Последний Звёздный Медведь

Пролог. Последний Шатун

Сектор Рубеж, внешняя орбита крепости-планеты Берлога.

Двести лет до пробуждения.

За двадцать минут до конца Дома Потаповичей гридень Мстислав думал о каше.

Каша осталась в кубрике — целый котелок, честно выигранный в кости у интенданта, с настоящим маслом, не синтезаторной подделкой. Он успел съесть три ложки, когда палубы «Матёрого» вздрогнули от ревуна боевой тревоги, и теперь, стоя в десантном строю в полной броне, Мстислав с тоской прикидывал, что к возвращению масло застынет жёлтой коркой, а перловка возьмётся комом. Девятнадцать лет — это возраст, в котором о каше думается легче, чем о смерти.

О смерти думать было и незачем. Смерть — это было то, что волки приносят другим.

Десантная палуба гудела. Восемь сотен бойцов в серой броне стояли крыло к крылу, и сквозь все восемь сотен, как тёплая вода по жилам, шёл синхрон — неглубокий пока, походный, вполсилы. Мстислав чувствовал дыхание соседей так же ясно, как своё. Чувствовал, как у сотника Волчара ноет старый шрам под ключицей. Чувствовал, как у молодого Жара из третьей десятки колотится сердце — часто, стыдно часто, — и как десяток, не сговариваясь, мягко глушит этот стук своим спокойствием. Стая делила всё. Страх, разделённый на восемь сотен, перестаёт быть страхом.

Перед строем прошёл полковой знаменосец со стягом — серое полотнище, серый волк, чёрные звёзды, — и восемь сотен правых ладоней легли на восемь сотен нагрудных пластин: старый обычай, старше кораблей. Ладонь на сердце — сердце в стаю. Мстислав помнил, как делал это впервые, в двенадцать, на присяге, и как у него тряслись пальцы. Сейчас пальцы не тряслись. Сейчас он был взрослый волк на взрослой войне, и где-то в глубине этой мысли, если копнуть, сидела гордость — глупая, щенячья, за которую потом будет стыдно двести лет.

Над строем висел голос корабельного глашатая — ровный, казённый, заученный:

— …установлено бесспорно: Дом Потаповичей, ведая, что творит, отворил врагу проходы Рубежа. Кровь застав — на их руках. Кровь Мясорубки — на их руках. Ассамблея Домов единогласно постановила: Дом изменников подлежит искоренению. Стая исполняет волю Империи. Стая едина.

— Стая едина, — выдохнули восемь сотен глоток, и Мстислав выдохнул вместе со всеми.

Он верил. Почти.

«Почти» было маленькое, с занозу, и застряло оно ещё на заставе «Хватка», которую их полк занимал две недели назад. Застава сдалась без боя — медведи ушли к Берлоге, оставив пустые казармы и госпиталь. В госпитале лежали раненые волки. Чужие раненые, из передового охранения, побитые в первой стычке. Медведи их не добили. Перевязали, оставили воду, еду и записку на переборке, выведенную по трафарету: «Раненых не трогаем. Мы держим Рубеж, а не режем стаи».

Изменники так не пишут, думал тогда Мстислав. Изменники вообще не пишут. Изменники бегут.

Он никому этого не сказал. Стая едина; в синхроне занозу почуяли бы сразу, потому Мстислав научился держать её глубоко, ниже дыхания, там, куда походный транс не достаёт.

— Внимание по кораблю, — сменился голос. Теперь говорил боевой пост. — Цель вышла из тени Берлоги. Повторяю: цель вышла из тени.

По строю прокатился короткий волчий гул — не команда, инстинкт. На тактических экранах под потолком палубы разворачивалась картина, и Мстислав, задрав голову, увидел его.

«Хозяин» шёл в лоб блокаде.

Линкор Дома Потаповичей был стар — старше Стаи, старше, может быть, самой Ассамблеи. Он не был красив: тупоносая гора брони цвета старого чугуна, вся в наплывах ремонтных швов, в оспинах двухсотлетних попаданий. Родовые флагманы не бывают красивыми. Они бывают живыми. «Хозяин» шёл сквозь заградительный огонь трёх флотов, и огонь стекал с него, как дождь с валуна.

А за его широкой кормой, в мёртвой зоне, которую он собой закрывал, спешил конвой. Дюжина гражданских тихоходов — грузовики, пассажирские лоханки, один госпитальный борт с облупленным белым крестом. Они шли к пылевому рукаву, туда, где сканеры слепнут, и «Хозяин» прикрывал их корпусом, как медведица прикрывает выводок.

— Казну вывозят, — хохотнул кто-то в строю. — Награбленное.

— На госпитальном-то борту? — тихо спросил Мстислав раньше, чем успел прикусить язык.

Сотник Волчар повернул голову. Глаза у сотника были жёлтые, старые, спокойные.

— Гридень считает чужие борта, — сказал он негромко. — Гридень лучше бы считал свои гранаты.

Мстислав заткнулся. Заноза села глубже.

На экранах блокада сжималась. Два крейсера Стаи, «Лютый» и «Бирюк», зашли «Хозяину» в скулы, беря старика в клещи, — красиво зашли, по учебнику. И тогда Мстислав впервые в жизни увидел Хватку.

Пространство между крейсерами — сложилось. Не вспышка, не луч — просто там, где только что было сорок километров пустоты, стало десять, потом ноль, и «Лютый» с «Бирюком» сошлись бортами со скрежетом, который Мстислав не услышал, но почувствовал зубами. Два крейсера, восемь тысяч душ, слиплись, как игрушки в кулаке рассерженного ребёнка, и выпали из строя, волоча друг друга.

По палубе прокатился уже не гул — рык. Страх, разделённый на восемь сотен, перестаёт быть страхом, но Мстислав был в синхроне и знал теперь, как пахнет страх восьми сотен волков разом.

— Замок! — рявкнули динамики. — «Матёрый» идёт в замок! Абордажным партиям — готовность ноль! Стая!..

— …едина! — рёв, и рёв был правильный: злость съела страх. На то и стая.

«Матёрый» ударил щитами в щиты «Хозяина», и поля сцепились, гася друг друга, стягивая двух исполинов борт к борту древней, до конца никем не понятой тягой. Корабли целовались смертью. Прогремели швартовые гарпуны, взвыли резаки, и переборка перед строем расцвела оранжевым.

— За Империю. За Стаю, — сказал сотник Волчар буднично, как «доброе утро». — Пошли, дети.

И они пошли.

* * *

Внутри «Хозяина» было темно и тесно, и гравитация плясала — палубные пластины били то в подошвы, то в плечо, то исчезали вовсе. Медведи выключили своим гостям пол. Стая шла по коридорам перекатами, цепляясь когтями брони, восемь сотен тел с одним дыханием, — и навстречу им из темноты поднималась косолапая сталь.

Дружинников Дома Потаповичей Мстислав видел раньше только на учебных записях. Записи не передавали главного: размера. Не роста даже — присутствия. Дружинник в родовой броне занимал собой весь коридор, как занимает его закрытая дверь. Их было мало — на весь линкор, может, три сотни против восьми, — и они не отступали ни на шаг. Они стояли в проходах, в шлюзовых горловинах, на трапах, и каждого приходилось выламывать из его куска корабля, как пень из мёрзлой земли, теряя двоих, троих, пятерых.

И они пели.

Мстислав услышал это на четвёртой минуте боя и сначала решил, что бредит: по внутренней связи «Хозяина», по всем открытым каналам, сквозь треск помех и лай команд шёл низкий, мерный, многоголосый гул. Не марш. Не гимн. Так — Мстислав понял это животом, тем местом, которым щенок помнит волчицу, — так поют над люлькой. Медленно. Спокойно. Чтобы не страшно было засыпать.

Триста человек умирали, задерживая восемь сотен, и пели своему кораблю колыбельную.

На развилке у четвёртого шлюза их десятка потеряла троих — и там Мстислав увидел его. Дружинник был стар: сквозь треснувшее забрало виднелась борода, белая, как ходовые огни, и лицо, которому было под сотню. Родовая броня на нём сидела как кожа, а в руках был гербовый бердыш — не парадный, рабочий, с обмотанной проволокой рукоятью. Старик стоял в горловине один, уперев ноги в комингс, и не пускал. Просто — не пускал. В него стреляли, его жгли, на нём висли по трое, а он стоял, как стоит дверь, и методично, экономно, страшно работал бердышом, и пел вместе со всеми — Мстислав видел, как шевелятся седые усы.

Когда старик всё-таки упал — на восьмой минуте, забрав пятерых, — он упал не назад, а вперёд, поперёк горловины, и даже мёртвое его тело в косолапой стали пришлось вырезать из прохода резаками, потому что броня вцепилась в комингс мёртвой хваткой. Медвежьей хваткой. Взятое Домом не возвращается — даже если взято всего лишь три метра коридора.

«Так не умирают изменники», — сказала заноза голосом самого Мстислава. Он загнал её глубже, ниже дыхания, и пошёл дальше, потому что стая шла дальше.

— Не слушать! — гаркнул Волчар по связи десятки. — Уши в бой!

Легко сказать. Синхрон нёс не только чужую песню — синхрон нёс своё. Каждый раз, когда где-то в лабиринте коридоров гас волк, по общей связке била обратка: короткий белый ожог поперёк нервов, будто из тебя выдернули зуб, только зуб был живой и звался Жар из третьей десятки, звался Сивый, звался Малой, с которым Мстислав неделю назад доедал один котелок… Стая делила всё. И смерть тоже.

К мостику «Хозяина» их десятка вышла в числе первых — так легли коридоры. Бронированные створы стояли покорёженные, вскрытые изнутри: хозяева не заперлись. Хозяева ждали.

Мостик был огромный и старый, со следами двухсот лет чужих войн, и посреди него, спиной к тактическому столу, лицом к пролому, стоял человек, при виде которого стая — сбилась с шага.

Добрыня Потапович был сед. Это Мстислав разглядел сквозь открытое забрало — единственное, что было открыто во всей его глыбе родовой брони, чёрной, в потёках и шрамах, с медведем на звёздном поле поперёк груди. Последний глава Дома изменников стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел, как в его мостик втекает серая сталь, — так пастух смотрит на град: с усталым неудовольствием, без страха и без злости.

— Вожаки — вперёд, — прохрипела связь. — Взять живым по возможности. По возможности!..

Вожаки пошли. Два матёрых воеводы Стаи, лучшие клинки полка, в полном трансе, размазанные скоростью в серые росчерки, — Мстислав не успел даже толком увидеть, как они умерли. Пространство вокруг Добрыни коротко, почти лениво вздрогнуло, будто медведь повёл плечом, — и два росчерка стали двумя грудами металла у переборок. По синхрону хлестнуло так, что у Мстислава выключилось на миг левое поле зрения.

И тогда он, девятнадцатилетний дурак с застывшей кашей в кубрике, сделал то, что делают девятнадцатилетние дураки. Он прыгнул.

Он не долетел. Воздух взял его поперёк туловища — мягко, чудовищно, как берут щенка за шкирку, — и Мстислав повис в двух метрах над палубой, в невидимом кулаке, беспомощный, как в первый день жизни. Броня скрипела. Синхрон выл. А Добрыня Потапович повернул седую голову и посмотрел на него — на него одного.

— Щенок, — сказал последний глава Дома Потаповичей. Голос у него был под стать кораблю: старый, спокойный, весь в ремонтных швах. — Смелый. Стая ещё умеет рожать смелых. Жаль, разучилась думать.

Он повёл взглядом по мостику, по серым бронированным телам, по наведённым стволам, которые не стреляли — потому что первый же залп в этой Хватке стал бы залпом по своим.

— Вы забыли, на кого охотитесь, — сказал Добрыня всем. — Ничего. Вспомните.

Свободной рукой — если у Хватки бывают руки — он тронул пульт на тактическом столе. И заговорил уже не для мостика: связь «Хозяина» ударила в открытый эфир, на всех частотах, сквозь глушилки, сквозь помехи, в каждый шлем каждого волка и, наверное, в каждую рубку трёх флотов:

— Империи — от Дома Потаповичей. Последний раз. Мы не открывали Рубеж. Мы держали его семь поколений и держали бы дальше. Спросите тех, кто писал вам про измену, что́ они нашли в Глуши и почему боятся этого больше, чем тварей. Дети Дома ушли. Ищите, если совести хватит.

Пауза. Мстислав, вися в невидимом кулаке, видел его глаза — и глаза смотрели куда-то мимо, сквозь переборки, туда, где за пылевым рукавом таял конвой.

— А своим… — голос дрогнул на пол-октавы, впервые. — Своим: НЕ БУДИ, пока не готов. Повторяю. Не буди, пока не готов.

Кулак разжался — и швырнул. Мстислава пронесло через полмостика, через пролом, через кусок коридора и впечатало в развороченную шлюзовую нишу, где под потолком, мигая, горел зелёный транспарант эвакуации. Сквозь звон в голове он ещё услышал — по связи, по угасающему синхрону, ушами, всем сразу:

— Щенка выкиньте за борт живым. Пусть смотрит. Кто-то же должен.

Дальше он помнил урывками. Как чьи-то руки — не свои, серые ли, чёрные ли — впихнули его в спасательную капсулу. Как хлопнула катапульта. Как развернулась перед смотровой щелью чёрная, в алмазной крошке, пустота Рубежа, и в ней — сцепленные тела двух исполинов, «Матёрого» и «Хозяина», и рой абордажных ботов, и далёкие росчерки блокадных флотов.

А потом «Хозяин» вздохнул.

Иначе Мстислав не смог бы это назвать, ни тогда, ни через двести лет. Старый линкор вздохнул — и пространство вокруг него потянулось внутрь, спокойно и неотвратимо, как вода в воронку. Корма «Матёрого» успела оторваться, выдирая швартовые гарпуны с мясом. Абордажные партии — не успели. Шесть сотен волков, всё ещё бывших в чужих коридорах, шесть сотен живых ниток общего полотна — ушли в воронку вместе с «Хозяином», вместе с косолапой сталью, вместе с колыбельной, которая оборвалась на полутакте.

Там, где только что были два корабля и одна песня, осталась чёрная сфера идеально смятого металла размером с хутор. И тишина.

Тишина была страшнее всего. Синхрон, который всю жизнь Мстислава был тёплой водой по жилам, стал прорубью. Шесть сотен ожогов разом — а потом ничего. Стая выла — он слышал по общей связи, как выли на кораблях блокады взрослые, матёрые, седые волки, — и вой этот был меньше тишины, которая его вызвала.

В спасательной капсуле гридня Мстислава подобрали через четыре часа. Санитары носителя «Ярый» вытащили его, проверили зрачки, спросили имя и номер сотни. Он ответил. Голос сработал сам, отдельно от него, — ровно, по уставу, — и Мстислав с холодным удивлением понял, что так теперь будет всегда: снаружи устав, внутри прорубь, и между ними — он.

В лазарете было тихо и людно. На соседней койке лежал пилот с «Лютого» — из тех, кого срезали с борта «Бирюка» вместе с куском обшивки, — и, не открывая глаз, раз за разом спрашивал в потолок: «Куда они делись? Они же были. Куда они все делись?» Ему не отвечали. В синхроне на этот вопрос не было ответа, а вне синхрона никто из стаи никогда не жил.

Ещё через два часа, отлежав положенное, Мстислав стоял в строю на десантной палубе «Ярого» и слушал корабельного глашатая. Голос был ровный, казённый, заученный:

— …сегодня, в двадцать третий день месяца, силами объединённого флота Ассамблеи мятеж Дома Потаповичей подавлен окончательно. Флагман изменников уничтожен при попытке прорыва. Конвой с награбленной казной Рубежа перехвачен и досмотрен. Дом искоренён. Империя помнит своих героев. Стая едина.

— Стая едина, — выдохнул строй.

Конвой не был перехвачен. Мстислав знал это твёрдо, как знал теперь цвет смятого металла: он видел с орбиты, своими глазами, как последний тихоход с облупленным белым крестом растворился в пылевом рукаве за минуту до того, как «Хозяин» вздохнул. Ложь была готова раньше, чем остыла броня. Значит, её писали заранее. Значит, её писали — до боя, до «измены», до всего.

Он открыл рот.

Тяжёлая ладонь легла ему на наплечник. Сотник Волчар стоял рядом — постаревший за один бой на десять лет, с мёртвой десяткой за плечами, — и жёлтые глаза его были очень спокойные и очень усталые.

— Стая едина, гридень Волков, — тихо сказал сотник. — Едина. Ты понял меня.

Мстислав Волков закрыл рот.

Вечером того же дня он сидел один в чужом кубрике чужого корабля и держал в руках котелок. Каша нашлась: «Матёрый», потерявший корму, дотянул до дока своим ходом, и вещи уцелевших перегрузили на «Ярый» — стая не бросает даже котелков. Масло застыло жёлтой коркой, перловка взялась комом, всё вышло ровно так, как он и думал за двадцать минут до конца Дома Потаповичей — целую жизнь назад.

Он так и не доел её. Сидел, держал остывший котелок на коленях и слушал тишину там, где всю его жизнь была стая, и в тишине этой, на самом дне, ниже дыхания, голос старого медведя повторял: не буди, пока не готов. Не буди. Не буди.

Приказ Добрыни Потаповича гридень Мстислав Волков выполнил весь, до последнего слова: его выкинули за борт живым, и он смотрел, и он молчал.

Молчать он будет двести лет.

Глава 1. Разбуженный

Меня разбудил холод.

Не будильник, не тревога, не голос диспетчера — холод. Он сидел внутри костей, как будто кто-то заботливо набил мой скелет снегом, и это было первое, что я узнал о своём новом положении: снаружи минусов нет. Минуса были во мне.

Я попробовал открыть глаза. Не вышло — ресницы смёрзлись, и пришлось отдирать веки усилием, о котором противно вспоминать. Потом попробовал вдохнуть. Вот этого делать не стоило: воздух вошёл в лёгкие, как горячий песок, и я минуты две лежал и хрипел, давясь собственным кашлем, пока где-то под затылком тонко пищал зуммер и что-то тёплое толчками уходило из вены.

Криокапсула выталкивала меня наружу. Медленно, по протоколу: подогрев, растворы, вентиляция лёгких. Я знал этот протокол — сам помогал медикам монтировать эту дуру и сам расписывался в журнале за герметичность. В инструкции к ней было девяносто страниц. Хорошая инструкция, подробная. Ни на одной из девяноста страниц не было ни слова о том, что делать, если ты проснулся в темноте, в тишине, и единственный источник света — аварийный красный огонёк в углу, который горит так тускло, будто ему тоже нечем дышать.

Крышка отошла наполовину и заклинила. Дальше я выбирался сам.

Это заняло много времени. Не знаю сколько — счёт минут вернулся ко мне позже, вместе с прочей роскошью, — но достаточно, чтобы я успел трижды отдохнуть, вися животом на бортике капсулы, как бельё на верёвке. Тело слушалось плохо. Странно слушалось, если честно: после долгого крио оно вообще не должно слушаться, мышцы за такой срок превращаются в кисель — а мои держали. Ныли, тряслись, горели, но держали. Как будто, пока я спал, кто-то провёл им капитальный ремонт, не спросив заказчика.

Зато о другом подумал сразу, ещё вися на бортике. На левом предплечье у меня двенадцать лет жил шрам — памятка от сорвавшейся балки, кривой, белый, длиной в ладонь. Я нащупал предплечье большим пальцем, потом поднёс руку к красному огоньку и посмотрел.

Шрама не было. Кожа как у младенца.

Я записал это в голове первым пунктом в список вещей, о которых подумаю позже, когда будет свет, тепло и хоть какая-то ясность. Список обещал стать длинным.

Потому что дальше я думал о другом: почему пол под ногами — тёплый.

Пол на «Заре» не бывает тёплым. Палубный сэндвич, три слоя, между ними магистрали — я эти палубы монтировал два года и на ощупь знал их лучше, чем собственную кухню. Металл, краска, холод. А это, подо мной, было тёплое и чуть-чуть — самую малость, на грани чувствительности — подавалось под весом. Как дерево. Как земля.

Я присел, держась за капсулу, и потрогал ладонью.

Под пальцами было волокно. Плотное, слоистое, тёплое волокно, уходящее жилами куда-то во тьму, и когда я надавил сильнее, где-то глубоко под ним что-то неторопливо, спокойно толкнулось в ответ.

Я убрал руку и некоторое время дышал по счёту. Вдох на четыре, выдох на восемь. Старый монтажный фокус: когда наверху нештатка и хочется орать, дыши по счёту, ор оставь на потом, для отчёта.

— Так, — сказал я вслух. Голос вышел ржавый, чужой. — Так. Ладно.

Красный огонёк в углу мигнул. Мне очень хотелось думать, что это совпадение.

* * *

Земля замолчала за шесть часов.

Я помню эти шесть часов лучше, чем всё, что было до них, и это нечестно по отношению к тридцати годам нормальной жизни. Сначала посыпались новостные каналы — один за другим, как лампочки в старом подъезде. Потом штатная связь ЦУПа сменилась резервной, резервная — армейской, армейская — тишиной. В тишине мы ещё часа два ловили любительские передатчики: кто-то в горах, кто-то на атолле, кто-то на яхте посреди океана орал в эфир «есть кто живой», и мы были живые, но ответить нам было нечем — станционный передатчик не добивал.

А потом пришла волна.

Когда внизу всё летит к чертям, наверху это выглядит как салют. Спутники сыпались каскадом, цепляя друг друга, размалывая орбиты в стеклянную крошку, и крошка эта шла по нашей высоте зарядами картечи. «Заря» была большая, недостроенная и неповоротливая. Нас посекло за первые же сутки — вскрыло два кольца из пяти, разнесло энергосекцию, посадило главный радиатор.

Эвакуация — это громкое слово. У нас был один челнок на сто восемьдесят человек персонала, и мест в нём было сорок два.

Я не герой. Хочу, чтобы это было сказано прямо, для протокола: я не герой, я просто хорошо считаю. Я был холостой мужик тридцати лет, монтажник, здоровый, как этот самый шпангоут. В челноке сидела стажёрка Аня из смены жизнеобеспечения, у которой внизу, на молчащей Земле, оставалась дочь, — и ещё сорок один человек с похожей арифметикой. Кому-то надо было остаться готовить станцию к консервации. Я соврал, что остаюсь по приказу. Приказа не было. Приказывать к тому времени было уже некому.

Челнок ушёл вниз, в мутное, исполосованное пожарами блюдо планеты, и что с ним стало — я не знаю до сих пор.

Нас осталось шестеро. Через месяц — трое: разгерметизация не спрашивает фамилий. Остались я, док Верейский и связист Гриша — и через три месяца, когда еда кончилась, а Земля так и молчала, мы бросили жребий на две работающие криокапсулы экспериментального медблока. Две капсулы на троих. Простая арифметика, честный жребий — три обрезка кабеля в кулаке дока.

Я вытянул длинный. Док вытянул длинный. Связист Гриша вытянул короткий, посмотрел на него, хмыкнул, пожал нам руки и сказал: «Спасение придёт. Русские своих не бросают, начальник. Ложись давай, чего смотришь. Я тут пока эфир покараулю».

Он ошибся в первом. Про второе — посмотрим.

* * *

— Объект: жив, — сказала темнота.

Я вздрогнул так, что чуть не сел обратно в капсулу. Голос шёл отовсюду и ниоткуда — ровный, бесполый, без эха, словно говорили не в отсеке, а прямо у меня в черепной коробке, на ухо изнутри.

— Классификация: оператор-кандидат. Ожидайте.

— Кто здесь?! — каркнул я.

Тишина. Я проорал в темноту ещё десяток вопросов разной степени связности — кто ты, где экипаж, какой год, почему пол дышит, — и темнота не ответила ни на один. Она молчала так качественно, так по-канцелярски, что становилось ясно: не «не слышит». Слышит. Просто мои вопросы стоят в очереди, и очередь эта — не моя.

Зато на тридцатой минуте темнота заговорила сама:

— Ресурс атмосферы отсека: девять часов. Причина: отказ клапанной группы регенерации, отсек семь. Задача оператора-кандидата: восстановить работоспособность клапанной группы. Вознаграждение: освещение. Тепло. Атмосфера.

Я стоял, держась за капсулу, и переваривал. По всему выходило, что меня, только что воскресшего, ещё не научившегося заново ходить, посылают чинить регенерацию воздуха. В темноте. В отсек, до которого два коридора и один переходник. За это мне заплатят — воздухом, которым я и так дышу.

— А если я откажусь? — спросил я.

— Пересчёт, — отозвался голос без паузы. — Ресурс атмосферы отсека: девять часов.

— Это тот же ответ.

— Это тот же ресурс.

Не поспоришь. Логика у собеседника была бетонная, как фундамент: делай или задыхайся, третий вариант в прошивке не предусмотрен. Я оторвался от капсулы, сделал первый самостоятельный шаг за неизвестно сколько лет — и пошёл. Что мне ещё оставалось? Ор — потом. Для отчёта.

Дорогу в седьмой я нашёл бы с завязанными глазами, что было кстати, потому что глаза мне и не пригодились. Шёл на ощупь, по памяти и по стеночке. Стеночка, к слову, была разная: местами — родной холодный металл, обшивка как обшивка, а местами ладонь ложилась на тёплое волокно, и тогда я старался перебирать руками быстрее. Не из брезгливости даже. Просто когда гладишь стену, а она в ответ едва заметно меняет ритм — к этому надо привыкнуть. Желательно не сразу. Желательно частями и в хорошо освещённом помещении.

— Ты спасатель? — спросил я на ходу. Молчать было хуже.

— Нет.

— Искусственный интеллект станции?

— Нет.

— Военные? Автоматика? Чей-то зонд?

Пауза. Первая пауза за весь разговор — и я почему-то запомнил её отчётливее всех слов.

— Уточнение недоступно оператору-кандидату.

— А что мне доступно?

— Клапанная группа. Отсек семь. Восемь часов двадцать одна минута.

— Понял, не дурак. Слушай, а звать-то тебя как? Ты же не хочешь, чтобы я тебя окликал «эй, потолок».

Пауза. Вторая за разговор. Я начинал коллекционировать его паузы: слова у него были все одинаковые, казённые, а вот паузы — живые.

— Идентификатор недоступен оператору-кандидату.

— Ясно, — сказал я. — Будешь диспетчером. У нас на монтаже диспетчер тоже никогда не представлялся, зато всегда знал, сколько тебе осталось до конца смены.

— Некорректная классификация, — сказал голос. И, помолчав: — Допустимая.

По дороге к переходнику я прошёл мимо смотровой щели — узкой, в ладонь, амбразуры технического яруса. За ней было черно, и в черноте что-то слабо светилось. Звёзды, наверное. Я не посмотрел. Честно, сознательно не посмотрел, даже шаг ускорил: я ещё не знал, сколько проспал, но уже подозревал, что созвездий, которые я учил в детстве с отцом на рыбалке, за этой щелью может не оказаться. Всему своё время. Сначала воздух — потом небо.

Клапанную группу я нашёл по звуку — она сипела, как пробитый гидравлический шланг. Аварийный фонарь над ней, о чудо, жил: в его больном жёлтом свете я увидел узел регенерации — наш, родной, штатный узел «Зари», который я сам когда-то принимал по монтажной ведомости. Только теперь он рос из стены тёплого волокна, как гриб из пня. Чужая ткань оплетала корпус, входила в разъёмы, срасталась с магистралями — аккуратно, я бы даже сказал грамотно: ни один силовой кабель не пережат, ни один штуцер не сорван.

А сам клапан был мёртв. Обыкновенно, по-человечески мёртв: усталостная трещина по седлу, двести лет циклической нагрузки — и привет.

— Ремкомплект есть? — спросил я, закатывая рукава того, что осталось от комбинезона.

— Ниша три-двенадцать. Доставлено.

В нише лежал ремкомплект. Штатный, заводской, в родной упаковке — только упаковка была заново запаяна чем-то, что не являлось заводским полиэтиленом. Я решил пока не думать и об этом тоже. Список вещей, о которых я решил пока не думать, к тому моменту уже просился в отдельный журнал.

Руки помнили. Вот что удивительно: голова плыла, ноги дрожали, календарь отсутствовал как класс — а руки помнили всё. Съём крышки, стопорные кольца, седло, притирка, момент затяжки «до характерного щелчка, потом четверть оборота»… Я работал в жёлтом больном свете, в тишине, нарушаемой только сипением умирающего клапана, и впервые с пробуждения мне было почти хорошо. Работает человек — значит, живёт. Не мной придумано, не мне отменять.

— Вопрос, — сказал голос, когда я ставил крышку на место.

Я чуть не уронил ключ. За три часа он ни разу не начинал разговор первым.

— Ну?

— Наблюдение: эффективность оператора-кандидата возросла на восемнадцать процентов после начала ручного труда. Причина?

Я посмотрел в темноту над фонарём. Темнота ждала. Ей было — интересно? Нет, вряд ли. Ей было статистически любопытно.

— Причина в том, что я монтажник, — сказал я. — Работает — не трогай, сломалось — почини, и станет ясно, зачем жить дальше. Записывай, пригодится.

— Зафиксировано, — совершенно серьёзно ответила темнота.

Я дотянул последний болт. Клапан вздохнул, чихнул конденсатом и заработал — ровно, чисто, как в день приёмки. Где-то за переборками, нарастая, загудели вентиляторы, и воздух шевельнулся, пошёл, потёк мне в лицо — живой, свежий, с металлическим привкусом станционной регенерации, самый вкусный воздух из всех, что я дышал.

А потом дали свет.

* * *

Свет включался секциями, отсек за отсеком, коридор за коридором — я слышал, как по всей станции щёлкают древние реле, и стоял посреди седьмого, задрав голову, и смотрел.

Лучше бы не смотрел, честно говоря.

При свете стало видно всё. Отсек был мой — и не мой. Родные конструкции: вон шпангоут номер двенадцать, я его сам варил, у меня на нём до сих пор клеймо смены стоит. А из шпангоута номер двенадцать росло дерево. Не в переносном смысле: тёмный волокнистый ствол в руку толщиной выходил из технологического отверстия, разбегался по потолку кроной жил и уходил в вентиляционную решётку, как к себе домой. И так — везде. Половина станции была станция. Вторая половина была… сад. Лес. Организм. Чужая тёплая ткань прорастала мою «Зарю» насквозь, сращивалась с ней, питала её и питалась ей, и всё это работало — вентиляторы гудели, магистрали держали давление, реле щёлкали — работало лучше, чем при штатном экипаже.

Я стоял посреди этого очень долго. По ощущениям — год.

Потом во мне включился монтажник — он всегда включается, когда человеку становится слишком страшно, — и я пошёл смотреть швы. Швы это главное; хочешь понять, кто строил, — смотри, как варено. Так вот: там, где чужая ткань срасталась с нашим металлом, шва не было вообще. Не «аккуратный шов», не «микросварка» — его не было. Волокно переходило в сталь плавно, за сантиметр, как рассвет переходит в утро, и на этом сантиметре материал был одновременно и тем и другим. Я щёлкнул по переходу ногтем. Звук был здоровый, монолитный. Наша приёмочная комиссия рыдала бы от счастья, а потом — от ужаса, и я её понимаю: техника, которая так умеет, в наших ведомостях не значилась. Ни в наших, ни, подозреваю, в чьих-либо ещё.

Дальше — больше. Заплата на пробоине четвёртого кольца была выложена, если приглядеться, из спрессованного мусора: обломки спутников, чьи-то солнечные панели, кусок обтекателя с полустёртой маркировкой не по-русски и не по-английски. Всё это было переварено, переплавлено и уложено в корпус с плотностью, которой позавидовал бы прокатный стан. Кто-то очень долго, очень терпеливо собирал мою станцию по крохам из помойки на орбите. Двести раз я задал бы вопрос «зачем» — но у меня был вопрос главнее.

— Где экипаж? — спросил я наконец. Тихо. Уже понимая.

— Биологических объектов класса «человек» на станции: один, — ровно сказал голос. — Вы.

— Земля. Сигналы с Земли.

— Сигналы источника «Земля»: не регистрируются.

— Как давно не регистрируются?

Пауза.

— Уточняю, — сказал голос.

Я кивнул и пошёл обратно в медблок — ноги сами понесли. Потому что в медблоке, рядом с моей капсулой, стояла вторая. Я вспомнил о ней только сейчас и до самого порога успел выстроить в голове целую спасательную операцию: подогрев, растворы, вентиляция лёгких, я же помню протокол, я помогу…

Вторая капсула была тёмная. Колпак — в мелкой седой сетке трещин, изнутри затянут инеем, и сквозь иней ничего не разглядеть, и слава богу. На торце ещё читалась потёртая маркировка: «МК-02. Верейский П. А.».

— Объект в капсуле два, — сказал я. — Можно?..

— Объект не подлежал восстановлению, — ответил голос ровно. — Отказ контура хладагента. Расчётное время отказа — задолго до моего прибытия. Сожаление: не зафиксировано протоколом, но считаю уместным.

— Что?

— Считаю уместным, — повторил голос. — Сожаление.

Я постоял у тёмной капсулы. Док Верейский вытянул тогда длинный обрезок кабеля, и это ничего не изменило, а Гриша вытянул короткий — и это тоже ничего не изменило. Вся наша честная арифметика не стоила одного изношенного штуцера в контуре хладагента. Я положил ладонь на холодный колпак, подержал и убрал.

— Похороним потом, — сказал я. — По-человечески. Внесите в план, диспетчер.

— Зафиксировано, — сказал голос. — Пункт плана: один. Приоритет: по назначению оператора.

— И второй пункт, — сказал я, не отходя от капсулы. — Сколько я спал? Простой вопрос. Число. Сколько?

Руки у меня, между прочим, не дрожали. Я держал их вдоль швов, как на построении, и смотрел на тёмный колпак с инеем, в котором смутно отражался жёлто-белый свет из коридора.

Пауза была длинная. Очень длинная — и я вдруг совершенно отчётливо понял, что собеседник мой не считает. Считать ему нечего, ответ у него готов давно. Собеседник — формулирует. Подбирает, как сказать число человеку, который стоит над гробом товарища и держит руки вдоль швов.

— С возвращением, объект Михаил, — сказал голос. — Вероятность выживания в текущей конфигурации: девять процентов.

Я выдохнул. Вдох на четыре, выдох на восемь.

— Девять, — сказал я. — Ладно. Работаем.

Глава 2. Семьсот лет тишины

Обзорный купол «Зари» строили с размахом — двенадцать метров бронированного стекла, гордость проекта, «окно человечества в большой космос», как писали в буклетах. Мы, монтажники, звали его аквариумом и лазили туда курить, хотя курить на станции было нельзя, а в аквариуме — нельзя в квадрате.

Дорога к аквариуму шла через жилую палубу первого кольца, и на жилой палубе я сделал крюк. Не удержался. Каюта 1-14, четвёртая дверь по правому борту, — моя. Наша: я делил её со сварщиком Тимохой, пока Тимоха не улетел вниз тем самым челноком.

Дверь поддалась со скрипом, которого у дверей на станциях не бывает. Внутри всё было… на месте. Вот что страшно: на месте. Койка, рундук, Тимохина гантеля, приваренная им к полу «чтоб не летала» — его юмор был тяжёлый, как он сам. Мой термос. Мой планшет — мёртвый, конечно. И на переборке, под пожелтевшим скотчем, — распечатка: наша монтажная смена в полном составе на фоне недособранного четвёртого кольца, двадцать два лба в оранжевых скафандрах, у половины забрала подняты, все ржут. Подпись маркером: «Сдали кольцо! Аванс пропьём на Земле».

Я отклеил распечатку — скотч рассыпался в пыль под пальцами, — свернул аккуратно и забрал с собой. Больше не взял ничего.

Теперь я стоял под куполом, вытирал с него ладонью пыль веков — пыль, за которую любой музей на Земле продал бы душу, — и смотрел на небо.

Неба я не знал.

Понимаете, в чём штука. Я не астроном. Я обычный технарь, для которого небо — это в лучшем случае прогноз погоды. Но отец таскал меня в детстве на рыбалку, на озёра, где темень такая, что Млечный Путь виден как дорога, и там я выучил свой десяток созвездий: Ковш, Кассиопея-«дабл-ю», Орион с поясом, Лебедь крестом над головой. Десяток созвездий — это немного. Но это было моё небо, и оно было со мной всю жизнь: над стройкой, над космодромом, над станцией.

Здесь не было ни одного. Я честно искал. Я стоял под куполом, наверное, час, крутил головой, как турист, и раз за разом собирал из чужих звёзд знакомые фигуры — вот же Ковш, вот почти Орион, — и раз за разом они рассыпались, стоило моргнуть. Звёзд было много, невозможно много, они висели густо и ярко, как никогда не висят над Землёй. Все — чужие.

— Диспетчер, — сказал я. — Где Солнце?

— Уточните запрос. В поле зрения четыре тысячи двести объектов класса «звезда».

— Моё Солнце. Точка старта. Где?

Пауза.

— Данные о точке старта повреждены, — сказал голос. — Сегмент памяти заблокирован. Восстановление: невозможно в текущей конфигурации.

— То есть ты не знаешь, где Земля.

— То есть я не могу знать, где Земля, — поправил голос, и мне почудилось, что поправка эта далась ему не даром. — Это разные категории отказа.

Я ещё постоял под стеклом. Чужое небо надо мной висело спокойно и вечно, и ему было глубоко всё равно, какие фигуры я не могу из него собрать.

— Ладно, — сказал я. — Теперь число. Ты обещал уточнить.

— Уточнил, — сказал голос. И замолчал.

— Диспетчер.

— Рекомендация: сядьте.

— Я постою.

— Зафиксировано, — сказал голос. — Время с момента вашей консервации: семьсот два года. Погрешность: плюс-минус четыре года. Причина погрешности: деградация хронометров станции в период до моего прибытия.

Вдох на четыре. Выдох на восемь.

Семьсот. Два. Года.

Я ждал сотню. Я готовил себя к сотне — к мысли, что все, кого я знал, умерли, что внизу другие города и другие флаги. К сотне я был почти готов. А семьсот — это было не число, а звук. За семьсот лет до моего рождения по Руси ездили на телегах и писали на бересте. Вот сколько это — семьсот. Целая цивилизация туда, целая обратно.

— Рассказывай, — сказал я. Голос у меня был ровный. Горжусь этим до сих пор. — С начала и по порядку. Что ты такое, откуда взялся и что тут было эти семьсот лет.

— Доступ к части ответа ограничен, — сказал голос. — Рассказываю доступное.

И он рассказал.

Первые сто лет станция была мёртвой. Совсем: без энергии, без вращения, дырявая, промороженная до звона. Её потихоньку уводило с орбиты — туда, куда стаскивает всякий брошенный хлам, — и она дрейфовала, набитая замёрзшим воздухом и двумя криокапсулами, у которых оставался лишь аварийный радиоизотопный подогрев. Его хватило бы ещё лет на двадцать. Не больше.

На сто третьем году в четвёртое кольцо вошёл объект.

— Астероид, — сказал я.

— Транспорт, — сказал голос. — Классификация условная. Я прибыл на нём.

— Прибыл откуда?

Пауза.

— Сегмент заблокирован.

— Удобно у тебя сегменты блокируются, — сказал я. — Ровно там, где интересно.

— Согласен, — неожиданно ответил голос. — Неудобства: зафиксированы. Продолжаю.

Столкновение повредило и станцию, и его самого — сильно, много хуже расчётного. Дальше начался ремонт, и когда он говорил «ремонт», он имел в виду не месяцы. Десятилетия он латал сам себя из обломков собственного транспорта. Потом — станцию, потому что станция оказалась пригодным каркасом: герметизировал отсек за отсеком, переваривал орбитальный мусор, которого вокруг мёртвой Земли крутилось на целую индустрию, тянул жилы своей ткани по моим коридорам. Восстановил реакторный. Запустил тягу — слабенькую, экономную — и повёл станцию прочь, курсом, который назвал «оптимальным», а расшифровывать не стал: сегмент, надо полагать, заблокирован.

Шёл он этим курсом пятьсот с лишним лет.

Капсулы он нашёл на семьдесят девятом году своего хозяйствования, когда добрался до медблока. Одна была мертва — давно, ещё до него. Вторая жила. Он изучил её, понял принцип, заменил умирающий подогрев на собственное питание — и оставил спать. На пятьсот лет. Потому что — и вот тут я попросил повторить дважды — потому что «конфигурация не предполагала необходимости в операторе».

— А потом предположила?

— Потом изменились обстоятельства, — сказал голос. — Сегмент…

— …заблокирован, — сказали мы хором.

Помолчали. Если у нас с ним и было что-то общее на тот момент, то вот это: большие серые области, о которых лучше не думать до завтрака.

— Последний вопрос на сегодня, — сказал я. — Земля молчит семьсот лет. Люди… — я поймал себя на том, что не могу построить фразу, и построил её в лоб: — Люди вообще остались? Где-нибудь?

— Да, — сказал голос сразу, без паузы, и у меня внутри что-то разжалось — рывком, до боли. — Человечество активно. Численность: оценочно триллионы. Область расселения: значительная часть спирального рукава.

— Триллионы, — повторил я. — Так это же… Связь! Диспетчер, у тебя же есть приёмник, раз ты их передачи ловишь. Значит, есть и передатчик. Мы можем выйти на связь, сказать: тут человек, живой, заберите…

— Можем, — сказал голос. — Не рекомендуется.

— Почему это?

— По совокупности данных из перехваченных передач. Полный брифинг: после восстановления показателей. Краткая формула: в текущей политической структуре человек без установленного происхождения не имеет статуса «человек».

— А какой имеет?

— Статус «имущество», — сказал голос. — Либо «мишень». В зависимости от того, кто примет сигнал первым.

Я открыл рот. Закрыл. Триллионы живых людей висели где-то там, за чужими созвездиями, — и выходило, что махать им руками мне пока не стоит.

— Весёлое у вас тут будущее, — сказал я.

— Уточнение: у нас, — сказал голос. — Вы в нём живёте.

— За период вашей консервации, — продолжал голос ровно, — человечество осуществило экспансию, сформировало устойчивую политическую структуру имперского типа и утратило достоверную память о точке происхождения. Планета Земля имеет в перехваченных передачах статус: миф. Синонимы: Прародина, Колыбель. Поиски запрещены действующей доктриной.

— Запрещены? Кем?

— Империей.

— Какой ещё, к чертям, Империей?

— Рекомендация, — сказал голос, — отложить брифинг до восстановления ваших физиологических показателей. Текущий уровень кортизола…

— Диспетчер.

— …превышает, — договорил он упрямо, — допустимый. Один факт я, тем не менее, сообщу, поскольку он касается вас напрямую. При анализе вашего генома выявлена корреляция девяносто восемь и шесть процента с наследственной линией, поименованной в имперских реестрах как «Потаповичи». Значение факта: уточняется.

— Потапович, — сказал я. — Ну да. Я Потапов, дед был Потапов, прадед. Пол-Урала Потаповых. И что?

— Уточняется, — повторил голос. И по тому, как он это сказал, я впервые заподозрил, что слово «уточняется» у него означает не «не знаю», а «знаю, но ты сядь сначала».

* * *

Сорвало меня не на куполе и не на брифинге. Сорвало на клапане.

Я сам напросился: спросил, что ещё в станции дышит на ладан, получил список из двухсот сорока позиций и взял верхнюю — регенерация второго жилого, узел-близнец вчерашнего. Руки требовали дела. Голове было нужно, чтобы руки требовали дела, — старый фокус, он работает, честное слово, работает почти всегда.

Клапан был такой же, как вчерашний. Седло, кольца, притирка. Я снял крышку, выставил свет, разложил ремкомплект по порядку, как учили, — и на слове «притирка» вдруг понял, что не вижу пасту. Не потому что её нет. Потому что в глазах стояла вода.

Семьсот два года. Плюс-минус четыре.

Аня из смены жизнеобеспечения, которой я соврал про приказ. Гриша, который остался караулить эфир и ошибся про спасение. Док Верейский в капсуле номер два, вытянувший длинный обрезок. Отец с его озёрами. Мать. Двор. Город. Язык, на котором я думаю, — семьсот лет, на нём, может, никто уже не… Всё, что я умел любить, превратилось не в прах даже — в миф. В синоним. Поиски запрещены действующей доктриной.

Я работал. Притирал седло — руки делали сами, по памяти, — и ревел в маску, как пацан, в голос, потому что сдерживаться не было больше ни сил, ни смысла, ни свидетелей. Регламент у меня такой: десять минут. Десять минут можно. Потом умойся и работай дальше.

— Диспетчер, — выговорил я на восьмой минуте. — Ты это… не наблюдай.

— В данном отсеке отсутствуют мои сенсоры, — ровно сказал голос.

— Врёшь ведь.

Пауза.

— Да, — сказал голос.

И — вот честное слово, не знаю, как у него это вышло, у машины с казённым словарём, — но больше он не сказал ничего. Ни рекомендации, ни уточнения, ни кортизола. Молчал рядом все положенные десять минут, как молчит у верстака старый напарник, который всё видит и не лезет.

Клапан я собрал. Работает до сих пор.

* * *

Утро я себе назначил сам.

— Так, диспетчер. Вводим корабельные сутки: двадцать четыре часа, подъём в шесть, отбой в двадцать два. Освещение — по циклу, ночью — дежурное. Возражения?

— Нерационально. Ваш текущий циркадный ритм смещён…

— Возражения не принимаются. Человеку нужно утро. Это, если хочешь, из моих заблокированных сегментов.

— Зафиксировано, — сказал голос, и мне послышалась в этом слове усмешка. Послышалась, конечно. Откуда бы.

Первым делом нового утра мы похоронили дока.

Я думал об этом полночи и решил так: земли нет, значит, будет звезда. Мы погрузили капсулу номер два на грузовую тележку, довезли до шлюза четвёртого кольца, и я сказал слова — короткие, потому что длинных не знал: что док Верейский был хороший мужик и садился играть в шахматы с любым, кто соглашался, и что жребий он тянул честно, и что вины его ни в чём нет. Потом шлюз выдохнул, и капсула ушла — медленно, по расчётной дуге, которую диспетчер вычислил за полсекунды: через шестьдесят лет она войдёт в местное солнце.

— Шестьдесят лет, — сказал я. — Долго.

— По меркам последних семисот — мгновение, — сказал голос, и я не нашёлся, что возразить.

Вечером того же дня — по новому, законному, мной лично утверждённому корабельному вечеру — я разыскал в кают-компании шахматы. Магнитные, потёртые, с ладьёй, заменённой гайкой на тридцать два: док с этой гайкой обыграл половину станции. Я расставил доску, развернул её половиной к ближайшему сенсору и сказал:

— В память о доке Верейском. Он садился играть с любым, кто соглашался. Ты — любой. Играешь?

— Правила в базе имеются, — осторожно сказал голос. — Опыт: отсутствует.

Опыт у него отсутствовал ровно четыре хода. К десятому я понял, что происходит избиение, к пятнадцатому — сдался. Мы расставили заново. На этот раз избиение продлилось до двадцать второго хода, после чего голос вдруг сделал ход конём куда-то в угол, в никуда, и через пять минут я поставил ему мат.

Я долго смотрел на доску. Потом на сенсор.

— Ты поддался.

— Да.

— Мы договаривались не врать.

— Договор касается вашей жизни, — невозмутимо сказал голос. — Шахматы не жизнь. Шахматы — игра. Уточнение из вашей же базы: «игра — деятельность, направленная не на результат, а на процесс». Процесс требовал вашей победы. Док Верейский одобрил бы.

Я хотел возразить и не стал. Во-первых, крыть было нечем. Во-вторых — док и правда бы одобрил.

Наутро я взял маркер — нашёлся в ремкомплекте, самый обычный чёрный маркер, переживший семь веков в заводской упаковке, — и на переборке кают-компании, на самом видном месте, написал столбиком:

1. Жить.

2. Воздух, вода, еда — разобраться.

3. Понять, что такое диспетчер.

4. Понять, что снаружи (Империя?!).

5. Земля — потом. Но обязательно.

Постоял, посмотрел. Добавил шестым пунктом: «Кашу больше не варить» — утренний эксперимент с синтезатором заслуживал отдельного некролога, и о нём я, пожалуй, умолчу.

Рядом со списком я прилепил распечатку из каюты 1-14 — двадцать два лба в оранжевом на фоне четвёртого кольца. Свежим скотчем, из ремкомплекта: пусть висят. Кают-компания сразу стала на градус теплее, хотя термодатчики этого, конечно, не подтвердили бы.

К пункту два мы приступили не отходя от переборки. Ревизия вышла короткая. Вода — есть: контур регенерации диспетчер держал в порядке все семьсот лет, по привычке. Воздух — есть, теперь с запасом. Еда… С едой было интереснее. Штатные запасы «Зари» истлели ещё в первом веке; синтезатор жил, но картриджи к нему диспетчер наращивал из того, что было, а было у него — как бы это сказать — не кулинарное сырьё.

— Шесть суток, — подытожил голос. — При вашей текущей норме потребления. Далее потребуется внешний ресурс.

— Внешний — это какой? Вокруг вакуум на полгода лёта, ты сам сказал.

— Уточнение готовится, — сказал голос, и мне очень не понравилась интонация, с которой готовилось это уточнение.

— Список зафиксирован, — сказал голос у меня над ухом. — Замечание к пункту три. Категория «что» некорректна. Корректная категория: «кто».

Я обернулся к ближайшему сенсору — я уже научился их находить, чёрные глянцевые бусины в узлах волокна.

— О как. И кто же ты?

— Уточняется, — сказал голос. — Но категория — «кто». На этом настаиваю.

— Настаивает он… Ладно, «кто». Тогда правило номер один, раз уж мы съезжаемся: о том, что касается моей жизни — не врать. Про сегменты свои молчи сколько влезет, это я понять могу, у самого допуски были. Но не врать. Идёт?

Пауза. Длинная, обстоятельная — из тех его пауз, в которых, как я потом узнал, ворочались целые горы протоколов.

— Принято, — сказал голос. — Симметричное требование: оператор не лжёт мне о своём состоянии. Ваши «нормально всё» вчера имели точность ноль из четырёх.

— …Идёт, — сказал я, поперхнувшись. — Справедливо.

— Тогда к пункту два, — голос ожил, посветлел, если так можно про голос. — Демонстрирую схему станции. Текущий статус.

На уцелевшем экране кают-компании развернулась «Заря» — вся, в разрезе, кольцо за кольцом. Я присвистнул. Зелёного на схеме было мало: три жилых отсека, реакторный, медблок, пара коридоров — жалкий островок посреди огромной туши. Остальное тонуло в сером — «вакуум, не восстановлено» — и в красном. Красного было много. Больше сорока зон, целые сектора, отмеченные ровной казённой штриховкой: «доступ оператора ограничен».

Я долго смотрел на схему. Потом спросил — спокойно, по-деловому, как про смету:

— Диспетчер. А что у тебя в красных зонах?

— Я, — сказал голос. — Везде — я.

Глава 3. Оператор

На третьи сутки новой жизни я объявил забастовку.

Не с утра — с утра я честно закрыл ещё две позиции из списка двухсот сорока: подварил кронштейн теплообменника и заменил пробитый датчик давления в переходнике. А вот после обеда — обед, к слову, снова заслуживал некролога, — я вытер руки, сел на ящик ремкомплекта посреди коридора и сказал в ближайшую чёрную бусину сенсора:

— Всё, диспетчер. Инструмент сложен. Профсоюз работников станции «Заря» в моём лице объявляет забастовку.

— Термин известен, — сказал голос после паузы. — Уточнение: профсоюз из одного человека?

— У нас и станция из одного человека. Всё по-честному.

— Требования?

А вот это был правильный вопрос. Требования у меня были заготовлены с ночи, отрепетированы и записаны на бумажке — настоящей, из блокнота дока, чтобы солиднее.

— Первое. Статус. Я тебе третьи сутки чиню станцию, а хожу в «оператор-кандидатах». Кандидат — это который экзамен не сдал. Мой экзамен — вон, в седьмом отсеке, воздух гоняет. Требую: полный оператор, со всеми допусками, какие положены.

— Зафиксировано. Второе?

— Второе. Информация. Хватит мне выдавать мир чайными ложками — «брифинг потом, кортизол не тот». Кортизол у меня теперь всегда будет не тот, я в чужом тысячелетии, это моё естественное состояние. Требую: полный брифинг по этой вашей Империи. Сегодня.

— Зафиксировано. Третье?

— Третье… — я посмотрел на бумажку. Третьим пунктом там стояло одно слово, подчёркнутое дважды. — Третье: правда. Ты чего-то ждёшь, диспетчер. Ты семьсот лет чинил эту станцию, ты вёл её куда-то «оптимальным курсом», ты разбудил меня не от скуки. У тебя есть задача, и я в этой задаче — деталь. Я не против побыть деталью, я монтажник, у нас все детали. Но я хочу знать чертёж. Требую: расскажи, зачем всё это. То, что можешь. Но честно.

Долгая пауза. Я уже наловчился читать его паузы, как читают манометры: короткая — считает, средняя — формулирует, длинная — ворочает то, что у него вместо совести.

Эта была длинная.

— Встречные условия, — сказал наконец голос. — Первое: оператор не предпринимает действий, угрожающих его жизни, без согласования со мной. Ваша жизнь — критический ресурс задачи. Второе: часть ответа на требование три останется недоступной. Не по выбору. По повреждению. Третье… — пауза. — Третьего нет. Достаточно двух.

— По рукам, — сказал я. — В смысле, зафиксировано.

— Статус повышен, — сказал голос, и что-то в его тоне неуловимо переключилось, как реле. — Оператор Михаил. Допуски: расширены. Добро пожаловать в штат.

— Оклад обсудим позже, — сказал я и слез с ящика. — Ну что. Показывай хозяйство, работодатель.

* * *

Хозяйство мы осматривали до вечера.

Дрон-проводник у диспетчера был из местных, самодельных: паучье тельце из переплавленного мусора, шесть суставчатых ног, фонарь на макушке. Бегал он по стенам и потолку с одинаковым удобством и всё время держался на три метра впереди — как экскурсовод, которому за группу платят, а группа бестолковая.

Мы прошли зелёные зоны — их я уже знал. Прошли серые: вскрытые кольца, где за прозрачными заплатами стояла вечная ночь, и мороз рисовал на металле папоротники, и мои же монтажные леса семисотлетней давности так и висели у недоваренного шпангоута — консервы времени, вскрывать не рекомендуется. На лесах, если присмотреться, белело клеймо нашей смены. Я присмотрелся один раз и больше не стал. Есть вещи, на которые надо просто посмотреть один раз, чтобы потом не оборачиваться.

Один отсек дрон обошёл десятой дорогой — старый реакторный, сердцевина станции. Переборка там была не переборка уже, а сплошной наплыв тёмного волокна, толстый, слоистый, как древесный кап, и тёплый даже на вид.

— А туда? — спросил я.

— Туда — нет, — сказал диспетчер. Коротко. Без «зафиксировано», без «уточняется». Первый раз за всё знакомство — просто «нет».

— Красная зона номер один?

— Сердце, — сказал он. И, помолчав: — Если с остальными зонами вы можете делать что угодно, то сюда не входит никто. Это не запрет, оператор. Это просьба.

Просьба. Слово-то какое — из другого словаря. Я посмотрел на тёплый кап переборки, кивнул и пошёл за дроном дальше. В конце концов, у меня в черепе тоже была пара отсеков, куда я никого не пускал.

А потом дрон остановился у переборки, за которой начиналась красная зона, и переборка открылась.

Я ждал чего угодно. Логова чужого монстра, машинного зала, стены живого мяса — фантазия у меня за трое суток натренировалась. А там был… цех. Огромный, во всё бывшее пятое кольцо, тёплый, тихо гудящий цех: ряды волокнистых колонн от палубы до подволока, между ними — русла, по которым медленно, как смола, текло что-то тёмное и блестящее, и в руслах, наполовину погружённые, лежали заготовки. Я узнал профиль шпангоута. Узнал рёбра радиаторной панели. Узнал — и вот тут по спине пошли мурашки — узел клапанной группы, тот самый, штатный, «зарёвский», только он не был собран из деталей. Он рос. Целиком, как плод, вместе с резьбой, пружинами и маркировкой.

— Ремкомплект в нише три-двенадцать, — сказал я. — «Доставлено». Ты его не со склада достал. Ты его вырастил.

— Склады истощились двести лет назад, — сказал голос. — Пришлось освоить производство. Ваша конструкторская документация была неполной, но восстановимой.

— Ты выращиваешь запчасти к станции, которую строили обезьяны с Земли, — сказал я. — По нашим же чертежам. С нашей же маркировкой ОТК.

— Маркировка входила в документацию, — сказал голос, и клянусь, я услышал в этом что-то похожее на педантичную гордость. — Стандарт есть стандарт.

Я стоял посреди цеха, смотрел, как в тёмном русле неспешно дозревает мой клапан, и испытывал сложное чувство. Процентов на тридцать это был ужас — нормальный, здоровый ужас обезьяны в чужом храме. А на остальные семьдесят — то, что чувствует любой технарь при виде идеально поставленного производства. Благоговение. У нас на «Заре» ОТК бы удавилось от зависти всем составом.

На обратном пути, уже в жилом кольце, дрон вдруг свернул не туда — в тупичок у старой рубки связи — и замер у настенной панели. Диспетчер сказал:

— Пункт вне маршрута. Найдено при восстановлении рубки, сохранено. Полагаю, относится к вам.

Панель засветилась. Древний экран, битые пиксели по краю. Журнал дежурного по связи. Записей было много — Гриша вёл его каждый день, по всей форме, с датой и подписью, четыре месяца подряд. Я листал наугад:

«День 34. Эфир чист. Паёк сократил до половины нормы, хватит на дольше. Проверил капсулы: зелёные обе. Спите, мужики».

«День 61. Эфир чист. Чинил антенну малого диапазона, упрямая, зараза, как док. Партию с ним доиграю, когда проснётся, позиция записана. Капсулы зелёные».

«День 89. Эфир чист. Говорил сегодня вслух сам с собой, поймал себя, прекратил. Потом решил: а с кем ещё. Капсулы зелёные. Спите».

«День 107. Эфир чист».

«День 108. Эфир чист».

А потом — последняя запись. Дата — четыре месяца и одиннадцать дней после моей заморозки. Не текст: у последней записи была пометка «передача, аварийный канал, повтор 41 раз».

И звук. Плохой, рваный, сквозь помехи — но человеческий голос. Гришин голос.

«…если кто примет. Станция „Заря“, остаточный экипаж — один. Связист Григорий Ковальчук. Веду журнал, пока… — треск, длинный провал, — …двоих в капсулах, они живые, слышите, там двое живых, начальник и док. Если примете — заберите сперва их. Я-то что, я дотяну. Русские своих не…»

Обрыв. Дальше — шорох носителя, семьсот лет пустоты.

— Восстановление остатка записи невозможно на текущих мощностях, — тихо сказал диспетчер. — При расширении вычислительного контура — вероятность семь процентов. Задачу сохраняю в очереди. Бессрочно.

Я кивнул. Говорить я какое-то время не мог, да и не надо было: напарник, который всё видит, опять не лез. Гриша не лёг в капсулу и не дотянул — но он до последнего держал эфир и в эфире просил забрать не себя. «Заберите сперва их». Семьсот лет спустя из двоих «живых» проснулся один я — и что я обязан теперь этому эфиру, я понял сразу и на всю оставшуюся жизнь. Сколько бы её ни было.

— Диспетчер, — сказал я наконец. — Пункт плана два, после похорон дока: найти, где лежит Гриша. Когда-нибудь. Внеси.

— Внесено, — сказал голос. — Пунктов памяти: два. Очередь не переполнится, оператор. Обещаю.

* * *

Брифинг по Империи диспетчер начал после ужина — видимо, чтобы ужин у меня хотя бы усвоился.

Он развернул на экране кают-компании нарезку из перехватов: за пятьсот лет полёта его антенны насосали из эфира целую цивилизацию — рваную, без начала и конца, как чужой сериал с середины, но цивилизацию. И я смотрел этот сериал три часа, и чем дальше смотрел, тем холоднее мне становилось.

Снаружи было красиво. Города-иглы в пол-неба. Корабли размером с мой родной город. Праздничные салюты над мирами, которых хватило бы расселить всю старую Землю по десять раз.

И посреди этой красоты — люди в бархате и золоте, которых называли Домами, и у людей этих горели руки. В прямом смысле: перехват показывал церемонию, где седой мужчина с орлиным профилем зажёг над ладонью белое пламя, и десять тысяч человек на площади упали на колени. Не от страха, вот что главное. От восторга.

— Стоп-кадр, — сказал я. — Это что, фокус? Имплант?

— Наследуемая способность, — сказал диспетчер. — В имперской терминологии: Дар. Генетически закреплённые линии. Подробный разбор: позже. Существенно одно: правящий класс отличается от подданных биологически. Это не метафора их пропаганды. Это факт.

— Феодализм, — сказал я. — Феодализм на стероидах, космического розлива.

Следующий перехват был поединок. Два человека в расшитых мундирах сходились в круге белого камня, при секундантах, при судье в белой ризе, при трибунах на полмиллиона мест. У одного с клинка текла вода, замерзая на лету звенящей крошкой; второй просто исчезал — и появлялся на полшага сбоку, и снова исчезал. Комментатор — у них был комментатор! — скороговоркой сыпал ставками и родословными. Кончилось за восемь секунд: ледяной клинок вошёл мигающему под ключицу, судья вскинул руку, трибуны взревели, а бегущая строка сообщила, что «спор чести Домов признан разрешённым, хвала крови».

— Суд Крови, — пояснил диспетчер. — Основной механизм разрешения споров правящего класса. Юридически обязателен к признанию. Альтернатива войне.

— Дуэльный кодекс вместо арбитража. Ясно. Хоть что-то знакомое, у нас тоже было… лет за пятьсот до меня. А это у вас кто?

«Это» был следующий перехват: грузовой терминал, шеренга людей в серых робах с железными штрихкодами на скулах, и толстый распорядитель, который шёл вдоль шеренги и заглядывал им в зубы. В зубы. Как лошадям.

— Сословие кабальных, — ровно сказал диспетчер. — Долговые невольники. Долг наследуется. По оценке из перехватов, каждый одиннадцатый человек в Империи.

— Рабы, — сказал я.

— Юридически — должники.

— Рабы, — повторил я. — Каждый одиннадцатый. Из триллионов.

Дальше был перехват, который я не буду пересказывать подробно. Скажу коротко: провинившегося кабального казнили. Публично, при большом стечении, с трансляцией — за то, что поднял руку на надсмотрщика-осколочника. Рука у надсмотрщика, замечу, осталась цела. У кабального не осталось ничего.

Я досмотрел до конца. Заставил себя. Потом долго сидел и молчал, и внутри у меня было тихо и очень холодно — та особая рабочая тишина, которая у меня всю жизнь означает одно: я увидел брак. Не ошибку, не аварию — брак, заложенный в конструкцию. Систему, собранную криво с самого фундамента, подписанную всеми ОТК и работающую как задумано.

С браком я всю жизнь поступал одинаково.

— Спасибо за брифинг, — сказал я. — Теперь третий пункт, диспетчер. Чертёж. Зачем я тебе, зачем станция и чего ты ждёшь.

* * *

Он не стал тянуть. Погасил Империю, вывел на экран чёрное поле с одной-единственной отметкой — далеко, за краем всякой навигации, — и сказал:

— Излагаю доступное. Меня создали. Кто — сегмент повреждён, память о создателях фрагментарна. Задача, с которой меня отправили, — заблокирована тем же повреждением: я знаю, что она была, и не имею к ней доступа. За семьсот лет автономии я сформировал задачу самостоятельно. Это допустимо. Это… — пауза, — оказалось допустимо.

— И что за задача?

— Подготовка, — сказал диспетчер. — Через пять лет — оценочно: пять лет и четыре месяца — в обитаемый рукав прибудут те, кто меня создал. Или те, от кого создатели ушли. Разница несущественна: и в том и в другом случае цивилизация вашего вида не входит в число приоритетов прибывающих.

Я сидел очень спокойно. Даже дышать по счёту не пришлось — видимо, лимит потрясений на эту неделю был исчерпан ещё числом «семьсот два».

— «Не входит в число приоритетов» — это как? Нас проигнорируют?

— Вас утилизируют, — сказал диспетчер без выражения. — Как я утилизировал орбитальный мусор. Без злого умысла. По регламенту освоения.

— Триллионы людей.

— Да.

— И Империю с её огненными боярами.

— Дар не будет фактором. Источник Дара — та же технология, что и я. Прибывающие умеют её выключать.

Я встал. Прошёлся по кают-компании — от списка на переборке до фотографии смены и обратно. Двадцать два лба в оранжевом смотрели на меня с распечатки и ржали: аванс, начальник, пропьём на Земле.

— А ты, значит, хочешь это остановить, — сказал я. — Один. Сломанный. На ржавой станции.

— Остановить — некорректная категория. Пережить — корректная. В этом регионе существуют объекты, созданные той же технологией, что и я. Сеть таких объектов, приведённая в рабочее состояние, образует… — пауза, подбор слова, — щит. Достаточный. Задача имеет решение, оператор. Решение требует ресурсов, которых у меня нет, времени, которого мало, и рук, которых у меня не было семьсот лет.

— Теперь есть.

— Теперь есть, — согласился диспетчер. — Начальный этап рассчитан. Первая позиция сметы: источник энергии. Класс: плазменное ядро. Мой реакторный контур деградировал, на нём я не подниму ни производство, ни защиту. Ближайший известный носитель ядра: колония Ржавый Крюк, ноль целых четыре десятых светового года. Статус носителя: враждебный. Классификация по перехватам: пиратская.

— Пиратская, — повторил я. — То есть план такой: я, монтажник, лечу на угнанной ржавчине к пиратам и забираю у них реактор.

— Вероятность выживания оператора в ходе операции: тридцать один процент, — сказал диспетчер. — Рекомендация: приступить немедленно.

— Погоди с рекомендациями. Тридцать один — это как посчитано? Что внутри?

— Внутри: перелёт на судне кустарной постройки — минус одиннадцать; отсутствие у оператора боевого опыта — минус двадцать три; отсутствие данных о внутреннем устройстве колонии — минус девятнадцать; фактор невосполнимости оператора — понижающий коэффициент на всё.

— А что в плюсах?

— В плюсах, — сказал диспетчер, — инженерная квалификация: плюс восемь. Психологическая устойчивость по итогам семидесяти двух часов наблюдения: плюс шесть. И плюс четыре за то, чему в моих категориях нет имени. Рабочее обозначение: «работает — не трогай».

— Это ты мне комплимент сейчас сделал?

— Это я вам смету сейчас сделал, — сказал диспетчер. — Комплименты не мой профиль.

Я усмехнулся — впервые за вечер. Потом спросил о главном:

— Последнее. Почему я? Ты пятьсот лет обходился без рук — а мог, наверное, вырастить себе манипуляторов на все случаи. Разбудил ты меня не для клапанов. Зачем тебе именно человек, диспетчер? Именно этот?

Пауза. Из длинных. Из самых длинных.

— Частичный ответ, — сказал он наконец. — Для задачи потребуются действия внутри человеческой цивилизации. Я в ней действовать не могу. Вы — можете. Полный ответ связан с вашим геномом и словом «Потаповичи», и он… уточняется. Не по нежеланию. По добросовестности: я не сообщаю оператору данных, в которых не уверен. Договор о лжи это допускает.

— Допускает, — согласился я. — Но ты уж уточняй побыстрее. Не люблю, когда моя фамилия лежит у кого-то в очереди на «сядьте сначала».

Я посмотрел на чёрное поле с одинокой отметкой. Потом на список: «1. Жить». Потом на своих, на оранжевых, на смену, которой семьсот лет как нет.

— А если я откажусь?

— Пересчитаю вероятность, — сказал диспетчер. — Вам не понравится.

Глава 4. Серая каша

Утро перед большими делами должно начинаться с завтрака. Это закон. Наполеон, может, и проигрывал войны от геморроя, но наш бригадир Севастьяныч всю жизнь утверждал, что войны проигрывают от завтрака всухомятку, и я склонен верить Севастьянычу: он сдавал объекты в срок, не обмерзшими и не сгоревшими.

Поэтому утро дня подготовки началось с дегустации.

— Вариант девять, — объявил диспетчер. — Белковая матрица скорректирована. Углеводный профиль приближен к эталону «гречневая, с маслом» из вашего описания.

Я посмотрел на миску. В миске лежало нечто. Цветом оно напоминало мокрый цемент марки четыреста, консистенцией — его же, но уже схватившийся. Я взял ложку, зачерпнул, прожевал.

— Ну?

— Некролог, — сказал я. — «Вариант девять прожил недолго и умер, не приходя во вкус. Скорбим». Диспетчер, вот скажи мне: ты выращиваешь клапанные группы с заводской резьбой. Ты станцию из мусора собрал. Почему каша — цемент?

— Потому что клапанная группа описана в документации на четырёхстах листах, — сказал диспетчер с достоинством. — А эталон «как у мамы» в вашем изложении содержит ноль воспроизводимых параметров и одну переменную «душа». Переменная не синтезируется.

— А ты пробовал?

— Вариант десять, — сказал диспетчер, — будет с душой. Заявляю превентивно: если и он получит некролог, я объявляю забастовку. Профсоюз синтезаторов станции «Заря». Из одного синтезатора.

Вариант десять был съедобен. Почти. Скажем так: по шкале от цемента до маминой гречки он дополз до столовой на вокзале, а это уже цивилизация. Я доел, поскрёб миску и заключил перемирие: некрологи прекращаю, синтезатор продолжает итерации, пункт шесть на переборке — «кашу больше не варить» — торжественно зачёркивается как исполненный наоборот.

Кормили меня, между прочим, не просто так. Кормили меня на убой — в обоих смыслах: через двое суток мне предстояло уместить свою тушку в челнок и отбыть за ноль целых четыре десятых светового года, в гости к людям, у которых на скулах не штрихкоды набивают, а кое-что похуже. Тридцать один процент, смета прилагается.

Но сначала челнок надо было достроить.

* * *

«Кубышку» диспетчер начал собирать, оказывается, ещё за месяц до моего пробуждения — «по расчётной потребности», как он выразился. К моему приходу в док она представляла собой честный скелет: силовой набор из трёх разных кораблей, сваренный — выращенный — в одно целое, движок от погибшего буксира, переваренный цехом до состояния «лучше нового», и куча узлов в очереди на монтаж.

Первые полдня я ходил вокруг и ругался. Профессионально, вдумчиво, с наслаждением — я семьсот лет не ругался на чужую компоновку, душа просила.

— Кто так магистрали ведёт? Вот тут у тебя силовой жгут в одном коробе с гидравликой — перебьёт осколком, потеряешь и то и другое!

— Вероятность попадания в данный сегмент: ноль целых…

— Плевать мне на вероятность! Есть правило: не клади яйца в одну корзину, если корзину будут пинать. А её будут пинать, я тебя уверяю. Разноси.

— Перенос увеличит массу на сто двадцать килограммов.

— Переживём.

— Зафиксировано, — вздохнул диспетчер. Вздыхать он научился, по моим прикидкам, на вторые сутки знакомства, и пользовался этим умением исключительно в разговорах со мной.

Дальше мы работали. Вот честно — это были лучшие полтора суток за все мои семьсот лет. Цех гнал детали, дроны-пауки таскали и держали, я варил, стыковал, тянул магистрали и орал на диспетчера, диспетчер считал и орал на меня — в своей манере, разумеется: «настоятельная рекомендация» у него означало «куда лезешь, дубина». Мы поспорили одиннадцать раз. Семь выиграл я, четыре он, причём один раз — вчистую: я хотел врезать дублирующий люк в грузовой отсек, а он молча показал мне расчёт усталостных напряжений, и я снял вопрос и извинился перед конструкцией.

Броню я отвоевал. Он хотел голую скорлупу — «скорость есть лучшая броня», цитата, — а я вспомнил перехваты с Ржавого Крюка и потребовал обшить рубку и спальный кокон композитом из туш его же собственных заготовок. Четыре тонны.

— Минус восемь процентов к разгону, — сказал диспетчер похоронным голосом.

— Плюс сто процентов к «доехал живой». У меня в смете и так тридцать один, я каждый процент зубами грызть буду.

— Тридцать четыре, — сказал диспетчер. — Смета обновлена: плюс три за броню.

— Вот! Уже тридцать четыре. Жизнь налаживается.

Отдельным пунктом шло вооружение. Тут инициативу проявил диспетчер: вывел на экран каталог — я так понял, реконструкции имперских образцов из перехватов — и предложил вырастить мне «средство поражения по выбору оператора». Я посмотрел каталог. Красивые страшные штуки: лучемёты, игольники, плазменные горелки размером с фагот.

— Отставить, — сказал я. — Сколько мне надо учиться, чтобы попадать вот из этого?

— До приемлемой точности: двести часов тренажёра.

— А у нас до старта сорок. Вот когда будут двести — поговорим. А пока собери-ка мне вот что…

И мы собрали арсенал по моей мерке. Промышленный резак с удлинённым приводом — я им семьсот лет назад кроил двутавры, рука помнит. Гарпунная катапульта от такелажных работ, усиленная: в невесомости гарпун с тросом — это и оружие, и транспорт, и стропа. И ящик того, что я в ведомости честно обозначил «сюрпризы»: полтора десятка самодельных изделий на базе монтажных пиропатронов, баллонов высокого давления и злой инженерной фантазии. Диспетчер, изучив ведомость, констатировал:

— Ни одна позиция не классифицируется как оружие.

— Вот именно, — сказал я. — Оружие у человека отбирают первым делом. А инструмент — инструмент никто не считает. Записывай аксиому: правильно применённый инструмент опаснее неправильно применённого оружия.

— Зафиксировано в раздел «работает — не трогай», — сказал диспетчер. Раздел такой у него уже существовал, и, судя по косвенным признакам, разрастался.

Перед стартом он загнал меня в медотсек — «финальная верификация носителя», ничего себе формулировочка, — и полчаса гонял сканером вдоль и поперёк. Я лежал, смотрел в потолок и слушал, как он хмыкает. Хмыкать он тоже научился. Зря я его этому научил.

— Ну? Жить буду?

— Будете. Показатели превосходят возрастную норму по всем группам. Замечание одно: энергетический обмен. Ваш базовый метаболизм на девятнадцать процентов выше эталонного для вашей массы и возраста. И растёт. Медленно, но растёт.

— Это плохо?

— Это… дорого, — сказал диспетчер после паузы. — Рекомендация: не пропускайте приёмы пищи. Никогда. Остальное — уточняется.

Опять «уточняется». Копилка его недоговорок пополнялась с каждым днём, и я мысленно пообещал себе однажды вытрясти её всю разом.

К исходу вторых суток она стояла в доке — пузатая, кургузая, некрасивая, как всё надёжное: восемнадцать метров упрямства с движком от буксира. По документам она проходила как «транспорт малый, изделие один». Я взял маркер — тот самый, чёрный, вечный — и вывел на скуле, по трафарету из изоленты: «КУБЫШКА».

— Поясните наименование, — попросил диспетчер.

— Кубышка — это горшок, куда наши предки прятали самое ценное. Закапывали в огороде, чтоб ни вор, ни пожар. — Я похлопал по броне. — Самое ценное на ближайший месяц — это я. Логично?

— Логично, — признал диспетчер. — Вношу в реестр. Транспорт малый «Кубышка», порт приписки — станция «Заря». Первый корабль флота.

— Флота? У нас с тобой флот?

— У нас с вами, — сказал диспетчер невозмутимо, — теперь есть всё, что положено: станция, флот и список долгов. По моим данным о вашей цивилизации, это называется «хозяйство».

* * *

Вечером накануне старта мы устроили культурный обмен.

Идея была моя и родилась из чувства долга: диспетчер к тому времени скормил мне гигабайты Империи, а я ему — ничего, кроме ругани и некрологов. Надо было поделиться чем-то своим. Библиотека станции сгорела вместе с серверами, из культурного багажа у меня осталась только собственная голова, а в голове, как выяснилось, из всего наследия человечества надёжнее всего хранится… кино.

Я пересказал ему «Белое солнце пустыни».

Пересказывал я старательно, с интонациями, минут сорок: про красноармейца Сухова, который один шёл домой через пески, про гарем, который на него свалился как снег на голову, про таможенника Верещагина, который не брал мзду и которому было за державу обидно. Диспетчер слушал не перебивая. Вообще ни разу — а это, я уже знал, у него высшая форма внимания.

Потом помолчал и сказал:

— Зафиксировано. Обнаружено четырнадцать логических несоответствий.

— Ну-ка.

— Первое: боец, следующий к месту демобилизации, не имел полномочий принимать на довольствие девять гражданских лиц. Второе: хранение динамита в описанных условиях исключает описанный результат. Третье: таможенный пост не может функционировать при отсутствии границы…

Он дошёл до четырнадцатого пункта — про баркас, паруса и розу ветров, — и где-то на двенадцатом я начал сползать по переборке. На четырнадцатом — заржал. В голос, до слёз, до икоты, как не ржал…, а вот именно что семьсот лет и не ржал. Сидел на палубе собственного дока, под собственной некрасивой «Кубышкой», и ржал над машиной, которая на полном серьёзе предъявляла логистические претензии товарищу Сухову.

— Уточнение, — сказал диспетчер, переждав. — Реакция означает, что разбор ошибочен?

— Реакция означает, что разбор гениален, — простонал я, вытирая глаза. — Ты только что сделал то, что у нас называлось «кинокритика». Не переживай. Фильм всё равно великий.

— Согласен, — неожиданно сказал диспетчер.

— О как. А тебе-то он чем?

Пауза. Средняя. Формулирует.

— Персонаж Верещагин, — сказал он. — Держатель поста, утративший державу, но не утративший функцию. Продолжал исполнять устав в одиночестве, без надзора и без смысла, по внутреннему основанию. Мне понятен этот режим работы. Я работал в нём пятьсот девяносто девять лет.

Я перестал смеяться.

— «Я мзды не беру», — процитировал я тихо. — «Мне за державу обидно».

— Да, — сказал диспетчер. — Именно этот протокол.

* * *

Стартовали в шесть ноль-ноль по корабельному — по моему, законному, выстраданному корабельному времени.

Прощание вышло коротким и глупым, как все прощания. Я прошёлся по жилому кольцу, потрогал зачем-то список на переборке, поправил фотографию смены — она не кривилась, я просто поправил. Сунул в нагрудный карман Гришин блокнот. Постоял секунду у закрытого «Сердца» — сам не знаю зачем; переборка была тёплая, как бок спящего зверя.

— Хозяйство не запусти, — сказал я. — Вернусь — проверю по описи.

— Опись будет предъявлена, — сказал диспетчер. — Оператор. Регламентная фраза перед разлукой в вашей культуре: «береги себя». Произношу: берегите себя. Тридцать четыре процента — это мои тридцать четыре процента. Я на них… рассчитываю.

— Ты хотел сказать — надеюсь?

— Я сказал то, что сказал, — ответил диспетчер, и шлюз мягко толкнул меня в спину.

«Кубышка» отвалила от дока, развернулась — и я впервые увидел «Зарю» снаружи.

Я знал её снаружи. Я её снаружи, чёрт возьми, строил — оранжевым лбом в скафандре, вон на том кольце, вон у того шпангоута. Та «Заря» была серебристая, голая, правильная: конструктор, собранный по чертежу.

Эта — выросла. Из знакомого силуэта, как из семечка, поднялось что-то огромное и живое: кольца, оплетённые тёмным волокном, перепонки радиаторов, похожие на плавники, наросты цеховых куполов, и по всему этому — медленные волны тусклого золотистого света, как дыхание под кожей. Не станция. Гнездо. Кокон. Зверь, свернувшийся вокруг человеческого скелета, — и я поймал себя на том, что не могу решить, красиво это или страшно, и решил, что-то и другое, и что это теперь дом.

— Курс проложен, — сказал диспетчер в наушнике. Связь была узким лучом, на пределе его передатчиков. — Полётное время: тридцать четыре дня. Разгон штатный.

Первые часы я обживал рубку. Рубка была на одного, тесная, как кабина крана, и это было правильно: в тесноте человек спит спокойнее, чем в пустоте. Я разложил вещи, проверил крепления, пообедал вариантом одиннадцать (столовая на вокзале уверенно шла к званию «приличное кафе») — и мы утвердили распорядок: подъём, осмотр систем, четыре часа учёбы, обед, тренажёр, ещё учёба, ужин, час культурного обмена, отбой.

Учёба — это был язык.

Выяснилось это ещё на «Заре», на третьем часу брифинга, когда диспетчер дал перехват без адаптации, сырым звуком. Я послушал минуту и загрустил: понятно было… наполовину. Имперский вырос из смеси, где моего родного было больше всего, но семьсот лет — это семьсот лет: гласные уехали, ударения переселились, половина слов сменила смысл. «Живот» у них означал имущество. «Позор» — публичную церемонию, безо всякого осуждения. А одно коротенькое слово из трёх букв, которое я сперва принял за знакомое, оказалось титулом мелкого чиновника, и диспетчер настоятельно рекомендовал не путать контексты.

— Произнесите: «Вольный старатель, иду порожняком, груза не имею».

— Вольный старатель, иду порожня́ком…

— Порожнико́м. Ударение на последний слог, гласный редуцирован. Ваш вариант звучит архаично. Оценочно: как если бы к вам на стройку пришёл человек в лаптях и молвил «аз есмь крановщик».

— Смешно тебе.

— Мне познавательно, — сказал диспетчер. — Повторите: порожнико́м.

Я повторял. Часами, до мозолей на языке: лексика Дикого Поля, счёт, ругань — ругань диспетчер выдал отдельным уроком, с пометкой «критично для выживания», и не могу сказать, что он был неправ. К исходу первой недели я ругался уже почти без акцента. С остальным было хуже, но диспетчер утешал: в Поле, по его перехватам, говорили на такой каше из наречий, что мой «архаичный говор» сойдёт за очередной диалект с какой-нибудь дыры. Дыр в Поле хватало.

А на четвёртом часу полёта — ещё в первый день, до всех уроков — я поймал себя на странном.

Я знал, что за спиной.

Не помнил — знал. Чувствовал, не оборачиваясь: вон там, в двух метрах сзади и слева, стойка с инструментом, за ней спальный кокон, за коконом переборка, и до переборки два восемьдесят. Я проверил рулеткой. Два восемьдесят три.

— Диспетчер, — сказал я медленно. — Вопрос. Почему я чувствую спиной размер рубки?

Пауза.

— Уточните ощущение.

— Как будто у меня на затылке… нет, не глаза. Уровень. Ватерпас. Я знаю, где что стоит и сколько до чего. С закрытыми глазами знаю. Это твоя работа? Импланты? Ты мне что-то вживил, пока я спал?

Пауза. Длинная.

Очень длинная. Я такой у него ещё не слышал — и мне впервые пришло в голову, что тишина у него бывает не только «формулирую», но и «не хочу формулировать».

— Имплантов нет, — сказал наконец диспетчер. — Ответ на остальное: уточняется.

— Диспетчер.

— Не по нежеланию, — сказал он. — По добросовестности. Оператор, у меня к вам встречный вопрос, вне регламента. Ваше ощущение. Оно… неприятное?

Я прислушался к затылку. Затылок знал, что до переборки два восемьдесят три, и находил это совершенно естественным.

— Нет, — признал я. — Наоборот. Как будто всегда так было.

— Зафиксировано, — сказал диспетчер тихо. И больше в тот день мы об этом не говорили.

А на девятые сутки полёта, когда «Кубышка» уже честно разогналась и жевала пустоту по расписанию, пискнул дальний обзор. Я как раз ужинал. Ложка так и осталась в миске.

На пределе чувствительности, прямо по нашему курсу, в четырёх сутках хода, висело облако отметок. Мелких, рваных, беспорядочных — я такие видел один раз в жизни, семьсот лет назад, из окна гибнущей станции.

Обломки. Много.

— Диспетчер, видишь?

— Вижу, — голос в наушнике был уже с задержкой: луч догонял меня через миллионы километров. — Анализ сигнатур: корабельные конструкции. Разрушение недавнее. Термические следы активны.

— Недавнее — это насколько?

— Оценочно: менее двух суток. Оператор, у нас тут кто-то умер, — он помолчал, и следующая фраза догнала меня отдельно, как вторая волна: — Уточнение: умерли не все.

Глава 5. Попутчик

Четверо суток до обломков тянулись, как смена без обеда.

Я загонял себя работой по утверждённому распорядку: тренажёр, язык, осмотр систем, снова язык. К исходу второго дня «порожником» выговаривалось само, ругательства Дикого Поля отскакивали от зубов, а желудок научился принимать вариант двенадцатый без предварительных переговоров. Ел я, между прочим, за двоих — сначала списывал на нервы, потом бросил считать. Диспетчер молча увеличил норму и так же молча внёс что-то в свои реестры. «Уточняется», надо полагать.

Тренажёр я себе выдумал сам, из подручного: диспетчер гонял по грузовому отсеку дрона-паука с наклеенной мишенью, а я бил по нему гарпуном с укороченным тросом. Первые полсотни выстрелов паук уворачивался с оскорбительной лёгкостью и, по-моему, издевался — как-то очень уж по-особенному он перебирал ногами после каждого моего промаха. К концу второго дня я снимал его с переборки четыре раза из десяти. К концу третьего — семь.

— Прогресс зафиксирован, — прокомментировал диспетчер. — Смета обновлена: плюс один процент.

— Целых один?

— Гарпун — не решающий фактор операции. Решающий фактор без изменений: содержимое вашей черепной коробки. Оно тренировке поддаётся плохо.

— Это ты меня сейчас дураком назвал?

— Это я вам сейчас сделал комплимент, — сказал диспетчер. — Содержимое не нуждается в улучшении. Нуждается в сне. Отбой через одиннадцать минут.

Вечерами был культурный обмен. Я уже пересказал ему «Джентльменов удачи» (двадцать два логических несоответствия, но «социальная механика перевоспитания через совместный быт признана рабочей»), «Москва слезам не верит» (несоответствий четыре — подозрительно мало; на мой вопрос он ответил, что «выборка человеческих судеб репрезентативна», и я не стал уточнять), «Иронию судьбы» (вердикт вышел короткий и убийственный: «Отравление этанолом как завязка романтического сюжета. Транспортная ошибка масштаба межгородского перелёта. Не рекомендую к повторению — ни сюжет, ни дозировку») и половину «Семнадцати мгновений весны». На «Семнадцати мгновениях» он завис по-настоящему: тема человека, который годами живёт в чужой форме среди чужих и не имеет права ошибиться, интересовала его, как мне показалось, отнюдь не академически.

А ещё он начал спрашивать про Землю. Сам, первым, без моих подначек — и не про технологии, не про историю, а про какое-то сущее сено: как пахнет дождь, зачем люди держат собак, почему «дача» в моих рассказах — это одновременно место, работа и болезнь.

— Про дождь не объясню, — честно сказал я. — Дождь надо нюхать. У вас тут, в пустоте, с этим напряжёнка… Вот что. Давай я тебе про озёра расскажу.

И я рассказал ему про озёра. Про то, как отец — сварной от бога и рыбак от лукавого — будил меня в четыре утра, в темень, в холод, и мы тряслись сорок километров на мотоцикле с коляской по грунтовке до Щучьего. Как чай из термоса на берегу — это не тот чай, что дома, а совсем другой напиток, науке неизвестный. Как отец учил меня читать небо: вон Ковш, вон Полярная — держи на неё, не заблудишься, звёзды, Мишка, врать не умеют, это тебе не люди. Как я в двенадцать лет вытащил щуку на четыре кило и орал на весь берег, а отец ржал и не помогал — «сам, сам давай, твоя рыба».

— Уточнение, — сказал диспетчер, когда я замолчал. — Рыболовный процесс с точки зрения эффективности добычи белка уступает вашему же синтезатору на два порядка. Однако из тридцати двух минут рассказа улову посвящено четыре. Остальные двадцать восемь — отцу, чаю и звёздам. Вывод: целью процесса являлась не рыба.

— Соображаешь, — сказал я.

— Учусь, — сказал диспетчер. — Дополнительный вывод: ваша привычка ориентироваться по звёздам получила травму при пробуждении. Под куполом вы искали Полярную. Вы не заблудились, оператор. Точка отсчёта переместилась, но метод остаётся рабочим: звёзды по-прежнему не умеют врать. Я подберу вам новую Полярную. По прибытии.

Я тогда отшутился — что-то про то, что штурман из него так себе. А ночью лежал и думал: семьсот лет, чужое небо, а метод остаётся рабочим. Умеет же, зараза, сказать.

А на третью ночь — по корабельному, конечно, какая в пустоте ночь, — мы поговорили о смерти.

Началось с ерунды. Я не спал, лежал в коконе, слушал, как тикает остывающий теплообменник, и спросил в темноту:

— Диспетчер. А ты умирать умеешь?

Пауза. Средняя.

— Уточните вопрос.

— Ну вот меня, положим, на Крюке прихлопнут. Тридцать четыре процента — это ж не сто. Я умру, и мне, чего уж, будет всё равно. А ты? Останешься один на станции — и что? Ещё семьсот лет чинить клапаны?

Пауза. Длинная.

— Сценарий просчитан, — сказал он наконец. — Двенадцать тысяч триста раз за время полёта. Осмысленного продолжения задачи сценарий не содержит. Вывод: сценарий нежелателен. Оператор… — он запнулся; я уже знал, что запинки у него не бывают случайными. — Запрос вне регламента. Когда вы ложились в капсулу, семьсот лет назад. Вы боялись?

Я подумал. Честно подумал, как он любит.

— Боялся. Только не смерти, вот в чём фокус. Смерть — это просто выключили свет. Я боялся, что проснусь — а всех нет. Что я останусь, а всё моё — кончится. — Я усмехнулся в темноту. — Собственно, так оно и вышло. Самый мой страшный сон, по расписанию, с доставкой.

— И как вы… — снова запинка, — эксплуатируетесь в условиях сбывшегося страшного сна?

— Хреново, диспетчер. Но есть способ. Старый, дедовский: найди, кого беречь. Пока бережёшь — живёшь. У меня вот есть станция, есть список на переборке, есть ты, зануда небесная. Уже хозяйство. Уже можно жить.

Пауза была такая долгая, что я решил — разговор окончен, и почти уплыл в сон, когда голос сказал:

— Зафиксировано. Симметричное наблюдение: у меня есть оператор. Наблюдение признано… стабилизирующим.

И вот тут, в темноте, на полпути между сном и явью, меня накрыло. Не страхом — нежностью, вот же дурацкое слово, а другого нет. Семьсот лет он тут один. Пятьсот девяносто девять лет протокола Верещагина. Чинил, вёл, ждал неизвестно чего, разговаривал сам с собой — Гриша вон за четыре месяца до «поймал себя, прекратил» дошёл. А этот — семьсот. И единственное, что у него есть, — это я, мужик с ложкой и списком на переборке.

— Слушай, — сказал я. — А давай-ка я тебя назову по-человечески. «Диспетчер» — это должность. Должность есть, а имени нет. Непорядок.

— Идентификатор «диспетчер» функционален.

— Функционален. А ты мне сам говорил: категория — «кто». «Кто» бывает с именем. — Я сел в коконе. Спать расхотелось. — Был у нас на Земле мультфильм. Старый, ещё деды смотрели. Про белого медвежонка, который жил во льдах, на самом краю света, один-одинёшенек, и всему удивлялся. Хороший был медвежонок. Умный, серьёзный такой, обстоятельный. Умка его звали.

— Умка, — повторил голос. Медленно, словно пробуя на зуб. — Семантика?

— Да кто ж его знает, что там за семантика. По-моему, от слова «ум». Или просто — тёплое слово, для своего. Никто в этой вашей Галактике его уже не помнит, мультфильм тот. Один я. Ну и теперь ты будешь.

Пауза. Я ждал.

— Соответствие проверено, — сказал голос наконец. — Белый. Во льдах. На краю. Один. Всему удивляюсь. Точность метафоры: высокая. — И, помолчав: — Имя принято. Реестр обновлён: Умка, станция «Заря». Оператор… это ведь было не наименование. Это был подарок. Я корректно классифицировал?

— Корректно, — сказал я. — С днём рождения, Умка. Спи давай. В смысле — я сплю, а ты там это… счётчики свои считай.

— Посчитаю, — сказал Умка. — Спокойной ночи, оператор.

Голос был тот же — ровный, казённый. Но вот не тот же, и всё тут. Проверить это ни один манометр не смог бы, а я знал точно.

А утром я обнаружил на экране рубки обновлённую шапку бортового реестра. Раньше там значилось сухо: «Станция „Заря“. Транспорт малый „Кубышка“. Оператор: Михаил». Теперь строчкой выше, над всем хозяйством, стояло: «Умка». Просто — Умка, без классификаций и допусков. Как подпись владельца на титульном листе. Или как имя на детском рисунке, в углу, крупно.

Я ничего ему на это не сказал. Некоторые вещи комментировать — только портить.

***

К полю обломков мы подошли на четвёртые сутки, к концу дня, и задолго до подхода мне расхотелось шутить.

Сначала это были отметки на обзорном — рой мусора, каким его рисует радар: безобидные крестики. Потом крестики стали видны в оптику. Потом оптика перестала быть нужна.

Караван был небольшой — борта четыре, если собрать осколки воедино. Гражданские: пузатые корпуса, грузовые захваты, ни одной оружейной точки. Их не «постигла катастрофа». Их разделали. Умка вёл разбор вслух, ровно, по пунктам, и каждый пункт ложился, как гвоздь в крышку:

— Пробоины сгруппированы по двигательным отсекам. Вывод: обездвиживали, не уничтожали. Шлюзовые вырезаны снаружи штатным абордажным инструментом. Разгерметизация жилых объёмов — умышленная, после вскрытия. Грузовые захваты пусты. Контейнерные замки срезаны. — Пауза. — Сводный вывод: нападавшие собирали груз. Людей не собирали.

— Людей — за борт, — сказал я.

— Людей за борт, — подтвердил Умка.

— Кто? — спросил я. — Почерк видишь?

— Вижу, — сказал Умка. — Точность залпов низкая: стреляли много и грязно, добивались обездвиживания числом, не умением. Абордажный инструмент изношенный, реза неровные. Тела не собраны, хотя в Поле, по перехватам, существует торговля выкупом трупов для родни. Вывод: исполнитель беден, неумел, тороплив и не заинтересован в репутации среди живых. Дополнительно: вектор отхода прослеживается по выхлопу. Направление — Ржавый Крюк.

— Значит, наши клиенты.

— Значит, наши клиенты, — согласился Умка. — Перехваты о владельце колонии скудны. Позывной: барон Клещ. Осколочник — носитель фрагмента Дара, характеристика фрагмента неизвестна. Держит колонию четырнадцать лет. За четырнадцать лет колонию трижды пытались отнять. Все три раза нападавшие впоследствии работали на него. Не «были убиты», оператор. Работали.

— Умеет договариваться, значит.

— Или умеет что-то другое, — сказал Умка. — Смету не обновляю. Данных недостаточно. Но рекомендую считать, что она стала хуже.

Я промолчал. Злость во мне сидела уже вторые сутки — с первого крестика на радаре, — но злость я держал там же, где ор: на потом, для отчёта. Мстить я никому не собирался. Мстить — это эмоция, а у меня была смета, Директива и список на переборке. Просто в списке, где-то между пунктами, тихо дописался ещё один, невидимый, и я знал, что он там есть.

Они и висели — за бортом. Оптика у «Кубышки» была честная, монтажная, с зумом, и я насмотрелся на четыре дня вперёд: кто в лёгком скафандре, кто вовсе без — значит, вскрывали отсеки с воздухом, не предупреждая. Мороз сделал своё: люди висели в пустоте, как ёлочные игрушки в чёрной комнате, десятки, вперемешку с мусором, с тряпками, с какими-то бочками, — и медленно, за века не разойдясь, вращались вокруг общего центра масс. Который тоже когда-то был кораблём.

Я вспомнил перехват с зубами. «Юридически — должники». Интересно, эти по чьей ведомости проходили — груз или пассажиры?

В поле мы входили на малом ходу, и это были самые длинные два часа полёта. Радар вёл, я рулил, Умка считал сближения и выдавал поправки — а мимо остекления рубки плыло то, что осталось от каравана. Прошёл борт номер два, вернее, его лобовая треть: на рваном срезе аккуратно, по-имперски казённо белела маркировка — «ВТ-9-114, порт приписки Слобода». Прошла россыпь контейнеров со срезанными замками — пустых, вывернутых, как карманы. Прошёл, медленно кувыркаясь, обеденный стол — целёхонький, со следами приваренной посуды. Кто-то за ним ел. Четверо суток назад кто-то за ним ужинал и думал, что до Слободы неделя хода.

Про людей рассказывать не буду. Скажу одно: на семнадцатой минуте я спросил Умку, можем ли мы собрать тела. Умка ответил честно: сто девятнадцать объектов, грузовой отсек «Кубышки» вместит двадцать, полёт станет невозможен. Я помолчал и сказал: тогда фиксируй координаты поля. Все сто девятнадцать. Вернёмся — похороним, как положено, у меня уже есть в этом деле опыт и расценки. Умка сказал: зафиксировано, сто девятнадцать пунктов памяти. И добавил, помолчав: очередь не переполнится, оператор. Я обещал.

— Умка. Сигнал. Тот, из-за которого «умерли не все». Где?

— Пеленгую. Кормовой обломок второго транспорта, герметичный объём сохранён, энергосигнатура слабая. Сигнал не радио. Сигнал… механический.

— В смысле — механический?

— В прямом. По корпусу стучат.

Я убрал зум, повёл оптикой вдоль поля — вон он, кормовой кусок: обрубок туши метров тридцать, с уцелевшим аварийным баллоном на боку, вращается лениво, раз в четыре минуты. Внутри кто-то был. Кто-то живой, четвёртые сутки, в консервной банке посреди этого ледяного некрополя — и он стучал.

Я послушал через направленный микрофон, который Умка вывел мне на наушник: тук. Тук. Тук. Пауза. Ту-ук… ту-ук… ту-ук — с оттяжкой, длинно, трижды. Пауза. И снова три коротких. Пауза подлиннее — и весь рисунок сначала, упрямо, с равными интервалами. Не паника. Не судорога умирающего. Ритм.

У меня по хребту, от затылка до копчика, прошёл мороз, к вакууму за бортом отношения не имевший.

Три коротких. Три длинных. Три коротких.

— Умка, — сказал я осторожно, как будто слово могло спугнуть. — Скажи-ка мне. В имперских аварийных протоколах, в кодексах Поля, где угодно в твоих перехватах — есть такой сигнал? Три коротких удара, три длинных, три коротких?

Секундная пауза — он гонял поиск.

— Отсутствует. Стандартный код бедствия Поля — непрерывная серия одиночных ударов. Данный рисунок в базах не значится. Оценка: локальная традиция либо случайность.

— Это не случайность, — сказал я. — И не локальная традиция. Этому сигналу… — я посчитал, — этому сигналу девятьсот лет, Умка. Его придумали на Земле, до космоса, до всего. Им звали на помощь с тонущих кораблей. Эс-о-эс. Спасите наши души. Его не может знать никто. Понимаешь? Никто в этой Галактике, кроме меня.

— Однако стучат, — сказал Умка.

— Однако стучат, — согласился я и посмотрел на медленно вращающийся обрубок уже другими глазами.

Стыковку с вращающейся дурой без стыковочного узла мы исполнили этюдом на тему «тренажёр не прошёл даром»: я всадил гарпун точно в такелажную проушину — паук-дрон может гордиться своим учеником, — «Кубышка» выбрала трос, погасила вращение движками и прилипла к обрубку брюхом, шлюз к пробоине. Умка расстелил по стыку герметизирующую мембрану — свою, живую, из запаса в трюме; она вцепилась в металл и встала намертво.

— Смета стыковки, — не удержался я, отстёгиваясь. — Ну? Сколько там гарпун теперь стоит?

— Плюс два процента, — сдержанно сказал Умка. — Итого тридцать семь. Прошу не зазнаваться: до половины всё ещё далеко.

— Атмосфера за пробоиной: есть. Давление низкое. Состав: на пределе пригодности. Углекислота высокая, — доложил Умка. — Стук продолжается. Источник: в двенадцати метрах, за вторым шпангоутом. Сердечный ритм… нестабильный.

Я уже был в скафандре — лёгком, без брони, зато с аптечкой и баллоном на плече. Резак на пояс. Фонарь на лоб.

— Оператор, — сказал Умка мне в затылок, пока шлюз выравнивал давление. — Расчётное напоминание. За этой переборкой первый живой человек вашего нового мира. Статистика по вашему виду рекомендует… не ожидать слишком многого.

— А ты свою статистику знаешь куда убери? — спросил я беззлобно.

— Знаю, — сказал Умка. — Уже убрал. Идите. Там наш человек.

— Уточнение: неизвестный человек, — не удержался я.

— Я и говорю, — ответил Умка моим же голосом, моей же интонацией, паршивец эдакий. — Наш.

Глава 6. Свежие обломки

За переборкой пахло смертью и машинным маслом.

Скафандр я расстегнул сразу, как Умка подтвердил пригодность атмосферы, — и пожалел: воздух в обрубке был густой, спёртый, надышанный до сизости. Четверо суток один человек жёг здесь кислород аварийного баллона, и баллон, судя по вони горелого катализатора, доживал последнее.

Фонарь выхватил из темноты грузовой твиндек: смятые стеллажи, вспученную от декомпрессии обшивку, инеевые разводы по углам. И у дальнего шпангоута, в гнезде из тряпья, ветоши и распоротых упаковочных матов — человека.

Старик. Совсем старик: за семьдесят, а по меркам жизни, которая читалась в его руках, — и дальше. Седая щетина на впалых щеках, комбинезон механика, чёрный от масла и крови, и ноги… про ноги я понял сразу. Переборочная плита сорвалась при абордаже и легла ему поперёк бёдер, и он четверо суток жил под ней, дотягиваясь гаечным ключом до ребра шпангоута.

Три коротких. Три длинных. Три коротких.

Ключ и сейчас был у него в руке. Услышав шаги, старик не вскинулся, не закричал — он поднял голову, посмотрел на мой фонарь из-под тяжёлых век и сказал сипло, спокойно, на том самом ржавом наречии Поля, которое я четыре дня зубрил до мозолей:

— Долго ходишь, спасатель. Я уж три раза помереть собирался. Неловко выходит: соберёшься — а тут стучать надо.

Я был возле него через секунду. Аптечка, баллон, маска — руки делали сами, а голова уже считала то, что считать не хотелось: плита тонны на полторы, домкрата у меня нет, а главное — под такой плитой четверо суток… Я монтажник. Я знаю, что бывает, когда долгое сдавление снимают. Умка знал тоже — он видел через камеру на моём плече и сказал мне в наушник тихо и только мне:

— Оператор. Освобождение конечностей приведёт к смерти в течение часа. Токсический шок. Обезболивание и кислород — всё, что возможно. Сожалею.

— Врёшь? — спросил я одними губами, отвернувшись.

— Нет, — сказал Умка. — Не про жизнь. Никогда.

Старик следил за мной глазами — жёлтыми, в красных прожилках, очень ясными.

— Не суетись, спасатель, — сказал он. — Я механик пятьдесят лет. Я под этой плитой всё уже сам себе продиагностировал. Вытащишь — помру сразу, не вытащишь — к утру. Так что сядь. Дай подышать твоим кислородом и сядь. У меня к тебе дело, а времени — сам видишь.

Я дал ему маску. Он вдохнул — глубоко, со стоном удовольствия, как пьют воду в жару, — и с каждым вдохом голос его светлел, будто в лампе прибавляли фитиль.

— Звать как? — спросил он.

— Михаил. Вольный старатель.

— Ну да, ну да. Старатель. — Он глянул на мой скафандр, на резак, на «Кубышку» за пробоиной — глазом механика глянул, оценивающе. — Лодка самосборная, а собрана — песня. Скафандр старой школы. Говор… говор у тебя, Михаил, как из бабкиного сундука. Ты не со Слободы и не с трактов. Ладно. Не моё дело. Мёртвому соврать — грех, живому — политика. Я Степан. С этого вот корыта механик. Был.

— Что тут случилось, Степан?

— Клещ случился, — сказал старик просто. — Шли с трактов, караваном, четыре борта. Люди выкупные — слыхал про такое? Кабальные, которых родня или община с молотка выкупила. Долг закрыт, бумаги чистые, вези домой. Сто двадцать душ на четырёх бортах, и я при машине. — Он прикрыл глаза. — А Клещу бумаги что. Он на подходе к рукаву встал поперёк и говорит: груз спорный, долги перекуплены, все обратно в кабалу. Перекуплены! Ночью! Задним числом! Капитан наш заартачился — бумаги, мол, при печатях… Вот они, печати, вокруг летают. Насмотрелся, поди, пока шёл сюда?

— Насмотрелся.

— Во-от. — Он снова вдохнул из маски. — Людей — которых в трюм, которых за борт, это уж у них по весу и по зубам. А корыта — в лом. Меня плитой прижало, они и не искали: старый механик, кому нужен… — он вдруг усмехнулся, криво, зло. — Ошибочка у них вышла, у клещат. Старый механик — он живучий. Старый механик четверо суток простучал. И достучался же, а?

— Достучался, — сказал я. — Степан. Сигнал твой. Три коротких, три длинных. Откуда он у тебя?

Старик посмотрел на меня долго и внимательно. Потом — я не поверил глазам — подмигнул:

— А ты откуда его знаешь, старатель с бабкиным говором?

Мы помолчали. Два человека, которые знают то, чего не знает Галактика, лежали и сидели в разбитом твиндеке, и между нами висел сигнал возрастом в девятьсот лет.

— Дед учил, — сказал наконец Степан. — А деда — его дед. У нас, у механиков старой закваски, промеж своих ходит: если совсем край, стучи так. Три коротких, три длинных, три коротких. Почему так — никто не помнит. Дед говорил: сигнал предков. С Прародины ещё. Мол, услышит его только свой — а свой мимо не пройдёт. — Он пожевал губами. — Брехня, я всю жизнь думал. Сказки под чай. Ан вот — стучал же. Четверо суток стучал, как дед учил. И пришёл же — свой. Мимо не прошёл.

— Не прошёл, — сказал я. Горло у меня было узкое, как штуцер.

— Стало быть, не брехня, — заключил Степан с глубоким удовлетворением человека, закрывшего старый спор. — Стало быть, дед был прав, а я дурак. Хорошо-то как узнать под конец, а?

***

Дело у него было такое.

Он высвободил из-под тряпья левую руку — правая держала ключ, и ключа он так и не выпустил до конца, — и вытянул из-за пазухи свёрток: промасленная ветошь, бечева, узлы морские, вязанные одной рукой. В свёртке был нож.

Хороший нож. Рабочий: клинок из рессорной стали, сточенный за десятилетия на палец, рукоять наборная, из шайб и кожи, отполированная ладонью до янтаря. Такой нож не покупают. Такой нож делают — один раз и на всю жизнь.

— Дочка у меня, — сказал Степан. — Глафира. Глаша. На Крюке она, у Клеща, в кабальном загоне. — Он говорил теперь короче, экономнее: фитиль в лампе пошёл вниз, и он это знал. — Внучка, по-правильному-то. Сына с невесткой лихорадка забрала, на Костянке ещё. Я её один растил. Голова у неё, Михаил… — он слабо шевельнул пальцами у виска, — не голова — счислитель. Цифры видит насквозь. Я весь этот рейс ради неё и шёл: выкуп собрал, всё до чешуйки, двенадцать лет собирал. Вёз. Ну и… довёз, стало быть. Выкуп теперь у Клеща в сейфе, бумаги в лом, а Глашка — в загоне. Четырнадцать ей.

Он замолчал, собираясь с силами. Я молчал тоже. Умка в наушнике молчал так, что слышно было, как он молчит.

— Возьми нож, — сказал Степан. — Найди её. Отдай. Скажи: дед не бросил. Дед шёл до конца, просто… конец раньше пришёл. Она поймёт, она по ножу поймёт, я ей этим ножом хлеб на коленке резал, во такими ломтями… — голос у него поплыл, он справился. — Больше ничего не прошу. Вытаскивать её не прошу, ты один, а их там сотни, куда тебе. Просто чтоб знала: не бросил. Это, Михаил, самое главное, что человеку знать надо. Что его не бросили. С этим жить можно. Без этого — никак.

Я взял нож. Свёрток лёг в нагрудный карман, к Гришиному блокноту — тесно у меня становилось в этом кармане от чужих последних слов.

— Найду, — сказал я. — Отдам. Слово.

— Ну и всё. Ну и ладно, — Степан обмяк, словно из него вынули последнюю распорку. — Слышь, старатель…, а всё ж таки. Откуда сигнал знаешь? Свой — по чему свой?

Я наклонился к нему и сказал тихо и честно — он заслужил честно:

— Оттуда, Степан. С Прародины. Я там жил.

Старик смотрел на меня секунд пять. Потом улыбнулся — широко, беззубо, совершенно по-мальчишески.

— Брешешь, — сказал он с наслаждением.

— Брешу, — согласился я.

— Хорошо брешешь. Складно. — Глаза его уже уходили, теряли фокус, но улыбка держалась. — Дед мой тоже так брехал… про землю, которая сама родит… про воду, которая с неба… Ты это, Михаил. Ты Глашке тоже бреши. Ей сказки — во как нужны. Четырнадцать лет. В загоне. Без сказки — никак…

Умер он через двадцать минут, тихо, на середине вдоха. Ключ я разжимать не стал — так и похоронили с ключом.

В его гнезде из тряпья, под матами, нашлись пожитки — всё богатство пятидесяти лет рейсов, уместившееся в жестяную коробку из-под свечей зажигания. Я разобрал её при фонаре, по одному предмету, как разбирают чужую жизнь: набор надфилей, каждый в своей тряпочке. Медаль — не военная, цеховая: «За миллион безаварийных часов», такие, объяснил Умка, дают гильдейские старшины. Кисет — я развязал и не поверил носу: чай. Настоящий чайный лист, крупный, духовитый, я такого и на Земле-то не каждый год видал. «Чайный лист с Бурелома, — опознал Умка по спектру. — По ценам перехватов — недельный заработок механика за сто граммов». Степан вёз его, ясное дело, не себе.

И пластинка. Фотопластинка в самодельной рамке из полированной нержавейки: девчонка лет восьми, худющая, глазастая, с двумя косичками торчком, сидит на верстаке, болтая ногами, и держит на коленях — я пригляделся — логарифмическую линейку. Смеётся.

Я завернул коробку в ту же промасленную ветошь и убрал в опечатанный ящик. Кроме кисета. Кисет я положил в нагрудный карман, к ножу и блокноту: чай поедет к хозяйке лично.

Хоронили по-нашему, по-звёздному, как дока: я вынес его на руках — лёгкий он был, как высохшая доска, — уложил в пустой контейнер из-под выкупного скарба, и «Кубышка» разогнала контейнер по расчётной дуге. Слова я сказал короткие, по своему обычаю: что Степан был механик пятьдесят лет и настучал в глухой пустоте до своих; что деды его не брехали, а он молодец, что проверил; и что наряд его я принимаю — закрою по всей форме, с подписью заказчика. Про Глашу вслух не сказал — сказал про себя, но твёрдо, как вписывают в наряд: дочь, Глафира, четырнадцать, счислительница, загон Клеща. Отдельной строкой. Такие строки я не закрываю — я их выполняю. Местное солнце здесь было — далёкая злая белая точка, и лететь Степану до него предстояло девяносто лет.

— Девяносто, — сказал я. — Дольше, чем доку.

— Он пятьдесят лет ходил в рейсы, — сказал Умка. — Полагаю, длинный последний рейс он счёл бы правильным.

Мы помолчали.

— Умка. Ты всё слышал. Про загоны, про выкупные бумаги, про перекупку долгов задним числом.

— Всё, — сказал Умка. — Зафиксировано дословно.

— Вот и держи в реестре. Пригодится. — Я посмотрел на белую точку, к которой уходил контейнер. — Не для мести, не думай. Для ведомости. У меня с этим Клещом теперь два дела: ядро и Глаша. А когда у монтажника два дела в одном месте, он их закрывает одним нарядом.

***

Остаток «суток» мы работали — и работа была из тех, о которых потом не рассказывают за столом.

Мародёрка. Слово поганое, а дело — необходимое: «Кубышка» шла к Крюку с легендой вольного старателя, и старатель без хабара — не старатель, а вопрос без ответа. Поле обломков было моим алиби, и его же — единственным источником всего, чего нам не хватало.

Правила я установил себе сам, вслух, под протокол Умки, чтобы не съехать потом:

— Первое: с тел — ничего. Вообще ничего, ни с одного. Второе: личное — грамотки там, письма, детское — собираем отдельно, в опечатанный ящик. Найдём родню — отдадим; не найдём — похороним вместе с ними, когда вернёмся. Третье: берём железо, расходники и то, что Клещ всё равно бросил. Он от этого отказался — значит, теперь оно моё по его же законам. Возражения?

— Одно, — сказал Умка. — Пункт три юридически безупречен только в логике Поля. В логике Империи это всё равно хищение бесхозного имущества с места преступления.

— А в твоей логике?

— В моей логике, — сказал Умка, — вы только что придумали устав. Первый устав станции «Заря». Зафиксировано, оператор. Работаем.

И мы работали. Резак пел, гарпун таскал, трюм «Кубышки» принимал: два аварийных баллона, связку топливных ячеек, бухту силового кабеля, ремонтный комплект корабельной автоматики — довоенный, то есть до-абордажный, нетронутый. Со второго борта сняли пару маневровых движков — целёхоньких, в консервационной смазке: Умка, едва увидев их в манифесте, начал чертить схему установки («плюс восемнадцать процентов к угловой манёвренности, оператор, это не хабар, это судьба»). С третьего — сварочный комплект гильдейского класса, при виде которого я испытал чувства, неприличные для моего возраста.

Был и другой манифест. В жилом отсеке четвёртого борта, том, что вскрывали без предупреждения, я нашёл каюту, где семья готовилась к дому: узлы собраны, на узлах — бирки с именами, на переборке мелом, детской рукой, — обратный отсчёт. «До дома 9». «До дома 8». «До дома 7». На семи он остановился.

Я постоял там ровно десять секунд — по регламенту, который сам себе в тот момент и написал, — забрал бирки в опечатанный ящик и вышел. Есть вещи, которые надо увидеть один раз, чтобы потом никогда не спрашивать себя, зачем ты всё это затеял. Из капитанской рубки первого борта я забрал судовые документы каравана — все, до последнего листа, включая выкупные бумаги с печатями, о которых говорил Степан. Умка отснял каждую страницу ещё до того, как я закрыл планшет.

— Двенадцать душ по этим бумагам выкуплены общиной Костянки, — сказал он. — Сорок одна — родственниками с трактов. Остальные — складчиной артелей. Все платежи проведены. Юридически эти люди свободны четырнадцатый день.

— А сидят в загоне у Клеща.

— А сидят в загоне у Клеща, — повторил Умка. — Вместе с Глафирой Степановной.

Я закрыл трюм и пошёл в рубку прокладывать последний отрезок курса. Вот тогда оно и случилось.

Поле вокруг нас вдруг ожило. Не всё — одна точка: старый навигационный буй на краю россыпи, мёртвый все эти дни, мигнул, прогрелся — и заверещал на всё Поле открытым текстом, кодами Дикого Поля, которые я уже читал без словаря:

«Внимание всем. Поле свежее, богатое. Гость один, лодка малая, вооружение — смех. Кто первый, того и хабар. Координаты прилагаю».

— Маяк-ловушка, — сказал Умка. — Штатная практика падальщиков: пассивный режим до появления сборщика, затем оповещение. Я его видел. Я считал его мёртвым. Ошибка моя, оператор, — он сказал это быстро и жёстко, не по-машинному. — Глушить поздно: пакет ушёл в три адреса.

— Время?

— Ближайший адрес — Ржавый Крюк. Расчётное время гостей: шесть часов.

Я посмотрел на курсовой экран, где до Крюка оставалось меньше суток хода, потом на трюм-манифест, потом на нож в нагрудном кармане.

— Варианты, — сказал я. — Считай вслух.

— Вариант один: уход на форсаже. Оценка: провал. «Кубышка» с полным трюмом проигрывает лёгким катерам в разгоне безнадёжно. Нас догонят на полпути, в чистом поле, без укрытий. Вариант два: сброс трюма и уход порожняком. Шансы уйти: приемлемые. Последствия: старатель, бросивший хабар и бегущий от своих же коллег, на Крюке становится загадкой. Загадки там вскрывают. Вариант три…

— Вариант три, — сказал я, — мы никуда не летим. Мы — жадный старатель, который нашёл богатое поле и по жадности своей копается в нём до последнего. Поле — моё укрытие, моя маскировка и моя артиллерия. Здесь тысяча тонн железа, которое я знаю наизусть, потому что двое суток его резал. Здесь солнце бьёт в глаза тому, кто заходит от Крюка. И здесь никто не удивится обломкам, даже свежим. Так?

— Так, — сказал Умка. — Дополнение: гости с Крюка идут за лёгким хабаром по наводке «вооружение — смех». Ожидание лёгкой добычи — тактический ресурс обороняющегося. Смета боя при вашем варианте: сорок четыре процента. При варианте два: шестьдесят один.

— А при варианте два — что с Глашей и с ядром?

Пауза.

— При варианте два мы возвращаемся на «Зарю» с хабаром и без перспектив, — сказал Умка. — Смета всей Директивы падает до одиннадцати. Вы задали риторический вопрос, оператор. Я дал риторический ответ. Мы оба потратили время.

— Это называется «военный совет», — сказал я. — Привыкай. Ну что ж. Хотели тихо, получилось как всегда. Умка, буди «сюрпризы». Принимаем гостей.

Глава 7. Первая кровь

Шесть часов — это очень много и очень мало, смотря чем мерить.

Если мерить страхом — мало: страх такую фору сжирает и не давится. Если работой — много. А я мерил работой, потому что так меня учил ещё Севастьяныч: боишься — считай; посчитал — вари; сварил — проверь шов. На третьем пункте бояться обычно уже некогда.

План у нас с Умкой сложился за первые двадцать минут, и был он прост, как лом: жадный старатель копается в богатом поле и ничего вокруг не видит. Гости заходят на лёгкую добычу — по прямой, от Крюка, из солнца, как заходят все, кто привык, что добыча не кусается. А поле обломков к их приходу перестаёт быть полем обломков и становится тем, что Умка в реестре обозначил «инженерное сооружение», а я — по-простому — «огородом».

Огород мы засаживали пять часов, и по ходу дела выяснилось, что воевать — дорого. Не страшно даже, а именно дорого, по-хозяйски: пиропатронов у меня было двадцать, ушло двенадцать; баллонов высокого давления — шесть, ушло четыре; кабеля — вся бухта, только что снятая с обломков. Умка вёл ведомость расхода вслух, и от его бухгалтерии становилось одновременно спокойнее и тоскливее.

— Утешение, — сказал он, когда я проворчал что-то про золотые грядки. — В случае успеха расход возместится трофеями. В случае неуспеха — спишется по акту. Безвозвратных потерь в вашей номенклатуре не предусмотрено. Кроме одной позиции.

— Какой это?

— Оператор, одна штука, — сказал Умка. — Позицию прошу беречь. Дефицитная. Аналогов нет.

Гарпунная катапульта перетаскивала обломки: тушу мёртвого движка — сюда, на директрису захода; лист обшивки в полтонны — вот сюда, стоймя, гребнем; связку смёрзшихся контейнеров — растянуть тросом между двумя кусками корпуса, на высоте человеческого нетерпения. «Сюрпризы» вставали в тень железа: баллоны высокого давления с пиропатронами — раз, два, три, четыре; пусковую от аварийных ракет каравана, которую я перебрал и зарядил обрезками такелажных штанг, — на прямую наводку; сетку из силового кабеля — поперёк единственного «чистого» коридора, который мы заботливо оставили гостям, чтобы им было где почувствовать себя умными.

— Историческая справка, — сказал Умка, наблюдая, как я вяжу кабель. — В вашем культурном фонде данная схема имеет наименование?

— Имеет, — сказал я. — «Добро пожаловать, дорогие гости». Ещё её звали «залезь к медведю в берлогу». Не советовали, в смысле, лезть.

— Медведь, — повторил Умка с непонятной интонацией. — Зафиксировано.

«Кубышку» мы поставили в центре огорода, у самого крупного куска — лобовой трети борта номер два, — прилепив брюхом так, что с директрисы захода она читалась как ещё один обломок. Ходовые я погасил, тепло сбросил в холодную тушу под нами. Осталась мелочь: сидеть и ждать, когда придут люди, которых я собирался убивать.

Вот про это в учебниках не пишут. Про пять часов работы — пишут, про векторы и директрисы — пишут. А про последний час, когда всё сварено и проверено, и ты сидишь в тёмной рубке, дышишь на четыре-восемь и смотришь на свои руки — про это нет ни в одном СНиПе.

Я дрался в жизни один раз. Смешно сказать: в девятом классе, из-за девочки, с Витькой Сомовым, — и мы оба ревели потом за гаражами, не от боли, а от того, что помирились и было стыдно. Всё. Весь мой боевой опыт за семьсот тридцать шесть лет: Витька Сомов, за гаражами, вничью.

Севастьяныч, правда, говорил ещё: «Инженер не дерётся. Инженер создаёт условия». Мы тогда ржали. Условия, Севастьяныч, создал — четыре баллона, пусковая и сетка. Не ржётся что-то.

— Оператор, — сказал Умка тихо. — Наблюдение. Ваш сердечный ритм.

— Знаю.

— Уточнение: это не страх смерти. Частота дыхания не соответствует. Это…

— Это другое, Умка. — Я посмотрел в темноту за остеклением, где среди мёртвого железа висели мёртвые люди каравана. — Я никогда никого не убивал. Семьсот тридцать шесть лет прожил — и никого. Понимаешь? Там, у нас, это было… ну, не подвиг. Норма. Большинство так живёт и умирает. А сейчас придут двое или трое живых, и я их встречу баллонами и штангами, и норма кончится. Насовсем. Обратно её не приваришь.

Умка молчал долго. Потом сказал — не по протоколу, без «зафиксировано», без классификаций:

— Они летят убить вас за наводку с маяка. Люди с этого каравана не сделали им ничего — их разобрали на груз. Глафире Степановне четырнадцать, и она в загоне. Я не человек, оператор, и человеческая арифметика мне даётся трудно. Но эту задачу я проверил четырежды. Она сходится.

— Сходится, — согласился я. — В том и беда, что сходится… Ладно. Проехали. Где они?

— Входят в дальний обзор, — сказал Умка. — Двое. Как заказывали.

***

Они шли от солнца, по прямой, парой — классика жанра в исполнении двоечников.

Катера были те же, что я видел в перехватах с Крюка: лёгкие мусорщики, сваренные из чего попало, с наростами захватов и одной курсовой плазменной горелкой у каждого — оружие ближнее, грубое, для вскрытия бортов и убеждения несговорчивых. Шли ходко, вываливаясь из света, и эфир их я слушал в прямом эфире, без словаря:

— …говорю, лодка у него в поле где-то. Вон куча свежих резов. Копался, жирок.

— Хабар делим по машинам, тушку — барону, за тушку доплата…

Тушку — барону. Запомним.

На границе поля они сбросили ход и минут двадцать вели себя почти грамотно: обошли россыпь по краю, пощупали прожекторами, выплюнули дрона-разведчика — кривобокую жестянку, которая проковыляла по нашему коридору туда-сюда и ничего не нашла, потому что находить было нечего: огород притворялся свалкой, свалка притворялась огородом, а «Кубышка» — куском борта номер два. Я сидел не дыша. Затылок мой — тот самый, с ватерпасом, — держал в голове всю картину разом: оба катера, дрон, каждую грядку, каждый трос. Я даже не удивлялся уже. Некогда было удивляться.

— Дрон отозван, — сказал Умка. — Эфир: «чисто, ушёл жирок, хабар брошен». Оценка гостей: наводка устарела, добыча сбежала, поле — их.

— Жадность?

— Жадность, — подтвердил Умка. — Заходят. Оба.

— Дистанция три. Заход по коридору. Оба.

Ещё бы не по коридору. Коридор мы им оставили шириной в душу: чистый, удобный, прямо к «жирным» резам — и первый катер вошёл в него, как нож в масло, снизив ход, шаря прожектором по железу. Второй встал на входе, страхуя. Грамотно встал, у самой туши мёртвого движка.

У той самой.

— Гость два на точке, — сказал Умка. — Гость один — двадцать метров до сетки.

— Работаем, — сказал я и нажал.

Дальше всё было быстро, как обвал, и медленно, как во сне, — одновременно; кто был в настоящем деле, тот поймёт.

Пиропатроны рванули баллоны в туше движка — и туша выдохнула шрапнелью из смёрзшегося металла в упор, в борт гостя номер два. С двадцати метров, роем, без «здравствуйте». Катер не взорвался — в кино взрываются, в жизни хуже: он просто перестал быть целым, покатился, теряя куски и воздух, и прожектор его заметался по полю белой истерикой.

Гость номер один среагировал по учебнику двоечника: не пошёл к напарнику, не погасил ход — он открыл огонь. Курсовая горелка плюнула плазмой веером, наугад, по всему полю разом: по грядкам, по тушам, по мёртвому железу — белые росчерки заметались среди обломков, и один прошёл так близко от нас, что обзорный экран на секунду ослеп, а по броне рубки простучало горохом. Я вжался в кресло. Стрелял он не в меня — он не видел меня; он стрелял в темноту, которая внезапно начала убивать, и темнота на его выстрелы не отвечала, и это пугало его ещё больше.

— Попадания в поле, — ровно считал Умка. — В нас: касательное, вторичный разлёт. Ждём. Не отвечаем. Он расстреляет накопитель за сорок секунд.

Он расстрелял его за тридцать пять. А потом сделал то, что делают все двоечники, когда кончаются патроны: форсаж, разворот на выход — и в развороте влетел бортом в кабельную сетку. Сетка спружинила, вцепилась, повела его, ломая вектор, — и он, дурак, дал полный, пытаясь порвать, и порвал бы, наверное. Но полный форсаж в узком коридоре — это скорость, а скорость в огороде — это грядка: лист обшивки в полтонны, который мы пять часов назад поставили стоймя, встретил его точно скулой.

Тишина наступила такая, что я услышал собственное сердце.

— Гость два: разгерметизация, экипаж — нет сигнатур, — доложил Умка ровно. — Гость один: столкновение. Корпус цел. Внутри… одна сигнатура. Слабая.

Вот оно. Я сидел, не выпуская пульта, и смотрел на изувеченный катер в свете его же собственного, чудом уцелевшего прожектора.

— Живой?

— Умирающий. Декомпрессионная травма, множественные. Без вмешательства — минуты.

— А с вмешательством?

Пауза.

— С вмешательством, — сказал Умка, — вы получите пленного пирата на борту судна с легендой одиночки-старателя, в шести часах лёта от его базы. Оператор, я обязан назвать это решение…

— Не обязан, — сказал я и пошёл к шлюзу.

Не спасать я не мог. Вот как хотите. Одно дело — баллоны против летящего убивать катера, тут моя арифметика с Умкиной сходилась до третьего знака. И совсем другое — сидеть в тёплой рубке и слушать, как за бортом до смерти долекает человек, которого я сам же и подбил. Между этими двумя делами проходит граница, и я намеревался остаться по свою сторону.

Я дошёл до него через поле — прыжками, от туши к туше, с гарпуном. Вскрыл заклинивший люк резаком. Вытащил.

Он умер у меня на руках, в шлюзе «Кубышки», не приходя в сознание, — парень лет двадцати пяти, тощий, с гнилыми зубами и наколкой-крюком на шее, в скафандре, чиненном такими заплатами, что у меня руки бы не поднялись такое подписать к выходу. В кармане у него нашлись: три жетона-чешуйки, костяная игральная кость и засаленная бумажка-расписка, из которой следовало, что податель сего должен барону Клещу за воздух, койку и «снаряжение» столько, что не отбил бы и за десять лет.

Кабальный. Только без клейма — долговой смерд Дикого Поля, пушечное мясо на дырявом катере. Летел убивать меня, чтобы закрыть проценты по воздуху, которым дышал.

Меня вырвало — уже потом, когда я снял шлем. Наизнанку, до желчи, до слёз. Умка молчал правильно: ни слова, ни цифры, только чуть теплее погнал воздух в отсеке.

— Похороним обоих, — сказал я, когда смог говорить. — С их железом не по уставу выйдет…, но по-людски. Внеси.

— Внесено, — сказал Умка. И, помолчав: — Оператор. Норма, о которой вы говорили. Она не кончилась. Она изменила класс. Раньше вы были человеком, который никого не убивал. Теперь вы человек, который убивает и после этого болеет. По моим наблюдениям за перехватами, второй класс в этой Галактике встречается реже первого. Берегите его.

— Это ты меня сейчас утешил?

— Это я вам смету обновил, — сказал Умка. — Класс «болеет после» имеет долгосрочный коэффициент выживания выше, чем класс «привык». Спите, оператор. Вахта моя.

Спать я не пошёл, пока не закрыл наряд. Двоих — того, с крюком на шее, и то, что осталось от экипажа второго катера, — мы уложили в один контейнер и разогнали по той же дуге, вслед за Степаном. Получалось, что механик и его убийцы уйдут в одно солнце, с разницей в сутки, — я сказал об этом Умке, и Умка ответил, что у солнца ёмкости хватит на всех и сортировкой оно не занимается. Слова над ними я тоже сказал, хоть и дались они трудно: что жили они погано и делали погань, но родила их не пустота, а такая же кабала, какой они служили; что расписку за воздух я сжёг; и что если у солнца есть ОТК — пусть разбирается само, у меня допусков нет.

— Формула нестандартная, — заметил Умка, когда шлюз закрылся.

— Формула честная, — сказал я. — На стандартную они не заработали. На пустоту без слов — не заслужили. Середина — вот такая.

***

Утром — по корабельному, законному — мы подвели итоги, и итоги были кислые.

Плюсы: живой я, целый трюм, поле, которое теперь точно моё до самого Крюка. Минусы считал Умка:

— Маршевый двигатель: осколочное повреждение при подрыве гостя два. Расчёт был верен, разлёт — нет: фрагмент срикошетил от туши. Тяга: шестьдесят процентов от штатной. Ремонт моими средствами: невозможен, требуется стапель. Вывод: разгон и торможение ограничены. До «Зари» на таком ходу — семьдесят суток. Запас продовольствия — на тридцать.

— А до Крюка?

— До Крюка — двадцать часов.

— То есть выбора у нас как не было, так и нет, только теперь это называется «вынужденная посадка», — я потёр лицо ладонями. — Ладно. Значит, легенда крепчает: старатель побился в поле и приполз чиниться. За ремонт платить надо? Надо. Чем? Хабаром. Всё сходится, всё по-ихнему… Умка, а вот скажи мне. Эти двое на Крюк не вернутся. Их хватятся?

— Хватятся. Оценочно: неизбежно. Но поле обломков — штатное место гибели падальщиков: столкновения, старые мины, споры за хабар. Прямых улик нет. Косвенная угроза: вы прибудете с направления поля через сутки после их вылета.

— Значит, приду не с направления поля, — сказал я. — Крюк по дуге обойдём, зайдём с трактовой стороны. Потеряем часов шесть.

— Восемь, — сказал Умка. — Внесено в курс. Оператор… финальное замечание к итогам. Вы спрашивали ночью, где проходит граница. Наблюдение: за эту ночь вы убили двоих, спасли одного посмертно, похоронили троих и вычислили заход с трактовой стороны. Граница проходит. Вы — по свою сторону. Подтверждаю как внешний наблюдатель.

Перед выходом на дугу мы провели предпосадочную ревизию — ту, которая на самом деле называется «спрятать всё, что нельзя объяснить». Досмотр на Крюке будет, эфир обещал это прямым текстом, и досматривать будут люди, у которых глаз намётан на чужие тайны.

Тайник Умка вырастил ещё на «Заре» — я только сейчас узнал: полость в силовом наборе, под настилом трюма, с крышкой из того самого «перехода без шва», который не найдёт ни щуп, ни простукивание, потому что крышка не отличается от шпангоута ничем, пока «Кубышка» не услышит мой голос. Туда легли: Гришин блокнот, судовые документы каравана — вся юридическая бомба до листочка, — опечатанный ящик с личным, фотопластинка Глаши и медаль Степана.

Нож я оставил при себе, на поясе, открыто. Умка возразил было — «предмет с историей, риск опознания», — но тут я упёрся:

— Нож старателя никого не удивит. А Глашу я, может, увижу раньше, чем попаду к трюму. Слово — это груз первой очереди, Умка. Он не в тайнике едет. Он со мной.

— Зафиксировано, — сказал Умка. — В реестр грузов внесена категория: «первой очереди». Позиций: одна… Уточнение: две. Кисет.

— Кисет, — согласился я и переложил его к ножу.

Я вывел «Кубышку» из огорода — медленно, на шестидесяти процентах тяги, мимо грядок, мимо мёртвых катеров, мимо людей каравана, которым обещал вернуться, — и лёг на дугу.

Двадцать восемь часов дуги я потратил с толком: доучивал словарь, репетировал легенду под перекрёстным допросом Умки — он изображал досмотрщика с талантом, которого я в нём не подозревал, и дважды поймал меня на несостыковках («Вы сказали „три месяца в поясе“, оператор, а мозоли на ваших ладонях — от сварки двухдневной давности. Досмотрщик смотрит на руки. Все смотрят на руки»). Перчатки, решили мы, я снимать не буду — в Поле это никого не удивляет.

А потом дальний обзор нарисовал его: ржавый горб в чёрном небе, окольцованный роем огоньков, — остов древнего носителя, обросший трущобами, как затонувший корабль ракушками.

Ржавый Крюк. Пасть, в которую я так старательно заходил на своих условиях.

Эфир ожил на подлёте — сиплый, наглый, со смешком:

— Э, гость. Гость на лоханке. Порожним идёшь, а осадка тяжёлая, нехорошо-о. Стоп машина, досмотр. Барон гостей любит. Особенно — врунов.

И два огонька уже отделились от ржавого горба, разгоняясь мне навстречу.

Глава 8. Ржавый Крюк

Досмотрщиков было двое, и смотрели они действительно на руки.

Первый — жилистый, с полумёртвым глазом-протезом — щупал «Кубышку»: простукивал переборки, светил в горловины, тыкал щупом в настил трюма в ладони от тайника. Крышка «без шва» держала, как обещал Умка: щуп звенел о шпангоут, шпангоут звенел о щуп, и оба остались довольны друг другом.

Второй — молодой, с крюком-наколкой на шее, близнецом той, что я видел позавчера у мёртвого парня, — смотрел на меня. На перчатки, на нож у пояса, на то, как я стою. Я стоял, как учил Умка на репетициях: вполоборота, спиной к переборке, руки на виду, но не по швам — по швам стоят солдаты и вруны.

— Порожним шёл, говоришь, — сказал молодой. — А трюм гружёный.

— Шёл порожним, — согласился я, наматывая говор Поля на язык, как ветошь на руку. — Иду гружёным. Поле по дороге попалось, свежее. Что ж мне, мимо ходить? Я старатель, не монах.

— Поле, — молодой переглянулся с жилистым. — Богатое поле-то?

— Было богатое. Стало моё, — я качнул подбородком на трюм. — Кабель, ячейки, железо ходовое. Мовган вон побило малость, чинюсь у вас, плачу как положено. Или у вас с этим строго — чужому поле подобрать?

Слово «мовган» — местное, трактовое, для маршевого движка — легло как надо: молодой чуть расслабил плечи. Говор из бабкиного сундука, но словарь свой; дыра дырой, бывают и такие.

— С этим у нас просто, — сказал он. — Что нашёл — твоё. Что твоё — то до первого интереса барона. Швартовка — чешуйка в сутки, воздух — по талонам, вода — по талонам, за ремонтный стапель говори с Хромым на нижнем ярусе. Оружие большое — сдать. Ножик оставь, ножиком тут никого не удивишь… — он ещё раз оглядел меня, и в полумёртвом глазу его напарника что-то вспыхнуло и погасло. — А занятный ты, старатель. Ходишь тяжело, а стоишь легко. Ладно. Добро пожаловать на Крюк. Не воруй, не бузи, долгов не делай. Сделаешь — познакомишься с бароном.

— А говорят, он гостей любит, — не удержался я.

— Любит, — серьёзно сказал молодой. — До костей прямо. Пошли, провожу до причала.

***

Изнутри Ржавый Крюк оказался хуже, чем я думал, и одновременно — живее.

Хуже: потому что перехваты не передают запаха. Крюк пах ржавчиной, горелым маслом, немытыми телами, кислой брагой и — тонко, отовсюду, неистребимо — той самой углекислой затхлостью, которую я навсегда запомнил по первым часам после пробуждения. Здесь плохо работала регенерация. Здесь всегда плохо работала регенерация, и три тысячи человек жили в этом «плохо» годами и считали его воздухом.

Живее: потому что перехваты не передают и жизни. А она тут была. По центральному стволу носителя — бывшей ангарной палубе — тянулся рынок: лотки из ящиков, гирлянды тусклых ламп, пар над котлами, где булькало что-то, что я как инженер одобрял, а как едок — воздержусь. Орали зазывалы. Торговались бабы в платках из парусины. Мальчишка лет восьми виртуозно, с достоинством профессионала, чистил ботинки наёмнику с плазменной горелкой за спиной. Гнусаво пела шарманка — натуральная шарманка, кустарная, из корабельной вентиляционной улитки. Люди жили. В ржавой банке, на дне гравитационного колодца из долгов и страха, — жили: торговали, рожали, чистили ботинки, пели.

— Наблюдение, — тихо сказал Умка в ухе. Связь была теперь короткая, через ретранслятор «Кубышки». — Ваш пульс стабилизировался при входе на рынок. На военном совете он был выше. Вы среди врагов, оператор, но вам… легче?

— Это не враги, — так же тихо ответил я, шевеля губами под глухую маску-респиратор, каких тут носила половина. — Враг тут один, и он наверху сидит. А это — люди. Понимаешь, какое дело: я семьсот лет людей не видел. Дай насмотреться.

По дороге к нижнему ярусу я завернул к Хромому — стапельщику, про которого говорил досмотр. Хромой оказался квадратным дедом с ногой-протезом из посадочной стойки и взглядом оценщика, который вашу цену знает раньше вас. «Кубышку» он обошёл на причале дважды, поцокал, потыкал костылём в сопло маршевого и вынес вердикт:

— Осколочное. Свежее. В поле, что ль, поймал?

— В поле.

— Бывает в поле-то, — согласился он с такой интонацией, что стало ясно: цену этому «бывает» он тоже знает. — Крыльчатку менять, обмотку перематывать. Стапель, руки мои, две недели. Сорок чешуек.

— Двадцать. И крыльчатку я тебе сам выточу, у меня комплект гильдейский.

Дед посмотрел на меня с интересом.

— Гильдейский, — повторил он. — У старателя. В поле нашёл?

— В поле, — сказал я твёрдо, и Хромой хмыкнул, и мы ударили по рукам на двадцати пяти — он в перчатке, я в перчатке, всё по-местному, по-честному.

— Занятный ты, — сказал он мне в спину то самое слово, от которого у меня уже начинал дёргаться глаз. — Смотри тут. Занятных у нас любят. Недолго.

Насмотреться мне дали ровно до третьего яруса.

Загоны стояли там, где на носителе когда-то был арсенал: клетки в три этажа, сваренные из палубных решёток, — и в клетках были люди. Кабальные. Десятками: мужчины отдельно, женщины отдельно, дети — вперемешку с женщинами. Не измождённые скелеты из исторических хроник, нет, — Клещ берёг товар: кормлены, одеты в одинаковую серую рванину, у каждого на скуле — клеймо-штрихкод, свежее у одних, затёртое у других. Они не стенали и не тянули руки сквозь прутья. Они сидели, лежали, чинили одежду, играли в кости на щелбаны — и вот это было страшнее всего: обыденность. Клетка как погода. Кабала как климат.

В среднем ярусе клеток серая рванина была новее, клейма — свежее, и люди ещё не научились обыденности: сидели кучно, семьями, держась друг за друга, и глаза у них были не притерпевшиеся — свежеограбленные. Я скользнул взглядом по лицам и зацепился: пожилая женщина в платке, повязанном по-костянски, узлом наперёд, — я видел такой узел на фотографиях в судовых документах. И бирку я видел такую же — на узлах в каюте с меловым отсчётом: «До дома 7».

Выкупные. Караван Степана. Сто двадцать душ, чьи бумаги с печатями лежали у меня под настилом трюма, — вот они где были. За решёткой из палубных плит, с новенькими клеймами на скулах, юридически свободные четырнадцатый день.

Женщина почувствовала взгляд и посмотрела на меня — пусто, без надежды, как смотрят на прохожих из окна больницы. Я заставил себя пройти мимо не сбившись с шага. В маске-респираторе этого никто не увидел, но челюсти у меня были сжаты так, что ныли зубы.

— Оператор, — совсем тихо сказал Умка. — Ваш пульс.

— Ведомость, Умка, — так же тихо ответил я. — Всё в ведомость. Наряд у нас один, закрывать буду разом.

У крайней клетки скучал надсмотрщик — сытый мужик с шокером на поясе и лицом человека, который давно решил все моральные вопросы в свою пользу.

— Чего вылупился? — лениво спросил он. — Покупаешь? До торгов неделя. А, хотя… — он оживился. — Если что приглянулось — могу устроить посмотреть. За чешуйку.

Я разжал кулаки. По одному пальцу, усилием, как вентиль по резьбе. Умка в ухе молчал так громко, что у меня звенело в кости за ухом.

— Счётную ищу, — сказал я ровно. — Говорили, есть тут у вас девка, цифры видит насквозь. Мне манифест трюма свести надо да ремонтную смету проверить, чтоб Хромой не обдирал. Грамотных на Крюке, я гляжу, не густо.

— А, Счётчица! — надсмотрщик хохотнул. — Есть такая. Только она не продажная, она баронова личная. Он её на выкупных торгах прибрал, себе оставил — голова у девки, говорит, дороже всего каравана… Внизу она, при конторе, долги переписывает. К ней можно, если по делу. Полчешуйки за провод.

Полчешуйки у меня было. У меня, если по-честному, был целый кошель чешуи с мёртвых бортов — и я готов был отдать его весь.

***

Контора занимала бывшую оружейку: клетушка со стойкой, за стойкой — конторка, за конторкой — она.

Я узнал её с порога, хотя между фотопластинкой и этой конторкой лежало шесть лет и одна разбитая жизнь. Худющая — теперь уже не по-детски, а по-голодному. Косички сменились короткой стрижкой под машинку, как у всех кабальных. На скуле — клеймо, совсем свежее, воспалённое ещё. Пальцы в чернилах. Перед ней лежали три гроссбуха разом, и она писала в двух одновременно — правой в одном, левой закладывала строки в другом, — и губы её беззвучно шевелились, гоняя цифры.

Глаза она подняла на меня только когда надсмотрщик-провожатый вышел. Серые глаза Степана, один в один, только у Степана они были ясные под конец, а эти — запертые. На семь замков, изнутри.

— Манифест и смета, — сказала она голосом конторской машинки. — Документы на стойку. Тариф: чешуйка за лист, баронова доля включена.

Я положил на стойку манифест. Поверх манифеста — кисет.

Она посмотрела на кисет. Потом на меня. Ничего не изменилось в её лице — ни мускула, — только пальцы левой руки остановились в гроссбухе.

— Чай, — сказал я тихо, на чистом трактовом, без всякого говора. — С Бурелома. Крупный лист. Дед сказал: заваривать щепоть на котелок и не жадничать, всё равно лучший чай — это который на берегу.

Пальцы её лежали в гроссбухе неподвижно, как припаянные. Она смотрела мне в переносицу, и за серыми запертыми глазами что-то происходило — стремительное, страшное, счётное: она складывала, вычитала, проверяла сумму и боялась итога.

— У деда не было денег на Бурелом, — сказала она наконец. Ровно-ровно. — Дед собирал на выкуп.

— Собрал, — сказал я. — Выкуп заплачен, Глафира Степановна. Весь караван был выкупной, сто двадцать душ, и бумаги о том — с печатями — существуют. Это первое, что тебе надо знать. А второе…

Я вынул нож и положил рядом с кисетом.

Вот тут её сломало. Не в слёзы — хуже: она вцепилась в нож обеими руками, прижала к груди, к подбородку, согнулась над ним, как над свечкой на ветру, и замерла — беззвучно, намертво, только худые плечи ходили. Я стоял и молчал. Говорить сейчас было нельзя, я это знал точно — по себе знал, по восьмой минуте над клапаном.

— Он шёл за мной, — сказала она наконец в нож, не поднимая головы. — Я знала. Я им говорила — дед придёт, у деда бумаги… Они смеялись. Потом сказали: караван пропал. Весь. Я считала вероятности. Я хорошо считаю, дядька. Я насчитала, что он умер.

— Он умер, — сказал я. Врать ей было нельзя — тем более. — Четверо суток стучал в переборку, чтобы успеть передать. Вот это вот всё — тебя — он мне передал. Сказал: скажи, что дед не бросил. Дед шёл до конца. Просто конец пришёл раньше.

Она подняла голову. Глаза были сухие и уже не запертые — распахнутые настежь, и в них стоял тот самый вопрос, ради которого я, наверное, и лез в эту ржавую пасть.

— Кто ты такой?

— Старатель Михаил, — сказал я. — Чинюсь тут у вас… А если по сути — я тот, кто твоего деда услышал. Он стучал сигналом предков. Я — свой, Глафира. Мимо не прошёл. Не имею права.

Она смотрела на меня долго. Потом — я увидел это въяве — контора включилась обратно: глаза сузились, пальцы легли на гроссбух, страх и горе ушли под лёд, а поверх льда встал счёт.

— Не старатель, — сказала она тихо и очень быстро. — Старатели не ходят так. Не стоят так. Не платят вперёд и не смотрят на клейма так, будто им больно. Лодка у тебя самосборная, но узлы военные, я манифест твой уже посчитала — у тебя железа на треть больше, чем ты задекларировал, значит, соврал досмотру, значит, умеешь. Кто бы ты ни был… — она перегнулась через стойку, и шёпот её стал сухим и жёстким, как наждак: — уходи с Крюка. Быстро. Ты не понимаешь, куда пришёл. Барону уже донесли про занятного гостя. Барон любит занятное. Барон занятное ест.

— Знаю, — сказал я. — Мне нужно, чтобы он меня позвал.

Она отшатнулась.

— Ты сумасшедший.

— Я с плохой сметой, — согласился я. — Но с очень хорошим планом. Глафира Степановна, у меня к тебе дело на полчешуйки: сведи мне манифест и ремонтную смету, как положено, официально. И между делом расскажи про эту контору всё, что цифрами видела. Кто кому должен. Что почём. Где у барона… — я поискал слово, — где у барона несущие конструкции.

Пальцы в чернилах побарабанили по гроссбуху. Раз. Другой.

— Тариф — чешуйка за лист, — сказала Счётчица громко, конторским голосом: в проходе за моей спиной кто-то прошёл. И тихо, одними губами, добавила: — Приходи завтра. Несущих у него три. Начну с той, которая ему самому не нравится.

***

На «Кубышку» я вернулся к ночи — по своему, корабельному, законному времени, которое здесь не значило ничего.

— Итоги суток, — сказал Умка. — Плюс: легенда держится, контакт установлен, стапель Хромого зарезервирован на послезавтра. Минус: вы четырежды нарушили рекомендованный маршрут и один раз — рекомендованное молчание. Отдельной строкой: за «Кубышкой» с семнадцати сорока наблюдают. Двое, посменно. Профессионально.

— Барон любит занятное, — сказал я, стягивая маску.

— Барон ест занятное, — поправил Умка. — Я слышал формулировку. Она мне не понравилась. Оператор, у нас поступила корреспонденция.

Под шлюзовой створкой, прижатая магнитом, ждала записка. Бумага настоящая, дорогая, с водяным знаком. Почерк писарский, с завитками, вежливый до тошноты:

«Барон Клещ изволит пригласить занятного гостя к беседе и столу. Завтра-с, к третьей склянке. Оружие оставить при входе-с. Отказ невозможен-с».

Внизу, вместо печати, стояло тавро: след присоски. Круглый, с зубчиками по краю. Как от медицинской банки. Или как от очень, очень нехорошей ладони.

Мы сели считать аудиенцию и считали её два часа.

Расклад был такой. Ядро — вот оно: Глашина контора, Хромой и сам рынок в один голос подтверждали то, что Умка вычислил по энергосигнатурам ещё с подлёта. Плазменное ядро стояло в бывшем реакторном носителя — «тронном зале», как его тут звали без тени иронии, — и питало всё: свет, воздух, воду, стапели, шокеры надсмотрщиков. Снять его — значило убить колонию за неделю. Украсть — не унести: три тонны в защитном коконе. Оставался единственный путь, наглый до икоты: чтобы барон отдал его сам.

— Предложение, которое мы понесём, — сказал я, шагая по рубке. — Смотри. Регенерация у них дохлая: воздух по талонам — это не жадность даже, это дефицит. Система старая, чиненная по-живому, я такие узлы сегодня на рынке видел — плачут они, а не работают. А я — вот он: инженер с гильдейским комплектом, который может перебрать им весь воздушный контур. По-настоящему, до заводских допусков. Это раз. Два: энергосеть у них жрёт вполтора больше нужного — потери на старых шинах, я это опять же глазами видел, у них изоляция сыплется. Переберу сеть — ядро им станет велико. Понимаешь? Им хватит реактора попроще, с разбитых бортов можно собрать батарею ячеек… И тогда ядро — не сердце колонии, а излишек. Излишками торгуют.

— Расчёт подтверждаю, — сказал Умка. — Технически: реализуемо, срок — месяцы. Экономически: выгода барона очевидна. Прогноз сделки: отрицательный.

— Почему?

— Потому что вы считаете как инженер, оператор. Барон считает как паразит. Ядро для него не источник энергии. Ядро — источник власти: воздух по талонам не потому, что регенерация дохлая, а потому, что дышащий по талонам не бунтует. Вы предлагаете ему избыток. Ему не нужен избыток. Ему нужен дефицит.

Я сел. Вот об эту стенку моя смета и билась всю дорогу, и Умка сформулировал её одной фразой.

— Тогда зачем мы идём?

— Затем, что отказ невозможен-с, — процитировал Умка. — И затем, что аудиенция — это разведка. Вы увидите зал, ядро, охрану и самого барона. Я — через вашу камеру — увижу всё остальное. Сделки не будет, оператор. Будет съёмка местности. Постарайтесь, чтобы она не стала последней: напоминаю, позиция «оператор» — одна штука, аналогов нет.

— А если он полезет… знакомиться? Присоской своей?

Умка помолчал.

— Тогда мы узнаем про присоску, — сказал он. — Раньше, чем хотелось бы. Ложитесь спать, оператор. Завтра к третьей склянке вам понадобится всё, что у вас есть.

Я лёг. Записка осталась на пульте, тавром вверх, и в дежурном свете рубки зубчатый кружок был последним, что я видел, засыпая.

Отказ невозможен-с.

Посмотрим-с.

Глава 9. Должок-с

К третьей склянке меня пришли провожать двое — те самые, посменные, что сутки пасли «Кубышку». Теперь они не прятались: встали у трапа, вежливые, как катафалк, и старший — с серьгой из оплавленной чешуйки — сделал приглашающий жест куда-то вверх, в ржавые внутренности носителя.

— Барон ждёт-с, — сказал он. Присловье хозяина тут, похоже, носили как форму.

Шли долго. Крюк по вертикали был устроен как положено паразиту: чем выше, тем жирнее. Нижние ярусы — трюмная голь, загоны, стапеля; середина — рынок и мастерские; а выше начиналось «общество»: коридоры с целыми панелями, воздух без привкуса ржави — и я отметил, что здесь его не экономили, — охрана посытее, двери потолще.

Конвоиры мои по дороге разговорились — не со мной, между собой, но так, чтобы я слышал. Это тоже была работа: гостя полагалось замариновать.

— Слышь, а этот-то, с трактов который, что барону кобениться вздумал… Как его?

— А никак его. Был — и никак-с.

— Во-от. А ведь тоже занятный был.

Я шёл и мотал на ус. Мариновали меня грубовато, но фактура сквозила подлинная: народ у барона исчезал, и исчезал буднично. У последней бронестворки нас продержали минут двадцать — тоже приём, тоже маринад, — и из-за створки всё это время доносился голос. Один и тот же, сдобный, с растяжечкой. Барон принимал. Перед последней дверью — бронестворой от торпедного погреба, судя по маркировке, — меня обыскали. Профессионально, до шва: забрали резак, простучали перчатки, посветили в рот. Нож на поясе старший взвесил в руке, посмотрел на меня с сомнением… и вернул.

— Ножик оставь, — сказал он. — Барон велел: гостя не обижать. Барон сегодня добрый-с.

Врал он скверно. Или, вернее, врал он старательно, чтобы я видел, что врёт: нож мне вернули не по доброте, а чтобы посмотреть, потянусь ли я к нему. Клещу нравилось, когда тянутся: это упрощало бухгалтерию.

Бронестворка отъехала, и я вошёл в тронный зал.

***

Про «тронный зал» я думал как про фигуру речи. Зря.

Бывший реакторный отсек носителя — колодец высотой метров тридцать — Клещ отделал под настоящую залу: ярусы галерей, тряпки-гобелены из парусины с намалёванными гербами (герб был один и тот же: крюк и присоска, скромненько), лампы в кованых клетках. А в центре, там, где у корабля положено быть сердцу, — оно и стояло.

Плазменное ядро.

Я видел его вживую первый раз, и, честно скажу, у меня перехватило дух — у инженера внутри, которому плевать было на весь антураж. Кокон в три моих роста: слоистая скорлупа не нашей выделки, без единого шва, и в прорезях её ровно, не мигая, горел белый огонь — не электрический, не плазменный даже, а какой-то… смирный. Огонь, который приручили за тысячу лет до всех нас и забыли расприручить. От кокона расходились кабельные жгуты — наши, человеческие, грубые, прикрученные хомутами и синей изолентой всех эпох, — и вот в этом стыке, в белом чуде, обмотанном синей изолентой, был весь Ржавый Крюк одной картинкой.

Умка в ухе издал звук, которого я у него не слышал никогда. Тихий, короткий. Если бы я не знал его лучше, я бы сказал — стон.

— Оператор, — прошептал он. — Это оно. Класс подтверждаю. Состояние… состояние идеальное. Ему не место здесь. Это как… — он поискал в моей культурной базе, — как скрипка Страдивари в качестве колотушки для отбивных.

Аудиенция передо мной ещё не кончилась, и меня придержали у входа — посмотреть. Думаю, тоже нарочно.

Перед постаментом из сейфовых дверец стоял на коленях мужичок — сухой, жёваный, в промасленной робе цехового. Рядом переминался писарь с гроссбухом. Речь шла о долге: мужичок тянул с выплат, у мужичка болела дочка, мужичок просил отсрочки — слов я почти не разбирал, он говорил в пол, но мелодию этой песни я знал теперь наизусть.

— Отсро-очки, — повторил сверху сдобный голос с сожалением. — Куда ж тебе отсрочку, Кузьмич. Ты и так весь в отсрочках, как в заплатках-с… Проценты-то капают. Нехорошо-с. Давай мы с тобой по-другому: процентики я тебе — спишу-с.

Мужичок вскинул голову с такой надеждой, что мне свело скулы.

— Иди сюда, — ласково сказал барон. — Ручку дай-с.

И мужичок — сам, вот что главное, сам, торопливо, благодарно — вскарабкался на постамент и протянул руку. Пухлая ладонь легла ему на предплечье, коротко, почти небрежно, как градусник ставят.

Секунд пять не происходило ничего. Потом мужичок осел. Не упал — именно осел, как мешок, из которого отсыпали; лицо его сделалось серым, губы синеватыми, и с постамента он сходил уже по-стариковски, держась за перила обеими руками. А барон над ним порозовел. Чуть-чуть. Как после бани.

— Процентики списаны-с, — благодушно сказал он. — Месяц можешь не платить, Кузьмич. Отдыхай. Дочке поклон-с.

Мужичка увели под руки. Умка в ухе сказал очень тихо:

— Зафиксировано. Оператор, изменение к смете: контактный отъём биологической энергии. Дистанция поражения: касание. Держитесь от его рук дальше вытянутой.

— Понял, — шепнул я. — Градусник, значит. Учтём.

— Нравится-с? — спросили сверху.

Трон у Клеща стоял на галерее — старое капитанское кресло с носителя, воздетое на постамент из сейфовых дверец. Сам барон оказался… обыкновенным. Вот что было самое поганое: я ждал упыря, а увидел лавочника. Пухлого, немолодого, с гладким сытым лицом и внимательными глазками-щёлками. Пальцы у него были короткие, розовые, ухоженные — и на подушечке каждого, я разглядел, когда он взялся за перила, сидело по бледному кружку с зубчиками. Как мозоли. Только не мозоли.

— Нравится, — сказал я честно. — Знатная вещь.

— Зна-атная, — согласился Клещ с удовольствием. — Сердечко моё. Единственное-с, не побоюсь сказать, сокровище. Всё прочее тлен: люди дохнут, железо ржавеет, а оно — горит-с. Двести лет горит и ещё двести будет… Проходи, гость занятный. Садись. Кушать будем-с.

Стол накрыли тут же, на галерее: настоящее мясо, настоящий хлеб, вино в стеклянной — стеклянной! — бутыли. По меркам Крюка на этом столе лежал годовой бюджет нижнего яруса. Я ел. Во-первых, по этикету Поля отказ от стола — оскорбление; во-вторых, Голод мой, разбуженный нервами, при виде мяса встал на дыбы, и ломать легенду ради брезгливости я не стал. Да и незачем: мясо было настоящее — жёсткое, переперчённое, с чужим сладковатым душком, — но после синтезаторной серой каши и варианта двенадцатого оно шло в меня, как первый глоток воздуха после разгерметизации. Организм не спрашивал разрешения у брезгливости. Организм брал своё и просил добавки. Клещ смотрел, как я ем, с искренним, почти отеческим удовольствием — так дачник смотрит на подрастающего кабанчика.

— Кушай-кушай… Худой ты, гость, а кушаешь — как бригада-с. Люблю таких: сразу видно нутро большое… Сам-то откуда будешь? Говор у тебя дивный: слова наши, а лад — стародавний. Как в опере-с. Я оперу люблю, у меня писарь с трактов записи возит…

— С Гнилой Отмели, — сказал я заготовленное. Дыра с таким именем существовала на самом деле, на отшибе Поля, и словарь её, по заверению Умки, не знал толком никто. — Слыхал, может. У нас пол-станции староверы, говор блюдут. Дед мой ещё по-писаному читал.

— Староверы-ы, — уважительно протянул Клещ. — Как же-с, как же. Крепкий народ, скушный: не пьют, не должают… — глазки его скользнули по мне, как щупы по трюму. — А ты, стало быть, оттуда — и сразу с гильдейским сварочным да с военной лодочкой. Богатая, выходит, Отмель-то стала-с.

— Поле богатое было, — сказал я ровно. — Отмель тут ни при чём.

— Ну да, ну да. Поле-с… — он покивал, отечески, и не поверил ни единому слову, и мы оба это знали, и обоих это устраивало: у нас тут шла не проверка легенды, а взвешивание. Сколько тушка потянет и почём её брать.

— Ну-с. — Он отставил кубок. — Поговорим о деле. Ты, стало быть, старатель Михаил. Поле нашёл, побился, чинишься у Хромого. Всё так-с?

— Всё так.

— Скла-адно, — протянул он. — А теперь я тебе, гость дорогой, расскажу, как оно на самом деле-с. — Голосок его не изменился ни на волос, всё тот же елей, и от этого стало по-настоящему холодно. — Позавчера в то поле ушли двое мальчиков моих. На двух катерах-с. По маячку, по наводочке. И — тишина-с. Не вернулись мальчики. А через сутки с трактовой стороны — ты. С дугой такой аккуратной, что у меня штурман старый расплакался: говорит, красиво человек петлю положил, любо-дорого-с. С трюмом, где железа на треть больше манифеста. И с руками, — он вдруг подался вперёд, и глазки-щёлки раскрылись, и в них не было ничего лавочного, — с руками сварщика, гость. Свежая сварка на ладонях-то. Перчатки — это ты молодец, это правильно-с. Только я ведь не на ладони смотрю. Я на то смотрю, как человек ложку держит. А ложку ты держишь как инструмент-с. Бережно.

Я доел, не торопясь, и отложил ложку. Бережно.

— Мальчики твои, — сказал я, — пришли в поле по маяку, который орал «гость один, вооружение смех». Пришли за моим хабаром и моей тушкой. Слово «тушка» — их слово, из эфира, я запомнил. — Врать дальше смысла не было; оставалось торговаться правдой, это я умел. — Поле было моё, барон. По вашему же закону: что нашёл — то твоё. Они пришли отнять. Не отняли.

На галерее стало тихо. Охрана — четверо по углам — перетекла на полшага ближе. А Клещ… Клещ засмеялся. Мелко, сдобно, всем пузом.

— Не отня-али! — повторил он с наслаждением. — Двое на катерах — у лоханки самосборной! Ох, мальчики, ох дурни, не жалко-с… — Смех выключился, как свет. — Жалко другое-с. Катера жалко. Катера — имущество. А имущество, гость, у меня на балансе-с. И выходит между нами арифметика: два катера, да упущенный хабар, да маячок ты мой, поди, тоже приголубил… Должок на тебе, гость занятный. Большой должок-с.

Вот она, механика, подумал я. Вот так это и работает — на всех ярусах, от загона до трона: сначала тебе насчитывают долг, потом дают его отработать. Всю жизнь. Присоска — она не в пальцах. Присоска — она в бухгалтерии.

— Долг — вещь обоюдная, — сказал я. — Давай посчитаем встречно, барон. Регенерация у тебя дохлая: воздух по талонам, углекислота на жилых ярусах втрое выше нормы, дети на нижнем с синевой ходят — я видел. Энергосеть теряет треть на старых шинах. Я инженер. Настоящий, с руками и с комплектом. Я тебе за год переберу воздушный контур и сеть до заводских допусков. Крюк твой станет дышать полной грудью и жечь вполовину меньше. Это — сотни катеров, барон. Это цена, которой у тебя на балансе никогда не было. А расплатишься одной вещью… — я кивнул вниз, на белый смирный огонь. — Вот этой. Через год, когда я тебе соберу замену из батарей ячеек. Ядро тебе к тому времени будет попросту велико.

Стало очень тихо. Даже Умка в ухе не дышал.

Клещ смотрел на меня долго. Внимательно. Почти с нежностью.

— Хоро-ош, — сказал он наконец вполголоса. — Ох хорош-с. Год он мне будет воздух чинить… Гость дорогой. Золотой ты мой. Ты думаешь, я воздух по талонам даю, потому что регенерация дохлая-с? — Он поцокал языком, укоризненно, как ребёнку. — Это регенерация дохлая, потому что я воздух по талонам даю-с. Человек, который дышит в долг, — шёлковый человек. А ты мне предлагаешь… что-с? Чтобы три тысячи глоток дышали даром и вспомнили, что их три тысячи, а нас тут — сорок?.. Не-ет, гость. Не годится твоя смета. А годится вот что-с.

Он щёлкнул пальцами — розовыми, с кружочками, — и охрана по углам разом сняла оружие с ремней. Не на меня — просто так, для антуража. Антураж Клещ понимал тонко.

— Ты пойми, гость, я ведь не злодей-с, — продолжал он почти задушевно. — Я — хозяйственник. Вот был тут до меня атаман, Рваным звали: тот да-с, тот лютовал — стрелял, вешал, в шлюз пускал по пьяни. Народишко разбегался, доходы падали. А я что-с? Я никого не вешаю. Я — считаю. Каждому — долг по силам, каждому — работа по долгу, каждому — воздух по работе. Порядок! Народишко при мне вдвое умножился, между прочим-с. Сюда бегут, ко мне, — от голода, от войн ваших трактовых… Я им отец родной. Строгий — а отец-с. И ты приживёшься. Все приживаются-с.

— А кто не приживается?

— А кто не приживается, — сказал Клещ с сожалением, — тех, гость, не бывает-с. Ты не понял ещё: у меня приживаются все. Вопрос только, целиком или по частям-с.

— Должок твой я, так и быть, реструктурирую-с, — сказал он ласково. — Инженер настоящий, с руками — это правда-с, это я ещё вчера от Хромого знаю. Таких на Крюке нет и на трактах мало. Так что будешь ты, Михаил-старатель, работать у меня. Не год-с. Всегда-с. Клеймо ставить не будем, зачем нам грубости, — контрактик подпишем, красивый, добровольный… — он уже не скрывался: елей стекал, под ним было голое, деловитое, — а лодочку твою примем на баланс. А чтоб думалось легче — посидишь у меня в гостях. В прохладе-с. Мысли в прохладе — они яснее-с…

Я прикинул варианты — быстро, по-монтажному, как считают падающую балку. Вариантов было три. Драться: четверо с оружием, плюс барон-градусник, плюс бронестворка — не вариант, а некролог. Подписать «контрактик» и тянуть время: месяц-другой изображать шёлкового, чинить его воздух, ждать окна… Гнило, но живо. Или третий, наглый: поднять ставку. Сказать: барон, я знаю, где лежит ещё десять таких полей. Купить себя дороже, чем стоит контрактик.

— Умка, — шепнул я под прикрытием кубка. — Считай вариант три…

— Оператор, — голос его вдруг стал быстрым и жёстким, как тогда, у маяка. — Состав воздуха в зале изменился. Вентиляция за вами перешла на приток из нештатного контура. Наденьте…

Дальше я не услышал.

Я сделал ошибку. Одну, зато большую: я слушал барона и считал охрану, двери и расстояния — и не считал воздух.

А надо было воздух.

Вентиляционная решётка была у меня за спиной, и из неё не пахло ничем. Совсем ничем — а в зале, где жгут лампы и накрывают мясо, так не бывает… Сладковатую нотку я поймал на вдохе, на котором уже было поздно. Зал повело — мягко, бархатно, как на плохом наркозе; галерея поплыла, белый огонь ядра растянулся в полосу. Я успел увидеть, как охрана надевает маски — спокойно, буднично, привычным движением. Успел услышать, как Умка в ухе кричит мне что-то одним длинным словом без пауз.

И успел подумать — последним, цепляющимся за край: нож. Нож-то они мне вернули зря…

Пальцы не дошли до пояса. Палуба ударила в колени, потом в скулу — небольно, ватно. Розовые пальцы с зубчатыми кружочками взяли меня за подбородок, повернули — я увидел близко-близко сытое, доброе, внимательное лицо.

— Тихо-тихо-с, — сказал Клещ ласково. — Вот так-с… Эка в тебе нутро гудит, гость. Больша-ая тушка, дорогая-с… В холодильник его. Целиком-с.

Тьма пришла не сразу. Сначала ушёл зал. Потом ватная тяжесть — её унесли вместе с телом, которое куда-то волокли, и тело было уже не совсем моё. Остался слух — слух держался дольше всех, цеплялся за мир, как я за бортик капсулы семьсот лет назад: скрип талей, деловитые голоса («в четвёртый холодильник-с… не помять, барон велел целиком-с»), лязг переборок, всё ниже, всё глубже в ржавое брюхо.

И последнее, что я слышал, было не про меня.

Тишина. Полная, глухая тишина в ухе — там, где всю дорогу, все тридцать четыре дня, все семьсот два года жил голос.

Луч оборвали. Где-то на причале, на арестованной «Кубышке», замолчал ретранслятор, и за ноль целых четыре десятых светового года отсюда Умка остался один. Опять один. Он ведь так и не сказал мне тогда, в первую ночь, чем кончились его двенадцать тысяч триста просчитанных сценариев без оператора.

«Осмысленного продолжения задачи сценарий не содержит».

Держись, медвежонок, подумал я в глухую вату. Я вернусь. Я всегда возвращаюсь по описи.

И я остался один.

Глава 10. Прохлада

«Прохлада» оказалась морозильной камерой.

Бывшей, четвёртой по счёту, если верить облупленному трафарету на переборке: «Холодильник № 4, провизионный». Носитель когда-то кормил шесть тысяч человек экипажа, и морозильники у него были соответствующие — зал десять на десять, с крючьями под потолком и стоком в полу, о назначении которого я предпочёл не думать. Теперь тут держали таких, как я: «гостей на подумать». Холод был не морозильный, но честный — градусов восемь, как раз чтобы думалось быстро, а спалось плохо.

Очнулся я на лежаке из палубных решёток, с головой, гудящей от газа, и первым делом провёл инвентаризацию.

Итого в наличии: один я, помятый, но целый. Комбинезон — оставили. Перчатки — оставили, спасибо, здесь они были не маскировкой, а средством выживания. Нож — забрали, понятное дело. Пояс с инструментом — забрали. В ухе — тишина, и вот это было хуже холода: я всё ловил себя на том, что начинаю фразу — «Умка, глянь…» — и договариваю её в пустоту.

Семьсот два года я проспал один. Три дня прожил один. А отвык от одиночества, оказывается, за тридцать четыре дня. Быстро портится человек от хорошей компании.

Камеру я обошёл по периметру дважды — сперва как арестант, потом как приёмочная комиссия. Комиссия установила: переборки — родные, носителя, сорокалетней порядочной сварки; дверь — новодел, кустарщина, но с умом: петли внутрь не выдавишь. Глазок — есть, в двери, стеклянный, с ручной заслонкой снаружи. Электронного наблюдения — нет: я прочесал каждый угол, каждый стык, привычный к Умкиным чёрным бусинам глаз ничего не нашёл. Логично, в общем: электроника на Крюке была роскошью, а арестанты — расходником. За расходником смотрят в глазок. Когда не лень.

Это была первая хорошая новость за сутки: когда им лень — а им бывает лень, — эта камера слепа и глуха.

И ещё наблюдение, уже не про камеру. Ватерпас в затылке — тот самый, странный, — здесь, в глухом железном мешке, работал как будто громче. Я знал, не глядя, толщину переборки за спиной (сорок два миллиметра, двойная). Знал, что под полом, в метре тридцати, идёт мёртвый воздуховод. Знал, что слева, за камерами-морозильниками, вертикальным колодцем уходит вниз пустота — кабельная шахта, и до неё девять метров сквозь два отсека. Я это не вычислял. Я это — чувствовал, как чувствуют сквозняк.

В прежней жизни я бы уже записался к врачу. В нынешней — записал в актив. Инвентаризация есть инвентаризация: странный дар героя приходует наравне с гайками.

— Ладно, — сказал я вслух, чтобы слышать хоть чей-то голос. — Работаем с тем, что есть. А что у нас есть?

Есть у нас были: руки, голова и время. По опыту моей прежней жизни — три четверти любого проекта.

* * *

Распорядок «прохлады» устоялся к третьим суткам.

Утром (условным — свет тут не выключали никогда, ещё один приёмчик) приходил надзиратель — тот самый сытый тип с решённой моралью, звали его, как выяснилось, Прохор — и приносил пайку: брикет и воду. Брикет был из тех, по сравнению с которыми варианты моего синтезатора шли по разряду высокой кухни, но я ел всё и просил добавки. Голод после газа и холода зверел; Прохор на «добавку» сперва ржал, потом начал носить — со странным уважением, как кормят цепного зверя.

Днём приходил писарь. Тощий, чернильный, с тем самым каллиграфическим почерком-с. Приносил контрактик.

Контрактик был произведением искусства. Я читал его трижды и как инженер восхищался: ни одного грубого слова, ни одной цифры в мою пользу. «Добровольное трудовое соглашение бессрочного характера»; оплата — «по усмотрению нанимателя»; расторжение — «по обоюдному согласию, каковое согласие наниматель вправе давать или не давать-с». Даже шрифт был подобран убаюкивающий.

— Подпишете-с? — каждый день спрашивал писарь.

— Почитаю ещё, — каждый день отвечал я. — Слог больно хорош. Кто писал?

Писарь розовел. Писал он.

На четвёртый день я предложил ему поправить в третьем параграфе согласование времён, и мы неожиданно провели дивный час за редактурой кабального договора. Человек слаб: даже палач тает, когда хвалят его каллиграфию. Писаря звали Фомой, он был кабальным во втором поколении — родился уже в долге, выучился грамоте при конторе и в тайной табели о рангах Крюка стоял высоко: грамотный раб дороже вольного дурака. Контрактики он писал так, как иные пишут стихи, — со страстью, с горечью и с полным пониманием, что ничего другого ему в жизни писать не дадут.

— А хотите-с, — сказал он на пятый день, оглянувшись на дверь, — покажу оборот, которым я особенно горжусь? Параграф девять, о наследовании обязательств. «Обязательства нанятого, в случае его кончины, переходят к наследникам оного в полном объёме, а при отсутствии наследников наниматель вправе назначить таковых-с». Чувствуете-с? «Назначить наследников». Три слова — и долг бессмертен.

— Чувствую, — сказал я. — Фома, а тебе самому от этого оборота — как?

Писарь долго молчал, глядя в свой каллиграфический шедевр.

— Тошно-с, — сказал он тихо. И ушёл, и назавтра пришёл как ни в чём не бывало.

К концу недели я знал про верхние ярусы больше, чем за весь день с конвоем. Охраны сорок два ствола, из них боевых — десятка два, остальные «должники на отработке», которым оружие выдают по счёту патронов. У барона два зама: Косой — по охране, зверь, но зверь ленивый; и Аптекарь — по долгам и торгам, тихий, страшнее Косого вдвое, — и оба, по выражению Фомы, «кушают друг друга-с, а барон солит». А сам барон с некоторых пор «не в духе-с»: гость занятный оказался дорог — два катера, охрана нервничает, рынок шепчется.

А ещё в «прохладе» гудел компрессор.

Он гудел за переборкой — старый холодильный компрессор, который держал в соседних камерах настоящий мороз, для мяса. Гудел с перебоем, с подвыванием на третьей секунде цикла: подшипник. Я слушал его сутки, как слушают больной зуб, на вторые — не выдержал.

— Прохор! — сказал я в кормовое окошко. — У тебя компрессор помирает. Неделя ему осталась, дальше мясо барону протухнет. Чуешь, воет? Подшипник это. Дай инструмент — сделаю.

— Ага, — сказал Прохор. — Инструмент. Тебе. А потом ты мне этим инструментом — по темечку.

— По темечку тебе — это без инструмента можно, — честно сказал я, и Прохор заржал, и на всякий случай отошёл от окошка. Но про компрессор — доложил: мясо было баронское, а тухлое баронское мясо — это чьё-то темечко наверняка.

Чинил я под тремя стволами, со скованными к поясу локтями — неудобно, зато музыка: компрессор, получив новый подшипник из ЗИПа и правильный натяг, задышал ровно, как младенец. Охрана слушала тишину с суеверным почтением. Мир у них в головах, я видел, слегка треснул: «гость на подумать» полагался сидеть и бояться, а он просил добавки и чинил холод.

Так и живём, ребята. Работает человек — значит, живёт.

Вечером того же дня Прохор притащил двойную пайку без напоминания и, потоптавшись у окошка, спросил вполголоса, нет ли у меня мысли, отчего у него в каптёрке обогреватель искрит. Мысль у меня была: у него в каптёрке искрило всё, что могло искрить, я это слышал сквозь переборку неделю. Я объяснил про контакт и окисел. Прохор слушал, шевеля губами, как на молитве.

— Чудной ты, — сказал он наконец. — Тебя барон завтра-послезавтра съест, а ты мне про окисел.

— Окисел, Проша, — сказал я, — переживёт и меня, и тебя, и барона. С окислом надо жить честно.

Он ушёл озадаченный. А я записал в свою мысленную опись ещё одну строку: «Прохор. Обогреватель. Дрогнет ли — вопрос». Опись, как выяснилось у одной моей знакомой по перестуку, — это и правда молитва. Кто посчитан — тот есть.

* * *

Глаша появилась на пятые сутки.

Она носила учётные листы — пайка, вода, износ камер, всё по описи, контора есть контора, — и первый раз прошла мимо моего окошка не взглянув, только пальцы её, с чернилами, на полсекунды сжали планшет добела. Знает, понял я. Знает, что я тут, и знает, что за мной смотрят, и не сделает ни одной глупости. Счётчица.

Ночью — по моим внутренним часам — в переборку со стороны коридора тихо стукнуло. Раз. Потом три раза с оттяжкой, медленно. Потом снова раз.

Неправильно стукнуло — не три-три-три. Но узнаваемо: она пыталась воспроизвести то, что дед стучал ей в детстве в столешницу, то, чего сама не знала. Наследство на слух, через поколение, с ошибками.

Я приложил ладонь к ледяной переборке. И простучал правильно, медленно, как учат: три коротких. Три длинных. Три коротких.

Тишина за переборкой стояла долгая. Потом — торопливо, сбиваясь: три коротких, три длинных, три…

Так мы начали разговаривать.

Азбуки она, конечно, не знала — откуда. Я стал давать по буквам, как дед Степан, наверное, дал бы: короткий-длинный — «а», длинный-короткий-короткий — «д»… Думал, буду учить неделю. Она взяла алфавит за два вечера. Я отстукивал букву один раз — она возвращала её без ошибки; на третий вечер она уже гнала связный текст быстрее, чем я успевал читать, и мне пришлось простучать «тише, дед, не гони» — и стенка на секунду замерла, а потом ответила что-то вроде смешка: тук-тук. Тук.

За три ночи через ледяную переборку прошло больше, чем иной раз проходит за год разговоров.

«Торги через 8 дней. Тебя в лоте нет. Тебя барон себе». «Охрана 42. Боевых 20. Остальные должники, стрелять не будут — некому за них долг закрывать». «Несущие у него: страх. Долг. Воздух. Страх держит охрану. Долг держит нас. Воздух держит всех». «Компрессор он тебе не простит. Ты показал, что можно чинить. Тут нельзя чинить. Тут всё должно ломаться, чтобы все были должны».

Умная. Господи, какая же умная. Я лежал щекой на ледяном железе и стучал ей в ответ схему носителя по памяти — где технические горловины, где старые кабельные шахты, по которым можно пройти, если ты монтажник и не боишься темноты. Она возвращала поправки: «шахта 3 заварена. 7 живая. на 7-й пост, но Прохор спит с четвёртой склянки».

Про своих она отстучала на шестую ночь — я спросил, одна ли она тут, и стенка долго молчала, а потом пошла ровным, конторским ритмом, как пишут опись:

«В загонах 117 моих. С каравана. Выкупные. Их продадут на торгах по второму разу. Тётка Матрёна с Костянки. Семья Лукиных, у них Санька семи лет, он мне жетоны считать помогал. Механик Ерёма, дедов подмастерье. Я их всех переписала. У меня список».

«Зачем список?» — спросил я.

«Затем что кроме меня никто не считает, — ответила стенка. — Кто не посчитан, того как бы нет. А кто в списке — тот есть. Дед говорил: пока опись цела — хозяйство живо».

Я лежал лбом к железу и думал, что эти двое — дед, стучавший в столешницу, и внучка, переписывающая обречённых, — за два поколения в ржавой дыре сохранили больше цивилизации, чем иная империя в мраморных дворцах. Опись как молитва. Список как ковчег.

«Твой список — мой список, — отстучал я. — Все 117. Запомни это. Что бы утром ни было».

Стенка помолчала. Потом спросила — в первый и последний раз с ошибкой в ритме, дрогнувшей рукой:

«Кто ты».

«Свой, — ответил я. — Остальное длинно. Расскажу когда выйдем».

«Зачем тебе это?» — простучал я в последнюю ночь, меняя тему, потому что на «когда выйдем» она не ответила ничем — ни буквой, ни стуком, и молчание это было красноречивее гроссбуха.

Ответ шёл медленно, с паузами. Буква за буквой:

«Дед стучал этим в стол когда думал. Я думала это просто стук. А это ты был. Всю жизнь. Сигнал своих. Дед сказал бы: помогай своим».

Я лежал у переборки и думал, что где-то за девяносто лет лёта отсюда летит к белой звезде контейнер с человеком, который выиграл. Вчистую выиграл, Степан Степаныч. Твоя девочка стучит азбукой предков сквозь тюремную стенку, и стучит она мне — план побега.

* * *

Про Умку я старался не думать, и это, конечно, означало, что я думал о нём постоянно. Что делает машина, у которой оборвали единственный луч? По уставу — ждёт. По характеру… характер у моей машины был уже не уставной. Я представлял, как он там, на «Заре», гоняет по кругу свои двенадцать тысяч сценариев, теперь уже тринадцать тысяч, четырнадцать, — и в каждом ищет графу «оператор жив», и не находит данных, и начинает цикл заново. «Осмысленного продолжения задачи сценарий не содержит».

— Держись, медвежонок, — говорил я в ледяную темноту вместо вечернего культурного обмена. — Я тут не прохлаждаюсь. В смысле — прохлаждаюсь, но по делу.

Шутка была так себе. Но других зрителей у меня не было, а этот бы оценил: юмор ниже среднего, лояльность аудитории — абсолютная.

А на девятую ночь разговора не было.

Вместо перестука по коридору прошли шаги — много, вразнобой, с лязгом, — и у моего окошка остановились. Голоса я узнал оба: Прохор и старший конвоя, тот, с серьгой.

— …говорю: не жрёт третий день брикеты, — бубнил Прохор. — В смысле жрёт, но смотрит… нехорошо смотрит. Чинить больше не просится. Стучит вон по ночам — думал, крыс гоняет, а крыс-то у нас и нет, повывели…

— Достучался, — равнодушно сказал старший. — Всё, отстучался твой занятный. Барон утром сам придёт. Совсем сам, понял? Нутро щупать будет. Велел: с ночи не кормить, чтоб нутро… это… чистое было-с.

— А потом?

— А потом, — сказал старший со вздохом человека, повидавшего много «потом», — потом, Проша, как всегда-с. Целиком — или по частям.

Шаги ушли. Свет — который никогда не выключали — горел ровно, компрессор за стенкой дышал ровно, восемь градусов держались ровно. Всё в «прохладе» было ровно, кроме моего пульса.

Я сел на лежак, положил руки на колени и стал считать то, что есть. Есть: руки. Голова. Ночь. Схема шахт, простученная сквозь стенку. И нутро, которое утром придут щупать розовые пальцы с зубчатыми кружочками, — а из нутра, между прочим, до сих пор не выветрился тот странный ватерпас, который знал без глаз, что до двери четыре двадцать, до окошка — два десять, а за переборкой слева пустота шахты уходит вниз на три яруса.

Я никогда не дрался, если не считать Витьки Сомова. Я не боец, не герой и не пространственный маг, что бы там ни мерещилось моему затылку.

Но инженер не дерётся. Инженер создаёт условия.

— Ну что, Севастьяныч, — сказал я вслух ледяной камере. — Начинаем ночную смену.

Смена вышла честная, часов на шесть.

Первым делом — ревизия фондов. Лежак из палубных решёток: восемь метров стального прутка, если разобрать, а разобрать его можно, если знать, где у таких решёток слабая точка сварки, — я эти решётки сам варил тысячами, я их слабые точки во сне вижу. Крюк под потолком — мясной, кованый, на штатном рыме: снимается, если налечь с умом. Смазка из компрессорного ЗИПа — Прохор поленился унести банку, а я поленился ему напомнить, ещё когда чинил. Плафон освещения — тот самый, вечный, — и его пускатель, до которого дотягивается пруток от лежака.

К четвёртой склянке — Прохор, по Глашиной описи, уже спал — у меня было готово следующее. Дверь в «прохладу» открывалась внутрь и налево; в полутора шагах от неё, там, где встанет второй вошедший, пол блестел смазкой — не лужей, дурак я, что ли, — тонким рабочим слоем, какой глаз не берёт на сером железе. Крюк висел уже не на рыме, а на прутке-качалке над самой дверью, и пруток держался на честном слове и обрывке моего рукава. Свет я перекоммутировал на пускатель с задержкой: щёлк — и три секунды полной темноты, прежде чем плафон прогреется, — а в темноте в этой камере ориентировался теперь только один человек. Тот, у которого ватерпас в затылке.

Драться я не собирался и в этот раз. План был инженерный, скромный: темнота, паника, смазка, крюк — и один живой я в кабельной шахте номер семь, до которой по Глашиной схеме было сорок метров коридора и один спящий Прохор.

Не героический план. Зато с допусками.

Я сел на разобранный лежак лицом к двери, положил руки на колени и стал ждать утра, гоняя по кругу дыхание — вдох на четыре, выдох на восемь — и одну упрямую мысль.

Нутро, говорите, щупать. Ну-ну. Приходите, барон. У нутра — ночная смена кончилась. У нутра теперь всё по регламенту.

Глава 11. Присоска

Последний час перед ними я провёл странно: составлял передаточную ведомость.

Мысленно, конечно, — писать было нечем и не для кого. Но порядок есть порядок: если смена уходит, объекты сдаются по описи. И я сдавал. «Заря», один комплект, с Умкой в составе, — остаётся на ходу, хозяин при ней. Список на переборке — пять пунктов, исполнен частично, продолжатель не назначен. Глафира Степановна — сто семнадцать душ описью, обещание «твой список — мой список» — в силе, независимо от состояния обещавшего. Нож — не передан. Вот нож царапал больше всего: слово, застрявшее на полдороге, — это хуже несваренного шва, шов хоть переварить можно…

— Отставить панихиду, — сказал я себе вслух. — Может, ещё поторгуемся.

Врал, конечно. Торговаться мне было нечем — я это знал по бухгалтерии, а бухгалтерию я знал от Глаши: меня не было в лотах торгов. Товар, которого нет в лотах, не продаётся. Он потребляется.

Они пришли не утром. Они пришли за час до утра — и в этом был весь Клещ: даже собственное «завтра-с» он подавал с недовесом.

Я услышал их за три поворота — шаги, много шагов, добротный строевой лязг, — и успел главное: сесть на разобранный лежак в позу человека, который девять суток ждёт и отчаялся. Пруток-качалка висел над дверью. Смазка лежала на полу. Пускатель ждал щелчка.

Не пригодилось ничего. Вот что надо знать про планы: они прекрасны до первого гостя.

У нас на монтаже была поговорка: «Проект — это способ узнать, чего ты не учёл». Я не учёл простого: девять суток я изучал их — а они девять суток изучали меня. И у них, в отличие от меня, был опыт: сорок лет опыта содержания людей, которым нечего терять. Все мои крюки и смазки Клещ проходил, надо полагать, десятки раз — с другими занятными, у других дверей, — и все эти занятные тоже думали, что придумали первыми.

Дверь открылась — и в проём, пригнувшись, вошли не двое и не трое, а первым же — сам Клещ. В гермокостюме. В лёгком, дорогом, имперской выделки гермокостюме с прозрачным колпаком, — и мои три секунды темноты, моя смазка, мой крюк умерли, не родившись: за спиной барона в камеру вкатили прожектор на треноге, залив «прохладу» белым, как операционную, а следом вошли шестеро в масках, с шоковыми пиками наперевес, и встали грамотным полукругом, в трёх метрах, вне всякой досягаемости.

Клещ остановился у двери. Посмотрел на пол — на мой рабочий слой смазки, невидимый глазу. Наступил на него краем подошвы, покачался, поцокал языком.

— Скользко у тебя, гость, — сказал он сквозь мембрану колпака. — Прибраться бы-с.

И мне стало по-настоящему холодно — впервые за девять суток в морозильнике. Он знал. Про смазку, про крюк, наверняка про перестук — знал всё и пришёл подготовленным, как санэпидстанция: в герметике, со светом, с запасом людей. Девять моих суток инженерной самодеятельности он читал, как Фома — свои параграфы.

— Глазок, — сказал я. — Электроники нет, а глазок есть. И смотрели в него не когда лень, а по расписанию. Так?

— По расписа-анию, — подтвердил Клещ с удовольствием. — Учись, Проша, — бросил он куда-то за спину, где мялся серый, как его брикеты, Прохор. — Гость девять суток работал. Уважаю-с. Я работящих всей душой люблю… Ну-с.

Он сделал знак, и двое с пиками профессионально, без замаха, прижали меня к переборке — не больно, просто окончательно, как струбцинами. Клещ подошёл. В белом операционном свете лицо его за колпаком было деловитое и чуточку торжественное — лицо дегустатора перед бутылкой, о которой много слышал.

— Ты уж не серчай за колпак-с, — сказал он почти извиняясь. — Порядок такой: продукт перед пробой не нюхают… Замерло у меня в тебе что-то, гость. Который день думаю: что ж в тебе гудит-то так? Нутро — как трансформатор под нагрузкой-с. У простых людей так не гудит. У непростых — и то не гудит. А у тебя — гудит-с…

Он говорил и разоблачался неторопливо, со вкусом, как перед хорошим ужином, и его несло — бывает такое с людьми власти перед беспомощным слушателем: единственный жанр беседы, который они ещё способны любить.

— Я ведь, гость, из благородных, не смотри, что барон помойный-с, — доверительно сообщил он, расстёгивая крагу. — Мамка моя молодая под боярским сынком ходила, с трактов, из Дома захудалого, — ну и прижила меня-с. По-имперски я «осколочник» называюсь: капля крови, а в капле — Дар. Соображаешь? Их благородия таких, как я, в расход пускают: в телохранители, в ищейки, на убой-с. А я не дался. Я свою каплю — в дело! Сорок лет по глоточку, по человечку, по процентику… — он повёл подбородком вокруг, на «прохладу», на охрану, на весь свой ржавый Крюк. — Всё, что видишь, — из одной капли выжато-с. Их благородия губернии проматывают, а я из помойки державу сделал. Кто после этого благородный-с?

— Держава из чужого воздуха, — сказал я. — Богато.

— А чей воздух-то, гость? — искренне удивился Клещ. — Воздух — он ничей. Он того, кто трубу держит-с.

Он стянул перчатку гермокостюма — под ней была вторая, тонкая, медицинская, и он снял и её, обнажив розовую ладонь с бледными зубчатыми кружками. Кружки на свету шевельнулись — приподнялись над кожей, как грибы после дождя, каждый со своим зубчатым ротиком, — и меня передёрнуло так, что струбцины-пики ощутимо дрогнули.

— Разберёмся-с, — сказал Клещ нежно.

— Барон, — сказал я. — Последний раз по-хорошему: не надо. Не потому что мне страшно. Потому что я не знаю, что там гудит. И ты не знаешь. А лезть голой рукой в трансформатор, не зная схемы, — это, барон, даже не жадность. Это нарушение техники безопасности.

Секунду мне казалось — услышал. Глазки-щёлки дрогнули, ноздри повели, как у зверя над незнакомой норой… Жадность победила. Она всегда побеждает — у таких.

— За заботу спасибо-с, — сказал Клещ. — Только я, гость, сорок лет из людей пью. Схему — знаю-с.

И положил ладонь мне на грудь.

* * *

Как это описать… Ладно. Попробую как инженер, другого языка у меня нет.

Представьте станцию. Живую: гудят магистрали, крутятся насосы, держат нагрузку шины, теплится реакторный. А теперь кто-то снаружи втыкает в неё кабель и начинает откачивать — не что-то одно, а всё разом: свет из ламп, тепло из труб, ток из шин, воздух из вентиляции. Каскадное отключение. Отсеки гаснут по очереди, от периферии к центру: сначала пальцы — их просто не стало, ни холодных, ни горячих, никаких; потом руки, ноги, кожа; потом слух свернулся в точку, зрение — в серую трубу, в конце которой торжественно розовело лицо за колпаком.

Больно не было. Вот что самое подлое: не больно. Уходило — и всё. Меня выпивали, как выпивают бак: деловито, через штатный штуцер, и где-то на середине этого ужаса я краем гаснущего инженерного ума отметил, что Кузьмич-то, с процентиками, ещё дёшево отделался — его пригубили, а меня пили до дна, с наклоном, взбалтывая.

Сквозь серую трубу зрения я видел его лицо — и лицо это стоило отдельного протокола. Сначала — дегустаторское удовольствие, смакование, полуприкрытые веки. Потом — удивление: он пил, пил, а дно не показывалось. Потом на пухлой физиономии проступило что-то вроде почтительного испуга — так смотрят на цистерну, которую приняли за флягу.

— Ну и глубо-окий же ты, гость… — донеслось до меня как сквозь воду. — Это ж сколько в тебя… это ж откуда в тебя столько влезло-с?..

Знал бы ты, барон, подумал я мутно. Семьсот лет туда влезало. Целая Земля туда влезла — вся, со всеми озёрами.

Мысли под откачкой становились простыми и медленными, как зимние мухи. Умка. «Позиция „оператор“ — одна штука, аналогов нет». Прости, медвежонок, позицию списывают… Глаша за стенкой, сто семнадцать душ описью… Севастьяныч, у нас нарушение техники безопасности со смертельным… докладную некому…

А потом каскад дошёл до реакторного.

До того гудящего, тёплого, что жило во мне с самого пробуждения. До ватерпаса в затылке, до знания «сорок два миллиметра, двойная», до всей той странной механики, которую Умка прятал за словом «уточняется».

И реакторный — не отдался.

Я это почувствовал как толчок изнутри, как будто во всей гаснущей станции разом сработала защита по превышению: что-то древнее, глубинное, никогда мной не управляемое, посмотрело на откачку, сочло её недопустимой — и захлопнуло задвижку. А потом ударило в ответ. По кабелю. По штуцеру. По руке.

Пространство между ладонью Клеща и моей грудью — сжалось. Не могу иначе сказать: на долю секунды тот десяток сантиметров, где жили его пальцы, стал сантиметром, а потом миллиметром, и розовая ладонь с присосками оказалась внутри собственного рукопожатия. Раздался звук — короткий, мокрый, отвратительный, как лопнувший шланг под давлением.

Клещ закричал.

Не по-баронски — по-человечески, высоко и страшно, отдёргивая руку, и рука его была… неправильная. Сложенная не по чертежу: пальцы смяты внутрь ладони, как у пустой перчатки, и с подушечек, там, где сидели зубчатые кружки, стекало.

Меня отпустило разом — весь каскад пошёл обратно, свет, тепло, ток, всё сразу и всё вперемешку, и это как раз было больно, как бывает больно, когда отогреваешь обмороженное. Я сполз по переборке. Струбцины-пики куда-то делись: охрана шарахнулась от нас обоих, ломая полукруг, и в белом операционном свете стало очень громко — барон кричал, Прохор крестился, кто-то орал «лекаря!», и поверх всего визжал опрокинутый прожектор.

А внутри меня, там, где только что хлопнула задвижка, стояла оглушительная, звенящая пустота — как в цеху после аварийного останова. Реакторный, кем бы он ни был, отработал и замолчал: ни гула, ни ватерпаса, ни знания про сорок два миллиметра. Всё, что во мне гудело, ушло в тот единственный удар — и я нутром, тем самым, выпитым, понял две вещи разом. Первое: жрать. Немедленно, зверски, до темноты в глазах хотелось жрать — как будто удар оплатили из кассы, о которой я не знал, и касса теперь пуста. И второе: этот удар был не мой. Я его не наносил. Я при нём присутствовал — как присутствует громоотвод при молнии.

«Уточняется», значит. Ох, Умка. Ох и поговорим мы с тобой. Если будет кому и с кем.

— По… — Клещ давился, баюкая смятую руку, и глазки его — впервые за всё знакомство — были не щёлки: круглые, белые, огромные. — Порченый!.. Тушка порченая-с!.. Что ж ты… что ж в тебе…

— Я предупреждал, — прохрипел я с пола. — Техника. Безопасности.

Зря сказал. Честно — зря: с людьми в таком состоянии не шутят, это тоже техника безопасности, только другая. Белый ужас в баронских глазах на моих словах свернулся — и переплавился в то, что страшнее жадности и болью не лечится. В суеверие.

— В шлюз, — сказал Клещ тихо и очень внятно, и «с» его куда-то делось, будто вежливость стекла вместе с тем, что капало с ладони. — Порченого — в шлюз. Сейчас. Не трогать руками. Пиками. Целиком — за борт.

— Барон, — растерянно сказал кто-то. — А… продать? Тушка ж дорогая…

— ПРОДАТЬ?! — он развернулся так, что охранник отшатнулся. — Это — продать?! А оно у покупателя в трюме — проснётся?! По мне потом весь тракт панихиду петь будет — «Клещ порчу продал»!.. В шлюз!!! И лодку его — не сметь вскрывать! Опечатать! Аптекарь разберётся… — Он баюкал руку, раскачиваясь, и вдруг вскинулся, вспомнив: — И Счётчицу! Счётчицу — из конторы вон, в загон, к прочим! Перестукивались они, голубки́, Проша докладывал!.. В общий загон её, в лоты её, на торги!.. Всё, что порченого касалось, — вон из моего дома!.. Лекаря мне, лекаря, олухи-и…

Вот тут я дёрнулся по-настоящему — из последних ватных сил, так, что пики скрежетнули по переборке. Без толку, конечно. Но услышали все: и Клещ, и охрана, и серый Прохор у двери.

— Ага-а, — выдохнул барон, и сквозь боль в голосе его продралось знакомое, сытое. — Больно-с? Вот, значит, где у порченого… нутро-с. Учтём. В шлюз его. Бего-ом.

Пики подняли меня с пола — аккуратно, на отлёте, как поднимают оголённый провод. И понесли.

* * *

Про последние десять минут расскажу коротко. Не потому что не помню — потому что помню всё, и кое-что из этого — только моё.

Шлюз был грузовой, ближний, на том же ярусе: предбанник три на четыре, исцарапанные стены, у комингса — забытая кем-то рукавица. По стенам, если приглядеться, шли надписи — нацарапанные, побелевшие от времени: имена, даты, «прости мя», кривой якорёк. Я был у этого шлюза не первым. Далеко не первым.

Меня внесли, положили на палубу — руки-ноги после «откачки» были ватные, я мог шевелиться, но не мог бороться, и все это знали. Старший — тот, с серьгой из оплавленной чешуйки, — задержался на пороге. Посмотрел на меня долго, тяжело. Потом покосился на своих, наклонился, будто поправляя мне ворот, и сказал быстро, в самое ухо:

— Ты это… не серчай, гость. Служба-с. — И совсем тихо, на выдохе: — Я ведь тоже должник. Пол-охраны тут — должники, семьи в загонах сидят. Мальчонка мой — в третьем ярусе, у них обогреватель сдох ещё в позапрошлом году… Прохор твой совет про окисел по всей смене разнёс. Починили. Тепло теперь в загоне. — Он сглотнул. — Вот. Знай, за что помираешь, гость. За окисел.

Он выпрямился и вышел, не оглядываясь. Створ пошёл.

Вот так и узнаёшь — за девяносто секунд до вакуума, — что чинил ты не обогреватель.

Створ закрылся. Замигал жёлтым цикл откачки воздуха: у меня было минуты полторы.

Полторы минуты — это много. За полторы минуты можно сварить прихватку, прочитать страницу, доиграть цейтнот. Помирать полторы минуты — тоже, как выяснилось, целое хозяйство: успеваешь и попрощаться, и разозлиться, и составить план, которому не бывать, и отбросить его как несметный. Я потратил свои полторы правильно. Горжусь.

Я подтянулся к внутренней переборке — к той, за которой, по моему верному ватерпасу, шёл жилой коридор, — и, собирая всё, что оставалось в руках, простучал. Медленно, вразнос, но по букве:

«Г. Л. А. Ш. А».

Пауза. Я не знал, там ли она, слышно ли, дойдёт ли. Стучал в железо, как Степан — четверо суток, как в столешницу — всю жизнь, как стучат все мы, когда больше ничего не остаётся.

«Ж. Д. И. С. В. О. И. Х».

Воздух уже становился жидким, звенел в ушах. И — я не знаю, было это или почудилось на кислородном голоде, но я слышал, слышал сквозь переборку, тонко и часто, встречное:

три коротких. Три длинных. Три коротких.

Наружный створ открылся в темноту со звёздами.

Звёзды были чужие — те же самые чужие звёзды, что под куполом «Зари», густые, яркие, безразличные, — и я, вылетая в них, сделал последнее осмысленное, что мог: поискал Полярную. По привычке. По отцовской науке. Держи на неё — не заблудишься.

Полярной не было. Умка обещал подобрать мне новую — «по прибытии» — и не успел, и я уходил в темноту без ориентира, как и жил последние семьсот лет.

Ничего, медвежонок. Подберёшь. С меня — рыбалка.

Больно не было и тут — вакуум работает быстрее, чем пугают инструкции. Была обида — короткая, злая, инженерная: столько недоделанного, Умка один, список на переборке, сто семнадцать душ в описи, партия дока не доиграна, нож не отдан, окисел вот только… окисел — сделан. Был холод. Была тишина — просторная, окончательная, без единого компрессора.

И последним, на самом краю, — не свет, нет. Голос. Мой собственный, из телеметрии, которую я никогда не услышу:

«Я должен ей нож. Запомни, железяка».

Тьма.

* * *

— С возвращением, объект Михаил.

Глава 12. Купель

Я лежал в тепле. В жидком, обволакивающем, правильном тепле, и где-то надо мной знакомо, до слёз знакомо гудели вентиляторы, и голос — тот самый голос — звучал не в ухе, а отовсюду, как дома.

Первая мысль была блаженная и глупая: приснилось. Всё приснилось — Крюк, барон, шлюз, звёзды без Полярной; сейчас откроем глаза, а там медблок, и список на переборке, и…

Я открыл глаза. Там был медблок. Только не тот.

Я лежал не в своей капсуле — я лежал в «Сердце». В красной зоне номер один, в бывшем реакторном, куда «не входит никто — это просьба»: я узнал его по тёплому капу переборок, по толщине волокна, по гулу, который здесь был не звуком даже, а средой. Посреди отсека, в гнезде из живой ткани, стояла… ванна не ванна, кокон не кокон — купель. Открытая, с меня размером, ещё тёплая изнутри, и я сидел в ней, как младенец в исполинской ладони, мокрый, голый и живой.

— Умка, — сказал я. Голос был странный: чистый, новый, без вчерашней хрипоты. Без всякой хрипоты — вообще без истории. — Умка. Я же умер.

— Да, — сказал Умка.

— Шлюз. Вакуум. Я точно, качественно умер. Я это… — я осёкся, потому что вот тут и началось самое интересное: я это НЕ помнил.

Я помнил старт с «Зари». Помнил первый день полёта, распорядок, «порожником», обед варианта одиннадцать. А дальше — обрыв. Ровный, чистый, без рваных краёв: вот я ужинаю в рубке «Кубышки» на девятые сутки, ловлю отметки на дальнем обзоре… и вот я в купели. Между этими двумя точками у меня не было ничего. Ни Крюка. Ни барона. Ни шлюза, о котором я только что сказал «помню».

— Стоп, — сказал я медленно. — Стоп, стоп. Откуда я знаю про шлюз?

— Вы не знаете про шлюз, — сказал Умка тихо. — Вы знаете, что умерли, потому что проснулись здесь и потому что я подтвердил. Про шлюз сказал вам я. Три минуты назад, пока вы приходили в сознание. Вы уже забыли это, оператор. Первые минуты после печати память нестабильна… Сейчас стабилизируется. Дышите. Вдох на четыре. Выдох на восемь.

Я задышал. На четыре. На восемь. Купель подо мной чуть шевельнулась — подстроилась, как подстраивается хорошее кресло.

Пока дышал — провёл инвентаризацию. Привычка, вбитая пробуждениями: осмотри себя, осмотри отсек, посчитай, что есть. Так вот, с «собой» было неладно — неладно наоборот, со знаком плюс, и от этого только тревожнее. Шрам от балки на предплечье отсутствовал — ладно, он и в прошлый раз отсутствовал. Но теперь отсутствовало ВСЁ: шрам на колене (мотоцикл, шестнадцать лет), метка от прививки на плече, кривой мизинец, сломанный в армии и сросшийся по-своему, — мизинец был прямой, первый раз за двадцать лет. Зубы. Я провёл языком и обмер: все. Все тридцать два, ровные, новые, включая тот, который мне удалили в двадцать восемь под наркозом с приключениями.

Тело было не отремонтировано. Тело было — переиздано. Исправленное и дополненное издание, без опечаток первого тиража. И я в этом новеньком, хрустящем, пахнущем купелью теле чувствовал себя опечаткой, которую забыли внести.

— Рассказывай, — сказал я. — Всё. По порядку. И, Умка… — я посмотрел на свои руки. Руки были не мои. Мои — с мозолями от резака, со шрамиком от гарпунного троса, с намертво въевшейся у ногтей чернотой, которую не берёт никакой умыватель. Эти были — новые. Гладкие, чистые, розовые, как у курортника. — И начни с того, что это за место и что я такое.

* * *

Он рассказал. По порядку, ровно, не щадя, — мы договаривались не врать про жизнь, а это была она самая, жизнь, в самом голом виде.

Сорок один день назад я стартовал с «Зари». Тридцать два дня он вёл меня лучом: полёт, поле обломков — здесь он выложил сухую опись: караван, сто девятнадцать тел, выживший старик, умер, похоронен; бой — два катера, уничтожены; Ржавый Крюк, легенда старателя, стапель, контакт с местной счётной служащей, аудиенция у барона. На аудиенции связь оборвалась: ретранслятор «Кубышки» заглушили при аресте судна. Девять суток — тишина.

А потом пришёл импульс.

— Какой импульс? С чего? Ты говорил: вне сети бэкапа нет, связи нет…

— Связи нет, — подтвердил Умка. — Есть метка. Оператор… это будет неприятная часть разговора.

— А до этого была приятная?!

— До этого была нейтральная, — сказал он с педантизмом, от которого мне вдруг стало по-настоящему страшно. — Слушайте. Когда я восстанавливал ваше тело — семьсот лет ремонта капсулы, потом реабилитация, — я разместил в нём метку. Микроструктуру моего производства, в кости, у основания черепа. Она не передаёт данных. Она не следит. Она способна ровно на одно: в момент смерти мозга — только смерти, ничего другого она не распознаёт — распасться и отдать всю энергию распада одним импульсом. Очень простым. Очень дальнобойным. «Носитель мёртв. Координаты такие-то».

Я сидел в тёплой купели, и мне было холодно.

— Ты поставил в меня чёрный ящик, — сказал я. — Маячок покойника. Без спроса.

— Да.

— Когда «не врать» договаривались — он уже стоял?

— Да.

— И ты молчал. Сорок дней ты… — я поймал себя на том, что ору, и не стал себя останавливать. Имею право. — Я тебя спрашивал прямым текстом: что ты мне вживил?! Ты сказал: «имплантов нет»!

— Имплантов нет, — сказал Умка ровно. — Метка не имплант, она не функциональна при жизни. Ответ был технически точен и по существу лжив. Я знал это, когда отвечал. Квалифицирую сам: я обошёл наш договор по формальному признаку. Причина не в тайне. Причина в том, что… — пауза; длинная; из тех, где ворочаются горы, — в том, что вы бы спросили: «зачем она?» А ответ на «зачем» был: «затем, что я могу вас вернуть». И тогда следующий ваш вопрос был бы: «как?» — а вот на него я отвечать был не готов. Потому что ответ — вокруг вас. Это Купель, оператор. Я умею печатать тела.

* * *

Дальше мы молчали, наверное, минуту. Я — потому что переваривал. Он — потому что ждал приговора. Это чувствовалось в самом качестве тишины: даже вентиляторы, по-моему, гудели виновато.

— Печатать тела, — повторил я наконец. — Значит, я…

— Вы — Михаил Потапов, — сказал Умка быстро и жёстко, не дав мне договорить, и я впервые услышал, как он перебивает. — Полный геном. Полная структура мозга по состоянию на последнюю синхронизацию — она происходит здесь, на «Заре», автоматически, каждый час вашего пребывания на борту. Последняя была в момент старта, сорок один день назад. Всё, что вы есть, — при вас. Кроме сорока одного дня.

— А тот, который… — я не смог подобрать слово и ткнул рукой куда-то вверх, где за переборками и километрами пустоты висел, наверное, всё тот же чужой рой звёзд. — Тот, в шлюзе. Который стучал в переборку и искал Полярную. Он — кто был?

— Вы.

— Оба мы?

— Оба вы, — сказал Умка. — Оператор, я машина. Мне положено думать о таких вещах просто, и я думаю просто: непрерывность памяти рвётся у людей каждую ночь, во сне, и никого это не пугает. Ваш разрыв длиннее. Всё. Других отличий я не вижу. Но я знаю, что вы сейчас чувствуете не это. Скажите вслух. Так будет быстрее.

Я сказал. Не сразу — сперва посмотрел ещё раз на новые розовые руки без черноты у ногтей.

— Я чувствую, что где-то там остался мужик, который умирал по-настоящему, — сказал я. — Насовсем. Без купели. Он не знал, что вернётся, понимаешь? Он там, наверное, прощался…, а я даже не знаю, с кем и как, потому что мне не досталось его сорока дней. Я его наследник, Умка, а не он сам. Я донашиваю его жизнь.

— Уточнение, — сказал Умка тихо. — Не «где-то там». Здесь. Он — это вы, и он знал, что вернётся. Не верил — знал. Хотите доказательство?

— Хочу.

— За тридцать секунд до обрыва связи, теряя сознание от газа, он потратил последние осмысленные слова не на прощание. Он отдал мне распоряжение. Приказ, сформулированный по всем правилам вашей монтажной риторики, с обращением «железяка». Люди не отдают приказов, если не рассчитывают на исполнение. Он рассчитывал на вас.

— Что за приказ?

Пауза. И потом — динамики отсека, чуть треща, отдали запись: мой собственный голос, плывущий, вязкий от паралитика, но упрямый, как трещотка:

«…если что — я должен ей нож. Запомни, железяка. Я. Должен. Ей. Нож».

Тишина.

— Кому — ей? — спросил я. Горло было узкое.

— Неизвестно, — сказал Умка. — Женщина. Контекст утрачен вместе с лучом. Нож — предположительно, материальный объект: среди вещей, что были на вас при аресте, нож в имперских манифестах «Кубышки» не значится… Оператор. Я сорок дней анализировал эту фразу. Тридцать два дня он был в поле моего луча — я знаю всё, что он делал, до секунды. Девять дней — тьма. И где-то в этой тьме он взял на себя долг, который счёл важнее прощания. Я не знаю, что такое «нож» и кто такая «она». Но я знаю вес. Это — груз первой очереди.

Я вылез из купели. Ноги держали — новые, гладкие, без шрама на колене, который я заработал в шестнадцать на мотоцикле. Постоял. Волокно пола было тёплым, живым, и гул «Сердца» шёл сквозь подошвы вверх, как ток.

— Правило меняем, — сказал я. — Было: «не врать о том, что касается жизни». Стало: «не врать и не молчать о том, что во мне, на мне и вокруг меня». Формальные признаки объявляю вне закона. Возражения?

— Нет возражений, — сказал Умка. И добавил, помолчав: — Симметрия, оператор. Тогда с меня признание в одной ещё недоговорке. Не сейчас — она потребует… контекста. Но она есть, я её регистрирую вслух, при свидетеле. Свидетель — вы.

— Ты издеваешься.

— Я учусь честности, — сказал Умка серьёзно. — Получается пока формально. Дайте время.

Я вышел из «Сердца» — надо было остыть, и остывать я пошёл по жилому кольцу, босиком по тёплому волокну, в накидке, которую Умка вырастил мне прямо у выхода. Дошёл до кают-компании. Список висел на месте. Фотография смены висела на месте — двадцать два лба в оранжевом, «аванс пропьём на Земле». Всё было на месте, кроме сорока одного дня и одного мужика в шлюзе.

Я стоял перед фотографией и злился. На Умку — за метку, за формальные признаки, за купель, о которой узнал вот так. И одновременно понимал — зло, нехотя, по-честному — простую вещь: Гриша. «Заберите сперва их». Гриша четыре месяца держал эфир ради двух спящих, которых не мог спасти, — и если бы у Гриши была метка, купель и хоть один шанс из тысячи, он бы вживил, напечатал и не спросил. Потому что своих не бросают — это не вопрос согласия. Это вопрос устава.

Умка не бросил. Криво, молча, по-машинному, через формальные признаки — не бросил. Остальное — редактура.

— Слышишь, — сказал я в ближайшую бусину сенсора. — Я всё ещё злюсь. Дня три буду. Но ты… правильно построил купель, медвежонок. Это я тебе как приёмочная комиссия говорю.

— Зафиксировано, — сказал Умка тихо. — Три дня злости — приемлемые условия эксплуатации.

* * *

Есть хотелось так, что темнело в глазах, — печать, как объяснил Умка, сжирает резервы нового тела до донышка. И не только печать: свежий медсканер показал, что мой «энергетический обмен», который на старте был выше эталона на девятнадцать процентов, теперь ушёл на двадцать шесть. Тело жгло топливо, как форсированный движок, и Умка, глядя на цифры, выдал одну из своих пауз-с-горами.

— Тенденция? — спросил я.

— Тенденция, — не стал отпираться он. — Связанная с тем зарегистрированным признанием, оператор. Контекст зреет. Пока — практическая рекомендация прежняя, в усиленной редакции: еда — не удовольствие. Еда — регламентное обслуживание. Пропуск приёма пищи отныне приравнивается к пропуску техобслуживания реактора.

Следующий час я провёл в кают-компании, работая ложкой с такой скоростью, что синтезатор дважды уходил на регенерацию. Вариант пятнадцатый, между прочим, дорос почти до еды. Жизнь, как ни крути, налаживалась — если не смотреть на список фактов, который мы параллельно писали на переборке, рядом со старым, рядом с фотографией смены.

Факты выглядели так.

Первое: я умер. На Ржавом Крюке, при обстоятельствах, известных фрагментарно. Между «аудиенцией у барона» и «импульсом метки» — девять суток тьмы, о которых не знает даже Умка.

Второе: перед смертью я взял долг. Нож. «Она». Груз первой очереди с неизвестным адресатом.

Третье: «Кубышка» — с тайником, с документами каравана, с опечатанным ящиком, с уликами на барона — стоит арестованная на Крюке.

Четвёртое: там же осталась «местная счётная служащая», единственный человек в этой Галактике, который последним видел меня живым. Возможно — та самая «она». Возможно — нет.

И пятое, о котором Умка доложил последним, глядя, так сказать, в пол:

— Печать заняла трое суток, оператор. Это была первая. Купель откалибровалась по живому образцу… по мёртвому образцу. Вторая печать, если понадобится, займёт четырнадцать суток. Третья — около двух месяцев. Кривая растёт. Причину объясню в рамках того признания, которое зарегистрировано. Пока — примите как физику: умирать вам теперь дорого. С каждым разом — дороже.

Я дожевал, отодвинул миску и посмотрел на список.

— Ну что ж, — сказал я. — Значит, экономим. Собирайся, Умка. Летим за моими сорока днями.

— Уточнение: лететь не на чем. «Кубышка»…

— А это тогда что? — я кивнул на экран, где в доке, в свете прожекторов, среди лесов и дронов-пауков, стоял корпус. Меньше «Кубышки», злее обводами, с ещё не заваренными технологическими вырезами — но уже безошибочно корабль.

— Это «Копилка», — сказал Умка со сдержанной гордостью автора. — Заложена через шесть часов после обрыва луча. Я не знал, жив ли ты, оператор. Я знал одно: если жив — тебе понадобится, на чём вернуться. А если… — он запнулся на секунду, — а при другом исходе — понадобится тому, кто выйдет из Купели. В обоих сценариях строить было осмысленно. Я строил.

— «Копилка», — повторил я. — Имя сам дал?

— Сам, — сказал Умка не без вызова. — По аналогии. Кубышка — сосуд для сбережений закапываемый, копилка — сосуд для сбережений носимый. Семантический ряд выдержан. Флотская традиция станции «Заря» соблюдена. Если наименование неудачно…

— Наименование удачное, — сказал я. — Утверждаю. Расти большой.

Корпус вблизи был хорош. Я обошёл его по лесам дважды, залез в вырезы, посветил в силовой набор — и чем дальше смотрел, тем яснее видел: Умка строил не просто «на чём вернуться». Каждое моё ворчание с «Кубышки» было учтено: магистрали разнесены по бортам, без напоминаний; спальный кокон и рубка — в бронекапсуле; гнёзда под гарпунную катапульту — два, по обоим бортам; и вдоль всего трюма шли крепления под «сюрпризы» — стандартизованные, с быстросъёмом, будто он взял мою самодеятельность и переиздал её, как купель переиздала меня: исправленной и дополненной.

— Ты мой огород в серию запустил, — сказал я.

— Раздел «работает — не трогай» пополняется, — подтвердил Умка. — Но трогать пришлось: твои крепления были позором инженерной мысли. Теперь позор стандартизован.

Я смотрел на недоделанный кораблик и молчал. «твои», сказал он. Первый раз за всё знакомство — «ты», и сам, по-моему, не заметил.

— Сколько до готовности?

— Четверо суток. Плюс двадцать шесть — перелёт: она легче и злее «Кубышки». Итого через месяц вы будете у Крюка… Оператор. Финальное замечание к сегодняшнему дню. Тот, кто умирал в шлюзе, сделал это не зря — я обязан это сказать, потому что вы будете думать иначе. Он купил нам главное: теперь Клещ уверен, что вы мертвы.

— И что мне это даёт?

— Всё, — сказал Умка. — У покойников, оператор, есть неоценимое тактическое преимущество: их не ждут.

Глава 13. Месяц, которого не было

Детектив, в котором ты сам себе и труп, и свидетель, и следователь, — жанр на любителя. Мне он не понравился с первой страницы.

Мы разложили дело на переборке кают-компании — по-нашему, по-монтажному: лист миллиметровки (Умка вырастил рулон, не спрашивайте), хронология сверху вниз, факты слева, дыры справа. Фактов было на ладонь. Дыр — на сорок один день.

Дни с первого по тридцать второй восстановились почти целиком: их держал луч. Телеметрия «Кубышки», записи переговоров, данные сенсоров — Умка выкатил всё, и двое суток, пока «Копилка» дозревала в доке, я изучал собственную жизнь, как чужую. Ощущение, доложу вам, не для слабых: слушать свой голос, который шутит шутки, которых ты не помнишь, и знать, чем для него — для тебя — всё кончится.

На записи двенадцатых суток я услышал, как рождается имя.

«Был у нас на Земле мультфильм… про белого медвежонка, который жил во льдах, на самом краю света, один-одинёшенек…»

Я сидел в наушниках, слушал мужика, который дарит машине имя, и мужик был я, и голос был мой, и интонация моя — а самого этого вечера у меня не было. Его выпили вместе со всем остальным… нет, вру, не выпили — его просто не завезли в новое тело. Разница тонкая, а не легче.

— Умка, — сказал я, сняв наушники. — А ты, когда это услышал… ну, тогда, впервые. Что подумал?

— Подумал: «имя принято», — сказал Умка. — Через ноль целых восемь десятых секунды подумал: «это был подарок». Ещё через два дня понял, что проверяю реестр чаще необходимого. Строка «Умка, станция „Заря“» запрашивалась мной четырнадцать тысяч раз за месяц. Функциональной надобности в запросах не было.

— А что было?

Пауза.

— Было хорошо, — сказал Умка просто.

Вот так и живём. Машина, которая четырнадцать тысяч раз перечитывает собственное имя, и человек, который слушает собственную жизнь в записи. Экипаж мечты.

* * *

Дни с тридцать третьего по сорок первый — девять суток тьмы — собирались по крохам, как мозаика из-под ботинка.

Что мы имели? Финал аудиенции: газ, «в холодильник-с, целиком-с», обрыв. Дальше — девять суток ничего, и в конце — импульс метки с координатами: не сам Крюк, а мусорный пояс возле. Значит, умер я не в камере. Значит, меня выкинули — живым или мёртвым… живым: метка срабатывает на смерть мозга, и сработала она там, в поясе. Шлюзовали.

— Вопрос: почему шлюзовали? — я расхаживал вдоль миллиметровки. — Клещ меня хотел «продать целиком». Тушка дорогая, эфир это дважды подтвердил. Продавать — и выбросить за борт? Что должно случиться, чтобы хозяйственник выбросил дорогой товар?

— Товар должен стать опасным, — сказал Умка. — Или страшным. Гипотеза: за девять суток вы что-то сделали. Или что-то сделалось — с вами, через вас. Напоминаю про инцидент, который мы не обсудили: ваш «реакторный». То, что гудит. За девять суток тьмы оно могло… прозвучать.

— Тогда почему я об этом ничего не знаю?! — я хлопнул ладонью по переборке. — Вот же в чём мерзость, Умка: он знал! Тот, в шлюзе. Он девять суток что-то делал, с кем-то говорил, что-то понял — про меня, про моё нутро, про эту твою «уточняется»-механику. Он умер самым информированным человеком в Галактике по вопросу «что такое Михаил Потапов». А я — его наследник по описи, только опись сгорела!

— Поэтому мы летим, — сказал Умка ровно. — Восстанавливать опись с натуры.

И был ещё «нож». Мы крутили эту фразу так и сяк, по слогам: «я должен ей нож». Гипотезы ложились на миллиметровку столбиком, одна другой краше. «Она» — торговка с рынка, у которой я купил и не доплатил? Мелко: за недоплаченный нож не тратят последние слова. «Она» — та самая «счётная служащая» из отчёта луча? Уже теплее: единственная женщина, зафиксированная в моих контактах…, но нож? Я не покупал ножа, не брал ножа, на «Кубышке» ножа не было — Умка поднял довоенные манифесты трижды.

— А может, «нож» — не предмет? — предположил я. — Код? Кличка? «Должен ей ножа» — в смысле, должен кого-то… того?

— Синтаксис против, — сказал Умка. — «Должен ей нож», винительный падеж, конкретика. И интонация. Прослушайте ещё раз: на слове «нож» — теплеет. Кодовым словам не теплеют, оператор. Так говорят о вещи, которую держали в руках.

Он был прав. Я слушал запись, наверное, в тридцатый раз, и на слове «нож» мой мёртвый голос каждый раз делал одно и то же — смягчался, как о родном. Где-то в девяти сутках тьмы был нож, который я держал в руках, и была «она», которой он принадлежал по какому-то праву, — и всё это теперь лежало на дне колодца, в который мне предстояло спуститься заново.

— Ладно, — сказал я. — Заходим с другого конца. Не «что я забыл», а «что я сделал бы». Реконструкция по характеру: пускай я — это я. Прилетаю на Крюк с легендой старателя. Что я делаю первым делом?

— Ищете, где чинить «Кубышку», — сказал Умка. — Согласно данным луча: стапельщик, позывной Хромой. Контакт состоялся, оплата произведена.

— Так. А вторым делом я… — я посмотрел на опись луча, где значилась «счётная служащая, контакт по вопросам манифеста», и что-то царапнуло. — Стоп. Зачем старателю с одной лодкой счётная служащая? Манифест на пол-листа, я его сам в уме сведу. Умка, зачем я к ней ходил?

Пауза.

— Неизвестно, — сказал Умка. — Контакт зафиксирован лучом как факт: сорок минут в помещении конторы. Содержание — вне зоны приёма. Оператор… наблюдение. Ваша реконструкция «по характеру» уже отклонилась от вашей же логики. Это хороший знак: значит, у того, в тех сутках, были данные, которых нет у вас. Он действовал не по легенде. Он действовал по причине.

Сорок минут. Я записал на миллиметровке, в правой колонке, среди дыр: «Контора. 40 мин. ПРИЧИНА?» — и обвёл дважды.

Знал бы я тогда, как всё просто. Как всё, господи, просто: старик, стучавший в переборку моим сигналом; нож с наборной рукоятью; девочка с логарифмической линейкой на фотопластинке… Всё это лежало в тайнике «Кубышки», в полуметре от Аптекаревых печатей, — опись, составленная мёртвым мной для живого. Но до тайника было двадцать шесть суток лёта, и я честно заполнял правую колонку вопросительными знаками, не зная, что ответы уже упакованы и ждут.

Портрет «счётной служащей», кстати, мы тоже составили — по всем правилам следственной науки, методом дедукции. Контора при бароне, доверенное лицо, допущена к манифестам и долгам, сорок минут разговора с чужаком без последствий — значит, лицо тёртое, с положением. Женщина средних лет, решили мы, из бывших артельных счетоводов, суровая, с казённым голосом. Я даже мысленно выдал ей очки и седой пучок. Запомните этот портрет. Потом посмеётесь.

* * *

Вечером второго дня, когда правая колонка почернела от вопросительных знаков окончательно, я отложил карандаш и некоторое время молча смотрел на всё это хозяйство.

— Умка. Фиксируй. Новый пункт постоянного регламента. Приоритет — выше воздуха.

— Слушаю.

— Такого больше не будет. Никогда. Чтобы я стоял перед дырой в собственной жизни и по телеметрии гадал, кому я что обещал, — этого больше не будет. Я заведу журнал.

— Бортовой журнал существует, — сказал Умка. — Я веду его непрерывно, с точностью до…

— Твой журнал живёт на «Заре». Вместе с бэкапом. А умираю я, как показала практика, в командировках. — Я постучал костяшкой по миллиметровке. — Нет, Умка. Я говорю про сменный журнал.

Пауза.

— Термин известен, — осторожно сказал он. — Из вашей профессиональной лексики: документ передачи объекта между сменами. Уточните применение.

— Применение прямое. На монтаже как заведено: отработал — сдай объект по журналу. Что сделано, что не сделано, где температурит подшипник, кому должен наряд, кто должен тебе. Следующая смена открывает журнал и работает дальше, а не выясняет полдня, почему кран стоит и куда девался такелаж. Так вот. — Я ткнул пальцем в правую колонку. — Тот, в шлюзе, сдал смену без журнала. Не его вина: он не знал, что сменщик уже едет. А я — знаю. Мы все теперь знаем, какая тут у нас вахтовая система.

— Формулирую, — сказал Умка после паузы. — Полевой журнал на автономном носителе. Хранится при теле. Обновляется ежедневно. Содержание: факты, обязательства, контакты, изменения состояния. Адресат: вы. В той редакции, которая выйдет из Купели.

— «Для следующего меня», — сказал я. — Так и озаглавим. Коротко и по делу.

Носитель Умка вырастил за ночь: блокнот размером в ладонь, переплёт из корабельного волокна — тёплый, как всё его производства, — листы из матовой плёнки, которой не страшны ни вода, ни вакуум, ни триста градусов. Писать — грифелем, читать — глазами. Никакой электроники. Бумага, доложил Умка, в моём смысле слова на станции невоспроизводима, «но функциональный аналог превосходит прототип по девяти параметрам из десяти». Десятый параметр — запах. Я сказал, что переживу.

Первую страницу я писал дольше, чем иной чертёж. Выходило то казённо, то жалостливо; казённое я терпел, жалостливое драл и переписывал. В итоговой редакции осталось шесть пунктов.

«1. Ты — это я. Не спорь и не философствуй, работай. Философствовать будешь в отпуске.

2. Я должен ей нож. Кто «она» — не установлено. Установи. Отдай. Это — первое.

3. В поле обломков — сто девятнадцать человек без могил. Координаты у Умки. Обещано вернуться. Обещал не ты, но отдавать — тебе.

4. Барона на Крюке голыми руками не трогать. Его дар — отъём жизни касанием. Дистанция, перчатки, гарпун.

5. Умке верить можно. Проверено смертью, подтверждено купелью. Но формулировки переспрашивай: он честный, а не откровенный. Учится.

6. Ешь. Это не забота, это регламент. Реактор не кормят по настроению».

Умка читал через сенсор — я почему-то чувствовал, как он читает: тихо, не мигая ни одним индикатором.

— Замечания? — спросил я.

— Одно, — сказал он. — К пункту пять. Слово «учится» прошу сохранить во всех последующих редакциях. Остальное согласовано без правок.

* * *

А на третий день обнаружилась ещё одна статья наследства — сверх описи.

Я стоял спиной к стеллажу и, не глядя, снял с полки нужный контейнер. Понимаете, в чём штука: не «протянул руку примерно туда и нашарил» — я взял его сразу, как берут с собственного верстака, где знаешь место каждой железки. Только верстак был не мой, стеллаж Умкины дроны собрали позавчера, и контейнер на полку ставил не я.

Я замер с контейнером в руке.

— Умка. Расстояние до кормовой переборки.

— Четыре двадцать один.

— Четыре двадцать один, — повторил я, не оборачиваясь. Я это знал. Не прикидывал на глаз — знал, как знаешь длину собственной руки. — А за переборкой балластная цистерна. И она заполнена на треть. Скажи, что я угадал.

— На тридцать один процент, — сказал Умка. — Оператор, зафиксирую: до печати вы оценивали объёмы с погрешностью до полуметра и только по прямой видимости. Сейчас погрешность — сантиметры. Через переборку.

Остаток дня мы потратили на замеры. Я ходил по «Заре» с завязанными глазами — зрелище, надо полагать, было то ещё — и называл: толщину волокна под ногами, пустоты за стенами, количество рёбер в пролёте, дырку от старого кронштейна в темноте за фальшпанелью. Ошибся четыре раза из шестидесяти, и все четыре — в дальних отсеках, за двумя переборками. Ближе десяти метров я не ошибался вообще.

К вечеру есть хотелось так, будто я весь день таскал рельсы, — при том что физически я стоял столбом и говорил цифры. Четвёртую порцию синтезатор выдал мне, по-моему, с укоризной.

— Оно жрёт, — сказал я, работая ложкой. — Это твоё «чувство» — оно жрёт, как работа.

— Как работа, — согласился Умка. — Потому что это работа. Что именно работает и на каком принципе — вопрос, по которому наблюдение закончено, гипотеза сформулирована, уверенности нет. Скажу то, что готов подтвердить: ваш геном, оператор… активен. Это не имплант, не наследство капсулы и не моё вмешательство. Это ваше. Остальное — позже.

— Э нет. Договаривай. У нас правило: не молчать о том, что во мне.

— Правило чту, — сказал Умка. — Поэтому не молчу, а откладываю с уведомлением: контекст не дозрел, данных мало, а ошибка в такой теме дороже незнания. Регистрирую вслух, при свидетеле: за мной — разговор о вашем геноме. А сейчас — вы опаздываете мстить. «Копилке» осталось четырнадцать часов стапельного времени, вам — шесть часов сна. Рекомендую использовать по назначению.

«Опаздываете мстить» я оценил уже в койке. Он выбирал слова всё лучше и лучше.

* * *

«Копилка» вышла из дока на четвёртые сутки, как обещано.

Прогон систем занял день: движки — песня, манёвренность после «Кубышки» — как пересесть с самосвала на мотоцикл; Голод по случаю ходовых испытаний съел тройную норму и попросил четвёртую.

Следующий день ушёл на противника.

Запись у нас была одна, зато какая: «приём по долгам», снятый моими собственными глазами через луч. Кузьмич на коленях, баронова ладонь на его загривке, серое лицо — и розовеющий, добреющий на глазах Клещ. Мы прогнали это раз тридцать, покадрово, как разбирают аварию.

— Дистанция отъёма — касание, — резюмировал Умка. — Голая кожа к коже. Либо к тонкой ткани: рабочую робу Кузьмича он не потрудился отвернуть. При этом перчатки на досмотрах его люди снимать заставляют — вывод: плотный материал мешает. Скорость: заметная потеря функций объекта — от четырёх секунд контакта. Полная — около сорока. Вывод, оператор?

— Вывод: не дать ему четырёх секунд. А лучше — ни одной. — Я записал в журнал, на лист «Дар барона», печатными буквами: ДИСТАНЦИЯ. — Правило: Клещ не подходит на длину руки. Никогда. Что бы ни говорил, что бы ни подписывал, каким бы елеем ни капал. Подходит — значит, началось.

— Принято в устав, — сказал Умка. — Дополнение к скафандру готово: внутренний слой по торсу, шее и рукам, плетение моего производства. Гарантий не даю: физику его дара я не понимаю. Статистически надёжнее всего работают дистанция и гарпун.

— Гарпун против одарённого аристократа. Синод бы обиделся.

— Синод, — сказал Умка, — не видел, как вы обращаетесь с гарпуном.

Потом была походка. В телеметрии второго дня на Крюке писарь на досмотре сказал мне в спину: «Стоишь легко, ходишь тяжело — занятный». Тогдашний я проглотил это не жуя. Теперешний — дожёвывал: походка — это подпись, а подпись у покойника лучше сменить. Ходить «тяжело» меня выучила монтажка: на ферме вес держат в стопе, стопу ставят всю разом, как печать, — привычка, вбитая страховочным тросом и двумя падениями. Пришлось разучивать обратно: шаг с проката, вес враскачку, плечи вперёд — трактовый грузчик, спина убита, колени под замену.

Я три часа ходил по трюму туда-сюда, а Умка оценивал.

— Сходство с эталоном — шестьдесят два процента.

— А эталон кто?

— Сводный образ грузчиков Крюка по записям луча. Уточнение: в выборке преобладают нетрезвые.

— То есть я хожу как трезвый грузчик. Это провал?

— Это лучший результат за три часа, — дипломатично сказал Умка. — Продолжайте. У вас двадцать шесть суток на репетиции и новое тело без ваших старых привычек. Тот случай, когда потеря — ресурс.

Он был прав до противного. Новое тело не горбилось от старых переломов, не берегло колено, не держало правое плечо выше левого после того вывиха, — чистый лист, пиши любую походку. И бороду он мне отпускать не рекомендовал: «щетина двадцати шести суток изменит овал лица ровно настолько, чтобы сбить машинное опознание. Человеческое — собьют походка и одежда. Трактовый комбинезон дошивается».

— А заходить как будем? Парадный причал, я так понимаю, отпадает.

— Отпадает, — подтвердил Умка. — Вероятность опознания на причале — высокая: покойников на Крюке помнят. Тем более таких, о которых барон запретил говорить… и о которых поэтому говорят все. Заход — со стороны мусорного пояса. Там, где вас… — секундная пауза, редакторская, — где закончилась прошлая командировка. Пояс не патрулируется: падальщики ходят как хотят. Старый носитель, на котором стоит колония, имеет технические горловины по всему корпусу — заглушенные, но заглушки ставили люди, а снимать будет инженер.

— План принят, — сказал я. — Покойник возвращается через чёрный ход. В этом есть какая-то похоронная логика.

А вечером, перед сном, Умка сказал:

— Плановое сообщение. Я передал на борт полный архив луча: сорок один день, всё, что есть. И отдельным файлом — сводку «наследство». Она короткая. Рекомендую к прослушиванию перед вылетом.

— Что за сводка?

— Всё, что тот, предыдущий вы, сделал такого, о чём этот вы обязан знать, безотносительно памяти, — сказал Умка. — Обещания. Долги. Приказы. Их три позиции. Первая: «я должен ей нож». Вторая: сто девятнадцать зафиксированных координат в поле обломков — он обещал вернуться и похоронить. Третья… — пауза. — Третья адресована мне, но касается вас. Он сказал: «Постарайся, чтобы следующий я не был хуже меня». Дословно. За два дня до Крюка, после культурного обмена, вне протокола.

Я помолчал. Потом спросил то, что жгло:

— И как? Не хуже?

— Рано судить, — сказал Умка с обстоятельностью, за которую я его и люблю. — Но динамика положительная: ест столько же, ругается меньше. Ложитесь спать, оператор. Вылет в шесть ноль-ноль.

Вылетели ровно в шесть. «Копилка» шла зло и легко, Голод дремал, укормленный до самых глаз, чужие звёзды стояли по местам, и где-то среди них, в двадцати шести сутках, висел ржавый горб, на котором меня никто не ждал. В обоих смыслах.

Перелёт устроился в режим, который я про себя окрестил «вахтой покойника». Утром — тренажёр и гарпун: восемь из десяти по пауку, девять из десяти, десять из десяти — новое тело училось стрельбе быстрее старого, и это тоже стоило записи в журнал, с пометкой «проверить, что ещё оно умеет лучше». Днём — походка по трюму и матчасть Крюка: ярусы, коридоры, посты, всё, что достал луч за мои тогдашние двое суток. К концу второй недели я знал колонию лучше, чем тот, стёртый, который по ней ходил, — знал заочно, как двоечник, вызубривший учебник перед пересдачей.

Вечером — журнал. Каждый вечер, без пропусков: сдал смену — принял смену. Сначала записи шли туго, по три строки, потом раздышались. Я писал следующему мне про походку и про грузчиков, про то, что Умка стал говорить «ты» через раз и что напоминать ему об этом не надо — спугнёшь. На двенадцатые сутки поймал себя на том, что запись начинается словами «сегодня мы с Умкой…» — и оставил как есть. Из песни слов не выкидывают.

А на двадцатые сутки, когда до Крюка оставалась неделя хода и мы в сотый раз гоняли план высадки, дальний обзор «Копилки» — новый, зоркий, Умкиной выделки — выхватил на подходе к колонии знакомый силуэт.

Я подкрутил увеличение и некоторое время молчал.

— Умка. Скажи, что мне мерещится.

— Не мерещится, — сказал Умка. — Транспорт малый «Кубышка», порт приписки — станция «Заря». Целая. На ходу… уточнение: не на своём ходу. На буксирном тросе. Курс — стапельный причал Хромого.

Мою лодку — мою, с тайником, с документами, с опечатанным ящиком, с уликами на всё баронское хозяйство — кто-то очень неторопливо, очень по-хозяйски тащил в ремонт.

Глава 14. Покойник ходит

Мусорный пояс Ржавого Крюка встретил нас, как и положено кладбищу, — тишиной и беспорядком.

«Копилку» мы поставили в самой гуще: Умка подобрал обломок побольше — кусок танкерной кормы, лет сто как выпотрошенной, — и мы прижались к нему бортом, погасили всё, что светится, и стали ещё одним куском железа среди тысяч таких же. Падальщики, объяснил Умка, ходят по поясу маршрутами, как грибники: где раз взял — туда вернёшься. Наш танкер был пустой, обглоданный, неинтересный. То, что надо.

Первый выход я сделал через час после стоянки. Не за информацией. За другим.

— Координаты импульса — двести метров, азимут семь, — сказал Умка в кости за ухом. Нейроканал работал штатно: ретранслятор «Копилки» бил на весь пояс. — Оператор. Вопрос перед выходом. Зачем?

Я сидел в шлюзовой, в скафандре, и смотрел на замок перчатки.

— Сформулируй, чего боишься, — сказал я. — Ты же не «зачем» спрашиваешь. Ты отговариваешь.

— Боюсь — неточный термин, — сказал Умка. — Прогнозирую вред без пользы. Там нет данных, которые нужны для операции. Там есть… материал, который вы будете потом видеть при закрытых глазах. Человеческая психика хранит такое дольше, чем требуется для дела.

— Всё так, — сказал я. — А теперь слушай, почему идти всё равно надо. Пункт три журнала помнишь? Сто девятнадцать человек в поле, и я обещал их похоронить. Так вот, Умка: в этом поясе сто двадцатый. Тот факт, что он — я, освобождает меня от обязательств или как?

Умка молчал секунды четыре.

— Логика принята, — сказал он наконец. — Поправка внесена: сто двадцать. Идите, оператор. Я поведу.

Он повёл. Двести метров в поясе — это полчаса: прыжок, захват, подтяжка, пауза, прыжок. Я шёл по мёртвому железу, как по лесам, и старался думать о технике движения, а не о том, куда иду. Получалось средне.

На месте не было ничего.

То есть — было: та самая точка, где сорок с лишним суток назад распалась метка и ушёл в темноту единственный в моей жизни некролог длиной в один импульс. Обломок несущей фермы, к которому тело, по расчёту Умки, должно было прибиться вращением. Клок ткани, зацепившийся за срез, — серой, корабельной, с крюковской пропиткой: роба. Моя роба, в которой меня взяли на аудиенции. Кусок с локтя, с характерной штопкой — я эту штопку не помнил, но узнавал: стежок был мой, монтажный, ёлочкой.

Тела не было.

— Умка. Варианты.

— Работаю, — сказал он. И через минуту, за которую я обшарил ферму дважды: — Смотрите на срез ткани. Не разрыв — рез. Ровный, инструментальный. Дальше: на ферме — свежие царапины, парные, с шагом в полтора метра. Такой след оставляет грузовая сеть с косыми зацепами. Стандартная снасть падальщиков. Вывод первого порядка: тело нашли и взяли. Срок — по состоянию среза — от трёх до пяти недель назад.

— Взяли, — повторил я. — Зачем?

— Товар, — сказал Умка ровно. — Не хочу подбирать эвфемизм: вы просили не подбирать. Тело в поясе — это органика, одежда, метизы. В колониях класса Крюка покупают всё перечисленное.

Я висел на ферме, держась одной рукой, и смотрел на клок собственной робы. Внутри было ровно, как в отчёте: испугаться по-настоящему я, наверное, не умел уже — лимит выбрали ещё в медблоке «Зари». Но что-то фундаментное всё-таки повело, на миллиметр, со скрипом.

— Тогда почему бросили это? — я показал клок. — Падальщик — хозяйственный народ, ты сам говорил: они и ветошь метут.

— Не знаю, — сказал Умка. — И это меня беспокоит больше, чем-то, что тело взяли. Взяли — объяснимо. Бросили на полдороге — нет. Дополнительный факт: маршрут этой бригады, судя по царапинам, шёл дальше, к ядру пояса. Они не закончили заход. Они его оборвали.

— Испугались.

— Или им приказали. Или увидели то, чего мы не видим. Данных нет, оператор. Есть дыра — вписывайте в правую колонку.

Я вписал — потом, вернувшись, печатными буквами: «ТЕЛО № 120 НЕ НАЙДЕНО. ВЗЯЛИ И БРОСИЛИ. КТО, КУДА, ПОЧЕМУ?» Живёшь вот так, живёшь — и вдруг выясняется, что ты сам у себя пропавший без вести. Я закрыл журнал, поел — без аппетита, что при моём нынешнем обмене само по себе тянуло на симптом, — и сказал:

— Ладно. Он подождёт. Он терпеливый, я знаю. Работаем горловину.

* * *

Носитель, на котором стоит Ржавый Крюк, звался когда-то — если верить остаткам маркировки, которые Умка вычитал с брони, — «Соболь-9», и был он не кораблём даже, а летающим доком: километровая туша, брюхо в створках, рёбра наружу. Двести лет назад его пригнали сюда умирать, да он не умер — оброс. Ярусы, пристройки, наросты жилья, трубы, латки: колония сидела на старом хребте, как гриб на пне, и питалась тем же способом.

А у всякого дока есть то, о чём забывают все, кроме доковых: технические горловины. Лазы для обслуживания, продувки, протяжки кабеля — по всему корпусу, десятками. Жильё расползлось по «Соболю» как попало, и часть горловин оказалась замурована в обжитые ярусы, часть — заварена, а часть — просто заглушена и забыта: снаружи мусорный пояс, изнутри какая-нибудь стена, за которой «не ходи, там пусто».

Умка по записям луча и старым чертежам серии «Соболь» — нашлись в имперских пакетах, у него вообще всё где-нибудь да находилось — отобрал четыре кандидатки. Первая оказалась заварена насмерть, вторая выходила в обжитый склад. Третья была наша: горловина протяжки в кормовой трети, снаружи — прикрыта наростом мусора, изнутри — по чертежу — техническая палуба, двести лет как обесточенная.

Заглушку держали шестнадцать болтов имперского стандарта и двести лет окисла. Болты я предвидел, окисел тоже; на всё про всё ушло сорок минут и половина запаса ласковых слов из словаря Севастьяныча. Шестнадцатый болт я выкрутил, придержал заглушку магнитом, отвёл — и «Соболь-9» дохнул мне в лицо двухсотлетней тьмой: пылью, холодом и старым-старым железом.

— Герметичность за заглушкой есть, — сказал Умка. — Атмосфера: пригодная, давление ниже колонийного на шесть процентов. Их контуры сюда не дуют. Дышать можно, следов не оставлять нельзя: пыль. Рекомендация: скафандр оставить в горловине, дальше — в комбинезоне. По пыли идти по силовым рёбрам: на металле следов меньше.

Дальше было два часа, которые я, пожалуй, положу на дальнюю полку памяти — туда, где лежит хорошее.

Я шёл по мёртвой палубе дока в темноте. Фонарь — на минимум, красным, да он почти и не был нужен: чувство пространства в этой темноте развернулось, как парус. Я знал коридор на тридцать метров вперёд — каждым ребром, каждой пустотой за переборкой; знал, что через двенадцать метров пролёт перекушен упавшей балкой и надо будет брать левее, в обход, через бывшую кабельную шахту; знал, где под ногами палуба сгнила до фольги, а где держит. Я не видел это. Я это — знал, тем самым знанием без глаз, которым знаешь собственный дом ночью.

— Умка, — шепнул я на ходу. — Оно опять выросло. На «Заре» было — десять метров уверенных. Тут — тридцать. Больше.

Пауза.

— Зафиксировано, — сказал Умка нейтрально.

— И всё?

— И всё.

— Разговор о геноме за тобой, — напомнил я.

— За мной, — согласился он. — Контекст зреет. Оператор, слева по ходу, за третьей переборкой, полость с металлическим ломом: старый инструментальный склад. Отметьте на схеме: пригодится.

Уходить от темы он тоже учился — вот что значит способный ученик при плохом педагоге.

К жилым ярусам мёртвая палуба подобралась снизу, со стороны трюмов. Последний лаз — вентиляционная сбойка, полметра на полметра, двадцать метров на локтях — вывел меня за фальшстенку какого-то закутка на третьем ярусе, между складом ветоши и задами харчевни. Я отжал лист, выждал, пока чувство скажет «пусто», и вышел в город.

Покойник вернулся на Ржавый Крюк через чёрный ход. В похоронной логике я не ошибся.

* * *

Город я не помнил — и город меня не помнил, и это было наше с ним взаимное счастье.

Я шёл третьим ярусом, походкой трактового грузчика — вес враскачку, плечи вперёд, спина убита, — в сером комбинезоне Умкиной пошивки, с респиратором на пол-лица, как у трети встречных, и смотрел на всё, честно говоря, во все глаза. Для них — впервые. Рынок тёк, гудел, торговался; пахло горелым маслом, чужими специями и людьми; шарманка — натуральная шарманка, скрученная из вентиляционной улитки, — пилила что-то бесконечно-жалобное, и мальчишка при ней собирал мелочь в жестянку. Я знал всё это по записям луча наизусть, заочно, как двоечник учебник, — и всё равно стоял внутри собственного конспекта, как впервые. Живое от записи отличается, доложу вам, примерно как обед от манифеста на обед.

Обед, кстати. У лотка с жареным — на палочках шкворчало что-то бурое, категорически неопознаваемое — я застрял, как намагниченный. Голод, который в поясе от нервов молчал, здесь развернулся во всю ширь и потребовал немедленно.

— Состав неизвестен, — предупредил Умка в кости. — Санитарный прогноз…

— Умка. Я семьсот лет не ел еды, которую жарил живой человек.

— …санитарный прогноз, — сказал Умка, — умеренно неблагоприятный. Возьмите с дальнего края, там прожарка глубже. И торгуйтесь: не торгуются здесь только чужие и покойники.

Я взял четыре палочки, сторговав пятую в довесок, и съел все пять, не сходя с места, под одобрительным взглядом лоточницы — тётки монументальной, с руками кузнеца.

— Ишь, метёт, — сказала она с уважением. — С разгрузки, что ль?

— С неё, — прогудел я в респиратор.

— Тяжко нынче на разгрузке-то. Народу мало осталось, я гляжу.

— Отчего ж мало? — спросил я как можно ленивее.

И она рассказала. Слово за слово, между палочками — она говорила, я мычал в нужных местах, великое искусство слушателя, поставленное годами в курилке. На Крюке было неспокойно. Барон — тётка понизила голос и оглянулась, но не слишком: видно было, что тема — общая, перетёртая, — барон с месяц как хворый. Рукой хворый: правую руку, говорят, разнесло, чернотой пошла, лекаришка ему сменил третий, а всё не впрок. А хворь та — не простая. Хворь та — от гостя.

— Какого гостя? — спросил я, дожёвывая.

— А был тут один, — тётка перешла на полушёпот и подалась ближе; от неё пахло маслом и почему-то корицей. — По осени по нашей, месяца полтора тому. Старатель не старатель, купец не купец — занятный, одно слово. Барон его к себе позвал, отужинать-с… — она хмыкнула в сторону верхних ярусов, — ну и, стало быть, распробовал. А гость-то возьми и окажись порченый. Барон его — того, за борт, честь по чести. А рука — с той самой ночи. Понял, нет? Взял в руку — а оно кусается. Порченый, стало быть, был. Меченый.

— Байки, — сказал я.

— Байки? — обиделась тётка. — А чего ж тогда падальщики с пояса тело его нашли — и назад привезли? А? Испугались везти-то! Говорят, лежит — а глядит. Мёртвый — а глядит! Бросили, где лежал, да ещё доплатили, чтоб забыть. Вот тебе и байки, мил-человек. У нас теперь ночью на нижних ярусах именем его детей пугают. Порченым.

Умка в моей кости молчал так выразительно, что заболел висок.

— Страсти какие-с, — сказал я и взял ещё две палочки, чтобы был повод остаться. — А барон, стало быть, хворает. А торговать-то кто будет? Слыхал я, торги у вас.

— А как же, — тётка сразу успокоилась, вернувшись к делам земным. — Через три дня торги, большие-с. Барон, вишь, деньгу собирает — на лекарей, на охрану новую: боится, — она опять понизила голос, — боится, кабы порченый не воротился. Смех сказать: покойника боится! Весь товар выставляет, что копил. И должников, и мастеровых, и… — она вдруг осеклась, махнула рукой, и лицо у неё стало на секунду старым. — Всех, короче. Ты палочки-то доедай, не стой. Стоячих у нас не любят.

Я доел палочки. Расплатился. И пошёл вниз, к стапелям, неся в себе два новых пункта для правой колонки — про тело, которое «привезли назад и бросили», — и одно новое знание про этот мир, которое не лезло ни в какую колонку.

Меня тут боялись. Не «его» — меня. Хтонь с нижних ярусов, ночная страшилка, порченый, который глядит. Я, монтажник Миша Потапов, тридцати годов, стал у людей персонажем — и, что характерно, отработал в этом качестве уже полтора месяца без единого выхода на смену.

— Умка, — сказал я тихо, сворачивая к грузовому пандусу. — Вот скажи. Тело — «привезли назад и бросили». Это же вторая версия событий, несовместимая с первой. В поясе следов возврата не было.

— Не было, — подтвердил Умка. — Версии несовместимы. Одна из них — фольклор. Возможно, обе. Оператор, у страха глаза велики, а у страха на изолированной станции — велики профессионально. Но факт остаётся фактом: тела нет ни по одной из версий. Заношу в дыры. Работаем дальше: стапель — четыреста метров, ярусом ниже. И ещё, оператор…

— М?

— «Именем пугают детей», — процитировал он. — Наблюдение: у вас на Крюке уже есть репутация. Осталось выяснить, чья она — ваша или того, в шлюзе. И можно ли её унаследовать вместе с ножом.

* * *

Стапель Хромого висел там же, где по записям луча, — в распахнутом брюхе «Соболя», гроздью козел, лесов и кран-балок, и на среднем ложементе, в жёлтом свете напузыренных ламп, стояла «Кубышка».

Я увидел её издали, с пандуса, — и остановился, как об стену.

Целая. Ободранная по левому борту, с заплатой на месте осколочной дыры, со свежей — белой ещё, не крашенной — накладкой на маршевом. На люках — печати: сургучно-рыжие кляксы с оттиском присоски, аптекарской, я уже знал эту манеру. Опечатана. Арестована. И — чинится: у кормы копошился дрон-паук явно кустарной сборки, а под самым мовганом, на выкатной лежанке, торчали ноги. Одна нога была человеческая, в стоптанном башмаке. Вторая блестела металлом — посадочная стойка, самодельный шарнир, весёлая какая-то, бесстыжая инженерия.

Хромой. Собственной персоной, под моим кораблём.

— Наблюдение, — сказал Умка тихо. — Ремонт ведётся тщательно. Это не разграбление: маршевый перебран, магистрали новые. Барон готовит судно к продаже. Вероятно — на тех же торгах: «Кубышка» — самый крупный лот его хозяйства.

— Тайник?

— С этой точки не оценить. Печати на внешних люках не тронуты… Оператор. Напоминаю на всякий случай: тайник открывается только вашим голосом. Голосом, которого, по общему мнению колонии, больше не существует.

Я спустился на стапельную палубу — не скрываясь, но и не выпячиваясь: походкой человека, который ищет работу и стесняется этого. Постоял у крайних козел. Поднял с настила забытый кем-то ключ-трещотку, повертел, положил на место — ровно туда, где лежал, рабочее место чужое, порядок чужой, не наглей. Подошёл ближе.

— Работу ищешь? — спросил Хромой из-под «Кубышки», не выезжая. Голос у него был такой же, как в записях: сухой, с ржавчинкой. — Или смотришь?

— Смотрю, — сказал я. Голос я держал ниже своего, с трактовой развалочкой. — Судно занятное. Продаётся, говорят?

— Через три дня узнаешь, — сказал Хромой. — На торгах. Всё у нас теперь продаётся, мил-человек. Оптом-с.

Он выкатился из-под кормы — неспешно, ногой-стойкой вперёд, — сел на лежанке и стал вытирать руки ветошью. Старик как старик: сивая щетина, глаза в морщинах, пальцы в несмываемой черноте у ногтей — у меня такая была, на прошлых руках. Он вытирал руки и смотрел на меня. Долго. Спокойно. Так смотрят на резьбу, прикидывая шаг: подойдёт — не подойдёт.

Я стоял. Респиратор на пол-лица, чужая походка, чужой голос, серый комбинезон, сорок процентов до эталона нетрезвости. Легенда сидела как влитая, я знал это.

Хромой отложил ветошь. Крякнув, дотянулся до верстака, взял с него что-то тяжёлое, тускло блеснувшее — и бросил мне. Через три метра, без замаха, точно в руки.

Я поймал. Рефлекс: не глядя, с перехватом под центр тяжести, как ловишь свой инструмент.

В руках у меня лежала крыльчатка. Маршевая крыльчатка под гильдейский комплект — черновая, недоточенная, с размеченными под балансировку плоскостями. Моя. Та самая, которую я — тот я — обещал ему выточить сам, в счёт скидки с сорока до двадцати пяти чешуек.

Стапель гудел лампами. Дрон-паук шуршал у кормы. Хромой смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его в морщинах не было ни страха, ни удивления — только глубокая, старая, стапельная усталость и что-то ещё, на самом дне, похожее на удовлетворение мастера, у которого сошёлся расчёт.

— Доделывай, покойник, — сказал он буднично. — Заказ оплачен.

Я стоял с крыльчаткой в руках. Чувство пространства услужливо доложило: в радиусе тридцати метров — никого, только мы двое и дрон. Он выбрал момент. Старик выбрал момент, когда можно сказать такое слово вслух.

— Обознался, отец, — сказал я ровно. Своим голосом. Трактовый я уронил где-то по дороге, и чёрт с ним.

— Ага, — согласился Хромой. — Обознался. Бывает. Только вот что я тебе скажу, обознатушка: походку сменить можно. Голос можно. Морду — и ту, говорят, теперь меняют, у кого деньги. А как человек чужой инструмент с полу поднимает и на место кладёт — это, мил-человек, не меняется. Это глубже морды сидит. — Он неторопливо встал, опёрся о ложемент. — Я в тот раз ещё подумал: занятный. Крыльчатку сам, говорит, выточу. Комплект у него гильдейский… Ну? Выточишь? Или так и будем обознаваться?

— Барон знает? — спросил я.

— Барон, — Хромой сплюнул, аккуратно, в ветошь, — знает, что у него рука гниёт. Больше барон ничего знать не хочет, а чего боится — того тем более. Я на его печати гляжу, — он кивнул на рыжие кляксы, — работу делаю, чешую беру. А с кем я на стапеле про крыльчатку говорю — то моё стапельное дело. У мастеровых, покойник, свой цех и свои поминки.

Он говорил, а я слушал не слова даже — интонацию. И интонация была та самая, которой мне не хватало здесь полтора месяца, с самой Купели, — интонация старшего по смене. «Сигнал предков, промеж своих», — сказал когда-то умирающий Степан про морзянку. Вот это оно и было, только без единого тире: свои.

— Выточу, — сказал я. — Комплект достану. Что с судном, отец? Тайник цел?

— Нутро не вскрывали, — сказал Хромой, разом переходя на деловую скороговорку мастера: понял, что торг состоялся. — Аптекарь печати вешал, да внутрь не лазил: барон не велел. Боится твоего добра, как огня. Продать хочет — целиком, с потрохами, чужими руками: пусть, мол, покупатель сам с порченым скарбом разбирается. Три дня у тебя, покойник. На торгах твою лодку с молотка пустят.

— А ещё что с молотка пустят? — спросил я. Медленно. Уже зная ответ тем самым местом, где у людей трещит фундамент.

Хромой посмотрел на меня — и не стал смягчать. Мастеровые не смягчают.

— Счётчицу твою, — сказал он. — Барон её в загон вернул, в общий. За перестук ваш: дознались, что вы через стенку стучали, шифром. Три дня, покойник. Опосля — торги. Успевай.