Последняя кицунэ. 1 том

Пролог

Недалеко от поселка Югавара, что на юге префектуры Канагава, травница Татибана Аой стала свидетелем магии…

Солнце давно уже село, но еще не все голоса леса стихли. Где-то впереди в кустах шиповника заливалась зарянка, а в подлеске, шурша листвой, укладывался спать олень. Осень наполняла воздух приятной прохладой, запахом прелых листьев и остывших костров. Стрекот сверчков уже стих, а хризантемы только готовились к цветению.

Аой шла не спеша по знакомой тропе. В сумке мелодично побрякивала посуда, в которой она носила подношение богине Инари — бутылочку сакэ и порцию домашнего абураагэ. Травница ходила на гору помолиться о душе своего покойного сына. По дороге она сорвала несколько метелок сусуки и иногда поглядывала на полную луну через их пушистые хохолки.

С низким гулом темное небо расчертил самолет, но через несколько секунд лес снова задышал первобытно и спокойно.

Вдруг в стороне от тропы, Аой увидела холодный свет, мерцающий среди деревьев, и остановилась. Это был не огонь и не фонарь. Подкравшись ближе, она притаилась за деревом и не поверила своим глазам. Посреди лесной поляны на задних лапах танцевала лиса!

Животное в маске из человеческого черепа кружилось и подпрыгивало, грациозно взмахивая хвостом. Череп то вытягивался в звериный, то вновь обретал человеческие черты, переливаясь голубоватым светом. Черный мех мерцал серебром под полной луной, а маска придавала лисице вид жуткого, величественного демона.

Аой не могла отвести глаз от прекрасного существа, а сердце ее то и дело замирало. Даже лес затих, словно и сам любовался сказочной сценой. Только звезды и луна продолжали красться по небу.

После долгого завораживающего танца поляну осветила ослепляющая вспышка и лиса исчезла. Травница еще немного постояла, прислушиваясь к шепоту ветра в кронах деревьев, и осторожно вышла из своего укрытия. Подойдя к поляне, она увидела обнаженного человека, свернувшегося на земле. Кожа его была белоснежной и будто светилась, отражая свет луны.

Подойдя еще ближе, Аой увидела хорошо сложенную девушку. Похожие на водоросли, длинные черные волосы поблескивали в свете луны, разметавшись по белой коже и земле. Лицо ее напоминало мордашку спящего ребенка, которому снится, как у него отнимают конфету. Это заставило Аой улыбнуться и опуститься на колени рядом с прелестным созданием. Слегка наклонив голову, травница всмотрелась в спящее личико и увидела в нем отражение своего маленького сына, который погиб много лет назад. По плечам Аой едким теплом разлилась тоска и жалость. Ее сын был бы сейчас немногим старше этой девушки. Может, взамен судьба дала ей шанс защитить это хрупкое существо, оставленное на милость леса?

Аой разглядывала чудо на расстоянии вытянутой руки и совсем не думала о том, кем было это существо всего несколько минут назад. Она испытывала странное умиротворение и нежность, глядя на настоящую кицунэ — посланницу Инарисин.

Длинные черные ресницы вдруг распахнулись и травница вздрогнула. Не мигая, создание посмотрело ей прямо в душу холодным и бесчувственным взглядом. Большие глаза янтарного цвета, с вертикальными зрачками, светились и пугали своей неестественностью на человеческом лице. Замерев, Аой больше не умилялась, в ужасе прикидывая сможет ли унести ноги.

Существо вдруг взвилось, прыгнуло в сторону и, сделав несколько шагов на четвереньках, упало в высокую траву. Сердце травницы пропустило удар и бешено заколотилось, призывая бежать без оглядки из этого проклятого леса. Аой слышала, как гулко в висках застучала кровь и ноги будто сами понесли ее через заросли. Запнувшись о корень дерева, она распласталась на земле, уронив сумку. Стекло звякнуло и Аой вдруг пришла в себя. Обернувшись на темные силуэты деревьев позади, она встала.

В голове проносились обрывки почти забытых старинных легенд, которые неутешительно пестрели убийствами. Но вовсе не путники, растерзанные кровожадными клыками кицунэ, и не старцы, истощенные лисьими иллюзиями, были в тех легендах. Суеверные люди истребляли лисиц. Невежественные и жестокие, они перекладывали ответственность за свои несчастья на любопытных и неосторожных существ. Без доказательств зловредности животных забивали палками, спускали на них собак и соблазняли отравленной едой. Покровительство великой Инари не спасло их.

Много ли было случаев, когда люди действительно видели превращение грациозного животного в человека? Были ли они и вправду злыми, эти существа?

Позади в чаще леса послышался всхлип. Аой подняла сумку и веничек из сусуки, вернулась к поляне и осторожно выглянула из-за дерева. В десяти шагах, упав ничком в траву, плакала по-детски, взахлеб, самая обычная девушка. Аой подошла ближе.

Вцепившись покрасневшими пальцами в траву, кицунэ вздрагивала. Белое тело покрылось гусиной кожей. Аой медленно сняла свой ватный хантэн и накинула его на дрожащие плечи существа. Оно вздрогнуло всем телом и повернуло к женщине заплаканное девичье лицо. Большие глаза стали обычными, человеческими темными глазами, и больше не угрожали. Кицунэ снова походила на обиженного ребенка.

— Не плачь, Мори Хикари. Я тебе помогу. Не плачь! — с нежностью произнесла травница и погладила девушку по голове.

Так лисица-ёкай получила свое человеческое имя, буквально означающее «свет леса». А Татибану Аой больше не одолевали сомнения и страх. Ведь дать имя — значит принять.

Луна садилась за лес, близилось утро. Под покровом темноты добрая женщина повела найденную девушку к себе домой, обмотав ее слепящую наготу и хвост своей длинной юбкой. Бедняжка кицунэ не умела говорить и только издавала звуки, похожие на тихое мычание. Двигалась она как пьяная, едва переставляя ноги.

Пробираться по темному лесу было непросто. Госпожа Татибана поддерживала неуклюжую девушку за талию. Они то и дело спотыкались о камни и корни деревьев, но шли вперед.

Травница размышляла о бедной кицунэ. Вот ведь чудо: из обычного зверька да такая красавица получилась. Воистину, велика сила богини Инари! Аой поглядывала на кицунэ и понимала откуда берутся легенды о ёкаях-соблазнителях. Если даже у пожилой женщины сердце дрогнуло, то какова же будет реакция мужчин поселка на такую неземную красоту?

Добравшись до поселка, они пошли по дороге, освещенной редкими фонарями. На улице было тихо, даже собаки молчали. Кицунэ теперь не тряслась от холода и, повторяя за своей спасительницей, шагала увереннее. Когда они подходили к дому Аой, девушка уже с любопытством озиралась по сторонам.

Заведя кицунэ в свой скромный деревянный минка, госпожа Татибана с облегчением вздохнула. Посмотрев еще раз на пустынную улицу, она задвинула сёдзи и включила свет. Аой валилась с ног и решила, что вымоет и накормит Хикари утром. Расстелив футоны посреди васицу, она легла прямо в одежде и поманила гостью к себе.

Девушка уселась рядом, щурясь на яркий свет лампочки. Разглядывая обстановку дома, она принюхивалась к незнакомым запахам. С особым интересом кицунэ рассматривала маленький алтарь с керамическими фигурками лисиц и цветными фотографиями маленького мальчика.

Аой наблюдала за гостьей пока не уснула, а утром обнаружила свою подопечную у себя под боком. Хикари крепко спала, свернувшись клубочком и изредка пофыркивая. Аой не переставала удивляться ее доверчивости. Прямо как только вылупившийся утенок принимает за мать первого встречного, так, видимо, и эта кицунэ прониклась добротой человека. Травница погладила спящую девушку по шелковистым черным волосам и заметила в них седые нити.

— Намаялась, бедная? — шепнула Аой. — Раз уж Инари-сама решила испытать нас, давай постараемся, дочка.

Часть 1. Последняя кицунэ. Деревня стариков

Если охватить наш мир

Он поместится в игольном ушке

Если мы от мира убежим

И никого не будем слушать

Выйдя в солнечный эфир

Превратимся в солнца лучик

Отрывок из песни «Последняя кицунэ»

Tori Totori

Прогретая солнцем грунтовка петляла, поднимаясь в горы. Птицы щебетали, перекликаясь с цикадами. Лес благоухал под жарким июльским солнцем. Облака над горами вдалеке сбивались в причудливые ватные кучи. По дороге шли двое.

Молодая женщина и пятилетняя девочка приехали в Ямакиту на последнем автобусе и, сойдя на конечной, еще целый час пешком добирались до деревеньки, никак не нанесенной на карты.

Женщина сутулилась под тяжестью спортивной сумки, но время от времени весело указывала девочке то на стрекозу, то на цветок у обочины.

— Смотри, там облако, похожее на толстого кота! — воскликнула она, указывая пальцем на горизонт.

— Угу, — глядя в другую сторону, коротко ответила девочка.

Та семенила рядом, настороженно разглядывая окрестности сквозь пушистую рыжую челку. Женщина же вдыхала ароматы горных трав и улыбалась, прикрыв глаза и легонько сжимая маленькую потную ладошку малышки.

На входе в Дзюкай-мура их встретила сухонькая старуха лет семидесяти в синем костюмчике, напоминающем пижаму. Молодая женщина сразу поняла, что у старухи проблемы со зрением. Опираясь на трость, та щурилась и вытягивала голову вперед, пытаясь разглядеть пришельцев.

— Милая, ты из Ямакита-мати пришла? — заговорила бабка шелестящим, но, на удивление, бодрым голосом.

— Мы приехали из Югавары, — поклонилась молодая незнакомка, крепче сжав в руке крохотную ладошку девочки. — Слышала в этой деревне живут одни лишь старики и решила, что им не помешает наблюдение. До города тут далековато.

— Что есть, то есть! — вздохнула старая. — По магистрали ходит междугородний автобус, но до нее поди доберись — полчаса ходу пешком, если не час! А ты, милая, врач, я полагаю?

— Верно, я терапевт, — ответила женщина и, едва сдержав улыбку, бросила взгляд на рыжую макушку рядом. — Мы с дочкой как раз искали уединенное место. Хочется пожить вдалеке от городской суеты и на чистом воздухе…

— Ох, ну этого у нас в избытке! — перебив, воскликнула бабка.

— А может, у вас тут и дом в аренду сдается? — спросила женщина, поправив потрепанную спортивную сумку на плече, и как-то жалко поникли ее плечи. — Нам любой подошел бы.

— А то ж! Имеется такой. Ты давай-ка, меня не жди, иди прямо по улице до поворота, постучись в голубые ворота. Выйдет старый ворчун Сакай — скажи, что Накатоми велела отвести вас к дому Надзимуры, — зачастила старая, активно жестикулируя, будто птица, что вот-вот взлетит. — Это единственный свободный дом, который не стремится развалиться от малейшего дуновения. Осмотрись там, а я пока свяжусь с его хозяином и приду.

— Хорошо, спасибо вам, госпожа Накатоми, — ответила незнакомка, снова поклонилась старухе и с надеждой посмотрела в указанном направлении.

Она была удивлена напористостью полу-слепой бабки, но старуха не задавала лишних вопросов. Даже не спросила ее ли это дочь, не смотря на то, что они не похожи. Может, она украла девочку и скрывается!

Держа молчаливую малышку за руку, женщина пошла по улице. За спиной послышался громкий голос старухи — она позвонила хозяину того самого дома.

Деревня, утопающая в июльской зелени и цветах, выглядела прилично. Относительно новые дома перемешались с традиционными минка, даже старые, заросшие плющом заборы стояли ровно, а дорога была посыпана мелким гравием.

Они остановились у дома со свежевыкрашенными голубыми воротами и невысоким заборчиком. Женщина позвала хозяина и из-за дома тут же вышел седой старик — высокий, худой и грозный.

— Ты еще кто такая? — злобно воскликнул он, на ходу снимая огромные рукавицы.

— Здравствуйте! Вы Сакай-сан? — поклонилась женщина, нацепив свою самую обаятельную улыбку.

— Для такой хамки я Ханаджима-сан! Ишь ты, — криво усмехнулся старик, сдвинул кустистые седые брови и добавил с еще большей резкостью в голосе: — Чего тебе? Будешь втюхивать какие-то новомодные штучки? Мне ничего не надо, кыш!

Женщина застыла, уставившись на деда и хлопая длинными ресницами. Вот же хам! Даже не поздоровался.

Старик подошел ближе к забору и увидел пушистую рыжую головку девочки. Оперевшись локтями о забор, он со скучающим видом протянул:

— А это что за Танпопо у тебя тут?

— Это Юми, моя дочь, — заулыбалась женщина, погладив растрепанную макушку дочки. — Меня зовут Мори Хикари. Извините за беспокойство, Ханаджима-сан. Нас к вам отправила госпожа Накатоми. Мы ищем жилье в вашей деревне.

— А-а-а, ну так бы сразу и говорила, — проворчал старик, не отрывая любопытного взгляда от девочки.

— Она сказала, что вы проводите нас к дому некоего Надзимуры. Кажется так…

Пытаясь сгладить первое впечатление грубого старика, Хикари торопливо рассказывала откуда они с дочкой приехали и почему хотят поселиться здесь — заученная наизусть легенда о свежем воздухе и покое, в которую она и сама почти поверила.

Старик разглядывал Юми, едва не расплываясь в улыбке, и совсем не слушал ее мать, рассеянно кивая.

Рядом с высокой Хикари девочка казалась ему крошечной, едва доставая макушкой до запястья матери. Волнистые волосы до плеч над светло-зеленым платьицем делали ее похожей на яркий цветочек, а взгляд исподлобья и веснушки на вздернутом носу придавали ей вид маленького хмурого лисенка. Девочка была совсем не похожа на мать-японку.

Хикари стало неловко. Она неосознанно оттеснила девочку к себе за спину. Дед хмыкнул, вышел за ворота и только кивнул ей. Она последовала за ним по дороге, держа дочь позади себя.

В деревне было немало заброшенных домов и Хикари рассчитывала на какую-нибудь старую хибару. Однако им сразу предложили хоть и небольшой, но довольно чистый и современный дом.

Домик был небольшим двухэтажным строением на окраине деревни, с видом на долину. С одной стороны его подпирал лес, а с другой — нежилой минка. Позади дома виднелся небольшой сад, заросший травой и шиповником. В доме была вся необходимая мебель и посуда, электричество и водопровод. На первом этаже располагалась гостиная со стеклянными амадо и видом на сад. Кухня, ванная и туалет хоть и были крошечными, но все необходимое в них имелось. Деревянная лестница с забежными ступенями вела на второй этаж, где были две небольшие комнаты по девять татами.

Одна спальня была детской. Подоспевшая Накатоми сообщила, что когда-то хозяин жил здесь с сыном. Обои были светло голубыми с белыми рисунками комет, звезд и планет, а на окне висели синие шторы. В комнате стояла односпальная кровать, письменный стол с книжной полкой и голубой вращающийся стул на колесиках. В стену был встроен небольшой шкаф-купе.

Некоторые из вещей мальчика остались в комнате — под потолком висела деревянная модель самолета, над кроватью — большая карта Японии, а на полке лежали два пожелтевших томика манги. Хоть детская и была для мальчика, маленькая Юми от нее пришла в восторг — до этого у нее никогда не было своей спальни и приходилось делить постель с матерью. А уж о своих книгах девочка и не мечтала — обычно Хикари брала их лишь на время в библиотеке.

— Надзимура души не чаял в своем сыне, а после ухода жены так и вовсе помешался…

В комнате повисла неловкая пауза. Хикари почувствовала нотки печали в голосе старухи, когда та заговорила о хозяине дома, но не стала ни о чем расспрашивать и поджала губы.

Бабка с задумчивым видом оглядела комнату, будто что-то усиленно вспоминая, и вдруг широко улыбнулась Хикари.

— Я позвонила — он дал добро, — непринужденно сказала Накатоми и мельком зыркнула на девочку, что, держась за материну юбку, во все глаза смотрела на диковинный стул. — Живите бесплатно.

— Да что вы? — выдохнула ошарашенная Хикари.

— Все равно пустует. Хоть присмотрите за ним. Тяжело одной ребенка растить, ему ли не знать. Да и я уже стара ходить с проверками на другой конец деревни! — все так же непринужденно отвечала бабка, всем своим видом показывая Хикари, что ничего особенного не происходит.

— Передайте ему большое спасибо! А лучше позвольте позвонить с вашего телефона — я сама его поблагодарю, — не унималась восторженная Хикари, раскланиваясь.

— Не стоит, милая. Надзимура тот еще отшельник, — ответила Накатоми и направилась к лестнице. — Помоги лучше спуститься.

На радостях Хикари подхватила бабку под руку и повела вниз, распинаясь о своем везении. Уже доведя ее до двери, она в ужасе поняла, что оставила Юми наверху с придирчивым дедом. Но не успела и шагу сделать по направлению к лестнице, как увидела Сакая, несущего девочку на руках.

Старик ворковал с Юми, а та с недоумением смотрела на него. Кроме матери, ее еще никто не брал на руки. А с некоторых пор и Хикари говорила, что она уже большая девочка и должна передвигаться на своих двоих.

— Кицунэ-чан согласилась быть моей внучкой! — громогласно сообщил Сакай.

Серьезно посмотрев на Хикари, он тут же заулыбался, повернувшись к Юми. Девочка встревоженно опустила глаза в пол и снова нахмурилась.

Сердце Хикари чуть было не остановилось от слов старика про кицунэ, а взгляд потемнел. Неужели Юми как-то выдала себя? Не закончив свою мысль, женщина услышала объяснение.

— Надо же, и в кого такая уродилась? Прямо настоящая лисичка! — ворковал дед. — Накатоми, видала?

— Да уж видала! — мельком глянув на девочку, недовольно ответила старуха, но тут же улыбнулась Хикари и погладила ее по плечу. — Ну мы пойдем, милая! Устраивайся, а если помощь понадобится, то не стесняйся — приходи. Слышь, старый, на выход!

Дед нехотя опустил Юми на пол, погладил по макушке и улыбнулся. Девочка поглядывала то на него, то на мать, перебирая подол своего короткого платьица.

Дверь за стариками закрылась и Хикари наконец выдохнула. Глядя на растерянную дочку, она плюхнулась на диван, укрытый белой тканью, и поманила дочь, похлопав ладонью по своему колену.

Юми подошла, забралась на колени матери и посмотрела ей в глаза, будто спрашивая: все ли я правильно сделала, мамочка?

Хикари накрутила на палец рыжий локон и чмокнула дочь в висок.

— Нравится тебе наш новый дом? — с улыбкой спросила она, все еще не веря своей удаче.

— Да! Ты видела, там стул на колесиках и две книжки? — вдруг с восторгом воскликнула Юми, указывая пальчиком на лестницу, но тут же опустила взгляд. — А мы надолго здесь?

— Надеюсь, что да. Здесь неплохо, — Хикари обняла дочку, чтобы та не увидела волнение на ее лице. — О чем вы говорили с дедушкой Сакаем?

— Ну, он спросил где мой папа. Я сказала, что не знаю, — смущенно ответила Юми и добавила: — Тогда он спросил буду ли я его внучкой.

— А почему ты согласилась?

— Из вежливости, — с детской непосредственностью ответила девочка и, отстранившись, спрыгнула с колен матери.

Малышка осторожно подошла к раздвижным стеклянным дверям и осмотрела сад за стеклом.

— Ну да, этого деда не мешало бы поучить вежливости! — усмехнулась Хикари.

Поглядывая на чистые стены, высокие потолки и современную мебель, Хикари испытывала легкую эйфорию. Давно им не приходилось жить в просторном, светлом и чистом доме. В акия, что были их жильем последние два года, обычно пахло сыростью и затхлыми татами, а порой голый деревянный пол готов был провалиться от малейшего движения. Непростое было время.

Женщина сидела в гостиной, задумчиво подперев ладонью подбородок. Босая девочка носилась по саду, иногда останавливаясь у цветка или дерева, и поглядывая на мать.

Хикари не могла сдержать улыбку, но сердце щемило от мысли о том, как долго она не хотела признавать этого ребенка. Зачатая кицунэ и человеком, девочка доставила немало хлопот.

Узнав, что беременна, Хикари не могла встать на учет в больнице, потому что не знала, что за существо растет в ее утробе. Беременность протекала без сложностей — ее даже токсикоз не мучал. Когда время подошло, она собрала сумку со всем необходимым и отправилась рожать в лес — ночью, на место, где впервые приняла облик человека. Туда, где восемнадцать лет назад ее нашла деревенская травница Татибана Аой.

Хикари даже допускала мысль о том, чтобы бросить дитя в лесу, если оно родится с отклонениями от человеческой анатомии. Некому было ни помочь ей, ни пристыдить за эти мысли, ведь старой Аой к тому моменту уже не стало.

Роды прошли быстро и легко, несмотря на отсутствие условий. Родилась обычная девочка с темным пушком на голове и голубовато-серыми глазами.

До года она носила дочь в онбухимо на спине. Хикари не оставляла девочку ни на минуту и не могла ее никому доверить. Вдруг дочь все же унаследовала природу кицунэ?

Приходилось работать уборщицей и подрабатывать в поселковом магазинчике, чтобы можно было брать ребенка с собой. Работу врачом пришлось отложить.

Девочка росла молчаливой, но очень подвижной, соответствуя своему имени — Юмико, что значит «ребенок-стрела». Когда Юми начала ходить, Хикари приучала ее не отходить далеко. Но внешность девочки все же вызвала сложности. Со временем ее глаза утратили младенческую синеву и стали лисьими — цвета темного янтаря и с вертикальными зрачками. А волосы отрастали, приобретая рыжий оттенок.

Чтобы не привлекать лишнее внимание, Хикари не причесывала буйные локоны девочки, а необычные глаза скрывались под длинной челкой. С младенчества малышка была обучена матерью не смотреть в лица посторонним людям и убегать, если кто-то с ней заговорит.

Малышка рано начала говорить, а к трем годам уже была главным собеседником Хикари. К четырем она вовсю интересовалась чтением и письмом. Юми показывала себя очень смышленым ребенком, но все же ее детская наивность могла сыграть с ней злую шутку.

Юми не ходила в садик и сверстников видела только издалека. Воспитанием дочки Хикари занималась сама и пристально наблюдала за ней. Юми родилась человеком и не превращалась в лису, как поначалу ее мать, например, испугавшись. Но все же мать беспокоило, что она имела нетипичные для человека глаза, острый слух и хорошее обоняние. Остальные способности могли проявиться в любой момент.

Однажды трехлетняя Юми пришла к матери в обличье чужого ребенка, но с лисьими глазами. Дочь объяснила, что крепко обняла красивую девочку и вдруг стала ею. Хикари поняла, что Юми унаследовала как минимум одну из сил кицунэ — слияние с телом и разумом другого человека. Войдя в чужое тело, девочка растворилась в нем, будто исчезла из этого мира.

Это было катастрофой.

Пытаясь объяснить дочке, что так делать нельзя, и что нужно поскорее вернуть украденного ребенка, Хикари чувствовала, как холодеет затылок. Юми с легкостью отделилась от чужого тела, ожидая похвалы. Но Хикари была в ужасе, стоя на коленях перед двумя трехлетками. Одна девочка походила на рыжего босого беспризорника в мятой мальчишечьей одежде, а другая — на темноволосую принцессу с аккуратным каре, в красном бархатном платьице и блестящих туфельках.

Где-то на детской площадке раздался крик, а за ним пронзительное «мамочка» уже рядом. Увидев обезумевшую мамашу, бегущую через двор больницы, Хикари почувствовала, что прирастает к месту.

— Вы что себе позволяете? — раздалось за спиной. — Я видела, как моя Мичико играла с этой айноко!

Вспыхнув, Хикари мгновенно пришла в себя, вскочила и заслонила растерянную Юми. Сверкнув глазами на нерадивую мамашу, она угрожающе сдвинула тонкие брови и сжала кулаки.

На несколько секунд замерев, встревоженная мамаша лишь открыла рот. Она схватила найденную дочь и понеслась прочь, бормоча что-то бессвязное.

Впервые в жизни Хикари увидела такое выражение лица у смотрящего на нее человека. Мать украденной девочки смотрела на кицунэ с диким ужасом и отвращением, пусть даже не понимая кто перед ней. Это было неприятно, больно и обидно.

— Мамочка, я сделала что-то не так? — раздался растерянный шепот Юми.

Теплая ладошка легонько прикоснулась к ледяным пальцам. Лицо Хикари скривилось в немом рыдании. Снова опустившись на колени перед дочерью, она вдруг испытала прилив безудержного гнева. В глазах потемнело. Схватив рыжеволосую девочку за плечи она изо всех сил встряхнула ее. Девочка лишь пискнула. Ужаснувшись самой себе, Хикари посмотрела на испуганное личико Юми и прижала ее к себе, давясь слезами.

Это был не первый раз, когда молодой матери хотелось причинить боль своему ребенку в целях воспитания. Но ей удавалось остановить себя. Она даже прикрикнуть на девочку не смела, будто чувствуя осуждающий взгляд Аой на своей спине. А в этот раз сдержаться не смогла.

После этого случая им пришлось уехать из родного поселка. Хикари сама не знала, чего боялась, но находиться там, где уже дважды за двадцать лет проявилась магия, она не могла.

Кицунэ и ее дочь начали бродяжничать по провинциям Японии. Это было самое сложное время для Хикари. Хоть сама и не попалась ни разу с момента своего превращения в человека, она тревожилась за Юми. К тому же в родном поселке у нее была хоть какая-то стабильность — постоянная работа и жилье. А скитаясь с маленьким ребенком, она столкнулась с тем, что без применения своих чар не способна ни на что. Ее пугали попытки мужчин сблизиться или помочь, а женщины сторонились ее.

Девочка от этого особо не страдала и все так же доверчиво прижималась к груди матери во сне. Все так же крепко сжимала потной ладошкой ее указательный палец, когда они шли по пыльной дороге — прочь от очередной деревни, где что-то насторожило Хикари.

Она ловила себя на том, что слишком строго одергивает дочь, запрещая ей разговаривать с другими детьми или даже смотреть в их сторону. Посещение педиатра тоже могло обернуться катастрофой в любой момент. Благо, что здоровье Юми было крепким, а изоляция помогала ей не цеплять подряд все детские болезни.

Хикари начала понимать каково было старой Аой растить кицунэ, что то и дело превращалась в лису, подвергая опасности их обоих. Юми же в своей детской наивности ошиблась лишь раз и сразу же усвоила, что сказочные существа не могут жить среди людей открыто. После серьезного разговора с матерью, девочка беспрекословно слушалась.

Иногда, гуляя по лесу или сидя ночью на пустой детской площадке, Хикари наблюдала за Юми и ловила себя то на едком раздражении, то на неистовой нежности к дочке. И от одного, и от другого хотелось выть в голос.

Материнские чувства проснулись в Хикари не сразу и долгое время это тяготило ее. Но она напоминала себе о своей клятве быть хорошим человеком. А быть хорошим человеком — это быть в том числе и хорошей матерью!

Со временем Хикари перестала воспринимать Юми как угрозу и смирилась с тем, что ее дочь тоже кицунэ. С тем, что у нее вообще есть дочь!

Порой ей казалось, что проще было бы исчезнуть — раствориться в лесах, откуда она пришла, увести Юми туда, где нет людей. Но обещание, данное Аой, держало ее в узде. Они не особо приближались к людям, но и не покидали общество совсем. А теперь, найдя приют в этой богом забытой деревне, смогла позволить себе надеяться на спокойную жизнь.

Вечером того же дня дед Сакай принес десяток яиц, свежую курицу, а также мешочек риса и баночку кукурузного масла от Накотоми. Не принимая отказа, старик вручил новой хозяйке корзинку со снедью, хмуро поглядывая по сторонам.

— Негоже ребенку чем попало питаться! Знаю я вас, городских, — брюзжал старый, и Хикари едва сдерживала улыбку, кивая ему с серьезным видом. — Корзину верни потом!

— Вы очень нас выручили, Ханаджима-сан! Что бы мы без вас делали, — с обольстительной улыбкой говорила красавица кицунэ, но впервые в жизни мужчине было плевать, ведь он уже попался, но вовсе не в ее сети. Старик ушел восвояси, что-то недовольно бормоча и потрясая указательным пальцем перед собой. Хикари постояла на крыльце еще несколько минут и, хихикнув, зашла в дом. Сегодня будет пир горой! Осматривая сад она уже присмотрела из чего можно заварить чай — цветки тимьяна в середине июля самые ароматные.

Удача, которой Хикари сначала едва поверила, наполняла сердце радостью, позабытой за время скитаний и лишений. Безмерно уставшая быть настороже, она разрешила себе довериться судьбе и попробовать осесть в деревне стариков.

Хозяйка дома престарелых

Обретя дом, Хикари и Юми еще несколько дней обустраивались и почти не выходили из своего убежища. Нужно было прибраться в пыльном доме, много лет простоявшем без хозяина. Хикари затеяла генеральную уборку, а дочь активно ей в этом помогала. Выбивая коврики и просушивая одеяла, в перерывах они носились по саду, валялись в траве. И смеялись — тихонько, оглядываясь по сторонам, чтобы не привлечь лишнее внимание.

— Хорошо здесь, да? — с блаженной улыбкой спрашивала дочку Хикари.

— Ага-а-а, — довольно тянула девочка. — Хорошо купаться в теплой воде и каждый день есть горячий суп!

— Это точно!

Однако, вскоре жители деревни потянулись со всех сторон, чтобы поприветствовать новых соседей. Старики несли гостинцы для девочки, которую видели лишь мельком, заглядывая через забор. Приносили конфеты, сладкие пирожки и фрукты.

Юми же, приученная скрываться, по приходе соседей убегала в свою комнату. Но общительные старики, заинтересованные необычной девочкой, не сдавались.

Хикари поняла, что нужно брать инициативу в свои руки. Иначе это паломничество закончится не скоро! Нужно было самой обойти дома стариков, познакомиться со всеми поближе, произвести хорошее впечатление и сместить их внимание с дочери на себя. Она ведь уже обмолвилась, что является терапевтом, а это для кучки живущих на отшибе стариков было истинным благословением.

Сердце предчувствовало перемены, а желание снова стать медработником спустя столько лет заставляло его ускоряться в предвкушении.

Когда-то, еще задолго до рождения дочери, вдохновленная рассказами односельчан о подвигах приемной матери, Хикари загорелась желанием стать врачом. Правда свою мечту она исполнила нескоро. Принятая под крыло Татибаны Аой, кицунэ не сразу осознала, как ей повезло встретить эту женщину, ведь, обратившись человеком, она не умела даже говорить.

Госпожа Татибана когда-то была медсестрой в столичной больнице. Когда ее пятилетнего сына, заболевшего лейкемией, не спасла современная медицина, женщина впала в отчаяние. После его смерти она перебралась в небольшой поселок и стала лечить людей при помощи народных средств.

Поддержка соседей и желание помогать вернули ей вкус к жизни. При любых недомоганиях люди приходили за советом к ней. Даже когда в поселок провели телефонную линию и можно было вызвать скорую, за первой помощью бежали к Татибане Аой.

После памятной встречи на зачарованной поляне одинокая Аой решила сохранить секрет новоявленной кицунэ и подарить ей всю свою нерастраченную материнскую любовь.

Женщина верила, что и животное, и человека определяет не происхождение, а воспитание. Стоит лишь приглядеться к характеру и станет ясно какой подход необходимо избрать!

В первый же день Аой поняла, что лисья богиня Инари подкинула ей нелегкое испытание. Кицунэ была совершенно незрелой, хотя на вид ей было около двадцати лет. Человеческую речь она не понимала, а потому даже на пальцах рассказать о себе ничего не могла. Женщина подозревала, что Хикари и не помнила своей прошлой жизни, и даже если сталкивалась с людьми, то, скорее всего, инстинктивно убегала от них.

Аой занималась своими обычными делами и поглядывала на любопытную девушку. Та везде совала свой нос. Прямо как младенец, научившийся ползать. Женщина отбирала у Хикари предметы, которые та тянула в рот, и пыталась объяснить для чего они нужны. Девушка внимательно слушала и иногда пыталась повторить некоторые слова. Получалось не очень.

Время от времени Хикари неистово чесалась и все норовила раздеться. Но помыть кицунэ было той еще морокой! Она боялась воды и попыталась выпрыгнуть из о-фуро, как только намочила свой роскошный хвост. Аой отвлекала ее то ковшом, то куском мыла, и напевала песенку про кота, который не умел плавать.

После купания трудности не закончились. Учуяв еду, кицунэ полезла в миску лицом. Пришлось учить ее сидеть за столом и есть хотя бы руками. А когда любопытная чуть было не перевернула раскаленную хибати, Аой пришлось пантомимой изображать боль и мучения от прикосновения к углям.

Кицунэ также не нравилось носить одежду и есть за столом, а спать она предпочитала на нижней полке осиирэ, свернувшись клубочком.

На удивление женщине, Хикари хоть и хулиганила, но понимала все с первого раза и свои ошибки не повторяла. Аой редко на нее злилась. Проделки молодой лисицы чаще вызывали лишь смех и умиление. Женщина понимала, что приняв облик человека, лиса еще не скоро им станет.

Пришлось набраться терпения, но все же Хикари училась быстрее обычных детей. Любознательность и гибкий ум за пару месяцев сделали ее шестилеткой. Все это время Татибана Аой прятала кицунэ от глаз соседей и воспитывала. Словарный запас девушки быстро пополнялся и становилось легче объяснять ей правила безопасности, обычаев и культуры. От приемной матери Хикари узнала, что ее сущность — большая тайна, что хвост нужно прятать, а способностями кицунэ пользоваться осторожно.

Госпожа Татибана с детства знала легенды о зловредных лисах-ёкаях и опасалась последствий своей доброты. Девушка то и дело обращалась в лису, чтобы подразнить терпеливую женщину, а как-то раз пыталась поймать мышь и подожгла татами силой мысли. Но Аой не могла долго сердиться на такое прекрасное создание и только неустанно вразумляла названную дочь, хоть это и походило больше на дрессировку животного.

— Хикари, помнишь я рассказывала тебе историю про лисенка Гона?

— Мням!

— Отвечай нормально, девочка, — грозила пальцем Аой и в сотый раз напоминала: — Лисенок баловался-баловался, чем злил честных людей, а когда решил добро сделать, его и подстрелили!

— Фс! — оскалившись, шипела в ответ кицунэ, но шкодила уже поменьше.

Девушка могла обращаться не только в лису, но и принимать облик других женщин. Для Аой было шоком увидеть однажды во время завтрака себя же напротив за столом. Тем не менее травница понимала, что они обе открывают для себя способности Хикари и вместе учатся ими управлять. Аой терпеливо доносила до приемной дочери, что не все люди способны принять ее такой как есть, что многих она может напугать и даже разозлить.

Слушая легенды о коварных или обольстительных лисах-оборотнях, девушка горячо клялась приемной матери стать хорошим человеком и приносить окружающим только пользу. Уже тогда Хикари понимала, что свои способности можно использовать и на благо, но Аой предупреждала, что в мире людей это может плохо кончиться.

Однажды Аой мучил кошмар и Хикари, заметив это, впервые использовала способность создавать видения. Проникнув в сон травницы, она создала в нем приятную иллюзию. Аой и ее маленький сын сидели в зеленых волнах высокой травы на склоне холма и любовались синим морем и белыми кучевыми облаками вдалеке. Ветер трепал их волосы, а солнце бликовало в слезах счастья, как на гребешках морских волн.

Кицунэ сама не поняла как это произошло — будто инстинктивное стремление утешить.

— Мне сегодня снился чудесный сон, — рассказывала утром Аой, готовя завтрак с блаженной улыбкой. — Давно он ко мне не приходил.

— Хотела бы видеть его почаще? — с замиранием сердца спросила Хикари.

— Боюсь, что такие сны могут и заменить жизнь, — серьезно ответила Аой. — Прошлое должно оставаться в прошлом. Мне хватает и того, что маленький Ито всегда со мной в моем сердце.

Способность создавать видения стала первым секретом Хикари, о котором госпожа Татибана так и не узнала. Совесть девушки все реже позволяла ей использовать свои силы даже на благо.

Вскоре Аой внесла Хикари в косэки и сделала ей удостоверение. Это было для них великим событием — кицунэ стала совсем как человек! По документам девушке было шестнадцать лет.

Когда с дисциплиной стало получше, травница начала позволять Хикари ненадолго выходить во двор. Та наблюдала за прохожими, слушала разговоры соседей и перенимала новые человеческие жесты. И лишь спустя полгода вышколенная придирчивой Аой она наконец-то получила разрешение общаться с жителями!

Хикари повезло — она сразу попала под влияние добрых людей и училась быть человеком у них. Поначалу женщины поселка насторожились, наблюдая за ней. Яркая внешность девушки вызывала опасения у ревнивых жен. Но позже оказалось, что мужчины, даже отмечая неземную красоту Хикари и пленившись ее голосом, в итоге видели в ней лишь непутевого и глупого ребенка.

В поселке ходили слухи, что девушка полностью потеряла память вследствие нападения. Говорили, будто столичную красавицу украли, изнасиловали и вывезли в лес. Слухи обрастали подробностями и жители все больше жалели Хикари. Татибана Аой не развенчивала эти слухи и только пожимала плечами. Она рассказала соседям лишь о том, что нашла девушку без сознания в чаще леса.

Некоторые считали Хикари сумасшедшей, не понимая почему девушка ее возраста вела себя так по-детски. Но все же односельчане, а особенно старики, любили веселую девушку.

Аой как могла способствовала этому. То отправит проведать старуху, что живет на окраине поселка, то передаст гостинцев больному деду по соседству. Иногда женщина брала Хикари в гости, чтобы представить тем, кто почти не выходил из дома.

Воспитание кицунэ хоть и было непростым делом, но быстро начало давать плоды. Правда порой с ней все еще было нелегко.

— Матушка, смотри, мышь! Я поймала мышь! — вопила восторженная кицунэ, приплясывая на энгава.

— Хикари! — вскрикнула Аой, в ужасе глядя на маленького зверька в руках у девушки.

— Да что-о? — Хикари держала обессиленную мышь за кончик хвоста и покачивала, как маятник. — Смотри, она еще живая!

— Да что ж с тобой делать! Ты зачем их из лесу домой таскаешь? Люди не едят мышей!

— Прости, я не удержалась, — ответила девушка, но сожаления в ее голосе не послышалось.

— Ох, беда на мою голову! Отнеси ее назад — мышей мне еще не хватало в доме!

— Но я так долго ее выслеживала, ма!

— Хикари, только не говори, что снова обращалась зверем вблизи поселка! — Госпожа Татибана смотрела на дочь со смесью ужаса и гнева.

— Нет-нет, что ты! Я поймала ее вот этими голыми руками. Клянусь!

— В поселке тебя и так считают странной, так ты каждый раз умудряешься удивить всех еще больше! — вздохнув, сказала Аой и без сил присела на сундук у двери. — Отнеси мышь назад.

— Хорошо-о-о, — недовольно закатив глаза, протянула разочарованная девушка и повернулась к выходу.

— Немедленно! — рявкнула женщина и звонко шлепнула дочь пониже поясницы.

Таких инцидентов было еще немало. Но со временем названная мать и соседи научили Хикари как следует вести себя в обществе, понимать людей, а самое главное — любить людей. Она стала серьезнее и ответственнее относиться к своему происхождению и все реже уподоблялась беззаботным сородичам из мифов. Два года жизни среди людей сравняли Хикари с девушками, на возраст которых она выглядела.

Кицунэ совсем перестала принимать свою истинную форму и научилась скрывать хвост, будто его никогда и не было. Больше всего на свете ей нравилось быть человеком, общаться с людьми и учиться новому. Возможно, дело обстояло бы совсем иначе, если бы ее нашли злые люди. Может, тогда она стала бы такой же, как ее сородичи из рассказов Аой — хитрой злодейкой?

Однажды Хикари встретила молодую сельскую учительницу — Итомори Хадзуку. Девушки подружились и узнав, что Хикари необразованна, учительница предложила научить ее читать и писать. Старая Аой была только рада такому предложению.

— Хадзука-сенсей, смотри, я написала новые кандзи! — ластилась кицунэ к подруге. — Научишь меня использовать их?

Освоив грамоту, кицунэ смогла самостоятельно изучать школьную программу по учебникам из библиотеки. А учительница помогала ей готовиться к экзаменам. Хикари училась быстрее людей и всего за пять лет освоила весь школьный курс.

Учительница Итомори привозила ей книги и журналы из поездок в Токио, рассказывала об университетах и вечерних школах, об огромных храмах с тысячами красных торий. Эти истории манили кицунэ увидеть все своими глазами, узнать больше. Деревня стала тесной для нее и однажды она решила отправиться покорять большой и загадочный мир Токио. Аой отпускала ее с тяжелым сердцем, но все же верила, что девушка готова.

Хикари быстро освоилась на новом месте. Вечером она работала в небольшом баре, а днем отсыпалась после ночных смен в крохотной комнатке, которую снимала у милой старушки. Умение общаться с людьми пригодилось. Поначалу ей доверили мыть посуду, позже красавица начала успешно подменять официанток, а через несколько месяцев научилась смешивать коктейли и встала за бар. Благодаря Хикари маленький барчик стал весьма популярным местом.

Подружившись с Хару — хозяином бара — девушка открыла для себя мир западной музыки и литературы. Хару был мужчиной средних лет, любителем джаза и бейсбола, много читал и сам писал романы.

— Хару-сан, а пластинка Deep Purple, что стоит на полке в пленке, она какая-то особо ценная?

— Бэйби, какая же ты дремучая для своего возраста! — по-доброму подшучивал хозяин. — На ней же написано «ограниченный тираж»!

Вскоре Хикари поняла, что можно пользоваться своей внешностью, чтобы привлекать клиентов не только заведению, но и себе заполучить в покровители кого-то при деньгах.

Она не делилась с Аой подробностями своей личной жизни, но исправно ездила к матери раз в два-три месяца. Аой гордилась ею и как могла подбадривала, даже не представляя кем становилась ее приемная дочь.

Единственный друг Хикари заметил, что она все реже остается с ним после работы, чтобы послушать музыку или обсудить его очередную книгу, и все чаще уезжает куда-то то с одним хахалем, годным ей в отцы, то с другим.

Однажды после работы, выкидывая мусор в переулке, Хару увидел, как ее запихивают в машину и увозят какие-то головорезы. Он позвонил в полицию, но наряда так и не дождался.

Утром, отправившись к девушке домой, мужчина обнаружил ее живой и невредимой. Стоя в дверях в одной лишь майке и трусах, она сонно размазывала по лицу яркий макияж.

— Ты связалась с якудзой? — строго спросил Хару, глядя на помятую подругу.

Она пригласила его в новую просторную квартиру, арендованную ее последним спонсором, прошлепала в кухню и тяжело рухнула на стул.

— Хару-сан, не нуди. Они хорошие ребята! Да и я могу за себя постоять, — закурив сигарету, беззаботно ответила Хикари, откинувшись на спинку стула. — Я ведь взрослая.

— За этим ты сюда приехала? — с отвращением глядя на розовые отметины на голых бедрах, произнес Хару, но взял себя в руки и, немного помолчав, добавил: — Я вчера подал свою повесть на конкурс в Ёмиури…

— О, я уверена, ты получишь награду, Хару-сан! — воскликнула девушка в восторге.

— Ты даже не читала эту рукопись, — холодно сказал он и принялся хозяйничать на кухне.

— Ну, прости, столько дел в последнее время…

— Я видел вчера какие у тебя теперь дела, — недовольно перебил Хару, включая электрический чайник. От его взгляда у Хикари холод пробежал по спине и угнездился в горле. Хару был прав. Не за этим она приехала.

Завязать с такой жизнью было непросто, но решив окончательно отбросить свою сущность кицунэ, она перестала отвечать на внимание мужчин и начала все сначала.

Такая жизнь была скучна, но обещала больше, чем развратные спонсоры. С помощью связей Хару она поступила в медицинский колледж, а вскоре начала подрабатывать медсестрой в госпитале. Хикари снова отчаянно хотелось быть настоящим человеком. Быть как ее приемная мать.

Изучая английский язык по рекомендации Хару, девушка загорелась новой идеей — отправиться за границу, чтобы получить лучшее медицинское образование. В итоге ей удалось поступить в несколько вузов Америки и Европы, но остановилась она на Оксфорде.

Будучи содержанкой ей удалось накопить внушительную сумму, позволяющую переехать. Она боялась притрагиваться к этим деньгам, не раз порывалась выбросить их в реку с моста, но в итоге решила использовать на благо своему будущему.

Это казалось безумием — дочь обыкновенной лисы, воспитанная человеком, станет студенткой одного из самых престижных университетов в мире! Но сомнения быстро отступили. Поддержка Хару и Аой толкали ее на новый путь.

Первые дни в Оксфорде вызывали культурный шок. Город, наполненный старыми зданиями, зелеными аллеями и учеными показался ей нереальным. Акцент выдавал в ней иностранку, но она старалась при любом удобном случае поболтать и с профессорами, и с домовладелицей, и с продавцом в магазинчике у дома, чтобы поскорее адаптироваться. Заседая в библиотеке по шесть часов в день, она не находила времени на развлечения и целиком отдавалась учебе.

— Мисс Мори, — Профессор щурился, глядя на конспект. — Уверены, что ваш вывод не противоречит последнему мета-анализу?

— Уверена, — спокойно ответила Хикари. — Мета-анализ усредняет данные, а пациент — нет.

— Хм, смелое заявление при отсутствии лицензии.

— Смелее — лечить по статистике, а не по конкретному человеку.

В аудитории повисла пауза, студенты переглянулись, будто ожидая конфликта — кто-то в недоумении, кто-то с усмешкой.

— И что бы вы сделали на практике? — наконец спросил профессор, склонив голову набок.

— Задала бы еще пару вопросов и отменила половину назначений.

— Почему?

— Потому что они лечат страхи врача, а не болезнь пациента.

Профессор широко улыбнулся, посмотрел еще раз на конспект, потом на затаивших дыхание студентов.

— Вы уже работали в клинике, мисс Мори?

— Да.

— Где?

— Там, где за ошибки платят чужим здоровьем, а не оценками.

Он вернул ей тетрадь и сел за стол.

— Что ж… добро пожаловать! Попробуем не испортить вас академическим образованием.

Заводить друзей Хикари не спешила и даже намеренно держала дистанцию. Она боялась снова соблазниться красивой жизнью и обществом выдающихся людей. Боялась снова начать обходить систему и наживаться на человеческих слабостях. Чтобы не привлекать лишнее внимание, пришлось умерить любовь к модным брендам и выбирать скучную серую одежду. Черные, посеребренные сединой волосы она собирала в пучок, не наносила макияж и носила уродливые старомодные очки на пол-лица.

Даже далеко от дома и своего прошлого девушка не забывала о том, с чего все началось. Хикари часто писала письма старой Аой и писателю Хару, переживая, что забудет родной язык и важность своего воспитания. Она часто думала о наставлениях приемной матери, о годах прожитых в Токио, о том, как далеко ушла от своей прошлой жизни. Из кицунэ — сначала прятавшей лисью природу от людей, потом использовавшей ее против них — она превратилась в человека, который в конце концов нашел свое место, не используя эту проклятую силу. Она все же исполнила свою мечту!

Через неделю после переезда в деревню стариков Хикари съездила в Ямакита-мати, чтобы получить разрешение у районной больницы на частную практику в Дзюкай-мура. Пришлось, скрепя сердце, воспользоваться своими чарами, чтобы не возиться с лишними бумагами. Она убедила себя в том, что это в последний раз.

Ее назначили терапевтом, выдали именной бейдж и пейджер для вызова скорой. В администрации больницы только порадовались тому, что не придется лишний раз отправлять кого-то к пациентам в горы. Раньше этим занимались местные врачи, которые то и дело ссорились из-за назначения в отдаленную деревню, где живут одни лишь старики. А старики требуют к себе слишком много внимания!

Молодая женщина сразу стала незаменимой помощницей для жителей Дзюкая. Так как в деревне проживало всего пятнадцать стариков, она каждый день устраивала настоящий обход — что и старики, и их городские дети особенно оценили.

Уже через несколько дней пациенты привыкли и даже поджидали Хикари у своих ворот, стараясь заманить на угощение и короткую беседу. Старикам не хватало внимания, а вежливая докторша как никто умела слушать и поддерживать разговор, полный жалоб — по поводу и без. К тому же за болтовней пациентов Хикари чувствовала себя в безопасности от ненужных расспросов.

Старики даже затеяли соревнование: у кого она задержится подольше, от кого примет в подарок ящик овощей, с кем съездит в город на обследование. Это только забавляло молодую докторшу и, вернувшись домой, она учила дочку тому, как важно быть терпеливой и вежливой со старыми людьми. Девочка только кивала — ей ведь нельзя было ни с кем общаться, не то что быть вежливой!

Нередко Хикари помогала жителям управляться по хозяйству, если кто-то из ее подопечных болел или у родственников не получалось приехать. То у старой Мидзухары развесит одеяла для просушки, то клубнику с Сакаем соберет, то отвезет хромую Сакуру аж в Токио на осмотр.

Старики смеялись: «Доктор Мори — хозяйка дома престарелых!»

Вскоре в деревню совсем перестали вызывать поселкового терапевта — докторша управлялась сама и только в крайних случаях вызывала скорую.

Хикари часто вспоминала о своей жизни в Югавара, под присмотром чуткой Татибаны Аой. Место, где она оказалась теперь, где уже сама помогала людям и присматривала за маленькой дочкой, напоминало ей о том, что нужно во что бы то ни стало научить Юми быть человеком. Научить на своем примере. Старики Дзюкая давали ей эту возможность. Правда, выпускать диковатую девочку в общество она не торопилась, позволяя ей присмотреться к людям.

Жизнь налаживалась. На обломках прошлого Хикари была полна решимости создать новую жизнь — для себя и дочери.

Обломки прошлого

После приезда в Дзюкай кроме старого Сакая на новом месте больше никто не расспрашивал Хикари об отце девочки с необычной для Японии внешностью. Было и без того понятно, что он иностранец. А то, что эти двое прибыли в деревню без него и с одной лишь потрепанной сумкой, добавляло уверенности — увидеть его здесь вряд ли придется. К тому же женщина не носила обручального кольца.

С отцом девочки Хикари познакомилась в университете, когда училась на втором году ординатуры.

Кит Локхарт был профессором и старшим научным сотрудником кафедры кардиохирургии. Привлекательным рыжеволосым великаном немного за сорок, с золотистыми глазами, идеальной прической и в костюме с иголочки. Каждый второй в университете мечтал хоть немного сблизиться с ним. Происхождение из знатного шотландского рода добавляло ему популярности как среди коллег, так и среди студентов. Когда-то Кит учился на хирурга и добился немалых успехов, но пять лет напряженной работы в кардиохирургии иронично оставили печать на его слабом сердце. Мужчина начал преподавать и занялся исследованием болезней сердца.

Профессор заметил странную студентку еще когда та училась на четвертом курсе. На первый взгляд невзрачная, она все же притягивала взгляд. Огромные очки из дешевого пластика и серая, бесформенная одежда при рассмотрении вблизи не могли скрыть ее осанку, плавные движения и гладкую кожу. Локхарту хотелось познакомиться, но ее отстраненность от коллектива его настораживала. К тому же выглядела она гораздо моложе его студентов даже с первого курса.

Обедала девушка в стороне от всех, на лекциях сидела в крайнем ряду у окна, приходила в кампус и уходила тоже одна. Другие студенты поглядывали на нее с любопытством, шушукались, но профессор ни разу не видел, чтобы она общалась с кем-то из них вне лаборатории.

Поступив в резидентуру, девушка и вовсе перестала попадаться ему на глаза, потому что появлялась в университете лишь один-два раза в месяц. Но вскоре им выпал случай пересечься в офисе факультета, где она ждала декана, а он готовился к лекции.

— Мисс Мори, верно? — приветливо спросил профессор и сел в кресло напротив.

— Добрый день, профессор Локхарт, — равнодушно ответила девушка, не поднимая глаз от конспекта.

— Обедаете одна? — сказав это, он усмехнулся сам себе.

— Мне нужно было кое-что прочитать перед лекцией, — ответила мисс Мори так же равнодушно.

— Хм… Я не про сегодня. Ни разу не видел вас в чьей-то компании, — сказал профессор, и она наконец-то оторвала глаза от тетради.

Ненадолго задержав ироничный взгляд на мужчине, она снова переключилась на чтение, и, покачав конспектом, сказала с легким раздражением:

— Я поступила в универ так далеко от родины для того, чтобы учиться — чем, собственно, и занимаюсь.

Профессор был очарован тем, как она говорит и смотрит — с вызовом, будто бунтующий подросток. И чем-то еще — необъяснимым, едва ли уловимым. Ее пренебрежительная манера речи и уверенный, низкий голос манили. То, как безвкусно одетая девушка изящным движением поправляла свои старомодные очки или упавшую на глаза темную прядь, вызывало желание прикоснуться к ней. Будто она загипнотизировала его.

После этого неловкого знакомства профессор перестал ограничиваться наблюдением и при каждом удобном случае присоединялся к девушке за обедом.

Поначалу Хикари игнорировала его, но вскоре стала замечать, что сама ожидает встречи, глазами ищет его во дворе и в коридорах университета.

Это были легкие и непринужденные ланчи — в столовой или на газоне под огромным дубом во дворе университетской больницы. За трапезой они говорили в основном о работе и учебе. Девушка поведала о том, что тоскует по родине, а жареный тофу напоминает ей о Японии больше, чем остальные японские блюда. Шотландец понятия не имел о том, что в ее краях есть поверье: любимая еда кицунэ — жареный тофу.

Их отношения не были похожи на романтические или деловые — скорее, на приятельские отношения соседей, которые обмениваются новостями при редкой встрече или делятся излишками ужина.

С ее позволения, после долгих смен профессор ждал девушку у входа в больницу. Он провожал ее до дома, а по дороге они нередко заходили куда-то перекусить или выпить.

До настоящих свиданий дело не доходило, и Хикари это устраивало. Она часто и настойчиво говорила ему, что не интересуется отношениями, а вся ее жизнь — это медицина. При этом взгляд мужчины темнел, но о большем он не просил.

Когда она прошла аккредитацию и стала доктором, времени на эту дружбу стало еще меньше.

— Ты стала такой занятой. Все чаще думаю о том, чтобы украсть тебя, — смеясь, говорил профессор. — Когда я работал по обмену в Марокко, то узнал об очень красивом обычае…

— Только не говорите, что считаете похищение, зачастую несовершеннолетней невесты, и удерживание ее взаперти — чем-то красивым, — холодно сказала Хикари.

— Нет-нет! — пожалев о своих намеках, начал оправдываться он. — Зачастую это происходит с согласия девушки…

— Это варварский обычай, — все так же холодно перебила Хикари.

— Вот влюбишься — узнаешь… — печально улыбнувшись, сказал профессор.

— Надеюсь, влюбившись, я не потеряю рассудок…

В итоге профессор все же не выдержал напряжения и открыто признался Хикари в любви. При этом он намеренно отстранился и дал понять, что лишь друзьями им уже не быть.

Два года общения с ёкаем не могли не отразиться на мужчине. Такова природа кицунэ: она поселяется сначала в мыслях, а потом и в сердце. Хикари убеждала себя в том, что на этом все и закончится, что так даже лучше. Но теперь и ее мысли занимал только этот человек. Такое в ее жизни было впервые. Так сильно она не тосковала ни по приемной матери, ни по родной земле. Девушка осознала, что без Кита уже не сможет ни учиться, ни работать, ни жить в этой стране. Она злилась на мужчину за это признание, разрушившее их дружбу, но еще сильнее скучала, обедая в одиночестве.

Однажды Хикари постучалась в его дверь посреди дождливой ночи. Кит нисколько не удивился, увидев красивое заплаканное лицо. Будто ждал.

— Иди сюда, девочка моя, — ласково сказал он, притянув к себе промокшую девушку. — Как же долго я ждал тебя.

— Если ждал, мог бы и сам прийти, — обиженно ответила она, прижимаясь к его теплой груди.

— Каждый день, стоя под твоим окном, я ломал голову, пытаясь придумать что же сказать, чтобы ты не вышвырнула меня вон одним своим взглядом.

— Ты приходил? — с надеждой подняла глаза к его лицу Хикари.

— Боже, какой же я трус… — устало прошептал Кит и прижал ее к себе еще крепче.

— Вовсе не трус. Еще вчера твои опасения вполне могли оправдаться.

— Посмотрите-ка, она издевается, — драматично воскликнул он. — Еще неделя и тебе бы сообщили, что бедняга, проживающий за этой дверью, умер от мук сердца под забором с белым плющом!

— С белым плющом? — слегка отстранившись, спросила Хикари. — Ох, ты и правда приходил?

Казалось, что они наконец-то нашли друг друга, но следующие два года стали испытанием для их любви.

Семья Кита была недовольна тем, что старший сын высокородного клана встречался с иностранкой без роду, без племени. Его родные надеялись, что эти отношения закончатся, когда он поймет: пора жениться на женщине, равной ему по статусу. Но он все не торопился.

На светских мероприятиях, где он должен был присутствовать со своей избранницей, Хикари терпела откровенное пренебрежение от женщин и собирала похотливые взгляды мужчин. Даже с головорезами из якудзы она не чувствовала себя так беззащитно.

Хикари подвергалась нападкам, но Кит верил, что семья со временем смирится с его выбором, и пытался этим успокоить любимую. Когда он сообщил о намерении жениться на мисс Мори, его родители устроили скандал, угрожая оставить сына без наследства. На него, казалось, это не произвело особого впечатления, а вот Хикари решила приложить все усилия, чтобы покорить эту неприступную семейку.

Наивно надеясь на перемены, она пыталась завоевать расположение Локхартов. Поддерживала их разговоры о благотворительных балах, семейных традициях и новых деловых союзах. Пыталась учить шотландский и изучала историю. Однако чем больше она старалась, тем больше презрения получала, и вечно была недостаточно хороша для их драгоценного наследника.

Кит не замечал или не хотел замечать происходящего. Но чем серьезнее становились их отношения, тем сильнее нарастало сопротивление семьи.

Последней каплей для Хикари стало Рождество, которое праздновали в тесном семейном кругу, в загородном доме Локхартов. Обстановка была на удивление мирной, что вселило в нее надежду.

За праздничным ужином младшая сестра Кита расспрашивала Хикари о культуре японского народа. Та с удовольствием рассказывала об обычаях, о женских штучках и секретах красоты. Маргарет была на удивление дружелюбной, но разрушила надежды Хикари, рассказав о легенде, которую вычитала в каком-то журнале. Это была история об императоре Коноэ и Тамамо-но Маэ — хитрой лисе-оборотне, обольстившей правителя, чтобы разрушить его династию.

— Говорят, на нее натравили собак и она превратилась в лису, — с жуткой ухмылкой говорила сестра Кита. — Тогда-то император понял, как ошибался на ее счет!

— Мэгги, как мило с твоей стороны — интересуешься культурой будущей невестки, — иронизировал Кит и даже не подозревал о том, как эта сказка может быть связана с его любимой.

— А что об этом думаешь ты, невестушка? — спрашивала Маргарет ехидно. — Может все японские девушки на самом деле ки-цу-нэ? Так ведь они называются?

— Это всего лишь легенда, — спокойно ответила кицунэ, но сердце ее было готово остановиться от ужаса.

Неужели они что-то узнали? Но ведь она сама много лет не видела своего хвоста и не обращалась зверем. За семнадцать лет даже под подозрение ни разу не попала. Невозможно!

— Кто знает! Братец, может, проверим? — сладким голоском продолжала сестра. — Хикари, ты боишься собак?

— Маргарет, прекращай, — отвечал Кит, взглядом извиняясь за младшую.

— Что-о-о? Чуждая нам культура может хранить много секретов. А еще там было что-то про то, что коварная лиса должна будет покинуть возлюбленного, если покажет свой истинный облик…

Остаток вечера Хикари провела как во сне. Как в кошмарном сне, который никак не заканчивался, обволакивая ее липким страхом. На нее уже не обращали внимания и ни о чем не спрашивали, но временами Маргарет бросала свой ехидный взгляд, отчего по скулам пробегал мороз.

— Милая, все хорошо? Не обращай на них внимания, — говорил Кит, пытаясь подбодрить любимую. — Я это сорок лет уже терплю. На самом деле они не злые.

— Давай уедем, — устало шептала Хикари, прячась за его плечом. — Я хочу домой.

Он не понимал — или не хотел понимать — ее чувства. Для благородного, богатого и всеми любимого единственного сына это было легкой забавой — препираться с людьми своего положения. Для Хикари каждое слово о ее низком происхождении было как удар под дых. Она постоянно чувствовала давление: недостаточно образованна, недостаточно красива, недостаточно шотландка…

В конце вечера, обменявшись несколькими язвительными любезностями с наследником, семья вышла во двор, чтобы проводить пару. Хикари вздохнула с облегчением только когда машину Кита подогнали к дому, но это было еще не все.

Раздался свист и на дорогу, загребая гравий лапами, выбежал огромный черный доберман.

— Канцлер, ко мне, милый! — голос Маргарет звучал намеренно ласково.

Хикари не боялась собак. В первые годы с момента ее превращения она не раз в обличии лисы убегала от деревенских сторожевых. Но стоило ей принять облик человека, собаки теряли к ней интерес. Так и в этот раз, пес даже не обратил внимания на нее.

Она медленно села в машину с бешено колотящимся сердцем. Но не собаки испугалась молодая кицунэ — впервые она боялась человека. Маргарет сверлила ее холодным взглядом, пока машина не выехала на подъездную дорожку.

Кицунэ понимала мотивы сестры Кита и то, что она никак не могла знать правду, но в сердце ее поселился животный страх — быть схваченной и растерзанной людскими предрассудками. И не важно, с каким ее происхождением они связаны: низким человеческим или запретным животным.

Несколько недель Хикари пыталась унять тревогу, погружаясь с головой в работу. Она не жаловалась возлюбленному, дожидаясь, что он сам все поймет.

Кит мало обращал внимание на устои семьи, но и не спешил отказываться от своего положения. Да Хикари и не просила. Она представляла, как признается любимому, и они вместе будут хранить ее секрет. Как он примет ее природу и полюбит еще больше. Иногда ей казалось, что это могло бы даже привязать его к ней еще сильнее. Девушка пыталась внушить себе, что бояться нечего, что только им с Китом решать — будут они вместе или нет. Но тревога и неуверенность только нарастали, лишая ее сна и жизненных сил.

— Милая, в последнее время тебя что-то тревожит? — спрашивал Кит, но она только устало улыбалась.

— Простое переутомление.

— Ты слишком много работаешь!

Хикари смотрела на него и ей безумно хотелось закричать. Высказать свои тревоги и попросить защиты. Но он нежно целовал ее в макушку и больше ни о чем не спрашивал. Она не находила в себе сил вызвать любимого на серьезный разговор, сказать, что не чувствует себя в безопасности даже рядом с ним.

В конце концов ее тревога и неуверенность, и его беззаботность и невнимательность сделали свое дело.

Однажды утром, ничего не объяснив, Хикари исчезла из жизни Кита, не оставив даже прощального письма. Она понимала, что каждое слово станет попыткой оправдаться, и это только усилит боль от расставания. Он еще найдет женщину, подходящую ему. Найдет свою любовь. На этот раз настоящую!

Хикари ушла, оставив кольцо, подаренное Китом, на прикроватной тумбочке.

Сидя в поезде до Лондона и, блуждая по улицам дождливого города в ожидании рейса в Токио, она была полна решимости начать все сначала там, где будет своей. Однако, ступив на родную землю, Хикари почувствовала, что что-то в ней надломилось. Мост к становлению человеком будто был разрушен. Она проиграла — и прежняя, уверенная в себе мисс Мори исчезла, оставив дрожащую от страха непринятия кицунэ.

Забежав ненадолго в бар к Хару, молодая женщина крепко напилась и рассказала о своей реальной жизни в Оксфорде, о которой не писала в своих письмах другу.

Хару предложил пожить в комнате над баром, но Хикари отказалась, чувствуя как безудержно ее тянет в родные места. Казалось она вот-вот задохнется, если не вдохнет воздух Канагавских лесов.

— Ты знаешь где меня найти, Мори, — обеспокоено прошептал Хару, обнимая подругу на платформе станции Синдзюку.

— Да, — коротко ответила Хикари, крепче стискивая фланелевую рубашку на его спине. — Знаю…

Татибана Аой встретила блудную дочь и окружила ее заботой и теплом, как в старые добрые времена. Два месяца истощенная Хикари только спала и ела, набираясь сил. Когда она обнаружила, что беременна, было поздно что-то с этим делать. Она решила оставить ребенка.

Аой так и не узнала, что станет бабушкой. Пожар в старом минка забрал ее раньше, оставив Хикари одинокой и обездоленной. О ней позаботилась школьная учительница.

Через несколько месяцев у Хикари родилась дочь-полукровка — с рыжими волосами отца-шотландца и некоторыми способностями матери-кицунэ. Девочка, ставшая для нее и самым большим несчастьем, и лучшей наградой за все страдания…

В деревне стариков молодая докторша неохотно говорила о прошлом, связанном с рождением Юми, и понимающие жители Дзюкая не любопытничали. Они обговорили свои догадки между собой, сделали выводы и лишних вопросов не задавали. Невелика редкость — быть матерью-одиночкой!

Новая жизнь

Работая со стариками, Хикари заново училась доверять людям. Заботливая докторша чувствовала, что снова нашла свое место в человеческом мире, где было так важно не только отдавать, но и получать поддержку и признание своих талантов. Здесь, среди отживших свое стариков, она наконец смогла вдохнуть полной грудью такую желанную свободу и быть человеком в свое удовольствие.

— Не молода ли она для доктора? — шепотом спрашивала старая глазастая Рицка у Накатоми.

— Да уж поди пойми, — бурчала полуслепая старуха в ответ. — Для нас-то, пней старых, кто угодно слишком молод.

Возраст Хикари было сложно определить, так как она не красилась и одевалась довольно просто. На вид ей было двадцать, но старики понимали, что в таком юном возрасте доктором быть еще рано, и сделали вывод, что ей около тридцати.

Изящная белокожая женщина казалась им благородной дамой, которая вышла к простолюдинам в скромной одежде, чтобы изучить их быт и привычки. Старики любовались, но не забывали и хвалить ее профессионализм.

Дочь же доктора отличалась от нее и внешностью, и характером, и поведением. Рыжая, загорелая и конопатая коротышка, она, как дикий зверек, с немыми криками носилась по двору и саду, собирая жуков и стрекоз. Ее движения были хоть и по-детски милыми, но грации в них было не больше чем у тануки. Соседи видели малышку лишь издалека, однако было и так понятно, что на мать она совсем не похожа. Старики качали головами и поджимали губы, предпочитая молчание.

Лисьи глаза Юми по-прежнему беспокоили Хикари. В сумраке зрачки расширялись, маскируя цвет, а вот днем выглядели неестественно и даже устрашающе на нежном детском личике. Поначалу девочка сторонилась людей и пряталась, когда к матери приходили пациенты. Хикари подстраховалась и объяснила жителям, что у дочери редкое заболевание — миоз. Мол, зрачки ее деформировались, а радужки из карих стали темно-желтыми. Однако это никого не беспокоило — старики только жаловались на то, что редко видят девочку, и просили приводить ее в гости.

Неуловимая дочь доктора Мори пользовалась популярностью не только у стариков. Их уже взрослые дети слышали от своих родителей про рыжую дочку нового деревенского врача и к следующему своему приезду готовили девочке подарки: конфеты, книги, одежду. Темно-зеленое платьице с белыми рюшами — от внучки бабки Накатоми — было любимым. Хикари даже пришлось его два раза перешивать, чтобы растущая девочка могла в него влезать целых три года. А желтые сандалики и желтую панамку с вишенкой — от деда Сакая — повесили на стене в комнате Юми, когда она выросла из них.

Хоть Хикари и не нравилось лишнее внимание к ее дочери, она тихо благодарила дарителей и с еще бо́льшим рвением помогала старикам.

Жители платили заботливому деревенскому доктору не только деньгами, но и вручали якобы лишние овощи со своих огородов, рис и яйца, а также сладости для Юми. Из сундуков старух извлекалась одежда их молодости и детская одежда, из которой внуки давно повырастали.

— Ох, тебя бы, дочка, принцессой обряжать, в алые шелка! — причитали бабки.

— Ну что вы, где же видано, чтобы врач носил шелка, — отвечала Хикари. — Вы, наверное, не знаете, но нынче в моде ретро!

Такая помощь помогала прилично сэкономить. Хикари давно отвыкла от стильной одежды и побрякушек. А уж ее ребенок и подавно не видал новой одежды. Она старательно откладывала деньги «на всякий случай». Да и перед кем в такой глухой деревне щеголять?

Со временем женщина стала брать дочь с собой в гости, но только по вечерам, когда ее зрачки расширялись и не могли смутить людей. Впрочем, встретив девочку и днем, старики ничуть не смущались.

Юми была вхожа в каждый дом, но любимыми бабушкой и дедушкой все же стали дед Сакай и бабка Накатоми. Возможно, от того, что были самыми одинокими стариками в деревне. Нередко вечерами они приглашали молодую докторшу и ее дочь на чай. Сидя на энгава, расспрашивали как прошел день девочки, рассказывали о своей молодости, пугали Юми историями о злых духах и страшных о́ни.

— Ты знаешь, Кицунэ-чан, когда вы с мамой только пришли к нам, я подумал, что это злой о́ни привел украденного ребенка, чтобы подбросить мне, — тихо рассказывал Сакай. — Но потом присмотрелся, а это вовсе и не ребенок, а маленький лисенок!

— Ха-ха! Ну ты даешь, дедуль. Нана говорит, о́ни только зимой приходят!

Девочка с одинаковым интересом слушала и о мифических созданиях, и о прошлом стариков, и о том, как правильно сажать батат. Старики же радовались, что можно было с кем-то поговорить, о ком-то позаботиться.

Ханаджима Сакай был сиротой. За всю жизнь он так и не обзавелся ни женой, ни детьми. Выйдя на пенсию, старик уехал из города и поселился в глуши. В деревне его уважали, но дружбы он ни с кем, кроме Накатоми, не водил. Это был очень грубый и скупой на доброе слово человек. Но девочка с огненными волосами смягчила черствое сердце старика. Он заявлял всем в деревне, что она его внучка и ничья больше.

Фудзивара Накатоми когда-то была учителем музыки в Ямакита-мати. Она имела взрослую внучку, которая приезжала два-три раза в год. Зять и дочь старушки погибли в автокатастрофе, и внучку она воспитала сама. Но девушка вышла замуж и уехала далеко на север. Перенеся несколько операций на глаза, Накатоми переехала в деревню по настоянию внучки. Чистый горный воздух и тишина леса поправили ее здоровье, но в родной поселок она так и не вернулась, как и отказалась переехать на север. Она долго отказывалась и завести помощницу, а появление Хикари с пятилетней малышкой озарило жизнь одинокой старухи. Она смогла позаботиться о них и сама получила взамен семью, которой ей так недоставало. К тому же докторша всегда была неподалеку, чтобы помочь старухе в быту.

— Нана, мама прислала меня, — кричала девочка в распахнутые сёдзи, но в дом не заходила без спросу. — Проследить, чтобы ты не пропустила прием лекарства!

— Юмико, я слепая, а не глухая, — ворчала в ответ старуха. — Что за девчонка, помогите мне боги!

Большинство внуков местных жителей жили в городе и почти не появлялись в деревне, а если и приезжали, то ненадолго. Но несмотря на отсутствие сверстников, Юми от одиночества ничуть не страдала и сама себе придумывала развлечения. Лазила по деревьям в саду, смотрела на город вдалеке, летом купалась в ручье, зимой каталась по склону на куске старого линолеума.

Хикари наблюдала за девочкой, пытаясь уличить ее способности, объясняла как поступать в случае, если они проявятся. В конце концов она пришла к тому, что дочь можно оставлять одну дома или даже отпускать к соседям.

Иногда утром Юми бегала по поручениям матери, а после обеда садилась за уроки. Мать обучала ее сама. Девочка уже к пяти годам умела и читать, и писать. Получив свой собственный уголок в деревне стариков, она часто занималась сама. Когда Юми начала проявлять интерес к ботаническому атласу, Хикари стала учить ее собирать и заготавливать целебные травы и коренья.

Один-два раза в месяц доктор Мори ездила в город с кем-нибудь из родственников стариков. Чаще в аптеку — за лекарствами первой необходимости, реже в магазин — за продуктами или мелочами для дома.

Хоть она и старалась не выделяться и приучала к этому дочь, все же девочка есть девочка. Мать разрешала себе хотя бы изредка баловать дочь какими-то мелочами вроде милых резинок для волос, заколколок или ярких носочков. Юми с восторгом принимала невиданные гостинцы из города и очень бережно пользовалась ими. Из каждой поездки Хикари обязательно привозила сладости — разноцветные моти и бенто-тортики, шоколадные конфеты и фруктовое драже, засахаренные фрукты и мармелад. Девочка была отъявленной сладкоежкой!

— Юми, я дома! — громко позвала Хикари с самого порога, шурша пакетами из комбини. — Ты уже пообедала?

— С возвращением, мам! — радостно скатившись вниз по лестнице, завопила Юми. — Я и уроки сделала! Проверишь перед ужином?

— Хорошо! — с улыбкой вздохнула женщина, запуская руку в свою холщовую сумку. — Угадай, что я тебе из города привезла?

— Неужели моти с клубникой? — сверкнув желтыми глазами, Юми сцепила ладони в замок на груди.

— Лисичкин нюх все такой же острый? — хитро прищурившись, сказала Хикари.

— Да-да-да! Можно мне один попробовать? — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, спросила девочка.

— Конечно! Но сначала погляди вот на это.

Мать протянула ей что-то прямоугольное, завернутое во много слоев газеты.

Юми даже сообразить не могла, что это. Она осторожно потрясла гостинцем у самого уха, решив, что это коробка конфет. Бабушки-соседки иногда угощали ее и некоторые конфеты были упакованы не в отдельные обертки, а лежали в ячейках. Это были шоколадные произведения искусства, которые и есть-то было жалко! Конфетки в виде листочков и цветов восхищали ее больше всего. Однако эта коробочка не отозвалась ни звуком потревоженных сладостей, ни пустотой внутри да и пахла только старой газетой.

— Можно сейчас открыть? — с горящими глазами спросила девочка.

— Конечно, открывай! — ответила Хикари, довольно улыбаясь.

Она испытывала особое удовольствие, наблюдая за восторженной реакцией дочери даже на самые простые вещи. Девочка умела принимать подарки, в отличие от своей матери.

Аккуратно развернув сверток, Юми так и открыла рот в изумлении.

— Это что, Оэ? — воскликнула девочка, зависнув с открытым ртом. — Мама, как ты узнала?

— Ну, я же твоя мама! Я боялась, что эта книга тебе не по возрасту… — сказала Хикари и добавила, утомленно закатив глаза: — А потом вспомнила, что ты уже до дыр зачитала книги во всей деревне, и детских среди них не так уж много.

— Я так рада, мам! Спасибо большое, — сказала девочка с закрытыми глазами, прижимая к груди слегка потрепанную книгу в черно-красной обложке. — Можно мне сейчас почитать?

— А как же моти с клубникой? — подразнила ее Хикари.

— Так точно, мэм! — девочка зажала книгу под мышкой, торопливо подхватила пакеты и побежала в кухню, командуя на ходу: — Скорее умывайся и переодевайся, а я поставлю чайник и разберу покупки.

— Хорошо, милая, — ответила Хикари, прислонившись плечом к стене, и блаженно прикрыв глаза.

В такие моменты она чувствовала неописуемую гордость за свою дочь, которая несмотря на замкнутую среду обитания, не стала похожей на мать. Хикари помнила, как в юности мятежно убегала в лес, обратившись лисой, без остановки задавала глупые вопросы своей приемной матери и бесконечно создавала ей проблемы. А также понимала, какой нелюдимой ее в итоге сделало давление общества, в которое она не вписывалась.

Юми же всегда оставалась послушной, будто считывала каждый жест и взгляд. Часами могла как читать книгу, так и бродить по саду, гоняясь за стрекозами и светлячками, или по полдня рассматривать цветы и стройную процессию рыжих муравьев.

Иногда женщину мучило чувство вины за то, как строга она была с дочкой, пока они бродяжничали. Теперь вспоминая как была порой жестока к невинному ребенку, она старалась быть нежной и внимательной. Как можно было не любить и не баловать это прекрасное создание столько лет? А ведь Юми ни разу не упрекнула ее — ни словом, ни взглядом!

Еще когда Юми только-только исполнилось шесть, Хикари уже начала покупать ей учебники, по которым обучала девочку школьным предметам. Позже она разрешила себе тратиться и на художественные книги, о которых та слышала от стариков, но не находила на их книжных полках.

Жители деревни разрешали пользоваться своими домашними библиотеками и дарили книги, которые Юми хотела прочитать снова. В ее комнате даже появился целый книжный шкаф, которым девочка безумно гордилась.

Недостаток общения со сверстниками привил ей особую любовь к чтению. Убегая в лес за травами или на прогулку, девочка обязательно брала с собой книгу и с упоением читала, сидя под деревом или на большом камне.

Читала она много и все подряд — не глядя на аннотации к книгам, Юми брала с полки первую попавшуюся. Бывало, старики рекомендовали ей произведения, которые отвечали сути их беседы.

Однажды дед Сакай долго рылся в своих сундуках, но так и не нашел заветную «Опоздавшую молодежь». Тогда они с Юми обсуждали послевоенное время. Она спрашивала, а старик красочно и с упоением рассказывал о своем детстве и юности — как человека, не заставшего войну, но познавшего ее последствия. Девочка искала книгу в других домах, но так и не нашла.

Мать, услышавшая от одного из пациентов о поисках дочери, взяла это на заметку, и при первой возможности купила заветную книгу в городском магазинчике.

Сто чужих песен

Спокойная и размеренная жизнь на новом месте вызывала в Хикари потребность наверстать упущенные годы и сблизиться еще больше с подрастающей дочерью. Ей хотелось проводить с Юми каждую свободную минуту — заниматься вместе домашними делами, гулять по лесу, практиковаться в английском, смотреть на звезды.

Временами она чувствовала, что любовь к девочке не умещалась в ее сердце, готовом разорваться. Это было и болезненно, и радостно одновременно.

— Мам, ты чего? — удивленно спрашивала Юми, скосив глаза на мать.

— Просто захотелось тебя обнять, — сжимая девочку в объятьях, тихо говорила Хикари. — Ты знала, что пахнешь весенним лесом?

— Это мокрой землей что ли? — в недоумении уточняла Юми.

— Да ну нет же, — смеялась женщина, запуская пальцы в шелковистые огненные локоны. — Новой жизнью, свежей травой, солнцем! А звучишь как только проснувшийся недовольный барсук.

— Вообще-то бабушка Акита сказала, что у меня приятный голосок! — возмущалась Юми. — Как у певчей птички. Вот.

Кицунэ, как правило, обладают музыкальным слухом и красивым голосом — Хикари и ее дочь не были исключением. Женщина с благодарностью вспоминала своего старого друга-писателя, что открыл для нее невероятный мир музыки. Мать с дочкой часто пели песни на японском и английском, которые Юми слушала с младенчества, засыпая на спине матери. Нередко они подпевали и песням, которые играли из старенького радиоприемника.

Телевизора и телефона у них не было, но девочка знала что это. Почти у всех стариков в деревне имелась всевозможная техника. Ей нередко приходилось пользоваться благами цивилизации, помогая жителям по дому. Особой ценности в телевизоре Юми не находила, ведь старики обычно смотрели новости. Девочка не знала большого мира и известия о нем ее не особо волновали.

Гораздо интереснее телевизора Юми находила виниловый проигрыватель и коллекцию пластинок с песнями, сказками и даже мюзиклами на разных языках. Муж бабушки Акиты был владельцем столичного ресторана, в котором когда-то проигрывали эти пластинки, а по выходным даже выступали музыканты. После его смерти заведение было долго закрыто и сын привез проигрыватель с пластинками домой. Переезжая в Дзюкай, бабушка Акита захватила с собой и память о муже.

Зимними вечерами Юми приходила в гости к соседке вместе с матерью и с удовольствием слушала японский джаз с приятным шуршащим звуком. Она мечтала о том, что когда-нибудь в их доме появится такой же проигрыватель и можно будет одалживать пластинки у бабушки Акиты.

Иногда девочка устраивала для Хикари целые концерты с переодеваниями, узнав о домашнем театре из книги «Маленькие женщины». Юми редко стремилась повторить опыт героев книг, но эта идея показалась ей достойной практики.

Мать усаживалась на диван в гостиной, а девочка театрально спускалась по лестнице и пела. Одетая то в кимоно из простыни, то в старый безразмерный хантэн, который нашла в янэура под крышей, а то и вовсе в набедренной повязке и с перьями в волосах. Это мог быть «Кими га ё» или шотландская народная песенка, Бинг Кросби или Селин Дион — девочка почти идеально копировала голоса и интонации.

Долгими зимними вечерами Хикари с осторожностью рассказывала дочери о жизни в городе — о его огнях и суматохе. О театрах и кино. О метро и скоростных поездах, что мчатся к морю. О диковинных животных в зоопарках и рыбах в больших аквариумах. Не забывала рассказать и о цене, которую платили жители больших городов: им приходилось встречаться с толпами незнакомцев! Упоминания о незнакомцах пугали Юми больше, чем сказки Накатоми о демонах, что притаились в ночи.

О многом из этого девочка уже читала или слышала от соседей, но все равно с удовольствием внимала. Юми особенно нравилось чувство единения и теплая расслабленная атмосфера. Она восхищалась тем, как много знала ее мать. Тем, что у той всегда был ответ на любой вопрос.

Такие вечера близости приводили и Хикари в неописуемый восторг, но внушали некоторую тревогу. Она опасалась, что интерес дочери к искусству и новым открытиям может развиться в желание покинуть дом в поисках приключений. Но Юми жаждала лишь внимания и одобрения матери, которую боготворила и ужасно боялась расстроить.

Однажды весной девятилетняя Юми нашла в янэура таинственный музыкальный инструмент. Деревянный корпус и шелковые струны заворожили девочку. На гитару он не был похож, а звучал с надрывной хрипотцой, проникающей в самое нутро. Было приятно перебирать три струны, но в то же время от этого звука к горлу подступал ком.

Каждый день девочка забиралась на чердак и пыталась извлечь что-то внятное из инструмента. Сами по себе некоторые ноты звучали приятно, но мелодии из них никак не выходило.

Хикари, обладавшая животным слухом, знала об увлечении дочери, но ждала, когда же та сама расскажет о своем открытии.

Когда Юми в очередной раз забралась в янэура и пыталась музицировать на старом расстроенном инструменте, одна из струн не выдержала и со стоном лопнула. Девочка испугалась того, что испортила инструмент.

В слезах и ужасе она схватила его и понеслась к матери. Та успокоила дочь, рассказав немного об инструменте и о том, что струны на нем легко заменяются.

Это был сямисэн. Хикари посоветовала Юми сходить к деду Сакаю и спросить совета у него — наверняка старый знает, что делать, и к кому обращаться за починкой.

К нему Юми и отправилась.

— О, Кицунэ-чан, ты пришла, — как всегда, с широкой улыбкой встретил девочку старик.

— Привет, дедуль! Чего это ты тут делаешь? Откуда столько одуванчиков? — поставив сямисэн на крыльцо, заинтересовалась девочка.

— Да вторую весну уж с ними воюю! Один год не прополол и вот…

Юми с недоумением смотрела то на деда, то на широкую корзину с желтыми пушистыми шляпками сорняков. Три года назад Сакай сломал бедро и целый год не занимался огородом и, видимо, теперь пожинал плоды.

— А зачем ты их оборвал? Красиво ж было! — возмутилась девочка.

— Красоту на хлеб не намажешь, как говорит твоя мама! — возмутился в ответ старик.

— Ой, дедуль, а неужели ты вино собрался из них делать? — вдруг осенило Юми воспоминание о названии одной из недавно прочитанных книг.

— Да какое мне вино! Сварю с сахаром, — гордо подбоченясь, ответил дед и, щелкнув девочку по конопатому носу, добавил: — Кицунэ-чан на хлеб с вареньем звать буду!

Сморщив нос, девочка покосилась на груду желтых цветков. Уж она-то знала, каковы одуванчики на вкус! Когда-то Сакай учил ее выдувать мыльные пузыри из стебельков-трубочек. На вкус растение было очень горьким, а от его сока руки окрашивались в коричневый цвет и не отмывались три дня. Какое уж там варенье!

— Ну ладно, тебе виднее. Дедуль, мама сказала, ты знаешь, как мне помочь, — неуверенно начала девочка и, поджав губы, обернулась на сямисэн, пострадавший от ее рук.

— Чего там еще? — спросил старик, заглядывая за спину Юми.

Конечно же, дед не смог отказать в помощи названной внучке, и вместе они пошли к Накатоми, живущей на другой окраине деревни. Старуха уже совсем ослепла и дальше энгава не ходила. Но руки и уши все еще были при ней!

— Нана, мы со старым пришли, встречай! — весело воскликнула девочка, ожидая, когда Сакай откроет калитку во двор.

— Ох и просит же ремня, хамка мелкая! — заворчал дед, но едва сдерживая улыбку.

— Так и от кого она понабралась-то? — воскликнула в ответ Накатоми. — Небось не от матери!

Расположившись на энгава, старики завели беседу о злостных сорняках в огороде Сакая. Юми молча слушала, ожидая своей очереди. Ведь не просто так дед привел ее сюда? Девочка вообще редко заходила одна так далеко от дома да и привыкла слушать беседы взрослых, прежде чем на нее обращали внимание и спрашивали, как прошел ее день.

— А ты, Юмико, по какому делу прибежала? — наконец-то спросила бабка, и девочке снова стало грустно.

— Я… у меня… там… — замямлила Юми и отвернулась, громко шмыгнув.

— Беда, старая, беда, — вздохнув, начал Сакай. — Девчонка инструмент под крышей нашла. Далеко ж Надзимура запрятал его…

Не дослушав, бабка заохала и вытянула перед собой руки. Сакай кивнул Юми на сямисэн. Девочка осторожно взяла его с коврика и передала слепой Нане.

Изучив пальцами корпус, гриф, колки и струны, бабка покачала головой. Вздохнув, она велела Сакаю принести со второго этажа деревянный ящичек с резными кувшинками на крышке.

Последовав за дедом наверх, девочка узнала от него, что Накатоми всю жизнь играла на сямисэне и даже обучала детей. Женщина почти перестала играть, когда переехала в деревню. А ведь могла бы стать годзэ, и учить таких же слепых детей.

— Да кто ж будет возить их к ней в такую глушь? — шепотом подытожил дед и шикнул, прижав указательный палец к своему носу.

Дальше васицу девочка в этот дом не входила и поэтому удивилась тому, что на втором этаже у Накатоми хранилось несколько прекрасных инструментов. Юми захотелось поразглядывать их поближе, но дед, найдя шкатулку, поспешил вниз.

Не без помощи Сакая, слепая музыкантша заменила все струны и настроила инструмент. Юми следила за руками старухи и не понимала, откуда в этих сморщенных, дрожащих пальцах появилась такая ловкость и легкость. Напоследок Нана сыграла мелодию, от которой сердце девочки то заходилось, то останавливалось, волосы шевелились, руки дрожали, а слезы сами собой текли из глаз. Еще ни одна мелодия без слов не вызывала такую бурю эмоций у Юми.

Накатоми рассказала, что найденный под крышей сямисэн принадлежал сыну ее бывшего ученика. Мальчику, которого в горах унесло селем шесть лет назад. Безутешный отец бросил дом со всем имуществом и уехал из страны. Ключи от этого домика Накатоми и передала бездомной Хикари спустя два года.

— Ты будь аккуратна с ним! Все же чужое добро, — завершив свой рассказ, вкрадчиво сказала слепая бабка, но, пожав худыми плечами, небрежно добавила: — Хотя, думаю, и Надзимуре он теперь без надобности.

Девочка чуть не заплакала от рассказанной истории. Так вот в чьей комнате она живет уже четыре года! Юми не решилась сказать, что тоже хочет научиться играть, а Накатоми не предложила научить. В сердце девочки откуда-то появилась несвойственная ей робость. С осторожностью и трепетом она приняла инструмент из рук бабки и понесла домой.

Несколько дней Юми не могла к нему притронуться. Слезы подступали, когда девочка брала сямисэн в руки. Она боялась, что струны жалобно заплачут голосом погибшего мальчика и снова оборвутся, как и его жизнь когда-то.

Хикари с беспокойством поглядывала на неожиданно притихшую дочь и вскоре вручила девочке коробочку с онигири, попросив отнести их Накатоми вместе с настоем для ее больных глаз. Когда Юми сложила гостинец в свою синюю холщовую сумку и вышла из дома, мать окликнула ее с крыльца. В руках Хикари держала найденный сямисэн. Она зачем-то попросила прихватить его с собой. Юми осторожно взяла инструмент и медленно пошла по улице, стараясь не смотреть на него.

Слепая бабка будто уже ждала ее, сидя на энгава. Они перекусили онигири с рыбой, которые передала Хикари, и долго сидели молча.

— Подай-ка мне инструмент, — небрежно бросила Накатоми, вытянув руки перед собой.

Но как слепая Нана узнала, что Юми принесла с собой сямисэн? Вон он, лежит в стороне, бережно уложенный на тростниковый коврик. Сердце девочки забилось чаще. Неужели старая сыграет ей? Юми аккуратно, двумя руками, взяла его и благоговейно протянула в дрожащие морщинистые руки.

Бабка ловко подкрутила колки, настроила сямисэн, неохотно побренчала что-то и подняла слепое лицо к небу.

— Научить тебя, что ли? — лениво спросила старуха не то небо, не то забывшую как дышать девочку.

— Меня? — воскликнула Юми после долгих размышлений. — Правда научишь?

— А чего б не научить-то? Ты смышленая, — Накатоми делала вид, что сама не больно-то в восторге от этой идеи, но едва сдерживала улыбку. — Только спуску от меня не жди!

— Спасибо, Наночка! — девочка вскочила с энгава и затанцевала от радости перед слепой старухой. — Ты моя самая любимая бабуля, знаешь?

— Сакаю будешь про любовь затирать, — буркнула бабка.

Оказалось, что мать недавно приходила к Накатоми и рассказала, что Юми уже несколько дней ходит вокруг находки и страдает.

Старуха по-своему любила девочку, но дети вызывали в ней лишь раздражение, и проводить время наедине с непоседой ей не особо нравилось. Юми хоть и была послушной, но задавала больше вопросов, чем лесная тишина или легкий горный ветер. То ли дело образованная и воспитанная мать! Уж с ней-то бабка могла болтать дни напролет.

Слушая обеспокоенный голос молодой докторши о страдающей дочери, Накатоми разрешила себе вписаться в эту авантюру. Она предложила Хикари обучить Юми игре на сямисэне в благодарность за заботу.

Теперь дни девочки стали еще насыщеннее. Почти каждое утро она с горящими глазами бежала к слепой старухе, на ходу доедая свой завтрак.

Хикари сшила для сямисэна удобный чехол с лямками и с прокладкой из картона. Теперь можно было носить его на спине, а по пути заносить соседям передачки от матери.

Пробегая мимо дома старого Сакая, девочка махала рукой деду, что копался в огороде. А тот грозился отлупить ее за то, что совсем его забросила и только с Накатоми теперь зналась. Но после занятий Юми заходила и к нему, чтобы показать чему научилась, и сердце старика таяло.

— Ну как красиво, — хвалил Сакай. — Может, в следующий раз разучите «Уэ о муите аруко»? Эх, молодость моя…

— Может, и разучим, — бурчала в ответ Юми. — Снова какая-то тысячелетняя мелодия?

— Мне по-твоему сколько лет? — возмущался Сакай.

Сямисэн — национальный инструмент, как говорила Нана, и все что угодно, как, например, на гитаре, на нем сыграть было сложновато. Поэтому они разучивали в основном народные песни. Иногда Накатоми играла мелодии, придуманные ею в молодости, и рассказывала истории под музыку: то шутливые, то поучительные, то грустные.

Юми загорелась желанием тоже сочинить что-то свое, но ничего из этого не выходило, как бы девочка ни старалась. Со временем она могла почти идеально сыграть услышанную только раз мелодию, но не придумать свою собственную.

— Вот доживешь до моих седин и тоже сможешь сочинить что-то! — менторским голосом говорила Накатоми.

— О-ох, так это сколько ждать еще, — нетерпеливо ныла Юми. — Тебе небось уже сто лет!

— А ну-ка цыц! Не такая уж я и старая, — ворчала в ответ старуха.

— Ну бабуль! Может, все же есть способ научиться побыстрее, а? — ластилась девочка, потираясь щекой об острое бабкино плечо.

— Ничего не берется из ниоткуда, внученька, — поучала девочку старая музыкантша, поднимая слепые глаза к небу. — За любым умением стоят годы практики, а порой и мучений! Но все мелодии сложены из одних и тех же нот. Когда ты выучишь сто чужих песен, вот тогда и сложишь ноты в своем порядке. Так песни и рождаются, и почти всегда они похожи на что-то. Прямо как человеческие жизни…

— Ого! Сто песен… Давай тогда поскорее научи меня!

Влияние посторонних

С годами гиперопека Хикари постепенно ослабевала, так как можно было положиться не только на себя, но и на подрастающую дочь, и на деревенских жителей. Она полюбила новый дом, а старики, о которых докторша заботилась, стали ей родными. Кицунэ перестала ожидать неведомую угрозу, которая заставила бы их с Юми снова бежать.

Раньше Хикари не особо задумывалась о религии, вере или своем божественном происхождении, но, найдя себя в этой глуши, вернулась к богине Инари — покровительнице кицунэ. Каждый день она находила немного времени, чтобы посетить тории, что она когда-то нашла на скале в лесу. Вид на долину умиротворял, а близость незримого покровителя наполняла радостью. Хикари приносила к ториям цветы и угощение, подолгу сидела у подножия, а иногда разговаривала со своей молчаливой богиней.

Воспоминания из прошлой жизни становились все бледнее и уже не вызывали тех же чувств, что раньше, но Хикари все еще была благодарна. В бытность лисой, она не знала других забот, кроме поиска еды и укрытия от непогоды. В лесу на горе, где она обитала, не было ни других лисиц, ни людей. Но однажды встретив в лесном храме добрую травницу, угостившую ее жареным тофу, лиса возжелала стать человеком.

К своему шестьсот восемнадцатому полнолунию она добыла человеческий череп и провела ритуал. Инари к тому времени уже три сотни лет не отпускала в люди своих посланниц. Чтобы не пострадала больше ни одна лисья душа, чтобы не мстили они людям за былые гонения. Но в ту ночь Татибана Аой молилась с такой тоской, а черная пятидесятилетняя лиса танцевала с такой жаждой стать человеком, что богиня исполнила их желания — позволила утешить друг друга. Прошли годы, прежде чем кицунэ вернулась к тому, что по сути было ее предназначением.

Однажды, придя помолиться на рассвете, она увидела у торий мужчину. Он неподвижно сидел на камне спиной к лесу, подняв голову к светлеющему небу. Хикари узнала сына покойной деревенской старушки. До этого они встречались всего несколько раз. Мужчина всегда благодарил ее за заботу о его матери и любезно предлагал помощь в любом деле.

У него был сын немного старше Юми. Вместе они приезжали в деревню на летних и зимних каникулах. Девочка с мальчишкой не водилась, но охотно принимала подарки от его отца. Мужчина не раз передавал девочке сладости и книги через свою старушку-мать. Еще он предлагал устроить девочку в детский сад в городе, а потом и в школу.

Когда его мать умерла, мужчина перестал привозить сына, а сам приезжал только на Обон. В последний раз Хикари лишь мельком видела его три года назад на поминках.

Хотелось уйти незамеченной и вернуться позже. Но он заметил ее, бесшумно отступающей к стене деревьев.

— Не уходите! — услышала она громкий, но спокойный голос.

— Не хотела вам помешать, извините, — Хикари поклонилась и уставилась на свои синие парусиновые тапочки, замызганные утренней росой.

— Я уже собирался возвращаться, — сказал мужчина и печально добавил: — Здесь такой красивый вид.

Хикари робко подошла ближе, перебирая складки затертого серого фартука.

Мужчина встал и поклонился ей. Он был высок и хорошо сложен, черные глаза глядели печально, а темные волосы серебрились сединой на висках. Одет он был в черную юкату, и черные хакама, а рядом стояли черные гэта.

За семь лет проживания среди стариков Хикари отвыкла от внимания мужчин, и нисколько по этому вниманию не скучала. Но в этот раз ее сердце дрогнуло. Он показался ей безумно красивым, похожим на божество, принявшее облик человека.

— Соболезную несчастью в вашей семье. Мне очень жаль вашу дочь и мать, Камо-сан.

— Да, это был неожиданный удар, — не дрогнув, ответил он. — Вряд ли мы когда-нибудь от него оправимся, но жизнь продолжается. Шесть лет уж прошло.

— Даже не представляю насколько это тяжело… — Хикари не знала, что может быть на душе у отца, чья юная дочь трагически погибла.

— Как поживает ваша дочурка? Славная девочка, — мужчина непринужденно сменил тему и улыбнулся.

— Ах, у Юми все хорошо, — взволнованно ответила Хикари и зачем-то продолжила: — У нее появилось увлечение — сямисэн. Нашелся на чердаке. Фудзивара-сан учит ее играть. Мне кажется, это хобби сглаживает переходный возраст девочки.

— Рад слышать. В этом возрасте с девчонками никакого сладу. Я думал, что у нас будут проблемы с Хати, но хулиганом в нашей семье всегда была Хана.

— Это лишний раз говорит о том, что пол тут не играет никакой роли, — поучающе сказала Хикари и тоже улыбнулась.

— Согласен.

Они еще постояли молча, глядя на восходящее солнце. Хикари было неловко, но в то же время и уходить не хотелось. Годы одиночества не проходят даром для кицунэ. Она долго подавляла потребность в мужском внимании, избегая близких контактов, а может, и храня верность первой любви.

— Мори-сама, а можно мне перед отъездом заглянуть к вам? Поглядеть на вашу девочку. Я так скучаю по Хане…

— К-конечно, приходите! — как-то слишком быстро ответила Хикари, и со смущением добавила: — Вы всегда нравились Юми…

— Спасибо большое.

Он легко коснулся ее плеча, будто желая сказать еще что-то, но развернулся и быстро зашагал прочь, оставив обувь. В его движениях угадывалось напряжение.

Хикари не стала его окликать, но убрала гэта в свою сумку, чтобы вернуть вечером. Ее сердце стучало быстрее, чем обычно, а в груди появилось тревожное, но приятное чувство.

Вечером мужчина пришел в гости. Хикари встретила его у ворот.

Юми сразу узнала его, но, завидев, убежала в комнату. Наука матери не прошла даром — с посторонними можно разговаривать только с ее разрешения! Будь то медбрат со скорой, новый почтальон или старый знакомец Хикари из города.

— Ах, Камо-сан, вы пришли! Проходите, пожалуйста.

— Извините за вторжение, — входя в дом, сказал мужчина, а заметив девочку, крадущуюся за перилами лестницы, добавил чуть громче: — У меня тут гостинец для Юми! Надеюсь, она любит лимонный торт.

— Ох, конечно! Она любит все, что содержит сахар. А-ха-ха!

Замершая Юми наблюдала за взрослыми, сидя на лестнице, и недоумевала. Впервые она видела мать с таким лицом — оно будто светилось. А взгляд был мягким, как сливочное масло. К тому же девочка ни разу не слышала, чтобы Хикари так звонко смеялась. Обычно она была гораздо сдержаннее и лишь улыбалась шуткам деда Сакая или неуклюжему флирту молодого почтальона.

А что она сделала со своими волосами? Обычно тугая длинная коса выглядывала из-под косынки или сворачивалась змеей вокруг головы. Сегодня же волосы струились по спине крутой черной волной. Такое случалось только после мытья головы — Хикари распускала и разрешала Юми расчесать их, а затем снова заплетала в косу.

На ней было простое льняное платье василькового цвета, но даже в нем мать была похожа на прекрасную принцессу. А еще она сняла свой старый фартук, что бывало только если уезжала в город.

— Юми, спускайся, у нас гость! — позвала женщина звенящим голосом.

И с каких пор к ним приходят гости? Если кто-то и приходил, то на несколько минут — отдать продукты или позвать на помощь. Никто не входил дальше гэнкана. У них и стульев-то было всего два!

Юми медленно спустилась по лестнице и подошла к взрослым.

— Милая, ты помнишь Камо-сана? — смущенно спросила Хикари.

— Здравствуйте, Камо-сан, — Юми быстро поклонилась и вопросительно покосилась на мать.

— Привет, Юмико-чан. Как поживаешь? — с улыбкой обратился к девочке мужчина.

— Хорошо, спасибо, — чеканно ответила она и, снова посмотрев на мать, добавила: — Еще спасибо за книгу, которую вы передавали через бабулю Саюри. Я ее несколько раз читала и даже сохранила.

— О, а напомни, что за книга?

— Волшебник страны Оз.

— О-о-о! Моя дочь ее очень любила. Замечательная книга!

— Я уже старовата для нее, но три года назад она была моей любимой.

— Вот как! И кто же был твоим любимым персонажем?

— М-м-м… Наверное, летучие обезьяны.

— Хм… А почему не Дороти или ее друзья? Ведь летучие обезьяны были помощниками злой ведьмы, — сказал мужчина, явно удивившись ответу девочки, и ей это понравилось.

— Я думаю, у них были на то причины. Они мне полюбились, потому что умели летать, — невозмутимо ответила Юми.

— Да, это отличная суперсила! — воскликнул мужчина.

— Суперсила? — переспросила девочка, бросив взгляд на мать.

— Да, как у Супермена или Вижна, — пояснил мужчина.

— Чего? — прищурившись, коротко спросила Юми, подражая бесцеремонному Сакаю.

— Ой, извини, ты, наверное, еще не сталкивалась с комиксами про супергероев?

— У меня есть два томика «One Piece».

— А, это японская манга. Хочешь, я привезу тебе американские комиксы? Мой сын уже давно из них вырос. Только пылятся в гараже.

— Мне нравятся любые книги. Если ваш сын согласен, я не против их получить, — все так же невозмутимо ответила Юми, а у самой перехватило дыхание от упоминания о сыне господина Камо.

— Договорились! — довольно ответил мужчина, широко улыбаясь.

Юми было интересно вести этот диалог, но вместе с тем и немного неловко. Со стариками она была вежлива, однако уже привыкла общаться неформально. С незнакомцем же — и стеснялась, и лишнего боялась сказать, и невежливой показаться. В итоге, стараясь казаться взрослее, она говорила почти без эмоций.

— Ну, пойдемте уже к столу, — спохватилась Хикари, указывая на гостиную. — Милая, Камо-сан принес угощение, смотри.

Хикари проводила гостя в гостиную и усадила на диван. А девочка осталась стоять перед столиком.

— Это что, то-о-орт? — странные глаза девочки округлились еще больше, она хлопнула в ладоши и подпрыгнула в нетерпении.

— Да, надеюсь, тебе понравится — он лимонный.

Акита Камо удивился тому, в какой восторг привел девочку простой торт. Его дети перестали радоваться таким вещам, как только пошли в школу, если не раньше.

Юми же запоздало удивилась, что на журнальном столике уже стояли торт, чайник и чашки. Раньше они никогда не ели в гостиной. Видимо, это потому что втроем за кухонным столом сидеть и не получилось бы — за неимением третьего стула?

Торт показался ей произведением искусства — белоснежный, с желтыми лимонными дольками и листиками мяты. Она еще ни разу вживую не видела настоящий торт. Обычно мать привозила из города маленькие бенто-тортики да и сама готовила лишь крошечные пирожные с заварным кремом или фруктами. Юми вместе с Сакаем смотрела по телевизору кулинарные шоу и понимала, что для приготовления настоящего торта нужны не только продукты, но и разное оборудование. У них же имелась лишь маленькая электрическая печь, похожая на кастрюлю, да венчик.

— Мам, а можно я разрежу торт? — с горящими от нетерпения глазами попросила Юми, разглядывая торт со всех сторон. — Я видела по телевизору, что надо сначала пополам, а дальше — на равные части.

— Хорошо, попробуй! — с улыбкой сказала Хикари, протянув ей большой нож.

Сердце Камо сжалось от этой сцены. Девочка, выросшая в глуши, не знала таких простых вещей, хоть и производила впечатление образованной. В двенадцать лет его Хана уже вовсю помыкала взрослыми, отстаивала свою независимость и право встречаться с мальчиками. Дочь докторши же действительно была диковата и немного наивна, как и говорил его сын.

Юми аккуратно примерилась и разрезала торт на восемь равных треугольников.

— Ого, вот это мастерство! — серьезно воскликнул гость и посмотрел на Хикари.

— Юми немного перфекционист, — со смущенной улыбкой ответила та.

— Просто хирургическая точность! — добавил Камо и заметил, как женщина отвела помрачневший взгляд.

— Мой отец был хирургом, — деловито сообщила проницательная девочка, глянула на растерянную мать и передала мужчине тарелочку с кусочком торта. — Меня тоже интересует медицина, но я бы хотела быть как моя мама.

Хикари боялась говорить с дочерью на тему ее будущего и часто намекала Юми, что жить в глухой деревне тоже неплохо. Юми прекрасно понимала почему и никогда не противилась такой судьбе. Ей бы и самой не хотелось оставлять мать одну.

— Твоя мама — замечательный деревенский терапевт! Это очень почетная работа, — отозвался Камо.

— Да, я знаю. Эти старики не справились бы без нее.

— За что ей огромное спасибо! — повернувшись к Хикари и склонив голову, ответил мужчина.

— Мама помогла им продержаться подольше, — не унималась девочка. — Это ее суперсила! Так вы говорите?

— Это правда. Она настоящая Чудо-женщина, — ответил мужчина, с улыбкой глядя на вспыхнувшую Хикари.

Женщина с тревогой слушала этот разговор, но не смела вмешаться, чтобы не спугнуть Юми. Теперь она еще лучше понимала свое решение держаться подальше от людей и не сближаться ни с кем из внешнего мира. Влияние посторонних могло поколебать равновесие, в котором находилась ее маленькая семья. Девочка, с которой никогда не было проблем, могла начать бунтовать, отстаивая свою свободу. Будет лучше, если этот вечер больше не повторится!

Еще около часа они вели немного неловкую беседу о деревенских стариках, о погоде и почти заброшенном доме покойной матери Камо.

— Ну что ж, я порядком задержал вас. Извините за беспокойство, — вдруг засобирался мужчина.

— Ну что вы! Нам было приятно, — ответила Хикари с вежливой улыбкой.

— В следующий раз привезу коробку с комиксами сына.

— Не стоит так беспокоиться, Камо-сан! У Юми есть доступ к домашним библиотекам соседей — без книг она точно не останется.

— Ма-а-ам, но я хотела бы почитать комиксы на английском. Разреши привезти их мне, пожалуйста! — заныла Юми, и это было совсем на нее не похоже.

— Да разве я запрещаю? — взволнованно глядя на дочь, ответила Хикари. — Не хотелось бы беспокоить занятого человека по таким пустякам…

— Мне не сложно! К тому же на следующей неделе я собирался заехать, обновить камидана в доме.

Попрощавшись, мужчина вышел из дома и зашагал по улице. Его сердце билось чаще, а в душе возрождалось давно позабытое предчувствие весны и перемен.

Хикари же еще несколько минут стояла на крыльце, как вкопанная, прогоняя нарастающую тревогу.

Невидимая красная нить

Она догнала Камо у его машины. Тот не услышал ее шагов, но когда Хикари тихонько окликнула его, обернулся и был поражен красотой, разгоряченной бегом. Она тяжело дышала и под яркой луной походила на сверхъестественное существо. Летний ветер развевал длинные волосы, а лунный свет придавал сияние ее бледной коже. Женщина была босая. Оголив белые стройные ноги, она придерживала руками подол своего платья, стоя в паре метров от него.

— Камо-сан, прошу, не приходите к нам больше, — ее голос дрожал.

— Я могу узнать почему? — спросил мужчина ровным голосом, но слова женщины камнем легли в его сердце.

— Так будет лучше для всех нас, поверьте.

Они молча смотрели друг другу в глаза, и оба не понимали, почему появилась слабость в ногах. Атмосфера летней ночи придавала этой сцене магический окрас.

Хикари первой не выдержала напряжения, рухнула на колени и заплакала, спрятав лицо в бледных ладонях. Мужчина в ту же секунду бросился к ней и аккуратно взял ее холодные руки в свои. Его сердце бешено колотилось, а дыхание сбилось.

Хикари сдавленно рыдала, от чего в ее груди сжимался огненный комок, готовый вырваться и поглотить все вокруг. Она кляла себя за ту минутную слабость, что забралась к ней в сердце на скале, у врат Инарисин. Этого оказалось достаточно для одинокого мужчины.

Его взволнованный шепот заставил Хикари поднять блестящие от слез глаза.

— Мори-сан, пожалуйста, не гоните меня. Как мне приезжать сюда и не иметь возможности видеть вас?

— Так же, как и раньше, — пролепетала она.

Хикари смотрела в его бездонные черные глаза, слушала громкий шепот, тянулась к нему, но понимала, что это все не по-настоящему. Причина такого стремительного притяжения — проклятье кицунэ, с которым не в силах справиться ни один несчастный мужчина. Нельзя было подпускать его так близко! У него семья в городе, а она прячет от мира дочь-полукровку. Эта связь не приведет ни к чему хорошему. Но как же больно это осознавать!

Она снова опустила глаза, полные тяжелых слез, и всхлипнула.

— Это место давно было бы мертво без вас! — взволнованным шепотом говорил он. — Посмотрите на меня — я тоже ожил лишь от вашего взгляда!

Одной рукой он прижимал к своей груди ее бескровные ладони, другой гладил длинные шелковые волосы. Борьба разума и сердца заставляла испытывать почти физические муки. Камо не понимал природу этого наваждения. Да, как и любой другой мужчина, все эти годы он не раз обращал внимание на красивую одинокую женщину и гнал от себя непотребные мысли. Но живя далеко, он мог воздвигнуть стену между ними. А стоило приблизиться к ней и все преграды рухнули, обнажив безумную жажду обладания.

— Уезжайте! — прошептала Хикари. — Я не могу вам запретить приезжать в деревню, но прошу, больше не ищите встреч с нами!

— Хикари, вы не представляете, что сейчас происходит в моем сердце…

— Ошибаетесь! — перебивая его жаркий шепот, громко отрезала женщина. — Вам стоит держаться от меня подальше!

— Давайте уйдем с дороги и поговорим спокойно.

Его шепот, настойчивые руки и легкие прикосновения губами к ее вискам сводили с ума. Однако испугавшись того, что кто-то может их заметить, Хикари вскочила на ноги, но ней не нашлось сил оттолкнуть его. Мужчина повел ее под руку в дом своей покойной матери.

С трудом найдя в себе силы сдержать свои порывы, он усадил ее на диван в гостиной, а сам ушел на кухню заваривать чай.

За тридцать лет в обличье человека Хикари не разрушила ни одной семьи, хоть и была любовницей многих женатых мужчин. Ей казалось, что за годы уединенной жизни она научилась контролировать свои чары. Но о чем тут думать, если весь круг ее общения — старики да мимолетные пересечения с мужчинами в городе. Обычно она едва ли парой фраз перекидывается с продавцами или главврачом!

— Вот, выпейте чаю, — поставив на столик две чашки, смущенно проговорил мужчина.

— Спасибо.

Страсти улеглись и стало неловко смотреть друг другу в глаза. Минут десять они цедили чай и смотрели на свои руки, сидя в полуметре друг от друга.

— Камо-сан, вы ведь женаты, — прервала тишину Хикари, не отрывая глаз от чашки с розовыми камелиями на стенках.

— После смерти Ханы жена отдалилась от нас с сыном и ударилась в религию, — без эмоций ответил мужчина. — Мы живем в одном доме, но почти не общаемся.

— Вы все еще любите ее?

— Мы поженились по любви и за восемнадцать лет не растеряли ее, но со смертью дочери я потерял и жену. Последние шесть лет стерли те счастливые годы, как ни горько это признавать.

— Но у вас все еще есть сын, — выпалила женщина, но спохватилась и добавила уже тише: — Ему, верно, тоже пришлось нелегко.

— Не сказал бы. Мне кажется, что ему все равно. Впрочем, он всегда был таким. Хати больше интересна музыка, чем семья, — печально произнес Камо и прикрыл глаза ладонью. — Моя Хана…

— Я даже не представляю, какие слова могли бы поддержать вас, — тяжело вздохнув, тихо сказала Хикари.

— Не беспокойтесь обо мне, — вздохнул мужчина.

— Мне лучше уйти, а вы оставайтесь на ночь здесь. В таком состоянии лучше за руль не садиться.

— Хорошо, — не глядя на нее, печально ответил Камо. — До свидания, Мори-сан.

— Прощайте.

Она поставила чашку на столик, медленно встала и последовала к выходу. Как во сне, остановилась в дверях комнаты, но не смогла обернуться. Да ей и не нужно было оборачиваться, чтобы вдруг услышать торопливые шаги за спиной.

Теплые руки легли ей на плечи, а низкий голос защекотал затылок:

— Не гони меня, прошу.

Сердце замерло от горькой мольбы, что слышалась в голосе еще вчера совсем чужого человека. Она снова заплакала и бросилась ему на шею, будто целую вечность скиталась в поисках этого мужчины, а теперь наконец-то нашла.

Голос Хикари пропал, но глаза кричали, чтобы он удержал ее. Он и не собирался ее отпускать. Как же ему хотелось обнимать и целовать ее до самого утра!

Закрывая сёдзи, разгоряченные страстью мужчина и женщина не заметили в тени сакур немую фигурку, что наблюдала за ними.

Юми последовала за матерью, когда та бросилась на улицу. Взрослые, что не первый год знакомы, вели себя странно весь день. А теперь еще и бросились в объятия друг друга! Что же их связывало?

Возвращаясь домой из сада покойной бабушки Акиты, девочка пыталась осмыслить увиденное и услышанное. Неужели это та стремительная безумная любовь из романов для женщин? Из тех романов, что она выносила из домов стариков, спрятав под подолом платья, и читала втайне от взрослых. Как же волнительно!

Ладошки ее вспотели, а в груди волнительно защекотало от мысли, что мать спустя столько лет нашла свою половинку.

— Юми, выходи скорее! Посмотри, что привез Камо-сан!

— Иду, мам!

После той ночи мужчина пропал на несколько дней, а мать, вернувшись под утро, еще долго витала в облаках. Теперь же ее голос аж звенел. На секунду Юми стало немного тоскливо от мысли, что теперь она не единственная любовь Мори Хикари. Но это было слишком эгоистично и девочка решила ни в коем случае не мешать матери строить личную жизнь.

— Ого! — воскликнула Юми и в восторге бросилась через двор, даже не поздоровавшись с соседом. — Это те самые комиксы на английском?

— Ага, — с улыбкой ответил Камо и посмотрел на Хикари, которая с довольным лицом наблюдала за дочерью, стоя у калитки.

Юми опустилась на колени у огромной коробки, выставленной из багажника машины. Вытаскивая томик за томиком, она с упоением читала вслух названия, поглядывая на мать, и не могла сдержать широкую улыбку.

— Сколько же их тут? — воскликнула девочка, наконец подняв глаза на Камо.

— Я не считал, но Хати копил их несколько лет, — ответил мужчина, присев рядом, и вытащил из коробки журнал с надписью «Hellboy». — Некоторые прямиком из Нью-Йорка привез мой друг, но в основном тут все же манга, которую Хати покупал сам.

Хати — это младший сын Камо, внук покойной бабушки Акиты. Мальчик на четыре года старше Юми. Они иногда встречались, когда он приезжал на каникулы, а девочка забегала к старушке по поручению матери. Дети не общались, так как Хикари приучила Юми избегать незнакомцев. Однако любопытство влекло ее к черноглазому мальчику с первой встречи. Он часто играл на гитаре, сидя на энгава или в саду. Девочка подглядывала за ним, спрятавшись на дереве или в клумбе, как юный лесной ками, вышедший поглазеть на людей.

Мальчишке не было дела до нее — Юми казалась ему невоспитанной дикаркой, о чем он не стеснялся громко говорить своей бабушке. Такой красивый и такой грубиян! Когда бабушка Акита умерла, мальчику больше незачем было приезжать в деревню, и дети не встречались уже больше двух лет. А вот его отец теперь явно собирается приезжать гораздо чаще, а может, и переедет сюда вовсе!

Пока Юми рылась в коробке с западными комиксами и японской мангой, Хикари и Камо куда-то исчезли. Ну конечно, будут прятаться от нее по углам, будто она шестилетка какая и не понимает, что все это значит. Пусть балуются, это наверняка весело! Юми вдруг стало смешно от мысли о том, как она застукает их где-нибудь в саду, и они начнут оправдываться, как малые дети.

Книжный ум девочки был развит не по годам и совсем наивной ее назвать было сложно. Еще до первых месячных Юми мать подробно просветила ее в вопросах полового созревания и деторождения. По анатомии у Юми было «отлично», и мать нисколько не завышала ее оценки! Отношения с мальчиками они не обсуждали, но Юми казалось, что это и не к чему. Откуда в их деревне мальчики? Разве что… Ох, нет, конечно. Только не этот грубиян!

Хоть Хикари и не заводила разговоров о взрослении в романтическом ключе, Юми почерпнула немало информации из художественной литературы. Иногда она вела беседы сама с собой от имени героев. Она будто знакомила персонажей разных книг друг с другом, анализируя разные ситуации с их точки зрения.

Нередко приходилось рассуждать и о любви. Бывало, мистер Рочестер спорил об отношениях с Ватанабэ-саном, а то и граф де Пейрак находил общий язык с Мэгги Клири.

Подобные диалоги хорошо развивали ее фантазию и помогали обойтись без смущающих бесед со взрослыми. Скорее всего, мать уже и не заведет с ней разговор об отношениях мужчины и женщины. Да Юми и сама бы этого не хотела. Наверняка будет ужасно неловко!

Наблюдая за поведением Хикари и Камо, Юми делала вид, что не в курсе их отношений, и поэтому слушала их беседы тайком и представляла героями книги. Обычно днем они встречались у врат Инари в лесу, а ночью — в доме бабушки Акиты. Они будто были отражением друг друга. Такие высокие, стройные и благородные! Оба казались консервативными японцами, следующими традициям, но познав западную культуру, были довольно широких взглядов на жизнь. Из их откровенных разговоров девочка узнала как много нового о прошлом матери, так и о жизни этого мужчины, что в своем неизменном темном кимоно всегда казался ей монахом.

Когда-то, еще не закончив школу, Камо уехал учиться в США, а по возвращении в Японию понял, насколько соскучился по родине. Пресытившись западной культурой и свободными нравами, он был очарован размеренной и тихой жизнью родного поселка, а позже и будущей невестой.

Молодой наследник семейного ресторана в Токио, выпускник Вашингтонского университета, завидный жених и просто красавец — так о нем говорили соседи. Вернувшись на родину, он почти сразу женился на младшей дочери синтоистского священника.

Впервые Камо увидел юную Хосину Миё в храме на празднике урожая, куда его затащили друзья. Тонкая фигура девушки в белоснежном хаори и алых хакама выделялась среди верующих, собравшихся у святилища. Когда юная мико начала исполнять ритуальный танец кагура, сердце парня на мгновение остановилось. Она поднимала веер, словно прикасаясь к небу, затем грациозно опускала его, как будто возвращая что-то священное на землю. Ее глаза смотрели вникуда, сосредоточенные и спокойные, но это только усиливало ощущение тайны.

На фоне заунывной мелодии флейты и легкого звона колокольчиков Камо вдруг ощутил будто парит над землей. В этой девушке, в каждом взмахе ее рук, он увидел сдержанную красоту, чистоту и ту японскую гармонию, о которой даже не задумывался, пока жил за границей.

Когда ритуал закончился, мико отвела взгляд от алтаря и на мгновение встретилась глазами с Камо. Она слегка склонила голову в знак приветствия, и его сердце забилось еще чаще. Он понял, что никогда не сможет забыть это мгновение — ни звуки храма, ни красный подол, ни мягкий, будто летящий силуэт. Именно тогда он полюбил традиционные кимоно, хотя девушка не носила их вне храма.

Поженившись, они переехали в Токио, чтобы Камо мог взять на себя управление рестораном отца. Через год у пары родилась дочь. Жена оставалась домохозяйкой, и все свое время посвящала семье. Позже родился сын, и они вернулись в Ямакита, чтобы было проще растить детей под боком у бабушек.

Камо и Миё не знали невзгод, пока не потеряли семнадцатилетнюю дочь. Вместе с ней, как говорил Камо, из семьи ушла вся радость. Но, если он и его сын нашли силы жить дальше, то Миё не справилась со своим горем и с головой ушла в религию. Замужняя женщина больше не могла служить в храме отца, но нашла для себя альтернативу в поиске собственного бога. Нервно перебирая четки, она часами неподвижно сидела у окна и не замечала даже сына. За годы непроходимого траура чувства между супругами исчезли, не оставив и следа от былой привязанности.

Слушая истории Камо о его семье, Юми представляла себе его жену как старую каргу с нечёсаными волосами и крючковатыми серыми пальцами. Ведь останься она такой же красавицей, как была в первую встречу с ним, он бы ни за что не ушел к другой!

Хикари выглядела гораздо моложе Камо, хоть по документам и была старше. Даже с рождением ребенка она не утратила своей девичьей красоты и живости. Мужчину, конечно же, пленило сочетание ее независимости и покорной стати, острого ума и обольстительной улыбки. Вместе с тем они находили общие интересы и понимали друг друга. Могли часами разговаривать на темы, которые Юми понимала с трудом, а то и вовсе не понимала.

Тем не менее одно девочке было ясно — эти двое были будто созданы друг для друга, соединенные невидимой красной нитью. Нитью, которую, казалось, не порвет ни время, ни прошлое.

Первый День рождения

В тринадцатый день рождения Юми не ждала никакого чуда. Она привыкла к тому, что в этот день Хикари будила ее спозаранку и поздравляла. Вместе они завтракали блинчиками в виде медвежат, а после мать вручала ей подарок. Обычно это были книги или предметы одежды — Хикари не признавала непрактичные подарки.

Этот день отличался от обычных будней только завтраком и праздничным салютом. Вечером мать с дочкой забирались на крышу и любовались фейерверками, которые запускали на Танабату в Ямакита-мати.

Впервые Юми увидела фейерверки в пять лет, после переезда в Дзюкай. Хикари отвела ее на крышу и сказала, что эти салюты запускают в честь ее дня рождения. Позже она узнала от старой Накатоми, что в соседнем городе проводят фестиваль звезд и фейерверки запускают в честь прекрасной любви принцессы Орихимэ и волопаса Хикобоси, которым позволено встречаться лишь единожды в год.

На этот раз Юми проснулась сама и битый час ждала прихода матери. Спустившись в гостиную, она обнаружила, что дома никого нет. Выглянув на улицу, девочка увидела машину Камо у дома Акита и поняла, что мать променяла ее на мужчину. Что поделать — такова жизнь и любовь!

Девочка решила порадоваться за Хикари и убедила себя в том, что уже слишком взрослая для дней рождения.

Прихватив большой кусок хлеба с абрикосовым джемом и «Убить пересмешника», она отправилась в лес.

Птицы неизменно пели, вторя цикадам и шуму горного ветра, который разносил в еще прохладном воздухе ароматы влажного леса. Босая девочка шагала по тропинке с книгой под мышкой и бутербродом в руке. Разглядывая облака за кронами деревьев, она щурилась от солнечных бликов, играющих в листве.

Чудесный был день!

Юми остановилась посреди тропинки, поклонилась огромному валуну у подножия горы и похлопала его по прохладному замшелому лбу.

— Здравствуй, Тоторо-сан!

Она прозвала этот древний камень именем волшебного существа — уж больно он был похож на округлое брюхо героя старого аниме. Этот мультфильм Юми смотрела с дедом Сакаем по телевизору не один раз и просто обожала.

Взобравшись на валун, она уселась поудобнее и открыла книгу. Осторожно откусывая кусочек от бутерброда, она вытягивала руку с книгой в сторону, чтобы не испачкать ее джемом, но продолжала увлеченно читать.

Когда солнце начало припекать голые коленки, девочке пришлось вернуться домой. Сделав уроки и перекусив тем же хлебом с абрикосовым джемом, она решила пройтись к своим любимым старикам.

Деревня уже притихла под полуденным зноем — только цикады неистово верещали. Обычно старики отдыхали в это время, прячась за закрытыми сёдзи и от жары, и от шума насекомых.

Ни Наны, ни Сакая дома не оказалось. Да куда же все подевались? Девочка постояла во дворе Накатоми, прикидывая чем ей заняться дальше. Можно сходить на речку или заняться музыкой…

Из-за соседнего забора, заросшего плющом, высунулось любопытное лицо, темное и сморщенное, как печеное яблоко.

— А-а-а, Юмико! Давно не виделись, — раздался скрипучий старческий голос. — Мамку ищешь?

— Добрый день, бабушка Наоки! — поклонившись, воскликнула девочка. — Думала проведать Нану и Сакая. Не знаете, куда эти старые пропали?

— Видала, а то ж! Сын Саюри их на новой машине куда-то повез.

— Это куда еще? — насторожилась девочка. — Им на па́ру поплохело что ли?

— Да вроде здоровые были. Сакай даже ржал, как конь, когда они шушукались тут все.

— А о чем шушукались? — прищурившись, поинтересовалась Юми.

— А мне почем знать? Я глуховата, ты ж знаешь.

— Ну ладно, спасибо вам. Я пойду тогда, — потеряв интерес к этой беседе, заторопилась девочка. — Берегите себя, бабуль!

— Постой! Может, соберешь мне немного черешни? — лукаво улыбаясь, попросила старуха. — Сама не дотянусь…

Ох уж эти старики! Симулируют беспомощность, когда рядом есть кто помоложе, а сами в одиночку и крышу кроют, и огород пропалывают, и сухие ветки пилят. Но девочке все равно нравилось им помогать.

Юми насобирала старушке ведерко черешни, которое тут же и получила в подарок. Она нисколько не удивлялась тому, что кто-то, кроме самых близких, помнит об этом дне — каждый год соседи обязательно что-то передавали ей через мать или при случайной встрече. С годами стало как-то неловко принимать дары и девочка старалась в этот день по деревне особо не разгуливать.

С благодарностью приняв черешню, Юми отправилась домой.

Поравнявшись с машиной Камо у дома Акита, она с подозрением заглянула во двор и увидела в саду старую Нану. Разумеется, слепая бабка не заметила девочку. Юми решила, что что-то тут нечисто. Может, поминки бабушки Акиты? Но Обон будет аж через месяц!

Девочка все же решила поздороваться с Наной и спросить, что она тут делает. Обогнув дом, Юми не нашла старуху на прежнем месте и поднялась в дом. Тут-то ее и подстерегал сюрприз!

В комнате вдруг вспыхнул свет и в уши ворвался стройный хор голосов, певших праздничную песню. Юми вздрогнула, но тут же заулыбалась: все они, кроме Сакая, когда-то занимались музыкой.

Мать выступила вперед с огромным радужным тортом со свечами-цифрами, предложила загадать желание и задуть дрожащие огоньки. Девочка не знала, какое желание загадать, поэтому сделала вид, что задумалась, и поскорее задула свечки. Ей жутко не терпелось узнать, что же будет дальше.

Поздравители обступили Юми и наперебой начали обнимать, приговаривая комплименты. Было неловко, но все же и до восторга приятно. Ведь даже на седьмой день рождения у нее были только блинчики-медвежата, несколько разноцветных титосэ амэ и новая пара осенней обуви.

Усадив всех за большой стол, и Юми во главе стола, Хикари поставила перед ней торт и дала в руки нож. Юми знала, что делать. Она резала торт на равные куски, а мать подавала ей тарелочки и передавала угощение гостям. Камо в это время разливал чай, а старики довольно ухмылялись.

— Что, Кицунэ-чан, не ожидала небось? — хитро улыбаясь, скрипел Сакай.

— Да куда уж мне, дедуль! Я подумала деревня вымерла специально к моему дню рождения. Хорошо, бабушку Наоки встретила.

— Это она тебе черешню всучила? Давеча почтальона видел у нее на дереве, а она все притворялась больной. Тьфу!

— Ну не пропадать же добру.

На секунду Юми представила, что теперь так будет всегда — самые дорогие люди рядом с ней, здоровые и счастливые, и все тревоги об одинокой Хикари позади. Тревоги о необходимости куда-то бежать и снова бродяжничать. Пусть Юми уже плохо помнила их жизнь до переезда в Дзюкай, все же ей ужасно не хотелось снова видеть мать несчастной. Камо стал ее спасением!

Когда закончили с праздничным угощением, Камо позвал всех в гостиную. Юми усадили на диван рядом со стариками, и мужчина вывалил из огромного пакета на журнальный столик целую кучу подарков в разноцветной упаковке. Глаза девочки засветились восторгом. Ее день рождения всегда отличался от обычных дней, но в этот раз все было прямо как в книжке или в фильме!

Она поклонилась и поблагодарила всех по очереди, и по настоянию присутствующих уселась открывать подарки. Самым заметным оказался большой серый свитер с красным сердечком на груди — от Хикари. Практичность матери нисколько не раздражала. Девочка с нежностью потерлась щекой о мягкую пушистую пряжу и вдохнула запах матери.

От Наны была книга «Ранние журавли», о которой Юми раньше даже не слышала, но уже мечтала прочитать. Сакай, как всегда, отличился и запаковал в старую газету большую спелую дыню, с которой предложил разделаться немедленно, чтобы поскорее оценить ее вкусовые качества — старик вырастил ее сам. Камо отнес дыню в кухню, чтобы почистить и порезать. Она действительно оказалось сладкой и ароматной!

Среди подарков также было желтое ситцевое платье в белый цветочек и высокие желтые кеды на белой подошве.

— Для юной очаровательной особы в магазине мне посоветовали именно этот наряд, — с улыбкой объяснил мужчина.

— У-и-и! — запищала в восторге девочка. — Мне очень нравится! Спасибо!

Поднявшись в комнату наверху, Юми поспешила сменить свою повседневную полосатую футболку, заправленную в джинсовые шорты. Ее удивило, что Камо, сам сдержанный в одежде, купил ей такое яркое платье. Она ни разу не видела на нем самом что-то, кроме темной юкаты и черных штанов.

Когда Юми вышла к гостям, те разом ахнули. Девочке было неловко красоваться перед всеми в новом наряде, но она сделала комичный реверанс и засмеялась, увидев всеобщий восторг.

— Ну что за принцесса Танпопо, — умиляясь, сказал Сакай.

Они еще долго сидели в гостиной и болтали о том, о сём — о книгах, о политике, о погоде, о детстве стариков. Юми слушала все эти уже затертые истории и не могла сдержать счастливую улыбку.

Вечером все вместе поужинали тонкацу с овощами и рисом, и Камо повез стариков по домам. День рождения удался!

Когда убирали со стола и мыли посуду, Хикари рассказала, что Камо настоял на том, чтобы позвать самых близких стариков и отметить праздник в кругу семьи. Она призналась, что опасалась как бы он не привез и своего сына, но, к счастью, этого не случилось.

Юми только улыбнулась, а у самой сердечко так и подпрыгнуло от одного упоминания о мальчишке. Он уже пару лет не появлялся — интересно, каким он стал?

— Ох, иногда Камо такой активный…

— Мам, — перебила Юми, на секунду положив голову матери на плечо. — Я рада, что у тебя такой классный парень.

— Эй, он мне не парень! — Хикари пихнула дочь локтем в бок и отвернулась, сдерживая улыбку.

— Ну да, ну да, просто сосед, — картинно закатив глаза, сказала Юми и, будто спохватившись, добавила нараспев: — Я рада, что у нас такой классный со-се-душ-ка!

— Ах, когда это ты успела стать такой засранкой? — воскликнула Хикари с притворным возмущением и уже тише добавила: — Совсем как этот дед стала!

— Ах, а кому это тут рот с мылом надо помыть? — ответила девочка, подражая недовольному голосу Сакая.

Обе рассмеялись, оглядываясь на заскрипевшую дверь. Камо отвез стариков и вернулся с бумажным пакетом в руках. Загадочно кивнув Юми в сторону сёдзи, ведущих в сад, он направился туда сам, шурша бумагой.

Таинственный вид мужчины сначала встревожил Юми, но посмотрев на мать, она успокоилась. Выйдя в сад вдвоем, они увидели Камо, стоящего у куста бамбука. Видимо, мужчина посадил его совсем недавно — до того Юми видела здесь только декоративные цветущие растения, которые так любила разглядывать и искать их названия в ботаническом атласе Японии.

Подойдя ближе, девочка получила в руки маленький клочок крафтовой бумаги, тонкую бечевку и маркер. Не понимая, что именно от нее требуется, Юми уставилась на мать. Хикари заулыбалась.

— Девочка моя, прости, что я раньше не додумалась! Это такая красивая традиция. Камо-сан удивился тому, что мы никогда не практиковали ее в такой день.

— Да уж, что сказать, Юми, у нашей супер-женщины все же есть слабое место — воображение! — констатировал Камо и рассмеялся.

— Эй, а ну хватит! Все у меня хорошо с воображением! — Хикари легонько толкнула мужчину в бок и получила в ответ поцелуй в макушку.

Девочка так и стояла с бумажкой и маркером в руках, ничего не понимая. Зачем звать ее сюда, если им и вдвоем хорошо? Скоро начнутся фейерверки и нужно поспешить!

— Юми, ты ведь уже знаешь про праздник Танабату? Один из его обычаев — развешивать на бамбуковых ветках тандзаку с желаниями, — вкрадчиво объяснял Камо. — Ты уже загадала одно, когда задувала свечи в честь дня рождения, а теперь можешь загадать еще одно.

— Ого, два желания за день! — саркастично натянув улыбку, сказала Юми.

— На самом деле, можно загадать сколько угодно! — растерянно ответил Камо и снова зашуршал бумагой в пакете. — Тут штук на пятьдесят еще хватит…

— Ла-а-адно, — вздыхая и закатывая глаза, ответила девочка. — Давайте загадаем.

«Хочу снова встретиться с Хати».

Юми сложила пополам, быстро привязала тандзаку с желанием к молодой веточке и посмотрела на мать и ее парня. Они тоже что-то писали на своих бумажках, перешептывались и хихикали, как дети.

— Ну все-все! Давайте остальное на Обон привяжем? — нетерпеливо воскликнула Юми и быстро сунула маркер в руку Камо. — Скоро фейерверки и я обещала старому посмотреть их вместе.

— Мы думали ты посмотришь с нами, — сокрушаясь, ответила Хикари.

— Сакай небось на боковую отправится с темнотой, — вторил ей Камо. — А Накатоми и не видит вовсе…

— Ха, ну что вы как маленькие! Спасибо за все, Камо-сан! Проводите, пожалуйста, мою маму на крышу, — поспешно раскланиваясь, зачастила Юми. — Рассчитываю на вас!

Юми, быстро удаляясь задним ходом, помахала рукой удивленным влюбленным и скрылась за углом дома. Еле отделалась от них! И почему они все время пытаются устроить вечеринку с третьим лишним?

Дед Сакай сидел на скамеечке у ворот и задумчиво ковырял землю под ногами длинной тонкой палочкой. В сумерках он показался Юми не особо старым и даже немного красивым. Худое морщинистое лицо будто разгладилось, а поза мыслителя придала ему вид величественного философа. Сердце Юми сжалось от нежности к старику. При первой их встрече, много лет назад, он был таким же большим и величественным. Показалось, что за это время старик ничуть не изменился.

— Не грусти, а то батат не будет расти! — крикнула Юми, копируя ворчливый голос деда.

— А, Кицунэ-чан! — старик так и просиял от внезапного вторжения. — Ты чего тут забыла? Фейерверки же скоро!

— Да так, вдруг поняла, что соскучилась по своему любимому дедуле, — девочка молниеносно оказалась на скамейке рядом с дедом и потерлась головой о его плечо, блаженно вдыхая сухой аромат лимонной цедры и домашнего мыла.

— Ну и лиса! — не скрывая нежности, заворчал Сакай, и погладил девочку по голове. — Может, к Накатоми зайдем тогда? С ее холма отличный вид.

— Давай! — Юми резво вскочила со скамейки, сделала несколько шагов и с ухмылкой бросила через плечо: — Только пошевеливайся, старый!

— А ты не смотри, что я на вид старик — уж зад надрать такой мелкой хамке силенок хватит! — разразился было дед, но поднялся, с улыбкой погрозив внучке кулаком.

Накатоми сидела на энгава и прислушивалась к звукам вокруг. С тех пор, как старуха ослепла, немногие вещи могли порадовать ее потухший взор. Но яркие огни салютов, что в праздники вспыхивали перед ее слепыми глазами, как радужный калейдоскоп, будто на время снова давали ей возможность видеть. Она с нетерпением ждала эти редкие моменты.

Услышав смех Сакая и Юми еще за добрых три тё, старая Нана встрепенулась. С тех пор как она начала учить Юми игре на сямисэне, каждый приход девочки делал слепую старуху счастливее. Веселая непоседа одним своим присутствием создавала вокруг атмосферу праздника. У Накатоми не было возможности видеть, как Юми растет, но она и без глаз прекрасно могла наблюдать за тем, как девочка взрослеет и набирается ума. Старуха гордилась тем, что принимает участие в жизни Хикари и воспитании ее дочери.

— Нана, мы пришли смотреть фейерверки! — весело завопила Юми, открывая калитку, и подскочила к старухе, пританцовывая. — Сакай говорит, с твоей энгава открывается лучший вид!

Старики прекрасно понимали, почему девочка решила вдруг прийти к ним в такой день. Почти всю жизнь, что Юми провела в этой деревне, фейерверки она смотрела только с матерью, с крыши их дома. Очевидным было, что теперь эта барышня решила уступить место рядом с Хикари мужчине. То, с какой непринужденностью она придумывала поводы оставить пару наедине, удивляло близких.

— Скоро начнется! Юми, как думаешь, успеешь организовать нам чай с манговыми моти? — загадочным голосом спросила Накатоми.

— Манговыми? Конечно, я мигом! — воскликнула девочка, забираясь на энгава и на ходу расшнуровывая новые кеды. — Без меня не начинайте!

Разноцветные огненные цветы распускались в небе над городом вдалеке, будто знаменуя новый этап для людей, объединенных не родством, а жизнью.

Моно но аварэ

Множество сезонов сменилось с тринадцатого дня рождения Юми — дня, когда она почувствовала себя частью чего-то большего. Лето сменила осень, а за ней пришла зима.

Хикари и Камо продолжали встречаться. Он приезжал почти каждый день и уже не стеснялся оставлять машину прямо у дома докторши, которая выходила встречать гостя на крыльцо.

Мимо дома Хикари почти никто не ходил, ведь он был последним на улице. Пациенты если и приходили, то только ближе к вечеру, так как доктор Мори проводила ежедневный обход до полудня и днем старики старались не мешать ей заниматься своими делами.

Юми переживала, что по деревне поползут слухи, но жители Дзюкая будто ничего не замечали. Или делали вид, что не замечают.

Однажды девочка застала Камо у ворот деда Сакая. Они уже прощались. Ей стало интересно, зачем он приходил к ворчливому деду, но спросить она не решилась. Когда мужчина ушел, дед запричитал:

— Такой хороший парень и пропадает в браке с бесчувственной онибабой!

Юми решила, что это они и обсуждали. Может, строили план как избавиться от карги? Юми не казалось чем-то странным, что у Камо есть жена. Она решила для себя, что с ее матерью у этого мужчины настоящая любовь, а с той женщиной он живет по привычке. Но когда-нибудь чувства растопчут все страхи Хикари и недоверие к миру, и они с Камо поженятся!

Влюбленные гуляли по лесу, пили чай на кухне, сидели на скамейке в саду, держась за руки. Пара всегда приглашала Юми прогуляться вместе с ними или перекусить, но девочка чувствовала себя лишней и зачастую отказывалась, ссылаясь то на помощь старикам, то на уроки, то на занятия музыкой. Тем не менее они частенько проводили время втроем — особенно зимой. Иногда вечером, сидя в гостиной, влюбленные просили сыграть на сямисэне, спеть или почитать вслух.

— Камо-сан, а вы каждый год наряжаете елку у себя дома? — спросила Юми, когда мужчина приехал однажды с огромной елкой на крыше машины и целой коробкой блестящих украшений.

— Последние годы — нет. В Америке считается, что Рождество — семейный праздник, — ответил Камо, пыхтя над тяжелым деревом. — Помоги занести в дом украшения. Они в машине остались.

Лицо девочки просветлело. Открыв ему дверь, она достала из машины коробку с блестящими стекляшками и мишурой и вприпрыжку последовала за ним в дом.

Украшенную елку Юми видела только по телевизору — никто в их деревне не праздновал западные праздники. Но украшать ароматное дерево блестящими игрушками и электрическими огоньками оказалось весело. Из маленькой колонки звучали старые песни, Хикари и Камо то и дело брались за руки, танцевали посреди комнаты и тянули к себе Юми. Вечером угощаясь клубничным тортом со взбитыми сливками, они обсуждали различия празднования в США и Великобритании.

Юми никогда не грустила по поводу отсутствия у нее отца, но появление Камо будто заполнило эту незаметную прежде пустоту. Ей даже казалось, что они с матерью самые обычные люди и не было тех долгих лет, проведенных в тревоге, бегстве и изоляции.

Иногда Юми мерещилось, что Камо знал секрет Мори Хикари, но не придавал этому значения, потому что безумно любил ее!

С приходом весны влюбленные все чаще шушукались и хихикали, глядя на Юми, отчего ей становилось неловко и хотелось поскорее сбежать. Что же они задумали?

21 марта, ни свет ни заря, ее разбудили голоса и звяканье посуды на первом этаже. Спустившись на шум, Юми увидела, как любовнички хлопочут на кухне, собирая еду в большую корзину. Девочке сложно было оторваться от этого зрелища. Притаившись на лестнице, она наблюдала. Никогда ее мать не выглядела такой цветущей и счастливой, как рядом с этим мужчиной. Сердце Юми все еще сжималось от радости и умиления при виде этих двоих.

— А-а-а, Юми, мы тебя разбудили? — растерянно воскликнул Камо, заметив девочку. — Ох, как неловко…

— Да ладно вам, первый раз что ли, — пробурчала Юми и добавила, закатив глаза: — Что за наивные ребята, боже.

— Умывайся и выходи к нам! — воскликнула Хикари, переглянувшись со смущенным Камо.

Девочка не удивилась бы, даже застав их в одной постели, но знала, что ночи они проводли в другом месте.

Она умылась и поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Хикари постучалась в приоткрытую дверь и вошла. В руках у нее был белый сверток, который она дрожащими руками вручила дочери. Юми неуверенно развернула полупрозрачную бумагу и увидела аккуратно сложенную белую ткань. Она посмотрела на мать с недоумением.

Хикари беззвучно плакала, прикрыв рот рукой.

— Мам, да что с тобой такое? — нахмурившись, спросила Юми.

— Моя девочка уже такая взрослая! — сдавленно пропищала растроганная женщина и отступила на шаг.

Юми опешила. Она никогда не видела мать плачущей. Только изредка слышала всхлипы в соседней комнате, но и те с появлением Камо прекратились.

Хикари быстро утерла слезы и улыбнулась. Подойдя ближе, она взяла белую ткань из рук Юми и развернула. Это была длинная юката с голубым поясом, вышитым белыми цветами магнолий.

Юми так и ахнула. Такой красоты она никогда не видала! В их доме водилась только современная одежда, а юкаты, что Юми видела на стариках или Камо, обычно были без рисунка и темных практичных цветов.

Мать помогла девочке правильно надеть традиционное кимоно и снова расплакалась. Юми обняла ее и погладила по спине. Да что с ней?

— Ты пока спускайся вниз, а я пойду переоденусь, — утирая слезы, сказала Хикари.

Когда Юми спустилась в гостиную, Камо открыл рот, но не смог сказать ни слова. Девочка с рыжими волосами и большими ярко-желтыми глазами совсем не походила на японку. Нисколько не похожая на мать, она напоминала ему о старой любви Хикари, что дала Юми этот необычный облик. Но любить эту женщину — значит любить и ее дитя!

Он привязался к девочке, и уже готов был создать новую семью, если бы Хикари не противилась переходу на новый уровень. Камо все чаще думал о разводе с женой, которой будто и не было никогда. Взрослый сын готовится к поступлению в Токийский университет и скоро уедет, а больше их с женой ничего и не связывало.

— Это ваших рук дело, Камо-сан? — остановившись у подножия лестницы, строго спросила девочка.

— Так точно! — отрапортовал Камо и с улыбкой добавил: — Тебе очень идет, Юмико-чан. Ну-ка покрутись!

Юми завертелась волчком, но на четвертом обороте остановилась, заметив взгляд мужчины, обращенный за ее спину. Тоже обернувшись, она увидела мать, стоящую на второй ступеньке лестницы. В длинном светло-лиловом кимоно, которое перекликалось с темно-лиловым оби самого Камо, с белыми цветами лотоса на подоле, с распущенными волосами. Женщина будто сошла с картины — настолько фантастической была ее красота!

Проморгавшись, Камо подошел к Хикари, низко поклонился, взял ее за руку и, не отрывая завороженного взгляда от женщины, обратился к ее дочери:

— Татибана Юмико, позволишь ли ты проводить вас с мамой на пикник в честь Сюмбун-но хи, чтобы насладиться моно-но аварэ?

Юми смутилась от такого официального приглашения. Она уж было подумала, что мужчина собрался просить руки ее матери, как в европейских романах. Не хватало только встать на одно колено! Но это нисколько бы ее не удивило — она знала, что Камо уже не раз заводил такой разговор с Хикари и женитьба наверняка была лишь вопросом времени.

Девочка молча кивнула и покрутилась, снова демонстрируя праздничную юкату и делая вид, что собственный наряд для нее важнее.

Они взяли корзину с едой, приготовленной заранее, и отправились вглубь сада. Расстелив плед под только-только расцветающей сливой, втроем уселись на него и долго болтали о празднике, и мерились познаниями в ботанике. Перекусом были креветки темпура, ванильные моти и охлажденный малиновый морс.

— О погоде поговорим? — Юми иронично улыбалась, глядя на влюбленных, и уже обдумывала план побега.

— Хикари-сама, наша малышка так быстро выросла! — ответил Камо, подмигнув девочке.

— Это все ваши дурацкие комиксы! — утомленно вздохнула Хикари.

— Не трожь комиксы! — в один голос возмутились мужчина и девочка.

Камо завел монолог о чувстве аварэ в моногатари, вдохновленно глядя то на небо, то на любимую женщину.

Юми слушала вполуха. Она наслаждалась моментом этой близости и ощущением единения их маленькой незаконной семьи. Надеялась, что это станет традицией для них троих.

Это была не первая их вылазка. Месяц назад они любовались камелиями в саду дома Акита, в середине зимы ходили кататься со склона на ледянках, а осенью гуляли среди огненных кленов в горах. Каждый раз девочку наполнял восторг. Этот мужчина принес в жизнь матери-одиночки и ее дочери много новых открытий. Юми поняла, что женщина может сиять, как теперь Хикари, только в любви и безопасности. А еще мужчина в доме, как говорил Сакай, не был лишним. И водосток починил, и абрикосы сам собрал, и застеклил окно в пристойке — до того оно много лет было затянуто пленкой.

В то же время где-то глубоко сидела тревога о том, насколько может быть хрупким это счастье под взглядами чужих людей. В деревне все одинаково любили и Камо, и Хикари, но нередко сюда приезжали и посторонние, которые могли осудить влюбленных и ослабить эту связь.

Юми хотелось верить в лучшее и она оставляла эти мысли на потом.

Конец детства

Годы размеренной жизни и ощущение безопасности притупили бдительность Хикари. Она все чаще превращалась в лису и убегала в ночной лес. В ее сердце оставалось все меньше места для борьбы с собой. Наконец-то можно было дать волю своей природе и бежать среди деревьев и трав, ни о чем не думая — навстречу звездному небу над горой!

Прежде Хикари чуть ли ни каждый день объясняла дочери, как важно сохранить их секрет. Что возможность быть человеком гораздо важнее возможности использовать магию. Но девочка не знала что значит быть зверем, а магии и вовсе боялась.

— Милость стать человеком досталась мне случайно, по ошибке, — рассказывала она дочери свою историю уже в сотый раз и будто бы невзначай. — Несколько лет я наблюдала, как женщина приходит к вратам Инарисин с подношением. Не раз она угощала и меня!

— О-о-о, тем самым абурааге?

— Ага! Однажды я попробовала и сакэ, — смешно поморщившись, отвечала Хикари. — На вкус было не очень, но Инарисин, быть может, и правда такое нравится…

— Поэтому ты не пьешь алкоголь даже с Наной и Сакаем?

— Не то что бы поэтому, — загадочно отзывалась мать. — Мой разум всегда должен быть чист!

— А что же было дальше, когда ты встретила Татибану-сан? — нетерпеливо спрашивала Юми, будто надеясь, что на этот раз история повернет в другую сторону.

— Она была такой спокойной, такой величественной, — таинственным голосом продолжала Хикари. — Словно отражение луны в лесном озере! Я так хотела быть с ней рядом, быть как она. В свое шестьсот восемнадцатое полнолуние, мало надеясь на успех, я совершила ритуал.

— О-о-о! Танец под луной? — затаив дыхание, уточняла девочка.

— Именно! Инари-сама уже давно не отпускала своих лисиц к людям, чтобы ни те, ни другие не мстили за прошлые обиды. Но мое желание стать человеком и одиночество Аой были настолько отчаянными, что богиня благословила одно существо другим. Сначала я испугалась новых ощущений и формы, но эта женщина не сдалась, не бросила меня в том темном лесу. Тогда я и решила стать человеком не только по форме, но и по содержанию…

— Что же заставило тебя снова вернуться к своей природе, мамочка?

— Инари-син позвала меня, — с печальной улыбкой молвила Хикари. — Мне так и не удалось свидеться с ней, но я вдруг почувствовала ее присутствие. И свою вину…

Юми порой встречала во дворе черную лису с белой манишкой, но не спрашивала об этом мать, понимая, что может спугнуть ее.

Когда-то давно, заперевшись в комнате, Хикари превращалась в лису, чтобы унять плачущего младенца. Юми быстро успокаивалась и засыпала, обнимая пушистого зверя. Подрастая, она играла с лисой в догонялки, чесала за ушком и восхищалась ее роскошным хвостом. Девочка никогда не задавалась вопросами принятия — для нее мать-лиса и мать-человек оставались одним целым. Ничего странного ни в том, ни в другом Юми не видела.

Хикари же пугалась каждого шороха, опасаясь того, что кто-то мог заметить ее магию, пусть и превращалась она лишь в закрытой комнате. Женщина считала это слабостью и винила себя за каждый такой случай. Когда они переехали в Дзюкай, занятая вечно больными, но очень глазастыми стариками, она совсем перестала принимать облик лисы.

Теперь же Хикари была счастлива, наконец смирившись со своим происхождением и вернувшись к своей дикой сути. Настораживало лишь то, как мог отреагировать Камо. Его любимая — кицунэ! Но Хикари будто не могла сдержать себя, спешила надышаться ясным небом и чистым лесом, наверстать упущенное.

Юми тревожилась и в то же время с замиранием сердца радовалась тому, что мать наконец-то перестала считать свою природу проклятьем. С возрастом девочка все меньше понимала в чем заключалось это самое проклятье. Может, вскоре мать и вовсе откроется всему миру! И покажет ему свою дочь?

Однажды ранним апрельским утром Юми нашла в траве у крыльца черную лису. Сначала девочка не поняла что произошло и позвала мать, оглянувшись на дом. Ответ последовал, но не из дома.

— Девочка моя, Юми, — будто в голове у нее, зазвучал голос Хикари.

— Мам?

Юми недоверчиво обернулась к открытой двери и снова посмотрела на животное, лежащее под кустом жасмина. Лиса не шевелилась и глядела на нее, не моргая.

Глаза Юми в ужасе распахнулись, а по скулам пробежал мороз. Она бросилась лисице и опустилась на колени. Девочка осмотрела пушистого зверька и ощупала дрожащими руками. Пальцы окрасились красным. На глаза навернулись слезы.

— Мамочка, что же делать? — в ужасе зашептала Юми. — Это рана от пули?

— Не плачь. Сначала занеси меня в дом, обработай рану и проверь не застряла ли пуля внутри. Если она не вышла, ее нужно извлечь, — звучал в голове у девочки ровный спокойный голос. — Не переживай, ты справишься.

— Но я не врач, мам! Вдруг я сделаю только хуже? Может, мне позвать на помощь? — девочка оглянулась на калитку, готовая бежать за подмогой.

— Никто не должен узнать нашу тайну, Юми! Пообещай мне, — строго зазвучал голос Хикари.

— Мамочка, может, ветеринар сможет помочь? — губы Юми дрожали, а в глазах стеной стояли слезы.

— Юми, ради тебя и твоей сестренки, постарайся!

— Ч-что?.. — у девочки перехватило дыхание. — Сестренка?

— Они не должны увидеть человеческий плод в теле лисы!

— Мамочка, давай расскажем все Камо-сану? Он придумает что-нибудь!

Юми снова впадала в панику. Ее руки тряслись, а слезы градом падали в траву у крыльца. Хотелось забежать в дом, спрятаться под одеялом.

— Приди в себя! — прогрохотало в голове. — Ты теряешь время! Подготовь кухонный стол и принеси аптечку. Там есть антибиотики.

Девочка растерянно закивала, утирая слезы, и аккуратно взяла лису на руки. Она отнесла животное в кухню, оставила на стуле и поспешила запереть все входные двери. Обработав кухонный стол, Юми застелила его чистой простыней, и переложила лису.

Крови почти не было и это вселяло надежду — кровопотеря небольшая. Но если кровотечение внутреннее, она, скорее всего, ничего не сможет сделать!

Юми сама удивилась тому, как организованно начала действовать. Тщательно осмотрев пушистое тельце, она обнаружила, что ранение сквозное. Если бы был разрыв органов, болевой шок лишил бы Хикари сознания, а перитонит бы уже прикончил ее. Значит все не так уж плохо?

Полив раны физраствором и протерев спиртом ножницы, Юми аккуратно выстригла шерсть вокруг пулевых отверстий. Обработав края ран антисептиком, она перевязала лису. Порывшись в аптечке, девочка нашла флакон с антибиотиком и несколько ампул местного анестетика. Покосившись, она прикинула вес пациента, смешала препараты, набрала лекарство в шприц и без колебаний вколола в пушистое бедро лисы. Оставалось только наблюдать.

— Ты молодец, Юми. Мои уроки не прошли даром. Я горжусь тобой.

Нечасто Юми слышала от Хикари такую прямую похвалу. От этого стало не по себе. Да еще этот голос, звучавший в голове! Юми давно отвыкла от него, как и от вида лисы. В детстве та казалась девочке огромной, а теперь была совсем крохой. Юми даже не знала с кем можно ее сравнить — в деревне не было домашних животных, а из диких она встречала разве что мышей и белок.

— Почему ты не перевоплотилась в человека? — едва сдерживая слезы, спросила Юми и без сил рухнула на стул, спрятав лицо в дрожащих ладонях.

— Я бы просто не дошла. У животных болевой порог гораздо выше человеческого, как и инстинкт выживания. Да и кто знает, чем это ранение обернется для человеческого тела.

— Камо, он в курсе? — спросила девочка и поджала губы.

— Нет, срок беременности всего восемь недель. Не хочу торопить события.

— Понятно, — коротко ответила Юми и добавила срывающимся голосом: — Зачем было так рисковать, мам?

Хикари не ответила. При взгляде на неподвижное тело лисы на шее выступил холодный пот. Но черные уши слегка дрогнули, а глубокий вздох зверька вернул девочке надежду. Хикари уснула.

Юми перенесла измученное существо на диван и укрыла полотенцем. Нужно было прибраться в самодельной операционной и провести обход в деревне, пока старики сами не потянулись к дому обычно пунктуальной докторши. Не получив инструкций на этот счет, Юми решила сказать старикам, что Хикари уехала в Югавара-мати к беременной подруге, чтобы помочь ей в родах. Так они отстанут от нее хотя бы на пару недель. С Камо будет сложнее — эти двое всегда делились планами друг с другом. Хоть бы он не приезжал!

Камо приехал на следующий день. Увидев его в окно, Юми заперла изнутри входную дверь и амадо, и поднялась на второй этаж. Тихонько спустившись по абрикосовому дереву в сад, она дождалась, пока мужчина уйдет, и отправилась следом. Убедившись, что он зашел в дом своей покойной матери, девочка помчалась к Сакаю.

Дед, как всегда, обрадовался названной внучке и пригласил вместе пообедать. Он как раз готовил ее любимую жареную курочку. Старик заметил, что Юми чем-то обеспокоена, но расспрашивать не стал — она обычно сама обращалась, если ей нужна была помощь.

— Не помню, чтобы Хикари когда-нибудь уезжала из деревни больше чем на полдня. Не страшно тебе одной ночевать?

— Нет, дедуль! — беззаботно отвечала Юми, а у самой сердце так и колотилось.

— Накатоми сказала, что ты питомца себе завела — то ли щенок, то ли лисенок. Покажешь?

— А, д-да… Это была раненая лиса, но я ее подлечила и отпустила в лес.

— Вот это правильно, внучка, — одобрил старик, с которым Юми не раз мастерила кормушки для диких животных. — Помогать лесным жителям — хорошее дело!

— Нана говорит, что они бешенство переносят, — криво улыбнувшись, сказала девочка.

— Ох, ну и это тоже. Она тебя не кусала? Я имею в виду лису, не Накатоми, — хихикнув, уточнил дед, но Юми не оценила его шутку.

— Нет, дружелюбная попалась. Видимо, поэтому ее и ранили, — ответила девочка, нетерпеливо встала из-за стола и поклонилась. — Ну я пойду уже, дедуль. Спасибо за еду!

— С собой тоже возьми. А то знаю я вас, молодежь — поесть вечно забываете!

По дороге домой Юми собралась с духом и зашла в дом семьи Акита.

Мужчина в черном кимоно дремал в кресле на энгава с книгой в руках. Сердце девочки тревожно забилось — может, рассказать ему? Все же он возлюбленный ее матери и отец будущей сестренки. Наверняка Камо сможет помочь лучше, чем подросток! Но мать так строго запретила рассказывать кому-либо, что у Юми захватывало дух от одной только мысли об этом.

— А, Юми! Ты одна? — открыв глаза, сонно спросил мужчина.

— Здравствуйте, Камо-сан. Я увидела вашу машину, и решила зайти, сказать, что мама вчера уехала в Югавара-мати к своей подруге, — выпалила девочка на одном дыхании.

— Вот как? Странно, она ничего такого мне не говорила. Ох, вернется, заставлю принять этот чертов телефон. Как в каменном веке, ей богу!

— Вы же знаете какая она старомодная. Ей пришло письмо от подруги, которая скоро собирается рожать. Она попросила маму присмотреть за ней. Это у нее мы жили перед тем как сюда приехать.

— А-а, что-то такое припоминаю. Учительница вроде. А ты почему не поехала?

— Ну, мама меня тут за главную оставила, — с деловым видом ответила девочка, сжимая деревянными пальцами пакет с жареной курицей за спиной. — Ее две недели не будет.

— Ха-ха, понятно! Может, мне остаться с тобой, пока Хикари не вернется?

— Вы что, думаете я не справлюсь? — Юми театрально сделала вид, что оскорблена до глубины души.

— Нет-нет, что ты! Я просто из вежливости предложил. Конечно справишься! — так же театрально воскликнул Камо и протянул девочке небольшую белую коробку. — А когда мама вернется, отдай ей этот телефон, хорошо? Может, хоть ты уговоришь ее начать пользоваться им.

— Лучше сами отдайте. А я подготовлю для этого почву!

— Договорились, — улыбаясь, ответил мужчина. — Ты уже обедала? Можем вместе…

— Да, как раз от дедули иду, — перебила Юми. — Мне уроки надо делать. До свидания!

— Ну да, с твоей мамой не забалуешь. Что ж беги! Если что-то случится, не стесняйся — у соседей есть мой номер.

— Хорошо.

Забежав в дом, Юми защелкнула замок и прислонилась спиной к двери. Колени и руки тряслись. Долго ли она сама протянет со всем этим враньем?

Еще неделю Юми выхаживала раненую лису. Антибиотики давали надежду, но состояние Хикари то улучшалось, то ухудшалось. Когда стало понятно, что рана воспалилась, Юми впала в панику и предложила матери позвать Камо, чтобы он отвез ее в город к ветеринару. Хикари снова наотрез отказалась от чьей-либо помощи.

Последний раз они разговаривали два дня назад. Лисица ничего не ела и тяжело дышала, но уже не реагировала на девочку и не открывала глаза.

Юми спала на диване в гостиной рядом с раненой, периодически проверяя дышит ли та. Тошнотворный запах уже не выветривался. Девочка перестала закрывать амадо даже на ночь. Она не могла заставить себя думать, что будет, если мать умрет. Нельзя этого допустить! Завтра же нужно пойти к Нане и позвонить Камо. И пусть Хикари отругает ее или даже, может, накажет за это — жизнь куда важнее тайны. Решено!

Последняя кицунэ

С нами сакура станцует

В вихре розового цвета

Лисий бог беду учует

Позовет с началом лета

Припев из песни «Последняя кицунэ»

Tori Totori

Ночью Юми увидела сон, в котором пыталась догнать черную лису с белой манишкой, бегущую от нее по заснеженной равнине. Проваливаясь по грудь в снег, девочка в панике плавила снег пламенем кицунэ, но тонула в талой воде. Пытаясь позвать мать, она поняла, что может дышать под водой, но боялась сделать следующий вдох. Паника накатывала волнами вместе с ледяной водой. Черная лиса отдалялась, растворяясь в белоснежном просторе, а перед глазами тонущей Юми над толщей воды застыло чистое синее небо.

Проснувшись в ужасе, девочка поняла, что замерзла и дрожит. Амадо были открыты, впуская холодный ночной воздух. Юми посмотрела на лису, неподвижно лежащую на другой стороне дивана, и вдруг поняла, что та не дышит.

— Не догнала, — прошептала девочка, теряя опору под собой и будто падая в черную пустоту.

Оказавшись на полу и в ступоре глядя на пушистое тельце, Юми не могла заставить себя прикоснуться к нему, чтобы не подтвердить самое страшное. Вглядываясь до рези в глазах, она пыталась уловить хотя бы малейшее движение. Ночник создавал мягкие тени, от которых напряженные зрачки сокращались, вводя в заблуждение. На секунду показалось, что живот лисы едва заметно вздымается, а звенящую тишину будто наполнило легкое дыхание.

Придвинувшись ближе и погрузив пальцы в густой мех, Юми почувствовала холодную твердую кожу. Животный страх, неведомый девочке до этого момента, будто схватил ее за горло огромной ледяной рукой. В ужасе она отпрянула и больно ударилась локтем об угол журнального столика, отчего в голове немного прояснилось. Юми смотрела перед собой во все глаза, пытаясь принять какое-то решение. Но ступор вдруг сменился истерикой, а на смену той пришло отчаяние, будто расщепляющее душу на волокна.

Она ругала мать за беспечность, а себя за то, что не уследила. Проклинала случайного охотника. Рыдала с немым криком и сжимала кулаки до боли. Потом она начала оправдывать всех, кого обвиняла, но легче не становилось. Одни и те же мысли по кругу бежали в ее голове. Застывшая реальность казалась дурным сном, из которого было не выбраться своими силами. Не находя выхода своему горю, девочка то сжималась в тугой клубок на полу, то била воздух руками и ногами. Хотелось кричать во весь голос, но из горла выходили только сиплые стоны.

Всю ночь Юми оплакивала мать и не могла смириться. Забравшись на диван, она сидела на другом краю и смотрела на неподвижное тело черной лисы. Горючие слезы катились из глаз, обжигая щеки и шею. Вдруг девочку переполнила такая злоба на мать, какой она не чувствовала ни разу в жизни. Не в силах успокоиться, она ударила кулаком диванную подушку и прокричала, захлебываясь отчаяньем:

— Т-ты! Ты всю жизнь говорила мне, что быть кицунэ плохо, а сама!..

Крик девочки еще долго звенел в тишине дома, повторяясь эхом в ее голове. Ночь казалась бесконечной. Такой боли Юми еще не приходилось испытывать, но душевные и физические силы тоже когда-нибудь заканчиваются.

Оставалось только похоронить мать как подобает, и уйти из деревни, как та и велела, прежде чем впала в беспамятство. Юми не допускала даже мысли о том, чтобы ослушаться Хикари. Она и сама понимала, что взрослым придется сообщить о сироте в органы опеки, а что будет после — то девочка даже представить боялась.

Не дожидаясь рассвета, Юми понесла тело серебристо-черной лисы к подножию торий вместе с поминальными онигири и белой атласной подушкой. По дороге измученная девочка погрузилась в мысли о том, как правильно почтить память матери и нерожденной сестры. Юми ни разу не была на похоронах, но слышала кое-что об обычаях от стариков, которые иногда обсуждали похороны своих престарелых друзей. Поминки в кругу родных и близких можно было пропустить — кто придет поминать лису? Тело нужно сжечь, прах собрать в урну и поставить в памятник на кладбище. В доме нужно возвести камидана с именем покойного.

В минка старой Наны был алтарь с именами и фотографиями ее погибшей дочери и зятя. На нем всегда стояла какая-то еда и иногда курились благовония. А когда умерла бабушка Акита, на алтарь, возведенный в ее доме, Хикари и Юми приносили полевые цветы и возжигали ароматические палочки.

Юми понимала, что у них и дома-то своего нет, не то что камидана. А носить урну с прахом в сумке как-то не очень хорошо — чего доброго потеряется вместе с душой! Девочка задумалась о том, что праха от сожжения небольшой лисицы должно остаться меньше, чем от человека. Возможно, он мог бы поместиться в баночку от мятных леденцов — ее удобно носить даже в кармане…

На секунду Юми замерла посреди темного леса, изо всех сил сдерживая лавину боли, что готова была обрушиваться на нее снова и снова. Проглотив холодный ком в горле, она глубоко вдохнула и, глядя на убывающую луну в небе, быстро заморгала. Слезы отступили, а боль притупилась. Не время для скорби! Юми пошла дальше, неся на руках подушку с телом черной лисы.

Из одного любовного романа, который мать называла безвкусным и дешевым, Юми узнала о том, что прах можно развеять. Например, отец главной героини этого романа завещал дочери сжечь его тело и развеять прах над морем.

Девочка рассказала матери о своем открытии и та подтвердила, что у некоторых народов действительно есть такая традиция. Многие знаменитости завещали сделать это в каких-то значимых для них при жизни местах. Так герой одного фильма через полстраны вез прах своего отца в банке из-под кофе, чтобы развеять его над Большим каньоном, где его отец так мечтал побывать. Заменой морю и Большому каньону мог стать лес! Хикари не завещала как поступить с ее телом, но наверняка была бы не против остаться в этих горах рядом со своей богиней.

Подойдя к ториям, Юми уложила подушку с окоченевшей лисой перед вратами лисьей богини и опустилась на колени. Девочка поклонилась деревянной арке.

— Инари-сама, пригляди за мамой, пожалуйста, — робко начала Юми. — Даже если обряд будет не по правилам. У меня такое в первый раз…

Юми покосилась на лису и оглянулась на подступивший к скале лес. Будто ждала, что кто-то появится и подскажет как быть дальше. Ветер шептал в черных кронах деревьев, полупрозрачные облачка набегали на луну. Услышит ли Инари жалкую полукровку?

Хикари не была обычным человеком — лисья богиня должна принять кицунэ и ее нерожденное дитя в любом случае! Так, казалось Юми, будет справедливо, ведь последние годы мать была верна своему божеству. Теперь оставалось сжечь окоченевшее тело, собрать прах и развеять по ветру.

Прошло семь лет с тех пор, как Юми в первый и последний раз вызвала пламя кицунэ. Как и ее перемещение в тело соседской девочки когда-то давно, это вышло случайно, но она до сих пор помнила тот гнев, что вызвал огонь. Тогда Юми чуть не спалила единственное фото своих родителей!

Впервые она увидела эту фотографию, когда ей было шесть лет. Юми нашла черно-белую карточку в ящике с бельем, раскладывая постиранную одежду. Девочка сразу поняла, что мужчина рядом с матерью на фото — ее отец. Его улыбка и светлые глаза были добрыми, темные волосы — уложены мягкой волной, а рубашка с галстуком подчеркивала осанку. Хикари была все такой же молодой, только в блузке с рюшами, серьгами в ушах и ярким макияжем.

Юми тогда не стала спрашивать мать о фотографии, но время от времени доставала ее и любовалась красивой парой. Она представляла, как родители были счастливы вместе. А иногда сожалела о том, что отец исчез еще до ее рождения и некому было поддержать одинокую Хикари. Но девочка не пыталась узнать причину его отсутствия.

Однажды Хикари нашла фото на полу в своей комнате. На месте лица Кита Локхарта зияла прожженная дыра. Заплаканная Юми пришла через несколько часов к матери и попросила объяснить почему отец предал их.

— С чего ты это взяла? — обеспокоено спросила мать.

— Бабушка Акита рассказывала своему внуку историю. Я правда случайно подслушала! Бабушка рассказала о том, как император и красивая девушка влюбились, а потом он узнал, что она кицунэ и объявил на нее охоту, — всхлипывая рассказывала девочка. — Скажи, отец узнал про тебя? Поэтому ты убежала от него? Ты боялась его, мам?

Хикари была поражена тем, как дочери удалось сложить частички легенды и реальной истории, о которой она совсем ничего не знала? История Тамамо-но Маэ — это почти история Хикари. История кицунэ-беглянки. Правда в жизни все вышло гораздо печальнее, ведь ей не посчастливилось обернуться бесчувственным камнем.

— Детка, ты говоришь про историю о кицунэ и императоре Коноэ?

— Да, он предал свою возлюбленную! — воскликнула Юми. — Сначала мне было жаль его, а лисица казалась мне злодейкой. Но дослушав до конца эту историю, я кое-что поняла…

— Ты ж мой маленький Шерлок! — умиляясь ответила мать. — Но, Юми, ты должна понимать, что каждый рассказчик рассказывает историю по-своему. Я же слышала совсем другое!

— Есть две истории про Тамамо-но Маэ? — с надеждой в голосе спросила девочка.

— Конечно! И лишь наше сердце способно выбрать правдивую.

— И что же случилось в твоей? — утерев слезы, спросила Юми.

— В моей истории император и кицунэ любили друг друга, несмотря ни на что. Но злые люди изгнали деву-лису, пока он был в отлучке, — начала печальный рассказ Хикари и зловещим голосом добавила: — Злодеи пригрозили ей: если она не уйдет, то они убьют императора! А когда он вернулся, ему сказали, что она сбежала. Он долго искал ее, но она пропала бесследно. Такова сила любви!

— Но почему она не стала бороться за свою любовь? — возмутилась девочка.

— Если бы ее возлюбленного убили, в их любви не было бы смысла. А так она знала, что где-то есть он, живой. А у нее родилась маленькая лисичка с веснушками, — сказала Хикари и, щелкнув дочь по носу, добавила: — Которая везде совала свой маленький носик.

— Прости, мам! Я не специально, — оправдывалась девочка, хныкая. — Я так разозлилась, когда смотрела на императора. И вдруг его лицо вспыхнуло! Я так боялась, что твое лицо тоже пострадает. Прости-и-и!

— Ничего страшного, милая, — приговаривала Хикари, обнимая девочку. — Зато мы теперь знаем, что ты у нас огненная лисичка. Но это большой секрет! Сохраним его, ладно?

— Конечно! Мне что-то больше не хочется воспламенять чьи-то лица, — вздохнула Юми.

— Вот и умница! Если подобное снова произойдет — если ты сильно разозлишься — сразу беги ко мне! Вместе мы справимся с чем угодно, да?

— Да, мам!

— Вот и хорошо. А фото можешь оставить себе.

— Нет уж, пусть лучше в ящике лежит. Я ведь и так могу тебя увидеть в любой момент!

Мать нередко пользовалась этой способностью сама, но объясняла дочери, что игры с огнем могут стоить жизни живых существ и леса. Девочка боялась такой ответственности и не пыталась развить этот дар, а Хикари и не настаивала.

Это воспоминание было настолько же болезненным, насколько и приятным. Кто же знал, что подобная сила может пригодиться Юми для сожжения тела собственной матери? Юми снова горько заплакала, гладя черный мех лисицы, лежащей на белой атласной подушке. Эту подушку мать сшила своими человеческими руками…

— Мамочка, как же мне страшно! — прошептала девочка, всхлипывая.

Подул легкий весенний ветер и, развевая длинные волосы девочки, он будто гладил ее по плечам, утешая. Ветер пошевелил густой черный мех, посеребренный светом заходящей за гору луны, но теперь лиса казалась Юми пустой оболочкой. Может, Хикари не обратилась в лису после ранения потому что знала, что тело человека будет гораздо сложнее похоронить? А может, ей казалось, что дочери будет легче смириться с ее смертью, если умрет всего лишь лиса?

В последний раз девочка видела мать в человеческом облике около двух недель назад. Цветущую, веселую и такую живую. Они ведь даже не попрощались! Каким был их последний разговор до трагедии? Привычный мир вещей пошатнулся, в глазах зарябило, как на экране неисправного телевизора и уши пронзил невыносимый писк. Юми испытала величайший гнев в своей жизни. Где была богиня, когда лучшего человека варварски застрелили? Как позволила великая Инари умереть своей посланнице такой мучительной смертью в своих же лесах?

— Ненавижу тебя! — истошно прокричала Юми в пустоту и без сил уткнулась лбом в черный мех.

Будто остужая гнев девочки, ветер заметался в ее волосах, приводя в чувство сердце, объятое пламенем, и так же внезапно утих. На душе вдруг стало спокойно, будто мать шептала ей утешительные слова, укрощая безумный огонь. Казалось, кто-то провел по ее раскаленному сердцу прохладной ладонью.

Юми в последний раз погладила мягкую шерсть. Горячие пальцы коснулись окоченевшей кожи. Закрыв глаза, девочка отпустила рвущийся из груди огненный комок. Тело черной лисы засветилось изнутри теплым светом и вспыхнуло, когда Юми убрала руку и встала. Запахло сначала паленой шерстью, потом горелым мясом. Обуглилась подушка, выпустив в небо сноп красных искр. Пламя было маленьким, но настолько жарким, что стоять рядом было невозможно.

Девочка отошла к лесу и наблюдала на расстоянии. Хорошо, что тории установили на голой скале и загореться на ней было нечему! Но все же в нескольких метрах стеной стоял лес и девочка пристально наблюдала за искрами, чтобы не допустить пожара.

Дым от костра вился прямиком в звездное небо и Юми преисполнилась веры в то, что Инари все же примет ее мать и позаботится о ней. За полчаса от тела лисы не осталось ничего, кроме кучки горячей золы. Какой же температуры было это пламя? Юми ужаснулась своей силе и решила, что все же будет лучше взять это под контроль. Но использовать такой страшный дар снова совсем не хотелось.

— Мамочка, сестренка, вы свободны! — с торжественной горечью прошептала девочка. — Надеюсь, когда придет и мое время, Инарисин позволит нам встретиться в ее лисьей стране.

Девочка преклонила колени перед местом сожжения лицом к ториям и долго бездумно смотрела на пейзаж за ними. За горами на востоке светлело сиренево-алое небо. Близился рассвет. Глубоко вдохнув, Юми аккуратно сгребла в кучку теплый пепел. Она собрала его в ладони, поклонилась и подбросила в сторону торий, когда солнце появилось из-за гор. Ветер разметал легкий прах в воздухе, а рассвет подсветил светлое облачко розовым. Сирота исполнила свой долг.

С трудом доев один онигири, девочка оставила остальные у торий, как подношение, и побрела домой. Впервые в жизни ее не радовал утренний лес. Пройдя мимо камня-Тоторо, она не потрогала его серый круглый бок, не поприветствовала как делала прежде. Щебетали птицы и ветер шелестел в кронах деревьев, но все это напоминало Юми лишь о ее утрате. Лес продолжал жить своей жизнью, даже не заметив, что последней кицунэ не стало.

Добравшись до дома как во сне, девочка сразу поднялась в комнату Хикари. Побродив из угла в угол, она залезла в осиирэ и задвинула дверцу изнутри. Сидя с закрытыми глазами среди одежды матери, вдыхая ее аромат — скошенной травы и ранних яблок — Юми немного успокоилась. Она не раз пряталась здесь, когда расстраивалась или скучала по занятой Хикари.

Когда они только переехали в Дзюкай, мать часто пропадала на работе целыми днями, а бывало и ночи проводила у постели кого-то из стариков. Девочке было чем себя занять, но иногда к ней подкрадывался липкий страх, что мать бросила ее здесь одну и больше не вернется. Юми чувствовала безысходную тоску и забиралась в этот шкаф. Вернувшись домой, Хикари находила дочь в своем осиирэ и переносила на кровать, где они засыпали уже вместе.

Теперь же запах матери то приободрял, то заставлял сердце сжиматься до боли. Никто уже не позовет завтракать блинчиками в форме медвежат, не обнимет, не потреплет по макушке и не назовет милой. Не раздастся звонкий смех в саду. Смех, который Юми открыла для себя совсем недавно, когда Хикари обрела свое женское счастье.

Тоска и гнев перемешивались в душе, доставляя почти физическую боль, от которой хотелось выть. Юми сама не заметила, как упавшее с вешалки серое платье пропиталось ее бесшумными слезами. Она зарылась в него лицом и закричала, что есть мочи, выпуская невыносимую боль. Громкий звук в закрытом и тесном пространстве оглушил ее. Голова закружилась, а сознание будто нарочно подсунуло образ живой Хикари.

Вот слышатся знакомые шаги на лестнице. Вот она заходит в комнату, садится на край кровати и нежным голосом выманивает дочку к себе. Гладит по голове и говорит, что это всего лишь дурной сон…

— Поспи еще, милая. Я всегда буду рядом. Поспи…

Юми вылезла из шкафа, сгребла всю одежду Хикари и бросила на кровать. Устроившись среди вещей матери, как в гнезде, она наконец успокоилась и провалилась в глубокий сон без сновидений.

Сквозь сон Юми услышала надрывный плач лисы и резко села на кровати. Вокруг царил сумрак и девочка не сразу поняла, что находится не в своей спальне. Бессознательно она бросилась из комнаты и вниз по лестнице. В доме было тихо. Солнце почти село и все вокруг утонуло в желтовато-серой мгле. Юми посмотрела на журнальный столик с разложенными на нем лекарствами и бинтами. Колючий холодок пробежал вверх по позвоночнику и волосы на затылке зашевелились от ужаса. Это был не сон.

Она опустилась на пол в прихожей и уставилась на свои грязные ноги. Мать ругала девочку не раз за то, что та забегала в дом с улицы — попить воды или перекусить — не помыв босые ноги. Пару раз даже прилетало полотенцем по спине.

— Негодница! — кричала Хикари вслед смеющейся девочке. — А ну вернись!

Юми посмотрела в дверной проем кухни и увидела на окне банку с камелиями. Хикари принесла их после последней прогулки с Камо. Наверное, это он нарвал ей цветущих веток. Юми тогда не придала этому значения. Как не придавала его обычным повседневным мелочам. Обязательному завтраку, пусть и на скорую руку. Гостинцам из города, которые мать покупала, думая о ней. Легким мимолетным прикосновениям среди суеты дня. Внезапным приступам нежности, которые в последнее время так раздражали девочку, отвлекая от дел, казавшихся тогда более важными…

Юми снова разрыдалась на полу, чувствуя вину за свою неблагодарность.

Наплакавшись, она взяла себя в руки, поднялась, вошла в ванную и посмотрела в зеркало. Опухшее лицо было измазано пеплом и землей, как и шея, руки и ступни. Чувствуя пустоту и холод внутри, Юми сбросила с себя грязную одежду, включила воду и встала под обжигающие струи. Растрепанные длинные волосы намокли и струились по коже вместе с водой. Казалось, она сама вот-вот станет рыжей волной и утечет в слив…

Стоя под горячим душем, Юми вдруг поняла, что проспала почти весь день и не сделала обход. Но было уже плевать. Плевать на стариков, на этот дом, на эту деревню, на эту жизнь… В памяти всплыл последний разговор с матерью. Голос ее звучал в голове будто радио с помехами, а глаза лисы светились слабым огоньком.

— Прости, я пыталась уберечь тебя и не научила встречать трудности лицом к лицу. Теперь тебе придется учиться этому самостоятельно…

Хикари приказала дочке собрать накопленные деньги и уехать в Токио, как только ее самой не станет. Затеряться в огромном городе среди толпы людей, которые куда-то все время бегут, ничего вокруг не замечая. Найти свое место в большом мире.

— Мамочка, не говори так, — в отчаянии заламывала руки Юми. — Я никуда не уйду без тебя!

Ей не приходило в голову, что умирающая мать бредила. Но слово Хикари для нее было законом. На рассвете девочка вышла из дома, оставив ключи на столе, и пошла к лесу, даже не обернувшись. Она никогда не была ни в ближайшем городе, ни в соседних деревнях, но преисполнилась решимости воплотить последнюю волю матери. Нужно лишь добраться до Ямакита-мати и сесть на поезд до Токио!

В свою синюю холщовую сумку Юми сложила потрепанное фото родителей, подпаленное пламенем кицунэ, а также скопленные Хикари деньги, два онигири с тунцом и бутылку воды. Документы беглянка спрятала в карман желтого платья. Поверх платья она надела старый серый свитер и прихватила материн тонкий хантэн, чтобы не замерзнуть, если придется ночевать на улице.

Юми совсем не хотелось прощаться со стариками, и даже видеть их. По заплаканному лицу они догадаются, что произошло и тогда шумихи не избежать. Лучше тихонько уйти, оставив тайну последней кицунэ у торий на скале…

Часть 2. Большой мир. Встреча на дороге

Если я уйду в закатный мир

Не ходи за мной, меня послушай

Ты свободна, я не твой кумир

Лисий бог зовет меня на службу

Мир жестокий твой ориентир

Постарайся завести с ним дружбу

Отрывок из песни «Последняя кицунэ»

Tori Totori

В весеннем лесу было прохладно, а утром по ущельям даже стелился густой туман. Юми это не беспокоило. Девочка с детства слонялась по лесу легко одетая. Для ночевки под скалой ей хватило старого свитера и материной шали, а днем можно было погреться под ласковым солнышком.

Свитер был весь в затяжках, а волосы растрепались, потому что она потеряла резинку, когда умывалась утром в ручье. На одном из привалов Юми забыла под деревом свои желтые кеды и не смогла найти обратную дорогу к ним. Босые ноги покрылись пылью и немного саднили, поцарапанные об острые камни и ветки. Беглянке даже не пришло в голову, что она может выглядеть неряшливо или нелепо. Перед кем красоваться в лесу? Этот вопрос Хикари задавала ей каждый раз, когда она, собираясь на улицу, прихорашивалась у зеркала. Но последние три года девочку перестал беспокоить ее внешний вид. Не перед престарелыми соседями же щеголять!

Юми охватывал мандраж каждый раз, когда она представляла, что придется спрашивать дорогу у незнакомых людей. Беглянка знала от стариков, что из соседней деревни можно уехать на автобусе, но все же идти пешком было привычнее. До ближайшего городка дорога могла занять три-четыре часа, и Юми решила начать с этого. Ни карты, ни смартфона у нее не было, поэтому оставалось только периодически выходить на дорогу, чтобы сориентироваться.

— Эх, как бы сейчас пригодился телефон, который Камо-сан купил маме. Интересно, какого цвета он был? — вздыхала девочка, шагая по тропинке. — Нет-нет-нет, Юми! Было бы неприлично взять его себе!

Юми старалась не думать о смерти матери, пообещав себе время скорби после того, как устроится в новой жизни. В груди образовалась пустота, которая ожидала подходящего момента, чтобы наполниться горечью утраты.

Путь оказался непростым, потому что она боялась встретить людей на дороге и шла в основном лесом. Не спеша пробираясь среди деревьев, Юми то и дело останавливалась и подолгу сидела, глядя в ясное небо. Она боялась признаться себе в том, что оттягивает свой приход в город, пытаясь подготовиться морально.

Бодро шагая по нагретой солнцем дороге, Юми вдруг увидела людей. Это была шумная компания из трех молодых ребят. Толкая свои велосипеды в горку, они о чем-то громко спорили. Один высокий с темными волосами и гитарным чехлом на спине, второй чуть пониже и с белой гривой, а третий — самый мелкий — суетливый и очень громкий. Они шли в сторону деревни, из которой Юми вышла прошлым утром.

Растерявшись, она решила тихонько пройти мимо по другой стороне дороги, надеясь, что ее не заметят. Юми робко шагала им навстречу, глядя себе под ноги и скрыв лицо за волосами, чтобы не привлекать внимание. Сердце бешено стучало, ладони вспотели, а ноги и плечи стали будто деревянными.

Неожиданно ускорившись, один из парней вдруг оказался прямо перед Юми и заговорил, поставив велосипед на подножку.

— Привет! Ты, наверное, местная? Мы с парнями немного потерялись, давно не были здесь. Мы из Ямакиты. Может, подскажешь нам дорогу в Дзюкай?

Он тараторил, потрясая перед лицом Юми мобильным телефоном с открытой картой местности. Девочка стояла как вкопанная, не поднимая головы. Слишком близко! Она видела только экран в розовом чехле и розовые кроссовки парня, и боялась поднять голову.

Остальные парни тоже подошли ближе.

Юми не решалась посмотреть на их лица, а уж тем более заговорить. Она прекрасно знала дорогу до деревни и что та не нанесена на карты, но все слова мигом вылетели из головы. В ушах у нее зашумело, дыхание перехватило. Она сама не поняла, как вдруг шарахнулась в сторону и побежала в лес. Оглянулась лишь на секунду, уже оказавшись среди деревьев.

Путники уставились друг на друга.

— Т-ты чего ей с-сказал, блин? — заикаясь, воскликнул парень с серебристыми волосами.

— Да просто дорогу спросил! Дикая какая-то! Видел как босиком втопила? Маугли, отвечаю! — громко оправдывался парень в розовых кроссовках. — Эй, ты куда? Она наверняка знает, что делает!

Юми не понимала почему убежала, почему не показала дорогу. Ведь в этом нет ничего страшного! Ноги несли ее дальше в лес, через кусты и деревья. Она ругала себя, стыдила, но продолжала бежать.

Ветка хлестнула по лицу и острая боль внезапно пронзила ее левую щеку. От неожиданности девочка упала в траву. В глазах у нее потемнело, а сердце готово было уйти в пятки. Слезы боли, усталости и страха покатились по веснушчатым щекам, защипали ранку, оставленную шипом боярышника. Не в силах больше убегать, Юми поднялась и прислонилась спиной к большому дереву. Не справилась! Идти в многолюдный город и при первой же встрече убежать от людей. Они просто спросили дорогу!

В отчаянии Юми бросила сумку себе под ноги, осела на землю и спрятала лицо в рукавах растянутого свитера. Такой жалкой она еще себя не чувствовала. В смятении она даже не заметила, что один из юношей с дороги бросился следом за ней.

Едва не пробежав мимо, он увидел девочку, сидевшую у дерева. Та не успела и глазом моргнуть, а парень уже оказался рядом.

— Быстро бегаешь для босой девчонки, — тяжело дыша, но с каменным лицом, сказал он и, присев перед беглянкой, равнодушно добавил: — Но я догнал.

Парень сидел на корточках перед Юми, смотрел в ее глаза сверху вниз и они ничуть его не смущали. Девочка замерла и таращилась на него, краснея. Она уже видела человека с таким глубоким черным взглядом. Взгляд скользнул от ее тощих коленей ниже и Юми, покраснев еще больше, поспешно натянула свитер до щиколоток. Слезы мигом высохли, но она почему-то больше не могла и пошевелиться, не то что убежать.

— Ты поранила щеку, — недовольно прокомментировал низкий голос и так же недовольно добавил: — Подожди.

Парень уселся перед ней в позе агура, едва не касаясь своими коленями ее ног. Достал из поясной сумки спрей, салфетки и пластырь, деловито обработал руки антисептиком. Движения его были быстрыми и уверенными. Юми во все глаза смотрела, ошарашенная тем, что рядом сидел незнакомец, от которого она только что бежала сломя голову. Почему ее придавило к дереву чем-то волнительно странным и не получалось даже пошевелиться?

— Ты из Дзюкая?

Он коснулся рукой подбородка Юми и от ужаса она задержала дыхание. Чуть повернув ее лицо раненой щекой к себе, он осторожно промокнул кровь.

Юми вздрогнула от боли, но все так же не могла пошевелиться и только крепче ухватилась за растянутую резинку свитера, натянутого на согнутые колени. Она не понимала тревожного ощущения внизу живота от его прикосновения. Не понимала, что значит этот холодный взгляд. Зачем он вообще побежал за ней? Почему его так заботит эта царапина?

— Не боишься по лесу босиком бегать? — продолжал равнодушно спрашивать он явно из вежливости.

Все время, что возился с щекой Юми, он не смотрел ей в глаза. Девочка смогла разглядеть парня, хоть сердце ее и было готово выпрыгнуть. Его черные волосы растрепались от бега и падали на лицо. В челке проглядывала белая прядь. Пальцы были длинными и тонкими. Обе ладошки Юми запросто поместились бы в его одной. Одет он был во все черное: худи на молнии, джинсы и кроссовки. Это придавало ему загадочности и некоторой мрачности в сочетании с бесстрастным лицом.

Парень заклеил ее щеку зеленым пластырем с рисунком из желтых рожиц. Отпустив ее подбородок, он принялся укладывать пластыри и антисептики назад в сумку. Затем встал, посмотрел в небо и вздохнул. Неожиданно наклонившись, он протянул руку девочке.

— Давай, помогу встать, — будто невзначай бросил он.

Их взгляды встретились. Юми вздрогнула и наконец пришла в себя. Она протянула руку, но тут же одернула, почувствовав жар не только на щеках, но и на шее. Оцепенение прошло и стало возможным скорее унести ноги. Она вспомнила его! Вспомнила, что нужно поскорее спрятаться. Стремительно вскочив на ноги, девочка бросилась под защиту леса.

— Постой! Я должен был спросить твое имя, — растерянно пробормотал он, протянув руку к убегающему силуэту. — Реально дикая.

Он было последовал за ней, но фигурка в огромном сером свитере слишком быстро скрылась среди деревьев. Только длинные огненные волосы сверкнули на солнце.

Парень в черном еще немного постоял, всматриваясь в чащу и ожидая чего-то. Она напомнила ему мальчишку-изгоя из его детства — беззащитного и пугливого малыша с седыми волосами. Мальчик был таким же нелюдимым и вызывал легкое раздражение. И точно так же как теперь, он не мог пройти мимо, ведь сестра учила помогать попавшим в беду.

Повернув назад к дороге, он заметил синюю холщовую сумку на земле у дерева. Заглянул в нее и он нашел заветренный онигири, черно-белую фотографию с дырой на чьем-то лице, несколько рулончиков денег и старую серую шаль.

Решив, что девочка обязательно вернется за сумкой, парень пошарил по своим карманам и достал желтый медиатор-кольцо с надписью «Мастер 8». Повертев его в руках, он усмехнулся. Закинув медиатор в потрепанную сумку, он повесил ее на ветку и пошел обратно к дороге. Друзья сидели в траве на обочине, беззаботно попивая холодный чай.

— Вот это ты ломанулся, Акита! — хихикая, поднялся один. — Догнал хоть?

— Нет.

Странное волнующее чувство не покидало его. Ему ужасно захотелось поскорее добраться до места назначения и взяться за гитару, но друзья не унимались.

— Она явно д-деревенская, судя п-по одежде. Может, еще в-встретишь, — заикаясь, сочувственно сказал парень с седыми волосами.

— Если она не ками этого леса! У-у-у! — подхватил другой, его явно веселило непривычное поведение друга. — Проверь, Тори, не похитила ли она твою ду-у-ушу? Ты же знаешь, что глаза — это зеркало души? Дай, гляну!

— Да отстань уже, придурок.

— О, ну, кажется, все на месте! — серьезно констатировал насмешник, заглянув в глаза и слегка похлопав друга ладонью по лицу.

— Хиро, отвали! — огрызнулся тот и звонко шлепнул шутника по руке. — Надо обратно до темноты успеть.

Парни многозначительно переглянулись и начали собираться в дорогу, поглядывая на друга. Он поднял чехол с гитарой, сел на велосипед и молча покатил по дороге, укладывая в голове произошедшее в лесу. Друзья последовали за ним, совсем позабыв о том, что совсем недавно не знали, как добраться до места.

Неизвестность

Юми бежала, пока совсем не выдохлась. Остановившись, чтобы перевести дух, она поняла, что забыла под деревом сумку со своими пожитками. В глазах потемнело. Она бросилась назад, не разбирая дороги. А вдруг он еще там и поджидает ее? Но сумка, она должна ее вернуть! Фотография в ней — все, что осталось от матери.

Прокручивая в голове возможные сценарии, Юми распереживалась еще больше. Но парня на прежнем месте не оказалось. Она еще несколько минут сидела в засаде среди кустов черники, озираясь по сторонам. Лес все так же монотонно шелестел, а птицы пели о весне.

Юми удивилась, что сумка висела на дереве, а не лежала на земле, где она бросила ее, так позорно убегая. Едва допрыгнув до ветки, она схватила сумку и, даже не заглянув в нее, пустилась наутек. Не хватало еще этого парня встретить снова!

Отбежав на приличное расстояние, она внимательно вгляделась в лес вокруг и прислушалась. Ничего.

Что ж, нужно поторапливаться — весной темнеет рано, а до города еще неизвестно сколько идти! Юми и хотелось успеть посмотреть город, и было страшно столкнуться с оживленной толпой. Хотя встретить кого-то в вечернее время и даже заговорить можно не опасаясь — в темноте глаза ее не выдадут.

Было страшно даже представить, что ждет ее там, поэтому никакого плана она не обдумывала. В любом случае, надолго она там не задержится, ведь ее цель — Токио!

— Мама, как же страшно попасть в мир, который так пугает своей неизвестностью, — бормотала она, глядя себе под ноги и прижимая к груди фотографию родителей. — Если я так растерялась, встретив кучку подростков, что же будет в оживленном городе?

Юми видела по телевизору, как много людей живет в городах, как они бегут в одном людском потоке. Но даже если все эти люди бегут по своим делам, не видя ничего вокруг, кто-то из них может остановиться и спросить кто она и куда идет.

— Добрый день! Я Татибана Юмико, мне почти четырнадцать и я наполовину лисица. Юми, ты спятила? Кто ж о таком людям рассказывает? Нужно рассказать чем я увлекаюсь! — голосила на весь лес девочка, размахивая руками и уже позабыв о совсем недавно так напугавшей ее встрече. — Ну, я неплохо играю на сямисэне и умею лечить людей. А, вот что! Я мечтаю стать врачом. Пока не решила каким именно. Эта профессия у нас семейная вообще-то!

Отвлекаясь на мысли о диалогах, которые она могла бы вести с новыми знакомыми, Юми не заметила, как вышла из-под защиты леса и оказалась у большой синей вывески с надписью «Ямакита-мати, префектура Канагава».

Колени противно задрожали, захотелось вернуться домой.

Юми перелезла через дорожное ограждение и осторожно пошла по теплому асфальту. Голым ступням было непривычно — мелкие камешки впивались в пятки, но не как гладкая галька на берегу речки, а как-то враждебно и неприятно.

По дороге то и дело проносились машины. Первые четыре Юми услышала задолго до того, как они приблизились. Она пряталась от них в кустах и за ограждением, но вскоре поняла, что это сильно замедляет ее. Юми ускорила шаг, уже почти не обращая внимания на шум и скрежет железных чудовищ.

Солнце неумолимо клонилось к закату. Юми вдруг испугалась того, что с темнотой окажется в чужом месте. Собрав всю свою волю и смелость, она поспешила. Юми даже не подозревала о том, что ночью на улицах может быть светло, как днем.

Одно дело видеть город по телевизору и совсем другое — попасть в него. Дома деревни Дзюкай стояли среди деревьев, а здесь деревья стояли среди домов! В деревне самым высоким домом был минка старой Наны — аж три этажа. Здесь же дома были даже по пять этажей. Такие длинные и с множеством окон!

Народу на улицах было немного, но Юми боялась смотреть в лица редких прохожих и только украдкой поглядывала на местную архитектуру. Шагая вдоль витрин и домов, она с каким-то детским восторгом читала вполголоса текст на вывесках.

Сакура уже вовсю отцветала, тротуары были усыпаны нежно розовыми лепестками. Даже среди серых бетонных стен и черной паутины проводов весной очень красиво!

Юми остановилась у витрины большого магазина. За стеклом стояла пара манекенов в женской одежде. Еще ни разу она не видала вживую таких красивых нарядов. Разве можно в таком выходить из дома? Ей казалось, что все красивое нужно беречь, а по улице можно и в обносках пройтись. А так как людей ей было страшно рассматривать, девочка не поняла, что в большом мире все как раз наоборот.

Впервые в жизни Юми увидела светофор и поняла, что это он. Разноцветные круги заворожили девочку. Он не такой, как был в книжке! Она вдруг поняла, что значит «красный свет». Не цвет, а свет. И почему он загорается!

Светофоры, дороги и машины были для нее символами больших городов — не люди и не дома.

Юми подумала о том, сколько ей еще предстоит сделать открытий. На душе стало радостно. Захотелось спросить прохожих о чем-нибудь, представиться и пожелать доброго вечера. Поскорее слиться с атмосферой города!

О том, что этот город, как его называли старики Дзюкая, был всего лишь крупным поселком, девочка не догадывалась.

Визг тормозов и скрежет металла заставили Юми отскочить от обочины и прижаться спиной к стене. Как громко! Она зажмурилась и за бешеным стуком своего сердца услышала чей-то низкий гневный крик:

— Жить надоело, пацан? С велика надо слезать и переходить на синий!

Мальчик лет десяти, хромая, волочил велосипед с пешеходного перехода на тротуар. Он разбил колени, а на щеке красовалась багровая ссадина. Прохожие будто оторопели и никто не поспешил помочь ребенку.

— Давай, помогу!

Юми сама не ожидала от себя такой смелости. Несмотря на то, что сама до смерти перепугалась, она почти рефлекторно подбежала к нему. Мальчик поднял на нее глаза, полные слез, но не заплакал. Прислонив велосипед к столбу, он погрозил кулаком уезжающему грузовичку и дотронулся до щеки.

— Ауч! Родители узнают — огребу, — разочарованно сказал мальчик и с надеждой добавил: — Помоги добраться до госпожи Миёси, м?

— А кто это? — озадаченно спросила Юми.

— Ты не местная что ли? — удивился мальчик.

— Ну… я…

— Она наш главный лекарь! И предкам не разболтает. Не то что медсестра из медпункта! У-у, стерва!

Юми приходилось иметь дело с ворчунами и сквернословами, но она была уверена, что подобное позволяют себе только старики. Ни ее мать, ни почтальон, ни Камо, ни его сын никогда не ругались.

Ох, опять она вспомнила этого парня — сына Акиты Камо. Теперь-то он совсем взрослый — может и ругается даже!

— Ну ладно, пойдем! — без лишних слов согласилась Юми, поправив сумку на плече.

— Далековато, конечно, пешком, но что поделать. Нам прямо по этой дороге, а у хокора налево, — объяснил мальчишка, указывая путь.

Юми кивнула, взялась за руль и не спеша покатила велосипед, украдкой поглядывая на нового знакомого. Мальчик шел рядом, слегка прихрамывая. Одет он был в красную толстовку, джинсовые шорты до колен и белые кроссовки. Наверное, в такой одежде удобно кататься.

Мысли Юми завертелись вокруг парнишки и его велосипеда. Вот бы тоже прокатиться! Может, этот мальчик в благодарность научит ее? Она совсем позабыла о том, что попала в совершенно чужой город и ей негде остановиться на ночь.

— А давно ты на велосипеде ездишь? — спросила Юми, на ходу разглядывая ярко-красный велосипед с широкой надписью «Koga».

— С шести лет вроде, — ответил мальчик, но вдруг покраснел и возмутился: — Э-эй, думаешь я не умею?

— Нет-нет! Просто я раньше не видела велосипед так близко, — замялась Юми.

— Серьезно? — мальчишка с недоумением оглядел босоногую растрепанную девчонку и будто только теперь заметил, что она не похожа на обычных детей их поселка. — Ты из какой дыры вылезла?

— Может, и из дыры! — воскликнула Юми и менторским голосом добавила: — Но я точно старше тебя, так что прошу быть повежливее.

— Извини… те, — пролепетал мальчик и, покраснев еще сильнее, опустил глаза на дорогу.

— Я росла среди стариков, а они не то что на велосипедах — на своих двух едва передвигались, — примирительно объяснила Юми.

— М-м, понятно. А почему ты босая?

— Ох, захотелось прогуляться босиком по лесу и где-то оставила свою обувь, — быстро ответила она.

— Странная ты, — констатировал мальчик, громко шмыгнув носом.

— Какая есть, — буркнула Юми.

Привыкшая к обществу матери и стариков, которые не акцентировали внимание ни на внешнем виде, ни на ее привычках, Юми почувствовала неловкость.

— Вот, пришли! — радостно воскликнул мальчишка. — Бабуля Цундэрэ, вы дома?

Все ли беды позади?

Аккуратный деревянный минка стоял немного на отшибе от остальных, у самого склона горы. К традиционному дому было пристроено высокое неказистое помещение с облупившейся серой стеной, таким же крыльцом и большим пыльным окном. Участок утопал в деревьях отцветающей сакуры и глицинии, готовой к цветению. Плющ вился по низенькому кривому заборчику, а калитка, снятая с петель, почему-то была прислонена к нему слева от прохода. Во дворе стоял ржавый драндулет без колес и ветрового стекла, заросший травой, и, судя по всему, когда-то бывший красного цвета.

На пороге пристройки появилась коренастая женщина лет шестидесяти, в красном фартуке поверх синего спортивного костюма. Копна седых волос, собранных в растрепанный пучок на макушке, придавала ей некоторой мультяшности.

— А, Кацу, здравствуй! Во что на этот раз вляпался?

Женщина приветливо улыбалась, стоя на крыльце, уперев руки в бока и широко расставив ноги. Она напомнила Юми одного из пиратов ее любимой манги.

— Да с велика навернулся. Кто-то разлил воду на дороге — скользко было!

— Ну, понятно, — протянула хозяйка и, прищурившись, спросила: — А кто это с тобой?

— А-а, это… — замялся мальчик, обернувшись к Юми. — Как там тебя?

Юми ухватилась за руль велосипеда еще крепче и боялась, что ее заметят. Конечно ее заметили! Что же сказать? Как представиться? Будет ли женщина расспрашивать о том, откуда она и зачем пришла? Что, если она сообщит о беспризорнице куда следует?

— Татибана Юмико, госпожа! — выпалила девочка и поклонилась, не выпуская руль. — Кацу попросил проводить его к вам. Он чуть не угодил под колеса машины и поранился…

— Эй, ты чего врешь! Говорю же… — возмутился мальчик, перебивая Юми, но не успел договорить.

— Негодник, ты как с семпаем разговариваешь? — вступилась женщина, хоть и явно сомневалась в том, что девочка старше этого сорванца, ведь они были одного роста.

— А чего она врет? — не унимался воинственный мальчишка, показывая Юми кулак.

— Ладно, заходите, посмотрим, что там у вас, — со вздохом сказала женщина и кивнула Юми на облезлую стену с пыльным окном. — Велосипед можешь тут поставить.

Женщина проводила детей в пристройку, сообщавшуюся с домом. Помещение было заставлено кадушками, банками и сундуками. Под высоким потолком висели связки трав, чеснока и сушеной хурмы. Посередине стоял длинный стол, похожий на витрину, а у стены — стеллаж с ящиками. В комнате пахло горными травами и немного спиртом. Юми вспомнила пристройку в их с матерью домике, в которой Хикари устроила такую же аптеку, где сама готовила лечебные мази и настойки из лекарственных растений. Там же хранились обычные медикаменты, и мать иногда принимала в ней пациентов.

Слева от входа, под окном стоял двухместный диванчик. Дверь рядом с ним, видимо, вела в жилое помещение, сообщавшееся с аптекой. Сёдзи справа от входа были распахнуты в освещенный фонариками и усаженный цветами сад. Вспомнились ухоженные сады стариков Дзюкая, что все еще могли вести хозяйство. Там в горах цветы еще не распустились. Значит в городе гораздо теплее?

— Юмико, поможешь обработать коленки этого негодника? Я пока приготовлю мазь для его щеки.

— Хорошо! — послушно воскликнула девочка.

— Но для начала умойся! — грозно сказала женщина. — Умывальник вон, в углу. Кацу, ты тоже! И садись на стул.

Юми помыла руки с мылом. Наконец-то грязь из-под ногтей сошла! Умыв лицо, она отклеила пластырь на щеке и зачем-то сунула его в карман платья.

Женщина дала ей коробочку с бинтами и антисептиками. Юми почувствовала прилив сил от того, что могла быть полезной.

Госпожа Миёси поглядывала на сосредоточенную девочку и ухмылялась, растирая что-то в ступке.

— Ловко ты! Небось не в первый раз ссадины обрабатываешь? Младшие в семье есть?

— Нет, я одна. Моя мама врач и я, сколько помню себя, помогала ей с пациентами, — ответила Юми и, глянув на связки трав под потолком, добавила: — Она поручала мне и лечебные травы в горах собирать.

— Вон оно что! Похвально. Нынче молодежь от телефонов не оттащишь.

— А у меня и телефона-то нет! — почти с гордостью сообщила девочка, уже позабыв, как еще вчера грезила о нем, шагая по лесу.

— А как же ты с друзьями общаешься?

Юми вдруг стало неловко от осознания того, что ее друзьями были старик-ворчун и здоровенный камень в лесу.

— Мне больше нравится учиться и читать книги.

— О как! Что-то раньше я тебя здесь не видела. Откуда ты?

— Я только сегодня пришла. Раньше жила в деревне неподалеку.

— И родители отпустили тебя одну?

Юми ждала, что ей будут задавать подобные вопросы, но оказалась не готовой к этому. Слезы навернулись на глаза. Она молча приклеила пластыри к коленкам мальчика и поднялась.

Кацу удивленно посмотрел на женщину и беспокойно заерзал на стуле. Миёси сочувственно кивнула Юми в сторону продавленного синего диванчика.

— Присядь пока тут, я закончу с щекой пацаненка и угощу вас онигири, — сказала женщина, покосившись на пыльные босые ноги девочки и весело добавила: — Ко мне захаживает один дед — спасу от него никакого! Припёр ни свет ни заря целое ведро умэбоси. И куда мне их девать?

Юми ужасно захотелось убежать. Она понимала и то, что женщина пыталась разрядить обстановку, и то, что вопросы не закончились. Девочка послушно села на край дивана и опустила глаза на свои руки, неосознанно теребящие затяжку на резинке свитера.

Сначала ей понравилось это место, так похожее на ее родной дом. Теперь же, в душистом воздухе витала мрачная правда о том, что она — никому не нужная, одинокая сирота. Захотелось со всех ног бежать обратно в деревню, где она была так беспечна и счастлива. Можно вернуться в свой дом и дальше жить со стариками, помогать им всеми силами. Это не так уж и плохо, ведь там было безопасно. Жаль, что она не умеет принимать облик лисы или других людей, как мать, — было бы здорово занять место Хикари и дальше заботиться о любимых стариках!

— Кацу, уже стемнело, ты сам-то дойдешь? — женщина обработала ранку на щеке мальчика и начала складывать медикаменты в ящики.

— Дойду, конечно! — весело ответил Кацу.

— Коня своего здесь оставь, потом заберешь.

Выйдя из аптеки, женщина загремела посудой в соседней комнате и вернулась с пакетом.

— Вот, возьми онигири на дорожку, — с улыбкой сказала она, протягивая мальчику два рисовых треугольника.

— Спасибо за все, Миёси-сан! Век не забуду! — хватая угощение, воскликнул мальчик и добавил, робея: — Только родителям не говорите, ладно?

— Не скажу. Но, думаю, они и сами поймут, где тебя подлатали.

Мальчик остановился в дверях, обеспокоенно посмотрел на Юми, понуро сидящую на диване, потом на хозяйку дома. В его глазах стоял немой вопрос: вы ведь позаботитесь о ней?

— Ступай-ступай! Чего застыл, бестолочь? — недовольно, но дружелюбно сказала женщина.

— Да иду-иду, — нервно ответил мальчик. — Вот же карга старая!

— Я тебе сейчас устрою каргу, негодяй! — женщина замахнулась на мальчика полотенцем для рук.

— А догоните сначала!

Негодяй со смехом перепрыгнул крыльцо, бросился через двор и исчез в темноте за забором.

В комнате повисла тишина. Слышно было только чириканье птицы в саду и тиканье часов в соседней комнате. Женщина еще несколько минут постояла в раздумьях, вернулась в аптеку и снова зашелестела пакетами, раскладывая что-то на столе.

Юми ссутулившись сидела на краешке дивана, спрятав лицо за падающими волосами. Боевого настроя как не бывало, а комок в горле все никак не получалось сглотнуть. Ей некуда было идти, остаться она тоже не могла. Горькое ощущение беспомощности и никчемности охватило девочку. В глазах стояли тяжелые слезы.

— Ну, чего расселась? Пойдем, перекусим! — властно сказала женщина, вытирая руки о фартук.

— И-извините. Я, наверное, пойду, — еле слышно пролепетала Юми.

— Ну и куда ты пойдешь?

Слова женщины хоть и были резкими, но ни злобы, ни раздражения в них не чувствовалось. Юми подняла на нее взгляд и удивилась тому, как та смотрит, едва сдерживая улыбку.

— Успеешь еще уйти. Вижу ведь, что голодная! Пойдем, детка.

Женщина мягко взяла Юми за плечи и повела в соседнюю комнату. Включив свет, она усадила девочку за низкий котацу с оранжевым одеялом, а сама удалилась в другую комнату. Судя по звукам, там была кухня. Послышалось звяканье посуды и шум воды.

Комната, где сидела Юми, была небольшой — от силы на двенадцать татами. Сёдзи были закрыты. Посередине стоял столик, а в углу зеленела метровая елка в горшке. Юми подумала о Рождестве. Она видела по телевизору, как красиво бывает на улицах городов в этот западный праздник. Наряжает ли госпожа Миёси елку? Она ведь в городе живет.

Вскоре женщина появилась на пороге с подносом. На нем стояли два стакана, термос и блюдо с рисовыми треугольниками.

— Как знала! — радостно воскликнула она. — Приготовила перед вашим приходом. С теми самыми сливами, чтоб их. Угощайся!

— Спасибо за гостеприимство, Миёси-сама!

— Называй меня просто Миёси, ни к чему церемониться, — небрежно сказала женщина, усаживаясь на подушечку.

— Да как же я могу? Вы ведь старше, — потупившись, смущенно ответила Юми.

— Ах, негодница! Может, еще бабусей меня назовешь?

Юми перепугалась не на шутку — было дерзко говорить не такой уж старой женщине о ее возрасте. Но госпожа Миёси так искренне рассмеялась, увидев ее реакцию, что у Юми сразу от сердца отлегло. Она поняла, что женщина пытается так извиниться за допрос, что учинила накануне.

С этим типом людей девочка уже сталкивалась. Дед Сакай был таким же бестактным грубияном, но при этом очень добрым и внимательным. Как далеко он теперь! Интересно, дед и Нана уже обнаружили ее исчезновение? Ищут ли ее? Кто теперь о стариках позаботится?

— Ну чего застыла? Угощайся!

— Хорошо! — вздрогнув от неожиданности, воскликнула Юми и потянулась к угощению. — Спасибо за еду.

Подперев ладонью подбородок, Миёси с любопытством разглядывала чумазую и растрепанную девочку, прикидывая в уме, сколько же ей лет и кто может быть ее родителями. Проголодалась, бедняжка! С таким аппетитом уплетает онигири. Очевидно, что она скиталица и идти ей некуда. Что же такое произошло с ней? Может, из дома сбежала, поругавшись с родными? Но расспрашивать вслух было чревато слезами и женщина не стала допытываться снова.

— Ночь на дворе. Ты оставайся у меня, Юмико. А в уплату за ночлег поможешь утром прибраться в моей аптеке.

Юми не могла поверить своим ушам — неужели такая удача возможна? Ей совсем не хотелось возвращаться в холодный лес. А ночевать-то больше и негде!

— Конечно, я помогу! Если нужно, выполню еще какие-то поручения. Если завтра к вам придут клиенты, могу за ними поухаживать, — неожиданно, даже для самой себя, взволнованно зачастила девочка. — А еще я часто бегала по маминым поручениям. Доставляла лекарства, помогала старикам принять их и даже готовила и прибирала для них…

— Ого! Видимо, ты была находкой для своей мамы. А то нынче молодежь не отличается ни умом, ни вежливостью. Я оценила, как хорошо ты перевязала раны Кацу. Отоспись, а завтра поглядим.

Юми было приятно слышать подобное. Для них с матерью было само собой разумеющимся заниматься стариками, которые помогали им самим выживать. Благодарности казались излишними, как и похвалы. Но сейчас, когда Юми чувствовала себя такой беспомощной и бесполезной, слова этой женщины стали бальзамом на душу.

— Ну, пора и на боковую! Я постелю тебе на втором этаже.

— Пафибо бафое! — пискнула девочка с набитым ртом и покраснела, прикрывшись ладонью.

Женщина улыбнулась и, поднявшись из-за стола, ушла наверх.

Юми была готова сгореть от смущения. Без колебаний принявшись убирать со стола, она решила еще и помыть посуду. Пробравшись в кухню, девочка осмотрелась. В раковине стояла еще целая гора немытой утвари. Кухня этой женщины в целом была не самой чистой и аккуратной из тех, что Юми пришлось увидеть в домах подопечных своей матери. Деревянный пол был весь в темных пятнах, по углам висела пыльная паутина, а плита и вовсе вызывала ужас столетним слоем засохшего жира. Еще она отметила давно не мытые окна.

Управившись с посудой, девочка решила основательно прибраться здесь утром. Это было меньшее, что она могла сделать для хозяйки дома в качестве благодарности.

— Комната готова! Ванну я тоже набрала — помойся. Постирать одежду можно в прачечной рядом с ванной — там машинка и гель для стирки… — раздался приближающийся голос из коридора, и, показавшись в дверях кухни, женщина замерла. — Ого! Вот это ты шустрая.

Женщина смотрела то на перемытую гору посуды, то на хозяйственную девочку, стоявшую у стола.

— Я думала оставить это на завтра. Честно говоря, готовить мне нравится больше, чем убирать.

— Мне было нетрудно, Миёси-сан! Мама говорила мне в детстве, что немытая посуда придет во сне и будет жалобно звенеть над ухом.

— А-ха-ха! А я-то и думаю: что это каждую ночь так жалобно звенит?

Юми вдруг стало тепло на душе. Она поклонилась женщине, подняла сумку, брошенную ранее в коридоре, у порога аптеки, и направилась к лестнице. Но вдруг обернулась и посмотрела в глаза хозяйке.

— Вы спросили, где мои родители, — твердо сказала девочка. — Они умерли.

Юми поклонилась еще раз и пошла наверх.

Госпожа Миёси вышла во двор и закурила сигарету. Что же с бедняжкой приключилось? И что она собирается делать дальше? Неужели у нее не осталось никого?

Юми поднялась по лестнице и осмотрелась. На втором этаже было две комнаты. В одной — настоящие джунгли из комнатных растений. В другой — футоны, свернутые в углу, и один расстеленный на полу, а также встроенный в стену шкаф и большое зеркало на ножках в углу.

Зайдя в комнату с постелью, Юми посмотрела на свое отражение в зеркале. Желтое выцветшее платье с уже не белым воротничком, выглядывало из безразмерного серого свитера с затяжками. Пыльные ноги и уже едва заметная царапинка на щеке не добавляли опрятности. Пока шла по городу с Кацу, она рассмотрела других людей. Только сейчас Юми осознала насколько нелепо выглядела, прогуливаясь среди витрин и разодетых людей. Стало стыдно и перед госпожой Миёси. И как хозяйка впустила в дом такую замарашку?

Приоткрытое окно комнаты смотрело в горы. Легкий ветерок колыхал белые занавески. Было слышно, как он играет с фурином где-то в глубине. Юми сама не заметила, как в ее руках появилось фото родителей.

— Мамочка, что же будет дальше? — прошептала она, ощущая подступающую тоску. — Повезет ли мне завтра так же, как сегодня?

— Юми, про ванну не забудь! — раздался с первого этажа голос хозяйки.

— Ах, да! Спокойной ночи, Миёси-сан! — ответила девочка, взяв себя в руки и выглянув за дверь.

— Спокойной, детка!

Юми услышала, как внизу скрипнули сёдзи, а потом захлопнулась дверь у лестницы. Хозяйка ушла спать. В доме стало совсем тихо.

— Еще не время расслабляться! — пробормотала девочка своему чумазому отражению в зеркале и чуть тише добавила: — Мы еще не в Токио…

На постели Юми обнаружила полотенце, пижаму и тапочки, и не сдержала улыбки.

Тихонько спустившись по лестнице, девочка увидела открытую дверь ванной комнаты. Можно и помыться! Какое же счастье — иметь возможность смыть с себя всю дорожную пыль горячей водой да еще и с мылом!

Усевшись на пол и вывалив содержимое сумки перед собой, Юми отложила в сторону денежные рулончики. Сморщив нос, понюхала уже засохший треугольник из риса, обернутый листом нори. Надо будет незаметно выбросить его!

Взяв в руки материн платок, девочка почувствовала, как к горлу снова подступает комок тупой боли, а глаза заволакивает едкой горечью слез. Нет, не время плакать и скорбеть — она ведь обещала!

Встряхнув шаль, девочка услышала, как что-то со звоном упало на кафельный пол и закатилось под ванну. Пригнувшись, она оглядела на удивление чистый пол и увидела незнакомый предмет. Это было странной формы колечко из желтого пластика, с полустертой надписью. Юми нахмурилась, пытаясь припомнить, откуда это могло оказаться в ее сумке. Близко она ни с кем не контактировала, а сумка была закрыта на молнию — сложно было подбросить в нее что-то.

Без присмотра ее сумка оставалась только когда она забыла ее у дерева, убегая от своего преследователя в лесу… Неужели это он подбросил? Сердце бешено заколотилось, а по плечам волной пробежали мурашки. Тот парень оставил ей это на память о встрече? Юми сжала колечко в руке и приложила кулак к губам. Она сохранит эту вещицу, чтобы при следующей встрече он обязательно узнал ее!

Отправив свою одежду в стирку, Юми приняла душ и насладилась горячей ванной. Ей показалось, что она слонялась по лесу не два дня, а как минимум неделю — еще немного и мхом бы заросла!

Пока она отмокала в ванне, одежда постиралась. Юми не стала искать где тут место для просушки и развесила на перилах лестницы. К утру и так должно подсохнуть!

Поднявшись в спальню, она блаженно плюхнулась на футон, застеленный цветастым бельем. Большая душистая пижама и свежая постель сразу после ванны разморили. Юми погрузилась в приятную дремоту. Казалось, что все беды позади и она снова дома. Завтра на рассвете она проснется от того, что мать хлопочет на кухне, а оживающий Дзюкай ждет обхода…

Всю ночь девочке снилась ее прежняя жизнь. Слепая Накатоми играла на сямисэне, сидя на энгава. Ворчливый Сакай радостно встречал свою Кицунэ-чан у синих ворот. Камо целовал Хикари под цветущей вишней, поглаживая живот любимой…

Новый дом

— О, Юми, ты так рано встаешь? — рассеянно потирая глаза, пробормотала Миёси и, изменившись в лице, с негодованием воскликнула: — А это еще что такое?!

Женщина стояла в дверях кухни и не могла поверить своим глазам. Куда ни глянь — всюду чистота и порядок. Да эта кухня основательной уборки не видала уже лет пятнадцать! А девчонка, она что, всю ночь не спала?

— И-извините, — замялась Юми, стоя у раковины. — Думала, что так смогу отплатить за вашу заботу. Я не хотела доставлять неудобства.

— Неудобства? — удивилась женщина, разглядывая пол. — Да ты хоть знаешь, когда тут в последний раз полы мыли?

— Извините, пожалуйста, — зажмурившись, повторила Юми.

— Ты что, всю ночь, как бедняжка О-син, тут прибиралась, пока я дрыхла, как злая мачеха?

— Простите, Миёси-сан.

— Да хватит уже извиняться! — прикрикнула Миёси нетерпеливо, заставив девочку вздрогнуть.

— Простите! Ой…

Юми всерьез обеспокоилась своей самонадеянностью и теперь с горечью осознавала, что поставила хозяйку дома в неловкое положение. Указала женщине вчетверо старше нее, что та — грязнуля!

— Ха-ха-ха! Ну даешь, девчуля!

Теперь госпожа Миёси весело смеялась, а лишь минуту назад ее голос был таким строгим! Юми опешила от такой резкой смены настроения. Опустив голову, она нервными руками мяла красный фартук, местами потемневший от воды. Паника нарастала.

— Итакура-сан, вы дома? — раздался женский голос со двора и хозяйка, раздосадованно крякнув, поспешила открыть аптеку.

Юми осталась стоять посреди кухни, прислушиваясь к голосам. Любопытство взяло верх и девочка выглянула в коридор. Через аптечную дверь было видно полную молодую женщину в синей косынке, с грудным ребенком на руках. Она улыбалась аптекарше и что-то тихо бормотала малышу на ушко. Юми еще ни разу не видала младенца и сама не заметила, как вышла в коридор и подошла ближе. Посетительница тут же обратила на нее взгляд, полный удивления.

— Итакура-сан, не знала, что у вас гости.

— А, это дочь дальней родственницы приехала погостить, — расфасовывая какие-то травяные сборы, небрежно пояснила Миёси, и скомандовала, не глядя на девочку: — Юмико, поздоровайся!

— Доброе утро, госпожа, — переступив порог аптеки и низко поклонившись, почти прокричала Юми.

— Такая вежливая, — хихикнула молодая мать. — Хочешь познакомиться с Нами? Когда она подрастет, я разрешу ей покрасить волосы в такой же цвет, как у тебя!

Юми, словно завороженная, шагнула к ней, глазея на малышку. Ребенок был таким крошечным, беззащитным и хрупким, что сердце сжималось от необъяснимой нежности. Она аккуратно дотронулась до маленького розового пальчика и не сдержала широкой улыбки, осознав, что мама девочки тоже фанатка «One Piece».

— Тебе повезло с мамой, Нами, — прошептала Юми и поджала губы.

Проводив клиента, Миёси помыла руки и вернулась в кухню. Хлопнула дверца шкафчика, загремела кастрюля, что-то звякнуло об пол.

Юми снова напряглась, прислушиваясь из аптеки. Что, если госпожа Миёси, оскорбленная такой наглостью, выставит ее за дверь прямо сейчас? Придется вернуться в Дзюкай? А что сказать старикам про мать? Сможет ли она и дальше жить в том доме? Или ее заберет служба опеки, узнав что Хикари пропала? А как же Токио?..

— Поди сюда! — прервала хозяйка отчаянные размышления Юми и той пришлось вернуться в кухню. — Сколько тебе лет?

— Мне? — пискнула девочка, вскинув растерянный взгляд.

— Нет, мне, блин! — раздраженно закатила глаза Миёси, разводя руками. — Видишь тут кого-то еще?

— Че-четырнадцать, — торопливо ответила Юми и добавила уже тише: — Почти четырнадцать.

— Отлично, — констатировала женщина, уперев руки в бока, но вдруг, с подозрением прищурившись, спросила: — Документы есть?

— Докумен… Да, к-конечно! — воскликнула девочка, снова опустив глаза.

В голове у Юми было пусто от волнения. Неловкость смешивалась с желанием занять руки хоть чем-нибудь полезным, а не стоять столбом. Но хозяйка, вроде бы, не злилась — только цокала языком и с любопытством заглядывала в шкафчики и ящики. Какое же у нее переменчивое настроение!

— Даже под раковиной убралась! — заорала женщина так, что Юми подскочила. — Во сколько ты встала, Юмико?

— На часах было ш-шесть часов, Миёси-сан, — пытаясь проглотить комок в горле, ответила девочка. — Обычно я встаю с рассветом, но сегодня проспала. В-видимо, горячая ванна и…

— Вот это да! — перебила ее Миёси, широко улыбаясь. — Встает с рассветом, читает книги, не залипает в телефоне, вежливая. Под раковиной прибралась!

— Если честно, я не понимаю, Миёси-сан, — собрав всю свою смелость, тихо, но с вызовом, заговорила Юми, глядя в глаза хозяйки. — Вы недовольны мной или все же хвалите?

Взгляд женщины стал серьезным и пронизывающим. Юми, не выдержав его, опустила влажные глаза в пол. Миёси подошла к ней вплотную и вдруг погладила по голове. Сердце девочки замерло от такой неожиданной нежности. Этот жест наконец-то расслабил ее плечи.

Над ухом раздался тихий, но уверенный голос:

— Юмико, я в восторге от тебя. Может, я слишком шумная, немного резковата и груба, но у каждого ведь свои способы выразить благодарность, не так ли?

Миёси притянула рыжую головку на свое плечо и погладила девочку по спине. Такая маленькая для своего возраста, и такая смелая! Женщина понимала, что у сироты мало шансов остаться такой же в этом жестоком мире. Да еще с рыжими волосами и этими странными глазами! Она как маленькая экзотическая птичка. Любопытная, но осторожная — одно резкое движение и упорхнет. Но мир вполне способен схватить ее и безжалостно раздавить! Миёси повидала на своем веку немало, но никак не могла понять, почему в таком бунтарском возрасте девочка оставалась доброй, трудолюбивой и внимательной. Захотелось узнать о ней побольше.

— Оставайся у меня, дочка? Места хватит, — с нежностью сказала женщина и легонько щелкнула девочку по конопатому носу.

— Миёси-сан! — с возмущением воскликнула Юми и добавила, посмотрев в смеющиеся глаза женщины: — Я думала вы меня отчитываете за мою наглость!

— А-хах! Прости, я, видимо, перегнула палку, — хозяйка взяла лицо Юми в свои шершавые прохладные ладони и с улыбкой продолжила: — Как такая неряха, как я, может отчитывать за услугу, так необходимую этой кухне? Да я бы до самой смерти откладывала уборку в этой норе!

Юми, наконец, сглотнула комок, застрявший в горле, и улыбнулась в ответ. Значит она все таки нравится хозяйке! Ох, неужели женщина всерьез предложила ей остаться здесь? А надолго ли? Стоит ли переспросить? А может, она снова пошутила? Разве можно вот так просто приютить сироту?..

— Ну так что? Останешься? — спросила Миёси и, выдержав паузу, торопливо добавила: — На сколько захочешь! Я найду тебе занятие и даже буду платить.

— Да, я останусь! — радостно воскликнула Юми, отметая прочь возникшие вопросы. — Мне так повезло, что я встретила вас. И ваша работа, она так мне близка! Я буду делать все-все, что скажете!

Девочка боялась верить своему счастью, но вместе с тем чувствовала, как во всем теле появилась позабытая за две недели легкость.

— Отлично! Тогда можешь пока осмотреться в доме и в саду. Потом свожу тебя в город.

— Хорошо! — воскликнула Юми.

— А что насчет школы? Ты ведь ходишь в школу? Скоро начало учебного года.

Так много вопросов — о прошлом, о настоящем, о будущем. Юми снова поникла. В школу она не ходила, да что уж там, она и с детьми-то никогда не общалась. Примут ли ее вообще хоть в одно учебное заведение?

— Меня обучала моя мама. Покупала учебники, чтобы я не отставала от сверстников. Некоторые предметы преподавала она, а остальное я изучала самостоятельно. Мама даже экзамены мне устраивала!

— Так тебя не зачисляли в школу? — с беспокойством спросила Миёси и еще раз внимательно оглядела девочку.

— Понимаете… Мы с мамой жили очень уединенно, — замявшись, ответила Юми и отвела взгляд.

Женщина нахмурилась. Наверняка причины тому были, но ограждать ребенка от сверстников — жестоко! Как же она теперь адаптируется и заведет друзей?

— Ну, все понятно! Давай-ка, пока не будем над этим заморачиваться и хорошенько позавтракаем?

— Хорошо! Я тут подумала, Миёси-сан, может, вы будете готовить, а я убирать? Вы говорили готовка вам нравится больше. А я в ней не сильна… — смущенно предложила Юми, опасаясь, что торопит события.

— Договорились! Только на сегодня с уборкой покончено. Ты так рано встала — наверняка умаялась, отскребая мою кухню. Отдохни пока у себя в комнате, а я приготовлю завтрак, — сказала Миёси и вложила в руку девочки несколько виноградных леденцов.

— Спасибо, Миёси-сан! — воскликнула Юми и отправилась наверх.

Женщина снова нахмурилась. Кто же родители девочки и как они умерли? И почему сиротку не определили к родственникам или в детский дом? Следовало проверить ее документы и узнать внесена ли она в какой-то семейный реестр. Вполне возможно, та и вовсе была иностранкой, пусть и говорила на местном диалекте. Даже если девочка не сбегала из дома, она явно неспроста слонялась одна по поселку!

Юми же, не веря своей удаче, ходила по комнате из угла в угол. От волнения у нее то перехватывало дыхание, то учащалось сердцебиение. Ладошки вспотели, а по плечам то и дело пробегала дрожь. Достав фотографию родителей из сумки, она села на футон и поставила карточку в щель между татами у изголовья.

— Добро пожаловать в наш новый дом, мама, — негромко сказала Юми и положила две конфетки перед фотографией. — И сестренка… Мам, прости, что вчера не рассказала, как прошел мой день. Я так переволновалась. Но все прошло хорошо и даже удалось выспаться!

Девочка с трудом подавила слезы, защипавшие глаза, будто побоялась расстроить мать. Ей все казалось, что время для скорби не пришло и нужно продержаться еще немного.

— Я встретила добрую Миёси-сан, и она предложила пожить у нее, — смущенно продолжила Юми. — Ну хотя бы на время… Прости, но в Токио мне, наверное, еще рановато. Я немного осмотрюсь здесь, а там будет видно…

Робкая радость девочки омрачилась при мысли о том, что она не исполнила волю Хикари и недалеко ушла от Дзюкая. Но чувство безопасности, что она испытала рядом с Миёси, немного сглаживало чувство вины.

— Здесь так уютно. Только посмотри!

Отбросив сомнения, Юми продемонстрировала свое новое жилище фотографии, будто ее мать была в комнате.

— Юми, дочка, завтракать! — раздался голос Миёси с первого этажа.

Юми вздрогнула, глядя на фото Хикари, и обернулась на дверь.

— Прости, мам! — с жаром прошептала девочка и бросилась из комнаты.

Завтракали на крыльце, расстелив на нем крошечное одеялко. Хозяйка снова приготовила онигири с маринованными сливами, а также мисосиру и — о, чудо! — два кусочка поджаренного хлеба.

Прошло уже две недели с тех пор, как Хикари подстрелили и все это время Юми питалась кое-как. Готовила она из рук вон плохо, поэтому перебивалась рисом и редкими обедами у стариков. А о привычных тостах с маслом и джемом и вовсе пришлось позабыть: ни купить, ни испечь хлеб она не могла, а старики мучное не жаловали, предпочитая рис.

Миёси больше ни о чем не расспрашивала. Только, искоса поглядывая на девочку, вздыхала и приговаривала:

— Хорошо-то как!

— Угу, — кивала каждый раз Юми, не отрываясь от еды.

Они снова ели молча, разглядывая утренние облака и прислушиваясь к пробуждающейся округе. За домом заливалась пичуга, ветер шумел в деревьях, а где-то ниже по улице рычал моторчик насоса и перекрикивались дети. Мирное утро казалось Юми приятным сном.

— Спасибо за еду, Миёси-сан! Очень вкусно.

— На здоровье, детка.

Выйдя в сад после завтрака, Юми немного побродила, рассматривая цветы и деревья, а потом уселась под старой сакурой за домом, у самого склона горы. Прислонившись спиной к темному стволу, она закрыла глаза и вспомнила о последнем пикнике с Хикари и Камо. Крупные слезы покатились по веснушчатым щекам.

Прошло не так много времени с тех пор, как вишни начали распускать почки, но вот цветение уже заканчивалось. Лепестки неумолимо опадали на все вокруг, как розовые снежинки, и будто шептались с ветром о том, как им хотелось бы задержать этот миг.

Сердце Юми сжималось от желания вернуться на три дня назад — а лучше на неделю! Тогда она ослушалась бы мать при совсем других обстоятельствах. Позвала бы на помощь Камо, Нану и Сакая. Вместе они во что бы то ни стало спасли Хикари! Плевать, пусть бы магия кицунэ вскрылась, но мать и сестра остались бы живы…

_____________________________

О-Син — имя героини сказки, являющейся адаптацией «Золушки» писателя и филолога Цубоути Сёё, в которой практически все основные реалии были переиначены на японский лад. Вместо феи действовало женское божество, пришедшее из индуизма, вместо туфельки – веер. «О» — префикс, «син» — часть из «Синдерелла», записанная иероглифом 辛 «горький/тяжёлый».

Автобус в детство

Через несколько дней после прихода в Ямакита-мати, Юми стало совестно перед стариками за то, что покинула их, не сказав ни слова. Они ведь были ее семьей! Девочка решила все таки наведаться в Дзюкай.

Сообщив о своем намерении Миёси, она тут же подверглась строгому допросу. Пришлось рассказать о стариках, доживающих свой век в горной деревне, и о том, как близки они были ей с самого детства.

Юми рассказала Миёси ту же историю, что придумала для стариков: Хикари погибла в автокатастрофе, а ее дочь забрали знакомые, но она сбежала от них и пришла в Ямакита-мати.

Хозяйка подозревала, что Юми что-то не договаривала, однако скорбь в ее глазах и тайные слезы были явно настоящими. Миёси видела, как тяжело девочке справляться с горем, но даже не подозревала, что беда случилась с ней всего четыре дня назад.

Это и упрощало все, и усложняло еще больше.

Отдуваясь от пыльной паутины, прицепившейся к волосам, Миёси грохнула старый велосипед об землю. Она откинула носком подножку и, довольно уперев руки в бока, кивнула Юми. Девочка радостно хихикнула в ладошку.

Колеса были целыми, но покосившаяся корзинка над передним колесом и облупившаяся синяя краска делали его немного смешным. Покатав велосипед туда-сюда, женщина констатировала, что колеса не ходят восьмеркой, а цепь не слетает со звезды.

— А теперь скажи, что ты умеешь на нем ездить, — сказала Миёси, сложив руки на груди и скептически глядя на девочку.

— Ну, я… я видела, как ездят другие, — поморщив конопатый нос, честно призналась Юми, и потеребила короткий рукав своего желтого поношенного платья.

— Ну конечно! — закатила глаза женщина. — Ты же не собираешься пятнадцать километров пешком тащиться?

— Я же как-то притащилась оттуда сюда, — ответила девочка и улыбнулась, иронично поджав губы.

Миёси тяжело вздохнула и нахмурилась. Давить на девочку ей хотелось меньше всего. Такое горе пережить — не дорогу перебежать!

— Ладно, так уж и быть, свожу тебя на автобусе, — сказала женщина и нетерпеливо добавила: — А как научишься ездить на велике, будешь уже сама мотаться!

— Спасибо, Миёси-сан! Я обязательно научусь!

Они больше не обсуждали что будет дальше. Хозяйка отмалчивалась, а девочка боялась спросить. Боялась, что что-то изменится и ей придется уйти до того, как она будет к этому готова. Миёси же решила сопроводить Юми к старикам, чтобы узнать о ней побольше.

Следующим утром они отправились в центр городка. Миёси было стыдно появиться перед стариками с девчонкой, одетой в жалкие обноски. Она купила Юми новые желтые кеды и джинсовый комбинезон. Примерив их, девочка не могла сдержать широкой улыбки, но было заметно, как она смущена.

Юми следовала за женщиной и украдкой разглядывала яркую одежду, аккуратно разложенную на полках и висевшую на длинных перекладинах. Пока они бродили по торговому залу, девочка не притронулась ни к чему, спрятав руки в карманы нового комбинезона.

Миёси захотелось скупить весь торговый центр для нее. Но это могло обременить скромную сиротку! Женщина удержалась и докупила лишь пару ярких футболок, безразмерное худи, а также несколько пар носков и нижнего белья.

На кассе Юми все порывалась оплатить свои обновки сбережениями матери, что сжимала в потных ладонях. Но Миёси была непреклонна.

В дополнение к новой одежде они приобрели легкий летний рюкзачок — белый в розовый цветочек.

Девочка неустанно благодарила, а Миёси раздраженно пообещала себе, что позже пополнит гардероб сироты и домашней одеждой. А к учебному году неплохо бы закупить форму, школьные принадлежности и книги…

Сразу из магазина они отправились на остановку. Юми не раз видела автобус, но уже забыла, как впервые ехала на нем в пять лет. Всю дорогу она удивлялась тому, насколько другим кажется мир из его окна.

— Миёси-сан, смотрите! Это озеро Танзава? Я читала про него, но никогда не видела. Какое огромное!

Миёси смотрела на нее и грустно улыбалась. Она боялась предположить, в каких условиях росла девочка: не видавшая автобуса, не ездившая на велосипеде, не ходившая в школу, не видевшая даже главную достопримечательность округи. Впервые материнский инстинкт взывал к одинокой женщине. А может, это была жалость? Хотелось забрать себе эту малышку, как бездомного щенка.

Автобус свернул с шоссе и затрясся на узкой дороге среди густого леса. Увидев знакомые места, Юми сразу притихла и больше в окно не смотрела. Она прижимала к груди свой новый рюкзачок, набитый новой одеждой, и с тревогой ждала встречи со стариками. Девочку пугала мысль о том, как они отреагируют на ее историю. Будут ли спрашивать о подробностях происшествия? Скажут ли что-то, что заставит Миёси подозревать неладное? Она ведь так легко согласилась приютить беспризорницу. Пусть и на время.

— Ну идем, познакомишь меня со своими стариками, — сказала женщина, стараясь отвлечь Юми от мрачных мыслей.

Выйдя из автобуса, они еще полчаса молча шли по грунтовке до Дзюкая. Миёси поглядывала на Юми, пытаясь прочесть ее мысли. Было заметно, что родные места вызывают в девочке противоречивые чувства. Время от времени женщина легонько гладила Юми по плечу, чтобы дать понять, что та не одна.

Когда эти двое подошли к дому Накатоми, старуха уже была на энгава, будто почувствовала их приближение. Она сидела неподвижно, с ровной спиной. Сухие руки были сложены на ручке деревянной трости.

Неожиданно из-за дома вышел высокий худой старик в сером хаори и коротких штанах. Он замер, сжимая в руках деревянные грабли. Девочка во все глаза смотрела на него, пытаясь понять до сих пор ли этот дед ей как родной.

— Кицунэ-чан! — с радостью воскликнул он и поспешил к Юми. — Ты где пропадала? Я уж думал захворала, но дома тебя не нашел.

Юми прижалась к костлявой груди старика и поприветствовала его, чуть не плача. Все таки он беспокоился и искал ее!

Накатоми озабоченно вслушивалась в голоса. Отпустив Сакая, девочка подошла к старушке и обняла ее тоже.

— Юмико… Потеряли мы тебя, паршивка, — с легким укором сказала бабка, теребя узловатыми пальцами рыжие волосы внучки, будто проверяя реальна ли она.

— Привет, Нана, — тихо ответила девочка, чувствуя подкатывающий к горлу ком.

— А это еще кто? — Сакай покосился на Миёси и смерил ее подозрительным взглядом.

Женщина убедилась в том, что бабка, сидящая на энгава, совсем слепа, и ждала, когда же ее заметит старик. Она шагнула вперед, слегка поклонилась ему и ободряюше улыбнулась Юми.

— Здравствуйте! Я Итакура Миёси, новый опекун Юми. Живу в Ямакита-мати.

От этих слов сердечко девочки чуть было не остановилось, но тут же радостно затрепетало, хоть тревога и не отступила. Неужели эта женщина поддержит ее ложь? Надеяться, что Миёси всерьез сказала про опекунство Юми не смела.

— Опекун? — недоверчиво прищурился старик. — Что-то раньше мы про вас ничего не слыхали.

Миёси сделала вид, что грубый тон старика нисколько не задел ее и вежливо ответила:

— Это неудивительно. Мы с Хикари редко общались. До переезда в Дзюкай она жила в Югавара, вы ведь знаете. Когда она перебралась сюда, то попросила меня стать опекуном девочки, если с ней… что-то случится…

— Где Хикари? — подозревая неладное, спросил дед, перебивая ее, и еще сильнее ссутулился, будто предвидя ответ.

Миёси посмотрела на Юми, стоявшую рядом со стариками. Было очевидно, что без объяснений они ее не отпустят.

— Четыре дня назад Хикари погибла в автокатастрофе, и мне пришлось исполнить ее волю, — твердо сказала Миёси и кивнула растерявшейся Юми.

Накатоми сдавленно ахнула и прижала к себе девочку, будто пыталась уберечь от страшной правды. Сакай тяжело выдохнул и оперся на деревянные грабли, нахмурившись. Было видно, какой тяжестью в их сердца легла эта новость.

Миёси поняла, что старики гораздо ближе Юми, чем она, — и это слегка уязвило ее. Женщина не успевала дивиться тому, какие чувства эта девочка открывала в ней каждый день. Нужно разговорить этих двоих и узнать о сироте и ее матери как можно больше! Расспрашивать саму Юми все так же не хотелось — уж больно мало времени прошло.

— Хикари… Ужас какой… — наконец отпустив девочку, прошептала старуха и закрыла слепое лицо трясущимися руками.

— Как же так? Дочка… — еле слышно произнес старик, глядя себе под ноги.

— Мы с Юми стараемся справляться, — мягко добавила Миёси. — Я плохо знала Хикари, но вижу, какой замечательной она вырастила дочь…

— Кицунэ-чан, почему же ты ничего нам не сказала? — печально спросил дед и погладил девочку по голове, будто игнорируя опекуншу.

Юми не успела ничего ответить, потому что Миёси снова вмешалась и твердо заявила:

— Девочку забрали ночью. А, попав ко мне, она первым делом попросила разрешения навестить вас. Не нагнетайте! Ей и так нелегко пришлось.

— Да кто… — начал было дед, злобно ощерившись, но посмотрел на поникшую Юми и прикусил язык.

— Не ругайся ты, старый! — подала неожиданно твердый голос старуха и, повернув слепое лицо к Миёси, спросила: — Значит, теперь вы будете воспитывать Юми?

Сакай продолжал пристально смотреть на новую опекуншу девочки.

— Верно, — подтвердила та, не отводя прямого взгляда от старика. — Юмико теперь живет со мной в Ямаките. Я позабочусь о ней, устрою в школу и на занятия в дзюку. Не беспокойтесь.

Сердце Юми пропустило удар от этих слов. Неужели?..

Старик внимательно смотрел то на Юми, то на женщину. Слова незнакомки звучали убедительно, но какая-то недосказанность все же настораживала. Конечно, одинокие дед с бабкой чужие Хикари и ее дочке! От этого на душе делалось тоскливо. Никто не вспомнил о престарелых соседях, не сообщил им о гибели женщины, что за восемь лет стала им родной. А ведь они и сами могли бы позаботиться о девочке. Да кто ж их спросит-то?

— А напомните, вы кем приходитесь Хикари? — вдруг прищурился Сакай, хищно склонив голову набок.

Юми едва заметно дернулась. Они ведь не обсуждали никаких подробностей, а женщина уже и так приврала! Зачем она вообще это делает?

— Мы дальние родственники по ее матери, — не теряя самообладания, уклончиво ответила Миёси. — После трагедии Юми пришлось непросто, но теперь у девочки есть место, где она может спокойно жить, учиться и общаться со сверстниками.

Решительно настроенная женщина не вызвала особого недоверия у стариков. Но и совсем без расспросов отпускать названную внучку они не хотели, хоть и понимали, что в их деревне девочке уже давно ловить нечего. Да и их ли это дело теперь?

— А что, если Юми захочет вернуться? — спросил Сакай, воинственно скрестив руки на груди.

— Вы всегда будете ее семьей. Она может навещать вас, когда захочет, — терпеливо, с легкой улыбкой, заверила его Миёси и, приподняв бровь добавила, чеканя каждое слово: — Вот только научится ездить на велосипеде.

Глаза Сакая так и вспыхнули гневом, а переносица сморщилась. Но, глубоко вздохнув, он посмотрел на девочку, понимая, что велосипед — это и его упущение тоже. Сколько времени она провела в его доме, помогая по хозяйству и скрашивая одинокие будни старика, а он ее даже на велосипеде ездить не научил!

— Выглядишь хорошо, Кицунэ-чан! — сказал он, едва сдерживая улыбку, и нежно погладил внучку по голове. — Нравится на новом месте?

— Да, дедуль, очень нравится! Город такой большой и красивый, прямо как ты и рассказывал. Там есть магазины и кафе! А эту одежду мы с Миёси-сан выбирали в большущем торговом центре! — взволнованно тараторила девочка, демонстрируя обновки и свое довольное веснушчатое лицо. — Сегодня я видела из автобуса озеро Танзава! А еще у Миёси-сан есть традиционная аптека — прямо как у мамы…

При упоминании о Хикари все четверо потупили взгляды. В повисшей тишине стрекот сверчка под энгава показался всем громогласным.

Увидев, как Юми неуверенно поглядывает на него, Сакай отбросил в сторону деревянные грабли и свои сомнения. Давно пора было показать этой крошке мир — она точно этого заслуживала!

— Ну что ж, раз так, будем рады за тебя, внучка. А если эта городская родственница тебя обидит, ты только скажи!

Юми чуть улыбнулась и посмотрела на Миёси взглядом, умоляющим простить несносного деда. Она так уверенно назвалась опекуном и, даже глазом не моргнув, соврала старикам. Девочка еще больше прониклась симпатией к этой едва знакомой женщине, хоть мать и воспитывала ее в недоверии к чужим людям. Нужно будет рассказать ей о себе побольше!

Сакай и Накатоми отнеслись к новости о Хикари с неподдельным ужасом и были опечалены, но видели, что Юми справлялась с утратой. Хоть и не благодаря им, а поддержке новой опекунши. Пора отпустить девочку!

После напряженной сцены они переместились в дом. Юми помогла старухе подняться на энгава и повела под руку. Сакай с вызовом посмотрел на Миёси, но пропустил ее вперед.

— Трудно тебе, девочка, — тихо сказала Накатоми. — Но ты сильная. Мама бы гордилась тобой.

— Спасибо, Нана, — ответила Юми, с трудом сдерживая благодарные слезы.

— Мы всегда тебе рады! Если эта городская госпожа тебя обидит, бегом назад! — громко ворчал Сакай, пряча грубоватую нежность.

Взрослые сидели за низким столиком в гостиной, а Юми хлопотала, разливая чай. Старики увлеченно рассказывали о первом появлении Хикари с дочкой, о том, как она заботилась о жителях деревни и воспитывала дочь. Говорили так, будто та была жива и всего лишь попросила присмотреть за дочкой.

— В нашей деревне ни единая душа слова плохого про Хикари не скажет, — распинался дед так, будто это была его заслуга. — Был бы я помоложе…

— Ой, опять ты за свое, старый! — недовольно воскликнула Накатоми. — Сам-то поди невзлюбил ее поначалу. Все ходил причитал, что дело тут нечисто, раз такая молодая красавица в деревню жить подалась.

— Да ну я ж не со зла, — оправдывался Сакай. — Зато Кицунэ-чан сразу моей внучкой стала! Да?

— Из вежливости, дедуль, — снисходительно ответила Юми. — Всего лишь из вежливости.

— Ты посмотри на нее! И в кого такая…

— Да в тебя ж, поди, старый! — воскликнула Накатоми, огрев Сакая по плечу блестящим набалдашником своей трости, и, повернувшись к Миёси, уже ласково добавила: — Девчонка из его двора не вылазила с детства, вот и понабралась. Так-то мы ее хорошо воспитали.

Миёси кивнула слепой старухе и посмотрела на Юми. С этими грубыми стариками девочка особо не церемонилась, что лишний раз подтверждало их особую близость.

Впервые за долгое время Юми почувствовала себя по-настоящему в безопасности. Ей удалось сохранить тайну матери, породив наглую ложь, но она понимала, что эти старики навсегда останутся ее семьей. Они поддержали ее, похвалили за стремление учиться и просили обращаться за помощью, если понадобится. У нее даже появилась робкая надежда на то, что не придется больше сбегать.

Негромкий разговор сливался с трелями птиц на старом клене во дворе. А аромат чая со сладостями — с запахом скошенной травы за окном.

— Здесь мы с мамой жили, — сказала Юми, остановившись у аккуратного белого заборчика.

Миёси осмотрелась. Дом был ухожен и выглядел гораздо более жилым, чем ее собственный. Было заметно, что забор выкрашен недавно, а окна сияют чистотой. У белого крыльца, заваленного побуревшими лепестками сакуры стоял аккуратно подвязанный куст жасмина, а трава во дворе была высотой лишь по щиколотку. Было в этом месте что-то домашнее, теплое. Хозяйка из Хикари была явно получше, чем мать!

Юми молча стояла у забора, ковыряя белую краску ногтем. Миёси думала, что девочка захочет забрать что-то из своего дома, но та не торопилась зайти и пристально смотрела на куст жасмина у крыльца.

Женщина, будто инстинктивно, притянула ее и прижала к груди, пытаясь не дать девочке снова провалиться в пережитый ужас. Послышался судорожный вздох и Юми отстранилась.

— Мы сами сделали аптеку. Там мама принимала пациентов и хранила лекарства, — сказала девочка, кивая в сторону небольшой деревянной пристройки, и с улыбкой добавила: — Как Нана и сказала, мама проводила обход каждый день, прямо как в больнице, но, бывало, старые и сами приходили. Честно говоря, зачастую они хотели просто получить ее внимание, ха-ха!

Миёси убедилась в том, что ужас больше не сковывает девочку, отпустила ее и подошла ближе к калитке, рассматривая дом.

— А почему ты не осталась здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Юми глубоко вдохнула.

— Это же не наш дом, мы его арендовали. После… Меня… забрали знакомые, но… — голос девочки дрогнул, повторяя второпях придуманную ложь. — Я сбежала. Хотела вернуться, но когда пришла сюда, поняла, что не смогу больше тут жить.

Миёси подошла и положила руку на плечо Юми.

— И ты решила отправиться в Токио? Одна?

— Да. Мама всегда говорила, что большие города не для нас… — начала Юми, но запнулась, решив, что это прозвучало странно. — Я знала, что если останусь здесь, то просто застряну. Как она…

Девочка вдруг отвернулась, закрывая ладонью глаза. Миёси ничего не сказала. Она убедилась в том, что лучше дать Юми время и пока ни о чем не спрашивать. Девочке нужна была поддержка, а не бесполезные расспросы.

— Я не знаю, как жить в городе, — дрожащим голосом сказала Юми и добавила, отчаянно всхлипывая и вытирая слезы: — Но мне нужно попробовать, Миёси-сан! Позаботьтесь обо мне, пожалуйста!

Сердце Миёси сжалось до боли. Она снова обняла девочку и задумчиво кивнула, разглядывая покинутый дом. Теперь он казался ей отражением самой девочки — местом, где хранилась невыразимая грусть.

Миёси понимала, что если девочка и не соврала, то уж точно что-то не договорила. Но это было уже не важно! Она ведь сказала старикам, что позаботится о Юми. Обратной дороги нет! Подруга из поселковой администрации поможет с опекунством, а директор-должник наверняка решит проблему с поступлением в школу…

Вернувшись к старикам, они попрощались и отправились обратно, домой. Всю дорогу Юми молча смотрела в окно автобуса, но взгляд ее был уже не таким обеспокоенным, как утром.

Вечером следующего дня во дворе собралась шумная компания: рыжая девочка, женщина в синем спортивном костюме и тот самый мальчишка, что привел к ней босоногую замарашку.

Кацу держал старый велосипед Миёси за руль, явно стараясь выглядеть серьезно. За свою недавнюю услугу женщина попросила его научить девчонку ездить на велосипеде.

— Итак, Юми-сан! Велосипед — это очень просто. Главное — держать равновесие и крутить педали.

— И все? — недоверчиво спросила Юми, подозревая, что это не так уж легко.

— Ну, не попробуешь — не узнаешь!

Кацу выкатил велосипед на дорогу и кивнул Юми на потрескавшееся кожаное сиденье. Девочка, неловко перекинув ногу через раму, с трудом уселась и сжала руль до боли в пальцах.

— А теперь, отталкиваясь одной ногой от земли, второй нажимай на педаль! — сказал мальчик и слегка подтолкнул ее.

Велосипед, дребезжа спицами, медленно покатился, но едва Юми успела почувствовать легкость движения, завалился набок.

— Ауч! — вскрикнула она, приземлившись на траву у обочины, и оглянулась на мальчика, потирая ушибленный зеленый локоть.

Кацу закатил глаза, но подбежал и терпеливо поднял велосипед, оставив девочку сидеть на земле.

— Ну, ты даешь! Смотри, я покажу, как надо!

Он ловко запрыгнул на велосипед, демонстрируя, как правильно отталкиваться и начинать крутить педали. Для большей экспертности мальчишка прокатился, не держась за руль и, напоследок, залихватски затормозил прямо перед своей ученицей, раскидывая гравий задним колесом.

Миёси громко сплюнула на обочину и скрестила руки на груди. А Юми, мельком глянув на нее, вытерла вспотевшие ладошки о платье.

— Теперь ты! И не забывай смотреть вперед, — проворчал мальчик.

Юми вздохнула, облизнула пересохшие губы и снова уселась на седло. Мальчик держал велосипед за руль и слегка подталкивал.

— Давай-давай, не останавливайся! — нетерпеливо кричал он, убирая руки. — Крути педали!

Было непривычно координировать движения и смотреть вперед. На этот раз Юми проехала два десятка метров, прежде чем снова завалиться, но теперь ей удалось вовремя спрыгнуть.

— Получилось! — радостно воскликнула она, поднимая руки, сжатые в победные кулаки.

— Да уж, — сдержанно заметил Кацу.

Через пару дней, после множества падений, Юми уже уверенно крутила педали перед двором Миёси и даже пыталась подражать Кацу, отпуская руль на полном ходу. Теперь она сможет ездить к Накатоми и Сакаю на все выходные!

Девочка искренне беспокоилась о стариках, которым когда-то помогала ее мать. Теперь эта забота лежала на ее плечах, а Миёси согласилась помочь. Медицинскую помощь женщина оказать не могла, но закупить лекарства, осмотреть или сопроводить кого-то в больницу для нее проблемой не было.

В первую поездку на велосипеде Юми отправилась с Кацу. Она познакомила мальчика со стариками и те остались довольны, что у их приемной внучки наконец-то появился друг почти ее возраста.

Дети помогли Сакаю зачистить грядки от сорняков и развлекли его игрой в морской бой. У Накатоми они угостились чаем с мармеладом. К остальным Юми заходить не стала — уж очень не хотелось снова врать. Нана и сама управится, когда соседи забредут к ней узнать куда же пропала доктор Мори.

На обратном пути девочка размышляла о том, как странно складывалась ее жизнь: она потеряла мать, но обрела новую семью, пусть и в чужих людях.

_____________________________

Дзюку (яп. 塾, djuku) — частные школы, предлагающие дополнительное образование ученикам всех ступеней. Выделяют два типа дзюку: академические и неакадемические. К первому относятся учебные заведения, которые помогают детям наверстать пропущенный в силу болезни или других причин школьный материал или оказывают помощь выпускникам в подготовке к экзаменам. В неакадемических дзюку школьники учатся играть на музыкальных инструментах, изучают искусство или занимаются спортом. Занятия проводятся 2-3 раза в неделю по вечерам.

Социализация

Жизнь в большом поселке сильно отличалась от деревенской. Рутина Юми наполнилась рядом новых ежедневных обязанностей. Помощь Миёси в аптеке и посещение ее клиентов, учеба, присмотр за Накатоми и Сакаем. Девочка старалась изо всех сил и к вечеру обычно валилась с ног.

В Дзюкае жизнь была явно менее насыщенной, но в Ямаките было интереснее! Уже через пару недель после переезда, не без помощи Кацу она ознакомилась с достопримечательностями округи, запомнила основные маршруты к пациентам и начала самостоятельно ходить в магазин и в библиотеку.

Поселковая библиотека стала для нее самым захватывающим открытием. В ней, казалось, можно было найти любые книги и мангу. На полках стояли современные красиво оформленные издания, а самое удивительное — можно было выбирать очередную книгу по жанру или по настроению.

— Акамацу-сан, здравствуйте!

— Здравствуй, Юмико-чан, — расплываясь в улыбке, встречала девочку пожилая библиотекарша. — Быстро ты вернулась. Неужто уже прочла все четыре книги?

— Да! Спасибо за рекомендации, мне очень понравился роман Джоджо Мойес. В конце книги написано, что есть продолжение — я пришла за ним!

— Ох, надеюсь, никто не унес. Там три книги в серии. Рада, что тебе понравилось!

Современные подростковые и романтические произведения, которые Юми почти не встречала на полках стариков Дзюкая, полюбились ей больше всего. В них было столько нового о ней самой, что начинало казаться, будто все четырнадцать лет она была дрессированной зверушкой, наученной лишь тому, что было удобно хозяину…

Миёси заметила, что взаимодействовать с новыми людьми девочке было все так же тяжело. Будь то незнакомый посетитель аптеки или прохожий, принявший ее за туристку. Юми сразу терялась и становилась неуверенной. Годы, проведенные в практически закрытом сообществе, не могли сказаться на ней по-другому.

Осознавая трудности социальной адаптации сиротки, Миёси решила ускорить этот процесс и устроить ее в школу, чтобы обеспечить хотя бы минимальный контакт с другими детьми. У женщины были связи, которыми она не преминула воспользоваться, чтобы зачислить девочку в местную котогакко. Это было сложнее, чем казалось на первый взгляд, но директор школы пошел навстречу.

— Вам, Итакура-сан, я доверяю, но следует проверить знания девочки, — поглядывая на школьницу с рыжими волосами, объяснял директор, и смущенно протирал лоснящуюся лысину розовым платочком. — Чтобы и ей самой было по силам учиться дальше. Вы…

— Я все понимаю, — не дослушав, серьезно отозвалась Миёси.

— Не буду вас пугать, но, к слову, ее внешность даже в старшей школе многим покажется провокационной и…

— Она такой родилась и с этим ничего не поделаешь! — раздраженно перебила женщина, буравя мужчину взглядом.

— Конечно-конечно, Итакура-сан, я поговорю с учителями!

— Если это проблема, я могу покрасить волосы, — неуверенно подала голос Юми и покраснела до самых плеч.

— Ни в коем случае, детка! — взвилась опекунша и злобно зыркнула на директора.

Мужчина только вскинул руки, капитулируя перед воинственной целительницей, которая когда-то вытащила его жену из послеродовой депрессии. Пришло время платить по счетам! Да и невелико дело — устроить ребенка в школу, которой заведуешь.

Связи опекунши не избавили Юми от необходимости подтвердить знания, но с этим трудностей не возникло. По возрасту она тянула на второй-третий класс средней школы. Однако, на удивление всем, ее подготовка оказалась куда более основательной. В неполные четырнадцать лет ее определили в первый класс старшей школы.

— Маловато вам лет для старшеклассницы! Но и в средней школе мисс Татибане будет нечего делать. Такие ученики очень ценятся в нашем учебном заведении и поэтому я зачислю вас под свою ответственность, — торжественно вещал директор. — Не подведите меня!

— Да, господин директор! — воскликнула Юми, низко поклонилась и смущенно покосилась на Миёси.

Женщина невольно прониклась уважением к Хикари, которая до этого казалась ей жутко безответственной. Хоть мать и не выпускала дочь из деревни, но хорошее образование дать все же смогла!

— Не переживай, детка. В первый класс ребят зачислят вперемежку из разных классов и друзей найти будет легче, чем посреди семестра, — подбодрила Миёси девочку.

В тот же день они сходили в супермаркет и купили Юми все необходимое для учебы и посещения школы. Места в доме было немного, но чтобы девочка не отвлекалась от уроков, Миёси решила приобрести в ее комнатку еще и раскладной столик. Учебники первое время можно было поставить на пол, а полку докупить позже.

Подготовка к школе была приятными хлопотами для женщины. Однако без трудностей все же не обошлось.

— Вы же понимаете, что свидетельства о рождении не достаточно для зачисления в школу, Итакура-сан? — неловко оправдывался директор школы еще в первую встречу с Миёси и в тот же день она сходила в поселковую администрацию.

С опекой и документами пришлось серьезно повозиться. Пытаясь распутать клубок страстей, что привели рыжую сиротку к Миёси, она выяснила, что сведений о смерти Хикари в администрацию Ямакиты или Югавары не поступало.

Мори Хикари числилась в реестре Татибаны Аой вместе с дочкой. Других родственников у нее не было, но Юми почему-то дали фамилию не матери, а хозяйки дома. Хозяйки, погибшей незадолго до рождения девочки!

Миёси предположила, что незаконные манипуляции с документами начались еще с рождения Юми. Видимо, таинственная госпожа Мори имела неплохие связи! А раз никто до сих пор не озаботился тем, что девочка не посещала образовательные учреждения, она понадеялась решить проблему без органов опеки.

— Формально ребенок не сирота, Итакура-сан, — осторожно заметила знакомая из администрации, отца которой Миёси когда-то выходила после инсульта. — Если начать официальную проверку, подключат опеку. А там могут решить отправить девочку в приют до выяснения обстоятельств.

— Мне бы только временное опекунство оформить, — драматично вздыхала Миёси. — Девочку уже согласились взять в школу. Как же подростку без школы-то?

— Я все понимаю, Итакура-сан, — виновато опуская глаза, промямлила знакомая, но тут же с жаром добавила: — Сделаю, что могу!

Миёси и самой было ужасно интересно прошлое сироты. История Хикари точно не была обычной историей матери-одиночки. Даже старики, с которыми мать и дочь прожили бок о бок так долго, знали очень мало об их прошлой жизни. Это вызывало тревогу. Не просто так таинственная доктор Мори скрывала девочку столько лет!

Пришлось искать ответы в доме на окраине Дзюкая. Перевернув его вверх дном, Миёси не нашла ничего, кроме счетов за электричество на имя некоего Надзимуры. Расспросив соседей, женщина выяснила, что это хозяин дома, много лет живущий за границей и никак не связанный с Мори Хикари.

Миёси едва держалась, чтобы не расспросить саму девочку о ее матери. О том, как та погибла на самом деле и почему об этом нет сведений. Но что-то каждый раз останавливало женщину. Может, страх травмировать девочку еще больше. А может, боязнь, что та убежит и от нее, защищая тайну матери. Было ясно, что во всей этой истории есть нечто, о чем Юми твердо решила не рассказывать.

В итоге Миёси решила оставить все как есть, а связи в администрации помогли ей в этом. Женщину временно назначили опекуном Юми, поверив в легенду о том, что прошлый опекун девочки оставил ее знакомой и сбежал. Работница администрации лишь уточнила информацию о смерти Татибаны Аой, в косэки которой числилась Юми.

Миёси надеялась со временем все-таки удочерить девочку на основании временного опекунства. Даже если это случится лишь к ее совершеннолетию. Иметь за спиной кого-то, пусть лишь формально родного — лучше, чем быть сиротой!

Из-за проверки документов и сдачи экзаменов Юми присоединилась к классу позже на несколько недель. С первого учебного дня стало понятно, что школа станет для девочки бо́льшим стрессом, чем предполагалось. Юми еще никогда не пребывала в закрытом пространстве с таким количеством незнакомых и шумных людей. К тому же она была на два года младше одноклассников.

— Здравствуйте! Меня зовут Татибана Юмико и мне скоро исполнится четырнадцать. Я самая младшая в вашем классе, — на одном дыхании пропищала Юми, глядя на свои белые тапочки и, низко поклонившись, добавила громче: — Так что, прошу, позаботьтесь обо мне, сэнсэи!

Двадцать пар глаз с любопытством поглядывали на новенькую с необычной внешностью, переглядывались друг с другом и перешептывались.

— Я уступлю место, — поднявшись с первой парты, тихо сказал мальчик в огромных очках. — Ей с последней парты не видно будет ничего.

Вспыхнув, Юми лишь улыбнулась ему поджатыми губами и шмыгнула за освободившуюся парту. Она и сама уже поняла, что роста в ней маловато даже для четырнадцатилетки!

— Спасибо, Рицка, ты настоящий джентльмен! — воскликнула учительница и, резко вскинув руку, чтобы успокоить зашумевших ребят, строго добавила: — Ну что ж, начнем урок.

Казалось, все взгляды были обращены на новенькую. Юми ужасно хотелось обернуться и рассмотреть одноклассников. Лучше бы ее за последнюю парту посадили — было бы проще!

На перемене Юми облепил весь класс.

— Юмико-чан, а ты в школу в четыре года пошла?

— Ты жила за границей?

— У тебя японская фамилия, значит твой отец японец, а мама?

— А где твои родители?

— Хорошо знаешь английский?

— Ты носишь желтые линзы? Они для зрения?

Наперебой расспрашивали одноклассники и Юми становилось не по себе от каждого вопроса. Ей бы хотелось понравиться им и, возможно, даже подружиться, но какой-то барьер не давал ни улыбаться и ни отвечать на поток вопросов. В голове шумело, а перед глазами рябило от волнения.

Дети же, получив в ответ лишь немое недоумение на лице новенькой, сразу отстранялись. Друзей им и так хватало. Они уже успели разбиться на компании и только переговаривались между собой.

Рыжая девочка сильно выделялась в классе. Волосы не давали покоя учителям. Не смотря на предупреждение директора, те то и дело намекали Миёси, что не мешало бы покрасить школьницу в темный цвет. Учителя опасались, что необычная внешность Юми может вызвать у учеников проблемы с дисциплиной. Что, если все захотят покрасить волосы и носить разноцветные линзы? А там и до пирсинга с татуировками недалеко!

— Ну что вы, у нас ведь уже учился полукровка с белыми волосами, — успокаивал директор классную руководительницу. — Мальчику было трудно, пока не подружился с тем хулиганом. Мы должны быть терпимее и детей этому научить!

— Да, директор.

Никто открыто не придирался к новоиспеченной родственнице уважаемой Миёси, не пытался обидеть, но девочке все же было некомфортно, когда за глаза ее называли «хафу». Никакой агрессии или презрения в этом шепоте не было, но отстраненность одноклассников и учителей говорила девочке о том, что быть полукровкой не так хорошо, как быть чистокровным японцем.

Мать всегда пугала Юми тем, что ее глаза могут вызвать шок или даже панику у незнакомцев, учила прятать их. Но вовсе не глаза стали для нее проблемой, и даже не рыжие волосы. Она с трудом справлялась с постоянным внутренним напряжением.

Учеба давалась легко, но привыкнуть к толпе ровесников Юми никак не могла, даже спустя два месяца. На нее почти перестали коситься и, бывало, даже приглашали в кино за компанию, но она всегда ссылалась на подработку и домашнее задание. Никто не настаивал. Юми понимала, что это отдаляет ее от сверстников, но не могла побороть свой страх. Что, если она сделает или скажет что-то не то?

В классе было шумно. Кто-то спорил о манге, кто-то показывал новую игру на телефоне, а кто-то болтал о незнакомом ей аниме. Юми сидела одна, как всегда, уткнувшись в учебник, и прислушивалась, не видя ни строчки.

— Эй, Татибана! — обернувшись, позвала девушка с соседнего ряда. — Ты же все понимаешь с первого раза. Поможешь с задачей?

Юми радостно кивнула. Она показала, как решать, но девушка, коротко поблагодарив ее, тут же отвлеклась, переговариваясь с подругой. Эти двое были самыми популярными ученицами в старшей школе. Юми слушала их болтовню и пыталась представить, как лучше вклиниться в беседу. Но, в отличие от них, она не увлекалась модными брендами, косметикой и сексом с парнями из третьего класса.

Подростки из прочитанных ею старых книг были другими. Юми смотрела на одноклассников, прислушивалась к обрывкам разговоров и не понимала, как можно быть такими легкомысленными. Половина из них не без труда перешли в старшую школу и учеба им была едва ли интересна так же, как новенькой.

Когда прозвенел звонок, все вышли, смеясь, толкаясь в дверях и обсуждая у кого что на обед. Юми собрала вещи и молча отправилась на школьный стадион. Там она могла уединиться и не чувствовать себя лишней или чужой. На стадионе часто было безлюдно и тихо. Только цикады и шум дороги тянули свою монотонную песню.

Расположившись на траве за углом баскетбольной площадки. Девочка впервые за день глубоко вдохнула и блаженно закрыла глаза. Какие же дети шумные! Юми вдруг решила, что вовсе не хочет дружить с одноклассниками и порадовалась тому, что ей повезло с таким другом, как Кацу.

Мальчик был дерзким весельчаком, чем-то напоминавшим старого Сакая. Рядом с ним Юми чувствовала себя так же непринужденно, как и со стариками, а время от времени могла погружаться в беззаботные детские радости. Поговорить с ним тоже было о чем! Кацу, хоть и был младше на четыре года, но тоже много читал.

Дедушка Кацу — уважаемый житель Ямакита-мати. В 60-х он открыл первый в поселке книжный магазин, который работал и по сей день. Любовь к чтению внуку привил он.

Семья Мацумаэ жила здесь уже пятое поколение. Они обожали подружку младшего внука за то, что не давала мальцу спуску, а дед Мацумаэ даже предлагал Миёси поженить их, как только Кацу закончит школу.

— Ополоумел, старый? Моя девочка поступит в университет и станет врачом! — голосила женщина, потрясая кулаками, но все же, обожающая мальчишку, неизменно добавляла: — Не раньше!

— Какая же ты грубая, Итакура-сан! — ворчал дед в ответ. — Может, хоть эта девочка тебя научит вежливости!

Хоть Кацу и учился в младшей школе, которая находилась на другом конце поселка, но беспрепятственно приходил к Юми в старшую. А Юми ходила в сёгакко посмотреть на его выступления в секции по кэндо.

— Кацу, твоя невеста пришла! Поспеши, а то уведут, — дразнили учителя, но мальчик только отмахивался.

— Кому она нужна такая старая и рыжая!

— Смотри, опять получишь от нее по шее.

— Не было такого, — бурчал мальчишка, потирая затылок, не единожды познавший тяжесть руки Юми.

После школы дети частенько спешили в компьютерный зал. Мальчик учил Юми пользоваться компьютером и искать информацию в интернете. Долгое время она боялась даже подходить к этим машинам, опасаясь что-то сломать, но с интересом наблюдала, как кто-то искал информацию или что-то печатал.

Вечерами, развалившись на диванчике в аптеке, они вместе смотрели на планшете Кацу фильмы студии Marvel и жарко спорили о том, что в комиксах все было совсем по-другому. Комиксами они зачитывались. Юми наконец-то нашла единомышленника, а Кацу удивлялся, как много манги и западных графических романов прочитала такая дремучая девчонка.

Кацу знакомил Юми с современными технологиями, а она, в свою очередь, помогала ему делать уроки. В точных науках мальчик был не особо силен.

— Если бы малыш Кацу поменьше сидел за патинко и побольше занимался математикой, глядишь, и не пришлось бы все каникулы учиться, — занудствовала Юми.

— Какой я тебе малыш! — возмущался мальчишка, сверкая черными глазищами и раздувая ноздри.

— Во вторник сама поеду на озеро, пока ты на продленке будешь!

— Ну давай-давай! И что ты там без моих удочек делать будешь?

— Дед Мацумаэ обещал мне одолжить свою, — дразнилась Юми, показывая мальчику язык.

— Ах ты предательница!

— Не будешь балду гонять и вместе поедем! — щелкая лентяя по оттопыренному уху, говорила Юми.

— Ла-а-адно…

Они вместе делали уроки, собирали травы для аптеки Миёси, ходили по ее поручениям, а иногда затевали игру в театр. Юми учила мальчика декламировать стихи и вместе они показывали Миёси свои представления. По выходным дети ездили на велосипедах в Дзюкай, чтобы отвезти продукты и лекарства, и помочь старикам по хозяйству.

С другом было и веселее, и спокойнее, чем с одноклассниками.

Однажды Миёси срочно вызвали в школу, толком не объяснив что случилось. Женщина примчалась на велосипеде и влетела в класс растрепанная словно ведьма. Она уже напредставляла себе каких ужасов могла натерпеться ее кроткая птичка среди жестоких подростков.

— Где она? — орала женщина и злобно зыркала на смущенных школьников. — Так, ты, отведи меня к ней!

Худой высокий парнишка встал из-за парты, поклонился и так и вышел в коридор, сгорбившись. Миёси последовала за ним, громко подгоняя.

Юми, бледная, как полотно, вцепившись в стул, сидела в медпункте и судорожно пыталась вдохнуть. Первой мыслью женщины было потрясти за грудки учителя и одноклассников Юми. Но она присела перед девочкой и, взяв ее за руку, заговорила нежным голосом:

— Детка, все хорошо. Ты в безопасности. Если можешь, расскажи, что случилось.

— Просто читала задание для следующего урока, — попыталась объяснить ситуацию Юми, немного успокоившись. — Я внезапно начала задыхаться и решила, что вот-вот умру…

— А эти что сделали? — поднявшись и ткнув пальцем проводившего ее парня в костлявую грудь, воскликнула женщина.

— Итакура-сан, ребята распереживались не меньше вашего, — уверяла медсестра. — Сразу же вызвали меня и помогли довести бедняжку до медкабинета. Не паникуйте, девочке от этого не легче. Вы же должны понимать.

Нахмурившись, Миёси отправилась прямиком к директору. Для женщины видеть растерянность и испуг Юми было подобно пытке. В тот же день, договорившись с директором и классным руководителем, она перевела Юми на домашнее обучение, с обязательством сдавать все экзамены в срок и посещать дополнительные занятия.

Директор порадовался такому исходу. Пусть юная Татибана и не доставляла проблем, но лишние разговоры его порядком напрягали. Учителя тоже согласились, памятуя и об успеваемости девочки, и о своих претензиях к ее внешности.

Юми вздохнула с облегчением. Она даже не подозревала, что в школах существует такой формат учебы. Это было похоже на ее прежнее обучение, только у разных учителей. Наведываться в школу время от времени станет гораздо проще, чем пропадать там целыми днями и в перерывах между уроками не знать куда себя деть от общества одноклассников. Обучаясь дома, можно было удобно составлять свой распорядок дня и находить в нем больше места для чтения манги и игр с Кацу.

— Юми-сан, вот это тебе свезло так свезло! — сокрушался мальчик, сидя у Миёси под забором и бросая камешки в старую дырявую кастрюлю. — Кто вообще придумал ходить в школу, если можно вот так из дома учиться?

— Да ты бы через неделю завыл по своим корешам из началки! — дразнила Юми, но все же немного завидовала Кацу, который среди людей был как рыба в воде.

Инициировав для девочки безопасный формат обучения, Миёси все же часто заводила разговоры о необходимости общения с ровесниками и пыталась устроить Юми встречи с одноклассниками. Женщина просила подопечных стариков, чтобы они присылали за лекарствами своих внуков, а тех в свою очередь подговаривала поболтать с девочкой.

Юми и так общалась с ними на экзаменах и в аптеке, но только по делу, и ни один из них не вызывал у нее желания сблизиться как с Кацу.

— Юми, детка, тут Ро пришел, внук старой Макимы. Выдай настой для его бабки, — пела Миёси сладким голоском, отчего сразу было понятно о чем та думает.

— Хорошо-о-о, Миёси-сан! — отвечала Юми, недовольно закатывая глаза, но все же обреченно топала вниз по лестнице, в аптеку.

— Татибана, п-привет! — как всегда, краснея, здоровался Ро из ее класса. — Не хочешь вечером сходить с нами в караоке? Миёси-сан разрешила.

Натянуто улыбаясь, Юми поворачивалась к двери в кухню, что была прямо напротив аптечной, и видела раздражающе довольное лицо опекунши-сводницы. Каждый раз она проворачивала одно и то же, и каждый раз Юми было сложно отказать, чтобы приемная мать не расстраивалась. Вряд ли без стараний кое-кого этим ребятам пришло бы в голову звать ее с собой. Ну что за женщина!

Обучаясь удаленно, девочка почувствовала себя увереннее, но желанием общаться с одноклассниками так и не загорелась. Пару раз она все же сходила с ребятами в кино и караоке, но в итоге пришла к тому, что ей все так же некомфортно с ними. Ребята были вежливы и старались подружиться, но дистанция никак не сокращалась. Из общего у них была разве что манга, которую читали почти все школьники. А пение, дававшееся Юми с такой легкостью дома, в компании сверстников становилось пыткой.

Старшеклассники же обычно обсуждали отношения, вечерние прогулки и учителей. Даже те, кто хорошо учился, вне школы были заняты вещами, которые не вызывали интереса у Юми. Ей было хорошо и в своем мире, наполненном книгами, учебой и дружбой с младшеклассником.

Чувство вины

Акита Камо узнал от стариков Дзюкая страшную новость — женщина, которую он так страстно любил и на которой даже хотел жениться, погибла.

Ошарашенный, он первым делом отправился на скалу, где когда-то увидел Хикари, тихонько отступающей к лесу, чтобы не потревожить его. Он не мог поверить в случившееся. До самого рассвета мужчина смотрел на звезды и лес, ожидая, что она появится из тени деревьев и улыбнется, как в тот день, когда они нашли друг друга.

Это ожидание не было мучительным. Его не съедала тоска и горечь, как после смерти родителей или дочери. Сердце щемило лишь от сожаления: какой молодой и полной сил она была! Но жизнь несправедлива, ему ли не знать. Гораздо сильнее горечи утраты было чувство вины. Он не испытывал того горя, которое должен был испытывать. Мужчина не мог объяснить самому себе, как безумное всепоглощающее чувство могло так внезапно иссякнуть.

Накатоми рассказала ему, что дочь Хикари теперь живет у родственницы в Ямаките. Услышав это, Камо решил, что должен встретиться с девочкой.

Он разузнал, что за женщина удочерила Юми и где она живет, но что-то заставляло его откладывать эту встречу. То ли страх, что девочка обвинит его в том, что пропал на все это время, то ли невыносимый стыд за то, что он не убивается по когда-то горячо любимой женщине.

Он находил тысячу причин, чтобы отложить свой визит и ушел с головой в работу в своем ресторане. Время от времени, возвращаясь домой поздно вечером, он останавливал машину у дома Миёси и подолгу смотрел в окно без занавесок.

Иногда в теплом свете показывалась девочка с огненными волосами и тогда его сердце на мгновение замирало…

Суровая женщина со смешным седым пучком на макушке встретила мужчину холодно и, не пустив дальше своей аптеки, даже не предложила присесть. Она то и дело поглядывала в окно и явно торопилась выпроводить его, пока Юми не вернулась домой.

— Я хотел бы помочь Юми, — Камо медленно положил на аптечный прилавок пухлый кодэн-букуро с черно-белым мидзухики. — Я был ее… Я был близок с ее матерью.

Миёси грозно посмотрела на него, а под столом до боли сжала кулаки. Да как он посмел! Притащил сироте поминальный конверт спустя столько времени. Да еще и назвался близким человеком! Ей точно не хотелось, чтобы девочка виделась с ним.

— А где ты был раньше? Три месяца уж прошло, — холодно сказала она и мужчина вздрогнул. — Где ты был, когда девчонка осталась одна? Она попала ко мне растерянная, босая, голодная. Почему о ней тогда было некому позаботиться?

— Я не знал! — повысил голос Камо, но взгляд его вдруг потух, ведь он и сам понимал, как права эта суровая женщина, устраивая подобное дознание. — Я пытался повлиять на ее мать, но она отказывалась. Без ее позволения я был никем для девочки…

Миёси сдержанно слушала его, оценивая каждый жест, каждое слово.

— Я-я-я, — с горечью произнесла она и добавила тише: — Только о себе и думали оба…

Женатый мужчина, позволивший себе роман с матерью-одиночкой, и так не вызывал у нее симпатии. Миёси сдерживалась изо всех сил, чтобы не сплюнуть на пол. Однако, она понимала, что помощь может пригодиться Юми в будущем, ведь учеба в школе и университете не бесплатная. Лучше, чем ничего!

— Хорошо, — наконец сказала она, отодвигая от себя конверт. — Я позволю помочь девочке, но с одним условием: никакой налички и держись подальше! Вот моя визитка.

Камо кивнул, принимая карточку двумя руками, и поклонился. По лицу мужчины было видно, как тяжело ему дались эти жестокие слова и жест с конвертом. Он явно осознавал свою вину, но Миёси даже не догадывалась, что еще могло стоять за этим чувством. Вытащив из сумки небольшую коробку в красной обертке, он положил ее на стол.

— Это подарок. Хикари все отказывалась… — сдавленно проговорил мужчина. — Пожалуйста, передайте его Юми. У нее как раз день рождения скоро.

Он поспешно поклонился и ушел, а Миёси еще долго стояла, глядя на коробку и пытаясь успокоить свой гнев. Да как же девочке удалось вырасти такой умницей с безответственными взрослыми вокруг?

— Мужик, лучше к нам не суйся, — пробормотала она и, спрятав коробку в ящик стола, нервно защелкала зажигалкой.

Хоть Миёси и взяла подарок для Юми, но ее не покидало беспокойство. Шагая по аптеке с так и не зажженной сигаретой, она поглядывала на ящик. Все таки не удержалась — открыла коробку и увидела телефон. Включив аппарат, женщина проверила нет ли в нем странных контактов. Он был абсолютно новым.

На следующий день она сходила в сервисный центр и купила сим-карту, после чего молча положила телефон на стол перед Юми. Девочка с удивлением смотрела на устройство, словно не верила, что оно предназначено ей. До этого, для получения школьных заданий и отправки домашней работы, Юми использовала телефон Миёси или компьютер в библиотеке. Это было не очень удобно, но она и мечтать не могла о своем собственном мобильнике.

— Миёси-сан, может, отдадите мне свой старый? Мне сойдет, — смущенно заговорила Юми, потирая запястье. — Этот же дорогой наверняка!

— Это от Акиты Камо, — коротко сказала женщина, наблюдая за реакцией девочки.

— Камо-сан? — встрепенулась Юми. — Он приходил?

— Приходил, — недовольно буркнула опекунша и, выйдя на энгава, нервно прикурила сигарету. — Сказал, что был близок с твоей мамой, и хочет помочь хоть чем-то.

— Миёси-сан, думаете мне стоит принять это? Мамы ведь больше нет. Зачем ему заботиться обо мне? — осторожно спросила девочка, вцепившись руками в сиденье и разглядывая нежданный подарок.

Проницательная женщина поняла, как Юми хотелось оставить телефон себе, и как при этом та недоумевала стоит ли принимать подарок в нынешних обстоятельствах. Ну как же она сама не догадалась приобрести девочке смартфон!

— Думаю, он чувствует себя виноватым, но… Это его дело! Твое — жить своей жизнью, а не разбираться в его мотивах, — отрезала Миёси, нервно потушив сигарету о столбик под энгава. — Используй подарок с умом, детка! А про этого мужчину забудь — он тебе теперь никто.

Юми молча закивала, но ее взгляд был прикован к телефону. Она не могла понять, почему этот подарок вызывал в ней столько противоречивых чувств. Вспоминая то, как рада она была за мать и этого мужчину, девочка чувствовала вину перед ним. Ведь если бы она тогда сообщила ему о ранении Хикари, все могло бы обернуться совсем по-другому. Мать была бы жива. Эти двое поженились бы и растили свою дочь в любви. Но тогда бы она сама не попала к Миёси, не нашла друга, не пошла в школу, не увидела город и не научилась бы кататься на велосипеде… Однако, как бы ни вдохновляли новые возможности, Юми все еще было стыдно за свое счастье. Она плакала в подушку по ночам и вспоминала о своей прежней жизни — бесперспективной, но при живой Хикари.

Миёси смотрела на девочку и уже жалела о своей честности — лучше было бы отдать подарок и не упоминать от кого он. Но что сделано, то сделано!

Через неделю, в день рождения Юми, мужчина появился снова. Стоя в тени дерева, через дорогу от аптеки, он наблюдал за тем, как девочка носится по двору с внуком владельца книжного магазина. Мужчина отправил с курьером огромный лимонный торт, а сам пришел посмотреть на девочку издалека, стараясь остаться незамеченным.

Миёси заметила. С утра она уже встретила курьера и отправила обратно отправителю торт с лимонными дольками и надписью «С Днем рождения!». После чего сходила в кондитерскую и купила клубничный со взбитыми сливками. А еще открытку со смешными рыжими хомячками.

Отметив день рождения поеданием клубничного торта, Юми, Миёси и Кацу отправились на первый в жизни девочки фестиваль в честь Танабаты. Они лакомились уличной едой, участвовали в конкурсах, фотографировались и много смеялись. А после любовались фейерверками.

Не издалека, а прямо у себя над головой, Юми видела яркие вспышки и думала о том, что это лучший день рождения в ее жизни. Пусть и без блинчиков-медвежат, пусть и без матери. Было немного стыдно это признавать, но девочка решила, что постыдит себя завтра. Пьянящий аромат свободы распирал ребра и душа будто порывалась выпорхнуть в небо.

С того дня тень Акиты Камо мерещилась Миёси за каждым углом. Она боялась, что его привязанность может перерасти в опасное увлечение. Если бы он был настроен опекать девочку, то отстаивал бы это право! Но мужчина не искал открытой встречи с Юми. Это тревожило женщину. После его визита в аптеку, они созвонились лишь раз, когда Миёси открыла для девочки накопительный счет в банке и сообщила ему реквизиты. В тот же день на счет поступила огромная сумма в миллион йен. Миёси была впечатлена, но и злиться на мужчину не перестала.

С семейством Акита женщина не была знакома, так как работала лишь со стариками, а мать Камо, как выяснилось, переехала в Дзюкай еще до приезда Миёси в Ямакиту. Разузнав о семье Камо, травница заподозрила мужчину в том, что он нашел в Юми образ своей погибшей дочери. Это немного успокоило ее. Извращенцем он, скорее всего, не был! Узнав что стало с его женой после смерти дочери, Миёси даже пожалела мужчину. Сначала трагически погибла дочь и жена стала религиозной отшельницей, позже умерла мать, а за ней и Хикари, в которой он явно искал утешение. Сколько трагедий ему выпало!

В одной из поездок к старикам Дзюкая, Миёси узнала от Накатоми как хорошо он относился к Юми. Но без разрешения Хикари не позволял себе ни щедрых жестов, ни лишнего внимания к ней. А после смерти ее матери долго не решался навестить, потому что знал, что о девочке уже есть кому позаботиться. Но Миёси таким не проймешь! Она злилась, но не понимала, что делать с этой частью прошлого сироты.

Юми так и не рассказала опекунше о том, что встретила Камо по дороге к старикам, на следующий же день после своего дня рождения. Незачем было Миёси это знать — она ведь явно испытывала к нему неприязнь!

Он догнал ее на съезде в Дзюкай. Остановив машину посреди дороги, Камо вышел и бросился к девочке. От неожиданности Юми встала, как вкопанная, пока он прижимал ее голову к груди и шепотом просил прощения за что-то. Между ними был велосипед девочки, руль которого она сжимала до дрожи в пальцах.

Камо никогда не позволял себе прикасаться к ней даже мимоходом, даже в шутку. Но сейчас казалось, что это было вполне уместно — они оба потеряли дорогого человека и, в отличии от нее, этому мужчине не с кем было разделить свое горе все это время. Юми решила, что то был скорее бессознательный порыв! Она разжала одну ладонь и робко погладила Камо по спине.

Он вздрогнул и резко отстранился, будто испугавшись чего-то.

— Как ты, Юми? — неуверенно спросил мужчина, опустив глаза.

— Нормально. Держусь, вроде. Я ведь не одна, — девочка вовсе не хотела его уязвить, но заметила, что он поджал губы. — А вы как, Акита-сан?

— Давай подвезу тебя? — прокашлявшись, громко сказал он и заторопился к машине. — Велосипед сложим в багажник.

Юми последовала за ним. Убрав велосипед, мужчина молча открыл пассажирскую дверь и кивнул девочке. Неловко усевшись на сиденье, она уставилась на приборную панель. Вдруг вспомнилось, как Камо катал ее по дороге за деревней тайком от матери. Как, сидя в открытом багажнике и глядя на закатный горный пейзаж, они пили привезенную им запретную Кока-Колу и делились своими мечтами. Он — не сбывшимися — о музыкальной карьере. Она — теми, которых ее мать так боялась. И вот они снова вместе едут в уже новой машине, и прятаться от Хикари не нужно. Ее больше нет, как и связи, которая могла бы сделать их семьей.

Юми сжала губы и покосилась на Камо. В черном кимоно, коротко стриженный, с отросшей бородой, он походил на синтоистского священника с открытки — не хватало только эбоси на голове. Юми обратила внимание на его лицо. Оно было бесстрастным. Девочка помнила с какой печалью в голосе и в глазах он говорил о дочери, погибшей аж два года назад. Со смерти Хикари прошло едва ли три месяца, но на этом лице будто не отпечаталось новое горе.

— Ты пользуешься телефоном? — неожиданно ласково спросил мужчина и Юми вздрогнула.

Он был таким же, как и при жизни Хикари. Может, до сих пор не осознал утрату? Или хорошо скрывает свою боль? Она ведь и сама отсрочила свою скорбь, пока стояла на пороге неизвестности.

— Д-да, спасибо вам большое, Камо-сан, — ответила девочка и вдруг спросила: — Это ведь тот телефон, который вы маме подарить хотели?

— Да, он самый, — почти весело сказал Камо и Юми охватил ужас. — Надеюсь не обременил тебя. Пользуйся им, пожалуйста.

Юми не задумывалась об этом раньше, но что, если любовь в жизни кицунэ — лишь последствие магии? Стало жутко от мысли, что даже память о былых чувствах к Хикари постепенно исчезает из сердца Камо. Поэтому мать тогда, в их первую ночь, пыталась оттолкнуть его?

— Камо-сан, спасибо вам за все, — с дрожью в голосе сказала девочка и добавила, неуверенно посмотрев ему в глаза: — Я бы не хотела напоминать вам о маме…

— Да, — коротко ответил он и горько усмехнулся.

Остановившись у дома Накатоми и они молча вышли из машины. Камо достал велосипед из багажника и бросил взгляд на девочку, которая явно прятала глаза. Она все поняла. Поняла, что он не страдает так, как она. Эта малышка всегда была проницательной и мудрой не по годам! Он печально улыбнулся, передал ей руль велосипеда и зачем-то помахал рукой слепой Накатоми, которая как обычно сидела у себя на энгава.

Мужчина сел в машину и поехал дальше, а Юми с горечью порадовалась тому, что не имеет материной способности обольщать. Ведь кроме стариков, Миёси и Кацу она никому не нравится. Да и не очень-то ей хотелось пользоваться даже теми способностям, что имелись у нее.

Как бы ни распиналась мать о взаимной любви с Китом Локхартом, была ли она честна с расстроенной шестилеткой, не знавшей отца? Была ли она на самом деле влюблена в Камо? Не пленила ли его магией кицунэ специально? В сердце появилось неведомое прежде осуждение. Хикари больше не казалась девочке такой уж идеальной.

Глядя вслед уезжающей черной машине, Юми зашла во двор к Накатоми и понадеялась, что больше никогда не встретится с Камо. Но, кто знает, какие планы у судьбы на этот счет?

_____________________________

Кодэн-букуро (яп. 香典袋, koden bukuro) — это специальный конверт для денег, которые приносят в дар семье умершего на похоронах в Японии. Кодэн-букуро обычно оформлен в сдержанных тонах (чёрный, белый, серебряный) и украшен специальным узлом — мидзухики (яп. 水引, mizuhiki).

Эбоси (яп. 烏帽子, えぼし, ebosi, «воронья шапка») — традиционный японский мужской головной убор. Имел вид черного закругленного колпака. Изготавливалась из ткани или бумаги; красилась в черный (вороной) цвет; иногда покрывалась лаком уруси. Обычно, крепилась к голове веревкой, которая завязывалась под подбородком. Носилась придворной аристократиейкак составляющая парадного или повседневного наряда; также носилась самураями и простонародьем как часть парадной одежды. Изредка носилась женщинами, в частности танцовщицами-проститутками сирабёси. Имела разнообразные формы, определялись статусом, возрастом, полом или вкусом носителя: стоячие («татэ-эбоси»), изогнутые («ори-эбоси»), ветровые («кадзаори-эбоси»), самурайские («самурай-эбоси»), мятые («моми-эбоси»). Сегодня носится синтоистскими священнослужителями по праздникам.

Новая повседневность

Жизнь шла своим чередом, постепенно вытесняя болезненное прошлое и оставляя только светлые воспоминания. Юми была благодарна судьбе за все возможности, что появились у нее после переезда в Ямакита-мати. А сколько их еще впереди откроется она и помыслить боялась.

— Тебе нужно покинуть эту дыру сразу после выпуска, Юми! Моя девочка достойна большего, — нравоучительным тоном говорила суровая опекунша.

— Миёси-сан, вы-то бабуля еще хоть куда, но как же я оставлю Нану и Сакая? — улыбаясь, отвечала девочка.

— Бабуля не бабуля, а уж за пеньками твоими как-нибудь да пригляжу. А тебе надо учиться!

— Но это так дорого… Я бы и сама хотела после школы учиться на врача. Это моя самая заветная мечта, вы же знаете! Но, как подумаю сколько для этого нужно денег…

— Об этом не беспокойся! — строго говорила Миёси, но добавляла уже мягче и с гордостью: — Директор Набэсима говорит, что если дело так и пойдет, то с твоими оценками можно поступить и на бесплатное обучение!

— Правда? Можно попробовать, конечно, но…

— Нужно следовать за своей мечтой! — перебивала ее женщина.

Миёси часто заводила этот разговор. Нередко вспоминала свои студенческие годы и работу в клинике. Она видела сомнения Юми и все больше наседала, пока та все же не решила поставить себе такую цель. В конце концов, девочка и без того собиралась отправиться в Токио!

Миёси наблюдала за Юми и пыталась понять какой была женщина, которая вырастила ее. Хикари явно была строгим учителем. Даже обучаясь дома, девочка делала успехи, опережая школьную программу почти по всем предметам.

Юми же нередко чувствовала себя отсталой и изо всех сил старалась наверстать упущенное в изоляции. Иногда она вспоминала уроки матери и сердце предательски холодело.

— Не так! — строго перебивала обычно добродушная Хикари. — Переписывай этот слог сто раз.

— Сто? Мамочка, зачем так много?

— Пока не запомнишь!

— Но я уже запомнила, — отвечала девочка, едва сдерживая слезы.

— Двести раз, Юмико!

А Миёси не контролировала ее и даже не спрашивала сделаны ли уроки на завтра. Только заглядывала вечерами в уже закрытую аптеку, где Юми часто делала уроки, и молча ставила на стол любимые сэндвичи девочки или нарезанные фрукты.

Школа хоть и стала для Юми испытанием, но учиться она умела. Девочка не пропускала ни одной лабораторной работы и с подачи Миёси посещала дополнительные уроки по химии, биологии и физике. Эти предметы были обязательными для школьников, которые планировали поступать в медицинский. Юми не рассматривала другие варианты. Если не поступит сразу после школы, то будет пытаться снова и снова!

Наличие мобильника помогало ей быстрее и эффективнее искать информацию, а также читать любые книги не только на японском, но и на английском.

Учителя не знали, что девочка билингва и приписывали идеальный английский ее врожденному таланту к изучению языков. Но, как бы Юми ни старалась, проклятая латынь давалась ей с трудом.

— Милая, сдался тебе этот мертвый язык в школе? — причитала Миёси, опасаясь, что девочка слишком нагружает себя.

— В универе пригодится, — отвечала Юми, зарывшись в тетради и поглядывая на расклеенные на стене стикеры со словами.

Трудности появились и с теми дисциплинами, в которых обязательным было взаимодействие с одноклассниками. Групповые задания, походы в лес и поездки в соседние префектуры — все это было безумно интересно девочке, но каждый раз она находила повод выполнить задание в одиночку и остаться дома.

— Ну да, из Киото так-то под мамкину юбку не убежишь в любой момент! — смеялся Кацу, тайком мечтавший отправиться в путешествие вместе с подругой.

— Ой, кто бы говорил! Тебе-то небось и самому бегать не с кем, кроме меня!

— Да я хотя бы бегать умею! — дразнился мальчик.

Нормативы по физкультуре Юми сдавала со всеми вместе, но отставала, так как никаким спортом, кроме езды на велосипеде по выходным, не занималась. Кацу посмеивался над ней и предлагал пойти хотя бы в секцию по джиу-джитсу для детей. После каждого экзамена она корила себя за то, что не занялась спортом раньше. Бродить всю жизнь по лесам было недостаточно для развития мышц и выносливости.

А трудовое обучение, смерти подобное, и вовсе было самой больной темой для Юми. У нее никак не выходило ни шитье, ни чайная церемония, ни готовка еды. Мать гоняла девочку по биологии и катакане, но никогда не требовала учиться готовить или что-то мастерить руками.

— Юмико-чан, это просто отвратительный омурайсу! Тебя же замуж никто не возьмет, — возмущался Кацу, воспитанный в семье, где для женщины умение готовить было важнее оценок по химии и биологии. — Руки из задницы — это приговор для женщины!

— Эй, а ну заткнись, мелкий! Я стану врачом и буду спасать жизни! — негодовала девочка в ответ.

Миёси тем не менее распирала гордость, когда на родительских собраниях ей показывали табель успеваемости Юми и хвалили за то, что та не вылазила из библиотеки, хоть и училась на дому, работала в лавке и волонтером.

— Какое же ты сокровище, Юми. Ты бы знала! — запела Миёси и, приобняв, поцеловала рыжую макушку девочки.

Закутанные в большое одеяло, плечом к плечу, они сидели на крыльце аптеки. С кружками горячего травяного чая в руках, женщина и девочка смотрели на снег, падающий огромными хлопьями с темного неба.

Вот и зима пришла! А ведь казалось, что только вчера цвели сакуры и с весенним ветерком в дом одинокой травницы ворвалась маленькая сиротка с какой-то большой тайной за плечами. За восемь месяцев девочка стала настолько родной, что Миёси уже и не могла представить свою жизнь без нее.

— Миёси-сан, вы на родительском собрании сегодня были или выпивали где-то? — в недоумении спросила Юми.

— Это я опьянена осознанием того, как мне с тобой повезло, дочка! — ответила женщина с нежностью.

Юми привыкла к новому укладу и радовалась своей занятой жизни. Каждое утро она все так же вставала с рассветом и, не спеша позавтракав тем, что Миёси готовила ей еще с вечера, шла в библиотеку. После шести часов занятий возвращалась, обедала и помогала травнице в аптеке: развешивала связки растений, фасовала настои и подписывала заказы. После, если не было дополнительных занятий, брала велосипед и отправлялась навестить престарелых пациентов. А Кацу нередко сопровождал ее.

Дети были отрадой и в Дзюкае, и в Ямакита, где одиноких стариков было куда больше. Миёси приучала Юми к тому, что этим людям важны не столько почти бесполезные травяные сборы, сколько внимание к их чувствам. Многие старики ощущали себя бесполезными в поселке, где работы для пенсионеров почти не было. Рыжеволосая обаятельная девочка позволяла то научить ее сеять лук, то правильно сушить хурму. Кто-то из стариков уже и вовсе еле передвигался. Девочке приходилось подолгу беседовать с ними или читать вслух газету, чтобы утешить старые слабые сердца.

От стариков поселка Юми узнала многое о Миёси и ее прошлой жизни. Женщина переехала в Ямакиту из Осаки. Посвятив пятнадцать лет работе клиническим психологом, она решила поискать уединения. Всю жизнь женщина училась и повышала квалификацию в погоне за знаниями и авторитетом, но к сорока пяти годам выгорела. Ни мужем, ни детьми она так и не обзавелась, а работа перестала приносить ей радость. Тогда госпожа психолог отправилась путешествовать по стране на своем маленьком Nissan Micra и влюбилась в этот тихий живописный городок. Поселившись в старом заброшенном минка на окраине, женщина с высшим образованием стала травницей и начала помогать местным старикам.

Жизнь в Ямакита текла размеренно. Юми училась, помогала людям и мечтала о том дне, когда сможет поступить в университет, чтобы стать врачом. Она знала, что путь будет долгим, но в душе поселилось новое чувство — уверенность в том, что она справится. Ведь теперь у нее была поддержка. Теперь никто ее не прятал в глухой деревне!

По выходным Юми ездила в Дзюкай — навестить Накатоми и Сакая. Иногда одна, а бывало и с Кацу.

— Мелкий, ты поедешь?

— Конечно! Сакай обещал научить вязать морские узлы, а у бабули Наоки черешня поспела — собрать некому.

— Ты откуда знаешь про черешню? — подозрительно прищурившись, спросила Юми. — Две недели не был там!

— Она мне позвонила, — смущаясь, признался мальчик.

— Что-о-о? — заголосила Юми, театрально выкатив глаза. — Так у тебя сегодня свиданка что ли?

— Поддувало захлопни, а то муха залетит! Придумаешь же.

Старики встречали их тепло, делились новостями и угощали домашними лакомствами. Кацу, не знавшему родной бабушки, безумно нравилось внимание старух Дзюкая. А Сакай — типичный деревенский дед — учил его так называемым «хозяйским премудростям», в которых родной дед мальчика был не силен. То они скворечники из фанеры мастерили, то фурины из старых стаканов, то красили заборы соседей.

Юми видела, как радуются старые их приезду, и сама радовалась тому, что даже живя вдали от них, могла быть полезной.

Сакай, как обычно, шутливо пререкался со своей Кицунэ-чан, а Накатоми, касаясь ее волос, говорила, что весна приходит в их дома по выходным.

— Кицунэ-чан совсем городской стала! И жених небось завелся? — спросил как-то дед за обедом у Накатоми.

— Да какой ей жених! Она ж ничего не умеет, кроме учебы! — отозвался Кацу, набивая рот пирогом из батата.

— Слышь, мелочь! Да я всему Дзюкаю помогала еще когда ты пешком под стол ходил, — воскликнула Юми.

— И чем же ты помогала? — иронично спросил мальчик. — Считала сколько вишен червяки пожрали? Или, может, на сколько картофелин больше выкопали в том году?

Старики смеялись, прекрасно зная, что названная внучка выучилась у них всему, кроме готовки. Но все равно гордились ею.

Несмотря на насыщенную новую жизнь, грустные воспоминания иногда внезапно накатывали на Юми даже год спустя. Миёси видела, как девочка старается быть сильной, и еще больше проникалась к ней любовью. Женщина часто хвалила ее за успехи в учебе, называла лучшей помощницей и даже выучила пару английских фраз, чтобы подыгрывать Юми и Кацу во время их домашних спектаклей.

К музыке девочка не хотела возвращаться, хотя Накатоми часто предлагала забрать один из своих инструментов и пойти в школьный музыкальный кружок.

— Я что, столько лет тебя дрессировала, чтобы ты так внезапно забросила музыку? — ворчала слепая бабка.

— Да знаешь, как-то душа не лежит у меня, — оправдывалась Юми. — Да и некогда. Мне ведь нужно готовиться к поступлению на врача. Музыкой что ли тебя лечить, когда совсем состаришься?

— Да я уж помру пять раз, пока ты выучишься, — бурчала Накатоми.

— А ты не помирай и дождись, пока выучусь!

Юми каждый раз старалась сменить тему, чтобы не раздумывать над этим слишком долго. Она не могла до конца понять свое нежелание заниматься музыкой. Казалось, струны сямисэна откроют старые раны. Юми старалась забыть об этом, как и о своих способностях к магии. Ни пламя кицунэ, ни слияние с чужим телом и разумом не казалось ей чем-то хорошим. Мать столько лет учила ее тому, что быть кицунэ — плохо, но все же сама себя ослушалась и это обернулось трагедией. Лучше бы им и дальше притворяться людьми без сверхспособностей!

Каждый вечер перед сном, сидя у окна перед фото Хикари, Юми доставала из ящика стола свою коробочку с сокровищами — жестяную баночку из-под мятных леденцов, что когда-то из города привезла ей Хикари. В баночке хранился огромный желудь, который она когда-то нашла в лесу у камня-Тоторо; китайский бронзовый цянь, подаренный Сакаем; маленькая деревянная фигурка-сямисэн от Наны; прозрачный камешек в форме сердца, который подарил Кацу; зеленый пластырь с веселыми рожицами и странное желтое колечко из тонкого пластика.

Она вертела кольцо-медиатор в руках, вспоминая тот день в лесу, когда ее так напугали трое парней, а она растерянно бежала от них через лес. Как давно это было!

Почему она сохранила эти безделицы? Этого она и сама не знала. Медиатор вызывал у нее чувство легкой тревоги, но и странного тепла, а зеленый выцветший пластырь — улыбку. Она вспоминала черноволосого парня с черными глазами, его спокойный голос и уверенные руки. Тогда он был всего лишь прохожим, встретившим маленькую дикарку в лесу, но все же оставил ей явно что-то важное, хоть и не узнал.

— Быфта бегаеф для бафой дефтёнки! — кривляясь, пародировала Юми его безучастный голос и громко хихикала, не сдержавшись.

Сезоны сменяли один другой. Большой мир наполнял жизнь Юми новыми открытиями, вытесняя прошлое, которое она неосознанно пыталась удержать, сохраняя память в маленькой жестяной коробочке из-под мятных леденцов.

Иллюстрации Адель Ду

_____________________________

Омурайсу (яп. オムライス, omuraisu) — популярное японское блюдо, состоящее из жареного риса, покрытого или завернутого в омлет, и украшенное кетчупом.

Цянь (кит. 錢, tsyan) — название китайской мелкой монеты. Выпускались преимущественно в виде круглой бронзовой монеты с отверстием в центре.

Часть 3. Взрослая жизнь. Новое место

Я уйду за ним поспешно

Ты теперь одна танцуешь

Ты одна на этом свете

Если мир не околдуешь

Станешь кицунэ последней

Сойдя с поезда в Синдзюку, Юми впервые увидела по-настоящему большой мир. После деревни, в которой она выросла, Ямакита-мати казался ей огромным, многолюдным и шумным. Токио девушка представляла таким же, но реальность оказалась куда страшнее.

Конечно, теперь у нее был мобильник и можно было с легкостью построить маршрут куда угодно, но невообразимая толпа людей напугала девушку. Они потоками стекались со всех сторон, спешили и протискивались, не замечая друг друга. Электронные табло мигали названиями станций, объявления звучали одновременно на японском и английском, смешиваясь с какофонией человеческих голосов.

Девушка озиралась по сторонам, как загнанный зверек. Она то и дело уворачивалась от чужих локтей и чемоданов, прижимая к груди свой пухлый рюкзак. В голове нарастал гул, похожий на звук закипающей воды в чайнике. В глазах рябило. Каждый шаг, казалось, был ошибкой.

Растерянная и подавленная масштабами всего лишь станции метро, Юми отчаянно захотела вернуться назад в Ямакита. Продолжить тихую скромную жизнь в доме травницы и ездить по выходным к своим старикам в Дзюкай.

В памяти всплыли слова приемной матери, которые та часто повторяла: «Ты достойна большего, Юми!»

— Я справлюсь, Миёси-сан, — бормотала она и, стиснув зубы, не поднимая глаз, пробиралась сквозь толпу.

А что, если нет? Что, если на этот раз огромный мир все же раздавит ее? Что, если ей в нем не место?

Добравшись до ближайшего выхода, как в тумане, Юми ухватилась глазами за зеленый островок газона и поспешила к нему. Бросив рюкзак под ноги, она тут же плюхнулась на траву, даже не подумав о том, что джинсовые шорты трудно отстирать от зелени. Девушка беззвучно разревелась, уткнувшись носом в голые колени.

— Девочка, у тебя что-то случилось? — раздался звонкий женский голос откуда-то справа.

— Не видишь, деревня в городе впервые! А-ха-хах!

— Да брось, она напугана, как крольчонок!

— Пусть привыкает! Пойдемте, — ответил нетерпеливый девичий голос и смех компании начал удаляться.

Юми не смогла посмотреть даже им вслед. Она не осознавала насколько жалко выглядела — перепуганная, взмокшая, в своей пестрой одежде, с растрепанными рыжими косами и полинявшим школьным рюкзаком.

Ей не пришлось познать из-за каких мелочей люди могут быть жестоки. Юми не видела, как травят школьников за внешний вид и социальный статус. Как старшие угнетают младших. Как родители бывают жестоки со своими детьми. Рядом с ней всегда были люди, готовые защитить от всех невзгод. Возможно, судьба столько лет оберегала ее, чтобы теперь показать какой бывает жизнь? Для Юми самым страшным событием была смерть матери и казалось, что в мире есть только эта несправедливость.

Такой же одинокой и беззащитной она чувствовала себя, когда сбежала из дома, похоронив самого родного человека у подножия торий, три года назад.

Холодный пот прошиб все тело. Сердце колотилось и ныло, руки тряслись, а ком в горле вот-вот готов был задушить. Может, стоит вернуться, пока не поздно? Не выгонит же Миёси ее!

— Ты Юмико? — раздался немного скрипучий, но доброжелательный голос и на девушку легла чья-то тень. — Я ждала тебя на платформе, а ты вот где!

Юми подняла голову и увидела маленькую полную старушку лет семидесяти. В больших круглых очках, по-птичьи склонив голову набок, она с интересом рассматривала сидящую на газоне заплаканную девушку. Наклонившись немного вперед и спрятав руки за спину, старушка широко улыбнулась.

— Не бойся! Синдзюку — одна из самых загруженных и запутанных станций. Нелегко тебе пришлось тут в первый-то раз.

Глядя на женщину сквозь мокрые спутанные волосы, Юми робко поправила съехавшую лямку своего синего комбинезона. Потирая глаза тыльной стороной ладони, она судорожно вздохнула и наконец проглотила проклятый комок, вставший поперек горла.

— Меня зовут Анаяма Чихэру, — дружелюбно представилась старушка. — Будешь жить у меня!

Юми совсем забыла, что Миёси обещала связаться со своей подругой из Токио и попросить встретить ее. Но тогда девушка решила, что ее встретят уже у дома, а добираться до него придется все таки самой.

— Ну ты чего? Вставай! Небось устала с дороги?

— И-извините! Я просто растерялась, — Юми вскочила и низко поклонилась старушке. — Не думала, что вы меня встретите здесь. Простите, что пришлось искать…

— Да ничего страшного! — воскликнула старушка и поманила ее рукой. — Не реви.

— Спасибо большое! — не своим голосом воскликнула Юми и уже тише добавила, опуская взгляд: — И… и позаботьтесь обо мне!

Огненная коса тяжело скользнула с плеча Юми и открыла натертую рюкзаком кожу. Госпоже Анаяме стало жаль деревенскую девчушку, что приехала покорять столицу, не имея представления о жизни в огромном городе. Нелегко ей придется! Миёси немного рассказала о ней. Было очевидным, что девчушку она подобрала из жалости, как бездомного котенка. Подруга просила быть терпимее к маленькой хафу и помочь освоиться.

— Бедняжка, тяжело тебе было в одиночку добираться? — сочувственно спросила старушка, заглядывая в большие влажные глаза девушки.

— Все хорошо, Анаяма-сан! — улыбаясь во весь рот, воскликнула Юми, утирая остатки слез.

— Ну ладно, пойдем. Нам еще на метро полтора часа ехать, — усмехнулась старушка, похлопав Юми по плечу. — Ну-ка, давай сюда свою поклажу. Бабушке Чихэру не впервой с таким багажом справляться!

— Нет-нет, что вы, я сама понесу, — смущенно сказала девушка.

— Ну как хочешь, — лениво ответила старушка и, сцепив руки на пояснице, с деловым видом зашагала ко входу станции, поглядывая по сторонам.

Схватив свой набитый рюкзак, Юми побежала следом за резвой бабулькой. Настроение поднялось от разговора с новой знакомой. Госпожа Анаяма говорила с ней так, будто они были знакомы много лет. Это было хорошим знаком. Со стариками Юми ладить умела. Ведь чтобы понравиться им, нужно всего лишь быть вежливой и внимательной!

Метро не стало очередным испытанием, потому что теперь Юми была не одна. Она осторожно прижалась к поручню, боясь задеть кого-нибудь в этой толпе. Но, по мере того, как поезд ускорялся, девушка начала замечать мелочи. Она с интересом рассматривала людей, стоящих у поручней и сидящих на сиденьях. Вот старушка за вязанием, а вот школьник, жадно читающий мангу. Вот мужчина, задремавший с телефоном в руке. А вот девушка, откинувшись на сиденье, задумчиво смотрит в окно.

Все это казалось Юми сценой из фильма о повседневной жизни большого города, где каждый человек — персонаж с уникальной историей. Волнение в груди начало уступать место любопытству. О чем они думали и куда направлялись? Столько разных судеб мчалось в этом поезде сквозь пространство и время вместе с ней!

Станция метро Йосикава сильно отличалась от станции Синдзюку. Юми почувствовала, как напряжение отпускает. Здесь не было ни огромных экранов, ни толп, бегущих в неизвестном направлении. Всего несколько человек сошли на перрон вместе с ними и тут же разбрелись. Поезд отъехал, почти бесшумно вздохнув механическим нутром. Юми проводила его взглядом.

Госпожа Анаяма пошла к выходу, а Юми поспешила за ней. Выйдя из метро, они оказались на небольшой площади и остановились у светофора, чтобы перейти дорогу. Девушка осмотрелась и с облегчением вздохнула — эта часть Токио напоминала Ямакита-мати.

Бабуля бодро шагала и иногда что-то бормотала, возмущаясь поведением встречных людей. Школьники шли с вечерних занятий и громко смеялись, что-то обсуждая. Молодые люди держались за руки и смело улыбались друг другу. Юми боялась рассматривать их и еще больше торопилась, чтобы поравняться с госпожой Анаямой.

— Ты только посмотри на них, — возмущенно фыркала старушка, указывая на впереди идущих парня и девушку. — Прямо на улице, как воробьи на проводах. Бесстыдники!

Юми хихикнула в ладошку, поглядывая по сторонам.

Частные дома стояли тесно друг к дружке, утопали в зелени и красовались выставленными под окнами горшками с петуниями. А кое-где во дворах даже высились пальмы!

Из-за заборов доносились звуки домашних забот: кто-то поливал цветы, кто-то звал ребенка ужинать, откуда-то даже прилетал звук электропилы. Здесь было меньше людей, но, поравнявшись с госпожой Анаямой, все прохожие кланялись, и изредка перекидывались с ней парой слов. Это напомнило Юми о дне, когда Миёси впервые повела ее в магазин. Они шли улочками Ямакиты и односельчане приветствовали травницу низкими поклонами, стараясь не разглядывать слишком уж пристально рыжую чужачку.

В паутине проводов щебетали птицы, солнце клонилось к закату.

— Ну вот и добрались! — отдуваясь, сказала госпожа Анаяма и оперлась рукой о столб металлического забора, продолжая: — Этот апаато моя семья содержит уже больше пятидесяти лет! Нынче такие называют жилыми комплексами. Когда-нибудь он перейдет моему сыну. Эта бестолочь вместо того, чтобы семейным делом заниматься, врачом стал, представляешь?

Юми улыбнулась старушке и кивнула.

— Это все Миёси, старая карга! — причитала госпожа Анаяма, переводя дух то ли от долгой ходьбы, то ли от своего торопливого монолога, — Она и тебя охмурила этой профессией? Всю жизнь же учиться придется!

Они стояли перед обшарпанным двухэтажным зданием с железной лестницей снаружи. На плоской крыше виднелась маленькая пристройка и высокие борта по периметру. Двор был небольшим и узким, но ухоженным и цветущим.

— Здесь два этажа и двенадцать квартир — по шесть на этаже. Квартиры с кошкин лоб, их нынче студиями называют, но все необходимое в них есть, — увлеченно рассказывала старушка. — Я, как узнала, что ты приедешь, попросила сына докупить кое-что из мебели. Нечасто к нам заселяются юные студентки! Ну поднимемся — посмотришь.

— Ага.

Юми кивала головой и с любопытством разглядывала свой новый дом.

У калитки стояла деревянная скамейка, на которой лежали огромные садовые ножницы. К лестнице, оплетенной диким виноградом, вела узкая дорожка, посыпанная красным щебнем. Вдоль нее стояли деревянные короба и глиняные горшки, в которых красовались красные камелии, белые азалии и лиловые петунии. На первом пролете лестницы висел замызганный дождем стеклянный фурин, нежно позвякивая при каждом дуновении ветерка.

— Я живу на первом этаже — у меня вход под лестницей. Твоя квартирка на крыше — она там одна, — продолжала госпожа Анаяма, активно размахивая руками. — Рядом с ней терраса для сушки белья, так что жильцы на твоем этаже все же будут появляться.

— Угу.

— Ты устала, поэтому, как покажу комнату, прими душ и спать ложись. А завтра забегай ко мне на завтрак!

— Спасибо большое! — девушка поклонилась и заулыбалась в предвкушении.

— Ну, пойдем! — поманила старушка и, опираясь на перила, неуклюже полезла наверх по крутой лестнице.

Квартира оказалась крошечной, но светлой. В ней было все необходимое — маленькая ванная, кухонный уголок, односпальная кровать, низкий столик и шкаф-купе.

— Миёси сказала, что ты приедешь учиться. Сын прикупил вот эту книжную полку и столик с сиденьем, чтобы учиться было комфортнее.

— Спасибо за беспокойство! — воскликнула Юми, оглядывая комнату. — Здесь очень уютно.

— Ну отдыхай и обживайся. Вот ключ, — сказала старушка, вручила Юми ключ со смешным плюшевым цыпленком на брелке и направилась к двери. — В холодильнике есть молоко и онигири с ветчиной — перекуси обязательно.

— Спасибо вам, Анаяма-сан! — воскликнула девушка и снова низко поклонилась.

Хозяйка ушла и Юми решила осмотреться. Интерьер квартирки был простым, но уютным. Светло-зеленые обои и зеленые шторы в розовый цветочек, светлая деревянная мебель, розовое плюшевое покрывало на кровати.

Дверь в крохотную ванную комнату была слева от гэнкана, выложенного плиткой песочного цвета. Справа стояла низкая полочка для обуви, а над ней — большое зеркало, встроенное в дверцу шкафа для верхней одежды. Кухонный уголок у правой стены был оборудован плитой и стиральной машиной. Здесь же был электрический чайник, сковорода и кастрюлька. В шкафчике стоял желтый набор посуды.

Сразу за кухней, изголовьем к стене, стояла односпальная кровать. У изножья кровати разместили низкий деревянный столик и мягкое розовое сиденье со спинкой. У внешней стены ванной был большой шкаф. На балконе стояло красное пластиковое кресло, а за перилами были натянуты три бельевые веревки. Все, что нужно для комфортной жизни на новом месте!

Первым делом Юми достала фото матери и поставила рядом с цветком на подоконнике. Маленькое фото теперь помещалось в ее коробочку сокровищ — Юми отрезала все лишнее, оставив от снимка только материн портрет. Она достала из кармана рюкзака две конфеты. Положив угощение перед фотографией, девушка поклонилась, но промолчала. Она уже давно не говорит с фотографией — уж не маленькая! Но в сердце все же соседствуют безусловная любовь к матери и противная липкая обида на нее.

Разложив свою одежду, Юми набрала ванну. В шкафу она нашла большое полотенце, халат и комнатные тапочки — все было розовым. Приняв ванну, девушка выпила стакан молока и съела один онигири. Забравшись под теплое одеяло, она сразу уснула.

Обычно Юми начинала переживать потрясение уже после того, как все уляжется. Однако стресса от прошедшего дня как не бывало.

Проснувшись с первыми лучами, она не сразу сообразила, где находится. Солнце позолотило стены и Юми порадовалась тому, что окно выходило на восток. Прямо как в ее комнате в деревне! Девушка бросила взгляд на фото матери, но не смогла улыбнуться.

Умывшись и переодевшись, Юми вышла из квартиры и отправилась к хозяйке дома. На улице было тихо и безлюдно. Редкие машины проезжали по дороге. Фурин в зарослях винограда неуверенно позвякивал, будто боялся разбудить спящих жильцов.

Девушка решила не беспокоить хозяйку и села на скамеечку у двери под лестницей.

— О, Юми! А ты рано встаешь, — показалось в открытом окне удивленное лицо старушки среди комнатных растений. — Как спалось?

— Здравствуйте! Я так хорошо поспала. Спасибо большое за все! — поднявшись со скамейки, с поклоном сказала Юми, и добавила, чувствуя себя немного обремененной заботой чужого человека: — Обычно я встаю на рассвете. Если нужно, могу утром заниматься какими-то делами по дому.

— Как хорошо! — воскликнула госпожа Анаяма. — Ты сегодня осмотрись, а там видно будет. Может, и поручу что-нибудь.

— Хорошо, — улыбнулась девушка.

— А сейчас пойдем завтракать.

Пока старушка готовила и накрывала на стол, Юми осмотрелась. Квартира хозяйки показалась просторнее, но обставлена была старомодно, как на картинках из старых журналов.

Юми вспомнила обстановку у деда Сакая — в стиле американских 70-х. На стенах, оклеенных полосатыми бумажными обоями, висели фотографии в рамках, на подоконниках стояли цветы в горшках. Судя по количеству дверей, в квартире было больше одной спальни, а кухня располагалась отдельно от гостиной, которую было видно через открытую дверь. Гостиная тоже была в европейском стиле.

На завтрак бабушка Анаяма подала мисо-суп с тофу и лососем, рис, такояки и соленья.

— Спасибо за еду! — воскликнула девушка с горящими глазами и старушка довольно заулыбалась.

Юми никогда не пробовала настоящие такояки. Миёси не купила ей сковороду с круглыми выемками для школьного задания, а потом они как-то позабыли об этом. Пару раз на фестивалях у озера Юми и Кацу покупали аппетитное лакомство, но мальчик, как назло, успевал умять все подчистую до того, как она сообразит.

Она осторожно взяла хрустящий шарик палочками и вдохнула аромат — теплый, чуть сладковатый, с нотками соевого соуса и свежести зеленого лука.

Госпожа Анаяма внимательно наблюдала за ней.

— Вкусно? — спросила старушка, едва сдерживая улыбку.

— О-офень! — восторженно ответила Юми, прикрыв рукой набитый рот, и старушка восторженно взвизгнула.

Десертом были магазинные дайфуку с бобовой пастой и чай с мятой.

Вкусная еда разморила девушку. Она еще немного задержалась у хозяйки дома, чтобы поболтать о том, как ей жилось под опекой Миёси.

Старушка очень тепло отзывалась о подруге, хоть порой и костерила за упрямый нрав и одинокую жизнь.

Юми поняла, что попала к хорошему человеку еще на станции Синдзюку, но теперь еще раз убедилась в этом. Девушка не могла перестать улыбаться.

Сытая и довольная, Юми решила прогуляться и познакомиться с округой. Первым делом она отметила дом на карте в телефоне, чтобы не потеряться, и отправилась куда глаза глядят.

Улицы постепенно заполнялись машинами и людьми, спешившими на работу и в школу. Девушка прогулялась вдоль улицы, на которой был ее новый дом, потом свернула на соседнюю. Она рассматривала людей и магазинчики, отмечала на карте места, куда хотела бы вернуться.

Вот небольшой комбини рядом с домом — здесь можно купить товары первой необходимости и бенто. А тут очень аппетитно пахнет раменом. А вот лоток с овощами и фруктами.

Прогуливаясь среди городских жителей, Юми начала обращать внимание на их внешний вид и вдруг поняла, что выглядит по-другому. Ее джинсовый комбинезон показался каким-то детским, как и розовые кеды. Раньше она не обращала внимания на свой внешний вид.

В деревне красоваться было незачем, а в Ямакита-мати она работала в лавке, бродила по лесу или училась в своей комнате. Для визитов в школу или в библиотеку ей было достаточно школьной формы и сезонной пары обуви. Заработанные деньги девушка тщательно откладывала и тратила только на самое необходимое. Одежда выбиралась не по вкусу, а по цене. Теперь же ей захотелось соответствовать месту.

На обед Юми перекусила порцией якитори и выпила немного воды. Присев на скамейке в небольшом парке, она рассматривала прохожих и наслаждалась тем, что на нее никто не обращал внимания. Мать была права — в большом городе до тебя никому нет дела и можно не прятаться! Даже госпоже Анаяме не пришлось объяснять, что у Юми с глазами. Это радовало девушку больше всего.

Почти всю жизнь она стыдилась своей внешности, потому что мать пугала ее тем, что люди не любят непохожих на себя. Но вот она бродит среди толпы и видит разных людей — с рыжими и белыми волосами, с голубыми и зелеными глазами, со странными прическами и в яркой одежде. Такие встречаются не часто, но никто не тычет в них пальцем и не боится! Это приободрило Юми. Она решила зайти в магазин одежды и попробовать примерить образ городской девушки.

Конечно, все оказалось не так-то просто! Глаза разбегались от разнообразия, а цены кусались. Тогда Юми решила, что стоит примерить наряды с витрины.

— Ва-а-а! Вам очень идет этот образ! Освежает, — расплывалась в вежливой улыбке молоденькая продавщица ненамного старше Юми. — А к цвету волос подойдет вот эта зеленая заколка! Вы такая хорошенькая!

Юми уже говорили подобное, но только старики — жители деревни да клиенты Миёси. Это было привычным делом. Со сверстниками она почти не общалась и каковы могут быть их мотивы тоже не знала.

Девушка-консультант мило щебетала о ее красоте и в итоге Юми стало неловко уходить без покупки.

Она выбрала джинсы кофейного цвета и фисташковый лонгслив с маленькой надписью «Токио» на груди. Юми довольно смотрела на свое отражение в примерочной. Брюки красиво удлиняли ее короткие ноги, а зеленоватый верх подчеркивал рыжие волосы. Стараясь не улыбаться своему отражению, Юми решила, что теперь может стать частью этого мегаполиса. Но продлилась эта радость недолго.

Уже по дороге домой девушка ругала себя за то, что не смогла отказать продавцу и потратила так много денег в первый же день. Новая красивая одежда не оправдывалась ни новым местом, ни тем, что весь ее гардероб был как у детсадовца. Она еще не подозревала о том, что эта новая дорогая одежда — всего лишь уцененный товар из прошлогодних коллекций.

— О, Юмико-чан, ты вернулась! Как прогулялась? Не заплутала? Присядь, расскажи бабушке как день прошел. Вижу, приоделась!

Госпожа Анаяма сидела на скамейке у дома. В больших очках и с газетой в руках, в лучах закатного солнца, седая старушка походила на огромную позолоченную сову. Это немного успокоило Юми. Она вспомнила волосы матери — наполовину седые. Нередко они вместе гуляли по вечернему лесу и Юми казалось, что на закате волосы Хикари становились тоже рыжими.

— Бабушка, почему в Токио все так дорого? — насупившись, спросила Юми и тяжело рухнула на скамейку рядом с хозяйкой.

Старушка подняла очки на лоб и отложила газету.

— Токио — большой город. Мы живем почти на окраине — тут еще не так уж и дорого, милая, — менторским голосом запела госпожа Анаяма. — Но так обычно и бывает — в больших городах жить дороже. Правда, и зарабатывают здесь больше!

— Ох, мне нужно срочно найти работу! С такими ценами мои накопления иссякнут уже через месяц, — сокрушалась девушка.

— Ну не грусти! Что-нибудь придумаем, — сказала старушка, похлопав Юми по колену. — Я поспрашиваю соседей. Может, кто подскажет, где ищут работников.

— Спасибо большое, бабушка! О, кстати, это вам — тайяки с шоколадом. За ваше гостеприимство и заботу, — смущенно заулыбалась девушка, протягивая бумажный пакет. — Мне очень неловко от того, что я поселилась у вас и не плачу аренду.

— Ну что за несносный ребенок! — воскликнула старушка с притворным гневом. — Я ведь сама согласилась присмотреть за тобой. И не задаром, между прочим!

— О, я буду делать все, что скажете! — засмеялась Юми.

— Для начала помоги мне с ужином, — сказала старушка и, тихо кряхтя, встала со скамейки, но тут же, гордо подбоченясь, добавила: — Вообще я еще ого-го, но когда живешь одна, иной раз лень готовить. А питаться нужно регулярно!

— Конечно, — серьезно ответила девушка.

Юми нравилась эта старушка. Она не задавала лишних вопросов, будто уже все знала о новой постоялице, и не требовала к себе особого отношения, как многие в ее возрасте. А еще вкусно готовила!

На ужин был удон со свининой и немного овощей на пару. Простая и вкусная еда — была для Юми привычным делом. Миёси готовила не только традиционные японские блюда, а мать приучила Юми есть все, что дают, поэтому она не перебирала.

Госпоже Анаяме понравилась всеядность девушки. Она неустанно подкладывала той новую порцию и умилялась тому, что Юми такая худенькая при ее хорошем аппетите.

Поднявшись в свою квартирку после ужина, Юми бросила сумку в коридор и, не разуваясь, опустилась на корточки у двери. Шумно выдохнув, она закрыла глаза и прошептала:

— Как же это сложно — привыкать к новому месту…

_____________________________

Синдзюку (яп. 新宿区, Shinjuku) — железнодорожная станция, расположенная в специальных районах Синдзюку и Сибуя японской столицы Токио. Станция служит главным транспортным узлом, связывающим центральный Токио с его западными пригородами.

«Кошкин лоб» (яп. 猫の額, Neko no hitai) – Так говорят о маленьком по площади помещении, парке или о любом другом небольшом месте. «Квартиры с кошкин лоб» – так говорит Анаяма про студии которые сдает.

Гэнкан (яп. 玄関, genkan) — зона у входной двери, традиционная для японских домов и квартир, представляет собой комбинацию крыльца и прихожей. Гэнкан предназначен для того, чтобы вошедшие в дом люди сняли обувь, прежде чем попасть в основную часть дома. Также перепад между уровнями полов задерживает грязь и пыль, которая может попадать в квартиру с улицы.

Такоя́ки (яп. たこ焼き или 蛸焼) — популярное японское блюдо, шарики из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов (зелёный лук, тэнкасу, имбирь и т.п.). Такояки жарятся в специальной сковороде с полусферическими выемками и подаются по несколько штук в вытянутой тарелке или, в фастфуде, в плоской коробке из пищевого картона, как правило политыми соусом для такояки (яп. たこ焼きソース) (аналогичным соусу для тонкацу или окономияки и представляющим собой загущенную версию вустерского соуса), майонезом и посыпанными в качестве дополнительной приправы аонори[англ.] и тунцовой стружкой кацуобуси. Такояки считаются стереотипной уличной закуской в Осаке (где они были придуманы) и Западной Японии вообще, хотя в последнее время приобрели общенациональную популярность.

Дайфуку (яп. 大福, daifuku) или Дайфукумоти (яп. 大福餅), daifuku mochi) — японская сладость, небольшая рисовая булочка с начинкой, чаще всего — с анко, сладкой пастой из бобов фасоли адзуки.

Якито́ри (яп. 焼き鳥, букв. «жареная птица») — японское блюдо из кусочков курицы (с внутренностями), поджаренных над углями на бамбуковых шампурах. Популярное блюдо. Возвращаясь с работы, люди часто покупают пиво и якитори по пути домой. Кроме того, якитори часто предлагают к пиву в идзакая (японское питейное заведение, в котором также подают еду).

Тайяки (яп. 鯛焼き, taiyaki) — японское печенье в форме рыбки. Наиболее популярная начинка — сладкая паста анко, сделанная из бобов адзуки. Также используются такие наполнители, как заварной крем, шоколад или сыр.

«Уютный уголок»

— Юми-и-и! Юми, детка, выходи! — истошно верещала госпожа Анаяма со двора.

— Что случилось, бабушка? — выбежав на лестницу, девушка посмотрела вниз, а потом на комок только что постиранной одежды в руках. — Фу-у-ух, напугали меня!

— Спускайся, я тебе работу нашла, — уже спокойнее ответила старушка и, хитро улыбаясь, скрылась под лестницей.

Юми едва поверила своим ушам. Она жила у госпожи Анаямы всего две недели и еще толком не познакомилась с округой и соседями, а ей уже работу нашли! На радостях она запихнула постиранное белье обратно в стиральную машину и понеслась вниз.

Во дворе было пусто, но у калитки стояла знакомая черная машина, а из квартиры под лестницей доносились голоса и смех.

— Сынок, если продолжишь шутить о моем возрасте, познакомишься с моей скалкой!

— Простите, госпожа Анаяма! — умолял низкий мужской голос, да все как-то наигранно.

— Ну-ка встань с колен, дурень! Не хватало еще брюки порвать!

— Только не доставайте скалку!

— Поднимайся, хокан, не то получишь! — строго отвечала хозяйка.

— Пощади-и-ите! — жалобно тянул мужчина и тихонько хихикал.

Юми стояла за дверью, не решаясь войти. Она до сих пор не привыкла к странному поведению сына госпожи Анаямы и чувствовала себя неловко в его присутствии.

Макото часто бывал в гостях у матери и не заметить его было невозможно. Его поведение редко соответствовало суровому виду и возрасту. А из-за лишнего веса, седины и залысин пятидесятилетний мужчина выглядел еще и старше своих лет. Постоянно подшучивая над матерью и соседями, он чаще вызывал раздражение, а не смех.

Увидев его впервые, Юми подумала, что он похож на президента или директора школы. В сером костюме с галстуком, начищенных до блеска туфлях и круглых очках, он производил впечатление интеллигентного делового человека. Но стоило ему открыть рот, как говорила его мать, и первое впечатление сменялось вторым. Правда, если он не обращался напрямую к Юми, его поведение даже казалось ей забавным. Мужчина говорил соседям, что шутки в этом доме понимает лишь она. На самом деле понимала она мало, но его комичная мимика иногда заставляла Юми хихикать или улыбаться, а это Анаяма Макото ценил в людях больше всего.

Собрав все свое терпение в кулак, девушка вошла в квартиру. Госпожа Анаяма, видно, что в шутку, замахивалась длинной деревянной скалкой на сына. Тот, громко охая, пригибался и закрывал голову руками.

— Здравствуйте, Макото-сан! Как поживаете? — с улыбкой сказала девушка, поклонившись.

— О, Юми, привет! Ты как раз вовремя — будешь свидетелем. Мать собирается до смерти забить собственного сына. Скалкой!

— Здоровья погибшим! — с наигранным безразличием ответила Юми, но, подойдя к столу, широко улыбнулась.

— А-ха-хах! Матушка, ты плохо влияешь на нее! — захлебываясь смехом, заорал мужчина, шлепнув пухлой ладонью по своему крупному бедру.

— Поболтай мне еще! — сурово ответила старушка, снова пригрозив сыну скалкой, а девушке указала на стул.

— Ну как дела, освоилась в Токио? — спросил мужчина, поправляя галстук, и уселся за стол напротив Юми.

— Ох, думаю, что двух недель для этого маловато, — со вздохом ответила она и грустно подперла подбородок ладошкой.

— Ну, тем не менее, на подработку ты выйти готова? — мужчина принял серьезный вид, протирая свои очки белым платком.

— Да, конечно! — воодушевленно ответила девушка, вспомнив недавние слова хозяйки.

— Миёси-сан говорит, что ты помогала ей присматривать за одинокими стариками и неплохо справлялась. Да еще и в медицинский поступила! Пойдешь в дом престарелых работать, не побрезгуешь? Хотя бы до начала занятий в универе…

— Ох, конечно пойду! — сложив ладони на груди, воскликнула Юми. — Я ведь выросла среди стариков и умею с ними ладить.

— Отлично! — сказал мужчина, закинул ногу на ногу и добавил: — Нужно будет пройти обследование и получить справку о состоянии здоровья. А как будешь готова, так вместе и поедем устраиваться.

— Спасибо, Макото-сан! — захлопала в ладоши счастливая Юми.

— Да погоди ты благодарить! Работенка не из легких. Придется быть на подхвате. Стариков у нас немного, но они те еще занозы в заднице.

Господин Макото снова снял очки и начал тщательно протирать их, будто собирался озвучить что-то чрезвычайно важное. Но вместо этого с драматизмом заявил:

— Считайте, что теперь вы в одной лодке с лучшим медицинским персоналом Токио! То есть со мной.

Девушка тихо хихикнула. Как бы он ни старался шутить, смеялась она не над его шутками.

Так Юми получила свое первое предложение о работе, а еще через неделю директор дома престарелых утвердил ее на должность младшей помощницы по уходу. Как студентка, она могла работать не больше пяти часов в день, но пары в университете еще не начались и можно было весь день проводить на подработке.

День Юми начинался рано. Она встречала рассвет в компании крикливых воробьев, что грудились у маленькой деревянной кормушки на ее балконе. Торопливо заплетая две косы и проверяя свой рюкзачок на наличие необходимых вне дома мелочей, она чувствовала легкую эйфорию. Хотелось поделиться ею со всем миром. В такие моменты она фотографировала себя на телефон с какой-нибудь смешной или милой маской.

Иногда Юми отправляла такие утренние селфи Миёси и Кацу, но подписывала их коротко, чтобы лишний раз не беспокоить приемную мать и впечатлительного школьника, мечтающего о поездке к подружке-студентке.

Каждый раз, приходя домой и уходя, Юми смотрела на фотографию Хикари, что неизменно стояла на подоконнике. Ей хотелось рассказать, как прошел день или чего она ждала от нового, но Юми все еще не решалась заговорить с матерью. Она все же исполнила последнюю волю Мори Хикари, но, глядя на ее фото, не испытывала ни гордости, ни радости. А разобраться в своих чувствах по отношению к ней не находила в себе смелости вот уже три года.

Отправляясь на подработку, Юми старалась не думать о своих внутренних конфликтах и плыть по течению, принимая все происходящее с ней, как должное.

Частный дом престарелых располагался в старом двухэтажном здании с выцветшими зелеными стенами. На входе висела табличка: «Уютный уголок» — название, которое вряд ли могло утешить кого-то, кто оказался там. На белых стенах в коридоре висели фотографии улыбающихся стариков и молодого персонала, но обитатели дома встречали Юми в основном хмурыми взглядами.

Женщина, что в первый день показывала учреждение новой работнице, просила не обращать внимания на вечно недовольных «старпёров». Но новенькая тогда уже решила для себя, что ничто не перебьет ее желания работать здесь.

В «Уютном уголке» всегда был недостаток рук и Юми, готовая всем помочь, едва поспевала. Кому-то нужно было поменять постельное белье, кому-то помочь подняться с кровати, кому-то составить компанию за игрой в Го. На обходах она ходила за медсестрой или врачом, занося данные в карточки, а во время обеда помогала разносить еду лежачим старикам.

Одни жильцы сразу приняли маленькую вежливую работницу — Юми вызывала их умиление, словно младшая внучка. Другие, напротив, относились к ней с подозрением: слишком молода, чтобы понять их горести, слишком добра, чтобы быть искренней. Но Юми привыкла к тяжелым характерам стариков еще в Дзюкае и теперь словно вернулась в детство. Только нынче к упрямству и язвительности добавилось пристальное внимание и постоянные замечания, которые каждый день словно проверяли ее на прочность.

Девушка терпела обвинения в невнимательности, придирки к своей «гайдзинской» внешности и даже мелкие шалости вроде случайно пролитого на постель чая, а то и чего похуже. Она улыбалась, кланялась и предлагала перестелить постель, будто бросая ответный вызов вредным старикам.

Юми знала, что люди стареют по-разному и характеры стариков с каждым годом становятся все несноснее. Кто-то понемногу терял рассудок, кто-то — память, а кто-то просто злился на недостаток движения и внимания к себе. Они лелеяли убеждение в том, что прожив столько лет и пережив множество невзгод, заслуживали уважения окружающих. Однако в реальном мире недостаточно быть старым и немощным, чтобы все вокруг уважали и любили тебя.

Оставшись без семьи и друзей, старики боятся, что пришло забвение, и расстраиваются. Но, на самом деле, оно было с ними всегда — они просто не замечали этого, блуждая в толпе. Достаточно понять такую простую истину и уже сложно презирать или раздражаться на грубость этих несчастных людей.

Конечно, были и те, кто принимал старость и мирился с ней. Таким старикам юная хафу понравилась с первого взгляда.

Всего за два месяца своим терпением и заботой Юми покорила почти всех стариков. Даже самые стойкие стали ограничиваться лишь ворчанием.

— Такая тихоня с виду, эта девчонка оказалась сущей лисой! — причитал старый очкастый Кодзима, сидя на скамеечке в саду, окруженный такими же подозрительными товарищами.

— А я вам говорил! Еще пара недель и она охмурит нас всех! — поддакивал суровый Миядзава, озираясь по сторонам.

Рыжая помощница по уходу не могла сдержать улыбки, слушая этот разговор, из другого конца здания. Что, если бы они узнали о ее остром слухе? Девушка хихикнула, представив гробовую тишину в доме, полном престарелых ворчунов.

Пробираясь в сердца стариков, со временем Юми добилась того, что они начали соревноваться, кто получит больше ее внимания. Кто-то просил посидеть рядом перед тихим часом, кто-то приглашал попить чаю с конфетами, кто-то притворялся больным.

Юми вспоминала, что старики Дзюкая вели себя точно так же, когда Хикари начала заботиться о них. Разве что Сакай и Нана были более самостоятельными и даже проявляли ответную заботу об одинокой докторше и ее дочке.

Были в «Уютном уголке» и те, кто уже утратил связь с реальностью и приносил больше хлопот, чем остальные.

Столетний Танака, ветеран Второй мировой, не давал Юми покоя, настойчиво требуя найти его старую форму и проверить, не стерлось ли золочение на медалях. Никак не отставал, кричал и плакал. Пришлось принести ему шоколадные медальки. Юми переживала, что это может его обидеть, но старик остался доволен. Периодически он проверял, не украл ли кто их из его прикроватной тумбочки, и бормотал себе под нос что-то про маршала Жукова, наступление на Берлин и товарища Сталина. Юми уже не спорила: нынче он был советским героем!

Глядя на деда, теряющего последний рассудок, она с грустью вспоминала своих стариков, но не могла представить их такими же немощными. Даже слепая Накатоми научилась сама себя обслуживать в быту, а ум ее все еще был юн и светел. Старая частенько поговаривала о том, что не вернулась в город именно поэтому — там разум скудеет. Теперь Юми понимала, о чем говорила Нана.

Бабушка Ивасаки по десять раз на дню просила Юми спеть. Та пыталась напомнить, что сегодня уже пела, но поддаваясь настойчивости старушки, все-таки снова заводила какую-нибудь песню.

В детстве Юми часто смотрела старые фильмы вместе с Сакаем. Нередко девочка просила Накатоми вместе разучить что-то из услышанного или просто популярное в дни их с Сакаем молодости.

Вот и пригодились песни, которые она столько времени пыталась похоронить вместе с магией матери и игрой на сямисэне!

Ходячие жильцы дома престарелых тянулись в комнату, откуда доносился приятный голос. В такие моменты Юми чувствовала себя Пайдом Пайпером, ведущим за собой детей в волшебную страну. Старики рассаживались по кроватям и наслаждались пением девчушки с необычной внешностью. Кто-то даже пускал слезу.

Чтобы они не слушали одно и то же, Юми специально разучивала песни послевоенного времени и хиты их молодости.

— Эти люди даже не притворяются, что любят тебя, Юмико-чан. Секрет какой-то есть? — однажды после обхода спросила доктор Минато.

— Ничего секретного, сэнсэй. Только терпение, — ответила Юми, с нежностью глядя на двух старушек, что разглядывали принесенный ею старый модный журнал, найденный в монооки у госпожи Анаямы.

Еще будучи маленькой девочкой, она раскрыла все секреты стариков и главным их ингредиентом было одиночество. Даже злые провокации некоторых жильцов дома престарелых она воспринимала как забавные выходки милых детишек, которых уже не перевоспитать.

Единственным, чего Юми старалась избегать, даже спустя два месяца работы, был кабинет заместителя директора — госпожи Кенто Цубаки.

— Татибана, на тебя снова жалуются! — повышая голос, при всех отчитывала новенькую госпожа Кенто. — У этих людей и без того не много времени осталось, так еще ты еле шевелишься! И как Макото-сан мог поручиться за тебя!

Каждая планерка и каждый визит к строгой начальнице заканчивались обвинениями в недостатке опыта и упреками в медлительности. Юми молча кивала и кланялась, сдерживая тяжелый вдох. Эта женщина пугала ее до чертиков. До этого девушку отчитывала только мать или старая Нана, да и то лишь за дело и не повышая голоса. Миёси и вовсе ругалась настолько комично, что со временем дискомфорт пропал. Крики же госпожи Кенто вызывали у Юми желание забиться в угол и закрыть уши.

— Татибана-сан, ты не слушай эту ведьму. Она так со всеми, — время от времени, с доброй улыбкой говорила медсестра Накамура. — Просто ты самая младшенькая — вот она и не стесняется при всех тебя чихвостить.

С самого первого рабочего дня Юми, старшая медсестра была очень уважительна и терпеливо рассказывала девушке о вредных стариках и порядках заведения, чтобы облегчить ей работу. Как говорили, пожилая госпожа Накамура работала здесь еще с открытия. Уж ее-то начальница точно никогда не ругала!

Юми ни с кем особо не сближалась, но отношения со всеми коллегами у нее были хорошие. Строго определенных обязанностей у нее не было, поэтому девушка старалась помогать всем и быть на подхвате, как и говорил господин Анаяма.

На кухне работали двое молодых ребят и старший повар — Харука-сан. Ребята относились к Юми, как к младшей сестренке, а иногда даже баловали десертами.

— О, Юми-чан, поди-ка сюда! — загорелый парень лет двадцати, похожий на огромного быка, поманил ее рукой. — Попробуй мой новый кукурузный пудинг! Надеюсь, деду Йошиде понравится.

Приняв стаканчик с угощением из огромных рук, девушка поблагодарила и зачерпнула ложечкой как можно больше.

Юми благодарно пробовала и хвалила любую стряпню Ли Сын Бома, поддерживая его стремление стать настоящим поваром. Он был одним из немногих в этом учреждении, кто искренне заботился о стариках. Здесь состарилась и умерла бабушка парня — северо-корейская эмигрантка, что воспитала его. Юми восхищалась его добротой, но еще больше — умением готовить, которому сама никак не поддавалась.

— М-м-м, как вкусно, Сынбом-оппа, — похвалила Юми, называя парня по-корейски, от чего тот обычно краснел, как рак. — Йошида-сан точно будет доволен!

Харука, полная и румяная женщина лет сорока, наклонилась к Юми через стол и, улыбаясь, сказала заговорщицки, вполголоса:

— Бом-чан так старается, потому что думает, что Йошида-сан — его самый строгий критик. Но этот дед и за обедом-то едва помнит, что на завтрак ел!

— Харука-нуна, все он помнит! — как всегда, мило обижался за своего любимого старика громила-кореец.

В такие моменты Юми чувствовала себя частью команды, даже несмотря на то, что работала на полставки. Это было приятное чувство.

К концу смены она уставала, однако была довольна. Каждый день здесь был тяжелым, но Юми понимала, что ее работа важна. Даже самые ворчливые жильцы в глубине души были благодарны за внимание и заботу, и это было для нее лучшей наградой.

Особо не задумываясь, Юми будто пыталась доказать погибшей матери, что имеет право на место среди людей. Даже узнав каково это — жить обычной жизнью и не прятаться — она не оставила попыток пригодиться миру. Или хотя бы этим старикам — из Дзюкая, из Ямакиты, из «Уютного уголка».

_____________________________

Хокан (яп. 幇間, hokan) — японский аналог шута.

Го (яп. 囲碁, i-go), (кит. 围棋, wéiqí), (кор. 바둑, paduk) — настольная игра с глубоким стратегическим содержанием. Представляет собой размеченную линиями доску, на которой два игрока стараются оградить своими камнями (фишками) как можно большую территорию. Возникла в Древнем Китае около двух тысяч лет до н. э. До XIX века культивировалась в основном только в Японии, Китае и Корее, в XX веке обрела популярность в Америке и Европе.

Кёгэн (яп. 狂言, kyogen) — жанр традиционного японского театра, представляющий собой комедийные сценки о жизни простых людей. Отличается гротеском, сатирой, разговорной речью и минимальными декорациями.

Идзакая (яп. 居酒屋, idzakaya) — тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня. Функционально идзакаи схожи с ирландскими пабами, испанскими тапас-барами, ранними американскими салунами и тавернами. Слово идзакая состоит из кандзи «и» (яп. 居 и, оставаться) и «сакэя» (яп. 酒屋 сакэя, магазин сакэ), поскольку идзакаи произошли из магазинов сакэ, где посетителям разрешалось садиться выпивать. Идзакаи в повседневном обиходе также называются «акатётин» (яп. 赤提灯 акатётин, красный фонарь) поскольку перед заведениями традиционно выставляется бумажный фонарик.

Попрощаться с мечтой

— Детка, я звонила Макото, — раздавался из динамика гордый голос Миёси. — Он сказал, что ты стала незаменимой в его старпёрском курятнике!

— Миёси-сан! — весело возмущалась девушка, свесив голову с кровати. — Вы бы знали, какие они душки!

— Ох, надеюсь, ты не переутомляешься, дочка! Скоро начнется учеба и времени совсем не станет. Береги себя!

— Вы тоже! У меня все под контролем, не переживайте.

Разговоры с приемной матерью, доброта семейства Анаяма и работа в доме престарелых временно отгоняли тревогу Юми о предстоящей учебе. Она много общалась, ездила на метро, часто находилась среди толп людей и, казалось, за четыре месяца уже привыкла к городской жизни. Но все же опыт со школой напоминал о том, что трудностей еще прибавится. Пришло время заняться учебой и попытаться влиться в новую среду!

Потерявшись в университете в первый же день, Юми испытала ужас, как и по прибытии в Токио. Огромный кампус медицинского факультета сначала вселил робкую надежду, но войдя внутрь, она почувствовала как в груди похолодело. Ей казалось, что каждый шаг вызывал у окружающих интерес и подозрения. Что люди пялились на ее волосы и глаза. Что каждый встречный смеялся над ней. Казалось, вот-вот начнут показывать пальцем и называть ее «хафу».

Двери аудиторий будто хороводом кружились вокруг Юми, вибрируя голосами и шагами сотен студентов. В ушах шумело, голова отяжелела, а свет казался нестерпимо ярким. Хотелось сбежать, но ноги не слушались. Встав лицом к стене и зажмурившись, Юми попыталась успокоить рвущееся из груди сердце, и вдохнуть поглубже.

— Ты первогодка? — послышался мужской голос за спиной.

Обернувшись, Юми увидела высокого молодого мужчину в бежевом костюме и круглых очках. Улыбаясь, он поправил лямку своей черной кожаной сумки и посмотрел на номер аудитории.

— Тебе в какую? — Дружелюбный голос немного успокоил потерянную студентку.

— К-к-кажется, 254, — растерянно пролепетала Юми и, покосившись на дверь, увидела нужный номер.

Уши и щеки вспыхнули. Она снова посмотрела на мужчину, судорожно вздохнув. Улыбнувшись еще шире, тот открыл дверь, жестом пропуская Юми вперед.

— Меня зовут Арата Хамао.

— Татибана Юмико, сэр.

На ватных ногах она вошла в аудиторию. От страха, что потерялась, чуть не померла прямо у нужной двери!

В аудитории было шумно. Студенты вполголоса галдели на разных языках, знакомились друг с другом. Кто-то безучастно листал мангу, кто-то скроллил соцсети. Были даже те, кто смотрел аниме на ноутбуках. Вошедший молодой мужчина в костюме прокашлялся и привлек всеобщее внимание. Голоса стихли. Через мгновенье спустя все разом переключились на стоявшую у двери школьницу с розовым рюкзачком в руках.

— Проходите, мисс Татибана, будем знакомиться, — махнул рукой господин Арата и студенты зашептались.

Среди них было немало иностранцев, но Юми казалось, что они не так сильно выделялись в толпе. Это мгновенно выстроило глухую стену между ней и всеми остальными. Захотелось поскорее сбежать. Единственным дружелюбным лицом был тот самый лаборант, что добродушно заговорил с ней у входа в аудиторию. Но и ему уже не было до нее дела — вокруг вились более раскованные первокурсницы.

Пробравшись к свободному месту у окна, Юми уселась на стул, стараясь занимать как можно меньше места. Гул голосов, щелканье клавиатуры, шорох бумаги, тихий шепот — все сливалось и до слуха долетали лишь отдельные слова. Было до дрожи страшно даже представить, что кто-то обратится к ней, захочет познакомиться. Но в то же время ужасно этого хотелось.

Встреча первокурсников прошла для Юми как в тумане. Она избегала взглядов и старалась больше не привлекать к себе внимание. Никто так и не заговорил с ней. Выйдя из аудитории последней, Юми поспешила во двор и спряталась в уголке за деревом, чтобы немного перевести дух.

Возвращаясь на метро, она уже во всю представляла, что освоится среди сокурсников и подружится со всеми, как и в доме престарелых. Наедине с собой становилось легче принять решение найти друзей.

Каждый день перед выходом из квартиры она репетировала у зеркала дружелюбную улыбку, придумывала способы заговорить и заинтересовать однокурсников. Окрыленная хрупкой уверенностью в себе, Юми спешила в университет, чтобы наконец завести приятное знакомство хоть с одним ровесником. Желая вписаться, она снова начала сожалеть о том, что не ходила в школу. Стало казаться, что школьные годы могли бы помочь подготовиться и к университетской жизни. Научить, как справляться с вниманием.

Приходя на занятия, Юми старалась сохранять спокойствие, дружелюбную улыбку и готовность заговорить с кем-нибудь. Однако, как только доходило до дела, язык прирастал к нёбу, а мысли разом покидали голову. Она вся сжималась и прятала глаза, изо всех сил стараясь сохранить достоинство, и не заплакать. А иногда злилась на себя. Юми никак не могла взять в толк, почему ответить на вопрос профессора в переполненной аудитории было легко, а заговорить с соседкой по парте — невозможно. Почему репетиция перед зеркалом так отличалась от контакта с глазами другого человека. Почему другие так легко заводили знакомства, а ей ни разу не удалось ни с кем перекинуться больше чем парой слов?

— Ходака-сан… — пролепетала Юми, резко повернувшись к соседке по парте, но тут же растерялась и отвернулась.

— Да, Татибана? — удивленно, но дружелюбно отозвалась соседка, пытаясь заглянуть Юми в глаза.

— Н-нет, ничего, — пискнула Юми и немного отодвинулась. — Извините!

— Хочешь, чтобы я пересела? — вдруг, криво улыбнувшись, спросила сокурсница.

— Нет-нет, что вы! Я просто… Я пойду.

Соседка что-то шепнула на ухо сидевшему перед ней парню и они оба закатили глаза. Лишь это Юми и увидела сквозь пелену слез, торопливо собирая свои тетради в сумку.

Выбежав в коридор, она отдышалась и села у стены. Губы дрожали, уши горели. Сердце будто не билось, а неровно громыхало об ребра. Только закрыв лицо распущенными волосами, Юми немного успокоилась.

— Мисс Татибана, вы меня ждете? — добродушно окликнул седой очкастый мужичок в сером свитере. — Сядете в первом ряду? Мне сегодня понадобится ваша помощь.

— Хорошо, профессор, — пискнула благодарная Юми.

Войдя в аудиторию вместе с профессором и шмыгнув за парту в первом ряду, она услышала как кто-то цокнул языком и громко вздохнул. Прямо за спиной послышался недовольный шепот:

— Выскочка.

Юми сжалась. Губы снова предательски задрожали.

— Мисс Татибана, позвольте взглянуть на ваш конспект с прошлого занятия, — раздался по-отечески мягкий голос профессора.

С благодарностью передав тетрадь преподавателю, Юми выпрямила спину и глубоко вдохнула. Все же были в этом месте и те, кто хорошо к ней относился!

Юми переживала не только об отношениях с людьми, но и о том, что недостаточно умна для программы лучшего университета в Японии. Однако, как и ожидала Миёси, с учебой у нее проблем не возникло. Особой активности она не проявляла, но профессора то и дело спрашивали не училась ли мисс Татибана в медицинском колледже и часто обращались с вопросами к ней, даже если она сидела в самом дальнем углу аудитории.

Похвала преподавателей не лучшим образом отражалась на и так холодных взаимоотношениях с сокурсниками. Нередко Юми приходилось последней заходить на лекцию и выходить из аудитории после всех, чтобы не бледнеть от их разговоров.

— Татибана, как всегда, отличилась!

— Заметили, как вся аудитория на нее оборачивается при каждом вопросе?

— Раз такая умная, так и сидела бы всегда в первом ряду!

— Ха-ха! Только если профессор попросит, — злобно переговаривались студенты.

Юми делала вид, что не слышит, но прекрасно все слышала даже за закрытой дверью или в другом конце коридора. Казалось, что не осталось ни малейшего шанса наладить коммуникацию. Вот бы кто-нибудь из них разглядел в ней хоть что-то хорошее!

Были среди студентов и ребята, которые смотрели на нее с откровенной жалостью. Их компании ничем не выделялись, они учились и никого не задирали, но тоже держались отстраненно.

— Говорят на этом экзамене будут вопросы по темам, которые мы не проходили, но должны были изучить самостоятельно, — услышала Юми обеспокоенный голос студентки в сером флисовом комбинезоне и кучей значков на рюкзаке.

— Тоже такое слышала. Но это же не честно! — откликнулась девушка в очках и длинном бежевом платье.

Юми, набравшись смелости, подошла к ним и, улыбнувшись, пролепетала:

— Профессор Фудзии недавно обмолвился, что на экзамене будет тема из программы второго курса. Я изучила ее и законспектировала…

— Думаешь, мы будем умолять тебя поделиться с нами конспектом? — неожиданно холодно ответила девушка в комбинезоне.

— Еще и в тетради небось? Татибана, заведи лэптоп, — с едкой жалостью в голосе сказала девушка в очках.

Сначала Юми не поняла о чем они, но даже когда до нее дошел смысл сказанного, она не нашлась что ответить и молча вернулась на свое место. Сердце похолодело, а в пальцах появилась противная слабость. Они не примут ее, как ни старайся. То, что другим людям дается за одну лишь улыбку, не было доступно ей…

Однажды, обнаружив в списках студенческого досуга музыкальный клуб, одинокая первокурсница решила заглянуть туда. Она лелеяла надежду хотя бы там найти единомышленников и одновременно страшилась этого.

Клуб, в котором никто не появлялся, стал лишь очередным напоминанием о ее одиночестве. В маленькой аудитории на стене висел старенький сямисэн без одной струны, гавайская гитара, два поломанных кото и дырявый барабан. Юми стало не по себе от этой заброшенности, но в то же время она будто бы обнаружила товарища по несчастью.

В тот же день Юми нашла в интернете музыкальный магазин и отправилась за струнами и инструментами, необходимыми для настройки. Приведя в порядок сямисэн и пытаясь вспомнить хоть одну мелодию, Юми с горечью осознала, что умения ее поросли быльём, как и этот студенческий клуб. Но все же руки помнили гладкость шелковых струн и немного шершавый корпус. Бати в клубной комнате не обнаружилось, но Юми решила, что для начала можно поиграть и пальцами. Стараясь быть тише, она наигрывала знакомые мелодии и время от времени рукавом вытирала корпус сямисэна от крупных соленых капель.

Три года назад она забросила занятия музыкой, будто это было чем-то плохим. Приравняла прекрасный досуг к чудовищным способностям кицунэ. Чувство вины щипалось в груди.

Юми решила вернуть себе хотя бы частичку той радости, которую когда-то находила в ежедневной игре на сямисэне. Решила откладывать деньги на покупку собственного инструмента, чтобы играть в свое удовольствие дома. Там, где не нужно опасаться, что кто-то внезапно нагрянет в клубную комнату. Адаптации это вряд ли поможет, но хотя бы позволит отвлечься!

Юми продолжала искать что-то хорошее в своем положении, репетировать улыбку и диалоги с соседом по парте.

— Татибана, тут свободно? — раздался мужской голос и Юми вздрогнула.

Уперев руки в стол и немного наклонившись вперед, перед ней стоял высокий парень. Большие карие глаза смотрели прямо, а лицо не выражало ни капли неприязни. Сердце Юми забилось быстрее, а щеки и уши обдало жаром. Она уже видела его раньше в компании ребят, что вечно хихикали на последних рядах или громко гоготали во дворе.

— Угу, — только и пискнула она, ссутулившись над тетрадью.

Парень вальяжно обошел парту и, шумно отодвинув стул, сел рядом. В аудитории повисла тишина. Кто-то прокашлялся, но ни шепота, ни смешков Юми не услышала. Хотелось обернуться и увидеть, что же за выражения были на лицах одногруппников, но она не рискнула. Лишь покосилась на парня рядом. Открыв компьютер, он начал что-то печатать.

— Я Акио, — с улыбкой шепнул он, наклонившись к Юми и задев локтем ее предплечье.

— Юми… мими… мико… — сдерживая дрожь, пропищала Юми и снова вспыхнула. — То есть Юмико!

Акио захихикал, но без издевки, без иронии, по-доброму. Юми почувствовала как в груди разливается тепло. Неужели?

— Ты милая, — вдруг шепнул он и, отодвинувшись, продолжил что-то печатать.

Юми казалось, что покраснела каждая клеточка ее тела. По спине и плечам волнами пробегали мурашки. Уставившись в тетрадь, она видела перед собой лишь жемчужные круги, которые расплывались акварельными разводами, вызывая приятную дрожь в коленях.

Акио и правда был красавчиком, а еще от него исходил едва уловимый аромат полыни и мороза. Хотелось придвинуться ближе и вдохнуть поглубже. Черная вельветовая рубашка делала его кожу еще светлее, а растрепанные каштановые волосы придавали образу немного детского озорства. Он напомнил ей непосредственного Кацу.

Впервые на лекции Юми витала в облаках, представляя как они пойдут вместе на следующую пару, как будут вместе проводить время в клубной комнате, как он познакомит ее со своими друзьями…

Он действительно пошел за ней и снова уселся рядом. На этот раз Юми предпочла сидеть подальше от преподавателя и надеялась поговорить с Акио. На удивление, в аудитории царила легкая атмосфера. Несколько ребят даже улыбнулись, встретившись взглядами с Юми. Впервые ей было так комфортно среди этих людей. Неужели они посмотрели на нее по-другому заметив дружелюбие Акио? Значит, иногда друзей можно заводить с помощью более популярных ребят? В школе она не была изгоем и несколько раз даже ходила с одноклассниками в караоке и кино. Но тогда ей было интереснее проводить время с Кацу или за учебой.

— Юмико-чан, сколько тебе лет? — вдруг спросил Акио и Юми испугалась.

— Се-семнадцать, — тихо ответила она и вымученно улыбнулась парню.

— Э-эм, — растерянно протянул он и покосился на кого-то в аудитории. — Ладно.

Юми не рискнула заговорить с ним, а он больше не посмотрел на нее. На следующей лекции Акио сел со своими друзьями, а на следующий день даже не поздоровался с Юми, лишь скользнув по ней равнодушным взглядом.

Взгляды одногруппников снова стали косыми.

— Я думал ей хотя бы восемнадцать, — раздался знакомый голос под лестницей верхнего этажа, где Юми спряталась, чтобы пообедать. — На месте этого деда я был бы осторожнее.

— Никто не заставлял тебя с ней спать, — отрезал женский голос.

— Если она соблазнила того старика, думаешь меня не попыталась бы завалить? Не хочу рисковать.

— Ну, что поделать, раз ты у нас такой законопослушный!

Из легких вышел весь воздух, но Юми не могла заставить себя вдохнуть. Это был он. Акио, о котором она думала как о новом друге. Ей хотелось узнать, что задумали эти двое, но их голоса сливались с шумом в ушах. На откусанный лишь раз онигири упала капля крови, другая упала на тыльную сторону ладони, скатилась на коленку. Перед глазами плыло красное марево, а сердце сжималось. Судорожно вдохнув, Юми вытерла нос рукавом, привалилась к стене и заплакала.

По университету пошли слухи об «отношениях» первогодки Татибаны с пожилым мужчиной. Это стало для нее более серьезным ударом, чем невозможность завести друзей или поступок красавчика Акио. Юми еще острее почувствовала, как мир, в который она так робко пыталась вписаться, яростно и без причины отвергал ее. Господин Макото всего лишь несколько раз подвез ее до университета по дороге на работу. Она всего лишь была приветлива с ним, когда прощалась… Он ведь ей в отцы годится, если не в дедушки!

Юми не с кем было разделить свои переживания и попросить совета. Звонки Миёси, подработка и выполнение домашнего задания успокаивали ее на время, но обстановка в университете от этого не менялась. Мысли о переводе на заочное обучение все чаще приходили ей в голову, как способ сбежать от этого давящего чувства безысходности. Юми почти каждый день заходила на сайт университета и изучала одну и ту же информацию о переводе. Это было хорошей возможностью. Однако было кое-что еще. С переводом на заочное из специальностей останется лишь один вариант — биотехнология, которая не сделает ее настоящим врачом. А с мечтой придется попрощаться…

Возвращаясь в свою квартирку после пар, Юми чувствовала, как беспомощность давит на нее. Мысли возвращались к тихой деревне, к любимым старикам. Вспоминая их, она ощущала липкую тоску, которая смешивалась с острым чувством ностальгии. Там она была в безопасности, окруженная людьми, которые понимали и принимали ее. И даже школа не была таким стрессом!

Утро за утром Юми нехотя собиралась, ехала в университет и все больше разочаровывалась в своей мечте. Она уговаривала себя не думать о студентах и их сплетнях. Не обязательно ведь с кем-то дружить, чтобы стать успешным врачом! Но юное сердечко точила невозможность быть полноценным членом общества. Невозможность быть как все.

Однажды, серым осенним утром, Юми не вышла из квартиры ни с утра, ни к полудню. Госпожа Анаяма запереживала. Ей сначала показалось, что апатия Юми вызвана переутомлением. Старушка понимала, что работа и учеба в медицинском не может быть легкой, ведь ее сын тоже много лет учился там же. Но было больно видеть, как день за днем девочка, что несколько месяцев назад светилась солнышком, становилась похожей на серую тень. Может, отоспится и все наладится?

Юми же в тот день не могла заставить себя встать с постели. Мысли о том, что ее сокурсники снова будут косо смотреть на нее, перешептываться и обходить стороной, изводили ее. Она не понимала, чем заслужила такую неприязнь. Отчаяние сменялось безразличием к ситуации, но вскоре тревога снова одолевала ее. А еще чувство вины за то, что никак не могла собраться и отправиться в университет. День тянулся будто бесконечно. Обычно погружение в учебники отвлекало ее от неприятных мыслей, но не теперь.

— Юми, детка, ты не заболела? — госпожа Анаяма постояла у двери, прислушиваясь, и спустилась к себе, решив, что Юми просто позволила себе немного отдохнуть.

Приготовив мисо суп и онигири с огурцом, старушка вернулась и снова постучала в дверь. Еще ни разу хозяйка дома не видела, чтобы Юми так долго спала. Обычно девушка с рассветом выходила на балкон или во двор, и с улыбкой приветствовала новый день и соседей.

— Юми, я беспокоюсь! Открывай, не то позвоню Миёси! — в голосе старушки сквозило беспокойство и раздражение.

Юми из последних сил поднялась с кровати и открыла дверь. Впервые старушка увидела ее такой болезненно бледной, с потухшими глазами и поникшими плечами.

— Ара маа! Точно заболела! Давай заходи скорее, ложись. Поешь суп, пока не остыл. Вот, аккуратно, — лепетала старушка и суетилась вокруг Юми, укладывая ее в постель.

Девушка показалась настолько обессиленной, что хозяйке захотелось плакать. Она кормила Юми супом с ложечки, как малое дитя, и все причитала о том, что нужно заботиться о здоровье.

Юми была благодарна, но в то же время в горле увеличивался удушающий ком. Она доела суп, даже не почувствовав его вкуса, и поблагодарила госпожу Анаяму. Старушка посидела с ней еще немного, вздохнула и встала.

— Бабуль, я так устала, — послышался тихий голос Юми и старушка поняла, что та едва сдерживает слезы.

— Ну-ну, девочка, расскажи бабушке о своих горестях!

Госпожа Анаяма погладила Юми по голове и присела на край кровати. Плотину слез прорвало и Юми захныкала, как ребенок, размазывая по веснушчатому лицу горькие слезы.

Старушка подумала, что та и есть одинокий ребенок, брошенный в жестокий мир, и крепко обняла ее. Юми перестала сдерживать слезы и разрыдалась в теплых объятиях пожилой женщины.

Госпожа Анаяма гладила ее по голове и укачивала. Когда слезы иссякли, Юми поведала старушке о том, как ей трудно прижиться в новом мире, который никак ее не принимает.

— Ну что ты, деточка! Ты только устроилась, здесь тебе все в новинку и кажется, что никто тебя не понимает, но это не так. Подумай, какие хорошие отношения у тебя с соседями и коллегами. И мы с Макото души в тебе не чаем! — монотонно говорила госпожа Анаяма и сердце Юми наполнялось благодарностью. — Не переживай, все наладится, как только ты привыкнешь к новому месту. Люди бывают неосторожными и злыми, но это от того, что они не знают какая ты добрая, а ты не знаешь их. Еще успеешь найти друзей!

Слезы высохли, Юми успокоилась и уснула, а госпожа Анаяма тихонько вышла из квартиры и позвонила сыну.

Утром старушка снова пришла и позвала к себе на завтрак. Юми было неудобно отказываться и она спустилась. На кухне семьи Анаяма уже хлопотала пожилая хозяйка, а ее сын с деловым видом читал газету.

— О, Юми, доброе утро! Присаживайся, — как всегда бодро приветствовал мужчина.

— Доброе утро, и простите за вторжение, — безжизненным голосом ответила Юми, поклонившись, и села за стол.

— Если у тебя сегодня нет планов, я хотел бы кое-куда отвезти вас с матушкой.

— Сегодня в универе выходной, я думала поработать в доме престарелых…

— Сегодня там и без нас управятся! — перебил ее Макото. — Поедим да иди оденься потеплее.

Сын и мать переглянулись и заулыбались, но у девушки не было сил ответить им тем же.

После завтрака Юми отправилась к себе, гадая, что же придумал ее начальник на этот раз. Порывшись в своем скудном гардеробе, она надела серые спортивные штаны с начесом, серый шерстяной свитер и серые угги. Посмотрев на себя в зеркало, Юми решила, что походит на зомби. Бесцветное лицо с кругами под глазами, тусклые волосы, серая одежда. Но сил на то, чтобы одеться понаряднее у нее не было. На выходе она достала из шкафа розовый болоньевый жилет, чтобы хоть как-то отвлечь внимание взрослых от своего унылого вида.

Семейство Анаяма ожидало во дворе. Пригласив дам в машину, Макото, весело насвистывая, уселся за руль.

Юми сидела на заднем сиденье и безучастно смотрела в окно. Ее мучило чувство вины, ведь она была не в состоянии хотя бы улыбнуться этим заботливым людям. Такого с ней до переезда в Токио не случалось. Лучше бы и дальше сидела, запершись в квартире! А то и вовсе не приезжала сюда…

По мере отдаления от города, в Юми начал просыпаться интерес к пейзажам за окном. Бамбуковые рощи сменялись рисовыми полями, а горы на горизонте вдруг показались настоящим спасением от серости города и студенческой суеты.

В машине играла тихая, успокаивающая музыка. Весельчак Макото рассказывал смешные истории из своей практики, а госпожа Анаяма иногда комментировала их. Юми понемногу начала расслабляться, забывая о проблемах.

Когда они добрались до подножия горы Такао, небо было ясным, а воздух — свежим и прохладным. Юми впервые за долгое время почувствовала легкость в груди.

— Такао-сан лечит любую тоску! — сказала старушка, подмигнув девушке.

Макото лишь хмыкнул и направился к кассам фуникулера.

Вагончик медленно взбирался на гору, раскачиваясь. Внизу деревья сменялись скалами, сквозь ветви виднелись старые тропы. Лес пестрел зеленым, красным, желтым, будто сама природа хотела поднять настроение одинокой студентке, опустившей руки.

По вагону разнесся голос проводника, рассказывая о горе, но Юми слушала вполуха — она впервые была в таком месте и фуникулер видела впервые. Вдруг вспомнилась первая поездка на автобусе. Тогда ей казалось, что еще больше чудес с ней уже не приключится.

— Вот так! — заметил Макото-сан, стоя у окна. — Мы еще не поднялись, а уже будто в другом мире.

На конечной станции они вышли, вдохнув горный воздух полной грудью. Дальше путь лежал пешком. Тропа тянулась среди старых кедров, чьи корни, переплетаясь, торчали из земли. Один из них, знаменитый «Кедр-Осьминог», бросал тень на дорогу, раскинув щупальцы-корни так, будто грозился сгрести в объятия каждого, кто подойдет слишком близко.

— Говорят, в нем живут тэнгу, — сказала госпожа Анаяма, осторожно касаясь коры.

— За 450 лет в его дупле уж кто-то да должен был поселиться! — усмехнулся Макото.

Юми провела ладонью по корням. Они были твердыми, холодными, но будто живыми. Юми вдруг подумала, что даже деревья сплетались друг с другом корнями, а она все никак не могла найти связь с людьми.

Вскоре троица вышла на площадку, где проходило представление с дрессированными обезьянами. Смышленые макаки в красных и зеленых жилетах исполняли трюки, а их хозяин — седой мужчина в сером кимоно — с улыбкой подыгрывал публике.

— Так похожи на людей, — сказала Юми, наблюдая, как обезьяна ловко жонглирует палочкой.

— Иногда даже больше, чем сами люди, — усмехнулся Макото-сан, еле сдерживая свои порывы пошутить, ведь мать настрого запретила ему доставать Юми в этой поездке.

Зрители хлопали, кто-то смеялся. Юми тоже улыбнулась, вспоминая, как в детстве забавлялась игрой в домашний театр. Теперь было страшно даже подумать о выступлении у кого-то на глазах.

Последний отрезок пути — и вот он, древний храм Якуо-ин.

Покрытые мхом ступени вели к массивным воротам, у которых стояли статуи тэнгу — грозных духов с длинными носами на красных лицах.

Госпожа Анаяма сложила ладони в молитве. Макото стоял чуть в стороне, поглядывая на уборные. Юми же, несмело подойдя к алтарю, бросила монетку в коробочку и поклонилась, но молиться не стала. Тем не менее, она почувствовала, что пусть и на время, но ее отпустила тревога и чувство бессилия. Здесь было спокойно. Не приходилось подбирать слова и беспокоиться, что тебя не примут. Вот бы сохранить в себе это спокойствие навсегда!

Когда путешественники спускались обратно, солнце уже садилось, окрашивая огромный Токио вдалеке в пурпур и золото.

— Ну что, детка, стало легче? — спросила госпожа Анаяма.

Юми посмотрела на нее, на спокойного Макото, на лес, что наполнил ее силой, как когда-то в детстве.

— Да, спасибо вам большое, — ответила она, поклонилась и блаженно вздохнула, прикрыв глаза.

Эта поездка стала настоящей передышкой для ее отчаявшейся души. Уже не верилось, что что-то изменится в ее положении, но эта пауза была необходима, чтобы не сойти с ума. Вокруг и правда полно хороших людей, она учится в престижном университете, как и мечтала. А дружить со стариками не так уж и плохо!

На сердце вдруг стало легко-легко. Впервые за долгое время Юми подумала о том, что хотела бы поделиться впечатлениями с матерью. Наверняка Хикари бы понравилось в этом лесном храме!

Социализация, чтоб ее!

— Миёси-сан! Вы приехали! — Юми бросилась вниз по лестнице к своей приемной матери и крепко обняла ее.

— Ну, будет тебе! Задушишь же, — ворчала Миёси, широко улыбаясь и поглаживая спину девушки.

За полгода, что Юми жила в Токио, женщина приехала впервые. Когда та отправилась учиться, Миёси переживала за нее и часто звонила, чтобы узнать, как дела. Приемная дочь охотно делилась впечатлениями о таком огромном городе, о своей работе и новых открытиях. Женщина радовалась вместе с ней и предлагала составить список мест, обязательных для посещения. Юми отмахивалась, ссылаясь на работу и подготовку к учебе. Миёси не настаивала, решив, что дочке нужно время.

Однако последние несколько разговоров с Юми были тревожными. Она рассказывала, что в университете все хорошо, а оценки лучшие на курсе, но отмалчивалась на вопросы о своих отношениях с другими студентами. Госпожа Анаяма сообщила Миёси, что Юми страдает в одиночестве, несмотря на все ее усилия подготовить девушку к городской жизни. Материнское сердце требовало поехать и устроить девчонке хорошенький нагоняй!

— Совсем скисла, — строгим голосом сказала Миёси, осматривая квартирку Юми. — Что, в универе учиться — не по лесу бегать? Чихэро рассказала, что ты вечно одна. Только со стариками и водишься опять!

Юми, чуть покраснев, попыталась оправдаться:

— Ну, не такая уж я и неприкаянная. У меня есть работа, учеба, да и к столице я уже привыкла…

— Я не о том. Почему ты не ходишь гулять с сокурсниками? — голос женщины дрогнул и она добавила, негодуя: — Над тобой издеваются?

— Да ну нет же! Бо-о-оже… — Юми не успела договорить, а Миёси уже махала руками.

— Это недопустимо! Ты должна попытаться поладить со сверстниками, завести друзей! Ох, нельзя было забирать тебя из школы! Знала же, что так будет, — задыхаясь от негодования, Миёси ткнула пальцем в фото на подоконнике. — И чем я лучше нее?

Юми опустила голову и грустно улыбнулась, отчего женщине стало не по себе. Спохватившись, она крепко прижала к себе дочь и погладила по голове, будто извиняясь за свой порыв. Сердце Миёси сжалось до боли, а в носу засвербило.

До четырнадцати лет Юми жила в мире стариков, которые давно погрузились в стагнацию. А в возрасте, когда закладываются навыки коммуникации, и вовсе взаимодействовала с одной лишь матерью. Книжный ум мог ввести в заблуждение окружающих, показывая раннее взросление девочки. Но на самом деле она мало чем отличалась от стариков, разум которых был наполнен знаниями, применение которым сложно найти в их возрасте и среде. Юми успешно училась, много читала, общалась со взрослыми, но для нормального развития ребенку нужна была компания детей разных возрастов.

Те три года, что Юми жила в Ямакита, почти не изменили ее. Да, она стала немного лучше понимать себя, наблюдая за сверстниками, но главным ее приятелем все равно оставался ребенок младше на четыре года. Глядя на ее игры с Кацу женщине казалось, что они одногодки. Даже в возрасте, когда мысли девчонок обычно забиты парнями, Юми соревновалась с Кацу в том, чей плевок долетит дальше, или скакала по двору, играя в онигокко.

Потом девочка уехала в Токио и там все повторилось. Дома и на работе она снова оказалась среди стариков, а в университете общалась только с профессорами. Если в школьные годы Юми хоть иногда пересекалась с одноклассниками на экзаменах или по настоянию Миёси, то теперь со сверстниками не взаимодействовала вообще.

Каждый норовил поучить жизни эту девочку, но никому и в голову не приходило, как может быть тяжело перевоспитать себя. Этим должны были заниматься взрослые! Этим должна была заниматься ее мать. Миёси стало совестно, что пустила на самотек адаптацию девочки среди ровесников. Что понадеялась на волшебное влияние Токио и отпустила неподготовленную малышку в чуждый ей мир.

— Миёси-сан, я ведь приехала учиться, а не гулять, — раздался бодрый голос Юми и женщина поняла, что та вовсе не в обиде.

Миёси торопливо отстранилась, улыбнувшись, и выглянула во двор с балкона.

— Может, сходишь на гокон? — нетерпеливо предложила женщина и с лукавой улыбкой добавила: — Или, может, тут кто подходящий живет?

Юми вспыхнула и отвернулась. Госпожа Анаяма уже предлагала ей в женихи самого молодого соседа — мужчину слегка за тридцать. Бедняга, завидев хорошенькую девушку, краснел и убегал со двора. Она даже здороваться с ним перестала, чтобы не смущать.

— Макото говорил, что ты нашла общий язык со всеми в доме и часто бываешь у соседки. Но я так поняла, она в два раза старше тебя.

— Нари-сан как старшая сестра. Она научила меня делать маникюр.

— О, ты перестала грызть ногти! Ну наконец-то, — покосившись на руки девушки, сказала Миёси, и с упреком добавила: — Нари-сан, значит? Про нее ты мне не рассказывала.

— Ну как-то случая не подвернулось, — замялась Юми, но быстро нашлась и, склонив голову на плечо женщины, ласково запела: — Миёси-сан, вы ведь все равно занимаете почти все место в моем сердечке!

— Ну и лиса! — недовольно буркнула женщина, но, не сдержавшись, снова сгребла Юми в объятия.

Миёси сложно было отвлечь от серьезного разговора, но в этот раз она сдалась почти без боя, понимая, что Юми к нему не готова. Она поспешно открыла сумку и достала пухлый конверт с деньгами, которые отправлял Камо с тех пор, как Юми переехала в Ямакита. Миёси серьезно посмотрела на девушку и протянула ей конверт.

— Вот. Это твои деньги. Тут проценты с продаж в аптеке за последние полгода. Остальное перевела на твой счет.

Юми, глядя на конверт, быстро замотала головой.

— Нет-нет-нет, Миёси-сан, я же подрабатываю. Вы лучше оставьте их себе, отложите на… на старость?

— Ты шутишь? — перебила Миёси и сердито посмотрела на дочь. — Могу выбросить их, если не возьмешь!

Понимая, что спорить бесполезно, Юми тяжело вздохнула и взяла деньги. Миёси громко цокнула и вдруг выхватила конверт.

— Ладно, пойдем в банк и зачислим на твой счет. А то знаю я тебя — небось и не притронешься к наличке! Все откладываешь-откладываешь, как старуха какая. В твоем возрасте надо транжирить все, что в руки попадает! — причитала женщина, но вдруг ткнула указательным пальцем в нос Юми и угрожающе добавила: — Усекла?

— Да.

— Не слышу!

— Усекла, буду тратить все, что в руки попадает… — закатив глаза, ответила Юми. — Давайте я свожу вас куда-нибудь? Поедим вкусненького. Вы ведь давненько не были в Токио…

— Ва-а-а, ты ешь не только дома? — с недоверием спросила Миёси.

— Ну-у-у… — протянула Юми и поджала губы, опустив глаза.

— Да боги! Кого я спрашиваю, — раздраженно ответила женщина самой себе и открыла крошечный холодильник.

На полках было лишь несколько бутылок с водой и три онигири из комбини. Повертев рисовые треугольники в пластиковой упаковке и мельком посмотрев на фото Хикари, женщина со вздохом констатировала:

— Да уж, кто бы сомневался.

Чуть позже они отправились на метро поближе к центру, чтобы зачислить деньги на карточку Юми, а потом поужинать.

Девушка была в ужасе от суммы, что поступила на ее счет. Они ведь всегда жили скромно, и студентка не представляла, на что можно тратить столько денег.

Женщина не собиралась рассказывать ей, что эти деньги частично от бывшего возлюбленного ее матери. Миёси считала, что так будет лучше, учитывая растерянность Юми, когда тот подарил ей телефон. И без того тяжело на новом месте!

Миёси предложила Юми первым делом купить компьютер. Она уже не раз слышала от дочери, что почти все ребята в группе печатают конспекты, а не записывают от руки в тетрадь.

— Компьютер — нужная вещь для современного студента!

— Но это так дорого, Миёси-сан!

Когда они вышли из банка, Миёси с облегчением подумала, что наконец-то сможет закрыть старый счет. Скажет Камо больше не перечислять деньги и попросит оставить их с Юми в покое. Помог и хватит!

После они отправились в раменную старого знакомого Миёси. В таких местах Юми еще не бывала — слишком уж много народу обычно толпилось у них и было страшно даже подойти.

Узкое помещение было заполнено людьми, паром и звоном посуды. За длинной стойкой сидели посетители — плечом к плечу, молча склонившись над мисками. Кто-то шумно втягивал лапшу, кто-то вытирал лоб полотенцем. Из котлов тянуло насыщенным запахом бульона.

Дождавшись своей очереди, они сели за стойку. От ароматов мяса, чеснока и свежей зелени у Юми не на шутку разыгрался аппетит. Она сама не заметила, как проглотила огромную порцию рамена с курицей и, оглядевшись, вытерла вспотевший лоб салфеткой.

— Как же вкусно, Миёси-сан! — блаженно воскликнула девушка.

— Тише ты! — улыбнулась женщина. — Пойдем, нечего место занимать. Спасибо, шеф!

Мужчина в белой шапочке поклонился им и снова вернулся к готовке.

По дороге до станции женщина неустанно трещала о важности посещения общественных мест, помимо университета и работы. О новых знакомствах и досуге в компании ровесников.

— И одежды себе прикупи! Хватит в школьницу рядиться. Выбрось эту форму уже.

Юми вздыхала, но соглашалась с настырной опекуншей. Гардероб ей и правда не помешало бы сменить. Первое время она не раз слышала вопросы преподавателей и возгласы студентов о том не потерялась ли школьница в их кампусе. То, что она купила в первый день после переезда тоже не слишком добавляло ей солидности. Студентки университета в основном были выше ростом, но и одевались как настоящие леди. Миёси была права.

Перед отъездом женщина крепко обняла ее и с тихой грустью сказала:

— Приезжай на каникулы, дочка. Мы все тебя ждем. Негодник Кацу тоже скучает! Говорит, ты почти не пишешь ему.

— Обязательно приеду, Миёси-сан, — пообещала Юми и улыбнулась. — Передавайте привет Кацу!

На станции они попрощались, и женщина села в поезд, думая о том, что Юми постепенно обретала самостоятельность, но ей все еще не хватало уверенности в себе. Она же снова оставила все как есть. Да и что такая бабка может сделать для молодой девушки, кроме как подбодрить? Оставалось лишь надеяться, что со временем город сам столкнет Юми с теми, кто скрасит ее одинокие будни.

Социализация, чтоб ее!

_____________________________

Онигокко (яп. 鬼ごっこ, onigokko) — это японский вариант игры в пятнашки, где один из игроков становится «они» (鬼, демон) или «водящим» и должен догнать других участников. Тот, кого поймали, становится новым «они», и игра продолжается.

Гокон (яп. 合コン, gokon) — это групповое свидание вслепую , которое обычно используется для формирования хотя бы некоторой дружеской связи между двумя группами, каждая из которых состоит из одного пола. Обычно гокон организуют одинокие мужчина и женщина, которые знают друг друга заранее , каждый из которых соглашается привести трех или четырех подходящих друзей. Типичным местом проведения обычно является ресторан. Иногда играют в игры, чтобы снизить напряжение и создать дружелюбную атмосферу. Обычно группы мужчин и женщин сидят друг напротив друга и разговаривают друг с другом, одновременно шепотом обсуждая со своими сверстниками того же пола, каких потенциальных партнеров они считают привлекательными.

Одинокая весна

Эту главу я посвящаю своей

младшей сестренке Адине.

В 16 лет она смело отправилась

покорять университет в чужой стране.

Напуганная масштабами Токио, первые полгода Юми не осмеливалась уходить далеко от дома или университета, но, освоившись, даже прониклась особой атмосферой огромного города. С новой весной в ней проснулись смелость и любопытство, присущие ей с детства, но глубоко запрятанные непростыми отношениями с миром. Настало время узнать его получше!

Ранняя весна в Токио отличалась от весны в Ямакита-мати и тем более в Дзюкай-мура, где все еще чувствовалась умиротворенная первобытность. Токио тяжело дышал, как бегун на дистанции, торопился все успеть, подгонял насладиться каждым сезоном. А люди неслись по его артериям-дорогам, едва успевая жить.

Улицы были переполнены, но казалось, что никто не замечал юную рыженькую хафу. Каждый спешил по своим делам, избегая встречаться взглядами. В метро, где Юми проводила по четыре часа в день, люди выглядели уже иначе, чем зимой: пиджаки и пальто сменились на более легкие плащи, а в руках все чаще мелькали яркие зонты. Даже лица людей, казалось, посветлели с приходом весны.

Если в деревне Юми особенно любила встречать рассвет над горами, то любимым временем суток в Токио стал закат. Оранжевый свет ложился на стеклянные фасады зданий, а звуки города становились не такими пронзительными, как утром. Будто все вокруг готовилось ко сну, хоть и казалось, что Токио никогда не спал.

Иногда Юми останавливалась, чтобы замедлить бег мыслей, который заметно ускорился в городской суете. В детстве она могла наблюдать за явлениями природы, часами просиживая то в саду, то в лесу, а то и на энгава у Накатоми. Теперь же созерцание мира давалось с трудом — расписание в смартфоне торопило все успеть, а куда-то бегущие люди создавали еще больше суеты вокруг.

Теперь у Юми не было времени на бестолковое сидение на месте и разглядывание муравьев или комореби. Однако совсем лишаться такого удовольствия она не хотела. Иногда останавливала себя, чтобы поглазеть то на кота, спящего на солнцепеке, то на неподвижную стрекозу в цветнике, а то и послушать притаившуюся под чужим крыльцом жабу. Порой, как и в детстве, в ее разум врывалось осознание того, как прекрасен этот мир в своем многообразии, и от этого хотелось плакать.

С приходом весны студенты будто заполняли собой город. Вечерами они сбивались в кучки, выпивали в идзакая или прямо под деревьями в парке, громко смеялись и нередко расходились по домам парами.

Юми не присоединялась ни к пикникам, ни шумным ханами, предпочитая стоять в стороне и наблюдая, как ветер срывает розовые лепестки и кружит их в воздухе. Ее всегда завораживала эта хрупкость. Сакура цвела так недолго, но на пару недель каждый уголок Токио преображался. На тротуарах и крышах припаркованных машин скапливались розовые ковры, напоминая о том, как быстро все проходит.

Четыре года назад она покинула маленький Дзюкай и познала горькую философию моно-но аварэ. Пробираясь весенним лесом, отгоняя мысли о мимолетном счастье в кругу семьи и свою скорбь.

Весна в Токио не бередила старую рану, связанную с утратой матери, а открывала новые эмоции и ассоциации. Она учила находить радость в новых мелочах: в ярком зонтике, в уличном музыканте, в запахе свежей зелени и уличной еды. В наблюдении за городскими джунглями и их обитателями.

К концу первого курса Юми совсем привыкла к университету. Страх и нервозность, которые преследовали ее в начале обучения, постепенно исчезли. Она больше не терялась в бесконечных коридорах и многолюдных аудиториях. Чувствуя себя скорее призраком, она шла сквозь толпу и представляла, что студенты смотрят сквозь нее.

— Татибана, не хочешь пойти с нами в караоке? — предложил однажды парень, похожий на айдола. — Ни разу не видел тебя на тусовках.

Юми растерялась и слишком долго пялилась на его идеальную кожу и контактные линзы угольного цвета. Этого парня она не раз замечала в компании гяру-первокурскниц и студентов постарше. Вели они себя вызывающе, пошло шутили и очень громко верещали.

Широко улыбнувшись, парень представился как Кадзуо Юдзи и, придвинувшись к самому ее уху, прошептал:

— Моему другу Акио-куну нравятся такие ботанички-хафу.

Юми так и подскочила на месте. Ничего не ответив, она торопливо побросала свои тетради в сумку и выбежала из аудитории. Уже из коридора она услышала, как парень засмеялся, а сосед сказал ему, что тихоня Татибана спит только с профессорами. Это было неприятно, но не впервые, поэтому Юми быстро успокоилась, несколько раз глубоко втянув воздух. Вернувшись в аудиторию, она снова встретила холодное молчание, а Кадзуо даже не смотрел в ее сторону. Как и Акио.

Юми частенько слышала разговоры о том, как студенты проводят свободное от учебы время. Иногда это были неприятные истории и ей казалось, что она легко отделалась, сразу же попав в зону невидимости. Студенты создавали целые клубы, в которых гнобили младших и наиболее уязвимых студентов. Она была идеальной мишенью, но, видимо, слухи о связях с верхушкой остужали головы мерзавцев.

Заветное учебное заведение кишело неприятными историями. А однажды Юми стала свидетелем совсем не академического занятия в библиотеке. Преподаватель биохимии и студентка третьего курса, уединившись среди отдаленных стеллажей, не постеснялись нарушить вечернюю тишину непристойными звуками. Между студентами тоже происходило подобное и в лабораториях, и в клубных комнатах. Порой Юми проклинала свой острый слух. Неистово краснея, ей приходилось каждый раз бежать сломя голову от подобного.

Юми так же чувствовала себя чужой среди сверстников, но уже не считала проблемой себя и все меньше хотела стать частью этой чуждой среды. Старики в доме престарелых обожали ее, преподаватели уважали — это было ценнее признания ровесников или участия в их неспокойной жизни. А главное, она все же получала то, за чем приехала в Токио: знания, которые вели ее к мечте стать врачом!

_____________________________

Ханами (яп. 花見, hanami) — японская традиция любования цветением сакуры, когда семьи и друзья собираются под цветущими деревьями для пикников.

24 сезона (二十四節気, ни-дзю-сиссеки) — традиционная система деления года на 24 периода по 15 дней. Основана на солнечном календаре и помогает отслеживать сезонные изменения, такие как приход весны, осеннее равноденствие или пик летней жары. В Японии система используется в сельском хозяйстве и традиционных праздниках

72 сезона (七十二候, сити-дзю-ни ко) — древний японский календарь, делящий год на 72 коротких периода, каждый из которых длится 5-6 дней. Каждый сезон описывает небольшие природные изменения, например, цветение слив, прилет ласточек или первые морозы. Календарь был адаптирован из китайской системы.

Каникулы в Ямакита

Юми с облегчением вздохнула, когда поезд наконец-то прибыл на станцию Ямакита. Ветер донес до нее запах свежего горного воздуха с ароматом сосен и трав, заставив сердце трепетать.

Девушка шла по маленькой станции, не торопясь и размышляя о том, как давно она здесь не была.

Первый год в университете пролетел, как одно мгновение, несмотря на сложности, с которыми ей пришлось столкнуться.

Кацу ждал ее на перроне с двумя велосипедами. Мальчик стал выше и шире в плечах. Когда Юми подошла ближе, он неловко улыбнулся и покраснел. Еще год назад они бы побежали по дороге, смеясь и перегоняя друг друга, но теперь что-то изменилось.

— Давно не виделись, Котлетка! — весело сказала Юми. — Как поживал?

— Юмико-сан… — краснея пробормотал мальчик, услышав прозвище, что когда-то ему дала Юми.

Она ужасно готовила и когда он отплевывался, пробуя ее тонкацу, девочка со злости назвала его самого «котлетой» — в честь своего очередного кулинарного провала.

Мальчику вдруг показалось, что это было много лет назад. Они не виделись всего ничего, но за три года их совместных игр она не повзрослела так, как за последний год разлуки.

Хоть при расставании дети и пообещали друг другу переписываться каждый день, со временем их общение по телефону сошло на нет. Кацу завел новых друзей, перейдя в среднюю школу, а Юми была вечно занята учебой и работой.

— Ты т-такая… — заикнулся парнишка и низко поклонился, словно тянул время, чтобы найти правильные слова, ведь теперь ему было неловко называть ее просто по имени.

Уезжала воодушевленная, но перепуганная девчушка в коротком джинсовом комбинезоне и кедах, а вернулась степенная девушка в изящном платье до колен, с сумочкой и в туфельках. Совсем взрослая!

Юми засмеялась и в этом смехе послышалась легкая грусть. Год назад они были одного роста, а теперь он выше почти на голову, но обращается к ней сдержанно, как к чужой взрослой тетке.

— Ты тоже подрос! — Юми хотелось пихнуть его в плечо и потрепать по коротко стриженной голове, как прежде, но она не рискнула.

Они молча пошли по дороге, держа велосипеды и неловко глядя себе под ноги и по сторонам. Во взгляде подросшего мальчика и в его движениях, Юми уже не видела своего дружка. Ей казалось, что детство вот-вот ускользнет, растает в сизом дыме вместе с фейерверками Танабаты…

Юми ожидала, что все каникулы перед своим совершеннолетием она будет носиться с Кацу по лесу и кататься на велосипедах. Рассчитывала отправиться с ним к старикам в Дзюкай и на рыбалку. Зависнуть за просмотром фильмов любимой киновселенной, сравнивая их с комиксами… Однако теперь Юми с грустью осознавала, что те беззаботные дни уже давно остались в прошлом. Кацу четырнадцать. Он больше не ее напарник по детским играм. Еще недавно они были на одном уровне. Теперь же ей будто по-прежнему тринадцать, а ему — уже нет. Одни и те же мысли роились в голове нестройным кругом.

Проводя подругу к дому травницы, Кацу прыгнул на велосипед, что-то буркнул себе под нос и, густо краснея, умчался без оглядки. Он начал стесняться ее. Это было и мило, и печально одновременно.

Девушка в желтом платье еще немного постояла посреди улицы, глядя вслед удаляющейся фигурке на велосипеде, и тяжело вздохнула. Повернувшись к дому, она увидела на крыльце женщину в синем спортивном костюме и красном фартуке. Юми вдруг вспомнила их первую встречу. Женщина так же улыбалась с крыльца, а Юми, вцепившись в руль чужого велосипеда, не могла унять панику.

На душе стало тепло. Вот кто точно нисколько не изменился за эти годы!

— Миёси-сан, я приехала! — прокричала Юми, прислонив велосипед к облезлому забору, и побежала через двор прямо в объятия опекунши.

— Добро пожаловать домой, детка, — ласково пробормотала женщина и погладила шершавой рукой рыжий затылок девушки.

Весь день и до глубокой ночи они провели в саду за разговорами. Юми делилась тем, что не рассказывала по телефону, а женщина с умилением слушала и разглядывала немного повзрослевшую приемную дочь.

— Миёси-сан, а вам не кажется, что я отстаю в развитии? — вдруг задумчиво спросила Юми, рассматривая листочек вишни на ладони.

— Ч-чего? — воскликнула женщина, подавившись чаем.

— Ну, мне кажется, что я совсем не повзрослела с тех пор, как попала к вам. А вроде как пора бы уже…

— Ну что за глупости, детка! — беззаботно перебила Миёси, а у самой ком к горлу подступил.

— Вы были правы, когда заставляли меня общаться с одноклассниками. Тогда я этого не понимала…

— Ну что ты, детка! Всему свое время. Ты ведь всегда была младшей и в школе, и в универе, — обнимая Юми, нежно сказала Миёси, но тут же грозно добавила: — Хотя Сакай прав, что хворостины на твое мягкое место не нашлось!

— Да этот старый только грозиться и горазд! А как мама на меня прикрикнет, так сразу бежал с ней разбираться, — весело начала Юми, но печально опустила глаза. — Вы не подумайте, она не часто меня ругала…

Женщина неловко улыбнулась, мол, верю я. Но ей было все так же неприятно слышать оправдания Юми. Для Миёси мать девушки так и осталось безответственной особой, не заложившей в дочь и толики уверенности в себе.

— Не волнуйся, дочка, — вкрадчиво произнесла травница, погладив Юми по голове. — Еще успеешь повзрослеть.

На следующий день после приезда Юми прибралась в доме Миёси, заросшем пылью, собрала в саду два лоточка клубники и отправилась в Дзюкай на автобусе. Ей предстояло пройти еще полчаса пешком по горной дороге, но этот путь был для нее как ритуал смирения.

Редкие кусты шиповника почти отцвели, и их лепестки тихо падали на землю, смешиваясь со своими порыжевшими собратьями. И с воспоминаниями о том времени, когда Юми жила здесь.

В воспоминаниях было место и для ошеломительной встречи с тремя старшеклассниками на этой самой дороге. Прошло уже несколько лет. Какими они стали? Исполнили ли свои мечты?

Юми горько усмехнулась самой себе. Если бы она тогда не сбежала, был бы у нее шанс подружиться с тем парнем, которым стал маленький грубиян? Вряд ли. Теперь он затерялся в Токио, как и она сама. Да и друзей у него было несравнимо больше, чем у нее.

Вид знакомой с детства улицы заставил сердце биться чаще. Юми поняла, как скучала по тишине горной деревушки. Ни толп людей, ни шума машин, ни спешки — только мерный шелест листьев и пение птиц.

Накатоми все так же сидела на энгава и прислушивалась к звукам леса. Старушка почти не изменилась. Разве что немного больше ссутулилась, а голова ее на тонкой морщинистой шее слегка подрагивала над неподвижными плечами.

— Нана, угадай кто пожаловал! — закричала Юми еще с дороги и прибавила шаг.

— Ах, Юмико! Ты приехала! — встрепенувшись, воскликнула Накатоми, вытягивая шею и протягивая руки на звук ее голоса.

— Да, соскучилась до смерти по любимой бабуле! — ответила Юми, обнимая старушку.

— Ой, лиса, — ответила Накатоми и лукаво добавила: — Сакай небось от радости запляшет. Но сначала чаю выпьешь со мной!

— Конечно, Наночка!

Поднявшись на энгава, Юми помогла старушке встать и повела ее в дом.

— Добрый день, Химари-сан! — поклонилась она. — Спасибо вам большое, что заботитесь о бабуле.

— Здравствуй, — кивнула в ответ женщина.

Госпожа Химари — одинокая женщина лет шестидесяти — жила вместе с Накатоми, готовила и убирала для нее, контролировала прием лекарств и возила старую в город к врачу. На сиделке полгода назад настояла родная внучка, а Юми лишь радовалась тому, что за слепой Наной было кому приглядеть не только по выходным. Помощница была немногословной, но хорошо заботилась о своей подопечной и терпеливо сносила брюзжание старухи.

Посидев часок с Накатоми и выпив чаю, Юми поспешила навестить Сакая. Увидев старика, она почувствовала, как сердце сжалось от холодной тоски. Дед, как и прежде, сидел у голубых ворот, но уже тяжело опираясь на трость. Лицо его еще больше осунулось, дыхание стало тяжелым, а во взгляде уже не было той живости, что раньше.

— Не грусти, — воскликнула Юми, но осеклась, почувствовав болезненную жалость, и добавила совсем тихо: — А то батат не будет расти…

— Кицунэ-чан, ты вернулась! — выйдя из оцепенения, воскликнул хриплым голосом старик и прокашлялся.

— Да, дедуль, я ненадолго, но обещаю теперь навещать вас с Наной, — ответила девушка, подходя ближе.

Старик сдержанно кивнул и, смахнув слезу, оглядел Юми. Ей захотелось обнять его до хруста костей. Присев рядом, она прижалась головой к его жесткому плечу и тяжело вздохнула.

— Дедуль, я скучала. Может, увезти вас с Наной в город, чтобы больше никогда не расставаться?

— Глупости не болтай, — вдруг оживился старик. — Лучше приезжай почаще!

— Ну да, ну да! — тихо пробурчала Юми себе под нос. — Ты-то, старый, сам до меня и за сто лет не доедешь!

— Надо будет твою бесстыжую задницу надрать, и быстрее доеду! — грозно воскликнул старик, но тут же с улыбкой добавил: — Ишь ты, совсем стыд потеряла в городе своем!

Юми засмеялась, крепко обнимая старого ворчуна. Она вдруг поняла, что он всегда был таким немощным, но при ней держался бодро. Ей не стоило жалеть этого гордого старца.

Старик действительно держался. С помощью Кацу и его товарищей Сакай все еще ухаживал за садом и огородом. Мальчишка приезжал каждые выходные и командовал оравой одноклассников то в одном огороде, то в другом. На смену маленькой Юми пришли другие ребята и от того у нее на сердце было и грустно, и спокойно.

Гордо демонстрируя грядки, Сакай широко улыбался ей и лукаво приговаривал:

— Ох и жених растет! Ты присмотрись, Кицунэ-чан.

— Он же еще ребенок, дедуль!

— Да ты сама-то от горшка два вершка, — ворчал старик в ответ. — Я же не про сейчас.

— Ой, да у него там, поди, невест полный двор уже!

— Уведут малого, уведут, смотри! — заливался Сакай и Юми сама не могла сдержать смех.

У деда она задержалась подольше, будто и сама была рада потянуть время и не ходить дальше. Сакай приготовил ее любимую курочку карааге и, плотно пообедав на крыльце, они разлеглись на циновках под яблоней в саду и угостились привезенной от Миёси клубникой.

— Дедуль, а я изменилась за этот год? — тихо спросила Юми, разглядывая листья на молодом дереве.

— А то ж! Совсем взрослой стала, — гордо заявил старик и добавил, сонным глазом покосившись на внучку: — Уезжала ведь совсем девчонкой. Теперь вон в платье, с сумочкой. Как настоящая городская леди…

— Неужели мне одной кажется? — задумчиво прошептала Юми, но дед не услышал, потому что задремал.

Укрыв старика пледом, она вышла за ворота и долго решала в какую сторону пойти.

Проходя дальше по деревне, Юми заметила, насколько та опустела. Несколько домов, где доживали свой век старики, стали еще меньше, будто согнувшись под тяжестью лет, как и их хозяева. Некогда уютные дворы поросли сорняками. После смерти Хикари за каких-то пару лет численность стариков сократилась почти вдвое. Кацу и ребята помогали только в жилых дворах, поэтому дома-призраки казались еще более заброшенными.

На сердце оседала глухая тоска от осознания того, что все вокруг меняется — жизнь не стоит на месте, как и смерть. Но больше всего Юми тяготила мысль о доме, в котором она жила с матерью. Она не осмеливалась подходить к нему все эти годы, но вдруг оказалась прямо перед ним, не понимая, как ноги сами принесли ее сюда.

Снаружи все оставалось как прежде. Только куст жасмина у входа разросся и укрыл крыльцо, будто преграждая путь незваным гостям, да трава стояла по колено.

Юми бросила взгляд на кухонное окно справа от крыльца и увидела за пыльным стеклом засохшие ветки камелии. Четыре года назад мать поставила их в стеклянную банку из-под маринованного чеснока. Цветы недолго радовали Хикари. А дочь, сбежавшая после ее смерти, не удосужилась как следует прибраться в доме и выбросить умершие цветы.

Юми так и не решилась зайти. Она обошла дом стороной, стараясь затолкать свою боль поглубже. Пройдя по тропинке вглубь леса, девушка вдруг развернулась и пошла обратно к Сакаю. Ей не хватило духу посетить тории на скале и едва достало сил сдержать нахлынувшие чувства, что она когда-то уже пережила с потерей матери в этих живописных и дорогих сердцу местах.

Она снова задумалась. Страхи Хикари не оправдались.

Юми лишилась матери и пусть ее не приняли в студенческой среде, но все же у нее была поддержка: Накатоми и Сакай, Миёси и Кацу, семейство Анаяма и целый дом престарелых в Токио! Будто незримая сила сводила ее только с хорошими людьми и не давала разочароваться в том мире, от которого мать берегла ее столько лет. Каждый из них стал важной частью ее жизни и помог стать той, кем она была сейчас.

Мучимая осознанием своей несостоятельности во взрослой жизни, она наконец поняла, что не могла не измениться и хоть немного повзрослеть за эти годы. Ведь время меняет все и всех…

Спасительная иллюзия

Почти каждый день после пар Юми ходила на подработку, которую ей предоставил Анаяма Макото. И учеба, и работа давались ей легко, но и трудности с общением никуда не делись. Она не знала, что такое недосып или проблемы с экзаменами, но все так же была одна. Поначалу кто-то из соседей и коллег пытался свести ее то с внуком, то с дочкой, но ничего из этого не выходило. Молодые люди почему-то были хоть и вежливы, но будто бы не доверяли ей. Дальше знакомства дело не заходило, говорить было будто бы не о чем. К Юми так и приклеился ярлык «любимицы старпёров».

Юми нашла подход ко всем и стала настоящим талисманом для учреждения. Она не только присматривала за стариками, но и помогала заместителю директора с бумажной работой, и вместе с ней ходила на встречи со спонсорами. Также девушка ввела еженедельную практику совместного досуга для стариков и персонала.

Постояльцы и работники дома престарелых разбивались на команды по два-три человека и готовили какой-то номер. Иногда это были сценки по типу театра кёгэн, а иногда исполнение песни под гитару. Кто-то читал любимые стихи, а кто-то устраивал викторину. Под конец участники голосовали за лучшую команду и директор вручал приз победителям. Призами обычно были купоны в идзакая, подарочные наборы чая или мыла, сладости и книги.

Уже через год работы Юми директор завел разговоры о том, чтобы принять ее в штат, но девушка хотела заниматься только медициной и становиться секретарем не желала. Тогда Макото договорился с коллегами с курсов для медсестер, чтобы у Юми приняли экзамен без обучения.

Пришлось немного попотеть и как следует подготовиться к экзамену, но на это у нее ушло всего четыре месяца. Конечно же, Юми сдала его на отлично и с первого раза! Господин Анаяма позволил ей стажироваться в доме престарелых и получить сертификацию. Так у Юми появилась полноценная специальность младшей медсестры. Она знала, что этот шаг откроет перед ней новые возможности, но и трудностей тоже добавит.

Когда в университете узнали, что зазнайка Татибана сдала экзамен по сестринскому делу, не проходя курсы, это лишь укрепило в них зависть к таланту и связям выскочки-хафу. Разговоры студентов все еще задевали Юми, но к тому моменту она уже привыкла к подобному отношению и старалась не думать об этом подолгу, чтобы не расстраиваться.

Юми была довольна своей жизнью в Токио. У нее была возможность учиться профессии своей мечты и применять свои знания для помощи людям. Все как она и мечтала!

На втором году обучения в медицинском было рано подрабатывать в больнице, но и в доме престарелых было достаточно работы для начинающего медика. Юми не раз приходилось оказывать старикам первую помощь до прихода врача. Сын госпожи Анаямы не раз хвастался перед коллегами и соседями, что может доверить ей постояльца даже в самом критическом состоянии. Но помощи старикам для Юми становилось мало и хотелось применять свои знания по полной. Все чаще ей в голову закрадывались мысли о том, как обмануть систему и попасть туда, где в помощи нуждались чаще.

— Юми, до чего же ты добрая и приятная девочка! — расплывалась в добродушной улыбке сухонькая седая старушка в желтом плюшевом халате.

— Да не смеши нас, Хироки-сан! Выслуживается небось, — недовольно подхватила полная румяная бабушка в красном спортивном костюме и белых шлепанцах на толстый шерстяной носок.

— Может, у вас есть особые пожелания, Аямэ-сан? — снисходительно ответила Юми, зная, что реагировать на подобное подобным чревато скандалом.

— Фи-и, просто занимайся своим делом! — бабка отвернулась и сделала вид, что смотрит в окно.

— Аямэ-сан, ты грубая несносная старуха! — погрозила ей кулаком бабушка в желтом халате и нежно погладила Юми по предплечью. — Не слушай ее, деточка…

— А сама-то расцвела, что клумба! Старая кошелка. Небось сто лет уже не приезжали твои ненаглядные внуки, вот и радуешься крохам внимания от чужой девчонки!

— Бабушки, ну что вы, не ругайтесь.

Юми веселило подобное поведение, но виду подавать было нельзя ни в коем случае, ведь это могло обидеть ранимых старушек.

Зачастую перепалки между стариками выглядели как разборки милых красных панд, которых девушка видела в зоопарке Тиба. Они вставали на дыбы, принимали устрашающий, по их мнению, вид и ворчали, но всерьез ссориться не спешили.

Из рассказов постояльцев Юми узнала откуда бралась вся желчь, которую старая Аямэ выплескивала на окружающих. Старуху часто мучили кошмары из прошлого.

Девушку из бедной семьи выдали по расчету за мужчину старше на тридцать лет. Рождение детей, побои от мужа и свекрови, отсутствие образования и цели в жизни озлобили ее. В итоге Аямэ сама стала злобной свекровью и теперь, оставшись одна, сожалела о прошлом. А главным сожалением на склоне лет стали безразличные внуки, которые видели ее отношение к своим матерям. Когда к соседке по комнате приезжали детишки, старухе оставалось только завидовать.

Все чаще, слушая жалобы стариков на плохие сны, Юми задумывалась о том, что могла бы помогать людям скрасить их унылую реальность приятными сновидениями. Она вспоминала, как мать, заботясь о стариках Дзюкая, нередко применяла свой дар создания иллюзий, проникая в их сны. Для нее самой этот дар был загадкой.

Юми помнила, как в трехлетнем возрасте вселилась в девочку и как впервые использовала пламя кицунэ. Неизвестно какие еще силы таились в ней, ведь оба раза она действовала неосознанно. Но всему ведь можно научиться!

После смерти Хикари она боялась своего наследия и опасностей, которые оно несло в себе. Ведь ее мать погибла, потому что пользовалась своим даром. Но никакая медицинская практика не смогла бы помочь в тонком мире снов. А способности кицунэ, которых Юми всегда избегала, напротив, могли бы стать благословением для несчастных стариков. Ей ужасно хотелось помочь им.

Однажды вечером она попросилась в ночную смену, чтобы попробовать проникнуть в сон сварливой Аямэ. Глубокой ночью, когда и постояльцы, и дежурные уснули, девушка пробралась в палату, где старуха жила с бабушкой Хироки. В первую ночь Юми сидела у окна, выключив ночник. Периодически закрывая глаза, она слушала.

Иногда сквозь пелену напряжения слышались едва различимые голоса и смех. Будто призраки прошлого звали ее войти в темную воду, чтобы поглотить без остатка. От этого становилось жутко. В такие моменты Юми представляла, что сны — это водная гладь, на которую можно воздействовать. Но погружаясь в нее и не зная, как дышать под водой, можно и не всплыть!

Исследование дара кицунэ увлекло Юми не на шутку. Сама того не замечая, она вновь начала обращаться к фотографии Хикари. Просыпаясь посреди ночи, девушка до рассвета сидела перед фото и не могла остановить свой монолог. Она будто просила прощения у матери за то, что ослушалась. За годы своего молчания. Она жаждала поддержки. Как и Хикари когда-то — посещая тории в горах.

В очередную ночную смену, Юми снова сидела в темной палате и слушала биение старых сердец. Уже два месяца ничего не происходило. Периодически девушка слышала далекие голоса. Иногда они создавали нестерпимую какофонию, иногда лились будто песня. Иногда пугали своей зловещей неуловимостью, будто эхом разнося крик в пространстве. Юми смотрела на спящую Аямэ и сожалела о том, что не могла ей помочь.

Однажды, поддавшись порыву, она подошла к постели старушки, взяла ее за руку и зажмурилась. Перед глазами мелькнуло видение: длинный темный коридор из закрытых сёдзи, множество гэта стучат по деревянному полу и кто-то тихо всхлипывает за спиной. От неожиданности Юми открыла глаза. Она не вошла в сон, а только прикоснулась к нему, будто кончиками пальцев к холодной темной воде. Это поразило и напугало ее.

— Мамочка, я будто смотрела чужими глазами и слышала чужими ушами, — воодушевленно рассказывала Юми материной фотографии. — Позади кто-то жалобно плакал, но обернуться не получалось!

Через несколько недель Юми удалось погрузиться глубже. Она снова увидела тот же коридор. На этот раз, прежде чем ее выбросило обратно в реальность, она смогла сделать по нему несколько шагов, заметить бамбуковый узор на бумажных дверях, почувствовать удушающий запах благовоний. В груди бешено стучало, ладони вспотели.

Юми продолжала пробовать, снова и снова, когда удавалось выйти на ночное дежурство. Со временем она поняла: чтобы проникнуть в сон, недостаточно ломиться в него. Нужно поймать тот момент, когда переход из одной фазы сна в другую создавал брешь между ними. Но мало войти в сон — нужно стать его частью! Стать ветром, что проносится по коридорам сознания, стать тенью, что крадется вдоль стен сновидения.

Освоение дара управления иллюзией требовало больше времени, чем обучение сестринскому делу. После всех неудачных попыток Юми сожалела о том, что не училась управлять своими способностями пока мать была жива. Столько лет было потрачено впустую! Но отступать она не собиралась и однажды смогла увидеть чужой сон. Осталось только научиться менять то, что она видела!

Юми закрыла глаза и представила, что ее тело исчезает, растворяясь в воздухе. Она не думала о том, как проникнуть в чужой сон. Она стала этим сном.

— Бабушка, бабушка Аямэ! — звенел на всю округу детский голосок и маленький мальчик бежал навстречу старушке в голубой юкате. — Я нашел воздушного змея в папиной мастерской!

— Акихико, будь осторожен, — отвечал ему неуверенный, но молодой голос Аямэ.

На фоне кучевых облаков парил красный ромб с множеством желтых хвостов, а ветер трепал волосы мальчика, высокую траву и белье, растянутое на веревке у дома.

Видение оказалось опасным, так как у старухи подскочило давление и пришлось срочно вколоть ей бендазол. Однако утром, несмотря на отсутствие сил, бабка расплывалась в улыбке, на удивление всем.

Юми решила, что нужно быть поосторожнее с такими снами, но уже не могла удержаться от тренировок. Сила кицунэ способна послужить людям и этого было достаточно для того, чтобы применять ее!

Старикам нравилось вспоминать молодость, отвечать на вопросы, рассказывать о самых сокровенных переживаниях. Слушая их и запоминая подробности, Юми, как умелый режиссер, создавала для них заветную реальность, в которой они были кому-то нужны и дороги.

Проникая в сознание стариков, она попадала в сон, где можно было сориентироваться по ситуации и показать пациенту что-то яркое и позитивное. Чаще всего она показывала им образы их детей или внуков. Юми научилась создавать видения по фото и рассказам их близких. А бывало, открывала им новые места из телепередач про путешествия, которыми старики так восхищались.

Человеческий мозг оказалось так просто обмануть, даже несмотря на беспощадные гормоны стресса! Для почти прикованных к постели людей это становилось настоящим приключением, отдыхом от суровой повседневности, а для многих и избавлением от чувства вины. Да, Юми исполняла их несбыточные желания лишь во сне, но для одиноких стариков это становилось спасительной реальностью.

Она гордилась тем, что делает чьи-то жизни лучше. И все же часто оправдывалась перед фотографией Хикари за то, что нарушила ее запрет. Однако желание помогать было сильнее. В этом они с матерью были похожи.

Могила Мори Хикари была за десятки километров от Токио, но ее фотографию Юми теперь всегда носила с собой. Добравшись до современных технологий, она заказала оцветнение и напечатала несколько копий — одну поставила в ярко-желтую рамку на подоконник в своей квартирке, еще одну хранила в кошельке.

Иногда она приносила фото в какой-нибудь храм и ставила на алтарь там. Юми рассказывала матери о том, как прошел день, а бывало подолгу молча смотрела на фото, размышляя о прошлом и будущем.

Практикуя манипуляцию снами стариков, девушка будто становилась ближе к природе, которую подавляла много лет. Она училась понимать Хикари и ее, казалось бы, беспричинные страхи.

Когда-то молодая кицунэ отказалась от жизни за границей и даже в Токио, поселившись в глуши, и бросив работу своей мечты. Юми всю жизнь чувствовала вину за то, что родилась со способностями кицунэ и сломала жизнь матери. Именно поэтому она была таким послушным и ответственным ребенком. Пусть и до конца эту мысль сформулировать не могла.

Хикари всю жизнь чего-то боялась и, только повзрослев, Юми поняла чего.

Глядя на себя в зеркале и на фото матери на подоконнике, она видела, что теперь они могли бы походить на сестер. С тех пор, как Юми нашла фото родителей в ящике с бельем, Хикари не постарела ни на день.

Юми тоже медленно росла и даже в свои девятнадцать выглядела, как ученица средней школы. Но мать всегда была в одной поре. Даже в сорок лет она выглядела на двадцать. И только теперь до Юми дошло, в чем была главная опасность пребывания среди людей. Вовсе не ее глаза! Опасность была в Хикари, которая не старела, и тайно пользовалась магией, не уделяя внимания способностям дочери.

Каждый раз, когда Юми проявляла свои силы, мать подавляла их, создавая барьер из страха неизвестности. Девочкой она без раздумий верила в то, что их магия проклята.

После смерти Хикари, Юми боялась оборвать связь с матерью и при любом удобном случае разговаривала с ее фотографией. Это помогало не замкнуться в себе. Но последняя встреча с Акитой Камо поселила в ее душе обиду на мать, которая использовала свои силы и при этом запрещала дочери их изучать. Юми долгое время оставляла подношения и зажигала ароматные свечи на подоконнике, но уже не говорила с Хикари. Не могла заставить себя.

Теперь же, спустя несколько лет, лучше понимая мотивы матери и ее сломленность, Юми простила Мори Хикари, когда начала использовать магию сама. Мать снова стала ее поддержкой, но уже не идолом, а памятью об обычном, но бесконечно любимом человеке.

Можно мне звать тебя Мико?

Торопливая городская жизнь и редкие поездки в родные края стали для Юми обыденностью. Она освоилась в мире людей вопреки страхам Хикари, и погрузилась в увлекательную игру, где иллюзии обретали жизнь, прошлое переписывалось, люди становились удобными, а радость приятных встреч становилась вакциной от чувства вины.

Однажды летним вечером, сидя на полу за алтарем в храме Ясукуни с фото матери, Юми услышала рыдания женщины. Из громкой молитвы она узнала, что та попала в неприятности из-за интрижки с женатым начальником. Было неловко подслушивать, но и появиться на глаза несчастной ей не позволяла совесть.

Юми аккуратно выглянула из-за гранитного монумента, не сдержав любопытства. Женщина оказалась молодой симпатичной девушкой: каштановые волосы до плеч, темные глаза, стройная фигура и очень смуглая кожа. И столько отчаяния в коленопреклоненной позе!

Когда девушка ушла, Юми посидела еще немного в своем убежище и отправилась домой. Надо же, такая драма бывает не только в книжках!

Через несколько дней она снова встретила эту девушку. Юми читала учебник на ступенях храма, когда та, спускаясь по лестнице, подвернула ногу и присела рядом — на ступеньку ниже.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросила Юми, разглядывая профиль девушки.

— Немного оступилась. За столько лет работы в больнице пора бы уже понять, что обувь на каблуках не предназначена для ходьбы, — девушка нервно хихикнула, но обернулась и приветливо заулыбалась.

Юми узнала ее по низкому голосу и легкому окинавскому акценту, как у бабушки Камаичи из Дзюкая. Старуха рассказывала маленькой Юми о теплых южных островах, где провела свое детство и юность, а соседи нередко обращали внимание девочки на странный диалект старушки.

Незнакомка была выше и явно гораздо старше Юми. Голос ее дрожал, однако было заметно, как она старалась держать себя в руках. Неужели снова приходила молиться и просить о помощи в решении ее проблем на работе и в личной жизни? Миловидное лицо было немного осунувшимся, но вовсе не заплаканным.

Несколько минут они сидели молча.

— Вы все слышали, да? — с дрожью в голосе спросила незнакомка.

— М-м-м? — промычала Юми и опустила глаза, устыдившись и того, что подслушивала, и того, что так глазела на незнакомку.

— Недавно я приходила сюда помолиться, а когда уходила, заметила вас за алтарем. Вам, наверное, было некомфортно от того, что услышали все это? Я сделала вид, что ничего не заметила, — девушка спрятала лицо в ладонях и издала звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдание. — Мне так стыдно, боже!

Юми смутилась от ее откровенности. Видимо, бедняжке совсем худо и не с кем поделиться своими переживаниями. Стоит поддержать несчастную, раз уж она заговорила первой! Миёси всегда находила подход к людям и даже самые замкнутые открывались ей. Она не раздавала непрошенных советов, не поучала жизни, а просто давала возможность высказаться. Многим этого было достаточно, чтобы почувствовать себя лучше.

— А, да, мне так неловко, что подслушивала. Я вас не осуждаю! Мама всегда говорила, что у каждого своя ноша, но это не значит, что мы не можем понять друг друга, — зачастила Юми, все больше краснея.

— Вы такая добрая! И милая. Меня Китагава Мидори зовут, а вас? — девушка расплылась в улыбке, протягивая руку.

— Татибана Юмико. Можете называть просто Юми, — пожав протянутую руку, Юми еще и поклонилась.

— Тогда и вы меня по имени называйте, Юми!

— Хорошо, Мидори-сан! Как у вас сегодня настроение?

— Уже получше. Я даже новую работу нашла, — весело сообщила Мидори, но тут же добавила, немного смутившись: — Надеюсь, там никто не узнает про мою ситуацию.

— Я рада за вас! Работа есть работа. Тем более в больнице — там, наверное, нет времени сплетнями заниматься! — поспешила студентка подбодрить новую знакомую.

— Уф, Юми-чан, — с горечью вздохнула Мидори. — Люди всегда остаются людьми, независимо от места работы.

— Вот и я о том же! — выдохнула Юми. — Работа врачей — спасать людей!

— Дай бог, чтобы на твоем пути попадались только добрые люди, — покачала головой новая знакомая и, тяжело вздохнув, снова заулыбалась: — Ну да ладно! Ты учишься в медицинском?

— Да! А как вы узнали?

— Я занималась по тем же учебникам, что и ты, — ответила Мидори, кивнув на книги, что Юми разложила на ступенях.

— Ох, и правда, очевидно, что они по медицине, ха-хах!

— На каком ты курсе? — тоном взрослой тетеньки интересовалась девушка. — Нравится учиться?

— О, да! Я всегда мечтала стать врачом, как мои родители. Учусь уже на третьем курсе и мне очень нравится! Мне вообще нравится учиться!

— Какой энтузиазм! Это сложная профессия, но и правда очень интересная.

— А кем вы работаете, Мидори-сан?

— Я пока что всего лишь ординатор, но уже через год пройду аккредитацию и покажу этим ублюдкам, кто здесь главный! — сердито воскликнула та, погрозив кулаком перед собой, но тут же повернулась и приветливо подмигнула Юми: — Совсем чуть-чуть осталось!

Они немного помолчали, не решаясь продолжить разговор о проблемах Мидори. Юми было неловко напрашиваться, но она понимала, что этой девушке не с кем поделиться своей печалью. Иначе бы та не разговаривала с холодным камнем в храме! Хотелось хоть чем-то помочь новой знакомой, которая была так неожиданно приветлива с ней и явно пыталась скрыть свою печаль за шутками и смехом.

— А в какую больницу вы устроились? — осторожно спросила Юми, переживая о том не слишком ли навязчива.

— О-о, тут неподалеку, госпиталь Тейшин, — беззаботно ответила Мидори, закинув ногу на ногу.

— Ва-а-а! Это большое учреждение, я читала про него! — воскликнула Юми, разглядывая смуглые ноги ординаторши, едва прикрытые узкой серой юбкой.

— В целом ничего особенного, но платят там хорошо.

— Вам очень повезло иметь возможность претендовать на должность в этой больнице!

— Даже не знаю, — ответила Мидори, откинувшись на ступени и щурясь от яркого солнца. — Честно, я бы лучше оставила все как было. Для меня это большой стресс — менять место работы. Да еще переживаю о том, что кто-то узнает о моем прошлом. Давление со стороны общества — это очень тяжелая ноша.

— Даже не представляю, как вам тяжело! — воскликнула Юми, хотя прекрасно понимала, каково это. — Неужели ваш возлюбленный вас не поддержал?

— Ха! — горько усмехнулась девушка. — У него высокий пост и семья! Слухи о том, что я кручу роман с женатым начальником ради привилегий на работе быстро разнеслись. Его только пожалели, а меня выставили коварной разлучницей!

Мидори тяжело вздохнула, скинула яркие зеленые туфли на невысоком каблучке, подняла ногу и пошевелила пальцами, будто пыталась потрогать ими солнце. Эта непосредственность заставила студентку улыбнуться и отложить учебник в сторону. Она повернулась к собеседнице и немного придвинулась, засмотревшись на ее профиль. Юми вдруг захотелось побыть рядом с Мидори подольше.

— Ах, если б можно было просто взять и уволиться в тот же день! Но мне пришлось сначала пережить разрыв, а потом еще две недели терпеть осуждение коллег и равнодушие любимого. Черт бы их всех побрал! — Девушка так горячо выругалась, что это напомнило Юми о старом Сакае, который своими комичными проклятиями прекрасно разряжал обстановку.

— Но сейчас вам уже полегче, надеюсь? — едва сдерживая улыбку, спросила Юми и заерзала на ступеньке.

— Время лечит — это правда. Но страх снова испытать подобное никуда не делся, — печально ответила Мидори.

— Если хотите, я стану вашим другом и буду помогать преодолевать этот страх! — неожиданно для самой себя воскликнула Юми.

— Юми, ты добрая девочка. Мне бы не хотелось загружать тебя своими проблемами.

Студентка разочарованно поджала губы, осознав свою навязчивость. Мидори же немного посидела, глядя на свои руки и вдруг снова расплакалась, уткнувшись лбом в колени.

Юми все же решила поддаться порыву — подсесть еще ближе и обнять ее. Молодая женщина с благодарностью склонила голову на плечо маленькой студентки и разрыдалась еще сильнее. Как бы она ни держалась, было видно, что вся эта история выбила ее из колеи. Юми поняла, что Мидори не готова ни приступить к работе на новом месте, ни отпустить прошлое. Сердце сжалось, будто от недоброго предчувствия.

— Мидори-сан, а как насчет чашечки кофе с тортиком? Жуть как сладкого захотелось!

— Юми-чан, какая же ты милашка! Словно солнышко сияешь, — ответила Мидори и, размазав по лицу слезы, потянулась к туфлям. — Хорошо, но только угощаю я, а то неудобно как-то.

Девушки собрали учебники в рюкзак Юми и направились в кофейню, расположенную прямо через дорогу от храма.

Кофейня была пустой, что придавало ей уюта, так подходящего для задушевной беседы новых знакомых. За окном шумел город, а внутри заведения все будто застыло во времени. Тяжелые деревянные столы, чуть потертые стулья с мягкой обивкой и старинные часы с маятником на стене наполняли пространство теплом и спокойствием. Часы тикали, создавая ритм, который дополнял голоса девушек и не громкую перекличку повара и бариста.

Мидори казалась очень позитивным человеком. Правда иногда она позволяла себе откровенные шуточки, что вгоняло в краску скромную третьекурсницу. В университете и на работе Юми приходилось сталкиваться с грубыми и невоспитанными людьми, но ей не составляло труда игнорировать их, потому что они были чужими. Мидори же была очень милой, даже когда костерила своего любовника или коллег.

Неразговорчивая по своей природе Юми внимательно слушала, улыбалась или ахала. Ей было интересно узнать получше эту задорную девушку, ведь подруги у нее еще не было.

Карие глаза Мидори имели медовый оттенок, что придавало ее взгляду теплоты. Родинка под правым глазом привлекала внимание больше всего. Говорят, это знак того, что человеку предстоит много плакать в этой жизни. Юми хотелось прикоснуться и стереть эту печать с такого милого лица.

Строгая одежда Мидори контрастировала с эмоциональностью и показным позитивом. Черная водолазка с высоким воротом и темно серая юбка чуть выше колен были дополнены зеленой сумочкой и туфлями в цвет. Кончики каштановых волос средней длины были слегка высветлены и прикрывали серьги-гвоздики в виде зеленых лягушат с красными щечками. Мидори была не накрашена, но эти акценты выдавали ее неоднозначную натуру. Она будто хотела быть ярче, но боялась переборщить.

Аромат свежемолотых зерен смешивался с нотами сандала и специй, напоминая Юми о храме после обрядов. Когда люди расходятся и остается только аромат благовоний и мысли в тишине.

Девушки негромко беседовали, иногда смеялись, но чаще пристально смотрели друг на друга. Падающий через витражное окно теплый свет создавал на стенах и их лицах мягкие тени, и Юми казалось, что она знает Мидори всю жизнь.

— Юми, а можно мне звать тебя Мико-чан? — вдруг спросила новая знакомая. — Мы ведь встретились в храме и ты помогла мне справиться с тревогой…

_____________________________

Мико-чан (все равно что Послушница-чан) — так Мидори называет немного наивную Юми еще и потому что они впервые встретились в храме. Мико (яп. 巫女, miko) — целомудренные служительницы синтоистских храмов в Японии.

Часть 4. Дар или проклятье. Первая подруга

Dead as dead can be

My doctor tells me

But I just can’t believe him

Ever the optimistic one

I’m sure of your ability to become

My perfect enemy

Отрывок из песни «Passive»

группы A Perfect Circle

— Мико-чан, я здесь! — размахивая руками, неприлично громко орала Мидори.

Прохожие оглядывались, а кто-то даже цокнул языком, покачав головой. Юми ошарашено посмотрела по сторонам и поспешила к ней.

— Мидори-сан, зачем так громко? — подойдя вплотную, вполголоса спросила робкая студентка и затравленно озираясь.

— Как зачем? Чтобы ты меня услышала! — ответила Мидори и Юми поняла, что та сегодня веселее обычного.

Оказалось, что она уже успела заглянуть в бар, куда пригласила свою новую подружку.

До встречи с ней Юми никогда не имела дел с пьяными людьми и сама не выпивала. Разве что видела пьяниц, мирно лежащих прямо на улице у идзакая или в метро. Она ни разу не ходила на посиделки сокурсников в общежитие университета, не была в баре или на студенческом пикнике. Да чего уж, до встречи с Мидори она даже в кино ни разу не сходила, хотя жила в Токио уже почти три года.

— Пойдем, дорогая, я угощу тебя коктейлем, который назвали в мою честь! — не унималась Мидори.

— Ладно-ладно, — громко шептала ей в ухо Юми. — Только уйдем с улицы!

Новая знакомая была старше на семь лет, но эта разница не казалась Юми ощутимой. Дружелюбие и простота Мидори развивали их отношения стремительно, и при этом очень естественно. Обменявшись контактами в LINE, девушки переписывались каждый день, а в свободное время Мидори звала Юми погулять и развеяться. Девушки ходили в кино, устраивали пикники, гуляли по ночному Токио и говорили, говорили, говорили.

Поначалу Юми больше слушала и о себе почти ничего не рассказывала, но Мидори удалось разговорить молчунью. Опасаясь проболтаться о своем необычном наследии, Юми рассказывала в основном о беззаботном детстве в Ямаките, о том, что выросла среди стариков, и что всегда любила учиться. Мидори была опечалена трагической смертью Хикари и умилялась рассказам о малыше Кацу.

— Представляешь, Мидори-сан, он бросился спасать старый проржавевший велосипед, а не меня! А я ведь даже плавать не умела, да еще в этих огромных резиновых сапогах была, — воодушевленно рассказывала Юми историю их с Кацу приключений на озере. — Конечно, вечером мы оба получили нагоняй от его деда, а потом мне еще досталось от Миёси за утонувшие сапоги.

— Мико-чан, как же я завидую тебе! — почти рыдала от смеха Мидори. — Мое детство прошло за зубрежкой, а после поступления в универ с такими шалостями особо не разгуляешься.

— Да ничего такого в этом нет, — беззаботно отвечала Юми. — Хочешь, съездим как-нибудь вместе на озеро Танзава? Там проходят фестивали фейерверков и рыбалки, гонки на каноэ, а еще есть кемпинг!

Для Юми это было чем-то новым и захватывающим — рассказывать о своей жизни. Пусть и не все, пусть и привирая местами. Она давно смирилась с тем, что ее ложь о матери вынужденная и безобидная мера. Но обсуждать то, что всегда казалось ей чем-то обычным, было интересно. Она будто по-новому переживала все эти события и теперь они казались такими важными.

Мидори дарила Юми приятное чувство единения с человеком, близким ей по возрасту. Наблюдая за старшей подругой, она открывала в себе черты и желания, о которых раньше даже не подозревала. Будто до встречи с этой девушкой она и вовсе ничего не знала о себе. Дружба с Мидори казалась ей невероятным приключением — путешествием во взрослую жизнь, полную тайн и открытий, что отличались от ее книжных познаний.

Любимой темой Юми была личная жизнь Мидори, о которой та рассказывала без стеснения. Ее похождения в университете были самой захватывающей частью. Как Мидори считала детство Юми впечатляющим, так и Юми казалось, что веселая студенческая жизнь Мидори, которая обошла ее саму стороной, была гораздо интереснее.

— Он стоял под моим окном с букетом из колбасы, а мне было ужасно стыдно перед соседками! Я просто сделала вид, что не знаю его. До сих пор стыдно, но уже за себя. Бедный парень.

— Зачем же ты ему сказала, что любишь колбасу, а не цветы?

— Думала, что это оттолкнет его. Кто ж знал!

Глупые истории, что так веселили, не могли скрыть хорошо знакомую Юми дрожь в уголках губ. Это напоминало Хикари. Все те годы одиночества до встречи с Камо, мать прятала за такой же фальшивой улыбкой.

Мидори была разбита одиночеством и предательством, но у нее был опыт — дружбы, влюбленности, общения — пусть местами и горький. В этом была ее сила, которой Юми даже немного завидовала. Мидори было уготовано стать врачом, пусть и под давлением, в то время как для Юми это многие годы было тайной мечтой. Будь Хикари жива, не видать бы ее дочери даже школы, не то что университета!

Судьба подруги казалась значимее и полноценнее собственной — куцой и неотесанной.

Когда-то прадед, живший на Окинаве еще в эпоху Тайсё, сменил рюкюскую фамилию Миягава на яматоскую Китагава. Все чтобы его дети и внуки могли добиться успеха в жизни, не сталкиваясь с предвзятостью по национальному признаку. Он был первым врачом в семье и с тех пор медицина стала гордостью рода, почетным наследием.

Дед гордился тем, что семья сохранила рюкюские традиции, но презирал саму идею быть провинциалами в глазах материковой Японии. Его дети, внуки и правнуки изучали родной язык, молились духам предков, играли на сансине, но сразу после окончания школы отправлялись в Токио — поступать в самый престижный университет Японии. Фамилия, призванная открывать двери, стала почетным клеймом, которое нужно было оправдывать до конца своих дней.

Китагава Синъити — отец Мидори — был врачом с комплексом бога и обидой мужчины. Брошенный женой, уставшей от его безосновательной ревности и бесконечных упреков, мужчина переключился на дочь. Страх, что Мидори унаследует слабость духа матери, превратился в жестокую гиперопеку. С каждым днем он становился все жестче и злее, пока усталость и ненависть не сделали из него монстра, способного ударить ребенка.

Жизнь девочки была спланирована отцом и скучать по матери ей не приходилось. С ранних лет Мидори была погружена в учебу. В семь лет, еще толком не умея писать сложные кандзи, она уже знала где находится гипофиз и что такое гормоны. В одиннадцать понимала анатомию лучше, чем биологичка в школе. В четырнадцать могла ставить диагнозы на глаз, глядя, как отец просматривает истории болезней.

Девочка не выбирала медицину, не мечтала спасать жизни. Она боялась разочаровать отца. Когда в пятнадцать лет, набравшись смелости, она сказала ему, что не желает быть врачом, тот лишь холодно усмехнулся и отвесил ей размашистую пощечину.

— Говоришь так, будто у тебя есть выбор.

Выбора не было. Она училась, потому что каждое его слово сопровождалось угрозами, а каждое ее — побоями. Училась старательно, потому что боялась того, что будет, если провалится.

— Однажды он сломал об меня дзё и запер в комнате на месяц. — буднично рассказывала Мидори. — А все потому, что меня до дома проводил одноклассник. Хороший был урок.

Когда в старшей школе девочки краснели и шептались о парнях, Мидори сидела за книгами и молчала. Друзья, ночевки вне дома, общение по телефону — все это было под запретом. Все, что могло отвлечь от учебы. Все, что могло пробудить в ней ветреный характер матери.

— Женщины легко поддаются чувствам и именно поэтому они слабы, — рассуждал отец, поглядывая на дочь, смирно сидевшую у него на коленях. — Любовь делает из человека идиота. Все парни хотят от девушек только одного, а моя дочь не станет, как мать — грязной шлюхой, бросившей семью!

Многое изменилось, когда Мидори поступила в университет и уехала из родного Наха-си. Впервые в жизни она увидела медицину не глазами отца, а своими собственными. Оказалось, что не все врачи считают себя богами, что пациенты — не просто истории болезней, а живые люди, которые благодарили, улыбались и доверяли. Тогда она поняла, что в ее случае стать врачом — не обязательство перед предками, а призвание и собственный выбор.

Из откровений подруги Юми понимала, что для той подобная жизнь, пусть и была адом, но была как будто нормой.

Когда Мидори переехала в Токио, отец перестал быть занесенной рукой над ней, но она уже не знала, что делать с обретенной свободой. Старшие мужчины — профессора, врачи, интерны — все те, кто властвовал, управлял, знал больше, жил дольше, стали ее бессознательным выбором.

Первым был профессор в университете. Человек, который говорил спокойно и уверенно, который не кричал и не угрожал. Когда он однажды похвалил ее, Мидори показалось, что она дышит впервые в жизни. Он был старше на двадцать три года и с ним девушка чувствовала себя в безопасности. Но продлилось это не долго.

— Однажды он просто сделал вид, что между нами ничего не было, а я еще два месяца плакала по ночам. До сих пор не понимаю что ему не понравилось.

Потом был интерн — старше на пятнадцать лет — ласковый, но ветреный. Потом главврач — старше на двадцать. Они были опытнее, знали, как жить, чего хотят сами и чего должна хотеть она. Пока они решали за нее, Мидори могла не думать. И, кажется, она не думала о том, что во всех этих мужчинах искала своего отца и то, каким он мог бы быть.

Училась она все так же старательно, не умея иначе, но и на развлечения с друзьями находила время. Работа в ординатуре сменила круг общения Мидори, но и среди коллег она слыла не только медиком от бога, но и веселой, общительной барышней. Слухи о романе с женатым главврачом подорвали ее репутацию и веру в людей, но возникшая из ниоткуда Юми теперь питала в ней надежду на лучшее.

— Каждому из нас родители нанесли какие-то травмы, из-за них у нас развились комплексы и страхи, — поучала Мидори третьекурсницу. — Но сейчас мы можем дать себе все то, чего когда-то не дали взрослые. Потому что теперь мы — те самые взрослые!

— Мидори-сан, ты такая мудрая! — с щенячьим восторгом заявляла Юми, но все равно сомневалась в мудрости подруги в вопросах любви.

— Мико-чан, учись, пожалуйста, на чужих ошибках, — с деловым видом отвечала та и сгребла Юми в объятия.

Госпожа Анаяма, заметив как Юми увлеклась своей первой женской дружбой, начала переживать. Старушка неоднократно видела, как студентка сияет, говоря о подруге, и все больше беспокоилась.

— Юми, от тебя только и слышно: Мидори то, Мидори сё! Может, пришло время подумать и о парне? В твоем возрасте пора бы уже начать встречаться и думать о замужестве.

Юми смутилась, не ожидая такого поворота. Порой она задумывалась об отношениях, но не находила в себе интереса к кому-то из окружающих парней. Где найти такого, который сам проявит интерес к девушке со столь необычной внешностью? В старшей школе к ней не раз подкатывали одноклассники, но, как выяснялось позже, не по своей воле — Миёси перед этим хорошенько обрабатывала их. В университете замкнутой хафу улыбались лишь преподаватели и лаборанты, но дальше похвалы за отличные оценки не заходило.

— Бабуль, сейчас мне и Мидори достаточно, правда.

— Фух, дорогая! Подруга — это хорошо, но мужское плечо тебе не помешает, — не унималась госпожа Анаяма. — Поговори с этой своей Мидори, может она познакомит тебя с кем-нибудь? Да и ей самой не помешало бы!

Юми не знала, что ответить. Она действительно была поглощена общением с первой в ее жизни подругой, и идея встречаться с парнем не казалась ей такой уж важной. Но чтобы не разочаровывать заботливую старушку, она согласилась.

— Мидори-сан, ты свободна сегодня вечером? Может, сходим куда-нибудь?

— Я как раз думала о том же! Кино? А потом в бар? — обрадовалась подруга и тут же удрученно добавила: — Я сейчас в отпуске, но такое состояние, будто работаю за пятерых неотложников!

Юми улыбнулась, представляя, как они будут сидеть за кружечкой пива и обсуждать музыку, книги, медицинские открытия, а также пикантные подробности прошлых отношений Мидори.

На следующий день они отправились в бар и Юми решилась затронуть тему, предложенную госпожой Анаямой.

— Мидори-сан, бабуля волнуется за меня. Она считает, что мне нужно… эм… завести парня, — робко начала она и, закатив глаза, уткнулась лбом в стол. — А-а-а, каждый день меня пилит!

— Эта старая наверняка боится, что я тебя из семьи уведу, — загоготала в голос Мидори и, заметив испуг на лице младшенькой, непринужденно добавила: — Так в чем проблема? Пойдем на гокон или в клуб?

— Я боюсь, ты же знаешь. За три года в универе дружба ни с кем не сложилась и теперь страшно знакомиться. Да и кто на меня такую вообще посмотрит?

Мидори поперхнулась пивом и, прокашлявшись, выпучила глаза на Юми. Кто внушил этой милашке такую глупость? Но расспрашивать она не стала, а только решила почаще делать комплименты младшенькой.

— Я тоже не доверяю парням своего возраста. Отец всегда говорил, что я должна быть осторожной, чтобы не стать как моя мать… — глаза Мидори потемнели от воспоминаний о родителях, но, взяв себя в руки, она добавила с комичным деловым видом: — Зато со старикашками всегда все гладко, чтоб их. Прямо как у тебя, ха-ха!

Юми не сдержала смешок, оценив шутку Мидори. Она ведь и сама зналась только со стариками. Что на работе в доме престарелых; что в университете, где общалась лишь с профессорами; что в доме, где жила среди пенсионеров.

Теперь Юми знала, что Мидори росла в строгой семье, где отец был тираном, а матери и вовсе не было и это заочно отвечало на многие вопросы. Подруга редко говорила об этом, но иногда ее слова выдавали глубину ран, которые оставили родители. Мать своим отсутствием, а отец… присутствием.

На пути Юми старики возникали сами собой с самого детства и она знала лишь их заботу и ласку. Мидори же тянулась к мужчинам гораздо старше ее самой, в надежде доказать себе, что их отношения с отцом могли бы быть гораздо теплее. Человеческая природа — такая сложная штука! Кто-то всю жизнь был окружен заботой и добротой, но не знал людей и теперь от этого страдает. А кто-то рос в обществе, но под гнетом самого родного человека, и в итоге тоже несчастен.

— Ты такая сильная, Мидори-сан! — с восхищением говорила Юми, сжимая руки подруги.

— Сила приходит с опытом. С горьким опытом, — серьезно отвечала Мидори, но не могла погасить искорки в глазах, которые так и плясали при виде милой юной подруги.

Юми восхищалась уверенностью Мидори, ее жизненным опытом и умением не поддаваться трудностям. Но за этой внешней силой она чувствовала удушающую боль и усталость. Подруги смеялись, выпивали, встречались с новыми людьми, но Юми понимала, что Мидори бывало весело лишь напоказ — в своей квартирке она вновь погружалась в горькие мысли.

— Я так устала, Мико-чан, — порой говорила она, вдруг уставившись в одну точку и будто погружаясь в прострацию.

Как настоящая подруга, Юми не могла оставаться в стороне и часто думала, чем же помочь несчастной. Мидори была не против утешительных объятий и разговоров по душам, но все равно не договаривала и старалась любой диалог свести к шутке.

Пока была в вынужденном отпуске, Мидори переехала поближе к больнице Тейшин и на выходных пригласила Юми на новоселье. Через две недели молодой ординаторше предстояло снова выйти на работу.

— Мико-чан! — привычно кричала Мидори на весь спальный район.

Но Юми уже не пугалась. Улыбаясь, она спешила в теплые объятия подруги, что ждала ее во дворе своей многоэтажки.

Вечерняя тишина перекликалась с разноцветными огнями фонарей и окон многоквартирных домов, что отражались в лужах после летнего дождя. Это создавало особое настроение и ощущение полета. Будто в воздухе витала магия, готовая унести в чистое неоновое небо Токио.

Поддавшись этому настроению, Юми ринулась в объятия подруги. Лишь на мгновение ощутив тепло и легкий цветочный аромат, девушка почувствовала, что проваливается в светящуюся бездну, и услышала, как кожаная сумка с брелком-цыпленком брякнулась на асфальт.

Открыв глаза, она не увидела Мидори, а тело будто не хотело слушаться ее. По спине пробежал холодок и Юми услышала эхо голоса подруги будто у себя в голове:

— Юми, это не смешно! Где ты? — встревоженно произнес голос и в нем слышался страх и недоумение.

Угол обзора резко сменился, потом еще и еще. Голова закружилась, будто что-то мотало Юми из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Ощущение невесомости не давало сосредоточиться, а знакомый голос в отчаянии звал по имени.

— Юми! Не заставляй меня думать, что это был глюк, — обеспокоено бормотала Мидори. — Вот же шиза!

Перед глазами возник экран телефона в знакомых смуглых руках. Дрожащие пальцы нашли приложение LINE. «Мико-чан» светилось на экране вызова абонента. Откуда-то снизу послышался перезвон колокольчиков. В поле зрения появилась сумка с брелком-цыпленком, что лежала на асфальте. Вид резко сменился на напряженную спину Мидори. Подруга резко обернулась.

— Кья! Напугала меня, маленькая паршивка! Ты все это время пряталась у меня за спиной? — возмущалась Мидори, и согнувшись пополам, опираясь ладонями на колени, тяжело выдохнула. — Тц, мое сердечко, боже…

Юми не могла пошевелиться и ошарашено смотрела на подругу. Неужели снова? Это явно было то самое, давно позабытое чувство — соединение с чужим телом. Слияние клеток и разумов! Только в этот раз контролировать чужое тело не получилось. Она была будто заперта в нем, ничем не выдавая свое присутствие.

Крепкие объятия встревоженной подруги вернули растерянную Юми к реальности. Над ухом раздался голос, полный раскаяния:

— Прости за мою реакцию. Я просто очень испугалась. Больше так не делай, ладно? Пойдем, а то ужин остынет, — поднимая сумку и хватая Юми за руку, взволнованно тараторила Мидори. — Я заказала курочку карааге и твое любимое светлое пивко!

Всю дорогу до квартиры Юми молчала, а подруга, уже позабыв про шутку младшенькой, щебетала что-то про ужасную влажность в воздухе, дневную жару и неудобные новые кроссовки. Юми поняла, что Мидори не заметила ничего необычного. Подруга была уверена, что она просто разыграла ее, спрятавшись в кустах.

Страх и недоумение отступали с каждым новым шагом, а от теплой руки Мидори под локтем сердце Юми наполнялось предчувствием чего-то нового. Будто легкий ветерок уносил ее в неоновое небо Токио. Она улыбнулась и шагнула в квартиру Мидори, будто в новую жизнь.

_____________________________

LINE – самый распространенный мессенджер в Японии. Его установили практически все японцы, включая школьников, студентов, офисных работников и пожилых людей. Это основной способ общения, но LINE — не просто мессенджер. В нем есть встроенные платежи, новости, погода, музыка, комиксы, видеозвонки и даже раздел для поиска работы.

Тайсё (яп. 大正, Taishō) — эпоха в японской истории с 1912 по 1926 год, период правления императора Тайсё. В это время происходила модернизация страны и рост демократических движений.

Рюкюский (яп. 琉球の, Ryūkyū no) — относящийся к культуре, языкам и традициям народов Рюкю (современная префектура Окинава и соседние острова). Рюкюская цивилизация развивалась отдельно от японской, впитав в себя влияние Китая и Юго-Восточной Азии, но была постепенно ассимилирована Японией.

Яматоский (яп. 大和の, Yamato no) — относящийся к этническим японцам (ямато) и их культуре. Используется для обозначения языка, традиций, фамилий и обычаев основной части Японии, в отличие от культур меньшинств, таких как рюкюсцы или айны. В период ассимиляции рюкюсцев многие семьи меняли свои исконные фамилии на яматоские, чтобы избежать дискриминации и облегчить свою интеграцию в новое общество.

Материковая Япония (яп. 本土, Hondo) — термин, используемый для обозначения четырех основных островов Японии (Хонсю, Кюсю, Сикоку и Хоккайдо) в отличие от более удаленных архипелагов, таких как Окинава. Хотя Япония состоит из островов, этот термин подчеркивает разницу между центральными регионами страны и периферийными территориями.

Караагэ (яп. 唐揚げ, karaage) — метод приготовления продуктов, а также название блюда из них в японской кухне. Как правило, курятину или другое мясо маринуют, затем покрывают небольшим слоем муки и прожаривают в жире (во фритюре). Блюдо похоже на другое японское кушанье — тэмпура, однако в последнем случае мясо не маринуется и зажаривается в кляре.

Цель оправдывает средства

В первый день работы в больнице Юми сторонилась коллег, не понимая, как себя вести. Она участвовала в обходе вместе с двумя молодыми парнями-интернами и старшим врачом отделения терапии. Интерны поглядывали на нее с интересом, а грузная врачиха была угрюмой и немногословной, от чего было некомфортно. Юми все казалось, что эта женщина видит ее насквозь.

Первым делом новенькой доверили осмотреть мальчика лет пяти и поставить диагноз.

— Так, кто это у нас тут такой котеночек? — запела Юми, подражая окинавскому акценту Мидори.

— Это я, тетя доктор! — ответил обессиленный мальчуган, сидя на кушетке.

— А как тебя зовут, котенок?

— Таки, тетя доктор! — сонно хлопая глазками, промямлил маленький пациент.

— Таки! — вдруг всполошилась мать мальчика. — К доктору нужно обращаться уважительно!

— Ничего страшного. Можешь звать меня просто Мидори-сан. Что у тебя болит?

— Горлышко. Кха-кха!

— Ну давай посмотрим! Открой ротик, пожалуйста. Скажи «А-а-а».

— А-а-а!

— Какой ты молодец, Таки-чан! Вот, возьми конфетку, она вкусная. А если ты подержишь ее на языке, пока она не растает, конфетка поможет тебе быстрее выздороветь!

— Спасибо, тетя доктор!

Встревоженная мать внимательно следила за каждым движением ординаторши. Интерны только пялились и умилялись доброте новой коллеги, а вот старшая врач тихо цокнула и вздохнула, когда та дала малышу леденец.

— Китагава-сан, вам не кажется лишним давать пациентам конфеты? — недовольно спросила врачиха уже в коридоре. — У мальчика могла быть аллергия.

— Это был гипоаллергенный леденец от боли в горле. Не беспокойтесь, я заранее прочитала его медкарту. У мальчика сильный отек, еще немного и ангина станет гнойной. Температура невысокая, сбивать ее не нужно. Я бы выписала антибиотики на пять дней, противовоспалительный сироп для облегчения глотания и усиленный питьевой режим. Через пару дней мальчика лучше показать педиатру.

— Ясно, — холодно ответила врач. — Так чего же вы ждете? Поговорите с матерью и выпишите лекарства. И старайтесь работать быстрее. На болтовню нет времени!

— Да, Футаба-сэнсэй! — воскликнула Юми и, выдохнув, напомнила себе не забывать про акцент Мидори.

Интерны заметно приободрились и попросили доверить им следующего пациента.

Обедала Юми в одиночестве на парковке, хотя парни и звали ее в столовую. Сближаться с кем-то не было необходимости. Ей нужно просто практиковаться и помогать людям! И еще бедняжке Мидори, которая смертельно устала.

Несмотря на то, что Юми очень волновалась в присутствии коллег, с пациентами ей становилось комфортно и легко, ведь она уже привыкла к работе в доме престарелых. Называть чужое имя при знакомстве, как и имитировать легкий окинавский акцент, было несложно. Она долго репетировала перед зеркалом, представляя себя Китагавой Мидори. Юми переживала, что забыла надеть контактные линзы темного цвета, но никто даже не обратил внимания на ее желтые глаза и это успокаивало. Наверняка все решили, что новенькая просто хочет выделиться.

С утра Юми била мелкая дрожь от мысли, что она пойдет на работу в такое серьезное медицинское учреждение в теле Китагавы Мидори.

Две недели назад отчаянная третьекурсница случайно инициировала слияние их тел и, на удивление ей, все прошло хорошо. Осмелев после второго раза, Юми не смогла остановиться, оправдывая себя благим намерением. Можно было помочь Мидори отдохнуть и справиться с апатией, и одновременно с этим начать практиковаться в больнице, куда подруга недавно устроилась. Чем не выход для этих двоих — начать работать там по очереди?

Юми открыла для себя, что забирая контроль над телом и разумом подруги, могла также оставлять ей уверенность в том, что та сама управляет своими действиями. Даже разговоры и несвойственное ей поведение девушка принимала за свое собственное.

Моменты слияния и разъединения были неприятными и даже немного болезненными, но ординаторша их не помнила и они не оставляли видимых последствий.

Тренируя свои способности, третьекурсница пребывала в легкой эйфории. Она будто создавала свою тайную науку, используя и дар кицунэ, и медицинское образование. Это захватывало ее как невероятное приключение.

Юми все больше понимала Хикари, которая приучила дочь считать их магию проклятьем, а сама же тайно использовала свои силы.

— Гото-сан, а новенькая неплохо себя показала. Не хватает скорости, но она хорошо поладила даже с самыми вредными пациентами. Дед Цукаса потребовал чтобы впредь к нему приходила только она. Ха-ха! Представляете? — вполголоса рассказывала госпожа Футаба за обедом.

— Да уж, если она смогла угодить этому старому хрычу, может, ее сразу можно повысить до главы вашего отделения? — с улыбкой отвечал заведующий неврологией.

— Ну вы скажете тоже, ха-ха-ха!

Юми, услышав похвалу, испугалась, что коллеги начнут ей завидовать, как это было в университете. Но интерны и ординаторы оставались дружелюбными. Это внушало надежду!

Первый день, пусть и немного нервный, прошел успешно.

— Хорошо поработали, Китагава-сан! Будьте осторожны по дороге домой. Увидимся завтра.

— Спасибо, сэнсэй! До завтра.

Выйдя из больницы, Юми дошла до дома Мидори, незаметно выскользнула из ее тела и проследила, чтобы та зашла в квартиру, а сама направилась в ближайший храм.

В парке у святилища было тихо и прохладно. Редкие фонари освещали дорожку. Юми достала фото Хикари из бумажника, поставила на алтарь и преклонила колени.

— Привет, мам! Смотри, мы в новом храме. Здесь так безлюдно. Он недалеко от больницы. Думаю, теперь мы часто будем здесь бывать. Кстати, первый день на работе прошел лучше, чем я ожидала. Никто не заподозрил неладное. Как хорошо, что Мидори-сан новенькая! Было бы сложнее, если б персонал уже был с ней знаком. Да еще эти глаза! Они даже в чужом теле остаются желтыми, чтоб их! Ой, прости, мам! Моя начальница — доктор Футаба — очень строгая и придирчивая, но я слышала, как она хвалит меня. А еще со мной работают два интерна. Хорошие ребята, очень вежливые. Даже звали вместе пообедать. Я не пошла, конечно, но было приятно. Теперь нужно очень постараться! Работы много, но думаю, я смогу учиться в свободное время и днем, а на работу выходить в ночные смены. Мамочка, я так мало знаю о своих способностях и боюсь проколоться. Надеюсь, Мидори будет полегче и она перестанет страдать из-за этого старого развратника! Новое место ее работы обещает быть лучше прошлого…

Долгий торопливый монолог Юми прервался, будто на последнем дыхании. Она то смотрела на фото матери, то стыдливо опускала глаза, будто боялась признаться самой себе в чем-то страшном. Но отгоняя сомнения, девушка обещала себе подумать над этим чуть позже.

В доме престарелых наметили поездку к морю, для которой пригласили волонтеров, поэтому Юми дали выходной. После пар в университете она отправилась сразу к Мидори, которую ждала ночная смена в больнице.

Она уже не в первый раз заменяла подругу, но сердце тревожно колотилось, а за спиной будто вырастали крылья. Кто знает, может, сегодня она даже спасет чью-то жизнь!

Юми заблаговременно оставила свою сумку в камере хранения на станции метро, чтобы не вышло как в первый раз, когда она растворилась в теле подруги, а сумка осталась лежать на асфальте.

Дождавшись, когда ординаторша выйдет из квартиры, Юми подкралась сзади и крепко обняла ее. Там, где девушки соприкоснулись, появилось теплое свечение и воздух вокруг будто заискрился. Слияние давалось Юми с каждым разом все менее болезненно. На этот раз все произошло очень быстро. Ее собственное тело встроилось в тело Мидори, будто никогда и не существовало отдельно. В момент, когда Юми теснила сознание подруги, та утрачивала память лишь об их контакте, но могла запомнить, что секунду назад видела Юми. Именно поэтому она старалась не показываться ординаторше на глаза перед тем, как стать пассажиром в ее теле.

С каждым днем Юми становилась увереннее в себе. Через пару месяцев она перестала искать секрет своей силы и прекратила попытки изучить это явление с точки зрения биохимии. Какая разница, если это приносит только пользу им обеим?

Первое время, отправляясь в больницу в теле подруги, Юми чувствовала легкую тревогу. Она понимала, что ей нужно не только соответствовать требованиям учреждения, но и поддерживать стиль общения, к которому привыкли коллеги, пока Мидори работала сама.

Приноровившись, третьекурсница нашла выход и в критические моменты отдавала руль подруге, которая осознавала все ее действия, как свои собственные. Такой симбиоз позволял Мидори оставаться компетентным врачом, а Юми — учиться и практиковаться.

Уверенность студентки третьего курса росла, что делало ее самым счастливым медиком Японии, несмотря на загруженность и недосып.

Когда подруга жаловалась на усталость и нежелание работать, Юми отключала ее сознание на несколько часов и старалась не привлекать внимание коллег и пациентов во избежание случаев недопонимания.

Если она забывала надеть темные контактные линзы, то старалась не смотреть в зеркала и не задерживать взгляд на ком-либо слишком долго. За месяц таких манипуляций не случилось ничего необычного и это внушало робкую уверенность в себе.

— Мидори-сан, смотри, что у меня есть для тебя! — улыбалась Юми, преподнося подруге маленькую зеленую коробочку с крошечным белым бантиком.

— О-о-о, Юми, я согласна! — воскликнула Мидори, комично прижимая ладонь к губам.

— Чего? — озадаченно покосилась Юми на подругу, и та в своей обычной манере громко гоготнула.

— Та-а-ак, давай посмотрим, что тут у нас, моя прелесть! — схватив подарок, не своим голосом проскрипела ординаторша и, открыв коробочку, разочарованно добавила: — О-о-о, это было явно не предложение руки и сердца.

— Да ну тебя! — вспыхнула Юми и выхватила коробочку. — Себе оставлю!

— Э-э-эй! А ну верни! Это мой подарок!

Юми решила схитрить и подарила подруге контактные линзы желтого цвета. Она заявила, что у них должны быть парные линзы вместо браслетиков дружбы. Эта идея показалась Мидори очаровательной.

Они обе часто забывали надеть свои линзы, но теперь можно было не опасаться того, что коллеги начнут задавать вопросы о цвете глаз ординаторши и та почует неладное.

Юми добежала до больницы чуть раньше, чем обычно, и сразу направилась в ординаторскую, чтобы переодеться в белый халат. Вокруг суетились медсестры, что готовились к ночной смене. Кто-то обсуждал диагнозы дневных пациентов, кто-то записывал назначения, кто-то сплетничал. Тревога Юми постепенно уступала место сосредоточенности, как бывало и в университете.

Смены были наполнены рутиной, но именно эта рутина придавала ей уверенности. В первую очередь Юми отправлялась в процедурный кабинет и проверяла список пациентов, к которым ей предстояло пройти, и советовалась со старшими врачами.

Сегодня первым был пожилой диабетик, у которого резко поднялся сахар. Юми, не теряя времени, проверила последние записи в карте, отметив, что пациент недавно поменял инсулин. Она вызвала доктора и дежурную медсестру.

— Уровень глюкозы 18. Проверьте, не пропустил ли он вечернюю дозу. А пока готовьте инфузию с раствором инсулина. С расчетом на 0,1 единицы на килограмм, — сказала Юми медсестре твердым голосом, мастерски скрывая волнение, и даже не глядя на старшего коллегу. — Скажите пациенту, что после инфузии я подойду к нему. Обсудим самочувствие и график инъекций. Нужно исключить побочные эффекты нового инсулина.

Старший врач, курирующий ее работу, одобрительно кивнул.

Когда Юми обходила палаты, то с каждым пациентом старалась быть тактичной и поощряла разговоры. Она знала, что многие из них нуждались не только в лечении, но и в поддержке, ведь больные люди часто становятся очень мнительными. Девушка всегда улыбалась и была приветлива даже с грубиянами.

— Как ваши колени, госпожа Ямамото? — сочувственно спросила Юми, входя в палату к очередному пациенту.

— Как-как! Болят, — простонала женщина, злобно пялясь на молодую приветливую ординаторшу.

Женщину с остеоартритом привезли с острой болью в коленях. Просмотрев ее карту по дороге в палату, Юми отметила аллергию на несколько НПВС. Она села рядом, осматривая колени пациентки. Суставы были опухшими, кожа чуть покраснела. Юми кивнула больной и записала себе в блокнот параметры.

— Я назначу вам ацетаминофен внутривенно, чтобы снять боль. Это подействует быстро, а дальше посмотрим, что можно сделать для облегчения состояния. И, пожалуйста, никакого движения без поддержки! — строго, но по-доброму добавила Юми, встав со стула.

— Ишь ты, такая молодая, а раскомандовалась тут! — недовольно пробурчала пациентка, глядя на старшего врача, и отвернулась, постанывая.

Еще один случай был под контролем, но дыхание Юми снова сбивалось от напряжения. Она украдкой глянула на своего куратора, но тот с довольным лицом уже спешил на выход из палаты.

Следующим был старшеклассник с резкой болью в животе. Это был самый сложный случай за ночь. Юми тщательно выслушала жалобы, прощупала живот и обратилась к старшему:

— Срочно общий анализ крови и УЗИ брюшной полости. Уверена, это аппендицит, но надо исключить другие варианты.

— Все так. Действуйте, — ответил доктор.

Пока ждали результаты, Юми сверилась со своими записями. Это помогало ей сдерживать панику и оставаться сосредоточенной.

Последним был ребенок-аллергик с высокой температурой. Девочка семи лет с кашлем и болью в горле. Юми осмотрела ее, записала параметры температуры и послушала дыхание.

— У вас ангина, — заключила Юми, обращаясь к матери девочки. — Сейчас я назначу жаропонижающее. Но, если у малышки аллергия, завтра вам нужно будет обратиться к педиатру, чтобы уточнить курс антибиотиков.

Мать поблагодарила ее с заметным облегчением и Юми с горечью подумала: вызвала бы такое доверие у этой женщины рыжеволосая девчонка, что выглядит не старше ученицы средней школы?

Когда смена подходила к концу, Юми выбралась в ординаторскую, где на пару минут позволила себе расслабиться. Ее руки слегка дрожали от напряжения, но в голове крутилась только одна мысль: справилась. Очередная ночь прошла без ошибок!

С каждым разом она чувствовала, как уверенность в своих силах укрепляется. С рассветом в ее сердце приходила неистовая благодарность за возможность помогать людям.

— Доброе утро, Ватанабэ-сан, как прошла ночь? — поинтересовалась Юми, заходя в одну из палат с обязательным поклоном. — Давление уже измеряли? Головокружения нет?

— О, Мидори-сан, вы еще на смене, — с улыбкой ответил пожилой мужчина, кивнув. — Все в порядке, спасибо вам! Только есть одно замечание, если позволите. Другие доктора отмахнулись!

— Да, конечно. Что-то случилось? — озабочено спросила Юми и присела рядом, бессознательным жестом поправив старику одеяло.

— Медсестра Ямада, она такая грубая. У меня синяки только когда она уколы делает, — чуть не плача, заявил дед.

— Ох, я обязательно поговорю с ней, Ватанабэ-сан. Она, наверное, просто торопится, — ласково ответила Юми, взяв старика за руку, и вспоминая, как обычно брюзжал и ныл простуженный Сакай.

Время от времени старший врач отделения доверяла девушке поработать со стабильными пациентами самостоятельно. Она делала уколы и перевязки, помогала больным принимать лекарства и проверяла, все ли у них в порядке с питанием. Иногда обсуждала с ними новости, слушала их рассказы о семьях и, что было особенно приятно, чувствовала их благодарность за каждое доброе слово и жест.

Юми внимала каждому слову пациентов, опасаясь что-то упустить.

— Футаба-сэнсэй, пациентка из 104 палаты в прошлом году принимала метотрексат по поводу ревматоидного артрита. Думаю, есть вероятность интерстициального поражения легких. Цефтриаксон, похоже, был лишним. Я бы хотела отменить его, назначить компьютерную томографию и анализ на KL-6.

— Хорошо, что вовремя заметила. Да, отменяй антибиотик и закажи все процедуры на сегодня.

— Поняла. Простите, сэнсэй… Я не сразу подумала о метотрексате.

— Не извиняйся. Так ты учишься. И я здесь не для красоты!

Грубая врачиха, которую Юми поначалу боялась, как огня, со временем стала снисходительнее и признала ординатора Китагаву как будущего талантливого доктора. Не раз Юми слышала, как госпожа Футаба хвалит Мидори за глаза.

Когда выпадала минутка, Юми заходила к коллегам на пост. Она всегда была вежливой и сдержанной. Студентка знала, что здесь у Мидори хорошая репутация — с ней уже считались, ценили ее внимательность и профессионализм. Юми изо всех сил старалась соответствовать.

Во время перерывов она старалась держаться подальше от суетливого персонала. Ее перекус, как правило, проходил в одиночестве. Она садилась за столик в дальнем углу столовой, где могла немного расслабиться и отдохнуть.

Здесь, за порцией карри или жареного тофу, она позволяла себе ненадолго сбросить маску Мидори и задуматься о себе, о том, зачем она здесь и что ей еще предстоит сделать. Оглядывая зал, она также наблюдала за коллегами, вглядываясь в лица и прислушиваясь к разговорам.

Интерны обсуждали последние сплетни и экзамены, ординаторы жаловались на бессонницу и боли в спине, а врачи читали истории болезней или молча пялились в окно. Больница жила своей особой жизнью и Юми нравилось чувствовать себя ее частью. Может, после четвертого курса она даже сможет работать здесь с Мидори, а не вместо нее. Это было бы прекрасно!

Возвращаясь после перерыва к своим обязанностям, студентка вновь натягивала маску ординатора, вникая в мелкие задачи и составляя отчеты о состоянии пациентов.

Иногда Юми ненадолго останавливалась поговорить с главврачом — о работе в терапии или о сложных случаях — не показывая, что о некоторых диагнозах и препаратах имела весьма посредственное представление. После таких разговоров, расставшись с Мидори, она записывала эти пробелы в заметки на телефоне, чтобы изучить позже. От такого третьекурсницу охватывало безумное волнение и восторг, ведь некоторым вещам ее еще не скоро научат в университете!

Первая беда

— Мидори-сан, вы пойдете перекусить? — вежливо спросила медсестра Ямада.

— Да, иду, — коротко ответила Юми, предвкушая очередное приглашение.

— Может, сходим сегодня в ту закусочную, про которую говорил Акихиро? Тут недалеко.

— А, может, в другой раз? У меня с собой домашняя еда.

— Мидори-сан, ты нас избегаешь! — запричитал молодой ординатор Тору. — Мы уже полгода вместе работаем, а ты ни разу с нами не обедала! И не ходишь выпить с компанией после работы!

— Прости, Тору-кун, у меня не так много свободного времени.

— Ну пойдем с нами хоть разочек! — канючил парень. — Пожалуйста!

— Может, в другой раз, — неизменно повторяла Юми.

Она старалась быть со всеми дружелюбной и внимательной, но все равно держала дистанцию. Сближение с людьми близкими ей по возрасту все так же давалось с трудом, а еще она боялась, что кто-то заметит, как Мидори ночной смены отличается от Мидори дневной. Иногда Юми выходила на работу и днем, если подруга уставала больше обычного или накануне жаловалась на недомогание. Но, как бы студентка ни старалась подражать ей, все же боялась где-нибудь напортачить, и избегала лишнего общения с персоналом. Без пассажира в своем теле пусть тусуется сколько влезет!

На самом деле, Мидори вела себе так же отстраненно от коллектива, потому что боялась услышать в стенах этой больницы слухи с прежнего места работы.

— Мико-чан, я каждый раз, как на иголках, прихожу на работу. Захожу в отделение и сканирую лица коллег, — жаловалась Мидори подруге, даже не подозревая о том, что та в курсе почти всего происходящего.

— Мидори-сан, ты такая смелая, — подбадривала ее Юми, обдумывая, как еще помочь мнительной ординаторше. — Ты скоро привыкнешь!

Может, стоит опередить распространение слухов и обернуть их на пользу Мидори? Коллеги хорошо относятся к девушке, начальство ей доверяет! Не раз Юми приходилось соглашаться подежурить за кого-то из ординаторов лишнюю смену. Мидори — тоже. Дружескими эти отношения назвать было сложно, но приятельскими они были точно. Может, эти ребята все таки примут сторону Мидори, если узнают о скандале на ее прошлой работе? Юми ведь приняла!

К тому же пациенты души не чаяли в приятной и надежной ординаторше, что не только лечила медикаментозно, но и поддерживала больных добрым словом.

— Мидори-сан, тебя бы клонировать! — подшучивал над девушкой коллега. — Что ни смена, так пациенты меня трясут, мол, а где Мидори-сан? А я ведь тоже неплох!

— Ха-ха! Когда я к ним захожу, они про тебя то же самое спрашивают, Тору-кун, — отвечала девушка.

— Что, правда?

Разговоры о вежливой ординаторше ходили по всем отделениям больницы, но, как бы ни опасалась Юми зависти, коллеги оставались дружелюбными, а больные ждали с ней встречи.

С недавних пор Юми начала применять свои способности и на пациентах больницы, именно поэтому лояльность тяжелобольных к Мидори возросла.

За последние два года работы в доме престарелых Юми довела свое мастерство манипуляции снами почти до идеала. Безнадежные больные находили утешение в приятных реалистичных видениях и снах, которые она создавала. Люди, подавленные болезнью, шли на поправку, обретая надежду.

Юми охотно общалась с пациентами и они рассказывали о своей жизни. Эти истории она использовала, чтобы воссоздать в их снах новую реальность, в которой у них все было хорошо. Реальность, в которой тяжелобольные чувствовали, что все еще живы и имеют выбор. Имеют надежду.

Никто не понимал, как это происходит, но по больнице пошли разговоры о том, что один из врачей умеет находить подход к любому больному и от одного разговора с ним все идут на поправку. Юми такое внимание было ни к чему. Она отшучивалась, а коллеги ссылались на то, что человеколюбие и внимательность Мидори творят чудеса.

Как ни сложно было совмещать учебу с работой в больнице, Юми продолжала усердно трудиться. Она также выходила вместо Мидори, когда у той были ночные смены, чтобы днем посещать занятия в университете и работать несколько часов в доме престарелых. К тому же ночью было проще всего проникать в сны пациентов. Все дни, свободные от учебы или работы, она тоже проводила в теле Мидори.

— Мидори-чан, сегодня я видел прекрасный сон, — задумчиво произнес мужчина, переживший пулевое ранение в живот.

— Я очень рада за вас! Вы и выглядите сегодня лучше. Как чувствуете себя, Мачида-сан?

— Я понял, что в этой жизни уже никогда не почувствую такой безмятежности и радости, как в том сне. Меня некому даже проведать…

— Не говорите так! Я ведь прихожу навестить вас, — взяв его за руку, с улыбкой сказала Юми. — Жизнь наладится, когда вы совсем поправитесь! А для этого нужно много отдыхать, соблюдать рекомендации доктора и верить в лучшее.

Раненый пациент безрадостно улыбнулся и закрыл глаза. Сердце студентки в теле ординаторши сжалось. Но она верила, что ему просто нужно время, чтобы прийти в себя.

Мачида Джуичи вызывал и у Юми, и у Мидори не просто жалость. Это было стремление поддержать его не только как пациента, но и как близкого человека. Возможно, его отстраненность и фатализм подталкивали девушек к излишней заботе. Мидори представляла отца, который на самом деле никогда не был таким уязвимым и доверчивым. Юми вспоминала своих стариков, что прятали боль за шутками и ворчанием. А еще — лису с огнестрельным ранением, которую не смогла выходить когда-то.

— А где господин Мачида из 54-й палаты? Его перевели?

— Он умер днем. Сестра подумала, что он спит и не стала беспокоить…

— Что? Но ведь прошлой ночью с ним все было в порядке… — в ужасе воскликнула Юми, и ее сердце бешено забилось, предчувствуя страшную весть.

— Мидори-сан, успокойся! Мужик страдал ПТСР, отказывался от работы с психологом и…

Юми, не дослушав, побежала в морг, чтобы узнать причину смерти пациента, идущего на поправку.

Одинокого мужчину с тяжелой психологической травмой нашли уже после обхода и перевязки. Затянув на шее трубку от капельницы, и привязав ее к спинке кровати, он умер от удушья прямо в постели. Посиневшее лицо было прикрыто одеялом, поэтому медсестра не сразу заметила, что что-то не так.

— Мидори-сан, он был твоим родственником? — с любопытством спросил патологоанатом, одной рукой принимая заключение из дрожащих рук ординаторши, а другой держа большую откушенную сливу.

— Нет-нет, просто пациент, — ответила Юми, пытаясь унять дрожь в голосе и в руках. — Он шел на поправку и такое…

Вот и побочный эффект сказочной терапии!

Девушка вышла из морга и, казалось, целую вечность брела по коридору на ватных ногах. Мимо пронеслись два санитара с каталкой. Кто-то справа окликнул ее и что-то спросил. Но она не услышала что. В ушах стоял раздражающий шум, будто где-то яростно кипел чайник. Голоса и звуки доносились, как издалека.

— Мамочка, что же я наделала? — в ужасе прошептала Юми и побежала, расталкивая встречных врачей и пациентов.

Она сбежала из отделения и укрылась в храме на территории больницы. В ушах звенело, а в горле стоял ком. Руки и ноги онемели. Юми никак не могла заставить себя мыслить здраво, сделать логичные выводы из случившегося и принять их. Неужели она только усугубила положение этого человека? Может, из-за нее он не мог адаптироваться в реальной жизни и преодолеть свой стресс? Может, он и психолога посещать не хотел, потому что эти сны давали ему надежду справиться самому? В итоге расстройство стало необратимым и довело его до самоубийства!

В тот день, оставив Мидори в больнице, она вернулась домой и долго сидела на скамейке во дворе, глядя в одну точку. Старая Анаяма не сразу решилась спросить, что случилось, но когда села рядом, девушка сползла на землю и, обняв колени старушки, разрыдалась.

— Бабушка-а-а! — раненным зверем завыла Юми и, сжавшись, стала будто еще меньше.

Ей хотелось с кем-то поделиться случившимся, но никто не знал, что она работает еще и в больнице. Госпожа Анаяма несколько раз видела, что Юми приходит домой утром, но думала, что та допоздна гуляет с Мидори и остается ночевать у нее же.

Старушка гладила Юми по растрепанным огненным волосам и молчала. Если кто-то из жильцов показывался на балконе, она строго смотрела на них и кивала в сторону — не ваше дело, нечего глазеть!

Когда слезы Юми иссякли, госпожа Анаяма проводила вымотанную девушку в квартиру и уложила в постель.

— О завтрашних делах будем думать завтра! — прошептала старушка и еще немного посидела рядом, поглаживая рыжую голову и тихонько напевая песню про новое утро.

Юми слышала напев сквозь сон, в котором она снова бежала на гору среди цветов и деревьев, в котором снова была счастлива, в котором рядом с ней была Хикари и не было нужды исследовать свою силу. Не было нужды нести ответственность за свои ошибки.

Посреди ночи Юми проснулась от плача лисы.

Сердце бешено колотилось, все тело прошиб холодный пот. Прислушавшись к звукам за открытым окном, она услышала только низкий гул Токио. Значит, приснилось! В последний раз она слышала плач лисы после смерти Хикари. Посмотрев на фото матери, она поежилась и встала с постели.

Опустошенная Юми вспомнила события вчерашнего дня и не смогла уснуть. Она приняла холодный душ и села за учебник по биохимии.

Чувство вины выбило Юми из колеи. Она перестала посещать Мидори и ходить в больницу. Вплотную занялась учебой и самокопанием. Отрицание и гнев перешли в торги между ее природной сущностью и представлением о том, каким должен быть человек.

Противоречия с самого детства окружали ее. Мать, которая боялась каждого шороха, каждой своей мысли, внушала дочери страх перед людьми и магией. Но когда ей исполнилось пять, они вдруг поселились среди стариков, которым Хикари доверила девочку. Позже она и вовсе без страха начала вовсю использовать свою силу и даже обращалась в лису. Где была та золотая середина между человеком и ёкаем, что сохранила бы равновесие?

Две недели саморефлексии погрузили Юми в непроглядную тьму из ненависти к себе. Все время, что была вне университета, она проводила закрывшись дома. Даже попросила неоплачиваемый отпуск в доме престарелых.

— Юми, открой, пожалуйста! Хватит хандрить, выходи, — обеспокоенно причитала госпожа Анаяма. — Ну хотя бы поесть спустись! Мы ведь переживаем.

— Спасибо, бабуль. Но мне нужно побыть одной, — рассеянно отвечала девушка.

— Ох, оставлю ужин на стуле за дверью!

Госпожа Анаяма беспокоилась за девушку, но и понимала, что ничем помочь не может. Юми нужно было время, чтобы снова осознать несправедливость этого мира. И смириться, как это было после поступления в университет.

— Что это с ней? С парнем рассталась? — спрашивал госпожу Анаяму пожилой сосед с первого этажа.

— А ты не суй свой нос, куда не следует! Ишь забеспокоился, старый сплетник!

— Да что ты сразу ругаться-то! Может, я переживаю! Девочка почти из дому не выходит. А раньше светилась, как солнышко. Встретишь ее утром — значит и день заладится. А теперь что?

— Она учится на врача и подрабатывает в доме престарелых на побегушках у таких вот старперов, как ты. Тяжело все успевать, вот и заперлась. Не вздумай к ней ходить, старый. Быстро с лестницы спущу! — разрывалась госпожа Анаяма под балконом, но Юми это не веселило, как обычно бывало.

Юми было стыдно перед старушкой, но она не могла заставить себя лишний раз выйти в мир, где подвергла опасности людей, о которых должна была заботиться. Что, если она не замечала не только состояние господина Мачиды? Состояние одной из старух в доме престарелых однажды тоже стало критическим, когда та увидела такой желанный сон. А сколько пациентов выписалось и ушло в неизвестность? Что, если самонадеянная кицунэ-полукровка сама попала в ловушку иллюзии, как и ее мать когда-то? В голове будто по кругу неслись одни и те же мысли, а фотография матери только усиливала чувство вины. Внутренняя борьба между человеком и кицунэ заставляла ее жестоко страдать.

Однако вскоре Юми поняла, что проблема не в выборе, а в навыках владения своими способностями. Быть человеком и врачом она училась дольше, чем быть кицунэ. Она с самого начала не дотягивала до ёкая, способного помочь кому-то вроде умершего мужчины с ПТСР. Однако совершенствовать свои способности можно только на практике. А это, как выяснилось, может стоить чьей-то жизни. Юми больше не хотелось помогать людям подобным образом. Ошибка совершена, но еще не поздно остановиться. Слишком велика цена…

— Мидори-сан, ты дома?

Вечером того же дня, когда Юми решила больше не проникать в сны пациентов, она отправилась к подруге. Больше двух недель, что она не посещала ординаторшу, они лишь созванивались. Та продолжала работать в больнице.

Мидори все еще было сложно приспособиться к коллективу и расписанию самостоятельно. После смены в больнице девушка возвращалась домой без сил и просто спала. Она списывала свое состояние на нервное истощение, полученное на прошлом месте работы. Понимая, что стресс довел ее до этого, Мидори мечтала уволиться и отсюда, чтобы начать новую жизнь.

Поделившись своими мыслями об увольнении с подругой, Мидори встретила неодобрение. Юми уговорила ее потерпеть, пока черная полоса не закончится.

— Ведь в другое место ты отнесешь все те же проблемы и получится лишь замкнутый круг!

Сама Юми к этому пришла не сразу. После трагедии ей тоже хотелось покинуть больницу, но она уже не могла отказаться от мечты, которая стала настолько ближе к реальности.

Голос Юми, как свежий ветер, ворвался в серую квартиру одинокой ординаторши с разбитым сердцем. На душе у Мидори сразу стало легко от вида конопатого носа и двух рыжих косичек. Она поняла, как сильно соскучилась по Юми.

— Ох, Мико-чан, давно не виделись! Проходи, — сонно, но с широкой улыбкой, пригласила Мидори и рассеянно добавила, озираясь по сторонам: — У меня тут не прибрано. Со смены вчера пришла и сразу вырубилась, прямо в форме. Подождешь? Я в душ.

— Да, конечно! Не переживай. Может, сходим поужинаем? Тебе не помешает развеяться. Да и мне тоже, — улыбаясь предложила Юми, пытаясь понять в каком состоянии пребывала подруга. — Учеба скоро доконает! Уф…

— Может, лучше закажем еды и фильм посмотрим? На диване поваляемся? Сил нет совсем…

— Хорошо! — отозвалась Юми, расценив это как хороший знак. — Тогда не торопись, можешь принять ванну, а я закажу что-нибудь вкусненькое.

— Ты прелесть, Юми! — весело сказала Мидори, послав подруге воздушный поцелуй, и скрылась за дверью ванной комнаты.

Юми все еще беспокоил настрой ординаторши уволиться из больницы. Несмотря на произошедшую недавно трагедию, она все же была полна решимости лечить людей, пусть и не применяя способность проникать в их сны.

Она заказала запеченную курочку и пиво с доставкой, торопливо прибралась в комнате и на кухне, выбрала фильм и уселась на диван в предвкушении хорошего вечера.

Мидори вышла из ванной. Прямо в полотенце и с влажными волосами она завалилась на диван, уложив голову на колени подруги.

— Как хорошо, Мико-чан, — прошептала девушка и сердце Юми пропустило удар. — Как хорошо, что у меня есть ты.

— Давай поднимайся! — заворчала Юми, перебирая сильно отросшие волосы подруги. — Голову надо высушить!

— Ой, высушишь? Фен вон там!

— Ла-а-адно!

Девушки поели, лениво перекидываясь незначительными фразами и жалобами на работу и учебу. Юми узнала, что пока она хандрила, в больнице ничего интересного не произошло.

— Ты знаешь, я вдруг поняла, что до недавнего времени будто жила не своей жизнью. Даже не вспомню, может, так всегда было? — расслабленно говорила Мидори, свесив голову с дивана и закинув ноги на его спинку. — Иногда казалось, что кто-то другой живет ее за меня. А я в основном стою в сторонке… Так бывает во сне — вроде бы со стороны наблюдаешь, но понимаешь, что делаешь все сама. У тебя такое бывает?

— Я обычно сны не запоминаю, увы, — ответила Юми, едва выдерживая взгляд подруги.

— Психолог сказал, что от пережитого стресса я живу на автомате, едва понимая, что происходит, — задумчиво продолжала Мидори, потирая переносицу, и уже веселее добавила, шлепнув подружку по бедру: — Но на работе меня хвалят!

— Потому что ты молодец, Мидори-сан! Скоро все наладится, — подбодрила Юми, едва сдерживая нервное напряжение и вздрагивая от каждого прикосновения.

— Надеюсь на это. Последние две недели меня будто немного отпустило, и я поняла, что до сих пор не приспособилась на новом месте, — озадаченно сказала Мидори. — Ощущение, что все вокруг знают меня, а я их — не особо! Они меня будто с кем-то путают…

— Хах, да тебе кажется! — нервно хихикнув, воскликнула Юми.

— А-а-а, я говорила что у меня аллергия на сою? — вскочив с дивана, и усевшись вплотную к Юми, спросила Мидори. — Так вот, интерны чуть ли не каждый день дразнили меня! Мол, опять жареный тофу приготовила на обед? Да я его лет двадцать уже не ела! К тому же готовлю, как панда левой ногой.

Юми насторожилась. Ведь отправляясь перекусить якобы домашней едой, она всегда уединялась и отключала сознание ординаторши, чтобы побыть собой и расслабиться. Затаив дыхание, она взволнованно спросила:

— Слушай, Мидори-сан, а что с тобой от сои происходит?

— Если случайно чуток перехвачу, то крапивница, а если много — разок анафилактический шок даже был, — беззаботно рассказывала подруга.

— Понятно, — пробубнила Юми, не припоминая таких симптомов. — А есть у тебя аллергия на что-то еще?

— Да вроде нет.

— И как ты без сои живешь? — жалостливо спросила Юми, унимая тревогу. — Обожаю тофу!

Юми порадовалась, что при ней Мидори ни разу не было плохо от сои, но решила больше так не рисковать чужим телом. Что, если симптомы аллергии проявятся уже после их разъединения, а Мидори и знать не будет от чего ей сделалось нехорошо?

Девушки всю ночь болтали о том, о сём, и даже забыли включить фильм.

— Мидори-сан, а у скольких пациентов ты уже потеряла за свою практику? — не сдержавшись, вдруг спросила Юми.

Подруга вздохнула и положила голову на плечо младшей. Трогая завитушку хвостика рыжей косы, она тихо заговорила:

— Четверых. Последнего — пару недель назад. Думала, что уже смирилась и привыкла, но в этот раз мне было так же плохо, как и в первый.

— А от чего он умер, — с дрожью в голосе спросила Юми, не глядя на подругу.

— Асфиксия. Он повесился на трубке капельницы, — печально ответила Мидори. — Я понимаю, что это не моя вина, не моя ошибка, но сердцу не прикажешь. Он был моим пациентом и он умер. Страх очередной смерти, страх ошибиться заставляет цепенеть, когда в отделение поступает тяжелый больной. Хочется снять с себя эту ответственность, передать ее тем, кто уже дал клятву…

Мидори тяжело вздохнула и поджала губы. Глаза ее были влажными, но ни слезинки с них не упало. Глядя на свои руки, она произнесла твердым голосом:

— Такова жизнь. И иногда это не наш выбор, не наша зона ответственности. Тебе тоже предстоит это испытать, Мико-чан. Знай, когда это случится, ты можешь расчитывать на мою поддержку.

Юми с трудом проглотила ком в горле. Она встала перед подругой на колени, взяла за руки, и наконец осмелилась заглянуть ей в глаза.

— Мидори-сан, в следующий раз рассказывай мне! — выпалила она. — Обо всем рассказывай!

— Спасибо, что ты у меня есть, детка. Вместе мы справимся с чем угодно! — ответила Мидори, улыбнувшись, и нежно погладила Юми по макушке.

Юми радовалась тому, что нашла такую подругу, но даже не подозревала о том, что раны Мидори гораздо глубже. Ее состояние было вызвано не только болезненным разрывом с мужчиной, но и ее работой, ее ответственностью.

Какой же она сама была эгоисткой! Даже не подумала о том, что Мидори тоже было нелегко пережить смерть пациента Мачиды. Юми приняла решение заботиться о подруге и впредь быть внимательнее. Больше поддержки, больше отдыха, больше честности!

Утром она отправилась в храм.

— Я позабочусь о ней, мам. Обещаю!

_____________________________

НПВС — нестероидные противовоспалительные препараты (нестероидные противовоспалительные средства/агенты) — группа лекарственных средств, обладающих обезболивающим, жаропонижающим и противовоспалительным эффектами, уменьшают боль, лихорадку и воспаление.

KL-6 или Кребс фон ден Лунген 6 — маркер интерстициальных заболеваний легких, в частности, пневмонитов. Он представляет собой муцинозный высокомолекулярный гликопротеин, который экспрессируется на пневмоцитах 2 типа.

Женщина в черном

Женщина в черном сидела в кресле у окна, словно скорбная монахиня, и беззвучно молилась, сжимая в бледных пальцах деревянные четки. Длинные черные волосы с проблесками седины были заплетены в косу, а черные впалые глаза на бледном лице равнодушно смотрели в пустоту. Черное трикотажное платье с высоким воротом висело на худых плечах, а пальцы маленьких ног нервно шевелились в розовых шлепанцах, будто в этом замершем теле только они и могли шевелиться.

Вот уже полгода она почти не выходит из больничной палаты. Слез совсем не осталось, как и желания разговаривать с живым мертвецом, который когда-то был ее сыном. Вначале ей было о чем говорить и за что просить прощения. Теперь же вместе со слезами иссякли и слова, и чувство вины…

Поначалу, сидя у больничной постели, женщина жестоко винила себя за то, что забросила сына после трагической смерти старшей дочери больше десяти лет назад. Муж и сын вернулись к своей прежней жизни, а она, не в силах выбраться из горя, ушла в себя — искать бога и утешение в воспоминаниях. Хуже матери не сыщешь! Если бы только вернуться в то время, она бы не потеряла ни минуты, не разрушила бы свою семью до самого основания! Не оставила бы сына-подростка без матери, в которой он нуждался больше, чем погибшая дочь. Теперь она потеряла и его…

Со временем и боль, и вина притупились, но не перестали быть мучительными. Ей все больше хотелось закончить эту бессмысленную игру в жизнь — освободить и его, и себя. Это уже не ее сын — пустая оболочка! Даже физиотерапия, с трудом поддерживающая его физическую форму, не в состоянии повлиять на мозг. Все исследования показывают, что активность мозга минимальна. Это значит, что клетки его неизбежно деградируют. Все, что теперь оставалось — это принять решение!

Они уже давно не были близки. А может и никогда. Семейство всегда крутилось вокруг старшей дочери, которая была их солнечным лучиком. Веселая, добрая и смелая девочка не боялась открывать свои чувства всему миру. Она заряжала своей радостью всех вокруг. Похожая на отца, она всегда была в движении. Сын же был будто ее тенью — послушный и спокойный мальчик, что никогда не доставлял хлопот. Он говорил, если спрашивали, улыбался, если улыбались ему, был вежлив с родными и учителями.

Было в детях то, чему они не могли научить друг друга. Она его — бежать и изучать этот мир, а он ее — замедлиться и понаблюдать. Они были такими разными!

Девочка обожала брата, несмотря на разницу в возрасте почти в семь лет. Возилась с младенцем, читала ему книги, укладывала спать, кормила. Говорить он начал поздно, в три года, да и то наверняка лишь потому что сестра без умолку что-то ему рассказывала. Готовила к школе его тоже сестра. Порой даже казалось, что это она его настоящая мать.

— Мам, твой сын опять меня игнорирует! — нередко раздавался крик девочки перед комнатой мальчика. — Эй, а ну выходи, мелкий засранец!

— Хана, отстань от брата. Он и сам может дойти до школы.

— Ему всего шесть, мам! Что если на него нападет собака или кто еще похуже? Слышала эту жуткую историю о внуке бабушки Гэндзи?

— Боже, это я должна так переживать, — вздыхала мать, легонько толкая дочь в спину. — Иди уже.

Когда он пошел в школу, сестра переживала больше, чем родители. К тому моменту она как раз перешла в среднюю школу и уже не могла присматривать за ним в младшей.

Женщина провела ладонью по черным волосам сына, отросшим за полгода. Накрутила на указательный палец седую прядь из челки. Эта белая метка стала ему вечным напоминанием о смерти сестры. Он был совсем юн, когда та погибла, но несколько суток в переживаниях оставили свой след. Пусть она и не помнила, чтобы сын плакал или грустил.

Девушку пять дней не могли найти в городке, пострадавшем от цунами, а когда обнаружили, было уже поздно — опознание стало возможным только за счет временной татуировки с воздушным змеем у нее на лопатке. Прямо перед поездкой на экскурсию, она разыграла родителей, сказав, что татуировка настоящая. Они даже повздорили. Лучше бы она была настоящей, тогда бы отец точно наказал ее домашним арестом и она осталась бы жива.

— Смерть наступила от кровоизлияния в мозг, — лениво сообщил патологоанатом. — Но перед этим почти все кости были сломаны или раздроблены.

Тело кремировали, даже не открывая гроб…

Когда сын попал в автокатастрофу, женщина мчалась в Токио почти обезумев от горя и страха, что не сможет попрощаться и с ним тоже. Пока ему делали операцию, она металась по приемному покою, не в силах собраться с мыслями. Сердце то разрывало грудную клетку, то в ужасе замирало. Многие годы служения в храме научили ее спокойно реагировать на все беды. Даже смерть родной матери не заставила ее рыдать и бросаться на стены с криками. Но как же страшно, когда дети один за другим уходят раньше родителей!

После срочной операции и нескольких дней в реанимации она увидела его на больничной койке — такого же, как и два месяца назад, когда он приезжал домой.

Последняя поездка была похожа на все предыдущие. С тех пор, как он поступил в университет и уехал жить в Токио, родители перестали жить вместе, и он встречался с ними по отдельности.

— Как ты, мам? — без видимого интереса спросил он.

Посмотрев на его недрогнувшее лицо, ей хотелось заплакать. Таким же это лицо было, когда ему сообщили о смерти сестры. С таким же лицом он фотографировался на выпускном.

Они молча посидели на диване и, попрощавшись, он сел в свою машину и уехал. Что было при встрече с отцом она не знала. Наверное, как всегда, обсуждали музыкальную карьеру парня…

Материнское сердце рвалось на части, глядя как он садится в подаренную отцом гоночную машину, но она не могла вымолвить и слова. Казалось, что двум смертям не бывать… Дождливым вечером, ровно на День труда, он столкнулся с грузовиком и вылетел в кювет. От врачей она узнала, что во время срочной операции он впал в кому.

Она смотрела на него, лежавшего на белой постели. Болезненный вид ему придавали лишь лиловые круги под глазами — свидетельство травмы головы. Он будто спал после бессонной ночи.

— Парень он крепкий! Есть все шансы на восстановление, — констатировал доктор, позволяя матери надеяться на лучшее.

Однако вот уже полгода пролетели. С его головы сняли повязку, шрамы затянулись, а кости срослись. Похудевший и бледный, но все такой же красивый, он будто по-прежнему спал и всем своим видом поддерживал мучительную надежду.

Когда женщина увидела свою дочь на столе в морге, у нее не было сомнений в том, что это конец. Но вид сына будто смещал рассудок — она не могла поверить в то, что его больше нет. Ведь вот он, живой-здоровый, спит…

— Как же больно видеть такого молодого и таким беспомощным. Ай-ай-ай! Когда видишь лежачих стариков, их не так жалко…

— Не нужно жалеть моего сына, — холодно перебила женщина в черном, даже не удостоив дерзкую уборщицу взглядом.

— И-извините, госпожа, — опустив глаза, пробормотала дежурная.

— Слышит он нас вообще? — уставшим голосом проговорила женщина в черном, и плечи ее поникли еще больше.

— Конечно, слышит! — встрепенулась уборщица. — Разве вы не знали, что нужно больше разговаривать с тем, кто в коме? Чтобы его душа не потеряла дорогу в наш мир!

— Врачи предлагают отключить его, — скривив лицо, будто вот-вот разрыдается, сказала мать пациента. — Но я…

Не позволив ей договорить, дежурная вдруг подскочила и, наклонившись, схватила ошарашенную женщину в черном за локоть. Озираясь на дверь, санитарка вполголоса заговорила:

— По отделению ходят слухи, что один из докторов умеет облегчать больным смерть. И были случаи, когда тяжелобольные люди шли на поправку, потому что он просто поговорил с ними или посидел рядом ночью. М?

— Вы знаете, как зовут этого врача? — так же вполголоса спросила женщина в черном, положив поверх теплой пухлой руки свою тонкую холодную ладонь.

В угольных глазах сверкнули искорки надежды, а сердце затрепетало. А вдруг…?

— Я всего лишь санитарка, с докторами не вожусь, — вдруг почти надменно проговорила дежурная, убрав руку, но все же непринужденно добавила: — Как-будто бы Кинагава или что-то в этом роде. Кажется, он из Окинавы.

Шумная санитарка повздыхала еще немного и ушла, гремя ведром на колесиках.

Женщина в черном встала и подошла к сыну. Молодой и такой красивый! Белокожий, как мать, с ее же бездонными глазами. Откроются ли они снова? Увидят ли еще мир живых?

Шаркая тапочками, она медленно отошла к окну. За стеклом огромный город жил своей жизнью, никак не ощущая ее утрату. Безжалостный зверь, поглотивший ее сына…

_____________________________

Фамилия Кинагава (喜納川, Kinagawa) в японских источниках не встречается. Однако Кина (喜納, Kina) — реальная распространенная фамилия на Окинаве. Уборщица, услышав о докторе Китагаве, по ошибке исказила фамилию, приняв за созвучную окинавскую. Это произошло из-за заметного окинавского акцента Мидори, о котором коллеги нередко говорили.

Цуна́ми (яп. 津波, tsunami, где 津 — «бухта, залив», 波 — «волна») — сейсмические волны в поверхностных водах Земли, порождаемые земле- и моретрясениями (сливные землетрясения). Природное явление, представляющее собой морские волны, возникающие главным образом в результате сдвига вверх или вниз протяженных участков морского дна при подводных и прибрежных землетрясениях. Естественным сигналом предупреждения о возможности цунами является землетрясение. Перед началом цунами, как правило, вода отступает далеко от берега, обнажая морское дно на сотни метров и даже несколько километров.

Великое восточно-японское землетрясение (яп. 東日本大震災, Higasi Nihon daisinsai) — землетрясение магнитудой, по текущим оценкам, от 9,0 до 9,1, произошедшее 11 марта 2011 года. Это сильнейшее землетрясение в известной истории Японии и седьмое по силе за всю историю сейсмических наблюдений в мире. Землетрясение вызвало цунами, которое произвело массовые разрушения на северных островах японского архипелага. Окончательное число погибших в результате землетрясения в Японии составляет 19 747 человек, 2556 человек остались числиться пропавшими без вести, 6242 человека были ранены. Тысячи спасшихся находились в местах, отрезанных от связи с миром. Спасены были более 25 000 человек.

Встреча с прошлым

— Ба, эта малявка опять у нас в саду!

— Я разрешила Юми приходить, когда ей захочется. Пока ты в городе, она присматривает за мной, — вкрадчиво объясняла старушка внуку-подростку. — Не вредничай!

— Она мне не нравится. Странная, — голос мальчика казался безразличным, но слова, что он произносил, не могли не вызвать тревоги у подслушавшей их девочки.

— Ох, кто бы мог подумать, что мой внук вырастет таким грубияном!

— У нее коленки разбитые, как у хулигана!

— Да-а-а? — вкрадчиво тянула старушка. — Что еще ты заметил странного?

— Ну… Еще странно, что ее мама такая красивая и вежливая, а она дикарка какая-то!

— Хати, у Юми нет друзей, потому что в нашей деревне нет других детей. Но ты мог бы подружиться с ней и узнать получше. Она очень образованная и добрая девочка!

— Еще чего, — буркнул мальчик.

— Может, на самом деле она тебе нравится?

— Что? Не-е-ет! — в ужасе распахнув глаза, повысил голос Хати. — Да кому такая понравится! Рыжая, конопатая, грязная растрёпа. И глаза у нее страшные — круглые, как плошки!

Юми открыла глаза и уставилась в потолок. Казалось, этот сон парализовал ее.

— Глаза у нее страшные — круглые, как плошки! — эхом звучали в голове слова мальчишки.

Луна заливала комнату холодным светом. Ветерок раздувал белые занавески, опуская на все вокруг тени от вышитых на них стрекоз, и словно оживляя призраков прошлого.

Девушка наконец глубоко вдохнула ночной воздух и села на постели, пытаясь удержать обрывки сна в голове. Но сон вместе с воспоминанием из детства ускользал, оставляя тревожное чувство в груди. Она вспомнила, как впервые задалась вопросами своего происхождения. Ей было всего семь лет.

Юми переваривала подслушанное в чужом саду еще несколько дней. Хикари видела, что дочь чем-то подавлена, но как всегда ждала, пока та сама придет к ней.

— Мам, ну почему я не такая красивая, как ты? — вдруг законючила девочка за завтраком.

— Юми, что на тебя нашло? — растерявшись, спросила Хикари.

— Я совсем на тебя не похожа, — вздохнула Юми, ковыряясь палочками в миске с натто.

— Милая моя, да я таких красивых девочек, как ты, за свою жизнь встречала примерно никогда! — воскликнула женщина. — И дочки не всегда похожи на своих мам…

— Но ты такая высокая и волосы у тебя черные. А я… — перебивая мать, запнулась девочка, и, сдерживая слезы, продолжила: — А я рыжая и конопатая. И глаза круглые! Кому вообще такая может понравиться?

— Юмико! — строго воскликнула мать. — Ты очень красивая. Вот, смотри в зеркало. Ты такая яркая, прямо как солнышко. Мягкие густые волосы, аккуратные ушки, ровные зубки. А о таких больших глазах мечтает вся Япония!

— Да конечно, — буркнула Юми.

— Ты знала, что многие японки делают специальную операцию, чтобы их глаза казались больше? — интригующе понижая голос, сказала Хикари, будто рассказывала какой-то большой секрет. — А еще некоторые красят волосы и рисуют веснушки, чтобы быть милее!

— Пра-а-авда? — протянула Юми, открыв от удивления рот.

— Конечно! Тебе очень повезло.

— Но все же я не понимаю, как у вас с отцом родилась такая рыжая дочь? — задумчиво глядя в потолок, спросила девочка, и с недоумением добавила: — Я как альбинос, что ли? Мутант?

— А-ха-хах! Ладно, я открою тебе секрет. Твой папа был таким же рыжим!

— Серьезно? — воскликнула Юми, уронив палочки под стол. — Ох, ну почему единственная фотография с ним была черно-белой? Да и ту я сожгла! Мне казалось, что у него были темные волосы…

— Так, а теперь скажи с чего ты вообще решила, что можешь кому-то не понравиться?

— Да так… — замялась девочка. — Ну, просто… ты всем нравишься, а я на тебя совсем не похожа. Вот и все!

— Послушай, многие люди судят о нас по внешности. Но не обязательно нравиться всем. Главное нравиться себе!

Мнение матери всегда было для Юми превыше всего. Девочка решила для себя, что мальчишка просто не разглядел ее как следует, потому что она вечно пряталась. Но с тех самых пор она начала уделять больше внимания своему внешнему виду — чаще смотрелась в зеркало, заплетала волосы в две косички и старалась быть опрятной. И все так же хотела быть похожей на мать-японку, но виду не подавала, чтобы не расстроить Хикари.

Позже, поступив в ямакитскую школу, она узнала, что дети от смешанных браков называются «хафу», и что быть чистокровным японцем гораздо удобнее. Университетская жизнь это только подтвердила. Правда теперь у Юми была подруга, которая, как и мать, восхищалась ее необычной внешностью.

— Мико-чан, ты знала, что в Европе проводят целые фестивали рыжих? — заплетая волосы Юми, мечтательно приговаривала Мидори. — Вот бы поехать и увидеть тысячи похожих на тебя людей!

— Тоже мне радость, — бурчала Юми в ответ.

— А знаешь, что лишь у одного процента рыжих людей глаза голубые? А у тебя какой цвет глаз? Ни разу тебя без линз не видела. Только не говори, что голубой! — восторженно верещала подруга.

Юми было не по себе от вопросов о линзах. Что, если Мидори попросит их снять? Но подруга не нарушала этих границ. Только хватала, обнимала и щипала хорошенькую хафу, приговаривая что-то о любви к нестандартной внешности.

В университете начались каникулы и можно было целиком посвятить себя работе. В больнице Юми работала два раза в неделю, когда у Мидори выпадали ночные смены, а в остальные дни подрабатывала в доме престарелых.

Время от времени студентка встречалась с подругой, чтобы послушать рассказы об утомительной любимой работе и самочувствии Мидори. Несмотря на загруженность на двух работах, Юми радовалась тому, что могла быть полезной и подруге, и пациентам.

Каков парадокс, думала Юми, — в поп-культуре кицунэ в основном отрицательный персонаж, который вытягивает жизненные силы из людей. А здесь получается наоборот — она лечит их и помогает стать чуточку счастливее, поддерживая в разговорах. Даже без магии она полезна. Человеческая жизнь — удивительная штука!

Юми не хотелось сидеть в четырех стенах и она решила сегодня отработать дневную смену за Мидори.

— Доброе утро! Кён, на твоем месте, я бы не давала госпоже Рю метотрексат. У нее аллергия.

Юми только заступила на смену и не смогла сдержаться, чтобы не поучить коллегу. Парень был на год младше Мидори, но общались они как старые знакомые. Иногда третьекурсница позволяла себе даже подшутить над ним, и отвечала на его шутки. Она чувствовала себя так легко, прикрываясь телом Мидори.

— Спасибо, блин! Сама бы поработала двадцать часов подряд, — заныл ординатор, скорчив недовольную гримасу, и растекся по стойке регистрации.

— Ну, ведь это не я хотела стать доктором, а-ха-ха!

— Ох, опять ты начинаешь! Почему всем говоришь, что ты не доктор, а всего лишь ординатор?

— Так ведь это правда! — отвечала с улыбкой девушка. — Да и кто знает, сколько времени еще займет аккредитация. Может, я и вовсе ординатором останусь навсегда!

— Раздражаешь, блин, — буркнул Кён на выдохе, закатывая глаза.

— Иди проспись! Давай я возьму твоего следующего пациента, — предложила Юми. — Все равно твоя смена скоро закончится.

— Забирай. Ты лучшая, Китагава! Пока!

Ординатора как ветром сдуло.

Привычку напоминать о том, что она всего лишь ординатор, Юми переняла у Мидори. Из-за проблем на прошлом месте та сомневалась, что сможет стать доктором в ближайшее время. Но так было даже спокойнее — меньше ответственности, меньше стресса.

День начался как обычно. В спешке ознакомившись с записями, Юми несколько раз вдохнула и выдохнула, и отправилась работать.

Она шла к пациенту, когда ее окликнула медсестра со стойки регистрации. Обернувшись, Юми увидела, что навстречу ей быстрым шагом направлялась жуткого вида женщина. Ее одежда, волосы и глаза были черными, кожа очень бледной, а движения резкими. Худое лицо с резкими тенями не выражало ничего и это пугало. Приблизившись и шепотом прочитав имя на бейдже, женщина вдруг обмякла и со скорбным лицом опустилась на колени.

Вцепившись в ее халат своими бледными холодными руками, начала сдавленно рыдать.

Юми перепугалась еще больше, не понимая, что происходит. Ей хотелось оттолкнуть эту сумасшедшую и сбежать. Взяв себя в руки, она наклонилась и встряхнула страдалицу за плечи, что сразу возымело эффект — та застыла со слезами на глазах и со вздохом опустила голову.

— Я… я нашла вас, доктор Китагава.

— Ну, вообще-то, я только ординатор. Можете звать меня просто Мидори. Что у вас приключилось? Давайте присядем вот сюда, поднимайтесь, — Юми помогла женщине встать и усадила ее на сиденье. — Вот так, хорошо.

— Мой сын… Вы не могли бы помочь ему? Он… Его… Я не знаю, что мне делать! — голос женщины срывался, а руки нервно сжимали подлокотник, будто пытаясь удержаться за реальность.

— Ну же, не плачьте! Я совсем не понимаю вас. Ваш сын лежит в нашей больнице? — вкрадчиво спросила Юми, заглядывая в глаза несчастной.

— Он уже полгода здесь. Врачи обещали, что он очнется, но прошло уже полгода… О, мой мальчик! И я… Я не могу принять это решение сама! — словно в истерическом трансе воскликнула женщина, но вдруг умоляюще заныла: — Пожалуйста, помогите облегчить его мучения!

— Я всего лишь ординатор. К тому же неврология — не моя специальность…

— Вы прекрасно знаете о чем я! — голос женщины вдруг стал резким и холодным. — Мне рассказали, что вы обладаете способностью облегчать смерть и даже исцелять!

Юми всегда старалась быть мягкой, учитывая место, где работает. И пациенты, и их родные испытывали сильнейший стресс, и поэтому часто вели себя не совсем адекватно. Такая смена настроения нередкое дело в стенах больницы. Нужно разрядить обстановку и поскорее отделаться от этой пугающей женщины!

— Ну что вы, если бы я обладала такими способностями, то работала бы не в больнице, а в каком-нибудь храме…

— Не смейтесь над горем матери, — перебила женщина металлическим голосом и схватила девушку за предплечье двумя руками. — Просто пойдемте со мной!

— У меня много работы, но вы… вы можете сказать мне номер палаты и я загляну к вашему сыну позже. Если это успокоит вас, госпожа, — натянуто улыбаясь, проговорила Юми, и поспешно добавила: — А сейчас мне нужно спешить к пациенту. До свидания!

Она еле вырвалась из холодных цепких пальцев женщины и отправилась к стойке регистрации.

Женщина проводила ее хмурым взглядом, поднялась с кресла и быстрым нервным шагом пошла туда, откуда пришла.

В больнице, где смерть — привычный спутник, надежда превращается в золото! Как ни старалась Юми скрывать свои способности, люди все равно очень наблюдательны и кое-что заметили. Хорошо, что они еще не строят предположений о природе ее дара. Это какое-то безумие — в стенах больницы ходят слухи о целителе!

— Юкари-сан, ты зачем натравила на меня эту… сумасшедшую? — обратилась Юми к медсестре, потирая запястье и оглядываясь на вход в отделение неврологии.

— Прости, Мидори-сан! Она спросила, где можно найти доктора с окинавской фамилией. Я без задней мысли и окликнула тебя, — медсестра примирительно и жалко заулыбалась. — Я не нарочно, правда!

— Я даже не доктор, ну, в самом-то деле, — устало ответила Юми. — И фамилия у меня вовсе не окинавская. Ты знакома с ее историей?

— Удивлена, что ты нет! — воодушевленно воскликнула медсестра, пропустив мимо ушей замечание о фамилии, и понизив голос, продолжила уже интригующим тоном, иногда переходя на громкий шепот: — Это мать того коматозника из 156-й!

— Коматозника? — переспросила Юми, нахмурившись.

— Да, он уже полгода в коме и идут разговоры об его отключении. Вот бедняжка! Говорят, его мать с первого дня была не в себе, но теперь все еще хуже. Она то рыдает, как одержимая, то целыми днями сидит истуканом у его койки. Я не ожидала, что она устроит тебе истерику. Прости-и-и, Мидори-сан!

— Ничего. Откуда тебе было знать. Ладно, я пойду, пациент ждет.

— Заглянешь посмотреть на этого парня? — хищно улыбнувшись, подмигнула медсестра. — Говорят, он похож на спящего принца!

— Мне, по-твоему, заняться больше нечем, кроме как глазеть на парней в коме? — серьезно спросила Юми.

— Фи! Ну, как хочешь, а я как-нибудь увяжусь за доктором Гото. Два красавчика в одной палате. Кья!

— Займись уже делом, Юкари-сан, — отрезала Юми и строго посмотрела на воодушевленную медсестру.

— Злюка-Китагава. Бе-е-е! — подразнила медсестра, высунув язык и комично оттянув указательным пальцем правое нижнее веко.

Юми только вздохнула.

Ямада Юкари была одинокой тридцатипятилетней медсестрой с довольно узким кругозором. Юми поражалась тому, что взрослая женщина была такой несерьезной. Все ее разговоры сводились к сплетням и красавчикам. А еще она шипперила молодых врачей и пациентов. Не раз это ставило в неловкое положение персонал больницы. Юми оставалось только радоваться тому, что любовные сплетни обходили ее стороной, так как ни Мидори, ни она сама не сближались ни с кем и говорили с коллегами только о работе.

Вечером следующего дня подруги пошли ужинать в раменную и Мидори рассказала Юми об обезумевшей мамаше коматозника.

— Я думала, что синяк на руке останется! — возмущалась ординаторша. — Она реально была похожа на Ямаубу!

Каждый раз, когда Мидори делилась историями с работы, студентку одолевал стыд, будто она подглядывала за подругой. Но Юми снова стало не по себе от воспоминания о пугающей женщине в черном. Она понадеялась больше ее не встретить.

На следующий день после их встречи Мидори позвонила Юми и рассказала, что сходила навестить коматозника, и он действительно оказался спящим красавчиком.

— Прости, но мне было неловко делать с ним селфи, а-ха-ха!

— Ты с ума сошла! Откуда вообще такие мысли? — Юми была в ужасе от поведения подруги и жалела, что первой не помчалась в палату к тому парню.

— А еще мне рассказали, что к нему ходят его не менее привлекательные друзья! — не унималась игривая ординаторша.

— Мидори-сан, о чем ты только на работе думаешь! — Юми была поражена такой несерьезностью, хоть и была уже знакома с этой стороной подруги.

— Да брось, мы две одинокие красивые девчули. Порадуй бабулю Анаяму!

— Ну все! Мне нужно работать. Увидимся, — отрезала Юми.

— Какая же ты бука, Мико-чан! Люблю тебя! Пока-пока!

Всю ночь Юми не сомкнула глаз, размышляя над ситуацией несчастной женщины в черном. Она еще ни разу не сталкивалась с комой, но знала, что полгода в вегетативном состоянии — слишком много для хрупкого человеческого мозга. Конечно, были в медицине случаи чудесного исцеления и возвращения к прежней жизни, но это было скорее ошибкой выжившего.

Даже если бы она продолжила использовать свою силу, в сознании коматозника ей уже точно делать нечего!

_____________________________

Шипперить – представлять, что выдуманные персонажи или реальные люди находятся в романтических отношениях, хотя на самом деле это не так. Глагол образован от слова «ship», которое в разговорной речи часто используется для обозначения отношений. Например, relationship – взаимоотношения, связь.

Ошибка выжившего — это распространенное когнитивное искажение, из-за которого люди обращают внимание исключительно на успешный опыт и не принимают в расчет неудачи. Это приводит к неверным прогнозам и ошибочным решениям.

Последний шанс

Через три дня, отправившись вместо Мидори на ночную смену в больнице, Юми поймала себя на том, что ищет свободную минутку, чтобы сходить к парню из 156-й палаты. Ее разбирало любопытство. Лишь к утру она исчерпала отговорки и пошла в отделение неврологии.

Гото-сан — глава неврологического отделения — удивился ее появлению и просьбе повидать пациента в коме, но проводил.

Это была просторная палата на одного человека. С диваном, шкафом и санузлом. Напротив изножья кровати стоял серый диван, а на нем лежали две черные подушечки и красный плед с белыми оленями. На стене над диваном висел метровый канбан с фотографиями. На подоконнике стояли цветы в горшках, что сначала показалось Юми странным, ведь дарить больному цветок в горшке — все равно, что желать долгой болезни. Но, вспомнив, что пациент уже полгода не приходит в себя, она поняла, что это скорее декор для его родных, которые днюют и ночуют здесь. Не хватало только уютных штор вместо жалюзи, чтобы принять больничную палату за обычную спальню.

— Обычно у его постели дежурит мать, но на ночь иногда уходит. У нее сестра неподалеку живет. Парень уже полгода без изменений. Кажется, это конец, — поморщившись, сказал доктор Гото и с сочувствием добавил: — Китагава, слышал, ты уже сталкивалась с его матерью?

— Да, она устроила мне истерику прямо в холле, — ответила Юми, поежившись от воспоминаний о той встрече. — Ж-жуткая!

— Лет десять назад она потеряла старшую дочь и с тех пор немного не в себе. Бедная женщина! — объяснил доктор и будто бы невзначай спросил: — Чем тебе стал интересен этот случай?

— Сама не знаю. Ни разу не видела человека в коме. Можно я почитаю его медкарту?

— Конечно! Я тогда пойду, нужно отчет написать, пока есть свободное время, — вдруг заспешил врач и у самой двери спохватился: — А ты все таки подумай над моим предложением о переводе в неврологию. Такие бойцы мне нужны!

Юми еще немного постояла у кровати, не зная за что зацепиться взглядом. Нужно начать с диагноза и прогноза!

Занимавшийся рассвет давал достаточно света, чтобы прочитать медкарту. Юми сняла ее с изножья кровати и присела на краешек дивана. Она поймала себя на мысли, что двигалась медленно и тихо, будто в палате находился чутко спящий человек.

Девушка еще раз посмотрела на неподвижное тело на кровати и по ее спине пробежал холодок. Спит ли он вообще?

«Прогноз: В связи с тяжелой травмой головы и длительным нахождением в коматозном состоянии, вероятность возвращения к полноценной жизни крайне мала…»

Юми тяжело вздохнула, представив, как на это отреагировала мать коматозника. Если она с таким отчаянием хваталась за последнюю надежду, то наверняка была в шоке, услышав вердикт врачей впервые.

Как попасть в сон человека, мозг которого, скорее всего, уже недостаточно функционирует для того, чтобы видеть сны? Стоит попробовать, но надежды явно маловато!

Юми повесила медкарту на место и подошла к изголовью кровати. На подушке она увидела бледное худое лицо в кислородной маске. Черные волосы были зачесаны назад. Длинные бледные руки с тонкими пальцами лежали поверх одеяла. Интересно, как он выглядит? Мидори говорила он красивый, но за маской не разглядеть. Стоп, она что, снимала с него маску…? Вот же несносная девица!

Точно, фотографии на стене! Юми подошла к пробковому канбану. Должно быть, это он — на каждой карточке присутствовал парень с серьезным лицом. Почти на всех фотографиях он с разными людьми — видимо, друзей у него было много. Вот он с тремя симпатичными девушками в школьной форме. Вот фото на фоне фейерверков — лиц почти не разглядеть, но все в разноцветных юкатах. Скорее всего, это его семья. А вот в этой улыбающейся женщине рядом с учеником младшей школы сложно узнать его мрачную мать. Видимо, фото сделано еще до смерти старшей дочери. А вот он задумчиво перебирает струны гитары, сидя на скамейке в парке. А здесь в школьной форме у микрофона с гитарой. Тут с двумя парнями в одинаковых футболках. Он музыкант! А эти ребята из его группы? На черных футболках белым шрифтом с золотыми прожилками написано «Кинцуги».

Интересно, какую музыку они играли? Стоит поискать в интернете.

Юми стала жутко занятой и совсем забросила свой сямисэн, на который полгода копила деньги. Но музыку слушать любила. Даже несколько раз была на концертах местных групп вместе с Мидори. Ей нравилась атмосфера шумной толпы, где всем было плевать на то, как ты выглядишь и как танцуешь — это позволяло расслабиться и не чувствовать себя аутсайдером. Судя по всему, эти ребята умели зажечь толпу и имели кучу фанатов. Наверняка и соцсети вели.

Юми оглянулась на пациента и еще раз посмотрела на фото посередине коллажа. Черные волосы, темные глаза, ироничная улыбка, немного хмурый взгляд. Действительно красавчик! Вот детская фотография с гитарой. Юми невольно улыбнулась охватившей ее ностальгии по детству. Ее взгляд скользнул по корпусу гитары на фото и вдруг остановился.

Наклейка. Что-то в ее форме и цветах показалось знакомым. Внутри у Юми что-то порвалось, словно струна сямисэна, натянутая до предела. В груди разлилась ледяная тоска.

Не может быть…

Ноги внезапно стали ватными, а в ушах зашумело. Она обернулась и, не отрывая взгляда от бледного лица в маске, рухнула на диван.

Этого не может быть!

Юми резко поднялась, сорвала с доски детское фото с гитарой и застыла, всматриваясь в рисунок наклейки. Ее пальцы слегка дрожали, пока она пыталась осмыслить происходящее.

Неужели это возможно?

Юми вновь посмотрела на пациента и вернулась взглядом к фотографии в своей руке. Сердце бешено колотилось, затылок взмок, а руки похолодели. Это была наклейка с Чеби в ящике апельсинов.

В детстве она увидела эту наклейку на гитаре соседского мальчика и позже поинтересовалась у бабушки Акиты, что это за сказочное животное с большими ушами…

Бабушка Акита!

Юми схватила медкарту и прочитала имя на ней: Акита Хатори. Сердце пропустило удар и подскочило к самому горлу, вызывая удушающую тошноту.

Впервые они встретились, когда ей было всего пять, а ему уже девять. Мальчик, приезжая в деревню к бабушке, мало чем интересовался, кроме гитары и телевизора. Он почти не показывался на улице. Юми же была еще совсем малышкой, чтобы самостоятельно отходить далеко от дома.

Однажды вечером по приглашению бабушки Акиты они с матерью пришли в гости. Юми было страшно и непривычно в чужом доме — она только-только привыкла к жилищу, где они недавно поселились. Но вскоре любопытство и заряд энергии от конфет взяли верх над осторожностью.

Пока мать беседовала со старушкой, она пробралась в гостиную и, спряталась за подлокотником дивана. Мальчик сидел перед телевизором и не обращал внимания на гостей. Он увлеченно смотрел мультфильм и что-то жевал. Челка лезла ему в глаза, и мальчик то и дело смахивал ее в сторону. Переключившись с него на звуки в телевизоре, Юми сама не заметила, как оказалась на диване.

— Ба-а-а, а это еще кто? — мальчик брезгливо посмотрел на незваную гостью, потом в сторону гостиной, где бабушка беседовала с местной врачихой, и отодвинулся. — Не слышит, старая. Ты кто такая?

— Я Татибана Юмико, дочь Мори Хикари, мне пять лет! — воодушевленно выпалила Юми заученную информацию о себе.

— И что ты здесь забыла… чья-то там дочь? — с подозрением покосился мальчик, перестав жевать что-то из яркого пакетика с нарисованным медведем.

— Моя мама доктор, — ответила девочка, широко улыбаясь беззубым ртом.

— А, она и тебя прихватила. Такую малявку нельзя одну дома оставлять.

— Я вовсе не малявка! — Юми с вызовом посмотрела на грубого мальчишку и добавила: — Я умею читать и писать, как взрослая!

— Да чего ты врешь-то? Сколько там тебе, три? — спросил мальчик, иронично приподняв брови.

— Не-е-ет, я же сказала, мне уже пять!

Юми уже готова была расплакаться от обиды, но лицо мальчика из брезгливого снова стало равнодушным и красивым.

— Да похер! Мелкая все равно, — сказал он и отвернулся к телевизору.

— По… похер? — неуверенно спросила Юми, с интересом наклонив голову.

— Тс-с! Мелким нельзя так выражаться! — процедил сквозь зубы грубиян.

Мальчишка явно смутился, оглядываясь на гостинную, и новое выражение его лица понравилось девочке.

— Похер, похер, по-о-о-охер! — начала весело выкрикивать Юми.

— Эй, заткнись уже! — в ужасе прошептал мальчик.

Большие глаза Юми распахнулись от восторга и встретились с черными глазами мальчика.

— Ты такой красивый! — вдруг вырвалось у Юми.

— Че… чего-о-о? — протянул растерявшийся грубиян.

Юми все это время продвигалась все ближе к нему и вдруг бесцеремонно потрепала его по макушке. Мальчик сначала замер, потом вскочил с дивана, хлопая глазами на рыжую нарушительницу спокойствия, и умчался на второй этаж.

Юми стало грустно, но за ним она не последовала. Потому что разгуливать по чужому дому без спросу неприлично! Она вернулась за стол.

— Юмико, ты уже познакомилась с Хати?

— Он убежал, — разочарованно ответила девочка, взбираясь на стул.

— Не обращай внимания. Он сейчас в таком невыносимом возрасте — ничего, кроме гитары, и знать не хочет!

— Он сердитый, но все равно красивый, — задумчиво наморщив лоб, констатировала Юми.

— Ах, Хикари, ну что за милая девочка! А разговаривает как хорошо, — умилялась бабушка Акита. — Сразу видно, что дочь образованной женщины!

В следующий раз Юми уже не показывалась мальчику на глаза, чтобы не спугнуть его и полюбоваться вдоволь. Убегая ненадолго из дома, она пряталась и наблюдала. Девочка часами могла во все глаза смотреть на него из клумбы с гортензиями, пока он играл на гитаре под деревом в саду. Эти звуки в сочетании с умиротворенным лицом грубияна будто гипнотизировали ее.

Мальчик приезжал только на каникулах и проводил на улице не так уж много времени — гулять здесь было не с кем.

Юми все детство мечтала подружиться с ним. Для нее он был, как герой любимой книги — идеальным и недосягаемым. Она грезила о том, как поведет его смотреть лес и речку, или ее комнату. Но мать учила не доверять никому и держаться подальше от людей.

Со временем запреты Хикари ослабли, но девочка уже не спешила сближаться с кем-то еще. У нее была мать и двое самых близких стариков, которые никогда не отталкивали ее.

Юми было десять, когда бабушка Акита умерла и ее внук перестал приезжать. Через четыре года она встретила его на деревенской дороге. Она уже знала от Камо, что его сын поступил в университет и собирался переехать в Токио. Видимо, так и вышло.

Рассматривая желтый медиатор-кольцо и выцветший зеленый пластырь, Юми всегда помнила о нем. Продолжала мечтать о том дне, когда они снова встретятся, и она снова попробует подружиться с ним.

Юми стояла у кровати и не решалась проникнуть в сознание Хатори. Она боялась, что его спящий образ померкнет и лишит ее надежды, если его сознание уже угасло. Но что, если она теряет время в этих сомнениях?

Сердце требовало вмешаться, а разум опирался на диагноз и прогнозы врачей. Ей нужно было подумать. Хотя бы несколько дней!

Теперь каждую смену ноги сами несли Юми в палату 156. Если в палате никого не было, она подолгу сидела у его постели и размышляла о потертом временем прошлом и болезненном настоящем.

После долгого дежурства в больнице, Юми чувствовала себя истощенной, но не могла оторвать взгляд от Хатори. Теперь каждую смену ноги сами несли Юми в палату 156. Если в палате никого не было, она подолгу сидела у его постели и размышляла.

Выйдя из палаты, она отправилась в ординаторскую.

— Мидори-чан! Спящий принц все еще спит?

— Ха-ха! У тебя работы что ли нет, Кён?

— Может, уже поцелуешь его? Вдруг сработает! — вытягивая губы трубочкой, сладко запел ординатор.

— Может, уже заткнешься? — устало ответила Юми.

В ординаторской повисла пауза и все уставились на нее.

За все время работы в отделении, Мидори ни разу не позволила себе быть грубой даже с младшими коллегами. Юми стало неловко.

Ординаторы и интерны переглянулись и с сочувствием посмотрели на Кёна, ожидая ответной реакции. Он только хлопал глазами, слегка втянув голову в плечи. Юми вздохнула и примирительно улыбнулась парню. Ординатор нервно рассмеялся и поспешно вышел.

Неловкость никуда не делась и девушка последовала за ним. Посмотрев по сторонам, она нахмурилась. Кёна уже не было в коридоре. Хорошо что после посещения Хатори она забыла разбудить Мидори.

Нужно уже что-то сделать с этой тревожностью и раздражением! Это могло плохо отразиться не только на отношениях с коллегами, но и на ее работе. Все мысли были заняты коматозником из 156-й палаты.

— Соберись, Юми, — прошептала она, в отчаянии схватившись за голову.

— Не переживай, Мидори-сан, — раздался рядом голос ординатора Тору. — Придурок Кён и сам понимает, что много болтает. Спящий принц без изменений?

— Ага. Спасибо, Тору-кун. У меня пациент, я пойду.

Результаты частых исследований не обременяли надеждой. Все врачи, как один, твердили, что он уже овощ. Мозговая активность едва тлела в отделах, отвечающих за элементарные жизненные функции. Доктор Гото сказал, что в первые недели комы несколько раз приходилось подключать его к ИВЛ и стимулировать сердце. Вегетативное состояние подтвердили уже на пятой неделе.

Но, не попробовав, не узнаешь! Активность мозга хоть и была минимальна, но все же присутствовала. Юми знала, что было зафиксировано множество случаев, когда пациент никак не реагировал на внешний мир, но после пробуждения имел какое-то представление о том, что происходило вокруг, о чем говорили близкие и персонал.

Была надежда на то, что Хатори мог слышать их и сейчас. Если он все еще там, Юми сможет стимулировать мозг как бы изнутри! Она может попасть в его сознание, чтобы оно заработало и последствия комы были не такими плачевными, как обычно бывает после долгого пребывания в ней.

Судя по всем данным, это был его последний шанс!

_____________________________

Кинцуги (яп. 金継ぎ, Kintsugi) — это японское искусство восстановления разбитой керамики с помощью лака, смешанного с золотым, серебряным или платиновым порошком. Вместо того чтобы маскировать трещины, кинцуги подчеркивает их, делая повреждения частью истории предмета и преобразуя его в нечто более ценное и уникальное. В философии кинцуги заложена идея о том, что повреждения и несовершенства не только не должны скрываться, но могут быть источником красоты и силы. Современные художники используют кинцуги для исследования ощущения утраты, соединения и улучшения через разрушение. В книге это название рок-группы, история которой рассказывается в одноименном спинофе.

Чеби (яп. チェビ, Chebi) или Чебурашка — придуманный Эдуардом Успенским персонаж, один из главных героев книги «Крокодил Гена и его друзья». Стал очень популярным в Японии в 2000-х.

ИВЛ — это медицинское оборудование, которое предназначено для принудительной подачи газовой смеси (кислород и сжатый осушенный воздух) в лёгкие с целью насыщения крови кислородом и удаления из лёгких углекислого газа. Первая модель была разработана в конце 1920-х гг. врачом Филиппом Дринкером при участии педиатра Чарльза Макханна для лечения больных полиомиелитом. Аппарат ИВЛ может использоваться как для инвазивной (через интубационную трубку, введенную в дыхательные пути пациента или через трахеостому), так и для неинвазивной ИВЛ — через маску.

Сломанные люди

— Ва-а, в эту палату заглянула луна! — раздался за спиной певучий мужской голос. — Нашему Хатори даже тут везет больше всех!

— Добрый день. Сомнительное везение — кома, — равнодушно ответила Юми, мельком оглядев невысокого парня в розовом спортивном костюме и с розовыми волосами.

— Ну-у, да… Извините, я не то… Я… — растеряв весь задор, замямлил розоволосый.

— Ладно, не извиняйтесь. Понятно, что вы хотели сделать изящный комплимент.

— Эм… Да-а… Что ж… — он явно смутился, не ожидая такой реакции.

— Вы друг пациента? — сдержано спросила Юми.

— Лучший друг! Сайто Хиро. Можно просто Хиро. Как иероглиф «ютака». Означает «изобилие»!

Он напоминал непоседливого щенка, отчаянно требующего к себе внимания.

— Понятно. Китагава Мидори, — все так же сдержанно ответила Юми. — Можно просто Китагава Мидори.

— Что-то я раньше вас не видел, доктор Китагава Мидори. Вы новенькая? — игриво улыбнулся посетитель, сверкнув длинными клыками.

— Недавно перевелась в неврологию, — растерянно ответила Юми, уставившись на его зубы. — Я ординатор.

— А-а-а! — пропел он, оглядывая палату, будто в поиске чего-то по-интереснее.

Парень вдруг подскочил к пожилой санитарке, которая как раз катила к выходу свою тележку с ведром и моющими средствами. Он встал перед ней на одно колено и протянул руки будто в мольбе.

— О, королева чистоты! Могу я предложить вам свою руку и сердце?

Женщина, видимо, уже привыкшая к подобным спектаклям веселого парня, только рассмеялась, отмахнулась от него и покинула палату, гремя тележкой с швабрами. Юми, нервно сжимая в руках планшет, косилась на бесцеремонного посетителя.

Довольный ее реакцией, Хиро подошел к неподвижному пациенту, хлопнул его по плечу, будто тот всего лишь задремал, ожидая прихода друга.

— Бро, ты не скучаешь тут без меня — красотки так и вьются, — он покосился на ординаторшу и подмигнул, отчего Юми почувствовала жар на щеках. — Но я-то знаю, как тебе надоели эти больничные стены. Ты потерпи немного, скоро вытащим тебя отсюда. У Сато новая песня — тебе понравится!

Настолько раздражающего посетителя в этой палате еще не было. Да как пациенту идти на поправку, если его близкие — неадекватные люди? Депрессивная мать, вечно отсутствующий отец, а теперь еще этот клоун!

Юми уже две недели приходила к коматознику и еще ни разу не видела его отца, хоть и слышала, как госпожа Акита разговаривала с мужем по телефону. Она сообщала общую информацию о состоянии сына, бросая холодные фразы элементарной вежливости, без каких-либо эмоций. Что он ей отвечал и был ли заинтересован в судьбе сына — было неизвестно.

Акита Миё нашла Юми в приемном покое две недели назад и это был единственный раз, когда девушка увидела, что та страдает. Все остальное время на ней была непроницаемая маска. Если бледные губы не были поджаты, то шевелились в немой молитве неизвестному богу.

Юми приходила в ночные смены и иногда днем, а если заставала госпожу Акиту в палате, то либо спящей на диване, либо в молитвенном трансе у окна. О чем она молила? О смерти без мучений для своего сына?

Эта чопорная женщина вызывала у Юми неприязнь, за что девушка стыдила себя каждый раз. Хикари и Миёси учили ее не судить человека, не узнав чем тот мучается.

Только после знакомства с друзьями Хатори, она поняла что у парня, пребывающего в коме, было что терять, помимо давно разрушенной семьи.

После первой встречи с Хиро она не выдержала и, раздраженная, вышла, чтобы не видеть балагана, который тот устроил в палате больного друга. А когда вернулась спустя некоторое время, атмосфера стала уже совершенно другой.

Хиро больше не шутил и даже не улыбался. Он стоял на коленях перед кроватью. Его яркий образ словно накрыла черная тень. Парень держал руку Хатори в своей, прижимаясь лбом к его запястью.

— Тори, прошу тебя, хватит валять дурака, просыпайся… Я… Мне так тебя не хватает, чувак! — его голос дрожал, и Юми вдруг осознала, что он едва сдерживает слезы.

Заметив наблюдателя, парень медленно поднялся и попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то скорбной. Юми показалось, что печальный розоволосый клоун вот-вот бросится к ней и разрыдается на ее плече. Но он только тяжело вздохнул и заговорил хриплым голосом:

— Ладно, мне пора. Если он вдруг проснется… — Хиро запнулся, отпустил руку друга и опустил глаза. — Скажите, что я зайду на выходных.

С этими словами он направился к выходу, но его движения уже не были такими уверенными, будто на плечи парня лег неподъемный груз.

Юми осталась в палате, осознавая, насколько сильно тот любит своего друга, скрывая боль за своей яркой внешностью и легкомысленным поведением. Ей вдруг стало стыдно за то, что судила парня лишь по его виду и показной несерьезности.

Розоволосый начал приходить чуть ли не каждый день. Сначала он показался Юми неприятным типом. Ее раздражало беспричинное веселье парня и заигрывания с персоналом, учитывая в каком состоянии пребывал его друг.

Он выглядел, как персонаж из аниме: темно-красные линзы выделялись на светлом лице, подчеркнутом светло-розовой макушкой с черными коротко стриженными висками и затылком. А его яркая одежда казалась инородным пятном в стерильно белых стенах больницы. Хиро был среднего роста и худощавым. В его движениях чувствовалась неугомонная энергия, но неуклюжим он не был.

Он рассказывал коматознику о своих буднях, о том, что происходило в универе, чем они с Сатору занимались в студии. Сатору — это еще один лучший друг Хатори. Из монологов Хиро, Юми узнала, что эти трое дружили с младшей школы, всегда были не разлей вода и даже поступили в один университет.

Однажды Юми застала Хиро тихонько поющим песню под гитару. Она молча послушала и незамеченной вышла из палаты. В коридоре, прислонившись спиной к стене, девушка едва сдержала слезы. Песня была про вечный сон в ноябре и о жизни, что растворяется под осенним дождем.

Мысль о том, что Хатори впал в кому аж в ноябре прошлого года вызвала у Юми слабость. Близкие коматозника уже полгода не знали скорбеть им или ждать хороших новостей! И все же Хиро, этот неугомонный парень, до сих пор надеялся и даже шутил. Знал ли он о том, что его друга думают отключить от аппаратов жизнеобеспечения?

Любопытство Юми все чаще заставляло ее работать вместо Мидори. Ей ужасно хотелось узнать побольше о прошлом коматозника. Информации в соцсетях было не много да и та все больше про группу, а не про личности участников «Кинцуги».

Хиро приходил в одно и то же время, и не стесняясь болтал с безмолвным другом. Юми начала подгадывать время для якобы случайной встречи с ним.

— Хиро-кун, расскажите о вашей группе. Господин Акита ведь был в ней гитаристом? — Юми и сама не поняла, как задала вопрос посетителю, сидевшему у окна, пока она записывала показатели больного.

— Господин, ха-а-а! Слышь, Тори, ты у нас теперь господин Акита! А-ха-ха, ржач!

— Я серьезно! Обычная вежливость… — Юми немного смутил такой откровенный хохот над ее словами.

— Давайте хотя бы вы ко мне будете обращаться неформально, м? — с умоляющей улыбкой попросил Хиро. — Неуютно, капец!

— Ну хорошо, я все же старше, — важно заметила девушка.

Юми знала, что Мидори старше этого парня на три года, но все же было неловко, ведь она сама была младше на целых пять лет. Тем не менее, разрешение не церемониться и задавать вопросы подстегнуло ее.

— Ответишь на мой вопрос? — небрежно спросила она.

— Так-то! Хатори и есть наша группа. Он сочиняет музыку и тексты, поет и играет на гитаре. Раньше мы с Сато боялись, что он бросит нас и начнет сольную карьеру. У него бы все получилось, точно говорю! — весело тараторил Хиро, но вдруг помрачнел, глянув на неподвижного друга. — Старина, приходи в себя скорее, мы скучаем…

— Как же вы эти полгода обходились без своего лидера? — отведя взгляд к мониторам, задала Юми неудобный вопрос.

— Да никак, — снова беззаботно ответил Хиро. — Иногда собираемся поиграть свои партии, чтобы совсем не забыть. Пытаемся сочинять что-то. Тяжело дается. Сато учится на филологическом и тексты пишет лучше, чем я. Еще он виртуозно играет на фортепьяно! Эти двое учились в музыкальной школе. А я самоучка, ха-ха… прибился к ним!

— А почему бы вам не найти нового вокалиста и гитариста? Вы ведь и выступать перестали. А песни-то неплохие!

— Вы уже успели послушать? — вдруг принял деловой вид Хиро и выжидающе уставился на смутившуюся девушку.

— А-а, ага. И подруге своей отправила! Она пока не комментировала, но, думаю, ей тоже зайдет — у нас похожие вкусы.

— О-хо-хо! Да у нас минимум одной фанаткой больше!

— Ха! О каких фанатках ты говоришь? Вы даже не выступаете! Про вас и позабыли наверное уже…

— Как жесто-о-око! Вы злая, Китагава Мидори… — Хиро комично надулся, скрестив руки.

— Да шучу я, ну что ты! Если вы вернетесь на сцену, то как минимум эти люди с фотографий придут порадоваться вместе с вами, — сказала Юми, махнув рукой на доску с фотографиями над диваном, и спросила серьезнее: — Так почему вы не найдете нового солиста?

— Нам никто не нужен, кроме Тори! Он не только наш фронтмен, но и лучший друг! — с жаром воскликнул розоволосый.

— Думаешь это будет предательство? — с ноткой жалости откровенно спросила Юми.

— Не думал об этом, — нахмурившись, буркнул Хиро и, уставившись в окно, продолжил: — Иногда я прихожу сюда, играю и пою для него то, что мы с Сато сочинили. В такие моменты все мое существо надеется на то, что он проснется и, как обычно, скажет, что я делаю что-то не так…

Хиро печально опустил глаза, но тут же встрепенулся, схватил коматозника за бледную руку и возмущенно воскликнул:

— Дружище, да хватит уже спать!

— Хиро-кун, он не спит, это…

— Да знаю! — перебил ее парень, в безысходном жесте плюхнулся на стул, и, уронив лицо в ладони, сдавленно добавил: — Он ведь выглядит как раньше и, пока я вне этой палаты, мне легче смириться. А как только вижу его, не могу поверить.

— Не ты один, — вздохнула Юми.

Она позволила себе погладить печального клоуна по плечу и сочувственно улыбнулась. Он поднял на нее темные глаза без привычных красных линз и сердце девушки сжалось. Так вот сколько боли хранила эта шутовская защитная оболочка!

— Вы очень близки, — мягко сказала она. — Это чувствуется. Иногда кажется, что даже ближе, чем его родители.

— Это так, — начал Хиро, положив голову рядом с рукой коматозника. — На меня с детства давила необходимость извиниться за свое существование. Хотя решение завести ребенка принимали мои родители, они не смогли разделить свою безумную любовь друг к другу со мной. Когда в моей жизни появился Акита, она впервые заиграла красками. Несмотря на то, что этот чудик всегда был как черно-белое немое кино с музыкой за кадром, ха-ха! С появлением Тори и Сато, я понял, что у меня наконец-то появилась семья. Хоть иногда я и чувствовал себя недостойным их, они всегда оставались рядом…

Хиро поднял голову и пристально посмотрел на лицо друга, будто мучительно ждал, что тот вот-вот откроет глаза и смущенно попросит его заткнуться. Эта немая надежда во взгляде парня вызвала у Юми удушье и осознание своей беспомощности. Девушка стремительно покинула палату.

Позже Юми посчастливилось раньше Мидори познакомиться и с Сатору — барабанщиком группы «Кинцуги». До этого они не встречались, потому что тот ездил на каникулы к родителям.

Сатору оказался полной противоположностью Хиро — спокойным, вежливым и немного пугающим. Его внешность впечатляла, хоть и не была такой яркой, как у розоволосого. Высокий, широкоплечий, с пепельными волосами до лопаток и бросающейся в глаза гетерохромией — один глаз был голубой, другой — карий. Одевался он в одежду серых оттенков и походил на мрачного хип-хоп исполнителя. Было заметно, что он тоже хафу.

В общем, не зря Мидори захаживала сюда даже без пассажира в виде Юми. Да и молоденькие медсестры от ординаторши не отставали. В отделении, что ни день, только и слышно о красавчиках из 156-й!

Дверь в палату была открыта. Лишь монотонный звук аппаратов нарушал вечернюю тишину в коридоре неврологии. Юми уже привыкла к этим звукам, но каждый раз, когда приходила к Хатори, ее сердце сжималось. Она вошла и увидела незнакомого посетителя.

Мужчина с длинными седыми волосами, завязанными в небрежный хвост у основания затылка, сидел в кресле спиной к двери. Его широкая спина казалась напряженной.

— Т-ты ведь с-слышишь меня, То-тори? — тихо прозвучал хриплый голос.

Юми замерла, не в силах сделать и шаг. В горле встал ком. Человек, сидящий у постели Хатори, казался настолько близким ему, что было не понять кого из этих двоих стоило жалеть. Он вздохнул и наклонился вперед, взяв холодную руку пациента в свои.

— Я п-просто хочу, чтобы ты знал, что мы все еще ж-ждем… — его голос дрожал, но он продолжал сдавленно говорить: — Я знаю, т-ты сильный. П-прошу, не сдавайся!

Юми хотела отступить, дать этому человеку возможность побыть наедине с другом, но ее присутствие уже было замечено.

Мужчина медленно повернулся к ней, и их взгляды встретились. Совсем юное лицо, по-девичьи тонкое, совсем не подходило его фигуре. Белесые брови сдвинулись к переносице, а разноцветные глаза на секунду сверкнули гневом и Юми стало не по себе.

— В-вы… — начал он, поднимаясь с кресла, и Юми инстинктивно сделала шаг назад, но внушающий опасения здоровяк, опустив глаза в пол, робко добавил: — П-простите, я вас не з-заметил.

Юми, собравшись с мыслями, слегка поклонилась, и, стараясь говорить как можно спокойнее, ответила:

— Все в порядке, — услышала она голос Мидори будто впервые и издалека. — Я не хотела вас прерывать. Если нужно, могу подождать за дверью.

— Нет, я уже ухожу, — сказал он и голос его вдруг стал ровным. — Просто… если он вдруг очнется… Я лучше пойду.

Седовласый парень бросил печальный взгляд на Хатори и, отпустив его руку, прошел мимо Юми к двери. Но, прежде чем выйти, он остановился и, слегка повернув голову, добавил:

— Спасибо, что присматриваете за ним, Китагава-сэнсэй.

Юми вздрогнула. Почувствовала, как тревожно забилось сердце. Она вдруг поняла, что это тот самый второй друг Хатори. У него был такой же взгляд, как у Хиро — отражающий невыносимую боль. Ее глаза наполнились слезами, но она сдержала их, только кивнув в ответ.

Когда дверь закрылась за ним, Юми подошла к постели коматозника. Ее сердце все еще сжималось от того, что она только что увидела и услышала.

В этой мрачной палате настоящие чувства и преданность все еще имели значение! Она вдруг поняла насколько сильной была связь между этими людьми. Юми осторожно накрыла своей ладонью руку Хатори и с жаром прошептала:

— Ты должен вернуться, Хати. Ради них!

Ребята приходили один-два раза в неделю — то вместе, то поодиночке. Юми каждый раз словно невзначай спрашивала, когда они придут еще и старалась в эти дни выходить на смену вместо Мидори. Она наблюдала за посетителями палаты 156, узнавала больше о жизни Хатори, о его круге общения.

Юми не переставала удивляться тому, сколько людей обожали этого, казалось бы, надменного и холодного парня. Может, он все таки изменился за эти годы? По рассказам Сатору и Хиро это был не слишком жизнерадостный человек. Парни боготворили его, но с их же слов он был довольно скуп на эмоции и включал их только когда занимался музыкой.

Посещали парня только самые близкие, но даже спустя полгода комы о нем помнили и совсем чужие люди. В социальных сетях его группы не было и недели без сожалений фанатов. Люди публиковали посты с хэштегом #kintsugi, вспоминали концерты и писали, что молятся за вокалиста, впавшего в кому. Кто-то даже выкладывал фотографии зажженных благовоний в храме.

— Хиро-кун, а ты не знаешь, что за мужчина в деловом костюме приходил недавно сюда? — спросила однажды Юми о странном посетителе, которого встретила здесь впервые со своего перевода в неврологию. — Он зашел в палату, пару минут молча постоял у кровати и так же молча ушел. Выглядел опасно.

— Пф-ф! — Хиро прыснул в кулак, но тут же ответил, серьезно глядя ей в глаза: — Скорее всего, это был наш… кхе-кхе… Константин-Повелитель-Тьмы!

Юми уже привыкла к тому, что Хиро не мог обойтись без глупых шуток, и несколько секунд они смотрели друг на друга, хлопая глазами и ожидая реакции. Но на этот раз она не удержалась и, прикрыв рот ладонью, захохотала в голос.

Парень озадаченно посмотрел на неподвижного друга, будто ждал объяснений от него. Впервые он видел строгую ординаторшу смеющейся. Обычно она была немногословной и едва ли при каждой встрече улыбалась.

— Константин, а-ха-ха! И правда, тот мужчина был похож на актера из фильма, — со смехом констатировала Юми и тут же с серьезным видом добавила: — Но ты же знаешь, что Джон Константин на самом деле британец-блондин?

— Ого! Мидори-сан, ты читаешь те же комиксы, что и Тори? — не скрывая восторга воскликнул Хиро и Юми поняла, что допустила ошибку, ведь Мидори никогда не интересовали графические романы.

— Я больше люблю кино, а вот моя подруга с детства увлечена западными комиксами, — торопливо начала оправдываться девушка и решила, что им с подругой срочно нужен разговор о комиксах.

— Хах, да не переживай ты так, Мидори-сан. Я же вовсе не осуждаю взрослых отаку́, — хитрая ухмылка появилась на лице Хиро и Юми почувствовала, как ее щеки вспыхнули.

— Я вовсе не отаку! — возмутилась она и сразу перевела разговор в более серьезное русло: — Так, и кто же этот ваш Повелитель Тьмы?

— Это Уилсон-сэнсэй. Он друг отца Тори и наш директор. В юности эти двое играли в группе, но после школы Камо-сана отправили в штаты учиться делопроизводству, а Уилсон-сэнсэй поступил в местную консерваторию и позже открыл студию звукозаписи. Он заметил нас, когда мы учились в старшей школе. Благодаря этому мужику нас, никому не известных ребят, впервые выпустили на сцену Баухауса еще первокурсниками. У него дофига связей в этом бизнесе! — с воодушевлением рассказывал Хиро, но вдруг, глядя на открытую дверь палаты, громким шепотом добавил: — Иногда мне кажется, что он из якудза.

— Ну, выглядел он реально опасно, — прошептала Юми, наклонившись ближе и тоже оглянулась на дверь. — Я подумала, что Хатори-сан задолжал бандюгану и тот пришел мстить!

— Ха-ха-ха! На самом деле, он хороший дядька! У него даже татуировок нет.

— А ты откуда знаешь? — с опаской спросила девушка, покосившись на дверь.

— Мы в онсен ходили. Тори тогда еще не набил себе хингабану, а вот Сато и на порог не пустили с его драконами на всю спину.

— Ого-о-о, — удивленно протянула Юми, не ожидавшая такого от тихого Сатору. — Никогда бы не подумала…

— Внешность обманчива! — подмигнул Хиро и более серьезно добавил, — Уилсон-сэнсэй и Камо-сан оба выглядят довольно сурово, но в душе те еще весельчаки…

Юми хотелось ответить, что она знает это. По крайней мере, что Камо был весельчаком. Это он когда-то научил ее мать смеяться по-настоящему. Осталось ли в нем что-то от того, кем он был шесть лет назад? Его взгляд и раньше был полон печали из-за траура по старшей дочери, но вместе с Хикари он будто забывал о своей потере. Словно знал, что она могла подарить ему еще одну дочь. Его чувства, растаявшие после смерти кицунэ, до сих пор отзывались болью в сердце Юми.

Впервые встретив Камо в этой палате, она была поражена тем, что он почти не изменился, но в то же время выражение его лица не могло скрыть той боли, что он испытал за все это время.

Юми проверяла показатели на аппарате, занося данные в журнал, когда дверь палаты тихо скрипнула и на пороге появился высокий мужчина в черной юкате. Он почтительно поклонился ей и тихо произнес:

— Здравствуйте, Китагава-сэнсэй. Благодарю вас за заботу о моем сыне.

Его голос был все таким же мелодичным, но в нем чувствовалась усталость. Мужчина подошел к кровати и бережно потрепал Хатори по макушке, словно боялся нарушить его сон. Он мягко поцеловал сына в лоб и замер, склонив голову набок и внимательно вглядываясь в бледное лицо. Мужчина стоял так, не произнося ни слова, а время, казалось, остановилось.

Узнав его, Юми почувствовала, как внутри все сжалось. Она понимала, что рано или поздно встретит его здесь, но не думала о том, что испытает, когда настанет этот момент.

Перед глазами проносились воспоминания из детства — их домашние посиделки, пикники, игра в семью, где она, маленькая девочка, чувствовала себя любимой и защищенной, хоть и совсем недолго.

Теперь он стоял перед ней — все тот же, но уже совсем чужой. Седина на его висках и в отросшей бородке казалась гуще, чем она помнила, а во взгляде читалась горечь. Этот мужчина похоронил совсем юную дочь и престарелую мать, потерял жену, впавшую на много лет в траур. Лишился и фальшивого счастья, которое ему дарила Хикари, даже не успев узнать, что вместе с ней потерял и вторую дочь. Теперь он навещал сына, впавшего в кому почти без шансов на пробуждение.

Юми приросла к месту, не в силах сдвинуться. Сердце колотилось так сильно, что казалось, Камо вот-вот услышит его биение. Она была в образе Мидори, но страх, что мужчина может узнать в ней ту маленькую рыжую девочку из прошлого, сковал ее.

Камо снова наклонился, поцеловал сына в лоб и, не говоря ни слова, медленно направился к выходу. Его шаги были почти бесшумными.

Юми задержала дыхание. Волны боли от воспоминаний накрывали ее с головой. Она стояла неподвижно, пока дверь за Камо не закрылась. Эта встреча пошатнула ее новый мир не меньше, чем встреча с мальчиком из далекого детства.

Последующие столкновения с Камо были такими же немногословными, ведь всю информацию о состоянии сына он узнавал от жены. Да и Юми сама боялась с ним заговорить. Боль в его глазах вызывала в ней неприятное чувство. Ведь ничего подобного она не увидела в них после смерти Хикари…

Посетителей у спящего принца было немного, но в каждом Юми видела то гаснувшую, то вспыхивающую надежду. Каждый раз на входе в палату коматозника их сердца разбивались и снова исцелялись вдали от него. Надежду было не так-то просто истребить, но она каждый раз оставляла шрамы. Сколько же еще сломанных людей появится на пороге этой палаты?

_____________________________

В японском языке слова "луна" и "любовь" созвучны, поэтому в поп-культуре часто упоминают, что японцы не говорят "люблю", а произносят фразу о красивой луне. Это по большей части миф, они прекрасно признаются привычными нам словами и не только созвучными с луной.

Константин, Повелитель тьмы — (англ. Constantine) — супергеройский фильм ужасов режиссера Фрэнсиса Лоуренса, основанный на одноименной серии комиксов Hellblazer, публиковавшейся издательством DC Comics. Премьера состоялась 8 февраля 2005 года. Главную роль в фильме исполнил Киану Ривз.

Отаку (яп. おたく или オタク, otaku) — человек, который увлекается чем-либо. За пределами Японии обычно употребляется по отношению к фанатам аниме или манги.

Баухаус — Bauhaus Roppongi — является крупнейшим клубом с живой рок-музыкой в Токио. Существует с 1981 года.

Ирэдзуми (入れ墨, irezumi) — традиционная японская татуировка, часто покрывающая значительные части тела. Отличается яркими цветами, сложными узорами и мотивами из японской мифологии, буддизма и природы (драконы, карпы, самураи, пионовые цветы и т. д.). В недалеком прошлом ирэдзуми ассоциировались с уголовниками и якудза, из-за чего в Японии до сих пор сохраняется предвзятое отношение к татуировкам, особенно в общественных местах, таких как бани и спортзалы. Однако первоначально изображения были наделены сакральными свойствами. Они защищали их владельца от зла, наделяли характеристиками (мужество, смелость и т. д.), помогали в достижении различных целей и считались нормой.

Игра в бога

Общение с друзьями Хатори придавало Юми уверенности в своих силах. Она с нетерпением ждала встречи с ними. Ребята рассказывали ординаторше о прежней жизни друга, много шутили. В такие моменты палату будто заливал свет надежды.

Парни дружили с младшей школы, занимались в музыкальном кружке и проводили все свободное время втроем. Даже вместе поступили в один университет, хоть и на разные специальности: Хатори на деловое администрирование, Хиро на юридический, а Сатору на филологический.

Окончив бакалавриат, ребята занялись кто чем. Хатори поступил в магистратуру, чтобы оттянуть еще на пару лет работу в ресторане отца. Хиро стал графическим дизайнером назло родителям-юристам. Сатору продолжил семейное дело и воскресил звукозаписывающую студию отца. В той самой студии «Кинцуги» репетировали и записывали свои песни. Пока Хатори не попал в аварию, группа активно выступала в клубах столицы и даже ездила на гастроли в другие города Японии.

Юми не могла сдержать улыбки. Так вот как эта троица жила после той встречи на горной дороге! Хатори воплотил мечту своего отца — стать музыкантом.

— Сатору-кун, а как же девушка Акиты-сана? — робко спросила Юми, пытаясь спрятаться за заполнением медкарты.

— О, д-да, они всегда были неразлучны! Где-то с трех лет, — печально ответил беловолосый парень.

— Правда? — спросила Юми и поджала губы.

— Музыка и есть вся его личная жизнь! — вдруг рассмеялся Сатору и добавил с ехидной улыбкой: — У девчонок мало шансов.

— Ха-ха! С трех лет, говоришь?

Юми задавала много вопросов, выпытывая подробности из жизни Хатори и его друзей. Прежде чем сунуться в сознание человека, нужно подготовить почву для иллюзии. Чем больше информации, тем реальнее сон!

— В первом классе старшей школы на него запала второгодка и они даже встречались целый месяц! — воодушевленно рассказывал Хиро. — Представляешь, Мидори-сан, она предложила встречаться и он сразу согласился! Он даже имени ее не знал.

— Чувак, т-ты так рассказываешь, что Мидори-сан подумает он был б-бабником! — возмутился Сатору.

— Да ну нет! Когда она порвала с ним, он признался, что ему просто стало интересно чего такого я нахожу в отношениях. Тори, прости, но ты болван! Мичико-чан была королевой своего класса. Ох, точно болван!

— Ага, — заметил Сатору скептически. — Зато ты со всей округой п-перевстречался.

— О, так значит это Хиро был бабником, а у Хатори-сана всего один раз были отношения? — повеселела Юми.

— Да бли-и-ин! — заныл Хиро. — Мидори-сан, я остепенился! А Тори так-то тоже монахом не был никогда…

— Хиро, — перебил его Сатору.

— Да что, блин? Девчонки в универе только фан-клубы не создавали в его честь. А может, и создавали! Не знаю, как этот бесчувственный чурбан так наловчился парой слов их охмурять…

— Хиро, — нетерпеливо отрезал Сатору и тот, поджав губы, покосился на ординаторшу.

— Ладно… Мидори-сан, лучше спроси про наши с Тори успехи в спорте! В старших классах мы были богами баскетбольной площадки, пока Сато точил гранит науки.

— Во-о-от как, — покосившись на Сатору, протянула Юми и решила, что нужно быть чуть осторожнее, чтобы не спугнуть ребят.

Впрочем, ребят любопытство ординаторши нисколько не смущало, но на всякий случай Юми объяснила его тем, что пациентам в коме полезно слушать истории из их прошлого. Ей и самой хотелось верить в это. Но где-то в глубине души она понимала, что то была жажда наверстать время, что они провели врозь. Он — скорее не задумываясь о ее существовании, а она — вспоминая их последнюю встречу в лесу и мечтая о новой. Глупо было думать, что все эти годы он поддерживал отношения лишь с друзьями. Сердце противно сжалось.

— Мидори-сан, а вы п-правда думаете, что врачи ош-шибаются? — спросил Сатору тоном ребенка, все еще хранящего веру в чудо.

Юми никак не могла привыкнуть к тому, что этот седовласый молодой амбал был таким робким. Когда Сатору волновался, то начинал заикаться и густо краснел, но от этого его миловидное лицо становилось еще милее. На фотографиях она видела каким он был в детстве. Узнать его можно было лишь по седым волосам и разноцветным глазам. Он был меньше Хиро и Хатори — худеньким, бледным и немного сутулым. Теперь же эта махина едва помещалась в дверной проем палаты и могла переломить пополам худосочного Хиро. Не зря Юми перепугалась, увидев его впервые. Но холодный взгляд скрывал тепло его души, а высокий рост и широкие плечи не могли скрыть детской робости.

— Я всего лишь ординатор и не могу опираться на многолетний опыт, как врачи, — серьезным тоном отвечала Юми. — Но, даже если шансов мало, разве будет лишним поболтать вот так в обществе своего друга, вспомнить все, что оставило след в вашей жизни? Тем более у его родителей с этим туго…

— Китагава Мидори! У вас тут что, лук где-то припрятан? — театрально захныкал Хиро.

— Чего? — не поняла Юми и немного напряглась, предчувствуя очередную тупую шуточку.

— Лук! — в голос завыл Хиро. — Мои глаза точно слезятся от лука!

— А-ха-ха! Хиро, нет ничего плохого в том, чтобы немного поплакать, — с улыбкой произнесла Юми, выдохнув.

— Я не плачу! — вопил он, закрывая глаза. — Это невидимые ниндзя режут лук!

Хиро потирал глаза рукавами розового свитшота, но было понятно, что он не плачет, а снова валяет дурака перед девушкой.

— Мидори-сан, не обращайте внимания. Он у нас тот еще п-плакса. На репетициях только и с-слышно, как он ноет.

— Эй, Сато, захлопнись! У самого-то вон нос покраснел! — ответил Хиро, напустив на себя воинственный вид.

— Вам что, по двенадцать? Постыдились бы семпая! — притворяясь ординаторшей, Юми чувствовала себя почти своей в этой компании.

— Прости-и-ите, семпай! — законючил Хиро, но тут же спохватился: — Мидори-сан, а может, сходим куда-нибудь? Ну там… в караоке, например, или в кино.

Хиро молниеносно преобразился из нытика в главного казанову госпиталя и многозначительно подмигнул девушке, показав свои удлиненные клычки.

— Ты меня на свидание зовешь, Хиро-чан? Тебе восемнадцать-то хоть есть? — спросила девушка с жалостливой гримасой.

— Ну бли-и-ин! Вы такая жестокая, Мидори-сан! — воскликнул Хиро, скрестив руки, отвернулся, снова приняв обиженный вид, и забурчал: — Мне вообще-то уже двадцать пять!

— О, так ты у нас уже большой мальчик?

— А то! Можете назвать это дружеской встречей. И подругу свою прихватите, а? Как там ее зовут?

— А я и не говорила, как ее зовут, — девушка притворилась, будто всерьез задумалась, и подмигнула недовольному Сатору. — Ладно, я подумаю.

— Йес! А можно ваш LINE? — комично подергав бровями, Хиро протянул ей свой телефон.

— К-какого черта, чувак? — Сатору возмущенно развел руками и грозно глянул на Хиро, который продолжал широко улыбаться. — Мидори-сан, п-простите этого идиота.

Встречи с дружками коматозника добавляли Юми забот, ведь приходилось уделять общению с ними рабочее время Мидори. Зная заранее об их приходе, она просила коллег подменить ее на пару часов. Либо ускорялась, выполняя свою работу к их приходу, и не брала новых пациентов. В дневное время было сложнее всего — не дело ординатору отлынивать от работы в переполненной больнице!

Юми решила, что Мидори тоже не помешает подружиться с друзьями коматозника, хоть парни и были младше. Их беззаботность и молодость могли помочь ординаторше отпустить ситуацию с женатым главврачом с прошлой работы.

В дневные смены Мидори изредка сталкивалась с двумя парнями, и они вызывали у нее интерес. Во-первых, оба были симпатичными. Во-вторых, моложе — с ними не нужно было церемониться, казаться взрослой или пытаться впечатлить. Мидори легко заводила разговоры ни о чем, немного флиртовала с Хиро.

Ординаторша с восторгом рассказывала об этих редких, но веселых встречах и предлагала познакомить Юми со своими новыми приятелями.

— Они тебе понравятся! Особенно Сатору-кун. С виду он такая же ледышка, как ты, но каким милахой становится, когда разговорится, — мечтательно говорила Мидори и Юми хотелось сказать, что она в курсе. — А вот Хиро… От этого пройдохи я бы поберегла тебя, ха-ха!

— Мидори-сан, мне сейчас не до парней. Практика на носу!

Юми только отнекивалась и ссылалась на кучу домашки. Не хватало еще начать балансировать между двумя образами — своим и подруги!

Мидори почти не упоминала о своих проблемах. Она была весела и энергична, отчего Юми испытывала странную смесь радости и тревоги. Несмотря на круги под глазами, по словам ординаторши, спала она теперь лучше и реже прикладывалась к бутылке. Это не могло не внушать надежду.

— Знаешь, как-то раз я столкнулась с доктором Гото в магазине и он та-а-ак посмотрел на мою корзинку с пивом, что я мечтала провалиться сквозь землю прямо там, — взволнованно рассказывала Мидори. — Ох, как вспомню! С тех пор мой мини-бар и пустует.

Подруги стали видеться еще реже, но для Юми их встречи все так же были наполнены восторгом первой дружбы. А еще Юми испытывала всепоглощающее чувство благодарности.

Если бы не Мидори, она никогда бы не узнала каково это — дружить. Не смогла бы стать ординатором больницы Тейшин уже на третьем курсе. Не встретила бы свою давно потерянную детскую любовь. А еще благодаря Мидори она могла свободно общаться и с коллегами, и с друзьями коматозника.

Все чаще, вселяясь в подругу, Юми отдавала ей руль, а сама наблюдала со стороны. Это не мешало третьекурснице практиковаться, узнавать что-то новое и быть в курсе событий в палате 156. И казалось ей отличным компромиссом. В особых случаях она могла быстро сориентироваться и отключить сознание Мидори, если ситуация не грозила репутации ординатора. Не выдав себя, у Юми получалось вести эту двойную жизнь, но все же очень хотелось оказаться в палате коматозника не в теле Мидори, а прийти в своем.

Юми не раз слышала, как парни шутили, говоря неподвижному другу о том, как внимательна к нему ординаторша. Им не казалось необычным, что кто-то из персонала уделял столько внимания ему. Ведь на всю больницу он такой один!

Иногда в душе шевелилась тревога и чувство вины, но Юми не давала им определения. Она гнала прочь от себя мысли о том, что пытается играть в бога, и чем может закончиться эта игра.

Атмосфера, царившая в палате Хатори менялась в зависимости от посетителей. Уставшая и угрюмая мать создавала давящее чувство безысходности, будто глазами умоляла принять за нее решение об отключении сына от аппарата. Отец же, напротив, был довольно позитивным. Но несмотря на то, что он не мог узнать Юми в обличии Мидори, ей было не по себе рядом с ним. Прошлое стояло перед ней неприглядным секретом. Юми будто было стыдно перед его женой за то, что когда-то Камо крутил роман с ее матерью. А перед ним самим она чувствовала вину за то, что Хикари приворожила его и увела из семьи.

Отношение Акиты Камо к жене было таким же намеренно вежливым, как к персоналу больницы. Акита Миё платила ему тем же. Они будто были чужими людьми, вынужденными играть в семью. Юми с трудом могла представить их знакомство и совместную жизнь, полную любви и понимания. То, о чем Камо когда-то давно рассказывал Хикари сгинуло без следа. От этого каждый раз становилось неловко. Но теплые встречи с друзьями Хатори все же вселяли надежду.

Снова и снова

— Хати, тут Юми пришла! Может, поиграете во дворе?

— Ба-а, она же мелкая совсем! — возмутился мальчик, не отрываясь от чтения книжки с картинками.

— Не будь врединой! Ей уже семь! — воскликнула старушка и, всплеснув руками, посмотрела на девочку. — Юми, детка, не обижайся на этого глупого мальчишку.

— Бабушка, у меня еще куча дел, — робко ответила Юми, покосившись на несносного грубияна. — Мама просила Нану проведать.

— Ох-ох, у Накатоми все хуже и хуже со зрением. Передашь ей от меня гостинец?

— Конечно! Мне совсем не трудно.

— Что бы я без тебя делала? — покачала головой старушка и протянула девочке бумажный пакет. — Вот, приготовила никуманы со свининкой. И для вас с мамой тоже! Долго не задерживайся, скоро темнеть начнет.

— Хорошо! Спасибо вам, — сказала девочка, поклонившись, и мельком глянув на внука старушки, заторопилась на выход.

— Ну, беги! Накатоми привет передавай, — ласково попрощалась старушка и тут же прикрикнула на мальчика: — Хати, несносный грубиян!

Юми проснулась, не понимая, где находится, и несколько секунд озиралась по сторонам. Диалог во сне показался настолько реальным, что вернул ее в детство. Этот мальчишка и воспоминания о нем заполняли все ее мысли слишком долго. Нужно набраться смелости и попытаться помочь ему!

Придя вечером в палату Хатори, она проделала то, что не практиковала с тех пор, как умер господин Мачида — пациент с ПТСР.

Юми еще ни разу не проникала в сознание коматозника и не имела никакого представления о том, что может ждать ее там. Наблюдая за неподвижным лицом Хатори, она все же решилась проникнуть в его сознание, чтобы одним глазком посмотреть там ли он еще.

Было волнительно и страшно. Что же показать первым делом? Она не раз представляла, как встретится с ним, о чем заговорит, как будет себя вести. От одной мысли об этом у нее перехватывало дыхание. Но сон — совсем другое дело. В нем не обязательно показывать себя.

Может, ему будет приятно поболтать с веселым Хиро? Получится ли правдоподобно изобразить его?

Создавать иллюзию ей не пришлось. Беспроглядная тьма и оглушающая тишина — вот что Юми нашла в сознании Хатори. Ни цвета, ни света, ни звука, ни запаха. Это ничто заставило ее собственный разум задрожать.

По ощущениям это было как попасть в темную комнату без выключателя и силой мысли пытаться включить лампочку, в наличии которой сильно сомневаешься. Что-то подсказывало, что привыкнуть к этой темноте и разглядеть хотя бы очертания чего-то не получится.

— Хати… — робко произнесла она, но даже звука собственного голоса не услышала.

Юми почувствовала насколько она уязвима без возможности контролировать ситуацию. Внутри у нее все похолодело от страха и дыхание перехватило. Неужели это конец?

Палата все так же была освещена ночником с теплым светом, парень в кислородной маске, как и все вокруг, был неподвижен. Ощутить реальность помогли равномерные сигналы аппаратов жизнеобеспечения. В сознании Хатори она и этих звуков не заметила. Он даже не слышит что происходит в палате!

Тревожность оставила Юми и на смену ей пришла тяжелая горечь от осознания утраты. Она разрыдалась и долго не могла успокоиться.

Как жестока судьба, если в который раз свела их без возможности соединиться. Как же больно вспоминать беззаботное детство, в котором они могли бы дружить. Но тогда она предпочитала держаться подальше из-за страхов матери и несносного поведения мальчика…

Как же страшно вспоминать ту встречу в лесу, которая столько лет согревала ей душу. Ничто не мешало ей проводить ребят в деревню и остаться там еще на несколько дней. А за три года в Ямакита-мати уж можно было подстеречь его в родительском доме и попытаться сблизиться! Но даже после переезда в Токио, она ни разу не допустила мысли найти его. Не будь она такой дикаркой, они имели бы столько шансов познакомиться поближе! Как же больно…

Юми так и уснула, держа Хатори за руку и уперевшись лбом в его предплечье. Ее разбудила медсестра, пришедшая на обход.

— Вы доктор Китагава? — озадаченно спросила медсестра. — Гото-сан просил разбудить вас.

— Боже, глава отделения видел, как я тут отсыпаюсь в свою смену? — спохватилась сонная Юми.

— Он заходил пару часов назад, но решил не будить вас. Сказал что-то вроде: «раненому сердцу тоже нужна передышка». У вас проблемы с сердцем, доктор?

— Ох, нет-нет! Он, видимо, образно выразился. И я не доктор — пока что лишь ординатор. Зовите меня просто Ю… ой… Мидори, — пытаясь собраться, частила Юми. — Спасибо, что разбудили. Я пойду. Хорошего дня!

— И вам, Мидори-сан, — ответила медсестра, проводив ординаторшу любопытным взглядом.

Юми зашла к главе отделения и с порога встретила сочувственный взгляд начальника.

Гото Мамору был высоким худощавым мужчиной с рано поседевшими волосами, аккуратно собранными в маленький хвостик на затылке. В круглых голубых очках и с неизменным леденцом на палочке во рту. Ему было около сорока лет, хотя из-за яркой одежды выглядел он моложе и часто даже сливался с интернами. На этот раз под белым халатом на нем была светло-розовая футболка с желтыми уточками и ярко-зеленые брюки. На ногах — белые кроксы и желтые носки.

Он всегда говорил новеньким, что их работа и так невеселое место — ни к чему еще и обряжаться в скучную одежду! Поначалу его вид казался Юми нелепым, но, узнав врача получше, она поняла, что он серьезный человек.

Доктор не раз предлагал старательной ординаторше перевестись к нему в отделение неврологии. Когда Юми впервые пришла в палату к знаменитому «спящему принцу» и узнала его, решение о переводе было принято. Мидори уже говорила, что не видит смысла и дальше работать в терапевтическом отделении, и такая возможность показалась Юми удачной. Убедить в этом подругу не составило труда.

Доктор Гото помог ей адаптироваться и не препятствовал посещению Хатори. Она часто обсуждала с начальником возможность выхода из столь длительной комы и каждый раз слышала в голосе врача сомнения. А еще сочувствие.

— Китагава, скажите честно, вы были знакомы с этим парнем до комы?

— Что? Н-нет, конечно! С чего вы взяли, сэнсэй? — Юми почувствовала, как горло сдавливает невидимая рука, и она машинально отключила сознание Мидори.

— Господи, мне нет дела до личной жизни подчиненных, — раздраженно пробурчал врач. — Я просто спросил. Не надо так пугаться!

— Д-да, мы познакомились в клубе. Он нравился моей однокурснице. Такой молодой и такое горе! — отведя взгляд, театрально воскликнула Юми.

— Хорошо, — коротко сказал он и пожал плечами, будто его и вправду устроил такой ответ.

Юми донимала расспросами не только доктора Гото, но профессоров в университете и, если слышала хоть сколько-нибудь позитивные гипотезы и рекомендации, бежала к начальнику. Но почти всегда у него находилась гора аргументов, которые рушили ее надежды.

На этот раз доктор будто понял, что ординаторша пришла не с новой надеждой, а расстроенная осознанием того, что коматознику уже не помочь. Они обменялись парой фраз о работе и Юми опустошенная ушла домой.

Разделившись с Мидори у ее дома, Юми отправилась в храм и несколько часов сидела на ступенях, глядя в одну точку и размышляя о том, как все могло бы обернуться, найди она этого парня раньше. До того, как он впал в вегетативное состояние. Пустота в его сознании вспоминалась с ужасом, окатывая сердце ледяной волной.

Ночью Юми приснилась та самая встреча в лесу. Все было настолько реально, что она даже узнала в друзьях Хатори юных Сатору и Хиро — вчерашних школьников.

Весеннее солнце припекало и запах прогретой пыли щекотал в носу. Скоро в горах вовсю зацветет сакура! Трое парней шли по дороге, толкая велосипеды в горку и спорили о том, где нужно свернуть, чтобы попасть на дорогу к деревне Дзюкай…

Его глаза были черными и блестящими, как смола. Прикосновения были легкими, как весенний ветерок, а низкий голос вызывал трепет внизу живота. Он сидел так близко, что можно было почувствовать его немного сбившееся дыхание. Она боялась, что в тишине леса он услышит, как гулко бухает о ребра ее сердце.

— Быстро бегаешь для босой девчонки! Но я догнал.

Юми проснулась от охватившего ее жара. Она села на кровати, пытаясь осмыслить свой сон. Вот уже несколько лет ей не снилась эта встреча. Теперь это вызывало совсем другие чувства.

Девушка мотнула головой, отгоняя непривычные мысли, поднялась с постели и вышла на балкон. Ночной ветерок заставил ее поежиться, но сладкую дрему как рукой сняло. Юми задумалась о том, чтобы попытаться еще раз проникнуть в сознание Хатори и разбудить его мозг силой иллюзии. А не получится — пытаться снова и снова! Со стариками тоже поначалу ведь не выходило.

Юми не почитала богиню матери, не придавала значения никакой другой религии, кроме познания тела и души человека. Но все же каждый раз, когда она думала о Хатори, в солнечном сплетении появлялась томящая тревога. Эта встреча не могла быть случайностью!

Ведь когда-то она загадала желание в вечер Танабаты — в свой тринадцатый день рождения! Возможно, клочок серой бумаги с ее желанием до сих пор висит, привязанный к веточке бамбука, в саду бабушки Акиты, в деревне Дзюкай…

_____________________________

Никуман (яп. 肉まん, nikuman, где «niku» — мясо, «manju» — китайский пирожок) — японское название китайского блюда баоцзы (包子), представляющее собой пирожок из дрожжевого теста с начинкой, приготовленный на пару. Типичная начинка никумана — свиной фарш с капустой, чесноком и имбирём.

Бегство от судьбы

Следующие две недели Юми активно посещала места, где жил и учился Хатори. Она еще больше расспрашивала о нем Хиро и Сатору, чтобы воссоздать целый мир в его голове, заставить его мозг снова работать. Она научилась виртуозно создавать иллюзии во снах людей, но боялась снова встретить пустоту в сознании спящего принца и потому оттягивала этот момент.

Самым большим прорывом было общение с матерью Хатори. Мрачная и нелюдимая, Акита Миё показала себя с неожиданной стороны, рассуждая о детстве сына, о том как гордится им. Юми была растрогана. Было очевидно, что как бы ни страдала эта женщина из-за смерти дочери, из-за еще живого сына она страдала не меньше.

Стараясь получить больше информации, Юми и сама не поняла, как сблизилась с ней. Девушке стало ясно, что несчастье, произошедшее с сыном, заставило Миё переосмыслить свое материнство, но поделиться этим ей было не с кем. Женщина сожалела о том, что никогда не была ему хорошей матерью, зациклившись на непоседливой старшей дочери, и принимая удобного сына, как данность.

Она жестоко страдала и раскаивалась в том, что с головой ушла в свою скорбь из-за смерти дочери, в то время как сын был жив и нуждался в ней. Акита Миё вовсе не была черствой — она была потерявшейся, одинокой и несчастной.

— Мидори-сан, простите меня за ту сцену, что я устроила вам при первой встрече! — вымучив улыбку, проронила однажды женщина в черном, стоя у окна и кутаясь в плед.

— Я все понимаю, Акита-сан. Не извиняйтесь, пожалуйста! — смутившись, ответила Юми, но все же с сочувствием. — Одна моя знакомая говорит, что в отчаянные времена надежда дороже золота. Именно это я вспомнила после той встречи с вами.

Юми боялась, что Миё заговорит и об отношениях с мужем, но та вела себя так, будто его никогда и не было. Она все больше открывалась сочувствующей ординаторше, рассказывая о своих детях, о том, какой была их семья до трагедии. Но в этих рассказах Камо, будто намеренно, упоминался лишь мимоходом.

Познакомившись поближе с этой женщиной, Юми начала стыдиться того, как счастливы были Хикари и Камо, пока Миё страдала в одиночестве.

Когда-то Камо рассказывал о том, что его жена ото всех закрылась и перестала знаться с мужем, но кто теперь скажет, достаточно ли он сделал для того, чтобы вернуть ее к прежней жизни? Может, у него и получилось бы, не появись на его пути кицунэ? Чувствовала ли эта женщина тогда, что муж ходит на сторону?

Юми ужасно хотелось раскрыть все эти тайны, узнать во всех подробностях о прежней жизни коматозника и его близких. Но она понимала, что со временем плохое стирается, а хорошее обрастает фантазиями. В горюющем человеке смешиваются прошлое и настоящее, которое было выдумано, чтобы облегчить свою боль. Ведь человек с чувством вины не может быть честен даже с самим собой.

Однажды Юми встретила в палате Хатори женщину, очень похожую на его мать. Новая посетительница была одета не в черное бесформенное платье, а в вельветовый деловой костюм цвета охры и розовые туфли-лодочки. Короткая стрижка была аккуратно уложена, а на шее красовался голубой платочек из блестящей органзы. На предплечье, добавляя яркой женщине комичного кокетства, покачивалась розовая крокодиловая сумочка с мидзухики в форме земляничной веточки. Румяная и улыбчивая, она неожиданно оказалась старшей сестрой госпожи Миё.

— А-а-а, добрый день, Мидори-сэнсэй! Я наслышана о вас, — женщина сначала низко поклонилась, но вдруг схватила ординаторшу за руки и с восторгом добавила: — Такая молодая, а уже доктор!

— Ох, здравствуйте! — робко ответила Юми и с улыбкой добавила: — Я вовсе не доктор, всего лишь ординатор.

— Ну что вы, Мидори-сэнсэй! Лечите людей — значит доктор!

— А вы…

— Я Хосина Мэй, тетя Хати… Ну, то есть Хатори! Ха-ха! — смущенно хихикнула женщина. — Вы знаете, его сестра всегда смеялась, когда мы называли его Хати. Говорила, что на собачью кличку похоже, ха-ха! Но он не обижался и лишь пожимал плечами. Кажется, в этой семье он был самым серьезным и взрослым человеком с самого своего рождения, ха-ха-ха!

Эта веселая женщина могла бы рассказать много интересного о семье Акита. Судя по ее болтливости, из нее можно вытянуть подробности, которые не рассказали бы ни друзья, ни родители парня! Юми не удержалась от хитрой улыбки и, не отпуская рук госпожи Хосины, кивнув подбородком, пригласила женщину присесть на диван.

Ее можно было даже не спрашивать — госпожа Хосина зачем-то выдавала все детали, будто сидела не на диване, а на детекторе лжи. Нужно было только внимательно слушать, улыбаться и удивленно кивать.

— Мидори-сэнсэй, пока вы не появились здесь, что Миё, что Камо приходили будто из вежливости. Но знаете, из вежливости сидеть часами у больничной койки сына — попахивает синдромом жертвы. Будто им хуже, чем ему! — с чувством тараторила женщина. — Но с вами сюда прямо солнышко заглянуло, знаете? Что ни день слышу от Миё: Мидори-сан то, Мидори-сан сё! Ох, ну что за утомительная семейка! Хати столько трескотни даже при жизни не слышал…

— Хосина-сан, он ведь жив. И, возможно, даже слышит нас, — не стирая с лица вежливой улыбки, перебила женщину Юми.

— Ох, прости Хати, я не то имела в виду! — спохватилась тетя Мэй, бросив короткий взгляд на племянника, и сжав руки ординаторши еще крепче, продолжила: — Мидори-сэнсэй, вы не представляете, каким хорошим мальчиком Хати был в детстве. Ну просто прелесть каким!

— Да, я видела фото. Прелестный малыш, — Юми перевела взгляд на канбан с фотографиями, висевший над их головами и женщина тоже оглянулась.

— Ах, друзья Хати просто сокровище! Всем бы таких друзей. Они повесили здесь эти фотографии, когда врачи сообщили, что наш мальчик впал в вегетативное состояние, — женщина вдруг опустила глаза и пустила слезу, но уже через секунду продолжила воодушевленно тараторить: — Эта троица с младшей школы неразлучна! После смерти Ханы, когда в семье задули осенние ветры, у мальчика остались только эти двое…

Из одного разговора с Хосиной Мэй любопытная Юми могла узнать больше, чем за две недели общения с друзьями и родителями Хатори. Женщина была из тех домохозяек без образования, что считают себя психологами-самоучками. Она тщательно собирала анамнез и проводила анализ характеров, травм и жизней всех вокруг. А еще раздавала диагнозы.

Когда-то тетя Мэй жила в Ямакита и общалась с семьями Гэндзи и Сайто. С мамой Сатору она ходила на курсы поваров и считала ту своей близкой подругой. А родителей Хиро, по ее словам, в поселке вообще каждая собака знала — эти взлетели высоко и даже с бывшими одноклассниками знаться не хотели!

Госпожа Хосина рассказывала о детстве мальчиков, о том как складывались их отношения с семьями и в школе. Некоторые подробности стали для Юми шоком.

Оказалось, что неугомонный Хиро был недолюбленным ребенком богатой столичной семьи, которого сбагрили бабушке в деревню. Мальчик рос практически на глазах у Мэй и женщина относилась к нему очень тепло, в отличие от его родителей. По ее словам чета Сайто — типичные трудоголики, решившие заменить свое присутствие в жизни сына деньгами и якобы беззаботным детством.

— Поступив в школу в Ямакита-мати, он отбился от рук и стал отъявленным хулиганом. Что ни день, только и слышно было, как бабушка костерит его за то, что снова в школу вызывали. Но повстречав нашего Хати во втором классе, он остепенился и занялся музыкой, — распиналась тетя Мэй с некоторой гордостью, будто и сама имела к этому отношение. — Мидори-сан, а вы знали, что Хиро ни йены у родителей не взял с тех пор, как закончил школу? Представляете, они ему квартиру в Токио купили, а он первый год жил в заброшенной студии и подрабатывал посудомойщиком. Бедняжка…

Про седовласого Сатору тетя Мэй рассказывала с еще большей жалостью. Мальчик переехал с матерью из Токио к концу младшей школы, когда его родители развелись. Маленький седовласый хафу сильно выделялся среди детей и сразу стал жертвой местных хулиганов.

— Он мало того, что был хлюпиком, так еще и заикался! А все потому что, когда мальчику было пять, его похитили и… О, бедное дитя!

Волосы на затылке Юми зашевелились, предчувствуя что-то страшное в рассказе женщины. Она вдруг вспомнила как в трехлетнем возрасте сама похитила чужого ребенка, вселившись в его тело. Но история Сатору была явно по-страшнее!

Из-за пережитого ужаса маленький Сатору несколько лет проходил реабилитацию. Именно поэтому он остановился в росте, поздно пошел в школу и заикался. Только на последнем году младшей школы мальчик завел друзей и начал раскрываться.

Юми было сложно приложить эти истории к парням и тем образам, которые у нее сложились за время, проведенное с ними в палате коматозника. Она видела чудаковатого Хиро и степенного Сатору обычными баловнями судьбы. У них были семьи, друзья, возможности и даже фанаты. Юми, живя в Дзюкае и не мечтала не то что пойти в школу, она не грезила даже о велосипеде. Конечно, у нее получилось обзавестись друзьями в лице Кацу и Мидори, поступить в медицинский и даже успешно работать. Но все было скорее случайностью. Эти парни же с рождения были полноценными членами общества и семьи. Так она думала о них…

О Хатори она знала немного. Хиро был болтлив, как и тетя Мэй, но Сатору постоянно одергивал его и приходилось хитрить, чтобы выведать что-то. К слову, оба друга считали Хатори своей главной поддержкой, пусть и говорили, что он довольно холодный человек.

Тетя Мэй назвала его тем самым взрослым ребенком. В детстве он никогда не плакал, не смеялся, был рассудительным чуть ли не с младенчества и не доставлял хлопот родителям, в отличие от старшей сестры. Он отстраненно смотрел на то, что происходило в семье и по его лицу было не понять что он чувствовал, наблюдая за родительской возней со старшей дочерью. Отношения детей при этом были хорошими, ведь Хана обожала младшего брата, а он позволял ей это.

— Наша девочка была настоящим сорванцом, но при этом такой жизнерадостной и доброй! — пустив скупую слезу, воскликнула тетя Мэй и продолжила свой рассказ: — А насчет Хати я не раз говорила, что надо показать мальчика психиатру!

Тетя Мэй подозревала, что у Хатори если не аутизм, так и вовсе психопатия! Но родители считали его необщительным и рано повзрослевшим, и к специалисту вести не спешили.

— Удобная позиция, ничего не скажешь! — возмущалась она. — Если бы не сестра и увлечение музыкой с трех лет, глядишь, и котят бы начал препарировать на заднем дворе! Но вы не подумайте, он у нас очень добрым мальчиком в итоге вырос. Может, от того что Хана его буквально воспитала. Она-то любила и защищала все живое. Однажды чуть не утонула в реке, спасая щенка!

В словах тети Мэй было столько страстной гордости за погибшую племянницу и столько странных рассуждений о психике Хатори, что Юми усомнилась в ее объективности. Но она и сама могла вспомнить, как редкие пересечения с ним каждый раз заканчивались ее слезами. Мальчишка бессердечно ранил ее каждым своим словом, произнесенным без эмоций, но с таким точным попаданием в цель. Только та встреча в лесу и оставила что-то хорошее в воспоминаниях о грубом мальчике.

Тем не менее Юми слышала немало и от его друзей, которые считали парня лишь немного замкнутым и резким, когда нарушали его личное пространство. Они принимали его таким и считали своей семьей. В то время как родные по поводу и без вспоминали его старшую сестру, погибшую более десяти лет назад.

— Когда умерла Хана, мне казалось, что ему все равно. Я даже злилась на мальчишку за то, что он не был так же безутешен, как мы, — пристально глядя на неподвижного племянника, задумчиво произнесла госпожа Хосина. — Но однажды сосед рассказал, как Хати и Хиро кричали имя сестры с моста, прощаясь. Тогда я пригляделась и начала задавать ему вопросы. Однажды он сказал, что лучше бы на месте Ханы оказался он. Через время мы заметили седую прядь в его челке…

Юми вспомнила один из диалогов с матерью Хатори. Она тоже уводила любой разговор к смерти дочери.

— Мне казалось, что я единственная, кто не хочет забывать Хану, — откровенничала Миё, будто пытаясь оправдаться хотя бы в глазах ординаторши. — Мне было так страшно позабыть хотя бы самую незначительную мелочь.

— Вы ведь мать… — отвечала ей Юми, ощущая в груди противную тоску.

— Да, эту связь не разорвать даже смертью, — со странной гордостью говорила Миё.

Юми очень хотелось напомнить, что Миё была матерью еще одного ребенка, но это было бы слишком грубо и даже жестоко. Тогда ей стало нестерпимо грустно от мысли, что он будто не важен для своих родителей. Вся эта семейка была просто помешана на живой или мертвой Хане даже когда их сын стоял одной ногой в могиле!

Сопоставив рассказы Хосины Мэй и ребят, Юми пришла к тому, что Хатори был бесконечно одинок и сломлен. Будучи ребенком, он не нашел способа справиться со своим одиночеством и потерей единственного близкого человека, а музыка стала его спасательным кругом. Как и ребята, что разделили эту отдушину с ним.

Вдруг нестерпимо захотелось вернуться в детство и во что бы то ни стало подружиться с грубым одиноким мальчиком. Пусть бы он говорил, что она некрасивая, пугающая и дикая — маленькая девочка с глазами-плошками не отстала бы от него!

После двух часов разговоров с тетей коматозника Юми еще час сидела перед ним. Она чувствовала себя обессиленной и грязной. Хосина Мэй ушла, а атмосфера прошлого, наполненного невысказанной болью, осталась.

Юми казалось, что тьма окутывает неподвижного и беззащитного парня, отнимая всякую надежду. То же самое чувствовали его близкие, знавшие каким он был, чем жил, о чем мечтал?

Ей вдруг нестерпимо захотелось пробудить сознание Хатори во что бы то ни стало. Захотелось окружить его только самыми лучшими воспоминаниями, друзьями и любовью. Даже если придется провести остаток жизни запертой в иллюзиях, созданных для него!

Утром, после смены, уложив Мидори спать и отделившись от нее, Юми отправилась в храм Ясукуни.

Этот храм был ее любимым. В отличие от большинства храмов синто, здесь поклонялись не ками, а душам воинов, погибших за Японию и императора. Юми нравилось здесь больше, чем в храме Инари, которая не спасла ее мать от мучительной смерти.

До обеда она сидела, глядя в проем высоких Дайичи Торий и вспоминала то, что услышала накануне. Ей сложно было переварить столько информации. Было жаль парней с такими трагическими судьбами. Было жаль, что она не появилась на их пути раньше. Но что бы она сделала? Однажды они уже попались ей на дороге в Ямакита, но она сбежала. Не от самой ли судьбы?

_____________________________

«Задули осенние ветры» (яп. 秋風が立つ, akikaze ga tatsu). Метафорически означает охлаждение любовного чувства. Здесь использована распространённая игра слов, основанная на сходстве слов аки, «осень», и акиру, «надоесть, утратить привлекательность».

Ясукуни (яп. 靖國神社 Ясукуни-дзиндзя) — синтоистское святилище («храм мира в стране»), расположенное в Токио. Выполняет функции центра религиозных церемоний религии синто. Особое положение Ясукуни определяется тем, что, в отличие от большинства храмов синто, там поклоняются не ками, а душам воинов, погибших за Японию и императора. Верховное божество храма — Император Японии.

Ками (яп. 神, kami) — синтоисткие божества, духи природы и предков. Они обитают в горах, реках, деревьях и могут быть как добрыми, так и грозными. Считается, что души умерших тоже могут стать ками, если их почитают потомки.

В новом мире

— Привет, я доктор Гото! Как себя чувствуете? — Врач напоминал кого-то до боли знакомого.

— Как будто долго спал и еще не до конца проснулся, — Собственный голос прозвучал странно, будто только в голове.

— Отлично! Помните, что произошло?

— Вроде да, но как-то отрывками. Я ехал с фестиваля, шел дождь…

— У вас легкое сотрясение, но других повреждений нет, — поспешно перебил врач. — Может появиться тошнота, головокружение, частичная потеря памяти и дезориентация. В вашем случае когнитивные искажения — это нормально, не пугайтесь. Давайте проверим рефлексы. Следите за фонариком.

Врач был мужчиной неопределенного возраста, наполовину седой, но почти без морщин и одетый в яркую одежду, не похожую на больничную униформу. Под белым халатом едва скрывалась желтая футболка с листиком конопли и зеленые брюки.

Взгляд не получалось сфокусировать и иероглифы на бейдже доктора расплывались.

— Моим родителям сообщили?

— Да, они уже в пути. Вы помните, как вас зовут и какой сейчас год?

— Акита Хатори… Если я попал сюда вчера, значит сегодня 24 ноября 2022-го года.

— Ну, хорошо. Поешьте пока и отдыхайте. Я ввел вам успокоительное, нужно поспать.

Хатори не мог определить себя в пространстве и времени. Странное ощущение не отпускало его — будто сон никак не получалось стряхнуть. Тело вроде бы слушалось, но с трудом. Такое бывает, когда во сне пытаешься бежать, но еле двигаешься, будто в замедленной съемке.

В голове был хаос из обрывков воспоминаний. Детство перемешалось с аварией, школой, университетом и концертами. Он помнил дату аварии, но не мог вспомнить дату своего рождения, помнил свое имя, но забыл название своей школы, помнил имена родителей, но не мог вспомнить их лица.

Двое вошли в палату и поспешили к кровати. В висках появилось щекочущее покалывание и лица посетителей будто проявились на полароидной фотографии.

— Хати, какое счастье, что ты цел! Я ведь не зря была против покупки машины. Это так опасно! — Голос принадлежал его матери, но лицо было будто чужим.

— Мам, все в порядке, — автоматически прозвучал его ответ.

— Уилсон отогнал машину к своему другу, не переживай! Как совсем поправишься, уже починят, — отец был, как всегда, на позитиве.

— Па, ты уверен, что она подлежит ремонту?

— О чем ты? Всего-то пассажирская дверь помята да фара разбита. Может, под капотом какие-то повреждения и есть, но не думаю, что серьезные. А почему ты спрашиваешь?

— Камо, твой сын в больнице, а ты про эту проклятую железяку! — возмущалась мать.

— Да все с ним хорошо, Миё!

Что-то определенно изменилось в лицах и голосах родителей за те два месяца, что он не был дома. Его не покидало ощущение, что в палату вот-вот войдет его старшая сестра, и все встанет на свои места. Ведь именно такими они и были до ее смерти.

Очень хотелось спросить не помирились ли родители. Но они вроде и не ссорились. Просто перестали общаться, даже проживая под одной крышей. А позже и вовсе перестали вместе жить. Может, они напуганы аварией?

— Я плохо помню, но мне показалось, что… на меня в лоб летел грузовик…

— Ну, знаешь! Отделались легким испугом и на том спасибо! — улыбнулся отец, похлопав его по плечу.

— Да…

Все было подозрительно ненастоящим: и собственный голос, и поведение родителей, и что-то еще. Что-то неуловимое. Мозг будто не мог до конца осознать что именно не так. Хатори мучительно всматривался в лица и движения родителей, в обстановку палаты, но что-то ускользало от него, как дежавю.

— Доктор Гото сказал, что обследование показало сотрясение, но отдых и хороший сон быстро тебя восстановят! Может, тебе хочется чего-то вкусненького? — Мать не переставала удивлять своей живостью и заботой.

— Я уже пообедал, спасибо, — Стоит просто отдохнуть еще немного и все придет в норму. — Устал, посплю.

— Конечно, сынок! Твой телефон потерялся, но мы уже купили новый. Вот! Если что-то понадобится, звони. Мы с папой остановились у тети Мэй — быстро приедем.

— Хорошо. Не волнуйтесь, я в порядке.

Он уже давно не видел мать хоть чем-то обеспокоенной. Когда-то она была такой же энергичной, но после смерти сестры наглухо заблокировала все эмоции. По ее инициативе семья погрузилась в траур на много лет. Может, она просто испугалась того, что могла потерять и сына?

Чувство, что он знает этих людей уже сто лет, но не узнает, тревожило. Последствия сотрясения? Скорее всего, это скоро пройдет. Как и ощущение, что проспал не одну ночь, а несколько месяцев.

Родители ушли и в палату тут же ворвался громкий парень с розовыми волосами.

— Дружище, ты жив! Мы не на шутку перепугались, когда узнали, что ты загремел в больницу.

— Не вопи, придурок — голова раскалывается! — грубо ответил Хатори.

— Ой, извини… — виновато пробормотал Хиро и грубиян присмотрелся к нему внимательнее.

— Концерт в Баухаусе отменили?

— Кто о чем! — радостно воскликнул розоволосый, но тут же присмирел под строгим взглядом Хатори. — Уилсон сказал, что перенес его еще на месяц, так что не торопись. Сато придет завтра, он был в Ямакита, когда я ему сообщил. Примчится первым же поездом!

— Не стоило, — сухо ответил Хатори. — Кажется, меня тут еще на несколько дней задержат.

Хиро походил на настоящего себя больше, чем родители, но тоже был радостнее и мягче, чем обычно. Правда говорил будто заготовленными фразами. Он даже извинился за свою болтовню!

Восприятие реальности могло исказиться, как и сказал доктор Гото, но все равно было не по себе. Скорее бы выписаться и отправиться к себе домой!

Так продолжалось несколько дней. А может, и целую вечность! Он засыпал и просыпался от того, что кто-то заходил в палату. Это безумно раздражало и было похоже на горячечный бред. Слишком нереальным казалось все вокруг. Еда была безвкусной, воздух ничем не пах. Врач объяснил все ушибом височной доли мозга и сообщил, что это пройдет в течение пары месяцев.

Когда Хатори наконец-то выписали, вручив стопку каких-то бумаг, и отправили домой, он растерянно встал перед стойкой регистрации, не понимая что делать дальше. Казалось, что прежний он справился бы со всем этим гораздо лучше.

Непроходящее раздражение на все вокруг беспокоило его. Обычно мир не интересовал Хатори и, соответственно, никак не влиял на настроение, пока не приходилось с ним взаимодействовать.

— Ох, простите, я такая неуклюжая! — раздался женский голос после неожиданного толчка в плечо. — Давайте помогу.

Как пришибленный, Хатори стоял и пялился, пытаясь подтвердить реальность существа перед ним. Он стоял посреди приемного покоя, а девушка собирала бумаги под его ногами, то и дело закладывая прядь длинных черных волос за аккуратное белоснежное ушко, и поглядывая на него снизу вверх. Аккуратное белоснежное ушко? Он точно спятил!

— Вас только выписали? Выглядите слегка растерянным, хах! — ее голос лился, как самая прекрасная на свете песня.

— Да, есть такое, — стряхнув с себя очарование незнакомки, пробормотал он. — Видимо, последствия сотрясения.

— Выздоравливайте скорее, господин Акита! — все тем же мелодичным голосом пропела она и сунула ему в руки собранные с пола бумаги. — Это ваше, держите крепче.

Девушка, как теплый летний ветер, пролетела по коридору больницы, исчезнув так же внезапно, как появилась. Наверняка она пахла бы розовым клевером или теплой хвоей, если бы обоняние вернулось к нему.

Он даже не успел толком ее рассмотреть. Только искрящиеся глаза и тонкие белые пальцы, собирающие с пола бумаги и снимки, которые он выронил, столкнувшись с ней. Еще в черных волосах были седые прядки, хотя выглядела она молодо. Явно посетитель — одежда на ней была не форменной. Может, подождать ее на выходе и попросить номер телефона?

Так, стоп. С каких пор он просит чей-то номер телефона?! И с каких пор думает о женщинах в таком поэтическом ключе? У него ведь даже ни одной песни о любви к девушке нет! Он даже не знает что это!

Помотав головой, чтобы стряхнуть это незнакомое ему наваждение, он отправился к выходу.

Выйдя на улицу, Хатори удивился тому, каким ярким стало все вокруг. Будто мир заиграл новыми красками, а город преобразился. Неужели тоже последствия сотрясения? Какая быстрая смена настроения! Стоило лишь выйти из больницы.

Воздух, пусть и без запахов, наполнял легкие декабрьской прохладой, а солнце светило очень мягко, будто окрашивая все вокруг в теплые тона. Раньше он на такое не обращал внимание. Как же замечательно быть живым и здоровым!

Ощущение, что это конец, когда на тебя несется грузовик — не шутка! Он был уверен в том, что после такого не выживет.

— О, это снова вы! Еще не уехали домой? — послышался уже знакомый голос у него за спиной.

— Д-да, я забыл, что моя машина в ремонте, — ответил Хатори, обернувшись, и собственный голос показался ему чужим.

— Вызвать вам такси? — с приветливой улыбкой сказала девушка.

— Н-нет, я вызову, не беспокойтесь. Э-э-эм… — глаза его забегали, будто в поисках невидимой поддержки. — О, кажется, я забыл свой телефон в палате. Можете одолжить ваш?

— Да, конечно! Вот, — девушка двумя руками протянула свой мобильник, все так же улыбаясь.

— Спасибо, — пробормотал он.

Какая же она необычная! Хатори взял телефон, но не смог оторвать от нее глаз. Что-то в ее лице пугало до мурашек, но в то же время притягивало. Ее глаза! Она носит желтые линзы? Нужно перестать пялиться, это невежливо!

Обычно ему было трудно поддерживать зрительный контакт, но в этот раз все было по-другому. В груди появилось знакомое ощущение. Нужно скорее добраться до дома и взять гитару в руки!

Набрав свой номер, он снова уставился на девушку, как идиот. Осталось только слюну пустить из уголка рта!

— Кажется, ваш телефон у вас в кармане… и он звонит, — неловко улыбаясь, сказала незнакомка, поджимая губы и едва сдерживая смех.

— Ох, блин, и правда… — в растерянности пробормотал Хатори и опустил глаза.

— Могли бы просто попросить мой номер. Я не против, ха-хах! — звонко рассмеялась девушка, кокетливо заправляя за ухо длинную прядь.

Акита Хатори впервые в жизни почувствовал, как щеки будто обдало жаром. Он всегда привлекал внимание девушек, но ему ни разу не приходилось просить ни у кого из них контакты — обычно те сами это делали, чем вызывали в нем лишь раздражение. До этого момента ни одна девушка не заинтересовала его настолько, чтобы поджидать ее на выходе и разыгрывать такой спектакль.

Он вернул девушке телефон и неловко достал из кармана свой.

— Как запишете меня? — спросила она, опустив глаза, и поджала губы, но голову держала все так же высоко.

— Эм… Ваше имя… Как…?

— Я скажу вам его при следующей встрече. Взамен на кофе! — широко улыбнувшись, ответила девушка, и у Хатори перехватило дыхание.

— Х-хорошо.

— Ну ладно! Я тогда побегу, увидимся, а-ха-ха! — помахав рукой, она перебежала через дорогу и быстро зашагала по тротуару, цокая каблуками.

— До встречи, Незнакомка-чан! — с опозданием воскликнул Хатори, но она все же обернулась и помахала еще раз, будто услышала его.

Какой же у нее мелодичный смех! И такая высокая.

Хатори все еще пребывал в странном состоянии, будто не до конца проснулся, но мысли об этой девушке наполняли знакомой эйфорией. Что-то похожее он чувствовал перед выходом на сцену или когда писал новую песню.

Эта короткая встреча оставила необъяснимое ощущение грядущих перемен и надежды на что-то невероятное. Это чувство впервые было связано у него не с музыкой, а с другим человеком.

В это время на другом конце этой реальности, под мерные звуки аппаратов искусственного жизнеобеспечения, Юми смотрела то на свои дрожащие руки, то на неподвижного коматозника.

— Получилось…

Конец первого тома

Второй том ожидайте осенью! В нем будет больше драмы и романтики.