Последняя остановка - Форкс

Вот тебе и подарочек — инсульт

Этот день начался хуже, чем я могла рассчитывать. Голова болезненно пульсировала, глаза слипались от отёков после бессонной ночи. Что я скажу бедному пациенту, к которому нужно отправляться на вызов? Простите, сэр, но меня так захватила одна высокоинтеллектуальная книга, которую я откопала в местной библиотеке. Понимаете, я недавно переехала и не ожидала увидеть этот шедевр на пыльных полках. Что-что вы спросили? Название сего произведения? Я хихикнула и встала с постели, сладко потягиваясь. Больному человеку лучше не знать, что его лечащий врач не выспался из-за сомнительной, но горячо любимой книги «Сумерки». В конце концов, если бы не эта книжка, я бы, возможно, никогда не заинтересовалась медициной настолько, чтобы связать с ней свою жизнь крепче, чем любые узы брака связывают людей.

Я подошла к окну и открыла форточку. Погода встретила меня тёплым, обволакивающим воздухом с нотками недавно закончившегося дождя. Точнее передать моё настроение было сложно. Вчера вечером мне на электронную почту пришёл ответ по поводу гранта, на который я претендовала и, в общем-то, очень рассчитывала. Ответ оказался неутешительным. Моё законное место отдали Павлову. Не очень умному, зато крайне симпатичному и харизматичному мужчине слегка за тридцать, который так умел очаровать всю комиссию на защите проектов. Быть женщиной-учёным сложно, особенно когда в твои теории мало кто верит.

Я глубоко вздохнула и поплелась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Алина, моя подруга вот уже двадцать лет, сегодня уехала на похороны отца своего бывшего мужа и даже не разбудила меня, чтобы попрощаться перед дорогой. Налила себе чашечку крепкого кофе и села за стол, включив ноутбук. Так-с, какого же сложного пациента мне подкинули в этот раз? Быстро пробежалась по медицинским заключениям предыдущих лечащих врачей. Увидев фамилию и имя клиента, снова глупо хихикнула: Иван Васильевич Л. Когда соберётесь менять профессию?

Ущипнула себя за руку. Мне бы сейчас поспать, а не всё это. Ладно, Анна Тимофеевна, давайте включим серьёзного врача и отключим детское волнение, вспыхнувшее после ностальгической ночи чтения. Мужчине 79 лет, хронические заболевания сердца. Ничего сверхъестественного для такого возраста, но почему пациента отдали именно мне, понять не могла. Обычно в больнице отдавали пациентов сторонним врачам либо в экстренных случаях, либо когда свободных рук уже не оставалось. Я и была тем самым спасательным плотом для нескольких больниц города. Взгляд упал на календарь на стене кухни — старая привычка, оставшаяся ещё с советских времён. И тут всё стало ясно: перед майскими праздниками все хитрые коллеги предпочли уйти в отпуск, а не трудиться в поте лица на благо Родине.

Спустя час я окинула взглядом старый, ветхий дом. Несколько раз постучала в дверь, но ответа не последовало. Заснул? Очень на это надеюсь, как бы ничего страшного не случилось. Оставив чемоданчик с медикаментами в кресле у двери, обошла дом кругом, заглядывая во все окна.

— Твою ж мать, — прошептала я и побежала к двери, попутно набирая номер скорой помощи.

К счастью, дверь оказалась не заперта. Спустя минуту я уже стояла около пациента, проверяя пульс. Слабый, едва ощутимый, неровный, но он есть.

— Иван Васильевич, меня зовут Анна Тимофеевна, меня прислали из пятой поликлиники, не волнуйтесь, я вам помогу.

Аккуратно переместила мужчины, которая уже опасно опрокинулась назад. Нет, его я точно не смогу переместить на кровать, значит остается в кресле. Доставая из чемодана прибор и начиная делать ЭКГ, я надеялась, что скорая сможет приехать вовремя. Я нервно кусала губу, худшие опасения подтвердились: сердечный ритм был нестабильный, требовалась немедленная госпитализация.

— Не волнуйтесь, Иван Васильевич, все будет хорошо. Мы скоро доставим вас в больницу и сделаем все необходимое.

Иван Васильевич слабо кивнул, но его взгляд оставался тревожным. Он посмотрел на меня усталыми глазами и прошептал:

— Спасибо.. что пришли..

Я кивнула и побежала к буханке, доставая кислородный аппарат. К счастью, Женька, коллега по работе, сделал все необходимое, чтобы я могла самостоятельно передвигать такие габариты. Аппарат был старым, но надежным. Я включила его, проверив, чтобы регулятор давления стоял на нужном уровне. Тихий шипящий звук кислорода заполнил комнату, создавая иллюзию спокойствия, хотя внутри меня чувствовалось нарастающее напряжение. Где эта гребанная скорая?

Я подошла к мужчине. Его губы уже приобрели синеватый оттенок — явный признак недостатка кислорода. Я аккуратно взяла его за плечо и помогла наклониться вперед, чтобы освободить доступ к лицу.

— Иван Васильевич, я сейчас помогу надеть вам маску, — мои слова звучали четко и ровно, годы тренировок, — вам станет легче дышать.

Я аккуратно приложила резиновую маску к лицу пациента, поправив ремешки, чтобы они плотно прилегали, но не сдавливали слишком сильно. Маска казалась громоздкой на лице пожилого мужчины, но я знала, что это жизненно необходимо. Как только маска заняла свое место, я почувствовала как плечи мужчины расслабляются. Его дыхание стало глубже, хотя все еще оставалось тяжелым.

— Лучше? — спросила я, наклоняясь ближе.

Иван Васильевич еле заметно кивнул, глядя на книжку, которую очевидно читал, прежде чем ему стало плохо. Я подавила в себе желание улыбнуться. Удивительно, как наше с ним настроение сегодня совпало. Мужчина тоже читал книгу «сумерки».

— Знаете, доктор, — спустя пару минут сказал больной, почувствовав себя лучше. — Моя жена всегда говорила, что в этих книгах есть доля правды. Что где-то там, за гранью нашего понимания, существуют другие миры, куда можно попасть, если очень захотеть.

Я улыбнулась, вспомнив собственные фантазии. С детства я демонстрировала необычную любознательность. Могла часами наблюдать за муравьями, строить модели молекул из конструктора и задавать бесконечные вопросы о том, как устроен мир. Родители всегда с удовольствием поощряли мои увлечения, ведь сами были поклонниками науки. Правда, папа предпочитал точные науки, а мама — гуманитарные.

Когда я пошла в школу, простор для фантазий и экспериментов расширился. Я легко опережала одноклассников по многим предметам, хотя благодаря этому фактически стала изгоем. Хмыкнула. Как будто что-то изменилось спустя тридцать лет.

Снова проверила пульс и дыхание пациента. Время тянулось медленно, ведь каждая минута была важна. Старалась сохранить спокойствие. Больше всего в жизни удручало, когда от меня ничего не зависело.

— Может быть, ваша жена была права. Я тоже люблю думать об этом, — перевела взгляд на любимую книгу.

Иван Васильевич взглянул на меня с нескрываемым интересом:

— Вы ведь врач, учёный. Как вы можете верить в такие вещи?

Я пожала плечами:

— Наука и фантазия не обязательно должны противоречить друг другу. Когда-то считалось, что болезнь вызывается злыми духами, а потом выяснилось, что это микробы. Казалось бы, фантастика, а оказалось правда.

— Да, супруга всегда говорила, что магия и наука не так уж далеки друг от друга.

Я улыбнулась.

— Именно. Взять хотя бы рентгеновские лучи. Сейчас настолько распространенное и понятное явление, которым мы пользуемся каждый день. А когда то было тайной, покрытой мраком.

— Интересно. А что, если и наши фантазии о других мирах станут когда-нибудь реальностью?

Я посмотрела мужчине в глаза и на секунду показалось, будто увидела в них азарт и какой-то странный блеск.

— Кто знает, Иван Васильевич, кто знает..

Когда прибыла скорая помощь, я передала пациента коллегам. Рассказала во всех подробностях об его состоянии, показала результаты ЭКГ и попросила сообщать о дальнейших изменениях в здоровье. Когда машина отъехала от дома, я почувствовала навалившуюся усталость, но в тоже время удовлетворение. Я знала, что сделала все возможное, а значит сделала все правильно.

Дома, решив поужинать как-нибудь в другой раз, устало направилась в душ. Пока струи воды смывали тяжесть сегодняшнего дня, я погрузилась в мысли. Ещё в подростковом возрасте я сильно увлеклась литературой. Наверное, в этом есть большая заслуга мамы, которая сначала решила заинтересовать меня чтением фантастики и фэнтези, а потом заставляла читать классику, которую я впоследствии тоже полюбила.

Читала книги одну за другой, погружаясь в миры, созданные авторами. В девять лет «Сумерки» Стефани Майер стали для меня настоящей находкой. Каждый год я перечитывала эту серию, находя в ней новые детали, пока однажды не начала задумываться о том, как устроены сами вампиры из этой вселенной. После окончания школы я поступила в МГУ на биологический факультет. Там я и дала волю своей фантазии.

Вышла из душа и укуталась в тёплый плед. После того как несколько месяцев назад ко мне переехала Алина после развода с мужем, я стала редко оставаться наедине с собой и своими мыслями. Теперь, когда меня никто не видел, было не стыдно снова перечитать подростковое чтиво. Не очень прилично женщине слегка за сорок читать такую литературу. Хотя тех же чувств она больше не вызывала, а того же Эдварда периодически хотелось стукнуть чем-нибудь тяжёлым, чтобы мозги быстрее заработали, я уютно устроилась.

Взяла в руки книгу и открыла страницу с закладкой. Ах, игра в бейсбол — моя любимая сцена!

Через несколько часов ощутила странное покалывание в пальцах, мир слегка качнулся, или это меня трясло? Голову пронзила резкая боль. Пыталась нащупать телефон под подушкой дрожащими пальцами.

— Анют, ты поздно звонишь, что-то случилось? — голос подруги казался таким далеким и нечетким.

— Алин.. кажется.. инсульт..

А дальше темнота.

Очевидно, иллюзия

Сознание медленно возвращалось ко мне, словно пробиваясь сквозь густой туман. Странное телесное ощущение легкости не давало покоя. Господи, я же только что пережила инсульт, разве должно быть так легко? Тело ощущается как нечто чуждое и незнакомое. В голове гулко пульсирует боль.

Глаза открылись сквозь агонию и слёзы. Мир вокруг кажется размытым, как будто смотришь через запотевшее стекло. Яркий свет режет глаза, заставляя их слезиться. Всё вокруг такое большое, огромное, пугающее. Мои руки кажутся короткими и неуклюжими, пальцы толстыми и неловкими. Пытаюсь пошевелить ими, но они двигаются медленно, словно против моей воли.

Что за чёрт?

— Алина? — попробовала позвать подругу, которая наверняка уже примчалась спасать.

Резко замолчала.

— Али...на? Что? Это я говорю?

Из моей груди вырывается детский, тонкий голосок, совсем непохожий на мой привычный голос. Ну ничего, после инсульта и не такие сюрпризы тело может преподнести.

«Анна, хватит паниковать, пора действовать. Ты же врач, разберёмся как-нибудь. И не в такие переделки попадали».

Миллионы вопросов крутятся в голове, не давая покоя. Хочу кричать, звать на помощь, но губы дрожат, и звуки, которые я издаю, больше напоминают детский лепет, нежели речь взрослого человека.

Огладываюсь вокруг, пытаясь найти хоть какую-то опору, но вижу лишь странные игрушки и яркие картинки на стенах.

— Помогите! — наконец вырывается из меня крик, но звучит жалким и слабым.

— Помогите, чёрт возьми! — предприняла ещё одну попытку, и наконец услышала чьи-то шаги.

— Изабелла Мэри Свон, откуда ты знаешь такие грубые слова? Это папа тебя научил? Чарли! Чарли!

Женщина подбежала ко мне и лёгким движением подняла на руки. Однако силёнки у неё оказались немалые...

— Где я? — глухо вырвалось из моего горла. — Мне нужен врач, у меня был инсульт, мэм.

— Белла... — со страхом в голове прошептала я. Нет, всё-таки девушка.

Ей на вид было около восемнадцати лет, совсем юная. Длинные каштановые волосы спадают на хрупкие плечи. Лицо миловидное, очень мягкое, ярко-голубые глаза.

— Рене, что случилось? — в комнату ворвался мужчина, и в его глазах отразился ужас, когда он увидел меня.

— Девочка, моя малышка, — меня осторожно перехватывают мужские руки. — Рене, собирайтесь, мы везём её в больницу.

Молча оцениваю ситуацию. Если эти люди вломились в мой дом и теперь собираются меня убить или сделать что-то похуже, то я должна вести себя аккуратно. В больнице я смогу обратиться в полицию и решить этот вопрос.

Мужчина, которого я окрестила здоровяком (иначе не скажешь, ведь он поднял меня, весившую пятьдесят килограммов с хвостиком, с такой лёгкостью), дождался, пока девушка оденется, и передал меня ей в руки. На каких они стероидах?

Посадили меня на стул и оставили одну на мгновение. Этого оказалось достаточно, чтобы я успела окинуть взглядом комнату и заметить выход. Вскочила и направилась на ватных, плохо слушающихся ногах в сторону спасения. Что они мне вкололи?

Почти завернув за угол, неожиданно заметила маленькую девочку с кровью на голове. Глаза расширились от ужаса. Неужели они и её похитили? Сделав осторожный шаг в её сторону, она повторила моё движение. Ещё один шаг — и снова та же реакция.

— Не может быть, — беззвучно прошептала я.

Маленькая девочка с кровью на голове отражала каждое моё действие.

Оглушительный крик раздался на весь дом. Этой девочкой оказалась я.

В машине меня усадили в детское кресло на заднее сиденье. Сопротивляться не стала: если мозгу так хочется устраивать подобные галлюцинации, то пусть. Слово «галлюцинация» внезапно вспыхнуло в моём сознании, как маяк в шторме. Вспомнила всё, что читала о психозах, вызванных стрессом, переутомлением, хроническим недосыпанием и предсмертной комой. Врачи тоже люди, и наш мозг порой отказывается справляться с нагрузками. Но эта мысль не принесла облегчения, наоборот, усилив чувство беспомощности.

Как понять, что происходит вокруг? Умерла ли я и это «рай»? Или это предсмертная агония? Может, всё это мне мерещится, а на самом деле я лежу в психиатрической клинике, привязанная по рукам и ногам?

Нет, это нереально. Видела, как пациенты умирают, но никогда не оказывалась по ту сторону экрана.

Мозг, перегруженный адреналином и кортизолом, очевидно, создаёт иллюзии, защищаясь. Галлюцинации — это защитный механизм, способ справляться с невыносимым стрессом. Но зачем мне эти знания сейчас? Почему я не могу просто вернуться к реальности?

Может, мой мозг проверяет меня? И сталкивает с самыми страшными страхами? Потеря контроля, неудачи, смерть в одиночестве — возможно, всё это было частью моих подсознательных тревог?

Как выбраться из этого кошмара? Как вернуть контроль над ситуацией? Закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Медленно, глубоко вдохнула и выдохнула, повторяя несколько раз, пока шум в ушах от паники не стих.

Сердцебиение успокоилось. Сейчас открою глаза и окажусь либо в больничной палате, обвешанной трубками после инсульта, либо в своей квартире.

Только собралась открыть глаза, как меня вытащили из машины. Попытка не удалась. Ладно, не страшно.

Открываю глаза и вижу скромное здание с вывесками на английском языке. Английском?! В голову яркая вспышка понимания приходит: два человека, доставившие меня сюда, говорили не на родном русском. А я их прекрасно понимаю. Хотя иностранный язык входил в университетскую программу, знала я его откровенно слабо. Но их почему-то понимаю. Мозг, что ещё можешь мне подкинуть?

Меня внесли к добродушному дядюшке-доктору с усами, я невольно сравнила его с Якубовичем. Хихикнула, пока он осматривал моё новое тело.

— Мистер и миссис Свон, с вашей дочкой всё будет хорошо, но зашивать придётся, — произнёс доктор. — Она у вас всегда такая спокойная?

Так погрузилась в размышления о странностях своего состояния, что игнорировала боль в голове. Диагноз был очевиден: кровь текла по лбу.

Взглянула на пару и подумала. Внешне это тело действительно напоминает их. Попробовала вспомнить, встречала ли раньше кого-то из них, но теория о событиях, связанных с кем-то из прошлого, быстро развеялась. Ни их, ни доктора, ни эту больницу я прежде не видела.

— Нет, доктор, она ведёт себя очень странно, — всхлипнула женщина.

— Согласен, очень странно, — добавил мужчина, видимо, её супруг. — Может, у неё сотрясение мозга?

— Проверим перед операцией, не беспокойтесь.

Надели на меня маску, как пару часов назад я надевала на бедного Ивана Васильевича. Под шум угасающего сознания размышляю, как он там? Живой ли? Стало ли ему легче?

Во второй раз за сутки теряю сознание. Только бы это не стало привычкой.

Мое имя Белла Свон

Я не знаю, где я. Точнее, я вообще ничего не знаю — ни кто я, ни где нахожусь. Всё вокруг меня погружено в абсолютную темноту, и эта тьма настолько плотна, что кажется, будто её можно потрогать. Но я не чувствую своего тела. Нет рук, чтобы ощупывать пространство, нет ног, чтобы сделать хотя бы шаг. Я не дышу, потому что мне нечем дышать. Нет воздуха, нет лёгких.

Это состояние похоже на сон, но я уверена, что не сплю. Я просто существую… где-то там, где нет ничего. И вдруг передо мной появляется силуэт. Сначала едва различимый, словно призрак, потом всё отчётливее. Это человек, мужчина, сидящий в каком-то странном кресле. Его руки лежат на подлокотниках, голова слегка наклонена вперёд. Я хочу подойти ближе, но не понимаю, как это сделать. У меня ведь нет тела! Но мысль о движении заставляет меня приближаться к нему. Как? Не знаю. Просто думаю: «Иди», — и двигаюсь.

Лицо мужчины приобретает более чёткий силуэт, он кажется мне знакомым. Но кто это? На вид лет семьдесят, седой и очень слабый. Я пытаюсь дотянуться, дотронуться до него, но ничего не выходит.

Когда наши взгляды наконец пересекаются, я чувствую лёгкий толчок внутри себя, словно что-то важное должно было произойти именно сейчас. Глаза мужчины светятся янтарно-красным, и волна дрожи окутывает всё пространство.

Осознание пробило меня. Меня зовут Анна, мне 46 лет. Я — дочь Тимофея и Люды, людей, которые научили меня ценить жизнь во всех её проявлениях. У меня есть прекрасная дочка Ева, которая в этом году заканчивает университет. Когда она родилась, я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. Она моя радость, мой свет, моя жизнь. Как она там? Надеюсь ее будущий муж сможет о ней позаботится. Утро начинается для меня с чашечки ароматного кофе, который согревает душу и помогает встретить новый день с улыбкой.

Я — врач-генетик, и эта профессия стала для меня не просто работой, а настоящим призванием. Генетика — это удивительный мир, где каждая клетка рассказывает свою уникальную историю.

Я вспомнила всё. Я вспомнила себя. И вспомнила мужчину, сидящего в кресле и смотрящего на меня неподвижным взглядом хищника.

Это Иван Васильевич.

— Найди меня, — произносит он тихим, но чётким голосом.

Эти слова звучат как приказ, как просьба, как мольба. Они эхом раздаются в моей голове, заставляя сердце биться быстрее, хотя я точно знаю, что сердца у меня больше нет. Что значит «найти»? Где искать? Здесь, в этой бесконечной темноте, или там, в мире живых?

— Но как? — пытаюсь спросить я, хотя голос мой остаётся беззвучным.

Иван Васильевич улыбается, и эта улыбка кажется мне такой родной, такой настоящей.

— Ты уже нашла, — отвечает он. — Просто продолжай идти.

И тут я замечаю, что пространство вокруг нас начинает меняться. Темнота уходит, оставляя место свету, мягкому и тёплому.

***

— Белла, солнышко, просыпайся, — мягкий голос женщины потревожил моё сознание.

Ещё чуть-чуть, и я бы с разочарованием вздохнула. Хорошо, что сдержалась.

Я открыла глаза и осмотрела комнату. Я находилась в простенькой, но уютной комнате. Большая деревянная кровать, на которой находилось это маленькое тело, в котором я оказалась. Прикроватная тумбочка с ретро-лампой, комод и небольшой письменный стол. Стены комнаты украшены несколькими фотографиями и картинами. Возможно, среди них есть семейные фотографии или пейзажи, характерные для тихого провинциального быта. Хм…

Перевела взгляд на девушку. Явно обеспокоена, встревожена. Такая юная и уже с ребёнком? Улыбнулась ей, сигнализируя, что со мной всё в порядке. Открывать рот пока не осмеливаюсь, нужно многое обдумать.

— Хочешь покушать?

Хотела молча отказаться, но живот предательски буркнул. Пришлось кивком согласиться. Пока девушка ушла готовить, предположительно, кашу, села на кровать и запустила мыслительный процесс.

Что, чёрт возьми, тут происходит?

В том, что это не сон, я больше не сомневалась, уж слишком сильно чувствовалась боль после наложения швов. Что тогда? Быть может, я умерла?

Идея переселения душ всегда казалась мне захватывающей, словно мост между мирами, где границы жизни и смерти становятся зыбкими. Представьте себе: вы умираете, но ваше сознание, ваша сущность, не исчезает навсегда, а переходит в новое тело, которое тоже покинуло этот мир. Это как будто две реки встречаются в одном потоке, продолжая своё течение в новом направлении.

Научные исследования пока не подтверждают существование такого явления, но некоторые факты заставляют задуматься. Например, теория квантовой запутанности предполагает, что частицы могут быть связаны между собой независимо от расстояния. Если применить эту идею к сознанию, можно предположить, что наша душа, будучи своего рода энергетической сущностью, может существовать вне физического тела и перемещаться в другие формы.

Мои размышления прервала девушка… как её тот мужчина назвал? Рене? Хм, что-то очень знакомое.

Ох, как бы сейчас эта девочка удивилась, узнав, о чём думает её маленькая дочка, то есть я.

— Белла, пойдём, малышка, — голубоглазая аккуратно взяла меня на руки и спустилась по лестнице на первый этаж, следуя на кухню.

Меня усадили в детский стульчик, подвинули крохотный столик и, набрав на ложку кашу, приготовились кормить. Я поджала губы и хмуро посмотрела на Рене. Также хмуро забрала ложку и сама начала кушать. Нет уж, пусть лучше думают, что их дочь сошла с ума, чем кушать с чьих-то рук. Мне всё-таки 46, я состоявшаяся дама.

Сначала девушка очень удивилась, потом обрадовалась, а потом крикнула: «Чарли, смотри!», и на кухню вошёл мужчина в полицейской форме. Мужчина, а скорее молодой человек, строго поджал губы.

— Рене, ты с ума сошла? — он устало потёр глаза. — Белле только что наложили швы, ей нужно лежать в постели, а желательно спать и набираться сил.

— Хорошо, сейчас она поест, и я отнесу её, уложу её. Ребёнку ведь нужно кушать, не правда ли?

Я молча поедала свою кашу и наблюдала за этим спектаклем. Неполадки в раю. А казались такими милыми. Мысль о том, что я посчитала их маньяками-похитителями, была мгновенно отброшена в дальний угол.. чтобы не смущала.

— Лучше бы обрадовался, что она научилась ложку в руке держать, — уже обиженно продолжила девушка. — А я говорила, наша Белла — самый продвинутый ребёнок в Форксе, — и тихо, но язвительно добавила: — Хотя это же Форкс…

Я замерла. Эти имена показались мне знакомыми, но я не могла понять, откуда. Вдруг меня осенило: Форкс, Чарли, Рене, Белла… Это же персонажи из книг Стефани Майер! Моих любимых книг! Меня пронзила мысль: неужели я оказалась во вселенной «Сумерек»?

Сердце забилось быстрее, когда я осознала, что моё имя теперь Белла Свон, и я нахожусь в теле двухлетнего ребёнка. Как такое возможно? Что произошло? Вопросы роились в моей голове, но одно было ясно: моя жизнь изменилась навсегда, и этот бардак мне придётся разбирать самой.

Первое время

Первые несколько недель... нет, всё-таки месяцев... дались мне очень тяжело.

Во-первых, само осознание того, что я заперта в этом маленьком, хрупком, неуклюжем теле, выбивало меня из колеи. Хотя это мягко сказано. В первые дни я больше спала, чем пыталась решить проблему. Организму ребёнка требуется гораздо больше сна, чем взрослому, и в конце концов я незаметно для себя отключалась на самых интересных мыслях.

Во-вторых, мне пришлось пройти все стадии принятия несколько раз, чтобы наконец понять: я здесь надолго. Сколько всего я перепробовала, пока не пришла к этому выводу, страшно подумать.

Но в этой жизни действительно были плюсы. Я, конечно же, жива. Подумав об этом хорошенько, решила, что лучше снова начать жизнь, чем лишиться её вовсе. Тем более с моими знаниями, опытом и устоявшимися взглядами. Никаких сомнительных решений, детских неожиданностей, подростковых проблем и нервотрёпки.

И, конечно же, я начала с самого начала, потому что тело этой Беллы — то есть моё тело — абсолютно неуправляемо! У девочки явно были проблемы с координацией, дикцией и ножками. У ребёнка в таком возрасте уже были зачатки плоскостопия!

В этом, конечно, виновата Рене. Девушка периодически вызывает у меня передёргивание лица. Вот, например, неделю назад она принесла мне несколько килограммов конфет и ушла в другую комнату наводить красоту на лице. Оставить такое количество сладостей рядом с ребёнком, который ещё не знает чувства меры! Любой нормальный малыш съел бы это всё и не подавился до тех пор, пока его лицо не покрылось бы аллергической реакцией, в лучшем случае.

Объяснить эту простую истину я решила координатным методом. Конфеты спрятала в пакет, а фантики разбросала по всей комнате. Ужас от осознания того, что Рене наделала, быстро отразился на лице девушки, когда она увидела эту картину. Но она успокоилась быстро, когда через минуту я «случайно» вытащила пакет с целыми сладостями, чтобы её угостить.

Первые шаги давались с трудом. Каждое движение, каждый звук — это была целая тренировка. Я училась заново ходить, говорить, контролировать своё тело, словно осваивала совершенно новый вид спорта, где я — одновременно и спортсмен, и тренер, и судья. Плоскостопие, к слову, оказалось не единственной проблемой. У Беллы — то есть у меня — обнаружился ещё и лёгкий сколиоз. Рене, заметив это больше благодаря мне, чем самой себе, поспешила отвести меня к врачу — молодому, немногословному, но, кажется, весьма компетентному ортопеду.

Он назначил лечебную гимнастику, и теперь часть моего дня занимали упражнения, которые я выполняла с большой охотой и упорством. Рене, к её чести, терпеливо помогала, подбадривала и даже приносила сладкие батончики в качестве поощрения — в разумных количествах, конечно. Она старалась избегать прошлых ошибок, и я ценила это.

Рене — человек с добрым сердцем, просто немного рассеянная и не всегда внимательная к мелочам. Но в остальном она была хорошей девушкой и сильно напоминала мне мою дочку.

Я представляла её: смех и слёзы, разочарования и радость от успехов… И я понимала, что моя задача — жить дальше, жить полноценно, чтобы когда-нибудь снова увидеть её. Чтобы встретиться с ней, уже не как призрак из прошлого, а как её мама, сильная, здоровая и полная жизненных сил. Пока это казалось невозможной мечтой, но я цеплялась за неё, как за последнюю надежду. Да, я тешила себя надеждой однажды сказать моей маленькой принцессе: «Это я, твоя мама. Невозможно, дочурка, но это я». И всё же, пока я старалась не думать об этом. Может быть, эгоистично, но каждый раз на глаза накатывали слёзы от осознания, что в том мире она осталась одна.

Нет, не одна. Я отдёрнула себя от этой мысли. У неё прекрасный парень, который скоро станет её мужем, а может быть, уже стал. Я уверена, у них всё будет хорошо. Алина точно присмотрит и будет рядом.

С отцом Чарли было непросто. Первые встречи сопровождались его молчаливым, полным тревоги взглядом. Он замечал, что его Белла стала другой.

Мне пришлось брать его милым штурмом — засыпать его детскими историями, рисовать ему каляки-маляки, рассказывать смешные небылицы. Постепенно лёд в его сердце начал таять. Он увидел во мне не только изменившуюся дочь, но и живого, интересного ребёнка, полного сюрпризов.

Чарли, как потом выяснилось, всё-таки был шерифом. И вот тут началось самое интересное. Он стал брать меня с собой в участок. Я быстро нашла общий язык с его коллегами — они были добрыми, забавными и всегда готовыми поддержать беседу со мной, удивляясь, как маленькая девочка так быстро выросла.

Однажды, воспользовавшись отсутствием всех в участке, я решила открыть кабинет Чарли. Меня привлёк сладкий аромат конфет, доносившийся оттуда. Рене спрятала все конфеты и выдавала исключительно маленькими дозами. Взяв свою шпильку из волос, я ловко отперла замок. Когда-то в моём советском детстве мы проворачивали подобное с ребятами из двора.

Чарли вернулся раньше времени и застал меня за лакомством. Его глаза расширились от удивления, но в них не было гнева. Он осторожно спросил, как я это сделала. Я испугалась, но быстро сообразила: «Я видела это в фильме! — сказала я ему. — Просто повторила!»

Он долго смотрел на меня, затем тихо засмеялся. Он не только не ругал меня, но и стал рассказывать всем вокруг об этом случае, с гордостью называя меня своей маленькой «взломщицей». С тех пор наши отношения стали ещё теплее и доверительнее. Он наконец-то принял меня такой, какая я есть, — новой, изменившейся, но всё ещё его дочерью.

Отношения Рене и Чарли начали портиться незаметно, словно тающий ледник. Сначала это были мелкие ссоры, недомолвки, прохлада в общении. Я, хоть и была ребёнком физически, но мой недетский разум видел, как меняется атмосфера в доме. Тишина, прерываемая лишь тихим вздохом Чарли, заменяла прежний весёлый шум.

Чарли… Он словно увядал на глазах. Его широкая улыбка, раньше озарявшая весь дом, стала редкостью. Он стал больше молчать, засиживаться за работой допоздна, а утром выглядел уставшим и измождённым. Я видела, как он смотрит на Рене, и в этих взглядах было столько боли, столько неизбывной печали, что у меня сжималось сердце. Он пытался поддерживать видимость нормальной жизни ради меня, но я видела — его мир рассыпается.

Я понимала, что их отношения трещат по швам, что развод — лишь вопрос времени. Эта мысль была тяжёлой. Я успела полюбить их обоих, и сама идея того, что они расстанутся, вызывала у меня невыразимую боль. Я старалась быть хорошей дочерью, старалась поддерживать их, по-своему, детски, но ничего не могла сделать. Я только наблюдала, как рушится их мир, готовясь к неизбежному — к пустоте, которая останется после их расставания.

И я знала, что развод неизбежен. Потому что они, книжные прототипы, развелись. «Сумерки», мир Стефани Майер… Детский лепет, фантазии. Или нет?

Сейчас, сидя на коленях у Рене, я склоняюсь к другой версии. Инсульт. Да, я перенесла инсульт. Сильные повреждения головного мозга, возможные нарушения памяти и восприятия… Это объясняет всё. Этот мир, эти люди… Они кажутся такими реальными, но одновременно и нереальными, как мираж. Всё вокруг — яркое, насыщенное, но как будто не совсем настоящее.

Хотя, скорее всего, это просто призма моего детского тела. Это реальность. Новая, чужая, но реальная.

Моя прежняя жизнь — размытый, неуловимый сон. Вместо уютной квартиры, профессии и родных — этот маленький домик, запах пирога, который печёт мама, и бесконечные игрушки. Всё так… реально. Слишком реально, чтобы быть плодом больного воображения.

А что будет, когда я встречу Калленов? Эдварда? Этот вопрос преследует меня в каждом сне. Сейчас я — ребёнок, беззащитное существо. Но я помню книги, я знаю их историю. Знаю, что ждёт меня в будущем. Знаю о его способностях, о его холодной красоте, о его опасности. Страх — естественное чувство, но он смешивается с… любопытством? Заинтригованностью?

Я не могу предсказать свою реакцию. Буду ли я паниковать, бежать? Или… попробую понять их? Попробую найти свой путь в этом необычном мире, в этой реальности, в которой я стала Беллой Свон? Возможно, моё знание будущего даст мне преимущество. Возможно, я смогу изменить что-то, предотвратить что-то. Пока я только маленькая девочка, но я готовлюсь. Я готовлюсь к встрече с Калленами. И я не знаю, что будет дальше. Но я буду жить. Я буду выживать. В этом новом, необычном мире.

Перемены

Я стояла посреди улицы, чувствуя, как мои крошечные ножки замирают на месте. Солнце ласково грело мои щеки, но внутри меня вдруг похолодело. Голос Рене звучал мягко, но я уловила в нём нотки напряжения. Она спросила, хочу ли я поехать жить туда, где тепло. Тепло… Как же много значений скрывается в этом простом слове!

Но я молчала. Молчание казалось мне единственным возможным ответом. Что я могла сказать?

Тишина затягивалось. Рене смотрела на меня с надеждой и тревогой. Её рука слегка дрожала, когда она гладила меня по голове. И тогда я решилась. Мои губы дрогнули, и я произнесла:

— Мама, а почему мы не можем просто остаться здесь? Здесь тоже бывает тепло…

Эти слова вырвались сами собой, словно инстинктивный протест против неизбежности. Но в глубине души я знала, что это бесполезно. Развод — это не то, что можно остановить словами.

Рене присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной. Её глаза были полны грусти и нежности, но в них читалась и решимость. Она взяла меня за руки и заговорила медленно, выбирая слова с осторожностью:

— Белла, милая, ты права. Здесь тоже бывает тепло. Но дело не только в погоде. Папа и я решили, что нам лучше пожить отдельно. Это не значит, что мы перестали тебя любить. Просто иногда взрослым людям нужно время, чтобы разобраться в себе.

— Но почему? — спросила я, и мой голос прозвучал тоньше, чем хотелось бы. — Почему нельзя просто остаться вместе?

Рене вздохнула, и на её лице промелькнуло выражение, которое я позже узнала как смесь вины и облегчения.

— Порой люди меняются, Белла. И даже если они продолжают любить друг друга, им становится трудно быть вместе. Но ты всегда будешь нашей любимой девочкой, понимаешь? Ни папа, ни я никогда не оставим тебя одну.

Я кивнула, хотя внутри меня всё ещё царил хаос. Мои мысли метались между прошлым и настоящим Я пыталась представить, как будет выглядеть наша новая жизнь, но образы казались размытыми и неопределёнными.

— Пойдём домой, — предложила Рене, поднимаясь и протягивая мне руку. — Давай поговорим ещё. Я уверена, что ты поймёшь.

Я взяла её за руку, и мы пошли обратно к дому. Солнечный свет играл на листьях деревьев, и ветерок шевелил мои волосы. В этот момент я почувствовала себя действительно маленькой девочкой.

Мы вошли в дом, и Рене усадила меня на диван. Она принесла мне стакан молока и печенье, словно пытаясь компенсировать своим вниманием то, что не могла предложить стабильностью. Я сидела молча, обдумывая её слова.

Несколько следующих дней пролетели в напряжённом ожидании. Каждый вечер, ложась спать, я прислушивалась к звукам, доносящимся из родительской спальни. Раньше Чарли редко повышал голос, предпочитая решать конфликты тихо и спокойно. Но теперь всё изменилось. Его голос звучал громко и гневно, наполняемый отчаянием и бессилием.

— Ты не можешь забрать её! — кричал он, и его слова эхом отдавались в тишине ночи. — Она моя дочь, и я имею право видеться с ней каждый день!

Рене отвечала ему тише, но её голос был твёрдым и решительным:

— Чарли, ты знаешь, что это лучшее решение. Феникс — идеальный город для нас. Там тепло круглый год, и Белле будет хорошо.

Их споры длились часами, и каждое слово, каждая реплика отзывались болью в моём сердце. Я понимала, что Чарли боится потерять меня, боится, что переезд лишит его возможности быть частью моей жизни. Но в то же время он осознавал, что Рене права. Переезд действительно мог пойти мне на пользу.

Иногда, лежа в кровати, я представляла, как бы я поступила на их месте.

Я усмехнулась, вспоминая свою прошлую жизнь. Всё начиналось прекрасно. Мы встретились случайно, на каком-то корпоративе. Его улыбка, его шутки — всё завораживало. Он был уверен в себе, но не высокомерен, умён, но не зануден. Наши свидания были полны романтики и страсти. Мы проводили часы напролёт, разговаривая обо всём на свете, смеясь над мелочами. Через полгода я переехала к нему, а через год мы поженились. Всё казалось идеальным.

Работа занимала большую часть моего времени. Я строила карьеру, стремилась к успеху, и он поддерживал меня. Но постепенно наши встречи стали реже, разговоры короче. Мы жили в одном доме, но наши пути почти не пересекались. Вечером он приходил поздно, уставший, а я уходила рано утром, чтобы успеть к пациентам. Так прошло несколько лет.

Беременность стала неожиданностью. Я сначала обрадовалась, но потом поняла, что это событие разделило нас ещё больше. Он стал отдаляться, проводя всё больше времени вне дома. Сначала я списывала это на стресс, на его занятость. Но однажды я нашла сообщение на его телефоне. Одно короткое сообщение, но оно разрушило всё. Он изменял мне. Долгие годы. Ложь, обман, предательство — всё это обрушилось на меня разом.

Сначала я хотела уйти, бросить всё и сбежать. Но дочка… Она родилась такой маленькой, такой беззащитной. Я не могла оставить её. Мы развелись, и я взяла её с собой. Первые месяцы были адом. Каждый взгляд на неё напоминал мне о предателе. Её черты, её улыбка — всё было похоже на него. Я ненавидела её за это, хотя понимала, что это несправедливо. Но со временем сердце оттаяло. Дочка росла, становилась самостоятельной, и я увидела в ней личность, отдельную от отца. Я полюбила её всей душой, и эта любовь помогла мне пережить боль.

Мужу я не простила. Никогда. Даже спустя годы я не могла забыть предательство. Оно осталось шрамом на душе. После развода я окунулась в работу ещё глубже. Карьера стала моим спасением, моим утешением. Короткие романы, случайные встречи — всё это не приносило настоящего счастья. Я искала любовь, но находила лишь иллюзии. Настоящая любовь осталась в прошлом, и я смирилась с этим.

День переезда был серым и пасмурным, словно сам воздух предвещал предстоящие перемены. Чарли провёл большую часть утра, собирая наши вещи и помогая загрузить их в машину. Он старался выглядеть невозмутимым, но я видела, как его пальцы нервно теребят ключи, когда он подходил к двери. Рене была сосредоточена и деловита, её движения были быстрыми и уверенными, словно она боялась, что Чарли снова начнет уговаривать ее остаться.

Когда пришло время прощаться, Чарли притянул меня к себе и крепко обнял. Его грудь вздымалась от глубоких вдохов, и я чувствовала, как он борется с эмоциями. Он шептал мне на ухо, что всегда будет рядом, что я могу позвонить ему в любое время, и что он будет ждать моего возвращения. Его слова звучали искренне, но в них слышалась боль.

— Береги себя и маму, Белла, — сказал он, отпустив меня. — И помни, что я люблю тебя.

Рене нежно взяла меня за руку и повела к машине. Я обернулась и увидела, как Чарли стоит на крыльце, его фигура выделялась на фоне дома. Он поднял руку в знак прощания, и я ответила ему тем же жестом. В этот момент я почувствовала, как комок подкатывает к горлу, но сдержала слёзы. Я знала, что вернусь, что это не конец, но всё равно было больно оставлять его одного.

По дороге в аэропорт Рене рассказывала мне о нашем новом доме. О большом дворе, где я смогу играть, о комнате, полной игрушек, и о детском саде, куда я пойду учиться. Её голос был радостным и взволнованным, но я заметила, как её руки крепко сжимают руль, словно она боится выпустить контроль над ситуацией. Мысли о новом месте вызвали у меня смешанные чувства: интерес и страх одновременно, спасибо хотя бы на том, что там не будет вампиров.

Аэропорт был полон людей, спешащих по своим делам. Мы быстро зарегистрировались и прошли проверку безопасности. Чарли не пришёл проводить нас, и я подумала, что, возможно, это было правильно. Прощание было слишком болезненным, и дополнительные минуты могли только усугубить ситуацию.

Когда объявили посадку, Рене взяла меня за руку и повела в нужном направлении. Я взглянула назад, надеясь увидеть Чарли, но его нигде не было видно. Только бесконечная толпа пассажиров, спешивших занять свои места.

Полёт прошёл быстро, и вскоре мы приземлились в Финиксе. Город встретил нас жарким солнцем и сухим воздухом. Рене вела машину к нашему новому дому, рассказывая о местных достопримечательностях и планах на ближайшие дни. Я слушала её вполуха, погружённая в свои мысли.

Когда мы подъехали к дому, Рене открыла ворота, и я впервые увидела наше новое жилище. Дом был красивым, но холодным и чужим. Рене сразу же повела меня внутрь, показывая комнаты и объясняя, где будет находиться моя спальня. Комната была яркой и солнечной, с множеством новых игрушек и книг. Но я не испытывала радости. Я чувствовала себя гостьей в чужом доме, и это ощущение усиливалось с каждой минутой.

Вечером, когда Рене уложила меня спать, я долго лежала в темноте, прислушиваясь к звукам нового дома. Скрип половиц, шёпот ветра за окном — всё это было непривычно и тревожно. И хотя я знала, что вернусь, эта уверенность не давала покоя.

***

Розали

Детская площадка утопала в редком осеннем тумане, навевая ощущение призрачности и нереальности. Пасмурный день, необычный для Феникса, завораживал холодной сыростью и густотой облаков, закрывавших солнце. Небо сливалось с горизонтом, создавая сюрреалистичный пейзаж, столь непривычный для этого жаркого штата.

Обычно я избегала открытых пространств, предпочитая укрываться от солнца в тени лесов и прохладных комнат. Однако сегодня, вопреки привычке, я позволила себе окунуться в атмосферу человеческой радости и энергии, привлечённая желанием увидеть детей вблизи.

Рядом со мной стоял Эммет, крепко сжимавший мою ладонь. Он чувствовал мою тревогу и пытался подбодрить, говоря, что пасмурный день идеально подходит для подобных прогулок. Облачность защищала нашу кожу от солнечных лучей, давая возможность насладиться видом игрой малышей.

Одинокая фигура, стоявшая на краю площадки, привлекла моё внимание. Маленькая девочка с большими глазами и серьезным выражением лица, резко контрастирующим с озорством других детей. Её взгляды казались тяжелыми, словно она пыталась удержать внимание на каком-то внутреннем видении, недоступном остальным.

Внезапно я поймала тонкий, неповторимый аромат, исходивший от девочки. Я сделала шаг ближе.

Девочка повернулась, встретившись со мной взглядом. В её глазах мелькнул страх. Я невольно приблизилась, инстинктивно желая понять, что скрывается за этим странным вниманием.

Эмет поспешил остановить меня, мягко взяв за локоть:

— Тише, Роузи. Помни, мы здесь временно. Нельзя привлекать внимание. Я тоже чувствую, как она пахнет, хорошо, что мы только после охоты.

Он был прав, но только в одном. Насчёт безопасности следовало соблюдать осторожность. Но в девочке меня привлек отнюдь не запах, а серьезный взгляд на детском лице. Позволив себе взглянуть на девочку ещё раз, я увидела беззаботную улыбку, озарившую ее лицо. Показалось? Я откинула мысли и сделала шаг назад.

Мы покинули детскую площадку, оставляя позади влажный туман и очарование дождя.

*Белла*

Я стою посреди детской площадки, куда меня привела Рене в надежде, что я начну социализироваться, иначе говоря, пойду жрать песок с другими детьми. Девушка лучезарно улыбается, довольная, что наконец смогла пристроить меня в самый престижный детский сад города. Только вот радость мамы совершенно чужда мне.

Эти забавные дети вокруг кажутся скорее источником беспокойства, чем радости. Их постоянные вопли, слезы и бесконечные игры утомляют моё сознание профессионала, привыкшего к тишине кабинета и чёткости научной дискуссии. Единственное желание сейчас — оказаться дома, уткнуться лицом в книжку или заняться привычным делом — просматривать данные секвенирования ДНК, анализировать мутации и выявлять наследственные заболевания. Вместо этого приходится наблюдать за соседскими детьми, слушая шум толпы, смешанный с голосом матери, зовущей меня обратно к песочнице. Да-да, иду, я как раз проголодалась, где мой песочек?

Вздохнув глубоко, я бросаю взгляд на родителей вокруг. Все такие молодые, энергичные, озабочены проблемами воспитания своего чада, увлечённые болтовнёй друг с другом.

И тут я замечаю нечто необычное. Среди играющих детей и взрослых возникает тревожное чувство наблюдения. Будто чьи-то невидимые глаза изучают каждое мое движение. Оборачиваюсь, ища источник дискомфорта, и обнаруживаю мужчину и женщину, стоящих неподалеку. Их внешний вид поразительно напоминает мне кого-то: высокий красивый мужчина с мускулистой фигурой и высокая длинноволосая красавица с холодным взглядом. О Господи, это Розали и Эмет Каллены?!

«Это невозможно», — говорю я сама себе. Согласно канонам серии, мы должны встретиться значительно позже, когда я стану подростком. Но почему они появились здесь и сейчас? Быть может, моя новая реальность кардинально отличается от оригинальной линии сюжета? Либо это очередной сюрприз судьбы, либо какая-то загадочная аномалия пространственно-временного континуума.

Паника охватывает меня мгновенно. Мысленно прокручиваю возможные сценарии развития событий. Например, Розали заметит что-то подозрительное в моем поведении и решит поделиться своими подозрениями с семьёй. Тогда они начнут активно интересоваться мною, вызывая повышенное внимание и ставя под угрозу всю нашу безопасность.

Ещё хуже, если сюда приедет сам Эдвард, главный объект обожания миллионов читательниц. Его незрелость и отсутствие контроля над собственной жаждой превратятся в реальную опасность для маленькой девочки вроде меня. Мой мозг рисует кошмарные картины будущего, в котором хрупкое тело погибнет в результате встречи с голодным вампиром.

Но тут срабатывают инстинкты опытного медика и учёного. Именно там я усвоила главное правило врачей: держать эмоции под контролем и трезво оценивать ситуацию. Начинаю дышать глубже, концентрируясь на окружающей обстановке и внутреннем спокойствии.

Решив применить профессиональные навыки, приступаю к самоанализу. Моё положение крайне сложное, но далеко не безнадежное. Необходимо научиться прятать свое истинное «я», оставаться незаметной и не вызывать подозрений у окружающего мира. Надо создать иллюзию нормального детства, несмотря на внутреннее сопротивление. Никаких проявлений взрослого поведения, никаких мудрых советов родителям и чрезмерно развитого кругозора. Иначе привлечь внимание мистического сообщества станет вопросом времени.

Осторожно оглянувшись назад, убеждаюсь, что никто не смотрит на меня внимательно. Медленно поворачиваюсь вновь к источнику тревоги и решаю показать самую искреннюю улыбку ребёнка. Проигрывая роли в голове, делаю глубокий вдох и принимаю решение начать новую главу своей жизни — существование в качестве обычного малыша. Пусть вселенная решает судьбу. А пока попробуем насладиться играми на площадке, словно обычный ребёнок. Хотя, честно говоря, понимание ситуации делает это занятие весьма сомнительным удовольствием.

Давайте сюда ваш песок, я готова есть его граблями

Личный бенефис гениальности

О, какая прелесть эта детская маска! Сижу себе на травке, хохочу глупенькие шутки, болтаю о лошадках и сладостях. Вся твоя сущность растворяется в детском лепете, а изнутри кипит буря мыслей, планов и вопросов.

Главное достоинство моей новой оболочки — абсолютная неприметность. Люди привыкли воспринимать маленьких детей поверхностно, не задаваясь серьезными вопросами. Идеально подходит для исследований! Представляете, сидеть на коленях у вампира и аккуратно вытягивать ценные сведения, прикрываясь невинной улыбкой?

Эта история обещает быть увлекательной, ведь я получила уникальную возможность провести полевые исследования феномена, который десятилетиями занимал лучшие умы человечества.

Первоначальные наблюдения показали следующие интересные моменты: высокая скорость передвижения и реакция, прекрасная регенерация тканей, способность длительное время обходиться без пищи, уникальная структура кожи, отражающая ультрафиолетовые лучи.

Впечатляет, одним словом. Особенно интересно последнее свойство: теория о существовании особого пигмента, защищающего кожу от солнечного света, нуждается в проверке. Есть идеи относительно возможных способов анализа состава крови и тканей, но сначала придется разработать безопасные методы сбора образцов.

Сейчас главная задача — собрать максимум информации незаметно, не вызвав подозрений. Чем дольше удастся продержаться в тени, тем успешнее будет исследование. Как говорится, наука требует жертв, но пусть жертва будет минимальной и безболезненной.

Представьте себе картину: симпатичная семейка вампиров открывает секрет существования вашего ребёнка, и вдруг решает проверить, как она переносит воздействие острых зубов. Или допустим, новоявленный исследователь начнёт эксперименты на местном человеческом материале, подвергая риску жизни близких людей. Согласитесь, перспектива неприятная.

Поэтому я сознательно приняла решение воздержаться от активных действий до переезда в Форкс. Там появится возможность безопасного общения с представителями местной фауны, без риска для родных. Поверьте, терпению ученого нет границ. Зато знание предмета принесет огромное удовлетворение впоследствии.

Подобное ожидание позволяет мне сосредоточиться на изучении собственного состояния. Маленький организм дарит уникальные ощущения, отличные от взрослой жизни. Каждая клеточка наполнена энергией, восприятие обостряется, открываются новые горизонты чувств. Можно сказать, что детство — отдельная форма искусства, заслуживающая отдельного изучения.

Переезд в тело маленькой Беллы открыл передо мной дверь в мир бесконечных возможностей. Раньше я постоянно откладывала мечты на потом, следуя установленным рамкам общества и обязанностей. Теперь же, оказавшись в положении ребёнка, я решительно настроилась заполнить пропущенное пространство детства.

Детский сад встретил меня множеством игрушек и материалов для творчества. Одним из главных развлечений стала лепка из пластилина. Создавая фигурки животных, людей и предметов быта, я словно возвращалась в прошлое, испытывая забытые ощущения свободного полёта фантазии. Оказалось, что подобные занятия не только приносят удовольствие, но и полезны для физического развития: развивается мелкая моторика и улучшается координация.

Решение пойти на занятия балетом возникло спонтанно, но оказалось чрезвычайно удачным. Ежедневные тренировки помогали мне не только развиваться физически, но и сформировать правильное отношение к дисциплине и ответственности. Привычка ежедневно тратить полчаса на разминку и растяжку дала замечательный результат: ноги стали сильными, осанка выровнялась, а общее самочувствие заметно улучшилось.

Учителя отмечали мои старания и поощряли участие в спектаклях и концертах. Каждое выступление доставляло огромную радость, заставляя чувствовать себя маленькой звездочкой сцены, спасибо моему огромному самолюбию. В дополнение к классическому балету я изучала и другую хореографию, осваивая джаз-модерн. Это обогатило мой арсенал движениями и дало возможность экспериментировать с различными стилями.

В прошлой жизни я проявляла большой интерес к рисованию. Возобновив занятия живописью, я словно открыла для себя волшебный мир. Специальные курсы, на которые меня записала мама, помогли усовершенствовать навыки владения кистью и карандашом.

Осознавая важность регулярного рисования, я создала специальную рабочую зону в доме, где хранились принадлежности и готовые работы. Часто устраивала выставки своих картин, приглашая гостей мамы, которые с неподдельным восхищением осматривали рисунки. Дамы и Господа, да тут пятьдесят лет опыта, вы просто не понимаете!

Оставалось решить одну маленькую, но важную деталь — русский язык. Ведь в прошлой жизни я говорила и думала на нём свободно, а теперь в теле Беллы нужно было срочно адаптироваться к английскому языку. Хотя я продолжала думать исключительно на русском, все равно хотелось ощущать его на языке хотя бы иногда.

Я начала придумывать хитрые способы восстановления русских корней. Прежде всего, попросила родителей включить русскоязычные радиостанции, слушая музыку и сказки на родном языке. Позже попросилась перейти в группу к русской няне в детском саду. Через неё я «узнала» немало интересного: стишки Пушкина, русские народные сказки, поговорки и загадки.

Няня, увидев моё рвение, похвалила меня за быстрый прогресс и предложила организовать специальные занятия русским языком. В библиотеке я нашла сборник стихов Агнии Барто и прочла первую строчку вслух. Одна учительница предложила мне выступить на школьном конкурсе чтецов, где я прочитала стихотворение Барто «Игрушки». Учительница отметила мой особый талант и предложила продолжить обучение русскому языку в специализированной группе.

Девочка-вундеркинд! Будем знакомы. Это клеймо так прицепилось ко мне в детском саду..стал глаз дергаться, честное слово. Ну хоть бы через раз так называли, у меня вообще-то имя есть! В тот момент, когда садик благополучно был закончен, а новая школа стаяла у порога, я строго настрого запретила маме называть меня так при ком либо.

Когда я осознала, что слежки вампиров избежала, то совсем пошла в разнос!

С самого первого дня учебного заведения стало очевидно, что пребывание в школе — не просто необходимое зло, а настоящее испытание терпения и изобретательности. Представьте себе ситуацию: кандидат наук вынужден изучать таблицу умножения и складывать буквы в слова. Смешно? Только отчасти. Чувствуешь себя так, будто взрослый человек попал на курсы для пятилетних детей.

Первая победа состоялась уже на втором уроке математики. Задача была стандартной: «Петя купил пять яблок, Миша съел два. Сколько осталось?» Остальные ребята сосредоточенно думали, царапали листочки карандашами, а я невозмутимо подняла руку и сообщила точный ответ: «Три яблока». Последовали растерянные взгляды и невнятные комментарии типа «Откуда она знает?»

Несмотря на различия, общение со сверстниками оказалось интересным. Многие приходили ко мне за советом по домашним заданиям, некоторые старались дружить ради популярности. Но я быстро распознавала фальшь и предпочитала настоящих друзей, готовых разделить веселые приключения.

Одним из наших любимых занятий было посещение музыкального кабинета. В разгар урока мы крались вдоль коридоров, стараясь не шуметь, чтобы ненароком не нарваться на директора. Музыкальный кабинет располагался в конце коридора, подальше от шумных помещений. Там стояли пианино, гитары и микрофоны, оставленные учителем для специальных мероприятий.

Заперев дверь, мы включали магнитофон и начинали петь любимые песни восьмидесятых годов. Наши голоса сливались в единое целое, создавая атмосферу настоящего концерта. Особенно нравилось исполнять «Call Me» группы Blondie и «Lady» Кенни Роджерса.

Иногда наша импровизированная группа попадалась учителю музыки, и нам строго запрещали появляться в кабинете без разрешения. Но запрет лишь подогревал азарт, и мы продолжали собираться втихаря, наслаждаясь музыкой и свободой самовыражения. В этом деле особо помогла старая добрая шпилька. Обычная заколка, но в руках взрослой женщины она превращалась в оружие массового поражения. Достаточно было незаметно выпустить её из прядей, и вражеские солдаты падали замертво, сраженные металлическим наконечником.

Мы знали, что поступки наши остаются нашими маленькими секретами. Наш класс был сплочённый и надежный, и каждый чувствовал поддержку товарищей. Совместные шалости и музыкальные репетиции оставили теплые воспоминания и заложили фундамент будущей дружбы.

Немногим позднее случился знаменитый инцидент с решением квадратного уравнения. Одноклассники напряглись, считая цифры на калькуляторах, а я, пользуясь знаниями высшей математики, написала решение сразу в форме дискриминанта. Учительница математики покраснела, попыталась обвинить меня в списывании, но быстро сменила гнев на милость, признав, что «девочка очень одарённая».

Природоведение стало моей личной лабораторией. Знаете, каково изучать строение клетки, когда ты врач-генетик? Легко и приятно. Прослушав лекции о митохондриях и хлоропластах, я демонстрировала глубокие познания в области цитологии, рассказывала о наследственности и эволюции. Одноклассники смотрели на меня как на инопланетянку, а учительница, вздохнув, отправляла всех повторять пройденный материал заново.

Физика и химия тоже внесли свою лепту в учебные будни. Снова и снова я слышала восторженные восклицания учителей: «Белла, откуда ты знаешь законы Ньютона?!» и «Как тебе удаётся вычислить плотность вещества за секунду?» Честно говоря, хотелось отвечать: «Дорогие мои, меня тут старше, разве что, учитель географии». Но пришлось довольствоваться скромной улыбкой и таинственным молчанием.

История — предмет, где я доказала свою исключительность ещё раз. Учащиеся изо всех сил пытались понять причины Первой мировой войны, а я спокойно объясняла концепцию империализма и дипломатических альянсов.

Одним словом, школа превратилась в личный бенефис гениальности. И пусть многие считали меня странной, это ничуть не мешало получать удовольствие от процесса, тем более, что в моем случае странность смешивалась с абсолютным обаянием.

Наша с мамой Рене связь сложилась абсолютно уникальной, пожалуй, единственной в своём роде. Она оставалась неизменно воздушной и непостоянной, словно вечный ветер перемен, витавший над нашим домом. Я же, напротив, выступала в роли строгого родителя, борющегося с хаосом и бесчисленными авантюрными проектами матери.

Обычно субботнее утро начиналось одинаково: Рене заявлялась на кухню с очередным грандиозным проектом. Сегодня, скажем, она хочет нырять с аквалангом среди больших белых акул. Завтра мечтает построить дом на дереве, причём непременно в горах, чтобы можно было обозревать окрестности с высоты птичьего полета. Каждый раз я закатывала глаза и принималась аргументированно объяснять маме, почему очередная идея окажется провальной и потенциально смертельной.

Одно из наиболее памятных приключений произошло, когда я достигла достаточного роста, чтобы официально считаться подростком. Внезапно мы обе решили, что наше проживание в доме недостаточно современно. В итоге был организован грандиозный ремонт, который длился целых полгода. Сначала мы перекрасили стены в оранжевый цвет, который якобы успокаивал нервную систему. Потом мы дважды перекрашивали стены, подбирая нужный оттенок. Ходили по барахолкам, чтобы найти интересную мебель. В общем, развлекались, как могли.

Кемпинги становились нашей семейной традицией. Мы выезжали на природу каждые выходные, оборудуя палатки, разводя костёр и жаря сосиски. Вечером мать частенько затягивала песню «Wind Beneath My Wings», отпуская слезу на тысячи неудачных свиданий. Не могла же я сказать маме, что ее суженый ряженный скоро появится и захватит сердце и дом! Однажды я купила гигантскую пачку шоколадного мороженого, чтобы облегчить ее страдания, но переборщила с количеством. Мы съели три килограмма за вечер, результатом чего стала сильнейшая диарея и бессонная ночь. Больше такого опыта повторять не будем.

Отношения с папой Чарли протекали легко и тепло. Он любил приезжать навестить нас с мамой, а летом я обязательно проводила каникулы в Форксе, погружаясь в ритм жизни небольшого городка. Чарли — простой, открытый человек, которого отличает природная доброта и любовь к порядку. Мы проводили время вместе, гуляя по лесам, рыбача и беседуя вечерами у камина.

Чаще всего я играла с местными мальчишками-индейцами, лидером которых был мой близкий друг Джейкоб. Наш дружный коллектив проводил время в играх, плаваниях и исследованиях местности. Особенным местом стало озеро Ла-Пуш, где мы соревновались в прыжках с высоких скал и строили плоты из брёвен.

Одним из важных этапов моей жизни стало знакомство с отцом Джейкоба, Билли Блэком. Человек опытный, мудрый, он сразу обратил внимание на мои медицинские склонности. Узнав, что я неплохо разбираюсь в анатомии и диагностике, он попросил осмотреть некоторых членов племени. Большинство мужчин испытывали боли в спине, суставах и желудке, но долгое время стеснялись обращаться к врачам.

Изучив симптомы и проведя осмотр, я диагностировала артрит, остеохондроз и гастрит. В каждом случае назначала лечение и диету, настойчиво рекомендуя обратиться к специалистам. Некоторые восприняли мои рекомендации скептически, полагая, что юная девушка не может обладать глубокими знаниями. Однако результаты лечения подтвердили правильность подхода.

Особенно благодарен оказался Билли. Его хронические головные боли уменьшились, суставы перестали беспокоить, а общее самочувствие резко улучшилось. Мужчины признали мою компетентность и стали доверять диагнозам и рекомендациям.

С тех пор я заработала авторитет среди индейцев. Когда в деревне появлялись новые случаи заболеваний, местные жители обращались ко мне за консультацией. Разумеется, официальные врачи оставались основными специалистами, но предварительный осмотр и поддержка со стороны юного консультанта облегчали принятие решения.

Наше сотрудничество с местным населением сформировало тёплые дружеские отношения, основанные на уважении и взаимопонимании. Чарли гордился дочерью, видя её стремление помогать людям и развивать медицинские навыки. Летом я всегда чувствовала себя счастливой и востребованной, находясь среди знакомых и друзей.

Подготовка мамы к переезду в Форкс стала ключевым моментом к будущему событию. Приближаясь к моменту судьбоносной встречи с Калленами, я чувствовала нарастающее напряжение и трепет ожидания. Судьба вела меня именно туда, и никакие препятствия не могли помешать исполнению сценария.

Рене, моя непредсказуемая и романтичная мама, неожиданно повстречала молодого и энергичного парня по имени Фил. Новичок вызвал у меня неподдельный интерес, поскольку интуитивно я знала, что именно он станет следующим мужем мамы. Почувствовав комфорт и стабильность рядом с ним, я убедилась, что переезд состоится своевременно.

Фил привнес в жизнь Рене свежие впечатления и уверенность. Впервые за долгое время мама выглядела отдохнувшей и счастливой. Ее улыбка стала шире, голос мягче, а поведение спокойнее. В глазах зажёгся знакомый блеск, свидетельствующий о внутренней гармонии и душевном равновесии.

Вместе с Филом Рене принимала активное участие в подготовке переезда. Мы вместе упаковывали вещи, определяли необходимые покупки.

Каждая минута, проведённая в ожидании отъезда, казалась долгой и мучительной. Внутри росло возбуждение и нетерпение. В мыслях постоянно всплывал образ Эдварда Каллена, главного героя, и предстоящая встреча с ним внушала смесь страха и возбуждения.

Родители поддержали мою идею переехать к отцу, понимая важность перемены обстановки и новых впечатлений. Наступивший день расставания с матерью прошёл трогательно и печально. Обнявшись на прощание, мы пообещали друг другу встречаться регулярно и поддерживать связь любыми возможными способами.

Переезд в Форкс начался с прохладного воздуха и густого леса, простиравшегося за окном автомобиля. Новые улицы, незнакомые люди и неизвестные обстоятельства вызвали смятение и волнение. Однако внутреннее чувство говорило, что я оказалась именно там, где должна находиться. Теперь оставалось дождаться часа, когда судьба сведёт меня с теми, кто изменит мою жизнь навсегда.

Газовая атака в миниатюре

Вернуться в старый добрый дом в Форксе оказалось куда приятнее, чем я могла предположить. Отец встретил меня радушно и тепло, с искренними объятиями и широкой улыбкой. Трудно передать словами, как сильно я соскучилась по нему, особенно учитывая, что мы не виделись почти два года. О причине такой разлуки я предпочитала забыть и не вспоминать, хотя бы до первого дня в школе.

Отец сидел на кухне, заваривая чай и нарезая бутерброды. Дом выглядел ухоженным и чистым, ничто не напоминало о моем длительном отсутствии. Я, зайдя внутрь, смущённо посмотрела на него, почувствовав внезапную щемящую боль от ностальгии.

— Ой, Белла! — воскликнул отец, крепко прижимая меня к груди. — Не могу привыкнуть к тому, что ты уже не девчонка, а молодая леди.

Я прижалась к его рубашке, чувствуя аромат древесины и домашнего пирога. Слеза покатилась по щеке, и я поспешно стерла её рукавом.

— Я тоже скучала, папа, — произнесла я с легким комком в горле. — Очень.

Чарли нежно коснулся моей головы, поправляя выбившуюся прядь волос.

— Рад, что ты вернулась, Беллс. Я знал, что однажды это случится. — Он сел за стол, потянувшись за чашкой чая. — Расскажешь, как у тебя дела?

Я села напротив, пригубив горячий напиток.

— У меня всё хорошо, папа. Маму уже утешил Фил, так что я чувствую себя спокойнее.

Отец понимающе кивнул, его серые глаза выражали заботу и сочувствие.

— Твоя мама всегда была вольной птицей, Белла. Ей нужны приключения и путешествия. А ты… ты похожа на меня. Тихая, степенная, предпочитаешь покой и порядок.

Я улыбнулась, припоминая многочисленные ссоры с матерью по поводу чистоты и дисциплины.

— Наверное, ты прав, папа. Но знаешь, я люблю тебя за твою надёжность и постоянство. Тебе можно доверять.

Его лицо осветилось нежной улыбкой.

Отец, с видом начальника штаба, поинтересовался, готова ли я к первому учебному дню в новой школе. Я еле сдержала смех, подумав про себя: «Быть съеденной вампиром или нет? Вот в чём вопрос!»

Видя недоумение на лице отца, я постаралась успокоить его:

— Конечно, готова, папа. Всё нормально, не беспокойся.

Чарли одобрительно кивнул, видимо, довольный моим спокойствием. Заботливый отец, подумала я, почесывая затылок. Конечно, он понятия не имел, в каком клубке фантазий я запуталась. А если бы и знал, то настал бы полный крах.. для вампиров, конечно.

Войдя в свою старую комнату, я ощутила острый укол в сердце. Здесь всё осталось неизменным, словно заморожено во времени. Постель, шкафы, книжки — всё расположилось так, как было в детстве.

Присев на край кровати, я взяла плюшевую медведицу и уставилась в окно. Снаружи моросил дождь, капли стекали по оконному стеклу, создавая причудливые узоры. Погрузившись в размышления, я поймала себя на мысли, что эта комната — единственное место, где я ощущаю связь с прошлым.

Последующие часы провели меня в плену тягучих снов. Кошмары чередовались с мимолётными вспышками реальных событий. Самым ярким был ночной лес, где деревья изгибались, принимая зловещие формы. Яркая фигура юноши с золотыми глазами маячила среди стволов, неотвратимо приближаясь ко мне.

Каждое пробуждение на протяжении недели приносило усталость и раздражение. Голова трещала от постоянных попыток интерпретировать символику сна.

В конечном счете этот день настал.

Звук будильника разрывает тишину спальни, заставляя сердце подпрыгнуть. Открываю глаза, инстинктивно ощупывая поверхность подушки. Живая, на том же месте, в том же теле. Глупая привычка, которая сформировалась настолько давно, что отделаться от нее получается с трудом.

Замечаю на тумбочке стакан молока и пакет апельсинового сока. Милый жест отца, подтверждающий его заботу. Напиток быстро исчезает, оставляя кисловатый осадок во рту. Провожаю взглядами капли дождя, бьющиеся о подоконник. Проливной дождь, такой типичный для Форкса, создает романтическую атмосферу, подходящую для трагедии. Моей личной трагедии. Помотала головой, выкидывая гнетущие мысли из головы.

Собираюсь быстро и эффективно. В душе намываюсь как в последний раз, злобно хихикая. Посмотрим кто кого, вампирушка не славянской масти. Шарф на шее, куртка на плечах, рюкзак за спиной. Солнце застыло за облаками, сигнализируя о скорой гибели оптимизма. Последний взгляд в зеркало удостоверяет: бледная кожа, темные круги под глазами, зачесанные назад волосы. Абсолютная непримечательность.

Внизу на кухне отец оставил мне готовый завтрак. Курица, яйца, салат, хлеб — типичное меню провинциального ресторана. Немного посидев за столом, я чувствую неприятный вкус кислоты во рту. Желудок бунтует, явно не желая отправляться в поездку.

— Доброе утро, Белла, — добродушно произносит Чарли, заглядывая в тарелку. — Готова к первому дню?

— Да, папа, — отвечаю уверенно, стараясь не выдавать волнения голосом. — Я справлюсь.

Чарли улыбается ободряюще, кладя руку на плечо.

— Молодец, девочка. Ты сильная и умная. Я верю в тебя.

Теплые слова поднимают боевой дух, позволяют забыть о проблемах.

Дорога до школы занимает двадцать минут. Машины проезжают мимо, оставляя следы шин на мокром асфальте. Город Форкс выглядит мертвым, словно декорация заброшенного кинотеатра. Только дорожные знаки и рекламные щиты напоминают о цивилизации.

В салоне машины разворачивается последняя битва с дурными предчувствиями. Повторяю мысленно установки: не смотреть на Калленов, избегать разговора с ними, держаться подальше от источников повышенного риска. Важнейший вопрос — урок биологии, на котором Эдвард теряет контроль над аппетитом. В багажнике лежат куски хозяйственного мыла и пузырьки дешевых духов. Этого должно хватить на неделю активной дезодорации.

Ворвавшись в ворота школы, я тут же ощутила странное чувство отчуждения. Местные школьники шли толпами, смеясь и толкаясь, подобно муравьям, спешащим в гнездо. Большие окна и стеклянные панели давали слабый свет, отчего помещение казалось призрачным и мертвенно-туманным.

Высокая башня администрации высилась над двухэтажным корпусом, напоминая замок древнего замка. Шелковые баннеры с логотипом школы хлопали на ветру, распространяя приятный аромат свежих цветов. Школа казалась карикатурной иллюстрацией голливудского фильма о средней американской школе.

Слегка поколебавшись, я пошла к офису секретаря, спрятанной за массивной деревянной стойкой. Лицо молодой женщины, покрытой тонким слоем макияжа, выражало доброту и приветливость.

— Доброе утро, новенькая! — прозвучал тёплый голос. — Как тебя зовут?

— Белла Свон, — ответила я, разглядывая помещение.

Секретарь просмотрела компьютер и вытащила из принтера документ.

— Дочка шерифа. А я то думала, что это слухи все. Вот твое расписание и карта школы, — объявила она, вручая бумаги. — Первый урок — геометрия, третий этаж, четвёртый кабинет. Далее история, биология и литература.

Я благодарно улыбнулась, забрала документы и зашагала к выходу. Дверь открылась с шипением пневматики, выпустив меня в длинный коридор, заполненный шумом толпы.

Классные комнаты были разбросаны по второму и третьему этажам, соединёнными крутыми винтовыми лестницами. Найти нужное помещение оказалось нетрудно, хотя коридоры кишели учениками и преподавателями.

Первый урок, в общем то, прошел без приключений. А теперь вперед и с песней, Анна.

Я сделала последний вдох в коридоре — аромат напоминает смесь промышленных чистящих средств, давно просроченной «Шанель» с китайского рынка и панической атаки. Отлично. Если Эдвард Каллен всё ещё решит меня съесть, то пусть подавится этой вонью.

Открываю дверь. Шаг — и я в кабинете. Светлый, прохладный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Каллен уже сидит за лабораторным столом. Его профиль повёрнут ко мне, и — чёрт возьми.

Он красив. Настолько, что у меня на секунду перехватило дыхание, хотя я точно знаю, что это не из-за романтики, а потому что мой мозг, даже после стольких лет жизни, отказывается воспринимать подобное как человеческое. Это — не норма. Это генная лотерея на стероидах. Или что-то потустороннее.

Я стою столбом. Мозг судорожно выбирает, что важнее: эстетика или инстинкт самосохранения. Эстетика побеждает.

Он поворачивает голову. Его взгляд скользит по мне, и я вижу, как лицо искажается — ненадолго, но достаточно, чтобы понять: план с хозяйственным мылом сработал. Либо он хочет меня убить, либо отравился амбре.

Я ухмыльнулась. Невольно.

Внутри я всё ещё учёный, случайно оказавшийся в зоопарке с голодными хищниками. Только теперь у меня не только зажигалка — у меня ещё и бензин.

— Изабелла Свон? — Учитель мистер Баннер выглянул из-за стола, морщась, будто только что услышал плохую новость.

Я кивнула. Он махнул рукой.

— Садись… э-э, туда, рядом с Эдвардом Калленом. Он тебе покажет, где мы остановились.

Потрясающе. Не просто смертельная угроза, а ещё и партнер по лабораторной, а я надеялась на чудо. Посмотрела на Эдварда — тот сидел как статуя, мраморная и абсолютно безжизненная. Ни малейшего движения, даже ресницы не дрогнули.

Я подошла ближе и села рядом. Пространства между нами было достаточно, чтобы не касаться локтями, но всё равно ощущение, будто сижу рядом с электрошокером, оставалось.

Он сидел прямо, не смотрел на меня, но его пальцы вцепились в край стола с такой силой, что дерево тихо заскрипело. Если я и надеялась на дружелюбный приём — то зря. Либо он борется с жаждой, либо с рвотным рефлексом.

— Привет, — произнесла я, глядя вперёд. Голос был ровный, почти вежливый. Почти.

Он молчал. Не обернулся. Не кивнул. Только чуть сильнее сжал столешницу.

Отлично. Молчаливый, красивый и смертельно опасный.

— Не переживай, я вся в кислоте, — пробормотала я себе под нос, — тебя не должно тянуть.

Он вздрогнул. Буквально на долю секунды, но я заметила.

Ага. Значит, слышит.

Мистер Баннер начал лекцию, но мне было всё равно. Я сидела рядом с воплощённой угрозой, залитая воньём, и искренне пыталась не представлять, как Эдвард Каллен вонзается мне в шею. Честно говоря, если бы не его лицо, я бы уже скучала.

Урок тянулся мучительно долго — по крайней мере, для него. Я-то вполне наслаждалась процессом. Не каждый день сидишь рядом с вампиром, который явно мечтает оказаться где угодно, только не рядом с тобой. Он не сделал ни единой попытки заговорить, не взглянул в мою сторону, но напряжение от него шло волнами. Мощными, как гравитация у чёрной дыры.

Когда прозвенел звонок, Эдвард сорвался со стула так резко, что я чуть не уронила карандаш. Он даже не посмотрел на меня — просто поднялся и вышел из кабинета стремительно, как будто я только что окатила его не духами, а кислотой. Хотя… ну, в общем, не очень далеко от истины.

Я проводила его взглядом.

— До свидания, мистер Каллен, — пробормотала тихо, с ядовитой вежливостью.

Он, разумеется, не ответил.

Я встала и неторопливо собрала свои вещи. Учебник, тетрадь, остатки самооценки. Рядом прошёл Майк Ньютон, одарив меня сочувствующим, но заинтересованным взглядом.

— Привет, ты Белла, дочка шерифа, да? — Майк остановился около меня, выхватывая мой рюкзак.

Я лишь подняла бровь, не понимая, зачем ему понадобился мой портфель.

— А, — парень смутился, — тебе же тяжело, наверное. Пошли обедать.

Столовая Форкса была типичной: пластиковые подносы, запах картошки фри, неудачные попытки спрятать мерзкий вкус брокколи под тонной соли и кетчупа. Я взяла себе банан и бутылку воды — организм был не в восторге после утреннего душа из дешёвых духов и мыла, и явно не собирался есть ничего сверх минимума.

Оглядев зал, я сразу заметила стол Калленов. Их было видно издалека: кукольно красивые, холодные, будто вырезанные из глянцевого журнала. Никто к ним не садился. Они, как отдельная порода хищников, наблюдали за стадом с научным интересом.

Никаких движений в мою сторону — хорошо. У Эдварда, похоже, ПТСР после утреннего урока.

Я перевела взгляд и заметила, как мне машет Майк Ньютон, подзывая сесть рядом. Новые приятели, замечательно. Рядом с ним сидели девушка с азиатскими чертами и модной стрижкой (это, должно быть, Джессика), худая и вечно нервная (Анжела) и какой-то мальчик с прыщами, который пытался съесть пиццу и не удавиться одновременно (Эрик?).

Я подошла. Социальная адаптация: раунд первый.

— Привет, Белла! — Майк буквально светился. — Иди к нам!

Я села, вежливо кивнув.

— Привет.

— Я Майк, это Джессика, Анжела и Эрик. — Он обвел рукой стол, как будто раздавал бейджики.

— Приятно, — отозвалась я, и, честно говоря, звучала искренне. Я привыкла к профессиональному общению — на конференциях, симпозиумах, в моргах. С подростками всё иначе. Они шумнее. И больше задают вопросов.

— Как тебе первый день? — спросила Джессика, с прищуром оценивая мою одежду. Я знала этот взгляд. Он говорился без слов: ты странная, но, возможно, не безнадёжная.

— Прекрасно. Один потенциальный убийца, ноль смертей. Уже лучше, чем мой выпускной в прошлой жизни, — пробормотала я, отпивая воду.

Все рассмеялись. Нервно. Как будто не были уверены, шучу ли я.

Спойлер: я всегда шучу. Кроме тех случаев, когда нет.

— Ты на биологии с Калленом, да? — вставил Эрик, явно стараясь выглядеть невозмутимым.

Я кивнула.

— Он… интересный.

— Он сексуальный и красивый, — поджала губы Джессика. — И вся его семья тоже. Но они всегда держатся особняком. Никогда ни с кем не общаются.

— Может, они просто интроверты с лицами богов, — пожала я плечами. — У них свои сложности.

— Лица богов — да, — усмехнулась Анжела. — Но всё равно это странно. Он даже в столовой ничего не ест.

— Может, на кето-диете, — усмехнулась я. — Очень жёсткой.

Опять смех. Майк засмотрелся.

Угу. Типаж прост: «милая новенькая, у которой явно тараканы в голове, но она их смешно дрессирует».

Я откинулась на спинку стула и мельком глянула на Калленов. Эдвард не смотрел в мою сторону, но я чувствовала, что он знает: я здесь. И что я снова пахну так, что его внутренний вампир воет в подушку.

Я вернулась домой с лёгкой головной болью и жутким желанием принять душ. Идеально, конечно, было бы соскоблить с себя верхний слой эпидермиса, но обойдёмся.

Чарли, как обычно, сидел на диване с тарелкой жареной рыбы и новостями на фоне. Дом пах рыбой, кофе и одиночеством — смесь, которую я по странной причине находила… уютной. Спокойной. Стабильной.

— Как школа? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана.

— Никто не убил меня. Уже плюс.

Я скинула рюкзак у лестницы и прошла на кухню за водой.

— Ага… — он задумчиво кивнул. — С кем-то подружилась?

Я пожала плечами.

— Несколько ребят. Майк, Джессика, Анжела. Нормальные. По школьным меркам. Социальный адаптационный протокол 1.0 прошёл успешно.

Чарли вскинул бровь.

— Это из какого-то сериала?

— Почти. Изнанка моего мозга, — сказала я, усаживаясь напротив него с бутылкой воды. — А ещё меня посадили с Эдвардом Калленом на биологии.

Он чуть заметно напрягся.

— Один из детей Карлайла?

Я кивнула.

— Самый «ангельский», на вид. Но, судя по его выражению лица, я вызвала у него внутренний гнев, отвращение или жажду крови. Пока не решила, что из этого доминирует.

— Он тебе грубил?

— Нет. Он молчал. Но молчал с выражением.

Я усмехнулась, откидываясь на спинку стула.

— Как будто я пришла в костюме тухлой рыбы.

Чарли хмыкнул, слегка улыбаясь. Это для него уже почти хохот.

— Каллены… странные. Но Карлайл — хороший врач. Надёжный. Он помолчал. — Если что-то будет не так — говори. Ладно?

— Конечно, пап.

Я на секунду задумалась. Как странно это — папа. Чарли. Совсем не такой, как мой биологический отец из прошлой жизни. Но… в этом его молчаливом спокойствии было что-то настолько настоящее, что я неожиданно почувствовала благодарность.

— Всё будет хорошо, — сказала я, — ну кто будет приставать к любимой дочке шерифа?

Он усмехнулся, и я поняла: миссия «успокоить отца» выполнена.

Поднялась в свою комнату, сбросив одежду прямо на пол — пусть она сама собой испарится, желательно в ад.

В душе я наконец почувствовала себя собой. Горячая вода смывала не только запах, но и напряжение. А в голове крутились Каллены. Он. Эдвард. Его взгляд — будто он знал. Почуял. Не запах, не духи.

А меня.

Ты ведь чувствуешь, да? Что я — не просто Белла. Ты знаешь, что я — не та, кем кажусь.

И если ты понял — значит, у нас проблемы. Серьёзные.

Я опёрлась лбом о кафель. Даже мой внутренний учёный начал нервно сверяться с теорией: какова вероятность, что вампир с повышенным обонянием сумеет «унюхать» чужую душу? Или разум? Или след другого сознания?

Потому что то, как он реагировал, не укладывалось только в рамки «она вкусно пахнет».

Запах.

Боже, как я воняла.

Но только для вампиров.

Люди в школе смотрели на меня с лёгким удивлением, некоторые, как Джессика, слегка морщились, но никто не шарахался. Майк даже делал вид, что я ему интересна. Для обычного носа я пахла, скажем так, эксцентрично. Может, как девушка с гипертрофированной любовью к духам за три доллара из супермаркета.

Но для вампиров… Это было нападение. Газовая атака в миниатюре. Каждый флакон, каждый миллилитр хозяйственного мыла — это была война против хищного нюха.

И она сработала.

Почти идеально.

Вопрос в том, надолго ли.

Уже что-то знаю, но теперь напрягает вдвойне

***Эдвард***

Я вышел из кабинета почти бегом. Это было не похоже на меня — и именно это раздражало больше всего.

День начинался обыденно. Рутинно. Я знал, кто сядет рядом на уроке, знал, кто о чём будет думать. Школа Форкс редко преподносила сюрпризы. До сегодняшнего утра.

До неё.

Белла Свон.

Я услышал, как открылась дверь кабинета биологии. Новый поток запахов, мыслей, сердцебиений. И среди всего этого — она.

Только вот это… это было нечто иное. Резкое, насыщенное, химическое. Обжигающий коктейль, будто кто-то вылил на неё целый флакон аммиака, перемешанного с лавандой, чем-то сладким и… и ещё чем-то, чего я не мог определить. Странно, но от этого не тянуло пить.

Наоборот. Хотелось уйти.

Не потому, что она неинтересна — наоборот. Это сбивало с толку. Обычно, когда кто-то пахнет неприятно, это вызывает раздражение. А тут — отторжение. Защитный механизм? Но зачем?

Я не мог разобрать её мысли. Пустота. Тишина.

Я украдкой взглянул на неё — и увидел, как она смотрит. Спокойно, уверенно. Почти лениво. Как будто ей было скучно… или весело. Не страх. Ни малейшего намёка.

Это… было неожиданно.

Большинство новых учеников хотя бы раз бросают взгляд на нас с интересом, с настороженностью, с вожделением. Она — нет. Ни капли. Только лёгкая ирония в уголках губ. Возможно, она просто странная. Возможно, у неё аллергия на местных. Возможно — она самая обычная девушка, которая выбрала самые неподходящие духи на свете.

И всё же.

Сердце билось ровно. Движения — выверенные. Голос — спокойный. Слишком много контроля для девочки из Аризоны, попавшей в самую дождливую дыру в стране.

Я остановился у двери в конце коридора и задержал дыхание.

— Она просто человек, — напомнил себе. — Просто странно пахнущий человек.

Но что-то внутри не соглашалось.

Я вошёл в дом чуть позже обычного — намеренно. Хотел разобраться в себе, в ощущениях, но в голове продолжала стучать только одна мысль:

Я не слышу её.

В гостиной была почти вся семья. Эсме подняла голову от книги, как всегда встречая меня с добротой. Элис уже стояла в дверях, как будто ждала.

— Белла Свон, — сказала она вместо приветствия.

— Значит, ты тоже почувствовала? — спросил я.

— Её легко заметить, — кивнула Элис, - мы все ее почувствовали.

— Я не слышу её мыслей, — сказал я тихо.

Тишина.

Это прозвучало, как хруст в идеально натянутом механизме. Все обернулись.

— Что значит — не слышишь? — переспросила Розали, морщась.

— Именно то. Я ничего не слышу. Ни одного слова, ни фонового шума, ни эмоций, ни образов. Пустота. Словно её разум — чёрная дыра.

— Но ведь ты слышишь всех, — сказала Эсме. Не как обвинение, скорее как напоминание.

— Всех, — подтвердил я. — Даже тех, кто пытается скрыться, кто натренировался думать нейтрально. Даже у них я улавливаю ритм. А у неё — нет. Совсем.

— Это впервые? — осторожно спросил Карлайл.

Я кивнул.

Эммет присвистнул.

— И что, она просто сидела рядом и молчала в пустоту?

— Да. Только её запах был… ужасен. Для нас. Люди его почти не чувствуют, я проверил. Это не жажда крови — это как если бы она покрылась… отталкивающим запахом. Защитным. Преднамеренным. Очень сильным.

— Возможно, она… знает? — осторожно начал Джаспер.

Я покачал головой.

— Нет. Я не чувствовал страха. Ни грамма. Она смотрела спокойно. Даже снисходительно.

Элис прищурилась.

— Слушай… я не думаю, что она в курсе, кто мы. Но она явно не совсем обычная. Дар у тебя никогда не давал сбоев. Даже на других одарённых.

Карлайл выглядел задумчиво.

— Если её разум закрыт для Эдварда, но открыт для всех остальных… возможно, у неё есть врождённая ментальная особенность. Щит, блок. Но это редкость. Большая редкость.

Розали фыркнула:

— Может, она просто сумасшедшая. Смысл вчитываться в пустоту, если там нет мыслей вообще?

Я не ответил. Потому что это было не отсутствие разума. Это было закрытое пространство — как сейф, с дверью изнутри.

— Я не думаю, что она угроза, — сказал я вслух. — Но она точно не такая, как все.

Карлайл кивнул.

— Тогда стоит наблюдать. Без паники, но внимательно.

Где-то там, в маленьком доме шерифа, сидела девочка, пахнущая как химическая война и смотревшая, как будто знала обо мне что-то, чего не знал даже я сам.

***Белла***

Она снова стояла в реанимации.

Мерцание мониторов, беспощадно белый свет, капельницы, запах хлорки и крови. Только это была не её смена. Она лежала на каталке. Подключённая ко всему, что только можно. Руки не слушались. Язык — ватный. А над ней кто-то наклонялся.

— Пульс нестабильный… давление падает…

Голоса будто шли из-под воды.

А потом — она открыла глаза. И всё изменилось.

Перед ней — лес. Высокие, давящие деревья. Слишком зелёные. Влажные. Гнилые. А воздух — вязкий, как сироп. И в этом воздухе — кто-то дышал. Слишком близко.

Обернулась. И никого. Но шаги — есть.

Она делает шаг назад — и земля уходит из-под ног. Прямо под ней зияет пропасть. Не в физическом смысле. Это была тьма — густая, звенящая, осознанная. Из неё пахло железом, лавандой и страхом.

— Ты же умная, Анна, — раздался голос из темноты. Знакомый. Хриплый. Мужской. — А полезла туда, где тебя никто не звал.

Сердце колотится. Она хочет закричать, но изо рта вырывается только пар. Белый и холодный.

— Думаешь, если притворишься, что ты как все, тебя не найдут?

Из леса выходят силуэты. Высокие, невозможные, бледные. И без глаз. Идут, не касаясь земли. Один из них поворачивает голову. Уже не юноша, нет. Его лицо — мраморная маска. Без выражения. Без эмоций.

— Ты слишком много знаешь, — говорит он.

Она делает шаг назад — и падает.

В воздухе мелькают страницы книги. Открытая глава. «Биология».

Она летит — а в ушах звон. Потом тишина.

***

Я стою перед зеркалом и смотрю на себя. Точнее — на это милое, юное личико, которое мне уже давно не по возрасту. Скучные карие глаза, тонкая кожа, губы, которые будто просят воскликнуть «я ничего не понимаю, но очень хочу замуж!»

Мило. Чертовски мило. Если тебе семнадцать. И нет инсульта за плечами.

Включаю воду. Горячую, почти обжигающую. Хочется смыть с себя всё — тревогу, пот ночных кошмаров и липкое ощущение, что я иду на разминирование, а не в школу.

На полке — мой секретный арсенал. Самый отвратительный, который только смогла найти в местном супермаркете. Коричневый брусок, трещины на поверхности, запах. Ох, этот запах.

Намыливаюсь с остервенением. Подмышки, шея, ключицы. Особое внимание — запястьям и волосам. Химический букет должен быть убедительным.

Чарли вчера пробормотал что-то вроде «ну и зачем тебе такое мыло, Белл?»

Я ответила: «эксперимент, пап. Бытовой». Он кивнул. Видимо, в этом доме это звучит нормально.

Когда кожа начинает поскрипывать поняла, что достаточно. Вырубаю душ, вытираюсь, открываю шкафчик. Там — второй акт этого театра ужасов: дешёвые духи. Цветочный ад с ванилью, с намёком на мускус и послевкусием грушевого шампуня. Куплены исключительно по принципу «чтобы воняло».

Пшикаю на запястья, за уши, на воротник кофты и — почему бы и нет — на волосы. Смешиваю ароматы так, как смешивают кислоты: с расчётом на взрыв.

Всё. Я готова.

Машина прогревается медленно, как старый пациент с кучей сопутствующих диагнозов. Гудит, скрипит, дрожит. Всё, как я люблю — предсказуемо и угрожающе одновременно.

Я прокручиваю в голове вчерашний день. Эдвард Каллен. Его реакция. Мой запах… вернее, отсутствие попытки выжать из меня хоть каплю крови. Это уже победа.

Но главное — он не слышит мои мысли. Я видела, как он смотрел, как напрягся и как ушёл. Значит, мыло сработало, ну или духи. Или я наконец стала такой скучной, что даже вампиры обходят стороной.

Тем не менее, тревога не уходит. Потому что они теперь точно заметили. И я не знаю, что хуже — быть желанной жертвой или подозрительным исключением.

— Главное — не высовываться, — бормочу я себе под нос, поворачивая к школе. — Сидим тихо, дышим ровно, пахнем, как химлаборатория, и не смотрим на Калленов.

Пикап фыркает, как будто осуждает меня.

На парковке уже полно машин. Я выдыхаю, снова проверяю запах — всё ещё мерзко, отлично — и выхожу, натянув капюшон.

Раунд два. Начали.

Интерес — это не преступление

Я выхожу из машины с чувством, будто иду на обход в отделении, где пациенты не говорят, а жрут. Воздух влажный, плотный — Форкс, как всегда, радует болотной эстетикой.

На подходе к зданию чувствую на себе взгляды. Некоторые — любопытные, некоторые — сочувствующие (видимо, до сих пор верят, что Белла Свон бедная и потерянная девочка из солнечной Аризоны, которую насильно отправили в царство мха и депрессии). Но один взгляд — точечный, холодный, настойчивый — отличается от всех. Я не сразу поднимаю глаза, но знаю, что это он.

Все в сборе, не считая Элис. Сидят на своей идеальной лавочке у входа, как будто рекламируют элитную изоляцию от окружающего мира. Я замечаю, что сегодня они не делают вид, что меня не существует. Розали смотрит с откровенным раздражением, Эммет — с тем выражением, которое я называю «дурак, но весёлый». Джаспер напряжён, как будто идёт на сражение, и, судя по его выражению, я — эпицентр возможного взрыва. Эдвард… Эдвард просто смотрит.

Не с вожделением. Не с любопытством. Не так, как подростки смотрят на новеньких. Он смотрит, как врач на странные анализы: внимательно, сосредоточенно и с внутренним скепсисом. Я прохожу мимо, не оглядываясь и не ускоряя шаг. Спокойно, почти лениво. Пусть анализируют. За спиной я слышу короткое всхлипывающее «фу», определённо от Розали. Пахну так, что даже бессмертные страдают.

На уроке биологии Эдвард уже на месте. Он сидит, не двигаясь, и, если бы я не знала, кто он, решила бы — парень просто задремал с открытыми глазами. Его взгляд скользит по кабинету, но не цепляется ни за что. До тех пор, пока я не вхожу.

Он замирает, но почти незаметно — если не знать куда смотреть. Только небольшой поворот головы, только едва уловимая пауза в дыхании. И вновь — выражение полной закрытости. Но мне не нужно читать его мысли, чтобы понять: он всё ещё не слышит моих. А это его раздражает больше, чем вонь.

Я сажусь на своё место, вытаскиваю тетрадь, и, не поворачивая головы, спокойно говорю:

— Доброе утро, Эдвард.

Он вздрагивает. Очень слабо, но я вижу. Потом медленно кивает, словно решая, как реагировать.

— Доброе, — произносит он тихо, почти вежливо, но я чувствую, что в этом слове спрятан целый спектр вопросов, на которые он пока не готов получать ответы.

Я слегка улыбаюсь, делая вид, что ни о чём не догадываюсь. В конце концов, это моя игра.

И я начала её первой.

Воздух в кабинете кажется на удивление плотным — не в физическом смысле, а по ощущениям, словно пространство между мной и Калленом заполнено чем-то невидимым, гудящим, как натянутый нерв. Учитель говорит что-то про одноклеточные организмы, про примитивные механизмы адаптации и выживания, и мне хочется усмехнуться — ирония ситуации слишком прямая: в этой комнате примитивные, судя по всему, не в микроскопе, а по соседству за партой.

Я слышу каждое его неровное дыхание — не в прямом смысле, конечно, но замечаю мельчайшие нюансы: он сидит чуть подальше, будто старается сохранить дистанцию, слегка отодвинут плечами к окну, будто свежий воздух поможет справиться с моим ароматом, тщательно подобранным для того, чтобы отвращать, а не притягивать. Его движения скованы, взгляд напряжён, и хотя он делает вид, что читает учебник, я чувствую — он наблюдает, анализирует.

Я спокойно открываю тетрадь, вытаскиваю ручку и начинаю писать — не потому, что мне нужно, а потому что привычка работать на автомате помогает скрыть напряжение. Моя поза расслаблена, движения экономны, голос — ровный, когда я отвечаю на вопрос учителя, избегая ни капли показной эрудиции, но не позволяя себе притворяться глупой школьницей. Эдвард, конечно, слышит это. Вернее — не слышит. И это, судя по сжимающейся линии его челюсти, выбивает его из колеи сильнее всего. Он не может читать мои мысли, а значит, не может меня контролировать. Не может предсказать. Не может даже понять, кто я — что уже само по себе для него, судя по всему, невыносимо.

Когда учитель объявляет, что сегодня мы работаем в парах, я бросаю на Эдварда спокойный, вежливо-нейтральный взгляд, который может быть расценен как предложение, как вызов, как отказ или как абсолютное равнодушие — он сам выберет, что именно хочет прочитать. Он не торопится с реакцией, будто обдумывает каждое слово, и спустя несколько секунд всё же произносит:

— Я могу помочь, если нужно.

Я улыбаюсь чуть заметно, не свысока, но и не в знак благодарности, и отвечаю ровно, без насмешки, но с ясным посылом:

— Думаю, я справлюсь. Уже сталкивалась с эукариотами.

Он не реагирует внешне, но я вижу, как напрягается его плечо, как уголок губ чуть дёргается, как будто он сам не понимает, почему моя реакция его цепляет. Я возвращаюсь к записям, аккуратно делаю пометки, демонстративно игнорируя его попытку контакта. Это не враждебность — это контроль. Я создаю границы. И он это чувствует.

Когда звонит звонок, я не тороплюсь собираться — позволяю ему выйти первым, и он, сдержанно, без суеты, покидает класс. Не убегает. Не демонстрирует слабости. Но я знаю — он потрясён. Просто не признается даже себе.

***Эдвард***

Когда я вышел из кабинета, стараясь сохранять видимость спокойствия, Элис уже ждала меня у колонны между корпусами. Она качалась с носка на пятку, как ребёнок, которому не терпится что-то рассказать, и когда я подошёл, её лицо озарилось радостной, почти театральной улыбкой.

— Ну? Ну? Ну как тебе она?

Я поднял бровь.

— Кто?

— Не делай вид, что не понял. Белла Свон. Ты весь урок сидел, как будто пытаешься рассчитать траекторию падения спутника на её тетрадь.

— Ты наблюдала?

— Конечно, — не моргнув, ответила она. — И? Что скажешь?

Я замолчал, не зная, с чего начать. Как объяснить, что её мысли — тишина, полное отсутствие хоть каких-то сигналов, как будто в эфире мёртвая зона? Как признаться, что это меня раздражает, пугает и одновременно… увлекает?

— Я её не слышу, — сказал я наконец.

— Ну да, — Элис кивнула. — Это ты уже говорил. Но, честно говоря, она мне нравится.

Я уставился на неё.

— Правда. В ней что-то есть. Не как в остальных. Она смотрит не как ребёнок. Спокойно. Иронично. Как будто знает больше, чем говорит.

Я сжал губы.

— И ты не чувствуешь ничего странного?

— Только то, что ты загипнотизирован, — поддразнила Элис и ткнула меня в плечо. — Серьёзно, Эдвард, ты сидел рядом с ней, как под током. Это не похоже на тебя. Обычно ты просто игнорируешь всех. Или, наоборот, убегаешь в Канаду.

— Я не понимаю её. Это… раздражает.

— Потому что ты привык понимать всех, — парировала она. — Может, пора признать, что загадки — это не всегда плохо?

Я ничего не ответил.

— Мне кажется, она тебе подходит, — тихо добавила Элис, уже без шуток. — Ты слишком долго был… закрытым. А Белла — она… тоже сдержанная. Но не пустая. Это разное. Мне бы хотелось, чтобы вы… пообщались.

Я не ожидал от неё такого — открытого, мягкого давления. Обычно Элис не вмешивалась до тех пор, пока не была уверена в финале.

— Ты что-то видела?

— Нет, — пожала плечами она. — Или… не совсем. С ней сложно. Будущее как будто дышит. Но мне нравится это ощущение. Оно… живое.

Я не стал спорить. И не стал говорить, что меня беспокоит не только её молчание в моей голове, но и то, как уверенно она себя ведёт. Как будто знает правила игры, даже не открыв коробку. И всё же, вместо того чтобы бежать, как сделал бы ещё вчера, я подумал — а может быть, стоит остаться и присмотреться.

***Белла***

Я сижу за столом с Майком, Джессикой, Эриком и несколькими другими ребятами, уже без ощущения чужеродности, как это было вчера. Они приняли меня быстро, и это приятно. Не то чтобы я мечтала влиться в школьную среду с её гормональными бурями и драмами уровня теленовеллы, но быть среди нормальных людей, когда с тобой в одном помещении толпа вампиров определенно приятно.

Майк снова спорит с Эриком — теперь насчёт того, чей актёр в «Железном человеке» был лучше. Джессика вставляет реплики с ехидцей, явно подогревая спор, а я подыгрываю — немного, но с искренним смехом. Я улыбаюсь, шучу, вставляю короткие, точно рассчитанные комментарии: достаточно, чтобы быть в диалоге, но не становиться центром.

— Ну конечно, — говорю, дожёвывая картошку, — потому что реактор в груди — это же абсолютно надёжное решение. Я бы ещё предложила выдать каждому школьнику по одному. Особенно в сезон контрольных.

— Ты бы классно смотрелась в бронекостюме, Белла, — хихикает Джессика.

— У неё уже суперспособность есть, — вставляет Майк, подмигивая. — Она выжила после перелёта из Аризоны в Форкс и при этом не расплакалась. Это достойно уважения.

Я усмехаюсь.

— Я просто в бессознательном отрицании. Как только осознаю, что за окном мрак и влажность, — всё, нервный срыв.

Смех за столом. Лёгкий, искренний. Этот смех — как подтверждение: ты среди своих. Я не теряю бдительности, но ощущение, что всё пока идёт по плану — тихо, спокойно, без лишнего внимания.

До того самого момента, пока я не чувствую… движение. Не взгляд, а именно движение в мою сторону, слишком чёткое, слишком целенаправленное. Я поворачиваю голову — и вижу Элис Каллен, идущую прямо к нашему столу. На её лице — открытая, сияющая улыбка. Ни высокомерия, ни дистанции, ни напряжения. Только дружелюбие. Но это дружелюбие выглядит так неестественно в контексте остального зала — словно солнце вдруг решило светить сквозь потолок. Я внутренне замираю. Это не просто сбой в матрице. Это вломившаяся на сцену героиня другого жанра.

Майк замолкает. Джессика моргает так, будто не верит своим глазам. Все чувствуют: происходит что-то, чего не должно происходить. Каллены не подходят к людям. Тем более — не улыбаются и не спрашивают:

— Привет! Можно я к вам?

Молчание тянется секунду. Я понимаю, что все смотрят на меня.

На меня.

Я улыбаюсь. Быстро, автоматически, но тепло.

— Конечно, садись, — говорю так, как будто это происходит каждый день. — Как раз обсуждаем, кто бы кого победил: Бэтмен или Железный человек. Готовь аргументы, Элис.

Элис садится плавно, почти невесомо, как будто у неё нет массы, и я снова отмечаю для себя: в их семье всё выглядит чересчур безупречно — движения, мимика, контроль. Но, в отличие от остальных, в ней есть живость. Или иллюзия живости, что, по большому счёту, даже ценнее.

— Я вообще-то за Бэтмена, — говорит она с заговорщицкой улыбкой, подхватывая тему, — у него лучше костюмы. И больше драматизма.

— Больше травмы, — парирую я. — Но с инженерной точки зрения он безнадёжен. Железный человек хотя бы знал, что такое стартап.

Все смеются, а я ловлю себя на мысли: мне легко. Непривычно легко. Это должно настораживать.

— Ты круто держалась на биологии, — вдруг говорит Элис, и голос у неё понижается, становится более личным, почти конфиденциальным. — Обычно новенькие теряются. А ты такая… собранная.

— Я просто люблю бактерии, — отвечаю с лёгкой усмешкой. — Они предсказуемее людей.

— Тогда тебе повезло, — подмигивает она. — У нас здесь каждый второй — ходячая загадка.

Я глотаю воду, чтобы не выдать улыбку. Элис либо провоцирует, либо проверяет. Скорее и то, и другое.

— А вы… — начинаю я осторожно. — Вы с семьей всегда так близки?

— Всегда, — отвечает она слишком быстро, но с привычной лёгкой манерой. — Мы, типа, держимся ближе друг к другу. Но это не значит, что мы не можем… знакомиться. Я вообще-то подумала, что ты — интересная.

Я смотрю на неё внимательнее. Слишком много прямоты. Слишком рано.

— Ты всегда так быстро решаешь, с кем хочешь подружиться? — спрашиваю я, вежливо, но с определённым уклоном в «почему».

— Нет, — отвечает она, не моргнув. — Только когда чувствую, что это правильно.

Вот оно. Не просто вежливость, не просто попытка быть милой. Элис — эмпат, по-своему. Она чувствует людей. И, видимо, чувствует, что я не такая, как остальные. Но пока — не опасная. Пока — любопытная.

— Значит, ты «чувствуешь»? — уточняю, подавая фразу как полушутку.

— Иногда, — спокойно отвечает она. — Но у меня бывает… предчувствие. Я просто знаю, кто кому подойдёт. И кто когда в жизни появляется не случайно.

Вот теперь я точно знаю: она шипперит нас с Эдвардом.

Я качаю головой, слегка смеясь.

— Элис, у тебя очень специфическое хобби.

— Хобби — это вязание. А это — призвание, — говорит она без капли стеснения.

Джессика явно чувствует, что разговор уходит куда-то мимо общего поля, и тут же вмешивается:

— Белла, ты теперь лучшая подруга Калленов? В первый же день?

— Во второй, — поправляю я, спокойно доедая картошку. — Я просто быстро адаптируюсь.

Элис улыбается так, будто мы уже прошли половину пути к «девичьим вечеринкам» и «покупке одинаковых браслетов».

А я понимаю, что всё становится гораздо сложнее, чем я рассчитывала.

***Эдвард***

Я чувствую, как Элис поднимается, ещё до того, как она двигается. В её мыслях пульсирует чистое, ясное намерение:

Сейчас. Подойду. Поговорю. Она классная.

— Элис… — начинаю, но она уже скользит прочь, уверенная, лёгкая, как всегда.

Ой, отстань. Не будь скучным. Я просто знакомлюсь, — швыряет она мне в голове весело, даже не замедлив шаг. Я не двигаюсь, боясь все пропустить.

Слышу:

— Привет! Можно?

И, почти без паузы, Белла:

— Конечно, садись. Как раз обсуждаем, кто бы кого победил: Бэтмен или Железный человек. Готовь аргументы, Элис.

Улыбка на губах Элис. В голове — искрящийся восторг.

Да она огонь. В первый же ход!

Белла ведет себя легко и не принужденно. Это очень удивляет. Я не поднимаю головы. Только слушаю, в том числе и ядовитые мысли Джессики, после которых хочется вытереться полотенцем.

Рядом Эммет думает:

И снова наш маленький провидец находит новую «лучшую подругу». Только на этот раз — с бонусом в виде офигевшего Эдварда.

Элис ликует: Ну конечно. Конечно! Она мне уже нравится.

Рядом Эммет почти давится фальшивым зевком. Да просто подойди уже. Давай. Ну давай, Эдвард, да-а-вай.

— Она нравится Элис, — говорит Джаспер, но тихо, почти про себя.

— Белла слишком нормальная, чтобы вызывать такую реакцию, — добавляет Розали, мысленно. — Но нет, конечно. Давайте устроим парад тревоги из-за девушки, которая шутит про стартапы.

— Ты всегда так быстро решаешь, с кем хочешь подружиться? — спрашивает Белла.

— Только когда чувствую, что это правильно, — отвечает Элис.

И это правильно. Абсолютно правильно. Она тебе подходит, Эдвард. Я это вижу.

Я сжимаю пальцы. Я не знаю, почему эта сцена так давит на нервы. Я слышу всех. Всех — кроме неё. Не просто молчание. Пустота. И при этом она смеётся, подшучивает, держится — не идеально, а… живо. Ровно настолько, чтобы не быть фальшивкой.

Я смотрю на Беллу. Она не делает ничего особенного. Не играет. Не ведёт себя вызывающе. Просто сидит, как будто это её место. И всё равно… я не могу её прочитать.

И всё равно… я не могу перестать слушать.

Я знал, что Элис вернётся довольная. Но не ожидал, насколько. Сестра уселась обратно за стол с видом победителя регионального чемпионата по дипломатии. Она поставила поднос, аккуратно поправила салфетку, сцепила пальцы под подбородком — и посмотрела на меня.

— Ну? — сказала она.

— Что?

— Белла, — произнесла она, будто имя само по себе уже аргумент. — Что скажешь?

Я не ответил.

Потому что ты всё слышал. Конечно слышал. Ты же следил за каждым её словом, — думает она, и улыбается шире.

Эммет наклоняется ближе, с ухмылкой:

— Он сейчас скажет: «ничего особенного». И будет врать. Готовьтесь.

— Ничего особенного, — произношу я, глядя в сторону.

— Врать без стыда, — одобряет Эммет. — Хорошо. Стабильно.

Розали закатывает глаза.

— Если вы сейчас начнёте играть в «а правда ли он заинтересован», я выйду из окна. На полном серьёзе.

— Это не игра, — говорит Элис, не отводя взгляда от меня. В её мыслях — мягкое, но упорное:

Ты не должен бояться. Ты просто не понимаешь, что это нормально — не понимать. Она новая. Она интересная. Ты хочешь её понять. Это всё, что нужно.

— Ты просто подошла к ней. Села и заговорила, — говорю я. — Вот так просто.

— Угу, — кивает Элис. — А ты всё ещё сидишь здесь.

— Потому что я не знаю, что сказать, — вырывается у меня, и я сам удивляюсь, насколько это честно.

И это уже что-то, — думает Джаспер.

Он, как всегда, молчит, но я чувствую, как он воспринимает моё раздражение — не как напряжение, а как интерес. Невысказанный, неоформленный, но живой.

Элис наклоняется ко мне ближе.

— Она не боится нас. Не льстит. Не заискивает. У неё хороший вкус в юморе. И, о да, она хочет стать врачом. Ты бы видел, как у неё загорелись глаза, когда она это сказала. Прямо как у тебя, когда Карлайл принёс тебе «Грея».

— Ты специально надавливаешь, — говорю я.

— Конечно, — отвечает она, не моргнув. — У меня же предчувствие.

Я отвожу взгляд. Но внутри что-то всё ещё звучит. Смеётся. Отзывается на её голос.

Я слышал всё. И ничего не понял.

И, пожалуй, именно поэтому я уже думаю о том, что сам с ней заговорю.

После обеда не планировал её останавливать — если это вообще можно назвать планом. Скорее, поддался импульсу.

Я подхожу. Она замечает меня сразу и останавливается — ровно, спокойно. Без улыбки, но и без раздражения. Смотрит открыто. Ни настороженности, ни робости. Ничего, что я привык видеть у новых учеников, особенно при контакте со мной.

— Белла, — говорю я.

— Привет, — отвечает она.

Голос у неё обычный. Но внутри — снова тишина.

— Я хотел спросить… — начинаю, ловя себя на том, что не знаю, как закончить. — Ты ведь хорошо справляешься с биологией?

— Думаю, да. Я хочу стать врачом.

Сказано просто, уверенно, без позы. И я верю. Ни одной ноты фальши. Это не мечта — это план. В ней всё звучит логично. И от этого становится только сложнее понять, почему я не могу от неё отвести взгляд.

— Это тебе подходит, — говорю. — Ты сосредоточенная. Спокойная.

Она слегка кивает.

— Иногда это помогает.

Я уже почти развернулся, но, прежде чем уйти, задаю ещё один вопрос — чтобы продлить эту невозможную тишину ещё хоть на пару секунд.

— А ты скучаешь по Аризоне?

Она смотрит на меня чуть внимательнее. Не враждебно — скорее, изучающе. И отвечает совершенно не так, как я ожидал:

— А ты часто морщишься на людей, будто они воняют отходами?

Я не знаю, что сказать. Это не оскорбление. Не выпад. В её голосе — ирония. Тихая, спокойная, без укола. Просто… прямой, честный вопрос. Я чувствую, как внутренне отступаю на шаг — не телом, а реакцией. Меня так не ставили в тупик… давно.

— Прости, — говорю я, чуть тише. — Это не из-за тебя.

Она приподнимает бровь — жест почти незаметный, но выразительный.

— Знаю. Просто интересно, все ли у вас в семье так эмоциональны по запахам, или ты самый чувствительный.

Я молчу. Не потому что обиделся. Просто… не знаю, что ответить. Я не привык к таким разговорам. К людям, которые говорят вслух то, что большинство старается спрятать за вежливостью. Она смотрит на меня ещё секунду — не враждебно. Просто с интересом. Потом кивает и идёт дальше.

Я остаюсь стоять. Чувствую, как улыбка пытается пробиться сквозь удивление. И как в голове, совершенно помимо воли, оформляется мысль:

Я хочу узнать, что она скажет дальше.

Хочешь не выделяться — не носи чужую жизнь

Возвращение домой в Форксе — это как погружение в вату. Мокрую, прохладную и всё равно странно уютную. Дом Чарли, как всегда, пах чем-то неуловимо мужским: смесь табака, крахмала и рыболовных журналов. Я закрываю за собой дверь, ставлю рюкзак на старый коврик и выдыхаю.

— Привет, — доносится из кухни.

— Привет, пап, — откликаюсь, проходя внутрь. Чарли сидит за столом, уткнувшись в газету, с полупустой кружкой кофе и идеально ровно нарезанными бутербродами. Он ест, как дежурит: спокойно, точно, не отвлекаясь.

— Как день?

— Нормально, — отвечаю я. Сажусь напротив. — Тот же дождь, те же лица. Только теперь у них имена.

Он хмыкает.

— Уже нашлись те, кто хочет показать тебе округ?

— Ага, — говорю. — Даже несколько. Но не волнуйся, я не дала им код от сейфа и не рассказала, как ты шныряешь по ночам.

Чарли улыбается уголком губ. Это у него максимум эмоционального взрыва.

— Рад слышать.

Мы сидим молча. И в этой тишине мне впервые за день становится по-настоящему легко. Он не спрашивает лишнего, не давит и не строит из себя заботливого родителя. Просто… присутствует.

И всё же я чувствую, как внутри меня продолжает крутиться сцена из коридора.

«Ты часто морщишься на людей, будто они воняют отходами?»

Боже.

Я сказала это вслух.

И он не ушёл.

Наоборот. Стоял. Смотрел.

И, кажется, хотел что-то ещё спросить.

Я не поняла, чего он хотел. Но поняла — он вернётся.

— Ты чего-то напряжена, — говорит Чарли, не поднимая головы от статьи.

Я моргаю.

— Да?

— У тебя левая бровь живёт своей жизнью. Обычно она так себя ведёт, когда ты злишься.

— Просто устала, — отвечаю быстро. — Много информации. И люди. Слишком много людей.

— Ну… — он делает глоток кофе. — Если вдруг кто-то там начнёт тебя… беспокоить, ты скажи.

Я смотрю на него. Он всё ещё не смотрит на меня. Но я знаю — он всерьёз. По-своему.

— Спасибо, пап. Пока справляюсь.

Он кивает.

— Сегодня пицца. Ты — с ананасами?

— Ты всё ещё называешь это едой?

Мы оба едва заметно улыбаемся.

И на несколько минут я действительно чувствую, что всё под контролем. Всё ровно. Всё… нормально.

Я проснулась за десять минут до будильника. Привычка — полезная, как и все автоматизмы, встроенные за десятки лет работы. Правда, в прежней жизни мне не нужно было продумывать, как пахнуть так, чтобы от тебя шарахался бессмертный хищник.

Я села на кровати, потянулась и отметила: сон был тяжёлым. Без снов, но с остаточным ощущением тревоги, как будто в темноте кто-то слишком долго смотрел в спину.

Было темно, как и всегда. Форкс, спасибо.

Я встала, прошла в ванную, открыла шкафчик — и, как на войне, по списку: хозяйственное мыло, дешёвые духи, немного вазелина на локти (они здесь как наждачная бумага, спасибо, влажность). Процесс привычный, почти ритуальный. Моюсь, будто чищу не тело, а защитную оболочку. Каждый слой запаха — щит.

Но сегодня есть одна переменная, которую я не учла.

Эдвард Каллен.

Точнее, то, что он подошёл. То, что он задал вопросы. То, что не ушёл сразу, даже после моей колкости.

И то, что я, черт возьми, об этом думаю третье утро подряд.

"Отлично. Ты прожила сорок шесть лет, вела операции в стерильных перчатках, спорила с академиками на кафедре, но теперь не можешь вытравить из головы блестящего мальчика с глазами как мёд."

Стук в дверь.

— Белла! — голос Чарли. — Яичница или тосты?

— Тосты, — отвечаю. — Без сыра. Пожалуйста.

— Уже!

Снизу слышно, как он возится на кухне. И это, как ни странно, даёт мне ощущение стабильности. Обычный дом. Обычный отец. Обычный день.

Я накидываю толстовку, беру рюкзак и мысленно прогоняю установку:

Ты — обычная. Ты — тихая. Никаких реакций. Никакой остроты. Даже если кто-то снова захочет поговорить. Даже если этот кто-то — Каллен. Особенно если — Каллен.

Я вошла в кабинет на полминуты позже обычного. Не специально. Просто задержалась у шкафчика — Майк подскочил с какой-то ободряющей репликой и предложением «присоединиться к ним на перемене». Я кивнула, но не дала ответа. Занятость — моя броня. Меньше разговоров — меньше сложностей.

Когда я вошла, в классе уже сидели почти все. В том числе и он. В том же положении, в той же позе. Ровная спина, локти на столе, руки сцеплены. Он не читал, не делал вид. Просто смотрел. Прямо. На вход.

На меня.

Я почти споткнулась.

Не из-за взгляда — я была готова к взглядам. А из-за его выражения. Оно не было колючим, не было холодным. Оно было… внимательным. Не изучающим — просто присутствующим.

Я прошла мимо, не спеша. Села на своё место. Между нами — несколько парт. Дистанция. Безопасность.

— Доброе утро, Белла, — сказал Майк, садясь рядом. Улыбка у него была такая, как будто он только что спас мне место на Титанике.

— Доброе, — отозвалась я, ровно.

Эдвард всё ещё смотрел.

Я разложила тетрадь, ручку. Вынула книгу, как будто в этом был особый смысл. Привычные жесты. Мелкие детали, которые делают тебя «своей». И всё равно в затылке — ощущение, как будто кто-то дышит тебе между лопаток. Не тяжело. Не угрожающе. Просто напоминает о себе.

Учитель вошёл и сразу же зашуршали страницы. Майк стал что-то бормотать о домашке. Я кивала, делая вид, что слушаю.

Но я знала: сегодняшний день не будет таким, как вчера.

И дело было не в смене темы. А в том, что Эдвард Каллен больше не морщился.

Он смотрел. И мне это не нравилось.

***Эдвард***

Я сижу в кабинете на пять минут раньше — по привычке. Я редко прихожу позже. Мне не нужно время, чтобы разложить вещи или подготовиться — я всегда готов.

Но сегодня я не готов.

Она вошла ровно в тот момент, когда я уже почти убедил себя, что сегодня просто учебный день. Обычный. Как и все остальные. На ней была тёмная толстовка. Рюкзак она держала небрежно, на одном плече. Лицо спокойное, ровное, уравновешенное. Ни следа волнения. Ни одного лишнего движения.

Но я сразу понял: она заметила, что я смотрю.

Майк моментально занял место рядом. Его мысли слиплись от восторга:

Да! Сегодня она точно со мной. Спроси про контрольную, Майк. Не тупи. Она в хорошем настроении. Блин, как же она классно пахнет...

(ошибка, кстати — пахнет она как линолеум, вычищенный на хим. составами).

Белла кивнула ему, но не больше. Сдержанно. Почти рассеянно.

И вот что странно: я ловлю себя на том, что слежу за её пальцами. Она кладёт ручку — мягко. Переворачивает страницу — аккуратно. Не суетится, не оглядывается.

Как будто в этой комнате нет никого, кто её смущает.

Как будто... меня нет.

И это задевает.

Я вглядываюсь — не в лицо, в контуры поведения. В ритм, в динамику. Я видел сотни учеников. Тысячи. Каждому что-то нужно: внимание, признание, покой.

А она будто не нуждается ни в чём.

Я пытаюсь найти зацепку. Но в голове — всё та же тишина. Ни мыслей. Ни фонового шума. Ни тревоги, ни скуки.

И в этой тишине — я, как дурак, прислушиваюсь к голосам вокруг, надеясь, что кто-то объяснит мне её.

Майк: Если пригласить её в кино в пятницу… может, сказать, что будет «Халк»? Или она не любит зелёных мужиков?..

Джессика: Как будто она специально делает вид, что её не волнуют Каллены. Угу, как же. Сидит тут и притворяется. Надо будет узнать, где она взяла ту толстовку, кажется, Эдварду она понравилась.

Учитель: Если они не сдадут мне эту лабораторную сегодня, я напишу жалобу. Даже не важно кому. Просто жалобу.

А Белла — как будто не часть этого шума.

Я знал, что не стоит. Я знал, что не надо. Что это снова будет… неубедительно, неестественно. Что я снова ничего не узнаю.

Но как только прозвенел звонок, как только она потянулась за рюкзаком, я уже встал.

Она не обернулась. Не огляделась. Не заметила меня до последней секунды — и только когда я оказался рядом, подняла взгляд. Спокойный и немного усталый. Сдержанно вежливый.

— Привет, — говорю я. И тут же мысленно морщусь. Это худшее начало для любого разговора.

Но она кивает.

— Привет.

Мы стоим в проходе. За спиной — гул голосов, собирающиеся вещи, шорох рюкзаков. Всё размывается.

Я хочу спросить что-то осмысленное. Конкретное. Но вместо этого выдаю:

— Ты… правда хочешь стать врачом?

Она чуть приподнимает брови. Лёгкое удивление.

— Да, — отвечает просто. — А что, это удивительно?

— Нет, — говорю быстро. — Просто… обычно люди твоего возраста...

— Не определились? — подхватывает она. — Или меняются каждые три месяца?

— Да.

— Я раньше тоже менялась, — говорит она. — Но теперь… уже нет.

В голосе — ни капли пафоса. Ни демонстрации. Только факт. Я не знаю, как на это реагировать. Её слова звучат как взрослый выбор. Зрелый. Слишком твёрдый для семнадцатилетней.

Я чувствую, что опять ничего не понимаю.

Она не укладывается в рамки. Не играет в скромность, не кокетничает, не ведёт себя как та, кто мечтает понравиться. Она просто есть.

Своё «да» она сказала так, будто за этим «да» уже стояли годы.

— Значит, врач, — говорю я, чтобы хоть как-то заполнить паузу.

Она чуть улыбается — не мечтательно, не гордо. Просто тепло.

— Это хоть кто-то, кому я могу доверять, — отвечает она. — Люди с микроскопами вряд ли станут причиной конца света.

И я снова не знаю, как на это реагировать.

Шутка?

Ирония?

Цинизм?

Но всё это звучит… не отстранённо. Не вызывающе. А как будто она действительно так думает.

— Ты часто шутишь так… спокойно? — спрашиваю прежде, чем успеваю себя остановить.

Она поднимает бровь.

— А ты часто так серьёзно воспринимаешь каждый ответ?

Я улыбаюсь. Невольно. Она кивает, будто разговор состоялся, разворачивается и уходит.

И я снова остаюсь стоять.

***Белла***

Я шла по коридору, как будто ничего не произошло. Ровно. Размеренно. Правая нога, левая нога, не оборачиваться, не думать. Но уже на лестнице, когда за спиной остался класс, гул голосов и звук закрывающейся двери, я поняла, что больше не могу это держать внутри.

— Что, чёрт побери, это было?

Слова вырвались вслух. Тихо. В лицо школьному шкафчику.

Он подошёл. Снова. Зачем? Зачем спрашивать про врачей, про планы, про… чёрт знает что, если ты каждый раз выглядишь так, будто сам не понимаешь, что здесь делаешь?

Он смотрел так, будто пытается меня расшифровать.

Будто я ребус.

Будто у него внутри кипит, а снаружи — только льдина.

И я не понимаю.

Не понимаю.

Если это была просто любопытность — он бы не подходил дважды.

Если это раздражение — он бы не улыбался.

Если это… чёрт возьми… интерес, то что его вообще зацепило?

Я же воняю.

Буквально. Хозяйственное мыло, ужасные духи и чуть-чуть дезинфекции из аптеки — этот коктейль работает как противопехотная мина для любого вампира. Он вздрогнул от запаха в первый день.

Так что, выходит…

дело вообще не в запахе.

— Вот дерьмо, — выдыхаю я и прислоняюсь лбом к холодному металлу.

Если он уже обращает внимание, уже пытается заговорить, уже не отходит,

то что начнётся, если он когда-нибудь почувствует мой реальный запах?

Настоящий. Тот, который вызывал у него жажду в оригинале. Тот, от которого он терял контроль.

Я разложила всё по полочкам. Спланировала. Продумала.

А он — подошёл. Спросил. Улыбнулся.

И теперь я не могу понять: я уже на пути к провалу?

Столовая встречает меня, как всегда, шумом, запахом жареного чего-то и тысячей взглядов, которые не обязательно направлены на меня, но всё равно ощущаются как иголки под кожей. Я беру поднос. Рис, какой-то неузнаваемый соус и маленькое яблоко.

Проходя мимо столов, я замечаю, как несколько человек поворачивают головы слишком рано, чтобы это было случайно. И почти у всех на лицах — не вопрос, а наблюдение. Я сажусь к своим — Джессика уже жует что-то и говорит не в попадающей с жеванием интонации, Майк сразу выпрямляется, Эрик машет рукой.

— Белла! — бодро говорит Джессика. — Как история?

— Как обычно, — отвечаю.

Диалог продолжается, но внутри — как будто натянут провод, который вибрирует от любого движения. Я чувствую её раньше, чем вижу. Элис появляется рядом так же, как в прошлый раз — внезапно, легко, беззвучно, и будто это не новинка, а старая традиция.

— Привет! — говорит она весело. — Можно?

— Конечно, — отвечаю, пряча реакцию за тоном. — У нас тут всё открыто. Даже для сверхлюдей.

Она хихикает, садится.

— Надеюсь, ты не про меня. Хотя я была бы не против официально числиться в реестре аномалий.

— Слишком поздно, — говорю. — Я тебя уже туда записала. После вчерашнего.

— В списке — «особо одарённая» или «опасная для общества»?

— Там графа «непредсказуемая». Отдельным шрифтом.

Она улыбается — довольная. И, как в прошлый раз, сразу начинает говорить. Как будто мы с ней не «знакомимся», а просто продолжаем старый, давно заведённый разговор.

— А Майк, между прочим, говорил, что ты круто решаешь задачи по химии, — говорит она и смотрит на Майка так, будто проверяет, покраснеет ли он.

Тот тут же тушуется:

— Ну, просто я спросил у неё формулу… Она реально умная.

— Это я уже поняла, — кивает Элис. — Осталось узнать, умеет ли она веселиться.

— Веселиться? — переспрашиваю я. — В Форксе?

— Вызов принят, — говорит она. — Я найду, где ты засмеёшься по-настоящему. Гарантия.

Вот что она приносит. Она нарушает структуру дня — весело, уверенно, абсолютно не давая шанса сказать «нет». И пока все вокруг наблюдают за нами — я чувствую, как накатывает усталость. Не физическая. Тактическая.

Потому что я всё рассчитала.

Но не рассчитала ни на Элис.

Ни на его взгляд, с другого конца столовой.

— Эй, Белла, — говорит Майк, только я успеваю откусить яблоко, — а правда, что перелом челюсти может срастись криво, если не зафиксировать?

Я чуть не поперхнулась.

— Что?

— Ну, просто у моего двоюродного брата была драка, — поясняет он с видом знатока. — Там что-то со скулой. И вот он говорил, что если не носить шину, то потом всё лицо перекосит. Это правда?

Я смотрю на него. Он явно ожидал «мм, не знаю» или «фу, кровь». Но… увы.

— Ну, смотри, — говорю я, отложив вилку. — Перелом челюсти может быть в разных местах — нижняя, верхняя, скуловая дуга. Если, скажем, это нижняя челюсть и смещение существенное, то, да, её фиксируют — обычно через интраоральные шины или мини-пластины. Без этого могут быть последствия: от неправильного прикуса до нарушения симметрии лица. А если речь про скулу, и особенно если пострадала глазница, там надо делать КТ, чтобы понять, нет ли компрессионного повреждения. В некоторых случаях вставляют титановую сетку…

Я замолкаю, когда понимаю, что весь стол молчит. Майк с открытым ртом. Эрик застыл с вилкой в воздухе. Даже Джессика, готовая перебить любое слово, выглядит так, как будто её чуть не отключили от интернета.

И только Элис сияет.

— Вау, — говорит она. — Я думала, ты просто хорошо учишься. А ты, похоже, уже работаешь в госпитале?

Я поднимаю бровь.

— Просто интересуюсь. Хочется быть готовой, если у кого-нибудь что-нибудь вдруг… отклеится.

Элис смеётся — не просто вежливо, а по-настоящему весело.

— Это была самая потрясающая фраза за день. Белла, ты сокровище.

— Спасибо, — говорю сухо. — Надеюсь, это не намёк на формалин и витрину.

— Пока нет, — отвечает она. — Но если начнёшь читать лекции по неврологии — я принесу блокнот.

Майк, наконец, оживает:

— А ты, типа, хочешь стать врачом?

Я киваю.

— Да.

— А я, — говорит он, — однажды порезал палец ножом для пиццы. Очень глубоко.

Я смотрю на него. Он абсолютно серьёзен. Я молча возвращаюсь к своему яблоку.

— Ну, у тебя есть шанс выжить, — говорю. — Пока ты не начал сам себе шить.

Элис тихо смеётся, поднося стакан к губам.

— Я обожаю эту школу, — шепчет она. — Вот просто обожаю.

И в этот момент я понимаю: я переборщила. Я опять дала лишнего.

После обеда я иду в кабинет биологии так, как идут на казнь: спокойно, молча, по расписанию — и при этом с уверенностью, что приговор уже подписан. Мной. Лично.

Я переборщила.

Ну конечно переборщила.

Спасибо, рефлекс. Спасибо, медицинская профдеформация. Спасибо, Майк, с твоей дебильной челюстью и ножом для пиццы.

Всё было ровно. Я держалась. Я молчала. Я шла по линии.

А потом — бац, анатомия лицевых костей и титановая сетка.

Теперь Элис считает меня своей новой любимой загадкой, а Эдвард, скорее всего, уже распланировал допрос с пристрастием.

В коридоре, у шкафчика. Или у двери. Или прямо на уроке.

Я даже не уверена, чего боюсь больше — того, что он снова спросит, или того, что я снова отвечу.

Потому что — вот в чём ирония — он не делает ничего пугающего.

Он просто смотрит. Просто слушает. Просто задаёт вопросы.

И это — в сто раз хуже.

Я захожу в кабинет чуть раньше, чем обычно. Меньше людей — меньше глаз. Может быть, я смогу проскользнуть, сесть, выдохнуть…

Нет.

Он уже там.

Сидит на месте. Спокойный. Как будто ждал.

Видит меня — и не отворачивается.

Внутри у меня всё сжимается, но я сохраняю лицо. Я прохожу мимо, сажусь на своё место, аккуратно вытаскиваю тетрадь. Если я не смотрю — значит, ничего не происходит. Это мой внутренний протокол. Но я чувствую: он тоже не моргает.

Он точно заговорит, а я точно не хочу отвечать. И всё равно отвечу, потому что уже однажды ответила, потому что тишина между нами — не защита. Она — приглашение.

Я почти вхожу в ритм. Записала три предложения, не отвлеклась, не сгорела от взгляда с левого фланга.

И в этот момент — катастрофа.

— Мистер Бэннер, — бодро говорит Майк, — а Белла хотела бы ответить, просто она стесняется.

Я поднимаю голову. Медленно. Глаза учителя — на мне. И, конечно же, вот он — взгляд Эдварда.

— Правда? — спрашивает Бэннер, улыбаясь. — Белла, это правда?

Майк кивает за меня.

— Она очень хорошо объясняет. Мы говорили об этом на перемене. Про фотосинтез.

Фотосинтез, Майк. Серьёзно?

— Ну… — говорю я, и голос звучит куда спокойнее, чем я ожидала. — Смотря, какой именно вопрос.

— Почему углекислый газ играет ключевую роль в процессе, — подсказывает учитель.

Я делаю вдох. Очень медленный. И понимаю: выбора нет.

Хочешь не выделяться — не носи чужую жизнь.

— Потому что он — источник углерода. А именно углерод входит в состав глюкозы, синтезируемой в ходе цикла Кальвина. Если убрать углекислый газ, растение не сможет производить сахар — а значит, потеряет главный источник энергии и строительный материал. Ну, и к тому же, фотосинтез с самого начала был адаптацией под атмосферу с избытком углекислого газа… эволюционно.

Молчание. Бэннер улыбается шире.

— Прекрасно. Очень развёрнуто. Спасибо.

Я киваю. Сажусь тише, чем встаю. Ручка чуть дрожит в пальцах. Не от волнения. От злости.

На себя. На Майка. На чёртов цикл Кальвина.

***Эдвард***

Я не ожидал этого.

Вообще.

Белла Свон — тихая, спокойная, сдержанная — вдруг спокойно, без лишних пауз, без колебаний выдает ответ, который по уровню мог бы прозвучать на студенческом семинаре. И звучит он не как зубрёжка. А как понимание.

Чётко и уверенно. И даже не особо стараясь кого-то впечатлить. Я поворачиваю голову и смотрю. Она садится обратно, спокойно, как будто ничего особенного не сказала. Но я — поражён.

Ни в одной мысли вокруг меня нет объяснения. Майк гордится собой, как будто лично её вызвал на сцену. Джессика негодует, но сама не понимает почему. Учитель в восторге. Но все видят только «умную новенькую».

Я наклоняюсь чуть ближе. Строю вопрос, будто бы по теме — в рамках обсуждаемого.

— Ты хорошо знаешь физиологию растений?

Она поворачивается ко мне. Медленно. С небольшим напряжением — как будто заранее готова к ловушке.

— Достаточно, — говорит она. — Для школьной программы.

Голос спокоен. Но я улавливаю нечто под ним.

Защитный слой. Оборонительный рефлекс.

— Просто ты очень точно объяснила, — продолжаю я. — Ты где-то уже изучала это глубже?

— Немного, — отвечает она. — У меня была свободная программа в Аризоне. Мы углублённо проходили химию и биологию. Я просто… люблю, когда всё по полочкам.

— Это редко, — говорю я. — Большинство людей боятся биологии. Особенно, если в ней больше трёх терминов.

Она чуть улыбается. Не широко — почти незаметно.

— Термины хотя бы не врут.

Я чувствую, как внутри появляется странное ощущение.

Тепло. Тихое. Почти… личное.

Я не могу сдержаться. То, как она ответила про фотосинтез — это одно. То, как она смотрит, говорит, как будто мыслит глубже, чем нужно для этой школы, — другое.

И я хочу проверить. Тихо. Осторожно.

Просто... понять.

— А ты только в биологии разбираешься? — спрашиваю. — Или и в медицине тоже?

Она поворачивается ко мне — чуть внимательнее, чем раньше. Я не чувствую настороженности. Больше — любопытства.

— Зависит от вопроса, — отвечает она.

— Хорошо, — говорю, подбирая слова, как будто они имеют значение. — Ты бы стала использовать антибиотики при вирусной инфекции?

На её лице мелькает реакция. Лёгкая, почти ироничная.

— Только если хочется угробить микрофлору и поспособствовать устойчивости к препаратам, — отвечает она. — При вирусах они бесполезны. Разве что есть риск бактериальных осложнений, но тогда — другой подход, другие препараты. Лучше ждать подтверждённой симптоматики и анализов, чем стрелять по воробьям из гаубицы.

Я... замираю.

— А как ты относишься к идее использовать фекальную трансплантацию при устойчивых инфекциях? — спрашиваю, подстраиваясь под тон обсуждения.

Она чуть приподнимает бровь, но не морщится, не уходит в неловкость. Наоборот — глаза загораются.

— Если речь идёт о клостридиях — оправданно. Особенно после неудачных курсов антибиотиков. Риски, конечно, есть — передача патогенов, непредсказуемость результата, но по сравнению с альтернативами...

Она делает короткую паузу.

— Если пациент между постоянной диареей и пересадкой микробиома выбирает второе — я понимаю.

Я улыбаюсь — не осознанно. Просто… реакция.

— А как ты относишься к самоделкам? Люди, которые проводят это дома?

Она качает головой.

— Это уже лотерея с завязанными глазами. Без бактериального анализа — это не лечение, а издевательство.

Я сдерживаю смешок.

Она говорит ровно, но с оттенком — как будто сто раз уже объясняла это кому-то упрямому.

— А инсулинорезистентность? Ты бы начала с метформина или поведенческой коррекции?

— Зависит от мотивации пациента. Если уровень глюкозы критичен — метформин. Если граничное состояние, и человек готов работать — поведенческая терапия, питание, физнагрузка. Но всё это — при наблюдении врача.

Мы проболтали так почти весь урок. В какой-то момент я уловил, как Бэннер отложил маркер, сел на край стола и… просто слушал. Сначала — с приподнятой бровью, потом — с выражением тихого восхищения. Он даже пару раз кивнул, будто соглашаясь, но не вмешался ни разу.

Остальной класс в какой-то момент затих. Не потому что было интересно, а скорее потому, что было непривычно. Двое учеников, обсуждающих микробиоту, инсулин, поведенческую терапию при этом не спорят, не рисуются, а просто разговаривают. И это завораживало.

Я продолжал спрашивать. Она — продолжала отвечать.

Спокойно, ровно, будто мы не в душной школьной аудитории, а в каком-то своём, отдельном пространстве, куда не пробивается ничего постороннего. Я не слышал чужих мыслей. Не следил за временем. Только её голос. Только ответы.

***Белла***

Дура. Дура. Дура.

Звонок прозвенел — и меня ударило. Не звуком, а осознанием.

Я вышла из кабинета, как на ватных ногах. Дверь закрылась за спиной — и внутри всё покатилось.

Ты. Проклятая. Дура.

Ты не просто разговаривала. Ты забылась. Ты сидела там и обсуждала клинические кейсы, как будто всё нормально. Как будто это кафедра, а не средняя школа. Как будто он — не Каллен, а… просто кто-то, кто может понять.

Я шла по коридору, чувствуя, как кожа зудит от переизбытка эмоций. Пальцы дрожат, будто я только что поставила кому-то капельницу.

Я почти пробормотала: «пульс стабилен, давление — чёрт, где давление».

Что я несу.

Я остановилась у шкафчика, прислонилась лбом к металлу.

— Дура, — выдохнула я уже шёпотом. — Что ты устроила, а?

Ты не просто влезла в разговор с хищником, ты втянулась. Ты наслаждалась.

Это последнее и бесит больше всего.

Мне было интересно.

Он не задавал глупых вопросов. Не перебивал. Не пытался перетянуть на себя внимание. Он слушал и спрашивал по делу. И я, как кретин с учёной степенью, забыла, кто я, где я, и зачем вообще мылась хозяйственным мылом сегодня утром.

Я прижала кулак к губам. Просто чтобы не выругаться вслух. Он смотрел, когда я говорила. Не как на подозреваемую. Не как на жертву.

А как на… равную.

После биологии я просто исчезла.

Не буквально, конечно. Но внутри я провалилась в режим «тени». Никаких взглядов. Никаких реплик. Только минимальные реакции. Тетрадь и ручка. Спина ровная. Лицо без выражения.

На литературе я кивала, когда нужно было кивать. На математике решала уравнения автоматически, без мысли. На физике делала вид, что записываю, но писала одно и то же слово три раза подряд.

Залечь. На. Дно.

Я боялась, что снова пересеку взгляд с ним. Боялась, что снова подсядет Элис. Боялась… что кто-то заговорит. Я больше всего боялась самой себя. Поэтому я молчала целый день и это почти сработало.

Почти.

Когда последний урок закончился, я направилась к стоянке, мечтая просто сесть в машину, включить радио и доехать до дома на автопилоте, а потом — под душ, в тишину, и стереть с себя этот день до основания.

Но нет. Она ждала у машины.

Прислонившись к соседнему «Форду», руки скрещены, выражение лица — как у того, кто не пришёл поговорить. А пришёл предъявить.

— Белла, — сказала Джессика, почти дружелюбно. — Привет.

— Привет, — отозвалась я, уже зная, что сейчас будет что-то не то.

— Ты сегодня... ну, классно выступила на биологии. Как будто у тебя там была мини-конференция. С Калленом.

Я молчу. Жду.

— Я просто удивилась, — продолжает она. — Он никогда ни с кем не разговаривает. Никогда. Ни с кем.

Тон стал более плоским. Слова — аккуратными, как остро отточенный карандаш.

— Ну, не знаю, — пожимаю плечами. — Он просто спросил что-то. Я ответила.

— Да, да, конечно, — говорит она быстро. — Просто забавно, правда? Всю жизнь он ведёт себя как призрак, а потом — хоп — начинает обсуждать с новой девочкой бактерии.

Я вздыхаю.

— Думаю, ему стало интересно из-за темы. Не из-за меня.

Джессика улыбается, но глаза не смеются.

— Может быть. А может — ему просто нравятся умные. Или... другие. Знаешь, такие, с таинственным прошлым. Из Аризоны. С уверенным голосом и ответами для учителя.

Пауза. В ней — всё. Её обида, её уязвлённость, её горечь. Потому что он не сказал ей ни слова. А мне сказал. Я понимаю, но от этого злюсь ещё больше.

— Я правда не знаю, что у него в голове, — говорю спокойно. — Он почти ничего не показывает.

— Да уж, — отзывается она. — Ты не поверишь, я знаю.

И вот теперь она смотрит в глаза. Впервые. Без фальши.

Коротко. Колко. Обидно.

— Ладно, — кивает она. — Удачи.

И разворачивается, уходя по стоянке, подкидывая волосы через плечо — демонстративно, будто это репетиция фильма о том, кого недооценили. А я стою у машины и сжимаю ключи в руке.

И чувство — как будто только что проиграла спор, в который даже не вступала.

Иногда умение видеть главное важнее, чем формальный опыт

***Эдвард***

Я не видел, как она ушла.

Не услышал шагов. Не уловил дыхания. Не заметил, как её сердце отдалилось. Просто... в какой-то момент она исчезла, и стоянка опустела. Остались только запахи мокрого асфальта и ржавого выхлопа.

И пустота.

Я сел в машину, не включая зажигание. Руки на руле, глаза на стекле. Что это было? Я говорил, а она отвечала.

Мы обсуждали — не просто школьную программу, не типичные разговоры «как дела» или «ты из Аризоны, прикольно». Мы разговаривали. И всё это — без единой её мысли. Без шороха сознания. Тишина, но не холодная.

Тишина в ней была как... пространство. Содержательная. Умная. Целостная.

Она не играла. Не пыталась произвести впечатление. Не строила из себя «особенную» и при этом — была.

Я не мог понять, что именно во мне шевелится.

Интерес? Очевидно. Осторожность? Обязательно. Но ещё… желание не упустить. Не дать этой точке исчезнуть, прежде чем я пойму — кто она.

Элис думает, что это судьба.

Розали думает, что это глупость.

Эммет ставит на то, что я всё испорчу.

А я…

Я не думаю.

Я слышу тишину.

И не хочу, чтобы она исчезла.

Следующим утром приехал в школу раньше обычного.

Не специально. Или, может быть, именно специально — но так, чтобы самому себе не признаться.

Я припарковался, вышел, как всегда, первым. Воздух был холодный, влажный, пах грибами, мокрой землёй и чем-то железным — типичная форкская симфония.

И я стоял у машины чуть дольше, чем нужно, но не потому что кого-то ждал. Нет. Просто… прислушивался.

На уроке я сел раньше всех, разложил тетрадь. Обычно я либо читаю, либо делаю вид. Сегодня — просто ждал, чтобы класс начал наполняться. И когда она вошла — я не удивился.

Она шла ровно, с тем же выражением лица, что и всегда: спокойным, сосредоточенным, чуть отстранённым. Но в ней было что-то новое, а именно напряжение. Невысказанная осторожность. Она прошла мимо, не повернув головы. Села. Достала тетрадь.

Как будто вчерашнего разговора не было. Как будто между нами — ничего. И всё равно я чувствовал: она помнит. Я слышал сердцебиения вокруг. Майк — радостное, скачет, будто щенок. Джессика — фонит раздражением. Остальные — безличны. А Белла — как всегда, ничего.

Но в её плечах было зажато то, что я научился читать лучше любых мыслей. Жест, угол движения, молчание. Она отгородилась, очевидно, но это почему-то раздражало. Я не знал, что с этим делать. Я просто смотрел на страницу, на которой не было ни одной записи, и думал, что, может быть, сегодня не говорить и дать ей выдохнуть. Но внутри уже скреблось: а если не будет больше таких разговоров?

Звонок прозвенел, и она поднялась с места раньше всех. Резко — как будто только и ждала сигнала к отступлению. Белла не обернулась и не замедлилась. Собрала вещи почти бесшумно и вышла из класса, оставив за собой только тонкую волну напряжения в воздухе.

Я смотрел ей вслед. Досчитал до пяти. И встал.

Учитель что-то говорил, Майк задавал какой-то глупый вопрос, Джессика делала вид, что не следит за мной взглядом — всё это исчезло на фоне. Она шла по коридору быстро. Не бегом — но ритмично, как человек, у которого есть цель и который не хочет, чтобы его отвлекали. Но я уже знал — цель была одна: уйти.

Я почти свернул обратно, я почти решил, что это глупо. Что лучше дать ей пространство, но ноги сами не остановились.

Я ускорился. Сравнялся с ней на полшага сзади. Она услышала — я увидел, как она чуть сжалась, не повернув головы.

— Белла, — сказал я тихо.

Она остановилась. Медленно. Без жеста. Без слов. Просто — замерла. И развернулась ко мне. Лицо нейтральное. Почти пустое. Только в глазах — защита.

— Привет, — сказала она буднично и сухо.

Я хотел спросить, как она, хотел узнать, жалеет ли она о вчерашнем. Хотел… всё и сразу.

Но сказал:

— Ты сегодня молчишь.

Она моргнула.

— А ты — нет.

Голос всё такой же ровный. Только слишком ровный.

— Я не хотел… — начал я.

Но она перебила.

— Ничего. Всё в порядке. Я просто устала. Бывает.

Я не поверил ни на секунду, но не стал спорить.

— Хорошо, — сказал я. — Просто… если захочешь поговорить — я здесь.

Она кивнула. Быстро и неуверенно. И снова пошла, только теперь быстрее.

Я не остановил её, потому что уже понял: она боится не меня. Она боится себя рядом со мной. И это — даже страшнее.

***Белла***

Я стирала ванну. Серьёзно.

С хозяйственным мылом, жёсткой губкой и почти религиозным фанатизмом. Плитка сверкала. Раковина блестела. Даже зеркало, кривое и старое, не осталось без внимания.

Чем ещё себя занять, если не хочется думать?

Я пробовала читать — не пошло. Открыла старую статью по биохимии на компьютере — перескочила с третьего абзаца на комментарии. Включила сериал — раздражал голос актёра. Попыталась полежать в тишине — ещё хуже.

В голове всё крутились его слова. «Ты сегодня молчишь.» Спасибо, Кэп. А что я должна была делать? Снова выдать на гора лекцию по трансплантации микрофлоры? Обсудить, какие ингибиторы лучше при гипертензии?

Нет. Всё. Хватит.

Я переборщила. Я раскрылась. Я допустила — впервые за всё это время — себя настоящую. И теперь сижу, как мышь под прицелом, и жду, когда поймут: это не Белла. Это кто-то другой.

Я вытираю руки о полотенце, смотрю в зеркало. Лицо всё то же. Белла Свон.

А внутри — Анна, которая держит себя в кулаке, но пальцы дрожат. А он? Он просто подошёл и сказал: «Я здесь.»

Как будто это нормально. Как будто… он хотел, чтобы я знала.

И, чёрт возьми, я захотела знать.

Я проснулась с чётким планом: сегодня — быть больше, чем никем.

Даже не дышать, особенно не в сторону вампиров. И первым шагом в этом плане было — надёжно вонять. Я встала, на автомате потянулась к полке в ванной — к знакомому, спасительному хозяйственному мылу, которое пахло детством, больницей и средствами от плесени.

Но... его не было.

Я нахмурилась. Проверила полку ещё раз, затем заглянула в ящик, открыла аптечку. Даже заглянула в шкафчик под раковиной.

Пусто. Мыла нет. Дальше — хуже.

Я полезла в комод, в ящик с вещами, где держала духи, которые даже пчёлы бы обходили стороной. И их тоже не было. Я застыла. Ощущение было такое, будто у тебя вытащили щит, пока ты спала. Голая, безоружная. Против вампиров и всего на третий день.

Когда ты только что решила не выделяться.

— Нет. Нет-нет-нет, — пробормотала я, кидаясь по комнате, проверяя карманы, шкаф, корзину для белья.

Ничего.

Я вышла в коридор и спустилась на кухню. Чарли сидел с кофе и тостами, как всегда.

— Доброе утро, — сказал он, не поднимая взгляда.

— Пап, — начала я, стараясь держать голос ровным, — ты не видел… мыло в ванной? И мои… духи?

Он кивнул, отложил кружку, посмотрел на меня просто и честно, как человек, который абсолютно уверен в своей правоте.

— Да. Я выкинул. Купил тебе нормальные. Там, — кивок в сторону пакета у холодильника, — гель с алоэ и духи с ванилью. У тебя те пахли… ну, скажем так, странно. Я решил — ты просто не знала, что есть нормальные. Подарок. Не благодари.

Я смотрела на него. Он улыбался. Гордый, спокойный, добрый отец. А у меня внутри — всё обрушилось.

— Ты выкинул… мыло? — переспросила я, уже тихо.

— Оно было серое и пахло, как подвал. И духи… извини, Белл, но это не совсем подходящие духи для молодой девушки.

Я молчала.

И только через пару секунд смогла выдохнуть:

— Спасибо, папа.

Он улыбнулся.

— Не за что.

А я стояла с пакетом «подарков» в руках и думала только об одном:

Вот и всё. Теперь они меня почувствуют.

У школы стоял влажный туман, липкий и холодный. Я вышла из машины, натянула капюшон, хоть слабая, но иллюзия защиты. Первые несколько шагов были ровными, до тех пор, пока я не вошла внутрь. Сразу — давление. Как будто в помещении включили не свет, а прожекторы, направленные только на меня. Я шла по коридору как всегда, с рюкзаком на одном плече, взглядом в пол, быстрым шагом.

Они уже здесь. Каллены — у своего обычного места, неподалёку от входа. Я заметила их краем глаза: как статуи. И они смотрели. Но особенно — он. Эдвард.

Он просто смотрел, как будто в первый раз и во взгляде не было ни любопытства, ни иронии. Только напряжение и сдержанность. И… что-то ещё. Как будто внутри него мелькнул инстинкт. Как будто он почувствовал что-то знакомое и опасное одновременно.

Я прошла мимо не ускоряясь и не поднимая головы. Но я знала: он почувствовал. Не запах — не сразу. Не ярко. Но что-то в воздухе уже зацепило его внимание.

Я села в классе раньше всех. Достала тетрадь и ручку. Сделала вид, что читаю, сама слушала. Когда он вошёл в кабинет — я услышала плавный шаг, но теперь — другой ритм. Более тихий, более осторожный. Он прошёл мимо, но не сел сразу.

На долю секунды — задержался. И я поняла: он подбирает расстояние.

***Эдвард***

Когда я вошёл в кабинет, я почувствовал это мгновенно. Запах. Он не бил в нос, как в первый день. Не отталкивал, не мешал. Он… звал.

Белла. Она уже сидела на своём месте, голова опущена, спина прямая. Всё как всегда.

Но я не мог двигаться дальше. Потому что запах не просто тянул — он вспыхивал во мне. Не так, как бывает, когда кто-то слишком вкусно пахнет, не просто жажда, а нечто глубже.

Притяжение. Настороженность. Хищный отклик.

Я заставил себя пройти дальше, каждый шаг — выверенный, на грани. Я сел. Ровно. Тихо. Выдержал паузу. И только потом — осмелился вдохнуть глубже.

Чёрт.

Запах был повсюду. Не яд, не агрессия, а вызов. Вкусный, тёплый, слишком человеческий. Я сжал руки, чтобы не показать дрожь. Медленно отвёл взгляд, уставился в книгу, не читая ни слова. Всё тело было натянуто, как струна.

И только одна мысль: если она будет рядом дольше пяти минут — я не выдержу.

Я сидел, сжав зубы до боли в висках, когда в голову ворвалась Элис.

«Господи, она снова пахнет. Она пахнет нормально. Слишком нормально. Слишком хорошо. Как человек. Как человек, которого он хочет убить. Что она сделала? Где её ядреные духи?!»

Она мчится, почти бежит. В голове её — паника, образ Беллы, и тысяча мелькающих вариантов: увести, вмешаться, накрыть собой.

«Он на грани. Эдвард, чёрт тебя побери, не делай этого. Только не здесь. Только не перед всеми. Пожалуйста. Пожалуйста...»

Я вцепился пальцами в край стола. Он трещит, но никто не замечает. Пока.

И тогда — Джаспер.

«Чувствую. Чёрт. Чувствую его. Он горит. Нет. Он уже дымит. Я должен —»

Он поднимается. Инстинктивно, но сразу останавливается.

«Если я подойду — мы оба сорвёмся. Мы порвём её вдвоём. Нет. Нет. Нет.»

Он опускается обратно в кресло и делает вид, что всё в порядке. Но внутри него — страх. И ужасная, удушающая жажда. Не его.

Моя.

А я… Я чувствую, как она дышит в двух метрах от меня. Слышу, как сердце бьётся — ни капли быстрее. Запах окутывает меня, как дым. Тёплый, сладкий, убийственный. И всё во мне — кричит.

Сорвись. Один вдох — и ты почувствуешь её ближе. Один шаг — и она будет в твоих руках.

Это просто. Это естественно. Это твоё.

И где-то там — в остатке сознания, не затопленного инстинктом, звучит:

ты убьёшь её. И я почти не против.

Мир сужается до одного запаха, до одного дыхания, до пульса, который я слышу так ясно, будто прижал ухо к её шее. Я не человек, я не разум. Я — голод.

И в этом голоде есть тишина, которая страшнее любых криков. Я уже вижу, как её волосы дрогнут от моего движения. Вижу, как стул опрокинется, как всё застынет на секунду, прежде чем вспыхнет паника. Я уже знаю, куда ударить. Где прикусить. Как сделать это быстро.

Я готов.

И в этот момент — она двигается. Совсем чуть-чуть.

Поворачивает страницу и касается запястьем стола. Она делает это… спокойно. Без страха. Без ощущения, что она в смертельной опасности. Без малейшего подозрения.

Как будто доверяет. И это — бьёт сильнее инстинкта. Я разжимаю пальцы. Стол подо мной чуть стонет, но я не двигаюсь и не дышу. Просто — отпускаю.

Я встаю, как будто что-то забыл. Слышу, как несколько человек в классе поднимают взгляды. Учитель замолкает на секунду. Белла не смотрит.

Открываю дверь. Шаг за порог. Один. Второй. Двадцатый. Захожу за угол школы, набираю достаточную скорость и только за пределами Форкса делаю вдох. И с этим вдохом приходит ярость.

Не на неё, на себя. Я хотел убить её. Сейчас. Здесь. На ровном месте.

За что? За то, что пахнет как человек? За то, что... доверилась?

***Белла***

Звонок прозвенел оглушительно, как выстрел, и я выпрямилась чуть быстрее, чем следовало. Тетрадь в руке, спина ровная, лицо собранное — почти нормальное. Почти. Сердце снова било в груди рвано, не по ритму, как будто пыталось убедить меня бежать. Но я не бежала. Я вышла из класса медленно, собравшись, будто выхожу из операционной. И только за дверью поняла — их нет.

Ни Эдварда. Ни Элис. Ни Джаспера. Ни Розали, ни Эммета. Просто исчезли. Как будто школа перестала быть им интересна. Или… стала опасной. Не для них — для кого-то другого. Для меня?

Я остановилась у шкафчика. Сделала вид, что роюсь в сумке. На самом деле — просто дышала. Глубоко и медленно. Если бы кто-то подошёл ко мне сейчас со стетоскопом, он бы сказал: «пациент компенсирован, но давление прыгает».

И вот тут началось самое неприятное.

— Белла, — раздался голос Джессики. — Эй, Белла.

Я обернулась. Позади — вся наша компания: Джессика, Майк, Эрик, Анжела. И ещё пара человек, которых я даже не запомнила. Все смотрели на меня с одинаковым выражением — смесью любопытства и плохо скрытой тревоги.

— Ты что сделала? — с места в карьер начала Джессика, поднимая брови. — Каллены свалили со всех уроков. Вся толпа. Просто… испарились.

— Что? — сказала я, голосом, который звучал удивлённо. Настолько профессионально удивлённо, что я сама бы себе поверила. — А они вообще здесь были?

— Были, — вставил Эрик. — Видел, как они заходили утром. Потом просто исчезли. Даже на обеде никого. Это вообще… странно.

— А ты как? — осторожно спросила Анжела. — Что-то случилось? Ты ведь сидела рядом с Эдвардом, да?

Я улыбнулась. Очень спокойно.

— Не знаю. Он встал и ушёл. Я подумала — может, плохо стало или что-то случилось. Я, честно, не в курсе.

— А ты с ним что-то обсуждала? — Джессика не сдавалась. В её голосе уже не было заботы — только уязвлённая ревность, прикрытая интересом. — Он же с тобой разговаривал, да? Первый раз вообще хоть с кем-то.

Я пожала плечами, аккуратно закрыла шкафчик.

— Пара фраз про биологию. Вроде бы ничего особенного.

И всё. Больше я ничего не сказала. Но чувствовала — все они буквально пульсируют вниманием. Они ищут хоть намёк на объяснение. И я — в центре этой странной драмы, не по своей воле.

А внутри… я всё ещё стояла рядом с ним. Слыша его дыхание, чувствовала, как он сдерживается, как пальцы вцепились в край стола, и как в один момент — всё едва не кончилось. Он ушёл, чтобы не убить меня. А я стою у шкафчика и делаю вид, что ничего не произошло. Быть взрослым — это не значит не бояться. Это значит бояться и всё равно улыбаться.

Дома всё шло по привычному сценарию: Чарли не задавал лишних вопросов, просто оставил еду на плите, поинтересовался, как прошёл день, и ушёл смотреть телевизор, где играл какой-то бейсбольный матч, неважно какой. Я сказала, что день был обычным. Улыбнулась. Всё как всегда.

Поднялась в комнату.

Заперла дверь.

И замерла.

Пока я была среди людей, пока отыгрывала роль, страх будто прятался за фасадом. Но теперь, в тишине, в собственной комнате, он начал выползать. Не быстро. Не резко. А глухо, как давление перед приступом. Как головная боль, которая не разрывает, а точит изнутри.

Я медленно села на кровать, не раздеваясь. Просто — опустилась и сцепила пальцы на коленях. Кожа на руках казалась слишком тонкой, будто сейчас потрескается от напряжения. Я не дрожала — сдерживалась. Это было не новое состояние. Слишком знакомое.

Пульс уже нормальный. Давление, скорее всего, чуть выше нормы. Лёгкая тошнота. Адреналин схлынул, но оставил след. Я попыталась отключиться. Вспомнить что-то далёкое — море, музыку, голос мамы. Не получилось. Всё, что вставало перед глазами, — стол, партнёры по биологии, и его руки, вцепившиеся в край стола с такой силой, что дерево хрустело.

Мои ноги коснулись пола. Я встала. Подошла к зеркалу и посмотрела.

То же лицо. Белла Свон. Школьница. Немного бледная, взгляд напряжённый, но — живая. И, что странно, это злило.

Я обернулась, скинула куртку на стул и рухнула на кровать. Свернулась. Не в клубок — это было бы слишком драматично. Просто легла на бок, уткнувшись носом в подушку. Стараясь не думать.

Но мысли были и каждая из них резала по нервам. Без слов, без выкриков, без слёз. Просто внутренний холодный вывод: ещё раз — и он может не остановиться. А я всё ещё не придумала, что с этим делать.

Я проснулась от ощущения тяжести — будто кто-то всю ночь давил на грудь бетонной плитой. Сон был обрывочный, как спутанные ленты старой плёнки. То тёмный коридор, то скрип парты, то глаза, смотрящие из слишком близкого расстояния.

Я не помнила сюжета. Только чувство: я не могла дышать. Когда открыла глаза, комната показалась чересчур яркой. Всё было на месте — куртка на стуле, сумка у двери, стопка книг.

А внутри — всё не так. Всё уже другое. Я встала, машинально проверила вещи на полке в ванной. Мыла — нет. Духов — тоже. На этом этапе я даже не удивилась. Только медленно села на край ванны и уставилась в стену.

Ну вот и думай. Поехать и купить новое — хозяйственное, жесткое, с запахом щёлока и медсестринской раздевалки. Или… хрен с ним. Всё равно они уже понюхали. От мыла толку ноль, если информация уже улетела в вечный вампирский архив. Если кто-то вроде Элис или Розали теперь может описать твой прежний аромат по нотам, как сомелье. И что — каждое утро выливать на себя полфлакона чистящего средства?

Возможно, пора признать: я засветилась. Меня запомнили. Я в кадре.

Зашибись, как говорится.

Я мрачно посмотрела на полупустую бутылочку «нормального» геля, который подарил Чарли. Ну да. Он хотел как лучше. Чтобы дочь не пахла промышленным растворителем. А я хотела — чтобы не сожрали. Простая разница в приоритетах. Я вздохнула и медленно выдохнула. Налила воду, начала умываться, будто это ритуал перед боем. И поняла: сегодня я не поеду ни за каким мылом. Если уже пошла такая пляска — буду импровизировать на месте. Всё равно никакое средство не отмоет то, что впиталось в память вампира.

Всё выглядело как обычно — утро, школа, коридоры, машины на стоянке. Разговоры о погоде, контрольных, о том, что кто-то снова проспал. Мир продолжал вращаться, будто вчерашний день ничего не изменил, будто не было холодного пота под кожей, напряжения в челюсти и запаха, от которого можно было сойти с ума — в буквальном смысле. Но я не поверила декорациям. Что-то было иначе. Воздух звенел тишиной. И я знала: он не пришёл.

Подойдя к школе, я сразу бросила взгляд на стоянку. Даже не осознанно — тело само знало, куда смотреть. «Вольво» не было. Серебристый, вычищенный до блеска — исчез. Как и вчерашняя угроза. Каллены на месте. Я заметила Эммета у дверей, Розали — с привычным выражением презрения к жизни, Джаспера — напряжённого, но контролирующего себя. Элис прошла мимо, легко, как будто между нами ничего не было, хотя вчера её мысли наверняка горели тревогой. Но Эдварда не было.

Я не вздохнула с облегчением, не затаила дыхание от тревоги. Я просто отметила этот факт. Зафиксировала. Сделала галочку в сознании, как врач, привыкший наблюдать динамику состояния пациента. Уехал. Отступил. Сбежал — если быть точной.

И в этот момент внутри меня поднялась короткая, почти непрошеная усмешка. Не от злорадства и не от облегчения, а от странного, немного горького узнавания: правильно сделал. Потому что я бы на его месте тоже себя избегала. Потому что иногда единственное, что можно — уйти, прежде чем натворишь непоправимое.

Не было никакой драматической развязки, ни взгляда через плечо, ни фраз на прощание. Он просто не пришёл. Растворился. И этим сказал всё, что мог.

Я поправила рюкзак на плече и направилась ко входу. Шаг за шагом. Без пафоса. Без побед. Но и без страха.

Если это затишье — оно заслуженное.

Если это временно — тем более надо пользоваться.

Первый урок прошёл… нормально. То есть, никто не умер, никто не расплакался, я не сказала ничего подозрительно умного и даже сумела записывать что-то в тетрадь, изображая заинтересованную семнадцатилетнюю школьницу. Старалась сидеть чуть ниже, чем обычно, не встревать в разговоры и вообще быть серым предметом интерьера.

Это почти сработало — ровно до второго урока, когда в коридоре ко мне бодро подошёл Майк с выражением лица, в котором читалась его любимая мысль: «Сегодня я — герой».

— Эй, — сказал он с таким видом, будто собирался спасти меня от скуки. — Я тут подумал, раз Каллена нет, может, я сяду с тобой на биологии?

Я даже не успела что-то ответить — он уже шагал рядом, с видом человека, который только что выиграл в лотерею место рядом с главной новенькой. Очевидно, в его голове это был социальный апгрейд.

— А то, ну, неловко тебе одной, — добавил он, почти заботливо. — А я всё равно сижу рядом. Просто пересесть — и всё.

«Конечно, — подумала я, — как же мне не хватало подростковой самоуверенности, заправленной в джинсы».

Но вслух я сказала:

— Как хочешь. Я не возражаю.

Это не была ложь. В какой-то мере я даже была благодарна. Присутствие Майка, шумного и дружелюбного, создаёт фон, на котором я могу спрятаться. Особенно после вчерашнего.

Мы зашли в класс. Стол Эдварда стоял пустой, как и ожидалось. Майк сразу занял место рядом со мной и расправил плечи, как будто это был его законный трон. Я села спокойно, выровняла тетрадь и достала ручку. Всё выглядело привычно, почти скучно.

Но я не могла не отметить, как резко изменилась энергия вокруг. Не было напряжения. Не было металлической жажды в воздухе. Не было взгляда, сверлящего висок. И это было… странно. Необъяснимо тихо.

Я постаралась сосредоточиться на тексте в учебнике, но краем глаза заметила, как Майк подался ко мне ближе.

— Думаешь, он заболел? — прошептал он, имея в виду Каллена. — Странно, да?

Я едва заметно пожала плечами.

— Люди иногда не приходят. Это не преступление.

— Ну да, — согласился он, хотя явно не собирался бросать тему. — Просто… он же такой тип, что всегда здесь. И теперь вот — нет.

Я ничего не сказала. Потому что не знала, что можно сказать. Потому что любой комментарий мог быть воспринят как интерес. А интерес — это роскошь, которую я себе пока не могла позволить.

Мистер Баннер вошёл в класс с привычной лёгкой сутулостью и тем вечным видом человека, который чуть опаздывает даже в собственные мысли. Он мельком окинул взглядом класс, выдохнул сквозь нос и, словно только сейчас заметив, сказал:

— Каллен сегодня отсутствует?

Несколько человек глянули на место рядом со мной, потом переглянулись. Никто не ответил.

— Пожалуй, отмечу как «без уважительной причины», — пробормотал он скорее себе, чем нам, и сделал пометку в журнале.

Майк повернулся ко мне и с деланным заговорщическим видом наклонился:

— Смотри, Каллен пропустил, а ты тут одна… беда влюблённого. Он, может, ревнует?

Я вежливо улыбнулась, будто эта шутка была не такой уж и нелепой. Хотя на самом деле внутри на секунду всё сжалось. Очень тихо. Почти незаметно. Я знала, что его нет не потому, что он проспал или заболел.

Его не было, потому что он принял решение. Осознанное. Жёсткое. Верное. И даже если бы кто-то из Калленов начал плести вежливые отговорки, меня это бы не успокоило. Потому что правда всегда звучит тише, чем объяснения.

Мистер Баннер начал раздавать лабораторные бланки и кратко напомнил тему урока. Майк взял наш лист и, почесав в затылке, сказал:

— Биохимия — моя слабость, — признался он и, наклонившись ближе, добавил шёпотом: — Так что если у тебя есть суперспособность, сейчас самое время её проявить.

Я скосила на него взгляд, отложила ручку и, не удержавшись, выдала сдержанно-саркастичным тоном:

— Моя суперспособность — аккуратно заполнять бланки и не создавать лишнего шума. С этим я справляюсь лучше всего.

Он хмыкнул и откинулся чуть назад, всё ещё с улыбкой, но уже без желания влезть в каждую клеточку моего личного пространства. По крайней мере, пока. А я опустила взгляд в лист, сделала первый аккуратный штрих в графе и снова почувствовала: рядом спокойно.

Не потому что Майк — подходящая замена. А потому что сегодня… не нужно удерживать себя от паники. Сегодня здесь нет Эдварда. И это, как ни странно, легче.

Коридор встретил меня гулом голосов, скрипом кед по линолеуму и запахом сырой куртки с дезодорантом «для настоящих мужчин». Я вышла из кабинета медленно, позволив большинству учеников пройти вперёд. Хотелось чуть больше пространства, меньше глаз на затылке, меньше голосов рядом.

Но стоило мне сделать два шага, как рядом с лёгким хлопком подошвы оказалась Элис.

— Ты идёшь в столовку? — спросила она.

Я кивнула — чуть настороженно, но не грубо. Привычка: сначала наблюдать, потом отвечать.

— Отлично, — сказала она и легко взяла меня под руку, будто так и было задумано. — Пошли вместе. Здесь всегда толчея, проще пробраться вдвоём.

На мгновение мне показалось, что я должна вывернуться, отстраниться, поставить границу. Но её хватка была лёгкой, не требовательной. Просто касание — достаточно, чтобы повести, но не удерживать. Интеллигентное давление.

— Ты сегодня хорошо держалась, — сказала она уже по пути, между шкафчиками. — После вчерашнего я боялась, что ты решишь сбежать к чёрту на рога.

Пауза.

— Но ты — не из тех, кто убегает. Правда?

Я не стала отвечать. Только усмехнулась себе под нос. «Элис, если бы ты знала, откуда я не убегаю уже шестой десяток лет…»

— Эдвард… — начала она, и я почувствовала, как мышцы чуть напряглись.

— Его сегодня нет, — закончила я вместо неё.

Элис вздохнула — не театрально, а тихо, искренне.

— Он иногда… уходит. Когда слишком перегружен. Он не всегда понимает, как это выглядит со стороны. Но я просто хотела, чтобы ты знала: он не пропал. Просто... у него свои методы.

— Переосмысления реальности? — предложила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Что-то вроде, — усмехнулась она. —я бы сказала внутреннее паломничество в леса, — фыркнула Элис, — но это уже почти спойлер.

Я едва заметно прищурилась. Против привычки. Против осторожности. Но не отреагировать на такую фразу — невозможно.

— Спойлер к чему? — спросила я, с лёгкой усмешкой, будто поддерживаю шутку.

Хотя внутри сразу включился профессиональный режим: фиксация, уточнение, сверка. Элис взглянула на меня сбоку, всё ещё ведя нас по коридору, будто раздумывала, отвечать или нет.

— К жизни, наверное, — наконец сказала она, как бы небрежно. — Иногда у людей бывают повадки, которые сложно объяснить без контекста. Но потом, когда ты узнаёшь их поближе, всё начинает складываться. Даже странные привычки. Даже… внезапные исчезновения.

Она улыбнулась, но я не пропустила, как в этой улыбке мелькнула тень — слишком тонкая, чтобы быть частью светской игры.

— То есть у вас это нормально? — уточнила я, не изменяя интонации. — Исчезать без предупреждения, потом возвращаться и вести себя так, будто всё в порядке?

— Ну, мы довольно… замкнутая семья, — признала Элис. — Иногда это выглядит странно. Иногда мы и правда странные. Но, клянусь, ни один из нас не кусается.

Она рассмеялась, и я поддержала её, хотя внутри что-то ёкнуло. Тихо, незаметно.

Потому что «не кусается» — это фраза, которую можно было бы счесть случайной… если бы я не знала, в какой именно книге оказалась.

— Ну а если серьёзно, — говорил Эрик, размахивая пластиковым ножом над подносом, — если бы завтра начался зомби-апокалипсис, кого бы вы первым заподозрили в заражении?

— Майка, — отозвалась Джессика без паузы. — Он слишком сильно радуется пятницам. Это подозрительно.

— Эй! — Майк сделал возмущённое лицо. — Я просто позитивный. Это ещё не диагноз.

— Пока, — парировала Анжела. — Но если ты начнёшь поедать мозги, мы скажем, что замечали тревожные симптомы.

Я молча ела картофельное пюре и наблюдала за этим балаганом с ощущением, будто смотрю какой-то ситком, только без выключенного смеха за кадром. И тут Эрик перевёл взгляд на меня:

— А ты что думаешь, Белла? Кто бы выжил в пандемии зомби?

— В смысле — «выжил»? — я подняла брови. — Мы что, по умолчанию решили, что зараза распространяется по воздуху, инкубационный период меньше суток, а государство ничего не делает?

— Ну… типа да, — неуверенно кивнул он. — Это же зомби.

— Тогда выживет тот, у кого хороший запас консервов, собственный генератор и никаких привязанностей. А ещё, — я пожала плечами, — желательно иметь доступ к противовирусным препаратам и огнестрельному оружию.

Повисла пауза.

— …ты серьёзно это продумывала? — спросил Майк с уважением.

— Нет, я просто много проводила времени в больнице. Там примерно такая же динамика, особенно в сезон гриппа.

Джессика прыснула в сок.

— Окей, Белла, ты меня пугаешь. И немного восхищаешь.

— Спасибо. Обычно в таком порядке и происходит, — ответила я, вытирая губы салфеткой. — А если серьёзно, при первой вспышке зомби-инфекции умрёт девяносто процентов населения. Потому что будут искать в себе симптомы , а не прятаться.

Смех за столом был общий. Эрик хлопнул себя по колену, а Анжела качала головой, улыбаясь.

— Как хорошо, что ты пришла в нашу школу, — сказала она. — С тобой хотя бы весело погибать.

— Постараюсь держать вас живыми. Но обещать ничего не могу, — пожала я плечами. — Я вообще-то гуманитарий.

Следующее утро началось почти как обычно — если не считать того, что Майк выглядел так, будто не спал всю ночь, Джессика жаловалась на головную боль, а половина класса сидела с лицами цвета стенки шкафчика.

— Я серьёзно, это была та курица, — выдала Джессика, уткнувшись лбом в сложенные руки на парте. — Она была… я не знаю… липкая.

— Ты просто не умеешь есть по-местному, — буркнул Эрик с другого ряда. — Всё было нормально. Ну, кроме того, что у меня с пяти утра тошнота.

Я молча смотрела на них, делая вид, что перелистываю тетрадь. И только через пару секунд до меня дошло, что они все ели в одном и том же месте.

— В «Лодже» были? — не поднимая глаз, спросила я.

— Ага, — кивнул Майк, — Фил заказал нам крылышки. По акции. Ты бы видела — целое ведро!

Вот это уже звучало знакомо. Курица, крылышки, группа симптомов — слабость, головная боль, возможная рвота. Campylobacter. Clostridium. В худшем случае — сальмонелла. Мелькнуло в голове автоматически, будто кто-то включил старую презентацию по эпидемиологии.

— Прямо классический случай пищевого отравления, — пробормотала я, прежде чем смогла себя остановить.

В класс зашёл мистер Баннер, с тем самым «учёным лицом», которым он обычно встречает дни, когда можно подкинуть детям пару неожиданных лабораторных. Но я продолжала посматривать на Джессику, на Эрика, на двух девочек у окна, которые тоже выглядели бледнее обычного.

Слишком много симптомов, слишком слаженно, слишком одномоментно. И всё началось после еды в одном месте. Никто, конечно, не заподозрит вспышку. Но я уже чувствовала: если это действительно бактерия — это не единичный случай. Сегодня будет хуже.

Во втором классе — математике — всё пошло наперекосяк с самого начала. Тайлер выглядел откровенно плохо: глаза мутные, лицо в пятнах, руки дрожат. Он сидел за двумя рядами от меня, и я с самого начала урока украдкой наблюдала, как он постепенно оседает в кресле, будто гравитация действовала на него сильнее, чем на остальных. Когда он наклонился вперёд, уткнулся лбом в парту и зашептал что-то, зажимая живот — мне стало ясно, что дальше ждать нельзя.

Учитель продолжал писать уравнение на доске, когда я встала.

— Тайлеру плохо, — сказала я чётко, не повышая голоса. — Думаю, ему нужна медсестра.

Все повернулись. Учитель растерялся, моргнул несколько раз, словно не сразу понял, о ком речь.

— У него обильное потоотделение, бледность, слабость. Возможно, тошнота. Скорее всего, интоксикация, — добавила я и подошла к Тайлеру, проверяя пульс двумя пальцами, аккуратно. — Пульс учащённый. У него начинается дрожь.

— Мисс Свон… — начал было учитель, но я уже подняла голову.

— Лучше вызвать медсестру. Сейчас.

Голос у меня был ровный, чуть твёрже, чем положено семнадцатилетней. Но никто не спорил. Через пару минут прибежала медсестра, за ней — завуч. Тайлера вывели из класса. Я села обратно, стараясь дышать ровно. Никто ничего не сказал.

Майк, сидящий в том же ряду, смотрел на меня так, будто впервые увидел нечто живое в музее.

— Слушай, ты как… медик? — шепнул он. — Это было… как из сериала.

Я покачала головой и тихо сказала:

— Я же говорила, что хочу стать врачом.

Он молча кивнул, но взгляд его остался озадаченным.

После школы не собиралась никуда заходить. Просто шла домой, но возле аптечного окна замедлила шаг — только чтобы глянуть мельком. И тут увидела его.

Карлайл Каллен.

Белый халат, тёплая улыбка, медицинская папка в руках. Он стоял чуть в стороне от входа, разговаривая с женщиной в бейджике. Они явно обсуждали что-то серьёзное — лица напряжённые, движения сдержанные. И в какой-то момент Карлайл повернул голову… и встретился со мной взглядом.

Я не успела отвернуться.

— Мисс Свон? — позвал он спокойно, с лёгкой вежливой улыбкой. — Рад наконец встретиться. Я — Карлайл Каллен. Думаю, вы уже знакомы с моими детьми.

Знакомы. Да уж. С кем-то — больше, чем хотелось бы.

— Да, знакома. Здравствуйте, доктор Каллен, — ответила я ровно. Не слишком тепло, не холодно. Чётко.

Он сделал полшага вперёд, но держал дистанцию — очень корректно.

— Я слышал от Эдварда и Элис, что вы производите впечатление. И, похоже, сегодня оно дошло и до школьной медсестры.

Я чуть склонила голову, приподняв бровь. Он усмехнулся.

— Про Тайлера. Говорят, вы оказали первую помощь до того, как пришли взрослые. И описали клинику, как человек с практикой.

Я вздохнула — внутренне. А вслух, почти не колеблясь, сказала:

— У него был типичный случай пищевого отравления. Потливость, слабость, тахикардия, боль в животе. Подозреваю Campylobacter или Clostridium. Сальмонелла, возможно, но реже. Плюс: группа риска, общее место еды. Крылышки в «Лодже», кстати.

Пауза.

— Но, конечно, я не специалист. Просто… читаю. Много.

Я ожидала лёгкой улыбки, снисходительного "молодец", но он посмотрел чуть пристальнее, чем хотелось бы.

— Ты хочешь стать врачом? — спросил он после паузы.

— Да, — ответила я чуть быстрее, чем следовало.

Устала врать, устала играть на понижение. Голова пульсировала от желания бросить фасад к чёрту.

— Хороший выбор. Это нелёгкий путь. Особенно для тех, кто... уже умеет наблюдать. Если будет интересно, — продолжил он мягко, — могу договориться. Летом — стажировка. Без давления, конечно. Просто посмотреть изнутри, что мы тут делаем. Может, и тебе будет полезно, и нам приятно.

— Я подумаю, — сказала я. На автомате. Хотя уже знала, что соглашусь.

Он кивнул — и чуть отступил, как будто отпуская меня обратно в рутину.

— Рад был познакомиться, Белла. Иногда умение видеть главное важнее, чем формальный опыт.

Я кивнула. Развернулась и ушла. Спина горела. В голове гудело.

Сколько ещё я смогу держать эту маску?

Вне стерильности

Когда я проснулась, первым делом — проверила живот. Нет ли тошноты, слабости, головокружения. Чисто профессионально, без паники. Тело вело себя нормально — и это уже было победой.

Я снова намылась обычным мылом — не слишком благоухающим, но хотя бы своим. Без попыток химической обороны. Вчерашний день отнял силы, а прятаться от возможного вампира и одновременно спасать возможных отравившихся — это, как выяснилось, та ещё комбинация. Усталость оседала в теле вязкой массой, как будто я бегала по сменам в приёмнике, только без халата и с домашкой в рюкзаке.

Пока машина тряслась по утренней дороге к школе, я смотрела в окно и считала. Пять человек с лёгкими симптомами. Один — госпитализирован. Джессика жаловалась, Эрик хрипел, Майк выглядел так, будто ему снился кошмар, где его тошнит прямо на школьный автобус. И все — абсолютно все — отмахнулись. Ни карантина, ни локального расследования, ни даже упоминания санитарной проверки. Словно это нормально — школьники массово травятся, и город пожимает плечами.

Это раздражало.

Не пугало — я давно прошла ту точку, где врачи позволяли себе роскошь пугаться. Именно раздражало. Эта вялая, провинциальная инерция. На секунду представила себе, как выглядела бы Белла, если бы она действительно была той, кем должна была быть. Смущённая, тихая, с книжкой в руке и полным отсутствием комментариев по поводу инфекционных заболеваний. Та, которую никто не заподозрил бы в способности удержать чужой пульс и не паниковать при виде судорог.

Школа возникла за поворотом, как и всегда — влажная, серая, слегка перекошенная под тяжестью сосен и утреннего тумана. Я выдохнула, натянула капюшон куртки и принудительно вернула себе выражение лица «абсолютной нормальности».

Я свернула на парковку, мельком пробежалась взглядом по рядам машин — и, сама того не желая, задержалась на пустом месте, где раньше всегда стояла серебристая «Вольво». Пусто.

И тут же — в голове, как кость в горле — всплыла мысль:

Он не вернулся. Пока.

На химии было душно. Слишком много тел, слишком мало воздуха, и лампы гудели так, будто хотели сорвать урок сами. Я отстранённо копировала в тетрадь уравнение реакции, не вникая. Всё это — занавес. Пустая оболочка. В голове снова и снова возвращался диалог с Карлайлом, его взгляд, его слова. А потом — абсолютная тишина.

Пока я обдумывала, как долго можно поддерживать маску, слева что-то заскрежетало — и не бумага, не ручка, не стул.

— Эй, с ним что-то не так, — сказал кто-то, полувскрик, полушёпот, нервный и острый.

Сначала я подумала, что он просто кашлянул. Глухо, сдавленно, как если бы поперхнулся. Но затем — наклон вперёд, судорожное движение плеч, и звук, который невозможно перепутать: рвота. Не первая. И, судя по позе, не последняя.

Я отреагировала раньше, чем все остальные. Не потому что хотела — потому что организм сработал быстрее головы. Поднялась, обогнула ряд, рухнула на колени рядом. Парень — Алан, кажется, так его зовут — судорожно сжимал живот, лицо перекошено, слюна смешана с остатками пищи, дыхание сбито. Рвота уже не приносила облегчения, только ослабляла.

— Отойдите, — сказала я, не повышая голоса, но с тем тоном, который в приёмных узнают сразу. — Кто-нибудь, принесите воды. И найдите учителя.

Пауза. Никто не двигается.

— Сейчас! — бросила я через плечо. Майк метнулся к раковине. Джессика побежала к двери.

Пока он сотрясался от очередного спазма, я оттянула воротник его футболки, проверяя пульс — поверхностный, скачущий. Температура — высокая. Кожа бледная, липкая. Классика.

— Это отравление, — говорю уже вслух. — У него сильная интоксикация, возможно, с гиперреакцией. Надо срочно прекратить дегидратацию.

Майк подаёт воду. Я полощу парню рот, не давая глотать — он не в состоянии, мышцы горла не работают как надо. Он снова сгибается, и я придерживаю его за плечи.

— Не давайте ему завалиться на спину, — обращаюсь к Эрику, который оказался ближе. — Поддержи. Просто стой, не бойся.

Эрик, побелев, кивает и аккуратно держит Алана под локти.

— Где медсестра? — спрашиваю, глядя на учителя, который, кажется, отмер.

— Она… в другом крыле, с другим учеником… — лепечет он, и я закусываю губу.

Разумеется. Потому что, конечно же, всё происходит именно тогда, когда никто не может помочь. Я быстро осматриваю сумку парня, нахожу телефон — вызываю скорую. Кратко, чётко, без объяснений: «Симптомы тяжёлого пищевого отравления. Потеря жидкости, учащённый пульс, неконтролируемая рвота. Нужна помощь — срочно». Диспетчер даже не задаёт лишних вопросов. Кто-то уже звонил.

Я вытираю лицо парня салфеткой, которую протягивает кто-то из девочек, и сажусь, оставаясь рядом. Он уже не рвёт — но взгляд блуждает, сознание уходит. Нужно его удержать.

Голос. Спокойный. Ровный.

— Эй. Алан. Ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Мы тебя держим.

Пальцы дрожат. Мышцы ноют. Я не чувствую ног. Но я больше не Белла Свон из Аризоны. Я — человек, который умеет держать на руках чужую смерть, не давая ей шагнуть вперёд.

Я ещё не отошла. Мир вокруг сдвинулся, словно линза перекосилась. Я стояла у стены, стараясь не упасть в эту чертову пульсирующую пустоту, когда дверь класса распахнулась с такой силой, что стекло задребезжало.

— БЕЛЛА! — закричала Джессика, с лицом белым, как мел. — В кабинете литературы! Там… Девин! Он просто… начал задыхаться и держится за живот, как будто ему режут изнутри! Никто ничего не понимает! Они просто… они все смотрят!

На секунду я просто смотрела на неё. Рот открыт, глаза полны слёз, паника проедает голос. Она вся дрожит. Это уже не просто испуг — это крик о помощи. Не просто тревога — это последняя надежда, адресованная мне. Потому что я уже нарушила правила. Уже показала, что знаю, что делать.

— Где он сидит? — выдохнула я.

— Второй этаж! Правый конец! — всхлипывает она, хватая меня за запястье. — Белла, пожалуйста, они просто стоят! Никто не двигается!

Я кивнула и побежала.

Лестница ударила по коленям, сердце грохотало в висках. Я неслась по коридору, как в дурном сне из интернатуры: один пострадавший, второй, медперсонала нет, все вокруг — масса непонимания, страха, шума. На бегу я сняла резинку с запястья и стянула волосы. Автоматизм. Дежурный жест. Врач — включён.

Дверь в кабинет открыта, и я влетаю внутрь, как буря. Парень — высокий, плечистый, из тех, что всегда громко смеются на переменах — сидит сгорбившись, руки сжаты на животе, лицо пепельное, лоб в поту. Рядом учитель, испуганный, беспомощный.

— У него те же симптомы! — шепчет кто-то. — Как у того парня! Как у остальных!

— Девин, слышишь меня? Я Белла. Всё нормально. Я помогу, — говорю чётко, опускаясь на корточки.

Пульс нестабильный, кожа липкая, живот твёрдый, подрагивающий — начинается мышечный спазм. Дыхание хриплое, неполное. Он выдавливает из себя «больно» — и всё. Остальное — не слова, а звуки.

— Он пил воду? Ел что-то сегодня?

Учитель мигает.

— Я… не знаю…

— Найдите, кто с ним завтракал. Кто с ним сидел на перемене, — говорю твёрдо. — И вызовите, чёрт возьми, скорую. Ещё раз. Скажите — ухудшение. Потенциальное массовое отравление.

У меня под рукой только школьная аптечка — без нужного. Только перчатки, стерильные салфетки и градусник. Я меряю температуру — 39,2. Организм уже сходит с ума. Пытаюсь охладить — тряпку с водой на лоб, шею.

Держу его за плечо, смотрю в глаза, не даю ему уйти.

— Ещё немного. Потерпи. Мы держим тебя. Я здесь.

И в этот момент я понимаю, что больше не могу прятаться за школьной формой и улыбками. Потому что я — единственный взрослый в этой комнате. Потому что всё это на самом деле серьёзно. Потому что, если я не сделаю это — никто не сделает.

Я не помню, как дошла до учительской. Кажется, в какой-то момент кто-то держал меня за плечо, кто-то что-то объяснял, подсовывал бумажный стаканчик с водой, предлагал сесть. Времени не было. Мыслей — тоже. Только обрывки: жар кожи под ладонями, крик Джессики, лицо Алана, рвущиеся через голос связки Девина, и собственное дыхание — слишком частое, чтобы называться спокойным.

Потом — школьный звонок. Преждевременный.

Потом — громкоговоритель.

Голос директора, глухой, срывающийся.

«Уважаемые ученики, по решению окружной санитарной службы школа временно закрывается на карантин. Вас попросят немедленно покинуть здание. Ученики, нуждающиеся в медицинской помощи, будут переданы под надзор…»

А дальше я просто сидела в коридоре, прислонившись к шкафчикам, когда подошла заместитель директора — женщина с лицом, в котором тревога вступала в бой с чувством вины.

— Белла, — сказала она. — Мы знаем, что ты… умеешь. Нам сообщили из больницы. Медсестра слышала, что ты всё сделала правильно. И с Аланом, и с Девином.

Я молчала. Слова не шли. Только кивнула.

Она опустилась на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз.

— Мы не просим. Но… В клинике сейчас некому работать. Два терапевта на весь поток. Дети продолжают поступать. Если ты сможешь хотя бы быть рядом, помогать — мы будем признательны.

Мне не нужно было объяснять. Я уже знала — как только увидела эти симптомы, как только почувствовала запах ацетона в выдохе Девина. Это не ерунда. Это системное. Это может закончиться плохо — для кого-то фатально.

Я поднялась.

— Я поеду.

— Я дам тебе сопровождающего, — добавила она быстро. — Один из местных фельдшеров сейчас приезжает.

— Не нужно, — отрезала я. — Только потеряем время.

Мы вышли через чёрный вход, мимо автомобилей, мимо стоящих в растерянности родителей, мимо гудящих тревожно машин «скорой». Мир снова стал резким, шумным, несфокусированным. Я не чувствовала ног, но двигалась. Потому что иначе — нельзя.

Сзади кто-то выкрикнул моё имя.

Я не обернулась.

В приёмном покое царил тот самый шум, который я не могла забыть, даже спустя десятки лет. Только на этот раз — он казался игрушечным, уменьшенной копией того, что я знала: меньше людей, меньше пространства, меньше ресурсов. Но беда была настоящая.

Дети лежали на раскладушках. Подростки сидели на полу с капельницами, держась за животы. Один мальчишка стонал на каталке, блуждая глазами по потолку. Медсестра с потными висками пыталась одновременно заполнять карты и ловить падающий градусник. За регистратурой кричали. Врачей — не хватало. Даже не на одного — на пятерых.

— Это она? — спросил кто-то. — Та, из школы?

Я не ответила. Просто взяла перчатки со стола. Надела. Увидела гематомный налёт на губах у девочки лет двенадцати и поняла, что это уже почки.

Нельзя медлить.

— Где анализы? — спросила я у ближайшей медсестры.

— Ты кто?

— Помогающий. Где бланки?

Моя интонация не вызвала вопросов. Через пять минут я уже стояла у кровати, измеряя давление, сверяясь с карточкой. Через десять — подключала капельницу, отдавала распоряжения санитару. Через двадцать — указывала, кого срочно в лабораторию, кого изолировать, у кого срочный натрий.

А потом, в коридоре, между палатами, когда я опустилась на секунду на стул и попыталась сделать глоток воды, из боковой двери вышел Карлайл Каллен.

Сумка на плече, перчатки в руке. Его лицо — каменное. Он смотрел на меня долго, я тоже не отвела глаз.

— Ты должна была уйти, — добавил он. — Ты слишком молода, и это не твоё время. Но ты осталась.

— Потому что никто другой не остался, — просто ответила я.

Карлайл кивнул, снял пальто, надел халат и пошёл за мной вглубь отделения.

Работать с Карлайлом Калленом — это как держать скальпель в идеально выверенной руке: не дрогнет, не собьётся, не пойдёт на компромисс. Он не спрашивал, откуда я знаю протоколы — он просто сверялся со мной взглядом, ловил темп, подстраивался, если я шла быстрее, и не мешал, когда я брала инициативу.

В инфекционной палате номер четыре — девочка с гипертермией и спутавшимся сознанием. Он поддерживал её руку, пока я ставила катетер. Я — диктовала дозировку, он — кивал и шептал: «Есть».

В приёмной — мальчик с судорогами. Я держала язык шпателем, он ставил укол. Всё — как по учебнику. Только я была ещё подростком. А он — вампир с невообразимым стажем.

И ни один из нас этого больше не считал важным.

— Когда ты поняла, что это не случайность? — спросил он между двумя палатами, пока мы дезинфицировали руки.

— Когда рвота перешла в судороги. У одного. Потом — у второго. Это не совпадение. Это паттерн.

Он кивнул.

— Я тоже. У первого пациента в больнице симптомы были слабы, но… теперь видно. Это развивается.

Мы почти не говорили. Слова мешали. Нам обоим хватало знаний, чтобы не объяснять.

В какой-то момент я заметила, что он следит за мной. Не навязчиво, но сосредоточенно.

— Ты хорошо справляешься, Белла, — сказал он, — сегодня ты будешь моим ассистентом. Не учеником. Не девочкой из школы. Плечом рядом.

— Уже третий час, как я им стала, — тихо ответила я. — Просто не оформляла должность.

Он усмехнулся — почти по-человечески.

И мы снова пошли по палатам.

***Эдвард***

Я стоял на крыше противоположного здания, выше окон приёмного. Сквозь стекло в палате мелькала её фигура — маска, перчатки, волосы стянуты назад. Она двигалась быстро и точно, как и положено врачу. Только ей не положено. Она — не должна. Она — должна сидеть дома, за запертой дверью, в полной изоляции от этой болезни, от этого города, от всего, что может сделать ей больно.

Но вместо этого она — здесь.

Я сжал перила так, что они заскрипели под пальцами. Металл жаловался, но я не отпускал.

— Что ты творишь, Белла, — выдохнул я сквозь зубы. — Что ты, чёрт возьми, творишь.

Я не мог слышать её мыслей и от этого сгорал медленнее, но сильнее.

Не знал, почему она осталась. Почему пошла туда. Почему не испугалась.

Хотя, нет. Я знал. Я видел, как она смотрела на больных, как не отводила глаз от дрожащих рук и бледных губ. Она была врачом. Это ее призвание, но это не оправдание.

— Она человек, — напомнил я себе. — Слабый. Уязвимый. Она может заразиться, может не выдержать, может умереть.

И он — Карлайл — должен был это понять. Он должен был выгнать её, отправить домой, закрыть все двери, сказать «нет» и вколотить это «нет» ей в сознание, как делал со всеми нами, когда ставки становились слишком высоки. А он взял халат и пустил её в самый центр.

Я рванулся вниз с крыши, как сорвавшийся трос. Через секунду был в холле, у лестницы, но не пошёл дальше.Потому что знал: если увижу — не смогу сказать ничего, кроме крика.

Карлайл вышел в коридор в тот момент, когда я уже стоял у стеклянной перегородки. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Это злило ещё больше.

— Ты должен был её остановить, — сказал я тихо.

Он повернулся.

— Она спасла двух человек ещё до того, как я успел добраться до больницы. Ты бы смог её выгнать?

— Да.

Я соврал. Он понял.

— Она не обычная девочка, Эдвард. Ты это знаешь.

— Именно поэтому она не должна здесь быть.

Он посмотрел на меня с усталостью, которой я не видел в нём уже много лет.

— А может, именно поэтому она здесь и нужна.

Я стоял у стеклянной перегородки и наблюдал, как она вытирает лоб рукавом халата, даже не замечая крови на перчатках. Взяла из рук санитарки новый шприц, кивнула, повернулась к следующей койке — и снова ушла в ритм, в поток, в бой. Это был не театр. Не бравада. Она знала, что делала. Я сжал пальцы в кулак. Я должен быть рядом, помочь, но кровь на ее руках, а если она пораниться. черт.

— Она же ребёнок, — сказал я вслух. — Чёрт, Белла, тебе семнадцать. Почему ты там?

Я не слышал её мыслей — как всегда. Но теперь, наблюдая, видел каждое движение, каждый микрожест. Уверенность. Сосредоточенность. Усталость, которую она даже не пыталась скрывать.

Карлайл посмотрел спокойно.

— Я знал, что она справится.

— Она должна быть дома, — процедил я. — Это не её место.

— Она сама выбрала. И, Эдвард… — он вздохнул, — тебе не обязательно всё время решать, что лучше для других, — после недолгой паузы он добавил, — ты можешь не беспокоиться на счет запаха Беллы сегодня и спокойно выйти к ней позже. Она будет пахнуть больницей.

Я отвернулся, чтобы не сказать лишнего. Я злился. Потому что он был прав. Потому что мне нечего было возразить. Потому что Белла — подросток. Потому что она хрупкая. Потому что она пахнет так, что мне трудно дышать. И при этом она не боится стоять в центре эпидемии.

Что бы это ни значило — это значило слишком много.

***Белла***

Я вышла из больницы, не совсем идя — скорее, выплывая в вязком мареве усталости, тяжести и чужих запахов. Мир за дверью оказался тише, но не легче. Свет выцвел, воздух стал резче, а пальцы дрожали даже сквозь ткань куртки, которую я накинула, пока ещё была в состоянии думать о температуре.

Машин не было. Голосов — тоже. Только мои шаги, мои мысли и глухой звон в висках. Я не была уверена, что доберусь до дома. На самом деле я не была уверена, что не сяду прямо здесь, на бетонное крыльцо, и не останусь в немом ступоре до утра.

— Ты дрожишь, — сказал кто-то рядом.

Я обернулась — не удивлённо, не испуганно, просто с опозданием. Голос был слишком знакомым, чтобы в него не поверить. Он стоял в полумраке, почти сливаясь с ним — тень, созданная из золота и мрамора, слишком резкий для больничного двора, слишком нереальный, чтобы быть частью этого вечера. Эдвард.

— Всё в порядке, — сказала я. Или попыталась сказать. Голос предал. Получилось хрипло, тускло.

Он не спорил. Только подошёл ближе и снял с себя куртку — сухую, тёплую, как будто специально для меня. Я не сопротивлялась. Даже не подумала. Просто позволила ему набросить её на плечи.

— Ты не должен был сюда приходить, — сказала я тихо. — Здесь инфекция. Риск.

— Я не заболею, — ответил он просто.

Я усмехнулась, не глядя.

— Это не значит, что тебе стоит быть здесь.

— Это не значит, что я уйду, — парировал он.

На мгновение между нами повисла тишина. Он стоял чуть ближе, чем было принято. Смотрел не на лицо, а чуть ниже — на руки, что всё ещё дрожали. Я убрала их в карманы, как ребёнок, уличённый в краже.

— Зачем ты пришёл? — спросила я.

— Чтобы убедиться, что ты жива.

Я хотела ответить что-то остроумное. Что-то колкое. Может быть, даже ядовитое. Но во мне не осталось ни колкостей, ни яда.

— Пока да, — только и сказала я.

Он не ушёл. Не торопился. Просто стоял рядом. Не защищал, не укрывал, не объяснял.

— Ты часто приходишь под конец, чтобы сказать что-то загадочное и молча уйти? — спросила я, не поворачивая головы.

Он тихо выдохнул — почти насмешливо.

— Нет. Обычно я стараюсь не попадать в ситуации, в которых мне нечего сказать.

— А сейчас?

— Сейчас слишком много, что можно сказать. Но всё кажется не тем.

Я посмотрела на него. На этот раз — в упор. Он выглядел… странно. Слишком живым. Слишком земным. И в то же время будто бы вне этого вечера, вне больницы, вне города.

— Тогда просто скажи, что ты думаешь, — произнесла я, не ожидая, что он послушается.

— Я думаю, что ты идиотка, — сказал он спокойно. — Храбрая. Способная. Но идиотка.

Я рассмеялась — не потому что это было смешно, а потому что усталость сделала меня легкой на подъем.

— Ну, это лучше, чем «прекрасная загадка».

— Не торопись, — ответил он. — Ты всё ещё можешь стать ей. Хотя лично я пока склоняюсь к «ходячей головной боли».

— Как мило. Прямо романтика на задворках реанимации.

Он чуть наклонил голову. Словно рассматривал. Или пытался понять, где у меня заканчивается язвительность и начинается настоящая я.

— Ты ведь знала, что это риск. Что это может кончиться плохо. И всё равно пошла.

— Потому что не могла иначе, — сказала я, пожимая плечами. — Когда знаешь, что можешь сделать хоть что-то — становится невыносимо сидеть сложа руки.

Он кивнул.

— Мой отец сказал то же самое.

— И ты всё ещё считаешь, что мы оба неправы?

— Нет, — выдохнул он. — Я просто… не привык бояться за кого-то.

Эти слова повисли в воздухе, как пепел после пожара. Я не знала, что ответить. Не потому, что не поняла. А потому, что слишком устала, чтобы с этим бороться.

— Знаешь, — сказала я после паузы. — Это всё очень странно. Ещё неделю назад я думала, что самая большая проблема в моей жизни — это местная столовая.

— А теперь?

— А теперь я в твоей куртке, посреди ночи, после смены в больнице, и слушаю, как ты обвиняешь меня в том, что я себя не берегу. И знаешь, что самое странное?

Он ждал, я улыбнулась.

— Мне это даже приятно.

Ты уже в шаге

Я едва помнила, как мы доехали. Шаг за шагом, кадр за кадром — как будто тело двигалось само, а сознание плелось сзади, хромая. Эдвард остановился у поворота и ничего не сказал — просто кивнул. И я ушла. Без драм, без сцен, без взгляда через плечо.

Свет в окне дома, конечно, горел. Я почувствовала это ещё до того, как увидела. Свет был в воздухе, в тревоге, в подложечном страхе, который не отпускал с самого двора больницы.

Я не успела вставить ключ в замок. Дверь распахнулась, как в плохом сериале.

— Где ты была?! — голос Чарли сорвался, словно держался весь день, а теперь просто не выдержал.

Я стояла на пороге, в халате с чужими пятнами, в обуви, которая давно сбилась на пятках, с лицом цвета стен.

— В больнице, — сказала я. Просто. Без эмоций. Без права на них.

— Я знаю, — выдохнул он, сжимая кулаки у бёдер. — Мне позвонил Карлайл. Сказал, что ты… что ты ПОМОГАЛА?! Белла, ты вообще понимаешь, ЧТО ты…

Он осёкся, потому что увидел. Мои руки. Мои глаза. Всё остальное.

Его злость сломалась на середине, рассыпалась о собственный страх.

— Я не знала, что ты так напугаешься, — прошептала я.

— Напугаюсь?! Я думал… думал… — он зажмурился, будто пытался прогнать что-то слишком страшное, чтобы его произносить.

— Всё нормально, — попыталась я сказать. Но голос мой был деревянным, и прозвучало это скорее как ложь.

— Ты еще не врач, Белла! Ты не обязана там быть! — Он говорил громко, но не кричал. Это было хуже. Потому что в этом тоне он звучал не как шериф. А как отец.

— Там не было кому, — ответила я. — Медсестра была занята, второй не было. Кто-то должен был что-то делать.

— И ты решила, что это должна быть ты?!

— А кто ещё, папа? Я видела мальчишку, который захлёбывается собственной рвотой, пока все бегают в панике! Я знала, как действовать. У меня просто не было выбора.

— Всегда есть выбор! — почти прошептал он. — Оставаться в живых — это тоже выбор.

Я посмотрела на него. Впервые за всё время — по-настоящему. Не как уставшая дочь. А как… я не знаю. Может, как равная. И он отшатнулся, самую малость.

— Ты мне нужна, — сказал он. — Я не справлюсь, если с тобой что-то случится.

Я кивнула. И всё, что могла сказать в ответ, было:

— Я знаю. Правда.

Он открыл было рот — и закрыл.

А потом просто подошёл, обнял меня и не отпускал. Минуту. Две. Пока я не перестала дрожать. Или хотя бы — не стала дрожать меньше.

Первые два дня были похожи друг на друга, как шприцы в подносе — стерильные, одноразовые, нужные. Я ехала в больницу с утра, возвращалась, когда руки уже не разгибались, и каждый раз говорила Чарли, что всё в порядке, даже когда одежда пахла антисептиками, а глаза жгло, будто я по литру проглотила через ресницы.

Я не думала. Не рефлексировала. Просто делала. Делала, потому что кто-то должен был. Потому что кто-то плакал. Кто-то дышал хрипло. Кто-то вырывался из рук.

Карлайл иногда появлялся и кивал. Не как врач — как союзник. Он больше не смотрел на меня, как на школьницу. Он не говорил «не переусердствуй» — он говорил «тебе доверяют», и от этого было только тяжелее не ломаться.

Эдварда не было. Я думала, он исчез. Уехал. Решил, что проще — не смотреть.

И в какой-то мере это было облегчением.

А потом на третий день, в обед, когда я торопилась из одного крыла в другое с контейнером для анализов, он стоял у стойки медсестры.

Я прошла мимо. Притворилась, что не заметила. Потому что не знала, что сказать. Потому что он был слишком неподходящим в этом месте. Слишком гладкий, безупречный, сухой — как снежная скульптура посреди лазарета.

А на четвёртый день он уже держал дверь в инфекционную палату, пока я заносила каталку. А на пятый — ассистировал Карлайлу во время процедуры, и взгляд его, отстранённый и спокойный, всё время цеплялся за меня в отражениях приборов и металле инструментов.

Он не говорил. Не мешал. Не вмешивался. Просто — был.

А это, почему-то, оказалось самым странным.

***Эдвард***

Я не должен был приходить. Уже не ребёнок, чтобы шпионить через окна. Уже не идиот, чтобы думать, будто это решит хоть что-то.

И всё же я стоял на верхней ветке старой ели, как последний безумец. Дом шерифа Свона казался таким же тихим, как всегда. Свет в комнате Беллы горел тускло. И я знал — она вернулась меньше часа назад.

Карлайл рассказал. Сдержанно. Профессионально. Без лишних оценок.

«Она знает, что делает, Эдвард», — сказал он, будто это должно было меня успокоить. Нет, не успокоило. Напротив, сделало хуже.

Когда она пришла в больницу второй раз, я думал, что это — случайность. Порыв. Глупость. Но потом… она вошла в поток так, будто прошла ординатуру. И я больше не мог отмахиваться от этого как от подростковой горячки.

Сейчас она сидела на полу, прислонившись к кровати, всё ещё в толстовке, с растрёпанными волосами. Рядом — пустая чашка, плед, скомканный на плечах, как броня. Она не плакала и не двигалась. Только смотрела в одну точку — в темноту, как будто там было что-то, что могло объяснить всё, чего я не понимал.

Её пульс был медленным. Слишком. Не из-за сна — из-за истощения. Она была на пределе, и тело её знало это. Но она всё равно держалась — по какой-то безумной логике, которой, как я понял, не смогу понять. Пока.

Когда она заснула, я знал, что должен уйти, но вместо этого соскользнул с ветки на карниз. Тихо и осторожно, почти бесшумно.

Окно было приоткрыто — снаружи был тёплый, влажный воздух. Она, похоже, не переносила духоту. Я вдохнул. Запах был едва уловим — не потому что исчез, а потому что я держал его на вытянутой руке. Как яд, который сам решил принять в микродозах. Я протиснулся внутрь. Одна ступня — ковёр. Вторая — тень от комода. Она не пошевелилась. Сон был глубоким. Я подошёл ближе. Всего на шаг, потом ещё один.

И запах обрушился.

Он был сложным, ядовитым, насыщенным. Но не тем, каким был в школе. Еще острее, еще чище. Я встал, не двигаясь. От того, что инстинкт кричал: «бери», а всё остальное внутри меня — «стой».

Она дышала медленно, прерывисто. Плечи подрагивали в ритме сна, как будто даже во сне она не до конца расслаблялась. Я видел, как тень от ресниц дрожит на щеке. Я остался. Минуту. Две. Это было мучение, но это было необходимо, чтобы я смог быть рядом. Если я преодолею этот волшебный запах, то смогу преодолеть все.

И сейчас — это была моя тренировка.

***Карлайл***

У каждого врача бывают моменты, когда он наблюдает — и не вмешивается. Не из равнодушия. Из необходимости, из чувства меры. Я привык к этому, годы научили.

Но смотреть, как работает Белла, — это что-то совсем иное. Она не должна была быть здесь. Ни по возрасту, ни по статусу, ни по законам, ни по здравому смыслу. Но каждый раз, когда я проходил мимо палаты, где она ставила капельницу, или обрабатывала рвотные пятна с такой методичностью, как будто убирает улику, я понимал: если бы я сейчас сказал ей уйти — она бы не послушалась.

Я слышал, как другие называли её стажёркой. Кто-то — волонтёром. Кто-то думал, что она моя племянница. Меня это устраивало. Пусть думают, что хотят. Главное — никто не пытался ей мешать. Она была эффективнее многих тех, кто давно здесь числится по ведомостям.

Я прислонился к стеклу между коридором и малым боксом, где они вдвоём перебирали медикаменты. Эдвард стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы видеть её пальцы, скользящие по флаконам. Достаточно, чтобы чувствовать её. Я знал это по его лицу: снаружи он выглядел как всегда — собранный, ледяной, точный. Но я знал его слишком хорошо, чтобы не замечать микродвижений — поджатые пальцы, едва заметное изменение наклона плеч.

Он боялся. За неё. И, возможно, ещё больше — за себя рядом с ней.

Но, вопреки этому страху, он не сбежал. Он пришёл. Помогал. День за днём, всё ближе. Не из долга, не из принуждения. Из выбора. И в этом была одна из самых редких для него форм честности. Я был удивлён. Не тем, что он заботится — это было видно почти с первого дня. А тем, как далеко он зашёл. Как сам пустил её ближе. Как ни разу не отступил — даже когда, по его собственным словам, запах Беллы становился почти невыносимым.

Он рассказал мне — не сразу, неохотно, но всё же — что ночью сидит у неё, тренируя контроль. Без разрешения, без предупреждений. Я должен был бы возмутиться, возможно, остановить. Но не стал. Потому что знал: этот путь он должен пройти сам, и он идёт по нему лучше, чем я ожидал.

Семья… воспринимала всё по-разному.

Эсме тихо радовалась, как мать, которая всегда надеялась, что её сын когда-нибудь не будет один. Розали — отстранилась. Фыркала, но в голос ничего не говорила. Её раздражение было не про Беллу. Про сам факт — что кто-то осмелился влезть в их выверенную, почти застеклённую реальность. Эммет подшучивал. Но за этими шутками было что-то вроде принятия. Он быстрее всех понимает, что у сильных — свои слабости, и что настоящая борьба не всегда видна. Элис… Элис, кажется, знала всё с самого начала. Видела или чувствовала — не важно. Она шептала, подталкивала, направляла — и, возможно, именно её участие было катализатором всего этого. Джаспер держался отстранённо. Его сдержанность была понятна: он слишком хорошо знал, что значит проиграть себе. И в Эдварде он, наверное, видел собственное отражение — в момент, когда выбор ещё не сделан.

А я — я просто наблюдал.

И думал: если кто-то и может научиться стоять рядом с тем, кто зовёт на инстинктивном уровне, и не разрушиться — то это именно он. Не потому что силён. Потому что наконец-то знает, ради чего сдерживаться.

***Белла***

Я вышла на улицу с сумкой в руке и с ощущением, будто забыла выключить утюг, хотя никакого утюга у меня, конечно, не было. Просто мозг продолжал сканировать внутренности: температура? нет. першит в горле? нет. головокружение? только от мыслей. Всё остальное — чисто. Идеально. Слишком идеально.

Я села в пикап, завела двигатель, привычно послушала, как он закашлялся, как будто тоже прошёл через эпидемию, и только потом медленно выехала с подъезда. Чарли махнул рукой из окна. Я махнула в ответ.

На спидометре — чуть выше положенного. А в голове — снова и снова одно и то же. Если я не заболела… то почему? Окей, возможно, я действительно дисциплинированная, мою руки, не трогаю лицо, держу дистанцию, дезинфицирую, не обнимаюсь. Но я была в прямом контакте с больными, десятки раз. Брала за руки, помогала поворачиваться, меняла бельё. Я была в их дыхании. А ещё — я в этом теле уже пятнадцать лет. и Ни одной простуды, ни одного сбоя.

Я съехала с поворота чуть быстрее, чем следовало бы. Мимо пронеслась стоянка, почти пустая — уже прозвенел звонок. Ну и чёрт с ним. Я припарковалась и отключила двигатель, не сразу вылезая. Просто сидела, вглядываясь в руль, как будто он мог дать ответы.

Может, я действительно здорова.

Может, у меня врождённый иммунитет.

А может… может, это побочный эффект.

От чего?

От того, кем я была. И кем стала.

Я вздохнула и наконец открыла дверь. Не хватало ещё опоздать к учителю — он наверняка уже начертил план мести. Когда я зашла в кабинет литературы, там было уже почти тихо. Обычный гул перед уроком — притихший, сдержанный. Я застыла на пороге — и сразу поняла: что-то не так. Не в плохом смысле. В странном.

Все головы повернулись ко мне, но никто не стал хихикать или закатывать глаза, как обычно бывает, когда кто-то опаздывает.

Вместо этого — несколько секунд тяжёлого молчания, потом кто-то тихо сказал:

— Вот она.

Учитель, который обычно встречал опоздавших с комментариями вроде «радует, что вы всё-таки решили посетить наш скромный класс», в этот раз только кивнул.

— Мисс Свон, проходите. Место, как вы видите, вас дождалось.

Я пошла к своему месту, ощущая взгляды как иглы в спину. Но не осуждение — нет. Что-то другое.

— Думаю, здесь стоит сказать это вслух. Белла, мы все в курсе, как много ты сделала. И… я, честно говоря, думал, что ты не появишься здесь так скоро.

Я пожала плечами.

— Я всё ещё числюсь в журнале.

— Это правда, — кивнул учитель. — Но помимо журнала, ты теперь числишься в истории этой школы. И, возможно, в городских отчётах как самый молодой неофициальный медик. Просто знай: мы это ценим.

Опять молчание. Словно все не знали, как себя вести. Майк, сидящий слева, тихо добавил:

— Ты вообще… крутая. Даже если теперь мне стрёмно рассказывать о своей простуде.

Смех снял напряжение. Немного, не до конца. Я опустила взгляд в учебник и постаралась сосредоточиться. Но внутри было тепло.

Когда я уже закрывала рюкзак, неуклюже засовывая в него исписанную тетрадь, кто-то аккуратно взял у меня из рук папку. Не резким движением, не с напором, а с той естественностью, которая бывает только у тех, кто уверен в праве быть рядом. Я подняла глаза — конечно, это был Эдвард. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов, будто бы просто оказался поблизости и совершенно случайно решил помочь.

Он не сказал ни слова, но пошёл рядом, как будто всегда это делал. Это было так… непривычно. Без напряжения, без дистанции, без той мрачной закрытости, которую я ассоциировала с ним с первого дня. Вместо неё — какая-то лёгкость, почти тепло. От него не исходила угроза, не было этой настороженной отстранённости. Напротив, он выглядел как человек, который сделал выбор быть рядом. Только я всё никак не могла понять — почему.

— Ты, — начала я, хмурясь, — ты меня преследуешь?

Он слегка усмехнулся, не оборачиваясь.

— Нет. Просто у нас с тобой совпал маршрут.

— Удобное совпадение, — пробормотала я, хотя, если быть честной, мне было не неприятно. Просто странно.

— Я хотел убедиться, что ты в порядке, — сказал он после паузы, всё ещё не глядя прямо. — После всего этого.

Я остановилась, и он тоже замер. Его голос не был резким, не был настойчивым, просто тихим и сосредоточенным, как у человека, которому правда небезразлично.

— Я в порядке, — сказала я. — Это не было каким-то подвигом. Просто… кто-то должен был помогать.

Он кивнул, как будто понимал. Или хотел, чтобы я почувствовала, что он понимает. И в этот момент я вдруг отчётливо поняла — он больше не держит дистанцию. Не эмоциональную, не физическую. И, что страннее всего, это не вызывало у меня внутреннего протеста.

Я не считала его другом. Не раньше. Но теперь — возможно. Он, кажется, сам решил, что теперь будет рядом. Не как странный одноклассник, не как хищник на грани, а как тот, кто подаёт тебе воду, когда у тебя трясутся руки от усталости. Как тот, кто остаётся на второй смене в больнице, хотя мог бы уехать домой. Как тот, кто не задаёт вопросов, но помогает держаться на ногах.

Наверное, это и есть то, что люди называют дружбой. Немного странной, немного внезапной. Но в целом — я не была против.

Я всё ещё не понимала, почему он ведёт себя именно так. Возможно, совесть? Или благодарность? А может, просто решил сменить образ молчаливого затворника на роль благородного одноклассника. Что бы это ни было, в нём теперь не чувствовалось холода. И пока он не задаёт вопросов, на которые мне придётся врать — меня это устраивало.

***

За пару дней всё вокруг словно перекрасилось. Словно кто-то дал команду: «Мотор!» — и началась новая сцена с новой героиней. Только вот героиня этой постановки — я. Теперь в коридорах меня узнавали не только по фамилии, но и по лицу. Те, кто раньше просто проходил мимо, начали кивать, улыбаться, махать. Учителя, кажется, стали говорить чуть мягче. Майк, который и раньше был не прочь поболтать, теперь выглядел как добровольный пресс-секретарь, с готовностью раздающий комплименты от моего имени.

Да что там — двое тех парней, которых я вытащила в самый пик отравлений, теперь при виде меня смущённо отводили глаза, как будто я спасла им жизни (а по факту, скорее всего, так и было) и это поставило их в вечный моральный долг.

Если честно, меня это всё… злило.

Нет, не потому что я хотела остаться в тени. Не потому что боялась внимания. А потому что теперь, когда можно было говорить умно и прямо, это вдруг стало «приемлемо». Когда я таскала учебники по анатомии — это было странно. Когда говорила, что хочу в медицину — это было скучно. А теперь, когда я подставила плечо, когда делала перевязки и выкрикивала дозировки — теперь, значит, можно?

Теперь это «вдохновляет».

Я бы возмутилась громко, но у меня не было ни моральных сил, ни желания опять всё усложнять. И, если быть до конца честной — было одно облегчение. Я устала прятаться. Устала прикидываться, что не знаю того, что знаю. Притворство отнимает энергию хуже бессонницы. А теперь можно было хотя бы говорить. Хотя бы обсуждать, не опуская планку.

Так что я принимала эти взгляды. Эти реплики. Эти обсуждения за спиной — с оттенком восхищения, а не сплетен. И даже улыбалась иногда — в тех редких случаях, когда мне действительно хотелось улыбнуться.

Но ближе всех — по-прежнему был он.

Тихий, внимательный, выдержанный, как будто извиняющийся за прежнюю холодность. Не приставал с вопросами, не требовал отчётов, просто был рядом. И в этом было что-то… тёплое. Спокойное. Даже приятное — пока это не становилось слишком частым, слишком уверенным, слишком постоянным.

Мистер Баннер, кажется, был в хорошем настроении. Необычно бодрый для понедельника, он расхаживал между партами, раздавая тонкие распечатки с какими-то лабораторными схемами и перескакивая с темы на тему так, как будто это был стендап, а не биология.

— Так, класс, — сказал он, поворачиваясь к доске, где уже заполнил половину пространства цепочками ДНК, — кто из вас сможет мне объяснить, зачем клетке нужна транскрипция, если у неё уже есть ДНК?

Майк тихо фыркнул, Джессика сделала вид, что ищет ручку в сумке. Кто-то из задних парт отчаянно зевнул.

— Белла, — неожиданно повернулся ко мне Баннер. — А вы как думаете?

Я моргнула. Время будто остановилось. Обычно такие моменты вызывали холодный пот и желание исчезнуть, но сейчас… всё было иначе. Никакой паники. Никакого внутреннего крика. Я просто знала ответ.

— Потому что ДНК — это хранилище, — начала я, отложив ручку и чуть выпрямившись. — Оно не может покидать ядро, оно слишком ценно. Транскрипция — способ создать рабочую копию. РНК выходит из ядра и уже несёт инструкции в цитоплазму. Условно: у вас есть оригинал завещания в сейфе и копия для нотариуса. Вы не будете отдавать оригинал в обработку — только копию.

Сзади кто-то хихикнул на слове «завещание», но я не отвлеклась. Баннер приподнял брови, с явным удовольствием.

— Прекрасное сравнение. Спасибо, Белла.

Я слегка кивнула, и, хотя старалась не обращать внимания на взгляд сбоку, он, как всегда, ощущался.

— Удивительно точная формулировка, — тихо сказал Эдвард, не отрываясь от своей тетради. — У многих преподавателей не получается объяснить это настолько доступно.

— Иногда помогает просто вообразить, что все процессы внутри клетки — это такой корпоративный бардак, — улыбнулась я. — Как только представишь, что белки — это замотанные офисные сотрудники, становится легче.

Он чуть усмехнулся.

— То есть, вместо «полиферативных каскадов» ты представляешь менеджеров с кофе?

— Иногда — да. Особенно, когда речь идёт о митозе. Там вообще сплошной аврал.

Он перевёл взгляд на меня, задумчивый, спокойный.

— Пожалуй, ты — самый необычный собеседник, с кем мне доводилось говорить в этих стенах.

Я чуть приподняла бровь.

— А ты — единственный, кто не скучает, когда я сравниваю ДНК с бухгалтерией.

Он на мгновение замолчал, будто хотел что-то добавить, но потом просто сказал:

— Знаешь, мне приятно, что ты здесь.

Я не знала, что ответить. Не потому, что не было слов, а потому что он не сказал это с подтекстом. Без нажима. Без ожидания. Просто факт. И почему-то именно это сделало его фразу весомей.

Мистер Баннер откашлялся, начал раздавать новые бланки. Мы вернулись к работе — я в привычную схему метаболизма, он в свои записи.

— У тебя есть мнение по поводу редактирования эмбрионов? CRISPR и всё такое?

Я чуть вскинула брови. Теперь это уже звучало как экзамен. Хотя, скорее всего, он просто продолжал разговор, увлечённый — или, может, пытаясь понять, где заканчивается моя подкованность и начинается наигранность. Он не найдёт этой границы. Её нет.

— Вопрос не в том, можно или нельзя, — ответила я. — Вопрос в том, кто будет решать, что редактировать. Болезнь — понятно. А вот цвет глаз, рост, характер… Это уже селекция, а не медицина.

— Но ведь граница между лечением и улучшением — размыта, — заметил он.

— Конечно. И всё же: одно дело — убрать мутацию, вызывающую спинальную мышечную атрофию. Другое — «улучшить интеллект» ребёнка. Второе уже вопрос гордыни. Первое — гуманности.

Он некоторое время молчал, потом тихо сказал:

— Ты никогда не говоришь, как будто сомневаешься. Всегда — как будто уже выбрала позицию.

— Потому что выбрала, — пожала я плечами. — Я не ребёнок. И мне не нужно нащупывать, что думаю. Я уже знаю.

Он смотрел на меня чуть дольше, чем следовало бы. Не с подозрением, а с чем-то, похожим на уважение. Или… нет, это было восхищение, но какое-то упрямо сдерживаемое, как будто он сам себе не позволял почувствовать его в полной мере.

— Жаль, что мистер Баннер нас не слышит, — пробормотал он. — Тебе бы предложили вести занятие.

Я усмехнулась.

— Тогда ты бы сидел сзади и кидал в меня ручками.

— Никогда, — отозвался он, и в его голосе впервые за всё это время прозвучало что-то мягкое.

Мы шли по коридору втроём, и Элис, как всегда, излучала неподдельную радость. Почти прыгала рядом, то обгоняя нас, то отставая на полшага, словно не могла удержаться в одной плоскости с реальностью. Эдвард — наоборот — был напряжён. Каждый его шаг отдавался в воздухе сдержанной раздражённостью. Я шла между ними, и по выражениям их лиц можно было составить прогноз на эмоциональное цунами.

— Вы просто были потрясающие, — воскликнула Элис, и её голос, высокий, звенящий, казался неуместным на фоне обычной школьной суеты. — Слушать вас было одно удовольствие.

Я моргнула. Медленно. Выдержанно.

— Слушать? — переспросила я, наклоняя голову чуть вбок. — А откуда ты знаешь, что мы говорили?

Оба остановились почти одновременно. Элис слегка приоткрыла рот, Эдвард — заметно напрягся. На мгновение я ощутила, как между ними пробежал быстрый, почти неслышимый взгляд. Связь без слов. И всё же — задержка в реакции была достаточно явной, чтобы я заметила.

— Ну… — начала Элис, и, к её чести, быстро взяла себя в руки. — Миссис Рейнольдс проходила мимо и сказала, что вы с мистером Калленом устроили настоящий академический диспут. Сама же понимаешь, слухи разносятся быстро.

Я наклонила голову, сохраняя выражение наивного любопытства. Я уже не говорю о том, что урок у нас был далеко не с ней.

— Правда? Странно. Мы ведь говорили довольно тихо.

Эдвард молчал. Но его челюсть была сжата, как у человека, который внутренне прокручивает десятки сценариев ответа и не выбирает ни одного.

— Ну… у тебя просто… выразительное лицо, — вставила Элис, уже с небрежной улыбкой. — Всё было написано.

— Интересно, — протянула я, и даже сама поразилась, насколько ровным получился голос. — А я думала, что выглядела вполне спокойно. Просто обычный школьный разговор.

— Именно, — резко сказал Эдвард, словно отрезал.

Элис покосилась на него, но больше ничего не сказала. Мы снова пошли по коридору — теперь в чуть неловком молчании, которое, впрочем, ничем не выдавало настоящую подоплёку произошедшего.

А я мысленно поставила себе галочку: они забывают, что человек может быть не только наивным, но и внимательным. Особенно, если этот человек — бывший врач, переигрывающий подростка.

Я сидела между Джессикой и Эриком, улыбалась, ела свой салат и кивала на очередную шутку Майка про биологию и «гены привлекательности», якобы наследуемые через школьную форму. Всё вокруг было шумным, обыденным, подростковым до хруста. И, возможно, именно поэтому — идеальным фоном для мыслей.

Надо было что-то придумать. Аккуратно. Без риска. Без прямых слов.

Между тем, он сидел не так уж далеко. В другой части зала, среди своих — будто в изолированной системе, куда не проникают школьные запахи, чужие эмоции и мысли. За исключением одной. Моей. И, как назло, он не слышал её.

Я откусила яблоко и прикинула: если он не слышит, значит, я могу думать. Значит, могу готовиться. Значит — могу спровоцировать.

— …а ты как думаешь, Белла? — донёсся голос Джессики.

Я моргнула, сделала вид, что задумалась, и выдала что-то про фотосинтез, уже не вслушиваясь.

Как заставить вампира рассказать, что он вампир? Вариант «прямо спросить» — отметается сразу. Это самоубийство. Вариант «попасть в опасную ситуацию» — ещё хуже. Это сыграет на его инстинктах, и тогда я буду не свидетелем, а жертвой. Значит, нужен другой путь. Медицинский? Этический? Метафорический?

Я посмотрела на него — случайно, как бы невзначай. Он тоже поднял взгляд. Всего на мгновение. Но в этом взгляде было что-то… личное.

Надо будет поговорить. Не в лоб. Снова — про гены. Про эволюцию. Про адаптацию. Про странные формы жизни. Пусть он сам сделает шаг. Пусть подумает, что я ничего не знаю. Пусть захочет открыть.

В идеале — пусть сам себе не поверит, когда поймёт, что всё уже понято.

— Белла, ты чего такая серьёзная? — спросил Эрик.

Я улыбнулась.

— Да просто думаю. Биология, видимо, затягивает.

На другом конце столовой Эдвард Каллен всё ещё не сводил с меня взгляда.

Шаг за шагом. Игра началась.

— А вообще, — сказала я, положив вилку и сделав вид, что просто размышляю вслух, — странно, что в школьной программе совсем не затрагиваются мутации. Ну, то есть как будто эволюция — это ровный процесс. А ведь всё самое интересное — в сбоях.

— Типа, когда у лягушки рождаются две головы? — фыркнул Майк. — Или котёнок с восемью лапами?

— Ну да, — поддержал Эрик. — Или у людей — аномалии. Как у того парня, помнишь, у него кости ломались от хлопка?

— Остеогенез, — кивнула я. — Да, таких много. Но есть и другие мутации — менее разрушительные. Или… адаптивные. Такие, что человек становится сильнее, быстрее. Или вообще… другим.

— Ну ты загнула, — хмыкнула Джессика. — Это уже звучит как начало фильма Марвел.

— Почему нет? — я пожала плечами. — Слышали когда-нибудь о гипертрихозе?

— О чём?

— Волосатость. Вся кожа покрыта густыми волосами, как у волка. Средневековые цирки называли таких «оборотнями». А это просто мутация.

Краем глаза я видела: за соседним столом один из Калленов поднял голову.

— Или, скажем, альбиносы, — продолжила я. — Из-за сбоя в синтезе меланина — светлая кожа, чувствительность к солнцу. Почти прозрачные. Их раньше ведьмами называли. А сейчас — просто генетическая особенность.

Я говорила нарочито спокойно, будто лекция на кухне, в воскресенье утром. Никакой издёвки. Никакой агрессии, только факты. Но я точно знала — он слушает.

— А если представить, — добавила я, будто невзначай, — что есть мутация, которая позволяет жить… ну скажем, дольше? Сильнее регенерировать. Быстрее двигаться. Или, скажем… не нуждаться в пище, как обычные люди.

— Как ты сейчас спокойно об этом говоришь, — рассмеялась Джессика. — Прямо как будто знаешь таких людей.

— Может, знаю, — усмехнулась я. — А может, просто люблю фантастику.

Тишина повисла на долю секунды. А потом за соседним столом кто-то отодвинул стул. Эдвард.

Он встал медленно, сдержанно, но в его взгляде было нечто… неуловимо сосредоточенное. Он посмотрел на меня с такого расстояния, будто слышал не только слова, но и подтекст. Я сделала вид, что просто ковыряю в салате.

Никаких признаний. Никаких обвинений. Только обед. Только наука. Только невинная девочка, интересующаяся мутациями.

— Ты странная, Белла, — сказала Джессика, качая головой.

Я улыбнулась.

— Это всё Аризона. Там слишком жарко, и у людей мозги плавятся.

***Эдвард***

Я открыл глаза. Долго смотрел в пол, потом медленно поднялся и прошёлся по комнате. Если бы она знала… хоть что-то… она бы не говорила так открыто. Не смотрела бы так прямо. Не сидела бы в нескольких метрах — спокойно, уравновешенно, с руками на коленях и голосом лектора.

Она ничего не подозревает. Просто умна. Просто интересуется биологией — как и я. Просто цепляет те темы, которые ей интересны. Мутации, адаптация, эволюция — логичные продолжения школьной программы, особенно после таких разговоров, как наш последний урок.

Не ищи подтекст, где его нет. Это Элис всегда ищет знаки. Я должен держаться за факты. А факт один: Белла Свон — необычная. Но не опасная, не всезнающая. Просто слишком взрослая для своих лет.

Я спустился вниз почти бесшумно, как всегда. Но шаги были напряжёнными, слишком точными. Элис сидела в гостиной с ногами на подлокотнике кресла, уткнувшись в блокнот — то ли рисунок, то ли абстракция. Но она, разумеется, знала, что я иду, задолго до того, как я вошёл.

— Ты не умеешь быть незаметной, — сказал я вместо приветствия.

Она не обернулась.

— Это мнение субъективное.

— Белла заметила.

Теперь она подняла голову. Медленно. Как будто устала от ожидания, когда я, наконец, взорвусь.

— Что именно она, по-твоему, заметила?

— Всё, — бросил я. — Или почти всё. Ты сияешь, ты летаешь вокруг неё, как светляк вокруг лампы. Ты ведёшь себя так, будто уже всё рассказала — просто между строк.

— Но я не рассказывала, — мягко напомнила Элис. — Ни слова. И не собираюсь.

— Но ты подталкиваешь. Ты… вертишься рядом. Ты даёшь ей поводы задуматься.

— Эдвард, — сказала она спокойно, — Белла умная. Она всё равно начнёт задавать вопросы. С моим участием или без. И, кстати, ты сам ей куда интереснее, чем я.

Я скрестил руки на груди, подался вперёд:

— И поэтому ты решила облегчить ей путь? Думаешь, если она узнает — примет это спокойно?

— Я не думаю, что она уже что-то поняла, — Элис наконец встала и подошла ближе, — но думаю, что ты боишься даже малейшего намёка.

Я промолчал. Это был удар ниже пояса, но, к сожалению, меткий.

— Белла не должна знать, — сказал я наконец. — Ни сейчас. Ни вообще. Если мы хотим её защитить — это единственный способ.

Элис смотрела на меня долго. Её глаза светились, как всегда, но теперь в них было чуть меньше озорства. Больше мягкой уверенности.

— Ты не понимаешь, Эдвард. Она уже с нами. Просто пока не осознала этого. Она — часть чего-то. Ты сам это чувствуешь. Рано или поздно, ты ей расскажешь. Или… она сама поймёт.

Я хотел возразить. Действительно хотел. Но в голове уже звучал её голос.

«А если представить, что есть мутация…»

Я закрыл глаза.

— Я не позволю ей пострадать.

— Я тоже, — сказала Элис.

— Не нужно говорить так громко, — произнёс Джаспер, появляясь в дверном проёме. Он не смотрел на меня прямо — его глаза блуждали по книгам на полке. Но голос был адресован мне.

— Тогда не слушай, — отозвался я мрачно, даже не оборачиваясь. Я сидел в углу на подоконнике, спина к окну, ладони сжаты в кулаки. Ни книга, ни музыка, ни одиночество не помогали.

— Ты заставляешь нас чувствовать это, Эдвард, — вмешалась Эсме, появляясь чуть позже, с чашкой в руках, как будто обычный вечер в обычной семье. — Ты как оголённый провод. И я не говорю это в упрёк.

Я опустил голову.

— Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко, — пробормотал я. — Это была просто… новая ученица. Особенная, да, но — не больше.

— Но ты не ушёл, — заметил Джаспер. — Хотя мог. А когда ушёл — вернулся. Хотя не обязан был. Так ведь?

Я взглянул на него. Он был спокоен, как обычно, но в глазах таилась осторожность. Он чувствовал мои колебания сильнее, чем я сам.

— Я должен был следить. За ситуацией. Она… привлекла внимание.

— Она тебе нравится, — сказала Эсме просто. Без осуждения, без удивления.

Я хотел отрицать. Правда. Но это было бы глупо.

— Она человек, — выдохнул я. — Чрезмерно логичная. Слишком умная. Наблюдательная. Она говорит вещи, которые не должна знать. Но я не чувствую в ней угрозы. Не чувствую страха. Только интерес. Иногда — сочувствие. Это сбивает с толку.

— Может, потому что это взаимно? — Джаспер поднял бровь. — Ты тоже говоришь с ней иначе. Мягче. Глубже. Не как с остальными.

— Это не игра, — добавила Эсме, — и не увлечение. Ты думаешь, что защищаешь её, — но, возможно, всё наоборот. Она возвращает тебе часть… себя.

Я молчал. Потому что они были правы и потому что это было слишком рано.

— Замечательно, — раздалось с лестницы. Голос, натянутый, как струна. — Осталось только устроить ей семейный ужин и вручить памятный браслет.

Розали. Ни удивления, ни паузы, чтобы оценить обстановку. Просто лезвие — сразу по горлу.

— Роуз, не начинай, — Эммет вышел следом, мягче, как всегда, но с оттенком беспокойства. Он знал — сегодня её не остановить.

— Нет, начну, — ответила она, шагнув ближе. — Потому что вы все, как обычно, забываетесь. Всё начинается с «она особенная», потом — «она не такая, как все», а потом мы просыпаемся с новой вампиршей и новым кошмаром на голову.

Я встал. Не хотел, чтобы это выглядело как конфронтация, но просто сидеть не мог.

— Никто не собирается превращать Беллу, — сказал я. Медленно. С нажимом. — Ни сейчас. Ни потом.

— Ни потом, да? — глаза Розали сузились. — Ты этого не обещаешь. Ты просто надеешься, что не дойдёшь до этой точки. Но, Эдвард, мы оба знаем — ты уже идёшь по этому маршруту. Молчаливо. Упрямо. По-своему честно, но от этого не менее опасно.

Я сжал челюсть.

— Она не знает. И не узнает.

— Пока. — Её голос стал почти ласковым, и от этого в нём звучала угроза. — Но ты пялишься на неё как одержимый. Элис ведёт себя как подружка невесты. Даже Джаспер сдержаннее обычного. Хочешь, чтобы она ничего не поняла?

Я не знал, что ответить. Потому что именно этого и хотел. Чтобы она ничего не поняла. Чтобы оставалась… нетронутой этим миром.

— Я не против людей, — продолжила Розали, — но я против того, чтобы кто-то ещё прошёл через это. Я не могу смотреть, как вы снова называете проклятие подарком.

Она подошла вплотную. Лицо — без выражения, но глаза… горели.

— У меня никогда не будет детей, Эдвард. Никогда. И каждый раз, когда вы с радостью цепляетесь за очередную «особенную» девочку, я вижу, как вы забываете цену.

Её голос задрожал едва заметно.

— Не делай вид, что это не начало пути. Ты уже на пол пути.

Я опустил взгляд.

— Я понимаю. — Это всё, что я мог сказать. Потому что — да. Я понимал. И не знал, как справиться с этим пониманием.

— И если она когда-нибудь попросит? — прошипела Розали. — Откажешь?

— Да, — ответил я. Не потому что был уверен, а потому что хотел быть уверен.

Розали усмехнулась — сухо и коротко.

— Посмотрим. А пока — держи себя в руках. И свою… благородную тень тоже.

Она ушла. Эммет задержался, кивнул мне почти по-дружески, почти с сочувствием — и последовал за ней. Тишина снова опустилась в доме, только теперь она была тяжелее.

Изменённый маршрут

Когда мистер Хэмптон объявил про поездку в музей при старом госпитале, я поймала себя на том, что сжала ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. И не потому, что не хотелось. Напротив — потому что хотелось слишком сильно.

Я была там однажды. Мне тогда было лет восемь, кажется. Это был один из тех дней, когда Чарли решился взять меня с собой на прогулку — «показать что-то интересное». Мы прошли по коридорам госпиталя-музея, и я помню — как будто это было вчера — запах старого дерева, немного йода, чуть-чуть ржавчины в воздухе. И тишину. Густую, плотную, настоящую тишину, от которой у меня мурашки бежали по коже.

Но тогда я почти ничего не увидела. Рене всё время отдёргивала меня, ругалась с Чарли. «Белла, не трогай! Белла, это не для детей! Белла, мы уходим, Чарли, ну что ты за отец?» Я помню только обрывки: ржавую пилу за мутным стеклом, потемневшее фото врача в старомодном пиджаке, маленький скелет младенца в витрине, который Рене прикрыла от меня ладонью.

И с тех пор я хотела вернуться. Спокойно. Без споров. Без маминых нервов. Чтобы рассмотреть всё. Чтобы впитать каждую мелочь. И вот теперь автобус трясётся по кочкам, а я сижу у окна и чувствую, как в груди растёт лёгкая дрожь предвкушения.

— Ты чего такая счастливая? — удивлённо спросила Джессика. — Мы что, едем в спа-салон, а я что-то пропустила?

Я усмехнулась.

— Не знаю, — честно сказала я. — Я просто всегда хотела туда.

Она нахмурилась.

— Странное у тебя понятие о мечтах.

— У всех свои странности, — пожала я плечами, не сводя взгляда с дороги.

Туман за окном то скрывал, то открывал сосны и мокрые обочины. Я видела, как автобус врезается в этот серый мир, и чувствовала себя так, будто возвращаюсь в место, которое ждало меня много лет.

Где-то позади сидел Эдвард. Я даже не смотрела. Я просто знала. Его присутствие ощущалось так же явно, как холодный воздух, что просачивался сквозь неплотное окно. Но сегодня он был фоном. Сегодня для меня был важен только этот путь. Автобус вздохнул на повороте, качнулся. Я сжала ремешок рюкзака и подумала, что на этот раз я всё увижу. Всё рассмотрю. И никто не отведёт меня в сторону.

Автобус затормозил у тротуара с лёгким скрипом, и на секунду воцарилась странная тишина. Как будто даже одноклассники, обычно не замолкающие ни на миг, почувствовали — место особенное. Или я так себе это придумала.

Я медленно поднялась, пропустила вперёд остальных. Не потому что хотела быть в хвосте группы, а потому что хотела продлить эту паузу. Первый взгляд на здание, на которое я так ждала посмотреть снова. Госпиталь стоял точно таким, каким я его помнила. Или, может, ещё более старым, ещё более уставшим. Каменные стены, чёрные от влаги. Высокие, непропорциональные окна, в которых отражался серый туман. Деревянные двери с узором, почти стёртым временем. Мох подступал к самому крыльцу, будто лес тоже хотел забрать это место себе.

Джессика сбавила шаг, оглядываясь на меня.

— Белла, у тебя вид, как будто мы на экскурсию в замок Дракулы едем.

— Почти, — отозвалась я. Голос звучал тише, чем я хотела. — Только это куда интереснее.

Эдвард сошёл с автобуса чуть позади. Я услышала, как он дышит — медленно, ровно, но слишком выверенно. Как человек, который бережёт каждое движение. Я знала этот ритм. Сдерживание. Контроль.

Группа потянулась к дверям. Мистер Хэмптон бодро подталкивал учеников: «Не задерживайтесь, ребята! Впереди много всего интересного!» Я же замерла у подножия ступеней, запрокинула голову, чтобы рассмотреть здание целиком. Мне хотелось запомнить его снова. Каждый скол камня, каждую щель в ставнях.

И — странно — но мне казалось, что оно смотрит в ответ.

Мы подошли к дверям, и экскурсовод, пожилой мужчина с добрым лицом и чуть потёртой папкой в руках, встретил нас спокойным голосом, в котором чувствовалась усталость человека, который рассказал эту историю сотни раз, но всё ещё любил её: он приветствовал нас и сказал, что если слушать внимательно, стены этого здания расскажут нам больше, чем он сможет, и я поняла, что именно этого я и ждала — чтобы стены заговорили.

Когда мы вошли внутрь, воздух изменился: он стал гуще, тяжелее, пахнущий не просто временем, а следами людей, которые здесь бывали, лечили, страдали, умирали, оставляя в этих стенах больше, чем просто отпечатки подошв, и я ощутила, как внутри у меня нарастает странное спокойное возбуждение.

Мы вошли в главный зал, где пол тускло блестел от старого лака, стёртого на дорожках шагами десятков тысяч посетителей, а стены, обшитые тёмным деревом, будто впитывали каждый звук, превращая голоса и шорохи в отголоски, еле различимые на фоне глубокого, чуть гулкого молчания.

Экскурсовод говорил ровно, с неторопливой теплотой, рассказывая о том, как здание пережило пожары, наводнения, войны, как менялись его стены, но оставалась суть — место, где спасали жизни и хоронили ошибки; его слова текли фоном, и я ловила каждый оттенок запаха, каждый изгиб теней на полу, каждый ржавый гвоздь в перилах лестницы, ведущей на второй этаж.

Мы остановились у витрины, за стеклом которой лежали старые хирургические инструменты: пилы с потемневшими зубьями, ножи с массивными деревянными ручками, иглы, которые выглядели больше оружием, чем медицинским инструментом; в отражении стекла я увидела своё лицо — серьёзное, сосредоточенное, чуть бледное от волнения — и рядом взгляд Эдварда, настороженный, внимательный, словно он ждал, что я скажу что-то, что разрушит хрупкое равновесие.

— Этот набор использовался для ампутаций во время Гражданской войны, — пояснил экскурсовод, с каким-то странным почтением глядя на ржавый металл под стеклом. — Без наркоза. Только алкоголь и кожа на зубах.

Я смотрела на эти инструменты и чувствовала, как внутри всё сжимается от понимания боли, что они несли, но одновременно не могла отвести глаз, будто именно в этих шрамах истории, в этих следах на металле и дереве, была спрятана правда, которой мне не хватало.

— Это скорее набор для краниотомии, чем для трепанации, — сказала я негромко, больше для себя, но зная, что он услышит. — Для трепанации здесь слишком грубые лезвия, ими больше разрушали, чем спасали.

Эдвард чуть повернул голову, и на мгновение его глаза встретились с моими. Экскурсовод кивнул, улыбаясь с одобрением, и что-то сказал о внимательности и «особом взгляде на историю», но я почти не слышала — я чувствовала, как в воздухе между мной и Эдвардом натянулась тонкая, едва заметная нить, и он, кажется, тоже её ощутил.

Дальше мы шли вдоль стендов с фотографиями врачей, медсестёр, пациентов, и я старалась читать каждую табличку, впитывать имена и даты, будто это было частью какого-то ритуала, который я должна была завершить; мы остановились у портрета мужчины в тёмном сюртуке, с внимательным взглядом и твёрдо сжатыми губами — лицо, которое невозможно было спутать.

Доктор Стрегони Каллен, главный хирург 1902–1915.

Голос экскурсовода звучал с оттенком гордости: он рассказывал, как этот врач принёс славу госпиталю, как его методы опережали время, как он был «символом медицинского прогресса своего века».

Элис, не меняя выражения лица, мягко вставила:

— Наш дальний родственник. Очень дальний.

Я не обернулась, не спросила, не удивилась, только медленно произнесла, чуть улыбаясь уголками губ, глядя на портрет и зная, что они слышат:

— Бывает, что гены удивительно стойкие. Даже через столетия.

И снова, как тогда у витрины, я ощутила ту едва уловимую перемену в воздухе, когда Эдвард чуть сжал губы и отвёл взгляд, будто пытался сосредоточиться на чем-то другом, только не на моих словах.

Когда экскурсовод рассказывал о первой палате госпиталя, о том, как сюда в годы эпидемии испанки свозили по двадцать пациентов в комнату, я словно слышала стон тех, кто здесь лежал.

— В этом крыле медсёстры падали от усталости, — рассказывал он, с уважением глядя на старую фотографию женщин в белых повязках на лицах. — Говорят, стены до сих пор хранят запах хлорки, которым они поливали полы и стены, чтобы остановить болезнь.

Я коснулась пальцами перил лестницы — холодных, гладких от времени. Металл, как ледяной шрам. Когда мы проходили мимо рентгеновских аппаратов, тёмных, с облупившейся краской, рядом возникла Элис. Плавно, будто её просто вынесло течением из-за поворота.

— Ты хорошо смотришься среди этого антиквариата, — прошептала она, и в её голосе была не насмешка, а что-то мягкое, почти нежное. — Как будто ты сама отсюда.

Я не успела ответить. Только улыбнулась — и то больше себе. Элис, конечно, имела в виду комплимент, но я слышала в её словах что-то большее.

— Здесь в архиве сохранились книги учёта. В них имена врачей, работавших в госпитале. Очень редкий экспонат. — Он осторожно открыл старый фолиант на мраморном пюпитре, пригласив нас взглянуть.

Я подошла ближе, вдыхая запах бумаги, старой, как само это здание. Скользнула взглядом по строчкам.

Доктор Стрегони Каллен, 1902–1915.

Дата прибытия. Отметка: «Показал себя выдающимся специалистом».

Дата выбытия. Причина: «по личным обстоятельствам».

«Личным», — мысленно повторила я. Как тонко, как удобно завуалировано для тех, кто не хочет задавать вопросов.

— Вот кого я надеялся вам представить, — с энтузиазмом сказал экскурсовод, сделав шаг вперёд и чуть повернувшись к группе. — Господин Каллен. Потомок самого доктора Стрегони Каллена, имя которого, как вы только что видели, украшает стены этого госпиталя. Я пригласил его сегодня специально — редкий случай, когда семья сохранила связь с таким наследием.

Карлайл чуть улыбнулся, сдержанно и скромно, но в этой улыбке было что-то, что я видела не раз у врачей старой школы — людей, которые не любят говорить о себе, но которые несут в себе память о времени, больше похожем на легенду, чем на реальность.

— Спасибо, — сказал он спокойно, и голос его звучал так, будто он говорил со старыми друзьями, а не с кучкой подростков на экскурсии. — Для меня большая честь хотя бы издали быть частью этой истории. Я рад, что могу поделиться ею.

Группа замерла, прислушиваясь: Карлайл говорил так, что даже те, кто обычно отвлекался, теперь ловили каждое слово.

— В те годы, когда мой предок работал здесь, медицина была на пороге великих открытий и больших потерь. Бактерии, антисептика, первые попытки систематизировать хирургические вмешательства — всё это было ново, спорно, болезненно. И тем ценнее память об этих людях, о тех, кто, имея только примитивные инструменты, шёл против страха, пытаясь спасти.

Он говорил просто, но в каждом слове звучала правда, которая не нуждается в украшениях.

Я стояла чуть в стороне, наблюдая за ним и за одноклассниками, которые слушали его с настоящим интересом, и ощущала странное спокойствие. Я знала, что он не просто «потомок». Я знала, что он и был тем самым врачом на старых фотографиях, тем, кто держал в руках те самые пилы и щипцы, кто делал первые попытки остановить боль, спасти жизнь, оставить хоть что-то после себя, кроме крови на досках операционной.

Эдвард стоял чуть позади, взгляд его был устремлён в пол, но плечи напряжены, как всегда, когда он считывал скрытые смыслы, которые другие не улавливали.

Карлайл закончил просто:

— Я желаю вам смотреть на это место не только как на музей ошибок прошлого, но как на напоминание: каждый шаг медицины — это цена чьей-то смелости.

Экскурсовод благодарно кивнул, словно именно эти слова он ждал, чтобы завершить паузу.

— И вот почему я так рад, что сегодня с нами настоящий потомок великого врача, — добавил он с неподдельным уважением.

Карлайл снова улыбнулся — так, как улыбаются те, кто не хочет ставить себя в центр внимания. А я подумала, что вряд ли кто-то в этой комнате знал, как близки к правде эти слова экскурсовода.

Автобус тронулся обратно к школе, глотая мокрую дорогу, оставляя позади каменные стены госпиталя, запах старого дерева, взгляды с пожелтевших фотографий и ту странную смесь восторга и тревоги, что оставила экскурсия.

Я села у окна, снова положив лоб к прохладному стеклу. Мир за окном был размытым, серым, вязким — дождь снова усилился, и капли ползли вниз, как тени. Шёпот одноклассников, редкие смешки, скрип сидений — всё это звучало как будто издалека.

Усталость подкралась незаметно. Глаза закрылись сами собой — не потому что я позволила им это, а потому что тело решило: хватит.

Сон пришёл быстро.

Сначала было просто ощущение холода — не того, что снаружи, а того, что внутри, когда понимаешь, что что-то не так. Потом — коридор. Тёмный, слишком длинный, с дверями по обе стороны, чуть приоткрытыми, за которыми будто кто-то затаился.

И я знала: это не госпиталь. Это не Форкс. Это не сейчас.

Коридор становился всё длиннее, тени густели, а воздух будто сгущался, становился вязким, как смола, от которой невозможно оторваться. Иван Васильевич стоял в конце, как часовой у двери, которая вела в то, что я боялась узнать. Он не улыбался, не угрожал — смотрел внимательно, как врач на пациента перед тяжёлым разговором.

— Ты думаешь, что сама выбираешь, куда идти, — произнёс он негромко, но слова его эхом отдавались в стенах, как удары невидимого колокола. — Думаешь, что сама ищешь.

Он сделал шаг вперёд, и пол под его ногами чуть скрипнул, как будто даже сонный коридор отозвался на это движение.

— Но это не ты выбрала стены, Белла. Это они выбрали тебя.

Я хотела возразить, хотела сказать, что это я делала выбор, я сама шагнула в эту реальность, в эту жизнь, но губы не слушались, и только сердце стучало гулко, будто соглашаясь с ним.

— Ты ведь понимаешь, — продолжал он, и голос его стал тише, но от этого только ближе, — что случайности бывают только для тех, кто не смотрит под ноги.

Он приблизился ещё. Лицо его было близко, как в тех снах, где границы стираются.

— Я не просто так открыл тебе эту дверь, — сказал он, и теперь в голосе его появилась та самая сила, от которой по коже пробегали мурашки. — И не просто так держу её открытой.

Тени за его спиной шевельнулись, как будто сама вселенная вздохнула от этих слов.

— Всё имеет цену, девочка, — добавил он мягко, почти с сожалением. — И ты уже идёшь по счёту.

И в тот момент, когда он протянул руку, будто хотел что-то сказать ещё или показать, мир разорвался. Я проснулась с резким вдохом, с пульсом, гремящим в висках, с ощущением, будто пальцы его всё ещё почти касаются моей кожи.

Дождь барабанил по крыше автобуса. За окном мелькали деревья. Джессика что-то шептала Майку о том, как ужасно пахнет в автобусе.

Дрожь от сна ещё не отпустила тело, а мысли метались, как затравленные птицы, не находя выхода. «Не просто так открыл тебе эту дверь». Слова Ивана Васильевича гремели в голове, как будто он произнёс их не во сне, а прямо здесь, в салоне автобуса. Я пыталась разложить всё по полочкам, как делала всегда. Кто он? Почему этот сон казался не сном? Почему взгляд его был таким, что даже во сне хотелось отвести глаза?

Я вспомнила этот коридор — он не был похож ни на госпиталь, ни на что-то из реального мира. Скорее, на грань между мирами. И он стоял там, как проводник. Как страж. Как тот, кто решает, кого впустить, а кого нет.

«И ты уже идёшь по счёту».

Что это значит? Что за счёт? Кто его ведёт? Я сама? Он? Эта вселенная? Или всё вместе? Я упрямо пыталась найти рациональное объяснение, но оно ускользало, как мокрая нить между пальцами. И это пугало. Больше, чем сам сон. Больше, чем его слова.

Я вспомнила свои первые дни в этой жизни, как искала причины, как считала всё случайностью, совпадением, ошибкой. А теперь? Теперь в каждом взгляде, в каждом сне, в каждом шорохе я начинала слышать что-то большее.

Я провела рукой по лицу, будто хотела стереть это ощущение, но оно не исчезло.

Эдвард сидел где-то позади. Я чувствовала это, как всегда. И вдруг подумала: а если он тоже часть этой двери? Той самой, что открыл Иван Васильевич? А если весь этот мир — коридор, в котором я иду, думая, что это дорога?

Автобус замедлил ход, школа приближалась, а я всё смотрела в дождливое стекло и понимала: вопросов стало больше. И ответов я боюсь сильнее, чем неведения.

Но, чёрт возьми, всё равно буду искать.

Мы высадились почти молча, как бывает после долгой поездки: все немного притихли, усталость и сытость впечатлениями тянули к земле. Я не спешила, позволяя одноклассникам обгонять себя. Гул их голосов растворялся в шуме школьного двора.

— Белла, ты с нами? — окликнул меня Майк, когда я только закинула рюкзак на плечо. Он стоял с Джессикой, Эриком и Тейлером, глаза у них горели от идеи, которая явно родилась на ровном месте.

— Куда? — спросила я спокойно, уже подозревая ответ.

— Да мы хотим сгонять до магазина, — оживился Майк. — Ну, ты знаешь, чипсы, газировка… Раз уж остался только последний урок — чего терять время?

— И шоколадки! — вставила Джессика, закатывая глаза так, будто без шоколада день не имеет смысла.

Я усмехнулась, глядя, как они переглядываются, как возбуждённо переминаются с ноги на ногу.

— Вы же не собираетесь потом сидеть на физике с жирными руками и липкими тетрадками? — заметила я с лёгкой насмешкой.

— Белла, ты как мама, честное слово, — рассмеялся Эрик. — Расслабься! Последний урок. Никто не будет нас мучить.

— Да брось, — добавил Майк. — Мы быстро. Ты с нами?

Я помедлила. На секунду представила, как иду с ними, как смеюсь над глупыми шутками, как стою в очереди за чипсами. И поняла: нет. Не хочется.

— Нет, — сказала я мягко. — Я в столовку. Мне достаточно впечатлений на сегодня.

— Твое право, — пожал плечами Майк. — Но если передумаешь — мы у старого маркета за углом.

Они скрылись за поворотом, оставив за собой шлейф разговоров и смеха. Я направилась в столовую, наслаждаясь тишиной. Внутри было почти пусто: оставшиеся несколько человек лениво ковырялись в еде, учителя обсуждали что-то у окна, а запах томатного супа смешивался с запахом мокрых курток на спинках стульев.

Я села за дальний столик, поставила поднос с яблоком и чаем, и на мгновение позволила себе просто смотреть в окно, где капли дождя медленно стекали по стеклу.

Я вышла из столовой на крыльцо. Дождь почти кончился, но воздух оставался влажным, и запах мокрой земли смешивался с запахом подгоревшей пиццы, доносившимся откуда-то с кухни. Пустой двор, редкие фигуры учеников, медленно тянущихся к зданию.

Я шла спокойно, наслаждаясь тишиной, когда за углом показались они — шумные, довольные своей затеей. Майк, Тайлер, Джессика, Эрик. С пакетами, банками, чипсами и конфетами, как будто возвращались не в школу, а с вечеринки.

— Белла! — крикнул Майк, махая рукой. — Мы неслись, как ветер, и, кажется, успели до звонка!

Я улыбнулась краем губ, не успев ответить. И в этот момент это случилось. Тайлер, увлечённый разговором, не заметил лужу у крыльца. Нога соскользнула, он потерял равновесие, развернулся боком, а в руках его болталась тяжёлая стеклянная бутылка газировки.

Он летел прямо на меня. Все произошло в секунду. Сердце сжалось, дыхание сбилось, тело замерло. Я понимала: сейчас он врежется, и от этого удара не спасёт ни рюкзак, ни попытка отшатнуться.

Но прежде чем я успела отступить, между нами оказался Эдвард. Без звука, без спешки. Как будто всегда стоял рядом. Он вытянул руку вперёд, не грубо, не резко — просто так, как человек, который хочет поймать летящий мяч. Тайлер налетел на эту руку всем своим весом, и я ожидала, что оба повалятся. Но нет. Эдвард остался на месте.

Тайлер отскочил, едва удержавшись на ногах, глаза округлились:

— Чёрт… прости! Ты как?

Эдвард лишь кивнул. Спокойно. Словно ничего не случилось, но я видела. Видела, как его пальцы на мгновение сжались, как взгляд на секунду потемнел, как напряжение пробежало по плечам. Он просчитал всё до мгновения. Он встал так, чтобы погасить инерцию. И стоял так твёрдо, как не стоял бы никто, если бы на него обрушилась эта масса.

— Ты… как ты так успел? — вырвалось у меня. Голос был тише, чем я хотела.

Эдвард повернулся ко мне. В его глазах отражалась серая сырость двора.

— Просто оказался рядом, — ответил он ровно. — Бывает.

И развернулся, чтобы пойти в здание, оставив меня с бешеным пульсом и вопросами, на которые он не собирался отвечать.

А я смотрела ему вслед и думала: бывает. Только не так.

Я вошла в здание, шагая медленно, будто ноги налились свинцом. Я прокручивала этот момент снова и снова. Тайлер, потерявший равновесие. Его фигура, летящая на меня, как авария в замедленной съёмке. Эдвард, который встал между. Не спеша, не шумно. Просто… был.

И мысль, которая не давала покоя.вот так выглядит переписанный канон.

В оригинале Тайлер должен был сбить меня на своей машине. А тут — вот он, споткнулся, полетел, стеклянная бутылка сверкает в руке, как оружие. Не машина, а он сам. И Эдвард — не отбросил фургон, а мягко поймал человека, будто это тот же самый удар, только в человеческих масштабах.

И я не могла не задать себе вопрос:

Это я изменила сюжет? Или это сюжет меняет меня?

Я вспомнила тот момент из фильма — фургон, рев тормозов, удар металла о металл, Эдвард, вставший щитом, оставивший вмятину в боку машины. Там всё было очевидно. Там Белла знала, что это чудо. Здесь… здесь всё выглядело буднично. Случайность. Просто оказался рядом. Бывает.

Только вот не бывает. Не так. Не с ним.

Я села в классе за парту, положила руки на стол, пытаясь унять дрожь в пальцах. Глаза скользили по строкам в тетради, но мысли упрямо возвращались на крыльцо. Значит, вот так выглядят изменения. Вот так Тайлер не сбивает меня машиной. Он спотыкается и падает сам. А Эдвард всё равно спасает. И теперь я знала: можно менять детали, можно переставлять сцены, но суть истории упрямо идёт по своему маршруту.

Выбор — это просто поворот. Последствия — то, что после.

В кабинете биологии мистер Баннер расставлял папки с каким-то воодушевлением, которое обычно у него бывает только перед практикой.

— У нас с вами новый проект, — сказал он, когда все расселись. — «Выживание как концепция: эволюция, биология, социальные механизмы». Я хочу, чтобы вы работали в парах. Исследовали, анализировали, спорили. Будет защита в конце недели.

Я знала. Ещё до того, как он сказал. Знала, с кем меня поставят в пару. Это было слишком очевидно, слишком в духе судьбы, которая упрямо гнёт своё.

— Белла Свон и Эдвард Каллен, — произнёс он, будто между прочим, и я услышала, как кто-то из заднего ряда захлопнул тетрадь с негромким «ну конечно».

Я не обернулась. Просто перевела взгляд на него. Он смотрел на доску, как будто это имя его тоже удивило.

— Выживание, — произнесла я вслух, глядя на тему, написанную жирным шрифтом на доске. — Как концепция. Интересно, кого они предполагают под «сильнейшими».

— В контексте эволюции — тех, кто умеет адаптироваться, — отозвался Эдвард, не глядя на меня. Его голос был ровным, слишком ровным.

— А в контексте людей? — уточнила я. — Ужасно несовершенная система отбора.

— Потому что ты считаешь, что выживают не лучшие?

Я повернулась к нему чуть ближе. Он тоже. Доска осталась за пределами внимания. Всё, что было важно, — сейчас, здесь, в полушёпоте.

— Я думаю, выживают те, кто умеет скрываться, — сказала я. — А не те, кто делает шаг вперёд.

Он замолчал на мгновение, как будто просчитывал траектории: фраз, намёков, контекста. Потом тихо выдохнул.

— Значит, ты предпочла бы спрятаться?

— Предпочла бы знать, когда стоит говорить, а когда — нет, — ответила я. — Это тоже часть выживания, разве нет?

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд не колючий, не угрожающий — скорее, полный какого-то тихого любопытства.

— Тема удобная. Объёмная. Много куда ведёт. В том числе — в биологию, историю, психологию.

— В выбор, — добавил он. Тихо. Почти неслышно.

— В последствия, — поправила я. — Выбор — это просто поворот. Последствия — то, что после.

Мистер Баннер проходил мимо, бросил на нас одобрительный взгляд, как будто мы обсуждали Дарвина.

После урока я не спешила вставать. Ручка скользнула в пенал, папка закрылась сама собой, но мысли ещё цеплялись за белую строку на доске: «Кто выживает — и по чьим правилам?»

Эдвард, как ни странно, тоже не спешил. Он не убирал тетрадь, просто сидел — почти спокойно, почти будто ждал. Я бросила взгляд вбок. Он ответил.

— У тебя есть идеи? — спросила я, будто между делом.

Он кивнул. Медленно.

— Есть. Но я не уверен, что они тебе подойдут.

— Почему?

— Потому что они… слишком биологичны. Слишком… буквальны.

Я усмехнулась. Тихо.

— В этом весь смысл. Уйти от метафоры — и вернуться к ней с другой стороны.

Он чуть приподнял бровь. Выражение «удивлённого уважения» у него получалось почти естественным.

— Хорошо. Тогда, может, начнём с адаптационных механизмов? — предложил он. — Условия среды, давление отборщика, мутации.

— Отлично. Я как раз хотела вставить что-то про генетический дрейф. И, возможно, про теорию бутылочного горлышка.

Он медленно встал, не сводя с меня взгляда.

— Значит, мы будем работать после уроков?

— Если ты не боишься заразиться от моего обострённого интереса к эволюции, — парировала я. — Да.

В читальном зале было на удивление тепло и тихо. Из тех мест, где время будто сжимается в пыль между страницами. Я уже почти выбрала стол, когда услышала знакомый низкий голос — сначала удивлённый, потом всё более азартный.

— Я тебе говорю: если бы нас обоих выкинули в лес без одежды и с завязанными глазами, через час я был бы уже с луком и дичью, а ты — с философским вопросом, кто здесь настоящий хищник, — сказал Эммет.

— Если бы нас выкинули в лес, — спокойно возразил Джаспер, — я бы первым делом вырубил тебя, чтобы не мешал охоте своими монологами про белок.

Я осторожно выглянула из-за полки. Каллены. Конечно. Элис сидела на столе с ногами, Джаспер стоял с каменным лицом, а Эммет уже свернул рукава — не потому что собирался драться, а просто потому что так драматичнее.

— Всё, ставки сделаны! — воскликнула Элис. — Я за Джаспера. Он молчит дольше — значит, опаснее.

— Эй! — возмутился Эммет. — Ты вообще-то моя сестра.

— Именно. Я знаю, на что ты способен, — подмигнула она. — Не то чтобы это впечатляло.

— Хотите, устроим тест прямо здесь? — оживился Эммет. — Кто быстрее перепрыгнет через стол? Или — кто дольше будет держать книгу на голове и цитировать «Гордость и предубеждение»?

— Не при мне, — отозвался Эдвард, подходя сзади и бросая на меня мимолётный взгляд. — У Беллы и без вас хватит поводов считать, что мы странные.

— Уже считаю, — пробормотала я себе под нос, проходя мимо.

— Ага! — обрадовался Эммет. — Вот, честное мнение. Всё, у нас уже аудитория. Осталось придумать название шоу. «Сумеречные битвы»? «Каллены в деле»?

Эдвард усмехнулся.

— Скажи спасибо, что она тебя не записывает, Эммет. Хотя… идея неплохая.

— Всё, мне срочно нужен продюсер, — сказал Эммет, хватая папку и размахивая ею, как микрофоном. — Элис, шьёшь мне костюм. Джаспер, учи речёвки.

Джаспер только вздохнул и опустил взгляд в свою книгу, как будто пытался вспомнить, как усыплять буйного родственника без следов.

Я устроилась у окна, открыла тетрадь и подумала: возможно, это худший день для работы над серьёзным проектом. Но, с другой стороны — выживание начинается с адаптации.

— У вас это часто бывает? — спросила я, не поднимая глаз от открытого блокнота.

— Почти каждую неделю, — отозвался Эдвард и сел напротив, аккуратно, будто боялся спугнуть равновесие мира. — Но ты застала относительно спокойную версию. В другой раз Эммет устроил дебаты по теме: «Почему Кинг-Конг — жертва». Джаспер отказался, и Эммет спорил сам с собой.

— И победил?

— По версии Эммета — да. По версии остальных — не факт.

Я кивнула. Сцена в голове сложилась легко и жутко реалистично.

— А ты? Не участвуешь?

Он чуть приподнял уголок губ — то ли в улыбке, то ли в ответной осторожности.

— Я предпочитаю побеждать тише.

— О, значит, ты тихо меряешься интеллектом, пока остальные бросаются мебелью?

— Примерно так, — согласился он, откидываясь чуть назад. — Хотя у нас не принято кидаться мебелью. Только взглядами. И философией. Иногда — сарказмом. В этом ты бы, кстати, могла легко выиграть.

Я бросила на него скептический взгляд.

— Подлизываться — не самый эффективный старт научного партнёрства.

— Это не подлизывание, — спокойно сказал он. — Просто наблюдение. Ты — опаснее, чем выглядишь. И я говорю это как комплимент.

Я выдержала паузу. Повернула тетрадь к нему, указала ручкой на заголовок.

— Начнём с базового: «Адаптация: внутренняя и внешняя». Ты берёшь примеры из природы. Я — из общества.

— Я знал, что ты не упустишь шанс написать про социальные мутации.

— А ты не упустишь шанс процитировать Дарвина вслух, — парировала я. — У нас отличная драма намечается.

— Идеальный симбиоз, — согласился он. — Если мы оба не решим сменить вид.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем стоило. А потом — вернулся к тексту.

Фраза повисла в воздухе, почти не требуя ответа. Но внутри она не исчезла. Она присосалась, как репейник, и чем дальше я читала абзац о приспособлении насекомых, тем сильнее понимала, что уже не читаю, а мыслю.

Сменить вид?

Шутка. Наверняка. Метафора, касающаяся эволюции. В крайнем случае — про подростков, меняющих «образ». Но голос у него был слишком спокойный. Слишком точный. Как у человека, который сказал не то, что случайно подумал, а то, что давно держал при себе.

Я сделала вид, что подчёркиваю в тексте, но на самом деле пальцы просто держали ручку, не двигаясь. Что он имел в виду?

Сменить вид — как стать… кем-то другим? Не в фигуральном смысле. Буквально. Вампиром?

Я чуть напряглась, будто от внезапного сквозняка. Глупо. Параноидально. И всё же… Я поймала себя на том, что затаила дыхание. Сделала глубокий вдох. Эдвард тихо листал книгу, сосредоточенный. Спокойный. Как будто всё, что только что сказал, — просто шутка между делом.

Но внутри меня уже шло нечто другое. Я не хочу менять вид. Я не… не собираюсь становиться чем-то другим. Даже если это возможно. Даже если кто-то где-то уже подумывает об этом.

Или… хочу?

Я вспомнила, как он держал Тайлера. Спокойно, надёжно, будто вес тела — это просто математика, а не угроза. Я вспомнила сон. Иван Васильевич, его голос, и фраза: «Ты здесь не случайно». Случайности закончились.

Я уже не могу думать, как раньше. Моя точка отсчёта сдвинулась. А когда она сдвигается — неизбежен вопрос: если меняется взгляд, не меняюсь ли я сама?

— Вот хороший пример, — тихо сказал Эдвард, пододвигая ко мне книгу. — Бактерии, способные к горизонтальному переносу генов. Меняют геном быстрее, чем мы успеваем зафиксировать мутацию.

***Эдвард***

Она наклонилась над страницей, заправила прядь волос за ухо — как делает это всегда, машинально. Лоб чуть нахмурен, губы сжаты в тонкую линию. Она читает внимательно, с полной отдачей, будто проект — это не школьное задание, а вопрос жизни и смерти.

И в этот момент я вдруг понял: она красивая.

Не потому, что у неё правильные черты. Или потому, что она выглядит как с обложки. Она… цельная. Прямая. Без защитного слоя, который так любят строить подростки. Без демонстрации себя. Она просто есть. И этого — достаточно.

Я поймал себя на мысли, что смотрю дольше, чем следовало бы. Отвёл взгляд. Быстро. Почти рефлекторно. Как будто кто-то мог заметить, как внезапно сдвинулся угол моей концентрации.

Нет, это не то. Не сейчас. Но чувство осталось. Тихое, твёрдое. Как знание, которое уже не развидеть.

Я перевёл взгляд обратно в книгу.

«Симбиоз», — повторил про себя.

Иногда — слияние. Иногда — угроза. Иногда — просто начало чего-то необратимого.

***Элис***

Я сидела за полкой с книгами, делая вид, что листаю справочник по биологии. На деле — наблюдала. Конечно, Эдвард знал, что я рядом. Конечно, Белла, скорее всего, нет. Но я умела быть невидимой. Особенно, когда нужно.

Они сидели напротив друг друга. Открытые тетради, книги, ручки — будто всё по делу. Но энергия между ними уже не имела ничего общего с учебной. Это был не проект. Это был — процесс. Медленный. Необратимый.

Я видела, как он смотрел на неё. Не в момент, когда говорил, а когда молчал. Особенно — когда думал, что она не заметит. А она… замечала. Просто делала вид, что не знает, как на это реагировать.

Именно в этом их симметрия — оба боятся показать, что уже далеко за границей. Я улыбнулась краем губ.

«Ты наконец это понял», — подумала я, глядя на Эдварда. — «И теперь будешь делать вид, что нет».

Белла была спокойна. Но я знала: в ней шёл непрерывный процесс обработки информации. Она будто бы улавливала суть без внешних признаков. Как тихий прибор, настроенный на частоту, о которой сам источник уже забыл.

Я не видела будущего ясно. Слишком много точек напряжения. Слишком много переменных. Но я видела главное: они тянутся друг к другу. Сдержанно. Осторожно. Но неотвратимо.

И это было красивее, чем всё, что мы когда-либо разыгрывали в этой школе. Даже если на кону — нечто большее, чем симпатия.

Я встала тихо, оставила книгу на полке и пошла прочь.

Пока всё идёт по линии. Пока — не мешаю. Но если сойдёт с рельсов… я уже знаю, где должна буду стоять.

Видения пронеслись перед глазами, как тысячи маленьких снежинок. Но одно из них было настолько прекрасным и счастливым! Где наш Эдвард?

***Эдвард***

Я только закрыл папку, когда в бок врезалось нечто небольшое, лёгкое и обрадованное.

— Ты серьёзно об этом подумал? — выпалила Элис, как будто я только что объявил о помолвке. — Эдвард, это будет идеально. Просто… идеально!

— Элис, ты когда-нибудь пробовала начинать разговор с «привет»?

— Привет, ты молодец! — не сбавляя темпа, просияла она. — Правда. Я видела! Она улыбнётся, и не так натянуто, как обычно. И в голове у неё появится этот… этот странный тёплый шум.

— Я просто подумал, — тихо сказал я, — что ей будет приятно. После всего. Это несложно. Это… нормально.

Элис замерла на долю секунды, потом вдруг обняла меня коротко, с почти бесшумным вздохом. Так, будто знала, как трудно мне признать даже это.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждала.

— Это просто жест.

— Ага, конечно, — подмигнула она. — А я просто люблю драму. Не тяни. Подари. И, если можешь, помни, что ты не обязан всё держать на себе.

Я ничего не ответил. Только кивнул. А она уже исчезала, невесомо как всегда, оставляя после себя лёгкий след: запах бумаги, предчувствия… и уверенности, которой у меня самого пока не было.

Я нашёл кусок деревяшки в кладовой Карлайла — оставшийся от какой-то старой рамы. Он был плотный, тяжёлый, с зазубринами, с сучком на ребре — именно таким и должен быть материал, если хочешь, чтобы форма имела вес.

Работал ночью. Без света. Мне он был не нужен. Руки знали, что делать. Нож скользил по дереву — точно, терпеливо. Не торопился. Каждое движение — как вдох. Как шаг на льду. Я вырезал не сердце — структуру. Камеры, желудочки, артерии, перегородки. Не схематично, не утрированно — как в анатомическом атласе. Как по памяти.

Это не был порыв. Это был акт… не знаю. Контроля. Или наоборот — капитуляции. Я не знал, зачем. Только что — именно так и должно быть.

Почти шесть часов — без перерыва, без мыслей. Только дерево, и форма, и я. На рассвете я отшлифовал края. Не до глянца — до шероховатости, как у настоящей ткани. Чтобы ощущалось, что это живое, только замершее.

Я не стал покрывать лаком. Не стал писать ничего. Я не романтик. Это не о чувствах. Это — о ней. О человеке, который слишком много замечает. И всё равно остаётся рядом.

***Белла***

Утро начиналось не идеально. Кофе вышел горьким, вода в душе — на два градуса холоднее, чем хотелось, а левый рукав куртки всё ещё цеплялся за замок шкафа.

Чарли уже сидел на кухне, уткнувшись в свою газету, кофе перед ним остывал, но он делал вид, что всё идёт по плану.

— У тебя биология первой? — спросил он, не отрываясь от шрифта.

— Нет, история. А что?

Он хмыкнул, но не ответил. Я уже была почти у двери, застёгивая куртку, когда услышала:

— Белл. Подожди.

Он встал. Перешёл к двери. Открыл.

— Это, вроде как… тебе.

Я подошла. На пороге — небольшая коробка. Плотная, матовая, без каких-либо украшений. Просто коричневая бумага. На верхней стороне, аккуратным, чётким почерком:

«Для Беллы»

Никаких адресов. Ни имени. Ни подписи.

— У кого-то интересные манеры, — пробормотал Чарли, почесав затылок. — Было, наверное, минут десять назад. Никого не видел.

Я присела, подняла коробку. Лёгкая. Но внутри — плотное что-то.

— Откроешь? — Чарли смотрел на меня с лёгким напряжением. В нём всегда просыпалось что-то полицейское, когда происходило хоть что-то вне расписания.

— В машине, — сказала я. — Или после школы.

Он не настаивал.

Я спрятала коробку в рюкзак, захлопнула дверь и направилась к пикапу, ощущая, как между лопаток начинает гудеть напряжение. Оно не было тревожным. Скорее… сосредоточенным.

Я села в пикап, захлопнула дверь и ещё несколько секунд просто сидела, глядя на коробку, как будто она могла сама объясниться. Не могла. Конечно. У коробок вообще с этим туго.

Она лежала на коленях, как что-то подозрительное. Слишком аккуратная, слишком адресная, слишком… спокойная. Я уже столько раз видела фильмы, где что-то взрывается после вот таких слов: «Для тебя». Или, наоборот, где коробка оказывается пустой — и это пугает сильнее, чем если бы в ней была змея.

Я вздохнула. Внутри что-то ёкало. И это что-то не хотело открывать. Но я — хотела.

Сняла крышку. Внутри — обёртка из плотной серой бумаги. И запах. Чистый. Сухой. Деревянный. Запах стружки, как в школьной мастерской, где я была однажды и больше не попадала.

Я развернула бумагу. Медленно. Почти машинально.

И на ладони… оказалось сердце.

Деревянное. Тяжёлое. Грубое. Идеально вырезанное.

Не мультипликационный символ. Не тупо «влюблённое сердечко». Это было анатомическое сердце. С камерами, венами, изгибами. Каждая деталь — вырезана точно. Как в учебнике. Как в реальности. Как… в уважении к её форме, а не её метафоре.

Я застыла.

Потом медленно провела пальцем по левому желудочку. Потом — по дуге аорты. Оно не было гладким. Оставили немного шершавости. Следы резца. Движения руки.

Это было… настоящее.

Кто-то потратил часы, дни, возможно, чтобы вырезать это. Не ради внешнего эффекта. А ради того, чтобы понять, что мне будет близко. Я не дышала секунды три. Потом — рассмеялась. Низко, чуть хрипло, потому что вдруг поняла: это лучшее, что мне дарили. Возможно, вообще когда-либо.

Я не знала, от кого. Точнее — знала. Только один человек мог так точно попасть в суть и при этом так тщательно замаскировать эмоцию под учебный объект.

Я поставила сердце на приборную панель. Оно чуть качнулось. Устойчивое. Я завела двигатель и поехала в школу со счастливой улыбкой на лице.

Пикап, как всегда, закашлялся и замолчал. Я выключила зажигание, взяла рюкзак и села на секунду, не двигаясь. В утреннем воздухе Форкса пахло влажной травой, сырой землёй и… мыслями, которые я не хотела вслух формулировать.

Но они уже были.

Если человек делает тебе подарок, вырезанный вручную, в форме сердца, да ещё и анатомически точный — это не просто вежливость. Это… либо высшая форма уважения, либо попытка сказать то, что словами не рискуешь.

А если это так — значит, он заинтересован. А если он заинтересован — значит, открыт. А если он открыт — то можно… начать проверять гипотезы более активно.

Я вылезла из машины, закрыла дверь и медленно пошла к школе.

Каждый шаг отдавался не по асфальту, а по новой внутренней почве.

Пока он увлечён — он уязвим. Пока он уязвим — он может сказать больше, чем хотел. Главное — не торопиться.

Когда наконец вышла, уже слышала знакомые голоса у входа.

— Если бы тебе дали один день жить, а потом — всё, ты бы пошёл в школу? — спросил Майк с очень серьёзным лицом.

Я шла рядом, не вмешиваясь. Джессика, Эрик и Тайлер, как обычно, начинали утро с безумного диалога, который легко можно было бы принять за остаточное влияние газировки на мозг.

— Конечно нет, — ответил Эрик. — Я бы сразу улетел в Вегас. Проиграл всё и умер красиво.

— А я бы обожрался. Пицца, мороженое, фри, газировка, снова пицца…

— Я бы кого-нибудь влюбила в себя. Быстро. Чтобы трагично было, — мечтательно сказала Джессика.

— Вы вообще замечаете, — вставила я, не глядя, — что вы все выбираете конец, а не начало?

— Ну а что ещё выбирать, — пожал плечами Майк. — Если срок известен — кайфуй по максимуму.

Я пожала плечами. Медленно, спокойно, ни в чью сторону.

— А если срок не известен? Если он… бесконечен? Без даты?

Что тогда? Всё ещё будешь есть пиццу и флиртовать?

На секунду повисла пауза. А потом — как будто я бросила кость фантазии.

— Вечность? — переспросил Эрик. — Ну… круто же. Можно стать кем угодно. Хоть рок-звездой, хоть космонавтом, хоть президентом. Времени — навалом.

— Да, и выглядеть при этом на семнадцать, — добавил Майк. — Пожизненный абонемент в клуб «мне всегда можно».

— Я бы открыла антикварный магазин, — мечтательно сказала Джессика. — И ездила бы по миру. Франция, Вена… Италия. Жила бы в винтажных отелях. Писала стихи на машинке. Вечная муза.

— Ага, а потом переехала бы в Нью-Йорк и стала дизайнером. Или танцовщицей. Или писательницей.

— Или всё сразу, — вставил Тайлер. — Ты ж не умираешь — можешь по кругу.

— А если через сто лет вам всё это надоест? — спросила я. — Все эти мечты, новые города, запах кофе по утрам?

— Тогда начнём сначала, — пожал плечами Эрик. — У тебя же есть вечность. В чём проблема?

Я зашла в здание и сразу свернула за угол в коридор, и как по расписанию — столкнулась с ним. Эдвард стоял у окна, спокоен, как кадр из фильма.

— Привет, — сказал он первым.

— Привет.

Я уже собиралась пройти мимо, но он двинулся рядом. Тихо, ненавязчиво — но слишком синхронно, чтобы быть случайностью.

— Сегодня у тебя был… интересный настрой, — сказал он.

Я бросила на него взгляд и слегка прищурилась.

— Настроение у всех бывает, — сказала я. — У меня вот — задумчивое. У тебя — наблюдательное?

Он слегка улыбнулся. Только уголком губ. И — будто невзначай:

— О чём вы там говорили с ребятами? Казалось, было… живо.

Пробивает почву. Я остановилась, развернулась к нему и с максимально нейтральным лицом, чуть склонив голову, бросила:

— Не твоего ума дело, милок.

Он моргнул. На долю секунды. Не ожидал.

— Личное? — осторожно.

— Никакое, — ответила я спокойно. — Просто… не для посторонних ушей.

Я сделала шаг в сторону. Мягко, но отрезающе.

— Особенно если эти уши слишком острые, — добавила уже через плечо. Почти шуткой. Почти.

Он не ответил — или не успел. Я пошла дальше, не оглядываясь.

Бейдж

Я свернула за угол, подхватила рюкзак за одну лямку и, проходя мимо выцветшего расписания на стене, едва заметно усмехнулась. Он думал, что контролирует ситуацию. Что стоит в стороне, наблюдает, вычисляет. Что у него есть преимущество — возраст, сила, тайна. Он привык думать, что всё знает наперёд, потому что привык быть умнее, старше, быстрее. А теперь — впервые — ошибся. И это, надо признать, было почти красиво.

Он подошёл. Он попытался подступиться — осторожно, с запасом на случай, если я что-то замечу. Он выдал себя не словами, а интонацией: в голосе была мягкая, тщательно завуалированная тревога. Не паника, не страх, просто — дрожащая струна внутри, напряжение, которое он, кажется, уже давно не испытывал. Он хотел знать, что я знаю. Он ждал от меня чего-то — возможно, простоты, возможно, глупости, возможно, неосторожности. А я не дала ему ничего. Потому что он должен сам. Он должен сдаться.

У автомата с водой я замерла на секунду, бросила монету в приёмник и наблюдала, как бутылка с шумом падает вниз. Я смотрела не на дисплей, не на саму бутылку, а в пластиковую поверхность — мутное отражение коридора за спиной. Там никого не было. И всё равно я чувствовала, как будто присутствие всё ещё витает в воздухе, как будто он оставил за собой след. Он услышал. Он не должен был — но услышал. Это подтвердило первое: слух. Осталось проверить остальное.

Улыбка, которую я едва позволила себе, была тонкой, закрытой, но внутри я ощущала удовлетворение. Это было начало. Первый сдвиг. Первая щель в его выверенной броне. И если действовать аккуратно, если не спешить, если продолжать ровно в том же темпе — он начнёт отступать. Медленно, осторожно, но отступать. Вампир, сколько бы лет он ни прожил, всё ещё подчиняется реакции. А я — как раз и есть реакция.

На биологии я появилась чуть раньше обычного. Не то чтобы я торопилась, просто сегодня мне было интересно — не тема, не преподавание, а собственная роль в происходящем. Я опустила рюкзак рядом, села к окну, разложила тетрадь и спокойно выровняла линию карандаша по краю стола. За минуту до звонка рядом опустился Эдвард, с тем же выражением лица, будто ему всё это совершенно неинтересно. Мы не обменялись словами. Ни взгляда. Но присутствие его было слишком… живым. Плотным, как напряжение в проводах.

Я не смотрела на него. И не собиралась. Сегодня я должна была быть не тенью — а центром. Не для него — для всех. Но чтобы он видел. Чтобы он чувствовал, что больше не один играет в контроль.

— Опять клетки, — сказала я чуть громче, чем нужно. Обратилась не к нему, не к себе — к пространству класса. — Такое ощущение, что нас готовят к медицинской академии, только забыли выдать халаты.

Эрик, сидящий через проход, усмехнулся и добавил что-то про формалин и сломанные пробирки. Я подхватила — легко, спокойно, с оттенком сарказма. Мы перебрасывались репликами, как будто это было обыденное утреннее шоу, и я — одна из ведущих. Комментарии рождались сами: про хаос и порядок, про микроскопы и почерки, про школьные трагедии на тему анатомии. Смех — настоящий, почти благодарный. Я двигалась по сцене точно, будто давно репетировала.

Он не вмешивался, но я чувствовала его взгляд. Иногда периферийным зрением улавливала — как он чуть сдвигает плечо, как поворачивает голову, как будто пытается удержать себя от вопросов. Он сидел рядом, но был будто отдельно. И именно в этом был эффект. Я не давала ему точки входа. Только присутствие. И игру. И он смотрел.

Я отвечала на вопрос Баннера быстрее всех. Разложила схему, добавила пример из учебника — и не забыла подбросить одну фразу, ровно в тот момент, когда его рука мельком скользнула по столу:

— Клетки не спрашивают разрешения, прежде чем начать меняться. Они просто делают своё — пока кто-то не заметит, что всё уже изменилось.

Я выключила двигатель, и на секунду в кабине стало слишком тихо. За стеклом моросил дождь, не громко, но назойливо — тот, что оставляет сырость в костях, даже если ты ни капли не промок. Я уже собиралась открыть дверь, но увидела коробку на пороге. Картонная, квадратная, без лент, без упаковки, без вычурности — просто стояла, словно ждала. Словно знала, что я вернусь именно сейчас.

Я даже не удивилась сразу. Первая мысль была почти ленивой: «Снова он»

Это в его духе — появляться без стука, подбрасывать подарки, молчать, но при этом быть чересчур точным. После того сердца — вырезанного, тёплого, неловко совершенного — я почти привыкла к его странным способам внимания. И эта коробка, спокойная и одинокая на крыльце, выглядела… ну, слишком в стиле Каллена. Вернее — в стиле Эдварда, пытающегося быть «нормальным».

Я взяла её в руки. Она была лёгкой, чуть сухой на ощупь, будто давно стояла в тени. Ни подписи, только: «Белле. Лично» Если он решил делать это регулярно — нужно будет завести полку. «Для странностей». Хотя, конечно, ни одна часть меня не хотела это прекращать.

Я внесла коробку внутрь, поставила на стол, включила кухонный свет. В этой тёплой, ламповой обстановке она выглядела почти мило. Как послание от кого-то неловкого, влюблённого, не умеющего говорить напрямую.

Но когда я сняла крышку — что-то изменилось. Внутри не было ничего похожего на сердечки или поделки. Тонкая обёрточная бумага, желтоватая, с мягким запахом старой библиотеки. Под ней — предмет. Сначала — просто контур. Потом — поверхность. И только через пару секунд я поняла.

Это не от Эдварда. Совсем не от него.

Я смотрела на бейдж и сразу поняла — это не дежавю, не сон, не мираж; я знала его, узнавала не только глазами, но кожей, пальцами, в которых словно осталась память о той тяжести, с которой он висел на шее, о том, как край пластика натирал кожу под воротом халата, как холодно щёлкал по столу, если бросить его в спешке после дежурства. Это не была просто вещь из прошлого — это была часть тела, к которому я когда-то привыкла, не замечая, как оно стало мной.

И фотография — из тех времён, когда я носила волосы чуть короче и смотрела в объектив с усталостью, которую не могла скрыть, потому что за плечами было три бессонные ночи и шесть выездов на экстренные.

Он был настоящим, реальным, материальным, пережившим ту жизнь, в которой я умерла — или исчезла — и теперь оказался здесь, в моей новой кухне, в коробке без подписи, среди чужих вещей и знакомых предметов, как если бы кто-то тихо напомнил: ты не случайна, ты не забыла, ты не придумала.

Я не знала, как он оказался здесь. Не понимала, кто мог его сохранить, через сколько лет, через какие руки. Но одно стало слишком ясным, чтобы продолжать притворяться, что всё идёт по плану: кто-то знает, кто-то следит, и кто-то только начал игру.

Я поднялась наверх медленно, будто тянула за собой не рюкзак, а собственную тень. Лестница скрипела, как старый позвоночник, и каждый шаг отдавался в коленях. На секунду даже захотелось повернуть обратно — спрятать коробку в кладовке, закопать в огороде, выкинуть в реку. Но нет. Бессмысленно. Она уже здесь. Внутри рюкзака, внутри меня.

В комнате было прохладно. Я поставила коробку на стол, рядом с тетрадью по биологии, и закрыла дверь. На всякий случай повернула ключ в замке. Глупо — от кого я пытаюсь спрятаться? Если это сделал тот, о ком я думаю, ему плевать на замки. Но привычки сильнее логики: врачебное «стерильно, герметично, закрыто» срабатывало само собой.

Я достала бейдж. Положила на ладонь. Тот самый. С потёртым логотипом больницы и моим прошлым лицом. С лицом, которое уже никто здесь не узнает.

И вот вопрос, который я боялась себе задать вслух: если бейдж здесь — значит, там всё продолжается?

Я села на край кровати, уставившись в пластик, снова встала и начала мерить шагами комнату. Раз, два, три — повернуть. Раз, два, три — обратно. Как по кардиограмме, только без зубцов. Если моя смерть была не концом, а… развилкой? Если там, в той, первой вселенной, я осталась? Значит, она живёт. Моя девочка. Уже не подросток, не та, что когда-то засыпала у меня на плече после ужина. Она — взрослая. Возможно, у неё уже семья. Может быть, она смеётся на кухне со своим мужем, укладывает собственных детей спать, решает не университетские задачи, а совсем другие. И где-то там, в той жизни, она всё ещё ждёт меня — или уже давно научилась не ждать.

Кто-то вынул этот кусок моей жизни из того мира. Кто-то перетащил его сюда. Кто-то играет.

Русский текст на пластике бросался в глаза так же, как кровь на белом халате. Для них это будет просто странная вещь, но для меня — смертный приговор. Слишком много вопросов, на которые я не смогу ответить.

Я вцепилась в бейдж, будто он мог раствориться прямо в пальцах, и почти панически сунула его в ящик стола. Потом вытащила. Нет. Там найдут. Спрятала под матрас — почувствовала, как углы впиваются в ладонь, и представила, как он исчезает, растворяется в воздухе, как всё, что не должно было перейти со мной сюда. Сердце опять дёрнулось.

— Нет, — выдохнула я сама себе и прижала пластик к груди.

Если он исчезнет, я сойду с ума. Это единственное доказательство, что там всё ещё есть. Что она — моя взрослая дочь, со своей жизнью, с детьми, с миром без вампиров — действительно существует. Что я не утонула насовсем, а просто… сместилась.

Значит, прятать надо так, чтобы не только никто не нашёл, но и сама судьба не дотянулась.

Я опустилась на колени и отодвинула ящик с книгами. За ним — тонкая щель между стеной и полкой. Пыльная, почти невидимая. Туда. Я сунула руку, протиснула коробку, почувствовала, как дерево царапает кожу. Поднялась, выдохнула — как будто заперла часть себя в чужой комнате.

И только потом заметила в отражении зеркала на шкафу, что у меня дрожат пальцы.

Следующим утром я вышла из дома слишком резко — пикап снова закашлялся, словно возмущаясь моему настроению. Но я даже не попыталась его успокоить: сама едва удерживалась, чтобы не развернуться и не проверить, не исчез ли бейджик из тайника.

Он не исчез. Я проверила дважды. И всё равно по спине ползло ощущение, что если моргну — его не будет.

Весь путь до школы я разговаривала сама с собой. Варианты, гипотезы, протоколы. Каллены мелькнули в голове лишь на миг. Но я тут же отмахнулась. Нет, это не их почерк. Они действуют прямолинейно: если знают — подойдут, скажут, врежут правдой между глаз, а не будут прятать коробки на пороге. Слишком много театра для тех, кто привык играть молчанием и взглядами.

Значит, не они. Тогда кто?

Мысли перебирали лица, имена, эпизоды. Чужие и свои. Но снова и снова возвращались к одному. Иван Васильевич. Голос в ночи. Фраза: «Ты здесь не случайно». Его странное спокойствие, его уверенность — будто он видел карту дальше, чем я. Слишком логичный вариант, чтобы отвергнуть. Слишком чистая работа: ни следов, ни ошибок, только один идеально выверенный укол в самое больное место.

Значит, он. Пока нет доказательств, но интуиция орала громче, чем здравый смысл. И если это действительно он… то игра только началась.

***Розали***

Мы все услышали её ещё до того, как увидели. Этот ржавый гробовоз всегда кричал о себе за квартал — противный скрежет, будто умирающий динозавр решил спеть оперу. Я скосила глаза на Эдварда: да-да, вот он, уже напрягся, как струна. И, разумеется, Элис тут же, едва он открыл рот:

— Не подходи к ней сегодня, — сказала она Эдварду, и голос у неё был необычно твёрдый. — Просто… не лезь. Будет хуже.

Я закатила глаза. Конечно, Белла Свон снова — эпицентр. Всё вертится вокруг неё. Местные вздыхают, мальчишки хлопают по коленям, мистер Баннер светится, как лампочка. Удивительно: одна девчонка, самая обычная, и на неё столько внимания.

Что в ней особенного? Она же не богиня. Волосы вечный хаос, движения — как у новорождённого жирафа, а лицо… ну, симпатичное, да. Но рядом со мной оно выглядит как чёрно-белая фотография, забытая кем-то в старом альбоме.

Я усмехнулась про себя. Помню, как Эсме когда-то тихо, с надеждой, пыталась свести нас с Эдвардом. «Вы такие разные, но может быть…» Разные? Да мы противоположности. Он весь из стекла и льда, я — огонь и сталь. Мы бы убили друг друга в первую же неделю.

А теперь вот с ней — с этой земной, слегка умной девчонкой — он вдруг стал мягче. И это, честно говоря, даже забавно.

Я откинулась назад, перекинула ногу через ногу. Пусть играют в свою драму. У меня — своя жизнь, своё счастье, своя любовь. Эммет усмехнулся мне через зал, и я, не думая, улыбнулась в ответ.

Только где-то глубоко внутри царапнуло лёгкое беспокойство. Не из-за неё, нет. Из-за того, что слишком уж всё вокруг неё закручивается. Как будто сама судьба решила, что Белла Свон — центр этой вселенной. И мне это, признаться, совсем не нравилось.

Я всегда старалась держать эту Свон на периферии зрения. Проще так: меньше раздражения, меньше лишних эмоций. Смертная есть смертная — хрупкая, медленная, вечная жертва обстоятельств. Но сегодня… даже я заметила.

Она вошла в школу не как обычно. Не сутулой девочкой с вечным видом «я здесь случайно», а будто несла в себе что-то тяжёлое, острое, почти опасное. Лицо отрешённое, взгляд уходит внутрь, шаги жёстче, чем должны быть. И при этом — едва заметная напряжённость, как у зверя, который рычит, но ещё не решил, нападёт ли.

Даже я почувствовала это: воздух вокруг неё дрожал.

Я скрестила руки на груди, наблюдая, как она проходит мимо. Эдвард, разумеется, сделал вид, что всё нормально, хотя я видела, как его глаза на долю секунды сузились. Джаспер замер — он вообще мастер считывать подобное. Элис слишком спокойна, что всегда значит обратное.

А я? Я поймала себя на том, что мне вдруг… интересно. Что может выбить из колеи обычную человеческую девчонку? Что такого могло произойти, чтобы даже мы почувствовали этот сдвиг?

Я прикусила губу, раздражённо отмахиваясь от собственных мыслей. Смешно. Я, Розали Хейл, вечно прекрасная и безупречная, позволяю себе тратить внимание на смертную школьницу. Но любопытство — зараза. Оно скреблось внутри, как когти по металлу. Что же с тобой случилось, Белла Свон?

В столовой стоял обычный шум — голоса, запахи, сердцебиение со всех сторон. Мы сидели, как всегда, отдельно, за своим столом. Я молчала, покручивала вилку в пальцах и делала вид, что мне плевать.

На самом деле взгляд сам возвращался к ней. Она сидела в окружении своих друзей, но будто отдельно. Спина напряжена, плечи чуть выше, чем обычно, в лице — не рассеянность, а что-то другое. Я не могла подобрать слово. И это раздражало.

Я знала, что Джаспер уже давно всё понял. Он всегда чувствует, что у кого внутри кипит. Но спросить у него — значит признать перед всей семьёй, что мне интересно. А мне — не интересно. Конечно же, нет.

Я прикусила губу и отвернулась, но рядом со мной Эммет тихо хмыкнул. Его тяжёлая ладонь легла мне на плечо.

— Ты всё утро смотришь на неё, — сказал он достаточно громко, чтобы услышали все. — Хочешь знать, что она чувствует?

Я бросила на него взгляд — резкий, предупреждающий. Но поздно. Улыбка на его лице была слишком широкой. Он уже решил.

— Джас, — протянул Эммет, обращаясь через стол, — расскажи-ка моей жене, что там у Беллы в голове? Она у нас делает вид, что не любопытная, а сама уже дырку взглядом прожигает.

— Эммет, — процедила я, — замолчи.

— А что? — он пожал плечами, не сводя с меня глаз. — Разве я не прав?

Джаспер поднял на нас взгляд. Спокойный, как всегда, но в глазах мелькнула тень сомнения. Он не сразу ответил, и от этого в груди у меня стало ещё напряжённее.

Я не ответила на подначку Эммета. Слишком просто — влезть в перепалку и выставить себя глупо. Пусть думают, что мне плевать. Пусть продолжают верить, что Белла Свон существует только на периферии моего внимания.

Я повернулась к Джасперу.

— Ну так что? — спросила я ровно. — Какие эмоции у неё сейчас?

Он приподнял бровь, чуть качнул головой.

— Сложно сказать, — признался он. — Она слишком… многослойна. Эти чувства не похожи на обычные человеческие. Их трудно разложить на привычные категории.

Я хотела уже отмахнуться, но он вдруг усмехнулся уголком губ.

— Но раз это просишь именно ты, Ро… холодная королева, которая сама редко позволяет себе любопытство… — он на миг прикрыл глаза. — Я дам тебе почувствовать.

И прежде чем я успела возразить, волна нахлынула.

Чужая тревога ударила в грудь, будто ледяная вода. Но за ней сразу — жаркая злость, почти не вяжущаяся с её тихим видом. Под всем этим клубилась решимость, твёрдая и странно взрослая, словно она давно живёт с грузом, который ни один подросток не вынес бы.

— Господи, — выдохнула я, чуть тише, чем хотела. — И это всё в одной смертной девчонке?

Джаспер открыл глаза и кивнул.

— Именно.

Я отвернулась, делая вид, что снова смотрю в окно. Но внутри меня что-то кольнуло. Неприятно знакомое.

Когда-то я тоже носила в себе этот ком — тревогу, злость и решимость, замешанные в такую смесь, что самому дышать тяжело. Только я была не подростком из Форкса, а девушкой из Рочестера, наряженной в белые платья и выставленной как куклу на витрину. Тогда моя жизнь рухнула за одну ночь, когда люди, которым я доверяла, растоптали её. И всё, что во мне осталось, — ярость. Жгучая, безжалостная.

Я вспомнила, как Карлайл нашёл меня умирающей на мостовой. Вспомнила огонь превращения. И то, как потом я вернулась — не человеком, но уже чудовищем, и вычистила из своей истории каждого из тех, кто отнял у меня будущее. Холодная решимость вела меня тогда вперёд. Ни страха, ни сомнений — только месть.

Я сжала руки в замок на коленях. Да, я знала эти эмоции. Знала слишком хорошо.

И от этого внутри стало тревожно. Потому что смертная девчонка за соседним столом не имела права чувствовать то же самое, что чувствовала я в ту ночь и в первые годы своего бессмертия.

После обеда мне стало… не по себе. Не то чтобы я растерялась — я не из тех, кто позволяет себе такие слабости. Но эти чувства, что Джаспер мне дал, зацепили глубже, чем хотелось бы признавать. Слишком знакомо. Слишком близко.

Я решила уйти.

У каждого из нас есть свои привычки, свои ритуалы, свои маленькие «потайные двери», куда мы уходим, когда становится слишком шумно. Моё место — старый класс, который отвели под ремонт и так и забыли. Никто не спешил его чинить: то ли денег не хватило, то ли просто руки не дошли. А может, школа решила, что проще закрыть, чем разбираться с проводкой и обвалившейся штукатуркой. Для меня это было только к лучшему.

Класс находился в дальнем крыле, там, где коридоры уже пахли сыростью, а краска на стенах облезла от времени. Почти никто туда не заходил. «Почти» в моём понимании значило — никогда.

Я толкнула дверь — она скрипнула так же, как всегда, — и вошла. Пыль висела в воздухе, пахло старым деревом и железом. В углу валялась сломанная парта, на подоконнике осела паутина. Всё то же, всё моё.

Я прислонилась к стене, скрестила руки на груди и закрыла глаза. Здесь можно было позволить себе тишину. Без Элис с её вечным шёпотом будущего. Без Джаспера, раздающего эмоции, как фрагменты чужих воспоминаний. Без Эдварда, который всё время пытается быть правильным.

Я оставалась наедине с собой. И именно здесь мне пришлось признать: Белла Свон тревожит меня. Не её лицо, не её запах, не её нелепая походка — это всё я могла бы вынести. Тревожило то, что в ней есть что-то… неправильное. Слишком тяжёлое для её возраста. Слишком знакомое для меня самой.

Я тихо вздохнула и открыла глаза. Пыльные стёкла окон пропускали только тусклый свет. В нём всё казалось застывшим, будто время здесь остановилось. Может, именно поэтому я сюда приходила: этот класс был единственным местом, где прошлое и настоящее переставали давить.

И всё же даже здесь ощущение не отпускало. Чужая решимость, чужая злость, чужой страх. Всё ещё эхом бродило во мне.

***Белла***

Полдня меня дико раздражали. Каждый. Звук, взгляд, случайный вопрос — всё било по нервам, как молотком по стеклу. Я несколько раз сорвалась: повысила голос, отрезала резче, чем следовало. Но результат был очевидный — отстали.

«С голодным и злым псом лучше не связываться». Так, наверное, они и думали. Я же знала правду: никакой я не пёс, а напуганная, запутавшаяся собачонка, которая ощетинилась только потому, что боялась. Сегодня всё вокруг казалось угрозой. Слово, взгляд, даже смех в коридоре. Я хотела одного — чтобы никто не подходил слишком близко. Чтобы не спрашивали, почему я выгляжу так, словно ночь провела не во сне, а в бою.

Каждый раз, когда я ловила на себе взгляд Эдварда, внутри скручивало так, что хотелось одновременно броситься к нему и убежать. Я делала второе.

Я сидела за партой, делала вид, что слушаю, и чувствовала, как под рёбрами что-то дрожит. Вчерашняя коробка, бейдж — слишком реальное доказательство того, что прошлое не осталось позади. Оно не просто напомнило о себе — оно перешло границу.

На перемене после обеда я шла по коридору, пытаясь дышать ровно. Не смотри на них. Не слушай. Просто иди.

Но Тайлер, похоже, решил, что сегодня отличный день для социальной активности.

— Эй, Белла! — окликнул он, подбегая сбоку. — Как насчёт…

Он не успел договорить. Я повернула голову и посмотрела на него так, что у него буквально споткнулись слова. Злобный взгляд — короткий, резкий, с той самой интонацией внутри: ещё шаг — и пожалеешь.

Тайлер сразу замолчал, неловко засмеялся и отошёл к своим. А я пошла дальше, но внутри кипело. Меня трясло от того, что он оказался последней каплей. Я чувствовала, что если кто-то ещё сунется — я сорвусь по-настоящему. И не на них — на себя. Потому что на самом деле я не злая, а до ужаса напуганная.

Я свернула в первый попавшийся коридор. Потом ещё в один. Шла быстро, почти бегом, лишь бы дальше от голосов, смеха, вопросов. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать стеной, пылью, чем угодно, только не собой.

Ноги сами вели меня куда-то на окраину школы, туда, где уже пахло сыростью и где краска на стенах облезала большими пятнами. Я не задумывалась. Просто шла.

Хочу тишины. Одну минуту тишины. Одну комнату, где нет глаз в спину.

Я толкнула дверь наугад — и удивилась, что та поддалась. Скрипнула протяжно, будто сто лет никто её не открывал.тВнутри было пусто. Класс, оставленный на ремонт, но так и не дождавшийся рабочих. Пыльные парты свалены в углу, окно мутное, свет пробивается сквозь паутину. И — тишина.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Вдох. Выдох. Здесь можно было, наконец, сбросить маску. Я сделала шаг вперед… и застыла. В дальнем углу, на подоконнике, сидела фигура. Свет лег на золотые волосы, идеально расчёсанные, на слишком прямую спину.

Розали.

Она подняла взгляд и уставилась на меня. Я замерла с рюкзаком в руках, как школьница, которую поймали за попыткой спрятаться в учительской.

— Отлично, — пробормотала я себе под нос. — Даже у заброшенных классов уже есть хозяева.

Я уже развернулась, решив, что умнее всего просто уйти. Пусть её место, её тишина, её холодная территория. Я не собиралась мериться правами. Но за спиной раздался ровный, почти ленивый голос:

— Стой.

Я замерла с рукой на дверной ручке. Это было не «просьба», не «обращение» — приказ. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Что? — спросила я, не поворачиваясь.

— Интересно, — Розали сделала паузу, и я услышала, как скрипнула подоконная доска, когда она соскользнула вниз. — Ты сегодня… ищешь уголок. Почему?

Я стиснула зубы.

— Может, потому что мне тоже нужно место, где нет публики, — ответила я сухо.

Тишина. Я чувствовала её взгляд в затылок — острый, как игла.

— Знаешь, — тихо сказала она, и в голосе впервые не было насмешки, — ты выглядишь так, будто вот-вот взорвёшься. И это не только раздражение.

Я обернулась. Мы встретились глазами. В её взгляде не было привычного презрения. Там было что-то другое. И я вдруг поняла: она не отпустит. Не в этот раз.

— Я не собираюсь устраивать сцену, — сказала я, опуская руку с дверной ручки. — Просто хотела побыть одна.

— Ты врёшь, — отрезала Розали, скрестив руки на груди. Голос у неё был спокойный, но слишком уверенный. — Ты хотела спрятаться. Это не одно и то же.

Я усмехнулась, хотя внутри всё сжималось.

— Какая разница? Итог одинаковый.

Она сделала шаг ближе. Лёгкий, но ощутимый. Как хищник, который проверяет реакцию добычи.

— Разница в том, — продолжила она, — что люди прячутся от мелочей. От стыда, от глупых разговоров, от неприятных взглядов. Но у тебя в глазах — не это. У тебя… злость. И страх.

Я резко отвела взгляд.

— Ты ничего не знаешь обо мне.

— Возможно, — Розали чуть приподняла подбородок. — Но я знаю, как выглядят такие эмоции. Я сама их носила.

Я ожидала привычного ледяного взгляда сверху вниз, усмешки или хотя бы этого её фирменного «я лучше всех вас вместе взятых». Но вместо этого в её глазах мелькнуло что-то совсем иное. Грусть. Настоящая, тяжёлая, как свинец. Не спрятанная за идеальной осанкой, не прикрытая маской королевы. Настоящая.

Эта маленькая трещина в её броне была неожиданнее любых слов. Я вдруг поняла: она знает. Она не просто догадывается — она чувствовала то же самое. Тот же ком внутри, то же удушье от чужой силы и собственного бессилия.

Рука всё ещё лежала на дверной ручке, но отпускать её я больше не хотела. Я сделала шаг обратно в класс. Пыль скрипнула под подошвами, и в этой тишине он звучал громче любого признания.

— Значит… понимаешь, — вырвалось у меня тихо.

Розали не ответила сразу. Только слегка отвела взгляд в сторону, будто боялась, что я увижу ещё больше, чем она готова показать.

И я поняла: я останусь. Не потому что хочу поговорить. А потому что впервые за долгое время рядом оказался кто-то, кто не просто смотрит на меня — а действительно видит.

Я осталась стоять у двери ещё мгновение, потом медленно прошла вглубь класса и поставила рюкзак на пыльную парту. Воздух здесь был тяжёлый, затхлый, но почему-то спокойный.

Розали молчала. Она снова присела на подоконник, откинувшись спиной к холодному стеклу. В её позе не было ни вызова, ни позы — только тишина.

— Забавно, — сказала я, больше себе, чем ей. — Иногда кажется, что ты… меньше всего из них хочешь общаться. Но вот сейчас…

Я осеклась.

— Сейчас? — её голос прозвучал неожиданно мягко.

— Сейчас ты первая, кто… не делает вид, что я нормальная, — выдохнула я.

Розали чуть улыбнулась уголком губ. Не насмешливо — скорее горько.

— Я редко делаю вид.

Мы обменялись взглядами. Ничего лишнего — просто признание, что обе понимаем больше, чем говорим.

— У всех есть дни, когда… тяжело, — продолжила она так спокойно, будто констатировала факт. — Даже если внешне всё идеально.

Я кивнула, уставившись на собственные ладони.

— Да. Особенно когда кажется, что тебя… загнали в угол.

Тишина повисла между нами, но не давящая. Скорее — как укрытие.

— Иногда, — сказала Розали после паузы, — лучше не притворяться. Лучше дать себе право быть злой. Или слабой. Это не делает тебя хуже.

Я подняла глаза. Впервые её слова не резали слух. Наоборот, прозвучали так, будто она сказала их не мне, а самой себе. Я не ответила. Но и не ушла.

Мы замолчали. Но это было не то тягостное молчание, когда слова повисают в воздухе, как тяжёлые капли дождя. Нет. Здесь тишина была другой. Она становилась чем-то вроде пространства, в котором можно просто быть.

Розали сидела на подоконнике, я — за партой, и впервые за этот день я не чувствовала на себе чужих взглядов. Никто ничего не ждал, не спрашивал, не требовал.

Я провела пальцами по шершавой поверхности стола и подумала, что иногда именно молчание — самая честная форма разговора.

Мы обе знали, что каждая хранит внутри слишком много. Что если начать говорить по-настоящему, назад дороги не будет. Поэтому мы молчали. И в этом молчании было что-то… успокаивающее.

Я поймала себя на том, что дыхание стало ровнее. Сердце — спокойнее. Будто рядом со мной не холодная королева школы, а кто-то, кто знает, каково это — держать всё внутри и улыбаться, пока тебя разрывает изнутри.

И я решила не бежать.

Не спорь, всё уже решено

Утром я проснулась непривычно легко. Не так, будто жизнь вдруг стала радужной и удобной, — нет. Но в груди не давило так сильно. Мысли не носились, как рой ос, не пытались разорвать меня изнутри.

Странное ощущение. Как будто часть груза сняли, хотя никто его не касался. Я медленно собрала волосы, накинула куртку и впервые за долгое время не торопилась. Каждое движение было спокойным, размеренным. И только потом поняла — это оттого, что вчера я не убежала. Что осталась. Что в одном пыльном классе, среди сломанных парт и паутины, кто-то просто посмотрел на меня так, будто понимает.

Я знала: тишина не решает проблем. Но она дала мне маленький островок, где можно стоять. И сегодня я чувствовала, что могу хотя бы попробовать держаться на ногах. Я вышла из дома. Воздух Форкса был сырой, как всегда, но впервые за много недель я вдохнула его спокойно.

***Эдвард***

Я знал её шаги. Их ритм отличался от остальных — чуть неровный, как будто каждая мысль заставляла тело сбиваться с такта. Она вошла в класс, и я почувствовал, что воздух стал плотнее. Я всегда умел отслеживать настроение людей по мельчайшим сигналам — выражению лица, биению сердца, но с ней всё было иначе. Слишком мало шума. Слишком много тишины, в которой терялись мои привычные ориентиры.

Вчера она выглядела так, будто готова броситься на любого, кто осмелится подойти ближе. Сегодня — спокойнее. Не потому, что буря прошла, а потому что она научилась её прятать. И это тревожило сильнее, чем любая вспышка.

Элис вчера сказала: «Оставь её. Пусть сама справится». Но я видел, что она не просто «справляется». Она держит что-то внутри так крепко, что рано или поздно это должно разорваться.

Сегодня я принял решение. Даже если Элис снова скажет мне держаться подальше. Даже если её голос прозвучит так же жёстко и уверенно, как вчера. Даже если она увидит конфликт и попытается остановить. Я всё равно буду рядом.

Она может кричать. Может метать в меня свои злые взгляды, может ненавидеть каждое моё слово. Пусть. Это не имеет значения. Потому что я видел — вчера, в каждом её движении, в каждом обрывке дыхания — что она боится остаться одна. Что этот её показной гнев — всего лишь оболочка. Что внутри у неё буря, и она слишком горда, чтобы признать это. Я знаю, каково это — прятать боль за тишиной. Я прожил слишком много лет, наблюдая за людьми, чтобы не узнать знакомые маски. И если уж кто-то в этом мире умеет стоять рядом с человеком, даже когда он сам отталкивает, — это я.

Я не уйду. Пусть ненавидит — но она будет знать: я рядом.

Она села за парту и застыла, будто собранная воедино, с тетрадью, раскрытой перед собой, и карандашом, идеально выровненным по краю стола. Снаружи всё выглядело спокойно, но в том, как она чуть сильнее, чем нужно, сжала пальцы на обложке, и в том, как неровно билось её сердце, я безошибочно чувствовал — внутри всё кипело.

Она повернула голову на долю секунды, бросила короткий, тяжёлый взгляд, полный раздражения и усталости, и снова отвернулась к окну, так и не произнеся ни слова. Мы сидели рядом, и тишина между нами тянулась, как тонкая нить, которую никто из нас не решался оборвать. Я сделал вид, что просматриваю учебник, хотя на самом деле всматривался не в строчки текста, а в каждое её едва уловимое движени.

— Удивительно, но в одном исследовании я читал, что клетки растений иногда реагируют на стресс почти так же, как животные. Как будто память о выживании у всех форм жизни — общая.

Я перелистнул страницу, сделал вид, что занят примечаниями на полях. Она никак не ответила. Даже не повернулась. Но я почувствовал, как её дыхание на миг сбилось, как пальцы ослабили хватку на карандаше, а сердце на один удар замерло дольше обычного.

Я медленно перелистнул страницу, сделал пометку на полях и будто для себя продолжил ту же мысль, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не навязчиво, почти отстранённо:

— В том исследовании было сказано, что у растений нет нервной системы в привычном смысле, но есть механизмы, позволяющие им «запоминать» угрозу. Они начинают реагировать быстрее, если однажды уже пережили стресс. Фактически это похоже на обучение — только без слов, без сознания.

Я произнёс это спокойно, с расстановкой, будто комментировал примечание из учебника, и тут же замолчал, давая словам раствориться в тишине.

Она не повернула головы, не спросила, не вставила ни одной реплики. Но я уловил, как её плечи слегка изменили напряжение, будто она на мгновение прислушалась. Её дыхание стало глубже, а сердце рвано ускорилось, выдавая больше, чем она позволяла показать лицом.

— По сути, — продолжил я так же ровно, — память об угрозе делает их сильнее. Выживание — это не всегда про силу или скорость. Иногда это про способность помнить и не повторять ошибки.

Я сделал паузу, притворяясь, что увлечён строками учебника, хотя вся моя концентрация была направлена на неё.

Она молчала. Но я знал: слушает.

— Там ещё описывался феномен эпигенетической памяти. Когда сама последовательность ДНК остаётся прежней, но включаются иные механизмы регулировки. Метки на хроматине меняют работу генов, словно организм ставит закладки: здесь была угроза, будь готов.

Я замолчал на миг, перевёл взгляд на строки учебника, где об этом, разумеется, не было ни слова.

— И самое интересное, — продолжил я, — что такие изменения могут передаваться дальше. Не только самой клетке, но и следующему поколению. Выходит, память о боли и о страхе может жить дольше самой жизни.

Я уже готов был смириться с её молчанием, когда вдруг услышал её голос. Тихий, но твёрдый, как лезвие.

— У людей тоже есть эпигенетическая память, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — Последствия стрессов, травм. Иногда целые поколения носят на себе то, что пережили их родители. Даже если сами никогда этого не видели.

Она наконец повернулась, посмотрела на меня — взгляд прямой, резкий, но в глубине его горел интерес, который она явно не собиралась показывать.

— Выживание — это не только про то, что организм умеет делать здесь и сейчас, — продолжила она, чуть медленнее. — Это про то, что он уносит с собой дальше. Про то, что не исчезает, даже когда жизнь кончается.

— Значит, — тихо сказал я, стараясь не упустить её взгляд, — ты считаешь, что память может быть тяжелее самой жизни.

Она слегка усмехнулась уголком губ, но в улыбке не было радости.

— Я думаю, что она и есть жизнь. Всё остальное — оболочка.

Я склонил голову набок, обдумывая её слова.

— Но если память — это всё, что остаётся, тогда получается, что мы — это сумма чужих травм, чужих ошибок?

Она медленно постучала пальцем по тетради, будто отбивая такт своим мыслям.

— Или чужих побед. Это зависит от того, что именно мы решим унести дальше.

Я почувствовал, как во мне дрогнуло что-то слишком знакомое.

— Решим? Ты веришь, что выбор возможен?

Она посмотрела прямо, не моргая.

— А у тебя есть другой вариант? Просто быть носителем чужого страха?

В её голосе прозвучал вызов, и я понял, что это не только спор о науке. Это было больше, глубже.

— Иногда, — сказал я медленно, — выбор — это иллюзия. Иногда единственное, что у нас остаётся, — это последствия.

Она не отвела взгляд, и тишина между нами натянулась, как струна.

— Может быть, — согласилась она. — Но даже последствия можно обернуть иначе. В этом и есть выживание.

Класс опустел быстрее, чем обычно: звонок прозвенел, стулья заскрипели, шум голосов разлился по коридору, и через пару минут мы остались вдвоём. Белла не двигалась, сидела всё так же у окна, словно звонок к ней не относился.

Я тоже не встал.

Она провела ладонью по тетради, закрыла её и только тогда заговорила, без привычной резкости, спокойно, почти задумчиво:

— Иногда мне кажется, что у памяти нет конца. Что всё, что мы когда-либо пережили, остаётся с нами. Даже если мы стараемся забыть.

Я кивнул, глядя на неё, и поймал себя на том, что слова выходят сами:

— Забвение — это не стирание. Это маска. И она слетает, стоит только коснуться того, что по-настоящему больно.

Она усмехнулась, но уже не в насмешку.

— Звучишь как тот, кто проверял это на себе.

— Проверял, — признался я.

Мы оба замолчали, и в этой паузе прозвучало больше, чем в целой лекции по биологии.

Я видел, как она чуть отвела взгляд, как пальцы её сцепились на коленях.

— Может, поэтому иногда легче спрятаться. Сделать вид, что ничего не было.

Я наклонился ближе, не думая, что делаю это.

— Но ты ведь не из тех, кто убегает.

Она резко повернулась ко мне, глаза сверкнули. В этом взгляде было всё: и злость, и вызов, и та самая решимость, что я уже ощущал раньше.

— Не убегаю, — сказала она. — Я выбираю, когда остановиться.

И в этот момент я понял, что с неё хватит вопросов. Сегодня она дала больше, чем собиралась. И я впервые позволил себе просто принять это.

***Белла***

Я поймала себя на том, что сердце бьётся слишком быстро. Слишком. Каждый его взгляд, каждое слово будто выдёргивало наружу то, что я прячу глубже всего. На секунду мне даже показалось — он знает. Всё. Как иначе можно так точно попасть в суть, не имея ключей?

Но я тут же отрезала эту мысль, почти грубо. Нет. Если бы он действительно знал, если бы услышал всю правду — я бы это уже почувствовала. Мне не пришлось бы сидеть здесь и вести умные разговоры про эпигенетику. Нет, Штирлицу не сносить головы: он умён, внимателен, но пока всё ещё играет на поверхности.

Но по какому-то неведомому счастью мне вдруг стало легче. Совсем. Будто тот самый тугой узел внутри наконец ослаб, распустился сам по себе, и я впервые за долгое время смогла вдохнуть без боли.

В игры поиграть хотите, Иван Васильевич? — мысленно усмехнулась я. Ну что ж. Давайте. Но давайте сменим вам профессию. Из мудрого кукловода вы превращаетесь в куда более полезный объект — в подопытного. Медицинского, разумеется.

Я почувствовала, как во мне рождается странное спокойствие — не холодное, как раньше, а живое, острое, почти азартное. Если кто-то решил проверять меня на прочность, пусть не удивляется, когда сам окажется под микроскопом.

Я собрала тетради в стопку, так ровно, будто это был лабораторный протокол, и впервые за много дней ощутила не только страх, но и вкус контроля. Маленького, зыбкого, но моего.

Прошло две недели.

Мы с Эдвардом закончили проект и сдали его, конечно же, на отлично. Ещё бы. Когда за школьным заданием сидят два человека с высшими образованиями — пусть и один делает вид, что он «просто любознательный подросток», а другая прячет под школьной тетрадкой целый багаж знаний, — результат был предсказуем.

И всё же сам процесс оказался странно лёгким. Без привычной борьбы, без тех колючих взглядов и срывов, что сопровождали первые дни. Мы спорили, смеялись, подкидывали друг другу ссылки и теории, и в какой-то момент всё это перестало походить на школьное задание. Это стало чем-то вроде игры, где каждый из нас проверял другого на прочность — и с удивлением обнаруживал, что партнёр выдерживает.

Жизнь вошла в какое-то приятное, почти незнакомое стабильное русло. Уроки, проект, редкие обеды, где я позволяла себе слушать, но не слишком участвовать, и вечерние часы, когда можно было наконец выдохнуть.

Стабильность. Я уже успела забыть, как это — не ждать удара за каждым углом.

По коридорам школы стали смотреть на нас иначе. Ещё пару недель назад мы были просто соседями по парте — странная смертная и ещё более странный Каллен, который обычно держался от всех подальше. А теперь — почти близнецы-неразлучники. Разве что не обедали вместе.

Я чувствовала эти взгляды — удивление, смешки, сплетни. Для них всё складывалось слишком очевидно: если двое проводят так много времени рядом, значит, они… пара.

Я фыркнула про себя. Пара. Тоже мне. Мы, конечно, стали командой — отточенной, молчаливо согласованной, почти как синхронизированные механизмы. Но пара? Да у нас даже режим питания разный. Особенно у него.

Я ещё в первый день решила: никаких обедов за одним столом. Мне достаточно того, что весь этот цирк с «мы едим воздух, когда вокруг полно ходячего мяса» разворачивается прямо в столовой, на глазах у ничего не подозревающих одноклассников. Сидеть рядом и делать вид, что пустой поднос — нормальная диета? Нет уж, спасибо.

Я не собиралась рушить эту тщательно выстроенную декорацию. Пусть Каллены дальше играют в свою пьесу. У них это получается слишком хорошо. А я? Я оставлю себе хоть крошку правдоподобия.

Разумеется, долго ждать не пришлось. Стоило нам с Эдвардом пройти вместе по коридору — он с вечной своей каменной осанкой, я с привычкой подстраиваться под его шаги, — как где-то за спиной послышался приглушённый смешок.

— Эй, Свон, — протянул Майк, когда мы разминулись у шкафчиков, — не забудь передать своему бойфренду, что на дискотеку надо брать еду с собой.

За его спиной Джессика прыснула в ладонь, Тайлер, как всегда, подхватил:

— Ага, или хотя бы сделать вид, что он иногда пьёт воду.

Я уже открыла рот, чтобы отрезать, но меня опередил низкий, спокойный голос рядом:

— Привилегированные столовую еду не едят, — произнёс Эдвард, даже не оборачиваясь. — Но спасибо за совет.

Он сказал это тоном таким ровным, что в нём не было слышно ни капли злости, и от этого Майк замолчал быстрее, чем если бы на него рыкнули. Джессика растерянно опустила глаза, Тайлер кашлянул и сделал вид, что ищет что-то в рюкзаке.

Я пыталась сделать вид, что всё нормально: сидела за столом с Майком, Джессикой и остальными, ковыряла вилкой картошку, которая больше походила на жёлтую строительную пену, и даже пару раз кивнула в такт их бессмысленному разговору.

И вот, конечно, именно в этот момент на стол свалилась Элис. В прямом смысле — как будто упала с воздуха, хотя я прекрасно знала: просто подбежала слишком быстро и притормозила на последней секунде. Но выглядело это так, будто кто-то включил скрытую камеру и решил устроить эффектное шоу.

— Белла! — её голос прозвучал звонко, как колокольчик, перебив весь столовой гул. — У тебя есть планы на вечер?

Я медленно подняла взгляд. На лице Джессики застывшая смесь восторга и зависти. Майк таращит глаза, словно я только что выиграла в лотерею. Эрик открывает рот, но, к счастью, не успевает ничего сказать.

— Зависит от того, что ты хочешь предложить — ответила я, и только я знала, чего мне стоило произнести эти два слога так спокойно, будто внутри не бежали десятки панических гипотез. — А что?

Элис улыбнулась шире, чем можно было бы без тренировки.

— Отлично. Значит, свободна.

И, пока я пыталась придумать хоть одну отговорку, она уже схватила меня за руку.

— Тогда идём, — сказала она, как будто вопрос решён.

— Куда? — спросила я, стараясь не выдать раздражения, но голос всё равно прозвучал жёстко.

— Увидишь, — отозвалась она слишком легко. — Не спорь, всё уже решено.

Я стиснула зубы. Снова это её «знаю больше, чем говорю». Снова её умение тянуть интригу, как будто она режиссёр, а мы все — актёры на сцене, даже не подозревающие, что пьеса давно написана.

Но сопротивляться ей было бесполезно. Она смотрела на меня так, словно я уже согласилась. Словно у неё в руках были все ниточки, а я — лишь одна из фигур на доске.

Я вздохнула, поправила рюкзак на плече и встала.

Она шагнула вперёд, я пошла за ней. И только одно не давало покоя: почему у меня не получалось назвать это страхом. Скорее — предвкушением.

Машина Элис ждала у крыльца, как будто знала, во сколько мы выйдем. Слишком блестящая, слишком новая, слишком неуместная для Форкса, где максимум шика — это пикап на честном слове.

— Садись, — сказала она, распахивая дверцу.

Я успела только подумать, что, кажется, снова попадаю в чью-то игру, и уже сидела внутри. Слишком быстро. У Элис вообще всё происходило слишком быстро.

Двигатель загудел едва слышно, и мы выехали со стоянки. Дождь барабанил по стеклу, но ей будто это не мешало: она вела легко, уверенно, и при этом выглядела так, словно едет не по мокрой трассе, а по подиуму.

Минут пять она молчала. Совсем. Ни слова, ни намёка. Только сияющая улыбка, будто у неё в голове крутилась музыка, которую слышала только она.

Я не выдержала.

— Мы куда-то конкретно едем, или ты решила похитить меня ради эксперимента?

Она повернула голову, всё так же сияя, и на секунду мне показалось, что она действительно могла бы признаться: «Да, похищаю». Но она лишь загадочно подмигнула.

— Увидишь.

Я закатила глаза, откинулась на спинку сиденья и уставилась в серое небо за окном.

Ну конечно. Как же без её интриг. Может, у них это семейное? Сначала напугать, потом очаровать, потом довести до нервного тика.

Мы мчались так, будто дорога принадлежала только ей. Машина Элис скользила по мокрому асфальту почти бесшумно, и если бы не дождь, я бы, наверное, решила, что мы просто парим над шоссе.

Я уставилась в окно, сначала машинально следя за каплями на стекле, а потом вдруг заметила знакомые повороты. Дома сменились редкими указателями, мокрый лес расступился, уступая место трассе, уходящей всё дальше.

И тут меня накрыло: я знаю этот маршрут.

— Сиэтл, — пробормотала я, скорее себе, чем ей.

Элис улыбнулась ещё шире, будто только этого и ждала. Ни слова подтверждения, ни объяснений, только быстрый взгляд — и снова внимание на дорогу.

Мы въехали в город, и свет фонарей ударил по глазам после серого, вязкого леса, будто кто-то включил слишком яркий прожектор. Сиэтл шумел, дышал, переливался огнями, и я чувствовала себя не то пассажиром, не то статистом в чужом фильме.

Машина плавно затормозила у высокого здания со стеклянным фасадом, отражающим небо и дождь так, будто внутри прятался ещё один город.

— Серьёзно? — спросила я, глядя вверх. — Ты решила добить меня архитектурой?

Элис только рассмеялась и, не тратя ни секунды на объяснения, выскользнула из машины. Дверцу моей стороны она открыла сама — и я не успела даже вдохнуть, как её ладонь оказалась в моей, тянущей вверх, в холл, к лифту.

— Элис, — начала я, но она тут же качнула головой, словно отмахнулась от лишних слов.

— Тсс. Доверься, — её глаза сияли, как если бы она везла меня не в лифт, а к финалу вселенского заговора.

Мы поднялись на самый верх, и когда двери распахнулись, я невольно замерла. Передо мной открылась смотровая площадка: стеклянные стены, дождевые капли, город под ногами — целый океан огней, который казался одновременно далеким и пугающе близким.

Элис легко шагнула вперёд, будто вышла на балкон собственного дома. Я же держала рюкзак так, словно он мог защитить меня от высоты.

— Ну, как тебе? — спросила она, оборачиваясь, и улыбка её была чуть мягче, чем обычно. — Здесь можно видеть всё сразу. И при этом быть выше любого шума.

Я смотрела вниз, на огни, бегущие по улицам, как кровоток по сосудам, и вдруг заметила, что дождь исчез. Капли на стекле больше не скатывались вниз, а за окном кружились редкие белые точки. Сначала одна, вторая, потом ещё — и через минуту всё небо превратилось в медленный танец.

Первый снег.

Воздух сразу стал другим — светлее, чище, будто город под нами вздохнул по-новому.

— Ой, как удачно всё сложилось, — воскликнула Элис так искренне, что я на секунду решила: она действительно радуется погоде, а не собственной режиссуре.

Я скосила на неё взгляд. Она стояла, раскинув руки, словно собиралась поймать каждую снежинку ладонями. Сияла вся — от макушки до кончиков пальцев.

Конечно, удачно, — подумала я. Ты же знала. Ты всегда знаешь.

Но внутри всё равно было странное ощущение — не раздражение даже, а что-то похожее на детское предвкушение. Снег в Форксе выпадал редко, и я уже почти забыла, как это — когда город меняет кожу за одну ночь.

Элис ещё раз закружилась у стеклянной стены, прижимая ладони к прохладному стеклу, будто сама пыталась влиться в это медленное кружение снежинок. Глаза сияли так ярко, что в них отражался весь город.

— Ну вот! — она обернулась ко мне, и я знала: сейчас последует кульминация. — Всё сложилось идеально. Первый снег, огни Сиэтла, вечер — лучший момент для… шопинга!

Я моргнула.

— Прости, чего?

— Шопинг! — Элис хлопнула в ладоши, будто это было слово из священного писания. — Белла, ты не понимаешь! Первый снег — это знак, что нужно обновлять гардероб. Новая погода, новое настроение, новый стиль. Это же так очевидно!

Она сияла так искренне, что, наверное, могла бы продать снег эскимосам. Я устало прижала ладонь к виску.

— Я думала, ты готовишь какую-то драматическую ловушку. Заговор, видения, тайные послания… А у тебя — шопинг.

— Но это же идеально! — не сдавалась она. — Ты ещё не знаешь, как здорово будет. Белла, я всё продумала: сначала пальто, потом сапоги, потом кафе с витражами и горячим шоколадом… ну разве это не звучит, как лучший отдых?

Я смотрела на её восторженное лицо и понимала, что спорить бессмысленно. Она уже в своём сценарии, и места там мне отведено. Ну шопинг, значит шопинг.

Если судьба решила сделать из меня цирковую актрису, пусть костюм хотя бы будет приличным

Мы вошли в первый магазин, и я тут же пожалела, что не надела лабораторный халат: он бы сработал как защитный костюм от всего этого шёлкового безумия. Огни софитов слепили сильнее, чем солнце в пустыне, а манекены смотрели на меня холодными пластиковыми глазами, как на неудачный эксперимент.

Элис, разумеется, чувствовала себя как акула в океане. Она скользила между рядами, вытаскивала платья так, будто каждое из них — часть какой-то великой тайны. На вешалках под её пальцами вещи будто сами распрямлялись, оживали, выстраивались в правильный порядок.

— Смотри! — она сунула мне под нос пальто цвета зимнего неба. — Оно как будто создано для тебя. Ты даже дышать в нём будешь иначе.

— Спасибо, но я обычно дышу без пальто, — буркнула я, хотя пальцы сами потянулись к мягкой ткани.

Элис закатила глаза.

— Белла, у тебя потрясающий вкус, когда дело доходит до учебников, но с одеждой… мм, мягко говоря, нужен апгрейд. Доверься мне, я вижу, как ты будешь выглядеть.

Я вздохнула, но позволила ей сунуть пальто в руки. Прекрасно. Теперь я — не просто подопытный. Я — манекен для её личного шоу.

Мы прошли ещё два магазина. Я таскала за собой всё новые пакеты, как мул. Элис при этом выглядела так, будто ей выдали главный приз: глаза сияют, шаг лёгкий, голос звенит, и каждое новое платье она комментирует так, будто это открытие в генетике.

— Вот! Это будет идеальный контраст к твоим глазам. И ещё вот это, и вот это… О, и вот это возьмём!

— Ты понимаешь, что я могу в них утонуть? — не выдержала я, указывая на груду тканей.

— Зато утонешь красиво! — торжествующе заявила она и уже тащила меня в примерочную.

Я закатила глаза, но спорить не стала. Проще сдаться. В конце концов, если судьба решила сделать из меня цирковую актрису, пусть костюм хотя бы будет приличным.

Примерочная оказалась тесной, с зеркалом во всю стену и тусклым светом сверху, который, как назло, подчеркивал каждый мой прыщик и каждую тень под глазами. Я натянула пальто, которое Элис буквально впихнула мне в руки, и приготовилась к привычному разочарованию.

Но зеркало вдруг сыграло против меня.

Пальто сидело так, будто его шили на заказ. Ткань мягко ложилась по плечам, подчёркивала талию, скрывала всё, что я предпочитала бы не демонстрировать. Даже цвет — этот странный, холодный оттенок синего — каким-то чудом делал мою кожу не меловой, а… светящейся.

Я нахмурилась.

— Ладно, это случайность.

Элис в ответ только захлопала в ладоши.

— Случайность? Белла, ты вообще видишь себя? Это идеально.

Я поменяла пальто на другое — и снова то же самое. Потом ещё одно. И ещё. И каждое выглядело так, будто именно оно и было моим отражением, только я раньше об этом не догадывалась.

Я крутанулась перед зеркалом, платье легло как-то подозрительно хорошо, и я не удержалась, пробормотала с привычной усмешкой:

— С таким талантом тебе бы не со мной забавляться, а стилистом работать. Миллионы бы гребла.

Элис заливисто фыркнула, как будто я сказала нечто совершенно нелепое:

— Миллионы? Белла, ну зачем они мне, если у меня уже есть ты?

Она произнесла это с такой лёгкостью, будто речь шла о новой сумке, и всё равно её глаза сияли слишком ярко, чтобы я могла назвать это обычной шуткой.

Я хотела отмахнуться, но вдруг рассмеялась — не натянуто, не сквозь зубы, а по-настоящему. Смех вышел хрипловатым, но в нём было что-то освобождающее.

Элис хлопнула в ладоши, довольная, и уже несла ко мне ещё три вешалки.

— Вот! Вот! Я же знала, что тебе понравится. А теперь примерь это. И это. И это. — Она, кажется, могла бы запустить собственный показ прямо посреди торгового зала.

Мы сбежали из магазина с пакетами, будто совершили ограбление, и Элис неслась по улицам Сиэтла так, словно город принадлежал только ей. Снег ложился мягкими хлопьями на стёкла, фонари отражались в асфальте, и всё вокруг светилось.

Кафе нашлось само, как будто оно выплыло нам навстречу из огней: тёплые окна, витрина с пирожными, запах шоколада, корицы и кофе. Мы ввалились внутрь вихрем — Элис впереди, я за ней с пакетом, который был явно больше меня

В кафе оказалось удивительно тепло — не только из-за батарей, но и потому что запахи шоколада и кофе пропитывали воздух, будто кто-то завернул весь зал в мягкий плед. За окнами падал снег, город превращался в открытку, а внутри — гул голосов и звон посуды звучали не как шум, а как фон, приятный и живой.

Я сидела, обхватив ладонями кружку, и смотрела, как по сливкам медленно тает корица. Пальцы согревались, дыхание наконец становилось ровным, и в голове впервые за долгое время не было ни одной формулы, ни одного диагноза, ни одной паранойи.

Элис болтала без остановки, вытаскивала из пакета то один, то другой свёрток, примеряла их на себе и на меня прямо за столиком, и каждый раз сияла так, словно выигрывала маленькую войну. Я смеялась вместе с ней, позволяла ей поправлять на мне воротник или притворно ужасаться моей «старушечьей» куртке.

И в этом смехе было что-то странно настоящее.

На следующее утро Форкс окончательно утонул в снегу. Мой пикап, казалось, обиделся на погоду и заводился с третьей попытки, кашляя так, будто у него пневмония. Я добралась до школы и выскользнула из машины, стараясь не угодить в коварный лёд у бордюра.

Разумеется, не угадала. Подошва предательски поехала, и я уже успела увидеть себя, растянувшуюся на асфальте, как подстреленная утка.

Но падения не случилось.

Холодные пальцы перехватили меня за локоть, и в следующее мгновение я оказалась прижата к чьей-то груди. Запах — чистый, слишком правильный, обжигающий — не оставлял сомнений.

Эдвард.

Он держал меня так легко, будто я весила не больше перышка, и смотрел сверху вниз с той самой безупречно спокойной маской. Только я, в отличие от остальных, слышала, как это спокойствие трещит.

— Ты собиралась устроить каток прямо у входа? — произнёс он слишком невозмутимо, чтобы это звучало естественно.

— Хотела проверить прочность асфальта, — выдохнула я, всё ещё чувствуя его руку на своём локте. — Чисто в научных целях.

Он едва заметно усмехнулся, но пальцы не разжимал.

— Тогда мой эксперимент успешнее, — сказал он тихо. — Я проверил, насколько быстро могу тебя поймать.

Я хотела отшутиться, но язык будто прилип к нёбу. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышали не только мы двое. Я резко вырвала руку, сделала шаг назад и пробормотала:

— Ну поздравляю, профессор. Тест пройден.

И всё равно улыбка, предательская и живая, вырвалась наружу.

***Эдвард***

Я видел, как она оступилась, ещё до того, как её подошва коснулась обледеневшего участка. Успел просчитать угол падения, траекторию и скорость удара — и всё равно сердце дёрнулось, будто я едва успел.

Поймать её оказалось легче, чем вдохнуть. Она весила почти ничего, и в тот миг, когда её тело прижалось ко мне, я снова испытал то, от чего столько лет прятался: ощущение, что весь мир сузился до одного дыхания.

Я заставил себя улыбнуться. Сухо, насмешливо.

— Ты собиралась устроить каток прямо у входа?

Она ответила в том же тоне, но её сердце сбилось с ритма, и это выдало больше, чем любые слова.

Я сжал её локоть чуть крепче, чем нужно, чтобы убедиться, что она стоит твёрдо. Хотел отпустить сразу, но задержался — на миг дольше, чем позволял здравый смысл.

— Тогда мой эксперимент успешнее. Я проверил, насколько быстро могу тебя поймать.

Я сказал это легко, но внутри всё было не так. Внутри я понимал: каждое такое прикосновение — ещё один шаг к краю, откуда нет дороги назад.

Она выдернула руку, резко, будто обожглась, и бросила фразу, которая должна была поставить точку. Но её улыбка… пусть крошечная, пусть непроизвольная — для меня это была линия, которую я уже переступил.

Мы пошли в класс вместе. Я слышал перешёптывания вокруг, уловил обрывки мыслей: «пара», «вместе», «красавец Каллен и Белла Свон».

И впервые за долгое время не попытался их опровергнуть.

Мы вошли в класс и заняли свои места. Мистер Баннер, полный энтузиазма, возился с пробирками у стола, словно собирался превратить урок в представление. Я уже видел, как неловко он держит стекло, как слишком резво наклоняет колбу, и рассчитал: ещё мгновение — и жидкость вспенится.

Так и случилось.

Брызги полетели в нашу сторону. Белла отшатнулась, но капля всё же коснулась её руки. Она вздрогнула, и прежде чем успела сдержаться, раздалось короткое, резкое, абсолютно чистое:

— Блядь!

Класс на секунду застыл, а потом взорвался смехом. «Что она сказала?» — мелькало в мыслях. «Наверное, по-испански?» — «Нет, итальянский!» — хохотали они, не понимая.

Но я понимал. Слишком хорошо. Русский. Настоящий, безупречный, без акцента.

Я повернулся к ней, и впервые за долгое время сам не смог скрыть удивления. Она делала вид, что занята салфеткой, будто ничего не произошло. Но сердце её билось слишком быстро, выдавая всё.

И в этом моменте было нечто, что трудно описать: смесь шока, восторга и… восхищения.

Смех одноклассников стихал, мистер Баннер торопливо оправдывался, вытирая стол и делая вид, что всё «так и задумано». Но я едва слышал его.

Я наклонился чуть ближе к Белле, так, чтобы наши голоса терялись в общем гуле.

— Это был… русский? — спросил я почти шёпотом.

Она не подняла глаз, продолжала стирать салфеткой следы, будто сосредоточилась на спасении парты, а не на моём вопросе.

— С чего ты взял? — её голос прозвучал спокойно, но слишком ровно, чтобы это была полная невозмутимость.

— Потому что я знаю этот язык, — ответил я так же тихо. — И то, как ты сказала… слишком чисто, слишком уверенно.

Она замерла на секунду, пальцы сжали салфетку сильнее, и сердце сделало тот самый сбой, который я уже научился узнавать.

— Наверное, просто случайное слово, — произнесла она наконец, будто между прочим. — Услышала где-то.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё сжалось от интереса.

— Случайные слова редко звучат так искренне.

Она наконец повернула голову, встретилась со мной взглядом — резким, колючим, но в глубине его промелькнуло нечто другое.

Она замолчала на секунду, будто решала — сказать правду или снова уйти в молчание. Потом тихо произнесла:

— Это был русский. Я в детстве часто попадала на программы, где звучали русские слова. Начала повторять. Постепенно выучила. Потом меня отдали в садик, где была русская воспитательница.

Сказано было коротко, почти равнодушно, будто ничего особенного. Но я слышал, как ровно билось её сердце, видел спокойствие в глазах — она не врала.

Я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. В её простых словах было что-то парадоксально завораживающее: лёгкость, с которой она говорила о вещах, которые других бы смутили.

— Понимаю, — сказал я, чуть тише, чем собирался. — Всё же неожиданно.

Она скосила на меня взгляд, уголок губ дрогнул.

— Привыкай.

Я улыбнулся, не успев сдержаться. Наклонившись ближе, спросил на русском:

— Ты знаешь ещё какие-нибудь языки?

Белла на секунду замялась, потом положила карандаш и тихо ответила, так же на русском, без всяких игр:

— Латынь. И немного немецкий.

Я замер. На миг даже перестал слышать гул мыслей вокруг.

Латынь. Язык учёных и врачей, которым владели далеко не все даже в моё время. И немецкий — пусть она сказала «немного», но произнесла это так уверенно, что я понял: даже её «немного» для других будет целым кладом.

Я взглянул на неё, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Ты серьёзно?

Она кивнула, чуть дернув плечом, будто это не имеет значения.

— Серьёзно.

Снаружи я остался тем же — спокойным, отстранённым. Но внутри всё взорвалось. Она рушила одну границу за другой, и каждая новая её грань только сильнее тянула меня к ней.

Впервые за долгие годы я был по-настоящему в ауте. И, что удивительнее всего, это было восхитительно.

Я позволил себе шаг дальше. Наклонился чуть ближе и, уже на немецком, спросил:

— Зачем тебе латынь?

Белла даже не вздрогнула. Как будто ждала вопроса. Медленно перевела взгляд с тетради на меня и таким же тихим, чистым немецким ответила:

— Потому что большинство медицинских текстов написаны на этом языке.

Я замер. Всего одна фраза, простая, почти невинная. Но в ней было столько спокойной уверенности, что мои собственные вопросы показались излишними.

Она снова склонилась над тетрадью, делая вид, что разговор окончен. А я сидел рядом и понимал: чем больше я узнаю её, тем сильнее рушится привычная картина.

Урок закончился. Я уже собирался собрать тетради и выйти вместе с Беллой, когда вихрем влетела Элис. Она светилась — даже больше, чем обычно, и я понял: это плохо.

Она подскочила к Белле, схватила её за руку и на чистейшем русском выпалила:

— Я люблю тебя ещё сильнее!

Белла застыла. На её лице сначала появилось чистое непонимание, потом — шок, глаза расширились так, будто она только что увидела, как у мистера Баннера выросли крылья.

Я, конечно, заметил. И проклял всё на свете. Белла открыла рот, но слова так и не вышли.

Элис же, словно очнулась, хлопнула ладонью по губам, а потом поспешно выпалила:

— Ой! Это… Эдвард так перевозбудился от новости, что сразу написал мне! А я вот и… э-э… пришла.

Я закрыл глаза и почувствовал, как краска разливается по лицу, хоть это и невозможно. Смех одноклассников и гул мыслей я уже не слышал. Только яркое желание — свернуть шее моей «любимой» сестрёнке.

— Элис, — процедил я сквозь зубы так тихо, что только она услышала. — Мы потом поговорим. Очень подробно.

Она сделала вид, что не заметила моего тона, и ещё шире улыбнулась Белле, словно ничего не произошло.

А я стоял рядом, смертельно смущённый, и впервые за долгое время хотел исчезнуть из собственной кожи.

Почти бегом прошёл по коридору, чувствуя, как во мне закипает злость, и каждое мгновение повторял про себя одно: убью. Убью её. Прямо здесь.

В столовой шум стоял обычный, но для меня всё звучало как издевка. За нашим столом уже сидели Джаспер, Розали и Эммет. Я рухнул на место с таким выражением лица, что Джаспер невольно поморщился от переполнявшей меня ярости.

— Что-то случилось, братец? — лениво протянул Эммет, но его мысли звенели: Ого, похоже, кто-то словил реальную бурю.

Розали только приподняла бровь.

Через пару секунд в столовую влетела Элис. Обычно сияющая, сейчас она выглядела… нет, не испуганной, но явно виноватой. Она плюхнулась рядом и, не встречаясь со мной взглядом, быстро пробормотала:

— Я случайно. Ну… может, не совсем случайно.

— Элис, — сказал я тихо, но голос дрожал.

Она сцепила пальцы в замок и виновато выдохнула:

— Я сказала Белле по-русски, что люблю её ещё сильнее.

Я сидел, стискивая зубы, когда Эммет хмыкнул, повернувшись к сестре:

— Постой… а с чего ты вообще решила ляпнуть Белле по-русски? Она-то откуда его знает?

Элис заёрзала. Её взгляд скользнул по мне, потом по остальным. Она знала: скрыть не получится.

— Ладно, — выдохнула она. — Белла учила его сама. С детства. Сначала случайно попадала на программы с русскими словами, начала повторять. Потом стало получаться всё лучше, и в какой-то момент Рене поняла, что у дочери талант.

Повисла пауза. Элис рассказала все новые факты про мою Беллу.

Эммет медленно присвистнул.

— Ну вот это номер.

Элис закончила, и за столом воцарилась короткая тишина. Обычно в такие моменты первой вставляла своё острое слово Розали. Я почти готовился к колкости, но вместо этого услышал другое.

— Неплохо, — сказала она и слегка усмехнулась, но без привычной ядовитости. — Даже очень. Для семнадцати лет — знать русский, латынь, немецкий и ещё цепляться за медицину… впечатляет.

Я повернул к ней голову, не сразу веря своим ушам. В её мыслях тоже не было холодного презрения, только искреннее восхищение.

— Может, я её недооценивала, — добавила Розали и скользнула взглядом по мне, будто проверяя, как я отреагирую.

Эммет хмыкнул и усмехнулся:

— Слышу это впервые: «Розали и комплимент в сторону Беллы». Надо записать в календарь.

Она одарила его ледяным взглядом, и он благоразумно замолчал, но я всё равно уловил в её мыслях лёгкую, почти незаметную теплоту.

Я сидел, уставившись в стол, кулаки сжаты так, что дерево трещало под пальцами. В груди клокотало.

Джаспер поднял на меня взгляд, нахмурился, будто прислушивался к чему-то внутри меня.

— Я чувствую… это не из-за Беллы и не из-за русского. Причина в другом, — произнёс он тихо, но так, что за столом наступила тишина.

Эммет перевёл взгляд с него на меня, ожидая пояснений. Розали чуть наклонилась вперёд, в глазах мелькнул интерес. Элис и вовсе замерла, словно готовилась к приговору.

Я поднял голову и посмотрел прямо на сестру.

— Причина в твоём оправдании, Элис, — сказал я холодно. — «Эдвард так перевозбудился, что сразу написал мне». Ты хоть понимаешь, что это значит для Беллы? Что теперь она решит, будто я рассказываю тебе всё, каждую мелочь. Что у неё нет права на доверие.

Слова вышли резкими, обнажёнными, и даже Джаспер отвёл взгляд, чтобы не тонуть в моей ярости.

— Всё, что между нами, — разрушено, — закончил я, и в зале снова повисла напряжённая тишина.

***Белла***

Выходка Элис меня нисколько не смутила. Смешно было даже представить, что Эдвард мог «сразу написать ей». Во-первых, я прекрасно знала, что она видит будущее — и слова о сообщениях были лишь нелепой импровизацией. Во-вторых, я за весь урок не видела у Эдварда в руках телефона. Да и, честно говоря, он был из тех, кто скорее умер бы во второй раз, чем пересказывал сестре чужие секреты.

Так что я только пожала плечами и спокойно пошла дальше, не обращая внимания на гул за спиной.

И настроение у меня было удивительно лёгким. Даже слишком лёгким. Может, потому что впервые за долгое время я предвкушала: скоро у меня появится возможность говорить на русском. Настоящем, родном, звучащем не как абстрактное упражнение, а как дыхание.

Его не хватало так сильно, что я сама этого не замечала — пока снова не произнесла слова вслух. А теперь хотелось большего. Хотелось болтать, спорить, шутить, выворачивать язык наизнанку ради удовольствия, а не ради практики.

И рядом оказался тот, с кем это стало возможным.

Радость продлилась недолго. Вместо Эдварда рядом со мной осталось только пустое место.

Он избегал меня уже два дня. Не «случайно», не из-за расписания — намеренно. Я видела это по тому, как он менял маршруты по коридорам, как поворачивал за угол раньше, чем я успевала его догнать.

На уроках биологии он и вовсе перестал появляться. Будто решил, что лучший способ избежать разговора — просто исчезнуть. Мистер Баннер что-то пробормотал о «плохом самочувствии», но я прекрасно понимала: дело не в здоровье. Он просто не хотел сидеть со мной за одним столом.

Сначала я пыталась отмахнуться. Ну и что? Его право. Потом злилась. Подросток-переросток. Сначала сам лезет, теперь убегает.

Но злость не удержалась. Под ней оказалось другое — скука. Тяжёлая, липкая. Я ловила себя на том, что оборачиваюсь, будто он должен появиться из ниоткуда. Что жду его голоса, даже если он будет спорить со мной до хрипоты.

Ещё два дня прошли так же. Пусто. Никаких его взглядов, ни одного обронённого слова, ни даже случайного появления в поле зрения.

Вечером я сидела на кухне напротив Чарли. На столе стояла тарелка со спагетти. Я уже минут десять перекладывала один и тот же кусок туда-сюда вилкой, то закручивая, то распрямляя его, как будто это было главное занятие вечера.

— Невкусно? — спросил Чарли, отрываясь от газеты.

— Нет… нормально, — пробормотала я, даже не глядя на него. И снова ткнула вилкой в спагеттину, которая давно остыла и липла к тарелке.

Он что-то хмыкнул, вернулся к чтению, но я видела краем глаза, что он косится. Наверное, удивлялся, что я впервые за долгое время молчала за ужином.

А я… я не могла объяснить. Просто пустота внутри разрослась так, что даже еда казалась ненужной. Я думала только о том, что за последние четыре дня мои вечера стали длиннее и тише, чем раньше.

И как бы ни хотелось прикинуться, будто это неважно — я скучала.

Я снова ткнула вилкой в тот же самый кусок спагетти, и он размазался по тарелке, как краска.

— Белл, — начал Чарли осторожно, будто проверял глубину воды перед прыжком.

— М-м? — не поднимая головы.

— Ты… — он замялся, потом откашлялся. — Ты в порядке?

Я наконец подняла взгляд. Он сидел, уткнувшись в газету, но смотрел поверх неё на меня. Глаза серьёзные, но растерянные — как всегда, когда речь заходила о чём-то личном.

— В порядке, — ответила я слишком быстро.

Он хмыкнул, сложил газету и отложил её в сторону.

— Похоже, твои «в порядке» и мои — это разные вещи.

Я пожала плечами, снова посмотрела на тарелку.

— Просто устала.

— Устала, — повторил он, кивнув. Помолчал, потом добавил: — Если кто-то тебя задел… ты же знаешь, можно сказать.

Я невольно усмехнулась.

— А ты что сделаешь? Арестуешь?

— Ну… — он почесал затылок, — хотя бы поговорю. Или подумаю, как помочь.

В голосе было что-то такое простое, неуклюжее, но честное, что у меня на секунду кольнуло внутри.

Я качнула головой.

— Всё нормально, пап. Правда.

Он кивнул, будто соглашаясь, но я знала: не поверил. Я снова закрутила вилкой тот же самый кусок спагетти, потом вздохнула и всё-таки произнесла:

— Просто… кое-кто перестал со мной разговаривать.

Чарли нахмурился, откинулся на спинку стула.

— Кто-то из школы?

Я кивнула.

— Да.

Он помолчал, подбирая слова.

— И тебе… не всё равно.

Это прозвучало не как вопрос, а как факт. Я уставилась в тарелку, но всё равно ответила:

— Не всё равно.

Чарли кивнул ещё раз, медленно, будто обдумывал каждое движение. Он отложил вилку, посмотрел на меня уже серьёзнее:

— Знаешь, Белл, иногда лучше не гадать, а просто поговорить. Лично.

Я вздохнула.

— А если этот кто-то меня избегает? Прямо специально.

Он нахмурился, почесал подбородок и после паузы произнёс с самым невозмутимым видом:

— Тогда прижми к стенке. Или пристегни к батарее наручниками. У меня есть запасные, если что.

Я моргнула, а потом неожиданно для самой себя хрипло рассмеялась. Впервые за последние дни смех вырвался сам — лёгкий, искренний.

— Пап, — покачала я головой, всё ещё улыбаясь, — это точно твой совет по воспитанию?

Он пожал плечами.

— Рабочий метод. Проверенный.

Я снова фыркнула и впервые почувствовала, что тяжесть внутри хоть немного отпустила.

— А кто этот… кто-то?

Я пожала плечами, уставилась на тарелку так, будто там был ответ получше моего.

— Одноклассник, — сказала наконец. — По биологии.

— Из тех тихих, что сидят на задней парте, или из тех, про кого в учительской шепчутся? — мягко уточнил он, и в уголках глаз потянулись осторожные смешинки.

Я выдохнула, понимая, что играть в анонимность бессмысленно.

— Эдвард, — произнесла ровно. — Каллен.

Чарли едва заметно кивнул, без удивления — как человек, который уже слышал это имя в городе не раз.

— Из семьи доктора Карлайла, — констатировал он, больше себе, чем мне. Помолчал и добавил тем самым сухим, но тёплым тоном: — Парень вежливый кажется. Странный — да. Но не из худших.

Я фыркнула.

— Он сейчас из тех, кто очень занят… обходными путями.

— Тогда мой совет всё тот же, — он коротко улыбнулся. — Лично. Поймать, прижать к стенке, задать два простых вопроса: «Что случилось?» и «Ты со мной честен?». Наручники — по ситуации.

Я, к своему ужасу, снова улыбнулась.

— Учту, шериф.

Он подтолкнул ко мне соль — жест скорее поддерживающий, чем практичный.

— И, Белл… если он окажется не тем, кем кажется, — скажи. Разберёмся. Без газет и лишних слов.

Я кивнула. Кусок спагетти наконец отправился в рот, и на душе стало немного легче — ровно настолько, чтобы внутри сложился простой план: завтра поймать Эдварда до биологии. Не в коридоре, где можно развернуться и исчезнуть, а у двери, где уходить уже некуда.

На следующее утро я вышла из дома раньше обычного. В голове крутилась только одна мысль: если он снова попытается проскользнуть мимо — я поймаю его у двери. Чарли, конечно, говорил это полушутя, но чем дольше я обдумывала его слова, тем яснее понимала: другого выхода нет.

Весь день прошёл в ожидании. Уроки мелькали один за другим, как серые страницы книги, которую читаешь по диагонали, лишь бы добраться до нужной главы.

На биологии его, как и последние дни, не оказалось. Я даже не удивилась — только сильнее сжала зубы. Значит, будем действовать иначе.

Я подкараулила его после последнего урока, у выхода. Стояла у двери так, чтобы обойти было невозможно. Ученики потоком вываливались наружу, кто-то толкался, кто-то смеялся, и среди всей этой суеты я увидела его.

Эдвард шёл привычным быстрым шагом, лицо спокойное, отстранённое, будто он не замечал никого вокруг. И уже собирался проскользнуть мимо, но в этот раз я шагнула вперёд и загородила дорогу.

— Эдвард, — сказала я.

Он поднял глаза. На миг в них мелькнуло странная эмоция, но тут же спряталось за обычной маской спокойствия.

— Белла, — отозвался он.

— Хватит. Ты два дня ходишь кругами, будто я чума, — выдохнула я. — Объясни хоть что-то.

Шум коридора стал глухим, будто стены поглотили все посторонние голоса. Он смотрел на меня слишком внимательно, как будто искал в моём лице ответ на вопрос, который боялся задать сам.

— Не здесь, — произнёс он наконец, голосом низким и напряжённым.

— Тогда где? — не уступила я.

Он медлил, будто взвешивал все «за» и «против». Потом коротко кивнул в сторону выхода.

— На парковке.

Мы вышли из здания почти вместе, хотя шаг у него был вдвое быстрее моего. На парковке снег уже превратился в кашу, машины стояли, укутанные влажным холодом. Люди расходились группами, но я даже не замечала их — только его спину, прямую, напряжённую.

Он остановился у своей машины, развернулся ко мне. Вокруг шумели голоса, но между нами словно образовался пузырь тишины.

Эдвард стоял передо мной, как будто на нём висел весь мир. Плечи напряжены, взгляд тяжёлый и усталый.

— Мне стыдно, Белла, — сказал он тихо. — Я подвёл тебя. Думал, что ты больше не сможешь смотреть на меня так же… потому что я выдал твой секрет Элис.

Он говорил это так серьёзно, так искренне, что в груди у меня даже кольнуло. Но вместе с этим где-то в глубине зародилось другое чувство.

Господи… он правда в это верит.

Он думает, будто я теперь презираю его. Что он всё разрушил.

А я-то знаю: он ничего ей не говорил. Элис просто выдала свой фокус с будущим, прикрыла себя нелепой отговоркой. И теперь этот мальчик-вековечный мучается из-за того, чего не делал.

Сначала я прикусила губу. Потом отвела взгляд, пытаясь сохранить серьёзность. Но чем дольше он стоял с этим несчастным выражением, тем сильнее накатывала волна смеха.

Смеха не злого, а нервного, освобождающего.

Я закрыла рот ладонью, но плечи всё равно предательски задрожали.

— Белла?.. — он нахмурился ещё больше, не понимая, что происходит.

И в этот момент я поняла: мне никогда не объяснить ему правду — и от этого становилось только смешнее.

Я пыталась держать лицо. Честно. Но его нахмуренные брови, опущенные плечи и этот трагический тон… Всё это выглядело настолько нелепо, что удержаться было невозможно.

Сначала сорвался смешок. Потом второй. А через секунду я уже смеялась вслух — хрипло, сбивчиво, так, что пришлось опереться рукой на капот его машины, чтобы не упасть.

— Белла?.. — его голос стал ещё ниже. — Ты смеёшься?

Я подняла глаза, и от его выражения стало только хуже: он был абсолютно искренне сбит с толку. В его взгляде смешались обида, недоумение и… осторожная надежда.

Я рассмеялась громче, утирая слёзы со щёк.

— Прости… просто это… это всё так нелепо!

Он сжал губы в тонкую линию и, кажется, окончательно запутался.

Когда смех наконец начал стихать, я заметила, как он смотрит на меня. Не сердито — скорее с осторожностью, как будто держал в руках что-то хрупкое и боялся сломать.

— Белла, — сказал он тихо. — Всё ли… хорошо? Ты ведь не злишься на меня?

Я глубоко вдохнула, уняла последние смешки и заставила себя выпрямиться. Сердце всё ещё колотилось, но лицо уже стало спокойным.

— Нет, — ответила я твёрдо. — Я не злюсь.

В его глазах мелькнуло облегчение, лёгкое, как дыхание после долгой задержки.

Но я знала: нельзя оставлять это без условия. Нельзя рисковать, даже если он ни в чём не виноват. Поэтому я добавила, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно:

— Только… пожалуйста, больше ничего не говори Элис. Ни о русском, ни о другом. Пусть она думает, что хочет. Но это между нами.

Он кивнул сразу, почти слишком быстро, будто только и ждал этих слов.

— Обещаю, — сказал он.

Мы постояли ещё пару секунд в молчании. Ветер шевелил волосы, снег таял на плечах, а внутри у меня стало спокойно — так, как не было несколько дней.

Я шагнула к своей машине, но всё-таки обернулась через плечо:

— Эдвард, — сказала я, — в следующий раз не нужно меня избегать. Просто поговори. Я тебя не съем.

Сделала паузу, позволила уголку губ чуть дрогнуть.

— Разве что покусаю.

Он застыл. Всем телом, как статуя. Лицо — каменное, взгляд расширился, будто мои слова ударили прямо в центр его тайны.

Я сдержала смех и села в пикап, завела двигатель. Настроение было лёгким, почти праздничным.

Когда выезжала со стоянки, мельком глянула в зеркало заднего вида. Эдвард всё ещё стоял у своей машины, как вкопанный, и смотрел в одну точку.

Ну что ж, мистер Каллен, теперь твоя очередь думать об этом всю ночь.

С этой мыслью я счастливо нажала на газ.

Сомнительная привычка

Весь Форкс жил снегом. На школьных стенах появились нелепые снежинки из фольги, в коридорах — гирлянды, которые мигали так, будто у электросети был нервный тик. Учителя оживлённо обсуждали «зимний бал», и казалось, что теперь это главная цель всей учебной четверти.

Я сидела за партой и слушала, как Джессика в который раз пересказывает, что наденет и кто пригласил кого. Каждое её слово звучало с таким драматическим пафосом, будто речь шла минимум о дипломатическом приёме в Белом доме.

Я крутила ручку в пальцах и думала: Да, конечно, что может быть важнее пары часов под люстрой, где все будут изображать счастье и танцевать так, будто им не наступают на ноги?

Элис, разумеется, сияла. Она уже бегала по рядам с блокнотом, записывая размеры и цвета платьев, и время от времени бросала на меня слишком красноречивые взгляды. Я делала вид, что их не замечаю.

— Белла, ты идёшь на бал? — Джессика наклонилась ко мне с выражением хищной радости. — Или у тебя уже есть спутник?

Я закатила глаза, но ответить не успела. Элис, как всегда, влезла первой:

— Конечно, она идёт! И у неё будет платье лучше, чем у всех вас вместе взятых.

Полшколы повернул головы ко мне, и на секунду я почувствовала себя экспонатом на витрине. Я натянуто улыбнулась, хотя внутри зашевелилось что-то похожее на смех и раздражение одновременно.

Я повернула голову к Джессике, изобразила самую ленивую улыбку и сказала:

— Вообще, если кто-то и должен этим заниматься, так это Элис. Она же тут главный режиссёр всего веселья.

И специально добавила, глядя на Эрика:

— Представляешь, если бы она взялась за организацию бала? Тогда хотя бы декорации не выглядели бы так, будто их клеили зубной пастой.

Эрик, конечно, подхватил момент:

— О, точно! Элис, это же твоя сцена! Ты сделаешь из нашего спортзала… ну, не знаю… «Зимний дворец».

Я ожидала увидеть на её лице раздражение или хотя бы лёгкую тень усталости. Но, разумеется, Элис только засияла ярче.

— Ага! — воскликнула она так, что вся столовая обернулась. — Я знала, что ты это скажешь, Белла. Видела ещё неделю назад. Ты чудо!

Я закатила глаза, но внутри было уже не досада, а скорее смешок. Ну конечно. Ей только дай повод — и она превратит всё в шоу. И ведь, чёрт возьми, рада же. Наверное, она с таким же восторгом готовила бы Олимпиаду. Элис уже что-то быстро чертила в своём блокноте — гирлянды, драпировки, свет. И мне оставалось только тихо усмехаться: я хотела поддеть её, а в итоге просто запустила новый виток её восторга.

До бала оставалось ещё пару недель, но казалось, что всё вокруг теперь вращается только вокруг него. Даже те, кто обычно молчаливее меня, вдруг ожили, словно предстоящее торжество было событием масштаба конца света.

А потом началось.

Сначала подошёл Майк. Он мялся, потел и в конце выдал заученное:

— Так… ну… я подумал, может, ты… со мной? На бал. Ну, если ты не занята.

Я смотрела на него, и первая мысль была: и это при живом Каллене. Вслух же сказала:

— Извини, я… уже планировала выгулять своё платье в гордом одиночестве.

Майк выглядел так, будто я его обидела, но отошёл. Через пару часов, на перемене, ко мне подкатил Тайлер.

— Слушай, Белла… я понимаю, у тебя там, может, уже планы, но вдруг ты всё-таки пойдёшь со мной? — он даже потряс ключами от машины, как будто это аргумент.

— Угу, — ответила я, — и что, если я откажусь, ты врежешься в меня на машине?

Он смутился, промямлил что-то про «да я пошутил» и ретировался под смех каких-то ребят.

Сначала это казалось смешным. Первые подходили парни, с которыми у нас были общие занятия, потом ещё кто-то из бейсбольной команды — все по очереди пытались пригласить меня на бал. Кто с цветами, кто с плакатом, кто просто с глупым видом и смущённой улыбкой. Я ещё держалась, отшучивалась, но очень скоро смех застрял где-то в горле. Они не давали пройти ни в коридоре, ни в столовой. Словно каждый мальчишка вдруг получил сигнал: «иди к Белле».

В очередной судный день я сидела за нашим столом в столовой, а вокруг снова толпились желающие пригласить меня на бал. Рыжий парень с цветами, его, кажется, звали Рон, другой молодой человек с вечной ухмылкой, имя которого я даже не пыталась запомнить, ещё парочка смельчаков из старших классов. Сначала я отшучивалась, потом начала раздражаться, а вскоре стало не до смеха: они буквально не давали пройти.

И всё это время я ощущала его.

Эдвард сидел со своей семьёй через ползала. На первый взгляд — такой же спокойный и отстранённый, как всегда. Но стоило мне украдкой перевести взгляд, и я замечала, как его пальцы сжимают край подноса слишком сильно, как челюсть становится напряжённой, как глаза на миг вспыхивают холодным металлом, прежде чем он снова отворачивается.

Он закипал. Всё сильнее. С каждой неуклюжей репликой Майка, с каждым слишком близким наклоном Тайлера. И если сначала это казалось забавным — ну да, вся школа будто решила поиграть в «Белла и её кавалеры», — то теперь смех исчез. Осталась только тяжесть. Не от парней. От него. От его молчаливого присутствия, которое ощущалось даже через расстояние.

Очередной «ухажёр» оказался особенно настойчивым. Кажется, звали его Зак — высокий, с баскетбольной команды. Он буквально навис надо мной, перекрывая свет, и с улыбкой, которая больше напоминала гримасу, сказал:

— Давай так, Белла, я заберу тебя с утра, и мы вместе поедем. Никто другой не сможет предложить лучше.

Я замерла. Внутри зашевелилась злость: не потому что он меня пригласил, а потому что сказал это так, будто всё уже решено за меня. Я уже собиралась резко сказать что-то сама, но рядом возникла тень.

— Она сказала «нет», — голос Эдварда прозвучал спокойно, но так низко, что в воздухе будто проскрежетало железо.

Зак обернулся и попытался ухмыльнуться:

— А тебя кто спрашивал?

Я заметила, как вокруг за столами притихли. Сцена перестала быть «милым приглашением» и превратилась в противостояние. Эдвард шагнул ближе. Его лицо оставалось холодным, но в глазах уже вспыхивали искры, и от этого становилось не по себе даже мне — а я-то знала, что он контролирует каждое движение.

— Повторю ещё раз, — сказал он чётко. — Она сказала «нет».

Зак скривился, выпрямился, будто пытался не отступать.

— Может, она сама скажет? А то выглядит так, будто ты решаешь за неё.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Внутри закипела злость — и на Зака, и на эту нелепую ситуацию, и на то, что Эдвард действительно выглядел так, будто… будто всё уже решено. Второй приплыл.

— Я сама скажу, — выдохнула я и поднялась. — Нет.

И посмотрела прямо в глаза Эдварду. Его взгляд на секунду дрогнул — то ли от моего тона, то ли от того, что я встала рядом.

Зак пробурчал что-то и поспешил отступить. Но воздух между мной и Эдвардом остался натянутым, как струна, готовая порваться от малейшего движения.

Я уже открыла рот, чтобы уколоть его, чтобы доказать, что могу справиться сама. Что мне не нужен «спаситель» с холодным голосом и каменным лицом. Но он опередил меня.

— Белла, — сказал Эдвард так громко, что вся столовая обернулась, — пойдёшь со мной на бал?

Я застыла. Слова застряли в горле, щеки вспыхнули жаром, а вокруг прокатился ропот, как по стадиону. А он стоял спокойно, будто это был самый обычный вопрос в мире. Смотрел прямо на меня — твёрдо, серьёзно, не оставляя ни одного пути для отступления.

Я моргнула, чувствуя, как все взгляды давят на меня.

— Я… — начала я, но слова снова предательски застряли.

И впервые за долгое время мне действительно не хватало сарказма, чтобы выкрутиться.

Я стояла, вцепившись пальцами в край стола. В ушах гулко билось молчание. Вся столовая, казалось, задержала дыхание, ожидая моего «да» или «нет». Но я не могла выдавить из себя ни слова. И тогда он шагнул ближе. Наклонился так, что его голос услышала только я, и почти невесомо коснулся дыханием моего уха:

— Просто по-дружески, — прошептал он.

Слово «дружески» прозвучало так тихо, так мягко, что я почувствовала, как жар поднимается к щекам ещё сильнее. Я моргнула, медленно подняла взгляд. Для остальных мы по-прежнему стояли на виду, как два актёра на сцене. Но в этом шёпоте было что-то слишком личное — почти интимное.

Я сделала вид, что перевожу дух, но внутри всё дрожало. По-дружески. Конечно. Только почему тогда сердце скачет, как сумасшедшее?

Он выпрямился, и вся столовая снова уставилась на меня. Сотни глаз, сотни перешёптываний, каждый ждал спектакля с финальной репликой. Я вдохнула, выдохнула — и, прежде чем успела испугаться собственных слов, сказала достаточно громко, чтобы услышали все:

— Да.

Шум прокатился по залу, как волна. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, Джессика чуть не подпрыгнула от восторга, а Майк уронил вилку в поднос.

Я села обратно на место, изображая равнодушие, словно это было просто удобное решение: согласиться, чтобы все отстали. Пусть думают, что хотят. Только внутри сердце стучало так, будто я пробежала марафон. И я знала — он это слышит. Эдвард снова сел за свой стол. Его лицо оставалось спокойным, даже равнодушным, но я заметила, как в уголках губ мелькнуло что-то похожее на едва заметную улыбку.

После школы я выждала момент и поймала Элис прямо у выхода, схватив её за локоть так, что она даже не успела изобразить свою привычную невинную улыбку.

— Ну? — процедила я. — Какого чёрта все парни школы вдруг решили, что я — бесплатный билет на бал?

Элис расплылась в своей фирменной «я ничего не знаю» улыбке, глаза блеснули.

— О, Белла, ты драматизируешь. Просто… у тебя сейчас период популярности.

— Популярности? — я скрестила руки на груди. — Внезапно, каждый второй хочет меня пригласить? Знаешь, это даже не смешно.

Она наклонила голову, её короткие волосы упали на лицо, но от блеска в глазах никуда не деться.

— Я не виновата, что ты наконец начала светиться, — протянула она.

— Светиться? — я чуть не фыркнула. — Элис, перестань. Это выглядело так, будто кто-то дал им команду.

Она на секунду отвела взгляд — и я поймала это.

Я смотрела на Элис, не веря своим ушам. Спор. Обычный, глупый, школьный спор. И она знала. С самого начала знала — и позволила этому случиться. Более того, радовалась, будто это был хитрый спектакль, поставленный ради её собственного веселья.

У меня внутри всё сжалось. Не злость даже — чувство подставы, когда тебе под ноги подсовывают банановую кожуру и ждут, как ты грохнешься. Элис всё ещё сияла, будто объяснила мне что-то гениальное. Я хотела сказать ей всё, что думаю. Но слова не вышли.

Я просто молча отступила на шаг, развернулась и пошла прочь. Она что-то крикнула мне вслед, но я даже не обернулась. Внутри меня горела тишина. Та самая, которая тяжелее любых слов.

Возле стоянки кто-то стоял, прислонившись к серебристой «Вольво».

Конечно. Кто же ещё.

— Ты ждёшь кого-то? — спросила я, даже не стараясь скрыть иронию.

— Возможно, — ответил он, глядя на меня чуть слишком внимательно. — Но, кажется, уже дождался.

Я остановилась.

— Если это попытка флирта, то, Эдвард, ты пугающе близок к успеху.

Он приподнял бровь, и в уголках губ мелькнуло нечто, что могло быть улыбкой, если бы он вообще позволял себе улыбаться.

— Пугающе? Не уверен, что это плохое слово.

— Для тебя — нет, — отозвалась я, — а для меня это значит, что я, возможно, слишком долго стою под снегом и начинаю терять бдительность.

Он шагнул ближе.

— Я бы сказал, ты просто начинаешь привыкать ко мне.

— Сомнительная привычка, — бросила я, но голос прозвучал мягче, чем хотелось.

Пауза. Долгая, натянутая, как тишина перед чем-то важным. Он опустил взгляд на сугробы у моих ботинок, потом снова встретился глазами.

— Белла, — произнёс он почти спокойно. — Я не хотел, чтобы сегодня тебе было неприятно.

— Поздно, — ответила я. — Уже было.

Он кивнул, будто принимая удар.

— Тогда, возможно, я компенсирую.

— О, — я скрестила руки, — теперь ты компенсируешь моральный ущерб свиданием?

— Всего лишь танцем, — произнёс он, — и только по-дружески, как я и обещал.

Я не удержалась от лёгкого смешка.

— Ты используешь «по-дружески» как дипломатический щит.

— Работает, — пожал плечами он. — По крайней мере, пока.

Я уже собиралась пройти мимо, но остановилась. Снег хрустнул под ногой, и я, не оборачиваясь, сказала:

— Эдвард…

— Да?

Я медленно повернулась к нему.

— Ты знал? — тихо, почти спокойно. — Про спор.

Он не ответил сразу.

Ветер шевельнул край его пальто. На лице ничего — ни удивления, ни отрицания. Только секундная заминка, едва заметная, но я видела.

— Значит, знал, — произнесла я сама. — Прекрасно.

— Белла, — начал он, и в голосе появилась та самая осторожность, от которой хочется усмехнуться, — я… не участвовал.

— Но и не остановил, — перебила я.

Он выдохнул, будто отпуская лишние слова.

— Я хотел посмотреть, как ты справишься.

Я рассмеялась.

— Эксперимент? Отлично. У нас в школе теперь научный интерес к живым людям.

— Нет, — тихо сказал он, — просто… любопытство.

— Любопытство, — повторила я, чувствуя, как поднимается раздражение. — Эдвард, ты и твоя сестра — ходячая лаборатория наблюдений.

Он не отвёл взгляд.

— Возможно. Но ты, Белла, — феномен, который невозможно не изучать.

Я замерла. Не потому, что он сказал это с чувством — наоборот, слишком спокойно.

Фраза прозвучала как диагноз, но где-то между строк проскользнуло нечто другое. Тепло. Интерес. Даже… восхищение?

— Ты умеешь превращать любую фразу в рентген, — выдохнула я. — Но не думай, что я не замечаю, когда меня препарируют.

Он тихо усмехнулся.

— В следующий раз — только по-дружески. Без скальпеля.

Я покачала головой, не удержавшись от улыбки.

— У тебя талант, Эдвард. Никогда не знаю, хочу ли я ударить тебя или поблагодарить.

— Тогда, — сказал он спокойно, — пусть это будет ничья.

Я вздохнула и пошла к машине. Он не последовал. Только стоял и смотрел, как я ухожу, — со своей неизменной вежливостью и тем выражением, которое всегда означало одно: он снова всё просчитал, но сам не уверен, рад ли этому.

Следующие два дня я устроила забастовку общения. Неофициальную, конечно. Просто перестала слышать Элис Каллен.

Она появлялась повсюду. На переменах — рядом с моим шкафчиком. В столовой — «случайно» за соседним столом.

Даже в библиотеке, где, казалось бы, я могла спрятаться между «Анатомией человека» и «Физиологией млекопитающих», вдруг материализовывалась знакомая улыбка и аромат чего-то цветочно-хищного.

— Белла! — звенел её голос, как серебряный колокольчик, от которого хотелось бежать со скоростью света.

— Белла, подожди минутку!

— Белла, я просто хотела объяснить…

Я не подождала, не остановилась и не дала объяснить. Моя новая тактика — смотреть сквозь неё. И, чёрт возьми, это оказалось сложнее, чем казалось. Элис не сдавалась. Она будто превратилась в профессионального переговорщика, который привык брать измором. Появлялась утром у машины, махала рукой через весь коридор, «случайно» садилась рядом на уроках, будто класс внезапно стал размером со шкаф. Даже на физре каким-то образом оказалась в паре со мной.

— Мы ведь можем обсудить это, правда? — спросила она тогда, когда я завязывала шнурки.

— Если ты про выбор кроссовок — нет, — отрезала я и встала, не глядя.

Элис прикусила губу, и на секунду в её глазах мелькнуло нечто вроде растерянности.

Но потом она снова натянула свою фирменную улыбку, будто ничего не случилось.

— Хорошо, не сейчас, — сказала она. — Но я не отстану.

— Замечательно, — бросила я. — Тогда мне придётся научиться бегать быстрее.

И ушла. Она действительно не отставала.

Каждый раз, когда я начинала думать, что она наконец оставила меня в покое, Элис находила новый способ «случайно пересечься». Словно играла в шахматы, где я — фигура, которую нельзя потерять.

К вечеру второго дня я поймала себя на том, что двигаюсь по школе, как шпион:

коридоры — короткими перебежками, столовая — у стенки, библиотека — с черного входа.

И всё равно, стоит мне поднять глаза — она где-то рядом. Улыбается. Ждёт.

Иногда её глаза цепляли мой взгляд на долю секунды — слишком коротко, чтобы можно было назвать это разговором, но достаточно, чтобы почувствовать, как по коже пробегает раздражение, перемешанное с жалостью.

На третий день я впервые заметила, что у Элис пропала улыбка. Не совсем — она всё ещё блестела и жестикулировала, как обычно, но в движениях появилось что-то неуловимо механическое.

Как будто её радость теперь работала по расписанию, а не от души. Она всё ещё старалась «случайно» оказаться рядом, но не приближалась слишком близко. На перемене просто стояла у окна, делая вид, что что-то записывает в блокнот.

И впервые за эти дни — не смотрела на меня. Я поймала себя на том, что наблюдаю. Долго, слишком внимательно. Раньше меня раздражало каждое её «Белла!» — теперь раздражало то, что она молчит.

Когда Элис в очередной раз прошла мимо, я вдруг ощутила укол чего-то вроде… неловкости. Почти вины. Смешно, конечно. Она заслужила. Но всё равно — чувство неприятное, как заноза под кожей. Я попыталась отмахнуться. Не получилось.

Так что вечером, задержавшись после уроков, я нарочно пошла по длинному коридору, где знала — она обычно ждёт Джаспера. И действительно — стояла, прижимая блокнот к груди, будто щит. Голова опущена, короткие волосы чуть растрёпаны. Она не заметила меня сразу.

— Элис, — сказала я.

Она вздрогнула, подняла глаза — и улыбнулась, но улыбка получилась не её. Натянутая, как чужая маска.

— Привет, — выдохнула она. — Я… не хотела мешать.

— Не мешаешь, — ответила я, сложив руки на груди. — Просто решила проверить, жива ли ты.

— Ещё да, — сказала она, тихо хмыкнув. — Хотя твоя тишина была почти смертельной.

Я кивнула.

— Справедливо.

Между нами повисла пауза. Долгая, неуютная.

Я уже хотела уйти, но потом всё-таки выдохнула:

— Зачем ты это сделала?

Она моргнула.

— Что именно?

— Спор. — Я смотрела прямо. — Ты знала, что я не люблю быть центром внимания. И всё равно позволила этому случиться.

Элис опустила глаза.

— Я… не думала, что всё так выйдет, — сказала она после паузы. — Просто… это был единственный способ.

— Способ чего? — я прищурилась.

Она закусила губу, будто выбирала слова, потом тихо произнесла:

— Заставить тебя согласиться пойти на бал с Эдвардом.

Я моргнула. Несколько секунд просто смотрела на неё, не веря, что услышала правильно.

— Что?

— Белла, — Элис подняла взгляд, в котором смешались вина и упрямая уверенность, — ты бы не пошла сама. Никогда. Ты бы придумала тысячу причин, почему это глупо, и сто одну, почему это невозможно. А так… всё получилось само собой.

— Само собой? — я усмехнулась. — Гениальный план, правда. Сделать меня объектом школьной лотереи, чтобы Эдвард выглядел благородным героем.

— Я не хотела, чтобы тебе было неприятно, — быстро сказала она. — Просто… иногда людям нужен толчок. Вы оба застряли в своих стенах, и кто-то должен был разбить стекло.

— И, конечно, этот кто-то — ты, — сказала я сухо.

Она чуть улыбнулась.

— Кто же ещё?

Я вздохнула. Долго, устало, но злость постепенно оседала, как пыль.

— Знаешь, Элис, в следующий раз, когда решишь устроить психологический эксперимент, попробуй начать с разговора.

— Разговор бы не сработал, — тихо ответила она. — А вот это — сработало.

Я уже хотела возразить, но поймала себя на том, что не могу. Потому что она, черт возьми, была права.

Элис некоторое время молчала, словно колебалась, стоит ли говорить дальше, а потом всё-таки подняла глаза и произнесла тихо, почти осторожно:

— Можно я задам тебе вопрос?

Я кивнула, хотя уже знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Почему ты так обиделась на меня, — сказала она, — но не на Эдварда? Он ведь тоже знал. Даже больше, чем я. И тоже ничего не сделал, хотя мог. Но злость досталась мне. Почему?

Сначала я хотела ответить привычно — коротко, с сарказмом, чтобы закончить разговор и уйти. Но слова не находились. Я просто стояла и смотрела на неё, ощущая, как где-то под кожей медленно разрастается неприятное осознание.

Я не знала. Не задумывалась. Не хотела задумываться.

Элис ждала молча, не давила, не оправдывалась — просто смотрела, с тем самым внимательным выражением, которое умело превращать любую защиту в ненужную. И вдруг я поняла, что действительно не чувствовала на Эдварда той злости, что на неё, хотя по сути их вина была одинаковой.

— Наверное, потому что от него я ничего не жду, — наконец сказала я, и голос прозвучал неожиданно спокойно, будто это была не признательность, а диагноз. — На мужчин я не привыкла рассчитывать. Если помогут — хорошо, если нет — я справлюсь. Всегда справлялась.

Элис чуть нахмурилась, но не перебила.

— А вот подруги… — я замолчала на секунду, подбирая слова, — подруги — это другое. Это святое. Когда предаёт мужчина, это просто подтверждает то, что ты и так знала о мире. Но когда подруга делает больно, пусть даже из лучших побуждений, это ощущается как трещина в чём-то живом, в чём-то, на что ты всё ещё хотела верить.

Мы долго стояли молча. Снег за окном лениво кружил, редкий, рассыпающийся, как пепел. Элис смотрела куда-то в сторону, и я уже думала, что разговор исчерпал себя, когда она тихо сказала:

— Прости.

— Уже, — ответила я, чувствуя, как усталость отступает, а вместе с ней — раздражение. — Только больше не устраивай спектаклей за мой счёт. Даже ради светлого будущего.

Элис слабо улыбнулась, едва заметно, будто разрешила себе дышать впервые за несколько дней.

— Обещаю, — сказала она. — Хотя, признаться, сцена вышла впечатляющей.

Я фыркнула, не удержавшись от улыбки.

— Вот теперь я понимаю, откуда у тебя склонность к режиссуре.

Она рассмеялась тихо, почти беззвучно, и впервые за всё это время между нами повисла тишина, не острая и не колючая, а тёплая, как выдох после долгого разговора, когда наконец всё сказано и можно просто стоять рядом, не доказывая правоту.

Я уже собиралась уйти — разговор закончился, воздух между нами стал легче, и мне казалось, что мы наконец договорились без лишних слов. Но Элис всё ещё стояла на месте, будто что-то не давало ей двинуться.

Она смотрела на меня чуть иначе, чем обычно — без привычного блеска, без притворного озорства. И вдруг я заметила, как в её взгляде появляется что-то тёплое и почти растерянное.

— Подруги, — повторила она негромко, словно пробуя это слово на вкус. — Ты назвала меня подругой.

Я замерла. Не то чтобы собиралась отрицать — просто не ожидала, что она ухватится именно за это.

— Ну… да, — сказала я, чуть неловко. — А что?

Элис улыбнулась, и в ту же секунду на лице у неё вспыхнула та самая искренняя, солнечная радость, которую, кажется, могла испытывать только она — как будто мир внезапно стал правильным, а любое недоразумение стоило того, чтобы привести к этому моменту.

— Просто я не думала, что ты это скажешь, — призналась она. — Не так. Не вслух.

— Не обольщайся, — попыталась я отшутиться, но улыбка всё равно появилась сама собой. — Это не официальное звание, а временная лицензия с испытательным сроком.

Она рассмеялась — по-настоящему, звонко, без остатка напряжения. Смех отозвался в коридоре мягким эхом, и на мгновение мне даже стало жаль, что я не умею радоваться так же легко.

Элис подошла ближе, не касаясь, но будто заполняя собой пространство — не навязчиво, а просто рядом.

— Белла, — сказала она тихо, уже без весёлого тона, — я всё равно рада. Даже если с испытательным сроком.

Я покачала головой, но внутри было странно тепло, почти уютно — как будто где-то глубоко в груди что-то наконец перестало звенеть.

— Ладно, — сказала я, — иди, пока я не передумала и не уволила тебя с должности.

— Слишком поздно, — ответила она, — я уже подала заявление на постоянную основу.

Я не выдержала и засмеялась, коротко, но искренне. Элис сияла — не как вампир под солнцем, а как человек, которому впервые позволили быть нужным.

И вдруг я поняла, что эта её радость — настоящая. Та, что не притворяется, не ставит спектаклей, не ищет аплодисментов. Просто тёплая, простая, как будто слово «подруга» стало для неё чем-то вроде света, которого ей давно не хватало.

Я уже собиралась уходить — шаг, другой, третий.

Я уже собиралась уходить — шаг, другой, и разговор можно было считать официально закрытым. Впервые за несколько дней воздух между нами стал лёгким, а не натянутым, и я почти наслаждалась этим редким ощущением покоя.

— Белла! — позвала Элис, и я, не оборачиваясь, тихо вздохнула: ну конечно, рано радовалась.

Я медленно повернулась. Она стояла у окна, прижимая к груди свой блокнот, и на лице у неё сияла выраженная самодовольная улыбка.

— Что ещё, Элис? — спросила я с подозрением. — Если ты сейчас скажешь слово «бал или Эдвард», я, клянусь, убегу.

— Никаких разговоров про Эдварда, — поспешно заверила она, поднимая руки, будто сдаётся. — Просто… у меня случайно завалялось одно платье.

Я прищурилась.

— «Случайно завалялось»?

— Да. Новое, серебристое, с открытыми плечами. Я его заказала, но оказалось, что размер не мой. А вот тебе, кажется, подошло бы идеально. Совпадение прямо из учебников по моде.

Я скрестила руки на груди.

— Удивительное совпадение. Особенно если учесть, что впереди у нас школьный бал.

— Представь себе, — оживилась она, — просто невероятная удача!

— Элис, — я медленно покачала головой, — иногда мне кажется, что ты подкидываешь самой судьбе сценарий и просишь его согласовать.

— Ну, — сказала она невинно, — кто-то же должен поддерживать в этом городе элемент стиля.

— И этот кто-то — ты, разумеется.

— А кто же ещё? — улыбнулась она, даже не пытаясь отрицать. — Я просто подумала, что тебе может понравиться. Оно действительно красивое, и… — она чуть смутилась, — ты в нём будешь выглядеть потрясающе.

Я хмыкнула.

— То есть, ты хочешь, чтобы я пришла на бал в платье, которое по чистой случайности идеально подходит по размеру, цвету и случаю?

— Именно, — радостно подтвердила Элис. — Случайности нужно уважать.

Я посмотрела на неё и не выдержала: уголки губ сами поползли вверх.

— Ты неисправима.

— Но эффективна, — парировала она с довольным видом.

— Иногда это одно и то же, — ответила я, и, прежде чем она успела добавить что-то ещё, показала ей язык. — Принеси своё чудо-платье, посмотрим, что там за «удача».

Элис вспыхнула так, будто кто-то включил внутренний прожектор.

— Вот и отлично! Я знала, что ты не устоишь.

— Это не победа, — предупредила я. — Это уступка во имя всеобщего спокойствия.

— Конечно, конечно, — кивнула она, но глаза блестели так, будто она только что выиграла Олимпиаду.

— И если там будут оборки, я официально разрываю договор о дружбе, — добавила я.

— Ни одной оборки, клянусь, — рассмеялась Элис. — Хотя… немного страз — это ведь не преступление?

— Элис! — рявкнула я через плечо, но уже смеясь.

Она заливисто рассмеялась в ответ, и её смех тянулся за мной по коридору — лёгкий, звонкий, совсем человеческий. Я покачала головой, не удержавшись от улыбки, и пошла дальше, чувствуя, как внутри расправляется что-то тёплое и по-настоящему живое.

Иногда, подумала я, даже самые подозрительные совпадения — не ловушка, а просто чья-то забота в немного нелепой упаковке.

Выходные начались слишком спокойно — и именно это тревожило больше всего.

Тишина в доме всегда кажется подозрительной, когда знаешь, что в твою сторону движется Элис Каллен с пакетом одежды и непоколебимой верой в то, что любая проблема решается хорошим вкусом и глиттером.

Она должна была приехать сегодня после обеда — «на примерку», как выразилась в сообщении, которое звучало слишком радостно, чтобы воспринимать его без опаски.

Я пыталась вести себя спокойно, но ощущала себя как человек, ожидающий лабораторного взрыва и одновременно ответственного за безопасность помещения.

На кухне стоял запах кофе, который я пила уже четвёртый раз подряд, только чтобы занять руки. Чарли возился где-то во дворе, проверяя лодку — идеальное совпадение, если не считать, что сейчас именно он был фактором повышенной тревожности.

Потому что, если Элис решит быть… ну, Элис, то встреча с отцом рисковала стать чем-то вроде театральной премьеры. А мне совершенно не хотелось объяснять, кто эта миниатюрная, сияющая девушка, которая разговаривает так, будто цитирует внутренний сценарий будущего.

Главное — чтобы она держалась спокойно. Без этих её загадочных фраз вроде «у нас всё получится» и «ты даже не представляешь, как ты будешь выглядеть». Отец и так после каждого моего появления в новой одежде поднимает бровь, как будто видит доказательство того, что я всё-таки выросла не из его логики, а из чьей-то чужой фантазии.

Я нервно посмотрела на часы. Элис опаздывала ровно на пятнадцать минут, что, по её стандартам, могло значить либо, что она уже в пути, либо, что переезжает ко мне со всем гардеробом.

Я мысленно перебирала сценарии — один нелепее другого.

Платье действительно идеально сядет. Я даже не сомневалась. Элис могла бы попасть в нужный размер по фотографии и тени от плеча. Вопрос не в этом.

Вопрос в том, какое оно будет.

Слишком открытое — и отец просто умрёт от инфаркта.

Слишком закрытое — Элис решит, что я «не раскрываю себя миру».

Слишком со стразами — и я ослепну раньше, чем успею дойти до школы.

Слишком без — и она устроит мне лекцию о «недостатке блеска в жизни».

Я даже не знала, чего боюсь больше — увидеть платье или услышать её восторженное «я же говорила».

И всё-таки, глубже всего тревожило другое. Бал. Этот нелепый, совершенно бессмысленный школьный праздник, который внезапно превратился в маленькое землетрясение внутри моей головы.

Я поймала себя на том, что мысленно проигрываю варианты: идти или не идти, соглашаться или отказаться, стоять в углу или — не дай бог — танцевать.

И каждый раз, как ни крути, в этих мыслях появлялся он. Эдвард.

Я сделала глоток кофе, слишком резкий, обожгла язык и поморщилась. Ничего, заслужила. Хотела бы я сказать, что всё это безразлично, что я просто вынуждена участвовать в спектакле ради социальной маскировки, но это было бы неправдой.

Проблема не в том, что я не хочу идти с Эдвардом. Проблема в том, что я не могла понять, хочу ли.

Когда он рядом, всё кажется неправильным — слишком тихо, слишком близко, слишком… осознанно. Когда его нет — это ощущение не исчезает, просто становится пустым, как гул выключенного прибора, который ты всё ещё слышишь.

Я закрыла глаза, положила ладони на стол и выдохнула. Главное — не думать. Главное — просто пережить этот день, пережить приезд Элис, не дать отцу заподозрить ничего странного и… возможно, не убежать при виде платья.

Из-за окна донёсся звук машины. Я вздрогнула, поставила кружку и быстро вытерла ладони о джинсы.

Вот и всё. Началось.

Кажется, в нашей пьесе новая глава

Звук мотора стих, и я услышала, как хлопнула дверца. Ни секунды тишины. Сразу — быстрые шаги, звон каблуков по деревянной дорожке, и через мгновение — решительный стук в дверь.

Ровно три раза. Конечно. Элис Каллен никогда не стучала нерешительно.

Я встала, сделала глубокий вдох и мысленно пересчитала до пяти. Никаких истерик. Никаких пророческих интонаций. Главное — чтобы отец ничего не понял.

Я открыла дверь.

— Белла! — протянула Элис так восторженно, будто мы не виделись не пару дней, а лет десять. — Ну, наконец-то! Я думала, ты спряталась от меня в лесу, как настоящий интроверт.

— Рассматривала этот вариант, — буркнула я, отступая, чтобы впустить её.

Она вошла, будто ураган — с пакетом в одной руке и какой-то коробкой в другой, сияя так, что снег на пороге, кажется, начал таять.

— Проходи, — сказала я. — Только, пожалуйста, веди себя тихо. Папа дома.

— О, я обожаю твоего папу, — произнесла она с тем самым подозрительным энтузиазмом, который заставил меня мгновенно напрячься.

— Мы все его обожаем, — ответила я сухо. — Но давай не будем проверять это на практике.

Она понимающе кивнула, но в её глазах мелькнул блеск — тот самый, означающий, что всё равно будет шоу.

Из кухни послышался стук — Чарли ставил кружку на стол. Только не выходи. Пожалуйста, не выходи. Дай мне хотя бы пять минут, прежде чем начнётся катастрофа.

— Добрый день, мистер Свон! — громко, слишком громко сказала Элис, прежде чем я успела даже открыть рот.

Из кухни донёсся приглушённое:

— Э… привет?

Я закрыла глаза.

— Элис, — прошипела я, — я просила тихо.

— Это было тихо, — прошептала она в ответ. — Для меня.

И, не обращая внимания на моё выражение лица, грациозно двинулась по коридору, как будто это был её собственный подиум.

Чарли выглянул из кухни с настороженным, но вежливым видом — полицейский инстинкт в действии.

— Привет, — сказал он. — Ты, должно быть, Элис?

— Именно! — отозвалась она, улыбнувшись так, будто приветствовала члена жюри на конкурсе. — Мы с Беллой вместе готовимся к школьному балу. Я просто хотела привезти ей платье, чтобы она… мм, выглядела как никогда раньше.

Я почувствовала, как лицо горит.

— Мы просто примерим, — быстро вставила я, делая шаг вперёд. — Ничего особенного.

— Ну конечно, — кивнул Чарли, явно не веря ни слову, но с выражением человека, который решил не вмешиваться. — Только не разнесите дом.

— Обещаю! — сказала Элис. — Мы аккуратно.

Она прошла в гостиную и бережно поставила сумку на диван, как будто там лежало что-то живое и хрупкое.

— Итак, — произнесла она с сияющей улыбкой, — готова?

— Элис, — начала я, — если под словом «готова» ты подразумеваешь морально, то нет. Если физически — тоже нет.

— Прекрасно, — сказала она. — Значит, самое время начинать.

Я вздохнула, чувствуя, как в груди постепенно нарастает смесь паники и смеха.

Она действительно привезла платье. И сейчас его покажет. А я, как идиотка, даже не могу решить, боюсь я его увидеть или жду этого с любопытством.

Элис наклонилась, развернула сумку и, с тем самым эффектом фокусника, который достаёт кролика из цилиндра, вытянула изнутри сверкающий кусок ткани.

Он медленно расправился в её руках — струился, блестел мягко, не вызывающе, серебристо, будто светился сам по себе. Не слишком открытый. Не слишком закрытый. Без страз, без бантиков, без излишеств. Просто красивый. Совершенно.

Я молчала.

Элис победно посмотрела на меня.

— Я же говорила, — сказала она тихо, но с таким удовлетворением, будто выиграла мировое первенство по правоте.

Я перевела взгляд с платья на неё.

— Не начинай, — предупредила я. — Я всё ещё могу передумать и надеть толстовку.

— Даже не думай, — отрезала она. — В толстовке ты на этот бал не пойдёшь.

Из кухни донёсся голос Чарли:

— Я вообще-то слышу всё, что вы говорите.

Мы с Элис переглянулись.

— Прекрасно, — прошептала я. — Теперь остаётся только, чтобы он захотел сфотографироваться.

Элис рассмеялась, тихо, искренне, беззаботно. Я покачала головой, но в груди стало немного легче.

Мы поднялись наверх, в мою комнату. Элис шла впереди, как маршал парада — несла платье перед собой с таким выражением, будто в руках у неё не ткань, а дипломатическая миссия, от которой зависит судьба мира.

Я закрыла за нами дверь и, пока она разворачивала свою «реликвию», успела мысленно перебрать весь список возможных катастроф — от «оно не налезет» до «оно идеальное, и я не знаю, что с этим делать».

Когда ткань наконец полностью раскрылась, я невольно замерла. Платье действительно оказалось… правильным. Не слишком блестящим, не чересчур сдержанным, без ненужных деталей. Свет падал на него так, будто в самой материи была какая-то мягкая подсветка. Оно выглядело просто, но дышало уверенностью.

— Я всё рассчитала, — сказала Элис, ловко расправляя подол. —

Цвет универсальный — между серым и лунным. На свету чуть холоднее, в тени теплее.

— Прекрасно, — сказала я. — Ещё скажи, что оно само гладится и читает мысли.

Элис хитро улыбнулась.

— Мысли — вряд ли. Хотя… я бы не исключала.

— Вот именно этого я и боюсь, — пробормотала я, взяв платье из её рук.

Ткань была неожиданно лёгкой, холодной, как вода. Я провела пальцами по шву, поражаясь, насколько аккуратно всё сшито. Ни одного стежка не выпирает, всё ровно, будто не человек шил, а машина с эстетическим чутьём.

Элис повернулась ко мне спиной.

— Ну? Примеряй.

— А ты не собираешься выйти? — уточнила я, но в ответ получила только взгляд из серии «даже не начинай».

— Белла, — сказала она спокойно, — я видела больше платьев, чем ты чашек кофе. Давай, я помогу застегнуть.

— Замечательно, — буркнула я. — Надеюсь, в этот момент у тебя не сработает инстинкт портного.

Она сделала вид, что не слышит. Я вздохнула, аккуратно переоделась и, наконец, подняла глаза на зеркало.

Первой мыслью было, что отражение выглядит неправильно. Не я. Слишком… собранная. Спокойная. Как будто Белла Свон — это не девочка, переехавшая в Форкс, а кто-то, кто случайно вышел из другой эпохи.

Ткань ложилась идеально. Ни складки, ни излишней открытости. Всё на грани — строго, но мягко, просто, красиво. Я медленно повернулась, и платье послушно двинулось вслед, струясь по воздуху.

— Я знала, — выдохнула Элис с удовлетворением, словно художник, глядящий на завершённую картину. — Оно твоё.

Я фыркнула, но во рту пересохло. Потому что, как бы мне ни хотелось спорить, спорить было не с чем. В зеркале отражалась девушка, которую я не узнавала. Она стояла прямо, не сутулилась, не отводила взгляд.

— Элис, — сказала я после паузы, — если отец сейчас поднимется и увидит меня в этом, он упадёт в обморок.

— Отлично, — весело ответила она. — Значит, всё получилось.

Я рассмеялась — тихо, почти беззвучно, но это был настоящий смех.

— Ты неисправима.

— И ты это любишь, — сказала она, сияя.

Я покачала головой, не отвечая. Может, и правда люблю. Когда я наконец выбралась из комнаты, всё ещё чувствуя себя человеком, которого случайно загримировали под героиню чужого фильма, Элис, разумеется, шла следом — довольная, как кот, съевший сметану и расписание на неделю вперёд.

— Только не шумим, — предупредила я, спускаясь по лестнице. — Папа всё ещё где-то внизу.

— Я умею быть тихой, — прошептала Элис.

Ложь, подумала я. Мы сошли на последний пролёт, и именно в этот момент из кухни показался Чарли. В руках у него была кружка с кофе, а на лице — то самое выражение человека, который совершенно случайно открыл дверь не туда и теперь не уверен, в какой вселенной оказался. Он остановился, моргнул, потом посмотрел на меня, потом снова моргнул — медленно, как будто пытался убедиться, что у него не галлюцинации.

— Угу, — сказал он наконец, что в переводе с чарли-свонского значило: что, чёрт побери, происходит.

— Привет, пап, — выдохнула я, чувствуя, как по коже пробежала волна смущения. — Элис просто… ээ, ну ты видишь.

— Понятно, — ответил он, не мигая. — И это… оно?

Я кивнула. Он молча обошёл меня взглядом, но без той отцовской строгости, которой я ожидала. Наоборот — в его глазах промелькнуло что-то вроде растерянного восторга, которого он, конечно, не собирался показывать.

— Ты… мм, — он прочистил горло, — ну… выглядишь как… ну, взрослая. В хорошем смысле.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, что это самый большой комплимент, на который он способен.

Он кивнул, потом перевёл взгляд на Элис, которая сияла как прожектор.

— А это, значит, твоя работа?

— Небольшой вклад в прекрасное, — отозвалась Элис с привычным кокетством.

Чарли кивнул снова, чуть медленнее, чем нужно, но в его голосе, когда он заговорил, прозвучала тёплая нотка — та, что у него всегда появляется, когда он не знает, как выразить благодарность.

— Ну, что сказать… у вас талант, мисс Каллен. Если бы вы открыли магазин, я бы… наверное, не зашёл туда, но порекомендовал бы остальным.

Элис рассмеялась, а я закатила глаза.

— Пап, это, кажется, самый странный комплимент, который я когда-либо слышала.

— Я стараюсь, — сказал он спокойно и сделал глоток кофе, будто хотел спрятать улыбку за кружкой.

Он посмотрел на меня ещё раз — и на этот раз просто кивнул, тихо, без слов.

И этого было достаточно.

— Ладно, — произнёс он, будто возвращаясь на землю, — я пойду… э-э, подышу. Свежим воздухом.

Он ушёл в сторону веранды, всё ещё с той же кружкой, и за его спиной Элис не сдержала довольного смешка.

— Я думаю, — сказала она, — он тобой гордится. Просто не умеет это произносить вслух.

— Я думаю, — ответила я, — он просто пытается осознать, что его дочь вдруг перестала выглядеть как человек, который живёт в толстовках.

— Так или иначе, — сказала Элис с победной улыбкой, — миссия выполнена.

Я посмотрела на своё отражение в стекле двери, где смутно отражалась фигура в серебристом платье, и невольно улыбнулась.

Пожалуй, даже отец не выглядел бы так растерянно, если бы знал, что я сама не до конца понимаю, кто эта девушка, которая стоит на его месте.

***Эдвард***

До балла оставалось меньше недели. Все мои мысли были о нем, о нас с Беллой.

Именно поэтому я не сразу понял, когда именно начался этот раскол. Мы проводили вместе почти всё время — уроки, перемены, прогулки после школы, вечера, которые растягивались дольше, чем следовало. Белла сидела рядом, смеялась моим неудачным шуткам, спорила о книгах, спорила о всём, что могло быть спорным, и в этом споре жила какая-то спокойная, тихая уверенность.

Я думал — всё в порядке. Сейчас я понимаю, что именно в этой уверенности и была ложь.

Первые слухи дошли до меня, как едва слышное эхо — не слова, а интонации. Мысли Джессики, привычно громкие и поверхностные, вдруг приобрели странный оттенок сожаления. «Жаль. Она уезжает. Как глупо, когда всё только началось.»

Я бы, наверное, отмахнулся, если бы не услышал то же самое от Майка, от Анджелы, от десятков других. Всё повторялось как мантра: уезжает, уезжает, уезжает.

Сначала я усмехнулся — детский бред. Но уже к обеду я заметил, что Белла говорит тише, чем обычно, двигается медленнее, чаще смотрит в окно. И когда я коснулся её пальцев — коротко, мимоходом, как мы привыкли, — она не отдёрнула руку, но в её движении было что-то новое. Не напряжение — дистанция. Как будто она мысленно стояла уже где-то дальше, чем мог дотянуться я.

Я знал каждый изгиб её речи, каждую интонацию, каждую паузу. Мог бы с закрытыми глазами сказать, когда она готовится пошутить, а когда — сказать что-то серьёзное. Но теперь между этими паузами поселилось нечто чужое. Маленькая, едва ощутимая доля тишины — как предвкушение.

Она говорила со мной, как всегда — о фильмах, о людях, о снежной погоде, — но каждое слово будто имело ещё один, скрытый смысл, недосказанный, осторожный, как шаг по тонкому льду. Иногда я ловил себя на том, что не слушаю суть, а ищу интонацию — доказательство, что она всё ещё рядом, что она здесь.

А потом, когда мы шли на урок, я спросил:

— О чём ты думаешь?

Она ответила слишком быстро:

— Просто устала.

Ни улыбки, ни раздражения. Просто — устала. И это слово вдруг прозвучало как признание, как трещина под кожей.

Элис была насторожена. Я видел, как она наблюдает за Беллой — с интересом, но без прежней лёгкости. Когда я спросил, что происходит, она сказала, что ничего не видит. Совсем.

Я пытался не показать, что это меня пугает, но внутри всё стянулось. Белла всегда была вне моих мыслей, но в будущем Элис она существовала — как постоянная точка, как часть картины, пусть и размытая. А теперь будто кто-то вырвал этот фрагмент.

— Может, просто временно, — сказал я. — Ты же знаешь, бывают пробелы.

Элис покачала головой.

— Нет. Это не пробел. Это отсутствие. Будто кто-то действительно решил исчезнуть.

Я не нашёл, что ответить.

В среду мы снова сидели вместе на парковке. Она принесла кофе, я сделал вид, что не замечаю дрожи в её пальцах. Солнце скользнуло по капоту, отражаясь в её глазах — спокойных, сосредоточенных, чуть печальных. Всё выглядело нормально. Слишком нормально. Это было страшнее любых слов.

— Ты сегодня молчишь, — сказал я.

— А ты сегодня слишком наблюдательный, — ответила она и улыбнулась.

Я кивнул, сделал глоток, но внутри что-то холодело. Эта улыбка не была защитой — она была маской, почти идеальной.

У машины на прощание я спросил:

— Белла, ты ведь никуда не уезжаешь?

Она посмотрела на меня спокойно, чуть склонив голову, и сказала:

— Все мы когда-нибудь уезжаем, Эдвард. Просто кто-то раньше.

Я хотел рассмеяться — сказать, что это звучит слишком театрально, слишком не-по-Белле, — но не смог. Потому что в её голосе не было иронии. Только спокойствие. И в этом спокойствии я впервые почувствовал настоящий страх.

После того вечера я понял, насколько сильно привязался к ритуалам. К звуку её шагов, к короткому движению плеч, когда она смеётся, к тону её «ну да, конечно», которое значило и согласие, и насмешку, и что угодно между ними.

Без этого мир становился не тише — он становился беззвучным.

Я ловил каждую мелочь — жест, паузу, дыхание — и всё это складывалось в картину, где каждое движение Беллы теперь имело скрытый подтекст.

С каждым днём она казалась всё более прозрачной, как отражение в воде. Протяни руку — и оно исчезнет.

Эта мысль не отпускала. Я не мог сосредоточиться ни на музыке, ни на разговорах с Джаспером, ни даже на тишине леса. Везде была она — и её отсутствие.

Когда я наконец понял, что слух — не просто глупость, было уже поздно. Он стал реальностью, потому что она в него верила. А если она верит — значит, это уже не слух. Я смотрел на неё и понимал: она уходит. Не физически — пока. Но где-то глубоко внутри она уже закрыла дверь. И я не знал, как остановить то, что даже не началось.

Белла всё ещё смеялась, всё ещё дотрагивалась до моего плеча, всё ещё произносила моё имя с тем лёгким оттенком насмешки, который я любил, — но между нами уже стояло что-то, чего не было раньше.

Простая фраза, сказанная не ею, а другими, стала пропастью: Белла уезжает. И теперь весь мой мир, этот хрупкий баланс из контроля и привычек, держался на том, чтобы она просто завтра снова пришла в школу, села рядом и сказала:

— Ты опять слишком много думаешь.

***Белла***

Утро было слишком обычным, чтобы быть безопасным. Снег подтаял, на дороге хлюпала грязь, небо висело низко — то ли туман, то ли облако опустилось прямо на Форкс. Всё казалось серым, ровным, спокойным. Почти идеальным днём, чтобы начать войну.

Я шла к школе, и с каждым шагом план внутри меня креп как бетон. Белла бы, возможно, смирилась. Списала бы всё на «сложные отношения» и «дружеские недоразумения». Но Анна — нет. Анна вежливо улыбается, благодарит за платье, машет рукой вслед милой подруге — и потом методично выстраивает стратегию возмездия.

Проблема была в том, что противник обладал даром предвидения. Значит, играть следовало по его правилам. А это значило — поверить в ложь настолько, чтобы она стала правдой.

Решили проверить меня? Решили поэкспериментировать — одна молчит, когда мне устроили марш-бросок, а второй с этой постановочной заботой наблюдает сбоку, фиксирует каждое движение и думает, что всё под контролем; получайте тогда, вампирушки ненаглядные, мой ответный бросок — не крик, не сцену и не спонтанную истерику, а холодную, продуманную перестановку фактов, когда вы сами руками своими сложите картину моего ухода и эта же картина обрушит на вас ту самую ответственность за ваши игры, потому что я не собираюсь мстить грубо — я заставлю правду работать против вас так тихо и точно, что вы сами себе окажетесь приговором.

В школе пахло мандаринами и дешёвым лаком от гирлянд. Бал маячил как свет в конце тоннеля, и все жили в предвкушении блёсток и драмы.

Идеальная почва для слухов.

На первом уроке, пока миссис Коутс развлекала себя тем, что диктовала даты экзаменов, я обронила фразу — негромко, будто сама себе:

— Всё это уже неважно. Я ведь всё равно уезжаю.

Не громко, но достаточно, чтобы услышала Джессика. А если Джессика услышала — Форкс узнает через два часа.

На второй перемене я повторила то же самое — теперь чуть отчётливей, отвечая Тайлеру, который спрашивал, какой цвет у моего платья.

— Всё равно не понадобится. Через неделю меня уже здесь не будет.

Он округлил глаза.

— В смысле?

— В прямом. Уезжаю к маме, — сказала я, не моргнув.

Слово насовсем я произнесла почти спокойно, но внутри оно легло как камень. Чтобы убедить Элис, мне нужно было убедить саму себя. В этот момент я действительно почувствовала лёгкое, почти реальное ощущение ухода — как будто чемоданы уже стоят у двери, а город за окном постепенно перестаёт быть моим.

К обеду Форкс уже шептался. В столовой я ловила на себе взгляды — любопытные, растерянные, сочувственные. Кто-то спрашивал напрямую, кто-то делал вид, что просто уточняет. Я улыбалась, отвечала спокойно, как человек, уже решивший для себя всё.

Слух распространился с безупречной скоростью. Элис не появилась — значит, пока не почуяла. Хорошо.

А вот Эдвард… он знал. Или начинал догадываться. В какой-то момент я почувствовала его взгляд издалека — холодный, цепкий, как луч рентгена. Он не подошёл, не сказал ни слова, но в его лице было напряжение, которого раньше не было.

Значит, работает.

После уроков я зашла в библиотеку, будто между делом спросить про книги по поступлению в колледжи за пределами штата. Библиотекарь оживилась, пообещала принести справочники. Её восторженный шёпот «Белла Свон собирается поступать?» прозвучал так громко, что можно было смело считать этот пункт выполненным.

Вечером я села за стол, достала старую тетрадь и начала писать — просто, аккуратно, без театральности:

«Пап, я долго думала. Пора двигаться дальше. Я люблю Форкс, но здесь всё слишком тихо. Я не знаю, когда вернусь.»

Письмо выглядело настоящим. Я оставила его на виду, чтобы самой поверить.

На следующий день, когда я проходила мимо парковки, Майк догнал меня.

— Эй, Белла, это правда? Что ты уезжаешь?

Я пожала плечами.

— А если и так?

Он выглядел растерянным, но я уже шла дальше. За его спиной кто-то шепнул: «Серьёзно? Уезжает?»

Слух жил. И рос. Я чувствовала, как во мне просыпается то самое холодное удовлетворение — не радость, не злость, а тихое понимание, что контроль возвращается ко мне.

Вечером, глядя в зеркало, я долго пыталась поймать собственный взгляд. Если всё должно сработать, я действительно должна хотеть уехать. Не просто говорить, а верить.

Понедельник был только началом. К субботе весь Форкс будет знать:

Белла Свон уезжает.

И никто не успеет понять, почему от этой мысли им вдруг стало страшно.

Утро вторника началось с привычного стука дождя по подоконнику и ощущения, что город дышит влажным сонным дыханием. Форкс всегда умел прятать новости в туман — но слухи всё равно находили дорогу, как вода под дверью.

Когда я вошла в школу, воздух был немного другим. Тишина, когда проходишь мимо группы ребят, а разговоры будто обрываются на полуслове. Взгляды — не открытые, но внимательные.

Даже миссис Коутс, передавая мне тетрадь, сказала слишком мягко:

— Белла, ты действительно поедешь к маме?

Я улыбнулась, как человек, привыкший к чужим заблуждениям.

— Да, это так, — сказала я.

Всё шло по плану. Слух жил, дышал, размножался. Теперь он был уже не моим — город подхватил его, как вирус. К третьему уроку я могла бы составить карту распространения.

Джессика — главный транслятор. Майк — подтверждающий источник. Анджела — тихая, но надёжная передатчица через шёпот. Даже Эрик, который вечно занят своими комиксами, шепнул Тайлеру у шкафчиков: «Говорят, Свон уезжает к матери, навсегда».

Я слушала их, как биолог наблюдает за реакцией под микроскопом. Почти профессиональный интерес. Почти. С каждой новой парой удивлённых глаз внутри меня росло странное чувство — смесь облегчения и власти. Никто не подозревал, что всё это спектакль. Даже я.

Потому что, чтобы план сработал, мне приходилось верить в него всё глубже. Когда я повторяла «я уезжаю», это уже звучало не как ложь, а как усталое констатирование факта. И в какой-то момент я поймала себя на том, что начинаю считать дни до субботы не как до бала, а как до отправления.

На большой перемене, когда я шла к своему шкафчику, Элис появилась из-за угла. Она шла быстро, слишком быстро, с той самой лёгкостью, за которой обычно прячется тревога.

— Белла, — сказала она без своей обычной улыбки. — Что происходит?

— В смысле?

— Ты… — она нахмурилась, — ты ведёшь себя странно. И… я чувствую что-то плохое.

Я пожала плечами.

— Может, ты просто устала.

— Не в этом дело, — тихо сказала она. — Раньше всё было ясно. А теперь… будто туман. Я не понимаю, куда всё идёт.

Я посмотрела на неё спокойно, чуть насмешливо.

— Это же Форкс, Элис. Тут всегда туман.

Она попыталась улыбнуться, но в её взгляде было что-то настороженное. Я видела — внутри неё зародилось подозрение, но не уверенность. Значит, план работает.

— Ты не собираешься ничего мне рассказать? — спросила она после паузы.

— О чём? — я открыла шкафчик, достала книги. — О том, что у меня слишком много домашки? Или о том, что ты опять решила видеть то, чего нет?

— Белла, — начала она, но я перебила, глядя на неё ровно:

— Элис, у тебя всё хорошо. Со мной — тоже. Просто… иногда людям нужно уехать.

Я захлопнула дверцу шкафа. Она стояла молча, глядя на меня, а потом кивнула — коротко, резко, будто запомнила каждое слово.

К среде всё стало почти естественным. Я уже не притворялась. Собрала пару коробок, сложила книги, даже сняла фотографии со стены.

Отец удивился, но я ответила просто:

— Хочу прибраться.

Он только кивнул. В моём мире любое «убрать» воспринималось буквально, и это было на руку. Элис не подходила. Не звонила. Не писала. Я знала — она думает. И знала, что видения действительно исчезли.

Иногда я видела её в коридоре: тихая, замкнутая, с прикушенной губой. Эта её хрупкая фигура, обычно такая живая, теперь двигалась чуть осторожнее, будто она боялась разрушить хрупкий баланс.

Ночью я снова открыла своё «прощальное» письмо и перечитала. Слова всё ещё звучали убедительно. Может, даже слишком. Я не просто писала ложь — я её проживала. Каждая фраза впечатывалась в сознание, как код.

«Пора двигаться дальше.»

Да. Пора. Только не в том смысле, в каком все думают. Я выключила свет и осталась в темноте, слушая, как капает вода с крыши. Всё шло по плану.

К субботе Форкс будет знать, что Белла Свон уезжает. И тогда… тогда начнётся самое интересное.

***Эдвард***

Дом Калленов всегда был местом тишины.

Не внешней — там, где стены и полы никогда не скрипят, — а внутренней, той самой, когда каждый умеет держать собственные мысли в порядке.

Но сегодня этот порядок трещал.

Сначала я услышал голос Элис — не просто громкий, а полный того отчаяния, которое редко свойственно ей. Она говорила быстро, сбиваясь, эмоции перескакивали друг через друга, как искры.

«Ты должен что-то сделать! Ты просто стоишь и смотришь, а она… она уходит, Эдвард! Я не вижу, что дальше! Ничего! Это ненормально!»

Я спустился вниз, не торопясь — попытка сохранить спокойствие. В гостиной стояла вся семья. Элис — в центре, как вспышка света в тёмной комнате, руки сжаты в кулаки.

— Ты опять начинаешь, Элис, — сказал Эммет, откинувшись на спинку дивана. — Может, это просто слухи? Люди любят придумывать.

— Это не слухи! — её голос сорвался. — Я ничего не вижу! Совсем ничего! Ни одной линии, ни одной сцены. Как будто Беллы больше нет!

Я почувствовал, как на меня оборачиваются взгляды. Розали скрестила руки.

— Может, она просто передумала играть в твоё шоу, — тихо сказала она. — Люди иногда хотят быть обычными, Элис.

Элис посмотрела на неё почти с мольбой:

— Роуз, ты не понимаешь. Я всегда хоть что-то видела. Даже когда Белла делала что-то неожиданное, я всё равно видела, что изменится. А теперь — пустота.

Я стоял у стены, не говоря ни слова. Слушал. Старался собрать мысли. Но чем больше она говорила, тем сильнее я ощущал, как внутри что-то давит — не страх, не тревога, а смутное ощущение, что она права.

— Эдвард, — сказала Элис вдруг, резко повернувшись ко мне. — Ты чувствуешь её, правда? Ты ведь знаешь, что что-то не так.

Я не ответил сразу.

— Она говорит, что всё хорошо, — наконец сказал я. — Улыбается, как всегда.

— Но ты же видишь, — Элис шагнула ближе. — Видишь, что это неправда.

Я сжал пальцы.

— Да.

В комнате повисла короткая, напряжённая тишина.

— Может, Белле просто нужно пространство, — мягко произнесла Эсми, подходя ближе. — Иногда людям становится страшно от того, что они слишком счастливы. Может, ей нужно время.

Я посмотрел на неё — в её голосе звучала доброта, но глаза выдавали тревогу. Эсми всегда чувствовала нас лучше, чем мы сами. Она видела, как я менялся рядом с Беллой — как во мне появилось что-то живое, то, чего давно не было.

— Время не решает всё, — тихо сказал Карлайл. Он стоял, сложив руки, взгляд спокойный, но внутри — смятение, которое я ощущал. — Иногда нужно вмешаться. Осторожно, но вовремя.

— Она не позволит, — сказала Розали. — Белла слишком гордая. Если она решила уйти — уговоры не помогут.

Её голос был ровным, но я чувствовал — ей тоже нелегко. Розали всегда сторонилась людей, но Беллу приняла. Может, потому что в ней было то, чего ей самой не хватало — тихая, естественная человечность без позы.

— Эдвард, — Элис подошла ближе и схватила меня за руку. — Если ты ничего не сделаешь, она просто исчезнет. Я не говорю это метафорически. Исчезнет.

Я поднял взгляд на неё.

— А если я не могу?

Она смотрела прямо, глаза блестели.

— Тогда кто, если не ты?

Я отошёл к окну, потому что не мог больше выносить всех этих голосов. Снаружи снег медленно ложился на ветви, стекло было холодным.

Она уходит, повторяло что-то внутри, и это звучало не как факт, а как приговор. Я не знал, как реагировать. Как сражаться с тем, чего нельзя увидеть, нельзя услышать. Сколько бы я ни пытался анализировать, в этом не было логики. Белла была рядом. Смеялась, касалась моей руки, говорила о пустяках.

Она не выглядела несчастной, не выглядела той, кто хочет уйти. Но всё вокруг утверждало обратное — и я не мог этого остановить.

Когда я вернулся взглядом к комнате, Элис сидела, сжав колени, Эсми гладила её по плечу, а Джаспер держал ее за руку. Розали отвернулась к окну. Эммет притих — и это было тревожнее всего. Карлайл стоял у камина, его спокойствие трещало, как стекло под давлением.

Я понял, что впервые за долгое время наш дом звучит. Каждый из них что-то чувствует, но никто не говорит вслух. Я хотел сказать, что справлюсь, что разберусь, но слова застряли.

Потому что я сам не верил.

Когда я поднимался к себе, Эсми догнала меня у лестницы.

— Эдвард, — сказала она тихо. — Не позволяй страху решать за тебя.

Я обернулся.

— А если это не страх? — спросил я.

Она улыбнулась грустно.

— Тогда найди в себе то, что сильнее.

Я не ответил. Просто кивнул и ушёл.

Наверху было темно и тихо. Я сел у окна, слушая, как где-то внизу Элис всхлипывает, как Розали медленно закрывает дверь, как Карлайл бродит по дому, делая вид, что ищет книгу.

А потом тишина вернулась — но уже другая, глухая, вязкая. Я закрыл глаза, пытаясь представить, что Белла всё ещё рядом, но даже в воображении её силуэт начинал растворяться, как след на снегу.

Я вошёл так, как входил всегда — без звука, без движения воздуха, просто стал частью комнаты, в которой дыхание Беллы всегда задавало ритм ночи.

Этот дом я знал уже лучше, чем свой. Каждый предмет — его расположение, запах, скрип половиц, тёплая дорожка света, которую оставляла луна, пробиваясь через щели в шторах.

Каждую ночь я приходил сюда, когда тишина мира становилась слишком громкой, а мысли — слишком живыми. Белла не знала. И это было правильно. Это знание разрушило бы всё. Но сегодня даже привычная тишина казалась другой — более тяжёлой, вязкой, будто пропитанной чужим решением, которое я пока не понимал.

Я сделал шаг, ещё один — и сразу понял, что что-то изменилось. В углу, возле шкафа, стояла дорожная сумка. Не раскрытая, не в беспорядке, а идеально собранная, аккуратная, словно экспонат. Рядом — сложенные стопкой книги, перевязанные шнурком, и коробка с надписью её почерком:

«Не выбрасывать».

На кровати — небрежно положенный свитер, тот самый, в котором она обычно ходила по дому, а на подоконнике — кружка, пустая, вымытая и перевёрнутая вверх дном.

Мелочи, но вместе они складывались в нечто похожее на прощание.

Я не подходил сразу. Просто стоял, прислушиваясь. Её дыхание было ровным, но чуть медленнее обычного, как у человека, спящего не глубоко, а настороженно, с внутренней готовностью проснуться.

Я шагнул к столу. Конверт лежал на виду — светлая бумага в темноте комнаты. Почерк узнаваемый: чёткий, немного угловатый, уверенный. Я узнал его мгновенно. Пальцы дрогнули. Я не собирался читать. Сначала — просто смотреть, убедиться, что это не то, чем кажется.

Но глаза всё равно скользнули по строчкам.

"Пап, я долго думала. Пора двигаться дальше. Я не знаю, когда вернусь."

Слова были простыми. Даже слишком. Как будто написаны человеком, уставшим объяснять. Я перечитал снова. Потом ещё раз. Каждая буква, каждая пауза били ровно, без надрыва, но больнее, чем крик.

Я обернулся — взгляд снова упал на чемодан. Плечи сжались сами собой. Она действительно собиралась уйти. Не просто шутка, не эмоциональный жест — всё было слишком точно, слишком системно. Белла, которую я знал, не умела делать «наполовину». Если решила — значит, уже мысленно ушла.

Я подошёл к кровати, опустился на колени, прислушался к её дыханию. Хотел убедиться, что всё это сон, что она всё ещё здесь, в этой комнате, а не уже — где-то дальше, в своей решимости. Я знал, что это неправильно. Что я не имею права быть здесь. Но знал и другое: если уйду сейчас — возможно, завтра уже не будет ни этой комнаты, ни её запаха, ни этой слабой, человеческой тишины, которая каждый раз возвращала меня к самому себе.

Я снова посмотрел на чемодан. Он стоял рядом с дверью — как человек, уже ждущий сигнала.

В ту ночь я не двигался. Не ушёл и не приблизился. Просто остался сидеть в темноте, как привидение в доме, который скоро опустеет.

***Белла***

Я проснулась медленно, будто реальность возвращалась неохотно, соскальзывая с век вместе с остатками сна. Комната встретила меня привычной тишиной — мягкой, плотной, почти уютной, если бы не то ощущение, что в воздухе что-то не так. Я не сразу поняла, что именно — пока взгляд не зацепился за стол.

Письмо.

Я оставила его вчера вечером, положив под лёгким углом, чуть дальше от края, так, чтобы выглядело небрежно, будто я написала и забыла. А теперь оно лежало иначе — ровно, аккуратно, почти парадно. Словно кто-то взял его, прочитал и потом, с той самой выверенной осторожностью, вернул на место, рассчитывая, что я не замечу.

Я села, медленно, будто любое резкое движение могло подтвердить подозрение, которое уже горело внутри.ьПоначалу мозг, как всегда, предложил рациональные варианты: сквозняк, рука во сне, случайность. Всё, что угодно — только не то, что я уже знала.

Потому что знала.

Он был здесь.

Эдвард.

Конечно, Эдвард.

И как я могла вообще забыть? Как можно забыть, что в мою комнату по ночам приходит вампир?

Каждую. Чёртову. Ночь.

Бесшумно. Через окно.

Стоит где-то в углу и смотрит, как я сплю.

От осознания по коже пробежала дрожь — не страх, нет, что-то гораздо хуже. Злость. Та, что подступает не сразу, а растёт медленно, густо, как раскалённый металл под кожей.

Хищник хренов. Следит, значит. Наблюдает. Любуется. Наверное, думает, что это романтично, что он — мой безмолвный страж, а не столетний извращенец, который, вместо того чтобы жить своей вечной жизнью, шастает по ночам к спящей девчонке. Сволочь столетняя. Вампирюга недоделанная.

Я выдохнула медленно, чтобы не рассмеяться от бессильной ярости. Хищник. Идиот. Хищник-идиот с глазами мученика, с этим вечным выражением я знаю, что для тебя лучше. Он, видимо, думает, что может просто заходить, когда ему вздумается, касаться моего воздуха, моего сна, моего пространства — без спроса, без слов, без права.

И он читал. Я это знала. Чувствовала. Он читал письмо. Видел каждую строчку, каждую запятую, которую я писала для отца, а не для него. Видел, что я уезжаю. И, наверное, теперь сидит где-нибудь у себя, в своём безупречном особняке, с лицом трагического мученика, страдает, переживает, как бы всё исправить.

Пусть. Пусть страдает.

Но вот за ночные вылазки — я ему точно устрою. Если он хоть раз подойдёт ко мне с этой своей надменной «заботой» — я ему причиндалы укорочу. Серьёзно. Найду способ. Пилой, осиновым колом, зубной нитью — не важно. Вампирюга недоделанная.

Я медленно встала, подошла к столу, глядя на письмо, и вдруг, сквозь всю злость, почувствовала что-то вроде иронии. Он ведь увидел. Он поверил. Мой план, похоже, сработал быстрее, чем я ожидала. Значит, теперь всё пойдёт по-настоящему.

Я аккуратно взяла письмо, сложила, убрала в ящик.Пусть думает, что я ничего не заметила. Пусть продолжает играть в своего «наблюдателя». Пусть теряет голову. Я же больше не спящая Белла, которую он мог смотреть, не касаясь. Теперь я — та, кто знает.

Я подошла к окну. Небо было серым, тяжелым, воздух — холодным. Снаружи — тишина, ни малейшего следа. Он, конечно, не оставляет следов. Никогда.

Я провела пальцами по стеклу, чувствуя, как внутри всё выравнивается, как злость превращается в холодную, точную мысль. Он думает, что всё под контролем. Он ошибается.

Ни слова. Ни взгляда. Ни намёка, что я знаю.

Кажется, в нашей пьесе новая глава.

Три стука и катастрофа

Я не собиралась ничего менять. После утреннего открытия с письмом решила, что лучшая тактика — делать вид, будто всё идёт по плану, будто я не знаю и не замечаю. То есть — обычный день: кофе в руках, нейтральная улыбка, пара шуток на биологии, вежливое «привет» в сторону Калленов. Ничего особенного, никакой драмы.

Форкс по-прежнему тянул на себя туман, как одеяло. В коридорах всё ещё шептались — слух о моём «уезде» жил, дышал и размножался, как местный микроклимат, но меня это устраивало. Пусть говорят.

Когда я вошла в кабинет биологии, Эдвард уже был на месте. Как обычно — идеальная осанка, руки на столе, взгляд направлен куда-то в окно, будто там происходило нечто более интересное, чем весь этот наш учебный процесс. Только сегодня в этом спокойствии чувствовалось напряжение, почти незаметное, но ощутимое — как звук, который слышишь не ухом, а кожей.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

Он повернулся ко мне чуть медленнее, чем обычно, и коротко ответил:

— Доброе.

Без улыбки, без привычной лёгкости в голосе. Просто вежливое слово, за которым стояло что-то слишком серьёзное. Я села рядом, открыла тетрадь, сделала вид, что погрузилась в конспект. На самом деле мне пришлось буквально заставить себя не смотреть в его сторону.

Тишина между нами растянулась, но не была пустой — она казалась наполненной чем-то невысказанным. Даже миссис Малори, заменяющая учителя, обычно болтливая, задерживалась с включением проектора, будто сама чувствовала, что воздух в классе слишком плотный.

— Ты в порядке? — спросил он наконец, тихо, почти не глядя.

Я подняла глаза.

— Более чем. А что, выгляжу как человек на грани нервного срыва?

Он не улыбнулся. Только покачал головой.

— Просто… ты как будто исчезаешь. Не полностью, но понемногу.

Сказать, что я растерялась, — ничего не сказать. Я даже забыла, что держу ручку, и та едва не выскользнула из пальцев.

— Что? — спросила я слишком быстро.

— Ты становишься другой. Словно не здесь.

Я попыталась усмехнуться, но звук вышел какой-то фальшивый, неровный.

— Может, просто утро. Не все умеют сиять с восьми утра, особенно в Форксе.

Он не ответил сразу. Просто посмотрел — не так, как обычно, не сквозь, не из-под века, а прямо. В этом взгляде не было холодной сосредоточенности, которой он обычно прячется, наоборот — тихое, почти неуверенное участие. Не как у человека, который что-то подозревает, а как у того, кто просто беспокоится.

На секунду я даже забыла, о чём думала. Вся его собранность будто растворилась, остался только этот живой, неловкий Эдвард, который не умеет подобрать правильные слова, но всё равно пытается.

— Просто… ты как будто исчезаешь, — сказал он тихо. — Не полностью, но понемногу.

В голосе не было упрёка — только тревога и то самое странное тепло, от которого трудно отмахнуться. Сказать, что я растерялась, — ничего не сказать.

— Что? — спросила я слишком быстро.

— Ты становишься другой. Словно не здесь.

Я попыталась усмехнуться, но вышло неубедительно.

— Может, просто утро. Не все умеют сиять с восьми утра, особенно в Форксе.

Он не рассмеялся, но уголки губ чуть дрогнули.

— А ты умеешь, — сказал он тихо. — Даже если делаешь вид, что нет.

До конца урока он не произнёс больше ни слова. И я тоже. Но где-то внутри зародилось странное чувство: вместо удовлетворения от того, что план работает, появилось тревожное ощущение, что я нажала не ту кнопку, и теперь что-то действительно начинает рушиться — не снаружи, а внутри.

После урока я попыталась уйти первой, но он догнал меня уже у двери.

— Подожди, — произнёс он тихо, но так, что остановиться было невозможно.

Я обернулась. Толпа вокруг шумела, как всегда после звонка: кто-то смеялся, кто-то стучал книгами по столу, кто-то ругался на домашку. Всё это привычное движение будто затихло на полтона, когда он шагнул ближе.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

— Мы вроде бы как раз этим занимаемся, — попыталась я пошутить, но голос вышел немного сухим.

Он посмотрел внимательно, слишком серьёзно для такой невинной сцены.

— Не здесь. После занятий.

Я кивнула, и он сразу отпустил — коротко, без давления, будто понимал, что каждое слово нужно дозировать. И всё равно сердце почему-то билось так, будто я согласилась не на разговор, а на что-то гораздо большее.

К обеду я уже знала, что разговор будет сложным. Да, я хотела, чтобы он поверил в мой «уезд». На этом и строился весь план: дать им почувствовать, что теряют контроль. Но я и близко не думала, что он отреагирует так. В моём расчёте Эдвард должен был насторожиться, может, стать внимательнее — но не вот это. Не эти взгляды, полные тревоги, не эта тишина, в которой чувствовалось не раздражение, а страх.

Когда я увидела его на парковке, всё сомнение исчезло. Он стоял, как будто ждал не просто разговора, а приговора.

— Белла, — сказал он, когда я подошла, — я не могу сделать вид, что ничего не происходит.

— А что, по-твоему, происходит? — спросила я, стараясь говорить легко.

— Ты собираешься уехать, — произнёс он спокойно, но с какой-то внутренней уверенностью, будто уже давно это понял. — И я не понимаю, почему.

— Иногда так бывает, — ответила я. — Просто нужно сменить обстановку.

Он покачал головой.

— Нет. Это не про обстановку. Это про то, как ты говоришь, как смотришь.

Я выдохнула.

— Или, может быть, ты просто начал смотреть внимательнее.

— Может быть. — Он чуть улыбнулся, но без привычной иронии. — Но чем больше я смотрю, тем сильнее боюсь, что опоздал.

Я замерла. Он не повышал голос, не делал ни шага ближе, но каждое слово будто отмерял осторожно, чтобы не разрушить хрупкое равновесие между нами.

— Эдвард… — начала я, но он перебил:

— Если ты уедешь, всё это закончится. А я… не хочу, чтобы заканчивалось.

Я смотрела на него и пыталась понять, что именно он имеет в виду — «всё это» или нас. Смешно, но я ведь сама запустила эту волну, сама хотела проверить их — Элису, его, всех. Только почему-то не ожидала, что под этой волной первой начну тонуть именно я.

— Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь, — сказала я наконец. — Это просто слухи, Эдвард. Форкс живёт ими, как лес дождём.

Он покачал головой.

— Я слышу, когда ты врёшь.

Вот это было неожиданно. И больно. Не потому что попал — потому что сказал без злости, почти тихо, как человек, который всё уже понял, но всё ещё надеется, что ошибается.

— Может, ты просто слышишь то, что хочешь, — ответила я, стараясь удержать спокойствие.

Он не стал спорить. Просто произнёс:

— Возможно. Но если ты всё-таки поедешь… хотя бы скажи, куда.

Я улыбнулась — машинально, чтобы скрыть дрожь.

— Не волнуйся. Я оставлю записку.

Он сжал губы, будто хотел что-то добавить, но передумал.

— Белла… — сказал он наконец. — Ты правда не понимаешь, как сильно всё это для меня важно?

И вот тогда я замолчала окончательно. Потому что поняла: нет, не понимаю. Не ожидала. Не просчитывала. Он должен был просто волноваться — немного, поверхностно, как друг, как любопытный наблюдатель. А не так. Не с этим тоном, не с этим взглядом, не с этой тишиной, в которой каждое его слово звучало слишком по-настоящему.

После разговора мне нужно было просто уйти. Не убежать — именно уйти, сделать несколько шагов в сторону от школы, подальше от всех этих взглядов, слов и чужого шума. Воздух был влажный, тяжёлый, пах мокрой землёй и хвоей — типичный форксский коктейль, от которого вроде бы не легче, но хотя бы можно дышать.

Я шла без цели, просто слушала, как под подошвами хлюпает гравий, и старалась не думать. Получалось плохо. Его слова всё ещё звенели в голове, будто он сказал их не час назад, а прямо сейчас — «Ты правда не понимаешь, как сильно всё это для меня важно?» Понимаю ли я? Нет. Наверное, и не хочу. Потому что если начну разбираться, то весь этот аккуратно выстроенный план, где каждый шаг рассчитан, рассыплется, как карточный домик.

К тому моменту, как я дошла до стоянки, туман снова начал сгущаться — густой, вязкий, как вата, и казалось, будто сам воздух пытается убедить меня остаться. Но я всё равно направилась к своему старому пикапу. Дверца скрипнула привычно, как старый друг, который жалуется, но всё прощает. Я включила зажигание, мотор фыркнул, потом заурчал — неравномерно, но уверенно. Люблю его за это: не задаёт лишних вопросов, просто едет.

Дорога домой заняла меньше десяти минут. Хвоя темнела, дождь усиливался, дворники скрипели по стеклу, а мысли бегали кругами, как мыши в банке. Я ведь хотела, чтобы он поверил. Это и был смысл всей затеи — показать, что он не контролирует всё и вся, что я могу исчезнуть в любой момент. Но я не думала, что он действительно испугается. Не просто насторожится — а именно испугается.

Я подъехала к дому, уже прокручивая в голове план нормального вечера: чай, душ, книжка — простая терапия против любых драм. Когда я повернула на нашу улицу, фары выхватили из тумана серебристый силуэт у обочины, и сердце у меня сразу ушло куда-то в пятки.

Нет. Нет-нет-нет. Он не мог. Не мог поехать сюда. Но, конечно, мог. Это же Эдвард. Пикап затормозил с визгом, колёса забуксовали в грязи. Я едва не оставила ключ в замке, выскочила из машины и почти побежала по дорожке, на ходу выругавшись — тихо, но от души.

Он стоял у дверей. Уже поднял руку, чтобы постучать.

— Эдвард! — выдохнула я, но поздно.

Три уверенных, гулких удара по дереву. Дверь распахнулась почти сразу. Чарли. В джинсах, в той самой фланелевой рубашке, что пережила больше сезонов, чем большинство местных полицейских, и с кружкой кофе в руке. Он окинул нас взглядом — сперва Эдварда, потом меня, запыхавшуюся, насквозь мокрую, с лицом человека, который только что предотвратил катастрофу на уровне межвидовых отношений.

— Белла? — произнёс он. — Что происходит?

— Ничего! — слишком быстро сказала я. — Совсем ничего! Просто… недоразумение.

Эдвард открыл рот, чтобы что-то сказать, и я почувствовала, как каждая клетка во мне напряглась. Молчи. Ради всего святого, просто молчи. Но он, разумеется, не молчал.

— Простите, сэр, — начал он с той самой безупречной вежливостью, от которой у меня зачесались зубы. — Я хотел поговорить с вами, если вы не против.

Чарли прищурился, явно прикидывая, что за новый тип неприятностей подкатил к его крыльцу в такую погоду.

— Поговорить? Со мной? — переспросил он.

— Да, — спокойно ответил Эдвард. — Это касается Беллы.

Я чуть не застонала.

— Пап, не слушай его, — быстро вставила я. — Он просто… перепутал адрес.

Чарли медленно перевёл взгляд на меня, потом снова на него.

— Это надолго? — спросил он, всё ещё держа кружку в руке.

— Нет! — выпалила я. — Абсолютно нет! Он уже уезжает, правда же, Эдвард?

Но этот упрямец даже не моргнул.

— Если можно, я бы всё-таки хотел пару минут, — сказал он.

Чарли пожал плечами.

— Ну… раз уж пришёл. Заходи.

— Что?! — я почти вскрикнула. — Папа!

— Белла, — сказал он спокойно, — неужели я не могу познакомиться с твоим… другом?

Я открыла рот, чтобы объяснить, что это вовсе не тот «друг», которого стоит пускать в дом, особенно когда он стоит под дождём с выражением мученика на лице, но Чарли уже посторонился.

— Спасибо, сэр, — вежливо кивнул Эдвард и шагнул внутрь.

Я стояла на крыльце, мокрая, взлохмаченная, в полном шоке. Прекрасно. Просто великолепно. План «спокойный вечер дома» официально мёртв. Я последовала за ними в дом, тихо закрыла дверь и услышала, как отец ставит кружку на стол.

— Ну что ж, — сказал Чарли с тем самым тоном, от которого у меня всегда предчувствие беды, — садись, сынок. Рассказывай, что у вас там происходит.

Эдвард посмотрел на меня — коротко, чуть виновато, но без намёка на отступление. А я только подумала: если он сейчас начнёт говорить про мой «отъезд», я реально перееду. Прямо в Тибет.

Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что Эдвард Каллен добровольно войдёт в наш дом и будет сидеть напротив моего отца, я бы рассмеялась. Но вот они — напротив друг друга, через кухонный стол, и между ними кружка кофе, будто мирный трофей, за который ведётся невидимая дипломатическая война.

Я стояла у стены, потому что стул занимать было опасно — могла не выдержать и вцепиться кому-то в плечо. Чарли смотрел на него с тем самым выражением, от которого у всех в Форксе всегда срабатывает инстинкт честного признания.

— Ну? — сказал он. — Ты хотел поговорить. Я слушаю.

Эдвард кивнул — спокойно, ровно, как будто обращался не к шерифу, а к коллеге.

— Да, сэр. Простите за поздний визит. Я знаю, что это не самое подходящее время, но вопрос касается Беллы, и я подумал, что должен… уточнить.

— Уточнить, — повторил Чарли, поднимая бровь. — Что именно?

Эдвард замялся, потом выдохнул.

— Ходят слухи, что Белла собирается уехать. Скоро.

Я застонала. Вслух.

— Пап, это не…

— Тихо, — сказал Чарли, не отводя взгляда от Эдварда. — Я слушаю.

Тот кивнул снова, будто собирался с силами.

— Я просто хотел убедиться, что она уезжает не из-за… семейных причин. Что у вас всё в порядке.

Чарли моргнул. Потом медленно поставил кружку.

— Семейных причин, — повторил он, и голос у него был абсолютно спокойный — тот самый, за которым обычно следует что-то вроде «права у вас нет, сэр».

— Да, сэр, — подтвердил Эдвард. — Простите, если перехожу границы, просто… Белла для меня важна, и я не могу оставаться в стороне, если ей плохо.

В доме повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на полке. Чарли перевёл взгляд на меня.

— Белла. Тебе плохо?

— Нет, — сказала я быстро. — Абсолютно нет. Я в полном порядке.

Потом посмотрела на Эдварда и добавила: — Просто некоторые люди не умеют различать нормальное состояние и драму в трёх актах.

Он сделал вид, что не заметил укола.

— Я не хотел показаться навязчивым, — произнёс он спокойно. — Просто хотел убедиться, что у вас с Беллой нет… недопонимания.

— У нас с Беллой всё отлично, — отрезал Чарли. — Мы ладим, верно?

— Верно, — кивнула я. — Очень ладим. Настолько, что иногда даже не спорим, кто будет выносить мусор.

Чарли глянул на меня коротко, предупреждающе, потом снова на Эдварда.

— Послушай, сынок, я не знаю, что тебе там наговорили, но моя дочь никуда не уезжает. И если она что-то говорила, значит, это было недоразумение.

— Возможно, — кивнул Эдвард. — Просто в школе многие уверены в обратном.

— В школе, — повторил Чарли с лёгкой усмешкой. — Ну конечно.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки.

— Знаешь, Эдвард, я работаю с людьми, которые тоже любят распространять слухи. Обычно это заканчивается отчётом и протоколом. Рад, что в школе всё попроще.

Я уткнулась взглядом в пол, пытаясь не рассмеяться и не застонать одновременно. Эдвард выдержал паузу, кивнул и сказал:

— Извините, если вмешался. Я просто… волновался.

Чарли посмотрел на него чуть мягче, чем я ожидала.

— Понимаю, — сказал он. — Это… достойно. Но на будущее — если что-то случится с моей дочерью, я сам тебе скажу.

— Учту, — ответил Эдвард тихо.

Тишина растянулась, как слишком плотный воздух. Отец перевёл взгляд с Эдварда на меня, потом обратно — и я сразу поняла, что сейчас начнётся.

— Так, — сказал он, слегка кивнув в сторону Каллена. — А ты, собственно, кто Белле приходишься?

Я замерла.

— Пап, может, не сейчас? — попыталась вмешаться я, но Чарли поднял руку, не глядя. — Тихо, — произнёс он тем самым голосом, после которого даже собаки во дворе стараются не лаять. — Я спросил.

Эдвард выдержал паузу, глядя на отца спокойно и вежливо, но я уже чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Мы с Беллой… — начал он.

Нет. Только не говори это. Только не сейчас.

— …идём вместе на школьный бал, — закончил он.

Если бы я могла в тот момент провалиться под пол, в фундамент, в геологические слои и исчезнуть навсегда — я бы сделала это без колебаний.

— Что?! — выдохнула я, но слишком поздно.

Чарли медленно поднял бровь.

— Вместе, говоришь?

— Да, сэр, — абсолютно серьёзно подтвердил Эдвард. — Это неофициально, конечно, но… я хотел, чтобы вы знали.

Ну конечно. Теперь он ещё и честный, благородный и предельно воспитанный. Спасибо, вселенная.

— А я-то думал, — сказал Чарли, прищуриваясь, — что ты просто решил устроить родительский контроль.

Я зажмурилась и тихо простонала:

— Папа, пожалуйста.

— Что? — невозмутимо спросил он. — Я просто уточняю.

— Эдвард, — повернулась я к нему, стараясь говорить сквозь стиснутые зубы, — ты, может, хочешь рассказать ему ещё, в каком цвете твой костюм, и тогда у нас будет полный вечер признаний?

Он чуть улыбнулся — совсем чуть-чуть, виновато, но так, что мне захотелось одновременно ударить его и спрятаться за диван.

— Серебристое, как твое платье — сказал он тихо.

— Отлично, — отрезала я. — Просто прекрасно. Может, сразу покажем фото?

Чарли откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь ситуацией.

— Ага. Ну, теперь многое встаёт на свои места.

— Что именно? — не выдержала я. — Почему ты всё время бегаешь по дому, как перед экзаменом, и почему вчера так нервничала, — сказал он спокойно. — Надо было сразу сказать, что у тебя кавалер.

— Папа! — я не знала, куда деть руки, голос, взгляд — всё мешало.

Эдвард, конечно, стоял идеально спокойно, как будто беседует с сенатором, а не с моим отцом, и только лёгкое движение пальцев выдавало, что он всё же нервничает.

— Рад познакомиться, сэр, — произнёс он, протягивая руку.

Чарли пожал, всё так же сдержанно.

— Угу. Только имей в виду, у нас комендантский час. И это не фигура речи.

— Учту, — ответил Эдвард с безупречным самообладанием. Я хотела сказать хоть что-то, чтобы прервать этот фарс, но слова застряли где-то между злостью и отчаянием. Как вообще это стало моей жизнью?

— Ладно, — наконец сказал Чарли, поднимаясь из-за стола.

— Если вы оба закончили, я пойду досматривать новости.

Он ушёл с видом человека, который получил исчерпывающую информацию и теперь спокоен. Я же стояла на месте, всё ещё чувствуя, как пульс стучит где-то в висках.

— Серьёзно? — прошипела я, когда мы остались одни.

— Бал? Ты выбрал именно этот момент, чтобы сделать заявление века?

Он пожал плечами, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде смущённой улыбки.

— Мне показалось честным сказать правду.

— Правда? — повторила я, едва сдерживая голос.

— Ты только что лишил меня морального права не говорить с отцом об отношениях!

Он вдруг рассмеялся. Настояще, тихо, но с тем самым заразительным оттенком, который я никогда от него не слышала. Не сдержанный смешок, не вежливый полутон — просто чистый смех, будто с него спала вся эта холодная собранность.

— Прости, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Я просто… не могу поверить, что ты остаёшься.

Я моргнула.

— Что?

Он шагнул ближе, и я впервые видела его таким — живым, почти растерянным от радости.

— Белла, ты не уезжаешь, — произнёс он, будто проверяя реальность. — Это же… — он выдохнул, — это просто невероятно.

— Эдвард, тише, — прошипела я, оглядываясь на кухню. — Папа услышит.

— Пусть слышит, — сказал он, и на секунду мне показалось, что он действительно способен петь, танцевать или, не знаю, обнимать весь дом. — Ты не уезжаешь!

— Да, пока нет! — я повысила голос шёпотом, если это вообще возможно. — Но ты сейчас звучишь так, будто выиграл в лотерею!

— Это и есть выигрыш, — сказал он просто, глядя прямо в глаза. — Я думал, что теряю тебя. А теперь — нет.

И он улыбнулся — широко, без своей обычной осторожности, как человек, которому наконец разрешили быть счастливым. Даже голос стал другим — тёплым, свободным, без этой вечной напряжённой сдержанности.

— Ты не представляешь, как я рад, — продолжил он. — Я весь день думал, что всё кончено, что ты просто исчезнешь. А теперь…

— А теперь мой отец подумает, что ты принёс мне кольцо, — буркнула я, но голос почему-то предательски дрогнул. Он засмеялся снова, тихо, но без тени насмешки.

— Пусть думает, что хочет. Главное, что ты здесь.

Я уткнулась взглядом в пол, потому что от его улыбки становилось не по себе — не от страха, а от того, что внутри всё плавилось, будто мне и вправду стало теплее.

— Эдвард, — сказала я, — если ты не перестанешь улыбаться, я выйду на улицу и сама уеду — хоть в Сиэтл, хоть на Луну.

Он не перестал.

Только тихо ответил: — Всё равно найду.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, а потом выдохнула с тихим смешком.

— Ты неисправим.

— Возможно, — согласился он, по-прежнему светясь от счастья. — Но сегодня мне это совершенно не мешает.

Где-то в кухне громыхнула посуда — отец явно решил сделать вид, что случайно слышит каждое слово.

Я тихо простонала и сказала уже шёпотом:

— Пожалуйста, уйди. Пока я не умерла от позора.

Он кивнул, но по его лицу было видно: настроение не испортить уже ничем. Перед тем как выйти, он наклонился чуть ближе и сказал тихо, почти на ухо:

— Я правда рад, Белла. До смешного рад.

И ушёл. Просто так — без драмы, без театра, оставив после себя ощущение, будто в доме внезапно стало теплее. Дверь за ним захлопнулась мягко — без хлопка, без прощальных жестов.Только тихое поскрипывание крыльца и звук дождя, который теперь казался громче, чем минуту назад. Я стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри всё ещё отзывается его смех — этот невозможный, слишком живой звук, который никак не вязался с образом вечно спокойного, невозмутимого Каллена. И, честно говоря, не знала, что с этим делать.

— Так, — раздался за спиной голос отца. — Он ушёл?

Я обернулась. Чарли стоял в дверях кухни, опершись на косяк, с той самой невозмутимой миной, за которой обычно скрываются либо бездна любопытства, либо готовность к допросу с пристрастием.

— Ушёл, — сказала я. — И, надеюсь, навсегда.

— Ага, — протянул он. — Судя по звукам, которые я слышал, он ушёл в отличном настроении.

Я поморщилась.

— Папа, пожалуйста, давай просто сделаем вид, что этого вечера не было.

Он хмыкнул и неторопливо подошёл ближе.

— Сделать вид, что парень, который сиял как рождественская гирлянда, не пришёл ко мне домой в дождь, не заявил, что ведёт мою дочь на бал и не радовался этому так, будто выиграл чемпионат мира?

— Именно, — сказала я. — Отличная версия событий. Давай на ней и остановимся.

Он посмотрел внимательно — слишком внимательно.

— Значит, вы и правда идёте вместе?

Я вздохнула.

— Пап, ну не начинай. Это просто школьный бал, ничего особенного.

— Ага, — сказал он, кивая. — Просто школьный бал, просто Каллен, просто парень, который приехал поговорить со мной о тебе под ливнем. Всё предельно буднично.

Я закатила глаза.

— Ты же сам его впустил.

— Впустил, — согласился Чарли. — Потому что воспитание у меня такое — сначала впустить, потом задавать вопросы.

Он сделал паузу, потом добавил, почти с невинным видом:

— Но, если что, я всегда могу поменять порядок.

— Папа, — простонала я. — Не надо устраивать ему допрос.

— Кто, я? — удивился он. — Я и не собирался. Просто, если он собирается вести тебя на бал, я хочу знать, не собирается ли он после бала вести тебя куда-то ещё.

— Господи, — выдохнула я, прикрыв лицо руками. — Можно я просто не буду существовать следующие тридцать секунд?

Он усмехнулся и отступил, поднимая руки.

— Ладно, ладно. Не злюсь. На самом деле он мне понравился. Вежливый, говорит спокойно, глаза честные. Хотя слегка пугающе честные.

Я опустила руки.

— Вот видишь? Всё прекрасно. Значит, тема закрыта.

— Почти, — сказал он и уже направился обратно в кухню. — Но на всякий случай, если этот парень ещё раз придёт без приглашения, просто предупреди меня заранее. Чтобы я успел спрятать оружие.

— Очень смешно, — буркнула я ему вслед.

— Я серьёзно, — отозвался он.

Я осталась одна, прислонилась к стене и медленно выдохнула. Позже, когда весь дом стих, я лежала в постели, глядя на потолок, по которому пробегали тени от фар редких машин. За окном дождь всё ещё шуршал, но уже спокойно — не ливень, а усталый шёпот. Папа давно закрылся в своей комнате, телевизор затих, и осталась только тишина, в которой слишком громко звучали мои собственные мысли.

Если отбросить весь позор вечера, всё выглядело почти комично. Мой «гениальный» план мести: посеять слух о собственном отъезде, чтобы встряхнуть Эдварда и Элис. Всё шло идеально — пока один бессмертный излишне ответственный вампир не решил, что спасает мою несчастную человеческую жизнь.ьЯ закрыла глаза и тихо рассмеялась.

— Гениально, Белла. Просто шедевр стратегического мышления.

Пожалуй, на будущее стоит добавить пункт номер один в свод правил мести: если в твоём плане задействован Эдвард Каллен, всегда проверяй, не приедет ли он к тебе домой с благими намерениями. Предупредительный пункт номер два: если он приедет — убедись, что отец не дома. И пункт номер три, самый важный: никогда не недооценивай, насколько серьёзно он воспринимает всё, что касается тебя.

Я повернулась на бок, укрылась одеялом и поймала себя на том, что улыбаюсь. Не потому что всё закончилось идеально — нет, наоборот, всё вышло невыносимо неловко. Но где-то под этим слоем стыда и раздражения теплилось другое чувство — лёгкое, упрямое, почти детское. Радость. Он был искренне счастлив, что я остаюсь. Не из вежливости, не из любопытства — просто потому, что это я. И вот с этим осознанием засыпать было и легче, и сложнее одновременно.

Я вздохнула, спрятала лицо в подушку и шепнула в темноту:

— Только попробуй прийти сюда в субботу, Каллен. Клянусь, я сменю фамилию.

Ответом был только тихий стук дождя по стеклу. Хотя, если честно, часть меня не была уверена, что он этот стук не услышал.

Самый счастливый вампир на свете

Утро началось подозрительно спокойно. Ни громких стуков, ни визитов, ни отцовских намёков. Даже дождь, обычно преданный спутник Форкса, будто решил дать мне выходной. Всё выглядело… слишком мирно.

Я уже почти поверила, что жизнь вернулась в привычное русло, пока не вышла из машины на школьной стоянке. Он был там. Конечно. Стоял, облокотившись на свой сверкающий «Вольво», с тем самым лицом человека, который выиграл вселенскую лотерею, подписал мир во всём мире и теперь просто не знает, куда девать радость. Я даже не успела сделать шаг, как он заметил меня — и, кажется, на секунду забыл, что вообще умеет двигаться сдержанно.

— Белла! — сказал он так, будто мы не виделись лет сто.

Я едва не выронила сумку.

— Эдвард, мы расстались вчера. Вчера вечером.

— Да, — кивнул он, абсолютно серьёзно. — Но вчера ты ещё могла уехать.

Я моргнула.

— Это повод так сиять?

Он рассмеялся — тихо, но по-настоящему, с тем самым светом в глазах, который, кажется, способен ослепить даже в пасмурный день.

— Ты не представляешь, как я счастлив.

— О, поверь, представляю, — буркнула я. — Вчера это понял весь квартал, включая почтового голубя.

Он сделал шаг ближе, как будто не слышал сарказма.

— Белла, я серьёзно. Я не спал… Всю ночь я просто думал, как я…

— Только не говори «счастлив», — перебила я. — Мне уже хочется пожалеть, что осталась.

Он засмеялся ещё сильнее.

— Тогда ты точно не знаешь, как это выглядит со стороны.

— Наверное, как человек, выигравший спор с Богом, — сказала я, проходя мимо. — Только, пожалуйста, не улыбайся так сильно. Люди начнут думать, что ты ешь солнечный свет.

Он пошёл рядом, совершенно не обращая внимания на мои замечания.

— Ты не представляешь, насколько всё стало легче, — сказал он. — Как будто мир снова дышит.

— Ага, — ответила я. — И, видимо, только ты заметил.

— Нет, — сказал он спокойно. — Просто я теперь снова могу смотреть на тебя, не думая, что это в последний раз.

Я остановилась. Он — тоже. Смотрел с тем самым неприлично тёплым выражением, от которого хотелось и рассмеяться, и спрятаться под парту.

— Эдвард, — сказала я, — ты же понимаешь, что ты сейчас пугаешь меня своей… радостью?

— Понимаю, — улыбнулся он. — Но ничего не могу с собой поделать.

Он действительно не мог. Сиял, как человек, который впервые в жизни разрешил себе быть счастливым — и теперь не собирался останавливаться.

— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда сделай вид, что ты просто рад пятнице.

— Могу попробовать, — сказал он. — Но только если ты тоже сделаешь вид, что не улыбаешься.

— Я не улыбаюсь, — возразила я автоматически.

Он тихо усмехнулся.

— Конечно.

И, как назло, именно в этот момент я поняла, что действительно улыбаюсь.

К первому уроку я уже смирилась с тем, что сегодня Эдвард не просто в хорошем настроении — он в каком-то новом состоянии материи. Он сиял. Не в прямом, кристаллическом смысле (спасибо облакам), а изнутри, как человек, который наконец получил право дышать полной грудью.

На биологии миссис Малори не успела сказать и пары слов, как он уже разложил приборы, открыл учебник и при этом каким-то образом излучал такое спокойное счастье, что даже самые скептичные одноклассники начали перешёптываться. Джессика, например, уставилась на него с таким выражением, будто перед ней распахнулся портал в параллельную вселенную, где ученики реально рады быть на уроке биологии.

— Что с ним? — прошептала она мне, когда учительница отвернулась.

— Возможно, солнечная перегрузка, — ответила я. — Или внезапный духовный рост.

Джессика прыснула, но Эдвард, конечно же, всё услышал.

— Очень смешно, — сказал он, не поднимая глаз от книги.

— Спасибо, я стараюсь, — ответила я. — А ты можешь убавить сияние хотя бы до уровня «нормальный человек после хорошего кофе»?

Он повернулся ко мне и, разумеется, улыбнулся.

— Не обещаю.

После этого разговора я окончательно поняла, что сопротивление бесполезно. Эдвард Каллен, обычно воплощение ледяного самообладания, сегодня был человеком-праздником. Он даже разговаривал с Майком. С Майком. И — что самое страшное — вежливо.

На третьем уроке я уже начала опасаться, что эта волна счастья заразна: учителя улыбались, Джессика перестала комментировать мою кофту, а Эрик предложил помощь с домашкой. Мир явно сошёл с ума. На перемене я поймала Элиc у шкафчиков.

— Что с ним происходит? — спросила я вместо приветствия.

Она рассмеялась.

— Думаешь, я не вижу? Он с утра такой. Я пыталась сказать ему, что это пугает людей. Он ответил, что ему всё равно.

— Конечно, — вздохнула я. — Потому что теперь у него новая миссия — радоваться жизни с удвоенной скоростью.

Элис лукаво прищурилась.

— А тебе не нравится?

— Это… — я замялась. — Это как смотреть на фейерверк в маленькой комнате. Красиво, но страшно.

Она прыснула.

— О, Белла, — сказала она, — ты даже не представляешь, насколько он счастлив.

— Замечательно, — ответила я. — Осталось только, чтобы он начал петь.

— Думаю, не стоит исключать и этот вариант. Кстати, Белла, все мы счастливы не меньше — сказала Элис и, весело подмигнув, исчезла в толпе.

Я провела рукой по лицу. Самый счастливый вампир на свете. И, конечно, рядом со мной. К обеду ситуация достигла апогея. Он подхватил поднос, дождался меня у выхода из очереди, а когда я подошла, сказал тоном человека, получившего высшую награду мироздания:

— Место держу.

— Надеюсь, не под прожектором, — буркнула я.

— Почти, — ответил он и кивнул на окно, откуда лился редкий солнечный свет. — Смотри, даже солнце сегодня не против.

— Оно просто не знает, с кем имеет дело, — сказала я, садясь напротив.

Он засмеялся, и этот смех был таким лёгким, что даже Анджела повернулась с улыбкой. Я уткнулась в свою бутылку с соком, потому что смотреть на него становилось опасно: в голове начинали появляться мысли, которые точно не входили в мой исходный план. Он говорил немного — просто сидел рядом, ел, иногда бросал короткие взгляды и каждый раз улыбался, будто всё происходящее было для него подарком.

И, что бы я ни говорила себе, часть меня улыбалась в ответ. К концу дня я чувствовала себя одновременно усталой и странно спокойной. Словно весь этот абсурд — его радость, солнце, шепот в коридорах — был чем-то нереальным, но приятным. Когда прозвенел последний звонок, я собирала вещи, а он уже стоял у двери.

— Провожу, — сказал он просто.

— Ты уверен, что не хочешь осчастливить кого-нибудь другого? Например, директора?

Он усмехнулся.

— Сегодня мой приоритет — ты.

— Конечно, — пробормотала я. — Я прямо чувствую себя частью гуманитарной миссии.

Он не ответил. Просто открыл передо мной дверь и, когда я прошла, тихо добавил:

— Мне просто хорошо, что ты рядом.

И вот тут весь сарказм в горле застрял. Я кивнула, не найдя ничего умнее, и пошла дальше — очень стараясь не смотреть на него. Потому что стоило взглянуть, и снова хотелось улыбнуться. А это уже становилось опасной привычкой.

Дома было удивительно тихо. Редкое состояние — не звенящая пустота, а какая-то усталая мягкость. Папа был на смене, телевизор выключен, даже холодильник, кажется, шумел тише обычного.

Я поставила чайник, потом передумала. Чай — это всегда начало размышлений, а сегодня размышления явно были не в мою пользу. День прошёл будто в тумане. Не тот, привычный форксский — а другой, внутренний. Как будто всё происходящее покрыто тонкой дымкой, через которую пробивается что-то слишком тёплое, слишком живое, чтобы я могла притвориться, будто не вижу.

Эдвард. Даже просто имя вызывало странное ощущение — то ли раздражение, то ли нежность, замешанную на усталости. Я бросила сумку на стул, села и уткнулась лбом в ладони.

Что это вообще было сегодня?

Он смеялся, улыбался, говорил со всеми, и весь день — как будто светился. И от этого внутри было что-то не то: будто его радость касалась меня напрямую. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Без причины. Просто потому, что вспомнила, как он сказал «мне просто хорошо, что ты рядом». И от этой мысли стало неловко. Я отдёрнула руку от лица, будто сама себе запрещала.

— Стоп, — сказала вслух. — Нет. Так не пойдёт.

Это не должно было происходить. Всё это — не часть плана. В этой жизни я не собиралась снова туда, где всё рушится от одного слова «люблю». Я знала, чем заканчивается тепло. Я знала, как оно сначала кажется спасением, а потом обжигает. Я уже проходила это: нежность, обещания, радость, которая пахнет кофе и утренним светом, — а потом чужой телефон, женский номер, и мир, падающий в пропасть. После того я научилась выживать без этого. Без ожиданий, без нежности, без зависимостей. Только работа, рутина и спокойствие. Холод безопасен — в нём не больно.

А теперь… теперь этот вампир с глазами цвета старого янтаря смеётся где-то рядом — и всё рушится. Не из-за него, а из-за меня. Я поднялась, прошлась по комнате, пытаясь найти хоть что-то, что бы отвлекло. Отключить мысли, заглушить память. Работало плохо. Потому что где-то под этой тонкой бронёй, где я пряталась от любых чувств, уже теплилось что-то — живое, упрямое, будто кусочек света пробился сквозь бетон.

И я не знала, что с этим делать. Точнее — знала. Игнорировать. Это всегда помогало. Я вздохнула, посмотрела в окно. На улице всё было по-прежнему серым. Форкс дышал туманом, как всегда. Только внутри будто кто-то поставил свечу — маленькую, упрямую, и я не могла заставить себя задуть её.

— Просто усталость, — прошептала я. — Всего лишь усталость.

Когда разум предаёт, остаётся логика. Когда чувства путают, спасает система. Я включила компьютер. Холодный свет экрана мгновенно вернул то ощущение порядка, которое я искала весь день.

Рабочий стол — чист. Папки — аккуратно выстроены. Открыв новый документ, я машинально набрала заголовок: «Восстановление теоретических основ. Анализ старых подходов». Пальцы сразу нашли привычный ритм. Это было почти как дыхание. Текст складывался легко — чётко, структурно, будто где-то в глубине меня всё ещё жила та прежняя версия себя, которая могла писать научные статьи ночами, не замечая времени.

Я снова погрузилась в знакомую вселенную формул, терминов, сухих фактов. Без эмоций. Без хаоса. Всё понятно: каждая реакция имеет причину, каждая система стремится к равновесию. Если бы и с людьми всё было так же.

Я остановилась.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Нет.

Не думать.

Просто работать.

Я вернулась к тексту. Слова ложились ровно, чётко, будто всё происходящее днём было не со мной. Формулировка, уточнение, ссылка на исследование. Так, Белла, молодец. Вот оно — спокойствие. Минут через двадцать я поймала себя на том, что улыбаюсь. Нервно, но искренне. Эта работа — мой дом. Здесь нет предательств, нет фальши. Только структура.

Здесь нельзя потерять себя, если держаться за формулы. Но стоило сделать паузу — и снова всплыло лицо.

Он.

Как стоял сегодня утром, весь светящийся, невозможный, живой. Как сказал: «мне просто хорошо, что ты рядом». Я сжала челюсть и стёрла строчку, которую только что набрала.

Она начиналась со слова «тепло». Даже не помню, зачем я его написала.

— Нет, — сказала я вслух. — Только факты.

Я снова открыла документ и заставила себя писать дальше. Формулы, принципы, данные — всё, что угодно, только не люди. Особенно не он. Прошёл час, потом ещё один. Мир за окном растворился в темноте, экран стал единственным источником света. Голова тихо гудела, пальцы устали, но я не останавливалась. Каждая новая строка была шагом прочь от чувств, прочь от тех опасных мест, где сердце ещё помнит, как болеть.

Когда курсор замер на очередной точке, я поняла, что написала уже десять страниц. Ни одной эмоции. Ни одного лишнего слова. Только данные. И всё равно — внизу, в самой глубине, что-то продолжало тёпло пульсировать.

Я закрыла глаза, устало потерла виски. Это просто химия. Просто мозг, реагирующий на что-то новое. Я открыла глаза, сохранила документ и хмыкнула. Да, химия. Как раз та, от которой я всю жизнь спасалась.

***

Проснулась я не от будильника и не от утреннего солнца — от крика, который мог бы воскресить мёртвого.

— Белла!

Сердце в груди подскочило, а компьютер, на котором я спала лицом, с громким шумом проснулся. Я подняла голову — глаза резало от света, шея ныла, на клавиатуре отпечатался узор, похожий на мини-карту нервного срыва.

— Что?.. — пробормотала я. — Где я?..

Ответ пришёл сам собой — в виде Элис Каллен, стоящей посреди моей комнаты, вся из себя блестящая, возмущённая и вооружённая феном, косметичкой и выражением лица, от которого даже апокалипсис бы притормозил.

— Ты! Спала! — произнесла она с интонацией, будто я совершила государственную измену.

— А… что? — я всё ещё не успевала сообразить, в какой реальности нахожусь.

— Сегодня суббота! — отрезала она. — Пять часов — зимний бал! До него осталось… — она взглянула на часы, — четыре с половиной часа!

— Что?.. — повторила я, уже чуть громче. — Подожди. Сколько времени?

— Половина первого! — Элис буквально кипела. — Я звонила тебе восемь раз! Восемь, Белла! Твой телефон, похоже, умер от тоски без ответа!

Я моргнула, пытаясь вспомнить вчера. Работа. Компьютер. Формулы. Потом… да. Темнота. И, судя по всему, всё остальное — утро, звонки, мир — прошло мимо.

— Я… заснула, — выдохнула я виновато.

— Заснула? — Элис выглядела так, будто я сказала «уехала на север в поисках дзена». — Заснула?! В день бала?!

— Ага, — сказала я, потирая глаза. — Видимо, слишком сильно погрузилась в саморазвитие.

Она закатила глаза, схватила меня за руку и почти силой подняла с кресла.

— Всё, вставай. Душ, волосы, уход, платье, туфли. Я предупреждала, что сегодня день высокой моды, а не жалобных нот.

— Элис, может, кофе сначала?.. — жалобно попыталась я.

— Кофе будет потом. Когда ты станешь человеком, на которого приятно смотреть.

В этот момент в дверях появился Чарли с кружкой в руке. Он окинул сцену взглядом: Элис — как ураган в блёстках, я — в растянутой футболке и с отпечатком клавиатуры на щеке.

Он ничего не сказал. Просто хмыкнул и отступил.

— Понял. — И ушёл. Без комментариев.

— Папа!.. — я почти взвыла.

— Он сам меня впустил, — парировала Элис. — Сказал: «Если Белла опять заснула — пинай». Приятно знать, что у меня теперь союзники.

Я уткнулась лицом в ладони.

— Господи, я реально столько спала?

— Белла, — Элис сложила руки на груди, — если бы не я, ты бы проснулась к Рождеству.

Она уже доставала фен и какую-то подозрительно блестящую коробку.

— Я приготовила всё. Абсолютно всё. Так что молчи и доверься профессионалу.

— А если я просто не пойду? — рискнула я.

Она повернулась ко мне с выражением лица, которое означало: я даже не буду это комментировать. Я вздохнула, но, честно говоря, спорить сил не было. За окном тихо шёл снег — лёгкий, почти прозрачный, и всё это выглядело как сцена из фильма, где героиня внезапно попала в вихрь подготовки к судьбоносному вечеру. Только вот героиня, кажется, не подписывалась.

— Элис, — пробормотала я, когда она ловко разделила мои волосы на пряди. — Ты знаешь, что я вообще не планировала устраивать шоу?

— Это не шоу, — сказала она, улыбаясь в отражении зеркала. — Это твой момент.

Я фыркнула.

— И кто режиссёр?

— Я, конечно. — Она щёлкнула расческой, как дирижёр палочкой. — А теперь, пожалуйста, не двигайся. У нас ещё платье, макияж и, возможно, чудо, если ты не сбежишь.

— Элис…

— Да?

— Я сбегу, — предупредила я.

— Нет, не сбежишь, — сказала она с таким спокойствием, будто видела будущее.

И, скорее всего, видела.

В комнате стоял запах фена, лака и ещё чего-то блестящего, что Элис называла «сияние без компромиссов». На кровати уже лежали какие-то коробки, свёртки и даже бархатная косметичка, размером с чемодан.

— Откуда всё это вообще взялось? — спросила я, наблюдая, как Элис разворачивает очередной контейнер с чем-то сверкающим.

— Магия организации, — ответила она. — И немного логистики.

— Ты доставляешь косметику с логистикой?

— Только если это важно, — сказала она с невинным видом. — А сегодня — важно.

Она работала с сосредоточенностью хирурга: расчёсы, шпильки, пудра, щипцы, что-то блестящее, что-то пахнущее. Я послушно сидела в кресле и чувствовала себя не моделью — объектом реконструкции.

— Элис, я похожа на человека, который идёт на бал? — спросила я, глядя в зеркало.

— Пока — на человека, которого туда ведут насильно, — сказала она. — Но я это исправлю.

Я закатила глаза.

— Можно я хотя бы морально приготовлюсь?

— Нельзя, — ответила она. — Ты начнёшь готовиться морально — и сбежишь физически.

Она наклонилась ко мне, поправила локон, и вдруг её взгляд стал мягче.

— Знаешь, ты сегодня странная.

— Спасибо, — буркнула я. — Хотела именно этого комплимента.

— Нет, не в этом смысле, — Элис чуть улыбнулась. — Не нервная. Просто… будто из другого места. Как будто внутри всё время думаешь о чём-то, но не признаёшься себе.

Я отвела взгляд.

— Наверное, просто устала.

— Угу, — сказала она, явно не веря. — У тебя глаза такие, будто ты кого-то боишься. Но не потому что опасно, а потому что важно.

— Элис, — я сделала глубокий вдох, — если ты сейчас начнёшь психологический разбор, я нырну в окно.

Она рассмеялась.

— Я не начинаю. Просто говорю, что это заметно. Даже Чарли понял бы.

— Отлично, — вздохнула я.

Когда причёска наконец была готова, а я осмелилась поднять глаза, зеркало показало кого-то, кто смутно напоминал меня. Не принцессу — нет. Но девушку, собранную, спокойную, с мягким блеском в волосах и ясным взглядом.

— Угу, — сказала я. — Это я?

— Это ты, — сказала Элис, — просто такая, какой ты себя давно не видела.

Я посмотрела внимательнее — и действительно, где-то под всей косметикой, под блеском и лаком, проступала я. Только другая. Та, что, кажется, всё ещё умеет чувствовать. Элис улыбнулась.

— Теперь платье.

Когда ткань легла на плечи, я на секунду перестала дышать. Платье всё так же мягко струилось, отражая свет, будто внутри спрятана луна. Никаких излишеств, никакой вычурности — просто лёгкость.

— Оно… всё ещё идеально, — сказала я тихо.

— Я знаю, — улыбнулась Элис. — Вещи, созданные с любовью, не портятся.

Я не стала отвечать. Только провела рукой по ткани. В отражении — человек, который вроде бы идёт на бал. Но глаза всё ещё не в бальный вечер смотрят, а куда-то глубже.

— Всё, — сказала Элис, хлопнув в ладоши. — Через час мы выезжаем.

— Через час?!

— Да. У нас ровно шестьдесят минут, чтобы ты пришла в себя, а я убедилась, что ты не сбежала через чердак.

— Прекрасно, — вздохнула я. — Если кто-то спросит, где я была утром — скажи, что восставала из мёртвых.

— Именно так и скажу, — рассмеялась Элис. — Только добавлю: «и выглядела при этом великолепно».

Она вышла на минуту, оставив меня одну. Я посмотрела на себя ещё раз. И подумала: а если я снова позволю себе верить, хоть чуть-чуть — что будет тогда?Но тут же отдёрнула себя. Нет. Не сейчас. Не с ним. Не после того, что уже было. Я глубоко вздохнула.

— Просто бал, — сказала я вслух. — Просто вечер. Просто платье.

Но где-то под этим голосом сердце уже билось так, будто знало — ничего «просто» сегодня не будет.

Смогла успокоиться ровно до тех пор, пока снизу не раздался голос Элис:

— Белла! Он уже здесь!

Я застыла.

— Что?

— Эдвард! — донеслось снизу, на удивление торжественно. — И, если честно, он выглядит слишком хорошо, чтобы заставлять его ждать!

Я закрыла глаза.

— Господи, дай мне сил.

Сердце билось где-то в горле, будто собиралось выскочить и сбежать без меня. Я глубоко вдохнула и медленно вышла из комнаты. Элис, конечно, стояла у подножия лестницы — довольная, как хозяйка премьеры.

— Не волнуйся, — сказала она, — всё будет идеально.

— Да, я уже чувствую запах катастрофы, — пробормотала я.

Но когда я спустилась на несколько ступеней, катастрофа сменилась чем-то другим. Он стоял у входа, в тёмном костюме, строгом, почти старомодном, но идеально сидящем. Его волосы чуть блестели в свете лампы, а глаза — те самые, янтарные, слишком внимательные — смотрели прямо на меня. И всё. Мир будто притих.

Элис расплылась в довольной улыбке. Чарли стоял сбоку, с видом человека, который всё ещё не решил, гордиться ему или начать патруль вокруг дома.

А Эдвард просто смотрел. Не моргал, не двигался, не пытался подобрать слова. Будто впервые увидел что-то, чего не ожидал даже от будущего.

— Белла, — сказал он наконец.

Один раз. Тихо. Будто имя само по себе было откровением. Я спустилась ещё на ступеньку и почувствовала, как воздух стал плотнее. Он улыбнулся — не так, как обычно, не сдержанно, не через силу, а мягко, почти трепетно.

— Ты… — начал он и замолчал.

Потом выдохнул:

— Просто невероятна.

Я не знала, что ответить. Половина меня хотела закатить глаза и пошутить, вторая — просто стоять, потому что двигаться было физически сложно.

— Спасибо, — сказала я наконец. — Ты тоже выглядишь… ну, красиво, в общем.

Он засмеялся.

— Думаю, это комплимент.

— От меня — да, — сказала я.

Элис хлопнула в ладоши.

— Прекрасно. Обмен любезностями состоялся. Теперь вы оба перестанете стоять, как персонажи из старого фильма, и пойдёте на бал.

— Элис, — прошептала я. — А ты не хочешь пойти вместо меня?

— Нет, — сказала она, сияя. — Я уже видела, как ты будешь выглядеть через пару часов. И я ни за что это не пропущу.

— Это угроза?

— Это предсказание, — подмигнула она.

Чарли кашлянул, напоминая о своём присутствии.

— Ладно, — сказал он, — я, пожалуй, сделаю вид, что мне спокойно.

— И очень зря, — пробормотала я.

Эдвард сделал шаг вперёд и протянул руку.

— Готова?

Я посмотрела на его ладонь — бледную, безупречно спокойную, и почему-то почувствовала, как в груди что-то щёлкнуло.

— Нет, — сказала я. — Но пошли.

Он улыбнулся чуть шире.

— Тогда всё правильно.

И когда его пальцы коснулись моей руки, я поняла, что никакая логика, никакие старые принципы не помогут. Потому что тепло, которого я так боялась, уже было здесь — в каждом его движении, в каждом взгляде, и, кажется, в каждом ударе моего собственного сердца.

Машина ехала почти беззвучно. Конечно, у Эдварда не бывает просто «поездки» — только безупречное скольжение по дороге, как будто сам воздух расступается, чтобы не мешать. И это раздражало.

Не то чтобы я хотела, чтобы он ехал хуже — просто хотелось хоть чего-то несовершенного, за что можно было бы зацепиться и не тонуть в этой тишине, где бьётся только моё сердце. Он сидел за рулём, по-прежнему сияя. Не буквально — слава богу, но достаточно, чтобы раздражение во мне росло пропорционально его улыбке.

— Ты сегодня подозрительно тихая, — сказал он.

— Просто пытаюсь не ослепнуть, — ответила я.

Он повернулся ко мне с удивлённо-радостным выражением.

— От чего?

— От тебя, — буркнула я. — Ты светишься, как реклама рождественского чуда.

Он засмеялся — тихо, искренне, и это почему-то только усилило раздражение.

— Прости, — сказал он. — Просто… я не могу это сдерживать.

— Да я заметила, — ответила я. — Форкс, наверное, уже ощутил гравитационные колебания твоего счастья.

Он снова усмехнулся, но не отводил взгляда с дороги.

— Ты сердишься?

— Нет, — солгала я слишком быстро. — Почему я должна злиться?

— Потому что я рад?

Я выдохнула, глядя в окно.

— Потому что ты рад слишком.

Он замолчал, но не выглядел обиженным. Наоборот — что-то в его лице стало мягче, спокойнее.

— Ты правда думаешь, что можно быть «слишком» счастливым?

— Можно, — сказала я. — Особенно когда кто-то рядом пытается быть спокойным, а у него это не выходит.

Он на секунду посмотрел на меня — коротко, но достаточно, чтобы внутри всё снова скрутило.

— Спокойствие переоценено, — произнёс он. — А счастье — нет.

— Спасибо, мистер философ, — отозвалась я. — Только попробуй процитировать Ницше — я выйду прямо на повороте.

Он усмехнулся.

— Обещаю, без цитат. Только факты.

— Какие ещё факты?

— Что я рядом с тобой. Что ты не уехала. Что всё это — происходит.

Я отвернулась к окну, но всё равно чувствовала, как внутри всё кипит. Не от злости. Не от страха. От чего-то гораздо хуже — от нежности. Это чувство расползалось, как тёплый чай по венам, и чем сильнее я пыталась его сдержать, тем больше оно проникало. Я ненавидела эту мягкость, это лёгкое дрожание где-то под рёбрами. Всё, что я строила — дистанцию, самоиронию, спокойствие — рушилось под его улыбкой, как карточный домик.

— Почему ты злишься? — спросил он снова, но уже мягче, почти шёпотом.

— Я не злюсь, — ответила я. — Просто… не люблю, когда меня разоружают.

— А я не воюю, — сказал он.

— Вот именно, — ответила я. — Это и бесит.

Он рассмеялся снова, и я закатила глаза.

— Хватит быть таким довольным. Это опасно для экосистемы.

— Прости, — сказал он. — Просто, если бы ты знала, как я себя чувствую…

— Лучше не надо, — перебила я. — У меня и так мозг кипит.

— Тогда просто знай: всё, что происходит сегодня — лучшее, что могло быть.

Я сжала руки на коленях, чтобы не улыбнуться.

— Только не говори, что ты ещё и романтик.

— Нет, — ответил он, и его голос стал вдруг мягче. — Просто человек, которому повезло.

Я посмотрела на него — коротко, почти случайно. И тут всё внутри, кажется, сорвалось с якоря. Я отвернулась обратно к окну.

Прекрасно, Белла. Поздравляю. Ты официально снова чувствуешь.

Здание школы сияло, как новогодняя открытка. Фонари отражались в мокром асфальте, гирлянды мигали по перилам, и весь Форкс, кажется, решил хотя бы на один вечер поверить, что чудеса случаются. Музыка доносилась из спортзала — глухо, с эхом, будто из другой вселенной.

Я стояла у машины и смотрела, как из окон выливается золотой свет. И впервые за долгое время подумала, что, может быть, я просто не готова ко… всему этому. Эдвард, конечно, выглядел так, будто родился для подобных вечеров: спокойный, собранный, идеально сдержанный — и при этом каким-то чудом всё ещё сияющий. Даже его шаги по снегу звучали уверенно, как будто дорога ему подыгрывала.

— Готова? — спросил он.

— Это риторический вопрос? — уточнила я. — Потому что в этом платье я готова максимум умереть от стресса.

Он усмехнулся, открыл дверь и протянул руку.

— Доверяй процессу.

— Обычно, когда кто-то говорит «доверяй процессу», — пробормотала я, — процесс заканчивается катастрофой.

Тем не менее, я взяла его руку. Она, как всегда, была прохладной, но в этот раз холод не отталкивал — наоборот, будто возвращал в реальность. Внутри уже начинали собираться люди: смех, голоса, гул — всё это сливалось в одну живую волну. Я заметила, как на нас оборачиваются. Конечно. У Каллена и походка, и репутация с эффектом сцены.

— На нас смотрят, — прошептала я.

— Пусть, — сказал он спокойно. — Я привык.

— А я — нет.

— Тогда просто смотри на меня.

Я закатила глаза.

— Ага. Отличный способ не нервничать.

Он засмеялся — тихо, но так, что я почувствовала этот смех кожей. Мы вошли. Воздух внутри был тёплым и пах чем-то сладким — приторным, как воспоминания о школьных фильмах. Музыка стала громче, гирлянды мигали, где-то кто-то визжал от радости, и весь этот шум будто отодвигал мир. Эдвард чуть наклонился ко мне.

— Белла, — сказал он тихо, — ты выглядишь так, будто борешься сама с собой.

— Потому что так и есть, — призналась я. — И, поверь, проигрываю с разгромным счётом.

Он чуть улыбнулся, но уже мягче, спокойнее.

— Тогда выбери тему, — предложил он. — Любую, где не надо анализировать собственную душу.

— Прекрасно. Давай поговорим о чём-нибудь с нормальной структурой, — сказала я. — Музыка, живопись, математика — на твой вкус.

— Начнём с музыки, — кивнул он. — Всё-таки звучит подходяще для бала.

— Музыка — это всегда хорошая идея, — согласилась я. — Особенно если не трогать лирику.

Он усмехнулся.

— Безопасная зона, значит?

— Абсолютно, — сказала я. — Музыка — это порядок, ритм, закономерности. Даже хаос у неё прописан по такту.

— Хм, — задумался он. — Интересно, что ты находишь в этом спокойствие.

— Конечно, нахожу. Это же идеальная система. Никто не перебивает, не спорит, всё звучит как положено.

Он кивнул, чуть повернув голову.

— Значит, ты больше за структуру, чем за эмоции?

— За здравый смысл, — уточнила я. — Если мелодия красивая, мне не нужно знать, какие страдания композитор пережил, когда её писал.

— А если именно страдания сделали её красивой?

— Тогда я предпочитаю не знать, — сказала я. — Пусть остаётся просто красивая музыка. Без лишних трагедий.

Он тихо усмехнулся.

— Ты единственный человек, кого я знаю, кто может так уверенно защищать логику против искусства.

— Я просто практик, — ответила я. — Пусть поэты и гении страдают, а я послушаю результат. Всё честно.

Он чуть покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— А в живописи ты тоже за «результат без драмы»?

— Естественно, — ответила я. — Главное, чтобы краска легла ровно и не осыпалась. Всё остальное — детали.

Он рассмеялся — спокойно, почти по-домашнему, без той хрустальной сдержанности, что обычно пряталась в его голосе. Я поймала себя на том, что улыбаюсь тоже. Не от слов — от того, что этот смех был настоящим.

— Так гораздо лучше, — сказала я, — вот это я понимаю: нормальные темы, без катастроф.

— Обещаю, сегодня никаких катастроф, — тихо ответил он.

— Прекрасно. Тогда держи курс на безопасное общение и культурное обогащение, — подытожила я. — Можем даже устроить викторину: кто больше вспомнит композиторов без трагической биографии.

— Хм, — задумался он. — Это будет короткий список.

— Тем интереснее, — сказала я. — Начинай.

И он начал. А я — слушала. С каждой минутой разговор становился легче, будто вся эта тяжесть, что стояла между нами, просто растворилась. Музыка шумела где-то рядом, но больше не мешала — наоборот, подыгрывала.

Мы нашли свободный столик у стены — небольшой, с гирляндой, которая моргала, будто тоже не выспалась. Музыка гудела где-то сбоку, свет переливался по лицам, и впервые за весь вечер мне стало по-настоящему спокойно.

— Вот так-то лучше, — сказала я, устраиваясь поудобнее. — Никаких вздохов, никакой сцены, просто люди, стол и сносный пунш.

— И немного истории, — заметил Эдвард. — Если ты всё ещё хочешь безопасных тем.

— О да, — ответила я. — История — лучший способ не говорить о себе. Там все страдают уже задолго до нашего рождения, и никто не ждёт, что ты спасёшь мир.

Он усмехнулся.

— Справедливо. Тогда давай попробуем. Твоя эпоха?

— Эпоха здравого смысла, — сказала я. — Но если выбирать из реальных — Возрождение. Мозги проснулись, искусство ожило, и люди наконец начали мыться.

Он рассмеялся.

— Практичный подход, — заметил он. — Тогда я выбираю Античность.

— Конечно, — сказала я. — Идеальные формы, гармония, философия — всё в твоём стиле.

— А ты думаешь, я слишком предсказуем?

— Нет, — ответила я. — Просто ты выглядишь как человек, у которого дома наверняка есть бронзовый бюст Платона.

Он улыбнулся.

— Близко. Только не бронзовый, а мраморный.

— О, прекрасно, — сказала я. — Тогда я приношу в твою коллекцию немного хаоса — у меня бы был портрет кого-нибудь вроде Леонардо, с карандашами в волосах и пятнами краски на рукавах.

— А я подумал бы, что ты — скорее Галилео, — сказал он. — Упрямая, но вежливая.

— Вежливая? — я приподняла бровь. — Вот сейчас обидно.

Он засмеялся, и от этого смеха всё вокруг будто потеплело. Разговор шёл легко, без осторожности, без надрыва. Мы спорили о датах, смеялись над нелепыми решениями древних монархов, и на какой-то миг я даже забыла, что это бал, что вокруг — люди, что кто-то наблюдает.

Я уже открыла рот, чтобы продолжить, когда позади нас раздался голос, от которого я мгновенно сжалась:

— А вот вы где!

Я не успела обернуться, как рядом материализовалась Джессика — сверкающая, пахнущая карамелью и социальным хаосом.

— Я вас ищу! — сказала она громко, как будто объявляла результаты розыгрыша. — Ну всё, теперь мне понятно, почему Белла не танцует!

Я посмотрела на Эдварда. Он, к своему вечному чести, выглядел спокойно — вежливый, почти нейтральный. Я же — как человек, которому только что распахнули дверь в тщательно закрытый бункер.

— Джесс, — сказала я, — здравствуй.

— Привет! — ответила она с искренним восторгом. — Я просто мимо шла и увидела — сидите такие, интеллектуалы. Обсуждаете, наверное, что-то супер-умное, да?

— Историю, — сказала я. — Безопасную и мёртвую.

— Ха! — сказала она. — Историю! То есть ты хочешь сказать, что он пригласил тебя на бал, а вы теперь обсуждаете историю?

— Ага, — кивнула я. — Представляешь? Некоторые люди действительно знают, кто такой Карл Великий.

Эдвард едва заметно усмехнулся, спрятав улыбку в стакане.

— Очень познавательный вечер, — добавил он спокойно.

— Да уж, — сказала Джессика, закатывая глаза. — Только не говори, что вы тут учёную диссертацию пишете. Белла, у тебя же парень, которого все девчонки бы на руках носили, а ты — «Карл Великий»!

— Карл был неплохим лидером, — сказала я, не моргнув.

— О, Боже, — простонала Джессика. — Ты безнадёжна.

— Благодарю, — сказала я. — Это мой устойчивый диагноз.

Эдвард тихо рассмеялся, а Джессика закатила глаза и махнула рукой:

— Ладно, ладно, не буду мешать вашим… интеллектуальным страстям. Но, Белла, если ты не выведешь его на танцпол хотя бы один раз, я лично это сделаю.

Она подмигнула мне, а не Эдварду, с самой искренней улыбкой, потом хлопнула меня по плечу и умчалась, оставив за собой след из парфюма и. счастья? Я выдохнула. Я, как человек, который на собственном опыте знает, что тишина после Джессики — это редкая роскошь, выдохнула и сказала:

— Ну… это было вежливо.

Эдвард усмехнулся.

— Пожалуй, да. На удивление.

Я посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что мне всё-таки неловко.

— Извини, — сказала я. — За всё это. И вообще.

— Не за что извиняться, — ответил он спокойно. — Она просто живёт в мире, где любопытство — форма любви.

Я улыбнулась краем губ.

— Возможно. Но я всё-таки… хочу кое-что понять.

Он вопросительно приподнял бровь, но не стал останавливать. Я встала.

— Я сейчас вернусь.

— Осторожнее с культурными исследованиями, — сказал он, чуть склонив голову.

Я усмехнулась.

— Попробую выжить.

Джессика стояла у стола с пуншем, болтая с Анджелой. Обе смеялись, но без той громкой фальши, что обычно наполняет школьные залы. Когда я подошла, они одновременно повернулись — без враждебности, просто с любопытством.

— Эй, Белла! — сказала Джессика. — Ну что, я не слишком всё испортила?

Я моргнула.

— Честно? Нет. На удивление, нет.

Она засмеялась.

— Отлично. У меня сегодня день без драмы.

Я не знала, с чего начать. Говорить напрямую — не мой стиль. Поэтому я просто наложила себе пунша и сказала:

— Слушай, ты сегодня какая-то… спокойная.

— Это комплимент? — спросила она, усмехаясь.

— Пожалуй, да, — признала я. — Просто я ожидала… ну, другого.

— Меньше доброты, больше яда? — уточнила Джессика с притворной серьёзностью.

— Примерно, — сказала я.

Она хмыкнула.

— Не удивительно. В школе у всех на меня заранее готов сценарий.

— А у тебя — на всех остальных?

— Раньше да, — пожала она плечами. — Но теперь… не особо хочется.

Я нахмурилась.

— «Теперь» — это когда?

Она посмотрела в стакан, покрутила его в руках.

— Когда мама рассказала про тебя.

Я чуть не подавилась пуншем.

— Про меня?

— Ага. Историю. Старую. — Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Про то, как ты, кажется, ещё в начальной школе заставила Джейка уговорить отца сходить к врачу.

Я замерла.

— Подожди… ты об этом знаешь?

— В Форксе, — сказала она, — вообще нет секретов. Просто не все помнят, откуда что началось. А моя мама помнит. Мой отец тогда тоже пошёл провериться — ну, после всей этой шумихи. Если бы не это, — она замолчала, — всё могло быть хуже. Намного. У него была первая стадия рака.

Я не знала, что сказать. Слова будто застряли где-то в горле, а вокруг шум бала вдруг стал приглушённым, далёким.

— Джесс… я… — начала я, но она махнула рукой.

— Не надо. Это не пафосная история. Просто факт.

Она пожала плечами, улыбнувшись чуть грустно.

— Когда мама рассказала мне, я подумала: может, не стоит судить людей заранее. Даже если они кажутся слишком… правильными.

Я молчала. Просто смотрела. Это была всё та же Джессика — блёстки, смех, немного лишних слов, но под всем этим — простая, настоящая благодарность, без театра.

— Так что да, — добавила она. — Я не стерва, ну теперь.

Я рассмеялась, неожиданно легко.

— Да, громкая — это ты.

Она усмехнулась в ответ.

— Ну, хотя бы честно.

Мы стояли какое-то время молча, просто слушая музыку. Потом я сказала:

— Спасибо, что рассказала.

— Спасибо, что спасла, — ответила она просто. — Даже если не знала, что кого-то спасала.

Я кивнула.

— Тогда мы в расчёте.

Она улыбнулась, и в этот момент всё снова стало просто. Не драма, не откровение — просто жизнь.

Когда я вернулась к столику, Эдвард поднял глаза.

— Выглядишь так, будто только что узнала, что мир немного добрее, чем казался.

Я села, усмехнувшись.

— Возможно. Иногда тут тоже случаются хорошие люди. Даже если они носят блёстки и говорят слишком громко.

— Рад это слышать, — сказал он тихо.

— Я тоже, — ответила я. — И, кстати, мы остановились на Возрождении.

Он чуть приподнял уголок губ.

— Удивительно, но да.

— Тогда продолжим, — сказала я. — Только без драмы. Сегодня у нас её лимит исчерпан.

Он улыбнулся.

— Согласен. Без драмы.

Спустя пятнадцать минут музыка сменилась — медленная, без слов, мягкая, словно кто-то специально убавил громкость, чтобы дать людям возможность говорить не голосом. Я сидела, уставившись на гирлянды, и почти забыла, где нахожусь. Всё казалось немного размытым — как будто реальность решила дать передышку.

Эдвард встал. Я подняла глаза, и он посмотрел на меня так, будто ждал именно этого момента.

— Белла, — сказал он тихо. — Потанцуешь со мной?

Я улыбнулась — устало, но без сопротивления.

— А если я откажусь, ты всё равно не отстанешь, да?

— Нет, — признался он.

Я рассмеялась.

— Тогда выбора у меня нет.

Он протянул руку. Я взяла её, чувствуя, как в теле просыпается та самая уверенность, давно неиспользованная, но всё ещё живая. Музыка подхватила — и всё стало просто. Мои шаги — привычные, точные, выверенные. Его движения — ровные, сдержанные, но гибкие. Мы двигались без усилий, будто танцевали не первый раз, а всегда. Ни суеты, ни растерянности — просто плавный, почти безмолвный диалог двух тел, которые понимают друг друга без слов.

Он смотрел на меня — спокойно, не отрывая взгляда, но без притяжения, без давления.

Просто смотрел так, будто видел впервые и не хотел забыть.

— Ты танцуешь идеально, — сказал он тихо.

— Это опыт, — ответила я. — Иногда полезно иметь хобби, кроме сарказма.

Он чуть улыбнулся.

— Думаю, я уже понял, что ты держишь при себе гораздо больше, чем кажется.

— Возможно, — сказала я. — И не факт, что ты хочешь это узнать.

Он не стал спорить. Только шагнул чуть ближе, и наши движения совпали — без малейшего сбоя.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — я раньше думал, что могу всё держать под контролем. Себя, ситуацию, чувства.

Он говорил спокойно, без надрыва, но в голосе сквозила хрупкая честность.

— Но когда я подумал, что могу тебя потерять — всё это вдруг стало неважным.

Я подняла взгляд. Музыка текла фоном, но слова звучали громче любого оркестра.

— Я не прошу ничего, — продолжил он. — Просто… хочу, чтобы ты знала: я не хочу терять тебя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я молчала, потому что любое слово сейчас было бы слишком. Вместо ответа просто чуть сильнее прижалась к его руке и позволила музыке продолжать говорить за нас. Он смотрел прямо, не мигая, и в этом взгляде не было пафоса — только чистое, светлое изумление от самого факта, что всё это реально.

Мы двигались медленно, точно и мягко. Ни один шаг не был ошибкой, ни одно касание — случайным. Когда музыка затихла, я чуть замедлила шаг, но он всё ещё держал мою руку. Не крепко — просто не отпуская.

— Это было не страшно, — сказал он тихо.

— Нет, — ответила я. — Это было… красиво.

Он кивнул.

— Тогда, может быть, не последний раз?

— Посмотрим, — сказала я, улыбаясь.

И это «посмотрим» не звучало как отказ. Просто как обещание, что вечер ещё не закончился.

Когда музыка смолкла окончательно, зал вдруг показался тесным. Слишком много света, слишком много звуков, слишком много мыслей. Я первой отвела взгляд и сказала почти шёпотом:

— Пойдём. Тут душно.

Он кивнул. Без лишних слов. Мы вышли через боковую дверь, в холод. Хорошо, что я взяла с собой жакет. На улице было тихо. Воздух звенел — чистый, свежий, пахнущий снегом и тем особенным форксским туманом, который делает каждый вдох немного глубже, чем нужно. Фонари мерцали, и их свет рассыпался по асфальту, как жидкое золото. Мы шли рядом, медленно. Не касаясь, но и не отдаляясь.

— Сегодня… странный вечер, — сказала я наконец.

— Странный? — переспросил он мягко.

— Да, — ответила я. — В хорошем смысле. Просто… много всего. Слишком много.

Он чуть улыбнулся.

— Понимаю.

— Не уверена, что правда понимаешь, — сказала я. — Для тебя всё это, наверное, просто логичное продолжение чего-то. А для меня — как будто я вышла на лёд, и он трещит.

Он остановился. Я тоже. Между нами повисло то самое молчание — не неловкое, а наполненное.

— Белла, — сказал он тихо, — я не хочу пугать тебя.

— Знаю, — кивнула я. — Ты и не пугаешь. Просто… я не готова.

Он не спросил «к чему». Не уточнил. Просто смотрел, слушая до конца.

— Всё происходит слишком быстро, — сказала я. — Не так давно я была в состоянии полного эмоционального карантина, а теперь… это всё. Бал, ты, слова. Мне нужно время, чтобы не потерять голову.

— Я понимаю, — произнёс он спокойно. — Я не тороплю.

Я чуть усмехнулась.

— Это звучит подозрительно убедительно.

Он улыбнулся, опустив взгляд.

— Просто потому что правда.

На мгновение мы оба замолчали. Снег начал тихо идти — лёгкий, сухой, почти прозрачный. Он ложился на его плечи, на мои волосы, таял мгновенно, оставляя крошечные следы.

— Эдвард, — сказала я после паузы, — спасибо за сегодня.

Он посмотрел на меня и в его взгляде не было ни напряжения, ни сдерживаемого восторга, ни тоски. Только чистое, тихое принятие.

— Тогда, может, на этом и закончим? — спросила я.

— Как скажешь, — ответил он. — Но только если ты пообещаешь, что это не конец.

Я чуть улыбнулась, глядя в сторону.

— Не конец. Просто пауза.

— Пауза, — повторил он, будто проверяя, как слово звучит.

— Хорошее определение.

Мы стояли какое-то время молча, пока снег шёл и редкие фары не отражались в его глазах. А потом я сказала:

— Пошли. Я замёрзла.

— Конечно, — ответил он.

И, как будто это было само собой разумеющееся, подал мне руку, а я взяла.

Дорога обратно была почти беззвучной. За окнами редкий снег ложился на туманную дорогу, фонари отражались в лобовом стекле мягкими бликами. В салоне царила та редкая тишина, когда между людьми уже не нужно слов. Эдвард вёл чуть медленнее, чем нужно, будто не спешил возвращаться к привычному миру. Свет фар скользил по его лицу — ровно, спокойно, и в какой-то момент я подумала, что этот вечер слишком тихий, чтобы быть случайным.

— Тебе холодно? — спросил он, нарушая паузу.

— Нет, — ответила я. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что иногда лучше молчать.

Он чуть улыбнулся.

— Согласен. Особенно если слова могут всё испортить.

— Именно, — сказала я, глядя в окно. — Сегодня был хороший вечер. Не хочется его портить разговорами.

Он кивнул, но я уловила, как уголок его губ всё же дрогнул.

— Тогда пусть он таким и останется.

Я коротко усмехнулась, потом будто вспомнила:

— Дай телефон, пожалуйста. Нужно отцу написать, что я еду домой.

Он молча протянул — аккуратный, тёмный, конечно без отпечатков и следов пыли.

Типичный Эдвард Каллен: даже техника у него будто держала осанку.

— Не сотри мне жизнь, — сказал он спокойно.

— Только нервы, — ответила я, делая вид, что набираю короткое сообщение.

Я задержала телефон в руках чуть дольше, чем нужно. Взгляд скользнул по его профилю — сосредоточенному, спокойному, как будто он даже не подозревал, что прямо сейчас рядом с ним решается что-то большее, чем судьба одного гаджета.

Рука сама опустилась к карману жакета, и телефон исчез внутри — тихо, без звука. Не из каприза. Не из любопытства. Просто… меры предосторожности. На этот раз я не собиралась давать Элис ни шанса вмешаться раньше времени. Ни предупреждений. Ни пророчеств. План должен был остаться моим — чистым, закрытым, до последней точки. Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно.

— Спасибо, — сказала я. — Теперь он не волнуется.

— Это хорошо, — ответил Эдвард, и на мгновение его голос стал мягче, почти человеческим.

Больше мы не говорили до самого дома. Он, разумеется, вышел первым, чтобы открыть мне дверь. Джентльменство у него было не просто привычкой — скорее, рефлексом.

— Спасибо, — сказала я, когда он подал руку.

Мы поднялись по ступеням, шаг за шагом. Снег хрустел под ногами, воздух был чистым, почти звенящим. Я остановилась у двери.

— Спасибо за вечер. И за всё остальное.

— Не благодари, — сказал он. — Я просто рад, что ты осталась.

Я не ответила. Не потому что нечего было сказать — просто не хотела разрушать момент. Он посмотрел внимательно, чуть прищурившись.

— Можно?

Я кивнула. Он взял мою руку — осторожно, будто боялся причинить боль, — и едва коснулся её губами. Никакого пафоса, только чистый, тихий жест. Не признание. Не обещание. Просто факт.

— Спокойной ночи, Белла, — сказал он, отстраняясь.

— Спокойной ночи, Эдвард.

Он улыбнулся — спокойно, по-человечески, и спустился по ступеням, растворяясь в мягком свете фар.

Дверь за мной закрылась тихо. Я на секунду просто стояла, прислонившись к ней, позволяя тишине дома заполнить всё пространство после музыки и света. В гостиной горел свет. Конечно.

— Ну наконец-то, — сказал Чарли, не отрываясь от своей вечной кружки кофе. — Я уж подумал, ты с Калленом улетела на другую планету.

— Очень смешно, — ответила я, проходя внутрь. — Всё прошло без межзвёздных перелётов и человеческих жертв.

Он ухмыльнулся.

— Уже прогресс. Бал-то хоть стоил того?

— Знаешь, — сказала я, снимая жакет, — на удивление да. Никто не упал, никто не подрался, платье уцелело. Прямо научная фантастика.

— А парень? — уточнил он.

— Был вежлив и предсказуем, — ответила я. — То есть абсолютно безопасен.

— Отлично, — сказал Чарли, поднимаясь. — Тогда я могу спокойно ехать на работу.

— Опять ночь?

— Всегда ночь, — усмехнулся он. — Участок без шерифа не выживает.

— Попробуйте хоть раз без тебя, — сказала я, зевая. — Вдруг там будет революция.

— Сомневаюсь, — сказал он, надевая куртку. — Здесь максимум, что может случиться — это спор за последнюю пачку пончиков.

Я усмехнулась.

— Удачи, пап.

Он остановился у двери и обернулся.

— А у тебя, похоже, вечер удался, — сказал он, изучая меня взглядом. — Даже глаза не такие уставшие.

— Просто устала уставать, — ответила я. — Бал, танцы, свет — всё как в кино, только без спецэффектов.

— Хорошо, — сказал он, открывая дверь. — Только не сиди допоздна.

— Конечно, — сказала я.

Он задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, потом просто кивнул и вышел. Машина завелась, фары осветили снег, и через пару минут тишина поглотила двор.

Я осталась стоять посреди кухни, слушая, как дом наконец стал по-настоящему тихим. Никаких шагов, никаких звуков — только гул тишины и мерный тик часов.

Я достала из кармана жакета телефон Эдварда. Холодный, гладкий, идеальный. Экран вспыхнул мягким светом, и моё отражение на секунду стало двойным — я и чужое устройство в моих руках. Вот теперь — всё по плану.

Я знала, где каждый из них будет этой ночью. Элис рассказывала сама — с привычной лёгкостью, не подозревая, что выдаёт все ключи. Розали и Эммет сразу после бала поедут за город, в их дом у озера — «отдохнуть от шума и школьных разговоров». Элис с Джаспером — к какому-то его другу, в нескольких сотнях километров от Форкса: дорога долгая, поэтому они выезжают вечером, чтобы быть на месте к полуночи. Карлайл на смене в больнице — целая ночь дежурства, как всегда перед Рождеством. А Эсме… Эсме уехала заранее — с благотворительным фондом, устроить детям из приюта праздник.

Я улыбнулась. Все дороги свободны, все заняты, все — вне зоны доступа. Дом Калленов — пуст. Полностью. Никаких свидетелей, никаких телепатических подсказок, никаких тревожных видений. Только Эдвард. Один. И теперь ни Элис, ни кто-либо ещё не сможет предупредить его. И папа ему не поможет. Я выключила экран и поставила телефон на стол.

Я стояла посреди комнаты, глядя на идеально ровный, мягкий ковёр и думала: вот он, враг номер один. Красивый, уютный, но абсолютно непрактичный, если ты собираешься устраивать засаду на вампира.

— Прости, приятель, — сказала я ему почти нежно и аккуратно свернула в сторону.

Пол под ним выглядел голым и немного обиженным. Зато теперь — чистое поле для экспериментов. Из-под кровати я достала свёрнутую в рулон плёнку — прозрачную, плотную, гладкую, как совесть у манипулятора. Раскатала по полу, выровняла складки, прижала края книгами. Затем вытащила из-под стола бутылку масла. Хорошего, растительного, идеально скользкого.

— Если уж падать, — пробормотала я, — то с размахом.

Аккуратно вылила струйку, наблюдая, как она растекается, превращая пол в безупречную ловушку. Где-то на фоне играла тихая музыка — и вся сцена почему-то выглядела подозрительно мирной.

Я поставила бутылку обратно, сделала шаг назад и оценила результат. Почти художественно. Минимум усилий, максимум эффективности. Любое существо, решившее появиться через окно без приглашения, получит заслуженный бонус в виде столкновения с законом физики.

На комоде, чуть сбоку, стояла маленькая камера. Неброская, но надёжная. Я включила её, проверила угол обзора — как раз видно и окно, и зону приземления.

— Идеально, — сказала я тихо. — На трёх китах: логика, гравитация и видеодоказательства.

Кто-то бы сказал, что это перебор. Но, честно, после всего, что было, я сочла это просто профилактикой. План первый, конечно, пошёл не по схеме. Хотя… если учитывать, чем он закончился — может, и не зря. Но план второй я берегла давно. Он был точен, выверен и прост, как математическое доказательство:

«Если объект А вторгается в личное пространство субъекта В — объект А должен столкнуться с твёрдой поверхностью при скорости, обратно пропорциональной своей самоуверенности».

Я довольно улыбнулась и выключила свет. Комната погрузилась в мягкую полутьму. Плёнка тихо шуршала под шагами — предвкушение.

— Ну что, мистер Каллен, — прошептала я в темноту, — посмотрим, кто кого.

Я легла, укрывшись одеялом, и закрыла глаза. Спать не собиралась — просто ждала. С лёгким удовлетворением, с чувством, что наконец-то всё снова под контролем.

План два активирован.

***Эдвард***

Когда Белла скрылась за дверью, я ещё некоторое время стоял у крыльца. Не хотел уходить сразу. В воздухе всё ещё чувствовалось её дыхание, лёгкий запах дождя и того особого тепла, что она приносит с собой — будто рядом с ней даже зима смягчается.

Я сел в машину, но не завёл мотор сразу. Просто сидел, держа руки на руле, и ловил странное ощущение, что внутри всё тихо. Не пусто — именно тихо. Как будто привычный гул мыслей, чужих голосов, постоянного фона — вдруг стих. И осталась только она. Тот редкий, ясный момент, когда вечность перестаёт быть тяжестью.

Я выдохнул, улыбнулся сам себе и наконец повернул ключ. Машина завелась мягко, как будто тоже понимала, что громкость сейчас ни к чему. Дорога до дома прошла почти незаметно. Фонари плавали в тумане, снег ложился на капот, и казалось, будто весь Форкс сегодня решил говорить шёпотом.

Я припарковал машину, вышел. Воздух был холодным, прозрачным, живым. Дом — тёмный, без звуков: Элис и Джаспер уже уехали, Розали и Эммет — тоже. Карлайл в больнице, Эсме на благотворительном вечере.

Тишина. И впервые — не одиночество.

Я стоял перед домом, глядя на заснеженные сосны, и чувствовал, что это счастье — оно слишком большое, чтобы его держать внутри. Слишком живое, чтобы просто лечь и закрыть глаза. Поэтому я побежал. Не ради цели. Не чтобы избавиться от чего-то. А просто потому, что тело само просило движения.

Снег под ногами был лёгким, ветви гнулись под порывами ветра. Лес встретил меня мягкой темнотой и звуком ветра в кронах — почти как музыка. Я бежал быстро, но легко, как будто каждый шаг подчинялся ритму какого-то внутреннего дыхания. Ночь не была холодной — наоборот, живой.

И впервые за очень, очень долгое время я не думал ни о прошлом, ни о будущем. Только о настоящем — о каждом мгновении, о каждом вдохе, о том, как хорошо просто быть. Белла не уходила из мыслей, но теперь — не как тревога, не как тайна. А как свет. Как нота, которая наконец нашла своё место в мелодии.

Я остановился на поляне, где снег лежал нетронутым, и поднял взгляд к небу. Тучи разошлись, обнажив луну — бледную, ясную, почти нежную. И я поймал себя на мысли, что если бы у вечности был вкус — он был бы именно таким. Свежим. Тихим. И немного похожим на её смех.

А потом, будто само собой, пришла мысль:

Проверю, дошла ли она домой нормально.

И всё же я двинулся в сторону её дома. Лес был знаком — каждый корень, каждая ветка. Я двигался быстро, почти бесшумно, и всё равно чувствовал, как от каждого шага поднимается тонкий звон снега. Дорога к её дому всегда казалась мне странно короткой. Когда очертания дома проступили между деревьями, я замер. Свет в окнах погас, она уже спала.

Наверное, стоило уйти. Просто развернуться и уйти, оставив её ночь в покое. Но я знал себя слишком хорошо. Один шаг. Ещё один. Я вышел из-за деревьев, и снег тихо скрипнул под ногами. Луна отражалась в окнах, и на секунду дом показался хрупким, почти нереальным — как будто стоит дунуть, и он растворится во сне.

Она спала. Тихо, спокойно, как человек, которому доверяют весь мир. Я стоял у окна, глядя на неё, и чувствовал, как всё внутри выравнивается. Впервые за долгое время мне не хотелось ни анализировать, ни сдерживаться. Просто быть. Шаг — мягкий, точный, беззвучный. Второй — так же. Третий…

И тут реальность решила проверить, насколько крепко я верю в гравитацию. Под подошвой что-то предательски хлюпнуло. Сначала я подумал, что это просто отражение света, но через долю секунды мои ноги уехали в разные стороны с такой скоростью, что я, кажется, успел подумать на трёх языках одновременно.

— Что за… — выдохнул я,

и всё пошло вниз.

Эта секунда растянулась до вечности. Мир медленно перевернулся. Книга со стола взлетела. Стул, стоявший у стены, почему-то решил присоединиться к катастрофе. Мои ноги сделали что-то, что, пожалуй, можно назвать попыткой полёта. И вот я, Эдвард Каллен, существо, которое видело смену эпох, летел через комнату, шлёпаясь в собственную вечность со скоростью падающего пианино. Удар был знатный. С хрустом. С разлетающимися брызгами масла.

И с таким звуком, что где-то за три километра, наверное, проснулся олень и подумал: «Нет, ну это уже чересчур».

Я лежал, не двигаясь, лицом вверх. Пол холодный. Гордость — ещё холоднее. Запах… подсолнечный. И тонкая, пронзительная мысль: Меня победило масло. С кровати донёсся тихий вдох, потом движение одеяла.

Я знал этот звук. Белла.

— …Ты серьёзно? — её голос прозвучал с той самой интонацией, которая обычно предшествует катастрофам мужского достоинства.

Я закрыл глаза. Хотел — на секунду — просто перестать существовать. Но когда открыл, увидел то, что, пожалуй, страшнее любого врага. Белла сидела. Не сонная, не растерянная. Наоборот — предельно спокойная, собранная, с выражением лица, от которого я внезапно понял, что даже бессмертие не спасает от стыда. Одна бровь поднята. Взгляд — ледяной, точный. Голос — ровный, с той интонацией, которая одновременно обещает суд и сарказм.

— Белла, — начал я, чувствуя, как у меня… нет, не дрожит голос — но хочет. — Я всё объясню.

Вышла новая часть в продолжении

Уведомляю всех, что вышла новая глава во второй части «Последняя остановка - Форкс». На всякий случай, так как никто еще не добавлял ее в свою библиотеку