Последняя и единственная

Глава 1

Глава 1

Мария Георгиевна в очередной раз закрыла глаза – вернее, они давно были закрыты, - только вот сон совсем не шёл. Перебирала все способы, когда-то услышанные: дыхание, счёт, образы… только бы забыться! И вдруг - кажется, её стала охватывать дремота. Подступает медленно, словно хрупким льдом покрывая поверхность сознания. Лёд утолщается, сковывая мысли. Ещё немного - и можно преодолеть эту тонкую грань, окунуться в иное измерение…

Но нет! Что-то ломается, появляется трещина, и вновь она словно уходит под лёд, тонет в вязкой, тёмной пучине изматывающей бессонницы, которая затягивает, не отпускает. Мария барахтается, пытаясь ухватиться за ускользающую грань, но лёд крошится, рассыпаясь острыми обломками.

Всё кончено. Попытка схлопнулась, как воздушный шарик, оставив после себя лишь тишину и пустоту. Вокруг только ночь - бесконечно длинная, длинная ночь. На следующую попытку уже нет сил. Она сдалась и просто лежит - ждёт рассвета. Скоро вставать. Нечего больше и пытаться.

Как такое возможно? Тридцать лет педагогического стажа – и вдруг ощущение полной несостоятельности и горькое осознание: «Я больше не справляюсь».

Мария долгое время проработала учителем в начальной школе, а выйдя на пенсию, сразу уволилась. И не потому, что не любила свою работу – напротив, чувствовала себя там, как рыба в воде. Просто с каждым годом всё труднее стало выдерживать систему, в которой она находилась: постоянные отчёты, планы, программы отнимали силы, оставляя всё меньше места на главное – на детей. Увязая в этом потоке бумажной отчётности, она всё острее ощущала, как теряется нить живого взаимодействия с детьми.

Дома долго сидеть тоже не смогла: пыталась преподавать онлайн – к счастью сейчас для этого есть множество возможностей. Но и здесь оказалось не то! В онлайн-формате оставалась лишь подача информации и наработанных методик, а из процесса уходило живое общение, творчество, волшебство момента.

Однажды ей предложили не просто подготовить ребёнка к школе, а так же взять на себя организацию его быта и досуга. Постепенно она перешла к роли няни – и неожиданно обнаружила, что работа приносит ей искреннее удовольствие. Её единственный внук уже вырос, был студентом, поэтому общение с малышами заполнило ещё и эмоциональную пустоту.

Со временем она перестала замечать грань между работой и личной жизнью. Просто жила, просто заботилась, через игру прививала базовые знания - так, как словно это были её внуки. Дети отвечали взаимностью, воспринимая её как близкого человека, почти как члена семьи.

Были разные семьи, разные возможности, но Мария Георгиевна всегда находила общий язык и с родителями, и с воспитанниками. Любые возникающие вопросы решались быстро. И в какой-то момент к ней пришла уверенность в том, что она может много дать ребёнку – не только знания, но и тепло, заботу, ощущение надёжности.

Очередная семья не вызвала никаких подозрений. Внешне благополучная, хорошо обеспеченная. Там было пятеро детей. Изначально оговаривалось, что Мария будет помогать с младшими: с Сашенькой, которому скоро должно было исполниться год и четырёхлетней Оленькой. С остальными - по мере необходимости. Старших детей Мария поначалу не рассматривала как объект особого внимания. «Разве я не смогу занять шестилетнего Игоря или помочь с уроками восьмилетнему Максиму?» - размышляла она. А о старшем – Артуре и вовсе не беспокоилась. Ему 13! Взрослый пацан, который при необходимости и сам сможет помочь. Но как же она заблуждалась!

Её работа пришлась на время летних каникул, когда семья переехала в загородный дом. Это было огромное комфортабельное помещение в три этажа, расположенное в прекрасном сосновом лесу. Просторный двор, огороженный забором, в центре которого красовался большой батут. Рядом была оборудована детская площадка с качелями, горкой и песочницей. В гараже хранилось множество техники: скутеры, радиоуправляемые машины, велосипеды, самокаты, коляски. Одним словом, раздолье для детей - всё под рукой! На первый взгляд - сказка! Но это только на первый взгляд.

Первое время присматривались друг к другу. Ирина, так звали мать детей, не отпускала её ни на шаг - та всегда должна была находиться рядом. Вначале это казалось нормальным. «Она ведь не знает меня, должна присмотреться, как я отношусь к детям», – успокаивала себя Мария. Но со временем контроль не ослабевал, а, напротив, усиливался. Кроме того, появились замечания: то долго качает на качелях, то малыш продолжительное время сидит в песочнице, то няня поёт ему не те песенки. Если Мария одевала ребёнка по своему усмотрению, то это всегда было либо не достаточно тепло, либо ребёнок оказывался сильно закутанным.

Когда удавалось увлечь младших детей общей игрой, Ирина тут же появлялась – буквально на мгновение, чтобы сделать замечание, но этого всегда было достаточно для того, чтобы разрушить игру. Это вызывало напряжение, отнимало много сил. Мария всё острее ощущала, что на неё давит этот неусыпный надзор.

К тому же мать семейства требовала, чтобы каждая игрушка была на своём месте. Их было невероятное множество и у каждого свои, которые с завидным постоянством разбрасывались по всему дому и двору. При этом дети вообще не были приучены к какой-либо уборке, да с них Ирина и не спрашивала. Наличие в доме дворника и приходящей уборщицы закрепило в детях понятие, что всё убирается само собой. Поэтому вся ответственность за порядок с игрушками так же ложилась исключительно на няню.

Если собирались выходить за пределы двора, то отправлялись только все вместе. Сборы порой длились до получаса, пока всех не соберут и не удовлетворят все требования детей: что взять с собой перекусить, какие игрушки, в какой одежде пойти.

Пока шли приготовления, оставшиеся без присмотра, успевали подраться, что- то сломать или потерять. И тогда сборы затягивались. Приходилось искать пропажи, чинить испорченное, мирить поссорившихся. Любой выход на прогулку превращался в бег по кругу с полосой препятствий.

Но если, наконец, удавалось выйти за пределы двора – то тут начиналась гонка на выживание. Старшие мчались на своих скутерах с бешеной скоростью, младшие на самокатах пытались их догнать, не замечая ни ям, ни проезжающих машин. У Марии замирало сердце при каждом повороте и оставалось только попытаться не отстать от них с малышом в коляске.

Если же выезжали на автомобиле, то это зрелище было и вовсе не для слабонервных. Ирина, невозмутимо вела машину одной рукой, другой прижимала ребёнка, который в это время сосал грудь.

На заднем сиденье тем временем разворачивалась настоящая драма: трое мальчишек то спорили, то дрались, то снова спорили – с криками, толчками и драматическими выкриками. И Марии приходилось использовать все методы воздействия: от дипломатических разговоров до применения физической силы, чтобы разнять дерущихся.

И только одних удавалось успокоить, как тут, словно по сценарию, давала о себе знать Оля, присоединяясь к общей какофонии своим звонким криком. Её либо тошнило, либо она хотела есть, пить, в туалет - или просто ей надоело уже ехать!

В итоге поездка напоминала фильм в жанре экшн. И только Ирина молча вела машину, показывая всем своим видом, что ничего обычного не происходит.

В такие моменты Мария ловила себя на мысли: а зачем вообще эти совместные прогулки и поездки, если дети не могут сосуществовать вместе? Почему нельзя оставлять кого-то дома и не тащить без нужды? Так было бы спокойнее и безопаснее. Вначале она пыталась донести свою мысль до Ирины, но та категорически отвергала её.

Взаимодействовать без конфликта дети не могли вообще. Стоило им собраться вместе, как начиналась борьба за игрушки или заговор против кого-то. В том числе и против родной матери – как в тот раз, когда шестилетний Игорь, обиженный на запрет, объявил её плохой и подговорил сестру устроить маленькую месть: написать в родительскую кровать.

Об этом Ирина жаловалась всем. Отец по телефону отругал мальчика, как и дед, пришедший на разборки. Тот, пожалуй, имел на детей хоть какое-то влияние: во всяком случае, когда он приходил, то дети становились тише.

По дому разносился его зычный голос, резкие слова сыпались один за другим. Он не стеснялся в выражениях.

- Дебелы, уроды – вот кто они были для него.

Мария слушала и чувствовала, как внутри нарастает противоречие. Слова, которые он говорил детям, казались ей неоправданно жестокими. «Лучше бы он молча взял ремень и выпорол!»

Она осознавала, что этот вывод противоречит и её собственным убеждениям о воспитании. Но в этой безвыходности, когда никакие слова не помогали, мысль о строгом наказании казалась ей всё более разумной.

Мария не помнила, чтобы когда-либо за всю свою педагогическую карьеру ей приходилось сталкиваться с таким количеством истерик. У всех детей в этой семье наблюдался один и тот же стереотип поведения: если им требовалось что-то получить, то это был их основной и, похоже, единственный проверенный метод влияния на взрослых.

Вначале Мария пыталась найти другие подходы, объяснить, что можно договариваться, просить спокойно, но всё было тщетно. Истерика неизменно срабатывала – орали до хрипоты. Их мать всякий раз уступала, а дети всё твёрже закрепляли эту модель поведения.

Любой запрет Ирины вовсе не гарантировал его исполнение. Так, например, если утром она говорила, что лишает сына скутера на день, то наказание длилось ровно полчаса. И первое время Мария пыталась донести матери, что такая система воспитания только поощряет манипуляции со стороны детей, но Ирина мастерски находила оправдания своей снисходительности. Она искусно выдвигала убедительные объяснения, ссылаясь на слабое здоровье, на неокрепший иммунитет, на пережитый стресс. Каждый раз она озвучивала такие диагнозы, о которых Мария никогда не слышала, причём каждый раз её слова обрастали всё новыми пугающими подробностями. И если бы Мария не видела этих детей воочию, то могла бы представить их едва дышащими на ладан.

«Они слишком чувствительны, не такие, как все», - её голос звучал твёрдо, почти торжественно, когда она говорила о проблемах с их здоровьем. В её глазах все эти причины были неоспоримы, а методы её воспитания – безупречными. Каждый раз она возводила железобетонную стену между своими убеждениями и любыми попытками их оспорить. Переубедить её было просто не возможно!

Двойные стандарты, которые касались абсолютно всего, стали сильно напрягать. То, что запрещала Мария детям, следуя указаниям Ирины, беспрепятственно разрешались ею же самой. А это вовсе не помогало наладить контакт с детьми. Потому всё сложнее становилось находить с ними общий язык. К концу второго месяца Мария сдалась – тянуть больше не было смысла. Сегодня это будет последний день её работы здесь.

Утром она, как обычно подошла к металлической калитке, из-за которой доносился душераздирающий крик, который уже не вызывал удивления. В голове лишь промелькнула ироничная мысль: «Начинается утро в деревне», а следом тихая мольба: «Господи, дай мне сил достойно прожить этот день».

Мария вошла в дом, быстро переоделась. В гостиной взволнованная Ирина кричала на сына, а тот вопил в ответ так, что закладывало уши.

Это был восьмилетний Максим, обладающий хорошей памятью и изобретательным умом. Он очень хорошо играл в шахматы, редко проигрывал даже взрослым, но столь же ловко мог задирать младших и откровенно пакостить. Если Максим неожиданно появлялся в разгар игры, то он бесцеремонно разрушал её. Призывать его к здравому смыслу, просить о благоразумии и уважении было бесполезно. Порой Марии казалось, что он, если и слышит её, то делает с точностью наоборот. Максим, казалось, был не склонен к созидательной деятельности совсем. Поначалу это её искренне огорчало: такой умный ребёнок, а тратит силы не на что-то полезное или творческое, а на мелкие пакости. Но со временем его поступки уже не вызывали прежнего чувства. Сегодня Мария хотела одного: не вмешиваться и продержаться до конца дня.

- Ты не пойдёшь на день рождение! Я сегодня же отправлю тебя к отцу в город! – громко кричала Ирина, явно теряя самообладание. Мария, однако, прекрасно знала, что это всего лишь пустые угрозы и не стала вникать в суть их конфликта. Вместо этого она взяла малыша на руки и направилась во двор.

Погода стояла великолепная – ясная, тёплая с лёгким ветерком. Отличное утро для прогулки. Мария забралась на батут с малышом. Тот, уютно устроившись у неё на руках, довольно улыбался, и они наслаждались лёгкими покачиваниями – словно на волнах.

Но идиллию прервала вышедшая из дома Ирина. Она строго сделала замечание:

- У него слабый позвоночник, он может неловко повернуться и упасть!

Мария вспомнила картину, когда она не раз видела на батуте всех пятерых детей. Старшие прыгали с размаху, отталкиваясь изо всех сил. Малыши, не успевая удержаться, разлетались в стороны, вскрикивали, но продолжали карабкаться обратно. Картина всякий раз была по-настоящему пугающей. Но Ирина не замечала этого безумия. И сейчас этот разговор о слабом позвоночнике вызвал у Марии горькую усмешку - запрет был не о безопасности, а о контроле. Поэтому не стала ничего говорить, а молча спустилась с батута.

В это время во двор выбежали Игорь с Олей, и Мария предложила им:

- Пойдёмте, покормим белочек!

Взяв из дома пакет с орешками, вернулась во двор. Увидев орехи в её руках, дети стали тянуть пакет каждый в свою сторону. В итоге всё превратилось в войну за трофей. Пришлось вновь приложить усилия, чтобы успокоить и разобраться с ситуацией. Мария уже перестала удивляться, что обычные действия, которые вовлекают детей в процесс, здесь просто не приживались. Среди них постоянно чувствовалась конкуренция. Стоило только удивляться, как они, живя в этом изобилии игрушек и полного достатка, постоянно находятся в состоянии нехватки. Им хотелось лишь того, что им не принадлежало. Даже игрушка нужна была именно та, что находилась в чужих руках. Другие альтернативы не рассматривались, а вот драки и истерики на этой почве были нормой.

После того, как кормушки были наполнены, Мария повела малышей искать клубнику, которая росла на газоне. Ирина разрешала её есть прямо с куста. Дети тут же принялись сражаться за каждую ягоду. Тогда Мария стала собирать клубнику себе в ладонь, затем подносила поочерёдно то к одному, то к другому рту и приговаривала:

- Кому? Кому? Только одному! К нам приехал паровоз! Кому он ягодки привез? Открывай рот шире ворот!

Это немного ослабило соперничество. Дети с удовольствием набивали ягодами рот и лишь следили, чтобы кому-то не досталось больше. Для этого Мария протягивала раскрытую ладонь, и они вместе считали количество сорванных ягод. Теперь можно было контролировать процесс и избегать ссор, да ещё и упражняться в счёте. Увидев это, подошедшая Ирина поспешила сделать замечание:

- Не нужно запихивать в рот столько ягод. Ребёнок должен наслаждаться процессом.

Тут же, словно по команде, дети кинулись самостоятельно срывать ягоды с кустов и засовывать их в карманы – у кого больше. Вскоре все они были раздавлены, сок потёк по одежде.

«Наслаждение явно удалось!» – с горькой усмешкой отметила про себя Мария.

Она посмотрела на Ирину. Та стояла с невозмутимым видом.

«Она что, правда не понимает?- пронеслось в голове. – Каждый раз одно и то же: скажет что-то вроде бы правильное, а получается только хуже». Марии уже казалось, что эта горе-мать делает всё, чтобы спровоцировать ссору.

Наконец, пришло время укладывать малыша на первый сон, и Ирина уединилась с ним в спальне. Младшая - Оля тут же бросила игрушки и стала стучать в дверь с громкими возгласами:

- Мама! Хочу к маме!

Никакие уговоры не помогали – она не слышала слов. Это повторялось из раза в раз, и Мария этому не удивилась. Как уже не удивлялась тому, что у детей в этой семье не было такого понятия, как сочувствие, участие, забота о младших. И сейчас она уже знала этот сценарий наизусть – мать тут же отреагирует на истерику дочери и, как всегда, уступит.

И это не заставило себя долго ждать. Дверь открылась и на пороге появилась Ирина. Она нервно отняла малыша от груди и передала его Марии, после чего направилась к дочери, чтобы удовлетворить её каприз.

Малыш тут же зашёлся в крике – теперь уже он был недоволен тем, что его прервали. Стало очевидно: успокоить его будет непросто. Мария взяла мальчика и начала покачивать, поглаживая по спинке. Но усилия были тщетны.

Спустя некоторое время Ирина вернулась и, сделав замечание, что ребёнка не стоит так трясти, забрала его. Затем с раздражением закрыла дверь на ключ и, указав на орущую дочь, которую так и не смогла успокоить, проговорила:

- Не пускать! Пусть орёт - сколько влезет!

В её голосе не было ни капли компромисса, ни малейшей скидки на страшный диагноз дочери.

Оля, услышав категоричность в голосе матери, быстро поняла, что больше манипулировать не удастся, замолчала и пошла играть.

Казалось, этот абсурдный сценарий ежедневно проигрывался лишь для того, чтобы погрузиться в привычное состояние истерических воплей и довести его до кульминации. Герои этой сцены, насытившись очередной порцией негатива, замирали, чтобы завтра начать всё сначала.

Наступило время обеда. Марии предстояло разложить еду по тарелкам, - всё заказывалась в ресторане, и предназначалось персонально каждому. Дети, уткнувшись в гаджеты, жевали.

Вдруг Оля резко оттолкнула чашку – та, с грохотом полетела на пол.

«Хорошо, что она не стеклянная!» – пронеслось в голове.

- Я хочу из розовой! – потребовала девочка.

Мария смотрела на произошедшее, подавляя в себе жгучее желание: схватить ребёнка за шиворот и заставить убрать за собой. Но рядом была мать, и она ждала её реакции, но та молчала, словно это было само собой разумеющееся.

- Оля! – твёрдым голосом произнесла Мария, пытаясь привлечь внимание не столько ребёнка, сколько матери. - Посмотри, что ты наделала! Зачем было бросать всё на пол? Нужно было просто попросить!

Девочка даже не оторвалась от телефона, Ирина так же промолчала. Тогда Мария подняла с пола тарелку, разбросанное содержимое отправила в мусорное ведро. Положила свежую еду в розовую чашку, разогрела и вновь поставила перед Олей.

Взглянув, на новую порцию, та вновь потребовала:

- Я не люблю такую котлету, дай мне куриную!

- Ты сама её сбросила со стола минуту назад, - спокойно, но твёрдо ответила Мария. - Больше куриных котлет нет.

- Вы действительно выбросили котлету? – наконец подала голос Ирина.

Сдерживать себя уже не было сил.

- Если вас не смущает, что она была на полу, то с таким же успехом могу достать её из ведра! –Мария с вызовом открыла дверцу шкафа, где стояло мусорное ведро.- Так что? Доставать? Или будем есть то, что есть?

- Мария! – только и смогла укоризненно одёрнуть её Ирина, но развивать мысль дальше не стала и обратилась к дочери:

- Ешь, что дают! А то мультики сейчас выключу!

Когда обед закончился, Ирина принялась поочерёдно укладывать Олю, затем шестилетнего Игоря спать. Мария, наблюдая за этим, уже не задавалась вопросом: почему нельзя их уложить одновременно? Это давно стало частью непонятной ей системы.

Вместо этого поспешила убрать тарелки и столовые приборы в посудомоечную машину и перекусить сама.

Теперь, пока младшие спали, ей предстояло занять старшего – Максима. Они уселись играть в шахматы. Он играл блестяще. Мария смотрела, как его пальцы уверенно переставляют фигуры, как он на мгновение задумывается перед ходом – и делает точный, выверенный шаг. Она восхищалась его способностями, но не стала этого показывать. Слишком часто Максим слышал эту похвалу от окружающих и уже воспринимал её как подтверждение своего превосходства над другими.

Из спальни донёсся плач малыша. «Совсем мало поспал» - с досадой подумала Мария. Она тут же вскочила, поспешила в спальню и начала покачивать ребёнка. Тот затих, дыхание стало ровным, веки сомкнулись. Казалось, ещё минута – и он снова погрузится в сон.

Но не тут-то было. Из динамика радионяни вырвался резкий, пронзительный крик. Не только малыш, но и сама Мария вздрогнули. Она даже и не предполагала, что в этом устройстве есть обратная связь. Ни о каком продолжении сна речь уже не шла. Пришлось взять ребёнка и отправиться вниз.

- Зачем ты это делаешь? – устало задала она мальчику вопрос, который явно был риторическим. Вряд ли сам Максим мог ответить на него. Он и не стал отвечать, а демонстративно начал упражняться со звуковой колонкой, прося её воспроизводить звуки, имитирующие пукание. Он явно провоцировал Марию на конфликт. Это было очевидно. Но она не собиралась играть с ним по его правилам.

- Тебе это нравится? - Мария взглянула в глаза мальчика и увидела вызов в его взгляде. Он ждал её реакции.

– Тогда не будем тебе мешать. Наслаждайся, - произнесла она спокойно, без тени раздражения.

Подхватила малыша на руки и скрылась в игровой комнате.

Её больше не выбивало из колеи поведение Максима – за последнее время, оно стало слишком предсказуемым.

Мальчик и не думал успокаиваться. Мария слышала шелест разворачиваемых обвёрток и догадалась, что он залез в верхнюю часть шкафа, где мать прятала сладости. Одновременно продолжал отдавать команды голосовому помощнику, при этом увеличив громкость.

Мария понимала, что Ирина обязательно устроит ей выговор по этому поводу, но это уже не страшило её. Пусть мать сама разбирается с последствиями своего воспитания. Она же больше не будет марионеткой в этом театре абсурда. Поэтому не стала вмешиваться, а только плотно прикрыла дверь.

Скоро спустилась Ирина. Увидев гору фантиков, она обрушилась на сына с криками недовольства.

- Ты наказан! – прозвучали слова, столь же пустые, как те звуки, что только что воспроизводила звуковая колонка.

- Вы видели, что он натворил? – распахнув дверь, спросила Ирина.

- Да, видела.

- Почему вы не остановили его? Вы же должны следить!

- Мне нужно было бросить малыша и пойти с ним в рукопашную схватку? – с иронией ответила на замечание Мария.

Ирина что-то хотела возразить, но встретив твёрдый взгляд, передумала. Вместо этого она снова повернулась к сыну и продолжила его отчитывать.

Мария не стала слушать дальше. Она подхватила малыша на руки и вышла на улицу. Жаркий летний день был в разгаре. До конца работы оставалось четыре часа. Всего четыре или целых четыре, но в любом случае - она будет свободна от этого безумия.

Прошло менее получаса, как на пороге появилось всё семейство. Ирина в нарядном платье, чем удивила Марию - обычно она видела её в вытянутой майке и джинсах. С порога та объявила, что все они направляются на день рождения.

«В том числе и дважды наказанный Максим. Логично», - с иронией отметила про себя Мария. Вслух же, хоть и знала ответ заранее, но всё-таки предложила:

- Может, я с малышом дома останусь? А то он утром совсем мало поспал. Скоро его можно будет укладывать на второй сон.

- Нет! – воспротивилась Ирина. – Идём все вместе!

«Прямо какой-то пунктик - держать всех в поле зрения и не отпускать от себя, - пронеслось в голове Марии. - Словно хождение толпой способствует укреплению семейных уз». Но делать было нечего. Пришлось выполнять распоряжение.

Праздник проходил на берегу. Вокруг бегали дети, слышались их крики, смех, царила весёлая суета. Над головой палило солнце, под ногами раскалённый песок. Старшие дети радовались, носились взад – вперёд, но годовалый малыш явно страдал. Ему в это время полагалось спать, а не находиться в этом водовороте суеты.

Ребёнок раскраснелся, начал капризничать и тянуться к Ирине. Та стояла на виду, оживлённо беседуя кем-то из гостей. Марии всё сложнее становилось успокаивать малыша, отвлекать его внимание от матери.

Наконец она не выдержала, взяла его на руки и прошла с ним на детскую площадку, которая была неподалёку. Там было не так жарко, и удалось занять его игрой.

Когда Мария увидела, что аниматор загружает свой реквизит в машину, она поняла: праздник подошёл к концу, - и поспешила вернуться.

Увидев их, Ирина воскликнула:

- Где вы ходите? Я вас потеряла!

А когда взяла ребёнка на руки, то возмутилась:

- Он же весь холодный! Так и заболеть не долго!

Как можно переохладиться в тридцатиградусную жару, Мария даже не представляла, но уже не реагировала на замечание. Они наконец-то возвращались домой. Её рабочий день отсчитывал последние минуты.

По дороге она объявила о своём уходе.

Как, показалось, Ирину совсем не удивило это решение, но она зачем-то спросила:

- Почему?

Мария на мгновение замерла. Ей хотелось сказать многое: и про двойные стандарты и про необоснованные придирки, про поведение детей, в котором её, Ирины, вина. Но на это совсем не было сил, а было одно желание: покинуть это место и никогда больше сюда не возвращаться! Поэтому спокойно ответила:

- У меня не получается наладить контакт с вашими детьми.

- Да… – Ирина произнесла это так, словно подтверждала давно известную истину. Потом добавила покровительственно с нисхождением, тоном, пронизанным твёрдой уверенностью в своей правоте. Как объясняют ребёнку известные истины:

– К каждому нужен индивидуальный подход.

Мария посмотрела на эту самоуверенную женщину, которая сейчас подвела итог её работы. Ей стало жалко её, потому что та, в своём превосходстве не понимала: со своим тотальным контролем, правотой и нежеланием прислушиваться к иному мнению она уже загнала себя в угол, из которого без потерь и драм выбраться будет невозможно. Но это будет другая история - и уже без Марии. На том и расстались.

Вначале это было как облегчение, как избавление от тяжёлой ноши, которая давила. А потом появилась внутренняя беспомощность, накатила волна сомнений. Все её годы работы, достижения и накопленные умения вдруг показались бесполезными. Они рассыпались перед уверенностью Ирины в том, что Мария ни на что не способна!

Воспоминания всплывали один за другим: сцена за сценой, слово за словом. Сидели какой-то занозой в голове и не давали ответа на вопрос: «Почему я позволила с собой так обращаться? Почему не отстаивала свою позицию? А может быть, это я оказалась слишком самоуверенной? Вот и получила за это по заслугам!». Ведь знала, что няни в семье меняются регулярно, но была уверена, что она-то найдёт подход к любым детям. Теперь всё это выглядело наивным.

Она не могла спать по ночам. Тишина пустой квартиры давила, заполняя собой всё пространство, наваливалось какой-то гулкой тишиной.

«Искать новую работу… - мысль пугала. Появился ранее неведомый страх – А вдруг не получится? Вдруг я уже не справлюсь? Вдруг я уже исчерпала свои возможности как колодец, из которого вычерпали всю воду и он оказался пустым и безжизненным.

А потом начались эти боли в груди – давящие, навязчивые, - которые будили по ночам и наводили на тяжёлые мысли о собственном здоровье.

Наконец, она пошла к своему доктору. С Ольгой Николаевной они были знакомы уже много лет. Та работала участковым врачом, и они часто встречались на медосмотрах. Мария доверяла ей и всегда обращалась за советом, когда беспокоило здоровье.

Внимательно выслушав, задав массу вопросов, Ольга Николаевна спросила:

- Стрессы в последнее время были?

- Да была тут одна история. И вроде не стресс это, а скорее разочарование в себе, в своих возможностях, в профессиональных навыках.

- Как это не стресс, если вы усомнились в себе как в педагоге?

- Да, видно, я подрастеряла свои педагогические навыки. С пятью детьми не смогла справиться! – грустно и даже как-то виновато призналась Мария, затем добавила. - Вернее с их матерью.

- Ой, да перестаньте! Я вас умоляю! – махнула Ольга Николаевна рукой. – Ключевое слово здесь - «их мать». Ну, столкнулись вы с какой-то неадекватной особой – и что теперь, себя винить? Глупости это! Я вот что скажу: уберите оттуда эту мамашу – и вы этих ребят за пару недель в чувство приведёте, я в этом уверена!

Вспомните семерых оболтусов из неблагополучных семей, которых вы на море повезли! Все тогда в шоке были, а вы без происшествий вернулись!

Мария вспомнила, как депутат оплатил тогда семь поездок на неделю к морю. Шумиха была на весь город! В прессе об этом не говорил только ленивый. Марии предложили их сопровождать, и она согласилась, потому что знала этих ребят достаточно хорошо, как и они её. Предупредила сразу:

- Едем до первого происшествия. Один проступок - и все возвращаемся обратно. Без исключений, без оправданий.

Мария тогда не лукавила, не запугивала. Она была в этом уверена, как и ребята, которые знали: если Мария Георгиевна сказала, то это будет именно так. И действительно, тогда всё прошло благополучно. Видимо желание побывать на море перекрывало всё, заставляя точно следовать договорённости. Ребята слушались её безукоризненно - и когда ехали в общем вагоне, и когда жили в гостинице, и когда купались в море.

Мария знала, что они тайком покуривают, но делала вид, что не замечает, когда кто-то ловко прятал сигарету, а другой прикрывал его. Это было единственное, на что она закрывала глаза, в остальном они были безупречны. Если она говорила, что отдыхаем в номере, значит, все затихали. Это не означало, что все спали, но никто не бродил в коридоре, не убегал на улицу.

На море они строго соблюдали правило, которое Мария обговорила в первый же день:

- Купаемся только в отведённом месте, - чётко сказала она. – Как только махну платком, все сразу на берег. И чем быстрее вы будете реагировать, тем чаще я буду разрешать заходить в воду.

И ей действительно не приходилось бегать вдоль моря, вылавливая кого-то в воде или громко выкрикивая команды. Стоило ей взмахнуть платком – вся компания послушно направлялась к берегу. Мальчишки располагались под зонтами, помогали друг другу нанести солнцезащитный крем, подшучивали над тем, у кого лицо уже покраснело от солнца, и нетерпеливо поглядывали на Марию, ожидая следующего сигнала. И она выполняла обещание - в результате, купались до посинения!

- Да там всё проще было! – оторвавшись от воспоминаний, проговорила Мария Георгиевна. - Там была сильная мотивация. А здесь иная ситуация.

- Да ты что? Совсем офонарела? – Ольга Николаевна редко называла её на «ты». За многие годы они привыкли обращаться официально и воспринимали это как норму. Сейчас же этот резкий переход говорил о явном возбуждении и крайнем несогласии.

- Да я тебя, как свои пять пальцев знаю! - всё больше распалялась доктор. - И мне не нужно знать всех деталей ситуации, чтобы быть уверенной, на чью сторону встать. Да если бы не ты, вообще неизвестно, что было бы с моим сыном, да и со мною тоже! Не смей даже думать о себе плохо! Ты педагог от бога!

Эти слова теплом и какой-то защитой отозвались внутри. Мария практически забыла тот случай, задвинутый на задворки сознания, да и не считала его чем-то особо значимым.

Произошло это, когда сыну Ольги Николаевны исполнилось семь лет, и он пошёл в школу, где работала Мария, которая в то время вела второй класс. В тот год она стала часто видеть Ольгу Николаевну в школе. Вначале не обращала на этот факт никакого внимания, но когда после новогодних каникул увидела её возле учительской с зарёванными глазами, то поинтересовалась, что же случилось. Ольга Николаевна поведала, что с её сыном беда. Он совершенно не управляем, на уроках сидеть не может, ведёт себя неадекватно. Вначале учительница приглашала её присутствовать на занятиях и контролировать поведение сына, а теперь ставит вопрос, чтобы перевести его в коррекционную школу.

- Реветь прекращайте! – тогда строго потребовала Мария. – Доставайте справку любого содержания о состоянии здоровья ребёнка, подтверждающую необходимость перевода его на домашнее обучение: типа, что у него энурез или что-то в этом роде. Потом с этой справкой к директору и просите, чтобы меня назначили заниматься с ним.

Скоро Валерий - сын Ольги Николаевны был переведён на домашнее обучение. Первое время Марии было, действительно тяжело с мальчиком. Приходилось буквально давать знания на бегу. Ребёнок совершенно не мог усидеть на месте более пятнадцати минут. Приходилось чаще делать перерывы. Но мальчик обладал хорошей памятью, запоминая многое на слух. Тогда она основной упор сделала на эти его качества. Она не старалась усадить его, а основную информацию давала устно, а он хорошо схватывал её. Так они доучились до конца года, Валера был аттестован и переведён во второй класс. Во втором классе он уже более продолжительное время мог задерживаться на месте. По предметам и вовсе уверенно продвигался вперёд. Чтобы он адаптироваться в коллективе, Мария просила приводить его в школу на уроки в свой класс, когда были самостоятельные работы. Это позволяло давать ему индивидуальное задание – ведь ученики Марии были на год старше его. Постепенно продолжительность пребывания увеличивалось.

В результате, начальную школу Валерий закончил вместе с её классом – по факту раньше на год предполагаемого обучения. И хотя он по-прежнему был непоседой, но в старших классах это уже никого не шокировало. Он благополучно окончил школу, и теперь, как с гордостью говорит Ольга Николаевна «спасает мир», работая в службе МЧС.

С тех пор женщины дружили, помогая друг другу в жизненных ситуациях. Ольга Николаевна была безмерно благодарна Марии за то, что она не только помогла её сыну избежать коррекционного обучения, но ещё и окончить школу раньше времени. Она не только помнила, но с благодарностью и восторгом хранила эти воспоминания.

- Да когда это было! – отмахнулась Мария. – Да и ничего сверхъестественного я и не сделала. Валерий в любом случае смог бы себя рано или поздно проявить.

- Ничего особенного? Ты понимаешь, что я тогда уже готова была поверить, что мой ребёнок с явными психическими отклонениями! А если бы он тогда попал в эту школу коррекции? Я когда это представляю, то у меня от одной только мысли, волосы дыбом встают!

Так что хватит киснуть! С самокопанием завязывай! Повышенный уровень кортизола в крови никому ещё здоровья не прибавлял.

Она покопалась в телефоне.

– Я тебе номер моей знакомой скинула. У них четверо детей. Две девочки нынче школу заканчивают, третья в школу только пойдёт, а недавно долгожданный сын родился. Давно ищут человека через знакомых. Чужого не хотят брать, а ты подойдёшь. Ты – своя. Иди и работай! Это я тебе как доктор прописываю!

А теперь о твоей болячке. Её будем исправлять. И хоть я уверена, что эти боли не сердечного характера, но нужно исключить данную вероятность. Так что проходим обследования! И никаких сомнений относительно своего профессионализма! Что хочешь делай! Хоть мантры, тантры, хоть аффирмации читай, хоть шаманские танцы води, но дурь эту из своей головы убирай!

На том и расстались.

Мария вошла в рекомендованную семью, как долгожданный родственник, которого долго ждали. И условия были идеальные – она сама выбирает дни и часы работы. И всё встало на свои места. Мария словно вернулась из комнаты с кривыми зеркалами и вновь существующая действительность приобрела прежние чёткие очертания, не вызывая никаких сомнений ни в ней, ни в её человеческих и профессиональных качествах. Её взаимодействие с детьми в этой семье действовали как лекарство. Они залечивали невидимые раны, возвращали ощущение собственной целостности.

Когда обследования были проведены, то они опять встретились с Ольгой Николаевной.

- Ну вот, выглядите уже лучше, - улыбнулась та.

То, что доктор вновь перешла на «вы», вселило в Марию уверенность: значит, действительно всё не так страшно.

- Как я и предполагала, эти боли не сердечного характера. Вероятнее всего, это рефлюкс, но проконсультироваться с гастроэнтерологом всё же нужно. Я вам порекомендую одного их лучших специалистов в этой области – он консультирует в госпитале, к нему всегда очередь и поэтому стоит срочно записаться.

Глава 2

Мария вошла в кабинет. Её встретил пожилой мужчина, маска закрывала его лицо, обнажая только глаза.

- Проходите, присаживайтесь,– он жестом указал ей на стул. – Одну минуту, пожалуйста, подождите.

Доктор заканчивал что-то писать, а Мария послушно устроившись на стуле, стала рассматривать его кабинет. В глаза бросилось обилие грамот, дипломов, сертификатов.

К наградам Мария относилась скептически. Она никогда не хранила свои грамоты, которые выдавались ей регулярно, и даже с насмешкой воспринимала те, что вручались по случаю какой-либо даты или за многолетний труд. Ей были непонятны люди, которые демонстрировали свои достижения и бравировали ими.

Однажды, придя к одному специалисту, она увидела стену, увешенную грамотами. Мария рассматривала их, но когда заметила одну из них, с надписью: «За отличное воспитание дочери», у неё невольно вырвался смех и недоумение: как это может подчеркивать его профессиональные качества?

Она приготовилась увидеть привычные формальные грамоты, но, вчитываясь в тексты, приятно удивилась. Здесь были не просто юбилейные благодарности, а действительно весомые достижения: подтверждение учёной степени, патентов, научных публикаций, а так же дипломы «За огромный вклад в области гастроэнтерологии». Они были выданы авторитетными организациями – всероссийскими и международными ассоциациями врачей – и вручены на крупных научно-практических конференциях.

В голове невольно сложилась картина: перед ней – не просто доктор, а настоящий учёный, чьи работы признаны на высоком уровне.

«Не зря расхваливала его Ольга Николаевна»- подумала Мария, когда доктор поднял на неё глаза.

- Я вас слушаю,- произнёс он мягко.

- Меня направили к вам на консультацию. У меня бывают приступы боли в области груди слева. В основном происходит это по ночам. Сначала предполагали, что они сердечного характера, но обследование показало, что с сердцем это не связано.

- Расскажите точнее: как давно это происходит, как вы чувствуете боль? – попросил доктор, рассматривая результаты обследования.

- Впервые почувствовала боль несколько месяцев назад. Проснулась ночью. Вернее мне вначале приснилось, что что-то чёрное, вязкое льётся из сердца а, выливаясь, жжёт и заполняет всё внутри, а потом я уже проснулась.

- Вы испугались?- спросил он, и Мария вновь встретилась с его заинтересованным взглядом.

- Нет. Я легла на левый бок и подумала, что мне нужно, чтобы вся эта чернота вылилась из сердца и что тогда мне станет легче.

- И что? Легче стало?

- Да. Не сразу, но днём я даже об этом ни разу не вспомнила. С тех пор всё это регулярно повторяется по ночам.

- Раздевайтесь до пояса и ложитесь на кушетку,– сказал доктор.

Она кивнула, расстегнула блузку, аккуратно повесила её на спинку стула. Осталась в одном бюстгальтере и прилегла на кушетку.

- Бюстгальтер тоже снимите, – попросил он.

Мария замерла. Ей вдруг стало неловко, почти стыдно. Но она подчинилась просьбе, обнажив грудь. Ефим Петрович сел рядом. Его пальцы легли на запястье – тёплые, уверенные. Он стал считать пульс, не сводя с неё внимательных глаз.

От этого взгляда Мария чувствовала себя ещё более неловко, стеснение нарастало. Тогда она резко, практически усилием воли, прогнала навязчивые мысли.

«Я не девочка, да и он уже тоже не юноша, - твёрдо сказала она себе, - За всю долгую практику его вряд ли удивит, тем более взволнует женская грудь. К тому же, мягко выражаясь, не первой свежести. Для него это просто работа». На том и успокоилась, стараясь не смотреть ни на свою грудь, ни на доктора.

Далее пошла череда вопросов относительно её здоровья, но были и такие, которые, казалось совсем не по теме. Его взгляд оставался внимательным, изучающим. Буд-то он собирал не симптомы, а кусочки её жизни.

- Вы прежде педагогом были?

- Да. А как вы догадались? – искренне удивилась она.

- Люди вашей профессии особенно хорошо умеют подавлять эмоции, держать их под замком, - мягко пояснил он. – Это накладывает отпечаток.

- Это вы по пульсу определили? – не без иронии уточнила Мария.

- И по пульсу тоже,- уклончиво ответил доктор.

- А сейчас вы работаете? – спросил он, слегка наклонив голову.

-Да, немного,- ответила она, но не стала уточнять, в каком качестве.

- Вы замужем? – вдруг спросил он.

Мария на мгновение замерла.

- Нет, – произнесла она растерянно, невольно задаваясь вопросом: «Какое это имеет отношение к моим приступам?». Но вслух ничего не сказала.

- Ваш муж умер?

- Да. Я вдова.

- И вы прожили вместе достаточно долго, – утвердительно произнёс Ефим Петрович, словно подтверждая какую-то свою догадку.

- Да. Более двадцати лет, - кивнула Мария. - А это вам так же мой пульс сказал? – добавила она с горьковатой усмешкой.

Доктор промолчал, но ей показалось, что он ухмыльнулся под медицинской маской, затем продолжил:

- Ложитесь на спину и согните ноги в коленях.

Она подчинилась. После чего Ефим Петрович приступил к осмотру. Тщательно, сантиметр за сантиметром, он стал исследовать её живот, надавливая в разных точках, изучая реакцию. В какой-то момент Мария вдруг ощутила, как внутри что-то ожило, заурчало. Иногда она чувствовала боль, но та тут же растворялась в теплоте его рук. «Какие у него мягкие пальцы, - неожиданно подумала она. – Он словно видит ими».

Она позволила себе расслабиться, доверившись его касаниям.

Затем он усадил её, чтобы измерить давление. Мария инстинктивно прикрыла грудь. Доктор уловил её жест:

- Озябли? Тогда накиньте что-нибудь.

Мария с облегчением надела бюстгальтер, и набросив на плечи блузку, вновь присела, протянув руку.

- Давление высоковато, – констатировал Ефим Петрович, убирая тонометр.

-Нет. Это моё рабочее давление, – возразила она, взглянув на цифры.

- Ну, хорошо, – он не стал спорить. - А сейчас одевайтесь и посидите немного. А я пока попишу.

И стал писать от руки, а не печатать на компьютере, как это делают современные врачи. Это невольно подчеркивало его приверженность старым методам и возраст.

Мария неторопливо оделась, села не на стул, а осталась на кушетке. Её взгляд скользил по кабинету, отмечая контраст. На стене висели дипломы и грамоты, свидетельствующие о высоком статусе доктора, а обстановка была более, чем скромной, типичной для обычного госпиталя.

Когда Ефим Петрович закончил писать, он встал из-за стола и протянул ей лист формата А4, который с двух сторон был исписан убористым, аккуратным почерком.

- Здесь все рекомендации по дальнейшему обследованию и назначения, пояснил он.- Всё остальное вам разъяснит ваш лечащий врач.

Мария взяла, машинально произнесла:

- Спасибо.

Она уже было направилась к двери, как вдруг остановилась и сказала не ему, а, словно в пустоту:

- Странно…

-Что? – не понял Ефим Петрович.

- Почему вы, при всём при этом, - она кивнула на стену, - консультируете здесь, в этом госпитале?

На что он ответил:

- Просто привык. В моём возрасте трудно менять привычки.

Мария ничего не ответила, кивнула головой, словно всё поняла, и направилась к выходу. Но он вдруг остановил её:

- А вы… - он замешкался, потом быстро продолжил. - Вот так просто уйдёте?

- А что ещё? – растерялась она.

-Ну, хотя бы попрощаемся, – сказал он, подойдя ближе, почти вплотную.

Мария, скорее от неожиданности, прижалась к нему на мгновение, обхватив при этом его плечи.

Он ответил, сильнее притянув её к себе. Мгновение - и в голове что-то качнулось, словно неустойчивая конструкция. Столь неожиданное поведение ошарашило её, вызвав полную дезориентацию, будто мир вокруг на мгновение потерял привычные очертания. Она не могла прочесть выражение его лица - он был в медицинской маске. Мария попыталась улыбнуться, но на лице застыло крайнее удивление.

- До свидания, - произнесла она сдавленным голосом и вышла их кабинета.

«Что это было? К чему эти дружеские объятия в конце?» Вопрос повис в воздухе, и она казалось, даже физически чувствовала его тяжесть. Как во сне, она спустилась в гардероб, оделась и вышла на улицу. Произошедшее отзывалось в ней ощущением нереальности, которое не отпускало до самого дома. Только войдя в квартиру, Мария позволила себе осмыслить случившееся. Села на диван, обхватила колени руками и прошептала:

- А может, это входит в стоимость консультации? – и сама удивилась тому, как легко ирония сменила растерянность.

И тут новая мысль пронзила её сознание. А ведь она не оплатила ту самую консультацию!

Перед приёмом в регистратуре был какой-то сбой - компьютер завис. Время консультации приближалось, и тогда дежурная в регистратуре послала её на приём без оплаты, добавив:

- После рассчитаетесь.

А после приёма Мария даже не вспомнила об этом! А сейчас… Как она могла забыть?

Вернуться? Время приближалось к семи – вряд ли она успеет. Оставить всё как есть до завтра? Но внутри всё бурлило от неловкости. Нужно было что-то решать.

Она достала тот самый исписанный лист. Это был фирменный бланк, на котором чётко виднелся указанный контактный телефон. Мария тут же набрала его.

Ответили сразу и Мария, заикаясь, стала объяснять ситуацию:

- Ефим Петрович, я должна перед вами извиниться, но я просто забыла с вами рассчитаться!

- Не понял. Кто это? За что рассчитаться? – послышалось на том конце.

Мария, немного придя в себя, перевела дыхание и торопливо представилась. Затем, стараясь говорить спокойно и внятно, объяснила всё по порядку: и про внезапный сбой в компьютере, который парализовал работу и про то, что после забыла про оплату.

- Так как я могу вам всё отдать? – закончила она, чуть помедлив. Но услышав молчание, быстро добавила:

- Могу прямо сейчас перевести, если этот номер привязан к карте. Или завтра вечером оплатить. У меня просто билеты в филармонию и я буду поблизости.

- Нет. Этот телефон служебный, – услышала она после небольшой паузы. – А вот если меня с собой в филармонию возьмёте, то будем считать, что квиты.

- В филармонию? – переспросила Мария, ошарашенная ответом. Она на мгновение замерла, обдумывая сказанное. – Но я билет месяц назад брала. Сейчас навряд ли они остались…

- А я не тороплюсь. Могу с оплатой долга подождать, – ответил Ефим Петрович. И она уловила лёгкую усмешку.

- Хорошо, – проговорила Мария, вновь теряя логическую нить их разговора. – Я тогда посмотрю, что там интересного есть в ближайшее время. – И вдруг встрепенулась:

- Но я ведь совсем не знаю ваших предпочтений.

- Я положусь на ваш вкус, – заверил доктор.

- А вдруг не угадаю с выбором? – вновь засомневалась она.

- Вот потом и проверим, - Мария, казалось, вновь уловила в его голосе лёгкую усмешку. - А сейчас простите, мне пора.

- До свидания, - растерянно попрощалась она, всё ещё держа трубку возле уха.

А после сидела и никак не могла прийти в себя. К чему такие сложности с оплатой? Мысль о том, что с его стороны это могло быть чем-то вроде ухаживания, Мария отмела сразу! «Чай, не юные создания! – мысленно она одёрнула себя. - Нечего придумывать себе всякую чушь. Пора о душе подумать, а в голову лезут какие-то немыслимые предположения…»

Но объяснить иначе его необычный подход к «оплате» она не могла. В конце концов, решила больше не терзать себя этими размышлениями.

Деловито пробежавшись по репертуару ближайших концертов, Мария выбрала сочетание джаза и классики - практически взаимоисключающие жанры, но, как ей показалось, именно такое сочетание будет в самый раз при сложившихся обстоятельствах.

На следующий день она сообщила о своём выборе Ефиму Петровичу. Тот воспринял новость спокойно, лишь коротко ответил:

- Хорошо, пометил себе в календаре.

На том и расстались на две недели.

Мария к тому времени уже сформулировала для себя объяснение этой необычной «оплаты» его консультации. В памяти всплыли десятки случаев, когда она пыталась найти компанию для походов в театр или на концерт. В результате, чаще всего, оказывалась на подобных мероприятиях в одиночестве.

Возможно и он такой же одинокий человек, которому хочется разделить впечатления, но не с кем.

Мысль оказалась настолько простой и логичной, что Мария невольно улыбнулась. Всё встало на свои места – больше она не задавалась над этим вопросом.

Договорились встретиться возле касс в холле. Мария беспокоилась, что может его не узнать: ведь во время приёма он всё время был в медицинской маске, и она видела только его глаза. Поэтому пришла пораньше, чтобы не пропустить его.

Каково же было её удивление, когда, едва она вошла, к ней навстречу сразу двинулся мужчина - и она, как ни странно, сразу узнала его. Он улыбался, и Мария невольно отметила его обаятельную улыбку.

Поздоровавшись, сразу заговорила, чтобы скрыть своё смущение:

- Я, право, не знаю, смогла ли я вам угодить, не зная ваших музыкальных пристрастий.

- Не переживайте, – мягко произнёс он.- Я хорошо отношусь как к классике, так и к джазу. Правда, современный джаз не очень понимаю, больше склонен к ранним его проявлениям – к Дюку Эллингтону или к Каунту Бейси.

- Здорово! А я тоже люблю этих музыкантов, – с искренней радостью воскликнула Мария.

После этих слов напряжение между ними исчезло.

- Значит, вечер обещает быть приятным, - вновь улыбнулся Ефим Петрович.

Во время концерта Мария поглядывала на реакцию своего спутника и с удовлетворением отмечала, что ему, как и ей, музыка доставляет удовольствие.

После выступления их беседа продолжилась.

- Как вы относитесь к Рахманинову в джазовой обработке? – спросила Мария.

- Мне нравится, – коротко ответил Ефим Петрович.

- А как вы думаете, самому композитору понравилось бы такое звучание его произведения?

- Да кто его знает! Может он бы возмутился, а может, оценил смелость,– уклончиво ответил он. - Музыка живой организм, она эволюционирует.

- Именно! – подхватила Мария. - Классика в современной обработке, с новым прочтением обретает новую жизнь. Ритмы меняются, потому что меняется темп самой жизни. Но суть, душа произведения остаётся неизменной.

- Я согласен с вами, - кивнул он. - Многие произведения в современном изложении звучат ярко и свежо, ещё раз доказывая, что данная музыка - на века.

- А как вы относитесь к рок-музыке? – увлекаясь разговором, продолжила Мария. – Ведь в своё время церковь назвала её музыкой дьявола.

- Можно я отвечу как доктор? – поинтересовался Ефим Петрович.

- Можно. Это даже интересно! – отозвалась она.

- Риски негативного воздействия на психику от прослушивания рок музыки возникают не из-за самой музыки, а из-за индивидуальной предрасположенности. Для кого-то тяжёлый рок – способ выплеснуть напряжение, для другого - триггер к тревоге.

Но даже яд в малых дозах может исцелить. Поэтому слушание такой музыки в умеренных дозах и без лишней громкости может снизить даже агрессию. Главное - без фанатизма!

- Я правильно поняла, что если я после тяжёлого дня включаю «Metallica» и ору вместе с вокалистом, то это нормально?

- В каком-то смысле – да. Разве только соседи могут не разделить вашей терапевтической методики, - подтвердил Ефим Петрович, усмехнувшись. Мария поддержала его шутливый тон:

- Да, это важный фактор. Придётся выбирать: душевное равновесие или сосуществование с соседями.

Они оба рассмеялись.

– Главное, не начать его слушать с утра до вечера на полную громкость. В противном случае это уже будет трактоваться, как склонность к саморазрушению, - резюмировал Ефим Петрович, а Мария почувствовала, что этот вечер становится всё приятнее.

Так, за разговором они и не заметили, как машина затормозила у дома. Но прежде чем Мария покинула автомобиль, доктор произнёс:

- Ну, теперь я у вас в долгу.

- О чём это вы? – переспросила Мария. – Это я, вроде как, за приём рассчиталась.

- Что за приём, так всё верно. А я должен ответить вам взаимностью за приятно проведённое время. Поэтому предлагаю вам ещё сходить на какой-нибудь концерт, – он чуть приостановился, затем добавил. – Если моё общество вас не утомляет.

- Да что вы! – воскликнула Мария. – Напротив, мне очень приятно! Вы очень хороший собеседник.

Ефим Петрович довольно улыбнулся.

- Вот и прекрасно. Теперь моя очередь выбирать для нас концерт.

Он протянул ей визитку:

- Вот мой личный телефон. Я вам по нему позвоню, как определюсь с выбором.

Мария взяла карточку, чувствуя, как внутри что-то разлилось: мягкое, сладкое и тягучее.

- Буду ждать с нетерпением, - улыбнулась она и вышла из машины.

Придя домой, Мария ещё раз взглянула на визитку, прочла:

«Панов Ефим Петрович заслуженный врач Российской Федерации, академик Российской Академии естественных наук, заслуженный деятель науки и образования, доктор медицинских наук, профессор».

«Мама дорогая! Сколько здесь всего наворочено!» - подумала Мария.

Она никогда не имела дела с подобными людьми. Считала их какими-то небожителями, спустившимися на грешную землю, чтобы осветить её своим присутствием. А вспоминая их непринуждённую беседу о музыке, она никак не могла совместить этот академический образ с тем человеком, который только что общался с ней.

- И это был он? – вслух произнесла она и взглянула на своё отражение в зеркале:

- Ну что, подруга, кажется, ты только что расширила круг общения до академических высот.

И опять этот вопрос, который не давал ей покоя раньше и который вновь настиг её: «Почему он не только пошёл с ней на концерт, но ещё предлагает продолжить знакомство?»

Вариант, относительно какой- либо симпатии она отмела сразу. Никогда, даже в молодости, Мария не пользовалась особым успехом у мужчин – а теперь, в зрелом возрасте, глупо было не только говорить об этом, но даже думать! Она и не стала.

Просто ещё раз подтвердила свою версию о том, что ему, как и ей, не с кем было сходить послушать музыку. Да и поговорить, кстати тоже. Она вспомнила, что в разговоре с Ефимом Петровичем не испытывала ни малейшего стеснения, неловкости, тем более стыда. Напротив – было легко, свободно, будто они знакомы много лет. Так что в плане музыки они на равных: оба из разряда слушателей. Так почему бы и не составить друг другу компанию?

Успокоившись этим заключением, Мария внесла его номер к себе в телефон. Затем бросила визитку в ящик тумбочки в прихожей и закрыла его, словно отделяя от Ефима Петровича все эти академические слова, которые остались там, за закрытой крышкой. А в памяти остался обычный человек: тот, кто смеялся, говорил о Рахманинове и предлагал сходить ещё на один концерт.

Мария улыбнулась и направилась на кухню, сохраняя внутри приятное послевкусие сегодняшнего общения.

Звонок от доктора прозвучал на следующий день.

- А вы не хотите пойти на общедоступный дневной концерт завтра?

- А что там? – заинтересовалась Мария.

- Там играет оркестр народных инструментов. Я думаю, нам будет что обсудить. Если вы конечно не против этого, и не заняты днём.

- Почему бы и нет? Давайте послушаем народные инструменты,– охотно согласилась Мария.

- Отлично! Тогда я заеду за вами.

И они слушали. Концерт продлился немного больше часа.

- И как вам «Либертанго» в исполнении народного оркестра? – поинтересовался Ефим Петрович как только они вышли из филармонии на улицу.

- А вы знаете? Прекрасно! Невероятная страсть и свобода аргентинских ритмов, а балалайка ещё и русской бесшабашности добавляет. Одним словом, впечатляет!

- Получается, неважно, на чём играют, - важно, как играют, - подытожил Ефим Петрович.

- Верно, - согласилась Мария, - И сегодня мы в этом убедились.

- Так значит, время было потрачено не зря?

- То, что не зря – это точно, - подтвердила Мария.

- Тогда я предлагаю продолжить дискуссию и пообедать,- предложил Ефим Петрович.

- Скорее, поужинать,– уточнила она.

- Ну, пусть будет так. Пойдёмте, я тут одно заведение неподалёку знаю! – продолжил он, увлекая её за собой.

Когда подошли, Мария очень удивилась, увидев, что это был немецкий пивной бар. Увидев на её лице сомнения, Ефим Петрович поспешил успокоить:

- Пусть название вас не смущает. Здесь очень хорошая кухня.

Заняв места за столиком, Мария погрузилась в меню. Ефим Петрович даже не открыл его, а сразу продиктовал заказ:

- Нам рульку с двойной капустой, а напитки мы сейчас выберем.

Когда официантка отошла, то он уточнил:

- Горячее нужно ждать минут сорок, поэтому я и поторопил. Вы будете что-нибудь пить?

- А вы?

- А я за рулём, - улыбнулся он.

- А мне при моём диагнозе это совсем не пойдёт на пользу. Разве не так?- обратилась она к нему вопросом на вопрос.

- Так, – он удовлетворительно кивнул. - Хорошо, что следуете рекомендациям доктора. Только здесь не только пиво можно заказать. Вы немного сухого белого вина или пятьдесят грамм коньяка можете изредка себе позволить. Или вы совсем не пьёте?

- Да как вам сказать. – Мария заулыбалась. – Я когда работала в школе, то на медосмотре оказалась у нарколога. Она задала мне подобный вопрос. А я, как честный человек, искренне ответила, что пью. Тогда она начала с пристрастием уточнять: какого содержания алкоголь я пью, в каких количествах и с какой регулярностью. И чем откровеннее я отвечала, тем с большим вниманием и явной подозрительностью она на меня смотрела. При общении с ней я почувствовала себя если не алкоголиком, то пьющим человеком конкретно! Потом я очень пожалела о своём откровении. С тех пор всем докторам я на этот вопрос говорю категоричное: «Нет! Не пью совсем!»

- Но я же не просто доктор. Мне можно и откровенно, - улыбнулся Ефим Петрович.

- Если так, то говорю честно, как на исповеди: могу себе позволить в хорошей компании, но одна никогда пить не стану. Поэтому и сейчас откажусь.

- Тогда ловлю вас на слове. В следующий раз я буду без машины. Поддержите?

- Даже не сомневайтесь! – засмеялась она.

- Отлично! Значит, это будет наш план минимум на будущее. А пока – зелёный чай?

- Согласна, - кивнула Мария.- И рулька, которую мы ждём уже полчаса.

- Терпение, терпение, - шутливо проговорил Ефим Петрович. – Немецкая кухня требует выдержки. Как и хорошее общение. Зато у нас есть время обсудить, что ещё мы могли бы посетить вместе. Я видел анонс органного фестиваля, который будет проходить в кафедральном соборе. Как вам это?

- Звучит невероятно! – оживилась Мария.

-Вот и отлично. Значит, решено – идём!

Когда принесли свиную рульку, Мария разочарованно посмотрела на блюдо.

- Что не так? – увидев её взгляд, поинтересовался Ефим Петрович.

- Я такое не люблю. Оно жирное, – проговорила она.

- А вам только такое и нужно! – уверенно возразил он. - Здесь жира совсем мало, а для оттока желчи, кстати, он необходим. Остальное - сплошной коллаген и животный белок. Кроме того прекрасный гарнир в виде квашенной капусты - лучший источник пробиотиков и клетчатки. А ещё это очень вкусно. Попробуйте, – он нарочито нахмурился и добавил строго. – Никакие капризы не принимаются.

Мария вздохнула, взяла вилку и осторожно отделила кусочек мяса. Поднесла ко рту, всё ещё сомневаясь. Но стоило ей попробовать…

- О, - удивлённо протянула она, - А это действительно вкусно!

- Ну вот, я же говорил, - довольно улыбнулся Ефим Петрович. – Иногда стоит довериться профессионалам. Особенно если этот профессионал – врач с большим стажем.

- И хорошим вкусом, - добавила Мария, накладывая себе капусты. – Признаю свою неправоту. Сдаюсь!

- Вот так бы и сразу, а то не хочу, не люблю! – передразнил он её. Гастрономическая терапия с элементами музыкальной приправы – великое дело!

- А я согласна! – произнесла она. - Сегодня рулька и «Либертанго», а в следующий раз что?

-Лосось и великий Бах! Как вам?

- Как скажете! – вновь легко согласилась Мария.

Они продолжили ужин, непринуждённо беседуя - уже не только о музыке и еде, но и о книгах, путешествиях, детстве. Время летело незаметно, а ощущение лёгкости и взаимопонимания только крепло. Мария поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя так свободно и радостно в компании мужчины.

Они и не заметили, как их встречи стали регулярными, да и по телефону общались практически ежедневно. Однажды после концерта он предложил:

- Поехали со мной на дачу. Я тебе предоставлю отдельную комнату. Все выходные проведём вместе.

В тот день было морозно, Мария представила холодный дом и предложила:

- Оставайся лучше ты. У меня тоже есть для тебя комната, и в квартире тепло. Я тебя чаем с травками напою. Завтра выходной, сможем сходить с самого утра на площадь. Там такую красоту навели к Новому году.

Но увидев его удивлённый взгляд, продолжила:

- Клянусь тебе, что приставать не буду!

Он засмеялся:

- Я может, больше всего и жду этого. Но сожалею о том, что в силу своих физиологических возможностей уже не смогу ответить на твои приставания!

- Договорились! – объявила Мария. - Сексуальную часть наших взаимоотношений мы пропустим. Оставим только целомудренные поцелуи. – И она прикоснулась пальцами к его щеке. Он перехватил её руку и, едва касаясь, поднёс к своим губам. Она в ответ прижалась губами к его щеке и задержалась в этом на несколько секунд. Затем произнесла:

- Ну вот. Очень даже приятный интим получается.

Он с улыбкой приобнял её за плечи и они направились в подъезд.

- Располагайся, - сказала Мария, когда они вошли в квартиру, - Сейчас заварю чай с мятой, чабрецом и лимоном. Поверь, это лучшее средство от зимнего холода.

- Я помогу, - он снял пальто и прошёл на кухню.

Пока она заваривала чай, он нарезал лимон.

- А у меня ещё печенье есть. Домашнее. Сама пекла. – Мария достала его из шкафа.

-Отлично! Значит, вечер обещает быть ещё и вкусным.

Они устроились прямо здесь на кухне. За окном мороз, а на столе дымился чай в фарфоровых чашках и печенье, разложенное на тарелке.

- Попробуй. Надеюсь, не разочаруешься,- предложила Мария, ближе пододвигая ему угощение.

Он откусил кусочек и долго жевал его, потом произнёс:

- Хорошо у тебя. Уютно, спокойно.

На мгновение повисла пауза, но она не была неловкой – наоборот, наполненной теплом и близостью.

- Знаешь, - продолжил Ефим Петрович, - я раньше думал, что в моём возрасте не бывает таких открытий. Что всё главное уже позади. А теперь понимаю, что не всё окончательно ушло, что осталось что-то, что заставляет жить. Спасибо тебе за это.

- И тебе спасибо, - ответила Мария. - За искренние слова и за этот вечер, за то, что показал мне: жизнь не заканчивается, пока есть с кем разделить чашку чая и вид из окна.

Они снова замолчали, и тишина стала ещё более уютной и глубокой. За окном по-прежнему был заснеженный город, мерцающие огни. Они оба понимали, что это не просто вечер. Это начало чего-то нового – тёплого и очень важного.

Он задержался у неё и на весь следующий день. Много гуляли, вместе готовили еду, потом долго сидели за столом и постоянно говорили. Они вспоминали, рассказывали, сравнивали свои прежние жизни, которые шли словно параллельно, не касаясь, и были так далеки друг от друга, а тут вдруг взяли и, нарушив все математические законы, так неожиданно пересеклись, и слилась в единую прямую.

- Ты всегда такая стройная была, - отметил Ефим Петрович, глядя на фотографии двадцатилетней давности.

- Да, - согласилась Мария. - Я долгое время была с фигурой подростка, на меня совсем не обращали внимания парни. Во мне мало было женственности что ли, не говоря уже о сексуальности. Я даже удивляюсь, как я умудрилась замуж-то выйти!

Она ненадолго замолчала, задумчиво перебирая снимки, и продолжила:

- Поняла, что у меня красивая фигура, только ближе к пятидесяти годам, когда все мои ровесницы расплылись, потолстели, потеряли прежние формы. Вот тогда я стала часто получать на свой счёт комплементы от мужчин по поводу моей фигуры.

А сейчас и вовсе курьёзные случаи случаются… - Мария засмеялась.

- Расскажи… - улыбаясь, попросил Ефим Петрович.

- Стою я как-то летним вечером на остановке. Сама была в джинсах, в кроссовках. Ничего особенного - так множество людей ходят.

Вдруг слышу за спиной мужской голос и вопросы, типа: «Девушка, давайте познакомимся» или «Можно вас проводить?». Я не поворачиваюсь. Мало ли с кем молодой человек хочет пообщаться. Но когда он оказался совсем рядом, то я обернулась - а он застыл на месте. На лице - недоумение, на мгновение он просто «завис», потом промолвил:

- О! Вы - бабушка! А я думал – тёлка!

Мария весело рассмеялась.

- И что ты?

- Да ничего. Это, пожалуй, самый необычный комплемент, который можно было получить в моём возрасте. Потом автобус подъехал, а я всю дорогу улыбалась, вспоминая его растерянное лицо. Теперь могу с твёрдостью сказать, что от меня мужчины голову теряют!

Ефим Петрович сначала замер, а потом разразился таким заразительным смехом, что Мария невольно подхватила его настроение. Просмеявшись, добавил:

- Главное – ты не обиделась!

- Обидеться? Да чего ради? – Мария пожала плечами. – Во-первых, он не со зла. Просто удивился. А во – вторых, это же смешно!

Ефим Петрович внимательно посмотрел на неё:

- Ты удивительная. Умеешь из любой ситуации извлечь радость. К тому же, этот случай лишь подтверждает мою мысль: твоя привлекательность – не в возрасте и не в одежде. Она в твоей лёгкости, в умении смеяться над собой. И в твоей внутренней свободе.

- А что мне остаётся? Жизнь так коротка, чтобы огорчаться из-за таких мелочей, – ответила она, переводя дыхание после смеха, затем добавила. - А ты умеешь делать комплементы.

- Это не комплементы, - возразил Ефим Петрович. – Это констатация факта.

- Ну, раз мы уже перешли к откровениям, - Мария прищурилась.- Скажи, а почему ты тогда решил меня обнять перед уходом?

- Не знаю. Как-то так само получилось. Отпускать тебя не хотелось.

- Почему? Ты ведь меня совсем не знал.

- Голос твой очень понравился. Он такой… - Ефим Петрович замолчал, подбирая слово.

-Какой? – поторопила его Мария. – Я вроде вокальными данными совсем не обладаю.

- Да нет. Дело не в вокальных данных. Он располагает - такой удивительно спокойный, прямо…. умырлюкивающий.

- Какой? – улыбаясь переспросила она. –Умырлюкивающий?

- Ну да. Вот кошки когда мурлычут… Они ведь не птицы – петь не умеют, а слушать приятно.

Мария рассмеялась.

- Значит, я тебе кошку напоминаю?

- Ну, что-то вроде того. Надеюсь, это сравнение тебя не обижает?

- Да нет! Что ты! Даже интересно.

- Знаешь, - продолжил он. – У меня в детстве кошка была. Её Мара звали. Была она пушистая, очень добрая, её мама в авоське принесла - помнишь сетка такая дырявая?

- Помню. Но почему в сетке?

- Нашла её возле магазина и забрала домой. В сетку посалила и принесла. Отец тогда сильно возмущался. Он вообще кошек не любил, был врачом, считал их распространителями заразы. Но её как-то мама сумела отстоять. Она у нас долго жила. Лет двенадцать, а потом ушла и не вернулась. Говорят, что кошки, когда умирают, то уходят из дома, чувствуя смерть. Не могу утверждать это, но Мара сделала именно так.

Он помолчал, словно заново переживая давние воспоминания, и продолжил:

- Знаешь, она очень чувствительная была. Когда отец был в доме, то она исчезала. Спала, спрятавшись в уголок возле батареи или под моею кроватью. И только когда она была уверена, что отец лёг спать, только тогда приходила ко мне и, мурлыкнув, запрыгивала в постель. Я обнимал, гладил её. Она мурлыкала, а я засыпал под этот кошачий скрежет.

Ефим Петрович улыбнулся, но в глазах у него мелькнула грусть.

- Родители много работали. Я долгое время оставался один, а она всегда была рядом и давала мне тепло, нежность, ласку – всё то, без чего человек, особенно ребёнок, не может существовать.

Он взглянул в её глаза, затем провёл рукой по её волосам и продолжил:

- А у тебя даже имя схоже и глаза зелёные, как у кошки.

- Ну, с такими характеристиками, я согласна даже на то, чтобы поверить в перерождение душ, - улыбнулась Мария, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Он прижал её к себе:

- Котейка ты моя! Самая лучшая. Та, которая умеет слушать, понимать и дарить тепло.

- И мурлыкать по случаю, - добавила Мария, сильнее прижимаясь к нему.

- Особенно это, - тихо сказал Ефим Петрович. – Твой умурлыкивающий голос – это как лекарство. После тяжёлого дня, после больничных коридоров и суеты… Я звоню тебе, слышу его – и всё отступает. Становится спокойно.

Она ничего не сказала, но ей захотелось замурлыкать в его объятиях.

С тех пор он всё чаще оставался у неё. Однажды воскресным утром в дверь позвонили. Мария поспешила открыть. На пороге стоял внук.

- Кирюша? – удивилась она. – Ты как здесь? Что-то случилось? – засыпала она его вопросами, впуская в квартиру.

- У нас-то ничего не случилось! А ты почему на звонки не отвечаешь? Меня отец послал проверить, как ты, - ответил Кирилл, снимая куртку.

Только сейчас Мария вспомнила, что который день не пользуется телефоном. Она даже не знала, где тот находился в данное время.

- Да всё хорошо, а телефон, вероятнее всего, - разрядился,– проговорила Мария.

- Ну, ты, ба – даёшь!- сказал внук, входя в комнату. И было непонятно, к чему относился этот возглас – то ли к телефону, то ли к Ефиму Петровичу, который был в домашней одежде и при появлении Кирилла встал с дивана.

Внук протянул руку и представился:

- Меня Кирилл зовут.

- Очень приятно познакомиться. Я – Ефим Петрович.

- Ты есть хочешь? – уже хлопотала возле внука Мария, обнимая его и заглядывая в лицо.

- Да нет. Я на минутку. Только узнать как ты.

- Что? Даже чаю не выпьешь? У меня печенье твоё любимое есть.

- Да нет, бабуля. Сейчас за мной пацаны приедут. Мы за город собрались.

- Жалко. Спасибо за беспокойство и простите, что напугала. Впредь буду внимательней. Но я всё равно рада тебя видеть, – она вновь обняла его, прижавшись головой к его груди.

- Я тоже рад. Только не пугай нас больше! – он наклонился, подставляя щёку для поцелуя. – Бабуль, я пошёл!

Мария тут же поставила телефон на зарядку. Едва дождавшись признаков его жизнеспособности, позвонила сыну. Долго оправдывалась. Улыбаясь, выслушивала его претензии. Наконец, отложила телефон:

- Вот так! Дожила до того, что тебя отчитывают, как провинившуюся школьницу, – проговорила она, всё ещё улыбаясь. – Только реакция теперь другая. Если в молодости воспринимаешь такие звонки как вмешательство в личную жизнь, то теперь понимаешь – это не контроль. Это забота. Сейчас почему-то ужасно приятно, что о тебе беспокоятся. Порой ведь кажется, что ты уже совершенно никому не нужен, но в такие минуты понимаешь, что это не так. Что есть на свете люди, которым ты по-прежнему дорог. И это ощущение… оно действительно греет душу.

Глава 3.

Сын позвонил на следующий день:

- Мама, привет! Ты дома?

- Здравствуй, Алексей. Да. Я дома.

- Тогда я к тебе сейчас заеду.

Коротко. Необычно. Сын крайне редко заезжал к ней в последнее время. Но раздумывать было некогда. Она принялась на скорую руку, готовить ужин. Знала, что он с работы.

Вошёл настороженно, осматриваясь по сторонам.

- Привет, сыночка. Рада тебя видеть. – Мария обняла его, почувствовала лёгкий запах табака. Едва успела сдержаться, чтобы не попрекнуть в этом уже седеющего сына.

Курить он начал рано, когда в школе ещё учился. Ей не составило тогда большого труда определить это по запаху. Ведь в её семье никто не курил, а когда вышла замуж, то и муж оказался некурящим, да и свёкор тоже. Поэтому запах табака от сына она почувствовала сразу. Затем всячески старалась отвадить его от этой пагубной привычки, но безуспешно. Потом смирилась и приняла это как данность – негоже в этом возрасте отчитывать его как мальчишку, тем более зная, что результата всё равно не будет. Единственно, что всегда отмечала в этой ситуации, как положительное - сын никогда при ней открыто не курил, даже по-мальчишески прятал сигарету, когда она ненароком заставала его при этом занятии. Это было для него неким табу, которое он никогда не нарушал. Ну и на том, что называется, спасибо.

– Проходи. Сейчас тебя кормить буду, – сказала Мария, приглашая на кухню.

- Ты одна? – приглушённым голосом спросил сын, всё ещё озираясь.

- Да.

- А что это за старик у тебя был?

- Да знакомый один. А что?

- И давно ты с ним знакома?

- Да около полугода. А к чему этот допрос с пристрастием? – не понимала Мария.

- И что ему от тебя нужно? – продолжал допытываться Алексей.

- Да ничего не нужно.

- А чего он тогда возле тебя пасётся?

- Что значит пасётся? Мы просто вместе проводим время. Гуляем, на концерты ходим…

- Ты, пожалуйста, осторожнее с ним! – предупредительно заметил Алексей.

- Чего я должна опасаться? Что моя девичья честь будет поругана? – ухмыляясь, спросила Мария.

- А ты не смейся! И не будь так легкомысленна! – серьёзно продолжил сын.

Это развеселило её ещё больше.

- Сына, а ты не забыл, что это я твоя мама! А ты вовсе не мой папа, чтобы нравоучения мне читать?

- Знаешь, ма! Много сейчас аферистов развелось. Пристраиваются вот так к одиноким старушкам, а потом облапошивают их.

- Не беспокойся, он не аферист, - заверила Мария.

- Да откуда тебе знать?

- Ну, я ещё не совсем из ума выжила, разбираюсь немного в людях.

- Мама, ты не понимаешь! Знаешь, какие они психологи! Им вокруг пальца обвести – что раз плюнуть!

- Я понимаю, что твой опыт юриста накладывает отпечаток на восприятие людей, поэтому вот, возьми! – она достала из ящика визитку доктора, которую некогда небрежно бросила в прихожей. – Можешь тщательно пробить его по своим каналам.

Алексей прочёл, повертел карточку в своих пальцах:

- Я тебе, знаешь, сколько таких настряпаю?

- Алексей! Я познакомилась с ним, когда пришла к нему на приём.

- Ладно, разберёмся, – уже более спокойно произнёс он, пряча визитку в карман. И дружелюбно добавил. - Покормишь?

Потом ел торопливо. Мария отметила, что так и не удалось ей исправить эту его привычку – спешить за едой, но делать замечание не стала. Только молча смотрела на него, отмечая складочку на переносице. Она всегда появлялась, когда Алексей был сосредоточен.

- А чего ты к нему ходила? У тебя какие-то проблемы со здоровьем? – прервал он молчание.

- Да ничего особенного, это чисто возрастное. Не стоит беспокоиться.

- Ты, если чего надо, в плане денег, лечения, лекарств, то обращайся.

- Спасибо, сына, – она ласково посмотрела на него. – В этом даже не сомневайся. Я рада, что ты есть у меня.

Выражение лица его смягчилось, складка расправилась.

Поел и сразу уехал, бросив на прощание:

- Телефон не забывай заряжать! И держи его при себе!

Мария приложила руку, словно к козырьку:

- Есть!

Алексей чмокнул её в щёку и скрылся за дверью, оставив тёплое чувство защищённости внутри.

Она пребывала ещё в этом состоянии, когда раздался звонок от Ефима Петровича.

- Машенька, а почему ты не хочешь поехать со мной на дачу? – поинтересовался он.

- Почему ты так думаешь? Давай поедем, – с готовностью согласилась она.

- Вот и хорошо. Тогда я за тобой заеду.

Скоро они мчались по трассе. Дача находилась совсем близко от города. Спустя совсем немного времени они были на месте. И хоть на дворе был март, но зима не спешила сдавать свои позиции. Ночью выпал снег и покрыл всё сплошной белизной. Несмотря на это все дорожки были расчищены и они беспрепятственно въехали во двор. Перед взором встал добротный дом, окаймлённый с двух сторон огромными пушистыми пихтами. Пока Ефим Петрович доставал из багажника продукты, Мария любовалась их великолепием. Потом вновь обратила внимание на то, что даже крыльцо было тщательно выметено.

- В доме кто-то есть? – поинтересовалась она.

- Нет. Мы будем одни, – ответил доктор, и, уловив в её голосе недоумение, добавил. – А расчистил всё это Дмитрич – наш местный сторож. Он постоянно здесь живёт и мне иногда помогает. Вот я и позвонил ему сегодня, предупредил, что приеду.

Ефим Петрович кивнул на соседский дом, видневшийся из-за изгороди.

- Проходи, - сказал он, отворив дверь и пропуская её вперёд.

Мария вошла и почувствовала, что в доме тепло. Не нужно будет топить печку.

Почему она решила, что именно это придётся делать? Конечно, она знала о современных способах обогрева, но слова «дача» у неё ассоциировалось именно с печкой и удобствами во дворе. Здесь всё было иначе. Хоть постройка была давнишней, но внутри всё было оборудовано с комфортом. Современная кухня - столовая, с бытовой техникой, красивым угловым диваном и уютным круглым обеденным столом. В самом углу был даже камин. Увидев его, Мария поинтересовалась:

- А он рабочий?

- Обижаешь! Конечно, как и всё остальное! Сегодня тебе продемонстрирую.

Он поставил пакеты на стол и продолжил знакомить её с домом:

- Вот здесь туалет и душ, а это мой кабинет.

Он отворил дверь. Мария увидела старый массивный стол с множеством папок, несколько листов лежали исписанными, словно владелец только что работал. Сбоку красовался канцелярский органайзер с множеством мелочей.

- Работать могу только здесь. Поэтому ни за что не смог расстаться с этой дачей. Квартиру после смерти жены продал, дочь уговорила переехать к ней. У них огромная квартира. Сейчас они там с мужем живут. Внук давно в Москве. Как уехал туда учиться, так там и остался. Дочь с зятем сюда не приезжают. У них на лето свой дом есть в пригороде. Так что можешь чувствовать себя здесь полноправной хозяйкой. Пойдём, я тебе твою комнату покажу.

Они поднялись на второй этаж. Там располагалось ещё три комнаты. В одну из них он провёл её.

- Вот эта будет твоей. Она самая тёплая.

Комната была небольшая. В центре стояла кровать с двумя тумбочками по краям, в углу - встроенный шкаф, открыв который Ефим Петрович произнёс:

- Вот здесь чистое бельё и дополнительное одеяло, если холодно будет. Второй этаж плохо отапливается.

Когда вышли из комнаты, он прокомментировал, указывая на соседнюю дверь:

- А это моя берлога. Показывать не буду. Там у меня не прибрано. А вот следующая комната что-то вроде технической.

Он раскрыл двери, пропуская её вперёд:

- Тут всё, что связано с сигнализацией и прочим управлением домом.

Возле окна располагался стол, на нём компьютер, сбоку стоял небольшой диванчик, стены все были в полках, на которых красовались различные кубки и фотографии. На них был изображён Ефим Петрович с какими-то людьми, так же были и семейные фотографии. Мария стала с интересом рассматривать всё, но хозяин поторопил её:

- Это ты всё ещё после успеешь изучить, а сейчас пойдём вниз. Время обеденное.

После обеда они пошли к реке. Проходя по дачному посёлку, он комментировал постройки:

- Здешние участки раздавались ещё в советское время тем, кто работал в медицине. Тогда строили из того, что было. А потом земля здесь возросла в цене. Место уж очень удобное. От города недалеко. Участки были проданы многими, но некоторыми так и продолжают пользоваться исключительно как огородами. Поэтому столь разношёрстные строения.

Скоро небольшая улочка закончилась, и они углубились в лес по небольшой, но хорошо утоптанной тропинке.

- Эта дорога всегда протоптана. Здесь пролегает путь к ближайшему населённому пункту, а так же круглый год рыбаки не дают замести снегом народную тропу.

Скоро они вышли на открытое пространство. Как поняла Мария, это была та самая река, которая ещё была окована льдом.

- Сейчас рыбаков здесь нет. Уже опасно на льду, а зимой их тут бессчётное количество! – вновь продолжил свой рассказ Ефим Петрович.

На открытом пространстве совсем по-весеннему светило солнце, слепило глаза, но было приятно подставлять лицо его нежному теплу. Мария закрыла глаза и замерла, наслаждаясь моментом.

- Кажется, что ничего особенного – просто светит солнце, а жить-то, как хочется! – протянула она.

Ефим Петрович ничего не сказал в ответ, только согласно приобнял её. Так они и застыли, не желая разрушать эти волнующие моменты. Такие редкие и незаметные в водовороте событий, когда по- настоящему чувствуешь вкус жизни. И смакуешь этот момент, словно сладкое угощение, растягивая и замедляя время.

- У меня такое чувство, - проговорила она. - Словно мы долго ехали в мчащемся поезде под названием жизнь, а теперь поезд остановился на станции и от того, что нет торопливого движения в тебе и подгоняющего стука колёс, появляется такое ощущение, словно ты впервые касаешься ногами земли, словно заново учишься ходить. Ты шагаешь в своём, размеренном темпе, можешь сам определять ритм движения, силу своих шагов. И точно знаешь направление. Оттого-то и появляется чувство безграничной свободы. Ты согласен?

- Да,- коротко ответил он, ещё сильнее прижимая её к себе. В тот день они жили, словно в замедленной съёмке, никуда не спеша, растягивая каждое мгновение.

А вечером уселись у камина, вглядываясь в пылающие языки огня, ловя звуки потрескивающих палений. Изредка перебрасываясь словами, но больше молчали. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и укрывшись одним пледом. И за этим молчанием было больше, чем слова, которые порой мешают распознать и почувствовать нечто важное, что скрывается за ними.

Утром Мария проснулась, но не спешила вставать, отмечая про себя, что спала на удивление крепко. «Может вольный воздух повлиял». Она вдруг вспомнила это выражение своей бабушки, которая именно так выражалась, отмечая чистоту воздуха, когда она, будучи девочкой, приезжала к ней летом в деревню. Улыбнулась своим мыслям и услышала стук открывающейся двери. На пороге стоял Ефим Петрович.

- Доброе утро, Машенька. Как спалось?

- Давно так не высыпалась! – ответила она на его приветствие. Затем обратила внимание на блюдце в руках. Она сразу поняла, что он принёс. Потому, что это повторялось регулярно с тех пор, как они стали оставаться вместе на ночь. Он протянул ей несолёное сало, которое каждое утро заставлял её рассасывать на голодный желудок:

- Это тебе.

Она взглянула и поморщилась.

- Я думала, что ты хоть сегодня побалуешь меня, как в романтических фильмах, и принесёшь мне кофе в постель, а не это… - Она натянула одеяло до самых глаз.

- Это очень романтично – приносить любимой женщине в постель то, что очень важно для её здоровья,- он присел на кровать, отодвинул одеяло и положил сало ей в рот.

- Я уже вижу, как всё это, словно живительный бальзам, движется по пищеводу, проникает в желудок, обволакивая его, – говоря это, он проводил пальцем по её телу, словно прокладывая маршрут для воображаемого кусочка сала.

- Поджелудочная железа выбрасывает нужные ферменты, жёлчный пузырь откликается выбросом желчи. Запускается режим комфортного пищеварения. Да это не просто романтика! Это же просто песня! – заключил он.

Она удержала его руку:

- Продолжайте, доктор! Звучит убедительно. Я уже практически поверила, что ничего романтичнее быть не может.

Он стал лёгкими надавливаниями обследовать её живот:

- Сейчас висцеральный массаж сделаем, и вообще будешь, как новенькая! Ты ведь не станешь спорить, что ты лучше стала себя чувствовать? – продолжая надавливать, спросил Ефим Петрович.

- Не стану, – согласилась Мария. – С тобой я чувствую себя, если не молодой, то уж точно обновлённой версией себя.

- А чего тогда всякий раз противишься?- в его голосе прозвучал укор.

- Это для того, - почему-то шёпотом продолжила она. - Чтобы ты меня поуговаривал, поухаживал и любимой женщиной назвал.

- Так вот в чём дело!- засмеялся доктор. – А я-то думал: с чего это капризы на ровном месте?

- А вот и знай! Женщины они такие! Особенно обновлённые! – с кокетством проговорила Мария.

С тех пор он по утрам входил к ней со словами:

- Доброе утро. А как сегодня изволила почивать моя самая любимая женщина? - он брал кусочек сала и, держа двумя пальцами, подносил его к её рту. Мария улыбалась, но не спешила отправлять подношение в рот. Она ждала, и Ефим Петрович продолжал:

- Самая желанная…. Единственная…. Неповторимая… Умырлюкивающая…

После этой комплементарной тирады, она открывала рот, принимая угощение, и они оба довольно улыбались. Им нравилась их незамысловатая игра, кажущаяся со стороны детской, легкомысленной. Но они не стыдились её, напротив, они не уставали играть в эту игру ежедневно. Как дети, которые играют в прятки, прячась в одно и то же место, для которых главное заключается не в самой игре, а в полученных при этом эмоциях. Вот и они, негласно сосредоточились на тех самых эмоциях, понимая, что в каждом из них сидит тот наивный ребёнок, который периодически возникает и требует порцию ласки и доброты. Про которого люди, в лучшем случае, в течение жизни забывают, а чаще всего стыдятся, осмеивают, и даже - уничтожают.

Мария в тот вечер долго не могла уснуть, наконец, почувствовала то самое блаженство, когда переходишь во власть сна. Но неожиданный стук заставил её вздрогнуть. Прислушалась. Шум исчез, но напряжение, возникшее внутри, уже не позволило ей оставаться в кровати. Она встала, нашла ногами тапочки, сунула в них ноги. Накинула халат и вышла в коридор. Сразу же увидела полоску света, выбивающуюся из-под двери Ефима Петровича. Мария отворила дверь.

Доктор сидел на стуле, перебирая аптечку. Сгорбленные плечи, затруднённое дыхание. Мария бросилась к нему:

- Что случилось?

Он протянул ей ампулу и попросил:

- Сможешь набрать?

Мария взяла ватный диск, намочила его спиртом, протёрла пальцы, затем, отломив ампулу, стала набирать содержимое в шприц.

Ефим Петрович тяжело дышал, на лбу выступила испарина. Он протянул руку, чтобы забрать шприц, она дрожала.

- Я сама, я умею, – проговорила Мария.

Ефим Петрович встал, покорно приспустил трусы. Она вколола, как когда-то её учила мама, работавшая медсестрой: в верхний угол квадрата высвободившейся ягодицы. Затем, отложив шприц, помогла ему дойти до кровати.

Ефим Петрович с облегчением опустился на постель и закрыл глаза. Его лицо ещё сохраняло гримасу боли. Мария бросилась вниз, схватила кухонное полотенце, наполнила глубокую миску холодной водой, кинув для верности туда ещё пригоршню кубиков льда, и поднялась в спальню.

Намочив полотенце, стала осторожно промокать им его лицо, шею, грудь. Снова намочила, сильно отжала и, свернув в несколько слоёв, положила на лоб. Вновь пристально посмотрела на него. Он полежал так некоторое время, затем открыл глаза и тихо произнёс:

- Извини. Я разбудил тебя. Иди, отдыхай. Мне уже лучше.

Мария ничего не ответила, только взяла его руку и прикоснулась к ней губами. Затем надавила точку на руке – между большим и указательным пальцем.

- Я тебе сейчас, для усиления эффекта точечный массаж сделаю. Хоть академические врачи к нему пренебрежительно относятся, но это реально помогает, – сказала она, массируя точки.

Он безропотно позволял ей трогать себя и только после того, как она закончила, произнёс:

- Всё хорошо. Мне лучше. Иди, отдыхай.

Мария убрала повязку со лба, прикоснулась к нему губами, как касаются, когда пытаются почувствовать температуру. Потом намочила ткань в холодной воде и вновь проложила на лоб. Она не спешила уходить, а забралась с ногами на его кровать и уселась рядом поверх одеяла, опершись на спинку кровати.

Ефим Петрович не стал возражать, напротив, предложил заботливо:

- Тогда укрывайся, а то озябнешь.

Мария послушно нырнула под одеяло. Ефим Петрович почувствовал её холодные ноги и проговорил:

- Совсем я тебя заморозил, – с этими словами он притянул её ступни к своему бедру.

Мария, ощутив обволакивающее тепло, только сейчас поняла, что замёрзла. Захотелось раствориться в этой теплоте, но она одёрнула себя и проговорила:

- Не нужно беспокоиться о моём удобстве! Иначе я чувствую себя, как та самая лиса из сказки, где «битый не битого везёт».

- Почему это тебя смущает? Ты боишься мне навредить? Напротив! Даже в официальной медицине есть такое понятие, как трудотерапия. Когда через работу восстанавливаются жизненные навыки и функции. Так вот, назовём это – забототерапия. Фокус внимания от своего недуга переносится на желание жить, действовать, быть нужным и организм начинает искать резервы, самоисцеляться. А это так же очень важный аспект восстановления.

- Я обещаю, что предоставлю тебе безграничные возможности для самоисцеления. Только ты поскорее восстанавливался, – Мария поцеловала его в висок. - А сейчас всё-таки постарайся уснуть, а я тут рядом посижу.

Она убрала с его лба повязку, помахала ею, охлаждая, потом попыталась вновь положить её на место, но Ефим Петрович отстранился. Вместо этого взял холодную ладонь Марии и положил себе на глаза, сказав при этом:

-Вот так лучше.

Скоро рука стала тёплой. Мария хотела убрать её, но взглянув на его расслабленное лицо, передумала и лишь сама прикрыла глаза. Она не заметила, как задремала – ненадолго, буквально на несколько минут, как тут же проснулась от собственного храпа. Осознав это, почувствовала неловкость и постаралась больше не засыпать. Но вскоре поняла, что уже больше не в силах бороться со сном. Тогда она тихонько высвободилась и попыталась встать, но встретилась с пристальным взглядом его глаз.

- Не уходи, останься, – проговорил он хрипловатым голосом.

- Да я храплю, спать тебе мешаю, – поспешила объясниться Мария.

- Не мешаешь. Останься.

Теперь она уже легла на подушку и повернулась на бок. Так меньше вариантов того, что снова захрапит и тут же отключилась.

Проснулась от того, что Ефим Петрович пытался встать.

- Ты куда? – спросила она.

- Разбудил всё-таки тебя! – с досадой проговорил он и присел на край кровати. – Я за водой хотел сходить. Пить очень хочется.

Мария вскочила.

- Сейчас принесу! – и побежала вниз по ступенькам.

- Да всё равно вставать уже надо! – крикнул он вслед.

Скоро она уже со стаканом в руке вернулась в спальню.

- Зачем и кому это надо? – поинтересовалась Мария, глядя на то, как он жадно пьёт. – Тебе, я думаю, сегодня нужно полежать.

- В кровати днём находятся только больные, а я не больной! – ответил Ефим Петрович, и в его голосе прозвучала досада.

- И не только больные, - возразила она, - Но и те, кто хочет понежиться и поваляться. А я тебе в этом компанию составлю.

Мария вновь нырнула под одеяло и похлопала ладошкой рядом, приглашая присоединиться.

Он послушно лёг, она прижалась к нему.

- И сильно я храпела?

- Нет, не сильно. Лишь помурлывивала немножко, как и всякая уважающая себя котейка.– Он прижал её к себе и прикоснулся губами к её голове.

- А знаешь, кто считается мудрым в паре? – спросила Мария, улыбаясь.

- Тот, кто быстрее засыпает?- ответил Ефим Петрович, на что она утвердительно засмеялась.– В этот раз ты меня обскакала. Но не думай, что это тебе будет удаваться постоянно!

- Ты мне угрожаешь что ли? – поинтересовалась Мария.

-Нет. Просто предупреждаю, что я этим так же владею в совершенстве!

Они ненадолго замолчали.

- Извините за тавтологию или каламбур – не знаю, как точно определить это словосочетание, но не кажется ли вам, доктор, что после вчерашнего вам нужно обратиться к доктору? – неожиданно перевела разговор Мария.

- Нет, – быстро ответил Ефим Петрович, словно он ждал этого вопроса. - Как ты заметила – я сам доктор.

- Тогда, может, объяснишь, почему тебе было плохо?

- Тебе озвучить мой точный диагноз? Так он не скажет тебе ни о чём. Главное, у меня всё под контролем и я знаю, как с этим справляться, - он замолчал на секунду, потом продолжил. - Тем более у меня такая хорошая помощница появилась, которая и инъекции ставить может и точечный массаж делать и мурлыкать над моим ухом.

- Мне, конечно, это лестно слышать, что я лечила самого доктора медицинских наук, но ты мне зубы-то не заговаривай. Расскажи, что с тобой?

- Машенька, это простая сердечная недостаточность. Я постараюсь больше не доводить всё это до критического состояния. А для укрепления здоровья, я предлагаю поехать в санаторий. Воздухом подышать, витаминчики прокапать, да и просто отдохнуть. Ты согласна?

Мария согласно кивнула, и они больше не возвращались к его недугу. Лежали, разговаривали. Говорил в основном он – она больше слушала. Она вообще любила слушать его.

Ефим Петрович часто рассказывал ей про свои поездки. Были те в основном связаны с работой, но она всякий раз отмечала, что он видел красоту посещаемых мест. Воспринимал и рассказывал про них как-то по-особенному. Не так, как рассуждает обычный турист. Он говорил, как человек, привыкший видеть мелочи и нюансы, а ещё улавливать колорит и энергетику посещаемых мест.

Особенно её впечатлил рассказ о городке Баден-Баден, в Германии. Говорил тогда Ефим Петрович про минеральные источники, описывал чудесную атмосферу.

- Знаешь, когда я впервые попал туда, бродил по улочкам этого городка, на которых, не смотря на то, что было многолюдно - не было привычной суеты. Только яркий, очищающий звон колоколов католического храма освежал тишину. А какая там река! Это просто чудо! Ухоженная до неестественности с точки зрения русского, но с привычной педантичностью немца. От того кажется сказочной, игрушечной что ли! Можно бесконечно гулять вдоль неё, переходя по многочисленным мостикам или сидеть в кафе и любоваться на её медленное, неторопливое течение. Словно она задаёт ритм всему городку. Я тогда захотел ещё раз приехать туда. Не по работе, а просто так, для того, чтобы бесцельно побродить по его улочкам, посидеть в многочисленных открытых уличных кафе, пропитаться насквозь необычной атмосферой этого городка – его воздухом, его энергетикой.

Она слушала его и видела узкие улочки со старинными постройками, площади с фонтанами, бьющими минеральной водой. Его настроение какой-то благодати передалось ей и хотелось очутиться там вместе с ним, чтобы насладиться атмосферой покоя и умиротворённости. Она тогда ничего не сказала, только прижалась к нему. А после не раз возвращалась к этому разговору, уточняя детали.

Глава 4

В тот день Ефим Петрович уехал на работу ранним утром, не стал её будить, только написал не в телефонном сообщении, а от руки привычным твёрдым почерком, что вернётся к обеду. Мария решила приготовить что-нибудь вкусненькое, и всё утро провозилась на кухне.

Неожиданно ворота стали раскрываться, она обрадовалась, что он рано освободился, но во двор въехала незнакомая машина, из которой вышла элегантная женщина и, по–хозяйски окинув двор, прошла в дом.

Мария растерянно поздоровалась, вглядываясь в гостью. Та сухо ответила на приветствие.

- Вы, вероятно Светлана? – догадалась Мария.

- Да. – Так же сухо произнесла гостья.

- Очень приятно вас видеть.

- А мне уж, извините, не очень приятно видеть в своём доме незнакомого человека. Вы кто? – таким же сухим холодным тоном продолжила Светлана.

Мария опешила, не ожидая ни этой встречи, ни подобного тона.

- Меня зовут Мария Георгиевна. Я знакомая вашего отца.

- А что, позвольте узнать, делает знакомая моего отца здесь? В то время как самого отца, я не наблюдаю, – с язвительностью произнесла Светлана.

- Ефим Петрович сегодня рано на работу уехал, пожалел меня будить. Он к обеду обещал вернуться, – с ноткой оправдания стала объяснять Мария. В тот момент почувствовала себя провинившейся школьницей и зачем то добавила. – Может, вы есть хотите? У меня обед почти готов.

Светлана ухмыльнулась.

- С едой в собственном доме, я как-нибудь сама разберусь. – Она почеркнула слово «собственный» и это чем-то острым скребнуло у Марии внутри.

Тишина словно застыла между ними. Неприятная, тяжёлая. Когда Светлана вновь заговорила, то её голос зазвучал излишне громко:

- Что вам от него нужно?

Мария сжалась. То ли от громкости, то ли от холодности.

- Ничего, – растерянно произнесла она.

- Тогда спрашиваю ещё раз: «Что вы делаете в этом доме?»- голос звучал металлически ровно, как у бездушного робота, озвучивающего текст.

- Жду Ефима Петровича. Готовлю ему обед, – по-прежнему тихо ответила Мария.

- Не ёрничайте! Вы прекрасно понимаете, о чём я вас спрашиваю, – уже с явным раздражением практически выкрикнула Светлана.

И это, как ни странно, заставило Марию оценить обстановку и цель появления здесь дочери Ефима Петровича. Она перевела дыхание и, выдохнув, сказала:

- Так! – этим словом она всегда пользовалась, когда необходимо было переломить ситуацию в поведении класса. Ученики очень хорошо знали это, и порой одно произношение этого слова заставляло их замереть. Сейчас же оно стало для Марии неким якорем, с помощью которого нужно было сбросить с себя образ нашкодившей школьницы и стать взрослым человеком со сформировавшимися принципами и личным достоинством.

- Если вы хотите знать, – уже уверенно продолжила она, - имею ли я какие-либо намерения в отношении вашего отца, касающиеся супружеских отношений или его имущества и финансов, то смело могу ответить: нет! Наши отношения носят дружеский характер. Нам нравится проводить время вместе: посещать театры, концерты, гулять, общаться.

Светлана ухмыльнулась:

- Я бы даже поверила вам, если бы не увидела переписку отца с реабилитационной клиникой «Хеенблик». И это не просто посещение источника в термах, где за два часа вы отдадите 12 евро. Отец рассматривает комплексное лечение, которое варьируется в зависимости от выбранных процедур и методов лечения и достигает свыше двух тысяч евро за путёвку!

Не кажется ли вам, что это несколько дорогое удовольствие и противоречит вашему бескорыстному общению с моим отцом? Так что не нужно вешать лапшу мне на уши. Я прошу оставить его в покое!

Марию ошеломила эта информация. Такого она не ожидала услышать.

- Можете верить или не верить – это ваше право, - твёрдо произнесла она, встретив недоверчивый, почти презрительный взгляд собеседницы. - Но я об этом не знала и обязательно во всём разберусь.

Если вас беспокоит, что я каким-то образом повлияю на вашего отца и заставлю его переписать на меня недвижимость или накопления, то ради вашего спокойствия я готова оформить официальный отказ от любого наследства, которое он может мне оставить. Хотя, честно говоря, нет никакой гарантии, что он уйдёт из жизни раньше меня.

Но одно я вам пообещать точно не могу: прекратить с ним общаться. Я буду с ним ровно столько, сколько возможно. Насколько мы будем интересны и важны друг для друга. Только мы будем это решать. И никто нам в этом не помешает. Даже вы! Уж простите за дерзость и прямоту.

Мария резко встала и направилась в свою комнату, проговорив по дороге:

- А сейчас я уеду и обещаю не попадаться вам на глаза.

Она быстро собралась, вызвала такси. Когда спустилась в гостиную, Светлана сидела на том же месте, на диване.

- Я понимаю ваше беспокойство и прошу простить меня за доставленное волнение. Всего доброго, – произнесла Мария, проходя к выходу.

Светлана ничего не ответила, лишь дёрнула плечом, словно стряхивая неприятные моменты общения.

Едва такси, увозившее Марию, скрылось, как показался автомобиль Ефима Петровича.

Светлана стояла на крыльце, встречая отца. Он вышел из машины, озираясь по сторонам:

- Привет, дочь! Ты как здесь? Что-то случилось?

- Да ничего не случилось. Просто решила узнать, как ты! Дома совсем не появляешься. Я беспокоюсь. – Она привычно поцеловала его.

- Да нечего беспокоиться. У меня всё нормально, да и созваниваемся мы часто. Откуда такое беспокойство? – они уже вошли в дом. Он сразу определил, что Марии там нет, и поинтересовался. – А где Мария?

- Здесь была какая-то женщина. Я думала, что ты домработницу завёл. – Она сразу уехала, как только меня увидела.

- Света, не лги мне. Ты не умеешь врать. Ты её выгнала?

- Никого я не выгоняла. Она сама удалилась, видно поняла, что она здесь лишняя.

- Не тебе решать, кого я могу принимать у себя.

- Вот, папа, стоило ей появиться, мы уже ссоримся. Откуда она взялась? Да и вообще, зачем она тебе нужна? Для какой цели? Если в бытовом плане, то мы всегда можем решить это, не прибегая к услугам посторонних. Ты должен подумать о себе, о своём здоровье.

- Я и думаю о себе, поэтому позволяю себе жить. Ведь это не новость, что одиночество убивает быстрее курения. Это не поэзия, это эпидемиология. Страшнее - когда тело ещё живёт, а мозг перестаёт реагировать на стимулы. А главная опасность - это запретить право на чувства, решить, что жизнь завершена.

И кому, как ни тебе - врачу, это знать, что у пожилых людей, состоящих в романтических отношениях, уровень воспалительных маркеров в крови, статистически ниже. Их иммунная система работает лучше. Когнитивное снижение замедляется. Это не украшение жизни, а в буквальном смысле продление её.

Светлана слушала отца, и с каждым его словом раздражение к этой невесть откуда взявшейся женщине становилось всё сильнее. В голове билась одна мысль: «Как быстро и основательно она сумела заморочить ему голову!». Она не узнавала своего отца. Его рассуждения казались ей бредом!

- Папа! Я виновата, конечно, в том, что мало уделяю тебе внимания, что ты чувствуешь себя покинутым. Но сейчас ты путаешь одиночество с любовью. Она говорит тебе нужные слова. А ты… ты влюбляешься не в неё, а в то, что больше не один. А это не любовь! Это просто одиночество, переодетое в любовь.

- Света, ответь мне на вопрос: сейчас ты беспокоишься обо мне или о себе? Почему ты не можешь предположить, что я ещё живой и мне просто хорошо с ней? Без всяких условностей и обязательств?

- Папа, - Светлана не выдержала, её голос сорвался на крик. - Ты всю жизнь жил с мамой – светлым, добрым человеком. Ты просто не знаешь других женщин. Ты просто не видишь, что сейчас перед тобой совсем другое! Эта заинтересованность – фальшь, манипуляция! Так делают мошенники!

Ефим Петрович резко перебил её:

- Ты ведь вообще её не знаешь, а приписываешь ей - бог знает что! На самом деле это очень чистый и бескорыстный человек.

- Да как ты не понимаешь?! - Светлана вскочила, её руки дрожали. - Я прошу тебя, папа, очнись! Не отключай свой критический ум!

На миг образовалась пауза. Гнетущая, томительная. Оба понимали: слова не помогают, а только ещё больше разводят их в разные стороны. Тишину прервал Ефим Петрович. Заговорил тихо, почти шёпотом:

- А знаешь, дочь, что самое страшное, когда теряешь близкого? Это так называемая, ловушка вины выжившего. Я только недавно высвободился из неё, а ты сейчас пытаешься вернуть меня в неё обратно, потому что всё, что происходит со мной, воспринимается тобой, как предательство. А это не так. Мама и правда значила для меня много. Я очень благодарен судьбе, что она была в моей жизни, но сейчас её нет, а я после её смерти не смог по мгновению волшебной палочки взять и умереть, хотя порой мне этого ужасно хотелось. Да, я чувствовал себя уже отжившим своё, но появилась Мария, и это стало единственной причиной, по которой мне хочется сейчас вставать по утрам и чувствовать, что день будет интересным.

Она словно солнышко, которое пробивается сквозь обложные тучи. Она живая и меня тянет к этой жизни, заставляя забывать о возрасте. Мне просто хорошо и тепло с ней. Мы не строим планов на будущее, мы не знаем, сколько нам отмерено. Просто бываем вместе и нам этого достаточно. Ты всегда была доброй и чуткой девочкой. Вот и сейчас я прошу тебя уважать мой выбор.

Сказал это как-то обречённо, рассчитывая не на принятие, а хотя бы на обычную передышку. Затем достал телефон и продолжил:

-А сейчас мне нужно позвонить, извини.

Светлана зашла в дом, она видела, как отец ходит по двору, разговаривая. Он всегда начинал ходить, когда нервничал или раздражался. «Солнышко» - вспомнила она то, как он назвал эту женщину, и её передёрнуло от этого слова.

Мария была ещё в такси, когда раздался звонок.

-Машенька, почему ты уехала?- прозвучал голос Ефима Петровича вместо приветствия.

- Там дочка твоя приехала. Вам нужно поговорить, и я просто не захотела вам мешать.

- Она обидела тебя? – в его голосе вновь слышалось беспокойство.

- Да что ты! Чем она могла меня обидеть? Нет, конечно! – ответила Мария как можно беззаботнее. - Просто вы так редко стали видеться, что я решила, что вам нужно поговорить без посторонних.

- Ты не посторонняя, – перебил её Ефим Петрович.

- Это для тебя не посторонняя, а для неё именно такая есть и буду всегда. И с этим не нужно бороться. Это нужно просто принять. Пойми - это нормально, в этом нет ничего страшного. Давай не будем ничего осложнять, не будем вмешивать в наши отношения наших детей.

- Она сказала тебе что- то обидное? – тревога всё ещё не покидала его.

- Да что ты! Ничего обидного она не сказала. Просто тревожится о тебе. Поверь, у тебя очень чуткая, заботливая дочь. Обещай, что ты не будешь ссориться с ней из-за меня!

Её ровный, уверенный голос несколько успокоил его. Его тон смягчился:

- Обещаю. Я вечером приеду к тебе, можно?

- Зачем ты спрашиваешь! Конечно можно. Знай! Я всегда тебе рада и всегда жду… - Голос прозвучал искренне, нежно.

Эти слова, её тон несколько притупили опасения, относительно того, что Светлана могла причинить Марии боль.

В дом он вернулся в хорошем расположении духа. Светлану, уже готовую принять новую порцию претензий удивила его реакция. «Значит, не наябедничала про меня» - с облегчением отметила она. Больше они не возвращались к прежнему разговору. Спокойно сели обедать, обсуждая текущие дела.

В тот вечер Ефим Петрович приехал к Марии, и она встретила его, как обычно. Обняла, прижалась щекой к его щеке.

- Как прошла встреча? – поинтересовалась она, разливая чай в чашки.

- Мне кажется, вам нужно познакомиться.

- Мы уже знакомы, но не жди, что мы станем ближе. Этого не будет.

- Почему?

- Потому что она видит во мне человека, который бесцеремонно вторгся в её жизнь. Доказывать, что я белая и пушистая - не собираюсь. Это глупо, а самое главное, бесполезно.

- Значит, она всё-таки что-то наговорила тебе?

- Ничего неожиданного она мне не сообщила, - заверила Мария. - Всё очень предсказуемо.

Вдруг у неё зазвонил телефон. Взглянув на экран, где высветилось: «Сыночка», она ответила и услышала голос сына:

- Мама, привет. Я хочу к тебе заехать, ты дома?

- Сынок, давай не сегодня. Если хочешь, то встретимся завтра.

- Понятно, – процедил Алексей.- Ты снова с этим стариком?

Это был не вопрос, а вывод. Мария ничего не ответила, а сын продолжил:

– Он всё ещё от тебя никак не отвяжется?!

- Ладно, сыночка, созвонимся. Я люблю тебя, – постаралась закончить разговор Мария, после чего положила трубку и глубоко вздохнула. Она поняла, что Ефим Петрович слышал их беседу.

- Вот как-то так! - протянула она. В голосе слышалась горечь.

-Да,- обречённо согласился он, заметно погрустнев.

- Понимаешь, - начала Мария, пытаясь объяснить ему, а возможно и себе реакцию детей на их встречи. - Когда у пожилого родителя вдруг появляются какие-то отношения, то дети просто пугаются. И это понятно. Они привыкли думать о своих родителях как о людях, которые уже прожили всё своё. Которые устойчивы, предсказуемы, безопасны. И когда вдруг выясняется, что у них есть жизнь, в которую они не вхожи – это дестабилизирует. Появляется страх потери и в то же время – чувство вины. Потому что если мама или папа заинтересовались кем-то, значит - они одиноки. Значит, дети были недостаточно внимательны к ним. Вот они и начинают вмешиваться, пытаются исправить, повернуть всё вспять. Мы сейчас для них те, которых нужно защищать, оберегать от необдуманных поступков.

- И что с этим будем делать?- спросил Ефим Петрович.

- Будем стараться как можно меньше причинять им волнений. Будем дозированно преподносить им информацию о том, что мы есть друг у друга и что мы намерены общаться. При этом продолжим их любить и заботиться. Именно поэтому, ты поживёшь несколько дней дома, а не на даче. А я приму в гостях сына. Но нам никто не запретит быть на связи и думать друг о друге.

Мария положила ему голову на плечо. Так и сидели, обдумывая ту ситуацию, что сложилась между ними и их детьми.

Они честно выдержали до конца недели, а потом поехали на дачу и не могли оторваться друг от друга, а когда сидели вечером у камина, то он сказал:

- Я думаю о тебе постоянно, я не сплю, я проверяю телефон, как подросток. И это не просто нормально, это биохимически неизбежно, потому что то, что я испытываю это не старческая блажь и не кризис. Это классическая реакция лимбической системы на объект привязанности.

Картизол вырастает, акситоцин вырастает, дофамин - тот самый, который в этом возрасте меньше, вдруг начинает выбрасываться в кровь снова. Влюблённость в старости химически идентична влюблённости в юности. Я не хочу дозированных встреч, я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

Мария тихонько рассмеялась:

- Доктор! Ты доктор во всём. Даже в этом объяснении в любви. Мне кажется, что во всей мировой литературе невозможно найти нечто подобное.

- Это не только признание, но ещё и предложение руки и сердца, - уточнил Ефим Петрович. - Что ты на это скажешь?

Выражение её лица сменилось сосредоточенностью:

- Мы оба уже люди с историей, с потерями, с детьми, которые смотрят на нас с беспокойством. С телом, которое реагирует иначе, с жизнью, которая уже построена. И когда новые отношения врываются в уже выстроенную жизнь, то не просто добавляют к ней что-то новое. Они всё переставляют с привычных мест и могут быть разрушительными. Давай не будем спешить. Я не думаю, что испортив отношения с детьми, мы станем счастливыми.

- Но ты понимаешь, что у нас не так много времени. Горизонт уже совсем близко, да и время с возрастом движется быстрее, – возразил он.

- Вот именно поэтому мы не будем бросаться в отношения, сжигая мосты, сломя голову, но и не позволим всё решать за нас. Сохраним самое ценное, самое исцеляющее, что могло произойти с нами в этом возрасте – нежное чувство и привязанность друг к другу.

Глава 5

Вечером они были в драматическом театре на спектакле «Евгений Онегин». Ранее читали в анонсе, что виденье режиссёра было модернистским, но не представляли, что настолько! Когда на сцене впервые была показана имитация полового акта, то Мария и Ефим Петрович переглянулась. Во второй раз они уже открыто улыбались, но когда это повторилось в третий раз, то смех обоим удавалось сдерживать с большим трудом. Поэтому, едва дождавшись антракта, покинули театр и, выйдя на улицу дали волю своим эмоциям – просто взорвались от смеха.

- Я понимаю, что режиссёр хотел почеркнуть беспорядочные связи Онегина, но зачем же так топорно, да ещё делать это трижды? – спрашивал Ефим Петрович.

Мария заливисто смеялась:

- А вдруг кто-то с первого раза не понял? Повторение, как говориться, – мать учения!

- Да, - качал головой Ефим Петрович. - После такого прочтения Пушкина про великий русский забываешь! Только по матери и хочется выражаться!

- Но согласись, - возразила Мария. – Развеселить нас режиссёру явно удалось!

- Вот это верно. Стоит только удивляться, как люди по-разному смотрят на мир. Как по-разному воспринимают его.

- И хорошо, что у нас есть выбор, – добавила Мария.- И когда открываешь чужую дверь и оказываешься там, где не хочешь быть, то можешь смело выйти и закрыть её за собой. Что мы и сделали!

Вечер был тёплым, безветренным. Фонари мигали неоновым светом, свежий воздух проникал в лёгкие, вызывая необъяснимое волнение. Они шагали по притихшему городу, улыбаясь и держась за руки. Казалось, вечерняя мгла заботливо укрывала их от чужого взгляда, от пересудов, от забот. Неожиданно они замолчали одновременно, не сговариваясь. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что оба чувствовали одинаково - и этот вечер и этот покой. Захотелось задержаться в нём, прочувствовать всё до конца. Было хорошо вот так двигаться, ощущая рядом родного человека. И, казалось, больше ничего и не требовалось.

- Ты не замёрзла? – заботливо спросил Ефим Петрович после некоторого молчания.

- Нет. Давай ещё немного погуляем, – отозвалась Мария, и они продолжили путь. Путь без цели, без проложенного маршрута - вместе шли туда, куда вели ноги, не анализируя, не сопротивляясь. Главное - что рядом, главное – вместе. Они наслаждались этим движением. Это была их дорога, их город, их вечер и они дорожили этими минутами.

Но жизнь требовала ответов на поставленные вопросы. Мария никак не могла придумать, как подступиться к разговору о поездке в Баден-Баден, чтобы не выдать тот неприятный разговор со Светланой. Наконец, она нашла красочный рекламный проспект местного санатория и тут же поспешила показать его Ефиму Петровичу:

- Смотри, что я нашла. Ты говорил про санаторий. Мне кажется, это самое идеальное место для нас. Там комплексное лечение сердечно - сосудистой системы, но есть и минеральный источник. Можно полечить и мою болячку. Кроме того, великолепная природа, а развлечения! – она показала на фотографию. – Представляешь, там есть комфортные прогулки на лошадях. Я так давно мечтала покататься на них - прямо с детства было такое желание! Кроме того, прекрасный бассейн, где можно плавать хоть ежедневно. А ещё озонотерапия. Это полезно как тебе, так и мне.

Она говорила, с каждым словом распаляясь и вкладывая в каждый звук восторженную окраску, понимая, что чем больше её будет, тем больше вероятности, что Ефим Петрович не сможет ей отказать.

Он слушал молча, внимательно глядя больше на неё, а не на рекламу, затем произнёс:

- А я думал, что мы поедем в Баден-Баден.

Мария опустила глаза. Нервно сцепила пальцы:

- Ну, Баден-Баден я не потяну, – проговорила она.

- А причём тут ты? – мягко возразил Ефим Петрович. - Об этом можешь не беспокоиться. Я всё оплачу.

Мария покачала головой. Их глаза встретились, но она выдержала его взгляд:

- Ну, уж извини. Я не могу этого от тебя принять.

- Почему? – искренне удивился он.

- Для меня это очень большие деньги, – пояснила Мария. - Именно поэтому я не могу этим воспользоваться.

- Но почему? – всё ещё не понимал Ефим Петрович, наклоняясь к ней чуть ближе. – Разве я не могу сделать любимой женщине подарок? В чём проблема?

- Подарок – можешь, - твёрдо сказала Мария. - Но в пределах разумного. А покупка санаторно-курортного лечения выходит за эти рамки. Ты и так делаешь мне много подарков в виде билетов в театр или оплаты ужинов в ресторане. Давай будем говорить прямо. Это, наконец-то нужно обсудить и признать.

Она помолчала немного, словно собираясь с мыслями, затем продолжила:

- Взрослые дети, хотим мы этого или нет, но думают о наследстве. Не потому что они плохие, а потому что они люди. Ты начал бывать дома не так часто, начал тратить деньги по-другому, ты стал непредсказуем. Твоя дочь и так считает, что тебя используют. А поездка в Баден-Баден может всё сильно осложнить, а нам это не нужно.

Ефим Петрович горячился, доказывая, что он уважать себя, как мужчину перестанет, если станет брать за что-либо с неё деньги. Что, в конце концов, это его накопления, к которым дочь не имеет ни какого отношения, но Мария стояла на своём, помня укоризненный взгляд Светланы, которая подозревала её в неискренности.

Наконец, Ефим Петрович сдался. Выбрав самое дешёвое проживание, он показал сумму Марии:

- Представь, что ты оплатила путёвку за койко-место в номере для четверых. А жить будешь со мной. Ты ведь не откажешь мне в такой малости?

Мария, уставшая держать оборону, согласилась. И он заказал для проживания номер люкс - класса в предложенном ей санатории.

Светлана тем временем продолжала держать руку на пульсе. Отец никогда не ставил пароль на своём компьютере, и поэтому в его почту она могла входить беспрепятственно. Вскоре отметила, что переписка с санаторием в Баден- Баден прекратилась. Она выждала ещё некоторое время.

Когда отец объявил, что собирается в местный санаторий, в памяти тут же всплыло слово «солнышко» - так он тогда назвал ту женщину. Неприязнь кольнула внутри, но Светлана всё-таки отметила:

- Либо хитрая очень, либо дура совсем. Но пусть лучше будет дурой.

Алексей также стал приезжать регулярно к Марии, и всякий раз интересовался Ефимом Петровичем. Он никогда не называл того по имени, а неизменно лишь как «этот старик». В его обращении всегда звучала неприязнь, недоверие и подозрительность.

Сегодня, когда Мария заговорила о том, что хочет поехать в санаторий, Алексей проговорил:

- Скинь мне выбранную путёвку, я оплачу.

- Не нужно. Я еду с Ефимом Петровичем. Я уже перевела ему деньги, и он всё оплатит.

Алексей усмехнулся, откинулся на спинку стула и проговорил с явной издёвкой:

- Всё оплатит… Только деньги ты ему скинула, да? Ха-ха! Надеюсь, хоть за себя он будет платить сам?

- Конечно, сам, - спокойно ответила Мария, стараясь не выдать раздражения. - Не беспокойся. Мой вклад минимальный, но если тебя это так волнует, он был готов оплатить всё полностью. Просто я не могу принять от него такой подарок.

- А может, он не слишком-то и настаивал? – не унимался Алексей, прищурившись. В его голосе по-прежнему звучало недоверие.

Мария глубоко вдохнула, стараясь сдержать эмоции, и вновь попыталась донести до сына свою мысль:

- Алексей! Я не хочу осложнений с его дочерью. Она, как и ты, подозревает, что я использую её отца.

- Что?! –Алексей резко выпрямился, едва не опрокинув стул. – Ты ухаживаешь за этим стариком, а тебя ещё и в корысти подозревают? Да пусть она идёт куда подальше вместе со своим папашей!

- Лёша, успокойся, – мягко сказала Мария. - Ничего особенного я для него не делаю!

- Да как это не делаешь! – голос Алексея зазвучал громче. - То ты не можешь во время вернуться домой из-за того, что Ефим Петрович неважно себя чувствует, то мчишься к нему по первому зову, то часами стоишь у плиты, чтобы ублажить его! И всё это ты называешь «ничего особенного»?

Мария резко перебила сына, подняв руку в останавливающем жесте:

- Я делаю это, потому что он мне небезразличен. Мне хорошо рядом с ним, и мне искренне нравится заботиться о нём.

- Вот – вот! - Алексей кивнул. – Давай, давай! А он будет спокойно брать с тебя деньги за совместный отдых! И поверь мне, его дочь от этого не перестанет упрекать тебя в корысти.

- Алексей, - голос Марии стал твёрдым, - я не хочу больше это обсуждать. Его дочь здесь ни при чём. Это моё осознанное решение. Я не содержанка, - она выпрямилась, глядя ему в глаза. - И ты совершенно не прав относительно Ефима Петровича. Да и у тебя я ничего не прошу. Пока что я вполне справляюсь сама.

- Я твой сын, и я должен о тебе заботиться! – горячо воскликнул Алексей.

Мария отрицательно покачала головой:

- Лёша, ты действительно мой сын, но не нужно этого делать из-за чувства долга. Ты ничего мне не должен.

Алексей на мгновение замер, затем его лицо смягчилось:

- Извини. Не так выразился. Я просто хочу, чтобы моя мать ни в чём не нуждалась.

- Я и так не нуждаюсь, Лёша! А этот разговор мне неприятен! Ты ведь юрист, ты прекрасно знаешь, как опасны бездоказательные обвинения.

Сын не произнёс больше ни слова, но его лицо, застывшее в упрямом выражении, и напряжённая фигура говорили: он был не согласен. В тот вечер Мария получила от него денежный перевод – без комментариев, без слов, просто сумма на счету.

Она набрала короткое сообщение: «Спасибо», – и, помедлив мгновение, добавила сердечко.

Это был её любимый сын - нежный, заботливый, на которого всегда можно положиться, но который совсем не разделял её увлечения Ефимом Петровичем. То, что между её любимыми мужчинами стояла огромная пропасть, было очевидно, и с этим ничего нельзя было поделать. От чего щемило сердце, но двинуться в одну или в другую сторону – значит свалиться в ту самую пропасть и никогда уже больше не выбраться, при этом потеряв ещё и себя. Оставалось только одно - балансировать над этой бездной.

Санаторий, куда они поехали, стоял в настоящем сказочном лесу. Вокруг – высокие сосны, берёзы с клейкими молодыми листочками, ковёр из прошлогодней хвои и первых весенних цветов. Был май. Погода радовала: утром воздух бодрил свежестью, пахло влажной землёй и смолой, а к полудню солнце набирало силу. Его тёплые лучи проникали сквозь ветви, играли бликами на тропинках. Было так приятно отдаться этому теплу – почувствовать, как оно мягко согревает кожу, как ветерок шевелит волосы, как где-то вдалеке перекликаются птицы.

Мария и Ефим Петрович жили на втором этаже, который отличался особой комфортабельностью. В коридоре были мягкие ковровые дорожки, скрадывающие шаги, на стенах - ненавязчивые картины, в углах - мягкие пуфы, и даже запах был здесь другим. Сам номер состоял из двух комнат, обставленных со вкусом и удобством. Всё располагало к отдыху: светлые тона, удобная мебель, большие окна. При желании можно было заказать еду прямо в номер.

Утром Ефим Петрович, проснувшись, спешил спуститься в цокольный этаж, к бювету, где набирал воду из минерального источника. Мария к этому времени уже не спала, но ей нравилась его забота и она с благодарностью принимала её. После его возвращения они медленно пили воду, тихонько переговариваясь. В размеренности этих утренних минут была какая-то неуловимая магия, когда вокруг всё словно останавливалось, замирало. Это время принадлежало только им, и никому другому не было в нём места.

А потом многочисленные процедуры, у каждого свои и в разное время. Но к обеду всё прекращалось. Они вновь оставались вдвоём. Мария замечала, что Ефим Петрович устаёт от процедур, и заботливо предлагала отдохнуть после обеда. Оба проводили время по-разному: иногда дремали, иногда читали, а порой просто лежали и разговаривали.

Зато вторая половина дня полностью принадлежала только им двоим. Они неторопливо гуляли по ухоженным тропинкам санатория, вдыхали аромат сосновой хвои, слушали пение птиц и наслаждались покоем. Природа здесь была удивительно живописна: высокие сосны перемежались с берёзами, аккуратные газоны – всё располагало к отдыху и созерцанию.

А перед сном обязательный звонок детям – сказать, что всё хорошо.

Спустя неделю, Мария предложила:

-Давай сходим на так называемую зарядку для настроения. Обещают, она заряжает энергией на весь день!

- Лишь бы потом не свалиться из-за переизбытка бодрости! – улыбнулся Ефим Петрович, но всё же согласился.

И они пошли. Занятия вёл молодой человек - приятный внешне, спортивный, улыбчивый. Зал был полностью наполнен людьми, жаждущими улучшить настроение. Скоро энергичная музыка зазвучала призывным битом. Началось занятие по принципу «делай, как я» с призывами улыбнуться.

По окончании занятия, Ефим Петрович подошёл к молодому человеку и что- то стал ему говорить. Тот кивал, улыбался. Когда вышли из зала, Мария спросила:

- Тебе что? Не понравилось?

- Напротив. Инструктор действительно с харизмой. Но он призывает глубоко вдохнуть, не уточняя, способ дыхания. Многие начинают интенсивно дышать через рот. Это приводит к тому, что кислород вымывается, сосуды сжимаются, отсюда ощущение нехватки воздуха. Я объяснил ему, что лучше рекомендовать дышать носом – так риск гипервентиляции снижается.

- И он?

- Обещал учесть это в будущих занятиях.

- Я никогда об этом не задумывалась. Люди вроде как рождаются и уже знают, как дышать. Это же природой заложено.

- Знают. Но дыхание меняется с возрастом. У младенцев оно тихое. Через нос. У стариков – шумное, через рот, особенно при проблемах со здоровьем. Мы забываем естественное дыхание.

- А разве глубокий вдох не даёт больше кислорода?

- Нет. Кислород поступает в клетки только при участии углекислого газа. Важно поддерживать его уровень в крови.

Ефим Петрович замолчал на несколько секунд, затем продолжил с улыбкой:

- Представь ситуацию: на тебя напали, связали, заклеили рот, а у тебя в этот момент заложен нос. Как ты думаешь, что произойдёт?

Мария задумалась, потом неуверенно ответила:

- Вероятно, я не смогу дышать и потеряю сознание.

- Напротив, ты после некоторого дискомфорта начнёшь дышать носом. Заложенность - это не болезнь, а защита. Так организм бережёт углекислый газ, а принудительной задержкой дыхания ты восстановишь его уровень в крови, и всё встаёт на свои места.

Он на мгновение задумался, его лицо расслабилось, в голосе появились тёплые нотки:

- Мне посчастливилось встречаться с человеком, который научил весь мир дышать – Константина Бутейко. Его методика спасла тысячи людей. И главное правило простое: дыши носом. Только носом. Рот – для еды. Всё остальное – ошибка.

- Хорошо, - медленно произнесла Мария. - Вот человек научился и дышит правильно. Но ночью… ночью то он не властен над своим телом.

Ефим Петрович внимательно посмотрел на неё:

- Молодец, правильно заметила. Именно поэтому приступы случаются чаще всего ночью, да и люди умирают чаще под утро. И знаешь, что придумали его пациенты, столкнувшись с этой проблемой? – он слегка улыбнулся.

- И что же? – заинтересовалась она.

– Они стали заклеивать рот на ночь.

Мария помолчала, обдумывая услышанное. В её глазах вспыхнул огонёк любопытства:

- Слушай, я понимаю, что это мой пунктик, но может это от храпа поможет?

- Полностью проблему храпа не решит, - мягко ответил Ефим Петрович, - но может значительно уменьшить его проявления. Носовое дыхание стабилизирует весь процесс.

- Тогда… - Мария подняла взгляд, и в нём читалась решимость. - Давай попробуем. Я хочу проверить, работает ли это. А утром обсудим результаты.

Ефим Петрович рассмеялся:

- Как глаза-то загорелись, экспериментатор ты мой! Давай попробуем, коли есть такое желание!

Они купили пластырь в аптечном киоске на первом этаже и перед сном решили попробовать заклеить друг другу рты. Но дело сразу не заладилось. Как только Ефим Петрович с серьёзным видом приблизился к Марии с лейкопластырем в руке, она не могла сдержать улыбку.

- Что? – спросил он, не поняв её реакции.

- Если бы нас сейчас кто-то увидел…

- Подумал бы, что я беру тебя в заложники! – с преувеличенно серьёзным видом предположил Ефим Петрович, сдвинув брови.

- Да нет же! – Мария уже смеялась. - Это смотрится со стороны, как воплощение сексуальных фантазий!

- Скорее, как жёсткий секс с элементами мазохизма. Только наручников не хватает, - невозмутимо уточнил Ефим Петрович.

–Может тогда, глядя на нас, подумают, что снимается фильм, типа «50 оттенков серого»? – предположила Мария.

- В нашем случае - это будет «50 оттенков серо-буро- малинового», на выбор! – возразил он.

- Тогда пусть будет малинового, – решила Мария.

- Почему малинового? С ягодой ассоциируется?

- Точно! От этого даже какой-то сладкий вкус во рту появляется!

- Да, - согласился Ефим Петрович. – Конкретно для нас оральное наслаждение - самое доступное. Другим местом уже не почувствуешь.

Мария отреагировала на его слова заливистым смехом, на сей раз так заразительно, что он не выдержал и присоединился к ней. А потом остановиться им было уже невозможно. Они предпринимали попытку за попыткой, но всё повторилось: один взгляд – и их снова охватывала волна веселья, лёгкая, беззаботная, как у детей, которым «смешинка в рот попала». В конце концов, эксперимент пришлось отложить – на неопределённый срок.

После санатория Мария и Ефим Петрович сознательно разделили жизнь на две части: одну – для семьи, с традиционными праздниками, днями рождения близких и прочими заботами. Другую – только для них двоих. И эта вторая часть стала для обоих настоящим убежищем. С каждой встречей они всё больше узнавали друг друга и уже могли обходиться без лишних слов.

Когда Ефим Петрович уединялся в своём кабинете и садился за письменный стол, то Мария знала, что в такие минуты его лучше не тревожить. Она устраивалась рядом в мягком кресле и занималась чем-нибудь своим: читала, рисовала, а то и просто листала что-то в телефоне.

Тишина кабинета наполнялась особым смыслом. Достаточно было чувствовать присутствие друг друга, слышать тихое дыхание, ощущать тепло, которое словно разливалось по комнате. В эти мгновения мир становился проще и приятнее, а все тревоги отступали.

Однажды Мария, наблюдая, как Ефим Петрович выводит строчки на листе, спросила:

- А почему ты пишешь от руки? Разве не удобнее работать на компьютере?

- Привык так, - улыбнулся он. – Мысли будто сами ложатся на бумагу. А в компьютере нужно думать какую кнопку нажать…теряется поток.

- А хочешь, я помогу тебе все твои работы перевести в электронный вариант?

- А ты можешь?

- Да. Я довольно хорошо печатаю.

- Я и сам об этом думал, чтобы нанять человека, который бы сделал это.

- Тогда считай, что нанял!

С тех пор она сидела рядом и постукивала по клавиатуре, лишь изредка уточняя замысловатые медицинские термины. После чего Ефим Петрович со свойственной ему, последовательностью и аккуратностью переносил работы в папки, под разными названиями - «Готовые работы», «Черновики», «Варианты для публикации».

Это объединяло их ещё больше.

Глава 6.

В последнее время, Алексей уже не раз звонил матери, спрашивал, когда она будет дома, но получал один и тот же ответ:

- Лёшенька, сейчас никак не могу, Ефиму Петровичу нездоровится. Я боюсь оставлять его одного.

Алексей злился, пытался образумить её, доказывая, что этот старик ей чужой человек. Что она не обязана быть при нём сиделкой, что у него есть родные, которые могут о нём позаботиться. Мария обычно молча слушала, отвечала уклончиво, переводила разговор. Наконец, Алексей не выдержал. Он нашёл по своим каналам информацию о дочери того самого Ефима Петровича.

«Светлана Ефимовна - врач реаниматолог, работает в частной специализированной клинике», - прочитал Алексей. Губы искривились в горькой усмешке.

- Врач, значит. Как и её папочка! – пробормотал он себе под нос.

С раздражением набрал номер. Гудки тянулись долго, но никто так и не ответил.

«Ладно! – решил он. - Позвоню тебе позже. Возможно, занята. Но если и тогда не возьмёшь трубку, я приду к тебе лично!» Пальцы яростно вбили цифры в телефон, и он с силой нажал «Сохранить», записав контакт как «Светлана Е – дочь». Будто эта надпись могла стать оружием в его руках, будто сама пометка давала ему контроль над ситуацией.

Обратный звонок раздался буквально через пятнадцать минут:

- Вы мне звонили? – в трубке прозвучал ровный, деловой голос.

- Светлана Ефимовна? – уточнил Алексей.

- Да. Я вас слушаю.

- Да нет. Это я вас слушаю! – перебил он.

- Не поняла. Вы о чём? – в голосе Светланы прозвучало искреннее недоумение.

- А о том, почему вы так бесцеремонно используете мою мать? У вас что, нет средств, чтобы оплатить своему отцу сиделку? - в его голосе уже звучало явное раздражение.

На том конце воцарилась пауза. Словно информация обрабатывалась.

- Вы ничего не путаете? – прозвучал, наконец, её следующий вопрос.

- Вы, как я понимаю, дочь Ефима Петровича? – нарочито вежливо продолжил Алексей.

- Да, - подтвердила Светлана. - Но при чём здесь сиделка?

- А при том, что моя мать не обязана ухаживать за вашим больным отцом.

- Но мой отец не нуждается в сиделке!

- Да?- язвительно уточнил Алексей. - А у меня другие сведения. А вам следовало бы чаще интересоваться состоянием здоровья своего отца, а не взваливать все заботы на мою мать. Я понимаю, что она безотказная, но зачем же так откровенно этим пользоваться?

- Хорошо. Я разберусь с этим, – по-деловому прозвучало в ответ.

- Да уж будьте так любезны!- Алексей едва успел договорить последние слова, как на том конце отключились.

Он презрительно хмыкнул, почувствовав внутри некое удовлетворение от того, что смог таки уколоть эту высокомерную особу и поставить её на место. Он никогда никому не позволит даже думать, не то, что обвинять свою мать в корысти!

Светлану выбил этот неожиданный звонок из привычного ритма.

«Опять эта женщина… - пронеслось в голове. – Ну, сколько можно! Более двух лет она уверенно вплетается в жизнь отца, меняет его привычки, занимает всё его время. А теперь ещё и сынок с нелепыми обвинениями нарисовался!»

Раздражение бурлило внутри, но сквозь него пробивалась чувство тревоги. Отец действительно давно не приезжал домой. Когда она спрашивала о здоровье, он отшучивался, отмахивался, переводил разговор на погоду или новости.

Она взглянула на часы: утро только начиналось. После ночного дежурства тело ныло от усталости, но тревога оказалась сильнее. Не предупреждая отца, она быстро собралась и поехала на дачу. Нужно было всё увидеть своими глазами, самой оценить ситуацию.

Дверь скрипнула, впуская Светлану в дом. Она остановилась на пороге. Отец лежал на диване – непривычная картина. Он никогда не позволял себе дневного отдыха, всегда говорил, что лежат только больные. От этого сердце сразу сжалось.

- Папа, что сучилось? – голос дрогнул, несмотря на все попытки сохранить спокойствие.

- Да ничего, всё хорошо, – отец попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. - Ты чего приехала?

- Да решила тебя навестить, - Светлана подошла ближе. - Соскучилась.

У раковины Мария мыла посуду.

- Здравствуйте, Светлана, - поздоровалась она, и в глазах мелькнуло беспокойство. - Кофе будете? Или, может, перекусить хотите?

Внутри закипала злость. Светлане хотелось резко ответить, что она приехала не ради угощений и что ни ей, ни отцу не нужна её забота. Но сдержалась - не стоило устраивать сцену.

- Нет, спасибо, - сухо ответила она, стараясь не выдавать своих эмоций.

Вместо того, чтобы высказать всё, что думала, она достала тонометр.

- Света! У меня всё под контролем! Перестань! – попытался отстраниться от дочери Ефим Петрович, но Светлана лишь мягко улыбнулась:

- Позволь мне в этом убедиться, - тихо сказала она, аккуратно приложив фонендоскоп к запястью отца.

Далее принялась тщательно выслушивать сердце, слегка наклонив голову.

- Папа, - наконец произнесла Светлана, - мне кое что не нравится. Нужно пройти дополнительное обследование.

- Светочка, уверяю тебя, что это лишнее, - Ефим Петрович попытался сесть ровнее. – Со мной всё в порядке.

- Папа, я тоже врач, - настаивала Светлана. - И, поверь мне, в вопросах кардиологии я разбираюсь не хуже, а может, даже лучше тебя.

- Я не сомневаюсь в твоих талантах, девочка моя, - отец дотронулся до её руки. – Но когда речь идёт о близких, даже самые опытные врачи начинают преувеличивать опасность! Так что я никуда не поеду!

Светлана встала, пошла в сторону ванной и выразительно посмотрела на Марию, которая всё это время стояла рядом и с тревогой наблюдала за происходящим. Она и без намёка последовала бы за ней.

Когда они оказались наедине, Светлана прикрыла дверь и прошептала:

- Делайте что хотите, он вас послушает – я знаю! Нам необходимо отвести его в клинику. Дело очень серьёзное.

Мария заметно побледнела и прислонилась к стене, словно боялась упасть:

- Я давно понимала, что что-то не так, но он постоянно уверял меня, что всё под контролем!

Она задержалась в этом состоянии буквально минуту, затем собралась, как умела это делать всегда в трудных ситуациях, и вернулась в столовую. Сердце учащённо билось горьким предчувствием. Мария перевела дыхание и, стараясь не показать своего волнения, подошла к Ефиму Петровичу. Молча села, подбирая слова, но пока ничего не приходило в голову. Чтобы заполнить паузу - взяла его руку, прижала его ладонь к своей щеке, поцеловала её.

- Ефим Петрович, - за два года общения она так и не перешла на другое обращение, - Ну что тебе мешает просто поехать и сделать обследования? Ты ведь понимаешь, что это необходимая процедура! Хочешь, я поеду с тобой, а после вместе вернёмся обратно. Не стоит напрасно заставлять волноваться наших близких.

Её голос звучал ровно, спокойно, Мария даже сама удивилась этому.

- Машенька, это совершенно лишнее, уверяю тебя. Я не хочу терять время! – возразил он.

- А куда нам торопиться? Наши дети не так часто о чём-то нас просят. Это ведь такая малость, которую ты можешь сделать для спокойствия дочери, да и для моего спокойствия тоже.

Она смотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было столько мольбы и нежности, что он не в силах был сопротивляться.

- Хорошо, – согласился Ефим Петрович после небольшого раздумья, отметив про себя, что она умела говорить обычные слова, которые убеждали, и после которых не возможно было ей отказать. – Вот сейчас чаю попьём и поедем. Принеси мне, пожалуйста, одежду.

Из ванны вышла Светлана, которая прекрасно слышала их разговор и которая уже успела вызвать реанимобиль.

После чая Мария принесла свежую рубашку, брюки. Видя это, дочь сказала:

- Папа, можно и не переодеваться.

- Да что ты такое говоришь! Я не немощный больной! – возразил тот.

Мария выразительно посмотрела на Светлану, давая понять, что не стоит перечить отцу. Это вызвало у той двоякое чувство. С одной стороны – протест: она сама знала, как разговаривать с собственным отцом. С другой - удовлетворение от того, что слова Марии оказались более действенными, чем её.

Выйдя из дома, Ефим Петрович замер у калитки, увидев реанимобиль.

- Зачем это? - голос зазвучал резко. - Мы могли бы спокойно поехать на твоей машине. Зачем людей напрасно напрягать?

Светлана вздохнула, стараясь сохранить спокойствие. Она знала этот тон – отец начинал терять терпение.

- Папа, здесь тебе будет комфортнее, - мягко сказала она, беря его под локоть. - Пойдём, нас уже ждут в клинике.

- Ты собралась вести меня к себе? – он отстранился. - Я буду проходить обследование только в госпитале!

- Папа, не дури, – Светлана старалась говорить ровно. - У нас оборудование более надёжное.

- В госпитале тоже неплохое оборудование, да и вообще! – перебил Ефим Петрович, всё более раздражаясь. - Чего ты со мной, как с ребёнком или со слабоумным разговариваешь!? Едем в госпиталь! Иначе я вообще никуда не поеду!

Она видела, как дрожат его руки, как на виске пульсирует вена. Она понимала, что давить нельзя, но не сдержалась:

- Папа! Ты сам ведёшь себя, как капризный ребёнок. Я предлагаю тебе самое адекватное решение!– голос Светланы прозвучал требовательно.

- Я уже и неадекватен? – Ефим Петрович резко взмахнул руками и замер в этом движении. Его лицо перекосила гримаса боли. Он стал медленно сползать вниз. Мария едва успела поддержать его. С другой стороны его уже удерживала Светлана. Тут же из машины выскочил врач. Он помог уложить Ефима Петровича на выдвинутые носилки. Скоро тот был внутри, а доктор уже оказывал ему первую помощь. Светлана запрыгнула следом и успела закрыть прямо перед Марией дверь автомобиля, бросив на ходу:

- Всё. Вы свободны. Дальше мы сами.

Мария видела, как машина рванула с места, как скрылась за поворотом, а она всё стояла, растерянная, опустив руки и не понимала, что делать дальше.

Она плохо помнила, как приехала домой. Молча сидела, скрестив руки на коленях. Телефона Светланы она не знала, не знала и клиники, куда увезли Ефима Петровича. Раздавшийся телефонный звонок заставил вздрогнуть. Звонил сын. Мария приняла вызов.

- Привет, мам. Ты где?

- Я дома, – тихо ответила Мария.

Её приглушённый, сдавленный голос насторожил его:

- Мама, у тебя всё нормально? Что-то случилось?

- Нет, сыночка. Всё хорошо. – Она не стала ничего говорить про Ефима Петровича. Знала, что Алексею неприятно даже упоминание о нём.

- Я заеду к тебе сегодня, – проговорил сын.

- Лёшенька, я устала очень. Да и в холодильнике пусто, ничего не смогу тебе приготовить. Давай завтра.

- Да мне ничего и не нужно. Я сам могу всё тебе привести. Ты только напиши, что надо.

- Нет, родной. Я люблю выбирать продукты сама. А за заботу спасибо.

- Хорошо. Но если что, то звони.

- Обязательно, – ответила Мария и положила трубку.

Она не знала, что Алексей позвонил ей после того, как получил сообщение от Светланы, которое гласило:

«Вашу маму я освободила от отягощающих забот. Постараюсь, чтобы она навсегда исчезла из жизни моего отца».

Он знал таких женщин, которые всегда считали себя правыми, и которым важно было поставить последнюю точку в споре. Но он тоже не лыком шит! И может дать отпор, поэтому коротко ответил: «Надеюсь!»

Тут же последовало в ответ: «Даже не сомневайтесь!»

«Вот коза драная!» - зло выругался Алексей, закрывая телефон.

Немного придя в себя, Мария стала планомерно обзванивать платные клиники. Наконец она нашла его. Услужливый голос сказал ей, что Ефим Петрович в реанимации и что состояние тяжёлое. Весь вечер она провела, словно её подвесили, и она потеряла опору. Бродила по квартире, пыталась занять себя уборкой, но всё валилось из рук. Наконец легла на постель, прямо в одежде, не раздеваясь. Попыталась уснуть, но сон не шёл. Она проворочалась до полуночи, а потом встала. Заварила чай с ромашкой и мелиссой. Вычитала где-то, что это помогает успокоиться и уснуть. К трём часам поняла, что и это не работает. Просто сидела и смотрела в тёмное окно, на котором пробегали отсветы проезжающих машин. Затем снова легла в постель, прикрыла глаза. Ненадолго забывалась, но сон был поверхностным, его пугал любой шорох, любое движение и даже любая приходящая мысль. К восьми была уже на ногах, одетая, причёсанная, готовая в дорогу.

Клинику нашла быстро. В регистратуре ничего нового не сказали. Всё повторили в точной последовательности, что и вчера, с той же подчёркнуто услужливой интонацией. Тогда она попыталась разыскать Светлану.

- Как я могу найти врача Светлану Ефимовну?

Девушка склонилась над монитором компьютера:

- Реаниматолога?

Мария не знала, кем та работает, но подтвердила.

- По какому вопросу?

- Она просила меня зайти, – соврала Мария.

Девушка позвонила по местной связи:

- Савельеву ждут возле регистратуры. – Марии же ответила, - Ждите. Скоро выйдет.

Минуты тянулись медленно. Наконец, в дверях появилась Светлана. Увидев Марию, она передёрнулась, лицо приняло пренебрежительное выражение:

- Зачем вы здесь? По-моему я ясно дала понять, что в ваших услугах мы больше не нуждаемся, – её холодный, обжигающий тон, казалось бил в центр груди, заполняя холодом и сковывая всё внутри презрением.

Мария вначале инстинктивно отшатнулась, но быстро взяла себя в руки. Она была готова к подобной реакции. Её голос зазвучал ровно, без лишних эмоций. Так, словно она объясняла ученику неусвоенный урок и готова была объяснять его множество раз, пока тот не поймёт:

- Я никогда не оказывала вам ни каких услуг. Я всего лишь была с вашим отцом рядом, и это было наше обоюдное желание. Сейчас я хочу узнать о состоянии его здоровья и повидаться с ним.

- Это невозможно. Состояние тяжёлое. Он в реанимации. Под воздействием препаратов практически постоянно спит.

- Хорошо. Тогда я приду завтра. – Мария повернулась и пошла к выходу.

- Не стоит себя утруждать. О состоянии его здоровья вы можете узнать по телефону, – проговорила Светлана вдогонку.

Мария обернулась:

- Мне не трудно. Я приду.

И она пришла на следующий день, в то же время, и вновь вызвала Светлану. Та, увидев её, с раздражением бросила:

- Вы напоминаете мне кошку, которая жила у нас во дворе. Её не замечали, а она навязчиво лезла к людям. Я однажды даже пнула её, и мне не было её жалко! Мне было противно смотреть, как она выпрашивает внимание! Я ненавидела эту кошку, как ненавижу сейчас вас.

- Мне жаль, – спокойно произнесла Мария. Было непонятно что именно ей жаль. То ли кошку, то ли Светлану, а быть может и себя. Она не стала уточнять, просто продолжила: – Как сегодня состояние Ефима Петровича?

- Не приходите больше сюда. Поймите, что это бессмысленно! – вместо ответа сказала Светлана, и, ускорив шаг скрылась.

Но Мария продолжила свои визиты. Приходила утром, в одно и то же время, вызывала Светлану. Иногда та выходила, сухо отвечала, что всё без изменений, но чаще всего говорила, что занята.

В то утро Ефим Петрович ждал дочь. Он вслушивался в звуки клиники – ни шагов, ни голосов, только жужжание оборудования.

Она заходила к нему каждое утро - перед тем, как начнёт действовать новая порция препаратов и он вновь провалится в это вязкое, мутное забытье, из которого всё труднее стало возвращаться.

Ефим Петрович смотрел на рассвет, пробивающийся сквозь жалюзи. Лучи ложились на стены, словно напоминали о жизни там, за окном. Он отчётливо понимал, что уже никогда не окажется по ту сторону, что это серьёзно и это конец. Мысль не пугала – скорее, приносила странное облегчение. Но оставалось лишь одно непреодолимое желание – увидеть Марию, услышать её голос, почувствовать прикосновение руки. Только это держало его здесь. Только это было по-настоящему важно!

- Света, - обратился он к дочери, лишь она вошла. – Позволь мне попрощаться с Марией.

- Папа, о чём ты? Вот поправишься и можешь общаться с ней сколько угодно.

- Дочь! Не держи меня за дурака. Позволь мне увидеть её. Позвони ей. Она в моём телефоне значится как Машенька.

Ефим Петрович взял дочь за руку, собрав, казалось все силы, и пристально посмотрел ей прямо в глаза:

- Я очень тебя прошу, - его голос звучал тихо, но твёрдо. - Не откажи мне в последней просьбе. Ведь не простишь себе после, если откажешь.

От его взгляда и слов на глаза Светланы навернулись слёзы. Она сглотнула ком в горле:

- Папка, ну чего ты выдумал такое!

- Девочка моя, - он погладил её по руке и продолжил совсем тихо. - Я прошу тебя! И пока пусть не прокапывают мне препараты. Я дождусь её. – В его взгляде была такая уверенность, что Светлана поняла: он не примет отказа. И она не сможет ему отказать.

Она вышла из палаты, смахивая слёзы, и спустилась вниз. В звонке не было нужды. Мария уже, как обычно к этому времени, терпеливо сидела на диванчике в приёмной. Увидев вошедшую Светлану, она встала - вопрос застыл на её лице.

- За мной идите,- вместо приветствия сухо сказала та и направилась к лестнице. Мария последовала за ней. Они молча шли по узким больничным коридорам, пока не остановились возле двери с надписью «Отделение интенсивной терапии».

- Здесь ждите.

Мария замерла у стены. Скоро Светлана принесла ей халат и забрала у неё сумочку. Проговорила так же сухо:

- У вас пять минут. Никаких слёз, никаких волнений. Надеюсь, это понятно.

Мария утвердительно кивнула. В горле пересохло, в висках стучало, но она выпрямилась, расправив плечи.

Светлана провела её в палату, войдя, ещё раз проговорила:

- У вас ровно пять минут.

Ефим Петрович, увидев Марию заулыбался. Она ответила ему, кинувшись к постели. Села на стоящий рядом стул, взяла руку, прижала к губам.

- Машенька, – проговорил он сдавленным голосом. – Как я рад, что ты пришла. Прости меня…

- Да о чём ты? – улыбаясь, проговорила она.

Он хотел сказать, что уходит, и они не смогут быть вместе, но не сказал. Мария сама догадалась, и эта догадка оглушила её своей реальностью и необратимостью. Она со страхом в голосе проговорила:

- Ты ведь не бросишь меня? – и, помедлив, уточнила: - Не бросишь?

- Я хочу, чтобы ты знала, - вместо ответа начал он. – Ты для меня единственная и самая любимая женщина на свете. Спасибо тебе за всё.

- Я знаю, - её голос дрогнул. - Я тоже тебя очень - очень люблю!

Она осторожно дотронулась пальцами до его лица – сначала до щеки, тёплой и чуть колючей, затем провела по подбородку, вдоль переносицы, словно пытаясь запомнить каждую черту. Задержалась на складке между бровями, словно пытаясь её разгладить.

Оба молчали. В палате повисла тишина. Они наслаждались присутствием друг друга, как наслаждаются последними лучами уходящего солнца - зная, что через мгновение, оно погаснет, и наступит темнота.

И им было хорошо в этом наполненном молчании - когда не нужно слов, потому что всё уже давно сказано. Они оба знали, что прощаются. Только озвучить это не решались. Слова только мешали бы этому таинству безграничного единения, доступного только им двоим, - когда всё читалось в их глазах, в прикосновениях, в последнем вдохе перед расставанием.

- Мария Георгиевна, вам пора, – голос Светланы прозвучал в этой тишине неожиданно громко, от чего Мария вздрогнула и от того сильнее сжала его руку. Словно пыталась удержать его ещё хоть на мгновение в этой жизни.

- До свидания, Машенька. – Ефим Петрович улыбнулся – не губами, а глазами, и в этой улыбке было столько нежности, что у Марии защемило сердце. – Всё хорошо, - повторил он тихо. - Не беспокойся обо мне.

В это мгновение ей захотелось закричать, заплакать, вцепиться в него обеими руками и не отпускать. Но вместо этого она лишь кивнула, затем вышла. Слёзы уже беспрепятственно катились по её щекам, но она, казалась, не замечала их:

- Спасибо вам, Светлана за то, что дали… - она запнулась, и её голос дрогнул. В горле стоял ком, мешая говорить. Она хотела произнести слово «попрощаться» - короткое, страшное, окончательное. Но не смогла. Не посмела.

Это слово, высказанное вслух, стало бы признанием конца. Оно означало бы, что он умрёт. А так, пока оно не произнесено, оставалась хоть призрачная, почти нереальная надежда на чудо. Надежда, что всё ещё может измениться, что завтра всё будет, как прежде. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в теле, и заменила это слово на другое, более мягкое, менее окончательное: – Повидаться, - прошептала она почти не слышно.

Сняла халат, затем молча пошла на выход.

В ту ночь Мария спала на удивление крепко - так крепко, как не спала с тех пор, как Ефим Петрович оказался в больнице. Ночью ей снился красочный сон в ярких красках. В нём текла река. И Мария знала, что эта река была в Баден- Баден. Они с Ефимом Петровичем искали мостик, через который можно было перейти. Она помнила его слова, что их здесь множество – изящных, ажурных, соединяющих берега. Но здесь, в этом сне не было ни одного. Только бесконечный берег, да плеск воды. Он вдруг отпустил её руку - легко, почти незаметно. И в следующий миг, как это бывает во снах, уже стоял на другом берегу и улыбался, но не говорил ни слова. Мария хотела пойти за ним, но ноги не слушались. Вода внизу пугала своей неизвестностью. Казалось, стоит ступить – и течение унесёт прочь, в вечность.

Она проснулась от этого ощущения – резкого, холодного страха, будто кто-то вытолкнул её из сна в реальность. Лежала в темноте, слушала биение своего сердца, и пыталась понять: что это было? Просто сон – бессмысленный и странный, порождение уставшего разума?

Но что-то внутри, глубже, твердило другое: он ушёл. Его больше нет.

И это холодное, безжалостное знание, что всё изменилось, отозвалось в ней ноющим, болезненным чувством. Она уже не спешила в клинику, а спокойно пошла на кухню, механически пила чай, не чувствуя вкуса. Внутри было тихо и пусто. И эта пустота с каждой минутой всё больше нарастала и уже не умещалась внутри.

Мария решила позвонить, взяла телефон, но вместо звонка открыла единственную совместную фотографию – ту, что навязал им местный фотограф в солнечный день в парке.

На снимке они, обнявшись, сидят на скамейке. Оба улыбаются – широко, искренне, по-настоящему. Счастливые, живые. Мария увеличила снимок, вглядываясь в дорогие черты: в морщинки у глаз, в изгиб губ, в то, как он слегка наклонился к ней. Долго не могла оторвать взгляд, затем всё-таки собралась с силами и набрала номер.

- А кем вы ему приходитесь? – услышала она вопрос вместо привычной фразы и сразу всё поняла. Но ум, цепляясь за остатки надежды, всё ещё искал опровержений, каких-то признаков ошибки.

- Я его знакомая, - ответила она тихо.

- Ефим Петрович сегодня ночью скончался, – услышала она то, что и так знала. Молча положила трубку. Не было ни слёз, ни боли - только безграничная пустота, затягивающая внутрь, словно воронка.

Днём приехал внук. Он молча сел рядом, обнял её за плечи, прижал к себе:

- Бабуля… - начал говорить, но слова не находились, фразы не складывались, рассыпались, как песок сквозь пальцы. Они разбивались о стену пустоты, окружавшую её со всех сторон и падали беззвучно.

«В его годы трудно найти слова утешения, - подумала Мария. - А может, их просто не существует». Но ничего не сказала вслух. Просто закрыла глаза и сидела, прижавшись к родному плечу.

Вечером приехал сын. Он подошёл неслышно, обнял её, как в детстве и тихо предложил:

-Мам, может, поедешь ко мне? Поживёшь пока у нас?

Она покачала головой:

- Спасибо, сынок, но я останусь здесь. Мне нужно… побыть одной.

Он кивнул, не настаивал, лишь сжал её руку на мгновение.

С наступлением сумерек пустота стала гуще, плотнее. Она заполняла комнату, вытесняя воздух, проникала в лёгкие, мешала дышать, давила на виски.

Мария пыталась ухватиться за какие-то мысли, воспоминания, ощущения – но они ускользали, растворялись в этом безмолвном пространстве. Она карабкалась, цеплялась за края, но пустота затягивала всё глубже и скоро поглотила всё: и силы, и боль, и эмоции.

Глава 7.

Светлана после смерти отца полгода не могла заставить себя приехать на дачу, чтобы разобрать его документы. Но сегодня она решилась. Дом встретил её безмолвием и пустотой - словно он умер вместе с хозяином. Осталась одна безжизненная оболочка. Светлана прошла в кабинет. Села за стол. На нём исписанные его почерком листы. Здесь он жил, работал. Она открыла ноутбук: папки с документами на главной странице. Всё лаконично, по-деловому. Каждая папка подписана - отец был аккуратен в делах. Светлана быстро окинула взглядом содержимое и закрыла ноутбук. Решила всё изучить дома.

Открыла ящик стола и сразу наткнулась на запечатанное письмо с надписью: «Для Светланы».

Поспешила открыть и углубилась в чтение.

«Светочка, если ты это читаешь, значит, меня уже нет. В последнее время у нас было недопонимание, но я хочу попытаться донести до тебя смысл произошедшего со мной.

Первую любовь люди помнят всю жизнь - из-за новизны, из-за первого сексуального возбуждения. Этот опыт чувствования отзывается либо болезненно, либо с нежностью - в зависимости от того, как он был прожит.

Люди часто принимаю сексуальное влечение за любовь. Именно оно способствует тому, чтобы создать семью, а иногда - просто воспроизведению потомства. А что потом, когда это влечение угасает? Что остаётся? Привычка, долг, дети, принятые моральные нормы, которые удерживают этих двоих вместе. Появляется чувство обманутости, разочарования, раздражения и даже злости на партнёра. Всё, что угодно, кроме любви.

Люди не воспринимают и не принимают такое явление, такое чудо, как последняя любовь. Потому что по привычке: нет секса - значит, нет любви! А ведь это более настоящее чувство, освобождённое от примеси гормонов, от желания физического обладания, от внешних возбуждающих факторов. Остаётся чистое видение - но не глазами, а чем-то другим, тем, что внутри, что неуёмно тянет, без объяснений, без скрытой выгоды. Когда есть только желание быть рядом, давать тепло, заботу. А когда это чувство взаимно, то всё это усиливается в разы и накрывает тебя целиком, обнажая полноту данного чувства. Это даёт силы, поднимая из глубины неведомые ресурсы и желание жить.

Я получил от этой женщины столько радости, что трудно измерить это земными мерками. Она словно раскрасила мои серые дни яркими красками, осветила теплотой, в которой я буквально купался. Я благодарен судьбе за то, что в этой жизни сумел испытать это незабываемое чувство. Она в моей жизни была последней и единственной! Как последний луч уходящего солнца, как последний вздох живого дыхания.

Доченька, я прошу тебя выполнить одну мою просьбу. Я очень хотел, но не успел показать ей Баден-Баден. Было бы лучшим подарком для меня, если бы ты смогла подарить ей эту поездку. Я знаю, она будет сопротивляться, но убеди её. Скажи, что для меня это очень важно.

Светочка, я тебя очень люблю и надеюсь, что ты поймёшь меня и не откажешь в этой небольшой последней просьбе.

Обнимаю, целую тебя, доченька моя. Самая лучшая девочка на свете».

В конце предупредительно был написан номер телефона Марии.

Светлана разрыдалась. Плакала, как в детстве, - отчаянно и горько, вот только причина была совсем не детская, а давила осознанием своей чёрствости и глупости по отношению к чувствам отца.

Чем мешала ей тогда та самая Мария? Эта тихая, добрая женщина, которая была просто рядом с отцом, ничего не требуя взамен. Которой нужно было лишь одно – быть рядом с человеком, которого она искренне любила.

И почему она, Светлана, взрослая, неглупая, далеко не бесчувственная женщина, не смогла этого понять раньше? Почему не увидела, что отцу просто хорошо с этой женщиной? Что его глаза светились, когда Мария была рядом. Что он становился спокойнее, мягче, счастливее. Осознание собственной слепоты обожгло её, заставив плакать ещё горше.

Вина, раскаяние будоражили Светлану изнутри. А факт того, что уже ничего нельзя исправить, вызывали отчаяние.

Она ещё раз перечитала отцовское письмо. А после решительно набрала номер. «Ещё не всё потеряно! Я попрошу у неё прощение! Я выполню просьбу отца».

Ответили не сразу, но ответили.

Мария Георгиевна, здравствуйте, – проговорила Светлана. Её голос дрожал.

- Это не Мария Георгиевна. Это её приятельница. Дело в том, что Мария Георгиевна умерла. Завтра девять дней. Вот я и взяла её телефон, чтобы отвечать на звонки её знакомых.

Что-то горячее разлилось по всему телу Светланы, обжигая изнутри. Словно что-то очень ценное, но хрупкое выскользнуло из рук и разбилось. И ничего нельзя поделать, только молча смотреть на рассыпавшиеся осколки.

- Как это случилось? – произнесла Светлана, не узнавая собственного голоса.

- Сердце остановилось. И кто бы мог подумать. Она никогда не жаловалась на сердце, а тут уснула и просто не проснулась. Спокойно так умерла, во сне. А вы откуда её знаете? Просто вы не записаны в её телефоне.

- Я дочь Ефима Петровича. Вы знали его?

- Да. Знала. Правда никогда не видела их вместе, но знала, что он у неё есть. Они вообще старались не афишировать свои отношения. Скрывались от лишних взглядов и пересудов, но им хорошо было вместе. Это я знаю наверняка.

После его смерти она резко сдала. Вроде ещё даже немножко работала, что-то пыталась делать, но как-то по привычке, по инерции что ли. А накануне смерти мы встретились с ней в кафе. Она пришла такая взволнованная, даже радостная, как мне показалось. Сказала, что видела Ефима Петровича во сне, и он пообещал забрать её. Я тогда отругала Марию Георгиевну за эти мысли, но видела, что не убедила. Что надежда о скорой встрече вдохновляет её, а кроме того, даже придаёт радости и сил. А спусти несколько дней всё это и случилось.

В трубке замолчали. Светлана тоже не знала, что сказать. Скоро собеседница продолжила:

- Если хотите, то приходите завтра. Я адрес скину. Людей будет немного, самые близкие. Помянем.

И Светлана пришла, просто не могла не прийти. Несмотря на то, что не исключала возможность услышать в свой адрес нелицеприятные слова. Дверь открыла женщина.

- Вы, вероятнее всего, Светлана?- проговорила она. - А я - Ольга Николаевна – приятельница Марии Георгиевны. Это мы с вами по телефону говорили. Проходите, пожалуйста.

Ольга Николаевна провела её сразу в гостиную, где был накрыт стол. За ним уже сидело несколько человек.

- Проходите, Светлана, – предложила она.

Мужчина, сидевший в центре, поднял на неё глаза и молча вопросительно посмотрел, затем произнёс:

- Неожиданно. Не думал вас здесь увидеть.

- А вы, вероятно, сын Марии Георгиевны? – озвучила Светлана свою догадку.

- Да. Проходите, коль пришли.

Светлана уверенно прошла и остановилась рядом с ним.

- Я должна была попросить прощения у Марии Георгиевны, - голос предательски задрожал, но она не остановилась. - А так как её нет, то прошу прощения у вас. Я очень сожалею, что была несправедлива к вашей матери. Прошу простить меня.

- Да чего уж! – Алексей махнул рукой. – Я тоже не испытывал к вашему отцу симпатии, считал, что он использует мою мать. Так что мы квиты. Смерть всё расставила на свои места, делить теперь уже точно нечего.

Светлана достала письмо Ефима Петровича и протянула Алексею:

- И это я тоже не успела...

Алексей медленно прочитал, свернул листок вчетверо и вернул Светлане.

- Ну что? Самая лучшая девочка на свете, садись рядом с самым примерным мальчиком и давай разбираться: как мы сумели так усложнить жизнь наших родителей?

Он обратился на «ты» и это не вызывало в Светлане протеста. Напротив, показалось очень логичным. Они были равны в своих ошибках, в своей потере, в своём стыде.

Он достал из кармана карточку, которую обычно вкладывают в подарочный букет, и протянул Светлане:

- Это я в паспорте у мамы нашёл. Она хранила.

Светлана сразу узнала почерк отца. На открытке было написано: «Моей любимой котейке. От Е. П.»

От неожиданности на глаза Светланы тут же навернулись слёзы. Она вспомнила, как презрительно сравнивала её с кошкой, намеренно унижая. А Мария Георгиевна делала вид или на самом деле не обижалась, как не обижаются на неразумного ребёнка, который говорит жёсткие, обидные слова, из-за малолетства не понимая ещё сути этих слов.

- Я столько гадостей наговорила ей! Мне ужасно стыдно!

Алексей помолчал, словно прислушиваясь к её всхлипываниям, затем продолжил:

- Мама всегда говорила, что легко разделять с человеком боль, легко сопереживать с ним горе. Многие люди это могут, а вот разделить с кем-то радость – дано далеко не каждому. Не каждый способен искренне порадоваться за кого-то. Так вот, Светлана, поздравляю! Мы с вами этому так и не научились. Искренне скорбеть об их потери – можем, что сейчас благополучно делаем, а вот порадоваться их счастью при жизни оказались просто не способны! Вели себя как капризные тинэйджеры, а не как зрелые люди, которым уже самим под полтинник. – Он помолчал немного, словно осмысливая сказанное, затем продолжил:

- А делать-то ничего и не нужно было! Просто не мешать, просто оставить их в покое. И всё! А мы, прикрываясь любовью и заботой, планомерно укорачивали им жизнь. Да и сейчас! Мы не их оплакиваем. Мы свой стыд, свою несостоятельность тешим!

Так что, Светлана, прекращаем сопли распускать. Ни к чему это! Они не в обиде на нас. Всегда любили, с этим и ушли. Нам остаётся только благодарить их за эту любовь, за терпение, за понимание, за то, что нам всё прощалось.

Она уткнулась в его плечо, он обнял её. Так они молча сидели – люди, впервые увидевшие друг друга, но которые ясно поняли, что взаимная поддержка им сейчас необходима. Все присутствующие за столом так же молчали, и было это молчание не надрывным, не тягостным. Про такое говорят: «Ангел пролетел». Возможно, что так и было. И с ними был ангел и даже не один, и все они наблюдали это спонтанное исцеление от душевной слепоты. Каждый за этим столом проживал собственные минуты осознания, пересмотр жизненных ценностей. Всё это сливалось в едином безмолвном звучании, наполняя жизненным смыслом.

Потом появились слова. Не дежурные, которые произносят на поминках, а искренние, вынутые из потаённых уголков души. Стали вспоминать моменты, слова Марии Георгиевны. Воспоминания нарастали, словно снежный ком – добрые, яркие, живые. И вот уже улыбки стали озарять лица, стал появляться смех. Общая внутренняя радость охватила всех и благодарность людей за то, что Мария была в их жизни, присутствовала, помогала, давала силы.

- Спасибо вам, Алексей. Вы с меня будто груз сняли, – сказала Светлана, стоя у порога и собираясь уходить. – После общения с вами так легко стало.

- Я и сам, когда выговорился, то словно исповедался. И у меня на душе стало легче. Мама всегда говорила, что все ошибаются. Главное осознать и признать эти самые ошибки. Надеюсь, нам это удалось.

- Ваша мама была очень мудрая женщина. Недаром отец увлёкся ею. Я рада, что она у него была. «Последняя и единственная» – как он выразился. К сожалению, я поняла это только сейчас - насколько она важна была для него. Но лучше поздно, чем никогда. Ведь верно? – она посмотрела на Алексея с какой-то детской наивностью, когда ребёнку требуется подтверждение важного открытия.

- Верно. Всё всегда происходит вовремя, и только тогда, когда ты к этому готов. – Это тоже мамины слова. Только сейчас они не просто слова. Они обретают какой-то глубокий смысл. Читаются как путеводные таблички на жизненных развилках.

Они обнялись на прощание. Уже как родные, как единомышленники, связанные общим опознаванием истины.

Светлана вышла на улицу. Ярко светило солнце, хотя день клонился к вечеру. Она шла, наслаждаясь мягким теплом. На душе было тихо и спокойно, словно тяжёлый экзамен был сдан и получена хорошая отметка. Можно жить дальше с благодарностью к своим родителям, которые остаются родителями всегда с их любовью и поддержкой, даже если они навсегда ушли из этой жизни.