Последняя искра Игниса. Том 1: Хроники горящей крови

Пролог. Дети разлома.

ИЗ «ХРОНИК РАЗЛОМА» Составлено Безымянным Квопартом. 1313 год от В.Р.

О детях Разлома.

Минули десятилетия, но память о Великом Разломе не стерлась. Мы помним времена, что были до него, — когда на континенте Унит не знали ни войн, ни распрей. Когда стены возводили не от соседской стрелы, а от ветра и стужи. Когда чужака встречали с доверием, а дар принимали как честь, а не как подачку.

Спросили бы меня, заставшего те дни краем глаза, — благосклонен ли был к нам мир? Я бы ответил: да. Ибо то была пора, когда мы жили в самой гуще любви и покоя.

Но раю нашему не суждено было длиться вечно. Разлом стал нашим крахом.

В тот день небо над северными горами вывернуло наизнанку. В нем распахнулась черная расщелина, и оттуда донесся рев — не одного голоса, а тысяч. Они назвали себя нир'ренами — детьми мрака, пришедшими из иного мира.

Никто не знает наверняка: стали ли они изгнанниками своей родины или жертвами катаклизма. Но из их древних письмен нам известно: там, откуда они пришли, они были иными. Их мир состоял из чистых идей и сознаний, сплетенных в единую сеть. Они не знали плоти, не ведали голода и сна. Их бытие было вечным рассуждением, а высшим блаженством — рождение новой мысли, в тот же миг пронизывающей весь их коллективный разум током.

Когда они буквально вывалились в наш мир, реальность насильно разделила их. Плоть втиснула каждого в отдельную оболочку. Запахи отравили их, солнце ослепило, ощущения искололи — они не ведали ничего подобного. Сама земля оттолкнула их друг от друга, заперла мысли одного в черепе, лишив их прежнего единства. Там мысль одного была радостью всех. Здесь мысль одного стала тюрьмой для одного.

Но не совсем одинокими они остались в своих телах. Вместе с нир'ренами пришли бесплотные сущности — те, кого они зовут Ашур, что значит «спутник». И каждый, кто увидит этого «спутника» воочию, примет его за тень, наделенную собственной волей и разумом, — словно живой осколок утраченной родины нир'ренов, застрявший в их сознании.

Спасаясь от невыносимого мира — от ярких красок, от ошеломляющих звуков, от странных мыслей, что обрушились на них, — они ушли в горные пещеры. В привычный мрак, так похожий на то, что они потеряли. В недрах камня они заново познавали себя. Там они построили свой первый город — Нир-Кенар, Колыбель Теней, оплот их тоски по дому. Сокрытый город, где шепчутся тени и стены светятся зелено-голубым мхом. На долгие столетия он стал убежищем для многих душ, оторванных друг от друга.

Так родилось первое разделение: дух и плоть, мысль и её тень.

И, как часто бывает, когда в мир входит нечто чужеродное, мир попытался отторгнуть его. Равновесие было нарушено.

Нас накрыли бедствия. Воздух гудел от недовольства, вздымая смерчи, что сносили наши жилища. Воды выходили из берегов, унося людей, скот и посевы. Наступили темные времена: короли забыли о чести и долге, заперлись в башнях, спасая свои шкуры от гнева земли, что ходила ходуном под ногами. Мудрецы утверждают: само проникновение иного измерения ослабило ткань мира. Причина ли тому или совпадение — не ведомо.

И в эту трещину реальности, пробужденную воем боли, явился древний дух.

На самом южном краю континента вздыбился вулкан — молодой, горячий, он стал пристанищем для существа, дремавшего веками. Люди, жившие у его подножия, назвали духа Игнаром, повелителем огня и жара. Игнар не обращал внимания на краткие людские жизни, а те не пытались изгнать его. Они жили в хрупком соседстве. Дух не требовал ничего, кроме покоя, давая взамен пепел, что удобрял землю, и тепло для доброго урожая. Тот договор стал основой их бытия.

Но когда однажды внутренности вулкана вскипели, а небо заволокло пеплом, Игнар не спешил усмирять стихию. Он не внимал мольбам и дарам. И тогда люди решили уйти — оставить всё огню, лишь бы самим не сгинуть.

Однако среди перепуганной толпы нашелся один, кто не побежал прочь.

Его звали Антар, сын пахаря. Не слушая плача родных, он поднялся на самый край жерла и заглянул в кипящую бездну. Отравленный парами, еле стоя на ногах, он требовал разговора с духом. Игнар, увидев такую стойкость, ощутил неведомый ему интерес и — выслушал.

Антар сказал:

— Ты можешь сжечь нас. Стереть с лица земли любое упоминание. И что останется? Пепел? Пустота? Я предлагаю тебе новый смысл. Направь свою ярость туда, где она станет фундаментом чего-то великого.

Он уже обессилел и готов был свалиться со скалы, когда сам Игнар поднялся к нему из пекла и удержал его от падения. Дух был едва ли похож на человека: кожа — вулканическое стекло с янтарными прожилками, глаза — сноп искр, высеченных при рождении мира, уставших от круга разрушения, длившегося сотни лет. Игнар наклонился, заглянул Антару в лицо и проговорил голосом, похожим на треск ломающегося базальта:

— Хорошо. Толковое предложение.

И тогда огненные реки двинулись из жерла — без ярости, без спешки. Они лениво обходили людские земли и впадали в море, шипя и застывая черным камнем. Над побережьем растянулось облако пара. Камень, встречаясь с водой, твердел, трескался и рождал новый слой суши. Игнар стоял возле обессилевшего Антара, завороженный тем, во что вылилось слово слабого человека, на миг поверившего в свою убедительность.

— Ты пришел дать голос немому страху, — сказал дух. — Отныне твое слово будет мостом между моей яростью и их хрупкостью. Но помни: мосты ветшают. Придет день, когда новый голос должен будет сказать: «Я принимаю этот огонь». И его воля будет испытана, как была испытана твоя.

Так, день за днем, рос полуостров к юго-западу от границ нынешнего Симплораса. Антара избрали первым правителем новой земли. Он научил своих детей и сподвижников договариваться со стихией — не покорять, но заключать союз. Так родилась их магия: не слепое подчинение огню, а союз воли и пламени.

Позже Антар воздвиг стены Игниса — государства, где каждый очаг горит напоминанием: ярость можно обуздать, если найти ей достойное русло.

Так родилось второе разделение: дух, обретший плоть, и плоть, обретшая дух огня.

И так зародилась традиция: каждый, кто заявляет свое право на трон, должен уйти в мир без имени и регалий. И спустя три года он должен вернуться неузнанным, но обретшим мудрость, чтобы в тяжелый час принять государство в свои руки и вести за собой поданных.

А пока нир'рены учились жить в новообретенных телах, а игнисцы — уживаться с внутренним жаром, в теплых морских садах цвел народ, непохожий ни на один другой.

Аквантийцы.

Их кожа переливалась блеском чешуек в солнечных лучах, пробивавших толщу воды. Их слух улавливал рябь на расстоянии многих миль. Их упругие тела развивали невиданную скорость одним лишь взмахом перепончатых ладоней.

Казалось, их процветанию не будет конца. Но сдвиг плит, вызванный извержением, принес в их глубины холодные течения. Дом остывал, становился враждебным. Пропитание гибло или уходило в теплые воды, куда путь был отрезан хищными тварями, против которых аквантийцы были бессильны.

И тогда они совершили немыслимое. Вместо того чтобы искать новую воду, они выглянули на поверхность.

Ими двигало не столько отчаяние, сколько жгучее любопытство: «А что там — снаружи?» Как только грань была пересечена, воздух обжег их легкие, солнце опалило кожу, обласканную водой. Аквантийцы поселились на границе двух миров — там, где море, будто извиняясь за расставание, приносило к их берегам ракушки и рыбу, а суша дарила новый приют. Их кожа потускнела, жабры ослабли, тела приспособились к тяжести воздуха и яркости солнца.

Так родилось третье разделение: вода и суша, глубина и поверхность, покой и риск.

Остались и те, кто не претерпел метаморфоз. Они не падали с неба, не договаривались с духом огня и не выныривали на сушу. Вместо магии они избрали договор. Взаимопомощь, общность, общую цель.

Они назвались симплорасцами.

Они строили не дворцы для королей, а залы для собраний. Не тотемы для ритуалов, а суды для споров. Изобрели не заклинания, а законы; не амулеты, а контракты. Они обрели общий язык — язык выгоды и обязательств.

А мы?

Мы, кто остался на израненном сердце континента? Мы наблюдали за чудесами и катастрофами, за рождением новых народов и их борьбой. Мы — те, кто сохранил память о силе слов, сказанных в искреннем порыве, — слов, способных ворочать горами. Мы — частица древнего мира, не тронутая новшествами и проснувшимися духами. Квопарты. Мы растворились среди других народов, как горькая слеза в море.

Но в самых древних свитках, что старше даже этих записей, есть строки: Разлом — не конец, а пауза. И однажды Память и Воля, Тень и Пламя встретятся не как враги и не как соседи, а как две половинки единого целого. Их добровольный союз, рожденный не из договора, а из понимания, затянет ту самую первую рану.

Но это, как говорится, совсем другая история.

Или та же самая, просто записанная кровью, а не чернилами.

— Безымянный Квопарт, хранитель Аквилонских архивов Симплораса. 1313 год от В.Р.

Глава 1. Последняя улыбка отца

1413 год. Патрис. Дворец Игниса.

Дым от смоляных факелов в стенных железницах стелился под потолком, густой и тяжелый, как невысказанные мысли. Ирек, молодой наследник Игниса, сочился гневом, стремительно шагая по коридорам дворца, не обращая внимания на слуг и их приветствия. Воздух, казалось, искрил от его холодной ярости.

Ирек распахнул тяжелые дубовые двери, не спрашивая разрешения. Броня на нем была походной, но чистой — для переговоров, а не для боя. Он снял латные перчатки и швырнул их на пустующее гостевое кресло, туда же отправил свой запыленный шлем. Его темные вьющиеся волосы были влажными от скачки под дождем, а в глазах, цвета закатного неба — оранжевых, с тёмной каймой у зрачков, кипело оскорбленное самомнение.

Агмар сидел за широким столом из мореного дуба. Лицо Агмара хранило морщины и старые шрамы — следы его горячего трудолюбия в примирении кланов. Цена, которую он заплатил за свой спокойный, долгий закат. Король и отец. Человек, чье тело успело забыть тяжесть кольчуги, а взгляд светил ясностью и безмятежностью, как вода в глубоком колодце.

Король не вздрогнул и даже не поднял глаз от карты с угольными пометками.

— Ну что, сын? — голос Агмара был низким, чуть хриплым от тяжести лет, — Что говорят железные огненные девы?

Ирек недолго помолчал, сжимая и разжимая кулаки, смотря на огонь в камине, горевший также размеренно и беспрепятственно, как жизнь в его стране. Он смотрел в огонь, а видел полные качающихся плавных движений танцы железных дев в свете ритуального костра.

— Все то же, что и всегда... "Ни одна дочь солнца не преклонит колен перед мужчиной. Наши копья свободны, как наши сердца!" Словно мы — падальщики, а они — благородные горлицы. — Он сложил руки на полку над камином, возложив на них голову, отяжеленную поражением.

Ирек дрожал от обиды и гнева. Он ехал к диким степнячкам не просто с предложением мира между кланами, а с идеей собрания всех домов под одной короной. В единую мощь, способную одним своим существованием заткнуть рты недругам. Но встретил он в степях лишь холодные взгляды женщин, для которых слово "принц" стояло ниже фырканья коня, да насмешку в уголках губ их старшей сестры.

— Дикарки. — Он выпрямился, и тогда слова хлынули наружу: — Им лишь бы носиться в пыли и перьях по нашим землям, словно... Словно потаскухи в поисках клиентов, да устраивать песнопения о ветре и "свободе копий". Свобода! От чего?! От долга и порядка?

— Я тебя понимаю... — Тихо прервал его Агмар. — Ты идешь за идеей, которая, как ты считаешь, необходима сейчас Игнису. Больно, когда твой дар не принимают те, кому ты его принес. — Агмар поднялся с кресла, подошел к окну, за которым пылал тысячами огней город Патрис. Столица, возведенная Антаром сотни лет назад у самого подножия вулкана, чей жар до сих пор согревал дома и близлежащие поля. — Но также я понимаю и дев, и их старшую сестру Орзу. Они живут без гнета короны, оберегают южные берега и степи от набегов. Сами живут, сами кормятся, сами защищаются — прелестнее союзника и не сыщешь. — Агмар повернулся к сыну, один уголок его губ был приподнят в теплой довольной ухмылке. — Все кланы живут в перемирии. Всем этого хватает.

— Перемирие? — Вскипел Ирек. Он подошел к отцу почти вплотную, и в его позе была вся молодость и нерастраченный пыл. — Это не перемирие, отец! Это — разобщенность! Кланы скалятся друг на друга, ожидая, кто бросится первым! Когда я стану королем...

— Не смей грезить о троне, пока тот занят. — Оборвал его Агмар, и его лицо полностью преобразилось из уставшего в строгое. — Я ещё жив. И я ещё в седле. Двадцать лет подряд всякий клановый спор решается не дракой, а словом. Моим словом. Понял?

Отец и сын застыли друг перед другом, словно сильный вожак перед неокрепшим юнцом. Агмар был ниже Ирека, но сейчас он, казалось, заполнил все пространство от пола до потолка одним своим строгим взглядом.

— А впрочем... — Агмар сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить. Он подошел к столу и провел пальцем по северной границе Игниса, оттененному участку, за который сейчас сражались его войны. — У тебя есть и более приоритетные обязанности. Нир'ренские наездники вновь пересекают границы без дозволения, стращают наши селения и жителей, а король Фотуль только и делает, что отбрыкивается короткими извинениями. Ты, мой полководец, должен быть там и показать, к чему приводит нарушение наших правил.

Ирек подобрал с кресла перчатки и шлем, кивнул отцу и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Он шел в свои покои и готовился к тому, что утром он снова покинет дом, по долгу полководца, по поручению короля, по неволе наследника.

Неделю спустя. Северный форпост...

Ветер, чужой и холодный, трепал полог шатра полководца, будто звал снова встать напередовую, острием меча в сторону соседа. Где-то за холмами выли нир'ренские волки. Их вой знаменовал пир над телами павших войнов, которых нир'рены никогда не забирали: оставляли их горам и тварям, населявшим те территории. "Ещё одна странная дикость..." думалось Иреку, когда он на своих же руках относил безжизненные тела своих людей в огромный костер у кромки лагеря. Игнисские воины удостаивались забвения в вечно принимающем пламени, а не желудков хищников.

Полог шатра отодвинули рукой в потёртой кожаной перчатке, вошел командир одного из отрядов. Ирек приготовился слушать очередной доклад о провизии, информацию от шпионов, или отчет об успехах воинов, но командир молчал. Только поставил на стол перед Иреком небольшую склянку с густой темной жидкостью внутри, отливавшей на свету чем-то багровым. Ирек поднял глаза на подчиненного, тот продолжал стоять перед его столом с невозмутимым лицом и смотрел себе под ноги — ждал, когда позволят говорить.

— Ну и что это? — спросил Ирек, осматривая склянку на просвет.

— Яд, ваше высочество, — ответил командир, не поднимая головы. — Изъят у пленного, пытался уклониться от допроса... нетривиальным способом. Один мой подчиненный высказался, что если вылить в землю — отравим почву, в костер — отравимся ядовитыми парами. Не знаю как быть, ваше высочество.

"Яд..." — пронеслось в голове молодого наследника. Стекло в его руках будто подмигнуло ему, блеснув в свете лампы.

— Что ж... Из соображений безопасности, пусть останется у меня. Для сохранности. — произнес Ирек голосом благородным, отрепетированным для приемов, для бесед с благородными девицами и напомаженными юношами.

Командир коротко поклонился, облегченный от смертельной ноши, развернулся и вышел из шатра ровной походкой. Ирек поставил склянку на стол, жидкость внутри зловеще вздрогнула. Он долго смотрел, подложив руки под подбородок. Что-то внутри него то опускалось, то поднималось.

"Отец... Пьет вино по вечерам." — думал он — "Любит заграничные. А что если..." Он резко встал, подошел к походному сундуку и уложил склянку на самое дно, укрыв тканями и бумагами. "Нет."

Дни на северном форпосте проскакивали один за другим, Ирек замечал лишь рассвет и закат. Между двумя этими моментами тянулась, казалось, бесконечная вереница бумаг, распоряжений, отчетов, стычек с нир'ренской стороной, в которых Ирек участвовал лично. Каждое утро звучали приказы, каждый вечер вилась над шатрами похоронная песня солдат у огромного костра на кромке лагеря. Даже если никто не погибал, если они выходили из очередной стычки более, чем победителями — они пели. О тех, кого больше нет, и кого может вскоре не стать.

Со скрипом, с усилием и просьбами о подкреплении, но его отряды прошли вперед, оттеснили нир'ренов к самой границе. С оглушительным ревом солдаты под предводительством Ирека ворвались в крепость Акарил, оккупированную "темными", как их называли за глаза. И вновь на северной границе зажегся огонь Игниса. Крепость, погруженная до этого в ночную мглу много месяцев, заполыхала тысячами огней. Всю ночь и весь день солдаты сбрасывали с её стен в ров тела врагов, не успевших сбежать.

Вечером Ирек сидел в кругу солдат и командиров, пил и ел вместе с ними. Он смотрел на лица, полные кровавого триумфа, и впервые за долгое время в его груди зажегся огонь гордости. За себя, за свое умение и своих людей. Много раз солдаты восклицали его имя и поднимали глиняные кубки: "За Ирека! За наследника! За предводителя!", а он отвечал "За Игнис." И кубки сталкивались с рубиновыми брызгами под песни и крики солдат.

Новость о победе разнеслась по стране быстрее, чем ожидалось. Ирек ежедневно принимал гонцов от разных кланов с письмами, поздравлениями и благодарностями. Письмо из столицы пришло одним из первых. Ирек сидел в своем шатре и перечитывал раз за разом строки, написанные ровным отцовским почерком:

"....Твой успех правдив. Сердце отца переполнено гордостью за сына, за воина, за моего наследника..."

Ирек помнил, как отец поднимал его на руки в семь лет после первой победы на тренировочных мечах, как одобрительно хмыкал и трепал его по волосам после первого удачного выстрела из лука, как пахло от отца решимостью и дымом. Как Агмар смеялся в начавшую седеть бороду, когда пятнадцатилетний Ирек молниеносно уложил противника на лопатки в борьбе.

Он перечитал письмо в третий раз. В четвертый. Но ему было мало. Он искал что-то большее — любовь ли? Дозволение ли? Он и сам не знал. Ирек сложил письмо и положил рядом с остальными.

На третий день в шатер влетел один из командиров.

— Ваше Высочество! — выкрикнул он и согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Ирек даже не посмотрел на него, увлеченный очередным письмом, прибывшим ещё утром, но добрался он к нему только к полудню. Командир выпрямился, стукнул правым каблуком. — Разведка вернулась. Темные оставили свой лагерь и бежали дальше. За границу.

Ирек продолжал молчать, только поднял глаза на командира, переваривая сказанное.

— Ваше Высочество? — спросил командир обеспокоенным голосом. — Темные бежали... — пытался донести он, — Капитуляция. Победа!

— Здесь письмо с твоей родины. — Ирек протянул сложенное письмо с гербом. На сургуче красовалось теснение: орел, раскрывший крылья в лучах солнца. — Город Юрсен. Семья Лависманов.

— Глава дома Орла, Мингар Лависман, не мог не поздравить Вас с победой. — отчеканил командир и тут же вскинул подбородок. — Это радость не только для Ваших воинов, для всего Игниса!

— Но писал не глава. Подписано именем некой Риксы... — Имя упало, словно самый тяжелый камень на свете. — Мингар попросил написать дочь, даже не удосужился поднять перо сам?

— Возможно, глава послал письмо не сюда, а сразу в столицу. Чтобы после долгой дороги, дома вас застали теплые слова. — Пытался выкрутиться командир.

— Значит, сначала он не присылает своих воинов, а потом пытается предугадать, где я буду находиться. Интересно. — Ирек цокнул языком. — Прикажи я Мингару, он бы мигом прислал сюда сотню или две. Тогда Акарил был бы взят за неделю, а не две... А тут его дочь пишет полу-восхищенные записки, когда дело уже сделано.

— Но вы не могли бы приказать. Вы ещё не король... — Выпалил командир и побледнел, осознав вес сказанного. — Если... если бы вы обратились к отцу, то к нам бы прибыли воины. — Он побледнел ещё больше и медленно опустил глаза. Ирек смотрел на него, словно на изменника. — Простите, Ваше высочество. Я...

— Нет-нет, ничего... — Голос Ирека казался спокойным, даже приветливым. Но в глубине оранжевых глаз тлели искры ярости. — Ты прав. Я не король. Пока что...

Ирек встал, сложил и убрал письмо в карман камзола. Он махнул ладонью командиру.

— Сегодня отдыхаем. Завтра — определить гарнизон для обороны крепости. Оставшимся собираться со мной в Патрис. — Ирек помолчал, потом хмыкнул каким-то своим мыслям. — Будем ловить письмо Мингара по дороге. Ступай.

Сон все не шел. Ирек лежал на походной кровати и думал только о словах, которые висели в воздухе всю его жизнь. "Ещё не король." Пока не достоин, пока не достаточно силен, опытен, умен. Он видел перед глазами лица тех, кто ему это говорил, слышал смех степнячек над его предложением, вспоминал грозное лицо отца, который был все ещё достаточен для короны. Гордость победы растворилась в мареве писем и подготовки к отъезду. Он поднялся с постели, провел рукой по лицу, встал и открыл походный сундук. Рука сама потянулась вниз, под слои ткани и бумаг. Крошечный пузырек темного стекла — а перед глазами из него разливался целый Игнис. Не просто королевство с разобщенными кланами — целостное государство, которое он мог воздвигнуть, если бы отец поддержал его. Если бы. Он стоял и долго смотрел, не отрываясь, потом опустил веки, вдохнул воздух, пропахший железом и порохом.

— Пока что... — прошептал он в пустоту шатра, — До конца жизни. Твоей жизни, отец.

1413 год. Патрис. Зимний месяц Моннис. Дворец Игниса.

Четыре луны сменили друг друга, пока северный ветер не стал кусаться по-зимнему. Ирек возвращался в Патрис не с пустыми руками — за его спиной горела отвоеванная крепость. Ирек въехал в распахнутые ворота верхом на гнедом жеребце, и копыта коня утопали в белой каше, перемешанной с соломой.

Весь путь от северных границ до Патриса Ирек почти не спал. Садился перед сундуком, заглядывал под слои вещей. Туда, где лежала склянка, завладевшая его мыслями на долгие дни пути. Он дважды останавливался у придорожных костров, намереваясь выкинуть злосчастное средство. Но каждый раз его рука возвращала яд обратно в потайной карман камзола. «Ты не король», — шептал ему ветер. — «Пока что.»

Придворные высыпали во двор. Кто-то выкрикивал его имя, кто-то просто хлопал в ладоши, согревая озябшие руки о бокалы с горячим вином. Стража вытянулась вдоль стен, но Ирек ловил краем уха их шепот — благоговейный, почти детский: «Взял Акарил... Выбил темных... Сам вёл...»

На балконе, укрытый меховым плащом, стоял отец. Агмар улыбался — той редкой улыбкой, которую Ирек помнил с детства, когда отец снимал его с лошади после первой удачной скачки. Король поднял руку в приветствии, и ладонь его на миг замерла в воздухе, словно благословляя.

Ирек пришпорил коня, пуская его рысью по кругу. Снег летел из-под копыт, придворные расступались, смеясь и ахая. Он видел их лица — восторженные, преданные, жадные до зрелищ. Он чувствовал вес короны, которая ещё не была на нём, но уже жгла виски. Его сердце колотилось от восторга самим собой и предвкушения. На втором круге он поднял голову и встретился взглядом с отцом. Агмар всё ещё улыбался. В руке у него был кубок — дымился горячим вином или медом с пряностями. Король пил за здравие сына.

Ирек улыбнулся в ответ. Кивнул. И в этот миг под слоем ткани, в кармане его камзола, лежала склянка. Тяжёлая, холодная и терпеливая.

«Сегодня», — подумал Ирек, осаживая коня перед ступенями дворца. — «Или завтра. Но скоро.»

Снег падал ему на багровый камзол, на вьющиеся темные локоны, на длинные ресницы, превращаясь в хрустальные капли. Он стоял на первой ступени, прекрасный словно темный ангел в окружении снежной крошки и придворных, под теплым взглядом отца. А в груди вновь разлеглась тяжелым камнем пустота, которую ничто не могло заполнить.

Вечером того же дня, когда на крыши города опустились сумерки, а луна в окружении звезд зависла над Патрисом холодной картиной, в дверь кабинета Агмара постучали. Король не ответил — знал, кто стучит. Дверь отворилась, впуская в комнату прохладный воздух коридора и за ним — молодого наследника. Багровый камзол он сменил на белоснежный, парадный, с золотой вышивкой и приталенным силуэтом, отчего его стать виделась ещё яснее и пленительнее. Пальцы его сжимали бутылку из тёмного стекла, с серебряной пластинкой, закрепленной на горлышке на цепочку.

— Отчего не веселишься? — спросил Агмар, отрываясь от бумаг, улыбаясь в седую бороду, которую он успел отпустить в отсутствие сына.

— Зачем мне веселиться, когда главный виновник торжества сидит один и скучает? — Ирек стоял по выучке: прямая спина, руки в замке за спиной, чуть приподнятый подбородок.

Но кое-что он добавил от себя — открытый взгляд человека, прошедшего страшное и готового дальше идти за своим королем куда угодно. Они смотрели друг на друга в тишине, словно забыли всё, что хотели сказать до этого момента. В камине треснуло полено, выпустив сноп искр. Агмар все также тепло улыбался, и его лицо от этой улыбки и оранжевого света камина выглядело гораздо моложе, чем было на самом деле. Внутри Ирека что-то шевельнулось, что-то острое, горячее, ласковое и снова осело пустотой. Ирек подошел к столу и почти торжественно поставил перед отцом бутылку. Агмар безо всякого подозрения взял её в руки.

— Старый добрый Корри. — произнес Агмар не без удовольствия, читая выбитую надпись на пластинке. — Я думал, такого уже не достать... — он поднял глаза на сына, и во взгляде его было только приглашение разделить подарок вместе.

— Когда мы вошли в Акарил, я приказал людям обойти все помещения. — начал Ирек, садясь перед отцом. Его тело приобрело домашнюю расслабленность. Он сложил руки на столе и оперся на них подбородком — поза, которую отец помнил с его детства. — Солдаты нашли в кладовой всякое, в основном — битое. Но она... — Ирек указал пальцем на бутылку, — ...была одна. Целая. Я решил, что такой трофей нужно отдать достойному человеку.

Агмар откинулся на спинку кресла, и его лицо осветилось отцовской гордостью и чем-то ещё, что Ирек прочитать не смог. Он покачал головой, словно не веря в свое счастье — сын наконец говорил, не как требовательный юнец, а как преданный наследник.

Но от его взгляда не укрылось одно:

— Бутылка откупорена. — произнес Агмар, но в голосе было только любопытство.

— Отец, я проверил её. На яд или вообще пригодность к тому, чтобы преподнести тебе.

— Ты сам пил вино, которое могло быть отравлено? — Агмар в недоумении вскинул бровь.

— Я долго думал над твоими словами в нашу последнюю встречу. Я не имел права мечтать о троне при живом короле, — Ирек встал, взял золотой кубок с полки над камином. — Пусть это будет моим искуплением... И клятвой верности.

Агмар кивнул, передавая бутылку сыну. Тот налил вино, подал отцу с почтенным поклоном, как требовали этикет и традиции. Агмар принял кубок, поднес к губам. Задержался на миг, глядя на Ирека поверх золотого ободка, и улыбнулся — той самой улыбкой, которую Ирек искал в письмах.

— Я горжусь тобой, сын.

И выпил.

Ирек не дышал, считая глотки. Три. Четыре. Пять. Агмар пил медленно, смакуя каждый глоток, вдыхая пряный и свежий одновременно аромат — запах его молодости. Запах дорогого, утерянного казалось бы вина, которое подавали на севере Игниса на свадьбах и приемах важных гостей.

Кубок опустел. Прошло не менее получаса, прежде чем бутылка осушилась на половину.

— А ты не будешь? — спросил Агмар почти шепотом, ставя кубок на стол. — Ты должен попробовать, вкус моей молодости.

— Я уже пил. Когда пробовал. Этот вечер твой. — ответил Ирек прямо и, казалось бы, без утайки.

— Нет, что ты! Я наста... — Агмар потянулся к бутылке, но рука промахнулась и чуть не опрокинула чернильницу со стола. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы, покрывшиеся испариной, нахмурился, не понимая. Взгляд его помутнел, образы расплывались перед глазами, он моргнул — картина не стала четче.

И тогда горло обожгло новым вдохом, будто он выпил кипятка. Агмар попытался прокашляться, сделать новый вздох, но жар, доселе такой родной и знакомый, разлился от горла по груди, от спины к затылку. Он сидел, пытаясь отдышаться, схватился за горло руками, которых уже почти не чувствовал. Агмар поднял глаза на сына, который просто стоял и смотрел. В глазах Ирека уже не было ни почтения, ни преданности — только триумф, черный, как ночь над пустыней.

— Сын... Что... — прохрипел король, на большее воздуха не хватило: горло словно сжали тысячами рук.

Агония короля проходила не так долго, чтобы Иреку это успело надоесть. Губы Агмара посинели, словно ему было очень холодно, под глазами залегли предсмертные тени. Агмар поднял на сына мутный взгляд — и в нём, сквозь пелену яда, проступило страшное понимание. Ирек стоял неподвижно, и в его оранжевых глазах не было ничего, кроме чёрного триумфа.

Король хотел что-то сказать, но тело уже не слушалось. Он обмяк в кресле, и последнее, что он видел перед тем, как тьма накрыла его, — лицо собственного сына, бесстрастное, как у судьи. Тело короля обмякло, издало последний хриплый выдох и затихло навсегда.

Ирек выдохнул, не сразу поняв, что всё это время не дышал. Где-то за окном ухнула птица, огонь в камине взметнулся вверх на мгновение, словно противился происходящему, и погас. Ирек знал — Игнар видел. Видел, как дрогнула рука, когда яд коснулся вина. И не остановил. Потому что Игнар никогда не вмешивался. Он только смотрел — и помнил. Но главное — он огрызнулся только когда все случилось. Тело отца раскинулось в кресле с распахнутыми глазами, Ирек подошел вплотную, протянул руку, опустил ему веки.

— Клятва верности человеку действует, пока тот жив. — Прошептал Ирек, словно объяснял покойному. — А ты теперь мертв. А я... Я теперь король...

Дверь отворилась медленно, в полумрак из коридора сунулось бледное лицо командира дворцовой стражи. Он быстро оценил комнату — спина наследника, тишина, обмякшее тело на кресле. Ирек обернулся, его лицо казалось восковым в свете луны.

— Король мертв. — сказал он безжизненным голосом, — Позовите лекаря, пусть засвидетельствует... И скажите, что его Величество жаловался на боль в груди после ужина.

Командир коротко кивнул, все ещё пребывая в неверии, и отступил, пропуская наследника.

Ирек шел уверенно, твердо, храня в глубине зрачков искры огня Игниса. Он ступал по коридорам в большой зал, где всё ещё веселились гости. За ним из темноты, из-за поворотов выныривали его верные люди, двигаясь на шаг позади. Словно стая голодных псов они двигались за предводителем в этом полуночном шествии по коридорам.

В большом зале звенел смех, кружились люди в выверенных танцах, текла музыка в мажоре. Двери распахнулись, музыка оборвалась на полуслове. Танцоры замерли, неловко опустив руки. Все взгляды — сотни глаз, расширенных от вина и веселья — устремились на наследника.

Ирек стоял на пороге большого зала, белоснежный камзол горел в свете свечей. За его спиной, в коридоре, клубились тени его людей. Они не вошли. Они ждали. Он перевел дыхание, и голос его, тихий и ровный, разнесся под высокими сводами:

— Я должен вам кое-что сообщить...

Глава 2. Девять десятых правды.

1455 год от В. Р. Дворец Игниса, Патрис.

Сад дворца Игниса полнился пением птиц и шелестом сочной молодой листвы. Весна отцветала над Игнисом, как огромный яркий цветок. Лепестками её были города и сёла, а сердцевиной — столица Патрис, прижавшаяся к подножию давно потухшего вулкана. Золотой век Агмара давно закончился, оставшись лишь упоминанием о великом короле в архивах и настольных книгах знати. Шел одиннадцатый год славного правления короля Корака Игнифер, внука золотого короля.

Кахна шла по тропинке в саду и пыталась уложить молодость своего деда в голове. Она знала, что Ирек был жесток и деспотичен, упрям и горяч. Одна только идея объединить кланы чуть не разрушила королевство окончательно. Кланы, давно уставшие от вечных распрей, охотно шли к новому правителю на поклон, дарили короне часть земель, слуг и украшения из своих сокровищниц.

Однако ни корона, ни золото, ни власть над покорившимися не могли заполнить ту пустоту, что ещё пуще прежнего разверзлась у него в душе. Покоя ему не давал город Юрсен: клан Орла, владевший теми землями, не отличался мягкостью и робостью. Глава Мингар на последнем совете гордо вскинул голову и удалился из зала, а после и из дворца, придерживая дочь Риксу под руку. Старому орлу претила идея подчиняться короне беспрекословно. Он не желал становиться под знамена "горделивого щенка, слишком рано занявшего место на троне".

Но учитель истории, которого отец вновь выписал ей в этом году, каждый раз, когда она задавала вопросы о первых годах дедова правления, воздевал руки, касался лба и живота, причитал "Юной девице не пристало знать о таком ужасе!". Что было после отказа Мингара? Кахне оставалось только гадать. Или же она могла пойти к отцу и пожаловаться на недалекого учителя, который не давал ей в полной мере узнать свое же государство.

Но Кахна не любила жаловаться. Не из-за воспитания, а из-за стремления доказать, что она добьется своего без привлечения дорогого отца или даже матери. Она была единственным ребенком и любимой дочерью хозяина полуострова Антара, на котором твердо и непоколебимо стоял Игнис. И уже сейчас она чувствовала, как тяжесть её положения давила на плечи, сминала её своеволие жесткой дисциплиной, вечно скучными уроками, едкими поправками и ежедневными тренировками. Она готовилась не только к взрослой жизни, она готовилась принять корону и страну в руки.

Когда корона перешла к отцу, Кахне было семь. Она помнила короткие похороны деда, ритуальный костер, в котором истлело последнее напоминание о своенравном короле, который силой подчинил кланы, заставив их пресмыкаться и лебезить в ужасе. Тридцать четыре года Ирек держал всю страну в кулаке, а умер — и даже жена его не оплакивала.

Но траур не был долгим, на следующий же месяц объявили коронацию старшего сына. Она помнила тот день: молодого отца на балконе, его загорелую улыбку, ладонь, поднятую над ликующей толпой. И как бабушка, встав с трона, произнесла слова отречения — тихо, но так, что их услышали все в тронном зале — "Вверяю жизнь свою и волю свою наследнику, сыну моему Кораку".

Игнар признал Корака истинным королем и наследником, в чем с самого его совершеннолетия никто и не сомневался. Ведь отец ещё будучи юношей прошел традиционное странствие — на три года ушел из дома, скрывая свое имя и происхождение. И вернулся со шрамом на левой щеке, возмужавшим, поумневшим, набравшимся народной мудрости и боли. Так требовал дух от каждого наследника: иди, познай, вернись. Так любой наследник понимал, на кого лягут последствия всех его решений у трона, всех его ошибок. Все короли проходили через это, все возвращались с честью и новообретенной мудростью. Так признали и Ирека, но после того вечера, когда Агмар навеки закрыл глаза, Игнар ещё долгое время терзался подозрением, что то было ошибкой.

Не дожидаясь и года после возвращения, Корак женился на матери Кахны — Фламирель из дома Медведя. Эту историю Кахна знала прекрасно, часто мать за вышиванием повторяла, как Корак смотрел на неё, вернувшись домой, как бережно держал за руку, когда вел к алтарю. Фрейлины вокруг только вздыхали, мечтая о таком же славном муже, как Корак Игнифер. В прошлом году отметили двадцатилетие счастливого брака.

Народ короля чествовал и обожал не меньше фрейлин. Что было, впрочем, взаимно: отец часто на советах тихо задавал вопрос брату Сарналу "А что бы сказал на это народ?" На что брат хмыкал и отвечал "Они сказали бы, что ими правят свиньи под предводительством ящера. Сам погляди — драконы сейчас снова сцепятся с пумами." Отворачивался и наблюдал, как предводители кланов уже стояли нос к носу, шипя угрозы на диалектах.

Кахна любила пробираться в зал советов, куда пускали только глав кланов и их приближенных. Она сидела за тяжелой портьерой, расшитой гербами кланов, и слушала важные разговоры взрослых, уверенные ответы отца и саркастичные замечания дяди. Она помнила, как в девять лет впервые услышала слово «измена», а в двенадцать — как дядя Сарнал назвал кого-то «жирным грифом, который ждёт, когда рухнет дерево». Тогда она не поняла, зато теперь понимала слишком хорошо.

Но сегодня ей не удалось исполнить свою ребячью традицию: она поняла, что опоздала, когда стражник заприметил её у дверей и тихо попросил удалиться, ссылаясь на то, что наказание постигнет и его, если Кахна себя как-то выдаст. И теперь она брела вдоль аккуратных рядов плодовых деревьев. Ей казалось несправедливым, что в её целые пятнадцать лет — а она считала себя куда взрослее и мудрее своих сверстников — её все ещё воспринимали как ребенка. Но скука и разочарование быстро вымывались из груди под горячими лучами полуденного солнца, она остановилась, подставила лицо свету. Где-то довольно жужжала пчела над цветком, свистнула и умолкла птичка в кущах лозы, над головой пронесся сторожевой ястреб. Из-за поворота тропинки медленно шагнул человек, которого Кахна совсем не ожидала здесь увидеть.

Дядя Сарнал смотрел куда-то в небо, отхлебывая вино из своей старой походной фляги. Его медные волосы были сегодня уложены назад, а на воротнике белого камзола красовалось красное пятно, точно от помады. Из-за того же поворота показалась молодая женщина с черными волосами. Кахна тут же узнала Нарэллу, жену своего дядюшки. Прическа её сбилась, макияж размазался, платье слегка съехало на бок, но на губах играла довольная улыбка. Она подошла к мужу, приникла губами к его щеке, оставляя след помады на коже. Он довольно зажмурился и приобнял её за талию.

Кахна не знала, куда девать глаза. Щеки вспыхнули так, словно она увидела что-то запретное, и она почувствовала, как внутренний огонь подсвечивает её скулы наряду с румянцем. Но вдруг Нэлла, как её называл Сарнал только в кругу близких, выкрутилась из его объятий и удалилась прочь, что-то говоря про неоконченные дела. Сарнал усмехнулся и нехотя отпустил её руку. Он обернулся, намереваясь углубиться в сад, и встретился глазами с Кахной. Улыбка на его лице стала только шире. Он подошел к розовощекой Кахне, спрятал фляжку во внутренний карман, потер лицо ладонью, пытаясь стереть след помады, но только размазал пигмент по щеке. Он подал ей руку, приглашая прогуляться, Кахна возражать не стала.

— Кажется, кто-то сбежал с урока. — заискивающе пропел Сарнал, наклоняясь к ней поближе.

— А ты вообще пропустил совет. — фыркнула она, невинно хлопая глазами.

Сарнал хохотнул, уводя её дальше, чтобы учителя не нагнали её у врат сада.

— Не совсем. Ваш светлый дядюшка увидал издали любимую жену и... Решил, что совет потерпит его отсутствие...

Кахна прыснула. Дядя часто говорил так, без опаски и с щепоткой похабщины, не стесняясь даже племянницы. Он был для Кахны целым кладезем новых смыслов и выражений, но строго настрого запрещал говорить так при отце.

Они уходили все глубже, к пруду, где разводили золотистых карпов. Кахна любила наблюдать за этими красочными рыбами, их своеобразным рыбьим бытом. Могла сидеть часами и смотреть в зеленоватую воду, пока её не находил кто-то из слуг. Она поднимала голову и слуга встречался со взглядом черных глаз, наполненных живыми яркими искрами. Тогда ей разрешали посидеть ещё немного.

Игнисцы часто "искрились" от сильных чувств и переживаний, искры в глазах вспыхивали внутренним огнем потомка Антара. По венам разливалось жидкое золото, подсвечивая кожу там, где она была особенно тонкой. Большим удовольствием было увидеть это в кругу родных по возвращении домой: так и без слов было понятно, что тебя ждали и рады видеть вновь. На скулах Сарнала все ещё тлели ниточки сосудов, которые зажгла в нем Нэлла. Кахне подумалось о том, что, возможно, в её жизни тоже будет человек, способный так её обрадовать.

У пруда Кахна села на каменный бортик и устремилась взглядом в воду. Карпы ютились под водой, как большая семья со своими подводными заботами. Она опустила в воду руку, и одна смелая рыбка подплыла максимально близко и щекотно ткнулась Кахне в ладонь. Сарнал стоял рядом, в тени раскидистой яблони, скрестив руки.

Кахна опустила голову. Она знала, на совете собирались обсуждать странствие единственной наследницы. Странствие Кахны должно было начаться через три года. Такой длинный и пугающе короткий срок одновременно. В самом детстве странствие казалось ей таким далеким и нескорым, но годы пролетели как один миг, и вот — пройдет ещё три коротких года, и она обнимет семью на прощание и уйдет с первыми лучами солнца.

Уйдет туда, где раньше она не была, где она никого не знает, где нельзя будет назвать своего настоящего имени и рода. Иначе — огонь Игнара испепелит её душу по возвращении, как недостойную, а тело бросят собакам. Только сейчас Кахна поняла, как это жестоко. Древние существа, коим был и Игнар, часто в легендах дают непосильные задания героям, чтобы проверить их на удаль и ум. Кахна чувствовала себя одной из таких героев.

— Они говорят, что за стеной бандиты на каждой дороге. И что еда в тавернах такая, что можно отравиться. И что дожди осенью пробирают до костей. — Она не смотрела на дядю, разглядывая складки на платье. Пальцы медленно перебирали ткань.

— Ага. И ещё там водятся трёхголовые птицы, которые воруют носки у зазевавшихся путников. Проверенная информация. — Сарнал сорвал с дерева яблоко, надкусил с сочным хрустом.

— Я серьёзно! — Она обернулась к нему, и Сарнал увидел тревогу в её глазах.

— Я тоже. С носками — настоящая беда. — Он остановился перед ней, и его ухмылка смягчилась. — Слушай, племянница. Всё это правда. Бандиты, отвратительная еда, промокшие до нитки ночи... Но это — лишь десятая часть правды. Остальные девять десятых...

Он замолк, ища нужные слова.

— ...Это запах дыма из трубы чужого дома, когда ты заблудился в стуже. Это вкус чёрствого хлеба, который ты делишь с незнакомцем, и он становится самым сладким пирогом в твоей жизни. Это чувство, когда ты засыпаешь под настоящие звёзды, а не под расписной потолок. Это — свобода. Такая, от которой поначалу страшно. А потом... — Он помолчал, глядя в сторону дворца, — потом без неё уже нельзя дышать.

Кахна смотрела на него, заворожённая. Её страх оказался бессильным перед любопытством. Она живо представила добрых людей, которых встретит в дороге, как они протянут ей кусок хлеба, а она — разожжет для них костер. Дядя умел говорить вдохновляюще, так, что в груди поднималось что-то большое, легкое и грозилось сломать ребра своей необъятностью.

— Ты ведь сам там не был… — прошептала она, всё ещё не до конца веря. — Откуда ты…

Сарнал усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то далёкое.

— А по-твоему, кто два года назад уехал на восток и вернулся… с женой-простолюдинкой?

Кахна моргнула. Она помнила тот день — дядя въезжал во двор, а перед ним в седле сидела Нарэлла, сбившая с ног всех придворных дам.

— Но ты же ездил улаживать волнения, — протянула она, — а не…

— А не бродить по дорогам с котомкой? — он допил вино, убрал флягу. — Волнения, племянница, решаются не в богатых домах. Три месяца я спал на сене, ел кашу из одного котла с солдатами и крестьянами. И ни разу меня не назвали «ваша светлость». — Он помолчал. — Потому что я не называл своего имени.

Кахна вдруг поняла, что никогда раньше не слышала этой подробности. Ей всегда казалось, что дядя просто… вернулся. Дядя всегда был деятельным. Особенно — когда дело касалось подданных игнисской короны. Он тут же принимался разведывать ситуацию, отсылать письма, а когда требовалось вмешательство королевской руки, как в тот раз, даже вскакивал на коня и уносился в самый жар баталий.

— И ты… — начала она.

— И я узнал, что такое, когда тебя ценят не за кровь, а за руки, которые могут разжечь костёр. Или за слово, которому можно поверить.

Сарнал Игнифер никогда не был прямым наследником, но его всегда тянуло в водоворот людских судеб, где можно было проявить себя, свою силу, свой ум. И доказать, что он — это некто больший, чем просто младший брат короля. Что он умеет не только прятаться за титулом, но и доказывать своими руками собственную ценность.

Кахна расхохоталась, вспомнив лица придворных, когда Сарнал чинно въехал на коне во двор, держа в седле перед собой Нарэллу. Конечно, она была одета в лучшую ткань, позвякивали в ушах и на запястьях ритуальные золотые украшения, волосы были уложены в сложную прическу. Но все знали — Нарэлла не была королевских кровей. Она была экономкой в доме главы клана Тигра, а Сарнал попросил её руки вместо предложенной награды за труды. Заявив о том, что он вернется либо с ней, либо ни с чем. Придворные дамы смотрели на неё в тот день, не скрывая презрения и зависти, а она держалась так самозабвенно, будто каждый день её привозили во всем дорогущем к ступеням дворца. Она улыбалась Сарналу, поглаживая его по руке, а тот румяно улыбался и смотрел только на неё.

Дядя стоял перед ней, гордый и разомлевший от довольства самим собой. А пятно помады, которое ему так и не удалось стереть, горело на щеке как орден за доблесть. Кахна только сейчас спохватилась, выудила из рукава платок и протянула Сарналу. Он смочил ткань в воде и наконец избавился от доказательств страсти.

Солнце медленно проплывало над головами той, кто страшился и желал странствия, и того, кто сам себя обрек на его подобие. И оба знали, что отличий между их путями было не так много, чтобы о них стоило говорить. Они кивнули друг другу на прощание, Сарнал удалился в новых поисках своей дорогой супруги.

Кахна долго смотрела на рыбу, которая кружила в пруду, не зная, что завтрашний день принесёт ей корм или холод. Пчела всё так же жужжала над цветком. И Кахна вдруг поняла: она боится не странствия. Она боится, что после него станет другой — той, кто не сможет сидеть у пруда и смотреть на рыб, потому что её будут ждать трон, корона и чужая судьба.

— Неотвратимость, — прошептала она и усмехнулась. — Звучит как приговор.

Она поднялась, отряхнула платье и пошла обратно во дворец — туда, где её ждали учителя, наставники и ещё три года до свободы.

Глава 3. Цепи и оскал.

1455 г. от В.Р. Город Ладос, в пяти милях от Аквилона. Симплорас.

На город опустился вечер. Вместе с последним светом стихли голоса зрителей и стоны избитых бойцов. Дверь в цокольный этаж распахнулась. Жёлтый свет фонаря выхватил из мрака две фигуры, которые медленно приблизились к решётке. За ней, на тюфяке из старой соломы, лежал молодой нир'рен. Аметистовые глаза смотрели вверх, на квадрат ночного неба, где в столбе лунного света кружились снежинки. Он не шевелился. Не моргнул, когда свет ударил в лицо.

Смятая постель давно остыла. Заключённый лежал на ней уже несколько часов, но даже не пытался уснуть — только смотрел на снег.

В город Ладос зима пришла всего неделю назад, но уже успела укрыть всю землю белым цветом и накрыть крыши домов шапками. Молодой раб это видел — его выводили на улицу на этой неделе. Видел белые крыши и утоптанный снег на улицах. Но сейчас из камеры был виден только квадрат неба над головой, и снежинки падали в него, тая на решётке. Стражники любили это дело: вели на улицу без кандалов, давая отупелому от побоев и голода разуму согреться тихой надеждой на то, что вот-вот скажут "Шагай" и отпустят; стояли минуты две, а потом скручивали пуще прежнего и уводили обратно в клетку с диким хохотом. Могли и избить, если раб слишком уж радовался.

Заключённый конкретно этой камеры всегда шел с лицом, выражавшим надежду скорее на еду или смерть, чем на безграничную свободу, а потому потешались над ним редко — не давал развлечься как следует. Оно и понятно: как можно издеваться над человеком, в котором осталось только безразличие к тому, что ему говорят, и что с ним делают?

Хозяин заведения и его гость переглянулись. Слишком уж заключённый выглядел умиротворённым, будто впервые за долгие годы ему выпал шанс отменно выспаться. Хозяин — здоровый бугай со шрамом через всю щеку и седой щетиной — поднял фонарь чуть повыше. Полоска света упала рабу на глаза, но он даже не моргнул, все смотрел на снег, кружащийся под потолком камеры, и не спешил повернуть к посетителям обритую налысо голову.

— И что же, он один? — спросил гость — сухой мужчина, лет сорока, черты лица которого говорили о его северно-нир'ренском происхождении. Свиду очередной покупатель, но в его осанке и голосе было что-то настолько знакомое, что Ашур раба, тень, что следовала за ним с детства, невольно дернулся на миг к решетке. Гость был явно удивлен: чаще рабов держали по десятку на мелкую комнатушку. А тут камера, где можно было уместить вповалку голов пятнадцать, и занята только одним.

— Последнего своего соседа он переломил пополам. — Ответил хозяин заведения, не скрывая досады — И от этого избавляться накладно. Один из живучих, как никак. И других терять — сам понимаешь. Ладно, у тебя пять минут на разговор. Сразу говорю — тихий он только свиду: дотянется и... Да что там! Неплохого бойца ты мне обеспечил, да только мороки много.

Хозяин шаркнул сапогами и поспешил на выход, забирая фонарь. Гость немного поежился, вглядываясь в темный угол. Тело заключенного исхудало за два года боев и несносного питания в подполье, но не растеряло собранности и силы, которые были в нем видны даже в покое.

— Ну, Аспенет, — обратился он к рабу, подходя вплотную к решетке. — Живешь?

Аспенет не ответил. Он плавно поднялся с тюфяка и медленно — даже хищно — направился к гостю. Взгляд его был опущен, обритая голова слегка наклонена в бок, словно он прислушивался к чему-то. Всем своим существом он показывал смирение. Но когда до решетки оставалась всего пара шагов, от смирения в нем не осталось и следа. Он поднял прищуренные глаза, аметист блеснул в холодном ночном свете. Раб преодолел оставшееся расстояние одним прыжком и вцепился пальцами в решетку с такой силой, что крепления жалобно взвизгнули, а железо загудело.

Гость испуганно отшатнулся и угодил ногой в лужу чего-то вязкого и дурно пахнущего, не удержался и свалился к дальней стене. По подвалу полился звук, совершенно не знакомый доселе этим стенам. Раб смеялся. Но не тем смехом, которого можно было бы ожидать от человека, затравленного бесконечной борьбой за жизнь. Смех был низким, бархатным и немного хриплым от долго молчания. Пальцы его побелели на прутьях, словно ему была досадна неудачная попытка убийства, но в самом голосе была только черная радость охотника.

— Боишься? — спросил Аспенет, глядя, как гость пытается отряхнуться и подняться на ватных ногах. Голос раба был полон довольства. — Правильно делаешь. Горган М. Неуловимая наемничья сволочь. А я тебя почти поймал...

— Я тебя не... не боюсь. — Ответил обомлевший Горган, кутаясь в тонкий плащ.

Оба прекрасно понимали, что это была ложь. Слишком дрожал голос наемника. Он стоял, держась как можно дальше от решетки, и не мог поверить своим глазам. Он ожидал увидеть сломленного и напуганного мальчишку, но перед ним стоял тот, кто только притворялся жертвой. Аспенет улыбнулся — широко, хищно, обнажив зубы. В полумраке они казались белыми, как снег за решёткой. Ашур раба стал ещё плотнее и дерганней с их последней встречи, но сдерживался силой воли носителя, иначе — Горган был уверен — давно бы уже добрался до него.

"Нам пора уходить." — прошелестело в голове Горгана, но голос был не его. Ашур, спутник живущий в его голове с рождения, наконец за долгое время подал знак, что ещё жив и готов делать правдивые выводы. — "Посмотрел, убедился. Достаточно."

— Не боишься... Как же... — Аспенет ухватился за прутья над головой и повис на них, хрустнув позвонками, как хищник, готовящийся к новому броску. — Зачем ты пришел? Посмотреть, как живет товар? Подумать только... Пять лет я тебе верил, учился у тебя. Но главного не выучил... — Он цокнул языком, — старые долги дороже чести.

Горган смотрел, как Аспенет перебирается выше. Оттолкнувшись ногами, тот ухватился за решётку и повис под потолком — словно паук в центре паутины, выжидающий, когда добыча попадётся в сети.

— Ты был слаб. А долги...

— Слаб... — перебил его раб, наклонив голову: его Ашур что-то ему нашептывал. — Ты увидишь, какую силу я приобрел, учитель. Когда я выйду отсюда. И больше ни одна решетка меня не удержит.

Аспенет хотел сказать ещё что-то, но умолк. Дверь подвала вновь распахнулась, на пороге стояла дрожащая девушка. Вся в обносках, бледная, худая, заплаканная. Она держалась на ногах только благодаря тому, что охранник держал её за плечо мертвой хваткой — чтоб не вырвалась и не убежала. Она всхлипнула, когда её подвели к решетке и она увидела того, к кому её привели.

Охранник пояснил гостю, что иногда, за особую зрелищность, бойцам приводят женщин. Как награду. Горган хмыкнул, покосился на девчонку, дрожащую перед тем, для кого её привели. Охранник повозился со старым замком, впихнул "награду" в камеру. Девушка упала на холодный камень. Аспенет спрыгнул рядом с ней, даже не взглянув. Он уселся на тюфяк и похлопал ладонью рядом с собой — приглашая.

— Начальник сказал: время вышло. Вам пора. — обратился охранник к Горгану.

Тот посмотрел на своего бывшего ученика в последний раз, развернулся к выходу. Охранник последовал за ним, забирая фонарь, служивший единственным источником света.

— Приятного аппетита... — насмешливо бросил наемник через плечо. Дверь за ним закрылась, лишая подвал света.

Девушка тихо подползла к тюфяку, уселась на самый край, положив руки на колени. Пальцы нервно теребили ткань юбки. Она кусала губы и сопела, утираясь рукавом, не зная, куда себя деть и что будет дальше. И вдруг — движение. Она затихла. Аспенет приблизился, но не тронул её. Он сполз на пол и уложил тяжелую голову ей на колени.

— Скажешь, что все сделала. — тихо сказал он и прикрыл глаза.

Она только и смогла выдавить из себя тихое "угу" и положила руку ему на затылок. Она не знала, сколько они так пробыли в темноте, когда он снова пошевелился, укладываясь поудобнее.

— Тебя как зовут? — шепотом спросил он, не открывая глаз.

— Иллирика. — ответила она также тихо.

— Иллирика... — повторил он. — Меня Аркул. Но учитель назвал меня Аспенет.

Иллирика посмотрела на него: в полумраке, с головой на её коленях он выглядел не как раб, не как боец, а как уставший мальчишка, распластавшийся в единственном теплом месте в доме.

Дрожь её пальцев медленно утихла, а дыхание стало ровным, еле слышным. А потом — несмело, будто гладила дикого зверя — она провела пальцами по его коротко остриженным волосам. Он медленно выдохнул, подставляя щеку под её пальцы.

Девушка прикрыла глаза и сама не заметила, как погрузилась в сон, убаюканная размеренным дыханием раба и его теплом на её коленях.

Они не знали, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Иллирика почти задремала, когда её пальцы на затылке Аспенета дрогнули. Она услышала шаги. Тяжёлые, пьяные, с лязгом связки ключей.

— Эй, ты! — голос охранника был хриплым и недовольным. — Время вышло. Выходи.

Аспенет не шевельнулся. Иллирика замерла, чувствуя, как напряглись его плечи. Он медленно поднял голову, и в глазах его не было ни сонной отрешённости, ни страха. Только ожидание.

Охранник ворчал что-то про «сопливых девок» и «передачу», возясь с замком. Ржавый механизм заскрипел, железо лязгнуло — дверь приоткрылась на ладонь. Охранник наклонился, чтобы отодвинуть засов.

Аспенет двинулся без единого звука.

Он не вскочил, не закричал. Он просто оказался у решётки в тот миг, когда охранник просунул руку внутрь. Сильные пальцы сомкнулись на воротнике куртки, дёрнули вперёд — и голова стражника встретилась с железным прутом с глухим, мокрым стуком.

Тело обмякло. Охранник осел на колени, выпустив ключи, и рухнул лицом в грязь.

Аспенет открыл дверь и перешагнул через тело, не глядя. Схватил ключи с пола, повернулся к камере. Иллирика стояла, прижав ладони к губам, с широко распахнутыми глазами.

— Ты... — прошептала она.

Аспенет замер на пороге. Он смотрел на неё — худую, дрожащую, с мокрыми от слёз щеками. И видел то, что сам когда-то чувствовал: страх перед неизвестным, который сильнее страха перед цепями.

Она не двигалась. Она смотрела на него, на открытую дверь, на тёмный коридор. И её рука потянулась к двери — медленно, будто она решала что-то важнее, чем просто закрыть засов.

Дверь захлопнулась. Засов со скрежетом встал на место.

Аспенет усмехнулся — не зло, не горько. Просто уголок его губ дёрнулся вверх. Он понял.

— Если выберешься, — сказал он через прутья, — иди к Вене. Скажи, что от Аспенета. Она даст работу.

Иллирика смотрела на него широко распахнутыми глазами, будто пыталась запомнить его лицо, каждую черту.

— А ты? — выдохнула она.

— Я? — Аспенет оглянулся на коридор — на тени, что плясали в свете единственного факела. — Я пойду туда, где меня не ждут.

Он развернулся и шагнул в темноту. Ни разу не оглянувшись. Два года он считал шаги от камеры до двери. Каждый раз, когда его выводили на двор, он запоминал повороты. Теперь эти шаги вели его к свободе.

Иллирика смотрела ему вслед, прижимая ладони к холодным прутьям. Она не знала, увидит ли его когда-нибудь снова. Но имя «Вена» она запомнила намертво.

Аспенет не оглядывался. Коридор пах сыростью и плесенью, факелы горели через один, бросая длинные тени на стены. Он бежал — не оглядываясь, не разбирая дороги. В груди горело что-то, чего он не чувствовал годами: свобода. Она пахла как кровь, как холодный воздух, как страх, смешанный с яростью.

Из-за поворота выскочил охранник — здоровый, с дубиной в руках. Он не успел даже раскрыть рта. Аспенет метнулся в сторону, пропуская удар, и в тот же миг Ашур вырвался из него — тень, которой он отказывал в силе долгие годы.

Она ударила охранника в грудь с такой силой, что тот отлетел к стене, хрустнув позвонками, и сполз вниз, оставляя на камне кровавый след. Аспенет не остановился. Он бежал дальше, слыша за спиной только глухие удары и крики — там, где Ашур встречал охранников одного за другим, ломая их, как сахарные фигурки.

Долгое время Аспенет сдерживал Ашура. Не любил его силу. Слишком она была чужой, слишком жестокой. Но в клетке Ашур ожесточился и ждал момента — ждал, когда хозяин перестанет его удерживать. Сегодня Аспенет не стал вмешиваться. Он только уклонялся от летящих на него тел, а за его спиной Ашур делал то, что умел лучше всего: уничтожал.

Второй охранник выскочил из бокового прохода с криком, занося меч. Аспенет ушёл вниз, пропуская лезвие над головой. Ашур уже ждал — тень ударила охранника снизу, опрокинула его навзничь, и голова встретилась с каменным полом с влажным треском.

Третий побежал за ним по лестнице. Аспенет не оборачивался. Он слышал, как Ашур сбивает его с ног, как тот кричит — и как крик обрывается.

Дверь подвала распахнулась от одного удара ногой. Холодный воздух ударил в лицо, ослепляя и отрезвляя одновременно. Звёзды, снег, тишина. Аспенет выбежал на улицу, проваливаясь в сугробы по колено, и услышал за спиной крики охранников — не в подвале, а уже снаружи. Кто-то заметил его.

Он ринулся вперёд, через белое поле, туда, где за деревьями угадывался мост. Ноги проваливались в снег, лёгкие горели от холода и быстрого бега. Он не чувствовал босых ступней, не чувствовал рук — только грудь, разрывающуюся от дыхания.

Мост был старым, деревянным, перекинутым через глубокое ущелье. Внизу, на дне, текла река — чёрная, быстрая, местами уже скованная тонким льдом. За мостом начиналась чаща, тёмная и густая — там можно было укрыться. Аспенет уже почти добежал до моста, уже видел спасительные деревья, как вдруг из-за каменного столба шагнула фигура.

Охранник. С саблей в руке. Он зашёл сзади, из-за слепой зоны, и Аспенет, ослеплённый свободой, заметил его слишком поздно.

Сабля взметнулась и опустилась.

Аспенет даже не успел уклониться. Лезвие вошло в тело у нижнего левого ребра, прошло по диагонали вверх — до правой ключицы. Кровь брызнула на снег, горячая, почти кипящая. Он рухнул на колени, инстинктивно зажимая рану рукой, чувствуя, как пальцы намокают и скользят. Боль пришла не сразу — сначала шок, холод, а потом жар, разливающийся внутри.

Он поднял голову. Охранник стоял над ним, улыбаясь. Не спешил добивать. Он медленно обошёл его, будто смакуя момент, будто давая жертве время осознать, что всё кончено.

«Бежать поздно. Сдаваться — позорно. Рвануть на него — смертельно.»

Аспенет сжал зубы. Кровь сочилась сквозь пальцы, но он не чувствовал боли — только холод. Холод, который говорил: «Встань или умри.»

Он бросил взгляд вниз — туда, где на дне ущелья лежал лёд. Чёрная вода, белый снег, тонкая корка, которая могла и не выдержать.

Решение пришло мгновенно.

Он встал — шатаясь, зажимая рану, сжигая остатки сил. Охранник сделал шаг навстречу, но Аспенет не бросился на него. Он рванул к перилам, опёрся на них свободной рукой, оттолкнулся ногами и перемахнул в пропасть.

Мгновение падения длилось вечность. Ветер свистел в ушах, снег кружился перед глазами, а в груди — ни страха, ни сожаления. Только одно слово: «Свобода.»

Лёд проломился под его спиной — глухой удар, треск, провал. Холодная вода сомкнулась над ним, обжигая кожу и заливая рану. Аспенет погрузился в чёрную глубину, и на миг ему показалось, что он уже мёртв. Но лёгкие взорвались криком, и он рванул вверх, пробиваясь сквозь ледяные осколки.

Когда он вынырнул, воздух обжёг горло. Течение подхватило его, понесло по бурной реке, и он не пытался плыть против — только держал голову над водой и смотрел вперёд.

Река вынесла его к чащобе. Там, за поворотом, уже начинался лес — настоящий, густой, тёмный. Он выбрался на берег, мокрый, дрожащий, с раной, которая пульсировала в такт сердцу.

Сил почти не осталось. Тело отказывалось слушаться. Но голод свободы гнал его дальше — в лес, в темноту между деревьями. Он шёл, спотыкаясь, цепляясь за стволы, падая и вставая снова.

Спустя какое-то время — минуты или часы, он не знал — он рухнул в сугроб у старой сосны. Снег был мягким и почти тёплым. Он закрыл глаза и подумал: «Либо я поднимусь, либо останусь здесь навсегда.»

Он сделал ещё одно усилие — и тело прошила такая боль, что он снова рухнул, не в силах даже застонать.

И тогда он услышал лай.

Громкий, заливчатый, приближающийся. Свет ослепил его — яркий, жёлтый, не похожий на факелы. Горячее дыхание ударило в лицо, и он почувствовал влажный нос, тычущийся в его щёку. Кто-то или что-то стояло над ним.

Аспенет попытался открыть глаза — и не смог. Мир поплыл, краски смешались, звуки отдалились. Он провалился в темноту, но последнее, что он почувствовал, — это не холод. Это было тепло. Чьи-то руки, осторожно переворачивающие его на спину.

— Живой, — сказал чей-то голос. — Хотя и едва.

Аспенет хотел огрызнуться, но тьма уже накрыла его, мягкая и глубокая, как вода, в которую он прыгнул.

Глава 4. Уйти, чтобы вернуться.

1458 г. от В.Р. Где-то на тракте к востоку от Патриса. Игнис.

Что значит для человека целых три года вдали от дома? Тоска? Надежда вернуться и увидеть родных, сияющих радостью и любовью? Страх, что возвращение так и не состоится?

Кахна шагала вдоль дороги, поправляя то плащ, то простецкие ножны на поясе, и все думала: "Три года. Целых три года. Или всего лишь?" Ещё вчера её приветствовали слуги и советники в коридорах дворца, кланялись и улыбались, называя "Ваше высочество". Дядя с победным видом выходил из дверей зала совета и уже искал взглядом жену.

Ещё вчера отец и мать обняли её и стиснули так, будто хотели задушить своей любовью. Мать шептала ей что-то про Великих Богов и про то, что они её не оставят на всем пути. Отец чуть ли не плача рассказывал ей о том, как она вернется, и как он устроит пир на месяц по этому случаю. А Кахна все смотрела в окно, туда, где за стенами столицы её ждали три года дорог, чужих людей и опасностей. Уверенность, что поселилась в ней три года назад благодаря рассказам дяди, испарилась в последний вечер перед дорогой.

Идя по извилистому тракту все дальше от дома, Кахна боялась оборачиваться. Сердце металось: то шагать вперед, гордо вскинув голову, то вернуться назад. А в глазах залегли слезы от страха перед неизвестным и от желания познать это неизвестное. Она утерлась рукавом — жест, который мать запрещала ей ещё в детстве. Теперь матери не было рядом, и Кахна вытерла слёзы так, как хотела. Она зашагала ещё быстрее. Ей казалось, что если побежать вперед — родной дом перестанет манить так сильно. Но манеры, привитые с ранних лет, не позволяли ей побежать. Она поймала себя на мысли: "Надо переучиваться на простую девку." И улыбнулась сама себе.

Так она шла вдоль дороги до глубокой ночи, до первого добротного трактира. Она постояла какое-то время у калитки, заглядывая в окна, изучая происходящее внутри. Гости трактира были одеты прилично — многие в дорогих тканях, с украшениями, что блестели в свете люстры. Они смеялись и вкушали жирную, богатую пищу, не замечая голодной девицы за окном.

"Не здесь" — с тоской подумала она, зная, что если остановится в этой таверне, в ней обязательно признают принцессу Игниса, а она обязана оставаться неузнанной. В животе призывно заныло, но делать было нечего, она переступила с ноги на ногу, сглатывая голодную слюну. Потом развернулась и пошла в темноту, оставляя за спиной тепло, смех и запах жареного мяса.

Устроилась она в глуби рощицы, что росла по левую сторону тракта. Ноги ныли от долгого пути, а голову слегка кружило от голода. В мешке, что дал ей дядя перед прощанием, она нашла краюшек заветренного хлеба. Она отломила кусок, положила в рот, слегка рассосала и проглотила, не разжевывая. От вкуса черствого хлеба ей стало тоскливо. "Неужели все три года питаться этим?!" подумала она, но тут же отогнала мысль, сочтя это кратковременным приступом слабости. Кахна легла на спину, разглядывая звезды. Сон настиг её почти сразу.

Под закрытыми веками она видела своих родных, простирающих к ней руки. Плачущих с улыбками на лицах. Отец смотрел на неё со своего трона и улыбался, слегка склонив голову набок, как делал всегда, когда гордился ей. Мать касалась её лица, рук, прижимала к себе, но с каждой секундой пальцы матери становились все холоднее и холоднее. А когда Кахна обернулась на какой-то странный звук, она увидела лишь пасть неведомого чудовища, бросившегося на неё за секунду до того, как она его увидела. Темнота разлилась перед глазами, словно необъятное море. Кахна села рывком и осознала, что все увиденное ей лишь привиделось в странном беспокойном сне.

Она подняла глаза к небу. Утро разлилось перед ней персиковым светом, пробивающимся сквозь крону дерева. Она откинулась на спину, смотря на узор листьев и прикидывая путь. От той свободы выбора — идти вперед за собственным взглядом, немного поежилось сердце.

"Мир не ждёт," — пронеслось в голове, заставляя подняться и направиться к реке умыться. Поясница, привыкшая к королевскому шелку и пуху, пронзительно ныла; волосы растрепались от влажного воздуха, а желудок урчал так громко, что было больше похоже на рев раздосадованного льва.

Внутренний огонь, который всегда согревал её во дворце, теперь тлел едва заметно — как уголёк в холодном очаге. Ей нужно было поесть, иначе пламя грозилось погаснуть совсем. Третий день она шла на восток. Третий день её желудок помнил только дворцовые яства — и требовал их с каждым часом всё настойчивее.

Собрав пожитки, она накинула полупустой рюкзак — компас, смена одежды, да простой рубиновый кулон, напоминание о доме. И двинулась в чащу леса. "Там точно не узнают".

Лес встретил её прохладой. Кахна поежилась — её природа тянулась к солнцу, а здесь, в тени, было неуютно. Но она шла по узким тропам, слушая птиц, и на время забывала о голоде, усталости и тяжести в сердце. Цель была проста: продвинуться дальше, найти глухую деревню и наконец разжиться едой.

Кахна дошла до небольшой деревеньки с покосившимися домами, в одном из дворов стоял костер, окруженный камнями — знак, что дом ещё обжит.

Из дверей показалась сухонькая старушка с горшком в руках, огневик в горшке распустился в лучах солнца, рассыпая вокруг себя пыльцу, похожую на искры. Огневики были прихотливы в уходе, и очень редко давали семена, но если огневик распускался в доме, люди верили, что великое древнее пламя благосклонно к хозяевам цветка. Кахна залюбовалась издалека, алый бутон с золотыми прожилками на лепестках покачивался в такт шагов старушки, влажно блестя на солнце.

Кахна подошла ближе к калитке, старушка остановилась, настороженно смотря на путницу.

— Чего такая молодая пташка забыла в наших краях? — голос старухи был скрипучим, будто снег. Внутренний огонь её угасал, по бледной коже рук было видно, что она давно не призывала пламя, а в глазах угадывалась пустота одиночества, как у всех покинутых стариков.

— Я голодна. Если у Вас есть для меня работа - с удовольствием обменяю труд на еду. — голос Кахны был ослабшим от долгой дороги и голода.

Старуха недолго смотрела на неё. После кивнула и потянулась к калитке, и Кахна разглядела на тыльной стороне её рук, выглянувших из-под рукавов, татуировки, нанесенные темно-коричневыми чернилами. Кахна присмотрелась к татуировкам... Меч и цветок. Она где-то видела эти знаки раньше. Смутное воспоминание шевельнулось в памяти, но усталость не давала ему оформиться.

— Ну проходи, коли работы не боишься. Меня Гладу зовут, Гладу Флос. Одна я осталась, некому воды натаскать да дров нарубить. Сын на войне помер, а за ним и муж, как узнал. Да, слабенькие мужички в этих краях, я по сыну почти не плакала. — Буднично говорила она, будто разговор шел о погоде. Она не скривилась и не вздрогнула, лишь пронзительно посмотрела вдаль, туда, где солнце уже оторвалось от горизонта и катилось к полудню.

Гладу показала Кахне дровник, такой же покосившийся, как и дом, вручила ржавый затупившийся топор и пошаркала к дому. Кахна села на пень, разглядывая лезвие, подняла с земли плоский камень и принялась устало точить топор.

Она посмотрела на свое отражение в луже - на неё смотрела не изнеженная дворцовой жизнью девочка, а девушка с запутанными волосами, грязью на лице и усталостью в глазах, но вместе с усталостью в её глазах плескалась все та же решимость, что и в первый день пути.

Она подняла топор и со всей силы ударила по полену. Лезвие застряло в дереве. Она дёрнула — бесполезно. Пришлось вытаскивать его руками, царапая пальцы о кору. Только на пятый удар полено раскололось, и она едва не упала. Гладу, стоявшая в дверях, хмыкнула и ничего не сказала. Работа пошла легче, когда Кахна вспомнила о еде.

Глава 5. Шепот Игниса.

Прошло несколько недель. Кахна скиталась от деревни к деревне, не решаясь отправиться сильно дальше. Она старалась держаться вблизи людей, рассказы придворных мальчишек о троллях, разбойниках и религиозных отступниках, проводящих кровавые обряды на периферии страны все же пугали её, хоть и не имели под собой никаких подтверждений из отчетов патрулей.

Она находила недолгое прибежище в компании малознакомых ей людей, таскала воду, помогала следить за стадами овец и коров, чтобы на них не нападали дикие хищники, сопровождала обозы на опасных трактах.

Кто-то платил едой, кто-то одеждой, кто-то звонкими игнисскими монетами. И хотя по ночам она всё ещё тосковала по мягкой кровати, в её движениях появилась уверенность, которую не купишь ни за какие деньги. По загару её кожи, пыли в волосах и усталости во взгляде было невозможно узнать в ней наследную принцессу. Она отрезала волосы до плеч, заплетая их в высокий хвост, когда бралась за работу.

А трудилась она ежедневно, находя для себя лишь пару часов между сном и работой. В это время она иногда подсаживалась к таким же бродягам у костра и слушала увлекательные истории об отдаленных уголках Игниса, пыльных степях Симплораса или о горных хребтах Ниррена.

Один из путешественников поведал ей о степных девах-воительницах, поклонявшихся солнцу как матери-прародительнице, живущих без мужчин, в сестринстве. Огненные, неукротимые и практически независимые от короны, они подчиняли себе саму опасность и дикость. Тренировались, ковали оружие, добывали пищу с первобытным мастерством и допускали к себе мужчин только на праздник Схождения - день, когда любой мужчина мог прийти и предложить себя в качестве источника для новой жизни.

О девах часто переговаривались в тавернах и у вот таких костров, где любила посиживать Кахна, внимая в себя мудрость дороги и наблюдая, как слухи раздували до баллад. Об их старшей сестре Айхе ходили целые легенды, как о женщине с силой десятерых мужчин и решимостью как у опытного полководца.

— Я слышала об этих гордых женщинах. — Задумчиво сказала Кахна, скрывая тот факт, что она встречала Айху во дворце во время её визита королю. — И какие же они на самом деле? — С поддельным интересом спросила она.

— Да как все женщины. Ну... Только красивее, сильнее. Такие гордые, открытые. — Мужчина со странным желанием посмотрел в огонь. — Но у них одна беда. Без мужиков все бабы становятся кровожадными суками... — Он обнажил локоть, на котором виднелся глубокий шрам. В круге взорвался грубый смех, от которого Кахне стало не по себе.

Мужчина подсел к ней поближе и положил на плечо увесистую руку.

— Но ты-то умничка, — он улыбнулся ей ртом, полным кривых зубов. — Знаешь, что для здоровья и первый встречный сгодится.

Кахна отшатнулась от него, как от раскаленного металла, резко встала и пошла прочь, в сторону таверны. Она знала, что сил справиться с этим грузным, хоть и не поворотливым мужчиной, у неё не хватит. Зато хозяин таверны был ей должен пару мелких услуг — она вовремя предупредила его о подозрительном типе у складского помещения. У неё хватало авторитета, чтобы найти у того защиту. Для неё это не было бегством, это было тактическим отступлением. Уходя, она слышала, как начинается перепалка у костра:

— Эх, такая птичка упорхнула. — С издевкой сказал сухой старик тому бродяге. — Тебе бы поучиться манерам, Барн!

— Заткнись, Сафр! — с раздражением гаркнул Барн. — Тебе-то, старому дураку, уже все равно, есть баба или нет! Она сама напрашивалась, вот зачем она так близко села?

— Ты идиот, Барн. Вот поэтому она и ушла. Почуяла, что и "огонек" твой мал, и мозгов ищи-свищи. — Весело ответил ему кудрявый молодой парень, ловко затачивая свой нож.

И снова мужчины расхохотались, и в этом смехе в голове мужчины, имевшего странные представления об ухаживаниях, созрел план, сотканный из обиды и ущемленной уверенности в себе.

В таверне было шумно и людно, Кахна прошла на кухню, где кухарка умело потрошила тушу кабана. Молодая женщина, с пышной фигурой, но в её теле чувствовалась отменная живость и аппетитность. И именно два этих качества, казалось, делали её всю привлекательной и заставляли хозяина таверны смотреть на неё, как на картину, и задерживать на ней взгляд дольше положенного.

Рыжие кудрявые пряди выбивались из-под чепчика, веселый взгляд голубых глаз задорно прыгал от одной кастрюли с аппетитным варевом к другой. Она уже давно работала здесь за троих, и помощь Кахны пришлась как никак кстати, особенно в наплыве постояльцев перед праздником урожая.

Кахна вошла тихо и умыла руки в мыльной воде, хозяин ценил порядок и чистоту, особенно на кухне, и очень ругался за неповиновение его маленьким законам.

— Фамла, чем тебе помочь? — Спросила Кахна, затягивая фартук и принюхиваясь - в кухне стоял густой запах вяленого мяса, печеной картошки и сладкого вишневого пирога.

— Милая, последи пока за козой в амбаре, все никак разродиться не могёт. — деловито и торопливо проговорила Фамла, разрубая сустав на ноге кабана одним точным движением. Она посмотрела на побледневшую Кахну, было видно, что девушка совсем не хотела принимать участие в этом чуде рождения. — Ой, юродивая, тебе же больше всех надо! Самой когда-нибудь претерпеть придется. Иди посуду тогда вымой, и проследи, чтобы ничего не пригорело! — Кахна невольно смутилась, отвергая перспективу производить на свет наследника в темном амбаре. Девушка вытерла руки о фартук и скрылась за задней дверью, заставив Кахну облегченно выдохнуть.

Таверна стояла посреди дикого поля, раскинувшегося на много миль и прорезанного одной единственной дорогой. Сгущались сумерки, в воздухе парили светлячки и витал аромат луговых трав, знаменуя начало лета. Прошло три месяца с начала этого на первый взгляд очень скучного и опасного путешествия. Она остановилась в этой таверне, чтобы перевести дух и совсем ненадолго почувствовать себя своей в этом чуждом ей мире за стенами дворца. И поэтому, когда хозяин таверны предложил ей подработать за кров, еду и небольшие деньги - она охотно согласилась. Но горизонт звал её дальше, она знала, что там, за родными холмами скрывается нечто ещё более интересное, чем чистка котлов и рассказы путников.

Дверь таверны скрипнула, на пороге блеснули два ярко-аметистовых глаза. Хозяин стоял за стойкой, вытирая тарелку, и машинально поднял взгляд. Незнакомец... Его появление было тихим, но заполнило собой всё пространство у двери, будто сгустившиеся сумерки обрели форму. Путник вошел уверенно, будто уже бывал здесь, окинул взглядом зал, поутихший к тому часу, было уже поздно для шумных посиделок. Он подсел за стойку и бросил перед собой набитый монетами кошель.

— Найдется добротный эль и сухая комната? — спросил путник, снимая капюшон.

— В моем доме всего в достатке, — он пригладил волосы, выбивающиеся из хвоста. Острый взгляд скользнул по гостю.

По хозяину было видно, что он являлся полукровкой, полу-саламандр, полу-кто-то ещё. Но несмотря на его происхождение, огненная природа брала верх над второй половиной, проявляясь в медных волосах и золотой каемкой на радужке карих глаз. Он был высоким, жилистым, что говорило о его стремлении не только стоять за прилавком, но и трудится физически.

— Только нирренов здесь не хватало... — Он ухмыльнулся и протянул гостю руку. — Мидиум Генус. Незаменимый и самый трудолюбивый работник в этом захолустье.

— Аркул Аспенет. — Мужчина пожал руку в ответ, его тень, казалось, расслаблено растеклась в темную лужицу на полу. — Мастер...

— Я знаю, кто ты, Мастер Теней. Циничный наемник. Твоя слава продвигается быстрее тебя...

Глава 6. Под знаком волка.

... О, Величественный Игнис!

Гордое племя,

Дети солнца, хозяева огня!

Близится затмение...

Луна станет светилом,

Цепной пес мрака воссядет владыкой.

Пой же, Игнис!

Ибо дочь твоя возвысит его...

Слова древней песни, которую Кахна слышала лишь раз в детстве, сплелись с ветром и тенями, просочившись в её сон.

Ей снилось, что она стоит на краю мира, где небо сходится с холодной, безлунной степью. Перед ней, неподвижный и безмолвный, сидел черный волк. Его шерсть поглощала свет, а глаза были двумя жидкими лунами, полными немого вопроса. Ни страха, ни агрессии — лишь тихое, всепоглощающее любопытство водило её рукой. Она протянула ладонь, и зверь коснулся её холодным влажным носом, а затем позволил провести пальцами по грубой шерсти за ухом.

Рука Кахны сама собой двинулась дальше, мягко скользнув по его мощной шее к макушке. Шерсть на лбу была неожиданно мягкой и шелковистой. Волк прикрыл глаза, издав тихое, довольное урчание, больше похожее на глухой рокот где-то глубоко внутри. Она спокойно гладила его, и чувство глубочайшего, первобытного покоя наполнило ее.

Она двинулась прочь, к одинокому костру, плясавшему в бескрайней тьме. Волк последовал за ней, его шаги были беззвучны. Она села на землю, и он, не колеблясь, лег у её ног, устроив свою тяжелую голову у нее на бедре. В его глубоком взгляде не было и тени страха перед пламенем, лишь отражение танцующих языков.

Их взгляды встретились — изумрудный и лунный. И в ту же секунду тихий костер взметнулся ослепительным столпом огня, пронзившим небо. Пламя бушевало бесшумно, яростно и прекрасно, заливая их тела алым и золотым светом. Оно не жгло, а обнимало их, вознося к самим звездам.

Кахна проснулась. Не от крика, а от вспышки, что еще стояла у нее под веками. Сердце стучало не в груди, а где-то в висках, ровно и часто, как барабан. В ушах звенела оглушительная тишина, а на губах был вкус пепла и вечности.

Эхо пророчества висело в предрассветном воздухе старого амбара:

_...дочь твоя возвысит его..._

Она провела рукой по колену, туда, где во сне лежала волчья голова. Одежда была холодной, но кожа под ней все еще пылала жаром несуществующего огня.

Утренний туман стелился по полю, Кахна вышла на улицу, чтобы отдышаться. Утреннее солнце уже начало пригревать, создавая в её страхе от сна брешь, впуская в саму её суть спокойствие и удовлетворение от нового дня. Она встала лицом к лучам в позе звезды, греясь и вдыхая пряный воздух. Это был один из немногих моментов безмятежности, что она могла себе позволить, в этом странствии - спокойствие и безделье, даже кратковременные, стали для неё роскошью.

Вчера вечером половина постояльцев покинула таверну, направляясь в Патрис — столицу Игниса, — стараясь успеть к началу праздника Урожая. Того самого, что славился своими невероятными ярмарками, где можно было найти буквально всё — от редких заморских специй до сильных оберегов, сотканных монахами из далёких горных монастырей; фейерверками, что рвались на полнеба, окрашивая ночь в алые и золотые цвета правящей династии; и, конечно, ритуалом Плодородия. По легенде, любая пара, невзирая на происхождение и достаток, могла войти в огненный круг на главной площади и закружиться в древнем ритуальном танце, чтобы умолить старых богов даровать им благословение: жить в понимании, воспитать здоровых и достойных детей, и пронести через годы свежесть чувств, оставаясь друг для друга вечными исследователями и соратниками.

Праздник должен был начаться только через неделю, но паломники со всех концов страны уже наводнили Патрис, разгуливая между небольшими магазинчиками и наблюдая, как украшают столицу.

Кахна помнила, как выбралась в город пару лет назад со служанкой Таной под руку на это Знойное торжество, переодевшись в простые одежды. Она купила ей тогда небольшой золотой кулон с рубином в знак благодарности и пополнила запасы юрсенского перца, который ей так нравилось добавлять в свой кофе. Тана, опьяненная свободой праздника, схватила принцессу за руку и повела к главной площади, где демонстрировали своё мастерство боя молодые королевские гвардейцы, отличившиеся на службе.

Их пальцы рождали ослепляющие врага вспышки, а мечи, раскаленные докрасна внутренним огнем воинов, выписывали в воздухе единый, сложный узор, оставляя за собой ярко-оранжевые следы. Это был не набор приемов, а смертельно опасный танец, где мечи, щиты и тела двигались в идеальной, грозной гармонии.

Когда последний аккорд этого стального пламени отзвучал, гвардейцы расступились. Каждый натянул между ладоней тонкую, звенящую нить чистого огня. В едином порыве они метнули их вперед, и вспыхнувший барьер взмыл до самого неба, обозначив на камнях площади сверкающий круг. Врата для ритуала были готовы. И в эту огненную арку одна за другой стали входить пары, чтобы начать свой танец плодородия под присмотром древних богов и восхищенными взглядами всего города.

Кахна стояла на краю площади, завороженная выступлением гвардейцев. В её глазах горел не просто восторг - зарождалась мечта. Надежда, что однажды она будет не просто наблюдателем, а частью этой слаженной, могущественной силы.

И вдруг на её плечо легла тяжелая, уверенная ладонь, украшенная массивными фамильными перстнями, которые она узнала бы с закрытыми глазами. Она вздрогнула и обернулась: над ней возвышался её дядя, Сарнал. Молодой мужчина, тридцати шести лет с уложенными назад золотистыми волосами. Его лицо, обычно такое надменное и суровое на придворных портретах, сейчас было искажено преувеличенной строгостью. Но глубоко в его голубых глазах, словно золотые искры танцевали смешинки.

— И что ты здесь делаешь, маленькая баловница? — Его голос прозвучал низко и твердо.

—Я... Я просто вышла прогуляться. — Выпалила она, чувствуя, как краснеет. Её взгляд скользнул за спину дражайшего родственника и зацепился там за хрупкую, испуганную девушку в скромном платье цвета пшеницы, которая пыталась скрыться в тени мужчины. — А Вы что здесь делаете, дорогой дядя? — Она приподняла бровь, чувствуя как в ней снова закипает смелость. — Вам вроде было предписано сопровождать обещанную Вам леди Дестру. Из рода Кадмусов.

Сарнал фыркнул, на лице отразилось всё его отвращение к обещанию, которого он лично не давал. Его взгляд метнулся к девушке за его спиной, он повернулся к ней, заглядывая ей в лицо.

— Ту обещанную я не просил, — отрезал он твердо, скорее не отвечая племяннице, а убеждая свою спутницу, его рука потянулась к её талии. — А вот милую леди Нарэллу... Я потребую её сегодня. У древних богов.

Он обернулся к Кахне, и она увидела в его позе, в его руке, лежащей на талии простолюдинки, всю несгибаемую решимость мужчины, нашедшего своё тайное счастье, своё пристанище и свою любовь.

— Веселись, племянница. Твой отец не узнает о вылазке. Хотя... — Он усмехнулся и в этой усмешке была вся их семейная гордость и упрямство. — ... в любом случае, он поймёт.

Он повел свою избранницу за руку - не в толпу, а прямо в очерченный гвардейцами огненный круг, где уже начинали собираться пары для ритуала. Нарэлла сначала испуганно озиралась, но его уверенность придала ей сил.

И тогда, под всполохами общего огня, началось нечто, от чего замерли даже самые ярые сплетники в толпе.

Сарнал, не спуская с Нарэллы глаз, начал обходить её по кругу, словно хищник - добычу. Его движения были не вызовом судьбе, а вызовом самой жизни - медленными, осознанными, полными обожания и обещания. Он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной во всей вселенной, а этот танец - их брачным обрядом.

Нарэлла, покраснев под этим взглядом, но не смутившись, протянула ему руку с уверенностью и нежностью, вкладывая в этот жест доверие, согласие и собственную, тихую силу.

И начался их танец. Не заученный придворный менуэт, а танец, движения которого им подсказывал их внутренний огонь. Они кружились, то сближаясь, то отдаляясь, их руки сплетались и расходились, словно языки пламени. Сарнал, обычно угрюмый и колкий, в этом танце был живым, пылающим... Настоящим рядом с Нарэллой, расцветшей под его взглядом, отвечающей ему с той же силой. Они диктовали свои правила этому миру, прося у богов лишь одного - дать им силы выдержать тот солнечный ветер гнева короля и двора, закалиться в этом пламени и подчинить его.

Кахна с Таной, сжавшей руки у груди, стояли не в силах оторвать глаз. Это было не нарушением протокола, это было воплощением силы, сметающей все правила и законы, разрушающей стены между людьми, возводящей вокруг двоих барьер от остального мира. Эта сила была древнее всех ритуалов и богов, она давала смелость прожить свою жизнь по-настоящему. Она дурманила и отрезвляла одновременно, она приходила неожиданно, выбивая дыхание и землю из-под ног.

Спустя год, когда Сарнал наконец добился у совета брака с Нарэллой, Кахна поняла, что стоит встретиться с этой силой, раствориться в ней, плыть по её течению, а не пресмыкаться перед устаревшими традициями.

И этот урок она усвоила навсегда и положила его в фундамент своей картины мира.

Кахна открыла глаза. Солнце било прямо в лицо, вместо площади перед ней была грязная дорога, вместо грома аплодисментов - лишь утреннее кудахтанье куриц и лай собаки где-то вдали.

Она медленно опустила руки, ладонь легла на ножны меча - единственное, что ей удалось пронести от дома до этой точки, где она наконец разглядела в том танце не просто романтику и бунт, а невероятную, ошеломляющую смелость. И сейчас она подумала, что её собственное странствие - это тоже своеобразный танец. Только партнера у неё не было, а музыка была - свист ветра и скрип сапог.

Кахна вдохнула резкий утренний воздух полной грудью и отправилась в поле размяться, повторить упражнения и приемы, которым её учили и которые иногда приходилось вспоминать на темных трактах. Таверна спала, у неё было немного времени, чтобы привести мысли после сна в порядок, забывшись в уколах лезвием меча и угрожающей грации.

Она нашла укромное место за холмом, где влажная от росы трава по пояс скрывала её от посторонних взглядов. Сначала - разминка, она чувствовала, как каждое сухожилие натягивается, как кровь начинает бежать по жилам быстрее, разгоняя последние следы сна.

Потом она выхватила свой меч одним точным, натренированным движением. Она отрабатывала приемы, четкие выпады, отученные блоки, молниеносные удары. Это был смертельный практичный боевой набор с максимальной экономией движений. Каждый взмах меча, каждый шаг искрились от решимости идти дальше, злости на саму себя в моменты слабости и накопившегося за эти месяцы напряжения.

Закончив, она воткнула меч в землю и, облокотившись на эфес, перевела дух. Тело горело, но ум прояснился, а в голове выплыла скромная мысль: "Может, я тоже встречу кого-то, с кем можно будет станцевать свой танец? Своего волка?"

Сверху, будто отвечая на её вопрос, раздался насмешливый, немного хриплый голос:

— Миленькая зубочистка. Или ты тут сорняки собралась выкашивать? Неплохо получается, хочу сказать!

Кахна вздрогнула и резко обернулась, рука инстинктивно потянулась к мечу, а сердце бешено заколотилось от неожиданности.

С холма, растянувшись в позе короля мира, на неё смотрел тот самый молодой ниррен. Тот, что вчера вечером ввалился в таверну с дороги, запыленный и мрачный, и для которого её заставили ускоренно стелить и таскать горячую воду, скрипя зубами от усталости.

А теперь его ярко-аметистовые глаза, такие же редкие среди Нирренов, как снег в Игнисе, смотрели на неё с нескрываемым любопытством и дерзкой усмешкой. Он выглядел отдохнувшим и довольным собой.

— Что? — растерянно выдохнула она, чувствуя, как по спине разливается волна растущей ярости. Пальцы сами сжали рукоять меча.

Он заметил этот жест. Его усмешка не пропала, но стала чуть менее наглой. Он медленно поднялся, демонстрируя отсутствие враждебных намерений, и сделал шаг вниз по склону.

— Признаю, был груб, — произнес он, и в голосе появились легкие, показные нотки учтивости, но в движениях сохранялась дерзость молодого хищника.

Он остановился в паре шагов от неё, оценивающе оглядев, протянул ей ладонь для рукопожатия - жеста странного и неестественного для такого "знакомства", но явно сделанного в попытках соблюсти какие-то придуманные им самим правила приличия.

— Предлагаю начать заново. — Он улыбнулся ей одной из своих самых чарующих улыбок. — Меня зовут Аркул Аспенет. Я более известен в этих краях как Мастер Теней. А как Ваше имя? — Он наклонил голову чуть набок, как перед диковинкой. В его глазах читался вызов: "Ну, что скажешь на это?"

Кахна окинула его взглядом с ног до головы, смерив всю его вымученную галантность холодным презрением.

— Ниррен, значит... — Процедила она, каждое слово било словно плетью. — Катился бы ты на родину, очаровывать местных дикарок своим хамством.

Она с силой оттолкнула его руку, пронзительно смотря ему в глаза, развернулась и зашагала прочь, к таверне, громко бормоча себе под нос о том, куда именно стоит катиться всем наглым теням с дурными манерами.

А за её спиной Аркул Аспенет, Мастер теней, остался стоять посреди поля, и в его обычно холодных глазах всплыл наружу интерес, волновавший его с самого вечера. Она была загадкой, гордой, дикой, не вписывающейся в узор этого захолустья. А ему нравились сложные загадки.

Внутри его сознания возник голос, не мужской и не женский, не взрослый и не детский. Древний. Впитавший в себя всю тьму и мудрость веков.

— Как она тебя, а? У кошечки маленькие, но остренькие коготки... — пронеслись не его мысли в его голове.

— Уйди, — мысленно, но с железной волной усмиряющего импульса приказал Аркул, ни единым мускулом не дрогнув на лице.

— Как прикажешь, мальчик... — Но его спутник продолжил после секундной паузы. — Не знаю, как тебе, но мне начинает нравиться местная строптивая фауна...

Утро в таверне начиналось также сонливо, как во все остальные дни. Кахна шмыгнула в кухню и взялась за самое нелюбимое её занятие - разделку рыбы.

Фамла с раскрасневшимися щеками и заливистым смехом ворвалась в кухню, будто была здесь полноправной хозяйкой, она запнулась при виде Кахны и поправила передник.

— Детка, так там... дровишек бы наколоть. — Растеряно проговорила она, наблюдая, как девушка морщится, чуть ли не плюется, но уверенно орудует ножом.

— Фамла, там один гость... — Она обессиленно вздохнула. — В общем, мне лучше ему на глаза не попадаться.

Фамла замерла со сковородой в руке, понимающе поджимая губы. Её взгляд взметнулся вверх, перебирая в памяти всех постояльцев, которым Кахна могла не хотеть "попадаться на глаза". Спустя пару мгновений её взгляд прояснился, а губы сложились в розовое колечко.

— О-о-о, это красавчик ниррен, что вчера заселился? — Она хитро подмигнула, от её взгляда Кахне стало ещё больше не по себе, чем от встречи с предметом разговора сегодня ранним утром. — Что, глаз положил?

— Не знаю, что он и на кого положил... — Злобно прошипела Кахна. — Но в следующую нашу встречу я возложу на его дурную башку булаву или дубину Мидиума. Так что лучше ограничить нас обоих друг от друга. — Она с остервенением вонзила нож в хребет крупной жирно переливающейся рыбы, как-будто представляя на её месте наглое усмехающееся лицо ниррена.

— Строптивица... А ведь уже о новой встрече думаешь! — Фамла притворно вздохнула, приложив тыльную сторону ладони ко лбу в позе оперной дивы, на которую находит упадок сил. — Небось, комплиментами сыплет, а у самого глаза голодные, волчьи?

— Комплименты... Он назвал мой меч зубочисткой, а тренировку покосом сорняков! — Кахна фыркнула и точным движением отправила потроха в кастрюлю для еды собакам. — Если у нирренов такие комплименты, мне очень жаль их женщин...

Фамла покраснела от сдерживаемого смеха и отвернулась к печи. Её плечи сотрясались в немом смехе, пока Кахна многострадально смотрела ей в спину. Кухарка откашлялась и посмотрела на девушку. Взгляд Фамлы горел знанием, добытым на пыльных дорогах и в душных тавернах, понятным лишь ей одной.

— Как девушка... Опытная... Могу сказать, что точно положил! — Она поучительно подняла палец вверх. — Мужчины... Они как дети малые, дергают за косицы, коли по-хорошему не получается. Ладно, птичка, разбирайся со своей рыбкой, я сама наколю. Только давай тут, без мечт о красавчике!

Она звонко рассмеялась и шмыгнула в заднюю дверь, об которую тут же разбилась глиняная кружка, оставив на потрескавшейся древесине мокрый след и несколько осколков.

— Мечтать! — Взревела Кахна в пустоту, сжимая окровавленный от рыбы нож так, что костяшки побелели. — Да я бы... Я бы его...

Она не нашла слов, достаточно подходящих её ярости, и с новой силой вонзила нож в несчастную рыбу, вымещая злость в этом кровавом бардаке.

Глава 7. Контракт для двоих.

Ближе к вечеру, когда все дела на кухне и в зале были переделаны, Кахна вышла в зыбкую, уже почти ночную прохладу. Воздух наконец-то не пах пережаренным цыпленком и пивом, а был свеж и звонок, пах дымом из дальних труб и влажной землёй. Она прислонилась спиной к грубой, шершавой древесине стены таверны, вдохнула полной грудью и закрыла глаза, наслаждаясь мгновением одиночества.

Этот миг продлился ровно до того момента, пока из-за угла не вывалилась громадная, пошатывающаяся тень. Мир сузился до резкого запаха дешёвого вина, перегара и немытого тела. Чья-то сильная, грубая рука с длинными грязными ногтями схватила её за плечо, резко прижав к себе так, что у неё вырвался короткий, задыхающийся вздох.

Это был Барн. Тот самый бродяга, что пару дней назад уже пытался положить на неё свою увесистую лапу и получил молчаливый, но твердый отпор. Сейчас его уязвлённое эго, подогретое выпивкой, требовало реванша.

— Ну что, птичка? — прошипел он прямо в её ухо, и его голос скрипел, как ржавая пила. Его хватка стала стальной, впиваясь ей в предплечье так, что вот-вот послышится хруст. — Теперь упорхнуть не получится, да? Говорил же, что для здоровья тебе первый встречный сгодится... Я, можно сказать, благотворительностью займусь.

Она отчаянно уперлась руками в его жилистую грудь, пытаясь вырваться, но её силы были на исходе после долгого дня. Сердце бешено колотилось где-то в горле, смешивая страх с яростью. Где же все? Где Мидиум? Где Фамла?

И тут из темноты бокового переулка, словно сама ночь, обретая форму, материализовалась другая фигура. Не было слышно ни шагов, ни вздоха — лишь резкое движение, мелькнувший в воздухе локоть. Раздался глухой, мясистый удар, и Барн с коротким стоном, больше похожим на всхлип, отлетел от неё, отпустив хватку и споткнувшись о собственные ноги.

Кахна, тяжело дыша, прислонилась к стене, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Перед ней вырисовывалась знакомая высокая фигура. Аркул, не удостоив нахала даже взгляда, просто прижал его лицом к грубой древесине стены. Движение было быстрым, невероятно эффективным и пугающе беззвучным. Казалось, он даже не приложил усилий.

— Исчезни, — прозвучал всего один, низкий и абсолютно бесстрастный, ледяной приказ. В нём не было ни злости, ни угрозы. Была констатация факта. И Барну не потребовалось повторения. Вырвавшись, он, бормоча что-то слюнявое и забитое про "проклятых нирренов", тут же растворился в темноте переулка, как крыса в сточной канаве.

Аркул медленно повернулся к Кахне. Его аметистовые глаза, казалось, светились изнутри, подхватывая скупой лунный свет. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом — с ног до головы, задержавшись на покрасневшем запястье, на котором уже проступали синеватые следы от пальцев Барна.

Внутри его сознания тут же поднял голос навязчивый сосед.

—О-о-о, полюбуйтесь-ка на это. Синяки за тебя уже ставят. Романтично. Надо было дать тому мешку с костями ещё пару раз ткнуться рожей в стенку, для симметрии рисунка.

"Заткнись", — мысленно парировал Аркул, не меняя выражения лица.

Он сделал шаг вперёд. Воздух вокруг него, казалось, стал гуще и холоднее.

— Стрижей ловить - явно не твоя стихия, зубочистка, — произнёс он, и его голос был ровным, без насмешки, но и без сочувствия. Просто констатация. — Тебе бы с рыбой справляться. Она хоть не кусается. В отличие от местных... дикарей. — Он вернул ей слово, которым она удостоила его собственных соотечественниц.

— Сп... Спасибо... Я... — Она не могла вымолвить ни слова, сердце стучало в висках, она уперлась спиной в стену и обняла себя за плечи, смотря в пустоту перед собой и дрожа.

Он бросил на неё тот самый пронзительный, изучающий взгляд, полный неразгаданных вопросов.

В голове Аркула снова пронесся голос, уже требовательный, подначивающий.

"Всевышние боги! Ты что, вот так оставишь её здесь? А если этот кабан вернется? Так, либо ты её сейчас провожаешь, либо твоя собственная тень перестанет носить твои ноги по земле!"

— Как будто я бы и сам не догадался... — Произнес он, задумчиво глядя ей в лицо, не заметив, что сказал это вслух.

—Чт... Что? — Она подняла на него испуганные глаза и ему на мгновение показалось, что он смотрит на раненного олененка, а не на горделивую женщину с мечом наперевес, которую он видел ещё утром.

— Ничего, пошли, провожу тебя... — Его голос был низким и грубым, но несмотря на это его рука мягко развернула её за плечи к таверне.

Она по привычке пошла к заднему входу, которым пользовались только работники таверны. Аркул провел её по лестнице, держа руку на её спине между лопаток, как бы показывая "Здесь больше нечего бояться. Тот идиот ушел и вряд ли вернётся."

Когда она дошла до своей комнаты, то развернулась к нему заглядывая в лицо.

— Прости, что тебе пришлось в этом участвовать... Барн, он... — Кахна запнулась под его взглядом.

— Он идиот и это не лечится. Просто постарайся больше не попадать в такие передряги, рядом может не оказаться помощника...

Он развернулся и ушёл, оставив её одну в тишине и тепле коридора. Дрожь наконец отступила, сменившись странной, щемящей теплотой под тем местом на спине, где только что лежала его рука.

На следующее утро в таверне было тихо и пустынно. Пылинки танцевали в лучах солнца, пробивавшихся сквозь ставни. Аркул сидел у барной стойки, уже собранный и мрачный, словно гроза, принесённая с ночным ветром. Кахна молча подала ему завтрак, но не тот скромный паёк, что он заказывал, а порцию побольше и дороже — с лучшим, сочным куском мяса, только что снятым с вертела, и свежим, ещё тёплым хлебом с хрустящей корочкой.

Он поднял на неё взгляд, потом медленно перевёл его на еду. В его аметистовых глазах мелькнуло что-то острое, оценивающее.

— Я доплачивать не буду, так и знай, — отрезал он своим низким, чуть хриплым голосом, но вилка в его руке уже уверенно вонзилась в мясо.

Он сидел в простой черной рубахе, расстёгнутой настолько, что открывалась загорелая кожа груди и старая, белая полоса шрама, идущая от ключицы куда-то вниз. Чёрные, как смоль, волосы были распущены по плечам, и он время от времени нетерпеливым движением руки откидывал их со лба. Кахна потупила взгляд, с неистовым усердием принявшись протирать и без того сияющую стойку тряпкой.

— За мой счёт, — тихо, но очень чётко сказала она, глядя куда-то вперёд. — В знак благодарности. За вчера.

Он на секунду замер, его вилка застыла на полпути ко рту. Произошло нечто редкое: он был застигнут врасплох. Его взгляд скользнул по её лицу, ища подвох, насмешку или лесть. Не найдя ничего, кроме упрямой прямоты, он кивнул. Всего один раз. Коротко и деловито, как будто принимая доклад подчинённого. И продолжил есть. Никаких "пожалуйста", никаких улыбок. Просто молчаливое, настороженное принятие её благодарности.

Он доел последний кусок мяса, отпил из кружки темного крепкого эля и отодвинул от себя пустую тарелку. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, упёрся в Кахну, которая снова делала вид, что поглощена уборкой.

— Эй. Зубочистка.

Она обернулась, на лице — привычная маска настороженности и готовности к бою.

— Твой удар в сторону, — начал он, развалившись на стуле с видом полнейшего безразличия и закинув ногу на колено. — Сильный. Чувствуется, что учили не последние люди. Но ты заносишь локоть. Слишком широко. Любой, кто видел тебя в деле больше пяти минут, поймает, заблокирует и сломает руку. Криво, больно, надолго.

Кахна сжала губы, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок ярости. Она готовилась к новой колкости, к насмешке.

— Но в целом, — продолжил он, оценивающе скосив на неё глаза, в которых читалась профессиональная холодность фехтмейстера, — драться ты умеешь. Куда лучше, чем стрижей ловить. Для девицы из захолустья — почти неестественно хорошо.

— Что тебе нужно, ниррен? — выдохнула она, усталая от его кошачьих игр и загадок.

— Дело есть, — Аркул откинул чёрные волосы с лица, и на мгновение его черты показались уставшими. — Контракт. Взял его, когда был один. Теперь понимаю, что в одиночку тащить будет... хлопотно. Очень.

Он помедлил, давая ей прочувствовать вес этого признания. Для такого, как он, это было равносильно признанию в слабости.

— Деньги хорошие. Делить будем пополам. Твоя доля - за работу. Моя - за информацию, планирование и за то, что не дам тебе сломать эту руку в первом же серьёзном столкновении.

Предложение прозвучало не как просьба или заискивание, а как сухая констатация факта. Без намёка на лесть или галантность. Скорее, как вызов, брошенный на стол между кружкой эля и крошками хлеба: «Сможешь? Или твоя храбрость только на кухне сильна?»

Кахна замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Это был шанс. Реальный шанс вырваться из этой таверны, из этой роли служанки, начать двигаться, наконец-то действовать, да ещё и с опытным, пусть и наглым, бойцом. Опасный шанс. Слишком опасный. Он был непредсказуем, как лесной пожар.

Но она вспомнила вчерашнюю темноту переулка, мерзкое дыхание Барна и его молниеносное, точное движение. Она вспомнила его слова о её ударе. Он был профессионалом. И он, чёрт возьми, был прав насчёт локтя.

Она выпрямилась, отбросив тряпку. Её взгляд стал твёрдым, как сталь её клинка.

— Что за контракт? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, холодно и деловито.

Уголок его рта дрогнул в самом подобии улыбки, едва заметной, но от этого не менее торжествующей.

— Вот это, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали нотки почти что уважения, — уже похоже на разговор.

Кахна не долго собиралась. За все три месяца странствий она не успела накопить много вещей, выбрасывала старое, берегла то, что поновее. Всё её имущество уместилось в один не самый туго набитый вещевой мешок, который она с лёгкостью перекинула через плечо.

Аркул ждал её у калитки, прислонившись к столбу и смотря куда-то вдаль томным взглядом человека, которого заставили ждать целую вечность. Услышав её шаги, он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по её тощему мешку, и на губах заплясала привычная насмешливая ухмылка.

— Ты всю таверну решила с собой прихватить? Или там ещё три сундука служанки несут? — протянул он, делая вид, что заглядывает ей за спину в поисках обоза.

Кахна, не сбавляя шага, прошла мимо него, нарочно чуть не задев плечом.

— Показывай, куда шагать, тёмный. Я за тобой, — бросила она через плечо, и в её голосе звенела сталь. — И поторапливайся. А то твой «хлопотный» контракт сам себя выполнит, пока ты здесь корчишь из себя изнеженного принца.

Она не обернулась, но почувствовала, как его ухмылка стала только шире. Следом раздались его неторопливые, но уверенные шаги.

Они вышли за забор таверны, и дорога сразу же сменилась на пыльную, разбитую телегами колею, уходящую в сторону густого леса. Утренний воздух был еще прохладен, и над полями стелился легкий туман.

— Изнеженный принц, значит? — донёсся до неё его голос сзади. — У нас, в Ниррене, принцы обычно не ночуют в сараях. Это у вас, в Игнисе, такие особенные?

— В Игнисе принцы знают, когда лучше промолчать, — парировала Кахна, не оборачиваясь, вглядываясь в даль дороги. — Или их учат этому с детства. Видимо, в ваших горах с этим проблемы.

Из-за спины послышался тихий, хриплый смешок.

— О, у нас в горах много чему учат. Например, как заставить замолчать слишком болтливого попутчика. Одним ударом. Хочешь, покажу?

— Сохраню твои ценные уроки на тот случай, если нам попадётся болтливая белка, — откликнулась она, и краешком глаза заметила, как он покачал головой, но усмехнулся.

Они шли молча несколько минут, и лишь скрип их сапог по пыли нарушал тишину. Кахна чувствовала его взгляд у себя на спине - изучающий, оценивающий.

—Так что за контракт такой "хлопотный"? — наконец спросила она, сбавив шаг, чтобы он поравнялся с ней. — Или ты привык вести девушек в тёмный лес, не сообщая пункта назначения?

Он шёл рядом теперь, и она могла видеть, как солнечный свет играет в его чёрных волосах.

—Дело благородное, — сказал он с напускной важностью. — Эскорт. Проводить одного важного игнисского герцога через Ущелье Сломанных Копий к границе Симплораса.

Кахна чуть не споткнулась от неожиданности. Ущелье Сломанных Копий. Это был не просто опасный путь - это была дорога самоубийц. Короткая, как петля на шее, и такая же надёжная.

— Ты сошёл с ума? — выдохнула она, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Там же...

—...один из самых коротких путей. Да, — закончил он за нее, его аметистовые глаза были преисполнены серьёзности. — Наш подопечный очень торопится. А наш работодатель очень щедр. За скорость и... за молчание.

— Какого герцога? — спросила Кахна, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. Вдруг это кто-то, кто знает её в лицо?

Аркул пожал плечами, смотря на дорогу перед ними.

— Какого-то важного. Не вникал. Зовут Лерион, кажется. Вид важный, нос задран к небу, говорит так, будто слова из серебра отливает. Обычный столичный штопор. Но платят за него хорошо. Очень хорошо. А наш путь - самый короткий. Через Ущелье.

Он произнёс это последнее слово с таким мрачным удовольствием, что Кахне стало не по себе.

—Ты и правда сумасшедший, ниррен. — Кахна отчетливо почувствовала: он прекрасно понимает, на что они подписались.

— Эффективный, — поправил он её. — Он торопится на какую-то скучную свадьбу к симплорасскому двору. Опоздать - значит устроить дипломатический скандал. А нам платят за скорость и за его целую шкуру.

Он бросил на неё быстрый взгляд.

— Передумала? Ещё не поздно вернуться к своей рыбе. Там хоть смерть не такая... живописная.

Вызов висел в воздухе. Кахна представила себе этого герцога Лериона - наверняка напыщенного, скучного и совершенно не готового к суровости дороги. Мысль бросить его на произвол судьбы (и наёмничьих когтей Аркула) почему-то показалась ей неправильной.

— Я своё слово не беру назад, — отрезала она. — Просто убедись, что твой «штопор» не сломает себе шею на первом же спуске, пока ты будешь любоваться пейзажами.

— Наконец-то ты прониклась духом приключения, Зубочистка, — он ускорил шаг, и тень от его плеча легла на дорогу перед ней. Его тяжелая рука легла ей на плечо - не нежно, а скорее, чтобы обозначить присутствие, заявить о своём праве на это партнёрство.

Она мягко, но решительно отстранилась от его прикосновения, не сбавляя хода.

— И стоит помнить, я тебе не подруга. После оплаты мы пойдём разными путями.

Его губы тронула тень ухмылки, но в аметистовых глазах не было ни удивления, ни обиды — лишь холодное, деловое понимание.

— Как скажешь. Главное - чтобы до оплаты мы шли одним.

Их странствие — это опасное, колкое партнёрство — началось. И первый его этап вёл прямиком навстречу скучнейшему герцогу и самому опасному ущелью.

Глава 8. Игра в холодность.

Резиденция герцога Лериона пахла воском, старым вином и высокомерием. Каждое позолоченное обрамление, каждый гобелен с изображением предка кричали о напускной роскоши горделивой семьи, пытающейся казаться значимее, чем она есть. Кахна, выросшая среди подлинного величия, чувствовала эту фальшь кожей.

Аркул, прислонившись к косяку двери, с безразличным видом водил пальцем по резной ручке своего кинжала, будто отмеряя секунды до того, как можно будет вырваться из этой позолоченной клетки. Кахна стояла у огромного окна, вглядываясь в залитый утренним солнцем внутренний двор. Её поза — прямая спина, сложенные за спиной руки — была неестественно собранной, и Аркул поймал себя на мысли, что видел такую осанку лишь у придворных дрессированных павлинов, а не у бродячих наёмниц.

Кахна же, стараясь отвлечься от его колющего взгляда, скользила глазами по многочисленным картинам, статуэткам и гобеленам. И тут, прямо над собой, на потолке в круге витиеватой позолоченной лепнины она увидела фреску: фамильный герб со вздыбленным драконом на голубом фоне в обрамлении виноградной лозы.

Удар в сердце был тихим и болезненным.

"Лерион Паеднис..."

Это осознание накрыло её волной холодного, липкого ужаса. Она знала это имя, а его носитель знал её в лицо. Лерион, молодой и немного глуповатый наследник рода Паеднис, часто приезжал к её отцу на аудиенцию в прошлом году. Квоты на экспорт вин казались ему завышенными, а потому он настойчиво пытался убедить короля снизить налоги.

Она помнила его хвалебные рассказы о новых сортах винограда или о том, как именно он добился наилучшего качества вин. У Корака от его назойливого присутствия в его повседневной рутине иногда кружилась голова и он просил дочь занять гостя разговором или экскурсией по дворцу, лишь бы немного передохнуть в тишине.

Двери на втором этаже поместья распахнулись, в проеме показался молодой человек с дворцовой выправкой - Лерион. Он был среднего роста и настолько же среднего телосложения. Его кудрявые золотистые пряди обрамляли небольшое почти девичье лицо с карими глазами в окружении густых светлых ресниц. Он неспешно спускался по лестнице, его хрупкую фигуру скрывал дорогой, но мешковатый камзол. Тонкие пальцы с увесистыми перстнями ловко застёгивали последние пуговицы на рубашке.

Кахна застыла, кровь отхлынула от лица. Внутри стучало только одно слово, безумный ритм паники: «Нет-нет-нет-нет-нет».

Пока Лерион был поглощён собой, она молниеносно натянула капюшон на лицо, отшатнувшись вглубь комнаты, подальше от света.

Аркул направил свой аметистовый проницательный взгляд сначала на герцога, который придирчиво осматривал себя в зеркале в золотой раме, а затем на Кахну, сжавшуюся в мгновение в углу. Он видел, как она застыла, глядя на молодого герцога, как румянец сменился мертвенной бледностью. «Понравился, что ли, этот позолоченный щенок? – с едкой усмешкой подумал он. – Или это девичья робость? Ведь герцог, не последняя партия...» Эта мысль почему-то вызвала в нем раздражение, острый, неприятный комок где-то под ребрами. В абсолютной тишине раздался его тихий смешок. Он почувствовал на щеке прикосновение несуществующего влажного ветра, принесшего воспоминание. Горькое, глубоко запрятанное, нежеланное

— год назад —

Аркул остановился в очередной деревне на окраине Аквантики — древнего государства, растянувшегося вдоль берегов Профундского океана, населенного людьми, жившими как в воде, так и на суше. Таверна «Поющий кит» была наполнена рыбаками с перепонками между пальцев и шумом, чужим и неприятным для слуха Аркула. Воздух был влажным и солёным, пропитанным запахом рыбы, водорослей и дешёвого рома. Он сидел в углу, отсекаясь от веселья толпы своим обычным невидимым барьером, и пил крепкий эль, пытаясь заглушить тоску, которая всегда накатывала в таких местах — тоску по сухим, холодным горам Ниррена, по тишине, прерываемой только ветром.

И тогда он увидел её.

Сквозь толпу аквантийцев, с их бледной, чуть блестящей кожей, прошла девушка с кожей цвета оливкового дерева и иссиня-чёрными волосами, заплетёнными в сложные косы — точь-в-точь как у женщин его родного племени. В её движениях была та же дикая грация, в черных глазах — отблеск далёких звёзд, видимых только с вершин их гор. Нирренка.

Их взгляды встретились. На её лице мелькнуло то же изумление, что и у него. Румянец разлился по её щекам от такой неожиданной встречи и она на секунду отвела взгляд, но после вернула его Аркулу, скромно улыбаясь. Одиночество, длившееся годы, вдруг дало трещину.

Её звали Лианна. Она оказалась дочерью исследователей, приехавших сюда много лет назад, изучавших фауну океана. В тот вечер они просидели до закрытия, забыв о времени. Говорили на родном наречии, которого Аркул не слышал целую вечность. Смеялись над общими воспоминаниями о суровых нравах родины.

Ей было уже двадцать пять, ровно на пять лет старше Аркула, но обоих это вовсе не смутило. Особенно его — впервые за долгие годы лед вокруг его сердца начал таять. Опьянённый чувством общности, вином и её понимающим взглядом, он нашёл в себе силы говорить о том, что всегда носил в себе как незаживающую рану.

Он сидел, глядя на пламя свечи, и его голос, обычно твёрдый и насмешливый, стал тихим и плоским.

«Я не помню их лиц. Родителей. Помню только холод каменного пола и вкус снега, который жевал, чтобы заглушить голод. Улица была единственной матерью, которая меня воспитала».

Он рассказал, как в двенадцать лет его, тощего и злого, подобрал седой наёмник по имени Горган. Тот научил его всему: как держать меч, как чувствовать удар раньше, чем он придёт, как выживать.

«Он говорил, что сила — единственная семья, которая тебя не предаст. И оказался прав. В шестнадцать, когда я уже неплохо владел клинком, он продал меня в долговую яму за свои старые грехи. Сказал, что я его лучшая инвестиция и что выкарабкаюсь, если чего-то стою».

Аркул замолчал, сжав кулак. Прошлое жгло изнутри.

«Я выкарабкался. С тех пор я работаю один. Любая спина перед тобой — мишень. Любое доверие — слабость. Я ни разу не работал в команде. И не собирался».

В её глазах он увидел не жалость, что было бы невыносимо, а уважение и понимание. Она протянула руку и коснулась его сжатых пальцев. Это прикосновение было простым и искренним. Он почувствовал, как каменная глыба внутри него сдвинулась с места. Их Тени соприкоснулись под столом, расположившись под их ногами черным одеялом — древние сущности и их носители явно нравились друг другу.

Встречи их длились не день и не два. Растянулись на несколько недель, каждая из этих короткх ночей казалась Аркулу маленькой жизнью, прожитой в параллельной реальности. Он задержался в этом проклятом влажном городке, хотя контракт был давно выполнен, и это было первой глупостью, которую он себе позволил за последние годы.

Они не просто проводили ночь. Они разговаривали. Долго и без утайки. Сидя на ветхом причале, они смотрели, как волны Профундского океана бьются о камни, и он рассказывал ей то, что не хотел доверять даже собственной тени. А она молча слушала, и её молчание было для него целительнее любых слов.

Он начал ловить себя на мысли, что её смех — единственный звук, который не режет слух. Что в её лице он ищет не страсть, а понимание. Впервые за долгие годы лед вокруг его сердца не просто треснул — он начал таять, сковывая его страхом и странной, забытой надеждой. Это был не мимолётный роман. Это было что-то большее, и это его не пугало, а наполняло надеждой при расставании и облегчением — при встрече.

И потому утро, когда всё рухнуло, стало для него не ударом исподтишка, а казнью, на которую он сам же и подписался, позволив себе подойти так близко к огню.

Они лежали в её комнате, и первый луч солнца упал на её лицо. Лианна водила рукой по его шрамам, как бы любуясь ими. Он смотрел на неё и чувствовал не знакомое желание обладать, а непривычное, щемящее чувство покоя. Принадлежности.

— Аркул... — её голос прозвучал неестественно тихо. Она не смотрела на него. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я выхожу замуж.

Сначала слова не сложились в смысл. Прозвучал лишь знакомый, предательский смех Горгана где-то в глубине памяти.

— И за кого же? — спросил он, и его собственный голос прозвучал отчуждённо и плоско, будто доносился из другой комнаты.

Она назвала имя. Один из приближённых местного старосты. «Это выгодная партия. Стабильность. Будущее». Она говорила быстро, оправдываясь перед ним или перед собой — он не знал. И тут же, поверх голоса Лианны, в сознании всплыло бледное, испуганное лицо Кахны, увидевшее герцога. Та же реакция – смятение, смущение. Те же выгодные партии, та же стабильность, ради которой отбрасывают в сторону таких, как он. И тогда она подняла взгляд, выжидающий и колючий. Она будто ждала чего-то, возможно — что он будет просить... Просить подумать ещё раз или вовсе отменить свадьбу. Или хотя бы спросит, прервутся ли их встречи.

Но внутри него что-то оборвалось. Не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком. Он медленно поднялся и начал одеваться. Каждое движение — надевание рубахи, затягивание ремня — было механическим, лишённым смысла. Боль была острой и ясной, как линия клинка. Но хуже боли было другое чувство — горькое торжество. Он оказался прав. Все его правила снова оказались верны.

— Наверное, мне не стоит больше появляться здесь, — бросил он, уже поворачиваясь к двери. В этой фразе не было ни злости, ни упрёка. Только констатация. Приговор, вынесенный самому себе за глупую попытку поверить в чудо.

В голове роились мысли, пока он собирался. "И когда только успела?", "Неужели мои отлучки на пару-тройку дней дали ей чертову возможность и время?"

— Аркул, подожди! — она вскочила, накинув платок. Он уже спускался по узкой лестнице. Она выбежала за ним, схватив его за рукав. В её глазах стояли слёзы — злости, стыда, отчаяния. — Ты что, вообще ничего не чувствуешь? Ты бездушен, Аркул! Как тебя только земля носит!

Он остановился, медленно повернулся. Его аметистовые глаза были пустыми и холодными.

— Земля носит тех, кто не обманывает себя сказками, — тихо произнёс он. — Прощай, Лианна.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. А где-то глубоко в груди, под грудой новых обломков, копошилось крошечное, ядовитое недовольство. Не на неё. На себя. За то, что снова, пусть на мгновение, оказался тем самым голодным мальчишкой, который поверил в доброту.

Воспоминание лежало пеленой на его глазах, вцепившихся в Кахну. Она косилась на него с настороженностью, пока герцог с каменным лицом наблюдал, как служанка поправляет его камзол. Взгляд Лериона перетек со служанки на наемника и его спутницу.

— Ваш сопровождающий? — раздался надменный голос Лериона совсем близко. Кахна вздрогнула и еще глубже натянула капюшон.

Аркул медленно перевел взгляд с Кахны на герцога. Внутри все сжалось в ледяной ком. Еще один благородный лжец в позолоченных одеждах. Еще одна игра, где ставки — чужие жизни.

— Моя находка, — парировал Аркул, и его голос прозвучал так же холодно и бесстрастно, как в тот день, когда он уходил от Лианны. Он сделал шаг, небрежно заслонив собой Кахну от прямого взгляда герцога. — И моя ответственность. Чем быстрее мы двинемся в путь, ваша светлость, тем целее будем. Информация у меня. Готовность — у нее. Ваша задача — наслаждаться поездкой.

Он поймал взгляд Кахны — в нем читались и страх, и недоумение, и капля надежды. Та самая надежда, что когда-то стоила ему такого дорого.

«Смотрит на меня, а думает, не обернулся ли ее герцог», – с горькой насмешкой подумал Аркул. И он мысленно дал себе слово: эта надежда не должна повторить его ошибку. Ни ее – с этим глупым павлином, ни его – с ней.

— Вы прибыли на стыке дня и ночи, — холодно констатировал Лерион, скрестив руки на груди. — Предлагаете швырнуться в пасть Ущелья при свете звезд? Безрассудство.

Аркул с раздражением, которое он даже не пытался скрыть, окинул герцога взглядом.

— Каждая отсрочка на полшага приближает к нам тех, кому ваше опоздание покажется прекрасной новостью. Вы ведь торопитесь, ваша светлость? Или дипломатический скандал — часть вашего плана?

Лерион не моргнул глазом. Надменное выражение его лица не изменилось; провокация отскочила от него, как горох от стены.

— Ваша оплошность в расчетах времени — ваша же проблема. Я прикажу приготовить вам гостевой флигель во дворе. С удобствами и ужином. Выдвигаемся на рассвете, и это не обсуждается.

Он развернулся, чтобы уйти, его камзол раздулся от резкого движения. Диалог был окончен. Приговор вынесен.

Аркул почувствовал, как по скулам поползла знакомая волна гнева. Он ненавидел, когда его вставляли в расписание, как какую-то придворную мебель. «Ну что ж, ваша светлость, — мысленно процедил он, глядя в спину удаляющемуся герцогу. — Посмотрим, как вам понравятся "удобства" в Ущелье. Обещаю, будет очень... познавательно».

— Хозяин бы... любезно предложил Вам комнату в доме, но сейчас.... во многих комнатах ремонт, дорогой гость. — Запыхавшийся старый дворецкий не поспевал за широким шагом Аркула.

— Не беспокойтесь, это же всего на несколько часов. — Мягко произнесла Кахна, демонстрируя лояльность к слуге во взгляде. Она положила руку обомлевшему от теплоты дворецкому на плечо. — Герцог поступил очень любезно, предложив ночлег.

Но язвительный смешок Аркула заставил её повернуться к нему. Она чувствовала его недовольство кожей, когда он заходил во флигель, когда захлопывал за ней дверь.

Дверь щёлкнула, и в маленькой, пропахшей лавандой и пылью прихожей воцарилась тишина, густая и натянутая, как струна. Аркул отбросил свой вещевой мешок в угол с таким видом, будто швырял тушу поверженного врага.

— «Очень любезно», — передразнил он её, не глядя, снимая с плеча портупею с клинками. Его движения были резкими, отточенными. — Ты так и собираешься ему улыбаться? Благодарить за то, что он посадил нас в эту позолоченную западню? Напомни, за чью безопасность я здесь отвечаю? За его или за твою?

Он, наконец, поднял на неё взгляд, и в его аметистовых глазах плясали колкие искры.

— Или твоя «любезность» простирается так далеко, что ты готова провести ночь в главном доме, если он «любезно» позовёт?

В повисшей тишине раздался хлопок и щека Аркула загорелась, будто объятая пламенем. Она наконец сняла капюшон и в её глазах он разглядел не обиду, не ярость, а колющую холодность. Кахна смотрела на него, но теперь казалось не сверху вниз, а совсем наоборот, впервые за весь путь ему стало неуютно именно в её присутствии, его тень сжалась под этим взглядом, замолчав. Он провел пальцами по покрасневшей щеке и улыбка сползла с его лица, глаза наполнились изумлением.

— Кажется, самодовольный ниррен воспринял всё через свою похотливую призму. Неужели, я должна напоминать ему, кто я и зачем? — Кахна отошла от него и принялась раскладывать свои вещи с особой методичностью, её голос был полон стали и презрения. — Жду извинений... И искренне! Иначе... — Она снова повернулась к нему, обомлевшему и абсолютно потерявшемуся. — Иначе я доложу герцогу, что контракт ты выполнишь и без моей помощи.

Аркул стоял, словно окаменев. Гнев испарился, оставив после себя лишь горький осадок стыда и пустоту. Её слова, как лезвие, рассекли его защиту и добрались до того самого мальчишки, который верил, что недостоин ничего, кроме предательства.

Он медленно выдохнул. Улыбка, насмешка, маска циника — ничто не работало. Осталась только неприкрытая правда.

— Ты права, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной хрипотцы. Он не оправдывался и не искал колких слов. — Я... воспринял всё через свою призму. Прости.

Это было не то извинение, которого он ждал от Лианны. Это было признание. Ей. И самому себе.

Кахна, не меняя ледяного выражения, кивнула, ровно один раз. Этого было достаточно. Битва была окончена.

Повернувшись к узкому окну, за которым садилось солнце, окрашивая позолоченный двор в багровые тона, она подумала, что самая сложная часть Ущелья Сломанных Копий осталась позади, здесь, в этой пыльной комнате. И она его прошла.

Глава 9. Родительское сердце.

Воздух кабинета был наполнен запахом пепла и тревоги. Громадная фигура короля склонилась над картами, испещренными пометками, пальцы сжимали бумагу по краям. Напряженный взгляд Корака снова и снова проходился по его владениям, изображенным на карте, будто пытаясь отыскать на них силуэт его дочери.

Из руки Сарнала, сидящего напротив стола в дорогом кресле, появился огонь, маленький как пламя свечи, перетек на указательный палец и коснулся крепкой сигары в его зубах. Сарнал выпустил в воздух аккуратное кольцо дыма, прежде чем заговорить.

— Итак, ты позвал меня снова учить чему-то? — Его взгляд стал наглым и насмешливым. — Предупреждаю, воспитывать меня поздно, я уже женат, как никак.

— Сарнал, я не сплю по ночам... — В голосе короля слышалась несвойственная ему тревога.

— Рассказать тебе сказку, чтоб сон пришел? — Сарнал вздохнул, снова затягиваясь сигарой. — Брат, я не совсем понимаю, к чему весь этот трагизм...

Их взгляды встретились, взгляд старшего брата, наполненный отчаянием и болью, и младшего — беззаботностью и игрой. В груди Корака взметнулась ярость к этому человеку, сидящему сейчас перед ним, смеющегося ему в лицо, но у него не было над ним власти. Сарнал не понимал, или не хотел понимать, к чему его старший брат ведет разговор.

— Ты когда-нибудь слышал что-то о моей дочери? — Корак, будучи мрачнее тучи, бросил эту фразу как вызов, по старой детской привычке — задавать вопросы с очевидными ответами.

— Только то, что она невыносимая озорница! — Сарнал улыбнулся собственному остроумию, но затем его взгляд смягчился. — Я понимаю, ты переживаешь насчет неё. Странствие, опасность, неожиданные знакомства, голод. Но, поверь, она уже взрослая девочка, и способна на многое... Даже на то, чего мы не знаем.

Воздух сгустился от невысказанных упрёков. Корак, сгорбившись над картой с пометками о возможных маршрутах Кахны, провёл рукой по лицу. Его голос прозвучал устало и раздражённо, обращаясь больше к самому себе, чем к брату:

— Ты не поймёшь, Сарнал. Тебе не известно, каково это — бороться из последних сил за то, что любишь больше жизни. Бояться каждый день, что твой единственный свет может погаснуть, а ты ничего не сможешь поделать...

Он не видел, как застыло лицо Сарнала. Как все привычные насмешливые морщинки вокруг его глаз разгладились, сменяясь ледяной маской. Как его пальцы сжали ручку кресла, побелев костяшками.

— Не известно? — голос Сарнала прозвучал тихо, но в нём зашипела такая озлобленность, что Корак поднял на него взгляд. — Конечно, куда уж мне, запасному наследнику, знать о всех этих... тяжестях короны.

Он поднялся с кресла, и его фигура, обычно такая расслабленная, вдруг наполнилась сжатой, опасной энергией.

— Только вот это я и делал всю свою жизнь, братец! — его голос сорвался на крик, который, казалось, годами копился в нём. — Я боролся! Не за трон, нет! За право быть хоть кем-то, кроме тени старшего брата! За свободу хоть что-то выбирать самому! За свою женщину, которую мне пришлось отвоёвывать у всего света, у совета, у традиций, которые ты так свято чтишь!

Он сделал шаг к столу, наклонился над Кораком, и его глаза пылали обидой и болью.

— А тебе? Тебе достаточно было лишь прийти и утвердить своим присутствием своё всемогущее право первородства! Всё падало к твоим ногам! И корона, и женщина, и уважение! Старший сын Ирека! Король-Солнце! — он выплюнул эти титулы с ядовитой насмешкой. — Напыщенный идиот, который даже не видит, что у него под носом творится!

Корак сидел, ошеломлённый, словно получил пощёчину. Он видел перед собой не насмешника, а израненного, озлобленного годами борьбы человека, которого он — слепой и поглощённый собой — никогда по-настоящему не видел.

В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Сарнала. Он только что обнажил перед братом свою самую старую, самую кровоточащую рану. И теперь в его взгляде, помимо гнева, читался немой ужас от собственной откровенности.

Корак медленно поднялся из-за стола. Казалось, тень от него стала больше и гуще, поглощая свет в кабинете. Его лицо, обычно столь сдержанное, исказила холодная, тихая ярость.

— Ты думаешь, это было легко? — его голос был низким, опасным шёпотом, будто шипение раскалённого клейма на коже. — Ты думаешь, эта корона — подарок? Это кандалы, братец! Каждое моё решение взвешивают на весах истории! Каждый мой шаг — под лупой! А ты носишься со своей «свободой», как с писаной торбой, не понимая, что настоящая свобода — это ответственность!

— Ответственность?! — Сарнал фыркнул, но в его глазах уже не было насмешки, только голая, обжигающая горечь. — Твоя ответственность — это смотреть на дочь сквозь решётку собственных страхов! Ты не защищаешь её, ты душишь её, как чуть не задушил всё, что было живого во мне!

— Не смей говорить о моей дочери! — рёв Корака сорвался с цепи, оглушительный и дикий. В нём прорвалось всё: ночной ужас за Кахну, неподъёмная усталость, и теперь — эта старая, ядовитая обида, которую он годами подавлял. — Ты всегда завидовал! Завидовал тому, что отец смотрел на меня! Завидовал тому, что корона моя! И теперь ты радуешься, что моя девочка в опасности, чтобы я наконец почувствовал то, что ты чувствовал всегда — неполноценность!

Это было ниже пояса. Грязно, жестоко и — что хуже всего — это было ложным обвинением. Кахна, его непоседливая племянница, стала ему названной дочерью в то время, как у него самого не получилось произвести на свет наследника. Перед его глазами встало её лицо, смеющееся его шуткам, с одобрительным взглядом и теплотой молодой родственницы в румянце щек. Он был предан своей семье, предан брату, его дочери - единственному человеку после его жены, кто смог понять его. В глубине его сердца взвыл огонь, всепоглощающий, затмевающий взор.

Сарнал не сказал ни слова в ответ. Его лицо стало абсолютно бесстрастным и пустым. И от этой пустоты он выглядел ещё страшнее. Он просто ринулся на брата. Стол опрокинулся с оглушительным грохотом, карты и бумаги взметнулись в воздух, как испуганные птицы. Они сцепились в клубок из боли и обиды, вывалившись из кабинета на пол коридора. Сарнал двинул Корака локтем в челюсть, вырывая из его груди ошеломленный выдох.

Тут же подоспела стража, но Корак, с трудом удерживая брата в захвате, пробасил, захлёбываясь собственной яростью:

— Только посмейте приблизиться! Это не ваше дело!

— А шпионить за твоей дочерью — чье дело?! — выкрикнул Сарнал, его голос сорвался на визг. Он выкрутился, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Ты считаешь, что она только тебе дорога?! Безмозглый кретин! Ты сам подведешь её в костер!

И он, используя момент, четким, отточенным ударом впечатал кулак Кораку в скулу. Раздался глухой, костяной щелчок. Стража замерла в шоке, не в силах пошевелиться. Они видели, как их Король, Солнце Игниса, получил удар от собственного брата. И видели, как по лицу принца Сарнала, этого вечного шута, текли слёзы отчаяния. Слезы страха, что его брат разрушит все, как неукротимая буря, и даже не осознает этого.

Корак, ослеплённый жаром борьбы, сбросил с себя брата и, тяжело дыша, уселся на него сверху, одной рукой вцепившись в его медные волосы, прижимая голову к каменному полу, а другой нанося короткие, тупые удары ему в бок. Хриплые выдохи, смешанные со стуком кулака о тело, заполнили коридор.

У Корака была рассечена бровь, алая кровь стекала по его виску и тяжелыми каплями падала на лицо Сарнала, смешиваясь с грязью и потом. Сарнал, захлёбываясь, отплевывался от собственной крови, стремительным потоком текущей из его разбитой губы.

И тут раздался звук, от которого кровь в их жилах застыла. Полу-вздох, полу-крик. Звук абсолютного, леденящего ужаса.

Они замерли, как два диких зверя, застигнутых врасплох, и медленно повернули головы к концу коридора. У поворота стояли они. Их жены.

Нарэлла, хрупкая, с огромными глазами, полными слёз, которые ещё не скатились по её бледным щекам. Она вцепилась в подол платья Фламирель, и её пальцы белели от напряжения.

И Фламирель. Бледная, как мрамор, но не сломленная. Её осанка была по-королевски прямой, но в её глазах бушевала буря из ужаса, неверия и жгучего стыда. Её взгляд был прикован к Кораку, сидящему на его брате, к крови на их лицах.

Нарэлла, не в силах выдержать зрелища, закрыла рот ладонями, пытаясь загнать обратно рыдающий вопль. Фламирель сделала шаг вперёд. Её голос, когда она заговорила, был тихим, разбитым, жалобным, как у голодного котёнка:

— Корак...

Но уже через секунду в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то привлёк его. Её голос прошипел, низкий и полный презрения:

— Ты что творишь? Ты не видишь, что это твой брат?!

Это был не вопрос. Это был приговор. Приговор ему, его безрассудству, его слепоте. В её глазах он увидел не короля, не защитника, не того мужчину, ради которого она ждала три года. Он увидел изверга. И это ранило больнее любого удара Сарнала. Ошеломлённый, он разжал пальцы, вцепившиеся в волосы брата, и медленно, словно во сне, поднялся с него. Кровь с его брови капнула на камень пола, оставив тёмное, позорное пятно.

Оба брата, тяжело дыша, поднялись с пола. Они стояли друг напротив друга, как два избитых, окровавленных льва. Их лица, а скорее всего, и тела под одеждой, были покрыты ссадинами и быстро наливающимися сине-багровыми синяками. Воздух между ними трещал от ненависти, боли и чего-то ещё — горького, тяжёлого понимания.

И тогда случилось невероятное. Корак отступил на шаг назад. Первый. Ещё один. Он никогда не отступал первым. Ни перед кем. Сарнал замер, наблюдая за этим. Его взгляд смягчился, стал изучающим. Он медленно кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. В этом кивке не было прощения. Не было примирения. Но было понимание. Брат признал его боль. Его обиду. Его право на ярость. И его выбор — уйти.

Нарэлла, вся дрожа, подбежала к мужу, хватая его за изорванную, испачканную кровью одежду, пытаясь осмотреть повреждения.

— Успокойся... — его голос прозвучал устало, но удивительно спокойно. Он поймал её суетливые руки. — Не надо.

И тогда он сделал то, что всегда делал, когда мир рушился вокруг — он нашёл в ней опору. Он обнял её за талию, прижал к себе, и она, поняв этот жест, инстинктивно прильнула к его боку. И они, не глядя больше ни на кого, двинулись прочь — в сторону своих покоев, самым коротким, тёмным путём, где их никто не увидит.

Корак проводил их взглядом, пока их силуэты не растворились в сумраке коридора. Он остался стоять один посреди разрухи, среди разбросанных бумаг и брызг крови на камнях. Воздух выходил из его лёгких со свистящим звуком.

Он обернулся. Перед ним, неподвижная и бледная, стояла Фламирель. Она не бежала к нему. Не бросалась осматривать его раны. Она просто смотрела на него. Её взгляд был пустым, как вытоптанное пепелище после пожара. В нём не было ни гнева, ни слёз — лишь ледяное, всепоглощающее разочарование.

Тишина, повисшая после ухода Сарнала, была оглушительной. Казалось, даже пыль в воздухе замерла, затаив дыхание. И в этой тишине голос Фламирель прозвучал не громко, но с такой пронзительной чёткостью, что каждое слово впилось в Корака, как ледяная игла.

— Так при чём здесь шпионы и наша дочь? — произнесла она. Никаких эмоций. Только холодный, беспощадный запрос. Логичное завершение той фразы, что вырвалась у Сарнала в пылу драки.

Его руки задрожали. Он сжал кулаки, пытаясь скрыть предательскую дрожь, но это не помогало. Вся его ярость, вся буря, что только что кипела в нём, схлынула, оставив после себя лишь ледяной, тошный ужас. Он стоял перед ней абсолютно нагой — не физически, а морально. Весь его тщательно выстроенный фасад благородного отца, пекущегося о безопасности ребёнка, рухнул в одно мгновение, разбитый одним-единственным вопросом.

Он попытался что-то сказать. Издать какой-то звук. Оправдание. Объяснение. Но горло было сжато тисками, а язык казался тяжёлым и одеревеневшим.

Он видел, как в её глазах, всё ещё пустых, медленно вспыхивает осознание. Она складывала факты. Его нервозность. Его тайные совещания. Его внезапный, необъяснимый выпад на брата, осмелившегося ткнуть его носом в правду.

— Ты... — её голос дрогнул, и в нём впервые появилось что-то, кроме льда. Ужас. — Ты послал за ней шпионов? Нарушил традицию? После всего, что мы с тобой прошли? После того, как ты сам...

— Я не посылал. Вовремя одумался... — Выдохнул он, смотря на неё с безмолвной мольбой. В его глазах читалось абсолютно обратное. Он солгал. — Флами, я бы никогда...

Но было уже поздно. Правда, ядовитая и неизбежная, вырвалась на свободу и висела между ними, отравляя всё, что они строили долгие годы. Фламирель отшатнулась от него, как от прокажённого. Её лицо исказилось от горя и брезгливости. Он только что чуть не похоронил то, ради чего она просыпалась каждый день. Её дочь. Кахна. Воплощение их союза, единственной вещи в её жизни, которая казалась ей нерушимой.

— Мой король, — прошептала она, и в этих двух словах прозвучало столько презрения, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Она развернулась и пошла прочь. Не побежала. Пошла. Твёрдым, безжалостным шагом.

А он остался стоять один в опустевшем коридоре, с окровавленным лицом, дрожащими руками и с раздавленным сердцем, понимая, что только что потерял всё — уважение брата, доверие жены и, возможно, последнюю надежду на понимание со стороны дочери.

Корак стоял один в опустевшем коридоре. Звон в ушах постепенно стихал, сменяясь оглушительной, давящей тишиной. Воздух выходил из его лёгких короткими, прерывистыми рывками. Он медленно, как лунатик, опустился на корточки, его пальцы, окровавленные и дрожащие, потянулись к разбросанным листам пергамента.

Он не видел слов. Он видел лишь белые пятна на сером камне. Его движения были механическими, лишёнными всякого смысла: поднять, попытаться разгладить содранным суставом, положить в беспорядочную стопку. Он собирал не бумаги. Он пытался собрать осколки самого себя, рассыпавшиеся по полу вместе с его достоинством, его короной, его правдой.

Подняв последний лист, он встал. Его спина, всегда такая прямая, сейчас была согнута под невидимой тяжестью. Он не пошёл — он побрел обратно в свой кабинет, волоча ноги, не глядя по сторонам. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком замка.

Он не зажёг свечи. Сумерки сгущались в комнате, наполняя её синеватыми тенями. Он прошёл мимо опрокинутого стола, не пытаясь его поднять, и рухнул в своё кресло у холодного камина.

И замер.

Он сидел, уставившись в стену, не видя ни резных панелей, ни портретов предков. Перед его внутренним взором проносились обрывки: яростное, искажённое болью лицо брата. «Всю жизнь боролся!». Леденящий взгляд Фламирель, полный ужаса и отвращения. «Мой король...». Кровь на камне. Его кровь. Кровь Сарнала.

Он не плакал. Внутри него была лишь пустота, холодная и бездонная, как колодец в заброшенном дворе. Он поднял руку, разглядывая ссадины на костяшках пальцев, сгустки запёкшейся крови под ногтями. Рука, которая только что била его брата. Рука, которая подписывала указы. Рука, которая нежно касалась лица жены.

"Я стал своим отцом," — прозвучало у него в голове чётко и ясно, как приговор. — "Я превратился в того, кого сам боялся. В слепого тирана, который давит всё живое ради призрака контроля."

Он не видел выхода. Стыд сжигал его изнутри жгучим, едким пламенем. Мысль о том, чтобы пойти к ним — к Фламирель, к Сарналу — казалась немыслимой. Он не заслуживал прощения. Он не мог даже посмотреть им в глаза.

Его единственным спасительным решением в этот момент казалось одно — исчезнуть. Спрятаться за маской. Перестать быть мужем, братом, отцом. Стать просто функцией. Королём. Бездушным, холодным, но предсказуемым механизмом, который не может больше никого ранить.

Он сидел в полной темноте, и только его медленное, тяжёлое дыхание нарушало тишину. В этой темноте умирал старый Корак — тот, что верил в долг, любовь и справедливость. А что рождалось вместо него — он не знал. Лишь смутно чувствовал, что это будет нечто горькое, отчаянное и очень, очень одинокое.

Глава 6. Раны и прощение.

Тишину в кабинете нарушил тихий, но уверенный стук в дверь, а затем скрип открывающейся двери. На пороге стоял Римус, придворный лекарь. Его пожилое, умное лицо было невозмутимо, но в глазах читалась напряжённая готовность. В руках он держал небольшую кожаную сумку с аккуратно разложенными внутри склянками и инструментами. Несмотря на поздний час, он выглядел довольно бодро и живо в отличие от короля в углу кабинета.

— Ваше величество, — он уважительно, но без подобострастия склонил голову, оценивающим взглядом окидывая фигуру короля, сгорбленную в кресле в полумраке. — Её милость прислала меня. Она сказала, что у вас случился... конфуз.

Он сделал шаг вперёд, щёлкнув замком сумки. Звук показался неестественно громким в могильной тишине кабинета. Корак даже не повернул головы. Его голос прозвучал из темноты низко, ровно и смертельно холодно, как лёд на поверхности зимнего озера. Ему хотелось сейчас быть одному, запереться в отвращении и одновременно жалости к себе. К тому, что он так долго выстраивал, и так стремительно потерял.

— Моему брату нужнее твоя помощь. Уйди.

Римус не смутился и не отступил. Он поставил сумку на край уцелевшего стола и принялся методично раскладывать инструменты.

— Именно поэтому, — произнёс он спокойно, деловито, будто комментируя погоду, — я только что и пришёл из его покоев. Принц Сарнал уже перевязан, ему наложены швы. У него крепкое здоровье и крепкая голова. Сейчас он пьёт успокоительный отвар с супругой. А вот ваше величество...

Лекарь подошёл поближе и, не дожидаясь разрешения, мягко, но настойчиво взял Корака за подбородок, повернув его лицо к свету от окна. Его движения были точными и профессиональными. Он всегда смотрел на Корака одинаково - с интересом ученого и заботой старшего товарища. Будто перед ним стоял не властитель судьбы его и всего королевства, а очередной пациент. Эта прямота Кораку нравилась.

— ...остались без внимания. А рана на брови, если её как следует не обработать, может загноиться. И тогда головная боль будет куда серьёзнее, чем от... э-э-э... сегодняшнего спора.

В его голосе не было ни осуждения, ни любопытства. Была лишь профессиональная констатация факта и тихая, непоколебимая настойчивость старого слуги, который видел всякое и знал, что раны правителя — это раны всего королевства, и лечить их надо незамедлительно. Молчание, повисшее после его слов, было красноречивее любых упрёков.

Корак не отвечал, его взгляд был прикован к окну, за которым раскинулись его владения. Огни Патриса, холмы, очертания крыш — всё это вдруг казалось ему чужим, картинкой из чужого сна. Он чувствовал себя узурпатором, занявшим трон, который ему не принадлежал.

— Что будет теперь? — его голос прозвучал тихо и глухо, больше для себя, чем для лекаря. — Всё это... я не заслуживаю всего этого.

Римус, не поднимая глаз от своей работы, аккуратно прижимал к рассечённой брови вату, смоченную в едком, пахнущем травами растворе.

— Теперь я обработаю и ваши раны, — твёрдо и спокойно ответил старик, делая вид, что не понимает истинного смысла вопроса. — Для этого я здесь.

Но Корак видел отражение в стекле — видел мудрые, всё понимающие глаза лекаря.

— Ты знаешь, о чём я говорю, Римус, — король зашипел от жгучей боли, но не отстранился. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

Римус вздохнул, сменив вату и готовя иглу с тончайшей нитью. Его движения оставались уверенными и точными. Он зажег свечу и повернул лицо Корака так, чтобы свет падал прямо на рану.

— Раны, Ваше величество, — заговорил он методично, будто читая лекцию, — заживают только если обработать их и оставить в покое. Не пытаться расковырять снова и снова, чтобы убедиться, что они всё ещё болят.

Игла вошла в кожу. Корак вздрогнул и сжал зубы. Пальцы лекаря работали с наработанной годами точностью.

— Случаются разные раны, мой король, — продолжал Римус, завязывая аккуратный узелок. — Поверхностные... царапины, ссадины... они затягиваются сами. А вот глубокие... — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, — ...с ними нужно быть аккуратным. Не стоит их тревожить первое время. Не тыкать в них пальцами, не дёргать края. Иначе кровотечение будет только набирать силу, а гной пойдёт внутрь. И тогда... тогда уже не спасти.

Он отрезал нить и отступил на шаг, оценивая свою работу.

— Ваша рана на лице заживёт. Через неделю останется лишь розовая полоска, а через год вы и сами забудете, с какой стороны она была. — Он посмотрел прямо на Корака, и в его взгляде была не служанья почтительность, а мудрость старого друга. — А вот другие... те, что внутри... им нужно время. И тишина. И правильное лекарство.

Он начал собирать свои инструменты, давая королю понять, что сеанс окончен. Он не давал советов. Он не читал мораль. Он просто диагностировал и предлагал единственно верный, с медицинской точки зрения, путь к исцелению.

А принимать решение — следовать ему или снова расковыривать раны — предстояло самому Кораку.

И он принял. Приказ самому себе: держать дистанцию. Он не прятался, но стал тенью в собственном дворце. Его дни свелись к монотонному гулу государственных дел. Он вёл советы, подписывал указы, слушал доклады, подпуская к себе лишь узкий круг седовласых советников, видавших виды. Эти стальные волки не моргнули глазом, увидев его разбитое лицо — они видели и не такое. В их молчаливом принятии была его своеобразная опора.

Он научился вычислять появление брата или жены неподалеку. По лёгкому шуму из открытого окна его кабинета, по отзвуку шагов на плитах двора. Он мог подойти к окну и украдкой наблюдать, как Фламирель и Сарнал идут вместе, о чём-то тихо беседуя. Они никогда не поднимали взгляд на его окно. Он ловил себя на том, что оценивает их: походку, осанку, не глядит ли она слишком уж печально? Не хромает ли он? Это была тихая, съедающая его изнутри пытка.

Однажды вечером, когда солнце уже тонуло в багровом мареве, он вышел на свой маленький балкон. Поднял взгляд — и замер. На балконе этажом выше, чуть правее, стояла она. Одна. Руки её лежали на резном парапете, а взгляд был устремлён куда-то в даль, за стены города. И в её позе было столько тоски и одиночества, что у него сжалось сердце. Он простоял так, боясь пошевелиться, пока она не развернулась и не ушла внутрь, бросив последний взгляд на горизонт.

На следующее утро ему доложили. Капитан стражи, пыльный и усталый, стоял по стойке «смирно»:

— Отряды вернулись, Ваше Величество. Прочесали все указанные районы. Никто не видел девушки, подходящей под описание. Ни единого слуха. Она словно испарилась.

Корак медленно кивнул, глядя куда-то мимо офицера. В его груди что-то болезненно перевернулось и замерло.

— Отозвать всех. Поиски прекратить, — его голос прозвучал ровно, без эмоций.

"Её путь принадлежит только ей." — пробежало у него в голове, выжигая остатки его настойчивости и страха.

Когда капитан вышел, Корак закрыл глаза. Это было самое трудное решение в его жизни — принять свою беспомощность и отпустить.

Шли дни. Синяки на его лице сошли, сменившись бледными, едва заметными следами. Но главное — прояснился его взгляд. В нём угасли ярость и отчаяние, уступив место усталой, но трезвой ясности. Он снова начал выходить в сад на молчаливые прогулки в сумерках.

В один из таких вечеров он замер у старой каменной скамьи, спрятанной в глубине розария. На ней, раскинувшись с привычной небрежностью, сидел Сарнал. Он смотрел на заходящее солнце, и в его руке поблёскивала серебряная фляжка. Корак сделал шаг. Хруст гравия под сапогом заставил брата обернуться. Их взгляды встретились. Ни ненависти, ни вызова — лишь усталое, обоюдное понимание всей глубины случившегося.

Сарнал молча откинулся на спинку скамьи, оценивающе окинул брата взглядом и произнёс всего два слова, беззлобно, почти по-дружески:

— Ты идиот.

И протянул ему фляжку. Корак медленно опустился на скамью рядом, принял её. Крепкий, пряный аромат выдержанного вина ударил в нос, пахнув молодостью, тайнами и прощёнными обидами.

Он глотнул, ощущая жгучее тепло, разливающееся по груди, и горько, но искренне усмехнулся — впервые за долгие недели.

— Да, — тихо согласился он. — В этом я хорош.

Они просидели так молча, передавая фляжку туда-обратно, пока не стемнело окончательно. Поначалу не говоря ни слова, давая друг другу снова привыкнуть к этому присутствию рядом. Тишину по старой привычке нарушил Сарнал.

— Брат... — голос его был тихим и усталым. — Я тоже помню о тех, кто не вернулся. Помню, как их имена вычёркивали из свитков, а тела скармливали псам, не дав душам вознестись к предкам. Это не только твоя боль.

Он встряхнул Корака за плечо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Но я говорю не только о себе. У Великого Короля-Солнца есть жена. И она тоже не спит по ночам. Дочь шляется бог знает где, а муж пропадает в кабинете с картами, будто они дадут ему больше утешения, чем её объятия. — В глазах Сарнала мелькнул знакомый огонёк, но на сей раз — не насмешливый, а горький. — Так что мой тебе совет, брат: раз уж не спишь — иди порадуй королеву. А то она начнёт думать, что ты карты в свою постель зовёшь, а не её.

Он отпустил его плечо, снова становясь тем самым несерьёзным шутом, давая брату возможность сохранить лицо. Но сказанное повисло в воздухе — жёсткое, горькое и единственно верное напоминание о том, что его семья рушится здесь и сейчас, пока он думает, что может спасти её в одиночку.

В голове короля что-то щелкнуло. Корак поднялся со скамьи, одарил брата одним коротким кивком и стремительно направился в свои покои. Он не шёл — он бежал по холодным, безлюдным коридорам дворца, его тяжёлые сапоги глухо стучали по каменным плитам, нарушая ночную тишину. Дежурная стража удивлённо косилась на него, замирая с непроизнесёнными приветствиями, но он пролетал мимо, не видя и не слыша ничего.

Сорокалетний король, с сединой у висков на каштановых волосах и белыми проблесками в аккуратной бороде, нёсся по лабиринту собственной крепости с отчаянной скоростью мальчишки, бегущего на первое в жизни свидание. В ушах стучала кровь, а перед глазами, словно спасительный маяк в шторм, стоял её образ.

**Фламирель.**

Его королева. Мать его наследницы. Его женщина и верный союзник. С ослепительно-белой, фарфоровой кожей. С бездонными, как горное озеро, голубыми глазами, всегда полными тихой мудрости и тёплой усмешки. И с её ярко-рыжими волосами — живым, непокорным пламенем, которого он впервые за долгие недели отчаянно захотел коснуться.

Он не думал о долге. Не думал о пророчествах. Им двигала одна, пронзительная и всепоглощающая мысль: добежать. Дотронуться. Услышать её голос. Убедиться, что она ещё здесь. Что он не разрушил всё до конца.

Он резко остановился перед знакомой резной дверью, опираясь ладонью о косяк, пытаясь перевести дух. Его сердце колотилось где-то в горле. Он толкнул дверь и ввалился внутрь. И замер.

В центре опочивальни, у камина, в кресле сидела она. Та самая женщина с фарфоровой кожей и рыжими волосами. Она отложила книгу, и её голубые глаза, широко раскрытые от неожиданности, встретились с его потерянным взглядом.

— Корак? — её голос прозвучал тихо, как шелест страниц. — Что случилось? Ты бежал?

Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на неё, на этот живой, реальный образ, и чувствовал, как какая-то страшная, ледяная глыба внутри него начинает таять, сменяясь новой, щемящей и горькой болью — осознанием того, как сильно он по ней скучал, как близко был к тому, чтобы потерять.

Он сделал шаг вперёд, и его собственный голос прозвучал хрипло и сдавленно:

— Сарнал... он сказал... Я...

Он не смог закончить. Он просто рухнул на колени перед её креслом и спрятал лицо в складках её ночного платья, сжимая ткань в белых от напряжения пальцах.

Фламирель не отшатнулась. Она наклонилась и обняла его, прижав его голову к себе. И тихо, так, что слышно было только ему, прошептала:

— Я здесь. Я всегда здесь. Мы справимся. Вместе.

— Я боюсь... Боюсь потерять вас всех... Всё, что ты мне дала... — вымолвил он, и его голос, приглушённый тканью её платья, звучал разбито и по-детски беззащитно.

Фламирель нежно отстранила его, её руки, тёплые и удивительно мягкие для королевы, прикоснулись к его щекам и подняли его лицо, залитое отчаянием и тенями бессонных ночей.

— Все мы чего-то боимся, мой милый. Я вот боялась, что ты не придёшь. — В её голубых глазах стоял не упрёк, а тихая, давно живущая там грусть, и в то же время — безграничная нежность.

Она наклонилась и мягко, почти неощутимо, коснулась его губ своими. Это был не страстный поцелуй, а прикосновение — лёгкое, как дуновение, прощение, обет, причастие.

Корак зажмурился, и по его скулам скатились две горячие, неумолимые слезы. Это было одновременно и больно — от стыда, от осознания своей слепоты, и бесконечно легко — от того, что его боль наконец-то увидели, разделили и приняли. Он не был больше одинок в своём страхе.

Он прижал её ладони к своему лицу, чувствуя их тепло, и прошептал уже яснее:

— Прости меня. Я был слеп. Глупец.

— Ты не глупец, — она провела большим пальцем по его мокрой щеке. — Ты — мужчина, который слишком много взвалил на свои плечи. Но теперь ты вспомнил, что ты не один.

Она гладила его щеки теплыми тонкими пальцами, стирая с них слезы, он прикрыл глаза, отдаваясь этому знакомому теплу, которого он себя лишал столько месяцев. Корак вдыхал её запах - смесь лаванды и воска, солнца и меда, аромат, что утешал его и заставлял вернуться к молодым годам, когда жизнь виделась ему более простой, чем сейчас. Её руки скользнули под ткань одежды на спине, медленно поглаживая кожу под шеей, заставляя мышцы расслабляться.

— Но утешить свою королеву ты обязан... — В её улыбке, внезапно, мелькнула та самая, давно знакомая ему, дерзкая усмешка — уверенной в себе женщины, знающей свою власть и свою цену. Она была единственной, кому он позволял требовать от него всего, что она пожелает. — Твоя жена давно не видела своего мужа... Без всех этих регалий и... — её пальцы ловко расстёгнули пряжку его плаща, и он с глухим стуком упал на пол, — ...слоёв одежды. С тех пор, как наша пламенная Кахна покинула дворец.

Её слова, её прикосновения, этот знакомый, игривый тон, прорвавшийся сквозь пелену его отчаяния, подействовали на него, как удар хлыста. Он замер, глядя на неё, и в его глазах что-то надломилось, уступив место другому, давно забытому огню. Стыд и страх отступили, сметённые волной внезапной, острой нежности и осознания того, кого он почти потерял в своём безумии.

Он медленно поднялся с колен, его движения вновь обрели королевскую уверенность, но теперь это была уверенность мужчины, знающего своё место — рядом с ней.

— Да, моя Королева... — его голос приобрёл низкие, бархатные, интимные нотки, которые она не слышала, казалось, целую вечность. Он нежно пальцами приподнял её голову за подбородок, заставив снова посмотреть на него, и склонил голову в почтительном, но исполненном обещания поклоне. — Твой муж ужасно провинился перед своей огненной владычицей. И он готов заслужить прощение.

В его взгляде читалась не покорность подданного, а страсть и преданность рыцаря своей даме. На одну ночь Великий Король отрекался от своей короны. Чтобы вспомнить, что он — просто мужчина. И его королевство — это она.

Глава 7. Неучтенная величина.

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в тяжелых шторах, выхватывали из полумрака спальни золотистые частички пыли, танцующие в воздухе. Воздух был густой, тёплый и пах ими обоими — смесью лаванды, кожи и дыма.

Фламирель проснулась первой. Её первым осознанным ощущением было тепло его тела вдоль всей её спины, его тяжелая рука на её талии. Мирное, глубокое дыхание Корака шевелило её рыжие волосы. Она лежала неподвижно несколько мгновений, просто наслаждаясь этим забытым чувством — быть рядом, а не через стену отчуждения.

Осторожно, движением, отточенным за годы ранних подъемов на советы, она попыталась приподняться и скользнуть из-под его руки, думая, что он ещё спит. Её босые ноги уже коснулись прохладного каменного пола, когда железная хватка, знакомая до мурашек, обвила её талию и резко притянула назад, к его груди.

— Куда-то торопитесь, Ваше величество? — его голос был низким, хриплым от сна и окрашенным довольной, ленивой усмешкой. Он не спал. Или проснулся мгновенно, почувствовав её уход.

Фламирель не вздрогнула и не покраснела. Она никогда не стеснялась его, своего мужа. Она лишь откинула голову назад, чтобы увидеть его лицо над своим плечом.

— Да, мой король. Уже скоро полдень, а мы ещё даже не одеты, — её тон был таким же ровным и деловым, каким она говорила с придворными, но в нём звенела едва уловимая насмешливая нотка. Игра, которую они оба знали, но в которую он не пожелал вовлекаться. Его рука лишь притянула её сильнее.

— Мне нравится видеть тебя без одежды, — заявил он просто, как констатируют факт. Его пальцы провели по её боку, и она почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Он потянулся к её губам, но Фламирель была быстрее. С лёгким, победоносным хмыканьем она ловко извилась, как угорь, высвободилась из-под одеяла и из его объятий одним точным движением. Прохладный воздух комнаты обжег её кожу.

Корак не стал удерживать силой. Он лишь закинул руки за голову, удобно устроившись на подушках, и принялся смотреть. Его взгляд, обычно тяжёлый и оценивающий, сейчас был лёгким, восхищённым и полным голого обожания.

Она прошлась по комнате к туалетному столику, прекрасно осознавая, что каждое её движение отслеживается. Она не сутулилась и не пыталась прикрыться. Она была королевой в своих покоях и вела себя соответственно — с невозмутимым, плавным достоинством.

— Ты грациозна как дикая кошка, — произнёс он. Это не была лесть или желание угодить. Это была констатация факта, который они оба знали и в глубине души признавали.

Но она ничего не ответила на комплимент. Лишь бросила на него через плечо взгляд, в котором читались и нежность, и шаловливое торжество. Легкое, насмешливое хмыканье снова сорвалось с её губ, прежде чем она скрылась за высокой дубовой дверью, ведущей в купальню.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Корак продолжал лежать, уставившись в резной деревянный массив, за которым послышался звук льющейся воды. Уголки его губ сами собой потянулись вверх в самой настоящей, невымученной улыбке. Он слушал эти простые, бытовые звуки и понимал, что не чувствовал такого простого, глубокого счастья с тех пор, как двери дворца закрылись за спиной их дочери.

Его жена всегда возвращала его в чувство, но особенно хорошо ей удалось прочистить ему голову именно этой ночью. Великий король вновь обрел доверие к окружающему его миру и отпустил Кахну в долгое, трехлетнее странствие, поняв, что его королевство не заключается только в ней. Его королевство было здесь, и оно только что с лёгкостью дикой кошки упорхнуло принимать ванну.

А далеко за стенами дворца, на пыльных дорогах, его другое, не менее яростное королевство — его дочь — шагала в тени наёмника. Такая же гордая, пылкая и по-молодому дикая. Истинная саламандра.

Дорога вгрызалась в каменное тело ущелья, сужаясь до размеров просторного коридора. Скалы нависали по обеим сторонам, как стены гигантской ловушки, окрашенные заходящим солнцем в кроваво-багровые тона. Воздух был неподвижен, густ и звонок, словно натянутая струна.

А внутри простой, укачивающей на ухабах кареты, под присмотром особенно вспыльчивого и болтливого герцога, сидела Кахна. Она вжалась в угол, кутаясь в плащ с надвинутым на самое лицо капюшоном. Каждый резкий толчок колеса заставлял её внутренне сжиматься.

Герцог Лерион что-то говорил ей, размахивая рукой с перстнем-печаткой. Его голос бубнил, как надоедливая муха.

— ...и конечно, мои виноградники — лучшие в долине! Сам король... а вы хоть раз видели короля? Нет, конечно, нет... так вот, сам король удостоил их своим посещением и назвал...

Кахна лишь изредка кивала, издавая невнятные согласные звуки. Её пальцы в перчатках белели от напряжения, вцепившись в складки ткани. "Три года. Всего три года. А потом вернусь и, клянусь пламенем, никогда больше не сяду в карету с болтливым герцогом."

"Ох, уж эти аристократы," — вновь завелась Тень в голове Аркула, пока он сканировал взглядом скалы. — "Готовы свои гербы на луну прибить, лишь бы все видели. А наш «голубь» так и вовсе... Слушай, а наша молчунья в карете... она что, совсем не дышит? Или это мне кажется?"

Аркул, не оборачиваясь, бросил короткий взгляд через плечо на зашторенную карету. Его взгляд на мгновение задержался на её фигуре за стеклом — сжавшейся, неестественно неподвижной, как загнанный зверёк.

«Спит?» — мелькнула первая, логичная мысль. Но что-то глубинное, натренированное годами выживания, шевельнулось. Страх исходил от неё почти осязаемыми волнами. Но это был не страх перед разбойниками. Это был иной, глухой, знакомый страх — страх разоблачения.

«Она боится не стрел из темноты, — наконец выдавила Тень, и в её голосе прозвучал неподдельный интерес. — Она боится себя. Интересненько... Что же такого она скрывает, наша Зубочистка?»

"Отстань," — мысленно огрызнулся Аркул, но уже не мог отделаться от этого наблюдения. Она была загадкой. Тихой, колючей и теперь гораздо более сложной, чем простая наёмница из таверны. И это делало её в его глазах ещё опаснее... и интереснее.

Аркул шёл впереди кареты на расстоянии двадцати шагов. Его взгляд, острый и безразличный, скользил по осыпям и карнизам, выискивая малейшее движение. Он не ждал изощрённой засады — в этих местах опасность была примитивна и прямолинейна, как удар дубиной. И она пришла именно в такой форме.

С гребня скалы справа посыпались камни, и с диким, немыслимым гиканьем на дорогу высыпала полдюжины корявых фигур в потрёпанной одежде. Никаких масок, никакой слаженности — лишь алчные глаза, наведённые на карету, и зазубренные клинки в потных лапах.

Аркул даже не вздрогнул. Лишь его рука молниеносным движением метнула в сторону ближайшего разбойника короткий нож. Тот с хриплым криком, больше похожим на визг, схватился за бедро и рухнул на камни.

— Зубочистка, на выход! — рявкнул он, уже отскакивая к карете и выхватывая свой клинок. — Показали себя!

Дверца кареты распахнулась, и оттуда, с визгом, похожим на то, как режут поросёнка, попытался вывалиться перепуганный до чертиков герцог.

— Спасайтесь! Разбойники! Аааа!

Кахна, не раздумывая, грубо затянула его обратно внутрь, выбралась из кареты и с силой захлопнула дверь ногой, щёлкнув засовом. В следующее мгновение её меч был уже в её руке, а свободная ладонь вспыхнула коротким, ослепительным факелом.

И всё пошло не по плану. Не по его плану.

Аркул, привыкший работать в гордом одиночестве, уже мысленно наметил себе сектор атаки, подсчитал шаги до первой цели и запасной путь к отступлению. Он был островом, а она — досадной помехой у его периметра.

Но в тот миг, когда его клинок со свистом рассекал воздух, встречая парирующий удар первого разбойника, Кахна не замерла в нерешительности. Она не встала у него за спиной, ожидая команды. Она стала его тенью.

Он сделал короткий выпад вперёд — она мгновенно сместилась влево, прикрывая его оголённый фланг, и её меч плавным движением отвел в сторону тяжелую секиру, которую он уже видел боковым зрением. Он не просил, не кричал «прикрой!». Он даже не посмотрел в ту сторону. Она просто была там, где была нужна.

Он, отбив клинок, сделал шаг назад, чтобы сменить позицию — и она, словно читая его намерение, одновременно отскочила с ним в такт, освобождая ему пространство для манёвра.

Это была не просто координация. Это был танец, где они не знали партии друг друга, но двигались в идеальном, смертельном ритме. Он атаковал — она защищала. Она делала выпад — он уже был рядом, чтобы прикончить ошеломлённого её внезапной атакой противника. Они не мешали друг другу. Они умножали друг друга.

«*...Какого?..*» — мысль в голове Аркула оборвалась, не в силах найти объяснения.

Он видел, как её свободная ладонь вспыхивала ослепительным факелом, и она швыряла сгусток пламени не абы куда, а точно в лицо тому, кто в следующую секунду должен был ударить его, Аркула, в спину. Она видела угрозу, которую он физически не мог видеть, и парировала её ещё до того, как удар был нанесён.

Всё это заняло считанные секунды. Последний из нападавших, оглушённый и обожжённый, откатился назад и, побросав оружие, бросился наутек.

Аркул застыл, сжимая рукоять меча. Его грудь вздымалась и опадала в такт её собственному тяжёлому дыханию. Он смотрел на неё, но не видел ни её меча, ни её позы. Он видел дыру в собственной картине мира.

Он провёл всю жизнь в одиночку, потому что любой партнёр был уязвимостью. Он должен был помнить о нём, подстраиваться, ждать, что тот ошибётся. А она... она не была партнёром. Она была продолжением. Она была его второй парой глаз, его щитом для спины, о существовании которого он даже не подозревал.

«Вот чёрт...» — на этот раз голос в его голове прозвучал без насмешки, с почтительным ужасом. — «Она не вписывается. Она не вписывается ни в одну из твоих схем. Что ты будешь делать с этим, мальчик?»

Кахна, тяжело дыша, вложила меч в ножны. Её руки слегка дрожали. Она обернулась к нему, и её взгляд был таким же потерянным, как и его. Она тоже это почувствовала. Эту странную, пугающую синхронность.

— И это... самое опасное ущелье в королевстве? — выдохнула она, отводя взгляд и пытаясь вернуться к привычным репликам, к нормальности, которая рухнула за эти несколько секунд.

Аркул медленно вложил свой клинок в ножны. Его голос, когда он заговорил, был лишён привычной насмешки. Он был ровным и оценивающим.

— Ущелье — как ущелье. Опасность... — его изучающий взгляд упёрся в неё, — бывает разной.

Он не сказал «молодец». Он просто констатировал факт: только что произошло нечто, что перевернуло все его представления о бое и партнёрстве. И это «нечто» стояло перед ним, пытаясь скрыть дрожь в руках и смущение на лице.

В наступившей тишине раздался щелчок засова. Дверца кареты медленно открылась, герцог, всё ещё бледный и с трясущимися руками, высунулся из кареты. Но через секунду его лицо, как по волшебству, расплылось в восторженной улыбке.

— Браво! — прощебетал он, вылезая и озираясь на поле боя. — Просто браво! Девушка, это было... это было великолепно! — Его взгляд упал на Аркула, который наконец очнулся и приближался с каменным лицом. — Нет-нет, и вы молодец, конечно, Мастер Аспенет, но она!.. Девушка, может, лучше вы поработаете на меня? Личным телохранителем? Чего Вам с этим... детиной делать? — Он презрительно сморщил нос. — А у меня щедрая оплата. Очень щедрая!

Кахна коротко кивнула и поправила капюшон, убедившись, что он надвинут как следует.

— Благодарю за предложение, ваша милость, — сказала она тихо, но твёрдо, — но, увы, нет. У нас договорённость. — Она кивнула в сторону подошедшего Аркула, в глазах которого всё ещё стояла тень недавнего изумления.

Герцог расцвёл ещё больше.

— Люблю, когда держат слово! Честность — добродетель благородных! Ну, что ж... — Он потряс пальцем в воздухе. — Твой убыток! Отличная работа, ребята! Отличная!

Герцог залез обратно в карету, всё ещё что-то восторженно бормоча себе под нос.

Аркул остановился в паре шагов от Кахны. Он молча смотрел на неё несколько секунд, его глаза были тёмными и нечитаемыми.

— Локоть, — наконец произнёс он своим обычным насмешливым тоном, но на сей раз в нём слышалась лёгкая хрипота. — Всё ещё заносишь. Но... — Он сделал паузу, как бы подбирая слово. — ...приемлемо.

И, развернувшись, он пошёл вперёд, чтобы проверить путь.

Когда наступил вечер, их скромный лагерь расположился на небольшой поляне, в стороне от дороги. Герцог, всё ещё возбуждённый и бесконечно благодарный, уже сладко посапывал в карете под присмотром возницы, попивавшего вино из герцогских запасов.

Между Кахной и Аркулом, разделёнными костром, висело невысказанное напряжение. Оно было гуще вечернего дыма.

Аркул сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на Кахну через пламя. Его аметистовые глаза, обычно полные насмешки или скуки, теперь были тяжёлыми, изучающими. Он молча наблюдал, как она чистит клинок, движения её рук были точны и выверены, как ритуал.

— Ну что ж, — его голос, низкий и чуть хриплый, разрезал тишину чётче, чем её точильный камень о сталь. — День прошёл не зря. И главная загадка стала только интереснее.

Кахна не подняла глаз, продолжая водить камнем по лезвию. Но плечи её напряглись.

— Какая ещё загадка? — сделала она вид, что не понимает. — Всё просто. Провели, защитили, скоро получим.

— Не валяй дурака. Ты сегодня не просто «защитила». Мы сработались. — Он сделал ударение на слове, заставив её вздрогнуть. — Так не работают случайные попутчики. Так работают... спарринг-партнёры, прошедшие сотни схваток. Так кто же ты?

Она наконец подняла на него взгляд. В зелёных глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь страха и вызова.

— Я? — она улыбнулась, но улыбка получилась напряжённой. — Я — тень, которая вовремя подставила плечо. Разве этого мало?

Он не улыбнулся. Его лицо осталось каменной маской.

— Для сегодняшнего боя — хватило. Для завтрашнего — нет. Мои секреты не ставят под угрозу напарника. А твои... Я не знаю тебя. Ты — неучтенная величина. И это опасно. Для меня.

Он смотрел на неё безжалостно, профессионально. Это был уже не любопытствующий попутчик, а Мастер Теней, оценивающий риск.

Кахна глубоко вздохнула. Она понимала, что отшутиться не выйдет. Слишком многое она выдала в том бою. Она посмотрела на него — на его бледное лицо, от которого отскакивали блики костра, на белый шрам у ключицы. Он был загадкой. Опасной, колкой, непредсказуемой.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Ты прав. Я не та, за кого себя выдаю. Но и ты — не просто наёмник с дороги. — Она посмотрела прямо на него. — Я не знаю, что и кому ты постоянно шепчешь под нос. Не знаю, что значит этот шрам. Не знаю, почему сегодня в бою твоя тень двигалась чуть впереди тебя.

Он замер. Впервые за весь вечер на его лице мелькнуло неподдельное удивление. Он не ожидал, что она заметила Тень.

— Я о тебе совершенно ничего не знаю, — продолжила она, и в её голосе появилась искренность, которой не было прежде. — Но сегодня... сегодня я доверила тебе спину. И ты — мне. И мы выжили. Поэтому... — она сделала паузу, подбирая слова. — Поэтому, давай так и останемся загадками друг для друга. Но загадками, которые прикрывают спины. Хотя бы до конца этого пути.

Она замолчала, позволив тишине и треску костра сделать свою работу. Она не оправдывалась и не лгала. Она предлагала сделку. Паритет.

Аркул молчал долго. Слишком долго. Его взгляд буравил её, пытаясь найти подвох. Не найдя, он медленно, почти незаметно кивнул.

— До конца пути, — отрезал он, — Но если твоя загадка взорвётся у меня под носом, игниска, — в последнем слове послышалось не только насмешливое название её народа, но и тень уважения. — я первым делом напомню тебе об этом разговоре.

Он откинулся назад и отвернулся в сторону, сигнализируя, что допрос окончен. На время.

Кахна медленно выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Это была не победа. Это было хрупкое перемирие.

Глава 8. Пределы доверия.

Спустя два дня пути, когда стены пограничной заставы Симплораса уже виднелись вдали, герцог Лерион, необычайно довольный и по-настоящему расслабленный, торжественно вручил им кожаный кошель.

— Благодарю вас, — заявил он, и в его голосе впервые звучала искренняя, не напыщенная благодарность. — Признаю, я сомневался в вашем... нетрадиционном маршруте. Но вы привезли меня на два дня раньше, и я цел. А мои будущие деловые партнеры ценят пунктуальность куда больше, чем целостность кареты. — Он с лёгкой усмешкой окинул взглядом свои потрёпанные ухабами колёса. — Итак, ваше вознаграждение. Я добавил немного сверху. Считайте это наградой за столь удивительное зрелище при нападении тех негодяев.

Кошель ощутимо потяжелел в руке Аркула. Он лишь кивнул, коротко и деловито.

— Ценим.

Герцог подмигнул Кахне, его взгляд стал теплее и уважительнее.

— И вас благодарю, юная леди. Ваша хватка... впечатляет. Моё предложение всё ещё в силе.

Он развернулся и направился к заставе, уже отдавая распоряжения своей новой охране.

Аркул перекинул кошель в руке, оценивая внушительный вес, и бросил на Кахну быстрый взгляд. И заметил у неё странное, почти детское любопытство на лице. Но она смотрела не в сторону герцога, а левее - к видневшимся вдали домам у самой границы Симплораса. К устью реки, скрывавшейся за зелеными холмами, к редким силуэтам местных жителей и солдат у границы.

— Никогда не была в Симплорасе, — Она весело хмыкнула и наклонила голову, оценивая виды. —Казалось бы, соседи.

— Ну тебе же лучше, — отозвался Аркул с деловитостью в голосе. — Симплорасцы не владеют магией, обычные люди. Но внутри... они точно такие же, как мы.

— Ты знаешь, я наверное это и проверю. — Сказала она перебрасывая свой вещевой мешок на плече и поправляя ножны на поясе. — Была рада поработать с тобой, Мастер Теней. Удачи!

Слова повисли в воздухе, лёгкие и окончательные. Кахна развернулась и сделала первый шаг по дороге к симплорасской заставе.

Сердце Аркула не дрогнуло. Но его ум, всегда оценивающий выгоду и риск, молниеносно произвёл расчёт. Она уходит. Она — идеальный инструмент для следующей работы. И она уходит сейчас.

«Ну вот, — прозвучал в его голове голос Тени. — Птичка улетает. Жаль, пригодилась бы...»

«Как бы не так,» — мысленно бросил Аркул, убирая гонорар в карман.

— Зубочистка! — его голос, резкий и деловой, настиг её, не дав сделать и десятка шагов.

Кахна остановилась, обернулась на пол-оборота. В её зелёных глазах читалось лишь лёгкое любопытство.

Аркул быстрыми шагами сократил расстояние между ними, его плащ взметнулся от резкого движения.

— Передумал, — отрезал он, останавливаясь перед ней. Его аметистовые глаза были лишены насмешки, в них горел холодный, деловой огонь. — У меня есть для тебя... ещё одно предложение.

Она медленно подняла бровь.

— Я тебя слушаю.

— В столице Симплораса ждёт следующий клиент. Нужно внедриться в дом к одному аристократу, войти в доверие и выкрасть кое-какие документы прямо у него из-под носа. — Он окинул её с головы до ног оценивающим взглядом. — С твоими... манерами и выправкой, это получится у тебя в сто раз лучше, чем у меня. Я буду тенью снаружи. Ты — приманка внутри.

Он выпалил это почти одним дыханием, не как просьбу, а как констатацию очевидного факта. Как новый контракт, который уже был заключён.

Кахна какое-то время молча смотрела на него. В её глазах плескались смешанные чувства: недоверие, раздражение от его наглости... и проблеск того самого азарта, что когда-то заставил её согласиться на первое путешествие в Ущелье.

— Ты хочешь, чтобы я... — она медленно проговорила, — ...сыграла роль благородной девицы, чтобы обокрасть симплорасского лорда?

— Именно так, — Аркул кивнул, и на его губах наконец заплясала знакомая уверенная ухмылка. — Деньги — те же, что и за герцога. Делим пополам. Риск... — он пожал плечами, — ...выше. Но скучно точно не будет. Или ты думаешь, что странствие по Симплорасу в одиночку будет полным приключений?

Он попал в точку, и они оба это знали. Она могла уйти, могла назвать его безумцем и продолжить свой путь. Но идея была слишком дерзкой, слишком... заманчивой. Это был вызов. Новый урок.

«Скажи да, — прошептала Тень в его голове, и в её голосе слышалось неподдельное волнение. — Скажи да, маленькая пламенная актриса. Покажи нам, на что ты способна.»

Кахна вздохнула, но в её вздохе слышалось не раздражение, а принятие неизбежного.

— Ты невыносим, — заявила она, глядя ему прямо в глаза.

— Это профессиональная деформация, — парировал он без тени смущения.

— И где же этот... аристократ?

— В столице. Идем?

— У меня есть выбор? — она фыркнула, но её рука уже поправляла ремень вещевого мешка на плече.

Этот колючий и местами невыносимый ниррен, так резко появившийся у таверны за её спиной, а затем и позвавший её в непредсказуемую авантюру, казался ей сейчас казнью и спасением одновременно. С одной стороны — он сулил ей новый опыт и щедрую оплату за участие, а с другой — риски, растущие с каждой минутой рядом с ним.

В её глазах мелькнул бесстрашный интерес вперемешку с растущим волнением. И он понял — решение было принято.

— Теоретически есть, — Аркул развернулся и тронулся в путь, теперь уже в сторону Симплораса, явно предполагая, что она последует за ним. — Но какой в нём смысл?

Кахна покачала головой, но шагнула за ним. Их странное, колкое партнёрство, едва не распавшись, обрело новую, ещё более опасную и интригующую цель. И где-то глубоко внутри, под маской раздражения, она чувствовала то самое щемящее чувство, о котором когда-то говорил Сарнал — чувство свободы, от которой безвозвратно кружится голова.

Над двумя одинокими фигурами по лазурному небосводу скользило горячее рассветное солнце, подкрашивая облака в золотистые тона. Свежие летние травы стелились по полю шелковым одеялом и гнулись на ветру. Дорога сменялась то на лес, с его спасительной прохладой, то на поле, пахнущее самим ветром и дикими цветами.

Кахна чувствовала на себе странное давление, когда тень Аркула немного "соскальзывала" с неё - будто кто-то пытался за неё удержаться. Он шел расслабленно, немного покачиваясь от усталости. Прошедшей ночью вой диких волков за холмами заставил их идти всю ночь, лишь бы не оказаться в ловушке сна и на блюде у хищников. Кахна уже перестала считать мили. Её ноги подкашивались, глаза щипало, а голова отказывалась соображать от усталости. Ей казалось, что она стоит пока идет. Голова гудела, как улей, а веки наливались свинцовой тяжестью.

Взгляд Кахны был устремлен куда-то вдаль. И она почти поверила, что за соседним холмом есть какой-нибудь заброшенный старый домик с уцелевшей кроватью, на которую она рухнет и уснет как минимум на шесть часов.

"А что этот?" — в голове её оформилась одна связная мысль, её взгляд скользнул по его лицу. — "А этот будет охранять вход... В наказание за то, что убедил меня пройти мимо таверны вчера вечером!"

В голове всплыл вчерашний вечер, его твердое, холодное заявление "Я уверен, что дальше по дороге за лесом будет постоялый двор с хорошим элем и более приветливым хозяином." Фраза прозвучала ровно, но Кахна заметила, как сузились его аметистовые глаза и напряглись скулы. Он не стал спорить с трактирщиком, не бросил колкости в ответ на ту дурацкую шутку трактирщика о том, что от нирренов стоит прятать драгоценности и милых девушек. Он просто... ушёл. Заставив и её уйти вместе с ним. Кахна могла проигнорировать это, могла остаться там, заночевать не под открытым небом, а в сухой, теплой комнате. И сейчас она ругала себя за то, что вышла вслед за ним и направилась вглубь полей, доверившись его острому, как ей тогда казалось, чутью.

Она вдохновилась призраком шаткого, но такого нужного ей сейчас укрытия и ушла вперед, игнорируя раздавшийся позади язвительный смешок.

— Маленькая саламандра боится зверей даже при свете дня? — Взгляд его колючих глаз уперся ей в спину, а на губах заиграла та самоуверенная ухмылка, выводящая её из себя от одного только упоминания о ней.

— Нет... Твоя тень... Кто бы мог подумать... — Устало бормотала Кахна, даже не оборачиваясь на него, будто говорила сама с собой, понемногу сходя с ума.

Она резко остановилась и повернулась к нему, заставив его немного отпрянуть от неожиданности.

— Я хочу лечь здесь... — В её лице читалась безысходность и детская наивность.

"*О, смотри. Она уже совсем перестала соображать.*" — прошелестела в его голове Тень, незаметно прокрадываясь к её ногам. — "*Бедная птичка, этот жестокий мальчик совсем тебя не жалеет...*"

Аркул заметил непокорность собственной тени и шагнул к Кахне, пытаясь скрыть асинхронность их движений.

— Пожалуйста, послушай... — Её рука поймала ткань его рубашки, а голос сломался. Это был треск, от которого его что-то кольнуло в груди. Он вздохнул и с тревогой посмотрел на неё, пытаясь разжать её пальцы.

— Давай так, — начал он, обеспокоено заглядывая ей в лицо, — расстелимся неподалеку от дороги, сначала отдохнешь ты, а потом я. Поняла?

Кахна только облегченно вздохнула и охотно покачала головой. Ей показалось, что сейчас на него снизошла вся мудрость предков, так неумолимо избегавшая его всю эту ночь. Она не помнила, как они покинули полосу пыльной и горячей дороги, как он стелил её спальник, пока она сидела рядом, поджав под себя ноги, и клевала носом. Как она оказалась в этом спальнике - она совершенно не помнила. Ей показалось, что он просто всунул её туда, как инструмент в чехол. Но ей было уже все равно. Кахна издала вздох облегчения, от которого тень Аркула устремилась к её руке, но тут же остановилась под его строгим взглядом.

Солнце неумолимо клонилось за горизонт, Аркул молча наблюдал за Кахной, пока та уютно сопела, натянув одеяло по самый подбородок. Тут она дернулась во сне и что-то обеспокоенно пробормотала, а он не сразу заметил, как его рука сама потянулась к ней, будто он хотел её успокоить, но сразу же вернулась на его колено.

"*Тя-я-янешься...* — голос Тени был наполнен насмешкой и снисходительностью старшего товарища. — *Я ощущаю твой неподдельный интерес к этой ящерке...*"

"*У нас договоренность,* — мысленно ответил он, продолжая сканировать Кахну взглядом. — *Никаких других интересов у меня нет.*"

«*Лжешь самому себе, мальчик,* — засмеялась Тень. — *И мне это начинает нравиться.*»

Во сне Кахна слышала слова дяди, смешанные с чьим-то шепотом: "*Самое большое богатство там - не в кошельках, а во взглядах и рукопожатиях.*" Она ощущала его одобрение в каждом слове, его поддержку и желание успокоить её перед самым опасным уроком в её жизни. И от этой теплоты ей стало гораздо спокойнее в плену сна, наполненного настороженным ожиданием угрозы.

Сквозь сон она почувствовала, как комар попытался прокусить её кожу на щеке и дернулась, просыпаясь. Она лежала так несколько секунд, силясь понять, где она и что с ней. Осознание пришло быстро: она - в спальнике, рядом - Аркул, сейчас - вечер. Она проспала до самых сумерек. Кахна приподнялась на локте и увидела его. Аркул сидел спиной к ней, у огня, его плечи были напряжены, а голова слегка наклонена, будто он к чему-то прислушивался. А его тень на земле колыхалась не в такт пламени, а жила своей собственной, тихой жизнью. Смахнув это зрелище на игры сонного разума, она тихо улеглась обратно, собираясь размять тело, прогнать остатки сна из головы.

И тогда она услышала это. Тихий, низкий шёпот, прерываемый паузами. Он говорил сам с собой.

— Ты так думаешь?.. — его голос звучал устало и задумчиво. Пауза, будто он ждал ответа. — Да, хотелось бы... — ещё пауза, чуть длиннее. — Не знаю. Посмотрим.

Кахна замерла. Её сердце учащённо забилось по глупой, детской причине — с ним кто-то разговаривает. Она мгновенно проснулась окончательно, её глаза привыкли к полумраку сумерек, и она вновь поднялась, быстро, почти панически, оглядывая ближайшие окрестности. Никого. Только обширное поле, искры костра и таинственные силуэты деревьев вдалеке.

Она невольно прислушалась, затаив дыхание. Он продолжал также буднично и спокойно отвечать пустоте.

— ...слишком рискованно, — снова прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная озабоченность. — Нет, я не буду её будить. Пусть спит.

Кахна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он говорил о ней. С невидимым собеседником.

Она медленно, стараясь не шуметь, приподнялась и села, натянув одеяло на плечи.

— Аркул? — её голос прозвучал хрипло от сна. — С кем ты разговариваешь?

Его плечи дернулись, будто его поймали на воровстве. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на испуг и смущение. Он быстро огляделся, будто и сам только что осознал, что делает.

— Ни с кем, — буркнул он, слишком поспешно отводя взгляд на костёр. — Так... думал вслух. Не спится. Мешаю?

Он соврал. И соврал неуклюже. Она это поняла по тому, как он избегал её взгляда, как его пальцы нервно перебирали пряжку на ремне его портупеи.

Кахна не стала настаивать. Она просто смотрела на него, на его напряжённую спину, на тень, что неестественно длинным и густым полотном ложилась от него на траву, теперь колышась в такт пламени, будто её поймали на чем-то и она пыталась мимикрировать под нормальность.

И впервые за всё время она почувствовала не просто любопытство, а лёгкий, холодный укол страха. Не перед ним. А перед тем, что она, возможно, не знает о нём чего-то очень важного. Что у него есть секреты, куда более тёмные и глубокие, чем она могла предположить.

Собравшись с духом, она поднялась и уселась рядом с ним. Её взгляд показался ему непривычным — она смотрела на него как врач на безнадежного больного.

— Аркул, — её голос звучал тихо, но твердо, с нотками товарищеского понимания. — Ты тащил нас весь вчерашний день и всю ночь. А потом ещё и сторожил меня с самого утра... — Проговаривала она их путь, но будто больше для себя, для того, чтобы объяснить самой себе только что увиденное. — Я выспалась, а вот тебе... Не помешало бы отдохнуть. Я посижу, прослежу за всем. А голоса... Всякое бывает от усталости.

Её изумрудный взгляд встретился с его аметистовым, загадочным и кажущимся ей теперь немного безумным. В её предложении был не столько приказ, сколько настойчивая забота, смешанная с её собственным желанием поскорее загнать непонятное явление обратно в рамки здравого смысла. Аркул почувствовал как внутри поднимается волна возмущения, он хотел воскликнуть: "Я не сбрендил!", но тут же остановился.

"*Ей так будет спокойнее, так она не будет бояться.* — Успокаивала его тень в голове низким шепотом. — *Не уйдет.*"

Заключив для себя, что это будет единственно-правильным выходом, он поднялся и лег в примятой траве с таким снисходительным выражением лица, будто только что позволил ребенку помыкать собой. Сон пришел быстро и настойчиво, как прибой тихого моря, и настала очередь Аркула погрузиться во мрак сомкнутых век.

Кахна дождалась, пока его дыхание станет ровным, и только тогда позволила плечам опуститься. Но расслабление не пришло. Вместо этого ее ум, наконец-то ясный после сна, начал лихорадочно анализировать. Он не был просто чудаком. Он был... носителем чего-то. И это «что-то» было достаточно разумным, чтобы давать советы, и достаточно могущественным, чтобы подчинять себе тень. Страх, который она почувствовала, был холодным и прагматичным. Не страх перед монстром из сказки, а страх перед непредсказуемым фактором в игре, где ставкой была ее жизнь. Она посмотрела на свой меч, лежащий рядом. Оружие против клинков и диких зверей. Но что она могла противопоставить неизвестной силе, что шепчет?

Её глаза были сосредоточены на лице Аркула, в отблесках костра его черты ещё больше заострились, будто он был составлен из металлических пластинок, будто в его теле скрывался не человек, а голем, с чьим-то голосом в голове. Он спал, будто был сейчас не посреди дикого поля, а в своей постели, в собственном доме. Его голова запрокинулась назад, подставляя крепкую шею под удар, руки расслабленно лежали по сторонам от мощного тела, а тренированные ноги были разведены в разные стороны. Он демонстрировал всем своим видом особую безмятежность, которая и поманила Кахну с ним в путь, а после согласиться на ещё один. И сейчас ей хотелось себя поругать за такое доверие к человеку, которого она совсем не знает и, возможно, не узнает.

В уме родилась дикая, несвойственная ей мысль: "*Продолжить путешествие в одиночку - не такая уж и плохая идея.*"

Но она отмахнулась от этой мысли и лишь потянулась к своему мечу, положив его на колени.

Предстояла долгая ночь...

Глава 9. Тепло незнакомого дома.

Первые холодные лучи солнца разорвали горизонт, разогнав ночные страхи, но не рассеяв напряженность между путниками. Утро было пасмурным, небо обещало вот-вот разразиться крупными каплями первого осеннего дождя. Симплорас лежал севернее Игниса, а потому холода в эти края приходили гораздо раньше. Кахна поежилась, сидя у догорающего костра, когда Аркул наконец пошевелился.

Он сел на траве и, не открывая глаз, потянулся с тихим выдохом. Он по-детски потер глаза, приходя в себя. Его волосы были растрепаны, лицо заспанным, а к щеке прилипла травинка, чем заставила Кахну тихо хихикнуть. В ту же секунду его плечи напряглись, а с лица будто сдуло все следы сна. Он резко провел ладонью по щеке, сбрасывая травинку, и его взгляд, уже привычно-холодный, нашел Кахну.

Встретив его недовольный взгляд, она поднялась, отряхиваясь от пыли. Они сворачивали свой небольшой лагерь, иногда переговариваясь о предстоящем пути и возможности раздобыть еду и одежду потеплее. Аркул обмолвился о знакомом торговце шерстяными накидками и плащами в деревне неподалеку от границы, который мог бы по старой дружбе сбить полцены. От этой неожиданно приятной новости у Кахны загорелись глаза.

— Я уже начинаю осознавать твою ценность, Мастер Теней! — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Но это была правда — знать, где раздобыть дешевую шерстяную накидку в незнакомом королевстве, стоило дорогого.

Он не ответил. Его щеки тронул юношеский легкий румянец смущения, и он поспешил отвернуться. Такого ему ещё никто не говорил, и эта новизна на мгновение пригвоздила его ноги к земле. Слегка сбитый с толку, он откашлялся в кулак, делая вид, что выбивает из себя остатки сна. Он заставил себя шагнуть в сторону дороги.

— Ну где ты там плетешься, Зубочистка? Я не намерен ждать вечно! — его голос, привычно насмешливый, прозвучал спереди.

Кахна, всё ещё чувствуя на себе вес бессонной ночи, лишь раздражённо буркнула в ответ:

— Да иду я, ниррен. Не к предкам же собрался, куда так нестись?!

Но, поймав на себе его холодный взгляд, она невольно ускорила шаг, закрепляя ножны на поясе.

Впереди их ждал Аквилон — столица Симплораса и прикладных технологий, а за спиной — долгая дорога, полная невысказанных вопросов и нераскрытых секретов.

Следующие несколько дней пути прошли в натянутом, звенящем молчании. Кахна притихла и отвечала Аркулу односложно, её взгляд, обычно такой прямой и вызывающий, теперь скользил по нему быстрыми, аналитическими взглядами, задерживаясь на тёмном пятне у его ног, которое, казалось, стало ещё гуще и неотвязнее. Она не спрашивала ни о чём, но её тишина была красноречивее любых допросов.

Аркул ощущал это напряжение каждой клеткой. Он видел, как она сжимает рукоять меча, заслышав незнакомый звук, и как её плечи непроизвольно вздрагивают, когда его тень на солнце ложилась на неё чуть дольше обычного. Он ждал, что она заговорит, потребует ответов, но Кахна лишь замыкалась в себе, словно отращивала невидимый панцирь.

Дождь, обещанный стремительной осенью, лил не переставая третий день, и дорога превратилась в месиво из грязи и жухлой листвы. Каждый шаг отдавался гулким хлюпаньем под сапогом, холодный порывистый ветер пронизывал тело Кахны до самых костей, врываясь под одежду, вызывая в ней мелкую дрожь. Её плащ промок насквозь, волосы липли к лицу, загораживая дорогу. Удручающий вид серого неба, лишенного всякого намека на теплый солнечный луч, добивал последнюю надежду на скорое тепло и сухость.

Когда они были уже на подступах к столице, Аркул неожиданно для Кахны свернул на дорожку, ведущую в сторону черного леса. Она последовала за ним, недоуменно оборачиваясь на крепостные стены Аквилона.

Будто почуяв замешательство своей спутницы, Аркул остановился, оглядываясь вокруг. Давая своим холодным взглядом понять Кахне — он действительно знал эти края, и его знакомый жил совсем неподалеку.

— Стисни зубы, Зубочистка, — проговорил он, — ещё пара поворотов и нас накормят, обогреют, а может и... — он сделал интригующую паузу, — снабдят кое-какими сведениями о нашем целевом аристократе.

Кахна настороженно кивнула, сбивая с сапога комок грязи. Слова этого ниррена хоть и не рассеивали подозрений, но обещали крышу над головой, а это в данный момент перевешивало все его странности.

Дорожка вилась среди вековых сосен, хвои которых так плотно были прижаты друг к другу, что дождь почти не просачивался сквозь них. Плотный белый туман стелился по земле, из-под которой вились черные корни, и уставшие ноги то и дело норовили зацепиться за них.

"Больше похоже на угодья какого-то тролля, — пронеслось у Кахны в голове, — а не доброго знакомого, у которого можно обогреться."

Но тут же перед двумя путниками деревья расступились в опушку с крепким домом из плотно подогнанных бревен. Окна с массивными ставнями смотрели на них приветливым теплым светом, а неподалеку от дома стоял загон с дремлющими упитанными овцами. Дверь распахнулась, и на пороге показался коренастый мужчина тридцати лет с густой аккуратной бородой в простой, но добротной одежде. Из проема прыгнула во двор и залаяла большая трехцветная собака, от чего Кахна медленно отошла за спину Аркулу.

Аркул засвистел трелью и протянул к зверю руку, собака мгновенно завиляла хвостом и один раз призывно гавкнула, будто давая понять, что узнала старого знакомого. Она обнюхала его руку и играючи запрыгала рядом.

— Смотри-ка, признала нечисть какую-то, — раздался глубокий, полный радушия голос, — Аспенет! Давно не захаживал, я уж думал ты сгинул.

— Менес, — коротко кивнул хозяину Аркул, поднимаясь по ступеням в дом и протягивая ему ладонь для рукопожатия, — я к тебе не просто поболтать. Это Кахна, моя напарница.

— Да вижу, что не сестра... — Менес протянул Кахне руку, — аккуратней, девочка. Средняя половица прогнила немного, все не могу времени найти заменить.

Внутри дома было сухо, тепло и пахло воском вперемешку с сушеными травами. Снаряжение и верхнюю одежду Кахна и Аркул оставили в сенях по настоянию хозяина, ибо "нечего сырость с грязью в дом тащить".

Кахна поежилась от сырости своей рубахи и села к камину, в котором бушевала её родная стихия. Оранжевые, горячие языки пламени лениво ласкали поленья. Увидев нечто настолько знакомое и близкое, она расслабила плечи и протянула руки к огню, чувствуя, как знакомый жар не просто согревает, а по-хозяйски прогоняет внутренний холод. Аркул сел на длинную скамью у стола и скрестил руки на груди, наблюдая за безмятежностью своей спутницы, пока Менес гремел посудой на кухне. В глазах ниррена мелькнула настороженность ко всему простому и уютному, а его тень наоборот расплылась черным плотным ковром у его ног.

На проходе в кухню показался Менес и оценивающе оглядел гостей. Его брови сошлись на переносице, а руки уперлись в бока, когда он увидел, как с Кахны и Аркула каплями стекает вода на пол.

— Э-нет, так не пойдёт, — строго протянул он, кивая в сторону лужи на полу, — Вам бы сначала от дороги отмыться и отогреться. Все равно мясо ещё часа два подходить будет.

— Я пожалуй отогреюсь у огня, — Кахна смущенно перевела взгляд с Менеса на свой вещевой мешок, промокший до нитки вместе со всем содержимым, — Моя сменная одежда тоже вся вымокла.

— Милая моя, ты не переживай насчёт одёжки! Ступай, сейчас подберу тебе что-нибудь, не гоже ходить в сыром.

Кахна повиновалась и скрылась за дверью купальни. Звук льющейся воды наполнил дом, а Аркул наблюдал за Менесом, который насвистывал, развешивая у камина их с Кахной вещи. Найдя одежду — самую маленькую, какую было возможно найти среди его вещей — хозяин постучался к Кахне и не глядя протянул к двери стопку из рубахи, штанов и пары шерстяных носков. Из проема показалась тонкая влажная рука с миниатюрными пальцами и аккуратно приняла очередную заботу Менеса.

Пока молодая воительница приводила себя в порядок, Менес опустился на стул во главе стола и с прищуром посмотрел на Аркула, ставя перед ним кружку с горячим чаем.

— Ну, дружище, выкладывай. Кто такая, откуда, чего таскаешь ребенка по дорогам?

— Сказал же, напарница. Подобрал в таверне. Мы... — он перевел взгляд на свои ладони с таким видом, словно видел их впервые, — сработались, вот и предложил ей ещё одно дельце. — Каждой фразой Аркул словно отсекал другу возможность продолжить расспрашивать дальше. — Отработаем, да и попрощаемся. Наверное.

— Ключевое слово - "наверное". На таких словах обычно не прощаются, Аркул. — Менес тихо посмеялся над недовольной миной, которую состроил гость.

— Норас аскер Ш'иват, — процедил сквозь зубы Аркул, переходя на нирренский язык. На его губах играла ехидная ухмылка.

— Соблюдай приличия, темный! — деланно возмутился Менес. грозя Аркулу пальцем. — Хочешь послать меня к чертовой матери - так выражайся на общем наречии!

Их прервал скрип половиц, в проеме показалась Кахна в сухой великоватой ей одежде. Менес просиял довольной улыбкой, а Аркул обернулся к ней и застыл. Вместо вооруженной до зубов наемницы на него смотрела уставшая, но расслабленная горячей водой девушка. Рубаха свисала ей до бедер, а вырез демонстрировал хрупкие ключицы, рукава были в несколько раз подвернуты, обнажая тонкие, но крепкие запястья. Штаны смотрелись на ней мешковато, скрывая стройные ноги в шерстяных носках.

Менес жестом пригласил её за стол, и она без прежней настороженности устроилась напротив Аркула, все также в упор разглядывающего её. Каштановые влажные волосы рассыпались по её плечам, от неё пахло душистым мылом и чем-то сладко-травянистым.

"Да, — прошелестела в голове Аркула тень, — что ни день, так сюрприз от этой ящерки..."

Аркул будто очнулся от голоса своей вечной спутницы и несколько раз моргнул. Он резко поднялся из-за стола под вопросительными взглядами Менеса и Кахны.

— Столько времени плескалась, — бросил он через плечо, разворачиваясь к купальне. — Мне-то воды оставила? — Дверь за ним закрылась громче, чем он планировал, а Менес, молча наблюдавший за этой картиной весело хмыкнул.

—Ты не волнуйся, девочка. — хозяин дома слегка наклонился к своей гостье, — Он как каштан — только снаружи колючий.

А за стеной молодой ниррен наспех срывал с себя одежду, что-то бормоча себе под нос. От его тени отделилось полупрозрачное щупальце и, обвив ковш, вылило воду на разгоряченные угли в каменке, по полу пополз пар. Аркул вылил на себя воду, чувствуя, как горячая вода прогоняет остатки дорожного холода и заставляет сердце биться чаще от температуры. Пока он мылил голову, его тень аккуратно скользнула к порогу, подслушивая разговор Менеса и Кахны.

"Ничего интересного, — пробубнила тень, возвращаясь к ногам своего носителя, — спрашивает её про родителей."

"И что отвечает? — Аркул окатил себя ещё одной порцией воды. — Хотя... Не надо, не хочу."

"Раз не хочешь о ней, расскажи - что у нас с лордом? — спросила тень, вырастая перед Аркулом на стене и формируясь в фигуру типичного аристократа в шляпе с пером по моде Симплораса. — Неужели, ты в ней так уверен, что доверишь ей ключевую роль в нашем плане?"

Аркул бросил короткий взгляд на теневое изображение на стене и фыркнул.

"Перестань паясничать. План - какой и был. Я проникну в дом, реквизирую бумаги, а она будет отвлекать всех в зале. — В его внутреннем "голосе" сквозила профессиональная холодность. — Без неё будет... Неэффективно."

Смыв с себя остатки мыльной пены, Аркул протянул руку, и тень мгновенно сняла полотенце с крючка вешалки и протянула ему. Он коротко кивнул, — "Спасибо."

"Хлопотно будет что с ней, что - без неё. — Тень скользнула снова под ноги Аркулу, расплываясь в привычное темное пятно. — Не делай выводов из единичной битвы в ущелье, мальчик. Не забывай, что любая спина перед тобой — мишень."

"Ничего я не забываю... И хватит называть меня мальчиком!" — раздраженно прорычал на своего нематериального соседа Аркул, натягивая штаны на тело, испещренное памятью былых битв: длинный белый шрам от скользящего удара по бедру, несколько мелких, словно от когтей, на предплечьях — следы парирования кинжалов, и звездочка на плече от стрелы, которую ему пришлось принять, чтобы не подставить под удар сердце. Ему недавно исполнился двадцать один год — возраст, когда в его народе мужчину признавали взрослым и состоявшимся.

"А вот и забываешь, кто тут тысячелетняя тьма, а кто - её сосуд." — захихикала тень и умолкла, удовлетворенная своим колким ответом.

Аркул закрыл глаза и глубоко вдохнул влажный горячий воздух, чувствуя, как чистое и прогретое тело наполняется приятной истомой. Его ладонь легла на ручку двери, когда он услышал шепотки из соседней комнаты.

— Как он с тобой? Не обижает? — Аркул замер, и годы дружбы позволили ему буквально увидеть сквозь дерево знакомый ритуал: Менес, хитро прищурившись, наклоняется к его напарнице, чтобы подложить ей самые сочные куски мяса и выведать душу.

— Что вы, — ответила Кахна, в её интонации слышалось удивление. — Мастер Аспенет - человек слова, пусть и колючего.

Оба за стеной тихо засмеялись, а губы Аркула тронула довольная ухмылка. Дверь распахнулась, и на пороге на удивление Кахны возник не мрачный скованный ниррен, который полчаса назад скрылся за ней. Черные как ночь волосы были зачесаны назад, делая его черты более мягкими. Вымытое от грязи и пыли дорог лицо выглядело более молодым и свежим, а глаза от контраста с чистой бледной кожей приобрели более глубокий оттенок спелой сливы. Темный цвет его рубашки, ещё немного влажной после пережитого дождя, подчеркивал его силуэт - стройный и мощный.

Он уверенной походкой двинулся к столу, на котором уже стояли дымящийся горшок с мясом и картошкой, плошка наспех нарезанных овощей и кувшин с крепкой настойкой из брусники. В желудке едва ощутимо заныло от вида ужина, и Аркул позволил плечам окончательно расслабиться, садясь за стол рядом с Кахной.

Менес с удовольствием наблюдал за двумя молодыми людьми, сосредоточенно уплетающих простой ужин в полной тишине, нарушаемой лишь постукиванием деревянных ложек о глиняные миски. Тут взгляд Кахны оторвался от еды и принялся искать что-то на столе. Он скользнул по краюхе ржаного хлеба, лежавшей рядом с локтем Аркула, и замер на секунду. Аркул почувствовал этот взгляд на себе. Он поднял глаза, встретил её вопросительный взгляд, проследил за его направлением и молча, не меняя выражения лица, подвинул хлеб в её сторону. Кахна кивнула, позволив одной довольной ухмылке тронуть уголки её губ.

— Да, Аспенет... — протянул Менес, — Фамилия действительно говорит сама за себя!

— О чем вы? — Кахна подняла на Менеса заинтересованный взгляд и медленно перевела его на Аркула.

— Как это? Аркул, она не знает? — мужчина издал довольный смешок и хлопнул себя по колену, готовясь развлечь гостью увлекательной историей. — А я о том, девочка, что Аспенет — не просто фамилия. Это его ученическое прозвище!

Кахна, покончив с едой и отодвинув тарелку, оперла подбородок на руку, готовясь слушать. А Аркул покосился из-за её макушки на друга с таким выражением лица, будто тот собирается рассказать совершенную нелепицу.

— Он, конечно, уже не ученик. Но прозвище оставил... Приглянулось, видать. — Менес демонстративно игнорировал настроение Аркула. Он сделал короткую паузу, заставляя Кахну пододвинуться поближе. — В переводе с нирренского, "Аспенет" означает "видящий в темноте"... Ну, если уж совсем поэтично и дословно — то и вовсе "всевидящий" — хозяин дома развел в воздухе руками, будто разгонял туман вокруг маленькой тайны приятеля.

— Не приглянулось, а прилипло. Потому и оставил. — поправил Аркул, сосредоточенно ковыряя столешницу ногтем, будто под древесиной скрывалась потерянная сдержанность Менеса.

— И как же оно "прилипло"? — спросила Кахна, в её глазах зажглось нетерпение вперемешку с интересом.

— Учителя выручил, разглядел то, что могло отсечь ему голову... — объяснил Аркул, вставая из-за стола. — Я за дровами, а то без моего "всевиденья" камин потухнет. А тебе, Менес, не мешало бы гостью спать уложить, как радушному хозяину. Надо потолковать о том, что впереди, а не далеко позади.

Кахна наблюдала за Аркулом, растворяющимся в темноте за оконным стеклом, когда Менес со вздохом посмотрел на часы и поднялся, принимаясь собирать посуду со стола. За дверью раздался стук топора по бревнам, и Кахна обнаружила для себя, что в повисшем молчании не ощущает неловкости, как с незнакомцами. Она почувствовала, как по спине пробегает тепло, которого она не испытывала с самого начала странствия, тепло дома, пусть и до сегодняшнего дня незнакомого.

Когда Аркул вернулся с охапкой поленьев, Менес проводил Кахну на чердак, пожелав ей спокойной ночи с той же добродушной улыбкой, что и при знакомстве. Она устроилась на простыне, постеленной поверх сохнущего сена. Сморенная долгой дорогой и радушием хозяина, она откинула голову на тонкую подушку и погрузилась в сон, наполненный аметистовыми взглядами и запахом овечьей шерсти.

Глава 10. Испытание правдой.

Ночь набирала свою силу, рассыпая по темнеющему небу звезды в сложный, абстрактный узор. Огонь в камине загорелся с новой силой, когда в него подложили пару поленьев, и обдал комнату ещё одной порцией жара. Менес расположился в кресле напротив огня, Аркул же сел на полу, чистя и смазывая свои клинки. Мужчины молчали так несколько минут, пока между ними созревал разговор, необходимый обоим.

— Так... — начал Менес, наклоняясь к Аркулу ближе, — Что тебя привело сюда на самом деле? "Не просто поболтать", так ты сказал, кажется.

— Именно так. Один местный — наша цель. Точнее, документы у этого местного. — проговорил Аркул так тихо, будто боялся, что его подслушают. — Ты часто бываешь в городе, на базаре. Может, слышал что о некоем Морулусе?

— Заказчик разве не должен сам посвятить тебя в детали? — Менес скрестил руки на груди, обдавая друга по-отечески строгим взглядом, полным больше настороженности, чем недовольства.

— Не доверяю людям, которых со мной связывает лишь заказ и деньги.

Вновь воцарилась тишина, нарушаемая треском древесины в камине и скрежетом точильного камня о сталь. Менес обратил лицо к потолку, перебирая в памяти последние новости, слышанные в городе. Его брови сдвигались к переносице все больше, когда из воспоминаний выныривало все больше деталей, связанных с фамилией Морулус.

— Знаю такого — Виктор. Недавно лисьи шкуры ему сбывал. Домина у него, конечно... — Менес хмыкнул, но быстро вспомнил, в чем заключался вопрос Аркула, — Не надо тебе туда. Все слуги смотрят хищно, хозяева ещё плотояднее. Логово зверя, а не особняк.

— Я взял заказ. Отказываться сейчас — глупо. — глаза Аркула блеснули холодной решительностью в свете от камина.

"Ничего не скажешь?" — спросил он внутрь себя, но его вечный спутник молчал, притаившись.

Его Тень лишь колыхалась на полу, будто хвост хищного зверя перед прыжком. Она чувствовала опасность, что пронизывала тот дом, через огромное расстояние, но она была готова рискнуть.

Аркул замер на мгновение, прислушиваясь к тому, что сейчас испытывает Тень. Ни тревоги, ни сомнений. Лишь тихое, сладкое предвкушение очередной победы.

— Какие такие слухи о нем ходят, что ты так трясешься за мою шкуру? — спросил Аркул, наблюдая, как лицо Менеса искажается в гримасе беспокойства.

— Да там не слухи... В мой дом часто люди приходят, за шерстью или одеждой, в основном... — Менес поджал губы, прежде чем продолжить. — Тут ходила одна старушка, молоко на сыр брала. Потом тяжело ей стало добираться, стала дочку присылать. Милая девочка, трудолюбивая, твоего возраста. Марика. Как говорили, Морулус как её увидел - сразу работу в доме предложил. Приглянулась девочка, видать - глаза добрые, сильная. Могла одной левой три ведра молока на плечо закинуть и даже не крякнуть. Недавно гляжу, опять старушка пришла.

Аркул перестал водить точильным камнем по лезвию, готовясь к любым подробностям. Менес молчал, будто перед его глазами все ещё стояло то, о чем он не решался сказать. Он потер лицо широкими ладонями и продолжил.

— Я спросил, как Марика поживает. А старушка только зарыдала и персик сушеный протянула... Сам понимаешь, что значит. Я поспрашивал, вернули девочку родителям всю искалеченную, суставы вывернуты, кости переломаны, умерла и даже не очнулась. Родителям сказали - упала со стены в механизм ворот и там переломалась. Но сам подумай: что обычная служанка будет делать на стене, где только стража ошивается?

— Значит, там любят ломать игрушки, — голос Аркула прозвучал плоско, но в нём впервые за вечер послышалось нечто опасное. Он почувствовал, как внутри скручивается горячий узел, перед глазами возник образ Горгана, такого же садиста, что был не прочь сломать мальчишку, — Понятно.

— Что тебе понятно, идиот? — Менес задохнулся от циничности друга, который за возможностью наживы не разглядел главного, — Ты в тот дом ведешь такую же молодую девочку! Тебе не страшно, что... — Менес замолк, боясь произнести возможный ужасный исход операции.

Мужчина откинулся на спинку кресла, уставившись на Аркула. Его руки бессильно откинулись на подлокотники. Ниррен смотрел в окно, туда, где за деревьями скрывался особняк, наполненный тайнами и страшными подробностями гибели одной молодой крестьянки. А возможно — и не одной...

Часы пробили полночь, двое мужчин поднялись. Взгляд одного был полон боли и заботы, второго — решимости. Менес скрылся за дверью в спальню, Аркул по старой привычке устроился перед камином. Он смотрел в огонь, подперев голову рукой.

"Думаешь, придется её там оставить?" — наконец нарушила свое молчание Тень, — "Если попадется, если даст себя поймать — значит не орлица. Значит птичка слаба."

"Что, если пересмотреть план? Обсужу завтра с ней, она должна знать, на что идет." — Аркул откинулся на спину и закрыл глаза, подложив руки под голову, — "Она постоянно храбрится, не откажется."

"Мой мальчик совсем размяк", — прошипела напоследок Тень, и в её голосе звучала не насмешка, а почти разочарование. — "Скоро начнешь в лобик целовать перед работой. Помни правило: любая спина — мишень."

Утро раскинулось за окном гомоном птиц, мягко возвращающим Кахну из объятий сна. Она приоткрыла один глаз, оценивая обстановку - медовый свет, такой редкий для симплорасской осени, лежал идеально круглым пятном на полу. На самом видном месте, аккуратно прислоненные к стене, стояли её ножны, а рядом лежала сумка с просушенной и аккуратно сложенной одеждой. Она благодарно вспомнила Менеса — видимо, он пробрался сюда пока она спала, не желая будить.

Кахна потянулась, ощущая, как усталость последних месяцев пути растворилась в прошедшей ночи. Выпутав из волос соломинки сена, она поднялась, в желудке мягко напомнила о себе пустота, призывая к завтраку. Внизу было тихо, молчание прерывал лишь размеренный, медвежий храп Менеса.

Она спускалась с чердака с особой осторожностью, не зная - проснулся ли Аркул. Он лежал напротив потухшего камина на ковре, положив руку на глаза и скрестив ноги, вторая его рука лежала на мерно вздымающейся груди. Услышав шаги Кахны, он слегка дернулся, пробормотал что-то несвязное, но не проснулся. Кахна бесшумно прошмыгнула мимо него в кухню.

Воздух пах дымом, остывшим мясом и сушеными травами, висевшими пучком у печи. На небольшой глиняной тарелке ждали ее остатки вчерашнего ужина. Холодный жир застыл белесыми разводами на картофеле, но первый же кусок, отправленный в рот, показался ей пиром. Она ела стоя, прислонившись к косяку двери, одним ухом прислушиваясь к храпу Менеса, другим — к ровному дыханию Аркула.

Насытившись, она вышла из дома, прихватив с собой ножны с чердака, и вышла на небольшую лужайку за домом. Пришло время напомнить телу, как двигаться не в уюте, а на поле боя. Она вновь и вновь отрабатывала приемы, особенно те, что позволяли достать противника в тесном помещении, когда за спиной раздался хрипловатый от сонности голос.

— Не игнорируй левый фланг. — Аркул буднично прошел мимо неё, перекинув через плечо белое хлопковое полотенце с симплорасской вышивкой по краям, — Опасно. — голос его был низким, без привычной насмешки, но с тенью той ночной серьезности. Он умылся из бочки, стоящей в тени амбара и принялся чистить зубы.

— И тебе доброе утро, — Она обернулась к нему, но в глазах уже не было раздражения, какое он вызвал у неё при первой встрече.

«Левый фланг...» — мысленно повторила она, заставляя тело подчиниться. Сначала было неловко и непривычно, будто переучиваться ходить. Старое, отработанное движение стремилось вернуться, но она ловила себя, заставляя мышцы подстраиваться под новый, более эффективный удар. И тогда всё вставало на свои места. Тело выстраивалось в новую, более устойчивую и смертоносную форму. Она не смотрела на него, но краем глаза заметила, как он, закончив умываться, замер и следил за её движениями.

— Так? — спросила она, повернув к нему голову.

— Именно так. — Аркул коротко одобрительно кивнул и почувствовал, как под грудой его внутренней брони, выстроенной годами одиночества, возникает нечто новое - ещё слабое и пугающее желание это одиночество прекратить.

Он видел, как упрямая и гордая девчонка вняла его словам. Она не продолжила совершать ошибку, не огрызнулась в ответ. Только что она проявила желание расти, учиться, совершенствовать себя, становясь ещё более искусной и смертоносной. Аркул увидел в ней потенциал не наживки, не помощника, а равного и сильного партнера, и в его мире силы отказаться от такого потенциала было равно отсечению ведущей руки.

"Все ещё хочешь рассказать?" — обеспокоенно спросила тень и в её голосе было то же нежелание потерять актив в виде Кахны. — "Уйдет ведь..."

"До этого же не ушла." — решительно ответил Аркул.

Он присел напротив Кахны на скамейку у стены дома, дожидаясь, когда она закончит тренировку, внимательно изучая её движения. По двору пронесся поток осеннего ветра, срывая листву с деревьев. Один листок приземлился прямо Кахне на макушку, отчего она прыснула.

— Выглядит, как призыв к отдыху, — хмыкнул Аркул, откинувшись назад, опираясь на руки. — Или ты до седьмого пота себя изнурять будешь? — желание раскрыть Кахне подробности дела и окончательно убедиться в её надежности подмывало его все время, что Кахна расправлялась с невидимым противником.

— Тебе что-то нужно, ниррен. — Кахна неохотно вложила меч в ножны и села рядом с Аркулом, отставив ножны к стене на расстояние вытянутой руки — привычка, не отпускавшая её даже в гостях. — И это что-то связано со мной.

Их взгляды встретились, его — почти что снисходительный, её — полный любопытства и вызова. Она повторила его позу и подставила лицо солнцу, прищурив глаза. Аркул наблюдал за ней, как за диковинным зверем, ещё не знающим, что его ведут на скотобойню.

— А если связано? — его голос был тихим, но резал воздух, как сталь. — Что, если я скажу, что за дверью того особняка тебя может ждать не просто смерть, а нечто медленное, унизительное и болезненное? Ты все еще захочешь войти в те двери, улыбаться этому ублюдку и ждать моего сигнала?

Кахна застыла, распахнув глаза. Она слегка отклонилась от него, оценивающе смотря на него, будто ища намек на жестокую шутку. Но в его позе читалось другое — ожидание. Он сам не знал, чего ждет больше: её отказа, истерики или тихого обреченного согласия.

— Как давно знаешь? Правду. — Спросила она, настороженно смотря ему прямо в глаза.

"Ты смотри, правды захотела." — прошипела Тень, настороженная её ледяным спокойствием. — "А готова ли она принять всю твою правду?"

— Ночью узнал. Менес рассказал об одной девочке, служанке из того дома, её хоронили всю искалеченную. — Он резко повернулся к ней всем телом, — Я не настолько ублюдок, чтобы изначально такое скрывать. И вот теперь говорю тебе.

Она молча посмотрела на землю, в которой где-то в этих краях лежала бедная девушка, попавшая не в тот дом, не к тому человеку. Та, кто в наивности и надежде на благосклонность хозяина, как и другие слуги, переступила порог в логово монстра. Внутри взметнулся ужас вперемешку с яростью. Она ждала, что детали изменятся, любой план не идеален изначально. И вот теперь этот ниррен раскрывал ей самые ужасные и неожиданные поправки в плане. Она подняла на Аркула взгляд, от которого ему стало не по себе.

— Значит, все меняется... — выдохнула она, вставая со скамейки. Её брови были сведены к переносице, а лицо отражало все смятение, что сейчас бушевало в ней.

Аркул кивнул. Коротко, один раз, ощущая внутри разочарование. Он понял под этими словами, что меняется не только план, но и состав их хрупкого партнерства.

— Да, план переработаем. — Кахна обернулась к нему, заставляя посмотреть на себя. — Ты знаешь, что за бумаги?

— Знаю. — Изумленно ответил он. — Доказательства одного его преступления. Подробностей мне не раскрывали, но догадываюсь, что это было за деяние. Та девочка могла быть не первой... И не последней.

— Хорошо. — Кахна медленно подошла к стене, где лежали её ножны, и провела рукой по рукояти меча. Её голос, когда она заговорила снова, был низким и ровным, как лезвие. — Тогда мы не просто выкрадываем доказательства. Мы их забираем. И если по дороге этому ублюдку можно будет нанести какой-то ущерб... мы его нанесём.

Она повернулась к Аркулу, и в её изумрудных глазах горел уже не страх, не смятение, а холодный, выверенный огонь решимости.

— Ты со мной?

Вопрос повис в воздухе. Теперь он был обращён к нему. Она не просто соглашалась — она брала на себя инициативу, превращая кражу в акт возмездия. Не успел Аркул ответить, как над ним распахнулось окно, из которого выглянуло собранное лицо Менеса.

— Не знаю, кто с кем, но завтрак уже готов и остывает. — Глаза Менеса устремились к Аркулу. — Ты рассказал?

Аркул кивнул, смотря на Менеса снизу вверх, в его лице читалось облегчение, смешанное с предвкушением новой битвы.

— А ты идешь? — Менес перевел взгляд на Кахну, стоящую скрестив руки.

На мгновение повисла тишина. Она ещё могла отказаться, соблазнительная возможность оказаться подальше от риска умереть в муках ещё смутно грела её на подкорке сознания. Но встретившись с холодным взглядом ниррена, который только что выложил перед ней все карты, она окончательно затушила этот соблазн.

— Иду. — Она слабо улыбнулась.

Менес скрылся за косяком окна, цокая и бурча что-то про двух сумасшедших.

Аркул закончил завтрак быстрее остальных и ушел в сени проверить их снаряжение в особенно хорошем настроении.

Менес лениво ковырял кашу, и Кахна, видя его напряжение, решила увести его настрой в другое русло.

— Менес. — тихо позвала она. — А как давно вы знаетесь с Аркулом? — задав этот вопрос, она положила в рот очередную ложку каши с протяжным "м-м-м", демонстрируя хозяину такое довольство, будто это была самая вкусная еда в её жизни.

— Лет пять назад это было, — начал он рассказ, заметно потеплев. — Собака кровь учуяла, я за ней пошел в лес. По следам крови набрел на этого... — Менес указал на дверь, за которой гремел снаряжением Аркул.

— И он не попытался вам ничего откусить? — Кахна тихо хихикнула, намекая на колкость и недоверчивость напарника.

— Пытался, да сил не хватило. В лихорадке он был, тощий как палка, ребра переломаны... — Менес расправлялся со своим завтраком охотнее, говоря будничным тоном о полуживом ребенке, которого спас. — И рана, глубокая, страшная как сама война. От самой ключицы до ребер. Не знаю, от кого он сбежал, но те хорошенько над ним поиздевались. Я его в дом приволок, выхаживал. Первый месяц смотрел на меня как пес загнанный, молчал. Как встать смог — принялся по хозяйству помогать. Говорил мол, плата за уход.

Кахна слушала, завороженная. Перед ней сидел обычный рабочий человек, тихо живущий в отдалении, который теперь в её глазах предстал настоящим героем. Он не побоялся приютить полудикого, опасного раненого мальчишку, который сначала, вероятно, порывался ответить на доброту ударом. Он делился едой, кровом и теплом с тем, кого не знал совсем. И этот колючий мальчик вырос в преданного ему друга.

— Действительно... — пробормотала она, — Настоящее богатство не в кошельках, а в протянутых руках.

— Очень хорошо, что ты это понимаешь, девочка. — Менес сжал её ладонь в своей, — Послушай, Аркул ещё никого не брал в напарники. И, тем более, если он озаботился нашим знакомством, значит он тебе верит. Он хороший парень, глубоко внутри, постарайся оправдать его доверие, милая.

Дверь медленно открылась, и за ней показался Аркул в привычной рабочей одежде, в походных сапогах. Он застегивал ремень портупеи, демонстрируя, что уже пора в путь.

— Хватит пудрить ей мозги... — Он посмотрел на Менеса с серьезным лицом, но в его взгляде плясали смешинки, — Ей плащ нужен. Теплый. Лучше поплотнее.

— Обижаешь... У меня только самое теплое и самое плотное. — Менес поднялся из-за стола и прошел в небольшую рабочую комнатку. — И самое серое. — Он высунулся на секунду из проема и подмигнул гостье, заставляя её хихикнуть.

Аркул и Кахна стояли в сенях уже собранные, когда он вынес добротный плащ, почти подходящий ей по размеру. Кахна примерила его и буквально засветилась от довольства — на её скулах проступили прожилки жидкого светящегося золота, отголосок её огненной природы.

— Спасибо за гостеприимство, Менес. — Они пожали руки, прощаясь. — Оплачу, как вернусь.

— Ваше возвращение будет самой большой платой. Носи на здоровье, — Он посмотрел на Аркула, произнося следующее. — И... Не шагайте вперед бездумно.

Дорога назад к стенам Аквилона казалась Кахне уже не такой мрачной, земля была усыпана золотой листвой, а в воздухе витало безмолвное согласие между двумя путниками.

— Что он тебе рассказал, пока меня не было? — поинтересовался Аркул.

— Только правду. — Отозвалась она, выходя перед ним на широкую дорогу к воротам города. — Поторопись, ниррен. Нам ещё на разведку сходить нужно.

И он торопился, он хотел поспеть за ней. Пройдя через ущелье колкостей и недоверия, они вышли на ровную почву надежного партнерства.

Глава 11. Уроки тактики.

12 лет назад. Особняк Вейлоров, Ниррен.

Воздух в библиотеке был густым и теплым. На толстом ворсистом ковре, отражавшем огонь в очаге, была развернута огромная кожаная карта. На ней замерли деревянные фигурки — пехота, конница, лучники. Перед картой, поджав под себя ноги, сидел мальчик. Черные, как смоль, волосы, еще не знавшие длины плеч, были аккуратно стянуты в низкий хвост, открывая сосредоточенное, бледное личико.

Мальчик, сузив глаза, переставлял фигурку конного отряда, его брови были грозно сведены.

С высокого кожаного кресла за ним наблюдал Каэлен Вейлор. Его отец. Строгое, спокойное лицо, будто высеченное из горной породы. Пронзительный взгляд, в котором читалась не критика, а ожидание. Длинные, не привыкшие к оружию пальцы лежали на подлокотниках.

В дверях возникла мягкая тень. В комнату вошла Илиана Вейлор, неся в руках небольшой поднос. От нее пахло полевыми травами и свежим хлебом. Она беззвучно подошла, поставила перед сыном фарфоровую чашку, из которой поднимался душистый пар травяного чая, и опустилась на ковер рядом с ним.

— Ну что, мой генерал... — ее голос был тихим, как шелест страниц в этой библиотеке. Она провела ладонью по его затылку, и он инстинктивно, как котенок, склонил голову, прижавшись к ее руке. — Каковы потери?

— Ничего не выходит... — выдохнул он, отрывая взгляд от карты и с обидой глядя на мать. В его аметистовых глазах, еще лишенных взрослой колючести, плескалось одно чистое разочарование.

В этот момент Каэлен наклонился вперед, не вставая с кресла. Его длинный палец указал на холмистый рельеф, изображенный на краю карты.

— Сын. Что видишь здесь?

Мальчик внимательно посмотрел, сморщил нос, скрупулезно анализируя рельеф.

— Высоту... — медленно проговорил он. — С высоты... всё видно.

И вдруг его глаза вспыхнули. Он повернулся к родителям, и все детское отчаяние сменилось торжеством открытия.

— С высоты я могу управлять ими как одной рукой!

Уголки губ Каэлена дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Илиана же сияла.

— Так давай, полководец, — тихо, словно боясь спугнуть его озарение, сказала она, поднимаясь. — Собери свою руку.

Она встала за креслом мужа, и ее тонкие, изящные руки легли ему на напряженные плечи. Каэлен, не глядя, поднял свою ладонь и накрыл ею ее пальцы. В этом жесте была целая история — молчаливое согласие, поддержка, единство.

А на ковре, забыв про чай, их маленький сын с новым рвением принялся перестраивать армию. Его язык высунулся от старания, а в глазах горел огонь будущего Мастера Теней, впервые почувствовавшего вкус тактической победы.

— Аркул. Ты слушаешь вообще?

Голос, похожий на гул праведного огня, вырвал его сознание из пелены воспоминания. Тепло библиотеки и призрачный запах травяного чая растворились, сменившись затхлой прохладой комнаты в дешевой гостинице. Он медленно поднял взгляд от своей кружки — той самой, что она ему заварила, — и встретился с глазами Кахны. В них плескалось привычное раздражение, приправленное усталостью.

Несколько секунд в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Он все еще чувствовал на затылке легкое, призрачное прикосновение материнской ладони.

— Мозги закипают от этой проклятой сырости, — хрипло бросил он, потирая переносицу и намеренно избегая ее взгляда. — Повтори, что там с охраной на восточной стене.

— Информация от третьих глаз может быть недостоверна... — Кахна подперла голову рукой. В её глазах Аркул видел зарождение огонька идеи, ищущей облачение в словах.

— Что предлагаешь? Пойти туда и поглядеть? — Аркул скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула с насмешливым видом знатока. — Охрана увидит клинки на поясах и доложит Морулусу, и любая твоя идея с треском провалится.

Кахна, будто не слыша его, уперла палец в лежащую рядом карту местности, туда, где был изображен холм. Аркул проследил за её пальцем, чертящим невидимые круги на бумаге.

— С высоты будет отлично видна жизнь за стеной. Пойдем на рассвете, под видом гуляк. — Её голос был полон вызова и злого озорства, — Никто и не заподозрит в парочке, завтракающей на рассвете, двух наемников.

— Идти без оружия... — Аркул потер подбородок, явно сомневаясь.

— Я помню уговор, если все пойдет не по плану — ты напомнишь мне, кто я такая. Но сейчас... — Она перешла на низкий вкрадчивый шепот. — ...это отличное прикрытие для любителя пряток.

"Птичка учится..." — раздался в его голове хищный шепот Тени, — "Похоже, в этом мире становится на одного охотника больше."

"И как это будет выглядеть?" — Аркул подтянул к себе поближе карту местности, вглядываясь в узор рельефа. — "Ниррен и игниска, загулявшиеся до утра и присевшие на холме."

"Именно так и будет..." — Тень явно подначивала его, он чувствовал волны любопытства, исходящие от его спутницы.

— Принято. Захватим еды, плащ... Но кинжал в сапоге все равно может пригодиться. — Он посмотрел на неё с вызовом.

— Так и быть. — Кахна протянула ему ладонь для рукопожатия. — Кинжал в сапог. А ты... постарайся сделать вид, что тебе со мной интересно.

На рассвете дверь в их комнату распахнулась, и первой, без тени сомнения, вышла Кахна. Ее плащ был серым и невзрачным, волосы распущены, а на лице — выражение легкой утренней усталости, идеально вписывающееся в легенду.

Аркул последовал за ней, дверь закрылась с тихим щелчком. Он нес сумку с едой, и его поза была нарочито расслабленной, но глаза, скользящие по замочным скважинам, теням в переулках и силуэтам в окнах, работали без остановки. В его сапоге уверенно упирался в ногу знакомый вес скрытого клинка.

«Слева, в окне второго этажа. Штора шевельнулась,» — доложила Тень, и его взгляд на долю секунды задержался на указанном месте, прежде чем он лениво потянулся, как человек, наслаждающийся свежестью утра.

— Готов играть в твой спектакль, примадонна, — проворчал он, догоняя ее. — Надеюсь, мой гонорар будет вкуснее этих сухарей в сумке.

Он предложил ей локоть, видя, как первые горожане выходят из своих домов и торопливо отправляются на работу. Её теплая ладонь легла на его руку, почти не опираясь на него.

— Это зависит от твоих актерских способностей, — не смотря на него, бросила она. — Чем убедительнее будешь, тем быстрее раздобудем тебе горячих булок.

Они остановились на лесистом холме, откуда открывался вид на одну из загородных резиденций — массивное, но изящное поместье из светлого камня. Уже сейчас, в рассветный час, по дорожкам двора сновали слуги с корзинами и тканями в руках, а в окнах главного зала мерцали огни сотен свечей. Доносились приглушённые звуки репетиций струнного ансамбля.

Аркул расстелил на земле свой плащ. Он аккуратно присел на край и протянул Кахне руку, приглашая присоединиться. Из сумки он достал два куска сыра и булку хлеба.

— Наш целевой аристократ, — Аркул кивнул в сторону особняка, откусывая кусок, — Лорд Виктор Морулус. Кажется, устраивает сегодня приём. Идеальное время для суматохи. Увлекается коллекционированием редких документов. Наши — в его кабинете, на втором этаже. Охрана сменяется в полночь, но с таким количеством гостей они будут смотреть на вход, а не на стены.

Он улыбнулся ей с той самоуверенностью, что уже не выводила её из себя, но все ещё раздражала. Он растянулся на плаще, подпирая голову рукой. Его рука потянулась к её подбородку, заставляя её посмотреть на него, как бы говоря: "Посмотри, какой у тебя подготовленный напарник!". Увидев, что никакого вовлечения в игру не последовало, он продолжил:

— План такой: я проникну через восточную стену, по водосточной трубе. Кабинет — третье окно справа. Шум приёма заглушит любой случайный звук.

Кахна молча слушала, повернув голову обратно к особняку, её взгляд был прикован не к дому, а к фигуркам внизу. Служанки, вышагивающие с подносами, полными вин и изысканных закусок, выглядели особенно загруженными и незаметными в этой суматохе. Она изучала их — скромную осанку, подобранные волосы...

Затем её лицо вспыхнуло озорным румянцем, она откинулась на спину, опираясь на локоть и потянулась к его щеке.

— Твой план не сработает, — заявила она, её шепот обжег его кожу.

— Что? — он не нашёл другого слова, ведомый неожиданным и приятным ощущением.

Она поправила прядь его волос, заправляя её ему за ухо. Аркул инстинктивно нашел её пальцы и вопросительно сжал в своей ладони.

— Бал. Ты хотел, чтобы я втерлась в доверие как знатная гостья. — Она переплела свои пальцы с его, её большой палец поглаживал костяшку на его запястье. — Но в этой толпе аристократов, где каждый знает друг друга в лицо, моя история проживёт не дольше пяти минут.

Аркул хотел возразить, но она продолжала, высвободив свою руку, её голос был ровным и неоспоримым:

— Я пройду как служанка. Уборщица. Никто не смотрит в лицо прислуге. Я изучу планировку, расположение постов, пока буду вытирать пыль с подоконников. А ты… — Она игриво поправила его рукав, — ...будешь моей тенью снаружи.

— Сначала я актер, теперь я твой ожидающий кавалер. — Он поднялся к ней и склонил голову, делая вид, что тянется за поцелуем. — Не слишком ли много для "тени"? Думаешь, я буду бездействовать, наблюдая, как ты идешь в логово маньяка и садиста? Я ожидал большего ума от тебя, Зубочистка.

Внезапно из-за деревьев донесся громкий, пьяный смех. По тропинке у подножия холма, шатаясь, шла компания молодых аристократов.

Реакция Аркула была мгновенной и беззвучной. Его рука, лежавшая на плаще, резко обхватила Кахну за талию, и он, сделав короткое движение, мягко опрокинул их обоих на спину, прижав ее к себе. Для любого наблюдателя это выглядело бы как порыв страсти — парень, не удержавшийся от желания приобнять свою спутницу.

— Извини, импровизация, — его шепот был горячим и влажным у её виска. Он лежал, закинув одну руку за голову, делая вид, что наслаждается моментом, но все его тело было напряжено как струна. Его другая рука, лежавшая у нее на спине, сжала складки ее плаща, прижимая ее в неподвижности.

Они пролежали так, пока пьяные голоса не затихли вдали. Он выдохнул и его рука безвольно упала на ткань.

— Хорошо, — наконец сказал он, и в этом слове не было ни игры, ни уступки. Был холодный, отточенный расчет, вернувшийся к нему теперь, когда угроза миновала. — Ты идешь внутрь. Но с условием. У нас будет сигнал. Каждые полчаса ты выходишь в сад, к фонтану. Если я тебя не вижу — через пять минут в доме начнется пожар, и я вытащу тебя из хаоса. Без обсуждений.

— Как скажешь, — сказала она, тихо выдыхая.

Они поднялись. Общие черты плана были нарисованы, остальное полагалось на импровизацию Кахны, когда она попадет в злополучный особняк. Оставалось лишь добыть ей платье как у служанки Морулуса.

Вечером они пробрались на территорию особняка, перепрыгнув через стену. Они затаились в густой тени деревьев, обрамлявших поместье. Пахло влажной землёй и дорогими духами с балкона. Их добыча — хрупкая девушка в чепце и переднике — замерла с криком в горле, когда Аркул бесшумно возник позади неё, прижав ладонь к её губам. Глаза служанки, полные ужаса, были прикованы к Кахне.

— Всё хорошо, — голос Кахны звучал удивительно мягко, будто она успокаивала испуганного зверька. — Мы не причиним тебе вреда. Нам нужна только твоя одежда.

Пока служанка, всхлипывая, снимала платье, Аркул занёс руку, чтобы нанести точный, усыпляющий удар по основанию черепа. Это было быстро, эффективно и гуманно. С его точки зрения.

— Стой.

Его рука замерла в воздухе. Кахна шагнула вперёд, снимая с себя свой поношенный плащ.

— Не надо.

Она накинула плащ на дрожащие плечи полуголой служанки. Ткань была грубой, но тёплой.

— Этот пёс не кусается, — Кахна говорила тихо, глядя девушке прямо в глаза, — если быть умной и тихой. Ты же умная девочка?

Служанка, заворожённая её спокойствием, кивнула, по её щекам текли слёзы.

— Ты же никого не видела подозрительного этим вечером?

Снова кивок, уже увереннее. Кахна положила руку на её плечо и подняла взгляд на Аркула. В её зелёных глазах горела не просьба, а констатация факта.

— Она никого не видела. Я скоро.

Сокрушительный шок парализовал его. Он остался стоять в темноте, наблюдая за служанкой, закутанной в плащ Кахны, и осознавал простую, ужасающую правду.

Он, Мастер Теней, видел в мире лишь цели, угрозы и инструменты. Устранить свидетеля — логично. Обезвредить — правильно.

А она… она видела человека. И её метод сработал лучше. Девушка не просто не будет кричать. Она будет молчать из чувства странной, иррациональной благодарности. Из лояльности к той, что проявила к ней каплю милосердия в мире, где её никто не замечал.

Аркул вновь перевел взгляд на служанку, притихшую и утирающую остатки слез. Она поглядывала на высокого ниррена с настороженностью, но без тени паники или презрения в лице.

— Ты ведь понимаешь... — начал было Аркул.

— Это не мое дело. Просто дай девушке сделать свою работу и убирайтесь. — проговорила служанка беззлобно.

И они оставались так в тишине. Он стоял и поглядывал на фонтан на заднем дворе, а служанка обхватила колени и устремила свой взгляд на землю, пережидая в этом маленьком убежище небольшую диверсию, что чинила в доме та девушка. Она не знала её имени, но узнала ту теплоту, с которой к ней отнеслись.

Кахна прошла в дом и слилась с толпой других слуг, подмечая про себя в антураже дома чопорность и щепетильность хозяина — нигде не было и намека на трещины в штукатурке или скрипучие половицы, все слуги знали свое место и свою работу. Сложные механические часы пробили десять часов и слуги выстроились в несколько рядов, образуя коридор от винтовой лестницы к дверям в главный зал, где уже веселились гости.

С лестницы торопливо спустился молодой управляющий, он оглядывал лицо и одежду каждого слуги, переставлял их по росту, шипя на тех, кто выбивался из общей картины: "Хочешь хозяина расстроить? Стадо идиотов!" По волнению управляющего было видно — хозяин должен был появиться с минуты на минуту. Хозяин, которого нельзя было расстраивать, иначе можно было оказаться искалеченным на руках у плачущей родни.

Молодой человек особенно оскорбительно отругал долговязую служанку, по ошибке вставшую в первом ряду, и та отступила назад, встав рядом с Кахной, глотая молчаливые слезы. В груди у Кахны защемило и она, сама от себя того не ожидая, протянула руку и сжала её пальцы. Девушка глубоко вдохнула и закивала, успокаиваясь. Управляющий заметил этот жест.

Он прошел к Кахне через первый ряд слуг и хотел было начать отчитывать её, как наверху распахнулись двери и на лестнице появился виновник торжества. Лорд Виктор Морулус - мужчина средних лет, аристократической худобы, с проседью в висках, пустыми глазами и восковым лицом. Он, отстукивая тростью ему одному известный ритм, шаркающей, но гордой походкой стал спускаться по лестнице, оглядывая слуг, будто декорации к представлению. Его длинные волосы были собраны в безупречный хвост, а пальцы в белоснежных перчатках скользили по мраморным перилам.

На последней ступеньке он оторвал руку от перил и поднял её перед лицом. Его лицо наполнилось снисходительной усталостью, управляющий подоспел к нему.

— Что-то не так, милорд? — лебезил управляющий, заглядывая в лицо Виктору.

И тут раздалась пощечина. Звук был настолько звонким, что слуги сжались и одновременно отступили ещё на шаг от лестницы. Управляющий, прижав руку к краснеющей щеке смотрел на хозяина, будто запуганный оголодавший щенок.

— Не так? — Холодный, полный яда и презрения, голос Морулуса разрезал тишину. — Ты, увалень, не смог проследить, чтобы перила были натерты? Погляди! Вся в пыли! — Морулус махал перед лицом перчаткой.

— С-сейчас же все исправим, ми-милорд. — пролепетал "увалень" и посмотрел на Кахну, — Ты... Помоги хозяину сменить перчатку.

Морулус устремил свой взгляд на Кахну, та подняла глаза на "хозяина", чем вызвала у него хищную кривую ухмылку.

— Как смеешь ты смотреть на меня? — Он развернулся к ней в профиль, и вновь посмотрел на управляющего. — Чем ты занимаешься, пока я не вижу? Слуги слоняются по дому, работу свою не делают, правилам не обучены. — Он вновь обратился к Кахне и его взгляд заставил её ладони похолодеть. — Пойдём, девочка, я расскажу тебе.

Он развернулся и бодро зашагал обратно вверх, к своему кабинету. Кахна бесшумно последовала за ним, слыша испуганный шепот слуг за своей спиной и чувствуя жалостливые взгляды на себе. Управляющий лишь злорадно хмыкнул, предвкушая, что хозяин насытится новенькой служанкой и забудет о его двух оплошностях.

А во дворе, под деревьями, Аркул изводился от ожидания. Прошло полчаса, прошли заложенные сверху пять минут. Кахна так и не показалась. В окнах не мелькал силуэт, даже отдаленно напоминающий эту несносно креативную девушку.

— Расскажи... — сдавленно прохрипел Аркул, глядя на спину служанки. — Что вообще в этом доме происходит? — В его голосе сквозила надежда, что Кахна просто забыла... или её нагрузили такой работой, что она не успевала выйти ко времени.

— Мне отрежут язык. — Отсекла девушка, поворачиваясь к нему.

— Я тебе не только язык отрезать могу. — прорычал он в ответ. — Мы условились, если она не выйдет к назначенному времени, я устрою пожар. А если не расскажешь — я втащу твою тушу прямо в этот хаос. Так что выбирай... — Аркул схватил её за волосы и заставил посмотреть на себя. — Остаться без языка или... — Он кивнул головой на пока ещё целый дом.

— Ну так тащи, — она скинула плащ с плеч, оголяя свежие шрамы от кнута, — Все, у кого есть сила, куда-то меня тащат, так чего останавливаться?!

Она выплюнула последние слова, задыхаясь, ему в лицо. Он смотрел на неё, на её шрамы на слегка розоватой нежной коже, на горькую покорность в лице. Его пальцы разжались, выпуская блондинистую прядь волос. Он выпрямился, все также озадаченно смотря на неё. Спустя пару мгновений брови его свелись к переносице, а взгляд устремился к особняку, к окну кабинета Морулуса, третьему слева, где пять минут назад погас свет, но сейчас его снова зажгли.

— Сиди здесь, — тихо, но уверенно прорычал он и вышел из зарослей кустарника, устремляясь прямиком к дому.

Его тень ползла змеёй опережая его, то устремляясь вперед, то задерживаясь, будто подначивая своего носителя.

А в кабинете тем временем за спиной Кахны закрылась дверь с тихим, но окончательным щелчком...

Глава 12. Подушные сказки.

Морулус настойчиво положил руку на спину Кахны, проводя её глубже в кабинет. Она шла с опущенной головой, выглядывая изподлобья, пытаясь нащупать взглядом пути к отступлению. Вся её поза выражала особую покорность, полную ужаса. Хотя внутри неё её внутренний огонь становился все жарче, грозясь вырваться наружу.

Он вёл её мимо стола, заваленного бумагами. Краем глаза она зацепилась за знакомый герб на развернутом пергаменте — тот самый, что был на их карте. Сердце ёкнуло. Нужные бумаги были в паре шагов от неё. Её голова повернулась в сторону стола, взгляд скользнул от бумаг к окну, лишенному решетки. Но в ту же секунду его пальцы впились в её плечо чуть сильнее.

— Не глазеть, — его голос прозвучал у неё над ухом тихо и с наслаждением. — Декорации не для таких, как ты.

Он провел пальцами от её плеча, по ключице к подбородку и приподнял её лицо, будто изучая диковинного зверя. Пустые глаза зажглись интересом и жаждой, когда она посмотрела прямо на него. Его прикосновение к ней, этот взгляд, полный извращенного желания, стали последней каплей в переполненной чаше её терпения.

В воздухе запахло жженой тканью, она сжала пальцы в кулаки, а по шее от самой груди поползло, заливая сосуды, золото её огня. Кахна отошла на шаг, отдергивая подбородок и отворачивая голову от него. Её взгляд устремился к окну. И задержался. Она видела, как Аркул уверенной походкой вышагивал прямо к особняку, а затем его образ скрылся за косяком окна.

Огонь в её жилах мгновенно потух, оставаясь двумя пляшущими искрами в зрачках. Кахна повернулась обратно к Морулусу.

— Дерзкая. — подытожил аристократ, закусывая нижнюю губу, — Огненная. — он вновь протянул руку к её лицу, — Тем интереснее будет...

Виктор резко схватил её за руку, с силой утягивая её в угол. Руки, с виду бессильные, по-хозяйски рванули с неё платье служанки, обнажая её походную рубаху. Платье повисло на ней оборванным лоскутом и Виктор отпрянул, увидев ремни портупеи на рубахе и пояс, предназначенный под ножны. Он ожидал слёз, борьбы, мольбы. Но она стояла неподвижно, глядя на него с тем же холодным любопытством, с каким он изучал её минуту назад.

— Вы коллекционируете безделушки, милорд, — тихо сказала она, — но пламя не положишь в стеклянную витрину. — В её голосе не было ожидаемого страха. Было предупреждение.

Он было открыл рот, чтобы что-либо сказать, но кулак врезался в его скулу быстрее, чем мысль в его голове успела оформиться. Морулус ударился о шкаф, повалив книги. Кахна рванулась на него, удерживая его за полы пиджака и нанося удар по колену. Виктор рухнул на пол с тихим хныканьем.

В этот момент раздался звон разбитого стекла, оба повернули головы к источнику звука. В оконном проеме стоял Аркул. Его тень с тихим гулом рванулась к Морулусу, оплетая его ноги, поглощая сантиметр за сантиметром, и оттащила от Кахны. Морулус попытался кричать, но тень оплела его лицо непроницаемой маской, заглушая любые звуки.

Аркул спрыгнул с подоконника и начал шарить руками по столу, перебирая и откидывая бумаги, пока Кахна в углу стаскивала с себя остатки платья. Найдя бумагу с нужным гербом, Аркул в первый раз в упор посмотрел на Кахну, оценивая ущерб. Кахна приняла конверт в руки, разворачивая его, быстро пробегаясь глазами по строкам.

— Это... Это письмо. От родственника одной из служанок. — Она посмотрела на Морулуса, корчащегося на полу, безрезультатно пытающегося стянуть с себя сеть теней. — Он там дышит вообще?

— Какая разница, — прохрипел Аркул, взбираясь на подоконник. — Контракт завершен. Идем.

Кахна помедлила пару секунд, её взгляд прошелся по столу и зацепился за журнал подушной переписи. Её рука сама рванулась к нему, и уже в следующее мгновение она шагнула к Морулусу. Тень сползла с его лица, заставляя его встретиться с ней взглядом, все также пылающим двумя яростными искрами. Он судорожно вдохнул пропитанный запахом духов и страха воздух. Первое, что он разглядел после её пугающе пылающих глаз были журнал и письмо в её руках. Его лицо наполнилось багровой яростью.

— Бойся... — это было единственное слово, что она сказала, прежде чем Тень стукнула его головой об пол.

Тело аристократа обмякло, а Кахна поднялась на подоконник, опираясь на руку Аркула. Их взгляды встретились, и в его лице не было ничего, кроме тяжелого делового уважения.

— Что дальше? — спросила она, выглядывая из окна.

— Дальше... Падаем. — и он действительно отклонился с косяка, увлекая Кахну за руку за собой.

«Падение» оказалось коротким, шумным и болезненным. Аркул, не выпуская её руки, грубо развернул её в воздухе, подставив своё плечо под удар о твёрдый навес над входом в кладовую. Глухой удар, треск старых досок, и они, сметая гравий и горшки с увядшими цветами, кубарем скатились на землю. Из разбитого окна на втором этаже уже доносились крики, а вдали завыла труба караула.

Кахна почувствовала, как заныли кости от удара, но переломов не было. Поняв, что все ещё лежит на нем, она резко поднялась на руках, встречаясь с ним взглядом. В его глазах не плескался ужас или досада от сильного удара. Вместо этого на его лице расцвела та же самоуверенная ухмылка.

— Бежим. — весело сказал он, смотря на неё снизу вверх. — Сейчас будут стрелять.

Они рванули вглубь сада, где топиарии и розовые кусты превращались в колючую ловушку.

— Не петлять! Прямо к оранжерее! — крикнул Аркул, но Кахна уже сама двинулась в нужном направлении, её спина чувствовала его движение раньше, чем он его совершал. Он был прав — петлять было смерти подобно. Прямой путь к каменной стене был их единственным шансом.

Нога Кахны зацепилась за садовый порожек. Она не упала — её молниеносно выдернула вперёд его железная хватка. «Спасибо» выдохнуть было некогда. Глоток воздуха обжигал лёгкие, как дым. В висках стучало: «Беги. Беги. Беги». Мускулы горели, а в груди что-то острое и холодное сжималось в комок с каждым криком стражи.

Из-за угла вынырнул стражник, молодой, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Он занёс алебарду. У Аркула не было времени на бой — лишь на удар. Раздался короткий, глухой, костяной хруст. Подросток с хрипом осел на землю, хватаясь за разбитое горло.

Кахна мельком увидела его лицо — безбородое, испуганное, детское — и почувствовала, как её собственный страх на миг сменился ледяной горечью. Это был не монстр из охраны Морулуса. Это был мальчик. Она чуть не споткнулась снова, но её ноги, будто чужие, продолжили нести вперёд.

Они добежали. Перед ними возвышалась каменная стена, отгораживающая поместье от спасительного леса. Тупик. В двадцати шагах за ними уже слышался тяжёлый топот и звенящая сталь.

— Сюда! — выкрикнул Аркул, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что она видела в кабинете. Он прижал её к холодным камням, прикрывая своим телом, и выхватил из-за пояса две небольшие глиняные гранаты с торчащими фитилями. — Зажги!

Кахна, не раздумывая, щёлкнула пальцами. Две крошечные, но яростные искры сорвались с её кончиков и жадно впились в фитили. Шипение и едкий дым наполнили воздух.

— Закрой глаза! — он рявкнул ей прямо в ухо, и они оба, вжавшись в стену, зажмурились.

Раздался оглушительный двойной хлопок, ослепительная вспышка — и нападавшие с криками отшатнулись, ослеплённые и оглушённые светошумовым зарядом.

Пока они метались, Аркул, всё ещё прижимая Кахну к стене, обернулся. Его лицо было в ссадинах, губа разбита, но на нём растянулась та самая самоуверенная ухмылка, дикая и освобождающая.

— А теперь, — прохрипел он, — Лезем.

Аркул без раздумий подсадил Кахну, и она, подтягиваясь, карабкалась по стене, будто опытный скалолаз. Он обогнал её, двигаясь с кошачьей ловкостью.

Когда Кахна доползла до верха стены, он ухватил её за руку и вытянул на ровную поверхность. Она согнулась, пытаясь отдышаться, но более пары секунд ей не дали, сильная хватка вновь тянула её краю.

— Что, снова падать? — спросила она с безысходностью в голосе.

— Если тебе так привычней. — Аркул издал хриплый смешок, — Я думал слезть по веревке. — и он, потянувшись в темноту между камней в стене, выудил на свет веревку, — Должна выдержать обоих.

Спускались они без происшествий, пока суматоха за стеной обретала все большие масштабы. Охранники, ослепленные и дезориентированные, метались от строения к строению, хватая и отбрасывая от себя перепуганных слуг и дворян.

Ноги несли Аркула и Кахну дальше, под кроны деревьев, в темноту леса. И лишь когда Аркул рухнул на землю, Кахна позволила себе упасть на траву, переворачиваясь на спину и почти безумно хохоча. И этим хохотом она оглашала главное — они живы. Они прошли сквозь тьму и пламя и остались целы. Наблюдая за ней, Аркул думал, что Кахна поднимется и предложит повторить. И от этого образа перед его глазами — пылающей яростным азартом девушки — он сам рассмеялся, сначала низко и хрипло, а затем его смех стал больше похож на грохот торжества.

Успокоившись, они сели на траве, слегка подрагивая от остаточных смешков. Холодный воздух ночи наполнял их легкие с тихим свистом, пока оба поправляли на себе ремни снаряжения.

Аркул скинул плащ и протянул его Кахне, но та лишь отмахнулась, оставаясь в простой рубахе. Внутренний огонь, разгоревшийся в пылу погони, всё ещё грел её, как маленькая внутренняя печка.

Кахна протянула ему журнал и письмо, их пальцы встретились на шершавой бумаге и она почувствовала, как он сам дрожит. Но на его лице были лишь сосредоточенность и ясность.

— Весело было? — на её лице, залитом лунным светом, всё ещё играла тень безумной ухмылки.

— Приемлемо. Но гонорар ещё не получен. — буркнул он, но в уголках его глаз задержались морщинки от недавнего смеха. Он развернул журнал. — И зачем ты вообще его схватила?

И тут его брови поползли вверх. Он провел пальцем по колонке, останавливаясь на пометках, сделанных на полях аккуратным, безжалостным почерком. Он несколько минут вглядывался в строки и столбцы, испещренные записями.

— Зубочистка... — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто большее, чем насмешка. Было уважение. — Похоже, ты вытащила из того ада нечто куда более ценное, чем я думал.

— Что там? — Кахна приподнялась на локте, её усталость мгновенно сменилась любопытством.

— Имена. Даты. Приход и... уход. — Он посмотрел на неё, и в его аметистовых глазах отразился холодный свет звёзд. — Это не просто перепись. Это учёт его «коллекции». И инвентарь того, что он... списал. Этот ублюдок вел бухгалтерию... Не сомневаюсь, если иногда он возвращался к этим... записям.

— Передадим властям? — голос Кахны приобрел нотки собранности.

— Ты говорила, что письмо было от родственника. Кому оно было адресовано? — Аркул взял в руки конверт, изучая строки на нем. — Получателем указан глава городской стражи...

Их взгляды встретились. Оба понимали, что в схему систематического зла замешаны не только слуги в доме Морулуса, но и чиновники города. У садиста было прикрытие в виде людей, имевших власть в столице Симплораса. Ужаснее было предположить, что они и сами были не прочь стать организаторами подобных пыток.

Аркул, чувствуя как от этой мысли по его груди расползается холод отвращения, зажмурился. Да, он сам был тем, кто прибегал к силе, запугиванию, но ради информации. Никогда не ради удовольствия или мимолетного ощущения власти.

— Кто наш заказчик? — тихо спросила она, опасаясь услышать титул или должность.

— Один крупный купец. Несколько лет назад имел дела с Морулусом, но после пары сделок резко прекратил. — Аркул вновь посмотрел на раскрытый журнал, наполовину заполненный записями о прибывших и "убывших".

Большая часть записей была внесена торопливыми, пляшущими буквами, но меньшая... Некоторые имена и даты были выведены аккуратным, каллиграфическим подчерком, с тем же наклоном букв. Жертвы. И обязательно рядом с каждым таким именем была выведена маленькая, едва заметная буква "м", которая могла значить "Морулус", либо же совсем страшное "мои".

— Отдадим письмо заказчику. — жестко обозначил Аркул, — Журнал пока останется у нас. Ты все равно дала ему такой отпор, что "страсть" у него проявится ещё нескоро.

Он поднялся, отряхиваясь от земли. Кахна закивала, поднимаясь следом. К гостинице возвращались окольными путями и переулками, чтобы не попасться на глаза людям Морулуса, которые, вероятно, могли пойти за ними в город.

Улицы этой безлунной ночью были пусты, в окнах не горел свет. Город мирно спал, не зная, какой зверь все это время таился рядом, выдергивал из семей молодых девушек, присваивал их себе и вел учет кровавой бойни.

Дверь гостиницы скрипнула, и старик за стойкой встрепенулся ото сна. Он торопливо спрыгнул с высокого стула и потянулся за ключом. Взгляд Кахны уперся в портрет молодого человека с блондинистыми кудрями и карими глазами.

— Либер... Он ведь... Объединял народы, не так-ли? — Спросила она, смотря на старика.

— Именно так, юная госпожа. — Голос администратора был похож на скрип шестеренок. — Он собрал под своим началом тех, кто уродился без... таланта к магии. Прошла уж сотня лет, как он основал Аквилон, а мы ещё помним, как были изгоями в целом мире. — Старик бережно стер пыль с рамки портрета. — Великий Либер считал, что главное не то, что передалось тебе по крови, а то, кем ты стал, как ты проживаешь каждый день: в благостном труде или в гедонии.

— "Сначала существование — затем сущность." — процитировала она одну из его цитат.

— Да, голубушка. — Старик протянул ключ Аркулу, благоговейно смотря на Кахну. — Принятие этой мысли является первым шагом к её воплощению.

Кровать в комнате гостиницы скрипнула, когда Аркул откинулся на ней на спинку, скрещивая руки у груди. Он выглядел, просто как уставший человек, оказавшийся в долгожданном временном убежище. Но глаза его были все также сосредоточены на Кахне, собирающей вещи в сумку у соседней кровати. Её движения были плавными, лишенными суетливости, присущей простой работнице таверны.

Закончив собираться, она скинула портупею и встала у окна. Её руки на подоконнике лежали так, будто она была здесь полноправной хозяйкой, а подбородок приподнят, как у величественного зверя, оглядывавшего свои владения.

— Мне интересно... — проговорила она, переводя взгляд на Аркула. — Голоса более не возвращались к тебе?

— Голоса? — переспросил он, не отрывая от неё настороженного взгляда. А затем рассмеялся. — Так ты Тень приняла за моё сумасшествие?

Он ещё несколько мгновений смеялся под её подозрительным взглядом. Его смех понемногу стих лишь когда за стенкой недовольно постучали. Он поднялся с кровати, подошел к ней и наклонился так близко, что мог разглядеть тень от ресниц, падающую на её веснушки. Аркул несколько секунд изучал её лицо, пытаясь разглядеть хоть каплю страха. Но видел лишь решимость и любопытство.

— Боюсь представить, что ты там себе нафантазировала. — проговорил он, выпрямляясь и снисходительно вздыхая. — Будто некий демон засел в моей голове и беседует со мной. Или что у меня было что-то вроде дебюта психической болезни. Я тебе скажу так, — он отошел на шаг, — Я постоянно говорю с ней. В своей голове. И любой мой сородич скажет тебе то же самое.

— И что же она говорит? — произнесла она, чувствуя, как новая волна любопытства захлестывает её.

Она узнала правду, он раскрыл ей факт — каждый ниррен обладает некой второй сущностью в своей голове. И теперь ей хотелось узнать об этом как можно больше из первых уст.

"Ты смотри, какая настырная..." — прошептала Тень с такой интонацией, будто пытается отогнать назойливую муху. — "Наверняка ждет, что ты ей скажешь, будто мы о ней болтаем."

— А вот это уже... — он поднес палец к своим губам, — сугубо личное, Зубочистка. Можешь быть уверена, пока я настроен к тебе доброжелательно, Тень никогда не причинит тебе вреда.

Они стояли так, в тишине, наполненной приоткрытой тайной. Кахна все также любопытно изучала его, окидывая взглядом с ног до головы и обратно. Но Аркулу не было некомфортно под этим взглядом, он позволял ей смотреть.

— Ладно. — наконец сказала она, отступая к своей кровати, — Если ты гарантируешь мне безопасность от своей "спутницы", то я спокойна.

— Конечно гарантирую, я не какой-то там дикий зверь, какими нас рисуют. — Обиженно проговорил Аркул, садясь на свою кровать.

Кахна лишь кивнула, а затем случилось нечто неожиданное. Она повернулась, но смотрела не на Аркула, а на его Тень, растекшуюся неестественно черной большой лужей у его ног, будто прирученный хищник. Кахна подняла руку и помахала ей, говоря одними лишь губами "Привет."

Тень лишь "утекла" под кровать от её жеста. Кахна вздохнула и понимающе кивнула, укладываясь в постели. Она отвернулась к стене и потянулась, зевая.

— Спокойной ночи, Мастер Теней. — сказала она, прежде чем её дыхание выровнялось в тихие ритмичные звуки.

— Спокойной, Зубочистка. — ошеломленно выдохнул он, смотря ей в спину.

В спину девушке, что за сегодня успела пошатнуть все его представления о тактике, милосердии и принятии. Она была загадкой. Пламенной, решительной, заставляющей остановиться рядом и задуматься о самой природе её происхождения. И та невозможность просчитать её создавала в нем противоречивые чувства: от гнева до изумления.

Но его раздумья прервала свинцовая усталость, клонящая его голову на подушку. Для разгадок требовалась ясная отдохнувшая голова. Он затушил свечу и позволил сну закрыть его глаза.

Глава 13. Сущность или существование?

Тишину разорвал скрип половицы. Кто-то стоял у кровати Аркула, склонившись над ним.

Аркул проснулся мгновенно, как от удара клинком — бездыханной тишиной и резким движением в кромешной тьме. В мозгу уже ревела тревога, тело напряглось для броска, но рука, тянувшаяся к кинжалу под подушкой, замерла.

Над ним, в полосе лунного света, падающего из окна, стояла Кахна.

Она была бледной, как призрак, в своей простой рубахе. Волосы спутались, плечи были безвольно опущены. Но не это заставило его кровь похолодеть. Её глаза — её яркие, живые изумрудные глаза — были пусты. Стеклянные, невидящие, затянутые матовой пеленой лунного света.

— И зачем это было? — её голос был ровным, без интонации, будто кто-то другой говорил её устами.

Он приподнялся на локте, сердце колотилось где-то в висках. Он силился понять, что заставило встать её посреди ночи — ловушка, помешательство или доселе неизвестная ему магия.

— Что «это»? — его собственный голос прозвучал хрипло от сна.

Она не ответила. Её взгляд был прикован не к нему, а к его опустевшей подушке, будто она ждала ответа от самой ткани мироздания. И в этот миг до него дошло. Это была не попытка к атаке или угрозе. Её сознание погрузилось в куда более сложное состояние. Лунатизм. Её душа, не в силах справиться с дневным ужасом, выплеснула его вот так, в безмолвном шествии по комнате.

Он медленно сбросил с себя одеяло и встал. Дерево пола был ледяным под босыми ногами. Он сделал шаг к ней, не спуская с неё глаз, боясь спугнуть или резким движением ввергнуть в ещё больший ужас.

— Кахна, — позвал он тихо, но она не отреагировала.

Он осторожно протянул руку и взял её за запястье. Кожа была холодной. Она позволила ему это, её пальцы безвольно лежали в его ладони. Он мягко потянул её, делая шаг назад, к её кровати.

— Все ответы получишь утром, когда выспишься, — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал не грубо или насмешливо, а с той самой мягкой настойчивостью, с какой он когда-то уговаривал испуганного жеребёнка. — Хорошо?

Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость мира. Её голова медленно кивнула, больше инстинктивно, чем осознанно. Он подвёл её к кровати, и она, как послушная кукла, легла, уткнувшись лицом в подушку.

Аркул наклонился, поднял сброшенное ею одеяло и укрыл её, стараясь делать это как можно аккуратнее. Пальцы его, привыкшие лишь наносить удары и сжимать рукоять, неловко поправляли складки ткани у её плеча.

Потом он сел на край её кровати. Спиной к ней, лицом к двери, как часовой. И стал ждать. Он слушал, как её дыхание постепенно выравнивается, становясь глубоким и ровным. Смотрел на лунный свет на стене и чувствовал, как по его собственной спине ползет холодок от понимания. Она, такая сильная и несгибаемая днём, была так хрупка ночью. И сейчас он испытывал легкую дрожь от той паники, что захлестнула его в момент, когда он встретился с её глазами.

Утро настигло их фигуры золотистым лучом, пробившимся сквозь занавески. Первой глаза открыла Кахна и потянулась, с наслаждением хрустнув позвонками. Её нога вытянулась из под одеяла и уперлась во что-то мягкое и теплое, она села на кровати и уперлась взглядом в Аркула.

Он сидел на её кровати, свесив ступни с края матраса, его голова была наклонена вниз и волосы скрывали его лицо. По его глубокому дыханию Кахна поняла, что он спал. Сидя на её кровати.

Смущение захлестнуло её, а лицо покрылось багряным румянцем. Её нога резко дернулась ещё вперёд и скинула его расслабленное тело с кровати. Он приземлился на пол, окончательно просыпаясь с гулким "уф", полным замешательства. Когда он поднял голову и его аметистовые глаза показались из-под края её постели, он увидел разъяренную, прежнюю Кахну, в которой не было и тени той, что устроила ночную прогулку с вопросами в пустоту.

— Своей кровати не хватает? — прошипела она, сбрасывая с себя одеяло и натягивая сапог. — Удумал. Ещё бы на голову мне прилег!

— А тебе? — его голос был хриплым от злого удивления, он все ещё сидел на полу, — Ночью первая ко мне пришла...

— Что? — выдохнула она, не понимая. Но через секунду её непонимание сменилось чистым гневом. — Да чтобы я... Выдаешь ночные фантазии за действительность?

Она поднялась, застегивая портупею на ходу. Её рука уверенно, без тени сонливости, пристегнула на пояс ножны.

— О тебе-то точно фантазировать мне никогда не придется! — обиженно выдохнул он.

Кахна фыркнула и уже потянулась к ручке двери, но холодное черное щупальце Тени обхватило её щиколотку, заставив остановиться и посмотреть вниз. Она попыталась выдернуть ногу, но Тень неумолимо притянула её обратно к полу, как бы намекая, что стоит остаться и выслушать.

"Теперь твой ход, мальчик." — голос Тени в его голове был полон одобрения и командной собранности, — "Ты ведь не хочешь, чтобы она вот так ушла."

Аркул поднялся с пола, отбрасывая волосы с лица. Он посмотрел на Кахну, которая теперь с легким любопытством наблюдала за первым контактом с Тенью.

— Ты ходила во сне. Я тебя отвел назад, а потом... Остался, чтобы ты не пошла ещё куда-то.

Она перевела взгляд на него, оскорбленного недопониманием, но стоявшего на страже её покоя, а затем и отстаивавшего правду, которой она не помнила. Перед глазами пронеслось его побледневшее лицо в ночной темноте, а в ушах зазвенел её единственный вопрос "Зачем это было?".

Её рука отпустила ручку двери, бессильно повиснув в воздухе. Она отвела глаза, заливаясь новым румянцем стыда, которого не испытывала даже когда её отчитывал отец.

Ей хотелось провалиться под землю: вчера он пришел за ней, хотя мог оставить в кабинете Морулуса, а затем вытаскивал из лап стражников, не теряясь, а толкая её вперед, за стену.

Ночью он и вовсе не отпрянул, хотя мог отвернуться и проигнорировать. Он заботился о ней с самого их знакомства пару месяцев назад. Из чувства долга или уважения — она не знала, но он действовал ей во благо. А она словно варвар, как называли самих нирренов, оттолкнула его и обвинила в бесчестии.

— Прости... — пробормотала она, опуская глаза в пол, — Я не подумала...

— Странно, вчера ты выглядела более сообразительной. — ответил очередной колкостью он, пытаясь спрятать раздражение.

Кахна не ответила, ощущая внутри выжженую пустоту от этого утра. В голове пронеслась фраза: "Самые ценные не спросят даже твоего имени. Они примут тебя за свою."

И её действительно приняли, а она, толком не разобравшись, оттолкнула метафорически и буквально.

— Если сможешь принять мои извинения... — её голос был тихим от раскаяния, — Завтрак за мой счёт.

Аркул стоял к ней спиной, скрестив руки, и смотрел в окно. Услышав предложение о завтраке, он хотел отмахнуться, отшутиться, сделать что-либо, чтобы не принимать её жест примирения. Но вместо этого он, наблюдая за толпой горожан за окном, переступил с ноги на ногу, а затем обернулся к ней.

— Иди... — и его голос внезапно смягчился, — Я скоро спущусь.

Кахна чуть улыбнулась ему и вышла в коридор. Он слышал её бодрые шаги по лестнице, её повеселевший голос, когда она обращалась к администратору. Аркул хмыкнул, представляя себе, как преобразилось её лицо от облегчения. Он не обещал ей прощения здесь и сейчас, но пообещал шанс на исправление. И ей уже от этого было веселее.

— Саламандра... Сучка ползучая. — беззлобно прошептал он, пристегивая ножны к ремню.

"Птичка..." — прошептала Тень, подавая ему плащ, — "Поет и порхает."

Ближе к полудню они забрали свои вещи из гостиницы и направились в деловой район, где находилась контора крупного симплорасского купца по имени Нуллам. Пока они двигались по узким улочкам, Кахна разглядывала вывески с неизвестными ей названиями: "Двигатели", "Паровой приклад" и прочими, заглядывала в витрины, в которых красовались новенькие замысловатые механизмы и запчасти для них. Аркул же подмечал, что некоторые люди встречались им несколько раз подряд, осматривали их с ног до головы, а затем растворялись в толпе, чтобы затем вынырнуть снова из очередного переулка. Это было странно для крупного города, и из-за этой странности даже Тень начала нервничать, шептала про слежку, опасность и неизбежное нападение. Аркул прислушивался, но не подавал виду, что что-то заподозрил.

В кабинете заказчика, человека с острыми чертами лица и натруженными руками, витал запах табака и дорогой бумаги. На столе лежала аккуратная пачка банкнот.

— Ваше вознаграждение. Копейка в копейку, как договаривались, — его голос был ровным, без эмоций. Он отодвинул деньги к Аркулу, но его пальцы задержались на столе. — И выражаю вам свою благодарность. Документы в полном порядке. И теперь, Вам бы убраться подальше из Аквилона. Сплетни о двух разбойниках в доме Морулуса расходятся...

— Как думаете, что важнее — то, кем человек родился, либо же его свершения? — голос Аркула, громкий и нарочито беззаботный, разрезал воздух, как лезвие. Он упёр руки в бока, его поза была расслабленной, почти наглой, но взгляд был твёрдым, как сталь.

Нуллам смотрел на него с легким недоумением в лице, но вопрос был поднят, проигнорировать такой прямой вызов было бы глупо.

— Свершения, конечно же, и не одно. — он подобрался, — Вы хорошо выполнили свою работу. Сейчас я могу судить о Вас, как о прекрасных людях, а затем узнаю о Вас мерзкие подробности. В таком случае я буду глупцом.

Кахна, стоявшая чуть поодаль, скрестила руки на груди. Её лицо было бесстрастной маской. Она медленно перевела взгляд с заказчика на Аркула. Их взгляды встретились. Всего на секунду. В этом молчаливом обмене не было ничего, кроме полного, абсолютного согласия. Они прочитали друг в друге один и тот же вердикт: «Ему доверять можно».

Уголок губ Аркула дрогнул в едва уловимой, довольной ухмылке. Он развернулся к заказчику, который замер в ожидании нового выкрутаса от молодого наемника.

— Тогда... В уплату вашей благодарности, — с этими словами Аркул широким, плавным жестом распахнул плащ и достал из потайного кармана свернутый в трубу журнал. Тот самый. — У нас осталась ещё одна вещица из того дома. Думаю, она пригодится Вам больше, чем нам.

Он положил журнал рядом с конвертом, который теперь казался крохотной запиской в сравнении с главным и самым охраняемым доказательством "свершений" Морулуса. Заказчик провел пальцами по бумаге и поднял на Аркула ошеломленный взгляд.

— А теперь... — он обратился к Кахне, необычайно тихой в этот момент, — Предлагаю дегустацию гранатового вина подальше от этого проклятого города. И ты обещала мне завтрак.

Он распахнул дверь, и Кахна, не говоря ни слова, коротко кивнула в сторону ошарашенного заказчика и вышла в коридор, даже не оглянувшись.

Аркул в последний раз окинул кабинет одобряющим взглядом, подхватил со стола пачку банкнот и, когда он уже переступал порог, Нуллам окликнул его:

— Мастер Аспенет, — голос заказчика был немного хриплым от удивления, которое ещё не отпускало его, — Спасибо за... Вашу честь.

— Распорядитесь моей честью верно... — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В коридоре их шаги зазвучали в унисон. На выходе из конторки купца, Аркул замер на мгновение. Тень у его ног дернулась вправо, будто пес, рвущийся к угрозе, защищая хозяина. Но он сделал вид, что просто поправляет волосы, пока его взгляд прошивал лица проходящих мимо горожан.

— Всё в порядке? — спросила Кахна, не понимая такой резкой перемены в его настроении.

— Да, ящерка. В полном. — его рука легла ей на плечо в оберегающем жесте, а голос был полон притворной расслабленности — Что там у нас дальше?

— Завтрак. — она кивнула, облизав губы, — Я ужасно голодна.

— Тогда шагай живее, Саламандра, — он мягко подтолкнул её вперёд, но его собственная походка была нарочито неспешной, будто гуляющей. Всё его существо было натянуто, как тетива. Он не смотрел назад, но видел всё — отражение в запылённом витринном стекле, тень в переулке, внезапно замолкший разряд двух торговок.

«Двое сзади. Слева. Один, кажется, заготовил нож под плащом», — беззвучно прошептала в его сознании Тень, и холодок пробежал по его спине.

— Знаешь, — громко и небрежно бросил Аркул, будто продолжая старый спор, — я передумал насчёт вина. Утреннее солнце — не лучшая компания для гранатовой кислятины. Давай найдём что-нибудь покрепче. В порту. Сейчас же.

В его голосе прозвучала сталь, не оставляющая места для возражений. Кахна метнула на него быстрый взгляд. Она не видела угрозы, но видела его — собранного, опасного, вернувшегося в шкуру наёмника за долю секунды. И она поняла.

— Крепкое? С твоим-то вкусом? — фыркнула она, победно улыбаясь ему, но её рука сама собой легла на эфес кинжала. — Боюсь, тебе не угнаться за моим выбором.

— Вот и посмотрим, — он резко свернул в узкий проулок, коротко бросив ей: — Бежим.

Их ноги понесли их по скользкому булыжнику мостовой, вглубь лабиринта переулков. За спиной раздались грубые крики и тяжёлый топот. Тень Аркула рванулась назад, спутав ноги первого преследователя.

— Это Морулус? — выдохнула Кахна, оборачиваясь на бегу.

— Его друзья! — крикнул в ответ Аркул, огибая угол. — Беги, игниска! Хватит с нас красот Аквилона!

Они бежали сквозь переулки, огибая напуганных суматохой прохожих. Спотыкаясь и вновь поднимаясь, расходясь в разные стороны, путая преследователей. Ему не приходилось командовать — жажда выжить и адреналин подкидывали Кахне ключи к их тактическому быстрому отступлению. Она без раздумий вбежала на веранду ресторана, опрокидывая под ноги преследователям стол, заставляя их сгрудиться над опрокинутой вместе со столом молодой аристократкой и отстать от их "товарищей".

Выбежав в коридор трущоб Аквилона, Аркул ощутил знакомый запах дорожной пыли и лошадей — неподалеку был выход из этого города. Он поймал вынырнувшую из-за угла Кахну в охапку, меняя направление её движения и увлекая в темноту городской конюшни.

Топот погони пронесся мимо, заглушаемый толстыми стенами строения и тихим фырканьем лошадей. Он стоял, прислушиваясь к окружающему миру, забыв, что все ещё прижимает к себе выбивающуюся Кахну.

— Задушишь... — прохрипела она, пытаясь вырваться.

Аркул выпустил её в наступившую тишину, и она оперлась о стену стойла, пытаясь отдышаться.

— Я... забыл, прости. — произнес он тихо, подходя к крепкому коню с вороной гривой. — Ты посмотри... Я нашел нам помощника.

Конь испуганно шарахнулся, когда Аркул грубо вскинул Кахну ему на спину. Она вскрикнула, цепляясь за гриву, но её тело уже обхватила его рука — твёрдая и неумолимая, как стальной обруч. Запах лошадиного пота, пыльного сена и его кожи — кожи наёмника, пахнувшего ветром, сталью и чем-то горьким, терпким — ударил ей в нос.

— Тихо, — его дыхание обожгло её ухо. И это было сказано не ей, а коню.

И жеребец замер, подчиняясь низкому, ворчащему тембру, в котором дрожала не угроза, а древняя, звериная власть. В этой внезапной тишине, в пыльном столбе света с чердачного окна, на спине чужого испуганного животного, они замерли на мгновение — два беглеца, нашедшие спасение в партнерстве. Кахна чувствовала каждую мышцу его предплечья, впившуюся ей в живот, слышала, как бешено стучит его сердце — не от страха, а от яростной концентрации.

— И не прижимайся так, Зубочистка. — его рука притянула её ближе, — Мешаешь... сосредоточиться — его смешок над её плечом заставил её задохнуться от смущения.

Не успела она открыть рот, чтобы отвесить ему колкость в ответ, как мир рухнул в грохот и скорость. Конь рванул, вынося их из ворот прямиком в хаос узкой улочки. Кахна вжалась в Аркула, закрыв глаза. Свист ветра, крики «Держите их!», грохот копыт по булыжнику, резкие повороты — всё это слилось в один оглушительный водоворот. А в его центре было лишь его размеренное дыхание над её ухом. Единственная стабильная деталь в этой какофонии.

Он не говорил ни слова, весь он был сосредоточен на диалоге с могучим животным под ним. Она чувствовала, как напрягаются его бедра и голени, как он переносит вес, управляя конём одним лишь давлением и намёком. Это был танец на грани гибели, и он вел его с излишней для уличного наемника точностью.

Когда крики стали отдаляться, сменившись на удивлённые возгласы и свист, она наконец рискнула приоткрыть глаза. Они неслись по широкой дороге, оставляя ненавистный Аквилон за спиной.

Они скакали пока город не скрылся за холмами и не сменился полями, усыпанными золотой листвой и неубранным сеном. Запах душного города и машинного масла сменился свежим ароматом свободы, принимающей их с тихим свистом ветра в поле.

Аркул натянул гриву, заставляя жеребца сбавить шаг до усталой рыси, а затем и до шага. Напряжение медленно уходило, сменяясь дрожью в коленях и лёгким головокружением. Тело помнило каждый толчок, каждый резкий поворот.

Он наконец убрал руку, и она тут же почувствовала, как заныла спина, как затекли ноги, как обветрилось её лицо в этой адской скачке.

Аркул легко соскользнул на землю и, прежде чем она успела двинуться, поднял руки, чтобы помочь ей слезть. И в этом жесте была вся простая необходимость — её ноги подкосились бы, едва коснувшись земли. Она оперлась на его плечи, чувствуя, как дрожат её собственные колени, и на мгновение их взгляды встретились. В его аметистовых глазах не было ни насмешки, ни снисхождения. Было лишь усталое понимание.

Глава 14. Ученик и целитель.

Погода в тот день была сухой, отдыхающей от долгих осенних дождей. Над горизонтом за ними золотилось солнце, а ветер казался не таким холодным как в последние недели.

Они шагали по проселочной дороге, растягивая затекшие мышцы. Конь, теперь уже не «помощник», а законный трофей, плелся сзади, пофыркивая. Тишина между ними была усталой, но не неловкой. Она была густой, как мед, и такой же сладкой после оглушительного грома копыт и криков.

Солнце припекало спины, а из-под копыт вздымалась золотистая пыль. Кахна шла первой, заплетая растрепанные волосы в грубую, небрежную косу. Аркул следовал за ней, его взгляд скользил по горизонту, но видел он, кажется, не пейзаж, а что-то внутри себя.

— Зачем ты отдал журнал? — её голос прозвучал негромко, почти растворяясь в шелесте трав. Она не обернулась.

Аркул фыркнул, поправляя рукав своего плаща.

— Он был слишком тяжёлый для моего кармана. Да и пахнет от него кровью и глупостью.

— Серьёзно, — она наконец остановилась и повернулась к нему. Её изумрудные глаза были спокойны и полны не упрёка, а вопроса. — Ты мог его продать, шантажировать половину совета Аквилона. А ты просто... отдал.

Он замер, пойманный её взглядом. Все его обычные маски — циника, шута, наёмника — вдруг показались ему жестокими и неуместными здесь, на этой солнечной дороге.

— Потому что это было правильно, — его собственный голос прозвучал непривычно глухо. Он отвёл взгляд, разглядывая трещину на подошве сапога. — Для тех девушек. Чтобы их смерть не стала просто... строкой. Чтобы у кого-то был вес.

Кахна медленно кивнула, и в этом кивке было больше понимания, чем в самых пафосных речах. Они снова пошли, но молчание между ними изменилось. В нём появилась доля доверия, выстраданного и заслуженного. Он смотрел на неё, на девушку на вид хрупкую, но в глубине таящую не дюжую силу духа и удара.

— А ты? — на этот раз вопрос задал он, и это прозвучало так же непривычно. — Что там было в кабинете у Морулуса, пока я не ворвался?

Она сжала пальцы, и суставы побелели. Секунду ей казалось, что она снова там — в хватке чужих рук, под взглядом человека, в чьих глазах она была вещью.

— Он... — голос сорвался. Она сделала глоток воздуха, пахнущего пылью и свободой. — Он не кричал и не угрожал. Он был спокоен. Холоден. Смотрел на меня и... оценивал. Как кусок мяса. Или как новую строку для своего журнала. Самое страшное было не в его угрозах... а в его бухгалтерской аккуратности.

Аркул слушал, не перебивая. Его лицо было каменным, но в аметистовых глазах бушевала буря. Он представил это — не ярость схватки, а леденящий душу, расчётливый ужас. И всё в нём сжалось в тугой, яростный комок, из-под которого тут же стало пробиваться легкое одобрение. Ведь он помнил её горящие правосудием глаза, когда она склонилась над лордом и произнесла одно единственное слово "Бойся".

Они дошли до одинокого придорожного камня и сели, давая отдых онемевшим ногам. Конь щипал траву рядом.

— Я понимаю, — сказал он наконец. Только два слова. Но в них было больше сочувствия и ярости за неё, чем в самых длинных утешениях. Он повернул голову к ней, — Но ты была... решительна, когда месила его в кучу.

Кахна хохотнула. Между ними повисла тишина, наполненная странно щемящим выводом — контракт выполнен, гонорар поделен, оба свободны. Она могла бы встать, поспешно попрощаться с ним, уже вглядываясь в неизвестные ей доселе дали. Но она не вставала. Её тело пригвоздило к камню осознание: она, наследная принцесса Игниса, плелась по многочисленным дорогам с сыном тени, смеялась над его шутками, сама подкалывала его. И самым ошеломительным было то, что она внимала его наставлениям и советам, она становилась лучше рядом с бродягой, который был её немногим старше, но намного мудрее.

Кахна ушла из своего дома, чтобы учиться у этого мира. И она нашла ценнейшего для себя учителя, который вот-вот встанет и бросит ей "Бывай", удаляясь в горизонт.

"Чего это она притихла?" — подозрительно прошелестела Тень в его голове. — "Может, сердце остановилось от таких веселых будней? Толкни её."

"Не буду я её толкать." — мысленно отмахнулся Аркул, но его внимание сосредоточилось на Кахне, застывшей с потухшим взглядом.

Она сидела, опустив плечи, будто на неё давил огромный невидимый груз, а на лице отразилась досада вперемешку с пониманием. И только он хотел сказать что-то колкое, что вырвало бы её из ступора, как она неожиданно перевела свой взгляд с пустоты на него.

— Где ты так научился ездить верхом? — спросила она, и в её интонации было меньше праздного интереса, чем когда-либо.

Он слегка опешил от её вопроса, не понимая, к чему она клонит этот разговор.

"И снова расспросы, кто ты да откуда..." — подумал он, не имея ввиду одну лишь Кахну: многим, кому посчастливилось платить ему за работу или же просто пересечься в пути, было до жути интересно — из какой горной расщелины пять лет назад явился Мастер Теней. Тот, что брался за самые сложные заказы и в одиночку выполнял их без нареканий. Тот, чьи глаза в полной темноте различали мельчайшие детали. Тот, чья ладонь увлекала молодых аристократок ради ценных ответов против их же мужей.

Но что-то в её взгляде или позе заставило его поверить, что вопрос был задан не из простого любопытства. Он прочитал в её силуэте жадность. Но не ту, что выражала потребность присвоить. Это была жадность к особенно важным знаниям.

— Иногда... — начал он, медля, боясь спугнуть в ней это ученическое любопытство, — уличная жизнь заставляет... "одалживать" скакунов у враждебно настроенных ко мне хозяев. Как сегодня.

— Ясно. — она коротко кивнула, но не отвела взгляда, ища в его лице намек на второй смысл. И тут же в её глазах вспыхнул огонек решимости. — Научишь?

— Чему? — спросил он, поднимая бровь. Его руки оперлись на камень, будто она ударила его своим вопросом. — Воровать лошадей?

— Да нет же... — парировала она, нетерпеливо придвигаясь ближе. — Жить на улице. Ты много знаешь. Много видел. Мне идти ещё долго и... В следующий раз, когда придется бежать... Я хочу видеть, а не вестись.

Её слова повисли в прохладном воздухе, словно незримая дымка. Аркул долго смотрел на неё, нетерпеливую, решительную, жадную. И видел самого себя в ученичестве у Горгана, того мальчика, что как щенок за взрослым псом повторял движения, жесты, выводы.

Ожидая от него ответа, Кахна положила руку ближе к нему. Казалось, она пыталась заставить его согласиться, воздействуя сквозь камень, на котором они сидели. Он метнул взгляд на её ладонь, напряженно сжимающую камень, и на его лице растянулась довольная ухмылка, какая появлялась в редкие моменты глубинного торжества. Он закинул ногу на ногу и скрестил руки, наклоняясь к ней ближе, заглядывая в глаза.

— Плутовка... — выдохнул он, чеканя буквы, и это слово показалось ей приговором. — Уговорила. Ладно.

— Правда? — вспыхнула она, по её скулам разлилось жидкое золото её огня, — Научишь?

— Научу. — подытожил Аркул, одобрительно кивая. Но уже через секунду теплота на его лице сменилась вызовом и настороженностью. — А ученица из тебя такая же невыносимая, как и попутчица?

И она, переварив его вопрос, расхохоталась так громко, что конь позади них нервно фыркнул. Они поднялись и пошли дальше, навстречу новым землям. Дорога проходила в молчании, изредка нарушаемом вопросами Кахны и ответами Аркула, всё остальное время она наблюдала за дорогой, за знаками на ней, за немногочисленными людьми, что они встречали. А он наблюдал за ней, за тем, как она подмечает детали, изучая окружение быстрыми точными взглядами.

Дорога вилась сквозь поля и холмы непрерывной лентой. Когда наступил вечер, из-за холма показался дом, за ним ещё один. Стоя на гребне холма, они наблюдали удручающую картину: покосившиеся дома с пустыми глазницами окон, скрип распахнутых ставней и одной уцелевшей вывески. Меж домов гулял лишь ветер, не было слышно ни гомона домашних птиц, ни перестука копыт скота, ни человеческих голосов.

Взгляды Аркула и Кахны встретились, он кивнул в сторону домов, как бы говоря "Твоя очередь решать — идем или нет." Кахна решительно кивнула в ответ. Она сделала несколько шагов вперед, но Аркул не сдвинулся с места, будто ожидая чего-то ещё. Кахна обернулась к нему и коротко кивнула двумя сложенными вместе пальцами в сторону домов. Жест "вперед". Он хмыкнул и пошел за ней.

Кахна шла впереди, вглядываясь в окна домов, в оставленные вещи - сломанную прялку, детскую игрушку в зарослях травы, перевернутую кадушку. Они брели по единственной улице, освещаемой лучами закатного солнца.

— Что видишь? — наконец нарушил тишину Аркул.

— Что-то тут не так, — сказала Кахна, подходя к одному из домов, под ногами хрустнули осколки стекла.

Она перевела взгляд на свои сапоги, из под подошвы выглядывала рамка с чьим-то портретом, она выудила небольшой пергамент из рамки. На портрете, нарисованном углем, была изображена молодая женщина в расшитом платье — возможно, жена или дочь старосты деревни. И, казалось, совсем недавно героиня портрета выходила в свой двор, вела домашние дела, встречала родню с работ в поле. Теперь же ей оставалось смотреть с бумаги на жалкое подобие обжитого места, где хозяевами стали пустота и тишина.

Тут из окон раздался тихий звук переворачивающихся горшков. Кахна отошла на полшага, сердце застучало в висках, конь, ведомый Аркулом, притих. А сам ниррен выглядел абсолютно спокойным. Слишком спокойным. Кахна отметила это, но списала на общую холодность нирренов. Он поднял ладонь с сомкнутыми в один ряд пальцами параллельно земле, что означало "Стой здесь." Он тихо обошел Кахну и приоткрыл дверь дома, вслушиваясь в тишину, затем он просочился в дверной проем с ловкостью кота и растворился в темноте.

Кахна стояла, прислушиваясь к обстановке дома и вокруг. Прошла минута, послышались шаги Аркула, он почти бесшумно ходил внутри дома, заглядывал в комнаты, ища источник шума, что они услышали. Но затем все затихло, будто на дом накинули пелену, не пропускающую звук.

Шло время, Аркул не подавал никаких сигналов. Сердце выстукивало бешеный ритм в горле, а по груди разливался липкий холод страха.

— Аркул? — позвала она в пустую оконницу. Ответа не последовало.

Она, стараясь также тихо отворить дверь, как сделал это он, прошла в дом. Глаза быстро привыкли к полумраку комнаты, за окном фыркнул конь и Кахна щелкнула языком, говоря коню "Спокойно, я здесь."

В доме пахло сыростью и гнилым деревом, всюду были разбросаны какие-то тряпки, потрепанные книги, разбитая посуда. Аркула нигде не было видно, она прошла в дальнюю комнату, у выхода из дома снова послышался шум, будто кто-то подвинул глиняный горшок по полу.

Кахна заметила краем глаза шевеление на стене, повернулась и обомлела. От пола вырастала черная плоская фигура, напоминающая человека. Сердце упало вниз, а конечности отказывались двигаться. Она просто стояла и смотрела, как фигура напитывается черным цветом, её "плечи" вздрагивали так, будто она злобно беззвучно смеялась. Тут фигура подняла свою "руку" и на плечо Кахны легла тяжелая ладонь.

Она коротко вскрикнула, отпрыгнула вбок к стене и зажгла в руке пламя, озираясь вокруг широко распахнутыми глазами. Пламя вспыхнуло багровым цветом, прогоняя мрак и освещая фигуру... Аркула. Он стоял все также с поднятой ладонью, что только что мгновение покоилась на её плече, его грудь и уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

— Идиот! — взревела она, и пламя загорелось в её руке ещё яростнее. — Я тебя чуть не подпалила!

И тут он согнулся пополам и взорвался громогласным хохотом. Он ещё долго отсмеивался, пытаясь перевести дух.

— Подпалила? — выдохнул он сквозь смех, — Ящерка, так было бы ещё интереснее! — Он ещё раз выдохнул, окончательно успокаиваясь, — Ладно. Реакция неплоха. Увидела угрозу — сразу к огню. Инстинкты работают.

— Это... Это был урок? — спросила она, потеряно переводя взгляд с Аркула на тень на стене, которой был не почем свет от её огня.

— Скорее эксперимент. Поаплодируем главному зачинщику. — Аркул указал ладонью на стену, и силуэт на ней повернулся в профиль в направлении Кахны и поклонился.

— Вроде бы сама древность, а развлечения как у...

Кахна не договорила, она прошлась ледяным взглядом по Аркулу и его вечной спутнице, одарив обоих порцией презрения. Хмыкнув, она выскочила из дома к обеспокоенному коню, бурча под нос: "И как только додумались?".

Дальше они шли по деревне в молчании, Кахна вела коня, обнимая его за могучую шею, перебирая в пальцах его гриву. Аркул шел за ней, продолжая наблюдать.

"Думаешь, надо было посильнее напугать?" — спросила в его сознании Тень, в её голосе слышались остатки того озорства.

"Скорее, наоборот. Смотри, как плечи напрягла." — спокойно ответил он, — "Вот-вот разразится тирадой о том, что мы с тобой оба идиоты, которые не видят границ."

Но она не разразилась, она просто молча шла впереди, время от времени поглаживая шею коня. Тут на ограду одного из домов вскочила кошка и зашипела, Кахна резко вздрогнула от испуга и отшатнулась, а затем опустила голову, пытаясь успокоиться. Она выдохнула, а рука Аркула вновь легла ей на плечо, заставляя её обернуться и встретиться с ним взглядом.

— Пора отдохнуть. Там крыша, вроде, целая. — он указал на старый сарай, — Ночью опасно в диких полях.

Аркул аккуратно открыл массивную дверь сарая, заводя коня, который охотно пошел в угол с сухим сеном. Кахна вошла и уселась на каменный круг посреди сарая, служивший, вероятно, частью какого-то разрушенного механизма. Она развела огонь и погрузила в него руки в попытке найти покой.

— Я не для смеха это делал, — тихо сказал Аркул, смотря на неё через огонь.

— А для чего? — её голос приобрел опасные нотки.

Они смотрели друг на друга сквозь пламя, его аметистовый взгляд был полон, как ни странно, искренности. Её изумрудный взгляд наполнялся пониманием, смешанным с легкой обидой, которая все не хотела отпускать её.

— Вот смотри, тебе было страшно в ущелье? — начал он. Кахна кивнула. — А в кабинете Морулуса? Или когда мы неслись от его погони?

— Сам же знаешь, что да! — ответила она и положила покрасневшие от огня руки на колени.

— Тогда почему сегодня ты замерла, увидев просто тень на стене? Почему мне пришлось толкать тебя, чтобы ты начала действовать? — его вопрос повис в воздухе, как окончательный выстрел. Кахна опустила взгляд в костер, будто там был ответ.

— Потому что я знала, что делать с человеком, зверем, клинком. — она помедлила, прежде чем продолжить. — А как поступать с призраком... не знала. И ещё... я не знала, что случилось с тобой. — она подняла на него свой взгляд, полный ясности.

— Вот именно, — Аркул кивнул, как врач, нашедший верный диагноз. — Первый урок для тебя — сначала двигайся, бей или беги. Спасись сама, потом уже думай об остальных. Будь я ранен — не пришел бы на помощь, и уж тем более, не дождался бы помощи от тебя, парализованной.

Кахна отвела взгляд, рассуждая внутри себя. Она закусила губу, а затем согласно кивнула, будто принимая условия неведомой ей до этого дня игры.

Аркул снял плащ, и Кахна заметила, что его рубашка на рукаве слегка надорвана, а ткань вокруг разреза слегка пропитана чем-то влажным. Она протянула руку и коснулась его плеча, отчего тот дернулся.

— Что там? — спросила она, переводя взгляд на кровавый след на своих пальцах.

— Ничего. — отрезал он, но под её взволнованным взглядом рассказал чуть больше, — Пока бежали по городу, плечом задел что-то в стене. Обработать времени не было.

— Так давай сейчас. Загноиться может, — она посмотрела на него с такой серьезностью, что стало ясно — отступать было некуда.

Аркул сел боком к ней, достал из своей сумки небольшую походную аптечку, снаряженную по-нирренски: небольшие толстостенные бутыльки с универсальными антидотами, способными обезвредить почти любой яд, тонкая игла в стеклянном футляре, чистые бинты и вата.

Его пальцы потянулись к застёжкам на груди, расстёгивая их с привычной, почти механической ловкостью. Он не стал снимать рубашку полностью, а лишь стянул её с одного плеча, высвобождая травмированную руку.

В свете костра Кахна увидела то, чего никогда не видела раньше — кожу под одеждой. И не гладкую, а испещрённую паутиной старых, побелевших шрамов.

На их фоне свежая рана на плече — глубокая, рваная ссадина с запёкшейся по краям кровью — смотрелась почти что рядовым явлением. Но Кахна не отводила взгляда. Впервые она воочию видела цену того опыта, носителем которого он был.

Он протянул ей бутылёк с прозрачной жидкостью, от которой тут же ударил в нос резкий запах спирта и горьких трав.

— Лей прямо туда. Не бойся, — его голос был ровным, но мышцы на животе и груди уже напряглись в ожидании боли.

Кахна взяла бутылёк твёрдой рукой. Её пальцы не дрожали.

— Чтобы все внутри сжечь? — тихо сказала она, обрабатывая руки. — Антисептик — по краям, дальше будем смотреть.

— А ты планируешь ещё на меня смотреть? — он хмыкнул, наблюдая за тем, как она проводила ватой по краям раны, она двигалась с такой точностью, будто до встречи с ним служила где-то медицинской сестрой. И тут её пальцы надавили на его кожу. — Ай! Да понял я, неудачная шутка...

— Я всего лишь проверяла на гной. — невозмутимо сказала она, но в её глазах впервые за день заплясали огоньки озорства.

Аркул отвернулся, оперев подбородок на руку, на его губах играла тихая улыбка облегчения: колкости вернулись, а значит, она больше не обижалась на его "эксперимент". Конь фыркнул в углу, будто говоря "Ну наконец-то!", и потянулся обратно к сену.

Глава 15. Измена и доверие.

Зал суда в Аквилоне гудел, как растревоженный улей. Ряды скамей для знати были переполнены, воздух был густ от запаха воска, пота и скрытого страха. На возвышении, в резном кресле из черного дерева, восседал Король Симплораса, Лирам. Прямой наследник Либера. Его лицо, обычно выражавшее спокойную мудрость, было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие ручки кресла, выдавали колоссальное напряжение.

Седовласый старец, судья, методично, как бухгалтер, исследовал улику за уликой, пересказывал содержание для присяжных и короля. В толпе то и дело пробегал шепоток, который гасили взгляды стражников. Судья, не обращая внимания, переходил к следующему доказательству. И наконец, дошел до кульминации — журнала. Он помедлил, перелистывая страницы, глаза его расширились при виде пошлых комментариев рядом с некоторыми именами. Судья отложил журнал в сторону с таким видом, будто прикоснулся к чему-то ядовитому, дав понять, что к этому документу суд собирался вернуться отдельно.

В центре зала, в клетке стоял Морулус. Его изысканные одежды сменили на грубый холщовый балахон, но взгляд остался прежним — холодным, оценивающим и полным презрения к этому «спектаклю». Он то хмыкал, то откровенно посмеивался при упоминании имен и деяний, силясь изобразить из себя тихого сумасшедшего.

— Слово предоставляется предводителю торговой международной гильдии Симплораса — господину Нулламу Черсли. — Судья кивнул Нулламу и указал ладонью на место за трибуной. — Господин Черсли выступил главным обвинителем и предоставил ценные улики суду.

Нуллам неспешно и гордо прошел к трибуне, прокашлялся и вся его поза выражала не презрение и не торжество, а готовность открыть все карты перед Его Величеством и судом. Прокурор встал перед Нулламом, выслушал его клятву содействовать суду и начал опрос купца, как главного свидетеля.

— Господин Черсли, что побудило вас, уважаемого купца, рисковать репутацией и жизнью, чтобы раскрыть преступления лорда Морулуса? — прокурор сузил глаза, ожидая ответа.

— Господин прокурор, господа присяжные, — обратился Нуллам к окружающим, — я бы не стал влезать в это, если бы слышал только сплетни и пересуды среди знати. Но... Однажды, пару лет назад, я гостил у лорда и... — он сделал паузу, не решаясь сказать главного, — я стал свидетелем его свершений.

Толпа в зале вновь загудела, раздался настойчивый стук судейского молотка. Наступила оглушительная тишина, прерываемая одиночными шепотками: "животное", "убийца", "садист".

— Что вы видели, господин Черсли? — раздался громогласный голос короля Лирама.

Король приподнялся со спинки трона, его руки ещё отчаяннее вцепились в резные ручки. Его взгляд скакал от обвиняемого к Нулламу, а затем обратно, изучая и подмечая детали в их позах и выражениях лиц. Нуллам вздохнул, опустив голову, его руки дрожали от одного только воспоминания о том кровавом зрелище. Перед его глазами стояло испуганное лицо несчастной жертвы.

— Я видел, как он сек девушку. Служанку. Она разлила воду на дорогой ковер и.... Он, не стесняясь ни меня, ни других слуг, порвал на ней платье и высек розгами, смоченными в спирте. — Нуллам поднял полный ненависти взгляд на Морулуса, который теперь смотрел на него с презрением и немым вопросом "И что дальше?". И тогда Нуллам обнажил свой главный аргумент. — Лорд говорил, что на этом наказание закончится, но... Когда я уезжал, то видел повозку. На повозке была та служанка. С отрубленными кистями. Она была мертва к тому утру.

Нуллам ненадолго замолчал, промакивая лоб. По залу прокатился судорожный вздох, а затем толпа взорвалась криками, полными отчаяния и открытой злобы. В клетке они наблюдали не человека, не лорда, они наблюдали расчетливое чудовище. Самые отважные порывались подойти к лорду так близко, чтобы можно было нанести хоть какой-нибудь вред. Стражники вокруг клетки напряглись, готовясь защищать подсудимого от гнева рабочих и крестьян. Судья вновь призвал к тишине.

— Лорд не предполагал, что вы это увидите? — спросил прокурор, его голос был хриплым, будто ему перекрыли воздух.

— Судя по всему, да. Но слуги будто специально оставили её неподалеку от выездных ворот, будто хотели, чтобы я увидел. Это был немой крик о помощи, и он был услышан. — Купец вдохнул, прогоняя воспоминание, готовясь перейти к следующим важным деталям. — Я два года искал того, кто мне поможет достать хотя бы одну улику из того проклятого дома. И моему счастью не было предела, когда пришел ответ от нирренской гильдии наемников "Скользящий клинок".

— Морулус упоминал в своих первоначальных показаниях, что в его дом ворвался бродяга, а не дорогостоящий наемник. — тихо и неуверенно возразил судья, перелистывая доклад.

— Я могу предоставить копию своего обращения и ответ от гильдии, которая предоставила мне услуги своего человека. — парировал Нуллам, передавая два бережно сохраненных документа, на одном из которых красовался герб гильдии, а рядом стояло имя наемника — Аркул Аспенет. Судья внимательно изучил герб, тот оказался подлинным. — Профессиональное прозвище наемника — Мастер Теней, один из лучших.

— Врешь! — взревел Морулус, хватаясь за прутья клетки, — Все знают, Мастер Теней вошел бы и вышел, как воздух. А не устраивал бы погром в моем поместье!

Его слова, полные ярости и странной логики, повисли в воздухе. Некоторые из знати переглянулись. Легенда о Мастере Теней была окружена таким ореолом таинственности, что довод Морулуса мог показаться убедительным.

Но Нуллам не дрогнул. Он повернулся к клетке, и в его взгляде читалась почти жалость.

— Ты прав, Виктор, — тихо, но четко произнес купец. Его спокойный тон был страшнее любого крика. — Мастер Теней вошел бы и вышел незаметно. Если бы его задачей было только украсть доказательства. Но в твои руки попала его напарница, не мог же он оставить её тебе на растерзание.

— С наемником была девушка? Кто? — спросил Лирам, его лицо исказилось удивлением и шоком. Мастер Теней, известный как одиночка, работал с девушкой, которая явила в себе смелость войти в логово зверя.

— Это была не просто девушка... — Нуллам сделал слегка драматическую паузу, перед тем, как повернуть дело в другое русло. В русло расследования измены. — Игнисска, Ваше Величество. Подданная нашего дорогого соседа, короля Корака Великого. По её манерам и умению держаться я посмею предположить, что это была не простолюдинка, а как минимум дворянка, что рискнула применить свое образование в пути рядом с наемником.

Заявление повисло в воздухе, а затем обрушилось на зал тишиной, густой и оглушительной. Шепот смолк. Даже дыхание, казалось, замерло.

Король Лирам медленно поднял глаза на Нуллама. Его непроницаемая маска на мгновение дрогнула, уступив место быстро промелькнувшему ужасу. Он не просто услышал национальность. Он услышал политическую катастрофу. Кровь схлынула с его лица и он откинулся на спинку трона, будто на него свалился непосильный груз. Лорд Морулус чуть не загубил подданную соседнего дружественного королевства. И не просто подданную, а девушку высокого ранга.

— Если она обратится к своему королю, — тихо прошипел Лирам, но его тихий голос прозвучал так угрожающе, что советник рядом с ним съежился. — Если пойдет к игнисской знати искать убежища или возмездия...

Король провел рукой по лицу, пытаясь скрыть паническое волнение, но его рука дрожала, а на лбу появилась испарина. Он встал на ватные ноги, ощущая на спине праведный жар игнисского огня. Он окинул зал таким взглядом, что даже самые разъяренные горожане смолкли. В его глазах был не страх, а воля и решимость все исправить.

— Дело Морулуса переквалифицировать в дело о государственной измене. — диктовал он своему советнику, — Единственно верный приговор исполнить немедленно, на главной площади, чтобы видели все. Что касается девушки... Отослать Кораку письмо с извинениями за инцидент, сообщить, что виновник казнен, а девушка... под защитой профессионала.

Король удалился из зала суда твердой и стремительной походкой, оставляя после себя шлейф решительности и правосудия. В воздухе витал едва ощутимый запах пепла, а Нуллам продолжал стоять за трибуной, наблюдая за тем, как некогда уверенного и спокойного лорда Морулуса, теперь верещащего что-то о подлоге и несправедливости, волокли два охранника на незамедлительное исполнение приговора.

Пока в Аквилоне звучал приговор, две фигуры, чьи имена лишь мелькнули в протоколах, уже были далеко. Ветер свободы, пахнущий пылью и бегством, бил им в лица. На широкой накатанной дороге двое путников стремительно скакали на коне навстречу рассветному солнцу. Из-за горизонта показались очертания города, и Аркул, потянув гриву, заставил коня сбавить шаг, тот недовольно фыркнул, выпуская клубы пара на утреннем воздухе.

Из-за стен города доносились крики торговцев, уличная ругань и веселое щебетание детских голосов. Аркул повернул коня к воротам, переведя его на шаг, давая ему отдышаться.

— Зачем нам сюда? — спросила Кахна, повернув к своему новоиспеченному наставнику голову, — Вроде бы хотели уехать подальше...

— Потому что усталый конь дотащит нас до следующей лужи, а не до безопасного места, — не смотря на неё, бросил Аркул. — К тому же, за нами, возможно, и не гонятся. И лучший способ это проверить — затеряться в толпе, а не нестись по пустырям, оставляя след. Да и еда нам нужна. Та, что не требует готовки.

Первое, что они услышали, войдя в таверну, был тихий шепот за столиком у выхода:

— Слышал, Морулуса-то казнили. — удивленно, будто не веря своим же словам, шептал старик в поношенном снаряжении своему собеседнику. — За государственную измену.

Аркул мгновенно насторожился. Измена. Это было более размыто, позволяло не раскрывать, в чем заключалось преступление. Да никто и не захотел бы в этом копаться: виновник казнен, его тело предано земле в безымянной могиле, а детали остались в архивах аквилонского суда. Аркул перевел взгляд на Кахну, которая застыла в промежуточной позе — одна её нога была на подножке высокого стула, а вторая все ещё стояла на полу. Её глаза расширились от удивления, она могла предугадать любой исход их операции: тюрьму, изгнание, лишение всех титулов, но обвинение в государственной измене и незамедлительная казнь даже ей, пережившей тот же ужас, что и жертвы аристократа, показались преувеличенной карой.

Он грубо схватил её за локоть и усадил на стул, удержав при этом от падения в противоположную сторону. Кахна встретилась глазами с подозрительным взглядом трактирщика и сделала абсолютно уставший вид, пытаясь скрыть за зевками панику. Но за паникой пришло осознание: все, что они сделали, замаскировали под размытый предлог устранения неудобного аристократа. Все жертвы, все девушки, весь тот ужас, что творился в том поместье, просто померкли и забылись. По сосудам на кистях Кахны разлился золотой огонь, она сжала кулаки, её дыхание стало глубоким и размеренным, а по телу бежала мелкая дрожь от гнева и досады.

Заметив тихую ярость саламандры, Аркул поспешил расплатиться за комнату вперед и положил ей руку на плечо, пытаясь незаметно вырвать её из плена собственного гнева, напомнить, где она и в каких обстоятельствах. Кахна сквозь бешеный стук сердца в ушах, слышала, как он коротко и сухо отвечал трактирщику: "Да, проездом. Направляемся в Аквантику, там... родственники." Его голос прозвучал прямо над её ухом:

— Моя... спутница немного устала, — Аркул кивнул на Кахну, в его голосе за спокойствием спряталась натянутость и нарастающая паника, — Пойдем, милая... — позвал он, уже обращаясь к ней, и похлопал её по плечу, — Ты сама не своя с дороги.

Но для неё в его словах звучало только: "Держись. Сейчас сорвешься." Он буквально потащил её по лестнице, все также не убирая руки с её плеча. Когда Кахна была втиснута в дверной проем их комнаты, Аркул осторожно прикрыл дверь и обернулся к ней с нескрываемым паническим недоумением в глазах.

— Ты что, решила устроить шоу с фейерверками прямо у трактирщика перед глазами? — его голос звенел от притворного веселья. — Предупреди меня в следующий раз, чтобы мне не пришлось тащить твою тушку подальше от лишних глаз.

— Этих несчастных девочек просто забыли, Аркул! — прошептала она, — Мы так рисковали... Я... Я стояла прямо перед ним, пытаясь вывести все его деяния на свет. А имена тех служанок просто вычеркнули из дела...

Аркул стоял все также у двери, он скрестил руки, и его взгляд теперь выражал только горькое понимание.

— Знаешь, кто про них не забыл? — тихо сказал он, — Те, кому они были дороги. Короли также умирают. На войнах, на пирах, на любовницах. И спустя века о них никто не помнит.

Оба замолчали, ощущая себя на разных сторонах одной и той же правды — имена, преступления и даже добродетели забываются. Но за этой правдой всплывало нечто большее: за каждым забытым именем встает новое, за каждой добродетелью следует ещё более осознанное благородное деяние.

Тишину прервало хмыканье Кахны, она уперла руки в бока, а на лице появилась самодовольная ухмылка.

— Но... Благодаря моему... провалившемуся плану. — протянула она, — Наши имена и их связь с делом Морулуса ещё нескоро забудут. Глядишь, и больше заказов появится.

Он вздохнул и сел на кровать, слегка недоуменно поглядывая на неё, а затем его плечи задергались и в комнате послышался тихий смех. Это был смех, сочетавший в себе шок и восторг, горечь и победу. Кахна ещё недолго стояла в позе, отражавшей её победное чувство, её губы задрожали, и она подхватила его смех. Да, они стремились вывести на свет всю грязь, что развел вокруг себя педантичный аристократ, а в итоге — эту грязь поспешно замели под ковер, нареченный изменой государству.

"Но ковер этот теперь всегда будет лежать неровно" подумала она и горько усмехнулась. Её взгляд упал на плечо Аркула, которое она ещё пару дней назад перевязывала. Она повернулась к его кровати и отщелкнула замок его сумки.

— Пора проверить рану, снимай рубашку, — сказала она ровным тоном, будто сообщала, что в полдень пойдет дождь.

Аркул на удивление подчинился без колкостей. Он вообще не ответил ей, только расстегнул верхние пуговицы и стянул рубашку через голову, подставляя ей плечо. Бинт был чистым, без намека на гной или открывшуюся рану. Кахна снимала повязку осторожно, стараясь не задеть все ещё болящую рану. Когда последний кусочек марли соскользнул с кожи, Кахна хмыкнула.

— Все так весело? — спросил он, поворачивая к ней голову. — Я умру, доктор?

— Не говори глупостей, — Кахна провела по краям раны ватой, смоченной в свежем растворе ромашки, — Наоборот, рана затягивается быстрее, чем можно было ожидать.

"Впервые о нас заботятся не из-за выгоды..." — прошептала Тень, увлеченно наблюдая за пальцами Кахны, — "Разве не смешно? Птичка возомнила себя великим целителем!"

Аркул не ответил ей, он просто сидел и слушал шуршание свежего бинта, который накладывала Кахна на его руку, слушал её размеренное дыхание, в котором не было ничего, кроме спокойной уверенности в её собственных силах и в том, что эта рана не доставит им хлопот. Да, она заботилась не из-за выгоды, но и не из преданности. Аркул вполне состоятельно заботился о себе сам до встречи с Кахной, и сейчас он мог также в одиночестве зализывать раны. Но он позволял ей проявлять инициативу по необъяснимым для него самого причинам.

— Ну вот! — она встала и оглядела его в последний раз, — Жить будешь.

— Спасибо... — Аркул поднял на неё свой холодный взгляд, — Хоть мне и не ясна такая устремленность к созерцанию моих ран.

— Я делаю все то, что ты сделал бы для меня. — её голос был похож на шелест листьев, настолько тихо она это произнесла, как тайну, которую стоило сохранить.

В комнате вновь стало тихо, они просто смотрели друг на друга и в этом молчаливом диалоге взглядов было лишь одно слово, не произнесенное с обеих сторон — партнёры. Это было ново и непонятно для обоих, но они стояли именно в этой точке. В моменте, когда оба понимают, что могут развернуться и уйти каждый своей дорогой, но принимают решение делить путь с другим дальше.

А дорога предстояла обоим длинная и неизбежная, полная испытаний их новоявленного союза на прочность.