Последний Свет В Руинах (Веб-Новелла)

Глава 1. Начало всего.

Остановка стояла на обочине заброшенной дороги, за которой сразу начинался лес. Покосившийся навес из металлопрофиля дрожал от ветра, а старая лавка скрипела подо мной всякий раз, когда я чуть менял позу. Асфальт под ногами был потрескавшимся, с разводами масла и пыльной грязи, впитавшей в себя слишком много чужих следов.

Небо серело, без проблесков солнца. Пасмурное, плотно затянутое. Дождь не лил — скорее медленно просачивался. Ветви деревьев поодаль качались на слабом ветру, сбрасывая капли на землю с глухим, почти усыпляющим стуком. Сырая тишина. Ни машин, ни голосов.

Я сидел, слегка ссутулившись, ладонями сжимая сумку на коленях. Она весила не столько из-за денег внутри — сколько из-за всего, что за ними стояло. Сто миллионов долларов. Достаточно, чтобы в течение трёх лет я стал тем, кем они хотят. Или тем, кем я сам ещё не понимаю, хочу ли быть.

Пальцы немного подрагивали. То ли от холода, то ли от того, что я знал: назад уже не пойти. Это был не исход — скорее промежуточная точка. Как тишина перед тем, как всё провалится внутрь. Или уже провалилось. Я смотрел вперёд, но ничего не видел. Только дорогу, теряющуюся в сером. А где-то глубоко, в самой середине грудной клетки, медленно начинала раскручиваться мысль: Как же я до этого дошёл?

Я опустил взгляд, и воспоминания, будто вода из пробитой плотины, медленно начали заполнять мысли.

Это произошло летом две тысячи пятого года. Возможно, в июле — точная дата стёрлась из памяти, как и всё остальное в те дни. Жизнь тогда шла по инерции: утренние пары, вечерняя подработка, бесконечные разговоры, в которых я почти не участвовал. Учился я на хирурга, и все вокруг считали это стабильным, престижным, правильным будущим. У меня действительно были друзья, я учился на отлично, не испытывал нужды ни в еде, ни в деньгах. Формально всё было на своих местах.

Но внутри не происходило ничего. Всё, что меня окружало, казалось сном, растянутым на годы. Просыпался, ел, учился, разговаривал, иногда даже смеялся — но во всём этом не чувствовалось ни остроты, ни присутствия. Мир казался плоским, как картинка, которую я смотрю из-за стекла. Я знал, что должен чему-то радоваться, что должен чего-то хотеть, но всё это ощущалось чужим, навязанным.

Тогда я не мог точно сформулировать, что со мной происходит. Просто было ощущение, будто кто-то вытянул изнутри стержень, и теперь я держусь не благодаря внутреннему смыслу, а только потому, что ещё не упал.

В то время я работал в "маке". Не потому что нужны были деньги. Просто... от скуки. Тогда в мак зашел один человек, изменивший всю мою жизнь.

Он был высоким, примерно сто восемьдесят пять сантиметров, голубоглазым, бледным блондином с европейской внешностью. Вытянутый нос с горбинкой, пухлые губы, большие глаза — сразу было понятно, что он не местный.

С легким акцентом он сделал заказ:

— Мне, пожалуйста, один чизбургер, среднюю картошку фри и колу ноль пять.

— Хорошо.. Сейчас..

— Меня, кстати, Эльфан зовут.

— Извините, но нам не нужно ваше имя.

— А это я так, познакомиться хочу. Уж больно ты интересно выглядишь... Э-э, не подумай, я не из этих, просто подружиться хочу, — признался он.

— Ну... хорошо.

Когда он забрал заказ, то сел за ближайший свободный столик у окна, достал пластиковые ножик и вилку и начал есть. Тогда я не придал этому значения, решив, что у всех свои странности. После еды он подошел к кассе, оставил свой номер и назначил встречу. "Ну, ладно, — подумал я, — попробую пойти. Может, и подружусь с ним". Мы должны были встретиться через три дня в пятнадцать часов. Меня почему-то очень заинтересовал этот человек.

***

Я пришел в назначенное место, и услышал крик сзади:

— Хе-е-ей! Ты пришел! — раздался голос Эльфана.

Он подбежал ко мне. В "маке" он был в рубашке, галстуке, пиджаке — выглядел как обычный офисный работник. А в момент был в шортах, майке, сланцах и кепке. Прическа тоже отличалась: в "маке" встречи его волосы были зализаны назад, блестели, словно он использовал лак. А на встрече казалось, что он просто встал с постели и даже не расчесался.

— О чем задумался? — спросил он.

— А, извини. Просто твоя одежда отличается от той, что была в прошлый раз.

— А, ты про это? Ну да, тогда я шел на ланч с работы.

— Понятно... Так о чем ты хотел поговорить?

— Да обо всем понемногу. Кстати, давно работаешь в Макдональдсе?

— Месяц. Это что-то вроде хобби. Мне скучно сидеть дома, вот и работаю. А ты где работаешь?

— Экзаменатор в одной компании. Кстати, видел бы ты моих друзей. Вообще совсем разные люди.

— В смысле? — Поинтересовался я.

Хочу сказать, что с детства я был любознательным, иногда даже слишком — частенько совал нос в чужие дела и не мог терпеть, когда что-то казалось мне нелогичным или странным.

— Ну представь: один архитектор, другой психолог, третья вовсе маркетолог!

— И вы все работаете в одной фирме?

— Ага. В одной очень большой фирме, где много рабочих. Но, об этом как-нибудь потом.

— Но.. — вставил я.

— Пото-о-ом - перебил он вдруг.

После, мы начали встречаться каждые два дня в три часа дня в парке на окраине города. С каждой встречей я узнавал о нем все больше. Оказалось, ему двадцать семь лет, его фамилия Парр, он ушел из школы после девятого класса и поступил в колледж. Но как его друзья связаны одной работой, он так и не объяснил. Каждый раз, когда я намекал на это, он лишь смеялся.

Прошло три месяца. Осенью мы однажды сидели в кофейне у парка — на улице было слишком холодно. Он заказал латте, я капучино. Мы взяли пару круассанов и сели за столик.

— Ого, вот как. На медицинский значит? Нам бы медик не помешал.

Его слова прозвучали странно. Мне на мгновение показалось, что Эльфан и его друзья вовсе не те, за кого себя выдают. Но я тут же отбросил эти глупые мысли. Может, он просто хотел предложить мне работать школьным доктором?

— Ладно, — прервал мои мысли экзаменатор. — Что-то мы засиделись, мне пора возвращаться.

Тогда я вспомнил, что у него работа, и удивился: почему его "перерыв" длится два часа? Пока я обдумывал это, Эльфан уже ушел.

После этого случая он начал меняться. Перестал есть пластиковой вилкой и ножом, стал здороваться рукопожатием, а иногда вообще забывал прощаться. Наши встречи стали реже, а сам он — более замкнутым.

Я подумал, что у него проблемы, и спросил. Он сказал, что недавно умер их охранник Марк. Они были очень близки, и Марк часто прикрывал его на работе. Причину смерти Эльфан не раскрыл.

Прошел месяц. Мы так и не виделись. Я решил, что нам обоим нужен перерыв. Но однажды я случайно увидел его на улице с другим парнем, разговаривающим так же, как когда-то со мной. Еще через месяц — с новым человеком. Я не понимал, что происходит.

В следующий раз я решил проследить за ним.

Когда я наконец снова увидел его, он говорил с новым "другом":

— Итак, Акумото, ты поступаешь на медицинский? Что ж, у нас как раз недавно освободилось место в фирме. Я готов устроить тебя к нам.

Эти слова были до боли похожи на те, что он говорил мне. Тогда я понял — Эльфан не тот, кем кажется.

***

Я проследил за ним. Он свернул в переулок, сел в такси и направился к окраине города. Я тоже поймал машину и поехал следом. Дорога вывела нас к густому лесу. Там, среди деревьев, стоял заброшенный ангар. Я попросил водителя припарковать машину в стороне и крадучись пошел за Эльфаном. Когда он исчез за дверью, я подошел ближе и заглянул внутрь через щель в стене.

Внутри находилось около дюжины людей — все в серебристых масках, без единой черты, позволяющей различить их лиц. Они стояли молча, почти статично, как стражи безличного порядка. В центре зала выделялись пятеро — их маски были иного цвета: тёплое золото, отполированное до мягкого блеска, но с выразительными, даже пугающими деталями.

У одного — широкая, почти гротескная ухмылка, с вырезами под глаза и нос, из-за чего он казался жуткой пародией на клоуна. У второго — вытянутая форма и резко выступающий нос, придававший лицу неестественную угловатость. Третий носил маску с асимметричными глазницами: один вырез был крошечным, другой — огромным и пустым, будто взятым с портрета безумца. У четвёртого глаза были закрыты сплошным эллипсообразным отверстием — гладким, бесформенным, как след от расплавленного металла.

Я стоял, не двигаясь, и ощущение, что попал в религиозный ритуал или тайный культ, становилось всё сильнее. Всё вокруг напоминало театр, где маски знали больше, чем те, кто их носит.

Один из золотых сказал:

— Медик здесь.

В ту же секунду все головы резко повернулись в мою сторону.

— Не все золотые на месте, — раздался голос одного из серебряных.

— У нас нет времени ждать, — ответил золотой с длинным носом, его голос звучал властно и нетерпеливо. — Начнем сейчас.

Я почувствовал, как что-то пошло не так. Один из серебряных двинулся в мою сторону, явно намереваясь схватить меня. Сердце забилось быстрее. Я не собирался просто так сдаваться.

Когда его рука потянулась ко мне, я резко развернулся и ударил его локтем по лицу. Серебряный согнулся, отступая на шаг, но тут же другой подоспел сбоку. Я успел нанести ему удар в область глаза, но уже третий схватил меня сзади, заломив руки. Я изо всех сил пытался вырваться, но их было слишком много.

— Спокойнее, — усмехнулся золотой, наблюдая за мной с ледяным спокойствием. — Ты нас впечатляешь, но не перегибай палку.

Кто-то врезал мне в живот, выбивая воздух из легких. Голова закружилась, но я все равно дернулся, пытаясь высвободиться.

— Достаточно, — сказал золотой. — Усыпите его.

Я увидел, как один из серебряных достает шприц с мутной жидкостью. Я задергался сильнее, но кто-то сжал мое горло, перекрывая кислород. В тот же момент игла вонзилась в шею, и мир вокруг начал расплываться.

Темнота.

Подвал, в который меня привели, напоминал старую лабораторию. Бетонные стены покрыты пятнами плесени, потолок в трещинах. Воздух тяжёлый, влажный, отдающий железом и чем-то острым, химическим. Свет исходил от одинокой лампы, свисающей на длинном проводе. Она раскачивалась от сквозняка, отбрасывая длинные тени, как живые. Я сидел в старом кресле с металлическими подлокотниками. Руки были надёжно пристёгнуты кожаными ремнями. Они словно въедались в запястья, оставляя на коже тонкие красные полосы. Попробовать дёрнуться — значит только разодрать кожу. Я уже пытался. Бесполезно.

Холод пробирал до костей. Я слышал, как за стеной капает вода. Или кровь. Я не знал. Старался не думать. Дышать приходилось через нос — во рту пересохло, и вкус был неприятный, металлический. Будто я глотнул ржавчины.

— Проснулся? — раздался насмешливый голос.

Передо мной стоял золотолицый. На нём была классическая белая рубашка, заправленная в прямые, тёмные брюки с высокой посадкой, поверх которой свободно свисали подтяжки. Рядом на спинке стула аккуратно висел его пиджак. Ткань дорогая, слегка поблёскивающая в тусклом свете лампы. Всё в нём напоминало стиль старых европейских фильмов — сдержанный, выверенный, вызывающий уважение без усилий.

Подтяжки, которые в других могли бы показаться нелепыми, ему шли — подчёркивали стройность и силу. Он был высоким, не меньше ста девяноста сантиметров, и явно не из тех, кто прячет силу за тканью. Под тонкой рубашкой угадывалась плотная, почти военная мускулатура не вырезанная в зале, а приобретённая годами дисциплины.

На лице маска, как и положено золотому. Один глаз был круглым, широкий и открытый, другой — узкий, прищуренный, будто в постоянной попытке что-то просканировать. Оба — без зрачков, просто глянцевые щели, и всё же казалось, что он смотрит насквозь.

Волосы тёмные, стильно, красиво уложенные, не зализанные, а расчёсанные, как у тех, кто привык к утреннему зеркалу и не пропускает ни одной детали. На руках чёрные перчатки, тонкие, как хирургические, но гораздо изящнее. Он двигался медленно, уверенно, будто пространство в комнате подстраивалось под его ритм.

Когда он заговорил, голос был спокойным, с хрипотцой. Будто у человека, который много говорит, но всегда по делу. Ни одной лишней интонации. По голосу чувствовалось: ему было около сорока пяти — спокойная, устоявшаяся интонация, без суеты и желания что-то доказать.

Я не выдержал и спросил:

— Кто ты?

Он усмехнулся. Я это услышал по звуку — короткий, тихий смешок.

— Психолог. Один из Золотых, — проговорил он спокойно и даже вежливо. — А ты, похоже, тот, кто нам нужен.

Я ничего не ответил. Он подошёл ближе, пригляделся к моим глазам.

— Тебя ведь учили думать, верно? Медицинский, подземная практика, нестандартные условия, — он перечислял, как будто зачитывал с листа. — Удивительно, что тебя никто не забрал раньше.

Он не давал мне возможности отвечать. Просто продолжал:

— Мы ищем того, кто может делать выбор под давлением. У кого есть ум. И выдержка. Насилие — не самоцель. Это средство. Проверка.

Он взял шприц. Я напрягся. Ремни натянулись на руках. Он заметил и остановился на секунду.

— Не бойся, — мягко сказал он, почти как врач. — Это не яд. Это усилитель. Чтобы всё, что ты почувствуешь — было по-настоящему. Так мы видим, кто перед нами. Без вранья.

Он ввёл препарат. Игла вошла легко. Сначала я ничего не почувствовал. Затем холод в шее, будто кто-то приложил лёд. А потом... резкий жар. В груди защемило, дыхание стало тяжёлым. Не потому что удушье, а скорее тревога. Всё вокруг будто вспыхнуло на секунду, стало слишком чётким. Слишком ярким. Я перестал чувствовать кончики пальцев, но разум — прояснился. И это испугало больше всего.

— Начнём с простого, — он взял молоточек, тот самый, которым проверяют рефлексы. Постучал по колену. Нога дёрнулась.

— Неплохо. Живой, — пробормотал он.

Потом был щуп. Он водил им по коже руки. Сначала легко, как пером. Потом сильнее, до мурашек. Я морщился, но молчал.

— Ты чувствительный. Это хорошо. Очень. Ты всё ещё воспринимаешь мир, несмотря на страх. — Он сказал это с интересом, будто делал пометки в голове.

Он подошёл ближе. Я мог почувствовать его дыхание через маску. Скальпель появился в его руке так же, как шприц — будто из воздуха.

— Только не дёргайся. Порез будет поверхностным, — он говорил почти доброжелательно. Но в голосе было что-то... странное. Покой. Безучастность.

Он разрезал кожу на предплечье. Не глубоко. Но достаточно, чтобы пошла кровь. Я сжал зубы, дыхание сбилось. Боль была. Реальная. Не страшная. Но… она будто проверяла меня на правду. Я чувствовал себя вскрытым — не только кожей, но и изнутри.

— Работает, — он отложил скальпель и посмотрел на меня. — Видишь, я не получаю удовольствие. Это не пытка. Это методика.

— У тебя... странная работа, — хрипло выдавил я.

Он не ответил. Просто наклонился ближе:

— Думаешь, это самое страшное, что с тобой может случиться? Думаешь, мы хотим тебя сломать? — он прищурился. — Нет. Сломанный ты нам не нужен. Нам нужен тот, кто, несмотря ни на что, будет продолжать. Даже если всё внутри будет кричать, что пора сдаться.

Я не знал, как реагировать. Хотел сказать, что мне плевать на их цели. Что я не собираюсь быть частью этого. Но слова застряли в горле. Не от страха. От злости. От бессилия.

Я напрягся, проверяя ремни. Левый был чуть слабее. Я делал вид, что расслабляюсь, а сам напрягал мышцы. Он не заметил. Был слишком увлечён.

Я дёрнулся. Резко. Ремень чуть поддался. Сердце стучало в ушах. Ещё немного — и…

— У нас бунтарь? — Психолог усмехнулся, подходя ближе. — Ну-ну.

Я ударил. Лбом. В его маску. Глухой звук. Он отшатнулся, не сильно, но я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Уверенность? Шанс?

Я тянул руку. Левый ремень почти порвался — пальцы просачивались наружу…

Но в следующий миг что-то тяжёлое ударило в висок. Резко. Мощно. Свет взорвался перед глазами. Затем темнота.

Сознание вернулось медленно. Словно я всплывал со дна ледяного озера, к поверхности, где ждал свет. Боль в голове была тупой, но навязчивой, как слабый электрический ток. Виски пульсировали. Я открыл глаза — с усилием, сквозь сопротивление век. Потолок. Лампа под потолком всё та же, но помещение другое. Стены светлее, без следов плесени. Чище. Камера, но… не подвальная. Больше похоже на палату без окон. В углу — металлический стол, на нём поднос с водой и миской чего-то похожего на еду. Дверь — стальная, с внутренней стороны без ручки.

Я осторожно подвигал пальцами. Руки свободны. Ноги тоже. Но тело ломило, суставы гудели от обездвиженности. Я сел, спина затекла, плечи ныли, и в первый момент в глазах потемнело. Но я держался. Глубоко вдохнул, приводя себя в порядок, как учили на практике перед операцией.

Дверь с тихим щелчком приоткрылась, и внутрь шагнул он. Всё такой же высокий, сдержанный. Его позолоченная маска блестела в свете лампы, а глаза — те самые, асимметрично скрытые под вырезами — смотрели прямо в душу. Он закрыл дверь за собой, не торопясь.

— Рад видеть, что ты очнулся, — сказал он и подошёл ближе. Голос был всё таким же спокойным, даже мягким, и от этого только хуже. — Ты удивительно живуч. Это ценно. Хотя ценность, как ты понимаешь, — вещь относительная.

Я не ответил. Только наблюдал, стараясь не показать, как сердце снова начало колотиться быстрее.

— Ты думаешь, мы просто играемся с тобой? Что это — способ сломать, унизить, поставить на колени? — он обошёл вокруг, изучая меня, как объект. — Нет. Мы гораздо честнее, чем кажемся.

Он остановился напротив, склонил голову чуть вбок, как будто рассматривал улики.

— Мы знаем, кто ты. Не по бумажке. Не по досье. По действиям. Мы знаем, как ты думаешь. Когда замолкаешь. Куда смотришь, когда лжёшь. Мы видели, как ты реагируешь на боль — и не только свою.

Он нагнулся чуть ближе.

— И мы знаем, кого ты потерял. Как ты винишь себя — даже если не признаёшь это вслух. Особенно потому, что не признаёшь.

Внутри всё напряглось. Как будто его слова впивались в грудную клетку, пытаясь разорвать изнутри. Я сжал челюсть. Старался не моргнуть. Не дрогнуть.

— Твой дядя. Он был ближе к этому миру, чем ты думаешь. Слишком близко. Ближе, чем ты позволил бы себе поверить. — он сделал паузу, — А ты? Ты просто был рядом. Всю жизнь. И ничего не понял.

Я хотел отвернуться, но не сделал этого. Не дал ему победы.

— Ты не в безопасности. Никто из вас не был. И если ты думаешь, что выйдешь отсюда и снова станешь собой — ты ошибаешься. Потому что ты уже не тот, кто вошёл сюда.

Он выпрямился.

— Мы предлагаем тебе не прощение. Не избавление. Мы предлагаем смысл. Возможность. Не ради нас. Ради себя. Потому что дальше — пустота. А у нас… есть структура. Есть план. Есть власть.

И она может стать твоей.

Он подошёл к двери, прежде чем уйти, сказал уже тише, почти конфиденциально:

— Но если ты не примешь это, знай: насилие — не наш метод. Оно лишь подводит к выбору. А теперь выбор — за тобой.

Я задумался...

Однако перед уходом он подошёл ко мне.

— А пока не хочешь снова вздремнуть ненадолго? — сказал он, и снова усыпил меня.

Глава 2. Выбор.

Я снова очнулся. Вся та же комната, всё то же подвальное помещение.

Я почти не удивился, когда в дверном проёме появилась фигура но не Психолог. Это была она.

Женщина грациозно вошла в комнату, словно не ступала, а скользила. Высокая, около 178 сантиметров, с прямой осанкой, стройная, как будто вылепленная из мрамора. На ней была плотная тёмная одежда, подчёркивающая гибкость тела, а лицо скрывала золотая маска с гладким, эллипсовидным вырезом для глаз. Стекло, если это было стекло, отражало свет, но я чувствовал: она смотрит прямо на меня.

Голос прозвучал как изнутри головы — бархатный, с хрипотцой, будто у женщины лет тридцати пяти, которая привыкла быть услышанной с первого слова.

— Ты всё ещё здесь. Хорошо, — сказала она, подходя ближе. — Это говорит о том, что ты умеешь терпеть. А значит, умеешь ждать.

Я промолчал. Сердце било сдержанно, но быстро. Я чувствовал её как угрозу, но не в грубом смысле. В её голосе не было агрессии. Только уверенность. Уверенность, которая пугает.

— Ты боишься. И правильно делаешь. Это разумная реакция, — она остановилась в метре от меня. — Но страх не должен быть тем, что тебя определяет.

Я хмыкнул, не глядя прямо. Не мог позволить себе это.

— А что меня должно определять? Очередная маска?

— Не маска. Выбор, — ответила она. — Потому что он у тебя будет. И ты уже близок к тому, чтобы его сделать.

Я поднял взгляд. Не на маску. На её плечи. На руки. На жесты.

— Утопия, — сказала она неожиданно. — Представь себе мир, где никто не умирает от болезней, где ресурсы распределяются эффективно, где каждый имеет право на развитие. Не ради власти. Не ради богатства. А ради баланса.

Она смотрела спокойно. Без огня в голосе, но с чем-то похожим на веру. Странную, искреннюю веру.

— Ты думаешь, мы — фанатики? Секта? Нет. Мы — механизм. Организм. И ты мог бы стать его частью. Ты, Акаги, не пустое место. Ты — тот, кто пережил то, что не должен был. У тебя есть опыт. Ум. И — хочешь ты того или нет — жажда смысла.

Я почти усмехнулся. Но вместо этого сказал:

— А если смысла больше нет?

— Тогда ты сам его создашь. Или сгоришь, пытаясь. И мы тебе в этом поможем.

Она сделала шаг ближе.

— Но не пугайся. Это моя цель. Я верю в утопию. А у тебя она может быть другой. Цель — это личное. Главное, чтобы она двигала вперёд.

Я ничего не ответил. Потому что внутри… я уже думал об этом. И это пугало. Я чувствовал, как внутри всё сжимается: боль, которую я не отпускал, пустота, которую не мог заполнить. Это был мой шанс. Или моя ловушка.

Она ушла так же тихо, как и пришла. Я остался один. Но не надолго.

Через несколько минут в комнату зашёл он. Психолог. За его спиной человек в серебристой маске. В руках у него был предмет. Маска. Сделанная из того же металла, что и остальные, но с крестовидными прорезями в районе глаз. Простая, но безошибочно символичная.

— Пора, — произнёс Психолог. Его голос был мягким. — Мы не заставим тебя. Мы не держим силой. Но у тебя есть выбор.

Он подошёл ближе и поставил маску на стол передо мной.

— Или ты примешь это. Примешь роль. Примешь цель. И станешь частью чего-то. Получишь направление, силу, возможность изменять. Или ты уйдёшь. Вернёшься к той жизни, где ты — тень. Остаток. Осколок без отражения.

Я не ответил. Смотрел на маску. Она отражала свет, но не моё лицо. Только потолок. Пустой. Белый. И моё дыхание в груди било как ток.

Он сделал шаг назад.

— Мы не дадим тебе второй раз. Этот момент — единственный.

Тишина давила. Я думал о прошлом. О тех, кого потерял. О себе, которого ненавидел. О том, что моя жизнь уже давно не принадлежала мне.

И тогда я протянул руку. Пальцы коснулись металла. Он был холодным, как лёд. Но в этом холоде было что-то… ясное.

Я взял маску.

— Хорошо, — голос Психолога звучит спокойно, но в нём угадывается довольство. — Ты сделал правильный выбор.

Я не спрашиваю, какое. Ответ будет впереди.

Мы подходим к массивной двери. Серебряный открывает её, и я вижу просторное помещение. В центре стоит стул, похожий на тот, к которому меня привязывали. Только теперь рядом стоит стол с медицинскими инструментами.

На другой стороне комнаты – несколько фигур в серебряных масках. Они смотрят молча.

— Садись, — говорит Психолог.

Я подхожу к стулу. Что бы ни было дальше, назад дороги уже нет.

Я опустился на холодный металл, чувствовав, как спина начала напрягаться. Один из серебряных взял кожаные ремни, но не зафиксировал меня – просто положил их рядом, будто давая понять, что может сделать это в любую секунду.

— Ты — медик, — раздался голос женщины. Она вышла из тени, её фигура двигалась грациозно, но в этом движении была скрытая тяжесть. — А медик должен уметь работать в любых условиях.

Она кивнула кому-то за моей спиной. Я услышал шаги.

На стол выложили что-то тяжёлое. Сквозь маску я увидел металлический лоток, а в нём — скальпель, иглы, хирургические нити. И что-то ещё. Кусачки.

— Ты должен показать, что готов, — Психолог усаживается напротив. — Вылечи его. Мы с маркетологом понаблюдаем.

Я нахмурился, но потом заметил движение. В дальнем углу комнаты кто-то сидел на коленях, руки связаны за спиной. Маска скрывала лицо, но кровь, пропитавшая рукава рубашки, не оставляла вопросов.

— Он получил ранение на задании, — поясняет маркетолог. — Ты либо спасёшь его, либо он умрёт.

Психолог наклонил голову:

— Ты ведь уже сделал выбор, верно?

Я посмотрел на инструменты. Внутри всё сжимается, но я знал — если откажусь, они найдут другого «медика».

Я медленно взял скальпель.

Теперь дело не в интересе. Дело в раненом. Мой долг, как будущего хирурга, лечить больных.

Я обучался на хирурга, потому что хотел спасать людей. Когда-то я верил, что мои руки будут давать надежду, возвращать к жизни. Это был мой долг, мой выбор. И даже сейчас, в этом холодном помещении, под их взглядами, я не мог игнорировать человека передо мной.

Рана глубокая, кровь сочится, рубашка уже насквозь пропитана. Если бы я не сделал что-то прямо сейчас, он бы умер. Не как их пешка. Как человек.

Это не первая такая рана. Не в учебнике. И не на муляже.

Я уже видел подобные порезы в той подпольной клинике, куда меня... направил профессор моего университета — Амада Гэнсэй. Он никогда прямо не признавался, но однажды после практики задержал меня и спросил: «Ты хочешь учиться на реальном теле?» Тогда я ещё не знал, что речь пойдёт не об анатомичке.

Подвал на окраине. Сломанные каталоги. Старый стол. Кровь настоящая. Боль настоящая. Мужчины с ножевыми, девушки после передозировок, бездомные с абсцессами, которых ни одна больница не приняла бы.

Я учился быстро. Не потому что хотел. А потому что не было права на ошибку.

Я сглотнул и посмотрел на Психолога, затем на маркетолога. Они молчали.

Я сделал надрез чуть выше рваного края, осторожно расширяя доступ. Кожа поддавалась с влажным хрустом, и из-под неё вырывалась новая волна крови — алой, пульсирующей. Артерия. Левое предплечье.

— Жгут, — бросил коротко.

Один из серебряных молча передал бинт. Я туго накрутил его выше раны — кровотечение замедлилось, но не остановилась полностью. Нужно найти источник.

Пальцами — осторожно, не торопясь — отодвинул края повреждённой ткани. Края артерии были видны. Частично были порваны. Я зашёл глубже пинцетом, сжал стенку сосуда, другой рукой взял зажим.

Щелчок. Кровь почти остановилась.

— Лигатура, нить шёлк, — сказал, и через секунду она уже у меня в руке.

Делаю перевязку сосуда. Быстро, но не торопливо. Двойной узел, обрезал концы. Контроль: кровотечение было остановлено.

Теперь живот.

Колотая рана в нижнем квадранте. Глубокая. Пульсации не вижу, но было внутреннее кровоизлияние — по краям выступает тёмная, медленная кровь. Не артерия. Возможно — венозная сеть, или просто мышечная ткань. Я осторожно пальпировал зону вокруг.

— Живот мягкий. Симптомов раздражения брюшины нет, — пробормотал себе под нос. — Нет вздутия, перитонита. Органы, похоже, не задеты.

Промыл физраствором края раны, убрал сгустки. Дальше — шов. Только поверхностный, без полного закрытия. Оставил небольшой просвет — для дренажа. Лучше было не зашивать полностью, пока не будет уверен, что не начнётся воспаление.

— Дай вторую нить, — сказал. Мне подали. Игла вошла в кожу — уверенно, под нужным углом. Прошил послойно: подкожная клетчатка, кожа.

— Командовал уверенно, — услышал голос маркетолога где-то за плечом. — Значит, умел брать на себя ответственность.

Я не ответил. Ответил только движениями.

Финальный узел.

Проверка.

Кровотечения не было. Давящая повязка на предплечье. Стерильная салфетка — на живот. Поверх — эластичный бинт, зафиксировал края.

Выпрямился. Вытер руки о тряпку, насквозь пропитанную чьей-то кровью.

Пациент был жив.

Пока что.

— Он выживет, — сообщил я, глядя на Психолога.

Он скрестил руки.

— Посмотрим.

Маркетолог кивнул серебряному. Тот проверил пульс раненого, затем дал знак. Всё было в порядке.

— Поздравляю, медик, — голос Психолога прозвучал насмешливо. — Теперь ты действительно один из нас.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил. Внутри всё ещё кипело напряжение. Но я сделал то, что должен был.

— Отведите его, — наконец сказал маркетолог.

Серебряный за моей спиной сделал резкое движение. Я не успел среагировать, как почувствовал укол в шею. Жидкость обожгла вены, сознание мгновенно помутнело.

Темнота.

***

Сознание возвращалось медленно, как будто я всплывал из-под холодной воды. Первое, что я ощутил — резкий поток воздуха, ударивший в лицо. Лёгкие дрожали, кожа покрылась мурашками. Веки казались свинцовыми, но я заставил себя их приоткрыть.

Надо мной расстилалось ночное небо, затянутое облаками. Между кронами деревьев просвечивали редкие тусклые звёзды. Лес окружал меня плотным кольцом — мокрые стволы, пахнущие сыростью, мох под ладонями, редкие капли дождя, падающие с листвы. Где-то вдалеке, словно сквозь вату, доносился низкий гул ночного города. Я лежал на влажной земле, с затёкшими руками и гудящей головой.

Они вырубили меня и оставили здесь. Я не знал, сколько прошло времени. Но если я очнулся — значит, прошло. Значит, они решили, что я подходил. Если бы было иначе — я бы не проснулся вовсе.

С усилием я сел, пытаясь привести тело в движение. В груди глубоко осел холод, а пальцы с трудом разжимались. В одной из рук всё ещё лежала серебряная маска. Я посмотрел на неё. Тяжёлая. Холодная. Теперь моя.

Лес вокруг не был глухим. Сквозь чащу проступали звуки трассы. Отдалённый, но чёткий ритм машин подсказывал: меня оставили недалеко от цивилизации. Не бросили в бездну. Дали путь обратно. Или направление. Я не знал, что хуже.

Подняться оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Колени подогнулись, пришлось ухватиться за ближайшее дерево. Голова раскалывалась — остатки препарата явно ещё не вышли из организма. Каждый шаг давался с трудом, но я продолжал двигаться к звукам шоссе, к огням.

Мокрая трава цеплялась за штанины, грязь вязла под подошвами. Одежда была испачкана, промокла до нитки. Маску я не убирал — сжимал в руке, как что-то живое, что нужно донести. Символ. Ключ. Напоминание.

Минут через тридцать я вышел к трассе. Сначала — слабое оранжевое свечение вдалеке, затем — свет фар, шум моторов, мокрый асфальт, блестящий от дождя. Фонари вдоль дороги казались чужими, как сцена из другого мира. Я замер на обочине, вдыхая влажный городской воздух. Я стал частью чего-то большего. По крайней мере, так они говорили. Но что это значило для меня — я не знал.

Я сделал шаг.

Город принял меня безразлично. Люди шли мимо, не задерживая взглядов, машины проносились, заливая тротуары светом. Здесь всё оставалось как прежде, только я был другим. Или просто начал это осознавать.

Ближайшая автобусная остановка встретила меня тишиной. Под навесом сидели двое — подростки в наушниках. Они лишь бросили мимолётный взгляд, отметив мою потрёпанную одежду, грязные ботинки и пустой, отрешённый взгляд. Но ничего не спросили. В этом городе люди не задавали вопросов, если не хотели знать ответы.

Когда подошёл автобус, я вошёл первым и сел у окна. Сумку с маской зажал между коленей. Металл остывал, оставляя на коже чувство нереальности происходящего. За стеклом проплывали улицы, витрины, вывески. Обычная ночь.

Дома было тихо. Почти утро. Серое предрассветное небо уже пробивалось сквозь жалюзи. Всё было на своих местах — мебель, книги, чашка с недопитым чаем на столе. Я положил маску рядом, на гладкую поверхность, и прошёл в ванную.

Стакан наполнился водой, и я смотрел, как лёд в нём медленно таял. Моё отражение в зеркале было бледным, уставшим. Красные глаза, запавшие щёки, и еле заметный след от укола на шее. Я провёл пальцами по коже, словно ища объяснение или подтверждение, что всё это было реально.

Я не собирался становиться частью этого. Это не был мой выбор. Но теперь выхода не было.

Горячая вода струилась по плечам, смывая остатки страха и остатки леса. Но мысли не уходили. Маски. Организация. Их цели. Я знал слишком мало.

Я вытер волосы полотенцем, прошёл в комнату и включил ноутбук. Экран вспыхнул белым. Я открыл новости скорее по привычке, чем из интереса. И почти сразу взгляд зацепился за заголовок: «Великий политик Фуруя Дзинта открыл новую больницу — уже тысячную в стране!» Я усмехнулся. В его стиле. Показная щедрость, щедро отлитая в заголовках.

Дзинта Фуруя — бывший генерал армии СССР, долларовый миллиардер, сделавший состояние на нефти. По крайней мере, так он говорил для СМИ. В реальности его "легальный" бизнес был лишь способом отмывания денег.

Настоящее состояние он заработал на производстве мощных галлюциногенов. Эти наркотики показывали людям их самые заветные желания, создавая иллюзию счастья. После этого он открыл сеть оружейных магазинов в Японии, Корее, Казахстане, России и других странах. Когда он вошёл в политику, то начал контролировать преступные группировки в СССР, взимая с них 30% дохода. Минимальная сумма? Триста тысяч долларов.

После распада СССР он вернулся в Японию, но его влияние осталось. Его фонд, бизнес, связи — всё продолжило работать. Он быстро выбился в элиту, устраняя конкурентов и подставляя врагов. Теперь он был советником президента, владельцем нефтяных компаний по всему миру.

После смерти моих родителей, когда мне было 14, я должен был перейти под его опеку. Но он не хотел брать меня к себе. По какой причине — было неизвестно. Вместо этого он просто снял мне квартиру в среднем районе и каждый месяц отправлял десять тысяч долларов.

Не видел его уже пять лет, но раз в месяц мы списывались либо созванивались. Он спрашивал, жив ли я и нуждаюсь ли в чём-то.

Я закрыл ноутбук и откинулся на кровать. Организация… может, они тоже занимались наркотиками?

Раздался стук в дверь. Я вздрогнул, выходя из мыслей. Взгляд упал на часы — начало восьмого. Кто ко мне мог прийти так рано?

Я подошёл, открыл.

— О, наконец-то, — ухмыльнулся высокий блондин. — Ты выглядишь так, будто неделю не спал.

— Хэстиан? — моргнул я, не сразу осознавая, что он действительно стоял передо мной.

— Кто же ещё? Думал, я исчезну после переезда? — он откинул с лица светлые волосы, заходя в квартиру без приглашения. — Я тут подумал, что ты, наверное, опять забил на нормальную еду. Пошли завтракать.

Я устало выдохнул, но не спорил.

Хэстиан Вайс — мой старый друг. Мы познакомились ещё в интернете, когда были подростками. Тогда я не мог представить, что когда-нибудь он приедет в Японию, да ещё и поступит в тот же университет, что и я. Он всегда был энергичным, слишком прямолинейным и не любил сидеть на месте.

— Ты вообще выходил из квартиры за последние дни? — он подозрительно осмотрел меня. — Вижу тёмные круги под глазами. Ты точно не стал отшельником?

— Я просто… был занят, — уклончиво ответил я, натягивая куртку.

— Ну, это не оправдание. Всё, пошли, я знаю отличную раменную.

Нехотя я вышел с ним. Ведь, опять же, я не видел в этом всём смысла. Но освежиться стоило. Да и отыграть "вовлечённого" друга не составляло сильных проблем.

Воздух был свежий, утреннее солнце медленно поднималось над городом. Пока мы шли к кафе, Хэстиан что-то рассказывал о лекциях, новых знакомых и о том, как его бесил один из профессоров. Я слушал вполуха, иногда вставляя короткие ответы.

Но мысли всё равно возвращались к организации. К маске. К тому, что я стал её частью.

И если я ошибся в своём выборе… исправить его уже не получалось.

Мы зашли в небольшую раменную. Тёплый запах бульона и приправ немного расслабил. Хэстиан заказал удвоенную порцию, я взял что-то привычное. Пока ждали заказ, он продолжал болтать:

— И всё-таки, Фуруя, ты совсем на себя не похож. Даже жалобы на жизнь не слышу. — Он внимательно посмотрел на меня, склонив голову. — Что-то случилось?

— Просто устал, — отмахнулся я.

— Устал? — он хмыкнул. — Нет, что-то не так. Обычно ты так отвечаешь, когда не хочешь говорить правду.

Я молчал, делая вид, что меня интересовал интерьер заведения. Но Хэстиан не был из тех, кто легко сдавался.

— Ну ладно, — вздохнул он, беря палочки. — Но ты знаешь, что можешь мне сказать. Не всё же в себе держать.

Я кивнул, хотя прекрасно понимал, что это был не тот случай. Хэстиан — друг, но есть вещи, которые лучше оставить при себе.

Когда принесли еду, я сделал первый глоток бульона и вдруг осознал, насколько был голоден. За последние дни я ел как-то бессистемно, если вообще ел.

— Видишь? — рассмеялся Хэстиан. — Я был прав, тебе нужен был нормальный завтрак.

Я улыбнулся краем губ, но вскоре улыбка исчезла. Ведь несмотря на этот момент передышки, внутри меня уже зажглось что-то, что не дало бы вернуться к прежней жизни.

Я не ответил, просто продолжал есть. Из-за стойки за нами наблюдал пожилой мужчина — хозяин раменной. Он был невысокий, плотного телосложения, с седыми волосами, собранными в короткий хвост. Глубокие морщины на лице говорили о годах работы, но в глазах была тёплая, почти отеческая доброта.

— Ты давно у меня не был, Фуруя, — хрипловато сказал он, вытирая руки полотенцем. — Обычно заходишь раз в неделю.

— Да, был занят, — ответил я, отрываясь от миски.

— Занят? — он хмыкнул. — Ты выглядишь так, будто работал без выходных. Хорошо хоть друг твой тебя вытащил.

— Именно! — вставил Хэстиан, хлопнув меня по плечу. — Я ещё и за него заказал, так что пусть ест всё до последней капли.

Старик улыбнулся, кивнул и вернулся к своим делам. Атмосфера в раменной была тёплая, но я всё равно ощущал внутреннюю тяжесть. Я мог сидеть здесь, есть, даже улыбаться, но теперь моя жизнь изменилась.

Когда мы закончили, Хэстиан смахнул крошки с рукава и кинул на стол купюру.

— Я плачу, так что можешь не спорить, — усмехнулся он.

— Даже не собирался, — ответил я.

Мы вышли на улицу, воздух казался чуть прохладнее. Город медленно оживал, шум машин заполнял пространство. Хэстиан что-то говорил, но мои мысли уже были в другом месте.

Организация. Маски. Всё, что произошло.

Я не знал, насколько глубоко в это погружусь, но одно было ясно — назад дороги не было.

— Акаги? — Хэстиан толкнул меня локтем. — Ты вообще слушаешь?

— Да, конечно, — выдохнул я, вытряхивая мысли из головы. — Просто задумался.

— Странно... Сегодня ты особенно сильно уходишь в мысли, не то что раньше. С тобой точно всё в порядке? Не забывай, Акаги, если что-то случилось — скажи. Я помогу.

— Да, Хэст… Спасибо.

— Вот ещё о чём хотел сказать, — он резко оживился. — Я тут познакомился с одной девушкой. Миру.

— Миру? — переспросил я, пытаясь переключиться. — Японка?

— Ага. Учится на юриста. Встретил её в библиотеке, и, представь себе, она оказалась не только умной, но ещё и фанаткой старых фильмов. Это же идеальный знак, да?

Я пожал плечами:

— Если ты так говоришь.

— Ой, да ладно, — он закатил глаза. — Ты хоть раз мог бы поддержать мой энтузиазм?

— Ладно, ладно, звучит интересно, — усмехнулся я. — И что, уже звал её на свидание?

— Пока думаю, как сделать это эффектно. Может, предложу сходить в кино, если найду что-то стоящее.

— Как же банально, — пошутил я.

— Ну так посоветуй что-нибудь, мастер оригинальности, — фыркнул он.

Я покачал головой. Этот разговор немного отвлёк меня, но ненадолго. Мы уже почти дошли до перекрёстка.

— Ну смотри, не загоняйся, — сказал Хэстиан, убирая руки в карманы. — Я же тебя знаю.

Я кивнул, но ничего не ответил.

Где-то глубоко внутри я чувствовал, что это утро — одно из последних, когда всё ещё казалось нормальным.

Глава 3. Университет.

После завтрака в раменной мы на полчаса вернулись ко мне. Хэстиан зашёл первым, уже по пути снимая футболку, ведь знал, где лежит его запасная. Я вошёл следом, двигаясь как по инструкции: тетрадь, ручки, ключи, карта. Всё в рюкзак. Проверить молнию. Переодеться не стал — не было смысла. Пахло в квартире пылью и остатками вчерашнего вечера. Было тихо. Как будто она выдохлась вместе со мной.

— Готов? — спросил он, проходя мимо меня к выходу.

— Ну а куда деваться, — ответил я, натягивая рюкзак.

Дополнительное летнее обучение не было обязательным, но многие записались. Университет решил не терять времени, и дал шанс подтянуть практику или взять дополнительную нагрузку. По идее — хорошая возможность. По факту — просто ещё один день.

Мы шли знакомой дорогой: мимо тех же деревьев, тех же остановок, тех же стен. Всё выглядело, как и прежде, но казалось будто чуть потускнело. Не от времени, а скорее от того, что я смотрел иначе. Город был прежним. Я — нет.

— Эй, — сказал Хэстиан, — ты точно не перегорел? У тебя такой вид, будто ты сейчас сдашь кровь и попросишь «поскорей».

Я пожал плечами. Он фыркнул и не стал настаивать. Мы свернули на территорию кампуса.

Университет жил своей обычной жизнью. Люди болтали, ели, смеялись. Кофе, сигареты, рюкзаки с ленточками. Кто-то спорил о фильмах, кто-то искал глазами преподавателя, кто-то просто сидел, уткнувшись в телефон. Всё как всегда. Всё как надо.

И всё равно — как муляж.

Я знал, где должен быть, что должен делать, на какие лекции идти и где искать аудиторию. Но за всем этим не стояло чувства. Ни интереса. Ни раздражения. Ни цели. Был только я. И какой-то туман между мной и остальным миром.

— Ты даже не слушаешь, да? — спросил Хэстиан, повернувшись ко мне.

— Прости, что?

— Вот именно, — он усмехнулся. — А я тут рассказываю, как этот новенький из фармы облажался перед всей группой.

— Уверен, это было зрелищно.

— Было. Ты бы ржал. Раньше бы точно.

Я не стал отвечать. Мы свернули к главному корпусу. На входе потянуло холодом от кондиционеров, и воздух сразу стал каким-то чужим — больничным, что ли. Хэстиан хлопнул меня по плечу:

— Удачи. Не упади лицом в скальпель.

— Без тебя бы не догадался.

Он ушёл. А я остался. Внутри.

Я только сделал пару шагов в сторону аудитории, как из-за угла вышел профессор Амада. Он двигался быстро, целенаправленно, и, кажется, знал, что я здесь.

— Фуруя, — окликнул он. Голос без эмоций, будто просто отметил факт моего существования.

Я остановился, развернулся к нему.

— Да, профессор?

Он подошёл ближе, сложил руки за спиной.

— Ты уже дважды проигнорировал тестирование по клинической подготовке. Грант — это не подарок. И не страховка. Ты понимаешь?

Я кивнул. Не медленно, не быстро. Просто чтобы он увидел, что я слышал.

— У тебя осталась одна попытка, — продолжил он. — Следующая неделя. Или мы пересматриваем твоё участие в программе.

— Понял, — сказал я.

Он смотрел ещё пару секунд. Потом кивнул и ушёл, оставив за собой лёгкий запах антисептика и раздражения.

Я остался стоять на месте. Не потому что был шокирован — скорее потому что не чувствовал ничего. Слова прошли мимо, как новости по телевизору. Я всё понял. Просто... внутри не шевельнулось.

Я поднялся по центральной лестнице. Её ступени слегка протёрты в центре от тысяч ног, прошедших за годы. Каменные перила прохладные, ладонь скользит по ним, не цепляясь ни за что. Витражи в окнах пропускали свет странными пятнами — зелёными, синими, тускло-жёлтыми. Как будто здание само решало, сколько света пускать внутрь.

На втором этаже коридор, где всегда пахло чем-то стерильным, но не больничным. Скорее как в музее: чисто, но с налётом пыли на прошлом. Я прошёл мимо нескольких открытых дверей, заглядывая мимоходом. Знакомые лица. Кто-то машет рукой. Я киваю в ответ, не останавливаясь.

Моя аудитория в самом конце. Я вхожу, как обычно, иду к своему месту, не глядя по сторонам. Лишь мельком замечаю, как некоторые головы поворачиваются. Кто-то переглядывается. Шепчутся? Возможно. Но меня это не трогает.

Профессор Гэнсэй уже на месте. Стоит у кафедры, спокойно, руки за спиной. Ждёт, пока все усядутся. В аудитории затихает.

— Хирургия — это не просто наука, это война со временем, кровопотерей и ошибками. И если вы не научитесь мыслить на три шага вперёд, то проиграете. А проигрыш в нашей профессии — это смерть пациента.

Голос профессора Гэнсэя звучал ровно, но в нём была та особая сухая серьёзность, которая заставляла первокурсников сидеть, затаив дыхание. Однако для меня, уже прошедшего десятки операций на практических занятиях, эти слова не несли ничего нового. Я знал, что значит сражаться за пациента, знал, каково это — чувствовать в руках бьющееся сердце, пытаться остановить кровотечение, знал вкус усталости после многочасовой операции.

— Третьекурсники, вы уже имеете базовые навыки. Но то, что вы можете сделать разрез и наложить швы, ещё не делает вас хирургами. Вам предстоит понять, что настоящий хирург – это тот, кто может знать решение проблемы ещё до того, как взял в руки скальпель.

Он говорит не громко, но чётко. Голос ровный, без пауз. Он не запугивает, он констатирует. Как человек, который уже видел последствия неудач.

Я пытался удержать внимание. Сидел, упёршись локтями в стол, слушал, делал вид, что слушаю. Но каждое слово отскакивало от внутренней пустоты, не оставляя следов. Веки тяжелели. Мысли вязли в какой-то странной тишине.

Я моргнул — и всё исчезло.

Аудитория. Та же. Но другая.

За партами сидели люди — точнее, не люди. Маски. Все серебряные. Разной формы, с разными вырезами, без выражений. Никто не двигался. Не дышал. Не смотрел. Просто сидели, как статуи.

Я обернулся — никого. Ни преподавателя, ни окон. Только я и этот зал.

На моей парте лежала маска. Медицинская. Знакомая. Я знаю эту форму. Знаю, как она лежит на лице.

Я смотрел на неё. Она — как метка. Как память. Как выбор, сделанный не до конца.

Шёпот. Сзади. Не голос. Тон, как царапина.

— Надень. Тогда поймёшь.

Я обернулся— никого. Только пустой проход между рядами. Но маска становилась всё ближе. Или я — к ней. Неясно.

Я поднял её. Руки дрожали. Я надел её.

Мир тускнел. Но становился яснее.

На кафедре кто-то сидел. Не профессор. Человек в халате. Я не сразу понял.

Это был я.

Скованный. Руки зафиксированы. Губы зашиты чёрной нитью. Глаза открыты. Смотрит прямо на меня. Или сквозь.

Я хочу говорить. Хочу сбросить маску — но не могу. Она прилипла. Я тянусь — пальцы скользят. Металл не сдвигается.

Он наклоняется вперёд. Швы на губах пульсируют, будто живые. Глаза блестят.

— Тебе ведь нравится, — слышу я. Не ушами. Внутри.

Я делаю шаг назад. Падаю.

И просыпаюсь. Резко. В тишине. С липким потом на висках и болью в шее.

Аудитория всё та же. Свет тусклый, но настоящий. Я сидел за своей партой, спина влажная, как будто кто-то вылил на неё воду. Сердце колотилось, в ушах гудело, был слышен пульс. Пальцы дрожали — я прячу их под стол.

Никто не смотрел. Или делали вид, что не смотрели. Неясно. Профессор продолжал говорить, как ни в чём не бывало. Я пытался поймать его речь, вцепиться хотя бы в одно предложение, но не могу. Мысли рассыпались. Сон будто не ушёл, а растворился по мне.

Я поднялся. Медленно. Не глядя ни на кого, не объясняя. Просто вышел.

Коридор встретил пустотой и холодом. Свет в лампах дрожал, будто от сквозняка. Шаги звучали глухо. Мне было нужно в туалет — просто умыться, прийти в себя. Вода как якорь.

Зашел внутрь. Запах дешёвого освежителя и влажного кафеля. Пусто. Ни звука.

Подошёл к раковине, упираюсь в неё обеими руками. Посмотрел в зеркало. Лицо бледное, глаза покраснели. Волосы растрёпаны. Всё, вроде бы, как всегда. Но есть что-то чужое. Как будто я смотрел не на себя, а на версию, оставленную кем-то другим. Версию, которую кто-то надел, как маску.

Я открыл кран. Вода ледяная. Обжигало пальцы, но я не отдернул руку. Умылся, вбирав в себя этот холод. Он был чище всего остального.

Поднял голову. Посмотрел в глаза своему отражению. Молча.

И вдруг словил себя на мысли, что жду. Чего? Движения? Шепота? Улыбки? Я не знаю. Но что-то во мне надеется, что оно — это не я. Что тот, кто в зеркале, скажет мне, что делать дальше.

Он молчал.

Я выключил воду и вытер лицо бумажным полотенцем. Выдохнул. Тяжело, как после пробуждения из слишком долгого сна.

Пора возвращаться. Или хотя бы выйти из этой пустоты.

Я покинул туалет, стараясь не смотреть по сторонам. Стены, потолок, коридоры — всё было размытым, словно я двигался не по университету, а по декорациям. Студенты мелькали сбоку, но они не воспринимались как люди. Просто тени. Звуки их голосов были приглушёнными, будто я слышал их через стекло.

Когда я вышел на улицу, глаза щурились от яркого света. Воздух был густой, тяжёлый, как после дождя. На мгновение я замер, просто чтобы прочувствовать, что я всё ещё здесь, физически.

Я сделал шаг — и задел кого-то плечом. Резко, резко, почти сбив с ног.

— Эй! Да твою же... — раздалось.

Я узнал голос. Нино Хадзумото.

— Фуруя?! Что с тобой вообще происходит?! — крикнула она.

Я не обернулся. Не остановился. Не сказал ни слова.

Просто пошёл дальше. Прямо. Через её голос. Через растерянность, которую я почувствовал даже спиной. Через взгляд, который наверняка вонзался мне в затылок.

Но внутри ничего. Даже раздражения не было. Только глухая тяжесть в груди, как будто организм отказался регистрировать события. Я не чувствовал злости. Не чувствовал вины. Не чувствовал её.

Фонтан шумел где-то слева. Смех студентов, запах кофе, прохладный ветер — всё это проходило мимо, не задевая. Как будто я шёл под водой. Или как будто весь остальной мир был сделан из чего-то другого.

Я просто продолжал идти.

Квартира встретила тишиной. Той самой, которая не глушила, а будто расползалась по стенам и полу, проникая в вещи. Я закрыл за собой дверь и на мгновение замер в прихожей, прислушиваясь к этой тишине. Она не давила. Она... принимала. Как пустой коридор больницы, где никто уже не ждёт выздоровления.

Скинул обувь, бросил рюкзак у стены. Прошёл вглубь, в гостиную, освещённую косым вечерним светом, который пробивался сквозь неплотно закрытые жалюзи.

Комната не изменилась. Всё стояло, как и утром, как и неделю назад. Стол у окна, на нём стопка книг, пара пустых чашек, блокнот с закладками. У стены кресло, продавленное, с тканью, немного потерявшей цвет от солнца. На полу пара тетрадей.

И на самом краю стола маска.

Серебряная. Она не блистала, не отсвечивала. Свет ложился на неё тускло, приглушённо. Контуры казались слишком правильными. Она не просто лежала. Она ждала.

Я прошёл мимо. Не глядя. Словно боялся, что если посмотрю — она изменится. Или я.

Прошёл в ванную. Повернул кран. Лёд ударил по ладоням. Умывался медленно, механически, не от усталости — от чего-то, что давно не имело названия. Вытерся полотенцем, выдохнул. В зеркало не смотрел. Не хотел.

Вернувшись в комнату, сел на кровать, и на секунду замер. Комната казалась чуть меньше, чем утром. Или я стал больше. Или просто — слишком многое изменилось.

Я поднял глаза. Маска всё ещё была на месте. Как будто не просто ждала — напоминала.

Вдруг телефон в кармане резко завибрировал.

Я посмотрел на номер. Он неизвестен. Я начал чуть паниковать, хотя казался со стороны невозмутимым. Сердце стало биться быстрее, руки начали подрагивать, а в горле нарос ком. Но, я всё же взял трубку.

Тишина. Абсолютная тишина. Она заполнила всю комнату, и давила на меня. Я очень нервничал, и ощущал колоссальное давление. Эта тишина так сильно давила, словно на мои плечи был сброшен огромный груз. Знакомые ощущения...

— Акаги. - вдруг послышался спокойный глухой бас. Я машинально сжал телефон. - Прошел месяц. Я скинул тебе денег. - произнёс он спокойным голосом. Но от него у меня пошел холодный пот по всему телу.

— Здравствуй, дядя. Спасибо за деньги. - Ответил я чуть неуверенно чуть дрожащим голосом. - Ты ведь обычно не звонишь. Так почему же решил позвонить сегодня? - Сказал я с нервным смешком, стараясь разрядить обстановку, и понизить давление.

— Ты сегодня почему-то в спешке ушёл с учебы. Ты никогда не пропускал занятий ранее, либо уходил с них.

Я почувствовал жар во всём теле от переживаний и паники.

— Мне просто стало очень плохо на учёбе, но... Откуда ты знаешь об этом?

— Не забывай, кто я, и кто ты. Я обязан наблюдать за тобой, чтобы ни тебе, ни ты не сделал ничего плохого.

Пауза. Я нервно сглотнул, и ответил:

— Хорошо...

Дядя замолчал. Чёрт, моё сердце гулко стучит..

— Твой голос звучит уставшим и напряжённым. Что-то случилось?

Я быстро напрягся, и ответил, стараясь сделать звучание голоса ровным:

— Просто, учёба сильно меня уматывает...

Снова напряжённая пауза. Мои ладони сильно вспотели. Дядя продолжил говорить с лёгким сомнением в голосе, но без эмоций:

— Хорошо. Тогда просто отдыхай. Но не забывай наше правило: ты не создаешь проблем, я тебя не беспокою.

— Да, дядя... - произнёс я почти шёпотом.

Щелчок. Дядя сбрасывает трубку.

Я медленно выдыхаю, только осознавая, что весь разговор сжимал кулаки.

— Дерьмо. Забыл о том, что мой дядя следит за каждым моим шагом..

Я закрыл лицо ладонями, и просто сидел в тишине несколько минут.

Я облокотился на спинку моего стула, и мой взор снова пал на маску, которая уже была в тени от шкафа. Посмотрел в окно. Уже вечерело. Тут я почувствовал урчание в животе.

— Как же есть хочется... Может, пойти и освежиться на улицу, и заодно поесть.. - продолжал я раздумывать вслух.