать, то затухать. Это было гипнотично. Я смотрел на него, и внутри меня разрасталось странное чувство: я не боялся. Я был заворожён. Потому что передо мной стоял не просто хищник. Передо мной стояло воплощение того, что я когда-то любил больше всего на свете.

— Знаешь, — начал я, и слова полились сами собой, — ты был моим любимым динозавром. Я увидел тебя на обложке книги. Помню, как выпрашивал её у мамы со слезами, она в итоге сдалась и купила мне её. Я тогда не спал всю ночь. Сидел и рассматривал картинки, водил пальцем по твоему хребту, пытался представить, как ты двигался, как охотился. Ты казался мне самым крутым существом на свете.

Он моргнул. Очень медленно. И я понял, что он слушает меня — или мне просто хотелось, чтобы он слушал.

— Я был неправ, — сказал я, глядя в его жёлтые глаза. — Я не должен был бросать своё увлечение. В мире живёт столько людей, у которых нет ничего, что бы они любили по-настоящему. Они ходят в школу, потом в институт, потом на работу. И сами не знают, зачем. Просто потому, что так принято. Потому что все так делают. Общество вдалбливает нам ложные цели, привычки и маски. Но это пустота. Единственное, что красит человека, — его увлечение. Оно же — его цель. Его путеводная звезда.

Акрокантозавр издал низкий звук, скорее даже рокот, который я почувствовал всем телом. Он понимал меня, я был уверен в этом.

— Подражать массе — значит стать ею, — продолжил я. — Стать никем. А я не хочу быть никем. Я хочу быть тем, кто любит динозавров. Даже если это смешно. Даже если надо мной смеются. Пускай.

Он поднял голову и осмотрелся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, затем снова опустил взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение. Может быть, прощание.

— Что, уже уходишь? — спросил я. — Слушать унылую истину — занятие невесёлое. Веселее притворяться другим. Тем, кем ты не являешься.

И вдруг он начал медленно таять. Его очертания размывались, как отражение в затуманенном стекле, и через несколько мгновений на месте акрокантозавра осталась только чёрная дымка. Я смотрел на то место, где он только что был, и чувствовал странную пустоту. Но когда дым рассеялся, я увидел, что напротив меня сидит кто-то другой.

Он был похож на меня. Как брат-близнец. Только это был не я сегодняшний. Это был я вчерашний. Он сидел на корточках, ссутулившись, и смотрел в угасающие угли.

— Ты, — выдохнул я.

Он поднял голову. В его глазах была та самая тоска, которую я носил в себе очень долго. Та, с которой я просыпался каждое утро перед школой. Та, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Я знаю, кто ты, — сказал я. — Ты — я. Тот, кого я оставил в прошлом. Тот, кто позволял им смеяться над собой.

Он молчал. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько боли, что у меня сжалось горло.

— Я не хочу больше быть тобой, — сказал я. — Я хочу быть собой. Настоящим. Тем, кто не боится.

Он моргнул. В его глазах мелькнуло что-то. Он медленно поднялся, развернулся и шагнул в темноту. Я хотел крикнуть ему вслед: «Постой!» — но слова застряли в горле. И тогда я услышал его голос. Тихий, хриплый, как шёпот старого человека.

— Ты правильно понял смысл, — сказал он, не оборачиваясь. — Но ты не один здесь. И кажется, кто-то из твоих друзей скоро навсегда останется в этом лесу.

Он исчез между стволами. И в тот же миг над кронами деревьев вспыхнула красная точка. Одна. Она поднялась в небо, повисла на мгновение — и погасла. Один сигнал. Это значило, что они могут быть в опасности.

Я вскочил с места. В груди закипала паника, но я заставил себя спокойно перебрать варианты. Я не мог добежать до них. У меня не было ракетницы, не было оружия. Только страх и отчаяние.

Я повернулся в ту сторону, куда ушёл мой старый «я», и крикнул в темноту:

— Мне нужна помощь! Верни мне моего динозавра!

Голос сорвался, разбился о мёрзлые стволы. А потом земля подо мной вздрогнула. Тяжёлые, мерные шаги. Они шли из глубины леса, и в каждом шаге чувствовалась сила, которую невозможно описать словами.

Из темноты вышел акрокантозавр. Он подошёл к костру, остановился напротив меня и медленно опустил голову. Я протянул руку и коснулся его кожи. Она была грубой и шершавой, но не холодной — тёплой, с едва заметной пульсацией где-то глубоко под чешуёй. Его дыхание обдало моё лицо, и я уловил запах древнего леса, мха и чего-то далёкого, почти непостижимого.

— Они в опасности, — сказал я. — Ты должен помочь мне. Должен помочь им.

Он моргнул, медленно, и издал низкий, рокочущий звук.

Я не знаю, что заставило меня сделать следующий шаг. Может быть, отчаяние. Может быть, надежда. Я подошёл к его боку, вцепился в складки кожи, которые свисали вдоль его шеи, и подтянулся. Мои пальцы нашли выступы на его позвоночнике, словно созданные для того, чтобы держаться за него. Я перекинул ногу через его широкую спину, которая была такой же тёплой, прижался грудью к его загривку. На мгновение у меня перехватило дыхание — не от страха, а от неимоверного восторга. Я, тот самый мальчик, которого дразнили «динозавриком», сидел верхом на настоящем акрокантозавре. Моём любимом динозавре.

Ветер свистел в ушах, пока он разворачивался. Земля уходила из-под его лап с такой скоростью, что деревья превращались в размытые полосы. Я вцепился в его кожу, чувствуя, как подо мной перекатываются его мышцы, как он дышит, как его сердце бьётся в унисон с моим. Мы неслись сквозь лес, и я больше не думал о том, что будет через минуту. Я просто летел. Это было самое безумное, самое невозможное мгновение в моей жизни.

Я выкрикнул, даже не слова, а чистый, безудержный восторг. Акрокантозавр ответил низким рёвом, от которого вздрогнули деревья, и ускорил бег. Мы мчались туда, где над кронами ещё дрожал красный отсвет.

Красная точка пульсировала в небе. Я чувствовал под собой шершавую, тёплую спину — но мир вдруг схлопнулся, как мыльный пузырь.

Я открыл глаза.

Надо мной было оранжевое небо, как разбавленный водой апельсиновый сок, и по нему разливалось золото — первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, разбиваясь на тысячи искр в инее, который оседал на ветках. Ночь ушла. Вместо неё пришёл рассвет, холодный и прозрачный, как лёд.

Я лежал на боку у догоревшего костра. Угли ещё дымились, но от них уже не шло тепло. Вокруг никого. Ни двойника, ни акрокантозавра. Только тлеющий пепел и утренняя морось, от которой хотелось спрятаться под тёплый плед.

Это был просто сон. Всё растаяло, как туман, оставив только ощущение полёта и горькое послевкусие тревоги.

Я сел, потирая лицо, и вдруг осознал: а что, если я проспал настоящий сигнал? Пока я видел этот дурацкий сон, могло случиться всё что угодно. Они могли подать сигнал — две ракеты, и я бы не увидел, потому что спал. Они могли найти выход и уйти без меня. А могли встретить динозавров…

Я вскочил, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Руки дрожали, но не от холода. Я посмотрел на небо. Никаких следов от ракетницы. Ни красных, ни белых. Ничего. Это не успокаивало. Если они подали сигнал ночью, пока я спал, то теперь уже всё равно. Если нет — значит, они всё ещё в лесу, и, возможно, им нужна помощь.

Хорошо, если они нашли выход. Но что, если на них напали?

Я не мог больше ждать. Я должен был проверить свою теорию как можно скорее и вернуться к группе. Сейчас, пока ещё не поздно. Мой сон — просто игра воображения, предупреждение, которое я сам себе придумал. Но оно было слишком реальным. А вдруг это не просто сон? Вдруг это знак?

Я огляделся. Лес стоял неподвижно, мёрзлый и тихий, но в этой тишине я чувствовал напряжение. Будто всё живое затаилось и ждало. Я быстро собрал рюкзак, затушил угли песком — насколько это было возможно, — и, не оглядываясь, пошёл в сторону поляны с обломками.

Ноги увязали в мёрзлой траве, но я почти бежал и от этого не чувствовал холода. Я не знал, что найду там, куда направляюсь. Возможно, выход. Возможно, опасность. Но я точно знал, что мне нужно спешить.

Я должен был убедиться, что они живы. Что Алёна улыбается, что Настя злится на меня за то, что я ушёл, что Игорь уже строит планы, что Паша снова шутит. Я должен был вернуться к ним.

И я шёл. Потому что это было единственное, что я мог сделать сейчас.

Твой дневник

Привет. Это Алёна.

Я извиняюсь, что влезла на твои страницы и перебила твои записи, но мы не можем найти тебя уже третий день. Я пишу здесь, потому что Настя нашла твои вещи. И этот дурацкий дневник с тираннозавром в очках на обложке. Она всегда была внимательнее меня. Чтобы написать хотя бы строчку, мне приходится сжимать ручку так, что белеют костяшки. Руки трясутся не помогает даже валерьянка которую мы нашли в вещах.

После того как ты пропал (или сбежал, придурок, я пока не решила), мы остались на том же месте. Ждали. Игорь нашел для нас новый лагерь — узкий каменный выступ на высоком холме. Мы еле туда забрались, цепляясь за корни, сдирая ногти в кровь. Зато место оказалось идеальным для обороны: за спиной отвесная скала, а впереди крутой обрыв. Никакая рогатая тварь туда не заберется. Настя, пытаясь разрядить обстановку, всерьез предположила, что Игорь — какой-нибудь законспирированный спецназовец, который летел нашим рейсом под прикрытием. В другой раз мы бы посмеялись. Но сейчас смешок застрял в горле.

Я не спала всю ночь. Я лежала на камнях, просто смотрела в небо и думала о том, что это место — не просто доисторический лес. Это что-то иное. Что-то, что вытаскивает из нас душу. Никто из нас не знает правды, но этот липкий страх уже пропитал каждого.

Если ты жив, Лёша, клянусь, я тебя поколочу как только увижу. Так и знай.

Настя сидит рядом. Она не подает вида, но я же вижу, как она каждую секунду косится в сторону черной кромки леса. Когда я спрашиваю её, как она, Настя поворачивается и улыбается. Но я знаю свою сестру лучше, чем кто-либо в этом мире. Это фальшивая, натянутая улыбка, за которой скрывается такой же животный ужас, как и у меня. Она сходит с ума от беспокойства за тебя. И я тоже.

На следующий день после твоего исчезновения случилось то, чего я никак не ожидала. Марина Сергеевна не выдержала. В школе она всегда казалась мне картонной. Человеком, которому абсолютно плевать на всё, что происходит за пределами её учебного плана. Травля, слезы, даже издевательства над тобой или кем-то еще — она всегда проходила мимо с таким пустым лицом, будто мы были для неё просто статистами. Но здесь её сломало. Точнее, наоборот — собрало заново. Я впервые видела её такой живой, злой и решительной. Именно благодаря ей мы не остались сидеть на скале. Она сказала, что мы не имеем права бросать детей. Странно было слышать от нее такое.

Мы пошли тебя искать. Я, Игорь, и Настя. Сами понимаете, Настю заставить остаться было невозможно.

И знаешь что? Ты был прав. Мы не встретили ни одного динозавра. Ни единого шороха в кустах, ни одного огромного следа. Лес был мертв. Будто ты унес всю эту доисторическую жуть с собой. Возможно, ты просто самый вкусный из нас, но я молюсь всем богам, чтобы ты оставался цел.

Мы обошли все места, где оставляли метки, и в итоге вышли к поляне с обломками самолета. Зрелище было апокалипсическое. Поляна превратилась в черное, дымящееся пепелище. В воздухе стоял удушливый запах сгоревшего авиационного топлива, плавленого пластика и чего-то еще, от чего выворачивало желудок. Я слышала глухой взрыв, но не думала, что масштаб такой. Пламя сожрало почти всё.

Мы долго бродили среди обугленных кусков металла. Шаг за шагом. И каждый раз, когда я видела темный холмик пепла, у меня останавливалось сердце. Я до одури боялась найти там тебя.

Может, ты использовал остатки топлива, чтобы устроить взрыв и спугнуть динозавров? Может, ты сейчас прячешься где-то в лесу? Я не знаю, что и думать. Мысли путаются.

Сейчас вечер. Мы с Настей сидим на нашем выступе и готовимся ко сну, глядя на темнеющий горизонт. Но что-то мне подсказывает, что этой ночью я снова не закрою глаз. Где же ты...

Что нас меняет

Сегодня Паша и Катя пошли на разведку. Я даже не представляла, что эти двое способны хоть как-то ладить: колкий, ядовитый Паша и Катя, которая всегда притворялась супер-пай-девочкой. По правде сказать, я уже сама не уверена, что это они были такими в школе, потому что смотрю на них сейчас и понимаю: это совсем другие люди.

Это место меняет нас. Сбросит ли оно маску и с меня? Смогу ли я измениться?

Я хочу, чтобы Лёша нашелся. Или хотя бы нашел этот дневник. Я хочу рассказать о себе, чтобы у меня не было от него секретов. А после того как он это прочтет, я смогу рассказать и всем остальным. Я не сразу решилась на это, ведь тут будет слишком личное — то, о чем так просто не скажешь, глядя в глаза. Но написать это гораздо проще. И здесь меня никто не перебьет.

Настя бы с легкостью могла вклиниться в этот рассказ, и он был бы уже не про меня, а про нас с ней. Она бы сделала это не специально. Она просто такая. Она говорит сразу, с чувствами, с эмоциями. Когда Настя рядом, она занимает всё свободное пространство. Не потому, что хочет вытолкнуть меня. Просто она светит ярче.

А я почти всегда стою рядом. Или даже где-то позади.

Меня зовут Алёна. И я не Настя.

Это звучит глупо, да? Особенно если нас видят вместе. Мы близняшки. Нас всю жизнь путали: в школе, во дворе, у врачей. Иногда даже папа, хотя он потом делал вид, что просто пошутил. Люди всегда сначала щурились, а потом спрашивали: — Ты Настя или Алёна? И чаще всего Настя отвечала первой: — Я Настя. Это Алёна. А я улыбалась. Я очень хорошо умею улыбаться, когда на самом деле совсем не хочется.

Можно по моим записям подумать, что Настя плохая. Но это не так, она хорошая. Я люблю её так, что иногда становится страшно. Если ей больно — мне больно тоже. Если она плачет, я готова отдать всё, лишь бы она снова улыбнулась.

Но иногда рядом с ней я становлюсь лишь её тенью. И самое ужасное — она в этом не виновата.

Наверное, всё началось ещё после развода родителей. Тогда нам было по восемь лет. Папа ушёл из дома так, будто это было само собой разумеющимся. Я помню серебристую молнию на его чемодане лучше, чем его лицо в тот вечер. Он дёргал её туда-сюда, будто если чемодан наконец застегнётся, всё снова станет нормально. Но ничего нормально уже не стало.

Потом начались выходные по очереди, каникулы по очереди, лето по очереди. Сначала к папе поехала Настя. Потом я. Потом снова она. Мама с папой считали, что это будет честно. В их логике, наверное, так и было. Но на самом деле это было скорее глупо, чем честно.

Настя всегда возвращалась от папы с рассказами. У неё всегда были истории: как они ходили на море, как папа смеялся, как она спорила с ним из-за мороженого, как они заблудились и потом нашли дорогу. Как папа сказал, что с ней никогда не скучно.

Со мной папе было совсем иначе. Я не спорила. Не просила чего-то лишнего. Не закатывала истерик. Если он забывал обещание, я говорила: «Ничего». Если он отменял кино, я говорила: «Всё в порядке, в следующий раз». Если он вместо моря вёз меня в парк, потому что «так получилось», я говорила: «Хорошо».

И мне верили. Всегда верят спокойным детям. С ними же так удобно. Мама говорила: «Алёна у нас такая умная». Папа говорил: «С Алёной легко». Учителя говорили: «Алёна тихая, зато очень ответственная».

Никто не понимал, что быть тихой и удобной — не значит быть бесчувственной. На самом деле я, наверное, просто боялась, что если тоже начну кричать, плакать и требовать, меня станет слишком много. А места и так всегда не хватало. Особенно рядом с Настей.

А потом появился Лёша.

Мы познакомились с ним на конкурсе палеонтологии ещё в младших классах. Задолго до всей этой катастрофы, до всего этого безумия, что свалилось на нас как водопад. Мы с Настей поехали туда почти случайно. Точнее, Настя сказала, что это будет интересно, потому что там будут «умные мальчики». Я поправила, что это не показ мод и там будет больше ископаемых остатков а не супермоделей. Она лишь отмахнулась: «Вот видишь, ты уже разбираешься».

Наш проект был про следы древних животных. Не самый лучший, если честно. Я больше читала, Настя больше рассказывала. Так у нас всегда: я собираю, она показывает. И люди думают, что это одно и то же.

Лёша был там со своим докладом про динозавров. Я помню его у стенда. Он стоял немного в стороне, держал папку с рисунками и говорил как человек, который боится, что его перебьют, но всё равно не может молчать, потому что слишком любит то, о чём рассказывает. У него горели глаза. Не так, как у Насти. У Насти глаза горят, когда она хочет, чтобы все смотрели на неё. А у Лёши глаза горели, когда он смотрел на отпечаток лап, на скелеты и кости, на подписи под экспонатами. Он будто видел не картинки и надписи, а целый мир, который другие упускали из виду.

Наверное, тогда я впервые подумала: он умеет замечать то, чего сразу не увидишь. И мне почему-то очень захотелось, чтобы он заметил меня.

Настя подошла к нему первой. Конечно. — Ты правда думаешь, что велоцирапторы были умнее, чем в фильмах? — спросила она. Лёша оживился так, будто ждал этого вопроса всю жизнь. Он начал объяснять, что в фильмах их показывают неправильно — и размер, и поведение. Настя слушала минуты две, потом улыбнулась и сказала: — Ты смешной.

Я тогда испугалась, что Лёша обидится. Но он почему-то тоже улыбнулся. А я стояла рядом и молчала, хотя знала почти половину из того, о чём он говорил. Я могла бы спросить про следы, про реконструкции, про то, как учёные определяют поведение по костям. Но Настя уже говорила. И Лёша уже смотрел на неё. Не всё время, конечно. Но достаточно.

Потом он всё-таки повернулся ко мне: — А ты что думаешь? Я растерялась. Это был обычный вопрос. Совсем простой. Но для меня он прозвучал так, будто кто-то открыл дверь в темную комнату, где я сидела одна. — Думаю, — тихо сказала я, — что люди часто придумывают древним животным поведение, похожее на человеческое. Потому что так проще.

Лёша посмотрел на меня внимательно. По-настоящему внимательно. — Да, — сказал он. — Именно.

Я помню это «именно». Глупо, наверное, помнить одно слово. Но я помню. Настя потом сказала: «Кажется, наш динозавровый гений тебе понравился». Я сделала вид, что не поняла, но она засмеялась: «Ага. Особенно когда ты краснеешь». Я разозлилась. Не потому, что она догадалась. А потому, что ей было так легко шутить на эти темы.

Настя тоже влюбилась в Лёшу. Только по-своему. Для неё это было как приключение. Ей нравилось, что он необычный, что он может среди разговора сказать: «А вот у тираннозавра…» и сам не понять, почему все смеются. Настя любила в нём то, что можно было показать другим: «Смотрите, какой он забавный», «Смотрите, какой умный».

А я… Я не знаю. Мне нравилось, что он не сразу отвечает. Что сначала думает. Что замечает мелочи. Что рядом с ним было интересно. Мне казалось, если кто-то и сможет увидеть меня не как «вторую близняшку», то это он. Наверное, поэтому мне стало страшно. Настя почти всегда получает внимание первой. Не потому, что забирает его. Просто ей его отдают бесплатно. А я стою рядом и делаю вид, что мне не надо.

Один раз в общем чате после конкурса Лёша прислал ссылку на статью про следы динозавров и написал: «Алёна, кажется, тебе это должно быть интересно».

Мне. Не «вам с Настей». Не «девочки». Алёна. Я весь вечер перечитывала это сообщение и ненавидела себя за то, что такая счастливая из-за одной строчки.

Но это счастье оказалось коротким. Вскоре наше общение оборвалось.

В школе Лёшу начали откровенно травить. Я видела, как Паша и его компания издевались над ним: высмеивали его рисунки, выбивали из рук тетради, издевались над всем, что ему было дорого. И Лёша сломался. Он просто бросил своё увлечение. Закрылся, перестал говорить о палеонтологии и вообще вышел из всех чатов.

А так как динозавры были той единственной точкой опоры, на которой держался наш хрупкий контакт — связь пропала. У нас больше не было общего повода, мне стало просто не за что зацепиться, чтобы написать ему. Мы стали тенями друг для друга в школьных коридорах.

Я видела всё, что с ним делают. И я заступалась за него, но… только так, чтобы он не видел. Какая же я трусиха, да? Я боялась подойти и встать рядом с ним перед смеющимся Пашей. Боялась, что Лёша из гордости отвергнет мою помощь, или что насмешки перекинутся на нас с Настей. Вместо этого я пыталась действовать тайно.

Я бегала к учителям. Я подходила к нашей Марине Сергеевне. Помню, как стояла перед её столом, глотая злые слезы бессилия, и рассказывала, как они его уничтожают. Но она… она просто перекладывала бумажки. Смотрела на меня своими стеклянными, абсолютно пустыми глазами и говорила дежурным тоном: — Дети сами разберутся, Алёна. Не раздувай из мухи слона и не лезь не в своё дело.

Она ничего не предприняла. Абсолютно ничего. И Лёша окончательно потух.

Мы отдалились. И однажды Настя, которая всегда замечает то, что не надо, вдруг вспомнила про него и спросила: — Он тебе правда нравится? Я сказала: — Не знаю. Она посмотрела на меня как-то странно. Не насмешливо. Скорее серьёзно. — Мне тоже, — сказала она.

И вот тогда всё стало по-настоящему плохо. Потому что если бы Лёша нравился только мне, это была бы моя тихая тайна. Если бы только Насте — я бы, наверное, отступила, как всегда. Но он понравился нам обеим. И я впервые не захотела уступать. Эта мысль была такой некрасивой, что я испугалась самой себя. Я люблю Настю. Но когда она говорила о Лёше, у меня внутри всё сжималось. Хорошие сёстры не ревнуют. Не соревнуются. Не думают: «Пожалуйста, выбери меня, а не её». А я думала. Всё время думала.

Перед поездкой, узнав, что он летит с нами, я не выдержала и на подколку Насти про «нашего принца» быстро ответила: «Он не наш». Мне было стыдно. Как будто я уже делила человека, который вообще ничего нам не обещал.

В самолёте до катастрофы всё кажется размытым. Настя уснула на моем плече, а я смотрела в окно на облака и думала: если он выберет Настю, я улыбнусь и скажу: «Я рада за вас». А если выберет меня… Я не знала, что тогда делать. Как будто счастье, которое достанется мне, обязательно отнимется у неё.

Потом самолёт тряхнуло. Провал вниз, крики, выпавшие маски. Настя вцепилась мне в руку: «Алён?». В тот момент не было никакой ревности. Была только Настя. Моя сестра. Моя самая большая любовь и моя самая большая боль. Я сжимала её руку и повторяла: «Я здесь. Я здесь».

Мы с Настей очнулись в креслах, застрявших высоко на дереве. Ремни впились в живот, ноги висели над бездной, пахло гарью и авиационным топливом. Мы бы выпали из кресел, если бы не ремни безопасности. Я стала звать на помощь, боясь, что спасать будут тех, кто внизу. Что нас не заметят. Эта мысль была такой глупой: если я исчезну, сколько времени пройдёт, прежде чем кто-то спросит «А где Алёна?». Только рядом была моя сестра, и я хотела, чтобы нас нашли как можно быстрее.

Потом внизу появился Лёша. Грязный, бледный, с рассечённой губой. Когда он поднял голову и увидел нас, его страх мгновенно превратился в задачу. Он не стал врать, как взрослые. На вопрос Насти, упадём ли мы, он взял паузу и сказал: «Нет, если не будете дёргаться. Я найду, как вас снять». Я смотрела на него сверху вниз и думала: вот он. Живой. И мне было стыдно, что среди всего этого ужаса я почувствовала облегчение не только потому, что пришла помощь. А потому, что это был он.

А он стоял внизу и смотрел на нас обеих. И я снова подумала: кого он увидит первой? Я ненавижу себя за это. Правда. Мы висели на дереве после авиакатастрофы, в любой момент могли сорваться, а я на секунду подумала о том, смотрит ли Лёша на меня. Наверное, внутри человека живёт много некрасивого, такого стыдного, что иногда хочется исчезнуть.

Теперь мы в джунглях. Это место вытаскивает из тебя мысли, которые ты прятала даже от себя. Лёша держится за свои знания, Настя — за людей и шутки. А я… я держусь за Настину руку. И за надежду, что однажды кто-нибудь увидит меня отдельно.

Я пишу это в Лёшин дневник, и мне стыдно. Я не знаю, что чувствует Настя. Её чувства похожи на огонь: яркие и такие теплые. А мои чувства похожи на что-то под землёй. Как кость, которую ещё не нашли. Она спокойно лежит под пылью и песком. Никто не знает, что она там есть. А потом кто-то осторожно счищает землю — и оказывается, что это было настоящее. Что когда-то это было правдой.

Мне страшно, что Лёша выберет Настю. Мне ещё страшнее, что он выберет меня. Кажется, я не знаю, какой боли боюсь больше.

Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы Настя знала: я никогда не хотела отнять у неё Лёшу. Нет. Это неправда, или неправда то, что я сейчас лгу сама себе. И за это мне стыднее всего. Но я не хотела причинить ей боль. Это разные вещи.

Когда мы висели на дереве и она попросила «не отпускай», я поняла, что не отпущу никогда. Даже если мне будет больно. Даже если она снова окажется первой. Потому что она — моя сестра. Моя самая большая зависть. И моя самая большая любовь.

А Лёша… Может быть, он вообще сейчас думает только о том, как вывести нас отсюда или как убежать от динозавров. Это правильно. Но я всё равно хочу, чтобы он однажды прочитал это и понял. Не обязательно ответил, хотя я сама ему сказала у ручья, что пока он нас отсюда не вытащит, я не хочу от него ничего слышать на эту тему. Вот же дура.

Я Алёна, и у меня есть сестра-близнец. Её зовут Настя. Не путайте нас, пожалуйста.

Близняшки

Я очнулась от въедливого, пробирающего до самых костей холода, который, казалось, сковал не только тело, но и мысли.

Открыв глаза, я не сразу осознала суть перемен. Утреннего солнца не было и в помине. Каменный выступ, служивший нам ночлегом, заволокло плотным, сизым туманом, похожим на грязное молоко. Он клубился у самой земли, лениво обтекал валуны и обладал такой неестественной плотностью, что казалось, в нем можно увязнуть физически.

Я зябко передернула плечами и повернулась, чтобы получше укрыть Настю. Моя рука скользнула по куртке и внезапно наткнулась на твердую картонную обложку.

Дневник.

Я оцепенела.

Он лежал не в рюкзаке, куда я совершенно точно, с маниакальной осторожностью спрятала его перед сном. Я с протокольной ясностью помнила, как убрала тетрадь на самое дно, придавила сверху вещами и застегнула молнию до упора.

Теперь же дневник покоился у меня на коленях. Раскрытый.

Сердце пропустило болезненный удар и бешено забилось где-то в горле. Я торопливо схватила тетрадь, поднесла её почти вплотную к лицу, щурясь в тусклом, рассеянном свете.

Сразу под моей последней, выстраданной записью красовалась короткая фраза. Чернила влажно поблескивали, выдавая свою свежесть.

«Я тебя вижу, подлая трусиха».

Воздух застрял в легких. Буквы поплыли перед глазами, но мой мозг, несмотря на шок, автоматически зафиксировал каждую графическую деталь: этот характерный, агрессивный наклон вправо, специфическая петелька у буквы «д», резкий, почти безжалостный штрих на «т»… Я знала этот почерк так же досконально, как собственное отражение в зеркале.

Это был почерк Насти.

Я медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернула голову, до одури боясь увидеть подтверждение своей догадки.

Настя спала в полуметре от меня. Свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку, она дышала ровно и безмятежно. На ее лице застыло почти детское выражение абсолютного покоя, словно ни аномальный туман, ни пронизывающий холод, ни весь этот кошмар последних дней не властны были над ее сном.

Она прочитала.

Эта мысль обрушилась на меня с такой сокрушительной силой, что я едва не задохнулась. Она прочитала всё. Про развод родителей. Про мою извечную усталость от необходимости казаться сильной. Про то, что я всю жизнь ощущала себя лишь её бледной тенью. Про Лёшу. Про мою жалкую, уродливую в своей беспомощности ревность.

Настя хладнокровно дождалась, пока я усну, выудила дневник из рюкзака, препарировала мои самые сокровенные мысли, а затем оставила эту фразу.

Эту пощечину.

Я уставилась на сестру, и внутри меня что-то с оглушительным, непоправимым хрустом надломилось. Любовь, которая всю жизнь служила мне единственным надежным щитом, в одночасье обернулась жгучим, отравляющим ядом.*

Во мне всколыхнулось темное, исступленное желание схватить Настю за плечи, грубо растолкать и закричать так, чтобы содрогнулись эти проклятые джунгли. За что? За что ты так со мной?!

Я лихорадочно огляделась.

Игорь спал, тяжело привалившись к камню. Марина Сергеевна зябко куталась в ветровку. Паша и Катя устроились чуть поодаль, демонстративно отвернувшись друг от друга. Все дышали ровно.

А что, если это кто-то из них? Мог ли Паша выкрасть тетрадь? Мог ли он с такой дьявольской точностью подделать Настин почерк ради дурацкой, злой шутки?

Нет. Холодная логика безжалостно отметала эту паранойю. Никто, кроме самой Насти, не смог бы так безупречно скопировать эти буквы.

Я снова опустила взгляд на страницу. Слова жгли глаза, выжигая на сетчатке свой жестокий смысл.

«Подлая трусиха».

Впервые в жизни мне не захотелось отмолчаться. Не захотелось проглотить эту желчь и затолкать ее в самые темные уголки души, чтобы она годами гнила там, методично превращаясь в слепую ненависть.

Мне до одури хотелось ударить в ответ.

Туман вокруг заметно сгустился, подползая к самым ногам. Серые, влажные клочья медленно обвились вокруг моих ботинок, словно обладали собственным разумом. Словно эта аномалия только и ждала, когда внутри меня окончательно вспыхнет черная, удушливая злоба.

Я протянула дрожащую руку к Насте, готовая безжалостно вырвать ее из сна, выплеснуть в лицо всю накопившуюся желчь, потребовать ответа.

Но в последнее мгновение моя ладонь зависла над ее плечом.

Я ведь ничего не знала наверняка. Увидела знакомый почерк — и мой внутренний суд мгновенно вынес приговор. Не попыталась проанализировать факты и все хорошо обдумать. Просто решила упиваться своим привычным мученичеством.

Так я поступала всю жизнь.

Молчала, додумывала мотивы других, копила обиду, а затем до исступления ненавидела себя за то, что вновь не нашла смелости высказаться.

Я медленно убрала руку и с глухим стуком захлопнула дневник. С яркой картонной обложки на меня смотрел нелепый тираннозавр в очках, словно безмолвный свидетель моей слабости.

Наверное, целую минуту я сидела абсолютно неподвижно. А затем воздух стал еще более колким, почти морозным.

На обложку упало что-то белое. Я растерянно провела пальцем по мордочке нарисованного ящера. На коже осталась обжигающе холодная, прозрачная капля.

С неба срывались снежинки. Мелкие, колючие, почти невесомые. Они кружились в аномально морозном воздухе, ложились на наши куртки и мгновенно таяли.

Снег. Здесь, посреди тропических джунглей. Это противоречило всем законам физики и метеорологии.

«Я должна поговорить с ней, — пульсировало у меня в висках. — Но сначала я должна её выслушать. Не рубить сплеча, не дав ей права на защиту».

Слишком долго я страдала от того, что окружающие видели во мне то, что хотели видеть. Спокойную, правильную и непробиваемую. Никто никогда не пытался заглянуть глубже. Я не имела права поступать с собственной сестрой так же.

Я должна была сорвать эту маску. Не ради Лёши. Не ради родителей. А ради самой себя. Слова, оставленные на бумаге, ранили так глубоко по одной простой, безжалостной причине: в них крылась изрядная доля правды.

Я действительно боялась. Боялась защищать, боялась признаваться в чувствах, боялась перестать быть идеальной Алёной. Но я не была подлой. И уж точно не могла перестать быть трусихой прямо сейчас.

Рядом завозилась Настя. Она зябко поежилась, приподнялась на локтях и с искренним, сонным недоумением посмотрела сначала на меня, а затем на пасмурное небо.

— Это что… снег, что ли, пошел? — уныло пробубнила она, натягивая воротник куртки до самого носа. — Ну и как нам теперь быть?

Ее смешная, растрепанная со сна физиономия неожиданно заставила меня улыбнуться. И в тот же миг из глаз хлынули слезы. Я сама не понимала, почему плачу. Наверное, весь тот яд, что едва не отравил меня минуту назад, смешался с многолетним напряжением и наконец прорвался наружу.

Сонливость Насти как рукой сняло. Она испуганно округлила глаза и бросилась ко мне, тревожно вглядываясь в лицо. — Ты чего? Алён, что случилось?!

Я отрицательно покачала головой, торопливо вытирая щеки рукавом. — Ничего. — Как это ничего? Ты плачешь!

Настя обхватила меня за плечи. Ее пальцы мелкой дрожью выдавали неподдельный испуг. Я заставила себя посмотреть ей прямо в глаза. — Прости меня. — За что?

Голос сорвался. Пришлось сделать судорожный вдох морозного воздуха. — Я должна тебе кое-что рассказать. Про меня. Про нас… про то, что началось после развода.

Настя замерла. Ее руки на моих плечах едва заметно дрогнули. — После развода? — тихо переспросила она. Густой белый пар сорвался с ее губ. — Алён, о чем ты?

Я посмотрела на свои побелевшие от холода пальцы, намертво вцепившиеся в дневник. — Знаешь, Настя… я всё это время до тошноты ненавидела себя. И, наверное, глубоко внутри злилась на тебя. Сестра отшатнулась, словно получив физический удар. — На меня? За что? — За то, что тебе было позволено быть слабой.

Она растерянно моргнула. — Когда мама с папой рушили нашу жизнь, ты плакала. Кричала. Умоляла их остановиться. Тебя все жалели, обнимали, успокаивали. А я… — голос снова дрогнул, но я заставила себя продолжить. — А я стояла в стороне и молчала. Мой детский мозг почему-то выдал установку: кто-то из нас должен взять на себя роль взрослого. Стать удобным, невидимым ребенком, который не создает лишних проблем, пока родители режут семью по полам. — Алён… — Нет, пожалуйста. Дай мне договорить, иначе я наверное никогда не скажу.

Настя прикусила губу и послушно кивнула. — Я решила, что обязана быть твоей броней. А потом начала злиться. Не потому, что ты делала что-то плохое. А потому, что ты имела роскошь говорить о своей боли, а я сама себе вынесла запрет на любые эмоции.

Настя смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными слез. — Я так устала быть твоей тенью, Насть. Хотя теперь кристально ясно понимаю: я сама себя в нее загнала. Ты ведь никогда не просила меня об этом. — Не просила, — эхом отозвалась она. — В школе, когда издевались над Лёшей, я видела всё. Я жалела его, тайком бегала к учителям… Но ни разу не встала рядом с ним открыто. Потому что животно боялась. Боялась, что мишенью стану я. Боялась потерять статус «правильной Алёны». Я всегда молчу и прячусь, Настя. А потом придумываю себе благородные оправдания.

Я замолчала, ожидая удара. Ожидая, что она начнет защищаться, спорить, обвинять в ответ.

Но Настя лишь громко шмыгнула носом и вдруг крепко, до хруста в ребрах, обняла меня. — Дурочка, — всхлипнула она мне в плечо. — Какая же ты дурочка, Алёнка. — Я никогда не просила тебя быть моей тенью, — горячо зашептала она. — Ты для меня была гранитной скалой. Я смотрела на тебя и искренне верила, что ты просто сильнее. Что тебе вообще ничего не страшно! Я привыкла прятаться за тобой, даже не анализируя, какую цену ты за это платишь. Если бы я только знала… — Я не могла сказать. — А я не догадалась спросить. Прости меня.

Мы сидели, вцепившись друг в друга, пока снег таял на наших волосах. И с каждой секундой из меня словно вытекал многотонный, свинцовый груз.

Но оставалась последняя улика.

Я отстранилась, дрожащими руками раскрыла дневник и протянула ей. — Прочти. То, что я написала вчера про Лёшу.

Настя настороженно опустила глаза на страницу. Я затаила дыхание, ожидая насмешки или снисходительного удивления. Но ее лицо осветилось мягкой, понимающей улыбкой. — Да знаю я всё. — Что? — Алён, мы близняшки. Я же вижу, как у тебя пульс подскакивает, когда он рядом. Я потому и таскала его везде за нами! Придумывала идиотские предлоги, заводила разговоры про этих дурацких динозавров… Думала, ты наконец оттаешь. А ты при нем сразу превращалась в статую Свободы.

Почему то именно сейчас, пазл который мучал меня наконец сложился. Настя не кокетничала с ним. Она методично пыталась выстроить мост между нами. — Вот ты дурочка, — ласково подытожила она.*

Но вдруг ее улыбка угасла. Взгляд зацепился за свежие чернила внизу страницы. — Подожди… А это что? У меня внутри похолодело. — Ты сама её написала. — Я?! — Настя вскинула голову. — Дневник лежал на моих коленях. А надпись сделана твоим почерком.

Настя уставилась на буквы. В ее глазах начал проступать первобытный ужас. — Похожа… но я не писала этого, Алён! Я вообще не знала, что ты ведешь записи. Клянусь тебе!

Я впилась в нее взглядом, сканируя каждое микродвижение лица. За годы жизни бок о бок я изучила физиогномику собственной сестры досконально: как она отводит глаза, когда лжет, как едва заметно морщит нос, как ускоряет темп речи, выстраивая словесную завесу.

Сейчас ничего этого не было. Лишь кристально чистый, ничем не замутненный испуг. Она говорила правду.

В этот самый момент туман вокруг нас содрогнулся. Серые клубы резко сгустились, будто в их глубине забилось в конвульсиях что-то огромное. Мне на секунду почудилось, что за белесой пеленой мелькнул высокий, непропорциональный силуэт.

А затем он бесшумно отступил. Словно голодный зверь, у которого в последний момент вырвали из пасти добычу.

Слова на бумаге больше не были приговором. Они были ловушкой. Кто-то — или что-то — хотело, чтобы я поверила в предательство. Хотело вскормить нашу ненависть.

Я захлопнула тетрадь. — Верю. — Правда? — судорожно выдохнула Настя. — Правда. Больше никаких тайн.

Мы снова обнялись. И по мере того, как биение наших сердец выравнивалось, холод начал стремительно отступать. Ледяной камень под ногами потеплел. Снежинки перестали материализоваться в воздухе.

Туман истончился. Где-то в его исчезающей глубине раздался тихий, хрустальный перезвон — словно порыв ветра прошелся по сотням стеклянных колокольчиков. Воздух наполнился густым, чистым запахом озона.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сквозь веки пробиваются горячие, ослепительные лучи солнца. Странный, звенящий покой накрыл меня с головой.

Солнце безжалостно било прямо по сетчатке.

Катя болезненно поморщилась и с трудом разлепила тяжелые, опухшие веки. Спина невыносимо ныла от жесткого камня, во рту стоял привкус песка.

Она приподнялась на локтях, щурясь от яркого утреннего света. Никакого тумана. Над скалистым выступом раскинулось безупречно чистое, пронзительно-голубое небо. Далеко внизу изумрудным морем колыхались джунгли.

— Эй, народ… — хрипло прокаркала Катя, массируя затекшую шею. — Который вообще час?

Ответом ей послужило лишь мерное сопение. Игорь всё так же спал, привалившись к валуну. Марина Сергеевна свернулась калачиком под ветровкой. Паша раскинул конечности в стороны, оккупировав добрую половину камня.

Катя уже набрала в грудь воздуха, чтобы гаркнуть погромче, как вдруг ее взгляд споткнулся.

Она медленно повернула голову к тому месту, где с вечера устроились близняшки. Сонливость испарилась мгновенно, уступив место липкому, леденящему недоумению.

Пространство было абсолютно пустым. Ни Алёны. Ни Насти.

Катя рывком села. Ее мозг начал лихорадочно анализировать обстановку. Спустились к ручью? Может пошли в туалет? Но на голом, просматриваемом со всех сторон выступе им негде было укрыться.

— Алёна? — позвала она, и ее голос предательски дрогнул. Тишина. — Настя!

Никаких следов. Ни звуков ночной борьбы. Ни забытых в спешке вещей. Идеальный порядок. Словно сестер здесь никогда и не существовало.

Единственной аномалией на влажном от утренней росы камне была общая тетрадь. Яркая картонная обложка с нелепым тираннозавром в очках.

Дневник лежал раскрытым. Ветерок лениво шевелил исписанные страницы. Но внимание Кати привлекло другое. На бумаге блестели несколько крупных, прозрачных капель.

Поддавшись странному импульсу, Катя потянулась и коснулась одной из них кончиком пальца. И тут же с шипением одернула руку. Капля была обжигающе ледяной.

Она запрокинула голову, глядя в раскаленное, безоблачное небо тропиков. Никакого дождя ночью не было. И уж тем более не могло быть льда.

— Что за чертовщина?.. — прошептала она.

Дневник вновь зашелестел страницами, словно подзывая к себе. Катя судорожно сглотнула и инстинктивно прижала к груди свою сумку.

Сухой шорох перелистываемой ветром бумаги прозвучал в тишине как выстрел. Катя вздрогнула и, повинуясь какой-то зловещей гипнотической тяге, медленно потянулась к дневнику.

Путь

Мне нужно было проверить свою теорию, какой бы самоубийственной она ни казалась со стороны. Убедиться, что хищники появляются именно там, где нахожусь я. План был отчаянно прост: добраться до обломков, спровоцировать появление хищников и посмотреть, что будет. Чтобы это ни значило.

Конечно, любой здравомыслящий человек счёл бы это чистым безумием. Но ничего лучше я всё равно не придумал.

Около получаса я бесцельно бродил среди искорежённого металла и вырванных с корнем деревьев. Бледное солнце едва просвечивало сквозь низкие серые облака, устилающие небо от края до края поляны. В неподвижном воздухе висел тяжёлый, маслянистый запах авиационного керосина. Я безошибочно определил источник: топливо методично капало из пробитых баков оторванного крыла, собираясь в мутные, чёрные лужи с радужными разводами на поверхности.

То, что при падении этот океан горючего не взорвался, было настоящим чудом. Ещё немного — и вся поляна превратилась бы в погребальный костёр.

«Зажигалкой в такой обстановке лучше не щёлкать», — мрачно констатировал я, нащупав в кармане куртки ребристый пластик, и осторожно обошёл пропитанный керосином участок.

Вдруг на самой периферии зрения, там, где густые папоротники сливались со стенами деревьев, мелькнуло быстрое, смазанное движение. Я резко повернул голову, вглядываясь в зелёную чащу.

Никого.

Сердце предательски дрогнуло от внезапной надежды. А вдруг это ребята? Вдруг они всё-таки пошли меня искать и теперь осторожно пробираются через заросли? Я негромко позвал их, но ответа не последовало. Лес замер, словно прислушиваясь вместе со мной. Ни стрекота насекомых, ни пения птиц. Только звенящая, неестественная тишина.

Я разочарованно выдохнул, и тут мой взгляд зацепился за знакомый силуэт. Метрах в десяти, почти вплотную к груде алюминия, лежал синий походный рюкзак — один из тех, что мы видели среди разбросанного багажа. Стоило проверить его на наличие чего-нибудь полезного.

Я сделал шаг вперёд. Земля под ботинком влажно чавкнула, и я инстинктивно одёрнул ногу, заметив тонкую плёнку разлитого топлива. Обогнув лужу, я наклонился к лямке рюкзака, как вдруг…

Бам!

Металл над моей головой содрогнулся с оглушительным лязгом. Я вскинул голову и почувствовал, как кровь мгновенно отхлынула от лица.

Прямо передо мной, возвышаясь на груде обломков, застыл дейноних.

Он был пугающе реален и совершенно не походил на гладких чешуйчатых ящеров из старых фильмов. Его тело покрывали жёсткие, похожие на проволоку перья тёмно-ржавого цвета. Балансируя длинным хвостом, он пружинил на мускулистых задних лапах. На каждом втором пальце хищника зловеще приподнимался огромный серповидный коготь — совершенный природный механизм, созданный исключительно для вспарывания плоти.

Но страшнее всего был его взгляд. Дейноних склонил голову набок, рассматривая меня холодными, немигающими чёрными глазами. В них не читалось ни звериной ярости, ни ненависти. Лишь голый, оценивающий расчёт. Он прикидывал дистанцию и ждал моей ошибки.

Хищник гортанно каркнул, обнажив загнутые внутрь зубы, с которых сорвалась капля густой слюны, и без малейшего усилия спрыгнул на землю.

Я судорожно сглотнул.

Слева сухо зашуршали папоротники. Справа, из-за оторванного шасси, бесшумно выскользнула вторая ржаво-пернатая тень. Третья отделилась от зарослей прямо у меня за спиной.

Они взяли меня в кольцо.

Холодный пот покатился по позвоночнику. Какую-то жалкую долю секунды я, ослеплённый своей детской привязанностью к этим созданиям, наивно полагал, что смогу с ними «договориться». Но, глядя в эти бездонно чёрные глаза, я осознал всю чудовищность своего заблуждения. Им было плевать на моё восхищение. Для них я был лишь куском мяса.

Первый дейноних припал к земле. Остальные замерли, явно ожидая сигнала вожака.

И в этот момент тот парализующий, малодушный страх, что долгими годами отравлял моё существование в школьных коридорах, вдруг отступил. Он сжался в крошечный ледяной комок где-то под рёбрами, а на его место пришла совершенно нетипичная для меня, почти пугающая кристальная ясность. И жгучая до зуда злость.

Я слишком хорошо знал это унизительное чувство — стоять в окружении тех, кто уже вынес тебе приговор, признав твою слабость. В школе я часто спасался бегством. Иногда физическим, но куда чаще — просто трусливым молчанием.

Но сейчас бежать было некуда.

Моя рука медленно, стараясь не спровоцировать атаку, нырнула в карман. Пальцы сомкнулись на корпусе дешёвой зажигалки. В мозгу, парадоксально прояснившемся на пороге смерти, мелькнул холодный логический вывод: это не Zippo. Если я просто зажгу её и брошу, кнопка отожмётся в полёте, и пламя мгновенно погаснет. Чтобы превратить её в оружие, мне нужен был непрерывный, неконтролируемый поток газа.

Дейнонихи медленно сужали круг. Я отступил на сухой пятачок земли, оставив между собой и вожаком широкую, маслянисто поблескивающую полосу разлитого керосина.

У меня оставались считанные секунды.

Действуя в состоянии какого-то отчаянного транса, я вытащил зажигалку. Не сводя глаз с хищников, я подцепил ногтем металлический кожух и силой сорвал его. Железка с звоном отлетела в грязь. Пальцы дрожали, не слушались, но я упрямо приподнял крошечный рычажок регулировки, скинул его с зубчатого колёсика и отвёл назад. Затем провернул колёсико до упора. И повторил это движение трижды.

Из сорванного клапана с громким, отчётливым шипением вырвался газ.

Вожак отреагировал на этот неестественный технический звук мгновенно. Перья на его затылке встали дыбом, он издал режущий уши визг и бросился на меня, вскинув лапы с серповидными когтями.

— Думаете, я опять побегу? — прошептал я пересохшими губами.

Я отшатнулся назад и с силой крутанул кремневое колёсико. Из-за выкрученного давления зажигалка вспыхнула в моей руке ревущим жёлто-синим факелом. Не дав пламени обжечь пальцы, я размахнулся и швырнул пылающий пластик прямо в центр керосиновой лужи.

Время в тот миг словно замедлилось. Я видел, как хищник приземлился на размокшую от керосина землю, готовясь к последнему рывку, и в этот же миг под его лапы упала шипящая зажигалка.

ВУХ!

Воздух передо мной сжался, а затем лопнул с оглушительным, объёмным хлопком. Ослепительно-оранжевая стена в несколько метров взметнулась над поляной, мгновенно поглотив вожака. Жар ударил в лицо, запах палёной плоти и волос. Из эпицентра огня донёсся пронзительный крик.

Остальные дейнонихи в панике шарахнулись в стороны, скрываясь за обломками. На какую-то долю секунды мне показалось, что я победил, но вдруг горящий, почерневший силуэт рванулся прямо сквозь пламя.

Что произошло дальше, я так и не понял. То ли меня задел обезумевший хищник, то ли настигла ударная волна, но какая-то невидимая сила врезалась в мою грудь, словно бетонная плита. Меня оторвало от земли и швырнуло назад.

Пока я летел, кувыркаясь в раскалённом воздухе, мой балансирующий на грани небытия разум выдал совершенно абсурдную мысль: «Блин, зажигалка точно кончилась. Как мы теперь костёр разводить будем? Камнями стучать, как неандертальцы?»

А затем спина встретилась с чем-то невероятно твёрдым. Воздух с хрипом покинул лёгкие, затылок обожгла короткая вспышка боли, и мир погрузился во тьму.

Я не знал, сколько пролежал в этом звенящем ничто. Когда сознание начало возвращаться, первым пришёл гул в ушах, а следом — тупая, разливающаяся свинцом по мышцам боль.

Я попытался сделать вдох. Левый бок тут же прострелило, но рёбра, кажется, выдержали. Затем вернулось обоняние. Мой мозг автоматически начал анализировать окружение, и я с удивлением отметил отсутствие едкого удушливого дыма и запаха палёной плоти. Вместо этого в лёгкие ворвался чистый, холодный воздух, напоённый озоном — так обычно пахнет после весенней грозы.

С неимоверным трудом я разлепил тяжелевшие веки. Надо мной раскинулось тёмное, усеянное холодными звёздами небо.

Я был выжат до последней капли. И всё же сквозь ватную слабость внутри меня пульсировало одно кристально чистое осознание: я не убежал. Впервые в жизни, оказавшись загнанным в угол, я не позволил малодушию сделать выбор за меня.

Я слабо усмехнулся и, превозмогая тошноту, перевернулся на живот.

И тут же замер.

Под моими ладонями была не пропитанная керосином грязь. Я лежал на огромном валуне, чья поверхность была идеально гладкой и холодной, словно отшлифованной веками. Заставив себя поднять голову, я не поверил собственным глазам.

Передо мной была та же поляна с обломками. Я узнавал расколотый фюзеляж и вывороченные корни. Но мир вокруг словно состарился. Огонь исчез. Керосиновые лужи испарились, уступив место сухой земле, укрытой прелыми листьями. Искорежённый металл, ещё недавно блестевший на солнце, теперь был покрыт седым налётом и порос мхом.

Но самым пугающим было другое. Исчезла та первобытная, давящая аура угрозы. Джунгли больше не дышали смертью. Только тихий шелест листьев и обычный стрекот ночных насекомых.

Но в моей гудящей от боли голове билась лишь одна мысль: нужно найти ребят.

Кое-как сползши с камня, я подобрал крепкую ветку и, опираясь на неё как на посох, побрёл назад.

Это был самый мучительный путь в моей жизни. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках. Я шёл сквозь ночной лес на одном лишь слепом, животном упрямстве. Несколько раз мне мерещилось, что в тени мелькает ржаво-пернатая тень, я вскидывал палку, но видел лишь пустоту.

Тишина, о которой я так мечтал, теперь давила своей неправильностью. Динозавры исчезли, а вместе с ними исчезла и часть мира, которая всегда была для меня важна.

Только к рассвету, когда лес окрасился в пепельно-серые тона, я вышел к тому месту, где покинул группу.

Но лагерь был пуст.

Ни рюкзаков, ни голосов. Сердце болезненно сжалось и рухнуло в желудок. Конечно, они ушли. Наверное, решили, что я мёртв.

Оглядевшись, я заметил крутой каменистый склон, ведущий к скалистому выступу. Может, они там. Стиснув зубы до скрежета, сдирая в кровь ладони и колени, я начал карабкаться наверх.

«Только бы догнать. Только бы они были там», — билось в висках заклинанием. Мне страшно было снова остаться одному. Именно сейчас, когда я понял, что они мне действительно нужны.

Последним отчаянным усилием я перевалился через край выступа и поднял голову.

Скала была абсолютно пуста. Ветер сдувал с голого камня клочья утреннего тумана. Ни следов, ни вещей. Они словно растворились в воздухе.

Внутри меня что-то окончательно надломилось. Последние капли адреналина выгорели, оставив лишь звенящую, чёрную пустоту. Я понял, что больше не смогу сделать ни одного шага.

Обессиленно подползши к краю отвесного утёса, я свесил дрожащие ноги вниз и уставился на бесконечное зелёное море джунглей. Мир медленно поплыл. В ушах нарастал тонкий звон, похожий на шёпот сотен стеклянных колокольчиков. Я закрыл глаза, чувствуя, как сознание угасает, а тело наливается свинцовой тяжестью. В воздухе вновь резко запахло озоном. На щёку упало что-то ледяное. Снежинка?

Гравитация неумолимо потянула меня вперёд, в пустоту. Опора ушла из-под ног.

Но за долю секунды до того, как я сорвался в пропасть, чьи-то руки намертво вцепились в мою куртку со спины. Меня с силой рванули назад, и я тяжело рухнул на камень, ударившись обо что-то тёплое.

— Попался! — раздался надо мной знакомый, срывающийся от слёз голос. — Теперь не отпущу!

Я не поверил своим ушам.

— Алёна?..

Руки, судорожно сжимавшие мою куртку, задрожали.

— Нет, тираннозавр в очках, — всхлипнула она. — Конечно, я!

Я попытался повернуть голову. Сквозь плавающие перед глазами тёмные пятна я увидел её растрёпанные каштановые волосы и заплаканные карие глаза.

— Держи его! — раздался второй голос, и ко мне подскочила Настя, перехватывая меня за руку и оттаскивая подальше от края.

Катарсис

— Я бы тебя поколотила, не будь ты в таком состоянии! Слышишь? Больше никогда так не делай! Никогда! Ты меня понял?!

Алёна не умолкала уже несколько минут. Она сидела передо мной на коленях, вцепившись в мою разодранную куртку с такой отчаянной силой, будто стоило ей разжать побелевшие пальцы — и гравитация снова утащит меня в пропасть.

Мой мозг, всё ещё балансирующий на грани шока, с болезненной остротой фиксировал каждую деталь ее лица. В карих глазах стояли слезы, щеки пылали, а растрепанные влажные пряди липли к лицу. Я никогда прежде не видел её такой: лишенной своей вечной, непробиваемой брони спокойствия. Она была злой, смертельно перепуганной и совершенно не пыталась этого скрыть. Эта искренность обескураживала меня куда больше, чем черные глаза дейнонихов.

Сопротивляться этому напору не было ни сил, ни желания. Я лежал на спине, глядя в бездонное синее небо, послушно кивал на каждое ее обвинение и хрипло вставлял: — Понял.

Но Алёну это не успокаивало. — Нет, ты ничего не понял! Если бы понял, не ушел бы один, как… как смертник! Ты вообще попытался проанализировать, что мы почувствуем, если тебя не станет? Ты хоть иногда думаешь о людях, которым ты небезразличен?!

— Алён, у него сейчас глаза, кажется, закатятся, — осторожно, но веско заметила Настя. — Вот пусть не закатываются! Я еще не закончила! — Думаю, он теряет сознание не от твоих нотаций. А, например, от того, что его будто прожевали, выплюнули, а потом методично отбили о скалу.

— Меня никто не жевал, — с трудом ворочая языком, пробормотал я.

Обе сестры уставились на меня. — Это всё, что тебя возмутило в моем описании? — изогнула бровь Настя. — Еще про скалу обидно. Я об нее всего один раз ударился.

Алёна резко, со свистом втянула воздух, и я осознал, что моя попытка иронизировать оказалась фатально неуместной. — Молчи, — процедила она. — Понял. — И не кивай. У тебя почти наверняка сотрясение.

Я послушно замер. Алёна всё ещё держала меня за ворот, но постепенно хватку ослабила. Она медленно, словно боясь причинить мне еще большую боль, провела ладонями по моим плечам, проверяя кости, а затем невесомо коснулась пальцами моей правой щеки.

Кожу обожгло вспышкой боли. Я непроизвольно стиснул зубы и дёрнулся. Она тут же отдернула руку. — Больно? — Терпимо. — Лёша. Не смей мне врать. — Хорошо. Адски больно.

Алёна закусила губу и отвернулась, пытаясь скрыть новую волну подступающих слез. Чтобы не дать ей расплакаться, я поспешил задать самый логичный вопрос, который должен был прозвучать еще в первую минуту: — Где остальные?

Сёстры замерли. Они обменялись коротким, тяжелым взглядом, от которого холодок пробежал у меня по позвоночнику. — Если честно, — медленно, тщательно подбирая слова, произнесла Настя, — мы понятия не имеем.

Я инстинктивно попытался приподняться на локтях. Левый бок тут же прострелило такой раскаленной, парализующей болью, словно между ребер провернули ржавый нож. Перед глазами взорвались серые пятна, легкие спазматически сжались, и мне пришлось с глухим стуком откинуться обратно на камень.

— Как это — понятия не имеете? — выдавил я, глотая воздух. — Вот так, — ответила Настя. — Утром все были здесь. Паша, Катя, Игорь, Марина Сергеевна… Спали как убитые на этом самом выступе. А потом началась какая-то климатическая аномалия.

Настя бросила быстрый взгляд на сестру, словно передавая ей право свидетеля. Алёна вытерла грязным рукавом щеки и пододвинулась ближе.

— Я проснулась от аномального холода, — тихо, но четко начала она. — На выступ опустился туман. Такой странный и невероятно густой. Плотный, как грязное молоко. Видимость упала до нуля. — И снег, — веско добавила Настя.

Я с трудом повернул к ней голову. — Что? — Снег пошел. Мелкий, колючий такой. Прямо посреди этих чертовых тропиков. — Ты уверена? — Лёша, я, конечно, не отличу протоцератопса от трицератопса… — У них вообще-то кардинально разное строение черепа, — машинально поправил я. — Вот именно поэтому я и привела этот пример. Но кристаллизованную воду от дождя я отличить в состоянии.

— Это действительно был снег, — подтвердила Алёна. — Я ловила снежинки ладонями. Они таяли. А потом мы с Настей… поговорили. — О чем? — О разном. Это личное. Важна не суть разговора, а его финал, — продолжила Алёна, и я заметил, как напряглись ее плечи. — Мы сидели рядом. Потом туман начал стремительно истончаться, холод отступил, а сквозь облака ударило солнце. Я закрыла глаза буквально на секунду.

— Я тоже, — подхватила Настя. — А когда открыла, воздух был уже обжигающе теплым. И, кажется, немного изменилась растительность вокруг. — Пахло озоном? — перебил я. — Как после грозы? И вы слышали тихий звон? Будто ветер задел сотню стеклянных колокольчиков?

Обе сестры вздрогнули и уставились на меня. Мой мозг мгновенно запустился, выстраивая разрозненные факты в единую концептуальную схему:

— Значит, система работает по одним и тем же правилам, — подытожил я вслух. — Потому что со мной произошло абсолютно то же самое.

Настя медленно опустилась передо мной на корточки, внимательно сканируя мое лицо. — Так что с тобой стряслось? Ничего особенного обычно не приводит к локальным ожогам на лице. — У меня сильно обожжены брови? — Скажем так: левая пострадала больше. Но не переживай, легкая асимметрия придает лицу загадочность.

Алёна прервала ее шутки, жестко скомандовав: — Снимай куртку. Нужно осмотреть повреждения. Исключаем пневмоторакс и переломы.

Сцепив зубы до скрипа, я позволил им стянуть разорванную ткань. Левый бок горел так, словно меня били арматурой. На ребрах наливалась фиолетовым гигантская гематома.

— Жить будешь, — выдохнула Алёна после осмотра. — Но кто тебя так приложил?

Я отвел взгляд. Скрывать правду больше не имело смысла. Я коротко и сжато изложил факты: как понял, что динозавры идут по моему следу, как ушел, чтобы увести их от лагеря, про лужу керосина, модификацию зажигалки и взрыв.

Лицо Алёны стремительно потеряло краски. — Ты решил, что они охотятся за тобой, и пошел им навстречу. Один. Ничего нам не сказав. — Вы бы подняли панику и не отпустили меня. — Конечно, мы бы тебя не отпустили, идиот! — ее голос сорвался на крик, эхом ударивший по скалам. — Ты не имел права решать за нас. Защитить — не значит тайком уйти умирать, оставив нас с чувством вины на всю жизнь.

Ее упрек попал точно в цель. В самую гноящуюся, неприглядную рану. Я убедил себя, что ушел ради их спасения. Но где-то на дне подсознания я знал правду: я просто привык быть один. Я очень долго культивировал в себе комплекс одиночки, этакого мученика, который не достоин помощи и который всё должен нести на своих плечах.

— Прости, — голос прозвучал надломленно. — Ты права. Мне просто всегда кажется, что исчезнуть — это самый простой выход. — Это не выход, — судорожно вздохнула Алёна. — Это трусость. Выдавать свое одиночество за героизм. И больше ты так не сделаешь. — Не сделаю, — твердо пообещал я.

Я попытался сложить всё произошедшее с нами в единую концепцию. — Послушайте. Думаю, динозавры были персонификацией моего личного страха. А там, на поляне, я впервые ударил в ответ. Я, наверное, перестал быть тем, кем был. А вы перенеслись после того, как поговорили. Вы ведь тоже переступили через что-то? Значит, механика этого мира такова: пространство пропускает на следующий уровень только после психологического катарсиса.

— Ката-чего? — перебила Алёна. — Катарсиса. Это процесс эмоционального и психологического освобождения. — Что за сложности, — фыркнула Настя. — Короче, после того, как мы разрушаем свой главный внутренний изъян, — продолжил я.

Внезапно Настя нахмурилась и начала интенсивно хлопать себя по бедрам. — Где наши вещи? Алёна резко вскинула голову. На выступе не было ни единого рюкзака. Кажется, нас перенесло ровно в том виде, в котором мы встретили свой катарсис.

Лицо Алёны стало пепельно-серым. — Тетрадь. Твой дневник. Он был у меня на коленях за секунду до перехода. А сейчас его здесь нет.

Она начала лихорадочно ощупывать голый камень вокруг себя. — Значит, он остался там, — констатировала Настя. — Представь Катю. Она просыпается, нас нет. А на камне лежит бесхозный дневник. Как ты думаешь, через сколько миллисекунд она всунет туда свой нос?

Алёна со стоном спрятала лицо в ладонях. — Это финал. Она всё узнает. — Может, это не баг, а фича, — предположил я. — Если система оставила дневник там, значит, он сыграет роль катализатора для остальных. Поможет им понять правила. Да и подумаешь, прочитает. Я не против, я только записывал то, что произошло.

Ничего ты не понимаешь Леш, — сочувственно проговорила Настя и погладила сестру по плечу. — А как мой дневник очутился у вас? — Мы же тебя искать пошли, — убрав руки от лица объяснила Алёна. — Нашли на поляне твои вещи и дневник. Теперь понятно, кто пожар устроил. Что-то тут только не стыкуется… — Я вчера поджег поляну. — Как вчера? Мы дневник нашли примерно три дня назад! — Хочешь сказать меня три дня не было, тут временная аномалия, что ли? — Не знаю, — покачала головой Настя. — Просто тут творится какая-то чертовщина.

Нам нужно было двигаться дальше. И прежде чем принимать какие-либо решения, сестры выложили на открытом месте огромную стрелку, указывающую в сторону тропы, и короткую надпись из темной гальки: «МЫ ЗДЕСЬ». Это было на тот случай, если кто-то еще сможет перенестись сюда. Так мы решили, будет правильнее, но с учетом того, что время при переносе играло по своим правилам, метки могли порасти травой и исчезнуть.

— А теперь выдвигаемся, — хрипло скомандовал я, собираясь с силами.

Я уперся ладонью в камень. Мне удалось подогнуть под себя ногу и перенести вес. Но как только я оторвал таз от земли, мой вестибулярный аппарат просто выключился. Мир резко накренился. Земля ушла из-под ног.

Я даже не успел испугаться, как две пары рук жестко и уверенно перехватили меня. Я повис на сестрах, тяжело и часто дыша, чувствуя себя абсолютно сломанным механизмом.

— Очень бодро получилось, — резюмировала Настя, кряхтя под моим весом.

Алёна осторожно опустила меня обратно на камень, прислонив спиной к валуну. В ее глазах была только холодная, аналитическая решимость. — Так. Отбой, — жестко произнесла она. — Мы никуда не идем. Тебе нужно отдохнуть. У тебя как минимум сотрясение и ушиб ребер. Спуск в таком состоянии — это бред.

— Я предлагаю разделить задачи, — деловито отозвалась Настя, оглядывая кромку леса. — Я соберу сушняка для костра — ночью здесь наверняка будет прохладно. А если повезет, найду воду. Я буду в пределах видимости. А ты сиди здесь и восстанавливай силы.

Сёстры помогли мне перебраться к подножию массивного валуна, северная сторона которого густо поросла мягким мхом. — Лежи и не вздумай геройствовать, — строго велела Алёна, поправляя под моей головой подушку из папоротника.

Я закрыл глаза, и тяжелая, спасительная темнота мгновенно поглотила мое сознание.

Я проснулся, когда мир вокруг уже утонул в глубокой, непроглядной ночи. Прямо передо мной весело трещал костер, выбрасывая в бархатное небо снопы искр. И, как мне показалось, ночь была совсем не холодная. Алёна спала, свернувшись калачиком по другую сторону огня.

— Ты как? — раздался тихий голос. Настя сидела чуть поодаль, вороша угли палкой.

Я оперся на руки, немного приподнялся и сделал долгий вдох. Ребра отозвались тупой ноющей болью, но резких спазмов больше не было. — Жить, кажется, буду, — хрипло отозвался я. — Нормально. Думаю, завтра смогу спуститься с вами. — Ну и хорошо. Пить будешь?

Я сглотнул вязкую слюну. — А вы умудрились найти воду? — Ага. Алёна нашла. — И в чем вы ее принесли? — удивился я. — У нас ведь не осталось бутылок.

Настя потянулась в тень, и на свет появились два толстых зеленых цилиндра с глухими природными узлами на концах, закрытые листьями. — Вот, смотри. — Вы нарубили бамбук? — восхитился я. — Ну вы даете… Настоящие мастера выживания.

Настя усмехнулась, вытащила лиственную пробку и протянула кусок бамбука мне. — А ты как думал? Мы тоже кое-чему учимся. Пей давай.

Я припал губами к краю стебля. Вода отдавала легким травянистым привкусом, но казалась самым вкусным напитком на свете. — Завтра надо будет еще воды набрать, — деловито добавила Настя. — На одном энтузиазме мы с этого плато не спустимся. — Это ты в точку. — Ты только Алене не говори ничего пока. — Ты это о чем. — Сам знаешь, — Мы ведь с неба упали. А много тех кто с неба упал и выжил? Ладно, отдыхай давай. Завтра, похоже, будет длинный день.

Она кинула палку в костер, и он пыхнул искрами, которые устремились ввысь и исчезли во мраке.

Я послушно закрыл глаза, но сон не шел. И дело было даже в ноющих ребрах — боль, как ни странно, беспокоила меня всё меньше, словно этот новый мир ускорял регенерацию. Спать мне не давал тяжелый, почти лихорадочный поток мыслей. Мой внутренний аналитик отказывался отключаться.

Понимаем ли мы, где на самом деле мы оказались? Есть ли вообще физический выход из этого тропического леса, или всё это пространство — лишь бесконечная, многоуровневая игра с нашими собственными страхами? Если динозавров — моего главного триггера — я больше не увижу, то что таит в себе эта часть испытания? Смогу ли я её пройти? И смогут ли пройти близняшки? Одно я теперь знала абсолютно точно: оставлять сестер я больше не собирался ни при каких обстоятельствах.

Мысли неизбежно возвращались к тем, кто остался на скале. Как они там? Смогут ли разгадать смысл? Да и если поймут… человеческая психология слишком сложна. Далеко не каждый способен принять правильное решение, даже если отчетливо осознает, что оно — единственно верное. Знать правду и принять её — вещи кардинально разные.

Если честно, больше всего я беспокоился за Катю. Перед тем, как я покинул лагерь, она отдала мне ту злополучную камеру и попросила, чтобы я её выкинул. Словно уничтожение пластика и микросхем могло стереть прошлое. Но бегство от улик — это не решение проблемы. Это лишь попытка спрятать свой проступок, закрыть на него глаза. Хватит ли ей смелости осознать это? Сможет ли она перестать прятаться?

Если нет… то, боюсь, мы больше никогда не увидимся. Система просто не пропустит её.

Под эти тяжелые мысли, сливающиеся с мерным треском костра и тихим дыханием спящей рядом Алёны, я наконец провалился в глубокий, и надеюсь исцеляющий сон.

Дождь

Когда я открыл глаза, первое, что я увидел, было серое небо без единого просвета. Над джунглями стоял густой и тяжёлый утренний туман; казалось, воздух был пропитан влагой. Запахи испарений и гнилой сладости перепревших листьев ударили в нос, даже слабый ветер не разгонял этой духоты — он лишь перегонял её с места на место, словно невидимый зверь, бесновавшийся в округе, но так и не сумевший с ней совладать. С первой же секунды полного, тревожного бодрствования, точно внутри меня завёлся механизм, не позволявший спать дольше необходимого, я проверил своё тело. Первым делом, ещё не садясь, я осторожно двинул левым плечом, потом сделал вдох, стараясь не напрягать грудную клетку слишком резко, — и с облегчением обнаружил, что вчерашняя острая, режущая боль ушла, сменившись глухой, тупой ноющей тяжестью, которую можно было терпеть и с которой можно было хотя бы медленно идти.

Короткий ночной сон, прерываемый странными видениями из прошлого, перемешанного с настоящим, сделал своё дело. Мир этого места обладал странной способностью ускорять восстановление, будто сама ткань здешнего воздуха была пропитана чем-то, что заставляло клетки срастаться быстрее, чем положено природой. Я не знал, благодарить ли мне за это неведомое свойство или бояться его — как и всё остальное в этом мире, оно имело две стороны, и вторая могла оказаться страшнее первой.

Осмотревшись, я с облегчением для себя обнаружил сестёр, которые уже проснулись. Алёна сидела на корточках у самого края скалы, вглядываясь в зелёную бездну крон, простиравшуюся до самого горизонта и сливавшуюся с низкими облаками. Она смотрела в этот океан зелени так, будто искала маршрут для нашего спасения, но из-за серого неба определить наше местоположение было невозможно по крайней мере сейчас.

Настя сидела поодаль, прислонившись спиной к шершавому камню, и завязывала шнурки на своих кроссовках. Движения её были резкими, почти сердитыми, и я заметил, как она то и дело вскидывает голову к небу, где серые тучи набухали влагой, словно губки.

— Погода портится, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её звучал буднично, но в нём я всё же разглядел настороженную интонацию, которую научился различать за дни, проведённые вместе. — Надо уходить.

— Куда пойдём? — спросил я, осторожно поднимаясь и опираясь ладонью о камень.

Алёна обернулась, и я увидел в её глазах ту же мысль, которая уже успела оформиться у меня в голове:

— Если мы останемся здесь, ничего не изменится. Там, внизу, может быть, нам удастся найти выход. Или хотя бы что-то, что нам поможет. Но мы ничего не найдём, пока не спустимся.

— А если другие вернутся? — тихо спросила Алёна, и в этом вопросе прозвучало то, о чём боялись сказать вслух все трое. — Катя, Игорь, Паша, Марина Сергеевна… Если они застряли там?

Вопрос был прост и сложен одновременно, тяжёлый, как мокрое одеяло, он повис над нами. Я посмотрел на неё, потом на Настю, которая отвернулась, чтобы скрыть выражение лица, и понял, что никто из нас не знает ответа. Мы могли только надеяться, что система этого мира — или тот, кто управлял ею, — даст им шанс на спасение. Но мы не знали, как работает этот механизм. Мы не знали, как засчитывается переход: будет он только один или они бесконечны, а если это и вправду ад и мы просто будем здесь болтаться до скончания веков. И от этого незнания становилось особенно тошно.

— Мы не должны сидеть на месте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле. — Если они застряли, мы не поможем им, оставаясь здесь. Если у них получится — они будут искать нас. И им нужны будут какие-то знаки, что мы живы. Хотя бы след, хоть какое-то направление.

Настя поднялась, отряхнула руки и посмотрела на меня с той смесью уважения и тревоги, которая появлялась у неё всякий раз, когда я говорил что-то, с чем она соглашалась, но что пугало её.

— Он прав, — сказала она сестре. — Мы оставили им знак на скале. Если они появятся, они увидят, что мы спустились. А мы попробуем найти выход.

Алёна кивнула, не оборачиваясь. Я заметил, как её пальцы сжали край куртки, — она не любила неизвестности так же, как и мы все, но нужно было сделать выбор, и мы сделали его вместе.

Мы собрались довольно быстро, так как из вещей у нас ничего, кроме одежды и бамбуковых бутылок, не было. Затем начался долгий спуск вниз.

Это было трудно — куда труднее, чем я представлял, глядя на скалу сверху. Ночная роса сделала камни скользкими, как стекло, и каждый шаг требовал не просто осторожности, а почти акробатической точности. Мы ползли вниз почти на четвереньках, впиваясь пальцами в корни, вырывающиеся из трещин, цепляясь за малейшие выступы, и сердце колотилось в груди с такой силой, что я слышал его стук даже сквозь шум ветра в кронах. Алёна двигалась впереди, выбирая путь, и я видел, как её фигура мелькает между стволами; она показалась мне уверенной и такой лёгкой, словно она и родилась в этом лесу. Настя держалась чуть сзади, время от времени подхватывая меня под локоть, когда я оступался, и я благодарил её за эту помощь. Всего несколько дней назад я затаскивал этих девчонок на дерево, теперь же они помогали мне спуститься — вот тебе и превратности судьбы.

Мне показалось, что прошла вечность; когда ноги уже начинали дрожать от напряжения, а ладони превратились в сплошные ссадины, мы ступили на твёрдую землю — влажную, покрытую мхом и папоротниками.

Лес встретил нас плотной, почти непроницаемой стеной зелени. Высокие деревья смыкались кронами в сплошной шатёр, и сквозь него пробивались лишь редкие, бледные пятна света, которые дрожали на земле, словно живые. Воздух здесь был густым, насыщенным запахами сырой древесины, грибов, мокрой земли и чего-то сладковато-гнилостного, что поднималось из-под ног, когда мы наступали на толстый слой палой листвы. Лес жил своей жизнью: где-то трещали ветки, где-то шелестели невидимые крылья, и каждый звук казался мне подозрительным, хотя я понимал, что это просто лес, просто природа, в которой нет места злому умыслу.

— Нам нужно найти воду, — сказала Алёна, оглядываясь по сторонам.

— Или хотя бы направление, — добавила Настя, уже шагая вперёд по едва заметной тропе, которую, казалось, проложили не люди, а звери — или даже сам лес.

Мы двинулись за ней, и я с удивлением обнаружил, что боль в боку почти не мешает идти. Дыхание выравнивалось, ноги привыкали к неровной почве, и даже страх, который преследовал меня с того самого момента, как мы оказались внизу, притупился, уступив место простому, животному желанию двигаться, искать выход и не останавливаться.

Мы шли, наверное, около часа — или больше, я понял, что время здесь текло иначе, растягиваясь или сжимаясь в зависимости от того, что мы чувствовали. Небо над нами окончательно потемнело. Сначала я заметил это по тому, как исчезли редкие пятна света на земле: они просто погасли, словно кто-то задул свечи. Потом ветер стих, и воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, как перед самой сильной грозой. Листья на деревьях перестали шевелиться, и в лесу воцарилась та напряжённая тишина, которая бывает только перед тем, как стихия разгуляется на полную.

— Будет дождь, — сказала Настя, поднимая голову к небу. — И сильный.

Она не ошиблась.

Первые капли пронзили подлесок тяжело и сочно, оставляя на листьях тёмные, расползающиеся пятна. Потом их стало больше — сначала отдельные, как выстрелы, потом целые залпы, и через минуту лес наполнился глухим, нарастающим грохотом, который превратился в сплошной шум. Дождь обрушился на нас сплошной стеной, и в считанные секунды мы промокли до нитки. Одежда прилипла к телу, волосы слиплись, вода заливала глаза, и я ничего не видел в трёх шагах от себя.

— Туда! — крикнула Алёна, и я едва разобрал её голос сквозь шум. Она показывала в сторону наклонного каменного выступа, нависающего над склоном, — узкого, почти незаметного, но достаточного, чтобы укрыться.

Мы побежали, пригибаясь, прикрывая головы куртками, но толку от этого было мало. Вода лилась сверху, с боков, снизу — она проникала всюду, обжигая холодом, хотя погода была совсем не холодная. Мы нырнули под выступ, вжались друг в друга, и я почувствовал, как каменная плита над нашими головами принимает на себя основную массу воды, оставляя нас в маленьком и почти уютном сухом пространстве.

Здесь, под скалой, чтобы сидеть, не касаясь краёв каменной площадки, по которой уже стекали ручейки, приходилось тесниться. Мы сидели вплотную, и я чувствовал дрожь Алёны и слышал неровное дыхание Насти. Ливень за пределами выступа стоял стеной — сплошной белой пеленой, за которой не было видно ничего: ни деревьев, ни неба, ни того пути, по которому мы только что шли.

— Да, это, похоже, надолго, — вздохнула Алёна, выжимая куртку и накидывая её на корягу, торчащую сбоку.

Настя осторожно выглянула наружу, и ветер тут же швырнул ей в лицо целую горсть воды. Она отпрянула, сердито вытирая щёки, и я заметил, как она поморщилась — от холода или от злости, я не понял.

— Почему это надолго? — спросила она.

— А ты посмотри, как льёт.

— Это ничего не значит. Лужи не пузырятся — значит, скоро закончится.

Алёна с сомнением посмотрела на каменистую площадку перед выступом, где стремительно разрастались лужи, сливаясь в одно мутное озеро, которое уже начинало подбираться к нашим ногам.

— Вообще-то, если пузырятся, дождь будет долгим, — сказала она тоном человека, который знает, о чём говорит, потому что читал об этом в книгах или слышал от бабушки, и теперь это знание стало единственной опорой в мире, где всё остальное было зыбким и ненадёжным.

— Вот я и говорю: не пузырятся. Значит, скоро прекратится.

Я присмотрелся. На поверхности луж действительно не было пузырей, хотя в такой ливень это увидеть было сложно. По земным приметам Настя, кажется, была права. Но в этом мире всё было наперекосяк — мы уже убедились в этом, когда оказались в лесу, где динозавры были частью реальности, а не экспонатами музея.

— Может, в этом мире всё наоборот, — предположил я, и голос мой прозвучал почти задумчиво. — Нет пузырей — значит, дождь будет идти до вечера.

Настя немедленно повернулась ко мне, и на её лице появилось лукавое выражение, которое я уже знал.

— Давай поспорим.

— На что?

— На желание.

— Какое ещё желание?

— Обыкновенное. Кто проиграет, тот исполнит желание победителя.

— А если ты попросишь меня добыть тебе пиццу?

— Тогда сам виноват, что согласился.

Спор здесь звучал настолько нелепо, что я невольно усмехнулся. Но именно эта нелепость и была нам так необходима. Хоть что-то обыкновенное должно здесь происходить, пусть глупое, но от этого ещё более человеческое. Будто мы не сидели мокрые и голодные посреди неизвестного мира, где каждый шаг мог оказаться последним, а просто пережидали летний дождь где-нибудь за городом, в палатке, и спорили о том, кто пойдёт за дровами.

— Хорошо, — согласился я. — Я говорю, что ливень затянется.

— А я — что через десять минут закончится.

Настя протянула руку, и я пожал её — ладонь её была холодной, мокрой, но рукопожатие было крепким, почти вызывающим.

— Алёна, разбей.

Алёна вздохнула с видом человека, которому поручено быть арбитром в споре двух упрямцев, и произнесла с наигранной важностью:

— Чур, поход в кино не загадывать, — и ребром ладони разрубила наше рукопожатие.

— А я бы сходила в кино, — мечтательно протянула Настя, откинувшись на камень и глядя на серую стену дождя. — Купила бы ведро попкорна, большую колу, развалилась в мягком кресле и, наверное, просто заснула. После здешних каменных удобств у меня уже все бока ломит. Честное слово, я готова молиться на обычный стул, а если это будет кровать — я даже не знаю…

— Я тогда с тобой, — неожиданно поддержала её Алёна, и в голосе её послышалась та редкая, почти детская уязвимость, которую она показывала только при сестре.

Настя повернулась к ней, приподняв бровь:

— Ну вот и пойми тебя. То не загадывать, то сама уже собралась.

— Я не собралась. Просто сказала, что тоже не отказалась бы.

— Конечно. И попкорн тебе не нужен?

— Нужен.

— И кола?

— Можно без колы.

— Нет, без колы это уже не кино. Это просто сидение в тёмном зале. Кола — это как ритуал.

Настя оживилась, и я заметил, как её лицо на мгновение потеряло ту напряжённую, настороженную маску, которую она носила почти всё время, и стало просто лицом молодой девушки, которая мечтает о простых, нормальных вещах. Она хитро прищурилась и посмотрела на меня:

— Лёш, организуешь нам поход?

— Обязательно. Сразу после кино будут шашлыки на пляже и спа-процедуры.

— Ну вот, он уже бубнит! — картинно возмутилась Настя, толкнув сестру плечом. — Алён, скажи ему. Что может быть лучше похода в кино с двумя красотками?

— Горячая ванна, — не задумываясь, ответил я.

Сёстры одновременно посмотрели на меня. И в этот момент я почувствовал, как осознание сказанного обрушивается на меня со всей своей тяжестью, как тот самый дождевой вал, который, к счастью, пока ещё не смыл наше убежище.

— Я не о том, — торопливо добавил я, и голос мой предательски дрогнул. — Я имел в виду горячую ванну вообще. Отдельно. То есть не вместе с вами. Не то чтобы с вами было плохо, просто…

Настя прикрыла рот ладонью, пряча улыбку, и я видел, как её плечи трясутся от сдерживаемого смеха. Алёна покраснела и отвернулась к дождю, но я заметил, как дрогнули уголки её губ.

— Я хотел сказать, что мы все промокли и замёрзли, — продолжал оправдываться я, чувствуя, как жар заливает щёки и шею. — И горячая вода сейчас была бы полезнее кино. Каждому своя ванна. Разумеется. Я имел в виду именно это. Каждому по отдельной ванне. Или даже не ванне, а просто горячей воде. В душе. Тоже отдельно.

— Чем больше ты объясняешь, тем хуже становится, — заметила Настя, с трудом сдерживая хохот.

— Я уже понял.

— Нет, пожалуйста, продолжай. Мне интересно, как глубоко ты способен себя закопать. Это же целое искусство.

Я открыл рот, собираясь окончательно прояснить ситуацию, но в этот момент — именно тогда, когда неловкость достигла пика, а мы как будто перенеслись из этого ужаса в обычный мир, — я услышал его.

Сначала я не понял, что это. Тонкий, едва различимый звук, словно кто-то на самой границе слышимости шептал моё имя. Я стал прислушиваться, и шум дождя как будто стал фоном, на котором этот звук проступил ещё отчётливее.

— …Лёша…

Я вздрогнул. Алёна что-то говорила Насте — я не слышал слов, только интонации, — но я вслушивался в другое. Голос повторился, и теперь я разобрал его полностью.

— …Лёша, ты меня слышишь?.. помоги…

Это была Катя. Я узнал её голос — тот самый, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у неё, когда она волновалась, с чуть растянутыми гласными и той особенной интонацией, которая делала её голос таким узнаваемым среди сотни других.

— Вы слышите? — спросил я шёпотом, поворачиваясь к сёстрам.

Настя перестала смеяться и посмотрела на меня с недоумением:

— Что?

— Голос. Там кто-то зовёт. Похоже, что Катя.

Она прислушалась, потом покачала головой, и я увидел на её лице ту тревожную внимательность, которая появляется, когда человек пытается уловить что-то, чего нет.

— Это только дождь. Больше ничего.

Алёна подняла голову, и я заметил, как её глаза сузились; она всматривалась в сплошную стену дождя, будто в надежде увидеть, а не услышать подтверждение моих слов. Но она не могла ничего разглядеть, и это пугало её больше, чем если бы она просто не поверила мне.

— Тебе кажется, — сказала она, но в голосе её совсем не было уверенности, это скорее был вопрос.

— Нет, — ответил я твёрдо, потому что голос прозвучал снова, и теперь я слышал каждое слово, каждый вздох между ними. — Я слышу ясно. Это Катя. Она зовёт на помощь.

Голос донёсся из леса — кажется, оттуда, откуда мы пришли, я не мог определить направление точно, потому что дождь искажал звук. Но он был реальным. Я уверен в этом: он принадлежал Кате.

— Лёша… я здесь… они… я не могу… быстрее…

Теперь я слышал даже нотки паники, которые нарастали с каждым словом. Я поднялся, чувствуя, как боль в боку отдаётся тупым толчком, но она была совсем неважна. Я не хотел, чтобы тот, кто нуждался в моей помощи, пострадал из-за моей неторопливости. Я посмотрел на близняшек.

— Я должен проверить.

— Ты с ума сошёл? — Настя схватила меня за руку, и пальцы её впились в предплечье с неожиданной силой. — Там ливень! Ты ничего там не увидишь! Заблудишься!

— Я слышу её!

— Это может быть что угодно! Ты сам говорил — этот мир играет с нами. А может, это ловушка?

— А если это она? — спросил я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотел. — Если она одна, и ей нужна помощь. А мы сидим здесь и делаем вид, что не слышим её? Ты действительно хочешь этого?

— Я не хочу, чтобы ты снова исчез!

Алёна встала рядом с сестрой, и я увидел, как побелело её лицо.

— Ты едва держишься на ногах. Если там кто-то и есть, ты не сможешь ему помочь. Ты только добавишь ещё одного человека, который нуждается в спасении.

— Я не собираюсь идти далеко, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения. — Только посмотрю, откуда идёт звук, и вернусь.

— Как тогда? — горько спросила Алёна, и в голосе её я услышал боль, которую она прятала с самого утра. — Ты тоже обещал вернуться.

— И я вернулся.

— Еле живой.

— Но живой. И сейчас я вернусь тоже. Обещаю.

Она замолчала, глядя на меня, и я видел, как в её глазах борются два желания — удержать меня, потому что она боялась потерять, и отпустить, потому что она знала, что я прав. Что нельзя сидеть сложа руки, когда кто-то зовёт на помощь.

Голос донёсся снова — теперь ближе, словно Катя пробиралась сквозь заросли, и я услышал в нём ту особую, срывающуюся ноту, которая появляется, когда силы совсем на исходе:

— Лёша, пожалуйста… быстрее… я…

Я выдернул руку из пальцев Насти и шагнул под дождь. За спиной я услышал, как Алёна крикнула что-то — я не разобрал слов, потому что шум воды заглушил их, — но я не обернулся. Я шёл на голос.

Он вёл меня через мокрые заросли, по скользким корням. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но я не останавливался, потому что каждый раз, когда мне казалось, что я потерял направление, голос повторялся:

— Сюда… я здесь…

Я продирался сквозь лианы, перешагивал через упавшие стволы, и в какой-то момент дорога привела меня к узкой каменной ложбине, которая пересекала наш путь. По её дну уже бежал мутный ручей — вода прибывала с каждой секундой, но пока была по щиколотку. Я перешёл по скользким, покрытым мхом камням на другой берег и оглянулся.

Сёстры стояли на краю — я видел их силуэты сквозь пелену дождя, — и Алёна махала мне рукой, показывая, чтобы я возвращался. Я крикнул им что-то — кажется, «оставайтесь на месте», — но в этот момент сверху донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах. Это не был рёв животного, нет. Это был низкий, нарастающий гул — такой звук издаёт вода, когда она прорывает плотину.

Я поднял голову и увидел, как из-за поворота ложбины вырывается бурый, пенистый вал, неся с собой ветки, камни, целые пласты земли, вырванные с корнями. Он двигался слишком быстро, чтобы я успел что-то сделать.

— Назад! — закричал я. Сёстры стояли на краю ложбины, и я видел, как Настя делает шаг вперёд, чтобы попытаться пересечь её.

Алёна среагировала мгновенно — она схватила сестру за капюшон и дёрнула назад с такой силой, что Настя пошатнулась и упала на мокрую траву. В тот же миг водяной вал обрушился на ложбину, взметнув фонтаны брызг, и заполнил её до краёв.

Я стоял по ту сторону. Вода ревела, расширяя русло, размывая берега, и я видел, как та тропа, по которой я только что перешёл, исчезает, превращаясь в бурлящий поток. Пути назад не было.

— Лёша! — донёсся до меня крик Алёны — она стояла у самого края, её лицо было искажено ужасом.

— Я в порядке! — крикнул я в ответ. — Не лезьте в воду!

— Как ты вернёшься?

— Что-нибудь придумаем!

— Тогда иди! Мы подождём тебя тут! — крикнула Настя, поднимаясь на ноги. — Только возвращайся быстрее!

И в этот момент голос Кати раздался прямо передо мной, из глубины леса — отчётливый и ясный.

— Сюда, Лёша. Я здесь.

Я колебался только секунду. Потом повернулся и шагнул в чащу.

Туман

Дождь постепенно стихал.

Ещё недавно вода обрушивалась на лес сплошной грохочущей стеной, а теперь с каменного козырька падали лишь редкие тяжёлые капли. Они разбивались о землю с глухими шлепками, и от каждого удара по поверхности луж расходились широкие круги.

Следом за дождём пришёл густой туман.

Он поднимался от нагретой земли белыми клочьями, медленно заполнял ложбину, обвивал мокрые стволы и стелился между камнями. Через несколько минут лес исчез за плотной молочной пеленой. Она казалась совсем осязаемой — протяни руку, и пальцы увязнут в холодном киселе.

Алёна сидела на корточках под скальным козырьком и смотрела в ту сторону, куда пошёл Лёша.

Отсюда уже нельзя было различить даже противоположный край ложбины. Туман поглотил всё: деревья, камни, следы и узкую тропу, по которой он ушёл на голос Кати.

— Лёша! — в который раз позвала Алёна.

Ответа все так же не было.

Только с ветвей срывались капли, шуршали мокрые листья, а где-то внизу по ложбине продолжала бежать прибывающая вода.

— Он обещал вернуться, — тихо сказала Настя.

Она стояла у края укрытия, обхватив себя руками. Волосы промокли и прилипли к щекам, губы посинели от холода. Но возвращаться под козырёк она не хотела. Сейчас продолжая смотреть в туман, она тем самым как будто могла мысленно заставить Лёшу вернутся обратно.

Алёна ничего не ответила.

Некоторое время они просто молча ждали, прислушиваясь к каждому шороху. Потом несколько раз кричали и звали Лешу. Настя даже спустилась к ложбине, однако поток уже поднялся выше колен и с каждой минутой становился всё сильнее. Пришлось вернуться.

Прошло, наверное, минут пятнадцать.

А может, полчаса.

Без солнца, часов и привычных ориентиров время в этом мире теряло всякий смысл. Оно могло тянуться мучительно медленно, а потом проваливаться целыми кусками, не оставляя после себя ничего, кроме тревоги.

— Он снова это сделал, — произнесла Алёна.

Её голос прозвучал глухо и безжизненно.

— Что сделал?

— Ушёл один. Хотя обещал больше так не делать.

— Он пошёл за Катей.

— Мы даже не знаем, была ли это Катя.

— А если то она?

— А если нет?

Настя поджала губы и отвернулась.

Алёна понимала, что злится несправедливо. Настя не виновата в том, что Лёша решил уйти. Конечно, он не мог остаться, услышав крик о помощи. Но это понимание ничего не меняло.

Чем дольше Алёна всматривалась в туман, тем сильнее холодело под рёбрами.

Она только что нашла Лёшу.

Успела схватить его в последнюю секунду, удержать над пропастью, услышать его голос, убедиться, что он жив.

А теперь он снова исчез.

— Он ушёл, — прошептала Алёна. — И мы не знаем, вернётся ли.

— Вернётся, — упрямо повторила Настя.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто верю.

— Этого мало.

— А что ты предлагаешь? Полезть за ним через поток?

— Я ничего не предлагаю.

— Вот именно.

Алёна повернулась к сестре:

— Что это должно значить?

— Ничего.

— Нет, скажи.

Настя устало вздохнула:

— Это значит, что мы можем либо сидеть здесь и ругаться, либо дождаться, пока вода спадёт, и попытаться найти переход.

— Он может быть ранен.

— Он и так ранен.

— Поэтому я и не понимаю, зачем мы его отпустили!

— Мы его не отпускали, Алён. Он сам решил уйти.

Эти слова болезненно кольнули.

Настя была права, но от этого не становилось легче.

Алёна снова отвернулась к стене из тумана.

— Вот и я о том же, — тихо сказала она.

— О чём?

— Он сам решил.

Настя хотела что-то ответить, но в этот момент из ложбины донёсся шорох.

Камень скользнул по мокрой земле, ударился обо что-то твёрдое и замер.

Сёстры одновременно повернулись в сторону шума.

— Лёша? — позвала Настя.

Тишина.

Потом шорох повторился.

Кто-то медленно шёл по склону.

Алёна вскочила так резко, что перед глазами потемнело. Она схватилась за выступ скалы, удерживая равновесие и всматриваясь в белую пелену.

Сперва появился силуэт .

Высокий человеческий силуэт медленно проступал из тумана, словно тот неохотно выпускал его из себя. Затем стали видны знакомая куртка, опалённые волосы и бледное лицо.

— Лёша!

Алёна бросилась к нему.

Ноги скользили по мокрой земле, но она не замечала этого. Осталось всего несколько шагов. Один. Второй.

Она едва не упала у самого края ложбины, однако Лёша поймал её за плечи и легко удержал на ногах.

— Тише, — произнёс он с виноватой улыбкой. — Куда ты так спешишь?

Алёна обеими руками вцепилась в его куртку.

— Где ты был?

— Прости.

— Я спрашиваю, где ты был!

— Ходил на голос.

— И?

— Никого не нашёл.

— А Катя?

Лёша покачал головой:

— Это был просто ветер. Наверное, мне показалось.

Настя подошла ближе, но остановилась в нескольких шагах. И внимательно осмотрела его с головы до ног.

— Ветер несколько раз позвал тебя по имени? — спросила она.

Лёша слабо усмехнулся:

— После всего, что со мной произошло, я уже ничему не удивляюсь. Может я ударился головой сильнее, чем думал.

— Мы тоже слышали голос.

Улыбка на его лице на мгновение застыла.

— Значит, туман и дождь искажают звуки, — ответил Лёша. — Не знаю. Там всё равно никого не было.

Он посмотрел на Алёну и накрыл её руки своими.

— Я полный придурок. Не должен был вас оставлять. Простите меня.

Он говорил именно те слова, которые она хотела от него услышать.

Именно так, как она мечтала.

Без оправданий и упрямства. Без попыток доказать, что поступил правильно.

— Я бы тебя поколотила, — выдохнула Алёна. — Правда поколотила бы, если бы ты уже не выглядел так, будто тебя до меня кто-то избил.

— Заслужил.

— И больше никуда один не пойдёшь.

— Не пойду.

— Никогда?

— Никогда.

Алёна прижалась лбом к его груди и закрыла глаза.

Сердце под его курткой билось медленно и этот стук успокаивал.

— Вы обе дрожите, — сказал Лёша. — Возвращаемся под навес. Нужно согреться.

Он осторожно отстранил Алёну и направился к каменному козырьку.

Настя не двинулась с места.

— Ты чего? — спросила сестра.

— Ничего.

— Тогда идём.

Настя в последний раз посмотрела в туман, словно надеялась увидеть там ещё кого-то, а затем нехотя последовала за ними.

Под скальным выступом было холодно и сыро. Куртки промокли, земля превратилась в грязь, а с потолка всё ещё капала вода.

Лёша опустился на корточки и принялся собирать тонкие веточки и клочки мха, сохранившиеся в глубине укрытия.

— Тебе уже намного лучше.

— Да, переход между уровнями действительно исцеляет быстрее, чем обычно.

— Здесь всё влажное, — заметила Настя.

— Не совсем.

Лёша вытащил из глубины трещины горсть сухого мха, уложил его между ветками и полез в карман.

В его руке появилась дешёвая пластиковая зажигалка.

Колёсико сухо щёлкнуло.

Над пальцами вспыхнул маленький синий огонёк.

Настя резко выпрямилась.

— Где ты её взял?

Лёша не сразу поднял голову.

— Что?

— Зажигалку.

— В кармане была.

— Нет.

Он медленно повернулся к ней.

— В смысле?

— Ты сам говорил, что бросил её в керосин.

Алёна замерла.

Лёша перевёл взгляд на огонёк в своей руке, будто только сейчас увидел зажигалку.

— Нашёл другую.

— Где?

— В лесу.

— Просто нашёл рабочую зажигалку посреди джунглей?

— Возле обломков.

Настя нахмурилась:

— Ты уходил же не к самолёту.

Несколько секунд он смотрел на неё молча.

Затем улыбнулся.

Улыбка получилась знакомой, почти прежней, но глаза остались неподвижными.

— Какая разница? Главное, что теперь у нас будет огонь.

Он поднёс пламя к сухому мху.

Тот вспыхнул почти мгновенно.

Влажные ветки занялись одна за другой. Костёр разгорелся плавно и спокойно, словно горел уже несколько часов.

— Садитесь, — сказал Лёша. — Скоро согреетесь.

Алёна медленно опустилась на землю.

Настя осталась стоять.

— Что с тобой? — спросил Лёша.

— Не знаю.

— Замёрзла?

— Наверное.

— Тогда иди к огню.

Он говорил мягко и спокойно. В голосе не было угрозы. И всё-таки Настя не двигалась.

Алёна протянула руки к пламени.

Жар коснулся пальцев, и от мокрой одежды тут же начал идти пар. Ветки трещали, огонь плясал, отбрасывая яркие блики на стены, под каменным козырьком становилось все теплее.

— Насть, садись, — попросила Алёна.

Сестра нехотя опустилась напротив.

Несколько минут никто не говорил.

Туман снаружи становился всё гуще. Он остановился у самого края укрытия, будто не решался приблизиться к огню. За белой стеной не было видно ни деревьев, ни неба.

Лёша сидел между сёстрами и поочерёдно подкладывал в костёр ветки.

Влажная древесина вспыхивала от одного прикосновения.

— Как бок? — спросила Алёна.

— Уже лучше.

— Совсем не болит?

— Почти.

— А голова?

— Тоже.

— Быстро ты поправился, — заметила Настя.

Он посмотрел на неё:

— Тебя это расстраивает?

— Я просто спросила.

— Не похоже.

— А на что похоже?

— Будто ты не рада, что я вернулся.

Настя отвела глаза.

— Рада.

— Алёна, по крайней мере, не скрывает.

Он произнёс это словно шутя, но Алёна почувствовала, как между ними что-то изменилось.

Настя тоже почувствовала.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Ничего.

Лёша подбросил в огонь очередную ветку. Пламя на мгновение стало зеленоватым, а затем снова пожелтело.

— Просто Алёна всегда говорит меньше, но чувствует сильнее. А ты, наоборот, много говориш, чтобы никто не понял, что у тебя внутри.

— Ты сегодня решил поработать психологом?

— Я всегда тебя понимал.

— Правда?

— Лучше, чем она.

Он небрежно кивнул в сторону Алёны.

У неё болезненно сжалось сердце.

— Лёш, — тихо произнесла она.

— Что?

— Зачем ты так говоришь?

— Как?

— Будто пытаешься нас поссорить.

Он посмотрел на неё с искренним удивлением:

— Я? Это не я вам лгал.

Настя побледнела.

— Замолчи.

Лёша медленно повернул к ней голову.

— Почему?

— Просто замолчи.

— Боишься, что я скажу лишнее?

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Откуда?

— Ты сама всё рассказала.

— Я ничего тебе не рассказывала.

— Не мне.

Его улыбка стала шире.

В тишине отчётливо прозвучал его голос.

— Да он мне даром не сдался. Смешной, нелепый… Я его рядом терплю только из-за Алёнки. Так вроде ты сказала Кате про меня?

Алёна вздрогнула и резко оглянулась.

Свет костра скользил по мокрому камню.

Лёша продолжал улыбаться.

— Что это было? — прошептала Алёна.

Настя не ответила.

Она смотрела на Лёшу с таким ужасом, что сомнений не осталось: фраза была ей знакома.

— Настя?

— Не слушай его.

— Ты это говорила?

— Сейчас не время!

— Просто ответь.

— Ты решила устроить допрос?

— Я хочу знать правду!

— Ты всегда хочешь правду, только когда она касается меня!

Костёр вдруг вспыхнул выше.

Теперь зелёный оттенок не исчез. Он растекался по языкам пламени, окрашивая лица мертвенным светом.

Лёша довольно склонил голову набок.

— Вот видишь. Она снова тебе не отвечает.

— Замолчи! — крикнула Настя.

— Скажи ей.

— Нечего говорить.

— Тогда почему ты боишься?

— Я не боюсь.

— Лжёшь.

Его лицо на мгновение дрогнуло.

Словно отражение в воде, по которой прошла рябь.

Алёна медленно поднялась.

— Ты не Лёша.

Его улыбка не исчезла.

— Почему это?

— Настоящий Лёша не мог знать, что Настя сказала Кате.

— Может быть, она сама мне рассказала.

— Не рассказывала, — выдохнула Настя.

— И у него не осталось зажигалки, — продолжила Алёна.

— Такая мелочь.

— Для тебя — да.

Алёна сделала шаг к сестре.

Лицо двойника снова задрожало. На мгновение вместо Лёши перед ними сидела Катя. Потом Настя. Потом сама Алёна.

Лишь глаза оставались прежними — чёрными и неподвижными.

— Я вернулся именно таким, каким ты хотела меня видеть, — произнесло существо голосом Лёши. — Раскаявшимся и таким послушным. Только твоим.

— Я никогда такого не хотела…

— Хотела, не ври. Сестренку можешь обманывать сколько влезет, но себя то зачем?

Голос прозвучал как будто уже внутри её головы.

— Ты хотела, чтобы он вернулся ради тебя. Чтобы выбрал тебя. Чтобы больше никогда не смотрел на неё.

— Это неправда.

— Тогда почему тебе так больно?

Алёна невольно посмотрела на Настю.

Этой короткой заминки чудовищу оказалось достаточно.

Его тело стало плотнее. Пальцы удлинились и упёрлись в землю. Под ногтями показались тонкие чёрные когти.

— Расскажи ей, — обратилось оно к Насте. — Почему на самом деле продолжала звать Лёшу к вам.

— Я звала его ради неё.

— Ты правда думаешь, что такая глупая отмазка тебя спасет?

Настя вздрогнула.

Алёна почувствовала, как внутри вновь нарастает как снежный ком уже знакомая обида.

— Что значит отмазка?

— Ничего.

— Настя.

— Давай не сейчас.

— Ты обещала больше не лгать.

— Я и не лгу!

— Тогда ответь!

— А ты уже решила, что я виновата! Зачем тебе мой ответ?

— Потому что утром ты сказала, что всё делала ради меня!

— Так и было!

— Но не всегда?

Настя открыла рот, но не произнесла ни слова.

Существо тихо рассмеялось.

Его смех звучал сразу несколькими голосами.

— Она была твоим мостиком, Алёна. Только мост решил, что сам хочет оказаться на другом берегу.

— Заткнись! — выкрикнула Настя.

— Ты ждала его. Придумывала поводы для встреч. Злилась, когда он смотрел только на сестру.

— Это не твоё дело!

— Зато это её дело.

Существо повернуло к Алёне лицо Насти.

— Спроси, почему она не сказала тебе утром всей правды.

— Хватит! — Алёна зажала уши руками.

Но голос не исчез.

— Потому что боялась. Не потерять тебя — нет. Боялась, что придётся уступить.

— Замолчи!

— Ведь ей всегда доставалось больше. Внимание. Друзья. Свобода. А теперь она решила забрать и его.

— Я никого не забирала! — закричала Настя.

— Тогда скажи правду.

Существо повернуло к ней лицо Лёши.

— Скажи сестре, когда перестала звать меня только ради неё.

Настя зажмурилась.

Её грудь тяжело вздымалась, по щекам текли слёзы.

— Я не знаю, — прошептала она.

— Знаешь.

— Не знаю!

— Лжёшь, опять обманываешь свою сестренку.

Когти существа глубже вошли в землю. Теперь оно отбрасывало огромную тень. С каждым отрицанием его тело становилось плотнее, а спина поднималась всё выше. Из нее начинали прорастать черные шипы.

Алёна смотрела на сестру, и прежняя обида разрасталась в ней, отравляя всё, что они сказали друг другу утром.

— Это правда? — спросила она. — Он тебе нравится?

Настя открыла глаза.

— Алён…

— Просто скажи мне.

Несколько мучительно долгих секунд они смотрели друг на друга.

— Да.

Ответ оказался почти неслышным, но тишина под скальным козырьком сделала его оглушительным.

Алёна отступила.

— Давно?

— Я не знаю.

— Ты только что уже говорила, что не знаешь.

— Потому что это правда! Всё произошло не в один день!

— Но утром ты ничего не сказала.

— Потому что боялась!

— Чего? Что я узнаю?

— Что потеряю тебя!

— Поэтому решила снова солгать?

— Я не лгала. Я действительно пыталась вас сблизить. Видела, как ты на него смотришь, и хотела помочь. А потом… потом мне самой стало хорошо рядом с ним.

— И ты решила, что можешь получить и его тоже?

Настя побледнела.

Существо довольно заурчало.

Его плечи расширились, а руки вытянулись почти до земли.

Алёна тут же пожалела о своих словах, но забрать их обратно уже не могла.

— Значит, вот что ты думаешь, — тихо произнесла Настя. — Что я всегда отнимаю у тебя всё хорошее.

— Я не это хотела сказать.

— Именно это.

— Меня разозлило, что ты скрыла правду!

— Нет. Тебя разозлило, что я вообще посмела что-то почувствовать.

— Не переворачивай!

— Я ничего не переворачиваю. Ты уже решила, что Лёша твой, хотя он тебе ничего не обещал.

— Я не считаю его своим!

— Тогда почему смотришь на меня так, будто я его украла?

Алёна не смогла ответить.

Существо поднялось и теперь оно почти касалось головой каменного козырька. Лицо Лёши оставалось на месте, но тело становилось чужим: слишком длинным, сгорбленным, нескладным. Руки заканчивались узкими многосуставчатыми пальцами.

Зелёный костёр освещал его снизу.

— Вам не нужен Лёша, — прошептало чудовище. — Вам нужно разобраться друг с другом.

Сёстры замолчали.

— Одна назначила себя несчастной и обделённой. Другая притворилась, что ничего не хочет. Как удобно. Теперь осталось решить, кто из вас первой столкнёт другую с моста.

Настя посмотрела на его лицо.

Потом — на туман за спиной существа.

— Если ты здесь, — медленно произнесла она, — значит, настоящий Лёша всё ещё там.

Улыбка двойника дрогнула.

— Возможно, его уже нет.

За ним

— Он пошёл на голос Кати. Один. Раненый. Такой смелый и такой глупый.

Настя шагнула к выходу из укрытия.

Существо чуть сдвинулось, закрывая ей дорогу.

— Куда ты собралась?

Настя успела сделать ещё один шаг.

Из-за спины двойника выстрелили длинные чёрные отростки.

Всё произошло так быстро, что Алёна не успела даже вскрикнуть. Один обвился вокруг её запястий, стянув руки перед собой, другой захлестнул талию, а третий лёг под подбородком и прижал затылок к камню.

— Алёна! — закричала Настя.

Она бросилась к сестре, но ещё один отросток рассёк воздух перед её лицом. Настя едва успела отшатнуться.

Щупальце с оглушительным хлопком ударилось о стену.

На камне осталась глубокая влажная борозда. С потолка посыпались песок и мелкие осколки, а где-то над головами коротко, почти неслышно, треснула скала.

Существо рывком притянуло Алёну к себе.

Её ноги оторвались от земли. Спина впечаталась в холодный камень, из лёгких вышибло воздух. Скользкие кольца удерживали её за руки и талию, оставляя ноги свободными, но до земли она не доставала.

Внутри щупалец клубился белёсый туман, а поверхность непрерывно текла и пузырилась, словно они были слеплены из густой чёрной жижи. С них капала холодная слизь. Она проникала под рукава, стекала за воротник и пахла болотной водой, мокрой землёй и сладкой гнилью.

Алёна дёрнулась, пытаясь высвободить запястья.

Кольца сжались сильнее.

— Отпусти её! — Настя схватила с земли камень. — Сейчас же!

Существо повернуло к ней лицо Лёши.

Голова двигалась отдельно от тела. Сначала развернулась шея, и лишь через мгновение за ней последовали плечи.

— Ты действительно хочешь уйти?

— Да.

— Даже теперь?

Щупальце под подбородком Алёны медленно поползло выше и сомкнулось на горле. Оно сжимало не до конца — лишь настолько, чтобы каждый вдох давался с трудом и причинял боль.

Алёна открыла рот, жадно втягивая воздух.

Существо не хотело убивать её.

Ему было нужно, чтобы она всё слышала.

— Не слушай его, — прохрипела Алёна. — Беги.

Чёрное кольцо на секунду сжалось.

Воздух застрял у неё в горле. Алёна попыталась крикнуть, но не смогла издать ни звука.

— Не трогай её! — Настя подняла камень. — Что ты такое?

Двойник не ответил.

— Где Лёша?

На его лице появилась улыбка.

— Там, куда вы его отпустили.

— Голос Кати был твоим?

Черты Лёши задрожали.

Волосы удлинились и прилипли к лицу. Глаза потемнели, губы стали тоньше. Через мгновение перед ними стояла Катя — промокшая, испуганная, с тёмной полосой крови на щеке.

— Лёша! — закричала она. — Помоги мне!

Голос был тем самым.

Таким же слабым и отчаянным, каким он звучал из леса.

Настя побледнела.

Лицо Кати расплылось. Из-под него снова проступили черты Лёши.

— Я только позвал, — сказал он.

Его правая половина лица осталась Лёшиной, а левая вновь стала Катиной.

— Позвала, — поправил женский голос.

Обе маски поплыли и смешались, превращаясь в гладкое серое лицо без возраста и пола.

— Позвало.

Последнее слово пришло сразу со всех сторон.

Из-под камня.

Из тумана.

Из-за Настиной спины.

На мгновение ей показалось, что оно прозвучало у неё во рту.

Настя крепче сжала камень.

— Что тебе от нас нужно?

Существо склонило голову.

— Нужно?

Оно повторило это слово голосом Насти, затем Алёны, затем Кати.

— Ничего.

Лицо Лёши вернулось на место.

— Вы уже начали.

— Что начали?

Вместо ответа существо отвело одно щупальце в сторону, будто освобождало дорогу.

— Иди.

Остальные отростки продолжали удерживать Алёну у стены.

— Она останется.

— Нет.

— Ты ведь хотела найти его.

— Я не уйду без сестры.

— Ложь.

Лицо Лёши улыбнулось.

— Ты хочешь, чтобы он увидел тебя. Не её. Тебя.

Настя молчала.

— Хочешь?

— Да, — с трудом ответила она. — Хочу.

Алёна перестала вырываться.

От этого короткого признания стало больнее, чем от щупалец. Она знала, что чудовище лжёт, и всё же услышанное задело то, чего она боялась больше всего.

Тварь ощутила это.

Щупальца вокруг её тела стали плотнее. Чёрная поверхность перестала растекаться и натянулась, как живая кожа. Сквозь туловище существа больше не просвечивал камень. Чтобы удерживать Алёну, оно было вынуждено становиться материальным.

— Слышала? — спросило оно.

— Не слушай его, Алён, — быстро сказала Настя. — Оно специально.

— Специально? — переспросил голос Кати.

Лицо двойника осталось Лёшиным.

— Тогда почему больно? — добавил голос Алёны.

Настя шагнула вперёд.

— Отпусти её.

— Иди за ним.

— Сначала отпусти Алёну.

— Она всегда будет рядом. Всегда будет смотреть и решать.

Существо заговорило голосом самой Насти:

— Куда тебе идти.

Затем голосом Алёны:

— Что тебе чувствовать.

И наконец голосом Лёши:

— Кого тебе любить.

— Замолчи.

— Она стоит между вами.

— Замолчи!

— Убери её — и не придётся выбирать.

— Я сказала: замолчи!

Настя швырнула камень.

Существо не уклонилось.

Камень ударил его в висок и прошёл сквозь голову, словно сквозь густой дым. Человеческое лицо на мгновение разорвалось. Из образовавшейся дыры вырвался белый туман, но через секунду черты Лёши собрались вновь.

Только глаза остались пустыми.

— Хорошо, — произнесло чудовище. — Покажем.

Оно повернулось к Алёне.

— Не трогай её, — предупредила Настя.

Двойник не обратил на неё внимания.

Знакомое лицо приблизилось к Алёне. От него пахло сырой землёй и водой, в которой слишком долго простояли срезанные цветы.

— Ты ведь этого хотела, — прошептал он.

— Ты не Лёша.

— Лицо его.

— Только лицо.

Двойник наклонился ещё ближе.

Алёна попыталась отвернуться, но щупальце удерживало подбородок. Перед ней было лицо человека, которого она любила, — и всё же в нём не оставалось ничего человеческого.

Кожа выглядела слишком гладкой и влажной. Один глаз моргнул, другой остался неподвижным. В уголке рта шевельнулась тонкая чёрная нить и медленно втянулась обратно.

— Не бойся, Алён, — прошептало существо голосом Лёши.

Именно эти слова настоящий Лёша никогда ей не говорил.

Холодные губы коснулись её щеки.

Рот при этом не двигался.

Голос продолжал звучать, хотя человеческие губы оставались сомкнутыми:

— Я же вернулся.

По коже Алёны расползлось ледяное липкое пятно. Она почувствовала, как уголок рта двойника начал растягиваться, превращаясь в узкую мокрую щель.

Из неё вытекла густая чёрная слизь.

Она поползла по щеке к подбородку.

Алёну затошнило.

Она дёрнулась всем телом, но щупальца только сильнее впечатали её в камень.

— Прекрати! — закричала Настя.

Двойник провёл влажной маской вдоль Алёниной щеки. На мгновение лицо Лёши сползло в сторону, словно размокшая бумага, открывая под собой серую бесформенную плоть.

— Ты хотела его близости, — прошептало существо. — Получай.

— Ты даже не понимаешь, что говоришь, — выдавила Алёна.

Щупальце сдавило ей горло.

— Не понимаешь его, — продолжила она, задыхаясь. — Можешь украсть лицо… голос… но не его самого.

Человеческая маска замерла.

Не исказилась от боли и не распалась. Лишь оба глаза теперь моргнули по очереди, один за другим.

— Я знаю его, — сказал голос Лёши.

— Тогда почему у тебя не получается им быть? — спросила Настя.

Существо медленно повернуло к ней голову.

Тело осталось обращено к Алёне.

Настя отступила на шаг, всё ещё изображая страх. В действительности она смотрела не на лицо двойника.

При первом ударе по камню с потолка посыпалась крошка. Теперь по скальному козырьку проходила широкая неровная трещина. Из неё сочилась вода, унося песок и мелкие камешки.

Справа от существа стояла накренившаяся плита, поддерживавшая край навеса. Земля под ней превратилась в жидкую грязь. Часть основания уже висела над размытой пустотой.

Одно из щупалец обвивалось вокруг этой опоры.

При каждом движении твари плита вздрагивала.

Настя перевела взгляд на Алёну.

Та тоже заметила трещину.

Её ноги оставались свободными. До накренившейся опоры не хватало совсем немного.

Настя едва заметно кивнула.

— Почему он пошёл за голосом Кати? — спросила она.

— Потому что глуп.

— Нет.

— Потому что захотел стать героем.

— Нет.

Настя отступила ещё на шаг, приближаясь к слабой опоре.

— Он не мог оставить человека в беде. Даже когда понимал, что это опасно.

— Глупость.

— Может быть. Но ты этого не понимаешь.

Лицо Лёши повернулось вслед за ней. Щупальце, лежавшее на опоре, натянулось.

С потолка упало ещё несколько камешков.

— Я знаю всё, что знает он.

— Тогда скажи, чего он боится.

На мгновение голос исчез.

Все лица под человеческой маской словно попытались ответить одновременно. По коже пробежала рябь, один за другим проступили чужие рты — Кати, Алёны, самой Насти.

— Вас, — наконец произнесло существо.

— Неправильно.

— Потерять вас.

— Это ты просто услышало от нас.

Последнее слово заставило тварь дёрнуться.

— Я могу стать кем угодно.

— Только внешне.

— Замолчи.

— У тебя даже голос чужой.

Настя отступила ещё немного.

Теперь подмытая плита оказалась сбоку от неё. Если существо снова ударит щупальцем, отросток попадёт прямо в опору.

— Ты повторяешь наши слова, — продолжила Настя. — Наши страхи. Наши желания.

Человеческая маска задрожала.

— Замолчи.

— А своего у тебя ничего нет.

Тело двойника напряглось. Щупальца, удерживавшие Алёну, стали почти чёрными и совершенно плотными.

Настя поняла: сейчас.

— Без наших лиц тебя вообще никто не увидит.

Существо взревело.

Несколько щупалец взметнулись одновременно. Одно продолжало удерживать Алёну за талию, другое рванулось к Насте.

Она не побежала.

Дождалась, пока отросток окажется совсем близко.

— Сейчас!

Настя бросилась на землю.

Щупальце просвистело над её головой и со всей силой врезалось в накренившуюся плиту.

Раздался сухой треск.

Опора подалась, но не упала.

Алёна резко дёрнулась в кольцах чудовища и обеими ногами ударила по торчащему краю плиты.

Подмытая земля брызнула в стороны.

Камень сдвинулся.

По потолку мгновенно разбежались новые трещины.

На лице Лёши впервые появилось выражение, похожее на страх.

— Нет.

Каменный козырёк просел.

Одно щупальце попыталось удержать опору, другое — подтянуть Алёну ближе. На мгновение чудовищу пришлось ослабить кольцо на её талии.

Алёна вывернулась.

Щупальце сорвалось с её запястий, и она рухнула на землю.

Настя подползла к сестре, схватила её за руку и потянула к выходу.

За их спинами обвалилась часть навеса.

Огромная плита ударила существо по спине и придавила к земле. Чёрные отростки заметались среди камней. Зелёный костёр исчез под обломками, выбросив облако пепла и несколько последних искр.

Из-под плиты вырвался вопль.

Он начался голосом Лёши.

Продолжился голосом Кати.

Закончился криками самих сестёр.

— Беги! — крикнула Настя.

Алёна попыталась подняться, но ноги не удержали её. Настя обхватила сестру за талию и почти силой поставила на ноги.

Они сделали несколько шагов.

Из-под обломков выскользнуло щупальце и захлестнуло Алёну за лодыжку.

Её дёрнуло назад. Она упала, ударившись коленями о камень.

— Настя!

Сестра схватила острый обломок плиты.

Первый удар пришёлся по скользкой поверхности и почти не оставил следа.

Щупальце поползло выше по ноге Алёны.

Настя ударила снова.

На чёрной оболочке появилась трещина. Из неё выступила густая серая жидкость и тут же превратилась в дым.

Третий удар разрубил отросток.

Оторванная часть осталась на ноге Алёны. Она продолжала сокращаться, всё сильнее сжимая лодыжку.

Настя сорвала её обеими руками и отшвырнула к обломкам.

На земле щупальце сложилось в подобие человеческих пальцев. Они несколько раз судорожно сжались, попытались поползти следом, а потом растаяли, оставив тёмное маслянистое пятно.

— Вставай!

Настя подняла сестру.

Они вырвались из-под каменного козырька и бросились в туман.

За спиной продолжало кричать существо.

— Алёна! — голос Лёши.

— Насть, помоги! — голос Кати.

— Не бросай меня! — голос самой Алёны.

Настоящая Алёна бежала рядом, тяжело дыша и опираясь на плечо сестры.

Они не оборачивались.

Туман проглотил скальный навес. Земля под ногами превратилась в жидкую грязь. Корни хватали за обувь, мокрые ветки били по лицу.

Сначала сзади слышались крики.

Потом они оборвались.

Наступила тишина.

Не было ни птичьих голосов, ни шелеста листьев, ни звука дождя. Только сбившееся дыхание сестёр и чавканье грязи под ногами.

Алёна оглянулась.

Позади лежала пустая белая пелена.

— Мы его завалили?

Настя не ответила.

Из тумана, совсем рядом с Алёниным ухом, донёсся голос Лёши:

— Нет.

Она вскрикнула и резко повернулась.

За спиной никого не было.

Настя сильнее стиснула её руку.

Откуда-то издалека пришёл низкий протяжный скрежет. Будто огромный камень медленно двигали по другому камню.

Затем — удар.

Пауза.

Второй удар.

Туман за спиной дрогнул.

Между деревьями что-то поднялось на ноги.

— Бежим, — выдохнула Настя.

Они бросились вперёд.

Сзади раздался тяжёлый топот. Существо двигалось неровно, рывками. Один шаг был оглушительно тяжёлым, следующий почти неслышным. Каждый третий удар лапы сопровождался хрустом, словно тело твари ломалось и тут же собиралось заново.

Туман на мгновение расступился.

Алёна увидела сгорбленный силуэт. Одна сторона тела была раздавлена, плечо провалилось, а вместо придавленной руки тянулись рваные полосы серого дыма. На бегу они сплетались, распадались и снова пытались превратиться в щупальце.

Лицо существа не успевало удерживать облик. На нём одновременно проступали черты Лёши и Кати. Рты открывались в разное время, каждый произносил собственные слова.

— Сто-о-ой…

— Помоги…

— Алёна…

— Быстрее! — крикнула Настя.

— Я стараюсь!

Впереди все отчетливее нарастал грохот воды.

Другой берег

Это была та самая ложбина, через которую ушёл Лёша. Только теперь мелкого ручья не существовало. Вода, стекавшая со склонов после ливня, превратила его в бурный поток.

Сёстры выбежали из тумана на узкий каменистый берег.

Перед ними ревела грязная река, прорывавшаяся через лес. Она как тупой нож рвала все на своем пути. Вода несла ветки, листья и куски размокшей земли. Между бушующей водой показывались чёрные вершины валунов и тут же исчезали под пеной.

На противоположной стороне только темный густой лес.

— Он ушёл туда, — сказала Настя, всматриваясь через бушующий поток.

— Мы здесь не перейдём.

Настя посмотрела вверх по течению.

В нескольких десятках шагов над водой лежал поваленный ствол. Один его конец упирался в их берег, другой застрял между камнями на противоположной стороне. По дереву била вода и ее брызги вздымались ввысь от каждого удара.

— Перейдем там.

— Там ты с ума сошла?

— Другого пути нет.

Из тумана донёсся рёв, который как ножом полоснул по монотонному шуму водяного потока.

Существо видимо не собиралось отпускать их и быстро приближалось.

Настя побежала вдоль берега. Алёна последовала за ней, стараясь не смотреть на воду.

Стоило увидеть бурую пену, как вернулось детское ощущение беспомощности, когда пальцы скользят по бортику бассейна, а дно внезапно исчезает из-под ног.

— Я первая, — сказала Настя, остановившись у корней поваленного дерева.

Она забралась по торчащим во все стороны корням и ступила на мокрый ствол. Раскинув руки и удерживая равновесие, она потихоньку пошла вперед. Кора под её ногами тихо затрещала.

Настя сделала несколько осторожных шагов, затем обернулась:

— Давай, быстрее поднимайся. Закричала Настя, перекрикивая шум бушующей воды.

Алёна трусливо последовала за ней. Забравшись на дерево, она посмотрела вниз.

Вода неслась под стволом, разбиваясь о валуны. От одного взгляда на это закружилась голова.

— Я не смогу!

— Сможешь! Только не смотри вниз!

— Я не умею плавать!

— Знаю! Смотри на меня!

Настя протянула руку.

Алёна заставила себя поставить ногу на ствол.

Она раскинула руки и сделала шаг.

Потом ещё один.

Настя медленно отступала, не сводя с неё глаз.

— Вот так. Не торопись.

— Оно уже близко.

— Не оборачивайся.

На берегу за их спинами что-то тяжело ударилось о землю.

Алёна вздрогнула.

— На меня смотри, — повторила Настя.

Она уже миновала середину потока. Алёна находилась в нескольких шагах от невидимой границы, разделяющей поток на равные части.

Из тумана вывалилось существо.

Каменная крошка покрывала его сгорбленные плечи. Половина туловища оставалась смятой, а новая рука так и не успела обрести форму — вместо неё из тела тянулось несколько дымящихся рваных отростков.

Чудовище ступило на поваленный ствол и дерево задрожало под его весом.

— Быстрее, Алён!

Она сделала ещё шаг.

Существо двинулось следом.

— Алёна, — позвал Лёша.

Голос прозвучал у неё за спиной.

— Не слушай! — крикнула Настя.

Из тела твари выстрелило щупальце.

Отросток хлестнул её по ногам.

Она вскрикнула.

Стопы сорвались со скользкой коры. Алёна успела вцепиться в протянутую руку Насти, но мокрые пальцы начали разжиматься.

— Держись!

Настя рванула её к себе.

На мгновение показалось, что получится.

Тогда чудовище ударило снова.

Щупальце обвилось вокруг плеча Алёны и резко дёрнуло в сторону.

Пальцы сестёр разошлись.

Алёна только успела увидеть лицо Насти, серое небо и белую пену внизу.

Потом провалилась в ледяную воду.

Холод ударил так, что тело перестало слушаться. Воздух вышибло из лёгких. Поток подхватил Алёну, перевернул и потащил между камнями.

Она не понимала, где верх а где низ.

Вокруг были только мутная вода, пузырьки и грохот.

Алёна попыталась грести, но руки беспорядочно забили по воде. Ноги не находили дна.

Ей удалось вынырнуть.

Она судорожно вдохнула и тут же снова ушла под воду.

— Настя!

Крик превратился в бульканье.

Вода ворвалась в рот.

Над головой мелькнуло размытое серое небо, а затем течение снова перевернуло её лицом вниз.

Настя застыла на поваленном стволе.

До противоположного берега оставалось всего несколько шагов.

Алёна снова показалась на поверхности, беспорядочно взмахнула рукой и исчезла в пене.

— Оставь её.

Голос как будто прозвучал у Насти внутри головы — так ласково, будто Лёша говорил, прижавшись губами к её уху.

— Ты ведь шла за мной.

Но Настя не слушала.

— А я говорила тебе, что нужно учится плавать дура. Она сбросила куртку и прыгнула с дерева.

Ледяная вода сомкнулась над головой.

Холод перехватил дыхание. На мгновение Настя тоже перестала понимать, где верх, но заставила себя не паниковать, вынырнула и жадно вдохнула.

Поток сразу потащил её вниз.

— Алёна!

Ответа не было.

В нескольких метрах впереди показалась рука.

Настя поплыла по течению, стараясь двигаться к сестре по диагонали, а не бороться с водой напрямую. Ветки били по ногам, а пена заливала глаза.

Алёна снова появилась на поверхности.

Она молотила руками по воде, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Увидев Настю, рванулась к ней.

— Не хватай меня! — закричала Настя. — Алён, слышишь?

Но Алёна уже ничего не слышала.

Она вцепилась сестре в плечи и потянула вниз.

Они обе ушли под воду.

Пальцы Алёны сомкнулись у Насти на шее. Перед глазами потемнело. На короткое мгновение возникло единственное желание — ударить, оттолкнуть, вырваться и спасти себя.

И тогда внутри головы снова заговорил Лёша:

— Она утянет тебя. Вы обе здесь погибнете.

Настя резко высвободилась, нырнула под руку Алёны и оказалась у неё за спиной. Вынырнув, она обхватила сестру поперёк груди.

— Это я! — крикнула она ей в ухо. — Я держу тебя!

Алёна продолжала судорожно биться.

— Не дёргайся! Ты не утонешь!

Постепенно её движения стали слабее а затем и вовсе она обмякла.

— Алён?

Голова сестры запрокинулась её глаза закрылись.

— Нет. Нет, только не сейчас.

Настя перехватила её крепче и повернула лицом вверх, стараясь удерживать рот над водой.

Течение несло их вдоль противоположного берега.

На той стороне, с которой они бежали, двигался Лёша.

Он шёл рядом с рекой, не отставая от них. Его тело было прямым и целым, лицо — спокойным, очищенным от боли и страха. Даже слишком совершенным, чтобы принадлежать живому человеку.

— Отпусти её, — произнёс голос в Настиной голове.

Она захлебнулась волной, закашлялась, но не разжала руку. Что-то больно ударило в спину.

— Теперь она не помешает. Зачем тебе этот груз?

Настя заработала ногами.

— Вы утонете.

Сил оставалось всё меньше. Мокрая одежда тянула вниз. Алёна неподвижно лежала у неё на руке.

— Тебе не доплыть с ней.

Впереди из воды торчала ветка. Настя потянулась к ней, но поток пронёс их мимо.

— Отпусти её, стань наконец свободной.

— Ты же хотела его.

— Тогда отпусти её.

Настя увидела впереди небольшую отмель. Течение огибало выступавшую из воды скалу и на несколько метров становилось слабее.

Это был единственный шанс. Потому что сил грести уже не было.

Она собрала остатки сил и направила их к берегу.

— Она всегда будет первой.

— А ты будешь мучать себя завистью всю свою жизнь.

Настя едва удержала голову Алёны над водой.

Голос на мгновение замолчал.

— Зачем ты её спасаешь?

Настя посмотрела на бледное лицо сестры.

— Она твоя соперница.

Течение дёрнуло Алёну из её рук.

Настя прижала её крепче.

— Тебе нужно, чтобы она исчезла.

— Не лги себе.

— Катись ты в ад! Это была единственная фраза, на которую у неё хватило дыхания.

Впереди показался корень, торчавший из размытого берега. Настя протянула свободную руку.

Пальцы скользнули по мокрой коре.

Она попробовала ещё раз.

На этот раз удержалась.

Течение рвануло сестёр назад. Плечо пронзила боль.

Корень затрещал.

Настя подтянулась, волоча Алёну за собой.

Колени коснулись дна.

Она попыталась встать, но вода сбила её. Настя снова ухватилась за корень и поднялась со второй попытки.

Последние метры Настя почти ползла, вцепившись в ворот куртки своей сестры.

Наконец они вывалились на мокрые камни.

Настя попыталась перевернуть сестру, но онемевшие пальцы не удержали скользкую ткань. Со второй попытки удалось уложить Алёну на спину.

— Алён!

Никакой реакции.

Лицо сестры было мертвенно-бледным. Синие губы оставались приоткрытыми.

— Открой глаза.

Настя наклонилась, пытаясь понять, дышит ли Алёна. В ушах стоял такой гул, что она слышала только собственное сердце.

Дыхания не было.

Или оно было слишком слабым.

— Нет… Пожалуйста.

Руки дрожали от адреналина и холода.

Настя запрокинула сестре голову, зажала нос и сделала вдох в её холодные губы.

Грудь Алёны приподнялась.

Второй вдох.

Ничего.

Настя положила ладони ей на грудь и сделала несколько толчков.

Тело Алёны дёрнулось. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Она судорожно закашлялась, захлебнулась первым вдохом и снова закашлялась.

Настя перевернула её на бок и придержала за плечо.

— Дыши. Давай, Алён. Дыши.

Из уголка рта потекла мутная вода.

Алёна пыталась втянуть воздух, но каждый вдох обрывался кашлем. Тело содрогалось, а пальцы скребли по мокрым камням.

Наконец она открыла глаза.

Несколько секунд смотрела сквозь Настю, не узнавая её. Затем слабо вцепилась в ее запястье.

— Насть…

— Я здесь.

— Я…

— Знаю, не умеешь плавать.

Настя прижала сестру к себе. Обе дрожали вцепившись друг в друга.

Настя взглянула на противоположный берег.

Оно всё это время наблюдало за ними. Чудовищ стояло прямо перед бушующим потоком и внимательно смотрело на сестер.

Теперь его тело снова было сгорбленным и бесформенным. Одна рука оставалась короче другой, смятая половина туловища не успела восстановиться. Вместо лица непрерывно возникали и исчезали чужие черты.

Когда Настя обняла Алёну, тварь повторила её движение.

Обхватила длинными руками пустоту.

Когда Алёна закашлялась, существо тоже склонилось и издало такой же кашель — только голосом Лёши.

Настя почувствовала, как сестра напряглась.

— Не смотри туда, — сказала она.

Тварь шагнула в воду.

Её ступня начала распадаться. Чёрная плоть отделилась тонкими полосами тумана, и течение унесло их прочь.

Существо отшатнулось.

Метнуло щупальце к торчащему из воды камню. Отросток пересёк невидимую границу и рассыпался.

Тварь медленно бродила вдоль реки.

Её движения были плавными и точными.

Она приняла облик Кати.

Мокрые волосы прилипли к лицу. На щеке темнела полоса крови.

— Помогите! — закричала она пронзительным голосом.

Слова звучали правильно, но рот открывался с опозданием и это звучало с каким то странным скрипом от которого хотелось спрятаться.

Алёна вздрогнула.

Настя крепче обняла её.

Облик на другом берегу задрожал.

Катина голова запрокинулась. Лицо поплыло вниз, собираясь на шее складками, а из-под него проступили знакомые черты.

На этот раз существо постаралось особенно тщательно.

Опалённые волосы. Ожог на левой щеке. Разорванная одежда. Грязь на лице. Окровавленные ладони. Он стоял, согнувшись, и прижимал руку к ушибленному боку.

— Алёна… — позвал двойник.

Первое слово прозвучало как у оригинала.

Через мгновение из его груди донеслось второе — более низкое:

— …Алёна…

Губы уже сомкнулись, но имя продолжало звучать.

— Помоги мне.

— …помоги мне…

Двойник опустился на колени.

Так плавно как будто перетекал из одной позы в другую. Словно его медленно потянули вниз за невидимую нить.

— Я не могу перейти.

— …не могу перейти…

Алёна попыталась подняться.

Настя удержала её.

Лёша на другом берегу протянул руки.

Одна оказалась чуть длиннее другой. Пальцы на левой ладони сгибались не внутрь, а наружу.

— Настя… Ты ведь шла за мной.

Второй голос повторил:

— …шла за мной…

Она смотрела на знакомое лицо и молчала.

— Иди ко мне. Теперь она в безопасности.

Губы Лёши не двигались.

— Оставь её.

Настя медленно покачала головой.

— Ты не он.

— Почему?

Через секунду тот же вопрос повторился из его живота:

— …почему?

— Он не попросил бы меня бросить её.

Лицо Лёши пошло рябью.

Один глаз оказался выше другого. Шея изогнулась, но улыбка ещё держалась.

— Он всё равно выберет её.

Настя ничего не ответила.

— Выберет её…

Тварь поднялась с колен и метнулась вдоль берега, продолжая удерживать облик Лёши.

— Ты слышишь меня?

Настя помогла Алёне сесть ровнее.

— То, что оно сказало… — прошептала та.

Настя замерла.

— Правда?

Несколько секунд она молчала.

— Да.

Алёна закрыла глаза.

На другом берегу лицо Лёши улыбнулось шире.

— Вот видишь…

Настя не посмотрела на него.

— Потом, — сказала Алёна.

— Потом, — согласилась Настя.

В этих словах было только обещание.

Настя помогла сестре подняться.

Алёна тяжело опёрлась на её плечо. Ноги дрожали, дыхание всё ещё сопровождалось хрипом, но она удержалась.

Двойник заметил это.

Он бросился к воде.

На мгновение человеческий облик исчез. Над рекой поднялось сгорбленное чудовище с длинными руками и гладкой серой головой. Затем тело снова сжалось, спряталось под знакомой одеждой.

Перед ними вновь стоял Лёша.

— Не бросайте меня! — закричал он.

Второй голос повторил просьбу позже, но не теми же словами:

— …вернитесь ко мне…

Сёстры остановились.

Лицо двойника изображало страх. Губы дрожали. Глаза блестели от слёз.

Но в глубине зрачков оставалась голодная злость.

— Настоящего Лёшу мы обязательно найдём, — тихо сказала Алёна.

Настя крепче обхватила её за талию.

Они отвернулись от существа и шагнули в чащу леса. За их спинами шумел бурный поток и пока он был они должны были убраться от сюда как можно дальше. В воздухе отчетливо прослеживался запах озона, а на пасмурном небе стали проявляться голубые просветы.

Катя

Голос Кати уводил его всё дальше в лес. Она звала громко, почти непрерывно: — Лёша! Помоги! Потом крики стали тише. Между ними возникали долгие паузы, во время которых он слышал лишь своё тяжёлое дыхание, шелест мокрых листьев и шум воды, стекавшей по склону. — Катя! — крикнул он. — Где ты? — Здесь… Голос донёсся откуда-то справа. Лёша свернул, протиснулся между двумя покрытыми мхом валунами и едва не упал. Под ногами хлюпнула жидкая грязь, боль пронзила ушибленный бок. Пришлось остановиться. Он согнулся, прижал ладонь к рёбрам и несколько раз глубоко вдохнул. Левая щека горела, будто к коже всё ещё прижимали раскалённый металл. Мокрая одежда липла к телу, руки дрожали от усталости. Нужно было вернуться. Эта мысль появлялась уже не в первый раз. С каждым шагом она звучала всё настойчивее. Алёна и Настя остались под каменным навесом. Вода в ложбине прибывала. Туман становился гуще. Он обещал, что быстро проверит, откуда доносится голос, и вернётся. Но лес продолжал затягивать его в себя. Лёша оглянулся. Позади не было ни скалы, ни следов, ни примятых веток. Только белёсая пелена между тёмными стволами. — Катя! Тишина. — Если ты меня слышишь, ответь! Где-то впереди хрустнула ветка. Лёша замер. На этот раз он услышал только это был не крик о помощи. Кто-то плакал. Тихо и сдавленно, словно боялся привлечь к себе внимание. Плач то обрывался, то начинался снова. Между всхлипами слышалось тяжёлое дыхание. Этот голос отличался от прежнего. Крики, которые привели его сюда, звучали чисто и отчётливо, будто Катя стояла в нескольких шагах. Теперь же она захлёбывалась слезами, кашляла и иногда пыталась заговорить, но не могла произнести ни слова. — Катя? Плач мгновенно прекратился. Лёша пошёл на звук. Ветки цеплялись за куртку, мокрые папоротники хлестали по ногам. Через несколько шагов он заметил на листьях тёмные капли. Кровь. Одна капля. Вторая. На стволе молодого дерева остался смазанный след ладони. — Катя! Впереди что-то зашевелилось. Между корнями огромного дерева находилась узкая ниша, наполовину скрытая папоротником. В темноте белело человеческое лицо. Лёша осторожно раздвинул листья. Катя сидела на земле, прижавшись спиной к стволу. Одна рука лежала на животе, другая сжимала окровавленный бок. Куртка была разорвана, волосы спутались и прилипли к лицу. По виску тянулась подсохшая полоса крови. Увидев его, Катя вжалась в дерево. — Не подходи! — Это я. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Кто? — Лёша. — Нет… Катя попыталась отползти глубже между корнями, но тут же вскрикнула от боли и схватилась за ногу. — Катя, стой. Я не причиню тебе вреда. — Ты настоящий? Вопрос заставил его замереть. — Что? — Ты настоящий Лёша? — Конечно. — Докажи. Катя лихорадочно оглядела его, словно пытаясь найти подвох в обожжённой щеке и грязной одежде. — Что было на обложке пустого дневника, который я тебе дала? Лёша нахмурился, не ожидая такого вопроса, но ответил сразу: — Динозавр. Тираннозавр в очках. Катя продолжала смотреть на него. Затем её лицо смялось. — Лёша… Она попыталась подняться, но ноги не удержали. Он успел подхватить её прежде, чем она упала. Катя вцепилась в его куртку. — Ты настоящий, — повторила она. — Господи, ты настоящий. Её затрясло. Она прижалась к нему всем телом и заплакала — уже громко, не пытаясь сдерживаться. Пальцы судорожно сжимали ткань у него на спине. — Тише, — сказал Лёша. — Всё хорошо. — Нет. — Я здесь. — Всё не хорошо. — Что произошло? Катя не ответила. Она плакала, спрятав лицо у него на груди. Лёша осторожно придерживал её, не зная, что ещё делать. От каждого движения боль отзывалась в рёбрах, но отстранить её он не мог. Через несколько секунд Катя подняла голову. — Ты один? — Алёна и Настя остались у ложбины. На лице Кати мелькнул страх. — Они знают, куда ты пошёл? — Я сказал, что вернусь. — Ты никого больше не видел? — Нет. Катя посмотрела ему за спину, в туман. — Он мог пойти за тобой. — Кто? Она крепче вцепилась в его куртку. — Паша. — Что с ним? Катя снова заплакала. — Он их убил. Лёша не сразу понял смысл услышанного. — Кого? — Всех. — Что значит «всех»? — Всех, кто был с нами. — Катя, о чём ты говоришь? Она оттолкнулась от него и обхватила себя руками. Её взгляд стал отсутствующим. Казалось, она видела не Лёшу, а то, что осталось где-то позади. — Он убил их, — повторила она. — Пока они спали. — Паша? Катя кивнула. — Этого не может быть. — Я видела. — Кто погиб? Она закрыла глаза. — Не заставляй меня рассказывать. — Мне нужно понять, что произошло. — Я сказала: все! Её голос сорвался на крик. Катя тут же испуганно прикрыла рот ладонью и посмотрела в сторону леса. Несколько секунд они молчали. Из тумана донёсся треск. Катя вздрогнула и потянула Лёшу вниз, заставляя спрятаться между корнями. — Тихо! — Это могло быть животное. — Это он. — Ты не можешь знать. — Он идёт за мной. Лёша прислушался. Треск не повторился. — Расскажи всё с самого начала, — тихо попросил он. — Где вы были? Катя с трудом заставила себя разжать пальцы. — У обломков. Мы нашли место под крылом, куда почти не попадал дождь. Марина Сергеевна сказала, что утром будем искать вас. — А теперь идем.

Катя шла слишком быстро. Ветки цеплялись за рукава, хлестали её по лицу, путались в волосах, но она будто не чувствовала ни царапин, ни усталости. Несколько раз Лёша просил её остановиться, однако она лишь оглядывалась через плечо и прибавляла шаг. Туман между деревьями становился всё гуще. Он стелился над землёй, скрывал корни и провалы, а дальше, за несколькими рядами стволов, превращался в сплошную серую стену. Лёше всё время казалось, что внутри неё кто-то движется. Иногда впереди мелькала тень, иногда справа раздавался хруст, но стоило остановиться и прислушаться — лес снова замирал. — Катя, подожди. Она не ответила. — Я сказал, стой! Он догнал её и схватил за локоть. Катя дёрнулась так сильно, словно его пальцы обожгли её. — Отпусти! — Ты куда меня ведёшь? — Подальше отсюда. — Это я уже понял. Куда именно? Она посмотрела на него. В её глазах стоял страх — настоящий, почти животный. Но теперь Лёша заметил в нём что-то ещё. Она как будто боялась его вопросов. — Нам нельзя останавливаться, — сказала она. — Он может идти за нами. — Паша? Катя поспешно оглянулась. — Не произноси его имя так громко. — Почему? — Потому что он услышит. Лёша невольно посмотрел ей за спину. Туман медленно полз между деревьями, касаясь низких ветвей. Ничего подозрительного он не увидел, однако тревога Кати передалась и ему. — Где остальные? — спросил он. Катя опустила взгляд. — Я уже говорила. — Ты сказала, что Паша напал на лагерь. Но не сказала, что случилось с учительницей и Игорем. — Я не знаю. — Ты ведь была там. — Была. — Значит, должна была что-то видеть. Катя выдернула руку. — Я убежала, ясно? Мне было страшно. Я не стояла и не смотрела, кого он ударил первым, а кого вторым. — Ты сказала, что все спали. — Почти все. — Кто не спал? На мгновение её лицо застыло. — Какая разница? — Большая. — Он сошёл с ума, Лёша! — прошипела Катя. — Набросился на людей, начал кричать, что мы умерли, что это место — чистилище и никто отсюда не выйдет, пока не признается во всём. Ты правда хочешь вернуться и проверить, кто там спал? — Я хочу понять, что произошло. — Я тебе уже рассказала. — Нет. Ты рассказала только то, что должна была рассказать, чтобы я пошёл за тобой. Катя побледнела. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Лёша не хотел обвинять её. Сейчас, когда она стояла перед ним — промокшая, дрожащая, с испачканным землёй лицом, — ему было трудно представить, что она могла всё выдумать. Но чем дольше он прокручивал в голове её рассказ, тем больше замечал странностей. Катя появилась слишком внезапно. Она знала, где его искать. Она утверждала, что долго блуждала одна, возможно так и было, судя по ее виду. Но главное — она ни разу не попросила вернуться за остальными. Только повторяла, что нужно идти дальше. — Ты мне не веришь, — тихо сказала она. — Я не знаю, чему верить. — Я видела, каким он стал. — Каким? — Другим. — Это ничего не объясняет. Катя обхватила себя руками. — Он отобрал у меня камеру. Лёша нахмурился: — Какую камеру? — Неважно. — Ту, что была у тебя в сумке? Катя промолчала. Где-то в кронах с резким криком вспорхнула птица. Они оба вздрогнули. Катя прикрыла рот ладонью и снова оглянулась. — Пойдём, — прошептала она. — Пожалуйста. — Сначала скажи правду. — Мы не можем здесь стоять. — Почему? — Потому что он найдёт нас. — Может быть, он уже нашёл. Катя резко повернулась к туману. Лёша не знал, зачем произнёс это. Возможно, просто хотел заставить её заговорить. Но, увидев ужас на её лице, и сам почувствовал, как по спине пробежал холод. Лес больше не казался пустым. Тишина вокруг изменилась. Она стала настороженной, выжидающей. Даже ветер стих, будто вместе с ними прислушивался к чему-то скрытому за деревьями. Лёша поднял с земли толстую ветку. Против хищника она бы не помогла. — Кто здесь? — крикнул он. Ответа не последовало. Катя схватила его за рукав: — Не надо. — Если там Паша, пусть выходит. — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Она открыла рот, но из тумана донёсся негромкий смешок. Катя отпрянула. Лёша сжал ветку обеими руками. Сначала между деревьями появилась тень. Она медленно приблизилась, обрела человеческие очертания, и только потом из серой пелены вышел Паша. На нём была та же одежда, в которой Лёша видел его у лагеря, только теперь рубашка вылезла из брюк, а на рукаве темнели пятна грязи. Камера висела у него на груди. Паша придерживал её одной рукой, будто боялся потерять. Он остановился в нескольких метрах от них. — Почти убедительно, Катя, — сказал он. Катя попятилась и встала за спиной Лёши. Тот заметил это движение, но не обернулся. — Не подходи, — предупредил он. Паша посмотрел на ветку в его руках. — А то что? — Я серьёзно. — Вижу. Он сделал ещё один шаг. Лёша поднял своё жалкое оружие. Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в горле, однако отступать он не собирался. — Оставь её в покое. — Ты хоть знаешь, кого защищаешь? — Это неважно. — Вот как? — Паша усмехнулся. — Значит, она уже успела рассказать, как я перебил всех во сне? Лёша покосился на Катю. Она стояла, опустив голову. — Я видел лагерь, — продолжил Паша. — Там не было следов драки. Никто не погиб. — Замолчи, — прошептала Катя. — А разве ты не это ему рассказала? — Я сказала, замолчи! — Не кричи. Здесь могут быть хищники. Паша произнёс это спокойно, почти насмешливо, но Катя сразу умолкла. — Что произошло в лагере? — спросил Лёша. — Ничего, — ответил Паша. — Она украла камеру и попыталась уйти. Я её остановил. — Ты ударил меня! — выкрикнула Катя. — Один раз. После того как ты бросилась на меня с камнем. — Потому что ты не выпускал меня! — Я хотел поговорить. — Ты привязал меня к дереву! Паша пожал плечами: — Иначе ты бы снова убежала. — А потом отпустил? — спросил Лёша. — Конечно. — Зачем? На лице Паши появилась едва заметная улыбка. — Чтобы она привела меня к тебе. Катя перестала дышать. Лёша почувствовал, как холодеют пальцы. — Ты следил за нами? — С самого начала. — Но я не видела тебя, — пробормотала Катя. — В этом и был смысл. Паша перевёл взгляд на неё. — Я не верил, что ты вернёшься. Но знал, что одна ты не останешься. Ты обязательно найдёшь того, за кого можно спрятаться. Катя прижалась к Лёшиной спине. Он чувствовал, как дрожат её пальцы, вцепившиеся в ткань его куртки. — Уходи, — сказал Лёша. — Сначала ты ответишь на один вопрос. — Я ничего тебе не должен. — Где Алёна и Настя? Лёша постарался не выдать себя, но Паша заметил короткую паузу. — Значит, ты знаешь. — Нет. — Врать ты никогда не умел. — Я сказал, что не знаю. — Они вернулись к лагерю? Лёша промолчал. — Или остались у ручья? Паша внимательно следил за его лицом, будто ответ можно было прочесть в каждом движении. — Может быть, они нашли обломки? — Ты их не получишь. — Не получу? — переспросил Паша. — Я не охочусь за ними, если ты об этом. Я пытаюсь собрать всех вместе. — Привязывая людей к деревьям? — Если иначе они не понимают. — Ты псих. Паша вздохнул: — Она так и сказала, да? Лёша крепче сжал ветку. — Тебе лучше уйти. — Ты даже не спросил, почему я это делаю. — Мне всё равно. — А зря. Я единственный, кто понял, что здесь происходит. Паша снял камеру с шеи и поднял её так, чтобы Лёша увидел экран. — Эта штука показывает не только то, что на неё снимали раньше. На ней есть записи, которых не должно существовать. Катя закрыла глаза. — Какие записи? — спросил Лёша. — Наши. — Что значит — наши? — Я видел аварию. Видел каждого из нас внутри. Видел, что произошло перед тем, как мы очнулись здесь. Лёша почувствовал, как ветка дрогнула в его руках. Перед глазами на мгновение всплыл салон самолета. Воспоминание исчезло прежде, чем он успел за него ухватиться. — Ты врёшь, — сказал он. — Хотел бы. — Покажи. Паша опустил камеру. — Запись исчезла. — Удобно. — Зато остались другие. — Какие? — Те, где каждый из нас делает то, о чём хотел бы забыть. Катя выступила из-за Лёшиной спины: — Не слушай его. Он хочет, чтобы мы начали обвинять друг друга. — Ты сама прекрасно знаешь, что было на камере, — ответил Паша. — Это не имеет отношения к этому месту. — Имеет. Всё здесь имеет к нам отношение. — Отдай её! Катя рванулась вперёд, но Лёша успел перехватить её. Паша даже не шелохнулся. — На последней записи была надпись, — продолжил он. — «Выход откроется, когда последний признает свою вину». — И ты поверил? — спросил Лёша. — А у тебя есть другое объяснение? — Нет. — Тогда прекрати изображать, будто понимаешь больше моего. Мы мертвы. Это место заставляет нас снова и снова сталкиваться с тем, от чего мы убегали при жизни. Лес, динозавры, авария, эта камера — всё связано. И пока каждый не скажет правду, мы отсюда не выберемся. — Если ты действительно хочешь всем помочь, зачем бьёшь их? — Потому что добровольно никто говорить не собирается. — Значит, ты решил заставить? — А что ещё остаётся? — Ты мог объяснить. — Я объяснял. — Кому? — Всем. — Нет, — вмешалась Катя. — Ты сразу начал командовать. Паша посмотрел на неё. — Я велел тебе остаться в лагере до утра. — Ты отобрал мою сумку. — Потому что ты собиралась уйти. — Ты не имел права! — А ты имела право бросить остальных? — Я никого не бросала! — Именно это ты всегда и делаешь. Катя вздрогнула, словно получила пощёчину. — Не смей… — Что? Говорить при нём правду? — Заткнись! Она снова попыталась вырваться, и на этот раз Лёша едва удержал её. — Не слушай его, — повторила Катя. — Он специально тебя провоцирует. Паша кивнул на неё: — Вот поэтому я и не отпущу никого, пока мы не соберёмся вместе. Стоит отвернуться — и каждый начинает спасать только себя. — Ты не спаситель, — сказал Лёша. — А я этого и не говорил. — Тогда кто ты? — Тот, кто не боится делать необходимое. — Избивать тех, кто слабее? Паша медленно перевёл взгляд на ветку в его руках. — Положи её. — Нет. — Я не хочу с тобой драться. — А с Катей хотел? — Она напала первой. — После того как ты её связал. — Я пытался не дать ей совершить очередную глупость. — Отойди. — Назови место, где прячутся сёстры, и я отойду. — Не скажу. — Подумай. — Я уже подумал. Паша сделал шаг вперёд. Лёша замахнулся веткой, но тот остановился. — Ты правда собираешься меня ударить? — Если придётся. — Ради неё? Лёша не ответил. — Посмотри на неё, — продолжил Паша. — Посмотри внимательно. Ты думаешь, она прибежала к тебе, потому что доверяет? Потому что считает тебя другом? Катя снова спряталась за Лёшиной спиной. — Она выбрала тебя, потому что решила, что сможет тобой управлять, — сказал Паша. — Ты ей нужен не как человек. Ты ей нужен как щит. — Хватит. — Спроси, почему она не сказала тебе о камере. — Хватит! — Спроси, кого она снимала. Спроси, что произошло с той девочкой. Катя издала короткий, сдавленный звук. Лёша обернулся. Она стояла белая как полотно. Губы дрожали, взгляд был прикован к камере. — О чём он говорит? — спросил Лёша. — Ни о чём. — Катя… — Не сейчас. — Ты же хотела, чтобы он тебе поверил, — сказал Паша. — Расскажи ему. — Заткнись! — Расскажи, как стояла рядом и смотрела. Катя закрыла уши ладонями. — Я не снимала! — Но не остановила. — Я ничего не могла сделать! — Разумеется. — Их было больше! — А ты всегда ни при чём. — Я не знала, чем всё закончится! — Никто никогда не знает. Это не мешает отвечать за то, что ты сделал. Лёша видел, что ещё немного — и Катя сломается. Паша тоже это видел. Возможно, именно этого он и добивался. — Оставь её в покое, — сказал Лёша. — Пусть признается. — Не тебе её судить. — Я не сужу. — Тогда что ты делаешь? — Помогаю ей сказать правду. — Так не помогают. Паша усмехнулся: — А ты, значит, знаешь как? — По крайней мере, я не прячусь за правильными словами, чтобы оправдать то, что мне нравится. Улыбка исчезла с лица Паши. — Что ты сказал? Лёша сам не понял, откуда взялась эта смелость. Возможно, он просто слишком устал бояться. — Тебе нравится, что она тебя боится. — Замолчи. — Нравится командовать. — Я предупредил. — Нравится решать, кто виноват.

Паша

Паша бросился вперёд. Лёша успел взмахнуть веткой, но удар вышел неловким. Паша перехватил её, рванул на себя и одновременно толкнул его плечом. Лёша потерял равновесие и упал. Воздух вырвался из его лёгких. Катя вскрикнула и закрыла лицо руками. Паша отбросил ветку и схватил Лёшу за куртку. — Где Алёна и Настя? Лёша ударил его в лицо. Кулак скользнул по щеке, почти не причинив вреда, но Паша отшатнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы Лёша попытался подняться. Он встал на одно колено — и тут же получил удар в живот. Боль скрутила его. Земля метнулась навстречу. Лёша упал на бок, прижимая руки к животу, и несколько секунд не мог вдохнуть. — Паша, перестань! — крикнула Катя. — Отойди. — Ты его убьёшь! — Это не имеет смысла, мы уже мертвы. Он произнёс это как будто этот факт был нормой, и от его слов стало даже страшнее, чем от его действий. Паша наклонился над Лёшей. — Где они? — Пошёл ты… Новый удар пришёлся прямо под рёбра. Лёша захлебнулся воздухом, во рту мгновенно разлился солоноватый привкус. Он свернулся клубком в мокрой грязи, инстинктивно закрывая голову руками, пока перед глазами плыли тёмные пятна. Земля под ним была холодной, но этот холод не спасал от пульсирующей боли. Паша схватил его за плечо, дернул и перевернул на спину. — Я не собираюсь тебя убивать. Здесь это всё равно невозможно. Назови место, и закончим на этом. — Не скажу. — Ты защищаешь их от единственного человека, который пытается вывести нас отсюда. — Ты никого… не выводишь. — Где они? Лёша сплюнул кровь ему под ноги. Паша ударил снова. Перед глазами вспыхнул белый свет. На мгновение Лёша перестал понимать, где находится. Казалось, он снова сидит в самолете, слышит шум и скрежет обшивки рассыпающегося в небе лайнера. Он открыл глаза. Катя стояла в стороне. Она больше не кричала. Обхватила себя руками и смотрела на происходящее так, будто тело её было здесь, а сама она спряталась где-то глубоко внутри самой себя. Лёша поймал её взгляд. — Помоги… — едва слышно произнёс он. Катя пошевелилась, но не приблизилась. Паша заметил это. — Видишь? — спросил он. — Я предупреждал. Она будет смотреть, пока бьют другого. Лишь бы не трогали её. — Я не могу… — прошептала Катя. — Что? Она покачала головой: — Я не могу. — Конечно, — ответил Паша. — Ты никогда не можешь. Он снова повернулся к Лёше. — Последний раз спрашиваю. Где сёстры? Лёша попытался приподняться, но рука подломилась. — Не скажу. Паша сжал кулак. Позади него раздался шум. Все трое замерли. Паша медленно обернулся. Из тумана вышел Игорь. Его высокий силуэт появился почти бесшумно. Лицо было осунувшимся от усталости, на щеке виднелась длинная царапина. И всё же держался он уверенно. Следом за ним из тумана показалась учительница. Увидев лежащего на земле Лёшу, она прикрыла рот ладонью. — Господи… Она бросилась к нему, но Паша шагнул в сторону, преграждая дорогу. Игорь остановился. — Отойди от мальчика. Паша усмехнулся: — А то что? — Отойди. В голосе Игоря не было угрозы. Он произнёс это так спокойно, что Паша на мгновение растерялся. — Вы не понимаете, что происходит, — сказал он. — Идите своей дорогой. — Сначала отпусти Лёшу. — Я его не держу. — Тогда отойди. Учительница обогнула их и опустилась возле Лёши на колени. — Лёша, ты меня слышишь? — Да. Получилось почти беззвучно. Она осторожно коснулась его лица, осмотрела рассечённую губу. — Где болит? — Везде. — Не двигайся. — Я в порядке. — Помолчи, пожалуйста. Лёша хотел возразить, но сил не осталось. Он закрыл глаза, прислушиваясь к голосам. — Она сбежала, — сказал Паша. — Я пошёл за ней и нашёл его. Если бы он сразу ответил на вопрос, ничего бы не случилось. — Ты избил его за отказ отвечать? — спросил Игорь. — Он напал первым. — С веткой? — Какая разница, с чем? Игорь посмотрел на отброшенную ветку, потом на разбитое лицо Лёши. — Большая. — Вы ничего не знаете. — Тогда расскажи нам. Паша, кажется, ждал этих слов. Его плечи расправились. Он прикоснулся к камере, висящей на груди. — Мы все погибли в аварии. Учительница удивлено посмотрела на него: — Паша… — Не надо делать вид, что вы не понимаете что происходит. Вы же тоже это чувствуете. Мы не должны были выжить. Никто из нас. — Мы здесь, — сказала она. — Значит, выжили. — Где — здесь? Вы можете объяснить? Откуда взялись динозавры? Почему раны исчезают так быстро? Почему мы не можем найти дорогу назад? Почему камера показывает то, чего никто не снимал? Учительница посмотрела на устройство в его руках. — Что ты видел? — Авиакатастрофу. Наши воспоминания. То, что каждый из нас пытался забыть. И ещё сообщение: чтобы выйти отсюда, все должны признать свою вину. — Даже если это правда, — сказала учительница, — ты не можешь заставлять людей говорить силой. — Могу, если из-за их молчания мы все останемся здесь. — Нет. — Почему? Потому что вам так спокойнее? Пока вы пытаетесь всех утешать, они разбегаются. Катя солгала. Лёша скрывает, где находятся Алёна и Настя. Остальные тоже будут прятаться, пока это место не перебьёт нас одного за другим. — Мы уже мертвы, — тихо произнесла Катя. Учительница посмотрела на неё: — Не говори так. — Но он прав. — Не во всём, — сказал Игорь. Паша повернулся к нему. — Значит, вы мне верите? Игорь некоторое время молчал. Лёша открыл глаза. Сквозь туман в голове он видел лишь тёмный силуэт Игоря на фоне белёсого леса. — Да, — наконец произнёс тот. — Ты прав. Учительница изумлённо посмотрела на него. На лице Паши появилось торжество. — Вот видите? — сказал он. — Хоть один человек способен думать. — Возможно, мы действительно погибли, — продолжил Игорь. — Возможно, это место связано с тем, что мы совершили. И возможно, чтобы выбраться, нам придётся собраться вместе и рассказать правду. — Не возможно, а точно. — Но никто не давал тебе права тут быть главным. Паша нахмурился. — Я не главный. — Тогда почему остальные должны тебе подчиняться? — Потому что иначе они ничего не сделают. — Ты не можешь этого знать. — Я уже видел достаточно. Стоит дать им выбор — и они начинают врать и убегать. — А ты решил, что лучше знаешь, как им поступать. — Кто-то должен принять решение. — Решение за всех? — Если потребуется. — И наказать тех, кто не согласен? Паша кивнул в сторону Лёши: — Он сам полез в драку. Игорь посмотрел на него в упор. — Ты мог уйти. — Мог. Но тогда не узнал бы, где остальные. — Значит, дело не в драке. Паша промолчал. — Ты хочешь, чтобы люди собрались вместе, — продолжил Игорь. — Это разумно. Хочешь понять, почему мы оказались здесь. Тоже. Но ты не пытаешься объединить их. Ты хочешь, чтобы они боялись тебя. — Я делаю то, что необходимо. — Нет. Ты делаешь то, что тебе нравится, а потом придумываешь этому оправдание. Лицо Паши дёрнулось. — Вы ничего обо мне не знаете. — Мне достаточно того, что я вижу. — И что же вы видите? Игорь кивнул на Лёшу: — Избитого человека. — Это его выбор. — Нет. Это твой выбор. Не перекладывай его на другого. Паша сжал кулаки. — Уйдите. — Сначала отдай камеру Кате. — Она ей не принадлежит. — Тогда положи на землю. — Нет. — Положи. — А если не положу? Игорь сделал шаг к нему. Паша не отступил. — Думаете, раз вы взрослый, то можете мной командовать? — Я не командую. Я даю тебе возможность остановиться. — Не стройте из себя героя. — Я и не строю. — Вы такой же, как я. Игорь едва заметно прищурился: — Возможно. Ответ Пашу обескуражил. — Только я хотя бы не вру себе, что избиваю людей ради их спасения, — добавил Игорь. Паша замахнулся первым. Всё произошло так быстро, что Лёша не успел заметить отдельных движений. Паша выбросил руку, целясь Игорю в лицо. Тот отклонился, перехватил его за запястье и рванул вперёд. Раздался короткий глухой удар. Паша пошатнулся. Камера сорвалась с его шеи и упала в траву. Он попытался ударить снова, но Игорь легко отвёл его руку и толкнул в грудь. Паша отступил на несколько шагов, едва не споткнувшись о корень. — Хватит! — крикнула учительница. Игорь не двинулся с места. — Я закончил, — ответил он. Паша прижал ладонь к разбитой губе. На пальцах показалась кровь. Он уставился на неё так, словно не ожидал увидеть. — Уходи, — сказал Игорь. — Вы пожалеете. — Возможно. — Без меня вы ничего не поймёте. — Тогда объясни нам позже. Когда успокоишься. — Я спокоен! Его крик прокатился между деревьями. Где-то вдалеке раздался низкий протяжный рёв. Все невольно повернули головы на звук. Он пришёл из глубины леса и был слишком далёким, чтобы определить направление, но достаточно близким, чтобы напомнить: их спор происходил не в школьном дворе. Паша попятился. — Вы всё равно придёте ко мне, — процедил он. — Когда поймёте, что другого выхода нет. — Тогда и поговорим, — сказал Игорь. — Но будет поздно. — Уходи и остынь. Паша посмотрел на камеру, лежавшую между ними. На мгновение Лёше показалось, что он попытается её забрать. Но Игорь стоял ближе. Паша перевёл взгляд на Катю. — Ты думаешь, они тебя защитят? Она не ответила. — Они ещё не знают, что ты сделала. Катя побледнела, однако продолжала молчать. Паша усмехнулся: — Расскажешь им сама или снова подождёшь, пока всё закончится? — Уходи! — выкрикнула она. — Вот теперь у тебя появился голос. Паша отступил ещё на шаг, затем резко развернулся и бросился в лес. Несколько секунд слышался треск, потом туман поглотил и звуки, и тень. — Паша! — крикнула учительница. — Вернись! Ответом стал новый далёкий рёв. Она хотела подняться, но Игорь остановил её: — Не надо. — Он один! — Сейчас за ним нельзя идти. — Мы не можем его бросить. — Не можем. Но и бежать следом тоже нельзя. Он либо нападёт снова, либо заведёт нас в чащу. — Он ребёнок. — Который только что едва не забил другого ребёнка. Учительница посмотрела на Лёшу. В её глазах появились слёзы, но она быстро отвернулась. — Он напуган, — сказала она. — Он не понимает, что делает. — Понимает. — Игорь… — Страх не лишает человека ответственности. — Но мы всё равно должны его найти. — Найдём. Когда убедимся, что Лёша может идти. Учительница хотела возразить, однако промолчала. Она снова опустилась рядом с Лёшей и осторожно провела ладонью по его волосам. — Не засыпай. — Я не сплю. — Смотри на меня. — Зачем? — Просто смотри. Он послушался. Лицо учительницы расплывалось перед глазами, но постепенно становилось чётче. Катя всё ещё стояла в стороне. — Подними камеру, — сказал ей Игорь. Она вздрогнула: — Что? — Камеру. Катя подошла к ней, но остановилась, не решаясь прикоснуться. Чёрный корпус лежал в мокрой траве. Экран был тёмным. В треснувшем объективе отражались ветви и кусок серого неба. — Она твоя? — спросил Игорь. — Нет. — Тогда откуда она взялась? — Я не знаю. — Паша сказал, что на ней были записи. — Он врёт. — Катя, — тихо произнёс Лёша. Она посмотрела на него. Он не стал ничего спрашивать. Просто смотрел. Этого оказалось достаточно. — Я не знаю, как она попала в мою сумку, — сказала Катя. — Правда. Раньше она принадлежала другим людям. — Каким? — спросила учительница. — Это долго объяснять. — У нас будет время. — Нет. — Почему? Катя покосилась в сторону, куда убежал Паша. — Потому что он вернётся. Она наклонилась и подняла камеру. Едва её пальцы коснулись корпуса, экран вспыхнул. Катя вскрикнула и едва не выронила её. На экране появилась рябь. Сквозь помехи проступили тёмные очертания автобусного салона. Мокрые стёкла, дрожащий свет, ряды кресел. Из динамика донёсся чей-то смех, а потом резкий визг тормозов. Учительница замерла. Лёша почувствовал, как всё внутри похолодело. Изображение дёрнулось. На мгновение в кадре показалось лицо — бледное, искажённое ужасом. Лёша не успел понять, кому оно принадлежало. Экран погас. — Что это было? — прошептала учительница. Катя нажала кнопку включения. Ничего не произошло. — Вот об этом он и говорил, — сказала она. Игорь смотрел на камеру, не мигая. — Дайте мне. Катя протянула её. Он взял устройство, перевернул, осмотрел трещину на объективе, открыл отсек с картой памяти. — Карты нет. — Что? — не поняла учительница. — Здесь нет карты памяти. — Но мы только что видели запись. — Видели. — Тогда как… Игорь не договорил. Его лицо внезапно изменилось. Пальцы разжались, и камера снова упала в траву. Он прижал ладонь к голове. На несколько мгновений лес исчез. Вместо тумана перед ним возник слепящий свет фар. В ушах взорвался оглушительный визг тормозов и металлический скрежет. Что-то многотонное с чудовищным рёвом ударило сбоку. Лопнули стёкла, осыпаясь сверкающим градом, завизжало сминающееся в гармошку железо, перемешиваясь со звуком ломающихся костей и человеческим криком. Мир с тошнотворной скоростью перевернулся. Лоб пронзила ослепительная, дробящая череп боль. Игорю показалось, что голова раскололась пополам. Он почувствовал горячую кровь, стекающую по виску. Почувствовал осколок, вошедший в кость. Услышал собственный хрип, хотя в груди уже не оставалось воздуха. Чья-то рука потянулась к нему через искорёженный проход. Потом наступила тишина. — Игорь! Голос учительницы вернул его в лес. Он пошатнулся. Колени подломились, и только ствол дерева не дал ему упасть. Учительница вскочила и схватила его за плечо: — Что с вами? Игорь не ответил. Он ощупывал голову, лихорадочно проводя пальцами по волосам. Искал рану. Рассечение. Кровь. Ничего. Кожа была целой. Он посмотрел на ладонь. На ней не осталось ни капли крови — только грязь, прилипшая к пальцам после драки. — Где? — прошептал он. — Что где? — Рана. Учительница осмотрела его голову. — У вас нет раны. — Должна быть. — Почему? Игорь закрыл глаза. Боль уже отступала, но внутри всё ещё пульсировало её эхо. Тело помнило удар, которого не получало. Кости ломило от фантомной боли. — Игорь, посмотрите на меня, — потребовала учительница. — У вас кружится голова? — Нет. — Тошнит? — Нет. — Вы ударились? Он покачал головой. — Тогда что произошло? Игорь медленно отнял руку от виска. — Не знаю. — Вы едва не потеряли сознание. — Я в порядке. — Неправда. — Со мной всё нормально. — У вас руки дрожат. Только теперь он это заметил. Пальцы действительно дрожали. Игорь сжал их в кулак. — Просто устал. Учительница не поверила ему. — Вы сказали, что должна быть рана. — Мне показалось. — Что именно? Он посмотрел на неё. В глазах Игоря было такое растерянное выражение, какого Лёша ещё ни разу у него не видел. Этот человек до сих пор держался увереннее остальных. Даже рядом с хищниками он действовал быстро, будто заранее знал, что нужно делать. Сейчас же он выглядел так, словно внезапно оказался в незнакомом месте. — Я почувствовал удар, — сказал Игорь. — Паша попал по вам? — Нет. — Тогда какой удар? — Не знаю. Что-то врезалось в автобус. Или автобус во что-то врезался. Я почувствовал, как… Он замолчал и снова прикоснулся к виску. — Как что? — спросила Катя. — Как мне пробило голову. Учительница побледнела: — Но вы целы. — Я вижу. — Значит, это было видение. — Нет. — Что тогда? Игорь посмотрел на камеру. — Воспоминание. — Вы вспомнили аварию? — Не знаю. — Но вы только что сказали… — Я ничего не видел до конца. Только свет и удар. Он говорил отрывисто, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины, где ему самому не хотелось искать. — Такое уже случалось? — спросила учительница. Игорь не ответил. — Игорь? — Да. — Когда? — Несколько раз. — Почему вы молчали? — Потому что это быстро проходило. — Вы чувствовали ту же боль? — Иногда. — И каждый раз вам казалось, что вы ранены в голову? Он опустил взгляд. — Иногда не только в голову. Никто не спросил, что он имел в виду. Над лесом снова прокатился рёв, на этот раз заметно ближе. Из кроны посыпались капли. Где-то над головами заметались встревоженные птицы. Игорь выпрямился, хотя учительница всё ещё придерживала его за руку. — Нужно уходить. — Вы едва стоите. — Стою. — Вам надо отдохнуть. — Не здесь. Он прислушался. Боль почти исчезла. От неё осталось лишь тупое давление в виске и странное ощущение пустоты, словно вместе с воспоминанием из головы вырвали что-то важное. Игорь повернулся к Кате: — Подними камеру. Она не шевельнулась. — Я не хочу её трогать. — Придётся. — Зачем она нам? — Если Паша сказал правду, эта камера знает о нас больше, чем мы сами. — Именно поэтому её нужно разбить. — Нет. — Вы видели, что она делает! — Видел. — Она показывает нашу смерть. — Возможно. — Разве этого недостаточно? Игорь наклонился и поднял камеру сам. На этот раз экран не включился. — Мы возьмём её с собой. — Она опасна, — сказала Катя. — Не камера избила Лёшу. Катя отвела взгляд. Игорь подошёл к нему и опустился на одно колено. — Сможешь встать? — Да. — Не спеши. Он протянул руку. Лёша ухватился за неё и попытался подняться. Боль в боку сразу усилилась. Ноги задрожали, но Игорь удержал его. — Рёбра? — спросил он. — Кажется. — Дышать можешь? — Если не слишком глубоко. — Тогда, скорее всего, сильный ушиб. Но идти одному тебе нельзя. — Я справлюсь. — Это не вопрос. Лёша хотел оттолкнуть его руку, но не стал. Сейчас гордость казалась совсем не кместу. Учительница встала с другой стороны и поддержала его за локоть. — Мы вернёмся к лагерю, — сказала она. — Там есть вода и аптечка. — А Паша? — спросила Катя. — Пашу найдём потом, — ответил Игорь. — Он может прийти туда раньше нас. — Может. — И что тогда? — Тогда поговорим ещё раз. — А если он не захочет говорить? Игорь посмотрел в ту сторону, где Паша исчез в тумане. — Захочет. — Откуда вы знаете? — Теперь он понимает, что силой добиться своего не сможет. Катя покачала головой: — Вы его не знаете. — А ты знаешь? Она не ответил. Игорь убрал камеру под куртку, чтобы она не болталась на ремне. — Идём. Они двинулись медленно через джунгли. Лёша шагал между Игорем и учительницей, стараясь не показывать, насколько ему больно. Каждый корень отдавался в рёбрах тупым толчком. Во рту всё ещё чувствовался вкус крови. Катя шла позади. Некоторое время никто не говорил. Лес снова наполнился обычными звуками: шелестом листвы, далёким криком птиц, тихим потрескиванием веток. Но теперь Лёша знал, что эта тишина обманчива. Где-то впереди скрывались Алёна и Настя. Где-то позади, среди тумана, бродил Паша. А камера под курткой Игоря хранила чужие и одновременно их собственные воспоминания. — Катя, — позвал Лёша. Её шаги приблизились. — Что? Он не обернулся. — Когда Паша сказал про ту девочку… о ком он говорил? Катя долго молчала. — Не сейчас. — Ты всегда так отвечаешь. — Потому что сейчас не время. — А когда будет время? — Когда мы выберемся. — А если Паша прав и мы не выберемся, пока не расскажем правду? Катя остановилась. Лёша тоже хотел остановиться, но Игорь мягко подтолкнул его вперёд. — Иди, — сказал он. — Не стой. Сзади послышались шаги. Катя снова догнала их. — Я расскажу, — произнесла она. — Когда? — Скоро. — Это ничего не значит. — Я знаю. В её голосе не было прежней раздражённости. Только усталость. — Я расскажу всё, — повторила Катя. — Но не здесь. И не сейчас. Лёша кивнул, хотя она не могла этого видеть. Он не простил её за то, что она стояла в стороне. Не мог забыть, как позвал на помощь и как она отвела глаза. Но ещё он видел, что слова Паши ранили её сильнее всего. Возможно, именно поэтому Паша и бил не только кулаками. Он умел находить места, которые болели у человека сильнее всего. — Он вернётся, — сказала Катя. — Знаю, — ответил Игорь. — И в следующий раз не убежит. — Возможно. — Вы его не боитесь? Игорь не сразу ответил. — Боюсь. Катя удивлённо посмотрела на него. — Но вы же его ударили. — Одно другому не мешает. — Я думала, вы вообще ничего не боитесь. — Тогда ты плохо смотрела. Он снова приложил пальцы к виску. Лёша почувствовал это движение, хотя не видел его. Вспомнил, как Игорь искал на голове несуществующую рану, и по телу пробежала дрожь. — То, что вы почувствовали… — начал он. — Это была ваша смерть? Учительница хотела его остановить, но Игорь поднял руку. Несколько шагов он прошёл молча. — Не знаю, — ответил он. — Но вы сказали, что тело помнит. — Иногда память остаётся даже тогда, когда человек не способен вспомнить сам. — Как это? — Не знаю. Игорь говорил спокойно, однако его пальцы всё ещё лежали на том месте, куда когда-то — в другой жизни, в другом теле или за мгновение до появления в этом лесу — пришёлся смертельный удар. — Может быть, Паша действительно прав, — прошептала Катя. — Может быть, мы все мертвы. Учительница крепче сжала Лёшин локоть. — Пока мы чувствуем боль, страх и можем помогать друг другу, это ничего не меняет. — Меняет всё, — возразила Катя. — Нет. Только заставляет нас внимательнее выбирать, что делать дальше. — А если мы уже всё выбрали? Учительница посмотрела на неё: — Тогда нам дали возможность выбрать снова. Катя опустила голову. Больше никто не говорил. Они уходили всё глубже в туман, и следы за ними почти сразу исчезали на влажной земле. Лёша не знал, доберутся ли они до лагеря прежде, чем Паша вернётся. Не знал, найдут ли Алёну и Настю. Не знал, что ещё покажет камера, если снова оживёт. Но одно он теперь понимал ясно. Паша не сошёл с ума. Безумца можно было пожалеть, связать, переждать его приступ. Паша же видел мир достаточно отчётливо. Он находил в происходящем смысл, строил планы, угадывал чужие слабости и заранее знал, как люди поступят. Страшнее всего было то, что в некоторых вещах он действительно мог оказаться прав. Возможно, они погибли. Возможно, это место не отпустит их, пока каждый не признается в содеянном. Но Игорь тоже был прав. Ни страх, ни боль, ни даже смерть не давали Паше права становиться главным. И всё же, прежде чем туман окончательно скрыл место драки, Лёше почудилось движение между дальними деревьями. Тёмная фигура стояла там неподвижно и смотрела им вслед. Лёша моргнул. Фигура исчезла. Он ничего не сказал остальным. Только крепче ухватился за плечо Игоря и продолжил идти, чувствуя, что лес за их спинами уже перестал быть пустым.

Было иначе

Лёша держался немного позади остальных и изо всех сил старался не прихрамывать.

Нога после падения ныла так, будто внутри неё поселился раскалённый гвоздь. В боку тупо пульсировала боль, а разбитая губа саднила всякий раз, когда он случайно проводил по ней языком. Паша всё-таки перестарался. Хотя, если быть честным, Лёша и сам действовал не слишком осторожно: размахивая веткой, он в какой-то момент едва не угодил Паше прямо в лицо.

Марина Сергеевна шла впереди, бок о бок с Игорем. Учительница то и дело оглядывалась, будто всё ещё надеялась увидеть за спиной Пашу. Катя держалась возле неё и смотрела себе под ноги. Вид у неё был потерянный.

— Он одумается и догонит нас, — буркнул Игорь, отводя ветки руками.

Лёша несколько раз оглядывался сам. Ему казалось, что между деревьями мелькает тёмная фигура, но каждый раз это оказывалось всего лишь тенью, качнувшейся веткой или пятном света.

В памяти вновь и вновь всплывали события: перекошенное лицо Паши, его голос, удары, испуганный крик Кати. Вместе с ними возвращались и другие воспоминания — школьные коридоры, смех за спиной, толчок на лестнице, чьи-то ботинки рядом с его упавшими тетрадями.

Стоило Паше посмотреть этим тяжёлым взглядом — и Лёша снова ощущал себя тем мальчишкой, который заранее знал: если ответит, станет только хуже.

Но сегодня всё было иначе.

В этот раз он не стал молчать, хоть и не всё вышло гладко.

Лес вокруг начал неуловимо меняться. Заросли редели, свет между деревьями становился шире, воздух — прохладнее. Лёша замедлил шаг. С каждым пройденным метром он ждал, что вот-вот услышит грохот воды.

Бушующий поток, отрезавший их от места, где он расстался с близняшками, ревел так громко, что должен был быть слышен издалека.

Но вокруг была тишина.

Только где-то высоко в листве скрипели на ветру ветви, жужжали невидимые насекомые, да под ногами хлюпала влажная земля.

Когда деревья расступились, открывая вид на ложбину, группа остановилась.

Там, где ещё совсем недавно — казалось, всего несколько часов назад — неслась бурлящая стена грязной воды, выворачивая кусты и ворочая камни, теперь протекал лишь скромный ручеёк. Он тонкой серебристой лентой петлял между обнажившимися валунами, словно ничего страшного здесь никогда не происходило.

О недавней стихии напоминали только изрытые влажные берега, намытая грязь и поломанные ветви, устилавшие землю, будто после урагана.

— Воды почти нет, — тихо сказала Марина Сергеевна, остановившись на краю ложбины.

Лёша спустился на пару шагов вниз, не веря своим глазам.

— Она была, — произнёс он. — Я клянусь, здесь был потоп. Мы не могли перебраться.

Игорь посмотрел на ручей без особого удивления.

— В тропиках вода уходит так же быстро, как и приходит.

Он сказал это так, будто бывал в тропиках каждые выходные. Но Лёшу сейчас волновало уже не то, что вода исчезла.

Он перевёл взгляд на противоположный склон.

Отсюда каменный навес не был виден — его скрывали крутой изгиб земли и густые заросли папоротника.

— Алёна! Настя! — закричал он.

Эхо коротко ударилось о деревья и рассыпалось между стволами.

Никто не ответил.

Лёша почувствовал, как внутри всё сжалось. Не дожидаясь остальных, он перепрыгнул через ручей и бросился вверх по влажному склону, раздвигая кусты руками. Нога тут же отозвалась болью, но он почти не заметил этого.

— Лёша! — крикнула Марина Сергеевна. — Подожди!

Он не остановился.

Сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться из груди.

Выскочив на площадку перед скалой, Лёша замер.

Под каменным сводом произошла катастрофа.

Огромная плита, прежде поддерживавшая край козырька, рухнула вниз. Земля была усеяна каменным крошевом, песком и серой пылью. Место, где ещё совсем недавно они с девчонками прятались от дождя, оказалось погребено под обломками. По потолку скалы змеилась свежая влажная трещина, и с неё время от времени срывались мелкие песчинки.

— Скорей! Сюда! — закричал он и в панике начал разгребать завал.

— Стоять.

Голос Игоря прозвучал резко.

Он только что поднялся на склон и теперь удерживал Марину Сергеевну, которая рвалась к завалу.

— Там обвал! — вскрикнула она. — Девочки! Алёна! Настя!

— Не топчитесь, — жёстко сказал Игорь. — Следы затрёте.

— Какие следы? Там же дети!

Игорь ничего не ответил. Он отстранил её и осторожно шагнул под уцелевшую часть навеса. Несколько секунд он осматривал завалы, щупал взглядом края плиты, заглядывал в щели между камнями. Затем опустился на одно колено, провёл рукой по грязной земле и выпрямился.

— Крови нет, — коротко бросил он. — Под плитой тоже никого. Они успели уйти.

Марина Сергеевна закрыла рот ладонью. Её лицо стало серым. На мгновение она будто состарилась сразу на много лет.

— Ушли?.. Куда?..

Лёша обошёл глыбу с другой стороны.

Земля там была перепахана, словно после ожесточённой драки. Отпечатки кроссовок Алёны и Насти глубоко впечатались во влажную грязь. Они бежали. Да, именно бежали, срываясь на бег прямо от обломков.

— Кто за ними гнался? — тихо спросила Марина Сергеевна.

Лёша присел на корточки.

Сначала ему показалось, что он ошибся. Что грязь исказила форму отпечатков. Что вода размыла края. Но чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, что именно произошло здесь.

В грязи темнел отпечаток босой ноги — пятка и пять длинных пальцев. Следующий находился в полуметре, но пальцы на нём будто вытянулись, стали тоньше, кривее. Ещё через шаг человеческие очертания исчезли совсем, сменившись тремя глубокими рваными бороздами от длинных когтей.

А дальше снова шла ступня.

Лёша знал следы хищников. Он знал, как могли бы выглядеть отпечатки крупного теропода, как когти оставляют в мягкой земле характерные отметины. Но это не походило ни на одно животное.

Существо словно не решило до конца, кем ему быть. Как будто оно было оборотнем.

Или чем-то ещё.

Один шаг был оглушительно тяжёлым: земля продавлена почти до камня. За ним тянулся широкий след влажного волочения. Потом снова отпечаток. Потом глубокая царапина, будто кто-то скрёб когтями по глине.

Тот, кто гнался за сёстрами, сильно хромал.

Словно половина его тела была раздавлена рухнувшей плитой.

На камнях возле следов Лёша заметил странные тёмные пятна. Густая, маслянистая слизь поблёскивала в тусклом свете. Он наклонился ближе — и в тот же миг пятна начали истончаться, дрожать, испаряться прямо на глазах, не оставляя после себя даже влажного следа.

— Не трогай, — сказал Игорь у него за спиной.

Лёша медленно выпрямился.

Марина Сергеевна стояла рядом с Катей. Учительница обнимала девочку за плечи, но взгляд её всё время срывался к лесу — туда, куда уходили следы. Катя молчала. Она смотрела на всё это так, будто происходящее не имело к ней никакого отношения.

Или будто она очень старалась убедить себя в этом.

Они прошли по следам, выйдя к ручью, упёрлись в ствол дерева, лежавший между берегами, словно мост.

— Они перебрались на тот берег, — сказал Лёша.

— Возможно, — буркнул Игорь, осматриваясь.

Сумерки начали сгущаться слишком быстро. Ещё минуту назад стволы деревьев были различимы, а теперь между ними уже собиралась плотная синяя мгла. Следы девчонок на другом берегу обнаружить не удалось.

Игорь остановился первым.

— На сегодня хватит.

— Что значит — хватит? — Лёша резко обернулся. — Мы не можем их бросить!

— Мы можем сделать только хуже, если продолжим поиски ночью.

— Вы же видели следы! За ними кто-то гонится!

Игорь преградил ему путь и тяжело положил руку на плечо.

— В темноте ты их не найдёшь. Лес непролазный. Сам потеряешься, переломаешь ноги или нарвёшься на то, что оставило эти следы. А если мы разойдёмся по джунглям, утром искать придётся уже всех нас.

— Но они там одни!

— Я знаю.

В голосе Игоря впервые прозвучала усталость. Он явно понимал, что близняшек нужно найти. Но он также понимал и другое: ночью в этом лесу лучше сидеть у костра.

— Разобьём лагерь у деревьев, — сказал он. — С рассветом сразу продолжим поиски.

Лёша хотел возразить. Хотел крикнуть, что рассвета ждать слишком долго. Что Алёна и Настя могут не дожить до утра. Что все эти разумные слова ничего не стоят, если сейчас где-то в темноте они прячутся от чудовища.

Но Игорь был прав.

И возражать было бесполезно.

Вскоре в темноте затрещал небольшой костёр.

Лёша сидел на камне и смотрел на танцующие искры.

Вина грызла его изнутри.

Он не должен был оставлять сестёр одних. Не должен был позволять всему развалиться.

Он пытался повторять себе слова Игоря: темнота, хищники, сломанные ноги. Всё это было разумно. Всё это было правильно.

И всё это ничего не значило, стоило ему представить Алёну и Настю где-то в лесу — с этим существом за спиной.

Возле него на камень присел Игорь.

Некоторое время они молчали. Лёша не выдержал тишины, подобрал ветку и швырнул её в костёр. Огонь ответил россыпью искр, которые взметнулись вверх и тут же погасли в темноте.

— Где вы были всё это время? — наконец спросил Лёша. — До того, как встретили нас.

Игорь смотрел на огонь. В его глазах отражались языки пламени, пожирающего древесину.

— Когда мы проснулись на выступе, девочек уже не было, — сказал он. — Остались только их вещи и дневник. Потом мы пошли искать тебя и близняшек. Снова вышли к самолёту. Катя, Марина Сергеевна и Паша были со мной. Потом Катя с Пашей пропали из виду, и я уже решил, что нас кто-то по одному утаскивает в темноту. Но они нашлись. Рад, что ты тоже цел.

Он расстегнул куртку и вытащил тетрадь.

Знакомая обложка. Тираннозавр в дурацких очках. Потёртый, с тонкой царапиной поперёк нарисованных очков.

— Возьми, — Игорь протянул её ему. — Катя нашла дневник среди вещей после исчезновения девчонок. Сказала, что он твой.

Лёша медленно протянул руку и забрал тетрадь.

Пальцы сами провели по обложке. Ещё недавно этот дневник казался ему странным подарком. Глуповатый тираннозавр, Катина попытка сделать что-то хорошее. Наверное. Это ведь она вручила ему тетрадь. Хотя достал её из кейса именно Паша.

Теперь тетрадь выглядела единственной вещью, которая каким-то чудом пережила всё вместе с ним. И словно связывала их всех между собой.

Лёша перевёл взгляд на Катю.

Она сидела по другую сторону костра, прижавшись к Марине Сергеевне. Учительница машинально гладила её по плечу, но сама всё время смотрела в сторону леса.

Пальцы Лёши сильнее сжали дневник.

Ему нужно было понять, что творится у Кати в голове после случившегося. После её крика о том, что все убиты.

Он поднялся и подошёл к ней.

— Катя.

Она вздрогнула, будто он не окликнул её, а швырнул в неё камень.

— Нам нужно поговорить. О том, что произошло. О словах Паши.

Катя инстинктивно вжалась в плечо учительницы.

— Давай позже, — её голос дрожал. — Я сейчас ничего не могу тебе сказать. У меня нет сил.

— Мы не можем вечно откладывать это.

— Я сказала — позже! — выкрикнула она.

Сразу после этого Катя отвернулась, будто испугалась собственных эмоций.

— Марина Сергеевна… — быстро заговорила она, почти захлёбываясь словами. — А помните, как мы в прошлом году спортзал к Новому году украшали? Как Пашка на стремянке застрял? Он тогда ещё гирлянду на себя намотал…

Марина Сергеевна растерянно моргнула, потом мягко притянула Катю к себе.

— Помню, Катюша. Помню.

Не хотелось этого признавать, но Паша был прав. Катя пряталась — за Марину Сергеевну, за школьные воспоминания, за всё, что могло заслонить её от безумия, навалившегося на них. Возможно, в такой ситуации стоило действовать именно как она: закрыться, отступить, спрятаться внутри себя. Но Лёша не мог себе этого позволить.

В её дрожащем голосе было что-то такое, отчего ему самому захотелось её утешить. И в тот же миг он почувствовал к себе отвращение — за злость, за нетерпение, за желание вытащить из неё правду любой ценой.

Он отступил.

— Извини.

По Кате было видно: страх полностью завладел ею.

Лёша ничего больше не сказал. Он вернулся к своему камню и сел у огня, положив дневник на колени.

Ночь окончательно вступила в свои права.

Лагерь постепенно утих. Марина Сергеевна уснула сидя, всё ещё прижимая к себе Катю. Катя тоже задремала, уткнувшись лицом в её плечо. Игорь остался у костра — его очередь дежурить. Он сидел неподвижно и вглядывался в темноту так, будто пытался увидеть в ней нечто. То, что уже давно наблюдало за ними, но не показывалось — то ли из осторожности, то ли из гордости.

Лёша ждал, пока все заснут. Пока Игорь отвернётся к огню. Пока лес вокруг окончательно растворится во мраке.

Сидеть сложа руки было невыносимо.

Он уже принял решение.

Когда Лёша осторожно поднялся, бок тут же прострелило болью. Он стиснул зубы и замер, прислушиваясь: не заметил ли кто-нибудь его движения?

— Ты куда собрался? — приглушённый голос Игоря остановил его.

Лёша повернулся.

Игорь смотрел прямо на него. В свете костра его лицо казалось вырезанным из камня.

— В туалет, — не моргнув, соврал Лёша.

Игорь бросил долгий взгляд на тёмный лес.

— Дальше деревьев не уходи. И оставайся там, где виден огонь.

— Хорошо.

Лёша кивнул.

Он пересёк освещённый участок, миновал первый ряд деревьев и углубился в заросли ровно настолько, чтобы костёр исчез за стволами.

Здесь почти ничего нельзя было разглядеть.

Он остановился и подождал, чтобы глаза привыкли к темноте.

Справа в кустах едва слышно что-то зашуршало.

Кто-то шёл за ним.

Лёша медленно наклонился, нащупал в траве увесистый обломок палки и стиснул его обеими руками.

— Выходи, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты здесь.

Из темноты донеслась едва уловимая усмешка.

Между деревьями показался знакомый силуэт.

Паша выступил из-за ствола, но приближаться не стал. На его щеке темнела царапина. В правой руке он держал короткую дубинку.

Они стояли друг напротив друга в полосе лунного света — двое избитых, злых подростков с палками в руках, словно готовые начать второй раунд.

«Точно древние люди», — вдруг пронеслось в голове у Лёши.

Они ещё мгновение пристально смотрели друг на друга.

Затем Лёша опустил палку и поморщился, потирая бок.

— Мог бы и не так сильно меня лупасить.

Паша тоже опустил дубинку. Лунный свет высветил на его лице кривую, усталую ухмылку.

— А ты мог выбрать что-то поубедительнее из оружия, чем ветка, — фыркнул он. — Ветка. Серьёзно?

Лёша хотел ответить, но в этот момент из глубины леса донёсся протяжный, леденящий скрежет.

Паша медленно развернулся в сторону звука.

— Только не говори, что это тот, кто оставил те следы.

Шанс

Кусты впереди дрогнули.

Раздалось хриплое дыхание — влажное и тяжёлое, будто кто-то дышал через пробитую грудь. Гнилостный запах ударил следом.

Из темноты выступила серая фигура. С которой кусками сваливалась какая-то слизь.

Сначала фигура показалась человеческой. Высокой, с длинными руками, опущенными почти до колен. Потом Лёша увидел пальцы. Они были узкие, суставчатые, с чёрными когтями. Одна нога волочилась. Плечо с правой стороны было неестественно опущено, словно половину тела когда-то раздавило и оно срослось как попало.

Лицо твари было мокрым и перекошенным. Рот растянулся в ухмылке.

Лёша застыл на месте.

Паша тоже на миг оцепенел. Он машинально сделал шаг назад. В этом движении было всё: страх, желание отступить, привычка спасать прежде всего себя. За годы он научился этому рефлексу — сначала думать о себе, потом о других. Так было проще. Так он выживал в этом мире.

Но существо резко развернулось к Лёше.

В груди что-то перевернулось. Совсем не совесть он давно похоронил под слоем циничных шуток и злых усмешек. Что-то другое. Более древнее. Более глупое. То самое, что когда-то заставляло его, девятилетнего, стоять под дверью спальни и слушать, как мама плачет.

Сейчас он тоже боялся. Но в этот раз все было по другому.

— Лёха! — рявкнул он. — Беги к остальным!

— Что?

— Предупреди их! Быстро!

— А ты?!

Паша поднял с земли толстую палку. Рука дрожала, но он сжал её плотно в ладони. Голос стал злее, чем он чувствовал себя на самом деле:

— Да беги уже, пока я добрый!

Монстр сделал еще шаг вперёд. Его когти проскребли землю. Этого хватило чтобы Лёша сорвался с места.

Он бежал к лагерю, спотыкаясь о корни цепляясь за ветки деревьев. Паша слышал за спиной его дыхание, шум, треск — и собственный пульс, колотящийся в висках. Несколько раз Лёша оглядывался, но Паша больше не смотрел в его сторону.

Он смотрел на чудовище.

Тварь проводила Лёшу взглядом и довольно улыбнулась.

— Как благородно, — протянула она. — Отправил друга за помощью, а сам остался.

Паша сжал палку.

— Подходи.

— Сразу бить будешь? — существо наклонило голову. — Как это знакомо.

Тварь медленно обошла его по дуге. Хромота делала её походку рваной. Каждый шаг оставлял в траве влажный след, который дымился и исчезал, будто сама земля отторгала эту тварь.

— Ты ведь всегда так, — сказала она. — Сначала кулаки. Потом уже слова. Иногда и слов не надо, правда.

— Заткнись.

— Ты же сам меня позвал.

Паша усмехнулся, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

— Я тебя? Да пошёл ты.

— Конечно, ты. Кто ещё? Страх зовёт страх. Злость зовёт злость. А ты, Паша, давно кричишь так громко, что даже мёртвые услышали бы.

Паша рванулся вперёд и замахнулся.

Тварь даже не отскочила. Только улыбнулась еще шире.

Палка остановилась в воздухе. Нет. Он хотел ударить. Очень хотел. Так сильно, что зубы свело. Но за спиной вдруг стало слишком тихо.

Паша резко обернулся.

Лагерь был совсем рядом. Он не помнил, чтобы они успели подойти к костру, но теперь видел его ясно: огонь, людей вокруг, Катю, сидящую под деревом. Лёша застыл на полпути с открытым ртом. Искры висели в воздухе неподвижно, как золотые булавки. Пламя не колыхалось. Листья не шевелились. Даже ночные насекомые замолчали.

Остановилось всё. Кроме него. И той твари что стояла напротив.

— Что за… — прошептал Паша.

— Удобно, правда? — сказала тварь. — Никто не помешает. Никто не увидит, каким ты бываешь.

Паша снова повернулся к ней.

— Что тебе надо?

— Посмотреть.

— На что?

— На тебя.

Монстр бросился. Паша зажмурился — даже не от страха, а скорее от бессилия. Он знал, что удар сейчас скорей всего сломает ему рёбра, что он упадёт, не сможет защитить даже себя.

Но удара не последовало.

Вместо этого воздух вокруг него стал густым, как картофельное пюре. Земля внезапно ушла из-под ног. Он проваливался в пустоту, будто его засасывало в трясину. Голос монстра звучал уже внутри его головы:

«Ты получишь шанс на исправление».

Паша хотел закричать, но из горла вырвался лишь сиплый выдох. Затем его ноги коснулись твёрдой земли.

Он стоял на пороге знакомого дома.

Дом был старым, с облупившейся краской на дверях и скрипучим крыльцом. Воздух пах мокрыми листьями и еще там был знакомый аромат чего-то жареного — лука с картошкой. Запах ударил в нос, и Паша на секунду забыл, где он находится. Забыл, что только что стоял перед серым монстром, что где-то там, в лесу, остались Лёша и Катя.

В руках у Паши был рюкзак, слишком лёгкий, с выцветшей нашивкой в виде динозавра. Нашивка была кривой, мама пришивала её ночью, пока он спал, и утром он возмущался, что динозавр смотрит вбок. Теперь он смотрел на эту нашивку и чувствовал, как горло сдавливает спазм.

Школьная форма — белая рубашка, тёмные брюки — сидела на нём странно, будто снята со старшего брата. Штанины были подвернуты, потому что мама купила их на вырост, и тогда он злился, что выглядит как пугало.

Он опустил глаза и увидел свои руки.

Маленькие и худые. На пальцах — уже зажившие царапины от кошачьих когтей. Кожа была почти прозрачной, и через неё проступали голубые жилки. Он с силой сжал кулак, но силы в этом кулаке было не больше, чем у котенка.

Он снова был девятилетним мальчишкой, который боялся темноты и верил, что мама может всё.

Паша обернулся. Улица была той же, из его детства: кривые тополя, серый забор, соседский пёс — старый Барбос — лениво лежал у калитки и даже не гавкнул кога паша проходил мимо. Всё это было слишком ярким, слишком правдивым, чтобы оказаться просто сном. Слишком реальным, чтобы он мог сказать себе: «Это просто игра воображения».

Он сделал шаг вперёд и толкнул дверь дверь в подъезд.

Внутри квартиры все было точно так же, как и в его памяти: старые обои, скрипучий паркет, и тот самый запах жареной картошки, который он помнил каждой клеткой своего тела. Запах, от которого у него всегда текли слюнки, когда он возвращался из школы. Запах, который потом исчез. Навсегда. Когда в доме поселился совсем другой запах.

На кухне стояла мама.

Она была в своём любимом халате — синем, с выцветшими цветами на подоле. Волосы растрёпаны, как всегда, когда она готовила и не замечала, что за ней наблюдают. Она что-то помешивала в кастрюле, и пар поднимался к потолку, оседая на стёклах окна в едущего во двор.

Её плечи были опущены. Спина чуть сгорблена. Она выглядела уставшей, но не несчастной. Нет, пока ещё не несчастной.

Паша сглотнул. Горло саднило, будто он наглотался едкого дыма от покрышек, что они с ребятами любили палить на пустыре.

— Мам, — робко произнес он.

Голос прозвучал тонко вдруг сорвался, как у всех девятилетних, у которых вот-вот начнётся переходный возраст.

Она обернулась.

И Паша увидел её лицо.

Он открыл рот — и замер.

Что-то было не так. Глаза и взгляд были до боли знакомы. И эта знакомая полуулыбка. Но это была не его мама.

Взрослая Катя стояла у плиты и смотрела на него. Те же волосы, та же виноватая складка у губ, те же глаза. Только теперь на ней был синий халат, а в руках — деревянная лопатка.

— Ты пришёл, — сказала она голосом теплым голосом. — Садись, я сейчас налью суп.

Паша попятился.

Спина ударилась о дверной косяк. Но он не почувствовал боли.

— Ты… ты не мама, — выдохнул он.

Она наклонила голову. И застыла с лопатко в руке.

— А кто тогда?

— Ты Катя.

Она улыбнулась — той же улыбкой, которую ему иногда удавалось увидеть на Катином лице, Но вдруг он вспомнил её испуганный взгляд когда она смотрела на него когда он избивал Лёшу. Виноватый. Неуверенный. Почти извиняющийся.

— Я твоя мама, Пашенька, — сказала она. — Иди, садись за стол, а то суп остынет.

Он не двинулся с места.

Внутри него всё кричало. Это была ловушка. Это был сон. Это был тот самый монстр, который хотел, чтобы он сейчас сломался.

Но руки его дрожали. Он чувствовал, как сердце колотится о рёбра, как кровь пульсирует в висках. Он смотрел на эту женщину, и она была его мамой. Он знал каждую морщинку у её глаз, каждый жест, каждую интонацию. Но лицо… лицо было Катиным.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты не она. Она была другой.

— Какой?

— Она… она не могла защитить себя. — Голос сорвался. — И ты тоже не сможешь. Я видел. Ты такая же, как она.

Мама опустила ложку. Она медленно подошла к столу и села на стул, сложив руки на коленях. Её лицо было бледным, но глаза смотрели на него с той же мягкой, испуганной нежностью, которую он помнил.

— Расскажи мне, — сказала она. — Что случилось?

Паша шагнул вперёд. Ноги дрожали, но он заставил себя подойти к столу и сесть напротив этой странной смеси его воспоминаний о маме и Кати. Стол был старым, с выцарапанными буквами, которые он сам когда-то вырезал перочинным ножом. «П+М» — Паша и мама. Тогда он думал, что это навсегда.

Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки лежащие на столешнице.

— Сегодня придёт человек, — внезапно начал он. — Ты познакомишь меня с ним. Скажешь, что он хороший. Что он будет заботиться о нас.

Она молчала.

— Он не хороший человек, — продолжил Паша, и голос его стал твёрже, хотя слёзы уже текли по щекам. — Он будет бить тебя. Каждую ночь. Ты будешь плакать, но никому не скажешь. Потому что будешь бояться. Потому что он будет говорить, что это ты виновата. И ты поверишь в его обман.

Она смотрела на него, и в её глазах появлялись слёзы. Почти такие же, которые он видел у Кати. Те же слёзы, которые он ненавидел и от которых хотел спасти.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Потому что я знаю. — Паша подался вперёд. — Я вырос в этом доме. Я слышал, как ты плачешь по ночам. Я видел синяки, которые ты прятала под длинными рукавами. Я слышал, как ты шептала: «Всё хорошо, Пашенька». А я стоял за дверью и ничего не мог сделать.

Она протянула руку и коснулась его пальцев. Ладонь была такой тёплой, что сложно было не поверить в реальность происходящего.

— Я пришёл, чтобы сказать тебе: уходи. Пока не поздно. Не открывай ему дверь. Не верь его словам. Ты не должна быть слабой. Ты можешь сказать «нет».

Она покачала головой, и слёзы покатились по её щекам.

— Я знаю что тебе страшно. — Он сжал её пальцы. — Я тоже боялся. И я вырос и стал таким, как он. Я бил слабых, командовал теми, кто ниже ростом, смеялся над теми, кто не мог ответить. Потому что я решил: если я буду страшнее всех, меня никто не тронет.

Она подняла на него глаза.

— Ты стал таким?

— Да. Но я этого больше не хочу. — Он почти выкрикнул это. — Я не хочу быть им. Я хочу быть тем, кто защищает.

И в этот момент перед глазами всплыло новое воспоминание. Вечерняя кухня. Мама сидит за столом, закрыв лицо руками. На запястье — свежий синяк. Она не плачет. Она просто сидит и молчит.

«Ты можешь уйти, — шепчет он тогда, маленький, стоя в дверях. — Мы можем уйти».

Мама поднимает голову и улыбается.

«Всё хорошо, Пашенька. Он просто устал на работе».

И он ненавидит её в этот момент. Ненавидит за эту улыбку. За то, что она не кричит. За то, что она позволяет.

А теперь он видит эту же улыбку на лице Кати. Тот же взгляд. Та же беспомощность.

И он ненавидит Катю за это. И в тоже время любит её. И хочет спасти.

Потому что если он спасёт её — значит, он сможет спасти и ту женщину оставшуюся на кухне.

— Я не дам ему войти, — сказал Паша. — Ты слышишь меня, мам? Ты можешь уйти. Ты можешь сказать «нет». Я с тобой. Я буду рядом.

Она заплакала и прижалась к нему, к его маленькому плечу, и он чувствовал, как дрожит всё её тело. Он обнял её. И в этом объятии не было ничего, кроме отчаяния и любви.

В этот миг мир вокруг дрогнул.

Кухня начала плавится. Сначала исчез запах жареной картошки, потом поплыли стены, потом погас свет. Паша почувствовал, как его тело становится тяжёлым, будто его вытаскивали из воды. Он открыл рот, чтобы крикнуть маме, но вместо голоса вырвался только хрип.

Голос монстра, донёсся откуда-то сверху:

— Ты правда хочешь это изменить?

— Да.

— Даже если ты просто смотришь на прошлое и ничего не можешь сделать?

— Могу, — сказал Паша. — Я могу не стать им.

Свет померк.

Паша вдохнул.

Воздух был холодным и влажным. Пахло дымом, мокрой травой и лесом. Он лежал на земле, и кто-то держал его за руку. Грудь саднила, но боль была уже не такой острой. Словно что-то внутри отпустило его.

Он открыл глаза.

Над ним было серое небо. Рядом сидела Катя. Она смотрела на него испуганными глазами, и по её лицу текли слёзы.

— Паша… ты очнулся? Ты кричал. Ты звал маму.

Он перевел взгляд на неё и улыбнулся.

— Ты в порядке?

В её лице, в её испуганных глазах он снова увидел ту женщину с кухни. Ту, которую он так хотел спасти. И ту, которую он так боялся потерять.

— Всё хорошо, — голос его был хриплым, но твёрдым. — Я просто… вспомнил кое-что.

Она не стала расспрашивать. Только крепче сжала его руку.

Он медленно сел, опираясь на локти. Вокруг был лес. Костёр догорал, угли ещё тлели. Лёша стоял в нескольких шагах, глядя на него с напряжённым лицом. Марина Сергеевна прижимала ладонь к губам.

Сон из прошлого растворился в сыром воздухе. Остались только тлеющие угли, мокрая земля и люди, которые ждали утра.

Паша перевёл взгляд на Катю. Она всё ещё держала его за руку.

— Ты не должна быть слабой, — тихо сказал он. — Ты можешь сказать «нет». Ты поняла?

Она вздрогнула, но кивнула.

— Поняла.

Шанс, о котором говорил монстр, был не в прошлом. Он был здесь. Сейчас. В каждом его следующем шаге.

Наблюдатели

С первыми лучами солнца они двинулись в путь.

Лес просыпался неохотно. Влажный воздух оседал на листьях тяжёлыми каплями, ветер почти стих, а между стволов ещё клубился туман с молочным отливом, он держался у земли, обвивал корни, и в нём то и дело мерещились странные силуэты.

Лёша шёл впереди, низко пригибаясь к земле. Он смотрел на следы — две пары кроссовок, уходящие вглубь леса, — и почти не поднимал головы. Руки его дрожали. От холода, от усталости, от того, что он боялся поднять глаза и потерять их сед.

Паша и Катя держались позади. Её пальцы сжимали край куртки, она то и дело касалась его локтя, проверяя, что он ещё рядом. Сам Паша шёл молча. В каждом его шаге чувствовалась новая, непривычная собранность, которой в нём раньше не было.

Марина Сергеевна и Игорь замыкали группу. Они шли чуть в стороне — достаточно близко, чтобы вмешаться, если потребуется, и достаточно далеко, чтобы их разговор не слышали.

Игорь первым нарушил молчание. Голос его был низким, почти безжизненным.

— Он возможно тот, кто вытащит её.

Марина Сергеевна проследила за его взглядом. Катя придвинулась к Паше так близко, что их плечи почти соприкасались.

— Это будет логично, она спасла его, а он отплатит ей тем же.

— Да, но этого все еще мало. Это конечно сдвиг. Не коллапс, но однозначно сдвиг с мертвой точки.

Она заметила, как дрогнули пальцы Игоря, когда он говорил это. Он быстро сжал их в кулак, но было слишком поздно — она уже видела это.

— Ты боишься, что она не успеет?

Игорь промолчал. Вместо ответа он перевёл взгляд в глубину леса — туда, где стволы смыкались в тёмную, мрачную стену, и тени были слишком густыми и тревожными.

— Ты чувствуешь его? — её голос упал до шёпота.

Игорь сглотнул. Горло его дрогнуло, и Марина Сергеевна поняла — он боится. Не за себя, конечно. А за детей, которые шли впереди и ничего не подозревали.

— Да, — сказал он, и голос его осип на полуслове. Он прочистил горло, но голос остался хриплым. — Он здесь. Где-то рядом. Наблюдает, как всегда.

— Как думаешь, когда он появится?

Игорь посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло то, чего она не видела в нём уже очень давно.

— Я молюсь, чтобы мы его не встретили, — сказал он, и в голосе его вдруг послышалась та же хрипотца, что бывает у людей, когда они говорят то, во что сами не верят. — Но ведь это невозможно, верно?

Марина Сергеевна не ответила. Они оба знали — невозможно. Смотритель был частью системы. Он появлялся тогда, когда кто-то из подопечных задерживался слишком долго на перепутье. Когда суперпозиция начинала тяготить реальность. Когда наблюдатель переставал быть просто наблюдателем и начинал влиять на происходящее слишком сильно, чтобы это можно было принять за погрешность.

Она вдруг почувствовала, как воздух вокруг стал плотнее. Дышать стало труднее. Будто кто-то невидимый занял место рядом с ними, и кислорода на всех больше не хватало.

Она оглянулась. Ничего. Только стволы деревьев, только утренний туман.

— Если она не успеет, — тихо сказал Игорь, — он вмешается. Он перепишет её состояние. Зафиксирует насильно. Она останется той, кто смотрит. Всегда. Никогда не сможет стать другой.

Марина Сергеевна сжала пальцы в кулак.

— Тогда мы должны успеть.

— Да. — Игорь выпрямился, и в его голосе снова появилась привычная твёрдость, но она была как тонкая корка льда на лужах весной. — Мы должны вывести их к близняшкам. Собрать всех. Сделать систему замкнутой.

Они двинулись дальше. Лёша уже почти выбежал на поляну — он бежал, не разбирая дороги, сбивая листву с веток, не чувствуя ни боли в боку, ни усталости. Только одна мысль пульсировала в голове: «Они живы. Должны быть живы. Иначе я не знаю, зачем я вообще здесь».

Он вылетел на поляну и замер.

Близняшки сидели на поваленном стволе. Грязные и растрёпанные, в мокрой одежде, с царапинами на щеках и листьями в волосах. Но они были живые. Настя что-то говорила сестре, а та одобрительно кивала, не поднимая головы.

Лёша попытался выдохнуть — и не смог. Воздух застрял в горле. Он смотрел на них, и мозг отказывался верить. Там, у завала, он видел следы. Видел слизь. Видел, как что-то гналось за ними. Мысли, пожирающие его изнутри наконец рассеялись.

Они теперь находились всего в десяти метрах и просто о чем-то разговаривали.

— Лёша! — Настя первая заметила его. Она вскочила, и в её глазах блеснули слёзы.

Алёна подняла голову и улыбнулась. Улыбнулась так, будто ничего не случилось. Будто они просто ждали его на автобусной остановке по пути в школу.

Он рванул вперёд, споткнулся о корень, едва не упал, но удержался и через мгновение уже сжимал их обеих — так сильно, что они ойкнули и засмеялись сквозь слёзы. Он не мог говорить. Он просто стоял, вцепившись в них, чувствуя под пальцами тепло их спин, их дыхание у своего плеча, и повторял одни и те же слова, без конца, как заевшая пластинка:

— Вы живы… вы живы… я думал, вас нет… я видел кровь… там была кровь… я думал, вас убили…, а вы сидите… и улыбаетесь…

— Лёш, — Настя попыталась отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, но он не отпускал. — Лёш, дыши. Мы здесь. Мы целые.

— Кровь была не наша, — добавила Алёна, и голос её дрогнул. — Это тварь. Она сама себя поранила, когда плита рухнула. Мы просто убежали. Мы бежали, через поток, пот ом упали вводу, выбрались. И вот мы здесь.

— Мы искали вас, — выдохнул Лёша, и голос его сорвался. — Я думал, я не успею. Я думал, я опоздал. Вы даже не представляете…

Он замолчал, потому что говорить стало невозможно. Он только сильнее прижал их к себе, чувствуя, как дрожит его собственное тело.

— Ты нас раздавишь, придурок! — засмеялась Настя сквозь слёзы.

— Не раздавлю, — сказал Лёша в её волосы. — Как же я рад, что вы живы.

Алёна мягко коснулась его щеки, и он поднял голову. Она смотрела на него с той же улыбкой, но в глазах стояли слёзы.

— Мы тоже думали, что не увидим тебя, — сказала она. — Когда мы перебирались через поток, я услышала крик. Твой крик. Эта тварь оказывается может имитировать кого угодно. Но я знала, что ты нас найдёшь. Просто знала, и все

Лёша кивнул и снова прижал её к себе. В груди его ещё колотился страх, но к нему примешивалось что-то другое — облегчение, почти болезненное, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно.

Он наконец отстранился, но руки его всё ещё касались их плеч, проверяя, настоящие ли они. Огляделся. Поляна была открытой, со всех сторон окружённой лесом. Солнце уже поднялось выше, но его лучи не грели — они лишь подсвечивали влажный туман, который всё ещё клубился у земли.

— Надо передохнуть, — сказал Лёша, и голос его был хриплым от усталости. — Мы долго шли. Давайте остановимся на несколько минут. У меня ноги подкашиваются.

Он уже начал опускаться на траву, но Катя вдруг дёрнулась. Она стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, и смотрела на кромку леса широко раскрытыми глазами. Пальцы её вцепились в рукав куртки Паши.

— Кать? Ты чего?

Она не ответила. Она смотрела в ту сторону, где тени между деревьями были особенно густыми, и её дыхание стало частым, почти поверхностным.

— Катя, — повторил Паша, касаясь её плеча. — Что случилось?

Она вздрогнула от его прикосновения, будто он разбудил её.

— Мне страшно, — выдохнула она, и голос её дрожал. — Давайте уйдём. Сейчас. Пожалуйста.

— С этой поляны?

— Да. — Она судорожно кивнула. — Я не знаю, что там, но… мне страшно. Очень страшно. Давайте поскорее уйдём.

Все замерли. Лёша перестал садиться и медленно выпрямился. Настя нахмурилась, переводя взгляд с Кати на лес. Алёна инстинктивно придвинулась ближе к сестре. Игорь и Марина Сергеевна переглянулись.

— Ты кого-то увидела? — спросил Лёша, и голос его стал напряжённым.

Катя покачала головой.

— Я не знаю. Я ничего не видела. Просто… — Она запнулась, словно искала слова. — Просто чувствую. Что-то там есть. Что-то, что ждёт нас. Я не хочу здесь стоять.

Паша сжал её руку.

— Хорошо, — сказал он, голос его был твёрдым. — Мы уходим.

Он повернулся к Лёше, который всё ещё смотрел на Катю с тревогой.

— Лёх, ты же видишь, она боится. Не можем мы здесь оставаться. Если даже привал, то хотя бы не на открытой поляне, где нас как на ладони видно.

Лёша перевёл взгляд на Катю. Она стояла, прижавшись к Паше, и в глазах её действительно был ужас — тот, что рождается из древнего, животного инстинкта. Она боялась по-настоящему.

— Хорошо, — сказал Лёша, и голос его стал твёрже. — Давайте уйдём в лес. Найдём там какое-нибудь высокое дерево. Мы уже научились по ним лазать, и там будет безопаснее, чем на открытой поляне.

— Да, — поддержала Настя. — Мы хорошо умеем лазать теперь.

Алёна кивнула, сжимая руку сестры.

— Я тоже так думаю. На дереве нас не достанут.

Игорь и Марина Сергеевна подошли ближе. Учительница посмотрела на Катю, потом на Игоря. Тот едва заметно кивнул — он тоже чувствовал, что в воздухе что-то меняется.

— Тогда идём, — сказал Игорь, и голос его прозвучал громко, чтобы все его слышали. — Собираемся. Двигаемся в лес. Найдём место для привала.

Катя выдохнула, и её плечи чуть опустились. Паша не отпускал её руку.

— Я тебя не брошу, — сказал он тихо. — Мы уходим.

Она кивнула ему.

Не по плану

Они сидели на ветвях, прижавшись к стволу огромного дерева. Лес вокруг был тихим, но спокойствия это не прибавляло. Где-то внизу, на поляне, которую они только что покинули, что-то шевельнулось. Лёша не видел, что именно это было. Но он почувствовал, как по спине пробежал озноб.

Игорь и Марина Сергеевна заняли места чуть выше, откуда был виден край поляны. Учительница смотрела вниз, и её лицо было напряжённым.

— Он там, — тихо сказала она.

Игорь не ответил. Он смотрел на то место, где тени сгущались, и чувствовал, как воздух становится тяжелее.

— Он ждёт, — сказал он наконец. — Но она выбрала движение. Это уже дает нам надежду.

Марина Сергеевна перевела взгляд на Катю. Девочка сидела на ветке чуть поодаль, и её пальцы сжимали собственные колени. Но она не дрожала. Она смотрела в лес, в её глазах не было страха. Только решимость.

— Она ушла, но далеко ли, — сказала Марина Сергеевна.

— Пока трудно сказать, но это уже что-то, — ответил Игорь, и в голосе его впервые за долгое время послышалась надежда. — Она сделала первый шаг. Осталось сделать последний.

Он помолчал, потом посмотрел на неё.

— Я спущусь. Проверю, чисто ли внизу. И подожду тебя.

Она хотела возразить — он заметил это по её беспокойным глазам, — но Игорь уже начал спускаться, бесшумно перебирая ветками. Через несколько секунд он скрылся в зелёной гуще.

Марина Сергеевна задержалась на мгновение, переводя взгляд с детей на то место, где исчез Игорь. Потом она предупредив детей тоже начала спускаться.

Они встретились у подножия дерева, почти у самой кромки леса. Игорь стоял неподвижно, глядя вперёд, и в его лице было что-то, от чего у Марины Сергеевны похолодели пальцы.

Она проследила за его взглядом.

Между деревьями стояла фигура. Она не была человеком — она лишь имела его очертания. Высокий силуэт, сотканный из сгустившегося мрака и холодного свечения, которое не разгоняло тьму, а лишь подчёркивало её. Фигура мерцала на грани видимого, то становясь плотнее, то распадаясь на клочья серой дымки. В ней не было ничего человеческого — только форма, которую кто-то когда-то позаимствовал у людей. Лицо отсутствовало, но там, где должны были быть глаза, пульсировала пустота.

Марина Сергеевна смотрела на эту фигуру, и ей казалось, что та смотрит в ответ — не глазами конечно, потому что их не было, — а самим фактом своего присутствия. Внимание, которое невозможно измерить, но которое чувствуешь каждой клеткой тела.

— Игорь, — прошептала она.

Он не ответил. Он смотрел на фигуру, и в его взгляде была только усталая покорность которую он уже давно научился идеально отыгрывать.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал Игорь, голос его звучал спокойно, почти безжизненно. — Они все живы. Все прошли через свои испытания, кроме одной. Но она на грани.

Фигура медленно повернулась к Марине Сергеевне. Та почувствовала, как холод пронизывает её до костей — не от сырости и ветра, а от этого взгляда, которого не было.

— Сколько? — спросила фигура, и голос её был низким, тягучим, как патока, — он исходил не из горла, потому что горла не было. Он рождался в самом воздухе, вибрировал в листьях, оседал на коже противной изморосью.

— Пятеро, — ответил Игорь. — Четверо прошли коллапс. Одна — в процессе. Она уже сделала выбор. Она движется. Ей нужно время.

Фигура дрогнула. Её очертания на мгновение стали менее чёткими, расплылись, как тушь в воде, и снова собрались.

— Время, — повторила она, и в голосе послышалась металлическая нотка, похожая на скрежет ржавых пружин. — Вы возитесь с ними уже слишком долго, Игорь. Система не терпит задержек. Вы оба знаете правила.

Марина Сергеевна шагнула вперёд, но Игорь перехватил её за руку — крепко и даже больно.

— Не надо, — сказал он тихо, в голосе его было предупреждение.

Она остановилась.

Фигура смотрела на неё — или делала вид, что смотрит. В её глубине мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— Ты хочешь что-то сказать?

Марина Сергеевна сглотнула. Слова застряли в горле, но она заставила себя говорить:

— Она изменится. Я вижу это. Она уже не та, что была. Она чувствует, она хочет изменится, она…

— Достаточно, — перебила фигура, и голос её стал твёрже, плотнее, будто сгустился сам воздух вокруг неё. — Я сам всё сделаю. Вы слишком мягко с ними. Слишком много позволяете. Ваше время вышло.

Она сделала шаг в сторону леса, туда, где за деревьями слышался шум воды. Её движение было плавным и невесомым — тень скользила по земле, не оставляя никаких следов.

Марина Сергеевна вырвалась из руки Игоря.

— Нет! — крикнула она. — Ты не можешь! Она ещё не готова! Если ты вмешаешься сейчас, она сломается!

Фигура остановилась. Она медленно повернулась к Марине Сергеевне, и в её глубине мелькнула вспышка — не совсем света, а чего-то более пугающего. От этого Марина Сергеевна почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Ты забываешься, — сказала фигура, и голос её стал тише, но от этого ещё страшнее. — Ты здесь не для того, чтобы менять правила. Ты здесь, чтобы наблюдать. Чтобы направлять. Я дал вам свободу, но не бесконечную.

Марина Сергеевна открыла рот, чтобы возразить, но Игорь шагнул вперёд и встал между ними.

— Прости её, — сказал он, и голос его был ровным, почти умоляющим. — Она просто переживает за девочку. Мы оба переживаем. Но мы сделаем всё, чтобы она успела. Ещё немного времени, и она сделает выбор сама. Это будет правильно. Ты знаешь, что так будет правильно.

Фигура смотрела на него долгим взглядом — той пустотой, что пульсировала в её глубине.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, густая.

Потом фигура медленно качнулась.

— До заката, — сказала она. — Если она не выберет к тому времени, я приду сам. И тогда я не буду ждать.

— До заката, — повторил Игорь.

Фигура ещё раз посмотрела на них — на Игоря, на Марину Сергеевну, на дерево, где в ветвях сидели дети, — и на мгновение её очертания стали мягче, почти человеческими. Но это было только почти.

А потом она шагнула в туман. Оставляя за собой только клочья холодного свечения, которые медленно оседали на мокрую траву, и тишина, которая осталась в воздухе.

Марина Сергеевна стояла неподвижно, глядя туда, где только что была фигура. Её руки дрожали.

— Он ушёл, — прошептала она.

— До заката, — ответил Игорь, и голос его был глухим. — У нас есть время до заката.

Он повернулся к ней, и она увидела в его глазах то же, что чувствовала сама.

— Мы должны успеть, — сказал он. — Мы должны помочь ей выбрать.

Она кивнула.

— До заката.

Они подняли головы вверх, туда, где в ветвях виднелись силуэты. Сверху доносился приглушённый голос Насти, смех Алёны, спокойный голос Лёши.

Они не знали. Они ещё не знали, что время почти вышло.

Игорь положил руку на плечо Марины Сергеевны.

— Идём, — сказал он. — Нам нужно быть с ними.

Она кивнула и шагнула к дереву, чувствуя, как холод отступает, но не исчезает до конца. И как где-то за спиной, в глубине тумана, всё ещё чувствуется чей-то взгляд.

Они полезли наверх, молча. Потому что слов уже не осталось. Остался только отсчёт.

На ветвях их встретил Лёша.

— Всё в порядке? — спросил он, глядя на их лица.

Игорь улыбнулся — той улыбкой, которую он научился использовать, когда нужно было успокоить, а правду говорить было нельзя.

— Всё хорошо, — сказал он. — Просто проверили, нет ли следов. Внизу чисто.

Лёша не поверил — Игорь видел это по его глазам, — но он кивнул и отвернулся к близняшкам.

Марина Сергеевна села рядом с Катей. Девочка смотрела на неё с тревогой.

— Что-то случилось?

— Нет, — ответила учительница, и голос её прозвучал мягко, почти ласково. — Всё хорошо, Катюша. Просто устала.

Катя ничего не сказала. Только придвинулась ближе, и её плечо коснулось плеча учительницы.

Настя болтала с Пашей о чём-то смешном, Алёна смеялась, Лёша смотрел на них с той же улыбкой, в которой ещё теплилась недавняя боль.

Солнце поднималось выше, и сквозь листву пробивались лучи. Но они не грели.

Игорь сидел на верхней ветке и смотрел на небо. Время уходило. И он знал — если Катя не выберет до заката, Смотритель вернётся.

И тогда будет поздно.

Он сжал пальцы в кулак и закрыл глаза.

— Пожалуйста, — прошептал он в тишину. — Дай нам немного удачи.

Ветер небрежно шевельнул листья, но ничего не ответил.

Солнце клонилось к западу — до заката оставалось несколько часов. Несколько часов, которых Кате не хватит. Он знал это так же точно, как знал собственное имя. Она не успеет. Естественный коллапс требовал времени, а времени у них уже не было.

Он спустился с верхней ветки. Марина Сергеевна заметила это — она сидела чуть ниже, рядом с детьми, и когда Игорь пробирался по веткам мимо неё, взгляд машинально метнулся к нему. Она слишком хорошо знала его, чтобы не понять, что, что-то изменилось.

Он отполз к краю кроны, туда, где ветви расступались. Марина Сергеевна догнала его уже через несколько секунд.

— Что ты задумал? — спросила она тревожно, стараясь говорить шепотом.

Игорь не ответил. Он смотрел на лес — на бесконечное зелёное море, которое простиралось до горизонта.

— Мы не успеем, — сказал он наконец. — Ты это знаешь. Я это знаю. Она не пройдёт коллапс до заката.

— Тогда что нам делать?

— Я собираюсь закончить этот балаган. Нужно вывести ребят из леса.

Марина Сергеевна замерла. В её глазах мелькнуло понимание, но оно вскоре растаяло в жутком страхе который как волна цунами вдруг захлестнул её.

— Игорь, это нарушение главного правила. Ты знаешь, что будет.

— Знаю. — Он повернулся к ней. — Я давно собирался это сделать. С тех пор, как впервые увидел их — всех пятерых. Я ждал момента. И сейчас я чувствую — это он. Я не могу больше смотреть на это, меня уже тошнит от всего. Сколько мы еще будем тут наблюдать за этим безумием сто, двести лет, а может это будет продолжатся бесконечность? Нет уж с меня хватит. Хватит этих моралей, хватит этого цирка, мне все это уже вот где. Он машинально сделал жест рукой и замолчал

— Но правила…

— Правила созданы для того, чтобы их нарушали. Иначе все это просто бессмысленно.

Она покачала головой, но в её взгляде не было осуждения. Только страх, она боялась даже не за себя, за него. За них обоих если быть честным.

— Ты понимаешь, что мы не пройдём барьер? Мы останемся, все равно останемся здесь. Навсегда.

— Мы и так тут навсегда. Грустно констатировал Игорь.

— И ты готов пойти против него?

Игорь помолчал. Потом посмотрел на детей.

— Я уже давно ничего не боюсь, — сказал он. — Кроме одного — что они останутся здесь. Что они станут такими же, как мы. Наблюдателями. Тенями в этом безумии. Я не хочу этого.

Марина Сергеевна молчала. Потом тихо спросила:

— Ты уверен, что выход все ещё находится там?

— Он всегда там. Всегда.

Она долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я с тобой.