Последняя печать Наргаса

Глава 1

Крыса пришла к воде, когда у Ургана начала неметь правая рука.

Он лежал вдоль стены, прижавшись плечом к сырому камню. Холод давно проник под лохмотья, въелся в кожу и добрался до костей. Левая ладонь оставалась раскрытой под тонкой струйкой, стекавшей из шва между плитами, а правая покоилась среди известкового крошева. За годы крысы выучили его запах и всё же продолжали возвращаться: вода встречалась редко, а жажда оказывалась сильнее осторожности.

Когти поскребли по полу и затихли. Урган не изменил дыхания, позволяя воздуху входить через нос медленно и неглубоко, без заметного движения груди. Через некоторое время шорох возник снова, теперь ближе; крыса обошла его руку, коснулась усами пальца и отпрянула, но далеко не ушла. Урган слышал, как она переступает на месте, как принюхивается, как царапает камень, пытаясь приблизиться к воде с другой стороны.

Тёплая лапа ступила на запястье.

Урган сжал руку.

Под ладонью заметалось гибкое тело, когти несколько раз полоснули кожу, но он уже нащупал основание черепа и надавил большим пальцем. Сопротивление исчезло почти сразу. Он продолжал лежать, удерживая обмякшую крысу, и прислушивался к коридору, надеясь, что следом придёт другая, однако темнота больше ничем себя не выдала.

Тогда Урган согнул затёкшую руку, растёр плечо и медленно сел. В суставе сухо щёлкнуло, звук скользнул вдоль стены и растворился в тихом журчании воды. В глубине лабиринта осыпалась порода, вода падала в невидимые лужи, сквозняк находил путь между каменными плитами, а временами откуда-то доносился тяжёлый треск, будто стены понемногу подавались внутрь.

Он ощупал добычу. Крыса была молодой и худой, но на брюхе не было ни бугров, ни твёрдых узлов. Каменный осколок лежал там, где Урган оставил его после прошлой еды, в неглубокой выбоине возле стены. Проведя пальцем по заточенному краю, он вскрыл тушку, стараясь не пролить то немногое, что ещё сохраняло тепло. Половину мяса съел сразу, остальное завернул в полосу ткани и убрал за пояс. Кости сложил рядом, чтобы позже отнести в дальний угол.

После еды пришла жажда. Урган подставил под струйку обе ладони и ждал, пока вода наполнит их хотя бы наполовину. Она уходила между пальцами, стекала по запястьям и впитывалась в рукава, но торопиться было нельзя: слишком резкий глоток сводил горло, а холод начинал ломить зубы. Сегодня вода оказалась чистой. После обвалов она иногда мутнела, приносила песок и горькую известковую пыль, однако шов между плитами никогда не пересыхал полностью.

Источник спас Ургана случайно. В первые недели, когда тело ещё помнило солнце, он ползал по коридорам, пытаясь вернуться к тому месту, где его бросили. Однажды, измученный жаждой, он ошибся на развилке, ударился лицом о стену и упал. Камень под щекой оказался влажным. Урган слизнул холодную влагу и долго лежал неподвижно, слушая, как она сочится из стены.

С тех пор этот шов стал единственным местом в лабиринте, к которому он всегда умел возвращаться.

Пространство вокруг источника давно перестало быть для него бесформенной тьмой. Узкий коридор глушил шаги и в нём почти не было эха, в большой камере звук уходил к своду и возвращался сверху, а возле западной стены пол сохранял слабое тепло. На одном повороте известняк крошился под пальцами, на другом кладка становилась гладкой, почти скользкой; из северного прохода тянуло сыростью, тогда как дальняя галерея иногда приносила запах сухой пыли. Всё это складывалось в карту, не имевшую ни линий, ни знаков, но прочно сидевшую в ладонях, ступнях и памяти тела.

От сырости рубцы под веками воспалились и заныли. Урган прижал костяшку большого пальца к левой глазнице, потирая сухую кожу, и от этого привычного давления в темноте проступил тяжёлый, душный запах калёного железа. Он резко отдёрнул руку. Пальцы не могли сообщить ему ничего нового, а старое возвращалось само.

Отнеся крысиные кости в дальний угол, он нащупал спиной знакомый выступ возле источника и сел, вытянув больную ногу. Некоторое время Урган просто слушал воду, пока её тихий шум не перестал занимать внимание и не стал частью общей тишины. Тогда он произнёс своё имя.

— Урган.

Голос прозвучал глухо, словно принадлежал человеку, сидевшему по другую сторону стены. Связки давно отвыкли от речи, и временами собственное имя казалось Ургану сочетанием звуков, которые он зачем-то повторяет, не вполне понимая их смысл. Он произнёс его снова, медленнее. На этот раз голос не показался чужим.

Он вспоминал. Кожаная рукоять меча, три оборота шнура под указательным пальцем, выщербина на гарде, оставшаяся после удара, едва не расколовшего кисть.

Урган закрыл невидимые глаза и начал мысленный круг — неподвижную работу, которую наставники называли «боем теней». Он не шевелился, но внутри плечевого пояса и поясницы побежало знакомое, жесткое натяжение: тело выстраивало защиту от трех последовательных ударов. Первое движение — мягкий увод чужого клинка с линии атаки, короткий вдох. Второе — плотный блок с перехватом инициативы, когда лопатки сводятся, принимая и гася чужую инерцию. Третье — встречный укол с выпадом, который он сделал только в своей голове, но правое бедро мгновенно отозвалось сухим, горячим тонусом. Мышцы работали в полную силу, требуя кислорода, сердце застучало быстрее, но Урган удерживал этот невидимый темп, пока воображаемая сталь не завершила весь рисунок защиты.

Он медленно выдохнул, разжимая пальцы. Напряжение уходило из плеч, и в остывающей пустоте лабиринта память сама потянулась к теплу. Он вспомнил запах мокрой шерсти во дворе перед первым зимним походом. Потом приходила женская ладонь, лежавшая у него на затылке. Последними возникали колокола над столицей, среди которых один звучал ниже остальных и неизменно был последним.

Сегодня низкий колокол ударил раньше обычного.

Площадь возникла в голове снова: туман между крышами, первый удар над городом. Низкий звон прозвучал вторым, хотя должен был быть последним. Тогда Урган остановил воспоминание, провёл ладонью по лицу и начал ритуал заново, вернувшись к рукояти, трём виткам шнура и старой выщербине.

Во второй раз женская ладонь легла иначе — пальцы казались короче, а кожа — грубее. Урган долго не убирал руку от затылка, пытаясь вспомнить, какими были эти прикосновения на самом деле, но так и не смог.

Комната без окон была обита тёмным деревом, пахнувшим горьким маслом. Высокое кресло. Узкий стол. Кольцо с плоским камнем на правой руке. В тот вечер они остались вдвоём. Брат императора говорил спокойно, почти буднично, словно обсуждал перестановку караула.

«Завтра император вручит тебе знак победителя. Он поднимется с трона, подойдёт сам и склонится, чтобы надеть цепь из чернёного серебра. У тебя будет один удар».

Металлическая чаша холодила ладони. Урган долго не пил.

Он согласился.

Следом появлялся Зал Побед. Урган стоял на колене перед императором, вновь защитив звание первого меча Империи. Вокруг теснились придворные, полководцы и победители прошлых лет; среди них находился и брат императора, наблюдавший за церемонией с привычным спокойствием. Свет падал через высокие окна и ложился на мрамор широкими полосами. Император наклонился, от его одежды пахнуло воском, и в это мгновение, когда холодные серебряные звенья коснулись затылка, Урган начал подниматься.

Дальше оставались только короткий крик, тяжесть тела на камне и звон оружия. Двери, которые должны были открыться для людей заговорщиков, оставались запертыми; гвардейцы ударили первыми, а брат убитого императора не сделал ничего, чтобы остановить их.

После был другой зал — меньше, темнее и душнее. Урган лежал на полу со связанными руками, а брат императора сидел среди судей.

«Я знал Ургана... — голос брата императора доносился сверху, ровный, чистый. — Как воина... Никаких обещаний...»

Пока он говорил, тёмный камень на кольце через равные промежутки постукивал о деревянный подлокотник. Урган слышал этот звук сквозь шум крови, затекавшей в правое ухо. Брат императора смотрел мимо него. Кто-то из судей отвёл глаза.

Потом был запах раскалённого железа и темнота…

Урган резко поднялся, но голова закружилась, и ему пришлось опереться спиной о стену, хватая ртом холодный воздух. Не убирая пальцев от затылка, он ещё раз произнёс своё имя. Постояв так, пока сердце не успокоилось, он проверил мясо за поясом и убрал руку с головы.

Сегодня он собирался вернуться туда снова. В последние выходы Урган трижды возвращался к стене за большой камерой, где широкие плиты отличались от грубой кладки остальных коридоров. В первый раз он обнаружил там движение воздуха, во второй почувствовал под ладонью свежую каменную пыль, а во время последнего выхода одна из плит отозвалась низким пустым звуком.

Урган напился, взял каменный осколок и отправился в путь. Левая рука скользила по стене, правая оставалась свободной, а каждую шаг Урган делал осторожно. Сперва касался пола пальцами ноги и лишь потом переносил на стопу вес тела. Подошвы давно огрубели, однако сохранили чувствительность к песку, наклону и мелким трещинам в плитах. За первым поворотом стена стала рыхлой, дальше находилась развилка, где с потолка капала горькая вода, после неё начинался низкий проход, вынуждавший идти пригнувшись.

Журчание источника постепенно истончалось, смешивалось с другими звуками и наконец исчезло за поворотами. Урган продолжил путь, ориентируясь по старым зарубкам и сквозняку.

Возле стены в воздухе стало меньше сырости. Урган нашёл врубку и опустился на корточки. Пыль под пальцами не слипалась, ложилась на подушечки сухим, мягким слоем. Широкие плиты поднимались от пола выше его вытянутой руки, а швы между ними были настолько тонкими, что иногда исчезали под ладонью. Чуть в стороне находились вырезанные в камне знаки. Пальцы узнавали начало буквы, но следующая линия уводила знак в незнакомую форму.

В прошлый раз воздух выходил из нижнего шва. Теперь ладонь не почувствовала ничего. Он прошёл ладонью левее, затем правее. Камень. Снова камень. Трещина молчала. Урган уже собирался подняться, когда у самой лодыжки шевельнулся слабый, сухой, почти тёплый поток.

Он лёг на живот и прижал щёку к полу. Между плитами тянулась узкая борозда с острыми краями, которой не было прежде. Каменный осколок плохо подходил для работы с такой кладкой, но другого инструмента не было. Он осторожно снимал верхний слой крошева, стараясь не сломать заточенный край. Осколок ушёл глубже ожидаемого, камень отзывался полым звуком, а из щели коснулся пальцев сухой воздух.

Урган успел расчистить участок длиной в ладонь, когда под коленом прошла лёгкая дрожь. Песок под пальцами сдвинулся, и из глубины пришёл знакомый гул.

Он стал одним целым полом раньше, чем гул успел набрать силу. Руки вдоль бёдер, голова набок, лёгкие почти пусты. Звук был тихим, но осязаемым. Урган ощущал его в челюсти, рёбрах и позвоночнике. Где-то посыпались мелкие обломки; их частый стук продолжался несколько мгновений, потом удары стали глубже и наконец стихли. Поток воздуха из-под стены исчез, поверхность у лица стала холоднее.

Гул усиливался медленно. Через пол прошла длинная вибрация, за ней последовала короткая, затем всё стихло и снова вернулось, отзываясь болью в зубах. Между толчками не было ритма. Урган лежал, сжав зубы и стараясь не шевелиться.

Он продолжал лежать. Прежде гул возвращался после долгих пауз, когда Урган уже начинал верить в тишину.

Урган дважды отсчитал удары сердца до сотни и лишь затем поднял голову. Из-под стены снова тянуло воздухом, теперь заметно сильнее. Одна из плит сместилась на ширину ногтя; её свежий край уже не совпадал с соседним, а внизу образовалась щель, куда удалось просунуть кончики пальцев.

Плита не поддалась, когда Урган надавил плечом. Он попробовал изменить положение, упёрся ногами в пол и снова вложил вес в камень, но кладка осталась неподвижной. Тогда он вернулся к нижнему шву и продолжил расчищать его осколком. Крошка осыпалась легче, открывая неровный проход.

Урган повернул ладонь боком и втиснул её в расчищенный зазор. Острый край известняка распорол кожу на суставах, но пальцы прошли внутрь и нащупали обратную сторону плиты. Под сухой пылью едва держался старый запах дыма.

Ощупав плиту сверху и по бокам, он вырезал возле шва три косые линии, а затем вернулся к источнику, ещё раз проверяя каждый поворот и зарубку.

В большой камере Урган остановился. Слабый поток проходил через помещение и уходил в сторону дальней стены.

Урган напился, съел оставшееся мясо и лёг возле источника, однако сон долго не приходил. Перед ним снова возникали низкий проход, горькая вода на развилке, свежая пыль и сместившаяся плита. Он мысленно повторил дорогу несколько раз, проверяя, не потерял ли ни одного поворота, затем в темноте снова назвал себя.

Имя прозвучало привычно. Урган положил ладонь возле воды и закрыл глаза.

Далеко в лабиринте гул больше не повторялся. Сквозняк тянул через камеру к дальней стене, иногда ослабевал, потом возвращался, всякий раз касаясь руки немного иначе. Сквозь журчание воды проступил сухой щелчок. Потом за дальней стеной долго осыпалась каменная крошка. Когда всё стихло, сквозняк уже шёл непрерывно.

Глава 2

Лиора подняла кувшин, когда купец назвал последнюю цену.

Тонкая струя вина наполнила серебряный кубок, не коснувшись чеканных краёв. Лиора повернула кисть, остановила её у выгравированного листа и поставила кувшин на стол. Золотые браслеты тихо звякнули. Купец проводил взглядом её руку, поднялся к обнажённому плечу и лишь после этого посмотрел на хозяина дома.

— Семьдесят две монеты за меру, — повторил он. — Ниже нам придётся везти товар обратно.

Арден не ответил. Он сидел во главе стола, поглаживая большим пальцем край кольца. За его спиной темнели резные створки, отделявшие зал от внутреннего сада. В раскрытые окна тянуло ночной прохладой, вода журчала в мраморном желобе, а над блюдами поднимался запах печёного мяса, шафрана и горячего масла.

На столе оставалось достаточно еды, чтобы накормить весь нижний двор. Фазаны лежали на серебряных подносах, разрезанные плоды блестели в чашах, между ними стояли кувшины с вином трёх урожаев. Купцы почти не притрагивались к блюдам. Они приехали говорить о шерсти и красителях, но уже второй час смотрели на Лиору чаще, чем на таблички с расчётами.

Арден позволял им смотреть.

Лиора сидела справа от него на низком кресле с подушками из зелёного шёлка. Платье удерживалось на груди двумя золотыми застёжками, в волосы вплели тонкие цепочки, пальцы покрывали кольца. Утром служанки долго перебирали украшения, сверяясь с распоряжением управляющего. Лиора молчала, пока они решали, какой камень лучше оттеняет кожу.

Когда-то она сама купила на рынке красный шнурок за одну медную монету. Носила его на запястье, пока тот не истёрся и не порвался. За три года в доме Ардена через её руки прошли украшения, способные оплатить целую улицу, однако шнурок она помнила лучше каждого из них.

Старший купец снова посмотрел на неё.

— Семьдесят, — сказал Арден.

— Это ниже нашей закупки.

— Значит, вы неудачно закупили.

Младший купец наклонился к спутнику и что-то прошептал. Тот нахмурился, сделал глоток и поставил кубок слишком близко к краю. Лиора переставила его на середину стола, задержав пальцы на серебре ровно на одно мгновение дольше, чем требовалось.

— Семьдесят одна монета, — произнёс купец.

Арден посмотрел на Лиору. Угол его рта едва заметно поднялся.

Оставшиеся условия согласовывали дольше. Купцы пытались вернуть уступленное на сроках доставки, потом на качестве упаковки и праве заменить часть товара шерстью с дальних пастбищ.

— Если пойдём через Вайран, успеем до первых дождей, — сказал младший. — Тамошний порт принимает суда до конца осени.

Арден положил ладонь на стол.

— Лиора.

Она подняла глаза.

— Западный проход к Вайрану мелеет в последний месяц лета, господин. Тяжёлые суда ждут прилива у внешней косы. В прошлом году три корабля простояли там двенадцать дней.

Младший купец повернулся к ней.

— Откуда вы это знаете?

— Из записей смотрителя порта, господин.

— Прошлый год был засушливым, — сказал купец.

— И этот тоже, — произнёс Арден. — Везите через устье Салмы. Пять лишних дней дороги дешевле двенадцати дней простоя.

Купец больше не спорил. Когда договор был скреплён, старший торговец откинулся на спинку кресла.

— На побережье после такой сделки мы пили бы из одной чаши.

— Поэтому на побережье столько больных, — ответил Арден.

Купцы засмеялись.

Слуги сменили остывшее мясо, принесли горячие лепёшки и новый кувшин. Разговор стал свободнее. Арден рассказал о складе у речной пристани, потом о белом гранате, который четвёртый год пытался вырастить во внутреннем саду. Три дерева погибли после холодных зим. На четвёртом недавно появился первый бутон.

Арден ещё смотрел в сад, когда старший купец обратился к Лиоре:

— Вы давно живёте в этом доме?

Она повернулась к хозяину.

— Три года, — ответил тот.

— Я бы решил, что меньше. Здесь видимо трудно потерять свежесть.

— Дом благотворно действует на тех, кто умеет ценить заботу.

Купец улыбнулся. Лиора поправила складку платья на колене. Одно из колец было слишком узким, и кожа под ободком начала пульсировать.

Когда подали засахаренные орехи, купец спросил:

— Вы ведь торгуете не только шерстью.

Арден отломил край лепёшки.

— Много чем.

— Лошадьми?

— Иногда.

— Землёй?

— Когда она стоит покупки.

Купец взял орех, но не съел.

— А людьми?

Слуги продолжали двигаться вдоль стен, однако шаги сделались тише.

— Что именно вас интересует? — спросил Арден.

Купец посмотрел на Лиору открыто.

— Она.

Его спутник отвернулся к саду.

— Назовите цену.

Арден усмехнулся.

— Вам её не выплатить.

— Вы ещё не слышали предложения.

— Продайте корабли, склады и дом в северном квартале. Потом заложите будущий урожай братьев. Этого всё равно не хватит.

Некоторое время купец молчал, пытаясь понять, смеётся Арден или называет настоящую цену.

Арден положил ладонь на плечо Лиоры. Пальцы были сухими и прохладными.

— За сегодняшний вечер она сберегла мне больше, чем вы способны предложить.

Лиора чуть наклонила голову.

Купцы уехали далеко за полночь. Арден проводил их до внешней галереи и стоял у ступеней, пока фонари не скрылись за воротами. Лиора ждала за его спиной. Ветер шевелил лёгкую ткань на плечах, но уйти за накидкой без разрешения она не могла.

Слуга открыл им дверь во внутреннее крыло. Когда Лиора прошла, ключ снова повернулся в замке.

Она знала три двери между своими комнатами и улицей. Ключ от первой носила старшая служанка, от второй — Хадар. Внешние ворота открывали для повозок перед рассветом и после полудня. В остальное время возле них стояли четверо стражников.

Арден помедлил у колонны, переводя дыхание после нескольких ступеней. Правая рука легла на грудь и почти сразу опустилась.

— Хорошо поработала.

— Благодарю вас, господин.

Он провёл пальцем по подвеске на её лбу.

— Через час придёшь ко мне.

— Да, господин.

Две служанки ждали Лиору у комнаты. Одна принесла горячую воду, другая держала свёрнутую сорочку. Её вымыли, растёрли ароматным маслом и сняли украшения. Арден велел оставить только кольцо с красным камнем и надеть его на средний палец правой руки.

Распухший сустав не пропустил узкий ободок.

— Масло, — сказала старшая служанка.

Кольцо смазали и попробовали снова. Камень дошёл до костяшки и остановился.

— Хватит, — произнесла Лиора.

Девушка отдёрнула руки.

— Господин приказал…

— Я слышала.

Лиора надела кольцо на соседний палец.

— Он заметит.

— Скажете, что оно не прошло.

— Он спросит вас.

Лиора посмотрела на неё. Женщина опустила голову и расправила складки сорочки.

За дверью уже ждал Хадар. Худой, прямой, с поседевшей бородой и узкими ладонями, он служил Ардену дольше, чем Лиора жила в этом доме. Проверял пищу, сопровождал хозяина на переговорах и оставался в спальне, когда туда приводили женщин.

— Идём.

В спальне горела одна лампа. Арден лежал на широком ложе, подложив под спину несколько подушек. Рядом стояли столик с вином и фарфоровая баночка ночного лекарства.

Хадар поправил верхнюю подушку. Арден приподнял плечо прежде, чем рука слуги коснулась ткани.

Лиора остановилась перед ложем.

Арден взял её за запястье и повернул ладонью вверх.

— Куда я велел надеть кольцо?

— На средний палец правой руки, господин.

— Почему оно на другом?

— Кольцо не прошло. Я боялась повредить оправу.

Он провёл большим пальцем по распухшей костяшке.

— И решила сама.

Лиора опустила глаза.

— Простите, господин.

— Сними сорочку.

Она развязала шнур у горла и позволила ткани упасть.

— Повернись.

Перед Лиорой остались тёмная стена, край занавеси и узкая полоса света под дверью. Позади заскрипело ложе.

— Пять, — сказал Арден.

Хадар достал из сундука свёрнутую плеть. Лиора подняла волосы и прижала их к груди.

Первый удар лёг между лопаток. Боль пришла с коротким опозданием, разлилась по спине и стянула дыхание. Хадар подождал, пока она выдохнет, затем ударил немного ниже.

Он знал, куда бить. Следы не должны были подниматься над линией платья или выходить на плечи. Однажды Хадар рассёк кожу слишком близко к шее и после этого сам получил десять ударов на нижнем дворе.

Третий пришёлся поверх старого рубца. Перед глазами поплыли тёмные точки, но Лиора продолжала стоять.

После четвёртого задрожали колени.

Пятый был слабее. Хадар свернул плеть и убрал её в сундук.

Арден налил себе вина.

— Можешь идти.

Лиора повернулась.

— Вы приказали прийти к вам, господин.

— Я передумал.

Он посмотрел на баночку с лекарством.

— Завтра наденешь синее. Волосы соберут высоко.

— Да, господин.

Хадар проводил её обратно. В коридоре они встретили служанку с подносом. На нём стояли чашка тёплого молока и фарфоровая баночка. Девушка прижалась к стене, пропуская их.

Лиора посмотрела на лекарство.

— Дальше, — сказал Хадар.

Служанки промыли её спину вином и наложили полосы ткани. Когда они ушли, снаружи повернулся ключ.

Лиора дождалась тишины, опустилась возле ложа и достала свёрток из полости между досками.

Внутри лежали обрывки бумаги, игла, высушенный корень и золотая шпилька. Когда-то в её полой сердцевине хранили ароматическое масло для волос. Масло давно высохло, но тонкий шов у основания листа остался.

На обгоревшей странице из лечебника сохранилось описание судорог и замедленного дыхания. Второй клочок объяснял, как отличить нужный корень от похожего. Строки с точной мерой размыло водой.

Лиора собирала знания по частям. Слушала разговоры лекаря со слугами, запоминала названия трав, следила, что выбрасывают после его посещений. Найденный корень она сушила за каменной решёткой окна, затем растёрла крупицу в хлебе и оставила во дворе.

Воробей съел крошку утром. К вечеру он ещё сидел под кустом, распушив перья, а на следующий день Лиора нашла его мёртвым.

Арден страдал одышкой и после тяжёлой пищи принимал лекарство для сердца. Если яд подействует ночью, смерть старого человека не удивит никого.

Добраться до фарфоровой баночки было невозможно. Ключ от шкафа носил Хадар. Каждую порцию готовили на глазах у двух слуг.

Вино проверяли до того, как Лиора брала кувшин.

Она соскребла верхний слой корня иглой и долго растирала частицы выпуклой стороной ложки. Несколько крупинок оставались крупнее остальных, но другого инструмента у неё не было.

Порошок поместился в полость шпильки.

Лиора затянула золотой лист и вернула свёрток на место.

Следующие дни прошли привычно. По утрам её купали и одевали. После завтрака приносили книги, выбранные управляющим. После полудня приходил учитель музыки. По вечерам женщины ужинали вместе под взглядом стражника, отражавшегося в бронзовом зеркале напротив двери.

Через девять дней купцы вернулись для окончательного скрепления договора.

Лиоре выдали платье из белого шёлка. Она попросила вплести в волосы золотые шпильки с листьями. Служанка удивилась: Арден давно предпочитал камни, однако спорить не стала.

Перед выходом вошёл Хадар.

Он осмотрел платье, руки, складки у пояса и подошвы туфель. Затем начал вынимать шпильки. Проводил пальцами по каждому стержню, нажимал на украшение у вершины и возвращал служанке.

Когда он взял полую шпильку, Лиора смотрела на своё отражение.

Большой палец прошёл по узору и задержался возле шва.

Хадар надавил на золотой лист. Наконечник не качнулся.

Он вернул шпильку служанке.

— Идём.

За столом кроме купцов сидели городской сборщик пошлин и двое владельцев речных складов. Арден встретил Лиору одобрительным взглядом и указал на место рядом.

Хадар встал у стены справа от хозяина.

Вначале подали лёгкое вино. Он попробовал его первым. Затем принесли мясо, и разговор перешёл к пошлинам. Сборщик требовал новую плату за разгрузку. Владельцы складов поддерживали то одного, то другого, рассчитывая получить выгоду при любом исходе.

Лиора слушала и ждала.

Арден пил медленно. После каждого глотка ставил кубок справа от тарелки. Когда начинал сердиться, передвигал его ближе к середине.

Подали тёмное вино.

Хадар попробовал напиток из отдельной чаши, подождал и кивнул. Слуга поставил кувшин возле Лиоры.

Она разлила вино гостям.

Арден прикрыл кубок ладонью.

— Позже.

Сегодня он почти не ел жирного мяса и дважды касался груди. Лиора поставила кувшин на стол.

Сборщик повысил голос. Арден выслушал его, назвал меньшую сумму и позволил владельцам складов спорить между собой. Они отвергли его предложение, потом вернулись к нему сами.

Только тогда Арден убрал ладонь с кубка.

Лиора наполнила его.

Старший купец задал вопрос о сроках перевозки. Арден повернулся к нему. Хадар тоже посмотрел в сторону говорившего.

Лиора подняла руку к волосам и вынула шпильку. Наконечник отвернулся с первого движения. Она наклонилась, будто поправляя цепочку, упавшую на щёку.

Порошок скользнул в кубок.

Вино поглотило его.

Лиора вернула шпильку в волосы. Купец ещё не закончил вопрос.

Мясо сменили сладким пирогом.

Арден взял кубок.

Под белым шёлком защипало раны.

Он поднёс его к губам.

— Погодите, — сказал старший купец.

Арден остановился.

Купец поднял свою чашу и встал.

— В прошлый раз вы посмеялись над нашими обычаями. Сегодня договор будет заключён по правилам побережья.

— Мы всё ещё не на побережье.

— Зато шерсть скоро окажется там.

Арден посмотрел на протянутый кубок. Хадар перевёл взгляд с чаши на хозяина, но не вмешался.

Несколько мгновений Арден сидел неподвижно. Потом усмехнулся и поднялся.

— Пусть будет по-вашему.

Серебро тихо звякнуло.

Купец получил чашу Ардена.

Лиора перенесла вес вперёд. Одного движения хватило бы, чтобы задеть стол и опрокинуть оба кубка. Хадар стоял напротив.

Она не шевельнулась.

— За долгую торговлю.

Купец выпил до дна.

Арден сделал небольшой глоток из его кубка и поставил чашу на стол.

Гости зааплодировали. Лиора сидела рядом, чувствуя, как сердце ударяется о рёбра.

Купец заговорил первым. Он шутил, требовал ещё вина и дважды обращался к Лиоре. Вскоре язык начал заплетаться. Никто не удивился: за вечер он выпил больше остальных.

Потом его рука соскользнула со стола.

Кубок ударился о пол и покатился между креслами.

Купец наклонился, будто хотел его поднять, но рухнул на бок. Кто-то отодвинул стол, блюда качнулись, соус выплеснулся на скатерть.

— Терон!

Купец дёрнулся. Пятки застучали по полу, пальцы скребнули ковёр. Изо рта потекла слюна.

Арден поднялся.

— Держите его на боку. Хадар, лекаря.

Хадар указал двум слугам на дверь, а сам опустился возле купца и проверил дыхание.

— Он отравлен, — сказал спутник Терона.

— Закрыть ворота, — приказал Арден. — Никого не выпускать.

Прибежавший лекарь поднял купцу веко, понюхал рот и велел принести масло, соль и горячую воду. Хадар тем временем проверил кувшин и оставшееся в чашах вино.

— Яд возможно был в кубке, — сказал лекарь.

Он попытался вызвать у Терона рвоту. Купец закашлялся и исторг на ковёр тёмную жидкость.

— Быстро подействовал, — произнёс Хадар.

— Некоторые яды в вине действуют почти сразу. В пище могли бы пролежать до вечера.

Лиора посмотрела на Терона, и вспомнила воробья.

Хадар медленно выпрямился.

— Кто разливал вино?

— Она, — ответил Арден.

— Я наливала всем, господин.

Хадар приблизился.

— Перед тем как Арден взял кубок, ты касалась волос.

— Цепочка упала мне на щёку.

— Сними украшения.

Он вынимал шпильки по одной и раскладывал на белой скатерти. Каждую проверял так же, как перед ужином.

На третьей возле золотого листа появилась свежая царапина.

Хадар прижал ноготь к шву. Наконечник не повернулся. Тогда он взял нож, вставил кончик в царапину и надавил.

Золотой лист сорвался.

На скатерть просыпалось несколько серых крупинок.

Лекарь осторожно понюхал отверстие.

— Волчий корень.

Он посмотрел на чашу Терона.

— Вино усиливает этот яд на его основе.

Арден стоял, держась за спинку кресла. Его пальцы побелели на тёмном дереве.

— Обыщите её комнаты.

Хадар связал Лиоре руки. Арден подошёл ближе. От него пахло вином, воском и лекарственным маслом.

— Зачем? — спросил он.

— Я не знала, что находится внутри, господин.

Арден посмотрел на неё, потом на купца, лежавшего возле стола.

— Снимите с неё всё.

Хадар снял ожерелье, браслеты, кольца и цепочки. Служанка расстегнула платье. Белый шёлк упал на пол, открыв нижнюю рубаху и тёмные полосы повязок на спине.

— Она пыталась убить Терона? — спросил его спутник.

— Она пыталась убить меня, — ответил Арден.

Некоторое время он молчал.

— Завтра её повесят во внутреннем дворе. Соберите всех женщин дома.

Лиору вывели из зала. Слуги уже снимали испачканный ковёр и уносили нетронутые блюда. В коридорах стояли вооружённые люди. Женщины внутреннего крыла выглядывали из-за решёток.

В её комнатах перевернули сундуки, сняли ткани со стен и разрезали подушки. Полость под ложем нашли быстро. Обрывки бумаги, игла и остаток корня легли рядом со шпилькой.

— Кто помогал? — спросил Хадар.

— Никто.

— Кто принёс корень?

— Никто.

— Кто рассказал, как его использовать?

— Никто.

Он ударил её тыльной стороной ладони. Во рту появился вкус крови.

Хадар посмотрел на тайник.

— Тебя следовало проверять внимательнее.

До подвала вела лестница за кухней. Внизу пахло сыростью, золой и старой мочой. Лиору поместили в последнюю камеру, выдали грубую серую рубаху и защёлкнули на лодыжке железный обруч. От него тянулась короткая цепь, закреплённая в толстой скобе у пола.

Хадар дважды потянул крепление на себя. Скоба не двигалась.

— Воды, — сказала Лиора.

В камеру поставили глиняную чашу. Дверь закрылась, снаружи задвинули тяжёлый засов. Свет лампы удалился вдоль коридора и исчез за поворотом.

Лиора осталась одна.

Она прислонилась к стене и медленно опустилась на пол. Камень холодил лопатки сквозь ткань. Повязки сняли во время обыска, и раны снова начали кровоточить.

Когда дыхание выровнялось, Лиора проверила обруч, цепь и каждое звено. Скоба уходила в камень на глубину ладони. Раствор вокруг крепления был твёрдым.

Через некоторое время в коридоре появились двое стражников.

— Купец жив? — спросил один.

— Пока.

— Значит, её высекут?

— Верёвку уже готовят.

— Красивую жалко.

— Скажи это Ардену.

Их шаги удалились.

Лиора легла на бок. Она представляла внутреннюю площадь, женщин у колонн и Ардена под навесом. К тому времени за внешними воротами уже начнёт собираться утренний рынок.

Где-то за стеной капала вода.

В железном обруче появилась слабая дрожь.

Лиора подняла голову.

Цепь тихо звякнула и успокоилась. Потом дрожь вернулась, прошла от обруча к первому звену, от первого ко второму и добралась до скобы.

Из глубины камня пришёл низкий гул.

Он оставался тихим, но железо передавало его прямо в кость. Лиора ощущала звук в лодыжке, колене и нижних рёбрах. Каждое звено отзывалось отдельно, словно невидимая рука перебирала цепь.

Гул стих.

В коридоре никто не появился.

Через несколько мгновений скоба дёрнулась в стене. Цепь вытянулась, рванула обруч и снова упала на пол. Из-под железа высыпалась сухая крошка.

Лиора прижала ладонь к креплению.

Гул вернулся. Теперь он шёл из стены через скобу, входил в пальцы и поднимался по руке. Камень вокруг железа треснул. Тонкая линия прошла к шву между плитами.

Потом всё стихло.

Лиора дождалась, пока шаги стражника удалятся за поворот.

Взялась за цепь и потянула.

Скоба шевельнулась.

Глава 3

С третьей попытки Рикс зацепил крюком ручку корзины с лепёшками.

Он лежал на деревянном навесе под открытым окном пекарни. Корзина стояла на внутреннем подоконнике, в двух шагах от печи. Крюк Рикс согнул из ручки медного ковша, найденного зимой в сточной канаве, и привязал к тонкой верёвке.

Внизу пекарь клялся, что вчерашний сбор уже уплачен. Один стражник пересчитывал найденные в его карманах монеты, второй заглядывал в печь, словно там могли прятаться остальные деньги.

Рикс медленно потянул верёвку.

Корзина поползла по каменному подоконнику. Крюк съехал к краю ручки, но удержался. Рикс подтянул корзину к окну и подхватил свободной рукой.

Одна лепёшка сорвалась и шлёпнулась у сапога стражника.

Ругань внизу оборвалась.

Рикс прижал корзину к груди и пополз прочь. Стражник высунулся из окна как раз в тот момент, когда мальчишка перебирался на соседнюю крышу.

— Стой!

Рикс уже бежал.

Рикс перебежал крышу красильни и прыгнул на навес гончарной мастерской. На сыром дереве он поскользнулся, но устоял. Корзина ударилась о доски, лепёшки рассыпались; одна свалилась во двор к курам.

Рикс подхватил три уцелевшие и спрыгнул в переулок.

Первый стражник выбирался из окна пекарни на навес. Второй бежал по улице, рассчитывая перехватить воришку у рыбного ряда.

За гончарной мастерской Рикс метнулся перед лошадью. Та шарахнулась, и телега встала поперёк переулка, отрезав первого стражника.

На развилке второй стражник уже перекрывал улицу. Проулок справа упирался в стену. Оставался Глухой двор.

Обычно возле ворот никого не было. Теперь по обе стороны стояли городские люди в серых накидках. Створки держали открытыми для разгрузки; новый железный замок висел на скобе одной из них. Во дворе стояла крытая повозка, с которой двое грузчиков снимали длинный ящик.

— Назад! — крикнул один из серых.

Рикс побежал к воротам.

Серый перегородил проход копьём. Рикс швырнул ему в лицо лепёшку и проскочил под древком, пока тот отмахивался.

Второй серый успел схватить его за рубаху у плеча. Ткань разошлась. Рикс вырвался и нырнул под повозку.

Снаружи донеслись крики — стражники из пекарни требовали перекрыть выход. Серые отвечали, что сами разберутся.

Рикс затаился между колёсами, прижимая к груди две оставшиеся лепёшки. Рядом с повозкой на низких деревянных козлах стоял длинный ящик. Крышку стягивали кожаные полосы и верёвка с красными глиняными печатями. Из расколотого угла выступал край бронзовой пластины.

Выступавший кусок металла мог стоить больше, чем вся украденная корзина.

Рикс просунул пальцы в трещину и потянул. Пластина не поддавалась. Он дёрнул ещё раз, навалившись всем телом. Дерево хрустнуло, щель стала шире.

Грузчик потянулся к его ноге. Рикс отбил руку пяткой, выскочил с другой стороны повозки и рванул к проходу в дальней стене. Лепёшки остались под колёсами; одну грузчик тут же раздавил. Рикс успел проскочить между сложенными бочками и выбежать в переулок за старой молельней.

Последнюю лепёшку он потерял где-то по дороге.

Рикс не остановился, пока не добрался до трущоб у южного стока.

Там дома опирались друг на друга стенами, балками и чужими пристройками. Провалившиеся крыши накрывали дверями, дырявые двери — мешками, мешки прижимали камнями. Рикс прошёл по краю водосборного желоба, перескочил через двор с двумя собаками и забрался в развалины старой обжиговой печи.

Мер сидел у стены и ковырял ногтем корку на колене. Ему было лет восемь, хотя по росту можно было дать шесть. Увидев пустые руки Рикса, он снова опустил взгляд.

Рикс достал из-за кирпича половину вчерашней лепёшки. Хлеб успел затвердеть по краям, но внутри ещё сохранял мягкость. Он отломил кусок, стряхнул известковую крошку и съел, почти не разжёвывая. Желудок сжался сильнее. Остаток Рикс завернул в холст и вернул в тайник.

Мер проводил взглядом его руку.

— Во дворе был?

— Был.

— Сажа полез туда утром. Ему палец сломали.

— Значит, плохо полез.

— Серый сказал, что к нижней двери нельзя подходить.

Рикс посмотрел на него:

— Какой двери?

— Не знаю. Сажа слышал.

Рикс снова достал лепёшку, отломил узкую полосу и протянул Меру.

— Ещё что?

Мальчик взял хлеб обеими руками.

— Собака там. Чёрная.

Этого Рикс не знал.

Глухой двор стоял у старой стены дольше, чем помнили в трущобах. Когда-то в молельню входили с площади; потом каменному богу отбили лицо, двери заложили кирпичом, а двор отдали городским весовщикам. После обвала ушли и они.

Новый замок появился сегодня.

Рикс лёг животом на тёплые кирпичи. Плечо наливалось тупой болью, на рубахе от ворота до рукава зиял разрыв. Он связал края ткани, накрыл ладонью тайник с хлебом и закрыл глаза.

Ему приснилась позапрошлая зима.

Стоки тогда забило снегом и грязью. Хозяин ночлежки третий день не выпускал мальчишек на улицу, хотя еды в доме почти не осталось. Дверь кладовой он запер на два замка, а поперёк прибил доски.

— Там пусто, — сказал хозяин. — Крысы всё сожрали. Кто полезет — выгоню на улицу.

В глубине на соломе лежал Сажа. Днём он ещё пытался шутить, а к вечеру только смотрел, как остальные кипятят воду в закопчённом котелке.

Рикс тоже смотрел на кладовую.

Если там ничего не было, хватило бы одного замка. Если хозяин боялся крыс — не стал бы прибивать доски снаружи.

Все это понимали. Никто не подходил к двери. Хозяин держал у постели плеть, а за стенами ночлежки вода замерзала в лужах.

На четвёртую ночь Рикс дождался, пока за перегородкой начался храп.

Первую доску он расшатал руками. Вторую поддел обломком железного обруча. Гвоздь вошёл ему под ноготь, но Рикс зажал палец во рту и продолжил. Затем принялся за нижний замок. Дужка была ржавой и уже отходила от скобы.

Когда она наконец поддалась, Рикс долго не решался открыть дверь.

Внутри стояли три мешка репы. Сверху клубни подгнили, но ниже оставались твёрдыми. На полке лежал завёрнутый в рогожу окорок, от которого хозяин каждый вечер отрезал себе по куску.

Рикс разбудил остальных.

Они ели репу сырой, не очищая от земли. Сажа не мог подняться, и Рикс принёс ему два клубня прямо на солому.

Утром хозяин увидел сорванные замки и избил троих. Риксу досталось больше всех.

Но голодным в тот день не остался никто.

Рикс открыл глаза.

Ладонь всё ещё лежала на кирпиче над тайником. Рикс вспомнил новый замок на воротах Глухого двора, ящик и нижнюю дверь.

Он поднялся и полез наружу.

До вечера Рикс дважды обошёл Глухой двор. Дверь в переулке запиралась изнутри, решётка под стеной не поддавалась, с крыши красильни было не допрыгнуть. Оставался дом менялы: его карниз почти доходил до старой молельни.

Рыбий хребет для собаки он стащил на рынке. За верёвкой пришлось лезть во двор прачечной. Рикс рванул её с крюка, обрушив сохнущие простыни прямо в грязь, и уже перелезал через забор, когда за спиной поднялся крик. Прачка схватила помогавшую ей девчонку за волосы и дважды ударила по затылку. Девчонка не закричала. Рикс не оглянулся.

Перед закатом у ворот сменились серые. Один остался снаружи, второй увёл собаку под навес. Охраны стало больше, чем утром. Разумнее было вернуться в трущобы и доесть спрятанный хлеб. Но теперь Рикс знал о нижней двери, к которой запрещали подходить.

К крыше молельни можно было попасть только с дома менялы. Рикс поднялся по оконной решётке и боком пошёл по узкому карнизу. Возле одного окна пришлось замереть: за створкой двигали стул, затем слуга вытряхнул на улицу коврик. Когда окно закрылось, Рикс добрался до угла и прыгнул на соседнюю крышу.

Дымник закрывала старая деревянная решётка. Рикс расшатал крайнюю планку верёвкой и вытащил державший её длинный гвоздь. Через образовавшуюся щель он просунул руку и поднял задвижку. Гвоздь Рикс сунул за пояс. Закрепив верёвку на балке, он соскользнул внутрь молельни.

Под самой кровлей сохранилась полуразрушенная галерея. Рикс лёг на старые доски и заглянул вниз. В кладовой горела одна лампа.

Он почти не дышал, наблюдая, как двое серых и полный человек в тёмном плаще заносят тот самый длинный ящик. Ящик несли медленно, придерживая расколотый угол. Полный человек несколько раз оглянулся на бронзовую пластину, словно боялся, что она выпадет. Когда дверь открылась, снизу потянуло холодом. Каменная лестница уходила глубоко под землю и терялась за пределами света. Рикс видел край пластины, пока ящик не унесли вниз.

Полный запер за ними железную дверь, оставил одного серого караулить в кладовой и ушёл. Теперь между Риксом и железной дверью оставались только охранник и замок с красными печатями.

Рикс достал из-за пазухи рыбу и сбросил её в щель галереи за дальний ряд ящиков, прямо к приоткрытой двери.

Вскоре во дворе глухо зарычала собака. Она втянула воздух, рванулась в кладовую и бросилась к еде. Оставшийся внутри серый поднялся и поспешил на помощь товарищу, который пытался удержать поводок. Высокие ряды ящиков скрыли от них дальнюю часть кладовой.

Рикс быстро спустился по лестнице, пересёк зал и оказался у железной двери. Он вставил гвоздь в скважину нового замка и попытался нащупать механизм. Гвоздь заклинило.

Сзади бешено залаяла собака.

Рикс выдернул гвоздь и бросился назад к лестнице. У самой лестницы охранник настиг его и схватил за рубаху. Рикс развернулся и вцепился зубами в державшую его руку. Серый отпустил рубаху и ударил мальчишку по щеке. Во рту хрустнуло. Пока серый отшатнулся, Рикс вырвался и полез наверх.

Рикс бросился к верёвке, но прогнивший настил проломился под ногами.

Он провалился вместе с обломками.

Падение было недолгим. Он успел закрыть голову руками и врезался боком в груду сухого мусора. Воздух вышел из груди. Несколько мгновений он не мог вдохнуть.

Сверху сыпались щепки. Лампа осталась в кладовой, свет проникал через рваное отверстие и ложился на пыльный пол узким пятном.

— Живой? — приглушённо крикнул серый.

Рикс перевернулся на живот и опёрся на правую руку. Запястье выдержало. При вдохе левый бок отозвался болью, но подняться удалось. Голень была содрана, кровь стекала к пятке.

Помещение под кладовой оказалось старше верхних стен. Большие каменные блоки сходились без раствора, потолок держали низкие своды. В углу чернел сток с решёткой. Ржавчина съела железо, но прутья всё ещё сидели глубоко.

В боковой стене находилась низкая дверь, обитая железом. Ручки с этой стороны не было.

Напротив неё стояла широкая каменная плита. Поперёк проходили три железные полосы, концы которых уходили в кладку. В центре был вырезан круг с короткими лучами. В нижней части круга оставалась пустая выемка с неровными краями. От неё вниз тянулась тонкая трещина.

Рикс подошёл ближе и провёл пальцем по сколу. Наверху серый звал остальных.

Рикс достал гвоздь и вставил его в трещину под выемкой. Металл вошёл почти наполовину.

В замке за его спиной повернулся ключ. Дверь приоткрылась.

— Не трогай плиту! — крикнул серый.

Рикс надавил на гвоздь обеими руками.

Сначала ему показалось, что дрогнула сама земля. Пыль на полу шевельнулась, из стока посыпалась ржавчина. Затем дрожь собралась в железном гвозде и вошла в ладони.

Гул шёл из-под земли — ниже любого человеческого голоса. Рикс ощутил его зубами. Зашатавшийся от удара зуб заныл в унисон с вибрирующим металлом. Гвоздь дрожал в ладонях, а железные полосы отвечали ему тем же низким гулом.

За дверью замолчали.

Рикс отпустил гвоздь, но тот остался в трещине, мелко подрагивая.

Гул не прекратился.

Одна железная полоса дёрнулась, будто по ней ударили с другой стороны. Из стены посыпался песок. По краю вырезанного круга медленно проступил тёмный шов.

Дверь распахивалась всё шире.

Рикс схватился за гвоздь и дёрнул его на себя. Гул оборвался. Внутри кладки сухо щёлкнуло, и между плитой и стеной появилась щель шириной в две ладони.

Гвоздь остался в трещине под вырезанным кругом, мелко подрагивая. Рикс ещё смотрел на него, когда за спиной распахнулась железная дверь.

В помещение вошли двое серых с арбалетами, следом появился полный человек в тёмном камзоле. В руках он держал бронзовую пластину из расколотого ящика.

Серые подняли оружие, но полный остановил их движением ладони. Он смотрел на щель.

— Она сдвинулась, — произнёс один из стражников.

— Вижу.

Полный человек передал пластину ближайшему серому и заговорил быстро, не повышая голоса:

— К выемке. Проверьте полосы. Людей из молельни вывести, ворота запереть. Пошлите за Хранителями.

Только пальцы, которыми он поправлял манжету, не слушались его с первого раза.

Стражник поднёс бронзу к плите. На обратной стороне пластины расходились короткие лучи, продолжавшие вырезанный в камне рисунок. Теперь Рикс понял, для чего её привезли: пластина должна была закрыть пустую выемку и снова стянуть плиту железом.

Полный человек наконец посмотрел на мальчишку.

— Отойди к стене.

Из щели тянуло сухим теплом. За камнем не было обычной темноты: далеко внутри дрожал бледный свет, хотя помещение находилось глубоко под землёй.

— Почему? — спросил Рикс.

— Потому что сюда нельзя входить. Отойди и ничего больше не трогай.

Полный человек шагнул к нему, но Рикс уже сунул руку в щель. За плитой было горячо. Пальцы скользнули по гладкому камню и наткнулись на небольшой твёрдый предмет, зажатый в шве. Рикс обхватил его и дёрнул.

Гул вернулся. Бронзовая пластина задрожала в руках стражника, железные полосы на камне натянулись, из кладки посыпался песок. Щель раскрылась ещё немного и выпустила волну горячего воздуха.

Стражник выронил бронзу и опустился на одно колено. Рикс отдёрнул руку, сжимая в кулаке что-то маленькое и острое.

Полный человек смотрел теперь только на него.

— Кто привёл мальчишку?

— Никто, — ответил серый. — Он сам пробрался.

— Сам?

Человек перевёл взгляд на раскрытую плиту, затем снова на Рикса.

— Взять его живым.

Ближайший стражник шагнул вперёд. В этот момент одна из железных полос сорвалась с крепления и ударила по камню. Лампа опрокинулась, помещение на мгновение погрузилось в темноту.

Рикс пригнулся и бросился к двери. Чья-то рука зацепила его за плечо, остаток рукава оторвался, но мальчишка выскользнул и добежал до лестницы. Позади кричали, звенело железо, серые звали людей наверху.

Он поднялся в кладовую, проскочил между ящиками и вылетел во двор. У ворот уже собиралась стража, поэтому Рикс свернул за повозку, перебрался через низкую хозяйственную стену и оказался в переулке за молельней.

Дальше начинались знакомые улицы. Рикс петлял между домами, пока крики и свистки не остались далеко позади.

К старой обжиговой печи он вернулся ночью. Мер спал на соломе, накрывшись рваным одеялом. Возле его руки лежал кусок хлеба, который Рикс оставил в тайнике.

Рикс сел у стены и разжал кулак. На ладони лежал чёрный осколок размером с сустав пальца. Одна его сторона была гладкой, другая — пористой, словно предмет когда-то выломали из большего куска.

Он не светился и не грелся. Ничего ценного Рикс в нём не видел, но полный человек побледнел, когда осколок оказался у него в руке. Этого было достаточно, чтобы сохранить находку.

Рикс положил её на плоский кирпич рядом с хлебом. Из-под земли пришёл слабый гул, однако Мер даже не пошевелился. Рикс прислушался, решив, что звон всё ещё остался в расшатанном зубе.

Осколок медленно повернулся. Его острый конец остановился в направлении Верхнего города, где над крышами темнели развалины старого храма.

Рикс прижал находку пальцем. Осколок замер, но дрожь под кожей не исчезла. Когда он убрал руку, предмет снова повернулся к храму.

За Риксом теперь охотились серые. Скоро должны были явиться Хранители. Разумнее всего было выбросить осколок в сток и забыть о Глухом дворе.

Рикс завернул находку в остаток рукава и спрятал за пояс.

Впервые в жизни он знал не только откуда нужно бежать. Теперь он знал, куда идти.

Глава 4

У Нижних Ворот разбирали старый дом.

От него уже остались одна стена, потемневшая после дождя, да половина второго этажа, нависшая над улицей голыми балками. Рабочие сбрасывали вниз битый кирпич, носильщики таскали корзины с мусором, возле котлована ругался возчик, которому чужая подвода перегородила проезд к складам. Пахло мокрой известью, сырой землёй, лошадьми и прелой соломой.

Велмор выбрался из наёмной повозки и несколько мгновений стоял. Он упёр трость в размокшую колею и осторожно разогнул ногу. Острая боль в колене сменилась привычной тянущей тяжестью, поясница отозвалась на поворот, и только после этого он пошёл к раскопу.

В свои шестьдесят семь Велмор давно считался глубоким стариком. Сам он соглашался с этим только по утрам и во время крутых лестниц.

— Господин Велмор!

Через грязь к нему торопился Грум, старший мастер артели. Красный, запыхавшийся, с серыми от каменной пыли усами, он уже издалека выглядел человеком, которому сегодняшний день обойдётся слишком дорого.

— Наконец-то. Я посыльного час назад отправил. У меня люди сидят, хозяин склада дважды прибегал, а заказчики уже решили, что я им стройку до зимы растяну.

— Посыльный пришёл. Что именно вы нашли?

— Вот это вы мне и скажете. Я троих гонял: одного в Ратушу, второго за вами, третьего на подворье Ордена. Всё как положено. Вы потом, если кто спросит, подтвердите.

Грум обернулся и окликнул рабочего, который тащил корзину с инструментом слишком близко к осыпающемуся краю. Коренастый каменщик лет пятидесяти продолжил идти, будто ничего не услышал. Мастеру пришлось нагнать его и крикнуть почти у самого левого уха.

— Да слышу я, — недовольно буркнул каменщик.

— Ничего ты не слышишь, Март.

— Тебя слышу. К сожалению.

Грум вернулся к Велмору, покачивая головой.

— Тридцать лет молотом машет. Ещё пять — и разговаривать с ним придётся через барабан. Зато камень знает лучше половины моих мастеров. Он первый и сказал, что кладка странная.

Они начали спускаться по мосткам. На середине настила доска под ногами прогнулась, и колено Велмора прострелило так резко, что пальцы сами сжали набалдашник трости. Грум заметил это, ничего не сказал и дальше пошёл медленнее.

Внизу было прохладнее. Шум улицы доходил сюда приглушённым гулом, зато отчётливо слышались удары лопат, скрип досок и чавканье сапог в размокшей глине. По дороге Грум объяснил, что рабочие сняли поздний фундамент, под ним нашли ещё один слой кладки, потом кирпич закончился и начался камень, уходивший вниз гораздо глубже, чем должен был обычный подвал.

— Я сначала решил, старый фундамент, — сказал он. — Потом увидел блоки и людей остановил. Один раз уже платил штраф за то, что подмастерье какой-то древний черепок сапогом раздавил. Второй раз не хочу.

Он подвёл Велмора к расчищенному участку.

Из земли выступала широкая полоса почти чёрного камня. Огромные блоки лежали один на другом и были подогнаны с такой точностью, что некоторые швы Велмор находил только ногтем. Сверху на древнюю кладку спокойно опирались обычные фундаменты двух домов, будто несколько поколений строителей ставили стены поверх неё и ни разу не задались вопросом, что находится глубже.

Велмор опустился на одно колено и провёл пальцами по стыку двух плит. Камень был холодным и гладким.

— Раствор нашли?

— Нет. Может, он там и есть, только я его не вижу. Март хотел зубилом проверить, я запретил.

Велмор постучал по камню костяшкой пальца. Звук получился глухим и быстро ушёл в толщу.

Грум нахмурился:

— Хорошо устроились. Я людям запретил, а вы стучите.

— Между ударом молота и прикосновением костяшки всё же существует заметная разница.

— Камню потом объясните.

Велмор едва заметно улыбнулся, но тут же забыл о мастере. Чуть левее в кладке темнела узкая вертикальная щель. Он поставил трость рядом, приблизился и долго рассматривал скосы.

— Бойница, — сказал Грум.

— Пока это лишь прорезь с расширением в глубине. Бойницей она станет после того, как мы установим её назначение и направление обзора.

— Для меня она станет бойницей, если из-за неё остановят стройку.

Велмор не ответил. Бойницы он видел сотни раз. Узкая прорезь должна была смотреть туда, откуда ожидали нападения; изнутри отверстие расширялось, позволяя защитнику менять угол выстрела. Здесь скосы шли в противоположную сторону.

Он попросил снять немного земли с другой стороны стены. Грум тяжело вздохнул, но позвал рабочих. Когда проход стал достаточно широким, Велмор боком протиснулся между кладкой и краем раскопа, проверил щель оттуда и вернулся.

— Нужно расчистить ещё три локтя влево.

На этот раз Грум не двинулся.

— Сначала скажите зачем.

— Одна прорезь может быть следствием поздней переделки, строительной ошибки или повреждения кладки. Вторая, устроенная таким же образом, позволит исключить по меньшей мере два из этих предположений.

— Я спросил зачем копать.

— Чтобы найти вторую бойницу.

— Вот теперь понятно. А мне нужно заплатить людям. Они с утра здесь землю таскают. Если вы объявите стену великой древностью, хозяин склада остановит стройку, Ратуша неделю будет решать, чья это проблема, а вечером ко мне придут двадцать человек и спросят, где деньги.

— Если второй бойницы нет, я подпишу разрешение продолжать работы сегодня же.

— А если есть?

— Тогда продолжение работ будет преждевременным.

Грум посмотрел на него:

— То есть не подпишете.

— Именно это я и сказал.

— Нет. Вы сказали намного больше.

Он снял шапку, посмотрел в неё, затем вернул на голову и позвал рабочих.

Вторая прорезь показалась через четверть часа. Грум негромко выругался. Велмор дождался, пока её расчистят полностью, проверил скосы и попросил принести тонкую деревянную рейку. Он несколько раз приложил её к внутренним граням обеих прорезей, отошёл на пару шагов и мысленно восстановил прежний уровень земли.

— Ну? — спросил мастер.

— Обе бойницы устроены одинаково. Стрелок находился с противоположной от центра стороны стены и держал под обстрелом старые кварталы Саргата. Поэтому называть это обычной городской оборонительной стеной нельзя.

Грум пожал плечами:

— И что?

— Бойницы городской стены должны быть обращены к предполагаемому противнику. Здесь они направлены туда, где уже в древности находились жилые кварталы.

— Странно.

— Это несколько больше, чем странность.

— Для вас, может быть. Я эту стену не строил. Мне важно другое: работу вы остановите или нет?

Именно тогда Велмор вспомнил старую сточку из рукописи.

Сорок лет назад, ещё младшим архивариусом, он разбирал одну из ранних саргатских хроник и встретил фразу, которая не укладывалась в известную историю города:

…и приспели к внутренней стене Саргата, идеже бе межа…

Внутренней стены Саргата не существовало. Так утверждали труды, на которых он учился. Велмор решил, что переписчик спутал город с цитаделью, и оставил на полях поправку: «Следует читать: внутренняя стена цитадели».

Позже её перенесли в новую копию. Потом ещё в одну. Через несколько лет Велмор и сам уже цитировал исправленный вариант, не вспоминая, откуда он взялся.

Теперь перед ним находилась стена, которой, согласно его собственным работам, никогда не существовало.

— Работы придётся остановить.

Грум закрыл глаза.

— Конечно.

— По крайней мере до тех пор, пока не будет установлено происхождение кладки и её отношение к ранней планировке Саргата.

— От этого людям легче не станет.

— Я подготовлю заключение для заказчика.

— Заключениями детей не кормят, господин Велмор.

Ответить Велмор не успел.

Сверху раздался топот копыт. Лошадь остановилась у самого края котлована так резко, что подковы проскользнули по мокрому камню. Один из рабочих отскочил и выругался. Через несколько секунд вниз спустился мужчина в сером дорожном плаще.

Под воротом мелькнул серебряный знак Хранителей Границы.

Велмор нахмурился и внимательно посмотрел на подошедшего человека. На сапогах и подоле плаща лежала тонкая светлая пыль. Такой известняковой пылью покрывались путники на дороге от Верхнего Перевала.

Хранитель действительно прибыл оттуда.

Но Грум отправил мальчишку на городское подворье меньше часа назад. Даже если сообщение сразу передали дальше, ни одна лошадь не могла преодолеть обратный путь настолько быстро.

Волосы мужчины у висков намокли от пота, дыхание ещё не успело полностью выровняться. Только взгляд оставался спокойным.

Он едва ступил на дно котлована, как спросил:

— Камень били?

Грум растерялся:

— Что?

— Молотом, зубилом, обухом. Чем-нибудь тяжёлым.

— Нет. Один хотел шов проверить, я запретил.

Напряжение в лице Хранителя ослабло так заметно, что это увидел даже Грум.

— Хорошо. Тогда никто больше к кладке не подходит.

Только после этого он спросил, кто отвечает за раскоп, сколько времени стена оставалась открытой и кому сообщили о находке. Узнав, что Орден оказался последним, недовольно поджал губы.

— В следующий раз сначала сообщайте нам.

— В следующий раз выдайте список камней, из-за которых к вам надо бежать раньше Ратуши.

— Было бы проще.

Грум хмыкнул, не поняв, шутит тот или говорит всерьёз.

Хранитель осмотрел обе прорези с нескольких шагов, не приближаясь к ним вплотную.

— Людей выводите. Всё, что расчистили, нужно засыпать обратно.

Грум решил, что ослышался.

— Подождите. Что значит засыпать? У меня здесь работа на несколько недель. Людям за сегодняшний день платить надо, а хозяин склада мне ни медяка не даст, если всё это сейчас закопать.

— С вопросами по оплате обратитесь на подворье.

— А там мне что скажут?

— Не знаю.

Грум шумно втянул воздух:

— Замечательно. Вы мне стройку закрываете, а я потом сам выясняю, на что людей кормить.

— Я понимаю, что для вас это проблема. Однако работы здесь продолжаться не будут.

Велмор вмешался раньше, чем мастер успел ответить:

— Вас не удивили ни кладка, ни устройство прорезей. Более того, вы сразу спросили, наносили ли по камню удары. Следовательно, либо вы уже сталкивались с подобными сооружениями, либо Орден располагает их описанием.

Хранитель впервые посмотрел на него внимательнее.

— Вы из Архива?

— Велмор, старший архивариус третьего яруса.

— Господин Велмор, сейчас важнее вывести отсюда людей.

— От ответа вы уклонились, но предположение не опровергли.

— Я и не собирался с вами спорить.

— Тогда уточню вопрос. Вам известно назначение этой стены?

— Нет.

— При этом вы знаете правила обращения с ней.

Хранитель устало провёл ладонью по лицу.

— Достаточно хорошо, чтобы просить вас подняться наверх.

— Сорок лет назад я встретил упоминание внутренней стены Саргата и признал его ошибкой переписчика. Сегодня я обнаружил эту стену под городом. Её бойницы направлены к старому центру. Вы прибыли с Верхнего Перевала быстрее, чем это физически возможно, и первым делом поинтересовались, били ли по кладке. В совокупности эти обстоятельства позволяют предположить, что Орден знает о стене значительно больше, чем вы готовы сообщить.

— Предполагайте наверху.

— Почему по ней нельзя бить?

— Потому что нас учат этого не делать.

— Что произойдёт после удара?

Хранитель помолчал.

— Не знаю.

Ответ прозвучал настолько просто, что Велмор не сразу нашёл, что сказать.

За их спинами Грум вдруг громко выругался.

Март опустился на одно колено у стены. Разговор за спиной он почти наверняка не слышал. В одной руке у него было узкое зубило, в другой — молот.

— Март! Не трогай!

Глуховатый каменщик не обернулся.

Первый удар прозвучал негромко — обычный стук железа о камень.

Март наклонился ближе, рассматривая след. Чёрная поверхность осталась целой. Он переставил зубило и поднял молот ещё раз.

Хранитель сорвался с места. Его рука метнулась под плащ, блеснул клинок, и Март завалился набок. В грязь упал молот вместе с кистью, всё ещё сжимавшей рукоять.

На мгновение в котловане стало тихо.

Март поднял обрубленную руку, уставился на окровавленный срез и только тогда закричал — так высоко и пронзительно, что Велмор не сразу узнал его голос. Кровь хлынула, забрызгав рукав, землю и сапог ближайшего рабочего. Несколько капель попали на гладкий камень стены и задержались на поверхности.

Грум кинулся к Марту, но Хранитель уже опустился рядом с ним.

— Держите его за плечи. Крепче.

Мастер замер всего на мгновение. Потом увидел кровь, увидел ремень, который Хранитель стягивал с пояса, и молча опустился на колени.

Март бился так сильно, что вдвоём его едва удерживали. Хранитель перетянул руку выше локтя и затянул ремень. Один из рабочих побежал за лекарем, другой навалился Марту на ноги. Молодой подмастерье рядом с Велмором зажал рот ладонью, отвернулся, и его вырвало в грязь.

Велмор отступил и чуть не упал, когда больное колено подломилось. Желудок сжало. Пахло мокрой землёй, потом и кровью — металлическим запахом, от которого во рту появился неприятный привкус.

Он видел мёртвых. Видел последствия пожаров и обвалов, разбирал судебные описания казней, читал донесения с войн. Всё это не имело ничего общего с живым человеком в двух шагах от него, который захлёбывался криком и пытался вырвать обрубок руки из чужих пальцев.

Хранитель проверил жгут и уже хотел снова наклониться к Марту, когда заметил кровь на кладке.

Он схватил мокрую тряпку из корзины и стёр капли с камня. Их было всего несколько, но Хранитель тщательно прошёлся по шву, куда стекла одна из них, и только после этого вернулся к раненому.

— Зачем?.. — выдавил Велмор.

Хранитель не ответил. Он снова затянул жгут, пока крик Марта не сорвался в хриплое дыхание.

Грум удерживал Марта за плечи, весь перемазанный его кровью.

— Вы ему руку отрубили, — произнёс он севшим голосом.

Хранитель не ответил. Проверил жгут и затянул его ещё сильнее. Март дёрнулся, но кричать уже не мог — только хрипел сквозь стиснутые зубы.

— Он выживет?

— Если лекарь придёт вовремя.

Грум посмотрел на кисть, лежавшую возле молота.

— Он всего один раз ударил.

Хранитель поднял на него глаза.

— Поэтому остался жив.

— Вы могли оттащить его от стены. Зачем было рубить?

— Он уже занёс молот для второго удара. Я не мог рисковать.

Хранитель выпрямился, оставив Грума держать Марта.

— А за второй удар я отрубил бы ему голову. И это было бы милосердием.

Никто не ответил.

Под ногами прошла слабая дрожь.

Под ногами прошла дрожь. Велмор сперва решил, что снова подвело колено, но по луже у его сапог разошлись круги. Рабочие один за другим замолчали и подняли головы.

Где-то глубоко под городом что-то ударило в камень.

ТУМ.

Настил над котлованом содрогнулся. Из швов старой кладки посыпалась земля, вода в луже вздрогнула, а глухой толчок прошёл через подошвы и стиснул Велмору грудь. Звук не раскатился эхом и не затих — он словно остался в земле под ними.

Март перестал хрипеть. Один из рабочих выронил лопату, но никто даже не посмотрел в его сторону.

Все смотрели на стену.

Хранитель замер. Прежде Велмор замечал на его лице усталость, напряжение и раздражение, но сейчас впервые увидел страх.

Из бойницы потянуло тёплым воздухом. Сначала дрогнула пыль у самой прорези, затем сухой поток коснулся лица Велмора. Пахло сухим камнем и старой неподвижной пылью, словно за стеной на мгновение открылось помещение, запертое много веков назад.

— Всем наверх, — сказал Хранитель.

Никто не двинулся.

Тогда он повысил голос:

— Быстро! Марта на носилки. Остальным лопаты. Закрываем всё, что открыли.

Спорить никто не стал.

Рабочие задвигались сразу. Двое подняли Марта, Грум пошёл рядом, придерживая его здоровую руку. Остальные потащили корзины с землёй и битым кирпичом. Хранитель сам схватил лопату и первым начал забрасывать ближайшую прорезь.

Грум обернулся только один раз.

— Всю?

— Всё, что открыли.

Мастер кивнул и ушёл вслед за носилками.

К вечеру от чёрной кладки снова почти ничего не осталось. Землю утрамбовали, сверху сбросили битый кирпич и строительный мусор. Хранитель всё время находился рядом и следил, пока последняя прорезь не скрылась под грунтом.

Велмор тоже не ушёл.

Когда рабочие начали подниматься наверх, он подошёл ближе. Теперь спрашивать хотелось меньше, чем несколько часов назад. От одного воспоминания о кисти Марта всё ещё сводило желудок.

— Вы не знали, что произойдёт, — сказал он.

— Нет.

— И всё же были готовы убить человека, лишь бы не допустить второго удара.

— Меня учили, что второго удара быть не должно.

— Почему?

— Этому меня не учили.

Велмор некоторое время смотрел на засыпанную стену.

— Когда пришёл ответ, вы испугались.

Хранитель не стал отрицать.

— Да.

— Чего?

Он ответил не сразу:

— Того, что оно услышало нас.

В Архив Велмор вернулся далеко за полночь.

Домой он не пошёл. Когда-то он так же отложил разговор с женой, потом письмо сыну. Всегда находилась ещё одна страница, которую следовало прочитать прежде всего.

Велмор снял плащ, оставил трость возле стола, зажёг лампу и достал старую хронику.

Нужная строка нашлась сразу:

…и приспели к внутренней стене Саргата, идеже бе межа…

Под ней сохранилось его собственное примечание:

Следует читать: внутренняя стена цитадели.

Велмор долго смотрел на свой аккуратный молодой почерк.

— Дурак, — пробормотал Велмор. Потом взглянул на дату и поправился: — Молодой дурак.

Он уже обмакнул перо в чернильницу, но, прежде чем зачеркнуть старую запись, остановился. Именно так всё началось сорок лет назад: неудобная строка показалась ему неверной, и он исправил её вместо того, чтобы признать собственное незнание.

Старое примечание осталось на месте. Ниже Велмор написал:

Прежнее толкование ошибочно. Стена существует.

Теперь его интересовало всё, что когда-либо стояло рядом с упоминанием о ней.

В одной из ранних летописей несколько строк оказались соскоблены ножом. Чернила снимали вместе с тонким слоем пергамента, пока лист не стал совсем тонким.

Велмор поднёс его к лампе и долго менял угол. Глаза быстро заслезились, пришлось отложить документ, потереть переносицу и начать снова. Сначала проявились две буквы, потом третья. Остаток слова удалось восстановить по едва заметным следам чернил у краёв царапин: Наргас.

Имя ничего ему не говорило.

Велмор проверил общий указатель, перечень старых имён и каталог запрещённых культов. Наргаса не было нигде. Кто-то потратил немало труда, чтобы уничтожить его в летописи, но само существование имени в Архиве словно никогда не признавали.

— Кто же ты такой? — пробормотал Велмор и ещё раз посмотрел на повреждённую строку.

Потом Велмор подумал о названии города — Саргат. Все привыкли переводить это как «Крепость».

Но слово было намного старше нынешнего языка. Самые ранние словари хранились в нижнем помещении Архива. Туда спускались редко: книги почти не использовались, а сырость делала долгое пребывание неприятным.

Велмор взял лампу.

Лестница оказалась хуже, чем он помнил. На последних ступенях пришлось придерживаться рукой за стену и осторожно переносить вес на левую ногу. Внизу было холоднее, пахло пылью и сыроватым камнем. Свет лампы доставал до ближайших стеллажей, дальше проходы растворялись в темноте.

Нужный том, оказался на нижней полке. Велмор опустился на одно колено, тихо выругался, вытащил тяжёлую книгу и устроился с ней прямо на полу.

Слово нашлось не сразу. Сначала древний корень:

Сарг — запирать. Заключать.

Ниже шло производное:

Саргат — место заключения. Тюрьма.

Велмор придвинул лампу и перечитал перевод. Затем проверил соседние значения, примечания составителя и более позднюю приписку на полях. Слово нигде не употреблялось в значении крепости или защищённого поселения. Речь всегда шла о затворе, заключении и невозможности покинуть отведённое место.

Название города означало тюрьму.

Перед глазами сразу возникли две бойницы, направленные к его центру.

— Вот же...

Велмор некоторое время сидел, положив ладонь на раскрытый словарь. Потом вспомнил найденное наверху имя.

Полного слова «Наргас» в книге не оказалось. Он попробовал искать отдельные основы, хотя прекрасно понимал ненадёжность такого способа.

Первая основа в старой храмовой лексике обозначала божественное начало. Вторая сохранилась лишь в ранних формах слов со значениями света, солнца и первичного пламени.

Такого совпадения было недостаточно для уверенного перевода. Велмор не стал записывать на полях никакое толкование. Слишком легко удобное предположение превращалось в признанный факт — эту ошибку он уже совершил однажды.

Однако полностью отказаться от мысли уже не мог.

Внутренняя стена существовала. Её бойницы были обращены к городу. Древнее название Саргата означало тюрьму, а слово «Наргас» кто-то старательно удалял из летописей.

Этого было недостаточно, чтобы связать слово с назначением внутренней стены.

Но впервые Велмор допустил, что Саргат мог быть возведён как место, из которого нельзя было выпускать то, что находилось внутри.