Последний ворон

Глава 1

Детский дом. Утро.

Холодина собачья. Я проснулся от того, что дыхание паром выходило — прямо в комнате. Рунические лампы в коридоре мигали, будто умирали. Паровое отопление снова сломалось. Или его опять отключили, чтобы сэкономить. Кому какая разница?

Звонок. Громкий, жестокий. Матушка Евдокия уже топала по коридору, палка стучала как молоток. «Подъём! Живо!» — орала она. Голос как у сержанта. Я вскочил. Знал правило: опоздаешь — останешься без завтрака. А завтрак тут и так паршивый.

Одевался быстро. Рубаха застиранная, штаны с заплатками. Вокруг другие дети тоже ворочались, кто-то кряхтел. Все молчали. В детдоме не принято болтать по утрам. Сил нет.

В столовую шёл осторожно. Главное — не попасться на глаза Грише Волкову. Четырнадцать лет, но выглядит на все шестнадцать. Здоровый, злой, любит мучить младших. Рядом с ним всегда двое дружков — Ваня и Сашка. Они смеются над его шутками, бьют тех, на кого он укажет. Классическая банда мудаков.

Я научился быть невидимкой. Сиди тихо, не высовывайся — проживёшь дольше. Работало отлично. До этого утра.

Столовая воняла кислой кашей. Деревянные столы, скамейки, всё облупленное. Гриша с дружками занял лучшее место — у окна, где теплее. Младшие держались подальше, как от чумы. Я взял миску, сел в дальний угол. Каша жидкая, с какими-то соломинками. Вилка скользит, будто в луже. Но есть надо — следующая еда только в обед.

Тут Гриша подозвал маленького мальчика. Рыжик, лет шесть, с кудрявыми рыжими волосами. В руках у него кусок хлеба. Небольшой, но для него — целое сокровище.

Я сразу понял, что будет. Гриша всегда так делает. Вчера у Степана яблоко отобрал. Степан потом весь день с синяком ходил — не отдал сразу, попытался отстоять.

Гриша встал. Дружки тоже. Рыжик замер, как кролик перед волком.

— Дай хлеб, котёнок, — Гриша протянул руку.

Рыжик отдал. Руки у него дрожали. Гриша сжал хлеб в кулаке, усмехнулся:

— Спасибо, малыш. Иди.

Рыжик ушёл. Почти бежал. А Гриша сел обратно и начал жрать чужой хлеб.

Я молчал. Всегда молчал в таких случаях. Не твоё дело — не лезь. Правило выживания. Но сегодня каша в горле застряла. Смотрел на Рыжика — он сидел за своим столом, пустые руки на коленях.

И я не выдержал.

— Герой, блин, — пробормотал я. Вроде тихо. Но Гриша услышал.

Он повернул голову. Медленно. Глаза чёрные, злые. Встал и пошёл ко мне. Ваня и Сашка переглянулись, ухмыльнулись.

— Ты что-то сказал? — Гриша навис надо мной.

Надо было сказать "нет". Опустить глаза, промолчать. Но язык сам поехал:

— Говорю, здорово у тебя получается. Хлеб у шестилетки отнять. Сильный, наверное.

Гриша присел на корточки. Лицо близко. Пахло кислым.

— Новенький?

— Нет. Просто думал, ты когда-нибудь на ком-то своего размера попробуешь.

Он засмеялся. Противно так, без веселья. Потом схватил меня за запястье. Сжал. Больно.

— Помнишь, как у Степана вышло? — прошептал он. — Он тоже умный был.

Я кивнул. Пальцы у него как клещи.

Матушка Евдокия прошла мимо с подносом. Посмотрела, но ничего не сказала. Может, не заметила. А может, просто не хотела лезть.

Гриша отпустил. Похлопал меня по плечу:

— Запомню тебя, умник.

Ушёл обратно к столу. Дружки засмеялись.

Я доел кашу. Руки дрожали. В голове гудело: «Идиот. Надо было молчать. Теперь будут проблемы.»

После завтрака пошёл в комнату. Холод ещё сильнее. Дети сидели на кроватях, кто-то читал, кто-то просто пялился в стену. Никто не разговаривал. Я забрался в свой угол, натянул одеяло.

Рыжик смотрел на меня через комнату. Наверное, думал, что я какой-то герой. Ага. Герой, который сейчас будет ждать, когда Гриша решит отомстить.

А он решит. Обязательно. Может, сегодня вечером. Может, ночью. Не важно. Главное — я теперь у него на прицеле.

Надо было промолчать. Но не смог. И теперь жди неприятностей.

***

Урок истории тянулся бесконечно. Матушка Евдокия стояла у доски, рассказывала про какие-то войны с турками. Я не слушал. Всё время оглядывался.

Гриша сидел через три ряда сзади. Ноги закинул на соседнюю парту, как хозяин. Ваня и Сашка рядом. Они не писали, не слушали — просто пялились на меня. Чувствовал их взгляды на затылке. Жгло.

«Спокойно, — думал я. — Может, забудет? Может, просто пугал?»

Ага. Конечно. Гриша Волков известный добряк. Вчера забыл, как Степану нос сломал за яблоко.

Я сжал кулаки под партой. Пальцы белые. «Идиот. Надо было молчать.»

Матушка Евдокия что-то спросила. Я не расслышал. Она повторила, уже строже:

— Чернов! Ты меня слушаешь?

— Да, матушка — соврал я.

— Тогда ответь: в каком году был Крымский поход?

Молчу. Не знаю. Гриша сзади хмыкнул.

— После урока останешься — вздохнула она.

Отлично. Ещё и наказание. День просто чудесный.

Обед

В столовой сел за самый дальний стол. Спиной к стене — так хоть видно, кто подходит. Каша сегодня ещё хуже, чем утром. Комками. Но есть надо.

Ложка звякала о миску. Руки дрожали. «Трус», — подумал я про себя. Но честно? Боялся. Очень.

Гриша с дружками сидели за своим столом. Жрали, смеялись громко. Но время от времени один из них косился в мою сторону. Ваня что-то шептал Грише. Гриша кивал.

«Они что-то планируют. Точно планируют.»

Тут ко мне подошёл Рыжик. Маленький, рыжий, с огромными глазами. Остановился рядом, топтался.

— Чего тебе? — спросил я.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За утро.

Я посмотрел на него. Хотел сказать «не за что», но язык не повернулся. Потому что из-за этого «спасибо» меня теперь ждут неприятности.

— Иди отсюда — буркнул я. — Не стой рядом со мной. Опасно.

Он кивнул и быстро ушёл. Я доел кашу за три минуты и свалил из столовой. Чем дальше от Гриши — тем лучше.

***

Библиотека — единственное тихое место в детдоме. Старая, пыльная, с деревянными полками до потолка. Книг мало, половина рваные. Но тут почти никто не ходит. Значит безопасно.

Я забрался в дальний угол, сел на подоконник. Холодно. Стекло ледяное. За окном падал снег. Петербург зимой серый, мрачный. Как и всё остальное.

Сидел, смотрел в окно. Думал. «Когда они нападут? Где? Как?»

Вариантов много. Могут схватить в коридоре. Или ночью в спальне — там матушка Евдокия не ходит после отбоя. Или загнать куда-нибудь, где никто не увидит.

«Надо быть начеку. Не расслабляться.»

Но как быть начеку, когда ты в клетке? Детдом — это клетка. Жизнь — это клетка. Выхода нет. И бежать тоже некуда.

Дверь скрипнула. Я дёрнулся и вскочил.

В библиотеку вошёл Гриша. За ним Сашка и Ваня. Они остановились у входа. Смотрели на меня.

Сердце бухало. «Всё. Сейчас начнётся.»

Гриша медленно пошёл между стеллажами. Руки в карманах. Улыбается.

— Привет, умник, — сказал он. — Читаешь?

Я молчал. Сжал кулаки. Спина упёрлась в подоконник. Отступать некуда.

Сашка хихикнул:

— Давай, давай, Гриш. Покажи ему.

Гриша шагнул ближе. Я не отступил. Смотрел ему в глаза. Чёрные, злые.

— Ну? — выдавил я. — Чего хотел?

Гриша наклонился. Лицо близко. Запах кислый, неприятный.

— Просто хотел сказать, — прошептал он, — что мы ещё поговорим. Скоро. Когда никого не будет рядом.

Ваня добавил:

— Ночью, может быть.

Они засмеялись. Потом развернулись и ушли. Дверь хлопнула.

Я остался стоять. Ноги ватные. Руки дрожат. «Ночью. Значит, ночью.»

Вечер

К вечеру я был как натянутая струна. Всё время оглядывался, вздрагивал от каждого звука.

На ужине снова сидел один. Гриша с дружками за своим столом шептались, косились на меня. Что-то готовили. Это было очевидно.

После ужина пошёл в спальню. Там уже сидели другие дети. Кто-то читал, кто-то просто лежал. Все молчали. В детдоме всегда молчат.

Я лёг на свою кровать. У окна, самая плохая — дует. Но сейчас это не важно.

Смотрел в потолок. Думал.

«Может не спать? Буду начеку. Но если усну...»

Если усну — они придут. Гриша, Ваня, Сашка. Утащат куда-нибудь. В подвал, наверное. Там тёмно, холодно, никто не услышит.

«Хреново будет.»

Но глаза слипались. День был долгий, нервный. Тело устало.

«Надо было молчать, — снова подумал я. — Из-за чего весь этот геморрой? Из-за куска хлеба для Рыжика?»

Но я не мог промолчать. Не смог. И теперь расплата.

Закрыл глаза. «Только на минутку. Просто отдохну.»

Но сон уже затягивал.

Ночь

Проснулся от скрипа. Половица. Кто-то ходит по спальне.

Открыл глаза. Темнота почти полная. Только лунный свет из окна — тонкая полоска на полу. Три силуэта стояли у моей кровати.

Сердце бухнуло. «Всё. Пришли.»

Быстро закрыл глаза. Притворился спящим. Дышал ровно, как учил себя. «Может, подумают, что я сплю? Может, уйдут?»

Ага. Конечно. Гриша Волков же известен своим милосердием.

Кто-то схватил меня за плечо. Рука тяжёлая, сильная. Рывок — меня подняли наполовину. Рот заткнули тряпкой. Вкус пыли и плесени. Задыхаюсь.

Дёрнулся. Попытался вырваться. Бесполезно. Их трое. Они старше, здоровее. А я — тощий десятилетка.

«Надо было не засыпать. Идиот. Теперь всё.»

Подняли с кровати и потащили. Холод ударил сразу — босые ноги на ледяном полу. Споткнулся. Они не остановились — волокли дальше, как мешок с тряпками.

Оглянулся на спальню. Другие дети спали. Или притворялись. Никто не шевельнулся. Никто не помог.

«Степан! Кто-нибудь!» — хотел крикнуть. Но только хрип вышел.

— Тихо, умник, — прошипел Гриша. Узнал по голосу. — Кричать не надо. Хуже будет.

Ваня хихикнул:

— Смотри, как дрыгается. Смешной.

— Заткнись — бросил Гриша — Быстрее тащите.

Коридор тёмный, длинный. Пахло мылом и сыростью. Рунические лампы не горели — ночью их отключают, экономят. Только лунный свет из окон. Тени везде.

Споткнулся снова. Гриша больно толкнул меня в бок.

— Ноги работают? Тогда иди сам.

Попытался идти. Но тряпка во рту, руки держат, голова кружится. Ноги скользят.

— Быстрее — рявкнул Гриша.

Прошли мимо комнаты матушки Евдокии. Дверь закрыта. Она спит. Или не хочет знать, что происходит.

«Никто не поможет. Я один.»

Спустились по лестнице. Ступени холодные, каменные. Подвал. Почувствовал запах — плесень, сырость, что-то гнилое. Желудок сжался.

Гриша открыл дверь. Петли скрипнули громко. Толкнул меня внутрь.

Я влетел в темноту и упал. Колени больно ударились о каменный пол. Руки вперёд выставил, но всё равно грохнулся.

Ваня и Сашка вошли следом. Дверь захлопнулась. Щёлкнул засов снаружи. Кто-то запер.

«Теперь точно всё.»

Лежал на холодном полу. Дышал тяжело через нос. Тряпка во рту мешала. Вытащил её — плюнул на пол. Вкус гадкий.

Поднял голову. В подвале темнота почти полная. Только тонкая полоска света под дверью. Стены каменные, мокрые. Потолок низкий. Пахнет плесенью и крысами.

Гриша, Ваня и Сашка стояли между мной и дверью. Силуэты в темноте. Гриша скрестил руки на груди.

— Ну что, умник? — сказал он. Голос спокойный, довольный. — Поговорим?

Я встал на колени. Руки дрожали. Старался не показывать страх, но сердце бухало так, что казалось — они слышат.

— О чём... говорить? — выдавил я. Голос хриплый.

Гриша шагнул ближе. Присел на корточки, чтобы смотреть мне в глаза.

— О том, что ты вляпался, — сказал он тихо. — Утром рот открыл. Думал, герой? Думал, защитник?

Молчу. Что сказать?

— Теперь ты у нас — продолжил Гриша. — И будешь знать своё место. Понял?

— Да, — соврал я. Всё что угодно, лишь бы отстали.

Гриша усмехнулся:

— Не верю. Ты же умный. Значит, надо объяснить получше.

Он кивнул Ване. Тот подошёл, схватил меня за волосы и дёрнул назад. Больно... Черт. Глаза защипало.

— Вот так лучше слушать будешь? — спросил Гриша.

— Пусти — выдавил я.

Сашка засмеялся:

— Смотри, храбрый.

Гриша шагнул ближе. Кулак сжат.

— Ну что, герой? — усмехнулся он. — Покажем тебе, как тут живут.

Удар в живот. Резкий, сильный. Воздух вышибло из лёгких. Я согнулся, схватился за живот. Боль острая, жгучая. Не могу вдохнуть. Горло сжало.

Сзади Ваня пнул меня в спину. Я рухнул на пол. Лицом в холодный камень. Снова этот запах пыли и плесени.

— Вставай — приказал Гриша. — Или боишься?

Попытался встать. Руки дрожат. Колени не держат. Поднялся на четвереньки.

Сашка пнул меня в бок. Снова упал. Рёбра взорвались болью.

— Смотрите, он даже встать не может! — засмеялся Ваня.

Гриша присел рядом. Схватил меня за волосы, дёрнул назад. Больно. Глаза защипало.

— Ты думал, ты особенный? — прошипел он в лицо. — Защитник? Герой?

Я молчал. Что сказать? Ничего.

Он толкнул мою голову вниз. Лоб ударился о пол. Звон в ушах.

— Ты никто, Чернов. Сирота. Мусор.

Ваня пнул меня в живот. Я свернулся клубком, пытаясь защититься. Бесполезно.

Удар. Ещё удар. Боль везде.

«Надо терпеть. Скоро устанут. Скоро остановятся.»

Но они не останавливались.

Сашка наступил мне на руку. Хрустнули пальцы. Закричал.

— О, он ещё кричать умеет! — обрадовался Ваня.

Гриша схватил меня за горло. Поднял голову. Смотрит в глаза. Его лицо размыто — из глаз слёзы.

— Слушай внимательно, — прошипел он. — Ты забудешь про Рыжика. Забудешь про хлеб. Будешь сидеть тихо. Понял?

Кивнул. Лишь бы отпустил.

— А если нет, — он сжал горло сильнее, — мы тебя убьём. И никто не узнает. Тебя никто не хватится. Ты — мусор.

Отпустил. Я упал на пол, захрипел, пытаясь вдохнуть.

Лежал на холодном камне. Всё тело болело. Нос забит кровью. Губа разбита. Рёбра горят.

«Они правы. Я никто. Сирота из детдома. Если умру здесь — кому какая разница?»

Гриша встал, отряхнул руки.

— Ладно, хватит — сказал он дружкам. — Пусть полежит, подумает.

Ваня хихикнул:

— А может, ещё немного? Он же не понял ещё.

— Понял, понял — Гриша махнул рукой. — Видишь, как дрожит?

Они отошли к двери. Стояли, переговаривались. Смеялись.

Я лежал. Смотрел в темноту. В углу что-то шевельнулось. Крыса, наверное.

«Я не хочу умирать здесь. Не хочу быть мусором.»

Но что я мог? Десять лет. Тощий. Слабый. Их трое.

«Бесполезно. Всегда был бесполезным.»

Гриша повернулся, подошёл снова. Достал из кармана спички.

— Знаешь что? — сказал он, чиркая спичкой. — Интересно, ты боишься огня?

Поднёс спичку к моему лицу. Жар. Пламя близко к глазам.

— Может, проверим? — усмехнулся он.

Я зажмурился. Жар сильнее. Пахнет паленым.

— Гриш, хватит, — неуверенно сказал Ваня. — А вдруг правда...

— Заткнись, — оборвал его Гриша. — Я знаю, что делаю.

Спичка ближе. Я чувствовал, как волосы на лбу начинают тлеть.

«Нет. Нет. НЕТ!»

Что-то внутри меня сломалось.

Холод. Откуда-то изнутри. Ледяной, жгучий, как будто в грудь воткнули кусок льда.

«Что это?»

Гриша отдёрнул руку со спичкой. Посмотрел на меня странно:

— Чего ты...

Не договорил.

Тьма. Не снаружи — внутри меня. Шевелится. Живая. Холодная.

Открыл глаза. Тени в углах подвала... двигаются.

«Я это вижу? Или мне кажется?»

Нет. Они правда двигаются. Ползут по стенам. Медленно. К нам.

Гриша не видит. Он стоит надо мной, хмурится:

— Ты чего творишь?

Тени ближе. Холод сильнее. Из моих рук... что-то выходит.

Посмотрел на ладони. Чёрный дым. Струится, как вода. Тонкие струйки поднимаются в воздух.

«ЧТО СО МНОЙ?!»

— Какого... — Сашка увидел. Отступил. — Гриш, смотри!

Гриша обернулся. Увидел дым. Глаза расширились:

— Что за...

Тени ВЫРВАЛИСЬ.

Из углов подвала хлынули чёрные щупальца. Как живые змеи. Быстрые, холодные.

Одно обвилось вокруг горла Гриши. Подняло его в воздух.

Он закричал. Руки схватились за щупальце, пытаясь оторвать. Бесполезно.

— ПОМОГИТЕ! — завопил Ваня.

Другое щупальце хлестнуло его по ногам. Он упал. Попытался встать — его швырнуло в стену. Удар. Ваня сполз на пол, застонал.

Сашка бросился к двери. Не успел. Тень догнала, обвила за ногу, потащила обратно. Он царапал пол пальцами, орал:

— НЕТ! ОТПУСТИ!

Я встал. Ноги держат. Боль исчезла. Всё тело наполнилось холодом и... силой.

Смотрел на свои руки. Дым густой, чёрный. Тени слушаются меня. Делают то, что я... хочу?

«Я... это делаю я?»

Гриша висел в воздухе. Щупальце сжимало горло. Лицо синее. Хрипит, задыхается.

«Хватит! Он умрёт!»

Но тени не слушались. Они злились. Потому что я злился.

Сашка орал, пытался вырваться. Его швырнуло в другую стену. Голова ударилась. Он затих.

Ваня лежал, закрыл голову руками, плакал:

— Пожалуйста... пожалуйста, не надо...

«ХВАТИТ! Я НЕ ХОЧУ ИХ УБИВАТЬ!»

Крикнул это вслух. Или подумал? Не знаю.

Тени дрогнули. Щупальце вокруг горла Гриши ослабло. Он упал на пол, захрипел, хватая ртом воздух.

Другие тени тоже отступили. Медленно уползли обратно в углы.

Я стоял в центре подвала. Из рук всё ещё струился дым. Сердце колотилось.

«Что это было? Что я сделал?»

Посмотрел на свои руки. Дрожат. Дым слабеет, исчезает.

На стенах подвала остались следы. Чёрные, обугленные. Как будто гигантские когти царапали камень.

Гриша лежал у стены. Хрипел. На шее тёмные синяки. Смотрел на меня огромными глазами. Белые от ужаса.

Ваня в углу. Дрожит. Мокрые штаны. Описался.

Сашка без сознания. На лбу кровь.

Тишина. Только их тяжёлое дыхание.

— Гриша... — прошептал я. — Я не хотел... я не...

Сделал шаг к нему.

Гриша вжался в стену. Закрыл лицо руками:

— Не подходи! НЕ ПОДХОДИ!

Голос истеричный, надломленный.

Остановился. Посмотрел на свои руки. Чистые. Дыма больше нет.

«Что со мной? Что я такое?»

В коридоре — топот. Кто-то бежит.

— ТАМ! В ПОДВАЛЕ! — кричал чей-то голос. Ваня? Нет, он здесь.

Кто-то выбежал раньше? Кто-то видел?

Дверь распахнулась. Свет ослепил. Керосиновая лампа.

Матушка Евдокия стояла в дверях. За её спиной стоял Рыжик, заплаканный, в ночной рубашке. Наверное, проснулся, когда меня тащили, и побежал за помощью.

Матушка смотрела на нас. Лицо побелело.

Видела: меня в центре подвала, Гришу у стены в шоке, Ваню в углу, Сашку без сознания. И чёрные следы на стенах.

Она медленно перекрестилась. Губы шевелились в молитве.

— Господи... Тёмная магия...

Посмотрела на меня. В глазах — страх. И... жалость?

Я хотел сказать что-то. Объяснить. Сказать, что я не хотел. Что это вырвалось само.

— Я... я не... — начал я.

Но слова застряли в горле. Ком подкатил.

Тело вдруг стало тяжёлым. Ноги подкашиваются. Сил больше нет.

Темнота наплывает на глаза. Звуки становятся далёкими.

— Матушка... — прошептал я.

Упал.

Последнее, что увидел — её лицо. Она торопится ко мне.

Потом темнота.

То же время. Матушка Евдокия.

Тишина в подвале. Глеб лежит на полу без сознания. Из его рук больше не струится дым.

Матушка Евдокия опустилась на колени рядом. Дрожащей рукой проверила пульс на шее.

Живой.

Перекрестилась снова и вздохнула с облегчением.

За дверью голоса. Другие дети проснулись. Топот по коридору.

— Матушка! Что там случилось? — кричал кто-то.

— Не входить! — строго сказала она, не оборачиваясь. — Все по комнатам! Живо!

Голоса затихли. Шаги отдалились.

Она посмотрела на Гришу. Он всё ещё прижат к стене. Смотрит в пустоту. Губы шевелятся, но слов нет. На шее тёмные синяки.

— Григорий — тихо позвала она. — Ты меня слышишь?

Он дёрнулся. Посмотрел на неё. Глаза красные, влажные.

— Он... он монстр... — прохрипел Гриша. — Он чуть не... не убил...

— Тихо, — оборвала его матушка. — Молчи.

Встала. Подошла к Сашке. Проверила — без сознания, но дышит. На лбу ссадина.

Ваня в углу всё ещё дрожал.

— Иван, — позвала она. — Встань. Живо.

Ваня посмотрел на неё испуганно. Медленно поднялся. Штаны мокрые. Опустил глаза.

Матушка вздохнула. Посмотрела на чёрные следы на стенах. Провела пальцем по одному — обугленное, холодное.

— Что же вы наделали... — прошептала она. — Что же вы наделали, окаянные...

Снова посмотрела на Глеба. Маленький, тощий мальчик. Лежит на холодном полу. Лицо в синяках. Губа разбита.

«Тёмная магия. Господи, помилуй. Теневик... Как такое возможно?»

Она знала, что делать дальше. Правила были строгие. Любой случай проявления магии — немедленно сообщить в Службу.

Особенно если это тёмная магия.

Повернулась к Ване:

— Иди наверх. Позови Петровну. Скажи — нужна помощь в подвале. И чтобы послала гонца в Службу. Срочно.

— В... в Службу? — заикаясь спросил Ваня.

— Марш! — рявкнула она.

Ваня бросился к двери, выскочил.

Матушка осталась одна с тремя мальчишками. Один без сознания, другой в шоке, третий... третий непонятно что.

Она снова опустилась рядом с Глебом. Погладила его по голове.

— Бедный мальчик, — прошептала она. — Что же с тобой будет...

За окном подвала начинало светать. Серый рассвет. Зима. Петербург просыпался.

А в детдоме при церкви Святого Николая случилось то, чего не было уже много лет.

Проявился Теневик.

Глава 2

Утро следующего дня

Больно.

Голова раскалывается. Будто кто-то бьёт молотком по черепу изнутри. Всё тело ломит. Рёбра горят. Руки затекли.

Попытался открыть глаза. Свет ударил — зажмурился обратно. Слишком ярко.

«Где я?»

Запах странный. Чистый. Не вонь подвала, не затхлость спальни детдома. Лекарства. Мыло. Что-то ещё.

Попробовал снова, медленно, щёлками.

Потолок белый. Трещина посередине. Незнакомый интерьер.

Повернул голову и шея предательски заныла. Черт...

Продолжил изучать то, что вокруг. Маленькая комната, с кроватью, столом и стулом. Окно с решёткой, за ним серое небо.

«Не спальня. Не подвал. Где?»

Попытался вспомнить, но туман в голове мешал собрать все обрывки пазла в цельную картину.

«Так...что я помню из последнего?»

Подвал. Темнота. Гриша бьёт меня. Ваня. Сашка. Боль. Кровь во рту. Спичка у лица. Жар. А потом...

Холод. Сильный холод и не снаружи, а откуда-то изнутри. И что-то еще... Тени...

«О чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.»

Рывком сел и голова снова закружилась. Чуть не упал обратно, вовремя ухватившись за край кровати.

Попытался осмотреть себя. Чистый. Видимо меня отмыли. Перебинтованы пальцы на правой руке — помню, Сашка наступил. Никакого чёрного дыма. Никаких теней.

«Я... я их вызвал. Тени напали на них.»

Сердце забилось быстрее. Дышать стало очень трудно.

«Гриша висел в воздухе и задыхался. Я видел его синеющее лицо. Он умирал.»

«Я его убил?»

Паника накрыла меня волной. Я кое-как встал, ноги подкашивались, но смог добраться до стены и опереться о нее.

«Они мертвы. Я убийца. Меня повесят... Или сожгут. Детей не вешают? Может, просто посадят навсегда.»

Я тяжело задышал. Осознание этого моментально выбило воздух из легких.

«Успокойся. Дыши. Успокойся.»

Но не получалось.

В этот момент дверь скрипнула и я дёрнулся, обернулся.

Матушка Евдокия вошла с подносом. Чай дымится. Хлеб. Лицо у неё серое, усталое. Глаза красные — плакала, наверное.

Она увидела меня у стены и остановилась.

— Глеб. Садись. Ты ещё очень слаб.

Я не двигался и внимательно, насколько мог, смотрел на неё. Горло сжимал подступивший комок.

— Гриша... — выдавил я. — Он... он жив?

Матушка кивнула:

— Жив.

Выдохнул. Ноги подкосились, и я сполз по стене, сев на пол.

«Жив. Жив. Спасибо.»

Матушка подошла, поставив поднос на стол. Присела рядом со мной на корточки и положила руку мне на плечо.

— Все трое живы, Глеб. Гриша — синяки на шее, тяжело дышит, но живой. Ваня сломал руку, когда его швырнуло в стену. Сашка очнулся через час — сотрясение.

«Покалечил. Всех троих. Но живы.»

Я закрыл лицо руками. Дрожал.

— Я не хотел... Я не... Они меня били, и я просто... это само...

— Знаю, — тихо сказала она. — Знаю, мальчик мой.

Мы помолчали. Я пытался дышать ровно. Не получалось.

— Что со мной не так? — спросил я, не поднимая головы. — Что я такое?

Матушка вздохнула. Встала. Подошла к окну.

— Ты одарённый, Глеб. У тебя проснулась магия.

— Это не магия — я покачал головой. — Магия... это свет, тепло, что-то хорошее. А у меня... тьма. Я чудовище!

Она обернулась:

— Магия бывает разная. Светлая, тёмная, стихийная. Она не хорошая и не плохая. Она просто есть. Как нож — можешь хлеб резать, можешь убить.

«Красиво сказано. Но я чуть не убил.»

Я встал. Ноги держат лучше. Подошёл к столу. Взял кружку с чаем. Руки дрожат — чай расплескался.

— Они... — я сглотнул. — Службисты. Они меня заберут?

Матушка кивнула:

— Приехали два часа назад. Осмотрели подвал, допросили мальчишек. Ждут сейчас, пока ты очнёшься.

Кружка чуть не выпала из руки, и я поставил ее обратно на стол.

«Служба. Имперская Служба Контроля Магии. Про них рассказывали в детдоме. Забирают детей с магией, но не всех — только опасных.»

— Меня... — голос сорвался. — Меня казнят?

— Нет, — она качнула головой. — Ты ребёнок. Детей не казнят за... за несчастные случаи.

«Несчастный случай. Я чуть не задушил человека тенями. Это несчастный случай?»

— Тогда что? Тюрьма?

Она не ответила и отвернулась.

«Значит, да. Или хуже.»

Матушка подошла к двери. Остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня долго.

— Ты не плохой мальчик, Глеб. Запомни это. Что бы ни случилось дальше — ты не плохой.

Не говоря больше ни слова, она вышла. Дверь тихо закрылась и я остался один.

Сел на кровать. Посмотрел на поднос. Чай остывает. Хлеб свежий — редкость в детдоме. Желудок свело от голода, но есть не мог.

Встал и подошёл к окну, вглядываясь в двор детдома, где дети играют в снегу. Кто-то лепит снежки, кто-то дерётся за палку. Все кричат, смеются. Обычный день для них. А у меня — жизнь кончилась.

«Служба. Что они делают с такими как я?»

Вспомнил истории, которые старшие рассказывали по ночам в спальне. Шёпотом, чтобы матушка не слышала.

Про мальчика, у которого проявился огненный дар. Кажется, он тогда сжёг половину спальни, и приехала Служба. Забрали. Больше мы его не видели.

Про девочку, которая слышала мысли и сошла с ума от голосов. Служба забрала и её. Говорят, что отправили в «специальное учреждение». Никто не знал, что это значит, но звучало страшно.

Никто из забранных не возвращался. Никогда.

«Меня тоже заберут и я не вернусь.»

Посмотрел на свои руки. Обычные руки десятилетнего пацана. Тощие запястья, грязные ногти, перебинтованные пальцы. Буквально недавно из них вырывались тени. Живые. Холодные. Убивающие.

«Что я такое?»

Сжал кулаки. Больно. Пальцы ноют.

«Почему я? Почему не нормальная магия? Огонь, вода, что угодно. Почему тьма?»

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Мужские. Два человека. Они остановились у двери, и я замер. Сердце забилось быстрее.

Стук в дверь. Три раза. Чётко.

— Глеб Чернов? — мужской голос. Строгий, командный. — Ты можешь говорить?

Я сглотнул. Горло сухое.

— Да.

— Имперская Служба Контроля Магии. Открываем дверь.

Дверь распахнулась.

Вошёл мужчина. Лет сорока, на вид. Тёмно-синяя форма с серебряными нашивками. Погоны, кажется, капитанские. Лицо строгое, слегка обветренное. Короткая седая борода. Глаза серые, холодные. На поясе — дубинка с рунами и кобура.

За ним — женщина. Моложе, лет так на двадцать. Тоже в форме, но без погон. Волосы тёмные, аккуратно собраны в хвост. Лицо мягче, хотя рядом с этим мужиком даже камень покажется мягким. В руках кожаная папка и какой-то прибор — похож на компас, но со светящимися рунами.

Мужчина остановился в центре комнаты. Осмотрелся и оценивающе посмотрел на меня.

— Капитан Алексей Иванович Громов, Имперская Служба — представился он. Голос как из металла. — Это моя ассистентка, Вера Алексеевна Соколова.

Женщина кивнула:

— Здравствуй, Глеб.

Я стоял у окна, не зная, что делать. Руки сжаты в кулаки.

Громов прошёл к столу. Взглянул на нетронутый чай и хлеб. Хмыкнул.

— Не голоден? — спросил он.

Я мотнул головой.

— Понятно.

Он повернулся ко мне. Скрестил руки на груди.

— Садись на кровать.

Я сел. Ноги сами меня понесли.

Громов остался стоять, смотря сверху вниз. Вера подошла ближе, но встала чуть в стороне, держа папку перед собой.

— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спросил Громов.

Кивнул.

— Говори вслух — приказал он.

— Да. Знаю. Из-за... из-за того, что в подвале случилось.

— Именно. — Громов сделал паузу. — Расскажи. Своими словами. Всё с начала.

Я посмотрел в пол. Руки на коленях. Сжал пальцы.

«С начала. С того, как я вляпался.»

Я начал рассказывать. Медленно. Голос дрожал. Слова застревали в горле.

Про завтрак, про Рыжика, про хлеб и про то, как не сдержался и огрызнулся Грише. Про весь день — взгляды, угрозы, ожидание.

Громов слушал молча. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций. Вера активно что-то записывала в листок, лежащий у нее в папке.

Дошёл до ночи. До подвала.

— Они меня... били — я сжал кулаки. — Гриша, Ваня, Сашка. Долго били. Я думал... думал, что умру там.

Громов кивнул:

— Продолжай.

— Потом Гриша достал спички. Поднёс к лицу. Сказал... сказал, что проверит, боюсь ли я огня.

Пауза. Я вспомнил тот жар у лица и отчетливый запах палёных волос.

— И тогда... — я посмотрел на руки. — Внутри что-то сломалось. Холод. Понимаете? Очень сильный. Будто лёд в груди.

— Что случилось дальше? — спросила Вера тихо.

— Тени — я поднял голову. — Они... они ожили. Из углов подвала. Чёрные, холодные. Они напали на них.

Вера перестала писать. Посмотрела на Громова. Тот хмыкнул:

— Теневая магия. Редкость.

— Я не хотел! — вырвалось у меня. — Я не знал, что это произойдёт! Просто... просто они меня били, и спичка, и я больше не мог...

— Успокойся, — Громов поднял руку. — Никто тебя не обвиняет. Пока что.

«Пока что.»

Он прошёлся по комнате, остановившись у окна. Посмотрел на двор, где играли дети.

— Ты контролировал тени? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет. Они... они сами. Я даже не понимал, что происходит. Просто злился, и они атаковали.

— Ты пытался их остановить?

— Да! — я кивнул. — Когда Гриша... когда он задыхался, я испугался. Закричал, чтобы они остановились. И они... отступили.

Громов обернулся:

— Значит, всё-таки контролировал. Частично.

— Я не знаю — я покачал головой. — Не понимаю, как это работает.

Вера подошла ближе. Села на стул рядом с кроватью и мягко посмотрела на меня:

— Глеб, это нормально. Когда магия пробуждается, особенно так резко, никто не понимает как ей управлять. Ты не виноват.

— Виноват, — я опустил глаза. — Я покалечил троих человек.

— Которые тебя избивали, — добавил Громов сухо. — Самооборона. Пусть и неконтролируемая.

Он вернулся, встал передо мной.

— Вера права. Пробуждение дара через стресс, боль, страх — это обычное дело. Особенно у детей. Ты не первый и не последний.

«Обычное дело. Значит, таких как я... много?»

— Что... что дальше? — спросил я тихо. — Что со мной будет?

Громов и Вера переглянулись. Капитан вздохнул:

— Сначала тестирование. Нужно определить уровень силы. Потом... примем решение.

— Какое решение?

Он не ответил. Повернулся к Вере:

— Соколова. Подготовь кристалл. Проведём базовую диагностику.

— Здесь? — она удивилась.

— Да. Чем быстрее, тем лучше.

Вера кивнула. Открыла папку и достала что-то завёрнутое в бархатную ткань. Развернула.

Я увидел кристалл размером с кулак. Прозрачный, с лёгким голубым свечением. Внутри — руны, которые медленно вращались.

Она положила его на стол.

— Глеб, подойди — позвала Вера.

Я встал. Ноги дрожали, но я подошёл к столу.

— Возьми кристалл в руки, — сказала она. — Не бойся. Он не причинит боли.

Я посмотрел на Громова и тот кивнул.

Протянул руки. Взял кристалл. Он был холодный и тяжелее, чем выглядит.

— Просто держи — Вера достала тот прибор с рунами. — Не думай ни о чём. Дыши ровно.

Я держал кристалл. Он лежал в ладонях. Голубое свечение мягкое, почти тёплое.

Вера смотрела на прибор. Секунды тянулись, а потом кристалл дрогнул.

Голубое свечение потемнело, став серым. Потом... чёрным.

Руны внутри закрутились быстрее. Кристалл похолодел ещё сильнее. Я сжал его крепче.

— Что... — начала Вера.

Кристалл треснул.

Я вскрикнул, чуть не уронив его на пол. Трещина пошла от центра, тонкая, чёрная.

— Положи! — скомандовал Громов.

Положил на стол. Кристалл лежал, весь в паутине трещин. Внутри — чернота. Руны погасли.

Вера отступила. Прибор в её руках пищал, руны мигали красным.

— Это... — она посмотрела на Громова. — Капитан, такого уровня я не видела. Никогда.

Громов подошёл, поднял кристалл. Осмотрел. Хмыкнул:

— Теневая магия высокого уровня. Возможно, очень высокого.

— Я что-то не так сделал? — спросил я испуганно.

— Нет, — Вера покачала головой. — Ты ничего не делал. Кристалл просто... отреагировал на твою силу.

— Обычно кристаллы меняют цвет, — объяснил Громов. — Красный для огня, синий для воды, зелёный для земли. Чёрный для тьмы. Но они не ломаются. Если ломается... значит, сила слишком велика для измерения.

«Слишком велика. Это хорошо или плохо?»

Вера села за стол, что-то быстро записывая. Ее руки дрожали.

Громов молча ходил по комнате, о чём-то размышляя.

Наконец он остановился и посмотрел на меня:

— Глеб. Ты понимаешь, что ты опасен?

Я кивнул. Горло сжало.

— Неконтролируемая магия такого уровня... Ты можешь убить человека, даже не желая того. Случайно. От страха, злости, даже во сне.

— Я... я не хочу никого убивать.

— Знаю. Но намерения не имеют значения. Твоя магия реагирует на эмоции. А ты — десятилетний ребёнок. Эмоции у тебя будут каждый день.

Он подошёл ближе. Присел на корточки, чтобы смотреть мне в глаза.

— Обычно в таких случаях Служба действует строго. Изоляция до совершеннолетия. Или... другие меры.

«Ну всё, приплыли... Изоляция... Тюрьма.»

— Но — Громов поднял палец, — ты не нападал первым. Ты защищался. И ты смог остановить магию, когда испугался последствий. Это важно.

— Что это значит? — спросил я.

Он встал. Посмотрел на Веру. Та кивнула.

— Это значит, что есть шанс. Небольшой. Но есть.

— Шанс на что?

Громов не ответил сразу. Прошёлся к окну. Постоял, глядя на двор.

— Мы проведём ещё несколько тестов, — сказал он наконец. — Осмотрим подвал. Поговорим с пострадавшими. Потом... Соколова и я вынесем вердикт.

— Вердикт? — я сглотнул.

— О твоей судьбе — он обернулся. — Куда тебя отправят. И что с тобой делать.

Вера встала, подошла ко мне. Положила руку на плечо:

— Не бойся, Глеб. Мы не враги. Просто... делаем свою работу.

«Не враги, но решают, что со мной будет.»

Громов направился к двери:

— Соколова, пойдём. Нужно осмотреть место происшествия. Мальчик, оставайся здесь. Не выходи из комнаты. Мы вернёмся к тебе через час.

Они вышли, дверь закрылась, и я снова остался один. Посмотрел на разбитый кристалл на столе, на чёрные трещины, мёртвые руны.

«Слишком сильный. Опасный.»

Сел на кровать. Руки дрожат.

«Вердикт. Они решат, что со мной делать.»

Закрыл глаза, попытавшись успокоиться, но не получалось.

***

Капитан Громов спустился по каменной лестнице в подвал детского дома, держа в руке рунический фонарь. За ним следовала Вера Соколова, прижимая к груди папку и диагностический прибор.

Дверь подвала была приоткрыта. Громов толкнул её ногой и она скрипнула, распахиваясь.

— Господи... — выдохнула Вера, останавливаясь на пороге.

Подвал выглядел так, будто за прошлую ночь пережил многолетнюю войну.

Стены были исполосованы чёрными царапинами. Глубокие, неровные борозды, словно гигантские когти украшали камень. Некоторые уходили на два-три сантиметра вглубь. Камень вокруг царапин был обугленным, почерневшим, покрытым инеем.

Громов поднёс фонарь ближе к стене и провёл пальцем по одной из борозд. Холодно. Намного холоднее окружающего воздуха.

— Теневая магия оставила след — пробормотал он. — Сильный след.

Вера подошла, достала прибор и навела его на стену. Руны внутри вспыхнули, закружились. Прибор запищал, стрелка метнулась в красную зону.

— Капитан — она посмотрела на экран, — остаточная магическая энергия зашкаливает. Уровень... уровень четыре. Это как минимум магистр третьего ранга. Но мальчику десять лет!

— Видел кристалл — Громов хмыкнул. — Он его расколол одним прикосновением. Я такого не видел за двадцать лет службы.

Он прошёл дальше по подвалу, осматривая стены, пол, потолок. Везде следы. Царапины, обугленные пятна, словно тьма пыталась вырваться наружу через камень.

В углу, где когда-то стояли двое подростков, стена была вмята. Удар. Сильный. Громов присел, осмотрев пол — кровь. Засохшая, но свежая.

— Здесь одного из них швырнуло — сказал он, вставая. — Ваня Комаров, тот, что с переломом руки. Удар был достаточно сильным, чтобы оставить вмятину в камне.

Вера подошла к центру подвала, присела на корточки и провела рукой по полу. Холодный. Ледяной. Она достала термометр, измерила.

— Минус два градуса — пробормотала она. — В центре подвала. При том, что общая температура здесь плюс пять. Теневая магия высосала тепло.

Громов подошёл к противоположной стене, где, судя по следам, висел Григорий Волков. На высоте примерно двух метров — глубокие царапины, будто что-то держало человека в воздухе, впившись когтями в камень для опоры.

— Здесь мальчик задыхался, — капитан посветил фонарём выше. — Тени подняли его и душили. Если бы Чернов не остановился... Волков был бы мёртв. Минута, может, две.

Вера встала, обнимая себя за плечи и оглядываясь по сторонам с плохо скрываемым ужасом:

— Капитан, я не понимаю. Как десятилетний ребёнок без подготовки, без обучения, вообще без понимания что такое магия, смог вызвать такое? Это же уровень боевого мага!

Громов повернулся к ней, лицо серьёзное:

— Потому что это не просто теневая магия. Это врождённый дар высшего уровня. Редкость. Один на миллион. Может, реже.

Он прошёлся по подвалу, останавливаясь у каждой царапины, изучая, оценивая:

— Последний известный случай такой силы — пятнадцать лет назад. Маг по имени Дмитрий Коршун. Теневик. Уровень архимага. Служил в армии, считался героем. Потом... сошёл с ума. Потерял контроль. Вырезал целую деревню — тридцать два человека. Пришлось отправить отряд магов, чтобы его остановить. Убили на месте.

Вера побледнела:

— Вы думаете, Чернов...

— Не знаю, — Громов оборвал её. — Коршун был взрослым. Обученным. Опытным. И всё равно не справился. А Чернов — ребёнок. Без подготовки. Без понимания своей силы.

Он подошёл к двери и остановился, оглядываясь на подвал в последний раз:

— Но есть одно различие. Коршун напал первым, убивая намеренно, а Чернов защищался и остановился, когда осознал последствия. Это важно.

— Достаточно важно, чтобы дать ему шанс? — спросила Вера тихо.

Громов молчал. Смотрел на следы теней на стенах. Чёрные, холодные, мёртвые.

— Не знаю, — признался он наконец. — Если мы ошибёмся... если он потеряет контроль снова... Это будет на нашей совести.

— А если не дадим шанс? — Вера подошла ближе. — Отправим его в изоляцию? Мальчику десять лет, капитан. Он проведёт там восемь лет. Без обучения, без надежды. Он сломается. Или озлобится. И тогда точно станет монстром.

Громов посмотрел на неё долго и тяжело вздохнул:

— Ты права. Но такое решение в одиночку мы принять не имеем права. Нужно поговорить с пострадавшими. Узнать их версию. И потом... — он сделал паузу, — потом решим.

Они вышли из подвала. Громов закрыл дверь, повернул ключ в замке и несколько секунд стоял молча, положив руку на холодное дерево.

— Соколова, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты готова взять на себя ответственность? Если мы рекомендуем его в Академию, ты понимаешь риски?

Вера выпрямилась, сжав папку крепче:

— Да, капитан. Понимаю. И готова.

Громов кивнул:

— Хорошо. Тогда идём. Поговорим с мальчишками. И после... вынесем вердикт.

Они поднялись по лестнице. За ними осталась темнота подвала, исполосованные стены и холодная память о том, что произошло здесь ночью.

И вопрос, который висел в воздухе, оставаясь без ответа:

«Что делать с мальчиком, который чуть не убил троих, защищаясь?»

Спустя несколько часов

Я сидел на кровати, смотрел в окно и пытался не сойти с ума от ожидания. За окном уже начало темнеть — короткий зимний день подходил к концу. Дети разошлись по спальням, двор опустел, а я всё ждал.

«Что они там делают? Разговаривают с Гришей? С Ваней и Сашкой? Что те им говорят? Что я чудовище? Что меня нужно запереть навсегда?»

Встал. Прошёлся по комнате в сотый раз. Три шага туда, три обратно. Клетка становилась всё теснее с каждой минутой.

Попытался съесть хлеб. Не получилось. Попытался выпить остывший чай. Проглотил два глотка, больше не смог.

«Может, они уже решили? Может, сейчас оформляют бумаги на мою изоляцию? Или еще что похуже?»

Сжал кулаки. Перебинтованные пальцы заныли, напоминая о том, что случилось в подвале.

«Я не хочу в тюрьму. Не хочу сидеть в клетке до восемнадцати. Это восемь лет. Восемь лет моей жизни...»

За дверью послышались шаги. Знакомые — тяжёлые мужские и лёгкие женские. Остановились у двери и я замер, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось так сильно, что казалось вот-вот выпрыгнет из груди.

Дверь открылась. Вошли Громов и Вера. Лица серьёзные, усталые. У Веры в руках та же папка, теперь ещё толще — явно добавились новые записи.

Громов молча прошёл к окну. Встал, глядя на темнеющий двор. Вера осталась у двери, прижимая папку к груди.

Тишина давила. Я не выдержал первым:

— Вы... вы решили?

Громов обернулся, кивнул и медленно подошёл ближе:

— Да, Глеб, решили.

Пауза. Долгая. Мучительная.

Я сжал край кровати так сильно, что пальцы побелели:

— И?

Громов остановился передо мной, скрестив руки на груди:

— Мы осмотрели подвал, поговорили с пострадавшими, изучили все обстоятельства дела.

Ещё одна пауза и я готов был закричать от напряжения.

— Глеб Чернов — капитан заговорил официальным тоном, — завтра на рассвете ты покинешь это место. Мы забираем тебя с собой.

«Заберут. Значит, всё. Конец.»

Горло сжало невидимыми тисками. Дышать стало трудно.

— Куда? — выдавил я. — Куда вы меня повезёте?

Громов посмотрел на Веру. Та опустила глаза. Капитан снова повернулся ко мне:

— Есть специальное учреждение для таких случаев. Туда мы тебя и отвезём.

«Специальное учреждение. Ну да, конечно... Тюрьма. Изоляция.»

— Это... это тюрьма? — спросил я, голос дрожал.

Громов не ответил сразу. Подошёл к столу, взял мою нетронутую кружку с чаем и посмотрел на неё задумчиво:

— Не совсем тюрьма. Но и не свобода.

Он поставил кружку обратно и повернулся ко мне:

— Ты опасен, Глеб. Твоя магия слишком сильна, а ты не умеешь её контролировать. Нельзя оставлять тебя здесь, среди обычных детей. Один приступ гнева, один кошмар во сне — и кто-то может умереть.

— Я буду осторожен! — вырвалось у меня. — Я не буду злиться, не буду...

— Это так не работает, — оборвал меня капитан. — Эмоции — не то, что можно контролировать силой воли. Особенно в твоём возрасте.

Вера подошла, присела рядом со мной на кровать и положила руку на плечо:

— Глеб, нам жаль. Правда. Но решение принято.

Я посмотрел на неё, потом на Громова. Оба серьёзные. Оба непреклонные.

«Всё. Это точно конец. Меня запрут. На восемь лет.»

Руки задрожали. Я сжал их в кулаки, пытаясь сдержаться, но внутри всё сжималось от страха и отчаяния.

— Я... — начал я, но голос сорвался.

Громов вздохнул, подошёл к двери и остановился на пороге:

— Собирай вещи. То немногое, что у тебя есть. Выезжаем на рассвете. Будь готов.

Он вышел. Вера задержалась, всё ещё сидя рядом. Посмотрела на меня долго, печально:

— Прости, Глеб. Но это... это лучшее, что мы можем для тебя сделать.

Встала, направилась к двери, но на пороге обернулась:

— Не думай, что всё потеряно. Там, куда мы тебя везём... там есть шанс. Небольшой, но есть. Всё зависит от тебя.

Она вышла, дверь тихо закрылась, и я остался один.

Сидел на кровати. Смотрел в пол. Руки дрожали.

«Специальное учреждение... Шанс. Что это значит?»

Встал и медленно подошёл к окну. За стеклом темнота, падает снег, засыпая двор детдома белым покрывалом.

«Завтра я покину это место. Навсегда. Куда меня везут? Тюрьма? Лагерь? Что-то хуже?»

Вспомнил слова Веры: "Там есть шанс."

«Шанс на что? На свободу? На жизнь? Или просто на выживание?»

Повернулся, осмотрелся в комнате. Кровать, стол, стул. Моя клетка на одну ночь. Завтра будет другая клетка. Больше? Меньше? Страшнее?

Подошёл к столу. Взял единственную свою вещь — тонкую рубашку, лежавшую на стуле. Больше у меня ничего не было. Всё, что я имею, уместилось в одну руку.

«Десять лет жизни. И всё, что у меня есть — одна рубашка и страх перед завтрашним днём.»

Сел обратно на кровать. Прижал рубашку к груди.

«Что меня ждёт? Меня казнят? Нет, детей не казнят... Наверное. Тогда что? Запрут в одиночке? Будут проводить эксперименты? Попытаются "вылечить" от магии?»

Мысли крутились, одна страшнее другой.

Закрыл глаза и попытался успокоиться. Не получилось.

«Вера сказала — есть шанс. Значит, не всё так плохо? Или она просто пыталась меня утешить?»

Лёг на кровать. Смотрел в потолок с уже знакомой трещиной посередине.

«Последняя ночь здесь. Последняя ночь, когда я ещё... что? Свободен? Я никогда не был свободен. Детдом — это та же тюрьма. Просто другая.»

Повернулся на бок, обняв себя руками.

«Страшно. Очень страшно. Но выбора нет.»

Закрыл глаза, пытаясь заснуть, но сон не шёл. Только страх, холод и неизвестность.

Глава 3

Проснулся я от стука в дверь.

Начинался рассвет, но за окном ещё было темно, только серая полоска на горизонте. Холодно. Я не спал почти всю ночь, проваливаясь в дрёму и вскакивая от каждого звука.

Стук повторился. Чётко три раза.

— Чернов. Собирайся. Выезжаем через десять минут — голос Громова за дверью.

Встал. Ноги ватные от недосыпа. Посмотрел на стул — там лежала моя единственная рубашка, которую я вчера приготовил. Всё, что у меня есть.

Оделся быстро. Рубашка застиранная, воротник вытянутый. Штаны с заплатками. На ногах стоптанные ботинки, которые мне выдали в детдоме три года назад. Всё это выглядело жалко даже по меркам детдома.

Сунул рубашку под мышку и вышел в коридор.

Пусто. Тихо. Дети ещё спали — подъём через час. Только в конце коридора маячила фигура матушки Евдокии. Она стояла у окна, держа в руках чётки и смотрела куда-то вдаль.

Я подошёл. Остановился в двух шагах, не зная, что сказать.

Она обернулась. Посмотрела на меня долго, устало и перекрестила.

— Ну вот и всё, Глеб, — сказала она тихо. — Господь с тобой.

Я кивнул. Горло сжало и хотелось сказать что-то, но слова не шли. Что я мог сказать? "Спасибо за десять лет в холоде и голоде"? "Спасибо, что не выгнали после того, что случилось"?

Матушка протянула мне свёрток. Холщовый, перевязанный верёвкой.

— Хлеб. Сыр. В дорогу.

Взял. Тяжёлый. Больше, чем я ожидал.

— Спасибо, матушка.

Она кивнула, отвернулась к окну и больше ничего не сказала. Я понял — разговор окончен.

Пошёл по коридору к выходу. Оглянулся один раз — она всё так же стояла у окна, перебирая чётки. Спина прямая, голова опущена. Молилась. За меня? За детдом? За себя? Не знаю.

Спустился по лестнице и вышел во двор.

Холод ударил сразу. Мороз крепкий, снег скрипит под ногами. Небо серое, тяжёлое. Фонари ещё горят — рунические, тусклые.

У ворот стояла машина. Чёрная, длинная, с гербом Имперской Службы на дверях — двуглавый орёл с мечом и жезлом. Мотор работал, выпуская клубы пара в морозный воздух. Рядом стояли Громов и Вера. Оба в форме, при оружии. Капитан курил, выдыхая дым в небо. Вера, как обычно, прижимала к груди папку.

Громов, увидев меня, бросил окурок в снег и растоптал.

— Пунктуален. Хорошо — сказал он. — Садись на заднее сиденье.

Я подошёл к машине. Она была огромной, с толстыми колёсами и закопчённым выхлопом. Внутри пахло кожей и маслом.

Вера открыла дверь и кивнула мне:

— Залезай, Глеб. Дорога не близкая.

Забрался на заднее сиденье, придвигаясь к окну. Вера села рядом, Громов за руль.

Дверь захлопнулась. Тишина. Только гул мотора.

Я посмотрел в окно на детдом. Серое здание, облупленные стены, покосившиеся ставни. Десять лет здесь. Десять лет холода, голода, побоев. И вот я уезжаю. Навсегда.

В окне второго этажа мелькнула фигура, маленькая, рыжая. Рыжик. Он стоял у окна, прижав нос к стеклу, и махал рукой. Медленно, неуверенно.

Я поднял руку, помахав ему в ответ.

«Прощай, малыш. Держись.»

Машина дёрнулась и поехала. Ворота детдома остались позади. Я смотрел в окно, пока здание не исчезло за поворотом.

«Всё. Конец.»

Откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза. Выдохнул.

Вера что-то записывала в папку. Громов молча вёл машину, глядя на дорогу. Никто ничего не говорил.

Я сжал свёрток с едой на коленях. Тёплый. Наверное, матушка только что испекла хлеб.

«Зачем? Зачем она это сделала? Ей же всё равно на меня.»

Но ком в горле не проходил.

Машина свернула на широкую улицу. Петербург просыпался. Первые прохожие, закутанные в шубы и пальто. Извозчики. Лавки открывают ставни. Дворники метут снег. Обычный зимний день, а у меня тут, между прочим, жизнь перевернулась.

Посмотрел на Громова. Тот вёл машину спокойно, уверенно. Лицо каменное. Не прочитать.

Потом на Веру. Она подняла голову, встретилась со мной взглядом и улыбнулась. Мягко, успокаивающе.

— Как себя чувствуешь? — спросила она.

Я пожал плечами:

— Нормально.

— Не спал ночью?

— Почти.

Она кивнула:

— Понимаю. Тяжёлая ночь была.

Громов хмыкнул:

— Тяжёлая ночь была у Волкова. А у Чернова — обычная.

Вера бросила на него взгляд, но ничего не сказала.

Я отвернулся к окну, сжав свёрток сильнее.

«Волков. Гриша. Интересно, что с ним сейчас? Боится ли он темноты? Просыпается ли по ночам, задыхаясь?»

Чувство вины кольнуло. Но я его отогнал.

«Он сам виноват. Они все сами виноваты.»

Машина ехала дальше. Петербург медленно просыпался за окном. Рунические фонари гасли один за другим. Небо светлело.

Я смотрел на город и думал.

«Куда мы едем? Что меня там ждёт?»

Страх и любопытство боролись внутри.

Но узнаю я это очень скоро.

Проехали минут десять в тишине. Я смотрел в окно, Вера что-то листала в телефоне, Громов молча вёл машину.

Петербург за окном становился другим. Мы выехали из бедного района, где был детдом, и теперь улицы стали шире, здания выше, чище. Вместо облупленных домов — каменные особняки с колоннами и рунами на фасадах. Вместо грязного снега — расчищенные тротуары и ухоженные газоны под белым покрывалом.

Я не выдержал первым:

— Это далеко?

Громов не ответил. Вера подняла голову от папки:

— Достаточно далеко. Ещё минут двадцать.

— А там... — я сглотнул, подбирая слова, — там холодно?

Вера улыбнулась:

— Зимой в Петербурге везде холодно, Глеб.

Я понял, что она поняла, о чём я спрашиваю на самом деле. И не хочет отвечать прямо.

Попробовал по-другому:

— Я имею в виду... там другие... такие как я?

Громов хмыкнул, не отрывая взгляд от дороги:

— Да. Одарённые. Но не такие как ты.

«Что это значит? Не такие опасные? Или не такие сильные? Или просто не Теневики?»

Помолчал, глядя в окно. Машина проехала мимо площади с памятником — какой-то генерал на коне. Рядом фонтан, замёрзший. Дети лепят снеговика. Нормальные дети. Не одарённые.

— А что мне... — начал я осторожно, — что мне там делать придётся?

Вера открыла рот, чтобы ответить, но Громов перебил её:

— Узнаешь на месте.

Она посмотрела на него, потом на меня. В глазах сочувствие.

— Глеб, — сказала она мягко, — там, куда мы едем, тебя научат контролировать силу. Это главное. Остальное... остальное приложится.

«Научат.»

Слово кольнуло. Как Гриша меня «учил» в подвале. Как Сашка «учил», наступая на руку. Учить можно по-разному.

— Больно будет? — вырвалось у меня.

Вера удивлённо посмотрела:

— Что? Нет, Глеб. Тебя не будут... — она не договорила, поняв.

Громов посмотрел в зеркало заднего вида. Встретился со мной взглядом:

— Обучение магии — это не наказание. Это дисциплина. Тяжело? Да. Больно? Только если сам облажаешься.

«Если облажаюсь.»

Вера хотела добавить что-то, но капитан качнул головой, — еле заметно. Она закрыла рот, снова уткнувшись в телефон.

Я отвернулся к окну.

Улицы становились всё богаче. Дома уже не просто большие — огромные. С балконами, лепниной, витражами. На некоторых фасадах светились руны — голубые, зелёные, золотые. Красиво. Дорого.

«Куда мы едем? Это точно не тюрьма. Тюрьмы не строят в таких районах.»

Надежда шевельнулась внутри. Маленькая, осторожная.

Машина проехала мимо парка. Заснеженные аллеи, статуи, замёрзший пруд. Пара прогуливается — мужчина в дорогом пальто, женщина в шубе. Он что-то говорит, она смеётся. Беззаботно.

«Другой мир. Не мой.»

— А там... — попробовал я снова, — там много... учеников?

Вера кивнула:

— Да. Около двухсот.

Двести. Много. Я представил толпу детей. Все одарённые. Все умеют магию.

— А они... — я замялся, — они все богатые?

Громов усмехнулся:

— Большинство. Академия не для нищих, Чернов. Плата за обучение — больше, чем ты заработаешь за всю жизнь.

«Тогда как я...»

Вера поспешно вмешалась:

— Но есть исключения. Одарённых с особыми способностями берут бесплатно. По личному указу...

— Соколова — оборвал её Громов. Голос жёсткий.

Она замолчала, сжав кулачки.

Я посмотрел на неё, потом на капитана.

«Что она хотела сказать? По чьему указу? Императора?»

Но спрашивать дальше было бесполезно. Громов явно не хотел говорить.

Машина свернула на широкий проспект. Здесь было ещё роскошнее. Дворцы. Другого слова не подберёшь. Мрамор, золото, рунические купола. Магазины с витринами — ювелирные, ателье, книжные.

Я прилип к окну.

На тротуаре шёл человек. Я сразу понял — маг. В руках у него плясал огонёк. Просто так. Для забавы. Маленький шарик огня прыгал с ладони на ладонь. Прохожие даже не смотрели — привычное дело.

Дальше — женщина. Из её рук тянулись тонкие нити воды. Она поливала цветы в ящиках на балконе. Зимой. Вода не замерзала, текла струйками, блестела на солнце.

— Магия... — прошептал я.

Вера услышала:

— Да. В этом районе живут маги. Здесь магия — норма.

Я смотрел, не отрываясь. Это было... красиво. И страшно. И завораживающе.

«У меня тоже магия. Но не такая. Не красивая. Тёмная. Холодная. Убивающая.»

Сжал кулаки на коленях.

Громов посмотрел в зеркало:

— Чернов. Запомни. То, что у тебя внутри — это инструмент. Не хороший, не плохой. Просто инструмент. Ты можешь научиться им управлять. Или он будет управлять тобой. Твой выбор.

Я встретился с ним взглядом в зеркале:

— А если я... если я снова потеряю контроль?

Пауза. Долгая.

— Тогда тебя изолируют, — сказал Громов спокойно. — Навсегда. Без вариантов.

Холод прошёл по спине.

Вера тихо добавила:

— Но мы верим, что ты справишься, Глеб. Ты уже смог остановить магию в подвале. Значит, внутри у тебя есть контроль. Просто нужно научиться его использовать.

«Верят. Почему? Откуда такая уверенность?»

Но спросить не успел.

Машина начала замедляться, свернув на широкую аллею. С обеих сторон — огромные деревья под снегом. Впереди виднелись ворота. Гигантские. Чёрные. С золотыми рунами.

— Приехали — сказал капитан.

Сердце бухнуло. Я вытянул шею, пытаясь разглядеть что дальше.

За воротами виднелось здание. Нет. Не здание. Дворец. Башни. Шпили. Купола.

«Что это?»

Машина подъехала к воротам и остановилась. Громов опустил стекло. К машине подошёл охранник в синей форме. На груди — герб. На поясе — дубинка с рунами.

— Капитан Громов, Имперская Служба — представился Громов. — Везём нового ученика.

Охранник кивнул. Посмотрел на меня через окно. Оценивающе.

Потом поднял руку. Руны на воротах вспыхнули. Я почувствовал... что-то. Покалывание на коже. Звон в ушах. Холод.

Ворота медленно открылись и машина поехала внутрь. Я смотрел в окно, не в решаясь даже вздохнуть.

Перед нами раскинулся огромный двор. Заснеженный, ухоженный. Аллеи. Рунические фонари — высокие, с золотыми шарами на верхушках, но не тусклые как в детском доме. Статуи, замёрзшие фонтаны и само главное здание. Огромное.

Готический стиль, тёмный камень. Окна высокие, узкие, с витражами. Башни с острыми шпилями. Над главной башней — часы. Магические. Циферблат светился, стрелки вращались не как обычно — одна вперёд, другая назад.

На крыше — три купола с нанесёнными рунами. Они словно светились изнутри — голубым, зелёным, красным.

«Что... что это?»

— Императорская Академия для одарённых — сказал Громов, останавливая машину у широкой лестницы. — Твой новый дом.

Я смотрел на здание.

«Не тюрьма. Школа.»

Но почему-то легче не стало.

Дверь машины открылась и холодный воздух сразу ударил в лицо.

— Выходи — сказал Громов.

Я вылез. Ноги затекли от долгой дороги. Встал на широкую площадку перед лестницей и замер.

Академия возвышалась передо мной. Огромная. Мрачная. Величественная.

Тёмный камень стен, покрытый изморозью. Окна узкие, высокие, со светящимися витражами. Башни уходили в небо, шпили острые как иглы. Главный вход — массивные двойные двери из тёмного дерева, обитые незнакомым мне металлом.

Над дверями — герб. Двуглавый орёл, но не такой как на машине Службы. Этот держал в лапах не меч и жезл, а книгу и посох. Под гербом надпись золотыми буквами, но я не успел прочитать — Громов уже шёл к лестнице.

— Идём — бросил он через плечо.

Вера подошла ко мне, придерживая папку одной рукой:

— Не бойся. Всё будет хорошо.

Я кивнул, не веря ни единому слову, и пошёл за капитаном.

Поднимались по широкой лестнице. Ступени каменные, чистые — снег расчищен. По краям стояли статуи. Маги в мантиях, с посохами. Одни держали книги, другие — непонятные сферы. Лица у всех хмурые, взгляды строгие.

«Они смотрят на меня. Осуждают.»

Глупая мысль, это же просто статуи. Но ощущение не проходило.

Наверху лестницы Громов остановился у дверей. Положил руку на металлическую пластину. Руны на ней вспыхнули — сначала тускло, потом ярче. Послышался щелчок.

Двери медленно отворились. Сами. Без скрипа.

Мы вошли внутрь и я забыл, как дышать.

Главный холл был... огромным. Потолок высокий, уходящий куда-то вверх в темноту. Стены из светлого мрамора с золотыми прожилками. Колонны толстые, резные. Пол — мозаика из цветного камня, сложный узор с магическими символами.

По стенам висели портреты. Десятки портретов. Люди в мантиях, с посохами, в коронах. Наверное, кто-то очень важный или знаменитые выпускники.

В центре холла — фонтан. Не работающий, замёрзший, но красивый. Мраморный, с фигурой женщины, держащей в руках такую же непонятную сферу, как и статуи у входа.

Вдоль стен — скамейки, столы, светильники. Всё такое дорогое, ухоженное.

— Впечатляет? — спросила Вера тихо.

Я молчал. Не мог даже слово из себя выдавить.

«Это... это школа? Здесь учатся дети?»

Громов прошёл дальше, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Мы последовали за ним.

Поднимались молча. Я оглядывался, пытаясь всё запомнить, всё впитать.

Коридор второго этажа был таким же роскошным. Мрамор, золото, портреты. Двери с табличками — "Класс элементальной магии", "Лаборатория алхимии", "Библиотека".

«Библиотека. Интересно, какая она?»

Из одной двери вышел человек. Мужчина лет тридцати, в строгом костюме, с тростью. Взглянул на нас, кивнул Громову:

— Капитан.

— Профессор Ковалёв — ответил Громов.

Профессор посмотрел на меня. Долго. Оценивающе. Потом хмыкнул и пошёл дальше.

Я проводил его взглядом.

«Он знает? Знает, что я Теневик? Я уже ему не понравился?»

Громов остановился у массивной двери в конце коридора. Табличка — "Директор. Граф Сергей Орлов".

Капитан постучал. Чётко три раза. Видимо какая-то армейская привычка.

— Войдите — донёсся голос изнутри. Спокойный, властный.

Громов открыл дверь, кивнув мне:

— Заходи.

Я шагнул внутрь, Вера и капитан за мной.

Кабинет директора был... другим. Не таким роскошным, как холл. Строже. Деловитее.

Большой стол из тёмного дерева. За ним — мужчина лет пятидесяти. Седые волосы, коротко подстриженные. Борода аккуратная. Лицо строгое, но не злое. Глаза серые, внимательные.

На столе — бумаги, перо, чернильница. На стене — карта Империи. В углу — стеллаж с книгами.

Директор поднял голову и посмотрел на меня.

— Глеб Чернов — сказал Громов. — Новый ученик.

Директор встал. Высокий, статный. Подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Смотрит на меня сверху вниз.

Я не отвёл взгляда. Хотелось. Но не отвёл.

— Десять лет — сказал директор негромко. — Младше всех остальных учеников на два года. И это с учётом тех, у кого было раннее пробуждение.

— Да, ваше сиятельство — ответил Громов. — Но обстоятельства...

— Знаю обстоятельства — отмахнулся директор и посмотрел на Веру. — Отчёт?

Она протянула телефон. Директор взял, пролистал что-то. Хмыкнул.

— Теневая магия. Четвёртый уровень остаточной энергии. Кристалл расколол. — Он поднял взгляд на меня и хмыкнул, слегка улыбнувшись. — Впечатляюще.

Я молчал, не зная, что сказать.

Директор вернул телефон Вере. Прошёлся по кабинету. Руки за спиной.

— Глеб. Ты понимаешь, почему ты здесь?

— Потому что я опасен — выдавил я.

Он расхохотался, а потом покачал головой:

— Нет. Ты здесь, потому что у тебя есть потенциал. Сила, которую можно направить. Обучить. Использовать на благо Империи.

«Использовать. Как инструмент.»

— Но, — продолжил директор, останавливаясь передо мной, — потенциал без контроля — это бомба замедленного действия. Ты это понимаешь?

— Да.

— Хорошо. Тогда слушай правила нашего учебного заведения.

Он вернулся за стол, сел, сложил руки перед собой и лицо его стало серьезным.

— Первое. Магия вне уроков запрещена. Полностью. Даже случайное использование — нарушение.

Я кивнул.

— Второе. Агрессия, драки, угрозы — исключение. Без разбирательств.

Ещё кивок.

— Третье. Ты под надзором. Постоянным. Каждый твой шаг будет отслеживаться. Каждая вспышка эмоций — фиксироваться.

Холод прошёл по спине.

— Четвёртое. Ты здесь не гость. Ты ученик. Будешь учиться, как все. Посещать уроки, выполнять задания, соблюдать дисциплину.

— Понял, — тихо сказал я.

Директор посмотрел на меня долго. Потом вздохнул:

— Я даю тебе шанс, Глеб. Один. Не разочаруй меня.

Он кивнул Громову:

— Отведите его в общежитие и покажите комнату. Завтра начнёт обучение.

Громов козырнул:

— Есть, ваше сиятельство.

Мы вышли из кабинета. Дверь закрылась за нами.

Я стоял в коридоре, опустив взгляд на мраморный пол.

«Шанс. Они дают мне шанс.»

Это хорошо, но почему-то не радовало. Только давило.

«Почему мне? За что?»

Вера тронула меня за плечо:

— Пойдём, Глеб. Покажу твою комнату.

Мы пошли по коридору. Громов впереди, Вера рядом со мной.

Я шёл и думал, сжав кулаки.

«Я здесь чужой. Младше всех. Беднее всех. Опаснее всех. За мной следят. Одна ошибка — и всё.»

Внутри предательски грыз червячок сомнения.

«А смогу ли я?»

***

Мы шли по коридору второго этажа. Громов впереди, широкими уверенными шагами. Вера рядом со мной, чуть сзади.

Коридор был пуст. Тихо. Только наши шаги отдавались эхом от мраморных стен.

Я оглядывался по сторонам. Портреты, светильники, двери с табличками. Всё такое чужое, дорогое. Всё не для меня.

«Завтра здесь будут другие дети. Ученики. Они увидят меня. Что подумают?»

Сжал свёрток с едой сильнее. Единственное, что у меня осталось от привычной жизни, кроме помятой рубашки.

Громов свернул за угол. Мы последовали за ним и остановились.

Навстречу шла группа учеников. Четверо. Мальчишки, лет двенадцати-четырнадцати. Все в форме — синие мундиры с серебряными пуговицами, белые рубашки, аккуратные брюки. Волосы причёсаны, обувь начищена.

Они шли уверенно, громко разговаривая и смеясь. Один из них — рыжий, с веснушками — что-то рассказывал, размахивая руками. Остальные слушали, ухмылялись.

Увидели нас и их разговор сразу затих. Шаги замедлились.

Я опустил взгляд, стараясь не привлекать внимания, но было поздно.

Рыжий первым заговорил, обращаясь к капитану:

— Капитан Громов. Здравствуйте.

Громов кивнул:

— Господа.

Рыжий перевёл оценивающий взгляд на меня. Задержался на моей одежде — затрапезной рубашке, заплатанных штанах, стоптанных ботинках.

Его брови неумолимо поползли вверх.

— Кто это? — спросил он с плохо скрываемым любопытством.

— Новый ученик — сухо ответил Громов.

Пауза. Рыжий переглянулся с друзьями. Один из них — высокий, с тёмными волосами и острым подбородком — усмехнулся.

— В этом? — переспросил рыжий, кивнув на мою одежду. — Серьёзно?

Вера шагнула вперёд:

— Проходите, господа. Нам нужно идти. Да и у вас явно были какие-то планы.

Но рыжий не двигался. Смотрел на меня с нескрываемым интересом и долей презрения.

— Как тебя зовут? — спросил он прямо.

Я поднял взгляд. Встретился с ним глазами.

«Ответить? Промолчать?»

Громов положил руку мне на плечо. Тяжело. Предупреждающе.

— Идём, Чернов — сказал он.

Рыжий расхохотался:

— Чернов! Отлично. Значит, ты не из знатных. Сирота?

Я сжал кулаки. Свёрток захрустел в руках.

«Не реагируй. Не реагируй. Вспышка эмоций — исключение.»

Высокий с тёмными волосами подал голос:

— Фёдор, оставь его. Видишь, капитан торопится.

Фёдор. Значит, рыжего зовут Фёдор.

Но Фёдор не унимался. Шагнул ближе, разглядывая меня как диковинку:

— Интересно, какой у тебя дар? Вода? Воздух? Или что-то послабее?

Я молчал, продолжая буравить взглядом пол.

Вера взяла меня за руку:

— Глеб, пойдём.

Фёдор заметил свёрток в моих руках:

— О, ещё и с узелком. Как настоящий бродяга. — Он повернулся к друзьям. — Ребята, смотрите. Академия теперь берёт кого попало.

Друзья засмеялись. Не громко, но обидно.

Громов шагнул вперёд. Лицо каменное:

— Господин Белов. Проходите. Сейчас же.

Фёдор поднял руки в примирительном жесте:

— Конечно, капитан. Просто хотел познакомиться с новеньким.

Он посмотрел на меня в последний раз. Усмехнулся:

— Ещё один нищеброд. Интересно, сколько продержится?

Сказал это тихо, но я услышал. И они знали, что я услышал.

Группа прошла мимо нас. Фёдор шёл последним, бросив через плечо:

— Увидимся, Чернов.

Они скрылись за углом. Смех ещё долго эхом разносился по коридору.

Я стоял и смотрел на их спины. Потом взглянул на свои руки, сжатые в кулаки вокруг свёртка.

Громов тяжело вздохнул:

— Идём, Чернов. Не обращай внимания.

Вера мягко потянула меня за руку:

— Пойдём, Глеб.

Мы двинулись дальше по коридору.

Я шёл молча. Голова опущена. Внутри всё кипело.

«Нищеброд. Бродяга. Сирота.»

Слова Фёдора крутились в голове.

«Они все такие? Все богатые? Все смотрят на меня как на мусор?»

Вспомнил Гришу. Детдом. Избиение в подвале.

«Там я был слабым. Здесь я нищий. Везде одно и то же.»

Кулаки невольно сжались ещё сильнее, да так, что побелели костяшки пальцев.

«Но здесь я не могу ответить. Здесь нельзя. Вспышка эмоций — исключение.»

Внутри что-то шевельнулось. Холод. Знакомый.

Я замер посреди коридора.

«Нет. Только не это. Не сейчас.»

Вера обернулась:

— Глеб? Что случилось?

Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз.

Холод медленно отступал.

— Ничего — выдавил я. — Всё нормально.

Громов посмотрел на меня внимательно. Долго. Потом кивнул:

— Идём. У меня сегодня ещё полно дел.

Мы продолжили путь. Я шёл и думал.

«Боги, куда я попал?»

Глава 4

Громов остановился у двери в конце коридора третьего этажа. Достал ключ и открыл неприметную дверь.

— Твоя комната — сказал он, толкая дверь.

Я вошёл и огляделся по сторонам.

Комната маленькая, намного меньше спальни в детдоме, где нас было человек двадцать. Но здесь... здесь я один.

Узкая кровать с чистым постельным бельём у стены. Деревянный стол у окна, небольшой, но без царапин. Стул. Шкаф. Умывальник в углу с зеркалом над ним. На подоконнике — рунический светильник, тускло светится.

Всё чистое. Всё целое. Всё... не моё.

— Одноместная — пояснила Вера, входя следом. — Обычно младшие живут по двое, но в твоём случае... — она не договорила.

«Потому что я опасен...»

Громов прошёл к столу. На нём лежала аккуратная стопка одежды — синий мундир, белая рубашка, чёрные брюки. Рядом — ботинки. Новые.

— Форма — сказал капитан. — Надевать каждый день. Обязательно.

Я кивнул.

Вера подошла к окну и открыла его. Холодный воздух сразу ворвался в комнату, от чего стало немного зябко.

— Вид на двор. Нравится? — она показала вниз. — Завтра утром там будут другие ученики. Только не опаздывай на завтрак — в семь тридцать. Звонок точно услышишь.

— Какой звонок?

— Магический. Он громкий, не пропустишь. Поверь, я пыталась... — Вера слегка улыбнулась.

Громов скрестил руки на груди:

— Распорядок простой. Подъём в семь. Завтрак в семь тридцать. Первый урок в восемь тридцать. Обед в час дня. Уроки до пяти вечера. Ужин в шесть. Отбой в десять. Вопросы?

Я покачал головой.

Вера достала телефон и принялась в нём что-то записывать:

— Глеб, если что-то случится — вспышка магии, проблемы с контролем — сразу зови дежурного воспитателя. Он на первом этаже, комната рядом с входом.

— Понял.

Громов направился к двери:

— Завтра начинается, Чернов. Веди себя прилично. Следуй правилам.

Он вышел. Вера задержалась. Посмотрела на меня, потом на стопку одежды.

— Глеб, — сказала она тихо, — здесь будет тяжело. Здешние ученики... не святые люди. Но ты справишься. Я в тебя верю.

Хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Просто кивнул.

Она улыбнулась и вышла, закрывая за собой дверь.

Я остался один в тишине, прерываемой только задуваниями ветра из открытого окна.

Стоял посреди комнаты, сжимая свёрток с едой, и не знал, что делать.

«Моя комната. Моя. Впервые в жизни.»

Я закрыл окно и подошёл к кровати. Сел, прислушиваясь как мягко скрипнули пружины. Матрас не жёсткий, не как в детдоме. Одеяло тёплое, без дыр.

Положил свёрток на стол и развернул. Хлеб, сыр. Матушка Евдокия положила больше, чем я думал.

Откусил кусок хлеба. Свежий. Вкусный. Блаженство...

Доел половину, запил водой из кувшина на столе. Потом встал, подошёл к стопке одежды.

Взял мундир. Тяжёлая плотная ткань. Пуговицы серебряные, блестят. На воротнике — маленькая вышивка с гербом Академии.

Примерил, натягивая прямо поверх рубашки.

Сидит... хорошо. На удивление. Будто шили специально для меня.

Подошёл к зеркалу над умывальником и взглянул на себя.

Тёмные волосы торчат во все стороны — давно не стриженные, наверное, месяца три как не касались ножниц. Лицо худое, скулы острые. Глаза серые, с металлическим оттенком, большие — матушка Евдокия говорила, что я похож на испуганного воробья. Синяк на щеке от удара Гриши ещё не прошёл, но уже желтовато-зелёный по краям.

В форме выгляжу... по-другому. Почти как настоящий ученик. Почти.

Но худоба всё равно видна. Запястья торчат из рукавов. Ключицы проступают под воротником рубашки.

«Да и пофиг. Я не на показ мод сюда приехал.»

Разделся, повесив мундир на стул. Умылся холодной водой из умывальника и лёг на кровать.

Потолок белый, ровный, без трещин. Тихо. Только ветер за окном свистит.

Закрыл глаза, но сон, как на зло, не шёл.

Мысли крутились с бешеной скоростью и даже не думали замедляться.

«Завтра. Завтра начнётся. Столовая. Все ученики увидят меня. Что скажут? Как посмотрят?»

Вспомнил Фёдора в коридоре. Его усмешку. Слова: «Ещё один нищеброд.»

«Все ученики такие же? Или только он?»

Повернулся на бок, укрываясь поплотнее одеялом.

«А уроки? Что будет там? Магию учить? Но мне же запретили её использовать. Тогда зачем я здесь?»

Вспомнил слова директора: «Потенциал без контроля — бомба замедленного действия.»

«Контроль. Надо научиться контролировать силу. Иначе... изоляция. Навсегда.»

Сжал кулаки под одеялом.

«Я справлюсь. Должен справиться.»

В этот момент за окном кто-то засмеялся. Видимо ученики возвращаются в общежитие. Громкие, беззаботные.

Я лежал и тихо жалел себя, слушая их голоса.

«Они не знают, каково это — детдом. Голод. Побои. Они родились в тёплых домах, с родителями, с деньгами.»

«А я... я никто. Сирота. Теневик. Опасный.»

Но потом вспомнил подвал. Тени, которые слушались меня. Холод, который вырвался наружу.

«Нет. Я не никто. У меня есть сила. Просто... нужно научиться ею управлять.»

Открыл глаза. Посмотрел на свои руки в темноте.

«Завтра новый день. Новая жизнь. Надо продержаться.»

Снова закрыл глаза и на этот раз сон пришёл. Тяжёлый, беспокойный, полный обрывков воспоминаний, но я спал.

Первая ночь в новой жизни.

***

Проснулся от громкого, резкого и до ужаса раздражающего звона. Будто бьют в колокола прямо над ухом.

Я быстро вскочил. Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть наружу. Где я?

Огляделся по сторонам. Комната. Академия. Так...не приснилось, а значит...

«Точно, магический звонок. Вера говорила.»

Звон прекратился также неожиданно, как и начался. За окном уже светло — зимнее утро, серое небо.

Я встал и наспех умылся холодной водой. Оделся в форму — мундир, белая рубашка, чёрные брюки, новые ботинки. Всё сидит хорошо, но непривычно. Слишком уж аккуратно, что ли.

Причесался пальцами. Волосы всё равно торчат.

«Ладно. И так сойдёт...»

Вышел из комнаты, стараясь не привлекать внимания. Коридор уже полон учеников. Все в такой же форме, все идут в одну сторону — к лестнице.

Я пристроился позади колонны идущих ребят. Никто не оборачивается. Хорошо.

Спустились на первый этаж. Повернули налево в распахнутые двойные двери, откуда доносился легкий аромат чего-то съедобного.

Столовая.

Когда толпа немного рассеялась, передо мной предстала огромная столовая. Намного больше, чем я думал. Высокий потолок с деревянными балками. Длинные столы, рядами, человек по двадцать за каждым на деревянных скамейках. У дальней стены — раздача, длинная стойка с едой.

Пахнет кашей, хлебом и... чем-то сладким.

Ученики о чем-то оживленно беседуют, рассевшись по группам. Шумно, громко, посмеиваясь.

Я стою у входа, не зная, куда идти.

Все столы заняты. Ну, не все — есть свободные места, но везде уже сидят компании детей, а я один.

Пошёл к раздаче. Взял металлический поднос. Повариха — пожилая женщина в фартуке — молча положила мне кашу, два куска хлеба и налила горячий чай.

— Спасибо — сказал я.

Она кивнула, не глядя.

Я повернулся и осмотрелся, чтобы снова вернуться к вопросу, ответ на который не желал быть найденным.

«Куда сесть?»

Большинство столов забиты. Младшие сидят ближе к раздаче, старшие — дальше, у окон.

Увидев пустой стол в углу, совсем пустой, направился к нему.

Сел, поставил поднос и взял ложку.

Каша тёплая, густая. Чай с сахаром. А главное хлеб, свежий, который никто не собирается отнимать. Ну...наверное.

«Вкусно.»

Я начал быстро уплетать свою порцию, не поднимая головы, но чувствовал редкие взгляды из-за других столов.

Многие смотрят, шепчутся. Даром, что пальцем никто не показывает.

«Новенький. Сирота. Теневик.» — доносилось до меня.

Продолжал есть, игнорируя их.

Потом услышал знакомый голос. Громкий. Насмешливый.

— Смотрите, ребята! Нищеброда в форму нарядили!

Фёдор.

Он сидел за столом у окна. Рядом его дружки — высокий Дмитрий и второй, пониже, с круглым лицом. Игорь, кажется.

Фёдор встал. Подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от моего стола.

— Чернов! — позвал он. — Синяк на роже ещё не прошёл. Откуда, а? Подрался с кем-то в приюте?

Дружки засмеялись.

Я поднял взгляд, встретившись с ним глазами, но молчал.

Фёдор усмехнулся:

— Ничего. Здесь новые будут. — Он повернулся к дружкам. — Правда, ребята?

Дмитрий кивнул:

— Точно.

Игорь мерзко хихикнул.

Я опустил взгляд обратно в тарелку, продолжив есть.

«Не реагируй. Не реагируй.»

Фёдор постоял ещё немного, ожидая реакции. Не дождался. Фыркнул и вернулся к своему столу.

Я закончил с завтраком и хотел уже встать, чтобы отнести поднос.

— Можно?

Я повернулся на голос.

Рядом стоял мальчик, лет тринадцать. Худощавый, светлые волосы, темно-зеленые глаза. В руках поднос с едой.

— Можно сесть? — повторил он.

Я пожал плечами:

— Стол не мой.

Он сел напротив и поставил поднос. Начал есть.

Я собирался уходить, но он заговорил:

— Пётр. Пётр Соколов.

Я недоуменно уставился на него.

— Глеб.

— Знаю. Все уже знают. — Он улыбнулся. Не насмешливо. Просто... дружелюбно. — Не обращай внимания на Фёдора. Он всех новеньких гоняет. Такой уж.

Я сел обратно:

— Понятно.

Пётр откусил хлеб, прожевал:

— Ты младше всех, да? Десять лет?

— Да.

— А мне двенадцать. Тоже учусь первый год. Батя говорит раннее пробуждение...ну...если не считать тебя, конечно. — Он посмотрел на меня внимательно. — Ты правда... Теневик?

Пауза. Долгая.

Я не ответил. Просто смотрел.

Пётр кивнул:

— Понятно. Ладно. Не хочешь — не говори. — Он допил чай и встал, забирая поднос. — Удачи на уроках, Глеб.

И ушёл. А я так и остался сидеть, смотря ему вслед.

«Он... нормальный? Или тоже издевается?»

Нельзя быть уверенным, но хотя бы не обзывал.

Встал, отнёс поднос и вышел из столовой.

Коридор полон учеников. Все идут к классам и я пошёл за ними, стараясь не выделяться.

Впереди долгий день.

***

Класс теории магии находился на втором этаже. Большая комната, рядами стоят парты, доска у стены, окна высокие.

Я вошёл одним из последних. Все места почти заняты. Остался один свободный ряд — впереди, прямо перед доской. На виду у всех. Мда...

Деваться некуда, поэтому я прошел и сел на свободное место. Достал из кармана перо и листок бумаги, которые мне дали вчера вместе с формой.

Класс заполнялся. Ученики садились, шумно разговаривали. Я сидел тихо, смотрел в парту, стараясь не отсвечивать лишний раз.

Дверь распахнулась и в нее вошёл профессор Ковалёв. Тот самый, что встретили вчера в коридоре. Строгий костюм, трость, седые виски.

Все сразу же замолчали.

Ковалёв прошёл к столу у доски. Положил трость, оглядел класс. Остановил взгляд на мне.

— Новый ученик — сказал он. — Встань. Представься.

Я встал. И все разом повернулись ко мне.

— Глеб Чернов. Десять лет. Из детского дома Святого Николая.

Тишина. Потом шёпот. Кто-то хихикнул.

Фёдор с задней парты громко сказал:

— И Теневик, профессор. Забыл добавить.

Ковалёв повернулся к нему. Взгляд холодный:

— Господин Белов, придержите язык или отправитесь в кабинет директора, рассказывать почему ваш язык не держится за зубами.

Фёдор замолчал, но втихаря усмехался.

Ковалёв кивнул мне:

— Садись, Чернов.

Я сел, но руки, сжатые в кулаки под партой, дрожали.

Ковалёв повернулся к доске и взял мел. Написал крупными буквами: «ИСТОЧНИКИ МАГИИ».

— Сегодня продолжаем тему, начатую на прошлой неделе — сказал он, не оборачиваясь. — Источники магии. Кто помнит, какие их три основных типа?

Несколько рук поднялись.

Ковалёв указал на девочку в среднем ряду:

— Госпожа Крылова.

Она встала:

— Внутренний источник — магия из собственной жизненной силы. Внешний — из окружающей среды. И артефактный — из заряженных предметов.

— Верно. Садись. — Ковалёв повернулся к классу. — Большинство магов используют внутренний источник. Это безопаснее, контролируемее. Но требует дисциплины.

Он прошёлся вдоль доски:

— Магия без контроля — как огонь без очага. Она сожжёт всё вокруг. И тебя в первую очередь.

Написал на доске: «КОНТРОЛЬ = ЖИЗНЬ».

— Запомните. Неконтролируемая магия убивает. Не врагов, не чужих, а тебя, твоих близких, случайных людей.

Он остановился, оглядел класс:

— Именно поэтому вы здесь. Учитесь контролировать силу. Не использовать её для фокусов или развлечений. А контролировать.

Тишина. Все слушали внимательно.

Ковалёв вернулся к доске. Нарисовал схему — круг с линиями внутри.

— Контроль зависит от трёх факторов. Первое — знание. Ты должен понимать, что делаешь. Второе — практика. Ты должен уметь повторить действие. Третье — эмоции. Ты должен управлять собой.

Он повернулся к классу:

— Эмоции — самое сложное. Особенно для молодых магов. Гнев, страх, радость — всё влияет на магию. Если не контролируешь эмоции — не контролируешь силу.

Я слушал, не отрываясь. Каждое слово.

«Эмоции. Как в подвале. Гнев. Страх. Тени вырвались.»

Ковалёв посмотрел прямо на меня:

— Чернов. Что происходит, когда маг теряет контроль?

Все повернулись, и уставились на меня.

Я встал:

— Магия вырывается сама. Реагирует на эмоции.

— Верно. И что тогда?

Вспомнил подвал, Гришу, висящего в воздухе, Сашку без сознания.

— Кто-то может пострадать.

Ковалёв кивнул:

— Именно. Присаживайся.

Я сел, слушая как колотится сердце.

Ковалёв повернулся к доске:

— Запомните, господа. Магия без контроля — оружие без рукоятки. Оно ранит всех. Включая того, кто его держит.

Урок продолжался. Ковалёв объяснял типы магии, уровни силы, способы тренировки.

Я записывал всё. Каждое слово. А затем раздался звонок. Все встали, собирая вещи.

Ковалёв поднял руку:

— Домашнее задание. Глава третья, конспект. Сдать к следующему уроку.

Ученики шумной толпой потянулись к выходу.

Я собрал свои вещи медленнее. Ждал, пока все выйдут.

Поднял взгляд. Ковалёв смотрел на меня.

— Чернов, задержись на пару минут.

Я подошёл к его столу.

Когда остальные ушли и дверь закрылась, Ковалёв сложил руки перед собой:

— Теневая магия очень сложная и непредсказуемая. Тебе придётся работать усерднее остальных.

Я кивнул:

— Понял.

— Если что-то не понимаешь на уроках — спрашивай. Лучше задать глупый вопрос, чем потом разгребать последствия.

— Спасибо.

Ковалёв кивнул:

— Иди. Следующий урок скоро.

Я развернулся, направился к двери.

— Чернов.

Обернулся.

Ковалёв смотрел на меня внимательно:

— Здесь многие будут тебя провоцировать. Постарайся быть сдержанным.

Я кивнул и вышел в коридор, закрывая дверь за собой.

***

Перемена после второго урока.

Я направлялся к библиотеке — задали найти книгу по истории магии. Нёс в руках листок с названием.

— Чернов!

Я обернулся и остановился, увидев Фёдора и его дружков.

Фёдор подошёл ближе и усмехнулся:

— Слушай, нищеброд. У нас тут традиция. Новенькие помогают старшим. Понимаешь?

Я молчал.

— Понимаешь? — повторил Фёдор жёстче.

— Понимаю.

Он удивился. Видимо, ожидал сопротивления.

— Умный. Хорошо. — Достал листок бумаги, быстро что-то нацарапал. — Сходи в библиотеку. Принеси мои книги. Вот записка библиотекарше.

Он протянул мне записку. Я взял её и прочитал: «Прошу выдать Фёдору Белову три тома по алхимии. Фёдор Белов, 2 курс.»

— Какие именно книги?

Фёдор пожал плечами:

— Там написано. Три тома по алхимии. Библиотекарша знает. К обеду принесёшь в столовую.

Дмитрий добавил:

— И не вздумай облажаться, сирота.

Игорь хихикнул, а я посмотрел на Фёдора. Потом на записку. Потом снова на Фёдора.

«Если откажусь — будут проблемы. Магию нельзя. Драться нельзя. Что делать?»

— Хорошо. Принесу.

Фёдор расплылся в улыбке:

— Вот и молодец. Видишь, как просто? Будешь слушаться — проблем не будет.

Они ушли, смеясь и переглядываясь.

Я стоял в коридоре, сжимая записку в руке.

«Слушаться. Как Гриша говорил. "Будешь слушаться — не будем бить."»

Внутри что-то закипело. Холод шевельнулся.

«Нет. Успокойся. Контроль.»

Глубокий вдох. Выдох. Холод потихоньку начал отступать и я направился в библиотеку.

Библиотека была огромная. Два этажа, стеллажи до потолка, лестницы, столы для чтения. Тихо. Пахнет старыми книгами.

У входа — стойка, за которой сидит библиотекарша. Пожилая женщина, седые волосы в пучке, очки на носу и строгое лицо.

Я подошёл:

— Здравствуйте. Фёдор Белов просил передать книги.

Протянул записку.

Она взяла. Прочитала. Поморщилась:

— Три тома по алхимии. Опять. Этот мальчик уже третий раз берёт и не возвращает вовремя.

Она встала и ушла куда-то меж стеллажами.

Я задумался. Третий раз берёт и не возвращает. Идея как поступить витала где-то рядом, но я пока не мог ее поймать.

Библиотекарша вернулась, держа в руках три огромных тома. Тяжёлые, старые, в кожаных переплётах.

Положила на стойку:

— Вот. Записывай в журнал. Фёдор Белов получил.

Она придвинула толстую книгу — журнал выдачи.

Я взял перо, нашёл пустую строку и написал: «Фёдор Белов, 2 курс. Три тома по алхимии. Дата».

Библиотекарша кивнула:

— Хорошо. Передай Фёдору — срок возврата две недели. Если опоздает — штраф.

— Передам. — сказал я и тут меня осенило.

Взял книги, тяжёлые, еле держу, и вышел из библиотеки.

Я стоял, держа книги и, ухмыляясь, смотрел на них.

«Отнести в столовую, как он велел? Ну уж нет.»

Посмотрел вправо. Коридор ведёт к столовой.

Посмотрел влево. Лестница вниз. К туалетам.

«Свиньям — свинское место.» — подумал я, поворачивая налево

Спустился на первый этаж и направился в конец коридора. Толкнул дверь в мужской туалет и огляделся.

Пусто, чисто, пахнет хлоркой. У стены — окно с широченным подоконником.

Я подошёл и поставил три тома на подоконник. Аккуратно, ровно.

Бросил на них победный взгляд.

«Здесь их найдут. Рано или поздно. Но Фёдор уже записан в журнале. Он получил книги. Его ответственность.»

Я усмехнулся.

«Пусть объясняется.»

Вышел из туалета и пошёл на следующий урок.

Обед. Столовая.

Я сидел за тем же столом, что и утром, один, доедая суп с фрикадельками.

Фёдор со своей компанией расположились за столом у окна. Ждут, оглядываются.

Время идёт, я здесь, а книг все ещё нет.

Фёдор встал, подошёл, скорчив недовольное лицо:

— Чернов. Где книги?

Я поднял взгляд:

— Какие книги?

— Не прикидывайся дураком. Те, что я просил принести.

— А, те. Я их отнёс.

— Куда отнёс?!

— Туда, куда ты сказал. В столовую.

Фёдор нахмурился:

— Ну и где они тогда?!

Я пожал плечами:

— Ты сказал «принеси мои книги». Я принёс. Записал на твоё имя, так что теперь они твои.

Фёдор понял. Лицо покраснело.

— Ты... — он сжал кулаки. — Где они?!

— Не знаю. Последний раз видел их в подходящей для тебя столовой. А так — книги записаны на тебя. Спроси у библиотекарши, вдруг она их куда-то дела.

Он развернулся и побежал из столовой. Дмитрий и Игорь за ним.

Я допил чай, встал, отнёс поднос.

Пётр Соколов подошёл.

— Что ты наделал?

Я посмотрел на него:

— Ничего.

— Фёдор сейчас в библиотеку побежал. Что-то с книгами?

— Не знаю. Не моё дело.

Пётр покачал головой:

— Ты его разозлил. Это... не очень хорошая идея.

— Может быть.

Он вздохнул:

— Держись, Глеб.

Я, проигнорировав эту «заботу», вышел из столовой.

Вечер. Комната.

Лежу на кровати, смотря в потолок.

«Фёдор наверняка уже нашёл книги. Или нет? Не важно. Главное — он записан в журнале, получателем книг, теперь это его проблема.»

Раздался резкий стук в дверь. Я неспеша встал и открыл.

На пороге стоял Фёдор. Лицо красное, злое.

— Ты... — прошипел он тихо. — Ты специально.

Я молчал.

— Где книги?!

— Не знаю. Я их оставил в столовой.

— Врёшь! В столовой ничего нет. Библиотекарша говорит, что я их получил! Но у меня их нет!

— Значит, ты их потерял.

Фёдор шагнул ближе, нависая надо мной. Он выше, старше, сильнее.

— Слушай, сирота. Ты думаешь, умный? Думаешь, обманул меня? — Он ткнул пальцем мне в грудь. — Я найду эти книги. И если окажется, что ты их спрятал... ты пожалеешь.

Я не отступил, глядя ему прямо в глаза:

— Я ничего не прятал. Я выполнил твою просьбу. Принёс книги. Записал на твоё имя. Всё.

Фёдор сжал кулаки. Он очень хотел меня сейчас ударить. Я видел. Но не ударил. Ему тоже нельзя, как бы они с пустоголовыми дружками не бахвалились. Драки — исключение.

Он отступил. Развернулся.

— Ты пожалеешь, Чернов — бросил он через плечо.

Дверь хлопнула. Я прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Руки дрожали.

«Теперь он точно не отстанет. Будет мстить.»

Но внутри теплилось чувство удовлетворения.

«Зато не на побегушках.»

Я дошёл до кровати и плюхнулся в неё, закрывая глаза.

«Завтра новый день. Посмотрим, что он придумает.»

В этот раз я заснул почти сразу. С улыбкой.

Глава 5

Проснулся снова от магического звонка. Встал, умылся, оделся в форму. Вышел в коридор и сразу почувствовал.

Ученики вокруг шепчутся, поглядывая на меня. Отводят глаза, когда ловлю их взгляды.

До меня доносятся обрывки разговоров:

— ...это тот, что Фёдору книги...

— ...в туалете нашли, представляешь!

— Белов весь день красный ходил...

— ...говорят он их из унитаза доставал...

— ...брешут...

Я шёл по коридору, слушая эти сплетни. Усмехнулся про себя:

«Слух разлетелся. Отлично. Пусть все знают, что Фёдор Белов — не такой уж крутой.»

Никакого стыда. Никакого страха. Только тёплое и приятное удовлетворение.

Спустился в столовую.

Двери распахнуты. Запах каши, хлеба и масла. Шум голосов.

Когда я зашел разговоры затихли. Не все, но многие. Головы повернулись на меня.

Я шёл к раздаче, а ученики расступались. Кто-то с опаской, кто-то с любопытством. Один парнишка, маленький, лет восьми, смотрел с каким-то восхищением.

«Странно. Вчера на меня так не смотрели.»

Дошёл до стойки. Повариха — та же пожилая женщина в фартуке — молча положила кашу, два куска хлеба, налила чай.

— Спасибо, — поблагодарил я её, забирая поднос.

Поднос был тяжёлый, полный. Горячий чай дымится.

Повернулся, чтобы идти к своему столу в углу.

И тут заметил неладное.

Игорь. Дружок Фёдора, тот самый, пониже ростом, с круглым лицом, шёл мне навстречу, с пустым подносом. Якобы возвращается от раздачи, но траектория странная, слишком прямая.

Я посмотрел ему в глаза и увидел в них злорадство. Гадёныш ухмылялся.

«Ясно, специально идёт прямо на меня. Хочет, чтобы я облился. Чтобы каша на меня полетела. Чтобы все смеялись.»

Игорь ускорился. Ещё два шага и врежется. Время замедлилось. Шаг. Ещё шаг.

Я слегка наклонил поднос. Вправо и от себя. Совсем чуть-чуть.

Игорь ВРЕЗАЛСЯ.

Его пустой поднос ударился в мой.

Каша, чай, хлеб — всё взлетело и полетело... НА ИГОРЯ.

Горячая каша шлёпнулась ему на грудь, размазалась по рубашке. Чай окатил брюки. Хлеб упал на ботинки.

— ААААА! ГОРЯЧО! — заорал Игорь, отпрыгивая.

Столовая взорвалась смехом.

Гоготали все. Младшие, старшие. Даже некоторые девчонки прыскали, прикрывая рты.

Фёдор вскочил со своего места у окна. Лицо красное, злое, но ничего не делает. Просто стоит.

Дмитрий подбежал к Игорю, пытаясь вытереть рубашку салфеткой. Бесполезно. Каша размазывается ещё сильнее.

Я стоял с пустым подносом в руках. Чистый. На мне ни соринки.

— ЧТО ЗА БЕЗОБРАЗИЕ?! — рявкнула повариха, выходя из-за стойки.

Игорь (задыхаясь):

— Он! Он специально!

Я пожал плечами:

— Он в меня врезался.

Повариха посмотрела на Игоря. Потом на меня. Потом снова на Игоря, облитого с ног до головы.

— МАРШ ПЕРЕОДЕВАТЬСЯ! ОБА!

Я открыл рот:

— Мне переодеваться не надо. На мне ничего нет.

Повариха прищурилась. Осмотрела меня и махнула рукой.

— Ладно, — буркнула она. — Но новую порцию не дам. Вот чай с булочкой. Всё.

Я слегка возмутился:

— Но я же...

— А вот нечего еду друг по другу размазывать! — строго сказала она, сунула мне кружку чая с булочкой и отвернулась.

Я посмотрел на булочку. Маленькая. На завтрак это почти ничего.

— Так я ж ни при чём, — попробовал я.

Повариха скрестила руки на груди:

— А вот нечего ловким быть. Иди уже.

Я взял чай и булочку.

«Ай, пофиг.»

Развернулся и пошёл к своему столу. Столовая всё ещё хихикала. Игорь, мокрый и злой, топал к выходу. Каша капала с его рубашки на пол.

Фёдор смотрел на меня. Глаза узкие. Ненависть. Чистая, неприкрытая.

Я сел за стол, отхлебывая чай. Откусил булочку. Маленькая, но вкусная.

Голодный? Да. Но доволен, как кот по весне.

Пётр появился рядом, ставя свой поднос:

— Можно?

— Садись.

Он сел. Посмотрел на мою кружку и булочку. Потом на свою полную тарелку.

— Ловко ты, — сказал он с ухмылкой.

Я усмехнулся:

— Заметил в последний момент.

— Игорь теперь тебя точно возненавидит.

— Пусть встаёт в очередь.

— А что, длинная очередь?

— Пока нет. Но, чувствую, всё впереди.

Пётр рассмеялся. Потом подвинул свою тарелку:

— На, возьми хлеба. А то с одной булочкой до обеда не дотянешь.

Я посмотрел на него. Он серьёзно?

— Спасибо.

Взял кусок хлеба. Пётр кивнул и начал есть.

Мы ели молча. Вокруг столовая постепенно успокаивалась. Разговоры возвращались к обычным темам, но время от времени кто-то всё ещё хихикал, вспоминая Игоря.

Фёдор сидел за своим столом и просто смотрел на меня.

Я встретился с ним взглядом и не отвёл.

«Давай, Фёдор. Злись. Кипи. Мне всё равно.»

Он отвернулся первым.

Я допил чай и грустно взглянул на пустой поднос.

— Пойдём, — сказал Пётр, вставая. — Скоро урок.

Я встал и мы, поставив подносы на раздачу, вышли из столовой вместе.

В коридоре Пётр сказал:

— Ты его разозлил. Серьёзно разозлил.

— Знаю.

— Это... это может быть опасно.

Я пожал плечами:

— Всё может быть опасно. Даже завтрак.

Пётр фыркнул:

— Справедливо.

Мы пошли на урок. Коридор полон учеников. Но теперь на меня смотрели по-другому. Не как на сироту. Не как на Теневика, а как на того, кто не прогибается. И мне это нравилось, чёрт возьми!

***

Класс практической магии находился не на втором этаже, как теория, а в отдельном крыле Академии. Тренировочный зал.

Огромное помещение с высоким потолком. Пол — каменный, покрытый сложными рунами. Защитные круги, нарисованные мелом и светящейся краской. У стен — деревянные манекены, мишени, стеллажи с разными предметами.

Я вошёл вместе с остальными. Мы расселись на скамейках вдоль стен. Я уселся в конце, подальше от всех.

В зал вошла преподавательница.

Женщина лет тридцати пяти. Высокая, стройная. Тёмные волосы собраны в тугой хвост. Лицо строгое, скулы острые. Глаза карие, внимательные. На ней — не обычная форма преподавателя, а что-то вроде практичной одежды для тренировок. Тёмные брюки, рубашка с закатанными рукавами.

— Профессор Зарина Ивановна Ильина, — представилась она, оглядывая класс. — Буду вести у вас курс практической магии. Кто здесь первый раз?

Несколько рук поднялись. Моя в том числе.

Ильина кивнула:

— Понятно. Тогда правила. Первое — слушаете команды. Второе — не используете магию без разрешения. Третье — если чувствуете потерю контроля — немедленно говорите. Ясно?

— Да, профессор, — хором ответили все.

Ильина прошлась вдоль скамеек:

— Практика магии — это не теория. Здесь вы учитесь ПРИМЕНЯТЬ силу. Контролировать форму, направление, мощность. Сегодня — базовые упражнения. Создание простых форм.

Она остановилась в центре зала:

— Кто уже умеет создавать шар? Поднимите руки.

Половина класса подняла руки. Фёдор, конечно же, первый.

— Хорошо. Белов, выходи. Покажи.

Фёдор встал, вышел в центр. Встал в защитный круг. Вытянул руки перед собой. Сконцентрировался.

Над его ладонями появился огонь. Маленький язычок сначала, потом больше. Оранжевый, яркий. Огонь сформировался в шар. Размером с кулак. Ровный, стабильный.

— Хорошо, — сказала Ильина. — Теперь попробуй добавить ему плотности.

Фёдор сжал губы. Шар увеличился. Размером с голову. Потом ещё больше.

— Контроль, Белов! — строго сказала Ильина. — Размер не так важен, как точно, а точность!

Весь класс захохотал, а некоторые девочки даже налились краской. И... Фёдор отвлёкся. Посмотрел на неё. Раздражённо. И в этот момент шар ДРОГНУЛ.

Форма поплыла. Огонь вырвался из-под контроля. Шар слетел с рук Фёдора и полетел в сторону. Прямо в скамейки. Прямо в МЕНЯ!

Время замедлилось. Огненный шар летит. Быстро. Горячий. Я вижу языки пламени, искры.

«Сейчас ударит. Ожог. Может, хуже. Нет, так дело не пойдёт...»

Я вскочил и выставил руки вперёд. Внутри снова защипал холод. Знакомая тоска подступила, но не простая, а давящая.

«НЕТ! ЗАЩИТА! НЕ АТАКУЙ!!!» — мысленно завопил я.

И... из моих ладоней вырвалась ТЬМА. Чёрная стена, плотная, высотой в человеческий рост. Она выросла прямо передо мной. Огненный шар УДАРИЛСЯ в нее. Пламя встретилось с тенью и ИСЧЕЗЛО. Поглотилось, словно его никогда не было.

В зале воцарилась гробовая тишина. Мне даже показалось, что все перестали дышать.

Все смотрели на меня. Рты открыты. Глаза широкие.

Стена из теней стояла передо мной. Чёрная, живая, слегка колышущаяся. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Ладно, не смотрела, но ощущения были похожие.

Я сделал глубокий вдох.

«Убери. Контроль. Как тогда, в подвале. Остановил тени. Значит, могу и убрать.»

Я сжал кулаки и сосредоточился.

Стена нехотя растаяла и тени отступили, исчезая в углах зала.

Я стоял тяжело дыша и смотрел на свои дрожащие руки.

Ильина шагнула вперёд. Лицо серьёзное:

— Чернов. Белов. К директору. Немедленно.

Фёдор побледнел:

— Но я... это был несчастный случай!

— К. Директору. Живо. — отчеканила Ильина ледяным тоном каждое слово.

Я молча пошёл к выходу. Фёдор поплёлся за мной. В коридоре шли рядом.

В коридоре Фёдор прошипел мне:

— Ты использовал магию. Тебе запрещено. Тебя исключат.

Я посмотрел на него:

— Ты чуть меня не зажарил. Тебя тоже исключат.

— Это был несчастный случай!

— Да ну? Это ты будешь маме с папой рассказывать.

Фёдор сжал кулаки, но ничего не сказал.

Так, переругиваясь, мы дошли до кабинета директора. Постучали и, когда получили разрешение, вошли внутрь.

Директор Орлов сидел за столом. Рядом стояла Ильина — она пришла раньше нас, видимо каким-то другим путём.

Директор поднял взгляд:

— Объяснитесь, молодые люди. Что произошло?

Фёдор сразу же затараторил:

— Я тренировался. Создавал огненный шар. Профессор сделала замечание, я отвлёкся и шар сорвался. А Чернов использовал магию! Тёмную!

Директор посмотрел на меня:

— Чернов?

Я вздохнул:

— Всё так. Шар летел в меня и я защитился. Инстинктивно.

Директор задумчиво наклонил голову:

— Инстинктивно?

— Да. Не думал. Просто... вышло само. Увидел огонь и инстинктивно выставил руки. А стена сама появилась.

Директор откинулся на спинку кресла. Смотрел на меня долго. Потом повернулся к Фёдору:

— Белов. Как шар сорвался?

Фёдор начал сбивчиво оправдываться:

— Я... отвлёкся. Профессор сделала замечание, я посмотрел на неё. И потерял концентрацию.

Директор покачал головой:

— На замечание отвлёкся. И потерял контроль над боевым заклинанием. В учебном зале. Где стоят другие ученики.

Фёдор молчал. Лицо красное.

Директор:

— Профессор Ильина, ваше мнение?

— Белов создавал шар. Я сделала замечание о контроле. Он отвлёкся, посмотрел на меня с раздражением. Шар сорвался и полетел прямо в Чернова. Чернов инстинктивно выставил теневую защиту. Шар поглотился и Чернов убрал стену самостоятельно. Без команды. Без паники. — отчеканила она

Директор кивнул:

— Понятно.

Повернулся к Фёдору:

— Чернов защитился. Инстинктивно. От ВАШЕГО огня. Который ВЫ потеряли из-за отсутствия концентрации.

Фёдор (пытается):

— Но он же использовал тёмную магию! Все видели!

Директор (холодно):

— Он защищался от атаки, которую вы создали.

Пауза. Тяжёлая.

Директор:

— Белов. Три недели отработок. Кухня. Мытьё посуды. Каждый день после уроков. Может, научитесь не только размахивать огнём, но и контролировать его. — холодно вынес вердикт директор

Фёдор побледнел:

— Три недели?! Но вчера вы уже дали две!

— Вчера было за книги. Сегодня за потерю контроля на уроке. Итого пять недель. Хотите больше?

Фёдор (тихо):

— Нет, ваше сиятельство.

— Выходите.

Мы с Фёдором развернулись и направились к выходу.

Директор остановил меня:

— Чернов. Останься.

Когда Фёдор вышел, а за ним и Ильина, я остался с директором один на один.

Он встал, подошёл к окну и всмотрелся во двор Академии.

— Теневая стена. Инстинктивно. Впечатляюще.

Я молчал.

Директор обернулся:

— Ты мог свалить всё на Белова. Сказать, что он специально. Что это была попытка нападения. Но не стал... Почему?

Я пожал плечами:

— Потому что не знаю. Может, специально. Может, правда отвлёкся. Врать — последнее дело.

Директор серьёзно кивнул, но его губы тронула легка улыбка:

— Честно. Редкость в наше время.

Он вернулся за стол и сел, сложив руки перед собой:

— Ты показал контроль, Чернов. Стена появилась — и исчезла. Без паники. Без разрушений. Это прогресс.

Я выдохнул:

— Спасибо.

— Но, — директор поднял палец, — это был инстинкт. Защитная реакция. Ты не вызывал магию сознательно. Правильно?

— Правильно.

— Значит, контроль ещё не полный. Работай над этим. С профессором Ильиной. Она согласилась провести с тобой дополнительные занятия. Теория контроля. Без практики пока. Согласен?

Я радостно закивал:

— Да, ваше сиятельство.

— Хорошо. Иди.

Я развернулся, направился к двери.

— Чернов. — окликнул меня директор

Я обернулся.

Он внимательно на меня посмотрел:

— Белов будет мстить. Ещё сильнее. Пять недель мытья посуды — это унижение для таких как он. Будь осторожен.

— Понял.

Я вышел в коридор, прислонился к стене и закрыл глаза.

«Теневая стена. Я сделал это. Сам. Инстинктивно.»

Внутри — странное чувство. Гордость? Удовлетворение?

«Директор сказал — прогресс. Значит, я могу контролировать. Хотя бы немного.»

Открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Обычные руки. Но внутри — сила. Тени.

«Может, я и правда справлюсь?»

Пошёл на следующий урок через пустые коридоры.

«Фёдор будет мстить? Пусть. Я не сломаюсь.»

Обед.

Столовая полна, как всегда. Шум, разговоры, звон посуды.

Я взял поднос — суп с мясом, хлеб, компот. Повариха вроде бы без претензий.

Оглядел зал. Мой обычный стол в углу оказался пуст и я пошёл туда.

По дороге чувствовал взгляды. Много взглядов. Слухи об инциденте на уроке практики уже разлетелись. Конечно, разлетелись. В Академии новости распространяются быстрее магии.

Обрывки разговоров:

— ...теневую стену выставил...

— ...огонь Белова просто съел...

— ...Белова теперь на пять недель на кухню отправили...

— ...представляешь, пять недель посуду мыть...

Я сел, поставил поднос и начал есть.

Через минуту Пётр плюхнулся напротив меня. Поднос с едой, улыбка на лице.

— Ты герой дня, — сказал он, отламывая кусок хлеба.

Я пожал плечами:

— Просто защитился.

— Просто? — Пётр фыркнул. — Ты огненный шар поглотил. Теневой стеной. Все обсуждают. Даже старшекурсники.

— Инстинкт сработал — ответил я, откусывая кусок хлеба.

— Круто срабатывает твой инстинкт. Я бы обосрался, если честно.

Я усмехнулся:

— Так я почти и обосрался, если честно.

Пётр рассмеялся. Мы ели молча несколько минут. Вокруг столовая жила своей жизнью.

Потом Пётр сказал:

— И всё-таки, как ты это сделал?

— Не знаю. Увидел, что летит и выставил руки. Стена сама появилась. Поглотила огонь. Всё.

— А потом?

— Потом захотел, чтобы стена пропала. Сосредоточился — и она исчезла.

Пётр посмотрел на меня с уважением:

— Это круто, Глеб. Правда. Я вот ветер едва удерживаю. Сегодня на уроке делал воздушный шарик — он сдулся через три секунды. А ты стену выставил и огонь поглотил.

Я покачал головой:

— Ты тренируешься. Практикуешься. Учишься постепенно. А я просто... среагировал. Инстинктивно. Это не одно и то же.

— Но всё равно круто.

Я не ответил, молча наворачивая суп.

Пётр откусил хлеб, прожевал:

— А ты... хочешь научиться контролировать? Серьёзно, я имею в виду.

Я поднял взгляд:

— Конечно. Иначе зачем я здесь?

— Могу помочь. Ну, не с практикой. С этим мне самому помощь нужна. — Пётр усмехнулся. — Но с теорией. У меня записи есть, схемы. Профессор Ковалёв давал дополнительные материалы. Могу поделиться.

Я оценивающе посмотрел на него.

«Зачем ему это? Что он хочет?»

Пётр, видимо, понял мой взгляд:

— Не думай, что я какой-то герой. Просто... мне скучно одному учиться. И потому что ты не мудак. В отличие от большинства здесь.

Пауза.

Я кивнул:

— Хорошо. По рукам.

Пётр улыбнулся:

— Договорились. После уроков в библиотеке?

— Ладно.

Мы продолжили есть. Разговор перешёл на другие темы — Пётр рассказывал про урок истории, про то, как профессор заставил всех учить наизусть даты войн. Я слушал вполуха, но было... приятно. Непривычно, но приятно.

Впервые за всё время в Академии я ел не один.

Оглядел столовую. Фёдор сидел за своим столом у окна, но его дружков нигде не было видно. Один. Дмитрий и Игорь сидели за соседним столом, но не рядом с ним.

Фёдор ел молча. Мрачный. Не смотрел по сторонам, не смеялся. Просто ел и смотрел в тарелку. Странно.

— Фёдор странно себя ведёт, — сказал Пётр, заметив мой взгляд.

— Тоже заметил?

— Обычно он бы уже подошёл. Что-то сказал. Издевался бы.

— Угу.

— А сейчас сидит тихо. Это... это подозрительно.

Я посмотрел на Фёдора внимательнее. Он поднял голову. Встретился со мной взглядом. Не отвёл. Смотрел. Холодно. Долго. Потом фыркнул и отвернулся, продолжая есть.

Я нахмурился.

— Он что-то задумал, — сказал я.

— Ты думаешь?

— Знаю. Это не просто так. Он готовится к чему-то большему.

Пётр кивнул:

— Фёдор не из тех, кто сдаётся. Особенно после пяти недель на кухне. Это для него унижение. Все знают, что он теперь моет посуду.

— Пусть моет.

— Глеб, я серьёзно. Фёдор опасен. Он богатый. Влиятельный. Его отец настоящий граф. У него связи.

Я пожал плечами:

— И что? Что он сделает? Магию нельзя. Драки запрещены.

— Не знаю. Но что-то придумает. Фёдор всегда придумывает.

Я допил компот. Поставил кружку на поднос.

— Боишься? — спросил я.

Пётр замялся:

— Не за себя. Мне он ничего не сделает. За тебя. Ты один, а Фёдор... у него дружки, деньги, связи.

Я посмотрел на него:

— Не один. Ты же вроде со мной.

Пётр моргнул. Потом улыбнулся:

— Ну... да. Вроде того.

— Тогда не один.

Пётр кивнул. Мы встали и отнесли подносы.

Выходили из столовой вместе. Фёдор всё ещё сидел за столом, провожая нас взглядом.

Я посмотрел ему прямо в глаза и подмигнул.

«Давай, Фёдор. Придумывай. Готовься. Мне всё равно. Я не сломаюсь.»

Когда мы вышли в коридор, Пётр сказал:

— Ты его не боишься. Совсем.

— Нет.

— Почему?

Я пожал плечами:

— Потому что я уже видел страшное. В приюте. Побои, голод, унижения. Фёдор Белов по сравнению с этим — просто избалованный мальчишка.

Пётр помолчал, а затем кивнул:

— Понятно.

Мы пошли на следующий урок. По пути кто-то здоровался с Петром, кто-то смотрел на меня с любопытством, но я больше не чувствовал себя чужим. Не совсем чужим.

Может, Академия и не дом. Но уже не тюрьма.

«Прогресс», — подумал я, усмехнувшись.

***

После уроков мы с Петром пошли в библиотеку.

Огромный зал, два этажа, стеллажи до потолка. Тихо. Пахнет старыми книгами и пылью. Несколько учеников сидят за столами, читают, записывают что-то.

Библиотекарша у стойки, та самая пожилая женщина, что выдавала Фёдору книги, увидела меня. Прищурилась, а затем... кивнула. Не улыбнулась, но и не нагрубила.

Мы прошли к дальнему столу у окна. Тихий угол. Никого рядом.

Пётр выложил на стол свою папку и достал оттуда листы с записями, схемами и рисунками.

— Вот. Это основы теории магических потоков. Профессор Ковалёв давал в прошлом году. Я всё записал.

Я взял один лист. Это была схема — круг с линиями внутри. Стрелки, обозначения, руны.

— Что это?

— Поток энергии. — Пётр ткнул пальцем в центр круга. — Вот это источник. Он находится внутри мага. Энергия течёт отсюда — он провёл пальцем по линиям — наружу. Через руки, через фокус внимания. Контроль — это направление потока. Понимаешь?

Я смотрел на схему. Вспомнил урок практики и то, как выставил стену. Как холод вырвался изнутри, потёк по рукам, материализовался в тени.

— Вроде понимаю.

— Магия — это энергия. Она всегда течёт. Даже когда ты не используешь её. Но слабо. Контроль — это умение направить её туда, куда нужно. И остановить, когда надо.

Пётр взял другой лист:

— Вот, посмотри сюда. Он взял другой листок. Типы потоков. Огонь — быстрый, резкий. Вода — плавный, текучий. Земля — медленный, тяжёлый. Воздух — лёгкий, переменчивый.

— А тьма?

Пётр замялся:

— Не знаю. Про теневую магию у меня мало. Она редкая. Но... — он посмотрел на схему, — основы должны быть одинаковые. Источник, поток, контроль.

Я кивнул. Взял перо и начал переписывать схемы себе на лист. Пётр смотрел, иногда поправлял, объяснял детали.

Мы работали молча минут двадцать. Я рисовал, записывал, пытался понять.

«Поток. Энергия течёт. Я её чувствую. Холод внутри. Надо научиться направлять их, а не просто выпускать.»

Пётр откинулся на спинку стула:

— Ты быстро схватываешь.

— Интересно, — признался я. — Первый раз что-то понятно объясняют.

— В приюте не учили?

— В приюте учили молчать и не высовываться.

Пётр хмыкнул:

— Весёлое детство.

— Не жалуюсь.

— Я заметил. Ты вообще не жалуешься. Даже когда Фёдор гадости делает.

Я пожал плечами:

— Смысл жаловаться? Легче не станет.

Пётр кивнул. Помолчал. Потом сказал:

— У меня отец — дворянин. Мелкий, но всё же. Мать умерла, когда мне было шесть. Отец очень строгий и воспитывал жёстко. Говорил — будь сильным, не показывай слабость, дворянин не плачет.

Я слушал, не перебивая.

— Магия проявилась в двенадцать лет. Ветер. Слабый дар, поэтому отец разочаровался. Хотел огонь или воду. Что-то сильное. А тут ветер. — Пётр усмехнулся. — Сказал — раз дар слабый, значит надо работать в три раза усерднее. Отправил сюда.

— И ты работаешь?

— Стараюсь, — как-то грустно улыбнулся Пётр. — Не всегда получается. Но стараюсь.

Пауза.

Пётр посмотрел на меня:

— А ты? Семьи нет?

— Нет. Никогда не было. Детдом с младенчества.

— Никого не помнишь?

— Неа.

— Это... тяжело, наверное.

Я покачал головой:

— Не знаю. Нельзя скучать по тому, чего не было.

Пётр кивнул. Не стал копать дальше и, самое главное, не стал жалеть. Просто кивнул и принял.

И это было... правильно. Хорошо.

Я не хотел жалости. Не нуждался в ней. В моей жизни её и так уже было достаточно. Особенно если знаешь, что за жалостью всегда приходит разочарование.

Сколько в детских дом приходило взрослых, которые охали и ахали, глядя на нас, бедненьких оборванцев. Сколько хотели забрать сразу всех. И сколько забрали? Да почти никого...

— Спасибо, — сказал я, выходя из раздумий. — За записи.

— Не за что. Мне тоже полезно объяснять. Когда объясняешь — сам лучше понимаешь.

Мы продолжили работать. Пётр показал ещё несколько схем — упражнения на концентрацию, техники дыхания для контроля, способы визуализации потока.

Я записывал всё. Жадно впитывая информацию, как губка. Впервые в жизни мне давали знания. Не приказы, не правила, а знания. Настоящие. Полезные.

«Может, я и правда научусь. Может, смогу контролировать тени. Не просто реагировать, а управлять.»

Прошёл час. За окном начало темнеть. Зимний вечер приходит рано.

Пётр собрал свои записи:

— Хватит на сегодня. Башка уже не варит.

Я кивнул, убирая свои листы.

— Завтра продолжим? — спросил Пётр.

— Давай.

Мы встали. Вышли из библиотеки.

В коридоре было тихо. Ужин уже закончился и ученики разошлись по комнатам.

Мы шли рядом. Молча.

Потом Пётр сказал:

— Знаешь, я рад, что ты здесь.

Я посмотрел на него:

— Почему?

— Потому что мне было скучно одному. Выбора между мудаками, дураками и одиночеством не стояло. Рад, что тут появился кто-то настоящий.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

Мы дошли до развилки. Пётр жил на втором этаже, я — на третьем.

— Ну, я пошёл, — сказал Пётр. — Увидимся завтра.

— Увидимся.

Он ушёл, а я поднялся на третий этаж.

Коридор был пуст, вокруг тихо, а рунические лампы горели тускло.

Я шёл к своей комнате, обдумывая произошедшее за день.

«Теневая стена. Фёдор наказан. Вроде как даже друга нашёл. Хотя рано пока об этом.»

Впервые за всё время — не страх, не тревога, а уверенность, что ли...

«Может, я и правда справлюсь.»

Дошёл до своей двери, потянулся к ручке и замер.

Дверь слегка приоткрыта, буквально на палец.

«Я её точно закрыл утром. Точно. Кто-то был в моей комнате.» — промелькнуло в моей голове.

Сердце бухнуло. Холод снова зашевелился внутри.

«Спокойно. Я себя контролирую. Я. Себя. Контролирую.»

Я легонько толкнул дверь и передо мной предстала тёмная комната. Светильник на подоконнике не горит. Окна зашторены.

Осторожно шагнул внутрь и прислушался. Тишина. Вроде никого нет.

Нащупал рунический светильник, коснулся, и он вспыхнул, осветив комнату.

Всё на месте. Кровать, стол, шкаф. Но что-то не так.

Я огляделся внимательнее.

На столе лежала сложенная записка. Подошёл и, взяв ее в руки, развернул.

Крупные буквы. Написано неаккуратно, быстро:

«ПРОВЕРЬ КРОВАТЬ.»

Я замер.

Посмотрел на кровать. Обычная. Застеленная.

Я замешкался, но поборов страх подошёл и откинул одеяло.

На простыне — ДОХЛАЯ КРЫСА.

Большая, мёртвая, вонючая.

Я отшатнулся. Тошнота подкатила к горлу.

«Фёдор. Вот говнюк вонючий!»

Холод внутри вспыхнул. Тени задрожали по углам комнаты. Я сжал кулаки и тяжело задышал.

«Контроль. Контроль, чёрт возьми!»

Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Тени медленно отступали.

Я смотрел на крысу. На записку.

«Это Фёдор или его дружки. Пробрались в комнату. Подложили это.»

Злость. Холодная. Ледяная. Но не паника. Нет. Не страх. Именно злость, самая что ни на есть настоящая.

«Хорошо. Ты хочешь поиграть? Давай поиграем.»

Я взял крысу за хвост, вынес в коридор и бросил в мусорный бак.

Вернулся, сменил простыню и проветрил комнату.

Сев на кровать, посмотрел на записку.

«Проверь кровать. Значит, хотели, чтобы я испугался. Запаниковал. Побежал жаловаться.»

Я злобно усмехнулся.

«Не дождётесь.»

Скомкал записку и бросил в мусорное ведро.

Лёг на кровать. Закрыл глаза.

«Завтра будет интересно.»

Заснул быстро, без кошмаров, но с отчетливым желанием отомстить.

___________________________________________________

От автора:

Дорогие читатели! Надеюсь, вам нравится история Глеба Чернова.

Прошу вас поставить лайк, подписаться и написать свое мнение в комментарии.

Для вас это пара кликов, а для меня огромная мотивация продолжать радовать вас этой нелегкой, но увлекательной судьбой маленького теневика.

Глава 6

Очередное пробуждение от магического звонка. Кажется, что я уже начинаю к нему привыкать.

Встал, умылся, оделся в форму. Посмотрел на мусорное ведро — записка всё ещё там, скомканная.

«Фёдор думал, я испугаюсь. Ну... думать — это полезно.»

Вышел в коридор. Ученики, как обычно, шли к столовой. Никто не шептался сегодня. Вчерашние слухи уже устарели, а новых никто не успел наплодить.

Спустился в столовую. Запах каши, яиц, хлеба. Шум голосов. Обычное утро.

Взял поднос, получил еду у поварихи. Она молча кивнула мне. Я на секунду даже опешил, но тоже кивнул.

«Чего это она мне кивает?»

Долго задумываться не стал и пошёл к своему столу в углу, за которым уже сидел Пётр.

— Доброе утро, — поздоровался он со мной.

— Привет.

Дальше мы ели молча. Пётр рассказывал что-то про домашнее задание по истории, какое оно дурацкое. Я слушал вполуха и кивал. Спустя пару минут я услышал приближающиеся шаги.

Обернулся и увидел довольного Фёдора. С Дмитрием и Игорем, идут прямо к нашему столу. Ну конечно... куда же им ещё идти.

Я продолжил спокойно есть, не обращая на них никакого внимания.

Фёдор остановился рядом. Руки на бёдрах, ухмылка на лице.

— Ну что, Чернов? Как спалось?

Я поднял взгляд:

— Нормально.

— Никаких... сюрпризов? — Фёдор наклонил голову, всматриваясь в моё лицо.

Я пожал плечами:

— Каких сюрпризов?

Фёдор переглянулся с Дмитрием. Тот ухмыльнулся.

— Ну... не знаю, — протянул Фёдор. — Может, гости ночные? Незваные?

Я посмотрел на него непонимающе:

— Гости? Нет. Никого не было.

Пауза.

Фёдор ждал. Смотрел внимательно. Искал признаки — страха, злости, лжи.

А я что? Просто ел кашу. Жевал. Глотал. Лицо спокойное.

Фёдор нахмурился:

— Точно никого?

— Точно. А что, кто-то должен был прийти?

Дмитрий хмыкнул. Игорь покраснел и отвернулся.

Фёдор сжал кулаки, но потом расслабился и усмехнулся, но как-то натянуто:

— Крысиный король нашёлся, — бросил он громко, чтобы соседние столы услышали.

Я остановился. Посмотрел на него, потом себе за спину, потом снова на него:

— Ты сейчас о ком?

— О тебе! — Фёдор шагнул ближе. — Крысы к крысам тянутся, не знал?

Я медленно положил ложку, посмотрел на Фёдора и пожал плечами:

— Не знаю. Тебе, наверное, виднее.

Я продолжил есть.

Фёдор замер в ожидании реакции. Испуга. Злости. Чего угодно.

Но я просто ел. Спокойно. Равнодушно.

Пётр молчал, глядя в свою тарелку. Умный парень, не вмешивается.

Фёдор наклонился ближе, понизив голос:

— Ты что, правда ничего не нашёл?

Я посмотрел на него. Искренне непонимающе. И громче необходимого задал вопрос:

— А что я должен был найти?

Фёдор открыл рот. Закрыл. Понял, что не может спросить прямо — выдаст себя.

Если я правда не нашёл крысу — он идиот, который спалился.

Если нашёл и делаю вид — он всё равно идиот, потому что я не испугался.

Фёдор выпрямился. Лицо красное. Злое.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Поживём — увидим.

Развернулся и пошёл к своему столу. Дмитрий и Игорь хвостиком отправились за ним.

Когда они удалились достаточно далеко, Пётр тихо спросил:

— О чём он?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Таблетки наверное принять забыл.

Пётр посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул:

— Ага. Наверное.

Он не поверил, но не стал копать.

Мы доели и, отнеся подносы, направились к выходу. Сегодня задерживаться смысла не было.

Перед тем как выйти за дверь, я взглянул на Фёдора. Он сидел за своим столом и смотрел на меня. Лицо злое, губы сжаты.

«Думал, я испугаюсь? Побегу жаловаться? Не дождёшься, Белов. Играем в непонимание и ты проигрываешь.»

В коридоре Пётр сказал:

— Он реально злой сегодня.

— Знаю.

— Что ты сделал?

— Ничего. Вот это его и бесит.

Пётр фыркнул:

— Опасную игру ты затеял, Глеб.

— Всё опасно, даже завтраки, помнишь?

Пётр рассмеялся:

— Справедливо.

Мы пошли на первый урок. И пока мы шли, я думал о реакции Фёдора.

«Он ждал что я испугаюсь, запаникую, но не получил желаемого. Теперь злится ещё сильнее. Хорошо. Пусть злится. Злой человек чаще совершает ошибки.»

Вспомнил воспитательницу из детдома, которая всегда говорила: «Глеб, не провоцируй Гришу. Он опасен, когда злой.»

Усмехнулся про себя.

«А я не провоцирую. Я просто... существую. И это его бесит больше всего.»

Дошли до класса физкультуры. Учитель уже стоял у входа, руки скрещены на груди, лицо строгое.

— Живее, господа! — рявкнул он. — Переодевайтесь. Две минуты!

Ученики побежали в раздевалку, и я, попрощавшись с Петром, отправился за ними следом.

Раздевалка, шум, гомон, ученики переодеваются в спортивную форму.

Я снял мундир, повесив его на крючок. Надел серую футболку, чёрные спортивные брюки и куртку. Простая форма, без излишеств.

Вышел из раздевалки и отправился в спортивный зал. Он был огромный. Размером с большое футбольное поле. Открытая площадка для бега, турники у стены, брусья, деревянные манекены для боевой подготовки.

Ученики выстроились в ряд. Человек тридцать. Все в серых рубашках и чёрных брюках. Первый курс, как и я.

Я встал ближе к концу ряда и оглядел остальных.

Фёдор стоит впереди. Дмитрий и Игорь рядом с ним. Все трое ухмыляются, о чём-то шепчутся.

Рядом со мной — высокий парень. Тёмные волосы, карие глаза, худощавый. Лицо бледное, нервничает. Видел его в столовой пару раз, но не разговаривал.

Поразмышлять мне не дали. Спустя пару минут из здания вышел преподаватель.

Мужчина лет сорока пяти. Высокий, широкоплечий. Короткие седые волосы, щетина на лице. Лицо жёсткое, шрамы на руках. Одет просто — серая рубашка, чёрные брюки, высокие ботинки. Военный. Сразу видно.

Он остановился перед строем. Руки за спиной. Оглядел всех внимательно.

— Сержант Иван Петрович Макаров, — представился он. Голос громкий, чёткий. — Буду вести у вас физическую подготовку. Вопросы?

Тишина.

— Хорошо. Тогда правила. Первое — слушаете команды. Второе — не халтурите. Третье — не ноете. Ясно?

— Да! — нестройным хором ответили ученики.

Макаров кивнул:

— Магия — это сила. Но без тела вы — мешки с костями. Магия требует выносливости, концентрации, дисциплины. Устали физически — магия слабеет. Запомните.

Он прошёлся вдоль строя:

— Сегодня разминка. Три круга бегом. Потом отжимания, подтягивания, пресс. Начали с разминки. За мной!

Макаров побежал. Не быстро, но ровно. Мы последовали за ним.

Я бежал в середине группы. Не первый, но и не последний. Дышал ровно, не сбивался.

Фёдор бежит впереди. Сильный, быстрый. Дмитрий и Игорь стараются держаться рядом, но заметно, что им это даётся тяжело.

Тот высокий парень — рядом со мной. Уже через минуту начал задыхаться. Лицо красное, шаги сбиваются.

Первый круг. Некоторые уже отстают.

Высокий парень еле тянет. Хватается за бок.

— Дыши носом. Ровнее, — сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул. Быстро стало заметно, что он задышал ровнее и ему полегчало.

Второй круг. Он совсем плох. Почти останавливается.

— Давай. Ещё чуть-чуть. Один круг остался.

Он сжал зубы и побежал дальше.

Третий круг. Самый тяжёлый. Ноги начинают гудеть. Лёгкие горят. Я сам уже начинаю выдыхаться. Тело еще не окрепло, после детдомовских голодовок.

Высокий парень чуть не упал. Я поддержал его за локоть:

— Держись. Почти закончили.

Он кивнул и из последних сил доковылял до конца.

Закончили. Все вернулись к исходной точке. Многие согнулись, тяжело дышат.

Высокий парень чуть не рухнул, но я придержал.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что.

Макаров даже не вспотел:

— Неплохо. Теперь отжимания. Тридцать раз. Начали!

Все легли на землю. Ну как легли... тюленями развалились на паркете, имитируя бурную деятельность.

Я начал отжиматься, через силу. Раз, два, три. Руки худые, но справляются. Привычка терпеть боль никуда не делась.

Высокий парень рядом кряхтит. Еле выжимает. На десятом остановился.

— Дальше. Медленно, но дальше, — сказал я, продолжая свои.

Он кивнул, грустно взглянув на меня. Ещё пять сделал, потом сдался. Лежит, дышит тяжело.

Фёдор делает быстро, но небрежно. Не до конца опускается.

Макаров замечает:

— Белов! Ниже! До земли грудью! Не халтурь!

Фёдор недовольно буркнул:

— Я и так делаю!

— Ниже, сказал! Или не засчитаю!

Фёдор сжал зубы. Начал делать правильно. Злится.

Я закончил тридцать. Встал. Отряхнул руки.

Высокий парень на пятнадцатом. Пыхтит, но доделывает.

Макаров:

— Встали! Подтягивания! Турник! Десять раз!

Все побежали к турникам. Их три. Очередь.

Я подошёл. Ухватился за перекладину. Холодная, металл обжигает ладони.

Подтянулся. Раз. Два. Три. Тяжело. Вес маленький, но сил не так много.

Десять раз. Сделал. Спрыгнул.

Мой новый знакомый подошёл к турнику. Повис. Попытался подтянуться. Не получилось. Ещё раз. Еле-еле подбородок до перекладины.

— Пять хватит? — спросил он Макарова.

— Десять. Пытайся.

Парень пыхтел, тянулся. Сделал шесть. Седьмой не пошёл. Повис, дышит.

Макаров кивнул:

— Сойдёт. В следующий раз семь. Иди.

Фёдор подтянулся десять раз. Легко. Видно, что тренируется. Спрыгнул, усмехнулся, глядя на учителя. Макаров не удостоил его похвалы, просто кивнул.

Последнее упражнение — пресс. Пятьдесят раз.

Легли на землю. Руки за голову. Качаем.

Я делаю. Считаю. Пятнадцать, двадцать, тридцать. Живот горит.

Высокий парень рядом еле дышит. На двадцатом сдался. Лежит, смотрит в небо.

Я доделал пятьдесят. Встал.

Все закончили. Усталые, потные, красные.

Макаров обошёл строй:

— Неплохо для первого раза. Но в целом вы пока ещё мешки с.. — он прокашлялся — с песком. Завтра ещё. И послезавтра. Каждый день. Привыкнете. Свободны!

Все потянулись к раздевалке.

Высокий парень еле поднялся. Я подал ему руку. Он взялся, встал.

— Спасибо. Ещё раз, — сказал он.

— Не за что. Как тебя зовут?

— Дмитрий. Дмитрий Волков.

Я кивнул:

— Глеб. Чернов.

Дмитрий моргнул:

— А, ты тот, что Белову... — он замялся.

— Что?

— Ну... книги в унитаз засунул.

— Нет.

— Брешут значит — как-то даже расстроился он.

— Я их в туалете на подоконнике оставил, а в унитаз — это уже кто-то другой, видимо, — рассмеялся я.

Дмитрий усмехнулся:

— Все обсуждали. Это было... смело.

— Или глупо.

— И глупо тоже. Но смело.

Мы пошли к раздевалке. Я посмотрел на него:

— Волков? Из рода Волковых?

Он кивнул:

— Да. Отец — граф. Старинный род. — Помолчал. — Наверное, слышал.

— Нет. Я из детдома. Про роды не знаю.

Дмитрий посмотрел на меня с интересом:

— Правда? Тогда... повезло тебе.

— Почему?

— Потому что рода — это головная боль. Традиции, ожидания, честь фамилии. Отец говорит: «Ты Волков, не позорь имя». А я... — он вздохнул, — физически слабый. Магия земли — тяжёлая, медленная. Для физкультуры не подходит.

Я пожал плечами:

— Зато на практике магии полезно. Земля — сильная стихия.

— Отец так не считает. Хочет, чтобы я был сильным во всём.

Мы почти дошли до раздевалки, когда сзади раздался голос Макарова:

— Белов! Ко мне!

Все обернулись. Фёдор замер.

— Я?

— Нет, я. Видишь тут ещё каких-нибудь Беловых? Живее.

Фёдор подошёл, хоть и на лице было явное недовольство. Стоит говорить, что большая половина класса передумала идти в раздевалку и ждала продолжения?

Макаров скрестил руки на груди:

— Белов. Ты сильный, но ленивый. Халтуришь во всем. Отжимания делал неправильно, пока я не одёрнул.

— Я...

— Не перебивай. Ты можешь больше, если перестанешь красоваться и начнёшь заниматься в полную силу.

— Понял...

— Молодец! А теперь давай двадцать отжиманий. Чтоб не повадно было учителей перебивать.

Фёдор побледнел:

— Но урок закончился!

— Не закончился, пока я не сказал. Отжимайся. И поживее, у меня время тоже не резиновое.

Фёдор сжал кулаки. Посмотрел на нас. Мы стояли у входа, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Дмитрий рядом тихо сказал:

— Фёдор Белов. Из графского рода Беловых. Довольно известный, но молодой род.

— Враждуете?

— Наши семьи? Да. Давно. Волковы — старая аристократия. Беловы — новые деньги. Отец говорит, что они выскочки.

Фёдор лёг на землю. Начал отжиматься. Злой. Красный.

Макаров стоял рядом, считал:

— Раз... два... три... ниже, Белов... четыре...

Мы зашли в раздевалку.

Дмитрий сказал:

— Он тебя ненавидит. Фёдор, я имею в виду.

— Знаю.

— А теперь ещё и меня будет. Аристократ дружит с простолюдином — для него это хуже предательства.

Я посмотрел на него:

— Мы друзья?

Дмитрий моргнул. Потом улыбнулся:

— А что, нет?

Я усмехнулся:

— Ну... наверное да.

Мы переоделись. Вышли из раздевалки.

Фёдор всё ещё отжимался. Макаров стоял рядом, строгий.

— ...восемнадцать... девятнадцать... двадцать. Встал. Свободен.

Фёдор поднялся. Грязный, злой. Посмотрел на меня. Потом на Дмитрия. Глаза сузились.

Дмитрий поёжился:

— Он точно что-то придумает.

— Пусть, — сказал я. — Привыкаю уже.

Мы пошли на следующий урок.

Дмитрий сказал:

— Спасибо. За помощь на физкультуре.

— Не за что. Завтра опять будет. Поможешь мне по теории магии?

— Легко. Я в теории силён.

— Договорились.

Мы дошли до класса, зашли внутрь и сели за парты.

Новый друг. Из враждебного Фёдору рода.

«Интересно, как Белов на это отреагирует?»

***

Класс теории магии расположился на втором этаже. Большая комната, парты рядами, доска у стены, высокие окна.

Я зашёл вместе с Дмитрием. Сели за одну парту. Дмитрий достал тетрадь, перо, чернильницу. Я последовал его примеру.

Класс заполнялся. Ученики рассаживались, шумно разговаривая.

Фёдор сел сзади. Дмитрий и Игорь по бокам от него. Все трое смотрели на нас. Фёдор особенно долго смотрел на Дмитрия.

Дмитрий поёжился:

— Он правда сегодня какой-то злой.

— Привыкай, — сказал я.

Дверь распахнулась. В класс вошёл профессор Ковалёв. Все замолчали.

— Сегодня продолжаем историю магических войн, — начал он, поворачиваясь к доске. — Войны велись не только оружием, но и магией. И самые разрушительные конфликты случались, когда маги теряли контроль над собой.

Он написал на доске: «ТЕНЕВЫЕ МАГИ — ГЕРОИ И ТИРАНЫ».

Повернулся к классу:

— Теневая магия редкая. Опасная. И история показывает — Теневики становились либо великими героями, либо жестокими тиранами. Редко что-то между.

Пауза.

Ковалёв посмотрел на меня:

— Чернов. Как думаешь, почему Теневики часто становятся тиранами?

Все повернулись, уставившись на меня.

Я встал. Думал не долго, так как мнение на этот счёт у меня уже было.

— Потому что их боятся, — сказал я. — Страх порождает ненависть.

Ковалёв кивнул:

— Интересная мысль. И?

Я помолчал:

— И некоторым проще стать тем, кем тебя называют, чем доказывать обратное.

Тишина в классе.

Ковалёв смотрел на меня долго, а затем кивнул:

— Хороший ответ. Садись.

Сзади раздался шёпот Фёдора, но достаточно громкий, чтобы услышали все:

— Проще было бы их всех перебить.

Класс ахнул. Несколько человек обернулись.

Ковалёв замер. Медленно повернулся и посмотрел на Фёдора. Взгляд холодный.

— Белов. Что ты сказал?

Фёдор побледнел:

— Я... это просто мысль вслух...

— Повтори. Громче. Чтобы все услышали.

Фёдор молчал.

Ковалёв шагнул ближе:

— Ты сказал, что проще было бы перебить всех Теневиков. Правильно я понял?

— Я не то имел в виду...

— А что ты имел в виду?

Фёдор открыл было рот, но тут же его закрыл. Не знает, что сказать.

Ковалёв скрестил руки на груди:

— Белов. Раз ты такой умный и знаешь, как решать проблемы с Теневиками — расскажи нам про Войну Теней 1812 года. Кто победил? Как? И почему?

Фёдор молчал.

— Не знаешь? — Ковалёв прищурился. — Тогда предлагаю — молчи и слушай. А после урока напишешь мне эссе. Две страницы. На тему «Почему нельзя решать проблемы массовыми убийствами». К завтрашнему дню.

Класс хихикнул. Фёдор покраснел и сжал кулаки, уставившись в парту.

Ковалёв вернулся к доске:

— Итак, Война Теней 1812 года. Началась она с того, что один из Теневиков — граф Орлов, кстати предок нашего нынешнего директора — отказался подчиниться императорскому указу...

Урок продолжался. Ковалёв рассказывал про войну, про сражения, про героев и предателей.

Я слушал внимательно. Записывал.

Дмитрий рядом тоже записывал. Иногда шептал мне пояснения, когда я чего-то не понимал.

Фёдор сзади сидел молча.

Прошёл час и раздался звонок.

Ковалёв поднял руку:

— Домашнее задание. Глава пятая, конспект. Сдать к следующему уроку. Белов — плюс эссе. Не забудь.

Все встали, начиная собирать вещи.

Когда мы выходили из класса. Сзади послышались шаги. Резкие.

Фёдор прошёл мимо. Специально задел плечом мою парту.

Перо упало и покатилось по полу.

Я остановился. Посмотрел на перо. Потом на спину Фёдора, уходящего в коридор.

Нагнулся и молча поднял его.

Дмитрий помог собрать чернильницу, которая чуть не опрокинулась:

— Козёл, — тихо сказал он.

— Угу.

Мы вышли в коридор. Фёдор стоял у окна с Дмитрием и Игорем, сверля нас взглядом.

Я прошёл мимо, не обращая на него внимания.

Дмитрий рядом шептал:

— Он теперь точно что-то придумает. После эссе про убийства. Он ведь явно тогда на тебя намекал.

— Знаю.

— Не боишься?

— Не особо. Что толку бояться?

Дмитрий хмыкнул:

— Справедливо.

Мы пошли дальше по коридору. Впереди обед, потом ещё уроки.

«Длинный день, но вы держитесь», — кажется, как-то так говорил классик.

***

День тянулся долго. После теории магии был обед, потом ещё пара уроков — алхимия и история Империи. Скучные, но терпимые.

Фёдор весь день сидел тихо. Смотрел на меня иногда, но не подходил.

После последнего урока все разошлись. Кто в общежитие, кто в библиотеку, кто гулять.

Я пошёл в другую сторону. К кабинету профессора Ильиной.

Небольшой класс на третьем этаже. Дверь приоткрыта, но я постучал.

— Войдите, — донёсся голос Ильиной.

Я зашёл. Класс маленький. Парт всего пять. Доска. Стол у окна. Ильина сидела за столом, перед ней — записи, схемы, книги.

Она подняла голову:

— А, Чернов. Присаживайся.

Я сел за ближайшую парту.

Ильина встала, подошла ближе. Осмотрела меня внимательно:

— Как себя чувствуешь? После вчерашнего.

— Нормально.

— Магия больше не выходила из-под контроля?

— Нет.

Она кивнула:

— Хорошо. В прошлый раз ты показал хороший контроль. Как ты это сделал?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Захотел, чтобы исчезла — она исчезла.

Ильина кивнула, возвращаясь к доске:

— Воля. Намерение. Это основа контроля.

Она нарисовала схему мелом:

НАМЕРЕНИЕ → ЭНЕРГИЯ → РЕЗУЛЬТАТ

Повернулась ко мне:

— Магия реагирует на волю. Но воля должна быть чёткой, не размытой. Понимаешь?

— Вроде.

— Ты хотел защититься — появилась стена. Чёткое намерение. Ты хотел убрать — она исчезла. Тоже чёткое. Но что будет, если намерение размыто?

Я подумал:

— Магия... не поймёт? Сделает не то?

— Именно. Или вообще не сделает ничего. Или сделает хуже, чем ты ожидал.

Она вернулась к столу, взяла листок с записями:

— Проблема Теневиков — эмоции. Тьма реагирует на страх, гнев, отчаяние. Если эмоция сильнее воли — магия вырывается сама.

Я вспомнил подвал. Гришу. Бесконечные ярость и страх. Тени, вырвавшиеся наружу.

— Как в подвале, — сказал я тихо.

Ильина посмотрела на меня:

— Да. Ты был в ярости. Тени вырвались. Но ты их остановил. Значит, у тебя воля есть. Сильная воля.

Она подошла ближе:

— Сегодня будем тренировать контроль. Без магии пока. Слишком рано. Но ты сможешь научиться чувствовать поток. Управлять им внутри, не выпуская наружу.

— Как?

— Закрой глаза.

Я закрыл.

— Дыши. Медленно. Глубоко.

Я дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Представь источник внутри. Холодный. Тёмный. Где он находится?

Я сосредоточился. Искал. И нащупал... что-то.

Холод. Такой чуждый, но одновременно знакомый. Где-то в груди, чуть ниже сердца. Тяжёлый, плотный.

— В груди, — сказал я. — Ниже сердца.

— Хорошо. Ты его чувствуешь. Теперь представь, что это не просто холод. Это вода. Тёмная вода. Она течёт.

Я представил. Холод стал жидким. Текучим. Медленно двигался внутри.

— Теперь направь его. В руки. Медленно. Не выпускай наружу. Просто... пусти по рукам.

Я попытался. Сосредоточился. Холод шевельнулся. Потёк. По груди, к плечам, вниз по рукам.

Медленно. Тяжело. Но течёт.

— Чувствуешь? — спросила Ильина.

— Да. Он... течёт. Холодный. Тяжёлый.

— Отлично. Теперь останови. Верни обратно.

Я попытался. Холод остановился. Потёк назад. В грудь. Медленно, но слушается.

— Получилось, — выдохнул я.

— Молодец. Можешь открыть глаза.

Я открыл. Ильина стояла рядом и внимательно смотрела на меня:

— Ты чувствуешь поток. Направляешь его. Это уже большой прогресс.

Я посмотрел на свои руки. Обычные. Но внутри — холод. Контролируемый.

— Это... это не магия же? Я ничего не сделал.

— Это подготовка. Магия начинается с контроля внутри. Если ты не можешь управлять потоком внутри — не сможешь управлять им снаружи.

Она вернулась к доске, нарисовала ещё одну схему:

ЧУВСТВОВАТЬ → НАПРАВЛЯТЬ → ВЫПУСКАТЬ → КОНТРОЛИРОВАТЬ

— Четыре этапа. Сейчас ты на втором. Чувствуешь и направляешь. Следующий этап — выпускать. Но это позже. Когда научишься направлять без усилий.

Урок продолжался. Ильина заставляла меня повторять упражнение. Закрывать глаза. Искать холод. Направлять его. Останавливать. Снова направлять. И так раз за разом.

Устал. Голова гудела. Но с каждой новой попыткой получалось легче. Так прошёл час.

Ильина кивнула:

— Достаточно на сегодня. Завтра продолжим. Будешь приходить ко мне каждый день. После уроков.

Я встал. Ноги ватные. Голова тяжёлая.

— Спасибо.

Ильина посмотрела на меня:

— Ты хорошо справляешься, Чернов. Многие Теневики в твоём возрасте вообще не чувствуют поток. А ты уже направляешь его.

— Это хорошо?

— Очень. Продолжай в том же духе.

Я кивнул и направился к двери.

— Чернов, — окликнула она.

Обернулся.

— Если почувствуешь, что теряешь контроль — приходи сразу. В любое время. Не жди.

— Понял.

Вышел в коридор. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

Холод внутри всё ещё шевелился. Медленно. Спокойно.

«Я учусь. По-настоящему. Может, я правда справлюсь.»

Открыл глаза и пошёл на ужин.

Зашёл в столовую. Внутри было почти пусто. Несколько учеников за дальними столами. Повариха убирает посуду.

Подошёл к раздаче:

— Ещё можно поесть?

Повариха посмотрела на меня и, как-то очень тяжко вздохнув, кивнула:

— Садись. Сейчас принесу.

Сел за свой обычный стол. Она принесла тарелку супа, хлеб, чай.

— Спасибо. — поблагодарил я её.

Она кивнула и ушла.

Я ел молча. Суп тёплый, вкусный. Усталость, физическая и моральная, давали о себе знать.

Доел, отнёс поднос и вышел из столовой.

Вечерело. За окнами темно. Зима. Рано темнеет.

Пошёл к общежитию. В тишине пустых коридоров были слышны только мои шаги.

Дошёл до лестницы и поднялся на третий этаж.

Дошёл до своей двери. Открыл и зашёл внутрь.

Комната тёмная. Зажёг рунический светильник. Тусклый свет осветил комнату.

Разделся, умылся и лёг на кровать, уставившись в потолок.

«Длинный день. Физкультура, теория, конфликты, урок с Ильиной. Устал.»

Закрыл глаза, собираясь провалиться в сон, и тут услышал звук. Тихий. Словно кто-то что-то царапает.

Открыл глаза, прислушался.

Снова тот же самый звук. Откуда-то из угла, рядом с окном.

Встал. Подошёл к окну. Всмотрелся в темноту, но ничего не увидел.

Царапанье снова. Ниже. У подоконника.

Присел, заглянул за батарею.

Там, в темноте, что-то шевелилось. Маленькое, чёрное.

Я осторожно протянул руку и коснулся. Холодное, но пушистое. Вытащил и открыл рот от удивления.

На моих руках сидел воронёнок. Крошечный. Одно крыло странно висит. Явно повредил где-то.

Смотрит на меня чёрными глазами, но не боится. Только слабо попискивает.

Я держал его в ладонях и не знал что делать дальше.

— Откуда ты здесь? Как попал? — спросил я, не надеясь получить ответ.

Воронёнок посмотрел на меня и пискнул.

Я посмотрел на окно. Приоткрыто, щель небольшая, но он, видимо, смог пролезть.

Я осторожно осмотрел крыло. Сломано или вывихнуто. Висит однозначно неправильно.

— Без помощи ты так долго не проживёшь. — сказал я ему.

Воронёнок грустно пискнул в ответ.

«Он меня что, понимает?» — подумал я и воронёнок кивнул.

Я посмотрел в его чёрные глаза. Умные. Живые.

«Один. Как я.»

Решение пришло само собой.

«Заберу к себе. Вылечу как-нибудь.»

Я посмотрел на воронёнка. Он смотрел на меня.

— Ладно. Живи здесь. Но сначала надо крыло зафиксировать.

Порылся в шкафу, нашёл старую рубашку и оторвал полоску ткани.

— Потерпи.

Осторожно приложил сломанное крыло к телу и аккуратно примотал тканью. Воронёнок пискнул, но не вырывался.

— Всё. Теперь заживёт.

Положил его на край кровати, на свёрнутую тряпку.

— Спи тут. Завтра что-нибудь придумаю.

Воронёнок устроился, закрыл глаза.

Я лёг рядом. Рассматривая его. Холодный. Чёрный, как смоль.

«И откуда ж ты такой взялся?»

Впервые за всё время в комнате не один.

Я закрыл глаза и довольно быстро провалился в сон.

___________________________________________________

Спасибо, что дочитали эту главу до конца!

Если вам нравится история, пожалуйста, поставьте лайк и подпишитесь. Это бесплатно, но помогает мне писать дальше и быстрее.

Буду рад прочитать ваши мысли в комментариях — что вас удивило или понравилось в этой главе?