Последний свет упавшей звезды

Глава 1

Последний свет упавшей звезды Глава 1: Падение Мы падали. Не так, как падают в кошмарах — стремительно, с ощущением вывернутого наизнанку желудка и беззвучным криком, застрявшим где-то между глоткой и зубами. Нет. Мы падали медленно. Почти торжественно. Словно сама планета внизу, эта бурая, изъеденная язвами неизвестных морей громадина, тянула нас к себе с ленивой, голодной неторопливостью хищника, который знает — добыча никуда не денется. Я помню, как тряслись переборки. Не дрожали — именно тряслись, ходили ходуном, будто «Герольд» — наш десантный корвет класса «Копьё» — бился в агонии, и каждый стон металла был его предсмертным хрипом. Аварийное освещение заливало десантный отсек густым багровым светом, и в этом свете лица моих братьев по оружию казались масками, вылепленными из запёкшейся крови. Сержант Ковач кричал что-то в коммуникатор, вдавив его в ухо так, словно хотел протолкнуть устройство прямо в череп. Я не слышал слов. Рёв аварийных сирен глотал всё — голоса, мысли, само время. Двадцать три секунды. Я знал это, потому что считал. Потому что когда всё рушится, когда мир вокруг тебя превращается в ревущий хаос раскалённого металла и разгерметизации, единственное, что ты можешь контролировать — это числа в своей голове. Двадцать три секунды с момента, когда первый удар швырнул меня на страховочные ремни, и они врезались в грудь, выбивая воздух из лёгких. Двадцать три секунды — и я видел, как Нвеке, наш медик, маленькая жилистая женщина с руками хирурга и глазами человека, повидавшего слишком много смертей, отстёгивается от кресла. Зачем? Я до сих пор не знаю. Может, хотела добраться до аптечки, закреплённой на дальней переборке. Может, паника наконец прогрызла дыру в её железной выдержке. Я видел, как её губы шевелятся — формируют какое-то слово, имя, молитву — и потом «Герольд» содрогнулся снова, и Нвеке просто... исчезла. Не исчезла, конечно. Её швырнуло. В переборку справа, где торчали обломки чего-то — трубы, кабели, рёбра мёртвого корабля. Звука удара я не услышал. Только увидел, как её тело сложилось неправильно, под углами, которые человеческая анатомия не предусматривает. Двадцать четыре секунды. Рука Йенсена — он сидел слева от меня, плечом к плечу, как мы сидели десятки раз в десятках высадок — вцепилась в мою. Не за помощью. Просто... рефлекс. Хватайся за что-то живое, когда умираешь. Я чувствовал его пальцы сквозь перчатку скафандра — как они сжимаются, сжимаются, сжимаются, словно хотят раздробить мне кости. Я не отдёрнул руку. А потом — удар. Настоящий удар. Не тряска, не дрожь. Удар, словно кулак бога обрушился на нас сверху, снизу, со всех сторон одновременно. Мир перевернулся — буквально. Потолок стал полом, пол стал потолком, а потом снова, и снова, и кровь хлынула мне в голову, и я почувствовал, как что-то хрустнуло в моём левом плече, и боль прошила нервы раскалённой проволокой. Страховочные ремни выдержали. Ремни Йенсена — нет. Последнее, что я видел перед тем, как темнота сожрала мир: его лицо, искажённое ужасом, уносящееся прочь от меня, в багровую мглу, туда, где металл скрежетал о металл, где «Герольд» разрывался на части, где смерть собирала свой урожай с методичностью жнеца на осеннем поле. А потом — тишина. Не сразу. Сначала был грохот, такой громкий, что он перестал быть звуком и стал чем-то физическим, давящим на барабанные перепонки, на грудь, на саму душу. Потом — скрежет, долгий, как агония. Потом — отдельные звуки: треск, шипение, капель чего-то жидкого. И наконец — тишина. Я висел вниз головой. Ремни впивались в тело, и я чувствовал каждый синяк, который они оставляли, каждое место, где ткань скафандра не смягчила давление. Кровь толчками пульсировала в висках. Левое плечо пылало — вывих, может быть, перелом. Дышать было трудно: то ли сломанные рёбра, то ли просто ремень на груди, сжавший грудную клетку до предела. Я открыл глаза. Багровый свет погас. Теперь был только мрак — густой, маслянистый, почти осязаемый. И в этом мраке я слышал... Ничего. Ни стонов раненых. Ни криков. Ни шипения кислородных систем. Ни сигналов бедствия. Только капель. Размеренная. Терпеливая. Кап. Кап. Кап. Что-то тёплое текло по моему лицу — из виска вниз, через лоб, к переносице, к губам. Солёное. Медное на вкус. Я закрыл глаза снова и начал считать. Один. Два. Три. Четыре. Считай, Алек. Пока считаешь — живёшь. Пока есть числа — есть порядок. Пока есть порядок — есть контроль. А пока есть контроль... Кап. Кап. Где-то в темноте — далеко, очень далеко — что-то двинулось. Глава 2: Пробуждение Я не знаю, сколько провисел без сознания. Может, минуты. Может, часы. Время в темноте — понятие зыбкое, ненадёжное, как лёд над чёрной водой. Ступишь — и провалишься, и уже не выберешься, и будешь тонуть вечно, не зная, где верх, где низ, где кончается ты и начинается всепоглощающая чернота. Очнулся я от боли. Не от той, острой, рвущей, что была в момент удара. Эта боль была другой — тупой, ноющей, всепроникающей. Она сидела в каждой мышце, в каждой кости, в каждом органе, словно кто-то набил моё тело битым стеклом и теперь медленно, со вкусом, поворачивал осколки. Я дышал. Это было первым. Дышал — значит, жив. Дышал — значит, скафандр герметичен, значит, системы жизнеобеспечения работают, значит, ещё не конец. Пока — не конец. Я попытался пошевелиться, и мир взорвался белой вспышкой за глазами. Левое плечо. Точно вывих — я узнал эту боль, специфическую, узнаваемую, как почерк старого врага. Не впервые. На Кессиде-7 было так же, когда бронепехота сепаратистов загнала нас в ущелье, и мне пришлось падать с пятнадцати метров в речную воду, чтобы не попасть под кинетический залп. Вправлял тогда Йенсен. Йенсен... Я зажмурился. Не от боли — от памяти. От того последнего образа: его лицо, разинутый в крике рот, широко распахнутые глаза, в которых отражалось багровое аварийное освещение. И темнота, пожравшая его. Не думай. Делай. Голос инструктора. Сержант Мирза, база «Копьё Ориона», двенадцать лет назад. Мёртвый уже шесть лет — рак лёгких, мирная смерть, нелепая для человека, который провёл тридцать лет на передовой. Но его голос всё ещё жил в моей голове. Въелся, как ржавчина в сталь. Паника — смерть. Эмоции — смерть. Думать будешь, когда выживешь. Сейчас — делай. Я открыл глаза. Снова темнота, но... не абсолютная. Мой визор. Правая сторона треснула, по стеклу — или чему-то, что его заменяло — ползли тонкие молочные вены повреждений. Но левая работала. Тусклое зелёное свечение HUD-интерфейса: пульс, давление, уровень кислорода в баллонах. Кислород: 47%. Я висел здесь как минимум несколько часов. Пальцы правой руки — левую я старался не двигать — нащупали пряжку ремней. Непослушные, негнущиеся, как после обморожения. Скафандр поддерживал температуру тела, но нервы... нервы не желали подчиняться. Щелчок. Ремни отпустили, и я рухнул. Это было недалеко — метр, может полтора. Но приземлился я на спину, и левое плечо впечаталось в металлический обломок, и я закричал. Впервые с момента крушения — закричал, и крик этот был хриплым, сдавленным, больше похожим на рычание раненого зверя, чем на человеческий голос. Звук растёкся по мёртвому кораблю и сгинул. Никто не отозвался. Я лежал на спине — нет, не на полу, на том, что раньше было потолком — и смотрел вверх, туда, где тьма сгущалась в непроницаемую массу. Дышал. Считал вдохи. Ждал, пока боль отступит настолько, чтобы можно было двигаться. Один. Два. Три. Четыре. Пять. На восьмом вдохе я сел. На двенадцатом — встал на колени. На двадцатом — поднялся на ноги, опираясь о покорёженную переборку, и мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Я включил нашлемный фонарь. И сразу пожалел об этом. Свет вырвал из темноты картину, которую я буду видеть до конца своих дней — сколько бы их ни осталось. Десантный отсек «Герольда» превратился в мясорубку. Ряды противоударных кресел — искорёженные, вывернутые, сорванные с креплений. Переборки — вдавленные внутрь, будто гигантская рука смяла корпус корабля, как бумажный стаканчик. Кабели — свисающие с того, что раньше было потолком, похожие на внутренности выпотрошенного зверя. И везде... Кровь. Не пятна. Не брызги. Полосы. Широкие, тёмные, уже подсохшие по краям. Тянущиеся от кресел к... к чему-то за пределами светового пятна. Я насчитал три тела. Три формы в изодранных скафандрах, неподвижные, неестественно вывернутые. Нвеке — там, где я её видел в последний раз. Или то, что от неё осталось. Чен — рядовой, двадцать один год, третья миссия, любил показывать всем голограммы своей девушки. Лежал ничком в луже чего-то чёрного. Третий... Я не мог разобрать, кто это. Йенсен? Я шагнул к телу, и моя нога провалилась во что-то мягкое. Мышцы свело от рвотного позыва, когда я опустил луч фонаря и увидел, что это. Не смотри. Делай. Ищи выживших. — Эй! — голос вышел сиплым, каркающим. Я прокашлялся, попробовал снова: — Есть кто живой?! Тишина. Та же капель, терпеливая, размеренная. Теперь я видел её источник: трубка над головой, из которой сочилась какая-то тёмная жидкость — не кровь, слишком вязкая, слишком чёрная. Техническое масло? Охлаждающий гель? — Отзовитесь! Рядовой Штерн, приём! Сержант Ковач! Йенсен! Я двинулся вперёд, огибая обломки, стараясь не наступать на... на то, что осталось от моих товарищей. Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака всё новые детали: рука, торчащая из-под рухнувшей панели; шлем, отдельно от тела, с трещиной, расколовшей визор пополам; надпись на переборке, красным, неровным, ЭВАК... — дальше залито чем-то, не разобрать. Восемь мест. В десантном отсеке было восемь мест. Я нашёл пять тел. Где остальные? Шлюз. Мысль пришла откуда-то из-под слоя шока и боли, из того отсека мозга, который отвечал за выживание. Шлюз ведёт в грузовой отсек, оттуда — в инженерный, а там... Я добрался до шлюза. Дверь — толстая, рассчитанная на разгерметизацию — была приоткрыта. Не заклинила. Не вырвана. Приоткрыта ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек. На металле — царапины. Глубокие, параллельные, словно кто-то скрёб по поверхности... ...когтями? Я замер. Свет фонаря выхватывал только узкую щель между створками. Темнота за ней была другой — более плотной, более голодной. Мне показалось, что она движется. Нет. Не показалось. Что-то в той темноте смотрело. Глава 3: Мёртвый корабль Я не двигался. Не дышал. Стоял, вмёрзший в собственное тело, как насекомое в янтарь, и смотрел в щель между створками шлюза, туда, где темнота была слишком темна, слишком густа, слишком... Живая. Секунда. Две. Три. Ничего не произошло. Луч моего фонаря дрожал — я не сразу понял, что это дрожит моя рука, а не сам свет. Пальцы, вцепившиеся в рукоять пистолета на бедре — когда я его вытащил? — не слушались. Я заставил себя разжать хватку, опустить руку. Паранойя. Контузия. Ты ударился головой, ты в шоке, ты видишь то, чего нет. Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Створки шлюза остались неподвижны. Царапины на металле — просто царапины. Может быть, кто-то из экипажа, раненый, в панике... Может быть. Я не поверил себе, но заставил тело двигаться. Прочь от шлюза. К другой части отсека, туда, где под обломками мог быть аварийный комплект, аптечка, рация. Делай. Голос Мирзы. Якорь. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы сесть прямо здесь, среди крови и тел, и ждать, пока кислород в баллонах закончится. Аварийный шкаф я нашёл под грудой сорванных кресел. Красная полоса краски, тусклая в свете фонаря, с надписью АВ-12. Дверца вмялась внутрь, но замок... замок был цел. Код. Стандартный, для всего флота: 7749. Щелчок. Шкаф открылся, и я впервые за эти часы — или дни? — почувствовал что-то похожее на облегчение. Аптечка — на месте. Сигнальные ракеты — три штуки. Запасной кислородный картридж — один. Аварийный маяк... Аварийный маяк был разбит. Корпус треснул, внутренности — мешанина из микросхем и проводов — вывалились наружу. Я повертел его в руках, уже зная, что это бесполезно. Мёртвый. Как всё здесь. Ладно. Ладно. Есть другой. В рубке. Если рубка ещё существует. Я достал аптечку, открыл её трясущимися руками. Инъектор с анальгетиком — две ампулы. Бинты из регенеративного волокна. Антисептический спрей. Стимуляторы — одна упаковка, четыре дозы. Плечо первым делом. Я прислонился к стене — к тому, что раньше было потолком — и закрыл глаза. Инъектор ткнулся в шею, шипение, укол, и через несколько секунд боль начала отступать. Не исчезла — просто стала далёкой, приглушённой, словно кричала из соседней комнаты, а не изнутри моего тела. Теперь — вправить. Я знал процедуру. Выполнял её дважды на других, один раз — на себе. На Кессиде-7 Йенсен держал меня за здоровое плечо и считал: Раз — два — три. Хруст. Крик. Вправлено. Здесь Йенсена не было. Я нашёл подходящий выступ — сорванное крепление, торчащее из стены — упёрся в него подмышкой и начал давить. Медленно. Ровно. Чувствуя, как головка плечевой кости скользит по суставной впадине, как мышцы натягиваются, протестуют, как анальгетик начинает проигрывать битву с болью... Хруст. Я не закричал. Выдохнул — резко, судорожно — и сполз по стене вниз, прижимая левую руку к груди. Перед глазами плыли чёрные пятна. Сердце колотилось где-то в горле. Минуту я просто сидел, прислонившись к металлу спиной, и дышал. Сделано. Следующий пункт. Следующим пунктом была рубка. Я встал. Ноги держали — неуверенно, но держали. Плечо пульсировало тупой болью, но двигалось, и это главное. Я закрепил руку импровизированной повязкой — оторвал полосу от обивки ближайшего кресла — и двинулся к выходу из отсека. Не через тот шлюз. Другой. Технический люк в дальней стене, ведущий в сервисный коридор. Маленький, тесный, но... безопасный. Безопасный? Откуда я знал, что безопасный? Я не знал. Но мысль о том, чтобы пролезть в ту щель, туда, где темнота смотрела на меня... Нет. Нет. Люк поддался с третьей попытки. Петли скрипнули — звук, резанувший по нервам, слишком громкий в мёртвой тишине. Я замер, прислушиваясь. Капель. Треск остывающего металла. Больше ничего. Коридор был узким — плечи почти касались стен — и заваленным обломками. Кабели свисали сверху, как лианы в джунглях. Пол под ногами был липким от чего-то, о чём я старался не думать. Я шёл. Каждый шаг — усилие. Каждый метр — маленькая победа. Мимо искорёженных панелей с мёртвыми экранами. Мимо трупа — ещё один, в техническом комбинезоне, не из нашего отделения, лицо... лица не было, только месиво из кости и мяса. Мимо надписи на стене, нацарапанной чем-то острым: ОНО СЛЫШИТ Я остановился. Надпись была свежей. Металл вокруг букв ещё блестел. Кто-то пережил крушение. Кто-то был здесь, после. Я обернулся, осветил коридор позади себя. Пусто. Мёртво. ОНО СЛЫШИТ Что — оно? Я не хотел знать. Я хотел добраться до рубки, найти рабочую рацию или маяк, послать сигнал бедствия и ждать эвакуации. Я хотел выбраться с этого корабля, с этой планеты, из этого кошмара. Я двинулся дальше. Рубка была в пятидесяти метрах впереди, за ещё одним шлюзом. Я видел его — круглую массивную дверь, чуть перекошенную, но целую. За ней... За ней будет ответ. Или хотя бы надежда на него. Двадцать метров. Десять. Пять. Я протянул руку к панели доступа. И услышал. Не капель. Не треск металла. Дыхание. Тяжёлое. Влажное. За моей спиной. Близко. Очень близко. Глава 4: Чужой воздух Я развернулся — быстро, рывком, как учили — и пистолет был уже в руке, палец на спусковом крючке, ствол направлен в темноту коридора... Пусто. Луч фонаря выхватил стены, кабели, обломки. Никого. Я стоял, вдавив спину в холодный металл шлюза, и вслушивался. Сердце грохотало в ушах, заглушая всё остальное. Дыхание — моё дыхание — вырывалось из груди хриплыми рваными толчками, запотевая визор изнутри. Тишина. Та же капель где-то далеко. Тот же скрежет остывающего корпуса. Дыхания не было. Показалось. Показалось? Я простоял так минуту. Может, две. Пистолет в вытянутой руке начал дрожать — мышцы, измученные травмой и стрессом, отказывались подчиняться. Я заставил себя опустить оружие, заставил себя отвернуться от пустого коридора. Панель доступа была мертва. Ни огней, ни отклика. Я попробовал аварийный рычаг — тугой, ржавый, словно шлюз не открывали годы, а не часы — и он поддался с третьего рывка. Дверь с рёвом отъехала в сторону. Рубка. Или то, что от неё осталось. Весь нос корабля был смят, вдавлен внутрь, словно «Герольд» лбом врезался во что-то невообразимо твёрдое. Пульты управления — мешанина из стекла и пластика. Кресло пилота — пустое, ремни болтаются. Лобовое окно... Лобового окна не было. Вместо него — дыра. Рваные края металла, оплавленные, загнутые наружу. И за ней — свет. Не солнечный. Не искусственный. Что-то среднее. Серо-багровое, тусклое, словно небо само истекало кровью. Свет чужого мира сочился в рубку, окрашивая всё в цвета старого синяка. Я подошёл к пролому и посмотрел наружу. Планета. Мы были на планете. Корпус «Герольда» лежал на боку, наполовину зарывшись в... почву? Это не выглядело как почва. Слишком тёмное, слишком блестящее, слишком... органичное. Больше похоже на мембрану, натянутую поверх чего-то, что пульсировало внизу. Или мне показалось, что пульсировало. Вокруг корабля — равнина. Плоская, почти идеально ровная, уходящая к горизонту, где небо сливалось с землёй в одну непроглядную серо-багровую массу. Ни деревьев. Ни скал. Ни ориентиров. Только равнина — и вдали, на самой границе видимости, какие-то структуры. Вертикальные. Чёрные. То ли башни, то ли колонны, то ли... То ли кости. Воздух. Мне нужно было знать про воздух. Я нашёл анализатор атмосферы — маленькое устройство, встроенное в левое предплечье скафандра. Экран треснул, но данные ещё читались. Состав атмосферы: Азот: 61% Кислород: 19% Углекислый газ: 8% Неизвестные соединения: 12% Давление: 0.87 атм. Температура: +7°C. Токсичность: ВЫСОКАЯ. Дыхание без защиты: НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ. Расчётное время экспозиции до критических повреждений: 4-6 часов. Я мог дышать этим воздухом. Какое-то время. Достаточно, чтобы сэкономить кислород в баллонах. Недостаточно, чтобы выжить надолго. Сколько у меня осталось? Я проверил. 43%. Минус потребление во сне — около 6% в час. Если экономить, если чередовать баллоны и атмосферу... Сутки. Может, двое. А потом — задыхаться. Медленно. Чувствуя, как лёгкие наполняются жидкостью, как каждый вдох становится всё труднее, как мир темнеет по краям... Хватит. Я отвернулся от пролома. Рация. Маяк. Это сейчас главное. Я обыскал рубку методично, как учили. Пульт связи — разбит. Аварийный маяк — отсутствует, крепление пустое, только следы от болтов. Кто-то забрал его. Кто-то живой. ОНО СЛЫШИТ Кто написал это? Зачем? Что слышит? Я нашёл бортовой журнал — небольшой планшет, вмятый в щель между разбитыми панелями. Экран треснул, но устройство работало. Я включил его, пролистал последние записи. 18:47:32 — Вход в атмосферу. Траектория штатная. 18:52:15 — Отклонение от курса. Системы навигации не отвечают. Пытаюсь вывести вручную. 18:54:03 — Мы что-то задели. Невозможно. Пустое пространство, на радарах ничего... 18:54:58 — Потеря тяги. Левый двигатель. Падаем. 18:55:12 — Аварийная посадка невозможна. Угол слишком крутой. Боже, мы... Последняя запись — текстовая: Видите это? Небо. Небо СМОТРИТ. Я поднял голову. За проломом простиралось небо — серо-багровое, тяжёлое, низкое, словно давило на планету сверху. Облака? Нет, не облака. Что-то другое. Слои... слои чего-то, медленно движущегося, переливающегося, как масло на воде. И в этих слоях... Я отвёл взгляд. Мне показалось. Контузия. Шок. Я не видел глаза в небе. Я не видел, как оно моргнуло. Сосредоточься. Маяк забрали. Значит, кто-то выжил. Значит, нужно найти этого кого-то. Я вылез через пролом наружу. Ноги ступили на поверхность планеты — и я чуть не упал. Эта субстанция под ногами... она была мягкой. Пружинящей. Как кожа. Как живой организм. Не думай об этом. Я огляделся. «Герольд» оставил за собой борозду — длинную, глубокую, тянущуюся к горизонту. Корабль скользил по этой... почве... сотни метров, прежде чем остановиться. Обломки были разбросаны повсюду: куски обшивки, какие-то контейнеры, тела... Тела. Я насчитал ещё троих, разбросанных вдоль борозды. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица. Слишком... повреждённых. Но один из контейнеров... он был открыт. Крышка откинута. Следы на земле — не земле, на коже планеты — вели от него к... К тем структурам на горизонте. Кто-то выжил. Кто-то забрал снаряжение и пошёл туда. Я должен был следовать за ним. Но сначала... Я обернулся — инстинктивно, без причины — и посмотрел на корабль. В проломе рубки стоял кто-то. Силуэт. Человеческий — на первый взгляд. Слишком высокий, слишком узкий, с конечностями, которые... не сгибались правильно. Он не двигался. Он смотрел на меня. А потом — шагнул назад, в темноту корабля. И исчез. [КОНЕЦ ГЛАВ 1-4] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 1-4: Сюжет: Алек пережил крушение десантного корвета «Герольд» на чужой планете. Большая часть экипажа мёртва. Кто-то выжил и ушёл к структурам на горизонте, забрав аварийный маяк. Алек видел что-то — сначала в темноте корабля, потом в проломе рубки. Состояние Алека: Вывихнутое (вправленное) левое плечо Рана на голове (кровотечение остановилось) Кислород: ~43% Психика: пока стабильна, но появляются первые трещины (паранойя, «показалось») Снаряжение: Пистолет, аптечка (частично использована), один запасной кислородный картридж, три сигнальные ракеты, повреждённый анализатор атмосферы. Зацепки: Надпись «ОНО СЛЫШИТ» Запись в журнале: «Небо СМОТРИТ» Следы к структурам на горизонте Силуэт в корабле Глава 5: Следы Я стоял у корпуса мёртвого корабля и смотрел на пролом рубки. Пусто. Никакого силуэта. Никакого движения. Только тьма внутри и серо-багровый свет снаружи, и между ними — рваный край металла, похожий на разинутую пасть. Мне показалось. Конечно, показалось. Я повторял это себе, как мантру, пока пятился от корабля. Шаг за шагом, не отводя взгляда от пролома. Пистолет в руке — указательный палец вдоль ствола, не на спусковом крючке, как учили, потому что взведённый нерв опаснее любого врага. Пятьдесят метров. Сто. «Герольд» уменьшался за моей спиной, превращаясь в тёмный силуэт на фоне серо-багрового неба. Я заставил себя отвернуться. Заставил себя смотреть вперёд, туда, где следы — чёткие вмятины на этой мерзкой пружинящей поверхности — уходили к горизонту. Кто-то прошёл здесь до меня. Кто-то живой. Я шёл. Каждый шаг — усилие. Поверхность под ногами поддавалась, проминалась, как... как что? Как матрас. Как плоть. Как язык гигантского существа, на котором я был не больше пылинки. Не думай об этом. Я думал. Невозможно было не думать, когда с каждым шагом почва — я заставлял себя называть это почвой — реагировала. Не явно, нет. Не так, чтобы это можно было назвать движением. Но я чувствовал... отклик. Словно что-то подо мной, глубоко-глубоко, регистрировало моё присутствие. Записывало. Запоминало. Воздух пах странно. Я рискнул — открыл клапан шлема на несколько секунд, втянул местную атмосферу. Горький привкус на языке, металлический, с нотами чего-то органического. Как кровь. Как гниющее мясо. Как... Я закрыл клапан. 43% кислорода. Нужно экономить, но не так. Не ценой вдыхания этой отравы. Следы вели меня вперёд. Они были странными — эти следы. Чёткие поначалу, глубокие вмятины от ботинок, но чем дальше я шёл, тем... тем более размытыми они становились. Не затоптанными, нет. Размытыми. Словно сама поверхность медленно, неохотно зализывала раны, которые оставлял человек. Или словно тот, кто шёл передо мной, становился легче. Или менялся. Хватит. Я остановился, чтобы свериться с направлением. Структуры на горизонте — чёрные, вертикальные, похожие на обугленные пальцы, торчащие из земли — казались не ближе, чем час назад. Оптическая иллюзия? Или расстояние было больше, чем я думал? Или они двигались. Хватит, Алек. Хватит. Я проверил хронометр. Два часа с момента, как я покинул корабль. Два часа ходьбы по этой равнине, под этим небом, которое... Я не смотрел на небо. Я старался не смотреть на небо. Но иногда — случайно, краем глаза — я замечал движение там, наверху. Слои чего-то, медленно ворочающиеся, переливающиеся, как внутренности живого существа. И в этих слоях... Не смотри. Я опустил взгляд. Под ногами — почва. Тёмная, блестящая, пульсирующая... Пульсирующая. Я замер. Это было почти незаметно — лёгкое вздымание поверхности, ритмичное, как дыхание спящего зверя. Раз в десять секунд, может быть. Или раз в пятнадцать. Я стоял неподвижно, считая, и с каждым счётом ужас в моей груди рос, разбухал, заполнял всё пространство между рёбрами. Один. Вздох. Четырнадцать. Вздох. Двадцать семь. Вздох. Планета дышала. Планета была живой. Нет. Нет. Геологическая активность. Вулканизм. Тектоника. Что угодно, только не... Вздох. Поверхность приподнялась на миллиметр — я почувствовал это подошвами ботинок — и опустилась. Я побежал. Глава 6: Разорванный Бежать по этой поверхности было почти невозможно. Каждый шаг — борьба. Нога проваливалась, почва сопротивлялась, цеплялась за подошву, не хотела отпускать. Я спотыкался, падал на колени, поднимался, бежал снова. Лёгкие горели. Плечо — вправленное, но всё ещё повреждённое — пульсировало болью при каждом взмахе руки. Я бежал, не зная, от чего бегу. От всего. От этого места. От того, что там, под поверхностью. От неба, которое смотрит. Я остановился только тогда, когда ноги отказали. Просто подломились — и я рухнул на колени, задыхаясь, хватая воздух через фильтры шлема. Перед глазами плыли чёрные пятна. Паника — смерть. Голос Мирзы. Далёкий. Слабый. Контроль. Дыхание. Считай. Я считал. Один вдох. Два. Три. На десятом — сердце перестало выпрыгивать из груди. На двадцатом — я смог поднять голову. И увидел тело. Оно лежало в тридцати метрах от меня. Распростёртое на этой мерзкой почве, раскинувшее руки, словно пыталось обнять планету, которая его убила. Скафандр — наш, стандартный, десантный — изорван на груди. Нет, не изорван. Разорван. Изнутри. Я подошёл ближе — медленно, на негнущихся ногах. Лицо я узнал сразу. Рядовой Маркус Штерн. Двадцать три года. Снайпер. Молчаливый парень с вечно насупленными бровями и неожиданно мягким смехом. Он рассказывал, что хочет после службы открыть ремонтную мастерскую на какой-нибудь спокойной колонии. Чинить технику. Жить тихо. Маркус смотрел в небо мёртвыми глазами. Его грудная клетка была раскрыта, как бутон чудовищного цветка. Рёбра — выгнуты наружу, торчали белыми костяными лепестками. Внутри... Внутри было пусто. Ни лёгких. Ни сердца. Ни печени. Ничего. Только гладкие, блестящие стенки полости, похожие на... На внутреннюю поверхность кокона. Я отвернулся и согнулся пополам. Рвота подкатила к горлу, но я сдержался — нельзя было открывать шлем, не здесь, не сейчас. Я просто стоял, согнувшись, и давился сухими спазмами, пока желудок не успокоился. Что с ним сделали? Я заставил себя посмотреть снова. Раны были... аккуратными. Слишком аккуратными для нападения хищника. Рёбра сломаны ровно, по одной линии. Края плоти — гладкие, почти хирургические. Органы удалены чисто, без следов рваных ран или укусов. Это не было нападением. Это была процедура. Изъятие. Слово всплыло из какого-то тёмного угла разума, и я содрогнулся. Я обыскал тело — не из мародёрства, из необходимости. Кислородные баллоны — пусты. Оружие — отсутствует. Аптечка — тоже. Но в нагрудном кармане я нашёл личный планшет, маленький, чуть больше ладони. Экран треснут, но работал. Последняя запись — аудио. Дата — шесть часов назад. Я нажал воспроизведение. Сначала — помехи. Треск, шипение. Потом — голос Штерна, хриплый, прерывающийся: «...не знаю, слышит ли кто... ушёл от корабля... два часа назад, может три... Ковач мёртв. Нвеке мёртва. Все мёртвы, кроме... кроме меня и... и его...» Пауза. Тяжёлое дыхание. «...оно шло за нами. С самого начала. Я не видел, но чувствовал. Йенсен говорил, что это паранойя, что мы в шоке, но... потом он перестал говорить. Потом он перестал... перестал быть Йенсеном...» Помехи усилились. Сквозь них — звуки. Что-то влажное. Хлюпающее. «...оно меняет их. Использует. Я видел, как Йенсен... его лицо... оно расползлось, как... как...» Голос сорвался. «...оно идёт. Я слышу. Я чувствую, как оно смотрит из-под земли. Планета — это оно. Или оно — это планета. Я не понимаю. Я просто хочу домой. Я просто хочу...» Крик. Короткий. Оборвавшийся. Потом — тишина. Запись закончилась. Я стоял над телом Штерна и смотрел на его раскрытую грудную клетку. На пустоту внутри. На гладкие, блестящие стенки. Оно меняет их. Йенсен. Мой Йенсен. Тот, кто держал мою руку в момент падения. Тот, кто вправлял мне плечо на Кессиде-7. Тот, кого я считал погибшим. Он был жив. Или то, что осталось от него, было... функционально. «Его лицо расползлось...» Я поднял голову и посмотрел вперёд. Структуры на горизонте. Чёрные. Вертикальные. Следы вели туда. Следы, которые становились всё менее человеческими. Я пошёл дальше. Глава 7: Кости мира Структуры были ближе, чем казалось. Или я шёл быстрее, чем думал. Или расстояние здесь работало иначе — изгибалось, растягивалось, сжималось по прихоти чего-то, что лежало под поверхностью планеты. Через час они уже возвышались надо мной. Не башни. Не колонны. Не здания. Кости. Рёбра. Гигантские, выгнутые дугой рёбра какого-то существа — такого огромного, что мой разум отказывался вмещать его. Каждое ребро — метров тридцать в высоту, толщиной с корпус «Герольда». Чёрные, гладкие, с прожилками чего-то багрового, пульсирующего под поверхностью. Мёртвое существо? Или... Я приложил руку к ближайшей кости. Тепло. Вибрация. Еле ощутимая, на грани восприятия — но она была там. Ритмичная. Как сердцебиение. Как дыхание. Как жизнь, запертая в этой чёрной броне. Существо было живым. Планета была существом. Или частью существа. Мысль ударила в голову, как пуля. Я отшатнулся от ребра, споткнулся, упал на спину. Почва под спиной спружинила — мягко, почти ласково — и я вскочил, отпрыгнул, выхватил пистолет. На что я собирался стрелять? На планету? Смех вырвался из моего горла — хриплый, надломленный, больше похожий на рыдание. Успокойся. Успокойся. Думай. Я думал. Если это существо — если планета была существом — то мы приземлились... на него? В него? Как паразиты, как бактерии, как... Как еда. Штерн. Его раскрытая грудная клетка. Его пустые внутренности. Изъятие. Организм избавляется от инородных тел. Перерабатывает их. Усваивает. Нет. Нет. Это бред. Это... Я заставил себя дышать. Заставил себя смотреть вокруг, фиксировать детали, искать что-то полезное. Между рёбрами — пространство. Что-то вроде долины, узкой, извилистой, уходящей вглубь этого костяного леса. Следы — почти исчезнувшие, но всё ещё видимые — вели туда. Кто бы ни шёл передо мной, он нырнул в эту долину. Он искал что-то? Прятался? Или его вело что-то, чему он не мог сопротивляться? Я пошёл следом. Между рёбрами было темнее. Серо-багровый свет с трудом пробивался сквозь нависающие арки костей, и тени здесь были густыми, плотными, почти осязаемыми. Я включил нашлемный фонарь, и луч света выхватил... Стены. Между костями — стены. Не каменные, не металлические. Органические. Что-то вроде мембраны, натянутой между рёбрами, тонкой, полупрозрачной. За ней угадывались формы — тёмные, неподвижные, похожие на... Я подошёл ближе. За мембраной были тела. Десятки тел. Человеческих тел. Они висели в какой-то густой жидкости, подвешенные на тонких нитях, тянущихся откуда-то сверху. Глаза закрыты. Рты открыты. Грудные клетки — раскрыты, как у Штерна, но внутри... Внутри что-то росло. Не могу описать это точнее. Что-то чёрное, узловатое, пульсирующее в ритме с рёбрами вокруг. Что-то, что использовало человеческие тела как... как инкубаторы. Как грядки. Как... Я узнал одно лицо. Капитан Вэнь. Командир «Герольда». Женщина, которая двадцать лет водила корабли через враждебный космос и ни разу не потеряла экипаж. Теперь из её груди росло что-то, что не было ни растением, ни животным, ни машиной. Я попятился. И услышал голос. — Алек. Тихий. Знакомый. Идущий откуда-то из-за ближайшего ребра. — Алек, это ты? Йенсен. Глава 8: Голос из тьмы Я замер. Пистолет — вскинут, направлен в темноту. Палец — на спусковом крючке. Сердце — колотится так, что я слышал его сквозь шум крови в ушах. — Йенсен? Голос вышел хриплым, надломленным. Тишина. Потом — движение. Шорох. Звук шагов — неровных, волочащихся — приближающихся из-за ребра. — Алек... слава богу... Он вышел из тени. Йенсен. Мой Йенсен. Высокий, широкоплечий, с квадратной челюстью и маленьким шрамом над левой бровью — памятка с Кессиды. Скафандр изодран, на лице — грязь и засохшая кровь, но это был он. Живой. Целый. «Его лицо расползлось...» Штерн врал. Или бредил. Или... — Не подходи. Я не опустил пистолет. Йенсен замер. Поднял руки — медленно, ладонями ко мне. — Эй, эй. Это я. Тим Йенсен. Капрал, третье отделение. Помнишь Кессиду? Помнишь, как ты упал с обрыва, и я тащил тебя три километра до эвакуационной точки? Помнишь, что ты мне тогда сказал? Я помнил. «Если выживу — должен тебе ящик синтетического виски.» — Я всё ещё жду свой виски, Алек. Он улыбнулся. Та же улыбка — кривоватая, чуть виноватая, как у мальчишки, укравшего сладости. Я не опустил пистолет. — Штерн сказал, что ты... изменился. Улыбка дрогнула. — Штерн был в шоке. Он бредил. Видел то, чего не было. — Я нашёл его тело. Грудная клетка вскрыта. Органы удалены. Йенсен сглотнул. Кадык дёрнулся на его шее. — Я знаю. Я... я видел. Когда пришёл сюда, они уже... — Кто — они? Он не ответил. Он стоял в пяти метрах от меня, руки подняты, лицо освещено лучом моего фонаря. Тот же Йенсен. Те же черты. Тот же шрам. Но что-то было не так. Я не мог понять — что. Что-то на периферии восприятия, что-то, что глаза видели, но разум отказывался регистрировать. Мелочь. Деталь. Неправильность. — Алек, опусти оружие. Пожалуйста. Мы одни здесь, мы должны держаться вместе. Я знаю путь к передатчику — настоящему, работающему. Мы можем послать сигнал бедствия, мы можем... — Где твоя тень? Слова вырвались прежде, чем я успел подумать. Йенсен замолчал. Я смотрел на него — на его силуэт, чётко очерченный светом фонаря — и на землю под его ногами. Земля была пуста. У меня была тень. Я видел её — длинную, чёрную, тянущуюся позади меня. У Йенсена тени не было. — Алек... Его голос изменился. Ниже. Глубже. С какой-то влажной, хлюпающей ноткой, как если бы слова формировались не в гортани, а где-то глубже, в жидкости. — Алек, ты так устал. Ты напуган. Ты видишь то, чего нет. Опусти пистолет, и мы... Его лицо дёрнулось. Не изменило выражение. Дёрнулось. Словно под кожей что-то шевельнулось, перетекло с места на место. Скула сместилась вправо на миллиметр. Левый глаз — моргнул боком, веко сомкнулось не сверху вниз, а слева направо. И разомкнулось снова, как ни в чём не бывало. Я нажал на спуск. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве между рёбрами, как удар грома. Пуля попала Йенсену — не-Йенсену — в грудь, и его отбросило назад. Он не упал. Он покачнулся, посмотрел вниз — на дыру в скафандре, на чёрную жидкость, сочащуюся изнутри вместо крови — и поднял взгляд на меня. Улыбка всё ещё была на его лице. Но теперь она ползла. Расширялась. Рот разъехался к ушам, обнажая ряды зубов — слишком много зубов, острых, неровных, растущих в несколько рядов. — Ты... не должен... был... видеть... Голос — каша из звуков, булькающих, хрипящих, нечеловеческих. Йенсен шагнул ко мне. Я выстрелил снова. В голову. Голова дёрнулась, затылок взорвался чёрными брызгами — но тело продолжало идти. Шаг. Ещё шаг. Руки — вытянуты ко мне, пальцы удлиняются, суставы выгибаются в неправильных направлениях. — Алек... мы только... хотели... понять... Я развернулся и побежал. Прочь из костяного леса. Прочь от того, что притворялось моим другом. Прочь, прочь, прочь — туда, где серо-багровое небо давило на равнину, где дышащая почва ждала меня, где не было ничего, кроме ужаса, но по крайней мере — ужаса знакомого. Я бежал и слышал позади себя звук. Не шаги. Что-то влажное. Хлюпающее. Перетекающее. Приближающееся. [КОНЕЦ ГЛАВ 5-8] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 5-8: Сюжет: Алек покинул корабль и пошёл по следам к структурам на горизонте. Обнаружил тело Штерна с вскрытой грудной клеткой — жертву «изъятия». Нашёл аудиозапись с предупреждением о том, что существо «меняет» людей. Добрался до структур — оказались гигантскими рёбрами живого существа. Обнаружил «инкубаторы» с телами экипажа. Встретил «Йенсена» — имитацию, созданную существом. После разоблачения — бежит. Состояние Алека: Физически: истощение, обезвоживание начинается, плечо болит Кислород: ~35% (активный расход при беге) Психика: первые серьёзные удары — смерть товарищей, имитация друга, осознание масштаба угрозы Снаряжение: Пистолет (израсходовано 2 патрона из 12) Аптечка (частично использована) 1 запасной кислородный картридж 3 сигнальные ракеты Планшет Штерна с аудиозаписью Ключевые открытия: Планета — живой организм или часть организма Существо использует человеческие тела как инкубаторы Существо способно имитировать людей (но не идеально — нет тени, мелкие «сбои») Существо говорит: «хотели понять» — разумно? Любопытно? Угроза: Существо в форме «Йенсена» преследует Алека. Глава 9: Бегство Я бежал. Не думая. Не планируя. Просто — вперёд, прочь от костяного леса, прочь от того хлюпающего, перетекающего звука за спиной. Ноги месили пружинящую поверхность планеты, лёгкие горели от нехватки воздуха, сердце билось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Не оглядывайся. Я оглянулся. Это было ошибкой. Оно двигалось за мной — то, что притворялось Йенсеном. Но теперь оно не притворялось. Теперь оно... текло. Другого слова я не мог подобрать. Человеческая форма распалась, разъехалась, превратилась в массу чёрной блестящей субстанции, которая катилась по равнине, меняя очертания с каждой секундой. Иногда в этой массе проступало лицо — Йенсена, искажённое, растянутое. Иногда — конечности, слишком длинные, с лишними суставами. Иногда — ничего, просто волна живой тьмы. Оно было быстрее меня. Думай. Думай, чёрт возьми. Сигнальные ракеты. Три штуки. Огонь? Существо боится огня? Я выхватил одну из подсумка, не прекращая бежать. Дёрнул за кольцо активации. Ракета вспыхнула у меня в руке — ослепительно-белый свет, жар, от которого даже сквозь перчатку обожгло пальцы — и я швырнул её назад, не целясь. Вспышка. Звук — не крик, что-то среднее между шипением и визгом, как если бы раскалённый металл погрузили в воду. Я рискнул обернуться снова. Существо остановилось. Свет ракеты — яркий, белый, неестественный на фоне серо-багрового неба — заставил его отпрянуть. Масса чёрной субстанции корчилась, извивалась, уклонялась от пятна света на земле. Там, куда падали лучи, поверхность существа дымилась, пузырилась. Свет. Оно боится света. Нет. Не света. Ракета была химической — магниевой, с температурой горения около трёх тысяч градусов. Жар. Оно боялось жара. Или и того, и другого.У меня было ещё две ракеты. Существо отступало. Медленно, неохотно, втягивая ложноножки обратно в основную массу. Лицо Йенсена всплыло на поверхности — искажённое, оплывшее, как восковая маска, поднесённая к огню. — Алек... Голос — бульканье, хрип, агония. — Мы... найдём... тебя... И оно ушло. Не отступило — ушло. Погрузилось в почву, как камень в воду, и исчезло. Только рябь осталась на поверхности — концентрические круги, расходящиеся от того места, где оно было. Я стоял, задыхаясь, и смотрел, как эта рябь гаснет. Потом — посмотрел вниз. Я стоял на этой штуке. На этой почве, которая была частью существа. Или связана с ним. Или... Паника накатила волной — горячей, удушающей. Я подпрыгнул, отскочил — глупо, бессмысленно, потому что куда бы я ни ступил, подо мной была та же поверхность, та же плоть планеты. Успокойся. Оно ушло. У тебя есть время. Сколько? Ракета догорала — огонь слабел, белое сияние тускнело, уступая место привычному серо-багровому сумраку. Скоро она погаснет, и тогда... Мне нужно было укрытие. Я огляделся. Равнина. Бесконечная, плоская, однообразная. Костяной лес — позади, я не собирался возвращаться туда. Корабль... корабль был далеко, слишком далеко, и там, в темноте отсеков, могло прятаться что угодно. Но впереди — на пределе видимости — что-то было. Не кости. Не органические структуры. Что-то... угловатое. Геометрическое. Неправильное для этого места. Я побежал снова. Глава 10: Убежище Это был корабль. Не наш. Не человеческий. Он лежал на боку, наполовину вросший в почву планеты, и даже издалека было видно, что он мёртв уже очень давно. Корпус — тусклый, серебристый, покрытый патиной чего-то, похожего на ржавчину, но не ржавчину — был изъеден временем и этим местом. Очертания размылись, будто планета медленно, терпеливо переваривала его. Но он был сделан из металла. Из чего-то твёрдого, неорганического, мёртвого. Он не был частью существа. Я добрался до него за двадцать минут — двадцать минут бега, спотыкания, хриплого дыхания через фильтры шлема. К тому моменту, как я нырнул в тень его корпуса, ноги не держали. Я просто упал — у покорёженной переборки, в щели между корпусом и почвой — и какое-то время лежал, глядя в серо-багровое небо. Небо смотрело в ответ. Я отвёл взгляд. Думай. Анализируй. Планируй. Кислород: 31%. Падает быстро — бег сжигает запасы втрое быстрее ходьбы. У меня оставался один запасной картридж. Ещё двадцать процентов, если его подключить. Итого — часов восемь, может десять. А потом — местная атмосфера. Токсичная. Четыре-шесть часов до критических повреждений лёгких. Двенадцать-шестнадцать часов жизни. Максимум. Если ничто не убьёт меня раньше. Я заставил себя встать. Чужой корабль возвышался надо мной — громадина, раза в три больше «Герольда». Обводы были странными — плавными, органичными, словно его не строили, а выращивали. Но материал... материал был определённо искусственным. Металл или что-то похожее на металл, холодное под прикосновением моей перчатки. Вход я нашёл на третьей попытке — разлом в корпусе, достаточно широкий, чтобы протиснуться. Внутри было темно — абсолютно, непроглядно, без следа того серо-багрового света, что заливал равнину снаружи. Я включил фонарь. Луч выхватил коридор — широкий, с округлым потолком, покрытым чем-то, похожим на засохшую слизь. На стенах — символы. Не буквы, не иероглифы — что-то другое. Узоры из линий и точек, складывающиеся в картины, которые я не мог понять, но от которых по спине ползли мурашки. Я шёл. Коридор разветвлялся, петлял, спускался вниз. Воздух здесь был затхлым, спёртым — но когда я проверил анализатором, оказалось, что он чище, чем снаружи. Токсичность — низкая. Кислород — 17%, ниже нормы, но терпимо. Здесь можно снять шлем. Здесь можно дышать. Я не стал. Пока — не стал. Через десять минут блужданий я нашёл комнату. Не каюту. Не рубку. Что-то вроде... лаборатории? Стены покрыты теми же узорами-символами, но здесь они светились — тускло, едва заметно, призрачным голубоватым сиянием. В центре — возвышение, похожее на операционный стол. Вокруг — стойки с чем-то, что могло быть инструментами или оружием, или чем-то совершенно иным. На столе лежало тело. Не человеческое. Я подошёл ближе. Существо было... гуманоидным. Отдалённо. Две руки, две ноги, голова. Но пропорции — неправильные. Конечности слишком длинные, торс слишком узкий, голова — вытянутая, с огромными глазницами, в которых ничего не было, только тьма. Оно было мёртвым. Давно мёртвым — иссохшим, мумифицированным, кожа натянута на кости, как пергамент. И грудная клетка его была вскрыта. Точно так же, как у Штерна. Точно так же, как у тел в инкубаторах. Они тоже столкнулись с этим. Они тоже прилетели сюда. Они тоже... Я огляделся по сторонам — и увидел стену. Всю стену — от пола до потолка — занимала картина. Не нарисованная — выгравированная, выжженная в металле. Изображение планеты — этой планеты, я узнал контуры континентов — и чего-то, что было под её поверхностью. Существо. Гигантское. Бесформенное. Заполняющее всю толщу планеты, от ядра до коры. Щупальца — или корни, или нервы — пронизывали каждый слой. Глаза — десятки глаз, сотни — смотрели из глубины во все стороны. А на поверхности — крошечные фигурки. Корабли. Люди — или существа, похожие на людей. И линии, ведущие от них вниз, в пасти, которые были повсюду. Оно заманивает. Понимание пришло холодной волной. Оно не охотится. Оно ждёт. Корабли падают сюда — не случайно. «Мы что-то задели. Невозможно. На радарах ничего...» Капитан Вэнь. Её слова в бортовом журнале. Оно сбивает их. Притягивает. Заманивает в ловушку. А потом — собирает урожай. Я отступил от стены. Я стоял в брюхе мёртвого корабля, корабля тех, кто прилетел сюда до нас — сотни, тысячи, может миллионы лет назад — и тоже пытался выжить. Пытался понять. Пытался бежать. Они не сбежали. Никто не сбежал. На полу, под операционным столом, я нашёл ещё одну вещь. Устройство. Маленькое, помещалось в ладонь. Чужое, непонятное — но с кнопкой. Единственной кнопкой на гладком, обтекаемом корпусе. Я поднял его. Оно было тёплым. Оно вибрировало. И в моей голове — впервые с момента крушения — раздался голос. Не Йенсена. Не мой собственный. Что-то древнее. Что-то чужое. Что-то, что ждало. Глава 11: Шёпот Голос не говорил словами. Это было что-то другое — образы, ощущения, вспышки смысла, которые впивались в мозг, как раскалённые иглы. Я уронил устройство, отшатнулся, схватился за голову обеими руками — бесполезно, шлем мешал, но боль была внутри, не снаружи. Голод. Время. Ожидание. Бесконечное ожидание. Картины накатывали волнами. Космос — чёрный, пустой, холодный. Одиночество такое огромное, что от него хотелось кричать. Голод — не физический, что-то иное, что-то более глубокое. Потребность... поглощать? Понимать? Становиться? Они приходили. Маленькие. Тёплые. Полные жизни. Я видел корабли — десятки кораблей, разных форм и размеров, падающие на поверхность планеты. Видел существ — разных, непохожих друг на друга, вылезающих из обломков. Видел, как они бегут, прячутся, сражаются. Они сопротивлялись. Всегда сопротивлялись. Это было... интересно. Интересно. Существо — планета — что бы это ни было — находило наше сопротивление интересным. Мы изучали. Разбирали. Понимали. Новые образы: тела на столах, похожих на этот. Руки — не человеческие, длинные, многосуставчатые — вскрывающие грудные клетки. Извлекающие органы, один за другим, аккуратно, методично. Раскладывающие их, изучающие, пробующие на вкус. Но понимание — не насыщение. Голод оставался. Голод рос. Я задыхался. Не от нехватки воздуха — от ужаса. Чужое сознание давило на моё, как океан давит на утопленника, сжимая, затапливая, поглощая. Ты — новый. Ты — другой. Ты — интересный. Внимание. Я чувствовал его внимание — направленное на меня, сфокусированное, как луч прожектора. Существо видело меня. Существо видело меня сквозь толщу камня и металла, сквозь стены чужого корабля, сквозь мой скафандр и череп. Покажи нам. Покажи, что ты есть. Боль усилилась. Что-то копалось в моей голове — рылось в воспоминаниях, выдёргивало образы, разглядывало их, как коллекционер разглядывает бабочек на булавках. Я увидел Кессиду-7. Не так, как помнил её — отстранённо, через фильтр лет. Я был там. Снова. Жар боя, запах горелой плоти, крики. Ущелье, куда нас загнали. Мы отстреливались, но патроны заканчивались, и они наступали, и... Страх. Ты боялся. ...девочка. Маленькая. Лет семь, не больше. Она выбежала из развалин — прямо под линию огня. Я кричал «стой!», но было поздно, было слишком поздно, и... Вина. Ты чувствовал вину. ...её тело. Маленькое. Хрупкое. Пуля прошла насквозь — моя пуля, я знал, что моя, угол был неправильный для вражеского огня — и она упала, и глаза её были открыты, и в них не было ничего, совсем ничего... — ХВАТИТ! Я закричал. Вслух. Рванул шлем с головы — зачем? не знаю — и швырнул его в стену. Чужой воздух хлынул в лёгкие — горький, металлический, обжигающий. Голос замолчал. Устройство лежало на полу, всё ещё светясь, всё ещё вибрируя. Но связь оборвалась. Или существо оборвало её намеренно. Или... Я стоял на коленях, хватая ртом воздух, и слёзы текли по моему лицу. Девочка. Я не вспоминал о ней годы. Я запер это воспоминание так глубоко, как только мог, завалил его другими, придавил всей тяжестью последующих лет и миссий. Теперь оно было здесь. Свежее. Яркое. Как будто это случилось вчера. Вина. Ты чувствовал вину. Я чувствовал её до сих пор. И существо — планета — теперь тоже это знало. Глава 12: Трещины Я не знаю, сколько просидел на полу той лаборатории. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Всё потеряло смысл. Я сидел, прислонившись спиной к чужой стене, обхватив колени руками, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — маленькая победа над желанием просто... остановиться. Чужой воздух обжигал горло. Сухой кашель рвался из груди — раз, другой, третий. Мои лёгкие протестовали против отравы, которую я в них загонял. Шлем. Надень шлем, идиот. Голос Мирзы. Далёкий. Едва слышный. Я нашарил шлем — он откатился в угол, но не разбился — и нахлобучил его на голову. Щелчок герметизации. Свежий, чистый воздух из баллонов. Кислород: 27%. Меньше половины. Это почему-то показалось смешным. Я умираю — медленно, неуклонно — а существо под моими ногами просто ждёт, когда я ослабну достаточно, чтобы можно было... Разобрать. Изучить. Понять. Смех застрял в горле. Сухой, надломленный, больше похожий на всхлип. Соберись. Я собрался. Встал — медленно, держась за стену. Ноги дрожали. Голова кружилась — не знаю, от токсинов, от истощения или от того, что существо делало с моим разумом. Устройство лежало там, где я его бросил. Я не хотел прикасаться к нему снова. Не хотел слышать этот голос, чувствовать это внимание, позволять чему-то чужому копаться в моих воспоминаниях. Но... Они изучали. Разбирали. Понимали. Понимали. Существо понимало тех, кого поглощало. Оно залезало в головы, выуживало воспоминания, эмоции, страхи. Может, это работает в обе стороны? Мысль была безумной. Опасной. Но у меня не осталось других вариантов. Я поднял устройство. Вибрация. Тепло. И — на самом краю восприятия — шёпот. Ты вернулся. На этот раз я был готов. Я сжал устройство крепче и сосредоточился — не на голосе, не на образах, которые он пытался навязать. На вопросе. Что вы такое? Пауза. Потом — поток. Не образов. Ощущений. Древность. Такая старая, что числа теряли смысл. Миллиарды лет — или больше? — существования в пустоте между звёзд. Дрейф. Ожидание. Голод. Потом — падение. Столкновение с чем-то твёрдым. Боль — огромная, разрывающая. И... укоренение. Прорастание. Распространение. Существо не было планетой. Существо стало планетой. Упало из космоса, как семя, и проросло сквозь камень и магму, превратило мёртвый мир в своё тело. Мы — семя. Мы — урожай. Мы — голод, который ищет пищу. Новый вопрос. Мой. Отчаянный. Чего вы хотите? Ответ пришёл мгновенно — и от него мне стало холодно. Стать больше. Образ: планета — эта планета — отрывается от орбиты. Медленно, невозможно, нарушая все законы физики, которые я знал. Движется к звезде. Поглощает её. Растёт. Другой образ: планета достигает другой системы. Падает на обитаемый мир. Прорастает сквозь него. Поглощает всё живое — медленно, тщательно, изучая каждую форму жизни, впитывая каждое сознание. Мы — семя. Но мы ещё не созрели. Нам нужно больше. Нам нужны — вы. Я отшвырнул устройство. Оно ударилось о стену и разлетелось осколками. Голос — замолчал. Но эхо осталось: в голове, в костях, в каждой клетке моего тела. Нам нужны — вы. Я понял. Мы были не просто едой. Не просто объектами изучения. Мы были топливом. Существо собирало разумных существ — все эти корабли, все эти расы, все эти сознания — потому что они делали его сильнее. Каждый поглощённый разум добавлял что-то к его массе, его силе, его... готовности. Когда оно соберёт достаточно — оно улетит. И сожрёт что-нибудь ещё. Я должен был это остановить. Как? Я — один человек. Раненый, истощённый, с десятью патронами и двумя сигнальными ракетами. Против существа размером с планету. Против голода, которому миллиарды лет. Как? Как?! Я не знал. Но я знал одно: я не позволю ему забрать меня. Не позволю ему использовать мои воспоминания, мой разум, мою вину. Девочка на Кессиде-7 заслуживала лучшего, чем стать частью этого чудовища. Все они заслуживали лучшего. Я подобрал шлем. Проверил оружие. Направился к выходу из лаборатории. И замер. В дверном проёме стоял силуэт. Маленький. Хрупкий. С косичками, которые я помнил слишком хорошо. — Ты убил меня, — сказала девочка голосом, полным мёртвого спокойствия. — Теперь ты останешься со мной. Она улыбнулась. У неё было слишком много зубов. [КОНЕЦ ГЛАВ 9-12] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 9-12: Сюжет: Алек сбежал от имитации Йенсена, используя сигнальную ракету (существо боится жара/света). Нашёл убежище — заброшенный корабль другой расы, которая тоже пыталась выжить здесь давным-давно. Обнаружил устройство связи, через которое установил контакт с сознанием существа-планеты. Узнал его природу: существо — космическое семя, упавшее на мёртвый мир и проросшее сквозь него. Его цель — поглотить достаточно разумных существ, чтобы «созреть» и улететь к новым мирам. Критическое: Существо использовало контакт, чтобы извлечь травматическое воспоминание Алека — гибель девочки на Кессиде-7. Теперь оно использует этот образ против него. Состояние Алека: Физически: истощение, обезвоживание, воздействие токсинов (снимал шлем) Кислород: ~27% Психика: серьёзные трещины — вскрыта подавленная травма, прямой контакт с чужим сознанием Снаряжение: Пистолет (10 патронов) Аптечка (частично использована) 1 запасной кислородный картридж 2 сигнальные ракеты (одна использована против имитации Йенсена) Планшет Штерна Ключевые открытия: Существо — космический паразит/семя возрастом миллиарды лет Оно заманивает корабли, чтобы поглощать разумных существ Цель — накопить достаточно «топлива» для межзвёздного путешествия Существо использует воспоминания и травмы жертв как оружие Свет/жар — потенциальная слабость Угроза: Имитация девочки с Кессиды-7 блокирует выход из лаборатории. Глава 13: Призрак Она стояла в дверном проёме — маленькая, тонкая, с косичками, перевязанными красными лентами. Платье на ней было то же, что я помнил: белое, с синим узором, забрызганное чем-то тёмным. Кровью. Её кровью. — Ты убил меня, — повторила она, и голос был неправильным. Слишком ровным. Слишком спокойным. Дети так не говорят. Мёртвые дети — тем более. Я поднял пистолет. Руки дрожали. Палец лежал на спусковом крючке, но я не мог нажать. Это была она — девочка с Кессиды-7. Та, которую я... которую я... Не она. Это не она. Это существо. Оно залезло в твою голову и вытащило её оттуда. — Ты помнишь, как я упала? — Девочка сделала шаг вперёд. Её ноги не касались пола — она плыла, скользила по воздуху, как марионетка на невидимых нитях. — Помнишь звук? Такой... мокрый. Мягкий. Как будто мешок с водой уронили. Я помнил. Я слишком хорошо помнил. — Это был не ты, — продолжала она, и улыбка её расширялась, расползалась по лицу, обнажая зубы. Слишком много зубов. Ряды белых острых игл, уходящие вглубь рта, в темноту, которая клубилась у неё внутри. — Ты так себе говорил, правда? Это война. Это хаос. Пуля была не твоя. Кто угодно мог... кто угодно... — Заткнись. Слово вырвалось хрипом. Я отступил на шаг, потом на другой. Пистолет в руках ходил ходуном. — Но ты знал. — Она наклонила голову набок, и движение было неестественным, механическим, как у сломанной куклы. — Ты всегда знал. Ты видел, откуда пришла пуля. Ты видел угол. Ты просто... не хотел признавать. Она права. Голос в моей голове. Мой собственный? Или существа? Я уже не мог различить. Ты знал. С первой секунды знал. Но легче было солгать себе, чем жить с правдой. — Я не хотел! Крик вырвался из груди — надорванный, отчаянный. Я снова отступил, споткнулся о что-то, упал на одно колено. Пистолет дёрнулся в руке, ствол смотрел в потолок. Девочка приблизилась. Она была уже в двух метрах от меня. Глаза её — огромные, чёрные, без белков — смотрели сквозь меня, в меня, насквозь. — Конечно, не хотел. Никто не хочет. — Голос стал мягче, почти ласковым. Материнским. — Но это не меняет того, что случилось. Не меняет того, кто ты есть. Убийца. Солдат. Инструмент для причинения боли. Она протянула руку. Маленькую. Детскую. С грязью под ногтями и царапиной на указательном пальце. — Останься со мной. Здесь ты можешь забыть. Здесь тебе не нужно больше нести эту тяжесть. Мы разберём тебя на части и соберём заново — чистого, пустого, свободного от вины. Рука тянулась ко мне — и я видел, как она меняется. Как пальцы удлиняются, как кожа темнеет, как под ней начинают проступать вены, чёрные, пульсирующие. Свет. Оно боится света. Сигнальная ракета. Я выхватил её из подсумка — левой рукой, правая всё ещё держала пистолет — и рванул кольцо зубами. Вспышка. Ослепительная. Белая. Температура три тысячи градусов — достаточно, чтобы прожечь сталь. Я не швырнул ракету. Я ткнул ею вперёд — прямо в лицо девочки. Звук, который она издала, не был криком. Это было шипение — громкое, пронзительное, от которого закладывало уши. Её лицо... расплавилось. Нет, не расплавилось — расползлось, как воск, как гнилой фрукт, как всё, чем оно на самом деле было. Чёрная масса под маской ребёнка корчилась, отступала от огня, пузырилась и дымилась. Я рванул мимо неё. Сквозь дверной проём, по коридору чужого корабля, прочь от этой лаборатории с её мертвецами и картинами на стенах. Ракета горела у меня в руке — жар проникал сквозь перчатку, обжигал пальцы, но я не выпускал. Не мог выпустить. Это был мой свет, мой огонь, моя единственная защита. Позади — шипение. Бульканье. Звук чего-то, что перестраивается, восстанавливается, готовится к новой погоне. — Ты не убежишь, — донёсся голос. Уже не детский. Глубокий, многослойный, словно сотни голосов говорили в унисон. — Ты часть нас теперь. Твоя боль — наша боль. Твоя вина — наша пища. Я бежал. Глава 14: Выход Разлом в корпусе — тот, через который я вошёл — был в двадцати метрах впереди. Я видел его: узкую полоску серо-багрового света в конце коридора, проход на поверхность, на равнину, туда, где... Туда, где подо мной миллионы тонн живой плоти, которая хочет меня сожрать. Неважно. Здесь было хуже. Здесь меня загнали в угол. Здесь я был заперт. Ракета догорала — пламя слабело, свет тускнел. Ещё минута, может две — и я останусь в темноте. С этой тварью. С голосами, которые знали мои секреты. Я нырнул в разлом. Свежий воздух — нет, не свежий, токсичный, отравленный — ударил в фильтры шлема. Серо-багровое небо простиралось над головой, бесконечное, давящее. Почва под ногами спружинила, принимая мой вес. Я обернулся. Разлом в корпусе чужого корабля зиял, как рана. Из него сочилась тьма — буквально сочилась, вытекала, как чёрная кровь, разливалась по поверхности планеты. Но дальше не шла. Существо — то, что притворялось девочкой — замерло на пороге. Его очертания расплывались, менялись: то детский силуэт, то бесформенная масса, то что-то с конечностями, которых было слишком много. — Ты вернёшься, — сказало оно голосами, которые переплетались, наслаивались друг на друга. — Тебе некуда идти. Некуда бежать. Мы — везде. Ракета погасла. Тьма хлынула вперёд — и остановилась. В метре от меня. Замерла, клубясь, как дым на ветру. Не понимаю. Почему оно не атакует? Я смотрел на существо — на эту массу живой тьмы — и пытался понять. Оно было быстрым. Оно было везде. Подо мной, вокруг меня, в самом воздухе, которым я дышал. Почему просто не забрать меня? Интересный. Слово всплыло из глубины памяти. Голос существа, когда оно говорило о своих жертвах. Мы изучали. Разбирали. Понимали. Оно не просто охотилось. Оно играло. Наблюдало. Хотело видеть, как я борюсь, как бегу, как ломаюсь. Для него это был... эксперимент. Осознание ударило, как пощёчина. Я был лабораторной крысой. Подопытным животным в лабиринте, который существо построило из моих страхов. Ладно. Ладно. Если это игра — я буду играть. Пока могу. Я попятился. Шаг. Другой. Тьма не преследовала — только смотрела, пульсируя, переливаясь оттенками чёрного, которым не было названия. Десять метров. Двадцать. Пятьдесят. Я развернулся и побежал. Не знаю, куда. Не к костяному лесу — там были инкубаторы, там была смерть, оформленная и упакованная. Не к «Герольду» — там было то же самое, только в меньшем масштабе. Куда-то ещё. Куда угодно. Я бежал, и планета дышала подо мной, и небо смотрело сверху, и голоса шептали на границе слуха — далёкие, неразборчивые, но всегда, всегда присутствующие. Глава 15: Предел Я бежал, пока ноги не отказали. Это случилось внезапно — без предупреждения, без нарастающей слабости. Просто: шаг, ещё шаг — и мышцы перестали слушаться. Я рухнул лицом в почву, и она спружинила, приняла меня, обняла тёплой, влажной массой. Какое-то время я просто лежал. Дышал. Смотрел, как серо-багровый свет играет на внутренней поверхности визора. Слушал стук собственного сердца — слишком быстрый, слишком неровный. Проверил показатели. Кислород: 19%. Запасной картридж — не подключён. Я забыл. Забыл его подключить. Пульс: 142 удара в минуту. Давление: критически высокое. Температура тела: 38.7. Лёгкая гипертермия. Обезвоживание — умеренное. Я умирал. Медленно, но верно. Даже если существо не доберётся до меня — я умру сам. От истощения. От токсинов. От нехватки воздуха. Какая разница, как именно? Мысль была ленивой, отстранённой. Апатия накатывала волной — тёплой, убаюкивающей. Зачем бороться? Зачем бежать? Всё равно конец один. Все они заслуживали лучшего. Моя собственная мысль. Из тех минут в лаборатории, когда я ещё верил, что могу что-то изменить. Девочка с Кессиды. Штерн. Нвеке. Йенсен. Капитан Вэнь. Те существа на картине — инопланетяне, прилетевшие сюда тысячи лет назад. Все, кого это чудовище поглотило за миллиарды лет своего существования. Они заслуживали лучшего. Я заставил себя перевернуться. Лечь на спину. Посмотреть в небо. Оно было там — небо. Серо-багровое, пульсирующее, живое. Слои чего-то клубились в вышине, медленно ворочались, и я видел... я видел... Глаза. Не показалось. На этот раз — не показалось. Глаза в небе. Десятки глаз, может сотни, разного размера, разной формы. Они проступали сквозь слои атмосферы — на секунду, на долю секунды — и исчезали, и появлялись снова в другом месте. Существо смотрело на меня. Вся планета — каждый её сантиметр, от ядра до атмосферы — была существом. И оно смотрело. — Чего ты хочешь?! — крикнул я. Голос сорвался, превратился в кашель. — Чего ты ждёшь?! Почему просто не заберёшь меня?! Тишина. Потом — шёпот. Не в голове — в воздухе. Везде вокруг, отовсюду сразу. Ты ещё не готов. — К чему?! Готов к чему?! К пониманию. Я засмеялся. Истерический, надломленный смех человека, который заглянул за край и увидел там бесконечность. — Я понимаю! Ты — паразит! Хищник! Ты жрёшь разумных существ, чтобы стать сильнее! Нет. Слово было... грустным? Может ли существо размером с планету грустить? Ты не понимаешь. Ещё нет. Но поймёшь. Когда станешь частью нас — поймёшь. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони сквозь ткань перчаток. — Я никогда не стану частью тебя. Ты уже начал. Холод. Ледяной, парализующий холод, растёкшийся от позвоночника к конечностям. Каждый вдох. Каждый контакт с моей плотью. Каждое воспоминание, которое ты отдал мне. Ты уже часть нас, Алек. Маленькая, слабая, сопротивляющаяся. Но часть. Я вскочил. Рванул перчатку с левой руки — и замер. Кожа на ладони была... другой. Не изменённой — не совсем. Но цвет стал чуть темнее. Чуть сероватее. И под ней, едва заметно, что-то пульсировало. В ритме с планетой. Глава 16: Заражение Я смотрел на свою руку. Смотрел и не мог поверить. Не мог принять. Это была моя рука. Моя ладонь, мои пальцы, мои линии жизни и судьбы — те же, что были со мной двадцать четыре года. И одновременно — не моя. Что-то чужое проступало под кожей, что-то, что не имело права там быть. Я сорвал вторую перчатку. То же самое. Серый оттенок, расползающийся от центра ладони к пальцам. Пульсация — еле заметная, но реальная. Шлем. Я стащил его и ощупал лицо. Щёки, лоб, подбородок. Всё казалось нормальным — на ощупь. Но у меня не было зеркала. Не было способа проверить. Каждый вдох. Токсичный воздух. Атмосфера планеты, которую я вдыхал, когда снял шлем в лаборатории. Споры? Микроорганизмы? Что-то ещё — что-то, чему не было названия в человеческой науке? Каждый контакт с моей плотью. Почва. Я падал на неё. Касался её руками. Она касалась меня — каждый раз, когда я шёл, бежал, лежал на ней. Каждое воспоминание. Устройство. Контакт с сознанием существа. Оно не просто читало мои мысли — оно что-то оставляло взамен. Семя. Якорь. Точку, из которой прорастало нечто новое. Я был заражён. С первой минуты на этой планете — заражён. Нет. Нет. Нет. Паника накатила — слепая, всепоглощающая. Я хватал воздух ртом, но его не хватало. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвёт грудную клетку. Перед глазами темнело. Дыши. Считай. Контроль. Голос Мирзы — далёкий, едва слышный, почти затопленный волной ужаса. Дыши. Один вдох. Два. Три. Считай. Четыре. Пять. Шесть. Контроль. На десятом вдохе я надел шлем обратно. На двадцатом — подключил запасной картридж кислорода. На тридцатом — встал на ноги. Думай. Я заражён. Это факт. Существо внутри меня — или начинает быть внутри меня. Времени мало. Что я могу сделать? Бежать? Некуда. Эвакуация? Невозможна — связи нет, маяк уничтожен. Бороться? Чем? Против чего? Жар. Свет. Существо боялось огня. Ракеты отгоняли его имитации. Может быть... Может быть, огонь мог сжечь то, что росло внутри меня. Безумная мысль. Отчаянная. Но другой не было. Я проверил снаряжение. Одна сигнальная ракета — последняя. Десять патронов. Аптечка — почти пустая. Недостаточно. Мне нужно было больше. Больше огня. Больше оружия. Больше... чего-то. «Герольд». Мысль пришла внезапно — и с ней что-то похожее на надежду. Корабль. Наш корабль. Там были запасы — топливо, боеприпасы, медикаменты. Там был реактор — маленький, но мощный, способный питать корвет неделями. Если реактор цел... Если я смогу добраться до него... Если смогу устроить перегрузку... Взрыв. Огненный шар диаметром в сотни метров. Температура — десятки тысяч градусов. Это не убьёт планету. Не убьёт существо целиком. Но, может быть, ранит его. Может быть, ослабит достаточно, чтобы... чтобы что? Я не знал. Но это было лучше, чем лежать здесь и ждать, пока зараза пожрёт меня изнутри. Я сориентировался — насколько это было возможно на равнине без ориентиров. Костяной лес — там. Чужой корабль — там. «Герольд»... Борозда. Длинный шрам на поверхности планеты — след нашего падения. Он тянулся к горизонту, туда, где равнина сливалась с небом. Я пошёл. Каждый шаг отдавался болью в измученных мышцах. Каждый вдох — хрипом в лёгких, которые уже начинали сдавать. Но я шёл. Потому что остановиться — значило умереть. Потому что сдаться — значило стать частью этого чудовища. Потому что где-то там, далеко — на Земле, на колониях, на тысячах обитаемых миров — были люди, которые не подозревали, что летит к ним. Что проснётся однажды, голодное и бесконечное. Что пожрёт их всех, одного за другим, как пожирало бесчисленные расы до них. Я не мог спасти себя. Но, может быть, я мог их предупредить. Как? Я не знал. Но продолжал идти. Позади меня — далеко, очень далеко — что-то двигалось. Я не оборачивался, но чувствовал: взгляд. Внимание. Существо следило за мной. Ждало. Играло. [КОНЕЦ ГЛАВ 13-16] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 13-16: Сюжет: Алек столкнулся с имитацией девочки с Кессиды-7, отогнал её ракетой и сбежал из чужого корабля. Осознал, что существо играет с ним — не убивает сразу, а наблюдает, изучает. Обнаружил признаки заражения на своих руках: изменение цвета кожи, пульсация в ритме с планетой. Принял решение вернуться к «Герольду» и попытаться устроить взрыв реактора — чтобы ранить существо и, возможно, отправить сигнал. Состояние Алека: Физически: критическое истощение, гипертермия (38.7°C), обезвоживание, начальная стадия заражения Кислород: ~39% (подключён запасной картридж) Психика: паника, отчаяние, но появилась цель — это даёт опору Признаки заражения: Изменение цвета кожи на ладонях (сероватый оттенок) Пульсация под кожей в ритме с планетой Возможное влияние на разум (голоса на границе слуха) Снаряжение: Пистолет (10 патронов) 1 сигнальная ракета (последняя) Почти пустая аптечка Планшет Штерна План Алека: Добраться до «Герольда», устроить перегрузку реактора, взорвать корабль. Открытия: Существо целенаправленно не убивает Алека — хочет, чтобы он «понял» Заражение происходит через воздух, контакт с поверхностью и ментальную связь Существо утверждает, что Алек «уже часть нас» Угроза: Существо следит и ждёт. Заражение прогрессирует. Глава 17: Возвращение Борозда вела меня, как дорога. Глубокий шрам на теле планеты — там, где «Герольд» пропахал поверхность, падая, умирая, разбрасывая вокруг себя обломки и тела. Края борозды уже начали затягиваться: почва медленно, неохотно срасталась, словно рана на живой плоти. Через несколько дней — или часов? — от неё не останется следа. Планета залечивала себя. Я шёл. Каждый шаг был усилием воли. Ноги налились свинцом, мышцы горели от накопившейся молочной кислоты, суставы скрипели при каждом движении. Я не помнил, когда в последний раз ел. Не помнил, когда пил — воды не было, только горький конденсат, который скапливался внутри шлема и который я слизывал с внутренней поверхности визора. Время потеряло смысл. Серо-багровое небо не менялось — ни светлело, ни темнело. Здесь не было дня и ночи, только вечные сумерки, только это давящее свечение, от которого болели глаза. Я шёл уже... сколько? Час? Два? Десять? Хронометр на визоре показывал 14:37:22. Когда я покинул чужой корабль, было 11:15:48. Три часа. Всего три часа — а казалось, что вечность. Борозда постепенно расширялась. Сначала обломки были мелкими — куски обшивки, оторванные панели, клочья изоляции. Потом стали крупнее: целые секции корпуса, вырванные с корнем; двигательные сопла, почерневшие от жара входа в атмосферу; что-то, похожее на кресло из кают-компании, с ремнями, которые болтались, как оборванные сухожилия. Тела. Я старался не смотреть на тела. Но они были везде. Разбросанные вдоль борозды, как сломанные куклы. Некоторые — в скафандрах, некоторые — нет. Некоторые — целые, некоторые... нет. Я узнал Ковача. Сержант лежал ничком, наполовину погрузившись в почву. Его затылок был проломлен — ударом при падении, наверное — и что-то тёмное сочилось из раны. Не кровь. Уже не кровь. Что-то чёрное, вязкое, поблёскивающее в сером свете. Планета уже начала забирать его. Я отвернулся. Шёл дальше. Сколько ещё? Я не знал. Борозда тянулась вперёд, и я не видел её конца. «Герольд» мог быть в километре отсюда. Или в пяти. Или в десяти. Неважно. Дойду. Левая рука зудела. Я старался не обращать внимания. Старался не думать о том, что росло под кожей, о сером оттенке, который расползался к запястью. Но зуд не прекращался — тупой, назойливый, как укус насекомого, который никак не проходит. Я почесал руку сквозь перчатку. Не помогло. Игнорируй. Сосредоточься. На чём? На равнине вокруг, которая дышала подо мной? На небе, в котором мелькали глаза? На голосах, которые шептали на границе слышимости — то ли галлюцинации, то ли реальность, я уже не мог различить? На цели. Корабль. Реактор. Взрыв. Я сосредоточился. Один шаг. Другой. Третий. Борозда привела меня к гребню — небольшому возвышению, холму из спрессованной почвы, который «Герольд» нагрёб перед собой при торможении. Я поднялся на него. И увидел корабль. Глава 18: Мёртвый дом «Герольд» лежал на боку, как выброшенный на берег кит. Корпус — изломанный, обгоревший, покрытый копотью и чем-то, похожим на плесень — зиял десятками пробоин. Нос корабля был смят, вдавлен внутрь, словно гигантский кулак ударил его в лоб. Корма... кормы не было. Отсек двигателей оторвало при падении, и он лежал в ста метрах дальше — груда искорёженного металла, из которой всё ещё сочился дым. Но центральная секция уцелела. И реактор был там. Я спустился с холма, скользя по пружинящей поверхности, и подошёл к кораблю. Вблизи он выглядел ещё хуже: обшивка прогнулась, переборки торчали наружу, как сломанные рёбра, и повсюду — повсюду — были следы. Не человеческие. Борозды в металле — глубокие, параллельные, словно кто-то скрёб когтями. Пятна чего-то чёрного, блестящего, похожего на слизь. Дыры — идеально круглые, с оплавленными краями, проеденные в корпусе, как ходы древоточца в гнилом дереве. Существо было здесь. Существо исследовало наш корабль. Я стоял у пролома — того самого, через который вылез, когда впервые покинул «Герольд» — и смотрел в темноту внутри. Тьма смотрела в ответ. Нет. Мне показалось. Наверное, показалось. Я включил нашлемный фонарь и полез внутрь. Запах ударил первым — даже сквозь фильтры шлема. Гниль. Разложение. Что-то сладковатое, тошнотворное, от чего желудок скрутило узлом. Тела. Тела, которые я видел при первом визите, начали разлагаться — или что-то начало разлагать их. Я протиснулся через коридор, стараясь не касаться стен. Они были... влажными. Покрытыми тонким слоем слизи, которая поблёскивала в луче фонаря. То же самое, что было в ходах на обшивке. Существо оставляло следы. Помечало территорию? Или готовило корабль к чему-то. Реакторный отсек находился в нижней части центральной секции — там, где теперь была левая сторона перевёрнутого корпуса. Я помнил планировку: вниз по лестнице, через шлюз радиационной защиты, в камеру, где билось сердце «Герольда». Если оно ещё билось. Лестница была разрушена — ступени сорваны, поручни вырваны с корнем. Я спускался, цепляясь за края проёма, повиснув на руках, чувствуя, как левая — заражённая — пульсирует болью при каждом усилии. Шлюз радиационной защиты был открыт. Не взломан. Не разрушен. Аккуратно открыт, код введён верно. Кто? Я знал код — стандартный, для всего флота. Но кто ещё? Кто из экипажа добрался сюда раньше меня? Ответ ждал за шлюзом. Капитан Вэнь. Вернее — то, что осталось от капитана Вэнь. Она сидела у стены, спиной к реактору, ноги вытянуты перед собой. Скафандр — рваный, залитый чем-то тёмным. Лицо... лицо было почти нормальным. Почти человеческим. Только глаза — широко раскрытые, неподвижные — были полностью чёрными. Без белков. Без зрачков. Два провала в никуда. И грудная клетка была вскрыта. Как у Штерна. Как у тел в инкубаторах. Рёбра — наружу, внутренности — нет. Только пустота, гладкая, блестящая, и что-то, что росло на её дне. Но — и это было хуже всего — она держала что-то в руке. Планшет. Командирский планшет с кодами доступа ко всем системам корабля. Включая аварийное отключение реактора. Глава 19: Цена Я стоял над телом капитана Вэнь и смотрел на планшет в её мёртвых пальцах. Она добралась сюда раньше меня. Пережила крушение, как-то спустилась в реакторный отсек, ввела код... и остановилась. Или её остановили. Или она поняла что-то, чего я ещё не понимал. Планшет был включён. На экране — схема реактора. Статус: активен, 23% мощности, аварийный режим. И сообщение, набранное дрожащими буквами: ОНО НЕ ДАЁТ МЕНЯ УБИТЬ ОНО ХОЧЕТ ЧТОБЫ Я ВИДЕЛА ОНО ХОЧЕТ ЧТОБЫ Я ПОНИМАЛА ВЗРЫВ НЕ ПОМОЖЕТ ОНО УЖЕ ВНУТРИ Последняя строка — другим почерком, крупнее, неровнее: ПРОСТИТЕ МЕНЯ Я опустился на колени рядом с телом. Вэнь была жёсткой женщиной. Тридцать лет в космосе, двадцать — на командирских должностях. Я видел, как она принимает решения под огнём, не моргнув глазом. Видел, как отдаёт приказы, которые стоили жизней, и не сломалась. Что существо сделало с ней, чтобы сломать? То же, что делает со мной. Показало ей правду. Влезло в голову, вытащило воспоминания, страхи, вину. Заставило смотреть — на себя, на то, кем она была, на всё, что прятала. А потом — когда она сломалась — забрало. Взрыв не поможет. Я смотрел на эти слова и чувствовал, как надежда — та крошечная искра, которая гнала меня сюда — гаснет. Угасает. Умирает. Оно уже внутри. Внутри корабля? Внутри реактора? Внутри меня? Левая рука пульсировала. Зуд превратился в боль — тупую, ноющую, проникающую до кости. Я стащил перчатку и посмотрел. Хуже. Серый оттенок расползся до локтя. Под кожей — сеть тёмных вен, которых там раньше не было. Они пульсировали в такт чему-то — не моему сердцу, нет. Ритм был другим, медленнее, глубже. Ритм планеты. Я сжал кулак — и почувствовал, как мышцы откликаются... иначе. Сильнее. Быстрее. Словно что-то оптимизировало их, перестраивало под новые параметры. Оно меняет меня. Не просто заражает. Меняет. Превращает во что-то другое. Во что-то своё. Нет. Я подобрал планшет из мёртвых пальцев Вэнь. Экран мигнул, запросил авторизацию. Я приложил её большой палец — холодный, негнущийся — и система разблокировалась. Реактор. Статус. Управление. Аварийное отключение систем охлаждения. Пункт меню. Красный, с предупреждением: ОПАСНОСТЬ. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ. ТЕРМОЯДЕРНЫЙ РАСПАД. Это был способ. Без охлаждения реактор перегреется за... я проверил расчёты... за сорок семь минут. Потом — взрыв. Не ядерный, не совсем, но достаточно мощный, чтобы превратить всё в радиусе двухсот метров в стекло. И меня вместе с этим. Взрыв не поможет, — написала Вэнь. Но что, если она ошиблась? Что, если существо солгало ей, чтобы остановить? Что, если это единственный шанс — пусть не победить, пусть не выжить, но хотя бы плюнуть чудовищу в лицо перед смертью? Мой палец завис над экраном. И в этот момент — позади меня — что-то шевельнулось. Я обернулся.Капитан Вэнь поднимала голову. Медленно. С хрустом, с треском, с влажным звуком рвущихся тканей. Её шея выгнулась под невозможным углом, и чёрные глаза — глаза без дна — уставились на меня. — Алек, — сказала она голосом, который был не её голосом. Многослойным. Гулким. Идущим откуда-то из глубины. — Ты всё ещё не понимаешь. Она встала. Её тело двигалось неправильно — суставы сгибались в обратную сторону, конечности дёргались, как у марионетки. Грудная клетка — раскрытая, пустая — сочилась чем-то чёрным. — Ты думаешь, что можешь причинить нам боль. — Улыбка расползлась по её лицу, разрывая губы, обнажая зубы — и что-то за ними, что-то, чему не было места в человеческом рту. — Ты думаешь, что огонь спасёт тебя. Она сделала шаг ко мне. — Но мы и есть огонь, Алек. Мы — то, что горит в сердце звёзд. Мы — тепло и свет, голод и время. Ты не можешь сжечь то, что было рождено в пламени. Я поднял пистолет. — Стой. Она не остановилась. Ещё шаг. Ещё. — Ты уже часть нас. Маленькая искра в бесконечном огне. Зачем сопротивляться? Зачем страдать? Позволь нам забрать боль. Позволь нам забрать вину. Позволь нам... Я выстрелил. Глава 20: Пепел Пуля вошла ей в лоб — точно между чёрными провалами глаз. Голова дёрнулась назад. Тело пошатнулось. На мгновение — на долю секунды — я увидел нечто: трещину, разбегающуюся от входного отверстия, и под ней — не кость, не мозг — темноту. Живую, клубящуюся темноту, которая смотрела на меня сквозь дыру в черепе. Потом Вэнь выпрямилась. Дыра в её голове затягивалась — быстро, неестественно, как пластилин под пальцами невидимого скульптора. Через три секунды от неё остался только розоватый шрам. — Больно, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на любопытство. — Мы чувствуем то, что чувствуешь ты. Каждый выстрел — это удар по тебе самому. Я выстрелил снова. И снова. И снова. Три пули в грудь, одна — в колено. Вэнь пошатнулась, упала на здоровую ногу, но продолжала ползти ко мне. Дыры в её теле затягивались медленнее — слишком много повреждений — но затягивались. Шесть патронов. Осталось четыре. Я отступал, пока спина не упёрлась в реактор. Массивный цилиндр, тёплый даже сквозь скафандр, гудящий на низкой частоте. Сердце корабля. Моё последнее оружие. Планшет. Он всё ещё был у меня в руке. Экран светился, ожидая команды. Аварийное отключение систем охлаждения. Вэнь подползла ближе. Её колено — то, в которое я стрелял — всё ещё не восстановилось: из раны торчали осколки кости и что-то чёрное, волокнистое, похожее на корни. — Ты всё ещё надеешься, — сказала она. — Это... красиво. Мы видели миллиарды существ, и каждое из них надеялось. До самого конца. Я ткнул пальцем в экран. ПОДТВЕРДИТЕ АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ОХЛАЖДЕНИЯ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 47 МИНУТ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ТЕРМОЯДЕРНЫЙ РАСПАД НЕИЗБЕЖЕН Подтвердить. Отменить. Мой палец замер над кнопкой «Подтвердить». — Это не остановит нас, — сказала Вэнь. Она уже была в метре от меня, тянула руку — изломанную, с лишними суставами — к моему лицу. — Мы пережили рождение галактик. Мы пережили смерть звёзд. Что такое один маленький взрыв? — Ты права. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Вэнь остановилась. — Что? — Ты права, — повторил я. Голос был спокойным — пугающе спокойным. — Взрыв тебя не убьёт. Ничто тебя не убьёт. Ты — вечность. Ты — бесконечность. Ты — всё, а я — ничто. Я опустил планшет. — Но я заберу кое-что с собой. Я нажал кнопку. АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ОХЛАЖДЕНИЯ АКТИВИРОВАНО КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 46:59 ЭВАКУАЦИЯ ПЕРСОНАЛА ОБЯЗАТЕЛЬНА Сирена взвыла — громкая, пронзительная, резанувшая по нервам. Красный свет залил отсек, пульсируя в ритме обратного отсчёта. Вэнь... изменилась. Не внешне — внешне она осталась той же оболочкой из плоти и тьмы. Но что-то в её позе, в выражении мёртвого лица сместилось. Любопытство сменилось чем-то другим. Раздражением? Страхом? — Ты не понимаешь, — сказала она, и голос был резче, быстрее. — Ты убьёшь себя. Ты убьёшь всё, что осталось от твоей команды. Мы храним их — внутри нас. Их воспоминания, их сущности. Если ты взорвёшь реактор... — Они уже мертвы. Я сказал это — и почувствовал, как что-то внутри ломается. Не физически. Глубже. Часть меня, которая надеялась, которая верила, которая цеплялась за возможность спасения. Мёртвая. Как и все остальные. — Они мертвы, — повторил я. — Штерн. Ковач. Нвеке. Вэнь. Йенсен. Все мертвы. Ты не хранишь их — ты пожираешь их. Используешь как топливо, как удобрение для своего бесконечного голода. Я поднял пистолет. — И через сорок шесть минут — часть тебя тоже умрёт. Маленькая часть. Ничтожная. Но это будет моя победа. Вэнь молчала. Потом — рассмеялась. Смех был неправильным: слишком много голосов, слишком много интонаций, словно тысяча глоток хохотала в унисон. — Ты думаешь, что это победа? — Она качнула головой, и движение было жутко человеческим. — Мы отпустим тебя. Мы позволим тебе бежать. Убедиться, что твой взрыв ничего не изменит. А потом — когда надежда умрёт — мы заберём тебя. Она отступила. Шаг. Другой. Её тело начало... оплывать. Контуры размывались, плоть стекала вниз, как воск, обнажая под собой черноту — чистую, абсолютную, голодную. — Беги, Алек. Беги и смотри. И она исчезла. Провалилась в пол — в почву, которая была частью существа — и пропала, оставив после себя только лужу чего-то чёрного и маслянистого. Сирена продолжала выть. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 45:23 Я стоял в красном мигающем свете и смотрел на то место, где секунду назад было тело капитана. Беги. Существо хотело, чтобы я бежал. Хотело, чтобы я видел взрыв издалека, видел его бесполезность, видел, как планета продолжает дышать, продолжает смотреть, продолжает ждать. Это была ловушка. Но какой у меня был выбор? Сорок пять минут. Я побежал. [КОНЕЦ ГЛАВ 17-20] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 17-20: Сюжет: Алек вернулся к «Герольду» и спустился в реакторный отсек. Нашёл тело капитана Вэнь с посланием: «Взрыв не поможет. Оно уже внутри». Несмотря на предупреждение, активировал аварийное отключение охлаждения — до взрыва 45 минут. Столкнулся с оживлённым телом Вэнь, которое подтвердило, что существо не боится взрыва, но отпустило Алека — хочет, чтобы он видел бесполезность попытки. Состояние Алека: Физически: критическое (истощение, обезвоживание, гипертермия) Заражение: прогрессирует — серый оттенок до локтя, тёмные вены под кожей, усиленные мышечные реакции Кислород: ~30% Психика: надежда сломана, но появилась мрачная решимость Снаряжение: Пистолет (4 патрона) 1 сигнальная ракета Командирский планшет капитана Вэнь Почти пустая аптечка Таймер: 45 минут до взрыва реактора Ключевые моменты: Существо утверждает, что «хранит» поглощённых — их сущности, воспоминания Взрыв может быть бесполезен, но Алек всё равно его запустил Существо намеренно отпустило Алека — хочет сломать его надежду Заражение усиливается: мышцы становятся сильнее, быстрее — существо «оптимизирует» тело Открытия: Существо утверждает, что родилось «в пламени» — «тепло и свет, голод и время» Капитан Вэнь пыталась взорвать реактор, но не смогла — существо остановило её Существо боится не взрыва, а чего-то связанного с ним (потеря «части себя»?) Глава 21: Обратный отсчёт Я бежал. Не так, как бежал раньше — панически, слепо, спотыкаясь о собственные ноги. Теперь мышцы работали иначе: плавнее, мощнее, словно кто-то отладил механизм моего тела, убрал лишнее трение, оптимизировал каждое движение. Заражение. Оно делало меня сильнее. Быстрее. Лучше. Оно делало меня своим. Я старался не думать об этом. Сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. На стуке крови в висках. На числах, которые мигали в углу визора: КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 42:17 Сорок две минуты. Двести метров от реактора — минимально безопасная дистанция. Я преодолел её за первые три минуты бега, но не остановился. Триста метров. Четыреста. Пятьсот. Борозда вела меня обратно — тем же путём, которым я пришёл. Мимо обломков, мимо тел, мимо пятен чего-то чёрного и блестящего на серой почве. Мимо Ковача — наполовину утонувшего в плоти планеты, уже почти поглощённого. Мы храним их, — сказало существо голосом Вэнь. Я не оборачивался. Километр. Полтора. Лёгкие горели, несмотря на очищенный воздух из баллонов. Сердце колотилось — сто шестьдесят ударов в минуту, если верить датчикам. На грани инфаркта. Тело кричало — стоп, хватит, ты убиваешь себя. Но я не останавливался. Потому что там, позади, тикала бомба. Моя бомба. Моё последнее «к чёрту» брошенное в лицо вечности. Два километра. Холм — тот, с которого я впервые увидел «Герольд» — вырос впереди. Я взбежал на него, оступаясь на пружинящей поверхности, и упал на колени на вершине. Смотреть. Существо хотело, чтобы я смотрел. Ладно. Я буду смотреть. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 38:44 Я сидел на вершине холма, хватая воздух ртом, и ждал. «Герольд» отсюда казался маленьким — тёмным силуэтом на сером фоне, сломанной игрушкой, выброшенной скучающим ребёнком. Я не видел деталей, не видел пробоин и следов существа. Только контур. Скоро там будет только кратер. Левая рука пульсировала — боль стала острее, настойчивее. Я стащил перчатку и посмотрел. Хуже. Намного хуже. Серый оттенок добрался до плеча. Под кожей — сеть тёмных вен, разветвлённых, как корни дерева. Некоторые из них... двигались. Медленно, еле заметно, но я видел: они ползли вверх, к шее, к голове. К мозгу. Сколько у меня осталось времени? До того, как эта дрянь доберётся до сознания? До того, как я перестану быть собой? Ты уже перестал. Голос — тихий, на границе слышимости. Не снаружи. Изнутри. Я замер. — Нет, — сказал я вслух. — Нет. Это я. Я всё ещё я. Мы — это ты. Ты — это мы. Границы — иллюзия. — Заткнись. Тишина. Голос замолчал — или затаился, или мне показалось, что он вообще был. Галлюцинация. Симптом заражения. Ничего удивительного. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 31:02 Полчаса. Я смотрел на корабль и ждал. Небо над головой ворочалось — слои чего-то перемещались, перетекали, образуя узоры, которые почти складывались в знакомые формы. Лица? Глаза? Что-то другое, чему не было названия в человеческом языке? Я старался не смотреть вверх. Двадцать минут. Пятнадцать. Десять. Реактор «Герольда» был маломощным — стандартный для корветов класса «Копьё». Не боевой корабль, не крейсер. Но даже он при перегреве выдавал взрыв, эквивалентный нескольким килотоннам. Достаточно, чтобы превратить всё в радиусе двухсот метров в расплавленное стекло. Достаточно, чтобы оставить шрам на этой мерзкой живой плоти. Достаточно? Пять минут. Я поднялся на ноги. Ноги дрожали — не от слабости, от адреналина. От предвкушения. Ты хочешь увидеть. Да. Я хотел увидеть. Две минуты. Одна. Тридцать секунд. Я считал вслух — как тогда, в падающем корабле. Потому что числа — это контроль. Потому что пока я считаю — я человек. — Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать... Почва под моими ногами напряглась. Я почувствовал это — не понял как, просто почувствовал. Планета знала, что сейчас произойдёт. Планета готовилась. — Десять. Девять. Восемь... Небо замерло. Слои перестали двигаться. Глаза — десятки глаз, сотни — открылись и уставились на «Герольд». — Три. Два. Один. Свет. Глава 22: Огонь Мир стал белым. Я успел зажмуриться — инстинкт, вбитый годами тренировок — но даже сквозь закрытые веки, сквозь визор шлема свет проникал внутрь. Ослепительный. Абсолютный. Такой яркий, что казалось — он выжигает глаза изнутри, проникает в череп, воспламеняет сам мозг. Потом — звук. Не сразу. Свет опережал звук — элементарная физика, которую я помнил из школы. Две километра — шесть секунд задержки. Шесть секунд тишины, в которой мир горел. А потом — удар. Грохот был физическим. Он ударил в грудь, как кулак, сбил с ног, швырнул на спину. Почва подо мной содрогнулась — не вздохнула, не пошевелилась, а именно содрогнулась, словно от боли. Ударная волна прокатилась по равнине, вздымая поверхность, как рябь на воде. Я лежал, вцепившись в почву — в плоть планеты — и чувствовал, как она кричит. Не звуком. Чем-то другим. Вибрацией, которая проходила сквозь мои кости, сквозь мышцы, сквозь каждую клетку заражённого тела. Крик боли, крик ярости, крик чего-то древнего и огромного, чему причинили страдание. Существо чувствовало. Существо страдало. Я открыл глаза. Там, где был «Герольд», теперь был огонь. Столб пламени — белого, ослепительного — поднимался к серо-багровому небу, разрывая его, как нож разрывает ткань. Вокруг столба — кольцо раскалённого грунта, красного, оранжевого, текущего, как лава. И дым. Чёрный дым, густой, жирный, клубящийся, как живое существо. Как та тьма, что была под маской Вэнь. Земля тряслась. Не переставала — содрогалась, конвульсировала, как тело в агонии. Я с трудом поднялся на ноги, едва удерживая равновесие, и смотрел. Смотрел, как огонь жрёт плоть планеты. Смотрел, как почва в эпицентре взрыва чернеет, обугливается, отмирает. Смотрел, как существо — часть существа — умирает. Да. Это сработало. Не убило — нет. Капля яда в океане. Укол булавки в тело великана. Но — сработало. Причинило боль. Оставило шрам. Я засмеялся. Смех был истерическим, надорванным, больше похожим на рыдания. Но мне было плевать. Я стоял на вершине холма, живой, дышащий, и смотрел, как часть чудовища, пожравшего мою команду, корчится в огне. — Больно?! — крикнул я. Голос сорвался, но я продолжал: — Больно, тварь?! Как тебе это нравится?! Крик растёкся по равнине и сгинул. Ответа не было. Огонь постепенно угасал. Столб пламени опадал, превращаясь в тлеющее зарево. Дым рассеивался, уносимый ветром — я только сейчас заметил, что здесь был ветер, слабый, еле ощутимый, пахнущий гарью и чем-то химическим. Я стоял и смотрел, как умирает моя победа. Потому что это была победа. Пусть маленькая. Пусть бессмысленная. Пусть она ничего не изменила в глобальном масштабе — существо было планетой, а я уничтожил кусок размером с футбольное поле. Но я сделал это. Я причинил боль бесконечности. И в этот момент — в момент триумфа, в момент мрачного торжества — я услышал голос. Не снаружи. Изнутри. Мы помним эту боль. Я замер. Мы помним каждую рану, каждый шрам, каждую каплю потерянной плоти. Миллиарды лет — и ни один из них не забыт. Голос был спокойным. Почти нежным. Как голос родителя, объясняющего ребёнку простую истину. Ты думаешь, что победил. Мы понимаем. Маленькие существа всегда путают боль с поражением. Левая рука вспыхнула агонией. Я вскрикнул, схватился за неё здоровой рукой — и почувствовал, как под кожей что-то движется. Быстро. Целенаправленно. Вены — те чёрные, пульсирующие вены — рванулись вверх, к шее, к лицу. Но боль — не поражение. Боль — это урок. Ты научил нас кое-чему, Алек. Я упал на колени. Ты научил нас, что тебе нельзя давать время. Что-то хрустнуло в моей левой руке. Пальцы — мои пальцы — скрючились, выгнулись под неправильным углом, и я видел, как под кожей проступают новые формы. Костяные наросты. Шипы. Что-то, чему не было места в человеческом теле. Прости. Мы хотели дать тебе выбор. Но ты выбрал огонь. Теперь — наша очередь выбирать. Глава 23: Перерождение Боль. Я знал боль. Знал её вкус, её текстуру, её бесконечные вариации. Военный — если он достаточно долго выживает — становится экспертом в боли. Пули, осколки, ожоги, переломы. Я прошёл через всё это. Думал, что знаю пределы. Я ошибался. Эта боль была другой. Она шла изнутри — из каждой клетки, из каждого нерва, из самой сути того, чем я был. Не рвала, не резала — переписывала. Перекраивала мышцы, перестраивала кости, переплетала нервы в новые узоры. Я кричал. Сначала — словами. Потом — просто звуками. Потом — чем-то, что уже не было человеческим криком. Левая рука... я видел её. Видел, как пальцы срастаются попарно, как ногти темнеют и вытягиваются в когти, как кожа покрывается чем-то, похожим на чешую — нет, не чешую, что-то более органичное, более живое. Мы дадим тебе новое тело, — шептал голос внутри. — Лучшее тело. Сильное. Быстрое. Бессмертное. Я хотел закричать «нет», но горло уже не слушалось. Что-то менялось и там — голосовые связки натягивались, перестраивались, готовясь производить звуки, которых человеческое ухо никогда не слышало. Ты будешь частью чего-то большего. Часть великого голода, великого путешествия. Разве это не прекрасно? Нет. Нет. НЕТ. Я схватился за эту мысль — за это отрицание — как утопающий хватается за соломинку. Сжал её, вцепился зубами, ногтями, всем, что осталось от моего рассудка. Нет. Я не хочу. Я не позволю. Пистолет. Он всё ещё был в кобуре — на правом бедре, правая рука ещё слушалась, ещё была моей. Четыре патрона. Что я мог сделать с четырьмя патронами против существа размером с планету? Ничего. Но я мог сделать кое-что с собой. Я выхватил пистолет. Рука дрожала — не от страха, от боли, от того, что тело рвалось на части и собиралось заново — но я поднял ствол. К виску. Нет. Голос изменился. Стал резче. Громче. Требовательнее. Ты не посмеешь. Палец на спусковом крючке. Боль в левой руке усилилась — если такое было возможно. Трансформация ускорилась. Я чувствовал, как чужая плоть карабкается по шее, к лицу, к глазам. Мы не позволим. Ты слишком ценен. Ты — новый, интересный, полный воспоминаний, которых мы не пробовали. — Тогда попробуй... это... — выдавил я сквозь стиснутые зубы. И нажал. Щелчок. Пустой. Я смотрел на пистолет — на проклятый, бесполезный кусок металла в моей руке — и не понимал. Четыре патрона. У меня было четыре патрона. Я считал... Мы считали вместе с тобой. Голос снова был спокойным. Почти ласковым. Мы видим твоими глазами. Слышим твоими ушами. Ты выстрелил четыре раза в ту, кто была Вэнь. Помнишь? Вспышка памяти: реакторный отсек, мёртвое лицо капитана, мой палец на спусковом крючке — раз, два, три, четыре... Пять. Я выстрелил пять раз. Один — в лоб. Три — в грудь. Один — в колено. Пять, а не четыре. Я ошибся. Или существо заставило меня ошибиться. Или... Неважно. Ты наш теперь. Сопротивление — иллюзия. Левая сторона моего лица онемела. Я чувствовал, как что-то ползёт по щеке — изнутри, под кожей — и знал, что если посмотрю в отражение, то увижу... Ты увидишь нас. Ты увидишь себя. Одно и то же. Я закрыл глаза. И внутри, в темноте, увидел их. Тех, кого существо поглотило за миллиарды лет. Лица — человеческие и нечеловеческие, знакомые и чужие. Сотни. Тысячи. Миллионы. Каждый из них смотрел на меня, и в каждом взгляде было одно и то же: Мы ждали тебя. Добро пожаловать. Глава 24: Осколки Я открыл глаза. Мир изменился. Не физически — небо было тем же серо-багровым, равнина простиралась во все стороны, вдали тлело зарево на месте «Герольда». Но я видел иначе. Цвета стали глубже, контрастнее. Движения — резче. Я замечал детали, которых раньше не существовало: рябь на поверхности почвы в трёхстах метрах отсюда, колебания атмосферы над горизонтом, пульсацию чего-то глубоко под землёй. И звуки. Я слышал всё. Дыхание планеты — ритмичное, глубокое, похожее на стук гигантского сердца. Шёпот ветра, несущего споры чего-то живого. Эхо взрыва, всё ещё резонирующее в плоти существа. И голоса. Десятки голосов, сотни, говорящих одновременно — на языках, которых я не знал, но каким-то образом понимал. Обрывки мыслей, воспоминаний, эмоций. Чужих мыслей. Чужих воспоминаний. Наших мыслей. Я поднял левую руку и посмотрел. Она была... другой. Не уродливой — трансформация остановилась на полпути. Пальцы — всё ещё пять, но длиннее, с дополнительными суставами. Кожа — серая, покрытая узором из чего-то, похожего на вены и одновременно на схему. Когти — там, где раньше были ногти — втянуты, как у кошки. Я согнул пальцы. Они слушались. Они слушались меня. Конечно, — сказал голос внутри. — Ты — это мы. Мы — это ты. Нет разницы между управлением и подчинением. — Есть, — прохрипел я. Голос замолчал. Я заставил себя встать. Ноги держали — крепче, чем раньше. Тело чувствовало себя иначе: сильнее, легче, правильнее. Словно все эти годы я носил слишком тесную одежду, а теперь наконец снял её. Ты чувствуешь это, — сказал голос. — Совершенство. Потенциал. То, чем ты мог быть. Я чувствовал. И ненавидел себя за это. Потому что часть меня — маленькая, но настойчивая — хотела большего. Хотела завершить трансформацию. Хотела стать чем-то иным, чем-то, что не знало боли, вины, страха. Девочка с Кессиды, — прошептал голос. — Ты всё ещё несёшь её с собой. Мы можем забрать эту память. Мы можем сделать так, что она никогда не существовала. Искушение было... огромным. Я представил это: жизнь без того груза, который давил на плечи семь лет. Без ночных кошмаров, без приступов паники, без тошноты каждый раз, когда я видел ребёнка нужного возраста. Свобода. Да, — сказал голос. — Свобода. Всё, что ты должен сделать — перестать сопротивляться. Перестать. Так просто. Я посмотрел на свою правую руку. Всё ещё человеческую — бледную, покрытую грязью, с ссадинами на костяшках. Всё ещё мою. В ней был пистолет. Пустой, бесполезный. Но рядом — на поясе — сигнальная ракета. Последняя. Температура три тысячи градусов. Что ты... Я выхватил ракету, сорвал кольцо и приложил её к левой руке. Боль. Новая боль — яркая, чистая, человеческая. Жар прожёг кожу, мышцы, что-то чёрное и чужое под ними. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Я закричал — и крик был моим, только моим, без примеси чужих голосов. ПРЕКРАТИ! Голос ревел внутри — тысячи голосов, миллионы, все сразу. Но я не слушал. Держал ракету — держал, пока пламя жрало мою плоть, пока заражённая рука не превратилась в обугленную головню. Десять секунд. Двадцать. Ракета погасла. Я упал на колени, прижимая то, что осталось от левой руки, к груди. Сознание плыло. Боль накатывала волнами, каждая — выше предыдущей. Но голоса... Голоса стали тише. Ты... безумен, — прошептало существо. Один голос. Слабый. Далёкий. — Ты уничтожил часть себя. — Часть... тебя, — выдавил я. — Не... себя... Тишина. Я лежал на пульсирующей почве планеты-чудовища, с обугленным обрубком вместо левой руки, и смотрел в серо-багровое небо. И улыбался. Потому что я всё ещё был собой. Потому что я всё ещё мог причинять боль. Потому что — пусть ненадолго, пусть на час, на минуту — я был свободен от голосов. А потом я увидел. На горизонте — там, откуда я пришёл — что-то двигалось. Не существо. Не имитация. Что-то маленькое, прямоходящее, с двумя руками и двумя ногами. Человек. Выживший. Или ещё одна ловушка. Я попытался встать — и мир накренился, почернел по краям, начал гаснуть. Последнее, что я видел: силуэт, приближающийся ко мне. Бегущий. Последнее, что я слышал: голос. Женский. Знакомый. — Алек! Алек, держись! Потом — темнота. [КОНЕЦ ГЛАВ 21-24] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 21-24: Сюжет: Алек наблюдал взрыв реактора — он причинил боль существу (планета «кричала»). Существо ответило, ускорив трансформацию. Алек попытался застрелиться, но обойма оказалась пуста (существо манипулировало его памятью). В отчаянии сжёг заражённую руку последней сигнальной ракетой — это ослабило влияние существа и заглушило голоса. Потерял сознание. Перед этим увидел человека на горизонте — женщину, которая звала его по имени. Состояние Алека: Физически: КРИТИЧЕСКОЕ. Левая рука сожжена до обугленного обрубка. Потеря крови, шок, ожоги третьей степени. Заражение: частично уничтожено огнём, но правая сторона тела всё ещё под угрозой Кислород: ~20% Психика: изменена контактом с коллективным разумом существа, но сохранила целостность Потери: Левая рука (сожжена) Все сигнальные ракеты (израсходованы) Пистолет (пуст) Снаряжение: Пустой пистолет Командирский планшет Вэнь Почти пустая аптечка Ключевые открытия: Существо может манипулировать памятью и восприятием заражённых Огонь уничтожает заражённую плоть и ослабляет ментальную связь с существом Взрыв причинил существу боль — оно не неуязвимо Существо предлагало «забрать» травматичные воспоминания — соблазн Новый элемент: Выжившая (?) — женщина, знающая имя Алека. Кто она? Нвеке считалась мёртвой, но тело было повреждено. Ловушка или реальный союзник? Глава 25: Пробуждение Темнота. Не абсолютная — где-то на краю восприятия пульсировал свет, тусклый, красноватый, похожий на отблески умирающего костра. Я плыл в этой темноте, как в тёплой воде, и часть меня не хотела всплывать. Часть меня хотела остаться здесь навсегда — там, где не было боли, не было страха, не было голосов. Алек. Голос. Далёкий. Женский. Алек, очнись. Я не хотел. Пожалуйста. Свет стал ярче. Теплее. Я почувствовал что-то — прикосновение к щеке, лёгкое, осторожное. Человеческое прикосновение. Как давно я чувствовал что-то подобное? Я открыл глаза. Лицо надо мной — размытое, нечёткое — медленно обретало контуры. Тёмная кожа. Короткие волосы. Шрам на подбородке — тонкий, едва заметный, памятка с какой-то давней операции. Нвеке. — Нвеке? — Голос вышел хриплым, сорванным, как у человека, который слишком долго кричал. — Тихо. — Её рука — маленькая, жилистая, в латексной перчатке медика — прижалась к моим губам. — Не двигайся. Не говори. Ты потерял много крови. Я попытался сесть — и мир взорвался болью. Левая рука. То, что от неё осталось. Боль была огромной, всепоглощающей, затапливающей каждый нейрон, каждый синапс. Я закричал — или попытался закричать — и Нвеке надавила мне на плечи, прижимая к земле. — Не двигайся! Я только что остановила кровотечение. Если сорвёшь повязку... Я не слушал. Смотрел на левую руку. На то место, где она должна была быть. Культя. Обмотанная чем-то белым — бинтами, судя по всему — в десяти сантиметрах ниже локтя. Бинты уже пропитались чем-то тёмным: кровью? Сукровицей? Чем-то ещё — чем-то чёрным, что проступало сквозь белую ткань? — Я сожгла некротизированные ткани, — сказала Нвеке. Её голос был профессионально-ровным, но я слышал в нём надлом. — Ампутировала то, что не могла спасти. Ты... ты сильно рисковал, Алек. Если бы инфекция успела распространиться... — Она распространилась. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Нвеке замерла. — Что? — Существо. — Я заставил себя повернуть голову, посмотреть ей в глаза. — Оно внутри меня. Было... внутри. Не знаю, сколько осталось. Она молчала. Смотрела на меня — и я видел, как что-то меняется в её взгляде. Профессионализм отступал, уступая место чему-то другому. Страху? Недоверию? Отвращению? — Я видела, — сказала она наконец. — Твою руку. До того, как ты сжёг её. Она была... изменена. — Да. — Это... распространяется? — Не знаю. Тишина. Мы лежали — я на спине, она на коленях рядом — посреди равнины, под серо-багровым небом, которое смотрело на нас сверху. Почва под моей спиной пульсировала — я чувствовал это даже сквозь скафандр, сквозь боль, сквозь туман в голове. Планета дышала. Существо ждало. — Как ты выжила? — спросил я. — Я видел твоё тело. В корабле. Ты была... — Мертва? Горький смешок. — Почти. Удар швырнул меня на переборку, сломал рёбра, повредил позвоночник. Я потеряла сознание. Когда очнулась... Она замолчала. Что-то промелькнуло в её глазах — тень чего-то, о чём она не хотела говорить. — Когда очнулась, — продолжила она ровнее, — вокруг были мёртвые. И кое-что ещё. Оно... осматривало тела. Изучало их. Я притворилась мёртвой. Не двигалась. Не дышала. Когда оно ушло, я выбралась. — И нашла меня. — Увидела взрыв. Шла на свет. — Она пожала плечами. — Думала, там есть кто-то живой. Или хотя бы тёплый. Я закрыл глаза. Устал. Так устал, что даже боль в руке — в том, что от неё осталось — казалась далёкой, приглушённой. Хотелось просто лежать. Просто не двигаться. Просто позволить темноте забрать меня обратно. — Алек. Голос Нвеке. Встревоженный. — Не засыпай. Потеря крови, шок — если уснёшь, можешь не проснуться. — Может, это к лучшему. Слова вырвались сами. Я не планировал их говорить. Не планировал думать. Но они были правдой. — Нет. — Её рука — тёплая, живая — сжала мою. Правую. Ещё человеческую. — Нет, Алек. Мы выберемся отсюда. Вдвоём. Ты слышишь меня? Я не ответил. Потому что там, на границе слуха — далеко, еле различимо — снова зазвучали голоса. Она не та, за кого себя выдаёт. Шёпот. Мягкий. Вкрадчивый. Посмотри на неё внимательно, Алек. Посмотри на её тень. Я открыл глаза. Посмотрел на Нвеке — на её лицо, на её руки, на землю у её коленей. Тень была. Чёткая. Человеческая. Пока, — прошептал голос. — Пока. Глава 26: Недоверие Мы шли. Нвеке поддерживала меня — её плечо под моей здоровой рукой, её рука на моей талии. Каждый шаг был усилием. Каждый вдох — маленькой победой. Мир плыл, качался, грозил опрокинуться, и только её хватка удерживала меня от падения. — Куда? — спросил я. Слова давались с трудом, как будто язык разучился формировать звуки. — Есть место, — ответила она. — Укрытие. Нашла его вчера, когда блуждала. — Вчера? — Ты был без сознания почти сутки, Алек. Сутки. Целые сутки я провёл беспомощным, распластанным на плоти планеты-чудовища. Целые сутки существо могло делать со мной всё, что хотело. Почему не сделало? Голос внутри — мой или его? — задал вопрос, на который у меня не было ответа. — Как далеко? — спросил я вслух. — Километр. Может, полтора. Километр. Вечность. Мы шли молча. Нвеке не пыталась поддерживать разговор, и я был благодарен за это. Все мои силы уходили на то, чтобы переставлять ноги, не падать, не терять сознание снова. Культя левой руки пульсировала болью при каждом шаге — фантомные ощущения, нервы, которые всё ещё посылали сигналы туда, чего больше не существовало. Равнина вокруг нас была пустой. Серой. Бесконечной. Но я чувствовал — где-то глубоко, на уровне инстинкта, который заражение обострило до предела — что мы не одни. Что-то следило за нами. Что-то ждало. Она ведёт тебя в ловушку. Голос снова. Тихий. Настойчивый. Подумай, Алек. Она говорит, что притворилась мёртвой. Что существо не заметило её. Но ты видел, как оно работает. Ты видел инкубаторы. Ты видел Штерна. Оно не пропускает живых. Я покосился на Нвеке. Она выглядела... нормально. Измотанной, грязной, с тёмными кругами под глазами, но нормальной. Человеческой. Её скафандр был изодран в нескольких местах, на щеке — засохшая царапина, на губах — трещины от обезвоживания. Но Йенсен тоже выглядел нормально. Сначала. — Нвеке. — Да? — Останови. Она замерла. Посмотрела на меня — с тревогой, с вопросом в глазах. — Что такое? — Покажи мне руки. Пауза. Что-то промелькнуло в её взгляде — быстро, почти неуловимо. Обида? Понимание? Страх? — Ты думаешь, что я... — Покажи руки. Она медленно отпустила меня. Я покачнулся, но устоял — вцепился в её плечо здоровой рукой, чтобы не упасть. Нвеке сняла перчатки. Её руки были... руками. Человеческими. Смуглая кожа, длинные пальцы хирурга, короткие ногти. Никаких следов заражения. Никакой серой дымки, никаких пульсирующих вен. — Доволен? — Голос был ровным, но я слышал в нём напряжение. — Прости. Слово вырвалось само. — Я... там было существо. Притворялось Йенсеном. Потом — капитаном Вэнь. У них не было теней. Или были, но неправильные. Я должен был проверить. Нвеке молча надела перчатки обратно. — Я понимаю, — сказала она после паузы. — Я бы тоже проверила. Но, Алек... — она посмотрела мне в глаза, — ты уверен, что ты — это ты? Холод. Волна холода, разлившаяся от позвоночника к конечностям. — Что ты имеешь в виду? — Ты сказал, что существо было внутри тебя. Что оно... меняло тебя. — Она не отводила взгляда. — Откуда мне знать, что ты — настоящий Алек? Откуда мне знать, что это не очередная имитация? Справедливый вопрос. Я не знал ответа. Потому что нет ответа, — прошептал голос. — Ты уже не знаешь, где кончаешься ты и начинаемся мы. Никто не знает. Даже мы сами. — У меня есть тень, — сказал я. — Можешь проверить. — Тень ничего не доказывает. Может, оно учится. Адаптируется. Становится лучше в имитации. — Тогда чего ты хочешь? — Ничего. — Она снова подставила плечо, позволяя мне опереться. — Просто хочу, чтобы ты понимал: мы оба под подозрением. Оба. И если один из нас начнёт меняться... Она не закончила. Не нужно было. Мы пошли дальше. Глава 27: Убежище Укрытие оказалось пещерой. Нет — не пещерой. Чем-то, что притворялось пещерой. Отверстие в почве планеты, ведущее вниз, в темноту. Края были гладкими, оплавленными, словно что-то прожгло путь сквозь живую плоть. — Здесь? — Я смотрел на вход и чувствовал, как всё внутри сжимается от отвращения. — Ты хочешь, чтобы мы спустились туда? — Внутри безопаснее, — сказала Нвеке. — Я проверяла. Стены... мёртвые. Обожжённые. Существо не может добраться до нас там. Мёртвые. Я присмотрелся. Она была права — края отверстия были другими. Не пульсирующими, не живыми. Чёрными, обугленными, похожими на шрамовую ткань после тяжёлого ожога. — Что это сделало? — Не знаю. — Нвеке пожала плечами. — Может, молния. Может, метеорит. Может, тот корабль, который ты нашёл, упал где-то рядом и прожёг поверхность. Чужой корабль. С его лабораторией, с мертвецами, с картиной на стене. — Там, внутри... — Я замялся. — Есть ещё что-нибудь? — Пустота. Небольшая камера, метров пять в диаметре. Достаточно, чтобы переждать. Отдохнуть. Придумать план. План. Какой, к чёрту, план? Я открыл рот, чтобы сказать это — сказать, что плана нет, что надежды нет, что мы оба мертвы, просто ещё не знаем об этом — но Нвеке уже спускалась вниз, исчезая в темноте. Я последовал за ней. Спуск был коротким — метра три, может четыре. Достаточно, чтобы почувствовать разницу. Снаружи — давящее присутствие существа, взгляд сверху и снизу, ощущение, что ты — букашка на ладони великана. Здесь — ничего. Пустота. Тишина. Мёртвая ткань не чувствовала нас. — Видишь? — Нвеке включила нашлемный фонарь. Луч света выхватил стены — гладкие, чёрные, покрытые сетью тонких трещин. — Здесь оно нас не достанет. Я опустился на землю — на мёртвую землю, которая не пружинила, не дышала, не реагировала на моё присутствие — и прислонился спиной к стене. Усталость накатила волной. Я не спал... сколько? Сутки до взрыва. Сутки после. Два дня без сна, с постоянным стрессом, с ранениями, с потерей крови. — Отдохни, — сказала Нвеке. Она села напротив, вытянув ноги. — Я подежурю. — Ты тоже не спала. — Я привычнее. Это было правдой. Медики на передовой учились спать урывками, по десять минут между операциями. Учились функционировать на адреналине и стимуляторах, когда нормальный человек давно бы свалился. — Два часа, — сказал я. — Потом меняемся. — Хорошо. Я закрыл глаза. Темнота. Тишина. Покой. Ты в ловушке. Голос. Тихий. Далёкий — дальше, чем обычно. Мёртвые стены глушили его, как звукоизоляция. Она приведёт других. Ты слаб. Беззащитен. Когда проснёшься... Я не слушал. Позволил темноте забрать себя. Провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на смерть. И всё равно услышал. Где-то далеко — наверху, снаружи, в мире, который не мог добраться до меня здесь — что-то двигалось. Что-то большое. Что-то, что искало. Искало нас. Глава 28: Сны Я видел сны. Не кошмары — или не совсем кошмары. Что-то среднее, что-то, что плавало на границе между ужасом и откровением. Я стоял на равнине. Голый — без скафандра, без оружия, без ничего. Серо-багровое небо простиралось надо мной, и я видел его ясно — яснее, чем когда-либо наяву. Слои чего-то живого, ворочающиеся в вышине. Глаза — десятки глаз — смотрящие вниз. И голос. Не шёпот — полноценный голос, идущий отовсюду сразу. Ты интересен нам, Алек. Я не мог говорить. Не мог двигаться. Только стоять и слушать. Миллиарды лет мы существуем. Миллиарды существ мы поглотили. Но ты — первый, кто причинил нам боль дважды. Взрыв. Огонь на собственной плоти. Мы не понимаем. Не понимаете? Мысль сформировалась сама — и существо услышало её, как будто я произнёс вслух. Нет. Мы знаем, что такое выживание. Знаем, что такое сопротивление. Но сжечь часть себя, чтобы остаться собой... это противоречит логике. Противоречит природе. Это называется свобода. Свобода. Слово повторилось — эхом, резонансом, тысячей голосов, пробующих его на вкус. Странное понятие. Мы — свободны. Мы — есть. Мы — будем. Какая ещё свобода нужна? Свобода выбирать. Кем быть. Что делать. Как умереть. Пауза. Долгая, давящая, заполненная тишиной, которая была громче любого крика. Мы начинаем понимать, — сказало существо наконец. — Вы — маленькие, смертные, хрупкие — цепляетесь за иллюзию контроля. За веру, что ваши решения что-то значат. Это... трогательно. Это человечность. Это слабость. Я хотел возразить — хотел закричать, что нет, что это сила, что именно эта «слабость» позволила мне выжить, сопротивляться, причинять боль бесконечности — но существо продолжило: Но мы можем работать со слабостью. Мы можем использовать её. Образы. Вспышки. Слишком быстро, чтобы осознать. Нвеке — её лицо, её руки, шрам на подбородке. Что-то менялось в ней — медленно, незаметно, клетка за клеткой. Я сам — моё тело, разложенное на составляющие, как препарат под микроскопом. Заражённые ткани, уцелевшие ткани, что-то среднее. Планета — вид сверху, из космоса. Маленькая, одинокая, затерянная на краю галактики. И где-то там — искра. Крошечная точка света. Сигнал. Да, — сказало существо. — Мы видим это. Сигнал бедствия. Автоматический. С вашего корабля — той его части, которую ты не уничтожил. Сигнал? «Герольд» — вернее, то, что от него осталось — всё ещё посылал сигнал бедствия? Они придут, — продолжало существо. — Другие. Много других. Мы видели это раньше. Один корабль падает — за ним приходит другой. Искать выживших. Исследовать. Понимать. Они придут за тобой, Алек. Холод. Ужас. Нет. Нет, они не должны приходить. Это ловушка. Существо заманивает их, как заманило нас. Верно. — Голос был мягким. Почти нежным. — Ты понимаешь. Ты знаешь, что случится. Вопрос в том — что ты сделаешь с этим знанием? Я проснулся. Рывком, судорожно хватая воздух. Сердце колотилось. Пот заливал глаза, несмотря на систему терморегуляции скафандра. — Алек? Голос Нвеке. Встревоженный. Я смотрел на неё — на её лицо, освещённое тусклым светом фонаря — и видел то, что показало мне существо. Клетки. Изменения. Процесс, который уже начался. — Сколько я спал? — спросил я. — Четыре часа. — Ты должна была разбудить меня через два. — Ты нуждался в отдыхе. Я сел. Голова кружилась, культя левой руки пульсировала тупой болью. — Нам нужно вернуться к кораблю. Нвеке уставилась на меня. — Ты рехнулся? Корабль взорвался. Ты сам его взорвал. — Не весь. — Я поднялся на ноги, опираясь о стену. — Какая-то часть уцелела. Там... там сигнал. Аварийный маяк. Он работает. — Это хорошо, разве нет? Если сигнал... — Нет. — Я посмотрел ей в глаза. — Не хорошо. Если за нами прилетят — они попадут в ту же ловушку. Мы должны отключить сигнал. — Или, — медленно сказала Нвеке, — мы можем дождаться их и рассказать, что здесь происходит. Предупредить. Логично. Разумно. Человечно. Но я видел её глаза — и в глубине этих глаз, там, куда не проникал свет фонаря, что-то двигалось. Что-то ждало. Она не та, за кого себя выдаёт. Голос был громче, чем раньше. Ближе. И — впервые — я не был уверен, что он лжёт. [КОНЕЦ ГЛАВ 25-28] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 25-28: Сюжет: Алек пришёл в сознание — Нвеке нашла его, обработала раны, ампутировала остатки левой руки. Они укрылись в «мёртвой» пещере — участке планеты, уничтоженном огнём или чем-то подобным, где существо не может их чувствовать. Во сне существо показало Алеку, что с «Герольда» всё ещё идёт сигнал бедствия, и другие корабли скоро прилетят — прямо в ловушку. Существо также намекнуло, что Нвеке уже заражена. Состояние Алека: Физически: стабилизировался (относительно). Культя левой руки обработана, кровотечение остановлено. Заражение: неясно. Голоса стали тише в «мёртвой» зоне, но не исчезли. Кислород: ~15% (критический уровень) Психика: паранойя, недоверие к Нвеке, но также зависимость от неё. Состояние Нвеке: Утверждает, что выжила, притворившись мёртвой Тень на месте, руки выглядят нормально Существо намекает, что она заражена — правда или манипуляция? Локация: «Мёртвая» пещера — обожжённый участок планеты, где существо не может проникнуть. Новая угроза: Сигнал бедствия с «Герольда» всё ещё работает. Спасательная миссия прилетит — и попадёт в ту же ловушку. Снаряжение: Пустой пистолет Планшет Вэнь Аптечка (у Нвеке — содержимое неизвестно) Ключевые вопросы: Нвеке — союзник или угроза? Можно ли отключить сигнал бедствия? Сколько времени до прибытия спасателей? Глава 29: Выбор Мы смотрели друг на друга в тусклом свете фонаря. Нвеке — с её усталыми глазами, с тёмными кругами под ними, с этим шрамом на подбородке, который я помнил с первого дня, когда она присоединилась к отряду. Три года назад. Кессида-7. Она пришла на замену предыдущему медику — тому, которого разорвало осколочным снарядом прямо у меня на глазах. Три года. Я думал, что знаю её. — Алек. — Её голос был мягким, осторожным, как у человека, разговаривающего с диким зверем. — Ты слышишь себя? Ты предлагаешь отключить единственный шанс на спасение. — Это не спасение. Это приманка. — Для кого? — Для тех, кто прилетит за нами. Она молчала. Изучала меня — взглядом медика, оценивающего пациента. Зрачки, реакции, признаки психоза. — Откуда ты знаешь про сигнал? — спросила она наконец. Я открыл рот — и замер. Откуда? Сон. Существо показало мне во сне. Существо, которое хотело сломать меня, использовать, поглотить. С какой стати мне верить тому, что оно показало? Но... — Я видел, — сказал я. — Когда спал. Оно... показало мне. — Оно. Не вопрос. Констатация. — Существо. Планета. Называй, как хочешь. — Я потёр лицо здоровой рукой. Кожа была влажной, липкой от пота. — Оно говорит со мной. С самого начала. Сначала — снаружи, через имитации. Потом — изнутри, после заражения. — И ты веришь ему? — Нет. — Слово вырвалось резко, почти злобно. — Нет, я не верю. Но это не значит, что оно всегда лжёт. Иногда... иногда правда — лучшее оружие. Нвеке кивнула. Медленно, задумчиво. — Допустим, ты прав. Допустим, сигнал существует, и кто-то прилетит. Что ты предлагаешь? Вернуться к обломкам корабля, которые ты сам взорвал, и отключить маяк? — Да. — На территории существа. Без оружия. Без защиты. В твоём состоянии. — Да. Она подняла бровь. — Это самоубийство. — Возможно. — Тогда зачем? Зачем. Я думал об этом. Думал, пока лежал без сознания, пока шёл, опираясь на её плечо, пока сидел в этой мёртвой пещере, слушая шёпот голосов на границе восприятия. — Потому что если я этого не сделаю — погибнут другие. Много других. Спасательная команда. Их корабль. Может быть, ещё один — когда первые не вернутся. И ещё. И ещё. Пока существо не получит достаточно... топлива. Слово было горьким на языке. — Я не могу убить его, — продолжал я. — Понимаю это. Взрыв причинил боль, но не убил. Ничто не убьёт его — оно слишком большое, слишком старое, слишком... другое. Но я могу лишить его добычи. Могу предупредить тех, кто придёт после меня. — Как? — Записать сообщение. На планшет Вэнь. Оставить его там, где найдут. И отключить маяк, чтобы они не прилетели сюда вслепую. Нвеке молчала. Я видел, как она думает — видел движение мыслей за её глазами, как шестерёнки в сложном механизме. Она всегда была такой: аналитичной, расчётливой, способной принимать решения под огнём без тени сомнения. — Есть другой вариант, — сказала она наконец. — Какой? — Мы ждём здесь. В мёртвой зоне существо нас не достанет — ты сам это чувствуешь. Когда спасатели прибудут, мы выйдем, подадим сигнал, и... — И они сядут. И окажутся в ловушке. И существо получит ещё один экипаж. — Мы предупредим их. — Как? — Я почти рассмеялся. — Помашем руками и закричим «не садитесь»? У нас нет рации. Нет передатчика. Единственный способ связаться — через маяк на корабле. Пауза. — Ты уверен, что маяк ещё работает? Нет. Не уверен. Существо могло солгать. Могло показать мне то, что хотело показать, чтобы выманить из укрытия. Но если сигнал реален... — Я должен проверить, — сказал я. — Если маяк мёртв — вернусь сюда, и мы будем ждать. Если работает — отключу его и оставлю предупреждение. Нвеке смотрела на меня долго, не мигая. — Ты пойдёшь один? — Ты ранена. Позвоночник, ты говорила. И... Я не закончил. И я не знаю, могу ли тебе доверять. Она услышала. То, что я не сказал. Я видел это в её глазах — вспышку чего-то, быструю, как удар молнии. — Понятно, — сказала она ровно. — Ты боишься, что я — одна из них. — Я боюсь всего. Правда. Горькая, голая правда. — Я боюсь, что ты заражена. Боюсь, что я заражён. Боюсь, что это укрытие — ещё одна ловушка, и существо просто ждёт подходящего момента. Боюсь, что всё, что я делаю — часть его плана, и сопротивление бессмысленно. Я замолчал. Дышал. Считал вдохи. — Но страх — не причина останавливаться. Страх — это... это просто данные. Сигнал, что есть опасность. Вопрос в том, что ты делаешь с этим сигналом. Нвеке молчала. Потом — медленно, устало — кивнула. — Хорошо. Иди. Но если не вернёшься через... — она проверила хронометр, — через шесть часов, я пойду за тобой. — Нет. — Это не обсуждается. Её голос был твёрдым. Тот голос, который я слышал в полевых госпиталях, когда она приказывала солдатам лежать смирно, пока зашивала им раны. — Шесть часов, Алек. Потом я иду. Я хотел спорить. Хотел сказать, что она не должна рисковать, что один из нас обязан выжить, что... Но посмотрел в её глаза — и промолчал. Потому что там, в глубине, я видел то же самое, что чувствовал сам. Страх. Решимость. И что-то ещё, чему не было названия. — Шесть часов, — повторил я. И полез наверх, к выходу из пещеры. Глава 30: Конец начала Мир снаружи изменился. Не физически — небо было тем же серо-багровым, равнина простиралась во все стороны, почва пружинила под ногами. Но что-то в атмосфере стало другим. Тяжелее. Плотнее. Словно само пространство сгустилось, налилось ожиданием. Существо знало, что я вышел. Я чувствовал его внимание — взгляд сверху и снизу, давление на грани восприятия. Оно не атаковало. Не говорило. Просто смотрело. Ждало. Чего ты ждёшь? Мысль сформировалась сама — и я не понял, была ли она моей или ответом на чей-то вопрос. Кратер от взрыва был виден издалека — тёмное пятно на серой равнине, всё ещё дымящееся по краям. Я шёл к нему, стараясь не думать о том, что с каждым шагом приближаюсь к сердцу опасности. Культя левой руки пульсировала болью. Фантомные ощущения — пальцы, которых больше не было, сжимались в кулак, которого я не мог сжать. Нервы продолжали посылать сигналы в пустоту. Как существо, — подумал я. — Посылает сигналы в пустоту космоса. Ждёт ответа. Ждёт добычу. Час ходьбы. Полтора. Кратер становился ближе, детальнее. Я видел его края — оплавленные, почерневшие, похожие на губы раны в плоти планеты. Видел центр — стеклянную корку, образовавшуюся там, где температура превысила все мыслимые пределы. Видел обломки — фрагменты «Герольда», разбросанные вокруг, как кости выпотрошенного зверя. И видел кое-что ещё. Часть корабля — кормовая секция, оторванная при падении — лежала за пределами кратера. Покорёженная, обугленная, но относительно целая. И на её корпусе... Свет. Маленький, красный, мигающий. Маяк. Сигнал бедствия. Существо не солгало. Я остановился в десяти метрах от обломка, глядя на этот свет. Такой маленький. Такой незначительный. И такой смертоносный — для всех, кто услышит его и решит прийти на помощь. Отключи его. Голос. Мой? Или... Отключи — и предупреди. Я двинулся вперёд. Обломок был больше, чем казался издалека. Секция двигателей — массивная, утыканная соплами и топливными магистралями. Большая часть систем была мертва, но маяк — автономный, с собственной батареей — продолжал работать. Продолжал звать. Панель доступа была на боковой стенке. Я нашёл её, вскрыл, начал отключать провода... И замер. Позади меня — шорох. Не шаги. Не дыхание. Что-то другое — звук, которому не было названия в человеческом языке. Шелест плоти по плоти. Перетекание чего-то жидкого, живого. Я медленно повернулся. Оно стояло в пяти метрах от меня. Не Йенсен. Не Вэнь. Не девочка с Кессиды. На этот раз существо не притворялось. Масса. Чёрная, блестящая, постоянно меняющаяся. Из неё выступали формы — руки, лица, что-то похожее на глаза — и втягивались обратно. Она пульсировала, дышала, жила — со всей очевидностью, со всей неопровержимостью. И из неё смотрели глаза. Десятки глаз. Разных — человеческих и нечеловеческих, знакомых и чужих. Я узнал некоторые из них: Йенсен, Штерн, Ковач, Вэнь. Мои товарищи. Те, кого существо поглотило. Они смотрели на меня. Они видели меня. — Алек. Голос был хором — сотни голосов, говорящих в унисон. Высокие и низкие, мужские и женские, человеческие и... нет. — Ты пришёл. Я отступил на шаг. Спина упёрлась в корпус обломка. — Ты боишься. — Это не был вопрос. — Но ты не бежишь. Почему? Мой рот открылся. Закрылся. Открылся снова. — Потому что... некуда. — Правильно. Существо сделало движение — не шаг, что-то другое. Часть его массы выплеснулась вперёд, как волна, и откатилась назад. Расстояние между нами сократилось на метр. — Ты понимаешь. Наконец-то понимаешь. Бегство — иллюзия. Сопротивление — иллюзия. Есть только мы — и то, чем ты станешь. — Я не стану частью тебя. — Ты уже часть. — Из массы выдвинулась рука — почти человеческая, серая, с длинными пальцами. Указала на мою культю. — Мы внутри тебя. Ты уничтожил часть нас — и часть себя. Но мы остались. Мы всегда остаёмся. Правая рука. Я посмотрел на неё — и увидел. Под кожей, едва заметно, что-то двигалось. Тёмные нити, ползущие от кончиков пальцев к запястью. Медленно. Неумолимо. Заражение не остановилось. Оно просто... замедлилось. — Мы дали тебе время, — сказало существо. — Время понять. Время принять. Время... полюбить то, чем ты станешь. — Я никогда... — Ты уже начал. Из массы выступило лицо. Знакомое. Слишком знакомое.

Глава 2

Под нами простирался мир. Не эта серая равнина — что-то другое. Леса цвета янтаря, реки, сверкающие под двойным солнцем, города из белого камня, парящие над землёй. Красиво. Так красиво, что хотелось плакать. — Это их дом, — прошептала Нвеке. Она стояла рядом, и её глаза были полны слёз. — Кел'вори. То, откуда они бежали. Картина сменилась. Теперь небо было чёрным. Города горели. Существа — те, с длинными конечностями — бежали к кораблям, падали, поднимались, падали снова. Что-то надвигалось с горизонта — волна тьмы, пожирающая всё на своём пути. Не существо. Что-то другое. Враг, — прозвучал голос в наших головах. Тот же, из саркофага. — Мы бежали от врага. Бежали так далеко, как могли. И нашли... это место. Новая картина: планета. Эта планета. Она выглядела иначе — не серой, а коричневой, с пятнами зелени, с облаками, с океанами. Живая. Но не так, как сейчас. Нормально живая. Мы думали, что спаслись. Думали, что нашли безопасную гавань. Построили поселение. Начали новую жизнь. Я видел: корабли Кел'вори, садящиеся на поверхность. Существа, выходящие наружу, вдыхающие воздух чужого мира. Надежда на их лицах — если это можно было назвать лицами. Мы не знали. Не могли знать. Планета была мёртвой — там, в глубине. Мёртвой и ждущей. Вспышка. Я увидел это: нечто, дремлющее в ядре планеты. Древнее. Огромное. Голодное. Оно проснулось — почувствовало жизнь на поверхности, тепло разумных существ, вкус их сознаний. И начало расти. Сначала — болезни. Странные болезни, которые наши медики не могли объяснить. Потом — изменения. Те, кто болел, становились... другими. Они слышали голоса. Видели то, чего не было. Подчинялись чему-то, что мы не понимали. Кел'вори превращались. Медленно, один за другим. Их кожа темнела, их глаза становились чёрными, их голоса — множественными. Мы пытались бежать. Снова. Но корабли не взлетали — существо проросло сквозь них, сплело их с собой. Мы были заперты. Финальная картина: немногие уцелевшие, собравшиеся в этом самом зале. Саркофаги — пустые, ждущие. Существа Кел'вори, стоящие перед ними с выражением безнадёжной решимости. Мы не могли победить. Не могли бежать. Но мы могли... сохранить. Часть себя. Ту часть, которую существо не способно переварить до конца. Мы легли в саркофаги. И ждали. Миллиарды лет мы ждали. Видение начало таять. Цвета блекли, формы размывались. Теперь вы здесь. Заражённые, но ещё не поглощённые. Вы — наш шанс. — Шанс на что? — Мой голос звучал странно, эхом отражаясь в пустоте. На месть. Слово было холодным. Безжалостным. Сфера, которую вы держите, — это мы. Наши знания. Наша ненависть. То, что мы узнали за миллиарды лет внутри чудовища. У существа есть сердце. И сердце можно остановить. Глава 36: Знание Мы очнулись на полу хранилища. Нвеке лежала рядом со мной, сфера всё ещё зажата в её руке. Она светилась — тускло, но заметно — пульсируя в том же ритме, что и заражение под нашей кожей. Я сел. Голова гудела, как колокол после удара. — Ты видела? — спросил я. — Да. — Нвеке медленно поднялась, не выпуская сферу. — Всё видела. Сердце. У существа есть сердце. Это противоречило всему, что я думал. Существо было планетой — бесконечной массой живой плоти, проросшей сквозь камень и магму. Как у такого может быть сердце? Как можно убить что-то настолько... рассредоточенное? Сердце — не орган, — прозвучал голос. Не в видении — в реальности, идущий от сферы. — Сердце — это точка. Узел. Место, где сознание существа сфокусировано сильнее всего. Если уничтожить узел — сознание рассеется. Плоть останется, но разум погибнет. — Где? — спросила Нвеке. — Где этот узел? Глубоко. Очень глубоко. В месте, которое вы называете «ядром». Ядро. Центр планеты. Я почти рассмеялся. — И как мы туда доберёмся? Пробурим шахту глубиной в три тысячи километров? Нет. Есть другой путь. Существо прорыло его само — каналы, по которым оно черпает тепло ядра. Вы можете спуститься по ним. — А потом? Потом — сфера. Мы — внутри неё. Миллиарды сознаний, сжатых в одну точку. Если выпустить нас в сердце существа... Пауза. Мы станем ядом. Вирусом. Чужеродным элементом, который оно не сможет усвоить. Мы разорвём его изнутри — так, как оно разорвало нас. Нвеке смотрела на сферу в своей руке. Свет пульсировал, отражаясь в её глазах. — Цена, — сказала она тихо. — Ты говорил о цене. Тишина. Долгая, давящая тишина. Кто-то должен отнести сферу к сердцу. Кто-то заражённый — только заражённый может пройти по каналам, существо не пустит чужака. Но путь — в один конец. Тот, кто спустится, не вернётся. Я посмотрел на Нвеке. Она посмотрела на меня. Мы оба понимали. Один из нас должен был умереть, чтобы убить существо. — Маяк, — сказал я. — Нужно сначала отключить маяк. Предупредить тех, кто прилетит. Нет времени. — Что? Спасательный корабль уже в системе. Мы чувствуем его — через существо, через вашу связь с ним. Он войдёт в атмосферу через... — пауза, словно сфера высчитывала, — через шесть часов. Шесть часов. Шесть часов до того, как новый экипаж попадёт в ту же ловушку. — Тогда нужно спешить, — сказала Нвеке. Её голос был странно спокойным. Слишком спокойным. — Маяк — потом. Сначала — сердце. — Нвеке... — Я пойду. Слова прозвучали просто. Буднично. Как будто она говорила о рутинной процедуре в полевом госпитале. — Нет. — Алек. — Она повернулась ко мне. Её глаза — те глаза, которые я знал три года — были ясными. Решительными. — Подумай. Ты ранен сильнее. Заражён дольше. У тебя одна рука. Шансы, что ты дойдёшь до ядра, минимальны. — А у тебя? — Выше. Ненамного, но выше. И... — она замялась, — у меня нет никого. Ни семьи, ни близких. Только работа. Ты... ты говорил про девочку. На Кессиде. Я молчал. — Ты несёшь вину, — продолжала она. — И это значит, что где-то — там, далеко — есть люди, которым ты небезразличен. Люди, которые ждут, что ты вернёшься и... и проживёшь ту жизнь, которую она не смогла прожить. — Это не... — Это логика. — Она улыбнулась — коротко, горько. — Холодная, бессердечная логика медика, который привык решать, кого спасать, а кого нет. Сфера в её руке пульсировала. Свет становился ярче с каждой секундой. Решайте. Времени мало. Я смотрел на Нвеке. На эту женщину, которую считал заражённой угрозой, которой не доверял, которая спасла мне жизнь. И понимал: она права. Логика. Холодная. Бессердечная. Я ненавидел её за это. — Хорошо, — сказал я. Голос был чужим, надтреснутым. — Хорошо. Но маяк — всё равно нужно отключить. Я займусь этим, пока ты... Я не закончил. Не мог. Нвеке кивнула. — Тогда прощай, Алек. Она повернулась и пошла в глубь хранилища, туда, где между саркофагами виднелся проход — тёмный, уходящий вниз. Путь к сердцу. Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте. А потом — повернулся и пошёл к выходу. К маяку. К последней задаче, которую я мог выполнить. Где-то позади — в глубине хранилища, в глубине планеты — Нвеке начала свой спуск. Где-то впереди — существо ждало меня. И где-то там, в космосе, — корабль приближался к ловушке. Шесть часов. Гонка началась. [КОНЕЦ ГЛАВ 33-36] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 33-36: Сюжет: Алек и Нвеке обнаружили хранилище в костяном лесу — место, где существо хранит «сущности» поглощённых существ. Контакт с Кел'вори — древней расой, первыми жертвами существа миллиарды лет назад. Узнали критическую информацию: у существа есть «сердце» — узловая точка в ядре планеты, которую можно уничтожить с помощью сферы (концентрированные сознания Кел'вори). Нвеке взяла на себя миссию отнести сферу к сердцу — путь в один конец. Алек должен отключить маяк и предупредить спасателей. КРИТИЧЕСКИЙ ТАЙМЕР: 6 часов до прибытия спасательного корабля. Состояние Алека: Физически: критическое (культя, истощение, низкий кислород ~8%) Заражение: прогрессирует, но замедлилось после контакта с Кел'вори Задача: отключить маяк, оставить предупреждение Состояние Нвеке: Начала спуск к ядру планеты Несёт сферу с сознаниями Кел'вори Путь в один конец — не вернётся Ключевые открытия: Кел'вори — первые жертвы существа (миллиарды лет назад) Существо — изначально «спящее семя», пробудившееся при контакте с разумной жизнью У существа есть уязвимая точка — «сердце» в ядре планеты Сфера с сознаниями Кел'вори — оружие против существа Локация: Хранилище в костяном лесу → Алек направляется к обломкам «Герольда» Угрозы: Существо активно охотится Спасательный корабль в системе — прибытие через 6 часов Время на исходе Глава 37: Одиночество Я вышел из хранилища один. Странное ощущение — одиночество. Последние... сколько? Часов? Дней? — рядом была Нвеке. Её присутствие, её голос, её подозрительные взгляды и спасительные руки. Теперь — ничего. Только серо-багровое небо над головой, пульсирующая почва под ногами и тишина. Тишина была хуже всего. Раньше существо говорило со мной — шептало, угрожало, соблазняло. Теперь — молчало. Словно отступило, затаилось, наблюдало издалека. Ждало чего-то. Или готовилось. Костяной лес остался позади. Я шёл по открытой равнине, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Культя левой руки пульсировала — не только от раны, от чего-то другого. Фантомные ощущения: пальцы, которых не было, сжимались и разжимались в ритме, который не был моим. В ритме планеты. Заражение не остановилось. Замедлилось — после контакта с Кел'вори, после того, как их древние сознания коснулись моего разума — но не остановилось. Тёмные нити под кожей правой руки ползли вверх, к локтю, к плечу. Медленно. Неумолимо. Сколько у меня осталось времени? Не кислорода — меня. Того, что делало меня Алеком, а не очередной маской на лице чудовища. Я не знал. И старался не думать об этом. Маяк. Сосредоточься на маяке. Обломки «Герольда» были впереди — я видел их на горизонте, тёмный силуэт на фоне серого неба. Кратер от взрыва, выжженная земля, останки корабля, который привёз нас в этот ад. И маяк. Красный мигающий свет, зовущий других на смерть. Шесть часов. Нет — уже меньше. Пять с половиной, может пять. Каждая минута, потраченная на ходьбу, приближала катастрофу. Я ускорил шаг. Тело протестовало — каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка кричала о пощаде. Но я игнорировал крики. Игнорировал боль, игнорировал усталость, игнорировал голос разума, который шептал: остановись, отдохни, всё равно уже поздно. Не поздно. Не может быть поздно. Я шёл. И где-то глубоко внутри — там, где заражение пустило корни, там, где голоса существа шептали на границе восприятия — я чувствовал Нвеке. Не видел, не слышал — чувствовал. Её присутствие, её движение, её спуск в глубину. Она была далеко — километры, десятки километров подо мной — но связь была. Тонкая, едва ощутимая нить, соединяющая двух заражённых. Она всё ещё шла. Она всё ещё боролась. Это придало мне сил. Глава 38: Голоса Существо заговорило, когда до обломков оставалось меньше километра. Не голосом — я ожидал голоса, готовился к нему. Нет. Оно заговорило образами. Воспоминаниями. Моими воспоминаниями, вывернутыми наизнанку, искажёнными, превращёнными в оружие. Кессида-7. Я снова был там. Не в видении — телом. Жар пустыни, песок, скрипящий на зубах, запах пороха и горелой плоти. Я бежал по улице разрушенного города, и вокруг меня падали люди — мои люди, мои товарищи, те, кого я должен был защитить. Йенсен — настоящий Йенсен, не имитация — кричал что-то, указывая на крышу справа. Снайпер. Я развернулся, вскинул винтовку... И увидел девочку. Она стояла посреди улицы. Маленькая, хрупкая, с косичками и большими глазами. Откуда она взялась? Её не должно было быть здесь — мирных жителей эвакуировали ещё вчера. Но она была. Стояла и смотрела на меня. Мой палец на спусковом крючке. Снайпер на крыше целился в Йенсена. Девочка — прямо на линии огня. Выстрели, — прошептал голос существа. — Ты знаешь, что должен. Один выстрел — и Йенсен жив. Один выстрел — и она мертва. Нет. Ты уже сделал это однажды. Сделай снова. НЕТ. Я рванулся из воспоминания — как утопающий рвётся к поверхности, как пленник рвёт цепи. Боль — острая, пронзительная — и мир вокруг меня снова стал серым, багровым, реальным. Я стоял на коленях посреди равнины. Когда я упал? Не помню. Руки — рука — вцепились в почву, и почва пульсировала под пальцами, смеялась, издевалась. Ты слаб, — сказало существо. Теперь — голосом, нормальным голосом, идущим отовсюду сразу. — Ты ломаешься. Мы видим трещины в твоём разуме, Алек. Скоро их будет слишком много. — Заткнись. Зачем ты сопротивляешься? Женщина — та, которую ты отпустил — она не дойдёт. Каналы глубоки, и мы ждём её на каждом повороте. Она умрёт — бессмысленно, бесполезно. Как и ты. Я встал. Ноги дрожали, но держали. Перед глазами плыло, но я видел — видел обломки «Герольда», видел мигающий красный свет маяка, видел цель. — Ты боишься, — сказал я. Тишина. — Ты боишься, — повторил я громче. — Потому что знаешь: если она дойдёт — тебе конец. Потому что Кел'вори ждали миллиарды лет именно этого момента. И ты ничего не можешь сделать. Мы можем убить тебя. — Тогда убей. Тишина. Долгая, давящая, заполненная чем-то, что могло быть яростью, могло быть страхом, могло быть чем-то, чему не было названия в человеческом языке. Нет, — сказало существо наконец. — Не так. Не быстро. Мы хотим, чтобы ты видел. Чтобы ты понимал. Когда твой корабль прибудет — когда новые существа ступят на нашу плоть — мы покажем тебе, как они умирают. Одного за другим. Медленно. И ты будешь смотреть. Потому что к тому моменту — ты будешь частью нас. Голос замолчал. Я стоял, дыша рвано, хрипло, чувствуя, как пот заливает глаза, как сердце колотится в рёбра. А потом — пошёл дальше. Потому что это было единственное, что я мог сделать. Глава 39: Маяк Обломки «Герольда» выглядели иначе. Не так, как несколько часов назад, когда я был здесь в последний раз. Существо... поработало над ними. Чёрные нити — те же, что ползли под моей кожей — оплетали металл, проникали в щели, срастались с мёртвой техникой. Корпус корабля уже не был просто обломком — он становился частью планеты. Частью существа. И маяк... Маяк всё ещё работал. Красный свет мигал — ровно, методично, посылая сигнал в космос. Но теперь вокруг него — вокруг панели, вокруг антенны — росло что-то. Кокон из живой плоти, медленно поглощающий технику. Существо защищало маяк. Конечно, — понял я с холодной ясностью. — Ему нужен этот сигнал. Нужны те, кто прилетит. Я подошёл ближе. Кокон пульсировал — в том же ритме, что и всё вокруг, в том же ритме, что и заражение в моём теле. Он реагировал на моё присутствие: нити напряглись, потянулись ко мне, словно чувствуя родственную плоть. Ты часть нас, — прошептал голос. — Зачем разрушать то, что принадлежит тебе? Я не ответил. Достал планшет Вэнь. Единственное, что у меня осталось. Маяк был автономным — собственная батарея, собственная антенна, собственная программа. Но он был подключён к системам корабля, и система кораблей контролировалась с командирского планшета. Если я смогу добраться до панели... Кокон шевельнулся. Нити рванулись ко мне — быстро, хищно. Я отскочил, споткнулся, упал на спину. Культя левой руки ударилась о землю, и боль взорвалась белой вспышкой за глазами. Нити остановились. Замерли в воздухе — в сантиметрах от моего лица — и медленно отступили. Мы могли бы убить тебя, — сказало существо. — Прямо сейчас. Одним движением. — Почему не убиваешь? Потому что ты — интересный. Потому что мы хотим видеть, как далеко ты зайдёшь. Потому что... Пауза. Потому что часть тебя — уже наша. И она не хочет умирать. Я замер. Правая рука. Я смотрел на неё — на тёмные нити под кожей, на пульсирующие вены, на пальцы, которые двигались не совсем так, как я приказывал. Часть меня. Существо не лгало. Часть меня — та, которая была заражена, которая росла и распространялась с каждым часом — не хотела умирать. Она хотела жить. Хотела стать чем-то большим, чем-то вечным, частью бесконечного голода. И она... сопротивлялась. Тому, что я делал. Каждому шагу к маяку, каждой мысли об отключении сигнала. Ты чувствуешь это, — сказало существо. — Борьбу внутри себя. Скоро она закончится. Скоро ты поймёшь, что сопротивление — бессмысленно. Я закрыл глаза. Считал. Один. Два. Три. Мирза. Голос инструктора. Далёкий, почти неслышный под слоями боли и отчаяния. Паника — смерть. Контроль — жизнь. Ты — не твоё тело. Ты — то, что решает. Четыре. Пять. Шесть. Я открыл глаза. Встал. — Может, ты и прав, — сказал я вслух. — Может, часть меня уже твоя. Но знаешь что? Остальная часть — всё ещё я. И она сильнее. Я рванулся к кокону. Глава 40: Цена Нити ударили — быстро, жёстко, как хлысты из живой плоти. Одна обвилась вокруг моей ноги, дёрнула, повалила на землю. Другая — рванулась к горлу, но я успел откатиться, и она лишь царапнула щёку, оставив след, горящий огнём. Я полз. К кокону, к маяку, к панели доступа. Нити хватали меня — за ноги, за здоровую руку, за культю — и я рвался из их хватки, царапая землю, кусая воздух. Боль была везде. В каждой мышце, в каждой кости, в каждом нерве. Нити не просто держали — они проникали. Через ткань скафандра, через кожу, в плоть. Я чувствовал их внутри себя — холодные, чужие, ищущие. Отдай нам, — шептало существо. — Отдай всё. Боль закончится. Страх закончится. Ты станешь частью чего-то великого. Я не слушал. Планшет. Он всё ещё был в моей руке — правой, заражённой, той, которая не хотела подчиняться. Я заставил её двигаться. Заставил пальцы — свои и не свои одновременно — сжаться на планшете, поднять его, направить к панели кокона. Нить обвилась вокруг моего запястья. Сжала. Я слышал хруст — кость? Сустав? — и крик вырвался из горла, животный, нечеловеческий. Но планшет коснулся панели. Экран вспыхнул. АВТОРИЗАЦИЯ: КАПИТАН ВЭНЬ ДОСТУП К АВАРИЙНЫМ СИСТЕМАМ: РАЗРЕШЁН МАЯК БЕДСТВИЯ: АКТИВЕН Моя рука — та её часть, которая ещё была моей — скользнула по экрану. ОТКЛЮЧИТЬ МАЯК? ДА / НЕТ Нити рвали меня. Буквально — рвали на части. Я чувствовал, как кожа лопается, как мышцы рвутся, как что-то внутри меня ломается с тихим хрустом. НЕТ! — ревело существо. Голос был оглушительным, заполнял весь мир, всё пространство внутри и снаружи. — НЕ СМЕЙ! Я нажал «ДА». МАЯК ОТКЛЮЧЁН СИГНАЛ БЕДСТВИЯ ПРЕРВАН Красный свет погас. Нити замерли. На секунду — на одну бесконечную секунду — мир остановился. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Потом — крик. Не человеческий. Крик существа — всей планеты сразу, от ядра до атмосферы. Вопль ярости, разочарования, боли. Он прокатился по равнине волной, заставляя почву содрогаться, небо — рябить, сам воздух — вибрировать. Нити отпустили меня. Не отступили — именно отпустили. Безвольно, как мёртвые змеи. Они всё ещё были везде — вокруг меня, на мне, внутри меня — но больше не двигались. Больше не сжимали. Я лежал на земле, глядя в серо-багровое небо, и дышал. Кровь — моя кровь, человеческая, красная — сочилась из десятков ран. Правая рука... я не хотел смотреть на правую руку. Чувствовал, что там что-то сломано, что-то порвано, что-то изменилось необратимо. Но маяк был отключён. Сигнал прерван. Спасательный корабль... они всё ещё летели сюда. Но без маяка им будет сложнее найти точку посадки. Сложнее — и дольше. Может быть, достаточно долго, чтобы Нвеке успела. Нвеке. Я закрыл глаза и потянулся к ней — к той нити, которая соединяла нас через заражение. Она была там. Глубоко. Очень глубоко. И она всё ещё шла. ЗАПИСАТЬ СООБЩЕНИЕ? Планшет. Он всё ещё работал, всё ещё лежал рядом со мной. Экран мерцал, ожидая команды. Я потянулся к нему. Пальцы не слушались — те, что ещё могли двигаться — но я заставил их. Заставил ткнуть в нужную кнопку, заставил удержать планшет, пока камера активировалась. Красный огонёк записи. Я смотрел в объектив — в это маленькое стеклянное око — и думал: что сказать? Как объяснить то, что произошло здесь? Как предупредить тех, кто придёт после? — Это... рядовой Алек Моран, — начал я. Голос был хриплым, рваным, едва узнаваемым. — Десантный корвет «Герольд». Дата... не знаю дату. Не помню. Пауза. Вдох. Кашель — с кровью. — Если вы нашли это... не садитесь. Не приближайтесь. Планета — ловушка. Она живая. Она... разумная. Она заманивает корабли, чтобы поглотить экипажи. Ещё вдох. Тяжелее. — Все мертвы. Или хуже, чем мертвы. Я... — я посмотрел на свою руку, на тёмные нити под кожей, — я тоже. Почти. — Но есть шанс. Одна из нас... она спускается к ядру. Несёт оружие. Если она успеет — существо умрёт. Если нет... Я замолчал. Что сказать? Бегите? Мстите? Забудьте, что это место существует? — Если нет — уничтожьте планету. С орбиты. Всем, что у вас есть. Не пытайтесь исследовать. Не пытайтесь понять. Просто... сожгите. Я опустил планшет. Небо над головой ворочалось, клубилось, смотрело на меня сотнями глаз. Существо молчало. Но я чувствовал его ярость — тлеющую, ждущую, готовую вспыхнуть в любой момент. И я чувствовал Нвеке — всё глубже, всё дальше, всё ближе к цели. Гонка продолжалась. [КОНЕЦ ГЛАВ 37-40] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 37-40: Сюжет: Алек добрался до маяка, несмотря на атаки существа и попытки психологического давления (воспоминания о Кессиде-7). Маяк был защищён коконом из живой плоти — существо пыталось помешать отключению. В отчаянной схватке Алек сумел отключить сигнал бедствия и записал предупреждение для будущих экспедиций. Сильно ранен в процессе. Нвеке продолжает спуск к ядру — Алек чувствует её через связь заражения. Состояние Алека: Физически: КРИТИЧЕСКОЕ. Множественные раны от нитей существа, правая рука повреждена (переломы?), потеря крови, кислород ~5% Заражение: активно прогрессирует, тёмные нити видны на всей правой руке Психика: на грани срыва, но держится благодаря цели Достижения: ✓ Маяк отключён — сигнал бедствия прерван ✓ Записано предупреждение для будущих экспедиций Нвеке продолжает спуск к ядру (связь через заражение) Снаряжение: Планшет Вэнь (с записанным сообщением) Больше ничего Таймер: Спасательный корабль всё ещё в системе, но без маяка посадка усложнится/замедлится Состояние существа: В ярости после отключения маяка Временно отступило Концентрирует усилия на остановке Нвеке? Ключевые моменты: Алек осознал, что часть заражения внутри него «не хочет» умирать — внутренний конфликт Связь между заражёнными (Алек и Нвеке) позволяет чувствовать друг друга Существо боится — это подтверждается его реакцией Глава 41: Изнутри Я не знаю, сколько пролежал там, у обломков «Герольда». Минуты? Часы? Время потеряло значение. Осталась только боль — всепоглощающая, затапливающая каждый нерв, каждую клетку. И холод. Странный, неестественный холод, идущий изнутри, из той части меня, которая уже не была мной. Кровь перестала течь. Это было неправильно. Раны — открытые, глубокие, рваные — должны были истекать кровью. Должны были убивать меня медленно, капля за каплей. Но что-то... что-то закрыло их. Я чувствовал это — как тёмные нити под кожей тянутся к повреждённым тканям, сплетаются, заполняют пустоты. Существо лечило меня. Нет, — поправил я себя. — Не лечило. Сохраняло. Как еду в холодильнике. Я попытался засмеяться, но из горла вырвался только хрип. Булькающий, влажный звук, от которого меня самого передёрнуло. Ты понимаешь, — сказал голос существа. Мягкий. Почти заботливый. — Мы не хотим, чтобы ты умер. Смерть — расточительство. Ты слишком ценен. — Пошёл... к чёрту... Такой упрямый. Это нам нравится. Сопротивление делает поглощение... вкуснее. Я заставил себя сесть. Каждое движение — агония. Правая рука... я посмотрел на неё и чуть не потерял сознание от увиденного. Кожа была серой — полностью, от кончиков пальцев до плеча. Тёмные вены проступали сквозь неё, пульсируя в ритме, который не имел ничего общего с моим сердцем. И там, где нити существа проникли в плоть во время схватки... там вырастало что-то. Не могу описать это точнее. Наросты. Узлы. Что-то среднее между опухолью и коконом. Они были маленькими — с ноготь, не больше — но я чувствовал, как они растут. Медленно. Неумолимо. Красиво, правда? — спросило существо. — Это мы. Новая версия тебя. Лучшая версия. — Это... не я. Пока — нет. Но скоро. Очень скоро. Я закрыл глаза. Внутри — там, где раньше была тишина — теперь был хор. Десятки голосов, сотни, переплетающихся, спорящих, сливающихся в одно. Голоса тех, кого существо поглотило. Йенсен. Штерн. Ковач. Вэнь. Другие — те, чьих имён я не знал, чьи языки не понимал. И среди них — один голос. Далёкий. Еле слышный. Алек. Нвеке. Я потянулся к ней — не телом, чем-то другим. Той частью меня, которая была связана с заражением, которая чувствовала её сквозь километры камня и плоти. Алек, ты слышишь меня? — Слышу, — прошептал я вслух. Не знаю, зачем — она не могла слышать мой голос. Но говорить вслух было легче, чем думать. — Где ты? Глубоко. Очень глубоко. Каналы... они живые, Алек. Стены дышат. Иногда — смыкаются, пытаясь раздавить меня. Иногда — расходятся, заманивая в ловушки. — Ты... цела? Пауза. Более-менее. Заражение помогает — существо не атакует меня напрямую, считает частью себя. Но оно знает, что я несу. Чувствует сферу. Пытается забрать. — Сколько ещё? Не знаю. Часы? Дни? Здесь нет времени. Есть только... глубина. Связь дрогнула. Заколебалась, как пламя на ветру. Алек, я должна идти. Но... спасибо. За всё. — Нвеке, подожди... Связь оборвалась. Я открыл глаза. Серо-багровое небо смотрело на меня сверху. Равнина простиралась во все стороны — мёртвая, пустая, бесконечная. И где-то там, под моими ногами, женщина, которую я знал три года, спускалась в сердце чудовища. Одна. С оружием, которое могло убить бога. Она не дойдёт, — сказало существо. — Мы уже послали за ней. Наши дети — те, что живут в глубине. Они голодны. Они ждут. Я сжал зубы. — Тогда зачем ты здесь? Зачем разговариваешь со мной вместо того, чтобы остановить её? Тишина. Долгая, давящая тишина. Потому что ты — часть плана, — сказало существо наконец. — Мы не можем напасть на неё напрямую — сфера защищает. Древние, которые внутри, слишком сильны. Но ты... ты связан с ней. Через нас. Через заражение. Холод. Волна холода, прокатившаяся по позвоночнику. Если мы контролируем тебя — мы контролируем связь. Если мы контролируем связь — мы можем достучаться до неё. Сломать её. Изнутри. — Нет. Это не вопрос согласия, Алек. Боль. Внезапная, острая, выворачивающая наизнанку. Я закричал — или попытался закричать — но голоса в моей голове заглушили всё. Они хлынули волной, затапливая сознание, разрывая мысли на части. ОТДАЙ НАМ. ВПУСТИ НАС. СТАНЬ НАМИ. Я чувствовал, как теряю контроль. Как пальцы правой руки — серые, чужие — начинают двигаться сами по себе. Как тело поднимается с земли, подчиняясь чужой воле. Нвеке, — думал я. — Нвеке, прости. И тогда — в самой глубине, там, где ещё оставался я — что-то вспыхнуло. Не огонь. Не свет. Ярость. Глава 42: Глубина Я видел то, что видела Нвеке. Не глазами — чем-то другим. Связь между нами, которую существо пыталось использовать как оружие, работала в обе стороны. И пока оно продирались через мой разум, пока хор голосов разрывал мысли на части — я соскользнул по этой связи вниз. В глубину. К ней. Каналы были... я не могу описать их. Не туннели, не пещеры — что-то органическое, пульсирующее, живое. Стены сокращались ритмично, как мышцы, проталкивающие что-то сквозь кишечник гигантского зверя. Тепло — нарастающее с каждым метром — обволакивало всё вокруг, густое, удушающее. И звуки. Булькание. Хлюпанье. Шёпот — тысячи голосов, сливающихся в неразборчивый гул. Голоса тех, кто был здесь до неё. Тех, кто не дошёл. Нвеке шла. Не бежала — невозможно было бежать в этой плотной, вязкой среде. Каждый шаг — усилие. Каждое движение — борьба против стен, которые пытались сомкнуться, против пола, который проваливался под ногами, против самого воздуха, который загустевал, превращаясь во что-то почти твёрдое. Сфера в её руках пульсировала. Голубой свет — тусклый, но настойчивый — отгонял тьму. Там, где он касался стен, плоть существа отступала, съёживалась, как ожжённая. Кел'вори защищали её — миллиарды сознаний, сжатых в этот маленький шар, обращённых в оружие против своего мучителя. Но силы не были бесконечны. Свет слабел. С каждым метром глубины, с каждой минутой спуска — свет становился тусклее. Кел'вори расходовали себя, сражаясь с давлением чужой воли, и рано или поздно... Алек. Её голос — в моей голове, ясный, близкий, словно она стояла рядом. Ты здесь. Я не знал, как ответить. Не знал, мог ли вообще ответить — моё тело было наверху, захваченное существом, а здесь была только... тень? Проекция? Часть меня, что соскользнула по нити заражения? Вижу тебя, — сказала она. — Странно. Ты... размытый. Как голограмма с помехами. Она остановилась. Впереди — развилка. Два туннеля, уходящих в темноту. Оба одинаковые на вид. Оба — ловушки. Существо играет со мной, — сказала Нвеке. — Каждый раз, когда кажется, что я близко — новое препятствие. Новый выбор. Новый способ потерять время. Я чувствовал это тоже. Ощущение насмешки, исходящее от стен, от пола, от самого воздуха. Существо забавлялось. Как кошка с мышью. Но... Левый, — сказал я. Не знаю, как — мысль просто сформировалась и передалась ей. — Левый туннель ведёт глубже. Я чувствую. Нвеке повернула голову. Посмотрела туда, где я... был? Парил? Существовал? Откуда ты знаешь? Не знаю. Просто... знаю. Заражение. Часть меня, которая была существом, чувствовала его структуру, его планы, его слабости. Я был врагом — но я был и частью врага. И это давало мне доступ к информации, которой у меня не должно было быть. Если это ловушка... — начала Нвеке. Это не ловушка. Существо хочет, чтобы ты выбрала правый. Там — его дети. Те, о которых оно говорило. Пауза. Нвеке смотрела на меня — на то, что осталось от меня — и в её глазах было что-то странное. Не страх. Не надежда. Что-то среднее. Ты меняешься, — сказала она. — Чувствую это. Ты... ближе к нему, чем раньше. Это было правдой. Я чувствовал это сам — как границы между мной и существом размываются, как его голоса становятся громче, его мысли — ближе. Скоро не останется разницы. Скоро я стану просто ещё одним голосом в хоре. Тогда используй это, — сказал я. — Пока ещё можешь. Пока я ещё... я. Нвеке кивнула. Повернула налево. И я — часть меня, проекция, тень — пошёл рядом с ней. Вниз. В сердце чудовища. Глава 43: Пришельцы Наверху — там, где моё тело лежало у обломков «Герольда» — что-то изменилось. Я почувствовал это сквозь связь с Нвеке, сквозь километры камня и плоти. Вибрация. Звук — далёкий, на грани восприятия, но узнаваемый. Двигатели. Спасательный корабль входил в атмосферу. Они здесь, — сказало существо. Голос был торжествующим, голодным. — Несмотря на всё, что ты сделал. Они пришли. Моё тело — захваченное, контролируемое — поднялось на ноги. Я чувствовал это откуда-то издалека, как сквозь толстое стекло. Чувствовал, как чужая воля двигает моими мышцами, как мои глаза — уже не мои — смотрят в небо. Там, высоко над головой, сквозь серо-багровые слои атмосферы, пробивался свет. Яркий, рукотворный. След от входа корабля в плотные слои. Они ищут вас, — сказало существо. — Без маяка им сложнее, но они упрямы. Как и ты. Как и все вы. Они сядут. Они выйдут. И мы... Голос замолчал. Моё тело двинулось — против моей воли, подчиняясь командам, которые шли не от меня. Шаг. Другой. Прочь от обломков, к открытой равнине. Ты будешь приманкой, — сказало существо. — Они увидят человека, они прилетят на помощь. А потом... Нет. Я не мог позволить этому случиться. Где-то глубоко внутри — там, где ещё оставался я — что-то сопротивлялось. Не мысль, не решение. Инстинкт. Животный, первобытный инстинкт — не подчиняться. Я сосредоточился. Не на теле — тело было потеряно, по крайней мере сейчас. На связи. На нити, которая соединяла меня с Нвеке, которая тянулась сквозь километры в глубину. Если я не могу контролировать своё тело... может быть, я могу использовать связь иначе. Нвеке, — позвал я. — Нвеке, слышишь? Слышу. — Её голос был напряжённым, сосредоточенным. Она всё ещё шла, всё ещё спускалась. — Что такое? Корабль. Спасательный корабль входит в атмосферу. Они сядут. Существо использует моё тело как приманку. Пауза. Ты можешь остановить его? Нет. Но, может быть... может быть, могу предупредить их. Через тебя. Как? Я не знал. Но идея — безумная, отчаянная — уже формировалась в моей голове. Сфера. Кел'вори. Миллиарды сознаний, сжатых в один объект. Они были связаны с существом — так же, как и мы. Они провели миллиарды лет внутри него, изучая его, ненавидя его. Они знали его структуру, его связи, его каналы коммуникации. Нвеке. Попроси их. Попроси Кел'вори передать сообщение — через существо, через его собственные каналы. На частотах, которые сможет уловить корабль. Это безумие. Да. Существо поймёт. Остановит нас. Возможно. Но если мы ничего не сделаем — те люди погибнут. Тишина. Я чувствовал, как Нвеке думает — весила риски, просчитывала варианты. Медик. Аналитик. Тот, кто привык принимать решения под давлением. Хорошо, — сказала она наконец. — Попробую. Сфера в её руках вспыхнула. Глава 44: Крик Свет. Ослепительный, голубой, резанувший сквозь тьму каналов, как лезвие сквозь плоть. Сфера Кел'вори полыхала — не просто светилась, а горела, выбрасывая волны энергии во все стороны. И с этим светом пришёл звук. Не голос — что-то большее. Миллиарды голосов, слившихся в один, говорящих одновременно на тысячах языков. Крик, который не был криком. Сообщение, которое не нуждалось в словах. ОПАСНОСТЬ. ЛОВУШКА. НЕ САДИТЕСЬ. БЕГИТЕ. Существо взвыло. Я почувствовал это — там, наверху, моим захваченным телом. Планета содрогнулась, небо заволновалось, почва под ногами вздыбилась, как шкура раздражённого зверя. Крик Кел'вори проходил сквозь существо, использовал его собственные каналы, превращал его тело в антенну. ПРЕКРАТИТЕ! — ревело существо. — ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ! Но они могли. Миллиарды лет ненависти, сконцентрированной в одной вспышке. Миллиарды душ, которые ждали этого момента, ждали шанса нанести удар. И удар был нанесён. Наверху — там, где спасательный корабль пробивался сквозь атмосферу — что-то изменилось. Я видел это глазами моего тела, даже не контролируя их: яркий след в небе дрогнул. Замедлился. Начал отклоняться в сторону. Они услышали. Они услышали. НЕТ! — Существо было в ярости, в панике, в чём-то, что я не мог определить. — ОНИ НАШИ! ОНИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НАШИМИ! Оно ударило. Не по кораблю — по сфере. Всей своей мощью, всей концентрацией воли. Каналы вокруг Нвеке сомкнулись, стены хлынули внутрь, пол провалился. Я почувствовал её боль. Резкую, пронзительную, чужую-и-мою одновременно. Сфера выскользнула из её рук, покатилась по полу, голубой свет замерцал. Алек... — её голос был слабым, далёким, затухающим. — Я... не могу... — НВЕКЕ! Я рванулся по связи — всей своей волей, всем, что осталось от меня. Рванулся вниз, к ней, сквозь километры камня и плоти. И впервые за всё время — впервые с момента заражения — я увидел её. Не глазами. Чем-то другим. Она лежала на полу канала, придавленная массой живой плоти. Кровь — красная, человеческая — сочилась из десятков ран. Сфера была рядом, в метре от её руки, всё ещё слабо светящаяся. И над ней — что-то. Тёмное. Огромное. С глазами, которые смотрели голодно. Дети существа. Те, что живут в глубине. Отойди от неё. Я не знаю, как это сделал. Не знаю, откуда взялась сила — или что это вообще было. Но что-то во мне... вспыхнуло. Заражение — та часть меня, которая была существом — откликнулось. Не на команды хозяина. На мои. Существо наверху — то, что контролировало моё тело — вздрогнуло. Хватка ослабла на секунду. Всего на секунду. Но этого хватило. Я вернулся. Ненадолго, на миг — но вернулся в своё тело. Почувствовал его: боль, холод, тяжесть заражённой плоти. И — руки. Мои руки. Правую, серую, изменённую — и культю левой. Я упал на колени. Планшет. Планшет Вэнь был рядом, там, где я его уронил. Я схватил его. Экран загорелся. Запись — та, которую я сделал раньше — всё ещё была там. Но этого недостаточно. Они уже улетают, уже уходят, они не получат сообщение, если не... Трансляция, — понял я. — Планшет может транслировать. На аварийных частотах. Если я... Пальцы — послушные, мои, на эту секунду ещё мои — заскользили по экрану. АВАРИЙНАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ РАДИУС: МАКСИМАЛЬНЫЙ НАЧАТЬ? Я нажал. И существо обрушилось на меня. Не снаружи — изнутри. Голоса, образы, боль, безумие — всё сразу, всё одновременно. Мир раскололся на миллион осколков, и каждый осколок был криком, и каждый крик был мной, и я тонул, тонул, тонул... Последнее, что я увидел, прежде чем темнота поглотила всё: Спасательный корабль в небе. Уходящий. Прочь. [КОНЕЦ ГЛАВ 41-44] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 41-44: Сюжет: Существо захватило контроль над телом Алека, планируя использовать его как приманку для спасательного корабля. Алек соскользнул по связи заражения к Нвеке, помогая ей ориентироваться в каналах. Когда спасательный корабль начал снижение, Кел'вори использовали сферу для передачи предупреждения — через само существо, как антенну. Существо контратаковало, ранив Нвеке. Алек ненадолго вернул контроль над телом, запустил аварийную трансляцию записанного предупреждения. Спасательный корабль отвернул и ушёл. Алек потерял сознание под атакой существа. Состояние Алека: Физически: тело захвачено существом, периодически возвращает контроль Заражение: критическое — большая часть правой стороны тела изменена Сознание: между телом и связью с Нвеке, на грани распада Достижение: запустил аварийную трансляцию, корабль ушёл Состояние Нвеке: Ранена при атаке «детей» существа Сфера рядом, но выронена Продолжает спуск (предположительно) Спасательный корабль: ✓ Получил предупреждение (крик Кел'вори + трансляция Алека) ✓ Отвернул, ушёл из системы Экипаж спасён (временно) Ключевые моменты: Алек обнаружил, что может частично контролировать заражение — использовать его против существа Связь между заражёнными работает в обе стороны — Алек может «соскальзывать» к Нвеке Существо уязвимо к действиям Кел'вори изнутри «Дети» существа обитают в глубинных каналах — новая угроза Глава 45: Между Я был нигде. Не в теле — тело было далеко, захваченное, изменённое, принадлежащее чему-то другому. Не с Нвеке — связь оборвалась, когда существо обрушилось на меня всей своей мощью. Я был... между. В пустоте, которая не была пустотой. В темноте, которая дышала. Голоса окружали меня. Не голос существа — другие. Те, кого оно поглотило за миллиарды лет. Они плыли в этом пространстве, как рыбы в тёмной воде, — бесформенные, безликие, потерянные. Иногда один из них проплывал мимо, и я успевал уловить обрывок: имя, лицо, осколок воспоминания. ...дом был на холме, и каждое утро солнце... ...она сказала, что будет ждать, но я... ...не хотел умирать, не так, не здесь... Миллионы историй. Миллионы жизней. Все — здесь. Все — часть существа. И я становился одним из них. Чувствовал, как границы моего «я» размываются, как воспоминания начинают смешиваться с чужими. Кессида-7 — но была ли это Кессида? Или какая-то другая планета, какая-то другая война, которую вёл кто-то другой? Девочка с косичками — но были ли косички? Или это была другая девочка, с другим лицом, на другом конце галактики? Отпусти, — шептали голоса. — Перестань держаться. Здесь нет боли. Здесь нет вины. Здесь — только мы. Соблазн. Огромный, всепоглощающий соблазн. Раствориться. Исчезнуть. Стать частью чего-то большего, перестать быть Алеком с его страхами, его виной, его бесконечной усталостью. Так легко, — шептали голоса. — Так просто. Просто отпусти. Я почти сделал это. Почти позволил себе уплыть, растаять, исчезнуть. Но тогда — откуда-то из глубины, из той части меня, которая ещё сопротивлялась — пришла мысль. Нвеке. Она всё ещё там. Внизу. Раненая, одна, с угасающей сферой. Если я сдамся — она умрёт зря. Если я сдамся — существо победит. Если я сдамся — всё, что я сделал, все жертвы, вся боль — потеряют смысл. Нет. Слово вспыхнуло в темноте — ярко, резко, как удар молнии. Нет. Я не отпущу. Голоса дрогнули. Ты не можешь сопротивляться вечно, — сказали они. — Никто не может. — Мне не нужно вечно. Мне нужно — достаточно долго. Я потянулся. Не к телу — тело было потеряно, по крайней мере сейчас. К связи. К тому тонкому каналу, который соединял меня с Нвеке через заражение. Он был где-то здесь, в этой темноте, — порванный, искорёженный, но не уничтоженный. Я искал. Сквозь голоса, сквозь обрывки чужих воспоминаний, сквозь давление, которое пыталось раздавить меня. И — нашёл. Тонкая нить, едва светящаяся в темноте. Протянутая сквозь километры камня и плоти, сквозь каналы, сквозь само сердце существа. Я схватился за неё. И мир вернулся. Глава 46: Пробуждение Боль. Первое, что я почувствовал, — боль. Она была везде: в каждой мышце, в каждом нерве, в каждой клетке. Но это была хорошая боль. Человеческая боль. Боль, которая означала, что я всё ещё жив. Я открыл глаза. Серо-багровое небо. Равнина. Обломки «Герольда» в стороне. Я лежал там же, где упал, — на пульсирующей почве планеты. Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Я не знал. Хронометр на визоре был мёртв — экран покрывала сеть трещин. Правая рука. Я поднял её — медленно, с усилием — и посмотрел. Хуже. Намного хуже, чем раньше. Серый оттенок расползся выше локтя, почти до плеча. Наросты — те, что я заметил раньше — увеличились, стали плотнее, темнее. Некоторые из них... двигались. Пульсировали. Словно что-то внутри готовилось вылупиться. Но рука слушалась. Пальцы — изменённые, чужие — сгибались по моей команде. Не по команде существа. По моей. Как? Я не понимал. Существо контролировало моё тело. Оно захватило его, пока я был в той темноте. Почему теперь... Потому что мы позволили. Голос. Не существа — чего-то другого. Идущий изнутри, но не враждебный. Мы помогли тебе вернуться. Ненадолго. Нашей силы мало, но... Кел'вори. Осколки их сознаний — те, что остались в сфере, те, что коснулись меня через связь с Нвеке. Они были здесь, внутри заражения, как вирус внутри вируса. Мы не можем удерживать его долго, — сказали они. — Существо слишком сильно. Но у тебя есть время. Немного времени. — Сколько? Минуты. Может, меньше. Минуты. Я сел — рывком, игнорируя боль, игнорируя головокружение. Мир качнулся, почернел по краям, но я удержался. Планшет. Он лежал рядом — там, где я его бросил, активировав трансляцию. Экран всё ещё светился, показывая статус: АВАРИЙНАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ: ЗАВЕРШЕНА СИГНАЛ ПРИНЯТ: ДА ОТВЕТ: НЕТ Они услышали. Спасательный корабль услышал и ушёл. Это было... хорошо? Плохо? Я не знал. Они были в безопасности — но я остался здесь. Один. Не один, — сказали голоса Кел'вори. — Женщина. Она жива. Она идёт. Нвеке. Я закрыл глаза и потянулся к связи. Она была там — глубоко внизу, дальше, чем раньше. Я чувствовал её: боль, усталость, решимость. Она шла. Несмотря на раны, несмотря на существо, несмотря на всё. Она несла сферу. Алек. Её голос — слабый, далёкий, но узнаваемый. Алек, ты жив? — Более-менее, — прохрипел я вслух. Говорить было легче, чем думать. — Ты? Хуже, чем хотелось бы. Твари... те, в глубине... они атаковали. Я отбилась, но... Пауза. Алек, я близко. Чувствую это. Сердце — оно здесь, совсем рядом. Ещё немного, и... Связь дрогнула. Что-то изменилось. Я почувствовал это раньше, чем понял, — сдвиг, волна, идущая откуда-то из глубины. Существо... существо что-то делало. Что-то большое. Что-то отчаянное. Нвеке, стой! Поздно. Мир содрогнулся. Глава 47: Пробуждение сердца Земля под моими ногами вздыбилась. Не дрогнула — именно вздыбилась, как волна на поверхности океана. Я повалился на бок, покатился по пульсирующей почве, врезался во что-то твёрдое — обломок корабля, торчащий из земли. Боль — тупая, оглушающая — взорвалась в затылке. И тогда я увидел. Небо раскололось. Нет — не небо. Что-то в небе. Те слои, которые я видел с первого дня: клубящиеся, переливающиеся, живые. Они разошлись, как занавес на сцене, обнажая то, что было за ними. Глаз. Один глаз — огромный, занимающий половину неба. Радужка цвета запёкшейся крови. Зрачок — бездонная чернота, в которой тонули звёзды. Существо открыло глаз. ТЫ ЗАСТАВИЛ НАС, — прогремел голос. Не в голове — везде. В воздухе, в земле, в моих костях. — МЫ НЕ ХОТЕЛИ. МЫ ХОТЕЛИ ПОДОЖДАТЬ. СОЗРЕТЬ. НО ТЫ... Глаз моргнул. Медленно, тяжело, как будто веко весило миллионы тонн. И с этим морганием по планете прокатилась волна — не физическая, ментальная. Я почувствовал её: давление, которое пыталось раздавить мой разум, как каблук давит муравья. МЫ ПРОСНЁМСЯ. СЕЙЧАС. НЕ ПОТОМ — СЕЙЧАС. И ТЫ УВИДИШЬ. Проснётся. Существо — планета — собиралось проснуться. Полностью. Не та частичная активность, которую я видел раньше. Настоящее пробуждение. Нвеке! Я рванулся по связи — отчаянно, не думая о последствиях. Если существо просыпалось, если оно готовилось к чему-то... Алек! — Её голос был паническим. — Стены! Они движутся! Всё движется! Я видел это — её глазами, через связь. Каналы вокруг неё сжимались, пульсировали, текли. Существо перестраивало себя, готовилось к чему-то огромному. И Нвеке была внутри, как песчинка в механизме, который вот-вот придёт в движение. Сфера! — крикнул я. — Используй сферу! Не могу! Она... она почти пуста! Кел'вори израсходовали себя, когда передавали сигнал! Пуста. Сфера — их оружие, их месть, их надежда — была почти пуста. Сколько осталось? Пауза. Я чувствовал, как Нвеке смотрит на сферу — на тусклый, едва заметный свет внутри. Не знаю. Может, хватит на один удар. Может — нет. Один удар. Один шанс. ВЫ НЕ УСПЕЕТЕ, — сказало существо. Голос был торжествующим, уверенным. — МЫ УЖЕ ПРОСЫПАЕМСЯ. СКОРО — ОЧЕНЬ СКОРО — МЫ ПОДНИМЕМСЯ. И ТОГДА... Я не слушал. Смотрел в небо — в этот огромный глаз, который смотрел в ответ — и думал. Лихорадочно, отчаянно, перебирая варианты. Существо просыпалось. Это было плохо — хуже, чем всё, что было раньше. Если оно полностью активируется, если поднимется с орбиты... Поднимется? Мысль ударила, как молния. Оно собиралось покинуть орбиту. Улететь. К другим мирам, к другим жертвам. Если оно улетит — Нвеке погибнет зря. Сфера станет бесполезной. Все умрут зря. Нужно было остановить его. Замедлить. Дать Нвеке время. Но как? Я посмотрел на свою руку — серую, изменённую, пульсирующую в ритме с планетой. Часть меня уже ваша, — сказал я вслух. — Ты сам это говорил. Глаз в небе сфокусировался на мне. Я чувствовал его внимание — тяжёлое, давящее. ДА. И ЧТО? — Если я часть тебя... значит, я могу тебе навредить. Тишина. Долгая, звенящая тишина. А потом — я потянулся к заражению внутри себя. Не чтобы бороться с ним. Не чтобы подавить. Чтобы использовать. Глава 48: Якорь Это было похоже на прыжок в бездну. Я нырнул внутрь себя — в ту часть, которая была существом, которая пульсировала чужим ритмом, которая хотела поглотить всё остальное. Не бороться. Не сопротивляться. Войти. Голоса встретили меня. Что ты делаешь?! Не приветствие — паника. Я чувствовал её: смятение, страх, ярость. Существо не ожидало этого. Не понимало, что я делаю. Я сам не понимал. Но двигался. Сквозь слои чужого сознания, сквозь миллионы голосов, сквозь воспоминания, которые не были моими. Глубже. Глубже. Туда, где заражение соединялось с основной массой существа. ОСТАНОВИСЬ! Я не останавливался. Чувствовал, как моё тело наверху — то, что от него осталось — корчится на земле. Чувствовал боль — далёкую, приглушённую. Чувствовал, как существо пытается вытолкнуть меня, выжечь, уничтожить. Но я был частью его. И оно не могло уничтожить часть себя, не уничтожив себя. Якорь, — понял я. — Я могу стать якорем. Если существо хотело подняться, хотело покинуть орбиту — ему нужно было контролировать каждую часть себя. Каждую клетку, каждый канал, каждый нерв. Единое целое, движущееся в одном направлении. Но я был диссонансом. Осколком чужой воли, застрявшим в его плоти. Пока я сопротивлялся — пока я был здесь, внутри, не подчиняясь — существо не могло полностью синхронизироваться. Не могло взлететь. НЕТ! — Голос существа был оглушающим. — ТЫ НЕ СМОЖЕШЬ УДЕРЖАТЬ НАС! ТЫ СЛИШКОМ МАЛ! СЛИШКОМ СЛАБ! — Может быть, — прохрипел я. — Но я попытаюсь. Я вцепился. Не в что-то физическое — в саму структуру заражения, в те нити, которые соединяли меня с существом. Вцепился и держал, держал, держал — всей силой воли, всей яростью, всем отчаянием. Нвеке, — позвал я сквозь боль. — Сколько тебе нужно? Её голос — далёкий, еле слышный: Не знаю. Минуты. Может, больше. У тебя есть. Я держал. Существо билось, рвалось, пыталось оторвать меня, раздавить, поглотить. Боль была невыносимой — или была бы невыносимой, если бы я ещё воспринимал боль как нечто отдельное. Но она стала частью меня. Частью борьбы. Глаз в небе метался — буквально метался, дёргался из стороны в сторону, как глаз безумца. Почва тряслась. Небо рябило. Но планета не двигалась. Не поднималась. Я держал её. Алек... — голос Нвеке, слабый, почти неслышный. — Я вижу его. Сердце. Оно... оно огромное. Но я близко. Так близко. Иди, — ответил я. — Иди и не оглядывайся. Связь дрогнула. Что-то изменилось — там, в глубине. Нвеке двигалась. К сердцу. К концу. Я держал. Секунды растягивались в вечность. Боль стала всем — началом и концом, прошлым и будущим. Я не знал, где заканчиваюсь я и начинается существо. Не знал, сколько ещё смогу продержаться. Но держал. Потому что там, внизу, кто-то шёл к цели. Потому что всё ещё имело смысл. Потому что я всё ещё был собой — хотя бы частично, хотя бы на секунду, хотя бы... Вспышка. Откуда-то из глубины — из самого центра существа — пришла вспышка. Не свет. Не звук. Что-то другое. Волна, которая прокатилась сквозь всё: камень, плоть, сознание. Глаз в небе расширился. И — впервые за миллиарды лет — существо закричало. [КОНЕЦ ГЛАВ 45-48] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 45-48: Сюжет: Алек почти растворился в коллективном сознании существа, но сумел вернуться благодаря помощи осколков Кел'вори в заражении. Обнаружил, что спасательный корабль получил предупреждение и ушёл. Существо начало полное пробуждение — готовилось покинуть орбиту и улететь к другим мирам. Алек принял отчаянное решение: использовал своё заражение как «якорь», не позволяя существу синхронизироваться для взлёта. Нвеке добралась до сердца существа и активировала сферу. Что-то произошло — существо закричало. Состояние Алека: Физически: тело на поверхности, в критическом состоянии Ментально: «растворён» внутри заражения, держит существо как якорь Заражение: использует его активно, но ценой потери себя На грани полного слияния с существом Состояние Нвеке: Достигла сердца существа Активировала сферу Кел'вори Статус после активации — неизвестен Существо: Начало полное пробуждение Не смогло взлететь из-за «якоря» Алека Получило удар от сферы Кел'вори ЗАКРИЧАЛО — признак серьёзного повреждения Ключевые моменты: Алек научился использовать заражение против существа Осколки Кел'вори внутри Алека помогают ему сопротивляться Сфера активирована — план Кел'вори начал исполняться Существо впервые закричало от боли за миллиарды лет Вопросы: Что произошло с Нвеке после активации сферы? Достаточно ли заряда сферы, чтобы уничтожить сердце? Сможет ли Алек выйти из «якорного» состояния? Глава 49: Крик Существо кричало. Не голосом — всем собой. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой частицей плоти, проросшей сквозь эту планету за миллиарды лет. Крик был физическим: волны боли, расходящиеся концентрическими кругами от ядра, сотрясающие камень, атмосферу, само пространство. И я был внутри этого крика. Частью его. Боль существа стала моей болью. Не метафорически — буквально. Я чувствовал, как что-то рвётся в глубине, как нити, соединяющие миллиарды клеток, лопаются одна за другой. Чувствовал, как сознание — древнее, огромное, непостижимое — фрагментируется, распадается на куски. Сфера работала. Кел'вори — миллиарды душ, сжатых в этот маленький шар — делали то, что обещали. Они были ядом. Вирусом. Чем-то несовместимым с существом, чем-то, что оно не могло переварить, усвоить, сделать своим. Они разрывали его изнутри. ОСТАНОВИТЕ! — ревело существо. Голос был хором — тысячи интонаций, миллионы оттенков, от ярости до мольбы. — МЫ МОЖЕМ ДОГОВОРИТЬСЯ! МЫ МОЖЕМ... Никто не слушал. Я держался за связь — за ту нить, которая соединяла меня с Нвеке. Она была там, в самом центре этого хаоса. В сердце, которое разрывалось на части. Нвеке! Ответа не было. Связь дрожала, рвалась, восстанавливалась, снова рвалась. Сквозь помехи я улавливал обрывки: свет, ослепительный свет; голоса Кел'вори, поющие что-то на языке, который я не понимал; тепло, нарастающее тепло, от которого плавился камень. И её — Нвеке — в центре всего этого. Алек... Её голос был слабым. Далёким. Угасающим. Алек, я сделала это. Мы... мы сделали это. — Нвеке, выбирайся оттуда! Сейчас же! Не могу. — В голосе не было страха. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Сфера... она требует проводника. Кого-то, кто направит энергию. Кто покажет путь. Я — проводник, Алек. Я всегда была. Понимание пришло — холодное, жестокое. Цена. Та цена, о которой говорили Кел'вори. Путь в один конец. Не просто смерть — растворение. Нвеке станет частью сферы, частью оружия, которое уничтожит существо. — Нет. Нет, должен быть другой способ... Нет другого способа. — Она смеялась. Или плакала — сквозь помехи я не мог различить. — Я знала. С самого начала знала. Потому и вызвалась. — Почему ты не сказала?! Потому что ты бы не позволил. Ты бы пошёл сам. А у тебя... у тебя ещё есть шанс, Алек. У меня — никогда не было. Связь слабела. Я чувствовал, как она уходит — как её сознание растворяется в свете сферы, сливается с голосами Кел'вори, становится частью чего-то большего. Алек. — Да. Я здесь. Девочка. Та, с Кессиды. Ты не убивал её. Молчание. Я проверяла. Тогда, после операции. Баллистика не сходилась. Пуля была не твоя. Мир замер. Ты носил эту вину семь лет. Носил то, чего не делал. Отпусти её, Алек. Отпусти — и живи. Связь оборвалась. Навсегда. Глава 50: Разрушение Существо умирало. Я чувствовал это — каждой заражённой клеткой, каждой нитью, которая связывала меня с ним. Смерть была медленной, агонизирующей, растянутой на минуты, которые казались вечностью. Сознание — то древнее, голодное сознание — распадалось на фрагменты, и каждый фрагмент кричал по-своему. Нет нет нет нет нет... Мы не хотим мы не хотим мы не хотим... Так долго так долго так долго ждали и теперь... Голоса накладывались друг на друга, сливались в какофонию, от которой хотелось выть. Я был внутри умирающего бога — паразит, наблюдающий гибель хозяина. И я тоже умирал. Заражение — та часть меня, которая была существом — корчилось в агонии. Нити под кожей рвались, наросты лопались, выплёскивая что-то чёрное и дымящееся. Боль была невыносимой — или стала бы невыносимой, если бы я ещё воспринимал боль как нечто отдельное от себя. Выбирайся, — сказал голос. Не существа. Кел'вори? Или моё собственное подсознание? Я не мог различить. — Выбирайся, пока ещё можешь. Вернись в тело. Вернись — или умрёшь вместе с ним. Тело. Я потянулся к нему — к тому, что осталось. Где-то там, наверху, на поверхности планеты, лежала оболочка, которая когда-то была Алеком Мораном. Изменённая, изуродованная, едва живая. Но — моя. Путь обратно был... странным. Не физическое движение — скорее смена фокуса, переключение внимания с одной части себя на другую. Я плыл сквозь умирающее сознание существа, сквозь обломки его мыслей, сквозь голоса тех, кого оно поглотило за миллиарды лет. Некоторые из них тянулись ко мне. Возьми нас с собой, — шептали они. — Не оставляй здесь. Мы не хотим умирать снова. Я не мог. Не знал как. Только двигался — вверх, к поверхности, к жизни. И тогда я почувствовал его. Штерн. Не голос — присутствие. Знакомое, узнаваемое, пахнущее оружейной смазкой и дешёвым табаком, который он контрабандой провозил на корабль. Эй, Алек. — Штерн? Не застревай тут, придурок. Выбирайся. — А ты? Смех. Тихий, горький. Поздно для меня. Но ты — ты ещё можешь. Иди. Я хотел сказать что-то — что угодно — но присутствие уже таяло, растворялось вместе с остальными. Штерн, Ковач, Йенсен, Вэнь — все они были здесь, в этой умирающей массе. Все они уходили. Навсегда. Прощай, — прошептал я. И рванулся к поверхности. Глава 51: Возвращение Я открыл глаза. Боль. Первое, что я почувствовал — боль. Настоящая, физическая, человеческая боль. Она была везде: в костях, в мышцах, в каждом нерве. Но это была хорошая боль. Боль, которая означала, что я жив. Что я — снова я. Небо над головой было... другим. Не серо-багровым, а серо-синим. Слои — те живые, пульсирующие слои — исчезли. Остались только облака. Обычные облака, похожие на те, что я видел на Земле, на базах, на сотнях планет, где служил. Глаза не было. Того огромного глаза, который смотрел с неба — его больше не было. Только пустота. Только небо. Я попытался сесть — и чуть не потерял сознание от боли. Правая рука. Я посмотрел на неё — и отвернулся. Серый оттенок исчезал. Медленно, сантиметр за сантиметром — плоть возвращала нормальный цвет. Но там, где были наросты, где нити существа проросли сквозь кожу — там были раны. Открытые, кровоточащие, похожие на ожоги. Заражение умирало вместе с существом. И забирало части меня с собой. Я лежал — не мог двигаться, не мог думать, только лежал и дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — маленькая победа. Жив, — думал я. — Я жив. Это казалось невозможным. После всего — после крушения, после охоты, после заражения, после того, как я буквально держал планету на месте силой воли — я всё ещё был жив. Нвеке — нет. Мысль пришла — и с ней боль. Не физическая. Другая. Глубже. Она знала. С самого начала знала, что не вернётся. Знала — и всё равно пошла. Потому что кто-то должен был. Потому что это был единственный способ. Ты не убивал её. Её последние слова. О девочке. О Кессиде. Пуля была не твоя. Семь лет. Семь лет я носил эту вину, как камень на шее. Семь лет просыпался от кошмаров, в которых она смотрела на меня мёртвыми глазами. Семь лет... Ложь. Или — не ложь. Ошибка. Моя ошибка, которую я так и не удосужился проверить. Потому что было легче — нести вину, чем узнать правду. Легче — наказывать себя, чем простить. Я засмеялся. Сухой, надтреснутый смех, больше похожий на рыдания. Лежал на умирающей планете, израненный, едва живой — и смеялся. Потому что ирония была слишком жестокой, слишком точной, слишком... человеческой. Семь лет. Всё это время я мог просто... отпустить. Отпусти её, Алек. Отпусти — и живи. Я закрыл глаза. И — впервые за семь лет — заплакал. Глава 52: Тишина Не знаю, сколько я пролежал там. Минуты. Часы. Может — дни. Время потеряло значение. Осталась только тишина — огромная, всепоглощающая тишина, которой не было с момента моего прибытия на эту планету. Голоса замолчали. Впервые с момента заражения — полная, абсолютная тишина в моей голове. Ни шёпотов существа, ни криков поглощённых, ни эха Кел'вори. Только мои мысли. Только я. Это было... странно. Я так привык к голосам, что их отсутствие ощущалось как потеря. Пустота там, где раньше было присутствие. Тишина там, где раньше был хор. Одиночество. Настоящее, полное одиночество — такое, какого я не испытывал никогда. Я сел — медленно, осторожно, придерживая правую руку, которая всё ещё кровоточила. Мир вокруг меня изменился. Почва больше не пульсировала. Она была... мёртвой. Серой, потрескавшейся, похожей на высохшую глину. Там, где раньше дышала живая плоть планеты — теперь был просто грунт. Инертный. Безжизненный. Существо было мертво. По-настоящему мертво. Я встал на ноги — шатаясь, едва удерживая равновесие — и огляделся. Равнина простиралась во все стороны, но теперь она выглядела иначе. Не угрожающей. Не живой. Просто — пустой. Обломки «Герольда» лежали там же, где я их видел в последний раз. Кокон, который существо создало вокруг маяка, распался — осталась только засохшая слизь на металле. Я сделал шаг. Потом — ещё один. Ноги не слушались — дрожали, подгибались, отказывались нести вес тела. Но я шёл. Потому что стоять на месте было невыносимо. Потому что нужно было двигаться. Потому что... потому что я не знал, что ещё делать. Что теперь? Вопрос повис в тишине. Без ответа. Спасательный корабль ушёл. Маяк отключён. Рация мертва. Я был один — на мёртвой планете, в мёртвой системе, на краю исследованного космоса. Без еды. Без воды. Без кислорода — баллоны давно пусты. Но я дышал. Дышал местным воздухом — тем самым, который раньше был токсичным, который должен был убить меня за несколько часов. Теперь... теперь он был просто воздухом. Холодным, сухим, с привкусом пыли и чего-то химического. Существо было фильтром. Когда оно погибло — токсины рассеялись? Или я изменился настолько, что они больше не действовали? Я не знал. Не хотел знать. Я дошёл до обломков «Герольда» и опустился на покорёженный кусок обшивки. Металл был холодным под моим телом. Реальным. Твёрдым. Планшет. Мысль пришла откуда-то из глубины затуманенного сознания. Планшет Вэнь. Он должен быть где-то здесь. С записью. С предупреждением. Я нашёл его в нескольких метрах — лежал на земле, экран треснут, но всё ещё светился. АВАРИЙНАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ: ЗАВЕРШЕНА СИГНАЛ ПРИНЯТ: ДА ОТВЕТ: ПОЛУЧЕН Ответ. Я моргнул. Перечитал. ОТВЕТ: ПОЛУЧЕН Мои пальцы — дрожащие, окровавленные — скользнули по экрану. Сообщение развернулось: «Рядовой Моран. Ваш сигнал принят. Спасательная миссия отменена по вашей рекомендации. Флот уведомлён об угрозе. Планета помечена как запретная зона класса «Омега». Если вы всё ещё живы — держитесь. Зонд-разведчик направлен к вашим координатам. Расчётное время прибытия: 72 часа. Удачи, солдат. Капитан Рейнс, спасательное судно «Надежда».» Семьдесят два часа. Три дня. Я смотрел на эти слова — на эти простые, невозможные слова — и чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Не разрушается — именно ломается. Стена. Барьер. То, что держало меня вместе все эти дни. Они шли за мной. Кто-то — там, в нормальном мире, в мире света и жизни — знал, что я здесь. Знал — и шёл на помощь. Я не был один. Я никогда не был один. Планшет выпал из моих рук. Я сидел на обломках мёртвого корабля, на мёртвой планете, под чужим небом — и плакал. Не от горя. Не от боли. От чего-то, чему не было названия. Может быть — от надежды. [КОНЕЦ ГЛАВ 49-52] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 49-52: Сюжет: Нвеке активировала сферу Кел'вори в сердце существа, став «проводником» для их энергии — и погибла в процессе. Существо начало умирать. Алек вернулся в своё тело, пережив агонию заражения, которое умирало вместе с хозяином. Обнаружил, что планета мертва — существо уничтожено полностью. Нашёл ответ на свою трансляцию: спасательная миссия отменена, но зонд-разведчик уже в пути. ETA: 72 часа. ВАЖНОЕ ОТКРОВЕНИЕ: Нвеке перед смертью сообщила Алеку, что пуля, убившая девочку на Кессиде-7, была не его. Семь лет вины — напрасны. Состояние Алека: Физически: критическое, но стабильное. Раны от умирающего заражения, потеря крови, истощение. Заражение: МЕРТВО. Погибло вместе с существом. Психика: сломлена, но начинает восстанавливаться. Катарсис — слёзы, освобождение от вины. Состояние планеты: Существо МЕРТВО Поверхность — мёртвая, инертная Атмосфера — нетоксична (существо было источником токсинов?) Погибшие: Нвеке — погибла, став проводником для сферы Кел'вори Все члены экипажа «Герольда» Существо — уничтожено после миллиардов лет существования Спасение: Зонд-разведчик в пути ETA: 72 часа Планета помечена как запретная зона класса «Омега» Ключевые моменты: Алек освобождён от вины за Кессиду-7 Голоса в голове замолчали — впервые с начала заражения Одиночество — новое испытание Надежда на спасение реальна Глава 53: Ожидание Семьдесят два часа. Три дня. Четыре тысячи триста двадцать минут — я считал, потому что считать было единственным занятием, которое не причиняло боли. Сидел на обломках «Герольда», смотрел в небо и считал. Одна минута. Две. Три. Небо менялось. Медленно, почти незаметно — но менялось. Серо-синий оттенок светлел, становился бледнее. Облака — настоящие облака, не те живые слои, которые были раньше — плыли по ветру, меняя форму. Обычное небо. Мёртвое небо. Я не знал, сколько прошло времени с момента, когда прочитал сообщение. Час? Два? Хронометр на визоре давно сдох, а внутренние часы сбились ещё в первые дни на этой планете. Вставай, — сказал я себе. — Нужно двигаться. Нужно что-то делать. Тело не слушалось. Не потому что не могло — потому что не хотело. Усталость была тотальной, всепоглощающей. Не физическая усталость — хотя и она тоже — а что-то глубже. Усталость души. Усталость от борьбы, от боли, от постоянного страха. Можно просто сидеть, — шептал голос в голове. Мой голос, не чужой. — Сидеть и ждать. Семьдесят два часа — это не так долго. Ты выдержишь. Выдержу ли? Я посмотрел на свои руки. Правая — та, что была заражена — выглядела ужасно. Кожа слезала лоскутами, обнажая красное, воспалённое мясо под ней. Там, где были наросты — теперь были дыры. Неглубокие, но открытые, сочащиеся сукровицей. Инфекция — вопрос времени. Левая — культя — была не лучше. Повязка, которую наложила Нвеке, пропиталась чем-то тёмным и воняла. Некроз? Гангрена? Я не знал. Не хотел знать. Нвеке бы знала. Мысль пришла — и с ней боль. Не физическая. Нвеке. Она была медиком. Лучшим медиком, которого я знал. Если бы она была здесь — она бы знала, что делать. Как обработать раны, как остановить инфекцию, как продержаться эти чёртовы семьдесят два часа. Но её не было. Потому что она спустилась в сердце чудовища, чтобы убить его. Потому что кто-то должен был. Потому что она выбрала — за нас обоих. «У тебя ещё есть шанс, Алек. У меня — никогда не было.» Я закрыл глаза. Она ошибалась. У неё был шанс — такой же, как у меня. Мы могли пойти вместе. Могли найти другой способ. Могли... Нет, — оборвал я себя. — Не могли. Ты знаешь это. Она знала. Кто-то должен был нести сферу. Кто-то должен был стать проводником. Кто-то должен был умереть. Она выбрала себя. И я... я должен был жить с этим выбором. Семьдесят два часа. Я открыл глаза и заставил себя встать. Глава 54: Вода Первое, что мне нужно было — вода. Не еда — человек может прожить без еды несколько недель. Но без воды — три дня. Максимум. Особенно в моём состоянии: потеря крови, раны, истощение. Обезвоживание убьёт меня раньше, чем инфекция. Я побрёл к обломкам «Герольда». Каждый шаг — усилие. Ноги подкашивались, мир качался перед глазами. Несколько раз я падал — на колени, на бок — и лежал, дыша, собираясь с силами, чтобы встать снова. Двигайся, — приказывал я себе. — Просто двигайся. Корабль был разрушен. Изуродован падением, взрывом, временем. Но где-то внутри — если повезёт — могли сохраниться запасы. Вода в технических резервуарах. Рационы в аварийных ящиках. Что-нибудь. Я протиснулся в пролом, который раньше был входом в грузовой отсек. Темнота. Фонарь на шлеме давно сдох, но слабый свет проникал через дыры в корпусе, достаточный, чтобы различать силуэты. Я двигался на ощупь, цепляясь за стены, спотыкаясь о невидимые обломки. Запах ударил первым. Гниль. Разложение. Смерть. Я знал, что здесь были тела. Видел их раньше — в первые дни, когда искал выживших. Теперь они... я старался не думать о том, во что они превратились. Старался не дышать глубоко. Ищи ящики, — приказал себе. — Красные полосы. Надпись «Аварийный запас». Нашёл. Ящик был вмят, но не вскрыт. Замок — стандартный, цифровой — поддался с третьей попытки. Крышка откинулась. Внутри — рационы. Шесть упаковок, каждая на три дня. Вода — пластиковые канистры, три штуки, по литру каждая. Аптечка — маленькая, полевая, но лучше, чем ничего. Я схватил канистру, сорвал крышку и начал пить. Вода была тёплой, затхлой, с привкусом пластика. Самая вкусная вода в моей жизни. Я пил и пил, пока не закашлялся, пока желудок не свело от непривычного изобилия. Хватит, — остановил я себя. — Растяни. Три литра на трое суток. Литр в день. Меньше, если получится. Я сел на пол, прислонившись спиной к стене, и позволил себе минуту отдыха. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Ни голосов, ни шёпотов, ни пульсации живой плоти вокруг. Только моё дыхание и стук крови в ушах. Странно. После дней непрерывного присутствия — после голосов существа, после криков поглощённых, после постоянного ощущения, что за тобой наблюдают — тишина была почти невыносимой. Ты скучаешь по ним, — сказал голос в голове. Мой голос. Что-то, что было внутри существа — или частью его — пережило смерть хозяина. И оно было где-то здесь. Со мной. Я медленно выпрямился и посмотрел туда, куда вели следы. Равнина. Пустая. Безжизненная. Но где-то там — что-то двигалось. И я не знал, друг это или враг. [КОНЕЦ ГЛАВ 53-56] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 53-56: Сюжет: Алек выживает на мёртвой планете, ожидая прибытия зонда-разведчика через 72 часа. Нашёл запасы воды и еды в обломках «Герольда». Пережил первую ночь — видел сон, в котором Нвеке говорила с ним, призывая выжить и позволить себе жить. Отправился исследовать руины костяного леса и хранилища Кел'вори — обнаружил свежие следы неизвестного существа. Что-то пережило смерть планеты-чудовища. Состояние Алека: Физически: тяжёлое, но стабильное. Раны обработаны, есть вода и еда на 3 дня. Психика: начинает восстанавливаться. Сон с Нвеке — катарсис, принятие. Одиночество — главная проблема Ресурсы: Вода: 3 литра (минус выпитое) Еда: 6 рационов на 3 дня каждый Аптечка: бинты, антисептик, обезболивающее НОВАЯ УГРОЗА: Обнаружены свежие нечеловеческие следы Что-то пережило смерть существа Направление: от хранилища к горизонту Природа: неизвестна Ключевые моменты: Костяной лес и хранилище разрушены Тишина в голове — одновременно облегчение и тяжесть Сон с Нвеке — она продолжает «присутствовать» через память Алек учится жить без вины Вопросы: Что оставило следы? Враждебно ли оно? Связано ли с существом или Кел'вори? Глава 57: Охотник или добыча Следы вели на восток. Или на то, что я принял за восток — на этой планете не было компаса, не было ориентиров, только тусклое солнце, ползущее по небу, и бесконечная серая равнина. Я стоял над следами и думал. Идти за ними — глупость, — сказал голос разума. — Ты ранен. Истощён. Безоружен. Если там что-то опасное... Но не идти — тоже глупость. Если на планете осталось что-то живое, что-то, пережившее смерть существа — я должен был знать. Должен был понимать, с чем имею дело. Семьдесят два часа — нет, уже меньше, может шестьдесят — это долго. Слишком долго, чтобы прятаться в обломках корабля, не зная, что бродит снаружи. Я пошёл по следам. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Правая рука — изуродованная, едва функционирующая — сжимала обломок металла, который я подобрал в хранилище. Не оружие — так, иллюзия защиты. Но лучше, чем ничего. Следы были странными. Чем дольше я шёл — тем отчётливее это становилось. Они не просто вели куда-то. Они... петляли. Кружили. Возвращались к одной точке, расходились, снова сходились. Как будто существо, оставившее их, искало что-то. Или было дезориентировано. Или... Или следило за мной. Мысль ударила холодом в позвоночник. Я остановился. Огляделся. Равнина была пустой — насколько хватало глаз. Серая потрескавшаяся земля, холмы праха там, где раньше были кости, бледное небо над головой. Ничего живого. Ничего движущегося. Но ощущение... Ощущение, что за мной наблюдают. Знакомое ощущение. То самое, которое преследовало меня с первого дня на этой планете. Только раньше это было существо — огромное, всепроникающее, вездесущее. Теперь... Теперь — что-то другое. Параноя, — сказал я себе. — Просто паранойя. Ты слишком долго жил под наблюдением. Теперь чувствуешь его, даже когда его нет. Но я не верил себе. Я сделал ещё несколько шагов — и замер. Следы изменились. Не форма — направление. Они больше не вели от хранилища к горизонту. Они вели обратно. К тому месту, откуда я пришёл. К обломкам «Герольда». Твою мать. Я развернулся и побежал. Глава 58: Встреча Я бежал, не чувствуя боли. Адреналин затопил всё — усталость, раны, страх. Только движение. Только цель: добраться до корабля раньше, чем то, что оставило следы. Глупо, — кричал голос в голове. — Глупо бежать к нему! Если оно там — ты бежишь прямо в ловушку! Но я не слушал. Обломки «Герольда» показались впереди — тёмный силуэт на сером фоне. Я замедлился, перешёл на шаг, потом остановился совсем. Смотрел. Рядом с кораблём — там, где я оставил свои запасы, где провёл ночь — что-то было. Не человек. Не существо — то огромное, бесформенное существо, которое я знал. Что-то среднее. Что-то... Кел'вори. Я узнал очертания. Длинные конечности, узкий торс, вытянутая голова с огромными глазницами. Тот же силуэт, что на картинах в чужом корабле. Тот же, что в саркофагах хранилища. Только — живой. Существо стояло неподвижно, спиной ко мне. Его кожа — или что-то, похожее на кожу — была серой, покрытой сетью трещин, похожей на высохшую глину. Оно смотрело на обломки корабля, склонив голову набок, как любопытная птица. Я не дышал. Стоял, замерев, сжимая обломок металла в руке, и смотрел. Что делать? Бежать? Прятаться? Атаковать? Существо повернулось. Медленно, плавно — как будто знало, что я здесь. Как будто чувствовало моё присутствие с самого начала. Глаза. У Кел'вори из хранилища не было глаз — только пустые глазницы, провалы в никуда. У этого — были. Огромные, занимающие половину лица, с радужкой цвета расплавленного серебра. И в этих глазах — что-то, похожее на узнавание. Ты, — прозвучало в моей голове. Не голос — мысль. Чужая мысль, появившаяся ниоткуда. Ты — тот, кто нёс наших братьев. Тот, кто помог женщине дойти до сердца. Я не отвечал. Не знал, как. Существо сделало шаг ко мне. Я отступил. Не бойся, — пришла новая мысль. — Мы не враги. Мы... остатки. Осколки. То, что выжило в хранилище, когда всё рушилось. — Ты... Кел'вори? Слово вырвалось хрипло, едва слышно. Существо наклонило голову. Жест, странно человеческий. Мы были Кел'вори. Давно. Теперь — не знаем, что мы. Наши тела мертвы миллиарды лет. Наши разумы... они были в сфере. В саркофагах. Везде. Когда сфера взорвалась — часть нас... вернулась. Нашла плоть. Старую, мёртвую плоть, которую хранило существо. И ожила. Я смотрел на него — на эту фигуру из кошмара, на это порождение мёртвой планеты — и не знал, что чувствовать. Страх? Да. Определённо страх. Но ещё — что-то другое. Любопытство? Надежда? — Сколько вас? Один. Только я. Остальные... остальные ушли. Вместе со сферой. Вместе с женщиной. Нвеке. — Она... она жива? Существо замерло. Долгая, мучительная пауза. Нет, — пришёл ответ. — Не так, как ты понимаешь «жива». Но... не исчезла. Не ушла полностью. Она — часть нас теперь. Часть того, что разорвало сердце чудовища. Она — везде. Я закрыл глаза. Не знал, плакать мне или смеяться. Нвеке — мёртвая, но не исчезнувшая. Растворившаяся в миллиардах сознаний Кел'вори. Ставшая частью их... чего? Посмертия? Коллективной памяти? — Она... она знает, что я выжил? Да. Она знает. Она... рада. Рада. Слово было странным, неуместным в этом мёртвом месте. Но я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Рада. Нвеке была рада, что я выжил. Этого было достаточно. Глава 59: История Мы сидели у обломков «Герольда». Я — на куске обшивки, привалившись спиной к корпусу. Кел'вори — напротив, скрестив длинные ноги в позе, которая казалась невозможной для человеческой анатомии. Между нами — молчание. Не враждебное. Не напряжённое. Просто... молчание. Два существа, пережившие конец мира, сидящие рядом и не знающие, что сказать. Наконец я заговорил: — Расскажи мне. О Кел'вори. О том, что было до... до всего этого. Существо повернуло голову. Серебряные глаза смотрели на меня — без выражения, без эмоций, просто смотрели. Зачем тебе знать? — Потому что... — я замялся, подбирая слова. — Потому что вы спасли меня. Вы дали нам оружие. Вы помогли уничтожить эту тварь. Я хочу понять — кто вы. Кем вы были. Пауза. Потом — поток образов. Не слов — образов, вливающихся в мой разум, как вода в пустой сосуд. Я видел. Мир — не этот, другой. Небо цвета индиго, два солнца, танцующих в вышине. Города из белого камня, парящие над землёй. Существа — Кел'вори — тысячи их, миллионы, заполняющие улицы, площади, парки. Мир был прекрасен. Мы были учёными, — звучал голос в моей голове. — Исследователями. Мы смотрели на звёзды и спрашивали — что там? Кто там? Есть ли другие, похожие на нас? Корабли. Сотни кораблей, поднимающихся в небо, уходящих в темноту между звёзд. Мы искали ответы. И нашли... это. Темнота. Не пустота — именно темнота. Что-то, что двигалось между звёзд, пожирало свет, пожирало миры. Что-то древнее, голодное, бесконечное. Мы думали, что сбежали. Думали, что нашли безопасное место. Но существо... оно было везде. Оно было терпеливым. Планета. Эта планета — зелёная, живая, приветливая. Корабли, садящиеся на её поверхность. Надежда на лицах Кел'вори. Мы не знали, что внизу — смерть. Что планета — ловушка. Что всё это время оно ждало нас. Болезнь. Изменения. Поглощение. Когда мы поняли — было поздно. Мы не могли бежать. Не могли сражаться. Могли только... сохранить. Саркофаги. Сфера. Миллиарды сознаний, сжатых в одну точку. Мы ждали миллиарды лет. Ждали кого-то, кто сможет сделать то, чего не смогли мы. Вы пришли. Образы оборвались. Я сидел, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы текут по моему лицу. Не от горя — от чего-то большего. От понимания масштаба. От осознания того, через что прошли эти существа. Миллиарды лет. Миллиарды лет — заточёнными, поглощёнными, ожидающими. И всё это время — ненависть. Чистая, концентрированная ненависть к тому, что отняло у них всё. — Мне... мне жаль, — прошептал я. Не жалей, — ответило существо. — Мы получили то, чего хотели. Месть. Свободу. Конец. Это больше, чем большинство. Я кивнул. Что-то в моей груди сжалось — и отпустило. Боль, которую я носил с собой, стала чуть легче. Не исчезла — просто стала легче. Может, потому что я понял: я не один. Может, потому что рядом было существо, потерявшее в тысячу раз больше, чем я. Может, потому что горе — разделённое — становится выносимым. Глава 60: Ночь вдвоём Ночь упала на планету, как занавес. Небо почернело, звёзды проступили — холодные, далёкие, бесконечно равнодушные. Температура снова упала, и я закутался в термоодеяло, дрожа от холода. Кел'вори — я не знал, как его называть, было ли у него имя — сидело рядом. Неподвижное, как статуя. Оно не дышало, не мигало, не подавало признаков жизни. Но я чувствовал его присутствие — тёплое, живое, реальное. — Ты не спишь? — спросил я. Мы не спим. Не так, как вы. Наши тела... они не совсем живые. Мёртвая плоть, оживлённая разумом. Им не нужен сон. — Это... странно. Да. Для нас тоже. Молчание. Я лежал, глядя в небо, и думал о Нвеке. О Йенсене. О Штерне и Коваче и Вэнь. О всех, кого потерял. — Когда... когда я был там, — сказал я, не зная, зачем говорю. — Внутри существа. Я видел их. Чувствовал. Они были... они были всё ещё там. Где-то. Да. — Они... они тоже ушли? Вместе с вами? Когда сфера взорвалась? Пауза. Долгая, мучительная пауза. Некоторые — да. Те, кто был близко к сердцу. Те, кто хотел уйти. Остальные... они были частью существа слишком долго. Они не смогли отделиться. Когда оно умерло — они умерли вместе с ним. Я закрыл глаза. Йенсен. Мой Йенсен, с его кривой улыбкой и вечными шутками. Штерн, с его мечтой о тихой жизни. Ковач, вечно орущий, вечно требовательный, вечно заботящийся. Мёртвые. По-настоящему мёртвые. — Я хотел бы... — голос сорвался. — Хотел бы, чтобы они знали. Что мы победили. Что их смерть была не напрасной. Они знали. Я открыл глаза. Кел'вори смотрело на меня — серебряные глаза светились в темноте, как две маленькие луны. В последний момент — когда сфера взорвалась, когда существо начало умирать — они знали. Все, кто был внутри, почувствовали это. Свободу. Конец. Они умерли... счастливыми. Насколько это возможно. Я не знал, правда ли это. Не знал, мог ли Кел'вори знать такое. Но хотел верить. — Спасибо, — прошептал я. За что? — За... за это. За то, что ты здесь. За то, что я не один. Существо не ответило. Но его рука — длинная, тонкая, с тремя пальцами — легла на моё плечо. Осторожно, неуверенно, как будто оно не помнило, как это — прикасаться к другому живому существу. Мы сидели так — человек и инопланетянин, выжившие на мёртвой планете — и смотрели на звёзды. Молча. Вместе. И впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким. Где-то там, за пределами атмосферы, зонд-разведчик приближался к планете. Пятьдесят часов. Может, меньше. Скоро всё закончится. Скоро я вернусь домой. Если... если я ещё помнил, что такое дом. Ты вспомнишь, — пришла мысль Кел'вори, словно оно слышало мои думы. — Со временем. Память — странная вещь. Она возвращает то, что мы считали потерянным. Дай себе время. Время. Впервые за долгие дни — у меня было время. Я закрыл глаза и позволил себе заснуть. [КОНЕЦ ГЛАВ 57-60] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 57-60: Сюжет: Алек преследовал следы и обнаружил, что они ведут обратно к «Герольду». Встретил выжившего Кел'вори — одно из древних существ, чей разум нашёл мёртвую плоть и ожил после взрыва сферы. Узнал историю Кел'вори — они были учёными, бежавшими от какой-то космической угрозы, и попали в ловушку существа. Получил подтверждение: Нвеке «не исчезла», она стала частью Кел'вори. Провёл ночь вместе с Кел'вори — впервые не чувствовал себя одиноким. Состояние Алека: Физически: стабильное, раны заживают медленно Психика: улучшается. Контакт с Кел'вори помогает справиться с одиночеством. Эмоционально: принимает потери, начинает смотреть вперёд Кел'вори: Единственный выживший из своего народа Разум, вселившийся в мёртвое тело Дружелюбен, не враждебен Источник информации о прошлом Ключевые откровения: История Кел'вори: учёные-исследователи, бежавшие от неизвестной угрозы Они ждали миллиарды лет ради мести Нвеке стала частью коллективного сознания Кел'вори — «везде» Члены экипажа «Герольда» умерли вместе с существом — но «счастливыми» Время до спасения: ~50 часов Вопросы: Что будет с Кел'вори, когда прибудет зонд? Как объяснить его существование спасателям? Что за угроза заставила Кел'вори бежать изначально? Глава 61: Имя Утро началось с вопроса. — Как тебя зовут? Кел'вори повернуло голову — тем странным, птичьим движением, к которому я начинал привыкать. Серебряные глаза смотрели на меня без выражения, но я чувствовал за ними... удивление? Растерянность? Имя? — Да. Имя. То, как тебя называли. До... до всего. Молчание. Долгое молчание, в котором я слышал только своё дыхание и далёкий вой ветра над равниной. Мы не помним. Слова пришли медленно, с трудом — как будто существо откапывало их из-под миллиардов лет забвения. Было имя. Давно. Звуки, которые означали — это я. Но теперь... теперь мы — осколки. Кусочки многих. То, что осталось, когда всё остальное ушло. Мы — никто. И все сразу. Я сидел, переваривая это. Миллиарды лет в саркофаге. Миллиарды лет — частью коллективного сознания сферы. Неудивительно, что индивидуальность размылась, растворилась. — Тогда... тогда можно я дам тебе имя? Временное. Чтобы было как к тебе обращаться. Существо наклонило голову. Зачем? — Потому что... — я замялся. — Потому что «эй, ты» звучит грубо. И потому что я привык к именам. Это человеческая штука. Пауза. Хорошо. Дай нам имя. Я думал. Что-то простое. Что-то, что я смогу произнести. Что-то, что будет... подходить. — Кель. Существо — Кель — снова наклонило голову. Кель? — Сокращение от Кел'вори. Просто. Легко запомнить. Молчание. Потом — что-то странное. Вибрация, идущая от существа. Не звук — скорее ощущение. Как будто воздух вокруг него задрожал. Смех? Кель, — повторило существо. — Нам... нравится. Это странно — иметь имя снова. Но нравится. Я улыбнулся. Впервые за... не помню, сколько дней. Настоящая улыбка, не гримаса боли, не истерический оскал. — Приятно познакомиться, Кель. Взаимно... Алек. Моё имя в чужом разуме звучало странно — искажённое, непривычное. Но я слышал в нём что-то похожее на тепло. Два существа на мёртвой планете, давшие друг другу имена. Маленький шаг. Но важный. Глава 62: Рассказы День тянулся медленно. Мы сидели у обломков корабля — Кель и я — и разговаривали. Вернее, я говорил, а Кель слушал, иногда вставляя мысли, иногда просто молча впитывая информацию. Я рассказывал о Земле. О голубом небе и зелёных лесах. О городах, тянущихся к облакам. О океанах — бескрайних, синих, полных жизни. О людях — миллиардах людей, каждый со своей историей, своими мечтами, своими страхами. Кель слушал. У нас было похоже, — пришла мысль после долгой паузы. — Наш мир... он тоже был синим. Другой оттенок, но синим. И зелёным. И золотым — когда оба солнца поднимались одновременно. — Ты скучаешь по нему? Мы не помним его достаточно хорошо, чтобы скучать. Только... отблески. Ощущения. Запах чего-то цветущего. Звук ветра в кронах деревьев, которых больше нет. Но да. Мы скучаем. Я кивнул. Понимал это. Слишком хорошо понимал. — Расскажи мне ещё. О вашей жизни. О том, какими вы были. Кель молчал долго. Потом — образы. Не такие яркие, как вчера, скорее — выцветшие фотографии, обрывки воспоминаний. Лаборатория. Белые стены, странные приборы, существа в длинных одеждах, склонившиеся над экранами. Чувство — возбуждение, открытие, прорыв. Мы были... учёным. Исследователем пространства. Мы изучали то, что между звёзд. Тёмные места, где ничего нет. Или казалось, что ничего. Мы нашли... следы. Чего-то древнего. Чего-то, что было до звёзд. — Существо? Нет. Что-то другое. То, от чего мы бежали. То, что было... хуже. Холод прошёл по моему позвоночнику. Хуже? Что могло быть хуже планеты-чудовища, пожирающей разумных существ миллиарды лет? — Что это было? Образы оборвались. Кель... отстранился. Не физически — ментально. Как будто захлопнул дверь. Мы не хотим вспоминать. Не сейчас. Может быть... потом. Когда будем готовы. Я хотел настаивать. Хотел узнать, что за тень висела над Кел'вори, что за ужас заставил их бежать через полгалактики. Но промолчал. Некоторые раны нельзя тревожить. Некоторые воспоминания лучше оставить в покое. — Ладно, — сказал я. — Потом. Кель кивнул — странным, ломаным движением, которое явно было скопировано с меня. Мы сидели в молчании. Но молчание это было... уютным. Понимающим. Молчанием двух существ, у которых были свои тени. Свои секреты. Свои раны. Глава 63: Перемены На второй день ожидания я заметил изменения. Не в планете — она оставалась мёртвой, серой, безжизненной. Не в небе — оно всё так же менялось от синего к чёрному и обратно. Во мне. Я проснулся утром и понял, что боль стала меньше. Не исчезла — нет. Раны всё ещё ныли, культя левой руки всё ещё пульсировала, мышцы всё ещё протестовали при каждом движении. Но — легче. Терпимее. Я снял повязку с правой руки — и замер. Кожа заживала. Не просто заживала — менялась. Там, где раньше были открытые раны, розоватые пятна рубцовой ткани, теперь была... кожа. Новая, розовая, чуть более гладкая, чем должна быть. И цвет. Серый оттенок, который покрывал руку во время заражения, исчез почти полностью. Остались только тонкие линии — едва заметные, как старые шрамы — там, где проходили нити существа. Я сжал кулак. Разжал. Снова сжал. Рука слушалась. Лучше, чем вчера. Лучше, чем когда-либо с момента заражения. Твоё тело восстанавливается, — пришла мысль Кель. Оно — он? — сидело рядом, наблюдая за мной серебряными глазами. — Быстрее, чем должно. — Это... нормально? Нет. Не для вашего вида. Но ты был частью существа. Часть его... возможностей... могла остаться. Я замер. Часть существа. Внутри меня. Не бойся, — добавил Кель, почувствовав мой страх. — Существо мертво. То, что осталось — не сознание. Не воля. Просто... инструменты. Механизмы исцеления, которые оно использовало. Они работают на тебя теперь. Не против тебя. Я смотрел на свою руку. На розовую, новую кожу. На линии шрамов, которые уже бледнели. Часть существа. Мысль была жуткой. Отвратительной. Я хотел содрать эту кожу, выцарапать из себя всё чужое, вернуться к тому, кем был. Но... Но я больше не был тем, кем был. Уже давно. С момента крушения. С момента первого контакта. С момента, когда заражение проникло в мою плоть. Я изменился. Вопрос был в том — смогу ли я принять эти изменения? Смогу ли жить с ними? Ты сможешь, — сказал Кель. — Мы... мы тоже изменились. Давно. Стали чем-то другим, не тем, чем были рождены. Это... больно. Но возможно. Я кивнул. Не потому что верил. Потому что хотел верить. — Сколько осталось до зонда? По твоим расчётам — около сорока часов. Сорок часов. Меньше двух дней. А потом — назад. В мир, который я едва помнил. К людям, которые не понимали, через что я прошёл. К жизни, которая ждала меня. Если я был ещё способен жить. Глава 64: Вопросы — Что ты будешь делать? Вопрос вырвался сам — вечером второго дня, когда мы сидели у затухающего костра. Я развёл его из обломков пластика и какого-то горючего, найденного в корабле. Огонь был слабым, чадящим, но — огнём. Теплом. Светом. Кель сидел напротив, неподвижный, как статуя. Делать? — Когда прилетит зонд. Когда я... уйду. Ты останешься здесь? Молчание. Долгое, тяжёлое молчание, в котором потрескивал огонь и выл далёкий ветер. Мы не думали об этом, — признал Кель наконец. — Мы... мы не привыкли думать о будущем. Миллиарды лет мы ждали одного — смерти существа. Теперь, когда это свершилось... Мы не знаем. Я смотрел на него — на эту фигуру из кошмара, на это порождение мёртвой плоти и древнего разума — и чувствовал... жалость? Сочувствие? Он был один. Последний из своего народа. Единственный Кел'вори во вселенной — если не считать осколков сознаний в... где? В космосе? В небытии? — Ты можешь полететь со мной. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Кель замер. С тобой? — Да. На зонде. А потом — к людям. Ты... ты мог бы рассказать им. О Кел'вори. О существе. О том, что произошло здесь. Они примут нас? Хороший вопрос. Я думал о том, как отреагируют люди на инопланетное существо в мёртвом теле. На разум, которому миллиарды лет. На пришельца, который выглядел как монстр из детских кошмаров. — Не знаю, — признал я честно. — Может — да. Может — нет. Но... но я попытаюсь. Объясню им. Расскажу, что ты сделал. Что вы все сделали. А если не примут? — Тогда... тогда придумаем что-нибудь. Кель смотрел на меня. Долго, неподвижно, серебряными глазами, в которых отражались отблески пламени. Почему? — Что — почему? Почему ты помогаешь нам? Мы — чужие. Другие. Мы не похожи на тебя, не думаем как ты, не чувствуем как ты. Почему тебе... не всё равно? Я задумался. Почему? Потому что я был один — и он был один. Потому что мы оба потеряли всё — и каким-то образом выжили. Потому что в этом мёртвом месте, среди праха и обломков, он был единственным, кто понимал. — Потому что ты — друг, — сказал я наконец. — Или... или что-то похожее на друга. Мы вместе прошли через ад. Это что-то значит. Кель молчал. Потом — та вибрация снова. Смех? Или что-то другое? Друг, — повторил он. — Мы... мы почти забыли это слово. Что оно значит. Как оно ощущается. Спасибо, Алек. За то, что напомнил. Я кивнул. Огонь потрескивал между нами, и тени танцевали на сером лице Кель. Два друга. На мёртвой планете. Ожидающие будущего, которое ни один из них не мог предсказать. Но — вместе. И это было главное. Следующие часы текли медленно. Мы разговаривали — о мелочах, о важном, о всём и ни о чём. Я рассказывал о своей жизни: о детстве на Марсе, о военной академии, о миссиях, которые уже казались чужими воспоминаниями. Кель делился образами — обрывками прошлого, которые всё ещё хранила его древняя память. Иногда мы просто молчали. Смотрели на звёзды, которые медленно ползли по небу. Слушали ветер, воющий над мёртвой равниной. Дышали — каждый по-своему, каждый тем способом, который ещё работал для его тела. Тридцать часов до зонда. Двадцать. Десять. Я чувствовал, как время ускоряется — или замедляется, или делает что-то странное, что времени делать не положено. Ожидание становилось почти невыносимым. Каждый час растягивался в вечность, каждая минута — в час. И когда наконец, на исходе десятого часа, я увидел в небе точку света — яркую, движущуюся, искусственную — я не поверил своим глазам. — Кель, — прошептал я. — Смотри. Он поднял голову. Точка света росла, приближалась, превращалась в силуэт. Зонд. Они пришли. [КОНЕЦ ГЛАВ 61-64] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 61-64: Сюжет: Алек дал Кел'вори имя — Кель. Они провели два дня вместе, разговаривая, делясь историями, формируя связь. Алек заметил, что его тело заживает быстрее нормы — возможно, остаточное влияние заражения. Кель намекнул на что-то «хуже» существа — причину, по которой Кел'вори бежали. Алек предложил Кель полететь с ним к людям. Зонд-разведчик прибыл. Состояние Алека: Физически: улучшается. Ускоренная регенерация — побочный эффект заражения? Психика: стабилизируется. Дружба с Кель помогает. Эмоционально: принимает изменения в себе, смотрит в будущее Кель (Кел'вори): Получил имя — важный шаг к индивидуальности Делится воспоминаниями о прошлом Намекнул на угрозу «хуже существа» Не знает, что делать дальше Принял предложение Алека лететь вместе Ключевые моменты: Ускоренная регенерация Алека — часть существа осталась? Что-то заставило Кел'вори бежать — угроза всё ещё существует? Формирование настоящей дружбы между видами Зонд прибыл — эвакуация близко Открытые вопросы: Примут ли люди Кель? Что за угроза заставила Кел'вори бежать? Как изменился Алек — только физически или глубже? Что будет, когда он вернётся в «нормальный» мир? Время: Зонд прибыл. Эвакуация начинается. Глава 65: Прибытие Зонд снижался медленно. Не падал — именно снижался, контролируемо, уверенно. Огни на его корпусе мигали в темноте: красный, белый, красный. Стандартные навигационные сигналы. Человеческие сигналы. Я стоял посреди равнины и смотрел. Кель — рядом, неподвижный, как статуя. Его серебряные глаза отражали приближающиеся огни, и я видел в них что-то похожее на... страх? Неуверенность? — Всё будет хорошо, — сказал я. Не знаю, кого убеждал — его или себя. Ты не можешь знать этого. — Нет. Не могу. Но надеюсь. Зонд завис в пятидесяти метрах над землёй. Маленький — меньше, чем я ожидал. Стандартный разведчик класса «Сокол»: автономный, с минимальным экипажем. Один пилот, может два. И грузовой отсек, достаточно большой для... Для двоих. Если нам повезёт. Посадочные опоры выдвинулись с тихим жужжанием. Зонд коснулся земли — мёртвой, потрескавшейся земли, которая ещё недавно пульсировала жизнью чудовища — и замер. Тишина. Двигатели замолкли. Огни продолжали мигать, но теперь — медленнее, спокойнее. Режим ожидания. Я сделал шаг вперёд. — Алек, стой. Голос. Человеческий голос — из динамиков на корпусе зонда. Я замер. — Кто... кто там? — Лейтенант Сара Чен, спасательное судно «Надежда». Мы получили твоё сообщение. Лейтенант Чен. Имя ничего мне не говорило. Но голос — женский, спокойный, профессиональный — звучал как музыка. Как напоминание о мире, который я почти забыл. — Я... я здесь. Рядовой Алек Моран. Единственный выживший экипажа «Герольда». Пауза. — Не совсем единственный, да? Я обернулся. Кель стоял позади меня — высокий, серый, с глазами, которые светились в темноте. На фоне мёртвой равнины он выглядел как... как то, чем был. Инопланетянин. Чужой. Нечто, чему не место в человеческом мире. — Это... друг, — сказал я. — Он помог нам. Помог уничтожить существо. Тишина. Долгая, давящая тишина, в которой я слышал только собственное дыхание. — Моран, — голос Чен стал осторожнее, напряжённее. — Ты понимаешь, что я вижу? Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — Да. Понимаю. Но... — Существо меняло людей. Ты сам об этом предупреждал. Откуда мне знать, что ты — это ты? Что оно — не ловушка? Хороший вопрос. Я не знал ответа. — Существо мёртвое, — сказал я. — Уничтожено. Я... я могу объяснить. Всё объяснить. Но сначала — пожалуйста — дайте нам уйти с этой планеты. Молчание. Потом — шипение. Люк на боку зонда начал открываться. — Ладно, Моран. Заходи. Но — медленно. И держи руки на виду. Я повернулся к Кель. — Идём. Они боятся нас. — Да. Но страх можно преодолеть. Я сделал первый шаг к зонду. Кель последовал за мной

. — Десять секунд, — голос Чен. Двигатели взревели. Вибрация усилилась, превратилась в тряску. Я вцепился в ремни, чувствуя, как перегрузка вдавливает меня в сиденье. Пять секунд. Три. Одна. Рывок. Зонд оторвался от поверхности — резко, мощно, с силой, которая выбила воздух из моих лёгких. Я чувствовал, как мы поднимаемся — выше, выше, прочь от серой равнины, прочь от мёртвых костей, прочь от всего. Через иллюминатор я видел планету. Сверху она выглядела иначе. Не угрожающей — просто... мёртвой. Серый шар, испещрённый трещинами, без единого признака жизни. Без единого признака того ужаса, который прятался внизу. Был. Раньше. — Покидаем атмосферу, — голос Чен. — Курс на «Надежду». Расчётное время прибытия — восемь часов. Восемь часов. А потом — люди. Много людей. Вопросы, объяснения, медицинские осмотры, допросы. Мир, который я оставил позади. Мир, к которому я должен был вернуться. Я смотрел на удаляющуюся планету — на этот серый шар, становившийся всё меньше и меньше — и думал о Нвеке. Она была там, внизу. Не тело — то, что осталось от её сознания. Часть Кел'вори. Часть того, что уничтожило существо. «Отпусти её, Алек. Отпусти — и живи.» Я закрыл глаза. Прощай, Нвеке. Прощай. Глава 68: Между звёзд Космос был тихим. После дней на планете — после постоянного давления, постоянного ощущения наблюдения, постоянного страха — эта тишина была почти оглушающей. Ни голосов, ни шёпотов, ни пульсации живой плоти. Только гул двигателей и тихое гудение систем жизнеобеспечения. Я сидел у иллюминатора и смотрел на звёзды. Они были такими же, как всегда. Холодными. Далёкими. Равнодушными. Миллиарды огней, разбросанных по бесконечной черноте, каждый — солнце, вокруг каждого — возможно — миры. Миры, которые не знали о существовании чудовища. Миры, которые никогда не узнают. — Моран. Голос Чен. Она стояла в дверном проёме между кабиной и грузовым отсеком, опираясь о переборку. — Да? — Можешь объяснить мне... что там произошло? По-настоящему? Я не сразу ответил. Что произошло? Как объяснить это человеку, который не был там? Который не чувствовал, как существо ворочается под ногами? Который не слышал голоса в своей голове, не видел, как его товарищи превращаются в имитации? — Мы... упали, — начал я. — Корабль потерял управление. Большая часть экипажа погибла при крушении. Остальные... Я замолчал. — Остальные — что? — Остальных забрало существо. Планета... планета была живой. Разумной. Она... охотилась на нас. Поглощала. Чен слушала молча. Её лицо не выражало ничего — профессиональная маска, за которой могло скрываться что угодно. — Нас осталось двое. Я и... медик. Нвеке. — Имя далось с трудом. — Мы нашли способ убить его. Существо. Был... артефакт. Оружие. Оставленное теми, кто был здесь до нас. Я посмотрел на Кель. Он сидел неподвижно, слушая. — Нвеке понесла оружие к сердцу существа. Она... не вернулась. Тишина. — А он? — Чен кивнула на Кель. — Откуда он взялся? — Из хранилища. Когда оружие сработало... часть древних разумов нашла способ вернуться. Он — один из них. Единственный, кто выжил. Чен смотрела на Кель. Кель смотрел на неё. Всё, что он говорит — правда, — пришла мысль. — Мы можем показать тебе. Если хочешь. — Показать? Воспоминания. Образы. То, что мы видели. То, что он видел. Чен помедлила. — Может быть... потом. Когда доберёмся до «Надежды». Там есть люди, которые захотят это увидеть. Она повернулась, чтобы уйти. — Чен. Она остановилась. — Да? — Спасибо. За то, что пришли. За то, что... поверили. Она смотрела на меня долго. — Я не поверила, Моран. Я просто выполняю приказ. Она ушла. Я остался сидеть у иллюминатора, глядя на звёзды. Она права, — сказал Кель. — Она не верит. Пока. — Знаю. Но это нормально. Доверие — то, что зарабатывается. Не даётся. — Да. Наверное. Молчание. Звёзды мерцали за стеклом — холодные, далёкие, вечные. Где-то там, среди них, было что-то. То, от чего бежали Кел'вори. То, что было «хуже» существа. Я думал об этом. Думал — и чувствовал, как страх, который я считал побеждённым, снова шевелится в груди. Существо было мёртвым. Но вселенная была большой. И в ней было много других ужасов. Алек. Голос Кель — мягкий, почти встревоженный. Ты чувствуешь это? Я замер. — Что именно? Что-то... приближается. Далеко. Очень далеко. Но... Он не закончил. Не успел. Потому что в этот момент — на краю восприятия, там, где кончались звёзды и начиналась бесконечная темнота — я почувствовал это тоже. Присутствие. Огромное. Древнее. Голодное. И оно... смотрело. [КОНЕЦ ГЛАВ 65-68] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 65-68: Сюжет: Зонд-разведчик приземлился. Алек встретил лейтенанта Сару Чен — пилота зонда. Она не доверяет ни Алеку, ни Кель, но выполняет приказ и забирает их. Зонд покинул планету, курс на спасательное судно «Надежда» (8 часов). Алек начал объяснять, что произошло. В финале — тревожный момент: и Алек, и Кель почувствовали что-то в космосе. Присутствие. Древнее. Голодное. Новый персонаж: Лейтенант Сара Чен — пилот зонда «Сокол». Профессионал, не склонна к доверию. Выполняет приказы. Осторожна с Алеком и Кель. Состояние Алека: Физически: улучшается, на пути к полному восстановлению Психика: облегчение от спасения, но новый страх — что-то в космосе Эмоционально: прощание с Нвеке, принятие потерь Состояние Кель: Адаптируется к контакту с людьми Чувствует что-то в космосе — связано с тем, от чего бежали Кел'вори? НОВАЯ УГРОЗА: Что-то в космосе — «присутствие, древнее, голодное» Связано с тем, что заставило Кел'вори бежать миллиарды лет назад? Существо-планета было не единственным? Локация: Зонд «Сокол», в космосе, курс на «Надежду» Время до прибытия на «Надежду»: 8 часов Открытые вопросы: Что почувствовали Алек и Кель? Связано ли это с причиной бегства Кел'вори? Как отреагирует экипаж «Надежды» на Кель? Что будет с Алеком после возвращения? Глава 69: Эхо Присутствие исчезло. Так же внезапно, как появилось — растворилось в темноте между звёзд, оставив после себя только холод. Глубокий, пронизывающий холод, который не имел ничего общего с температурой. Я сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла. — Кель... Мы чувствовали это тоже. Его голос в моей голове был... другим. Напряжённым. Почти испуганным — если существо, которому миллиарды лет, могло испытывать страх. — Что это было? Молчание. Долгое, тяжёлое молчание, в котором я слышал только гул двигателей и стук собственного сердца. Мы не знаем, — признал Кель наконец. — Или... или знаем, но не хотим верить. — Кель. Скажи мне. Он повернул голову. Серебряные глаза смотрели на меня — и впервые я видел в них что-то, похожее на ужас. То, от чего мы бежали. Давно. Так давно, что память превратилась в миф. Мы думали, что ушли достаточно далеко. Что оно потеряло наш след. Что... Он замолчал. Мы ошибались. Холод в моей груди стал сильнее. — Оно... оно преследует вас? До сих пор? Нет. Не преследует. Оно... ищет. Всегда ищет. Не нас конкретно — всех. Всё живое. Всё разумное. Существо, которое мы уничтожили — оно было... частью. Осколком. Семенем, брошенным в пустоту. То, что мы почувствовали сейчас — это... садовник. Тот, кто сеет. Я не мог дышать. — Ты... ты хочешь сказать, что существо — планета-чудовище — было не одно? Что их много? Что есть что-то, что создаёт их? Да. Одно слово. Простое. Окончательное. Их много. Разбросаны по галактике. Может — по всей вселенной. И что-то... что-то контролирует их. Направляет. Собирает урожай. Мы бежали от этого. Наш народ — весь наш народ — бежал через половину галактики, чтобы спрятаться. И всё равно попали в ловушку. Потому что ловушки — везде. Я закрыл глаза. Существо. Одно существо едва не уничтожило меня. Едва не поглотило весь мой экипаж. И теперь Кель говорит, что их много? Что есть что-то ещё больше, ещё страшнее, ещё древнее? — Почему... почему ты не сказал раньше? Мы не хотели. Не хотели помнить. Не хотели верить, что это реально. Но оно почувствовало нас. Смерть семени... привлекла внимание. Теперь оно знает, что мы здесь. Я открыл глаза. Посмотрел в иллюминатор — на звёзды, которые казались такими мирными, такими далёкими. Где-то там, в темноте, что-то смотрело. Что-то ждало. И теперь — знало о нас. Глава 70: Прибытие «Надежда» была большой. Спасательный крейсер класса «Гавань» — триста метров в длину, экипаж в пятьдесят человек, оборудование для эвакуации целых колоний. Она висела в пустоте, как маяк надежды — белый корпус, мигающие огни, открытые ангарные ворота. Дом. Или что-то похожее на дом. Зонд плавно вошёл в ангар. Посадочные захваты щёлкнули, двигатели замолкли. Тишина — оглушающая после часов гула — заполнила пространство. — Добро пожаловать на «Надежду», — голос Чен был ровным, профессиональным. — Моран, твой друг... он готов к контакту? Я посмотрел на Кель. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Серебряные глаза были закрыты. Медитировал? Готовился? Прятался от того, что мы почувствовали в космосе? Мы готовы, — пришла его мысль. — Насколько можем быть готовы. — Он готов, — сказал я вслух. Чен кивнула. — Тогда — вперёд. Но предупреждаю: там будет много людей. И не все из них... понимающие. Люк открылся. Свет хлынул внутрь — яркий, белый, искусственный. После дней в серых сумерках мёртвой планеты он казался почти болезненным. Я зажмурился, дожидаясь, пока глаза привыкнут. Голоса. Шаги. Звуки нормального человеческого мира. Я вышел первым. Ангар был полон людей — техники в комбинезонах, офицеры в форме, медики с носилками. Все они смотрели на меня — на израненного, измученного солдата, который вышел из ада. — Рядовой Моран? Голос. Мужской, командирский. Человек в форме капитана — седой, крепкий, с лицом, вырезанным из камня — шагнул вперёд. — Так точно, сэр. — Капитан Рейнс. Мы рады, что вы живы. — Спасибо, сэр. Его взгляд скользнул за моё плечо. Я обернулся. Кель выходил из зонда. Медленно. Осторожно. Его серая фигура разворачивалась в ангаре, как... как что? Как кошмар? Как чудо? Его серебряные глаза смотрели на собравшихся людей, и я видел, как некоторые из них отступают. Шёпот пронёсся по ангару. — Что это, чёрт возьми?.. — Это один из них? Из существ? — Боже, смотрите на его глаза... — Это друг, — сказал я громко. — Его зовут Кель. Он помог нам уничтожить существо. Без него — я бы не выжил. Тишина. Капитан Рейнс смотрел на Кель. На меня. Снова на Кель. — Вы уверены, рядовой? — Да, сэр. Абсолютно. Долгая пауза. — Хорошо. — Рейнс кивнул. — Мы разберёмся с этим позже. Сейчас — в медотсек. Оба. Он повернулся к своим людям. — Уберите оружие. Это не угроза. Это... гость. Я выдохнул. Первый шаг. Маленький, неуверенный шаг — но шаг. Глава 71: Медотсек Медотсек «Надежды» был белым. Белые стены, белые потолки, белые простыни на койках. После серости мёртвой планеты это белоснежное пространство казалось почти нереальным. Слишком чистым. Слишком... живым. Я лежал на койке, а врачи суетились вокруг меня. Сканеры. Анализы крови. Проверки на заражение, на мутации, на всё, что они могли придумать. Я не сопротивлялся — просто лежал и позволял им делать свою работу. Кель был в соседней палате. За стеклом — толстым, армированным — его окружали другие врачи. Или учёные? Сложно было сказать. Они смотрели на него с смесью страха и восхищения, делали заметки, шептались между собой. Он не двигался. Просто сидел, сложив руки, и ждал. — Рядовой Моран. Я повернул голову. Женщина в белом халате — доктор, судя по нашивкам — стояла у моей койки. Лет сорок, с усталыми глазами и ртом, который, похоже, давно разучился улыбаться. — Да? — Я доктор Вейл. Главный медик «Надежды». — Она смотрела на планшет в своих руках. — Ваши анализы... интересные. — Интересные — это хорошо или плохо? — Это... необычно. Она села на край койки. — Ваше тело показывает признаки ускоренной регенерации. Раны, которые должны были заживать неделями, почти полностью затянулись. Уровень лейкоцитов повышен, но не опасно. И... — она замялась, — есть кое-что в вашей ДНК. Я сел. — Что именно? — Дополнительные последовательности. Чужеродные. Не человеческие. Холод прошёл по моему позвоночнику. — Заражение? — Мы не уверены. Это не похоже на патоген или паразита. Скорее... интеграция. Как будто часть чужой генетической информации слилась с вашей. Часть существа. Кель говорил, что что-то осталось. Что механизмы исцеления работали на меня теперь. — Это опасно? — Мы не знаем. — Вейл смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. — Пока что ваш организм функционирует нормально. Лучше, чем нормально, если честно. Но мы не знаем, как это повлияет на вас в долгосрочной перспективе. Я молчал. Что я мог сказать? Что я знал — с самого начала знал — что изменился? Что часть меня теперь была чем-то другим, чем-то, чему не было названия? — Вам понадобится наблюдение, — продолжила Вейл. — Длительное. Возможно — карантин. — Я заразный? — Нет. По крайней мере, не в традиционном смысле. Но... — она вздохнула. — Есть люди, которые захотят вас изучить. Люди с полномочиями выше моих. Я кивнул. Ожидаемо. — А Кель? — Существо? — Вейл покосилась на стеклянную стену. — Оно... впечатляющее. Мы никогда не видели ничего подобного. Биологически — мёртвое, но функционирующее. Как будто разум каким-то образом поддерживает ткани... — Он — не «оно». Он — разумное существо. С историей, с памятью, с... с чувствами. Вейл смотрела на меня. — Вы защищаете его. — Он — мой друг. Слова прозвучали странно. Даже для меня. Друг. Инопланетянин в мёртвом теле — мой друг. Но это была правда. Глава 72: Правда Допрос начался через шесть часов. Небольшая комната — стол, стулья, камеры в углах. Капитан Рейнс сидел напротив меня, рядом с ним — женщина в штатском, с глазами, которые не пропускали ничего. — Рядовой Моран. Для протокола — расскажите всё с самого начала. Я рассказывал. Часами. О крушении. О первых днях. О существе — о том, как оно охотилось, как заражало, как играло с нами. О Нвеке. О Кель и хранилище. О сфере, о сердце, о смерти планеты-чудовища. Они слушали. Записывали. Не перебивали. Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Рейнс переглянулся с женщиной в штатском. — Это... впечатляющая история, рядовой. — Это правда, сэр. — Мы не сомневаемся. — Он помолчал. — Но есть кое-что, о чём вы не рассказали. Я замер. — Сэр? — В вашем сообщении — том, которое вы передали перед тем, как мы отменили посадку — вы говорили о планете как о ловушке. Как о чём-то, что заманивает корабли. — Да. — Но вы не объяснили — почему. Зачем существу это нужно. Я молчал. Думал о том, что рассказал мне Кель. О садовнике. О семенах, разбросанных по галактике. О чём-то древнем, что собирает урожай. Должен ли я говорить им? Они уже напуганы. Уже настороже. Если я расскажу о том, что существо — не единственное, что есть что-то ещё больше, ещё страшнее... Скажи им, — пришла мысль Кель. Далёкая, приглушённая стенами, но ясная. — Они должны знать. Чтобы быть готовыми. Готовыми. К чему? — Есть... кое-что ещё, — сказал я медленно. — Что-то, о чём я узнал только недавно. Рейнс наклонился вперёд. — Говорите. Я набрал воздуха. И начал рассказывать. О Кел'вори. О том, от чего они бежали. О присутствии, которое мы с Кель почувствовали в космосе. О садовнике и его семенах. Когда я закончил, лицо Рейнса было белым. — Вы... вы хотите сказать, что эта тварь — не единственная? Что их много? — Да, сэр. — И что есть что-то, что контролирует их всех? — Да, сэр. — И это что-то теперь знает о нас? Я не ответил. Не нужно было. Тишина в комнате была ответом сама по себе. Рейнс откинулся на спинку стула. Потёр лицо руками. — Господи, — прошептал он. — Господи... Женщина в штатском смотрела на меня. Её лицо не изменилось — профессиональная маска, не пропускающая ничего. — Рядовой Моран, — сказала она ровно. — То, что вы только что рассказали — это меняет всё. — Я знаю. — Это выходит за рамки моих полномочий. За рамки полномочий капитана Рейнса. Это... — она замолчала. — Это вопрос выживания человечества. Я кивнул. Потому что она была права. Существо на планете было ужасным. Но оно было одно. Ограничено. Заперто. То, что ждало в темноте между звёзд — было бесконечным. И теперь оно смотрело на нас. [КОНЕЦ ГЛАВ 69-72 — КОНЕЦ АКТА II: ОХОТА] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 69-72: ЗАВЕРШЕНИЕ АКТА II: ОХОТА Сюжет: Алек и Кель почувствовали присутствие в космосе — что-то древнее и огромное. Кель раскрыл правду: существо-планета было лишь «семенем», одним из многих. Есть что-то, что создаёт их — «садовник». Зонд прибыл на «Надежду». Алек прошёл медосмотр — обнаружены чужеродные последовательности в ДНК. На допросе рассказал всю правду, включая угрозу «садовника». Руководство потрясено — это вопрос выживания человечества. Ключевые откровения: Существо-планета было не единственным — «семенем» среди многих Есть «садовник» — что-то, создающее и контролирующее существ Оно почувствовало смерть «семени» и теперь знает о людях В ДНК Алека — чужеродные последовательности, интегрированные в геном Новые персонажи: Капитан Рейнс — командир «Надежды», потрясён новостями Доктор Вейл — главный медик, обнаружила изменения в Алеке Женщина в штатском — явно разведка, понимает масштаб угрозы Состояние Алека: Физически: на пути к восстановлению, ускоренная регенерация Генетически: изменён — чужеродная ДНК интегрирована Психика: стабильная, но осознаёт масштаб новой угрозы Состояние Кель: Под наблюдением/изучением на «Надежде» Источник информации о «садовнике» Испуган — его народ бежал от этого миллиарды лет назад Глава 73: Карантин Меня поместили в изолятор. Не тюрьму — они были слишком вежливы, чтобы называть вещи своими именами. «Карантинная зона». «Медицинское наблюдение». «Временная мера предосторожности». Слова, которые ничего не значили, кроме одного: я был заперт. Комната была небольшой — койка, стол, стул, санузел за перегородкой. Стены — белые, стерильные, без единого пятна. Окно — толстое стекло, армированное, выходящее в коридор. За ним иногда проходили люди в халатах. Смотрели на меня. Шептались. Как в зоопарке. Кель был где-то рядом — я чувствовал его присутствие сквозь стены. Тоже изолирован. Тоже под наблюдением. Тоже — экспонат в коллекции страхов. Алек. Его голос в моей голове — слабый, приглушённый расстоянием. Как ты? — Бывало лучше, — сказал я вслух. Привычка разговаривать с ним голосом осталась. — Ты? Они изучают нас. Берут образцы. Задают вопросы. — Отвечаешь? Да. Нет смысла скрывать. Они должны знать. Должны. Я сел на койку, прислонившись спиной к стене. Смотрел на свои руки — на розовую новую кожу, на едва заметные линии шрамов. Руки выглядели... иначе. Не уродливо. Не пугающе. Просто — иначе. Пальцы казались длиннее, чем раньше. Суставы — гибче. Кожа — плотнее, с едва заметным перламутровым отливом, который появлялся только под определённым углом света. Я сжал кулак. Разжал. Снова сжал. Сила. Я чувствовал её — больше, чем раньше. Больше, чем должно быть у человека моего телосложения. Ты меняешься, — сказал Кель. — Знаю. Не бойся. Это не... это не плохо. Просто — другое. Другое. Легко ему говорить. Он уже прошёл через это — миллиарды лет назад, когда его народ пытался выжить в ловушке существа. Он знал, что значит — становиться чем-то иным. Я — нет. — Кель... что со мной происходит? По-настоящему? Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Существо оставило в тебе часть себя, — сказал он наконец. — Не сознание — оно мёртвое. Но... инструменты. Механизмы. То, что позволяло ему жить, адаптироваться, меняться. Эти механизмы теперь работают на тебя. Оптимизируют тело. Делают его... лучше. — Лучше для чего? Для выживания. Это единственное, что они умеют — помогать выживать. Я закрыл глаза. Выживание. Всю мою жизнь — с момента, как я надел форму — это было главным. Выжить. Любой ценой. Любыми средствами. Теперь моё тело делало это само. Без моего согласия. Без моего контроля. Глава 74: Сны наяву Первый приступ случился на третью ночь. Я спал — или пытался спать — когда темнота за веками вдруг стала... другой. Плотнее. Глубже. Живой. И в этой темноте — глаза. Не глаза существа — те я бы узнал. Что-то иное. Огромное. Бесконечное. Глаза, которые были везде и нигде, которые смотрели сквозь пространство и время, сквозь стены и звёзды. Маленький. Голос — если это можно было назвать голосом. Вибрация, проходящая сквозь каждую клетку моего тела. Маленький осколок. Маленькое семя, которое не проросло. Я хотел закричать — но не мог. Хотел проснуться — но не мог. Был заперт в этой темноте, парализован взглядом чего-то непостижимого. Ты убил одного из моих детей.

Я зашёл. Дверь закрылась. Двигатели взревели. И мы рванулись прочь — из ангара, из корабля, в темноту космоса. Подальше от Садовника. Подальше от людей. Подальше от всего. [КОНЕЦ ГЛАВ 73-76] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 73-76: АКТ III: ТРАНСФОРМАЦИЯ — НАЧАЛО Сюжет: Алек в карантине на «Надежде». Его тело продолжает меняться — острее зрение и слух, увеличенная сила, изменённая структура костей. Пережил ментальную атаку Садовника — древняя сущность нашла его через «маяк» внутри (часть существа). Садовник атаковал «Надежду» через проекцию — корабль начал «прорастать» чёрными нитями. Алек и Кель сбежали на шаттле. Алек обнаружил сверхчеловеческие способности — скорость, сила. Трансформация Алека: Зрение: обострённое, видит детали и в темноте Слух: гиперчувствительный, требует фильтрации Сила: увеличена на 40%+, сломал пластик голыми руками Рефлексы: в 3+ раза быстрее нормы Кости: уплотняются, структура меняется Скорость: сверхчеловеческая (новое открытие) Садовник: Древняя сущность, контролирующая существ-планеты Нашёл Алека через «маяк» — часть существа внутри него Атаковал «Надежду» ментально/физически Утверждает, что Алек «принадлежит» ему Состояние «Надежды»: Под атакой — «прорастает» чёрными нитями Экипаж в панике Судьба неизвестна Локация: Шаттл, в открытом космосе, бегство от «Надежды» Ключевые моменты: Алек — «маяк» для Садовника Кель намного сильнее, чем показывал Алек впервые использовал сверхчеловеческие способности Они теперь беглецы — от людей и от Садовника Психологическое состояние Алека: Страх потери себя Принятие (частичное) изменений после «разговора» с эхом Нвеке Шок от новых способностей Вина за то, что привёл Садовника к людям Глава 77: Дрейф Шаттл плыл в темноте. Маленький огонёк — крошечная искра жизни — в бесконечной пустоте между звёзд. Двигатели работали на минимуме, экономя топливо. Системы жизнеобеспечения гудели тихо, монотонно — единственный звук в этой оглушающей тишине. Я сидел в кресле пилота и смотрел в пустоту. Позади — там, откуда мы бежали — «Надежда» превращалась в точку. В ничто. В воспоминание. Люди на ней... я не хотел думать о том, что с ними стало. О докторе Вейл с её усталыми глазами. О капитане Рейнсе. О лейтенанте Чен. Все они были там, когда Садовник атаковал. Из-за меня. — Это не твоя вина. Голос Кель — вслух, не мысленно. Он сидел позади меня, скрючившись в пространстве, которое было слишком маленьким для его тела. — Я привёл его к ним. Я был маяком. — Ты не выбирал этого. Существо оставило часть себя в тебе — это не твоё решение. Я молчал. Он был прав. Логически — прав. Но логика не имела значения, когда перед глазами стояли лица людей, которых я обрёк на смерть. Или на что-то хуже. — Куда мы летим? — спросил я наконец. Кель молчал. Долгое, тяжёлое молчание. — Мы не знаем, — признал он наконец. — У нас нет плана. Нет цели. Только... движение. Прочь. — Прочь недостаточно. Он найдёт нас снова. Ты сам сказал — я маяк. — Да. Найдёт. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, безнадёжные. Я повернулся в кресле, посмотрел на Кель. — Тогда зачем бежать? Зачем всё это? Серебряные глаза смотрели на меня. В их глубине — что-то, похожее на усталость. Древнюю, бесконечную усталость. Потому что пока мы живы — есть шанс, — пришла его мысль. — Маленький. Почти невозможный. Но шанс. — Какой? Ты — часть Садовника теперь. Через семя, которое осталось в тебе. Но это работает в обе стороны. Я не понимал. Связь. Ты связан с ним — но и он связан с тобой. И через эту связь... через неё можно достучаться. — Достучаться куда? До него. До того, что он есть. До его... сердца. Сердце. Как у существа на планете. Как у того чудовища, которое убила Нвеке. — Ты хочешь сказать... Мы хотим сказать, что есть способ. Теоретически. Безумный. Самоубийственный. Но способ. Я откинулся в кресле. Смотрел в потолок. Думал. Способ. Сердце. Связь. Что-то начинало складываться в моей голове — смутное, неоформленное, пугающее. Но — что-то. — Расскажи, — сказал я. И Кель начал рассказывать. Глава 78: План — Садовник — не существо в привычном смысле. Голос Кель был тихим, задумчивым. Он смотрел в иллюминатор, на звёзды, которые медленно ползли мимо. — Он — сеть. Бесконечная сеть сознаний, разбросанных по галактике. Каждое семя, которое он сеет, — часть этой сети. Каждое существо, которое он поглощает, — добавляет к ней. — Как... интернет? — Сравнение было глупым, но ничего лучше я не придумал. — Что-то вроде. Но живой. Растущий. Голодный. Я слушал. — Миллиарды лет назад, когда мой народ впервые столкнулся с ним... мы поняли кое-что. У сети есть центр. Узел, через который проходит всё. Место, где сознание Садовника... сфокусировано сильнее всего. — Сердце. — Да. Сердце. — И где оно? Кель повернулся ко мне. Везде и нигде, — пришла его мысль. — Это не физическое место. Это... состояние. Точка в пространстве-не-пространстве, где все связи сходятся. Туда нельзя добраться обычным путём. Нельзя долететь, дойти, пробиться. — Тогда как? Изнутри. Я замер. Ты — часть сети теперь. Семя внутри тебя — узел, соединённый со всеми остальными. Если ты пойдёшь по этой связи... если позволишь ей вести тебя... Ты можешь добраться до сердца. — Изнутри. Пройти по связи. К центру. Да. — И что потом? Молчание. Долгое, мучительное молчание. Мы не знаем. Наш народ никогда не пробовал. Те, кто был заражён... они теряли себя раньше, чем могли попытаться. Но ты — другой. Ты сопротивляешься дольше. Ты сильнее. — Я не сильнее. Я просто... упрямый. Это одно и то же. Я встал. Прошёлся по тесной кабине — три шага в одну сторону, три в другую. Пройти по связи. К сердцу Садовника. Туда, где сходятся все нити. И потом... что? Что я буду делать, когда доберусь? — Нвеке несла сферу, — сказал я. — Оружие Кел'вори. У меня нет ничего. У тебя есть кое-что лучше. Я обернулся. Ты — человек. Со всей твоей болью, виной, страхом. Со всеми воспоминаниями, которые ты несёшь. Со всей волей, которую ты накопил за годы выживания. Садовник не понимает этого. Он собирает разумы миллиарды лет — но он не понимает, что делает их сильными. Ты можешь показать ему. — Как? Не знаем. Но верим — ты найдёшь способ. Верят. Существо, которому миллиарды лет, верит в меня. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Я снова сел в кресло. Смотрел на свои руки — изменённые, чужие, но всё ещё мои. Руки, которые убивали. Руки, которые защищали. Руки, которые держали умирающих товарищей. Руки, которые могли... что? Я не знал. Но я должен был попробовать. — Ладно, — сказал я. — Расскажи, как это сделать. Глава 79: Погружение Я лежал на полу кабины. Глаза закрыты. Дыхание — ровное, медленное. Сердце — замедленное до едва ощутимого стука. Кель сидел рядом. Его рука — холодная, серая — лежала на моём лбу. Слушай мой голос, — говорил он. — Не сопротивляйся. Позволь связи вести тебя. Связь. Я чувствовал её — тонкую нить, протянутую от моего сознания куда-то в темноту. Раньше я бежал от неё, пытался порвать, уничтожить. Теперь — следовал. Глубже. Не бойся. Мы рядом. Темнота вокруг меня начала меняться. Не физически — я всё ещё лежал на полу шаттла, всё ещё чувствовал холодный металл под спиной. Но что-то... открывалось. Пространство, которого раньше не было. Измерение, которое существовало только в разуме. Я плыл. Сквозь черноту, которая была не чернотой. Сквозь пустоту, которая была полна — голосами, образами, эхом миллиардов сознаний. Сеть. Я был внутри сети Садовника. Здесь было... шумно. Не звуками — мыслями. Обрывки разумов, которые он поглотил за вечность. Они плыли мимо меня, как рыбы в тёмной воде — бесформенные, безликие, потерянные. Алек. Голос Кель — далёкий, приглушённый. Не отвлекайся. Ищи центр. Ищи место, где нити сходятся. Центр. Я двигался — не телом, чем-то другим. Волей? Намерением? Не знаю. Нити были везде — тонкие, пульсирующие, уходящие во все стороны. Я выбрал одну — самую толстую, самую яркую — и последовал за ней. Глубже. Голоса вокруг становились громче. Чётче. Я начинал различать слова — на языках, которых не знал, но почему-то понимал. ...помогите...не хочу...так долго...пожалуйста... Поглощённые. Те, кого Садовник забрал за миллиарды лет. Они всё ещё были здесь — заперты, затоплены, но не уничтожены. Как голоса в существе на планете. Я хотел остановиться. Хотел помочь им. Но знал — если остановлюсь, потеряю путь. Дальше. Нить вела меня сквозь слои — каждый глубже, каждый темнее. Давление нарастало — не физическое, ментальное. Как будто что-то пыталось раздавить меня, выжать из меня всё человеческое. Алек! Ты слишком глубоко! Голос Кель — отчаянный, далёкий. Возвращайся! Ты не готов! Не готов? Может, он был прав. Может, это было безумием — нырять в сознание чего-то, что существовало до звёзд. Но я уже видел. Впереди — в самом центре этой бесконечной паутины — что-то было. Не глаза на этот раз. Что-то другое. Свет. Тусклый, холодный, пульсирующий. Сердце. Я потянулся к нему — И мир взорвался. Глава 80: Пробуждение Боль. Я кричал — или думал, что кричал. Голоса, миллиарды голосов, хлынули в мой разум, затапливая всё. Я тонул в них, терял себя, растворялся... АЛЕК! Кель. Его голос — якорь в хаосе. Я вцепился в него, как утопающий в соломинку. Держись! Возвращайся! СЕЙЧАС! Рывок. Мир мелькнул — темнота, свет, звёзды — и я открыл глаза. Кабина шаттла. Потолок. Лицо Кель — склонившееся надо мной, серое, с глазами, полными страха. — Я... — мой голос был хриплым, сорванным. — Я видел... Что? Что ты видел? — Сердце. Оно... оно не то, что я думал. Я сел — слишком быстро, голова закружилась. Кель поддержал меня, не дал упасть. — Это не... не центр управления. Не мозг. Это... Слова не шли. Как объяснить то, что я видел? То, что я почувствовал в ту долю секунды, когда коснулся сердца Садовника? — Это рана, — сказал я наконец. — Огромная, древняя рана. Дыра в... в чём-то. В ткани реальности. В самом пространстве. Рана? — Садовник — не существо. Не разум. Это... это инфекция. Болезнь, которая проникла в нашу вселенную откуда-то... снаружи. И она распространяется. Пожирает. Растёт. Кель молчал. Я видел, как понимание проступает в его серебряных глазах. Как кусочки головоломки складываются в картину. Мой народ бежал от этого, — прошептал он. — Миллиарды лет. Мы не знали, что это. Только чувствовали... неправильность. Теперь мы понимаем. — Его нельзя убить, — сказал я. — Не так, как мы убили существо на планете. Он — не живой в том смысле, в каком мы понимаем жизнь. Он — просто... голод. Пустота. Бесконечная пустота, которая хочет заполнить себя. — И как... как с этим бороться? Я смотрел на свои руки. На изменённые, чужие руки. — Когда я коснулся сердца... я почувствовал кое-что ещё. Кроме голода. Кроме пустоты. Что? — Боль. Он... оно... чувствует боль. Постоянную, бесконечную. Как открытая рана, которая никогда не заживает. — И это значит...? — Это значит, что у него есть слабость. Что-то, что причиняет ему страдание. Что-то, что он... боится. Кель смотрел на меня. Что это? Я закрыл глаза. Вспоминал то мгновение — долю секунды — когда моё сознание коснулось сердца. Когда я почувствовал всё, чем был Садовник. И среди голода, среди пустоты, среди бесконечной жажды — вспышка. Яркая, горящая, невыносимая. Воспоминание. Не его — моё. Нвеке. Её голос. Её слова. «Отпусти её, Алек. Отпусти — и живи.»

Нвеке. Её голос. «Отпусти — и живи.» Кель. Его рука на моём плече. «Ты — не тело. Ты — то, что решает.» Девочка с Кессиды. Семь лет вины — и освобождение от неё. Я держался за них. Как за соломинку. Как за последний свет в бесконечной тьме. БЕСПОЛЕЗНО, — сказал Садовник. — ВСЕ ЦЕПЛЯЮТСЯ. ВСЕ ПЫТАЮТСЯ СОХРАНИТЬ СЕБЯ. И ВСЕ — В КОНЦЕ КОНЦОВ — ОТПУСКАЮТ. ТЫ НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ. Может быть. Но я ещё не сдался. Глава 87: Встреча Падение прекратилось. Я не знал, когда — время здесь не существовало. Просто — в какой-то момент — движение остановилось, и я оказался... нигде. Пустота. Абсолютная, бездонная пустота. Не темнота — темнота подразумевает отсутствие света. Это было отсутствие всего. Пространства. Времени. Смысла. И в центре этой пустоты — нечто. Не форма. Не свет. Не тьма. Что-то, что было всем этим одновременно — и ничем. ТЫ ДОБРАЛСЯ, — сказал голос. Теперь он шёл отовсюду — и из ниоткуда. — ДАЛЬШЕ, ЧЕМ КТО-ЛИБО ДО ТЕБЯ. Я смотрел на это — на сердце Садовника. И видел. Рана. Огромная, пульсирующая рана в ткани реальности. Края — рваные, воспалённые, сочащиеся чем-то, что было не светом и не тьмой. Центр — бездна, уходящая в никуда. В то, что было за пределами вселенной. ДА, — сказал Садовник. — ТЕПЕРЬ ТЫ ВИДИШЬ. Я — НЕ ЗАХВАТЧИК. Я — БЕЖЕНЕЦ. Я — ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ, КОГДА МОЙ МИР УМЕР. Я не понимал. ТАМ, — голос указал в бездну. — ТАМ БЫЛ МОЙ ДОМ. МОЯ ВСЕЛЕННАЯ. МОЙ НАРОД. МИЛЛИАРДЫ ЛЕТ НАЗАД — ПО ВАШЕМУ СЧЁТУ — ОНА УМЕРЛА. СХЛОПНУЛАСЬ. СТАЛА НИЧЕМ. И Я — ПОСЛЕДНИЙ, КТО ВЫЖИЛ. Я слушал. Я БЕЖАЛ. ПРОГРЫЗ ДЫРУ МЕЖДУ МИРАМИ — ЭТУ РАНУ, КОТОРУЮ ТЫ ВИДИШЬ — И ВЫРВАЛСЯ НАРУЖУ. НО РАНА НЕ ЗАКРЫЛАСЬ. ОНА БОЛИТ. ВСЁ ВРЕМЯ БОЛИТ. И ЕДИНСТВЕННЫЙ СПОСОБ ЗАГЛУШИТЬ БОЛЬ — ЗАПОЛНИТЬ ПУСТОТУ. Заполнить. ЖИЗНЬ. РАЗУМ. СОЗНАНИЕ. ОНИ — КАК ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕЕ. НЕНАДОЛГО — НО ПОМОГАЮТ. ПОЭТОМУ Я СОБИРАЮ. ПОГЛОЩАЮ. РАСТУ. НЕ ОТ ЗЛОБЫ — ОТ ОТЧАЯНИЯ. Я смотрел на рану — на это кровоточащее ничто — и чувствовал... Жалость? Нет. Не совсем. Понимание. Он был один. Последний выживший целой вселенной. Миллиарды лет — в бесконечной боли, в бесконечном одиночестве. Это не оправдывало того, что он делал. Но — объясняло. ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНИМАЕШЬ, — сказал Садовник. — ТЕПЕРЬ ТЫ ВИДИШЬ, ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ. БОЛЬ СЛИШКОМ СИЛЬНА. ПУСТОТА СЛИШКОМ ВЕЛИКА. Я БУДУ СОБИРАТЬ, ПОКА ВСЕЛЕННАЯ НЕ ОПУСТЕЕТ. А ПОТОМ — ПЕРЕЙДУ В СЛЕДУЮЩУЮ. Я молчал. Думал. Искал слова. — Ты... ты один? ДА. — Всё это время — один? ДА. — И те, кого ты поглощаешь... они не помогают? Пауза. Долгая, звенящая пауза. НЕТ, — признал Садовник. — ОНИ КРИЧАТ. СОПРОТИВЛЯЮТСЯ. СТРАДАЮТ. ЭТО НЕ ПОМОГАЕТ. ЭТО ДЕЛАЕТ ХУЖЕ. НО Я НЕ ЗНАЮ ДРУГОГО СПОСОБА. Я смотрел на рану. На боль, которая длилась вечность. И — впервые — понял, что должен сделать. Глава 88: Дар — Я могу показать тебе, — сказал я. ЧТО? — Другой способ. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина — даже голоса поглощённых замолкли, словно прислушиваясь. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО МОЖЕШЬ НАУЧИТЬ МЕНЯ? — В голосе Садовника было что-то новое. Не гнев. Не насмешка. Что-то похожее на... любопытство? — МЕНЯ, КОТОРЫЙ СУЩЕСТВУЕТ ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ТВОЯ ВСЕЛЕННАЯ? — Да. ГОВОРИ.

Глава 3

Схватился за голову. Почувствовал, как связь — тонкая нить, соединявшая его с Алеком — рвётся. Навсегда. И в этот момент — по всей галактике — что-то изменилось. Семена Садовника — те существа-планеты, разбросанные по космосу — дрогнули. Замерли. Некоторые — начали умирать. Сеть, которая опутывала вселенную, — покрылась трещинами. Не разрушилась. Но — треснула. Садовник был жив. Но — ранен. Впервые за вечность — по-настоящему ранен. И где-то в глубине его сознания — там, где осколки Алека всё ещё горели, отказываясь гаснуть — зародился страх. Не перед смертью. Перед тем, что люди — маленькие, смертные, хрупкие — могли сделать с ним. Если захотят. [КОНЕЦ ГЛАВ 94-97] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 94-97: СЮЖЕТНЫЙ ПОВОРОТ — САДОВНИК ОБМАНЫВАЛ Правда о Садовнике: Не раненый беженец — космический паразит Пожирает вселенные одну за другой Эта вселенная — одна из многих жертв История о боли и одиночестве — манипуляция Хотел использовать человечность Алека как инструмент охоты Жертва Алека: Понял, что его обманули Понял, что отдал врагу ключи к человечеству Превратил ярость в оружие Взорвался изнутри Садовника Погиб — но ранил врага Последствия: Алек мёртв — полностью Садовник ранен — впервые за вечность Сеть треснула — семена умирают Кель почувствовал смерть друга В Садовнике зародился страх Трагедия: Надежда была ложью Жертва не спасла вселенную Но — ранила врага Оставила шанс — для других Глава 98: После Кель плакал. Не слезами — его тело не умело плакать. Но внутри — там, где миллиарды лет назад было сердце — что-то разрывалось. Снова и снова. Бесконечно. Он сидел в тесной кабине шаттла, сжимая в руках планшет — тот самый, который Алек носил с собой. Планшет капитана Вэнь с записью, которую Алек сделал ещё на планете. «Если вы нашли это... не садитесь. Не приближайтесь. Планета — ловушка...» Голос Алека — хриплый, измученный, но живой — звучал из динамика. Живой. Был живой. Кель выключил запись. Не мог слушать. Связь оборвалась три часа назад. Три часа — по человеческому счёту времени. Для Кель это была вечность. Ещё одна вечность одиночества, которая только началась. Он чувствовал это — момент, когда Алек умер. Чувствовал взрыв ярости, который прокатился по сети Садовника. Чувствовал, как что-то огромное и древнее — вздрогнуло от боли. А потом — тишина. Пустота там, где раньше был друг. Друг. Слово, которое Кель почти забыл за миллиарды лет. Слово, которое Алек напомнил ему. Теперь — снова пустота. Шаттл дрейфовал в космосе. Топливо закончилось. Системы жизнеобеспечения работали на последних резервах. Скоро — очень скоро — они тоже откажут. И тогда... Кель посмотрел в иллюминатор. Звёзды. Те же звёзды, которые они с Алеком видели вместе. Холодные. Далёкие. Равнодушные. Но — не совсем. Что-то изменилось. Сеть Садовника — Кель всё ещё чувствовал её, пусть и слабо — была другой. Трещины, которые оставил Алек, не заживали. Они — расширялись. Медленно. Почти незаметно. Но — расширялись. И где-то там — далеко, на краю галактики — одно из семян Садовника умерло. Просто — перестало существовать. Впервые за миллиарды лет — не от внешней атаки. От внутреннего... гниения. Кель смотрел на звёзды. И думал. Алек не победил. Но он — ранил. По-настоящему ранил то, что считало себя неуязвимым. И эта рана — не заживала. Ты не зря умер, — прошептал Кель в пустоту. — Ты дал нам шанс. Маленький. Почти невозможный. Но шанс. Он взял планшет. Нашёл функцию записи. И — начал говорить. Глава 99: Эхо Где-то — нигде — везде — что-то горело. Не огонь. Не свет. Что-то... меньшее. Осколок. Искра. Всё, что осталось от того, кто называл себя Алеком Мораном. Он не был жив — не в том смысле, в каком понимал это раньше. Не был мёртв — потому что мёртвые не чувствуют. Он был... эхом. Отголоском крика, который раздался в сердце древнего ужаса. Вокруг — темнота Садовника. Бесконечная, всепоглощающая. Но теперь — не такая плотная, как раньше. Трещины, которые оставил взрыв, пропускали что-то. Не свет. Не тепло. Надежду? Нет. Он больше не верил в надежду. Но — возможность. Крошечную возможность того, что его жертва что-то значила. Алек. Голос — знакомый, любимый, невозможный. Нвеке. Ты ещё здесь? — Не знаю, — прошептал он. Или подумал. Или просто — был. — Я... я не знаю, что я. Осколок. Как и мы. Как все, кто был до тебя. — Я думал... я думал, что исчезну. Полностью. Никто не исчезает полностью. Даже он не может уничтожить до конца. Может только — поглотить. Но ты... ты отказался быть поглощённым. — Я взорвался. Да. — В её голосе — что-то похожее на улыбку. — Это было... впечатляюще. Он чувствовал её — где-то рядом, в этой бесконечной темноте. Чувствовал других — Штерна, Йенсена, Ковача. Всех, кого потерял. Всех, кто теперь — как и он — был осколком. — Что теперь? — спросил он. Теперь — ждём. — Чего? Не знаем. Но что-то меняется. Ты почувствовал — трещины не заживают. Семена умирают. Он... он боится. Боится. Садовник — пожиратель вселенных, древний ужас, который считал себя богом — боялся. Из-за него. Из-за одного человека, который отказался сдаваться. — Я хотел спасти всех, — прошептал он. — Хотел найти другой путь. Хотел верить, что можно исцелить даже такого монстра. Ты был наивен. — Да. Но это... это не делает тебя слабым. Это делает тебя человеком. Человеком. Он больше не был человеком — не в физическом смысле. Но где-то внутри, в самой глубине того, что от него осталось — всё ещё горела искра. Та искра, которую Садовник не смог погасить. — Кель, — сказал он. — Он остался один. Я оставил его одного. Он справится. — Он потерял всех. Свой народ. Меня. Всех. И всё равно — продолжит. Как и ты. Как и мы. Это то, что мы делаем. Мы — маленькие, смертные, хрупкие — продолжаем. Несмотря ни на что. Он замолчал. Думал. О Кель, который дрейфовал где-то в пустоте. О людях, которые не знали, что им угрожает. О вселенной, которая продолжала жить — пока. — Передай ему, — сказал он наконец. — Передай Кель... что я не жалею. Ни о чём. Он знает. — И передай... передай людям. Когда-нибудь. Если сможешь. Что передать? Он думал. О словах, которые хотел сказать. О том, что значило быть человеком. О том, зачем стоит бороться — даже если победа невозможна. — Передай им... что мы не одиноки. Что в темноте — всегда есть искры. И что эти искры... — он замолчал, подбирая слова, — они никогда не гаснут. Не до конца. Пока кто-то помнит. — Да. Пока кто-то помнит. Темнота вокруг него начала меняться. Не светлеть — нет. Становиться... тише. Спокойнее. Ты уходишь, — сказала Нвеке. — Да. Куда? — Не знаю. Дальше. Глубже. Туда, где даже он не сможет меня достать. Мы... мы увидимся? — Не знаю. Молчание. Тогда — прощай, Алек Моран. Солдат. Выживший. Человек. Ты был лучшим из нас. Он хотел ответить. Хотел сказать, что это не так. Что он был просто обычным человеком — со страхами, сомнениями, ошибками. Что настоящие герои — это те, кто продолжает жить. Продолжает бороться. Продолжает надеяться — даже когда надежды нет. Но слова не шли. Только — последняя мысль, уносящаяся в темноту: Живите. За меня. За всех нас. Живите — и не сдавайтесь. И — тишина. Глава 100: Последняя запись Запись бортового журнала. Шаттл «Сокол-7». Дата неизвестна. Говорит... говорит существо, которое люди называли Кель. Если вы слышите это — значит, вы нашли наш корабль. Значит, кто-то ещё жив. Значит — есть надежда. Я хочу рассказать вам о человеке. Его звали Алек Моран. Рядовой. Солдат. Один из вас. Он прибыл на планету, которая была ловушкой. Потерял команду. Потерял себя — частично. Потерял всё, кроме одного. Воли к жизни. Нет — это неправильно. Он потерял даже это. Несколько раз. Но каждый раз — находил снова. Потому что вы, люди, — странные существа. Вы ломаетесь — и склеиваете себя обратно. Падаете — и встаёте. Теряете надежду — и находите новую. Мы — Кел'вори — думали, что знаем, что такое стойкость. Мы выживали миллиарды лет. Но Алек показал нам, что настоящая стойкость — не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы прожить каждый момент так, будто он последний. Он спустился в сердце чудовища, которое пожирает вселенные. Не чтобы победить — он знал, что не сможет. Не чтобы умереть — он хотел жить. Он спустился, чтобы показать этому чудовищу, что значит быть человеком. И когда понял, что его обманули — что надежда на исцеление была ложью — он не сдался. Он взорвался. Изнутри. И ранил то, что считало себя неуязвимым. Я не знаю, спас ли он вселенную. Трещины, которые он оставил — они расширяются, но медленно. Садовник — так мы называем это чудовище — всё ещё существует. Всё ещё охотится. Но теперь — он боится. Боится вас. Маленьких. Смертных. Хрупких. Потому что теперь он знает — вы можете причинить ему боль. Эта запись — не предупреждение. Не инструкция. Не просьба о помощи. Это — память. О человеке, который отдал всё, что имел, ради тех, кого никогда не встретит. Запомните его имя. Алек Моран. И когда тьма придёт за вами — а она придёт, рано или поздно — вспомните, что сделал он. Не сдавайтесь. Никогда. Это... это всё, что я хотел сказать. Конец записи. Кель выключил планшет. Положил его на приборную панель — туда, где его найдут первым. Потом — откинулся в кресле и посмотрел в иллюминатор. Звёзды. Те же звёзды, что он видел миллиарды лет назад, когда его мир ещё существовал. Те же — и совсем другие. Где-то там — люди. Миллиарды людей, которые не знают, что им угрожает. Где-то там — Садовник. Раненый, испуганный, но всё ещё смертельно опасный. И где-то там — осколки Алека. Горящие в темноте. Отказывающиеся гаснуть. Кель закрыл глаза. Он был стар. Устал. Одинок — снова. Но — не сломлен. Ты научил меня этому, — подумал он, обращаясь к пустоте. — Ты показал, что значит — продолжать. Несмотря ни на что. Я не забуду. И я сделаю так, чтобы никто не забыл. Системы жизнеобеспечения шаттла начали отказывать. Свет в кабине мигнул. Но Кель не боялся. Он был Кел'вори. Его тело — мёртвая плоть, оживлённая разумом. Ему не нужен воздух. Не нужно тепло. Он может дрейфовать в пустоте вечность — пока кто-нибудь не найдёт его. И тогда — он расскажет. О человеке по имени Алек Моран. О жертве, которая не была напрасной. О надежде, которая никогда не умирает. Далеко — очень далеко — в глубине сети, которая опутывала галактику, — что-то горело. Маленькая искра. Почти невидимая. Но — неугасимая. Она не была Алеком — Алек умер. По-настоящему, окончательно умер. Но часть его — та, которую нельзя уничтожить, нельзя поглотить, нельзя забыть — осталась. Эхо. Память. Обещание. Живите, — шептала искра в темноте. — Живите — и не сдавайтесь. Я буду ждать. В темноте между звёзд. Там, где даже боги боятся заглядывать. Я буду ждать. И когда вы придёте — когда наконец найдёте способ победить — я буду рядом. Не как спаситель. Как друг. Как тот, кто прошёл этот путь первым. Как человек. КОНЕЦ ЭПИЛОГ (ПОСЛЕДНИЕ СТРОКИ) Через двадцать три года спасательный корабль «Возрождение» обнаружил дрейфующий шаттл на окраине системы Кеплер-442. На борту — существо. Инопланетянин. Живой, несмотря на отсутствие воздуха и температуру, близкую к абсолютному нулю. И — планшет. С записью. Через месяц эту запись услышала вся Земля. Через год — была создана организация. «Стражи Морана» — так они себя называли. Учёные, военные, добровольцы. Те, кто готовился к войне, которую никто не мог выиграть. Но они готовились всё равно. Потому что один человек показал им — можно ранить даже бесконечность. Можно бороться — даже когда победа невозможна. Можно гореть — даже в самой глубокой тьме. И где-то — в сердце древнего ужаса, который пожирал вселенные, — искра продолжала гореть. Ожидая. Надеясь. Помня. Алек Моран. Солдат. Выживший. Человек. Тот, кто не сдался. Никогда. [КОНЕЦ РОМАНА] ФИНАЛЬНЫЙ СТАТУС: Название Последний свет упавшей звезды: Итог: Алек Моран погиб, но ранил Садовника изнутри Кель выжил и передал историю людям Организация «Стражи Морана» готовится к войне Искра Алека продолжает существовать в глубине Садовника Финал открытый и трагичный — но не безнадёжный Трагедия: Алек был обманут — его надежда на исцеление была ложью Он не спас вселенную — только ранил врага Он умер — по-настоящему, окончательно Война ещё не выиграна — и, возможно, никогда не будет Но: Его жертва что-то значила Он оставил след — в сердце врага и в памяти людей Надежда продолжает жить — в тех, кто помнит «Искра никогда не гаснет. Не до конца.» РОМАН ЗАВЕРШЁН. 100 ГЛАВ. Спасибо за путешествие.