Обложка Последний вождь вайясов. Часть 1. Во власти Ягуара

Последний вождь вайясов. Часть 1. Во власти Ягуара

Алиенора Брамс

0% прочитано
Стандартный
Алиенора Брамс

Последний вождь вайясов. Часть 1. Во власти Ягуара

Пролог

3816 год, поздняя весна*.

Месяц Тучных Трав,

3 день.

Восточный Эргеньяр,

побережье Южного моря.

Обитель Терезы Тарсийской.

(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).

Закатное солнце играло в волнах далёкого моря, и слепящая огненная дорожка света заставляла ардиту Исабель болезненно щуриться, заслоняясь ладонью от нестерпимо яркого блеска.

Широкие рукава её белой туники, схваченные на запястьях серебряными браслетами, мелко трепетали на ветру, концы голубого тканого пояса с кисточками рвались улететь в бездну.

Одной рукой ардита упиралась в поверхность гладкой, нагретой за день беломраморной колонны; таких здесь, на открытой галерее над морем, было несколько, и в каждой из них отражались всё те же яркие как огонь, солнечные отблески.

Далеко внизу, под гранитной скалой, мерно и гулко била в камень волна прибоя, одетая густой пеной; распадаясь от удара на брызги, она с шумом откатывалась назад, чтобы в следующее мгновение опять яростно атаковвать неприступный камень.

«Бесполезная, неукротимая, упрямая сила… В точности, как я… — задумчиво проговорила про себя Исабель. — Впрочем, нет. Меня однажды сломают… А ты так и будешь биться в гранит, пока не пробьёшь в нём себе дорогу…»

Выражение лица её стало упрямым, губы плотно сжались. Налетавший ветер трепал выбившуюся прядь у виска, и остужал горевший на щеках румянец, — след жаркого спора с противной сестрой Леонтией.

— Мымра проклятая! — яростно прошипела Исабель, наклоняясь через каменный парапет, чтобы шум моря внизу заглушил её слова. — Своя жизнь не удалась, так мою хочешь испортить?!.. Демонам в Кайеркане читай свои нравоучения!

Резкий порыв ветра подхватил её тугие золотистые косы и хлестнул ими по лицу, как будто издеваясь.

Исабель выпрямилась и ударила кулачком по парапету.

— Тебе всё равно меня не перевоспитать! Слышишь?!

Конечно же, сестра Леонтия не могла её сейчас слышать, и это было к лучшему. Потому что за «мымру» и поминание демонов, высказанное даже шёпотом, грозило суровое наказание…

— Лита, Лита!.. Тебя к Наставнице вызывают! — донёсся сзади приглушённый крик Луиситы, такой же воспитанницы обители Терезы Тарсийской, как и сама Исабель.

Юная бунтарка вздрогнула, руки по привычке нервно затеребили кончик косы.

Ну, конечно, мымра уже нажаловалась!

«А вот нечего совать нос куда не следует, — мстительно подумала она. — Я этот роман «Рыцарь и роза» полгода в лавке у книготорговца выпрашивала, алмазные булавки, папенькин подарок, заложила!.. А ты нашла, ищейка очкастая… Да ещё в наказание мне велела читать этот гадкий, невыносимый «Трактат о благонравии»… Вот и не жалуйся теперь, что я его в море выбросила! Пусть рыбы про твоё благонравие читают!

— Лита, ты, что, не слышала, как я тебя кричала? — запыхавшись, схватила её за рукав наконец-то подбежавшая Луисита.

Подруга была слегка полновата, и бегать не очень любила, но страх перед строгими сёстрами, видимо, пересиливал.

— Это из-за мымры, да? — не оборачиваясь, спросила Исабель.

— Лита! Если услышат, как ты её называешь… Они тебя полчаса заставят на кукурузе стоять!.. — тревожно прошептала подруга. — Зачем ты им назло делаешь?

— Потому что я — де ла Серда, и им меня не сломить!

И, гордо вскинув подбородок, Исабель не спеша зашагала по длинным, гулким коридорам обители.

Там, за одной из дверей Малого приёмного зала, её ждала строгая Наставница, Мать Беатрис.

***

Остановившись перед массивной, потемневшей от времени дверью с витой бронзовой ручкой, Исабель из вежливости постучала и, не дождавшись ответа, обеими руками толкнула тяжёлую скрипучую створку.

После мягкой полутьмы коридора огни свечей показались глазам невыносимо яркими, а ноздри защекотали запахи старого дерева, воска и сладковатого дымка благовоний.

Она робко переступила порог, и тяжёлая дверь за её спиной глухо бухнула, отсекая всякий шум внешнего мира: в Звёздной палате, как называли эту комнату, всегда царили неизменные тишина и покой.

Воспитанницам здесь редко приходилось бывать, а Исабель и подавно видела Палату впервые. Высокие своды отражали любой звук, и потому она, стараясь ступать по ковровой дорожке, пошла вперёд медленными шагами, во все глаза рассматривая полутёмную обстановку.

Здесь почти не имелось мебели; лишь у дальней стены, напротив узких витражных окон, возвышался, словно алтарь, массивный овальный стол из редкой породы аралисского чёрного дерева, а позади, в самой тени, угадывались очертания высокой резной спинки стула, который хотелось назвать троном.

Гладкая поверхность столешницы, отполированная до зеркального блеска, отражала огоньки десятков восковых свечей: горевшие и по краям стола, и в нишах стен, они сияли подобно ярким мерцающим звёздам.

Стены комнаты, задрапированные тёмно-синим эталийским бархатом оттенка «южная ночь», выглядели благородно и величественно, как в храме. В тяжёлых складках ткани прятались высокие зеркала в оправе из тёмного дуба, и в них дробились и множились отражения всё тех же горящих свечей, придавая Палате мистический, потусторонний вид.

Исабель остановилась и запрокинула голову; высокий потолок над ней тонул в полумраке, но если приглядеться, то можно было различить очертания искусно выложенной мозаики, изображавшей россыпь золотых звёзд и блестящие выпуклые луны: Хозяйку, Вестницу и Охотника…

— Благостно небо, полное звёзд, благостен лунный свет, — донёсся вдруг сзади приятный, грудной женский голос. — Тот, кто решится задать вопрос, сможет найти здесь ответ…

Вздрогнув, она оглянулась — и увидела Наставницу, которая неслышно явилась из-за тяжёлой бархатной портьеры: вероятно, там, в одной из ниш, находилась потайная дверь.

— Здравствуйте, матушка, — Как и полагается послушной воспитаннице, Исабель склонилась перед Наставницей в реверансе, а затем замерла, ожидая, когда ей разрешат подняться.

— Здравствуй, дочь моя, — произнесла мать Беатрис, и в тоне её, к счастью, не слышалось ни гнева, ни укоризны.

«Значит, она вызвала меня сюда по другому поводу…», — решила Исабель; подняв голову, она медленно, с достоинством выпрямилась, как её учили, и опустила руки свободно вдоль тела.

Та, что стояла сейчас перед ней, выглядела как высокая, статная жрица лет пятидесяти. Спокойное строгое лицо женщины было пока бесстрастным, словно у самой Богини, однако привычная властность проскальзывала в каждой его черте, а в глубине серых глаз таилась снисходительная усмешка.

Поверх простой белой туники, что носили здесь все, от сестёр до воспитанниц, Наставница была облачена в роскошное верхнее платье из плотного бархата глубокого фиолетового цвета, которое в неверном свете свечей казалось почти что чёрным. Широкие рукава платья ниспадали живописными складками, а у запястий их придерживали золотые браслеты с волнистым узором.

На груди Матери Беатрис блестел и сиял в свете свечей круглый золотой диск на длинной цепочке, традиционно изображавший символы Богини: два полумесяца по краям и крест-анхор в центре. Талию жрицы, удивительно тонкую для её лет, несколько раз охватывал широкий парчовый кушак с тонкой серебряной вышивкой, и длинные концы его, украшенные мелкими кисточками, свисали почти до самого пола.

Наставница медленно прошествовала через всю комнату, обошла стол и, опустившись на стул с высокой резной спинкой, поманила Исабель к себе.

— Подойди поближе, дочь моя, — голос Матери Беатрис прозвучал вроде бы негромко, но повелительно. — Подойди и скажи: почему ты никак не можешь ужиться с сестрой Леонтией?.. Отчего она всякий раз жалуется на тебя и твоё упрямство?

Сдержанно вздохнув, Исабель шагнула вперёд и опустила голову.

Что она могла ответить?

Этот разговор происходил уже не раз, и не два; правда, до сих пор Наставница вызывала Исабель не сюда, а в классную комнату. Но суть оставалась той же: все её возражения против придирок и нравоучений сестры Леонтии самым непреклонным образом пресекались, а взамен выдавался совет вести себя благопристойнее и слушаться старших.

И всё же Исабель не смогла промолчать:

— Какое право имеет сестра Леонтия рыться в моих вещах и отбирать мои книги?

Наставница погрозила ей пальцем:

— Сестра Леонтия заботится, чтобы ты и другие воспитанницы не соблазнялись пустыми и вредными вымыслами, а питали свои души исключительно полезным, духовным чтением.

— Но это была моя книга! Я сама купила её в городе…

— Неважно, дочь моя. Эта любовная история вредна для неокрепших девичьих душ, и сестра Леонтия совершенно права, что изъяла её!.. Она дала тебе читать другую, весьма полезную литературу, но ты посмела наговорить сестре Леонтии гадости! Тебе следует принести извинения за свои слова и со всем вниманием прочесть предложенное тебе благое чтение…

— Да ни за что! — воскликнула Исабель, и забывшись, топнула ногой. — Пусть рыбы в море читают эту тягомотину!

Мать Беатрис осуждающе покачала головой, и брови её сошлись на переносице.

— Надеюсь, это неуместная шутка, дочь моя?.. Если ты и вправду бросила книгу, имущество нашей обители, в морские воды, то тебя ожидает очень строгое наказание…

«Опять! Да что ж это такое?!» — воскликнула про себя

Исабель, и дерзко вскинула голову, осмеливаясь перебить Наставницу:

— Опять посадите на хлеб и воду?.. Или заставите стоять на кукурузе?

Со стороны это выглядело непочтительно и невежливо, но иного способа увести в сторону разговор о книгах Исабель сейчас не представляла. Пусть лучше её ругают за грубость и плохие манеры, это всё-таки лучше, чем отвечать за выброшенную книгу…

— Нет, ты неисправима, дочь моя…

Мать Беатрис тяжело вздохнула и, выудив из складок одежды перламутровые чётки, принялась перебирать их гранёные зёрна.

Молчание длилось.

Чётки в руках Наставницы двигались с сухими щелчками.

Одна… Две…

Наверное, она очень рассержена? Какое наказание вынесет?

— Ты здесь уже восемь лет, дочь моя… — медленно заговорила Мать Беатрис. — И всё это время мы не могли привить тебе хороших манер, какие подобает иметь всякой благородной ардите…

Три…четыре… Пять…

— Сестра Леонтия говорит, что ты нарочно дерзишь и говоришь грубости. Да я и сама вижу, что твои манеры оставляют желать лучшего…

Шесть… Семь…

— Остальные сёстры отзываются о тебе лучше; в частности, сестра Агнесса говорит, что ты вполне сносно усвоила науку танцев и твоим родным не придётся краснеть за тебя в этом отношении… Сестра Франциска считает, что если бы не твоя леность, то ты могла бы показать большие успехи по хозяйственной части…но в сущности, и она довольна и тем, чего успела добиться.

Восемь…

— Но что за безобразие происходит у тебя с сестрой Леонтией, дочь моя? — Тут голос Матери Беатрис посуровел. — По какой причине ты невзлюбила бедную сестру настолько, что наотрез отказываешься обучаться её предмету, да ещё подбиваешь и других воспитанниц к непослушанию?!

Девять…

— Я не знаю причин, по которым ты так упрямо игнорируешь этикет и правила благопристойности…

Десять…

— Но твоё обучение в обители Терезы Тарсийской с сегодняшнего дня закончено. Ты больше не учишься здесь. Завтра я подготовлю твои бумаги и найду людей, которые отвезут тебя обратно к отцу…

«Что? Да неужели это правда?!.. Слава Богине милосердной, меня отпускают! Я поеду домой!»

Одиннадцать…

— Да, завтра ты поедешь домой, дочь моя… — сказала Наставница и даже слегка улыбнулась. Но тут же снова приняла строгий вид.

И гранёная бусина чёток в её руках щёлкнула неожиданно громко.

Двенадцать!

— Но с тобой поедет сестра Леонтия. Она будет следить, чтобы ты соблюдала подобающую благопристойность и не опозорила своих родных…вплоть до самой свадьбы. А там твоё воспитание передадут мужу, как и полагается по обычаю…

«Нет! Только не это!»

— Я не ослышалась, матушка? Эта…сестра Леонтия поедет со мной в поместье моего папеньки?

— Да, дочь моя. Ты всё поняла верно, — кивнула Мать Беатрис и позвала: — Сестра Леонтия, будьте добры, войдите сюда!

Тяжёлая бархатная портьера снова раздвинулась и явила неяркому свету свечей высокую худую особу в очках и в простой сиреневой мантии.

Глава 1. На озере Тиамаро

3816 год, поздняя весна.

Месяц Тучных Трав,

12 день.

Восточный Эргеньяр,

Долина Озёр.

Окрестности поместья де ла Серда

Раскалённое солнце висело в зените, превратив синюю гладь озера в слепящее зеркало.

В тихой, недвижной воде отражались заросли кустарникового дуба и цветущие метёлки сеселий, чей приторно-сладкий аромат тягуче растекался в горячем воздухе, постепенно смешиваясь с терпкой, пыльной нотой выжженной солнцем травы.

Почти посредине озера вытянулся остров с двумя невысокими горами, — удлинённой и конусовидной. Их подножия тонули в пышной темно-зеленой растительности, которая отсюда, с берега, представлялась взгляду мягким мохнатым ковриком.

Порою над озером Тиамаро пролетали белые чайки, издавая в полёте резкие, скрипучие крики, а в зарослях кустарников с жёсткими, колючими листьями изредка шевелился и пыхтел кто-то невидимый.

Вдали, на той стороне озера, берег поднимался отвесными скалами, а уже за ними, заслоняя от края до края весь горизонт, величественно вздымались зубчатой стеной Аррамарские горы. Их заснеженные вершины проступали темно-синими контурами сквозь сизую дымку, и в той стороне распластался, купаясь в солнечных лучах и в пронзительной синеве неба, тёмный силуэт большого кондора.

Слева от озера, ближе к горбатым холмам, земля заболачивалась, превращаясь в топкую трясину, и там живой зелёной стеной шелестел тростник. Налетавший порою оттуда порыв ветра приносил резкий запах озёрной тины и удушливый аромат звёздчатых цветов, которые обыкновенно растут по краям топи.

Здесь же берег оставался сухим и пологим; спускаясь ближе к воде, он переходил в прибрежную полосу мелкого белого песка, который в эту пору дня ослепительно сиял, раскаленный нестерпимым полуденным зноем.

Выше по берегу, на склонах невысоких пологих холмов, земля покрывалась короткой жёсткой травой, и среди неё тут и там торчали, словно канделябры, высокие палки кактусов. Темно-зеленые мясистые стебли их усыпали длинные и острые как иглы, шипы; но на самых макушках кактусов тянулись к небу тонкие цветоносы в сером пуху, увенчанные розовыми и красными бутонами ещё не распустившихся цветов.

Дальше на восток до самого горизонта расстилалась бескрайняя саванна с редкими островками акаций, и оттуда, извиваясь, бежала хорошо наезженная дорога.

Теперь по этой дороге, поднимая тучу густой коричневой пыли, не спеша двигался большой табун лошадей, сам похожий на плотное, бесформенное облако.

***

В нескольких корпусах впереди, указывая путь вожакам, ехали два смуглых всадника в широкополых соломенных шляпах и пёстрых рубашках, подпоясанных широкими узорчатыми кушаками-чирилья. В центре груди у каждого из них, словно маленький щит на скрещённых ремнях, ярко блестел серебряный диск величиной с ладонь, — так называемый лаку-та. То было традиционное украшение, своеобразный знак рода, по которому всегда и везде узнавали воинов-найрано. Этот серебряный диск являлся для них предметом гордости даже большей, чем кривой нож найрата, давший название всему племени.

И хотя у обоих найрано сёдла были самыми простыми, — с деревянным каркасом, обтянутым мягкой кожей, — держались эти парни верхом с непередаваемой удалью и грацией прирождённых наездников. Изредка они вскидывали руки или издавали короткие, пронзительные свистки, чтобы вожаки табуна, ходко бежавшие следом, не вздумали свернуть с дороги пощипать травы.

За вожаками напористо шёл основной табун, — единым потоком блестевших от пота конских боков, всхрапывающих морд и мелькавших ног…

В удушливом пыльном мареве все лошади казались одинаково серыми, хотя на самом деле, верно, были разных мастей. Они бежали размашисто, держась бок о бок, и крепкий дух конского пота смешивался в воздухе с ароматом сухой полыни и горячей земли.

Глухой, всё нараставший топот тысяч копыт сливался с редким пронзительным ржанием и сухим хлопаньем длинных конских хвостов, так что на первый взгляд казалось, будто вся эта дикая и косматая живая река бежала сама по себе.

По самым краям табуна ехало ещё несколько всадников совершенно другого вида: полуголых и обгоревших на солнце, в полотняных штанах и пёстрых, наброшенных на головы пончо, — это были табунщики, внимательно следившие, чтобы крайние лошади не отбились.

Этих крепких парней отличала особая ловкость, ибо сидели они на спинах своих коней гордо и прямо, — безо всяких сёдел, просто на войлочных попонах. Они так плотно охватывали конские бока мускулистыми ногами, а их низкорослые скакуны так чутко слушались малейшего движения шенкелей, что невольно возникало впечатление одного неразрывного целого, будто бы оживших существ из древних легенд.

У большинства табунщиков чёрные волосы были заплетены в две косы и перехвачены налобной повязкой, и только один парень, справа, носил волосы стянутыми на затылке в длинный хвост. Пёстрое пончо сползло ему на плечи, открывая взглядам узкое скуластое лицо с карими раскосыми глазами и густыми бровями вразлёт.

Черты лица молодого табунщика были правильными и тонкими, как и у многих других из племени вайясов, но всю эту благородную красоту омрачала вечная угрюмость и насторожённость в повадках, — в точности как у дикого зверя.

Куайнциль так редко улыбался, что его губы больше привыкли упрямо сжиматься в тонкую линию, а глаза на неподвижном, застывшем лице чаще смотрели непокорно и зло, либо в них горела острая, тяжёлая тоска.

То была тоска по свободе, которой вайяс никогда не знал, так как родился рабом в поместье белых и всё, что довелось ему видеть в жизни, ограничивалось тесной продымленной хижиной, двором поместья и пастбищем с хозяйскими лошадьми.

Ростом он был невысок, худощав и строен, но эта стройность граничила с худобой. Суровый быт и тяжёлая работа с детских лет закалили его тело и выковали мышцы, а жизнь в постоянном ожидании окрика от надсмотрщиков приучила его носить маску невозмутимости.

Движения Куайнциля порою отличались некоторой резкостью и угловатостью, что, впрочем, легко сглаживалось природной ловкостью и грацией, и вскорости должно было исчезнуть, заменившись статью взрослого сильного мужчины.

Тёмная полоса рабского ошейника плотно охватывала его смуглую шею и почти не бросалась в глаза, в отличие от искусно выполненного ожерелья из кожаной пластины, на котором болтались замысловатые деревянные подвески. Но вайяс всё равно ощущал на себе ошейник, словно объятья ядовитой змеи, и знал, что в случае его побега хозяину будет достаточно взять в руки маленький жезл — и жизнь раба оборвётся, где бы он в тот момент не находился…

Впрочем, опасностей в его жизни хватало и без того: Куайнциль был табунщиком, а это занятие требовало умения и сноровки не только ладить с лошадьми, но и отражать угрозы вроде хищников саванны или неожиданного появления дикого табуна. Не говоря уже про быков-тлалокаев, которые, если их близко подпустить, могли смести, а то и покалечить его подопечных. Однако до сих пор ничего подобного не случалось, и арди Эстебан, старший конюший, выделял молодого вайяса, и порою даже ставил его в пример остальным.

Что было, пожалуй, лишнее, поскольку Куайнциля другие рабы и так не жаловали; его сторонились, считая слишком драчливым и опасались, что он может навлечь наказание и на них. Один лишь Йана-озо, статный молодой вайяс, видевший уже двадцать пять зим, был ему верным другом и всячески старался подбодрить, особенно в те дни, когда Куайнцилю бывало по-настоящему плохо.

Он и теперь, улучив мгновение, толкнул пятками своего гнедого и подъехал ближе.

— Хаи-йя, Хуан!.. Не спи на ходу, — тихо окликнул он Куайнциля. — Ягуар уже близко! Вон там, на холме, смотри.

***

Живая, мощная волна табуна неслась вперёд в едином неудержимом движении, заслоняя обзор.

Так что Куайнцилю пришлось, упираясь коленями и босыми ступнями, влезть на попону своего мерина, чтобы глянуть поверх конских спин в нужную сторону.

Это потребовало от него почти нечеловеческой ловкости; через пару мгновений он снова уселся как прежде, но успел увидеть всё, что хотел.

Там был, конечно, не зверь, а смуглый человек в светло-жёлтой рубашке и соломенной шляпе, и держался он на лошади с мастерством бывалого наездника.

Проскакав далеко вперёд, всадник картинно осадил вороного коня на вершине невысокого холма и огляделся вокруг.

Оттуда уже открывался вид на озеро Тиамаро и оставшуюся часть дороги, так что спешить ему особо не имело смысла.

Куайнциль больше не имел возможности видеть своего заклятого врага за несущимся мимо табуном, но этого ему и не требовалось: он настолько хорошо знал это ненавистное лицо с хитроватой усмешкой, что мог представить его даже не закрывая глаз.

Скорее всего, Ягуар теперь горделиво выпрямился в седле, поджидая остальных, — и с ленивой, презрительной грацией стал нетерпеливо постукивать по сапогу рукоятью хлыста.

Ягуаром рабы прозвали старшего надсмотрщика Кимса-руми, который внушал неизменную робость не только им, но даже и своим подчинённым-найрано.

Невысокий и худощавый, он ходил бесшумно, мягкой кошачьей поступью, и мог неожиданно появиться именно там, где о нём разговаривали.

Особенно ему нравилось застигнуть рабов во время боязливого перешёптывания: «…смотри, чтобы Ягуар не услышал…», — и выйти в этот момент, довольно щурясь, словно и вправду дикий ягуар, удачно подкарауливший добычу. Какое наслаждение звучит в его голосе, когда он, окинув несчастных долгим, торжествующим взглядом, наконец небрежно, с ленцой, произносит: «И что же я должен услышать?.. Не подскажете, мои хорошие?»

Куайнциль не взялся бы точно сказать, сколько зим видел старший надсмотрщик. Судя по внешности, тот давно миновал пору беззаботной юности, однако и до седых волос ему оставалось пережить ещё множество холодов. Когда Кимса-руми усмехался, то светлел лицом и казался совсем молодым; когда же гневно хмурился, становилось ясно, что он уже не юноша: резкие тени пролегали возле его глаз и рта, а на щеке нервно подёргивался мускул.

Внешне это был мужчина с короткими, как у всех найрано, слегка вьющимися волосами и хищным носом. Он одевался так же просто, как и остальные надсмотрщики, лишь ворот рубахи украшала однотонная вышивка, а широкий кушак, опоясывавший талию, покрывали стилизованные силуэты лошадей.

Сейчас на груди Кимса-руми наверняка огнём горел серебряный диск, отражая полуденное солнце, а зоркие, как у ястреба, глаза, не упуская ничего из общей картины передвижения людей и лошадей, неотступно искали за конскими спинами именно его, Куайнциля…

Настроение молодого вайяса сразу упало, и он даже слегка пригнулся к шее коня, чтобы стать незаметнее для своего недруга.

— Тебя ведь ищет, да, Хуанито? — непринуждённо продолжал говорить между тем Йана-озо. — Зачем ты опять ему понадобился?

Куайнциль неожиданно зло оскалился, поворачиваясь к нему.

— У меня эти клички тсули знаешь уже где?!.. Ты себя ведь Алонзо не называешь?

Он сжимал и разжимал кулаки, комкая поводья и отчего-то не имея сил успокоиться.

Появление Кимса-руми смешало ему все планы.

Они-то с Йана-озо рассчитывали искупаться, а если удастся, и половить рыбу острогой. А может быть, в диких зарослях возле берега попалась бы какая-нибудь более стоящая добыча…

Ведь был же слух, что после утреннего происшествия Ягуар отправился с докладом к своему вождю и к арди Мануэлю, управляющему поместьем тсули. Они с Йана-озо так надеялись, что Кимса-руми задержится там до вечера…

«А теперь вот поди попробуй на глазах у этого… хищника ловить рыбу!.. Как бы ещё не вздумал ко мне прицепиться. Уж повод-то он всегда найдёт…»

Серый мерин нервно прядал ушами: ему тоже передалось тревожное настроение всадника.

— Держи себя в руках, Куайни, — покачал головой друг. — Помнишь слова Искэй-киню? «Истинный вождь тот, кто умеет владеть собой».

— Помню… Я погорячился… Устал, наверно.

Ему и вправду было неловко, что он так сорвался. Мало ли, что бывает, воин должен хранить невозмутимость

— Смотри, не вздумай сказать такое при Ягуаре, — усмехнулся Йана-озо. — Мы с тобой не свободные люди, и не имеем права уставать. Кимса-руми и так на тебя зуб точит.

— Да что ты его так величаешь, какой он Ягуар? Мисин облезлый, в Интипасуйю он касуку был…

Куайнциль сплюнул в пыль со всем презрением, на какое был способен.

Но друг в испуге зашипел, подняв ладони, и даже оглянулся по сторонам.

— Уэ! Куайни!.. Прошу тебя, придержи язык! Куайнциль, конечно, храбрый как Манчай-киню… Но напоминать Кимса-руми, что его народ был пленником в нашей Интипасуйю… Если об этом донесут, то Ягуар из твоей спины ремни вырежет! Чтобы ты запомнил, кто здесь «побеждённый»…

— Ну и пусть! — вконец озлился тот. — Что ты меня им стращаешь?! Как ребёнка малого, право слово!.. Сколько их было, этих найрано-наёмников?.. И этот однажды уедет так же, как и другие.

— Не думаю, что он скоро уедет, его только недавно старшим назначили. Как раз хорошее жалованье получать станет, — раздумчиво сказал Йана-озо. — И знаешь, не нравится мне, что он всё время к тебе цепляется. Попомни мои слова: добром это не кончится… Будь осторожен, Куайни!

Но Куайнциль лишь зло передернул плечами и отъехал от друга прочь, — под тем предлогом, что одна из кобыл вознамерилась отбиться от табуна.

***

Горячий песок обжигал босые ноги подобно раскалённым углям. Куайнциль торопливо прошагал по нему — и с невольным вздохом облегчения ступил в мутноватую у берега, тёплую воду озера.

Серый мерин, которого он вёл под уздцы, фыркнул и ударил копытом, поднимая со дна взбаламученный ил.

— Хэй, Йуки, — негромко, но строго сказал коню Куайнциль, — тут и без нас с тобой всё озеро истоптали. Давай отойдём в сторону: может, там вода чище…

Пока мерин пил, человек стащил с плеч тяжёлое пончо. Сложив его плотным валиком, он привычно приторочил скатку к ремням на попоне Йуки, рядом с потёртой кожаной сумкой. Теперь можно было вздохнуть свободнее…

Куайнциль плеснул себе в лицо и на шею тёплой воды, смывая грязь и пыль, — после сухой саванны даже такая влага казалась блаженством, — а затем прижался щекой к его тёплому, потному боку и так немного постоял, закрыв глаза.

Как всегда после долгой езды верхом, у него ломило спину и ныли натруженные мышцы бёдер. Всё тело сковывало напряжение, ещё толком не прошедшее после утренней бешеной скачки по пастбищу, когда внезапно вынырнувший из лощины дикий табун устроил переполох среди маток и жеребят.

Горели ссадины на щеке, полученные хлёсткой веткой акации, жгло спину и плечо от свежего удара плетью, а на зубах противно поскрипывала сухая пыль…

Где-то рядом плескались, били копытами и шумно пили воду лошади, изредка скрипуче орали над головой пролетавшие чайки…

Куайнцилю хотелось постоять так подольше, благо Йуки загораживал его от берега, где возле разведённого костерка возились со снедью надсмотрщики.

В животе предательски заурчало: от утренней лепёшки давно остались только воспоминания, а в полдень перекусить им с Йана-озо не удалось…

«И не удастся, — мрачно добавил про себя Куайнциль. — Кимса-руми припёрся… Йаку-мисин, чтоб его скорпионы кусали!.. А ведь до ужина ещё далеко…»

Вздохнув, Куайнциль подвернул полотняные штаны до колен. Работы предстояло много: вымыть Йуки и ещё два десятка лошадей из его косяка. Распустив завязки кожаной сумки, он вынул оттуда грубую щётку; нагнулся, щедро зачерпнул со дна озера горсть песка, — и привычными сильными движениями принялся мыть серого мерина.

Вокруг раздавалось утробное фырканье, громкий плеск воды, довольное ржание и глухие удары копыт по илистому дну. Табун расположился на долгий отдых. Лошади пили жадно, отфыркиваясь и пуская по воде круги, иные заходили глубже, по самое брюхо, наслаждаясь прохладой, другие взбрыкивали и мотали мордами, недовольные соседством друг друга…

Вот неподалёку раздался громкий всплеск: это молодая игреневая кобыла сильно толкнула гнедую соседку в бок, приглашая к игре и цапнула её за холку. Гнедая взвизгнула, кося глазом и оскалив зубы; при этом она лягнула других кобыл, стоявших позади…

Волна движения покатилась по табуну: лошади начали кусать друг друга, брызгаться и лягаться. Звонкое ржание поплыло над озером, смешиваясь с шумным плеском воды, брызгавшей из-под множества копыт и перемежаясь хриплым хохотом белокрылых чаек… Где-то раздавались крики и свист табунщиков, которые пытались унять чересчур разыгравшихся подопечных.

Впрочем, Куайнциль едва ли это слышал. Перед его внутренним взором стояло улыбающееся лицо Кьяку-тики.

Сегодня утром, когда он шёл через двор к конюшням, она действительно ему улыбнулась…или ему это приснилось?

В последнее время девушка как будто стала с ним холоднее и строже, словно отдалилась, стала какой-то чужой…

Совсем, видно, забыла, как он дрался за неё с Кимса-руми на празднике урожая… И победил, жестоко вывернув руку своему недругу, а после от души ткнул его мордой в пыль, заставляя ругаться в бессильной ярости!

Ах, с каким огнём в глазах взглянула на него Кьяку-тика, когда он, перемазанный в грязи и крови, подошёл к ней, не обращая внимания на своего поверженного противника!..

Правду сказать, торжество Куайнциля было недолгим: на яростный крик Ягуара, который вне себя отплёвывался от земли, прибежали другие надсмотрщики, и вскоре вайяса повалили на землю… Кимса-руми самолично схватился за плеть и с лихвой отплатил ему и за разбитый нос, и за праздничную рубаху, вывалянную в пыли и грязи…

При воспоминании об этом у Куайнциля невольно зачесалась спина: выпороли его тогда на совесть, и с неделю он лежал пластом в хижине, равнодушно выслушивая упрёки и поношения Искэй-киню.

Старый наставник ругал молодого вайяса на чём свет стоит, но всё-таки прикладывал к его спине целебные листья и поил укрепляющими отварами трав.

Но самым лучшим бальзамом для Куайнциля в те дни стала улыбка Кьяку-тики, когда она изредка навещала его и тихо выговаривала за безрассудство. Он чувствовал себя героем, и нисколько не сомневался, что совсем скоро назовёт эту прекрасную девушку своей женой…

Что же случилось потом, почему они стали всё реже видеться?

Ведь он вёл себя на празднике как храбрец, достойный уважения: сумел победить своего врага, да и потом, лёжа под плетью, ни разу не позволил себе закричать, — лишь сжимал кулаки да искусал губы так, что с них струйками стекала на подбородок кровь…

Неужто правдивы были слухи, что Кимса-руми ходил просить Кьяку-тику у её отца?.. Да быть не может! Чтобы надменный Ягуар да унизился до просьбы к какому-то рабу?

Но почему тогда?.. Может, она выбрала ещё кого-то, о ком я не знаю?

***

Куайнциль отрешённо водил щёткой по боку уже пятой лошади, когда его бесцеремонно схватили за плечо.

Он резко развернулся, готовый к драке, но увидел, что это всего лишь Йана-озо, и опустил руку с зажатой в ней щёткой.

Друг смотрел встревоженно и тяжело дышал, словно после долгого бега.

— Уэ! У Куайнциля появились лишние жизни?.. Почему он не отзывается?.. Ягуар зовёт его уже в третий раз, и теперь он злой, как настоящий ягуар или йукатари, когда от них ускользнёт добыча.

— Куайнциль не слышал, — растерянно произнёс вайяс, медленно возвращаясь в реальность от своих дум. — Зачем он понадобился Ягуару?

— Откуда мне знать? — В голосе Йана-озо слышалось напряжение, а чёрные брови почти сошлись на переносице от гнетущего беспокойства. — Но если ты не поторопишься, Ягуар прикажет найрано приволочь тебя силой… Берегись, Куайни, он может подумать, что ты решил нарочно его позлить…

Куайнциль нехорошо усмехнулся. Остатки умиротворения слетели с него, точно дождевые капли с веток во время бури.

— Закрой рот, чилья! — проговорил он издевательски, подражая манере своего недруга. — Не то останешься без ужина, пэхи. Слышишь ты, кагуафе?

А затем тихо, но задорно рассмеялся, прикрыв рот ладонью.

Йана-озо посмотрел на него искоса, что означало у него крайнюю степень осуждения, и покачал головой.

— Куайни, иногда мне кажется, что Искэй-киню прав и ты не сознаёшь опасности, как ребёнок… Ты играешь с огнём! Понимаешь ли, что ты сказал сейчас?.. Ты осмелился передразнить Ягуара! Если бы он это услышал… мне страшно представить, Куайни… Ты ещё не знаешь, на что способны найрано, они никому не спускают оскорбления. Иди лучше скорей, не заставляй Ягуара ждать и злиться!

Глава 2. Горечь кайу-те

Куайнциль не спеша прошлёпал по мелководью, где от каждого его шага поднималось мутное облачко, а нога тонула в слое рыхлого ила, и не торопясь вышел на прокалённый солнцем песчаный пляж. Босые ноги снова нещадно обожгло, и невольно захотелось ускорить шаг, но он погасил в себе это малодушное желание, и заставил себя идти медленно, гордо держа спину прямой, а плечи — развернутыми.

Бежать навстречу Ягуару, словно собачка на зов хозяина — этого Куайнциль себе позволить не мог!

Может, однажды его сломают и он перестанет что-либо чувствовать, кроме тупого безразличия, но пока он ещё вайяс, гордый сын своего племени.

Древнее слово «вайа» означает «тростник», а значит, как говорила ему когда-то мать, вайясы могут склониться под ветром судьбы, но внутреннюю суть их сломить нельзя. Или, по крайней мере, очень трудно.

Усталость давала о себе знать свинцовой тяжестью во всём теле и сосущей пустотой в желудке, однако Куайнциль собрал все силы, чтобы придать походке обычные упругость и твёрдость.

Кимса-руми поджидал его под высоким обрывом, где в зарослях плакучих тополей на песке плясали узорчатые тени от веток и листьев, а узловатые серые корни напоминали по виду змей.

Смуглое лицо старшего надсмотрщика отсюда видно было плохо, но не подлежало сомнению, что раздраженный неповиновением Ягуар сейчас исходил ядовитой желчью, а его саркастически прищуренные глаза следили за каждым шагом, за каждым вздохом непокорного вайяса.

«Что сделает со мной за ослушание, как накажет? — билась в висках Куайнциля неотвязная мысль. — И ведь не догадаешься заранее… На то он и Ягуар… С какой стороны подкрадётся, какое издевательство выдумает?»

Он продолжал идти по горячему песку спокойно и ровно, как будто бы его не скручивал изнутри холодящий страх.

Нет. Нельзя показать, что боишься… Шаг, ещё шаг… Не дрожи, глупое тело. Не будет Ягуар бить… Это не Ярас и не Сахи; те, кроме плети, ничего и не могут.

А вот Ягуар может. Очень может!

Что сделает?.. Как накажет?

Шаг…ещё шаг. Ещё…

Усилием воли Куайнциль сделал каменное лицо и ничего не выражающий, стеклянный взгляд. Сжал кулаки до впившихся в кожу ногтей.

Заставил себя дышать ровно и сделать последние шаги так же неспешно и упруго, и наконец, остановился в двух шагах от Ягуара.

Теперь их разделял только полог из гибких веток плакучего тополя, которые кое-где почти касались земли, создавая сплошную живую преграду. Узкие серебристо-зеленые листья мелко трепетали на ветру, и солнечный свет, пробиваясь сквозь эту завесу, ложился на неровную поверхность песка дрожащим золотистым кружевом. Кимса-руми сидел на расстеленной попоне, откинувшись на толстый ствол старого дерева; глаза его смотрели пристально и зло, а по губам скользила хищная, предвкушающая усмешка.

Влажные от недавнего купания, жёсткие волнистые волосы падали ему на лоб и плечи, мокрая светло-жёлтая рубаха облепила мускулистый торс… Свой неразлучный лаку-та он снял, как и нож-найрату, и теперь всё это лежало рядом с ним на попоне, как и аккуратно свёрнутый хлыст с рукоятью из тёмного, отполированного до блеска дерева… В одной руке проклятый найрано держал соломенную шляпу, другая отбивала по колену замысловатый мотив.

Сердце Куайнциля пропустило удар, дыхание предательски сбилось, а в животе опять шевельнулся неистребимый страх.

Звериный ужас тела, ожидающего побоев.

— Оглох, пэхи? — медленно, с угрозой проговорил Ягуар. — Не дозовёшься… Что же мне делать с тобой, чилья? А? Наказать?.. Да что-то лень плетью махать в жару…

Куайнциль молча опустил голову, глядя под ноги на песок и мелкие камешки. Он понимал, что оправдываться бесполезно, а отвечать — попросту опасно.

Теперь всё зависело от того, насколько Кимса-руми благодушен и расслаблен после купания.

С другими надсмотрщиками всегда было гораздо проще: они не знали иного способа наказать раба или сорвать на нём плохое настроение, кроме как ожечь плетью либо ударить побольнее кулаком.

Но Кимса-руми — другое дело. Его боялись не из-за хлыста, который он и в ход-то пускал далеко не сразу, предпочитая вначале помурыжить, а кулаками махать попусту и вовсе не любил.

Но был он мастер на выдумку, на издёвку, — словом, умел давить на человека так, будто бы обладал неким особым даром… И хотя — воистину хвала Троим великим! — никакой магией проклятый найрано не владел, но был он непредсказуем, как настоящий дикий зверь, и упивался своей жестокой игрой, словно хищник — кровью…

Вытянув руки вдоль тела, Куайнциль неподвижно замер, словно каменный истукан наподобие тех, какие стояли в саду белого хозяина, арди Густаво.

В наступившей тишине мерно шелестели озёрные волны, набегая позади на песчаный пляж, да невнятно доносились от костра голоса младших надсмотрщиков.

А ещё Куайнциль слышал громкий, взволнованный стук: то тревожно стучало его собственное сердце…

Время текло невыносимо медленно, мгновения тянулись как густой мёд, липко и тягуче. Солнце немилосердно жгло спину, усталость наваливалась всё сильнее, а пустота в желудке начинала отзываться неприятной слабостью в ногах.

Однако показывать этого было нельзя; вайяс и так всей кожей ощущал на себе холодный, оценивающий взгляд своего врага, от которого по спине вместе с каплями пота проползали колючие мурашки страха.

Краем глаза Куайнциль уловил неприметное, мягкое движение: это Кимса-руми лениво потянулся к свёрнутому на попоне хлысту с длинным, упругим ремнём из плетёной кожи…

Значит, всё-таки просто ударит? Не станет больше играть, как кошка с мышью?

Странное облегчение пополам с нервной дрожью прокатилось по телу молодого вайяса; сердце стукнуло невпопад, а дыхание невольно участилось.

Куда ударит? Какой боли ждать? Сумеет ли он вытерпеть?

Ладонь Ягуара медленно сжала тёмную рукоять хлыста, и длинный ремень со змеиным шелестом развернулся и пополз, оставляя на песке узкий извилистый след…

Куайнциль невольно сглотнул и быстро отвёл глаза, стараясь казаться невозмутимым, хотя внутри уже всё кричало от подступающего ужаса.

Слишком хорошо он запомнил рвущую кожу плеть Кимса-руми тогда, больше полугода назад, на празднике урожая… И каждый раз, когда проклятый найрано в его присутствии брался за хлыст, душу вайяса поневоле охватывал липкий, постыдный для воина страх.

Да, он боялся Ягуара, — так же, как и все остальные рабы, а быть может, и побольше. Этот страх, что сидел внутри, словно намертво застрявшая отравленная стрела, был не просто боязнью боли, это было затравленное ожидание несправедливости и унижения, смешанное с гневным бессилием.

Не поднимая глаз, молодой вайяс продолжал зорко следить исподлобья за тем, как проклятый найрано размеренно похлопывает рукоятью хлыста по ладони, словно раздумывая, куда и как лучше нанести удар.

«Нет, — тут же решил Куайнциль про себя, — ветви тополя помешают Ягуару как следует размахнуться для удара сверху, а вставать он, судя по всему, не собирается… Значит, будет бить снизу вверх, коротко и хлёстко — по икрам?..»

Но если так, нужно непременно угадать то краткое мгновение, когда гибкий хлыст со свистом взметнётся в воздух, — и успеть перескочить через него, — иначе ремень обовьётся, сдирая кожу, а следом настигнет боль, от которой впору кричать… Одно лишь движение руки Кимса-руми — и Куайнциль рухнет на песок к его ногам, под довольный смешок своего недруга…

Тонкие ветви тополя дрожали под налетавшим ветром. Они никак не могли стать надёжной преградой для умелой руки надсмотрщика…

Можно ли попытаться предугадать удар?.. Можно ли успеть отшатнуться — или отвести, перехватить летящий стремительно хлыст?..

Но что, если…

Его вдруг, словно кипятком, ошпарило понимание, а от липкого страха стало трудно дышать.

Как он сразу не подумал о самом подлом исходе?.. Неужели? Нет, нет, нет… это не в привычках Кимса-руми… Но вдруг?.. Кто его знает?

«Да и сидит Ягуар очень удобно: правая нога изящно выставлена вперёд… Ему не нужно будет даже вставать и менять позу, — в отчаянии понял Куайнциль. — Одно лишь лёгкое движение от бедра… А дальше — свист ремня, хлёсткий удар снизу вверх — и боль, от которой нет защиты и спасения… Успею ли я отскочить, или он меня всё же достанет?»

Нет. Во имя Трёх великих — нет! До сих пор Ягуар не имел привычки никого калечить! Пусть так и будет дальше…

Молодого вайяса охватило глубокое отвращение от собственного бессилия что-либо изменить, и он с трудом подавил внезапную дрожь, заставив себя оставаться невозмутимым.

Он здесь никто. Он — пэхи, раб, пыль под ногами найрано.

Налитое усталостью тело подчинялось воле неохотно, будто чужое, а пустота в животе отзывалась тошнотворной слабостью. К горлу подкатывала желчь и вместе с ней — ещё более жгучая ненависть.

Что, если и вправду попытаться перехватить хлыст?.. Или — попробовать самому вызвать врага на удар притворной слабостью? Иных надсмотрщиков это раззадоривало…

Решив так, Куайнциль незаметно напряг мышцы тела для броска в сторону, одновременно с этим склонил голову и чуть ссутулил плечи, принимая вид покорного и забитого раба.

Однако Ягуар не повёлся на эту уловку, лишь небрежно шевельнув кистью, — и гибкий хлыст прочертил борозду по рыхлой поверхности песка…

Прищуренные глаза найрано словно бы прицеливались, куда лучше нанести удар, а в их тёмной глубине плясали искры хищного, жестокосердного веселья…

— Что прячешь глаза, пэхи? Боишься меня? А был куда как смел соперничать со мной на Вайкантуне!.. Ты думаешь, я забыл, как ты меня унизил?.. Я всё помню, чилья… Отныне ты будешь играть по моим правилам! И не надейся, что арди Эстебан тебя защитит… А ну-ка, гляди мне в лицо, паршивый шидас, я тебе приказываю!

Куайнциль непроизвольно дёрнулся от окрика и поднял голову, изо всех сил пытаясь сделать безучастное выражение лица.

«Когда же наконец Ягуар натешится и отпустит? — тоскливо подумал он, — Что за привычка тянуть все жилы… Или уж ударил бы, или работой нагрузил. Но так…»

А Кимса-руми, склонив голову набок, прищурился и окинул Куайнциля внимательным, изучающим взглядом, словно бы впиваясь глазами в каждую чёрточку на лице.

От этого взгляда хотелось спрятаться, закрыться, словно бы от летящих в самую грудь стрел… Но было нельзя. Наверное, так чувствует себя воин, стоящий связанным у вражеского столба: бежать — невозможно, уклониться или просить пощады — не по-мужски…

— Интере-есно… А я как-то и не замечал, — протянул Ягуар совершенно другим тоном, словно человек, внезапно сделавший открытие. — Эти тонкие губы… И нос с горбинкой… Горбоносый вайяс, надо же!.. Твоя мать родила тебя от тсули, пэхи? Ты полукровка, верно?.. Что молчишь?

Куайнциль едва заметно вздрогнул, но тут же заставил себя принять прежний невозмутимый вид. Это было нелегко: с губ сам собою рвался дерзкий ответ, а руки сжимались в кулаки.

Конечно же, его недруг не преминул это заметить и торжествующе усмехнулся уголком рта.

— Вижу, что угадал, — почти промурлыкал он с глубоким удовлетворением. — Да ты как разбавленная водой гуурича, пэхи: ни то и ни другое. Ашара!

Последнее слово прозвучало как пощёчина.

Только боги знают, каких нечеловеческих усилий стоило Куайнцилю сдержать кипящую в груди ярость и не броситься на Ягуара, не ударить в эту наглую, насмехающуюся морду! Чтобы с лица проклятого найрано исчезло это выражение сытого самодовольства, чтобы ругался и шипел, зажимая пальцами разбитый нос… как тогда, на празднике урожая!

Он услышал, как Ягуар довольно хмыкнул, видимо, что-то отмечая для себя…

«Как он только смог догадаться? — в отчаянии и злости думал в это время Куайнциль. — Никто никогда не замечал, что я всего лишь наполовину вайяс… А этот йаку-мисин угадал с первого взгляда… Какие духи ему нашептали? И ведь теперь не отцепится, будет напоминать при каждом удобном случае…»

— Впрочем, я позвал тебя не за этим… — лениво продолжал Кимса-руми. — Скажи-ка, правду ли болтают, будто мальчишкой ты прислуживал на господской кухне?.. А?

Он дождался подтверждающего кивка Куайнциля и, слегка приподняв брови, отбил пальцами левой руки по колену несколько тактов, а потом всё так же неторопливо продолжал:

— Вот сейчас и проверим, чилья… Давай, завари-ка мне кайу-те, да поживее!.. Кальвату и траву найдёшь в моей седельной сумке, — вон там, у большого серого камня. Да прихвати и вайеко, не забудь… Умеешь заваривать-то, а, пэхи?.. Небось, ты настоящего кайу-те и не нюхал никогда?.. Лучше сразу скажи, если не умеешь. Будет жаль, если зря испортишь траву. — И тут же глянул с тем особым язвительным прищуром, который обычно не сулил ничего хорошего ни рабам, ни даже тем найрано, что ходили у него под началом.

Куайнциль, не дрогнув, выдержал этот взгляд.

— Как прикажет вейчафе, — произнёс он негромко и чуть хрипловато привычную каждому рабу фразу повиновения.

Обычно этого было довольно, чтобы любой надсмотрщик удовлетворился и отстал.

Любой — но только не Ягуар.

Старший надсмотрщик был слишком внимательным, слишком въедливым, и порой казалось, что он так же легко читает в душе Куайнциля, как бывалый следопыт — следы на земле.

Но вот хищная, предвкушающая усмешка тронула губы Ягуара, а в прищуренных глазах зажглось жестокое, почти издевательское веселье.

— Берегись, мой чилья, — проговорил он ласково, сопровождая свои слова коротким смешком, — если кайу-те окажется слишком горячим или горьким, я выплесну его тебе в рожу… Ступай!

Куайнциль молча склонил голову и повернулся, чтобы идти, — и тут же услышал в спину ехидное, расчётливо прибережённое напоследок:

–– Да, и не забудь помыть руки, пэхи. От тебя несёт лошадиным потом… Испортишь мне вкус кайу-те вонью своих пальцев — пеняй на себя!

***

Вайяс не вздрогнул, не огрызнулся, даже почти не замедлил шага, но Кимса-руми отлично видел: его слова не пропали впустую, а впились в душу раба, — так же, как колючка кактуса впивается в кожу.

«У тебя хорошая выдержка, пэхи, — подумал он, провожая взглядом фигуру Хуана. — Но вода камень точит… Я приучу тебя к покорности — не показной, с которой ты отделываешься сейчас от меня и остальных, — а к настоящей покорности, когда твоя гордость умрёт и ты больше никогда не поднимешь голову без приказа…»

Спасибо за чтение

Вернуться к книге