Последний свидетель

Глава первая. Вторая туфля

Англия, ноябрь 2024 года

— Идите к отцу.

Дениз пошла к зеркалу.

Гордон стоял возле параллельных брусьев, держа на сгибе локтя её пальто. Ему сказали, где встать, и теперь он не знал, нужно ли отойти.

Реабилитолог дождалась, пока Дениз дойдёт до конца брусьев.

— Хорошо. Попробуем ещё раз?

— Нет.

— Ладно.

— Я повторю. Просто к нему не пойду.

Гордон посмотрел на реабилитолога. Она регулировала высоту левого поручня, никак не отзываясь на его взгляд.

— Я стою там, куда она меня поставила, — сказал он.

— Тогда встань в другом месте.

Он отошёл к окну.

Снаружи рабочий сметал мокрые листья. Каждый раз, когда их набиралось на совок, сверху падали новые.

Дениз развернулась.

Утром она надела на протез синий чехол. Гордон заплатил за него: без чехла нога казалась недоделанной. Дениз проходила с ним три дня, потом сама сняла и убрала в кухонный шкаф, к противням.

Теперь она надевала его по вторникам.

Он перестал спрашивать почему.

— На этот раз попробуем держаться одной рукой? — предложила реабилитолог.

Дениз разжала правую ладонь. Подержала её над поручнем. Взялась снова.

Гордон смотрел на рабочего.

За спиной звякнул металл.

— Извините, — сказала Дениз.

— Не за что извиняться. Давайте сядем.

— Я не хочу садиться.

— Тогда постоим.

Он обернулся.

Дочь так внимательно изучала пол, что он подумал: она что-то уронила.

— Я могу достать…

— Пап.

Он замолчал.

Реабилитолог принесла стул.

Дениз села.

На стоянке он открыл ей заднюю дверцу.

— Впереди, — сказала она.

— Сзади сиденье дальше отодвигается…

— Впереди.

Он закрыл заднюю дверцу.

Сесть в машину удалось не сразу. Она прислонила костыли к кузову, опустилась на сиденье боком, потом перенесла ноги внутрь. Гордон держал дверцу. Он научился не тянуться к ней, пока она не попросит.

Позади остановился фургон.

Водитель нажал на клаксон.

Гордон поднял руку, не оборачиваясь.

Сигнал повторился.

— Пойди врежь ему, — сказала Дениз.

— Что?

— Ты ведь мысленно уже это делаешь?

Он посмотрел на неё.

От усилий она побледнела. Над верхней губой выступил пот.

— Я держу дверцу.

— Да. Очень миролюбиво.

Водитель фургона что-то крикнул.

Гордон закрыл дверцу, убрал костыли в багажник и обошёл машину. Шёл он медленнее, чем требовалось.

Дениз смотрела на него сквозь лобовое стекло.

Он сел.

— Ремень.

Она потянула ремень через себя.

— Я собиралась пристегнуться.

— Знаю.

— Зачем тогда говорить?

Он завёл двигатель.

Они подождали, пока проедет фургон.

Она хотела в обувной магазин.

— Ты только что сорок минут занималась.

— Тридцать пять.

— Ты, наверное, устала.

— Я устала. И мне нужны туфли.

— Есть интернет.

— Я хотела бы зайти в магазин и купить пару туфель. Ты это переживёшь?

Он перестроился в другой ряд.

Она прислонилась головой к стеклу.

Через некоторое время сказала:

— Прости.

— Ничего.

— Нет, не ничего. Я сказала гадость.

Он смотрел на дорогу.

Ей было двадцать три. За последние восемь месяцев он порой ловил себя на том, что разговаривает с ней, как с семилетней. Слышал это и всё равно не мог остановиться.

— Какие туфли?

— Которые мне понравятся.

Он кивнул.

Разумное желание.

На следующем светофоре он повернул к торговому центру.

Продавщица была примерно его возраста. Она посмотрела на костыли, потом на ноги Дениз.

— У нас есть очень удобные…

— Я бы сначала посмотрела.

— Конечно.

Гордон шёл за Дениз между стендами. На костылях она двигалась быстро, легко вынося тело вперёд, с нетерпением, которое до сих пор его пугало. Он был уверен, что она упадёт. Дома она падала четыре раза. В третий он успел поднять её прежде, чем она велела этого не делать, и они оба причинили друг другу боль.

Она остановилась возле пары зелёных туфель.

Толстые подошвы, три квадратные пряжки.

— Эти?

Она посмотрела на него.

— Я ничего не сказал.

— Ты сказал: «Эти?»

— Спросил.

— Да.

Продавщица вернулась.

— Какой размер?

— Шестой.

— На обе ноги?

Наступило короткое молчание.

Гордон отвёл взгляд.

— Да, — сказала Дениз.

Женщина покраснела.

— Простите. Я хотела сказать… иногда нужны разные…

— На обе шестой.

— Сейчас принесу.

Когда она ушла, Гордон сел на другой конец скамьи.

Дениз опустилась рядом.

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Ты сердито дышишь.

— А как мне дышать?

Она провела основанием ладони по лбу.

— Видимо, где-нибудь в другом месте. Прости.

Он стал разглядывать обувь на стенде напротив.

Детские кроссовки. Огоньки в пятках. Мальчишка в таких будет топать, чтобы они зажигались. У Малкольма в четыре года были похожие, хотя Гордон отказался их покупать. Жена всё равно купила.

Дениз поёрзала на скамье.

— Ты платишь?

— Да.

— Тогда можешь остаться.

Он улыбнулся.

Она не улыбнулась, но наклонилась, коснувшись плечом его плеча.

Всего на мгновение.

Продавщица вернулась с двумя коробками.

— Я ещё шестой с половиной принесла.

— Спасибо, — сказала Дениз.

Гордон смотрел, как она снимает правую туфлю.

Узкая белая ступня. Поперёк пальцев — красный след. Эти туфли он купил шесть недель назад: выбрал сам и принёс в реабилитационный центр, аккуратно сложив чек внутрь.

— Они малы, — сказал он.

— Немного.

— Ты говорила, что впору.

— Я хотела, чтобы ты перестал спрашивать.

Он зажал руки между коленями.

Продавщица опустилась на колени.

— Можно?

Дениз кивнула.

Первую зелёную туфлю они надевали вдвоём. Гордон видел: женщина старается помочь, не устраивая вокруг этого целого представления. Ему хотелось самому так уметь.

Когда туфля была надета, Дениз встала.

Посмотрела вниз.

— Ужасные, — сказал Гордон.

Впервые за утро она рассмеялась.

— Да.

— Будто собралась ремонтировать подводную лодку.

— Может, и собралась.

Женщина принесла скамеечку для другой ноги.

Они поели наверху, потому что Дениз захотела картошки фри.

Гордон нёс поднос, а она пошла вперёд искать столик. К его приходу она уже отодвинула два стула и положила поперёк них костыли.

За соседним столиком сидел мужчина с маленькой девочкой в школьной форме. Он разрезал печёную картофелину. Девочка возражала против каждого движения ножа.

— Оставь, — сказала она.

— Ты же хотела…

— Оставь.

Он положил нож.

Гордон поставил поднос между собой и дочерью.

Она выбрала туфли побольше. Коробка стояла на соседнем стуле; внутри лежала старая пара.

— Они тебе нужны? — спросил он.

— Что?

— Старые.

— Дома выброшу.

— Я могу здесь.

— Дома.

Он открыл бутылку воды.

Дениз посолила картошку, попробовала одну и посолила ещё.

— Малкольм звонил.

— Когда?

— Вчера.

Гордон закрутил крышку.

— Мне тоже.

— Знаю. Ты не ответил.

— Я был на работе.

— Оба раза?

Он отодвинул бутылку от края стола.

Дениз съела ещё одну картофелину.

— Он придёт в воскресенье.

— К тебе?

— К тебе. Я пока ещё там живу.

Гордон посмотрел на девочку за соседним столиком.

Отец уговаривал её есть картошку ложкой.

— Пусть приходит, — сказал Гордон.

— Великодушно.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

Стоя в очереди, он хотел есть. Теперь не мог представить, как возьмёт что-нибудь в рот.

— Твоему брату не нужно записываться на приём.

— Нет. Только чтобы кто-нибудь открыл дверь.

Он посмотрел на неё.

Она перестала солить картошку.

— Я была дома в субботу, пап.

— Мог бы сначала позвонить.

— Он звонил.

Гордон взял вилку.

Некоторое время они ели.

За соседним столиком девочка уронила ложку. Отец поднял её и вытер бумажной салфеткой. Девочка отказалась её брать. Он пошёл за другой.

Дениз проводила его взглядом.

— Малкольм похудел.

— Он всегда худеет, когда работает.

— Он не работает.

— У него мастерская.

— Он её продал.

Гордон положил вилку.

— Когда?

— В прошлом месяце.

Шум вокруг вдруг стал невыносимым: скрежет стульев, кофемолка, чей-то голос, снова и снова выкрикивающий номер.

— Мне он ничего не сказал.

— Хотел.

Гордон посмотрел на обувную коробку.

Сын открыл автомастерскую в девятнадцать лет. Гордон поручился за его кредит и отдал инструменты, которые собирал тридцать лет. Первую зиму он каждый вечер заходил туда после работы, делая вид, будто оказался поблизости.

Ему хотелось, чтобы Малкольм устроил освещение получше.

Они спорили об этом неделями.

— Чем он занимается?

— Доставкой.

— На фургоне?

— Наверное.

— Надо было сказать.

Дениз отодвинула тарелку.

— Ты бы ответил?

Мужчина вернулся с новой ложкой. Его дочь уже ела картошку руками.

Он сел и не стал ей мешать.

Гордон пошёл за кофе.

Кофе ему не хотелось, но нужно было постоять где-нибудь, где дочь не будет на него смотреть.

В очереди перед ним было пять человек.

Он достал телефон.

Последнее сообщение от Малкольма пришло девять дней назад.

Можем поговорить?

Перед ним — два пропущенных вызова.

Ещё раньше — фотография собаки на пассажирском сиденье развозного фургона. Гордон её не открывал. Теперь открыл.

Уродливая собака. Огромные уши. Один глаз прищурен от солнца.

Он увеличил снимок большим пальцем.

Рядом с собакой виднелось колено сына. На колене лежала рука в перчатке.

Гордон всмотрелся в перчатку.

Его.

— Сэр?

Очередь продвинулась.

Он шагнул вперёд.

— Два кофе.

— Какого объёма?

— Обычного.

Женщина указала на стаканчики.

Он выбрал средний.

Пока она готовила кофе, он открыл поле для ответа под фотографией.

Дениз говорит, ты придёшь в воскресенье.

Прочитал.

Стёр.

Во сколько в воскресенье?

Это он тоже стёр.

За спиной кто-то кашлянул.

Женщина поставила на стойку два стаканчика.

Он заплатил и отошёл в сторону.

Напечатал:

Приходи с собакой.

Отправил, пока не передумал.

На Дениз были зелёные туфли.

Пока его не было, она вынула их из коробки и надела. Старые стояли рядом под столом.

Он поставил кофе.

— Всё равно нелепо выглядят.

— Хорошо.

Он сел.

Телефон завибрировал.

Малкольм ответил.

Он всё грызёт.

Гордон долго смотрел на сообщение.

Потом положил телефон экраном вниз.

— Твой брат придёт с собакой.

— Знаю.

— Ты знала про собаку?

— Да.

— Как зовут?

— Бисквит.

— Дурацкая кличка.

— В воскресенье ему и скажешь.

Гордон кивнул.

Дениз обхватила стаканчик обеими руками.

На манжете джемпера темнело маленькое пятно: она вытерла рот рукавом.

— Пап.

Он поднял взгляд.

— Когда Малкольм придёт, я спрошу его об аварии.

Он потянулся к сахару, хотя никогда не пил с сахаром.

— Ему и так уже немало пришлось об этом рассказывать.

— Полиции. Страховщикам. Тебе.

— Он говорил тебе, что произошло.

— Он говорил то, что ты велел ему сказать.

Гордон не взял сахар.

За соседним столиком девочка забралась к отцу на колени. Он склонил голову, а она зашептала ему что-то на ухо.

Дениз смотрела на Гордона.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Кое-что.

— Что именно?

— Я не хочу, чтобы ты мне с этим помогал.

Он посмотрел на её туфли.

Ярко-зелёные. По три пряжки на каждой. Обе ступни стоят на полу.

— Я не собирался.

Она ждала.

Он до сих пор слышал себя на обочине. Не столкновение, не двигатель, даже не плач Дениз. За эти месяцы звуки перемешались.

Собственный голос оставался отчётливым.

Он присел перед сыном и держал его за оба плеча.

Ты был за рулём. Послушай меня. За рулём был ты.

— Пап, — сказала Дениз.

Он поднял глаза.

— В воскресенье дай ему договорить.

Она взяла холодную картофелину и съела.

Гордон сидел, глядя на два стаканчика кофе между ними, и пытался придумать, что может пообещать, не солгав.

Глава вторая

Получение

Собака съела угол наклейки на посылке.

Малкольм держал коробку под лобовым стеклом, пытаясь сопоставить уцелевшую половину почтового индекса с адресами в телефоне. Бисквит наблюдал с пассажирского сиденья. К нижней губе прилипла полоска белой бумаги.

— Ты должен спать.

Пёс зевнул.

Малкольм снял бумажку с его пасти и сунул в дверной карман, к трём парковочным квитанциям и винту, который всё собирался опознать.

Подходящих адресов было два. Один остался в четырнадцати милях позади. Другой находился на соседней улице.

Он попробовал соседнюю улицу.

Дверь открыл пожилой мужчина в майке, взглянул на коробку и сказал:

— Не моё.

— Вы что-нибудь ждёте?

— Не это.

— Имя повреждено.

— А что внутри?

— Не знаю.

— Тогда откуда мне знать, моё это или нет?

Малкольм посмотрел на маленький чёрный терминал в ладони. Тот требовал указать причину неудавшейся доставки.

— У вас восемнадцатый номер?

Мужчина показал на цифры возле своей головы.

— Да, извините.

— Кому адресовано?

Малкольм показал наклейку.

Мужчина сходил за очками.

Вместе они изучили то, что оставила собака.

— Это «Б», — сказал мужчина.

— Я думал, может, «Р».

— Нет. «Б».

Он взял коробку, разок встряхнул и вернул.

— Попробуйте за пекарней. Там женщина живёт, всё что-то покупает.

Малкольм поблагодарил его.

В фургоне Бисквит перебрался на водительское место.

В половине первого позвонил диспетчер — спросить, почему он отстаёт от графика.

Малкольм включил громкую связь.

— Наклейка оторвалась.

— На какой посылке?

Он назвал номер.

— Уже вторая за неделю.

— Первая была мокрая, когда я её забирал.

— Я смотрю на время, Малкольм.

Он съехал на придорожную площадку.

Бисквит стоял, упершись передними лапами в приборную панель, и смотрел на поле.

— У тебя ещё сорок шесть.

— Я умею считать.

Диспетчер замолчал.

Малкольм потёр глаза.

— Закончу.

— Если понадобится, чтобы кто-нибудь забрал часть маршрута, сообщи.

— Тогда я за неё ничего не получу.

— Тебе платят за доставленные посылки.

— Я понимаю.

Он закончил разговор, пока не успел сказать чего-нибудь ещё.

В бардачке лежала половина сэндвича. Он съел её, не снимая куртки. С одного края сыр подсох.

Когда-то у него работали четыре человека.

В основном он справлялся неплохо. Выдавал зарплату по пятницам с утра, помнил, чьи дети сдают экзамены, и держал запасные комбинезоны тех размеров, которые, по общему признанию, никому не требовались. Хуже получалось сказать человеку, что работа сделана плохо. Обычно он переделывал сам, а потом начинал злиться, так и не объяснив почему.

Отец ему на это указывал.

Ты платишь дважды. Сначала ему — чтобы сделал неправильно. Потом себе — чтобы исправить.

Малкольм ненавидел это слушать.

А потом однажды в пятницу сказал почти то же самое своему самому молодому механику.

Пока Малкольм говорил, парень смотрел в пол. Позже он застал его за чисткой уже чистых инструментов.

Он до сих пор об этом думал.

Телефон засветился.

Приходи с собакой.

Он дважды прочитал сообщение.

Потом посмотрел на Бисквита.

— Тебя, оказывается, пригласили.

Пёс лизнул лобовое стекло.

Малкольм напечатал предупреждение о погрызенных вещах.

Сообщение отметилось как прочитанное.

Ответа не было.

Он закончил в шесть семнадцать.

Женщина за пекарней приняла повреждённую посылку и пожаловалась, что никто больше не уважает чужую собственность. Малкольм извинился. Собаку она не заметила.

Вернувшись на базу, он подмёл фургон ручной щёткой. Бисквит сидел на земле, пристёгнутый поводком к поясу Малкольма, и следил за щёткой.

— Нет.

Пёс опустил голову.

Малкольм открыл задние двери, проверил под колёсными арками. Ничего не осталось. Он отметил окончание смены, сдал терминал и пересчитал посылки, записанные диспетчером на его имя.

Сорок шесть после обеда.

Все доставлены.

Радости должно было быть больше.

Когда он уходил, диспетчер вышел с коробкой.

— Возьми.

— Что это?

— Чехол на пассажирское сиденье. Кто-то оставил.

Малкольм посмотрел на фургон.

Бисквит сидел столбиком, прижав поводок лапой.

— Я не каждый день его привожу.

— Я и не спрашивал.

Диспетчер протянул коробку.

Малкольм взял.

— Спасибо.

— Завтра маршрут длиннее.

— Приеду пораньше.

— Поешь перед тем, как ехать.

Мужчина вернулся в здание.

Малкольм стоял возле фургона с коробкой под мышкой. Весь день он не выносил этого человека.

Его квартира находилась над букмекерской конторой.

Вход был сзади, возле мусорного бака, мешавшего открыть дверь до конца. Малкольм отодвинул его, отвёл Бисквита наверх и спустился за тем, что не сумел унести одной рукой.

У него было две комнаты, если считать кухню комнатой. Дверь ванной задевала стиральную машину. Когда машина работала, дверь приходилось чуть приподнимать, чтобы открыть.

Бисквит сразу направился к кровати.

— На пол.

Пёс улёгся на кровати.

Малкольм наполнил его миску.

Бисквит достался ему вместе с квартирой.

Прежний жилец уехал на выходные и больше не вернулся. Хозяин утверждал, что собака ничья. Три дня Малкольм оставлял еду на лестничной площадке и пытался найти кого-нибудь, кто согласился бы забрать пса.

На четвёртый Бисквит протиснулся мимо него в квартиру, и его вырвало на единственный коврик.

К тому времени Малкольм уже купил ему настоящую миску.

Он поставил на плиту кастрюлю с водой и достал из холодильника пакет. Срок годности истёк вчера. Он понюхал, решил не рисковать и убрал обратно, словно завтра мог решить иначе.

Были яйца.

Он съел два, стоя у кухонного стола.

Потом сел на кровать и позвонил сестре.

Она ответила только с пятой попытки.

— Я в ванне.

— Перезвонить?

— Нет, говори. Я уронила мыло и обдумываю варианты.

— Где папа?

— Внизу.

— Он слышит?

— Только если сидит в трубах.

Малкольм потянул за торчащую из брюк нитку.

— Он мне написал.

— Про собаку?

— Ты ему сказала?

— Упомянула, что она у тебя есть.

— Могла бы предупредить.

— Что у тебя есть собака?

Он отпустил нитку.

На другом конце плеснулась вода.

— Как прошло занятие?

— Раздражающе.

— Ходила?

— Да.

— Далеко?

— Через комнату. Только не строй график, пожалуйста.

— Прости.

— Я туфли купила.

— Какие?

— Папа говорит, в них можно ремонтировать подводные лодки.

— Похоже на него.

— Он смеялся.

Малкольм посмотрел на стену над маленьким электрообогревателем. Кто-то покрасил её, не сняв картину; на кремовом фоне остался светлый прямоугольник.

— Хорошо.

— Мал.

Он ждал.

— Я хочу, чтобы ты пришёл в воскресенье.

— Приду.

— И остался.

— Надолго?

— На обед. Ты всё время приходишь что-нибудь занести.

— Потому что ты всё время что-нибудь просишь.

— Тогда ничего не приноси.

Он улыбнулся.

— Приведу собаку.

— Ладно.

Некоторое время оба молчали. Малкольм слышал, как она тянется за чем-то, и её короткий раздражённый выдох, когда дотянуться не получилось.

— Я буду спрашивать про аварию, — сказала она.

Он перестал улыбаться.

— В воскресенье?

— Да.

— Что ты хочешь узнать?

— Что произошло.

— У тебя есть мои показания.

— У меня есть копия того, что ты подписал.

Он наклонился вперёд, положив локти на колени.

Бисквит смотрел на него с пола.

— Дениз…

— Не по телефону. Я не хочу слушать вас по отдельности.

— Ты с ним говорила?

— Сказала, что буду спрашивать.

— И что он?

— Немного сказал.

Малкольм закрыл глаза.

Он столько раз представлял себе этот разговор, что заготовил несколько ответов. Для каждого требовалось, чтобы Дениз задала немного другой вопрос.

Ни один из заготовленных ответов не выдержал звука её дыхания.

— Ты что-то вспоминаешь?

— Иногда. Не всегда понимаю, помню я это сама или мне просто рассказывали.

— После такого бывает…

— Пожалуйста, не объясняй мне, что у меня в голове.

Он сильно прижал большой палец к шву брюк.

— Хорошо.

— Увидимся в воскресенье.

— До этого тебе что-нибудь нужно?

— Нет.

Пауза.

— Вообще-то шампунь с оранжевой крышкой. Он всё покупает тот, который пахнет больницей.

— Куплю.

— И не говори, что я так сказала.

— Не скажу.

Она отключилась.

Малкольм не двигался, пока экран не погас.

Он не был за рулём.

В первые дни казалось, что это обнаружится и ему больше ничего не придётся делать.

Кто-нибудь видел их на заправке. Там должна быть камера, направленная на площадку, и ещё одна на перекрёстке. В фургоне что-нибудь записалось. Сиденье окажется отодвинутым не на то расстояние.

Он посмотрел на водительское сиденье, когда его привезли опознать свои вещи.

Отец был ниже ростом.

Но от удара сиденье сдвинулось вперёд. Малкольм не мог понять, где оно стояло раньше.

Он помнил, что хотел обратить на это внимание.

Даже положил руку на разорванную обивку.

Мужчина рядом спросил, нашёл ли он то, что нужно.

Малкольм взял зарядку для телефона из отделения под приборной панелью.

И вышел.

В момент аварии он лежал сзади, поперёк скамьи за передними сиденьями. Они возвращались с аукциона оборудования. Он ездил торговаться за диагностический прибор, который не мог позволить себе купить новым. Отец поехал, потому что любил аукционы и не верил, что Малкольм сумеет вовремя перестать повышать ставку.

Дениз поехала, потому что они обещали сводить её на обед.

На обратном пути в фургоне пахло жареным луком и нагретой электротехникой. Она купила пакет маленьких пончиков в сахаре и ела, положив его на колени.

Малкольм помнил, как она передала ему пончик назад.

Помнил прикосновение бумажного пакета к лицу.

Столкновения не помнил.

После он уже стоял снаружи, на дороге.

Отец держал его за плечи.

Малкольм всё пытался обернуться: Дениз издавала звук, какого он от неё никогда не слышал.

Отец не давал ему повернуться.

Ты был за рулём.

Малкольм сказал нет.

Это он помнил отчётливо.

Он сказал дважды.

Тогда пальцы Гордона сжались сильнее.

Послушай меня.

Дальше всё шло обрывками, повторялось возле скорой, потом в больничном коридоре.

Страховка.

Дом.

Что будет с матерью, если Гордон потеряет работу.

Мать умерла одиннадцать лет назад.

Гордон сразу поправился. Он имел в виду Дениз. Конечно, Дениз.

Малкольм понимал: отцу страшно.

Он чувствовал это в его руках, в давлении каждого пальца сквозь куртку.

Он не знал, почему это оказалось важнее слова «нет».

Адвокат позвонила в среду утром, когда Малкольм разбирался с маршрутом.

Он вышел из здания базы.

— Прочли то, что я прислала?

— Да.

— Всё?

— Почти.

— До встречи дочитайте.

Грузовик сдавал задом к погрузочной площадке. Малкольм отошёл подальше от сигнала.

— Мне нужно кое-что спросить.

— Спрашивайте.

Он смотрел, как человек у погрузочной площадки подаёт водителю знаки.

— Если в показаниях что-то не так.

— Например?

— Ошибка.

— Какая ошибка?

На другом конце зашелестела бумага.

Малкольм сунул свободную руку в карман. Там лежало собачье печенье, разломанное надвое.

— Не название дороги и не время, — сказал он.

— Хорошо.

— Что-то важное.

Её голос изменился. Она заговорила медленнее.

— Малкольм, вы один?

Он посмотрел в открытые двери базы.

Диспетчер стоял возле сетчатого контейнера с посылками и поглядывал на часы.

— Могу остаться один.

— Отойдите туда, где сможете говорить.

Он завернул за угол здания.

Между стеной и забором тянулась узкая полоска травы. Кто-то оставил там красный пластмассовый стул. На сиденье стояла дождевая вода.

Малкольм не сел.

— Я отошёл.

— Что нужно исправить?

Он открыл рот.

Все восемь месяцев, всякий раз приближаясь к этому моменту, он думал о Дениз. О её кровати. Об оборудовании. О переделках в доме. Обо всём, что, по словам отца, им нужно было защитить.

Теперь он подумал о мастерской.

Не о деньгах.

О парне, который чистил инструменты.

Малкольм приучил его бояться признаться в ошибке. Понял это ещё тогда — и позволил ему продолжать чистить.

— Я не был за рулём, — сказал он.

Адвокат несколько мгновений молчала.

Потом сказала:

— Нам нужно встретиться сегодня.

В воскресенье Малкольм приехал на двадцать минут раньше.

Он вымыл фургон и купил шампунь. Бисквит мыться отказался, поэтому Малкольм тёр его влажным полотенцем, пока оба не разозлились.

Отец открыл дверь прежде, чем он позвонил.

Они посмотрели друг на друга.

Из дома крикнула Дениз:

— Перед тем как начнёте, впустите собаку!

Бисквит натянул поводок.

Гордон отступил в сторону.

Пёс проскочил мимо него в прихожую, скользя когтями по полу, который Малкольм помогал настилать в августе.

Малкольм вошёл следом.

Отец посмотрел на бутылку у него в руке.

— Это сестре?

— Да.

— Я купил ей шампунь.

— Знаю.

Из гостиной донёсся радостный возглас и тяжёлый стук: собака запрыгнула на диван.

Гордон повернулся на звук.

Малкольм взял его за рукав.

Едва коснулся.

— Пап.

Отец оглянулся.

— Я сказал своему адвокату.

Рот Гордона приоткрылся.

Малкольм отпустил рукав.

И пошёл отдать сестре шампунь.