CareS

Последний вздох перед закатом

Аннотация

Павел весьма редко был доволен своей жизнью. Но единственной силой, что всегда поднимала его, и заставляла идти дальше - была пламенная любовь к своей семье, ведь та занимала в его жизни и системе ценностей первое и единственное место. И всего лишь в один момент, то немногое, ради чего человек видит смысл в существовании, может оборваться, потеряться, пропасть. Жизнь может пойти совсем по-другому сценарию. Так и Павел, после ссоры со своей супругой, уезжает в дом, что достался ему по наследству — в деревне, где он провёл почти всё своё детство. Но эта деревня предстаёт перед Павлом совсем в другом обличии, не в том ярком и красочном, к которому Павел так привык в детстве. И кажется, что Павел уехал абсолютно в другую жизнь, где главное — выжить.

12+

Дорогой друг! Данная история произошла в далёкой от нас с тобой стране - Краснароссии. С грустью вынужден тебе сообщить, что ты всё равно никогда не сможешь побывать в ней. Да оно и к лучшему. Но я тебе обещаю, что поведаю специально для тебя, и для всякого желающего истории, что происходят, и происходили в её краях. Не принимай их близко к сердцу - мы всё равно с тобой не узнаем, реальны ли они.

Содержание

Оглавление

1. Начало конца

2. Горечь на плаву

3. Возвращение стоит разлуки

4. Я, видимо, должен прояснить ситуацию!

Глава 1

«Не делай поспешных выводов», или «Чему быть, тому не миновать»

Ты знаешь, а ведь в октябре уже не чувствуется то самое летнее тепло, что знали мы с тобой. А ведь до октября, оно, как я могу помнить, оставалось с нами на весь сентябрь, помнишь? Тогда оно словно не хотело покидать эту землю. Оно хваталось за что угодно, пролетало… где ему вздумается, проводя свои беззаботные дни с тем, кто этого попросту не ценил в полной мере. Оно любило нас. Оно лишь хотело побыть с нами подольше, уж я-то знаю. Но со временем… оно становилось всё слабее, и окончательно сдавшись, отпустило из нежных своих рук наши края, отдав место своё пронизывающему осеннему холоду, словно говоря: "Что же мне, погибая, и уже не чувствуя прежней силы своей, время здесь и дальше провожать в никуда? К чему участь свою избегать, думать о ней, словно то неправда, и меня совсем не коснётся? Уйду себе с миром, и быть может, придёт на моё место то тепло, что греть будет более, чем я". Но ведь оно же вернётся к следующему лету, правда? Таких добрых слов нам с тобой точно не скажут местные жители, которые изо дня в день, изрядно переполняясь ненавистью ко всем окружающим их ближним, да и что греха таить, и даже ко всему невоодушевлённому, проклинают наш белый свет почём зря.

Зелёная листва, ранее висевшая на громадных и могучих деревьях, нехотя желтеет, а позже, состарившись, выпадает из своего родного дома — дерева, которое растило эту листву на протяжении какого-то установленного промежутка времени. И всему приходит конец. Дни плывут, цикл преследует цикл. Кто-то там, вдалеке от нас живёт, а вон, кто-то умирает, и знаешь, что самое нелепое? Ведь никому нет дела до течения времени вокруг него самого, потому что свою старость человек так и не встретит в суете своего жизненного круга, наполненного вихрем событий. Он лишь не узнает, и не вспомнит момент, когда он с ней познакомился. Расскажет ли он, когда именно отпустило его то самое тепло?

Да, скорее всего всё происходит именно так. А быть может, и не так. Но это та правда, которую кто-то пишет для себя. Он отказывается верить во что-то, о чём ему так не хотелось бы рассуждать. Ему нет до того дела, ведь он находится в своей зоне комфорта, которая состоит из его мыслей, догадок, и убеждений. Вот, уже не успеешь обернуться — а в воздухе начинает веять прохладой, ещё не зимней, но ты уже не чувствуешь того самого летнего тепла, которое так грело тебе душу и тело когда-то. Но когда? Сколько октябрей за свою жизнь повидал — но они не кажутся обыденными. Наоборот, ты возвращаешься к ним снова, и ты знаешь, что будет дальше — снег, новый год, снег, который позже растает, чей-то день рождения, пасха, лето, осень. А встречаешь ты эту банальность, незаметно для себя самого, окрашивая волосы в цвет дождливого неба, и уже с новыми мыслями, новыми этапами и обстоятельствами жизни. И для кого-то эта картина может угасать, а для другого и вовсе сможет обретать новые краски, которыми человек нарисует свою дальнейшую судьбу.

В голове Павла было переплетено множество мыслей о насущном. Те мысли, те тяжёлые мысли, что на протяжении многих лет не давали ему спокойно жить и существовать в этом мире, оставляя раны от скрежета на его сердце и душе, словно напоминая о том, что они никуда не собираются деться, и не думали отставлять его в покое. В воздухе, над давно знакомой ему моментами былого счастья улицей, на которую Павел теперь смотрел с тоской из своего окна, нависла какая-то странная и пугающая его атмосфера. Это уже был не тот октябрь. Это уже была не та жизнь. На дне старого бокала разлёгся довольно таки неприятный, но сильно крепкий и отдающий какой-то терпкой стариной алкогольный напиток. Названия его Павел не помнил, да и разве имело оно для него особое значение? Он хранил у себя эту бутыль, подаренную коллегами (скорее всего, а может и не ими) для особого случая, и Павел с грустью осознал, что как он не старался избежать своей участи, как не отодвигал этот момент дальше, но он настал, пусть и не радостный, как ему хотелось бы, и как бы он мечтал. Да, даже здесь его мысли давали понять ему одну истину: не важно, о чём ты грезишь, ведь грёзы не материальны, и они никогда не окажутся перед тобой в твоих руках, а будут оседать лишь в твоей голове, оставаясь чем-то недоступным для тебя и твоего мира. Это была одна из самых главных проблем в характере Павла, его детская уверенность в том, что нужно как можно дольше избегать трудности, и жить в мире своих желаний и фантазий, сказки. Павел не был из пьющих, не был даже из выпивающих, и не любил никогда лишний раз даже дотрагиваться до горьких горячительных напитков, но почему-то именно сейчас, он, напечатав на лице своём одновременно грусть и страх, вертел уже пустой бокал в правой руке.

— Давай! А давай! Иди! А иди! Этим... Упырям... Этим... Твоим упырям ещё раз пожалуйся, на то, какая я стерва! Жалуйся! Жалко мне что-ли? Да пожалуйста! Плохая у тебя я какая! Хорошей ты больно нужен, Козёл! Жизнь мне …! — Позади Павла раздался грохот, на который он решил не оборачиваться. Окно около Павла моментально распахнулось настежь из-за сильного сквозняка, резво блуждающего по квартире, и комнату мгновенно наполнил холодный и мрачный воздух, которого Павел всё равно не ощущал. Жена, а точнее, наверное, уже бывшая жена Павла — Вера, худенькая и темноволосая барышня с пронзительно глубокими голубыми глазами и шрамом от ожога на левом плече, всхлипывая, пнула сумку, укомплектованную личными вещами Павла, и словно влетела в другую комнату, громко захлопнув за собой дверь. За окном погасло солнце, его заменил пасмурный мрак, который расстилался на серых многоэтажных домах Смутевска. Плыли дни, а пламя любви Павла и Веры постепенно угасало, и, наверное, уже потушилось, не оставляя за собой ни фитиля, ни уголька. У Павла уже не оставалось сил кричать на свою супругу, всё было решено, и на душе его оставалось холодное безразличие ко всему, да такое, что Павел не видел смысла даже что-то предпринимать для стабилизации ситуации. Он просто не знал, что будет дальше. Он просто молчал.

Павел отодвинул стакан в сторону, встал, отряхнулся, перевесил сумку через плечо, после чего его взгляд замер на портрете, на котором он красовался со своей супругой. И кто знал, что такие беззаботные, молодые, сидящие в обнимку два любящих сердца, разобьются спустя десять лет? Павел познакомился с Верой абсолютно случайно, он тогда полагал, что их свела судьба, хотя Павел в случайности до этого никогда и не верил. Как-то раз, Павел возвращался из училища. Его настроение было настолько разбитым, что не мог он поднять даже глаз на небо. Павел тогда решил в очередной раз пройтись до небольшого сквера за городом, куда он любил ходить каждый раз, когда в его душе главенствовала тоска, но это было так часто, что эта тихая опушка уже стала для Павла если не вторым домом, то любимым местом точно. Тогда он краем глаза заметил женскую фигуру, которая тяжело дышала, и всхлипывая, перебирала какую-то толстую верёвку в руках. Павел наблюдал за ней из некоего любопытства, но вскоре совсем перестал обращать внимание, пока из-за доносящихся до него резких звуков ломающихся веток, он не обратил внимание на то, что девушка та стала неуклюже забираться на большое дерево, спотыкаясь, и взбираясь по скользкой коре, и верёвка из нежных и тонких рук этой девушки переместилась на её нежную и тонкую шею. Павел, не задумываясь, подлетел к девушке, и схватившись за её талию, резко потянул к себе. Девушка стучала по спине Павла лёгкими от бессилия ручонками, а Павел ощущал в тот момент не её удары, а лишь то, что обнимает её. Павел чувствовал тепло, которое он не знал до этого. Это тепло заставило его забыть обо всех своих проблемах, и девушка с каждой секундой слабела, переставала наносить удары, а потом и вовсе повисла в руках Павла, тихо зарыдав.

— Что тебе? Надо что? Дело есть до меня? Всем всё равно главное, а ты подлетел, как ужаленный. Да нужно было бы мне висеть здесь очень. Я что, думаешь, хотела бы сделать этого, не сделала бы? Просто... Дура эта... Задание нам дала... Для скворечника место подготовить... Прилетят скоро ведь... Птички. — полушёпотом, с каждым словом всё больше запинаясь и всхлипывая, молвила Вера. Павел чувствовал, что девушка была явно на грани нервного срыва, ведь реакция её была совсем неестественной для подобного рода ситуации.

— Кто дал такое задание? Кто посмел такой красавице дать такую грубую работу? Ты же сама как птичка. — Павел не имел большого опыта в общении с девушками, и не чувствовал никакой в этом необходимости, пока не увидел Веру. Его шутка и нелепый комплимент показались ему необычайно глупыми, и не подходящими ни к месту, ни к ситуации, и он уже было хотел провалиться сквозь землю от стыда, но эта девушка явно придавала ему уверенность своей покосившейся на одну губу улыбкой. Павел вытер своим пальцем слезу с её щеки, и отпустил Веру из своих рук, хотя он так хотел бы постоять с ней в обнимку ещё хотя бы минуту. Около тридцати секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Уголки губ Веры потянулись кверху, еле заметно дрожа.

— Мразова. Та, что... Ольга, кажется. Кличут как - не знаю, "мразь" мы её зовём между собой. В группе у нас... Эта, как её... Практику у нас ведёт. Так и сказала мне сегодня: "Из совета ко мне приезжают, а у нас кроме собак полудохлых и смотреть не на что. Так что ты, Вера, и пойдёшь, и повесишь скворечник на дерево перед входом, чтобы они как зашли, сразу заметили, а не то меня тут повесят." Я, главное, тихо прошептала, что и не против совсем, так она услыхала, да хуже прежнего разоралась, иду вот теперь... — Павла сильно забавляла речь Веры, её манера тараторить без остановки была чем-то необычайно новым для него. Или же она разговаривает так не со всеми, а открылась лишь Павлу?

— Вот же пакость, может мне её встретить, да разобраться? Ты из третьего училища? Как же я мог раньше тебя там не замечать? — В Павле откуда-то проснулось желание защитить эту хрупкую девушку, уберечь. Ему было всё равно на себя, но как можно было обидеть такую девушку? А Вера тем временем совсем рассмеялась, на лице её высохли слёзы, и улыбнувшись, но из-за стеснения не во весь рот, она положила руку на плечо Павла.

— С такой дрянью разбираться никаких нервов не хватит. У меня вот… уже не хватило. Надо оно тебе, из-за меня пачкаться, защитничек? Из первого я, поэтому не видел, стало быть. — С каждым прикосновением Павел столбенел, сердце его билось всё быстрее, он хотел сказать что угодно, лишь бы не молчать.

— Не видно что-то здесь первого. Лес один… Здесь же зачем вешать? Совсем плохая она на голову у вас? Совет сюда с проверкой не пойдёт, зачем тебя сюда посылать скворечник вешать?

— Скворечник потому что найти ещё надо, у нас то его нет — Вера показала пальцем на верхушку дерева, на которой красовался старенький скворечник. Вера и Павел застенчиво рассмеялись. Все последующие дни Павел думал только об этой странной встрече, и каждый день то наведывался на тот самый сквер, то ходил вдоль первого училища. Девушку, что так сильно запала ему в душу, он больше нигде и не видел. И не нужны были ему ни однокурсницы, ни знакомые девушки, которых он после встречи с той считал за скучных и ничем не отличающихся от основной массы людей массой. А усугубляло ситуацию то, что после расставания он постеснялся спросить у неё адрес, телефон, или просто пригласить прогуляться. Побоялся спугнуть, быть слишком навязчивым. «Куда мне до неё?» - неосознанно думал про себя Павел, тревожно полагая, что у девушки той поклонников и ухажёров - словно опавших листьев в осеннем лесу. Павлу начало казаться, что это было видение, галлюцинация, пока в один день он снова не встретил её. Она узнала его, заострив на нём свой взгляд, и совершенно не замечая гогот своих подружек, и находящейся рядом с ними шпаны. В тот день Павел решил, что больше не имеет права упускать её, и, наверное, впервые в жизни, с трудом отключив чувство страха и стеснения, направился к ней. Уголки её губ задрожали как и тогда. Павел поздоровался с ней. Павел боялся, что она забудет его, или же постесняется. Но они оба, несколько стесняясь, посмеивались. Она рассказала ему про скворечник, а он интересовался, как прошла проверка из совета, и не докучает ли ей больше та злостная женщина. Если её подруги ещё с интересом наблюдали за происходящим диалогом, подтверждали слова Веры о Мразовой, расспрашивая Павла про его училище, между тем знакомясь и представляясь Павлу, то шпане, среди которой были и те, кто имел явные планы на Веру, присутствие Павла совсем не показалось положительным моментом. Павла быстро обступили временные посетители первого училища, эти перекошенные лица с торчащими в зубах самокрутками, и по классике сценария начали интересоваться, кто Павел такой, и что забыл в этих краях. Может быть, что Павлу было бы не интересно общаться с ними, и он запросто бы развернувшись, ушёл, как только если бы самый маленький и задиристый из них не упомянул бы Веру негативным словом. Женский визг, суетная драка, противный крик Мразовой, и её не менее противное тучное лицо из окна училища… Павел был доволен, что успел ударить точно в нос провокатору, да и по второму не промахнуться, но остальные, естественно, заколотили Павла со всех сторон, однако ему было всё равно, он даже не ощущал боли, потому что чувствовал около себя ту, чья женская сила заставляла думать только о ней. Вера оттащила Павла, шпана разбежалась по крику Мразовой, а Вера и Павел выбежали с территории училища.

— Говорила же... Зачем на всякую дрянь размениваться...Чем лучше их становишься? — Павел и Вера сидели на скамейке в том самом сквере. Павел лежал на коленях Веры, а та вытирала ему кровь с разбитого лба только что выпавшим первым ноябрьским снегом.

— Ерунда всё. Главное - ты рядом. — и снова эта нелепая тишина. — А моя спасительница свободна сейчас? Пары у неё все кончились? Мразова не будет против, если она их в «Мачте» прогуляет? — Вера лишь улыбнувшись, кивнула. — Я ей буду против… Она у меня ещё… — Вера замолчала, отбросив в сторону немного окрасившийся красным цветом снег, и уставилась Павлу прямо в глаза, но не решившись торопить события, встала со скамейки, бережно подняв голову Павла. — Ну… пойдём тогда… «Мачта»-то до пяти…

— Поскорее бы тогда… — Павел, нехотя поднявшись, отряхнул голову свою от остатков снега, и потрогал рану, а Вера лишь отвела его руку, заботливо не позволяя дотрагиваться до рассечения.

— Не знал что-ли? Девок не водил туда разве? До пяти там… — Вера звонко рассмеялась, что даже гуляющая по скверу появившаяся из неоткуда старуха, остановившись, принялась пристально рассматривать Веру и Павла издалека. Вера лишь, смутившись, уставилась на неё в ответ.

— Это… Мразова тебя что-ли искать вышла? Наябедничали ей уже? — Павел поставил свой вопрос абсолютно серьёзно, но Вера, приняв его за шутку, рассмеялась ещё больше. Как же у Павла становилось всё теплее и теплее на душе, лишь слышал он смех Веры. — Не водил никого. Ты… первая, и… — Павел вовремя остановил себя, не желая торопить события, и о том же, улыбнувшись, подумала Вера.

Она долго рассказывала ему обо всём, а он лишь слушал. Из разговора Павел выяснил, что Вера была словно брошена на произвол судьбы, и ей так не хватало поддержки. Детдом, долги, подработка на стройке, где она, вдоволь надышавшись краской, падала голодной и обессиленной в холодную кровать в старом общежитии училища. Да, в Краснароссии не баловали хорошей работой и зарплатой людей без каких-либо связей. Павел с тех пор во всём её поддерживал, и никогда не расставался с ней. Он начинал видеть смысл жизни, он радовал её каждый день пусть самыми незначительными знаками внимания, но как она это любила! А "птичкой" Павел называл её почти что постоянно. Но на этот раз Павел осознал, что эта ссора переросла во что-то большее, и хоть мосты пока не сожжены, нужно уехать ненадолго, чтобы отдохнуть друг от друга, ведь потерять Веру для Павла означало потерять всё. Его терзали смутные ощущения своей неправоты. Угольки любви всё угасали, но не потухли в нём. Интересно, а в Вере? Павел также взял свой наградной карабин с начатой пачкой патронов, бумажник, и уже казалось, что можно было выдвигаться. Павел снова посмотрел на портрет, справа от него висела фотография его родителей, ныне покойных, что и завещали ему один дом в безлюдной деревенской глуши. Павел взял фотографию со стены, сложил пополам, приложил к сердцу, постоял так около минуты, после чего убрал её в карман. Сколько всего ужасного раздирало его душу на данный момент! Какая-то непонятная смесь горечи, ностальгии по родителям, недобитой любви к своей семье, и, наверное, грусти за прошедшую жизнь легли на его голову. Да, ведь грёзы не материальны. Павел, перекрестившись, открыл дверь комнаты и прошёлся по коридору квартиры. Переложив ключи от автомобиля в карман куртки, он, под звуки всхлипывания, начал натягивать на ноги тяжёлые чёрные ботинки.

— Анну дай, Анечку, где Анечка? — тихим голосом, но одновременно в приказном тоне молвил Павел.

— Разбежалась! Попробуй только разбуди её, ур... с... , псину свою, вон, забирай, а Анечке я скажу, что ты помер уж давно, и... что не было в нашей жизни и семье такого человека. — шмыгая носом почти после каждого слова, дрожащим голосом тараторила Вера. Она сидела на кухне неподвижно, опустив голову вниз, и не отпуская свою правую руку от кастрюли с молоком, держа её над плитой. В гробовой тишине лишь постукивали настенные часы, и бурлило молоко. Павел не отвечал Вере агрессией. Никогда. Быть может угля в нём было более, чем достаточно. Он кинул грустный взгляд на свои завязанные ботинки, и дойдя в них до кухни, прислонился ко спящей двухгодовалой дочке, и поцеловал её в лобик. Ему даже показалось, что она улыбнулась в этот момент. В этом поцелуе он почувствовал некий уход энергии из своего тела, словно что-то окутывало его, не отпуская вовсе. Он последний раз посмотрел на дочь, повернул голову в сторону Веры, и постояв словно вкопанным ещё немного, положил правую руку на плечо супруги, которая, не поворачиваясь, шмыгнула носом, и лишь стряхнула прикосновение Павла с себя, словно грязь с тела. Гордость ли, безысходность ли, не позволяли ему извиниться, обнять её, и жить дальше. Павел покинул кухню, окинул взглядом квартиру, и вздохнув, окликнул своего друга, который, прижав лапки, всё это время лёжа наблюдал за хозяевами, и наверное не мог понять, отчего они кричат друг на друга? Еда то есть, а чего им ещё нужно? Крон, так его звали, годовалый, и уже не щенок овчарки, завиляв хвостом, побежал вслед за Павлом. Кажется, что всё готово, можно выходить.

— По… пока. — и в ответ тишина. И из-за этого прощания в воздухе нависла ещё более ужасающая атмосфера. Словно закончилась какая-то эпоха, какой-то этап жизни. Павел захлопнул дверь в квартиру, но постояв немного на лестничной площадке, вернулся, забрал тот самый портрет, и убрал его в сумку. Веры уже не было. Ни на кухне, ни в прихожей, ни в душе.

1. Начало конца

На лестничной площадке витает ужасный кислый запах несвежей рыбы, который въедается в ноздри, и не позволяет насладиться свежим осенним воздухом, что доносится из открытой форточки у лестницы. Исписанные стены лифта были каким-то особенным дополнением в почти что каждом подъезде жилых домов Смутевска. Это были не какие-то странные для обыкновенного жителя «граффити», а настоящие произведения искусства так называемых «уличных художников». Павел разглядывал их, пока лифт вёз его и Крона на первый этаж, но не понимал точного смысла, который хотел передать автор. «Возвращение стоит разлуки» — ярким, красным цветом расстилалась надпись над женщиной с мечом в правой руке и весами в левой, и глаза её были завязаны.

Павел уставился в одну точку, абсолютно не шевелясь. Он не придавал особого значения каким-то непонятным ему рисункам. По его мнению, подобного рода философия была абсолютно бессмысленной, ведь можно нарисовать любую нелепицу, или предположить абсолютно любую гипотезу, сопровождая её такой же случайной подписью, и любой будет думать данное на свой лад, ведь хоть здесь и царит коллективизм, а мысли — индивидуальны. А здесь людям было особенно некогда думать о чём-то прекрасном, кто же тогда оставляет эти надписи? Кого не спроси — у всех всё плохо, у всех вокруг их души мертвы, так кому это нужно? Подобные литературные науки Павел никогда не любил, не учил, и толком не понимал, но философия, в любом её виде, была неотъемлемой составляющей его жизни, хоть Павел этого и не осознавал. Красный индикатор обозначил первый этаж, двери лифта открылись, и Павел, держа правой рукой поводок Крона, шагнул к выходу из подъезда. На небе уже показались тучи, немного моросил дождь. Павел вдохнул последний раз городской воздух, собрался с мыслями, и достав ключи из кармана, направил их в сторону своего старенького автомобиля, и открыл его нажатием на кнопку.

— Пашка, Пашка, кудой собрался? На дачу собрался поди? Дак не сезон сейчас, чего там делать то в самом деле? Вон, там… — позади Павла раздался до боли знакомый ему голос местного любителя горячительных напитков Александра, с которым разговаривать сейчас у Павла не было никакого желания. Голос приближался всё ближе к автомобилю, бессвязная речь становилась всё более раздражительной для Павла.

— Да так… Проведать нужно хозяйство своё. Глянуть, что там, да как. — буркнул под нос Павел, не поворачивая голову в сторону Александра, при этом трамбуя свою сумку в багажник автомобиля. Закрыв багажник, Павел, стоя спиной к Александру, артистично схватился за голову, словно вспоминая что-то очень важное, и лишь Крон чувствовал это недовольство в общении с малознакомыми Павлу личностями. — Ой… а ехать то… И заехать ещё… Ай… ладно, поеду я, времени нету, да и пробки там… — Павел, наотмашь махнув рукой, словно прощаясь, приказал Крону занять место сзади, и сам прыгнул на водительское сиденье.

— Ну давай, давай, занятой, я понимаю… А Верка то как там? — почесав затылок поинтересовался Александр. Павел лишь завёл машину и нажал на газ.

****

Главная дорога B-19 была на удивление пустой. Не такой, как обычно. Пятница. Странно, что народ не ломился на дачу, как это бывало раньше. Десять часов вечера, смеркалось, Крон спал на заднем сиденье, по бокам дороги уже как около ста километров не заканчивался лес. Иногда лишь проезжали мимо Павла грузовые автомобили, и те в другую сторону. На улице начало холодать, и Павел прикрыл окна в автомобиле, после чего включил свет в салоне, так как на улице уже стало темно настолько, что даже фары автомобиля не слишком способствовали освещению пути. Изо рта Павла торчала тонкая сигарета с ароматом вишни, из пачки, которую он перед отъездом взял у Веры. Он не знал, зачем он это делает. Павел не курил никогда, и романтики не видел в табачных изделиях столько, сколько видела в них Вера. Розовые мундштуки с сигаретами никогда не перебивали в нём любовь к ней, напротив, это добавляло какую-то странно цепляющую деталь к Вере. Вера, смеясь, постоянно обещала бросить курить сразу же, как только Павел бросит любить Веру, ведь других пристрастий у него не было.

Павлу запомнилась какая-то случайно попавшая в его поле зрения цитата, которую он когда-то случайно прочитал на стене своего подъезда, либо же услышал в каком-то фильме, или песне. От неё не отдавало «фальшивой» философией, которая ему так не нравилась. «Курю, и вижу вместо пепла прах любви. Я что, дышал тобою?» — и в этих строках были настолько цепляющиеся к сердцу слова, что Павел уставился в конец длинного шоссе, и лишь держал правую руку на руле, а левой иногда размахивал табачный дым. Он даже не заметил, как его фары осветили пост ГПР, где такой же внезапно появившийся из тьмы сотрудник махнул полосатой палкой сначала в сторону автомобиля, а потом к себе. Павел, матерно выругавшись, почувствовал, как бешено бьётся его сердце. Хоть бы не учуяли едкий запах, и не попросили бы дыхнуть в трубочку! Остаться в 200-ах километрах от дома без автомобиля, прав, с огромным багажом вещей и собакой на руках, было бы очень плохим завершением и без того трудного дня. Припарковав машину у обочины в ста метрах от сотрудника, Павел, лихорадочно, дрожащими руками, начал запихивать себе в рот мятные конфеты одну за другой, а когда милиционер подошёл к автомобилю, то откинул пачку в сторону, и ещё раз размахнул табачный дым. Крон даже проснулся, протяжно зевнул, и посмотрел с любопытством на сотрудника. Павел открыл окно, фальшиво и нехотя улыбавшись незваному гостю. Или гость здесь - Павел? Перед ним стоял низкий, толстоватый, с отчётливой щетиной на лице милиционер. Большое, круглое лицо устало заглянуло в салон автомобиля.

— Вечер… добрый — сотрудник приложил правую руку к своему виску — младший лейтенант ГПР Рыглов, документы ваши можно посмотреть? — Павел, услышав фамилию, тихо и кратко усмехнулся, потянулся в бардачок машины, и достав нужные документы, молча сунул их гостю.

— Вечерами разъезжать здесь зачем ещё, не подскажите? Поздно же… Из Дзержева что-ли? О… Нет же, нет, ты глянь, Смутевск. Ишь ты… — лейтенант перелистывал паспорт и водительские права, иногда посматривая на Павла, и сразу же обратно в документы. Рыглов постоял ещё несколько секунд, и отдав документы обратно, пробежался взглядом по автомобилю. — Везёте-то небось чего запрещённое… Сразу говорить лучше, сразу! А огнетушитель-то... в машине у вас имеется? Страховка, я посмотрю, ууу... не новая? Экие дела. Не думаете о страховке? Зря. Был тут один… до сих пор руку с правой ногой его найти не могут. И что искать там, коли собаки, наверное, подавно растащили? Ну ладно, что пьяный кататься поехал, но страховка была бы… то хоть жене бы его выплатили чего… а так… — Павел, на этот раз не прищурив глаза, достал из кармана свой кошелёк, и зацепив пару купюр, швырнул их в сторону милиционера, настроение которого менялось с каждой секундой, и его театральные диалоги начали докучать Павлу.

— Упало у вас. — не поворачиваясь, с каменным лицом словно отрезал Павел. Рыглов, с присущей ему крысиной боязливостью, обернулся по сторонам, после чего как бы взъерошился от такого поворота событий, хотя этого он и ожидал, и на «вознаграждение» рассчитывал.

— Это что же, что вы... Так что ли? Как это? Да я же... вызову сейчас... — Здесь стоит отметить некую формальность ритуалов местной милиции, когда сотрудникам, приличия ради, начальство строго-настрого запретило сразу же брать деньги, и доблестные сотрудники милиции перед этим должны отыграть полную неприязнь к подобному роду преждевременному решению проблем.

— Мало что-ли? Нет больше. Бедный фермер я, еду проведать хозяйство. — Павел не играл по их правилам в их же спектакле, и всё не отрывался от красивого и тёмного ночного неба. Оно было словно чёрная роза. С первого взгляда злая на вид, и шипы её ядовиты, но что-то есть в ней такое… прекрасное и притягивающее. Милиционер, оглянувшись по сторонам, поднял бумажки с земли, и торопливо начал совать их себе в карман.

— А... Да... вижу у вас я эту... Страховку. Соответствует техники безопасности. Счастливого… п…пути! — Рыглов вытер пот со лба, приподняв фуражку.

— И тебе не помереть. — Павел, закрыв окно, как можно быстрее завёл автомобиль, и нажал на газ. Рыглов посмотрел на него, и огрызнувшись, приподнял свой жезл правой рукой, но передумав, убрал его обратно. Единственный за долгое время клиент не проехал даром, можно и отдыхать на посту с чистой совестью.

Дорога расстилалась дальше, лес по бокам всё не заканчивался, полумрак лежал на проезжей части, начали появляться какие-то легковые машины. "Дачники наверное. Езжайте только мимо Рыглова скорее, всё равно не хватит дерзости у него погнаться." - думал Павел. По радио играла какая-то старая песня в жанре рок, её автор был неизвестен, и никто точно не знал, кто её исполняет, по радио её так и объявил низкий и монотонный голос: «Нам не удалось узнать, кто же написал эту композицию, так что послушайте вы, и быть может, что вы узнаете в этой песне запись вашего друга, или знакомого музыканта». Но никто в Краснароссии не узнавал. Павел слышал её впервые, но ему казалось, что он был знаком с этой песней с малых лет, и точно слышал её в детстве. Павел задумался даже насчёт этого. Ведь жил своей жизнью какой-то музыкант, и не известно, жив ли он сейчас, и вот, по радио крутят его песню. Быть может, что он об этом и мечтал, какой же музыкант не желает славы? Но если он мёртв, то к чему уже эта слава?

Павел обычно держал у себя в сумке или портфеле (в зависимости от того, где он находился. На работе, дома, или на занятиях спортом) свой личный дневник. Это была небольшая тетрадка, исписанная фломастерами разных цветов его дочуркой. Его совсем не разозлило, когда однажды он увидел Аню, сидящую на коленях Веры, которая с улыбкой на лице, видимо, пыталась что-то нарисовать на рабочей тетради Павла, которая была предназначена для ведения служебных заметок, что были нужны ему на работе. Павел тогда посмотрел на счастливые лица своей дочери и жены, и подумал, что "ну и ладно", и вырвал первые два начатые листа, окрестив отныне данную тетрадь своим личным дневником, где он последнее время помимо рабочих заметок и фиксировал свои доводы и мысли, ведь какая-то гордость не позволяла ему выговариваться и жаловаться кому-нибудь в разговорах. А рисунки Анечки он и не думал трогать, бережно храня их в своей тетради. Павел не мог сейчас сделать ещё пару записей в дневнике, так как нужно было следить за дорогой, а бутылка давала знать о себе тем, что насылала на Павла сонливость. А жаль, что нет времени, ведь хотелось бы столько всего сейчас записать, столько всего навалилось! Павел записывал в свой дневник не всё, что приходило ему в голову, и не всё, что он видел когда-либо, а только лишь самое важное, самое цепляющее.

****

13 июня 2019 года.

Четверг.

21:42

Зачем пишу? Да...напишу всё равно. Что мне, ко врачу ходить? Неее... В дурдом загряну. А высказываться надо...Сегодня, благодаря Анечке, решил переоборудовать свою рабочую тетрадь «ПП-13». У неё даже кажется сегодня почти получилось сказать первое слово. Надеюсь, оно будет «мама», ведь если что-либо другое, то Вера сама не своя ходить будет. Ей, видите ли, нужно, чтобы всё было в её пользу. Это и раздражает порой. Вчера телевизор выключить забыл, и как ты думаешь, что она устроила? Да абсолютно в разы худшее, чем устраиваю ей я, когда она регулярно бедокурит куда больше меня. Я если писать буду про всё, где она забывает, или портит что-либо, то я не знаю, хватит ли мне этой тетради! Но люблю её, да, где не соврать там не соврать. Ведь и я не без греха! Встретились же. Но да ладно, к чему сопли разводить? Сегодня на заводе какой-то опарыш додумался в станок запихать рабочую перчатку, да и оставить его включённым! Витёк, вроде так его зовут, ладно бы просто не опытен был, так что же! Всё наперекосяк специально делает, и не сознаётся, гад! А Антону Ефимычу из-за этого чуть руку не отчекрыжило, это ведь совсем не то место, где нужно выключать мозги! Думаю, уволят его скоро, ну или сам уволится, Антон ему и так надавал по шапке хорошенько за несоблюдение правил безопасности, но эти рожи мне поручили распоряжаться самому с увольнениями, а мне жалко их, от хорошей ли жизни к нам на завод прут? Ведь сидят и терпят рядовые сотрудники нашу никакущую организацию. Жирные хари высших кто знает когда в цеху появляются, на закупку материалов они тоже плевать хотели! Про зарплаты они слышать не хотят, "нет денег" говорят. Про кондиционер тоже, и всё равно на то, что зайти в цех летом просто невозможно, не то что там работать. Рядовые сидят голодные, в порванных тряпках, которые когда-то были одеждой, дядьки взрослые у шпаны сигареты стреляют, а эти твари с санаториев каких-то возвращаются, рожи их ещё от загара не отошли, и вместо обычного свиного лица теперь нам предстаёт загорелая свиная рулька, которая докладывает, что денег нет! Вы работайте, не знаем мы где они! Не платят нам клиенты! Нет и всё! Вера и так мозги уже колошматит, что на то не хватает, на это. А я что сделаю? Где эти паскудники в наших краях вообще находят способы загорать? Давно у нас курорты есть? Может покажете где? Может какие-то аппараты для загара существуют, и им за деньги наворованные их привозят, нам знать не дано. Отправить бы этих тварей в Смерчеево, чтобы они жизнь нюхнули, им не помешает. Подобное отношение сеет в наших рядах полнейшую анархию и беспредел. Недавно Еграфыч, с голодухи видимо, шарился по курткам своих же, пока все были на обеде. Он уже делал это не раз, и не два. Кто ворует — никто не знал. А как застукали — ясное дело обезобразили так, что тот ещё неделю на работу не мог прийти чисто физически, а там и уволился. Из-за стыда видимо. Увольнения бухгалтер подписывала не читая, ей было всё равно, она вроде в каких-то шашнях с одним из высших, и соответственно, все кроме неё зарплату то и не видят. А Виталич, мужик тот ещё, склонил тогда голову над Еграфычем, когда тот лежал без сознания, и промолвил речь о том, что не он виноват, что его вынудили, и что не тех мы бьём. Из-за его речи Еграфыча бить то и перестали. К слову, высшие к рядовым уже подходить боятся, и делают всякого рода заявления с лестницы на втором этаже, ну там, где открывается вид на станки, и при этом закрыв за собой дверь. Потому что уже было несколько случаев, когда рядовые, устав терпеть настолько наглое к себе отношение, кому-нибудь из высших что-нибудь да сломают. То челюсть, то нос. И после этого ходят эти важные с охраной по бокам, два-три шныря в костюмах. У меня это просто недоумение вызывало, относись ты к пролетарию по-человечески, и не нужна будет тебе эта охрана, да и ты работяг наших видал? Два метра с кепкой, чуть терпение у нас лопнет, то какая там охрана? Это же смешно! А дома всё как обычно, Анечка рисует что-то.

****

14 июня 2019 года.

Пятница.

22:03

Сегодня в раздевалке был абсолютно нешуточный разговор о том, что неплохо было бы подкараулить автомобиль кого-нибудь из высших, да и мягко говоря, поинтересоваться, где деньги честных работяг, для начала подвесив того за ноги. В раздевалке стоял бешенный гул, и завод разделился на два лагеря, одни за, вторые против. Против не из-за того, что боялись, а из-за того, что не видели смысла у козла пытаться отнять капусту. Никто не верил в то, что у завода, у которого постоянно есть заказы, нет денег на зарплаты. Это не работа, это какой-то затянувшийся фильм ужасов про то, как людей заставляют работать за идею. Но главный ужас — это надеяться, что всё когда-то станет хорошо. Не знаю, может кто-то сливает информацию высшим, но те, словно услышав про бунт, собрали всех в главном холле и выплатили зарплату. Правда за месяц, а не за три. Лица у всех сразу стали круглыми, улыбчивыми, кто за сигаретами побежал, кто в магазин. О начальстве подавно забыли, а после работы созвали всех отметить такое дело, я вежливо отказался. И прямо в третьем часу дня, более половины состава накидались недешёвого пойла, просадив на него, наверное, более половины зарплаты. А после… кто передрался, кто станки начал ломать. Зачем — не знаю, я то что... стоял, прикручивал гайки. У меня совсем не было мотивации успокаивать всех, но это приходилось делать, так как это было дело принципа, ведь имея статус старшего бригадира, я не позволял бардаку у себя в составе. Вот на кой эти псины так просили заплатить им, если так бездарно потом ведут себя, подставляя друг друга? Виталич это сегодня сказал, наблюдая за очередной дракой двух работяг. В этот момент, двое из высших стояли всё там же, на лестнице, и попивая кофеёк с коньяком, с лёгкой улыбкой поглядывали на драку, но как увидели, что я смотрю на них, состряпали каменные лица и удалились. Домой я ехал сегодня с подарком для Веры, хоть сегодня злой не будет.

****

15 июня 2019 года.

Суббота.

20:37

Не понимаю, чем опять недовольна Вера, толи пошутил как-то глупо, толи сказал что-то не то, но сегодняшняя прогулка по парку оставляла желать лучшего. Анечка почти научилась самостоятельно ходить, и лишь иногда спотыкается, благо я и Вера всегда держим её. Очень больно на самом деле чувствовать, как Вера холодеет ко мне, ей абсолютно всё равно на мои рассказы о работе и о прошедшем дне, хоть когда бы её что-нибудь заинтересовало обо мне! Но мне не всё равно.

****

19 июня 2019 года.

Среда.

16:21

Сегодня уволили с работы, как и всех остальных. Ну... как уволили. Бесследно исчезло руководство, и на следующий день весь состав не мог зайти на территорию завода, так как ворота были закрыты, будка охраны также пустовала. Когда все изрядно переругавшись, собрались уходить, к нам пожаловал один из высших. Он лишь молча проехал на своём драндулете чёрном, навороченном, открыл ворота завода и велел всем стоять и ждать. После чего, выперся с неким маленьким чемоданом, который он пытался спрятать под куртку, но всё не мог и лишь ёрзал. Улыбнулась тварь эта, ехидно поблагодарила всех за ожидание, и потопала к себе в драндулет. Недолго думая, Виталич, который долго читал монологи о любви к ближнему своему и всепрощении, взял высшего за шкирку, после чего вежливо попросил его объяснить, что происходит. Этому псу это видимо не понравилось, и тот начал кричать на него, и пытаться вырваться, а как ёрзала псина, так вцепился в шею, и сорвал нательный крест с Виталича, который был привязан к старой нитке. Нарочно ли или нет, никто не знал, да вот только лицо у Виталича поменялось, он поставил высшего, наклонился за крестом, и яростно посмотрев на бывшее начальство, прописал ему апперкот, отчего тот упал замертво, и изо рта и носа у него пошла кровь. Собачья, скорее всего. Рявкнуть на Виталича никто никогда не решался. Он лишь перешагнул через тельце, глянул в чемодан, и бросив его в толпу, удалился, попутно завязывая нитку у себя на шее. Он вроде как даже попрощался со мной, когда уходил, или мне показалось. Деньги эти животные собирались просто разорвать из-за своей жадности, пока не вмешался я, и не раздал молча каждому поровну. Перепугались все тогда... уголовка как минимум, причём всем нам за соучастие, но всем оказалось всё равно. Заявления нет, да никто и не удивлялся этому. И нашим даже было всё равно на это тельце. Все даже надеялись, что начальничек помер уже, и проходя, кто-нибудь да ударит тело ногой, кто рукой, а кто и плюнет на него. Мне не очень хотелось домой, я представлял, что сейчас будет. И ожидания оправдались, радостно меня встретил только Крон.

Ну и ужасы здесь происходят. Книгу что-ли написать?

****

25 июня 2019 года.

Вторник.

15:56.

Оставшиеся дни лежу дома и лишь слушаю длительные и оскорбительные монологи в свою сторону. И когда ответил так же грубо, то Вера обиделась, заперлась на кухне, а я дальше лежал без дела. Тот всё-таки умер. Какой-то Никита Аннерштейн, он был у самых главных что-то типо в шестёрках. Со своими то деньгами, кстати, высшие могли бы ускорить работу следачков, но они просто бросили его. Я созванивался с Виталичем, мы с ним несколько раз встречались в местном кабаке на Суньевской, и разговаривали абсолютно обо всём. Так вот, он на днях ходил разведывать, что же происходит у завода, говорил, что высшим абсолютно наплевать на смерть своего, они даже оборвали связи с его родственниками, и отказались давать какие-либо показания и комментарии. По телеку вроде как передавали об этом что-то, Вера сказала, сам не видел. Ко мне даже наведывалась милиция, но а я чего? Ничего не знаю, в тот день на работу не вышел. Вера создавала дополнительную панику и нервотрёпку по этому поводу. «Знаешь, в чём разница? Близких наших мы можем и дурным словом обозвать, и наказать, и руку поднять. А отребье всякое терпим, на работе, например. Но разница в том, что за близких мы убить готовы, а тварям этим, хоть и улыбаемся в лицо, но чуть дёрнутся они, и пожалеют, что на свет родились» — это Виталич в кабаке говорил. Запомнилась эта фраза. Понравилась. Виталич... Я так и сделал, купил безделушку, шоколад и шампанское, и даже когда Вера начала кричать на меня о необдуманной растрате, я лишь обнял её. Её это успокоило, она даже обняла меня в ответ. Не помню, когда последний раз она касалась меня. Вечер мы провели вместе, также в обнимку. Написал стих недавно. Оставлю его здесь.

Никотин не поможет здесь выветрить слёзы,

Забывшись уйти, и как будто прекрасно,

Алкоголь не сумеет проявить мои грёзы.

Ведь видно — что было, что есть — всё напрасно.

И чувство такое, что хочется верить, Что это всё сон — не бывает такого.

Открыть мои мысли, закрыть, но проверить: Что нет мне пути здесь по жизни иного.

Как будто во сердце вогнуты пули: Четыре, и не могут рассыпаться в прах,

Ведь из золота, меди, беду се надули: Зависть, паника, ненависть, страх.

Осмотревшись — не вижу, того чего надо, Покуда застрял в этой жизни на век,

Колючие цепи, повсюду, ограда, Может выбраться? Нет, не смогу и вовек.

Кому интересно? И кто это слышит?

И кто прочтёт эти строки хоть раз?

С кем всё расставлю? Никого не колышет.

Не смерти, не жизни, но сердца рассказ.

И можно побольше поныть, и подумать:

За что, как же так, что я сделал, зачем.

Но смысл? Причина? Всё надо обдумать:

Уехать на месяц, иль насовсем?

Уехать, и мысли оставить, сказав им:

«Мешаете, будьте же здесь до конца»

«Исчезните, впредь не докучайте, И не обретите опять вы отца»

«Вы — монстры, коварны, вы можете сделать,

Существование подле гнилым, И что же с того, что всё это правда?

Мне знать обязательно?» — «Да, не иным»

Ну что же, ну ладно, присядьте со мною, Разлейте тоску по бокалам моим,

Разбейте мечты — се утопии, помню, Вы это сказали мне утром другим.

Так что не знаю, что лучше здесь будет, Но вы не отстанете, верно же? — «Да»

Что было - то было, от меня не убудет, Но верно се сказано: Мысли — вода. Что-то застыла сегодня надолго, Вода эта, и не могу я пройти.

Быть может конец это? Должен погибнуть? На кого вы останетесь, мысли мои?

Вера сказала, что ей понравилось.

****

3 октября 2019 года.

Четверг.

19:37.

Напряжение в отношениях нарастает. Вера не в шутку заикнулась про развод, наверное, ничего не осмыслив перед этим. Развод ей! Она совсем чоли? Я же люблю её, дуру такую. Я на кой столько терпел её? Столько добивался? Не знаю, что писать, силы терпеть всё это уже на исходе. Не разговариваем уже четвёртый день, за Аню страшно. Эта даже не понимает, что разводом мы нанесём травму ребёнку, сделаем мир в её глазах ещё более жёстче, чем он есть на самом деле. Это и страшно. Не раздел имущества, не брачный контракт, а нанесения близким своим увечий на душе. Но этой всё по боку. Она только и интересуется, когда же квартиру ей отдадут, и сколько доли ей перепадёт. Второй день пью и даже начал курить. Иногда, правда, вкус сигарет и пойла мне совсем не нравится. Я думал, когда был молодым, что если в твоей жизни всё будет прекрасно, то они тебе никогда не понадобятся. И не нужно будет лишний раз… а люблю её.

****

4 октября 2019 года.

Пятница.

22:25.

Больно даже писать, но ненавижу её. На кой ляд столько любви вкладывать в человека, если он всё равно пошлёт тебя по причине «мало зарабатываешь»? Не отдала даже Анечку, и не знаю, когда её увижу. Пытался приголубить её в последний момент, что-то во мне ёкнуло тогда, и я на секунду решил остаться, но она, видимо, не пожелала моих прикосновений на своём теле, так что я решительно развернулся и ушёл из этого дома. Анечка, не знаю как, но если я не вернусь, и ты будешь читать эти строки, то знай. Хоть я тебя и никогда не видел толком, я пропадал на заработках для твоего же будущего. Мне ничего не платили толком, сама понимаешь. Хотя... не надо тебе этого понимать. Пусть ты будешь умнее нас, свободнее, красивее, счастливее. Надеюсь, что когда ты вырастешь, ты с этим не столкнёшься. Да, виноват я. Не знаю, что наговорит тебе ОНА, но я всегда любил тебя, я даже не сказал ЕЙ, что первое твоё слово было «Папа». Это самое лучшее, что я слышал за жизнь. Мы тебя очень любили и всегда будем любить, даже когда нас не будет. Мы это я, и Крон. И ВСЁ. Из дома я ушёл. Ближайшее время буду жить в деревенском доме в родной Верховке, я там знаю каждый сучок. Ты там была, помнишь? Не помнишь, годик тебе только был. Если я не вернусь, прости меня за это. Страшно правда, вымерла почти деревня ведь. Но я должен выдержать любые удары судьбы только ради тебя.

С Верой.

****

Павел отбросил в сторону бардачка дневник с шариковой ручкой, и поставив стакан с кофе на держатель, завёл автомобиль, и отъехал на трассу B-19 от придорожной заправки. Около часа назад Павел проехал указатель «Верховск 40», это значит, что скоро он должен подъехать к самому городу, а там и до Верховки не далеко. Верховск был маленький провинциальный город с населением около 10000-чи человек, не представляющий из себя ничего необычного. Наоборот, отличался особой безнадёгой и низким уровнем жизни по сравнению с другими населёнными пунктами округа. Его держала в клешнях самая настоящая преступная шайка. Работать было негде, да и уехать оттуда было трудно, или же никто попросту не хотел уезжать. А процент молодёжи и без того сокращался семимильными шагами. Павел заезжал туда несколько раз, когда там ещё жил его дядя, но даже он, закалённый и когда-то сидевший в тюрьме бывший военный, не выдержал жизни там, да и перебрался в город получше. Спустя некоторое время, Павел всё-таки доехал до больно знакомого ему пейзажа. Заправочная станция с мини-магазином слева, кладбище с могилами его родителей справа, и нескончаемый лес вперемешку с полями вокруг. Старый, загрязнённый, и уже почти свалившийся указатель гласил «Верховка», и около надписи во тьме еле виднелась длинная стрелка, показывающая налево.

Справа от заправки, через дорогу, которая вела на Верховку, прямо у B-19, располагалась другая деревушка — «Посадовка». Павел свернул с В-19 на старую, но не поменявшуюся для него дорожку. В округе повисла кромешная тьма, и дальше своего носа Павлу совсем ничего не было видно, лишь фары автомобиля давали возможность увидеть хоть что-нибудь в этом полуночном мраке. Свет на заправке постепенно отдалялся от Павла в зеркале заднего вида.

— Извините, мам, пап, позже к вам заеду, темно сейчас. Я не боюсь, честно. Просто... — Павел обернулся назад в сторону кладбища — А в городе в это время светло, гуляют все, а тут вон, как страшно, того гляди и утащит неведомое что-то из кустов… — Павел бормотал себе это под нос, и оглядываясь на Крона, истерично улыбался, но его покосившуюся улыбку непроизвольно заменила взволнованная гримаса.

Крон всё спал. Павел медленно пробирался на автомобиле по узкой дорожке. На улице было так тихо, что Павел слышал только своё дыхание и гул автомобильного двигателя. Он старательно наблюдал за дорогой, и с трепетным страхом думал только об одном. Он с детства до смерти боялся темноты, а тут придётся одному ночевать в полупустой деревне. Павел проезжал дальше, объезжая старые ямы и колдобины, что расстилались перед ним дорожкой, словно давая понять, куда он приехал. Ведь где ты ещё сыщешь такой старый асфальт в Богом забытом крае? Наконец, после того, как Павел проехал ещё пару сотен метров, минуя маленький мост, под которым протекала уже почти засохшая речка, впереди показался старый указатель «Верховка». Павел сразу же увидел у начала деревни горящий свет в одном из домов, и это его непременно успокоило. Павел вздохнул с облегчением.

Нужно быть просто роботом, или же непоколебимым и чёрствым со стальными нервами человеком, чтобы вечером выходить на дикую территорию, которая разделяла Верховку и трассу В-19. Произойти в тех краях в общем-то ничего и не могло со случайно забредшим путником, да только атмосфера там была - страшнее некуда. Где тёмные сосновые джунгли, где поле, в котором не было видно ни конца ни края, а где и вовсе непроходимые чащи, которые днём выглядели очень даже привлекательными и живописными для местных жителей, но ночью… Опасные случаи перестали в этих краях происходить ещё в 2000-ых годах, а до этого... То дезертир из ближайшей военной части с оружием сбежит, то ограбление на заправке, то рэкет фур на В-19. А сейчас - гробовая тишина, и на первый взгляд бесконечная, и кто знает, что страшнее? Местные бабушки знают. Как затравят вечером у стола за кружкой чая байки про проклятую дорогу, из которой нечисть к вечеру выходит, про призрачные силуэты у кладбища, которых дикие животные даже опасаются, про русалок, что сидят у соснового бора и поджидают путников. Мифология в этих краях была даже своя, отличавшаяся от общепринятой с лешими и бабой Ягой, и русалки, например, здесь были обыкновенные на вид девушки, да только кто-то видел, как они сухими из воды выходят, станцуют с платочком, и обратно в воду заходят, а кто-то просто у дороги странную девушку в белом встречал, которая молчит, да вот только отойдёт - и след её простыл, и никто не понимал, когда она незаметно уйти успела. Бабушки рассказывали это, чтобы пощекотать нервы своим внукам, которые так просили их поведать им очередную историю, после чего убегали к печке, и укутавшись одеялом, дрожали, и уткнувшись в белую и тёплую стенку, сладко засыпали. Бабушки посмеются, хлопнут по плечу дитя, скажут, чтобы не выдумывали себе ничего, сказки всё это, не существует нечисти, да вот только сами потом подолгу у окна сидят, и вдаль глядят с каменным лицом, и к чаю даже не притронутся. Но Павла обрадовала какая-то цивилизация, и то, что деревня ещё хоть как-то да жива. Павел проехал начало деревни, дом располагался на её золотой середине. Свет горел почти в каждом окне. Сама деревня, также как и остальные в округе, разделялась асфальтной дорожкой, и была окружена так называемыми «задворками», которые состояли из непроходимых лесов, и бескрайних полей. Павел испуганно дёрнулся, когда увидел, как на свет от фар его автомобиля на дорогу вышел человеческий силуэт. Павел объехал его справа, и из-за кромешной темноты не мог разглядеть, кто это был, но когда поравнялся с ним, с облегчением улыбнулся. Павел старался как можно чаще тешить себя весёлыми мыслями.

— Здравствуйте, баб Валь! — Павел кивнул головой в сторону старушки, и проехав дальше, свернул в сторону своего дома. Бабушка, видимо, с первого раза не поняла, кто это проехал, и лишь проводила взглядом автомобиль, недоверчиво прищурившись, и просверлив его взглядом. Павел припарковал машину у старого дома, который был так знаком ему с детства. Ещё тогда, давно, он приезжал сюда на электричке и попутках, будучи маленьким сорванцом. Тогда всё казалось по-другому. Деревня была более живая, деревья зеленее, солнце светлее, счастье так и висело в воздухе, не давая здешним жителям унывать от тоски и печали. И все были живы, и родители моложе. А сейчас - осень. Даже не в осени дело. Сейчас - другая, взрослая жизнь. Никто уже не позовёт с крыльца отведать малину с клубникой с огорода, не напоит чаем с кучей сладостей, и не уложит спать у печки. За окном хоть и лето, но на улице ночью очень даже прохладно, а маленький Павел лежит, укутавшись в одеяло, и с улыбкой наблюдает за ночной природой под звуки сверчков, а где-то сзади тихо крадутся мама и бабушка, которые так не хотят разбудить его. А сейчас никто не позовёт. Сейчас некому. Павел включил дополнительный свет в салоне автомобиля, открыл дверь, багажник, и принялся доставать пакеты с продуктами.

— Крон, вставай, приехали наконец, слава тебе, Господи. — Павел потрепал Крона за шею, и тот, завиляв хвостом, вынырнул из машины, и резво отряхнулся. — Крон, нельзя, потом, сейчас… в дом зайдём, я тебе налажу. — Павел оттиснул нос Крона от пакета. Павел не спешил идти в дом, он лишь стоял, и смотрел на тёмно-синее ночное небо, которого так не хватало ему в городе. Тишина, звёзды. Прекратить любование Павла заставил противный писк над ухом, и сразу же последовавший резкий укус в шею. Здесь комары были особенно надоедливы, их была если не тьма, то легион. Если после вечера выйдешь на улицу в открытой одежде - пожалеешь, что не с титановой бронёй вместо кожи родился. «Но какие ещё комары осенью? Откуда?» — смутившись, подумал Павел, и закрыв автомобиль, взял в правую руку ключи, и направился ко крыльцу, но тут же услышал позади себя, как шевелится трава, она была здесь некошеная, поэтому и высокая, по колено точно. Крон залаял, а Павел от неожиданности положил руку на рукоять карабина, что висел у него на спине.

— Павлуша, это ты чоли приехал? Один? А Верка где? — баба Валя вышла из сумрака, Крон кратко и тихо гавкнул, но увидев строгий жест Павла, замолчал, и с любопытством начал рассматривать бабушку Валю. Она была одета в длинное платье, на её голове был завязан традиционный платок.

— Ну да, хозяйством заняться вот… надо, запустилось тут всё. Верки нету, в городе осталась, дела у неё по… работе. — Павел убрал руку с рукояти, и улыбнулся, облегчив душу. Он даже успел заметить, как перестало бешено биться его сердце.

— Аааа — баба Валя протяжно промычала, и посмотрела задумчиво вниз, после чего опять на Павла. — А то я смотрю: кто-то едеть, думаю, кто такой едеть, машина то незнакомая, а это Павлуууша. Ну да ладно, пошла я, а то комары кусають. — баба Валя была на удивление неразговорчивой сегодня, ведь в обычное время, Павел, с выкатившимися глазами ждал, пока его мама или бабушка вдоволь наговорятся с ней. Это могло длиться около трёх часов, и разговоры шли о чём угодно. Бабу Валю интересовало абсолютно всё, поэтому сам Павел разговор с ней никогда не начинал, ведь он только час бы ей доказывал, что не знает, почему у него нет невестки.

— Давайте… Всего наилучшего! — и именно сейчас Павлу так не хватало тех канувших разговоров, и именно сейчас ему так не хотелось, чтобы баба Валя уходила. Павел сунул ключ в большой и старый железный замок, и подперев дверь, провернул ключ три раза. Дверь открылась, запахло сыростью. Странно, но из дома почему-то повалило тепло. Слева ото входа располагалась терраска, далее коридор, слева вход в основную часть дома с двумя комнатами, справа же во двор. Павел, нащупав в темноте выключатель, включил в коридоре свет.

— Павлуша, а Анечка то как у вас? Большая небось стала? — в дверном проёме, ведущем на улицу, снова показалась баба Валя. Павел от страха и неожиданности дёрнулся, Крон тихо пискнул.

— Ну дда, ббольшая, ддва годика уже.

— Аааа — баба Валя промычала на этот раз с улыбкой на лице. — А у меня вон, Афанасия то моего, говорят, что ищуть, ищуть, а его и нету никак, уже не знаю, чаво и думать, оой… — баба Валя поменялась в лице, и жалобно посмотрела вниз.

— А чего случилось то с ним? — Павел поставил пакеты на пол, и жестом приказал Крону сидеть.

— Да кто ж его знает, пропал было с концами и всё! Ооой… — баба Валя отмахнулась рукой и молча удалилась в свой дом, который располагался прямо напротив дома Павла, через дорогу. Баба Валя уже на протяжении восьми лет рассказывает о пропаже своего мужа Афанасия, который был мужик статный: бывший охотник и слесарь, и Павел каждый раз приличия ради интересуется у бабы Вали, что же случилось, и каждый раз баба Валя отвечает, что не знает. Афанасий и правда пропал как-то раз. В один момент его не стало. Искала тогда милиция, искали добровольцы, а только и след простыл, и тела даже не нашли, и навсегда осталась графа в его личном деле: "Пропал без вести". Афанасия Павел помнил хорошо, несколько раз они даже собирались у бабы Вали дома за застольем по случаю дня рождения, когда бабы Вали, а когда и Афанасия. А впрочем, баба Валя и Афанасий были люди с чистыми сердцами, поэтому часто и собирали чуть ли не всю деревню у себя, и часто даже без повода. Афанасий любил угощать подстреленной дичью, баба Валя - своими фирменными пирожками, соленьями, вареньем. «Хорошие были времена, отчего им нужно было пропасть?» - думал про себя Павел.

Павел закрыл входную дверь, подперев её большой деревянной палкой, и взяв пакеты, прошёл терраску, и вошёл в дом. Войдя, Павел перекрестился, и поставил пакеты на стулья. Павел попытался включить свет — работает. Это значит, что электричество в доме не отключено.

****

Павел сидел за столом, электронные часы указывали время - 23:45, но спать Павлу почему-то не хотелось. На столе разлеглись открытые консервы, нарезанный хлеб, квас, и бутылка водки. Крон, лёжа на полу, доедал мясо из миски, теребив во рту здоровенную кость. За окном, что располагалось прямо у стола Павла, не было видно абсолютно ничего, словно окно закрыли извне чёрным полотном. Павел медленно жевал консервы с хлебом, и одну за одной опустошал рюмки водки вперемешку с квасом, так она ему казалась не такой уж противной. Павел в один момент засуетился, достал из кармана смятую фотографию Веры, и расправив, поставил её у стола, облокотив её на старый холодильник. Павел сидел и смотрел на портрет молча, не отвлекаясь от него ни на секунду. В сердце пылал огонь, ему так было жарко. В сердце была Вера. И надежда. И любовь. Павел встал из-за стола, и весь дом пролетел у него перед глазами. «Видимо перебрал», а когда сидел за столом, то того не осознавал.

Павел медленными и неуклюжими движениями принялся убирать начатые продукты в холодильник, и допив рюмку с «коктейлем», решил отправиться перед сном подышать во двор. Павел натянул на себя старую куртку с капюшоном, и шатаясь, направился ко двери. Он отворил одну дверь, вторую, и вот, очутился во дворе дома. Павел с трудом нащупал выключатель на крыльце, и включил свет. Крон радостно выбежал к огороду, оглядываясь по сторонам. Это была задняя территория дома, ведущая на задворки. Прямо располагался здоровенный огород, слева заброшенный, покосившийся хлев (бабушка когда-то держала там скот), напротив него ворота, ведущие на улицу, а справа самодельный, а именно сделанный руками Павла деревянный душ, туалет, и так называемый Павлом «склад дров».

Павлу совсем не хотелось отправляться никуда, он лишь стоял под открытым небом, и просто наслаждался одним лишь его видом. Но на дворе было уже не лето, и казалось, что с каждой секундой становится всё холоднее. Вполне ожидаемо, что вскоре на Павла слетелись надоедливые комары, но он и не думал обращать на них внимание, только лишь иногда медленно отмахивался, хотя даже Крон судорожно фыркал, и тряс головой. Где-то позади мотылёк бился о включённую лампочку на крыльце. В один момент Павел даже не заметил, как упал на спину, после того, как задрал голову слишком высоко, чтобы посмотреть на это красивейшее небо, но вставать не поспешил. Крон, заскулив, поспешил помочь Павлу, но тот, лишь засмеявшись, затрепал ему гриву. Так он и лежал какое-то время. Вокруг темно, страшно, неизвестно, есть ли поблизости живая душа, ведь соседние дома были заброшены уже не один десяток лет. Но Павла в данный момент это не пугало. То ли из-за действия алкоголя, то ли из-за чего-то ещё.

Павел перестал смеяться, отпустил Крона, резво встал, отряхнулся, поднялся на крыльцо, и выключил свет на улице. Павел также подпёр деревянной палкой дверь во двор, и войдя в дом, закрыл дверь на щеколду. Тяжело вдохнув деревенскую сырость, Павел вошёл в другую комнату, которую его бабушка называла «печушка», из-за печки, которая располагалась в ней, и где находились старые спальные кровати, большое зеркало, стол, стулья, шкаф, и всё прежних, минувших годов. Недолго думая, Павел разобрал самую большую кровать, и раздевшись, улёгся на неё. Сон долго не приходил к нему, даже алкоголь не пробуждал в нём желания уснуть, сердце слишком уж тосковало понятно по чему. День выдался слишком уж безумный. Но как только Крон лёг рядом с Павлом, то тот вскоре уснул.

****

27 июня 2019 года

Четверг

21:41

Пришёл к выводу, что всё, что я делаю — напрасно. Не знаю почему, напрасно и всё. Меня не волнует дальнейшая судьба. Более того, я палец об палец не ударяю, чтобы что-то изменить. Вот тебе и взрослая жизнь. Понимаю, что жаловаться как-то глупо, то есть совсем не имеет смысла. Хотел на днях съездить в Верховку, да Вера против, не нравится ей там, говорит, не любит такое отсталое захолустье, куда цивилизация явно не заглядывала. А по мне, это так романтично… обняв её, лежать у себя на огороде под здоровенным небом. Я очень этого хочу. А она всё рассказывает о том, что постоянно видит один и тот же сон — какая-то жаркая страна, точно не наша… пески, пальмы, реки… и если ты встанешь на берегу, то точно не увидишь конца берега. Здания там высоченные, крышами небо достают. Я не понимал, как это возможно. Также она рассказывала о том, что страна та, из её сна, словно сияет. Там нет смерти, там нет голода, ты как будто чувствуешь блаженство, находясь там. Она всё рассказывает, что её зовёт та страна, но я не знаю, как туда попасть, и где купить туда билет. Я ненавижу себя за то, что связав судьбу с ней, я просто сломал ей жизнь, мне даже не надо писать как я ужасен, не думаю, что мне хватит страниц. Я просто боюсь ей в этом признаться, чтобы она не упала духом, и я вместе с ней. Она должна думать, что я мужчина, что я воин, что я всё исправлю. Она такая красивая, я не мог верить своему счастью, что она выбрала меня. Я надеюсь всё изменить. Я обещаю. Я отвезу её и Анечку на тот курорт.

****

29 июня 2019 года.

Суббота.

23:21.

Я ничего не изменю и ничего не исправлю. Я понял об этом давно, но боялся в этом признаться. Было бы хорошей идеей — уехать, сжечь паспорт, и разнести себе мозги из карабина в каком-нибудь лесу, написав ей записку, что проблема не в ней, а во мне. И всё будет у неё отлично, найдёт себе кого получше. Но у нас дочь. И что делать — не знаю.

Глава 2

2. Горечь на плаву

«Подскажи-ка: ну что за напасть? Я пришёл, а тебя уже нет.

И такая тоска… и не всласть

Каждый день созерцать белый свет.

Я так думаю: скоро уйду,

И никто не узнает, зачем.

Проводи меня, мать, на войну,

И прости мне всю странность затей.

Ведь зачем мне глядеть на тот свет,

Что померк - лишь её уже нет.

Яростно я забудусь во тьме,

На войне я найду лишь ответ».

Как только Павел проснулся, то в глаза его, как ему показалось, с великой мощью, ударил яркий свет. В ушах звенело так сильно, что Павел попытался закрыть уши ладонями, чтобы не слышать этот ужасный звук, и облегчить свои и без того болезненные ощущения, но тщетно — руки были словно парализованы. Павел не понимал, что происходит, и спит ли он до сих пор, или сон же страшный про Веру, что снился ему прошлой ночью, никак не хочет заканчиваться. Ему едва удавалось просто открыть глаза. У Павла превалировало ощущение, что температура его тела достигла около сорока двух градусов по Цельсию. Одновременно его окутывал жар, холод, боль растекалась по всему его телу, и терпкий вкус крови оседал во рту. С трудом Павел понял, что проснулся, но глаза открыть всё же не мог, а в его голове была лишь одна мысль — никогда больше не касаться сигарет и алкоголя, никогда. Но по ощущениям, это было что-то гораздо серьёзнее обыкновенного похмелья. Первая попытка, вторая, третья, и глаза Павла медленно открылись. Павел, прищурившись, повернул голову вправо. Вся комната под названием «печушка» была покрыта тёмным мраком, она представилась Павлу не такой солнечной и радужной, как в детстве. Не мудрено, на улице царил пасмурный осенний мрак. В доме было необычайно холодно, куда-то пропало тепло от печки, а Павел всё не мог натянуть на себя съехавшее с его тела одеяло. Павел лишь стонал и скулил от боли, которая окутывала его тело. Он полежал так ещё около получаса, и с трудом решил, что нужно вставать. Еле-еле Павел приподнял своё туловище с кровати и уселся на неё, после чего медленно осмотрелся по сторонам, и зевнув, начал натягивать на себя свитер с брюками. За окном моросил дождь, Павел посмотрел на часы — 8:23. Вдруг Павел заметил, что Крон не лежит как обычно у кровати, и не дожидается, когда его хозяин пробудится, чтобы пожелать ему доброго утра, и что дверь на кухню оказалась открыта нараспашку. Павел, забыв про боль, быстрым шагом, но одновременно с тем ковыляя, так как ноги его ощущались им будто парализованные, или, по крайней мере, онемевшие, вылетел из комнаты на кухню, и начал громко окрикивать Крона, и почти сразу же нашёл его за печкой. Крон имел на себе болезненный вид, он смотрел на хозяина с каким-то трудом, через силу, и отчего-то не бежал его приветствовать после сна как обычно, а около него оказались разбросаны вывернутые наизнанку и разорванные пакеты с купленной Павлом едой. Мясо в упаковке было растерзано вместе с пакетом, как и пачка сыра, к остальному же Крон не притронулся. Павел от злости начал пыхтеть, попытался закричать, но тут же почуял сильную слабость, голод, жажду, тошноту, и вдруг увидел, как Крон за ночь стал сильно грязным, шерсть его облепилась комками, сам Крон тяжело дышал. Павел почуял какой-то неприятный запах посреди кухни, видимо Крон и с этим не дотерпел. Павел молча достал целую баклажку воды, и окликнув Крона, махнул ему рукой, и направился к выходу из дома на улицу. Павел отодвинул деревянную палку, которая подпирала дверь во двор, и почувствовал пронзительно холодный воздух, который так сейчас был ему необходим.

— Ну, давай сюда, горе ты... шерстяное. — Павел вывел Крона ко хлеву, и приступил к водным процедурам. Он стал обливать Крона водой и намыливать его шёрстку старым хозяйственным мылом, а по окончанию водных процедур, протёр Крона задубелым полотенцем. Павел периодически отпивал из баклажки воду, но всё никак не мог напиться, жажда его была вусмерть сильна. Крон словно понимал свою вину, и опустив глаза вниз, лишь жалобно слушал и выполнял команды хозяина.

— Ну... вот так! Всё, теперь мы чистые. Ты, морда, в следующий раз спрашивай, ладно? — Крон отчаянно не поднимал глаз. Только Павел встал, как увидел поваленным забор со стороны задворок, что вчера был абсолютно цел.

— Какого? Да я.. ты.. глянь.. тварьё.. зверьё… — Павел запинался от злости. По всей видимости, кто-то пытался залезть ночью к нему во двор, но зачем? Или кто-то явно точил на него зуб, и решил напакостить, но кто? Павел решил отвлечь своё внимание и от этого, сильное чувство голода и жажды переубедили его тратить энергию на что-либо другое, как только не на восполнение сил.

— Ну и ладно, у Вали спрошу, может кого видела… Да и потом заделаю, да и потом уберу. — в Павле отчего-то вдруг проснулся небывалый ранее и неведомый ему вовсе оптимизм. Павел направился обратно в дом, подозвав к себе Крона, и проходя мимо зеркала, мигом замер как вкопанный, вытаращив на зеркало свои очи. В зеркале отражался другой Павел - необычайно бледный, худой, под его глазами свисали красные мешки, его зубы пожелтели, и словно были исколоты, а с его головы свисал пучок седины. Павел остолбенел, пока рязглядывал себя, он не мог понять, что с ним могло случиться за одну всего лишь ночь. Может и хотел, но не мог, а только как ошпаренный выбежал на улицу, и залетел в старый самодельный душ, где бросился приводить себя в порядок. Вода была довольно холодная, и её оставалось совсем немного в баке, но Павла это не пугало. Он дважды почистил зубы, умылся, и снова вошёл в дом. Павел остановился перед зеркалом — вид немного улучшился, но всё же его никак не могло покинуть чувство, что с ним отчего-то вдруг произошли сильные изменения. Павла посетило смутное ощущение, что в зеркале показался другой он, так как понять, и уж тем более верить в такую трансформацию внешности - он не мог. Павел снова ощутил сильный голод, да такой, что желудок сильно свело от боли. Павел открыл холодильник, и в ноздри ему моментально ударил неприятный запах протухшего мяса, и Павел заметил то, что холодильник перестал гудеть, и в нём напрочь был отключён свет. У Павла просто не оставалось сил на гнев. Он попробовал включить свет в доме — тщетно, не работало электричество. Павел достал из холодильника яйца, понюхал колбасу, и пришёл к выводу, что испортилась она не сильно, и что она была пригодна для употребления в пищу. Он направился к выходу, накидывая на себя по пути чёрную куртку с капюшоном, и прихватив с собой продукты со сковородой. Придя на огород, Павел развёл костёр в специально отведённом для этого месте, на котором он с Верой так любил жарить шашлык, и принялся готовить завтрак. Павла не покидало ощущение какого-то полуденного ужаса, ведь природа вокруг будто исказилась. Замерла вовсе. Пока яйца трескались на сковороде, Павел достал из кармана сигарету, сунул её в рот, попытался подкурить, но быстро вспомнил, что он пообещал себе совсем, казалось бы, недавно, и взяв всю пачку сигарет, быстро выкинул её в костёр. Спустя двадцать минут раздумья в полнейшей тишине, Павел снял с костра чайник со сковородой, и направился в дом, где поставил завтрак на стол. Но трапезничать ему не давал всё тот же неприятный запах, и Павлу пришлось оставить завтрак, и взяв ведро со шваброй, сначала вымыть за Кроном пол, выбросить остатки порванного пакета и начатой пачки мяса, а после, выбросить всю испортившуюся еду из холодильника, и наконец-то усесться за стол. Ушло у Павла на уборку около двадцати минут. Чай и завтрак почти остыли, но это его не волновало, и словно забыв обо всём на свете кроме еды, Павел умял завтрак за пять-десять минут. Крон жалобно наблюдал за Павлом, и тот, спросив с удивлением, что не наелся ли он, всё равно из большой любви насыпал корма в его миску. После завтрака Павел проработал почти что два часа. Он покосил траву, отремонтировал старые двери, и выполнял другие важные дела по хозяйству, чтобы доказать себе, что он приехал сюда для работы и слежкой за домом, а не из-за Веры. Ближе к обеду, Павел направился в «печушку», и подойдя ко столу, взял свой мобильный телефон, который лежал у фотографии его покойной прабабушки. Павел трясся от любопытства, не звонила ли ему Вера, и с каждой секундой, когда он подносил телефон к своим глазам, он всё больше переживал. Нажав один раз на кнопку включения телефона, Павел поменялся в лице — пропущенных звонков и сообщений не было ни от кого. Телефон отлетел в сторону, Крон даже лёг от испуга, но сразу же понял, что хозяин, видимо, был сильно огорчён, а не зол. Павел встал к окну, пасмурная погода до сих пор висела над улицей, дождь уже прекратился, но не было также и того самого летнего тепла, по которому так скучал Павел. Лишь чёрствая осенняя прохлада, и гробовая тишина. Резко, в один момент, Павел быстро поменялся в лице, и с удивлением вытаращил глаза, после чего ринулся ко своей кровати, куда отлетел телефон, и включил его, чтобы удостовериться, что ему не показалось. Нет, не показалось. Дата в телефоне гласила — 8 октября, вторник.

— Не может быть, не может быть. — Павел испуганно пытался зайти в интернет, чтобы удостовериться, что это телефон что-то путает, и показывает неправильную дату, но интернет, видимо, был в зоне недосягаемости, так как на телефоне он вовсе отказался работать. Павел попробовал позвонить по номеру 100 — сеть также оказалась вне зоны доступа.

«Я схожу с ума, всё это… Странно… Сплю ли…» — думал про себя Павел. Он мгновенно взял с кровати сумку, сложил в неё вещи, которые успел достать, и молниеносно вылетел из «печушки», подозвав Крона. Пока Павел закрывал дом на ключ, его раздирали незнакомые ему ранее чувства. Павел проклинал себя за то, что он так низко пал тем, что пролежал из-за воздействия алкоголя, которого Павел всё равно никогда не любил, пьяным несколько суток. Что заставил мучиться от жажды и голода Крона. А главное, что вероятнее всего, заставил нервничать Веру. Закрыв двери дома на замки, Павел бросился к машине, быстро посадил Крона на заднее сиденье, и завёл автомобиль. На улице опять начал моросить дождь, и опять было необычайно тихо. Павел и ранее заметил, что с улицы куда-то делись привычные для деревни звуки, но быстро вспомнил, что на дворе сейчас осень. Хотя на дворе и задворках полная тишина была типична даже для самого оживлённого дачного сезона, там всё время царил покой. Но то была другая тишина, благоговейная. Автомобиль тронулся с места и выехал на дорогу, и пока Павел ехал по деревне, он заметил то, что в домах исчезла привычная для деревни суета, и ни одной даже бабушки или кошки не было видно на улице. В общем-то это не было странным, может все уехали в город, кому здесь нужно находиться в такое время года? Когда Павел подъехал к мостику, то до него донёсся грохот с раскатистым эхом, озаривший весь округ, но Павел не придал тому значения. Небо становилось необычайно чёрным, и предполагалось, что скоро со всей своей мощью гроза внезапно ударит по девственным лесам Верховки. Но Павла это не беспокоило, ведь он спешил ко своей любимой. Он думал о том, что какая бы не была любовь злой, а супруга невыносимой, он перевернёт эту жизнь, и прикусит свой язык, чтобы жить как раньше. Как Павел и мечтал. Мысли Павла перебил вид, который он наблюдал при подъезде к трассе B-19: прямо на дороге разложилась перевёрнутая набок старая милицейская машина. Павел ухмыльнулся, вспомнив лейтенанта Рыглова, но подъехав к автомобилю поближе, увидел торчащую руку сквозь разбитые стёкла. У Павла вмиг исчезла злоба и неприязнь к сотрудникам милиции, и остановив машину, он подбежал к милицейскому автомобилю, и заглянул в его салон. Неизвестный ему человек в форме лежал с открытыми глазами, примерно на водительском сидении, около руля. На его рубашке виднелись кровавые пятна, кобура для пистолета оказалась пустая, а по салону были разбросаны медицинские бинты. Павла не пугал вид мёртвого тела, он навидался подобного ранее, нечаянно очутившись на ненужной ему войне. Его смутило то, что раньше милицию он в этих краях никогда и не видел. Он молча достал телефон, зарядки почти не оставалось — 15 процентов. Павел попытался позвонить в скорую помощь, но связи снова не было. Он сам попытался трезво оценить ситуацию: видимо нападение на патрульную машину, но почему милиционер один? Ладно, им займутся позже, нужно уезжать, иначе доблестные Верховские следователи, разумеется, обвинят в убийстве Павла, поленившись искать настоящих убийц. Бандиты то в непроходимых лесах отсиживаются небось, ищи да свищи, а Павел, да ещё и с карабином, тут как тут для закрытия дела. Павел, вытаращившись, и одновременно с тем не подавая никаких эмоций, около пяти минут рассматривал разбитую машину и мёртвое тело, и раздумывал, что же ему с этим необходимо делать дальше. Отпечатков своих пальцев Павел кажется не оставил, видеорегистратора он в автомобиле не обнаружил, так что Павел лишь запрыгнул в свою в машину, и надавил на газ. Перевернувшееся авто всё удалялось в зеркале заднего вида, а впереди уже виднелась заправочная станция. Подъехав к трассе В-19, Павел по привычке начал смотреть по сторонам, так как поток машин в летний сезон был довольно плотный, но на данный момент лишь давящая на голову пустота тихо осела в округе. Сердце без умолку стучало, Павел трясся. Пытаясь вытряхнуть все плохие мысли, голова Павла выдала идею, что хорошо было бы заехать в магазинчик на заправке, да и купить необходимых продуктов. Но Павел всё не мог выкинуть из головы мёртвого милиционера. Ему казалось, будто бы он бросает уже пусть и мёртвого, но человека в беде, и если того уже не спасти, так пусть хоть похоронят его по-человечески. Но ведь скоро обед, ехать в город около пяти-шести часов, а Павел так и не успел отобедать. Мысль! Можно сделать вид, что Павел пришёл купить продукты, и деликатно узнать у сотрудников, что произошло в здешних краях за последние двое суток, да и сделать себе алиби в случае расследования дела. Пусть хоть сотрудники подтвердят, что Павел искренне ни о чём не слышал, и ничего не знал.

Подъехав к заправке, Павел тяжко вздохнул, когда увидел, что заправочная станция не работала, но это, как оказалось, только на первый взгляд. В мини-магазинчике был отключён свет, и на его фоне Павел не сразу сумел разглядеть разбитую стеклянную витрину. Картина начинала складываться: нападение вооружённой банды, которая даже сумела устроить засаду на патрульную машину. Но раз дело настолько серьёзное, почему сюда ещё не приехала целая эскадрилья следователей и сотрудников милиции особого назначения, и всё вокруг до сих пор не оцепили? Видимо, как раз скоро должны приехать, и Павел всё больше понимал, что они возьмут и допросят и его как соучастника, ведь в Верховске (возможно они оттуда) милиционерам не составляло труда повесить нераскрытое дело хоть на собаку, лишь бы она смогла своей лапой подписать хоть какие-то показания, уж об этом было осведомлено почти что всё население областного центра. Но Павлу вдруг стало настолько безразлично, его даже где-то раздирало любопытство. Он быстро подбежал к своей машине, достал из сумки военный фонарик, оглянулся, не видит ли кто его, и подойдя обратно к витрине, осветил помещение с улицы. Всё, что он смог увидеть — это пустые прилавки, и разбросанные по полу банки. Надо же, не пощадили даже продукты. Павел сел обратно в автомобиль, и с большой скоростью выехав с заправки, начал ехать в сторону города по В-19. Пока Павел ехал, он не встретил ни одной попутной машины. Вперемешку с чёрным грозовым небом, это выглядело очень странно и одновременно пугающе для него. Видимо оцепили как раз весь округ, и сейчас по пути Павлу встретится наряд милиции из-за кустов, который стережёт и останавливает каждую машину в поисках бандитов. «Во что встрял? Ну во что? А вокруг то… мерзость какая. Никогда такого здесь не было.» - со скорбью думал Павел.

Павел проехал дальше, и увидел лису, которая перебежала из одной половины леса в другую по старой асфальтированной дороге. Когда лиса пересекла середину дороги, она остановилась, и уставилась на автомобиль Павла, после чего отвернулась, и продолжила свой путь. Крон непрерывно лаял на неё, Павлу пришлось даже кричать на своего питомца, чтобы успокоить его. Удивительно! Да, лес был богат на живность, но увидеть кого-то здесь было редкостью, хоть и глушь забытая. Внезапно, вдали Павел начал замечать какие-то движения, и смог разглядеть очертания автомобилей. Павел не мог никуда свернуть, ведь дорога была всего одна. Раньше Павел был рад всем случайным встречам в округе, ведь часто среди путников Павел узнавал почти что любые местные лица, и бывало, что когда просто останавливался, чтобы поздороваться, а когда и вовсе оставался разговаривать подолгу. Вон - тракторист Сашка едет. Куда едет? Да в Порое наверное пахать. А вон - Любка с Верховска. Внуков поехала навестить поди? Выясним сейчас. А как все были дружелюбны, сплочённы… Но сейчас Павел лишь нервничал, и никогда ранее он не испытывал такого странного чувства при встрече с местными жителями, как сейчас. Всё ближе подъезжая, Павел, благодаря его дальнозоркости, заметил из неоткуда взявшиеся самодельные деревянные вышки, которые не располагались ранее в этих глухих, но необычайно красивых полях. Это его насмешило, хоть и смех его был несколько истерический. Но ему было смешно от того, что правительство даже решило не тратиться на вышки для милиции, поставив им такое, но отсмеявшись, волнение с головой накрыло Павла.

— Ну... Хороша власть... Хороша... Палатки бы им ещё расставили... — бормотал себе под нос Павел.

Ещё ближе. Павел разглядел то, что машины были то зеленоватых, то болотных цветов, а у вышек стоят люди в зелёной форме и чёрных масках. Может Павел оказался прав, и на серьёзное ограбление созвали спецназ, и перекрыли выезды, так как наверное знали, что преступники будут уезжать на машине, или на машинах. Только вот что за дело они провернули тут, в глуши? Магазинчик сельский выхлопотать, так там пара копеек максимум в кассе лежало. Ещё ближе. Павел увидел то, что люди в зелёном, увидев автомобиль Павла, сбежались на середину дороги, и как будто прицелились в Павла из своих винтовок.

— Обалдели что ли совсем? Я им прицелюсь… — Павел, искривив лицо, вслух задал себе этот вопрос.

— Перепутали что ли с кем? — но тут Павла осенило, сейчас то его и возьмут. «Всё, Паша, допрыгался из-за своей самоуверенности и гордости. Уехал от ссоры с женой, а попадёшь в тюрьму, если не расстреляют. А что? Карабин, человек подозрительный, что осенью в деревне делать? Да и отпечатки свои оставил небось везде, где только можно». С этими мыслями Павел резко остановил автомобиль, и начал обдумывать, что делать ему дальше. Люди в зелёном встали словно вкопанные. Павел посидел так ещё около двадцати секунд, стуча пальцами по бардачку, так как думал, что может они сами подойдут к нему, и что лучше отвечать им в свою пользу. Но это совсем не было похоже на обычный рейд сотрудников дорожной службы. Те бы просто лениво махнули палкой, да и вели бы бессмысленные допросы о наличии в салоне автомобиля огнетушителя. Мысли Павла прервал звук выстрела. Один, второй. Павел выкатил глаза и намертво оцепенел, ведь стреляли в его сторону. Ещё выстрелы. Когда пули, судя по звукам, стали попадать по машине, Павел, оклемавшись, трясущейся рукой дал задний ход и прилёг. Он не видел ничего, и выполнял виражи на удачу, полагаясь лишь на свою интуицию. Ехать можно было только на ощупь, ведь салон весь простреливался. Автомобиль уже почти развёрнут. Выстрелы сначала прекратились, потом опять возобновились. Лишь бы пули не прошли сквозь автомобиль, и не задели Крона, который вопил как никогда ранее, на себя Павлу было всё равно. Автомобиль, предположительно, оказался развёрнут, Павел правой рукой прижал Крона ещё больше, словно вдавливая в пол, громко велев тому не шевелиться, и зажал педаль газа в пол с такой силой, с какой только мог. Хорошо, что умный пёс почуял опасность, и сам додумался лечь на пол. Разворот, поворот, назад, Павел вспомнил, как подобные трюки с машиной ему показывал когда-то давно его ныне погибший отец. Автомобиль быстро полетел туда, откуда он и приехал. Предположительно, колёс пули не достигли, автомобиль ехал почти что исправно. Через десять минут Павел подъехал к повороту на Верховку, и весь путь постоянно оглядывался в зеркало заднего вида. Ему постоянно казалось, что вот-вот сейчас он увидит за собой целую армию автомобилей с противно орущими мигалками. Повернув на Верховку, Павел удостоверился, что за ним не оказалось никакого преследования, и также сильно вдавил педаль в пол, направившись в сторону деревни. Здесь ничего не изменилось, милицейская машина с телом была не тронута. Ещё через пять минут Павел был в Верховке, тишина и не думала оттуда уходить. Даже местный дядя Миша, живущий в начале деревни, который даже осенью постоянно встречал с косой или лопатой в руках, и дружелюбно махал, улыбаясь автомобилю, сейчас не присутствовал на своём «посту», а на его месте лишь колыхала от ветра листва. Приехав, Павел дрожащими руками открыл замок, вбежал в дом, открыл дверь во двор, и отворил большие ворота на улицу, после чего загнал свой автомобиль во двор. Это отвлечёт внимание от дома, ведь вероятно, что скоро начнут рейд по ближайшим населённым пунктам. Нужно было отсиживаться. Павел засел в доме, и лишь выглядывал в прикрытое старой тюлью окно. Павел посмотрел на экран своего телефона — 13:21, связи всё ещё не было.

****

13 октября 2019 года.

Вторник.

22:12.

Так холодно. Костёр только греет. Но и тот скоро потухнет. Жаль. Деревяшки так здорово хвоей пахнут. Костёр, ты чего, холода испугался? Так вот, как с нами бывает? На любую стихию, даже самую сильную, найдётся свой страх? Но холод меня сейчас не сильно волнует, ведь я закалён. Дышу наверное последний раз. До заката бы следующего дожить. Свет от луны немного падает на кусты крыжовника неподалёку от меня, отбрасывая тень на холодную землю. Октябрь. А ведь когда-то это было для меня всего лишь названием месяца, не имеющее ничего таинственного и пугающего в себе. И я когда-то думал с улыбкой на лице, что наконец буду ещё долго жить… да как и жил... Меня ведь устраивала эта стабильность. Это было всё, чего я хотел. Спустя тяжёлые года детства, наконец встретить свою любимую, старых друзей, отличную работу, и вот так жить до конца жизни, прерываясь иногда на отдых, и составляя тем самым себе отличную жизнь, которую я не ценил. Но комфорт, как оказалось, не вечен, и всему рано или поздно приходит конец. Вот только мне пока не пришёл. Я остался один. И не то что бы я к этому не готов, и я не знаю, что делать в такой ситуации, но это всё таки оставляет свои раны на душе и сердце. А темно то как, дальше носа не видишь ничего. Да, здесь, в деревне, всегда темнеет рано, а тут ещё и осень. Сижу… и думаю о том, что нужно подниматься, ведь костёр догорает, а мысли кончаются, и пойти бы в дом, но не хочу. Смотрю на огород, наполненный мраком ночи. небольшой туман за его пределами, деревья в нём, листья с них опали ужо. Но не от осени. Бывают вещи пострашнее. Я когда-то боялся темноты так, что не мог спать один в комнате многоквартирного дома без света. А тут я один, абсолютно спокоен, не вижу ничего, кроме искр костра на земле. Лишь Крон со мной. Мой единственный оставшийся друг, который в любую секунду подскочит с земли, и виляя хвостом побежит ко мне. Я не вижу где он, но по звуку всегда опознаю его. Морда. Сидит, на костёр смотрит.

Эх, Крон, уж не вспомню чья идея была тебя завести, но знал бы я тогда что не зря, — завёл бы ещё четверых таких как ты. Ты помогал мне всегда, лучше многих людей, и даже после недавних событий ты единственный остался со мной. Я чувствую здесь сквозь кромешную темноту его взгляд. Такой искренний. Такой доверчивый. Отряхнулся от чего-то, не от моей руки ли, как Вера? Хоть бы он не залаял, с недавних пор это плохой знак. Сейчас за моей спиной ничего, кроме карабина. Мясо на мангале жарится в вертеле. Почему-то вспомнил как когда-то стоял здесь с отцом, будучи маленьким. Смотрел наверх, на звёзды, и думал лишь о том, что сколько же их там на самом деле? Сколько лет прошло — я уже не вспомню, а звёзды всё висят надо мной, вот только спутников что-то не видно.

Вера часто говорила что я поэт. Дурочка?

«Мерзость»

На следующее утро Павел поднялся рано, а целую ночь будто и не спал вовсе. Кончались запасы еды, и он даже не мог предположить, что в подобной ситуации делать ему дальше. В город выезжать было опасно, ведь даже если посты были убраны, автомобиль скорее всего запомнили, и оставили в качестве засады на него наряды милиции. А Павлу это всё и вовсе надоело. Электричества до сих пор нет, связи нет, что за местечко? К чему отсиживаться здесь, словно трус? Но и сдаться и бессмысленно пропасть - идея не из лучших. Нет, нужно уезжать. Наплевать, что арестуют, Павел что-нибудь да придумает. Нужно поговорить с бабой Валей, чтобы она подтвердила, что хоть видела Павла, это какое-никакое алиби. С этой мыслью Павел, одевшись, направился к её дому. На улице сегодня немного выглянуло солнце, но радости это не прибавляло. Павел пулей подлетел ко входной двери дома бабы Вали и постучался, но привычного для такого действия топота ног и скрипа старого деревянного пола в ответ он не услышал. Павел постучался ещё раз, постоял ещё около десяти минут, и побежал в соседний дом. Кто там жил, он точно не помнил, но они кем-то да приходились Вале, и деревенские друзья уж точно могут знать, где она. Там тоже никто не ответил. «Ну просто прекрасно». Вероятно, что все уехали в город. Последняя надежда Павла растворилась. Со злыми и наполненными яростью и отчаянием глазами, и одновременно со слабостью и унынием, Павел направился обратно к своему дому, где он пролежал на кровати около двух часов не шевелясь, и смотря в одну лишь точку на старом и потресканном потолке. Крон лишь лежал рядом, и словно чувствовав настроение хозяина, положил свою голову ему на грудь, и скулил, смотря на Павла грустными глазами. По прошествии двух бессмысленных часов, Павел с трудом поднялся, и покормив Крона, быстро перекусил оставшимися объедками, и повторив ту же процедуру со скоростным сбором вещей для отъезда, взял сумку, запер дом, и уселся в автомобиль. Теперь медлить было нельзя. Павел снова быстро помчался в город. В деревне снова никого не было видно. Подъезжая к трассе, Павел ощутил чувство дежавю: опять та самая милицейская машина, будто пристала! Павел подъехал ближе — мёртвое тело куда-то подевалось из салона, и это значит, что кто-то из следователей здесь уже был. «Не выбежало же оно само по себе» - пытался успокоить себя Павел. Павел подъехал к трассе, заправка до сих пор не функционировала, витрину не починили, банки не убрали, людей - и подавно ни души. Заехал Павел на заправку только за одной целью — заправиться. Бензина почти не оставалось, но до следующей заправки за Верховском должно хватить. Машин опять не было, и это уже не казалось чем-то странным. Павел выехал на трассу, и перекрестившись, отправился в путь. Ближайший указатель гласил, что до родного города Павла оставалось 403 километра. Спустя 10 минут, Павел, с сильным волнением подъезжал к месту вчерашней встречи с людьми в зелёном, и искренне надеялся, что сейчас их там нет. Это оказалось правдой, их там не оказалось. К счастью, судя по тому, что автомобиль мог ехать, вчера пули не задели важные для машины места, даже колёса. «И так рухлядь была, куда она теперь простреленная доедет?»

Павел проехал дальше, и всё не слава Богу. На этот раз несколько людей в зелёном стояли у обочины, неподалёку от бескрайнего поля, на въезде в село «Мелкие холмы». Павел уже приготовился разворачиваться. Люди не заметили его. Один сидел на каком-то покосившемся дорожном знаке, смотря на небо, второй и третий ходили кругами, что-то бурно обсуждая, и оживлённо размахивая руками. Что делать? Ехать дальше, идти с ними на контакт, или опять разворачиваться? Нет, бежать уже бесполезно, да и отсиживаться как трус — это не про Павла. По крайней мере, в тот момент он очень хотел быть подобного мнения о себе. Павел нажал на газ, и поехал напролом на людей в зелёном. Подъехав ближе, он увидел, что они оказались вооружены. Как и вчера. Люди, услышав приближающийся гул автомобиля, лениво развернулись, но начав вглядываться в машину, быстро взяли в руки винтовки, и повторно прицелились в сторону Павла. Третий, без маски, принялся быстро напяливать её себе на голову, и повторил данное действие с винтовкой за своими друзьями (?). Павел подъехал ближе, первый человек выстрелил в воздух, и снова прицелился в автомобиль. Павел взял в левую руку карабин, предварительно вытащенный из чехла, и быстро остановив автомобиль, заглушил его, и выйдя из машины, поднял руки с карабином вверх.

— Это не я нападение устраивал, не я! Вчера по мне здесь стреляли, но я не виноват, ружьё я не использовал, только в тире! — Павел кричал во всё горло. Один человек махнул второму головой на Павла, не отводя с него прицела. Один из трёх направился к Павлу, и стал подходить всё ближе. Когда он подошёл вплотную, Павел смог заметить то, что человек был абсолютно без каких-либо опознавательных знаков, только лишь в камуфляжной форме, даже без погон.

— Вот дела, так это, наверное, и есть бандиты, а я, идиот, к ним в лапы прибежал... — прошептал Павел.

— У меня ничего нет, денег нет, только лишь машина, да… собака. — Павел махнул головой на автомобиль с Кроном, который волнующе смотрел то на Павла, то на человека, и даже и не думал хотя бы гавкнуть. Вскоре к ним подошли двое, один из них встал за спину Павла.

— Ты откуда такой взялся? Отвечай на вопрос! Больной чо-ли, что шастать тут удумал? — Из одной из масок раздался низкий, прокуренный голос. Один из трёх выхватил у Павла из руки карабин, и начал рассматривать его, после чего отсоединил рожок с патронами, и посмотрел на Павла.

— Я из Верховки, сам приехал на выходные на дачу. — Павел с опаской посмотрел на Крона, боясь лишь за него.

— Да руки опусти уже, видим. — Раздался голос из-за спины. Все трое сняли маски, лысые головы и бритые лица были почти что одинаковые, Павел не мог их различить.

— Не похож ты на… Мда… А если ты такой себе мирный, как ты местных шалопаев то миновал? — второй присоединил обратно рожок к карабину и протянул его Павлу.

— Да я несколько дней… С пятницы… Да, пятницы… Того… в отключке пролежал, не знаю, что и было со мной. Проснулся, собрался ехать домой, смотрю - мент…, ой, милицейская машина с убитым ме… лиционером внутри, заправка вынесена под чистую, а в конце ваши по мне стрелять начали, мне уехать пришлось, я подумал, что вы меня за бандита приняли. — Павел тараторил без запинки, смотря по очереди на каждого человека. Все трое переглянулись, словно ничего не понимая из услышанного.

— Чудно... Повеселил хоть, а то скука смертная… — Люди кратко посмеялись для приличия, словно Павел выступал для них с комедийным номером, но в голосах их казалось какое-то приглушённое отчаяние, и как показалось Павлу, смеялись они явно через силу — С пятницы... Ясно. Ну… тебе повезло, что сегодня здесь мы, а не весь состав, пока что вали отсюда в свою… Верховку, да не высовывайся, если дожить эти дни хочешь. Хотя... это идея плохая… — прокуренный голос снова послышался Павлу.

— Не высовываться? — спросил Павел.

— Жить. — и на несколько секунд в воздухе повисла тишина.

— Ну чего мне там делать… Мне домой, в город надо бы. — Павел кивнул в сторону трассы. Все трое лишь оглянулись на трассу.

— Проезд дальше закрыт для всех, мужик, ты не слышишь чоли? Скажи спасибо, что мы тебя не положили здесь, хотя нам, знаешь ли, тоже положено тут... ловить и… в перспективе… пачками… все опасные элементы... — человек будто облизнулся — Вали давай живее! Если увидят старшие, то шкуру живо снимут, и с нас ещё. Не хочется нам с тобой возиться сейчас. — Павел лишь удивлённо возмутился.

— Да что же такое происходит? Впрямь так много бандитов в округе отлавливать надо, что я из-за них домой попасть не могу? Я сколько сюда летом приезжал, ничего такого тут не видел. — Павел пожал плечами. Военные повторно переглянулись.

— На юродивого не похож… Аль похож? Газеты слушаешь? Радио читаешь? — военный, приподняв бровь, с удивлением глянул на Павла.

— А что случилось? Нет, магнитофона не было у меня последние дни, ничего не слышал. А что, такая опасная банда появилась? — Павел невозмутимо перебирал мысли вслух, пытаясь строить из себя неосведомлённого человека. Военные опять опустили головы вниз.

— С пятницы говоришь? Ну… тогда ясно, что не слыхал, тогда не юродивый… — военные замолчали секунд на десять, с грустью кинув свои взгляды на землю — Да никто не знает, что случилось, мы тем более… — у одного из военных зашипела рация, которая висела у него на плече.

— Пятьсот пять, молчим почему? Дроновой в пути, ожидайте. Отчёт где? — донёсся голос из рации.

— Штаб, вас понял, ожидаем, состав - норма, угроза - ноль. — военный убрал руку с рации.

— Как тебя… Всё, вали отсюда, мужик, живее! Через полчаса здесь будет машина, а тебе ещё доехать надо до этой своей… Вали давай! Увидят — порвут, и нас повесят ещё. Не успеешь никому сказать, что ты не бандит.

— Понял, понял... Бла... годарю. — Павел сел в автомобиль, и принялся быстро ехать по трассе, но мысль про бензин живо расстроила его. Только бы хватило до Верховки. Хватило. Спустя десять минут, Павел свернул на Верховку, машины по пути ему не попадались, хотя он со страхом ожидал какую-то неприятную встречу. Он даже был бы готов первым открыть огонь, если бы это понадобилось. «Мерзость вокруг… никогда такого не было». В голове у Павла были смешанные мысли, от которых раздирало душу. Он остался один. Что делать ему дальше?

****

В одной маленькой деревянной церквушке на окраине ныне гиблого села, стояла молодая монахиня, укутанная с ног до головы в чёрную мантию. Третий или четвёртый час она неподвижно стояла в церкви одна, тихо молилась и крестилась, периодически лишь тяжело вздыхая. Она впервые видела эту церковь пустой. Когда-то здесь даже не в воскресный день собирались люди, так как в этой деревушке жил довольно набожный народ. Но это опустение с успокоением говорило монахине лишь об одном — люди покинули не Бога, а лишь место жительства, обитания, и как надолго - монахиня не ведала. Монахиня не имела большой молитвенный опыт, так как сама пришла к Богу относительно недавно, и с исчезновением духовенства она толком не знала, как правильно вести службу. К её счастью, она нашла книги псалмов и сборники молитв. Её терзало чувство, что вот, уже приблизилось царствие Божие, о котором она так много слышала и читала, но в её душе не было радости благодати, ведь путь к нему преграждала нависшая демоническая угроза, которую монахиня чувствовала всем нутром. Она гадала о том, что опустилось на её родной край, и конец ли на этот раз всему, или только ей? В запертые врата церкви постучались. Монахиня вздрогнула, прервав молитву, она лишь тихо подкралась ко вратам, и глянула в замочную скважину.

— Ну и чё ты тут поглазеть вздумал? Времени у тебя вагон чо-ли? Теряем его только, чё... Погнали по хатам лучше. По хатам, говорю тебе. Оставь ты...

— Да эть... Тихо ты, дэцл, много ты понимаешь! Времени ещё... Не утеряешься! Не просто так мы в захолустье этом! Трэба сперва церквушку обшманать, там зо... лото должно быть. Я его раньше там приглядел. Нормально его там, ну!

— Да а какого мы с ним тут делать будем? С собой таскать? Тут, наверное, в хатах самогону полно, да солений в погребах, вот это да, вот это я понимаю, а твоё это... Золото... Зубы себе сделать хочешь чоли? Я тебе их вставлять не буду! Внатуре не буду! Аль цэпочку себе захотел забацать? — Один из незванных гостей махнул на другого, велев ему молчать, а сам пытался вскрыть врата.

— Какого? Тут замуровано? Ты гля! А ну, подсоби! — Монахиня продолжила молитву, но уже из-за страха перед собственной жизнью. По вратам храма начали наноситься удары словно тараном, и после очередного удара они отворились. На пороге церкви предстали двое небритых мужчин, оба были одеты в старые военные куртки и потёртые деревенские портки, на ногах у одного были надеты резиновые сапоги, у второго старые калоши, за спинами у них висели ружья с набитыми почти что до отказа рюкзаками.

— Ого! — Один из людей, увидав монахиню, сначала вздрогнул, но сразу же улыбнулся, сняв шляпу, и достав нож, причесал им свои волосы. — Баба! А красива кака! Глянь, Метрон! — Второй человек улыбнувшись, кивнул, монахиня же молчала. Первый человек, судя по всему главный, подошёл к монахине, окинул её взглядом с ног до головы, после чего широко улыбнулся.

— И чья же ты така распрекрасна вся тут будешь? И как же мы тебя раньше не видели? Чего тут одна стоишь? — Монахиня продолжала молиться на этот раз про себя.

— Я отсюда, Митрофановна... я.

— Ничья то есть? Ну понятно… Чего тут непонятного? Стало быть моей будешь… А, как думаешь, Метрон? — Первый человек схватил монахиню за талию, опуская руку ниже, второй же лишь широко улыбался, и надрывисто смеялся, вытаращив глаза. Монахиня отдёрнула руку человека, отойдя от него — Чего противишься так? Гляди, у меня тебе подарок найдётся — Человек достал из кармана засохший человеческий палец, на котором виднелось золотое кольцо — Не снимается никак у гада, но ничего, отковыряю как-нибудь, ты же мне поможешь? — человек звонко рассмеялся, и смех его пропал эхом в пустом храме.

— На том свете нагуляешься. Не дам тебе соврать, нагуляемся, все кто достойные. Такие там сады распрекрасные, так глаза от красоты слепит, можно ходить и любоваться… Сколько душе угодно. От... попасть туда будет не просто. Ты только знаешь, что... Прекращай в последние дни творить беззаконие, да помолись, может Бог и помилует тебя. Слышал, что случилось? Люди деньки последние доживают, а ты всё думаешь о другом. — Монахиня вдруг решила подискутировать, а по концу своей речи, грустно опустила голову вниз.

— Сады... Достойные... Много ты понимаешь, баба, я тут ещё вас всех переживу! Вот сейчас цапну какую-нибудь особо разговорчивую мадам, да прогуляюсь с ней до избы ближайшей. У меня и угостить чем есть, самогона налить тебе, или ты больше по вину? — Человек судорожно начал перебирать содержимое своего рюкзака, окидывая взглядом монахиню — Эть... а винца у нас и нет, что-то у вас этого особо не припасено... Никто не пьёт чо-ли? Да... Видать благородных особо у вас не чалится. — Человек рассмеялся, снова прикоснувшись к монахине, та лишь слегка отклонила голову от запаха перегара.

— В мир невесть что опустилось, тебе ли не знать? На войне будто находишься. Неровен час, и ты голову сложишь, и ты всё думаешь, как бы позабавиться? — Первый человек словно ошалел от услышанного, а второй мгновенно перестал смеяться и облизываться.

— А что мне ещё делать? Типо... Ждать, пока он меня услышит? — Первый указал пальцем на одну из икон — Чего тут происходит, если он есть? А если и слышит, и видит, что ты думаешь, не простит нам с тобой? А, Метрон? — Второй на этот раз в ответ не засмеялся.

— Если мученником голову не сложишь, то один у тебя конец. — Монахиня кинула стеклянный взгляд в сторону врат — Огреет тебя тот, кому ты доверяешь, с кем ты ведёшься, и отберёт у тебя твоё честно награбленное, что и вдоволь насладиться этим не успеешь. Потому что не о том ты заботишься, и не тому служишь, и какой монетой платишь, той сдачу и получишь. — Первый лишь почесал затылок от монолога монахини, посмотрев на своего друга. Стоящий в дверном проёме, не найдя слов, разозлившись и запыхтев, кинулся в сторону монахини, второй же преградил ему путь, выставив руку, и успокоив, развернув товарища в сторону выхода. Брань и ругань эхом растворились в стенах храма.

— Думаю, что хорош нам уже… Стоять тут с тобой, да воздух сотрясать. Ты секи, баба: да верующий я… Даже сейчас. Но Бог меня не накормит, и бабла мне не даст, от так... Ты лучше скажи, где тут и что есть поживиться, и сама что есть отдавай, и жива останешься, будешь дальше тут простаивать себе, как тебе такое... предложение?

— Да откуда чему тут быть? До вас уже несколько десятков таких как вы заходили, всё вынесли под чистую. — Монахиня всё не отводила глаз от ворот храма. Её взгляд неожиданно успокоил разозлившегося человека.

— А тебя то не тронули? — Рассмеявшись, второй отвёл от неё глаза.

— Не тронули. От всякого зла и творящих беззаконие меня уберёг Господь, и вас может спасти. — Второй разозлился со слов монахини, и достал ружьё, первый же криком успокоил его, и снова развернул к выходу, на этот раз удостоверившись, что тот покинул храм.

— Это кто это? — монахиня отвела взгляд от ворот, уставившись на первого.

— Тебе какое дело? Аль понравился? Кореш мой. Местный он, с этих краёв. Видала его чёль? Ты гляди, ментам брякнешь чего... Накажем.

— Нет, я не про Митрофанушку. Митрофанушку не видала ранее. Да только знаю, что хороший он. Не злой...

— И имя знаешь? Ну отчебучила... Внатуре местная.

— А только я не про Митрофанушку. Тот, что стоит всё у храма, а войти не может, кто он такой? Хочет, да не может, некрещёный был, поэтому и не может.

Лицо первого скривилось, он обернулся, и прищурившись, внимательно осмотрел вход в храм, но никого там не обнаружил.

— Да... Перемолилась баба... Даже трогать тебя жалко. Стой себе, блаженная. — Первый развернулся к выходу, как только слова монахини не пронзили ему сердце, словно выстрел.

— А я знаю, кто это, тебя просто выпытываю. Но имени его не ведаю. Имя матери его ведаю. Тяжко как было слышать её... Ой... Как сожалела о том, что покрестить сына так и не успела, да прибили его разбойники за гроши. А он в храм теперь войти не может... неупокоенный. За вами он пошёл. Всё смотрит на тебя стоит. Знает тебя видать. Чего он ходит то за тобой? Не будешь ли также скитаться? — После речи монахини рассвирепел уже первый, и достав нож, приставил его к лицу монахини, но моментально замер, не решившись что либо сделать, а только лишь молча смотрел монахине в глаза, и из глаза его пробежала слеза, которую он вытер тут же своим рукавом.

— Ну... Про ментов я тебя предупредил... Молись... пока... — Второй вернулся в храм, окликнув первого, тот испуганно дёрнулся, выронив нож. Эхо от падения лезвия растворилось внутри храма.

— Ладно, Метрон, пойдём, неча тут ловить, и девка какая-то диковинная. — Первый даже не подобрал нож, когда выбежал из храма.

— Ну то... сам же базарил... чё ты?

— Да успеешь ещё! Чё она, одна что-ли на земле осталась? Погнали, Верховские и вправду быстрее нас всё могут обшманать. — Два человека покинули церковь, пока монахиня не окликнула первого.

— Стой! Вот всё, что у меня есть, и всё, что тебе точно поможет. — Первый улыбнулся, но улыбка сошла с его лица, когда он увидел, что монахиня протягивает ему маленькую деревянную иконку с изображением неизвестного святого.

— И чё это? — Первый засмеялся, после чего достал из кармана денежную купюру, поводил ею у монахини перед носом, и убрал обратно — Вот это точно мне поможет, вот от этого точно есть прок, а твоё это... мне какой... выгоду даст? — Монахиня смотрела на человека душепронизывающим взглядом.

— Прошу тебя… Останься человеком. Не гневи Господа. Не сокращай дней своих. Думаешь матушке твоей приятно за тобой наблюдать, как ты бесчинствуешь? Она же приходила сюда. Говорит, придёт к тебе мой Андрюша, ты уж помолись за него, покуда я не могу.

— Брешешь опять... Брешешь... Чё ты брешешь? Матуха то … — Первый побелел ещё сильнее — Как ты меня назвала? — В храме повисла тишина. Монахиня смотрела на человека некоторое время, которое казалось ему вечностью. Лишь звук капающего на пол воска звенел где-то вдали. И шёпот, женский шёпот доходил до ушей его.

— Андрюша — монахиня словно пропела это имя как колыбельную.

— Ну... ты чё там? — Второй уже стоял на улице, подзывав своего товарища, а тот, с прослезившимися, и одновременно выпученными глазами, стоял как вкопанный, после чего вырвал из рук монахини иконку, и выбежал из храма. — Чё плела тебе там? Чё рассказывала? Чё воровать взападло? Да мне нашний поп такое же... — первый прервал его, а сам же всё молчал.

— Да... Забей. — Первый помотал головой, оглянулся на храм, после чего сел в машину, где уже находился его друг.

— Чего это она тебе дала? — Второй указал на иконку.

— Да... так... А... погодь-ка. — Первый выбежал из машины, после чего выложил иконку у порога церкви, и судорожно оборачиваясь, сел обратно в автомобиль.

— Да не... Не... может быть. Бред это всё… Бредит баба. — приговаривал первый.

— Чего бредит то? — поинтересовался его друг.

— Да... Балакаю себе под нос всякое. Погнали лучше... Знаю тут селение... там должно быть точно добро какое-никакое, не зря вспомнил о нём недавно, заглядывал уж я туда пару лет назад. — Второй лишь кивнул, и завёл автомобиль, и когда тот тронулся с места, первый посмотрел в зеркало заднего вида, там монахиня подобрала иконку, после чего посмотрела в сторону Андрея, и закрыла врата храма.

****

Павел сидел у разведённого им костра на своём огороде. Опять стемнело, опять свет исходил лишь от огня. "Что случилось вокруг? Что произошло? Не странный ли это сон?" Подобные мысли были единственной проблемой, что так докучала Павла на данный момент. Но пули тогда казались реальны, даже очень, так что тогда Павлу точно не хотелось проверять, был ли то сон.

Павел сидел неподвижно, и только сейчас он смог вспомнить и осознать то, что днём совсем не было видно никаких птиц, хотя даже в осеннее время тех же ласточек здесь была тьма. "Война? Катастрофа? Да какая война в этой глуши? С ума сошёл? Разум потерял? Что же? Неизвестно".

И такая гробовая тишина. Ни тебе сверчков, ни гула трассы. А тут в голову Павла, словно выстрел посреди тишины, ударил лай Крона. Павел взял карабин, на всякий случай снял его с предохранителя, и замер на месте. Павел хотел думать, что ему это послышалось, но оказалось, что нет. До Павла донеслись голоса. Если кто-то в деревне разговаривает, а уж тем более ночью, то можно услышать отголоски разговора из любого её конца, а на фоне тишины они и подавно отзванивали эхом. Голосов было несколько. Предположительно мужские, доносились они со стороны улицы. Павел пригнулся, и приказал Крону молчать, но, видимо, то было напрасно. Скорее всего, незваные гости уже заметили дым от костра. Но кто они?

Тьма - было бы мягко сказано. С видимостью дела обстоят хуже, чем себе можно представить. Из-за забора Павлу показались лучи от фонарей, со стороны улицы послышался топот, со стороны входной двери послышался стук. Страх и оцепенение овладели Павлом. Его руки сжали карабин с великой мощью. Крон оскалил зубы, тихо зарычав.

— Ну что, по-хорошему открываем, хозяева! Хозяяяева! — снова стук по двери, перерастающий в барабанные удары. Судя по всему, некие незванные гости пытались выбить дверь. Удар за ударом, Павел тихо подползал ко двери со стороны двора, и спрятавшись за перегородкой, направил в сторону двери свой карабин.

— Ну ты чё, урод, думаешь я не слышу, как ты там шаркаешь? Отворяй давай, похавать, попить, золото, серебро давай, и свободен, мил будешь! — Павел увидел, как со стороны терраски тёмная фигура заглядывала в окно, освещая интерьер дома лучом фонаря, после чего фигура пропала из виду. Опять послышался топот у двери.

— Дай я! — ещё один голос, видимо человека было два. Павел надеялся, что два. По двери начали наноситься колотые удары, предположительно топором. Дверь оказалась почти что сломана, действовать надо было сейчас. Хорошо, что Крон послушался хозяина, и молчал, почти не издавая ни звука.

Павел прицелился в дверь, и положил палец на спусковой крючок. Внезапно из неоткуда послышался выстрел, предположительно со стороны улицы, и сразу же за ним хрип какого-то человека, другой человек же принялся кричать на кого-то матом. Павел от испуга выстрелил в дверь. Дверь разлетелась в щепки, луч от фонаря полетел на землю, а тёмная фигура, захрипев, полетела с лестницы.

Снова тишина. У Павла от выстрела заложило уши. Более того, он даже был как будто оглушён на время, ведь смотря на Крона, он видел, как тот лает, но совсем не мог слышать этого. Но звон в ушах постепенно начал спадать, и Павлу послышались медленные шаги со стороны улицы. Вполне вероятно, что бандитские группы с голода уничтожают друг друга за добычу. Вполне вероятно, что фильмы ужасов про выживание, которые Павел так любил смотреть с Верой, где люди, озверев, убивали своего близкого, чтобы забрать его последние копейки, уже стали реальностью. Звуки шарканья по траве приближаются к Павлу.

— Кто такой? Стрелять буду! Как… собаку пристрелю! — Павел кричал, спрятавшись за перегородку, и не отводя прицела от остатков двери. В дверном проёме появилась тёмная фигура. Павел не двигался. Незнакомец медленно доломал дверь, после чего полностью встал в дверном проёме. Павел вспомнил про фонарь в куртке, и держа карабин в правой руке, крикнул человеку, чтобы тот и не вздумал шевелиться, достал фонарь, и направив его на человека, включил. Луч озарил незнакомую фигуру, но глаза Павла ещё не привыкли ко свету. Фигура стояла неподвижно, но когда Павел смог разглядеть человека с ружьём в руке, челюсть его словно выпала от удивления, и Павел с незнакомцем молча смотрели друг на друга около минуты. Павел опустил карабин.

— Павлуша... Аль не поменялся? Статен… Высок… А я вот пришёл, чтобы помочь тебе.

— А... фанасий… — промолвив Павел.

— Да вроде он самый. — Ответил человек напротив.

— Да как же ты… Как ты… Так тебя же… Как оно… Ты… — Павел запинался, раскрыв глаза, и сильно трясся от некоего страха и удивления одновременно. Но это был Афанасий.

— Многовато вопросов, а я на них и ответов не ведаю. А вот, что меня волнует... Поесть у тебя будет чего? Без обид, просто других проблем не имею. — Перебил Афанасий. Павел неподвижно стоял.

— Да найдётся... Надеюсь... — Павел, вздохнувши, ответил вполголоса.

— Ну и отлично, чего бы не отлично? — Афанасий почесал затылок — А то самогону нагнал, представляешь, хоть отбавляй! А есть то уже два дня как нечего. Только этих нехай сначала пристроим куда, по-человечески чтобы. — Афанасий пнул безжизненное тело гостя.

— А кто это такие-то? Чего надо было им? Какой блаженный додумается деревни грабить? Навоз стащить хотели что-ли? — Павел подошёл к мёртвому человеку, и осмотрев его перекошенное лицо, тоже легонько пнул.

— Да кто их знает... — Афанасий снова почесал затылок. — Достаточно сейчас мрази полезет отовсюду... Достаточно... Но раз выбрали они такую дорогу, то пущай, здесь им и место.

— Одни они? Не видел подмоги за ними?

— Да какая им подмога... Кто полезет помогать твари такой... Друг друга быстрее поубивают...

— А что случилось то? Ведь правда... Не ведаю… — оправдавшись, задал вопрос Павел.

— Да тоже дьявол его знает, но ясно одно: ничего хорошего. — Афанасий и Павел постояли молча.

— Спасибо… — Прошептал Павел в темноте.

— Ай... чего... сочтёмся. — Афанасий вздохнул. — А то сижу себе, слышу - машина какая-то остановилась, а из неё бандюга два вылезли. Как я понял? Да рожи такие... В гости, думаю, к Павлуше… Такие не могли заехать, хороший он больно. Машина то... ведро, но бензина раздобыть хоть сколько нибудь можно. А чего, нельзя? Так вот, к тебе в дом направились, и ещё думаю, чего к тебе то? Деревня то пустая… Ну точно плохие совсем. И потом смотрю, а у тебя костёр во дворе. Ну я чую, что и взаправду ты это там, да и что помочь тебе уж стоит.

— Ты же... пропал… ищут же тебя... как это... — Афанасий в ответ лишь молча махнул рукой в сторону Павла.

— Раз ищут, то найдут. Мы не виделись с тобой сколько, а ты о ерунде какой-то. Нехай обнимемся по-нашему! — Афанасий с Павлом обнялись, пожав друг другу руки.

****

Павел и Афанасий сидели дома у бабы Вали, а по совместительству и ранее вышедшим обстоятельствам, у Афанасия. На еле освещаемом лунным светом деревянном столе, располагались два стакана, по которым был разлит самогон. Рядом с ними, на тарелках, было разложено нарезанное мясо, ранее приготовленное на костре. Незваных гостей похоронили в лесу. "Похороны", словно оркестром, сопровождались волчьим воем, который исходил из глубины леса, и чётко был слышен сквозь нависшую в округе гробовую тишину. Волки и раньше тут выли, но сейчас, наверное, совсем оборзеют. Документов у бандитов не было, кто они — неизвестно. Скорее всего местные, но могилы их Павел и Афанасий пометили самодельными деревянными крестами и цветами, а точнее сорванной с поля травой. Как закопали, Павел и Афанасий молча перекрестились. Уже в доме, Павел, помыв руки, сел за стол, и за рюмкой рассказал Афанасию обо всём — о Вере, о военных, о том, как несколько дней пролежал без сознания. Афанасий лишь слушал. Афанасий был высокий, староватый, полноватый мужик, чуть ли не до пола доставала его седая борода. Одетый в шапку-ушанку, тельняшку, тулуп, и резиновые сапоги, старик, но судя по разговорам и физической активности, обыкновенный сорокалетний мужчина. Павел сидел с ним за этим столом впервые за 8 лет.

— Но... всё-таки — Павел оторвал взгляд от задворок дома Афанасия — Где Валя? Что с тобой было то эти года? Валя рассказывала, что ты пропал без вести, тебя даже милиция не нашла, как такое, в самом деле? — Афанасий же молча отпил из рюмки, и откусил мясо, насаженное на вилку.

— Да больше слушай дуру эту, совсем из ума выжила. Чего-й мне пропадать? Эти года под Дзержевом на ферме работал, недавно сюда приехал, а она меня как увидала, чуть сознание не потеряла! Я ей говорю: Дура! Я же тебе объяснял, что я не пропал. Эта у неё, мне врач говорил... Деменция! А где она сейчас... я и знать не знаю. Видать в город поехала, как что-то случилось. — После объяснения Афанасия в доме повисла тишина, которая оказалась даже тише, чем на улице. — Скучаю по ней.

— Так она ведь все эти года только и твердила, что тебя ищут, и никак не найдут…

— Кто её знает, сбрендила старуха — Афанасий снова отпил.

— Допустим. — Павел захотел попробовать мясо, но аппетит его словно угас. — Но вокруг то чего произошло? Война поди опять? — Афанасий в ответ задумчиво глянул в окно.

— Единственное, что я слышал… — Афанасий цыкнул зубами — Что по всей стране прокатился высокий уровень этого... Чэээ эс. Не работает абсолютно ничего, есть скоро будет нечего. Власти у страны нет, на улицах анархия и беспредел. Произошло это якобы из-за какой-то катастрофы, аль опять чего не поделили галстучники. И ранее бывало... Но... Никому, кто сейчас находится в городах крупных, или даже в ПГТ, как Верховск наш... Не позавидуешь. Там же люди друг на друга кидаются, чтобы сожрать. Банды отморозков объявились. Хотя… Да в Краснароссии и в мирное время так один пень всегда было. — Афанасий вздохнул, а у Павла тянущая боль резко прихватила область сердца.

— А Верочка… — Павел уставился в одну точку и прошептал вполголоса — А Аня… О чём я думал… — Павел залпом выпил рюмку.

— Нечего переживать. На том свете свидимся, времена такие настали, никто не уберёгся... — ответил Афанасий. Павел встал из-за стола, чтобы размяться. В доме было темно, планировка дома Афанасия и Вали была почти такая же, как и у Павла, но отзеркаленная в другую сторону. Лишь свет луны падал на стол, и немного отдавало светом и теплом от растопленной Афанасием печки. Павел припал к печке и закрыл глаза. Впервые за долгое время ему стало так тепло. Но не на душе. Павел резво встал, самогон сполна дал о себе знать. Проходя по дому, Павел споткнулся о ручку люка ведущего в подпол, которая была сделана в форме кольца, и с грохотом упал, после чего, поднявшись, посветил фонариком на пол, и попытался открыть подпол, но тот оказался как будто бы заварен.

— А что у тебя там? — Павел попрыгал на полу, показывая на подпол. Афанасий посмотрел в окно, поднеся рюмку ко рту.

— Очень важные мне вещи. Всякое. — прошептал Афанасий, с холодом в глазах посмотрев на Павла.

— Ну да... Ладно... Я пойду. Завтра решать будем, как жить теперь. Ночью, да ещё и на пьяную голову, всё равно бесполезно что-то выдумывать. — Павел надел шапку на голову, и поднял правую руку в знак прощания с Афанасием.

— Бывай.

****

9 или 10 октября (?)

Наверное, среда.

Ночь.

С чего начать? Абы и с того, что жизнь перевернулась, пришла к её логическому завершению, она кончилась. Я потерял свою семью, но хоть бы они были живы. Целые. Хоть есть надежда, где я хочу видеть их живыми, но есть и реальность. В город мне абсолютно не пробиться. Скоро подохну с голоду, если не от жажды. Есть тут нечего, под чистую вынесли даже заправку в глуши. Я заслужил собачью смерть за то, что предал свою семью. Пусть и сгорю, а пусть и сожрут меня здесь дикие звери... А может и люди. Я остался один на один с самим собой. Война... или что-то типа того. Встретил Афанасия. Он, как оказалось, жив. Вся эта история - полнейший бред. Мне кажется, что я сплю, или умираю. Будем смотреть, что делать. Если семья жива — я наберусь сил, и найду её. Если и умирать, то только с ней. А если нет — то подохну здесь. Пойду спать, много писать не могу, перебрал. Хотя недавно клялся, что больше не буду пить. Сегодня убил кого-то. Хотя какие они люди? Успокаивает то, что не видел, как сделал это. Только выстрелил. Но я ничего не чувствовал. Организм резко перешёл в состояние войны и выживания. Похоронены неизвестные на задворках, помечены цветами, как объяснить где - не знаю. Самогон у Афанасия жестокий конечно. Мог бы торговать. А теперь не ясно, когда ещё сможет им поторговать. Если это кто-то читает, любите свою семью. Пожалуйста.

****

Весь следующий день Павел только и выполнял работы по дому. Вместе с Афанасием ему удалось из досок соорудить новую входную дверь. Еды оставалось на самом донышке, да и та скоро протухнет. Павел даже пытался выйти на охоту, так как звери, видимо, почуяли, что люди пропали, и начали бесстрашно выходить из леса. Так, выйдя на задворки, и отойдя немного по лесу в сторону В-19, Павел встретил днём самого настоящего кабана. Только тот, увидев Павла и смотрящее на него дуло карабина, не стал нападать, или же убегать. Худой, раненный, и потрёпанный кабан, с абсолютно жалостным и уставшим взглядом, встал как вкопанный напротив Павла, и словно смотрел ему в душу. Павел узнал этот взгляд, узнал его из зеркала. Павел молча опустил оружие вниз, и кабан, увидев это, развернулся, и потопал в противоположную сторону. Павел лишь провожал его взглядом, а Крон, скуля, смотрел то на Павла, то на кабана, с жалостливым чувством, что добыча уходит.

— Людьми оставаться надо, Крон. Хотя… Ты не поймёшь. Мооорда. — Павел потрепал Крона за ухо и направился обратно в сторону деревни. Позже Павел встретился с Афанасием всё там же, у него дома. Разговаривали обо всём: что делать, и куда идти. Афанасий предлагал Павлу свой план: Как миновать пост военных и возможные лежбища мародёров, после чего попытаться взять малоизвестный продуктовый магазин, у моста над рекой «Перла». Но план не был просчитан до конца, да и бесполезен, ведь если что и оставалось в магазине, то он, вероятнее всего, стал пустым уже в первые дни неизвестной катастрофы. На дворе был октябрь, использовать огород сразу показалось бесполезным делом. Была идея найти выживших куриц, да развести их, но как, куда, и что — Афанасий и Павел в понятии не имели ничего насчёт разведения кур. У Афанасия оставалось ещё два мешка картошки, им то двоим хватит, но вот Крону и Ласе такое яство явно не придётся по вкусу. У Павла и Афанасия в головах одновременно родилась одна и та же идея — пристрелить Крона и Ласу, ведь еды на всех не хватит, а смотреть на то, как единственный оставшийся в живых друг медленно погибает от голода, было больно для Павла, но рука у него не поднималась. Ласа была личная собака Афанасия, Крон на неё почему-то не обращал особого внимания. Это была самка дворняги среднего размера, которую Афанасий взял щенком ещё примерно в 2010-ом году. С водой всё проще. Колонки в деревне работали, но сколько воды осталось в местной водонапорной башне — неизвестно. Надежда оставалась на дождь и фильтр, который, к счастью, всё же оказался в избе Павла. Экономить нужно было даже воду для принятия водных процедур, и мыться одновременно с питомцем, расходуя при этом одну десятую прежней нормы мыла, и всего лишь немного воды. Вода над душем не нагревалась, солнце толком не выходило. Мыться приходилось в холодной воде, при температуре +6 градусов на улице. Лишь бы не заболеть. Медикаментов точно не найти в округе. Экономить приходилось даже с огнём, спичек оставалось около пяти коробков, а топить печку приходилось каждый день. Брёвен для этого у Павла ещё хватало, но как кончатся — не беда, Павел пойдёт в лес, и добудет ещё. Но у Павла оседало странное предчувствие на душе, что такими темпами жить ему осталось недолго. Осень бы пережить, а зиму то и подавно не получится, как минимум еда скоро должна кончится. Ближе к вечеру - опять посиделки у Афанасия. Он просидел почти весь день дома, лишь топил печку. Даже успел подстрелить какую-то птицу среднего размера не отходя от дома, пока Павел был на охоте, и подать её уже приготовленную ко столу. Что за птица — Афанасий не узнал, лишь быстро ощипал её. Да и Павла с Афанасием это мало волновало. Павел с Афанасием заметили, что куда-то вдруг пропали комары. Если нет насекомых — то скоро помрут и птицы. Мысль не утешительная. Два с недавних пор друга сидели на деревянных стульях на огороде, и при свете луны и звуке трескающихся брёвен, давились приготовленной на костре картошкой. Сырое мясо птицы ели Крон с Ласой, Афанасий и Павел не пожалели им свою порцию, не приготовив даже и половины птицы. На следующее утро Павел вскочил от сильного грохота и звука рёва двигателя за окном. Опять бандиты? А что, если это друзья тех, что недавно склонили здесь свои головы, и пришли мстить? Судя по множеству шагов, людей на этот раз было несколько, оно и ожидаемо. Павел, ранее коря себя за трусость, на этот раз твёрдо решил пробиваться с боем. «С Богом».

Павел подлетел с кровати, мгновенно накинул на себя штаны с балахоном, и взял в руки карабин, что лежал у кровати. Павел боялся за Крона, поэтому приказал ему оставаться, но тот чувствовал опасность, и лишь жалостно провожал хозяина. Выходя из печушки, Павел, увидев пронзительный и осмысленный взгляд Крона, на секунду образовал в своей голове теорию, что Вера уже мертва, и вселилась в его питомца, чтобы следить за ним и оберегать. Это может показаться на первый взгляд бредом, но это предположение на миг заставило Павла остолбенеть. «Совсем плохо мне здесь становиться. Бежать. К Вере. Бежать». Павел закрыл дверь печушки, и тихо подкрался ко следующей двери, и медленно открыв её, посмотрел на новопостроенную, что вела на улицу. Её опять выбивали. Павел оскалил зубы, ведь ему с Афанасием опять придётся её чинить. Да и сколько подобных атак он сможет ещё отбить? Дверь резко вылетела. На пороге несколько людей целятся в Павла из винтовок.

— На пол, урод, на пол! — несколько голосов одновременно доносились со стороны улицы, но люди стояли неподвижно. Павел не решился стрелять, хотя его карабин бандиты не смогли увидеть за дверным косяком. Павел пулей вылетел во двор, и благо, что вчера он забыл закрыть дверь. Но во дворе его уже ждали у крыльца. Всё, что он успел увидеть — здоровенный мужчина с автоматом на перевес, зелёном шлеме, и чёрной маске. Удар. У Павла закружился мир вокруг него, но сознание он не потерял. Павел, лёжа на деревянных ступеньках, потянулся за карабином, который отлетел в сторону, и пытаясь нащупать его, он услышал отборный мат, и почувствовал, как на его пальцы резко наступили тяжёлым ботинком. Через несколько секунд на крыльце оказалось уже несколько человек, сколько точно — Павел не мог сосчитать. По рёбрам и животу Павла посыпались удары ногами, но вскоре они прекратились, а Павел не издавал ни звука. Павел не различал голоса, и не мог понять, о чём люди говорят, ведь в ушах его стоял звон. Видел Павел только множество ботинок, и не мог поднять голову. Ещё через секунду на его голову был накинут мешок, который пахнул сыростью, и в нём Павлу приходилось дышать довольно тяжело. Павлу грубо приказали встать и идти, предварительно скрутив и держа ему руки за спиной. Павел вспомнил Крона, услышал его обеспокоенный лай, и мысленно попрощался с ним, ведь вероятно, что его сейчас прибьют. Его это волновало больше, чем то, что прибьют его. Павла вывели из дома, и судя по ощущениям, посадили в какой-то транспорт. Действовали эти люди в разы профессиональнее тех двух пьяных мародёров. Павлу было всё равно, кто это, но если друзья тех бандитов, то вероятно, что будут издеваться, прежде чем убить. Павлу начали влетать в голову одно за одним воспоминания со Смерчеево. Автомобиль тронулся, по ощущениям он выехал на дорогу. Машина продолжала двигаться, и с головы Павла слетел мешок, и оказалось, что его снял человек, сидящий спереди. Павел попытался оглянуться, но получил с заднего ряда подзатыльник, что означало, что он сидит во втором ряду. Человек, с которым сидел Павел, разглядывал его карабин, а сам автомобиль, видимо, был какой-то большой, не легковой точно, имеющий три ряда, или больше. Одно было ясно: Павла куда-то везли.

— Ну и чего вам надо? Надо вам чего? Не вынесли ещё всё? Вы… — Павлу снова прилетел подзатыльник.

— Подозреваемый! Сохранять молчание, пока вас доставляют до…! — раздался голос сзади. Павел уставился в окно. Человек спереди рассмеялся.

— Ты ему ещё «Господин» скажи! На кой с этой мразью так сюсюкаться?

— Позволь, господин, а что я… — опять подзатыльник. Павел посмотрел вперёд.

— Вы подозреваетесь в бандитизме, убийствах, грабеже, и мародёрстве, и немедленно будете доставлены в районную военную администрацию для выяснения, и назначения наказания, предусмотренного уголовным кодексом Краснароссии. А сейчас молчите, вам запрещено контактировать с сотрудниками. — грубо раздался басом голос сзади. Дальше ехали молча. Вскоре машина свернула на В-19, и повернула в противоположную сторону трассы. Павел не часто был в тех краях. Спустя около десяти минут, Павлу приказали выйти из машины. Павел, вытерев кровь с разбитой губы, вылез из автомобиля и оглянулся. С трассы никуда не сворачивали, и приехали в какой-то лагерь почти что у трассы, где повсюду стояли такие же самодельные вышки, которые Павел видел ранее, натяжные палатки, и пару таких же быстро развёрнутых строений. Видимо, что всё вокруг было сделано на скорую руку. Павла с двух сторон взяли под руки, и повели вперёд.

— Предупредить стоит, я думаю… Хотя на глупого не похож… Но одно движение - и расстрел на месте.

— Так ему и так… хана уже, чего галдеть?

— Глянь-ка, ещё один. Иль из других он?

— Этот из верховских чоли? Там живые чоли есть?

— Да какой верховский? Бредить прекращай...

— Так этот же, этот… что по нам позавчера шмалял, у Косогорья!

— Да ладно пургу нести… Тот червей уже кормит давно, какой там! Новые твари вылезли.

— Нее… А быть может, что это из местных кто? — Ай… Кто их знает? Раздавай дальше, чего гадать тут будем?

— Нее… Этоть то… Алёхина жены хахаль. Вот он отряд целый и послал за ним, чтобы поймать-таки мерзавца. А что, не слыхали вы? Командор спецоперацию обьявил, кодовое название «соски в тиски». Код красный, говорят. — Тут непонятно о чём повествующий гогот сменился взрывным хохотом, множество человек вокруг Павла рассмеялось так, что некоторые начали словно задыхаться от смеха.

— Ну ты дал… ну дал… вернётся сейчас из рейда… пожизненный наряд тебе влепит… с… с… щёткой то…

— Не влепит. Я - герой войны, забыл чоль? Пищеблок грудью своей защищал, вооот… — Какой-то мужчина в форме болотистых цветов резво похлопал себя по груди — Этой!

Повсюду голоса. Смех начал растворяться позади Павла. Когда Павла вели, то он мог наблюдать по пути множество вооружённых людей, одетых то в военную форму без опознавательных знаков, а то и в обноски, которые рассматривали его как какую-то диковинную вещь, при этом что-то бурно обсуждая. Павел успел заметить чёрное полотно, запачканное, предположительно, засохшей кровью, с надписями, нанесёнными белой краской: «Передавай привет и нашим и чужим!», «Господь узнает своих», «Что, бандос? Хотел полтос? А ну-ка децл пули в нос». Павла вели дальше, и всё ближе подводили к большому натяжному «зданию». На голову ему опять опустился мешок, но когда его привели в какую-то комнату, то усадили на стул, скрепили руки сзади наручниками, и сняли мешок с головы. Перед ним за столом оказался сидящим лысый мужчина с седыми усами, который явно был в возрасте, и определённо был старше многих здесь присутствующих, и по званию тоже.

— Вот, пан-командир, доставили, как вы и просили, по горячим следам нашли! Это его наши видели в секторе «И». А… И... — седой мужчина, оскалив зубы, и зажмурившись, махнул рукой в сторону Павла, откуда доносился голос.

— Отставить! Просил я! Повариха ты чо-ли из столовой, чтобы я у тебя просил что-то? Я приказы отдаю! Слепой я чего-ли? Аль глухой? Знаю всё. Побольшо тебя знаю!

Слева от него стоял длинный и вытянутый черноволосый мужчина лет тридцати, справа же наоборот, полноватый, низкорослый, и сутулый. Все смотрели на Павла.

— Ну-с, начнём. — Мужчина нажал на кнопку какого-то прибора, похожего на диктофон. — Кто таков? Откуда будешь? Попрошу не врать, только потеряешь время. — «командир» пошевелил усами. Павел рассказал всё как есть, как знал, начал рассказывать опять про Веру, как домой хотел уехать, и как бандитов видел издалека. Не поверили. Командир кивнул ребятам. Откуда-то сзади в живот Павла прилетел удар кулаком. Павел поперхнулся, но боли не почувствовал.

— Да что мне врать вам? Время сейчас для шуток что-ли? Я не бандит, ни в каких нападениях не участвовал! — Павел легко откашлял.

— А... Ну... Допустим. Все, кого мы находим, резко оказываются профессорами, да дачниками… Проходили, чего уж там… Этот даже был… Агроном! Во! С пакетом украшений, да консерв... И руки он, конечно же покоцал, когда картошку сажал. — командир, ухмыльнувшись, рассмотрел Павла — А чего же домой не попытался поехать, а в Верховке то остался?

— А я… — Павел вспомнил про слова военных, что их бы повесили, если бы в штабе узнали, что они дали Павлу уйти, и мигом передумал говорить.

— Вот то-то и оно. — командир встал с кресла, и начал ходить вокруг стола, бойцы же стояли неподвижно — История какая-то мутная, откуда ты - да чёрт тебя знает, по всем описаниям выходишь за местного головореза. — Павел промолчал, ему стала безразлична его дальнейшая судьба.

— Командир, да… давайте пристрелим уже эту бешенную собаку, на кой с ним возиться? Чем он отличается от… — голос вытянутого военного прервал удар по столу.

— А может ты заткнёшься, и я буду решать, что делать, а что нет? Прислали мне здесь… советчиков. Мне советчики не нужны. Мне бойцы нужны! — Командир поменялся в лице.

— Хорошо, ладно, допустим, в деревне ты один остался? — Командир сел обратно за стол.

— Так… точно. — Павел кивнул.

— Мюр! — Командир обратился к человеку, что стоял сзади Павла, и к нему подошёл достаточно тучного телосложения, но вытянутый военный. — Верховка это та, которая у нас в «РТ-51?» — Командир почесал подбородок.

— Так точно, пан-командир! Верховка располагается в квадрате «РТ-51», где планируется дальнейшее… — командир прервал речь Мюра взмахом руки.

— Так, вы это… Отправьте пока молодого человека свежим воздухом подышать, а как позову, снова сюда. — Павла вывели из палатки на улицу, где в окружении вооружённых людей он стоял почти неподвижно. Павел всё засматривался на чёрную стену, где сидело несколько бойцов.

— Чего, навоевался, герой? Это тебе не баб насиловать, да дома обносить! — Павел сразу же отвернулся от незнакомой ему речи. Ему хотелось осмотреть лагерь, но он не решался даже повернуть голову. Павел подслушал разговор военных, что сидели неподалёку на земле у костра, образуя круг. Смех и шутки больше не исходили от них, и речи их стали более поникшими.

— Слыхали за «Центр», что говорит? Наступать мы должны... Ты слыхал это? Что за тварью надо быть? Их бы сюда, голодными, в грязи по пояс торчать весь день, а то я погляжу, что им от безделья совсем очень хорошо там в тёплых кабинетах сидится. Надоели, твари, надоели. Мне бы обратно. Я слышал, что у меня вроде всё улеглось, а я здесь кости просиживаю.

— Это где это всё утихомирилось? Ты слыхал? Утихомирилось у него!

— Задрали! Ноют, да ноют! У вас одних что-ли... родные там были?

— Всего ничего, как поженился... Не успел толком по...видать её, а…

— Мясца... Али селёдочку... Али всё вместе... Сейчас бы ну никак не помешало… — И разом нависла тишина. Вскоре Павла снова взяли под руки, и завели обратно в штаб.

— В общем так! — начал командир — Я, видимо, должен прояснить ситуацию! Вы, как и говорилось ранее, проходите у нас подозреваемым... Но не имеем против вас достаточно улик и доказательств, чтобы что-то делать с вами. А просто так вы нам здесь точно не нужны. Посади вас под арест, так кормить же придётся... А оставлять вас в зоне ЧС не имеем права, таков был нам поставлен приказ. Нам ведь было приказано очистить ближайшую местность ото всех опасных элементов, которые сеют здесь бандитизм и эту... чёрт её... анархию!

— Понятно, что толку от меня нет, отправьте меня в Смутевск, и мешать вам не стану. — Павлу снова прилетел удар, но он не шелохнулся.

— Отставить разговоры! — сердито сделал замечание военный, которого называли Мюр.

— А чего не в Дзержев? Аль не Смерчеево? Так я продолжу! По-хорошему мы должны вас расстрелять, но! — командир сделал взмах указательным пальцем — Но вы единственный из гражданских, за всё время что мы здесь, что не подходит под описание бандита! Ну... почти. По этому случаю мы должны вас отпустить. Да только вот нашему лагерю не хватает помощи и дополнительных рук! Враги скоро попрут отовсюду! Поэтому вам придётся помочь нам, иначе эти граждане сожрут и вас! К тому же, вы, Павел, являетесь военным запаса, исходя из вашей биографии. — Командир начал быстро перелистывать какие-то бумаги. — Надо же! В плену были... Три штурман... И чего молчите? — удивлённо спросил командир.

— Разрешите обратиться! — Павел вспомнил службу в армии.

— Хе… Разрешаю. — кашлянув, ответил командир.

— Не имею представления о том, что здесь происходит, и о том, кто эти так называемые враги. — речь Павла перебило кислое лицо командира, и смех длинного военного.

— Какое ещё представление? Мразь это, да и всё. Насильники, мародёры. А вот если мы их не уничтожим — командир тыкнул пальцем в Павла — не дай Бог здесь образуется какая-нибудь целая чёртова дюжина или армия, а там и гляди успевай, до чего их мозг додуматься сможет! Я столько версий перечитал из штаба! Секты, людоеды, анархисты - во всё это может вытечь, казалось бы, шпана с обрезами. Так что считайте, Павел, что вы теперь мобилизованы! Вам всё равно рано или поздно пришла бы повестка в этот ваш… А… не важно! Родина в опасности! — и командир замолчал.

— Когда прикажете заступить? — Павел встал смирно.

— Так ты из Верховки? — командир переспросил.

— Так точно! — командир в ответ пораскинул взглядом.

— С врагами хочешь считаться? Не будешь плакать, что убил кого-то?

— Настрелялся уже. Возвращаться к этому не хотелось бы. Но… коль пришлось… — Павел вспомнил тех двух, что пытались ворваться к нему.

— Надо же! И мышца на лице не дрогнула! Где стрелял то хоть, расскажи, а я послухаю. — ирония застыла на лице командира.

— Всё там же. В Смерчееве. Не убивал никого вовсе. Пытался, стрелял, да не попал. — Павел резко побледнел.

— В Смерчееве то? Если там не убивать, то живым оттуда явно не выбраться. Мне то не рассказывай, мальчик, я там семь раз бывал в разные времена, а ты сколько? — Командир и рядом стоящие с ним слегка улыбнулись.

— Достаточно. Хватило. — и в ответ лишь тишина.

— Ясно. Но… молодец, парень. Служащие здесь… не все там были. Зайди как нибудь, поболтаем о… тех временах. Но только в свободное от службы время! — Павел молча кивнул в ответ — Как только ты нам понадобишься, мы тебя найдём. Но бежать не смей. Твоя побрякушка у нас побудет в качестве залога, без неё ты среди бандитов - как без рук! Они с тебя заживо шкуру спустят. Жить с нами не будешь, мест у нас… под завязку не хватает. У себя расположишься, заодно будешь нашими глазами и ушами в тех краях. В звании рядового будешь, твоё нам сейчас не нужно. Это же бумаги собирать, чтобы тебя восстановить… Некому этим заниматься… Здесь одни лишь бойцы, а не делопроизводители! Да и тех кот наплакал… — Командир опустил голову, но сразу же резво поднял её обратно — Без приказа из дома не выходить, и ждать сигнала, понял? А домой наведаются - так спрячься за углом, и топором отбивайся. — Командир посмотрел наверх — У нас вылазка скоро будет, там ты и будешь нам нужен, и как выполнишь - отдадим тебе твою игрушку. На харчи не рассчитывай, на тебя не припасено. Но как справишься, штаб будет знать, что ты с нами. Обо всём позже.

— Что с Кроном? — резко вспомнил Павел.

— С к… кем? — засмеялся длинный военный.

— С собакой моей, она в доме была, где вы меня взяли, с ней всё в порядке?

— Ну и фантазия на имена у тебя — цыкнул зубами Мюр — Там же она осталась, мы её не тронули.

— Ну да, собаку ведь жалко… — длинный покачал головой — А тебя — длинный показал на Павла пальцем, и скорчил злобное лицо — Нет! — Павел действительно не помнил, почему именно Крон, а не Шарик или Барбос.

— А ну… я тебе дам тут, дедовщину, твою же… — командир рассердился на длинного, и тот, словно собака, виновато опустил глаза вниз.

— Разрешите идти! — Павел обратился к командиру.

— А ты знаешь, куда идти? — ухмыльнулся командир.

— Ну тут по прямой же, по В-19, потом до Верховки.

— И что же, прямо не тяжело тебе тридцать километров без оружия топать? И не страшно? — заинтересовался полноватый военный, которой стоял всё там же.

— Никак нет! Чего же тут тяжёлого, или страшного? — Павел отвечал сердито.

— Отлично! — обрадовался длинный — Не придётся расходовать бензин.

— Отставить! — приказал командир — Бойца подбросить до поворота! Идите. Да и ладно, вот... — командир махнул рукой, и Мюр передал Павлу его карабин.

— Ну, рядовой, теперь ты, вроде как, с нами, и за дезертирство… сам знаешь, коли служил. И того более знаешь, что с такими в Смерчееве делали. Но… Смерчеево своих помнит! Всех помнит… — «К чему он это сказал?» Павел развернулся, и увидел, что всё это время за его спиной стоял почти что целый лагерь. Все развернулись на месте, и вместе с Павлом покинули здание. Спустя около пятнадцати минут, Павел уже подъезжал на том же автомобиле к повороту, где его молча высадили. Павла удивило, откуда военные берут бензин, и почему им его не жалко, но они не очень-то хотели с ним разговаривать, и в основном молчали, лишь изредка общаясь между собой.

— Ну, ты это… — один из военных шмыгнул носом — не обижайся, ладно? Хех… Пан-рядовой. — Автомобиль развернулся обратно, а Павел отправился на Верховку. По пути Павла раздирала куча мыслей, но они словно были заблокированы от внутреннего воздействия, и сделать с ними ничего было нельзя. Время было около шести вечера, темнело, телефоном Павел не пользовался, так как он был почти разряжен, а электричество в доме всё не функционировало. До Верховки около пяти километров, Павел зашёл в лесную зону. Его почему-то не охватывал страх, хоть передвигаться здесь в одиночку и в мирное время было не безопасным занятием. Пасмурная погода всё висит, никуда не исчезая. Павел проходит через так называемую «кляту тропку», которая выходила из левой половины соснового леса. Точного названия у неё не было, да только вот в обычное время здесь ходили легенды, что из тропы той, то девушка странная выйдет, то бесовщина какая-нибудь, то зверь дикий дорогу перейдёт. А если пойти по ней, то в лучшем случае заблудишься. Миф то или нет, только никто из местных туда не совался после подобных историй. Так что проходя через неё, по словам местных жителей, нужно было не смотреть туда, а только перекрестившись, идти дальше. Павел взглянул на тропу, ему стало не по себе, как и в ранние времена. Павел ускорил шаг, постоянно оглядываясь назад, и держа палец на спусковом крючке карабина. Необычайно тихо, но начали слышаться шорохи листьев и кустов. Павел поначалу испугался, но потом, когда увидел, что нарушителем покоя стали птички, у него словно камень с души отпал. В этом символе, что птицы до сих пор живы, летают, чирикают, он поверил в скорое восстановление былой жизни, и улучшение ситуации вокруг. Словно радующийся весне солдат, лежащий под обстрелами в сугробах. Дорога уходила вправо, Павел пошёл по ней. Вскоре, за мостиком показалась Верховка, но у Павла всё равно закололо сердце. То, что он любил, умирало, а Павел лишь наблюдал, и никак не мог спасти погибающего. Мерзкое чувство, вовсе не собирающееся никуда деться. Как же Павел устал от него, за эти-то только дни.Павел остановился у мостика, ему хотелось сделать лишь глоток свежего воздуха. Всё замолкло, и, наверное, навсегда. Павел остался один. Вокруг лишь слышен звук бегущей речки, и пролетающих мимо птиц.

Тишину и мысли Павла прервал пронзительный лай со стороны трассы, Павел с перепугу снова схватился за карабин. В ста метрах от него стояла собака, она не двигалась, и было видно, что собачка боится Павла. Она жалостливо смотрела на него, слабо гавкнув ещё пару раз. Павел попытался подойти к ней, но собака попятилась назад. Павел остановился, и развернулся в сторону Верховки. Собака была маленького размера, чёрная. Вроде не Ласа, и уж точно не Крон. Павел прошёл начало деревни, и остановившись, посмотрел назад. Из-за куста снова появилась собака, и увидев Павла, снова остановилась, и начала боязливо смотреть по сторонам. Павел отправился дальше в путь, иногда поглядывая назад. Когда Павел шёл, шла и собака, когда Павел останавливался, останавливалась и собака, если Павел пытался идти за ней, она удалялась от него. Не чертовщина ли какая? Наконец, собака свернула в один из домов. Павел решил проверить хату, там же может кто-то быть! Причём он не видел, как собачка забежала в дом, она лишь растворилась где-то за ним. Скорее всего дикая, прижилась тут, возможно даже держит щенков в доме. Так как собака держала с Павлом дистанцию около ста метров, то Павел уже спустя 30 секунд был у того дома. Дом не значился заброшенным, и кто там жил раньше, Павел не помнил. Скорее всего очередные знакомые бабы Вали, она точно знала всю деревню. Павел подошёл ко старой деревянной входной двери, и потянул за ручку — дверь оказалась закрыта. Странно. Павел поцыкал, подзывая собаку, но лая в ответ не услышал. Дом был небольшой, деревянный, с красной покосившейся крышей. Павел, вздохнув, собрался уходить, но передумав, ударил по двери ногой. Трухлявая дверь выпала из петлей. В доме было темно, Павел попробовал поискать фонарь — его не оказалось в кармане. Павел, прицелившись из карабина, на ощупь шёл в темноту.

— Есть кто? — а в ответ тишина. Павел резко увидел большую комнату справа, в которой было довольно светло, так как в ней располагались окна с видом на улицу. Как выяснилось, дом состоял только из коридора и комнаты. Павел осмотрелся — ржавые, старые кровати без матрасов, паутина на окнах, оциревшие брёвна в углу, и удивительно хорошо сохранившийся иконостас. Обыкновенный деревенский дом. Вдруг вспышка. Павел от испуга чуть пискнул. Прямо перед ним, спиной в его сторону, кто-то сидел на кресле. Павел не мог рассмотреть ничего, только голову, и большую тушу.

— Вы… Здраствуйте… Как тут? Я зашёл… — а в ответ тишина. Павел обернулся, мало ли приманка? Он медленно начал подходить к креслу. Всё ближе и ближе. Сердце Павла выпрыгивало из груди. Через мгновение он очутился у кресла. Павел обогнул его. На нём, с закрытыми глазами, и сложа руки, сидела бабушка. Он, кажется, видел её раньше, но не мог вспомнить, где и когда. Павел пощупал её руку — пульса не было. Судя по всему, умерла совсем недавно. В темноте Павел не сразу заметил у неё в руках бумагу. Он попытался взять её, но женщина как будто вцепилась в этот клочок. Павел всё-таки вырвал его, и поднёс ко свету из окна.

«Помилуй Господи за всё! Прости Анютка! Прощайте, да прощайте за всё! Похороните меня у матери за Верховкой. Надежда Петровна.»

Павел заметно поник, и положил бумагу обратно в руку старушки, и словно выбежал из дома. Павел быстрым шагом направился к дому Афанасия, до него оставалось совсем немного. По пути Павел вспомнил про собаку, и про то, что никого в доме он и не видел, и где она спряталась? Странно. Павел добежал до дома Афанасия, постучал, но Афанасий не ответил. Павел не стал ждать, и побежал домой к себе. Дверь была открыта, ещё бы, но она оказалась отремонтирована. На обратной стороне висел клочок бумаги с подписью: «Не благодари». Павел улыбнулся, но вдруг услышал, как начала скрипеть дверь, ведущая во двор, но Павла не обуздал страх, ведь он чувствовал, кто это идёт. В проёме показался улыбчивый Афанасий, и за ним, словно бешенный, вылетел Крон. Крон как будто в последний раз набросился на Павла, громко скуля и резво прыгая по сторонам. Крон не мог насытиться объятьями Павла.

— Я знал, что ты вернёшься, я молился за тебя. — Афанасий кивнул головой. Позади него, еле волочась, плелась Ласа. — Я детишек, так сказать, покормил, за них не переживай. А сам ко столу давай, я ещё дичи добыл. — Афанасий показал на кухню, а Павел лишь улыбался, гладив Крона, но сразу резко поменялся в лице, и рассказал об увиденном Афанасию.

— Ну… Бабка не уйдёт уже никуда… Давай отобедаем сначала, а то остынет. — А Павел был и не против.

— И как ты так, Афанасий, додумался, когда именно я должен прийти?

— Чутьё... Ничего с тобой не будет, пока я здесь. Я же ведь видел, как они тебя паковали. — Посмеивался Афанасий. Афанасий и Павел сидели уже за столом — Сам понимаешь, вмешаться мне было бы бесполезно, с ружьём против автоматов никак не катит… никак. — Афанасий засмеялся. Крон и Ласа лежали на полу. Павел заметил, что Афанасий почти никогда не давал команд Ласе, но она слушалась его, и подчинялась ему, словно читая его мысли. Везде лишь шла за ним, и ложилась около него, если он остановится.

— Да ты что думал, я обиделся на тебя? Ты же мне жизнь спас. — Павел ухмыльнулся.

— Что за отметины на тебе? Это они тебя так? И что им в итоге нужно было от тебя? — Афанасий насадил на вилку ножку птицы.

— За что… и почему… Когда они говорили? Когда им повод нужен был? — Павел закусил — Должны были расстрелять, а на деле… поставили ультиматум!

— Кого поставили? — Афанасий прищурился.

— Сказали, что я теперь с ними… и что я им понадоблюсь. Обязательно понадоблюсь. Только чего там делать я могу? На вышках весь день зад просиживать, так этим я и здесь заняться могу. Пусть еду только подвозить успевают. — Павел опустошил рюмку. В доме на некоторое время повисла тишина.

— Ты поаккуратнее с ними, Павлуш, кинут и не моргнут, как Смерчеевских с выплатами и наградами, тебе ли не знать.

— Да бежать уже бесполезно, да и некуда, сказали, что всё равно найдут. Где мне тут по полям и лесам с голой за… телом прятаться? Единственное… Домой может удасться с их помощь попасть.

После того, как Павел и Афанасий доели свой ужин, они направились по наводке Павла в тот самый дом, прихватив с собой, чтобы было веселее идти, Крона и Ласу. Подойдя к нему, Павел ахнул и протёр глаза — дверь была на месте. Павел попытался открыть её — заперто.А Афанасия чертовщина не удивляла. Павел и Афанасий взяли в руки ружья, возвели их в боевую готовность, и разом ударили по двери, и та упала во второй раз. Дом всё тот же. Вдруг раздался лай Крона, а Ласа же молчала. Крон лаял, смотря в темноту дома. На улице уже темнело, и в самом доме ничего не было видно. Но на этот раз Павел взял с собой фонарь, а у Афанасия он и без того всегда находился при себе. Два луча озарили коридор. Место, куда лаял Крон — было пусто. Крон замолк. Павел и Афанасий молча прошли в дом. Кресло всё так же стояло посередине, но никого в нём не оказалось. Павел лишь раскрыл рот. Он подошёл к креслу — там не было даже листка. Павел и Афанасий перекрестились и покинули дом. На улице уже совсем стемнело. Павел долго говорил Афанасию о том, что не мог понять, что это было, но Афанасий лишь молчал.

****

Этим утром Павла ничего не разбудило. Ему удалось даже удачно позавтракать без лишнего шума и угроз. Еды оставалось на один-два раза максимум. На улице становилось всё холоднее. За окном снова послышался уже знакомый Павлу звук двигателя. Опять шаги по деревянной лестнице, но на этот раз дверь не выламывают, а вежливо стучат в неё. Павел отворил дверь, на пороге стояли знакомые ему ранее лица, которые его когда-то отпустили. Увидев Павла, они кивнули ему.

— Общий сбор, у вас минута. — Павел лишь кивнул в ответ, и закрыв Крона у печушки, предварительно потрепав, отправился за военными, и запер дом на ключ. Когда Павел проезжал дом Афанасия, то увидел его самого в окне. Он крестил Павла, а на задних лапах, стояла и наблюдала за всем этим Ласа.

— Кто-нибудь ещё в деревне есть? Проживает? Видел кого? — раздался голос одного из военных.

— Нет. Померли все. Аль уехали. — бросил Павел. Через полчаса машина прибыла в лагерь, где ждали уже знакомые Павлу лица.

— Живее! Сбор через две минуты! — громко крикнул Мюр. Павел с остальными вышел из автомобиля, и направился в то же самое здание. Внутри расположен десяток стульев, на каждом из которых сидело по бойцу. Все оглянулись на Павла. Кто-то курил, кто-то даже ел кашу из жестяной банки. Передо всеми стоял всё тот же командир.

— Здравия желаю. Разрешите. — Павел кивнул.

— Как самочувствие? — сразу же поинтересовался командир, указав Павлу на стул.

— Я в полном порядке.

— Это же просто отлично. Проходите и садитесь. — Павел послушался. — Я, как понял, здесь нужно объяснять только рядовому, все остальные же всё точно поняли? — командир начал ходить влево-вправо со скрещёнными за спиной руками.

— Так точно! — раздалось хором.

— Ну ничего, повторим, и остальным полезно. Итак, Павел, должен вас оповестить, никаких у нас имён и званий, действует система секретности, будете... Пах... Пахом. Будем считать, что вас зовут не Павел. Выдумывать сейчас нет времени, не кружок по интересам креативным у нас здесь. — Павел кивнул — Мы не можем доверять вам в полной мере, но нам некуда деваться. Позвольте представить наш основной состав. Будете показывать себя отлично — попадёте сюда. А нет — будете весь день просиживать на вышках и различных, не менее скучных, так сказать, постах. Это... это наш снайпер и разведчик, Голд — командир указал на длинного военного — Именно он раздобыл детали для нашей сегодняшней операции. Это же наш подрывник и пороховых дел мастер, Палес — командир указал на полного военного. — Это наш связной, и радист, Рад. — командир указал на сутулого и низкорослого военного в очках, который махнул кулаком Павлу — Он сегодня не будет участвовать в операции, но будет с нами на расстоянии. А это же наш техник и инженер, майор Мюр — командир указал на здорового военного — Те, кто вас привезли, это Нег, Гас, и Каран. И на этом минутку знакомства объявляю закрытой — командир взглянул на наручные часы — До начала операции около часа, и к вашему счастью, успеем пробежаться ещё раз. А вам, Павел, придётся всё запомнить с первого раза — Голд, который стоял у командира, развернул бланк, который был прикреплён к школьной доске. Гас, похлопав по плечу Павла, передал ему мини-карту. По приказу, она должна быть у всех.

— Итак, по нашей информации, в деревне «Порое» засела целая банда боевиков, которые уже не раз и не два устраивали вылазки с убийствами и грабежом выжившего мирного населения. Наша задача — показать, что вести такой образ жизни смертельно опасно. Не берём их! Сдались они нам здесь. В отчёте пишем потом: «Вооружённое сопротивление» или это, как его… А! «При попытке к бегству». Тела - на погост. — «Погостом» местные жители называли местное кладбище, и именно это натолкнуло Павла на мысль о том, что командир родом из здешних краёв, или давно жил здесь, но спросить его об этом не решался. Деревню Порое Павел тоже вспомнил, она располагалась в трёх километрах от Верховки, но дорога шла не через В-19, а от конца деревни, по вытоптанной глиняной дорожке, сквозь леса и поля. Было необычайно красиво там, но места были дикие. Павел был там пару раз на лесопилке, но толком ничего не запомнил. А со стороны трассы, через В-19, к деревне вела прямая дорожка. Прямая, но кривая.

— Голд! Пойдёшь с Павлом. Вы первые втихую пробираетесь с запада деревни, только… тихо. От маршрута не отклоняться — указка командира показала на юг деревни — Передаёте нам местонахождение лиц, сколько их, сколько боевиков у начала, и ждите приказа. При необходимости… снимайте часовых. Но! Не поднимая шума! А не как в… Ай… с вас, убогих, какой спрос тогда… ладно. Мы высаживаем вас в 500-ах метрах от Верховки, дальше пешком, остальные за вами. — По спине Павла пробежал пот. Ему совсем не хотелось в этом участвовать. Он хотел домой. Мерзкое чувство, что Павел находился совсем не в своей тарелке. Всё вокруг такое странное, похожее на сон. Речь командира то угасала, то возобновлялась.

— Нег, Гас, и Каран идут с востока, и после Голда и Павла начинают наступательную операцию. Атакуйте сбоку, из домов не высовывайтесь. Мюр идёт по центру, при наличии у противника тяжёлого транспорта, используй тяжёлое, или только если противников в укреплении более трёх, но вообще… лучше не расходуй. Такую вещь экономить надо, а когда припасы будут из штаба, я знать не знаю.

— Так! — командир резво рявкнул. — Всем всё ясно?

— Так точно! — на этот раз хор раздался совместно с Павлом.

— А какой матери расселись тогда? Отправка с грузовика у КПП через пять минут. Ты... Э... Пах! Живо дуй в оружейную, тебе выдадут всё необходимое. Голд! Покажешь ему! — Голд молча кивнул, и откинул свой взгляд в сторону Павла.

— Пошли… — Голд направился куда-то на улицу, Павел отправился за ним. Спустя минуту, Павел уже был в оружейной комнате. Она была полностью окрашена в болотный цвет, окна в ней были закрыты, на них располагались решётки. Система получения оружия была знакома Павлу. Человека, который сидел в оружейной, Павел разглядеть не мог.

— Рядовому стартовый набор для 1-О, 21-В. — Голд наклонился к окошку в оружейной. Спустя уже две минуты, Павел был одет в военный шлем, бронежилет, военную куртку, наперевес у него висел автомат с глушителем, в кармане куртки была разовая аптечка с адреналином и бинтами, на самой куртке у него были прикреплены три рожка для автомата, в ухе красовалась гарнитура с микрофоном, и вторая, запасная.

— Живее! Живее! — Павел бросился к грузовику, и запрыгнув, залез в его кузов. Вскоре грузовик тронулся. Павел не знал, кого и за что он едет убивать. А возможно, что убьют и его. От грузовика постепенно отдалялся командир, отдающий честь.

****

13 июля 2019 года.

Суббота.

22:14.

Вспомнил тут, и решил задокументировать. Словно в кошмарном сне тот апрель 99-ого. Глаза тех, кто были со мной до сих пор снятся мне, как же это надоело. Здорово меня тогда контузило! Что помню: нас выводят эти… из автобуса. Они расстреливали пачками, одного за одним. Людей, которые были абсолютно безоружны, и еле стояли на ногах. А наши дали повод, вот и мстили, твари. А больнее становится, когда вспоминаю, как за неделю до этого, папа снимал нас на нашу камеру, как я стою в прихожей нашей квартиры, а мама, улыбаясь, приговаривала: «Едет наш Пашенька служить! Хорошо будет служить!» Да они даже не знали, куда я еду, и я им не говорил. Мы не читали газет, и не слушали радио. Мы любили гулять по парку. Кто знал тогда, что в армию сейчас нельзя было идти служить, а лучше бы я отсидел срок за отклонение от службы — мы не знали. Очень хочу, чтобы Анечка с Верой никогда не испытывали того кошмара, войны, голода. Как же Вера меня тогда не хотела отпускать, словно чувствовала. Помню ещё, как из-под завали вытаскивали. Но к сожалению, не смутно помню то, что когда я приехал, родителей уже не было. Они видели сюжет по телевизору. Смерчеево... Будь оно проклято. Оказалось, что не только оно. А тогда им письмо пришло. «Народная небесная сила Краснароссии», «отправителем» значилось. Вроде как они тогда ещё не были признаны галстучниками террористической организацией, как сейчас. Писали обыкновенную байду, что я нахожусь в плену, и если родители не хотят, чтобы со мной что-то случилось, пусть сделают заявление правительству с просьбой оттянуть войска. Все наши рассказывали, если в семью приходило письмо с таким отправителем, никто не ждал ничего хорошего, даже если никто из родственников не воевал. Кого знаю, так те такие письма старались не читать, лишь выбрасывали, и далеко не потому, что пришили бы за хранение такой макулатуры хранение террористической литературы, но и потому, что ничего хорошего там написано быть не могло. А мои открыли. Все даты помню. Сначала умерла Мама от сердечного приступа, она пыталась соединиться с другими матерями таких же как и я, ведь много кому тогда пришли эти письма, но наши твари из телевизора всё замалчивали. Потом умер Папа, так как не мог жить без Мамы. Их словно и не было никогда. Лучше бы я умер в плену.

****

Только холод жёсткой земли и высокая, жёлтая, сухая трава. Павел лежал не шевелясь - Он и Голд были на позиции. Приказ был не двигаться, и ждать сигнала. Уже около часа Павел и Голд успешно выполняли приказ.

— Ты глянь, показались! — Голд подвинул гарнитуру ко рту, и посмотрел в прицел своей снайперской винтовки. — Мюр! Вижу только двоих, остальных не видно, действия? — на минуту нависла тишина.

— Начинайте. Рад передаёт, что в Пором около десяти духов, все при серьёзном, действуйте аккуратно, не шумите, отбой, ждём вас.

— Конец связи до сигнала. — Голд посмотрел на Павла. Вдали, у начала деревни, близ заброшенной лесопилки, стояли двое людей. Один курил, второй расхаживал кругами. Оба что-то бурно обсуждали. Порое было окружено полем с одной стороны, и лесом с другой.

— Так поступим... — Голд шмыгнул носом — Быстро по тому вали вон, я за тобой. — Голд указал на курящего человека — После чего живо перебежками вон к той хате… — Голд указал на ничем не примечательный покосившийся деревенский дом — Я перебегаю направо, ты остаёшься там, и даём сигнал о начале операции, всё ясно? — Павел кивнул — Смотри, не запори дело, под расстрел пойдём сразу.

Легко сказать - на расстоянии ста метров, бесшумно, с одной пули, из старого автомата поразить цель. Но Павла волновало не это. Он не был готов убивать невиновных. Просто, может они невиновные? Может они тоже, как и Павел, попали в этот сумасшедший круговорот? Может люди свихнулись, и считают друг друга бандитами?

— Ты поспать решил чоли, салага? Время идёт! — Голд слегка ткнул Павла в бок. Павел молча целился. Нужно было рассчитать целую траекторию полёта пули. И тут раздался выстрел, не слышный благодаря глушителю. Мимо. Павел, не раздумывая, сделал ещё попытку. Мимо. Послышалось, как Голд тяжело вздохнул. Павел нервничал. Сидящий человек, видимо, услышал свист пули, и встал, осмотревшись по сторонам. Третий выстрел. На этот раз вставший человек мигом свалился замертво. За ним раздался выстрел из винтовки Голда, и тут хватило одного. Товарищ покойного даже не успел понять, что с ним произошло.

— Живо. — Павел с Голдом поднялись. Павел подбежал к деревянному дому, Голд через минуту был напротив, с другой стороны деревни. Павел выглянул из-за дома по сигналу Голда. По дороге, размахивая обрезами двустволок, шли ещё трое. Лиц было не разглядеть. Павел спрятался за домом, махнув Голду.

— Огонь! — раздался голос Голда из гарнитуры. По центру дороги прокатилась пулемётная очередь, все трое сложились словно карточный домик. Всё Порое вскочило словно по тревоге, и мгновенно перестало казаться заброшенный селом, ведь уже через считанные секунды с другой стороны деревни начали раздаваться выстрелы из ружей, а с другой - пулемётные и автоматные очереди. Павел не успевал осознавать, что происходит вокруг. Словно из неоткуда он увидел отчётливую фигуру Мюра, которая с бешенной скоростью приближалась к нему. Мюр начал резво хлопать по плечам Павла.

— В бой! В бой! Не сидеть! Началось только! Началось, слыхал? Позабавимся! Долго без дела сидели... Выбрались! — Павел открыл огонь из-за дома, стреляя куда-то по какому-то амбару для создания видимости его полноценного участия в боевых действиях, после чего встал, и забежал за следующий дом.

— Пах! Пах! У дома твоего! В доме один! Или не один... Штурмом, живо! — Голд кричал во всё горло с противоположной стороны, и показывал Павлу пальцем на дом, у которого он находился. Павел резко осознал, что всё это время из этого дома он слышал выстрелы, исходящие оттуда. Павел, вдохнув, с криком разбил окно дома, и расстрелял половину рожка во внутрь избы. Война всё громыхала по деревне. Павел выбил дверь дома, и забежал в него, осветив фонарём комнату, и держа в правой руке наготове автомат. В доме никого не оказалось. Только Павел пригнулся, чтобы поменять рожок, как что-то сильно схватило его за ботинок. Павел с испугом посмотрел вниз, чуть не выронив автомат, в котором уже не было патронов. На полу лежал человек в старой и потёртой кожаной куртке, серых затрёпанных штанах, в стороне от него валялся пистолет. Щетинистое лицо, шрамы, синяки, а голову ему закрывала большая чёрная шляпа, он смотрел Павлу прямо в глаза, но казалось, что в душу. Вид типичного жителя окрестных деревень. Павлу показалось в этом человеке что-то до боли знакомое. Под кожаной курткой, на белой футболке, показались кровавые следы от пуль. На лице человека растеклась кровь, но он улыбался, смотря на Павла. У Павла сердце ушло в пятки. Ему хотелось заплакать, убежать прочь, не видеть всего этого.

— Солдатик… Я тоже то... Солдатом был... У меня Таннечка.. В Верховске…. Брякни ей… Любил её… Розовская, дом 3... — Павел пригнулся от выстрелов под окном, и потянулся за аптечкой в свой карман, хотя он и понимал, что это бесполезно. Вдруг Павел резко услышал шаги в доме, и выстрел из-за спины. Человек закрыл глаза, отпустив ногу Павла, так и не успев договорить. В дверном проёме показался Голд.

— Ну какого тут делаешь? Приказ какой был? Я спрашиваю, что делаешь? — Голд навёл в сторону Павла дуло винтовки — Мы думали, что завалили тебя, а ты… Во время операции дезертировать удумал? Под трибунал пойдёшь! — Павел лишь безразлично опустил голову.

— А что я сделал? — Павел отвечал невозмутимо.

— Ничего, в том-то и дело! — Голд махнул винтовкой.

— Можешь доказать? — Павел поднял голову, немного смутившись. Павел полнялся молча под прицелом Голда, и они оба не заметили, как выстрелы в деревне стихли. В дом ворвался Мюр, и быстро опустил винтовку Голда вниз.

— Атас! Успокоились! Отставить! Что здесь?

— Дурачимся, пан-майор!

— Я вам подурачусь! — Мюр пригрозил обоим кулаком — Деревня очищена, конец операции, отходим! — Мюр махнул рукой, обняв Голда за шею. Голд ещё раз окинул взглядом Павла, и сразу же удалился из дома. Павел ещё раз посмотрел на убитого, тот всё ещё улыбался. Павел вышел из дома, вытерев кровь со своей щеки. На улице Гас и Каран, одного за одним, трамбовали в пригнанный грузовик безжизненные тела, опустошая перед этим их карманы. Павел вернулся в дом, и осмотрел карманы убитого. В них он нашёл лишь старую, потёртую фотографию девушки, после чего убрал её погибшему в карман.

— Обязательно. — прошептал Павел над убитым, после чего, взял его тело на руки, и отнёс ко грузовику.

— Отходим! Конец операции! — докучливо шипела рация Павла.

— Многих завалил? — раздался голос военного из-за спины, и Павел понял, что обращаются к нему.

— Дак первый раз! Немного, да? Но это первый раз, оно всегда так, позже наверстает! — рассмеялся другой военный.

— Да там... и кого то… — Павел опустил голову.

— Не переживай! — похлопал по плечу Павла Нег — Я же знаю, о чём ты думаешь. Понимаешь... Мы делаем им одолжение. Умереть лучше, чем жить в этом аду. Но нам пожить ещё надо. — Нег рассмеялся, а Павел не имел, что сказать.

— Виноват. — Павел обратился к Мюру — Мне нужно явиться в штаб, или же могу быть свободен? — Мюр сделал непонятливое лицо, отцепившись от Голда.

— Аааа, ты... Ну ты даёшь... Вынес этого наводчика, а сам ходит такой, будто бы всю операцию и не делал ничего толком, патроны только подносил. — Повсюду разносился громкий смех. То-ли военные пытались отвлечься, то-ли такие операции действительно поднимали их боевой дух — Без него они не смогли до пулемёта добраться. Он у них был откуда-то... Да чёрт его знает. Все стволы и боезапас к грузовику тащи главное. А насчёт тебя постараюсь узнать. — Мюр поправил гарнитуру — Командир, конец операции, позиция зачищена и захвачена, везём тела на погост, как слышно?

— Слышно хорошо, бойцы! Вас понял. Живее только, это главное. Да и этот то... да как... Пах... Жив то? Как повоевал? Не дезертировал?

— В самый раз отвоевал! — Мюр улыбнулся, подмигнув Павлу — Часового и наводчика под чистую. Спрашивает тут, интересуется... Что ему делать? — Почему наводчика? Какой пулемёт? Что он мог сделать? Павел не понимал.

— Да кой он может здесь сделать, я даже не знаю. Нехай явиться в штаб по сигналу, рация с аптечкой пусть будут у него, остальное же пусть отдаёт. Да и подбросьте к Верховке его, если с нами чая отпить не желает.

— Вас понял — Мюр отодвинул гарнитуру. — Ну, ты всё слышал.

— Благодарю, командир, но с вашего позволения я отправлюсь к себе. Отосплюсь перед службой — уже подвыпивший из фляги самогона Мюр с неким задорным весельем убрал от лица Павла рацию.

— Ишь ты... Наслужишься ещё. С тобой свяжутся. Отбой.

Военные окончательно оживились. Кто-то передавал друг другу флягу с самогоном, кто-то весело распивал песни. Со стороны казалось, что Павел попал на обычную деревенскую гулянку, но эта задорная компания покидала и без того глухую деревню, сделав её ещё более глухой, более мёртвой.

— Да... Не обращай ты внимания на батьку... Строгий он, но это как посмотреть... Однако уважают его наши... Иначе пристрелил бы давно... Эхехехехе. А... Вот ещё — Мюр, отключив рацию, протянул какой-то бумажный пакет Павлу, напоминающий коробку, достав его по пути из кабины грузовика. — Свободный выпал, бери, сами сыты будем. А то что ты там в своей... Как её... Ну, не важно... Поешь ты там что? Корешки? Эхехехехе! — Павел поднёс пакет ближе, это оказался набор сухого пайка. Павел, кивнув, молча поблагодарил Мюра. Чувство голода было сильное, Павел не ел с прошлого дня, но от того, что он повидал, он не имел большого желания к трапезе. Военные покидали Порое. Дым от огня виднелся позади Павла. Знал ли он, посещая Порое раньше, что здесь будет? Знал ли тот местный житель, что однажды видел Павла у лесопилки? Никто не знал.

(Секретно. Дело №34. Статья - 99 УКРК. Под. - Виалисс П**** Никол*****

Лок****: Краснароссия, областной округ Смерчеево, ***

Д***: 13.02.1999

Я просто сидел в вертолёте вместе с остальными. Я первый раз был в воздухе, до этого никогда не летал ни на чём, и даже не знал, какого это. Да я даже не слышал, чтобы кто-то из моих знакомых куда-нибудь когда-нибудь летал. Возможности наши не позволяют, а может быть из наших краёв не выбраться. Я не знал, зачем я был там нужен. Силком, как и остальных. Но как побудешь там… Это не так просто забыть. Каждое твоё слово там последнее. Это была наша не первая боевая вылазка — но я не понимал, за что воюю. Этот тогда с телевизора объявил… первая крупномасштабная наступательная операция. И нам объявили, куда едем. Помню тогда все вздохнули с облегчением, но не надолго. Самая ситуация… Какие-то там заявляют, что просто хотят жить. Так и живите, убивать зачем? Кто там понимал, что они точно хотят? Мы? Восемнадцатилетние сопляки? Сепаратисты, террористы, и кто они там ещё, нам то какое дело? За что я потерял там... Все понимали… глупая и бессмысленная война. Второй или третий год… абсолютно одинаковые белые люди друг в друга… А там снаряды и мины по пустым сёлам и деревьям, а сейчас… пошли в открытое наступление, говорит. Не шибко я много знал о Смерчеево, и не был там. Говаривали все, что оно всегда было проблемным регионом. И давай туда срочников засылать, среди которых оказался и я, понятное дело, молчком. А кому было дело до нашего забытого всеми края? Сидели тогда в этом…ветролёте-то, командор наш расхаживал по нему, пытался поднять наш боевой дух своими речёвками. Но ни у кого из сидящих среди нас не было никакого желания стрелять. Настрелялись ужо. У меня, я помню, появилась в голове мысль — лишь бы не заняли ближайший аэродром. «Флетски», кажется. Ведь если мы потеряем стратегически важный объект, то накроют нас быстро. И почему у меня вдруг тогда появилось такое рвение? Самая настоящая гражданская война. Смеялся и расхаживал командир недолго — по вертолёту как начали прилетать пули. Звуки эти… не забыть. Они местами прошивали ветролёт — били из крупнокалиберного. Нашего ранило, все остальные успели кое-как лечь . Пилот пытался вырулить, но никто не мог понять, откуда палят. Началось тогда что... Впервые слышал, как серьёзные на вид мужики начали плакать, звать на помощь, и метаться из стороны в сторону, а восемнадцатилетние срочники мужественно молчали. Вертолёт резко как вниз сиганёт, и я уже тогда распрощался со всеми. Его трясло. Сирена орала, и сослуживцы. Выстрелы стихли как только чуть снизились, может скрылись от предполагаемого месторасположения противника. Вертолёт еле посадили, а командир не пошёл с нами из-за ранения, скомандовал только всем быстро на вылаз, и занять боевую. Мы вышли, а тут увидели, что сели в поле, около лесной чащи. Все зас..боялись— мы сели в неразведанной зоне, и никто не знал, что нас ждёт. Нас было порядка двадцати человек. Командир оставил за главного нашего старшину — Левеенко. Хороший был мужик, единственный, наверное, из всей части, кто хоть как-то подбадривал остальных из чистых побуждений, а не чтобы мы не боялись идти в никуда. По его команде мы тихо пошли дальше, и услышали, как вертолёт с командиром взлетел. Наверное, направился в часть. Ничего нам не сообщил. Я подумал, что мы были брошены. Мы прошли километров пять, пока не попали в засаду. Мы даже не знали нашей точной цели, вроде как… зачистить местность. Мы прикрылись за холмом, я стрелял несколько раз, но не видел куда, и мой старый автомат постоянно отказывался стрелять, а откуда мне было знать, как с ним обращаться? Помню обернулся — был ранен мой боевой товарищ Виталик, и я видел, как он улыбался, смотря на небо. Помню его счастливое лицо, когда перед отправкой он зашёл ко мне в мой подъезд, и спросил меня, говорил ли я своим родителям, куда нас отправляют. Он тоже ответил, что нет. Пока я стрелял куда-то вверх, я слышал, как он говорил мне «Ты знаешь, Павлуш, а умирать то не больно». Меня уничтожала изнутри мысль, что я не могу ему помочь, больно было мне, а не ему. Медик был уже мёртв, аптечек нам не выдали, а доползти до него я не мог — меня бы сразу изрешетили. «Ранение в живот» — говорил Виталик — «Самое болезненное и опасное, я же не поел толком, а чем я теперь есть буду? Пашок, а мне повезло всё равно, еды наше командование на меня больше тратить не будет, тебе две порции дадут» — Виталик засмеялся и умер. Мне всегда нравились его шутки, его чувство юмора, никогда он не унывал. Я тоже тогда засмеялся. Не знаю почему. Так истерично и неестественно. Вскоре выстрелы затихли, я обернулся - все кроме меня были мертвы. С противоположной стороны тоже перестали стрелять. Я хотел застрелиться, но у меня кончились патроны, или же я просто не решился. Я достал свой боевой нож, и взял его в руку. У меня была мысль либо вскрыть себе горло, либо ударить кого-нибудь напоследок, но меня опередили, я почувствовал удар сзади, и выпал, как мешок. Я увидел перед собой несколько лиц в белой форме, обыскивающих мёртвые тела наших. Я не слишком запомнил этих небесных, но глаза их… будто, знаете… сверкали. Форма была слишком чистая и белоснежная для войны. Я не понимал, люди ли это вообще. Меня куда-то понесли. Я тогда отрубился начисто. Так себе тогда повоевали. До сих пор не знаю, чего никому тогда по домам не сиделось, да и никто не знает.

****

Октябрь 2019-го года.

Я сегодня снова убил себя. Убил всё человеческое в себе. Он смотрел на меня, прямо как товарищ... А я его предал! На что я подписался? Какая ещё банда в Пором? Всю жизнь там мужики с лесопилки, да бабки старые жили. Это они бандиты... Мне кажется так... Головорезы... А в чем их разница? Просто банда... чуть получше. А я своими руками для них… Какая их цель? Не хочу больше об этом писать. Эти глаза... А если бы я встал по другую сторону баррикад, и оборонял бы Порое, то легче ли мне было бы стрелять так же, в живых людей? Сух паёк ещё так себе, протянуть можно... Еды у них наверное с запасом, Афанасию надо взять. Делать больше нечего, и за это спасибо. Позывные какие то у них... Нескольких запомнил...Мюр, Гас, Голд. Я всегда чувствую людей, которые что-то замышляют, или не являются теми, кем они есть. В них нет святости и простоты. Он словно тоже это чувствует. Небольшая заметка, немного проясняется: заводы по производству вещей первой важности до сих пор работают по стране. Но по большей части производят вещи для военных, пока гражданские тухнут с голоду. Производят быстро, нисколько не заморачиваются. Это рассказал один из служивых. А в пайке:

— Тушёнка резиновая, состоящая в основном только из жира

— Галеты сделаны из какого-то пенопласта, или мела

— Шоколад не шоколад вовсе, а кондитерская плитка, с переполненной дозой ароматизаторов

— Кофе. Какое-то странное.

Но за всё благодарю Бога, да помилует и спасет меня. Забавно, когда я был ещё молодым, я не был особо верующим, но здесь вспоминаю Бога каждый день. Последний раз так молился в Смерчеево. Что происходит в стране - служивые не сказали, продолжу выяснять. Страниц не так много осталось. Жаль.

****

Павел сидел всё там же, у себя на огороде. Ему не было видно ничего дальше своего носа. Ночная тьма снова накрыла Верховку. Снова. Раз за разом, всё последнее время, тьма всё сильнее окутывала её окрестности, и сила её с каждым днём становилась всё более тёмной, и более зловещей. Павел отложил в сторону дневник, и поднял свой взор на небо. Звёзд на этот раз не было видно. Павлу вспомнилось, как однажды его бабушка, или баба Валя сказала, что какая же будет благодать, если не будет на свете комаров. Оказалось, что нет, не благодать. Павел скучал даже по этому. Мысли о Вере и Анне уже растворились, Павел почти что распрощался с ними. Он лишь сидел, уставившись куда-то в тёмную даль. Когда-то на этом месте, в это время, был слышен шум трассы. Летали летучие мыши, трещали сверчки, гудели совы, а сейчас… Темень. Пустошь. Тишина. Павел, тяжело вздохнув, встал, оставив догорать костёр, и отряхнулся. Неожиданно до Павла донеслись звуки шевеления кустарных листьев неподалёку от него.

— Крон, за мной! Так, за мной сказал! Спать! Место! Пойдём! Чего ты там ищешь? — Павел среди темноты не мог найти, где находился Крон, ведь обычно он просто подзывал его окрикивая, и тот сразу же прибегал. Но сейчас шажки Крона не слышались. — Я кому сказал? Ко мне! — Крон всё не идёт. — Да где ты там есть? — Павел потянулся в карман за фонарём, и достав его, включил. Луч фонаря озарил огород, и начал бегать по нему в поисках Крона. Свет падал то на грядки, то на старый забор, но Крон всё не находился. Но тут Павел направил фонарь около себя, и с облегчением выдохнул, когда увидел, что Крон оказался рядом с ним. — Я уж испугался! Думаю, где ты есть? Идём! — но Крон не торопился идти, и в голову Павла пришла мысль: если Крон здесь, то кто же шуршит кустами? Жути добавлял тот факт, что Крон смотрел испуганно куда-то вдаль, и скалил зубы, тихонько издавая рык, словно он увидел чужого. Крон не сводил взгляда с направления на предполагаемого нарушителя тишины. Павел мигом схватился за карабин, и направил его дуло в сторону шума. Павел повторно включил фонарь, и увидел со стороны зарослей чью-то фигуру. "Опять припёрлись... Мало вам что-ли..." — подумал Павел.

— Двинешься - завалю! Вам какого тут надо? Медленно ко мне поворачивайся! Живо! — фигура стояла спиной, и не спешила поворачиваться. — Считаю до трёх, и стреляю, кто такой, я спрашиваю? — в темноте толком ничего не было видно, а луч фонаря дрожал из-за тряски руки Павла. На фигуре были видны лишь очертания лысой головы и спины. Человек оказался абсолютно голый. У Павла мигом пропали мысли о том, что это бандит, который держит наготове оружие, и тянет время, чтобы выстрелить в Павла. Ведь если он голый, значит сошёл с ума, или же попал в беду, значит, что ему нужна помощь. Павел отвёл от фигуры дуло карабина. «Огрели, наверное, местные бедолагу, и одёжки не оставили, твари. Ну, хоть живым отпустили».

— Не стреляйте... К вам я... Заплутал я... — резко раздался полуженский, или же детский голос со стороны фигуры.

— Откуда вы? Если... — и вдруг фигура повернулась. Сердце Павла отлетело в пятки. Лицо у данного существа было будто бы не настоящее, а наподобие гуманоидного. Весь рот, или отверстие в голове, напоминающее рот, было обмазано в крови. Глаз словно и не было, глазницы были чёрные, в них как будто бы отсутствовали зрачки. В руках существо держало человеческую руку, судя по обилию крови у её основания, чью-то оторванную руку, и медленно покусывало её. Единственная мысль, которая пришла в голову к Павлу, это то, что в округе есть свихнувшиеся на фоне неизвестной катастрофы люди.

— Убежал. Убежал, трус. Бросил! Умрут! — существо бросалось в сторону Павла какими-то случайными фразами. Павел взял левой рукой Крона за ошейник, тот мгновенно залаял на нежданного гостя, и Павел попятился с питомцем назад, не отводя прицела от существа. Вдруг существо издало крик, то есть гул. Он был абсолютно не человеческий, и казалось, что Павел слышал его не ухом, а мозгом, что этот крик транслировался ему напрямую в голову. Крон начал лаять сильнее, уже как взбешённый, он как будто был готов разорвать гостя на части. Вместе с этим, Крон начал лаять на воздух вокруг себя, словно кто-то приближался к нему. В голове Павла послышались голоса. Их было много, они говорили абсолютно случайные фразы. Существо двинулось в сторону Павла. Павел выстрелил один раз наотмашь, после чего взял Крона чуть ли не на руки, и забежал в дом. Дверь во двор он подпёр изнутри старой тумбочкой. Дверь в дом открывалась от себя, так что Павел, помимо замка, подпёр дверь веником и гаечным ключом, так как это единственное, чем он смог второпях разжиться у двери. Дверь в печушку Павел приставил стулом, после чего занавесил все окна, и быстро поджёг лампаду у иконостаса, наспех перекрестившись. Крон успокоился, а голоса в голове Павла затихли, перейдя на шёпот. Павел сел на пол, и стараясь не двигаться, направил дуло карабина на дверь. Тут раздался стук во входную дверь со стороны улицы, а потом и в окна. «Незнакомцы» не ломились, а просто тихо стучались, словно незваные гости. Сердце Павла вылетало из груди. Он направлял дуло то на дверь, то на окна. Крон снова залаял. Спустя около пяти минут, Павел взял бутылку самогона, что припас для него Афанасий, и начал пить её залпом. Спирт в данный момент не обжигал, а наоборот, будто лечил. Павел выпил залпом около половины бутылки, после чего откашлялся, и сел обратно на пол. Стуки потихоньку прекращались, голова немного затуманилась, и Павел просидел с карабином ещё около двух часов, иногда закатывая от усталости глаза, но позже, где-то в три часа ночи, упав на пол, уснул. Приснилась ему Вера. Какие-то мерзкие существа окутали её, а она, прижав к себе дочь, испуганно смотрела на Павла, и что-то пыталась ему сказать, но лишь открывала рот, не произнеся ни звука. Когда существа полностью закрыли собой Веру с дочкой, Павел, вздрогнув, проснулся.

На дворе показалось раннее утро. Павел не ощущал последствий алкогольной интоксикации, и лежал всё там же, на полу. Павел поднялся, и увидел, что Крон будто охранял его всю ночь, не сводя глаз своих ни на минуту. Павел опасался выходить на улицу после вчерашнего, но уже было светло, и, по крайней мере, в светлое время суток всяко было легче обороняться. А лампадка всё горела. Павел вышел во двор, а оттуда и в огород. Тишина. Вокруг по-прежнему не было видно никого. Вдруг Павел снова услышал стук в дверь со стороны улицы. Сердце снова ушло в пятки, и Павел не стал идти через дом, а обошёл улицу со стороны забора, и посмотрел через него в щель. На пороге, у террасы, стояли Афанасий с Ласой. Павел почувствовал необычайную радость и облегчение. Он бросился открывать дверь.

— Здарова — Афанасий, улыбнувшись, поприветствовал Павла — Ты сегодня бабахал ночью? А то я слышу, кааак… бабахнет — Павел поменялся в лице, после чего рассказал ему обо всём, что видел ночью, и повёл Афанасия в огород. В огороде, около кустов, был виден лишь след от дроби, однако никаких других следов Павлом замечено не было. Афанасий перекрестился.

— Чуют, Павлуш, бесы, что конец настал, и из преисподней вышли, и мы здесь брошены среди них. — Афанасий покачал головой — А возможно, что тебе и показалось. Мы не знаем, что там творится, может какое нейро…химическое оружие испытывали, которое и галлюцинации насылает. А что? Передавали, что возможно такое. Но ничего не бойся, я с тобой. — но Павел и не знал, что думать. Что там, за деревней происходит, в самом деле? Позже, вечером, часов около шести, немного выглянуло солнце. На Павла напало чувство ностальгии. Павел с Афанасием решили прогуляться с Кроном и Ласой до заправки. Шли как раньше, когда всё было живым. Говорили уже о более-менее доброй теме. О жёнах, о хозяйстве, о собаках. Когда дошли до В-19, вспомнили про местную речку Перлу, которую местные жители так облюбовали. Летом, бывало, можно было не пройтись по пляжу этой реки, настолько пространство было забито, всё веселилось и плескалось, а теперь - пустота. А если отъехать поглубже, то места открывались зрителю необычайно красивые, это были пляжи под сосновым лесом, что были так излюблены местными жителями. Кому было не лень проехаться на машине? Да и пешком никто не ленился проведать эти дивные места. Пляжи эти были от Верховки около в двадцати километрах. Вот, Павел и Афанасий дошли до заправки. Тишина висит. Никого. Сбоку от дороги молчало заброшенное придорожное кафе. Вдруг, со стороны трассы, громко сигналя, вылетает автомобиль.

— Подозреваемым на месте оставаться! Я сказаааал… Кругом, ать—два! — приближаясь, раздавался голос из громкоговорителя. Павел понял, кто ехал к нему навстречу. Павел испугался за Афанасия, ведь его могли принять за бандита. Автомобиль остановился у Павла, оттуда выпрыгнул Голд. Голд посмотрел на Павла и Афанасия. Ласа почему-то залаяла на Голда, но тот не обратил на неё внимания.

— Ааа, это ты, тьфу ты! Я думал… премию получу… За то, что очередного упыря подвесил. Ты мне настроение испортил, понимаешь? Какого ты тут разгуливаешь?

— Осматриваю территорию. Упырей не обнаружено. — Голд в ответ лишь плюнул на землю.

— Как найдёшь, то зови, понял? Мигом зови. А не отсиживайся, как в Пором. На этот раз прощаю. А заметят ещё раз - быстро сопли на кулак намотают, понял? — Голд дерзко покрикивал, размахивая руками, Павел же стоял неподвижно. Голд опустил глаза на Крона.

— О! Пёс! — Голд взял Крона за шею и начал трепать во все стороны. Крон слегка зарычал, и грустными глазами поглядывал на своего хозяина. Голд отдёрнул свою руку, грозно посмотрев на Павла, и направил на Павла дуло своей винтовки.

— А быть может, что ты бандит? Быть может, бабушек тут оставшихся ходишь, убиваешь, а девок насилуешь? — Павел промолчал. — А может, и наоборот. — Голд рассмеялся, и бросил винтовку в автомобиль. — Ладно, хватит базарить, утомил меня уже… дело у нас скоро очередное, тебе сообщат. Там себя и покажешь. Токмо уже лучше, я надеюсь. Все надеются. — Голд прыгнул обратно в автомобиль, и отъехал в противоположную сторону.

— Вот такие вот и решают наши судьбы, и называют всех, кто хочет жить - бандитами. — вздохнул Афанасий.

— Да что с ними попишешь, пойдём себе дальше. — Афанасий и Павел развернулись, и пошли на Верховку. Шли некоторое время молча, пока Павел, улыбнувшись, не заговорил.

— Я же с отцом здесь когда-то так же гулял. Ходили до заправки, брали… мороженное… газировку… и всё это, эх, тогда гроши стоило. — Павел вздохнул.

— А я и не помню, где я гулял с отцом. Время было такое. — Афанасий пожал плечами.

— Слушай! — Павел полез в карман, и протянул Афанасию гарнитуру — Вот, возьми, на всякий случай.

— Глянь-ка! Навороченная! Вееещь! — Афанасий улыбнулся, покачав головой. — Работать небось от Верховска до Дзержева может! Я такую не видал ранее! Но спасибо! — Афанасий похлопал по плечу Павла.

— Так давай условный сигнал сделаем, чтобы вдруг что! — предложил Павел.

— Ну это можно… — поразмыслил Афанасий — А какой? — Павел задумался.

— Ну, например, один протяжный стук — нужна помощь, два стука - оставайся на месте, три стука - уходи, опасно, а четыре… чёрт его знает. — Павел и Афанасий прошли молча, а Афанасий по пути настраивал гарнитуру, всё рассматривая провода. Но внезапно Павла, который идя, смотрел вниз, остановила рука Афанасия.

— Что такое? — Павел посмотрел на Афанасия, но тот, открыв рот, смотрел вдаль, и лишь показал пальцем на левую половину леса. Павел прищурился, ведь был вечер, уже темнело, и видимость ухудшалась. Из соснового леса вышли два человека. Оба были в белом. С их тел свисали белоснежные наряды, похожие на мантии. На вид это был взрослый мужчина и маленькая девочка, которые выходили из одной стороны леса в другую. «Но что там можно было делать? Там же располагается обыкновенная лесная чаща, абсолютно непроходимая.» Шли они странно, боком, показывая переднюю часть тела Афанасию и Павлу. Были они далековато, лиц было не разглядеть. Павел испуганно наблюдал, Афанасий же был спокоен. На голове у мужчины можно было разглядеть бандану, а на голове девочки платок, тоже белые.

— Хэй! — крикнул Павел — Вы откуда? — Афанасий положил руку на плечо Павла, и отрицательно покивал, мол, не надо. Глаза у Афанасия были круглые, а лицо показалось словно истерзанным. Девочка с мужчиной даже не посмотрели в их сторону, а молча удалились в другую сторону леса. — Вот теперь... идём. — сказал с абсолютным спокойствием Афанасий. Шли опять молча, Павел даже не поинтересовался, кто это были, но когда подошли к месту, откуда вышли эти двое, то Павел начал смотреть в чащу леса, куда они зашли. Никого не было видно. Ни шевелений кустов, ни звука ходьбы.

— Гражданские чоли какие? Может им помощь нужна была? — предположил Павел. Афанасий же отрицательно кивнул. — А кто тогда, думаешь? — Афанасий же молча показал пальцем на место, откуда они вышли. Это была та самая «клята тропка». Павел сразу же замолчал. Оба они остановились и перекрестились. Когда они отдалялись, Павел всё оглядывался назад, но никого позади не оказалось. И вот, уже показался мостик, Павел и Афанасий встали около него. Это было необычайно спокойное место, словно картинный пейзаж, где лишь скамейка, и ветка яблони. Но у Павла всё не выходили из головы те двое, а Афанасий почему-то не говорил о них.

— А как ты думаешь? — начал Павел — Отчего же та тропа проклятая? Кто у нас в деревне первый начал об этом разговор? — Афанасий пожал плечами.

— Не знаю. Да только вот я вспомнил, что ещё в… 2001-ом году, да вроде… здесь беглый зэк девочку с отцом зарезал у трассы. — Павел побледнел. — Не скажу, что в эти даты, но было то осенью. Я тогда сидел у себя дома, слышу — крики какие-то. Выхожу, а это Валька моя орёт. Говорю ей — дура, чего орёшь? А она говорит — слышал? Петьку то с дочкой Ероневых… убитыми у заправки нашли. Я его не знал толком, как и всю семью Ероневых, только слышал, что они жили в начале деревни. И… — речь Афанасия прервал лай, который оказался уже знаком Павлу. Павел и Афанасий повернули головы в сторону трассы, там показалась всё та же чёрная собака, что при виде Павла не решалась идти.

— Так вон же! Про которую я говорил! Вон она! Ты её видишь? — Афанасий кивнул. — Так реальна она! А бабка та почему сквозь землю провалилась, жива была, может? — Афанасий молчал. Крон и Ласа не смотрели на ту собаку, это то и смутило Павла, но он, поднявшись с перила моста, посмотрел на Афанасия.

— Жди здесь, сейчас выясню, кто такая. — Павел резко побежал в сторону собаки, Крон побежал за ним. Сама собака начала медленно пятиться от Павла.

— Стой! Паш! Стой! Стой! Не ходи! Стой! — Афанасий, в силу возраста, не мог быстро бежать, но ковыляя, устремился за Павлом. — Стой! Не беги! Стой! — Павел остановился, когда увидел, как собака свернула в лес, но остановился он не от речи Афанасия. Вдали, за кустами, опять стояли эти двое, смотрели на Павла, и махали ему руками, приглашая к себе. Собака бежала к ним. Афанасий резко отдёрнул Павла, и оба они отправились быстрым шагом в Верховку. Павел обернулся. Никого не было видно. Тишина.

****

Октябрь 2019 года.

Да в аду также наверное. Не знаю, что и думать. Нечисть - одно слово. Мерзость. Увидеть живыми бы. Всё, чего хочу. А там и помирать можно. Но не раньше. Но влез уже в такое, что не выкарабкаться. Сколько отвечать за это придётся? Да уже начинаю отвечать.

****

Октябрь 2019 года.

Есть хочется, еда кончается. Холодно. А больше всего хочется к вам. Будь то проклято.

****

Прошло три пустых дня. Павла разбудил голос из гарнитуры, который оповестил, что у него есть тридцать минут, чтобы собраться. Павел успел умыться, и так как ему нечем было позавтракать, голодным выбежать из дома, приказав Крону не высовываться. Машина ожидала на улице, и громко сигналила Павлу. Гас приехал один. Он поздоровался с Павлом, спрашивая, как ему спалось, и сильно интересуясь его здоровьем. Павел сразу понял, что это неспроста. Машина тронулась.

— Чего спрашиваю? Да... Наш собирает всех. Говорит, ЧП серьёзное. Да, вообще всех, весь состав, даже младший. — пояснил Гас.

— И не говорит, зачем? — Гас в ответ лишь промолчал.

— Расскажут. Должны. — через тридцать минут машина прибыла в штаб. Гас и Павел сразу же забежали в палатку, где проводился инструктаж. В палатке едва ли было свободное место, всё пространство было забито военными. Павел поздоровался со всеми, с кем успел, но когда вошёл командир, все встали смирно, и после приказа, уселись на стулья.

— Я, наверное, должен объяснить, что произошло! Докладываю один раз, больше нет времени! Ситуация, етить её! В нашем районе были замечены ни разу не бандиты с ружьями! А самые, что не наесть, вооружённые до зубов упыри, с одной простой целью! Какой? А нам почём известно? Вот и выяснить. Да вот только Голд, и остальная разведка доложили нам, что слышали, как они общаются как-то… странно между собой, и снаряга у них… Нам и то такую навек не видать! — военные тяжело вздохнули, кто-то опустил голову, проведя по лысине рукой, кто-то заметно расстроился и поменялся в лице, видимо военным не слишком нравились подобные операции. — Недавно Рад заметил на радаре НЛО. Их не много, как нам говорят. Голд видел троих! Сутки назад... Пропал без вести, но это вы знаете! Рад смог отследить, где последний раз находилась его рация! Спасибо ему, что бы мы здесь без него... След Голда находится в двух километрах от села «Зелёный маяк», которое располагается в квадрате В-29. — командир читал с листочка — Слушать приказ! Павел и Мюр! Пойдёте туда, разведаете, всё делать тихо! Наша задача сейчас даже не выяснить, кто это такие! — командир поднял кулак в воздух — А выручить нашего товарища, Голда!

— Виноват — Павел поднял руку — Но я видел его трое суток назад, и …

— Да мы все видели его... Постоянно... — командир махнул рукой — А к ночи он пропал бесследно! Он успел передать нам кое что о противнике. Так это то, что у одного из них была белая форма! Только этого нам ещё не хватало! Это же ведь не шпана вам какая-то, которая вчера стрелять научилась, а самые, что не наесть спецы! Только бы не небесные твари! Только бы не… — командир словно поник на секунду, но сразу же воодушевился — Но! Дорогие мои, против нашего солдата не попрёшь! Так что Гас! Довезёшь Мюра и Павла в заданную точку, оттуда они километр тихо доходят до места, где была оставлена рация Голда, и разведывают обстановку, всё ясно?

— Так точно!

— Павел, дуйте живо в оружейную, вас встретят, отправление через пять минут. Шевелимся, по машинам! — Павел через секунды был уже там. Опять его встретил безликий человек, который протягивал ему снаряжение. На этот раз оно было куда более роскошным. Это была бесшумная винтовка с большим оптическим прицелом, маскировочный костюм, созданный для слияния с лесным массивом, и пистолет с глушителем новой модели. Павел бросился к машине, внутри уже сидел Гас за рулём, и Мюр спереди.

— Гас, начало операции разрешаю, отправляйтесь. Смотрите в оба. — раздался голос командира из динамика.

— Есть! — машина тронулась с места, и выехала на трассу.

— Опять небось попёрся баб искать, не сидится ему! Должны мы теперь страдать непонятно чем! — начал диалог Мюр — Вчера с ним ещё виделись! А теперь его нет! Думаешь, и правда небесные, как усатый говорит?

— Не знаю. — ответил Гас — Бредит, скорее всего. Они из смерчеево не полезут. Хотя... В здешних краях партизанщину и покруче можно разворотить!

— Да сплюнь!

— Да я-то сплюну, но я реалист, сечёшь? Едем мы такие с тобой к Светлане, а тут гад небесный, как выглянет... А хоть из того куста. — Гас, смеясь, указал в сторону леса — И каааак... "Иглой" нас поджарит. И всё... Погрустит Светлана, что бравые молодцы к ней не доехали... Погрустит... Пока к ней Верховские не наведаются... Или, вон, Пах их опередит. — Гас, смеясь ещё больше, кивнул на Павла, а Мюр, чуть ли не захлёбываясь от смеха, посмотрел на Павла, и бросил свой взор на его палец, где чуть отблёскивало его потёртое обручальное кольцо.

— Нееее... Пах знает, ради чего воюет. Знает, ради чего живёт... Да и Светланка нашей останется. Не собираюсь я пока на тот свет, интереснее жить теперь стало. То не было войны, а сейчас... Вещи личные убирать нужно, не говорили тебе?

— Ну нас то вряд ли, мы кремень! — Гас постучал себя по груди. — А разведка — это отряд самоубийц, надо сказать… Везде первые лезут, прежде чем обычный отряд пойдёт! Ты только представь, ничего не знает разведчик, что его ждёт, но идти надо. Вот и Голд себя не уберёг — Гас вздохнул. — Павел, а ты что думаешь? — Павел оторвался от окна.

— Ничего не думаю. Война — это вообще гиблое дело для любого, даже для писаря в штабе. — Мюр в ответ лишь покачал головой. — А вам… какого вообще каждый раз… Не страшно?

— Страшно. Каждый раз, каждую долбанную операцию страшно. Всё равно идём, и не знаем, какая вылазка станет последней. Никогда не привыкнешь ко всей этой… — Мюр начал размахивать рукой, вспоминая подходящее к данной ситуации слово.

— Мерзости? — предложил слово Павел.

— Точно… точно… Мерзость одна… Война эта… — Мюр уже не смеялся.

— А может, оно и к лучшему, что последний выход не за горами. Сил никаких нет. Смерчеево - то ещё болото было. Но там хоть всё ясно. Там - наши, эти - враги, хоть и воевали непонятно за что. А сейчас что? Что этим упырям надо? Почему им не сиделось мирно? Иди, вон, в поле паши… Нет… грабить им лучше. — подхватил Гас.

— Скажешь тоже, пахать… Когда вон, можно взять такое же быдло, и дома обносить сколько удумается. Как эти упыри в Верховске… Идиоты же… — Мюр, дискутируя, стучал по бардачку от переизбытка эмоций. — Ты, Пах, поговаривают, был там? Чего повидал? Где служил?

— 28-ая десантная бригада. Чего я мог там повидать… — Павел уставился в окно, вполголоса отвечая на вопрос Гаса — Смерти, слёзы… И всё время там… как миг пролетело.

— В плену, говорят, побывал… Не позавидуешь… у этих-то тварей. Сильно издевались? Аль рассказывать мне хочешь?

— Не сказать. Легко ещё отделался. Побили, да противогазом чутка. На рядовых у них не хватало желаний и фантазий. — До сих пор жалею… до сих пор… что тут тварь не подстрелил, которая тогда наш взвод из «Иглы» пожёг. — перебил Мюр, на этот раз сильно ударив по салону автомобиля.

— Левеенко знаешь? — Поинтересовался Гас.

— А как же. Царствие ему небесное. — И не говори. Хороший мужик был. Сигарет нам с тушёнкой присылал как-то. А в карты играть не умел. Постоянно свои порции проигрывал. — с улыбкой вспоминал Гас.

— Небесное… — помотал головой Мюр.

— Но сейчас то… что происходит? Зачем я здесь? За что воюем? Случилось что? Какой Верховск? Какая война? Расскажите, чего терзаете. — наконец решился осведомиться Павел.

— Да всё та же песня. Там что-то вспыхнуло, этим что-то не понравилось. В Дзержеве… здесь… — ответ Мюра явно не устроил Павла, и Павел так и не узнал полную картину происходящих событий.

Через двадцать минут машина была у цели. Мюр и Павел вышли из автомобиля.

— Ни пуха, парни! — крикнул Гас, разворачивая машину. Машина была не как обычно армейская, болотных цветов, а чёрная, гражданская, которая, как пояснил Мюр, нужна для того, чтобы не выделяться и не привлекать внимания. «Но чьё внимание можно здесь привлечь?»

— Спасибо, братан! — ответил Мюр — Ну что, Пах, двинули! — Павел с Мюром шли по лесу через кладбище. Мюр сверялся с КПК в руке, до цели оставалось идти совсем немного. Непроходимый лес, и только небо над головой.

— Нужно быть готовым к серьёзному столкновению. — пояснил Мюр. — Если же Голд в плену, то вероятно в каком-то лагере, если же мёртв — берём тело, и вызываем эвакуацию. — Лес почти кончался, начало виднеться поле, а вдали расхаживали несколько человек, одетые в белый камуфляж.

— Ложись! — приказал Мюр. Павел и Мюр мгновенно легли за колосья. — Вроде не видели! — Мюр потянулся в карман за биноклем, после чего выдал Павлу второй. Павел приложил бинокль к своим глазам, и немного выглянул из-за травы. Он видел двоих вооружённых людей в балаклавах, которые были одеты в белую военную форму. Они что-то бурно обсуждали, один показывал второму на небо. На вид они были на голову серьёзнее тех бандитов, что Павел видел раньше. Павел отложил бинокль, и взял винтовку, посмотрев на них в оптический прицел. Он похлопал по плечу Мюра, и жестом попросил его посмотреть вниз от тех двух. Перед ними, вразвалочку, сидел Голд, который был безоружен, и смотрел вниз.

— Командир… командир… мы на месте, наблюдаем Голда, он жив, повторяю, он жив, вместе с ним ещё двое вооружённых, никого поблизости не наблюдается, приём, какие дальнейшие указания? — Мюр лёг на землю, и говорил шёпотом, а Павел тем временем не сводил прицела с цели.

— Слышу хорошо, бойцы! Ожидайте, высылаем машину для эвакуации, ожидайте ещё две минуты, и если гостей больше не будет, тихо убирайте этих двух, берите Голда, и дуйте на В-19. Конец связи.

— Вас понял, работаем! — Мюр убрал гарнитуру, и прицелился из винтовки. — Твой левый, мой правый, стреляешь после меня. — Павлу не хотелось убивать кого-то по приказу. В один день так обойдутся и с ним. Так думал он. Павел, замерев на месте, вспомнил надпись в лифте своего подъезда, который в себе содержал стих с рисунком:

Вот если честно, давай без обид:

Кто убивал, тот и будет убит.

Кто же прощал, тот и будет прощён.

А тот, кто любил, … ну и будет влюблён.

Две минуты прошли. Мюр подал знак. Павел прицелился в бедро, это было одно из немногих не жизненно важных мест на теле человека, что он знал. Вдруг, со стороны трассы послышался гудок автомобиля. Это был сигнал. Мюр выстрелил, один боец упал замертво. Павел выстрелил, второй согнулся и упал на землю, схватившись за ногу. Из машины вылетела группа военных в чёрных масках, которые бросили дымовые шашки в сторону Голда, и помогли ему подняться. Один из военных указал пальцем на раненого бойца. Остальные взяли его под руки, и потащили к транспорту. Павел с Мюром также направились к автомобилю, оглядываясь по сторонам. Когда автомобиль трогался, над ним просвистела пуля. Одна, вторая, и одна из пуль настигла одного из военных. Автомобиль остановился. Павел не успевал понимать всё, что происходит. Какая-то нелепая суета вокруг сильно напоминала ему странные сны.

— Ты чё… Одурел? Чёрт с ними, дави, езжай! — Кричал кто-то из военных. Автомобиль, заревев, отъехал с бешеной скоростью.

— Потерпи, потерпи, сейчас. — Один из военных забинтовывал раненого товарища, другой же раненого пленного. Через двадцать минут автомобиль был в штабе. Военные вывели пленного с завязанными руками, а раненого товарища повели в мед-часть. Командир встретил военных с улыбкой. Он подошёл к пленному, снял с него маску, и перед ним оказалось измученное лицо с рыжей бородой. Командиру показалось, что он где-то встречал это лицо ранее.

— Ну-с, кем ты таким будешь у нас? — пленный молчал. — Понятно, проходили. Из «Центра»? Молчишь? Ну… это, как у нас бывает, ненадолго. В тёмную его. — приказал командир. Военные повели его в небольшой, вырытый подвал. — Кто же такую ценность для нас раздобыл?

— Павел вот подстрелил! — ответил Мюр.

— Неплохо, неплохо! — похвалил командир — Вас будет ожидать небольшая награда, пойдёте со всеми нами в столовую. Давеча подвезли нам мясца… ну высший сорт. Ладно, потом всё. А пока что, предлагаю увидеть вживую, как мы добываем информацию у врагов народа. Прошу! — командир показал рукой на подвал. — А… как там Голд? Где бывал, что видел? С ним всё в порядке?

— С ним всё отлично, освобождён нами из плена, и даже не ранен! — отчитался Мюр.

— Это хорошо. Пусть в еженедельном напишет, что видел, и какими данными располагал. А пока все в тёмную шагом марш! — В подвале было темно и сыро, лишь горела лампа. Пленный сидел привязанный ко стулу, а рядом с ним стоял Гас с целым набором орудия для пыток. Цепи, ножи, отвёртки, иглы — всё это лежало в железном отсеке рядом с Гасом.

— Из «Центра» тварь, из «Центра»… Зуб даю… не говорит? — интересуется командир.

— Так не может! Немой как будто! А у нас знающих язык жестов в части нет! — ответил Гас.

— Да прямо таки немой! Допрашивал плохо! Да откуда же ты взялся? Какой у вас приказ? — командир наклонился к пленному. Пленный плюнул в лицо командиру, и сразу же стул его пропитался зарядом тока. Сам командир ударил пленного несколько раз, переспросив, не хочет ли тот подискутировать.

— Седьмой. Ухожу. — раздался грубый голос пленного, после чего тот зубами сорвал чеку у себя с плеча. Все, кто находились в подвале мигом легли на землю, видимо, распрощавшись с жизнью. Но взрыва не последовало. Военные поднялись, и увидели мёртвого пленного, который всё трясся, и пена показалась у его рта.

— Дела… — вздохнул командир — Капсула с ядом… А почему, спрашиваю, не додумались его обыскать? Ну… Проблема, чтоб её. Хорошо, что в штаб ещё не похвастался. Гас, позови кого-нибудь из младших на погост немона отвезти. Павел! — командир повернулся к Павлу — Как и говорил, дуй-ка подкрепиться в столовую, на тебя накрыто, можно сказать… После чего можешь быть свободен. В дверном проёме показался Голд с мрачным лицом.

— Глянь! — обрадовался командир. — Живой! Спасибо сказать не хочешь своему спасителю? — командир показал на Павла, а Голд лишь злобно осмотрел тело мёртвого пленного.

— Благодарю. — Павел обратился к командиру — Заверните с собой, если то возможно. И разрешите идти.

— Постой! — окликнул командир Павла — Гас, подбрось его. — Гас лишь кивнул.

****

Октябрь 2019 года.

Ужасный бред был сегодня ночью. Представляешь? Как будто во сне. Я встал, Крона оставил, и пошёл гулять ночью по деревне. Не знаю зачем, не спалось. Больно и страшно видеть мёртвыми места детства, и насколько душераздирающие чувства атакуют меня. Я залез в какой-то заброшенный дом, не помню, кто там раньше жил. Залез и лёг спать на пол. Проснулся от того, что передо мной стоит какой-то человек. Он и спросил меня, зачем я здесь. Сначала я подумал, что это был Афанасий, но голос был точно не его, или это какие-то люди. Они живы, они в деревне. Я не боялся его, разговаривал с ним абсолютно хладнокровно, словно это мой знакомый с завода. Мне плохо здесь, без тебя, понимаешь? Я ответил тому, что мне просто страшно ночевать дома одному, а он лишь сказал, что мне не страшно, а просто одиноко. Я как-то молча, на ощупь вышел из дома. Сон это был или нет, никак не пойму. Да и мне уже абсолютно всё равно.

****

Октябрь 2019 года.

Постучался ночью сегодня кто-то три раза в окно. Чётко я слышал всё, не сон это был. Бабушка рассказывала раньше, что так бывает. Что душа умершего заходит попрощаться. Кто недавно умер — не знаю, и знать не хочу. Много кто умер, но кому нужно прощаться со мной? Больно думать. А сколько ещё умрёт?

****

— Жалости никакой, вы поняли меня? Здесь людей нет! Лучше умереть, чем выдать, ясно? Командование операцией переходит командиру группы сразу по прибытию! Эвакуация по заданному времени и месту! Действовать стремительно, цель должна быть отработана до вечера, мосты пока ждут. — раздался голос из динамика над ухом Саймона. Саймон, Патрик, и Филин, сидели в кабине самолёта, который трясся из стороны в сторону.

— Начало! Первым идёт Саймон. За ним идёт Филин. Патрик. Патрик и Филин, квадрат «танго-холод_02». Саймон, у тебя «01». Не отклоняться! Саймон, дополнительно встречаешь людей в «ТХ_03»! С учебки парни, техники, радары осматривают. Легко вооружены. Встретить их быстрее, чем до них доберётся местная мразь. Все вооружённые цели — разрешение на отработку, гражданские - на усмотрение, но не светиться лишний раз. К концу - идёшь ко связному вместе с остальными. Всем всё ясно?

— Принято! — незамедлительно ответил Саймон. Саймон перевесил через плечо большую чёрную винтовку с глушителем, настроил КПК, и выпрыгнул из самолёта. Перед ним открылся вид на бесконечные просторы. Леса, поля, которые на первый взгляд самые обыкновенные, но Саймон не видел таких живописных мест ранее. До земли оставалось немного, Саймон дёрнул за крючок парашюта, тот почти сразу же раскрылся. Через 10 минут Саймон приземлился на заброшенный хлев, который был неподалёку от заправки. Саймон осмотрелся - вокруг никого. Саймон взял в руки винтовку, мигом убрал парашют в специальный рюкзак, и посмотрел на КПК — до цели оставалось около пяти километров. Быть там нужно было уже через час. Саймон ринулся в сторону леса. Вокруг не было видно буквально ничего, из-за непроходимых сосновых джунглей. Саймон всё время посматривал в прицел, ему не хотелось бы увидеть кого-либо вокруг себя, но командование передало данные о том, что здесь находятся как минимум пятьсот вооружённых элементов, которые сами не знают, за что стреляют в друг друга. И не знало не только командование.

— Саймон! Спецы на месте, и ждут тебя. Перепугались, бедные, говорят, что был небольшой контакт, я спрашиваю их, что случилось? Говорят, что дикий зверь. Нытьё… Раненых нет, как слышно?

— Слышно хорошо, уже в пути, до цели около одной мили, скажи маленьким, чтобы не пугались так. — немного ухмыльнувшись, доложил Саймон.

— Не подкалывай. Достало... с ними возиться. Передам. Конец связи.

16:01

Через полчаса Саймон пересёк трассу, которая на карте в его КПК была отмечена как В-19, и как и полагалось, встретился с Патриком и Филином. Связной был с ними, как и обещали. Он был высокого роста, в военной форме. Саймон дал знак издалека, и лёг за колосья, смотря в снайперский прицел, и прикрывая группу.

— Саймон, как с танго? Парни на месте? — послышался голос Патрика из гарнитуры Саймона.

— Не докладывали. Они должны быть там к четырём. Саймон поглядывал то на Патрика и Фила, то на связного.

— Не ныл хоть? Ему передайте… Овергард оплатит только через неделю, на севере опять пробои с поставками. Хотя я говорил уже, как можно на нём сэкономить.

— Виноват, но понадобится нам ещё. — Фил махнул винтовкой в сторону связного, и тот, испугавшись, дёрнулся. — Да сиди ты. Не про тебя я, не про тебя.

До начала операции оставалось около 30-ти минут. Ракета должна была ударить по лагерю военных, где находился командир, оставалось лишь ждать, а затем действовать по сигналу.

— А какого сидим на открытой местности? Инструкцию помним? Отойти в лес! — скомандовал Саймон.

— Виноваты. Радар показал, что здесь тихо. — прозвучал голос Фила. Все трое начали нехотя отходить к лесу.

— Здесь только раньше было тихо. А скоро станет еще громче. — ухмыльнулся Саймон. Вдруг Саймон услышал визг из наушника, это была мелодия, предупреждающая об опасности. Саймон достал КПК — радар указывал на движение неподалёку. — Зверь что-ли какой? Ах ты, собака, непохоже… Ложитесь! Живее! Контакт! — Саймон не успел договорить. Из неоткуда прилетели два выстрела, и один из его товарищей погиб на месте, а второй лишь согнулся от пулевого ранения. Засада.

Саймон обернулся, услышав гул автомобиля со стороны трассы, и увидел, как из-за колосьев показались два снайпера в маскировочных костюмах. Саймон не решился, по кому открыть огонь, он выстрелил наотмашь в одного из снайперов, но не смог попасть по противнику. Два врага в маскхалатах бежали ко связному, выстрел из винтовки Саймона почему-то не смог заставить их передумать наступать. Из машины начали выбегать вооружённые люди в военной форме, и упаковывать в кузов связного и Патрика. Патрик посмотрел в сторону Саймона так, что тот видел его жалобные глаза в свой оптический прицел. Патрик незаметно помотал головой, чтобы Саймон даже не думал что-либо предпринять. Саймон и сам очень хотел что-то сделать, но не мог по инструкции. Вот, автомобиль тронулся, и Саймон, с переполняющей его злобой, всё равно выпустил две пули по сидящим внутри машины противникам. Автомобиль остановился, и Саймон не стал прощаться с жизнью, так как его душераздирающие чувства перевешивали инстинкт самосохранения и приказы командования, но машина поехала дальше. Саймон встал, и захотел кричать во всё горло от злости, но не мог по инструкции. Он подошёл к мёртвому Филу, и склонился над ним.

— Овергард, это Саймон. Патрик ранен, и захвачен врагами. Фил убит. — Овергард вздохнул в ответ.

— Плохое начало... Направляйся дальше.

— Плохое начало? Почему этих не обнаружили? Целый транспорт пропустили! Почему послали…

— Отставить жалобы. Первый день на службе? Приказ ясен? Конец связи.

16:44

Саймон шаркал по лесу. Пока что никого не было видно. Чуть пройдя дальше, он вышел на небольшую опушку. Перед ним наконец закончился лес, и открылся вид на маленький пруд. Саймона это немного взбодрило, он посмотрел на КПК — до цели около пятисот метров, до эвакуации осталось примерно полчаса. Он не на шутку испугался, что может не успеть попасть туда вовремя. Саймон осмотрел территорию, в уши сразу ударила гробовая тишина, и вокруг совсем не показывались хоть какие-нибудь признаки жизни. Саймон знал, что жизнь недавно покинула эти края, но как бы не был закалён духом человек, такой вид всё равно оставит царапину на его сердце. Саймон подошёл к пруду, и наклонившись, умылся, отодвинув маску со шлемом. Вода была словно кристальная. Хотелось вдоволь напиться, и может даже искупаться, но нужно было дальше отправляться в путь. Саймон проходил всё глубже в лес, и ему показалась побитая асфальтированная дорожка, но выходить на неё было нельзя по инструкции, ведь на ней человека легко можно обнаружить, а передвигаться нужно строго тихо и скрытно. Саймон вдруг услышал плескания в пруду, что уже отдалялся от него сзади. Саймон навёл на пруд прицел своей винтовки, и быстро лёг, прикрывшись кустами. На воде начали происходить какие-то шевеления, Саймон приготовился к контакту с противником. Из воды, которой умылся Саймон, кто-то начал выходить. Саймон смутился, а после чего совсем обомлел. Из пруда, одна за одной, стали выходить женщины в белых платьях, и с белыми платками в руках. Платья были напрочь чистые, сухие, не испачканные песком, или хотя бы тиной. Девушки принялись что-то петь. Голоса были тихие, а мелодии - словно колыбельная. Саймон дрожащими руками потянулся за КПК, и навёл его камеру на пруд.

— Овергард, я Саймон, это срочно. Рассмотрите мои файлы. Что это за черти? — Саймон говорил в гарнитуру шёпотом, но голос его чуть дрожал.

— Саймон, это Овергард, что там у вас?

— Посмотрите файлы, как меня слышно?

— Секунду. — Саймон трясся, ожидая, когда его изображения рассмотрят. — Картинка грузится, ждите. — Овергард, доложив, молча наблюдал за файлами Саймона.

— Что за твари? Какой будет приказ?

— Изображение не прогружается, Саймон, вы по-человечески можете объяснить, что у вас там, и не беспокоить по пустякам? Вы не знаете инструкции? — Овергард повысил голос, а Саймон сидел неподвижно. Вдруг, танцующие девы зашли обратно в воду — Если же гражданские, и контакта не было, то огонь не открывать, объясняли! Во всём остальном - действуйте по приказу, ещё раз повторюсь. Конец связи.

Саймон вскочил, и начал бежать по лесу не оглядываясь. Ему было побоку, что это было не по инструкции. Ни о чём, кроме операции было думать нельзя, но Саймона всё-таки терзала мысль, что то, что он увидел - было не засадой, и не ловушкой противника, к которым по сроку службы так привык Саймон. И как бы не хотелось, но даже заядлым и бесстрашным оперативникам «Центра» иногда приходится осознавать, что существуют вещи необъяснимые. Через некоторое время Саймон вышел на мостик. Перед ним показался указатель с надписью «Верховка». Саймон был на месте. Пункт его назначения — середина деревни. Приказ был прост для Саймона: забрать учёных-специалистов, связного, и сопроводить их в целости и сохранности до точки эвакуации, однако половина миссии уже успела потерпеть крах. Саймон брёл по деревне, и наконец, вышел на середину. Ему приглянулся один старый заброшенный дом, так как это была идеальная позиция для наблюдения. Дом стоял прямо напротив того, где располагались специалисты. Саймон залез внутрь дома, тихо выломав стеклорезом окно, так как дверь оказалась наглухо заперта, и судя по всему, далеко не одним замком. В ноздри Саймона мигом ударила сырость и старина. Он осмотрел дом: печка, стол, стулья, кровати - ничего необычного, дом был покинут относительно недавно. Саймон, осматриваясь, заприметил один старый, но почему-то хорошо сохранившийся, и отчего-то не сильно пыльный альбом, который лежал на полке. Саймон любил подобный раритет, поэтому он взял альбом в руки и бережно раскрыл его. По инструкции ещё оставалось время, можно было отвлечься от выполнения задания, хотя инструкция не позволяла прикасаться к любым найденным предметам. Внутри лежали чёрно-белые фотографии какого-то мужчины и женщины. Год 70-ый, кажется. Рыбалка, дом, куча гостей в этом же самом доме. Саймона кольнуло изнутри неприятное чувство пустоты, и он отложил альбом обратно, и подойдя к окну, вид которого выходил на улицу, посветил оптикой четыре раза. Из противоположного дома ему ответили тем же, только лазером. Саймон настроил гарнитуру.

— Не обомлели там торчать? Овергард интересуется, как там у вас... исследования.

— Рады слышать тебя. Почти закончили, собираем вещи. Слышали про горе, сожалеем. — доложил один из техников.

— Да… Что поделать… Но мы вытащим, даже не сомневайтесь. Вытащим, даже не переживайте. Я знаю этого чертягу, он жив, я уверен.

— Да. Но ещё... Но здесь... в доме видны признаки жизни. Его покинули совсем недавно. Еду готовили что-ли...

— Еду то вряд-ли... с первыми сиренами, наверное, свалили жильцы. А вы… — речь Саймона прервало шевеление в окне. Саймон посмотрел в оптический прицел, какой-то неопознанный мужчина в зелёной куртке, который не был упомянут в инструктаже, держал одного из товарищей Саймона сзади за шею, после чего в доме начался сущий переполох, некоторые техники разбежались, послышались выстрелы. Саймон не мог прицелиться так, чтобы не задеть своих. Мужчина пропал из зоны видимости.

— Танго! Танго! У спецов контакт! Нападение! Как слышно? Овергард! Открываю огонь? — чуть ли не истерично кричал в гарнитуру Саймон, совсем позабыв про инструкцию.

— Саймон, я Овергард, какой контакт? Включить трансляцию. — Саймон послушался, направив камеру КПК на тот дом. Стрельба затихла, техники перестали выходить на связь, Саймона посетили неутешительные мысли. Операция вновь пошла под откос. Мужчина в доме несколько раз то вставал, то приседал.

— Отдайте приказ пристрелить эту собаку. Только дайте, не томите!

— Саймон, огонь не открывать. Ребят жалко, но нужно уходить. Лишний раз на контакт с военными не выходить, тебя и так ищут с собаками по всей округе. Ребята выполнили свою работу, данные у нас. Двигайся к точке эвакуации, будем там через час, отбой. — Погибшие толком не знали военного дела, и кое-как умели обращаться с оружием, среди них были лишь исследователи, медики, и радисты.

— Чтоб вас... Волки... Да медленно... Как овец... — Саймон вскочил, не отводя прицел от мужчины, который встал, и уставился в окно как вкопанный, после чего удалился от окна, совсем пропав из вида. Саймону казалось, что мужчина смотрел в его сторону. Саймон думал пристрелить его вопреки приказу, но его желание прервал звук чего-то крадущегося к нему сзади. Саймон резко лёг, схватив в правую руку пистолет, и направил его ствол на тёмную, не освещаемую сторону дома. Саймон резво достал фонарь, включил его, и прорезал лучом темноту. На свет вылез нарушитель тишины - хорёк, и испуганно уставившись на Саймона, замер, надеясь, что тот его не увидит. Саймон, матерно выругавшись, махнул рукой на хорька, и тот, испугавшись, убежал в какую-то маленькую трещину дома, которая вела то-ли на улицу, то-ли в подпол.

— Филину и Патрику связной сказал, что враги отменили операцию в Верховске. — Забыв про субординацию, по-дружески начал общаться Овергард.

— На что... На что, я спрашиваю, я положил здесь людей? Цель операции, цель операции... Да чтобы их кнутом... Да раскалённым... — тараторил Саймон.

— Смысла нет, Саймон, нет. Невиновных нет теперь, слышал верховного? Много ещё дряни придётся сделать. Ладно, как увидимся... Нечего теперь говорить... Отходи. И не высовывайся. А то и ты здесь голову сложишь почём зря. — прервал жалобы Саймона монотонный голос из гарнитуры, а после чего добавил: — Война... Дрянь какая вокруг.

— Не война это. Дурью... Мерзостью маемся. — размышлял Саймон.

— Как и всегда. Бог знает, сколько ещё это длится будет. Связной рассказывал, что последнее время здесь-то даже идёт бойня среди местного населения. Разбери этих... За что они...

— И погибли? Погибли просто так! Как собаки! Когда такое было? Когда, кап...

— Саймон! Саймон! Разглагольствовать отставить! Все знаем, на что идём! Они знали! Мы, я, ты! Когда война была осмысленной? Не знаешь? Никто не знает! Сегодня или завтра, тебя и меня… абсолютно так же, как собак... А у нас есть приказ! Супротив него переть вряд-ли удастся! Держаться, Саймон! Держаться! Конец связи! — Саймон выронил гарнитуру. Он видел смерти и раньше, но то незнакомые, а когда знаешь погибших лично... Саймон молчал какое-то время, но тут раздался голос из его гарнитуры, и тишину старого дома резко нарушил знакомый Саймону голос. Это был голос его лучшего друга, с которым он провёл почти что всё детство.

— Седьмой. Ухожу. — оповестил Саймона данный голос. Очень скоро Саймон уходил до точки эвакуации совсем один. А потом... Кто знает, что произошло с ним, когда концы его совсем опали в воду? А мы и сами не знаем, что произошло в эти дни в Краснароссии. И чем здесь, в свете последних событий, можно заниматься, кроме как душегубством? Да только знаем, что Саймон после этого покончил с контрактами, оставив службу в "Центре", после чего пропал с концами. Что с ним стало, куда он подался - никто не ведал, а на обломках того дома осталась надпись. Ну... Как надпись... Выцарапано там: «Наплевательство губит жизнь. Безразличие радует смерть.» Много Саймон перевидал боевых операций. Во многих поучаствовал. Многое видел. А бессмысленность конкретно этой - совсем выбила его из колеи.

****

Автомобиль с Павлом и Гасом свернул на Верховку. Павел лишь запивал сегодняшний день самогоном Афанасия из фляги, и угощал им Гаса. Гас и Павел старались отвлечёнными разговорами забыть минувшую операцию, разговаривали о всяком, и выяснилось, что Гас тоже не знает, что происходит сейчас в Краснароссии. Только лишь то, что вокруг царит разруха и анархия, однако армия и заводы поддерживаются, а за счёт чего? То-ли партийная элита что-то затеяла, то-ли война началась, то-ли оружие какое-то испытывали, то-ли метеорит даже... Гас и знать не знал, лишь перебирал версии из своей головы напрямую Павлу, а тот всё не верил, что он и остальные военные так прямо и не знают, что случилось за минувшие дни. Неизвестно было никому. Рад как-то раз тестировал радио в штабе, и там поймал переговоры местных бандформирований, которые в своих разговорах строили планы построить коммунизм в деревне, а кто-то утверждал, что нужно пытаться перебраться под Дзержев, ведь делать, а уж темболее грабить в данных краях нечего, а кто-то просто радовался наступившему периоду вседозволенности, ведь теперь им можно было грабить и разбойничать без страха, что тебя накажет власть, ведь власти больше, судя по их разговору, и нет. А кто-то жалобно выл, и в радиоразговорах плёл бессвязный бред про то, как хочет домой. Вряд-ли это был голос бандитов. Такие же, попавшие в эпицентр неизвестного, как и Павел, но им, видимо, было совсем тяжело, ведь речь их становилась всё непонятнее, а потом и вовсе затихла. Кто скажет, где теперь покоятся их тела? Рад даже не передавал информацию о них командованию, чтобы не подставить их и так тяжёлые судьбы, и лишь слушал их жалостливые запросы о подмоге. Слушал, и молчал. А там замолкали и они. Все эти разговоры чётко передавали ситуацию вокруг — одна пустая болтовня и паника. Интересно, во всей ли Краснароссии сейчас такое, или только здесь? Не знает даже командир. То война, то из неба что-то упало, то катастрофа, ничего конкретного сказать никто не может. А некоторые военные предполагали, что ничего не изменилось, бандиты и раньше беспредельничали в Краснароссии, и сейчас ситуация просто вышла из-под контроля. По недавним сводкам можно было узнать, что работает только электричество в части, и то кое-как, а радио, ТВ, интернет — ничего из этого не функционирует. Но как тогда командир общается со штабом? И что это за штаб? А здесь ещё и "Центр" вздумал приземлиться, и как не сойти с ума?

— Гас, это Рад, слышно? Гас, вы где находитесь? — тревожный голос Рада донёсся из гарнитуры.

— Слышно, подвожу Павла до дома, что случилось? — спросил Гас.

— Можешь перевести канал на него?

— Да балаболь ты уже… так, рядом он сидит, что такое?

— Его дом посередине деревни расположен? — Гас повернулся на вопрос Рада в сторону Павла и тот утвердительно кивнул.

— Так точно, он самый.

— Ребята с дальнего гарнизона на связь вышли! Предположительно в твоём доме, а именно во дворе и на улице, было замечено несколько человек! — Гас резво затормозил машину. — Не знаю, сколько их там точно, но наши видели вроде троих-четверых! Сообщать сейчас этому… не хочется, мороки не разгребём, да и под мародёров не подходят. Будьте аккуратны! Нужна подмога — обращайтесь по этому каналу, конец связи! — Гас испуганно посмотрел на Павла, но тот наоборот, почувствовал какую-то редко посещавшую его злобу. Почему? Потому что его сердце было обеспокоено судьбой Крона и Афанасия.

— Вызовем ребят? — спросил Гас. Павел молчал, осматриваясь по сторонам.

— Не надо, довези до мостика, дальше сам. Нечего подставлять вас.

— Уверен?

— Точно уверен.

— Это трибунал. — Павел в ответ лишь молча посмотрел в окно.

— Нечего вас в это втягивать. Да и должен я хоть где-то не быть... — Павел бросил взгляд на своё обручальное кольцо, и задумался на минуту. Гас молчал.

— Как знаешь. Лишиться бы тебя не хотелось.

Автомобиль тронулся, и уже через пять минут был у мостика.

— Если что, обязательно передавай! Но нашим не говори, что я всё это слышал! — попросил Гас.

— Обязательно. — Павел вылез из машины, и удостоверился, что винтовка его исправна. Автомобиль с Гасом удалился. Павел пошёл не как обычно по дорожке, а на этот раз задворками. Всё ближе и ближе, но он не помнил, как выглядел его огород с этой стороны, но мог узнать свой дом по крыше. И вот, Павел заходит со стороны огорода, издалека осматривая в прицел всю местность дома. На огороде замечен один разгуливающий туда-сюда, с удивлением смотрящий по сторонам, бандит. Павел осмотрел — рядом больше никого. Павел задумал пристрелить мародёра, но выждав, дал ему уйти с огорода. Бандит, осмотрев бывшие грядки, к счастью для Павла, удалился с огорода в сторону дома. Павел быстро продвигается сквозь заросли, перелезая через старый забор, и подходит к громоздкой огородной калитке. Через щель Павел смотрит вокруг — во дворе никого не обнаружено. Павел медленно подходит ко двери, и вешает винтовку себе за спину, взяв в руки пистолет из кобуры. Дома слышны какие-то шаги и голоса, но о чём они говорят — Павел не смог опознать. Странно. Вдруг Павел вспомнил Крона. Сердце ушло в пятки. Павел быстро вошёл на терраску, огляделся по сторонам — чисто. Павел начал шёпотом подзывать Крона. Внезапно из первой комнаты вышел любитель грядок, оружия при нём не оказалось. Павел, затуманив своё сознание, наполнил свои глаза яростью, и взяв его за шкирку, ударил головой о стену, после чего, прислонив пистолет к его виску, начал заходить с ним в дом. Человек побоялся даже пискнуть. Внутри оказался ещё один вооружённый бандит. Три выстрела из пистолета, и уже мёртвое тело опрокинулось на пол. Павел повёл пленника дальше, открыл правой рукой дверь в «печушку», там его ждал ещё один. На этот раз хватило лишь одного выстрела. Успел ли он что-то осознать? Кажется чисто. Павел вздохнул, и откинул пленника на пол, пока не посмотрел вниз. Около его кровати лежал полуживой комок шерсти, который был полностью в крови из-за следов ножевых и пулевых ранений. У Павла мир поплыл из-под его ног. Он с дрожащими руками кинулся к умирающему другу, но не успел. Павел понял, что однажды попрощался с Кроном навсегда, и тот, словно чувствовав это, скулил и облизывал Павла ещё сегодня утром. А сейчас он вздохнул последний раз перед закатом. Павел в последний раз погладил Крона.

За окном послышался шум двигателя, вероятно бандиты прислали подкрепление. Но Павлу было всё равно, он даже позабыл про пленника. — Не я это… они его покоцали… а я… студент… — пленный трясущейся рукой указывал на мёртвое тело своего коллеги.

Крон уже давно закрыл глаза, а жить без него Павлу явно придётся куда тяжелее. И тут Павел вспомнил, почему Крон. Словно жизнь у него начала пролетать перед глазами. Его так назвала Аня, когда ей был только годик. Это было её почти первое слово, и её родители решили таким образом запомнить первое слово их дочери, в памяти об истории их семьи. Вера и Аня предстали перед глазами Павла.

— Опять. Опять. Опять.. Не уберёг… — за спиной Павла послышались шаги, крики, и звук вылетевшей двери. Позади Павла прогремел выстрел. Павел обернулся. На пороге стояли Гас, Мюр, и Палес, а помилованный Павлом бандит был мёртв, так как пытался пристрелить Павла, когда отошёл от шока. Павел и сам был бы не против того добить, но вид мёртвого друга начисто стёр все его мысли.

— Что значит сам? Что ещё за самодеятельность? — возмутился Мюр — На какую-то секунду бы если опоздали! Трибунал! Всем бы! — Павел молчал, Палес подошёл к нему, и взглянул на Крона.

— Дела… Никого не щадят, звери… — прошептал Палес.

— Пах, это я их позвал, сам понимаешь, я не мог тебя одного… супротив…

— Это ты их один? — удивился Мюр — Ну тогда принимаю волевое решение! За то, что очистил местность ещё от нескольких нежелательных элементов, я и Гас разберёмся с телами, а Палес тут поможет прибраться. Вода то есть у тебя? — Павел кивнул — Отлично, Гас, бери — Мюр показал на убитого — Это…Голд! Передай командиру, чтобы теловоз сюда везли, тут Павел один справился! Да-да! Пах! Один! Ясно, ждём.

— В мирное время здесь никому бы ума не хватило… Что им тут… — шмыгнув носом, промолвил Павел. — И… проверили бы их. Вроде как на сегодняшних похожи. — Павел поднялся с пола.

— Сделаем… Ты сам как? Ранен ? — Павел промолчал. К вечеру Павел похоронил Крона на задворках, сделав ему могилу, и мысленно отдал честь. Там же, Павел нацарапал на деревяшке, что служила могильной плитой: «Спасибо».

Поздним вечером Павел ворвался в дом Афанасия, так как дверь в избу была открыта, а на голос Павла Афанасий не откликался. Павел вошёл в главную комнату, Афанасий сидел у стола с самогоном, жареной картошкой, и приготовленной на костре подстреленной дичью. Павел взглянул левее, и сначала ничего не смог различить. Перед ним, в полнейшей темноте, на печи сидел хорёк, морду которого освещало лишь пламя из печи.

— Проходи давай, да садись. Я вот как думал, что ты сейчас заявишься! — Афанасий махнул Павлу из-за стола — А если бы не заявился, я бы звать пошёл! — Улыбнулся Афанасий.

— Ничего себе зверь у тебя — Павел показал на хорька. — Откуда такой?

— А, этот… Так с голодухи прибежал, убивать жалко было, а ты глянь, он дикий, а не боится. — Павел попробовал дотронутся до хорька, тот лишь фыркнул. Был он из себя чрезмерно пушистый, а глаза его, словно бусины, смотрели из темноты на Павла, ни на долю секунды не отрываясь.

— Крона… Крона… скоты. — Павел оторвался от хорька, и сел за стол, сняв с себя шапку.

— Знаем. — Афанасий налил Павлу в стакан. — И Ласу вместе с ним.

— А Ласу то как и за что? — Павел опустошил стакан.

— А она, дурочка, выбежала у меня посмотреть, кто там идёт, дружелюбная же… А они её без суда и следствия, сразу, как… А, ну да. — Афанасий поставил стакан. В доме нависла тишина. Было слышно, как новый гость что-то дерёт в углу. А на дворе ночь. Такая холодная, непроходимая ночь. На дворе, наверное, уже висел ноябрь, а, может быть, и нет.

К ночи гарнитура Павла разразилась полупьяным голосом, а Павел и не спал вовсе. Холод, особо докучавший Павла последние недели, стал ещё холоднее. Холод тот был и в доме, и на душе.

— Солдат... Выйти на связь, солдат... Приказ это, солдат... Не игнорировать, солдат...

— С кем разговариваю? — Павел нехотя вступил в диалог.

— Ты разговариваешь с доблестным защитником Краснароссии… и гордым служащим... этой... девятой части внутренних войск... А! Ну ты же и сам здесь служишь, стало быть знаешь, хе-хе-хе.

— Канал попрошу попросту не… использовать, если требуется моё мнение, то поговорим обо всём утром. Конец связи. — Павел захотел поскорее закончить диалог, но вспомнив своего соседа Александра, не поспешил отключаться от связи. Павел скучал даже по нему.

— Это... Не серчай, солдат. Ну скучно мне здесь, на посту... Какого чёрта здесь выглядывать ночью... Зверьё даже не шастает...

— Помочь тебе скорее всего не смогу. — Павел прилёг на кровать.

— Айййй, и не надо! Отлично нам здесь и так служится! Мне, да "беленькой". А ты вот что ответь, солдат, у тебя что-ли семья в Смутевске?

— К чему тебе данная информация?

— А к тому, солдат, что и у меня семья... А подальше твоей даже будет... В Дзержеве... Надеюсь, что живы. Живы бы... И ты надейся, и так оно и станет. Пока мы верим, пока мы ждём, мы живы с тобой... В этом аду... Чего хорошего ждать? А когда знаешь, что есть семья... Только ты верь, и жди...

— А сам то откуда? — за окном Павел впервые за долгое время услышал треск сверчков.

— Оттуда же... А тут... Служить отправили, и на тебе... Началось... Живи бы...

— Будут живы. Будут. За них и мы живём. А что произошло в эти дни, не знаешь?

— А кто мне, твари, расскажет? Сказали нам, что не наше это дело, интересоваться, приказ у нас только есть… А и чего тут говорить более… Держись только, солдат, может свидимся ещё… Куда я... э... дровишки подевал?

К 11-ти утра Павел как штык был в штабе, ему даже не дали поспать толком. А всю ночь Павел не мог уснуть из-за того, что не чувствовал и не слышал как и раньше родного сопения на полу. Тишина, которую последнее время так ненавидел Павел, стала ещё тише. А к утру его вызвали через гарнитуру. Сколько было времени на тот момент — Павел не знал, а телефон уже давно разрядился, и не подавал признаков жизни. Но приехал Павел предположительно вовремя, не опоздав. Его снаряжение с прошлой операции ему всё же пригодилось. Винтовка и маскировочный костюм были при себе. Патроны Павлу позже додали. Через несколько минут его уже ждал командир, он был в одной комнате с Голдом. Павел протянул руку Голду, и тот, нехотя ответив, встал смирно.

— Ну… здравствуем Вас, Павел, наслышан.. наслышаны. — командир взял в руку кружку — Сегодня наклёвывается одно дельце, надеюсь, что вы нам поможете. Всего лишь лёгкая прогулка, за заслуги не отправляем вас сегодня в рейд, а Голда… просто так не отправляем. — Павел кивнул — Славно. У нас, прямо над нами, с противоположной стороны Верховки, где-то также… пять километров… четыреста метров от трассы… расположена одна деревня, и отмечена у нас как слепая зона, неплохо было бы это исправить. Названия у неё точного нет, раньше называлась «Фазьма». Суть её в том, что она была заброшена ещё давно, до этих событий. Там, судя по уголовным делам… — командир перелистнул какие-то старые, пожелтевшие бумаги — орудовали и жили какие-то… ну последние мерзости. Похуже, чем даже сейчас… Устраивали там полнейший... Держали пленных, издевались над ними… Бог знает как. Милиция даже докладывала, что в голодный год у них были случаи каннибализма. Слыхали, да? Жило там что-то… 30 человек. Дети, старики, и все сидели под преступной бандой, не имея связи за пределами деревни. Жуткая история… но да ладно. — Командир встал у окна — Если бы ещё тогда этот случай опубликовали… всем всё равно было бы начихать, вряд ли кого-то этим удивить. Да только вот всё было засекречено. А когда собрались штурмом брать деревню, то обнаружили, что все упыри вместе с их главарём были убиты, и тела их были разбросаны по деревне. Недавно командование доложило нам, что видели кого-то в тех краях. Нужно бы наведаться, да выяснить, кто там шляется, и что он там забыл. Был отдан приказ больше не допустить подобного ада в той проклятой деревушке, они и в мирное время натерпелись, а сейчас что там может разрастись? Страшно подумать! Скорее всего это не потомки той страшной банды, а обычные местные мародёры, но лучше всё же перестраховаться. Если менее пятерых лиц — уничтожить, если более — вызывайте наших ребят. Всё ясно? Теперь отправляйтесь, машина ждёт. — Гас вёз Голда с Павлом в гробовой тишине, после чего, высадив у поворота на Верховку, пожелал им удачи, и отдалился. Фазьма располагалась в пяти километрах от места высадки, идти около часа. Павел и Голд шли по лесу около двадцати минут. Слева от него было расстелено поле. По полю идти было как всегда опасно — могут заметить издалека.

— Сколько ещё продлится всё это? Мразь тут всякую по лесам и полям ловить… На кой? — Голд шёл вразвалку, положив винтовку на плечо, и иногда размахивая головой в стороны, Павел же шёл притаившись, в полном внимании, держа оружие наготове. — И тебе что здесь делать? Сидел бы у себя в городе, мух ловил, доживал бы деньки. Народу много, толку мало… а все вы только и проблем подкидывать успеваете. Думал тогда помру… думал, что отмучался… И просил я себя вытаскивать?

— Проблемы ты и сам себе неплохо создаёшь. Не думай об этом. А здесь, сейчас… Лучше бы за жизнь хвататься чем есть, раз живы. Увидеть, как вся эта мерзость скроется… умрёт. — тихо ответил Павел.

— Проблемы я не только себе создаю… Но я в чём виноват? Чему быть, того не миновать. Эта жизнь… а теперь ещё и это… заставляют так грязно играть.

— Бывает. — Неохотно отвечал Павел, делая паузы в диалоге — Я не знаю, что я делаю здесь, но приходится идти… не бросать тебя… Идти за тобой, вами всеми… За что впрягаюсь? Понятия не имею.

— Ага! Сейчас! Денешься ты здесь куда. Быстро тебя эти… местные нелюди порежут, иль сожрут, и ты это больше меня понимаешь, поэтому затесался с нами! Думаешь, что с нами веселее? Может быть, может быть… А только здесь тоже платить по-своему придётся. Конец тут обычно не такой красочный, какой бы все хотели. — Павел опустил вниз своё поникшее лицо.

— Не думал ни о чём, просто попал сюда. Сделай одолжение, молча дойдём, и так тяжко. От вас всех. — Предложил Павел. Голд свистнул Павла. Павел обернулся, Голд нацелил на него дуло винтовки.

— Не просто так ты сюда пробрался. Думаешь, не догнали мы? Сделай одолжение, упрости мне работёнку. Базарь, да побыстрее, от кого ты прибыл, какая твоя задача, и скажу я своим, что на погосте ты отдохнуть прилёг. А сам… побежишь по лесу подальше, да чтоб духу твоего здесь… — ответный взгляд Павла мигом рассеял уверенность Голда.

— Бросил я своих, сбежал, как трус. Прямо как такие же собаки как и ты, в Смерчееве нас бросали. Поэтому я здесь. Задача моя - выбраться из этого ада к своим, если они ещё… — Павел, рассвирепев, повысил голос, и пошёл голой грудью на Голда, прижавшись к дулу его винтовки. Голд же, оторопев, начал пятиться назад — Впрочем… когда такие как ты что-то понимали. Либо стреляй, либо не трать времени. У нас задание, Родина твоя приказала, если ты не забыл. — Павел развернулся, указав Голду кулаком на свою спину.

— Крутой? Философ? Чую я шпионов… все мы чуем. С псиной твоей тебя положим, а в такой глуши тебя даже через тысячу лет не найдут, будешь лежать вместе с этим отребьем.

— Ну и армия у нас… — Павел, остановившись, начал размышлять — Одна мразь. И ты… Ты не воин. Я знал войнов. Были они… бравые защитники. А ты? Кто тебя вспомнит, как бравого защитника? Когда сегодня ты за одних, а завтра побежишь к другим. По всем перебегаешь — кто-нибудь да запомнит, такая твоя идея?

— А не сдалось мне, чтобы меня кто поминал. Смерчеевских кинули, и остальных кинут. И за что здесь воевать, служить? Подавался я туда… не взяли. Психика моя не устраивает. Пристроили на эту работёнку… мерзкую! Спасибо этим тварям, служить я им по гроб жизни теперь обязан! Удружили уж! — Истерично посмеивался Голд. — Вместо того, чтобы быть героем войны, сидеть в лесах годами, а теперь ещё и отщепенцев отправлять на тот свет. Но… понравилось это делать… Вы… мне не нравитесь, всё живёте непонятно чем. То ради бабы, то ради мамы, тьфу на вас! Бабло вам не надо, золото вам не надо. Неделю назад слышал такого как ты… Перед тем как сдохнуть, просил меня передать его то-ли бабе, то-ли родственнице, что он их дескать любит, баран. Другие, бывало, просили, что бы я им помолиться дал, перед тем, как я их пришью. Больные… ничего не мыслите, сдохните скоро, а всё городите про седую бабку.

— А что тебе до нас? Ты, понятно, ты и родину свою продашь непонятно кому, и за бумажные огрызки убьёшь. Так стреляй, жалко с таким… находиться. Только знай. Чем жил, тем и подохнешь. — Над головой Павла прозвучал выстрел. Пуля попала в сосну позади Павла.

— Те тоже были дерзкие. Всё не пойму, чё вам надо то? Семья, Родина…изжила себя, сечёшь? Ты сдохнешь, и от тебя ничего не останется… А баба твоя тебя позабудет, и на другого скаканёт! А всё на что-то надеетесь, больные, больные, больные! — Павел лишь молча развернулся, и продолжил идти к цели, ожидая выстрела.

— А я не скакану. Поэтому живу. В спину стреляй, как умеешь, или не базарь попусту.

— А! Герой? Понимаю. — усмехнулся Голд. — А что, не так чоли? Нет, ну ты скажи мне, не так? Сколько лет крысы в городе, да и в стране обещали здесь… Разве что не мёда в кранах! Сколько они про это говорили? А теперь от их обещаний не осталось ни пуха, как и от них самих! Бросили, твари, как канитель эта пошла. И теперь ты мне предъявляешь то, что я не жалею людей, как не жалели они? Меня, сироту, кто пожалел, когда в детдом запихивал в 10 лет, отобрав все деньги семьи? Провода и обои и то выдрали из дома нашего старого. Мать мою, нищую женщину на последней стадии… кто пожалел? И даже сейчас, когда резня вокруг… Пара бумажек, и меня доставят в любую точку. Только такие как ты не доставят. Но они уже давно отдыхают, потому что не играли по правилам. Да ты знаешь, как эти жирные твари пируют и радуются, пока здесь люд жрёт друг друга? А армия как поднялась здесь? Да как и в Смерчеево. Ты же бывал там, видел всё своими глазами, а теперь всё это отрицаешь? А знаешь, где все эти подонки? Они свалили! Свалили, оставив тебя и всех нас… подыхать здесь! Вся Краснароссия… в огне. Что тебе рассказывала эта тварь усатая? Что заданий отважных у нас вагон? Что метеориты радиоактивные попадали, что ядерная война началась, да? Чтоб ты знал, в Краснароссии просто беспредел… гражданская война! А нам эти сукины дети говорят… что только попробуйте кому пискнуть… Ничего они не решают, просто бросили! Ты думаешь, что эти сослуживцы — это бравые военные? Вои эти вот! Это не те, что в Смерчееве головы сложили непонятно за что, это… недо-банда, которая тупо рвётся за территорию… и бабло… как и все остальные! Полно таких тварей сейчас! Хоть отбавляй. А эти, эти сидят… отписки пишут… что рейды провели… опасных бандитов, угрожающих стране нейтрализовали, экие молодцы... Какой центральный штаб? Какая доставка припасов из центра? Они просто грабят местных, не давая другим бандитам забрать их добычу, и всё! Весь Верховск, вон, быстрее забрали какие-то упыри, давно мы им зад хотели надрать, да сил столько нету, и эти хотят отжать у них город со временем, для этого и освобождают местные территории, для прохода пути! Ты знаешь, что они тебя расстреляют, когда ты им станешь ненужным? Ты… — Голд не договорил. Вдалеке из-за поля начала казаться Фазьма, а под ногой Голда раздался щелчок. — Этоть же… твою же… Мина… Ты глянь… Мина… Наступил… Паха… — затараторил Голд, замерев на месте.

— Знаю. А что не знал, о том догадывался. — Павел подошёл к застывшему Голду, и посмотрел на его оцепеневшее лицо. Голд трясся, и смотрел то на свою ногу, то на Павла, внимательно следив за его движениями. — И я такой же… Был бы, если бы не она… — Павел опустил голову — Семья. Есть проблемы, которые не решат даже твои бумажки… А семья… семья решит всё… И отраднее жить с ней. Даже с такой мразью, что у нас всюду засела.

— А у меня забрали её. Забрали те твари, за которых мы воюем… За которых ты убивал бакланов, если ты забыл. За этих подонков, что тебя пришьют завтра. А пока давай, не базарь, а дрянь эту обезвредь, только не резко, я подскажу, как… А там вернёмся… усатого пришьём, и свалим с тобой… А под Дзержев… у меня там связи… проход организуем… ну или куда ты там хотел? Убежим, вообщем, и жить будем, и всё будет…хорошо. — Голд всё не двигался, только боязливо посматривал под ногу.

— Знаю. Отвечу за это когда-то. — покачал головой Павел — Мне абсолютно всё равно, в какие игры здесь собрались играть они. Задача нас, пешек, остаться людьми. А ты действуешь наоборот, ты помогаешь тем, кто вверг этот край в хаос, и убиваешь тех, кто хочет всего лишь жить. Не ты ли охотишься за деньгами, когда они уже не нужны, отнимая жизни… семьи?

— Подумай хорошенько… над мои предложением, вместо того, чтобы… разглагольствовать — Голд снова нацелил винтовку на Павла.

— Вот и я говорю… — Павел достал из кобуры пистолет, и наставил его на Голда — … что за всё придётся ответить.

— Внатуре… больной… Семью, значит, бросил… Мирных валил наряду с другими, а теперь… Псину свою и то бросил…

— Бросил. — Павел взвёл курок — И людей здесь нет. Только двое убийц, которые когда-нибудь помрут таким же путём. — Голд поднёс гарнитуру ко рту.

— Связь! Паве… — раздался выстрел, Павел мигом бросился на землю, чтобы укрыться от взрыва. Мина с грохотом разорвалась под ногами Голда. Взрыв оказался не слишком мощный. Павел встал, осмотрел себя на предмет ранений, и посмотрел на уже мёртвое тело Голда, у которого не оказалось одной половины ноги.

— Группа 4, доложить, что там у вас? — раздался голос командира из динамика.

— Это.. Пах. Голд мёртв. Подорвался на мине. Я ничего не успел сделать.

— Да что за чёрт, а! Какого бойца теряем! Вздумала моя голова дурацкая послать его туда сейчас, горе мне! А чего ныть ужо… Следуй по заданию дальше, отменить его из-за этого не сможем! Серьёзно там! Пришли нам координаты тела Голда, мы его заберём! Конец связи!

— Вас понял. — Павел с грустью посмотрел на тело Голда. Павел осмотрел его, пулевого ранения не на нём не оказалось, и вместе с тем показалась дырка от пули в берёзе позади Голда. Павел вздохнул, хоть здесь не совсем он оказался причастным к убийству. Мысленно попрощавшись с Голдом, Павел пошёл дальше. Через несколько минут Павел уже оказался на подступах к деревне, и мины по дороге ему больше не попадались. И кто её здесь оставил? И одну ли? Павел принялся осматривать заброшенную деревню. Тишина то какая. Всего лишь несколько покосившихся домов. Может и в мирное время это была не сильно обогащённая и густонаселённая деревня, но одна вещь всё же удивила Павла. У одного из домов были припасены и аккуратно сложены деревянные брёвна. И кто сделал такие запасы? Павел тихо пробежал до того дома резвыми перебежками. Заглянул во внутрь — пусто. Павел тихо выломал окно и пролез в дом. На первый взгляд обыкновенный деревенский дом, но нет. На стене показались какие-то надписи красной краской. На двери одного из домов была нанесена надпись: «Уходи, прокляну» и той же краской нарисован крест. Павел мало что слышал про эту деревню раньше. Разве то, что едва ли там даже тогда оставались жители. Павел принялся шариться в местных домах, и абсолютно везде его преследовала невыносимая вонь, напоминающая одновременно тухлятину и старину. Павел залез в следующий дом, их было всего несколько в деревне. На полке, в главной комнате, он нашёл старую тетрадку. Павел бережно раскрыл её. Внутри оказались непонятные записи, ведающие о том, как лучше готовить предложенные блюда. Павлу стало не по себе. Павел впервые в этой деревне увидел хоть какую-то технику - старый холодильник, и решился его открыть, но сразу же пожалел, и понял, что лучше бы он этого не делал. Из него раздался дикий запах вони, да такой, что Павел начал задыхаться, и захотел выбежать из дома, пока не увидел то, от чего обомлел до конца. На верхней полке холодильника были разбросаны кости. Можно было бы гадать, какому животному они принадлежали, если бы одна из костей сильно бы не напоминала человеческую. Посередине расположилась банка с непонятной жидкостью, внутри которой находилось что-то отдалённо напоминающее человеческий череп. Помимо этого, в доме Павел резко заметил большое количество различных насекомых, осиных и шершиных гнёзд, мух. Одним словом - мерзость, ад. Павел захлопнул дверь холодильника и выбежал из дома. Его сильно мутило. Павел в страхе начал осматривать остальные дома — везде надписи из крови, ведающие случайные фразы. Павлу запомнились «уйди», «спаси», «можешь?» и прочие. И забылись. Павел подбежал к следующему дому, и обомлел ещё больше. Ещё из окна он увидел человеческое тело, привязанное к стене. Павел подумал, что человек ещё живой, и находится в плену, поэтому вцепился в пистолет, и вбежал в дом. Вонь уже не докучала Павла, к ней он постепенно начал привыкать. Павел вошёл в дом — тело оказалось не живое, и было прибито к стене. Похоже, что это было соломенное чучело. В стороне от него, на верёвке, был подвешен человеческий скелет, похож на настоящий, весь осыпан паутиной, одет в потёртый тулуп и валенки. Неподалёку от него лежала тетрадь. Она была старая, с неё сыпалась плесень. Павел взял её, чтобы рассмотреть, и раскрыл.

12 сентября 2005 года: Сволочи! Катюнь! Я всё видела! Я звоню в милицию, а они не отвечают!

13 сентября: Паша! убивают прямо на улице!

25 сентября: держат нас здесь! Говорят чего-то, ничего не понимаю! Жрать им чёль нечего? Что им надо? Нас в деревне двадцать человек, скоро всех ужо. Я помню же как тут кипела жизнь! Как ходили на дискотеки как молодёжь развлекалась! А они кто такие?! Демоны! Сучьё! Хуже демонов! Лучше бы меня медведь сожрал, чем они! У нас нет выхода! Днём и ночью с ружьями! Недавно Петьку милиционера! Марина говорит съели даже! Нас никто не может найти! Деревня глухая, в самой чаще леса, от поворота на кладбище километра три по тропе. Спасите!

3 октября: Жалко, что Алёна дожила до этого дня. Жалко, что я настояла на том, чтобы забрать её у родителей из Смутевска на выходные. Прости, меня, Алёнка, я знаю, что ты в раю, и я скоро буду с тобой, но немного ниже, потому что не смогла защитить тебя от этих нелюдей. Прости, Господи! Завещаю дом и деньги на книжке внукам.

Павел убрал тетрадку себе в карман. Там было ещё много записей, в основном молитвы, но у Павла сжалось сердце, и он не мог читать дальше. Павел с ужасом выбежал из деревни, постоянно оглядываясь, и бегом направился в сторону Верховки. У Павла была мысль спалить деревню до тла, но нечем, либо похоронить тела и останки, но не было на то времени.

— Это Пах, операция завершена, обо всём в штабе.

— Вас понял, ожидаем эвакуацию от В-19.

К двум часам дня Павел был в лагере, и поведал обо всём, кому только мог. Ему было жаль ту неизвестную, но не было жаль Голда. Слушал его весь лагерь, а когда тетрадь дали почитать командиру, то у того усы ещё белее стали.

— По-хорошему, нужно ядерную бомбардировку той деревни провести, а по-плохому… сжечь её просто — покачал головой командир. — Но да ладно, потом, идёмте… Сергея помянем.

— Его звали Сергей? — Поинтересовался Павел.

— Да кой уже разница? — Все удалились в другую комнату, где стоял гроб с Голдом. Все вокруг лишь молча пили залпом, а после, несколько человек отнесли гроб с его телом в машину. Павел отправился в столовую, хотя ему казалось, что после увиденного он не сможет больше есть никогда. Павел прошёл мимо расстрельной стены, где стояли четверо небритых, замученных людей, а перед ними стояли четверо военных, и Мюр. Павел быстро подбежал к ним.

— Мюр, что тут? — поинтересовался Павел.

— Что-то, преступление и наказание! Готовсь! — Мюр дал знак, и военные взяли на руки автоматы — Цельсь! — военные прицелились в людей в чёрных свитерах — Пли! — Прогремели выстрелы. Павел вспомнил Смерчеево. Вспомнил, как точно так же, в такой же балаклаве, с такими же словами, приказывал расстрелять его сослуживцев и других мирных жителей какой-то боевик. Павел тогда молча наблюдал за всем этим, и ничего не мог поделать. Он смутно помнит, как соратник ему тогда подмигнул, после чего ударил одного из боевиков, и вместе с остальными он в ту же секунду был расстрелян. Гремели выстрелы, свистели пули, точно также, как сейчас. У Павла тогда родилась надежда, что война прекратится, но из неоткуда появился самолёт, который начал бомбардировать всю окрестную местность. Всех его остальных сослуживцев даже не нашли, выжившие боевики уехали, Павла контузило, и его выходила милиция. Вся эта картина в полном размере только сейчас предстала перед ним.

— А что ты думаешь, куда их девать то? Паразитов на теле общества надо уничтожать! — пояснил Мюр. Павел лишь молча ушёл. Кто тогда воевал? С кем? За что? Какая разница, если все хотели его убить? Павел проходил мимо радиовышки, из неё показался Рад, и улыбчиво позвал его внутрь. Павел зашёл. Внутри виднелись разные приборы, мониторы, и датчики. Рад рассказывал о каждом из них, а также обо всём, о чём только спрашивал Павел.

— Слушай… — обратился Павел — А скажи как друг… по секрету, электричество то откуда? И не кончается никак?

— Оно вырабатывается специальными машинами. У нас производят такие за Верховском, вот только мы туда пробраться не можем, и электричество приходится экономить. А так нам на вертолёте, стабильно, раз в две недели, сбрасывают данные машины с провизией и патронами. Один раз ящик улетел незнамо куда. Сидели две недели без всего, представляешь?

— А у меня телефон, вот, разрядился уже как недели две-три, и не могу знать, что происходит то вокруг, понимаешь? — Павел достал телефон из кармана, и показал его Раду. Рад взял телефон, и внимательно принялся его рассматривать, потом поднёс к какому-то устройству, и вставил в него шнур. Телефон начал заряжаться. Павел удивился, и поспешил благодарить Рада, но тот быстро приложил палец ко своим губам.

— Шшшш! Увидят — трибунал за растрату государственного имущества. Я сам иногда заряжаю, с любимой списаться, она у меня далеко за Верховском…

— А как это ты? Связь… разве есть? — удивился Павел.

— Точно такая же, государственная, которой челяди не видать. Могу включить тебе на секунду, пока никто не видит. Вообще нам нельзя, но ты же у нас герой войны! — Рад засмеялся.

Павел выпучил глаза, и не отрывая телефон от зарядки, включил его.

— Я буду благодарен тебе по гроб жизни. — затрясся Павел. Рад обернулся.

— Выйди, и стой на улице, если кто-то идёт, то мне говори. Сейчас, минуту, и я тебя позову. — Павел послушался, и вышел из радиовышки. На улице никого не было видно, только пара солдат скучали на вышках. Рад шёпотом окликнул Павла, тот забежал обратно.

— Подключил. У тебя минута. Я встану на улицу, типо… покурить, и если кто пойдёт, то быстро тебе маякну, и ты сразу выключай, иначе нас обоих повесят, а больше минуты нам курить и не разрешают всё равно. — снова засмеялся Рад.

— Хорошо, я… я… я всё сделаю, спасибо тебе большое! — Рад покинул вышку, взяв сигарету в зубы, и Павел, трясясь, включил телефон. Впервые за три недели (или четыре?) Павел увидел знак подключённого интернета у себя в телефоне. И сразу же дата — 30 октября, среда. Павел не стал искать информацию о том, что сейчас происходит, не стал читать новости, не стал долго думать, а только лишь зашёл в сообщения. Сообщения грузились как будто вечность, но всё же... Были пропущенные смс от коллег, от друзей, но Павел обомлел, когда увидел 12 пропущенных сообщений и 98 пропущенных звонков от контакта «Верочка». Павел принялся читать.

04.10.19. Верочка: Ты вещи свои не все забрал, удот! Сумку кому оставил?

04.10.19. Верочка: Ты серьёзно уехал? Ты совсем с головой не дружишь? Больной. Герой какой, с ребёнком бросать! Обиделся он, посмотрите на него!

05.10.19. Верочка: За сумкой вернись!

06.10.19. Верочка: Вернись, поговорим!

07.10.19. Верочка: Пашенька! Милый! Возьми трубку! Я не знаю, что тут происходит! Нам страшно! Все как ополоумели! С тобой всё в порядке? Не оставляй меня, я прошу тебя! Извини за всё!

07.10.19. Верочка: Ломятся к нам. Еды нет, всё отключили! Мне нечем кормить Анечку, Пашенька, ты хоть как?

08.10.19. Верочка: Паша! Я какое-то время побуду в лагере на Орехина, 8. Тут я, и ещё несколько человек, вроде хорошие, никуда не вылезаем, что делать тоже не знаем, еда скоро кончится! Я каждый день себя ненавижу за то, что позволила тебе уйти! Хоть бы ты был жив, и об Анечке чтобы позаботились!

09.10.19. Верочка: Прошу тебя… вернись.

10.10.19. Верочка: Я знаю что ты жив…

13.10.19. Верочка: Я с анечкой хочу к тебе, Паша, ты же в верховке? Да я знаю ты там, вернись пожалуйста! Я люблю тебя!

13.10.19. Верочка: Анечка тебе рисунок нарисовала, когда ты теперь увидишь? Прости меня, если сможешь когда-то

13.10.19. Верочка: папа вчвхччвчзвмммммм

13.10.19. Верочка: Это Анечка написала, дай телефон говорит, папе напифу =)

Верочка была в сети 13.10.19

Никогда у Павла не было так грязно на душе. Ни когда он видел разбросанные человеческие останки, ни когда он убивал по его версии невинных людей, ни когда на его руках умер Крон, хоть он его и сильно жалел, как сейчас.

— Ты всё? Идёт кто… — Павел выбежал из рубки, оттолкнув Рада, и побежал сломя голову в штаб. Командир сидел у себя в кресле.

— Командир… командир! — Павел уселся за стол, сильно запыхавшись — Мне нужен пропуск на выезд из Верховского района… Очень нужен…

— Ясно… Всё, сдался, да? Насмотрелся на мерзость на эту, и по тапкам вдарить захотел? Что, в Смерчееве лучше разве было? Но ты же оттуда не убегал! Или что, опять Рад связь подключал? Вечно начитаются, назвонятся, а потом захотели домой, к семье! Это война, сынок! У меня вся семья на ней погибла, но я не рву, и не мечу! Да и служишь ты маловато ещё, отпуск не положен.. темболее в такую зону… — командир посмотрел на Павла, на котором не было лица. — Но… тебе я могу помочь, тебе… просто повезло.

— Я ничего не давал, командир! — закричал Рад со стороны улицы, командир же в ответ ему помахал кулаком, и кинул в его сторону карандаш.

— Я тебе вместе со связью… руки пообрываю!

— Да-да, я… всё сделаю, что нужно? — Павел судорожно тряс головой.

— Вот это деловой разговор уже. — Командир сел поудобнее — Рассказываю один раз… В Верховске бывал когда-то? У нас он с начала событий контролируется какими-то уродами. Ладно бы шпана, как в деревнях, но серьёзно окапаться решились... Вроде местные, но решили организовать там целую сеть, и захватили весь город. Город не малый, а на каждом шагу там вооружённые упыри ходят, и местных терроризируют, не давая им носу поднять. Они всё равно, казалось бы, не жильцы, в ближайший месяц на них запланирован наступ изо всех ближайших частей. Но на территории Верховска всегда была расположена лётная школа с аэродромом. И она под контролем этих… ТВАРЕЙ! И разведка нам доложила, что там стоит новейшая модель радиолокатора передвижного, который нам и нужен позарез! Эвакуировать его мы не смогли, а без него мы здесь как котята слепые… тому же Раду он предельно нужен. Управляется он предельно просто, нужно лишь включить двигатель, потянуть на себя рычаг, дождаться систему выведения… и всё! Во всё остальном… обычный грузовик. Гонишь его сюда. Рад тебе подробнее расскажет об управлении и нюансах. Задача двух минут. Мы не можем провести наступательную операцию для захвата этого грузовика, так как его сразу уберут, и людей наших положат, а такой скрытный и тихий убийца как ты, я думаю, прекрасно мог бы сработать в тылу противника. Они этого точно не ожидают! Да и большинство из наших они уже знают по лицам и именам. Эх… Скорее всего среди нас есть... Но да нам этот локатор бы очень пригодился для доставки припасов, а то неделями сидим без всего! А аэродром этот контролируется… бандитами, понимаешь? Вот… Ты смотри, дело — самоубийство, но если справишься, я за тебя слово замолвлю, и тебя до твоего города с оркестром довезут через все блокпосты, а там и демобилизуем за заслуги, ну как? — Павел некоторое время смущался, но потом, посмотрев на экран телефона, согласился.

— Отлично! Ни пуха! Завтра заедешь сюда же, тебе проведут инструктаж, покажут, как им управлять, карту Верховска, где, чего и как, а потом сразу же поедешь на операцию. Но на то, что с тобой кто-то поедет не рассчитывай, задание, скорее всего — билет в один конец. А ведь и не хочется лишиться тебя…

— Командир! — речь командира прервал вбежавший Мюр — Это про информацию от Павла, что в Верховке заметили боевика, прикажете брать?

— Берите!

— Есть!

— Так, Павел, не хотелось вас отправлять на задания перед такой операцией… но раз домой собираетесь, можно и заехать… Поедете сейчас с Гасом и Мюром к себе, разведаете, что за упырь там шастает, а завтра утром сюда, на инструктаж. Мы на вас все надеемся, Павел!

— Есть! — Павел выбежал из здания, догнав бежавшего Мюра.

— Это когда это я информацию такую давал? — удивился Павел.

— Так ты же сам говорил! Шастает какой-то у тебя дед с ружьём! — Павел с ужасом вспомнил, что рассказывал как-то раз Гасу про самогон Афанасия, и тот, видимо, решил всё на свой лад, и доложил в штаб. — Или ты что, бандюгов кроешь? — Павел отрицательно кивнул — Шучу я. Ать дуй в машину, Гас сейчас подойдёт. — Павел послушался, и уже через минуту отъезжал на машине с Гасом и Мюром от лагеря. Как обычно, они уже через десять минут были на повороте. Павла страшно докучала лишь одна мысль. Он сдал друга, и его едут убивать просто так, да ещё и его самого заставляют принимать в этом участие. Афанасия вряд ли мобилизуют из-за возраста, Афанасию вряд ли поверят. Второй Павел им явно не нужен. Автомобиль свернул на Верховку, и когда он подъезжал к деревне, Павел, незаметно для сослуживцев, включил гарнитуру, и начал стучать по ней. Постучит три раза, пауза, ещё три раза, пауза, ещё. На стук обернулся Гас.

— Не баловаться. Чего удумал? Фонит у меня, прекращай. — распереживался Мюр.

— Проверяю связь — оправдался Павел. Павел не называл дом Афанасия, так что за полчаса команда рассмотрела только одну половину деревни, но всё равно добралась до пункта назначения. И вот, автомобиль останавливается у дома Афанасия. Гас с Мюром вышли из машины, и направились ко входной двери. Они пощупали ручку, было заперто. Мюр выбил дверь, и все трое вбежали внутрь со включенными фонарями, и оружием наготове.

— Пахан, а как ты забор такой сколотил? Что за дерево? У меня на хозяйстве… — Интересовался Гас, и на протяжении почти всей операции косился на дом Павла, как только отряд подошёл к избе — Да и сруб какой… А яблоню как сажал?

— Разговоры, дачники, чтобы вас! Потом наболтаетесь! Гас! проверить первую комнату! Я проверю двор, Пахан, на тебе вторая комната! Выполнять! — приказал Мюр, держа наготове автомат, после чего выбежал во двор, который напрочь зарос травой. Павел сделал вид, что прицелился из пистолета, но понимал, что атаковать ему тут некого. Нужно было лишь найти Афанасия раньше остальных. Павел шарился около печки, около стола — его нигде не было. В соседней комнате было слышно, как Гас, ища Афанасия, роняет жестяные банки на пол, а Мюра Павел наблюдал из окна, как тот пробирался сквозь высоченную траву, и копошился в непроходимых зарослях. Вдруг Павел вспомнил. За печкой! Точно! Павел приоткрыл занавеску за печкой, и угадал. За ней, тихо прижавшись, стоял Афанасий, обняв ружьё. Павел выглянул в коридор, потом в окно — никого. Павел тихо показал Афанасию жестом, чтобы тот лёг под кровать. Афанасий послушался, но в силу возраста не мог сделать это быстро, поэтому шаркал, и издавал лёгкий шум. На шум, естественно, прибежали Гас и Мюр, и увидев Павла, опешили.

— Ну что, нигде, да? — Мюр, запыхавшись, начал осматривать дом.

— Да. Не видно.

— Так, а эть что? — Мюр указал пальцем на подпол, попытался его открыть, но не смог, и перешёл на шёпот. — Точно! Там гад засел, и закрылся изнутри! Пах, Гас, встаём по бокам, ожидаем сопротивление, как только я открываю, стреляйте. — Гас и Павел кивнули. Мюр взял из-за спины топор, и начал отковыривать подпол, с каждым разом всё сильнее и сильнее ударяя по нему. И вот, подпол отворился с треском, и из-под него вылетели гвозди, которые сдерживали его с обратной стороны. — Отставить огонь! Гляньте! — Мюр поднял левую руку, и посветил внутрь подпола фонарём. Луч фонаря озарил человеческий скелет в тулупе, шапке-ушанке, и сапогах. Слева от него виднелось старинное ружьё, и лежал скелет поменьше, но какой-то явно не человеческий. Два скелета как будто лежали в обнимку. Мюр спустился в подпол, в тулупе скелета лежала записка. Мюр взял её, прикрыв лицо левой рукой, так как по привычке опасался растяжку с гранатой, прочитал, передал Гасу, а тот передал Павлу.

— Тьфу. Сопли какие. А я думал координаты…

«Валечка! Не могу терпеть это всё! Ну просто не могу! Извини за всё, извини, что всё так. Я просто не должен был! Прощай! Твой А.» Павел поседел на глазах. Он вбежал за печку, посмотрел под кровать… Там никого не оказалось. Мир Павла словно перевернулся, в его ушах до сих пор стоял тот самый голос, и внезапно Павел резко опал, потеряв сознание.

— Снайпер! — Закричал Гас, бросившись на землю, но осмотревшись, встал.

Глава 3

3. Возвращение стоит разлуки

25 июня, 2011-ого года.

Афанасий сидел у себя дома, и неторопливо запивал самогон чаем. Кого не спроси - на вкус редкостная дрянь, но почему-то Афанасию она приходилась по вкусу. А всё потому, что такой «коктейль» потребляли именно местные охотники, и именно летом. Правильно разведённые пропорции определённых сортов чая и самогона прекрасно притупляли будущий страх охоты, и делали нрав охотника чуточку безбашеннее. За окном грациозно красовалось лето, красоту которого Афанасий всё равно не замечал. Его жена Валя уехала, и перед отъездом сказала, что не хочет жить с человеком, у которого ничего нет за душой, и для которого охота важнее всего на свете, а убийство животных — «як за хлебом сбёхать». Да сколько раз она так уже говорила… И не уходила. Уйдёшь разве, если любишь? Столько лет прожили, а она вот так вот и уйдёт, ничего не сказав? Афанасий не верил. И к таким ссорам он привык, ведь он знал, что Валя никогда не сможет покинуть его. Афанасий встал из-за стола, взял ружьё со стены, натянул на себя валенки, набросил на себя рыбацкую куртку, и подозвав Ласу, вышел из дома. Жарко летом так выходить, ничего не поделаешь, да только вот в открытой одежде по лесу бродить категорически запрещается. Клещи, комары, змеи, или чего хуже злобный борщевик — всё это могло подстерегать случайно забредшего по грибам путника. Афанасий шёл на порубку, которая располагалась в конце деревни. Как приятно было наблюдать ему за жизнью вокруг! Везде бегает ребятня, а кто повзрослее, так те катаются на мопеде до заправки, чтобы купить там то мороженное, то газировку, то чипсы. Везде такая радостная суета, и кажется, что здесь никогда не будет тишины. Но какая-то смертная тоска засела у Афанасия на душе. Он словно наблюдал за живой и радостной деревней через стеклянную призму, находясь совсем в другом месте. Какой смысл жить без любимого тебе человека? Ласа, нюхая землю, шла за Афанасием, и по пути с ним здоровался почти каждый проходящий мимо мужчина, девушка, или бабушка, или дедушка. Афанасия, как и Валю, здесь знали почти что все, и постоянно спрашивали у одного про второго. Афанасий шёл у конца деревни, и посмотрел направо. Там, у одного из домов, на улице, перед лавкой, два мальчика играли с каким-то диковинным зверем. «Кто это такой? Хорёк чоли?» Афанасию стало немного завидно. Вот так просто, беззаботно и весело, дети проводят свои лучшие часы. Да, когда ты вырастаешь, то всё кажется настолько тленным, что хочется опуститься хотя бы на час в ту самую беззаботную пору детства, где деревья - самые большие, папа - самый сильный, мама - самая красивая, и не думать ни о чём, что может подстерегать тебя дальше. Ведь дети не видят всей окружающей их мерзости. На какие деньги им отец купил мопед, какие вопросы решает сейчас их родственник в милиции, кто и за что лежит в земельке, по которой они так радостно бегают? И не знать им лучше. Они - святые создания. Они пока что не познали эту мерзость.

Вот, Афанасий спустился на порубку, и уже через час был в гуще леса. Его ружьё как всегда было наготове, Афанасий рыщет сквозь кустов, сквозь дебрей, но никого не замечает. Куда-то в миг подевалась вся живность. Но не мог же Афанасий столько дичи перебить в округе, что даже перепел не покажется! Вдруг из-за спины Афанасия раздался рык, Афанасий обернулся на него. Ласа заскулила, но сразу перешла на лай. Афанасия и его верного друга окружили со всех сторон свирепые серые волки. Афанасий подумал, что это логическое завершение его похождений. «Кто убивал, тот и будет убит» — Афанасий вспомнил строчку из стихотворения, которое слышал как-то по радио. В ружье было только два патрона, а на его перезарядку требовалось довольно много времени. Афанасий попятился назад. Волки, рыча, начали подходить к Афанасию всё ближе, пока один из них не вцепился в ласу. Афанасий выстрелил. Один выстрел, второй, и волк, набросившийся на Ласу, жалобно заскулил, и оставив свой дух, замер. Сразу за этим, Афанасий почувствовал тушу на своей спине, и громадные зубы, впившиеся ему в затылок. Афанасий ощутил холод от укуса, словно его душа улетает вон, но он мигом собрался с мыслями, и что было сил ударил волка прикладом наотмашь, после чего тот отцепился от Афанасия. Ласа была подавлена морально, и лишь жалостливо погавкивала, так как робела перед толпой разъярённых и диких побратимов.

Волки опешили, и лишь скалили зубы, опасаясь подходить к Афанасию. Они несли в себе план. Он быстро достал патроны из кармана, и вставил в ружьё, выкинув прежние. Афанасий прицелился ещё раз — выстрел, второй. Ещё один волк оказался убит, а остальные, видимо, сдали позиции, и обратились в бегство. Афанасий отошёл от шока, потрогал себя за спину — она почти вся оказалась мокрой от крови. Он оглянулся на Ласу, та лежала, и жалобно смотрела на Афанасия, и тихо скулила. Афанасий как мог поднял её на руки, и отправился в сторону родной Верховки. Шёл Афанасий около двух часов, лес всё никак не заканчивается, и казалось, что не будет кончаться и вечность, лишь позже начали виднеться крыши деревенских домов. Ласа переодически облизывала лицо Афанасия, словно прощаясь. А крови всё текли. Афанасий как мог держал то свою рану, то Ласы, и периодически вытирал кровь салфеткой, так как ничего другого у него с собой не оказалось. Именно сегодня, как на зло, он решил оставить аптечку дома, слишком поверив в свои силы. Афанасий быстро забежал в дом, и направился к террасе. Он открыл шкаф, и всё, что он нашёл в аптечке — это обезболивающее, и немного бинтов. Афанасий на скорую руку перевязал себя, вколов себе лишь ¼ обезболивающего, остальное же он отдал Ласе, которая жалобно скулила, и лежала в пятнах своей крови на белой простыне. Афанасий на протяжении двух часов таскал лакомства Ласе, та даже иногда ела, но его не покидала мысль, что вот она — смерть, ведь боль становилась всё более невыносимой, ментальная то… или физическая, но Афанасий с каждой секундой всё сильнее терял рассудок. Афанасий присел за стол, налил вскипячённый чай, и посмотрел в окно. Такое беззаботное, красное лето. Как же упоительны в Верховке вечера. Ласа встала с пелены, и поковыляла по двор. Ей так нужно было это тепло. Афанасий вышел к Ласе, и Ласа, наконец, уснула, купаясь в тёплых лучах солнца. Афанасий хотел сидеть как раньше, как в старые добрые времена, но перед собой он начал видеть яркий свет, с каждой секундой всё сильнее ослепляющий его. И Вали рядом с ним нет, и детство не вернуть. Афанасий взял в руку листок и бумагу, и что-то начал писать. Афанасий открыл подпол, и подозвал Ласу. А вечера в Верховке плыли своим чередом, с улицы доносились радостные крики ребятни.

****

Павел очнулся в медицинской части. Перед ним стоял Мюр, возле него копался в тумбочке доктор, который был одет не в халат, как к тому привыкли многие, а всё в ту же военную форму, разве что с повязкой с красным крестом на рукаве. Сбоку от Павла стояла какая-то капельница, с которой ему в вены поступала прозрачная жидкость, Павел чувствовал себя всё более бодро.

— О, проснулся-таки! — обрадовался медик, после чего подошёл к Павлу, и проверил его зрачки через лупу — Чего это мы так жмуров боимся? Да и там всего лишь скелет. Что, такой страшный был в самом деле? — Павел покачал головой. — Ну ничего, бывает, мы его на погост отвезли, он тебя теперь не обидит, не бойся.

— Куда именно? — спросил Павел, привстав с кровати.

— Номер я уж не вспомню… — вмешался Мюр — Но одна из последних могил… Да. Они пронумерованы, одна за одной. Второй скелет выкинули. Собачий что-ли.

— Чувствуете хорошо себя, боец? — поинтересовался доктор. Павел кивнул.

— Спасибо вам, доктор. — Медик, засмущавшись, махнул рукой — Тебе спасибо, Мюр — Мюр кивнул — Но… Пойду. — Павел выбежал из медицинской части, и направился в главную палатку, именуемую «штабом». А командир уже сидел там, словно поджидая Павла.

— Как самочувствие? Нам, если что не срочно, мог бы и отдохнуть для начала, сколько тебе потребуется… — осведомился командир. Павел в ответ лишь заверил, что с ним всё отлично — А что за дед? Где ты его видел? Он улизнул уже поди. Вот, только почитай, что Голд, царствие ему, писал в своём еженедельном… чтоб его, отчёте! — командир открыл перед Павлом большую тетрадь, с распечатанным листком внутри, и показал её Павлу.

«Утро, заступил на службу, время…»

— Ооооотставить, не то! — командир перелистнул тетрадь — А, вот!

«12:00. Заступ. Цель: Патруль. 13:11 Обнаружение: Дикий зверь (Волк). 14:56 Обнаружение: Бандит (200). 16:32 Обнаружение: Пах. Собака. Порода: … овчарка. Нарушения режима. Самовол..»

Павел, не сказав ничего лишнего, потребовал произвести инструктаж, и сразу же был направлен в другую комнату. Всё казалось дольше, чем Павел предполагал. Павлу пару дней нудно рассказывали о том, как управлять тем локатором, об особенностях его настроек, где расположен Верховск, где разведка видела в последний раз боевиков, и где расположен аэродром. Павел слушал внимательно, но мысли его были забиты одним, вернее одной, и после окончания обучения, он получил новейшее снаряжение в оружейной: Автомат с оптикой и глушителем, бесшумная винтовка, бронежилет, маскировочный костюм, и даже сухой паёк. А есть Павлу всё не хотелось, и через несколько минут его ожидал автомобиль.

— Ты хорошо подумал? Ну… взвесил всё там? — удивлённо спросил Гас. — Ишь ты, чего любовь творит. Из наших никто за это задание не брался, хоть командир и обещал звёзды с неба на погоны тому, кто его бы выполнил — Павел молча кивнул, и автомобиль отъехал. Проезжая мимо верховки, Павел попросил остановиться, и хоть это было не положено по инструкции, Гас согласился. Павел вышел из машины, и бегом направился на кладбище. Павел увидел старые могилы, некоторые стояли ещё с 50-ых годов, но слева от них находились и свежие, которых он не видел раньше. Их было множество, Павел не мог сосчитать, сколько точно, и ни одна не была помечена хоть чем-нибудь, не то что табличкой с хотя бы именем и годами жизни. У Павла снова заболело сердце. Павел, закончив осматривать новые могилы, вернулся к двум старым, знакомым, родительским. Павел очистил эти две заброшенные могилы от чёрствых и засохших листьев, посмотрел на них, как казалось ему в последний раз, и начал гладить портреты, изображённые на могилах.

— Не серчайте… Мам… Пап. Пришлось… Вернусь… С вами бы лечь… Не хочу где-то… Хотя… Недостоин… С вами… А прямо сейчас бы… Мамонька… молодая-то… — Павел не мог выговорить всё, что так давно хотел сказать родителям, и чего не успел сказать при жизни. Ком давил в горле. В груди горело что-то. Сердце без умолку ревело. Он перекрестился несколько раз, перекрестил могилы, и выбежал с кладбища, но ту самую так и не нашёл. Выйдя на опушку, Павел увидел необычайно красивые просторы родной Верховской области. Эти необъяснимой силы красоты вечерние пейзажи, наполненные тёплым летним воздухом, эти могущественные и громадные деревья, прожившие здесь лет больше, чем Павел, эти… Не счесть на бумаге всей красоты атмосферы летней деревни, и перечислять их нет более смысла, так как только лишь в голове Павла хранилась информация о прожитых им годах в этих краях. Но то было… давно. А сейчас что? Осень. Война. Все мертвы, и Павел один. Но те летние деревенские мгновения детства, те беззаботные секунды… только сейчас предстали пред глазами Павла, и так они не представали перед ним никогда. Он вспомнил, как шутила его бабушка, как ходил он с ней по грибы, а то и по малину. Как ходил с дедушкой на рыбалку, как катался с местной детворой на велосипедах. Катались они на речку, ловили лягушек, ежей, а потом, увидав грозу, все бежали обедать к себе по домам, попивав там тёплый чай под бушующий ливень. Как… а чего писать? Всё вспомнил Павел, от малых лет жизни. Видимо, думал Павел, он видит эти края в последний раз в своей жизни, раз жизнь его только что пронеслась перед его глазами. Но «перед смертью не надышишься», как любили говорить местные жители. Павел выбежал на трассу, Гас задумчиво смотрел вдаль на бескрайнее поле и лес, ведущие на Верховку.

— Да вообще… Ты знаешь… Красиво здесь… Жил бы я себе здесь мирно… Домик бы прикупил. Если бы не… Ай, Ладно. — Гас облокотился об автомобиль, и стеклянно посмотрел в сторону Павла. — Пора. Павел запрыгнул в автомобиль. Дорога занимала около сорока минут, Верховск располагался не так уж и близко. Павла с Гасом пропускали все блокпосты, которые были подконтрольны военным. Но вот, автомобиль остановился. Пора. Грозно повисла жуткая надпись на покосившемся указателе: «Верховск». Начало города, судя по данным разведки, ещё никем не контролировалось, либо было отбито с боем, либо несло в себе функцию линии фронта.

— Прощай — кивнул Гас.

— Прощай — ответил Павел, и отправился в путь. Гул машины начал удаляться от Павла где-то позади. В начале города располагались деревенские дома, и городским пейзажем здесь даже не пахло. А пахло ли тут когда? До центрального района около десяти километров, а времени у Павла оставалось около трёх часов, пока аэродром не будет охранять целая эскадрилья, которая вот-вот должна вернуться с соседних сёл. Разум застилало будто бы туманом, но Павел всё шёл вперёд. Без раздумий, забыв про инструкции безопасности, по дороге он представал перед каждым выжившим мирным жителем этого чудного городка. Ему было абсолютно всё равно, пристрелят ли его или нет, он даже, может быть, где-то в глубине души, хотел этого. Его голова была настолько ватной изнутри, что он по пути периодически бил себя по щекам, то-ли чтобы не уснуть, а быть может, чтобы удостовериться, что весь этот бред вокруг не был странным сном. Вот, уже начали показываться пятиэтажные и девятиэтажные квартирные дома, по которым уже успел соскучиться Павел. Внутри их, кажется, всё кипела жизнь. Также, как и раньше, на верёвках во дворах было развешено бельё, по этим дворам всё также ходили бабушки, но вид их отличался от привычного для провинциального городка весёлого и приветливого, теперь бабушки выглядели понурыми, более задумчивыми, и совсем не обращали внимания они на Павла. Вдруг, на дороге послышался гул автомобиля, и судя по звуку, мчался он довольно дико, и водитель его без умолку сигналил. Павел спрятался за автобусную остановку. Вроде как не заметили, и автомобиль проехал мимо. Павел лишь успел заметить то, что в автомобиле-пикапе находились вооружённые люди, одетые во что попало, похожие на тех, которых, к сожалению, доводилось ему наблюдать ранее, а на крыше автомобиля был на скорую руку приделан пулемёт, вероятно, что снятый с какого-то БТР. Откуда у них всё это? Кто они такие? Неужели и вправду люди обезумели, или же началась война? На плечо Павла резко и внезапно из-за спины упала чья-то рука, Павел испуганно обернулся, а это оказалась лишь какая-то бабушка.

— Не знаешь, где Васильна то? — Павел отрицательно кивнул — А то нету её… Февроньев же? Из того дома? — Павел положительно кивнул — Ооо, а чавой, к негодяям что-ли этим подался? — Павел стоял, словно вкопанный.

— К.. каким негодяям?

— Да к ешним, каким ещё! — Павел оглянулся, на домах красовалась какая-то непонятная символика. Какие-то символы совсем недавно нанесли обычной строительной краской.

— А… Напомните мне… — спросил Павел — А мы где сейчас?

— Ну ты даёшь! Перепил чаволь? Не местный чаволь? Дей нам быть? В Верховске мы эть, в городе нашем… А эти… эти… — бабушка, оживившись, локтём тыкала Павлу в плечо — ходють тут всё, пенсию мне заморозили, не плотють!

— А в стране то что происходит, бабуль, не слышно?

— Да чаво-чаво, живуть все, на работу ходють, этот давеча… Сиворь, гад , вор! Ишь чего наплёл, что мы теперь сами по себе! Сейчас только, бандитов добьють каких-то, и заживём, пенсию доплатют! — глаза Павла и не собирались переставать быть бездушными стеклянными колбами.

— Ну ясно, ясно… — покачал головой Павел — А лётная школа где? Не подскажете? Там что сейчас?

— Этоть у нас шестой микрорайон, да? Так он закрыт, внучек, не пускают туда никого, закрытая зона, говорят, вот так! А чавой тебе туда? Куда летать то сейчас собрался? Подобьють…

Павел снова абсолютно ничего не смог разузнать, как ничего он не понимал ранее из разговора военных. Он начал отдаляться от незнакомой бабушки, от её уже не понурого вида, всё быстро перемещаясь среди тёмных пятиэтажек. Город скорее был жив, чем мёртв, но жив как-то необычайно странно, не так, как раньше. Иногда встречались машины, иногда вооружённые люди, через которых незаметно умудрялся проскакивать Павел. Иногда встречалась бегущая ребятня, иногда тела убитых людей, возлежащие на детских площадках, которые неизвестно, сколько там пролежали. Иногда весёлая музыка играла в домах, иногда во дворе этих домов что-то взрывалось, издавая сильно неприятный, но знакомый Павлу звук. Всё снова выглядело как в странном, кошмарном сне. И через весь этот некогда живой город, словно в бреду, пробивался Павел. Он мчался по однотипным жилым кварталам, спальным микрорайонам, и не отпускала его мысль о том, что этот город болен. Болен, как и его Верховка. Болен, как и остальные близлежащие селения. Болен, как и Краснароссия с недавнего времени. Болен, как и Павел.

— Дорогие граждане Верховско-Града! Мы с огромной радостью сообщаем вам, что деспотичная власть сбросила свои грязные оковы и лапы с наших земель! Дальше начнётся новая эра, новая жизнь! Для всех нас! Но наша, по-настоящему священная война, потребует много и много сил, и что не мало важно, ресурсов! Наша новая легитимная власть с радостью примет любые товары острой необходимости для нашего бравого ополчения по адресу… — Павел искал источник неприятного шума, размахивая по сторонам головой, и тут же заприметил у окна одного из домов тоскливого вида бабушку, одетую в лохмотья, и сидящую в обнимку с радиоприёмником, и та, плюнув, сразу же отключила его, и удалилась к себе в квартиру.

Павел не мог вспомнить, сколько он уже прошёл этого ужаса, и не знал, как близко от него аэродром. Павел пробегал местную общеобразовательную школу, там даже проводились занятия. Павел напрочь позабыл про инструкции, и перестал передвигаться скрытно, а лишь с каким-то любопытством осматривал обстановку вокруг. И что странно, но на него, вооружённого до зубов человека, не обращал внимания никто из прохожих, хоть они и встречались Павлу довольно редко. Чтобы перевести дух, и собраться с мыслями, Павел просто присел на лавочку неподалёку от заброшенного детского сада. Он вспомнил, что был тут как-то раз, когда был в Верховске проездом когда-то давно, и что этот детский сад на тот момент работал. Бегали в нём дети, и не беспокоили их взрывы гранат. А сейчас тишина, да и не в тишине дело. Всё было странным. Мысли Павла прервала сирена, и из ниоткуда взявшаяся милицейская машина, из которой показался милиционер, который быстрым шагом направился к Павлу. Он уже близко. Павел разглядел надписи на его нашивке, «Милиция, Краснароссия» как и подобает, это немного успокоило Павла, но ненадолго.

— Ты какого тут? Отряд каков? Талдычили вашим, чёбы сидели у себя, и не высовывались, добро со дня на день придёт, здесь нечего шляться! Кто у тебя сотник? Как его там? Сейчас наберу как… Задрали, чесслово! — «милиционер» потянулся в карман. Туман окутал голову Павла, ему стал надоедать этот издевательский и бессмысленно-страшный сон. Только туман отпустил голову Павла, как он увидел перед собой того же милиционера, только он был мёртвый, лежал в своей машине, и лишь рука его торчала из окна. Павел вспомнил этот вид, эту картину, которая несколько недель назад уже представала его взору, и тут же с бешеной скоростью Павел бросился в милицейскую машину, вытащил тело милиционера, неаккуратно швырнув его на пол, и завёл её.

— Трусом был, а теперь убийцей стал! Заядлым! Не остановишься уже! Хорошо, что не встретишь больше Анечку с Верочкой! На кой ты им нужен? И их убьёшь! — В голове Павла отозвался тот самый мерзкий голос, который несколько дней назад уже представал его ушам. Первые секунды он подумал, что кто-то говорил это, находясь поблизости, и испугавшись, начал искать источник шума по сторонам, но никого рядом не оказалось. Никого, кроме одной молодой женщины, одетой с ног до головы в чёрное одеяние. Та с каким-то сожалением смотрела на Павла, а появилась она словно из ниоткуда. Павлу стало будто стыдно за то, что он сделал, он лишь виновато бросил взгляд на мёртвого милиционера.

— Почччччему… не остановлюсь? — Женщина в ответ ничего не сказала Павлу. — Ответь! Ответь, я сказал! Мне что-ли это всё нужно? Кто ты? Чтобы судить, кто ты? — Павел словно впал в истерику, и начал понемногу переходить на крик. Он вылез из машины, и уставился на женщину, словно вкопанный.

— Митрофановна я… здешняя… А на меня чего кричишь? Не я это сказала… А кто это сказал… тебе лучше того не ведать. — Павел опустил голову.

— Мо…нашка? — Голос Павла несколько задрожал. Взгляд его окатил монашку с ног до головы.

— Да достойна я разве чин благой иметь? И человеком не достойна называться. Никто я. А ты… военный?

— Нет… Павел я.

— Вот именно! — Монашка ткнула в Павла пальцем — А что учудил тогда? Надо оно тебе? Вернёшь ты их так? — Павел пожал плечами, словно ребёнок, которого расспрашивает мать. — Никогда и никто не вернёт своих близких… вот так. — Павел показал свои руки, испачканные в чужой крови. — Никто. И счастья не наследует, и вечно такому...

— Именно, Паша… Остановись, и возвращайся… пока не поздно. А пока ты жив, никогда не будет поздно... Есть ещё время остановиться и покаяться, пока по земельке ходишь.

— Я не могу… дела нужно… только так попаду… К ним. — Оправдания Павла всё больше походили на оправдания ребёнка.

— Нет дел у тебя здесь никаких. Сам себя загнал ты сюда. И не твоя это война, Паша. Танечке, я, конечно, передала, что муж её любил очень, но сколько таких ещё будет приходить? Ко мне идут все... Устала я. Все мы устали. — Павлу не понадобилось объяснять, к какой Танечке из Верховска ходила монахиня. — Где же… крест твой… Ваш? — А твой где? Где вера твоя? — Павел пощупал грудь. Креста с цепочкой на ней не оказалось. Вероятно, что выронил на одной из операций. — Недостойна я… дни эти крест носить… А ты, Паша, оружие недостоин носить, не твоё.

— Но мне нужно идти… я пообещал… а ты… благослови раба… на путь смертный.

— На что ты идёшь, на то не могу благословить, потому как не благое это дело. — Монахиня посмотрел вниз, покачав головой. — Тогда… молитву за упокой… сотвори. — Павел снова умолял как ребёнок, который никак не отстанет, пока не получит желаемое.

— Не говори так! Жив ты ещё! Всё можешь изменить, и грех вовремя покинуть! — Монахиня, словно мать, погрозила Павлу пальцем. — Не меня, Митрофановна… Записывай… два имени… или запоминай… Анну и Веру… помени… пожалуйста. — Павел закрыл рукавом лицо, чтобы вытереть слёзы.

— Не читают за таких упокой… За здравие только… Чего за живых читать? — Павел, всхлипнув, вскочил, и глаза его засияли.

— Живы… — Павел улыбнулся — Не серчай, и молись хотя бы за них. — Павел резко запрыгнул обратно в милицейскую машину, и старался не попадать на монахиню взглядом. Виновато опустив глаза в пол, он надавил на газ. — Но мне надо идти.

— Трофимушка… Трофимушка… Ну а ты зачем полез? Говорила тебе… — Монахиня, присев, начала гладить мёртвое тело милиционера по кудрявым волосам на голове, словно живого. Павлу хотелось как можно скорее не видеть всего этого, и Павел направился дальше.

Судя по карте, нужно было двигаться прямо, направо, прямо, и вот, перед Павлом виднелся шлагбаум у аэродрома. Вокруг него стояли вооружённые люди, с абсолютно незнакомой ему формой, камуфляжем, и кое-как собранным в кустарных условиях оружием. Пока Павел проезжал, на него никто не обращал внимания, и никто даже не заглядывал в салон автомобиля, но через мгновение, боевики, увидев Павла, начали смеяться, показывая пальцем на милицейскую машину, в которой он ехал, но приглядевшись в салон, и рассмотрев лицо Павла, на которое он спешно пытался натянуть шапку, достали оружие, и прицелились в его сторону. Павлу было не страшно, он уже это проходил. Тем более, эти неизвестные, наверное, знали, что сейчас приедет Павел, так как сам он слышал голос по рации, что лежала где-то на заднем сиденье автомобиля: «Седьмые, перекрыть центр и восток! На Сахарова наш один 200! Шарьтесь по хатам, может там кто засел».

— Вышел из машины! — Павел не послушался, сделал вид, что выходит, а только пригнулся, и со всей силы надавил на педаль газа. Машина резво дёрнулась с места, сломала шлагбаум, и боевики разбежались по сторонам, чтобы не угодить под её колёса. Стреляли в Павла лишь некоторые из них, но автомобиль всё же стойко выдерживал многие попадания. И вот, Павел оказался на бескрайнем просторе аэродрома. Павел осмотрелся по сторонам, вокруг никого, а боевики, видимо, ещё не выслали подмогу. Павел, к счастью, тут же вспомнил, куда нужно было ехать, и уже через минуту оказался у того самого грузовика. Командир не соврал, станция и вправду оказалась на том самом месте. Дело было слишком ответственным, у Павла буквально всё тело тряслось, но не от мысли, что за ним гонятся вооружённые люди, дабы убить, а от мысли, что ему придётся сейчас в одиночку доставлять в лагерь целую передвижную радио-систему, каким-то чудесным образом минуя блокпосты, и неизвестное количество боевиков. Его не учили, толком ничего не показали, не рассказали, а лишь несколько раз что-то объяснили, и вот, уже экзамен без теории. Павел выстрелил несколько раз из автомата в сторону шлагбаума, ведь там уже начали показываться боевики, и этот приём, выученный им в Смерчеево, помог Павлу выиграть несколько минут, после чего он быстро выбил стекло со стороны водительской кабины, и запрыгнул в грузовик. «Так, как там показывали?» Видимо, что пока сам не попробуешь, то очень легко говорится и думается: «Возьми, да привези нам чуть ли не огромную фуру, попутно отстреливаясь от незнамо кого». Павел дёрнул одну ручку, вторую, третью, начал вдевать выданные ему образцы ключей одни за одним в замок зажигания, после чего грузовик завёлся, и Павел взял в одну руку автомат, а другой же пытался вырулить назад. Датчики показали Павлу, что грузовик развёрнут в противоположную сторону от Верховки. Павел потянул на себя рычаг, грузовик тронулся с места, после чего Павел со всей силы потянул его влево, и грузовик, не успев толком набрать скорость, развернулся на запад, как и было положено. Всё, осталось только прорваться через поле, а оттуда миновать всего лишь один блокпост, и можно будет выехать на В-19, если бы не одно «но». Со стороны шлагбаума начали показываться пикапы с пулемётами, с которыми Павел уже успел познакомиться. Издалека открылся огонь, и по всему аэродрому завопила воздушная сирена. Павел быстро потянул руль вправо, зажал пару кнопок, и грузовик разогнался по взлётной полосе. Вот, уже оставалось немного, грузовик начал уходить от боевиков и набирать скорость, но тут Павел почувствовал нестерпимую боль в бедре. Видимо, что одна пуля сумела пройти через кабину. Грузовик отдалялся от боевиков, даже пикапы не могли сразу догнать его, но тут Павла настигла сильная истерика. Боль, которую никак не заглушить, озноб, жар, и абсолютное непонимание того, куда теперь нужно поезжать. Хоть бы ему выпал правильный путь, ведь если он поедет не туда, куда надо, он и вовсе заблудиться, и операцию можно будет считать проваленной. У Павла появилась безумная идея бросить всё, и уехать домой к Вере, и он бы сделал так, если бы не ранение. Но вот, Павел сам не успел заметить, как он отъехал к жилым районам, стрельба вокруг него стихла, а полумёртвый город словно выпроваживал его из себя, показывая ему коридор для отхода.

— Зачем? К чему? Почему убиваете? Что вы… некогда люди… творите? Смерчеева вам мало? Больше вам подавай? Какую вам… чёрт её… радиостанцию? Живите себе… Нет же, убивать давай… Плохо… Больно… Холодно… Вера. Вера. Аня… — истерика Павла и не думала угасать. А Павел угас. Совсем обессиленным, он замолчал.

Боль у Павла стихла, но озноб и жар всё окутывали его тело. Павел посмотрел за окно. Как же красиво было вокруг! Как же Павел был рад видеть эту природу вновь, хоть и мёртвой, хоть и не той, что раньше. Павел за секунду вспомнил всё то, что произошло с ним за последний месяц. Он всегда был впечатлительный, и мог рассказывать Вере битый час о том, что видел на улице кошку, которая так мило игралась с листиком. А тут столько всего произошло… Война… мерзость… нечисть… да что Вам рассказывать, уж Вам-то не знать? И ведь Павлу было на весь этот сумасшедший дом подавно всё равно, он хотел лишь одного. Он бы даже ничего не рассказывал Вере, только обнимал бы её с Аней, пока его сердце и душа бы не успокоились.

— Пах, это ты? Скажи, пожалуйста, что ты! Третий погранпост передал нам, что видит тебя! Чеши быстрее к ним, мы кроем! — Из динамиков раздался чей-то голос. Как они подключились? Неизвестно. Павел мчался по В-19. Всё ниже и ниже, и вот, за полями виднеется пост, на котором Гас высаживал Павла. И вот, бегают вдалеке зелёные люди, размахивая автоматами. Опять туман, но вот, грузовик уже подобрался к посту, хоть и сильно грохоча и трясясь. Чёрный, громоздкий, с повреждёнными колёсами, и следами от пуль разных калибров, он таки прибыл куда-то, но куда точно, Павел не знал. Кабина отворилась, оттуда буквально выпал Павел, и долго не мог встать на ноги. Павел поднял голову, вокруг грузовика стояло множество людей, и Павел не понимал, к врагам ли он приехал, или к друзьям.

— Окопаться! На двенадцать встречаем! Могут по трассе… или по полю повалить! Мины установили? А! Вот он, герой наш! Вот он! Так держать, боец! Поглядите на героя… хе-ха-хе… войны! — командовала и радовалась расплывчатая фигура. — Ты не понимаешь, что ты сделал! Да мы теперь тут вокруг всё перевернём! Вся область будет наша! Серый! Проверить исправность двигателя, а остальные… Отставить! Вот же тебе на! Да у него юшка хлещет! Штабу звони давай! Его сюда! Машину чтобы! Две! Живее, живее, не стоим! — у Павла появлялись и исчезали белые вспышки в глазах. Мир уходил из-под его ног. Глаза Павла тяжелели. Пелена.

****

— Жить, солдат! Жить! Приказа помирать не было! — вокруг Павла появлялись какие-то голоса, он не мог их даже различить толком. Павлу было тяжело поднять веки, но он пытался. Около него, в медицинской части, сидел командир, и что-то говорил Павлу, но Павел не слышал, ведь в ушах его стоял звон. Павел теряет сознание. Павел очутился в каком-то поле, и далеко, на небе, он начал видеть своих родителей. Они улыбались ему, а он не мог пошевелиться. Павел опять просыпается, напротив него сидит на этот раз Мюр.

— Ты чего нас покинуть решил? Куда нам тут? Живи, солдат! Война закончилась почти! Нам передавали по радио! К своей поедешь! — Павел успел заметить, что он почти весь оказался перебинтован, и лежит неподвижно под капельницей. Опять пелена, опять Павел закрывает глаза. Вокруг него стало так светло. На этот раз в ногах родителей лежал Крон. Он радостно побежал к Павлу, но как только тот был близок, Павел проснулся, и ощутил быстрое сердцебиение, его грудь начала сильно болеть, он громко закашлял.

— Ещё! Ещё коли! Двойную!!! — Павел засыпает опять. Он опять очнулся в том поле, которое он видел последний месяц почти что каждый день. Но на этот раз в поле было очень пасмурно, была та самая ужасная атмосфера смерти всего, что когда-то было живым. Атмосфера мерзости. Та самая атмосфера, что так впивалась Павлу в сердце. Около него в первом ряду стоял Голд, а позади него около десятка разных людей. Все смотрели на Павла с каким-то отчаянием. Павел проснулся, перед ним сидел Гас.

— Пахан, глянь, какую смешную вещь нам притаранил Мюр из колхоза! Глянь, похож я в ней на пирата? Ты гляди, гляди, только не пропадай! — Гас трепал Павла за плечо. — Тебе чего нужно если, ты только скажи.

— Глаза раскрой, командир… — слева от Гаса стоял доктор, который держал в руках планшет, и говорил что-то командиру — В поясницу одна, а две вообще в… Вообщем, предлагаю не расходовать попусту, нашим скоро понадобятся.

— Тетрадь… Тетрадь дай… — прохрипел Павел, игнорируя любые разговоры. Гас послушался, и протянул Павлу его тетрадь с ручкой, которые лежали у него в его рюкзаке. Павел принялся делать записки, хоть и испытывал сильную боль и немощность. Спустя две минуты, Павел отбросил тетрадь в сторону, и снова закрыл глаза. Павел еле ощущал, что его кто-то несёт на руках, то-ли это было наяву, а то-ли смерть уже несла его душу.

— Бредишь там что-ли? — Громко заговорил командир, держа в руке рацию — Зачем сюда? Отставить сюда! — командир резко посмотрел на Павла и двинулся в его сторону, что-то оживлённо рассказывая в рацию, но Павел уже ничего не слышал. Павлу стало абсолютно всё равно. Опять темно, потом светло. Мир уходит из-под ног. Снова. Это было его последнее мучение, что он испытывал. Это был его последний вздох перед закатом.

— А вера… А Анечка… И зачем надо было…

****

Хрупкая девушка в панике рыщет в вещах, в торопях бросая всё, что попадётся, в громоздкую спортивную сумку. Хрупкая девушка держит в руках кричащий свёрток, всё сильнее прижимая его к себе. Хрупкая девушка смотрит в окно — почти вся улица кишит массовыми беспорядками, беспределом. То драки, то пальба, то истошные крики, которые исходят, как кажется, отовсюду. Выстрелы то утихают, то возобновляются с новой силой. Девушка пулей выбегает из своей квартиры, даже не закрыв её дверь на ключ. Девушка изо всех сил пытается успокоить свою дочь, качая её на руках: то гладит, то поёт колыбельную. Вдруг, на лестничной площадке показывается обезумевший мужчина в рваном тулупе и разорванной шапке-ушанке. Он, по-блаженному улыбнувшись, и пробормотав что-то бессвязное, резко двинулся на девушку с ребёнком, но в лицо ему мигом прилетел удар железной палкой, которую девушка прихватила с собой заранее, и надёжно прятала за сумкой всё это время. Мужчина опал почти что замертво, а девушка мигом помчалась по лестнице вниз. На выходе у подъезда её ждал другой мужчина со своей женой, который, в отличие от остальных ныне населяющих Смутевск, был к ней дружелюбен. Он оказался её старым знакомым, и старым другом её мужа. Он уже как десять минут ждёт её у своей машины, и девушка эта быстро уселась на заднее сиденье, прижав к себе свою дочь. Мощный взрыв внезапно раскатился по улице. Девушки с мужчиной пригнулись, заслонив собой ребёнка, чтобы в него не попали осколки. К счастью для всех, всё обошлось без ранений, но мелкие камешки всё равно повредили лобовое стекло автомобиля, знатно потрепав его. Мужчина мигом надавил на газ. По машине начали попадать камни, палки, и всякий различный мусор. Девушка ещё больше прижала уже истошно кричащего ребёнка, и уже полностью накрыла его собой. Спустя время, минуя длинные пробки на выезде, мчась по садам и улицам, машина выехала из города. В нужном месте девушка пересела на почти что единственный автобус, который правительство предоставило жителям для эвакуации, и в автобусе она оказалась почти что одна, ведь по правде говоря, мало кто смог до него добраться. Да и мало кому это понадобилось… эвакуироваться. Ведь здесь пред не самой лучшей частью населения (но большей) в кои-то веки предоставилась возможность разгуляться, показать своё звериное нутро, выпустить его наружу. Но эта девушка - явно не из них. Она поблагодарила мужчину с его женой, распрощалась с ними, и водитель автобуса, бросив грустный взгляд на происходящее, с большой скоростью повёл автобус по трассе, отдаляясь от Смутевска. Девушка заметила, насколько за пределами города оказалось гораздо более спокойнее, чем в его окрестностях, её ребёнок даже впервые за долго время уснул от такой тишины, а она же не могла закрыть глаза, потому что постоянно видела ЕГО, а за долгое время ребёнок только-только перестал плакать, и звать папу. Она не понимала, сколько ехала, часа четыре, или пять? Но она понимала, зачем едет, только лишь по зову сердца. Дальше всё как во сне, тумане, мерзости. Девушка приехала к какому-то блокпосту, где автобус остановили, долго досматривали, расспрашивали, откуда девушка родом, и объясняли ей, что теперь правительство определило её на работу на швейном производстве, ведь в условиях войны, страна остро нуждается в тёплых вещах для военных, ну и для гражданских лиц, разумеется. Девушка согласилась, ничего лишнего не рассказала, лишь то, что едет в лагерь, как и все. Военные поверили. На одном из участков, дождавшись остановки для перерыва, девушка, сделав вид, что отдаляется в кусты, бегом побежала в глубь леса, прижав к себе ребёнка. Она знала, где ей нужно было выйти, и куда ей идти. Водитель автобуса не стал её долго ждать, и мысленно похоронив её, поехал дальше. Девушка вышла на трассу, у неё в руках была развёрнута бумажная карта, она шла по дороге пешком несколько часов, практически без отдыха. Она долго продумывала этот план, и хорошо, что она запаслась питанием для ребёнка, сама же она вовсе не ела. Она пряталась от иногда проезжающих мимо машин, ей было всё равно на дикую и пугающую безлюдную местность, она думала лишь об одном. Вдруг на пути ей встретился дедушка, за которым тихо шла собака. Девушка испугалась, схватившись за железную палку, но дедушка спросил её, к кому она идёт. Она сказала название деревушки, и оказалось, что дедушка родом оттуда, и может её проводить. Шли молча, дедушка с улыбкой посматривал на неё, иногда задавая ей вопросы, но позже он сказал ей, что ей не нужно идти туда, куда она идёт, но девушка всё шла, пока не наткнулась на очередной военный блокпост. Когда девушка обернулась, она обнаружила, что тот дед с собакой вовсе пропал из виду, и словно след его простыл, но на то, чтобы разворачиваться, и искать обход, у девушки не оставалось сил. Военные посмеялись, предупредив её, что женщине в этих краях лучше не даже не показываться, ведь местные вооружённые аборигены растерзают даже бабку старую, а тут такая красивая! Да и куда с ребёнком то? Но услышав то самое имя, они передали информацию, и долго совещавшись, всё-таки пустили её, сказав, куда ей нужно идти. Её подвёз один из военных. На другом КПП её долго рассматривали, чего-то ждали, после чего провели в какую-то палатку. На улице она успела заметить, как несколько военных фотографируются с каким-то грузовиком, а правее от них, двое военных играют с каким-то измученным человеком в рваной одежде в «собачку», бросая перед его носом друг другу банку с тушёнкой. Человек в рвани лишь обессиленным, медленно перебегал от одного к другому, слушая хохот военных. В палатке перед ней сидел какой-то мужчина в возрасте, и долго рассматривая её, заполнял какие-то бумаги, после чего протянул ей на подпись документ, напечатанный мелким шрифтом, на котором половина текста была закрыта другим листком. Человек дал ей ясно понять, что если она хочет найти того, кого ищет, то ей нужно подписать эти бумаги, что девушка мигом и сделала, почти что не читая документ. Мужчина улыбнулся, убрал подписанный документ, после чего сложил руки, и сердито посмотрел на неё.

— Павел? Какой Павел? Бредишь что-ли? Не видали отродясь здесь никаких Павлов! Так! — Мужчина крикнул в рацию на его плече — Почему посторонние в части? Мне что вам, бошки поотрывать? В Смерчееве сгною, сволочи! Расстреляю! — Девушку выволокли под руки двое военных, и направились с ней на КПП. Девушка вырывалась, плакала, кричала, и в истерике повторяла одно и то же имя. Её выкинули за пределы лагеря, и велели убираться от части, даже выстрелив ей под ноги, когда она попыталась кинуться на одного из военных. Но один из них, жалостливо посмотрев на неё, кинул ей под ноги сухой паёк с какой-то тетрадью, которую она сразу же убрала к себе в рюкзак, потому открывать её пока что не решилась. Скорее всего, она узнала эту тетрадь. Из множества непонятной ей военной речи, она поняла лишь то, что ей позволяют так просто уйти только лишь за заслуги её мужа. Её ребёнок молчал, и гладил мать по уже поседевшей голове, а она же истошно рыдала, и долго шла по безлюдной дороге. Вновь ей встретился тот дедушка с собакой.

— Паша хороший. Честное слово хороший. Не печалься так сильно, он ждёт тебя, ступай за мной.

— Да что… ты…? Что твари эти… куда он? Куда!!! Паша, где ты? — у девушки уже не оставалось сил на слёзы и панику, обезвоживание с головой накрыло её, и она молча шла следом по какому-то лесу, иногда отхлёбывая колодезную воду из фляги, что заботливо дал ей этот дедушка, пока не наткнулась на безымянную могилу посреди кладбища. Когда она обернулась, то дедушка с собакой снова пропал, растворился, но она чувствовала, кто лежал в той самой могиле. Она нарвала траву, какие-то красивые и взявшиеся из неоткуда цветки, и украсила ими могилу, обжигая землю своими слезами. Позже, она по памяти добрела до того самого дома, неся на руках обессиленного ребёнка. Ведь она бывала когда-то в этих краях, далеко не раз, и не два. Дубликатом ключа, что она взяла в своей квартире, она сумела открыть дом. В нём оказалось так тепло. Она чувствовала того, кто разжёг это тепло в доме, и уложив ребёнка спать, села за ту самую тетрадь. Первое, что она увидел в этой тетради - бережно сохранённые и обклеенные скотчем рисунки её дочери, чтобы не повредила их ни влага, ни пыль. А в стороне от неё стоял заряженный карабин. Где-то ночью девушка проснулась - в окно постучались три раза.

— Эта папа присол!

****

Октябрь 2019 года.

Анечке и Верочке.

Я ненавижу себя за то, что я сделал, и ни на этом, ни на том свете мне не будет прощения. Вряд-ли вы когда-то прочитаете эти строки, один человек сказал мне, что я сдохну, и про меня никто не вспомнит в этой глуши. Но вот что: всю свою жизнь я жил только ради вас, даже когда ещё не встретил тебя, Вера, и когда не родилась ты, Анечка, я знал, что живу только ради вас. Прошу простить меня за всё, ведь я реалист, я уже не смогу добраться до вас, не знаю, что здесь произошло за последний месяц, но лучше бы я умер там, с вами, чем жил бы здесь. Я иду к вам, и когда-нибудь я с вами встречусь. Ваш любящий муж и отец, коим я не имею права называться.

С любимыми не расставайтесь.

Я сердце твоё не раскрою,

Потеряла со мной время зря.

Но знай, что осенью тою,

Умирал, тебя всё любя.

Я пытался сломать все преграды.

Но прошу я, давай без обид.

Ведь кто-то сказал тут однажды:

«Кто убивал, тот и будет убит»

Я подожду тебя в поле.

Где свет всё же правит. Не тьма.

Возвращение стоит разлуки.

Вздох пред закатом. И я.

****

5 октября 2019 года.

Суббота.

22:25.

Это, наверное, был сон! Да, точно, сон! Этого не могло быть наяву! Я проснулся, а вокруг светло, как летом! Деревня живая, все бегают, улыбаются, ребятня играется! Афанасий живой, нашёлся! Крон живой, облизывал меня по утру! Я всё решил! Я поменяю свою жизнь! Я сейчас же, не завтракая, еду к своей любимой, она ждёт меня! Она простит меня, и всё у нас будет отлично! Я в карман куртки заглянул — а оттуда деньги валятся рекой! стотысячные купюры, не меньше! Да у меня же миллионов девять в одной только куртке! Я так забалую любимую подарками, и наконец отвезу её на тот курорт! Всё у меня будет хорошо! Какое же поле красивое! Как хорошо, что все живы! Только вот в груди как давит…

Словарь Краснароссии

Я, видимо, должен прояснить ситуацию!

(Или словарь происходящего из Краснароссии)

1. Краснароссия

Вы когда-нибудь бывали в Краснароссии? Нет? Да и нечего вам там делать, и бывать вам там не нужно, мой вам совет. Степи и леса там — бездонные, места — живописные, но люди злые, однако не все. По всей Краснароссии наблюдаются маленькие огоньки — это те самые люди, которые живут не по правилам этой страны. Они дают ей надежду, что не всё потеряно. Но кто знает, может они тоже скоро погаснут? Точно погаснут. Краснароссия поглотит любого, кто не будет согласен со здешними заповедями. Коррупция, убийства, грабёж и насилие — детские сказки, по сравнению с тем остальным, что ежедневно происходит здесь. Местных жителей ты не удивишь абсолютно ничем, они видали многое. Но если же ты не боишься узнать о том, что происходит в этой светом покинутой стране, то добро пожаловать. Но смотри, не заходи слишком далеко, а то останешься здесь жить, а выход отсюда ты вряд-ли найдёшь, ведь отсюда не летают самолёты, и не ходят поезда. Официальная валюта — Краснаросский рубль, и ради пары цветных бумажек, многие люди здесь готовы на всё.

(Государственный флаг Краснароссии)

2. Военные

Вооружённые силы Краснароссии (если их можно так назвать) отличаются особой ненавистью ко врагу, однако их врагом может стать кто угодно. На кого укажет пальцем старший — тот и есть опасный для страны элемент. Вообще сюда попадают далеко не лучшие представители страны, да и далеко не интеллигенция, потому как здесь нужно быть готовым выполнить любой приказ. Но у всего есть свои плюсы. Так, например, члены армии имеют неплохое денежное довольствие, различные льготы, а также тебя отмажут, если ты случайно пристрелишь кого-нибудь не того, ведь «не такие» не встречаются на пути солдат Краснароссии, если убили — значит было за что, значит, что ты враг государства. Попасть сюда крайне просто: нужно иметь хорошее здоровье, навыки, бесстрашие, отвагу, и не иметь жалости, да и приходить лучше всего со своей винтовкой.

3. Бандиты

Нет чёткого определения, кто же является бандитом в Краснароссии, так как под это описание может подойти любой, как и нет чёткой и организованной сети бандитов, ведь делятся они все на маленькие группы, которые режут и стреляют друг друга, но имеют какой-то «кодекс чести оружия» который знают кое-как.

4. Дзержев

Крупнейший город Краснароссии, который также является его столицей. Сюда съезжаются люди почти со всей страны — заработок здесь повыше, чем у захудалых провинций. Поделён на зоны влияния местной мафии и властей, тесно переплетает в себе колорит дорогих особняков и трущоб. Местные жители ненавидят приезжих, так как те, видите-ли, работают, вместо того, чтобы грабить и воровать, как честные и порядочные люди.

5. Смутевск

Провинциальный город на востоке страны. Отличается размеренностью, душевностью, ведь местные жители добры и приветливы. Только особо нечего в нём делать, зарплаты копеечные, да и работу тяжело найти, но отлично подойдёт для проживания тому, кто чист душой и сердцем.

6. Верховск

Промышленный городок, сосредоточивший в себе несколько заводов, только работает там мало кто, ведь жителям проще примыкать к местным бандам, так как заводы всё равно находятся под их контролем, да и платят они всяко лучше.

7. Милиция

Самая бездарная структура Краснароссии. Если вас ограбили, то можете даже не тратить время, и не идти в участок с заявлением, ведь вся милиция не куплена разве что дитём из детского сада, и с особым остервенением они будут искать только того, кого им будет выгодно искать. Если хочешь иметь презрение со стороны местных жителей, но толстый кошелёк, то смело записывайся к ним, требований к кандидату нет. Имеют одно из подразделений — ГПР, дорожная милиция, которая только и умеет, что брать взятки, а дорожные правила им учить лень. За нарушителем они даже не погонятся, можете смело от них уезжать.

8. Народная Небесная Сила Краснароссии

Если верить официальной позиции властей — террористы и маньяки, но кто они на самом деле — мало кто знает. О них лишь слагают легенды, так как они очень скрытны, и мало когда идут на контакт. Воюют умело, армия не хочет вступать с ними в бой лишний раз, то есть хочет правительство, но не хочет того армия. Непонятно откуда берут оружие, по словам очевидцев имеют белую форму, которая словно слепит глаз. Ходят даже мифы, что они и не люди вовсе. Официально запрещены по всей Краснароссии, за любое упоминание их или сочувствие им — наказание вплоть до смертной казни. Базируются в Смерчеево, но конкретной базы не имеют, и их члены могут находится во всей стране. Местные жители их не боятся, а вот для армии и спецслужб они та ещё головная боль, ведь если ты не идёшь против них — значит, что ты жив.

9. Смерчеево

Регион на севере страны, включающий в себя несколько городов. Имеет в основной своей массе густой лесной массив, прячущий в себе обилие диких зверей партизан. Неофициально контролируется «Народной Небесной Силой», поэтому огорожен дурной славой. В военных частях Смерчеево служит не так много народу, так как даже военные отказываются лишний раз туда отправляться из-за вылазок «Небесных» на части, а на заработки в Смерчеево народ и не ездит.

10. Корпус Общей Безопасности Краснароссии «Центр».

Специальная государственная служба Краснароссии. При [Данные удалены неизвестным источником в связи со статьёй №32 УК Краснароссии от 10.05.1996.]

Фотоальбом Краснароссии: (Вам лучше этого не лицезреть, ведь все изображения и рисунки выполнены по имеющимся данным, а как всё выглядит на самом деле — известно только жителям Краснароссии.)

(Дзержев. Картина неизвестного)

(Чья-то подборка фотографий из Смерчеево, похоже на досье. Смерчеевский пейзаж, приблизительно 1999-ый год; Местные жители, либо военные на горе в Смерчеево; Заблудившийся военный в Смерчеевских лесах, судьба военного, и дата съёмки неизвестны;)

(Фазьма. Год неизвестен, автор снимка неизвестен)

(Окраина Смутевска. 2008 год)

(Окраина Дзержева. Дата съёмки неизвестна)

(Военный фотоотчёт. Деревня Порое, Верховская область, 2019-ый год)

(Чьи-то мерзкие сны.)

(С) Издательство "Жизнь". Краснароссия, 2019 год.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге