Последний заказ на Земле. Том 2

Пролог

Ветер над Финским заливом с ледяным садистским упорством выдувал остатки тепла из-под многослойной армейской экипировки. Старший сержант Горшков стоял у бруствера, сложенного из мешков с промерзшим песком, и смотрел в бинокль на свинцово-белую мглу. За его спиной, укрытый за трехметровыми гранитными стенами старого кронштадтского форта, утробно рычал дизель-генератор. Этот звук вкупе с запахом сгоревшей солярки создавал иллюзию безопасности. Иллюзию того, что армия всё еще контролирует ситуацию.

Шли третьи сутки с момента, как мосты на материк подорвали, а их роту перебросили сюда, держать удаленный форт.

— Никого, товарищ старший сержант, — раздался рядом приглушенный голос ефрейтора Рябова. Молодой парень топтался на месте, пытаясь согреть ноги в тяжелых берцах. — Чисто всё. Как вымерли. То есть... ну, вы поняли.

Горшков не ответил. Он медленно вел окулярами бинокля по узкой, темной полоске земли. Островной форт соединялся с материком лишь узкой песчано-каменной косой, едва возвышающейся над черной, неспокойной водой залива. Справа и слева — ледяные волны. Надежнее, чем крупнокалиберные «Утесы», установленные по периметру форта.

— Они там, Рябов, — наконец произнес Горшков, опуская бинокль. Его голос был хриплым от холода и выкуренных за ночь сигарет.

Горшков кивнул в сторону материка, скрытого за пеленой снегопада. Там, где-то в серой мути, лежал огромный, мертвый Петербург.

В первые сутки, когда оцепление только замкнули, эти твари пытались прорваться. Они выходили на перешеек сотнями. Шли на свет мощных армейских прожекторов, на шум генераторов. Шли тупо, напролом, волоча ноги по мокрой гальке и издавая тот мерзкий вой, от которого у молодых солдат поначалу тряслись руки на цевье автоматов. Но коса превратилась для них в мясорубку. Спрятаться там было негде. Тех, кого не смывало в ледяную воду порывами штормового ветра, стирали в кровавую пыль короткими, ленивыми очередями из пулеметов.

Сейчас каменная тропа напоминала кладбище. Десятки темных, припорошенных снегом бугров застыли в самых нелепых позах. За последние часов двенадцать ни один «жмурик» не подошел ближе чем на полкилометра.

— Чайку будете? — Рябов снял толстую рукавицу, сунул ее под мышку и начал откручивать крышку армейского термоса.

— Давай, — Горшков привалился спиной к холодному граниту, прикрывая лицо от ветра.

Ефрейтор налил дымящуюся, черную как деготь жидкость в алюминиевую кружку и протянул сержанту. Горшков взял ее двумя руками. Металл приятно обжег озябшие пальцы сквозь перчатки. Запахло дешевой заваркой и почему-то жженым сахаром. Самый вкусный напиток на краю света.

— Романов с третьего поста по рации трепался, — заговорил Рябов, сдувая пар со своей кружки. В его голосе сквозила та самая наивная, юношеская надежда, которая всегда раздражала старых контрактников. — Говорит, по закрытому каналу инфа прошла. К выходным мороз еще придавит, эти упыри окончательно в сосульки превратятся. А в понедельник-вторник вертушки прилетят. Начнут город зачищать. Огнеметами пройдутся, потом пехоту на броне пустят. К Новому году всё закончим, говорит.

Горшков сделал маленький глоток, обжигая нёбо. Посмотрел на парня. Рябову было от силы двадцать два. У него дома, где-то под Псковом, мать и невеста. Ему нужно было верить в вертушки, в зачистку и в то, что огромная военная машина просто взяла тактическую паузу, чтобы перегруппироваться.

— Огнеметами, значит, — усмехнулся Горшков, и пар вырвался изо рта белым облаком. — Пять миллионов человек, Рябов. Из которых, дай бог, если пара сотен тысяч по подвалам заныкалась. Ты представляешь, сколько напалма нужно, чтобы выжечь такой мегаполис?

— Так они же тупые! Прут по прямой, вон, как на косу нашу! — горячо возразил ефрейтор. — Ходи да собирай их экскаваторами. Мы тут сидим, как на курорте. Форт — крепость. Стены в три наката, пулеметы, жратвы на месяц. Ни одна гнида сюда не залезет. Пересидим, тарищ старший сержант. Отвечаю, пересидим.

Горшков промолчал, допивая чай. Он не стал говорить Рябову, что связь со штабом округа прервалась еще вчера вечером. Что последние приказы звучали не как продуманный план, а как неконтролируемая паника: «Стрелять во всё, что движется, периметр не покидать, беречь патроны». Он не стал говорить, что видел в оптику, как на материке, на старых пирсах, брошенные гражданские отчаянно дрались друг с другом за места в лодках, пока их не накрыла серая волна мертвецов.

Военные здесь, на форте, действительно чувствовали себя в безопасности. Расслабились. Некоторые даже бронежилеты расстегнули — тяжело таскать, да и зачем? Враг медленный, тупой, предсказуемый. Обычная мишень в тире. Где-то справа, у прожекторной вышки, раздался взрыв смеха. Там несколько бойцов травили байки, перекрикивая шум генератора. Щелкнула зажигалка, потянуло табачным дымом.

Горшков отдал пустую кружку Рябову. Потер лицо, разгоняя сонливость.

— Ладно, стратег. Иди, доложи ротному, что на четвертом секторе без изменений. Коса чистая. Пусть смену готовит, я уже ног не...

Слова застряли в горле.

Ветер внезапно сменил направление, швырнув в лицо острые снежинки. А вместе с ветром пришел звук — не медленного, шаркающего волочения подошв по гальке, к которому они привыкли, а чего-то другого. Быстрого. Ритмичного. Хруст камней, разлетающихся в стороны от стремительных, тяжелых ударов. Кто-то несся по косе с такой скоростью, словно под ногами был не скользкий, промерзший камень, а стадион.

— Слышал? — Горшков мгновенно подобрался. Усталость слетела, уступив место подозрительной осторожности. Его правая рука привычным движением легла на рукоять автомата, большой палец сдвинул предохранитель. Щелчок показался слишком громким в наступившей тишине.

— Никак нет, — Рябов замер с термосом в руках. — Волна бьет?

— Волна так гальку не швыряет, — процедил сержант.

Он шагнул вплотную к брустверу и перегнулся через мешки с песком, вглядываясь в серую, клубящуюся мглу у подножия стены. Прожектор с соседней вышки монотонно скользил по черной воде, оставляя саму косу в густой полутени.

— Эй, на вышке! — Горшков повысил голос, не отрывая взгляда от темноты. — Дай луч под себя! В слепую зону!

Прожектор вздрогнул. Мощный поток света нехотя пополз по заснеженной гальке, приближаясь к стене форта. Он выхватывал из тьмы трупы предыдущих волн зараженных и подсвечивал яростно кружащийся снег.

Ничего.

— Пусто! — крикнули с вышки. — У вас там крысы шуршат, наверное!

Раздался смешок. Рябов рядом тоже заметно выдохнул, расслабляя плечи.

— Показалось, — пробормотал ефрейтор. — Я же говорю, мы тут в полной...

Неожиданно в свете прожектора мелькнуло движение. Луч споткнулся, наводясь на объект. Десятка полтора тварей неслись по косе, почти прижимаясь к земле. В ярком свете прожектора они выглядели пугающе неправильно. Иссохшие, вытянутые тела, вывернутые суставы. Они двигались на всех четырех конечностях, словно большие, уродливые насекомые. Они перепрыгивали через наваленные трупы, отталкивались от крупных камней, меняя траекторию зигзагами.

— К БОЮ! — заорал Горшков не своим, сорванным голосом, вскидывая автомат к плечу.

Загрохотал крупнокалиберный «Утес». Трассеры жирной красной линией прошили темноту, взрывая гальку на косе. Но пулеметчик, привыкший косить медленно бредущую толпу, просто не успевал за ними. Мутанты бросались в стороны, скользили по самому краю перешейка, едва не касаясь воды. Они действовали не как безмозглые зомби, а как стая хищников, загоняющая добычу.

Из-под стены, цепляясь за стыки гранитных блоков, вверх рвануло нечто длинное, серое и неестественно гибкое. Оно взлетело по отвесной стене, перебирая конечностями с пугающей скоростью. Раздался знакомый звук — теперь Горшков понял, что это скрежетали когти по камню. Существо перемахнуло через край бруствера в пяти метрах от них. Оно приземлилось на мешки с песком абсолютно бесшумно. Пружинисто припало на все четыре конечности, словно уродливый богомол. В свете дежурных ламп Горшков успел разглядеть его. Это был человек. Когда-то. Теперь его тело иссохло, вытянулось. Суставы рук и ног были вывернуты под странными, невозможными углами. Белесая, покрытая трупными пятнами кожа обтягивала кости. Но самым самым страшным было полное отсутствие той тупой, слепой медлительности, к которой военные привыкли за эти дни. Тварь двигалась, как сжатая пружина. Голова дернулась, сфокусировав свой взгляд на ефрейторе.

Рябов уронил термос. Металл звонко ударился о гранит, чай растекся темной лужей. Ефрейтор в панике попытался вскинуть свой АК, но запутался в ремне.

Тварь исчезла со своего места.

Рванувшись вперед, мутант преодолел пять метров одним длинным прыжком. Горшков нажал на спусковой крючок. Автомат оглушительно залаял, выплевывая свинец. Гильзы со звоном брызнули на бетон. Но все пули ушли в пустоту. Тварь изогнулась прямо в полете, уходя с линии огня с немыслимой для закоченевшего трупа реакцией.

Она сбила Рябова с ног. Ефрейтор рухнул на спину, издав короткий, удивленный вскрик. Существо приземлилось прямо на него. Его длинные, похожие на плети руки впились в бронежилет парня, разрывая плотный кевлар и форму под ним, как гнилую тряпку.

— Ах ты ж мразь! — Горшков развернулся, наводя ствол прямо в спину твари, не боясь зацепить Рябова — расстояние было в упор.

Мутант словно почувствовал опасность. Не отпуская ефрейтора, тварь резко мотнула головой. В стороны полетели ошметки плоти и брызги крови. Пасть существа, в которой зубы казались слишком длинными и острыми для человека, сомкнулась на горле Рябова. Хруст ломающихся позвонков потонул в криках, которые внезапно взорвались по всему периметру форта.

Горшков всадил половину магазина в спину существа. Тварь дернулась от попаданий. Ее отбросило в сторону, она кубарем покатилась по граниту, оставляя за собой темные пятна. Сержант тяжело дышал, глядя на дергающегося в луже крови Рябова. Парень захлебывался, судорожно зажимая разорванную шею руками. Ему уже было не помочь.

Горшков перевел взгляд туда, куда откинул тварь. И похолодел. Существо, получившее с десяток пуль из АК-74 в упор, не сдохло. Оно медленно, рывками, как сломанная марионетка, поднималось на ноги. Из пробитых дыр в спине не текла не кровь, а какая-то темная, густая слизь. Тварь неестественно выгнула шею, издав низкое шипение, от которого у Горшкова волосы на затылке встали дыбом. Сержант не стал тратить время на удивление. Опыт, вбитый в подкорку годами службы, сработал быстрее паники. Он хладнокровно дожал спусковой крючок. Короткая очередь — три патрона. Прямо в бледный, безволосый череп. Голова мутанта дернулась, разбрызгивая черные ошметки. Существо рухнуло на живот, дернуло длинной, похожей на паучью лапу ногой и окончательно затихло.

Горшков с шумом выдохнул, опуская ствол. В нос ударил кислый запах сгоревшего пороха, мгновенно перебивший аромат пролитого чая. Сержант сделал шаг к бьющемуся в конвульсиях Рябову, рука инстинктивно потянулась к подсумку с перевязочным пакетом, хотя все уже было очевидно. Разорвана сонная артерия. Парень захлебывался собственной кровью, его пальцы бессильно скользили по разодранному кевлару бронежилета. Жить ему оставалось секунд тридцать.

И в эти тридцать секунд мир вокруг старшего сержанта Горшкова окончательно рухнул.

Сначала погас прожектор на соседней вышке. Тяжелый стеклянный плафон разлетелся вдребезги с оглушительным хрустом, и луч, до этого метавшийся по косе, оборвался. Следом раздался крик пулеметчика. Протяжный, полный невыносимой боли и страха вопль, который тут же захлебнулся, сменившись хрустом. Тяжелый пулемет «Утес» дал последнюю короткую, слепую очередь куда-то в свинцовое небо и замолчал.

— Третий пост! Третий, ответьте! — заорала рация на плече Горшкова голосом ротного. — Что у вас там?! Какого хера вы палите в воздух?!

Горшков не ответил. Он медленно отступил от тела Рябова, спиной прижимаясь к мешкам с песком. Автомат в его руках вдруг показался бесполезной детской игрушкой.

Из-за края стены, метрах в пятнадцати от него, плавно, почти грациозно поднялась фигура. Очередной «богомол». Тварь сидела на корточках прямо на узком каменном парапете, обхватив длинными руками окровавленный ствол пулемета. Она не смотрела на Горшкова. Она смотрела вниз, во внутренний двор форта.

Сержант бросил взгляд через плечо. Территория форта, заставленная армейскими палатками, ящиками с боекомплектом и полевыми кухнями, освещалась лишь желтоватым светом пары фонарей. И в этом свете Горшков увидел, как двор превращается в ад.

Богомолов всего было около двух десятков, но они двигались с такой чудовищной скоростью, что человеческий глаз едва успевал фиксировать их перемещения. Один из мутантов спикировал с крыши старого каземата прямо в центр группы бойцов, выбежавших из палатки на звуки выстрелов. Приземлившись на четыре конечности, тварь оттолкнулась от мерзлого бетона и ударила вытянутой рукой-плетью по ногам ближайшего солдата. Раздался хруст ломающихся костей, боец с криком рухнул. Мутант тут же отскочил в сторону, уходя от запоздалой автоматной очереди второго солдата, скользнул по земле и вцепился ему в лицо.

— К бою! Круговая оборона! — надрывалась рация. — Отсекайте их! Отсекайте!

Сержант щелкнул кнопкой сброса магазина. Пустой короб упал под ноги. Рука привычно выхватила из разгрузки полный, вогнала в приемник. Клац. Затвор передернут. Горшков вскинул автомат, целясь в тварь, сидящую на стене. Но та уже исчезла. Едва уловимое смазанное движение — и она спрыгнула во двор.

Сержант бросился к каменной лестнице, ведущей вниз, в казематы. Инстинкт самосохранения диктовал единственно верное решение — уйти с открытого пространства. На стене он был мишенью. Ему нужен был узкий коридор, где эти твари не смогут использовать свою нечеловеческую прыгучесть, где они будут вынуждены переть прямо на ствол.

Он сбежал по ступеням, едва не поскользнувшись на наледи. Внизу, в узком проходе между кирпичной стеной склада и генераторной будкой, двое контрактников из его взвода отчаянно палили в темноту. Трассеры рикошетили от гранита, высекая искры.

— Горшок! Сюда! — заорал один из них, не отрываясь от прицела. — Они со стен прыгают, суки! Со стен!

Горшков вклинился между ними, занимая позицию. Впереди, в серой мути двора, царил кровавый хаос. Форт, рассчитанный на долгую осаду, превратился в запертую клетку. Люди кричали. Кричали от боли, от паники, от непонимания того, что происходит. Автоматные очереди сливались в сплошной гул, но они были хаотичными, слепыми. Солдаты стреляли друг в друга чаще, чем в мутантов.

Твари действовали поразительно осмысленно. Горшков физически ощущал этот чужой, холодный интеллект. Они не собирались в кучу. Они рассеялись. Использовали слепые зоны. Выбивали источники света. Прямо на глазах сержанта один из мутантов, низко прижимаясь к земле, проскользнул под днищем армейского «Урала». С другой стороны грузовика двое бойцов пытались перезарядиться. Тварь вынырнула из-под моста машины, длинными, когтистыми пальцами вцепилась за край борта и одним рывком закинула свое тело на крышу кабины. Оттуда она тихо рухнула прямо на спины солдат. Бесшумная, эффективная машина для убийства.

— Справа! — рявкнул Горшков, резко разворачивая корпус.

Сверху, с крыши генераторной будки, прямо на них падала еще одна серая тень. Горшков нажал на спуск, ведя стволом вверх. Пули пробили стекла, высекли каменную крошку. Пару раз он попал — в воздухе брызнула черная жижа. Но падения твари это не остановило.

Мутант рухнул на соседнего бойца. Здоровый, стокилограммовый боец в полной экипировке повалился на спину так, словно его сбила машина. Колено твари с неприятным хрустом впечаталось в грудную клетку здоровяка, проламывая ребра сквозь пластины бронежилета. Он выплюнул фонтан крови и затих. Второй боец с криком ударил мутанта прикладом в голову. Тварь мотнулась, но даже не потеряла равновесия. Она просто выкинула длинную руку вперед, ее пальцы, твердые, как стальные прутья, сомкнулись на лице солдата, вдавливая его затылком в кирпичную стену. Раздался глухой, мокрый хрип. Боец обмяк.

Всё это заняло не больше двух секунд.

Горшков остался один. Он шагнул назад, упираясь спиной в тяжелую, запертую дубовую дверь каземата. Бежать было некуда.

Тварь медленно повернулась к нему.

С расстояния в пару метров сержант наконец разглядел ее в деталях. На ней были обрывки гражданской одежды — какой-то дорогой лыжный костюм, превратившийся в лохмотья. Кожа серая, натянутая на костях так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Лицо утратило человеческие черты: нос ввалился, губы истлели или были оторваны, обнажая сплошной, неровный частокол зубов. Глаза были покрыты густой белесой пленкой, но Горшков нутром чуял — она его видит. Прекрасно видит.

Она не бросилась сразу. Мутант чуть склонил голову набок, его вывернутые, длинные руки-плети нервно подергивались, когти царапали мерзлый асфальт. Он изучал его. Оценивал угрозу от направленного в грудь ствола.

— Ну давай, сука, — прошипел Горшков. Внутри не было страха. Только холодная, звенящая пустота от понимания скорой смерти.

Он нажал на спуск.

Автомат дернулся в руках, выплевывая огонь. Но тварь не стала ждать, пока пули прошьют ее насквозь. В то же мгновение, когда Горшков открыл огонь, мутант бросился не на него, а в сторону, на кирпичную стену. Он пробежал по стене несколько метров, уходя от очереди, и, оттолкнувшись от кирпича всей силой своих длинных ног, прыгнул на сержанта сбоку.

Горшков попытался довернуть ствол, но опоздал на долю секунды.

Серая масса врезалась в него сбоку. Автомат вылетел из рук, больно ударив по пальцам, и со звоном отлетел в темноту. Сержанта впечатало в дубовую дверь с такой силой, что в глазах вспыхнули искры, а из легких выбило весь воздух. Он сполз вниз, на холодный пол. В ушах стоял непрерывный, высокий звон. Правая рука повисла мертвым грузом — плечо было выбито ударом.

Тварь нависла над ним. От нее пахло сырой землей. Она не спешила. Словно зная, что добыча никуда не денется, мутант присел на корточки, упершись костяшками длинных пальцев в землю по обе стороны от ног Горшкова.

Горшков тяжело дышал, глядя в эту жуткую, лишенную губ пасть. Левой, здоровой рукой он медленно, миллиметр за миллиметром, потянулся к бедру. Там, в ножнах, висел тактический нож. Одно движение. Всадить в глаз или под челюсть. Пальцы нащупали рубчатую рукоять. Сержант сжал ее. Потянул нож из ножен.

Тварь среагировала мгновенно. Ее рука метнулась вперед с такой скоростью, что Горшков даже не заметил движения. Он только почувствовал, как ледяные, твердые как камень пальцы сомкнулись на его левом запястье. Существо сжало кисть. Сержант закричал сквозь стиснутые зубы. Боль была ослепляющей. Кости запястья хрустнули, сдвигаясь, ломаясь под нечеловеческим давлением. Нож с жалким стуком выпал из ослабевших пальцев.

Тварь откинула его сломанную руку в сторону. Она пододвинулась ближе.

Горшков закинул голову назад, прижимаясь затылком к двери. Взгляд скользнул поверх плеча мутанта, вглубь двора. Там наступила тишина. Выстрелы прекратились. Дикие крики сменились влажными, чавкающими звуками и хрустом разрываемых бронежилетов. С десяток серых теней копошились на земле, спокойно, без суеты потроша воинское подразделение. Прожектор на дальней вышке продолжал светить в небо, освещая лишь летящий густой снег.

В этот момент старший сержант Горшков, ветеран двух локальных конфликтов, человек, веривший в силу приказа и несгибаемую мощь калибра 5.45, всё понял. Рябов был идиотом. Генералы в штабах были идиотами. Никакие вертушки не прилетят. Никакие огнеметы не помогут. Армия ожила встретить тупую, гниющую толпу, которую можно перестрелять из-за высокого забора. Но природа, или тот, кто создал этот вирус, оказалась умнее. Она создала идеальных хищников. Быстрых, гибких, способных к мышлению и адаптации. Кордоны, блокпосты, тяжелая техника — всё это было бесполезно. Они смели форт, который считался неприступным, за пять минут. Залив больше не был преградой. Материк мертв. Мир мертв. Мы проиграли.

Тварь наклонилась к самому лицу сержанта. Кровавая слюна капнула на его подбородок.

— Давай, жри, — одними губами, почти с облегчением прошептал Горшков, закрывая глаза. — Подавись.

Зубы мутанта с хрустом сомкнулись на его горле. Боль вспыхнула на долю секунды, а затем всё растворилось в теплой, густой темноте.

А внизу, у самого подножия гранитных стен, там, где ледяные волны Финского залива бились о камни, висел густой, молочный туман. Он клубился, скрадывая очертания берегов, превращая воду и небо в единое серое пространство. И сквозь этот туман, сквозь ледяную мглу, медленно прорезалось ровное, натужное урчание лодочного мотора. Из белой пелены, метрах в пятидесяти от безмолвных стен форта, вынырнул небольшой, добротный катер с закрытой рубкой. Катер шел уверенно, рассекая свинцовые волны. На его борту, под слоем снега и инея, едва угадывалось название — «Стриж».

Глава 1

Вибрация палубы чувствовалась через подошвы промокших ботинок, поднималась по ногам и оседала где-то в груди ровным, успокаивающим гулом. Двигатель «Стрижа», старая, но надежная «Ямаха», работал без сбоев, перемалывая винтом свинцовую воду Финского залива. Катер тяжело переваливался с волны на волну. С каждым таким рывком мой желудок неприятно сжимался, но я был готов терпеть качку хоть вечность. Главное — мы двигались. И мы были внутри. В безопасности. После промерзшего насквозь коллектора, после ледяной воды по пояс и клацающих зубов Ярика, закрытая рубка катера казалась мне лучшим местом на всей планете. Настоящим пятизвездочным отелем.

Я сидел на пассажирском сиденье слева от штурвала, откинув голову на потрескавшийся подголовник из старого кожзама. Тело, лишенное необходимости бежать, бить и выживать, начало стремительно сдавать позиции. Меня накрыла такая чудовищная усталость, что я не мог даже пошевелить пальцами рук. Они просто лежали на коленях — грязные, покрытые мелкими порезами, с запекшейся под ногтями кровью. Чужой кровью.

Из решетки, расположенной прямо под лобовым стеклом, дул теплый воздух. Печка работала. Сначала это тепло казалось обжигающим, оно кололо отмороженную кожу лица, словно тысячью иголок, но постепенно боль ушла. Мои насквозь мокрые джинсы начали медленно оттаивать, источая густой, тошнотворный запах канализационной грязи, смешанный с ароматом бензина и старой машинной смазки. И еще чем-то неуловимо уютным. Я скосил глаза и увидел болтающуюся на зеркале выцветшую картонную «елочку». Ваниль.

Я повернул голову вправо, морщась от боли в затекшей шее.

Женя сидела в капитанском кресле. В моем безразмерном сером свитере, с закатанными рукавами, нахохлившаяся и промокшая, она выглядела совсем ребенком. Но ее поза не имела ничего общего с детством. Она вцепилась обеими руками в обод штурвала так, что костяшки побелели. Спина прямая, как палка. Взгляд прикован к стеклу, за которым дворники методично, с резиновым скрипом, смахивали мокрый снег. Девчонка вела катер сквозь серую, неприветливую мглу залива с пугающей сосредоточенностью. Она не плакала. Не жаловалась на холод. Просто смотрела вперед, туда, где за стеной тумана должен был находиться спасительный остров со схроном ее параноидального отца.

— Как топливо? — спросил я, просто чтобы нарушить давящую тишину рубки.

Женя на секунду опустила глаза на приборную панель, покрытую бледной зеленоватой подсветкой, и тут же вернула взгляд на воду.

— Почти полный бак, — ее голос был тихим. Сухим. — Папа залил под горлышко. Нам хватит до шхер. Еще и останется.

— Отлично, — я с трудом сглотнул. В горле першило. — Ты... ты веди. Если устанешь, скажи. Я подменю. Только покажи, за что дергать.

Она едва заметно кивнула, не проронив больше ни слова.

Я отвернулся, уставившись в свое окно. Снаружи мир превратился в сплошное серое пятно. Небо сливалось с водой, берегов давно не было видно. Только брызги пены, взлетающие из-под носа катера, да белые хлопья снега, бьющиеся о стекло.

Мы в безопасности. Нас не достанут мертвецы, потому что они лежат на дне. Нас не достанут те странные, быстрые твари, одну из которых я видел на причале. У них нет лодок. А даже если бы и были, им не хватит мозгов завести мотор. Мы вырвались из бетонной тюрьмы, которая стала могилой для миллионов. Осознание этого факта должно было принести радость. Облегчение. Но внутри была только холодная, сосущая пустота. И похмелье из чувства вины и бессилия. Ярик. Его сломанные очки. Глухой хруст арматуры. Я зажмурился, пытаясь выгнать эту картинку из головы, но она стояла перед глазами, яркая и четкая.

Надо отвлечься. Надо подумать о чем-то обыденном. О чем угодно.

Я пошевелился в кресле, и левое бедро отозвалось тупой болью. Там, в кармане мокрых джинсов, лежал мой телефон. Тот, который служил нам фонариком в проклятом коллекторе.

Дрожащими, непослушными пальцами я залез в карман. Экран вспыхнул тусклым светом, автоматически убавив яркость до минимума. В правом верхнем углу издевательски горел красный значок батареи. Два процента. И перечеркнутая лесенка антенны. Сети не было. Естественно, откуда ей здесь взяться, если ее не было даже в центре города. Я тупо смотрел на экран. Обои — какая-то серая абстракция. Пара иконок игр, в которые я убивал время на смене в ПВЗ. Приложение банка, где у меня висел неоплаченный кредит за ноутбук. Как же нелепо это сейчас выглядело. Кредит. Просрочка. Штрафные пени. В том, прошлом мире, эти вещи казались мне концом света. Я не спал ночами, прикидывая, как дотянуть до зарплаты, злился на начальство, ненавидел клиентов с их бесконечными возвратами. Каким же идиотом я был. Каким счастливым, спокойным идиотом.

На экране блокировки всё еще висело уведомление. Одно-единственное сообщение в мессенджере, которое я так и не свернул.

«Олежик, ты на выходных приедешь? Тетя Ира спрашивала, ты все еще на той работе?».

Сообщение от мамы. Оно было отправлено в среду днем. В тот самый день, когда мир начал рушиться. Когда тот мужик ввалился в мой подвал.

Я смотрел на эти буквы, и буквы начали расплываться. В горле встал тяжелый ком, перекрывая дыхание. Я не ответил ей. Я тогда посмотрел на экран, скривился от раздражения, заблокировал телефон и бросил его на стол. Я подумал: «Опять начнут мозг пилить. Снова эти разговоры про то, что надо найти нормальную работу, что ПВЗ — это не карьера для мужика под тридцать. Отвечу потом. Завтра. На выходных».

Потом.

Какое короткое, предательское слово.

Я коснулся экрана грязным большим пальцем, оставляя на стекле влажный след, и смахнул уведомление, проваливаясь в чат. Зеленый кружок статуса не горел. Последний раз она была в сети в среду вечером. Больше сообщений не было. Звонков тоже. Сеть легла слишком быстро.

Мама. Отец. Тверь. Пятьсот с лишним километров отсюда.

Перед глазами с пугающей четкостью всплыла наша квартира на третьем этаже старой кирпичной хрущевки. Узкий коридор, где вечно мешался батин велосипед, на котором он уже лет пять не ездил, но всё собирался починить. Тесная кухня, пахнущая жареным луком и корвалолом. И мамины фиалки на подоконнике. Она постоянно с ними возилась, пересаживала в какие-то нелепые пластиковые стаканчики из-под сметаны, жаловалась, что им не хватает солнца из-за разросшегося тополя под окном. А еще дача. Старый дедовский участок в СНТ «Ромашка». Я ненавидел туда ездить. Ненавидел копать грядки, чинить прогнивший забор, таскать воду из колодца. Я считал себя городским. Считал, что перерос это. Сейчас я отдал бы десять лет жизни, лишь бы оказаться там. На этом кривом крыльце, с чашкой горячего чая в руке, слушая, как батя ругается с телевизором.

Что с ними сейчас?

Эта мысль ударила меня под дых, заставив согнуться, прижав телефон к груди. Я судорожно втянул воздух, пахнущий бензином.

Если в Питере всё рухнуло за сутки... Если военные бросили блокпосты и подорвали мосты... дошло ли это до Твери? Ярик говорил, что Москва закрыта. Что по трассе М-11 мертвые пробки. Тверь как раз посередине. На главной транспортной артерии.

Мой мозг, измученный постоянным ожиданием смерти, начал рисовать картины одну страшнее другой. Вот отец, в своих растянутых трениках, идет выносить мусор. В подъезде темно. Он чертыхается, нащупывая ступеньки. А снизу, с первого этажа, поднимается соседка баба Нюра. Только она не здоровается. Она волочит ногу и хрипит. И когда отец протягивает руку, чтобы ей помочь...

— Нет, нет, нет, — прошептал я, мотая головой.

«Они умные. Они заперлись, — попытался я успокоить сам себя. — Батя новости целыми днями смотрит. Как только началась паника, он точно запер железную дверь на все замки. У них есть картошка, макароны, соленья. Мама закатывает по пятьдесят банок помидоров на зиму. Им хватит еды. Они сидят дома. Сидят и ждут, когда я позвоню».

Но я не позвоню. Никогда.

Связи нет. Башни обесточены. Сервера мертвы. Даже если у меня появится возможность зарядить этот кусок пластика, гудки не пойдут.

Мы на разных планетах. Между нами пятьсот километров забитых, брошенных трасс, вымерших городов и ледяного холода. Пятьсот километров, по которым бродят сотни тысяч мертвецов. Я не смогу до них добраться. Даже если я найду машину, даже если достану бензин и оружие — я не проеду. А пешком... я не дойду и до окраин Ленобласти.

Я бросил их. Оставил там, одних, в этой старой квартире с фиалками.

Чувство вины было настолько плотным, настолько тяжелым, что меня физически затошнило. Я отвернулся к окну, прижавшись горячим лбом к холодному, вибрирующему стеклу. По щекам покатились слезы. Я не мог их сдержать, да и не пытался. Они смешивались с грязью на моем лице, стекали за воротник мокрого свитера. Я плакал беззвучно, только плечи мелко, судорожно подергивались в такт ударам волн о днище катера. Впервые с начала этого кошмара я позволил себе осознать масштаб потери. Я потерял не работу, не съемную однушку в Девяткино. Я потерял свою семью. Потерял саму возможность узнать, живы ли они. Эта неизвестность была страшнее любых пробитых черепов и окровавленных мертвецов. Она будет грызть меня каждый день, пока я сам не сдохну на каком-нибудь каменном острове.

Телефон в руке издал короткий, жалобный писк. Я оторвался от стекла, посмотрел на экран. Один процент. Система просила подключить зарядное устройство. Экран мигнул, тускло осветив мое лицо — бледное, заросшее щетиной, с красными, воспаленными глазами и размазанной по щекам грязью. Чужое лицо. Лицо человека, который убивал, чтобы жить.

Я смотрел на надпись: «Олежик, ты на выходных приедешь?».

Большой палец медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, лег на клавиатуру. Буквы не слушались. Я опечатывался, стирал, набирал снова.

«Я не приеду, мам. Прости меня. Я вас очень люблю. Я живой».

Я нажал на синюю стрелочку отправки. Рядом с сообщением появились маленькие, серые часики. Сообщение в никуда. В пустоту мертвых серверов. Экран телефона мигнул в последний раз. Иконка батареи исчезла, уступив место черному фону. Аппарат тихо завибрировал, выключаясь, и превратился в бесполезный, холодный кусок стекла и пластика.

Связь оборвалась окончательно.

Я еще несколько секунд смотрел на свое темное отражение. Затем медленно, аккуратно опустил телефон обратно в карман джинсов. Я не стал его выкидывать. Пусть лежит. Как напоминание. Как единственное, что осталось от моей прошлой жизни. Вся эта борьба, забеги по ледяной воде коллектора, проломленные черепа — всё это вдруг потеряло смысл. Я выжил, но остался абсолютно один в мертвом мире.

— Олег.

Голос прозвучал неожиданно твердо, разрезав густой, удушливый кокон моей депрессии.

Я не отреагировал сразу. Только тяжело моргнул, глядя на пятна мазута на своих ботинках.

— Олег, — повторила Женя, и на этот раз в ее тоне скользнула требовательная, почти жесткая нотка.

Я с трудом посмотрел в ее сторону. В нашем положении ожидаешь увидеть заплаканного, сломленного подростка, нуждающегося в утешении. Но Женя сидела спокойно и прямо, вцепившись в штурвал. Освещенная бледным, зеленоватым светом приборной панели, она казалась старше своих лет. На ее перемазанном грязью лице не было ни следа истерики, ни слез. Нижняя челюсть упрямо выдвинулась вперед, брови сошлись на переносице. В ее позе была стальная, деловитая собранность человека, который выполняет жизненно необходимую работу.

— Что? — хрипло отозвался я, едва ворочая пересохшим языком.

— Хватит пялиться в пол, — она бросила на меня короткий, цепкий взгляд и тут же вернула его на лобовое стекло, по которому ползали скрипучие «дворники». — Я не вижу фарватер. Туман слишком плотный. Смотри в правое окно, следи, чтобы мы не напоролись на буи или топляк. И проверь уровень топлива на правом циферблате, там стрелка барахлит, нужно по стеклу постучать.

Я моргнул, переваривая эту инструкцию. Мой мозг, настроившийся на самобичевание и траур, с трудом переключился на бытовые задачи.

— И достань из сумки термос, — добавила она, чуть довернув штурвал влево. Катер послушно качнулся, обходя невидимое мне препятствие. — Я налила горячего чая перед нашим выходом. И галеты там же. Достань. У меня руки мерзнут, а отпускать штурвал я не буду.

Ее распоряжения прозвучали так буднично, что я невольно подчинился. Дисциплина — великая вещь. Когда тебе говорят, что делать, ты с благодарностью цепляешься за эту рутину, спасаясь от паники. Я медленно, преодолевая ноющую боль во всем теле, выпрямился. Протянул руку к приборной панели, постучал костяшкой содранного пальца по стеклу круглого датчика. Стрелка уровня топлива дернулась и замерла на отметке в три четверти бака.

— Три четверти, — доложил я, чувствуя, как голос обретает прежнюю твердость.

— Нормально. Хватит, — коротко кивнула Женя.

Я нагнулся, потянул к себе нашу грязную, насквозь мокрую сумку, которая свалилась на пол между сиденьями. Молния забилась песком и льдом, она не хотела расстегиваться. Пришлось приложить усилие, от которого снова заныли мышцы. Я зашипел сквозь зубы, но замок поддался. Внутри, среди размокших пачек с хлебцами и банок тушенки, лежал большой металлический термос в чехле цвета хаки. Я выудил его, скрутил крышку. Оттуда тут же вырвалось густое облако пара, пахнущего бергамотом и сахаром. Этот запах мгновенно перебил вонь канализационной жижи, пропитавшей нашу одежду. Я налил обжигающе горячий чай в кружку-крышку и осторожно, балансируя в такт качке, протянул Жене.

— Держи. Только не обожгись.

Она не отпустила штурвал обеими руками. Левой продолжала уверенно держать курс, а правой взяла кружку. Сделала осторожный глоток, не отрывая взгляда от серой хмари за стеклом. Шумно выдохнула.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я налил немного чая себе и выпил залпом. Тепло покатилось по пищеводу, падая в пустой, сведенный спазмом желудок. Стало чуть легче дышать. Я достал пачку галет, разорвал упаковку и положил пару штук на панель прямо перед Женей. Сам сжевал одну, не почувствовав вкуса — просто как топливо для истощенного организма.

— У тебя там кто-то остался? — вдруг спросила Женя.

Вопрос застал меня врасплох. Я замер с недоеденной галетой в руке, уставившись на ее профиль. Она не смотрела на меня, но я понял, что она заметила. Каким-то образом заметила мой погасший телефон, мои слезы, мою ссутуленную спину. У этой девчонки было какое-то пугающее, не по возрасту острое чутье на чужую боль.

Я мог бы отшутиться. Мог бы сказать «не твое дело». В прошлой жизни я бы так и сделал, закрывшись в своей раковине. Но здесь, в этой крошечной пластиковой коробке, несущейся по ледяным волнам прочь от мертвого города, врать не было смысла.

— Родители, — глухо ответил я, глядя на темную полосу воды за боковым стеклом. — В Твери.

— Ты успел с ними связаться? До того, как сети легли?

Я покачал головой, проглатывая сухой кусок галеты, который царапал горло.

— Нет. Мама писала в среду днем. Спрашивала, приеду ли на выходные. А я... я закрутился на работе. Злился на клиентов, на коробки эти проклятые. Подумал, что отвечу вечером. Потом ночью. Потом стало не до того. А теперь телефон сдох, и вышки мертвы. И я сижу здесь и не знаю, заперли ли они дверь. Успели ли они понять, что происходит, до того, как эта дрянь выплеснулась на улицы.

Я замолчал, чувствуя, как к горлу снова подкатывает тот самый тяжелый, колючий ком.

— Тверь далеко, — ровно сказала Женя. — Папа говорил, что такие вещи начинаются с мегаполисов. Питер, Москва. Пока зараза дойдет до регионов, у них будет преимущество. Если твой отец смотрит телевизор, он должен был увидеть новости до того, как эфир отрубили. Они заперлись, Олег. Взрослые люди не идиоты.

В ее голосе не было утешения. В нем не было этой приторной, фальшивой жалости, которой обычно пытаются приободрить. Она говорила логично, раскладывая факты. И именно эта холодная, практичная логика помогла лучше любых слез.

— Надеюсь, — я потер лицо ладонями, стирая засохшую грязь. — Очень надеюсь. Но я их бросил. Я уплываю всё дальше, и я ничего не могу сделать.

Женя чуть повернула голову. Ее глаза, в которых отражался тусклый свет приборов, встретились с моими.

— Ты их не бросил. Ты выживаешь, — жестко сказала она. — Если ты пойдешь пешком в Тверь — ты умрешь на первом же километре трассы. Ты сам это знаешь. И кому от этого станет легче? Им?

Она отвернулась к стеклу, сильнее сжимая штурвал.

— Я видела, как папа умер, — ее голос внезапно стал глухим, надтреснутым, но она не позволила себе сорваться. — Я видела, как мама упала. Тогда. На той улице. Я могла бы побежать к ним. Лечь там рядом. Позволить тем тварям разорвать меня. Но папа... последнее, что он мне крикнул, прежде чем его застрелили — он крикнул «беги». Не «помоги», не «останься». Он всю эту весну готовил лодку. Покупал консервы, таскал канистры с бензином. Учил меня завязывать эти проклятые узлы, пока мои одноклассницы гуляли в торговых центрах. Он готовил нас к тому, чтобы мы выжили.

Она замолчала, тяжело дыша через нос.

— Если я сейчас сдамся, — продолжила она, и в ее голосе прозвучало нечто, от чего у меня по спине пробежали мурашки, — если я опущу руки и начну себя жалеть — значит, он умер зря. Значит, вся его подготовка, вся его жизнь была пустой тратой времени. Я дойду до этого острова, Олег. Я буду есть сухую крупу, я буду колоть лед, я буду выживать. Потому что это единственное, что я могу для него сделать. Показать, что он был прав.

Я слушал ее, сидя в пассажирском кресле, и чувствовал, как внутри меня что-то сдвигается. Встает на свои места. Пока я барахтался в своем чувстве вины, упиваясь бессилием, она держала штурвал и тащила нас обоих вперед. Она не была обузой, которую я благородно спасал. Она была моим напарником. Моим единственным якорем в этой новой, чудовищной реальности. И если подросток нашел в себе силы перешагнуть через смерть родителей ради того, чтобы жить дальше — какое право имел я раскисать?

— Ты дойдешь до острова, — твердо сказал я, выпрямляя спину. — Мы дойдем. И мы выживем. Обещаю тебе, капитан.

Она едва заметно кивнула. Напряжение в рубке спало, уступив место какому-то новому, деловому молчанию.

Катер продолжал резать свинцовые волны. Берега давно скрылись в пелене снегопада. Мы находились в открытом заливе, один на один с серой пустотой. Бездействие снова начало раздражать. Мой мозг, заведенный разговором, требовал работы. Мне нужно было знать, что происходит. Нужно было оценить масштабы катастрофы. Выяснить, где безопасные зоны, работают ли еще военные, есть ли такие же выжившие, как мы, на воде.

Я потянулся к правому карману куртки, где под слоем промокшей ткани нащупал угловатый пластиковый корпус. Мой дешевый китайский «Баофенг». Рация, которую я забрал у Ярика. Батарея там была почти полной — я помнил, как мигал зеленый диод в темноте подвала.

Я вытащил черную коробочку. Антенна немного погнулась, когда я дрался с мертвецами в коллекторе, в желобках динамика забилась серая грязь, но корпус выглядел целым.

— Сейчас узнаем, что в мире творится, — пробормотал я, щелкая регулятором громкости.

Рация коротко пискнула, оживая. Экранчик загорелся тусклым оранжевым светом. Я покрутил колесико, перебирая частоты. Из динамика вырвалось громкое, агрессивное шипение. Я убавил громкость, чтобы не отвлекать Женю, и прижал рацию к уху. Сквозь плотную стену статики ничего не пробивалось. Я нажал кнопку сканирования каналов. Цифры на экране забегали, рация на секунду замолкала и снова выдавала сплошной, монотонный шум белого эфира.

— Давай же, — раздраженно зашипел я, вертя антенну из стороны в сторону, словно это могло помочь. — Ярик ловил военных. Ловил переговоры. Кто-то же должен быть в эфире!

Но эфир был мертв. Ни полицейских волн, ни радиолюбителей, ни обрывков молитв, о которых рассказывал сосед. Только бесконечное, слепое шипение, от которого начинала болеть голова. Рубка катера, а может, и сам снегопад над заливом глушили этот слабый китайский приемник намертво.

— Чертово барахло, — я в сердцах хлопнул рацией по колену, готовясь выключить ее и зашвырнуть обратно в сумку.

Со стороны капитанского кресла раздался тихий звук. Я посмотрел вперед. Женя не отрывала взгляда от воды, но ее губы растянулись в слабой, усталой усмешке. Это была снисходительная улыбка человека, наблюдающего, как кто-то пытается забить гвоздь микроскопом.

— Выкинь эту игрушку, Олег, — спокойно сказала она.

— Чего? — я нахмурился, чувствуя себя глупо с шипящим куском пластика в руке. — Это нормальная рация. Просто мы в какой-то яме...

— Убери ее, — повторила Женя. Она сняла левую руку со штурвала и указала пальцем на приборную панель, чуть правее компаса.

Мой взгляд проследил за ее жестом.

В панель была вмонтирована черная матовая коробка с широким экраном, крупными прорезиненными кнопками и витым проводом, уходящим к массивному микрофону на магнитном держателе. В углу логотип: «Icom».

— Папа не доверял дешевой электронике, — буднично пояснила Женя, возвращая руку на штурвал. — Он говорил, что связь на воде — это половина выживания. Это стандартная морская радиостанция. Но он ее перепрошил. Поставил какой-то незаконный усилитель мощности, спрятал блок под панелью. А на крыше рубки... — она кивнула наверх, — стоит антенна метра полтора в длину.

Я тупо уставился на встроенную рацию. В полумраке я даже не обратил на нее внимания, приняв за часть навигационного оборудования.

— Она подключена к аккумулятору катера, — добавила девчонка. — Поверни большую ручку слева. Она поймает всё. И береговую охрану, и суда в заливе, и военные каналы, если они не зашифрованы.

Я аккуратно положил свой бесполезный «Баофенг» на сиденье. Подался вперед. Пальцы коснулись ребристого регулятора на панели «Icom». Щелчок. Экран вспыхнул ровным, ярким янтарным светом, осветив часть рубки. В отличие от моего шипящего приемника, из мощного динамика станции не полился белый шум — сработал автоматический шумоподавитель. Я потянулся к кнопке переключения каналов.

— Ну, давай послушаем, — пробормотал я, чувствуя, как пульс снова ускоряется. — Давай узнаем, остался ли кто-то живой в этом проклятом городе.

Янтарный свет дисплея морской радиостанции заливал угол приборной панели, отражаясь в мокром стекле рубки. Я сидел, ссутулившись в кресле, и смотрел на бегущие цифры частот. Сканер работал бесшумно. Никакого фонового шипения — умная электроника отсекала пустой эфир, выдавая только абсолютную тишину.

Мы шли сквозь серую мглу залива уже около часа. Качка стала монотонной, привычной. Мой желудок наконец-то перестал пытаться вывернуться наизнанку, а тепло от печки окончательно разморозило ноги. В этой тесной пластиковой коробке, пропахшей бензином и ванильной «елочкой», было так уютно, что меня начало клонить в сон. Глаза слипались. Организм, измученный сутками постоянного страха, требовал отключки.

Но тишина из динамика не давала расслабиться. Она давила. Она была неправильной.

Ярик говорил, что в эфире творится ад. Я ожидал услышать переговоры МЧС, диспетчеров береговой охраны, отчаянные призывы о помощи с других судов. Хоть что-то. Но сканер прошел весь диапазон, пошел на второй круг и не зацепил ни единого обрывка человеческого голоса.

— Может, антенна замерзла? — пробормотал я, не столько спрашивая Женю, сколько пытаясь оправдать это жуткое безмолвие.

— Папа ставил подогрев контура, — не отрывая взгляда от воды, коротко ответила она. — И усилитель там мощный. Должно ловить. Оставь на сканировании.

Я вздохнул, вытянул ноющие ноги и закрыл глаза, прислушиваясь к гулу мотора. Ладно. Нет связи — и не надо. Меньше знаешь — крепче спишь. Может, мы вообще единственные идиоты, которые сейчас болтаются на воде в такой минус.

Динамик ожил внезапно.

Резкий, статичный треск ударил по ушам так, что я подскочил в кресле, едва не ударившись головой о низкий потолок рубки. Женя вздрогнула, катер вильнул, но она тут же выровняла штурвал. Я подался вперед, впившись взглядом в янтарный экран. Цифры замерли на какой-то нестандартной частоте. Видимо, тот самый расширенный диапазон, который наколдовал отец Жени.

Сначала сквозь помехи пробивалось только тяжелое, прерывистое дыхание. Кто-то на том конце эфира дышал так, словно пробежал марш-бросок в противогазе. А затем раздался голос.

— ...третий сектор! У нас прорыв! Повторяю, прорыв периметра на третьем секторе! — голос был мужским, хриплым, срывающимся на панический фальцет. Никакой уставной выдержки. Никаких позывных.

На фоне его крика внезапно загрохотало. Звук был искаженным, металлическим, но я мгновенно узнал его. Это была длинная, безостановочная очередь из крупнокалиберного пулемета. Тра-та-та-та-та. Густо. Плотно.

— Дави их! Дави, сука! — заорал кто-то другой, далеко от микрофона.

Я вцепился пальцами в край панели. Мое сердце забилось в такт этим выстрелам. Это были военные. Те самые, которые, как я надеялся в глубине души, всё еще держали оборону, защищали кордоны, контролировали ситуацию.

— Они лезут! Командир, они на стенах! — снова прорвался первый голос, и теперь в нем звучали слезы. Слезы взрослого, вооруженного мужика.

— Огонь по верху! Отсекай! — ревел на заднем фоне командир.

Очереди слились в сплошной, оглушающий гул. Сквозь него пробивался странный, сухой треск и звон рикошетов. Я закрыл глаза, живо представляя себе эту картину: бетонные стены, вспышки выстрелов во мраке, люди в камуфляже, отчаянно палящие в надвигающуюся толпу.

— Это богомолы! — истошно заверещал радист прямо в микрофон. Звук исказился, динамик катера жалобно хрипнул. — Командир, это богомолы! Они прошли прожектора! Они уклоняются!

Богомолы.

Слово резануло по ушам. Я тут же вспомнил сцену на деревянном понтоне лодочной станции. Длинная, иссушенная фигура в лохмотьях лыжного костюма. Неестественная, почти змеиная грация. Тот прыжок, та скорость, с которой тварь взвилась на ноги. Это были не медленные, замерзающие жмурики, с которыми мы относительно успешно боролись. Это была следующая ступень эволюции проклятого вируса. И военные, судя по всему, уже успели с ними познакомиться. Успели дать им имя.

— Назад! К казематам! Отходим! — команды на заднем плане превратились в неразборчивый ор.

В динамике раздался звук, от которого у меня внутри всё заледенело. Это был не взрыв и не выстрел, а какой-то громкий, отчетливый скрежет чего-то невероятно твердого по бетону. Словно десяток стальных ножей одновременно провели по камню прямо рядом с рацией. Звук когтей.

— Оно здесь! Оно... — голос радиста оборвался.

Вместо крика из динамика вырвался булькающий хрип. Тяжелый удар — видимо, рация полетела на пол.

А затем сквозь шипение эфира, сквозь грохот далекой стрельбы, прямо в нашу теплую, уютную рубку ворвался влажный звук разрываемой ткани и плоти. Чавканье. И низкое рычание существа, которое явно не испытывало ничего, кроме всепоглощающего голод.

Я смотрел на оранжевый экран, не в силах пошевелиться. Мои пальцы, вцепившиеся в угол панели, онемели.

Выстрелы на фоне начали стихать. Один за другим. Хаотичные хлопки одиночных автоматов еще пару раз разорвали эфир, а затем исчезли. Осталось только чавканье и чье-то тяжелое, хриплое дыхание прямо в лежащую на земле рацию.

Щелк.

Женя резко, наотмашь ударила по регулятору громкости ладонью. Янтарный экран потух. Динамик замолчал. В рубку мгновенно вернулся гул нашего старенького лодочного мотора и мерный стук дворников. Я медленно повернул к ней голову. Девчонка сидела бледная, как мел. Ее грудь ходила ходуном, губы были плотно сжаты. Она смотрела прямо перед собой, на серые волны.

— Не надо это слушать, — тихо, непререкаемо сказала она. — Мы ничем не поможем.

— Они их сожрали, — мой голос был абсолютно пустым. Я констатировал факт, пытаясь уложить его в голове. — Военных. С пулеметами. За бетонными стенами. Эта тварь, которую я видел на причале... Богомол. Она была не одна. Это новый вид. И они... они просто смели их.

Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как остатки надежды, теплившиеся где-то глубоко внутри, рассыпаются в прах. Мы надеялись на армию. Все надеялись. Ярик сидел у своего приемника и ждал вертолетов. Мой отец в Твери наверняка верил, что танки остановят заразу. Но государственная машина, огромная, неповоротливая, созданная для войн с людьми, оказалась абсолютно беспомощной перед биологией, сошедшей с ума.

— Смотри, — вдруг произнесла Женя, чуть сбавляя обороты двигателя. Катер клюнул носом, скорость упала.

Я подался вперед, вглядываясь в лобовое стекло.

Ветер над заливом усилился, разрывая плотную пелену тумана. И сквозь эти рваные, серые дыры по правому борту начал проступать исполинский темный силуэт. Сначала я подумал, что это какой-то огромный корабль, вставший на якорь. Но контуры были слишком угловатыми, слишком массивными. Форт. Один из тех старых, дореволюционных кронштадтских фортов, которые кольцом окружали Петербург с воды. Огромный гранитный остров-крепость, вырастающий прямо из угрюмых волн. Трехметровые глухие стены, почерневшие от времени, узкие бойницы казематов, нависающие над водой металлические конструкции старых причалов.

Оплот безопасности. Идеальное место, чтобы переждать конец света.

Я прилип к стеклу, невольно затаив дыхание. Если военные где-то и могли закрепиться, то только здесь. На изолированном куске камня, куда ни один мертвяк с материка не дойдет по воде.

Катер шел метрах в ста от гранитных стен. Туман рассеялся еще сильнее, и детали этого «оплота безопасности» меня совсем не обрадовали.

— Твою мать... — прошептал я.

На воде, у самого причала форта, покачивались на волнах два военных патрульных катера. Вернее, то, что от них осталось. Один из них почти ушел под воду, задрав обгоревший нос. От второго валил густой, жирный черный дым, который ветер сносил в сторону материка. На его палубе не было ни души. Только выбитые стекла рубки и беспорядочно свисающие тросы.

Женя сбросила газ до минимума. Мы почти скользили по воде, бесшумно проходя мимо этой картины разрушения.

Я начал шарить по приборной панели. Мой взгляд зацепился за небольшой бардачок со стороны пассажира. Я дернул пластиковую защелку. Внутри, среди каких-то карт, запасных деталей и мотка изоленты, лежал тяжелый, прорезиненный армейский бинокль. Отец Жени действительно был готов ко всему.

Я схватил бинокль, сдернул защитные колпачки с линз и прижал окуляры к глазам. Навел фокус на гранитную стену форта. Оптика мгновенно приблизила реальность, лишая меня возможности оправдать увиденное плохой видимостью.

Стена форта была высокой, но прямо у воды, там, где располагался спуск, военные оборудовали баррикаду. Мешки с песком, несколько витков колючей проволоки, перевернутые железные бочки. Кордон. Баррикада была разорвана в клочья. Мешки валялись в воде, колючая проволока была смята и отброшена в сторону, словно паутина. И везде, на серых гранитных плитах, на остатках песка, на ржавом металле — цвели яркие, кричаще-красные пятна. На белом снегу кровь выглядела особенно контрастно. Она была повсюду.

Я повел биноклем чуть выше.

На парапете, свесив голову вниз, висело чье-то тело в камуфляжной куртке. Руки бойца безвольно болтались, касаясь окровавленного бетона. Каски не было. Половины черепа тоже. Чуть дальше, укрывшись за остатками пулеметного гнезда, лежал еще один. Его бронежилет был вспорот на груди крест-накрест, словно кто-то вскрыл его консервным ножом. Очень большим консервным ножом. Но самым страшным было то, что форт не пустовал. Там, на широких гранитных стенах, угадывалось движение. Я поймал в объектив одну фигуру. Вторую. Пятую. Они медленно, бесцельно брели по территории военной базы. До боли знакомые тупые, шаркающие мертвецы. Некоторые из них были в военной форме. Окоченевшие, с посиневшими лицами, они спотыкались о ящики с патронами, натыкались на парапеты и брели дальше.

Быстрых тварей — «богомолов» — я не увидел. Они либо ушли, вернувшись на материк, либо затаились в темных провалах помещений, переваривая свежее мясо. Но их работа была налицо. Они вскрыли этот форт, как консервную банку, вырезали сопротивление, а зараза добила остальных, пополнив ряды живых мертвецов.

Я опустил бинокль. Пальцы мелко дрожали.

— Что там? — тихо спросила Женя, не отрывая взгляда от курса.

— Ничего, — я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Я не хотел описывать ей разорванные бронежилеты и кровь на снегу. У нее и так было достаточно кошмаров. — Форт пал. Военных там нет. Только жмурики бродят. Катера сожжены.

Женя ничего не ответила. Она только сильнее сжала штурвал и плавно добавила газ. Мотор «Стрижа» снова зарычал, унося нас прочь от этого гранитного памятника человеческой самонадеянности.

Мы шли в молчании. Пейзаж за окном медленно менялся. Открытая, беспокойная вода Финского залива с ее тяжелыми волнами начала уступать место более спокойным водам. Мы входили в шхеры. Здесь мир словно уменьшился в размерах. Густой туман отступил, цепляясь лишь за верхушки деревьев. Справа и слева начали появляться острова. Крошечные, состоящие из одного скалистого валуна, и побольше, густо поросшие кривыми, северными соснами. Вода между ними была темной, гладкой, почти неподвижной, и лишь наш катер разрезал это стеклянное зеркало, оставляя за собой расходящийся клином пенный след.

Ветер стих, запутавшись в лабиринте скал и деревьев. Снег теперь падал мягко, отвесно, укрывая острова чистым, нетронутым белым ковром. Здесь было красиво. Пронзительно, дико красиво. Если забыть о том, что мы бежим от конца света, это могло бы сойти за отличную зимнюю рыбалку.

— Скоро, — вдруг произнесла Женя. В ее голосе появилось какое-то нервное оживление. — Папа говорил, что ориентир — скала, похожая на зуб. За ней начинается узкая протока, а потом наш остров.

Я посмотрел на нее. Девчонка явно держалась на одних морально-волевых. Она сидела за штурвалом уже больше двух часов, промокшая, замерзшая, напуганная. Но перспектива безопасной земли, места, где ее отец оставил для нее шанс на жизнь, наполняла ее надеждой.

— Вон там, — я поднял руку, указывая вперед и чуть вправо.

Из воды действительно торчал острый, неровный кусок скалы, отдаленно напоминающий клык исполинского зверя. Женя кивнула, уверенно закладывая вираж. Катер послушно обогнул «зуб» и вошел в узкую, темную протоку между двумя лесистыми берегами. Здесь было так тихо, что гул нашего мотора казался непростительно громким. Эхо отражалось от стволов сосен, металось над водой. Я инстинктивно вжал голову в плечи, хотя понимал, что на этих островах просто некому нас услышать. Мертвецы не умеют плавать на лодках. Зараза распространялась по суше, выжирая плотные скопления людей. А здесь, за десятки километров от города, не было никого. Только камни, вода и деревья.

Мы прошли протоку. Пространство снова расширилось, образуя небольшую, уютную бухту, закрытую от ветров со всех сторон высокими скалистыми берегами.

— Пришли, — выдохнула Женя. Ее руки на штурвале заметно расслабились, плечи опустились. В голосе прозвучало облегчение. — Это он. Наш остров.

Я перевел взгляд на остров, про который говорила Женя. Он был не очень большим, может, метров двести в поперечнике. Берега круто обрывались к воде, обнажая темную землю, покрытую шапками снега. Выше начинался густой, почти непроходимый сосновый лес. Деревья стояли плотной стеной, скрывая внутренности острова от посторонних глаз. Никаких домиков, никаких причалов. Просто дикий кусок суши. Идеальное место для убежища.

В груди начало медленно, робко распускаться забытое чувство безопасности. Мы сделали это. Мы вырвались. Мы пересекли этот проклятый залив, обошли город, миновали растерзанный форт. Сейчас мы пришвартуемся к какому-нибудь валуну. Вытащим сумку. Найдем тайник ее отца. Там наверняка есть палатка. Сухая одежда. Газовая горелка. Мы разведем огонь, согреемся, поедим горячей еды и будем спать. Просто спать, не ожидая, что в дверь постучат чьи-то мертвые руки.

Женя сбросила обороты до холостых. Катер медленно, по инерции, заскользил к небольшому пологому галечному пляжу, зажатому между двумя скалами.

Я откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и сделал глубокий, полный, настоящий вдох. Воздух пах хвоей и морозной чистотой. Никакой гнили. Никакой крови.

— Нужно подготовить канат... — начал я, открывая глаза и потягиваясь.

Мой взгляд скользнул поверх лобового стекла, прошелся по верхушкам заснеженных сосен и... остановился.

Слова застряли у меня в горле. Руки, потянувшиеся было к дверной ручке рубки, замерли в воздухе. Я моргнул раз, другой, отказываясь верить своим глазам. Там, прямо по курсу, над густой, зеленой кроной хвойного леса, в низкое, бледное небо поднималась тонкая, серая полоса. Она не была похожа на туман. Она не была похожа на низкое облако. Это была отчетливая, ровная, вертикальная струйка, которая слегка расширялась на самом верху, размываясь ветром.

Я знал, как это выглядит. Я видел это сотни раз на даче у родителей, когда соседи жгли мусор.

Это был дым. Дым от костра.

— Женя... — мой голос упал до сдавленного шепота. Я не мог оторвать взгляд от этой серой нити в небе. — Женя, заглуши мотор.

Она не поняла. Повернула ко мне лицо, на котором еще секунду назад блуждала слабая, измученная улыбка облегчения.

— Что? Мы же еще не подошли...

— Глуши мотор! Быстро! — рявкнул я так резко, что девчонка вздрогнула и инстинктивно ударила по ключу зажигания.

Гул «Ямахи» оборвался. Катер пошел по инерции, вода с тихим плеском ударилась о пластиковые борта. В рубке повисла звенящая тишина.

— Что случилось? — испуганно прошептала Женя, глядя на меня огромными глазами. — Олег, почему мы встали?

Я не ответил. Я просто вытянул руку, указывая дрожащим, грязным пальцем прямо по курсу. Туда, где над нетронутым, изолированным, диким островом ее отца медленно и спокойно поднимался дым от человеческого костра. На нашем необитаемом, безопасном острове кто-то был. И, судя по тому, что они не скрывались и разводили огонь, они чувствовали себя здесь хозяевами.

Глава 2

Как только Женя провернула ключ в замке зажигания, отрезав ровный, спасительный гул «Ямахи», мир словно схлопнулся. Остался только плеск ледяной, почти черной воды, бьющейся о борта «Стрижа», да завывание ветра в макушках сосен. Катер, лишившись тяги, по инерции скользил вперед, к берегу, но с каждой секундой всё медленнее. Я сидел в пассажирском кресле, не смея пошевелиться, и неотрывно смотрел на эту тонкую, безмятежную струйку дыма, поднимающуюся над кронами деревьев.

В голове было пусто. Мы проделали немыслимый путь. Мы цеплялись за этот крошечный остров, как за последнюю надежду человечества. И вот теперь, на нашем необитаемом, тайном клочке земли, кто-то спокойно кипятил воду на костре.

Живые. Люди.

Еще пару дней назад я бы заплакал от радости, увидев этот дым. Сейчас он вызывал только непонятное мне раздражение и страх. В этом новом мире люди пугали меня ничуть не меньше, чем клацающие зубами мертвецы. Мертвец предсказуем. Человек, загнанный в угол, голодный и замерзший, способен на любую подлость.

— Олег... — голос Жени дрогнул, разрушив оцепенение. — Олег, они нас слышали?

Я с трудом оторвал взгляд от неба и посмотрел на нее. Девчонка побелела так, что на ее носу отчетливо выступили веснушки. Она судорожно сжимала штурвал, словно готова была в любую секунду снова завести мотор и дать по газам. Обратно. В открытый залив.

— Если ветер дул от них к нам — могли не услышать, — сказал я, хотя сам в это не верил. Рев лодочного мотора в такой тишине разносится на километры. Но паниковать было нельзя. — Главное, что мы заглушили его до того, как вышли из-за скал. Они не знают, с какой стороны мы подходим.

Я заставил себя подняться.

— Весла есть? — шепотом спросил я, перегибаясь через сиденье.

— В рундуке, на корме. Складные.

— Давай руль вправо. Уводим катер в тень, вон за тот мыс, — я ткнул пальцем в сторону нагромождения гранитных валунов, густо поросших кривыми соснами. Острый выступ скалы образовывал там нечто вроде естественного кармана, невидимого со стороны предполагаемой стоянки.

Я протиснулся через узкую стеклянную дверцу на открытую палубу. Ветер тут же ударил в лицо, швырнув за воротник капли воды. Холод моментально пробрал меня до самых костей. Откинув защелку рундука, я вытащил два легких алюминиевых весла. Одно бросил на палубу, второе торопливо разложил до щелчка фиксатора.

— Давай, потихоньку, — пробормотал я, опуская лопасть в тяжелую воду.

Грести с носа было жутко неудобно, но я уперся рогом, вкладывая в гребки остатки сил. Вода сопротивлялась, густая, ледяная. Катер медленно, неповоротливо разворачивал нос. Женя помогала штурвалом, направляя наше небольшое судно к скалам. Мы двигались в полной тишине, нарушаемой лишь негромким плеском воды да моим тяжелым сопением.

Расстояние до берега сокращалось. Десять метров. Пять.

Скала надвигалась на нас серой, выщербленной волнами и временем стеной. Вблизи этот каменный карман оказался еще теснее, чем я думал.

— Беру вправо, — одними губами произнесла Женя, высунувшись из рубки.

— Держи так.

Я убрал весло, схватился руками за холодный, покрытый ледяной коркой камень скалы, нависающей прямо над нами, стараясь смягчить удар. Мои пальцы, изодранные в кровь еще в коллекторе, тут же болезненно заскользили, но я навалился перед собой и катер с мягким, глухим стуком ткнулся в скалу. Скрытые за высоким каменным выступом и пушистыми лапами сосен, мы стали невидимы со стороны залива и главной бухты.

Я тяжело выдохнул, выпуская изо рта облачко пара. Закинул толстый канат на торчащий корень ближайшей сосны, кое-как, негнущимися от холода пальцами завязал два узла. Выпрямился. На мгновение я позволил себе просто постоять, прислушиваясь. Ничего. Только шорох снега по крыше рубки. Но где-то там, за деревьями, были чужаки.

Я повернулся к Жене. Она уже стояла на палубе рядом со мной. Ее била мелкая дрожь, но в глазах разгоралось что-то темное, тяжелое. Это был ее остров. Место, которое ее отец готовил для нее, отрывая время от семьи, таская сюда припасы, тратя деньги и силы. Это было ее наследство. Ее шанс на выживание.

И кто-то прямо сейчас топтал эту землю.

— Я пойду посмотрю, — прошептал я, наклоняясь к полу палубы.

Мои пальцы нащупали кусок ржавой арматуры, который я притащил с собой еще с городской набережной. Холодное, шершавое железо тяжело легло в ладонь. Оружие ближнего боя. Убогое, примитивное, но это было всё, что у меня имелось. Я крепко сжал его, чувствуя, как злость начинает вытеснять усталость. Глухая, горячая злость. Я вспомнил Ярика, задыхающегося в собственной крови. Вспомнил тупые, белесые глаза мертвецов у решетки водосброса. Мы заслужили этот остров. Мы выгрызли право быть здесь.

— Я с тобой, — так же тихо, но твердо ответила Женя.

Ее рука скользнула в карман промокшей куртки. Раздался тихий щелчок — лезвие моего складного туристического ножа выскочило из пластиковой рукояти. Она держала его неправильно, слишком крепко сжимая побелевшими пальцами, но я не стал ее поправлять. Я не собирался оставлять ее одну на лодке. Если нас заметят, если нас убьют, пусть лучше мы будем вместе.

— Идешь след в след. Дистанция — два метра. Под ноги смотри, не наступай на сухие ветки. Если я падаю или кричу — разворачиваешься, прыгаешь в лодку, режешь канат ножом, заводишь мотор и уходишь. Поняла? Без оглядки.

Она не стала спорить или изображать героиню. Просто коротко кивнула.

Я перекинул ногу через борт и осторожно спустился на заснеженный берег. Ботинки мгновенно провалились в снег по щиколотку. Под тонким белым слоем скрывалась скользкая, промерзшая хвоя и камни. Я оперся свободной рукой о ствол сосны, помогая Жене спуститься.

Мы начали подъем.

Склон был крутым. Мы крались, как воры в собственном доме. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Я поднимал ногу, замирал, нащупывал подошвой твердую опору под снегом, плавно переносил вес. Снег предательски скрипел. В обычной жизни этот звук кажется уютным, новогодним. Сейчас каждый "хрусь" отдавался в моих ушах ударом набата. Мне казалось, что этот скрип слышит весь остров. Старые, покосившиеся от северных ветров сосны стояли плотно, переплетаясь ветвями. Снег хлопьями падал за шиворот, таял на разгоряченной шее, тек по спине ледяными каплями. Запах поменялся. Сквозь терпкий аромат хвои и морозного воздуха начал отчетливо, густо пробиваться запах свежей гари. Дым от костра. Смолистый, горьковатый. Он щекотал ноздри. В прошлой, нормальной жизни этот запах ассоциировался с шашлыками, с майскими праздниками, с гитарой у огня. Сейчас он был знаком прямой, недвусмысленной угрозы.

Мы преодолели подъем и вышли на относительно ровное плато, заросшее кустарником. Я остановился, припав на одно колено за широким, поросшим лишайником валуном. Оглянулся. Женя скользнула за дерево метрах в двух позади меня, сливаясь с корой. Умница.

Я осторожно выглянул из-за камня.

Деревья впереди расступались, образуя естественную, скрытую от ветров поляну. И там, в самом центре этого укрытия, располагался лагерь. Это была стоянка ее отца. Я понял это сразу, потому что часть укрытия была сделана основательно, на годы. Между двумя толстыми стволами был натянут добротный, потемневший от времени армейский брезент, образуя надежный навес. Под ним виднелась кладка из дикого камня — аккуратный, глубокий очаг. Рядом лежала поленница заготовленных дров, укрытая куском какой-то пленки. Всё было сделано руками человека, который знал толк в выживании.

Но то, что происходило на стоянке сейчас, не имело ничего общего с ее создателем.

Прямо посреди поляны, нелепым, ярким пятном, стояла новенькая двухместная палатка кричаще-оранжевого цвета. Из тех, что покупают в супермаркетах для летних выездов на озеро. Тонкий нейлон дрожал на ветру, явно не рассчитанный на минусовую температуру. В очаге горел огонь, но дрова в него бросали как попало — пламя было неровным, чадящим, длинные ветки торчали наружу.

У огня грелись трое.

Я прищурился, пытаясь разглядеть их сквозь пелену падающего снега. Двое сидели на брошенных прямо на снег туристических пенках, прижимаясь друг к другу. Мужчина и женщина. Типичные городские. На мужике было дорогое, но сейчас безнадежно испорченное, перемазанное золой и грязью пальто. Он сидел, обхватив колени руками, и его трясло так, что я видел это даже с тридцати метров. Женщина рядом с ним была укутана в одеяло поверх легкой куртки. Ее лицо было серым, волосы растрепаны. Они выглядели абсолютно раздавленными. Напуганными, жалкими, сломленными. Они не были бойцами. Они были случайным мусором, который волна конца света забросила на этот берег.

А вот третий... третий был другим.

Он не сидел. Он стоял чуть в стороне от огня, спиной к скале, так, чтобы видеть и тропу к заливу, и подлесок. Мужик лет пятидесяти. Широкий, кряжистый, как медведь. На нем был надет тяжелый, старый рыбацкий тулуп — из тех, что весят килограммов десять, но в которых можно спать на снегу. На голове — засаленная шапка-ушанка. Его лицо, обветренное, заросшее густой щетиной, не выражало ни страха, ни паники. Он деловито помешивал угли длинной палкой.

Но мой взгляд намертво зацепился за то, что висело у него на сгибе левого локтя, направленное стволами в землю. Охотничья двустволка. Массивная, с поцарапанным деревянным прикладом и тускло поблескивающими черными стволами. Он держал ее не как случайную находку, а привычно, уверенно, как продолжение собственной руки. Мое сердце тяжело, с болью ухнуло вниз. Арматура в моей руке внезапно показалась тяжелой и бесполезной деревяшкой. Против картечи с тридцати метров не попрешь. Я не Рэмбо. Я не успею сделать и двух шагов.

Я снова перевел взгляд на костер. И тут увидел то, от чего у меня свело скулы. Вокруг огня, в небрежно раскиданном снегу, валялись пустые консервные банки. Зеленые, ребристые жестянки. Я узнал их. Высший сорт, армейский резерв. А чуть в стороне, наполовину вытащенный из-под камней, лежал пластиковый герметичный бочонок с откинутой крышкой.

Они нашли тайник. Они вскрыли схрон отца Жени. Они сидели у нашего костра, жгли наши дрова и жрали нашу еду.

Позади меня раздался едва слышный, прерывистый вздох. Я скосил глаза. Женя тоже выглянула из-за своего дерева. Она увидела развороченный бочонок. Увидела банки. Ее лицо, и без того бледное, стало похоже на гипсовую маску. Губы задрожали, но не от страха. От ярости. Я видел, как ее пальцы на рукояти ножа побелели от напряжения. В ее глазах это было осквернение. Всё равно что плюнуть на могилу ее отца.

Я лихорадочно просчитывал варианты.

Отойти назад? Спуститься к катеру, отвязать канат и уйти? Куда? Бензина осталось меньше четверти бака. Погода минус. Острова вокруг — голые скалы. На берегах бродят мертвецы и эти новые, быстрые твари. Если мы уйдем, то просто сдохнем от переохлаждения на открытой воде этой же ночью. У нас не было запасного плана. Остров был конечной точкой маршрута.

Значит, надо договариваться. Или драться.

Я посмотрел на мужика в тулупе. Назовем его Михалыч. Такие, как он, не договариваются с теми, кто слабее. В его глазах я не видел готовности делиться. Он смотрел на городских, как на обузу, которую терпит только из-за какого-то своего расчета. Если я попытаюсь подкрасться и ударю его арматурой — я могу не успеть. Если я промахнусь — он снесет мне полголовы. Если Женя бросится на него с ножом — он даже не поморщится, переломав ей руки.

Значит, фактор внезапности. Надо выйти открыто, но так, чтобы он не стал по мне стрелять. Надо заставить его говорить.

— Сиди здесь, — одними губами, почти беззвучно скомандовал я Жене. Я поймал ее взгляд и покачал головой, вкладывая в этот жест весь свой авторитет. — Не высовывайся. Что бы ни случилось — стой там.

Я не стал дожидаться ее кивка. Глубоко вдохнул, наполняя легкие дымным морозным воздухом. Крепче перехватил кусок железа, опустив его вдоль бедра, чтобы не выглядеть слишком угрожающе, но быть готовым к удару.

И шагнул из-за камня на открытую заснеженную поляну.

Хрусь. Хрусь. Хрусь.

Мои тяжелые ботинки сминали снег с оглушительным, наглым скрипом. Я не крался. Я шел прямо к костру, раздвигая плечами голые ветки кустарника.

Реакция на поляне была мгновенной. Городская парочка вздрогнула так, словно в костер бросили гранату. Женщина тонко, жалко вскрикнула, натягивая спальник на голову. Мужчина отшатнулся назад, падая на спину и слепо перебирая ногами по снегу, пытаясь отползти. Их лица исказил ужас. Они решили, что мертвецы добрались и сюда.

Но Михалыч... Михалыч не испугался. Он не вздрогнул. Он не стал озираться. В ту же долю секунды, когда хрустнул снег, он плавно развернулся всем корпусом в мою сторону. Двустволка, висевшая на сгибе локтя, взлетела к плечу с лязгающим, металлическим звуком.

Щелк-щелк.

Звук взводимых курков прозвучал громко и отчетливо.

Я остановился. Между нами было метров пятнадцать. Достаточно, чтобы дробь успела раскрыться и превратить мою грудную клетку в кровавое решето. Я смотрел прямо в эти две черные, бездонные дыры, направленные прямо на меня. Воздух вдруг стал вязким. Я физически чувствовал тяжесть этого взгляда, смотрящего на меня поверх мушки. Палец Михалыча, толстый, в грязной беспалой перчатке, лежал на спусковом крючке. Он не дрожал.

— Стоять, — голос Михалыча был низким. — Руки от бедра убрал. Железку на снег. Медленно.

Я не пошевелился. Сердце бешено колотилось, виски пульсировали, но я заставил себя стоять прямо. Если я брошу арматуру, я стану полностью беззащитен.

— Добрый день, — дружелюбно сказал я. Мой голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Хорошо устроились. Тушенка вкусная?

Михалыч не оценил иронии. Его холодные глаза внимательно ощупывали меня с ног до головы. Он оценивал угрозу. Грязные джинсы, растянутый свитер, всклокоченные волосы, заросшее щетиной лицо, перемазанное канализационным илом и кровью. Я не был похож на хозяина жизни. Я был похож на утопленника, который только что вылез со дна.

— Я сказал, железку на снег, пацан, — повторил он, и стволы дрогнули, беря чуть ниже, мне в живот. — Я считать не буду.

Женщина у костра заскулила, пряча лицо. Мужчина в пальто судорожно сглотнул, не сводя с меня выпученных глаз.

— А я сказал — это моя стоянка, — я упрямо вздернул подбородок, хотя внутри всё обрывалось от страха. — Это мой схрон. И мой костер. Так что опускай ствол, мужик. Нам делить нечего. Нам всем надо просто выжить.

Михалыч криво усмехнулся. В этой ухмылке было не веселье, а прекрасное понимание ситуации.

— Твой схрон? — он сплюнул в снег. — Был твой, стал общий. А теперь он мой. Опоздал ты, хозяин.

Он не сдвинулся ни на миллиметр. Ружье лежало в его руках, как влитое.

— Ты на лодке пришел, — констатировал Михалыч. Это был не вопрос. Он слышал мотор. — С той стороны скалы. Значит так, матрос. Слушай меня внимательно, один раз повторяю. Разворачиваешься на сто восемьдесят. Идешь к своей посудине. Заводишь ее и валишь отсюда к чертовой матери. Остров занят. Мест нет. Ресурсов на чужих нет.

— В заливе лед встает, — я сжал арматуру. — Город перекрыт военными, на берегах эти... твари. Нам некуда плыть. Бензина нет.

— А меня это волнует? — равнодушно отозвался Михалыч. — Хоть на дно иди. Сделаешь шаг вперед — я всажу тебе картечь в живот. Ты будешь подыхать долго, кишки в снег вывалишь. И кричать будешь громко. А на крик сюда знаешь кто из леса может прибежать? Так что давай, развернулся и ушел.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот течет по спине. Я смотрел на этого упертого, жестокого мужика, который ради лишней банки тушенки был готов убить живого человека, и понимал — он не шутит. Он выстрелит. У него нет моральных барьеров. Старый мир рухнул, и Михалыч мгновенно принял правила нового. Выживает тот, у кого ствол.

Михалыч чуть повел плечом, устраивая приклад поудобнее. Его палец на спусковом крючке напрягся. Я задержал дыхание, инстинктивно напрягая мышцы живота, словно это могло остановить свинец.

Вдруг снег за моей спиной скрипнул. Легкие, но уверенные шаги. Я даже не успел скосить глаза, как из-за моего правого плеча вынырнула худая фигурка в сером, перемазанном грязью свитере. Женя. Я же приказал ей стоять за деревом! Мое сердце снова ухнуло куда-то к промерзшим ботинкам.

— Стой на месте! — рявкнул Михалыч, и стволы его ружья дернулись, беря нас обоих на прицел. — Мелкая, шаг назад!

Но Женя не остановилась. Она сделала еще один шаг вперед, загораживая меня наполовину, и замерла, скрестив руки на груди. В этой позе, в этих мешковатых штанах и слипшихся волосах на бледном лице, она выглядела бы жалко, если бы не ее глаза. В них не было и капли того страха, с которым она смотрела на мертвецов в коллекторе.

— Стреляй, — ее голос прозвучал удивительно ровно. Не громко, но он перекрыл и треск костра, и завывание ветра в кронах сосен. — Давай. Можешь убить его. Можешь убить меня. И сдохнете здесь через неделю от голода.

Михалыч прищурился. Его губы дрогнули в презрительной ухмылке, но палец на спусковом крючке замер.

— Ты меня на понт не бери, пигалица, — процедил он, не опуская ружья. — У меня за спиной жратвы на месяц. Я ваш тайник выпотрошил.

Женя коротко, снисходительно фыркнула. Это вышло настолько самоуверенно, что я сам едва не поверил в то, что сейчас произойдет.

— То, что ты выпотрошил — это обманка, — холодно, чеканя каждое слово, заявила девчонка. Она кивнула в сторону синего пластикового бочонка у костра. — Верхний схрон. Для идиотов. Для случайных мародеров вроде тебя, которые приплывут на остров, найдут пару банок тушенки, обрадуются и свалят. Мой отец был инженером и, как мама говорила, параноиком со стажем. Ты серьезно думаешь, что он оставил бы припасы на целую зиму под куском пленки, приваленной тремя камнями?

В воздухе повисла тяжелая, долгая пауза. Я стоял, боясь пошевелиться, боясь даже вздохнуть, чтобы не разрушить ту хрупкую иллюзию, которую она сейчас плела. Михалыч молчал. Его взгляд, цепкий и оценивающий, скользнул по развороченному тайнику, потом снова вернулся к Жене. В его глазах мелькнуло сомнение.

— Настоящий схрон, — продолжила Женя, и в ее тоне зазвучали нотки профессора, объясняющего прописные истины тупому студенту, — капитальный. С печкой-буржуйкой. С термоизоляцией. Там сухпайки, крупы, медикаменты и запас газовых баллонов на полгода. И он замаскирован так, что ты можешь стоять прямо на его крыше и ничего не поймешь. Я знаю, где он. Я знаю, как его открыть.

— Слушайте ее! Пожалуйста, не надо стрелять! — вдруг завизжала женщина у костра. У нее сдали нервы. Она скинула с головы одеяло, обнажив заплаканное, перекошенное страхом лицо. — Умоляю! Нам нужна еда! Нам нужно тепло, я пальцев на ногах не чувствую!

— Заткнись, дура! — рявкнул на нее мужик в пальто, сидевший рядом, но его голос тоже дрожал от неприкрытой паники. Он посмотрел на Михалыч. — Она дело говорит. Если там тайник... Не глупи. Пусть покажут.

Женщина в одеяле закивала, тихо, сдавленно завыв.

Михалычсмерил их презрительным взглядом, скривил губы и снова посмотрел на Женю. Потом на меня. Михалыч тяжело, шумно втянул носом морозный воздух. Его челюсти сжались так, что под заросшими щетиной скулами заиграли желваки. Я понял, что он ненавидел уступать. Он уже почувствовал себя хозяином этого клочка земли. Но он не был идиотом. Зима только начиналась, а холод уже пробирал до костей.

— Дерзкая ты, — проворчал Михалыч, перекидывая ружье на сгиб локтя, но уже не целясь. — Ладно. Убедила. Пока живите.

Он сделал два тяжелых шага в мою сторону. Я инстинктивно напрягся, чуть приподнимая арматуру, но он лишь остановился напротив, окинул меня все еще подозрительным взглядом и протянул широкую, как совковая лопата, ладонь в грязной перчатке без пальцев.

— Макар.

Я секунду смотрел на его руку. Потом медленно переложил железку в левую и пожал протянутую ладонь. Хватка у него была стальной, пальцы жесткие, мозолистые. Я догадался, что он не просто пожимал руку — он проверял мою силу. Я сжал челюсти и сдавил его пальцы в ответ так сильно, как только мог.

— Олег, — глухо представился я. И кивнул на девчонку: — Это Женя. Хозяйка острова.

— Посмотрим, кто тут хозяин, — хмыкнул Макар и отступил на шаг. — Значит так, Олег и Женя, у нас тут худой мир. Я вас не трогаю, вы меня не бесите. Мы стоим здесь, у очага. За ту сосну, — он указал подбородком на кривое, искривленное ветрами дерево метрах в пятнадцати от костра, — не заходить. Сунетесь к нашим вещам — пристрелю без разговоров. Свой тайник покажете завтра с утра. Сейчас уже темнеет, я по кустам шариться не собираюсь. Поняли?

— Поняли, — ответил я.

— Обустраивайтесь.

— Мы сейчас спустимся к катеру, заберем свои вещи, — сказал я, пятясь назад, стараясь не поворачиваться к нему спиной.

Макар только неопределенно хмыкнул, возвращаясь к своему занятию — шевелить угли в очаге. Городские проводили нас испуганными, настороженными взглядами.

Мы с Женей спустились обратно по скользкому склону к нашей лодке. Оказавшись за спасительным выступом скалы, я тяжело, со свистом выдохнул и привалился спиной к холодному борту «Стрижа». Ноги предательски дрожали.

— Ты как? — я посмотрел на Женю.

Она стояла у кромки воды, обхватив себя руками. Ее тоже слегка колотило.

— Нормально, — пробормотала она.

Я шагнул к ней, наклонился, заглядывая в глаза.

— Женя. Ты... ты серьезно? — я перешел на самый тихий, едва различимый за шумом волн шепот. В моем голосе мешались страх и отчаянная, почти детская надежда. — Там реально есть второй схрон? Тайник?

Она медленно подняла на меня глаза. В сгущающихся сумерках ее лицо казалось высеченным из камня. Несколько долгих секунд она просто смотрела на меня, а затем уголок ее губ дрогнул в кривой усмешке. Она ничего не сказала. Ни да, ни нет. Просто отвернулась, шагнула на палубу катера и начала стягивать тяжелый, промерзший брезент, которым раньше была укрыта лодка. Мой желудок стянуло ледяным узлом. Блеф. Твою мать, это был блеф. Девчонка только что взяла на понт мужика с ружьем, разыграв единственную карту, которой у нас даже не было. Завтра утром, когда рассветет, Макар потребует показать ему наш схрон. И когда он поймет, что его развели... он просто всадит в нас заряд картечи. Мы купили себе всего одну ночь. Двенадцать часов жизни.

— Помогай, — глухо сказала Женя, дергая неподатливую ткань. — Он тяжелый.

Я молча залез на катер. Спорить или отчитывать ее не было смысла. Она спасла нас прямо сейчас, а с завтрашним днем мы будем разбираться завтра. В худшем случае просто уплывем искать другое место. Мы стянули брезент, свернули его в грубый рулон. Захватили из рубки полупустую канистру с бензином, нашу сумку с остатками еды, и снова полезли в гору.

Наш «пятачок», выделенный Макаром, находился на самом ветреном краю поляны. От костра, где сидели чужаки, до нас долетали лишь слабые отблески света и редкие запахи дыма, но тепла мы не чувствовали вовсе. Снег здесь лежал нетронутым слоем. Мы принялись за работу, потому что движение было единственным способом не замерзнуть окончательно. Я наломал елового лапника с нижних веток соседних деревьев — руки кололо иголками, пальцы липли от смолы. Мы расчистили снег ботинками до самой промерзшей земли, выложили толстый слой веток. Сверху натянули брезент. Он был дубовым, хрустел и никак не хотел расправляться, но всё же получилось создать что-то вроде импровизированного навеса. Я насобирал сухостоя — гнилых веток, кусков коры, какого-то трухлявого валежника, который нашел на ощупь в сгущающейся темноте. Развел крошечный, жалкий костерок прямо на камнях. Дрова были сырыми, они больше дымили, чем горели, ели глаза и заставляли кашлять, но этот слабый, мигающий свет стал центром нашего маленького мира.

Вечер опустился на остров стремительно и безжалостно. Небо над заливом почернело, слившись с водой. Снег перестал идти, но ветер усилился. Он выл в верхушках сосен, швыряя нам в лица ледяную пыль. Температура уверенно поползла вниз. Атмосфера на поляне напоминала холодную войну в миниатюре. Метрах в пятнадцати от нас ярко и жадно пылал большой костер Макара. Там было тепло. Там было сухо. Городская парочка, кажется, уснула, сбившись в кучу под одеялами. Но сам Макар не спал. Он сидел на перевернутом пластиковом бочонке — нашем бочонке — и курил. Огонек его сигареты ритмично вспыхивал во мраке. Я чувствовал на себе его тяжелый, немигающий взгляд. Он следил за нами. Оценивал. Ждал.

Женя сидела рядом со мной, почти вплотную. Она подтянула колени к подбородку, спрятав нос в воротник своего огромного свитера. Ее глаза были закрыты, но я знал, что она не спит. Она дрожала от холода.

— Иди ближе к огню, — сказал я, подвигая ее за плечо.

Она не ответила, только чуть сдвинулась. Наш костер начал гаснуть. Сырые ветки прогорели, превратившись в тлеющие, покрытые серым пеплом угли. Я пошарил вокруг себя рукой — дрова кончились. Чтобы собрать еще, нужно было идти в лес, в непроглядную тьму, оставляя Женю одну. Я посмотрел на далекое, манящее пламя чужого костра. Там было тепло.

Мороз становился невыносимым. Он сковывал суставы, притуплял мысли. Инстинкт самосохранения, требующий тепла, начал перевешивать страх перед двустволкой. Я стиснул зубы и медленно поднялся на ноги.

— Ты куда? — тут же распахнула глаза Женя, вцепившись мне в штанину.

— Идем, — процедил я. — Мы тут до утра не доживем.

Я помог ей встать. Мы медленно пошли через поляну. Снег хрустел под ногами. Когда мы пересекли невидимую границу, обозначенную Макаром, он тут же отбросил окурок в снег. Силуэт в тулупе напрягся. Ружье, лежавшее на его коленях, слегка приподнялось.

— Я же сказал — за сосну не заходить, — его голос резанул по ушам.

Я остановился метрах в пяти от их костра. Жар от пламени ударил в лицо, заставив кожу заныть от перепада температур.

— Наши дрова отсырели. У нас нет нормального топора их нарубить, — мой голос был хриплым, я говорил с трудом, стараясь, чтобы зубы не стучали. — Если девчонка околеет, свой тайник ты будешь искать сам. С металлоискателем.

Макар молчал. Он переводил взгляд с меня на сжавшуюся за моей спиной Женю. Он взвешивал риски. Двое замерзших, уставших бедолаг против него с ружьем. Угроза минимальная. А девчонка ему пока нужна живой.

— Садитесь вон там. На бревно, — наконец бросил он, мотнув головой в сторону поваленной сосны на самом краю их теплой зоны. — Железку свою положи на землю, чтобы я ее видел.

Я подошел к бревну, тяжело опустился на промерзшую кору. Арматуру я положил рядом с собой, так, чтобы можно было дотянуться за долю секунды. Макар проследил за моим движением, но ничего не сказал. Только хмыкнул. Женя села рядом, вытянув руки к огню. Близость пламени была блаженством. Я чувствовал, как медленно оттаивают пальцы, как тепло проникает сквозь тонкую ткань джинсов. Но расслабляться было нельзя.

Вдруг мужик в пальто завозился, высвобождая руку из-под пледа. Вытер покрасневший нос рукавом и посмотрел на меня воспаленными глазами.

— Эдик, — его голос прозвучал надтреснуто и жалко. Он кивнул на женщину рядом с собой. — А это Лена. Моя жена. Мы... мы просто... мы не бандиты какие-то.

Я коротко кивнул.

— Олег. Это Женя.

Эдик нервно сглотнул. Городские вообще плохо переносят тишину. В их мире всегда должен быть фон: телевизор, музыка в машине, гул улицы. Когда фон исчезает, они начинают сходить с ума от звука собственных мыслей. Ему нужно было заговорить.

— Это... это просто какой-то бред, — забормотал он, обращаясь уже не ко мне, а просто в огонь. — Так не бывает. Мы же в двадцать первом веке... У нас ипотека, у Лены маникюр был на сегодня записан... Я машину в сервис собирался гнать, масло менять...

Он судорожно втянул носом воздух. Макар даже не пошевелился, только скривил губы, подкидывая в огонь сухую еловую ветку.

Я молчал. Я знал эту стадию. Стадию отрицания. У меня она прошла в подвале, когда я смотрел на мужика с порванным лицом, бьющегося головой о мое стекло. У Эдика она затянулась.

— Мы сидели дома, — слова полились быстрее, словно прорвало какую-то внутреннюю плотину. Ему нужно было, чтобы хоть кто-то подтвердил, что он не сошел с ума. — У нас двадцатый этаж на Приморской. Окна в пол. Залив видно. В среду вечером сирены завыли. Я на балкон вышел... а там, внизу, на проспекте... машины врезаются друг в друга. Люди бегут. И эти... они прыгали на капоты. Они вытаскивали водителей прямо через разбитые стекла.

Лена рядом с ним глухо зарыдала, уткнувшись лицом в его промерзшее пальто. Эдик погладил ее по плечу трясущейся рукой, но остановиться уже не мог.

— Я сказал Лене собирать вещи. Мы документы взяли, деньги... — он издал короткий, истеричный смешок. — Деньги! Две пачки наличных в рюкзак сунул. Думал, на бензин, на взятки на блокпостах... Мы в лифт не пошли. Спускались по лестнице. А там... на восьмом этаже... там сосед наш лежал. Дядя Миша. Хороший мужик, тихий. У него горло было разорвано, кровища на всех ступеньках. А над ним сидела его же жена. Тетя Валя. Она... она его ела. Понимаете? Она чавкала.

Эдик зажмурился, его лицо исказила гримаса неподдельного отвращения.

— Я ударил ее ногой. Просто оттолкнул. Она даже не закричала, просто потянулась к моему ботинку. Мы бежали до парковки, как сумасшедшие. Сели в машину. А выехать не смогли. Шлагбаум закрыт, охрана сбежала. Вокруг машины бьются, кто-то по капоту нам пробежал, всё стекло в крови испачкал. Мы бросили тачку. Бросили всё. Побежали к воде. Там, на лодочной станции, какой-то мужик катер заводил. Я ему пачку денег сую, ору: «Возьми нас!». А он на меня с ножом и матом кроет. Если бы не Макар...

Он бросил робкий, почти щенячий взгляд на хмурого мужика с ружьем.

— Макар тоже на причале был. Он этого с катером... в общем, Макар нас забрал. Мы успели отчалить до того, как они прорвали забор станции. Они падали в воду прямо за нами. Как крысы из той сказки. Слепые, тупые крысы...

Он замолчал, уставившись на свои руки.

Я слушал его исповедь, и внутри не было ни капли сочувствия. Только тупое безразличие. Его история ничем не отличалась от тысяч других историй, которые разворачивались в этом мертвом городе последние несколько суток. Везде была кровь. Везде была паника. Везде близкие жрали близких. Его деньги, его ипотека, его двадцатый этаж — всё это сгорело в топке новой реальности.

— Деньги он взял, — вдруг подал голос Макар. Его бас прокатился над поляной, низкий и раскатистый. — Пачки свои. Я ему говорю — лучше бы консервов прихватил. А он бумажки в рюкзак напихал. Городские. Жизни не нюхали. Думали, откупятся от смерти.

Макар сплюнул в огонь. Капля слюны с шипением испарилась на раскаленном камне. Он пошевелил угли носком тяжелого, подбитого сапога и поднял взгляд. Но смотрел он не на Эдика. Он смотрел на меня.

— Зря ноете, — сказал Макар, и в его глазах блеснул странный, оценивающий огонек. — Слух прошел. Утром, пока эти двое в палатке тряслись, я свою рацию крутил. Аккумуляторы еще живые были. На средних волнах поймал передачу. Не гражданскую.

Я напрягся. Женя рядом со мной тоже перестала дышать, слегка повернув голову в сторону Макара.

— И что там? — стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, спросил я.

— А то, что не всё еще сдохло, — Макар чуть наклонился вперед, опершись локтями о колени. Охотничье ружье качнулось вместе с ним. — Военные вещали. Повторяли одну и ту же запись по кругу. Говорят, на севере залива, где старая военно-морская база за Зеленогорском, организован закрытый укрепленный лагерь. Безопасная зона.

Эдик резко поднял голову. В его потухших глазах мгновенно вспыхнуло безумное, лихорадочное пламя надежды. Лена тоже высунулась из-под своего одеяла, уставившись на Макара, как на мессию.

— Лагерь? — выдохнул Эдик. — Настоящий? С военными?

— С военными, с прожекторами, с едой, — кивнул Макар, не сводя с меня внимательного взгляда. Ему была интересна моя реакция. — Но самое главное не это. Они вещали, что там, в этом Зеленогорске, сидят ученые. Из какой-то лаборатории. И они собирают выживших не просто так. Говорят, эта зараза берет не всех. Есть те, у кого врожденный иммунитет. Их кусают — а они не обращаются. Болеют, температурят, но не дохнут. И эти яйцеголовые сейчас варят из их крови вакцину.

В рубке повисла тишина, нарушаемая только завыванием ветра.

— Вакцину... — прошептала Лена. По ее грязным щекам покатились слезы, но на этот раз это были слезы счастья. — Эдик, ты слышишь? Вакцину! Всё закончится! Нас вылечат! Армия нас спасет!

— Макар! — Эдик чуть не бросился к нему через костер. Его трясло от возбуждения. — Так чего мы ждем?! У нас же есть лодка! У них, — он ткнул дрожащим пальцем в сторону меня и Жени, — у них тоже катер! Если скинуться бензином... Мы же можем завтра утром выйти! До Зеленогорска по воде — это часов пять ходу, если не гнать! Мы доберемся! Нас пустят, нас проверят, мы будем в тепле и безопасности!

Они цеплялись за эти слова, как утопающий цепляется за брошенный спасательный круг. Они уже видели себя в светлых, отапливаемых армейских палатках. Видели сухой паек, горячий чай, суровых, но надежных парней с автоматами, которые защитят их от этого кошмара. В их искаженном страхом сознании мир уже возвращался на круги своя.

Я сидел и слушал этот жалкий, наивный бред, и перед глазами встала сегодняшняя картина. Форт. Укрепленный оплот, омываемый свинцовыми волнами. Разорванные мешки с песком, залитый кровью гранит и военные, превратившиеся в тупое, мычащее мясо, бредущее по собственным позициям.

Они верят в спасение. Какие же они слепые идиоты.

— Никуда вы не поплывете, — мой голос прозвучал тихо, но Эдик осекся на полуслове.

Я медленно поднял голову. Огонь отбрасывал на мое лицо неровные тени. Я посмотрел прямо на мужчину, и тот невольно вжал голову в плечи.

— Что... что ты сказал? — пробормотал он.

— Я сказал — снимите розовые очки, пока вам стекла в глаза не вдавили, — процедил я, чеканя каждое слово. — Вакцина? Иммунитет? Безопасная зона?

Я перевел взгляд на Макара. Тот не улыбался. Он слушал меня с настороженным вниманием.

— Мы сегодня проходили мимо Кронштадтских фортов, — громко, чтобы перекричать завывания ветра, бросил я. — Там тоже были военные. Пулеметы. Прожектора. Стены в три метра толщиной. Знаете, что там сейчас? Кладбище. Эти твари... они вскрыли форт, как консервную банку. Катера сожжены, люди разорваны на куски. Там бродят мертвецы в бронежилетах. И там были новые твари. Не те медленные жмурики, от которых ты, Эдик, ногой отбивался на лестнице. А те, что бегают по стенам и разрывают человека пополам за секунду.

Лена тихо охнула, зажимая рот руками.

— И даже если эта база в Зеленогорске существует, — я наклонился вперед, позволяя жару костра обжечь мое лицо. — Даже если они еще держатся. Вы правда думаете, что вас там ждут с распростертыми объятиями? Вы, грязные, потенциально зараженные гражданские на угнанной лодке? Да они пустят вам пулю в лоб быстрее, чем вы успеете крикнуть про вакцину! Они отрезали город. Они подорвали мосты. У них приказ — полное уничтожение любого, кто попытается прорвать периметр. Им не нужны ваши анализы крови. Им нужно, чтобы зараза осталась в этой зоне и сдохла как можно быстрее. Вместе с нами.

Я замолчал, тяжело дыша. Горло саднило от едкого дыма.

Эдик сидел с открытым ртом. Он перевел отчаянный взгляд на Макара, ища у него поддержки, ища опровержения моих слов. Но Макар молчал. Он медленно провел рукой по щетине на подбородке.

— Складно стелешь, — наконец произнес он. В его голосе не было ни страха, ни разочарования. Скорее, холодный расчет. — Форт пал, значит... Я так и думал. Эта рация... слишком чисто вещала. Как зацикленная пленка. Замануха.

— Замануха для кого? — не понял Эдик, истерично переводя взгляд с меня на Макара.

— Для таких дураков, как ты, — жестко отрезал мужик в тулупе. — Чтоб сами шли на убой, в одну точку. Легче контролировать. Легче утилизировать.

Он вытащил из-за пазухи массивные, старые командирские часы на толстом кожаном ремешке. Щелкнул крышкой.

— Полночь. Мороз придавит градусов до пятнадцати. У костра дежурить надо, иначе околеем. Я беру вторую вахту. Ты, — он ткнул в меня толстым пальцем, — первую. Сидишь до трех ночи. Дрова вон там, под пленкой. Много не кидай, экономь. Подкидывай по одному полену, только чтоб не потухло. В три разбудишь меня. Эти двое, — он кивнул на городских, — пусть спят. От них толку ноль, только дрова переведут.

Он не спрашивал моего согласия. Но я удивился, как быстро Макар проникся ко мне доверием.

Я коротко кивнул.

— Принято. Первая вахта моя. Женя, иди тоже поспи.

Девчонка не стала спорить. Она молча поднялась, бросила на меня долгий, нечитаемый взгляд и растворилась в темноте. Эдик и Лена торопливо поползли к своей оранжевой палатке, путаясь в пледах.

Макар остался у костра. Он расстелил прямо на снегу старую солдатскую плащ-палатку, бросил под голову рюкзак и тяжело улегся на бок, спиной к ветру. Ружье он не выпустил. Двустволка осталась у него в руках, крепко прижатая к груди, как любимая женщина. Он закрыл глаза и уже через пять минут начал издавать ровный, тяжелый храп.

Я остался один.

Я подтянул к себе кусок бревна, брошенный кем-то из городских, и сел, обхватив колени свободной левой рукой. Костер тихо потрескивал. Языки пламени лизали почерневшие от сажи камни очага, отбрасывая неровный, дерганый свет на заснеженную поляну. Вокруг, за стеной сосен, завывал ветер. Он нес с собой холод открытого моря и глухую тоску, которая бывает только темными зимними ночами вдали от цивилизации.

Время тянулось медленно. Около часа ночи мороз стал нестерпимым. Я подкинул в огонь пару толстых сучьев, стараясь не шуметь. Искры взметнулись в небо. Я обхватил себя за плечи, борясь с накатывающим сном. Глаза слипались. Где-то в половине второго я не выдержал. Нужно было размяться, чтобы не околеть и не уснуть. И мне нужно было знать правду. Я осторожно, стараясь не переносить вес на пятки, поднялся с бревна. Макар храпел в том же ритме. Я сделал шаг назад. Потом еще один. Скрывшись в темноте, за границей света костра, я двинулся к нашему навесу из брезента и лапника.

Под куском грубой ткани было темно, как в склепе, но ветер сюда почти не задувал.

— Женя, — одними губами, едва выдыхая воздух, позвал я.

Раздался тихий шорох.

— Я не сплю, — шепнула она из темноты.

Я опустился на колени, просовывая голову под навес. Запахло смолой.

— Женя, слушай меня внимательно, — я заговорил самым тихим шепотом, на который был способен. — До трех часов ночи мы должны решить, что делать. Ты взяла его на понт. Утром он пойдет смотреть тайник. Если мы приведем его к пустой скале, он нас прикончит. Нам нужен план.

Девчонка завозилась в темноте. Я услышал, как она садится, подтягивая колени к груди.

— Я не брала его на понт, — вдруг так же тихо, но предельно серьезно ответила она.

Я замер. Мое дыхание сбилось.

— В смысле? — не понял я. — Там реально есть бункер? С газовыми баллонами и печкой?

— Не бункер, — поправила она. — Папа не миллионер, чтобы бункеры строить. Это старая финская штольня. Расщелина в скале, с другой стороны острова. Папа нашел ее два года назад. Он ее расширил, укрепил бревнами. Поставил деревянный люк и замаскировал дерном и мхом. Под снегом его вообще не найти, если не знаешь, где он находится.

Мое сердце забилось быстрее.

— Значит... там есть еда?

— Газовый обогреватель, пять баллонов, крупы, вода, спальники, — монотонно перечислила Женя. — Это настоящий тайник. Тот, с консервами, он сделал специально на виду, чтобы отвести глаза. Если кто-то приплывет, то заберет тушенку и уйдет, не прочесывая остров.

— Твою мать... — я выдохнул, чувствуя, как отпускает ледяной узел в животе. — Твой батя был гением. Мы спасены, Жень! Мы просто приведем его туда утром.

Ткань зашуршала, Женя неуверенно передернула плечами.

— Места внутри мало, — тихо произнесла она. — Три лежанки. Запасы рассчитаны на троих, максимум месяца на три. Если нас будет четверо, а с этим уродом — пятеро... мы всё съедим очень быстро.

Я потер замерзшее лицо. В ее словах была суровая математика выживания. Но моя математика сейчас была еще суровее.

— Жень, послушай меня, — я подался чуть вперед. — У него двустволка и никаких тормозов. Если мы начнем юлить — он всадит нам в спины картечь и сам пойдет прочесывать остров. Рано или поздно найдет. И катер почти пустой, мы просто замерзнем на воде, если сунемся обратно в залив.

Она молчала. Я слышал только ее прерывистое дыхание.

— Значит, мы поведем его к тайнику, — твердо, но мягко сказал я. — Приведем сами, добровольно. Предложим сделку. Макар мужик жесткий, но практичный, он сам это показал. Ему нужны люди. Кто-то должен рубить дрова, таскать воду, сидеть на вахте, пока он спит. Те двое для этого не годятся, а мы с тобой — вполне.

— Ты хочешь с ним договариваться? С человеком, который забрал наши вещи? — в ее шепоте скользнула глухая, злая обида.

— Я хочу жить, Жень. И хочу, чтобы жила ты, — я тяжело вздохнул, стараясь вложить в голос всю свою рассудительность. — Плохой мир лучше хорошей ссоры, когда у противника ствол двенадцатого калибра. Мы покажем ему буржуйку и еду. Скажем: вот тепло, вот безопасность. Давай выживать вместе. Пайки урежем, растянем. Перезимуем, а там видно будет. Может, к весне всё уляжется.

Девчонка долго молчала. Темнота под брезентом казалась густой. Но в конце концов я услышал ее тихий, смирившийся вздох.

— Хорошо. Утром я покажу ему штольню.

— Умница, — я осторожно похлопал ее по плечу сквозь колючую ткань свитера. — Спи. Я покараулю. Завтра будет долгий день.

Я выбрался из-под навеса обратно на мороз. Ветер зло ударил мне в лицо. Я вернулся к своему бревну, подкинул в тлеющие угли еще одно полено и уставился на огонь. План был дрянным, рискованным, в чем-то даже унизительным. Но это был единственный план, который оставлял нас в живых и давал крышу над головой. Я придвинулся ближе к спасительному теплу, слушая мерный храп Макара, и стал ждать рассвета.

Глава 3

Костер прогорел, оставив после себя лишь горстку тускло-красных углей, подернутых седой золой. Я подкидывал по одному полену, как и велел Макар, но сырое дерево давало больше едкого дыма, чем настоящего тепла. Мороз тем временем брал свое. Он навалился на остров и пробирал до костей. Совсем не тот бодрящий питерский холодок, от которого спасает быстрый шаг, а глухая, зимняя стужа. Воздух обжигал горло, а при выдохе изо рта вырывались такие густые, белые клубы пара, словно я курил трубку.

Я подошел к спящему Макару. Тот лежал на своей плащ-палатке, свернувшись калачиком, но даже во сне его широкая ладонь продолжала крепко сжимать приклад двустволки. Будить человека, который спит в обнимку с заряженным ружьем, в мире, где все жрут друг друга, — та еще авантюра. Трогать его руками я не рискнул.

— Макар, — осипшим голосом позвал я, остановившись в паре метров. Я прочистил горло и попробовал еще раз, громче: — Макар. Твоя смена. Три часа.

Он не заворочался, не забормотал спросонья, как это делают обычные люди. Макар просто открыл глаза. Секунду он смотрел на меня не мигая, его взгляд был абсолютно ясным, колючим. Затем он коротко кивнул, сел, тяжело кряхтя, и потер заросшее лицо свободной рукой.

— Иди спи, матрос, — хрипло бросил он, подтягивая к себе рюкзак.

Я не стал отвечать. Развернулся и сонной походкой побрел к нашему с Женей убогому навесу. Девчонка спала, свернувшись в тугой комок на подстилке из елового лапника. Она натянула воротник свитера на самый нос. Я осторожно опустился рядом, стараясь не задеть ее, подтянул колени к груди и закрыл глаза.

Остаток ночи превратился в пытку. Я не спал, а просто проваливался в тяжелое, вязкое забытье, из которого меня постоянно выдергивал холод. В какие-то моменты мне казалось, что я всё еще ползу по той черной, вонючей трубе коллектора, а сзади булькает захлебывающийся кровью Ярик. Я просыпался, судорожно хватал ртом морозный воздух, понимал, что лежу на мерзлой земле, и снова проваливался в этот бред.

Когда я в очередной раз разлепил тяжелые веки, вокруг стояла плотная, бледно-серая хмарь. Я с трудом сел. Всё тело ныло так, словно меня всю ночь били палками. Я выглянул из-под брезента и замер. За минувшую ночь мороз ударил с такой яростью, что всё вокруг покрылось толстым, пушистым слоем инея. Иглы сосен, голые ветви кустарников, брошенные у костра поленья — всё стало неестественно белым, колким, застывшим. Мир выглядел как рождественская открытка, только без Деда Мороза и с явным привкусом смерти.

У костра, который Макар раскочегарил до приличных размеров, уже шевелились. Городские — Эдик и Лена — сидели на бревне, замотанные в свои пледы так, что торчали только покрасневшие, опухшие носы. Их трясло. Эдик пытался согреть руки над огнем, но его пальцы ходили ходуном. Макар стоял рядом, закинув двустволку на плечо. В бледном утреннем свете он казался еще крупнее, еще внушительнее.

— О, проснулись, — бас Макара разнесся над поляной. Он смотрел прямо на наш навес. — Ну что, хозяева? Пора платить за постой. Поднимай свою пигалицу, Олег. Идем смотреть вашу сокровищницу.

Я обернулся. Женя уже сидела. Ее лицо было серым, под глазами залегли темные тени, от которых она казалась еще старше. Но взгляд был ясным. Она молча кивнула мне, с трудом расправляя затекшие плечи, и начала подниматься.

Мы вышли к костру. Я не стал ничего говорить, просто встал рядом с Женей. Макар небрежно кивнул вглубь леса.

— Веди. И без фокусов. Усекли?

— Не потеряйся, — холодно и зло ответила Женя. В ее голосе сквозило упрямое раздражение человека, которого заставляют отдавать свое кровное.

Она развернулась и зашагала прочь от стоянки, углубляясь в подлесок. Я пошел следом. За моей спиной заскрипел снег — Макар двинулся за нами, а следом, тихо постанывая и спотыкаясь, потащились Эдик с Леной.

Лес на острове был старым, запущенным. Сосны росли вперемешку с какими-то кривыми, изуродованными морскими ветрами лиственными деревьями. Мы шли не по тропинке — ее тут просто не было. Женя вела нас зигзагами, огибая огромные, покрытые белыми шапками валуны, перелезая через поваленные стволы. Снег здесь лежал ровный, нетронутый. Я смотрел в спину девчонки и поражался. В этом сером, одинаковом нагромождении камней и деревьев она ориентировалась с пугающей уверенностью. Ни разу не остановилась, ни разу не оглянулась, чтобы свериться с каким-то только ей видимым маршрутом. Отец явно гонял ее по этому лесу до седьмого пота.

Идти было тяжело. Мои ботинки скользили по скрытым под снегом корням. Сзади постоянно раздавалось пыхтение Эдика и жалобные вскрики Лены, когда хвойные ветки хлестали ее по лицу.

— Далеко еще?! — не выдержал Эдик минут через десять нашего похода. Его дыхание со свистом вырывалось из легких. — Я пальцев не чувствую... Я сейчас упаду.

— Упадешь — там и останешься, — равнодушно бросил Макар. — Шевели поршнями, Эдуард.

Мы пересекли остров почти насквозь. Шум ветра в кронах изменился, в нем снова появились нотки морского простора. Сквозь стволы деревьев впереди замаячила серая пустота залива. Женя вывела нас к противоположному, северному берегу острова. Здесь не было пологого берега — земля обрывалась крутым, скалистым уступом вниз, к замерзающей воде.

Она остановилась у основания огромной, почти вертикальной гранитной скалы, поросшей густым, жестким кустарником.

— Пришли, — коротко сказала Женя, тяжело дыша.

Макар остановился в паре шагов от нее, подозрительно оглядывая голый камень. Эдик и Лена, тяжело оседая прямо на снег, смотрели на скалу с откровенным разочарованием.

— И где? — Макар сдвинул брови, рука на ружье напряглась. — Ты мне сказки не рассказывай, девочка. Тут камень один. Где твой тайник?

Женя даже не посмотрела на него. Она молча опустилась на колени перед густым кустом можжевельника, росшим вплотную к скале, и голыми, красными от холода руками вцепилась в толстые ветви.

— Помоги, — бросила она мне.

Я подошел, встал рядом на колени.

— Тяни на себя и вправо. Это каркас, — прошептала она.

Я ухватился за заиндевелые ветки. Они казались монолитными, вмерзшими в землю, но стоило мне приложить усилие, как куст... поддался. С хрустом разрываемого льда вся конструкция, оказавшаяся искусно сплетенной маскировочной сетью из настоящих веток и дерна, натянутой на металлическую раму, отъехала в сторону, словно тяжелая дверь купе.

Из-под нее пахнуло затхлым, сухим воздухом и старым деревом.

Макар издал короткий, удивленный свист. Эдик вытянул шею, забыв про холод.

Прямо в основании скалы, искусно скрытый естественными складками рельефа, зиял провал. Вход закрывал массивный, сколоченный из толстых досок люк, окованный ржавым железом. На нем висел тяжелый, черный навесной замок. Финская штольня. Эхо каких-то забытых времен, которое отец Жени превратил в капсулу спасения.

Женя полезла за пазуху, выудила на свет шнурок, на котором болтался небольшой, потертый ключ. Ее пальцы дрожали так сильно, что она не с первого раза попала в скважину. Я протянул руку, накрыв ее холодные, маленькие пальцы своими, и помог провернуть ключ. Замок сухо щелкнул. Мы сняли его, откинули тяжелую металлическую задвижку. Я просунул пальцы в щель под досками и с глухим скрипом потянул створку на себя.

Тьма внутри была кромешной.

— Фонарь, — скомандовал Макар, делая шаг вперед.

Эдик суетливо зашарил по карманам своего пальто и выудил небольшой, но мощный фонарик. Щелкнула кнопка. Яркий, сфокусированный луч ударил во мрак штольни.

Я затаил дыхание.

Простой пещерой назвать это было трудно. Свод был укреплен толстыми, просмоленными бревнами. Пол выстлан сухими досками. Вдоль левой стены тянулись сколоченные из горбыля полки. И они не были пустыми. Свет скользил по полкам, выхватывая из темноты бесценное хранилище. Ряды круглых банок с тушенкой, аккуратно составленные одна к одной. Пластиковые контейнеры с надписями маркером: «Греча», «Рис», «Макароны». Штабеля бутылок с питьевой водой. Коробки с батарейками, спички, мотки каких-то тросов. В самом углу, на деревянном поддоне, стояли пять пузатых, красных газовых баллонов. А рядом с ними, гордо поблескивая черным чугуном, возвышалась мечта любого выживальщика — компактная, но надежная печка-буржуйка с выведенной в вентиляционную шахту трубой. Справа располагались три узкие деревянные лежанки, на которых лежали свернутые в тугие рулоны теплые спальные мешки, рассчитанные на суровые зимы.

Здесь было сухо. Здесь не было ветра. Это было место, где можно было жить.

— Господи... — всхлипнула Лена. Она упала на колени прямо на снег, закрыла лицо руками и зарыдала. Это были громкие, истеричные слезы искреннего счастья. — Эдик... Эдик, мы спасены! Боже мой, мы будем жить!

Эдик не ответил. Он просто стоял, открыв рот, и тупо смотрел на ряды тушенки. В его глазах тоже стояли слезы.

Я перевел взгляд на Макара. Охотник изменился. Вся его настороженность, с которой он к нам относился, внезапно испарилась. Широкие плечи расслабились. На его обветренном, суровом лице расплылась широкая, почти детская улыбка.

— Ну, твой батя давал, — выдохнул он, с восхищением качая головой. — Вот это я понимаю. Вот это мужик был. Уважаю.

Он по-хозяйски шагнул внутрь штольни, не обращая внимания на то, что это чужое убежище. Провел рукой по чугунному боку печки, похлопал по газовому баллону. Его смешок гулко отразился от стен.

— Да тут жить можно! — Макар развернулся к нам, и в его голосе впервые прозвучали теплые нотки. Он посмотрел на Эдика, который всё еще стоял столбом. — Чего застыл? А ну давай сюда! Бери вон тот ящик с галетами, тащи наружу, будем сортировать, что в лагерь спустить, а что тут оставим!

Эдик, дернувшись, как от удара током, суетливо засеменил в штольню. Он вцепился в деревянный ящик, попытался поднять его, но тот оказался слишком тяжелым для его отвыкших от физического труда рук. Ящик с глухим стуком упал обратно на доски.

Макар захохотал. Громко, раскатисто, беззлобно.

— Эх ты, тяжелее мышки в офисе ничего не поднимал, да? Ногами работай, спину сорвешь! — он хлопнул Эдика по плечу так, что тот едва не улетел на полку. — Ничего, студент, к весне я из тебя грузчика сделаю!

Я стоял у входа, прислонившись плечом к холодному камню скалы, и смотрел на эту сцену. Контраст был поразительным. Там, за заливом, умирал многомиллионный город. Мертвецы жрали живых, вооруженные стреляли в безоружных, быстрые твари потрошили военных. Мир, который мы знали, катился в кровавую бездну, рассыпаясь на куски. А здесь, в сырой пещере, взрослые люди плакали от счастья при виде пачки дешевых макарон и старой чугунной печки. Они радовались так, словно выиграли миллион в лотерею. Это была хрупкая надежда.

Женя стояла рядом со мной. Она не смотрела на радостного Макара или плачущую Лену. Она смотрела на аккуратно сложенные на лежанках спальные мешки. Ее нижняя губа мелко дрожала. Я осторожно коснулся ее плеча, но ничего не сказал. Слова были не нужны.

Пока Эдик, кряхтя и обливаясь потом, пытался вытащить ящик, я шагнул в штольню, обходя суетящегося Макара. Мой взгляд скользил по полкам, но я искал не еду. Тушенкой от мертвяков не отобьешься, а мне нужно было оружие. Настоящее, надежное оружие. Я прошел вглубь, туда, где свет фонарика был слабее. В углу, прислоненные к стене, стояли инструменты. Лопата, топор-колун с длинным топорищем, пара ломов. И среди них выделялось кое-что еще.

Я протянул руку и вытащил этот предмет на свет.

Лодочный багор. Но не тот хлипкий, складной пластиковый огрызок, который обычно покупают для прогулочных катеров. Это была серьезная, тяжелая вещь, словно бы взятая со старого рыболовецкого судна. Древко длиной около двух метров было выточено из плотного, темного дерева — тяжелое, но хорошо сбалансированное. На конце, намертво заклепанная в стальную гильзу, блестела насадка из нержавейки. Толстый, загнутый под крутым углом крюк, а над ним — прямое, острое, как копье, стальное жало сантиметров в пятнадцать длиной. Я взвесил багор в руках. Дерево приятно, надежно легло в мозолистые ладони. Я сделал короткий, пробный выпад вперед, целясь острием в пустоту. Воздух тихо свистнул. Идеально. Этим древком можно было удерживать любого мертвяка на безопасном расстоянии. Крюком можно цеплять за одежду, сбивать с ног, подсекать. А острием... острием можно пробить череп, не сближаясь до дистанции укуса.

— Нашел игрушку по руке? — раздался голос Макара.

Он стоял позади меня, уперев руки в бока. Я напрягся, ожидая, что он сейчас прикажет положить багор на место. В конце концов власть здесь принадлежала ему.

Я повернулся, не опуская багор, глядя ему прямо в глаза. Но Макар, разомлевший от вида такого богатства, сытый и спокойный, только махнул рукой.

— Забирай, матрос. Ты нас к этому клондайку привел, заслужил. Да и железка твоя — смех один. С такой палкой на дежурстве поспокойнее будет.

Он отвернулся, теряя ко мне интерес.

— Так, Эдуард, бросай этот ящик, бери коробку с чаем и кофе! Лена, хорош сопли лить, бери вон те два пакета со шмотками. Потащим к костру. Жить будем пока там, а сюда ходить как на склад. Если все пятеро сюда набьемся — задохнемся от пердежа.

Эдик с Леной начали суетливо, как муравьи, вытаскивать коробки и свертки наружу. Макар командовал парадом, указывая, что брать, а что оставить. Женя молча взяла небольшой мешок с крупой и пошла к выходу. Я вышел из штольни последним, опираясь на свой новый багор, как на посох. Свежий воздух после спертого запаха пещеры ударил в легкие.

— Макар, — окликнул я его, когда он закидывал на плечо тяжелую связку дров. — Я спущусь к катеру.

Он остановился, подозрительно прищурившись.

— Зачем это?

— Мороз давит, — я кивнул в сторону невидимого за лесом залива. — Ночью градусов пятнадцать было, не меньше. В бухте вода стоячая. Если «Стриж» вмерзнет в лед, мы его потом не выведем. А это наш единственный транспорт, если с островом что-то пойдет не так. Надо проверить.

Макар пожевал губу, обдумывая мои слова. Логика в них была железная. Катер был ценным ресурсом.

— Дело говоришь, — наконец кивнул он. — Иди проверь. Давай, матрос, одна нога здесь, другая там. Мы пока лагерь обустроим.

Я коротко кивнул Жене, которая бросила на меня тревожный взгляд, развернулся и зашагал обратно по нашим недавним следам. Я шел, ритмично опираясь на стальной наконечник багра, и слушал, как тишина острова смыкается за моей спиной. Мне нужна была эта передышка. Нужно было побыть одному, подальше от щенячьей радости Эдика и командного голоса Макара. Нужно было подумать о том, что мы будем делать, когда эта иллюзия безопасности рухнет. А в том, что она рухнет, я не сомневался ни на секунду.

Спуск к воде занял больше времени, чем я рассчитывал. Я не торопился, давая себе возможность просто подышать. Уйти подальше от чужого, тяжелого взгляда Макара, от бессмысленной, раздражающей суеты Эдика, от вида Жени, которая стиснула зубы и молча несла свой крест. Лес вокруг стоял тихий, промороженный до самой сердцевины. Сосны, укрытые снежными шапками, казались застывшими великанами. Я шел, ритмично опуская в снег тяжелую пяту лодочного багра. Потемневшее от времени древко приятно холодило ладонь. Я то и дело перехватывал его, проверяя баланс, делал короткие, пробные тычки в воздух стальным жалом. Хорошая вещь. Надежная. В ней не кончатся патроны, она не даст осечку. Если уметь держать дистанцию — а два метра древка эту дистанцию гарантировали — можно не подпустить к себе ни одного жмурика. Главное, чтобы хватило сил.

С каждым шагом вниз, к бухте, мороз ощущался всё острее. Воздух стал плотным, колючим, он обжигал ноздри и оседал инеем на отросшей щетине. Я думал о том, что мы будем делать дальше. Макар — мужик полезный, но это бомба замедленного действия. С тайником, конечно, мы сорвали большой куш. Но сидеть впятером в тесной норе всю зиму… Мы перегрызем друг другу глотки раньше, чем закончатся баллоны с газом. Нужно как-то забирать инициативу в свои руки. Нужно придумать, как…

Мои мысли оборвались, когда я вышел из-за линии деревьев на скалистый берег бухты.

Я остановился. Просто вмерз в снег, не в силах сделать ни шагу. Багор в моей руке дрогнул. Что-то было не так. Какая-то ошибка в пейзаже, которую мозг отказывался принимать. Я моргнул, протер слезящиеся от ветра глаза и посмотрел снова. Бухта, в которой мы оставили «Стрижа», изменилась. Катер был на месте — его бело-синий пластиковый корпус чуть криво стоял, пришвартованный к валуну за мысом, присыпанный свежим снегом. Изменилась сама вода. Ее больше не было.

Вместо свинцово-серых, тяжелых волн, которые еще вчера били в борта лодки, передо мной расстилалось ровное, матовое, грязно-белое поле. Оно тянулось от нашего берега и исчезало в серой дымке протоки, ведущей к соседним островам и, дальше, к материку.

Лед.

Аномальный для начала зимы мороз, ударивший ночью, сделал то, чего я боялся больше всего на свете. В узкой, закрытой от сильных ветров протоке, где не было быстрого течения, вода просто встала. Она промерзла. Я сделал осторожный шаг вперед. Спустился к самой кромке. Занес багор и с силой ударил стальным концом по белой поверхности.

Дзынь.

Сталь отскочила, оставив неглубокую лунку. Лед был крепким. Он легко выдержит не только человека, но и легковой автомобиль.

Мой желудок скрутило судорогой. Остров перестал быть островом. Спасительный ров с водой, отрезавший нас от зараженного мира, исчез, превратившись в широкую, удобную дорогу.

— Твою мать… — прошептал я, и пар изо рта тут же растворился в воздухе. — Твою же мать.

Я поднял взгляд, всматриваясь в серую пелену замерзшей протоки. Сердце застучало быстрее. И тут я увидел следы.

Они тянулись оттуда, из тумана, со стороны большой земли, и вели прямо к нашему берегу. Это не были следы одинокого рыбака или заблудившегося животного. Снег был взрыт, истоптан, перемешан с грязью. Но настораживало не количество следов, а их форма. Я подошел ближе, присев на корточки у края льда. Обычный мертвец идет тяжело, шаркая ногами. Он оставляет две параллельные, неглубокие траншеи. А здесь… здесь были глубокие, резкие вмятины. Будто кто-то не шел, а прыгал. Огромные расстояния между отпечатками. И среди следов ботинок я отчетливо различал длинные, глубокие полосы, словно кто-то периодически опирался на лед руками. Длинными, когтистыми руками. Меня окатило таким ужасом, что на секунду потемнело в глазах. Богомолы. Те самые твари, что вырезали гарнизон кронштадтского форта.

— Лагерь, — вскрикнул я, резко вскакивая на ноги.

Они не остановились на берегу возле лодки. Следы уходили вверх, в лес, петляя между валунами. Они пошли на запах живого мяса. К стоянке. К штольне. Туда, где сейчас суетились неповоротливые Эдик с Леной, где Макар хвастался тушенкой, и где была Женя.

Я развернулся и бросился бежать.

Я летел наверх, не разбирая дороги. Ботинки скользили на обледенелых корнях, я падал на колени, обдирая их в кровь о скрытые под снегом камни, но тут же вскакивал, опираясь на древко багра. Легкие горели огнем, ледяной воздух рвал горло.

— Женя! — попытался крикнуть я, но из груди вырвался только жалкий сип.

Ветки сосен хлестали по лицу, оставляя царапины. Я ничего не замечал. В голове билась только одна мысль: я оставил их там. Я оставил девчонку без присмотра. Если эти твари доберутся до поляны первыми, там будет бойня. Эдик и Лена — просто корм, они даже понять ничего не успеют. Макар с ружьем… у него только два патрона. Если тварей больше двух — он труп.

Оставалось полсотни метров до скалой с тайником, когда лесную тишину разорвал крик. Высокий, пронзительный, срывающийся женский визг. Лена? Крик был полон такой запредельной боли и ужаса, что у меня подкосились ноги.

Я рванул вперед из последних сил, проламываясь сквозь густой кустарник. Багор зацепился за ветки, я вырвал его с треском. Вылетел на поляну. И время словно остановилось.

Эдик, тяжело дыша, стоял спиной ко мне, всего в нескольких шагах от деревянного люка. В руках он держал тот самый злополучный деревянный ящик с макаронами. А прямо перед ним, спиной к открытой двери тайника, находилось это существо. Вблизи мутант выглядел еще омерзительнее, чем вдалеке на причале. Это был высокий, худой как скелет человек. На нем висели грязные, смерзшиеся лохмотья куртки. Кожа была пепельно-серой, туго обтягивающей выступающие кости. Но его движения… они не укладывались в моей голове. Тварь стояла не прямо, а припала к земле, опираясь на вывернутые под немыслимым углом длинные руки. Пальцы, почерневшие, оканчивающиеся толстыми, обломанными ногтями-когтями, глубоко уходили в снег.

Эдик замер. Ящик в его руках дрогнул.

Мутант не издал ни звука. Никакого рычания, никакого рева перед атакой. Он просто исчез со своего места. Сжатая пружина распрямилась. Тварь метнулась вперед с такой чудовищной скоростью, что мой глаз едва заметил этот рывок. Эдик только успел разжать пальцы. Ящик с глухим стуком начал падать в снег, но мутант оказался быстрее силы притяжения. Тварь взвилась в воздух, перелетая через падающий ящик, и врезалась в Эдика. Длинные, похожие на стальные прутья руки обхватили мужчину за плечи. Богомол ударил снизу вверх. Клац. Его челюсти, лишенные губ, обнажающие десны, сомкнулись прямо на горле несчастного.

Я услышал хруст. Голова Эдика неестественно мотнулась назад. В следующее мгновение мутант с силой рванул шею на себя. Из разорванной артерии, прямо на белый, чистый снег ударил тугой, пульсирующий фонтан ярко-алой крови. Эдик не закричал. Он просто обмяк, как пустой мешок, и вместе с тварью рухнул на землю. Богомол тут же, по-собачьи, начал рвать зубами горячую плоть, не обращая внимания на предсмертные конвульсии своей жертвы.

— Э-э-эдик!!! — снова завизжала Лена.

Она стояла правее, возле кучи выброшенных из тайника коробок. Она не побежала. Не попыталась спрятаться в штольне. Ступор сковал ее намертво. Она просто стояла, закрыв лицо руками, и кричала, не в силах отвести взгляд от того, как пожирают ее мужа.

— Ложись, дура! — заорал сбоку Макар.

Но было поздно. Из-за скалы, прямо над входом в штольню, бесшумно, как гигантский паук, спустилась вторая тварь. Она спрыгнула с высоты трех метров, мягко приземлилась на все четыре конечности в сугроб и тут же, без паузы, бросилась на визг. Это было похоже на то, как легковая машина сбивает пешехода. Вторая тварь врезалась в Лену на полном ходу. Удар был страшным. Женщину просто снесло. Ее подкинуло в воздух, куртка затрещала, разрываемая когтями. Она отлетела на пару метров и с глухим хрустом впечаталась затылком в ствол сосны. Крик оборвался. Тварь тут же навалилась на нее сверху, скрыв под своим тощим, серым телом.

Всё это — смерть двоих людей — заняло не больше пяти секунд. Я стоял на краю поляны, сжимая багор, не в силах сдвинуться с места.

— Ах вы ж мрази! — раскатисто, густо зарычал Макар.

Он находился в подлеске — видимо, уже собирался возвращаться в лагерь. Его лицо покраснело от ярости. Он не испугался. Он был охотником, и на его территорию залезли непрошенные звери. Макар вскинул двустволку к плечу. Движение было плавным, отработанным.

Бах!

Выстрел ударил по ушам так, что я невольно поморщился. Заряд крупной картечи с расстояния в десять метров — это приговор для чего угодно из плоти и крови. Макар целился во второго мутанта — того, что распластался на теле Лены. Сноп свинца ударил тварь прямо в грудь и шею. Голову богомола, вместе с куском позвоночника и ошметками серой кожи, просто снесло. Оторвало, как гнилой кочан капусты. Черная, густая жижа брызнула на ствол сосны. Обезглавленное тело дернулось, когти скребнули по куртке Лены, и мутант тяжело завалился набок, суча длинными ногами по снегу.

Один готов.

Макар, не опуская ружья, резко довернул корпус влево, переводя стволы на первого мутанта, который всё еще терзал тело Эдика.

— Жри свинец, гнида! — рявкнул он, палец лег на второй спуск.

Но он недооценил их скорость. И их реакцию.

Первый богомол, услышав выстрел, мгновенно бросил свою добычу. Он не стал вставать на ноги. Он оттолкнулся от груди мертвого Эдика всеми четырьмя конечностями и стелющимся, невероятно длинным прыжком бросился между деревьями. Макар нажал на курок.

Бах!

Заряд картечи прошел над спиной твари, срезав ветки с куста позади нее. Мутант скользнул по снегу, поднырнул под ружье и с размаху врезался в ноги Макара.

Здоровый, стокилограммовый мужик крякнул и рухнул на спину. Двустволка, теперь уже бесполезная, разряженная труба, вылетела из его рук и зарылась в снег. Тварь мгновенно набросилась на него. Длинные, узловатые руки впились в плечи Макара. Богомол зашипел, обнажая страшные зубы, и его голова метнулась вниз, к лицу охотника.

Макар был сильным. С диким ревом он успел подставить предплечье, укрытое толстым тулупом. Челюсти мутанта сомкнулись на руке. Тварь рванула головой, пытаясь вырвать кусок ткани вместе с мясом. Макар заорал — не от страха, а от дикой, пронзительной боли. Свободной рукой он бил мутанта по серому, голому черепу, но для твари эти удары были что комариные укусы. Когти богомола уже рвали бок охотника, продираясь сквозь тулуп к ребрам.

«Он его сожрет, — отстраненно, почти спокойно мелькнуло у меня в голове. — Сейчас он порвет Макара, а потом обернется. И увидит меня».

А где Женя?!

Мой взгляд метнулся к штольне. Я не видел девчонку. Возможно, она была внутри. Значит, мы остались вдвоем. Я и тварь. Если Макар умрет — я труп. Я не убегу от существа, которое прыгает на десять метров.

Страх, сковавший мои мышцы, внезапно лопнул, сменившись отчаянной яростью. Я не умру здесь. Только не так.

— А-а-а-а! — заорал я во всё горло, вырываясь из оцепенения.

Я перехватил багор двумя руками. Левая — ближе к середине древка, правая — у самого конца. Выставил перед собой стальное жало с загнутым крюком и бросился к бьющемуся на снегу клубку. Снег летел из-под ботинок. Пятнадцать метров. Десять. Пять.

Мутант, увлеченный разрыванием Макара, даже не повернул головы на мой крик.

Я не стал тормозить. Я использовал длину багра. На бегу, вкладывая в удар весь свой вес, всю скорость, я выбросил оружие вперед, как копье. Я не целился в голову — она слишком быстро дергалась. Я метил в широкую, обтянутую серой кожей спину, прямо под основание шеи.

Тяжелый стальной крюк со свистом рассек воздух.

Удар был страшным. Металл с влажным, чавкающим звуком пробил гнилую плоть, прошел сквозь мышцы спины и намертво застрял где-то между лопаток или под ключицей твари. Отдача ударила мне в руки, древко задрожало.

— Пошел вон от него! — прохрипел я, упираясь ботинками в снег.

Я резко, со всей дури, рванул древко на себя и вбок, используя багор как гигантский рычаг. Крюк внутри мутанта зацепился за кость. Тварь издала пронзительный, булькающий визг, от которого заложило уши. Ее когти вырвались из тела Макара. Мой рывок оторвал богомола от охотника. Я потащил эти бьющиеся, извивающиеся полсотни килограммов гниющего мяса назад, по снегу.

Мутант извернулся на крюке с нечеловеческой гибкостью. Его шипящая пасть, с которой капала кровь Макара, оказалась повернута ко мне. Пустые, белесые глаза впились в мое лицо. Он сучил длинными руками по воздуху, пытаясь дотянуться до древка, пытаясь достать меня.

— Держу, сука! Держу! — орал я, пятясь назад и не опуская багор.

Металл в его спине с мерзким чавканьем рвал плоть, расширяя рану, черная слизь текла по стальному жалу, пачкая дерево, но крюк сидел прочно. Тварь билась на конце моего оружия, как гигантская, омерзительная рыба, рычала и пыталась ползти ко мне прямо по древку, перебирая когтистыми пальцами по гладкому дереву.

Расстояние между нами стремительно сокращалось. Два метра. Полтора. Метр. Его зловонное дыхание уже доставало до моего лица. Я чувствовал, как мои руки слабеют от чудовищного напряжения. Еще секунда, и он доберется до моих пальцев. И тогда конец.

Позади, метрах в трех от нас, раздался громкий щелчок. Я скосил глаза. Макар. Он не умер. Лежа на боку в снегу, пропитанном его собственной кровью, с разорванным плечом и боком, старый охотник на одном голом упрямстве переломил свою двустволку одной рукой, прижимая приклад коленом, и загнал в патронник новый патрон. Его лицо было серым, губы белыми, но глаза горели бешеной яростью человека, который забирает врага с собой.

— Ложи-и-ись! — закричал Макар, вскидывая ружье дрожащей рукой.

Я не успел понять, но мое тело сработало само. Непослушные пальцы разжались, отпуская багор, и я рухнул в снег лицом вниз, закрывая голову руками.

Бах!

Выстрел ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что я на секунду оглох. Над моей головой просвистел сноп крупной картечи.

Свинец ударил в мутанта. Но рука Макара дрогнула в последний момент, ослабленная полученными ранами. Заряд прошел вскользь. Тварь истошно взвизгнула, когда картечь оторвала ей кусок плеча, а рука безвольно повисла. Мутант по инерции дернулся назад, сорвавшись с багра, и закружился на снегу, поливая его черной жижей.

Я поднял голову, тяжело глотая воздух, и мой взгляд проследил за направлением выстрела.

Остаток картечи, миновав тварь, улетел прямо в распахнутый зев старой финской штольни. В наш уютный тайник, где на деревянных полках аккуратными рядами стояла тушенка. И где в самом углу, заботливо укрытые от сырости, стояли пять пузатых, наполненных под завязку красных газовых баллонов. Это было как замедленная съемка. Я видел искры, высеченные свинцом о камень внутри штольни. Видел, как один из красных баллонов, пробитый картечью, резко качнулся, выпуская из рваной дыры шипящую струю газа. Всё внутри меня сжалось в крошечную, плотную точку. Я даже не успел крикнуть. Мозг просто констатировал факт: это конец.

Вспышка была ослепительной. Она выжгла серый утренний свет, превратив поляну в негатив. А затем пришел звук. Утробный, выворачивающий наизнанку рев вырвавшейся на свободу преисподней. Земля под моими ногами встала на дыбы. Из узкого проема штольни, как из сопла гигантского огнемета, вырвался ревущий, оранжево-черный столб пламени. Он ударил в снег, мгновенно испаряя его, сжигая кусты и слизывая кору с ближайших сосен. Взрывная волна ударила меня в грудь, словно несущийся поезд. Меня оторвало от земли, перекинуло через поваленное бревно и швырнуло в сугроб метрах в десяти. Я проехался лицом по колючему насту, ломая ветки кустарника, и замер, оглушенный, ослепленный, не понимая, жив я или уже нет.

В ушах стоял пронзительный, ровный звон. С неба падали горящие щепки, куски досок и… банки. Те самые банки с тушенкой, которые отец Жени так долго и бережно копил, теперь падали вокруг, как издевательский насмешка небес. Одна из них с глухим стуком ударилась о камень в полуметре от моей головы. Обугленная, лопнувшая по шву банка. Остров-крепость. Наша надежда на долгую, спокойную зиму. Всё это только что сгорело в одной ослепительной вспышке по вине дрогнувшей руки умирающего охотника.

Я застонал, пытаясь перевернуться на спину. В груди саднило, каждый вдох отдавался резкой болью в ребрах — кажется, я сломал пару штук при падении. Я открыл глаза. Мир вокруг пылал. Густой, едкий дым от горящего поднимался в серое небо жирным столбом. Жар был такой, что снег на поляне таял прямо на глазах, обнажая черную, промерзшую землю. Мутанта не было. Вернее, он был везде. Взрывная волна и вылетевшие из штольни куски породы разорвали богомола, находившегося прямо на линии взрыва, на бесформенные куски гниющего мяса, щедро разбросав их по горящей поляне. Тварь просто перестала существовать.

— Олег! Олег!

Голос пробился сквозь ватный звон в ушах. Меня кто-то тряс за плечо. Я с трудом сфокусировал взгляд. Женя. Ее лицо было перемазано сажей, волосы опалены на концах, на куртке тлело несколько прожженных дырок, но она была цела. Девчонка стояла на коленях в мокром снегу и судорожно тянула меня наверх.

— Я жив… живой я, — прохрипел я, сплевывая на снег тягучую, горькую слюну.

Она обхватила меня за пояс, подставила плечо. Я оперся на нее, и мы вместе, шатаясь, как пьяные, поднялись на ноги.

— Штольня… — Женя смотрела на бушующее пламя, вырывающееся из скалы.

В ее голосе не было истерики. Только пустота. Там, в этом огне, сгорели не макароны и газовые баллоны, а ее последняя связь с отцом. Его забота. Его план по ее спасению. Мы остались ни с чем. С голой жопой на промерзшем куске скалы посреди мертвого залива.

— Не смотри туда, — я грубо дернул ее за руку, отворачивая от пожара. — Идем.

Мы заковыляли к центру поляны. Тела Эдика и Лены лежали там же, где их настигла смерть. Залитые кровью, припорошенные серым пеплом от взрыва, они выглядели как брошенные, сломанные куклы. Простые люди, которые до последнего верили, что их спасут. Мне не было их жаль. У меня просто не осталось на это сил.

Чуть в стороне, привалившись спиной к чудом уцелевшему почерневшему валуну, сидел Макар.

Я отпустил Женю и подошел к нему. Макар выглядел паршиво. Снег вокруг него пропитался красным. Правый бок и плечо представляли собой сплошное кровавое месиво — когти мутанта добрались до самых легких. Ружье лежало рядом, пробитое осколком от баллона, бесполезное.

Он умирал. И он это знал.

Я опустился перед ним на корточки, морщась от боли в ребрах. Макар тяжело, с бульканьем втягивал воздух. Его губы были в кровавой пене. Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах больше не было ни жестокости, ни превосходства. Только тускнеющая, усталая ясность.

— Ну что, матрос… — прохрипел он. И вдруг уголки его губ дернулись. Он засмеялся.

Это был самый страшный звук, который я слышал за эти дни. Смех перешел в мокрый, булькающий кашель, Макар выплюнул на снег сгусток темной крови, но улыбка осталась.

— Славный… костерок вышел, а? — просипел он, обнажая покрасневшие зубы. — Согрелись, мать твою…

Даже на пороге смерти этот упрямый кусок мяса отказывался ныть. Он оценил иронию. Всю эту дерьмовую иронию ситуации, в которой мы оказались.

— Согрелись, — глухо отозвался я. — Ты нам всё спалил, Макар. Еду, спальники. Всё.

— Зато… тварь уложили… — он снова закашлялся. Его огромная рука, скользкая от крови, вдруг дернулась вперед и намертво вцепилась в воротник моей куртки. Хватка была слабее, чем при нашей первой встрече, но всё еще пугающе крепкой. Он притянул меня ближе к себе, обдавая запахом пороха и смерти.

— Слушай сюда, — зашептал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Там… у воды. За сосной у лагеря… В камнях. Три канистры с горючкой. Полные. Мои. Забирайте.

Я смотрел в его мутнеющие глаза, не понимая.

— На хера мне твоя горючка, Макар? Куда нам плыть? — с отчаянием выдохнул я.

Макар сглотнул кровь. Его взгляд впился в мое лицо.

— Зеленогорск, — прохрипел он. — Залив… на север. Координаты… шестьдесят градусов… двенадцать минут…

Он продиктовал цифры, и я на автомате, сам не зная зачем, вбил их в свою память.

— Зачем? — я перебил его, чувствуя, как внутри закипает злая, бессильная ярость. — Ты же сам вчера говорил, что это замануха! Что военные нас убьют на подходе! Что там мясорубка!

Макар слабо, почти незаметно пожал уцелевшим плечом. Его рука на моем воротнике начала разжиматься. Пальцы соскользнули.

— Знаю… — прошептал он, и его глаза уставились куда-то сквозь меня, в затянутое дымом небо. — Знаю. Но… людям, Олег… людям нужна надежда. Иначе… иначе просто нет смысла жить дальше. Проверьте.

Он сделал еще один вдох. Короткий. Едва заметный. И выдохнул.

Всё. Грузное тело охотника обмякло, сползая по камню. Его лицо расслабилось, разгладилось. Макар ушел. Суровый, жестокий мужик, который не хотел делиться, в итоге отдал нам всё, чтобы мы могли продолжить этот бессмысленный бег.

Я медленно поднялся, вытирая окровавленные руки о штаны.

— Олег… — Женя тронула меня за плечо. В ее голосе появились тревожные нотки.

Я повернулся.

Дым от пожара густым, черным столбом уходил в небо, работая как маяк. И этот маяк уже заметили.

Я проследил за взглядом Жени. Туда, вниз, сквозь голые ветви деревьев, на замерзшую протоку. Туман над льдом окончательно рассеялся. И теперь я видел их отчетливо.

Со стороны соседних островов, привлеченные оглушительным взрывом и столбом дыма, на лед выходили тени. Они не брели шаркающей походкой. Они бежали. Десятки, может быть, сотня быстрых, стелющихся по льду фигурок. Богомолы. Они передвигались рывками, как гигантские серые пауки, скользя по замерзшей глади, отталкиваясь длинными конечностями. Лед под ними казался черным от их количества. Они шли прямо на нас.

Мороз сковал воду, построив для них мост. А взрыв показал им, где накрыт стол.

— Бежим, — яростно рявкнул я.

Я нагнулся, схватил из снега свой багор — на стальном крюке всё еще чернели ошметки плоти мутанта.

Мы рванули вниз по склону.

Я не выбирал дорогу. Я просто летел напролом, пробивая кусты плечами, ломая сухие ветки. Женя бежала за мной, дыша мне в затылок. Мы скатывались по обледенелым камням, скользили на хвое, падали и снова вставали. Густой запах дыма преследовал нас, смешиваясь с морозным воздухом.

— Канистры! — на бегу крикнул я, выбегая к лагерю. — Ищи канистры!

Женя бросилась к нагромождению валунов слева от тропы. Она начала судорожно, ломая ногти, разгребать снег и ветки, которыми Макар замаскировал свой схрон. Сзади, сверху, с поляны, где мы оставили трупы, донесся звук. Протяжный, шипящий, многоголосый вой. Они добрались до штольни. Они нашли мясо. И они поняли, что мясо еще теплое. Значит, живые где-то рядом. Шуршание десятков когтистых лап по снегу начало спускаться по склону, стремительно приближаясь к нам.

— Нашла! — крикнула Женя, вытаскивая из-под камней первую красную пластиковую канистру.

Я подлетел к ней, схватил бадью — тяжелая, литров на десять.

— В лодку! Быстро!

Мы вылетели на скалистый берег бухты. «Стриж» мирно покачивался у камней, зажатый в узком кармане. Лед в этой части бухты еще не успел окрепнуть, но мороз работал быстро. Если мы задержимся еще на полчаса, катер вмерзнет намертво. Я швырнул канистру на палубу катера, она гулко ударилась о палубу. Женя уже тащила вторую. Я выхватил у нее из рук, закинул следом. Третью я подхватил сам.

Шум позади нас стал оглушительным. Ветки трещали так, словно сквозь лес пер бульдозер. Я обернулся. Из-за деревьев, метрах в сорока от нас, выпрыгнул первый мутант. За ним еще два. Они скользнули по камням, увидели нас у лодки и, издав булькающий хрип, бросились вниз.

— Заводи! — я буквально закинул Женю на палубу, отталкивая ее в сторону рубки.

Сам я развернулся к скале, взмахнул багром и одним резким движением полоснул по натянутому канату. Твари были в двадцати метрах. Они прыгали по валунам, как кузнечики.

— Заводи, мать твою! — заорал я.

Канат треснул, лопнул. Катер дернулся, освобожденный от привязи. Я запрыгнул на борт в тот самый момент, когда первый богомол оттолкнулся от берегового камня и прыгнул.

Вж-ж-ж-Р-Р-Р-Р-Р!

Двигатель взревел, выплевывая клуб сизого дыма.

Тварь летела прямо на меня. Ее длинные, вытянутые руки тянулись к моим ногам. Я перехватил багор, упер тупой конец деревянного древка в палубу, а стальное жало выставил вперед, как пику против кавалерии. Мутант напоролся на острие в полете. Жало с хрустом вошло ему прямо в грудину. Инерция его прыжка была такой, что меня едва не снесло за борт. Древко выгнулось дугой, скрипя. Тварь повисла на багре, заверещав, и ее когтистые руки судорожно замахали в воздухе, пытаясь дотянуться до моего лица. Она была так близко, что я чувствовал запах ее гнилой крови.

Женя не стала сдавать назад. Катер рванул вперед с такой силой, что я упал на колени, едва не выпустив багор. Нос лодки с треском врезался в тонкую кромку льда, покрывающую выход из бухты. Лед застонал, пошел трещинами. Мотор ревел, надрываясь, винт молотил ледяную кашу, выталкивая судно на открытую воду. Корпус катера ломал преграду, прокладывая нам путь.

Я крепче уперся ногой в борт. Тварь, насаженная на багор, всё еще пыталась подобраться ко мне.

— Пошел на хер с нашей лодки! — яростно выплюнул я.

Я резко дернул древко на себя и тут же, всем корпусом, толкнул багор за борт. Металл выскользнул из плоти. Мутант, лишенный опоры, с тяжелым всплеском рухнул в ледяную воду,. Его тут же затянуло под бурлящую пену.

Два других богомола, добежавших до берега, остановились у самой кромки воды. Они не прыгнули. Они боялись воды. Застыв на камнях, они провожали нас пустыми, мутными глазами.

Мы вырвались.

Ледяная крошка стучала по бортам, сменяясь чистыми брызгами открытой воды. Катер вышел из закрытой протоки в широкую часть шхер, набирая скорость. Ветер тут же ударил мне в лицо, сбивая дыхание, но я не уходил с открытой палубы. Я стоял на коленях, тяжело опираясь на свой окровавленный багор, и смотрел назад. Там, за кормой, над угрюмыми, заснеженными скалами, высоко в серое небо поднимался жирный, черный столб дыма. Наш остров горел. Место, которое должно было стать нашим домом, нашей тихой гаванью, превратилось в погребальный костер. Там остались лежать Эдик, Лена и старый Макар, который напоследок подарил нам канистры с бензином.

Я тяжело поднялся на ноги. Сил не было. Эмоций не было. Внутри всё выгорело, оставив только твердое, холодное упрямство. Такое же холодное, как этот стальной крюк в моих руках.

Я толкнул стеклянную дверцу и ввалился в теплую рубку. Женя сидела за штурвалом. Она не обернулась. Она просто вела катер вперед. На ее грязной, перемазанной сажей щеке виднелась одна чистая, мокрая дорожка от слезы, но Женя смотрела только прямо. Я опустился в пассажирское кресло. Бросил багор на пол так, чтобы он был под рукой. И повернул голову к лобовому стеклу, за которым расстилалась бескрайняя, неприветливая серая пустота Финского залива.

Глава 4

Я не знал, сколько мы шли на полном ходу. Может, полчаса, может, минут сорок. Время потеряло свой привычный ритм, растянувшись в одну сплошную, серую, вибрирующую полосу. Мотор «Ямахи» надрывно ревел, выталкивая нас всё дальше в открытую воду, подальше от берегов, подальше от проклятого острова. Я сидел в пассажирском кресле, привалившись виском к дребезжащему стеклу, и тупо смотрел на свинцовые волны.

— Глуши, — наконец выдавил я, не узнавая собственного голоса. — Мы достаточно отошли. Глуши, Жень. Горючку сожжем.

Женя, сидевшая за штурвалом, не сразу отреагировала на мои слова. Ее пальцы побелели от напряжения, вцепившись в штурвал. Я медленно потянулся и мягко, но настойчиво накрыл ее ладонь своей. Только тогда она вздрогнула, моргнула, словно просыпаясь, и повернула ключ зажигания.

Рев мотора оборвался. На нас обрушилась непривычная тишина. Остался только мерный плеск воды о борта катера да тихий свист ветра в щелях рубки. «Стриж» тяжело покачнулся, потеряв ход, и начал медленно дрейфовать, поворачиваясь носом к волне. Мы остановились посреди ничего. Слева и справа в серой дымке угадывались темные контуры других островов шхерного лабиринта, но они были далеко. Вода вокруг нас была темной, беспокойной, не замерзшей. Здесь, вдали от берегов, где не было ни стен, ни подвалов, ни узких коридоров, я внезапно почувствовал себя в безопасности. Глупое, обманчивое чувство, но оно работало. Твари не умеют плавать. Я сам видел, как тот богомол камнем пошел на дно. Вода была нашей единственной надежной броней.

Я тяжело выдохнул, заставил себя подняться и протиснулся через узкую дверцу на открытую палубу кормы. Ветер тут же забрался под свитер, окатив холодом. На дне лодки, возле моторного отсека, валялось старое, сплющенное ведро на веревке. Я закинул его за борт, дождался, пока оно зачерпнет тяжелой, почти черной воды, и вытянул обратно. Вода была ледяной. Я набрал немного в ладонь и плеснул в лицо. Оно обожгла, и от холода перехватило дыхание. Но я упрямо продолжал тереть щеки, лоб, шею, смывая жирную сажу от взрыва, чью-то кровь и пот. Руки заломило от мороза, но вместе с грязью уходила и та липкая, душная пелена страха, которая сковывала меня последние часы и не позволяла мыслить трезво. Я умылся еще раз, яростно оттирая пальцы друг о друга, пока кожа не покраснела.

Сзади скрипнула дверь. Женя тоже вышла на палубу. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на меня исподлобья. Ее лицо было черным от копоти, на скуле запеклась ссадина, а кончики волос, торчащие из-под капюшона куртки, превратились в жесткую, колючую солому.

— Умойся, — я пнул ведро в ее сторону. Вода плеснула через край. — Ты вся чумазая как домовёнок Кузя. Надо в себя прийти.

Она молча опустилась на колени прямо на мокрую палубу. Зачерпнула воды. Поморщилась от холода, но принялась умывать лицо. Я прислонился спиной к борту лодки, засунув замерзшие руки глубоко в карманы джинсов. Позади нас, далеко за спиной, там, где небо сливалось с линией воды, всё еще висело грязное пятно. Столб дыма от сгоревшей штольни расплывался, теряя четкие очертания, но не исчезал. Остров догорал.

— Олег... — Женя вытерла мокрое лицо рукавом куртки, размазывая остатки сажи. Ее голос дрожал, хотя она изо всех сил старалась звучать ровно. — Что это было? Те... те, что прыгали. Откуда они вообще взялись?

Я посмотрел на нее. В ее глазах не было страха, но было отчаянное желание понять правила игры, в которую нас швырнули. Когда ты знаешь, с чем имеешь дело, оно пугает чуть меньше.

Я пожал плечами.

— Если бы я знал, Жень. Я до прошлой среды вообще думал, что главная проблема в жизни — это потерянные посылки на складе. — Я хмыкнул, но вышло невесело. — Наверное, вирус. Или грибок, или чем там нас всех накрыло. Мутация.

Я повернулся к заливу, всматриваясь в серую мглу.

— Те жмурики, которых мы видели в первые дни в городе, они же медленные. Гниют, замерзают. Организм мертв, мотор не работает. А эти... — перед глазами снова всплыла картина, как серая фигура в прыжке сносит Эдика, разрывая ему горло. — Эти другие. Эволюция. Зараза адаптируется. Делает носителей быстрее, сильнее. Идеальные хищники, чтобы добить тех, кто спрятался за заборами.

— Но они же худые, как скелеты, — Женя поежилась, обхватывая свои плечи еще крепче. — На них кожи почти нет.

— Вот именно, — я кивнул, уловив мысль. Рациональный подход помогал держать кукушку на месте. — Ты видела, как они двигаются? Для таких рывков, для такой скорости нужен сумасшедший метаболизм. Они сжигают энергию как печка. А значит, им нужно жрать. Много жрать. Теплое, свежее мясо. А выживших-то почти не осталось. Город вымер, военные забаррикадировались или мертвы.

Я пнул пустую гильзу от какого-то троса на полу палубы.

— Так что да и хрен с ними, Жень. Если они будут носиться на таких скоростях, а жрать будет некого — они сами сдохнут. Перегорят. Сожрут друг друга в конце концов. Это уже не наша проблема. Наша проблема — что мы будем делать дальше.

Я замолчал, внимательно глядя на нее. Она смотрела на воду, закусив губу. Ее плечи были напряжены. Я понимал, что сейчас творится в ее голове. Остров был не просто укрытием. Это была идея. Надежда. Доказательство того, что ее отец всё просчитал, что он не зря был параноиком, что он оставил ей шанс. И этот шанс сегодня утром сгорел в ослепительной вспышке вместе с макаронами и тушенкой.

Я шагнул к ней, неуклюже положил тяжелую, ледяную ладонь ей на плечо.

— Жень. Послушай меня.

Она не повернула головы, но замерла.

— То, что случилось там... с тайником. Твой отец всё сделал правильно. Он дал тебе время. Он дал тебе лодку. Если бы не этот катер, мы бы остались в том городе и стали бы кормом для мертвяков. Мы живы только благодаря ему. А железо, крупы, баллоны — это просто вещи. Главное, что ты цела.

Она резко кивнула. Слишком резко.

— Всё нормально, Олег, — глухо сказала она, не глядя на меня. — Я не маленькая. Сгорело и сгорело. Переживем. Мы живы, ты прав.

Она отстранилась от моей руки, развернулась и неуклюже пошла обратно в рубку. Делает вид, что железная. Ну и пусть. Сейчас нет времени на психотерапию. Я тяжело вздохнул, подхватил ведро, выплеснул остатки грязной воды за борт и пошел за ней.

В рубке было еще относительно тепло, хотя печка уже давно не работала. Женя сидела в капитанском кресле, уставившись на приборную панель.

— Значит, Зеленогорск? — спросила она, когда я тяжело опустился на соседнее сиденье.

Я откинул голову на подголовник, поморщившись. Слова Макара о базе не шли из головы. Координаты вбились в память, словно крепкие гвозди.

— Макар сказал, что военные собирают выживших, — медленно проговорил я, озвучивая свои мысли. — Что там ученые, делают вакцину. Но Жень... ты же сама всё понимаешь. Я не верю в это.

Я выпрямился, оперся локтями о колени.

— Какая, к черту, вакцина, когда система рухнула за сутки? Я видел тот форт. Военные не контролируют ситуацию. Они напуганы не меньше нас. Если там, в Зеленогорске, и осталась какая-то база, то они сидят в глухой обороне. Прикинь сама: приплываем мы. На каком-то катере, грязные, подозрительные. Вокруг — рассадник новых тварей. Да они шмальнут по нам из крупнокалиберного, даже не спрашивая фамилии. Приказ есть приказ — никого не выпускать из карантинной зоны. Мы для них — ходячая угроза.

Женя слушала внимательно, ее лоб собрался в складки.

— Мы можем не идти туда в наглую, — возразила она. В ее голосе появилась деловая, практичная нотка, которая мне так нравилась. — Макар поймал их по рации. Значит, они в эфире. У нас есть рация отца. Мощная. Мы можем подойти ближе, не вплотную, а на радиус действия. Послушать переговоры. Попробовать выйти на связь, не раскрывая своих координат. Проведем разведку.

Она замолчала, что-то обдумывая. Затем ее глаза вдруг расширились. Она звонко хлопнула себя ладонью по лбу.

— Идиотка! Как я забыла!

Она вскочила с кресла так резко, что я инстинктивно дернулся, ожидая какой-то новой опасности. Но Женя не смотрела наружу. Она бросилась к небольшому рундуку, встроенному под приборной панелью с моей стороны.

— Встань, быстро! — скомандовала она.

Я недоуменно поднялся. Женя откинула крышку сиденья, пошарила там руками, гремя какими-то инструментами. И вытащила на свет пухлую, тяжелую папку из плотной черной кожи.

— Отец никогда не ходил вслепую, — с торжествующей улыбкой произнесла она, сдувая пыль с папки.

Она бросила ее прямо на пол рубки, между нашими креслами, и расстегнула молнию. Внутри лежала стопка больших, заламинированных листов. Я присел на корточки рядом с ней. Это были навигационные карты. Подробнейшие морские карты Финского залива. С указанием глубин, фарватеров, мелей, островков, буев и прибрежных построек. Каждая бухточка, каждый мыс были прорисованы до мельчайших деталей.

Я смотрел на эти листы, и внутри меня что-то теплое, забытое разлилось по груди. Надежда. Не далекая и размытая надежда на добрых военных, а вполне себе осязаемый инструмент выживания.

— Женька... — выдохнул я.

Сам не понимая, что делаю, я подался вперед и крепко, обеими руками обнял ее. Она ойкнула от неожиданности, замерла на секунду, а потом неуверенно похлопала меня по спине. Я отстранился, почувствовав неловкость.

— Ты просто чудо, капитан, — я широко улыбнулся. — Давай, показывай.

Она серьезно кивнула, разложила верхнюю карту. Ее тонкий палец заскользил по глянцевой поверхности, оставляя мутные следы.

— Вот. Это Кронштадт. Мы его обошли с севера. Вот здесь, — она ткнула в скопление мелких зеленых пятен на синем фоне, — шхеры. Наш остров где-то тут, в этом квадрате.

Палец двинулся выше и левее, пересекая пустое пространство залива, и уперся в изрезанную линию берега.

— А вот Зеленогорск.

Я склонился над картой. Расстояние по воде было не таким уж большим, если идти по прямой. Но по прямой идти было нельзя.

— Смотри, — я провел пальцем по синему полю. — Открытая вода. Если ветер поднимется — нас тут будет швырять, как щепку. Плюс лед. Ночью протока замерзла, видела? Значит, у берегов мелководье тоже схватится коркой. Мы на легком катере, это не ледокол, можем порвать днище к чертовой матери.

— Можно пойти западнее, ближе к фарватеру, там глубже, вода не так быстро стынет, — возразила Женя, придвигаясь ближе. — Но тогда мы сделаем крюк. Бензина у нас... — она бросила взгляд на приборную панель, потом вспомнила про тяжелые бадьи на корме. — Три канистры от Макара. Плюс то, что в баке. Нам хватит с запасом.

— Хватит, — согласился я, покусывая губу. — Но мы не попремся туда прямо сейчас.

Я сел на пол, скрестив ноги, и посмотрел на девчонку серьезно.

— Жень, мы измотаны. У нас почти нет еды, мы не спали нормально двое суток. Если мы сейчас сунемся к Зеленогорску — мы наделаем ошибок. Без разведки это чистое самоубийство. И болтаться на открытой воде ночью тоже нельзя. Мотор заглохнет, или волна накроет — всё, приплыли. Нам нужно место для ночлега. Безопасное. Где нет мертвяков, где крепкие стены и откуда можно будет спокойно послушать рацию.

Она не стала спорить. Доводы разума победили упрямство.

— И где мы такое найдем? — она обвела взглядом карту. — На материк нельзя, там эти… богомолы. Острова мы уже проверили.

Я снова опустил глаза на ламинированный лист. Мой взгляд скользил по отметкам глубин, по названиям банок и мелей. Я искал что-то особенное. Что-то изолированное, но при этом построенное людьми. Искусственную преграду.

И я нашел.

— Вот, — я с силой ткнул пальцем в карту.

Женя склонила голову.

На синем фоне, на приличном удалении как от северного, так и от южного берега залива, стояла крошечная отметка. Красная звездочка и надпись мелким шрифтом.

— Маяк? — недоверчиво прочитала Женя.

— Не просто маяк, — я прищурился, вчитываясь в сноски. — Старый маяк на искусственном молу. Это даже не остров. Это кусок бетона и камня, торчащий прямо из воды. До берега километров десять в любую сторону.

Я поднял на нее глаза. Внутри заворочалось предчувствие правильного решения.

— Там нечему заражаться, Жень. Там нет лесов, нет подвалов, нет людей. Это просто башня посреди моря. Стены в метр толщиной, железные двери, чтобы штормы держать. И самое главное — там наверняка есть генератор или печка для смотрителя. И запасы какие-никакие на черный день.

Женя смотрела на точку, задумчиво покусывая грязный ноготь.

— А если там кто-то есть? Смотритель?

— Если там смотритель — это один человек. Не гарнизон с пулеметами, — резонно ответил я. — Постучим, поговорим. Покажем, что у нас есть бензин. Договоримся. А если он мертв... ну, с одним жмуриком мы справимся. Зато у нас будет крепость. И антенна маяка. Если мы подключим твою рацию к их мачте, мы поймаем всё, что творится в эфире на сто километров вокруг.

Она кивнула. План был конкретным, выполнимым и не обещал немедленной смерти.

— Курс двести десять градусов, — Женя поднялась, стряхнув с колен невидимую пылинку, и заняла место за штурвалом..

Я уселся в свое кресло, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями усталости и копоти, снова начинает биться упрямое желание выжить.

— Вперед, капитан.

Мы шли уже около часа. Пейзаж за заляпанным соленой изморозью стеклом не менялся — бесконечная серая муть, тяжелые, ленивые волны и низкое свинцовое небо, готовое в любой момент снова высыпать на нас тонны снега. Глаза слипались от усталости и однообразия. Мозг, перегруженный последними событиями, начал отключаться, погружая меня в какое-то вязкое, тупое оцепенение.

— Олег, — голос Жени выдернул меня из этого липкого полусна.

Я вздрогнул, инстинктивно сжав пальцы на древке багра, который мне с трудом удалось втиснуть в рубку.

— Чего?

— Посмотри туда. Прямо по курсу, чуть правее, — она не отрывала рук от штурвала, но слегка подалась вперед, вглядываясь в серое марево.

Я прищурился, пытаясь пробить взглядом висящую над водой дымку. Сначала я ничего не увидел. Просто очередное пятно тумана. Но затем... сквозь эту серую пелену прорезался луч. Он был бледным, желтоватым, и он двигался. Словно кто-то огромный медленно и лениво вел фонариком по горизонту. Луч мазнул по облакам, скользнул по воде и исчез, чтобы через десяток секунд появиться снова.

Маяк.

Он всё еще работал.

Это было настолько неуместно, настолько неправильно в этом сдохшем мире, что у меня по спине пробежал холодок. Работающий механизм подразумевал жизнь. Обслуживание. Контроль. А какой может быть контроль, если всего в паре десятков километров отсюда по улицам бродят мертвецы и пожирают друг друга?

— Работает, — тихо сказала Женя, подтверждая мои мысли. В ее голосе смешались недоверие и робкая надежда. — Значит, там люди? Смотритель?

Я потер небритую, колючую щеку, стряхивая остатки сна.

— Не факт, — с сомнением ответил я. — Я как-то на смене, от нечего делать, залип в телефоне на статью про эти штуки. Большинство из них давно автоматизировали. Там стоят солнечные панели, аккумуляторы, какие-то датчики освещенности. Темнеет — он сам включается. Крутит лампу автономно, пока батареи не сдохнут или механизм не заклинит.

— То есть... он может светить просто так? Впустую?

— Ага. Как будильник в пустой квартире. Хозяин умер, а он всё звенит по утрам.

Женя поежилась будто от холода, хотя в рубке от работы двигателя было терпимо. Эта метафора ей явно не понравилась.

— Но запасы там всё равно должны быть, — упрямо добавила она. — Если туда периодически приплывают техники, они же оставляют что-то. Чай, консервы. Может, аптечку. И стены там толстые.

— Стены — это главное, — кивнул я. — Давай, капитан. Держи на свет.

Чем ближе мы подходили, тем отчетливее проступал силуэт маяка. Это был не какой-то современный металлический столб с мигающей лампочкой на макушке, а старая, фундаментальная постройка. Классика. Высокая круглая башня, сложенная из почерневшего от времени и морской соли камня, с красной полосой посередине, которая сейчас казалась бурой в этом тусклом свете. На самом верху, за толстыми стеклами, монотонно вращалась оптическая система, посылая свои желтые лучи в никуда. Маяк вырастал из воды, стоя на искусственном молу — груде массивных бетонных блоков и гранитных валунов, об которые с глухим, тяжелым шумом разбивались волны. Он выглядел величественно и неприступно. Как замок из старых книжек. Но чем ближе мы подплывали, тем сильнее меня накрывало чувство тревоги. Никакого дымка из выведенной сбоку трубы. Никаких лодок у подножия. Никакого движения. Только мертвый камень, холодная вода и этот безразличный свет.

— Мрачноватая херня, — пробормотал я, глядя, как огромная башня нависает над нашим крошечным катером.

— Нормальная, — возразила Женя, сбрасывая обороты двигателя. «Стриж» заметно клюнул носом, переходя на малый ход. — Зато ее не прокусят. Олег, иди на палубу, смотри, куда нам приткнуться. Тут сплошные камни, днище распорем.

Я закряхтел, поднимаясь с кресла. Левое колено отозвалось болью. Подхватил багор — теперь я вообще не планировал выпускать его из рук — и протиснулся на палубу. Ветер тут же ударил наотмашь. Здесь, на открытом пространстве, он был куда злее и свирепее, чем в шхерах. Волны били в мол, разлетаясь мириадами брызг, которые тут же замерзали на лету. Бетонные блоки у основания маяка были покрыты толстой, неровной коркой льда. Пришвартоваться к этому нагромождению было всё равно что пытаться припарковать машину на отвесной скале.

— Левее бери! — заорал я, перекрикивая шум воды. Ветер рвал слова прямо изо рта. — Огибай мол! С подветренной стороны должен быть подход!

Женя крутанула штурвал. Катер тяжело перевалился через гребень волны и начал медленно огибать каменную насыпь.

Я вглядывался в серую массу бетона, пытаясь найти хоть что-то похожее на причал. И наконец увидел. С обратной стороны мола, там, где вода была чуть спокойнее, в бетон были вбиты старые, ржавые железные сваи. К ним лепился деревянный настил. Он выглядел так, словно пережил десяток штормов и парочку войн: доски посерели, покосились, часть из них вообще провалилась, зияя черными дырами. Но это было единственное место, где можно было закрепить канат.

— Сюда! — я замахал свободной рукой. — Малый вперед! Давай, Женька, аккуратнее, не разбей нам нос!

Она сработала ювелирно. Девчонка водила эту посудину лучше, чем я водил «Солярис» своего бати в прошлой жизни. Катер плавно подошел к покосившемуся причалу. Я дождался, когда борт поравняется со сваями, перекинул багор, схватил толстый швартовочный канат и сиганул на мокрые, обледенелые доски. Ноги тут же поехали. Я грохнулся на колени, едва не слетев в ледяную воду, и от души выругался, чувствуя, как боль простреливает и без того побитые ребра.

— Нормально! — крикнул я Жене, которая испуганно высунулась из рубки. И показал большой палец.

Я по-пластунски дополз до ржавого кнехта, торчащего из досок, и намертво замотал канат, затянув узел так, чтобы никакой ветер нас не оторвал. Поднялся, отряхивая мокрые колени. Багор лежал рядом. Я поднял его, взвесил в руке. Сразу почувствовал себя увереннее.

Двигатель катера чихнул и заглох. Наступила тишина, в которой был слышен только плеск воды под досками и завывание ветра в стальных конструкциях маяка наверху.

Женя выбралась на палубу, кутаясь в свою огромную куртку.

— Выходи, — скомандовал я. — Только под ноги смотри, тут каток.

Я подал ей руку, помогая перебраться через борт. Мы стояли на шатком причале у подножия башни. Снизу она казалась еще огромнее. Гладкие стены, ни одного окна на нижних ярусах. Только массивная металлическая лестница, приваренная прямо к камню, ведущая на небольшую площадку метрах в четырех над землей. Там, на площадке, виднелась дверь.

Я стоял и смотрел на эту лестницу, обдумывая варианты.

Можно было красться. Осторожно подниматься, ступая на цыпочках, прислушиваться к каждому шороху, заглядывать в щели. В кино всегда так делают. Но в реальности... в реальности, если там сидит живой, перепуганный насмерть смотритель, который уже неделю слушает по радио о том, как мир катится в ад, — он просто прострелит мне башку прямо через дверь. От страха люди стреляют быстрее, чем от злости. Я помнил Макара. Я помнил его двустволку. Если на маяке кто-то есть, лучше обозначить себя сразу. Дать понять, что мы живые и умеем говорить. А если там мертвяки... ну, они всё равно не умеют открывать запертые двери.

Я перехватил багор, набрал в грудь побольше ледяного воздуха, морщась от боли в ребрах, и задрал голову вверх.

— Э-э-эй! — мой крик эхом отлетел от каменной стены и потерялся в шуме волн. — Хозяева! Есть кто живой?!

Я выждал пару секунд. Только ветер. Женя стояла чуть позади, нервно сжимая подаренный мной туристический ножик.

— Мы люди! — снова заорал я, стараясь придать голосу максимально мирные, даже просительные интонации. — Мы без оружия! Ну, почти! Нам просто переночевать! У нас бензин есть! Можем поделиться! Слышите?!

Я замолчал, вслушиваясь до ломоты в ушах. Ничего. Ни скрипа открываемой двери, ни голоса, ни даже стука по трубам в ответ. Башня стояла глухая, как могильный памятник.

Всё это выглядело до одури кинематографично и от этого еще более зловеще. Этот старый, облупленный маяк, серое небо, ледяные волны. Идеальные декорации для дешевого триллера, в котором двое идиотов приплывают на остров и находят там не спасение, а маньяка с топором. Или, в нашем случае, толпу голодных, быстрых мертвецов.

Я обернулся к Жене. Она смотрела на меня большими, настороженными глазами. Надо было как-то разрядить обстановку, иначе мы сейчас сами себя накрутим до состояния паники.

— Ну, — я нервно хмыкнул, опираясь на багор. — Одно из двух. Либо смотритель там глухой, как пень. Либо его уже кто-то дожевывает, и ему не до гостей.

Шутка вышла паршивой. Черной, неуместной и абсолютно не смешной. Но Женя вдруг издала странный звук — нечто среднее между всхлипом и коротким, натужным смешком. Она хихикнула, тут же зажала рот рукой, словно испугавшись собственного голоса, и ее плечи едва заметно расслабились.

— Дурак, — прошептала она.

— Какой есть, — я пожал плечами. — Ладно. Пошли наверх. Держись за мной. Если что-то полезет сверху — прыгай в воду, не думай.

Мы подошли к основанию металлической лестницы. Ступени были покрыты наледью и птичьим пометом, местами ржавчина проела металл насквозь. Я поставил ногу, проверил на прочность. Держит.

— Пошли.

Я поднимался первым. Медленно, перенося вес с ноги на ногу, держа багор в правой руке, а левой вцепившись в ледяной поручень. Каждый мой шаг отдавался глухим металлическим звоном. Мы не таились, да это было и невозможно. Поднимаясь, я всё ждал, что железная дверь наверху распахнется, и в лицо мне уставится ствол охотничьего ружья или высунется облезлая безгубая морда. Но площадка оставалась пустой.

Наконец я взобрался на верхнюю площадку. Она была узкой, огороженной хлипкими перилами. Женя поднялась следом, встав за моей спиной. Перед нами была дверь. Массивная, сваренная из толстого листового железа, покрашенная в серый цвет. Краска во многих местах облупилась, обнажая рыжую ржавчину. Я подошел ближе, перехватил багор поудобнее. Толкнул дверь плечом.

Не поддалась. Стоит намертво, как влитая в камень.

— Заперто, — констатировал я, скользя взглядом по металлу.

Я стал искать замочную скважину. Обычного врезного замка не было вообще. Ни ручки, ни отверстия для ключа. Только два приваренных к двери и косяку массивных, толщиной в палец, стальных ушка для навесного замка. И эти ушки были пустыми.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри снова начинает скручиваться тугой узел тревоги.

— Если ушки пустые, значит, замок сняли, — пробормотала Женя у меня из-за плеча.

— Логично, — кивнул я. Мой взгляд опустился вниз, к порогу.

Среди наметенного снега что-то темнело. Я присел на корточки, подцепил это острием багра и вытащил на свет.

Огромный, тяжелый амбарный замок. Дужка была открыта. На ней не было следов взлома, ее не пилили ножовкой и не сбивали кувалдой. Его просто открыли ключом и бросили здесь, на пороге.

Я смотрел на этот кусок холодного металла, и картина в голове складывалась не очень приятная.

— Смотри, Жень, — я медленно поднялся, показывая ей замок. — Замочной скважины в самой двери нет. Навесной замок валяется снаружи. Ушки пустые. Но дверь не открывается.

Она сдвинула брови, переваривая информацию.

— Задвижка... — тихо произнесла она, глядя на глухое железо. — Ее закрыли изнутри.

— В яблочко.

Я отбросил замок в сторону. Он с лязгом ударился о перила.

— Кто-то пришел сюда. Открыл наружный замок. Зашел внутрь. Бросил этот замок за ненадобностью прямо на пороге. И заперся изнутри на засов или какую-то внутреннюю щеколду.

Это меняло дело. Причем в худшую сторону. Если бы замок висел снаружи, это означало бы, что маяк просто законсервирован, и нам нужно только сбить дужку, чтобы получить теплое, безопасное убежище. Но запертая изнутри дверь означала, что по ту сторону кто-то есть. И этот кто-то основательно забаррикадировался, словно готовился к осаде. Живой человек, спасающийся от кошмара? Или кто-то, кого укусили еще в городе, и он приплыл сюда умирать, закрывшись, чтобы не навредить другим? А теперь там, в темноте башни, стоит окоченевший мертвец и тупо смотрит в железную створку?

Я подошел к двери вплотную. Приложил ладонь к холодному металлу.

— Эй! — я снова повысил голос, но теперь кричал прямо в щель между дверью и косяком. — Мы знаем, что ты там! Мы не заражены! Пожалуйста, открой! Нам нужно только тепло!

Я затаил дыхание, прижавшись ухом к ледяному железу. Сначала был только ровный гул ветра и шум крови в моих собственных висках.

Но затем...

Шорох? Вначале я решил, что мне показалось. Но потом он раздался вновь — уже ближе к двери. Я инстинктивно отшатнулся назад, поднимая багор на уровень груди. Женя, не спрашивая, отступила на шаг ближе к лестнице.

Мы замерли. Я ждал удара в металл. Ждал хрипа, стона или человеческого голоса.

Но ничего не произошло. Шорох стих так же внезапно, как и начался. По ту сторону двери снова повисла тяжелая, мертвая, выжидающая тишина. Кто-то — или что-то — стояло сейчас прямо за железной створкой, отделяющей нас от спасения, и молча слушало наше дыхание.