Последний воин мертвого бога

Глава 1. Под столицей

Первый удар пришелся мне под лопатку. Я попытался перекатиться, прикрывая шею, и ударился лбом о камень.

Надо мной засмеялись.

— Не в плиту, дурень. Клин забивай. Видишь шов?

Железо снова звякнуло, на этот раз над самой головой. Я лежал на спине. Руки были свободны, но правую придавило чем-то тяжелым. В рот сыпалась пыль. Я хотел выплюнуть ее и обнаружил, что не могу вдохнуть.

Последним, что я помнил, был закрывающийся мост. Его цепи шли вверх, пока мои люди еще бежали к воротам. Потом кто-то положил мне на ладонь караульный камень. Потом стало очень светло.

Я дернул правое плечо. Тяжесть сдвинулась. Воздух вошел в грудь с таким звуком, словно внутри разорвали мокрую ткань.

— Торек, здесь пустота!

— Так я тебе вторую смену об этом толкую. Отойди от шва.

На камне у моего лица появилась желтая черта. Она медленно расширялась. Вместе со светом пришли запахи: сальное масло, пот, сырая известь. Под ними я различил кровь, но не ту, что запомнил. На поле ее было столько, что пахло нагретым железом. Здесь кто-то всего лишь содрал кожу на пальцах.

Я вцепился в край лежавшей на груди плиты и приподнял ее.

За светлой щелью раздался короткий вскрик. Лом выскользнул из чьих-то рук. Плита поехала в сторону, и я успел выставить локоть, прежде чем она придавила его снова.

Передо мной стоял мужчина с широкой седой бородой. В одной руке у него был фонарь, другой он удерживал за плечо тощего парня. За ними в открывшемся проломе теснились люди в одинаковых бурых рубахах. У каждого на шее белела костяная бирка.

— Не дергайся, — сказал бородатый. — Мы тебя сейчас вытащим. Ногу чувствуешь?

Он говорил странно: проглатывал окончания и растягивал гласные, словно приехал с дальнего побережья. Но понять его было можно.

— Где мои? — спросил я.

Получился хрип. Бородатый наклонился ближе.

— Кто твои?

Я увидел за его плечом стену. В нее врезали деревянные подмости. К потолку тянулись подпорки из свежего, еще пахнущего смолой дерева. Ни одной такой здесь не должно было быть. Внутренний алтарь стоял под открытым куполом, и через разбитую кровлю виднелся разлом.

Теперь надо мной было три каменных свода, один поверх другого.

— Раненые, — сказал я. — Они были здесь.

Бородатый оглянулся. Его лицо изменилось.

— Тихо. Сначала выберись.

Он опустил фонарь, взялся за плиту снаружи. Парень помог ему, закусив губу. Вдвоем они подняли камень ровно настолько, чтобы я освободил плечо. Тело не слушалось: колено сгибалось с задержкой, пальцы не чувствовали опоры. Я выбрался на коленях и некоторое время просто держался за край пролома.

Внизу, у стены, лежали мои ножны. Пустые. От ремня осталась жесткая полоса с выцветшей пряжкой. Я нащупал под ней небольшой мешочек и сжал его. Камень был на месте.

— Пей понемногу.

Бородатый сунул мне в руку деревянную флягу. Вода пахла дубовой корой. Я сделал глоток, закашлялся и уронил бы флягу, если бы он не подхватил ее.

— Понемногу, говорю. Ты сколько там просидел?

— Не знаю.

— И мы не знаем, — быстро произнесла женщина справа. — Торек, убери его за подпорку.

Она смотрела поверх наших голов, туда, где деревянная лестница уходила на верхнюю площадку. Свет фонаря выхватывал острый подбородок, коротко обрезанные темные волосы и грязную повязку на запястье. В отличие от остальных она стояла боком к лестнице. Правую ногу отвела назад. Рукоять молотка держала у бедра, прикрыв ладонь складкой рубахи.

Я знал такую стойку.

— Поздно, — ответил Торек.

Наверху появился солдат.

Я по привычке определил длину его шага, вес оружия и расстояние до ближайшего укрытия. Короткое копье, круглый щит, пластинчатый нагрудник поверх серой куртки. Все было чужим, кроме знака на груди: три железных клина, направленные остриями вниз.

Знак Краста.

Я поднялся, опираясь на подпорку.

— Кто у вас старший?

Солдат остановился. Посмотрел на пролом, потом на меня. Его губы приоткрылись.

— Господин смотритель!

— Позови лекаря, — сказал я. — И командира караула. Мне нужно знать, удержан ли северный двор.

Он попятился и исчез за перилами.

Женщина с молотком медленно выдохнула.

— Ты бы еще знамена потребовал.

— Где я?

— Нижние работы. Третий спуск. А ты откуда здесь взялся?

Я не ответил. Рассматривал людей.

Их было двадцать четыре. Шестеро стояли на узких подмостях у противоположной стены, остальные разобрали плиты или выносили щебень. У двух на лодыжках висели железные кольца с короткими обрезками цепей. На столике возле лестницы лежала дощечка с зарубками. Рядом — миска с крупной солью и свернутый ременный кнут.

В последний раз я видел такой кнут у погонщика мулов. Тогда мы повесили погонщика за то, что он забил мальчишку, задержавшего обоз.

— Вы пленные?

— Рабочая команда, — сказал Торек. — Разница дорогая. Нам на нее не хватило.

Женщина переступила на сухое место.

— Ильва, — назвала она себя. — Если можешь держаться на ногах, отойди от плиты. Они любят, чтобы находки лежали там, где их нашли.

— Радан.

Она едва заметно нахмурилась, но ничего не сказала.

По лестнице спустились еще трое. Один держал арбалет, второй — связку ключей. Третий был без шлема, в кожаном кафтане с серебряной застежкой. Он остановился на последней ступени, не желая ставить начищенные сапоги в известковую жижу.

Я сразу понял, что лекаря среди них нет.

Смотритель окинул комнату взглядом и задержался на моей левой руке. Рукав истлел до локтя. Под слоем серой пыли выступал знак клятвы: разомкнутое кольцо и короткая черта, пересекавшая его снизу.

— Всем положить инструмент, — приказал он.

Торек выполнил приказ. Лом звякнул о пол. Ильва разжала пальцы чуть позже остальных, поставив молоток на головку у своей пятки.

— Мне нужен ваш командир, — повторил я. — Я из последнего гарнизона. Мост закрыли раньше, чем вышли раненые.

Смотритель сглотнул.

— Помещение заражено. Четвертый порядок.

Солдат с ключами обернулся к нему.

— Господин, команда еще не...

— Четвертый порядок. Немедленно.

Арбалетчик вскинул оружие.

Я дернулся к нему слишком поздно. Болт прошел мимо моего плеча и ударил в горло мужчине, стоявшему на нижних подмостях. Тот выронил ведро и упал, ударившись затылком о доски. Вода из ведра стекла на пол тонкой темной полосой.

Почти одновременно с верхней площадки выстрелили еще три арбалета.

Люди закричали. Торек толкнул парня за свою спину. Ильва опрокинула столик, а я шагнул под древко копья, уже опускавшегося к моей груди.

Солдат не ожидал, что я пойду навстречу. Он начал отступать, но за спиной была лестница. Я схватил древко у наконечника, прижал к левому плечу и ударил его ладонью под подбородок. Зубы щелкнули. Пока он хватал ртом воздух, я потянул его на себя.

Мы упали вместе. Копье ушло в сторону, ударилось о стену. Я оказался сверху, но правая рука вдруг отказала: локоть подломился, и солдат успел ткнуть меня кулаком в висок.

На мгновение все поплыло.

Я не стал пытаться ударить сильнее. Уперся коленом в его плечо, подцепил пальцами край нагрудника и вдавил металлическую горловину ему в шею. Он захрипел, обеими руками вцепился мне в запястье. Тогда я вытащил короткий меч из ножен на его поясе.

Клинок был непривычно широким и плохо сбалансированным. Но острым.

Я поднялся, оставив солдата у ступеней. Смотритель бежал наверх. Арбалетчик у перил лихорадочно натягивал тетиву крюком.

— К стене! — крикнул я рабочим. — Под площадку!

Никто не послушался. Люди бежали к пролому, в котором я очнулся. Там был тупик. Еще несколько мгновений — и стрелки получили бы перед собой плотную толпу.

Я схватил ближайшего за ворот и развернул.

— Туда! Под лестницу! Передай остальным!

Торек уже тащил двух женщин за штабель досок. Ильва поднырнула под руку солдата с ключами. Ее молоток ударил по кисти, потом по колену. Она отняла у него копье и развернулась так быстро, что я успел увидеть только полоску стали.

Наверху щелкнул спуск.

Я почувствовал удар прежде, чем увидел болт.

Так бывало раньше: мир на короткое мгновение давал мне понять, куда уже летит смерть. Я повернул голову, прижал подбородок к плечу, и болт прошел у щеки, вырвав клочок волос. Однако вместе с этим чувством меня ударило изнутри. В глазах потемнело. Я врезался плечом в подпорку, едва не выпустив меч.

Больше так делать было нельзя.

— Прикройся!

Ильва бросила ко мне щит убитого солдата. Он ударился ребром о пол. На дереве раскрылась трещина. Я продел руку в ремень, поднял щит и шагнул на лестницу.

Первый болт вошел в верхнюю половину. Второй отколол край.

Я не поднимался выше трех ступеней. Мне нужно было заставить стрелков смотреть на меня. Отсюда они могли достать только щит и голени. Под ногами лежал мертвый солдат, мешая тем, кто попытался бы спуститься.

— Сколько? — спросил я, не оборачиваясь.

Ильва поняла.

— Четверо.

Я услышал, как за моей спиной кто-то всхлипнул.

— Раненые есть?

— Двое ходячих. Одного задело по руке, другую по боку.

— Увести всех под площадку.

— Уже.

Смотритель наверху выкрикнул приказ. Стрелки отступили, освобождая место двум щитоносцам. Значит, запас готовых арбалетов кончился. Они рассчитывали расстрелять рабочих без сопротивления и теперь собирались исправить ошибку.

Я опустил щит на ладонь. Трещина дошла до умбона. Еще один тяжелый удар — и останется половина.

— Торек! — позвал я. — Другой выход?

— Для тележек только этот.

— Для людей?

Он не ответил сразу. Я услышал, как он сдвигает что-то тяжелое.

Сверху на меня пошел первый щитоносец. Он держал короткий топор у правого бедра, собираясь зацепить щит и стянуть его вниз. Молодой, сильный, уверенный, что ступени дают ему преимущество.

Я пропустил его на две ступени, подставил под крюк топора расколотый край и сам потянул щит на себя.

Солдат решил, что я уступаю. Он навалился вперед. Его щит перекрыл мне лицо, зато колено оказалось у самой руки. Я ударил коротким мечом сбоку, под край наколенника, и шагнул вниз.

Он рухнул на ступени. Второй споткнулся о него, выпустил щит, удержался за перила. Ильва ударила копьем снизу. Острие ушло под поднятый локоть.

Я столкнул тела на пол и отступил под площадку. В ладони дрожала рукоять. Мне хотелось сесть. Просто сесть, прислониться затылком к камню и попросить кого-нибудь другого постоять на лестнице.

Другого не было.

— Здесь! — сказал Торек.

За штабелем обрезков открылась низкая арка. Ее заложили кирпичом, но кладка была новой и тонкой. В нижнем углу уже зияла дыра размером с голову. Тощий парень выковыривал следующий кирпич железным клином.

— Куда ведет?

— К старому водосбросу. Мы слушали, откуда тянет. Хотели потом...

Он замолчал, глянув на Ильву.

— Хотели сбежать, — закончила она. — Теперь у тебя есть ответ. Помоги им.

Я посмотрел на лестницу. Вверху кто-то лил масло на свернутую тряпку.

— Быстрее, — сказал я.

Торек ударил ломом в кладку. Один кирпич провалился внутрь, второй завис на растворе. Я поставил меч у стены, ухватился за край отверстия и потянул.

Кладка пошла целым куском. Я едва успел отскочить. За кирпичами открылся темный лаз, из которого пахнуло холодной водой.

— Сначала тот, кто знает дорогу, — распорядился я. — Потом раненые. Остальные по одному. Ничего не брать, кроме воды и инструментов.

Парень уже полез внутрь.

— Ник! — Торек поймал его за штанину. — Веревку.

Тот выругался и протянул назад конец мотка, висевшего у него через плечо. Торек обвязал его вокруг подпорки.

Ильва посмотрела на меня.

— Ты откуда умеешь командовать?

— Долго делал это плохо.

Она не улыбнулась. Взяла у раненой женщины фонарь и сунула в лаз. Оттуда донесся голос Ника:

— Есть полка. Вода внизу. Спускайтесь ногами, здесь скользко.

Наверху вспыхнул огонь.

Я успел поднять щит, когда горящий комок полетел вниз. Он ударился о доски, рассыпая искры. Кто-то из рабочих затоптал пламя башмаками. Вторую тряпку бросили прямо под площадку.

Я накрыл ее остатком щита и навалился коленом. Горячий жир потек по камню. Запах паленой кожи заставил меня вспомнить людей у моста так отчетливо, что на мгновение я перестал слышать нынешние голоса.

— Радан!

Ильва ударила меня кулаком по плечу.

— Здесь, — сказал я.

— Тогда вставай. Нам надо еще полсотни ударов сердца.

Я встал.

Смотритель появился между перилами. В руках у него было новое оружие: короткий жезл с медными кольцами. Он направил его вниз, на заложенную арку. По кольцам пробежали белые искры.

Я не знал этой вещи. Но видел, как он держал ее двумя руками, упершись локтями в перила. Знал, что человеку для точного удара нужна неподвижность.

Я метнул в него молоток.

Молоток ударил в перила, не долетев ладонь до кисти. Этого хватило. Смотритель дернулся, и белая полоска сорвалась с жезла в сторону. Камень над нами треснул. С потолка посыпались осколки.

— Все? — спросил я.

— Еще трое.

Торек проталкивал в лаз старика с седыми бровями. Тот упирался, пытаясь подобрать упавшую сумку.

— Инструменты, — говорил он. — Там иглы. Без игл потом хуже будет.

Ильва ногой подтолкнула сумку к отверстию.

— Сава, полезай. Иглы за тобой.

Он исчез. За ним — женщина с порванным рукавом. Остался Торек.

Я отступил к арке. Ильва держала копье поперек прохода, пока я отвязывал веревку. Дальше приходилось спускаться без нее: оставлять преследователям удобную дорогу не стоило.

— Ты следующий, — сказала Ильва.

— За тобой.

— Если застрянешь, я тебя оттуда не вытащу.

— Значит, придется не застревать.

Она коротко посмотрела мне в лицо, словно запоминала, с кем именно собралась спорить позже. Торек уже спустился на полку и протянул руку. Она передала ему копье, повернулась и скользнула в лаз.

Я убрал меч за пояс, нащупал мешочек с караульным камнем и убедился, что завязка цела. Затем лег на живот и протиснул плечи в отверстие.

За спиной раздался топот.

Я выдернул оставленный Тореком клин. Верхние кирпичи осели. Один ударил меня по пятке, когда я провалился в темноту.

До воды я не долетел. Меня поймали за ремень и ворот, ударили грудью о каменную полку и втащили к стене. Несколько мгновений я лежал, открыв рот, пока легкие вспоминали, как работать.

— Я предупреждала, — сказала Ильва.

— Ты говорила про застрять.

— Могу перечислить остальное, если поможет.

Она забрала у меня обрывок щита и сбросила в воду. Дерево негромко ударилось о камень. Течение подхватило его и понесло под низкий свод.

Мы стояли на выступе шириной в ступню. Справа текла черная вода. Слева была стена, в которой через равные промежутки торчали железные скобы. Наверху, за проломом, кричали. Кирпичи продолжали сыпаться, но кладка обрушилась так, что отверстие почти закрылось. Солдату в нагруднике пришлось бы расширять его заново.

Торек поднял фонарь.

— Двадцать, — сказал он. — Все, кто вышел.

— До конца проверил?

— Я их на каждой смене считаю.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали, хотя лом он по-прежнему держал крепко.

— Четверых не вывел, — добавил он.

— Кто впереди?

— Ник. Дальше труба сужается, он посмотрит.

Я хотел спросить про погибших, но из лаза донесся скрежет. Охрана принялась за завал.

— Идем, — сказал я. — По одному. За скобы держаться, на соседа не опираться.

Сава, тот самый старик с иглами, протиснулся мимо меня. На деле он был моложе, чем показался наверху: сгорбленная спина и седые брови добавляли ему лет. Он приложил два пальца к моей шее.

— У тебя пульс скачет.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты его не считал. Пять шагов — вдох. Не старайся идти быстрее всех.

— Я пойду последним.

— Тогда тем более.

Он забрал у Ильвы фонарь и пошел к женщине, прижимавшей руку к боку. Ильва задержалась.

— Меч дай.

Я посмотрел на нее.

— Я не собираюсь тебя резать, — сказала она. — У меня оружия нет. А ты сейчас своим едва поднимешь руку.

Она была права. Я передал клинок рукоятью вперед.

Тут сверху в отверстие просунулось копье. Наконечник заскреб по стене. Ильва отступила на шаг, дождалась, пока копье пойдет вниз, и прижала древко мечом к выступу. Я схватил его обеими руками.

Солдат держался крепко. Мы слышали, как он ругается, упершись ногами в кладку.

— Отдай, — посоветовал я.

Он потянул сильнее.

Я отпустил на полладони, а потом резко рванул вниз. Древко выскользнуло. Наверху кто-то ударился о край пролома, и на нас посыпалась новая порция крошки.

Ильва забрала копье. Меч вернула мне.

— Теперь можешь идти последним.

Я шел боком, прижавшись спиной к стене. На каждом третьем шаге нога съезжала с мокрого камня. Тогда я останавливался, пока переставала кружиться голова. Из темноты впереди доносились кашель, плеск и негромкая ругань Торека: он заставлял людей держать расстояние, чтобы один упавший не сбил остальных.

Одна скоба вырвалась у меня из-под руки. Я успел перенести вес на другую и оставил ее висеть на нижнем креплении. Ржавчина осыпалась на рукав красным порошком.

Эти скобы я помнил новыми.

Их вбивали по моему приказу после весеннего паводка. Мастер спорил, что железо испортит камень. Я ответил, что без скоб люди будут падать в воду. Он еще потребовал письменный приказ, а я написал его углем на доске.

Я потрогал стену. На месте одного шва лежал толстый слой натечной извести.

Наверху тоже все могло измениться за год. За пять лет. Меня могли держать в подвале после ранения, а память могла выкинуть месяцы. Я видел такое у людей, которых вытаскивали из-под рухнувших башен.

Однако известь не росла так быстро.

— Радан, — позвала Ильва. — Не отставай.

Я убрал руку от стены.

Впереди фонарь остановился. Полка кончалась у круглого проема, наполовину затопленного водой. Ник сидел над ним, вцепившись ногами в две скобы.

— Там сухо через восемь шагов, — сказал он. — Только пригнуться придется. Голова над водой останется, если справа идти.

Торек опустил лом в воду. Железо достало дно.

— Сколько сверху?

— Мне до подбородка. Тебе до груди.

— Значит, высоких первыми. Пойдут парой, потом подадут руки.

Один из рабочих покачал головой.

— Я туда не полезу.

Он был большим, с руками толще моих, но при виде низкого проема побледнел до синевы.

— Полезешь, — сказал Ник. — Там недалеко.

— Не полезу.

Ильва открыла рот, но я коснулся ее локтя.

— Как тебя зовут?

Рабочий посмотрел на меня с ненавистью. Он уже ждал приказа или удара.

— Велт.

— Велт, посмотри на свет. Видишь, он отражается на воде за трубой? Там фонарь. Кто-то уже прошел.

— Я вижу.

— Ты умеешь плавать?

Он мотнул головой.

— И не понадобится. Дно ровное. Я пойду с тобой. Положишь руку мне на плечо и будешь считать шаги.

— Ты сам еле стоишь.

— Поэтому мне будет удобно за тебя держаться.

Он посмотрел на трубу, потом на меня. Медленно спустил одну ногу в воду. Холод заставил его шумно вдохнуть.

Я встал рядом. Вода дошла до пояса, и боль в бедрах немного отступила. Зато под ребрами сжалось так, что говорить стало трудно.

— Первый, — сказал я.

Велт сдавил мне плечо. Я сделал шаг, пригнул голову. Камень прошел над затылком. Вода поднялась до груди.

— Второй.

— Не надо считать вслух, — сказал он.

— Хорошо.

На четвертом шаге он остановился. Я почувствовал, как его пальцы впились в шею.

— Здесь задевает.

— Это шов. Левее на ладонь.

— Не могу.

Я тоже не мог поднять голову. Свод лежал совсем близко. Вода под подбородком колыхалась от каждого чужого движения. Если Велт сейчас запаникует, мы оба уйдем под нее, а Ильве придется вытаскивать нас за ноги.

— У тебя есть кто-нибудь наверху? — спросил я.

— Что?

— Кто-нибудь, к кому ты вернешься?

Он помолчал.

— Сын.

— Как зовут?

— Орин.

— Взрослый?

— Девять лет.

— Тогда нам лучше пройти еще четыре шага. Я бы не доверил девятилетнему мальчишке твое хозяйство надолго.

Велт шумно втянул воздух. Рука на моей шее ослабла. Он пошел, и мы выбрались на каменный скат, где Торек уже расставлял людей цепочкой.

Сава помог раненой женщине снять мокрую рубаху с плеча, чтобы осмотреть бок. Ильва появилась следом за последним рабочим. На ее копье висела связка фонарей, которую она успела подобрать перед спуском.

— За нами? — спросил я.

— Пока тихо. Но они знают, куда течет вода.

Я огляделся.

Мы попали в старый отстойник. Его свод уходил вверх так высоко, что фонари не доставали до вершины. По стенам тянулись полки для обслуживания шлюзов. Внизу, за решеткой, глухо шумел поток. Один шлюз был заложен камнем. Второй сохранял ворот, но цепь проржавела и провисла до воды.

Из помещения выходили три хода. В одном пахло воздухом и навозом. Из другого тянуло дымом. Третий уходил вниз.

— Верхний, — сказал я, показав на тот, где пахло дымом.

Торек нахмурился.

— Там к топкам. Нас услышат.

— Прямой выход перекроют первым. Вверх есть обслуживающая лестница.

— Была? — спросила Ильва.

Я посмотрел на нее.

— Да. Была.

Она кивнула Нику.

— Проверь. До первого поворота. Если услышишь людей, назад.

Парень скользнул в проход. Я сел на край каменной чаши и впервые увидел свои руки при хорошем свете. Под ногтями засохла чужая кровь. Кожа на запястьях была целой, а там, где когда-то лежал наруч, светлела полоса. Я провел по ней пальцем.

— У тебя ожога нет, — сказал Сава.

Он стоял рядом с сумкой в руках.

— Ты лекарь?

— Был им до ареста. После ареста тоже остался, только инструментов стало меньше. Дай посмотреть глаза.

Он поднял фонарь. Я отшатнулся.

— Свет больно?

— Нет. Просто непривычно.

— Что последнее помнишь?

Я хотел ответить: Харн у алтаря. Но слова застряли. Слишком многое вокруг не сходилось. Люди в бурых рубахах уже смотрели на меня так, словно ждали ответа на вопрос, который не решались задать.

— Обвал, — сказал я.

Сава прощупал мне ребра, заставил глубоко вдохнуть, потом достал из сумки узкую полоску чистой ткани.

— Кровь из уха. Немного. Голова болит?

— Болит все.

— Это обычно надежнее, чем когда не болит ничего.

Он приложил ткань к виску. Его пальцы были сухими и теплыми. Я поймал себя на желании закрыть глаза.

Торек сел напротив. Долго молчал, держа лом между коленями.

— Даг, — сказал он наконец. — Тот, первый, на подмостях. Двое братьев, Сир и Хес. И Мальва. Она сегодня попросилась на нижние работы, потому что наверху спина не выдерживала мешки.

Я посмотрел на темную воду.

— У них есть семьи?

— Есть.

— Кто-нибудь сможет сообщить?

Торек кивнул, но лицо у него стало еще тяжелее.

— Ты ведь их не мог спасти? — спросил он.

Я мог сказать, что не успел прийти в себя. Что мне нужна была еще одна минута. Что, будь при мне Грань и целый наруч, лестница осталась бы за нами, а смотритель не добрался бы до верхней площадки.

Все это ничего не меняло.

— Не спас, — ответил я.

Торек потер ладонью лицо.

— Я не укоряю. Мне просто надо понять, что говорить их близким.

— Скажи, кто отдал приказ. Кто стрелял. И что остальные вышли.

Он поднял голову.

— Остальные вышли, — повторил он.

Ник вернулся, неся в руке кусок веревки.

— Лестница есть. Верх забит золой, но пройти можно. Там двор, я слышал телегу.

Ильва поднялась первой.

— Значит, идем. Разговоры потом.

Я уперся ладонями в камень, но ноги не сразу приняли вес. Велт подхватил меня под локоть, словно мы еще шли по трубе.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

Проход выводил к печной шахте. Дым шел выше, а по боковой лестнице можно было подняться в нишу под старым настилом. Ник пролез туда первым и отодвинул доску. В щель проник дневной свет.

Дневной.

Я остановился на ступени. За доской шумела обычная жизнь: ругался возчик, хлопала дверь, кто-то считал корзины. Пахло хлебом и мокрой конской шерстью. Ни грохота метательных машин, ни криков часовых, ни протяжного воя за разломом.

Ник спустился на два шага.

— Во дворе трое. Рабочие. Возят золу. Подождем, пока уйдут.

— Здесь двадцать один человек, — сказала Ильва. — За один раз не выйдем.

Торек заговорил быстро, понизив голос. Он знал двор. Наверху стояла красильня, в дальнем углу был навес с пустыми бочками, за ним проход к реке. Он выйдет первым, скажет, что людей перевели разгружать уголь. Бирки лучше оставить: к рабочим с бирками вопросов меньше.

— А оружие? — спросила Ильва.

Торек посмотрел на копье, на меч у моего пояса.

— Завернем в мешковину. Или пусть считают, что вы конвой.

— В этих рубахах?

— Здесь на людей редко смотрят выше рук.

Он оказался прав.

Мы выходили по трое. Торек встретил нас у навеса, сердито махнул в сторону бочек и громко велел не задерживать разгрузку. Возчик проводил меня ленивым взглядом, задержался на босой ступне — сапог я потерял в трубе — и отвернулся. Сава шел рядом с раненой женщиной, поддерживая ее так, словно она просто устала.

За низкой калиткой оказался узкий проход между двумя стенами. Мы собрались там, стараясь не попадаться на глаза людям у реки.

Я поднял голову.

Над нами стоял город.

Не пристройка к крепости и не выросший возле стен посад. Настоящий город, каменный, многолюдный. Крыши поднимались ярусами, над ними висели мостки и бельевые веревки. Из-за домов выступала башня с семью зубцами. Там, где должен был находиться северный двор Последнего Дозора, возвышался белый купол.

Мне стало холодно. После воды холод был привычным, но этот шел глубже.

— Как называется город? — спросил я.

Ильва стояла рядом. Ее взгляд перескочил с моего лица на купол.

— Карвен.

— Кто его построил?

— Люди. Как обычно строят города.

Она сказала это без насмешки. Осторожно.

— Радан, нам нельзя здесь задерживаться.

На противоположной стене висела доска объявлений. Большие буквы были выведены белой краской поверх зеленого поля. Часть я прочел сразу, над остальным пришлось подумать. Так бывает, когда знакомое слово записано чужой рукой.

«Осенние торги. Трехсотый год Освобождения».

Ниже, уже мелкими буквами, объяснялось, в честь чего горожане получат лишний торговый день.

В честь победы Семи над Харном.

Я прочел надпись еще раз. Потом провел пальцем по краю доски. Краска была свежая и липкая; на коже осталась зеленая полоса.

Ильва ничего не спрашивала. Дождалась, пока я отниму руку, и взяла меня под локоть.

Я позволил ей увести себя от стены.

Глава 2. Имена на камне

Убежище оказалось под старой прачечной. Торек открыл дверь ключом, который вынул из-под расшатанного кирпича, и сразу предупредил:

— Если кто спросит, меня здесь не было.

— Кто спросит? — Ильва придерживала раненую женщину.

— Та, чей это ключ. Моя сестра умеет спрашивать так, что после лучше признаться во всем.

Мы спустились по узкой лестнице в пустую цистерну. Когда-то здесь держали дождевую воду. Теперь вдоль стен стояли сушильные рамы, а посреди пола лежал настил из старых дверей. На нем можно было сидеть, не промочив одежду снова.

Торек задвинул засов и опустил на него тяжелую деревянную скобу. Проверил маленькое окно под потолком, через которое проникал свет с переулка. Затем поставил лом у стены и обхватил голову руками.

Ник хотел что-то сказать, но Ильва подняла ладонь. Мы дали Тореку немного постоять.

Сава первым занялся раненой. Женщину звали Леда. Болт прошел вдоль ребер, разорвав кожу, и застрял в складках рубахи. Она держалась, пока лекарь смывал грязь, но при виде иглы закрыла лицо руками.

— Шить будете?

— Сначала промою еще раз. Потом посмотрю. Ткань плохо держалась, но это сейчас тебе помогло: наконечник ушел в сторону.

— У меня сестра на рыбном ряду, — сказала она. — Если меня ищут, ее тоже заберут?

Сава не стал успокаивать обещанием, которого не мог выполнить.

— Торек передаст ей, чтобы ушла на несколько дней. А ты пока ляг.

Я стоял у входа, потому что еще не решил, как размещать людей. Надо было назначить караул, найти второй выход, проверить воду, выяснить, сколько у нас еды. Все эти дела были знакомыми. За них можно было взяться руками.

Триста лет руками взять было нельзя.

— Садись, — сказала Ильва.

— Где второй выход?

— Там, за рамами. В погреб соседнего дома. Торек проверит.

— Надо поставить человека у верхней двери.

— Я поставлю. Садись, пока не упал.

Я сел на перевернутую бадью. Она треснула подо мной, и несколько человек вздрогнули. Ник прыснул, тут же прикрыл рот ладонью.

— Все целы, — сказал я. — Бадья потерь не понесла.

Он все-таки засмеялся. Коротко, неловко. Потом отвернулся, делая вид, что занят ремнем от фонаря.

Торек опустил руки.

— Сидите тихо. Я принесу одежду и что-нибудь поесть. Вода в бочке у стены, но ее надо вскипятить.

— Один не ходи, — сказала Ильва.

— С сопровождением я выгляжу хуже. В соседнем доме знают, что я иногда чиню слив. А если со мной придет женщина с копьем, начнут задавать вопросы.

Она посмотрела на оружие. Скопившаяся на наконечнике вода капала на пол.

— Копье оставлю.

— Тебя все равно будут спрашивать.

Торек снял с шеи бирку. Под ней остался белый квадрат кожи. Он долго смотрел на эту деревяшку с номером, потом положил ее в карман, словно не доверял себе выбросить.

Я заметил, что остальные следят за ним. Один за другим люди начали снимать бирки.

Леда попросила Саву помочь с узлом.

Когда Торек ушел, Ильва поставила Ника у верхней двери и подошла ко мне. Взяла короткий меч, лежавший на коленях, осмотрела рукоять.

— Это тебе знакомо?

— Меч?

— Знак.

На головке рукояти были выбиты три клина. Под ними стояла мелкая цифра.

— Дом Краст, — ответил я.

— Хорошо. А почему ты говорил про последний гарнизон?

— Потому что служил в нем.

— В каком?

Я поднял глаза.

— В Черном легионе.

Она не отшатнулась и не стала смеяться. Просто положила меч на раму, до которой я мог дотянуться, и села напротив.

— Тогда у нас большая беда, — сказала она.

— У нас она началась раньше.

— Для тех людей — раньше. Для тебя, возможно, только сейчас. Что ты помнишь о легионе?

Вопрос был таким осторожным, что я понял: она считала меня сумасшедшим. Или человеком, которому после удара по голове нельзя противоречить.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать девять.

— Значит, ты не могла его видеть.

— Разумеется.

Я провел ладонью по лицу. На щеке осталась засохшая известь.

— У северных ворот служил сержант Бренн. Он хромал на правую ногу и прятал это от лекаря, потому что боялся перевода в обоз. У него было две дочери. Младшую звали так же, как его мать, но имя я сейчас не вспомню. Он был хорошим сержантом и очень плохим портным. Каждый раз чинил мне плащ так, что стежки цеплялись за пряжку.

Ильва молчала.

— На кухне ругались из-за лука. В последнюю неделю его больше не было, и все вдруг стали вспоминать, как вкусно было с луком. У водяных ворот вечно заедал нижний затвор. Я велел заменить его после войны. Не заменили.

Я посмотрел на свои руки.

— Вот что я помню о легионе. Не знаю, что тебе рассказывали.

Она некоторое время разглядывала пол.

— Мне рассказывали другое.

— Что именно?

— Сейчас тебе нужен Сава.

— Ильва.

Она подняла голову.

— Сейчас, — повторила она, — тебе нужен Сава. Потом еда. Если начнешь терять сознание посреди разговора, нам обоим будет трудно понять, что из сказанного правда.

Лекарь уже стоял рядом. Он ждал, пока мы закончим, и держал в руках деревянную чашку с теплой водой.

— Пей. Вода без трав, можешь не подозревать отраву.

Я послушался.

Сава заставил меня снять остатки куртки. Под ней обнаружилась рубаха, которую когда-то сшили из хорошего льна. Она расползалась от прикосновения. На груди белели старые шрамы, один новый рубец под ребрами был красным, словно рана закрылась совсем недавно.

Я помнил эту рану. Получил ее перед отступлением к алтарю.

— Болит здесь? — Сава коснулся края рубца.

— Уже нет.

— А раньше болело?

— Вчера.

Он не поднял бровей. Только посмотрел на Ильву, и она отошла, дав нам место.

— Я не большой знаток чар, — сказал Сава. — Но лечил людей после срывов печатей. У тебя что-то похожее. Сила проходит неровно, тело старается за ней успеть. Пока не пытайся ничего вызвать.

— Я не вызывал.

— Тогда не провоцируй то, что отзывается само.

Он обследовал височную ссадину, проверил шею и ладони. Попросил проследить глазами за пальцем. Потом неожиданно спросил:

— Сколько людей ты вывел?

— Двадцать.

— А сколько было?

— Двадцать четыре.

— Как тебя зовут?

— Радан Крей.

Вот тогда он замер.

Его палец оставался перед моим лицом. Я смотрел на темное пятнышко чернил возле ногтя, пока он медленно не опустил руку.

— Кто дал тебе это имя?

— Мать.

Он хотел что-то спросить, передумал и достал чистую повязку.

— Ложись. Пока хотя бы лежи. Я не смогу убрать у тебя из головы то, что ты увидел, но могу не дать тебе умереть от собственной торопливости.

Мне принесли свернутую одежду вместо подушки. Велт поделился половиной сухаря, который все это время носил за пазухой. Сухарь размок в трубе, но остался съедобным.

Я держал его в руке и думал о том, как легко было бы закрыть глаза и проснуться снова у алтаря. Кому-нибудь сказать, что приснился странный сон. Бренн обозвал бы меня старым дураком и принес котелок.

Я съел сухарь.

Сон все-таки пришел, но короткий. Я услышал цепи моста и сел, прежде чем понял, где нахожусь. Рядом кто-то зашевелился. Цепью оказалась связка пустых крюков, которую Ильва снимала с сушильной рамы.

— Здесь нет ворот, — сказала она.

Я кивнул, тяжело дыша.

— Я знаю.

Она не стала говорить, что я не похож на человека, который знает. Повесила крюки на гвоздь и села чуть поодаль, держа копье на коленях.

К вечеру вернулся Торек. Он привел низенькую женщину с широким лицом и корзиной. Она поставила корзину на пол, оглядела двадцать человек, потом посмотрела на брата.

— Ты говорил, трое.

— Я говорил, начнем с троих.

— Мне сорок восемь лет, Торек. Не начинай учить меня слушать.

Она прошла мимо него и принялась доставать хлеб, луковицы и завернутую в ткань вареную рыбу. Люди смотрели на еду молча, как смотрят на очень хрупкую вещь, которую можно испортить лишним движением.

— Ешьте, — сказала женщина. — Только по очереди. И корзину не разбейте, она чужая.

Торек назвал ее Эст. Она раздала еду, нашла для Леды сухую рубаху и заставила Ника принести еще воды. Когда подошла ко мне, ее взгляд задержался на повязке и босой ноге.

— Размер большой. Таких сапог у меня нет.

— Подойдет любой, который можно разрезать, — сказал я.

— Хорошо рассуждаешь о чужих сапогах.

Она поставила передо мной миску. Я поблагодарил. Эст посмотрела внимательнее, будто ожидала другого ответа.

— Ты тот, кто открыл проход?

— Кладку разобрал Торек.

— Про кладку я знаю. Я про лестницу.

Я кивнул.

Она отвернулась к брату.

— И ему рубаху принеси. На него смотреть холодно.

Торек сел рядом, пока мы ели. Он успел предупредить жену. Та забрала дочь и ушла к двоюродной сестре за реку. Дом пока оставили как есть: закрыли лавку, поставили у порога пустую корзину, будто хозяйка вышла ненадолго.

— А если придут? — спросил Ник.

— Тогда будут разговаривать с корзиной. Она умеет хранить семейные тайны лучше меня.

Ник улыбнулся, но глаза у Торека остались усталыми.

Мы обсудили выход людей. Эст знала двух возчиков, которые утром повезут белье в южные кварталы. Еще четверых можно провести через лавку родственника, по одному, в одежде подмастерьев. Велт знал дорогу к сыну и просил отпустить его ночью.

— Одного не надо, — сказал я. — Найдут на улице после отбоя.

— Отбоя? — переспросил он.

Ильва объяснила:

— Он про вечерний запрет. Сегодня его нет.

Я запомнил новое слово.

— Все равно лучше парой. Один смотрит, другой проходит. Если остановят, оба не остаются.

— А откуда мы узнаем, что второго не схватили? — спросил Велт.

— Договоритесь, где встретитесь. Если он не пришел, к нему не возвращаться сразу. Сначала найти того, кто может проверить.

Велт нахмурился.

— Получается, бросить.

Я чуть не ответил привычным приказным голосом. Остановился.

— Получается, не попасться рядом. Живой человек снаружи полезнее двух запертых внутри. Ты ведь хочешь добраться до сына.

Он кивнул, а я понял, как много мне еще придется объяснять людям, которые не обязаны подчиняться.

Эст подошла к брату и тихо заговорила о погибших. Я слышал имена. Торек записывал адреса угольком на обороте старой накладной. Один адрес пришлось уточнить у Леды. Она расплакалась, объясняя, в какой двери жила Мальва.

Ник перестал жевать. Ильва отвела глаза. Я сидел с миской в руках и впервые за весь день не мог придумать полезного дела.

Потом Сава попросил подержать фонарь, пока он менял Леде повязку. Я подержал.

Ночью я спал дважды. В первый раз проснулся от собственного крика, во второй — от того, что Ник пытался укрыть меня коротким одеялом и никак не мог решить, что важнее: плечи или ноги.

— Оставь ноги, — сказал я. — Они привыкли.

— К чему?

— К плохому обращению.

Он положил одеяло мне на грудь и уселся рядом.

— Ты правда не помнишь, как попал в стену?

— Помню, как оказался у алтаря. Стены там не было.

— В детстве мне рассказывали про людей, которых замуровывали в основания мостов. Чтобы мост стоял.

— Мост держится на хороших опорах.

— Я теперь знаю. Я крыши чинил.

Он подергал нитку на рукаве.

— Мне просто казалось, что ты сейчас скажешь: это правда, и ты был одним из них.

— Нет.

Ник помолчал, обдумывая ответ.

— Ты наверху говорил, что умеешь командовать плохо.

— Говорил.

— А хорошо тогда как?

Я посмотрел на людей, спавших между сушильными рамами. Леда лежала у стены, подложив под больной бок свернутую ткань. Торек сидел у входа, уронив подбородок на грудь. Ильва спала с открытой ладонью на древке копья.

— Хорошо — когда потом не приходится считать тех, кто не вернулся.

Ник не удовлетворился.

— Но так ведь не бывает всегда.

— Не бывает.

— Тогда никто не умеет хорошо.

Я посмотрел на него. Упрямый парень. Вопрос задавал не для того, чтобы услышать красивый ответ.

— Хорошо — когда понимаешь, что делаешь с людьми, — сказал я после паузы. — И не врешь себе о цене.

Он кивнул, хотя я не был уверен, что объяснил лучше.

Наутро Эст принесла одежду. Мне достались шерстяная куртка, широкие штаны и два разных сапога. Один был заметно теснее. Торек разрезал его сбоку и прошил ремешком.

— До лавки сапожника дойдешь, — сказал он. — Дальше начнет ругаться нога.

— Она уже ругается.

— Значит, познакомились.

Люди уходили без прощальных речей. Велт крепко сжал мою руку. Леда кивнула, не поднимая глаз, и позволила сестре, которую Эст привела через соседний погреб, взять себя под плечо. Один из братьев-бондарей попытался оставить Тореку деньги, спрятанные в шве пояса. Торек вернул монеты, сказав, что на пустом месте начинать трудно.

Я запомнил каждого, кто поднимался по лестнице. Шестнадцать человек. Дверь закрылась за последним, и цистерна сразу стала слишком большой.

Нас осталось пятеро.

— Ты почему не ушел? — спросил я Ника.

Он привязывал к поясу нож, которым раньше резали веревки.

— Куда?

— К своим.

— У меня на крыше было трое своих. Одного забрали за долг хозяина. Я помог ему уйти. За это взяли меня. Теперь он далеко, а хозяин говорит, что никогда меня не видел.

— Есть родня?

— Есть тетка. Она меня любит, пока я не прихожу жить.

Он затянул узел и посмотрел на меня прямо.

— С вами я хотя бы знаю, за что меня ищут.

Торек остался, пока не разберется с тем, что произошло на работах. Сава сказал, что ему некуда возвращаться: дом опечатали, пациента, которому он помог, повесили, а единственную сестру он похоронил пять лет назад.

Ильву я не спрашивал. Она сама заговорила, когда мы остались у бочки с водой.

— Я не пойду за тобой только потому, что ты хорошо держишь проход.

— Я не просил.

— Попросишь. Ты на всех смотришь так, будто уже решаешь, где нас поставить.

Я вытер руки о старое полотенце.

— Привычка.

— Отвыкай понемногу. Вчера это помогло. Сегодня нам надо понять, что делать дальше.

— Мне нужно наверх.

— Тебе нужно еще поесть.

— Поем. Потом наверх.

Она прислонила копье к стене.

— Хорошо. Пойдем вместе.

Сава пропустил нас только после того, как я съел кашу и выпил две чашки воды. Он дал мне чистую повязку, велел возвращаться при первом приступе тошноты и отдельно сказал Ильве:

— Если побежит, не пытайся догнать. Просто крикни, что я велел. Может, ему станет стыдно.

— Не рассчитывай, — ответила она.

Мы вышли через лавку Эст. Она продавала мыло, свечи и старые хозяйственные вещи. Перед дверью висела жестяная рыба, которую я сначала принял за знак цеха. Оказалось, она просто прикрывала трещину в вывеске.

Улица была тесной. Люди несли корзины, спорили о цене капусты, оттаскивали ребенка от телеги. Между домами тянулись желоба, по которым вода стекала прямо в канаву. Я несколько раз поднимал голову, пытаясь найти знакомую линию холмов, но ее закрывали крыши.

Ильва шла чуть впереди. Копье оставила в цистерне, а короткий нож спрятала под курткой. Мой меч завернули в холст и привязали к доске, будто мы несли инструмент плотника.

— Не смотри на каждый дом, — сказала она.

— Я их раньше не видел.

— Приезжие тоже не видели. Но приезжие не выглядят так, словно собираются потребовать объяснений у каменщика.

Я опустил голову.

Через квартал нас остановил мальчишка с деревянным лотком.

— Горячие лепешки. С луком. Две за медь.

Ильва покачала головой.

Я задержался. Запах лука ударил неожиданно сильно. Мне вспомнилось лицо повара, который в последний вечер извинялся, что каша опять пустая. Он был огромным человеком и держал половник так бережно, словно боялся сломать.

Мальчишка посмотрел на мои сапоги и сразу сбавил цену.

— Одна за полмеди. Горячая еще.

Ильва достала монету. Взяла две лепешки, одну сунула мне.

— Ешь на ходу.

— Я верну.

— Сначала обзаведись деньгами.

Мы вышли на площадь. Посреди нее стоял фонтан, а вокруг — семь каменных фигур.

Я остановился так резко, что Ильва налетела мне на плечо.

Северин Вальд стоял ближе остальных. Скульптор сделал его моложе, убрал крючковатый нос, который тот сломал еще до войны, и придал лицу спокойное величие. Но привычку держать левую руку на поясе передал точно. Я смотрел на эту руку и вспоминал, как Северин указывал ею на карту.

«Северный проход останется свободен. Радан, ваше дело удержать двор».

У следующей фигуры на груди были три клина. Дорван Краст смотрел поверх площади, опираясь на меч. Я видел его таким всего один раз — после победы у Ледяной Гряды, когда он позировал художнику и ругался, что приходится стоять на холоде.

Внизу на постаменте выбили: «Щит освобожденных земель».

— Радан, — тихо сказала Ильва.

Я подошел ближе.

У основания памятника школьный наставник показывал детям рельеф. На нем семь светлых воинов теснили темную фигуру с огромным мечом. Под ногами фигуры лежали маленькие тела. За ее спиной поднимались языки пламени.

— Кто разорвал первую цепь? — спросил наставник.

— Краст! — хором ответили дети.

— А кто закрыл врата, через которые Пожиратель посылал своих слуг?

— Вальд!

Я увидел надпись под рельефом.

«Харн Пожиратель и его палачи».

Рядом был список имен. Моего имени хватило бы на ладонь. Буквы вырезали глубоко, чтобы дождь не стер их слишком быстро.

Радан Крей.

Я машинально стер пальцем пыль с буквы. Мальчик из группы заметил это и потянул наставника за рукав.

— Он имя трогает.

Наставник обернулся. Пожилой человек с добрым усталым лицом, в починенном воротнике. Совершенно не похожий на лжеца, которому платят за каждое слово.

— Вы издалека? — спросил он.

Я не смог ответить.

Ильва подошла ко мне вплотную.

— С побережья. Муж сильно ударился головой, ему лучше не стоять на солнце.

Наставник сразу смягчился.

— Тогда в тень, конечно. У фонтана есть скамья.

Мальчик продолжал смотреть на меня.

— А вы не знали, что он плохой?

Я посмотрел на собственное имя.

— Я знал его иначе.

Наставник нахмурился, но Ильва уже увела меня к фонтану. Она так крепко сжала мой локоть, что я почувствовал каждый ее палец.

— Не сейчас, — сказала она. — Здесь дети. Здесь стража. И ты едва держишься.

— Они закрыли мост.

— Я слышала.

— Раненые еще были во дворе. Нам обещали, что...

Я замолчал. Вода падала в чашу фонтана. На площади пахло лепешками, конским навозом и мокрым камнем. Мальчишка у памятника уже перестал смотреть в нашу сторону.

Я понял, что для него война была картинкой. Меня можно было потрогать на камне, услышать мое имя на уроке и пойти домой.

Ильва забрала у меня остывшую лепешку, которую я все еще держал, и завернула в край платка.

— Сядь.

— Не хочу.

— Тогда стой рядом со мной. Но перестань смотреть на стражника так, будто он лично закрывал твой мост.

Я нашел взглядом стражника у края площади. Он разговаривал с торговкой яблоками и выбирал из корзины плод покрупнее.

— Он не закрывал, — сказал я.

— Вот и хорошо.

Мы постояли, пока я снова не начал различать обычные звуки.

— Ты веришь этому? — спросил я, кивнув на памятники.

Ильва ответила не сразу.

— Я выросла с этой историей. Мне ее рассказывали люди, которых я любила. У меня пока нет причины считать их лжецами.

Я опустил глаза.

— Понимаю.

— Но вчера ты вывел двадцать человек. И я тоже это видела. Поэтому я здесь.

Она не обещала верить мне во всем. Странным образом именно это помогло удержаться.

Я показал на белый купол за площадью.

— Мне нужно туда. Под ним был алтарь.

— Нижние работы уже оцепили.

— Я не собираюсь возвращаться тем же путем.

— Другие тоже перекрыли. Посмотри.

К лестнице святилища подошел отряд в серых куртках. Стражники раздвинули толпу, выставили переносную цепь и начали проверять людей, входивших во двор. Один держал дощечку со списком примет.

Я смотрел на них и прикидывал путь. Через лавку слева можно было выйти к водостоку. По водостоку подняться на пристройку. Оттуда — к старому пролому, если он сохранился под новой стеной.

А если не сохранился, придется спускаться по одному открытому скату под стрелами.

— Что ты там найдешь? — спросила Ильва.

— Не знаю.

— Тогда скажи, ради чего я должна помогать тебе туда попасть.

— Я не просил тебя помогать.

Она отпустила мой локоть.

— Конечно. Ты просто пойдешь, а я сама решу, вытаскивать ли тебя потом. Удобно.

Я посмотрел на нее. На скуле у нее расплывался синяк, который я вчера не заметил. Под манжетой белела свежая повязка. Она тоже не спала как следует и тоже потеряла людей.

— Мне нужно понять, что осталось, — сказал я тише.

— Понимаю. Но туда сейчас идут люди, которые уже пытались убить нас. У них есть еда, сон и приказ. У тебя есть чужой меч и два разных сапога. Давай сначала найдем того, кто знает больше нас.

На ступенях святилища стражник толкнул старика, задержавшего очередь. Тот едва удержал корзину. У меня свело пальцы.

Ильва заметила.

— Я тоже вижу, — сказала она. — И мы не поможем ему, если нас здесь схватят.

Я отвернулся от лестницы.

Обратно мы шли другой дорогой. На углу Ильва остановилась у сапожной мастерской и спросила хозяина о заказе, которого, судя по ответу, никогда не было. Тот выслушал ее, посмотрел на меня и незаметно кивнул в сторону переулка.

Там нас ждал Торек.

— Эст говорит, вы уже слишком долго гуляете, — сказал он. — Я с ней согласен.

— Есть кто-нибудь, кто умеет читать старые распоряжения? — спросила Ильва.

Торек посмотрел на нее, затем на меня.

— Есть. Только она не любит солдат.

— Ей повезло. У нас пока ни жалованья, ни формы, — сказал я.

Он не улыбнулся.

— Мира Сен. Служит в хранилище записей. Я чинил ей стену после сырой зимы. Она мне задолжала одну услугу, но я бы предпочел потратить ее на что-нибудь менее опасное.

— Спроси, — сказала Ильва. — Расскажи, что на нижних работах стреляли в людей.

Торек медленно кивнул.

В цистерне Сава встретил нас недовольным взглядом. Я сел, прежде чем он успел приказать, и доел лепешку. Она стала жесткой, лук остыл, но я съел все до последней крошки.

Ник вернулся под вечер. Он ходил за хлебом и принес вместо него свернутый лист.

— В лавках велят вывешивать, — сказал он. — Пока не везде дошло.

Лист он вытащил из-под куртки осторожно, будто бумага могла укусить.

На нем не было моего лица. Только приметы: высокий, темные волосы с сединой, шрам над правой бровью, поврежденная одежда, старый знак на левом предплечье. Рядом перечислялись беглые рабочие, но их имена были не важны. Внизу отдельной строкой стояло распоряжение для начальников караулов.

«Неизвестного носителя знака доставить живым. Распоряжение наместника Марека Краста».

Я положил лист на колени.

Днем на площади меня называли давно умершим палачом. Вечером кто-то уже знал, что я жив, и хотел получить меня целым.

— Где взял? — спросила Ильва.

— У свечника. Он отвернулся, я взял.

— Тебя видел?

Ник помолчал.

— Не знаю.

Ильва поднялась.

— Тогда собираемся. Торек, нам нужен другой выход. И встречу с Мирой придется перенести поближе к реке.

Я встал следом. На этот раз ноги выдержали.

Глава 3. Чужая история

Переплетчик не хотел пускать меня с мечом.

Он стоял на пороге мастерской, загородив проход узкими плечами, и смотрел на завернутую в холст доску так, словно видел сквозь ткань.

— Я книги чиню, — сказал он. — Людей у меня чинить нечем.

— Для людей у нас свой мастер, — ответил Торек.

Сава устало поднял сумку.

Переплетчик не оценил шутку. Он посмотрел на Ильву, на Ника, потом снова на меня.

— Оставите у входа.

Я отвязал сверток от плеча и положил на полку рядом с сапожными колодками. Хозяин отступил, пропуская нас.

В мастерской пахло клеем, сушеной кожей и бумажной пылью. Свет падал через верхнее окно на длинный стол, заваленный тетрадями без обложек. Вдоль стены стояли прессы. Один был затянут так туго, что деревянная рама выгнулась.

Женщина за столом подняла голову.

На вид ей было около тридцати. Темные волосы она собрала на затылке, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке. На пальцах остались чернильные пятна. Перед ней лежала раскрытая книга с узкими полосками ткани между страницами.

Она посмотрела на мой лоб, потом на левый рукав.

— Покажите знак.

— Сначала здравствуй, Мира, — сказал Торек.

— Здравствуй. Покажите знак.

Я закатал рукав. Она приблизила лампу, рассмотрела выгоревшие линии, но не прикоснулась.

— Такой можно выжечь.

— Можно, — согласился я.

— Шрам над бровью тоже ничего не доказывает.

— Не доказывает.

Мира перевела взгляд на Торека.

— Ты привел человека с именем, за которое нас всех могут задержать, и хочешь, чтобы я поверила твоему рассказу о стене?

— Я хочу, чтобы ты посмотрела документы, — сказал он. — И объяснила, почему по моим людям стреляли.

При этих словах она немного выпрямилась.

— Садитесь.

Переплетчик закрыл внутреннюю дверь. На ней висела связка колокольчиков, которую он предусмотрительно снял и положил в ящик.

— У вас час, — сказал он. — Потом придут за заказом.

— Два, — попросила Мира.

— Один. Я еще вчера говорил тебе, что не люблю вашу службу.

Он ушел в переднюю комнату. Мира проводила его взглядом, затем разложила на столе чистые листы.

— Расскажите с момента, когда открыли кладку. По очереди. Торек первый.

Она записывала быстро. Иногда останавливала его вопросом: где стоял смотритель, кто принес жезл, сколько было охранников, какой приказ они услышали. На именах погибших задержалась и попросила повторить каждое.

Потом говорила Ильва. Ее рассказ был короче и точнее. Она описала лестницу, положение стрелков и то, как смотритель посмотрел на мою руку перед приказом.

— То есть рабочих убивали после появления незнакомца, — сказала Мира.

— После того, как смотритель увидел знак, — поправила Ильва.

— Это не одно и то же.

— Именно поэтому я поправляю.

Мира подняла на нее глаза. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Затем Мира зачеркнула строку и написала заново.

У меня спросили только имя и то, что я успел сказать охране.

— Почему вы потребовали сведения о северном дворе?

— Там оставались люди.

— Триста лет назад?

Я положил ладони на колени.

— Для меня с тех пор прошло несколько мгновений.

Мира отвела взгляд первой.

— Как назывались внутренние ворота Последнего Дозора?

— Которые?

— Восточные.

— По документам — Ворота Рассвета. Мы называли их Кривыми. Левая створка просела после зимы.

Она перевернула страницу книги.

— Кто командовал караулом у водяного спуска?

— В какой день?

— Перед последним боем.

— Сержант Ларс. У него болели зубы, и он неделю просил заменить его на ночь. Я заменил. Там стоял другой человек, когда начался обстрел.

— Имя?

Я открыл рот и не сразу смог ответить.

— Эрен. Молодой. Он пришел из второй сотни.

Мира ничего не записала. Только провела пальцем по строке в книге.

— Здесь Ларс.

— Это расписание. Я изменил караул после вечерней проверки. Писарь мог не успеть внести.

— Удобное объяснение.

— Удобнее было бы назвать то, что написано у тебя в книге.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы могли читать ее раньше.

— Мог.

— Почему вы со всем соглашаетесь?

— Потому что ты права. Знак можно выжечь, шрам получить в драке, книгу прочесть. Я не знаю, как доказать тебе свою жизнь за один час.

В передней комнате скрипнула половица. Все замолчали. Переплетчик передвинул стул и начал спорить с кем-то о цене застежек. Голос у него был раздраженный, обычный. Через несколько мгновений разговор ушел к двери.

Мира закрыла книгу.

— Тогда начнем с того, что можно проверить.

Торек выложил на стол сложенную бумагу. Он успел подобрать ее возле убитого охранника, когда мы уходили через лаз. Лист промок, чернила расплылись, но печать сохранилась.

Я не видел, как он ее брал. Спросил об этом сейчас.

— У конвойных приказы в нагрудном кармане, — ответил Торек. — В них пишут, куда нас ведут. Иногда полезно знать раньше, чем придешь.

Мира осторожно расправила лист. Подложила под него сухую ткань, промокнула края.

— Разрешение на закрытые работы. Подписано канцелярией северного наместника. Имя смотрителя есть: Олвен Тир.

Я повторил его про себя.

— Приказ убить людей?

— Нет. Здесь только допуск охраны и право изъять находки.

— А четвертый порядок?

Мира нахмурилась.

— Карантинное уничтожение зараженного материала. Такого человека по этому приказу убивать нельзя.

— Он назвал материалом нас, — сказала Ильва.

Мира не ответила. Взяла второй лист из своей сумки.

— Это копия ведомости команды Торека. У меня есть право сверять хозяйственные расходы при храмовых работах. Двадцать четыре человека. По утреннему учету в день вашего побега все были живы.

— К вечеру уже нет, — сказал Торек.

— Вечерней ведомости за тот день в хранилище не было.

Она положила рядом третий лист.

— Зато была заявка на замену всей команды. Датирована днем раньше.

Ник перестал крутить в пальцах ремешок.

— То есть нас все равно собирались убрать?

— Я этого пока не знаю, — сказала Мира. — Замена команды не означает убийство. Но приказ поступил до того, как вы открыли камеру.

Торек медленно сел на табурет. Впервые за разговор он выглядел старым.

— Даг хотел попросить перевод наверх, — сказал он. — Я велел дождаться конца недели.

Я узнал этот тон и не нашел слов, которые помогли бы ему.

Мира вытащила еще один документ. На нем стояла круглая печать с тремя клиньями. Она показала ее Нику, который потянулся рассмотреть поближе.

— Не трогай воском вниз. Сотрешь мелкие бороздки.

— По ним узнают, кто подписал?

— По ним узнают, какой печаткой воспользовались. Печатку можно украсть. Можно передать помощнику. А можно сделать копию.

Она открыла маленькую коробочку. В ней лежал тонкий стеклянный кружок, вставленный в латунную оправу.

— Личная кровная подпись устроена иначе. Ее можно проверить, пока в крови сохраняется живая искра. Несколько суток, иногда меньше. Она подтверждает человека, который поставил подпись.

— И что он не врет? — спросил Ник.

— Врать своей кровью никто не запрещает. Документ от этого не становится правдой.

Я посмотрел на кружок. В мое время пользовались другим прибором, тяжелой костяной пластинкой с серебряной сеткой. Но принцип был знаком.

— Здесь нет крови, — сказал я, кивнув на печать Краста.

— Нет. Это распоряжение канцелярии. Оно могло пройти через несколько рук. Поэтому пока мы не приписываем каждую строку лично Мареку.

Ильва сложила руки на груди.

— Его охрана стреляла в людей. Его канцелярия закрывает ведомости. Его люди теперь ищут Радана.

— И этого достаточно, чтобы опасаться Марека, — согласилась Мира. — Но если мы хотим понять, что он делает, нам нужны связи между приказами.

Она произнесла это без наставительного тона. Слишком сосредоточенно, будто боялась пропустить собственную ошибку.

Мы провели за столом больше часа. Переплетчик дважды заглядывал в комнату, но, увидев разложенные бумаги, только качал головой.

Мира нашла в списках рабочих несколько знакомых Ильве имен. Бывшие солдаты. Люди, осужденные за неповиновение, за драку с начальником, за отказ выполнять приказ. Часть значилась умершими, часть — переведенными в другие команды. Однако хлебные выдачи на них продолжались.

— Мертвые едят, — сказал Ник.

— Или кто-то получает за них деньги, — ответила Мира. — Это случается чаще, чем чудеса.

Она повела пальцем по колонке чисел и остановилась.

— Но здесь не только хлеб. Ремни, подкладки под доспехи, железные кольца одного размера. И перевозки на север.

Ильва наклонилась над листом.

— Покажи знак назначения.

Мира повернула ведомость.

Я увидел, как напряглась ее рука.

— Что это? — спросил я.

— Вороньи Ворота, — ответила Ильва.

Название ударило неожиданной надеждой.

— Крепость сохранилась?

Она посмотрела на меня.

— Сохранилась.

— Северная учебная крепость? Ущелье, две башни над дорогой, каменный двор под скалой?

— Да.

Я откинулся на спинку стула. Вороньи Ворота не стояли у разлома. Туда отсылали молодых, туда возвращали людей после тяжелых ранений. Там оставались склады, мастерские, маленькое святилище Харна.

— Кто ими владеет?

Ильва помолчала.

— Марек Краст.

Я снова посмотрел на бумаги.

— Ты там служила?

— Служила.

— Когда?

— До того, как оказалась в рабочей команде.

Она сказала это так, что следующий вопрос я оставил при себе.

Мира достала карту северной дороги. Очень грубую, с пятнами, где когда-то пролили масло. Расстояния были обозначены в новых дорожных мерах, но река Кель сохранила название. Я узнал ее изгиб возле места, которое раньше называли Плоским Лугом. Теперь там значился Мельничный Брод.

— Завтра утром выходит этап, — сказала Мира. — Восемнадцать человек. Сопровождение не указано, но такие партии ведут пешком с двумя подводами.

— Откуда сведения? — спросила Ильва.

— Подводы оплачены через городскую палату. Я сверяла эти счета вчера. До того, как Торек пришел ко мне.

— Их тоже в Вороньи Ворота?

Мира кивнула.

Я провел пальцем по дороге.

— Здесь ручей еще идет поперек тракта?

— Идет, — сказала Ильва. — Только мельница стоит выше, а мост у брода деревянный.

— Сколько от города?

— Около двадцати километров.

— Можно обойти и дождаться там.

Ник поднял голову. Торек перестал смотреть на список погибших. Я почувствовал, как в комнате изменилось дыхание.

Ильва это тоже заметила.

— Сначала выйдем из города, — сказала она. — Потом посмотрим, что там за конвой. Мы пока даже не знаем, смогут ли эти люди идти без цепей.

— Согласен.

Она явно ожидала спора и на мгновение растерялась.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Мира убрала ладонь с карты.

— Вы собираетесь напасть на конвой?

— Посмотреть, — ответила Ильва.

— Чтобы потом напасть.

Я встретил ее взгляд.

— Если сможем вывести людей живыми.

— А если нет?

— Тогда придется искать другой способ.

Мира долго смотрела на меня. Потом свернула карту и положила рядом с моими руками.

— Не сгибайте по старому разрыву. Бумага уже не выдержит.

Переплетчик постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. В руке у него был маленький конверт.

— Твой ученик принес. Сказал, ты поймешь.

— У меня нет ученика, — ответила Мира.

— Тогда мальчик, которого ты заставляешь переписывать скучные книги. Для меня разница невелика.

Она вскрыла конверт ножом для бумаги. Прочла записку, потом перечитала медленнее.

— Что? — спросил Торек.

— Сегодня проверяют выдачу документов по нижним работам. Мой запрос лежит сверху.

— Ты подписала его?

— Разумеется. Иначе мне бы ничего не дали.

Мира сложила записку вдвое. На белой бумаге осталась черная полоска от пальца.

— Я должна вернуться.

Ильва покачала головой.

— Там тебя ждут.

— Именно поэтому. Если не приду, они поймут, что мне есть что скрывать.

— А если придешь, начнут спрашивать, где ты была.

— Я скажу, что сверяла старые записи. Это моя работа.

— А про нас что скажешь?

Мира посмотрела на Торека. Он молчал. Не просил ее остаться и не обещал, что все обойдется.

Переплетчик потер переносицу.

— Мира, я не могу держать вас здесь до вечера.

— Я знаю.

Он подвинул к ней стул.

— Сядь и подумай минуту. Ты всегда начинаешь собираться, когда боишься. От этого решение лучше не становится.

Она послушалась. Прижала ладони к краю стола и посмотрела на свои записи.

Я видел, как человек пытается сохранить прежнюю жизнь, пока она еще лежит перед ним привычными вещами: работа, стол, дорога домой. Мира не собиралась становиться беглянкой. Она хотела объяснить неточность в счетах, помочь знакомому и вернуться к книгам.

Я не имел права говорить ей, что выбора нет.

— Если ты вернешься, — сказал я, — тебе придется решить заранее, что рассказывать. Не придумывать это перед человеком, который задаст первый вопрос.

Она подняла глаза.

— Вы предлагаете мне солгать?

— Я предлагаю понять цену правды. Они уже убили четырех человек, чтобы не объяснять находку.

— Возможно, смотритель превысил полномочия.

— Возможно.

— Вы снова соглашаетесь.

— Потому что я не знаю. Но если он сделал это сам, его должны арестовать. Вместо этого ищут меня.

Мира опустила взгляд на лист с приметами. Мы принесли его с собой. Подпись канцелярии была такая же, как на допуске к работам.

— Олвен Тир, — произнесла она. — Его имя сегодня есть в списке допущенных к святилищу. С утренним подтверждением.

— Значит, он свободен, — сказала Ильва.

Мира медленно выдохнула.

— Мне нужна моя сумка из хранилища.

— Что в ней?

— Одежда, деньги, ключ от комнаты. И коробка с личными оттисками.

— Сумку можно заменить, — сказал Торек.

— Деньги тоже? У тебя же семья.

— Деньги найдем.

Она посмотрела на него с такой усталой благодарностью, что он неловко отвел глаза.

Переплетчик открыл ящик, достал потертый дорожный мешок и поставил на стол.

— Этот вернешь. Он удобный.

— Хален...

— Потом. Сейчас выбирай, какие бумаги тебе нужны. Все не унесешь.

Мира встала и принялась складывать документы.

Я следил за ее руками. Она оставила большую книгу, но вынула из нее две закладки и переписала номера листов. Взяла карту, ведомость рабочих, допуск охраны, несколько чистых тетрадей и коробочку со стеклянным кружком. Отдельно завернула в ткань старый лист с оттиском, который я еще не успел рассмотреть.

— Что это? — спросил я.

— Копия приказа о выводе гарнизона из Последнего Дозора. Ты говорил, что мост закрыли. В этой копии приказано оставить его открытым до третьего сигнала.

Я почувствовал, как под ребрами сжалось.

— Чья подпись?

— Общего штаба. Подлинник, по каталогу, передан в собрание Вальдов двести сорок лет назад.

Я протянул руку, но остановился.

— Дай прочитать.

Она положила лист на стол.

Буквы были знакомыми. Старое начертание, длинные связки, военные сокращения, от которых у меня вдруг защипало глаза. Я прочел первую строку, вторую, третью. В приказе все было правильно. По нему мой гарнизон должен был выйти после эвакуации раненых. Северин обещал именно это.

Мост закрыли до первого сигнала.

— Это не доказывает, что приказ нарушили, — тихо сказала Мира.

— Знаю.

— Но показывает, что такой приказ существовал.

Я кивнул. Возле пояса тяжело лежал караульный камень. Я помнил разведчика, который принес его перед обвалом. Не помнил, успел ли тот назвать свое имя. Тогда вокруг было слишком много шума.

— У меня может быть запись, — сказал я.

Мира подняла голову.

Я достал мешочек. Кожа стала сухой и ломкой. Пришлось развязать ремешок очень осторожно, чтобы не порвать. Внутри лежал темный плоский камень размером с два пальца. По краю проходила тонкая серебряная жила.

Мира не потянулась к нему.

— Он работает?

— Пока нет.

— Ты пробовал?

Я покачал головой.

— У меня нет нужного инструмента. И силы сейчас тоже нет.

Она посмотрела на Саву. Тот неодобрительно поджал губы.

— Правильный ответ, — сказал он. — Сохрани его до завтра.

Я убрал камень. Мира завернула копию приказа отдельно и положила в середину мешка, между сухими листами.

Потом мы обсуждали выход из города.

Хален отправлял на север несколько прессовых досок в монастырскую мастерскую. Возчик должен был забрать их после полудня. В кузове можно было укрыть двоих, но пятеро туда не помещались. Теперь нас было шестеро, и один из нас не мог быстро идти.

— Я пойду пешком, — сказал я.

— Это мы уже слышали, — ответила Ильва.

Она предложила разделиться. Торек и Ник выйдут с возчиком. Мира — как хозяйка заказа. Сава и я пройдем рядом, помогая катить вторую ручную тележку. Ильва пойдет отдельно, впереди, чтобы посмотреть на караул.

— Если остановят, — сказала она, — не спорим. Мира показывает счет. Торек ругается на тяжесть. Ник молчит.

— Почему именно я молчу?

— Потому что ты единственный, кому это надо сказать заранее.

Хален одолжил нам две рабочие шапки и фартук. На меня он смотрел с растущим сомнением.

— Переплетчик из тебя плохой.

— Я буду носильщиком.

— Носильщик из тебя тоже плохой. Руки держишь, словно собираешься кого-нибудь хватать.

Он сунул мне в ладонь моток бечевки.

— Вот. Теперь держи это. Люди с работой в руках выглядят спокойнее.

Я взял бечевку. Хален отступил на шаг, оценил результат и кивнул.

— Уже лучше. Только не пытайся ею кого-нибудь задушить у меня на пороге.

Мира впервые улыбнулась. Улыбка быстро исчезла, но я запомнил, как менялось от нее лицо.

Перед выходом она задержалась у стола. Провела ладонью по раскрытой книге и сказала Халену:

— Если спросят, я забрала документы сама. Ты не знал, что в мешке.

— Я и сейчас не знаю, — ответил он. — От ваших записей у меня портится настроение.

Они обнялись коротко, неловко, зацепившись пряжками фартуков. Потом Мира вышла, не оглядываясь.

Мы двинулись по улице вместе с телегой. Возчик, лысый мужчина с красным затылком, смотрел перед собой и делал вид, что не замечает новых помощников. Торек тихо объяснил, что ему заплатили за лишний груз. За вопросы платить не стали.

Городские ворота оказались южнее того места, где я ожидал. За три века стены отодвинули, старую дорогу спрятали под домами. Над проездом висела доска с перечнем пошлин. Я успел прочитать только верхние строки, прежде чем Сава толкнул тележку вперед.

— Не останавливайся, — сказал он. — Колесо на выбоине.

Мы подхватили ее вдвоем. Вес оказался ощутимым, но терпимым. В кузове лежали доски, обтянутые кожей, мешки с обрезками и сверток с моим мечом.

Караульный поднял руку.

— Куда?

Мира протянула счет.

— Монастырская мастерская. Прессы на замену.

Он посмотрел на бумагу, потом на ее лицо.

— А почему сама едешь?

— Потому что в прошлый раз доски оставили под дождем. Мне потом пришлось объяснять настоятелю, почему они выгнулись.

Караульный хмыкнул. За его спиной другой солдат разворачивал свежий лист с приметами. Тот самый, который Ник стащил у свечника.

Я наклонился к колесу, делая вид, что проверяю штифт. Шапка скрыла бровь. Левую руку я держал под фартуком, прижимая бечевку к животу.

— Эй, носильщик, — сказал солдат. — Подними голову.

Я поднял.

Он смотрел не на шрам. На повязку возле уха.

— Подрался?

— Доска упала, — ответил Сава. — У него с утра голова гудит. Не заставляй кричать.

— Я его спросил.

— Доска, — повторил я.

Солдат прищурился. Я заставил себя не смотреть на его горло. Люди замечают, когда их оценивают как противников, даже если не понимают, что именно их насторожило.

Торек с другой стороны телеги громко выругался.

— Ты колесо отпусти сначала! Я ее на себе держу!

Я выпрямился, подхватил рукоять. Тележка качнулась, и верхний мешок сполз к краю. Караульный машинально придержал его.

— Проезжайте уже. Загородили весь выход.

Мира забрала счет. Возчик щелкнул языком, и телега пошла вперед.

Я считал шаги, пока ворота не остались за спиной. На сороковом позволил себе вдохнуть глубже.

Ильва ждала нас у придорожного колодца. В руках у нее был кувшин, словно она просто вышла за водой. Она посмотрела на мое лицо, потом на караульную башню и поставила кувшин обратно на сруб.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь идем.

За городом дорога сразу стала шире. По обеим сторонам лежали огороды, дальше начинались поля. Вдалеке темнела лесная полоса. Я остановился лишь на мгновение, когда между домами открылся вид на северный хребет.

Холмы остались на месте.

Это было первое, что я узнал без чужой подсказки за все время после пробуждения.

Через час возчик свернул к монастырю. Мы забрали свои вещи и ушли на боковую тропу. Торек расплатился с ним последними монетами, которые дала Эст. Возчик пересчитал деньги, спрятал и сказал, не глядя на нас:

— У брода теперь новый сборщик. Любит проверять мешки. Если идете пешком, лучше держитесь восточной тропы.

— Спасибо, — сказала Мира.

Он пожал плечами, будто сообщил только о погоде.

К вечеру мы нашли место для ночлега в заброшенном навесе у старого карьера. Крыша протекала, но дождя не было. Сава велел мне сесть спиной к стене, пока остальные собирали сухие ветки.

Мира разложила бумаги на плоском камне. Она все еще работала так, словно у нее был стол и до конца смены оставалось немного времени.

— Покажи приказ о выводе, — попросил я.

Она покачала головой.

— Позже. Сейчас нужен маршрут этапа.

Я хотел возразить, но увидел ее пальцы. Они дрожали, когда она разворачивала карту. Она потеряла дом и работу несколько часов назад и держалась за последовательность дел, как я держался за подсчет людей.

— Хорошо.

Ильва села рядом. Мы втроем склонились над листом.

На обороте маршрута стояла короткая отметка, которую Мира сначала приняла за номер выдачи. Теперь, при косом свете, она различила последнюю строку.

— Доставить до ночи равноденствия, — прочла она. — Без задержки в промежуточных командах.

— Когда равноденствие? — спросил я.

Она посмотрела на меня, потом достала из мешка маленький календарный лист.

— Через двадцать один день.

Я перевел взгляд на дорогу. Завтра по ней поведут восемнадцать человек, которых уже убрали из обычных списков. Где-то впереди стояла крепость моего легиона, и в ней теперь распоряжался Краст.

Ильва положила палец на изгиб ручья.

— Утром посмотрим брод. Сначала своими глазами.

Я кивнул.

На этот раз у меня было куда идти.

Глава 4. Дорога пленных

Мельничный Брод начинался с запаха мокрого зерна. Вода крутила колесо выше дороги, а ниже, под деревянным мостом, шумела на плоских камнях. На восточном берегу стояли две ивы. Между ними пряталась старая лодка без дна.

Я лежал за корнями ближайшей ивы и смотрел, как по мосту едет крестьянская телега.

На середине она накренилась. Возчик привычно придержал лошадь, правым колесом обошел прогнившую доску и поехал дальше. У будки сборщика остановился, достал монету. Сборщик даже не вышел — только протянул руку в окошко.

— Слева хуже, — шепнула Ильва. — Там настил держится на одной балке.

— Вижу.

— Конвой пройдет по правой стороне.

— Если дать ему пройти.

Она перевела взгляд на меня.

— Ты собираешься обрушить мост?

— Нет. По нему должны выйти люди.

Я показал на короткий подъем за мостом. Дорога там сужалась между каменной оградой мельничного двора и откосом. Подвода, остановленная поперек, перекрывала проход. Пешим оставалось либо идти по одному, либо спускаться к воде.

— Сначала посмотрим, сколько охраны, — сказала Ильва.

Я кивнул.

Мы ждали почти час. Ник сидел выше по дороге, на крыше заброшенного сарая, и должен был показать белую тряпку, когда увидит этап. Торек осматривал старую тележку у мельницы. Сава и Мира оставались в роще за поворотом, где можно было укрыть освобожденных.

Все это я объяснил дважды. Потом едва не начал в третий раз. Ильва остановила меня вопросом:

— Ты нам не доверяешь или себе?

Я не ответил сразу.

— Не знаю вас в деле.

— Теперь узнаешь. От повторения одного приказа опыт не появляется.

Она была права, и это раздражало больше, чем следовало.

Солнце поднялось над мельничной крышей. У сборщика пошлины остановилась женщина с двумя корзинами. Они долго спорили. Я не слышал слов, только интонации: она объясняла, он отказывал, она начинала сначала. Наконец он высунулся из окна и взял из корзины несколько яиц. Женщина ушла, прижимая пустую руку к боку.

Над сараем появилась белая тряпка.

Я коснулся плеча Ильвы. Она уже увидела.

Конвой шел медленно. Впереди ехал старший на гнедой лошади. За ним — двое пеших с копьями. Потом цепочка заключенных, связанные попарно короткими цепями. Замыкали ее еще трое охранников. На первой подводе лежали мешки и ящики, на второй сидели двое больных и солдат с арбалетом. Возчики держались отдельно от охраны.

Восемь вооруженных, включая старшего и второго арбалетчика, который шел возле первой подводы. Восемнадцать заключенных. Двое не могли идти без помощи, но никто не был без сознания.

Я смотрел на охрану, стараясь понять, кто принимает решения, когда старший отворачивается. Один из задних солдат часто оглядывался и поправлял другим расстояние. Он был опаснее, чем казался по рваному плащу.

Ильва тоже заметила его.

— Сержант, — прошептала она. — Копье с насечкой. Остальные будут слушаться его, если старший упадет.

Я кивнул.

У одного пленного была перевязана кисть. Он шел прямо, несмотря на цепь, и время от времени придерживал соседа за локоть. Когда конвой остановился у будки, он сразу повернул голову к откосу. Оценил спуск, воду, расстояние до деревьев.

Солдат. Такие привычки не исчезают после ареста.

Старший расплатился за проезд, не слезая с лошади. Сборщик вышел из будки, поклонился и стал помогать отодвигать шлагбаум. Значит, дорога считалась обычной. Здесь не ожидали нападения.

Я подождал, пока первые пленные ступят на мост, и поднял руку.

Торек выкатил тележку из-за угла мельницы.

Она была нагружена мокрыми жердями. Одно колесо скрипело так отчаянно, что старший конвоя обернулся раньше, чем увидел препятствие.

— Убери с дороги!

— Сейчас, господин! — крикнул Торек. — Ось заело!

Он дернул тележку, развернул ее поперек подъема и выдернул заранее ослабленный штифт. Колесо ушло в сторону. Жерди посыпались на дорогу.

Лошадь старшего встала на дыбы. Он удержался, выругался и поднял руку, подзывая переднего копейщика.

Я вышел из-за ивы.

До арбалетчика возле первой подводы было шесть шагов. Он увидел меня на четвертом. Успел развернуть оружие, но приклад зацепился за мешок. Я ударил по ложу мечом, прижал арбалет к борту и толкнул солдата плечом.

Он ударился спиной о колесо. Я не стал добивать. Пнул арбалет под подводу и схватил его за ворот, разворачивая между собой и копейщиком.

— На землю!

Солдат послушался слишком поздно. Копейщик попытался достать меня сбоку, и наконечник распорол ему рукав и кожу на предплечье. Тот заорал. Я отпустил его, поднырнул под древко и ударил противника рукоятью в висок.

Слева закричала Ильва.

— К воде! Ложитесь у перил!

Пленные попадали на доски. Некоторые сразу поняли приказ, другие цеплялись друг за друга и мешали соседям. Человек с перевязанной кистью схватил ближайшего за плечи и буквально вдавил в настил.

Второй арбалетчик на задней подводе поднял оружие. Ильва бросила копье. Оно не попало в него, зато ударило в борт рядом с коленом. Он отшатнулся. Болт ушел в воду.

Я рванул к первой подводе, выдернул из-под нее упавший арбалет и швырнул его через перила. Нечего было оставлять за спиной готовое оружие.

Старший спешился возле тележки Торека. Его лошадь металась между жердями. Он пытался обойти препятствие, но Торек поднял широкую доску и пошел на него, закрывшись ею от подбородка до колен.

На доску обрушился меч. Торек отступил, удержался и снова навалился вперед. Ему не надо было побеждать. Надо было задержать.

Я столкнулся с сержантом у середины моста.

Он держал копье низко, почти у бедра. Я ожидал обычного выпада в живот и сместился вправо, подставляя остаток найденного у мельницы дощатого щита. Сержант повернул кисть. На древке вспыхнула узкая насечка.

Наконечник оказался ближе, чем должен был.

Боль полоснула левое бедро. Я отскочил, но лезвие успело пройти сквозь ткань. По ноге потекло теплое.

Сержант улыбнулся.

— Старье, — сказал он, глядя на мой меч.

Я не ответил. Смотрел на его руки.

Он ожидал, что я попытаюсь достать его еще раз и снова ошибусь в расстоянии. Правой ногой подался вперед, левой удерживал положение. На древке светилась насечка, но уже слабее.

Значит, новый удар требовал времени. Или заряда.

Я бросил щит ему под ноги.

Он не споткнулся. Просто отступил на полшага, чтобы не стать на дерево. Но на мосту за ним лежала цепь между двумя пленными. Пятка попала на нее.

Я ударил по древку обеими руками, прижимая копье к перилам, и шагнул вплотную. Сержант вытащил нож. Я перехватил запястье, ударил лбом в лицо и вдавил его спиной в ограждение.

Доски затрещали.

Он был сильнее, чем я рассчитывал. Нож пошел вверх. Я почувствовал, как острие скользнуло по куртке у ребер, и повернул его кисть наружу. Пальцы разжались. Нож упал между досками.

За спиной сержанта появился человек с перевязанной рукой. Цепь обвилась вокруг его шеи. Пленный дернул назад, освобождая мне место.

Я ударил коротко, снизу под нагрудник.

Когда сержант перестал сопротивляться, пленный отпустил цепь и тяжело прислонился к перилам.

— Ключи у старшего, — сказал он.

Я кивнул в сторону Ильвы.

Она уже подобрала свое копье и шла к тележке. Старший конвоя пятился от Торека, пытаясь одновременно удержать мечом доску и освободить плащ, зацепившийся за жердь. Ильва ударила по кисти древком. Меч упал. Следующим движением она прижала наконечник к его горлу.

— Связку на землю.

Он посмотрел на нее и побледнел.

— Ренн?

— Связку.

Ключи упали в грязь.

Ник выскочил из-за подводы, схватил их и побежал к пленным. Он едва не упал на цепи, выругался и опустился на колени у первого замка.

На дальнем конце моста двое охранников бросили оружие. Третий, тот, что стрелял с подводы, попытался убежать по берегу. Один из освобожденных догнал его, ударил камнем в колено и повалил.

Я хотел крикнуть, чтобы не убивали, но голос сорвался. Пришлось подойти самому.

Пленный стоял над солдатом с поднятым камнем. Охранник закрывал лицо руками.

— Хватит, — сказал я.

Пленный не опустил камень.

— Он бил нас всю дорогу.

— Сейчас он лежит без оружия.

— Он бил нас.

Я встал между ними. Не схватил за руку — только занял место, с которого можно было увидеть друг друга.

— Как тебя зовут?

— Рим.

— Рим, у тебя на мосту еще люди в цепях. Помоги их снять. С этим разберемся после.

Он дышал часто, открытым ртом. Посмотрел мне на ногу, на кровь, потом на своих у перил. Медленно опустил камень.

— После, — повторил он.

— После.

Я забрал нож охранника, оттащил его к подводе и связал руки собственным ремнем. Колено распухало, но кость, судя по положению ноги, была цела.

Когда я выпрямился, мир качнулся.

Ильва успела подхватить меня под плечо.

— Ранен?

— Бедро.

— Глубоко?

— Не знаю.

Она посмотрела вниз и крепко выругалась.

— Сядь на борт. Сейчас.

— Сначала пересчитать.

— Я пересчитаю.

— И ключи...

— У Ника. Сядь, Радан.

Я сел. Сава уже бежал из рощи, прижимая сумку к боку. За ним шла Мира с двумя бурдюками воды.

Сборщик пошлины спрятался в будке. Мельник стоял у двери и смотрел на нас, не решаясь сделать шаг. Торек поднял разбитую доску и прислонил к стене.

— За тележку заплатим, — сказал он мельнику.

Тот моргнул.

— Она и так сломанная была.

— Теперь совсем.

Мельник посмотрел на связанных охранников, на людей у моста и тихо произнес:

— Уходите лучше. Через час тут будет дорожный дозор.

— С какой стороны?

— С севера.

Торек кивнул и пошел запрягать подводы.

Сава разрезал мне штанину и долго молчал, рассматривая рану.

— Говори, — попросил я.

— Пока нечего. Неглубоко, но длинно. Мышцу не перерезало. Если бы попало на два пальца левее, разговаривали бы меньше.

Он промыл рану. Я вцепился пальцами в край борта и смотрел на мельничное колесо, пока холодная вода не перестала казаться огнем.

— Что за оружие? — спросил он.

— Копье. Я думал, что знаю его длину.

— Теперь знаешь лучше.

— Теперь знаю, что не знал.

Он поднял на меня глаза.

— Это полезнее. Держи ткань.

Я прижал повязку. Сава затянул ее так туго, что пальцы на ноге чуть онемели, проверил стопу и ослабил на полоборота.

Ильва подошла с ключами и мешочком печатей. На рукаве у нее была чужая кровь.

— Восемнадцать, — сказала она. — Все живы. Из охраны двое убиты, шестеро сдаются. Второй передний копейщик полез на меня у ограды. Пришлось.

Я кивнул.

— Возчики?

— Говорят, наняты в городе. Один готов отвезти раненых, если не будем забирать лошадь.

— Не обещай то, чего не сможем выполнить. Нам нужен транспорт.

— Я сказала, что разберемся на привале.

Мира принесла сверток, найденный в ящике старшего. Бумаги перевязали красной нитью. На верхнем листе стоял тот же знак Краста.

— Это надо читать сейчас? — спросила она.

Я посмотрел на дорогу. За южным поворотом поднялась пыль. Пока далеко, но ждать не стоило.

— В пути. Все на подводы, кто не может идти. Остальные рядом. Сначала уйдем от моста.

Человек с перевязанной кистью подошел к нам.

— Нерек Лан, — представился он. — Я могу поставить людей по краям. Нас двенадцать служивших.

— Оружие держать можешь?

Он пошевелил пальцами правой руки.

— Могу. Это кожу содрали. Вчера.

— Тогда возьми щит. Никого одного вперед не отпускать. И пленных не бить.

Нерек посмотрел на лежавшего возле колеса арбалетчика.

— Даже его?

— Даже его.

Он выдохнул через нос.

— Ладно. Пока.

Мне не понравилось последнее слово, но я отложил разговор. Сейчас его люди снимали цепи с больных, забирали у охраны оружие и помогали переносить мешки. Они двигались неловко после долгой дороги, однако понимали, что делать с копьем и где оставить проход.

Мы ушли через восточную тропу. Торек провел первую подводу, Ильва — вторую. Я сидел на борту рядом с пленным старшим и держал меч поперек коленей. Он смотрел на мои сапоги с таким презрением, будто проигрыш человеку в разной обуви был отдельным оскорблением.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— В приказе написано.

— Я спрашиваю тебя.

Он помолчал.

— Лемерт Сай.

— Звание?

— Дорожный десятник.

— Что за насечка на копье сержанта?

Он криво усмехнулся.

— Не нравится новая служба?

Я повернул меч рукоятью к себе, убирая острие от его колена.

— Мне нужно понять оружие. Ты можешь объяснить. Или я разберу его сам, потратив больше времени.

Десятник посмотрел на клинок, потом на повязку у меня на бедре.

— Удлиняющий удар. Одного шага хватает. Три сильных выпада с заряженной насечки. Потом она остывает.

— Кто заряжает?

— Оружейник. Кто же еще.

— Откуда сила?

Он замолчал.

Я не стал настаивать. На дереве сохранился запах нагретого лака. Металлическая вставка возле хвата была сделана тонко, с ровными прорезями. Я мог понять, как по ней шел поток, но не знал, чем его удерживали. За три века люди научились тому, чего раньше не умели. Мое старшинство здесь ничего не меняло.

— Почему ты узнал Ильву? — спросил я.

— Все в Воротах знают Ренн.

— За что ее осудили?

Он посмотрел в сторону второй подводы.

— За то, что приказ для нее — начало разговора.

Ильва услышала. Не повернула головы.

— А приказ был какой? — спросил я.

Десятник больше не ответил.

На первом привале я передал его Нереку и попросил Миру прочитать документы. Мы сидели в ложбине, скрытой орешником. Подводы загнали под деревья, лошадей расседлали и напоили из ручья. Сава осматривал освобожденных. Один кашлял так, что сгибался пополам, у другого гноились ссадины на щиколотках. Оба нуждались в отдыхе, но идти могли.

Мира развернула приказ.

— Здесь новый полк, — сказала она. — Северная охранная дружина особого подчинения. Люди передаются без права обратного перевода.

— Осужденные? — спросил я.

— Не все. Некоторых уже сняли с судебного учета.

Она нашла нужную строку и прочла медленнее:

— Личное согласие доставляемых не требуется. Связь подтверждается при общей присяге.

Нерек перестал чистить щит.

— Какая присяга без согласия?

Мира посмотрела на него.

— Я пока не знаю.

— Значит, опять клеймо, — сказал один из освобожденных. — Только назовут красивее.

Он был худым мужчиной с обожженными пальцами. Позже выяснилось, что он паял котлы и попал в команду за то, что ударил сборщика долгов.

Ильва взяла лист. Прочла, прикусив нижнюю губу.

— В гарнизоне такого не было, — сказала она. — При мне не было.

— Когда тебя увели? — спросил я.

— Четыре месяца назад.

— За что?

Она посмотрела на десятника, который сидел у дерева со связанными руками.

— На северной дороге сожгли сборный двор. Марек решил, что поселок помог нападавшим. Нам велели вывести жителей на площадь и выбрать двадцать человек. Для показательного наказания.

— Выбрать по чему?

— По тому, у кого были руки и кто мог держать оружие. Так было сказано.

— И ты отказалась.

— Я велела своему десятку остаться у ворот. Другой командир выполнил приказ.

Вокруг стало тихо. Даже Ник перестал шуршать мешками.

— Двадцать? — спросил Торек.

— Семнадцать. Троих спрятали раньше. Мне потом поставили в вину и это.

Она вернула лист Мире.

— Меня судили за неповиновение, лишили звания и отправили на работы. Семью трогать не стали. У меня ее в тех местах нет.

Я вспомнил, как легко днем называл ее помощницей в своем плане, хотя знал о ней только имя и то, как она держала копье.

— Ты раньше командовала людьми.

— Да.

— Сколько?

— В разные месяцы по-разному. Последний отряд — тридцать два.

Я кивнул.

— Тогда в пути веди замыкающих. Я не знаю нынешних дозоров. Ты знаешь.

Она посмотрела на меня без улыбки.

— Хорошо.

Мира дочитала приказ до конца. Там были списки снаряжения, место выдачи и отметка о том, что заключенные поступают в распоряжение Вороньих Ворот лично. Подпись десятника подтверждала только прием партии в городе.

— Что это за общая связь? — спросил я у него.

Он сидел, опустив голову.

— Я сопровождаю этапы.

— Ты слышал, что происходит с людьми после доставки.

— Я слышал разное.

— Тогда расскажи разное.

Он поднял глаза.

— Мне дали семерых и приказ. На дороге разбойники. В поселках свои счеты. Я довожу груз и возвращаюсь. Если начну спрашивать, зачем наместнику каждый арестованный, меня самого посадят рядом.

— Это люди, — сказал Торек.

— Я знаю.

— Ты назвал их грузом.

Десятник посмотрел на свои связанные руки и промолчал.

Я оставил его под охраной. Нельзя было вытащить из человека сведения, которых у него не было, одним только желанием услышать ответ.

Ближе к вечеру мы двинулись дальше. Дорога шла в стороне от тракта, по старым углежогным колеям. На подводах места хватало только больным, пленным и припасам. Я попытался пройти пешком, но через несколько сотен шагов повязка стала влажной.

Сава остановил меня одним взглядом.

— На подводу.

— Я могу идти медленнее.

— А можешь не мешать ране закрываться. Выбирай разумное, раз уж командуешь.

Я забрался на мешки. Нерек подал мне руку и сделал вид, что не заметил, как трудно далось движение.

— Твой меч коротковат, — сказал он.

— Для моего роста — да.

— У десятника был длиннее.

— И тяжелее. Пока этот удобнее.

Он кивнул, принимая ответ как обычное соображение, а не признание слабости.

— Я раньше щит держал в третьем ряду, — сказал он. — На границе. Потом поссорился с начальником снабжения.

— Из-за чего?

— Он продавал зимние сапоги. Наши. Мы узнали, когда выпал снег.

— Ты его ударил.

— Дважды. Первый раз он решил, что это случайно.

Я посмотрел на его перевязанную кисть.

— И что теперь?

Нерек пожал плечами.

— Теперь сапоги у меня есть. А дальше посмотрим.

Он улыбнулся, но взгляд ушел к пленным. Злость пока держала его лучше любой клятвы.

Ночевали в старом углежогном стане. Там осталась полуземлянка с обвалившимся краем крыши и несколько ям, прикрытых ветками. Торек обошел место, проверил, где можно поставить подводы, и велел всем смотреть под ноги. Один из освобожденных уже успел провалиться по колено, прежде чем понял предупреждение.

Мы развели маленький огонь под навесом. Мира распределила хлеб и крупу из конвойных мешков. Сава настоял, чтобы пленные получили ту же еду, что и остальные. Нерек хотел возразить, но Ильва просто протянула ему вторую миску.

— Отнеси.

Он отнес, сердито глядя в сторону.

Я сидел у стены и слушал, как люди называют свои имена. Двенадцать служили раньше: кто в гарнизоне, кто на дороге, кто в приграничных отрядах. Шестеро были ремесленниками и работниками, которых забрали за долги, драки или чужое удобство. Среди них оказались плотник, паяльщик, кожевник, двое возчиков и женщина по имени Дена, которая умела считать припасы лучше любого из нас.

— Я в хлебной палате работала, — сказала она. — До того, как нашла лишнюю строку.

Мира подняла голову.

— Какую?

— Оплаченную дважды. Не твою, не бойся.

Они обменялись короткими улыбками. Я почувствовал, что люди начинают видеть друг в друге что-то кроме соседей по цепи.

Утром пятого дня я собрал их у подвод.

— До безопасного места пойдем вместе, — сказал я. — Дальше каждый решит сам. Кто не хочет сражаться, скажет сейчас. Нам нужны люди у лошадей, у раненых, у припасов. Это тоже работа.

Один из бывших солдат спросил:

— А ты куда идешь?

Я посмотрел на север, хотя за деревьями ничего не было видно.

— Пока к старой башне. Там можно укрыться и привести оружие в порядок. Потом будем разбираться с Вороньими Воротами.

— С целой крепостью?

— С тем, что там делают с людьми.

Нерек стоял, опираясь на щит.

— Я останусь до башни, — сказал он. — А там поговорим еще.

Другие кивнули. Никто не клялся мне в вечной верности. После суток на свободе это было бы слишком легко и слишком похоже на слова, которые из них уже пытались выбить.

Ильва подошла, когда люди разошлись к подводам.

— Ты обещал безопасное место, — сказала она. — Башня точно цела?

— Не знаю.

— Тогда так и говори.

Я выдохнул.

— Ты права. Объясню.

Она кивнула и ушла проверять дозор.

Я догнал Нерека, рассказал про башню без уверенности, которой у меня не было, и попросил передать остальным. Он выслушал, поправил щит и сказал:

— Лучше знать заранее, чем приехать к стене и обнаружить, что это воспоминание.

Я не смог с ним спорить.

Перед выходом Мира подошла с приказом. За ночь она разобрала последнюю размытую строку.

— Здесь не просто нет требования согласия, — сказала она. — Здесь отдельно запрещено освобождать людей после присяги. Даже по пересмотру приговора.

Я взял лист.

Узкая строчка помещалась между двумя обычными хозяйственными отметками. Ею можно было не заинтересоваться, если считать только мешки и монеты.

Я передал приказ обратно.

— Сохрани.

— Сохраню.

Впереди тронулась первая подвода. Двадцать четыре человека пошли по лесной дороге, еще не зная, кем станут друг другу. Я сидел на мешках с перебинтованной ногой и смотрел на их спины.

На этот раз я хотя бы знал, сколько их.

Глава 5. Клятва без хозяина

К вечеру пятого дня левый сапог стал тесен.

Я расшнуровал его и увидел над краем голенища припухшую кожу. Сава, сидевший на другой стороне повозки, сразу потянулся за ножницами.

— Не надо, — сказал я. — Его Торек только починил.

— Тогда снимай сам. Если сможешь.

Снять удалось. Надеть обратно — уже нет.

Сава потрогал ступню, попросил пошевелить пальцами и подложил мне под пятку свернутый плащ. Потом приказал возчику ехать медленнее. Тот посмотрел на колеи, в которых лошади и без того едва переставляли ноги, но спорить с лекарем не стал.

Мы весь день уходили от северной дороги по лесным просекам. В середине дня Ильва нашла брошенную вырубку и отправила Ника проверить дальний край. Парень вернулся мокрым до пояса: за кустами оказался не луг, а заросшее болото. Я помнил на этом месте сухую каменистую ложбину. Теперь ручей забили поваленные деревья, и вода стояла между стволами, затягивая тропу черной пленкой.

Пришлось развернуть обе подводы. На повороте одно колесо сползло с корня, и шестеро вытаскивали телегу, пока Торек разгружал мешки.

Ник подошел ко мне, когда все закончилось.

— Ты же здесь ходил.

— Ходил.

— А болота не помнишь?

— Его не было.

Он обдумал это с выражением человека, которому объяснили, что знакомая лестница за ночь ушла на другое место.

— Значит, башни тоже может не быть.

— Может.

Ник посмотрел на мои босые пальцы. Спросить что-то еще ему помешала Ильва: требовалось провести лошадей через узкий участок, где ветки били животных по мордам. Парень ушел, а я остался смотреть на лес. Триста лет не лежали ровным слоем. Где-то они оставили прежний камень, где-то подняли город, где-то незаметно повернули воду. Опаснее всего было то, что я продолжал узнавать места.

Перед темнотой мы остановились у старого углежогного рва. Торек настоял, чтобы костров было два: у одного можно сварить кашу, у другого — высушить промокшие обмотки. Запах дыма все равно расходился по лесу. Я велел закрыть огонь со стороны дороги, и Нерек с Римом натянули между кольями мокрый плащ.

Пленных держали под небольшим навесом. Шестерых связали одной веревкой за пояса, оставив руки свободными для еды. Двое были ранены. У одного распухло колено, другой берег перевязанный порез на предплечье. Сава осмотрел их раньше, чем вернулся ко мне.

Лемерт Сай, десятник конвоя, следил за ним исподлобья.

— Сколько еще идти? — спросил он.

— До места, где сможем вас отпустить, — ответил я.

— Вы это вчера говорили.

— Вчера такое место не нашлось.

— А завтра найдется?

Я перевернул на коленях сапог. Шов Торека выдержал; теперь кожа расползалась у старой подошвы.

— Не знаю. Если бы хотел вас убить, не стал бы кормить и возить раненых.

— Некоторые любят сначала поговорить.

Он сказал это спокойно. Видимо, встречал таких людей чаще, чем хотелось бы.

— Мне нужно знать, как вас будут искать, — сказал я.

— По дороге. Потом по тракту к крепости. Потом спросят у мельника.

— Мельник нас не выдаст.

— У него есть работники. У работников есть дети. Кто-нибудь видел.

Тут он был прав. Мы выбрали удобное место для боя и очень плохое для того, чтобы о бое никто не узнал. Скрыть следы восемнадцати освобожденных людей, двух телег и убитых охранников не получилось бы даже в моей молодости.

— Кого пришлют? — спросила Ильва, подходя с котелком.

Лемерт взял еду и лишь потом ответил:

— Обычный разъезд. Если решат, что это ты, могут прислать Роя.

— Кассена?

— Есть другой?

Ильва поставила второй котелок рядом с пленными. Один из охранников хотел подвинуться к еде, но зацепился общей веревкой за соседа. Нерек дернул веревку, освобождая ее от сучка, и отступил.

— Кто такой Рой? — спросил я, когда мы отошли.

— Командует охотничьей сотней Краста. На деле у него обычно меньше полусотни. Остальные меняются, ездят по приказам, сторожат склады. Он умеет искать людей.

— Ты с ним служила?

— Однажды сопровождала его отряд. Три недели шли за дезертирами. Он нашел их по починенной упряжи. Люди сменили лошадей, а пряжку переставили. Она оставляла царапину на оглобле.

Я посмотрел на наши повозки.

— Значит, будем считать, что он придет.

— Будем считать, что уже едет.

Наутро Ильва ушла вперед с двумя бывшими солдатами. Я хотел назвать их по именам и обнаружил, что помню только лицо одного: кривой нос, светлые ресницы, темный рубец на подбородке. Звали его, кажется, Олен. Или Оллен. Когда он вернулся за флягой, я спросил.

— Олен Бер, — ответил он. — На поверке обычно достаточно Олен.

— А твой товарищ?

— Дамир. Если крикнуть «рыжий», тоже придет, но сердится.

Я повторил имена. Олен не улыбнулся и ничего не сказал об этом остальным. За что я был ему благодарен.

Сухая Башня нашлась на шестой день к полудню.

Сначала я увидел только круглый валун на склоне. Потом — еще один, и между ними углубление, куда набилась хвоя. Они лежали слишком ровно для случайных камней. Мы обошли холм, и с северной стороны показалась кладка, уходившая в землю.

Верхние три яруса обрушились. От башни остался зубчатый цилиндр высотой с хороший амбар. Молодая береза росла прямо из окна, распирая корнями подоконник. Там, где прежде были конюшни, стояли ели. Вода в колодце сохранилась, но ведро, которое Ник поднял на найденном шесте, пахло гнилой листвой.

Торек обошел стену, постучал по камням и присел возле одной из трещин.

— Сверху не ходить, — сказал он. — Вообще. Внутри можно, если подпрем вот это. И это. Лошадей оставим снаружи.

Я показал ему место склада.

— Здесь была лестница вниз.

— Здесь есть лестница вниз. Только на ней теперь лежит лестница сверху.

Расчистка заняла остаток дня. Работали по очереди, чтобы не загнать людей после перехода. Я мог только сидеть на камне и объяснять, где проходила стена. Дважды ошибся. На второй раз Торек просто поднял руку, останавливая мой совет, и продолжил стучать молотком.

Дена разложила под навесом остатки конвойной провизии. Ей помогала кожевница Вера, худенькая женщина с сильными, в трещинах, пальцами. Их освободили вместе с остальными, но я до этого разговаривал с Верой лишь однажды — когда она выпросила у меня обрывок ремня для раненого.

— На сколько хватит? — спросил я Дену.

— Если кормить тридцать два рта, три дня нормально и еще день плохо. Лошади считаются отдельно. Если пленных отпустим — немного дольше. Если те двое уедут — еще немного.

Она указала на возчиков. Они сидели у своей упряжи, не отходя друг от друга.

— Их телеги?

— Одна своя. Вторая нанята у родственника. Я спросила.

В прежней армии возчиков с их телегами записали бы в обоз и выдали расписку на деньги, которые казна обещала вернуть после войны. Большинство таких расписок потом шло на растопку.

— Подзови их, — сказал я.

Старшего звали Фар. Он все время крутил в руках потертый кожаный колпачок от кнута. Младший, его племянник, смотрел на мой меч и молчал.

— Завтра утром можете ехать, — сказал я. — Одну повозку нам придется оставить.

Фар крепче сжал колпачок.

— Вот эту оставьте. Ось новая. И лошадь спокойнее.

Он показывал на чужую телегу.

— Родственник простит? — спросила Дена.

— Родственник за свою уже три раза цену отбил. А у меня дома двое.

Мы отдали ему часть денег, взятых у конвоя, и мешок муки. Сумма была меньше настоящей цены. Я сказал это вслух, и Фар впервые посмотрел мне в лицо.

— Знаю.

— Остальное вернуть сейчас не могу.

— Так хотя бы не обещайте, что вернете через год. А то я опять поверю.

Дена записала его имя, цену и то, что мы отдали. Фар хотел возразить, но она повернула дощечку так, чтобы он мог прочесть.

— Это я для себя, — сказала она. — Чтобы потом не спрашивали, куда деньги делись.

Он внимательно изучил запись и поправил имя родственника.

К вечеру нижний вход расчистили. Вниз первым спустился Торек с лампой, потом Нерек. Я шел третьим, опираясь на плечо Олена. Запах ударил еще на лестнице: влажная пыль, ржа, мышиный помет. В дальней стене тянулась трещина, и из нее выступали белые корни.

На полках стояли глиняные сосуды. Когда Нерек взял один, горловина осталась у него в руке. Внутри шевельнулась темная труха. Зерно, соль, сушеное мясо — все, чем я рассчитывал накормить роту при отходе, давно сгнило или ушло в землю. Уцелели несколько бронзовых креплений, железные наконечники, два котла. Один котел потек сразу, как его наполнили водой.

— Богатство, — сказал Нерек, глядя сквозь проржавевшее дно.

— Бери второй, — велел Торек. — И не тряси. Еще убьешь богатством кого-нибудь.

Узкий оружейный чулан за стеной оказался суше. Дубовая дверь разбухла, однако нижний засов сохранился. Я показал камень, под которым лежал запасной ключ. Нерек поднял его, взял темный обломок и положил мне на ладонь.

Ключ рассыпался от нажима.

Торек молча вернулся за ломом.

Внутри лежали наконечники болтов, несколько пряжек, две кольчуги, спекшиеся ржавчиной. На стойке висел шлем без подкладки. Я узнал широкую вмятину над правым ухом: Бренн зачем-то привез его с учения и требовал показать кузнецу, как «нормальная голова ломает плохое железо». Кузнец отвечал, что голову покажет лекарю, а шлем — ученику, чтобы тот не позорился.

Я снял шлем, подержал и поставил на пол.

— Твой? — спросил Нерек.

— Нет.

Он подождал. Я больше ничего не сказал, и он занялся пряжками.

Тайник находился под порогом дальней ниши. Камень имел неглубокую выемку, которую мы обычно закрывали воском. Воск исчез; в выемке лежал песок. Торек очистил ее щепкой, нашел шов и отступил, когда я протянул руку.

Под пальцами мелькнул слабый жар. Не свет, не голос, даже не движение. Так нагревался замок оружейной, когда узнавал знак. Я надавил сильнее, и от плиты отломился маленький угол.

— Остальное я, — сказал Торек.

В нише сохранился металлический футляр, снаружи покрытый темной коркой. Внутренняя крышка поддалась тяжело. Уплотнение еще держалось по двум сторонам, по третьей в футляр просыпалась пыль.

На истлевшей ткани лежал мой запасной наруч.

Я узнал его раньше, чем взял в руки: короткая вмятина у застежки, замененная пластина, неровный шов вдоль внутренней стороны. Боевой наруч, с которым я держал Последний Дозор, раскололся у алтаря. Этот я оставил здесь перед походом — старый, надежный, с меньшим вместилищем для силы. Хотел отдать оружейнику, чтобы тот сменил замок.

Оружейника звали Арвен. Он любил напевать, когда разбирал чужую работу, и всегда замолкал на плохом месте. По этой тишине можно было понять цену ремонта.

Я провел большим пальцем по застежке. Она закрылась без усилия.

— Ожидал найти? — спросил Торек.

— Надеялся.

— Оно работает?

— Сейчас узнаем.

— Наверху узнаешь. Я хочу сначала выйти из-под этого потолка.

Мы поднялись с футляром, тремя пригодными топорами, котлом и ящиком наконечников. Из запасов, рассчитанных когда-то на две сотни воинов, уцелело меньше, чем могла унести одна лошадь.

У входа стояла Мира. Она держала развернутую бумагу и, увидев наруч, убрала ее под плащ.

— Можно посмотреть?

Я передал ей находку. Она изучила внутреннюю сторону, осторожно провела ногтем по матовой полосе между пластинами.

— Ни герба, ни клейма владельца.

— Клеймо здесь.

Я показал маленькую насечку: три короткие линии, четвертая поперек. Мира наклонила наруч к свету.

— Это имя?

— Отметка Арвена. Кто чинил. Владелец у такого оружия проверяется иначе.

Она вернула его мне. Я засучил рукав и приложил внутреннюю полосу к знаку на предплечье.

Наруч сел плотнее, чем помнилось. Под металлом словно сжалось маленькое живое сердце — один удар, другой. Затем ощущение исчезло. По коже выше локтя прошла теплая волна, уперлась в плечо и вернулась болью.

Я разжал пальцы, хотя до этого не заметил, что стиснул их.

Сава, стоявший неподалеку, подошел сразу.

— Что?

— Узнал меня.

— Я спросил, что у тебя с рукой.

— Болит.

— Вот с этого и начинай.

Он велел снять наруч, осмотрел кожу и снова разрешил надеть. Я терпел его пальцы на запястье, пока он считал удары, и смотрел на знак. Разомкнутое кольцо с короткой чертой снизу не потемнело и не изменилось. Раньше при обращении к источнику я чувствовал присутствие Харна: не мысли, не приказ, а огромную глубину, к которой можно было потянуться. Теперь за знаком оставалась пустота.

Однако само соединение сохранилось. Наруч признал право, которое было дано мне при живом боге. Больше за этим пока ничего не стояло.

— Он ответил? — тихо спросила Мира.

— Нет.

Я произнес это слишком резко. Она отступила на полшага.

— Прости. Я должна была спросить.

— Должна.

Сава отпустил мою руку.

— Если еще что-нибудь дернется, скажешь сразу. Не после того, как упадешь.

За моей спиной Нерек негромко спросил Торека, может ли железка разбудить бога. Торек ответил, что сперва она могла бы разбудить котел, который течет. Я был благодарен ему и за это.

Ночевать расположились внизу, под оставшейся частью свода. Торек поставил подпорки, но все равно запретил класть лежанки рядом с дальней стеной. Пленных оставили в бывшей караульне, где имелась целая решетка. Возчики улеглись у лошадей. Двое наших заняли дозоры, еще двое должны были сменить их через половину ночи.

Ильва нашла старую доску, выскоблила ножом поверхность и углем нарисовала башню с прилегающими тропами. Она позвала Ника, Олена и Дамира. Я слышал из своего угла, как она объясняла сигналы.

— Один свист — ничего не значит. Птицы тоже свистят. Увидел человека — возвращаешься сам или посылаешь второго. Если возвращаться нельзя, два коротких, пауза, один длинный. Повтори.

Ник повторил.

— Теперь без свиста. Скажи, что сделаешь, если увидишь трех всадников.

— Посчитаю. Посмотрю, куда едут.

— А потом?

— Дам знать.

— А не полезешь искать, где их еще семнадцать.

— Я понял.

— Мне нужно, чтобы ты сделал.

Он обиженно отвернулся, но через минуту сам придвинул доску ближе и спросил, какой путь оставить для возвращения. Ильва ответила без насмешки. Я закрыл глаза, слушая их голоса, и впервые с пробуждения уснул раньше, чем успел заставить себя лежать неподвижно.

Проснулся я от того, что кто-то осторожно стягивал с меня одеяло.

В прежнем карауле за такую шутку били. Я успел схватить чужое запястье, прежде чем увидел Саву.

— Проверю ногу, — сказал он. — Потом можешь доломать.

Я разжал руку.

Повязка присохла. Сава смочил ее теплой водой и подождал, пока ткань отойдет сама. При свете лампы рана выглядела некрасиво: длинная неровная полоса, края отекли, ниже темнел синяк. Лекарь понюхал снятую повязку, промыл кожу и удовлетворенно хмыкнул.

— Лучше.

— Выглядит хуже.

— Поэтому лечу я.

Он позволил мне ходить по ровному месту, запретил бегать и приседать с тяжестью. Про бой не сказал ничего. Мы оба понимали, чего стоит такой запрет.

Возчики уехали после рассвета. Ильва провела их к старой тропе, огибавшей болото, а Олен вернулся вслед за ней: надо было убедиться, что они действительно направились к югу. Я не требовал от Фара клятвы молчать. За такую клятву дом Краст мог убить его, а мы не могли защитить. Мы попросили только не вести сюда охрану до полудня. Он ответил, что до полудня все равно не доберется до людей.

На освобожденной телеге остались мешки, два арбалета и шесть комплектов доспехов, снятых с пленных. Наконечники из склада Торек перебрал и выбросил больше половины. Пригодных к бою оказалось сорок три.

— Три можно оставить для учения, — сказал он. — Если воткнете в дерево, сами выковыривайте. Я больше на железный мусор времени не трачу.

Котельщик с обожженными пальцами, которого звали Урт, обиделся за железо и объяснил, что из мусора тоже можно многое сделать. Через час они сидели рядом над вторым котлом и спорили уже о заклепках.

Я вышел к расчищенной площадке за башней. Наруч за ночь потяжелел. Вес почти не изменился, но в левой руке появилась плотность, словно я держал невидимую чашу с водой. Когда поднимал запястье, ощущение медленно следовало за движением.

При живом Харне сила приходила через клятву. Наруч только принимал и удерживал ее. Без источника он собирал слабый разлитый по миру жар, которого хватало на мелкие вещи. Незанятый, без руки владельца, он спал. Теперь замкнулось соединение, и работа началась снова.

Большая часть каналов внутри меня отзывалась тупой болью. Я чувствовал их плохо — как затекшие пальцы под толстой рукавицей. В прежнем теле, до последней битвы, такая зарядка была бы пустой тратой времени. Сейчас я стоял на костыле из еловой ветки и радовался тому, что смог разглядеть две линии вместо бесформенной мути.

Ильва пришла с деревянным шестом.

— Что проверяем?

— Опору.

— Объясни.

Я показал положение ног и руки. Когда воин принимал удар, наруч на короткое время связывал его вес с выбранной точкой. Удерживал суставы, распределял усилие, позволял остановить то, что иначе сбило бы с ног. Камень под ступнями оставался камнем, тело — телом. Если встать на гнилую доску, опора проломит доску вместе с тобой.

— И сколько держит?

— Раньше — как требовалось.

Ильва поставила конец шеста на землю.

— А теперь?

— Проверяем.

Она оглянулась на Саву. Лекарь сел на поваленный ствол, сложил руки на сумке и принял вид человека, который пришел посмотреть на заранее известную глупость.

Для первого раза мы взяли круглый щит. Я упер его край в землю, перенес вес на здоровую ногу, поднял левую руку. Ильва нажала шестом на середину щита. Я дал ей продавить его к груди и коснулся силы.

Наруч будто обжег кость изнутри. Земля под ступней стала отчетливой до каждой мелкой неровности. Щит замер. Ильва надавила сильнее, шест выгнулся, и два удара сердца я удерживал его без труда.

На третьем сила ушла. Я успел повернуть щит, пропуская шест мимо, но все равно сделал неловкий шаг. Бедро прострелило болью.

— Достаточно? — спросил Сава.

— Еще раз.

Второй раз я выбрал положение лучше. Ильва ударила с короткого замаха; щит дернулся, но рука не отлетела. Я услышал удивленный выдох Нерека. Он стоял возле дерева вместе с двумя солдатами, хотя я никого не звал смотреть.

На этот раз опора продержалась три удара сердца. Когда она исчезла, по запястью побежали мелкие судороги.

— Теперь я? — спросил Нерек.

— Нет, — ответила Ильва.

Я хотел согласиться с ней. Вместо этого посмотрел на наруч и почувствовал остаток плотного тепла. В памяти еще жило другое тело, другая глубина силы. Третья попытка казалась безопасной именно потому, что первые две удались.

Я попросил Ильву повторить удар.

Она помедлила, затем поставила шест поперек ладоней.

— Последний.

На этот раз я удержал щит, но земля под ногами качнулась. Сразу после удара во рту появился вкус меди. Ильва бросила шест и подхватила меня раньше, чем я упал на раненую сторону.

Нерек тоже шагнул к нам. Я сказал, что стою, но язык не слушался и слова получились смазанными.

Сава встал, отобрал щит и велел сесть.

— Три, — произнес он. — Для тебя три — уже много.

Я смотрел на левую руку. Сила еще оставалась. Крошечная часть, совсем на дне, но можно было вытянуть и ее. Раньше я так делал: брал последнее и оставлял наруч пустым до следующего обращения.

Сава поймал мой взгляд.

— Не думай.

— Что?

— Вот то, что думаешь. Не делай.

Он развернул мою ладонь. Под ногтями проступила синева, а возле внутреннего шва наруча кожа покрылась красными точками.

— Это не усталость мышц, — сказал он. — Я такого не лечил. И лечить по дороге не хочу.

Я отстегнул наруч. Пальцы едва попали в застежку.

Ильва подобрала щит.

— В бою считай вслух, — сказала она.

— Чтобы противник тоже знал?

— Чтобы мы знали. Противнику можешь соврать. Нам не надо.

Нерек перенес взгляд с моей руки на Саву, потом на щит. Удивление ушло из его лица. Осталось полезное, спокойное внимание: он наконец увидел, сколько стоит то, чему минуту назад завидовал.

После полудня я смог снова ровно держать кружку. Сава разрешил надеть наруч, но сказал, что при первой судороге снимет его сам. Я уложил левую руку на колено и достал караульный камень.

Он был меньше ладони, серый, с тонкой бороздкой по краю. На одной стороне еще сохранилась царапина от пряжки разведчика. Тот успел добежать до нас, выговорить «первый мост» и сунуть камень мне в руку. Затем его унесли к раненым. Я не запомнил его лица. Это стало ясно только теперь, когда я попытался вспомнить.

Мира села напротив. Рядом устроился Урт — якобы заняться ремнем сумки, хотя иглу держал неподвижно.

Я совместил бороздку камня с пазом на наруче. Внутри что-то тихо щелкнуло. По серой поверхности прошла светлая полоса и остановилась.

Отклик был достаточно ясным. Запись сохранилась, но оболочка ослабла. Если открыть ее рывком, она могла распасться раньше, чем отдаст увиденное.

Я вынул камень.

— Что там? — спросила Мира.

— Пока не знаю. Нужен полный запас. И ровная подача.

— Сколько ждать?

— Две спокойные ночи. Без таких опытов, как утром. Лучше с отдыхом между ними.

— А если открыть сейчас?

— Увидим начало. Возможно, больше ничего уже не увидим.

Мира убрала приготовленный лист.

— Тогда подождем.

Урт наконец проткнул кожу иглой.

— А я бы посмотрел, — сказал он. — Хоть начало.

— Я тоже, — ответил я.

И завернул камень в ткань.

Во второй половине дня мы занялись оружием. Из двенадцати освобожденных солдат только семеро раньше служили в строю дольше года. Остальные стояли на постах, сопровождали сборщиков, охраняли дороги. Рим хорошо бил тяжелой палкой, но за щитом прятал все лицо. Олен умел стрелять из арбалета и терпеливо показывал Нику, как не прищемить пальцы воротом. Дамир постоянно выставлял вперед левую ногу, хотя раненая щиколотка еще не держала вес после оков.

Я велел ему стать у повозки вместе с Верой и Уртем.

— Я в строю был, — сказал он.

— Вижу. Встанешь снова, когда сможешь повернуться.

— А они что будут делать?

Вера подняла нож для кожи.

— Попробуешь залезть в повозку — узнаешь.

Дамир посмотрел на нож, затем поставил щит у борта. Через некоторое время я увидел, как он объяснял ей, куда отступать, если нападающий обойдет с другой стороны.

Нерек хотел взять копье убитого сержанта. Руны на древке потускнели, но металл у втулки все еще казался теплее воздуха. Я разрешил потренироваться обычным хватом и запретил касаться вставки под большим пальцем.

— Там мог остаться один толчок, — сказал я. — Потратишь сейчас — в бою его не будет.

— У тебя тоже три толчка.

— Именно поэтому и говорю.

Он повертел копье, проверил равновесие и отдал его Ильве.

— У тебя лучше получится.

Она взяла оружие без торжественности. Старое копье передала Нереку.

Я ходил вдоль пары щитоносцев, поправлял положение рук, заставлял их останавливаться до столкновения. Тело помнило работу лучше, чем мир вокруг меня. Люди отвлекались, ругались, смеялись, когда Ник зацепился ремнем за сук. К концу первого часа они уже меньше смотрели на меня и больше друг на друга. Это было хорошим признаком.

Торек подошел с новым ремнем для наруча.

— Вера сделала. Старый держится из упрямства.

Пока я менял ремень, Нерек спросил:

— А нам такую клятву дать можно?

Разговоры вокруг стихли не сразу. Сначала замолчал Рим, потом Олен перестал показывать Нику ворот. Ильва осталась у дальнего дерева, но я видел, что она слушает.

— Какую такую? — спросил я.

— Которая у тебя. Чтобы сила была.

Я затянул ремень, слишком сильно, и ослабил на одно отверстие.

— Я не могу дать вам того, чего у меня нет. Наруч старый. Право старое. Харн умер.

— Но знак есть.

— Есть.

— А если я поклянусь ему?

— Ты произнесешь слова. Кто их примет, я не знаю.

Нерек помрачнел. Он ожидал запрета, тайны, дорогой платы — чего угодно, с чем можно спорить. Моего незнания ему хватило хуже всего.

Мира закрыла чернильницу.

— В книгах сказано, что легионер не мог уйти. Что клятва держала его до смерти.

— Из клятвы уйти мог.

— А из легиона?

Я посмотрел на нее. Она сидела на пустом ящике, положив листы на доску, и не отводила глаз. Я мог ответить коротко, так, чтобы остальные услышали только удобную часть. Когда-то я часто отвечал так перед строем.

— Из легиона — нет, — сказал я. — Не по своему желанию.

Рим выругался себе под нос. Нерек медленно опустил копье.

— Значит, все-таки держала, — сказала Мира.

— Держал закон Остена. Магическая клятва открывала доступ к силе Харна. Ее давали добровольно. Можно было отказаться, потерять доступ и остаться обычным солдатом. Но воинская повинность от этого не кончалась. Империя брала людей пожизненно. Переводила на землю, в гарнизоны, на дороги. Домой отпускала по разрешению.

— Удобно разделено, — сказала Ильва.

Я встретил ее взгляд.

— Да.

Это слово далось труднее, чем я ожидал.

— Харн хотел изменить закон, — продолжил я. — Вернуть право уходить после срока. Открыть силу тем, кто не принадлежал армиям великих домов. Последние годы мы спорили с союзниками больше, чем готовились к войне. Я думал, что после закрытия Разлома спор закончится.

— А ты сам отпускал? — спросила Ильва.

За моей спиной треснуло полено. Кто-то у костра переставил котел; послышался скрежет дужки.

— Когда мог оформить болезнь. Когда получалось выменять человека на новобранца. Иногда.

— А без этого?

— Нет.

Я вспомнил писаря с тонкой косой, который пять лет просил перевести его в город, где осталась больная жена. Вспомнил, как написал на прошении: «После зимнего похода». Зима кончилась, начался другой поход. Лицо писаря я помнил. Имя сейчас не пришло.

— Тогда ты тоже держал, — сказала Ильва.

— Держал.

Нерек потянулся за флягой. Ник смотрел в землю. Мира ничего не записывала.

Мне хотелось объяснить, сколько было врагов, как не хватало людей, что случалось с селениями, когда мы опаздывали на день. Все это было правдой. Ильва знала такие объяснения лучше других. Ее семнадцать казненных тоже погибли после убедительного приказа.

— Я не верну тот закон, — сказал я. — И не потребую от вас старой клятвы. Вы можете уйти. Можете отказаться от боя, который считаете бессмысленным. О решении говорите до того, как рядом с вами встанет человек, рассчитывающий на ваше плечо. Это все, что я сейчас прошу.

— А если скажу, что боюсь? — спросил Дамир.

— Найдем работу, которую ты сможешь делать.

— Я не про ногу.

— Я тоже.

Он кивнул и вернулся к повозке. Рим пошел за ним. Через несколько минут оба начали перекладывать щиты так, чтобы можно было закрыть борта. Они остались в числе тех, кто умел держать оружие, но больше не пытались выглядеть готовыми к любому приказу. Мне предстояло научиться не считать это слабостью.

Мира собрала бумаги.

— Я запишу то, что ты сказал.

— Запиши.

— Целиком.

Я помог ей поднять упавший лист. На нем стояло мое имя, записанное ее ровным почерком. Под ним — несколько дат и вопросительный знак.

— Целиком, — повторил я.

Под вечер мы поели вместе. На этот раз Дена выдала порции по работам и ранам, а не по тому, кто быстрее подошел к котлу. Нерек пытался доказать, что караул считается двойной работой. Она согласилась дать ему добавку, если он простоит обе смены. Он тут же вспомнил про справедливость.

Торек чинил мне сапог. Разрезал голенище чуть шире и вставил полосу мягкой кожи.

— Будет уродливо, — предупредил он.

— Он и раньше не радовал глаз.

— Раньше это был честный плохой сапог. Теперь за него стыдно мне.

Я держал свет, пока он шил. На несколько минут все стало почти обычным: теплая миска у колена, скрип иглы, запах дыма в волосах. Сверху, в разбитом окне, шумела береза. Я подумал, что Арвен наверняка взялся бы помочь Тореку, а потом переделал всю подошву и ругался до утра.

Вместо боли от этой мысли пришло что-то другое. Не облегчение. Скорее возможность вспомнить человека раньше, чем увидеть его смерть.

Первым сигнал услышала Ильва.

Она подняла руку, и разговор возле костра оборвался. Два коротких свиста, пауза, один длинный. Звук пришел с южного склона.

Олен появился через несколько минут. Он не бежал, но дышал глубоко, как после быстрого подъема. На плаще темнели полосы от мокрых веток.

— Всадники на нижней тропе, — сказал он. — Семеро. Два пеших впереди. Один все время сходит к обочине.

— Видел тебя? — спросила Ильва.

— Нет. Я оставил Дамира на камнях. Они нашли след от колеса. Разглядывали место, где мы разворачивались вчера.

Я отложил лампу. Торек успел затянуть последний стежок и сунул мне сапог.

— Далеко? — спросил я.

— До рассвета сюда могут дойти. Если будут идти в темноте — раньше.

Ильва уже гасила второй костер. Нерек собрал щиты, Ник потянулся к арбалету. Никто не спрашивал, останемся ли мы под стеной, которая могла обрушиться от сильного толчка.

Я взял наруч. Внутри едва теплился новый заряд. Двух спокойных ночей нам снова не давали.

— Пленных поднимайте, — сказал я. — Уходим через северный склон. Торек, телегу проведешь?

Он посмотрел на меня, потом на темный лес.

— Если ты в ней сидеть будешь, а не учить, как триста лет назад проходили телеги.

— Договорились.

Я встал, опираясь на костыль, и пошел к лошадям. Позади осталась башня, которую я когда-то считал надежным убежищем. Впереди, за лесом, лежала дорога к крепости. Теперь по этой дороге шли и за нами.

Глава 6. Люди у северной дороги

Погоню мы оставили у ручья, но надолго ли — никто не знал.

Торек снял с повозки все, что можно было унести, и провел ее по мелкой воде почти четверть версты. Мы шли рядом, переставляя ноги между скользкими камнями. Пленных связали попарно. Лемерт Сай поскользнулся, упал на колено и сам поднялся, прежде чем Нерек успел натянуть веревку.

— Они все равно найдут выход, — сказал десятник.

— Найдут, — ответил Торек. — Только не сразу.

На берег выбрались там, где вода подмыла корни старой ольхи. Два человека тянули лошадь, еще трое толкали колесо. Я стоял на сухом бугре и держал фонарь, прикрытый плащом. Больше всего злило, что это была сейчас самая полезная работа для меня.

Потом мы двигались до серого рассвета. Разведчики возвращались с одними и теми же словами: сзади тихо. К полудню восьмого дня впереди показались небольшие поля и низкие крыши за живой изгородью.

Ильва остановила отряд в заросшей ложбине.

— Сольвен, — сказала она. — Если за нами еще идут, здесь не показываемся все вместе.

От поселка пахло хлебом и навозом. Где-то звенел молот. Слышались голоса детей — высокие, недовольные, спорившие о чем-то очень важном. После ночного леса эти звуки казались почти вызывающими.

Ильва выбрала для лагеря заброшенную сушильню хмеля, скрытую за перелеском. Крыша провалилась с одной стороны, зато оставшаяся закрывала телегу. Дена сразу отправила двух людей за водой. Нерек поставил пленных у стены, снял с них походную веревку и привязал общий конец к толстому столбу.

Я видел, как он оставил Лемерту больше места для больного колена.

— Пойдем втроем, — сказала Ильва. — Я, ты и Мира. Торек останется за старшего.

— Почему Мира?

— Потому что мне могут не поверить. Тебе — тем более. А у нее есть бумаги.

Она нашла мне палку по росту, сняла с моего плеча лишний ремень и заставила прикрыть наруч рукавом. На дороге к поселку мы выглядели как две женщины, ведущие раненого родственника. Я старался идти без заметной хромоты и только быстрее устал.

У первого дома на нас посмотрела девочка лет десяти. Она сидела на пороге и чистила ножом коренья. Увидев кровь, проступившую на моей повязке, девочка перестала резать.

— У нас лекаря нет, — сказала она.

— Нам к пекарю, — ответила Ильва.

— Дальше. Где синяя калитка.

Калитка прежде была синей. Теперь краска сохранилась под петлями и возле щеколды. Во дворе женщина выкладывала на доску горячие круглые хлебы. Увидев Ильву, она прижала ладонь к переднику.

— Не сюда, — сказала она сразу. — Обойди сзади.

Мы прошли мимо дровяника. Женщина впустила нас в тесную кладовую, где на полках стояли пустые формы и мешки с мукой. Закрыла дверь, послушала, потом обняла Ильву так крепко, что та поморщилась.

— Жива.

— Пока.

— Не говори так.

Женщину звали Аста. Ее брат служил у Ильвы в десятке и погиб на северной дороге за год до ее ареста. Ильва привезла вещи сама. Аста помнила, какие именно: пояс, нож, недописанное письмо. На письме осталось пятно от похлебки, и за это она тогда рассердилась на брата сильнее, чем успела рассердиться на его смерть.

Мне она предложила сесть на мешок.

— Кого привела?

— Человека, который вытащил меня из-под земли.

Аста осмотрела меня с той практической строгостью, с какой смотрят на купленную лошадь. Раненая нога ей не понравилась. Меч под плащом — тоже.

— Что вам нужно?

— Савен, — сказала Ильва.

Аста сразу перестала смотреть на меня.

— Он служит.

— Знаю.

— У него люди. Семьи. Его жена здесь.

— Я не пойду к его жене.

— И правильно.

Она убрала со стула пустую корзину, поставила перед нами воду. Руки у нее были в муке до локтей.

— Сегодня привезут хлеб для дорожного поста. С его отметкой. Я могу передать, что старая знакомая хочет увидеться. Больше не обещаю.

— Передай: та, которая вернула ему нож у Белого Оврага.

Аста повторила фразу. Потом достала из-под полотна три краюхи и положила рядом с водой.

— На людей ваших тоже надо?

Ильва замялась лишь на мгновение.

— На двадцать четыре. И еще шестеро пленных.

— Пленных вы тоже кормите?

— Да.

Аста отломила от одного хлеба подгоревший край.

— Тогда тридцать. Чего считать отдельно.

Мы оставили ей деньги. Она пересчитала их, вернула часть и сказала, что остальное возьмет за мешок отрубей для лошади. Помощь была настоящей, потому что она не делала вид, будто хлеб ничего не стоит.

Ожидание заняло весь остаток дня. Мы вернулись в сушильню, где Сава уже устроил перевязочное место на снятой двери. Торек купил у соседнего двора сено и узнал, что по дороге дважды проходили люди Краста. Одни спрашивали о беглых каторжниках, другие — о высоком мужчине со старой раной на левой руке. Описания были неточными, но вместе давали достаточно.

Лемерт услышал это и отвернулся.

Я сел рядом с ним.

— Капитан Савен Дор. Знаешь?

— Все знают.

— Какой человек?

— Осторожный.

— Это не ответ.

— Для живого капитана хороший ответ.

Он помолчал, потом спросил:

— Вы с ним встречаться собрались?

— Возможно.

— Не говорите ему, что я помогал.

— Ты пока не помогал.

— Вот и не говорите.

Ближе к вечеру пришел мальчик с корзиной. Поставил ее у края перелеска, свистнул и убежал, не дожидаясь нас. В корзине под хлебами лежала деревянная щепка с двумя зарубками. Ильва показала мне ее.

— Через два часа. У старой промывальни.

— Откуда ты знаешь?

— Мы здесь служили вместе. У него было два места для встречи с осведомителями. Одно теперь занято свинарником.

Она сказала это буднично, но проверила копье дважды. На встречу мы взяли Миру и Олена. Олен остался у дороги, дальше пошли втроем.

Промывальня стояла у узкого рукава реки. Каменное корыто давно растрескалось, в нем росла трава. Под навесом ждал мужчина в сером дорожном плаще. Он не был высоким, но двигался свободно и экономно. Меч висел так, чтобы его можно было достать сидя. В нескольких шагах за ним стоял еще один солдат, с арбалетом на ремне.

— Ильва, — сказал мужчина.

— Савен.

Он некоторое время разглядывал ее лицо. Потом перевел взгляд на меня.

— Это он?

— Это Радан.

— Имя я слышал.

— Теперь услышишь самого человека.

Савен выбрал место у корыта так, чтобы видеть и тропу, и воду. Мне указал на плоский камень. Я сел; стоять на больной ноге ради впечатления было поздно и глупо.

Мира достала приказ, взятый у конвоя. Савен не потянулся к нему сразу.

— Сначала скажите, чего хотите.

— Попасть в Вороньи Ворота, — ответил я. — Остановить новую присягу. Вывести людей.

— И убить Марека.

— Если он будет мешать.

Савен посмотрел на Ильву.

— Прямой.

— Привыкай.

Он взял бумагу и прочел. На втором абзаце лицо его стало неподвижным. На третьем он поднял глаза на Миру.

— Где получили?

Она рассказала об архивной ведомости, о конвое, о восемнадцати людях, которых вывели из обычного учета. Отделила то, что видела сама, от того, что сказал Лемерт. Савен задавал короткие вопросы и ни разу не перебил ее.

— Они называют это укреплением дисциплины, — сказал он наконец. — Нам сказали, что будут принимать добровольцев из должников. Сокращение срока за службу.

— Здесь написано другое, — ответила Мира.

— Вижу.

Он провел пальцем по строке «согласия не требуется», не касаясь чернил.

— Одного приказа мало. Печать можно снять с другого листа. Лемерт может говорить что угодно, если вы держите нож у его горла.

— Ножа нет, — сказала Ильва. — Можешь поговорить с ним сам.

— И привести за собой людей Краста к вашему лагерю?

— Ты их приведешь?

Савен поднял на нее глаза.

— Не ставь вопрос так. Я уже не на твоей стороне только потому, что ты здесь стоишь.

Между ними лежала старая служба, о которой я знал несколько фраз. По тому, как Ильва сжала губы, я понял, что прежде она могла бы ответить резко. Сейчас она удержалась.

— Тогда говори условия.

Савен сложил бумагу по прежнему сгибу.

— Во-первых, я должен знать, что именно строят во дворе. Не слухи. Людей туда ведут, это правда. У моей роты забрали помещение под инструменты. Но мне не показывают ни списков, ни работ.

Он загнул палец.

— Во-вторых, семьи. У моих солдат жены, родители, дети. Кто-то живет в Сольвене, кто-то у самого Каменного Двора. Если я подниму людей, а наутро их дома возьмут в залог, вы мне не поможете красивыми словами.

Второй палец.

— В-третьих, сдавшиеся живут. Я не стану открывать ворота, чтобы вы дорезали тех, кто служил рядом со мной.

— Вооруженных, которые сдаются, не убиваем, — сказал я. — За отдельные преступления будут отвечать отдельно. Не за герб на плаще.

— Кто решает, что преступление?

— Не один человек в горячке после боя. Свидетели, показания, разбор. И ты можешь присутствовать.

Савен задержал на мне взгляд. Видимо, ожидал более легкого обещания.

— Наконец, выход. Мне нужен путь для людей, если дело сорвется. Укрытия. Запас еды. Не все умеют жить в лесу. И план, по которому двадцать беглецов берут крепость, меня не устроит.

— Двадцать четыре, — уточнил я.

— Уже легче.

Ильва впервые за встречу улыбнулась, очень коротко. Савен не ответил.

— Я не предлагаю нападать завтра, — сказал я. — Мне нужны сведения. Сколько людей у Марека, как сменяют посты, куда ведут заключенных.

— Это уже измена.

— А прийти сюда?

— Пока ошибка, которую можно объяснить.

Он встал и прошел к воде. Постоял, глядя на медленное течение. Солдат за его спиной тоже повернулся, проверяя тропу.

— Во дворе кладут новые плиты, — сказал Савен, не оборачиваясь. — Под ними медь. Много меди. Камень везут с южного карьера, мастеров держат отдельно. Во внутренние казематы перевели две сотни с лишним человек. Обычные тюремщики туда больше не ходят.

Мира достала карандаш. Савен покачал головой.

— Запомните. Пока без моего имени.

Она убрала карандаш.

— В старом святилище? — спросил я.

— Если ты называешь так верхнюю площадку под башней, да.

— Под площадкой был отвод воды. Две галереи к северному склону.

Савен повернулся.

— Одна заложена лет сорок назад. Вторую переделали. На старых планах ты туда заведешь людей и оставишь.

Ильва быстро посмотрела на меня. Я вспомнил болото вместо ложбины.

— Значит, нужен новый план.

— Нужны глаза на месте. План можно купить неправильный.

Он снова подошел к корыту.

— У меня сорок семь солдат. Со мной сорок восемь. Не считайте их своими. Даже я еще не знаю, сколько пойдут за мной, если придется выбирать. Я должен иметь чем ответить на их вопросы.

— Получишь ответы, — сказала Ильва.

— Получу — поговорим.

Он протянул ей руку. Она пожала. Мне он руки не предложил, но перед уходом задержался.

— В приказе на розыск велено брать тебя живым. Почему?

— У меня старое право доступа к тому, что Марек пытается использовать.

— Без тебя не сможет?

— Не знаю. Рассчитывать на это нельзя.

Савен выдохнул через нос.

— Хорошо хоть это понимаешь.

Они ушли по нижней тропе. Мы подождали, пока перестанут слышаться шаги, и только потом двинулись к сушильне.

Ильва шла рядом, придерживая копье у плеча. Я спросил про нож у Белого Оврага.

— Он выронил его в реку, когда вытаскивал меня из воды. Я потом нашла ниже по течению.

— Спас тебе жизнь?

— И испортил хороший плащ. Про жизнь не вспоминал, а про плащ полгода говорил.

Она перешагнула через корень.

— Он пойдет, если поверит. Только верит медленно.

— Медленные иногда дольше держатся.

— Иногда просто дольше стоят на месте.

За деревьями показался наш слабый огонь. У стены сушильни сидели пленные. Нерек рассказывал что-то одному из охранников, водя пальцем по своему щиту. Оба, заметив нас, сразу замолчали.

Я не стал спрашивать, о чем они говорили. Слишком легко было снова заставить их помнить только разные стороны веревки.

Утром девятого дня мы собирались уйти из сушильни.

Следы у ручья задержали погоню, но не могли отменить ее. Ильва хотела перенести лагерь за старые известковые ямы. Там было хуже с водой, зато к ним не вела тележная дорога. Торек осмотрел нашу повозку, постучал по ступице и сказал, что еще один день она выдержит. Дена начала делить еду по заплечным мешкам.

Я сидел у двери, пока Сава менял повязку. Рана подсохла по краям, отек ниже колена уменьшился. Когда лекарь нажал рядом, я сумел не дернуться.

— Это не значит, что можно бегать, — предупредил он.

— Я еще ничего не сказал.

— Лицом сказал.

В этот момент вернулся Ник, ходивший к Асте за хлебом. Корзины у него не было.

— В поселке солдаты, — выпалил он. — Закрыли дорогу. Людей вытаскивают из домов.

Сава придержал мою ногу, не позволяя встать.

— Где именно? — спросила Ильва.

— У площади. Двенадцать, может, больше. Двое у пекарни. Я через огороды ушел. Асту не видел.

— Они тебя видели?

— Нет. Я еще не дошел.

Ильва велела Олену и Дамиру идти с ней. Я дождался, пока Сава завяжет последний узел, и поднялся следом.

— Ты куда?

— Посмотрю.

— Смотреть можно сидя.

— Отсюда плохо видно.

Он выругался, забрал сумку и пошел с нами. Удерживать меня силой ему пришлось бы дольше, чем перевязывать потом, и он явно выбрал меньшее зло.

Со склона за огородами поселок просматривался почти целиком. На дороге стояла повозка с решетчатым кузовом. Возле нее — пятеро солдат. Еще четверо переходили от двора к двору, двое держали перекресток, трое находились у пекарни. Я насчитал четырнадцать. Старший, с узкой красной полосой на плаще, читал что-то с листа.

Во дворе Асты стояли шестеро жителей. Мужчина без сапог, две женщины, старик, подросток и сама пекарша. К двери ее дома уже поставили вооруженного человека.

— Ищут нас? — спросил Олен.

Ильва покачала головой.

— Собирают заложников. Если бы знали, где мы, не стали бы так показываться.

Старший ткнул пальцем в сторону пекарни. Один из солдат схватил Асту за локоть. Она что-то сказала, и он толкнул ее к стене.

Я ощутил, как натянулась повязка на бедре. Видимо, перенес вес, сам того не заметив.

— Четырнадцать, — сказал я. — У нас шестнадцать, кто может держать оружие. Если войдем с двух сторон…

— Они запрут людей в кузове и возьмут ножи, — перебила Ильва. — Или подожгут дом. Мы не успеем.

Олен смотрел влево, на узкий проход между огородами.

— Через ту канаву можно подойти к заднему двору. Я вчера видел, там старые доски.

Сава снял сумку с плеча.

— Если выводить, выводите сейчас. У старика ноги плохо держат. Он далеко не убежит.

Я посмотрел на ряд домов. Пекарня примыкала к сараю, за сараем тянулся навес, а дальше был заросший сток к промывальне. Со стороны площади этот путь закрывали стены. Изменить нужно было только направление, в котором смотрела охрана.

— Ник, — сказал я. — Возвращайся к Тореку. Пусть возьмет двоих и приведет повозку к промывальне. Остальные готовятся уходить. Нерек остается с пленными. Повтори.

Парень повторил без ошибки.

— А потом я к вам?

— Потом ждешь у Торека.

Он задержал взгляд на пекарне и побежал.

Мы спустились в канаву. Вода доходила до щиколоток. Ильва шла первой, проверяя шестом глубину. Мира, которую я сначала не заметил за деревьями, присоединилась к нам у ограды.

— Мне сказали оставаться? — спросила она раньше, чем я открыл рот. — Нет. Я знаю Асту. Она не побежит с человеком, которого первый раз видит.

Это было разумно, и оттого особенно раздражало.

У заднего сарая Ильва приподняла доску. Я пролез следом, стараясь не задеть рану. Внутри стояли пустые корзины. Сквозь щель было видно, как стражник у двери пекарни переваливается с пятки на носок.

Дамир поднялся по садовой лестнице на соседний навес. У него была приготовлена связка соломы и кремень. Я не собирался жечь поселок. Нужно было дать дым из пустой бочки у дороги — достаточно, чтобы старший послал туда двух людей и повернулся сам.

Олен обошел сарай справа. Ильва дождалась, когда охранник взглянет к площади, и вышла за его спину.

Она не ударила. Просто приложила нож под ребра, обхватила другой рукой рот и потянула человека внутрь. Он дернулся, увидел мой меч и перестал сопротивляться. Мы уложили его на землю, связали собственным ремнем и заткнули рот куском чистого мешка.

— Полежишь, — сказал я. — Если тихо, все закончится без тебя.

Он быстро закивал.

Мира проскользнула в пекарню. Через мгновение в глубине двора появилась Аста. Она держала под руку старика. За ней шли две женщины и подросток. Мужчина без сапог замешкался у стены, глядя на оставленную у порога обувь.

— Бери, — шепнул я.

Он бросился к сапогам. С площади донесся окрик. Почти одновременно над дорогой поднялся серый дым.

Все могло пройти тихо, если бы у пекарни не было второго входа.

Солдат появился из кухни с караваем в руке. Увидел пустой двор, нас и лежавшего товарища. Каравай упал на землю. Я сделал шаг, но Ильва успела первой — ударила древком в живот и прижала к стене.

Солдат ударился затылком о полку. Сверху посыпались формы и горшки. Грохот услышали на площади.

— Бегом, — сказала Ильва.

Я помог старику пройти через сарай. Аста попыталась вернуться за девушкой, оставшейся в доме; Мира удержала ее, показав на дальний проход. Девушка уже лезла через окно вместе с маленьким мальчиком. Я принял ребенка, поставил на землю и повернулся к звуку сапог.

Во дворе стояли двое. Один поднял арбалет, другой бросился к нам с мечом.

Я схватил висевшую на стене дверь от печи и прикрыл ею проход. Болт ударил в чугун так, что немели пальцы. Опора включилась почти сама — коротко, на два удара сердца. Удар ушел в землю, под здоровой ногой треснула доска. Я отбросил плиту, шагнул под меч и ударил противника рукоятью в лицо.

Ильва достала второго копьем. Не острием: подбила локоть, сбила оружие, ударила в грудь тупым концом. Он упал на спину и попытался отползти.

Дальше ждать было нельзя. К нам уже бежали с площади.

Мы протиснулись в задний проход. Старый навес, по которому только что спустился Дамир, качнулся. Один из подпорных столбов вышел из гнилого гнезда. Крыша просела, задержавшись на поперечной балке, и отрезала путь женщине с ребенком.

Я уперся плечом в балку раньше, чем успел подумать. Бедро отозвалось болью. Ильва схватила ребенка, женщина полезла под перекошенной доской. Сверху посыпалась труха.

Второй раз я держал опору почти три удара сердца.

Женщина успела выбраться. Я ушел в сторону, и балка рухнула между нами и двором. Грохот, облако пыли, крик солдата по ту сторону. Меня обдало теплой мукой из разорванного мешка.

Ильва схватила меня за пояс и потащила к канаве.

— Два, — сказал я.

— Слышала.

За огородами нас ждал Олен. Он выпустил болт поверх ограды, не давая преследователям поднять головы, и спустился следом. Мы шли по стоку, пригнувшись. Старик тяжело дышал у меня за спиной. Я уступил ему палку; сам держался рукой за плечо Ильвы.

До промывальни добрались без новой схватки. Там уже стояла наша телега. Торек, увидев людей, молча начал снимать мешки. Дена, которую он привез с собой, усадила старика и ребенка, остальным показала тропу вдоль воды.

— Сколько? — спросил я.

Она пересчитала.

— Одиннадцать здесь. Еще четверо вышли через соседний двор. Дамир их ведет.

Пятнадцать. Я повторил число, чтобы запомнить. Они не становились нашим отрядом оттого, что мы открыли им калитку. У них были дома, скот, хлеб в печах и родные, которым надо было передать, что они живы.

Аста села на камень возле воды и закрыла лицо ладонями. Плакала она недолго. Потом спросила, где ее муж. Никто не знал.

Дамир привел последних четверых. Среди них оказался худой мужчина с рыжей бородой, весь в саже. Аста увидела его, встала и ударила кулаком в грудь.

— Я к тебе шел, — сказал он, обнимая ее. — Через кузню. Тебя там не было.

Она еще раз ударила, слабее, и уткнулась лицом ему в плечо.

Сава заставил меня сесть. Повязка на бедре промокла, но рана не разошлась глубоко. Он перевязал ее заново и ничего не сказал. Это было хуже ругани.

Мы ушли к известковым ямам двумя группами. Торек повел жителей по нижней дороге. С ними пошла Мира. Ильва вернулась к сушильне и вывела остальных, вместе с пленными. Я остался на перекрестке с Оленом, чтобы увидеть, пойдет ли за нами погоня.

Из поселка донесся рог. Потом другой. Солдаты собирались у дороги; забирать заложников им стало сложнее, когда свидетели разошлись по соседним дворам. Но задержаться здесь до вечера они могли.

— Почему не убили? — спросил Олен.

— Кого?

— Того, с арбалетом. Он бы выстрелил.

— Не успел бы ударить второго. Ильва успела.

Олен подумал и кивнул. Он спрашивал о работе, не о милосердии. Я был рад простому вопросу, на который существовал простой ответ.

В ямах нас встретил человек с белесым шрамом поперек брови. Он сидел на пне и чистил ногти коротким ножом. Рядом стояли двое, один с охотничьим луком. Я положил ладонь на рукоять меча, но Ильва подняла руку.

— Гирт. Когда узнал?

— Когда Аста перестала печь и начала бегать по лесам. Ее муж послал малого.

Он посмотрел на пятнадцать выведенных жителей, на нашу телегу, на пленных.

— Собираетесь здесь город основать?

— Нужны дворы на два-три дня, — сказала Ильва. — Для тех, кто из поселка.

— Дворы есть. Хлеба мало.

Дена открыла мешок.

— Делим то, что осталось. Потом скажешь, сколько должны.

Гирт спрятал нож. Разговор быстро стал деловым: два дома за болотом, один у старого сада, дальше — родственники Асты. Семьи должны были разделиться так, чтобы ни в одном месте не появилось сразу пятнадцать незнакомцев. Торек вызвался проводить первые две группы и проверить, можно ли вывезти тех, чьи близкие еще остались в Сольвене.

Гирт дождался, пока люди разойдутся, и повернулся к Ильве.

— Борс слышал про тебя.

— Где он?

— Там, где его не призывают обратно.

— Много с ним?

— Достаточно, чтобы кормиться отдельно. Недостаточно, чтобы спорить с домом Краст.

Я спросил, кто такой Борс. Гирт смерил меня взглядом.

— Борс Глин. Раньше водил северных копейщиков. Теперь водит стариков от писарей с повестками. Старики не все старые, но власть разницы не делает.

— Нам нужны люди, которые умеют держать строй, — сказал я.

— А им нужны люди, рядом с которыми стоит его держать.

Он не дал ни обещания, ни числа. Согласился передать, что Ильва жива, и спросить, хочет ли Борс разговаривать. Для начала этого было достаточно.

С пленными мы разобрались перед сумерками.

Я посадил их на край выработки, где можно было разговаривать без зрителей, и объяснил, что отпускаю. Лемерт Сай долго молчал. Потом указал на лежавшее рядом оружие.

— С этим?

— Два меча, копье. Остальное остается у нас. Доспехи тоже.

— На дороге нас разденут первые же разбойники.

— Шестеро солдат с оружием могут идти вместе. Дам еды до поста и повязки для раненых.

Самый молодой охранник задергал связанными руками.

— А потом догоните?

Я вынул нож. Он отшатнулся, но я перерезал веревку у его запястья и передал нож Нереку.

— Нет.

Нерек освободил остальных. Делал он это неловко, злясь на собственную неловкость. Когда дошел до Лемерта, замер на мгновение.

— Парень, которого ты бил у переправы, — сказал он. — Не я. Другой. Помнишь?

Лемерт посмотрел ему в лицо.

— Помню.

— Он у нас теперь котел чинит. Ты его руками по камню возил. Он иголку держать не мог.

Десятник опустил глаза на свои свободные кисти.

— Приказ был вести быстрее.

Нерек сжал нож так, что побелели суставы. Я ничего не говорил. Лемерт тоже замолчал, видимо услышав, как жалко прозвучал ответ.

— Иди, — сказал Нерек наконец. — Пока мне не надоело быть умным.

Он отошел, не дожидаясь похвалы.

Перед уходом Лемерт задержался возле меня.

— На север не ходите завтра утром. По тракту пойдет груз из Карвена. Сопровождение сильное. Их предупредят о нас.

— Что за груз?

— Оружие и медь. Еще ящик под отдельной печатью. Его показывать собираются на празднике. Нам говорили освободить дорогу, чтобы не задерживать.

— Где пройдет?

Он посмотрел на Ильву.

— Ты знаешь дорогу.

Она знала. Ржавый Мост стоял на единственном участке, где тяжелая телега могла перейти глубокую вымоину без долгого обхода.

— Лемерт, — сказала она. — Савен Дор спросит, как с вами обращались. Ответишь сам.

Десятник медленно кивнул.

— Если спросит.

Они ушли по тропе к восточному посту. Олен и Дамир двинулись следом, держась на расстоянии. Нужно было убедиться, что освобожденные не свернут к ближайшему разъезду, пока жители расходятся по укрытиям. Вернулись наши уже в темноте: шестеро дошли до дороги и продолжили путь. Ни один не оглянулся назад так, словно ждал засады.

Гирт привел нас к пустому сараю над известковой ямой. Там наконец удалось развести маленький огонь и сварить остатки каши. Мира устроилась под лампой с двумя грязными листами.

— Откуда? — спросил я.

— У мужа Асты. Он взвешивает грузы на посту. Копии расходных списков оставляют, чтобы потом не спорить о пошлине.

— Все грузы?

— Эти оплатил Краст. Для дома хотят оставить каждый чек.

Она подвинула мне первый лист. Там значились медные полосы, железные скобы, ящики с очищенной солью, кожаные ремни и деревянные щиты. У нескольких строк стояла пометка: «Каменный Двор, затем верхний склад».

На втором листе товаров было меньше. Три ящика с тканью, две оправы для знамен, древний шлем из собрания Вальда. И длинный футляр, обитый жестью.

Я прочел строку дважды.

«Клинок Грань. Принадлежал Радану Крею, военачальнику Пожирателя. Для торжественного предъявления перед присягой. Состояние: удовлетворительное. Режущая кромка не заточена. Особый учет».

Мира молча наблюдала за мной.

Я помнил, где оставил меч. Не в оружейной, не в руке победителя. Он застрял между камнями на внутренней лестнице, когда я прикрывал отступление раненых. Я вырвал руку из ремня, схватил чужое копье и пошел дальше. Тогда до конца оставалось так мало, что сожалеть об оружии было некогда.

Грань пережила меня на триста лет и теперь ехала на праздник к потомку человека, закрывшего мост.

— Он твой? — спросила Ильва.

— Мой.

Ник придвинулся к столу. Нерек прекратил чистить щит.

Я провел пальцем по строке «для торжественного предъявления».

— Завтра посмотрим мост, — сказал я.

Ильва взяла лист. Ее взгляд остановился на перечисленных ящиках с медью, затем вернулся к футляру.

— Сначала сопровождение, — сказала она. — Потом меч.

Я хотел возразить и не стал. Она уже видела мое лицо.

Глава 7. Оружие палача

Ржавый Мост оказался белым.

Каменные опоры недавно оштукатурили, перила покрасили, у въезда поставили новую доску с именем Марека Краста. Ржавчина осталась только на нижних цепях, удерживавших старую деревянную галерею над вымоиной. Там, куда не смотрели проезжающие, вода продолжала есть железо.

Мы лежали на склоне за кустами. Ильва разглядывала мост через маленькую трубку с мутным стеклом, которую Гирт выменял у купца. Я предпочитал свои глаза. Отсюда было видно достаточно: две телеги могли разойтись перед въездом, но на самом мосту оставалась одна колея. Справа стояла бывшая сборная изба, дальше — навес для лошадей и пустая кузница. Слева склон обрывался к сухому руслу.

— Сколько до обоза? — спросил Нерек.

— Когда увидим, тогда узнаем, — ответила Ильва.

Он перевернулся на спину и начал рассматривать ветки. Через минуту снова лег на живот. Он хотел боя. После четырех месяцев оков, нескольких дней погони и разговора с отпущенным Лемертом ему требовалось что-то простое, где можно было ударить и получить ясный результат.

Мне требовалось то же самое. Поэтому я особенно внимательно слушал Ильву.

Дорога к северу поднималась между двумя каменными стенками. Там когда-то вынимали породу. Если остановить переднюю телегу за мостом, остальные останутся на узком полотне. Задняя охрана не увидит, что случилось впереди. Передняя не сможет быстро повернуться.

Но у обоза мог быть конный дозор. И сопровождение могло не растянуться. И в сборной избе могли ночевать солдаты, которых мы пока не заметили.

Мы потратили утро на эти «могло».

Олен обошел нижний склон. Под мостом он нашел старую дорожку, по которой рабочие добирались к цепям. Ник залез на дуб и увидел, что крыша сборной избы примыкает к низкой стене кузницы. Оттуда просматривалась дорога за поворотом. Ильва проверила избу сама: пусто, очаг холодный, на столе высохшая луковая шелуха.

Я прошел северный выход. Бедро тянуло, но шаг уже получался ровнее. Рядом шел Дамир; его щиколотка тоже держала лучше. Он смотрел на мои ноги и молчал, словно мы участвовали в состязании, о котором договорились без слов.

У дороги лежал тяжелый ствол, приготовленный для ремонта перил. Торек оценил его, потом показал на два плоских камня.

— Если подложить, покатится. Если не подложить, будем здесь с ним до зимы.

Мы подтащили камни, спрятали веревку в траве и несколько раз проверили ход. Ствол должен был перекрыть северный выезд после того, как пройдет первая пара всадников. На южной стороне Ильва собиралась сбить упряжь последней телеги и закрыть выход щитами.

— Если сопровождение больше тридцати, пропускаем, — сказала она.

Нерек открыл рот, но я поднял руку.

— Пропускаем.

— Там меч, — напомнил он.

— Я помню, чей.

Это прозвучало грубее, чем нужно. Нерек отвернулся. Я положил ладонь ему на плечо и показал место у северной стенки.

— Здесь нужен человек, который удержит щит, пока остальные подойдут. Сможешь?

Он посмотрел на узкий проход.

— Смогу.

— Тогда стой там. Даже если увидишь, что я делаю глупость.

Нерек впервые за утро улыбнулся.

— Это отдельно оплачивается?

— Если выживем, можешь требовать.

Людей распределили так, чтобы никто не оказался один без нужды. Со мной на северном выходе были Нерек и еще двое щитоносцев. Ильва взяла шестерых к задней телеге, считая себя. Олен поставил двух арбалетчиков на склоне. Торек с Дамиром ждали у приготовленного ствола, затем должны были перейти к упряжи. Ник получал одно дело: смотреть с безопасной стороны крыши и показывать, сколько людей идет за обозом. Без сигнала Олена наверх не подниматься.

Остальные восемь оставались за каменистым гребнем, рядом с нашей повозкой. Сава приготовил перевязки. Мира должна была подойти только после окончания боя и сразу забрать бумаги. Дена следила за запасами. Вера натянула между кустами ткань, чтобы с дороги не было видно движения.

Перед тем как разойтись, я еще раз посмотрел на Ника.

— Крышу займешь, когда Олен поднимет руку. До этого тебя не должно быть видно.

— Я понял.

— Если крыша плохая, останешься внизу.

— Я по крышам десять лет хожу.

Ему было девятнадцать. Десять лет на крышах он сказал с такой гордостью, что я не стал уточнять, как рано его выгнали работать. Только повторил:

— По сигналу.

Обоз показался после полудня.

Сначала два всадника. Они ехали неторопливо, не отрываясь от главной группы. За ними — шесть пеших в плотных стеганках, потом три телеги, еще люди и замыкающая пара на лошадях. Я считал по головам, возвращаясь взглядом к тем, кого закрывали тенты.

Двадцать два вооруженных. Четверо конных, восемнадцать пеших. Возчики отдельно, трое. На первой телеге сидел человек в светлом кожаном переднике — мастер или учетчик. У двух солдат были длинные щиты с металлической полосой по центру. На полосах я заметил тусклое мерцание.

Современное оружие. Я все еще слишком мало знал о нем.

Ильва находилась ниже, за изломом дороги. Олен видел меня. Я показал двадцать два, затем два пальца и движение вдоль щита. Он повторил знак Ильве.

Первый всадник остановился у доски с именем Марека, прочел что-то и сплюнул. Второй проехал дальше. Пешие держали расстояние, которое выбрал бы любой уставший командир: достаточно близко для помощи, достаточно далеко от пыли. Все складывалось так, как мы рассчитывали.

Потом по крыше сборной избы покатился камень.

Маленький, величиной с орех. Он ударился о край желоба, отскочил и упал почти под копыта переднего коня.

Всадник поднял голову.

Ник лежал на скате. Я видел только край его рукава и светлую щеку. Он выбрал место выше того, о котором мы договорились: оттуда лучше просматривалась дальняя дорога. Старый раствор под ладонью не выдержал.

— На крыше! — крикнул всадник.

Следующее произошло слишком быстро, чтобы вернуть план на место.

Олен поднял арбалет. Первый болт ударил в перила рядом с всадником, заставив коня шарахнуться. Второй солдат на дороге уже вскинул оружие к крыше. Ник попытался отползти, и под ним треснула черепица.

Я вышел из-за стенки.

— Сейчас!

Торек дернул веревку. Ствол покатился вниз, но передняя пара не успела пройти. Одного коня прижало к стенке; всадник вылетел из седла. Второй развернулся и рванул к мосту.

Обоз остановился. Пешие с длинными щитами двинулись вперед, закрывая арбалетчиков. Ильва ударила с южной стороны раньше, чем задние успели построиться.

Все еще можно было выиграть бой. Но теперь он начинался лицом к лицу.

Я встретил первого щитоносца у стенки. Ударил мечом по краю, проверяя руку, и сразу понял, что ошибся. Металлическая полоса вспыхнула, щит дернулся вперед, будто под ним ударил таран. Обычным хватом такой толчок вырвал бы мне плечо.

Я включил опору. Первый тяжелый расход.

Удар остановился на моем щите. Солдат удивился, шагнул ближе. Я пропустил его край вдоль груди, ударил коленом под бедро и вогнал короткий меч между воротом стеганки и шлемом. Рука осталась у него на щите даже тогда, когда ноги подогнулись.

Нерек занял освободившееся место. Его копье прошло над моим плечом, заставив второго противника отступить. Двое наших ударили рядом, и северный проход на мгновение стал нашим.

С крыши послышался крик.

Ник висел на желобе. Половина ската провалилась внутрь, а под ним торчали сломанные доски. Солдат у первой телеги поднял арбалет и начал выбирать выстрел.

В нескольких шагах от него стоял командир обоза — сухой мужчина в темной кирасе. На нагруднике белел знак Краста. Он не пытался спасти телеги: уже разворачивал людей, чтобы вывести уцелевших с южного края. Возле него ржал оседланный конь, оставшийся от переднего дозора.

Я мог ударить командира. Между нами было восемь шагов, один человек и колесо. Если бы он упал, сопровождение потеряло бы управление. Если бы остался живым в наших руках, мы узнали бы больше, чем из любых расходных ведомостей.

Ник сорвался одной рукой.

Я побежал к избе.

На третьем шаге бедро полоснуло болью. Я не смотрел вниз. Арбалетчик повернулся ко мне; Олен выстрелил со склона, и болт ударил ему в плечо. Солдат сел на дорогу, выронив оружие.

— Прыгай! — крикнул я.

— Там доски!

— На меня!

Ник отпустил желоб.

Я поймал его боком, подставляя щит под ноги, и второй раз схватился за опору. Вес ударил в плечи. Земля под подошвой стала твердой, как железо. Два сердца — мое и чужое — словно стукнули одновременно. Потом сила ушла, и мы оба упали на бок.

Ник ударился лицом о мой плащ. Я услышал хруст и сначала подумал, что сломал ему шею. Но он сразу выругался, схватился за нос и попытался встать.

— Лежи.

Над нами пролетел болт, ударил в дверь. Я потянул парня за ворот под навес. Его сапог зацепился за доску. Пришлось перерезать ремешок ножом.

Когда я поднял голову, командир уже сидел в седле.

Он смотрел прямо на меня. На открытый наруч. На знак под оттянутым рукавом. На Ника, которого я закрывал щитом.

Я запомнил его лицо: узкие глаза, неровно сросшийся подбородок, маленькая светлая родинка у рта. Он тоже меня запомнил.

Конь прыгнул через край разбитого ограждения. Командир ушел по боковой дорожке, куда не могла пройти телега. За ним отступали солдаты, прикрываясь длинными щитами. Ильва ударила одного копьем в ногу, но догнать всадника не могла.

Нерек крикнул мое имя.

Я оставил Ника за каменным столбом и вернулся к северному выходу.

Пятеро солдат еще держались между телегами. Они отступали плотно, не давая нашим зайти с боков. У одного оставался заряженный арбалет. Я увидел, как он выбирает Нерека: тот выставил голову над щитом, пытаясь дотянуться копьем.

— Ниже!

Нерек опустился вовремя. Болт ударил в обод. Я шагнул к стрелку, принял на свой щит удар его соседа и в третий раз включил опору.

Сила пришла с болью. Запястье свело так, будто внутри натянули раскаленную проволоку. Но щит остался на месте. Я оттолкнул противника, ударил под руку и освободил проход для Нерека.

Дальше работали обычное железо и люди.

Олен держал солдат под прицелом со склона. Ильва обошла третью телегу и вышла им за спину. Кто-то из наших закричал от боли, кто-то потребовал бросить оружие. Я не видел всего боя — только узкое пространство перед собой, чужое дыхание за щитом и пыль, прилипшую к потной щеке.

Первым сдался арбалетчик. Он бросил оружие, поднял обе руки и сел на корточки. Потом опустил меч стоявший рядом с ним солдат. Остальные еще колебались, пока Ильва не ударила копьем по борту телеги так, что дерево треснуло у самого уха ближайшего.

— Хватит, — сказала она. — Выхода нет.

Оружие легло на дорогу.

Я опустил щит. Левая рука дрожала. Дальняя сторона моста качнулась, и я ухватился за оглоблю, делая вид, что проверяю ремень.

Ильва подошла ко мне.

— Три?

— Три.

— Сядь.

— Сначала…

— Сядь. Я умею считать пленных.

Она забрала у меня щит и прислонила к колесу. Я сел на ступеньку телеги. Через минуту рядом появился Сава. Его лицо было совсем спокойным, а пальцы — быстрыми и злыми.

— Рим где? — спросил я.

— Уже лежит. Болт прошел через мясо руки. Если не начнет размахивать ею, будет жить. Ник тоже будет жить. Нос у него стал похож на взрослый, голова пока прежняя.

Сава расстегнул наруч и снял его с моей руки. Под металлом выступила кровь — несколько тонких полос, будто кожу поцарапали изнутри. Он приложил мокрую ткань.

— Ты считал?

— Считал.

— На третьем что почувствовал?

— Судорогу. Головокружение.

— А сейчас?

— Хочу встать.

— Это у тебя не лечится.

Он осмотрел бедро. Повязка снова промокла, но кровь уже останавливалась. Сава затянул ее поверх чистого слоя и велел не трогать до вечера.

Я сидел, пока люди разбирали дорогу. Ник вышел из-под навеса с тряпкой у лица. Олен хотел что-то ему сказать, но передумал и отправил носить воду. Это было разумнее. Парень держался на ногах главным образом потому, что все еще не успел испугаться как следует.

Пятеро охранников были мертвы. Восьмерых мы взяли живыми, из них трое нуждались в помощи. Олен видел девять уходящих — с командиром. За ними не посылали погоню. У нас не было ни свободных людей, ни права снова разорвать отряд ради чужого бегства.

Возчики сидели у каменной стенки. Человек в кожаном переднике держал перед собой дощечку с описью, как щит. Когда Мира протянула руку за бумагами, он сперва прижал их к груди.

— Я за них отвечаю.

— Теперь я, — сказала она.

— Вы не понимаете. Там все под печатью.

— Понимаю. Дайте сюда.

Он отдал дощечку и сразу начал объяснять, что не знает назначения медных полос. Он только принимал вес. Соль тоже не его, и футляр он не открывал. Мира остановила его одним вопросом:

— Командир как зовется?

— Эртен Ло. Капитан. Он скажет, что я все потерял.

— Так и было.

— Но не по своей вине!

Мира подняла глаза.

— Это я тоже запишу.

Он затих, получив единственное, чего сейчас хотел: чтобы кто-то различал потерю и вину.

Торек с Дамиром осматривали лошадей. Одна из передних, прижатая стволом, не могла встать. Она лежала на боку, вытягивала шею и пыталась дотянуться губами до рассыпанного овса. Я увидел, как Торек погладил ее морду. Потом подозвал владельца и увел от остальных. Когда вернулся, нож у него был вытерт, но руки он долго мыл в канаве.

Четыре лошади из захваченного обоза годились для дороги. Тяжелые телеги тащить дальше было нельзя: колеи оставляли слишком явный след, а на лесных тропах мы застряли бы к вечеру. Решили взять одну легкую, переложить нужное, остальные оставить. Нашу старую повозку разгрузить и бросить за мостом, сняв упряжь.

Мне хотелось быстрее добраться до длинного футляра. Я заставил себя сначала пройти вдоль пленных, проверить раненых и спросить Ильву о дороге. Она заметила усилие и ничего не сказала.

Футляр лежал на второй телеге, под тентом, рядом со свернутыми знаменами Краста. Жесть по краям была свежей. На крышке стояла маленькая печать Вальда, поверх нее — дорожная отметка Краста. Два дома позаботились, чтобы чужой меч прибыл на праздник вовремя.

Я взял опись у Миры. Внизу отдельным почерком было добавлено: «При предъявлении извлечь из ножен, держать за обух в перчатке. К касанию носителями старых знаков не допускать».

— Они знают, — сказала Мира.

— Знают достаточно, чтобы бояться.

— Или однажды уже проверяли.

Она была права. Я попросил всех отойти на два шага и сломал дорожную печать. Под крышкой лежала ткань цвета старой крови. В нее завернули ножны и клинок отдельно.

Грань оказалась короче, чем сохранила память.

Так бывает с домом, в который возвращаешься после долгого похода: дверь ниже, комната теснее, окно пропускает меньше света. Я много раз вспоминал меч на внутренней лестнице, и в этих воспоминаниях он стал почти частью самой крепости. Теперь передо мной лежала вещь, которую можно было взять одной рукой.

Темный клинок, прямой, шириной в три пальца у гарды. Узкая светлая дорожка вдоль обуха. Рукоять обтянута новой кожей; старую кто-то срезал. На навершии сохранилась царапина, похожая на кривую птицу. Ее оставила стрела на Пепельном Перевале. Я тогда показал меч Арвену, и он сказал, что птица хорошая, пусть летает.

Я взялся за рукоять.

Металл отозвался теплом, едва ощутимым. По ладони прошел слабый толчок, дошел до знака на предплечье и остановился. Грань узнала старое соединение. В остальном она оставалась тяжелым, плохо заточенным мечом с потрескавшейся проводящей линией у гарды.

Никакого голоса. Никакого возвращения прежней силы.

Я медленно поднял клинок и посмотрел вдоль кромки. Кто-то долго полировал его для витрины, стачивая металл не там, где следовало. Ближе к острию осталась зазубрина. На внутренней стороне гарды темнел налет от плохого масла.

— Ну? — спросил Нерек.

Я сделал короткий пробный круг. Вес лег знакомо, но рука запоздала. Запястье после боя еще дрожало.

— Точить надо.

Нерек растерянно посмотрел на меч.

— И все?

— Еще чистить. Ремень заменить. И мне научиться снова держать его без дрожи.

Он хмыкнул.

— Зря ты так говоришь. Я почти поверил в чудо.

— Чудо, что его не переплавили.

Я уложил Грань обратно. Прикосновение оставило на рукояти темный след от моей ладони. Теперь меч впервые за много лет выглядел использованным по назначению.

Мира тем временем открывала узкий ящик с бумагами. Внутри, под промасленной тканью, лежали чертежи. Не парадные схемы, а рабочие листы с поправками, цифрами, пятнами и отметками мастеров.

Она развернула один на борту телеги.

Я сразу узнал принцип круга. Семь внешних точек, центральная связка, отводы к местам участников. Так строили общий отклик, когда несколько добровольно давших клятву воинов работали рядом. Но здесь отводы шли не через знаки на руках. Их замыкали медные скобы, а возле каждого места стояла отдельная линия возврата.

— Это что? — спросила Мира.

— Ограничитель. Наверное.

— Наверное?

— У нас такого не было.

Я провел пальцем по линии, не касаясь бумаги. В старой схеме человек мог разомкнуть соединение: убрал согласие, отпустил силу, вышел из общего ритма. Здесь путь обратно перекрывали две наложенные руны. Одна была мне знакома по складским замкам. Вторая состояла из чужих коротких знаков.

— Урт, — позвала Мира. — Посмотри крепления.

Котельщик подошел, вытер руки о штаны и наклонился над листом.

— Для запястья, — сказал он после паузы. — Или для щиколотки. Смотрите, вот петля, а здесь клин. Снаружи забивают. Изнутри не вытащишь.

— Их будут приковывать? — спросил Нерек.

— Во время работы — да, — ответил Урт. — Потом можно снять. Только вот эти полоски останутся.

Он показал на маленькие пластины, которые по чертежу прилегали к коже.

Мира побледнела, но продолжала складывать листы по порядку. На обороте одного стояло имя мастера из дома Сарет и сумма за передачу образца. Магию Щита Краст держал у себя. Способ заставить людей повиноваться он покупал в другом месте, как железо или соль.

Я подумал о добровольцах из должников, про которых говорили Савену.

— Все бумаги бери, — сказал я. — Даже пустые с оборота.

— Уже.

Из-за моста донесся крик. Олен, поднявшийся выше по склону, показывал на южную дорогу. Пока только пыль. Люди могли быть торговцами, могли быть теми, кого привел Эртен Ло. Ждать, пока различим, не стоило.

Мы взяли оружие, которое могли нести, два мешка сухарей, часть соли и все бумаги. Несколько медных полос Торек спрятал в трещине под камнями, чтобы вернуться позже, если понадобится. Остальное осталось на телегах. Сломать ритуал, бросив часть груза у дороги, не получилось бы: медь можно заменить. Зато захваченные чертежи могли рассказать, куда ударить по-настоящему.

Пленных отвели в сборную избу. Тяжелораненого оставили на лежанке, остальных связали так, чтобы один свободной рукой мог добраться до узлов. Это задержит их, но не на весь день. Воду поставили рядом. Возчикам отдали две уцелевшие лошади и велели не ехать следом за нами.

— Нас повесят, — сказал учетчик.

Мира передала ему лист с перечнем захваченного и коротким описанием нападения.

— Покажете. Здесь сказано, что вы были без оружия и не могли сопротивляться.

— Кто поверит вашей бумаге?

— Не знаю. Но у вас будет хотя бы она.

Он взял лист обеими руками.

Мы перепрягли свою лошадь в легкую телегу вместе с одной захваченной. Еще одну вели под седлом без всадника — на случай, если Рим перестанет держаться на ногах. Старую повозку Торек оттащил за мост и опрокинул. Я видел, как он задержался возле колеса, которое чинил два дня назад. Потом махнул рукой и догнал нас.

Первые две версты никто не разговаривал. Лес принимал отряд плохо: ветки цеплялись за тент, колеса били по корням, лошади шарахались от каждой сломанной тени. Олен шел последним, время от времени останавливаясь послушать. Дамир помогал Риму. Ник нес два пустых бурдюка и смотрел только под ноги.

На короткой остановке Ильва отвела его к ручью. Я оказался рядом, когда проверял задний дозор, и услышал конец вопроса:

— Зачем полез до сигнала?

Ник вытер рукавом нос. Тряпка уже пропиталась кровью.

— Снизу не было видно, идут ли еще. Я подумал, что сверху…

— Ты знаешь, почему Олен должен был дать сигнал?

— Чтобы не заметили.

— Чтобы передние прошли дальше и смотрели на нас, а не на крышу. У каждого была своя минута. Ты решил, что твоя наступила раньше.

— Я не хотел.

— Я знаю, что ты не хотел. Что сделаешь в следующий раз?

Он замолчал. Ильва ждала. Вода стекала с его пальцев, собиралась на кончике мизинца и падала в траву.

— Если не видно, скажу, что не видно, — выговорил он наконец. — Не буду сам менять место.

— Сменить место иногда нужно. Но сначала сообщить. Или хотя бы убедиться, что от этого никто не попадет под удар. Ты умеешь лазить. Это не значит, что понимаешь весь бой сверху.

Ник дернул плечом.

— Можно меня потом не брать.

— Это легче всего, — сказала Ильва. — Сегодня до конца перехода идешь с Оленом. Смотришь, как он проверяет след. Завтра расскажешь мне, что увидел.

Он кивнул, не поднимая головы.

Я подошел ближе. Ник сразу напрягся.

— Командир ушел из-за тебя? — спросил я.

Он побледнел под грязью.

— Да.

— Из-за того, что я пошел за тобой. Это было мое решение.

— Но если бы я…

— Если бы ты дождался, бой начался бы иначе. За это отвечаешь ты. За то, кого я решил спасать, отвечаю я. Не путай.

Ильва посмотрела на меня, но не вмешалась.

— Я бы сам слез, — тихо сказал Ник.

— Не слез бы.

Он знал. От этого у него задрожала нижняя губа. Он отвернулся к ручью, и я дал ему время.

На следующей остановке я сказал остальным, что капитан сопровождения ушел, видел меня и наверняка передаст сведения охотникам Краста. Не рассказывал про каждую секунду под крышей. Достаточно было того, что план сорвался, я изменил его и мы теперь должны идти быстрее.

Рим, сидевший у телеги с перевязанной рукой, спросил:

— Меч-то хоть хороший?

Я показал ему Грань в ножнах.

— Был.

— Сделай снова. А то моя рука обидится.

Люди засмеялись. Ник тоже попытался, схватился за нос и выругался. Смех стал громче, но без злобы. Он получил возможность снова идти вместе с остальными, не притворяясь, что ничего не случилось.

К вечеру мы свернули к старому каменному карьеру. Гирт указал его на карте как место, где можно переждать ночь: высокий край, один удобный въезд, родник в нижней части. Ильве не понравилась узкая дорога, зато Сава сказал, что Риму нужен покой, а мне — еще больше.

Мы спрятали телегу под скалой и поставили дозор выше. Костер развели в яме, прикрыв сверху плитой. Дым выходил тонкой струйкой и сразу растекался по холодному камню.

Я сел у огня с Гранью на коленях. Урт принес мелкий песок, масло и кусок мягкой кожи. Вместе мы очистили гарду. Проводящая линия у основания клинка оказалась треснувшей в двух местах. Одну трещину заполнили при старом ремонте чужим металлом; вторую просто замазали темным воском.

— Для красоты, — сказал Урт, выковыривая воск деревянной иглой.

— Для того, кто не должен пользоваться.

Он поднял на меня глаза и аккуратно убрал иглу.

Я провел лезвием по точильному камню. Звук получился сухой, почти домашний. В памяти возникла рука Арвена, останавливавшая мой слишком длинный ход: «Край не лен, командир. Его растягивать не надо».

Урт посмотрел, как я точу, и сказал:

— Короче веди. Стачиваешь середину.

Я засмеялся. Он решил, что над ним, и нахмурился. Пришлось объяснить. После этого мы некоторое время работали молча, уже не чужими руками у одного огня.

Мира разложила чертежи в стороне. Дена держала лампу, Ильва сверяла отметки с дорогами на карте. Каждый лист давал новый кусок чужого замысла, но целого пока не получалось. Где-то не хватало таблицы, где-то обозначения были другими. Самые важные места мастера оставляли пустыми и ссылались на отдельный список.

Я собирался посмотреть вместе с ними, когда вернулся Олен.

Он принес сломанный болт. Древко было коротким, оперение — черным с одной белой ниткой.

— Нашел на дороге за поворотом. Рядом свежие следы. Не наши.

Ильва взяла болт и провела пальцем по нитке.

— Рой.

— Могли лежать раньше? — спросил я.

— Болт мог. Следы — нет. Кто-то подъехал к месту, где мы свернули, и ушел обратно.

Ник стоял за Оленом. Он смотрел на болт, затем на мои руки, на меч, на темный вход в карьер. В этот раз он ничего не предложил и никуда не побежал.

Я завернул точильный камень в тряпку.

Капитан Эртен Ло успел. Человек, которого я отпустил ради Ника, уже привел к нам того, кто умел ждать у нужной дороги.

Глава 8. Охотник дома Краст

Мы не стали ждать рассвета у огня.

Ильва сняла дозор с видимого края карьера и поставила людей ниже, в тени камня. Урт высыпал в костер землю. Торек отвел лошадей под навес, где раньше держали инструменты каменотесов. Сава разбудил Рима и проверил, сможет ли тот идти. Я помогал стянуть тент с телеги, чтобы он не белел на фоне темного склона.

Луна поднялась поздно. Ее свет проникал в карьер узкой полосой, оставляя половину выработки черной. Снаружи лес был спокойным. Ни голосов, ни лошадей, ни огня. Это молчание заставляло торопиться сильнее, чем крики погони.

Я отправил Олена и Ника к верхней тропе. Они должны были посмотреть северный выход и вернуться, не вступая в бой. Ильва пошла к южному с двумя щитоносцами.

Когда все ушли, мне стало стыдно за облегчение, которое я почувствовал, присев на край телеги. Наруч лежал рядом, пустой и холодный. Левая рука почти перестала дрожать, но пальцы еще плохо сгибались. Правой я держал Грань, пробуя знакомый вес. Клинок очищали и точили всего несколько часов. Я уже хотел верить ему больше, чем имел право.

Сава поставил возле меня кружку.

— Пей.

— Что это?

— Вода. Не все, что я даю, обязано быть противным.

Я выпил. Он сел рядом, оперся локтями на колени и впервые за день позволил себе выглядеть усталым.

— Рим может идти, — сказал он. — Быстро не сможет. Дамир тоже. У двоих ноги натерты до мяса. Если побежим, выбирать придется заранее.

— Не побежим.

— Я говорю, если.

Он не просил обещаний. Ему нужен был ответ, где поставить людей, когда станет плохо.

— Рим и те двое — на телеге до выхода. Дальше по двое на каждого. Ты с ними. Я назначу.

Сава кивнул.

— Вот это лучше.

Сава проверил кожу на левой руке и позволил снова надеть наруч. Я застегнул его: до рассвета он успеет собрать хоть немного силы.

Олен вернулся раньше Ильвы. Ник шел за ним, прижимая ладонь к опухшему носу.

— Северная тропа занята, — сказал Олен. — Двое на самом выходе, еще кто-то за камнями. Мы увидели лошадь. Не подходили.

— Они вас заметили?

— Один поднялся, когда мы прошли под сосной. Может, услышал. Не стрелял.

Ник протянул тонкую веревку. К ней был привязан обломок сухой ветки.

— Это поперек тропы. У самой земли. Если заденешь, ветка стукнет по железу. Я не трогал, только рядом такую же связал, чтобы показать.

Я взял веревку. Узел был простой, но крепкий.

— Хорошо сделал.

Ник выдохнул. Ему хватило этих двух слов, чтобы перестать ждать следующего удара.

Ильва нашла то же самое у южного выхода: темные фигуры на склоне и свежую веревку между кустами. На широкой дороге никто не стоял. Именно это ей не понравилось больше всего.

— Оставили телегам путь, — сказала она. — Там удобно встретить.

Я посмотрел на черную щель въезда. Кассен Рой не знал наших ран, но видел следы колес и понимал, что мы не уйдем быстро. Ему не требовалось окружать весь карьер. Достаточно было закрыть тихие выходы и позволить нам выбрать громкий.

— Сколько? — спросил Нерек.

— Пока видели четверых, — ответила Ильва. — Значит, больше.

— Мы можем ударить первыми.

— По кому?

Нерек промолчал.

Я попросил Торека показать дальний край выработки. Мы прошли вдоль стены, осторожно ступая по осыпи. В одном месте камень был светлее: там недавно обвалился кусок породы. Под ним виднелась старая водоотводная щель. Из нее тянуло холодом.

— Можно расширить? — спросил я.

Торек просунул внутрь палку, послушал звук, затем лег на живот и посмотрел при прикрытой лампе.

— Для одного — да. Для лошади — нет. Дальше не вижу.

— Куда выходит вода?

— Если склон обычный, в нижний овраг. Если кто-то решил пошутить, в яму с такими же умниками.

Он позвал Урта. Вдвоем они начали разбирать мелкий камень, стараясь не стучать. Вера принесла мешки, чтобы складывать обломки без звона. Работа пошла медленно. К рассвету удалось открыть лаз, в который Ник мог протиснуться на боку.

— Один не пойдешь, — сказала Ильва.

— Там двое не влезут.

— Веревка на поясе. Олен за тобой, насколько пройдет.

Ник посмотрел на темную щель. Вчера он лез на крышу, потому что не хотел ждать. Сейчас ему предстояло залезть туда, куда очень хотелось не лезть. Он затянул веревку и попросил убрать лампу: свет мешал видеть впереди.

Вернулся он через четверть часа, весь в белой пыли. На ладони была свежая ссадина.

— Выход есть. На уступ. Потом вниз по корням, высотой с два человека. Олен прошел до поворота. Дальше широким плечам плохо.

Торек посмотрел на собственные плечи.

— Будем делать лучше.

Мы получили путь для людей, но потеряли возможность уйти незаметно все сразу. Чтобы вывести раненых, припасы и бумаги, требовалось время. Чтобы получить время, нужно было убедить охотника, что мы еще собираемся прорываться через дорогу.

Я разбудил тех, кто успел поспать. Под утро наруч набрал часть силы. Я чувствовал ее как невысокий уровень воды в чаше. На привычные три тяжелых толчка рассчитывать не стоило. Я сказал об этом Ильве.

Она кивнула и повторила остальным:

— Командир сегодня железный только снаружи. Смотрите по сторонам.

Нерек хмыкнул, поправляя щит. Неловкость ушла. Людям легче было услышать прямую шутку, чем наблюдать, как я скрываю слабость.

Свет спустился в карьер около середины утра. За воротным проходом показался человек с белой тряпкой на древке. Он остановился так далеко, чтобы мы не могли достать его копьем, и крикнул:

— Крей! Господин Рой предлагает разговор!

Ильва взглянула на меня.

— Имя знает.

— Капитан был внимательный.

Я вышел из-за камня, оставив между собой и дорогой старую камнерезную раму. Посланец был молодым, с обветренным лицом и запавшими щеками. Он старался держать белую тряпку высоко, чтобы ее видели все наши.

— Говори, — сказал я.

— Господин Рой требует вернуть имущество дома Краст, сложить оружие и выдать человека со знаком на левой руке. Остальным будет назначено разбирательство по прежним обвинениям.

— А новые добавят позже?

Посланец не ответил.

— Пусть сам скажет, что обещает, — продолжил я. — Я его голоса не знаю.

Молодой человек оглянулся. Из-за поворота вышел Кассен Рой.

Он был широким в плечах, но не тяжелым. Доспех сидел плотно: темные пластины перекрывали друг друга, оставляя свободу в локтях и бедрах. На левой стороне груди блестела узкая полоса с короткими рунами. Щит висел на ремне, меч оставался в ножнах. Шлем он нес под мышкой, открывая коротко стриженные волосы и спокойное лицо с прямым носом.

Ни шрамов для устрашения, ни украшений, ни ярости. Человек пришел за работой, которую хорошо умел делать.

— Радан Крей, — произнес он. — Думал, будешь крупнее.

— Раньше тоже так говорили.

Рой остановился рядом с посланцем.

— Я не могу отменить ваши приговоры. Могу довести живыми до того, кто отменяет. Ты нужен господину Красту. Это единственная причина, по которой у вас есть время поговорить.

— А если я не пойду?

— Тогда заберу. Нескольких твоих людей при этом убьют. Остальных свяжут. Ты останешься жив, если мои солдаты не ошибутся.

Он говорил без нажима. Предупреждал о риске так, как Сава говорил о воспалении раны.

— Как нашли? — спросил я.

Рой посмотрел на спрятанную под навесом телегу. Видна была только часть колеса, но ему хватило.

— Подковы с северного склада. У левой лошади выбит внутренний гвоздь. Телега новая, а упряжь старая. На поворотах скрипит, слышно далеко. Еще твой раненый волочит левую ногу.

Дамир стоял за моей спиной. Я почувствовал, как он замер.

— Вы хорошо путали след у ручья, — добавил Рой. — Но потом купили хлеб на тридцать человек. Лес не обязан рассказывать все, когда люди разговаривают сами.

Я запомнил это без злости на Асту или Гирта. Мы не могли кормиться воздухом. Любая связь с миром оставляла след, и Рой умел читать не только грязь.

— Что тебе нужно от меня на самом деле? — спросил я.

— Дойти до крепости.

— А Мареку?

— Спросишь у него.

Он надел шлем. Разговор закончился для него раньше, чем для нас.

— До полудня, — сказал Рой. — Потом я приду.

Я дождался, когда оба скроются за поворотом, и вернулся к стене.

— Не до полудня, — сказала Ильва.

— Конечно.

Мы начали выводить людей сразу.

Сначала Мира с бумагами, Дена с едой, Вера и остальные, кому не нужно было держать передний проход. Рима спустили на веревке. Он ругался, когда повязка задевала камень, но не кричал. Сава шел за ним, одной рукой толкая перед собой сумку.

Ник остался у выхода снаружи и принимал мешки. Каждый раз, возвращаясь к щели, он докладывал, что видел в овраге. Ничего лишнего. Северный склон пуст. Внизу вода. На дальней тропе никого.

Торек расширял последний узкий поворот. Я слышал, как камень скребет по камню, и понимал, что до полудня мы действительно не успеем, если Рой окажется достаточно глуп, чтобы ждать.

Он не оказался.

Первый болт ударил в раму слева от моей головы. Второй — в лошадь под навесом. Животное рванулось, вырвало повод и понеслось по карьеру, ударяя оглоблей о камни. Я бросился к нему, но Ильва схватила меня за плечо.

— Оставь!

Сквозь пыль уже шли щиты.

Рой не бросил всех людей в один проход. Две пары вошли снизу, еще стрелки показались на уступе справа. Слева двигался человек с длинным багром, которым собирался оттаскивать наши щиты. Сам охотник оставался на полшага за передними. Он видел нас через промежутки и не мешал своим работать.

Я поставил Нерека у каменной рамы. Ильва с тремя людьми закрыла пространство между навесом и стеной. Олен поднял арбалет из-за телеги. Наших было достаточно, чтобы удержать первый натиск, но недостаточно, чтобы одновременно сбить стрелков с уступа.

— Не подниматься! — крикнул я.

Болт прошел над головой Дамира и ударился о камень. Щепка от оперения упала ему на плечо. Он прижался к щиту, пропустил вперед Олена и начал заряжать второй арбалет. Они работали вдвоем: один стрелял, другой вращал ворот. Медленно, зато без пустой паузы.

Передняя пара противника дошла до рамы. Ударили одновременно, один сверху, другой снизу. Я отвел первый меч Гранью, второй принял краем щита. Сталь отозвалась знакомой дрожью. Чужой клинок скользнул по моему и ушел в сторону. Даже испорченный, меч оставался лучше короткого оружия охраны: длина, равновесие, надежная гарда.

Я ударил в открывшуюся кисть. Солдат вскрикнул, выронил меч. Его сосед тут же закрыл его щитом и отступил на шаг. Люди Роя не бросали друг друга и не теряли строй из-за первой крови.

Багор зацепил край моего щита. Я отпустил ремень раньше, чем меня дернули. Деревянный круг ушел вперед. Нерек шагнул на его место, упер копье в нижний край вражеского щита и толкнул. Солдат с багром оказался слишком близко. Я ударил под подбородок, отступил и поднял чужой щит с земли.

Справа загремело. Стрелки на уступе начали сбрасывать вниз камни, выталкивая Ильву из-за укрытия. Один обломок ударил по навесу. Лошадь снова заржала — коротко, почти по-человечески.

— Олен, верх!

Арбалет щелкнул. Человек на уступе качнулся, сел и скрылся из виду. Второй сразу лег. Давление ослабло на несколько вдохов.

Я услышал сзади голос Торека:

— Еще немного! Последний поворот!

Потом Рой вошел в бой.

Он не крикнул и не потребовал уступить дорогу. Передние сами разошлись ровно настолько, чтобы его щит прошел между ними. На темной поверхности были три короткие металлические полосы. Я увидел, как одна из них светлеет, и успел перенести вес.

Удар пришел прямо, без замаха. Я включил опору. Земля под ступнями отозвалась твердым сопротивлением, но давление продолжало расти. Два удара сердца прошли, а Рой все еще толкал. Его устройство держало дольше моего.

Я разорвал контакт прежде, чем опора кончилась. Повернул щит, ушел боком, пропуская врага к раме. Рой успел остановиться. Его меч прошел возле моего лица, отрезав край волос над виском.

— Один, — сказал я.

Он услышал.

За прорезью шлема мелькнул внимательный взгляд. Рой запомнил слово, но не стал делать вид, что понял сразу. Сделал короткий пробный удар в плечо, затем в бедро — именно в раненую ногу. Капитан Ло не только назвал ему мое имя.

Я отступил за раму, заставляя его обходить выступ. Нерек хотел двинуться следом, но я показал ему остаться. Если он откроет проход, остальные охотники ворвутся к лазу.

Грань встретила меч Роя. Обычный звон, искра, давление сильной руки. Я повернул кисть, пустил его клинок вдоль гарды и ударил в бок под пластину. Кончик коснулся металла. По светлой дорожке Грани пробежало тепло, но ничего не произошло.

Рой ударил щитом мне в грудь.

Я успел закрыться. Меня отбросило к камню, воздух вышел из легких. На этот раз я не тратил опору: позволил телу уйти, скользнул по стене и удержался на ногах. Бедро свело. В левой руке зазвенело пустое место, где должна была быть сила.

— Не похож на того, кто съел шестьсот человек, — сказал Рой.

Я отдышался.

— Тебе самому рассказывали?

— В школе. Ты был на картинке выше.

Он двигался, пока говорил. Не отвлекался, не раскрывался. Пробовал, отвечу ли я злостью. Я тоже помнил такие приемы.

— Художник старался, — сказал я.

Рой снова ударил.

Мы обменялись четырьмя короткими движениями. На вид ему было около сорока. Он лучше ел, спал и носил доспех, сделанный для его силы. Я превосходил его только опытом, который успел пережить собственную эпоху. Этого хватало, чтобы не умереть. Для победы нужно было больше.

Ильва держала левый край. Я видел ее в промежутке между щитом Роя и камнем: удар копьем, шаг назад, короткий приказ. Нерек стоял с другой стороны, не уходя с места. Он перестал гнаться за руками противника и бил туда, где открывалась линия. Олен выстрелил еще раз. Кто-то упал наверху.

Сзади Торек крикнул:

— Проход открыт! По двое!

Теперь нужно было отступить, не превратив строй в толпу у дыры.

Я назвал первых двоих. Они вышли из боя по очереди, передав щиты соседям. Рой заметил движение и усилил натиск. Его люди пошли вперед сразу с трех сторон.

Вторая металлическая полоса на щите вспыхнула.

Я подумал, что будет новый толчок, и приготовился принять его боком. Вместо этого из-под верхнего края вырвался короткий белый жар. Не пламя, которое можно увидеть заранее. Воздух перед щитом дрогнул, и правое плечо обожгло сквозь плащ.

Запахло горелой шерстью.

Я отшатнулся. Меч едва не выпал. Рой сразу ударил в правую руку, стремясь выбить оружие. Я подставил гарду левой стороной, шагнул внутрь и оказался почти вплотную.

Боль помогла увидеть то, что раньше терялось за движением: короткую светящуюся линию вдоль нижнего края его нагрудника. Щит был связан с доспехом. Энергия уходила через поясную пластину, возвращалась к плечу, снова питала руку. Не весь доспех сразу — одна рабочая цепь, открытая во время отдачи.

Я не мог разрубить железо силой. И не знал, способна ли поврежденная Грань сделать то, ради чего ее когда-то ковали.

Я положил клинок на светящуюся линию и потянул к себе.

Контакт длился меньше мгновения. Рукоять обожгла ладонь. Грань дернулась, словно зацепилась за невидимую жилу. Свет на поясе Роя погас на ширину пальца и тут же вспыхнул снова, уже неровно.

Охотник отступил.

Это было первое движение, которого он не планировал.

Я пошел следом, ударил в разрыв, но правая рука не поднялась как нужно. Клинок скользнул по пластине. Рой успел закрыться, и его щит ударил мне в висок. Мир на миг стал белым.

Я остался на ногах только потому, что вторая опора сработала раньше сознательной команды. Два сердца — и пустота. Больше брать было нечего.

— Два, — выговорил я.

Рой посмотрел на мою левую руку. Теперь он понял достаточно.

— Устал, — сказал он.

— Ты тоже.

— Меньше.

Он был прав.

Ильва врезалась между нами копьем. Не пыталась пробить нагрудник, ударила в щиколотку над сапогом. Рой отвел ногу, потеряв удобную линию. Я успел отойти к каменному выступу.

— К проходу, — сказала она.

— Ты первая.

— Сейчас не время.

Она бросила мне взгляд, от которого я вспомнил не приказы и не долг, а то, что правая рука почти перестала слушаться. Я отступил.

У стены оставались Торек, Олен и Дамир. Остальные уже прошли лаз. Нерек отходил последним из своего ряда, принимая на щит удары двоих. Я крикнул ему согнуться, и Олен выпустил болт поверх его головы. Один охотник упал, второй прикрылся.

Торек держал веревку, протянутую к старой камнерезной раме.

— Когда скажешь, — произнес он.

Я увидел, что он успел сделать: выбил два нижних клина, оставив тяжелый деревянный остов на одной опоре. Рама не обрушит карьер и не похоронит весь отряд Роя. Она просто ляжет поперек узкого места. На это мы и рассчитывали.

Ильва отступила на три шага. Нерек проскочил за ней. Рой двинулся следом, поднимая щит для удара.

— Сейчас!

Торек дернул веревку. Опора хрустнула. Рама накренилась медленно, почти лениво. Рой увидел опасность и отскочил; двое его солдат попытались удержать падающую балку щитами. Дерево ударило по ним, прижало к камням. Остальные отступили.

Грохот заполнил карьер. Пыль скрыла проход.

— Иди, — сказал я Тореку.

Он отпустил веревку и полез в лаз. За ним Дамир, затем Олен. Нерек остался у входа, выставив щит над головой. Я видел, как дрожит его правая кисть. Ссадина от оков снова открылась, кровь стекала к локтю.

— Ты сделал свое, — сказал я. — Теперь вниз.

Он хотел спорить, но посмотрел на мое обожженное плечо и понял, что, если задержится, придется тащить меня через него.

Рой появился в пыли неожиданно близко. Он перескочил нижнюю балку и шел без щита, с мечом в обеих руках. Левая полоса на нагруднике продолжала мигать. Остальные две светились ровно. Я повредил одну цепь, а не сделал его беззащитным.

Ильва ударила навстречу. Рой отвел копье гардой и попытался пройти внутрь. Я шагнул сбоку, удерживая Грань левой рукой. Это был плохой хват, но короткий удар достал его пояс.

Клинок перерезал ремень сумки. Кожаный футляр упал к моим ногам. Рой даже не посмотрел вниз. Его меч прошел возле моей щеки, оставив теплую полоску. Ильва снова оттеснила его копьем.

Я схватил футляр и бросил в лаз, затем полез следом. Камень прижал обожженное плечо. Боль стала такой, что я перестал слышать звуки боя. Перед глазами осталась только темная ткань на спине Нерека. Он тянул меня за левую руку.

Снаружи Ильва ударила копьем еще дважды. Потом древко стукнуло о стену, и она скользнула за мной, ногами вперед. Рой ударил в край отверстия. Клинок высек искру над ее головой.

Олен дернул приготовленную веревку с другой стороны. Несколько тяжелых камней, которые Торек оставил на краю, осыпались в устье. Не завалили наглухо, но сузили проход. Чтобы пролезть, Рою пришлось бы снять доспех и идти в темноту под чужой нож.

Он не пошел.

Я услышал его голос из-за камня:

— На северный склон! Обходите!

Потом Нерек потянул сильнее, и я пополз к выходу.

Узкий поворот оказался хуже самой схватки. Правое плечо застряло между выступами. Я выдохнул, повернулся, ободрал кожу о камень и все равно не прошел. На мгновение показалось, что здесь я и останусь: живой, с мечом в левой руке, не способный сдвинуться на толщину пальца.

— Руку вперед, — сказал Нерек из темноты. — Не держи под собой.

Я вытянул правую руку. Боль прошла до зубов. Он ухватил меня под запястье, потянул, и плечо проскользнуло. Воздух снаружи ударил в лицо влажным холодом.

Ник ждал на уступе. Он закрепил веревку на толстом корне и показывал, куда ставить ноги. Внизу Дамир принимал людей. Я спускался боком, держась левой рукой, и видел под собой черную воду между камнями.

Ильва вышла последней. На щеке у нее была длинная царапина, губа разбита. Копье она сбросила заранее, затем спустилась быстро и бесшумно, словно весь бой только размял ее перед работой. Лишь внизу я заметил, как она прижимает локоть к боку.

Мы пошли по оврагу. Без телеги, без лошадей, с тем, что успели унести. Дена распределила мешки так, чтобы тяжесть не легла на одного человека. Рим шел между Верой и Уртем. Сава поддерживал старшего из натерших ноги; тот ругался на каждый камень и благодаря этому еще двигался.

За спиной прозвучал рог. Рой нашел обход, но ему предстояло спуститься по склону, а мы уже уходили по воде. На этот раз след тоже оставался. Нам нужно было выиграть часы, не исчезнуть навсегда.

Через некоторое время Ильва приказала свернуть в узкую боковую расщелину. Я хотел спросить, куда она ведет, но понял, что не смогу выговорить вопрос ровно. Она заметила мое лицо и подозвала Торека.

Вдвоем они довели меня до сухого места под нависшим камнем. Я сел и только тогда увидел, что держу Грань так сильно, будто меч все еще кто-то пытается вырвать.

Сава разрезал плащ и рубаху на плече. Кожа под ними была красной, местами белой, по краям поднимались пузыри. Волосы на руке обгорели. Когда он начал смывать пыль, я уткнулся лбом в колено.

— Дыши, — сказал он.

Я дышал. Это оказалось всем, что мог делать правильно.

Ильва стояла рядом, пока Сава накладывал повязку. Потом села на камень и позволила ему посмотреть ее бок. Ушиб, ребра целы. Ей повезло больше.

— Сколько вышло? — спросил я.

— Двадцать четыре, — ответила она. — Все.

Я поднял голову.

— Раненые?

— Двое порезаны. У Олена болт прошел по икре. Торек отбил пальцы. Ты хуже всех.

— Потери?

— Лошади, телега, часть еды, доспехи, которые не надели. Бумаги здесь. Камень у тебя. Меч тоже, если наконец выпустишь.

Я положил Грань на ткань.

Слова «все вышли» не делали случившееся победой. Мы оставили нужное имущество, показали врагу предел моей силы и чуть не погибли в ловушке, которую сами выбрали для ночлега. Но двадцать четыре человека дышали рядом со мной. С этим можно было работать дальше.

Нерек принес кожаный футляр. На крышке был свежий порез от Грани.

— Ты это в меня бросил, — сказал он. — Я решил, нужное.

— Надеюсь.

Мира открыла застежку. Внутри лежали дорожная карта, жетон на получение лошадей, два приказа и письмо, сложенное втрое. Печать на письме была сломана самим Роем.

Она прочла сначала молча, затем посмотрела на меня.

— Здесь твое имя.

Я протянул левую руку. Бумага была плотной, дорогой. Писали ровным наклонным почерком.

«Носителя старого знака доставить в распоряжение Марека Краста. Повреждение руки со знаком недопустимо. Сохранность проводящих путей важнее возможности немедленного допроса. Личность Радана Крея подлежит подтверждению по первому образцу».

Ниже стояла отметка дома Вальд.

Я прочел последнюю строку еще раз. «По первому образцу». Не по портрету, не по школьной книге, не по сказанию о палаче. Кто-то сохранил то, с чем можно было сравнить мой живой знак.

— Северин? — спросила Ильва.

— Печать его дома, — ответила Мира раньше меня. — Это может быть приказ распорядителя. Или потомка. Здесь нет свежей личной подписи.

— Почерк я не помню, — сказал я.

Мне хотелось вспомнить. Хотелось увидеть знакомый наклон букв и получить право перестать сомневаться. Но триста лет лежали между последним письмом Северина и этой бумагой. Я помнил его руку на кубке, помнил, как он тер большим пальцем край перчатки. Почерк не помнил.

Мира осторожно забрала письмо.

— Значит, пока не знаем.

Я кивнул. Это «пока» оказалось тяжелее уверенности.

Дальше по расщелине обнаружилась старая ступенчатая дорожка. Я узнал ее, когда увидел квадратную выемку для караульного факела. Дорога шла к небольшому посту снабжения, связанному с Вороньими Воротами. Там не было ни великой силы, ни тайного оружия. Была запертая комната, в которой я когда-то оставил копию штатного списка перед последним походом.

Шестьсот имен.

Я не сказал этого сразу. Попросил Торека посмотреть кладку и убедиться, что внутри можно переночевать. Он ушел с Ником, вернулся через несколько минут и сообщил, что крыша цела, воды нет, зато сухо.

— Две ночи, — сказал Сава. — Если хотите, чтобы он снова держал меч. Хоть сколько у вас там охотников.

Ильва посмотрела на меня.

— Можешь провести?

Я поднялся с помощью Нерека.

— Могу.

Мы пошли по ступеням. Над расщелиной шумел лес. Рой остался где-то за ним, живой, злой и теперь знающий, как я устаю. Впереди ждали имена людей, которым я еще не сумел сказать, что их служба закончилась.

Глава 9. Пятьсот девяносто девять

В убежище пахло сухой землей и старыми досками.

Я ожидал увидеть очередную груду камня. Вместо этого за низкой дверью сохранились две комнаты, коридор и узкая кладовая без окон. Верхний вход обвалился давно, но нижний, со стороны расщелины, защищал выступ скалы. Вода стекала по нему, не попадая внутрь.

Торек проверил свод, потом стены, потом снова свод. Только после этого разрешил перенести раненых. Пол он велел вымести и застелить лапником. Ник с Верой ушли резать ветви, Олен поставил дозор у расщелины, Ильва осмотрела верхний завал. Мы устроились так, словно собирались прожить здесь зиму, хотя просили у мира всего два дня.

Я лег у дальней стены. Сава снял с меня остатки рубахи, и на этом моя полезная работа закончилась.

Ночь прошла кусками. Я просыпался от боли в плече, от шороха чужих шагов, от собственного движения. Один раз мне почудилось, что кто-то позвал меня старым званием. Я открыл глаза и увидел Дамира, который пытался устроить Риму руку повыше на свернутом плаще.

Под утро стало холоднее. Ильва накрыла меня своим запасным одеялом. Я хотел сказать, что ей самой будет холодно, но уснул раньше.

На двенадцатый день я смог встать только к середине утра.

Сава смотрел, как я натягиваю одежду, с выражением человека, наблюдающего плохо собранную телегу. Правый рукав мы разрезали вдоль шва и завязали на двух тесемках, чтобы не тереть ожог. Грань я оставил у лежанки. Идти без меча было неприятно, но сейчас он скорее уронил бы меня, чем защитил.

В большой комнате Урт чинил пряжку, Дена пересчитывала сухари. Рим сидел с рукой на перевязи и учил Ника завязывать одноручный узел. Ник путался, злился, но повторял. Нерек спал у двери, положив ладонь на щит.

Я остановился возле него. Молодое лицо во сне выглядело еще моложе. Из-под рукава торчала грязная повязка на запястье.

Сава заметил мой взгляд.

— Перевяжу, когда проснется. Он опять сказал, что ерунда. У вас это заразное?

— В армии быстро учатся.

— Плохо учат.

Я прошел к кладовой. Дверь разбухла, но держалась на петлях. Замок был простой, без силы. Торек открыл его ломиком и отступил, увидев мое лицо.

Внутри стоял низкий шкаф из темного дерева. Вокруг дверец тянулась металлическая полоса, шов был залит смолой. На верхней полке когда-то держали свечи; теперь от них остался только жирный след. На нижней лежала пустая коробка для восковых табличек.

Шкаф я помнил.

Перед последним походом мы свозили сюда копии списков, счета, ведомости раненых. Самые нужные бумаги уходили в крепость, запасные оставались на дорожном посту. Если обоз сгорит, писарь поднимет копии и будет знать, кому выдать жалованье, чьей семье послать известие, кто числится живым по ошибке.

Я провел пальцем по смоле. Она высохла до твердой корки.

— Открывать? — спросил Торек.

— Да.

Он работал осторожно, не ломая дерево. Снял полосу, поддел дверцу, счистил крошки с края. Внутри лежали свертки в пропитанной ткани. Крайние пострадали от времени: бумага стала хрупкой, крошилась там, где сгибали. Средний сохранился лучше.

Мира пришла с чистой доской. Она сразу попросила не разворачивать свертки на коленях. Постелила ткань, подвинула лампу и только потом дала мне нож, чтобы разрезать шнур.

Первым оказался счет на овес.

Под ним — список инструментов. Два бурава, четыре лома, шесть запасных колес. Еще ниже лежала жалоба сержанта на плохие ремни. Он написал, что во время учения у него порвались сразу три и что «враг не обязан ждать казенного ремонта». Я узнал его почерк и усмехнулся.

Мира посмотрела на меня.

— Знал?

— Ларс. Он всегда дописывал что-нибудь внизу.

Она осторожно переложила лист.

Следующим был штатный список последнего гарнизона Вороньих Ворот, направленного к Последнему Дозору.

Шестьсот человек. Подписи старших, печать снабжения, моя отметка в правом углу. Внизу — строка о принятии полного состава. Все еще до похода. До моста, до внутренней лестницы, до того, как у нас кончилась вода для раненых.

Я читал имена, и комната понемногу исчезала.

Бренн Тар, старший первой сотни. Любил жареный лук, терпеть не мог сладкое вино, шил так плохо, что каждая заплата получалась толще самой одежды. В списке напротив его имени стояло: «Годен. Ограничение бега после старой раны». Он заставил писаря исправить «хромота» на «ограничение», потому что с хромотой могли не взять в передний строй.

Арвен Дол, оружейник. Воин клятвы, третье отделение. Тот самый, что оставил на моем наруче четыре насечки. Он ходил в бой, когда требовалось, а потом чинил оружие тех, кто вернулся. Считал это более важной частью службы и ни от кого не скрывал.

Ларс Вей. Сержант, стрелок. В последнюю ночь у него разболелся зуб, и я заменил его в дозоре Эреном. Ларс все равно вышел к воротам, потому что ему было стыдно лежать, пока другие стоят. Я тогда велел ему идти обратно. Потом мы оба забыли об этом приказе.

Эрен Сольд. Двадцать три года. Умел безошибочно находить место, где в сапог попадет вода, и всегда попадал именно туда. Собирался жениться после войны. Имя невесты я вспомнил сразу — Тана. Она присылала ему сушеные груши, которые он прятал от всей казармы и потом сам же раздавал.

Хела Мир. Вторая сотня, копье. Разбила мне губу на учебном поединке, когда я решил показать новобранцам красивый захват. Потом три дня называла меня «учителем» так вежливо, что вся сотня задыхалась от смеха.

Орден Сив. Нет, не Орден. Орвин. Писарь ошибся, я тогда не заметил. Человек прожил двадцать восемь лет и умер под неправильной буквой в запасной копии.

Я попросил у Миры карандаш.

— Здесь нельзя по старой бумаге, — сказала она тихо. — Рассыплется. Я перепишу отдельно.

— Орвин.

— Орвин Сив, — повторила она и записала.

Я дошел до середины второго листа и остановился. Дальше буквы перестали складываться. Не потому, что я забыл людей. Я помнил слишком многое сразу: чью-то спину у костра, чужой смех в дождь, руку на дверном косяке, сапоги, выставленные сушиться у печи. Все они жили в одной минуте, и я не мог оставить эту минуту, чтобы перевернуть страницу.

Торек ушел первым. Мира последовала за ним, забрав только пустые листы. Шкаф остался открыт. Я сидел перед ним до тех пор, пока лампа не начала чадить.

Потом пришла Ильва.

Она не спросила, можно ли. Села на пол рядом, подтянула колени и некоторое время слушала, как за стеной спорят Урт и Дена о том, сколько соли нужно для промывки раны. Урт предлагал меньше, потому что соль у нас заканчивалась. Дена отвечала, что экономить надо было раньше, когда он сыпал ее в кашу.

— Здесь все? — спросила Ильва.

— Все шестьсот.

— И ты.

Я показал строку в конце.

— Командир учитывается отдельно, но в общем числе. Так было удобнее снабжению.

— Значит, пятьсот девяносто девять других.

Я кивнул.

Она взяла край листа, не поднимая его.

— Этот список не говорит, что с ними случилось.

— Я знаю, что случилось.

— Со всеми?

Я долго молчал. Потом рассказал о последних часах.

Сначала мы еще считали сотнями. Потом десятками. Бренн прислал человека сказать, что его ряд держится, но справа больше никого нет. Хела привела семерых с внешней лестницы. Арвен вынес ящик наконечников и сказал, что оружейная горит, поэтому чинить теперь будем прямо на людях. Мы смеялись. Даже тогда смеялись.

Позже к алтарю принесли троих. Один умер, пока Селен, наш лекарь, снимал с него доспех. Второй просил воды и не смог проглотить. Третья, девушка из пятого десятка, еще держала меня за пальцы, когда сверху ударил камень. Я помнил, как ее хватка ослабла.

К внутренней двери дошли пятеро. Я был шестым. За дверью оставались раненые, которых уже нельзя было перенести. Мы закрыли проход, чтобы дать им хотя бы несколько минут без чужих копий.

Последним рядом со мной упал Бренн. До этого я несколько раз думал, что он уже мертв. Он умудрился добраться по лестнице с перебитой ногой и все еще ругался, что я выбрал плохое место для обороны.

Когда я остался один, Харн завершал закрытие Разлома. Я чувствовал, как гаснет связь. Не видел, что делали Семеро в глубине святилища. Не слышал их слов. Только огромная сила, которой мы держались, вдруг стала уходить в разные стороны, как кровь из нескольких ран.

Потом настала тишина.

Я остановился. В комнате было холодно, хотя на лбу выступил пот.

Ильва не сказала, что кто-то мог спастись. Не предложила искать тайный ход, который вернул бы мне Бренна, Арвена или девушку, чье имя я боялся сейчас проверить в списке. За это мне хотелось обнять ее и одновременно прогнать, чтобы она не видела моего лица.

— Я приказал оставаться у ворот, — сказал я. — Мог отвести раньше. До закрытия моста.

— На основании чего?

— На основании того, что люди умирали.

— В бою люди умирают и при отходе.

— Если бы я не поверил Дорвану…

— Ты поверил союзному командиру, который обещал переправу. Это решение можно разбирать. Его можно назвать ошибкой, если у тебя были причины сомневаться. Но приказ закрыть мост отдавал он.

Я смотрел на свою подпись.

— Мне удобно так думать.

— А удобно думать, что ты единственный человек, от которого все зависело? Что если найти одну свою ошибку, остальные снова станут живыми?

Я поднял голову. Она не отвела взгляда.

— Это не возвращает их, — сказала Ильва. — Зато дает тебе занятие до конца жизни. Наказывать себя. И можно не замечать, что рядом снова кто-то стоит.

За стеной Ник засмеялся, потом зашипел от боли в носу. Рим сказал ему что-то неразборчивое. Я услышал скрип доски, шаги Савы, стук котелка о камень.

— Я замечаю, — ответил я.

— Тогда останься с нами. Пока мы живы.

Она поднялась, взяла погасшую лампу и ушла. Я остался у списка еще ненадолго. Потом собрал листы, как показала Мира: поддерживая снизу, не перегибая, не торопясь.

В конце пачки лежал старый приказ о передаче медицинских припасов. Подписывал его Северин Вальд. Узкий оттиск личного знака давно потерял живой блеск, но рисунок сохранился: две петли, одна замкнутая, другая с коротким разрывом, и три тонких ответвления между ними.

Я позвал Миру.

Она сравнила оттиск с отметкой на письме Роя и сразу покачала головой.

— Здесь личный образец. На новом письме — только дом. Пока не одно и то же.

— Сохрани оба.

— Сохраню.

Она поместила старый лист между двумя дощечками. Впервые у нас появилась вещь, с которой можно было сравнить возможную новую подпись Северина. Мне не понравилось, насколько сильно я хотел эту подпись увидеть.

Вторую ночь мы провели тихо.

Дозоры менялись чаще. Гирт, которого Ильва нашла через условный знак на тропе, прислал хлеб, лук и известие: люди Роя искали нас у нижних карьеров. Двух его солдат видели в Сольвене. Сам охотник вернулся к дороге, вероятно за подкреплением и мастером, который сможет починить доспех.

Ник не выходил один. Олен вел его с собой, показывал следы, заставлял объяснять каждое предположение. Я слышал, как парень сказал: «Наверное, трое», — и Олен ответил: «Наверное, так и докладывай». Это было хорошее учение.

Я лежал, глядя на потолок, и чувствовал, как наруч медленно наполняется. Сила приходила тонко, без прежней глубины. Я не тратил ее даже на то, чтобы облегчить движение больной руки. Сава дал мне горький настой и сменил повязку. Все остальное приходилось терпеть обычным способом.

На рассвете тринадцатого дня внутри наруча не осталось пустоты.

Я позвал Миру и попросил принести караульный камень.

Мы устроились в кладовой, где можно было закрыть дверь от света. Мира села у стола, приготовив несколько листов. Ильва встала рядом со мной. Сава остался у двери — на случай, если я снова решу, что боль можно не замечать. Торек привел Нерека и Олена. Остальным пока сказали ждать.

Я поставил камень в паз наруча. На этот раз светлая полоса прошла по нему целиком. Под пальцами возникло слабое сопротивление, словно я открывал дверь, которую с другой стороны придерживает вода.

Нужно было подать силу ровно. Ни толчка, ни приказа. Я закрыл глаза, нашел тонкую линию между знаком и наручем и позволил заряду идти по ней. Плечо отозвалось болью, но она оставалась прежней, телесной. Работа шла через другую руку.

Камень нагрелся.

Перед ним появилась полоска света. Расширилась, стала мутным прямоугольником. Несколько мгновений в нем ничего нельзя было различить. Потом проступили перила, часть каменного столба и серое небо над водой.

Первый мост Последнего Дозора.

Я узнал его по поврежденной опоре. За неделю до боя в нее ударил камнемет из Разлома, и мы укрепили трещину железными скобами. На записи скобы были свежими, темными от масла.

Изображение не двигалось свободно. Камень видел только то, что находилось перед его установленной гранью: часть командной площадки на дальнем берегу, ворот, поднимавший цепи, и середину моста. Все за краями оставалось недоступным. Нельзя было повернуть голову вслед за человеком или заглянуть за столб.

Сначала до нас дошел только шум воды. Потом треск и обрывок голоса:

— …до третьего. Так передали.

Кто-то прошел близко, закрыв половину вида плащом. На краю ткани был знак Краста старой формы — с прямой нижней чертой. Плащ отодвинулся, и я увидел Дорвана.

Он выглядел моложе памятника. На камне в Карвене ему придали тяжелую мудрость, которой при жизни я за ним не замечал. Здесь он устал, на щеке темнел след сажи. Он снимал перчатку, зажав край зубами, и слушал офицера у ворота.

— Крей еще держит лестницу, — сказал офицер. — Раненых не вывели.

Звук был слабым, но слова различались.

Дорван выдернул руку из перчатки.

— Поднимайте.

— До сигнала нельзя.

— Сигнал отменен.

Офицер не двинулся. Я видел только его профиль и тонкий ремешок под подбородком. Лица не знал.

— Они рассчитывают на мост.

Дорван наклонился к нему. Голос стал тише; часть фразы утонула в треске. Мы услышали лишь конец:

— …приказ Совета. Сюда никто не пройдет. Легион останется там.

Мира подняла голову от бумаги. Перо застыло в ее руке.

На записи офицер оглянулся к мосту. Из глубины кадра бежали люди, двое поддерживали третьего. Они были еще далеко от середины. Один размахивал свободной рукой.

— Господин…

— Выполняйте.

Дорван сказал это уже громко. Офицер подал знак. Люди у ворота навалились на рычаги.

Цепь дернулась.

Я почувствовал, как у меня сжалась правая рука. Ожог отозвался болью, но я не отпустил подачу силы.

Мост начал подниматься.

Трое бегущих остановились. Один пытался поднять раненого выше, будто высота его руки могла удержать каменный пролет. Другой бросился к перилам. Изображение задрожало: кто-то коснулся камня, сдвинул его в гнезде.

— Убрать нижний настил! — крикнул Дорван.

Это был служебный переход для людей, смазывавших цепи. Узкий, на подвесах, по одному на согнутых ногах. По нему еще мог пройти человек, если успел раньше, чем снимут ближнюю секцию.

Перед камнем возникла рука. На пальцах была кровь. Запись наклонилась, показала небо, край лестницы, лицо молодого воина совсем близко. Я узнал его только теперь.

Терен Инн. Разведчик из четвертого десятка. В списке он стоял почти в конце третьего листа.

— Командиру, — выдохнул он. — Надо успеть.

Камень завернули в ткань. На мгновение мелькнула вода между досками, потом изображение погасло. Остался шум шагов, скрип узкого настила и удар, от которого все оборвалось.

Я прекратил подачу силы.

Наруч стал легким. Камень потемнел и лежал на запястье обычным серым куском, как будто ничего не произошло. Я долго не мог вынуть его из паза: пальцы плохо слушались.

Ильва сделала это за меня.

В комнате никто не говорил. За дверью кто-то кашлянул, но сразу умолк. Мира положила перо, потому что с кончика капали чернила.

— Он успел по нижнему, — сказал я. — Поэтому пришел с той стороны. Я думал…

Я не помнил, что думал тогда. Терен добрался до внутреннего алтаря, отдал камень и свалился. Его унесли. Потом рухнула галерея. Мы не открыли запись, потому что уже не было ни времени, ни свободной руки.

— Можно еще раз? — спросила Мира.

— Когда накопится сила. Запись осталась. Я не выжег ее.

Она закрыла глаза на мгновение.

— Хорошо.

Нерек смотрел на пустой стол.

— Значит, они знали, что вас не выпустят.

— Дорван знал, — сказала Мира. — Мы слышали приказ. Кто еще знал и когда — эта запись не показывает.

— Он сказал про Совет.

— Сказал. Это тоже запишем. Но самих остальных здесь нет.

Она говорила спокойно, почти сухо. Я понимал, чего ей это стоит. В школе ее учили о спасителях, и один из них только что приказал поднять мост перед ранеными. Было проще решить, что теперь ложью оказалось вообще все. Мира удерживала себя от этого так же, как удерживала хрупкую бумагу от нового сгиба.

— Про смерть Харна здесь тоже ничего нет, — сказал я.

Она посмотрела на меня с благодарностью.

— Про мост есть достаточно.

Мы составили две записи увиденного. В первой Мира перечислила людей, предметы, точные различимые слова. Во второй каждый из присутствовавших описал то, что заметил сам. Торек вспомнил, что офицер у ворота сначала отказывался. Олен — что цепь пошла до любого сигнала. Нерек — трех бегущих. Ильва указала, откуда велась запись и что не попадало в ее поле.

Я подписал обе левой рукой. Буквы получились угловатыми.

Потом мы сверили запись с копией старого приказа, которую Мира вынесла из Карвена. Мост должен был оставаться открытым до третьего сигнала. На камне Дорван отменял это распоряжение прямо, без обвала, без прорыва врага на площадку, без опасности для тех, кто стоял у ворота.

Три человека на мосту продолжали жить перед моими глазами. Я не мог сказать, кто из них дошел до нас потом. Видел их слишком издалека. И это незнание оказалось последним, что удерживало меня от попытки снова забрать у наруча силу, которой там уже не было.

Сава увел меня к лежанке.

— Сейчас еда, — сказал он. — Потом сон.

— Не смогу.

— Есть?

— Спать.

— Тогда лежи. Иногда и это работа.

Я съел хлеб с луком и лег. Через открытую дверь кладовой было видно, как Мира раскладывает бумаги. Ильва помогала ей, удерживая листы дощечками. Нерек ушел к выходу. На пороге остановился и спросил, можно ли потом увидеть запись еще раз.

— Можно, — ответил я.

— Чтобы я точно помнил, — добавил он.

— Ты уже помнишь.

Он кивнул и вышел.

Я смотрел на потолок и вспоминал Бренна. Он сердился на плохое место для обороны. Был прав: место действительно было плохим. Но другой дороги нам не оставили люди, которые знали, куда уйдут сами.

Я не простил себе все решения того дня. Некоторые так и остались моими. Зато впервые перестал искать среди них решение, которое заставило Дорвана закрыть мост. Его руку к рычагу я не подводил.

К вечеру плечо перестало гореть непрерывно. Боль возвращалась при движении, но между движениями появлялись короткие промежутки, в которых можно было думать о другом.

Я попросил Урта принести захваченный щит.

Сава поднял голову.

— Сидя, — сказал я.

— Одной рукой.

— Договорились.

Щит взяли у обоза. Нерек носил его снаружи своего старого, пока не подогнали ремни. В бою с Роем он использовал только дерево и железный обод: мы не знали, как включить полосу, и не хотели учиться под ударом. Теперь Урт положил щит на два камня и раскрыл внутреннюю накладку.

Устройство оказалось грубее, чем доспех Роя. Три медные жилы, небольшой запасник под рукоятью, нажимная пластина. При правильном хвате пластина замыкала цепь. Удар по щиту забирал часть силы и возвращал ее толчком.

— На два-три раза, — сказал Урт. — Потом отдавать мастеру. Сами из воздуха такие не набирают.

— Откуда знаешь?

— Видел в мастерской. Я до котлов замки чинил. А замки у богатых иногда тоже бьются.

Он зажал рукоять деревянным клином. Полоса засветилась тускло, но ровно.

Я положил Грань на колени. Мы очистили трещину у гарды еще утром; Урт снял чужую заплату и соединил края тонкой серебряной проволокой из застежки футляра. Это не было полноценным ремонтом. Проводник мог выдержать несколько попыток, если не требовать от него многого.

Я коснулся клинком темной, неработающей части щита. Ничего. Провел по металлическому ободу — тоже. Нажал сильнее и оставил обычную царапину.

Нерек наблюдал с явным разочарованием.

— У Роя получилось.

— У Роя я попал в работающую линию. И только надрезал ее.

Урт переставил клин. Свет прошел по средней жиле.

Я положил на нее самый край Грани. Через рукоять пришла слабая дрожь, неровная, с двумя ударами и паузой. Подобные ритмы раньше различали почти без усилия. Теперь я чувствовал их как глухой человек чувствует музыку через пол.

Я попытался дать встречный импульс. Клинок нагрелся, свет на щите мигнул и остался. Серебряная проволока у гарды потемнела.

— Слишком рано, — сказал я.

— Для тебя или для железа? — спросил Сава.

— Для линии. Я толкнул, когда она принимала силу. Надо на возврате.

Мира, сидевшая рядом с чертежами, посмотрела на щит.

— Два коротких, затем длинный?

— Ты видишь?

— Свет меняется. Не так быстро, как кажется. Смотрите на край.

Она подставила белый лист за медную жилу. На бумаге отражение стало заметнее. Два всплеска, короткая пауза, слабое возвращение к запаснику.

Я дождался возврата и повторил движение.

Грань потянула из наруча совсем немного — то, что успело собраться после утра. Этот слабый импульс задавал направление; разрыв должен был завершиться за счет возврата силы в самой работающей цепи. Рукоять стала плотной в ладони. Я сдвинул лезвие на толщину ногтя.

Свет оборвался.

Медная жила осталась почти целой на вид. Только в точке касания появилась темная черточка. Но цепь больше не замыкалась. Урт вытащил клин, поставил снова, надавил сильнее. Полоса не ответила.

Нерек улыбнулся.

— Теперь Роя можно?

— Если он даст положить меч на нужное место и подождать, — ответил я.

Улыбка стала осторожнее.

— Значит, надо заставить.

— Значит, надо увидеть линию. Добраться до нее. Не промахнуться по времени. И помнить, что рядом могут работать еще две.

Я показал на неповрежденные жилы. Урт замкнул вторую, и щит снова отозвался слабым толчком. Одна перерезанная цепь не отменяла всего устройства. На доспехе Роя это уже стоило мне плеча.

Мы прекратили опыт после удачной попытки. Сава ожидал спора, но я сам убрал меч. Больше сейчас проверять было нечего. Важно было не повторить красивый результат десять раз, а запомнить, чего он требовал.

Урт записал для себя, как устроена жила. Мира срисовала ее рядом с ритуальным чертежом. Я заметил, что на том листе тоже имелись двойные линии возврата, только распределенные по большому кругу.

— Похоже? — спросила она.

— По работе с силой — да. По назначению — нет. Щит возвращает толчок в руку. Здесь возвращают волю к центральному узлу.

— Волю можно увидеть линией?

— Нет. Можно увидеть соединение, по которому человек принимает или отдает приказ. Что он при этом чувствует, линия не расскажет.

Мира подвинула другой лист. Дена положила рядом ведомость скоб. Урт принес чертеж креплений.

Мы начали совмещать то, что до этого изучали отдельно.

На плане было шестнадцать одинаковых рядов. Я сначала считал их местами для солдат, но Мира показала, что каждый ряд повторяется по числу малых отводов. Дена сверила отметки с расходом металла. Урт разделил количество скоб на комплект для одного человека.

Число получилось одним и тем же.

Двести сорок.

Мира долго проверяла расчет. Пересчитала по другому листу, попросила Дену сделать отдельно, затем сравнила ответы.

— Не рота, — сказала она. — Большой сводный отряд. Все сразу.

Я смотрел на маленькие прямоугольники, которые обозначали места участников. Каждый был начерчен одинаково, без лица, без имени. Две руки, два крепления, одна линия к чужому узлу.

На последнем листе стояла ссылка: «Испытательная последовательность — Каменный Двор. Первые два образца переданы с верхнего содержания».

— Нужно туда, — сказал я.

Сава поставил передо мной новую чашку настоя.

— Завтра, — ответил он. — Сегодня ты даже до двери ровно не дойдешь.

Я взял чашку левой рукой. Ильва уже смотрела на карту, выбирая подходы к Каменному Двору. Она не просила меня остаться навсегда и не обещала, что получится легко. Отодвинула в сторону старые списки, чтобы не испачкать, и развернула перед нами дорогу, по которой еще можно было успеть к живым.

Глава 10. Цена послушания

У Каменного Двора торговали яблоками.

Старуха сидела у дороги под полосатым навесом, расставив три корзины. В одной лежали крупные красные плоды, в другой мелкие зеленые, в третьей — битые, для каши и сушки. Когда мы прошли мимо, она окликнула меня и предложила взять самые дешевые: выглядел я, по ее словам, человеком, которому сейчас не до красоты.

Я купил два. Одно отдал Ильве. Она разрезала его ножом, убрала червивую середину и стала есть, глядя на ворота.

За ними работали люди. Скрипел ворот колодца, звенели тележные цепи, кто-то спорил о месте для разгрузки. На стене сохли вымытые мешки. Если не знать, что искать, Каменный Двор выглядел обычным складом при дороге.

Гирт предупредил нас, что охрана здесь небольшая, но меняется без расписания. После нападения на обоз должны были прислать новых солдат. Мы могли успеть раньше них или оказаться между двумя отрядами. Точного ответа у него не было.

Мы пришли к рассвету четырнадцатого дня и оставили людей в овраге за яблоневым садом. До Сольвена отсюда было несколько часов пешком. До Вороньих Ворот — меньше дня, если идти налегке. Одна дорога связывала дома, склады и крепость, и по ней в обе стороны ехали хлеб, железо, приказы и люди в цепях.

У меня под рубахой лежала свежая повязка. Сава смазал ожог густой пахнущей травами мазью и завязал руку так, чтобы я мог поднять локоть лишь до груди. Грань висела слева, но вынуть ее правой рукой я не мог. Пришлось переставить ножны и учиться доставать меч иначе.

Ильва наблюдала за этим без комментариев. Когда я закончил, она только сказала, что на моем месте предпочла бы копье. Я ответил, что уже привык к плохим решениям.

— Вот и попробуй новое, — сказала она.

Теперь мы стояли у торгового навеса и ждали человека, которого Гирт обещал прислать из Двора.

Он вышел с пустым ведром. Лет сорока, сухой, с длинным носом и грязными рукавами. Подошел к старухе, купил яблоко, бросил монету в миску. Потом посмотрел на Ильву.

— Железо дорого стало, — сказал он.

— Кости дешевле, — ответила она.

Мне не понравилась условная фраза. Слишком легко было запомнить и слишком трудно произнести случайно. Но человек сразу расслабился и отвел нас к колодцу за навесом.

Звали его Тев. Он чинил подъемники, ворота и все, за что никто другой не хотел отвечать. В Каменном Дворе работал второй месяц. Деньги платили хорошо, уходить запрещали плохо: формального приказа не было, но на воротах каждый раз находили причину оставить его до следующего дня.

— Сколько солдат? — спросила Ильва.

— Семнадцать. Еще трое мастеров умеют держать нож, но не считают себя охраной. Управляющий с двумя писарями в верхнем доме. Рабочих двенадцать, нас не трогайте.

— Где держат людей?

Он потер большим пальцем ручку ведра.

— В нижнем сарае. Тридцать с лишним. Я не считал. Четверых сегодня вывели к столам. Остальные там.

— Столам?

— Каменным. С ремнями.

Ильва перестала жевать.

— Двое из крепости были? — спросил я.

Тев посмотрел на мою перевязанную руку, потом в сторону дороги.

— Были.

— Где теперь?

— За ледником. Под полотном. Их не велели хоронить, пока не приедет старший мастер.

Я положил недоеденное яблоко на край колодца.

Тев отступил на полшага.

— Я только крепления чинил. Мне сказали, это для раненых, чтобы не дергались. Когда понял, уже…

Он замолчал.

— Как отключают столы? — спросил я.

— Рычагом у мастерского места. Но там теперь замок. Ключ у Леска. Он главный по испытаниям. Если выдернуть провода, они могут обжечь тех, кто привязан.

— Покажешь устройство?

Тев присел, начертил мокрым пальцем на пыльной земле два прямоугольника и линию между ними. Я узнал схему из обоза: центральная связка, обратный отвод, место для запасника. Здесь все было меньше, рассчитано на несколько людей.

— Сначала вот это отжать, — сказал Тев. — Потом можно размыкать. Иначе бьет.

— Сможешь сам?

Он поднял глаза.

— Меня увидят.

— Да.

Я не стал обещать, что не увидят. Тев некоторое время смотрел на нарисованную линию. Потом стер ее подошвой.

— Если вы войдете с западной стороны, я подойду к рычагу. Только сразу. Не через час.

Мы договорились о знаке: два удара по пустой подвесной цистерне. Он сможет услышать их со двора. Вернувшись за ведром, Тев вдруг спросил:

— Старуху отсюда уберете?

Ильва посмотрела на торговый навес.

— Твоя?

— Нет. Она каждый день приходит. Все равно попадет.

Мы купили у старухи все битые яблоки. Дена позже отвела ее к саду, объяснив, что там есть еще покупатели. Старуха ругалась, потому что ей пришлось тащить корзины. Я предпочел ее ругань тому, что могло случиться у ворот.

План занял меньше времени, чем ожидание.

Я вел четверых к западному входу, где сгружали камень. Нам нужно было открыть ворота и удержать внимание охраны. Ильва с шестерыми проходила через сад к нижнему сараю. Торек, Ник, Олен и Рим оставались между двумя группами: арбалеты, носилки, путь для выведенных. Рим стрелять не мог, зато умел заряжать одной рукой с упором в колено. Он сам настоял, что это лучше, чем ждать у деревьев.

Мира и Урт шли за моей группой после открытия входа. Они должны были забрать бумаги и разобраться с креплениями. Сава, Дена, Вера и трое остальных готовили выход к оврагу. Гирт обещал встретить освобожденных дальше, у развилки. Он не мог дать солдат, но мог дать дорогу, на которой их не будут считать по головам до ближайшей заставы.

Нерек оказался со мной. Я видел, как он проверяет ремень щита, снова и снова просовывая пальцы под застежку.

— Рука держит?

— Держит.

— Тогда не перетягивай. Кисть онемеет.

Он ослабил ремень. Лицо его стало неподвижным, когда я рассказал о двух людях за ледником. Ничего не спросил. Просто поднял щит и пошел к западной стене.

Мы дождались разгрузки. Из ворот вышли двое рабочих с пустой тележкой. Следом охранник — посмотреть, не осталось ли на дне чего-нибудь, что можно забрать себе. Я выступил ему навстречу с мешком на плече, как человек, принесший товар не туда.

— Куда известь? — спросил я.

Он показал за спину.

— Через главные. Здесь камень.

— Там закрыто.

— Тогда жди.

Я поставил мешок слишком близко к его ногам. Он сердито шагнул, чтобы оттолкнуть меня. Нерек вышел сбоку и ударил щитом под локоть. Я схватил ворот, потянул человека вниз и прижал к тележке.

Второй охранник у ворот успел крикнуть. Наш копейщик достал его древком в горло, и крик оборвался кашлем. Мы ворвались внутрь.

Два удара по цистерне прозвучали громко, почти весело.

Во дворе стояли четыре каменных стола. На каждом лежал человек. Руки и ноги прижаты ремнями, на запястьях — медные скобы. Между столами проходила узкая полоса, выложенная темным камнем. У ее конца стоял Леск, человек в кожаном переднике и длинных перчатках. Он поднял голову на звук и сразу потянулся к рычагу.

Тев ударил его ведром.

Удар вышел неловким, боковым. Вода плеснула на землю, Леск качнулся, но не упал. Зато рука ушла от рычага. Тев вцепился в его плечо, и оба ударились о стол.

Охрана уже бежала к нам.

Нерек принял на щит первый болт, а я велел людям стать между разгрузочной площадкой и мастерским местом. Правое плечо горело под повязкой. Я держал Грань левой рукой, прижимая локоть ближе к телу. Ни длинного удара, ни красивого разворота. Только короткая работа в тесном проходе.

Нерек закрыл меня от второго стрелка. Рядом наш солдат с короткой бородой, которого звали Вест, упер копье в край телеги и не дал охраннику обойти нас. Я запомнил его имя еще утром, когда распределял места. Теперь оно оказалось нужным.

— Вест, левее!

Он сместился, и я прошел к столам.

Тев лежал на земле. Леск бил его коленом, пытаясь вырвать руку. Я ударил мастера гардой в висок. Он повалился рядом с ведром. Тев перевернулся, сплюнул кровь и потянулся к нижней защелке.

— Не туда! — крикнул он, увидев, как я поднимаю меч над медной полосой. — Сначала отжать!

Я остановил удар.

За моей спиной звякнула сталь. Нерек ругнулся, удерживая чужой щит. На столе рядом со мной дернулась женщина. Она смотрела в небо, но глаза двигались быстро, словно искали выход изнутри собственного лица.

Тев надавил на защелку. Ничего не произошло. Он попытался снова, обеими руками.

— Заклинило.

Я присел рядом. Под каменной тумбой проходил металлический шток. Его перекосило после падения Леска. Можно было выправить, но для этого требовались рычаг и время. У нас оставалось только одно из двух.

— Где возврат? — спросил я.

Тев показал на тонкую светящуюся жилу у основания. Она шла к отдельной пластине, не связанной прямо с запястьями. Я прижал к ней Грань.

Два коротких толчка, затем длинный. Не как у щита: здесь длинный приходился на подачу, а слабая пауза — на возврат. Я едва не ошибся по привычке. Подождал еще один круг.

Сзади Нерек крикнул мое имя. Я не обернулся.

На слабой паузе клинок сдвинулся. Свет погас на одном участке. Запасник под тумбой глухо щелкнул. Женщина на столе втянула воздух и закашлялась.

Остальные три скобы продолжали светиться.

Я выругался. Каждое место имело собственный возврат. Одного разрыва не хватало.

— Урт! — крикнул я.

Он уже бежал к нам с ломиком. За ним Мира, прижимая к груди сумку.

Тев показал им шток. Урт поддел его с другой стороны, Мира встала ногой на край тумбы, чтобы та не сдвигалась. Я держал разорванную линию, пока они выправляли механизм. Нерек и Вест не давали охране добраться до нас.

Рычаг пошел вниз.

Свет на скобах исчез.

Я отнял меч. На лезвии осталась темная точка. Правая рука висела бесполезно, левая дрожала от напряжения. Я разрезал ближайший ремень и услышал, как женщина на столе впервые произнесла слово.

— Домой.

Она не просила воды, не спрашивала, кто мы. Просто повторяла это слово, пока Мира освобождала ей вторую руку.

Снизу донеслись три коротких удара по железу. Ильва открыла сарай.

Я увидел ее между столбами навеса. Она выводила людей небольшими группами, не позволяя им броситься к воротам толпой. Первые двое шли сами, третьего поддерживали. За ними двигалась женщина с коротко остриженными волосами и разбитым ухом. Она оборачивалась, считала выходящих и каждый раз возвращалась на шаг назад, если кто-то отставал.

К ней побежал охранник. Я поднял Грань, но расстояние было слишком большим. Ильва развернула копье, ударила человеку в колено и прижала его к дверному косяку. Один из наших связал ему руки. Она снова повернулась к сараю.

Перед нами еще держались четверо. Их старший, усатый человек со шрамом на лбу, оглянулся на открытые ворота, на погасшие столы и на Леска у моих ног. Потом поднял меч рукоятью вперед.

— Мы складываем, — сказал он. — Всем слышно? Складываем.

Нерек сделал шаг к нему. Я поставил Грань поперек прохода.

— Слышно.

Усатый медленно положил меч на землю. Остальные последовали за ним. Я велел Весту отвести их к стене и поставить лицом к двору, чтобы видели, куда уходят люди, которых они охраняли. Не для наказания. Мне нужно было, чтобы они потом не могли сказать, будто здесь хранили только камень.

Леск пришел в себя, когда Урт связывал ему руки. Попытался встать, получил коленом между лопаток и снова лег.

— Вы не понимаете, — сказал он в пыль. — Если отключить неправильно, они…

— Мы отключили правильно, — ответил Урт. — Благодаря тому, кого ты бил.

Тев сидел у тумбы, прижимая мокрую ткань к губе. Посмотрел на мастера и отвернулся. Ему не хотелось ни торжествовать, ни слушать оправдания. Он хотел, чтобы руки перестали дрожать.

Мира разрезала последний ремень. Четверых со столов перенесли к стене. Сава уже прошел во двор, ругаясь на то, что носилки сделали слишком узкими. Женщина, повторявшая «домой», ухватила его за рукав.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она не ответила.

— Я Сава. Тебя как?

— Леса.

— Хорошо, Леса. Сейчас вода. Немного. Потом пойдем.

Он говорил с ней так, словно вокруг не было оружия. И она наконец отпустила рукав.

Ильва подошла ко мне.

— В сарае двадцать восемь. Со столами тридцать два. Все живы. Четверо охранников ушли через восточную калитку, догонять не стала. Пятеро убиты. Восемь сложили оружие, считая этих.

— Наши?

— Вест порезан. У одного ушиб головы. Остальные целы. Торек уже ведет первых к саду.

— Управляющий?

Она показала на верхний дом.

Из окна второго этажа шел дым.

Мы поднялись по наружной лестнице. Нерек шел впереди, щит держал высоко. Я двигался за ним, потому что ширины хватало только одному, и это было правильным порядком независимо от моего желания.

Дверь оказалась заперта. Изнутри слышался кашель и женский голос.

— Открывай! — крикнула Ильва.

В ответ что-то ударило по дереву. Не оружие — похоже, отодвигаемая мебель. Нерек поднял ногу, но я остановил его. Дверь открывалась наружу. Он выругался, убрал ногу и поддел край щитом. Вместе с Вестом они вырвали нижнюю петлю.

За дверью стоял стол. Мы оттолкнули его, вошли в дым.

В камине горели бумаги. Пламя было слабым, потому что их бросили целой пачкой, не разрывая. Мужчина в дорогой домашней куртке пытался протолкнуть их кочергой глубже. Рядом стоял писарь с обожженной ладонью. У дальней стены женщина прижимала к себе двух детей.

Нерек первым добрался до мужчины. Ударил его щитом в спину и повалил возле камина. Кочерга отлетела к ногам Ильвы.

Я вытащил верхнюю часть пачки мечом. Бумаги тлели по краям, середина сохранилась. Мира, вбежавшая следом, накрыла их мокрым плащом и стала разбирать листы.

— Имя, — сказал я мужчине.

Он хрипел, пытаясь вдохнуть. Нерек поставил сапог ему на поясницу.

— Келт Вир, — ответила женщина у стены. — Управляющий. Его зовут Келт Вир. Уберите ногу, он не может…

— Мог, когда людей привязывал, — сказал Нерек.

Младший ребенок, мальчик лет девяти, закрыл уши. Старшая девочка держала мать за юбку обеими руками. На ней было нарядное синее платье с белым воротом. Я не сразу понял, почему оно кажется таким странным. Внизу мы только что разрезали ремни на голых запястьях, а здесь еще продолжался обычный утренний день.

— Нерек, убери ногу.

Он повернул голову.

— Ты видел, что внизу?

— Убери.

Он отступил, но только на полшага. Келт Вир закашлялся, перевернулся на бок и попытался сказать что-то о порядке хранения документов.

Мира подняла из-под плаща обгоревший лист.

— Это ведомость испытаний. Не счет на муку.

Управляющий замолчал.

Ильва связала ему руки. Писарь сам протянул свои, хотя никто еще не приказал. Я велел ему выйти на лестницу и ждать у стены под наблюдением Веста.

Нерек смотрел на женщину с детьми.

— Их тоже брать.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что он отправлял людей из домов. Пусть узнает, как это. Пусть посмотрит, пока их ведут.

Женщина прижала детей крепче. Мальчик смотрел на щит Нерека, не мигая.

— Они участвовали? — спросил я.

— Они здесь жили.

— Этого мало.

— Ели за его столом. Носили купленное на…

— Нерек.

Он повернулся ко мне всем телом. На лице выступили красные пятна. Он был не просто зол. В нем сейчас требовал ответа человек, которого вели в цепях, били по рукам, продавали его службу до конца жизни. Обычный приказ «успокойся» только добавил бы еще одного хозяина.

— Я беру Келта Вира, — сказал я. — Его подпись стоит на ведомости. Беру Леска, который запускал столы. Работников опросим. Если у его жены была роль, узнаем. Детей ты не тронешь.

— И они уйдут?

— Да.

— А те двое под полотном?

— Их вернет, если мы уведем мальчика?

Нерек стиснул зубы. Я пожалел о вопросе сразу: он был слишком похож на разговоры, которыми офицеры выигрывают спор, не помогая человеку. Поэтому добавил:

— Я не прошу тебя перестать злиться. Мне самому хочется ударить его еще раз. Но я не дам ему купить нашу жестокость ценой собственной семьи.

Ильва открыла дверь шире.

— Вниз, — сказала женщине. — Через сад. У ворот стоят наши, скажете, что я велела пропустить.

— Лана, — выговорила та. — Меня зовут Лана. Я могу…

— Сейчас уведите детей, Лана.

Она прошла мимо Нерека, почти не дыша. Мальчик задел его плащ. Нерек отдернул руку, словно его обожгли, и отвернулся к окну.

Когда они ушли, Келт Вир поднял голову.

— Я благодарен за разумность. Если вы позволите объяснить…

Нерек ударил его кулаком в лицо.

Я успел поймать вторую руку. Первый удар уже случился. Управляющий упал набок, кровь потекла по губе.

— Вниз, — сказал я Нереку.

Он выдернул руку.

— Сам его веди.

И ушел.

Я не стал возвращать. Вест и Ильва подняли управляющего. Мира собрала обгоревшие листы, проверяя каждый, и передала мне уцелевшую ведомость.

Два имени стояли отдельно от основной партии.

Эвин Баль, тридцать семь лет, бывший дорожный страж. Села Дир, двадцать шесть, писарь при долговой управе. Доставлены из верхнего содержания Вороньих Ворот. У обоих имелся номер в общем списке из двухсот сорока. Эвин умер два дня назад; рядом с датой стояла пометка о прекращении дыхания после принудительного возврата. Села — на следующий день. Отказ сердечного ритма.

Между строками Леск вписал: «Повторить с уменьшением длительности удержания. Замена за счет следующей партии».

Следующая партия сидела у нашей стены, пила воду из общей кружки и пыталась понять, можно ли теперь двигать руками без разрешения.

Я сложил ведомость.

За ледником было прохладно. Два тела лежали на грубых досках под одним полотном. Сава попросил всех, кроме меня и Миры, отойти. Снял ткань, осмотрел запястья, шею, следы креплений. Долго ничего не говорил.

Потом назвал то, что видел: ожоги в местах контакта, повреждения кожи, следы сильных судорог. По одним телам он не мог доказать, какая именно сила их убила. Но раны соответствовали столам, а имена на деревянных бирках — ведомости.

— Я не буду писать больше, чем знаю, — сказал он Мире.

— И не надо.

Она записала его слова, приложила к листам схему креплений, дала мне проверить номера.

Я смотрел на лицо Эвина. У него была короткая рыжеватая борода и глубокая складка между бровей. Он мог спорить о службе, плохо спать, сердиться на дождь. Села выглядела так, словно только что устала от долгого счета и закрыла глаза. Я поймал себя на этом утешительном сравнении и отказался от него. Они не отдыхали. Кто-то использовал их до смерти, а потом сделал запись о длительности удержания.

Мы не могли унести тела далеко. Торек нашел двух местных рабочих, согласившихся помочь с могилой у старой стены сада. Имена вырезали на доске. Гирт должен был узнать, кому послать весть.

На похоронах не было длинной речи. Сава накрыл лица, рабочие опустили доски, я сказал имена и попросил присутствовавших запомнить, где они лежат. Мира оставила себе копии бирок. Дена записала, кому передано поручение.

За это время Келт Вир успел решить, что разговор лучше молчания.

Мы посадили его в нижней комнате, рядом с Леском. Ильва стояла у двери. Мира разложила документы. Я сел напротив, потому что ноги снова начали дрожать.

Управляющий уверял, что действовал по распоряжению Марека. Считал испытания законными. Был уведомлен о возможных потерях. Не имел права менять назначение людей.

Мира задавала вопросы по одному. Кто подписал прием? Кто видел первые судороги? Почему после смерти Эвина не остановили следующий опыт? Где приказ о «возможных потерях»?

На последнем вопросе Келт замолчал.

— Был устный, — сказал он наконец.

— От кого?

— От распорядителя крепости.

— Имя.

Он назвал. Мира записала, но не сделала вид, что этого достаточно.

Леск смотрел на свои связанные руки.

— Они должны были выдержать, — произнес он. — Схема была рассчитана на добровольное принятие. Мы меняли только возврат.

— Люди добровольно не принимали, — сказала Ильва.

— Для этого и меняли.

В комнате стало тихо.

Леск поднял голову и, кажется, только теперь услышал собственные слова со стороны. Хотел добавить что-то про заказ и сроки, но я остановил его.

— В крепости сколько осталось?

— Из первой партии? Двести тридцать восемь.

— Где?

— В верхних казематах. Их уже распределили по местам. Здесь проверяли отклик на отдельных людях. Основное соединение будет питаться от Щита. Без него удержание слишком слабое.

Я посмотрел на чертеж. Центральный узел, который мы считали обычным запасником, на большом плане был обозначен другим знаком. Теперь стало ясно, почему.

Краст не создавал послушание самой силой Щита. Он использовал похищенный источник, чтобы кормить чужое устройство принуждения. Поэтому уничтожить один испытательный двор было недостаточно. Все, что требовалось для главного запуска, уже лежало в крепости.

— Срок, — сказал я.

Леск посмотрел на управляющего. Тот отвернулся.

— Полночь равноденствия. Через десять дней. Приказ на подготовку в верхнем ящике, под зеленой обложкой.

Мира нашла его. Дата совпадала с той, которую мы вывели из первых ведомостей. Теперь рядом стоял час, порядок смены караула, последовательность подвода людей и подпись Марека Краста.

Шел четырнадцатый день с моего пробуждения под столицей. До главного ритуала оставалось десять. В бумагах этот срок занимал одну аккуратную строку.

Мы вывели пленных управляющего и мастера к саду. Гирт встретил нас с двумя своими людьми. Он согласился держать их отдельно, под охраной, пока не появится место для настоящего разбора. Восемь сдавшихся солдат мы разоружили, оставили под присмотром местных на время ухода и приказали позже отпустить, взяв имена. Тев ушел с освобожденными как свидетель. Он не хотел оставаться рядом со столами даже ради денег, которые ему еще задолжали.

Тридцать два человека не превратились в солдат. Некоторые едва шли. Один мужчина спросил, можно ли ему сначала увидеть жену, прежде чем решать, кому теперь служить. Я ответил, что решать о службе вообще не требуется. Он не поверил сразу. Пришлось сказать еще раз, уже без свидетелей.

Гирт разделил их на небольшие группы. Аста и ее муж нашли места у знакомых, хотя сами еще не могли вернуться в пекарню. Торек передал сухари и список нужд. Дена ругалась, потому что еды после этого оставалось меньше чем на день, но продолжала делить правильно.

Перед уходом я увидел Нерека у садовой стены. Он помогал женщине со стола затянуть чужие сапоги. Леса смотрела на его руки и вздрагивала каждый раз, когда он тянул ремень. Нерек старался делать это медленнее. Получалось плохо, но он не бросал.

Я подошел, когда она ушла с последней группой.

— Удар был лишним, — сказал я.

— Знаю.

— В следующий раз отойди раньше.

Он поднял на меня усталые глаза.

— А если не смогу?

— Скажи мне. Или Ильве. Не нужно каждый раз побеждать себя в одиночку.

Нерек потер распухшие костяшки.

— Я хотел, чтобы он хоть чего-то испугался.

— Испугался мальчик.

Он зажмурился. Потом кивнул, один раз, коротко.

Мы ушли из Каменного Двора ближе к вечеру. Двадцать четыре человека, с новыми ранами, почти без еды, с бумагами, которые теперь значили больше любого захваченного меча. Позади остались погасшие столы и две свежие могилы. Впереди — двести тридцать восемь людей, которых уже расставили в чужом расчете по местам.

На дороге старуха снова продавала яблоки. Она успела вернуться к навесу и теперь громко жаловалась двум путникам, что военные затеяли драку и распугали всех покупателей. Увидев нас, она помолчала, потом протянула мне самый крупный плод из красной корзины.

— Этот не червивый, — сказала она. — Я проверяла.

Я взял яблоко, хотя она никак не могла проверить его, не разрезав. В тот день мне хватило того, что она хотела так сказать.